Дом падших ангелов

Джим Харрисон сказал мне написать эту книгу.

Но Синдерелла сказала первой.

Вы оба были правы.

Эта книга – для нее.

Моей племяннице Эмилии Урреа, которая была блестящим примером во время тех событий, что послужили основой романа.

А также Чайо, который танцевал на похоронах.

Хуану Франсиско и всей семье Урреа, показавшим мне, почему такая история возможна.

Должен уйти я одиноким

подобно цветам, что увяли?

И ничего не останется

от моего имени?

Ни следа от моей славы

На этой земле?

Но останутся мои цветы,

И останутся песни мои…

Айокуан Куэцпальцин[1]

Это мое признание в любви.

Рик Элиас

Безумные похороны

Последняя суббота Старшего Ангела

Старший Ангел опоздывал на похороны собственной матери.

Он заметался в постели, сбитые простыни узлом стянули ноги. Поняв, что происходит, он тотчас взмок, струйки пота защекотали тело. Солнце высоко – ослепительно сияет даже сквозь сомкнутые веки. Пылающий розовый мир. Все будут на месте раньше, чем он. Нет. Не в этот раз. Не сегодня. Он силился встать.

Мексиканцы не совершают подобных ошибок, сказал он себе.

Каждое утро с тех пор, как узнал о своем диагнозе, он просыпался с одной мыслью. Она была его будильником. Как может человек, чье время истекло, исправить все, что натворил? Вот и этим утром, пробудившись к своим тревогам, проклятый светом, во всех смыслах проклятый временем, преданный собственным измученным телом, несмотря на исступленно возмущающийся разум, он вздрогнул от ужаса, увидев призрак отца, примостившийся рядом с ним на кровати.

Старик курил одну из его «Пэлл-Мэлл».

– Тяжкий груз на твоих плечах, – сказал отец. – Пора подниматься и приниматься за дело.

Говорил он по-английски. Акцент стал помягче, но все равно «груз» он выговаривал как «хрус».

– Es mierda[2].

Старик обратился в дым, спиралью поднялся к потолку и исчез.

– Следи за языком, – пробормотал Старший Ангел.

Моргнул. Он был живыми часами для всего семейства. Если он спал, все тоже спали. Могли продрыхнуть до полудня. Сын так и вообще до трех. Старший Ангел был слишком слаб, чтобы подскочить и разораться. Он пихнул жену в бок разок-другой, пока та не приподнялась, оглянулась на него через плечо, села в кровати.

– Мы опоздали, Флака[3], – сказал он.

– Нет! – вскрикнула она. – Ay Dios[4].

– Si, – удовлетворенно констатировал он, радуясь, что на этот раз его очередь давать нагоняй.

Она скатилась с кровати и тут же развела панику. Их дочь Минни спала на диване в гостиной, специально осталась на ночь, чтоб не опоздать. Жена заорала, дочь свалилась на кофейный столик.

– Ма, – простонала она. – Ма!

Он прижал кулаки к глазам.

Женщины влетели в комнату, выхватили его из кровати, перенесли в ванную, чтобы он самостоятельно почистил зубы. Жена пригладила расческой жесткий ежик его волос. Пришлось усесться, чтоб помочиться. Женщины отвернулись. Потом запихали его в брюки и белую рубашку и пристроили на краешке кровати.

– Я опаздываю на мамины похороны, – сообщил он мирозданию. – Я никогда не плачу, – возгласил он, глаза сурово блеснули.

– Папа вечно на посту, – фыркнула дочь.

– Es tremendo[5], – отозвалась ее мать.

Никакое психическое напряжение не могло заставить этот мир или его тело двигаться быстрее. Семья? А почему сегодня должно быть иначе? Хаос. В его доме все просыпались разом и начинали бессмысленно топтаться, как пьяные голуби в клетке. Шум, суета, а толку ноль. Время, время, время. Как засовы, задвигающиеся на двери.

Он никогда не опаздывал. До сегодняшнего дня. Он бесконечно воевал с общим семейным упованием на «время по-мексикански». Они сводили его с ума. Если обед назначали на шесть, можно быть уверенным, что раньше девяти он не начнется. И еще заходить в дом будут так, словно пришли слишком рано. Или, хуже того, вытаращатся: «А что такого?» – будто это у него проблемы. Ну, знаете, типа настоящие мексиканцы обедать садятся не раньше десяти вечера.

Que cabron[6]. Утро стекало густой коричневой жижей. Все глуше и глуше. Хотя звуки навязчиво звенели в ушах долгим эхом. Шум раздражал. Глубоко во тьме его плоти выли и причитали кости, белые и жгучие, как молнии.

– Пожалуйста, – взмолился он.

– Папа, – деловито распорядилась дочь, – заправь рубашку.

Рубашка болталась сзади, выбившись из брюк. Но руки туда не дотягивались. Он выпрямился, яростно зыркнул.

– Руки меня не слушаются. Раньше слушались, а сейчас нет. Заправь ты.

Дочери хотелось в ванную, уложить волосы. Но ее мать уже устроила там бардак, разбросав повсюду кисточки, заколки и косметику. Расчески устилали все поверхности, как листья, опавшие с пластикового дерева. Минни осточертела вся эта похоронная хрень. Ей почти сорок, а родители обращаются с ней как с шестнадцатилетней.

– Да, отец, – покорно сказала она.

Что за тон? Разве раньше она говорила таким тоном? Старший Ангел бросил взгляд на часы. На своего врага.

Мама, ты вообще не должна была умирать. Только не сейчас. Ты же знаешь, и без того все плохо. Но мать не отвечала. Чего и следовало ожидать, в этом вся она, подумал Ангел. Бойкот. Она так и не простила ему своих подозрений насчет прошлого, насчет его роли в том пожаре. И в той смерти. Он никому не рассказывал, никогда.

Да, я сделал это, думал он. И слышал, как его череп хрустнул. Он отвернулся, чтобы никто не заметил виноватого выражения на его лице. И я точно знал, что делаю. И был рад это сделать.

Воображение нарисовало мультяшную картинку: пробка из гробов и похоронных процессий. Шутишь? Не смешно, Бог. Он им всем покажет – явится заранее на свои собственные pinche[7] похороны.

– Vamonos![8] – заорал он.

В былые времена дом сотрясался от его крика.

На стене напротив, над зеркалом, висела куцая галерея портретов его предков. Дед Дон Сегундо, в громадном революционном мексиканском сомбреро, – я тебя боялся. Позади него на фото Бабушка, совсем уже выцветшая. Справа от Сегундо мама и папа Старшего Ангела. Папа Антонио – я оплакиваю тебя. Мама Америка – я хороню тебя.

Дочь оставила попытки пролезть мимо матери и наклонилась поправить выбившийся у Ангела хвост рубашки.

– Не лапай меня за nalgas[9], – рыкнул он.

– Слушай, я в курсе! – огрызнулась она. – Лапать тощую задницу собственного папаши – прямо упоение, ага.

Оба натужно рассмеялись, и дочь протиснулась-таки в ванную.

Жена пулей вылетела оттуда, продолжая на ходу приминать волосы, бретелька комбинации сползла с плеча. Он любил ее ключицы и широкие лямки ее бюстгальтеров. С ума сходил от темных полосок кожи под этими лямками, плечи ее помнили вес молока, что вытянуло ее груди, налило их тяжестью. Багровые полоски на плечах – всегда казалось, что они саднят, но он без устали целовал и вылизывал их, когда они еще занимались любовью. В штанах-то у него вяло, но глаза горят. Комбинация посверкивает в такт ее торопливым движениям, а он пристально наблюдает, как двигаются ее ягодицы под блестящей тканью.

Она вечно называла комбинацию «грация». А он все собирался посмотреть в словаре, так как полагал, что «грация» означает нечто совсем другое, но потом понял, что не хочет ее поправлять. Когда он будет гнить в земле, ему будет не хватать ее словечек. И звуков – как возбуждающе ее чулки делают это шших- шших-шших, когда она бросается в гардеробную, чтобы устроить там такой же кавардак, как в ванной. Даже ее нервное ворчание приятно. Она шумно так втягивает воздух: Сст-ух. Сст-ух. Выскочила из гардеробной, всплескивает руками.

– Ты только посмотри на время, Флако! Взгляни на часы.

– А что, – возмутился он, – я вам всем твержу?

– Ты прав, Флако. Ты всегда прав. Ay Dios.

– И только меня все ждут!

Она тихонько застонала и шшихнула обратно в гардеробную.

Он сидел на краешке кровати, бессильно свисающие ноги касались пола. Кто-нибудь должен помочь ему обуться. Бесит.

* * *

Дети на улице подняли гвалт, затеяв возню с легионом собак; грех шума им всем отпущен – как и грех времени.

Старший Ангел де Ла Крус был знаменит своей пунктуальностью, так что коллеги-американцы прозвали его «немцем». Очень смешно, думал он. Как будто мексиканец не может быть пунктуальным. Как будто Висенте Фокс[10] куда-то опаздывал, cabrones[11]. Он, между прочим, вообще призывал просвещать американцев.

До болезни Ангел первым по утрам приезжал в офис. На совещании, когда другие только входили, он уже сидел за столом. В облаке аромата «Олд Спайс». А частенько успевал расставить пластиковые стаканчики с кофе перед каждым. Не уважение демонстрировал, нет. Давал понять – да чтоб вы все провалились.

Как в рестлинг-шоу Рик Флэр[12] проорал однажды: «Чтобы быть мужиком, вы должны побить мужика!» «Будьте мекси-канцами, – твердил он детям. – Мы не мексика-кашки». Они в ответ ржали. Видели что-то подобное в этом El Mariachi[13] – мол, он вылитый Чич Марин[14], да?

Ему плевать было, где работать, – важно, что у него была работа. Он принес на службу собственную кружку талавера[15]. На ней два слова: EL JEFE[16]. Ага, сотрудники поняли намек. Вроде как латинос сам себя назначил боссом. Но они, конечно же, понятия не имели, что jefe означает еще и «отец» и что он Старший Ангел, не кто-нибудь, а отец и патриарх целого клана. Отец небесный, Творец, мексиканский Один.

И кстати (bi de guey[17]), семейство де Ла Крус жило здесь, когда ваших предков и на свете не было.

Начальство не подозревало, что он – один из множества отцов-основателей, ступивших на эти земли. Его дед, Дон Сегундо, приехал в Калифорнию после мексиканской революции, пересек границу в Соноре на роскошном гнедом жеребце по кличке El Tuerto[18], потому что второй глаз был выбит пулей снайпера. Дед привез раненую жену в Юму, надеясь на помощь хирургов-гринго. Жил в адски жаркой глинобитной лачуге у стены местной тюрьмы, так близко, что слышал вонь и вопли, доносящиеся из казематов. А потом Сегундо угнал фургон и потащил жену в Калифорнию, чтобы записаться солдатом на Первую мировую. Убивать он научился, когда воевал с генералом Уэртой[19], и неплохо научился. И немцев он ненавидел из-за военных советников из Баварии в мерзких островерхих касках, которые учили бойцов Порфирио Диаса[20] стрелять из автоматических ружей по крестьянам-яки.

Отец сотни раз рассказывал ему историю деда.

А когда Соединенные Штаты отказали деду в его просьбе служить, он остался в Лос-Анджелесе. Отцу Старшего Ангела, Антонио, было пять лет.

Его не пускали в общественный бассейн в Восточном Л.-А. из-за чересчур смуглой кожи. Но он выучил английский и полюбил бейсбол. Де Ла Крусы опять стали мексиканцами, когда их выслали на юг с волной Великой депортации в 1932-м, погрузили в товарные вагоны вместе с двумя миллионами метисов и вывезли через границу. В тот период Соединенным Штатам внезапно надоело отлавливать и депортировать китайцев[21].

Который. Сейчас. Час? Когда мы уже выйдем? Перла еще не одета?

Он обхватил руками голову. Вся история его семьи, весь мир, Солнечная система и Галактика вращались вокруг него в странной тишине, и он ощущал пульсацию крови в собственном теле и само время, тиканье часов, отсчитывающих срок его существования на земле.

– Мы уже можем идти? – возопил он. Но не расслышал собственного голоса. – Мы уже готовы? Эй, кто-нибудь?

Но никто его не слушал.

Мы идем, Пап

– Как я выгляжу? – спросил он у Перлы.

– Отлично.

– Бывало и лучше.

– Ты всегда был красавцем.

– Повяжи мне галстук.

– Не вертись.

Конечно, он знал, что братья с сестрами шепчутся за спиной. Старший Ангел хочет быть гринго, сплетничали они на семейных сборищах tijereteando – древнего мексиканского обряда потрошения людей. Он знал, что они думают. Ангел считает, что он лучше нас.

– Я лучше вас.

– Чего? – удивилась Перла.

Он лишь махнул рукой.

Старший Ангел просто хотел кое-что показать американцам. А семья могла смотреть и учиться, если пожелают.

На его запястье красовались часы «Инвикта» с драконом, с увеличительным стеклом на циферблате, как у какого-нибудь пилота бомбардировщика. Напоминание начальству, что он всегда вовремя – по-американски. Минни купила часы в каком-то очередном «магазине на диване». Один из подарков имени ее бессонницы в два часа ночи. Они все неважно спят по ночам.

Сейчас часы болтаются на запястье, как слишком широкий ошейник на собачьей шее. Он смотрел, как Минни побрызгала лаком свою темную шевелюру. Она улыбнулась ему в зеркало.

Моя красавица дочь. У нас отличная, здоровая кровь. Но мне не нравятся мужики, на которых она засматривается.

Он подмигнул ей. Только Старший Ангел умел так мудро подмигивать. Постучал пальцем по «Инвикте».

Ангел знаменит не только своей пунктуальностью; еще он возглавлял вычислительный центр в газовой и электрической компании. Он гордился тем, что компания настолько знаменита, что в 60-е даже существовала рок-группа с таким же названием: «Тихоокеанская газо-электрическая». И был убежден, что сам пел бы значительно лучше, чем они. Только не рок, это же вообще не музыка. Длинные патлы, бархатные штаны в обтяжку и бабские кофты. Разве что Том Джонс ничего. Ese si era todo un hombre[22].

У него был доступ к сведениям о каждом жителе Сан-Диего, а также возможность контролировать и поддерживать деятельность всех работников и руководства в сети. Например, Старший Ангел мог проверить, как часто его соседи включают плиты и готовят. Богатые ублюдки в Ла Хойе и Дель Мар пользовались газом меньше, чем сброд с южных окраин или из Баррио Логан. Или чем народ в округе, ближе к границе, – в Ломас Дорадас. Судя по газовому и электрическому счетчикам, его Перла каждый день стряпает по двенадцать часов. Хотя не так давно она открыла для себя «Кентуккийских жареных цыплят» и слегка угомонилась.

Компьютеры – это ерунда. Старший Ангел даже не любил компьютеры. Фишка была в том, что мексиканец занимался тем, что не по зубам богатым американос. Вот и его отец, со своим роялем, косил под Рэя Кониффа[23] и уводил жен прямо из-под носа американцев.

– Я знал все тайны! – выкрикнул он.

– Muy bien![24] – отозвалась жена.

Нормальные люди готовят еду. Каждый день он анализировал суточное потребление. Каждой улицы, если было время. И вот какую теорию сочинил: богатые, должно быть, заказывают доставку еды, или питаются всухомятку, или шляются по ресторанам, где обед стоит как мебельный гарнитур. Мексиканцы любят еду домашнюю, горячую, свежую и чтоб ее было много. Хотя его семейство почему-то недавно подсело на оладьи. Наверное, из-за отца, который называл их «пирожками» по-испански: los jo-kekis, los pan-kekis. Существует легенда, что оладьи были первой американской едой, которую он попробовал. Оладьи и еще китайское рагу, чоп-суи.

Многие коллеги Старшего Ангела, из руководства компании, считали, что мексиканцы способны только мести улицы да чистить сортиры, ну, может, еще носить строительную каску. И он действительно занимался всем этим, прошел через все. Но мексиканец – директор компьютерного центра и системный администратор – это своего рода изгой, отщепенец, он бросает вызов устоявшимся нормам, такая ситуация требует закрытых совещаний, анализирующих последствия тектонических сдвигов.

Старший Ангел прекрасно все понимал. И плевать ему было на позитивную дискриминацию. Он не искал поддержки. Его семья никогда не принимала подачки от государства – ни плавленый сыр по талонам, ни здоровенные федеральные жестянки с арахисовым маслом. Он вообще никогда не видел продуктовых талонов. Он не был жалким крестьянином с соломенной шляпой в дрожащих руках, кланяющимся господину. Он – Эмилиано Сапата. Он никогда не жил на коленях. И в душе был уверен: он доказал отцу, что как сын достоин его. На именном бейдже у него написано HOLA! вместо HELLO!

Ангел тряхнул головой. Потер ладонями лицо. Он что, задремал? Chingado![25]

– Идем, – приказал он. – Все!

– Да, папа.

– Немедленно!

* * *

А в гараже Ланс Капрал Вояка аккуратно пристраивал на голове берет. Он вернулся домой, когда папа серьезно заболел.

Любимый сын, говорил он себе. Покосился на пластмассовый кубок, который вручил ему папа. С надписью ЛАЛО, СЫН № 1! Он все время на него смотрел. Чуть поправил берет, надвинул пониже на глаз. С плаката за спиной грозно глядел Брюс Ли. А над кроватью у него налеплена наклейка для бампера, оставшаяся после очередной попытки реабилитации. ШАГ ЗА ШАГОМ.

Бывший поручитель сделал для него табличку с выжженной по дереву надписью: КРАТКАЯ ФОРМА МОЛИТВЫ О ПРОСВЕТЛЕНИИ – НАХУЙ.

Натворил он дел. Дурных дел. Но он работает над этим. Папа всегда говорил: это вам не «Вестсайдская история». Что бы оно ни значило. Лало одно усвоил: это он не про уличные банды. И не про драки и всяких подонков. Лало отлично все понимал и старался изо всех сил.

C такой короткой стрижкой ему казалось, что он все еще на службе. Хорошее было время. Одернул китель. Образцово. Начальник Службы Безопасности Семьи де Ла Крус.

В такие дни, как сегодня, требуется форма. Мама заботилась, чтобы она всегда была тщательно отглажена. Он берег китель и брюки, форменную рубашку и фуражки – все чистое, с иголочки. Ботинки сияли темным зеркалом. Короткие ряды орденских планок и медалей, пустота на месте «Пурпурного сердца», которое он отдал отцу. Лало по-прежнему слегка прихрамывал, но нога теперь гораздо лучше. У него же есть волшебные таблетки. Он старался по мере сил не думать о них. Поверх всего шрама он сделал китайскую татуировку с драконом. Хвост обвивал колено, скрипевшее, как овсяные хлопья, при ходьбе. Об этом они не разговаривают. Все нормально. У каждого в семье свои тайны. Жалко, что у стариков нет секретов. А может, и есть. У него самого дети – Джио и Майра. И он не собирается рассказывать им всякую хрень.

Лало знал, что у него красивые печальные глаза. Темные, как у отца. Взгляд такой, словно он потерял возлюбленную. Или будто пытается справиться с дикой тоской, и у него не получается, и он замучился притворяться, что жизнь – это пикник в День независимости.

Его прадед был солдатом. А Дед Антонио был крутым копом. Бабушка Америка была та еще штучка, но умудрялась оставаться милой и ласковой, даже когда хлестала по заднице. Она была даже круче Abuelo[26] Антонио. Вообще, ужасно жалко, что сегодня ее приходится хоронить. А уж о том, что придется хоронить папу, Лало боялся даже задуматься.

Папа. Вояка понятия не имел, что еще отец сделал в жизни, кроме как на пару с мамой создал семью. Жизнь. Да ладно – разве это жизнь? Быть отцом – это его собственная маленькая война. Уж Лало знал. Он усмехнулся, скривив краешек рта. Конечно, это была настоящая война – с ним, его братцами и сестрицей. И с мамой.

Чертовы мамаши, устанавливающие закон и порядок своим тапком. La chancla[27]. Любой vato[28] боится chancla. Миллионы разгневанных мексиканских матерей с дико выпученными глазами выколачивают дурь из своих отпрысков, удерживая их одной рукой, а другой лупцуя тапком по заднице и вдобавок кружась, будто в танце, потому как отпрыск норовит улизнуть, но не может вырваться из цепкой материнской хватки. И все это деловито, обстоятельно и с торжественным назиданием, каждое слово сопровождается шлепком по заду: Usted-va-a-aprender-quien-es-la-jefa-aqui![29] И эти «вы» и «сеньор» – лупцуя, мамаши становились подчеркнуто вежливыми. А если бедный злоумышленник вырывался и сбегал, мама запускала ему вслед chancla, как ракету с лазерным наведением, и та втыкалась негоднику точно в затылок.

– Страшнее, чем сержант на строевой подготовке, – сообщил Лало своему отражению.

А тем временем мелкие бузотеры оккупировали двор и дом. Вопли, визги, перепалки, беготня со сдувшимся футбольным мячом. Девчонки такие же шумные, как пухлые пацаны. Прямо долбаный курятник, но папа любит всех своих внуков, и внучатых племянников, и соседскую ребятню, и всяких беспризорников, которые сжирают все подряд и все вокруг ломают. Перекрывая их нескончаемый кошачий концерт, донесся крик отца:

– Лало!

– Иду, пап!

– Быстрей, mijo![30]

– Уже иду!

Иногда Лало казалось, что здесь все орут на всех, как будто глухие или не понимают по-английски. Ну, насчет мамы, конечно, есть вопросы. Но она уж точно понимает больше, чем признается.

– Лало!

– Иду!

Он отсалютовал в ту сторону, откуда доносился голос Старшего Ангела. Еще раз глянул на себя в зеркало, в последний раз одернул китель, прикрывая гражданское нутро. К лодыжке у него пристегнут серебристый автоматический 22-й – вылитый наркодилер. Делай что должен, честно, не лукавь. «Готов», – сказал он себе и вышел на задний двор, где курила сестрица.

– Минни, глянь-ка, – он повернулся, – я сделал прическу.

– Стильненько, – согласилась она. – И попка- орех.

– Очень остроумно, ага, «Оранжевый – хит сезона»[31]. Думай, с кем разговариваешь.

– Ой, ладно. – Она воткнула окурок в горшок с геранью. – Меня ни разу не арестовывали, ничего такого.

– Правда? Ну ты одна такая.

Она снова закурила, медленно затянулась, внимательно посмотрела на кончик сигареты, изящно стряхнула пепел безымянным пальцем, искоса поглядывая на брата.

– Знаешь, а ведь большую часть людей не сажают в тюрьму.

– С какой луны ты свалилась?

Минни пыхнула дымом ему в лицо.

– Ты слишком много куришь, – буркнул он.

– Сказал наркоша…

– Чего? – возмутился он. – Будешь и дальше шлепать своими надутыми губищами, детка, увидишь, что случится.

Сестра насмешливо ухмыльнулась.

– Ненавижу, когда ты так на меня смотришь, Мышка.

– Да неужто?

– Я в порядке, ясно?

– Ясно. – Она выпустила дым колечками.

– Слушай, – не унимался он, – я чист. Честно.

– Ты уверен?

– У меня нет проблем. Только если слегка расслабиться. У меня есть на то причины. – Он похлопал себя по бедру, но попытки вызвать сочувствие на сестру больше не действовали.

Держа сигарету на отлете, она кивнула:

– Ага, а у кого их нет? – Прищурилась. – А на прошлой неделе ты спер мою машину.

– Я, по крайней мере, не Браулио.

– Мы говорим не о Браулио.

– Ну да, ну да. – Но Лало отлично понимал, что если хочешь сменить тему, достаточно просто упомянуть имя погибшего брата.

И они стояли молча, исчерпав обвинения и издевки. Им нечего было добавить. И оба просто смотрели себе под ноги.

– Нам пора, – нарушил молчание Лало.

– Папа, – ответила она.

– Да. Старый добрый папа. Ему нужна помощь.

– Чем мы и занимаемся.

– Да провались оно.

И они вошли в дом.

* * *

– Я никогда не болел. Я никогда не опаздывал. Я вечно откладывал отпуск.

– Молодец, Флако. – Жена похлопала его по плечу.

– И ради чего.

– Не знаю.

– Это не вопрос, Флака. Это утверждение.

– Ага.

– Или вопрос самому себе.

– Eres muy filosofico[32], – заметила она.

Минни опять возилась в ванной, взбивала волосы в прическу и брызгала лаком. И зачем она так надралась вчера? Голова гудит. Старший Ангел все понимает. Видит по глазам.

– Мне плевать на работу, – продолжал он. – Какая это была глупость, Флака. Жаль, что мы не съездили в Гранд-Каньон.

– Молодец.

Перла с трудом защелкивала застежки пояса для чулок. А он наблюдал за ней. Кто в наше время еще носит пояс для чулок? Пристегивает к нему капроновые чулки? У него была такая эротическая фантазия – юбка слегка приподнимается и пальцы тянут прозрачную ткань чулок вверх к бедру.

В юности он опускался на колени у ног взрослых женщин, которые натягивали чулки, сидя на стуле. Раздвинув ноги. «Не тронь! Только смотри». Их подарок ему. Теплый запах детской присыпки и женской секреции. Его торопливые взгляды украдкой на мелькающие белые латексные холмики между бедер. Их ловкие пальцы, прихватывающие капрон застежкой. «Только посмотреть», – командовали женщины, по его румянцу понимая, какую страсть они выпускают на волю.

Сейчас никто такого не делает, кроме его Флаки.

– Мне нравятся твои ноги, – сказал он.

Жена изумленно уставилась на него.

– У нас нет на это времени, – попеняла она.

– Кто это сказал?

– Ты.

Можно подумать, он на что-то способен.

– Ладно. Пора идти, – согласился он. – Но мне все равно нравится смотреть. Люблю твои бедра.

– Si, mi amor[33].

– Аппетитные.

– Travieso[34]. – Она назвала его тем очаровательным старым мексиканским словом. Приподняла юбку и продемонстрировала себя.

– Твой улей полон меда.

– Cochino![35] – возмутилась она. Но юбку и не подумала опустить.

– Мама! – раздался из ванной сердитый голос Минни. – Прекратите!

Отец с матерью улыбнулись друг другу.

– А как, по-твоему, мы тебя сделали? – крикнул он в ответ.

– TMI![36] – Она выскочила из ванной, заткнув уши пальцами, и пулей пронеслась через спальню. – Ла-ла-ла-ла!

Родители расхохотались. Он жестом попросил жену сосредоточиться на деле. Из головы вдруг вылете-ли все слова. А ведь он самостоятельно выучил английский по словарю. Соревновался с отцом, бросившим семью, кто выучит больше странных, оригинальных, очень американских слов. Его отец – некогда монументальный образец мужественности, а потом маленький, седой, со слезящимися глазами, обаятельный и брутальный, как прежде, но какой-то съежившийся. Некоторое время он занимал вторую спальню в доме Старшего Ангела – так Старший Ангел поднимался в патриархи. Никто подобного и вообразить не мог. Не мексиканец и не гринго.

Невозможно понять, как язык пересоздает семью. Его собственные дети не желали учить испанский, в то время как сам он все отдал, чтобы выучить английский. Двое мужчин за кухонным столом, с сигаретами, кофе и потрепанными словарями. Они ловили новые слова и пришпиливали их, как бабочек всевозможных окрасок. Aardvark, bramble, challenge, defiance. Один объявляет слово: incompatible. А другой должен найти значение быстрее чем за три минуты. Пять очков за слово. Счет ведется на картотечных карточках три на пять дюймов. В конце каждого месяца на кону блок «Пэлл-Мэлл». Если объявляющий произносит слово неразборчиво и с акцентом, теряет три очка. И вот так, из глаголов и существительных, они выстроили свой мост в Калифорнию.

Экзамены по английскому, а потом дешевые книжки в мягкой обложке, купленные в винном магазине. Его любимое присловье на языке гринго, которое он редко употреблял дома, by golly, ей-богу. Из книжек про Джеймса Бонда он узнал, что неутомимый любовник зовется swordsman, рубака. Из приключенческих романов Джона Уитлатча – что мужчина, женатый на проститутке, называется easy rider, беспечный ездок. В 1960-е американцы, заказывая коктейль, говорили бармену easy ice, поменьше льда, и это было всем понятно и гарантировало чуть больше спиртного в стакане. Старший Ангел хранил в голове целый банк данных американских тайных заклятий и заклинаний. Hard-on, стояк. Johnny Law, полицейский. What can I do for you?[37]

С чего вдруг он стал думать о работе? О былом? Все прошло. Все кончено. Он никогда больше не вернется на работу. «Этот миг, – любил говорить отец, – уже стал прошлым. Как только ты его осознал, он миновал. Очень печально, сынок. Но он ушел навсегда».

Muy filosofico.

* * *

Минни стояла в темной гостиной и слушала, как Лало шпыняет детей в патио. Мама и папа такие распутные. Она хихикнула, но тут же поморщилась – как это вульгарно и непристойно. Улей. Мед. Пошлятина. В своем преклонном возрасте изображает Принца. Но получается у него обаятельно. Она потерла глаза, стараясь не размазать макияж. С ней никто не разговаривал так сексуально. Никто не говорил милых глупостей про ее тело.

Может, когда ты родила трех мальчишек, твое время ушло.

– А ну, тихо! – рявкнула она на детей.

Дикое похмелье. И эта смерть, похороны. Вся ответственность на ней. Она волокла это на себе все выходные. Лало? Бесполезен. Мама? Убита горем. Вчера вечером пришли в гости подружки, подбодрить ее. И все такие: «Mija[38], эти выходные – отстой, жуть!» И намешали файербол и мичеладу[39]. Никогда она столько не смеялась. Смутно помнит, что писала сообщения дяде, Младшему Ангелу.

С чего вдруг? У них странные отношения. Потерла лоб. Насколько же серьезно она облажалась? Схватила телефон проверить вчерашние сообщения.

В 2:00: «Господи, Tio[40], я в полном отрубе!»

Думала, он спит или еще что. Но он ответил: «Я тоже. Похороны».

Каким-то образом она добралась сюда поздно ночью. Будем надеяться, не села пьяная за руль. Наверное, кто-то из ребят с работы подбросил. Ей казалось, что все выскальзывает из рук.

Минни надела самое кружевное лиловое белье – на случай, если заглянет ее мужчина. Это было вроде молитвы.

* * *

Старший Ангел и Перла продолжали смотреть друг на друга, так много всего еще предстоит сказать, но Минни неожиданно вернулась, и опустилась на колени перед отцом, и натянула туфли ему на ноги. Он похлопал дочь по голове. Туфли жали. Больно, черт побери. Извини, Бог.

– Аккуратнее, Минни! – проворчал он. – Если бы Браулио был жив, он бы показал, как надо правильно! – поддел он ее.

Браулио. Старший брат. Умер и покоится в могиле уже почти десять лет. Сын, благодаря своему отсутствию вознесшийся до положения святого в семье. Бедный папочка. Два старших мальчика – его величайшие неудачи. Их имена предпочитали не упоминать. И вот теперь у него был Лало – так, для забавы. Славный парнишка вроде бы. Черт, как же голова гудит.

Минни только коротко глянула на Старшего Ангела.

– Я все равно тебя люблю, папа.

Ланс Капрал Вояка вошел в комнату.

– Вы чё, еще не готовы? Ну, пап. Чё за затык?

* * *

Лало согнал в кучу малявок со всего дома. Группа наружного наблюдения.

– Эй, недоумки! Слушай сюда! – Дети торопливо построились, замерли в ожидании. – Большой Папа Главнокомандующий на подходе! Еще раз: Большой Папа Главнокомандующий едет!

– Роджер! – завопил толстяк в кухне.

– Занять позиции.

Малышня рассыпалась по дому, с серьезным видом устраиваясь в якобы важных наблюдательных пунктах. Дядя Лало, Нянька № 1.

Девчонка из гостиной крикнула, докладывая:

– Все чисто!

– Имейте в виду: обнаружены снайперы – следите за тылом и флангами!

– Роджер!

Старший Ангел тяжело осел в своем инвалидном кресле, понурив голову.

– Господи Иисусе, Лало, – пробормотал он, коснувшись «Пурпурного сердца» сына, приколотого на чахлой старческой груди.

– Просто игра, пап.

– Здесь нет ничего забавного, mijo.

– Всегда есть что-то забавное, пап, – возразил Лало Вояка. И весело проорал: – Не подкачайте, недоумки!

Следом за ними на желтеющий лоскуток газона вышли Минни и Перла, с сумочками и складными ходунками. Затолкали Старшего Ангела в минивэн. Отцу-прародителю больше не позволяли садиться за руль, да и все равно ноги его не дотягивались до педалей. Он устроился на заднем сиденье, ерзал там, раскачивался, подобно маятнику, всем своим поруганным телом, будто его тревога могла заставить машину ехать быстрее. Инерция воли, стремящейся превозмочь, побороть все приливы и отливы и достичь дальнего берега.

Дейв, лучший друг Старшего Ангела, говорил ему: «Где-то вдали лежит другой берег. Все мы – как маленькие озерца. И от всплеска в самой середине расходятся идеальные круги». – «Дейв, – отвечал он, – о чем ты, черт возьми, толкуешь?» – «О жизни, pendejo[41], – о тебе. Рябь, она сначала сильная, а после стихает, пока добегает до берега. А потом возвращается обратно. Почти незаметная. Но все равно она есть, и она влияет на все, а ты посередке прикидываешь, многое ли завершил».

Старший Ангел покачал головой. Чертов Дейв.

– Прибавь газу, pues![42] – велел он.

– Есть, папа.

Прежде Старший Ангел проревел бы свой приказ, а нынче голос его напоминает мявканье котика, требующего, чтобы ему в мисочку налили сливок.

На антенне трепыхался маленький американский флаг. Лало за рулем, а Перла на штурманском месте, кудахчет, как положено старой мексиканской мамаше: «Ay Dios. Dios mio. Por Dios»[43]. Бог, вконец измотанный докучливыми обращениями истово верующих. Отчасти доказывает, что он, пожалуй, глух.

А может, Перла думает, что Бог не говорит по-испански. А вот она покаянно перекрестилась. Diosito lindo[44]. Очень разумно польстить Богу. Ему приятно слышать, какой он миленок.

Минни сидела в третьем ряду, поглаживая Старшего Ангела сзади по плечу. Сложенное инвалидное кресло побрякивало, стукаясь о ходунки, отмечая каждый удар по тормозам в мертвой пробке.

Старший Ангел с досадой стукнул по сиденью:

– Надо же, именно сегодня.

Две главные его заповеди детям, незыблемые: не опаздывать и не оправдываться. И вот он сам опаздывает и пачками выдает оправдания. Хоронит мать накануне собственного дня рождения. Его последнего дня рождения, но этого никто не знает. Он в приказном порядке собрал всю рассеявшуюся по свету семью. Это должна быть вечеринка, которую никто не забудет.

– Ты хорошая девочка, – словно задним числом вспомнив, сказал он. И погладил руку Минни.

Посмотрел на свои гигантские часы. Пришлось прищуриться. Глаза еще работают. Хорошо. Он всегда гордился своим зрением. Согласился оставить в покое время, пускай идет. Но надевать очки не собирался. Всему есть предел.

– Прикрути радио! – рявкнул он.

– Радио не работает, пап, – сказал сын.

– Тогда включи его!

Лало подчинился.

– А теперь прикрути!

Все сидящие в машине подчинялись его капризам, но небо, и часы, и pinche трафик, кажется, плевать хотели на его указания. На эстакаде парнишка, стоя лицом к югу, держал плакат «СТРОЙТЕ СТЕНУ».

– Моя мать, – проговорил Старший Ангел, – ожидала от меня большего.

Он все время должен был ей что-то доказывать. И сотни раз подводил ее. Не мог стерпеть, что оправдывает ее подозрения: никуда не годный. И близко ничего общего с отцом. И разумеется, она так никогда не простила ему женитьбу на Перле. «Та senora», называла она ее. Имея в виду, что Перла – подержанный товар. Женщина с опытом.

– Ты делаешь все, что можешь, папочка, – утешила Минни.

– Если это все, что я могу, убейте меня прямо здесь, немедленно.

– Ay Dios! – взмолилась жена.

Молитва перед дождем

Откуда все эти машины?

Мать умерла на прошлой неделе, но празднование дня рождения объявили гораздо раньше. Намного раньше – по крайней мере, в свете урезанных планов на будущее самого Старшего Ангела. Неделя – это много, если ты бежишь наперегонки со стрелками «Инвикты».

Народ собирался отовсюду: Бейкерсфилд, Л.-А., Вегас. Младший Ангел, его младший брат, ехал из самого Сиэтла. Люди бронировали отели. Отпрашивались с работы. Профессиональные игроки и студенты колледжа, бывшие заключенные и мамаши-домохозяйки, жизнерадостные юнцы и печальные стариканы, и pinches gringos, и вообще все имеющиеся в наличии родственники.

Тесновато будет.

В результате он рисковал навлечь на себя всеобщий гнев и негодование из-за того, что маму кремировали. Не было времени на большие католические похороны в большой католической церкви. Да и какую церковь они могли выбрать для церемонии? Половина семьи подалась в мормоны, а кое-кто из родни вообще НЛО-поклонники и ждут второго пришествия аннунаков, когда планета Икс вернется на земную орбиту. Или вовсе ни во что не верят. Лало, наверное, атеист. Или солнцепоклонник. Старший сын Сезара, брата Старшего Ангела, кажется, считает себя викингом. У Старшего Ангела не было времени вникать в такие подробности.

Он совершил гораздо более рискованный шаг, назначив похороны матери на неделю позже положенного, чтобы на следующий день отпраздновать свой день рождения. Скорбь вечна. Так что все в порядке.

А никому, похоже, и дела нет – довольны, что он все устроил. Вот в чем была его роль. Они не хотели нести ответственность, потому что Большая Мать все равно нашла бы изъяны в любых похоронах, организованных родней. А Старший Ангел человек надежный. Чего проще – получай от него инструкции и следуй им. Так что они безропотно согласовали церемонию похорон с программой праздничной вечеринки и вздохнули с облегчением, потому что не пришлось брать дополнительных отгулов для повторной поездки. Да и денег у них на это не было. Пара выходных устраивала всех.

Опять пробки? Куда они все прутся?

Старший Ангел закрыл глаза ладонями, лишь бы не видеть черноты, заливающей тыльные стороны запястий. Кисти рук тоже покрыты черными пятнами. На ноги он никогда не смотрел, боясь того, что может увидеть.

Полуденное солнце прожгло прорехи в облаках, обугливая ползучие красные изломы по их краям и обстреливая город вспышками желтого света. Как занавес из золотой сетки, колышущийся на ветру. Старший Ангел прикинул в уме, на каком расстоянии от Гавайев сейчас солнце; он видел углы и градусы, вытравленные на голубом фоне над пылающими облаками. Небеса – это светокопия.

После Ла-Паса мать отдалилась. Нянчилась с другими детьми, даже с его единокровным братом, Младшим Ангелом, а он ведь ей не был сыном. Считала его очаровательным, чего Старший Ангел так никогда и не смог полностью принять.

Он наблюдал за небом. Копил свидетельства того, что Оттуда поступают сигналы. Какие угодно. Браулио? Мать? Кто-нибудь? Дождь был неплохим знаком. С дождем он знал, что делать. В дожде много смыслов. Радуга еще лучше.

В детстве мать рассказала, что радуга – это мост, по которому ангелы сходят с небес. По-испански она называется arcoiris. Насколько же красивее, чем по-английски, как и слова «бабочка», «колибри» или «маргаритка». Приятное чувство: вперед, испанский! Подсолнух, girasol, вспомнил он.

girasol

mariposa

colibri

margarita

Однако радуги не видно.

– Молодец, мама, – сказал он. – Что умерла первой.

– Ay, Flaco, – отозвалась жена. – Ты же знаешь, она не смогла бы видеть, как сын умирает раньше нее.

– А кто тут собирается умирать, Перла? – возмутился он. – Мне некогда умирать.

Он часто так говорил. Но, впрочем, говорил он и «я готов умереть», и столь же часто.

Он покаялся в этом своему духовнику. Почти сразу, как доктор Нагель сообщила, что струя крови в моче означает, что конец близок. В этот момент он странным образом успокоился, посмотрел на доктора и подумал: Ее зовут Мерседес Джой Нагель, и жаль, что я не купил «мерседес», а то бы порадовался[45]. Рентген показал гроздья смерти по всей брюшной полости и два темных узла в легких. Он сидел в том кабинете, маленький и одинокий, смущая врача самым героическим выражением лица, которое сумел изобразить.

«Сколько осталось?»

Пожатие плечами, постукивание пальцами.

«Недолго. Несколько недель».

«Можно леденец?»

Она открыла стеклянную банку. Он любил вишневые.

Он позвонил священнику и исповедался по телефону, а Перле потом сказал, что болтал с приятелем про бейсбол.

– Пап, – сказал сын, – не буду врать. Бабуля поступила так нарочно. Сделала то, что должна была. Точняк, без шуток.

– С нее сталось бы, – проворчал Старший Ангел.

– Радуга, папа! – закричала дочка.

Старший Ангел посмотрел, куда показывала Минни, и наконец улыбнулся. Молодчина, Бог.

* * *

Младший Ангел приземлился.

Младший братишка, объявил он сам себе, дома!

Единокровный брат Старшего Ангела думал, что опоздает. В его-то солидные годы все они считают его ребенком, как, впрочем, и он сам. Самый старый двадцативосьмилетний на Земле, в этом возрасте он умудрился застыть на следующие двадцать лет.

Похороны Матриарха пропустить невозможно. Он ни при каких обстоятельствах не собирался опаздывать. Она ему не мать – ему частенько напоминали об этом, тонко намекая. Для семьи он вроде примечания, детали, с которой всем приходится мириться, когда он изволит появляться. Сын американки, заклейменной в семейных легендах как шлюха-гринга, которая увела их Патриарха, Дона Антонио. Их возмутила даже смерть его матери-американки. Посмела пролезть к их отцу в загробную жизнь, прежде чем Мама Америка смогла отправиться в мир иной, чтобы отбить его и вырвать из американских когтей.

Младшему Ангелу не хотелось жить в Калифорнии, земле скорби. И не нравилось создавать брешь в тысячемильной буферной зоне между собой и своими корнями. Но страх прогневать Старшего Ангела гнал его вперед сильнее, чем нежелание тянуло назад. Отчаянным усилием воли он заставил самолет из Сиэтла лететь быстрее. Умопомрачительная монументальная живопись, созданная солнечным светом, отражающимся от прибрежных утесов, и разливающаяся по поверхности океана – от огненно-красного к синему, потом зеленому, потом лиловому, – зачаровывала его. А затем стремительное снижение к Сан-Диего, ощущение, что самолет пробирается к взлетной полосе, маневрируя между зданиями… и он дома.

До него дошло, что еще нет восьми утра и контора проката машин закрыта. Почувствовал себя идиотом. Но на душе полегчало. Похороны не пропустил. Не будет болезненных взглядов со сдержанной укоризной от Старшего Брата. Он живет по графику Старшего Ангела – всегда заранее.

Бывало, когда выпьют, Старший Ангел называл их братские отношения «Альфа и Омега». Младший Ангел считал, что текила старшему на пользу. Освобождает от самопровозглашенной святости. Первый и последний, выходит? Младший Ангел провел лингвистический анализ мета-месседжа этого текста, вполне достаточный, чтобы получить докторскую степень по онтологии межнациональных гностических сиблингов. Он улыбнулся, ну почти.

Старший Ангел, кажется поднабравшись, воображал, что они нечто вроде команды борцов. Он объявлял: «На ринг вызывается, вес двести фунтов, сам неизвестно откуда, – Омега!» Смущенные дамы и дети аплодируют, а Младший Ангел воздевает руки.

В глубине души Младшему Ангелу было приятно слушать такие вещи. Он чувствовал, что его замечают. Никто больше не обращал внимания на его взросление. Черт, да остальные его вообще в упор не видели. Отец постарался, чтобы они держались подальше от родни.

Но Старший Ангел видел. Он был самым старшим, и к тому времени у него уже была собственная машина и работа. Он приезжал в гости в их убогий дом в Клермонте[46], к ужасу американской мамы Младшего Ангела. Но она все же готовила для гостя пирог с курицей и изо всех сил старалась поддерживать разговор. К тому времени она уже выяснила, что Дон Антонио частенько является домой с женскими трусами в кармане пиджака. Она порвала с ним, но деваться ей было некуда. Мать улыбалась мальчикам, хотя и измучилась вся, и вечно нервничала. И даже побаивалась Старшего Ангела, с его огромными темными сияющими глазами. Она знала, что он ненавидит ее.

Старший Ангел был в курсе, как проходят субботы его младшего братишки: с утра мультики, римейк «Трех балбесов», потом плотный пацанский завтрак – холодные спагетти или сэндвичи с фасолью – под шоколадное молоко и комиксы. Или журнал «Знаменитые киномонстры». От монстров он фанател. В той семье, что досталась ему, такого не одобряли. Дон Антонио неохотно покупал ему иногда журнал в лавке, но потом долго еще изводил колкостями. Младшему Ангелу было плевать, все его мысли занимали Кинг-Конг и Рептиликус, Человек-волк и Кинг Гидора. Журналы с монстрами приводили мать Младшего Ангела в еще большее отчаяние, чем комиксы с Суперменом и журнал Mad[47].

А после ланча – «Дикая природа» по NBC. А потом – рестлинг. Старший Ангел участвовал в этом ритуале раза три, но запомнил навсегда. Истовое упрямство своего маленького брата, настаивавшего, чтобы все происходило именно в такой последовательности, без перебоев. Потешные рестлеры всех оттенков от белого до черного катались по рингу: Класси Фредди Бласси, Педро Моралес, Разрушитель, Бобо Бразильеро. Младший Ангел как будто считал их всех своими приятелями.

В три часа на Десятом канале появлялась Муна Лиза – сериал «Театр научной фантастики». Она прохаживалась в дешевых декорациях, изображавших Луну, обряженная в обтягивающие платья в стиле Мортиши Аддамс. Старшего Ангела она заводила. А Младший, похоже, не обращал внимания на ее прелести. У него дыхание перехватывало от «Они!» и «Мозг с планеты Ароус»[48].

Младший Ангел стал для Старшего исследовательским проектом. Он никогда прежде не видел со стороны собственного одиночества. Много лет спустя Младший Ангел наконец понял это, когда брат выкрикивал свои шутливые вызовы на ринг.

Они даже перебрасывались словечками, подхваченными у Дика Лейна с Лос-Анджелесского канала, сквозь помехи и белый шум комнатной антенны. «Тпру, Нелли!» – восклицал Лейн, когда Разрушитель загонял Бласси в угол ринга и тот, рухнув на колени, молил о пощаде.

И порой, когда Старший Ангел вызывал его, Младший откликался: «Тпру, Нелли!»

А семья недоуменно таращилась.

* * *

В прокатной конторе «Доллар» нашлась всего одна машина, «форд краун виктория». Черный. В своих фантазиях Младший Ангел представлял себя за рулем чего-нибудь более эффектного. Кабриолет «мустанг GT500», к примеру. Или «додж челленджер». Что-нибудь не меньше 700 лошадиных сил. У малыша дела в порядке. Чистый дьявол.

Сначала он взбеленился и не захотел брать эту ископаемую полицейскую тачку, машину для стариканов, приглашающих своих партнеров по гольфу на бранч в Ла Хойе. Но в итоге решил, что будет даже забавно, и согласился. В багажнике поместилось бы с десяток баулов. Когда он забросил туда свой чемоданчик, тот словно робко съежился в углу. Сумка-мессенджер отправилась на заднее сиденье, а сам он устроился впереди. Профессор Младший Ангел, с портфелем, набитым записными книжками и стихами Уильяма Стаффорда. И плевать на десять статей, ждущих правки.

Пришла пора валить на юг. Настало уже время поразмышлять, выработать стратегию. Доктор Слишком Много Думаю вернулся.

Порой, когда Старший Ангел бывал в одном из своих настроений, он называл Младшего не по имени. «Американец». Какого черта. Это что, оскорбление? Но было в этом нечто неуловимо обидное. Особенно от республиканца. Ну, он предпочитал считать Старшего Ангела республиканцем. Тогда почему не сказать просто «Либерал»? Из-за этого произошла их единственная драка. Один раз. До разбитых в кровь губ.

Какое это имеет отношение к сегодняшнему дню?

В машине было просторно и мягко. Как будто сидишь за рулем целого дома 1979 года выпуска. Пахнет сигаретным дымом – напомнило об отце. Младший Ангел развернулся и вырвался на шоссе I-5, как облачко, гонимое штормом. Время в запасе еще есть, и он решил предпринять небольшую вылазку к северу. Много лет здесь не бывал, но родной город не забудешь. Даже если кажется, что приезжаешь домой только на похороны.

Он мог бы повернуть налево и двинуться по Клермонт-драйв в свой старый район. Полюбоваться своим опаленным солнцем домом на одной из тематически-индейских улиц над Мишн-Бэй. Авеню Могикан. Он знал, что маминых джунглей из суккулентов и бамбука, герани и денежного дерева больше нет. Сад обратился в прах задолго до засухи. И двор перед домом, и задний двор – голая земля Сан-Диего, на подъездной дорожке болтается грязный японский пикап, на газоне – «ски-ду»[49]. Над гаражной дверью торчит помятое баскетбольное кольцо. Тут живут люди, с которыми он никогда не встречался.

Его старая «готическая» любовь, Люсия, по-прежнему живет на авеню Апачей. Уже бабушка. Он почти ощутил аромат сандала, исходивший от ее бедер.

* * *

Семья еще не успела одеть Старшего Ангела, а Младший Ангел уже несся по развязке в Мидуэй, чтобы заскочить в «Тауэр Рекордз»[50]. Хотел послушать Боуи. С Зигги Стардастом всегда на душе легче. В «краун вик» есть CD-проигрыватель. Не своди с меня своих электрических глаз, детка. Они с Люсией каждый раз плакали под эту песню, а потом занимались любовью. А сейчас и Боуи умер.

Даже если «Тауэр» еще закрыт, он готов поболтаться в ожидании на парковке. Но не смог найти магазин.

Проехал мимо Спортивной Арены. Детьми они называли ее Противной Аромой. Развернулся на 180 градусов и покатил обратно. Но так и не разглядел «Тауэр». Медленно ехал вдоль квартала. Вокруг сигналили, но он не обращал внимания. «Тауэр» исчез. На его месте красовалось какое-то веселенькое дерьмо.

Ангел вернулся на автостраду, но нет – он не позволит разочарованию взять верх. Станцию «91Х» на радиоприемнике найти не удалось. Тогда он направился на юг к Вашингтон-стрит и прибавил скорости, спускаясь по склону к Хиллкрест[51]. «Офф зэ рекорд»[52] поможет унять его зуд. Черт, точно – там же лучшая в городе коллекция CD.

Но он тоже исчез.

Словно кто-то вломился в его воспоминания и снес целые кварталы невидимым бульдозером. Ангел свернул на пустую парковку, у которой когда-то стоял «Клуб Рип Ван Винкль». Теперь на этом месте «Такос Альберто».

Он заглушил двигатель и просто смотрел. Отец когда-то играл здесь на рояле, за чаевые. Хипстеры называли заведение «Рипс Рум». В музыкальный салон вела лестница в несколько ступеней, покрытых ковром, в красноватом освещении. Здесь пахло сигаретами, алкоголем, духами и «Аква Вельва»[53]. В памяти всплывали яркие сочные картинки: засахаренные вишни, ванильная кола, Пэтси Клайн из музыкального автомата, когда папа не брякал по клавишам «Красные розы для Голубой дамы». Официантки, разносившие коктейли, с губами цвета коктейльных вишен, и окутывавшие их ароматные облака «Уайт Шоулдерс» и мускусного масла, и то, как они проводили ноготками по отцовской спине, проходя мимо. Он бывал там почти каждую пятницу и субботу.

Бродя после полуночи

Я раскололся на кусочки

Сумасшедший

Младший Ангел не понимал, о чем все эти песенки. Но прекрасно понимал, что означают красные ногти, игриво пробегающие по папиной спине. Дон Антонио, с его тщательно напомаженными волосами и щегольскими усиками в стиле Педро Инфанте[54], использовал обаяние Младшего Ангела, чтобы подцепить официантку, или чужую жену, или скучающую пенсионерку, жаждущую ночи страсти. Он учил Малыша мастерству пробуждать в женщине осознание ее уникальности. «Если с тобой женщина будет чувствовать себя произведением искусства, сможешь заниматься с ней любовью каждую ночь». Угу, пап. Точно. Усвоил.

Папа подарил ему порнографические салфетки с рисунками грудастых и тупых девиц-фермерш, резвящихся в амбарах с коммивояжерами. С чего бы это парни заявились в амбар в костюмах и при шляпах, думал он. И спичечные коробки с секретом, с грязными хохмами внутри. Типа легендарных спичек «Рипс Рум» с Крошкой Бобби на коробке, теребящим у себя между ног пухлыми пальцами. Когда Младший Ангел раскрыл коробочку, оттуда торчком поднялась одна- единственная спичка с красной головкой, упакованная в миниатюрную розовую пластиковую трубочку, и счастливый Крошка Бобби стоял с простертыми в восторге ручонками.

Младший Ангел учился тогда в пятом классе.

Любовь синего цвета

Коварство

Девушка из Ипанемы

Размалеванные тетки любили его. Он был для них вроде маленькой любимой собачонки. Тискали его, пока он, пристроившись на табуретке, листал комиксы с Бэтменом, и их пышные, крепкие в бюстгальтерах груди мяли его щеки, и он вдыхал жаркий запах их подмышек. И старался скрыть от них своего Крошку Бобби.

Бокал из-под бренди, полный пятерок и долларовых бумажек, посверкивал на рояле. Гуляки отправляли коктейли пианисту непрерывным потоком, но по соглашению с барменом отцу приносили исключительно имбирный эль со льдом. А кто мог бы сыграть хоть пару тактов после пятнадцати «манхэттенов»? Не говоря уж о том, чтобы сесть потом за руль. А стоимость невыпитого отец после делил с барменом.

Никто не подозревал, что это его ночная смена. А дни напролет отец драил сортиры за гуляками. Менял освежители в писсуарах. Вытряхивал мусор из металлических урн в женских туалетах. Вечером же, в элегантном кремовом смокинге, он играл своего Рики Рикардо[55] для пьяных американцев. Прилизанные черные волосы, сигареты и никакого обручального кольца.

Таким Младший Ангел помнил своего отца.

Он сидел на пустой парковке, пялился на ларек с тако и жалел, что не научился курить. Воспоминания. Забавы неудачника. Ему есть куда податься. Слишком много путешествий во времени, а еще и десяти утра нет.

– Да пошло оно, – пробормотал Ангел и вырулил с парковки.

Он вновь ехал на юг и млел – сбоку поблескивает морская синева, величественная дуга моста Коронадо впереди, иссушенные холмы по другую сторону автострады и суперджеты, гигантскими мотыльками падающие в сторону аэропорта. А еще дальше на юг вечная и неизменная их общая мать, холмистая Тихуана.

Никто туда не возвращается. Даже навестить могилы отцов.

* * *

Американец, так Старший Ангел называл Младшего. Продукт ассимиляции. У Младшего Ангела была мать-американка – не такая шикарная, как тетки из бара. Смешки. Все смотрят на него. Задача Младшего Ангела – терпеть и улыбаться.

Он забрался на юг до самого Нэшнл-Сити[56], но оставалось убить еще несколько часов. Отель сразу за Автомобильной Милей[57], по соседству с похоронным бюро. Он покачал головой. Безвкусный и помпезный, такое могут оценить только гномы с его английской кафедры в Сиэтле. «Чисто Калифорния», – сказали бы они. «Чисто Сан-Диего», хотя парочка ироничных очкариков в шляпах назвали бы город «Даго». «Чисто латино», хотя никто в его семье сроду не говорил на латыни.

Раннее заселение. Чемодан на кровать. Кто-то оставил в ванной смятую салфетку со следами помады. Сразу вспоминаются официантки из детства. Он был слишком взбудоражен, чтобы ощутить в этом эротический флер. Им сейчас уже под восемьдесят, тем роковым женщинам, или они вообще померли. И сейчас на небесах, в отцовском неоновом баре.

Пришла горничная вынести мусор.

– Gracias[58], – сказал он.

Девушка, похоже, обалдела, услышав, что он говорит по-испански.

Когда Ангел вышел на улицу и направился к своей здоровенной машине, начал моросить дождь. Черт возьми, да Старший Ангел сломал мне нос в той потасовке. До сих пор он не осознавал, что все время только об этом и думал.

* * *

Неделей раньше явление Старшего Ангела у смертного одра матери стало самым героическим поступком из всего, что видела его жена. А она-то всю жизнь считала своего Флако героем. А старуха отказывалась это признавать. Перла не любила старую ведьму. Но, умирая, та отыграла несколько очков.

Перла понимала, чего стоил мужу тот день. И словно видела, как он шагает в прошлое, сквозь их общую историю, чтобы в последний раз стать малышом своей мамы.

Он почти не рассказывал Перле про Ла-Пас. И вообще он по натуре неразговорчивый, болтливым бывал разве только в хорошем настроении. Ну и в постели еще. Она до сих пор краснела, вспоминая, даже спустя полвека. Ох, что он с ней вытворял. Пока не заболел.

Но хоть он и молчал, Перла всегда понимала, когда он думал про Ла-Пас, и своего отца, и про все, что там случилось. Он смотрел в пол, не поднимая головы. И уже больше не курил, пил растворимый кофе, чашку за чашкой. И ел слишком много сладкого.

Сама она вспоминала не про Ла-Пас, а про переезд на север. Это было главное решение в жизни, и Перла чуть ли не каждый день вновь и вновь переживала этот ужас. Ужасным было не само путешествие и не конечный его пункт. Наоборот, она знала, что одним этим шагом соединяет свою судьбу с его судьбой. Навеки. Рискуя всем. Да, романтический поступок, любовь, да, но она запросто могла остаться ни с чем.

У нее уже было двое мальчишек, растущих без отца. Перла не понимала, с чего вдруг Старший Ангел назвал ее своей Драгоценной Жемчужиной, когда для всех остальных в Ла-Пасе она считалась порченым товаром, еще одной дурочкой, использованной и выброшенной мужиком, чье имя она предпочла забыть. Ей хотелось верить Ангелу, хоть она и опасалась, что красивые слова всего лишь часть его натуры. Она же видела, как он очаровывает других женщин – и сам очаровывается, – и отчаянно боролась за него, отвлекая от чужих коек. Она не знала, что происходит на самом деле. Кроме одного: она должна быть с ним. После такого решения пути назад не было.

Они с мальчиками отправились на север, когда еще не построили новую автостраду. Старший сынишка, Индио, был совсем маленький, а Браулио вообще крошка. Длинный переезд на автобусе, на который ушли все ее деньги. Разбитые дороги, местами через грязь и громадные валуны. Остановки у каких-то хибар с нужниками во дворе или на заправках, где загаженные текущие сортиры еще хуже уличных нужников. Провизию пассажиры прихватили с собой из дома. Она взяла килограмм тортильи, глиняную флягу с водой и козий сыр. На четыре дня.

К югу от Энсенады полицейские поставили заграждения на дороге, чтобы остановить автобус. Зашли в салон, наставили пистолеты на пассажиров и принялись рыться в вещах. Денег у Перлы не было. На детей им было плевать. Но зато они лапали ее грудь. Она, затаив дыхание, отвернулась к окну и мысленно отталкивала их. Отец Ангела остановил бы их, говорила она себе. У нее отца не было.

Она с ненавистью вперилась взглядом в полицейских. Однажды вы об этом пожалеете.

Трое полицейских схватили какого-то мужчину, заломили ему руки и выволокли из автобуса. Стукнули в дверь, давая знак водителю, что можно ехать дальше. Никто не осмелился обернуться, никто не слушал, что кричал тот мужчина.

К концу поездки от всех жутко воняло и все сгорали со стыда – нормальный мексиканец не может вонять, как животное в стойле.

Тихуана оказалась как другой мир. Перла и дети робко жались друг к другу на задворках автобусной станции на севере города, рядом с руслом высохшей реки, в клубах выхлопных газов. Ла-Пас, пристроившийся на кончике Нижней Калифорнии, – это пустыня и море. Ему достаются и океанские бризы, и удушливая субтропическая жара, и ураганы.

Перла работала на кухне в ресторане своей матери. И сестры рука об руку с ней – все покорные рабыни старухи. Ее мальчики росли у паромных причалов, глядя, как подползают громадные белые лайнеры из Масатлана. Они видели, как другие мальчишки, чуть старше их самих, продают жвачку и брелоки туристам. Когда причаливали рыбаки, детвора шумно торговалась за дешевых крабов или выпрашивала кусочки тунца. А иногда помогала переворачивать лодки за газировку.

Индио считал, что так готовится к будущей жизни. Что он будет заботиться о семье. Иногда ему удавалось принести маме бутылочку кока-колы. И хотя они голодали, это был их дом.

А сейчас они напуганы и взбудоражены, как будто Тихуана – это Эльдорадо, где их ждут несметные сокровища. Тихуана оказалась шумной и нахрапистой. Облезлой и ветхой. Слишком яркой. Слишком красочной. Из шквала впечатлений у Перлы в памяти остались два главных: симфония шумов и бесконечные клубы пыли. И тощие уличные псы, одинаково приземистые, с одинаковой рыжей шерстью, с одинаковыми черными проплешинами голой кожи. Псы безмятежно снуют в потоке машин, как танцоры или тореадоры, и кажется, что отлетают от бампера старого «бьюика», исчезая под двуцветным автобусом, их здесь зовут burras[59], но вновь выныривают из облака пыли и невредимые выскакивают на тротуар, где лениво вытягиваются на солнышке и дремлют, не отгоняя мух. Но самым невероятным в Тихуане оказалось то, чего они и представить не могли, – множество гринго. В центре Тихуаны настоящая демонстрация здоровенных, шумных, с виду богатых американцев. Перла с изумлением выяснила, что дети уже учат английский. Такого она тоже не ожидала.

Она вспоминала, как Старший Ангел уходил из дома голодным, лишь бы остальным досталось хоть немножко еды, даже если это были всего лишь жалкие крохи. Свою порцию он делил между ее сыновьями. Тогда-то они и начали называть друг друга Флако и Флака. И такими худыми никогда с тех пор не были.

Иногда он приносил мальчишкам конфеты, хотя она ругала его за это. «Перла, – говорил он, – жизнь и так достаточно кислая. Пускай порадуются». В то первое Рождество он купил детям велосипед, один на двоих, а ей – новое платье. А она связала ему свитер, и хотя год выдался теплым, он носил свитер каждый день.

Старший Ангел был ее героем. Она не знала, что его героизм подпитывается тлеющей яростью. Он кидался в бой с каждым, кто смел обижать ее или детей. И, отметая попреки собственного семейства, женился на ней, а потом тайком перевез в Соединенные Штаты, когда стало ясно, что в убогих трущобах, где жизнь была им по карману, их ждут только голод, грязь, крысы и злобные полицейские.

Возможно, самой главной его ошибкой была вера в то, что жесткость и сила помогут ему стать отличным отцом. На самом деле он ничего не знал о том, что такое – быть родителем. Иногда это почти срабатывало. Но Перла так боялась потерять с трудом завоеванное, что начала чересчур рьяно защищать своего мужчину, постоянно повторяя мальчикам, что Ангел всегда прав, даже когда сама понимала, что это не так. А появлявшиеся время от времени синяки убеждали их еще чаще. Тяжелее всего приходилось Индио, старшему. Он был опорой и защитником матери, отстаивал ее честь на улицах Ла-Паса, добывал еду, попрошайничал, соглашался на грязную работу и все еще помнил своего родного отца. Индио чувствовал себя так, словно его захватили в плен и теперь муштруют, и он повел войну за свободу, сопротивление длиною в жизнь, которое Ангел так и не смог сломить.

Семьи распадаются и сливаются вновь, думала она. Как реки, как потоки воды. В нашей пустыне семья – это вода.

* * *

Бедная Мама Америка.

Мэри Лу, сестра Старшего Ангела, ухаживала за матерью в больнице. Сестра Перлы, Ла Глориоза, помогала. Обе уже на пенсии, но все больничные бабульки называли их «девочки». А женщины помоложе звали «тетями», неважно, в каком они родстве на самом деле. Такое правило в мексиканских семьях: все женщины для тебя либо tia[60], либо nina[61].

Они были свидетелями галлюцинаций мамы в те часы, когда она угасала. Она слышала умерших друзей, и мертвых родственников, и ангелов, и Иисуса, и здоровалась с ними, протягивая руки навстречу, и смеялась с ними. Невестки во все это верили – по крайней мере, одна из них. Остальные не верили ни во что, но рады были посудачить об этом. И вообще, мать была абсолютно слепа и наполовину глуха, так что как она вообще могла что-то слышать или видеть?

Она и происходящее вокруг почти не понимала. Пластиковая прищепка от сердечного монитора, прицепленная к пальцу, сбивала ее с толку. Она все принимала ее за ручку от чашки с кофе, размеренно подносила к сухим губам и словно делала глоток, будто бы любезная официантка подала ее любимый растворимый кофе. Gracias, произносила она в пространство, прихлебывая свой невидимый напиток.

Невестки только качали головами.

Нужно было притащить Старшего Ангела к ее постели.

Предполагалась грандиозная операция, сродни военному маневру. Чтобы просто приволочь его в туалет, требуется пара тяжеловозов, лишенных обоняния. Одеть его – сплошной кошмар, борьба с непослушными конечностями и стиснутыми зубами; все до жути боятся сломать ему что-нибудь или вывихнуть ключицу. У брата свои проблемы, pues[62], они это знают лучше, чем кто-либо, повторяли они себе. Именно так все себя и уговаривают, да. Чуднó с ней, со смертью, когда подступает медленно: каждый причастный к действию норовит прибрать к рукам свой кусок тайны, да побольше, – завладеть ею, но не помирать по-настоящему. Особенно тот, кто подтирает задницу страдальцу.

Но жена Старшего Ангела считала, что она все знает лучше всех. Как и его дочь. И его сын. И его пастор. Она из всех уже душу вынула, эта смерть. И у каждого было собственное мнение.

– Позвони ему.

– Сама позвони.

– No me gusta[63].

– Слишком тяжело.

– Мне противно ему звонить.

– Ты злая, злая, злая.

– Я никогда и не говорила, что добрая. Не будь дурой.

Они видели три последних смертельных приступа у Старшего Ангела, от которых тот внезапно отправлялся в мир иной, но потом возвращался, еще более невыносимый и заносчивый, чем раньше. Но сейчас он усох, стал щуплым, как подросток, и способен пройти своими ногами не больше десятка шагов, да и то опираясь на ходунки. Правда, его сын приделал клаксон от мотоцикла и к ходункам, и к его креслу, чтобы Старший Ангел мог забавляться громким аа-уу-аауу. Но это лишь подтверждало угасание патриарха. Смеялись только дети и всякие cholos[64].

Обзвонили всю родню Старшего Ангела, запустили грандиозный процесс, чтобы та ветвь семейства расшевелила его, подняла, отмыла, одела и выкатила из дому.

В больничную комнату ожидания его вкатила в кресле Перла, которая предпочла бы оказаться где угодно, лишь бы не тут. Больницы наводили на нее ужас, слишком много времени она в них провела. И даже не любила «Олд Спайс» Старшего Ангела, но никогда не говорила ему об этом. Этот запах напоминал ей больничный.

Ему казалось, что выглядит он отлично. Только Минни-то видела, что в своем просторном костюме он похож на пугало, как кукла из старого шоу с говорящими головами.

Родня сидела, тихо бормоча, обсуждая телешоу. Кофе в картонных стаканчиках. Ангел объявил незнакомым надтреснутым голосом:

– Не могу допустить, чтобы мама увидела меня таким.

Руки у него тряслись. Лодыжки торчали из брючин как куриные косточки. Он сражался с собственной агонией.

И Ангел встал с кресла, мучительно, глухо рыча от напряжения, ухмыляясь, как маньяк, с откровенной яростью, и оттолкнул алюминиевые ходунки. Смотреть на это было невыносимо. Все подались к нему, но не смели даже попытаться поддержать. Брюки и белая сорочка болтались, как полотнища на ветру. Ангел смахнул слезы с глаз и, пошатываясь, вошел к матери в палату без посторонней помощи.

Мимолетное объятие Мэри Лу. Долгое объятие – Ла Глориозе. Вдохнул запах ее волос. Но на нее он не смотрел. Глаза прикованы к крошечному созданию, которое было его матерью. Он подошел к кровати, наклонился, словно склоняясь перед ней.

Взял за руку и произнес:

– Мама, я пришел.

– Что? – спросила она.

Он повторил громче:

– Мама, я пришел.

– Que?[65]

– MADRE! – гаркнул он. – AQUI ESTOY![66]

– Ay, Hijo[67], – пожурила она. – Я не учила тебя быть таким грубым. Что с тобой такое?

И умерла.

* * *

Он исполнил свой долг – заранее встретился со священником матери, выписал ему чек за услуги. Они недолюбливали друг друга. Старший Ангел знал, что этот противный маленький святоша терпеть его не может. Ходили слухи – Старший Ангел, кажется, переспал со всеми сестрами своей жены. Так сплетничали в приходе. И папаша Старшего Ангела, поди, был такой же. И ни тот ни другой никогда не исповедовались. Поговаривали, что Старший Ангел или протестант, или мормон, или франкмасон. А может, вообще розенкрейцер. Или иезуит! Или все разом.

Старший Ангел не одобрял зубы священника. Следующее, что его возмущало после «времени по-мексикански» и жалких оправданий, были плохие зубы. Мексиканцы не могут позволить себе иметь плохие зубы, если хотят, чтобы гринго относились к ним серьезно. Золотые коронки тут не помогут, хотя мексиканцы уверены, что с золотом во рту выглядят как богатеи. У этого священника зубы были как у крысы, он даже слегка присвистывал при разговоре. А когда разойдется всерьез, начинал плеваться, как газонная поливалка.

Сунув чек в карман, священник наставительно проговорил:

– Не опаздывайте. Я занятой человек.

– Опоздать! – взвился Старший Ангел. – Как вы себе это представляете?

– Вы же знаете своих мексиканцев. – Крысиная ухмылка. Игривое похлопывание по плечу.

Старший Ангел в бешенстве выкатил из сакристии.

Gracias a Dios

13:00

Воспоминания всегда вторгались непредсказуемо. Хруст, когда дубинка врезается в голову человека. Как ноет при этом запястье. Он не хотел никого убивать. Иногда он внезапно просыпался от этой мысли. А порой резко мотал головой, воскликнув «Нет!» во время телешоу или за завтраком, и все считали, что просто папа есть папа, вот такой он. Ангел яростно потер виски, чтобы прогнать мысль. А еще запах бензина на ладонях. Он был уверен, что все остальные тоже его чувствуют. Шум пламени все еще звучит в ушах, жизнь спустя.

– Мы опаздываем, – провозгласил он. Еще раз.

Все уже устали от его нытья. И он сам, черт возьми, во всем виноват. Старший Ангел прекрасно все понимал. Дрянь поселилась в его мочевом пузыре, а он никому не сказал про кровь в моче. И если бы он не упал в обморок однажды утром, опухоль не обнаружили бы. Но он все же сумел отразить первый удар. Небольшая операция, удаление всякой мелкой сволочи, как обрезка винограда. Длинный зонд в уретре. Отец научил его быть мужественным. Способность терпеть боль показывает, чего ты стоишь, и во время обследования он даже не вздрогнул, а остальное проспал. И вот крошечные грозди опухоли исчезли.

А потом бурно разрослись в животе. Рентген и МРТ, уколы и отрава в вены. А после – токсичные таблетки и таблетки, воняющие гнилой рыбой, и облучение. И в награду – тени в легких. Он проклял каждую выкуренную сигарету. Проклял самого себя. А потом начали сохнуть кости. Лекарства, и железки, что вставляли в уретру, и облучение вконец их доконали.

– Вы умрете не от рака как такового, – сказала ему доктор Нагель во время последнего осмотра. – Случится системный коллапс. Откажут почки. Сердце. Или разовьется пневмония. Дух ваш крепок, но тело изношено.

– Сколько?

– Мой прогноз – месяц.

С тех пор прошло три недели. Когда сестра выкатила его в кресле из кабинета, он улыбался, будто выиграл в лотерею. Встревоженная Перла с красными зареванными глазами. Минни, нервно заламывающая руки и теребящая в пальцах кончики волос, и героический Лало, скрывающий слезы скорби за темными очками. И все поверили Старшему Ангелу, потому что им нужно было верить. Потому что они всегда ему верили. Потому что он – их закон.

– Флако, – пролепетала Перла. – Что они тебе сказали?

– Что-что, – сказал он. – Что я болен. Но мы и так это знали.

– Но сейчас ты нормально, пап?

– Ну конечно, Лало. Я же говорил тебе, что я в порядке.

Минни крепко обняла, и он чуть не задохнулся в ее волосах.

– Могло быть хуже, – сказал он Перле.

– Как это? – выдавила она сквозь слезы.

– По крайней мере, у меня нет геморроя.

Она бы шлепнула его по руке, но с тех пор, как заметила, что у него мгновенно появляются синяки, оставила эту привычку.

* * *

Он устал орать на то, что поселилось в его теле. Ярость расплескивалась на окружающий мир, отравивший его. Кто-то же его погубил. Может, стряпня жены. Наверное, дело в покрытии на сковородке. А может, все из-за того, что семейка трепала ему нервы. Сальса. Мясо. ДДТ. Он подозревал высоченные сэндвичи с пастрами, от которых никак не мог отказаться, сколько ни пытался. Или мексиканскую пепси с соленым арахисом. Или Бога. Или время: час настал, ублюдок.

Он стукнул по спинке водительского сиденья, но удар был так слаб, что сын ничего не почувствовал.

– Не волнуйся, папа. – Минни погладила его по плечу.

Он сердито вырвался.

– Минерва! – заорал он. – Ты делаешь мне больно! Стервятники все вы!

Она молча смахнула слезинку. В сотый уже раз. Но только одну слезинку. Ну и к черту.

Жена вздохнула. Сын выдул пузырь из жвачки, наполненный сигаретным дымом. Цигарку он высунул в щель окна. Старший Ангел видел, как струится дымок.

Он прикрыл глаза и попытался припомнить, что там говорил его приятель Дейв: благодарность, медитация, молитва, внимание к мелочам, которые, как ни странно, бесконечны. Напомнил себе, что семья остается семьей, сохраняет свою душу не только в хорошие времена, но и в тяжкие. Душа – в разведении комнатных цветов, в совместном завтраке, говорил Дейв. Какая чушь.

– Господи, да пошло оно все! – произнес он вслух.

Извинился перед Богом, что упомянул всуе его имя.

Но в самом-то деле.

Минивэну оставалось ехать еще много миль, а часы все тикали.

* * *

Семья арендовала ритуальный зал «Баварское шале» на Автомобильной Миле. Неподалеку салоны «Хонда» и «Додж». Отцы семейств, собравшиеся в вестибюле, вытягивали шеи, разглядывая пестрые ряды «челленджеров» и «чарджеров». Молодежь и малышня изучали парковку «Хонды», высматривая суперкары из «Форсажа». Новое поколение ни за что не сядет в драндулеты, на которых разъезжает старичье.

Люди слонялись у двойных дверей.

Здесь они прощались с Браулио. И с Дедом Антонио. У них тесные отношения с этим местом – это их традиция. Странным образом чувствуют себя почти как дома и отчего-то в приподнятом настроении. Постоянные гости знают, где стоят кофейные автоматы, где взять стаканчик и отбеливающую жвачку. Это был их личный Диснейленд смерти.

А за оградой, на главной улице, в полуквартале отсюда, притаился наблюдатель. Легендарный Индио. Один, весь в белом. Руки у него мускулистые, и на левом бицепсе этнотатуировка – колибри и виноград. На другом – Aladdin Sane[68]. Строка из песни Боуи по всей длине руки: ПОДАРИ МНЕ ЗАВТРА. Через левую ключицу, сразу над сердцем, имя, о котором он никогда не рассказывал и не собирался ничего объяснять: ДОРОГАЯ МЕЛИССА. Вот в чем проблема с этими людьми, думал Индио. Они никому не позволяют иметь свои тайны, но при этом каждый божий день что-то скрывают друг от друга. Эту пластинку Младший Ангел подарил ему сто лет назад. На чокере болталось одинокое черное эмалевое перо. Индио сидел, понурившись, в белоснежной, с перламутровым отливом, «ауди 6». Салон внутри весь отделан черным деревом. Блестящие черные волосы стекали по плечам на грудь. И он целый квартал тащился под Pusherman Кёртиса Мэйфилда[69], разглядывая их сквозь темные очки за двенадцать сотен баксов.

Со многими из этих людей он не виделся годами. С похорон Браулио. Впрочем, с мамой он встречался. С мамой и Минни. Кто-то же должен позаботиться, чтобы дамы прилично выглядели. У него отличный косметолог, он и приводил их в порядок. Удалял бакенбарды, которые начали расти у мамы. Это был их секрет.

Его бесило, что семейство вело себя так, будто погибший Браулио был несчастным подростком. Да, блин, этот козел успел отслужить в армии. Ему было тридцать пять! Но они даже в смерти унижают парней. Что за идиотизм.

О черт, приперся Дядюшка Сезар, средний дядька. Чувак такой длинный – он и позабыл, какой дылда этот Сезар. И его знаменитая женушка – такая же каланча, как и он. Оба будто великаны среди хоббитов. Она типа chilanga[70] из Мехико-Сити. Сам он никогда с ней толком не разговаривал, и ему пофиг, кому там она нравится, а кому нет. Но знал, что ее недолюбливают, Минни рассказала. Они вообще не любят чужаков. Каждого постороннего семейка подозревает в посягательстве на территорию. По чести сказать, он терпеть не мог большую часть семьи. Что-то не видно никого из Ангелов.

– Козлы, – вслух проговорил Индио.

Прибавил обороты. Двигатель заурчал дикой кошкой. Красота. Нет, он к ним не пойдет. Стремительно развернулся и рванул на север.

* * *

13:20

Здоровенная «краун виктория» болталась на задах парковки. Похоронное бюро с псевдонемецким фасадом располагалось через улицу от закусочной с такос, бензозаправки и «Старбакса». На улице воняло carne asada[71]. Витражные окна из пластика. Голуби толклись на двускатной крыше, невротически перелетая с пальм на морг, на taqueria[72] и обратно, истеря, как бы один из них не отыскал ненароком луковое колечко, просмотренное остальными. Младший Ангел выбрался из машины и вошел в здание.

Семейство расставляло венки, некоторые выглядели как штандарты на параде школьных оркестров. Переливающиеся блестками транспаранты с соболезнованиями. Вокруг центрального алтаря разложены на пюпитрах фотографии Мамы Америки в ее лучшие годы. «Какая цыпочка», – заметил один из внуков. И все улыбнулись. К рамкам девочки прикрепили голубков из перьев и пенопласта. Как мило, подумали все. Младший Ангел потягивал карамельный латте и старался держаться уверенно в своем блейзере c черным галстуком-бабочкой. Женщина, которой он не помнил, кинулась ему на грудь, оставив на лацканах следы макияжа.

Любовь и печаль струились в воздухе, точно аромат духов.

Впрочем, аромат тоже струился.

Минни что-то не видно. Он высматривал Ла Глориозу. Старшего брата, с которым он боялся встретиться, тоже не видать.

Распорядитель, прятавшийся в своем кабинете, смотрел в телефоне гольф. Наконец поставил на паузу, встряхнулся, вышел в зал, подключил лэптоп, который начал демонстрировать слайд-шоу из картин маминой жизни под саундтрек ее любимого певца, Педро Инфанте. Фото сменяли друг друга: совсем еще ребенок Старший Ангел; какие-то странные мелкие черные собачки; младенцы; старинные дома, увитые виноградом; пустыня; Старший Ангел, Мэри Лу и Сезар – тощая лопоухая малышня с густыми бровями; еще какие-то дети на черно-белых фотографиях, сделанных старым «кодаком». Мотоцикл. Облезлая рыбацкая лодка. Куча из устричных раковин и ракушек вонголе – выше детей. Ни одной фотографии Дона Антонио.

Скорбящие гости, несколько ошарашенные эксцентричностью обстановки, начали подтягиваться ближе, высматривая в зале Старшего Ангела. Сорок пять минут объятий, и вот самые нахальные из приглашенных и все близкие родственники устроились в первом ряду, а прочие потомки, подобно ударным волнам от попадания метеорита, распределились кольцами по залу. Паз, одиозная невестка из Мехико, испускала ангельские лучи презрения на всех, кто, по ее мнению, одет неподобающим образом. Она наблюдала за собравшимися, расстилая на алтаре парчовые золотые покровы. Третья трофейная жена Сезара. В чем-то леопардовой окраски, волосы торчат забавными заостренными лохмами с лиловыми кончиками. Младший Ангел подошел к брату, и они обнялись.

– Мой самый сексуальный братец. – Сезар потянулся и ухватил Младшего Ангела за задницу.

Младший Ангел обернулся проверить, не видел ли кто. Это уж точно ни в какие ворота не лезет.

Паз ухмыльнулась.

– Рад видеть тебя, Carnal[73], – сказал Младший Ангел.

Паз присматривалась. Постарел, но не слишком. И по-прежнему считает себя особенным. Живет где-то за тридевять земель с этими хиппи гринго. Никаких тебе забот. Ну да, с чего бы ему стареть? Хотя вот на висках пробивается седина, с удовлетворением заметила она. И Сезар еще, щиплет брата за задницу. Да он и в дырку в земле полезет, если решит, что там суслик.

– Отпусти мой зад.

Лицо Сезара впервые за неделю скривилось в усмешке.

– Скучал по мне?

– Постоянно.

Сезар наблюдал за Младшим Ангелом, пока взгляд того скользил по толпе собравшихся. Он смотрел на этих людей, будто видел их первый раз в жизни. В этом он вылитый Старший Ангел, подумал Сезар, всегда настороже.

Внуки держали на коленях вырывающихся капризных правнуков. Американизированные подростки тусовались по углам, пялясь в свои телефоны. Все вырядились как могли, кроме одного придурка в гавайке и шортах.

В зал вошла старшая сестра Мэри Лу, печальная и элегантная в своем черном платье. Младшему Ангелу нравилось, как от нее пахнет – неизменные «Шанель № 5». Объятия, аккуратные поцелуи, не касаясь губами.

– Маленький братец, – приветствовала она.

Говорили они по-английски.

– Все собрались?

– Pos, chure[74].

– Даже Эль Индио?

Оба обернулись, словно тот внезапно появился в дверях.

– С ним сложнее, – вздохнула она.

Неловкая пауза затянулась, за такое время и одуванчик успел бы созреть.

– Ну а где же патриарх? – нарушил наконец молчание Младший Ангел.

Сестра в ярости посмотрела на крошечные квадратные часики на руке.

– Наверное, опаздывает. – И, кажется, в ее усмешке мелькнуло садистское удовлетворение, как у училки, которая застукала школьника за списыванием на контрольной.

Подхватив Младшего Ангела под руку, подвела его к скамье. Они образовали маленький ряд – брат-сестра-брат. И Паз – злейший враг Мэри Лу на этом свете. Обе женщины старательно игнорировали друг друга. Сезар самоотверженно воздвиг между ними преграду из собственного тела.

Мэри Лу выудила из сумочки пакетик мятных леденцов. Младший Ангел взял один и еще бумажный платочек, на всякий случай. Достал из кармана блокнот и щелкнул ручкой.

– Ты что, собираешься писать? – изумилась сестра. – Сейчас?

– Нет, конечно. – Склонившись к ней, он приоткрыл блокнот, показывая: – Просто заметки на память. Я не знаю, кто здесь кто. Это моя шпаргалка.

Слово «Паз» обведено черным кружочком. Волнистая линия соединяет с Сезаром. На другой половине разворота – бывшие Сезара в своих кружочках, с отходящими от них стрелками – разные дети. Внук или даже два. Разрозненные сведения.

Мэри Лу сделала фирменное семейное лицо я-понимаю-о-чем-ты.

– Хмм… – протянула она. – Расскажи-ка мне подробнее, – она постучала пальцем по страничке с потомками, – и ты забыл про Марко.

– Кто такой Марко?

– Сатана.

Сезар, перегнувшись через сестру, выставил пятерню над макушкой.

– Прическа, – пояснил он. – Es mi hijo![75]

Младший Ангел добавил Марко в схему, подрисовав к его кружку торчащие волосы.

Меж тем за занавесом слонялся, поглядывая на часы, священник в полном парадном облачении, эдакий Либераче[76]. Ему было плевать, на месте Старший Ангел или еще нет. Точно в назначенное время падре вылетел из-за занавеса, воздевая руки и умильно гримасничая. Только соответствующей песенки не хватало. И сразу начал орать, будто демоны рвались сквозь окна. Он указывал куда-то вдаль и ввысь, к благословенным зеленоватым Небесам над головами скорбящих. Не обращая внимания на ближайших родственников и их детей, он запускал свои евангелические ракеты поверх собравшихся. Люди нервно пригибались, недоумевая: «Он орет на меня?»

Такое уже случалось раньше. Кажется, с недавнего времени мексиканские похороны считались последним шансом запугать и обратить выживших в истинную веру. Так было и на прощании с Доном Антонио, и похороны Браулио священник тоже испоганил.

– Мы скорбим по Донне Америке! – завывал священник. – Мы тоскуем по Маме Америке! Говорите, вы любили ее? Тогда почему не вся семья собралась на ее похороны? Ей было почти сто лет, и где же все остальные родственники? Смотрят телевизор?

Мысль у всех скорбящих была одна – различные версии «Вот же блин».

Падре взревел, как гоночный мотоцикл архангела, готовящегося вскинуть его на заднее колесо и так и нестись дальше по треку. Паства уже смирилась, поскольку бежать-то все равно некуда.

– Она принесла вам в жертву почти столетие материнства! Добрая мать, добрая бабушка, добрая католичка, добрая соседка! Толпы скорбящих должны стоять у дверей! Позор. Позор. Позор.

Ну, он был не так уж не прав.

* * *

Минивэн Старшего Ангела только-только подруливал к зданию похоронного бюро.

– Ну наконец-то, – сказал он. И потер ладони.

В последнее время его гнев частенько проявлялся в форме подозрительно игривого настроения. Чем короче дни его на земле, тем более он убежден в своей неуязвимости. Если бы только мир следовал его планам. Как там сказал Младший Ангел, когда учился в колледже и читал всякие европейские книжки? «Ад – это другие». Врачи отлично поработали, но его личная способность перехитрить и обвести вокруг пальца всех и все, даже смерть, – вот его суперсила. Наебать смерть.

Умирание – для червей и цыплят, не для ангелов.

Рак костей? Он нашел травы и минералы, которые заставят кости расти, как коралловые рифы! Витамин С, витамин D, витамин А. Чай из чаги. Опухоль во внутренних органах? Куркума! Да селен, в конце концов!

Я непобедим, твердил он себе. Я не невидим.

Даже сидя в инвалидном кресле, Старший Ангел верил, что одолеет все, что посмеет на него напасть, и остальные тоже в это верили. Им важно, чтобы это было правдой. Даже когда дети думали, что благополучно надули папашу, скрывая свои мерзкие проступки и поганое поведение, они в глубине души надеялись на его непогрешимость. Старший Ангел всегда разоблачал их, но всегда и прощал.

Я – патриарх, в тысячный раз напомнил он себе, пока его вытаскивали из минивэна и усаживали в хромированную колесницу. Ангел настолько взбеленился от процесса, что даже улыбнулся жене, сыну и дочери. И все сразу перепугались.

Из-за дверей доносились завывания на высокопарном испанском: «Мама Америка хотела одного – спасти вас от падения в ад! Вы, поколение гаденышей, змеиное семя!»

Что там за вопли?

– Бож-же пр-ра-вый. – И Старший Ангел протянул руку, указывая на двери, словно подавая сигнал к кавалерийской атаке.

Он, разумеется, заставил их громыхнуть дверью как можно громче. Велел катить его по проходу в самый центр. Здесь главным будет он. В конце концов, его зовут Мигель Анхель. Кого еще в семье назвали в честь архангела Михаила? Жаль, не хватает пламенеющего меча.

Черт побери. Бог, извини.

Улыбка его становилась все шире. Теперь он практически убежден, что может перехитрить и Бога.

Навалившись на коляску, Перла толкала мужа вперед. Лало Вояка вышагивал позади, изображая эскорт. Старший Ангел шумел изо всех сил. Он кашлял. Пару раз пнул подножки у кресла, чтобы те брякнули, задавая ритм, – недоставало партии ударных.

Бедняжка Минни, уставившись в пол, едва сдерживала смех. О нет – Дядюшка Младший Ангел. Только не это. Она не сможет на него взглянуть. Она описается от смеха, если только он посмотрит на нее. Все уже оборачивались на них. Минни старалась не смотреть в сторону Младшего Ангела.

Старший Ангел, приподняв левую бровь, окинул собравшихся самым ироничным из своих взглядов, давая понять: шериф вернулся в город. Дети и внуки называли его Папа, и сейчас это магическое слово зашелестело по рядам.

– Папа прибыл.

– Папа на месте.

– Гляди-ка. Папа лихачит в кресле.

Старшие члены семьи всегда дивились отношению детей: со Старшим Ангелом те хохотали до упаду, он был арбитром в их дурацких розыгрышах, он – их религиозное откровение, деньги на мороженое и убежище, когда их выгоняли из дома, выпускали из тюрьмы или реабилитационного центра или когда им срочно надо было где-то укрыться посреди ночи.

Он кивал им, смотрел в глаза каждому, а на любимчиков даже наставлял палец, и тогда он или она чувствовали себя важной персоной.

– Помедленнее, Флака! – скомандовал он жене. – Вези меня точно посередине. И медленно.

– Эй, Флако, – тихонько пробормотала она. – Не устраивай скандала.

– Просто делай, что велено, Перла.

Покачав головой, Перла улыбнулась собравшимся. Я замужем за упрямцем, взглядом сообщила она родне.

Он был стремителен, как ястреб, в своем кресле. Он чуял запах дыхания святоши, несясь по проходу, как секретное оружие семьи. Старший Ангел, нацеленный на тысячи своих племянников, внучек и детей. Его братья и сестры – это уже старое поколение. Мрачно сидят в первом ряду. Смотрят на урну с маминым прахом и одновременно думают одно и то же: Теперь самые старые здесь – мы, и мы – следующие. Они обернулись и были потрясены явлением Старшего Ангела, хотя и виделись с ним ежедневно.

Старший Ангел развернулся в кресле, чтобы кивнуть сестрам Перлы. Верная Лупита со своим американским мужем, Дядей Джимбо. В шортах! И вот она, Ла Глориоза. Печальная и великолепная, как всегда. Он не мог вспомнить ее настоящего имени, только прозвище. И слышал ли он когда-нибудь ее настоящее имя? Она всегда была просто Великолепная, Блистательная, Глориоза. Одинокая. Блуждающая в прохладных лугах собственных мыслей. Блестящая черная прядь с вызывающим серебристым локоном стекала по левой половине лица. Очки непроницаемо темные. Не разберешь, смотрит она на него или нет.

Руки ее пахли пряно и сладко. Он представил ее шею. Апельсиновая цедра, лемонграсс, мята, корица. Она чуть заметно кивнула. Он отвел взгляд.

Перла наблюдала за этой сценой. Она десятилетиями следила за их интрижкой. Сердито покосилась на сестру. Ла Глориоза сделала невинное лицо: Que?

Старший Ангел разволновался, заметив в первом ряду младшего брата. Великая заблудшая душа. Преподаватель английского, который уехал в Сиэтл и живет в стране дождей. Старшему Ангелу казалось, что он создал младшего, как сборную модель из конструктора. Младший Ангел. Его тезка.

я сломал нос своему младшему брату, и это хорошо

* * *

Младший Ангел сидел в дальнем конце ряда родственников и широко улыбался старшему брату.

Старший Ангел помахал рукой Младшему – он смог поднять ладонь всего на несколько дюймов, но держал ее долго, будто благословляя паству.

Младший Ангел прошептал сестре Марии Луизе:

– Эй, Лу-Лу, а Старший Ангел стал у нас Папой из Тихуаны.

Все по-прежнему звали ее Мэри Лу. В 1967-м это было круто. Тогда она носила кожаные сапожки и пышные шиньоны. И никаких джинсов и футболок. У нее была ярко-розовая парикмахерская расческа и баночка геля для укладки «Диппити-ду».

Даже сидя братец Сезар оказался выше всех. Люди шутили, что у матери, наверное, был тайный любовник, потому что никак иначе рост Сезара не объяснить. Его жена-валькирия сидела с кислой рожей рядом с ним. Бедняжка Сезар был абсолютно раздавлен смертью матери. Ему шестьдесят семь, а мама до сих пор гладила ему рубашки. И на каждое Рождество дарила шоколадный апельсин. Приберегала для него menudo[77] и старые номера испанского «Ридерз Дайджест». Без нее он чувствовал себя ребенком, потерявшимся в ураган. Вот и сейчас руки дрожат. Он даже не задумывается о болезни старшего брата. Потянулся схватить его за руку. Пальцы их встретились. Но от пальцев Старшего Ангела веяло могильным холодом. И Сезар стиснул ладони, прижал к губам.

Священник, чувствуя, что паства ускользает от него, внезапно вскричал:

– Каждый год на Марди Гра грешники покупают десять миллионов презервативов!

Будь Мама Америка жива, она бы отшлепала его за то, что он произносит слово «презерватив» перед урной с ее прахом. Оба Ангела встретились взглядами и захохотали. Кресло уже стояло в проходе между передними скамьями, в футе от пастора.

– Aqui estoy[78], – объявил Старший Ангел, поудобнее устраиваясь.

Священник замолк и уставился на него.

– Продолжайте, – вежливо предложил Старший Ангел. – Я вам разрешаю. – Он развел и вновь сомкнул свои тощие ноги, сложил руки на коленях. – Валяйте дальше.

Добрый пастырь опомнился.

Старший Ангел улыбался, как святой Франциск. Нетерпеливо махнул рукой. Постучал по часам:

– Точно по-мексикански, падре. Мы все занятые люди. Vamonos, pues[79].

– Я… отказался от телевизора, – назидательно произнес падре. – На сорок дней. Не потому что должен. Но потому что хочу принести такого рода жертву! – Он вновь поймал волну. – Протестанты хотят отобрать наших святых! Наши благословенные статуи! Нашу Деву! И блудить вне брака. Содомский грех узаконен на этой земле! И вы, проклятое поколение, отвернувшееся от Господа и ценностей вашего матриарха, которая покоится здесь перед нами! Самое меньшее, что вы можете сделать, это принести жертву! Si, mi pueblo![80] Пожертвуйте хоть телевизором! – Он воздел руки. – Создатель и Спаситель наш требует жертвы! Пожертвуйте своими любимыми телепрограммами.

– Chingado[81]. – Старший Ангел обернулся к семейству: – Сейчас же показывают «Ледовый путь дальнобойщиков»[82].

Сдавленные смешки. Младшему Ангелу пришлось уткнуться в плечо сестры.

– Ш-ш-ш! – шикнула она хором с Сезаром.

Мэри Лу все еще была доброй католичкой. В некотором роде. Прикрыв рот носовым платочком, она коротко хохотнула и прошептала:

– Вот противный.

Минни села за спиной Младшего Ангела.

– Папочка, ты победитель, – сказала она.

Младший обернулся, и в его глазах читалось: Он всегда побеждает. И в ее ответном взгляде: Тебе это известно.

– Аминь, – угомонился наконец проповедник и скрылся за занавесом из искусственного шелка позади алтаря.

– А теперь семья будет говорить сама от себя, – провозгласил Старший Ангел.

Никто не был готов произносить речи, но elpatriarca[83] распорядился. И один за другим они выходили вперед и выдавали поэтические тексты в меру своих возможностей. А он сидел, сложив руки на тощем животе, кивал, улыбался и даже посмеивался, но не всплакнул ни разу.

* * *

15:00

– Ох, мама, – вздохнул Старший Ангел.

Он подвел ее. Это он понимал. Он столько раз ее подводил, по стольким поводам. Мать, отец, Масатлан и семья Бент, Браулио, Индио. Но для того, чтобы научиться управлять семейным судном, нужно было время. И ошибки неизбежны. Капитанами не рождаются, говорил он себе, капитанами становятся. Звучало, однако, не слишком убедительно.

Но мама. Поняв, что она не приняла его любимую Перлу, он позволил матери раствориться где-то на заднем плане его жизни. Ему хотелось думать, что мексиканская мать будет уважать мужчину, который защищает свою жену, вот только не учел, что у этой мексиканской мамаши собственные правила. Никогда никаких раздоров. Никакого неповиновения. И они были подчеркнуто любезны друг с другом. Но, приходя в гости, она при помощи нехитрых приемов всякий раз устраивала очередной террористический акт. Вроде бы случайно забредала в кухню и, как бы ненароком заглянув в шкафчики, могла сказать мягко и задумчиво: «Кажется, эти кастрюли и сковородки должны бы блестеть поярче. Хотя, может, они не грязные, а просто старые». Или дружески советовала Перле не просто споласкивать кофейные чашки, а мыть их губкой.

Старший Ангел не ластился к матери, не льнул к ней, как братец Сезар. Черт, да даже Младший Ангел обнимался с ней чаще, чем он. Сезар после каждого развода спал у нее на кушетке. Она до последнего дня стирала его шмотки и готовила еду для него – с собой на работу.

Каждый сын, убеждал он себя, страдает, потеряв мать, и осознает, как мало благодарил ее.

– Я ничем не отличаюсь от других, – вслух сказал он. – Просто муж и отец. Работающий занятой человек. Я хотел изменить мир.

Вокруг никого не было.

* * *

Старшему Ангелу исполнялось семьдесят. Ему казалось, это очень много. И в то же время он чувствовал себя совсем юным. И не собирался так рано покидать вечеринку. «Я старался быть хорошим», – сообщал он своему невидимому интервьюеру.

Мать дотянула до столетнего рубежа. Он рассчитывал, что уж по крайней мере до этой отметки доживет. В мыслях он по-прежнему был ребенком, хотел смеяться и читать хорошие книги, мечтал о приключениях и супе с albondigas[84], приготовленном Перлой. Жалел, что не учился в колледже. Что не бывал в Париже. Что так и не нашел времени для круиза по Карибам, потому что втайне мечтал понырять с маской и трубкой, и если бы поправился, непременно попробовал бы. Он все еще планировал съездить в Сиэтл. Посмотреть, как там живет его младший братишка. Он вдруг осознал, что не бывал даже к северу от Сан-Диего, в Ла Хойе, где собирались все богатые гринго с бриллиантами и загаром. Он бы прогулялся по пляжу. Почему у него нет ни ракушек, ни пустых морских ежей? Морские ежи внезапно показались очень желанным сувениром. И в Диснейленд он забыл съездить. Ангел в ужасе откинулся на спинку кресла: да он даже в зоопарк ни разу не выбрался. Едва удержался, чтоб не хлопнуть себя по лбу. Черт с ними, со львами и тиграми. Но ужасно хочется увидеть носорога. Он решил обязательно попросить Минни купить ему фигурку носорога. Потом задумался, куда ее поставить. Около кровати. Чертовски верно. Он сам как носорог. Он набросится на смерть и вышибет из нее дух. У Лало есть татуировки – может, и ему сделать? Когда выздоровеет.

Народ постепенно расходился. Кузены обнимали кузенов. Крепкие abrazos[85].

Ангел занялся инвентаризацией – развернул в уме таблицу. Будем искупать по одному греху в день и переносить в колонку ОПЛАЧЕНО. Сегодня он раскаялся, что всегда любил черепаховый суп. Sopa de caguama, какой он был жирный и густой. С лаймом и зеленью кориандра, со свежей тортильей, свернутой в трубочку и посыпанной солью, чтобы на ней задерживался бульон, и немножко чили. Вообще-то он не любил чили, но отец учил, что мужчина должен есть чили, пока пот не прошибет. Вроде это должно было защитить от рака. Старый Дон Антонио всякий раз чихал, когда ел чили, – чихал так, что прямо весь багровый становился. Но все равно тянулся за добавкой. Страдание – вот была его религия. Старший Ангел покачал головой. Но рот наполнился слюной от одной мысли о супе. Сейчас, правда, ему по-настоящему хотелось просто поплавать в море с черепахами и попросить у них прощения, что так долго считал их ласты деликатесом.

– Много проблем, – пробормотал он. – Y muchos cabrones[86].

Он наблюдал за гостями с невысокой дозорной башни своего кресла.

А ведь бывали дни, когда он не мог припомнить за собой ни одного греха. В такие дни он думал, что мог бы покончить со всеми своим прегрешениями. Очиститься. Но Ангел все же был умным человеком – слишком умным, чтобы попасться на эту удочку. В тени всегда маячил очередной грех, дожидаясь часа, когда выплывет на свет и уязвит его сердце.

Когда Минни, проходя мимо, задержалась на минутку поправить его в кресле, Ангел сказал:

– Mija, а у носорога такая толстая кожа, что ее не могут прокусить ни комары, ни мухи. Они ломают об нее свои хоботки.

– Как мило, – ответила она.

* * *

15:30

На минутку заскочить домой. Ему нужно сменить памперс перед похоронами. Бедняжка Минни, думал он. Вынуждена возиться с этим. Но ты должен делать то, что должен. Это семья, pues.

Друг Дейв подарил ему набор из трех изящных молескинов и велел записывать в них свои благодарности.

– Благодарности за что?

– За что хочешь. Я же не могу тебе подсказать, за что ты благодарен.

– Это глупо.

– Ну так разреши себе быть глупым. Ты слишком серьезно к себе относишься.

– Благодарность?

– Попробуй. Благодарность – она как молитва. Сможешь больше молиться.

– Наслаждаться манго и папайей – это молитва?

– От тебя зависит, Ангел. Тебе с ними хорошо? Ты по ним скучаешь?

– Claro que si[87].

– Ну вот. И потом, что плохого в том, чтобы делать глупости, если они помогают радоваться?

У молескинов было название: Мои дурацкие молитвы. Он клал один в карман рубашки, когда надевал рубашку с карманами. Или заталкивал под левую ягодицу, если сидел в своем кресле или лежал в постели. Он затерроризировал дочь требованиями купить синюю гелевую ручку G-2. Другими он писать отказывался. Такими ручками он пользовался на работе, и точно такие же ему были нужны сейчас.

манго

Это была первая строка. И сразу:

(дейв ты идиот)

На случай, если приятель когда-нибудь это прочтет.

брак

семья

прогулки

работа

книги

еда

кориандр

Тут он удивился. Интересно, откуда это всплыло. Кориандр? Потом:

мой младший брат

С каждым днем благодарения казались ему все смешнее. Но их оказалось немало, и они множились, как цветы в пустыне после дождя. Он не мог остановиться; дочери пришлось покупать вторую ручку, потом третью, потом еще пачку блокнотов.

цветы после дождя

сердцевина раскрывается, рассыпая крошечные яркие семена

Прежде он и не подозревал в себе поэтического дара, среди множества других достоинств.

* * *

Ему очень не хватало секса, хотя бы мастурбации. Нежная мягкость, которую он сейчас нащупывал, приводила его в отчаяние. Он всегда был великолепен в постели – большой, мощный, неутомимый. А ныне его достоинства померкли, и даже сам член поник и ничего из него больше не исторгнуть.

– Ay,chiquito![88] – кричала Перла, когда они занимались любовью. – Eres tremendo![89]

Он вспоминал коричневые соски – плывущих сквозь его дни странными тенями крошечных птиц, которых он не может коснуться. Почти маслянистые на языке. Ладони и пальцы ощущали душистый живот и ягодицы, даже если руки бессильно лежали поверх пледа. Он помнил сокровенный морской вкус своей возлюбленной. И вкус ее молока.

Он тосковал по прогулкам, по волнующим интрижкам с сестрами Перлы, хотя в этой части чувствовал себя виноватым. Особенно по поводу Ла Глориозы. Боже правый – даже сейчас она запросто может тормознуть грузовик, показав краешек бедра. Он целую вечность ничего не ощущал в своем орудии, но только представил Ла Глориозу в ярком платье и на каблуках – тут же вспомнил, каково оно, когда член наливается и пульсирует. Вдруг даже почудилось, что он выздоровел и вот-вот встанет. Ангел печально покачал головой.

Прогулки, сказал он себе. Сосредоточься на чем-то одном! Пройтись по парку, заглянуть в «Макдоналдс», под ручку с Перлой прогуляться вдоль Playas de Tijuana[90], глазея на вертолеты пограничной охраны к северу от ржавеющей стены, поесть такос с морепродуктами в киоске около приморской Арены. Свобода и мощь сильного здорового тела. Удобная обувь.

Он люто тосковал по своему прежнему телу.

Перла всегда догадывалась, о чем он думает. Особенно когда он думал о женщинах. Поэтому он постарался очистить разум. Он был первым в семье, кто начал пользоваться компьютером, и сейчас скомандовал себе: Перезагрузка. Перезагрузка, cabron. Ctrl-Alt-Delete. Полностью, Delete.

Es muy sexy, mi Angel[91], частенько говаривала Перла.

Трудно чувствовать себя сексуальным, когда кости превращаются в мел, а ноги ноют день и ночь. И когда ты в памперсе. Его мужественная дочурка спрашивает время от времени: «Папочка, ты уже сделал пи-пи?» Господи Иисусе. Прости, Господь. Но как так вышло, что он стал меньше собственной дочери?

быть выше своих детей

Старший Ангел всегда был их предводителем. С тех пор как Дон Антонио бросил их подыхать с голоду в Ла-Пасе, братья и сестры смотрели на него как на отца. А теперь он стал ребенком для собственной дочери. И она посыпает ему задницу детским тальком. Как в похабном анекдоте, которыми он любил дразнить семейство.

– Пап, ты в порядке? – спросила она.

– Я никогда больше не буду в порядке.

Он смотрел вдаль, и хотя она понимала, что в его душе много чего происходит, но не подозревала насколько.

Минерва – она ненавидела это имя. Но подружки сразу же заменили его на Минни, которое закономерно превратилось в Минни Маус. Никаких проблем с подарками на Рождество – у нее их целая коллекция теперь, всяких Микки и Минни. Плюшевые и пластмассовые, на толстовках и на подушках.

Ангел жестом подозвал каких-то малявок. Внуки, наверное. А может, и правнуки. Поблизости всегда крутилась парочка. У всех его детей есть дети, а у тех детей свои дети. И у племянников и племянниц тоже есть дети.

Малышня столпилась вокруг его кресла.

– Да, Папа?

– Когда я в прошлый раз был в больнице, – начал он, подчеркнуто правильно выговаривая каждое слово, по примеру Рикардо Монтальбана[92]. (Он говорил по-английски, потому что по-испански детишки могли произнести разве что taco и tortilla.) – Знаете, что случилось?

– Нет, Папа.

– Там был парень, очень-очень больной парень.

– Больнее тебя?

– Ay si. Такой больной, что пришлось отрезать от него половину.

– Круто!

– Ага. Парню отрезали всю левую сторону!

– Как это? Что, прямо всю, Папа?

– Todo[93]. Левую руку, левую ногу, левое ухо. Левую nalga.

Детвора загомонила – им нравилось, когда в беседе мимоходом упоминали задницу.

– Но знаете что?

– Что, Папа?

– Он сейчас в полном порядке!

До них не дошло.

И вновь идет дождь

16:00

горячий душ

водить машину

Перла натягивает чулки

яичница на сале

тортильи – кукурузные, не пшеничные!

Стив Маккуин

Явился Лало.

– Чистый и красивый, – доложил Старший Ангел. – Чувствую себя бодро.

Он говорил со своим мальчиком по-английски. И действительно великолепно себя чувствовал. Блокнот затолкал себе под зад. Он намерен победить.

– Я жив.

– А то.

Лало сменил форму на гражданское. Не хватало еще признаваться, что она ему стала тесна. И вообще он отлично выглядел в своем лучшем костюме. В своем единственном костюме. Старший Ангел повел его в торговый центр и выбрал элегантную пару, темно-синюю в тонкую белую полоску. Белую сорочку и темно-красный галстук. Стильные черные туфли.

Минни ушла вперед, с Перлой и Младшим Ангелом, который дожидался их на парковке. Еще один день, мечтал Старший Ангел, пока Лало катил его по щебенке к лужайке кладбища. Остался еще один день. До pachanga[94].

– Осторожней, сынок.

– Ага, пап.

– Не вытряхни меня из кресла.

– А что, забавно было бы.

– Ты что, меня не уважаешь?

– Ничего подобного! Со всем уважением к СГ, старой гвардии, так сказать!

– «Старой гвардии». СГ, поди, означает «старикашка гадкий»?

– Пап, да это шутка!

– Я знаю. Давай в темпе.

* * *

Какого черта папа так торопится? Старику нужна солидная доза успокоительного. Чувак, что за спешка? Если бы Лало оставалось два шага до могилы, он бы еле волочил ноги, выкурил косячок-другой, расслабился как следует и по ходу беззаботно и естественно там бы и очутился. Собственно, ровно тем он и занимается сейчас, ибо где мы все в итоге окажемся? В долбаной яме. Ну так сделай процесс muy suave[95], чувак, – не надо гонки, сбрось скорость.

Левое предплечье чешется как сволочь. Новая татушка: портрет папы, молодого, со старомодными мексиканскими усами. И надпись ПАПА 4EVER. Обошлась ему в 260 долларов в Сан-Исидро[96]. Хотелось почесать, но боялся, что ранки начнут кровоточить и запачкают новые шмотки.

Лало – последний из сыновей. Остальных забрала судьба. Один лежит здесь – близко к тому месту, где похоронят бабушку. Сразу подкатили слезы. Черт тебя побери, Браулио. Пятна крови держались на асфальте несколько дней, постепенно становясь коричневыми. Как озера смерти. Он с братвой стоял и смотрел не отводя глаз, и они тоже смотрели и смотрели, и плакали, и клялись отомстить. И мухи слетались, когда лужи крови подсыхали на солнце.

Почему никто не подумал смыть пятна? Мухи – блин, он ненавидел мух. В Ираке тучи этих долбаных мух. Хотя там кровь впитывается в сухую землю. Лужи быстро исчезают. Просачиваются сквозь пыль и гравий. Их видно, но словно в дымке, а вот запах – да, запах реален.

Он тряхнул головой.

А когда лужи высохли, налетели осы, усеяли их сплошным слоем и, подрагивая, отгрызали кусочки от подсыхающей кровавой корки. Браулио. Для него все в мире пропитано войной. Шрам на ноге огнем горит. Интересно, а его собственная кровь утекла в землю или какой-нибудь пес разгреб пыль и вылизал ее?

И другой его брат, его старший брат, ушел навсегда и даже не навестил ни разу. Индио. Да, окей, тебе же хуже. Culero[97].

Он покатил отцовское кресло быстрее.

– Я хороший сын, папа.

Старший Ангел поднял руку над головой, насколько смог, и Лало легонько хлопнул по ладони, погладил отцовские пальцы.

– Спасибо, mijo, – поблагодарил папа.

* * *

Старший Ангел торговался с Богом. Дай мне еще раз отпраздновать день рождения, и я все исправлю. Они навсегда запомнят этот день. И будут думать только о тебе, Господи. Про все эти чудеса, что ты сотворил. А? Типа как со мной. Как ты дал мне еще один день. Ты же все понимаешь, Господи. И тебе все по силам.

В памяти вспыхивали и гасли разрозненные картины прекрасного прошлого. Закаты над Ла-Пасом. Тени в руинах мексиканского собора, после того как рабочие выгребли оттуда птичий помет и дохлых голубей. Бесконечность складочек между бедер жены. Кит, которого он видел в море Кортеса, взмывший из воды и зависший над расколотой стеклянной гладью моря, словно сам воздух поддерживал на весу его невозможную громаду, и летающие рыбки, крошечные и белоснежные, словно попугайчики, проносившиеся под его выгнутым дугой брюхом и растворявшиеся в пене.

Он посмотрел наверх. Дождь до сих пор идет. Перла ненавидела дождь, но Старший Ангел понимал, что это знак. Грядет новая жизнь. Жизнь продолжается. Он вопросительно приподнял бровь, уточняя у Бога.

А там, впереди, Младший Ангел раскрыл зонт над Перлой. Она теснее прижалась к нему, и они вместе пошли по мокрой траве. Старшего Ангела не надуешь. Он знал, что Младшему всегда нравилась его жена. А кому нет? А что, если на одной из тех вечеринок, где текила лилась рекой… но нет. Невозможно. И с чего сейчас-то мучиться подозрениями?

Перла и Младший Ангел свернули в сторону, направляясь, он знал, к могиле Браулио. Но она так ни разу туда и не дошла. И сейчас начала оседать, рыдая, как он и предполагал. За десять лет так и не смогла преодолеть этот проклятый газон. Младший Ангел поддержал ее и почти поволок к месту похорон. Издалека ее сдавленные рыдания едва слышны. Но ему не по себе, как будто снится дурной сон. Ангел отвернулся, вбирая в себя окружающее – могилы, статуи, деревья, дождь, – потом опять перевел взгляд на жену и младшего брата.

А она тоже вся съежилась. Как и Старший Ангел. Маленькая стала совсем. Бедняжка Флака, в этом своем черном платье и шали. Кожа у нее по-прежнему очаровательно смуглая, хотя, по мнению его матери, чересчур смуглая. Мама Америка предпочитала мордашки посветлее. Но они с Перлой честно заслужили свои пигментные пятна, и шрамы, и родинки, и морщины. Ноги у нее искривились, и вены на них вздулись, но он отлично помнил, как Младший Ангел восхищался ногами Перлы, когда та была в расцвете. Как и второй его брат. Как и отец. Но Перла осталась его женщиной. И он восхищался ею такой, какой она была.

В молодости ей пришлось учить его, куда следует совать язык, но, однажды усвоив, он никогда не забывал.

– Я победитель, – вслух сказал он.

Единственный зонт, который сумели отыскать дома в безумной суматохе сборов на церемонию, – дурацкий детский зонтик. Но Ангел решительно раскрыл его. Стараясь не представлять, как он выглядит под розовой картинкой «Хелло, Китти». В воздухе висела легкая туманная дымка. Едва заметная, как раз подходящая для похорон.

Старший Ангел всмотрелся сквозь призрачную пелену: да, это он. Старик. Призрак Дона Антонио, элегантный, как всегда. Он маячил за деревом, дожидаясь, пока Мама Америка покончит с этим шоу, чтобы они вместе отправились танцевать на Сатурн. Старший Ангел кивнул отцу. Отец улыбнулся и скользнул обратно за дерево, лукаво прижав палец к губам.

– Лало, – обернулся к сыну Ангел, – смерть – это не конец.

– Да? Хм. Я подумаю об этом. (Для меня так вполне себе конец, пап.)

Обычно Лало не вылезал из спортивных шортов и старой тенниски «Ван Хален». Но бывают такие дни, как сегодня, когда нужно напомнить миру, что ты за человек. Серьезное дело требует почтительного отношения, и строгий костюм отлично демонстрирует почтение. Уважу папашу, мысленно усмехнулся он.

Но вот эта хрень про «смерти нет»? Ага. Нет уж.

Смерть точно и несомненно стала концом для его брата. Смерть – мерзкая тварь, забравшая половину парней в стране «Аллах акбар». Смерть должна была забрать его вместо них, забрать целиком, а не одно яйцо. А она просто раскрыла его ногу вдоль, ухватившись за мошонку, как за застежку-молнию, и расстегнула вдоль бедра до колена, вокруг колена и до самого ботинка. Просто позырить. Как там стейк внутри. Когда он вернулся домой, Индио дразнил его Однояйцевым. Лало не понимал, что здесь смешного, но хохотал до слез, приговаривая: «Это не смешно, придурок!»

Смерть?

Ему пальцев на руках не хватит, чтобы пересчитать ребят, которых он потерял прямо здесь, в этом городе. В «Макдоналдсе», в парке, под эстакадой на съезде к 805-му. И тот коп, которого Браулио с Джокером забили цепями. Парень так и не оправился. И на танцы не пойдет больше, если бы даже пришел в себя.

Вот это точно навсегда.

И да – ни одного сигнала ни от кого из них. Никто не возвращается. И эти мистические папины байки про брухо[98] – просто древняя мексиканская магическая хрень. Смерть – это не конец? Ну, возможно, если ночные кошмары считаются. В кошмарах их целые толпы, болтливых покойников. Папа, конечно, во многом разбирается, но oн не видел, как мозги размазываются по мостовой. Вояка, как все настоящие мужики, был философом. Дьявол, нога разболелась; хоть бы крошку чего-нибудь, чтоб облегчить боль.

А Старший Ангел думал: дети такие глупые, уверены, что прежде них на свете никого не существовало.

* * *

Лало знал, что в новом костюме выглядит стильно. И капли дождя на своей наполовину выбритой, наполовину лысой голове принимал с достоинством босса. Голова открыта стихиям, раз уж снял берет. Он воображал, что лицо его кажется вырезанным из темного дерева. Истинный воин чичимека[99], cabrones. Firme[100].

Усы у него чуть отросли, и клочок волос под нижней губой выглядел чертовски bandido. За темными очками абсолютно не видно глаз. Между тем он постоянно поглядывал по сторонам – следил за соседскими недоумками. Эти бандиты вечно нарывались на неприятности. От дурных соседей не убережешься.

А еще он вынужден был следить, не появится ли этот долбаный Пограничный контроль. И правительственные дроны. Выслеживающие цветных, пересчитывающие их.

Migra![101] Тихуанская родня почему-то называла Пограничный контроль «маленькой морской звездой». С какого хрена, хотел бы знать Лало. Но не мог вернуться в Тихуану, чтобы расспросить. Не сейчас точно.

В последнее время Пограничный контроль действовал втихаря – засылал своих агентов на родительские собрания в школах и хватал родителей-латиносов прямо по пути домой. Так, об этом позже. Он не допустит, чтобы ублюдки из migra зацапали кого-то из дядюшек или тетушек. Не сегодня.

Или его самого, если уж на то пошло.

Никаких копов. Он называл их chota или placa, на языке, которого не понимал отец. А его самого научили Браулио и Индио. Хотя Индио был пугливее остальных парней. Такой высокий, такой смуглый и, блин, – сплошные мышцы. Но он не был тем, кем казался. И он был лучшим из них. Браулио одурачил их. Весельчак. Мед и елей для мамы и папы. Никто не знал правды, кроме Минни. И за решетку попадал вовсе не Индио. Сажали всегда Лало.

Он уже пару раз побывал в тюрьме. Хреново, особенно в последний раз – федералы и все такое. Но самое отвратительное, что папина репутация страдает. Папа предупреждал, раз за разом. Если ты влип в неприятности, не только семью опозоришь, но еще и выяснится, что ты нелегал, и тебя вышвырнут из Штатов. «Не волнуйся, пап. Я же раненый ветеран». Ага.

Он же не просил младенцем тащить его через Тихуана-ривер. Но вот же. Едва Лало родился, в 1975-м, как папа решил, что пора им перебраться через границу в Сан-Диего, где он ныкался по норам и вкалывал, таких нелегалов еще поискать. Жил в доме у деда. «Строил для нас лучшую жизнь», как любил он приговаривать, когда по выходным удавалось прокрасться через границу в Мексику. Лало жалел себя: живет себе парень в Даго, считает себя Viva La Raza[102], американским чуваком, и вдруг выясняется, что он должен скрываться от Пограничного контроля. Ну не дерьмо ли.

– Ну почему вечно я? – вырвалось у него.

– Что? – отозвался Старший Ангел.

Лало обрадовался, что отец издал хоть какой-то звук, потому что когда он бессильно обмякал в кресле, похоже было, будто уснул или умер. Лучше бы ты не помирал, пап. Не в мое дежурство.

* * *

Лало заставил себя посмотреть на другой конец мокрой лужайки, на могилу Браулио. Больно, черт. На большее он сейчас не способен. «Привет, бро», – прошептал он. И довольно.

Браулио был уверен, что сумеет разобраться с иммиграционными делами. Минни тревожиться было не о чем. Гринга, ага. Сеструха родилась в Нэшнл-Сити, как настоящая американка. И не имеет отношения к этой фигне. И может голосовать.

Может, Браулио просто хотел быть хорошим. Поступать правильно. Кто знает? Обрести немножко смысла в жизни вместе с нужными документами. Лало знал теперь, что всякое возможно.

Браулио, когда его выгнали из школы за драку, все больше и больше времени проводил вне дома, переживал, что не оправдал ожиданий Старшего Ангела и Перлы. Вплоть до 1991-го, когда ему исполнился двадцать один год. И вот в один из дней, бессмысленно шатаясь по городу, он наткнулся на армейских вербовщиков. Им выделили маленький закуток в торговом центре, типа как у тех ребят, что норовят всучить тебе «волшебные» 3D-постеры и игрушечные вертолетики, которые злобными мухами жужжат над головой.

Браулио любил ходить в торговый центр, прихватив с собой Лало, они подкатывали к девчонкам, пробовали печенье в «Миссис Филдс». Обычно с ними тусовался Джокер, друган Браулио, шпана, но в тот день они гуляли только вдвоем. Браулио хотел прикупить джинсы в обтяжку, а Джокер, типа настоящий чувак, не терпел такое «эмо-дерьмо». Он весь день подначивал бы Браулио, что тот прикидывается gabacho[103], норовит казаться белым пай-мальчиком.

Итак, они вышли из «Гэп», и охранник проводил их немигающим взглядом киборга. Они хихикали, пытались смутить похабщиной девчонок-филиппинок в коротких шортиках. Но все, что смогли придумать, лишь «Охренеть!». Тут фокус в том, как ты это произносишь. «Оххххренееееть!» Как будто слово сделано из карамели и прилипло к твоим губам. «Оххххренееееть, крошшшка», и так слегка причмокнуть уголком рта и чуть тряхнуть головой. «В натуре». Можно еще скользнуть рукой по ширинке. Бедный Лало – он думал, это ловкий прием.

А потом Браулио увидел танк.

У задней стены Армейского уголка стояла винтовка М14; на плакате высотой в семь футов – танк, грозно выползающий из-за далекой и совсем нездешней песчаной дюны. На переднем плане этой динамичной сцены красовался юный светловолосый солдат, сияющий как «Отличник месяца». Вскинув большой палец, он демонстрировал миру упоительный восторг. У сержанта, сидевшего за столом, была здоровенная квадратная голова и ручка, сделанная из патрона 50-го калибра. Зубы сияли белым пластиком. Около закутка толпились мальчишки. Из-за их спин Браулио и Лало слышали восторженные и испуганные восклицания: э, чувак; firme, vato[104] и (видать, от недотеп, которые и «бро» сказать-то толком не умеют) бра.

Браулио, словно его притянуло силовое поле, сразу из 1980-х влетел в технологии будущего, в мир металла и двигателей. Лало почувствовал, что брат полностью освободился от семейных уз всего за пятьдесят шагов, которые отделяли его от вступления в армию США. Он так и не понял алхимии этого преображения.

Когда Лало догнал его – преодолев целую милю, по собственным ощущениям, – Браулио уже протолкался сквозь толпу братков и футболистов и сидел за столом, вешая лапшу на уши сержанту про тяжелую жизнь «латиносов».

– Короче, я не хочу вас, типа, обманывать, сэр.

– Не называй меня «сэр». Я зарабатываю на жизнь[105].

Браулио не знал этой присказки и решил, что сержант нереально крут.

– На мне и так уже несколько приводов, типа, задержаний, – признался он.

– «Приводы» – это ведь не про автомобили, надеюсь! А задержания – не про девчонок, у которых что-то там задержалось из-за тебя! Ха-ха-ха, – размеренно произнес сержант. – Осмелюсь предположить, «задержания» означают, что у тебя есть какие-то делишки с местной шпаной, потому что ты латиноамериканец и все такое. Ха-ха-ха-ха. Смотри сюда. – Он сунул свою патронную ручку под самый нос Браулио. – Лучшие парни, с которыми мне доводилось служить, были из чертовых пожирателей такос. Так-то, сынок. Без обид.

– Ну, у меня кой-какие проблемы с иммиг…

– Ни слова больше, – тяжелая ладонь миниатюрной пограничной стеной выросла перед лицом Браулио, – не говори ничего. Мне дела нет, из сухих ты или из мокрых, если понимаешь, о чем я[106]. Мокрый или сухой – мне плевать. И Дяде Сэму тоже нет до этого дела.

– В натуре?

Лало заметил, как сержант наморщил лоб, – он определенно неважно ориентировался в местном сленге.

– Если ты хочешь сражаться за свою страну, – продолжал врать сержант, – твоя страна готова сражаться за тебя. Нет больше той любви, и все такое. Будешь воевать за США, сынок, мы разберемся с твоими документами. Увольняешься – и опа, бинго, ты американец. Автоматико.

Браулио посмотрел на Лало, и лицо его было по-настоящему счастливым.

– Самое малое, что мы можем для тебя сделать, – сказал сержант, пожимая руку Браулио.

Браулио отслужил два года, большую часть времени в Германии, не участвовал ни в одном бою и вернулся домой с венами, полными героина.

Документы. Да, конечно. Вот только с ними была большая жопа, о которой Лало не знал, а Браулио прожил слишком недолго, чтобы выяснить правду. Многие ребята попались на этом, и потом все они мыкались по приютам для ветеранов в Тихуане, недоумевая, как так вышло, что страна дала им пинка под зад.

Про этого сержанта Лало вспомнил много лет спустя, когда влип в очередные неприятности. Не то чтобы совсем серьезные – так, мелкое мошенничество, связался «с местной шпаной», – но хотел завязать с этим, пока не стало хуже. В двадцать шесть вроде бы поздновато в солдаты, но правительство находилось в отчаянном положении, и они брали всех подряд. К тому же он понимал, что даже за мелкие преступления почти тридцатилетний мужик получит гораздо больше, чем глупый пацан. Сигарета с травкой, нож в кармане, уличная драка. А он хотел быть хорошим, как папа. Конечно, таким никогда не получится, но хотя бы таким же, как брат. Армия сделает из него человека, и ему казалось, что за себя стоит побороться. Поэтому отправился на поиски вербовщиков. Не подумав, что идет настоящая война. В странах, о которых он даже не слыхал.

И не рассчитывал подорваться в первом же рейде, в проулке, воняющем горелым мясом. Но когда папа приехал за ним в Администрацию по делам ветеранов – ему пришлось некоторое время ходить на костылях, – Лало чувствовал себя важным и ответственным человеком. Он был гражданином. Ему сказали, что кроме военного удостоверения личности ему больше ничего не нужно. И он поверил, и все было нормально, пока не дошло до дела, и вот тут-то он и вляпался. Вот тут-то и выяснилось, что его обманули. Вербовщики, армия – все они говорили то, что нужно, лишь бы заполучить еще одно тело на линию огня.

Хотя Лало и считал себя теперь стопроцентным американцем, все же наезжал в Тихуану потусить с дружками. В 2012-м он, лысый весь такой, бахвалился перед парнями в Тихуане. Был там чувак в Колония Индепенденциа[107], которому нужно было в Сан-Диего – ему пообещали работу на ипподроме Дель Мар, выгуливать лошадей после скачек. Он сказал, что может и за Лало замолвить словечко и вообще отсыплет капусты, если тот поможет. Глядишь, и нормальная работа выгорит, зависит, что босс решит. И Лало повелся.

Он тут же стал экспертом по подготовке нелегальных иммигрантов.

– Ты чикано[108], из Баррио Логан, – наставлял он ученика. – Никакой мексиканской фигни. Ничего лишнего, братан. Разговор веду я. – Он вручил парню бейсболку «Падрес»[109] и серферские очки. – Спросят, где родился, скажи Детройт, Мичиган.

– Porque?[110]

– Это типа в Америке, guey[111]. Типа реально далеко от Тихуаны.

– Orale[112]. Я понял.

– Повтори!

– Чикано! Логан! Детройт, Мичиган. Я все понял! США – до шиша!

– Скажи-ка «Детройт, чувак». Типа того. По-американски.

– Детройт, щувак.

– Да не «щувак»! Чувак!

– Чувакл.

– Так, все, забудь! Остановимся на «чикано». И «Детройте». Идет?

– Идет.

– Остальное беру на себя. Я же, в конце концов, американец.

В те далекие времена для возвращения в Штаты не нужен был паспорт. Лало катался на кабриолете «импала» 67-го года. С низкой подвеской, стильная мощная тачка, ярко-синяя, со светлой отделкой внутри. Он еще не рассчитался за нее со Старшим Ангелом. Но скоро получит работу, напомнил себе Лало. Теперь уже скоро.

Выбрал самую длинную очередь, рассчитав, что пограничник устанет и пропустит их побыстрее. На голове у него бейсболка с «Рэйдерс»[113], на коленях бутылка «Маунтин Дью», по радио играют всякое старье, а на антенне трепещет маленький американский флажок. Они подрулили к пункту пропуска, и пограничник оказался теткой, и она наградила его неприязненным взглядом, прежде чем Лало успел хотя бы улыбнуться.

– Гражданство?

– Соединенные Штаты, мэм, – короткий взмах армейским удостоверением, – «Пурпурное сердце».

– Угу. – Она поджала губу, предупреждая, чтоб не молол тут языком без толку. – Цель поездки в Мексику?

– Tacos el Paisano[114]. Ну и шопинг, конечно.

Наклонившись, она внимательно разглядывала его соседа, цыкнула зубом:

– А вы, сэр? Гражданство?

– Чикаго, шувак.

– Ясно.

– США. До шиша!

Кивнув, она включила рацию.

Лало занервничал.

– Все нормально? – Он улыбнулся «фирменной» отцовской улыбкой в надежде обезоружить тетку.

– Сэр? – обратилась она к его спутнику. – Где вы родились?

– Детройт! – браво ответил тот.

Она еще раз кивнула и отошла. Лало уже готов был врубить двигатель и свалить оттуда, как вдруг придурок с соседнего сиденья решил добавить.

– Детройт! – заорал он. – Мичукан!

Блииииин.

Их препроводили в зону досмотра и тут же надели наручники. С родителями он не смог увидеться вплоть до суда за незаконный въезд. И с удивлением, как и все прочие, узнал, что вообще-то не является полноправным американским гражданином. Несмотря на все усилия, Лало таки опозорил семью, когда его в итоге депортировали.

Сейчас он жил в гараже у отца, после того как под покровом ночи перебрался через Тихуана-ривер, словно гребаный нелегал. В Тихуане жилось нормально, но ему нужно было вернуться, чтобы заботиться о папе. Как только явился Индио с новостью о том, что Старший Ангел болен, Лало рванул на север. Взяться за ум, наладить жизнь. Накопить деньжат. У него ведь самого теперь дети. Типа надо заботиться. Не мог он опять облажаться.

– Chale![115] – громко сказал он.

– Что? – переспросил Старший Ангел.

– Ничего, пап.

– Опять говоришь как гангстер?

– Я просто сказал «ни за что». Типа, нет.

– Нет – по какому поводу?

– Нет – смерти.

– Так почему не говорить по-испански? Почему не сказать «нет» на человеческом языке?

– Не будь расистом.

– Мексиканец не может быть расистом по отношению к мексиканцу.

– В этом я не разбираюсь. – Лало озирался, высматривая детей. – Я чикано. И говорю как чикано.

– Я тебе не объяснял, что слово «чикано» произошло от «чиканери»?[116]

Вот дерьмо, подумал Лало.

– Мы на месте, пап. – Он остановил кресло.

Долбаный конфликт культур.

* * *

Лало улыбнулся, видя, как люди выглядывают из-под тента, сооруженного, чтобы прикрыть скорбящих от дождя, – правило гласит, что все должны видеть капитана, Старшего Ангела, и что его солдаты наготове. А почему, черт возьми, нет? Жизнь прекрасна. И он горд, что катит своего отца в кресле-каталке по зеленому газону.

– Орел в гнезде, – констатировал Лало.

И отогнул ногой тормоз, чтобы папа никуда не укатился.

Старший Ангел, обернувшись, рассматривал новые брюки сына. Пиджак. Вот татуировки – это плохо. Проклятые наколки чоло[117] на руке.

Я хочу, чтобы на моих похоронах мальчик прилично выглядел, думал он о новом костюме сына. Хочу, чтобы Лало смотрел на фотографию и гордился, что был одет с иголочки. Понимал, что одевался как настоящий мексиканец, а не американец. И он будет помнить, что этот костюм ему подобрал его старик и что старик сам установил дресс-код для своих похорон. И будет благоговеть.

Вот чего всегда желал Старший Ангел – внушать благоговейный страх.

Могила – маленькая открытая шахта среди плоских надгробий, мозаикой разложенных по лужайке. Рядом с теми, кто остался, чтобы выразить уважение семье, отдельной тесной группкой – братья и сестра Старшего Ангела. Мэри Лу, Сезар, Младший Ангел.

Вражда и междоусобицы на время прекращены. Впрочем, они утешаются тем, что укоризненно качают головами, подмечая мелкие промахи друг друга. А потом устраивают тайные сборища на кухнях, дабы расчленить свои отсутствующие жертвы. Когда все кончено, те скорее напоминают истрепанные лохмотья старьевщика. Убеждения и альянсы сменяются, как времена года. Риторическое оружие всегда наготове.

Минерва стояла над могилой брата, смахивая с плиты листья и капли дождя. Словно таким образом могла защитить его сейчас. В изумрудном свете, под печальными листьями клена. В волосах тысячей бриллиантов поблескивали капли дождя.

Младший Ангел подошел, встал рядом, склонил голову.

– Минни, – начал он.

– Мой старший брат.

Надпись на камне гласила:

БРАУЛИО ДЕ ЛА КРУС

1971-2006

– Почти десять лет, Tio.

Минни всхлипнула. Он протянул ей бумажный платок из запасов Мэри Лу для похорон.

– Я иногда прихожу сюда поговорить с ним. Он был такой паршивец. – Она высморкалась. – Я даже ела стоя, представляешь? Завтракала. Когда еще в школу ходила. Так он, бывало, подкрадется и как гаркнет мне прямо в ухо, и мои «Чириос» разлетаются по всей кухне. – Минни рассмеялась. – Дурак, – сказала она надгробию.

– Прости, что я не приехал.

– Я рада, что тебя не было. Это было ужасно. – Она осмотрелась. – Не нужна тебе эта муть. Хорошо, что у тебя есть свой мир далеко отсюда. – Она помедлила, но все же сказала: – Прости, что по пьяни написала тебе.

Он погладил ее по спине:

– Я почувствовал себя особенно близким человеком.

Младший Ангел боялся Браулио. Мальчишка был тощим, но жилистым, как Брюс Ли. Иногда напоминал добермана, дрожащего от ярости перед прыжком.

– Там, где ты живешь, там красиво? – спросила Минни.

– Красиво, ага. И еще там живет Снежный человек.

– Ты всегда меня смешишь, Tio. – Она приобняла его одной рукой. – Иногда я ненавижу этот город.

– Переезжай в Сиэтл.

– Нет. Это родина. Здесь мое место.

Оба обернулись.

– Кто будет тут всем заправлять, если я уеду? – вздохнула она.

– То-то и оно.

– Хотя знаешь, что я тебе скажу, – жалко, что мой старший брат ушел. Самый старший. Они с папой сейчас сильно не ладят.

Младший Ангел смотрел непонимающе.

– Индио, – пояснила она. – Он… выбрал другой образ жизни.

– Ясно. – Хотя на самом деле ничего не ясно. Младший Ангел простил себя за то, что не помнит подробностей, если вообще знал о них когда-то. И не хотел знать.

Но Минни явно не собиралась оставлять его в покое. Она достала свой мобильный, открыла страницу:

– Глянь его Фейсбук.

Портрет в профиле – Мэрилин Мэнсон несколько лет назад, во всей красе, в наряде трансвестита с накладными грудями. Имя – Индио Джеронимо. Не зная, как реагировать, Младший Ангел выдавил:

– Э, ух ты.

– Правда? – возмутилась Минни. – Тогда почитай, что тут сказано.

Не-цисгендерный, не-гетеронормативный воин культурного освобождения.

– И это мой брат.

– Минни, не уверен, что понимаю, что все это значит. Но могу представить, почему твой отец не может с таким смириться.

– Думаешь, у папы с этим проблемы? Спроси лучше мою маму. Она ведет себя так, будто Индио для нее умер. Делает вид, что даже не скучает по нему. А потом мы с ней тайком встречаемся с ним поесть оладьев, но только чтобы папа не знал.

Он попытался осмыслить патриархальную мудрость, в итоге лишь тихонько присвистнул и смущенно откашлялся.

Откровенно говоря, Младший Ангел почти не замечал Индио. Он не считал этих двух мальчишек частью своей семьи. И когда Индио годами то льнул ближе, то держался в стороне, Младший Ангел не придавал этому значения. Плохой я дядя, упрекнул он себя.

Он наблюдал, как Минни подошла к своему мужчине, взяла его под руку. Он даже не помнил, женаты они или нет.

Младший Ангел занял свое место в дальних рядах. Эль Индио, думал он. Актер или модель. Волосы до задницы, вот все, что он помнил. Подарил мальчишке записи Боуи. Старший Ангел и Перла это не одобрили. А что, если именно он стал катализатором случившейся сексуальной революции? И если так, к лучшему или наоборот?

Семейное наследие. Бесконечная драма. Поэтому он и живет в Сиэтле. Семья. Все это слишком сложно.

* * *

«Прости меня, мама, – шептал Старший Ангел, обращаясь к матери. – Прости, что у меня не осталось слез для тебя. Я уже выплакал последние. Знаю, ты поймешь».

дождь

Скорбящие родственники сгрудились под навесом. Протискивались поближе к голубой урне с прахом, установленной на небольшом возвышении, норовили прикоснуться. Открытую могилу окружали роскошные венки. И несли еще и еще – чьи-то мужья плелись от часовни с охапками цветов в руках. Курьер UPS разбирал венки, доставленные из Мексики. И никакого священника.

Холмик влажной земли прикрыт куском синей парусины. Подошла Минни, вытирая слезы. Ангел никогда еще не видел ее такой красивой. Ее парень неловко переминался рядом, сложив ладони на ширинке, будто ему не терпелось в туалет.

Младший Ангел понимал то, что, возможно, не осознавали остальные: именно Минни теперь становой хребет семьи. Минни, одетая в черно-синее, волосы спадают каскадом волн и локонов, ногти выкрашены в два тона. Она произносит «Dios te bendiga[118], бабушка» перед урной с прахом. А ее мужчина смотрит на Минни ошарашенно, словно получил табуреткой по башке в драке. Взгляд Истинной Любви.

Старший Ангел наблюдал. И не мог вспомнить имени парня. Какого черта? Он ведь много лет с ним знаком. Потом понял, что вдобавок не помнит имени парня из телевизора. Того, чернокожего, из вечерних новостей. В очках. Как зовут мужа сестры Перлы, Лупиты, того pinche американца в рубахе цвета фуксии, он тоже не помнил. Черт побери. Бог, извини.

Он размышлял, внимательно изучая толпу собравшихся. Почти все девицы на высоченных каблуках. Они вязли в мокрой земле, накалывали на каблуки опавшие листья, как уборщики, собирающие мусор в парках. К соблазнительной лодыжке Лупиты чуть выше левой туфли прилипли целых три листа.

Некоторые дамы, чтобы не увязнуть в газоне, стояли на плоских могильных камнях. Ангел покачал головой, представляя, каково бедолагам-покойникам, глядящим снизу под их юбки.

Ла Глориоза держалась поодаль под собственным зонтом, в удобных черных туфлях без каблуков и в черном плаще от Burberry. Массивные французские очки. Слегка раздражена. Тихонько плачет. Она плачет обо всех них. О себе. В сотне ярдов от семейного участка находилась могила, которую она не осмеливалась навещать. Она даже не смотрела в ту сторону. Да, смерть Браулио – огромная трагедия, но он не единственный, кто погиб в ту ночь. И к той, другой могиле она повернулась спиной. Потом справилась с приступом вины и стыда за свою трусость. Посмотрела на Младшего Ангела. Она всегда считала его красавчиком. Мексиканки, напомнила она себе, женщины определенного возраста, не в силах устоять перед голубыми глазами. Закусила губу. Estupida[119]. Разбитое сердце желает того, что ему совсем ни к чему.

Он заигрывал с ней, вспомнила Глориоза. Todavia lo tienes[120], убеждала она себя. Чуть стянула плащ – формы, может, и стареющие, но все еще формы. Всякий раз, когда Глориоза оборачивалась, он поспешно отводил глаза, словно тайком наблюдал за ней. Что за ребячество. Любой другой мужчина посмотрел бы прямо в глаза, смущая и вгоняя в краску. А уж когда она покраснеет, смело подошел бы и встал рядом.

Ей хотелось, чтобы он заявил свои права на нее. Только сегодня. Чтобы ей не приходилось стоять тут в одиночестве и мокнуть под дождем, как жалкому щенку.

Бывали времена, когда все они готовы были упасть к ее ногам. А она небрежно отшвырнула бы любого. А сейчас он может лишь любезно предложить ей руку, чтобы проводить. Глориоза тряхнула волосами. На случай, если он опять ее разглядывает.

* * *

Средний братец Хулио Сезар и его джинн среди жен, Паз, стояли рядом с сестрой Мэри Лу: Сезар – караульным между враждующими женщинами. Демилитаризованная зона, а не человек. Братья всю жизнь дразнили его Дональд Дак – он ничего не мог поделать со своим голосом.

Смогут ли дамы продержаться всю церемонию, не затеяв свару, это большой вопрос. Как только Паз чуть наклонялась метнуть ядовитый взгляд в сторону старшей сестры Сезара, он отважно смещался чуть вперед и своим подбородком перекрывал линию обстрела. Его прелестная вторая бывшая жена стояла поодаль с их общими сыновьями и вообще на него не смотрела. А первая жена? На ранчо где-то в Дуранго[121]. Старший Ангел, наблюдая эту картину, читал мысли, отчетливо написанные на лице брата: О чем я, черт побери, думал?

Поделом тебе, констатировал Старший Ангел. Я вот всю жизнь прожил с моей Флакой. И гордо вскинул подбородок.

Он уже купил двойной участок на кладбище, неподалеку от маминого. По другую сторону маленького клена, укрывавшего могилу от солнца. Рядом с Браулио. Они с Перлой будут лежать рядом. Так что под юбки ему заглядывать не удастся. На камне будет написано ФЛАКИТО И ФЛАКИТА, а ниже их имена и даты. Перла, кстати, хотела соврать насчет даты рождения, когда заказывали надгробие.

И они навеки останутся рядом. А со временем созвездием угасших звезд вокруг них вечным сном уснут их дети.

* * *

Лало шагнул к Младшему Ангелу.

– Ты как, Tio? – шепнул он.

– Исполняю свой долг.

– Понятно.

– Твоя бабушка была добра ко мне. Говорила, бывало: «Я твоя мать номер два».

Краем рта Лало выдавил ухмылку и серию одобрительных щелчков: скитч-скитч-скитч.

– А я ведь даже не видел твою маму, а?

– Вроде нет.

– Она белая.

– Абсолютно. А ты как, в порядке?

– В полном, Tio. Все путем.

– Ну, глянь, какие дела! – с напускным пацанским оживлением воскликнул Младший Ангел.

– А то. А где твоя жена, Tio?

– Ушла.

– Ушла в смысле ушла? Или умерла?

– Ушла. А с ней вся моя мебель.

– Блин. Она белая.

– Ага.

– Друг, – сказал Лало, – в следующий раз бери цветную. Не бойся совершить расовое преступление. (Скитч-скитч-скитч.) Тупую и цветную! – подтолкнул его локтем Лало.

– Orale, – ответил Ангел, а что еще он мог сказать?

Лало хохотнул, и они по-приятельски стукнулись кулаками. Потом Лало подтянул рукав, демонстрируя татуировку ПАПА.

Младший Ангел понимающе кивнул:

– Надо бы и мне такое сделать.

– Твоя должна быть БРО.

Они помолчали, оглядывая печальное собрание.

– В этой семье, – заметил Младший Ангел, – определенно много разговаривают. Но я не могу понять о чем. И кто все эти люди? – Он показал Лало свой блокнот, чем страшно развеселил племянника.

– Разговоры, ага, – наконец выговорил тот, отсмеявшись. – Все, что нам остается, это разговоры.

И с этими словами Лало вернулся на свой пост телохранителя за спинкой инвалидного кресла.

* * *

Поднялась небольшая суматоха, толпа расступилась, и на авансцену вывалился бедолага Кеке Контрерас. Он до сих пор играл в Барби, почти все из которых были голыми, а некоторые и без голов. Кеке напялил подаренный кем-то чудовищного размера жилет. Коричневая фетровая шляпа, доставшаяся от какого-то доисторического дядюшки, поникла под дождем. Ему могло быть и тринадцать, и семьдесят. Глаза косые. Неопрятная всклокоченная бороденка. Кеке его прозвали, потому что он не выговаривал слово «крекер». А печенье этот малый любил. Но известен был в округе постыдной привычкой забираться к людям в дом и воровать «Лего». «Лего» Кеке любил даже больше, чем печенье «Орео» или безголовых Барби.

Он приблизился к урне с прахом.

– Бабуля, – объявил он, – ты была самой лучшей бабулей на свете. – Обернулся к толпе: – Правда?

– Правда! – отозвался хор.

– Я хорошо поступил?

– Отлично, Кеке! – выкрикнул Старший Ангел. – Мы гордимся тобой, mijo!

Кеке, воодушевленный, снял шляпу.

– Старший Ангел! – воскликнул он. – Ты самый лучший Старший Ангел на свете. Как жаль, что ты помираешь.

Оглушительная тишина. Кашель.

– Мы все умрем, Кеке, – проговорил Старший Ангел. – Но не сегодня.

Кеке заулыбался.

– Она была моя бабушка? – спросил он.

– Нет, Кеке, – ответила Ла Минни.

– Я твой кузен?

– Сосед, Кеке.

Кеке радостно вскинул вверх кулак. Потом вспомнил, что надо сделать вид, будто утираешь слезы, и уковылял прочь.

– Секси леди, – пробормотал он. – Пурпурная дымка[122].

Младший Ангел наконец выдохнул. Еще одной катастрофы избежали. Семья – слишком большая ответственность. Спасает только тысячемильная буферная зона.

Настоящий внук подтолкнул вперед свою четырнадцатилетнюю дочь, и та сыграла на скрипке. Фракция vida loca[123] поверить не могла, что девчонка из наших играет на скрипке. Они одобрили. Это было чертовски неплохо. Папаша пихал девчонку в музыку, потому что хотел пристроить в какую-нибудь группу марьячи. Но сама она мечтала играть классику и сумела пробиться в школьный оркестр. Она покрывалась мурашками от Дебюсси, а не от Селены[124]. Парни-vatos хвостом за ней ходили. Только хипстеры из колледжа иронично усмехались и глумились над каждой фальшивой нотой.

– Великолепно, mija, – крикнула Минни.

Публика аплодировала.

Несколько мужчин выступили вперед и спели душераздирающую балладу, от которой у всех встал комок в горле. Всем хотелось отвести взгляд. И все уставились на дождь. И держались за руки.

– Ну что за мрачное дерьмо, – буркнул Лало, который не выносил слез.

Старший Ангел завертел головой, разыскивая младшего брата.

Молодежь стояла в Новой Американской Позе: головы склонены, руки сложены на груди, с виду молящиеся монахи, но на самом деле строчат в своих смартфонах. Украдкой делают селфи и постят в социальных сетях: Я НА ПОХОРОНАХ ABUELA[125]. Люди с именами Ла Вера или Вьехо Медведь отвечали комментариями типа О, ЧЕРТОВСКИ СОЧУВСТВУЮ, MIJA!:(

Старший Ангел нашел взглядом Младшего. Тот тоже уткнулся в телефон.

* * *

16:48

Дома. Как так получается, что ты завершил целую эпоху и похоронил столетие жизни, а к ужину успел вернуться домой? Старший Ангел не мог смириться с этой подставой, на которую все они натыкались. Смерть. Какой идиотский розыгрыш. Каждый старик подходит к финальной черте, которую не видят слепые младенцы. И внезапно все стремления, поиски, страсти, мечты, страдания, труды, надежды, томления, скорби ускоряют обратный отсчет на пути к неизбежному наступлению тьмы.

Когда у тебя было впереди семьдесят лет, ничто не имело значения, хотя сам ты, наверное, считал свои переживания очень важными. Но не чувствовал жгучей потребности предпринимать какие-то действия. А потом приходит день рождения, в который ты думаешь: У меня осталось в лучшем случае двадцать лет. И эти годы тоже ускользают во тьму, до следующей мысли: У меня есть пятнадцать лет. Десять. Пять. А жена твердит: «Живи спокойно, не тревожься. Да ты прямо завтра можешь попасть под автобус! Никто не знает, когда наступит конец».

Но ты знаешь, что она точно так же, лежа в ночи рядом с тобой, подсчитывает оставшиеся годы, даже если сама не желает в этом признаться. Волнуется, что каждый приступ боли слева в груди может стать тем самым последним инфарктом. А потом оказывается, что у тебя больше не осталось никаких лет. Только дни.

И вот она, награда: осознать в самом финале, что каждая минута стоила того, чтобы сражаться за нее до последней капли крови и страсти. И большая их часть спущена в унитаз незамеченными. Он видел шестьдесят девять рождественских рассветов. Да черт их побери! Извини, Бог. Этого недостаточно. Совершенно недостаточно.

А ты заполняешь свои часы суетой. Как сейчас. Дом будто раздувается, как резиновый, как в старом мультике: музыка и пыль прорываются в трещины стыков качающихся, пляшущих стен.

Старший Ангел инспектировал свои владения.

* * *

Дети заплатили за свой собственный отдельный навес: контора, организующая свадьбы, натянула над крыльцом и частью двора белое виниловое покрытие на алюминиевых стойках. Она же установила длинные складные столы. И складные стулья. На оставшемся свободном пространстве – маленькая сцена с колонками усилителей для торжественных поздравлений и импровизированных декламаций. Под голубым пластиковым балдахином.

Машины запрудили весь квартал, но тут народ вечно толпился семьями, так что сразу не скажешь, кто здесь явился в гости к Старшему Ангелу, а кто завис, пересматривая лучшие эпизоды НФЛ, или пришел к родне на праздничное тамале[126]. Половину подъездной дорожки занимал минивэн. Старшего Ангела ввезли в дом через гараж – Лало был недоволен, потому что ворота гаража были одной из стен его спальни и, когда эта стена поднялась, его постель и прочее барахло оказались на виду у всей улицы. Впрочем, на дорожке обычно стояла пара трейлеров, так что никто не разглядел его маленькую империю. Хотя постеры «Чарджерс» свалились на пол.

Это был классический южнокалифорнийский дом в стиле «ранчо», построенный в 1958-м. В мексиканском районе к югу от Сан-Диего, между Нэшнл-Сити и Чула-Виста. Ломас Дорадас. Раньше тут жили моряки – матросы-англичане, ветераны разных войн и докеры с верфей Нэшнл-Сити. Рыбаки-баски, добывавшие тунца. Постепенно сюда стали переселяться филиппинцы, а потом они уступили место raza[127].

На всех окнах решетки, которые пугали посторонних и которых никто из местных фактически не замечал. Ни одна из бабулек на улице не желала, чтобы в дом забрался какой-нибудь мифический пачуко[128] и уволок ее коллекционные тарелки «Франклин Минт». Джон Уэйн и ангелы с огненными мечами, защищающие белокурых деток, украшали стены кухонь по всей улице.

Пальмы. Бежевые стены, местами раскрашенные под кирпич. Крытые битумом кровли. Каждый дом площадью 1250 квадратных футов. Пять типовых проектов, ради разнообразия все развернуты под разными углами. Лантана и герань, вездесущие колибри и кактусы. Перед домом Старшего Ангела на тощем газоне клонилось дерево юкки, обложенное по кругу камнями.

В каждом доме четыре спальни, гостиная, две ванные и удобная кухня-столовая, из которой раздвижная дверь ведет на задний двор размером в четверть акра. А уж там возникали мириады гаражных королевств, по мере того как безработные детки возвращались домой к Маме.

Америка, pues.

У Старшего Ангела на задний двор выходила каменная терраса, крыша которой вздымалась выше самого дома. Чахлый засохший плющ, редкие пятна алленрольфии и одинокий психоделический кактус нопаль, разросшийся до размеров диковинного доисторического дерева. Если подняться над кактусом и посмотреть на юг, то можно увидеть, как мерцают огни на радиобашне Тихуаны. В темноте даже Тихуана выглядит россыпью бриллиантов.

За все это Старший Ангел щедро заплатил.

Там во дворе стоял еще один дом, по виду и размеру как гараж. Его называли мастерской Старшего Ангела, но уже много лет никто туда не совался. На двери висел здоровенный замок. Раньше они время от времени выращивали цыплят на заднем дворе, и задняя стена мастерской была стенкой курятника, где они соорудили насесты и гнезда, чтобы куры откладывали там яйца в сено. Каждый день свежие яйца. А Перла запросто, не моргнув глазом, рубила головы цыплятам – и сразу в кастрюлю. Пока соседи не нажаловались, и тогда власти вмешались и разломали курятник.

С тех пор Лало прозвал соседей «куро-стукачи».

Перла сидела за столом на террасе и растирала ноющие колени. Свора ее собачонок крутилась вокруг, как ожившие эмпаньяды, нажравшиеся мета. «Ay, que perritos»[129], – усмехалась она. Порода чивини. Помесь чихуахуа и таксы. Минни называла их «голыми кротами», она часто водила своих детей в зоопарк и разбиралась в таких вещах. Минни бывала даже в художественном музее.

Перла наблюдала, как собачки то и дело поднимаются на задние лапы и пританцовывают вокруг лодыжек рабочих.

Ей не хотелось остаток дня вспоминать о кладбище.

– Mija, – позвала она Минни. – Минерва! Café, si? Por favor, mi amor[130].

Минерва, мысленно фыркнула Минни. Почему ей досталось такое идиотское имя?

– Уже, ма! – отозвалась она. – Сейчас несу!

– Que?

Перла жила в Соединенных Штатах всего лишь сорок один год – не могла же она зубрить английский ночи напролет.

– Gracias, mija.

К примеру, если Перла решала ласково назвать свою дочь honey, милая, она по-прежнему делала это на испанский манер – la honis. В ее представлении «honey» начинается с мексиканского j и заканчивается долгим е. La jo-nees.

Перла тихонько вздохнула, обращаясь к Мадонне Гваделупской. Она знала, что настоящие молитвы, молитвы женские, не нуждаются в словах. Неужели мать по одному вздоху не поймет свою дочь? Молитва ее такова: Этот праздник – слишком тяжкое бремя. Дева лишь кивнула в ответ. Она-то все знала про то, как мужики могут морочить голову.

Сестры помогали, конечно. Лупита, Глориоза. Они всегда были рядом с ней и с Ангелом. На праздниках, похоронах, свадьбах, родинах, крестинах, днях рождения. За чашкой кофе. После разводов. Заходили на ужин или на завтрак, распить бутылочку или поиграть в домино.

Перла наблюдала за суматохой – как мелюзга носится по двору с кротособаками чивини. Лупита шустрила на кухне. Ла Глориоза опаздывала – это она должна была обуздать детвору и направить их буйство в нужное русло. Глориоза была directora de eventos[131]. Вся жизнь – как танец. Она всегда опаздывала. Ла Глориоза – да, если ты блистательна, можешь делать все что пожелаешь. А мир может подождать.

Перла закурила. Она бросала уже лет пятьдесят. Пожала плечами. Подумаешь, даже Ла Глориоза иногда покуривает.

Прищурилась.

Кто все эти детишки? Внуки. Правнуки. Племянники. Внучатые племянницы. Соседи. В углу околачивается какой-то высокий чернокожий мальчишка.

– Mijo! – позвала она Лало. – Хуан! Нет, Тонио! Нет! Диго, Тато. Como te llamas, pues. Ven![132]

Она никак не могла вспомнить имя, ну и ладно.

Лало в гараже пересматривал старые видеокассеты Старшего Ангела. У него там настоящая видеотека в картонных коробках. Сейчас как раз включил ужастик середины 80-х – «Каннибалы-гуманоиды из подземелий». Поставил на паузу. Выкатился из гаража и потрусил к матери. Он сменил костюм на пуловер «Чарджерс» и широченные шорты «Гангста». Черные «конверсы» на босу ногу. По пути бросил маленькому жирному пацану:

– Yo, mijo, не будь уродом!

Склонился над Перлой, чмокнул ее в макушку:

– Я Лало, ма. Не Тато. Что случилось?

Минни принесла кофе.

– Вали отсюда, яйцеголовый.

– Моя не есть яйцеголовый. Следи за языком, куколка.

– Ну так себе яйцо, всмятку, – уточнила Минни.

– Сейчас врежу.

Перла по-испански спросила:

– Кто вон тот негр?

– Это твой племянник, мам, – ответил Лало.

– Что у него на голове?

– Бейсболка «Падрес».

– Как его зовут?

– Родни.

Минни поставила перед матерью чашку кофе.

– Подвинься, бильярдный шар. – И погладила Лало по бритой голове.

– Куколка, – грозно предупредил он, – смотри, чтоб никто не подрезал твои стринги.

– Заткнись, сопляк. Дурак.

– Жизнь удивительна, Минерва, – сообщила дочери Перла. – И полна чудес. Я видела привидение.

– Круто, мам. – И Минни поспешила обратно в кухонное рабство. Несколько ошарашенная, но со стариками всегда так. Мало того, что папа несет бред, так теперь еще и мама туда же.

– Не будь задницей, Минни! – крикнул вслед Лало. Татушка ПАПА НАВСЕГДА по-прежнему чесалась.

– Pobre[133] Родни, – вздохнула Перла. – Ему неуютно здесь?

– С чего это? Он же у нас, этот чокнутый Родни. Он тут всегда, мам.

– Я никогда не была достаточно белой для семьи твоего отца, – сказала Перла. – Она тоже не была белой, Мама Америка. Смуглая, como café con leche[134]. Но белее меня. O si, mijito. Я слышала, как она называет меня индианкой. Я же не глухая, а! – Она отхлебнула кофе. – Слишком горячий. Кто варил? Да ладно. Я никогда не нравилась твоей бабушке. Она считала меня женщиной низкого сорта. Называла меня проституткой.

Лало не знал, что на это сказать.

– Блин, – пробормотал он в итоге и вернулся в гараж смотреть кино.

Пытался отключиться от всего. Час назад звонил его сын. Они знают, кто это сделал.

– Сделал что? – спросил Лало.

– Замочил дядю Браулио.

– Да ладно.

– Зуб даю, пап, – сказал сын. – Че будешь делать?

И Лало сказал:

– Я?

* * *

17:00

Младший Ангел припарковался дальше по улице. В водосточных канавах было сыро, но под привычно палящим солнцем все выглядело пыльным. Трава пожелтевшая, а стены выцветшие. Сам он вырос в белой части города. Ребята в школе думали, что он француз.

Но дом его находился здесь – квадратная коробка площадью 1200 футов. Бугенвиллеи. На подъездных дорожках брошенные скутеры и трехколесные велосипеды. Баскетбольные кольца на стенах гаражей. Однородный классовый слой, назидательно заговорил в нем преподаватель. Музыка вот только разная.

Он шел по улице и чувствовал себя словно под прицелом видеокамеры. Или будто из каждого окна подсматривали любопытные. Глядят на «краун вик» и думают: свинья! Он понурился, опустив плечи, как будто мог стать меньше ростом, а еще лучше – невидимкой.

Кто этот gabacho?

А, это тот гринго-мекс.

С виду типичный наркоша.

Он всегда чувствовал себя неловко, запросто входя в дом Старшего Ангела и Перлы, как делали все остальные. Как будто еще не заслужил членства в их клубе. Но если он стучал или звонил в звонок, его непременно бранили. Разве брат стучится? Поэтому он собрался с духом, решительно отодвинул тяжелую решетку и шагнул внутрь. Вокруг большого стола в гостиной собрались люди. Бейсбольные кепки с названиями команд. Сигареты.

Только что появилась Ла Глориоза, она стояла в алькове, освещенная солнцем сзади, руки на бедрах. Золотистая юбка словно подсвечивала смуглые лодыжки. Контуры ног, затянутых в колготки, отлично видны сквозь ткань юбки. Распущенные по плечам волосы мерцали искорками – точно блики на чернильном море.

Она заметила его. Он улыбнулся. Она была великолепна, как ацтекская богиня, нарисованная на бархате, в лавчонке с тако. И мускулистая.

– Mi amor[135], – сказал он.

– Ay, tu[136]. – У Ла Глориозы не было времени на глупости. Она резко вскинула голову, движением подбородка прогоняя его. Кудри взметнулись – поставила на место.

Он ответил коротким недоуменным движением бровей.

Голова опустилась, кудри рассыпались по плечам – примирение возможно. Она взглянула исподлобья, как волчица. Он вспыхнул, глаза влажно блеснули.

Ее левая бровь медленно приподнялась и замерла. Он смотрел на ее ключицы. Потом ниже, но в рамках приличий. Медленно подняв взгляд, встретился глазами с ней. Улыбнулся краем рта.

– Не дури, – сказала она.

Со двора вошла Перла за добавкой кофе.

– Es mi[137] малыш! – воскликнула она, проковыляв к Младшему Ангелу, и ласково погладила его по лицу. Смерила взглядом их обоих и решительно заявила: – Даже не думайте.

Ла Глориоза скорчила ему рожу, наморщив нос, и, скрывшись за буфетом, принялась грохотать чем-то в раковине. С деланым раздражением. Родись он с гребешком на голове, перья уже встопорщились бы и он упорхнул бы на поиски самого красивого прутика для нее.

– Tu hermano esta en su cama[138]. – Перла махнула в сторону комнаты, где отдыхал Старший Ангел. – Все время в кровати.

– Он, наверное, жутко устал.

– Siempre. Pobre Flaco[139].

Она озиралась, покачивая висящей на пальце кофейной чашкой. Младший Ангел забрал у нее чашку, подвел Перлу к маленькому алюминиевому столику и усадил.

– Я принесу.

– Спасибо. Leche[140], пожалуйста. Y azucar.[141]

– Si.

– Сахар, побольше сахару.

Ла Глориоза отскребала вчерашние кастрюли, стоя спиной к нему. Подойдя вплотную и наклоняясь за кофейником, он тихонько втянул ее запах. Она почувствовала, как он льнет к ней, голубая электрическая молния полыхнула у ее шеи, но Глориоза не подала виду.

Он положил ладонь ей на спину:

– Позволь.

Глориоза подпрыгнула.

– Мне шестьдесят лет, – прошипела она.

– Шестьдесят – это новые сорок, – ответил он. – А мне за пятьдесят. Так что ты моложе меня.

Ей пришлось задуматься.

Кофейник громко булькнул.

– Не шути со мной, – сердито прищурилась она.

Кофе кипел. А он стоял так близко к ней, что чувствовал тепло ее тела. От нее пахло миндалем и ванилью.

Наверное, она не помнит, как однажды, когда оба они были на очень много лет моложе, на одном из редких сборищ в доме его отца она выпила слишком много коктейлей. Учила его мать танцевать латино. Ла кумбия. Румба. Ча-ча-ча. К концу вечера она изрядно надралась и, наткнувшись на него в коридоре около спальни, которую использовали как гардеробную, прильнула, настойчиво требуя: «А ну поцелуй меня на ночь, ты, плохой мальчик».

Он неловко чмокнул ее.

«Так женщин не целуют, – сказала она. И поцеловала его в губы. – Вот как целуют женщин». Сгребла свое пальто и исчезла, точно призрак из потустороннего мира.

– Я не шучу, – сказал он.

– Думаешь, это так просто!

– Это просто.

– O si, cabron? И чего ты от меня хочешь? – Она сдула прядь, упавшую на лицо. Вот ведь pendejo!

– Хочешь, чтобы я прекратил?

Она раздраженно швырнула кастрюлю в раковину. Уставилась в кухонное окно, на vatos, болтавшихся на дороге. Тряхнула кудрями. Вздохнула.

– Нет, – ответила наконец.

Он налил кофе, взял баночку концентрированного молока, сахар и отнес Перле.

– Растворимый? – спросила та.

– Нет. Из кофейника.

Перла скривилась. Эти старики, им лишь растворимый подавай.

На него она даже не глянула. Лишь повела бровью в сторону Глориозы.

– Колибри.

– Я?

Она молча подула на кофе.

А он размышлял, как бы объяснял значение этого слова студентам. Еще одна мексиканская идиома. Пчела? Нет. Шмель? Не-а. Колибри? Создание, перелетающее с цветка на цветок и собирающее нектар.

Он откашлялся:

– Я…

– Ступай поговори с братом, – оборвала его Перла.

* * *

Но сначала он задержался в гостиной, рассматривая документы, подтверждающие гражданство Старшего Ангела. Тот вывесил их в рамочке на стене, чтобы все могли восхищаться. По углам прикреплены миниатюрные американские флажки. Выцветшие фотографии детей – Индио и Браулио. Младший Ангел присмотрелся: а он был красавчиком, этот Браулио. Херувим прямо. И маленький Лало, пухлощекий и кудрявый. Минни, очевидно, еще не родилась.

Рядом висел большой семейный портрет. В массивной белой раме с золоченой резьбой в виде виноградной лозы. Мама Америка с фотографией отца. А вокруг нее Старший Ангел, Мэри Лу и Сезар. Вот так вот. Его они и не подумали пригласить. И вовсе не стремились выказать тем самым презрение. От этого еще обиднее почему-то.

За плечом возникла Минни.

– Вся наша семья, Tio, – сказала она.

– Почти.

Она удивленно посмотрела на него, потом на фото, опять на него, на фото.

– Ой.

– Да.

– Упс.

– Маленькая оплошность, – c деланой жалостью к себе произнес он.

– Личностный кризис, а?

– Все, тайна раскрыта.

– Ты не одинок, в смысле не ты один чувствуешь себя одиноко. Кое-кому из нас знакомо это переживание. – И она вышла за дверь и побрела по улице.

А ему пришлось сделать еще четырнадцать шагов до входа в спальню.

* * *

Ему было страшно.

Младший Ангел был уверен, что брат умер. Или что он в каком-нибудь жутком медицинском состоянии. Или от него воняет какой-нибудь дрянью, и им обоим будет неловко.

Но все страхи оказались напрасны. Старший Ангел сидел, опираясь на подушки. В белоснежной сорочке и удобных пижамных штанах. На ногах белые спортивные носки. И пахло от него детской присыпкой и чуть-чуть потом.

Старший Ангел проповедовал группе подростков, которые неловко переминались в изножье его кровати. У всех девчонок одна рука лежала поперек живота, словно поддерживая ребра, а вторая бессильно свисала. Парни затолкали кончики пальцев в карманы джинсов.

Старший Ангел вещал:

– Панда заходит в ресторан.

– Да, Папа.

– Si. Садится за стойку и заказывает еду и пепси.

– И что дальше, Пап?

– Он поел, выпил, вытащил пистолет и пристрелил повара.

– Чего?!

– А уходя, проорал: «Погуглите это!» – Старший Ангел улыбался, как городской сумасшедший, глаза блестели совершенно безумно.

Дети переглянулись.

– И чего, они погуглили?

– Конечно. И знаете, что там говорилось?

Они помотали головами.

– Там было сказано: «Панда. Растительноядное млекопитающее, которое питается листьями и побегами растений». – Он рассмеялся.

Дети опять переглянулись.

– До меня дошло, – выговорил толстенький пацан.

– Кыш отсюда, mocosos[142], – распорядился Младший Ангел.

Подростки поплелись к двери.

– У меня нет соплей, – возмутился было толстяк.

По всей кровати разбросаны газеты. Старший Ангел по сто раз пересматривал страшные картинки. Мертвый малыш лицом вниз в полосе прибоя. Утонул и выброшен на берег, как маленький узел никому не нужной одежды. Старший Ангел видел, что младший брат глаз не сводит с фото. Он аккуратно сложил газету и пристроил ее на тумбочку у кровати.

– Никому не нужны иммигранты, – сказал Старший. – Он утонул, этот мальчик.

– Я знаю.

– Стремился к новой жизни.

– Я знаю.

– Так выглядят и наши, – продолжал Старший. – В пустыне.

Наши.

– Я должен подумать об этом, – сказал Младший Ангел. Ему вдруг пришло в голову, что, может, Старший вовсе не такой уж ярый республиканец. Оказывается, он почти ничего не знает о старшем брате. – Но мы-то живем тут давным-давно. Кажется, в пустыне не так много тел из семейства де Ла Крус. – Он не мог остановиться, хотя лицо брата потемнело. – Мы ведь теперь американцы, нет? Ну, в смысле, уже семья постиммигрантов. Через сколько, почти пятьдесят лет?

– Госссподи.

– Но я по-прежнему мексиканец, – не унимался Младший Ангел. – Мексиканский американец? Но будем откровенны, я не живу в этом, как его, Синалоа.

Старший Ангел вытер губы. Ему показалось, что они влажные, но на деле растрескались.

– Наверное, это приятно, Carnal, выбирать, кто ты такой.

Младший Ангел отстраненно уставился в угол комнаты.

– Сегодня у тебя не получится.

– Что именно?

– Втянуть меня в любимую игру «я больше мексиканец, чем ты».

– Мне показалось или ты только что признался, что ты гринго?

– Иди в жопу, – проворчал Младший.

– Culero[143].

Каждому внезапно опять было по одиннадцать лет.

– Окей, – дернул плечом Старший Ангел. – Я завтра помру, так что все в порядке.

Господи в Бога душу мать Иисусе. Младший Ангел дружески улыбнулся.

– Садись. – Старший похлопал по кровати.

Этническая гражданская война вроде бы пронеслась мимо, подобно вечерним дождевым облакам, что спешат к востоку, чтобы пролиться над горами Куаймака.

– Эй! – Глаза Старшего Ангела сияли темными кострами. – Помнишь, как отец чистил апельсины?

– Я помню нашего отца, ага, – кивнул Младший Ангел.

Старший намек понял.

– Наш отец. Он посыпал апельсины чили.

– И солью.

Им обоим это почему-то показалось забавным.

– Он снимал кожуру одной длинной лентой, – воскликнул Старший Ангел. – И делал змей из апельсиновых корок. Каждый раз.

Теперь они хохотали во весь голос. А неплохо вот так посмеяться. Бессмысленно. Безопасно.

– При мне он называл их глистами, – сознался Младший.

– А я тебе рассказывал… – И Старший Ангел рухнул в пучину повествований. Шутки и печали. Таинственные сказки их предков. Вопросы о Сиэтле. Когда он начал в подробностях рассказывать о каждой склянке с таблетками на своей тумбочке, и о дозировке, и о режиме приема, Младший Ангел сломался – забрался наконец на кровать старшего брата.

тишина

хорошие разговоры

устрицы

день без боли

Ночь перед торжеством

22:00

Когда Перла в конце концов добралась до их комнаты, Старший Ангел уже спал. Дни казались ей бесконечными. Столько дел надо переделать, столько всего организовать, так много молитв. Иногда ей казалось, что у нее самой опухоли. Но не решалась сознаться в мрачных мыслях. Она не заслужила жалости к себе, убеждала она себя. Совсем скоро и так появится время для этого.

Почти все уже разошлись. Ла Глориоза вытолкала Младшего Ангела из дома, как бродячего кота. Разве что шваброй не отходила. Теперь и ей пора. Она надела пальто и поспешила к машине, крепко сжимая ключи в кулаке – на случай, если вдруг пристанет какой pendejo. В сумочке у нее есть газовый баллончик. И электрошокер, купленный в Тихуане. Она не в настроении сейчас.

Ла Минни отправилась в «Данкин Донатс» и купила своему мужчине коробку пончиков. Ему точно будет в кайф приговорить несколько пончиков. Она не понимала, как ему удается сохранить кубики на животе, учитывая всю ту дрянь, которую он поглощает. Ей же приходится выкладывать целое состояние за горячие обертывания, чтобы избавиться от лишнего.

Старший сын Минни, моряк, рассказывал, что в Портленде есть что-то типа вуду-магазинчика пончиков. Можно, к примеру, купить гроб, набитый пончиками. Чокнутые хиппи. Ребята с его судна повернуты на кленовых пончиках c беконом. Она, пожалуй, не отказалась бы попробовать. И мужику ее понравилось бы.

А в доме самые упертые продолжали о чем-то брюзжать в гостиной. За закрытой гаражной дверью блямкали и завывали видеоигры. В дальней комнате малышня сопела и похрапывала в обнимку с собачками.

Перла пошла в ванную, почистила зубы, разделась, не зажигая свет. Она не нравилась себе в зеркале. Теперь она носила здоровенные белые бабушкины панталоны. И лифчик едва удерживал массивную плоть. Ну что ж, холмы стареют, но на них по-прежнему распускаются цветы. Семьдесят – трудный возраст для женщины, которая воображает себя по-прежнему тридцатипятилетней, слегка располневшей в бедрах, но все еще изящной.

Она натянула ночную рубашку и тихонько заползла в постель. Тут нужно особое умение, чтобы не тряхнуть ненароком матрас. Старший Ангел может быть мил и дружелюбен целый день… пока не толкнешь его нечаянно. Тогда он взрывается яростью. И кто угодно расплачется, если он заорет «Идиотка!».

Зубы стиснуты до боли в челюсти. Сначала одно колено, потом другое. Щелкают. Она поморщилась.

Осторожно примостилась и очень медленно опустила голову на подушку. Она спала на левом краю кровати. Тумбочка с его стороны – склянки с лекарствами как макет фантастического города. Пластмассовый небоскреб, набитый разноцветными таблетками. Завтра, думала она. Diosito lindo, дай пережить завтра.

Он услышал, как ее голова легла на подушку, и спросил:

– Флака, все ушли?

Проклятье!

– Флако! Я думала, ты спишь.

– Я и сплю. Но слежу за тобой даже во сне.

В последнее время он порой говорит странные вещи. Хотя он всегда их говорил. Он гений. А гении несут всякий бред. Но сейчас он еще более странный, ведет себя как brujo[144] где-нибудь в джунглях. Заявил тут Минни: «Реки верят в Бога». И что это должно означать, а? А бедному Лало сказал: «Птицы всегда знали язык мертвых».

Однажды за завтраком он посмотрел на нее и говорит: «Флака, вселенная может поместиться в яйце». Мягко и осторожно, потому что не знала, как реагировать на эти выпады, чтобы не распалять его, она переспросила: «Да что ты, правда, Флако?» «Да. Но птица, высиживающая это яйцо, должна быть такой огромной, что мы не можем видеть ее. Интересно, что вылупится, когда вселенная треснет?» Она ответила: «Как интересно», а сама мысленно взмолилась, прося помощи у Господа и Девы Марии.

– Флака, – произнес он бодро и безмятежно, как будто они сидели за обедом ясным летним днем.

– Si?

– Помнишь, когда мы познакомились?

– Как я могу забыть? Спи.

– А потом я тебя целый год не видел.

– Да.

– А потом встретил тебя в кино.

– Я знаю, Флако. Я же там была. Спи уже.

– В гадком маленьком кинотеатре, мы его называли «Клоповник».

– Ага, ты там подцепил блох. Грязь была страшная.

– Мы смотрели фильм про кукольных людей. И ты сидела впереди меня.

– Про марионеток, Флако. У меня до сих пор кошмары.

– Я принес тебе пепси-колы.

– «Севен-ап», Флако. Ты называл его «ун-сьете-уп».

Оба рассмеялись.

– А потом… – протянул он.

– Перестань.

– На пляже.

– Фу, свинтус! – простонала она, закрыв ладонями лицо.

– На тебе было белое платье. И ты легла на песок. И я гладил твой зад.

– Эй, Ангел! Довольно!

– Ты лежала на моем пиджаке. И когда я гладил тебя, юбка задралась.

– Dios!

– Ты дрожала. Я видел, как твои пальцы впились в песок.

– Ох.

Ему было семнадцать, а ей шестнадцать.

Луна в ту ночь была как локон Божий. Ребятня из secundaria[145] запалила костер метрах в трехстах от них. Вода была совсем черной, и белая пена прибоя светилась в темноте, и цепочка огней далекой автострады, рассыпанных серебристыми монетами, мерцала среди возвышенностей под призрачным небесным сиянием. Началось с поцелуя. Ее язык проник в его рот. Узкий, прохладный, хранящий вкус клубничного сока, который они только что купили на malecon[146]. Ангел сразу понял: этот язык – то, что надо. Она знает жизнь.

Сначала он опустился на колени рядом с ней. Вода, просочившаяся сквозь песок, намочила брюки. Он никогда раньше не прикасался к девушке. И ошалел, чувствуя, какие упругие у нее плечи и как они расслабляются под его руками. И как она вздыхает. И под тончайшей мягкостью податливой плоти ощущаются ребра. Ткань одежды не сдерживала жар ее тела. Лямки бюстгальтера на спине. И эти припухлости по бокам, где начиналась грудь. Он дрожал, но совсем чуть-чуть, как после долгой дороги с тяжелым грузом в руках.

А потом вдруг он уже гладит и раздвигает ее бедра, сам не понимая, как здесь оказался. Прильнул к ней. Вдыхая запах ее волос и ее духи. Ощущая будоражащий жар ее бедер даже сквозь брюки. И потом это белое платье, оно задиралось все выше. Появился новый запах? В горле жгло, он до боли стиснул челюсти. Перевел взгляд вниз и увидел, как подол платья поднялся, открывая ноги. И уже не мог остановиться. Он наклонился, заглядывая туда. Она знала, что он смотрит – бедра напряглись, она вся дрожала, – и, совсем ничего не понимая, он понимал, что происходит сейчас между ними. А потом на него нацелились холмы ее голых ягодиц.

– И я увидел твой зад.

Она рассмеялась своим низким похотливым смехом.

И руки скользнули вверх по бедрам и вошли в нее. Она вздрогнула и застонала, а он наконец выдохнул. Пальцы осторожно двинулись в жаркую влагу, он все время боялся, что не справится с собой, лицо пылало, руки тряслись. Она внутри была как океан.

– Я вся теку, – прошептала она. – Для тебя.

У него самого штаны промокли. Он не понимал, что происходит. Это что, всегда такое с мужчинами? Переживал, чтобы она не заметила. А потом забыл обо всем.

Это останется лучшим моментом его жизни до конца дней.

Они лежали в своей постели и одновременно на том далеком теплом пляже. Она прижалась головой к его плечу.

– А что потом? – спросила она.

– Ты была у меня первой.

– Ay! Какой ангел.

Он нежно коснулся ее лица.

– Я целовал тебя внизу!

Гордясь собой, он удовлетворенно заложил руки за голову. Прохладный трепет ее смуглых изгибов. Роковые тени между ягодиц. Сладковатый запах ее кожи и ее зада. Ее терпкий вкус, подобно алкоголю, струился по его жилам, кружа голову. И руки дрожали. Хотелось закурить.

Помолчав, она заметила:

– Но это еще не все.

Привычная уютная тишина растеклась между ними, теплая и грузная, как раскормленный кот.

– Я устал, – сказал он.

– Спи, – ласково похлопала она его по плечу.

– Я – астральный объект, – сообщил он. – И мне не нужен отдых.

– Ah, cabron! – усмехнулась она.

– Я могу странствовать, выйдя из тела.

– Que que![147] – возмутилась она. В темноте не видно, но, кажется, он улыбался.

– И для этого мне не нужно инвалидное кресло, Флака.

– О чем это ты? Ты точно сходишь с ума. Сначала моя задница. Потом выход из тела. Прекрати говорить глупости.

– Поцелуи в твою задницу помогают выйти из тела.

– Я тебя честно предупреждаю…

– Младший Ангел пошел к Мэри Лу. Я только что видел его. Будет спать у нее на диване.

– Ты меня пугаешь.

– Я не псих. Просто внимательно смотрю вокруг и вижу, что происходит. И я узнаю, куда отправится моя душа, когда я закончу с делами здесь.

Вдох замер в ее груди.

– Тогда не смей заглядывать в ванную моей сестры.

Он фыркнул:

– Мне нельзя навестить Ла Глориозу в пенной ванне?

– Нет!

Они лежали в темноте, а сотни туманных образов парили над ними.

– Хорошая жизнь, – сказал он.

– Благодаря тебе, Ангел, – взяла она его за руку.

– Благодаря тебе, Перла.

– Мы сделали это вместе.

– Eso si[148], – зевнул он и повернулся к ней. – Но сейчас я устал.

– Спи.

– Больше чем устал.

Долгая пауза.

– Флако, нет.

– Похоже, время пришло, mi amor.

– Нет. Нет.

– Моя работа закончена, Флака. Наши дети уже выросли. Думаю, это конец.

– Ангел. No digas eso[149]. – Она сердилась на него, как прежде, бывало, мама. – Ты опять говоришь как сумасшедший. У нас внуки! Твоя работа не закончена! А как же я?

Он вздохнул, сжал ее руку.

– Не изводи меня.

– А то что?

– Отшлепаю тебя тапком.

– О, это было бы приятно.

Он улыбался, она чувствовала.

Помолчав с минуту, она спросила:

– Флако? Ты не станешь смотреть на мою сестру голую, ладно?

Но он уже похрапывал.

* * *

22:30

Младший Ангел вытянулся на кушетке у Мэри Лу. Она и слышать не пожелала, что он переночует в отеле. И неважно, что все его вещи остались в превосходной комфортабельной комнате с кондиционером. Сестра выдала ему зубную щетку и полотенце. Даже купила в «Таргете» комплект трусов и милую футболку с Бобом Диланом. Амфетамин 1965-го – Дилан, с губной гармошкой, волосы дыбом. Мэри Лу мимоходом подумала, что парню надо бы постричься.

Ее дети жили в Л.-А. Учились в колледже. Затевали собственный бизнес. Рожали ей внуков. Распространяли семя.

На кушетке не так уж плохо. Ну, это не совсем ее кушетка, это кушетка ее матери. Грозной и величественной Америки. Младший Ангел частенько о ней вспоминал и всякий раз хихикал. Никто больше не считал мать забавной. Но они и не видели того, что видели Ангелы.

Порой, когда становилось совсем уныло, один из них скажет, бывало, «Попугай». А остальные не возьмут в толк, что здесь такого уморительно смешного. Их, конечно, бесконечно донимали расспросами, но ни один из братьев не сознался. Оно было их священной тайной, это воспоминание. Только для них. Младший Ангел подумал, не посвятить ли Мэри Лу, но решил, что пока не время. Позже.

Но подмывало расколоться прямо сейчас. Все изменялось. Очертания новой парадигмы в трансграничной семейной динамике: теорема.

* * *

Мэри Лу три года прожила со старухой, ухаживая за ней. После развода она осталась на улице, на собственное жилье средств не было. Да, неловко в шестьдесят девять жить в доме у мамы. Но никто больше не мог все бросить и нянчиться с бабулей. Вот уж точно пути Господни неисповедимы.

– Hermanita[150], – улыбнулся Младший Ангел.

Ей нравилось, что он обращается с ней как с маленькой, как будто она совсем еще подросток.

– Бррратетссс, – шутливо отозвалась она.

– Как все оно тут устроится, интересно? – повел он руками.

Мэри Лу сидела на табуретке и меланхолично поедала M amp;M’s с арахисом из маленькой миски, которую держала на коленях. Ла Глориоза все пыталась затащить ее в спортзал. Она-то на диете уже сорок лет. Ну, сейчас Глориоза далеко. И пускай себе ест что-нибудь другое. А они просто две бледные души во тьме мира, притихшие в своем убежище. Как будто все идет своим чередом. Как будто ночь не таит угроз. И молчаливые холодные звезды пляшут вокруг них.

Они всегда говорили по-английски, с редкими всплесками испанского.

Глядя на Младшего Ангела, ни за что не догадаешься, что он мексиканец. Если не присматриваться. Невестка Паз, когда не шипела на него злобно, называла «нос апачи» – nariz de Apache. Ей же невдомек, что почти привлекательная горбинка на этом носу появилась от кулаков Старшего Ангела.

Мэри Лу наблюдала за братом из кухни. Маленький гринго. В конце концов, его мать американка. Все с ума сходили, когда Папа Антонио бросил их ради gringa. Старший Ангел назвал это «покупкой кадиллака». Она усмехнулась. И тряхнула головой.

– Ay Dios, – сказала она, как многие поколения мексиканских женщин.

Они с Младшим Ангелом были совсем чужими. Познакомились, когда ему уже исполнилось десять. Маленький конопатый толстячок.

– Y tu, – спросила она тогда, – como te llamas?[151]

– Ангел.

– Как это – Ангел? Ангел вон он! – возмущенно крикнула Мэри Лу, указывая на старшего брата.

Он пожал плечами:

– Папа, наверное, забыл, что уже использовал это имя.

И все страшно развеселились. Так было похоже на папу. Даже сейчас она невольно улыбнулась. А потом улыбка погасла, и Мэри Лу сунула в рот новую порцию шоколада.

Откровенно говоря, Младший Ангел не любил, когда грызут с хрустом. Он вырос в одиночестве и не получал удовольствия от чужого чавканья. Но остальных членов клана оно, похоже, успокаивало.

– Братишка, – сказала Мэри Лу. – Знаешь, Ангел долго не протянет.

– Я знаю.

– Но он хотел отпраздновать юбилей, pues. Последний день рождения.

Она поднялась на ноги – опять разболелись – и принесла блюдо мексиканских pan dulce[152]. Он не мог устоять перед пряниками в форме свинки – marranitos[153]. А ей нравились разноцветные мягкие плюшки, посыпанные кокосовой стружкой. На кофейный столик рядом она поставила стакан молока. Младший Ангел сел, потянулся за молоком.

– Все понимают, что до следующего он не доживет, да?

– Большинство. Разумеется. – Она пожала плечами, надкусила булочку. – Некоторые люди не слишком сообразительны.

– Позвольте Старшему Ангелу, – вздохнул Младший, – самому позаботиться о своих похоронах.

Он вспомнил, как Лало сказал: «Разговоры – все, что нам осталось». Перед сном они смотрели шоу Джимми Фэллона, а Младший Ангел думал: И это все? Жизнь просто заканчивается? А мы смотрим телик?

* * *

Младший Ангел лежал на разложенном диване и думал. Под грудой разноцветных пледов из Тихуаны, которые обожают скупать туристы. Я ходячий стереотип, думал он. Где мое сомбреро?

Его подруге в Сиэтле неизвестно имя, под которым его знают здесь, – для нее он не «Ангел». На севере он пользовался своим вторым именем. Габриэль. Очень романтично.

Ангелом называла Дона Антонио, их Великого Отца, его мать, легендарная Мама Мечи, бабушка всего племени. Он был ее малышом, которого все звали chiqueado, избалованный, – в гораздо более мягком американском определении. Мальчик, окруженный заботой со всех сторон, которого носят на руках, каждую царапину его зализывает мама, и все, что он делает, прекрасно и правильно. Старший Ангел и его сестра не могли не обратить внимания, что эту безжалостную старуху по-английски звали Мерси[154].

Своего отца дети считали Первым Ангелом – El Primer Angel. Как в латиноамериканском романе – у всех мужчин в семье должно быть одно и то же имя. На всякий случай в запасе была сестра Анжела, а одну из внучатых племянниц назвали Анхелита.

Водоворот, вихрь. Отдельные яркие вспышки семейной истории кружили на ветру, как обрывки цветной бумаги. Пока вдруг из ниоткуда не рухнула громада признаний и откровений и не разогнала веселую попойку, которую устроили воспоминания.

Он закинул руки за голову.

Младший Ангел Габриэль был Третьим Ангелом, после Старшего Ангела и Дона Антонио, Первого Ангела. Он завис мухой в паутине браков своих родителей. Дон Антонио, язвительный, злобный и настороженный, сидит в углу комнаты, кипит от ярости по поводу расового пренебрежения со стороны gringo cabrones[155] за годы его убогой иммигрантской жизни. Сигаретный дым валит изо рта и ноздрей, как из горящего сарая, а обломанные зубы похожи на ветхие доски в двери этого сарая. Зубы стерлись до кровоточащих пеньков от еженощного скрежета. Ночные кошмары, порожденные чувством вины и сожалением о многочисленных грехах, обрекали его на непрестанную боль во рту. Те, кто не испытывал боли, приводили его в бешенство. А те, кто боялся боли, кто не страдал столь же мужественно, как его былые жертвы, не заслуживали пощады и должны были быть смешаны с грязью.

Дон Антонио видел людей, которых били батогами, а они при этом издавали гораздо меньше звуков, чем его сыновья, разбив коленку. Причинять боль детям означало готовить их к жизни. На Младшего Ангела он смотрел со страхом и отвращением. Никакой радости мучить его, но это отцовский долг. «В толк не возьму, – признавался Дон Антонио Старшему Ангелу, – гений он или психопат».

– Он американец.

– Chingado.

Дон Антонио бесновался из-за матери Младшего Ангела – слишком американки. Бетти. Он искал настоящую, абсолютную Americana, и нашел. Сплошь молоко и мед. Васильковые глаза. Считала себя главной. Делала из его сына какого-то американского педика. Покупала ему комиксы и музыку всяких хиппи. Когда же мальчик переходил границы, все же просила Антонио взять в руки ремень. Но были наказания гораздо лучше, чем ремень. Отличные способы сделать из него мужика, но с любовью. Антонио курил, сверкал глазами и думал: наглый маленький ублюдок. Младший Ангел оставался в этом статусе независимо от того, что делал Дон Антонио.

Папа. Умер и недосягаем более чем когда-либо. А сейчас и Старший Ангел умирает.

У брата всегда был низкий голос – не бас, а глубокий звучный баритон. Сильный. Наверное, самое гнетущее ощущение от его физического состояния вызывает не чудовищная худоба и ставшее крошечным тело. Но голос. Слабенький пронзительный альт. Как будто старший брат надышался гелия. Или угасание тела повернуло время вспять – и к нему вернулся голос малыша Ангела. Голос шестилетки и глаза шестилетки. Два пылающих угля на угасающем лице – черные глаза сияли безумным светом, жадным стремлением к радостям мира, развлечениям и страстям. С неистовым восторгом они рвались к жизни.

Никогда прежде Младший Ангел не видел старшего брата таким воодушевленным. Он, казалось, настолько заряжен энергией, что если бы ноги могли его удержать, вскочил бы с инвалидного кресла и пустился в пляс с внуками. Несмотря на очевидную боль, он постоянно улыбался. Один из дядюшек, многозначительно приподняв бровь, покрутил пальцем у виска, но Младший Ангел знал, что брат вовсе не псих.

На своем одре, когда они лежали рядом, деля подушку, он спросил:

– Что ты сейчас преподаешь, Carnal?

– Рейнольдса Прайса.

– Кто это такой?

– Романист, поэт.

– Прочти мне строчку.

– «Я жду Иисуса в той комнате, что сплошь из соли».

– Хорошо, – сказал Старший Ангел, поразмыслив немного. – Это про меня.

– Он дальше говорит, что если плакать, то комната растает.

Старший Ангел потер глаза.

– Так и есть.

– Он уже умер, – сказал Младший.

– Я догадался по его стихам.

Густая темная шевелюра Старшего Ангела после химиотерапии превратилась в седенький ежик. Кое-где на голове заметны родинки. Но зато с такой прической он выглядит опасно молодо. Дон Антонио всегда стриг мальчишек коротко. Младший Ангел стал первым, кто отрастил дебильные патлы и опозорил всю семью, проколов уши. Впрочем, довольно скоро новая эпоха катком прошлась по всей родне, и племянники открыли для себя «Ван Хален», маллет[156] и набили татуировки. Еще одно потерянное поколение.

Старший Ангел на пару с отцом свирепо вбивали испанский язык в Младшего. А он продолжал говорить по-английски. В конце концов, на этом языке он общался со своей матерью. Вышла ничья.

– Это я подсовывал тебе книжки, – напомнил Старший Ангел. – Не забудь.

– Я никогда не забывал. Но потом и я подсовывал книжки тебе.

– Мистические детективы про Трэвиса Макги[157].

Младший Ангел усмехнулся.

– Перла их выкинула, из-за девок на обложке.

К этому нечего было добавить.

* * *

01:00

В итоге Минни свернулась калачиком на диване. Мужчина ее уснул в спальне. Она не чувствовала себя виноватой, что дожидалась, пока он захрапит. Слишком устала, чтобы сейчас тискаться. Отхлебнула вина. Храп. Почему-то от него клонит в сон. Ладно, сейчас без нежностей, но, может, потом, попозже.

Она от многого устала. Поэтому просто сидела в темной гостиной, курила, думала и слушала негромко Джона Ледженда и Принца. Бокал белого вина. Ломтик персика в бокал. Лак на ногтях – три оттенка лилового. Темный, светлый и нежно-лавандовый. Левое запястье свободно охватывает тонкий золотой браслет. «Маус» – старомодным курсивом.

Поставила еще раз «Маленький красный корвет». Минни не плакала. Но иногда ночами ей хотелось лишь «темноты на коже»[158].

* * *

02: 00

Его разбудила боль, как часто случалось.

Перла тихонько пыхтела во сне. Такое мягкое пфф одними губами. Он потянулся к тумбочке, нащупал таблетки кодеина, проглотил пару, запив глотком тепловатой воды. Оказывается, он ненавидит привкус хлорки. Вот по этому точно не будет скучать.

– Зато дешевле, чем покупать воду в бутылках, – сказал он вслух.

– Пфф, – отозвалась Перла.

Ангел прислушивался к звукам дома. По дому-то он наверняка будет тосковать. Дом немного обветшал, это так. Покрасить бы не мешало. Обновить ковровое покрытие, да и мебель тоже. Шторы. Недавно он удивился, заметив, что одно из задних окон закрыто фанерным листом. А стены сплошь в дырках от гвоздей, царапинах, обшарпанные. В старой комнате Браулио потолок в углу в разводах, крыша протекает.

Старший Ангел вспомнил, как залезал туда в грозу с банкой гудрона и шпателем. Тогда он еще ловко лазал. Вскочил на внешний водяной фильтр, потом на крышку маленького водонагревателя, закрепленного на стене кухни. И оттуда на самый верх, под проливным дождем, и замазывал дырки в рубероиде, пока не убедился, что течь прекратилась. Лежа в темноте комнаты, он чувствовал запахи – калифорнийского дождя, влажной земли, рубероида и гудрона.

На мгновение он оказался там, на мокрой крыше. Вновь переживал восторженное удивление – вот он стоит, широко расставив ноги, на крыше собственного дома и с высоты смотрит на мир. Видит, как молнии бьют в холмы над Тихуаной. И в мире, расстилающемся перед ним, сплошные возможности и шансы.

О, тогда этот скромный дом казался им дворцом. Как и сейчас. Каждый божий день, даже в самом запущенном уголке собственного жилища, он помнил, что однажды сумел вырваться из Тихуаны на север. И теперь у него есть собственный настоящий американский дом.

Ангел бесшумно выплыл из тела и встал с кровати. Прошел по коридору. Как чудесно освежает бриз, когда пронизывает насквозь. Он находит опухоли и охлаждает их. Какое облегчение. Как прохладная вода на солнечные ожоги. Очень хорошо. Gracias.

В гостиной два дивана стоят вплотную друг к другу. Один купили давным-давно в рассрочку, и они с Перлой знали, что Минни заделали именно на нем. Он знал это наверняка по той простой причине, что в те времена у них не хватало кроватей на всех, и чтобы Браулио мог спать нормально и хорошо учиться в школе, они с женушкой ютились на диване. Но из школы парня все равно выперли. И они забрали себе кровать обратно. А теперь на этом диване спит Минни, когда остается у них ночевать. Ее тело слышит эхо собственного зачатия.

Второй диван в неважном состоянии, но от этого Старший Ангел любил его еще больше. Они забрали его из убогой квартирки отца, когда тот умер. Подлокотники прожжены сигаретами. А когда приволокли диван домой, под одной из подушек обнаружили старый, 1967 года, эротический журнал. Перла его выкинула, но Ангел достал из помойки и спрятал у себя в мастерской. И каждый раз, когда листал, ему снова было тринадцать. Как удивительно было видеть белых женщин, оголенных перед всем белым светом. Утомленные женщины на банкетках перед пианино, гримасничающие в камеру, словно давно позабыли, что такое улыбка. Женщины, обнаженными играющие в волейбол на каком-то занюханном пляже, навеки застывшие в прыжке, и груди их словно силятся взлететь. Галерея тоски. А еще он нашел жирный отпечаток отцовского пальца в дешевом издании эротического рассказа «Игривый презерватив».

Он любил сидеть на этом диване и гладить сигаретные подпалины кончиками пальцев. А на спинке дивана, поверх подушек, остались пятна от отцовского геля для волос. Старший Ангел даже помнил марку, «Дикси Пич».

– Я все помню, – произнес он вслух.

Фигурные железные перила вдоль лесенки у входа в гостиную. Бесполезный маленький забор. Он приложил к этому руку и помнил, как Эль Индио гонял по дому Браулио и бедняжку Лало, какими они были маленькими и как Лало врезался в перила и рассек бровь. Ох и вою было! Кровища повсюду. От концерта, устроенного Лало, разрыдалась Минни. И он гнал машину, а Перла прижимала бумажные полотенца к голове Лало. И это был первый из многочисленных визитов Старшего Ангела в отделение скорой помощи больницы Парадайз Вэлли. Пару шрамов, наградивших его сатанински изогнутой бровью, Лало впоследствии использовал как главное оружие в охоте на muchachas[159]. А теперь в эту больницу сын возит его самого каждый раз, как покажется, что отец помирает.

Патриарх похлопал по дивану. Когда американская мамаша Младшего Ангела вышвырнула их отца из дому за то, что переспал с ее лучшей подругой в их постели, он пришел сюда. Они сидели за тем же самым кухонным столом. Пили кофе и смотрели друг на друга.

Ангел встал, выплыл на середину комнаты и призвал к себе все воспоминания, дабы те облекли его в чистую красоту.

Давно (En aquel entonces)

Старший Ангел был еще совсем мальчишкой, когда впервые увидел Перлу. Ему только что исполнилось шестнадцать. Он носил черные американские джинсы и смешной блейзер в желтую клетку, который тетя Кука прислала из Масатлана. Доставили подарок рыбацкой лодкой, и это казалось совершенно нормальным в Ла-Пасе, но позже, в Сан-Диего, обретет мифический оттенок. «Э, слышь, кореш, – Папа получил модный прикид с рыбацкой лодки, в натуре!» Не пройдет и года, как в том же пиджаке он переживет крещение на морском берегу.

Отец всегда заставлял Ангела одеться прилично, когда шел с ним в полицейский участок. «Un caballero[160], – наставлял он сына, – всегда одет с иголочки и всегда чисто выбрит, у него могут быть усы, но они должны быть аккуратно подстрижены. И ногти всегда короткие и чистые. В противном случае он не джентльмен». А еще он заставлял Ангела называть чистильщика обуви – голова повязана лоскутом, мерзкий деревянный ящик с упором для ноги сверху – Maestro.

Ангел был уже чересчур взрослым, чтобы ехать за спиной у отца на громоздком полицейском мотоцикле. Но иного физического контакта между ними больше не было, и Ангел использовал любую возможность в те редкие дни, когда отец бывал в добром расположении и позволял прильнуть к нему во время езды. Иногда удавалось. Дни необъяснимого благоволения.

Мчаться по Ла-Пасу с отцом было огромным удовольствием. Полицейская форма, конечно, бросается в глаза – сияющая бляха из бронзы и эмали, с орлом и кактусом по центру. До блеска начищенные высокие башмаки. Громадный пистолет в поскрипывающей кожаной кобуре, пропахшей машинным маслом. И таинственные непроницаемые омуты, когда на отцовские глаза опускались очки-авиаторы.

Но угнездиться за широченной могучей спиной отца, ощутить под сиденьем рокот «харлея», когда они лавировали в потоке машин, – вот величайшее переживание тех времен. Он замечал, как водители, напуганные Доном Антонио, сбрасывали скорость и принимали в сторону при виде Jefe de Patrullas Motociclistas[161], заглушающего ревом своего мотоцикла прочие звуки. И лишь одна мысль, мощным лучом, подобно огню маяка, рвущаяся наружу и освещающая весь мир: Мой отец, это мой отец.

А иногда, перекрывая шум ветра, он кричал: «Сирена!»

Отец большим пальцем нажимал на кнопку, и сверкающий серебристый клаксон, установленный над передним крылом, издавал жуткий рев на весь квартал, пугая людей и животных. И они мчались через город, подобно разъяренным божествам.

Ангел, если ему удавалось подмазаться к отцу, еще имел шанс покататься, но Маленькому Pato[162] и Марии Луизе категорически запрещено было даже прикасаться к мотоциклу. Сезара дразнили El Pato Дональд из-за надтреснутого голоса, как у Дональда Дака, а когда он начинал злиться, хохотали, доводя беднягу до слез. Их смех бесил его, и бедняга «крякал» со все большим жаром, а они ржали все заливистее. Какая досада, что с возрастом голос стал всего лишь ниже, превратившись в утробное «кряаааа» старого селезня, и прозвище прилипло навеки.

Но Дональду Даку не позволено было прикасаться к «харлею». Дон Антонио тщательно полировал его, ни единого пятнышка. Их дом, как и многие другие дома в Ла-Пасе тех времен, отгораживали от улицы покосившиеся деревянные ворота, за которыми скрывался немощеный двор c кокосовой пальмой и ciruelo[163], крытый пальмовыми листьями навес и гамак. Мотоцикл стоял под навесом, укутанный брезентом, как некое мифическое чудовище, спящее стоя, но достаточно малейшего повода, чтобы оно проснулось и пожрало их всех.

Ранним утром, пока Мама Америка готовила завтрак на открытой кухне, – дым валит от дровяной печи, тортильи шипят на раскаленном комале, зеленый попугай и горлицы топчутся в деревянных клетках, – дети стояли около маленького курятника и смотрели, как «харлей» спит. Отцовский храп доносился даже сюда, так что можно было без опаски приблизиться к его боевому коню.

Отец звал свой мотоцикл El Caballo Mayor[164]. Их любопытство не было тайной для матери, но она намеренно стояла к детям спиной, изображая глубокий интерес к булькающей фасоли и нарезанию помидоров с луком. В громадной кастрюле она растапливала сало, вываливала туда фасоль, подливала бульон под дикий рев возмущенного жира, в клубах белого пара и аппетитных запахов. Попугай, вцепившись в покрытый коркой помета насест, истерично бил крыльями, раскачивая клетку и хриплыми воплями предупреждая мир, что пламя вышло из-под контроля. Мать не обращала на него внимания.

Она перемешивала фасоль с горячим салом, тщательно укутывая жиром каждую фасолину, пока содержимое кастрюли не превратится в густую вязкую массу. Дети предоставлены сами себе. У них были домашние обязанности перед уходом в школу: подмести, накормить животных, развесить выстиранное или, наоборот, снять. Еще они должны были собрать яйца, которые несли три их курицы. Мать понимала, что иначе они будут валять дурака перед школой, гоняясь за игуанами или дразня глупую индейку по кличке La Chichona[165].

Но помогал роковой интерес к запретному мотоциклу. Потому она и отворачивалась, позволяя детям разглядывать машину. Однако же умудрялась следить за ними – благодаря сверхъестественным способностям мексиканской матери. Слух улавливал малейшие изменения в ритме детских шагов. Она слышала каждый вдох. Хуже того, шепот. Тапки возникали в мгновение ока, и грозная chancla обрушивалась на их тылы за разные шалости и безобразия.

Ангел был тощий. Смуглый. Уже слишком взрослый, чтобы его шлепать, но это не могло остановить chancla. Казалось, что он всегда рассержен – из-за унаследованных от отца густых бровей, они сходились в одну линию прямо на переносице. Волосы он зачесывал в кок, как у Элвиса, хотя бачки никак не отрастали.

Прижав палец к губам, он на цыпочках завел chiquitos[166] под навес и приподнял край брезента, давая шанс полюбоваться грандиозным передним колесом, лихо задранным, будто передняя нога жеребца, бьющего копытом во сне. И роскошное крыло над ним. Детвора ахнула.

– Muchachos! – окликнула мать, и дети разбежались.

* * *

Большой мотоцикл шумел, как летняя гроза. Копы в своих изящных патрульных машинах с единственным красным фонариком на крыше приветственно вскидывали большой палец или махали рукой из открытого окна. Дон Антонио едва кивал, фуражка чуть набок, волосы густые и словно пластмассовые от геля «Дикси Пич», присланного из Лос-Анджелеса или еще какого-нибудь экзотического гринго-места, где жили отцовы тетушки. Эта полицейская фуражка, похожая на немецкую, неподвижно застыла, чуть сдвинутая к правому глазу, едва касаясь сияющим черным козырьком верхней дужки непроницаемых очков.

Для Ангела Ла-Пас состоял из света и запаха.

Сияющие блики на поверхности моря и на спинах китов; солнечный свет, посеребривший марлинов, и легкие волны, и песок; свет, отражающийся от скальных пиков, и мерцающая пустыня – им было пропитано все вокруг. Желтый, синий, прозрачный, белый, вибрирующий повсюду, откровенный и прямой, и косой, и рассеянный, и без оттенков. Красные цветы, желтые, синие, точно искусственные. Свет. Потоки света.

Ангел любил и дождливые дни, когда тени прокладывали свои таинственные пути в углах и вдоль аллей. И все любили закаты. Стекая по склонам холмов в Тихий океан, солнечный свет терял свою цельность, становясь красным, бордовым, оранжевым и даже зеленым. Небеса плавились, как лава, пожирающая черные скалы громадными пылающими ломтями. Бывало, весь город замирал, глядя на запад. Хозяева магазинов выходили на улицу. Родственники выносили своих инвалидов на носилках, выкатывали на каталках, чтобы те могли всплеснуть скрюченными руками перед волной безумия, захлестывающей их небо. Вихри чаек и пеликанов осыпались разноцветным конфетти самого Господа на фоне этого небесного бунта.

Ангел боялся свалиться с мотоцикла. Он обвивал руками могучий торс отца, прижимался щекой к его спине и только потом позволял себе сомкнуть веки. Если крепко держаться за отца, никогда не упадешь. Зато с закрытыми глазами ему казалось, что отец приподнял их над землей и пытается обрушить сквозь облака на расстилающуюся внизу пустыню. И верил, что отец удержит его в воздухе.

Он глубоко вдохнул – мог бы ощутить запах всего мира, если сосредоточится. На все сто сосредоточится. Он уже сформулировал много теорий, отчего Дон Антонио иногда называл его El Filosofo. И вот одна из них: дабы познать мир во всех его деталях, исследователь должен отключить все лишние чувства и сконцентрироваться на цели.

Сегодня, в день, когда ему судьбой предназначено встретить Перлу Кастро Трасвинья в Центральном полицейском отделении в восемь тридцать утра в волшебном 1963 году, мир состоял из одних запахов.

Все началось с отцовской спины. Благоухание сигаретного дыма и кожи, шерстяная ткань кителя, туалетная вода и пена для бритья, которыми отдавали его щеки. Запах ветра и солнца на его форме и еще маминого хозяйственного мыла. И даже немножко ее самой.

А фоном для этих запахов – море, вездесущее настырное море. Соль, и водоросли, и креветки, и простор. Тошнотворная вонь выброшенных на берег дельфинов, превращающихся в серые склизкие кучи на камнях. Запах таинственного Синалоа, каким-то чудом доносившийся через пролив. Удушливый смрад гуано и головокружительный свежий аромат ураганного ветра, пронесшегося миллионы миль.

– Сирена!

– Mijo! Como chingas![167]

И запах дыма – отовсюду запах дыма. Мир был соткан из дыма. Небеса поглощали все дымы жертвоприношений и сооружали над ними и вокруг них дворцы из ароматов.

Самый лучший дым был кухонный. Carne asada. Карнитас[168]. Жареная кукуруза с лаймом и сыром. Жареная рыба. Тортильи. Яичница с кусочками кактуса нопаля на топленом сале. Будоражащий утренний дым из пекарен. Сахарный дым. Хруст такос с креветками и морской ветер.

Горящий мусор. Дымок ладана из лавчонок, церквей и домов старух. Сигары.

И пыль.

В дождь степной аромат, доносившийся из пустыни, становился влажным. Запахи солярки и выхлопных газов, их изрыгали грузовики и автобусы-развалюхи. Из переулков тянуло вонью нечистот и гниющих фруктов. И цветы, да. Цветы. Они не только сами были буйством красок – их благоухание будто расцвечивало и воздух. И еще запахи лука и помидоров, чили и слегка больничный аромат кориандра. Мята. Уголь. Одеколон и прокисшее пиво в тепловатых клубах воздуха из баров.

И где-то в этом гигантском гобелене, сотканном из множества запахов, Ангел явственно чуял запах смерти. Не мертвых тел, но душ. У него родилась новая теория, что смерть внезапно призраком проступает в тончайшем шлейфе одеколона, или струйках сигаретного дыма, или сладком запахе свежевымытых волос, сохнущих на солнце…

* * *

Но тогда они мчались через центр города, украшенный оставшимися с Рождества и уже провисшими гирляндами. На площади играл духовой оркестр – Ангел открыл глаза, когда трубы грянули что-то национальное. И двигатель взвыл, и рев его стал невыносим и отражался от стен, когда по узкой улочке они подъехали к участку. Дон Антонио сбросил скорость, и их начало потряхивать – брусчатка и растрескавшийся асфальт, – и вот они остановились перед зданием полицейского участка и тюрьмы. Из заколоченных задних окон несло мочой. Безжизненные, отчаявшиеся человеческие голоса из-за зарешеченных и заколоченных окон. Дон Антонио убавил обороты двигателя, и тот, коротко взревев напоследок, умолк. Они сидели словно оглушенные собственным молчанием.

– Ты узнаешь, – сказал он сыну, как будто только об этом и думал всю дорогу, – что розовые соски заводят сильнее, чем коричневые.

Ангел поднял голову, лицо отца – темная тень на фоне яркого солнца, и подумал: Чего?

А массивный блестящий ботинок Дона Антонио поднялся и проплыл над торопливо опущенной головой Старшего Ангела, и отец встал во весь рост, поправил ремень, фуражку. Ухватил себя за яйца и сдвинул мошонку влево. Посмотрел на мальчишку, чуть опустил темные очки.

И подмигнул.

* * *

В здании участка обычная суматоха. Резкий запах нашатыря и хвойного очистителя. Звонкое эхо от беспощадной кафельной плитки. Молодые копы, смущенно поглядывая, сторонились, уступали дорогу Дону Антонио. Подошвы их ботинок с коротким визгом торопливо скользили по полу. Старые полицейские хлопали отца по спине и шутливо норовили ткнуть кулаком Старшего Ангела. Он уклонялся. Что приводило в ярость Дона Антонио. Отступление! Не сын, а недоразумение. На гитаре не бренчит, в бейсбол не играет. Грустный и задумчивый, как какой-то… поэт. Да, он суров с мальчиком. Но это любовь. Взгляните на этот мир.

Он помнил, как порол сына. Казалось, дело было только вчера. Прошло больше года, но угрызения совести сохраняли воспоминание свежим, хотя он отказывался даже себе признаться, что считал поступок исключительно добродетельным. Он мужчина, pues. И воспитывает мужчину. Заставил Ангела раздеться догола и встать посреди комнаты.

– А теперь наклонись, – приказал он.

– Нет, папа!

Ремень грозно свисал из сжатого кулака Дона Антонио.

– Ладно, мijo. Давай огрызайся. Пускай тебе будет хуже.

Нанося двадцать пять ударов по спине и заднице сына, он приговаривал: «Не. Смей. Ныть. Cabron». По слогу на удар. Не. Ной. Ca. Bron. Свист и шлепок, когда ремень достигает цели. Мальчишеские руки, пытающиеся остановить удар. «Ну-ка, подними ручонки еще разок, pendejo. Подними на меня руку, давай. Я подумаю, что ты хочешь меня стукнуть. И добавлю тебе еще двадцать пять. Так? Этого хочешь? Это тебя порадует?»

И поглядывал кое-куда, потому что знал: когда он порол в тюрьме голых мужиков, у них иногда вставал; верещат, а сучок торчит. Его малыш прикрывался ладонью. Внезапно Дон Антонио обессилел. Воля иссякла. Карающая рука опала, и он оторопело уставился на сеть багровых Х по всему телу Ангела, как будто те появились каким-то чудом, словно лик Иисуса в облаках.

Сейчас он смотрел на сына. И немножко раскаивался. Обхватил Ангела за плечи, улыбнулся.

– Дай-ка приобниму тебя, – торжественно произнес он. – На удачу!

– Спасибо, папа!

– Mijo! – И потрепал Ангела по голове.

Честно говоря, Ангел не знал, что и думать. Он был уверен, что отцу особо нет до него дела. Заглянул за спину Дона Антонио и замер, уставившись на скамейку подозреваемых. Отец тоже обернулся посмотреть.

Они все сидели там: семейка Кастро, замызганные, на ничейной земле между вестибюлем и вселяющим ужас тюремным корпусом. Никто пока не приковал их наручниками к потрескавшейся скамье. Худощавый парень – с рассеченного подбородка редкими густыми жирными каплями стекает кровь, ладони стиснуты между трясущихся бедер, глаз подбит. А рядом с ним девушка – Перла – с тощими, торчащими серыми коленками, и в порезах на лице все еще поблескивают осколки стекла. Ей не больше пятнадцати. Глаза огромные, полные страха, и стискивает ручку девчонки еще младше. Оказалось, это была маленькая Глориоза, играющая с пупсом и выкручивающая ему руки, будто хочет расчленить.

– Что там? – окликнул дежурного Дон Антонио.

– Авария, – отозвался дежурный.

– Кто-нибудь погиб?

– Нет.

Дон Антонио повелительно щелкнул пальцами:

– Reporte.

Рапорта не оказалось.

– Что значит, – нет рапорта?

– Еще рано, Jefe, – пожал плечами офицер. – Все случилось только что.

Молодежь на скамье уткнулась в пол.

Один из копов поднялся и доложил, ткнув пальцем в окровавленного парня:

– Этот pendejo въехал в пикап, набитый работниками с ранчо.

– Ах ты, cabron, – грозно поглядел на ребят Дон Антонио.

Перла расплакалась.

– Простите, – пробормотал парень.

– А где ковбои?

– Уехали.

– А ты не уехал, значит.

– Нет, сеньор. Они остановились прямо передо мной, у меня не было возможности затормозить.

– Ты не мог затормозить.

– Я не мог затормозить.

Даже Ангел знал, что на полуострове в случае дорожной аварии арестовывают и допрашивают всех. В том числе пострадавших. Они считаются виновными, пока не доказано обратное.

– Ты не сообразил, что надо смываться?

– Сообразил, сэр. Но я не мог бросить отцовскую машину.

Ангел глаз не сводил с горько рыдающей девушки. Она была безутешна. И он мгновенно влюбился. Словно поняв, что от него требуется, во внезапном приливе учтивости он вытащил из заднего кармана носовой платок и шагнул к ней. Протянул руку. Она взглянула на белоснежный квадрат ткани, потом в его глаза. Он кивнул. Она робко взяла платок.

Молодой коп поддразнил на ломаном английском:

– Все вместе сядут в тюрьму! – И рассмеялся, потому что получилось юрьму.

– Ya pues. – Дон Антонио наблюдал, как его сын соблазняет девушку.

Ангел совсем потерял голову. Девушка была чуть моложе сына, – Дон Антонио это сразу просек. И чувственная. Вид у нее именно такой. Она уже знает, что значит быть с мужчиной. Он бы и сам за ней приударил.

Еще раз посмотрел на сына. Ангел думал сейчас своей маленькой игрушкой, это сразу понятно. А он составлял словесный портрет девушки. Огромные глаза олененка. В растрепанных волосах запутались осколки стекла. Нос большой.

Ангел потянулся и вытащил стекляшку из ее волос. Она смотрела на него, не отводя глаз. Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Дон Антонио подумал: Малыш не замечает даже, что девка вся дымится.

– Можно я заплачу штраф? – взмолился раненый парень.

Дон Антонио выпрямился во весь рост, гневно выпятил грудь:

– Что это ты предлагаешь?

– Я…

– Захлопни пасть.

– Да, сэр.

– Ты что думаешь, мы тут взятки берем?

– Нет, сэр.

– Мы что, цепные псы?

– Нет, сэр.

– Ты как меня назвал? Я что, по-твоему, похож на пса, pendejo?

– Нет, что вы.

Ангел посмотрел на отца. Тот выдержал взгляд. Господи. Он был сражен наповал. Взглядом умолял отца. Дон Антонио весело фыркнул, оглянулся на дежурного. И оба расхохотались. Девушка взяла брата за руку. Она хотела защитить его. Дону Антонио это понравилось.

– Esta enamorado[169], – заметил другой полицейский, сидевший за столом. – Tu hijo[170].

– Ты, – Дон Антонио, указал на девушку. – Как зовут?

– Перла Кастро Трасвинья.

– Ты можешь отправиться в тюрьму прямо сейчас.

Она закрыла лицо ладонями. Остальные продолжали смотреть в пол. Портрет семьи, пытающейся освоить дар невидимости. А его идиот сын ринулся к этой зачуханной семейке и обнял костлявые плечи девчонки. Как будто мог ее защитить.

– Перла, – вздохнул Дон Антонио, – чем занимается твоя семья?

– Держит ресторан, сэр.

– Как называется?

– La Paloma del Sur[171].

– Если мы туда придем, я рассчитываю на вкусную еду. Ты ее нам приготовишь.

– Да.

И она прильнула к Ангелу! Ah, cabron!

– Сегодня ваш счастливый день. – Дон Антонио упер руки в бока. – Тащи своего братца к врачу.

Они изумленно вытаращились на него. Как и прочие полицейские.

– Давайте, – скомандовал он. – Валите отсюда.

Они поспешно бросились к выходу.

– Я люблю такос с креветками! – крикнул он вслед, и дверь за ними захлопнулась.

Полицейский участок взорвался от смеха.

Дон Антонио сунул руки в карманы, перебирая мелочь и ключи.

– Mijo, – сказал он. – Закон – это я. Никогда не забывай этого.

– Я запомню, – пообещал Старший Ангел.

* * *

В последний раз Старший Ангел видел отца в Ла-Пасе на своей прощальной вечеринке.

Они сговорились за его спиной избавиться от него.

Родители – загадочные существа, всегда полны проектов, планов и секретов. Ангел пытался быть для Пато и Марии Луизы проводником в диковинном пространстве брака их родителей. Но порой даже его блестящий ум пасовал перед их странностями. Все семьи странные, Ангел это уже понял. И он не любил ходить в гости, потому что вечно чувствовал себя не в своей тарелке. К примеру, семья басков, что живет в конце переулка, поливает всю еду экстравагантными соусами. И, как новообращенные христиане, все время твердят Gloria a Dios и Amen. И пытаются всучить ему Библию. Он тусовался с Эль Фума (которого прозвали Фу Манчу из-за его жалких усов), но от семейки Фума старался держаться подальше. Они произносили молитву перед едой, а он не знал слов. Дон Антонио просто занимал свое место во главе стола и дожидался, пока Мама Америка подаст еду, – свернет тортилью в трубочку, возьмет в левую руку, локоть поставит на стол и ждет. Тортилья торчала рядом с ухом, как неведомое оружие, готовое сработать в любой момент.

Но после эротической ночи с Перлой на берегу Ангел каждый день встречался с ее семьей. Даже если бы Дон Антонио запер его в камеру в своем участке, он прорыл бы тоннель и сбежал. Каждый день он едва мог дождаться конца уроков в школе, первым вылетал за дверь и мчался через пять переулков, четыре широкие улицы и одну пыльную plazuela[172] к парадному входу в La Paloma del Sur. Там он напускал на себя рассеянный вид, будто случайно проходил мимо по дороге домой. Руки в карманах, взгляд устремлен вдаль. Потом, обернувшись, смотрел на витрину ресторана, словно удивленный, как это он здесь оказался. Взгляд искоса. Тщательно отрепетированное равнодушие искажало его черты. И вот уже все семейство Кастро наблюдает за ним и хохочет.

Перла не ходила в школу. Ее школой была La Paloma. Ее отец-рыбак утонул в кораблекрушении, а брат завербовался на большое судно, ловить тунца в Тихом океане. Она осталась с сестрами, Лупитой и Глориозой. А присматривала за ними и не давала продыху их жуткая мамаша, Чела. Как та безжалостная мухобойка, что и на лету достанет, если девчонка попытается сбежать. Чей голос звучал как кваканье жабы, а скрюченное тело напоминало сжатый кулак. Волосы ее поседели до срока, а ее фасоль, жаренная на топленом сале, славилась на весь Ла-Пас.

Старший Ангел лениво входил в ресторан, полыхая, как красный сигнал светофора, а семейство демонстративно игнорировало его, как умеют все мексиканские женщины, когда следят за мужчиной особенно пристально. Кроме Перлы, которая вспыхивала и, встрепенувшись, бросалась ставить перед ним пепси и лайм и щедро отсыпала кукурузных чипсов. Чела твердила, твердила и твердила ей: «Заставь мужиков платить. Они приходят пялиться на тебя, так пускай платят за это. Стоит один раз дать этому cabron что-нибудь бесплатно, и он тут же сядет тебе на шею и ни в жизнь не соберется купить тебе кольцо. Ты посмотри на него – только глянет на тебя, и готов тут же вспрыгнуть».

– Ay, Mama!

Позади ресторана находился маленький двор, шаткая металлическая лестница вела в один из тех бетонных жилых скворечников, что понастроены по всей Мексике. Снаружи раковина с желтой водой, внутри две комнаты и туалет. Ангел никогда не поднимался наверх. Чела переломала бы ему ноги.

Но Чела, глядя на это, видела и хорошее: сынок полицейского. Ага. Mucho dinero[173], думала она. Можно пропихнуть девочку в их клан и устроить свои дела. Невероятная удача – дом, полный дочерей, думала она. Чела выросла на ранчо, она умела торговать скотом и спаривать телок с нужным производителем ко всеобщей выгоде. Поэтому она позволила глупому роману дочери развиваться.

Но все равно не собиралась улыбаться маленькому похотливому ублюдку.

* * *

Перлы не было рядом, когда для Ангела перевернулся весь мир. Прошли годы, прежде чем он увидел ее вновь. Уже в Тихуане.

Тетушка Кука вышла замуж за пирата. Ну, так его называл Дон Антонио. Родом тот был наполовину из Синалоа, из легендарного города Чаметла. Чаметла! Где якобы сам Кортес однажды присел на скале в день настолько жаркий, что камень плавился, и там навеки остался отпечаток его задницы. А на другую половину теткин муж был кем-то еще, из тех многочисленных англо-кельтов, что частенько заполоняли Синалоа в поисках работы на шахтах. Висенте, или, как его все звали, – Ченте. Ченте Бент.

Ченте Бент! Шкипер гнусного рыбацкого судна El Guatabampo! Оно пердело и тужилось, входя в доки Ла-Паса, окруженное зловонной туманностью, сопровождаемое истериками морских птиц, ведущих воздушное сражение за потроха от Ченте Бента. Дон Антонио называл семейство Ченте Бента los cochinos[174], и детвора хихикала, а Мама Америка сердилась: Ченте Бент увлек ее младшую сестру, а она не грязнуля. И теперь ее сестра стала Кука Бент, Кукабент. Вот так, в одно слово, целиком, – именно таким образом представлялся всякий раз Ченте Бент. Он превратил свое имя в подобие бренда, произнося без паузы: Чентебент. Мог бы продавать капли в нос или новую модель «шевроле». А что, звучит – Чентебент.

Кукабент, и так пострадавшая от мерзких ухаживаний пирата, заслуживала большего уважения, чем обидное прозвище грязнули от Дона Антонио. А дочь их звали Тикибент. А еще у них была немецкая овчарка по кличке Капитан Бент. Капибент.

Больше чем имя, фамилия Бент была проклятием.

– Los Pinches Bent[175], – жаловался Дон Антонио.

* * *

Дважды в год Еl Guatabampo пересекал море Кортеса, добывая сладкие морские ушки и лангуста. Когда судно возвращалось в порт Ла-Паса, устраивали праздник. Чентебент приносил камбалу, креветок, морских ежей (от оранжевой мякоти которых Ангела рвало), осьминогов и длинные шматы жирного марлина. Дона Антонио отряжали за козлятиной в качестве ответного шага, и он жарил мясо на углях в земляной яме. И они ели, и пили пиво, и страдали отрыжкой, и трепались несколько дней кряду.

Тетушка Кукабент и пышноволосая кузина Тикибент иногда увязывались за рыбаками в море и потом появлялись на маленьком семейном дворе, благоухая тухлой рыбой и духами. Не то чтобы Ангелу это было особенно приятно, но в прошлый их визит Тикибент проявляла к нему настойчивый интерес и всякий раз, как взрослые отворачивались, прижималась и втихаря подсовывала пиво. Под глазом у нее красовался фингал.

– Сынок, а кузина на тебя реально запала, – прошептал Дон Антонио.

– От нее несет Чентебентом.

– Ah, cabron! – одернул Дон Антонио. – Вставь затычки в нос.

Сработало.

Они танцевали.

* * *

В тот роковой день Кукабент и Тикибент в компании с Мамой Америкой сумели припереть Ангела к стене. Они загнали его в родительскую спальню, как строптивого годовалого бычка. Ему совсем не понравились взгляды окруживших его женщин.

– Твои брови! – взвизгнула Тикибент. – Как будто налепил себе на лицо дохлую ворону.

И началась пытка: безжалостно клацая щипчиками, женщины выстригали растительность на его бровях, а когда он уворачивался или жалобно орал, больно щипали или обзывали разными словами. Они терзали его несчастную физиономию, пока не превратили экстравагантные заросли в две удивленно приподнятые дуги, в стиле Риты Хейворт. С тех пор этот ритуал стал частью их с Перлой тайной жизни. Никто больше об этом не знал.

* * *

После того как закончилась пытка испанской инквизиции с его бровями, Дон Антонио и Мама Америка усадили Ангела и сообщили, что он отправляется в Масатлан на El Guatabampo. Он издал возмущенный вопль, но с оттенком восторга. Он не желает расставаться с Перлой! Хотя был не прочь расстаться со школой. И он никогда не ходил в море так далеко. И не бывал в Масатлане. Большой город! Где живут все эти умники.

Они считали его недоумком, как все родители. Ну да, он и был недоумком, как все дети. Понятия не имел, что его отсылают, чтобы облегчить расторжение брака.

Дон Антонио уже много лет регулярно совершал загадочные поездки на север «по работе». Мама Америка знала, что он ездит к кузине – своей «тайной» любовнице в Тихуане. Но на самом деле отец присмотрел цель по другую сторону границы. В те времена мексиканский мужчина мечтал о двух вещах: американские машины и американские женщины.

В ту самую неделю он сообщил жене, что уходит к другой женщине. Но она знала то, о чем та другая пока не подозревала: Антонио и ее бросит.

Мать ни разу в жизни не обмолвилась ни словом детям о его измене. И не собиралась умолять его остаться или устраивать ей фильм ужасов. Но, однако, понимала, что не сможет совладать со всплеском страстей Ангела, когда откроется правда об измене отца. Хватит и того, что тяжко придется с младшими. Им с Доном Антонио нужно было выдворить Ангела из дома прежде, чем мир рухнет. Отсюда и родилась идея отправить его с Чентебентом.

Иногда она представляла, как отравит Дона Антонио. Щепотка крысиного яда в кофе…

По плану Дон Антонио должен был сесть в международный автобус сразу же, как матрос Ангел выйдет в море. К тому моменту, как сын узнает правду, и беда уже случится, и время пройдет. Письма курсируют долго. Дон Антонио потребовал от жены и ее сестры только одного: его сына никогда не будут звать Ангелбент.

Мама Америка размышляла о судьбе старого серого пианино, стоявшего в углу дома. Антонио купил его в какой-то задрипанной забегаловке на окраине города, где ошивался всякий сброд, глушивший пульке и мескаль. Хозяин продал инструмент за сто американских долларов. Пианино все в пятнах и следах от сигарет. Но Антонио его любил. Играл на нем каждый день для всей семьи. И сейчас, на вечеринке, наигрывал песенки Агустина Лары[176]. Когда уедет, решила Мама Америка, она порубит пианино на дрова.

Весь этот последний шумный вечер с Бентами, собравшимися за маленьким столом под сливовым деревом, с лица Мамы Америки не сходила улыбка. «Харлей», припаркованный у задней стены сада, излучал злорадные энергии из-под своего покрова. Мать улыбалась, потому что задумала спустить мотоцикл в море, едва этот ублюдок, ее супруг, угнездится на сиденье автобуса.

Чентебент выдавал настолько непристойные шутки, что Мама Америка вынуждена была отправить младших спать. Ангел обожал такие вечера, когда отец выпивал, – Чентебент, среди множества своих пороков, был еще и завзятым кутилой и вынуждал Дона Антонио пить текилу. Удивительно, да. И Дон Антонио преображался: вместо столпа праведной силы – пластичное пританцовывающее создание со множеством голосов и забавными порочными привычками. И всю оставшуюся жизнь Ангел стремился заполнить суматошной радостной кутерьмой свой дом, полный народу, – как умели эти люди.

«Ну, Ченте!» – восклицали, бывало, женщины. «Ну, Тонио!» И Ангел никогда не мог угадать, от чего они краснели, от смеха или от смущения.

– А потом, – орал Чентебент, – слон засунул арахис прямо в задницу Панчо!

Кукабент, гогоча, свалилась со стула, а Дон Антонио подпрыгнул и на корточках пополз по двору, держась за живот и задыхаясь от смеха. Попугай верещал в клетке, как будто тоже понял шутку.

– Слушай, слушай! – сказал отец, переводя дыхание.

Бурное веселье утихло. Мясо тихо потрескивало в раскаленной яме. Стол усыпан головами креветок, и они таращатся черными бусинками глаз. И Тикибент страстно лыбилась Ангелу блестящим влажным ртом, и он знал, что на вкус эти губы – лайм, соль и рыбий жир. По столу и под столом разбросаны пивные банки, бутылки из-под текилы и стаканы. Мама Америка тем временем размышляла об острых ножах и мошонке.

– Слушай, – повторил Дон Антонио, покачиваясь в центре своей колышущейся на каменных плитках тени. – У меня есть шутка! Итак. Маленький Пепе играл в саду.

– Какой Пепе? – пьяно уточнил Чентебент.

– Да просто Пепе. Любой Пепе!

– Не понимаю, о ком ты говоришь. – Чентебент скрестил руки на груди.

– Я говорю о Пепе! Oye, cabron! Это шутка! Нет никакого Пепе!

– Если Пепе нет, почему ты о нем говоришь?

– Да чтоб тебя, pinche Ченте!

– Ты выдумываешь, – заявил Чентебент, допив пиво и сдержанно рыгнув, такое изящество дает только литр креветочного газа.

– Слушай, ты, козел! – рявкнул Дон Антонио.

Этот диалог остался в памяти Ангела как самый захватывающий момент вечеринки. Даже лучше, чем анекдоты. В тот момент он осознал себя абсурдистом – это нахлынуло, как дзен-просветление. Он откинулся на спинку стула. Тикибент разрушила чары, на мгновение раздвинув ноги и демонстрируя себя во всей красе.

– Маленький Пепе, – вновь вернулся к теме Дон Антонио, – играл во дворе.

– А где он жил?

– Да иди к дьяволу, pendejo. И вот во двор вышел его дедушка, присел на лавочку и смотрел, как малыш играет. Потом подозвал Пепе и говорит: «Взгляни на червяка, что ползет по земле. Он только что вылез из норки».

– Извините, – Чентебент вскинул руку, перебивая, – как звали дедушку?

– Да какая разница! Это же анекдот! Не перебивай!

Ангел и женщины сдавленно хихикали.

Чентебент обиженно заявил:

– Довольно важно, чтобы у всех героев этой истории были имена. – И подчеркнул свое недоумение, оттопырив нижнюю губу и дернув плечом.

Дон Антонио испустил протестующий вопль в небеса, но смирился:

– Карлос! Дедушку звали Карлос! Годится? Теперь все довольны?

– Я доволен, отец, – радостно подтвердил Ангел.

Чентебент зевнул.

– Дедушка Карлос показал Пепе на чертова червяка, извивавшегося у входа в норку, и сказал: «Пепе, я дам тебе песо, если ты сможешь затолкать червячка обратно в норку».

– Вот скряга, – заметил Чентебент, использовав сердитое мексиканское выражение codo duro – «жесткий локоть», – которого Ангел никогда толком не понимал.

Дон Антонио благоразумно не обратил внимания на Чентебента, и тот заткнулся.

– Пепе поразмыслил, – продолжал Дон Антонио, – и убежал в дом. Принес оттуда мамин лак для волос. Поднял червяка, побрызгал лаком, чтобы тот застыл, а потом засунул его в норку. Дедушка вручил малышу песо и поспешил в дом. Назавтра Пепе опять играл во дворе. Из дома вышел дедушка и дал малышу песо. «Но, дедуля, – сказал Пепе, – ты уже заплатил мне вчера». «А это, Пепе, – ответил дедушка Карлос, – тебе от твоей бабушки!»

И Дон Антонио победно вскинул руки.

Женщины дружно фыркнули и захохотали, даже Мама Америка.

– Ох, Тонио! – всхлипывала Кукабент.

Чентебент, помолчав, заявил:

– Я не понял ни слова.

И ровно в этот миг преисподняя ворвалась в ворота их дома и Дон Антонио показал Ангелу, что он настоящий безумец и Панчо Вилья. Они смеялись, и тут ворота распахнулись и пьяный рыбак, пошатываясь, возник по центру двора, сжимая в кулаке здоровенный нож, каким разделывают акул и тунцов.

– Чентебент! – проорал он.

То был один из мириадов конкурентов зловонной корпорации Бента.

– Я разделаю тебя, как тухлую рыбу, cabron!

Нож свистел в воздухе, и он держал его внизу, как настоящий боец.

– Ты спал с моей женой!

Женщины заверещали.

Тикибент прыгнула за спину Ангела и взвыла полицейской сиреной.

Дон Антонио все стоял с распростертыми руками. Он был без формы, а значит, и без кобуры у бедра. Потянувшись за ней, он испытал жуткое разочарование, что не может пальнуть в воздух, выдворяя эту сволочь.

Чентебент махнул очередную рюмку текилы и выкатил на обидчика красные слезящиеся глаза. Похоже, он не намерен был вступаться за себя. Он не знаком с этим pendejo и ума не приложит, которая из его многочисленных пассий замужем.

– Да она все равно была так себе, – брякнул он. И рыгнул.

Мама Америка бросилась закрывать Ангела своим телом. А Тикибент отталкивала ее, чтобы не загораживала обзор. Зеленый попугай принялся хлопать крыльями и раскачивать клетку с такой силой, что на них сверху дождем посыпались зернышки и помет.

Дон Антонио двинулся к вестнику смерти.

– Ты говнюк! – объявил он.

– Чего?

– Подонок. Свинья.

– Придержи язык.

– Сын шлюхи. Ты посмел прийти в мой дом и угрожать моим гостям? Посмел угрожать мне ножом? Да я порешу тебя и всю твою семейку. Прикончу твоих детей, убью твоих внуков. Выкопаю твоих предков и набью их рты дерьмом.

– Эй.

Дон Антонио рванул на груди рубаху:

– На, бей, chingado. Если думаешь, что можешь убить меня, бей сейчас. Прямо в сердце. Но убедись, что я умер. Потому что гнев мой обрушится на тебя, ты, шелудивый пес.

Моряк в неподдельном ужасе таращился на Дона Антонио. Он понятия не имел, кто этот маньяк, но определенно тот, с кем в Ла-Пасе не станет связываться ни один рыбак. Бедолага даже не попытался сохранить достоинство. Он развернулся, и пулей вылетел на улицу, и припустил в сторону моря с такой скоростью, что воздушной волной переворачивало мусорные урны по пути.

И всю жизнь, что бы он ни думал об отце, какие бы ни переживал обиды и невзгоды, какие бы унижения и страхи ни выпадали на его долю, Старший Ангел вспоминал тот миг как самое героическое событие, которому он был свидетелем. И думал, что никогда не сможет стать таким, как его отец.

Даже Чентебент захлопал в ладоши, хоть и сдержанно.

* * *

На следующий день Ангел поднялся на борт El Guatabampo и уплыл в туманную даль. Обняться на прощанье с любимой Перлой ему не удалось. А ее семья не обладала таким чудом техники, как телефон. Он разрывался на части, удаляясь от берега, слезы душили его. Чентебент непрерывно гудел в гудок, невзирая на собственное похмелье. В конце концов, жизнь – боль. И разлука с Перлой, по твердому убеждению Ангела, худшее, что могло с ним случиться.

Последнее, что сказал ему на прощанье отец: «Мы должны знать – ты переспал с Тикибент?»

– Que?

– Ты спал с ней?

– Папа! Нет! Она же моя кузина!

– Идиот, – прокомментировал отец. – Ты мог делать с ней все что пожелаешь!

Как только судно скрылось из виду, Дон Антонио и его маленькая семья направились домой. Он взял два чемодана, рассеянно обнял двоих детей и – что было очень странно, как отметили все, – пожал руку Маме Америке.

– Если бы ты родила еще сыновей, – сказал он, – мне не пришлось бы бросать тебя.

Она стояла с абсолютно непроницаемым лицом, думая: подонок.

– Позаботься о мотоцикле, пока я не пришлю за ним, – последнее, что он сказал. И поплелся в центр города. Насвистывая.

Америка сначала планировала угробить этот проклятый мотоцикл, но она была не дура. Подойдя к машине, она решительно сдернула брезентовый чехол. «Играйте пока», – скомандовала она ребятишкам, которые не подозревали, что их мир только что рухнул. В тот же день, чуть позже, пока старший сын романтически блевал в море Кортеса, она продала мотоцикл доктору из Кабо-Сан-Лукас, потому что прекрасно понимала, что кормить детей ей теперь придется в одиночку. Но и эти деньги со временем закончились. И она с двумя детьми голодала. Они съели даже голубей, живших в клетках во дворе, и переживали, что им не хватает духу прикончить и сварить попугая.

* * *

А тем временем далеко за морем Ангел вкалывал с утра до ночи и копил сентаво на побег из ада, в котором оказался поневоле. Чентебент ему почти не платил. Кукабент стирала и готовила, и, по их мнению, это было, ей-богу, неслыханной щедростью. Вместо вечерних посиделок и веселой возни, которые он себе воображал, вспоминая явления Бентов в родительский дом, Ангел внезапно оказался во тьме внешней. Одинокий. Униженный. Голодный. Заложник.

Сначала он спал в крошечной пристройке, приткнувшейся среди бананов и двух манговых деревьев в небольшом саду. Финиковая пальма, кишащая игуанами. Гигантские пауки, которых он боялся до жути. Сарайчик-туалет и одновременно душевая с холодной водой. В Масатлане было тепло, так что беспокоила его не ледяная вода, а громадные тараканы, выползавшие из слива.

В его обязанности входила уборка гадкого маленького сортира, он должен был вытряхнуть грязную бумагу из ведерка, потому что спускать ее в канализацию было нельзя – трубы засорялись. Ангела выворачивало от омерзения. Приходилось задерживать дыхание. Чентебент комкал здоровенные куски отвратительной бумаги, Ангелу же выдавал лишь по пять листочков на день. «Подтирайся губкой!» – командовал дядюшка.

Ангел заподозрил неладное, когда узнал, что соседи недолюбливают клан Бентов и сторонятся их. По их мнению, Чентебент вел себя совершенно непозволительно. Встречные на улицах даже «доброе утро» и «добрый день» цедили неохотно, что невероятная редкость для Синалоа. Грубость считается здесь смертным грехом. Ангел утешал себя тем, что хотя бы бьют не так сильно, Дон Антонио мог врезать гораздо крепче, чем Бент. И хотя бы не каждый день. И Тикибент доставалось гораздо больше, чем ему.

Ангел мыл туалет утром и вечером, мотыжил и ровнял граблями сад, подметал дом, а еще чистил, подкрашивал, драил, вытаскивал сети на судне. Постоянно хотелось есть. Урчание в животе не давало уснуть. Кукабент и Тикибент бросали в туалетное ведерко los secretos – штуки, которые, по его мнению, лучше бы держать в тайне. А потом он обнаружил, что Тикибент оставляет для него и кое-что иное – аккуратно развешанные на краю раковины трусики. Или приоткрытую дверь, когда она принимает душ. А он тосковал по матери и отцу и плакал ночами, вспоминая Перлу.

Непонятно, почему он так долго собирался написать ей. Может, от смущения. Или стыда. Не мог найти слов. И оказалось, что прошло целых шесть месяцев, прежде чем он позаимствовал у тети Кукабент конверт и несколько листов бумаги. Скрючился над ним, как мартышка, копирующая Писание, мучаясь над каждой строчкой, комкая черновики один за другим, пока не остался последний листок, и ему пришлось-таки отправить письмо как есть.

Mi Dulce Perlita[177], начал он, но потом решил освежить обращение и добавил:

Драгоценнейшая Перла.

Я тоскую по тебе, как птичка в клетке тоскует о небе. Я в клетке. Но вырвусь на волю. И примчусь за тобой, потому что знаю: ты тоскуешь по мне так же, как я по тебе. И мы построим свой новый мир!

Продолжил в таком же духе и закончил слезами, жаркими поцелуями и вздохами страсти. Он весь трепетал, опуская письмо в почтовый ящик у доков. В те времена письма доставляла только сомнамбулическая Почта Мексики. Десятисентавное письмо шло до Ла-Паса почти две недели. Мало того, что Ангел тянул с отправкой письма, так оно еще и медленно добиралось до адресата. Ответа пришлось ждать больше месяца. Месяц тревог, мучений и тоски. Для него это было концентрированным воплощением их романтической истории – прекрасной и величественной. Страдая по возлюбленной, он ежедневно переживал душевный подъем, это были страдания совсем иной глубины и качества, чем унылые дни несчастного салаги в услужении у Чентебента. Но, как и тысячи влюбленных всех времен, ожидавших вдохновенных весточек, он получил именно то, чего больше всего боятся романтические мечтатели.

Уважаемый Ангел.

О черт, нет, подумал он. И уже знал продолжение. Не надо дальше. Жизнь закончилась на первых двух словах бездушного приветствия. Можно было просто написать «Привет, неудачник».

Он пробежал глазами три строчки плохого почерка, за которыми следовало признание: «Но ты мне не писал, поэтому я нашла другого». Ангел тут же сжег письмо. И поплелся к Тики, против собственной воли, – согрешил. Как будто его тащил туда его маленький крепкий член, самый мощный магнит на Земле. Он мгновенно вставал и начинал пульсировать при одном взгляде на Тики. Как дирижерская палочка, отсчитывающая ритм разбитого сердца. Ангел думал, что если Тики заметит странное подрагивание у него в штанах, то испугается и в панике убежит. Поэтому носил рубашки навыпуск. А Тикибент видела в болтающихся полах рубахи боевой флаг, демонстрирующий его намерения. Она взяла в руку этот трепещущий прутик и сжимала, пока тот не расслабился.

Жить не хотелось. Руки тряслись. И он был уверен, что Господь покарает его. Его жизнь – сплошной позор. Предан и отвергнут всеми и всем.

Но Чентебент нанес удар первым, прежде чем Господь озаботился проявлением гнева.

Он прокрался в хибару Ангела, источая зловоние протухших креветок и рома. Навалился сверху. Выдохнул прямо в лицо. «Стоит у тебя? – бормотал он. – Стоит? Точно? Да?» Он ухватил Ангела за ширинку. «Давай-ка посмотрим на него. Давай глянем, что ты предлагаешь моей дочери». Чентебент, гнусно хохочущий и зловонно дышащий прямо в лицо, жирный и здоровенный, и неважно, что Ангел отбивался.

В голове Ангела осталась только одна мысль: Я думал, что ты хороший человек. Я думал, ты веселый.

Чентебент уснул, оглушительно храпя, прямо на нем.

* * *

Первый акт мести Ангел осуществил уже на следующий день.

Когда никто не видел, он выскреб несколько ложек топленого сала из жестянок Кукабент. Сало предназначалось для тушеных бобов. И Ангел старательно размазал его внутри любимых холщовых брюк Чентебента. Когда, гневно завывая, к нему явился Чентебент, с багровой рожей, широко расставив ноги, пошатываясь и хлюпая при каждом шаге, Ангел стойко выдержал побои, улыбаясь Тикибент, которая наблюдала эту сцену из окна, схватившись за голову и оглушительно хохоча. В тот день он потерял зуб.

Чентебент поволок его на El Guatabampo, грубые толстые пальцы оставили лиловые пятна на руках Ангела, как будто вытатуированные лилии.

– Будешь зарабатывать на пропитание, чертов нахлебник! – орал он. – Я проучу тебя!

Кровь на лице Ангела, кровь во рту.

– Уж я преподам тебе урок, маленький говнюк.

Ангелу оставалось только ждать. Он мог выдержать все что угодно. Он терпел побои Чентебента. Терпел хрюкающие ночные визиты дядюшки.

Плакал Ангел, только оставаясь в одиночестве, рыдал, размазывая сопли по лицу. Спал он в вонючем камбузе, на куче старых одеял, забившись под раковину. И драил, красил, чистил и потрошил, ловил рыбу, чинил сети и караулил, как вечно бодрствующий сторожевой пес, ночи напролет, в одиночестве. Иногда приходилось брать в руки багор и отгонять шпану и подвыпивших моряков с иностранных кораблей, которые шлялись по порту и норовили взобраться на мерзкое суденышко. Он прислушивался к попойкам и перебранкам на соседних судах, к музыке, доносившейся с берега, смеху проституток и гуляющих парочек, лаю собак. Когда звонили церковные колокола, он чувствовал, что привычный, знакомый ему мир остался в другой земле. И слишком далеко, чтобы обрести его вновь. Он показал бы Перле всю глубину ее ошибки. «Я достоин, я достоин», – повторял он как молитву.

Тощий старикан-матрос полоснул его ножом по груди, за что огреб багром по морде и свалился за борт прямиком к пятнам мазута и дохлой рыбе. Ангел наблюдал, как старик карабкается по металлической лесенке на причал, как, пошатываясь и спотыкаясь, ковыляет и исчезает в ночи. А кровь сочилась из раны. Капли шлепались у его ног. Ангел никогда не рассказывал об этом, но запомнил момент. Хранил его в душе.

Он замотал грудь тряпьем, перевязал сверху, и лицо его горело от лихорадки, и колотил озноб, будто вокруг выпал снег, но он так никому ничего и не сказал. Стащил ром из камбуза, полил огненной влагой сочащуюся гноем рану. Он кусал губы, орал и сучил ногами.

Дни проходили в страхе и тревоге, он ждал то кары Господней, то нападения товарищей-моряков, – но и то и другое миновало его. Ангел заподозрил, что вообще вся его жизнь – отражение неприязни Бога к нему лично. Свой мизерный заработок он складывал в жестянку из-под кофе, которую хранил за кухонной раковиной, а еще отыскал кубышку Чентебента с засаленными песо – бюджет предстоящей рыболовной экспедиции, – запертую в ящике стола в рубке. Чентебент начал брать с него деньги за фасоль и тортильи.

Ангел предпочитал ходить голодным. Ел только то, что удавалось найти на судне, вплоть до сырых сардин. И экономил каждый сентаво. Те вечера, когда он мог поесть, и желудок сводило, и внутри все бурлило и рычало, и Перла была так далеко, и он боялся, что мама, брат и сестра голодают и брошены без помощи там, за морем, – те вечера были страшнее всего.

Когда Чентебент заявился в очередной раз, Ангел был наготове. Пират поднялся на борт и уже расстегнул свои вонючие штаны, и тут Ангел, зажмурившись, взмахнул багром. Вслепую, наотмашь. Он не думал, что попадет Чентебенту по голове. Отвратительный хруст, когда дубина ударилась о череп. Испуганный хрип, и сразу же запах дерьма. Резкая боль в поврежденной руке – он ударил слишком крупного противника. И всплеск.

Когда Ангел открыл все же глаза – потому что он зажмурился на миг в надежде, что того, что он сейчас совершил, на самом деле не случилось, – крупный противник тонул в грязной воде порта и спущенные штаны болтались вокруг его колен.

Ангел подождал, не всплывет ли он на поверхность. Не всплыл.

* * *

Остаток ночи прошел в панике. Для него до сих пор все как в тумане. Он ведь был совсем еще мальчишка, в ужасе от того, что натворил, конечно, но еще больше боялся, что влип. В голове пульсировали тысячи вариантов вранья. А вдобавок где-то в глубине души он опасался, что пират мог выбраться на пирс по соседству и донести на него. Он метался туда-сюда, но с борта El Guatabampo никак не открывался магический портал в прекрасный новый мир, где все опять будет замечательно.

Кофейная жестянка с песо перекочевала в его mochila[178] с двумя парами запасных штанов, бельем, носками и тремя рубахами. Рыболовецкие деньги из рубки он тоже прихватил. Канистры с топливом нелегко было поднять, но паника придала сил. Ничего лучшего он не смог придумать: изобразить несчастный случай. Представил, как его допрашивает полиция – возможно, собственный отец. Нет, нет! Он был пьян. Вытолкал меня с судна и велел не возвращаться. Я получил расчет и купил билет на автобус. Я не знаю, что случилось после моего отъезда. Я ничего не видел. Я просто поехал к отцу.

Мама Америка все же сообщила ему в коротком письме, что отец уехал на север. И что, возможно, она с детьми тоже последует за ним. Ангел намерен был посчитаться с отцом за то, что тот бросил семью, даже если это станет его последним поступком.

Итак, он сел в автобус, идущий на север. Экспресс до Тихуаны. Двадцать семь часов сидя, в бензиновой вони. Он не мог уснуть. Вспоминал оранжевые всполохи пламени, видные из окна автобуса, отъезжавшего в ночь.

Шел 1965-й, и Ангелу казалось, что он живет на свете целую сотню лет.

Десятилетиями он рассказывал матери, что просто сбежал. Что понятия не имеет, что случилось с El Guatabampo и с Дядей Ченте. Он так много раз повторял это, что почти убедил самого себя: он был сыт по горло тяжелой работой и побоями, накопил денег и сел в автобус. Возможно, Чентебент, узнав о его бегстве, напился с горя и по пьянке устроил пожар на судне.

Он думал, что все кончено. Но чувство вины и ложь пламенем горели в его душе всю жизнь.

* * *

Старший Ангел стоял в полумраке гостиной, покачиваясь под обрушившимися на него историями из прошлого, под тем, что он помнил и что постиг. А может, под тем, что лишь воображал. Он больше не отличал одно от другого. Истории врывались сквозь открытое окно, как порыв ветра, и вились вокруг. Невидимый смерч едва не отрывал его от земли. Воспоминания являлись по своей собственной воле, перескакивали через годы, отметая целые десятилетия. Старший Ангел оказался внутри временнóй бури. Он смотрел в прошлое, будто фильм в кинотеатре «Клоповник».

* * *

Младший Ангел родился в 1967-м.

Старший Ангел жил с матерью и младшими в Колония Обрера в Тихуане, пока не улизнул через границу к отцу после одного из его редких визитов в их дом. Дело оказалось плевым. Народ либо переходил вброд мелкую мутную Тихуана-ривер, либо вливался в толпы, текущие на восток из Колония Либертад в Отей[179]. Тогда еще существовали регулярные коридоры и поденные рабочие ездили на заработки через пыльные каньоны. Старший Ангел не встречался с девушками. Он упорно отправлял Перле открытки, на которые та никогда не отвечала.

В 1970-м родился Индио. К тому времени Старший Ангел жил у отца и ночами работал в пекарне, получая зарплату исключительно «в конверте». Одна из первых выученных американских идиом: «серая зарплата». Это казалось таким остроумным.

Браулио родился в 1971-м. Старший Ангел ничего об этом не знал, но в тот самый год написал Перле письмо, умоляя ее переехать на север. Письмо впоследствии потерялось, но они оба помнили фразу оттуда: «Приезжай ко мне, пока мы оба еще живы и можем бороться с судьбой». Ничего более благородного Перла никогда не слышала. И приехала, бросив все ради воссоединения с ним.

Браулио быстро повзрослел. Да уж, он их всех одурачил. Минни была просто бестолковой малышкой – она боготворила всех трех братьев. Но Эль Индио все понимал, и Лало тоже знал, что происходит. А Минни, когда подросла, убедила всех, что ни о чем не подозревает. Мама Перла – ну, для нее Браулио был ангелом. Папа играл привычную роль благородного кабальеро. Мальчишки иногда посмеивались над ним, если его не было поблизости, – какой важный, вечно ходит задрав нос. С каким пафосом называет Индио и Браулио своими сыновьями. Считает себя самым мудрым человеком на свете, но в этих двоих ничего не разглядел. Pinche Браулио – его прозвище, Сникерс[180], говорило само за себя.

Индио терпеть не мог Старшего Ангела. Он-то помнил своего настоящего отца. Браулио был еще слишком мал. Их отец нырял за жемчугом. Вскрывал устриц широким кривым ножом и заглатывал, сбрызнув соком лайма и острым красным соусом. Громко смеялся, а когда хохотал, во рту блестел золотой зуб. Однажды он нырнул в море к востоку от Ла-Паса, да так и не вынырнул. Индио это помнил.

А потом появился этот Ангел, как будто всегда тут жил. Индио был потрясен, что у матери, оказывается, есть романтическая тайна. Немножко грязного прошлого. Он боролся с гневом – а иногда, глядя на нее, даже называл про себя Шлюхой.

Браулио был не такой. Любил пошутить. А уж с Гильермо, пацаном Глориозы, они составляли идеальную парочку. Одного возраста, одного размера. Запросто могли сойти за близнецов. Девчонки звали Гильермо «Джокером». Ясен пень. Сникерс и Джокер, кореша por vida[181]. Бедолага Лало никак не мог протиснуться в это закрытое общество.

Семья вовсе не всегда жила как преуспевающие представители среднего класса. Не всегда они обитали в уютном квартале Ломас Дорадас. И в трудные времена, когда Старший Ангел не позволял никому прибегать к государственной помощи – никаких социальных пособий, никаких продовольственных талонов, – в их жизни было много вареных бобов, жареных бобов, бобового супа. Любимый завтрак Браулио – ломоть хлеба, намазанный пастой из жареной фасоли. Жадно поглощаемый стоя, в скромной крохотной кухне их первого жилища, за гаражом в Сан-Исидро, в пятидесяти ярдах от пограничной колючей проволоки. Довольно смело, учитывая, что мать с папашей оба были нелегалами дальше некуда.

Ночи, наполненные стрекотом вертолетов, воем сирен, топотом бегущих ног и врывающимися время от времени в дом людьми. Дни в постоянной тревоге и обороне от мелкой шпаны и мексиканских бандитов, пробиравшихся через границу, чтобы поживиться тем немногим, что имели нищие иммигранты вроде Ангела с Перлой. Они нападали на прохожих, снимали с них часы и успевали раствориться в закоулках Тихуаны, прежде чем жертвы поднимут шум.

Детвора наведывалась в «Оскар Драйв-Ин», покупали вскладчину на свои гроши шоколадный солод. Сникерс, Индио, Лало и Крошка Маус. Забавная она была тогда – без передних зубов. Индио ее дразнил «Мауш». Она разжевывала своими беззубыми деснами бумажные соломинки и портила их, а мальчишки шлепали ее по голове.

Позже Сникерс стал ее опекуном, возил в школу на старом папином «универсале». Браулио любил ее подвозить. Приятно чувствовать, что можешь запросто пырнуть ножом любого culero, который посмеет обойтись с девочкой неуважительно. Его боялись все, кроме родных. Минни это нравилось. Где бы она ни появилась в своей школе, везде к ней относились почтительно, потому что все знали: случись что, явится Браулио и снесет башку, если обидеть его малышку.

Говорили, что именно так он поступил с каким-то мексиканским бандюгой в Отей Меса. Минни не верила этим россказням. До поры до времени.

* * *

В те дни, когда Старший Ангел вкалывал на двух работах, а порой и на трех, бедняжка Перла страдала в тесной мрачной квартире. Она рвалась обратно в Мексику. Не понимала его зацикленности на Штатах. Никакая это не лучшая жизнь. Дома, по крайней мере, было общение, смех. Даже надежда. В Тихуане, если хотелось праздника, можно было просто развести костер прямо посреди улицы.

Здесь она была одинока и чувствовала себя еще более голодной и обездоленной, чем в Мексике, – потому что все вокруг валялись, как свиньи, в кучах еды, одежды, алкоголя, и красивого белья, и сигарет, и денег, и шоколада, и фруктов. А она мучительно изобретала новые способы накормить трех растущих парней и своего мужчину одним тощим цыпленком и пригоршней риса. А как же Минни? Она могла поголодать, как и Перла. Нечего ей превращаться в жирную мексиканскую девицу.

Выручали ее Сникерс и Джокер. Шумные, озорные. Джокер абсолютно неприлично флиртовал с ней – когда она ощущала себя жирной, дряблой и старой. Он внезапно возникал за спиной и тихо рокотал на ушко: «Tia, me tienes tan caliente!»[182] Она смеялась, шлепала наглеца, но всякий раз, как парнишка оказывался рядом, невольно покрывалась мурашками. О нет. Плохой мальчик. Хотя разок-другой все же прижималась к нему задом.

Мальчишки вваливались в дом, как в личный дворец, врубали на всю громкость телевизор, рассаживались по диванам и начинали сыпать комплиментами. У них всегда находились для нее сигареты. Потом шоколад. Позже – деньги, которые она прятала от Ангела. Когда Браулио исполнилось шестнадцать и у него появились деньги на бензин, он частенько катал ее по городу. И она никак не могла взять в толк, откуда они умудряются доставать столько сигарет.

* * *

Индио был другой. Он всегда был стоиком. Каменное лицо и строгий тон с малышней. И всегда почему-то злился на Старшего Ангела. Не понимал снисходительности отчима к младшим, потому что с ним Ангел был очень суров. Сначала Старший Ангел пытался вести себя, как Дон Антонио, – а какие еще примеры у него были? И однажды отходил Индио ремнем по спине. А Индио уже был ростом с отчима, и когда Ангел в следующий раз подумал, что пришло время порки, Индио съездил ему по физиономии.

– Я твой отец! – заорал Ангел.

– Ты просто спишь с моей матерью, старый козел. У меня нет отца.

Ангел схватил Индио за руку, а тот плюнул ему в лицо.

* * *

Когда Старший Ангел снял дом в Ломас Дорадас, для Перлы это стало сюрпризом. Он сказал, надо, мол, съездить кое-куда, забрать что-то там у босса. Днем он подметал и чистил, а ночами учился на риелтора. Одна из миллиона его работ. Перле не хотелось выходить из дому, но он так уговаривал и умасливал, что она все-таки согласилась. А дети уже ждали их внутри. И когда до нее дошло, что происходит, она упала в обморок. Мальчишкам пришлось подхватывать ее на руки и тащить в кресло.

– Ay Dios! Flaco! Ay Dios!

А вскоре Индио стал почти все время пропадать где-то с «друзьями».

Потом к ним переехали Глориоза с Джокером. И Лало начал понимать, кто такие на самом деле Сникерс и Джокер. Сначала у них появились татуировки. Потом деньги. А потом они начали прятать в спальне оружие. Им нравилось поймать Лало, затолкать его в шкафчик под раковиной, закрыть на швабру, чтобы не вырвался. Они наливали в носки клей и дышали испарениями.

Все мальчики, кроме Индио, росли щуплыми. А Индио родился здоровяком. Но все равно вечно качался. За такие бицепсы, как у него, иной готов был удавиться. Приседал по двести раз в день. Когда приезжал в гости на выходные, отжимался с Минни на спине.

Жизнь в доме становилась невыносимой. Столько народу толклось тут, что дышать нечем было. Как будто вообще не оставалось ни глотка воздуха. Они и не представляли, как может быть тесно в маленьком доме. Когда Старший Ангел возвращался со своих многочисленных работ, он устраивался на продавленном диване вместе с Лало и Браулио. Минни присаживалась на пол между отцовских босых ног, втирала присыпку ему между пальцев, Глориоза разваливалась в кресле. Единственное свободное место оставалось в углу, на полу рядом с собакой, которую Сникерс подобрал где-то в депо. Там и сидел Индио, уткнувшись в телевизор и никогда не оборачиваясь в сторону Старшего Ангела. Джокер ошивался в задней комнате, читал комиксы. А Перла стояла в кухне, прислонившись к кухонному столу. Пила растворимый кофе. Злилась и курила. Они все курили, кроме Минни. Но и та скоро научилась.

Старший Ангел, вкалывавший день и ночь, потемнел, осунулся. Теперь он работал в пекарне в Нэшнл- Сити и приносил домой черствые пончики. Дети считали, что раз в доме появились пончики, они разбогатели. Сникерс и Джокер прежде никогда не пробовали пончики с начинкой. Едва сменив свою пекарскую форму, Ангел спешил на следующую смену – мыть полы в офисных зданиях в центре Сан-Диего. Вернувшись домой, он учился продавать страховки. А потом наступало время ночных занятий по программированию. Глубоко за полночь он доползал до кровати, под уютное сопение жены и дочери, а в шесть утра уже был на ногах, чтобы вновь печь пончики.

Но зато он купил дом за 18 000 долларов при помощи риелторов, на которых когда-то работал.

А тут и Дедушка Антонио переехал к ним, когда его вышвырнула Бетти, мамаша Младшего Ангела. Старший Ангел никогда не думал, что в конце концов помирится с отцом, и уж точно вообразить не мог, что приютит его. Но как только в доме окопался дед, Индио исчез окончательно. Перла и Минни, когда хотели с ним повидаться, встречались в «Панкейк-Хауз». Какие патлы у него! И вдобавок он носил серьгу.

Однажды Перла потянулась через стол, взяла его руки в свои и торжественно спросила:

– Сын мой. Ты гомик?

Индио и Минни изумленно уставились друг на друга и расхохотались.

* * *

Ангел и Дон Антонио провели много напряженных часов за кухонным столом, старательно игнорируя друг друга, прихлебывая черный кофе. Кофе со сливками и сахаром, по мнению Дона Антонио, – это десерт, а не напиток для мужчины. Ангел в конце концов почувствовал превосходство над своим отцом. Он знал, что старика выгнали за то, что спал с американками прямо в супружеской постели.

– Я любил твою мать, – сказал Дон Антонио, хотя всякий раз при появлении Америки прятался в задней комнате.

– Тогда зачем ты нас бросил?

– Не знаю.

Еще одна сигарета раскурена. Перла сторонилась Дона Антонио. Она всегда боялась старика. Боялась, что однажды ночью он ввалится к ней, а она не решится отбиваться, потому что не хочет, чтобы у Флако опять случился инфаркт. И Минни держала от него подальше.

– Чем больше я узнаю, тем меньше знаю, сынок.

– Вот как?

– Я думал, с возрастом становишься мудрее. А на самом деле только узнаешь, какой ты pendejo. Но когда я стану совсем pendejo, чтобы садиться за руль, похорони меня.

– Отец, это не так уж страшно.

– Эх, mijo, я все еще могу подняться по лестнице в комнату к даме. Но мой член уже не знает, что ему с этим делать.

– Понятно, – протянул Ангел.

Но на самом деле не понимал, пока сам не начал умирать и в одну из бессонных ночей не припомнил этот разговор. Я только сейчас понимаю, какой я дурак.

* * *

Ангел вернулся в тело.

Перла похрапывает рядом. Раскинулась на постели, будто бежит вниз по склону холма, руки и ноги чуть согнуты. Погладил ее по заду. Край простыни касается его губ, приятно. Одеяло туго подоткнуто. Плотно. Безопасно.

Раннее утро перед рассветом – лучшее время, если забыть, что умираешь. На миг показалось, что у него есть будущее. И он смаковал вкус прошлого.

Сегодня у прошлого вкус сливочной тянучки.

Торжество

Праздничное утро

08:00

Пора готовиться.

Младший Ангел лежал на диване, наблюдая, как утренний свет ползет через гостиную Мэри Лу. Все здесь пропахло сладкими сухими духами.

Родня была уверена, что Младшему Ангелу удалось перехитрить систему. Культурный вор. Фальшивый мексиканец. Больше гринго, чем все остальное. Он знал об этом. Слышал, как сестра называла его «гринго-мекс». Словно, будь он мексиканцем, это добавило бы ему очков в любой телевикторине. Словно быть мексиканцем в Калифорнии означает непременно участвовать в Параде роз[183]. Но что он мог им сказать? Перечислить, сколько раз его называли «пожирателем такос» или «мокрожопым»? «От тебя несет буррито»? Они бы его засмеяли. Может, составить список мексиканских девчонок, с которыми он встречался в юности? Показать стихи, написанные по-испански?

Испанский! Родственнички даже не желали общаться с ним по-испански. Он пытался, но они упорно отвечали по-английски. Хотя отлично знали, что он говорит по-испански ничуть не хуже, чем они, и уж точно лучше их детей. Каждая из сторон стремилась что-то доказать, но никто не понимал, что именно.

Им не нравилась его беззаботная непринужденность в отношениях с миром ухоженных стильных белолицых ублюдков там, на севере.

Им казалось, он добился успеха в жизни, потому что с детства владеет и английским, и испанским. И говорит без акцента на том и другом. И что он, наверное, богат. И все ему досталось легко. Все, чего он хотел. Включая их отца.

Они представляли его рождественские утра как вакханалии с яркими игрушками, велосипедами и радио.

Они видели на Ютьюбе его лекции. Как он рассуждает о всяких писателях-чикано, о которых они слыхом не слыхивали. Знали, что он передразнивает их акцент. Обнаружили, что он не уважает их отца. Ну, возможно, назвать его «донором спермы» в своем курсе «Отцовство в латиноамериканской литературе» было не совсем благоразумно. Это он признает, ладно.

Он считал, что прославил их, когда поведал истории об их слабостях. Ощущал бремя ответственности живого свидетеля их бытия. Самые мелкие и дурацкие подробности их повседневности были святы для него. И он полагал, что если представители доминантной культуры сумеют разглядеть эти важные мелочи, они увидят в жизнях других людей отражение своих собственных.

На другом конце города Старший Ангел, неизвестный ему, возвращался в свое тело, навестив могилу их отца в Тихуане и родительский дом в Ла-Пасе – ныне разрушенный и заросший лебедой. И после – скоротечный акт вуайеризма в спальне Ла Глориозы: подглядывание за ее снами.

* * *

Ла Глориоза поднималась спозаранку. Непонятно, с чего все вокруг считали, будто она повсюду опаздывает. Cabrones. Обычно она вставала раньше всех. Чтобы быть красоткой, требуется время, нельзя просто так вскочить с кровати и сразу выглядеть как живая семейная легенда. Ay no. Может, она и не является туда, где ее ждут, именно в то время, когда им хочется, но уж момент ее появления они точно запомнят навеки.

Она всегда надевала на ночь красивое белье, хотя спала одна. Сегодня на ней была красная комбинация с черной кружевной отделкой. Шелковая и гладкая. Такая нежная, что она с наслаждением проводила ладонями вдоль боков.

Волосы растрепаны, и ей по душе их взъерошенность. Но вчера, смыв макияж, как делала каждый вечер, она посмотрела на себя и ей не понравилось ее лицо без косметики и нарисованных глаз. Если о них не заботиться, глаза останутся маленькими и опухшими. Кожа в утреннем свете была какая-то пятнистая. И губы за ночь куда-то деваются. Чтобы вернуть им восхитительную форму, нужно два слоя помады. Чарующее средоточие поцелуя в центре и обольстительные чуть более темные уголки. Мужчины, приникая к ее губам, должны чувствовать, что падают в пропасть.

– Эль поммадка.

Она понимала, что милые хитрости и уловки лишь подчеркивают, а вовсе не умаляют ее природную красоту. Мона Лиза вон в роскошной раме, que no? Подлинные черты лица становятся заметнее, когда с помощью нехитрых приемов она привлекает к ним внимание. И прекрасная внешность показывает, что и душа у нее – чистое золото.

Легкий оттенок меди на веках и аккуратная карандашная подводка творят настоящие чудеса. Едва заметная синяя линия поверх черной. Тушь на ресницы. Ее секретное оружие. Помимо неотразимого очарования. Иногда трудно заставить себя. Забавно было бы просто повязать волосы косынкой, нацепить солнечные очки и бежать себе безмятежно вдоль океанского берега.

– Buenota[184], – похвалила она себя вслух, потому что и вправду себе понравилась. Говорить себе комплименты – это ее работа. Потянулась. Бицепсы еще крепкие – вот только эти дряблые «крылья» на внутренней стороне рук, повыше локтя, приводили в отчаяние.

– Хо-ро-шо, – произнесла она en ingles[185], но с раскатистым «р». Хорррошо.

Перед косметическим сеансом, разумеется, долгий душ. Простите, засухи и экономия, понимаю. Однако душ должен быть долгим и горячим. Бритва для ног, французский шампунь, кондиционер L’Occitane, изящный кусочек персиково-миндального мыла, бутылочка молочной очищающей пенки для лица. Никакого мыла на лицо! Эксфолиант и увлажняющий скраб. Она не намерена выглядеть старухой, как прочие женщины их семейства. Может, она и стареет, но приложит все силы, чтобы остальные запомнили ее как самую молодую из сестер.

В ее детстве симпатичных девочек обычно называли «манго». Она до сих пор в соку. Кому не понравится вкус свежего манго?

После душа она планировала умащения. Ла Глориоза не начинала день, не покрыв лосьоном каждый дюйм тела и не втерев тайное волшебное зелье в кожу лица и шеи. Несколько капель самых эротичных духов на секретные места. Самая страшная тайна: «Препарейшн Эйч»[186] под подбородком и на веки перед сном. Жертвоприношение во имя совершенства.

Молодые девчонки, говорят, делают эпиляцию. Эпиляция? Чокнутые девки. Ла Минни, к примеру, ходит в салон «Милая киска» в Чула-Виста. «Милая киска»! Это и правда то, о чем она подумала? Должны же быть границы. Хоть Минни и подарила ей сертификат на десятидолларовую скидку, никогда она не позволит, чтобы какая-то филиппинка лезла с воском к ее «киске».

– Eso si que no![187] – возмущенно произнесла она.

Горячая вода лилась по спине. Все болит. Никто не предупреждал в юности, что со временем вы начнете ржаветь и болеть станет в самых неожиданных местах. Бедра болят. Голова болит. Она печально вздохнула в клубах пара. Головные боли ее пугали. И боль под левой chi-chi[188]. Между ребер. Она так боялась этих мелких болей, что никому о них не говорила, даже себе с трудом признавалась. Даже Богу.

Отогнала мелькнувшую было мысль про Младшего Ангела. Приподняла грудь. Боль в ребрах слегка отпустила. Нет.

Провела ладонью по шраму внизу живота, оставшемуся после рождения сына. При мысли, что кто-то увидит ее обнаженной, она смущалась. Бедный сынок. Ее единственный сын. Она рыдала под успокаивающими струями горячей воды.

Гильермо. Ах, Гильермо. Неизвестные выстрелили в него пять раз. За что? Это произошло десять лет назад, но до сих пор каждое утро она плакала о нем, разговаривала с ним. Он – ее маленький мальчик, навсегда, и неважно, сколько лет ему было. И он мог бы выжить – он был очень сильным, ее мальчик. Он мог бы выжить. Но убийца вернулся и выстрелил прямо в его лицо, в его красивое лицо. За что, за что…

Он и Браулио умерли в одной и той же луже крови, черной в свете уличных фонарей. Взгляд Браулио застыл, устремленный в пространство, а у Гильермо на лице не было глаз. Люди фотографировали их на телефоны, снимали видео. Пальцы мальчиков почти соприкасались.

Ла Глориоза закрыла лицо ладонями и молитвенно опустилась на колени, не сдерживая рыданий.

* * *

08:30

Выйдя из душа, Младший Ангел удивился, что Мария Луиза успела сбегать за парой стаканчиков отличного кофе. И булочки принесла. Он вышел, обмотанный полотенцем, обнял ее.

– Эй, – ухмыльнулась она. – За баловство с собственной сестрой попадешь в ад.

Он сел за стол. Это была их старая шутка. С тех пор как они впервые встретились в десять лет, на пляже к югу от Тихуаны. Дон Антонио усадил его в машину в Сан-Диего и повез на юг, через границу и дальше по побережью. Был у него любимый пляж, Медио Камино, на полпути между Тихуаной и Энсенадой. Младший Ангел долгое время считал, что это их личный пляж, потому что Дон Антонио всегда называл его своим. Калифорнийские кукушки прохаживались вдоль шоссе. По берегу частенько проезжали угрюмые ковбои, иногда они соглашались покатать на своей лошади, за десять-двадцать песо.

А однажды на пляже появился Старший Ангел – с другими братьями и сестрами, со своей тетушкой. Среди них была и бледная девочка, старше и выше его. Роскошная в закрытом черном купальнике, черноволосая и длинноногая. И очень фигуристая. Младший Ангел в свои десять лет особое внимание уделял сиськам. Влюбился он сразу… пока не узнал сокрушительную новость, что эта сирена – его старшая сестра. Где они ее прятали? Вот ведь подлость какая.

Семья ржала над ним годами.

Мэри Лу наблюдала, как Дон Антонио на пару со Старшим Ангелом поволок его прямо в прибой. Младший Ангел не умел плавать. И боялся волн. Антонио держал его за руки. Брат – за ноги. Они раскачали его и швырнули в воду. Младший Ангел кричал и плакал. А когда он выбрался на берег, они схватили его снова и проделали это еще раз. И еще.

– Научишься плавать, и все закончится, – наставлял отец.

Брат же непрерывно хохотал.

И Мэри Лу тоже – сначала. Но к концу экзекуции она стояла, прижав ладони ко рту.

Он выбрался из воды и попытался убежать, за ним бросились в погоню, поймали. И еще раз.

Младший Ангел тряхнул головой, отбрасывая воспоминания о том дне, улыбнулся. Принялся за кофе и еду.

– Черт, люблю кофе.

– Наверное, настоящий кофе.

Усмехнулась. Все их семейство унаследовало странную убежденность Антонио и Америки: растворимый кофе – истинное чудо. Мексиканцы их поколения насыпали ложку растворимого кофе в чашку с кипятком и энергично размешивали. Будто совершали философский или магический ритуал. «Нескафе». «Кафе Комбат». Потом добавляли в чашку концентрированное молоко «Карнейшн». Воображали себя персонажами фильма про Джеймса Бонда, лихо преодолевшими культурные виражи. А может, им просто надоела возня с кофейниками и зернами.

– Думаю, на день рождения брата прихвачу настоящий кофе, – сказал он. – Целую коробку из «Старбакса».

Сестра доедала вторую булочку – к черту калории.

– Ты собираешься одеваться?

– Не-а. Пойду голым.

– Тогда смотри, чтоб тебя не увидела Паз, – бросила она, уходя в кухню.

Он развернулся к стойке и несколько раз отжался, чувствуя себя идиотом-калифорнийцем.

– Паз, – сказала Мэри Лу из кухни. – Она ведьма.

Только не это, опять.

– Мы друг на друга в упор не глядим, – сообщила Мэри Лу.

Младший Ангел кивнул, отодвинулся от стойки, глотнул еще кофе.

– Да, знаю. – С интонациями сочувствующего персонажа из ток-шоу.

– Заметил, что она даже близко не подошла ко мне на похоронах?

– Нет.

– Ты что? Как она меня бортанула, не видел?

Они все держались подальше от Паз. Кодовое имя ее было Пазузу, демон из «Изгоняющего дьявола». Глоток текилы – и голова ее начнет бешено вращаться и кто-то обязательно пострадает. Фонтаны рвоты не исключены.

– А еще, – не унималась Мария Луиза, – она ненавидит бедняжку Лео.

Ну вот опять. Лео. Лев. Козел.

– Вот как? – кротко заметил Младший Ангел.

Бедняжка Лео. Бывший муж Мэри Лу. Семья поддерживала с ним связь из ностальгических чувств по старым добрым временам, которых на самом деле никогда и не было. Или не желая расставаться с привычкой перемывать ему косточки. И то и другое приятно.

Даже после развода Лео приглашал Мэри Лу на танцы. И пережил самую жуткую семейную новогоднюю вечеринку. В тот раз все закончилось тем, что пьяная Пазузу неистово молотила его ладонями, визжа: «Eres una mierda!»[189] А Мэри Лу защищала своего бывшего, вопя во все горло: «Он тебе не говно!»

– А что за фигня случилась в Новый год? – поинтересовался Младший Ангел.

– Она сказала, что Лео показал ей свой орган! На кухне!

– Так, зря спросил.

– Ты ведь понимаешь, о чем я, да?

– Не надо объяснений.

– Орган. В смысле хрен.

– Понятно, что не поджелудочную.

– Ангел, я серьезно. У Лео крошечный пенис.

– О господи!

Она выставила большой палец и показала примерно на дюйм выше:

– Вот такой.

– Прекрати.

– Размером с желудь.

– Перестань же!

– Он даже мне его старался не показывать. И уж точно не стал бы демонстрировать этой женщине.

Младший Ангел, откинувшись на спинку стула, испустил стон невыразимого отчаяния.

* * *

07:00

Минерва Эсмеральда Ла Минни Маус де Ла Крус Кастро валялась в постели, оттягивая начало жуткого дня. Все на ней. А она хотела, чтобы день прошел идеально. Последний день рождения папы.

Голый Эль Тигре растянулся рядом, зарывшись щекой в подушку. По правому плечу тянулись царапины, пересекали грудь, сбегали к соскам. Она приподняла простыню, глянула на его маленького поникшего дружка. Вялый, как у пьяного.

– Эй, Большой Мальчик, – позвала она под простыню. – Спишь, да? – Ткнула туда лиловым ноготком. Шевельнулся. Ну, Большой Мальчик, по крайней мере, жив. – Тигр!

Он засопел.

Опершись на локоть, она пощекотала пальцем его сосок, пока тот не отвердел.

– Крошка, – проворчал он. – Осторожнее, и не вздумай сосать.

Она наклонилась и страстно лизнула.

– Ух ты, детка.

Она чуть прикусила сосок.

– Эй!

– Что? Вот она я. – Прильнула всем ртом к его груди. – Отличные сиськи, толстячок.

– Тебе нужно быть осторожнее с желаниями.

– Малыш, ты весь день намерен трепаться или сделаешь уже что-нибудь?

– Какая ты классная, детка.

– Еще бы.

– Берегись, он идет.

И перекатился на нее.

Потом она приготовила кофе. И убежала, пока он принимал душ.

* * *

Она жила примерно в пяти милях от Старшего Ангела и Перлы, и именно ей звонили, когда случался очередной медицинский кризис. Минни потеряла счет ночам, что провела в приемных покоях и комнатах ожидания. У входной двери всегда стояла полностью готовая сумка с вещами первой необходимости. Она вела машину, во весь голос подпевая Кэти Перри по радио. Последние мирные минуты. Возможно, навсегда. Она должна быть сильной. Откуда ей было знать, насколько сильной захочет ее видеть Бог? Знай заранее, смылась бы. А теперь вот влезла по уши.

Внутри она оставалась все той же девчонкой, которая сбежала из дома в четырнадцать. О чем я только думала? Любое безумие, кто бы его ни вытворял, в то время казалось отличной идеей. Но это не оправдание. У меня уже внуки.

Как так вышло?

* * *

07: 50

Хулио Сезар Эль Пато де Ла Крус забирал сына из квартиры своей бывшей жены. Сезар был высокого роста, совсем не похож на мультяшного Дональда Дака. Скорее на страдающего похмельем долговязого гуся с мешками под печальными черными глазами. С голосом он ничего поделать не мог и сутулился, пытаясь не быть выше окружающих.

Сына звали Марко Антонио – в продолжение темы римских императоров, начатой Доном Антонио с Сезара. Марко тоже был рослым. Бывшую Сезара, мать Марко, звали Веро, и он до сих пор не понимал, как мог изменить ей с Паз и разрушить свою жизнь. Он хотел вернуться к Веро, но та рассмеялась ему в лицо. Сезар переписывался с одинокой филиппинкой из Манилы. Она до сих пор противилась его настойчивым просьбам прислать фото груди.

О первой жене, которой изменил с Веро, он не вспоминал. Надеялся, что больше не женится. Четыре жены – это уже чересчур. Может, милая разведенка из Тихуаны, а потом череда подружек. Он надеялся, что пока вполне может сойти за тридцатисемилетнего. Подкрашенные брови не спасали.

– Привет, пап, – поздоровался сын.

Эль Пато смотрел на это чуждое создание, поглотившее его милого мексиканского мальчика.

Ребенок был певцом. Ну или называл себя певцом. В том, что играл его сын, Сезар никогда не слышал никакой «музыки». У мальчишки была псевдонорвежская блэк-метал-группа под названием Satanic Hispanic[190]. Они даже записали доморощенный диск Human Tacos – Taste the Fresh![191]. Надпись на футболке гласила: УБОЙНАЯ ШУТКА.

Пение сводилось к гортанному лаю, чисто Коржик[192], в которого вселился Вельзевул, только куда более шумный. Мальчик вопил так, что отец боялся, как бы он не начал харкать кровью. Это верхний предел эволюции от Дональда Дака, решил он.

Образцовым дьявольским голосом сын прохрипел: «АДИЩЕ!»

Волосы зачесаны наверх и стоят дыбом, в стиле Уэйна Статика[193] из Static-X. Наверное, не в курсе, что тот уже помер. На руках и шее новые «татуировки», нарисованные фломастером. Малыш был абсолютно счастлив.

– Mijo, – ласково начал Сезар. – Listo para la fiesta?[194]

– Праздник в кондитерской! ЗАВТРААААК, СУЧКИ!

– Окей, mijo. Конечно.

– НЕНАВИЖУ БОГА!

– Хорошо-хорошо, mijo.

– Я – СМЕРТЬ! Я ЗАБЕРУ ТВОЙ ПОСЛЕДНИЙ ВДОХ! ЕБАН…

– Да, конечно, давай поедим pan-kekis.

Они сели в «хендай».

– Ты когда-нибудь поешь по-испански? – спросил Сезар, аккуратно выезжая с парковки и ускоряясь до своих обычных сорока миль в час.

– Испанский для ЛОХОВ!

Сезар выдавил улыбку. Даже изобразил добродушный родительский смешок, только чтобы продемонстрировать сыну, насколько он терпимый и понимающий. И не старомодный. Он боялся быть старомодным. Даже когда Младший Ангел был ребенком и Эль Пато навещал его по выходным, он надевал «битловские» туфли и учил мальчишку петь «Хелп!».

Голова его была занята. Женщины. Вот что было в его голове. Всегда. А кто бы не думал о женщинах, будучи женатым на Паз? Он так много о них думал, что частенько пропускал нужный съезд с хайвея и, очнувшись, порой обнаруживал себя в самых неожиданных частях города. Интересно, как некоторые парни уговаривают девчонок подарить им трусики. Как Том Джонс. Он поерзал на сиденье. Наверняка у Satanic Hispanic полно женского белья.

Сезар покосился на Марко Антонио. И вдруг заметил, что у сына кольцо в носу. Свисает между ноздрей, вылитый бык.

– У тебя это давно?

– Что?

– Штука в носу.

– Я родился с этим, пап, – утробно проревел Satanic Hispanic.

– Хорошо, mijo.

– ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ!

Они подрулили к парковке IHOP[195].

– Не кричи, ладно?

– Ладно, пап.

Сезар однажды побывал на дне рождения брата в Мишен-Бэй[196]. У Младшего Ангела был торт, костер и пиво. И куча американских девчонок. Американские девчонки испекли ему торт. Как он это устроил? Сезар был уверен, что у Младшего Ангела тоже есть коллекция женских трусиков. Сезар в жизни не видел столько американских девчонок разом. Младший брат так никогда и не узнал, что тем вечером Сезар уговорил его подружку прогуляться и получил отличный минет прямо за горкой на детской площадке. И очень огорчился и расстроился за младшего, потому что та пробормотала «ням-ням», когда он кончил. И с той поры при каждом удобном случае настойчиво отговаривал малыша жениться на этой девке. Это был его долг как любящего старшего брата.

– Ах, Марко, – вздохнул он. – Жизнь – сложная штука.

– Пап, ты слишком заморачиваешься.

– Думаешь?

– ВАФЛИ С ЧЕЛОВЕЧИНОЙ!

Сезар вывалился из машины и сначала направился не в ту сторону, но Коржик перехватил его и повел внутрь.

* * *

08:45

Младший Ангел явился, держа в руках картонную упаковку с настоящим сваренным кофе. Полгаллона отличной «колумбии». У коробки было специальное пластиковое горлышко с завинчивающейся крышкой. И еще он стащил пару десятков пакетиков с сахарозаменителем.

Минни разлеглась в шезлонге. В темных очках на утреннем солнышке. Джинсы в обтяжку, красные сандалии и что-то типа свободной блузки, сползающей с плеч и обнажающей ключицы. Внутри живота приятное тепло. Она улыбнулась, пыхнув «Мальборо».

Младший Ангел обратил внимание, что все ногти на ногах у нее выкрашены в разные цвета. А на руках – в разные оттенки лилового.

– Привет, дядя.

– Классные пальчики.

– О, я старалась! Спасибо, что заметил.

И вытянула руку, чтобы он мог восхититься деталями. Отодвинула сигарету, давая возможность наклониться и обнять ее. Кофе он держал за спиной.

– Люблю тебя, дядя.

– Люблю тебя, девочка.

– Mucho, mucho.

– Si, si! Mucho!

Лало, прижав губы к щели между дверью и косяком, выкрикнул из своей гаражной берлоги:

– Привет, Tio. Прикрывай задницу.

– Чего?

Но Лало уже смылся.

– Лучше не уточняй, – посоветовала Минни.

– Понял, это же наша семейка.

– Лучше не скажешь.

Между ними вихрем промчались сто сорок пять детей и собак и тут же исчезли на заднем дворе.

– Все равно жаль, что Индио нет, – проговорила Минни, стряхнув пепел и глядя на улицу, словно брат мог появиться в любую секунду.

– Можно подумать. Нет, серьезно? Сейчас? Ну, знаешь.

Она затянулась, выдохнула в сторону облачко дыма.

– У нас катастрофа, Tio, – спокойно сообщила она.

– Что случилось? И, кстати, если у нас сегодня только одна катастрофа, это истинное чудо.

– Нууда? – Она так и произнесла, в одно слово. Дифтонг, подумал внутренний профессор. – Мы забыли про деньрожденный торт.

И сразу же: А ведь слово «дифтонг» само по себе тоже дифтонг?

Голос Лало возгласил из убежища:

– Вот жопа!

– А? – не понял Ангел.

– Я сейчас до твоей жопы доберусь, pendejо! – бросила Минни через плечо.

Младший Ангел похлопал по заднему карману:

– У меня с собой карточка.

– Правда?

– Ну конечно, дорогая. Позволь мне решить эту проблему. Мне будет приятно.

– За шоссе есть «Таргет», – сказала она. – Громадный такой «Таргет» для яппи. Пара миль через мост в ту сторону. Там есть кондитерская. Попроси написать на торте что-нибудь милое.

– Окей. – Он горделиво продемонстрировал бицепс. – Ничего не бойся, дядюшка с тобой.

– Какой ты милый, Tio.

– Фигня вопрос.

– Честно? А то я совсем на мели. Ты мой герой. У них и суши есть, – лукаво улыбнулась Минни, и он увидел десятилетнюю девчонку.

– Хочешь суши?

– Ой, Tio. Я чувствую себя такой корыстной.

– Но хочешь ведь.

Она кивнула и улыбнулась, приспустив темные очки.

– Минни, – сказал он, – чем ты сегодня занимаешься? Наверняка всем? Ну вот и побудь немножко эгоисткой.

– Ты мне всегда нравился.

– Я твой любимый дядюшка.

– И самый-самый красавчик.

– Суши для куколок! – прошипел Лало в щель.

– Лало, – оглянулся Младший Ангел, – а тебе что прихватить из «Таргета»?

– «Капитана Моргана», Tiо! – объявила дверная щель. – В натуре!

– Оки-доки.

Минни, покачав головой, одними губами произнесла «Нет».

– И немножко острых чипсов «Такис».

– Хорошо.

– И мороженого.

– Ты и так слишком жирный! – фыркнула Минни.

– Кто бы говорил, задница Годзиллы.

– Придержи язык, – огрызнулась она. – Вот сейчас встану и надеру тебе задницу.

– Да ты подниматься будешь целый час. Не напугала.

Младший Ангел пошел в дом пристроить свой кофе.

* * *

утренний кофе со сладкой булочкой

все мои женщины рядом

хорошая работа

огород, в котором полно чили и помидоров

Младший Ангел заглянул к брату. Тот еще был в пижаме, но до жути бодрый. Старший Ангел не сказал ни слова, просто засиял, как маленький маяк. И похлопал по кровати рядом с собой. Младший забрался к нему.

Их маленький плот, плывущий по большой реке.

– Чувствуешь запах рака? – спросил Старший Ангел.

– Я? Нет. Вообще не чувствую, Carnal.

– А я чую, как смердят мои кости.

– Черт.

– Неприятно.

– Да нет, в смысле, понимаю, каково тебе.

Старший Ангел поворочался, устраиваясь поудобнее в подушках, поморщился:

– Болит.

– Сильно?

– А ты как думаешь? – глянул он на брата.

– Дурацкий вопрос.

– Болит вполне достаточно, чтобы до меня дошло.

И оба понимающе улыбнулись друг другу.

Старший Ангел вытащил смятые, истрепанные блокноты.

– Вот это, – сказал он, – отдашь Минни и Лало, когда я помру. Si?

Младший Ангел кивнул.

– Понял?

– Понял.

– Не забудь.

– Не забуду.

– Когда я умру, зайдешь сюда и заберешь их. И чтобы они не попали ни к кому другому.

– Господи, Ангел.

– Но не отдавай их детям сразу. Выжди немного. Не вздумай забыть.

– Не забуду. (Сумасшедший старик.) А что там?

– Я, – сказал Старший Ангел, пряча блокноты.

Они прислушались к звукам, доносившимся из дома и со двора. Задняя спальня уже набита детьми неясного происхождения, играющими в видеоигры. Собачонки тявкают, временами их визг похож на птичье чириканье. Перла шпыняет Лало.

– Как так вышло, – спросил Старший Ангел, – что мы никогда не целовались?

– Целовались?

– По-родственному.

– В смысле, по-братски? Так, что ли?

– Ну да.

Оба поразмыслили о новой жуткой перспективе.

– Carnal, хочешь, я тебя поцелую? – спросил Младший Ангел.

– Вообще-то нет, – пожал плечами Старший. – Знаешь ли.

– Ну вот видишь! – радостно воскликнул Младший Ангел, как будто только что издали и доставили на дом его новую статью. – Ты сам сказал!

– Да разумеется, ей-богу.

Они лежали бок о бок, скрестив руки, наслаждаясь священными звуками семейного идиотизма. «Жопа!» – проорал кому-то Лало.

– Que ese so, Carnal?[197] – спросил Старший Ангел.

– Лало, – пробормотал один или оба. Вселенское объяснение всего.

– Прочь от цветов! – кричала Минни. – Мам! Собаки срут в цветы!

Братья глубокомысленно покивали. Как пара сорок на проводах, греющихся на утреннем солнце.

– А гринго целуются? – поинтересовался Старший Ангел.

– Некоторые. Я знаю парней, которые целуют своих отцов.

– Но матерей-то все целуют.

– Это не считается. Мам нужно целовать.

– Точно, точно. Если не целуешь маму, то все, парень.

– Правда же? Если маму не целуешь, на небеса не попадешь.

Прошла минута-другая, и Младший Ангел почувствовал взгляд брата. Повернул голову. Старший Ангел смотрел на него и улыбался.

– Вообще-то да.

– Нет.

– Да, – кивнул брат. – Я бы хотел.

Младший Ангел приподнялся на локте и поцеловал брата в пылающий лоб.

– Не так уж плохо.

– Ага. Нормально.

Пора было менять тему.

– Сегодня большой день, – сказал Младший Ангел.

– Мой последний день.

– Слушай, перестань.

– Ангел, – Старший ухватил Младшего за руку, – когда сегодня вечером будешь уходить, не говори мне «до свидания».

– Не буду.

– Никогда не говори мне «до свидания».

– Хорошо, не буду. – Младший отвернулся. – Они забыли заказать для тебя торт, – сказал он.

Старший Ангел загоготал.

– Сейчас съезжу куплю.

– Carnal, купи мне два.

– Почему бы и нет? Какие хочешь?

– Один белый и один шоколадный. И на обоих напиши мое имя. Только никаких свечек с сюрпризом. У меня нет сил задувать свечи, которые будут бесконечно вспыхивать опять.

– Думаю, насчет лишнего веса тебе можно не беспокоиться, – заметил Младший Ангел.

После короткой паузы Старший Ангел весело буркнул:

– Вот зараза!

поцелуй брата

* * *

Сезар Эль Пато и Марко Мистер Смерть подъехали, когда Младший Ангел садился в арендованную машину, чтобы отправиться в «Таргет». Сезар выпрыгнул из своего маленького красного авто, замахал руками, сунулся в салон.

– Ух ты, – выдохнул он. – Какая здоровая тачка.

Но по-испански: Guau. Que carrote.

Мистер Смерть приволок еще один шезлонг, устроился рядом с Ла Минни и тут же выклянчил у нее сигарету.

– Люблю свою семью, – проговорила Минни.

– Ну а то.

Младший Ангел завел мощный детройтский двигатель. Guau – это верно. Это вам не миниатюрные японские четыре цилиндра. Это локомотив.

– Adonde vamos?[198] – спросил Сезар.

– Покупать торт к юбилею.

– О! Que bueno! Un keki![199]

И оба хихикнули. Им нравилось болтать на простонародном спэнглише. Забавно. «Байкс» становятся «байкас», «вайфс» – «вайфас», «тракс» – «трокас», а «пикапс» – «пиикаас».

Вафли – это, разумеется, двусложное слово, из любимых Младшим Ангелом дифтонгов: ваф-ли.

Дон Антонио ненавидел спэнглиш. Жутко ругал всех, даже взрослых, если те коверкали слова. Они до самой его смерти не осознавали всего комизма ситуации, что он, к примеру, терпеть не мог слово «трока». Потому что считал, что правильно – «уна трок»[200]. Ах, отец.

– Как ты, Carnal? – спросил Младший Ангел.

– Грустно.

– Мне тоже.

– No me gusta.

– No.

Эль Пато тихо, протяжно и очень печально крякнул. Он был практически раздавлен обрушившейся на него трагедией. До самого последнего времени, пока не слегла окончательно, мама гладила ему рубашки. Весь мир был пропитан печалью. Мелкие желтые цветочки, пробивавшиеся сквозь асфальт, повергали его в рыдания. Луна, словно вырезанная из ткани утреннего неба, вызывала приступ отчаяния.

Они ехали в «Таргет», а сушь стояла такая, что даже дневной свет отливал металлом. Все следы вчерашнего дождя выжжены солнцем. Маленькие грязножопые чиканитос с великами и скейтбордами оккупировали пыльную баскетбольную площадку у «Макдоналдса». Мост над 805-м пуст, как в фильме про зомби, а шоссе внизу стоит в пробке. Вообще-то еще слишком рано выбираться из дому, разве что бедолагам, вынужденным работать, да скейтерам, прогуливающим церковную службу.

– Я все вспоминаю, как было, когда отец умер, – печально скривился Сезар.

Младшему Ангелу нравилось это выражение лица. Хотя оно и обозначало неудовольствие, даже отвращение, это все равно было гениальное семейное изобретение. Маленькая жмурящаяся мартышка. Что-то в этой гримасе было от Мамы Америки. Древние традиции матриархата запечатлели ее образ в лицах детей. У каждого мужчины внутри скрывается женщина – просто они не хотят этого признавать.

– Тяжелое было время, – вздохнул Младший Ангел.

– Ага.

– Но мы знали, что оно наступит.

– Да.

– Он был строг к себе.

– Скажешь тоже. Он был строг ко всем, Carnal. – Эль Пато дернул плечом. Вскинул руки жестом, означавшим вечность и бесконечность и «Все равно тут ничего не поделаешь». – Он спустил с лестницы бабушкину собачку.

– За что?

– Просто так.

Они уже преодолели милю до моста и пересекли 805-е. Проезжая над скоплением машин под мостом, увидели, как голуби срываются вниз и кружат над крышами автомобилей. На миг птицы даже показались чайками, ныряющими с бледного бетонного утеса. Сверкающая Миссисипи американцев в ярких машинах, несущаяся сквозь невидимый для них баррио, понятия не имеющая о людях, живущих там, наверху, в крошечных домах, об их неведомых историях.

Но Младший Ангел отогнал непрошеные мысли и сосредоточился на словах брата.

– Он не заботился о себе, – возразил он.

– Забота – это вообще не про него, Carnal. – Эль Пато потянулся и стиснул его коленку. Лучший жест за всю жизнь. – Тебе было грустно тогда, Ангелито? – спросил он.

– Конечно. Он ведь мой отец.

– А я не знаю, что именно чувствовал, – признался Пато. – Очень грустно, да. Но и немножко… радостно? Это плохо?

– Нет, – ответил Ангел.

– Ну, понимаешь, моя бедная мама.

– Понимаю.

– И твоя бедная мама.

– Он был не такой, как другие отцы. Ну ты же знаешь мексиканских папаш. Вечно твердят: ты самый классный, ты самый замечательный. – Младший Ангел покачал головой. – Есть такие отцы. Ты тоже такой.

– Gracias, Carnalito, – довольно крякнул Эль Пато.

Они улыбнулись, помолчали.

– Тяжелый человек. Да, тяжелый. – Пато потер подбородок, щетина чуть скрипнула под пальцами. – Тяжелый человек.

До «Таргета» было всего три мили, а по ощущениям – все десять.

– Но, – продолжил Младший Ангел, – он бывал и ласковым иногда. Ни с того ни с сего. Приходишь домой, а он приготовил роскошный ужин.

Пато поджал губы.

– Ужин? Серьезно? И что он готовил?

– Спагетти с вареными яйцами.

Оба расхохотались.

– Яйца – вместо мясных фрикаделек.

Ангел припарковался, но Сезар не спешил выходить из машины.

– Вы с папой были близки? – спросил он по-испански. – Да, я знаю, конечно. Вы были близки, верно? Он жил с тобой.

– Близки? – Младший Ангел растерялся. Да. Нет. Слишком уж близки. Чувствовал себя брошенным. Не знаю. – Конечно, – выговорил он в итоге.

– Sabes[201], Carnal, после того как он бросил нас и уехал в Тихуану… мы поехали за ним. А потом Ангел нашел нас. Представляешь? Проделал на автобусе весь путь и отыскал нас. Мы жили в холмах. В Колония Обрера. Жуть вообще. Тамошние пацаны били меня. Ангел отколошматил их железной трубой.

Младший Ангел ничего этого не знал.

– Мы с ним бродили по Тихуане в поисках еды, побирались. Маме нечем было нас кормить. Знаешь, какая там стояла жара? Мэри Лу плакала целые дни напролет.

Младшему Ангелу внезапно стало стыдно за свои спагетти.

– Мы не воровали, – продолжал Пато. – Мама никогда не простила бы даже мелкой кражи. Собирали одуванчики. Ел их когда-нибудь?

Младший Ангел покачал головой.

– Набивали одуванчиками карманы, совали их за пазуху. Пушок есть нельзя. Но сами растения и цветки можно сварить. Или пожарить. Если есть жир. Мама иногда жарила.

Младший Ангел смотрел прямо в лицо брату.

– Ангел приехал в Тихуану, когда я был мальчишкой. Лет двенадцать, наверное, мне было. Он уже тогда хотел жениться на Перле. Он знал, где мой отец… наш отец, perdon. В доме у бабушки. Он ходил туда каждую неделю.

– Я знаю.

– Она первая переехала в Тихуану.

– Да.

– Ей нравилось «Шоу Перри Комо».

Короткий смешок.

– Но пришлось жить у границы, вот так. Только по телику смотреть, издалека любоваться.

– Ага, и еще шоу Лоренса Велка[202].

– Ну вот, Ангел мне и рассказал. Что отец у нее. И я побежал. Через весь город. – Сезар печально улыбнулся, глядя сквозь ветровое стекло и покачивая головой, словно где-то там на экране открытого кинотеатра демонстрировали душещипательный фильм. – Бежал всю дорогу до бабушкиного дома. Нелегко было. Дом-то стоял наверху.

– Я знаю.

– И ботинки у меня были тяжелые. Все ноги стер, но все равно бежал. И ворвался туда – даже не постучал. Просто вошел, а он там. Сидит в гостиной, в кресле, смотрит телевизор. Курит.

– «Пэлл-Мэлл».

– В клубах дыма вокруг головы он казался великаном. На меня не смотрел. А я сел и уставился на него. Я не знал, чего жду. Ничего и не произошло. Волосы у него были седые. И на вид ему было лет сто. Смотрел по телевизору какое-то кино. И в конце концов обернулся и глянул на меня.

– Он что-нибудь сказал?

Сезар весело фыркнул.

– Спросил: «Ты кто такой?» Как-то так. «Ты кто такой?» Ну, я ему сказал. А он: «Мне казалось, ты должен быть побольше». А потом вышел из комнаты. – Сезар открыл дверцу, выставил одну ногу наружу, но, помедлив, сел обратно. – Почему он так?

– Не знаю.

Сезар качнул головой.

– Мне это не понравилось, – сказал он, вылез из машины и хлопнул дверцей.

* * *

09:45

Домой они возвращались молча. Торты, которые они выбрали, украсят к одиннадцати. Пато настоял, что он заплатит.

Собирающиеся vatos y rucas[203] переместились на задний двор. Стариков все еще было гораздо больше, потому что старые мексиканцы поднимаются до рассвета и успевают поработать, прежде чем их детки, все как один «Нетфликс»-фанаты, и внуки-игроманы разлепят глаза. Младший Ангел в жизни не видел ни одного мексиканца, дремлющего под кактусом, как изображают дурацкие картинки на киосках с такос.

Ла Глориоза и Лупита исполняли роль сержантов при Перле, раздавая подзатыльники и двигая столы. Дядя Джимбо курил сигару, рассевшись у кадок с геранью. На нем была соломенная шляпа и шорты, из которых торчали длинные красные ноги. Джимбо кивнул, они кивнули в ответ, он пыхнул сигарой и встряхнул стакан с диетической колой, звякнув кубиками льда.

– Мне нужен ром! – потребовал он. – И чтоб до хрена вишенок.

К кармашку гуаяберы приколот флажок Конфедерации, чтобы сразу стало понятно – он не намерен обсуждать это дерьмо про расовую толерантность.

Ла Глориоза явилась в полной утренней красе, подсвеченные утренним солнцем волосы сияли серебристым ореолом. Пато, увидев ее, зарделся. Как, впрочем, и Младший Ангел. Вид двух мужиков, застывших, точно жалкие псы, выпрашивающие подачку, ее разозлил, и Глориоза, решительно отвернувшись, резкими встряхивающими движениями расстелила пластиковую скатерть. Каждая рельефная мышца на ее руках – упрек их собственной слабости. Идите в спортзал, cabrones, подумала она. Дряблые плюгавые мужчинки. Младший Ангел бросился к своей коробке с кофе и подбодрил себя дозой «колумбии». Сезар исчез в ванной, заперев дверь.

Младший Ангел, незаметно оказавшись позади Глориозы, потянул носом воздух.

– Не дури, – сердито бросила она, но непонятно, к нему она обращалась или к замурзанному пацаненку, который ковылял в заднюю комнату, где резались в «Братьев Марио».

Со звоном и грохотом по коридору катил Старший Ангел. И гудел в свой клаксон.

– Хочу на улицу! – объявил он.

Свистать всех наверх. Они выволокли кресло через раздвижные двери в патио.

– Чую запах кофе, – сказал Старший Ангел.

Младший протянул ему свою чашку.

– Растворимый?

– Нет. Высший сорт.

Старший Ангел сунул кружку обратно:

– Фу. Принесите растворимый. И добавьте-ка туда молока.

Собачонки чивини, завидев его, запрыгали вокруг кресла, едва не приплясывая.

– Для своих собак, – провозгласил Ангел, – я – легенда.

10:15

Коржик подкатился к Младшему Ангелу:

– Tio, ты крут.

– Спасибо.

– Не, это я спрашиваю. Ты крут?

– А! Ну да. Конечно.

– Тогда хард-рок или чик-рок?

– Чик-рок?

– Дебильные стриженые чуваки. Альт-рок. Мормоны такие.

Мне нравится этот мальчишка, подумал Младший Ангел.

– А, понял. Хард-рок. Амфетамин.

Юнец глубокомысленно покивал.

Конкретный базар, чё. Младший Ангел был в восторге. Для чего еще нужен дядюшка? Tio-металлист, для которого этот гормональный визг – серьезное дело.

– В натуре, – запустил он свой внутренний рок-файл. – Бог ненавидит всех нас. – Он знал, как ловить на живца подростков.

– Правда, Tio?

– Царствие во крови[204].

– Твою ж мать, Tio! – взревел Коржик. – SLAYER!

И каждый торжествующе вскинул к солнцу «козу».

* * *

10:30, худшее время дня

Праздник надвигался. В спальне Перла и Ла Минни сражались со Старшим Ангелом. Не слушая его возражений, они затащили кресло обратно в дом. С каждым дюймом он все больше впадал в истерику. Спустил ноги с приступок и волочил их по линолеуму, пока не сползли тапки, а затем и носки.

Никто не помнил, какие таблетки в какое время ему надо принимать. Пришлось довериться его компьютерной памяти, хранящей все эти названия и мегадозы. И еще самые его ненавистные – таблетки для химиотерапии. Минни была уверена, что он прячет их под кроватью, но не смогла отыскать.

Они затолкали его в ванную, раздели.

– О, – стонал он. Безвольно болтаясь в женских руках, повисая на них, брюзжал: – Ну нет, нет.

Они стащили с него памперс.

– Не смейте! – заорал он.

Минни аккуратно свернула памперс в комок и сунула в мусорную корзину.

– Не смейте, я сказал! – Старший Ангел попытался усесться на пол. – Оставьте меня в покое!

Каждый чертов день одно и то же.

– Перестань, пап, – уговаривала Минни. – Не будь ребенком.

Перла пустила воду. Она действовала методично – подержала руку под струей воды, пока не убедилась, что температура идеальна. Слишком холодная – и он начнет материться, слишком горячая – расплачется.

– Никакого мытья сегодня! – возмущался Ангел.

Они бережно опустили его в воду. Он вяло отбивался.

– Флако! Сегодня тот самый день, когда надо принять ванну! Твой праздник!

– Не хочу никакого праздника.

– Будь умницей, Флако.

– Горячо! Ай! Горячо!

– Папа!

– Помогите! – заголосил он. – Ангел! Ангел, иди сюда! – Он брыкнул ногами, забился. – Carnal! Спаси меня!

– Флако, перестань.

В дверях возник Младший Ангел:

– Ангел? Ты в порядке?

– Не заходи сюда, Tio. – Минни ногой захлопнула дверь.

Старший Ангел сидел в воде, закрыв лицо ладонями. Спина его выглядела как костюм скелета на Хэллоуин. Он дрожал даже в теплой воде.

– Ты же хотел праздник, – ласково проговорила Минни. – Ты хочешь выглядеть красавцем или как?

– Красавцем, – тихо согласился он.

Перла большой мягкой намыленной губкой потянулась к его промежности.

– Так лучше, Флако? Si? Хорошо ведь, а?

– Не смотри, – пригрозил он дочери.

– И не собираюсь. Мне хватает возни с твоими подмышками.

Он откинулся на спину, разлегся в теплой воде и устало прикрыл глаза.

– Чистый и красивый, – приговаривала Перла. – Como un buen muchachito[205].

Старший Ангел прикрыл почерневшими руками провалившуюся грудь.

– Mija? – позвал он.

– Да, папочка?

– Ты простишь меня?

– За что?

Он неопределенно повел рукой в воздухе.

– Прости.

– Да за что, пап?

– За все вот это. – Он открыл глаза и посмотрел прямо на нее. – Раньше я тебя мыл. Когда ты была моим ребенком.

Она отвернулась, сосредоточенно крутя в руках бутылочку с детским шампунем «без слез».

– Раньше я был твоим отцом. А теперь я твой ребенок. – И всхлипнул. Только один раз.

Минни часто заморгала, вылила немного шампуня на ладонь.

– Все в порядке, – сказала она. – Все хорошо.

Он опять закрыл глаза и позволил намылить голову.

письмо Перле, чтобы приезжала ко мне

мне было неважно, что у нее двое сыновей

письмо моей Перле

мне было неважно, что у нее на шее две сестры

и она приехала ко мне

в конце концов

La Pachanga[206]

11:00

Младший Ангел посмотрел на часы. Пора было в магазин за праздничными тортами. Он оторопел, когда Ла Глориоза отшвырнула посудное полотенце и, подхватив его под руку, вышла вместе с ним.

Ангел сумел выдавить только невнятное «эгм?».

Он чувствовал ее крепкие мышцы. Попытался напрячь свою руку, чтобы она почувствовала его. Вдыхал запах ее волос. Ощущал ее тепло. Как старшеклассник, ей-богу.

– Ay, que carro![207] – воскликнула она, увидев громадный «форд». Провела ладонью по крылу. «Краун вик» определенно претендовала на статус звезды. Ангел распахнул для Глориозы пассажирскую дверь.

– Да ты джентльмен.

– Стараюсь, – пробормотал он.

Настойчиво не глядел в вырез ее блузки, пока Глориоза садилась в машину. Но она все равно заметила, как он косится. Ангел тут же сделал вид, что разглядывает радиоприемник, словно внезапно припомнив нечто интересное.

– Ты купил эту машину? – удивилась она. Похоже, мексиканцы действительно ценят большие автомобили с сумасшедшим расходом топлива.

– Взял напрокат. – Он захлопнул ее дверь и торопливо потрусил на свою сторону.

– Купи мне такую, – сказала она, когда он устроился на сиденье.

– Для тебя – все, что угодно.

– Eres rico, no?[208]

– Вообще-то…

– Okeh, bebeh[209], – улыбнулась она. – Купи две.

Он фальшиво и определенно чересчур громко загоготал. Под ее взглядом он с патологической тщательностью контролировал каждое свое движение. Не урони ключи. Не рычи двигателем. Не врежься ни во что. Не бей по тормозам. Не перни от натуги.

– Знаешь, я, вообще-то, не богат, – вдруг усмехнулся он. – Не могу купить целый флот автомобилей!

Идиот, заткнись, обругал он себя. Дебил.

– Ну, тогда мне нужна одна, – согласилась она. – Вот эта.

– Договорились.

Он умудрился завести мотор и даже не перепутать передачи, и они медленно тронулись, как круизный лайнер, отходящий от причала. Он вырулил из маленького квартала в нужный поворот прямо на главную улицу. Остановился на знаке «стоп», терпеливо подождал, пока проедет пи-каа «шеви», нагруженный газонокосилками. Выжал газ, «краун вик» порхнула за угол легко, как облачко.

– Я заставляю тебя нервничать, Габриэль? – лукаво поинтересовалась она.

– Нет!

– Ты едешь очень медленно.

– Ладно. Да.

– Но почему?

– Потому что ты Ла Глориоза.

Раздраженное «пфф» в ответ.

– Ты всех заставляешь нервничать.

– Нет. Не думаю.

– Если они этого не чувствуют, – провозгласил Король Романтики, – они, вероятно, покойники.

– Ангел Габриэль. Я тебе в матери гожусь.

– Да ладно. Ты всего на одиннадцать лет старше меня.

– В этой семье – гожусь в матери.

– Уверяю, я не воспринимаю тебя как мамочку. – Галантность продолжала фейерверком выстреливать из него. – Я воспринимаю тебя как тебя. – Прозвучало довольно пикантно, с удовлетворением подумал он.

Слегка повернувшись, она подтянула колено на кожаное сиденье.

– Y eso? Que quiere decir?[210]

Хороший вопрос: а что он имел в виду? Непонятно. И продолжал катить по главной дороге, словно она ничего не говорила.

Он каким-то образом пропустил поворот к «Таргету» и уехал далеко в иссохшие холмы, покрытые кустами перекати-поля и толокнянки, дожидавшимися одного случайно брошенного окурка, чтобы вспыхнуть в губительном пожаре. К тому моменту, как Ангел понял, что никакого «Таргета» впереди нет, они уже заблудились в жилом массиве, состоящем исключительно из тупиков. Ладони взмокли.

– Мило, – Глориоза показала пальцем на псевдоособняки в стиле южных плантаторов, с колоннами и портиками. Похоже, решила, что Младший Ангел задумал прокатить ее по живописным окрестностям. Осмотр недвижимости в Самых Красивых Городах Америки. – Mira! Me gusta![211]

Ангел же отчаянно вытягивал шею, высматривая какой-нибудь переулок, чтобы выбраться уже отсюда.

– Мне нравится, – сказала она. – Ооо! А вон там стоит наша машина, si?

– Точно.

Он отвлекся. Вспомнил Старшего Ангела. Маленький блокнот в кармане, в котором вся его вселенная. Линии, соединяющие имена, – слишком сложно разобрать. Женщина рядом с ним. Перла. Минни. Лало. Satanic Hispanic. Пазузу. Но больше всего он думал о старшем брате. Неожиданно, на пороге утраты, он осознал, что совсем не представляет, каков на самом деле Старший Ангел.

Но аромат Глориозы выветривал все мысли. Как утонченная ласка. Младший Ангел заметался по улицам, точно спутник, сошедший с орбиты.

– Поехали туда, – указала она. Солнечный блик мелькнул на длинном ногте-карамельке. Ангел повернул за угол.

Кварталы здесь имели названия, и названия эти были выгравированы на табличках, что, видимо, должно было придавать старомодное очарование. Да еще и старинный английский шрифт. И все равно этот район не произвел на него никакого впечатления.

«Марина», «Бухта Малибу» и «Тихоокеанский Берег», хотя все океанское милях в двадцати отсюда, на другой стороне города. Все, что открыто взору этих Мак-Лордов, – каменистые склоны и осыпающиеся бурые холмы, приют неуклонно растущей популяции гремучих змей и койотов. Бурый цвет до самого раскаленного добела горизонта.

Фальшивый маленький причал с гипсовой чайкой, стоящей на краю пустого бетонного бассейна, выложенного синей плиткой, оказался пределом абсурда для Младшего Ангела.

– Где мы, черт побери? – простонал он.

– На пляже.

Он фыркнул.

– Тут же мило.

– У тебя очень позитивный взгляд на мир.

– Негативный только у эгоистов, Ангел.

В голове пульсировало. Он был почти уверен сейчас, что у него рак мозга. К счастью, «краун вик», с ее мягкой подвеской, везла их через бесконечных «лежачих полицейских», лишь слегка покачивая, словно нежно баюкала в колыбели. Автомобиль – видимо, такой же умный, как «Бэтмобиль», – сам отыскал главную улицу. Младший Ангел почти лег на руль, надеясь, что машина вывезет их в безопасное место.

– Я не хочу думать о похоронах, – сказала Глориоза.

– Да.

Ла Глориоза положила ладонь на его руку. Ладонь была горячей. Ангел тут же весь взмок от смущения.

– Que мило, – сказала она. – Tenk yous[212], Габриэль. За чудесную поездку.

– Мне было приятно. – Он решился посмотреть на нее.

Она улыбалась.

Он взял ее за руку и рулил дальше, как заботливый дедушка.

* * *

В «Таргете» Глориоза превратилась в подростка. Они будто пришли на танцы. Хохотали над каждой ерундой. Их приводили в восторг гигантские задницы манекенов в обтягивающих штанах. Старые мексиканские ковбои в комбинезонах и соломенных шляпах. Она настояла на том, чтобы покопаться в кружевных лифчиках, сшитых из чего-то блестящего и прозрачного, и откровенно наслаждалась его мучениями.

– Смотри, все просвечивает, – деловито сообщала она.

– Господь всемогущий, – вздыхал он.

Они забрали оба торта. На белом красовались синие и лиловые кремовые цветы. «Какой кошмар», – констатировала Ла Глориоза. Надпись гласила: С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, СТАРШИЙ АНГЕЛ. На шоколадном цветы были желтыми. И надпись CARNAL.

– Купи свечи, – распорядилась Ла Глориоза.

– И подарки, – добавил он.

Они переместились в секцию игрушек, где Младший Ангел купил Старшему громадную куклу Грута из «Стражей Галактики».

– Я – Грут, – проворчал он.

– Yo soy Grut, – отозвалась она.

Глориоза выбрала футболку с Who[213].

– То, что надо. Старший Ангел терпеть не может «роканрол».

– «Лос Квинес». – Младший Ангел заработал очки за удачную шутку[214].

Они купили чипсов и выпивки для Лало, задержались перед холодильником выбрать суши для Минни. Младший Ангел углядел «Старбакс» и купил себе еще одну коробку кофе. На всякий случай. Ла Глориоза заказала большой мокко-латте с обезжиренным молоком. Никаких взбитых сливок. Кофе за пять долларов! – подумал он.

– Никогда в жизни, – признался Ангел, – я не мечтал, что буду ходить с тобой по магазинам.

– Рад?

– Да.

– Que bueno[215]. – Она подхватила со стойки солнечные очки. – Пожааалуйста?

– Все что угодно.

– Окей. Тогда это и «форд». Просто и со вкусом.

К ним подошла белая женщина и ласково проговорила:

– Скоро вас вышибут из этой страны пинком под зад. – И стремительно скрылась за прилавками с собачьей едой.

* * *

На обратном пути Младший Ангел притормозил у баскетбольной площадки. По центру стоял Кеке и стучал мячом. Никто к нему не приставал. Кучка ребят просто тусовалась неподалеку, лениво покатывая туда-сюда велики. У кого-то грохотал бумбокс. Детки явно застряли в восьмидесятых.

Ангел махнул рукой малявкам.

– Кеке норм, – проговорил он.

Двое пацанов приветственно вскинули подбородки. Один помахал в ответ. Кеке стоял у трехочковой линии и раз за разом швырял мяч в корзину. И ни разу не промахнулся. Мальчишки столпились вокруг, наблюдая. Он трижды ударял мячом о землю – бам-бам-бам, – потом бросал по высокой дуге, и мяч влетал в кольцо, побрякивая металлической сеткой. Парень под кольцом подхватывал мяч, перебрасывал Кеке, и тот вновь стучал мячом о землю.

– Ты знала, что он так может? – спросил Младший Ангел.

Ла Глориоза призналась, что нет.

– Извини. – Он выбрался из машины и пошел к площадке. – Здорово. – Приветственно стукнул в пару кулаков, еще с парой ребят обменялся традиционным рэперским рукопожатием. – Как мать? – спросил у еще одного.

– Нормально.

– В школе учишься?

– Chale[216], я уже в Юго-Западном колледже.

– Да ладно!

– Как Сиэтл, проф?

– Отлично.

– Кофе хороший, да?

– Ну да.

– Знаешь Pearl Jam?[217]

– Пока нет. – Младший Ангел косился на Кеке, который плакал, закусив губу.

Опять бросил мяч в корзину и опять попал. Бам-бам-бам.

– Пурпурная дымка, – вдруг сказал Кеке. Постучал мячом, попал в корзину. – Бессменно на сторожевой башне[218].

– Что такое с Кеке? – спросил Ангел.

– Эдди Фигероа застукал его в своем доме, – сообщил один из мальчишек.

Остальные просто пожали плечами.

– Придурок опять воровал «Лего».

Они покивали головами, сплюнули.

– Навалял ему.

– Кеке, ты в порядке? – окликнул Младший Ангел.

– Маленькое крыло[219], – ответил Кеке. Бам-бам-бам. В корзину.

– Кеке!

Рядом с Ангелом возникла Ла Глориоза.

– Кеке, – сказала она, – hay fiesta[220].

– Вечеринка? – Кеке замер.

– День рождения Старшего Ангела. Много печенья.

– Окей. – Кеке в последний раз забросил мяч в корзину. – Дитя вуду![221] – воскликнул он, подошел к машине и забрался на заднее сиденье.

Ла Глориоза выразительно поиграла бровями за стеклами своих новых дешевых солнечных очков.

– Как ты это делаешь? – удивился Младший Ангел.

– Женщины. Мы умеем убеждать.

Он залюбовался ее походкой.

* * *

Полдень

– Минни ест кошачью еду! – орал Лало.

Ухватив двумя пальцами ролл «Калифорния», Минни макнула его в соевый соус.

– Это называется суши, – сказала она. – Ты отстал от жизни.

– Чуши-фуши. Кукольная жратва.

Вокруг них сама собой появлялась еда. Люди приходили с лотками из фольги, полными жратвы. Ла Глориоза, Лупита, Минни и Перла договорились с батальонами окрестных хозяек и их мужей, что те доставят все необходимое для праздника. Младший Ангел с безнадежным упорством пытался найти традиционные мексиканские кушанья. По его мнению, почти в порнографической избыточности здесь должны стоять цыпленок в шоколадном соусе, горшки со шкворчащей фасолью и фаршированный чили. Но реальность сводилась к столам, ломящимся от пиццы, китайской еды, хот-догов, мисок с картофельным салатом и огромными сковородами спагетти. А еще кто-то спешил, говорят, с сотней порций крылышек из KFC. Дядя Джимбо сидел за столом с тарелкой, полной лапши и телячьих ребрышек. Он где-то раздобыл бутылку медовухи.

Джимбо приветственно вскинул бутылку и проорал:

– Твое здоровье!

Младший Ангел направился туда, где устроилась Перла.

Она смотрела, как люди приходят, бродят вокруг. Тосковала, почти до слез, по Браулио. Но больше нервничала из-за своего великого воина, ее Индио. Время почти ушло. Она годами тайком бегала к Индио и не знала, догадывается Старший Ангел или нет. Она ничему не удивилась бы. Он все знал, этот Флако. И никогда ничего не говорил. И это ее убивало. Оба этих гордых cabrones отказывались извиняться хоть за что-нибудь. Каждый ждал особого знака. А между ними – мама, отчаявшаяся. Она всего лишь хочет увидеть, как воссоединится то, что осталось от ее семьи, прежде чем… Прежде чем.

– Перла, – окликнул Младший Ангел.

– Да, мальчик мой.

– Ты в порядке?

– Я окей. – Она подмигнула и продолжила по-испански: – Ты очень похож на своего отца. Он тоже был такой галантный. Всегда приносил мне цветы. И Ла Глориозе тоже.

– Он дарил ей цветы?

– Ну конечно.

(Рррррр.)

– Ее все любят.

– Мальчик мой, тебе нужно на ней жениться.

От неожиданности он закашлялся.

– Перла! (Корректировка курса.) А где мексиканская еда?

– Какая еще мексиканская еда?

– Настоящая. Я надеялся, ты приготовишь что-нибудь особенное. – И улыбнулся самой обаятельной своей улыбкой. – Ты ведь, кроме всего прочего, лучшая стряпуха на свете.

Она сердито уставилась на него, а потом резко мотнула головой:

– Yo no. Никакой кухни! – И, возмущенно взмахнув руками, затараторила: – Я пятьдесят лет готовила для всех и каждого. Потому что должна была. А сейчас я никому ничего не должна и не собираюсь ни для кого ничего готовить. Ни за что, Габриэль. Я беженка, я сбежала от плиты.

Младшему Ангелу никогда не приходило в голову, что ежедневное создание кулинарных шедевров было для нее тяжкой повинностью.

– Принеси мне кофе, si?

Он поспешил выполнить просьбу.

– Теперь я ем гамбургеры! – крикнула вслед Перла. – Сэндвичи из «Сабвэя»! Хлопья «Чириос»!

Улыбнувшись, Ангел отмахнулся.

Джимбо, лакавший свою медовуху, проорал:

– «Молот богов»!

Младший Ангел подумал, что праздник все больше напоминает итоговый учебный проект для его курса по межкультурной коммуникации.

* * *

12:30

Как будто самосвал вывалил во двор полный кузов народу. Люди толпились в патио, аккуратно отпихивая друг друга локтями, чтобы добраться до салата с макаронами и игнорируя капустный.

Младший Ангел продрался сквозь толпу во двор и обнаружил там толпу еще более плотную.

Старший Ангел дремал в тени, сложив руки на провалившемся животе, голова его мерно покачивалась. Рядом сидела Минни и обмахивала его листком картона. Она была очень печальна.

Диджей установил свой агрегат на заднем дворе и врубил P.O.D.[222]

Старший Ангел распахнул глаза и возмущенно вытаращился. Но тут же скорчил фирменную семейную рожу. Ухватил клаксон, который Лало прикрутил к ручке его кресла, и одним мощным движением стиснул его, выдавив короткое «аа-оо-аа». И опять уснул.

Несколько тревожных волн вызвала Мэри Лу, возникшая под руку с Лео, своим бывшим мужем.

– Мы принесли мимозы! – сообщила она.

Одеты оба были сногсшибательно: Мэри Лу – синее платье в белый горох, жемчужное ожерелье, Лео – костюм из Тихуаны, коричневый, в тонкую желтую полоску, кремовая рубашка, желтый галстук с булавкой-долларом, серая фетровая шляпа и двухцветные кремово-коричневые башмаки. Усики он выбрил в узенькую порочную нитку, червячком улегшуюся над верхней губой.

– Muchacho, – произнес Лео, и паразит над его улыбочкой оживился, а Младший Ангел не сразу сообразил, что пожимает его вялую ладонь, а вовсе не дохлую рыбину.

В сознании сразу всплыл образ полудюймового желудя.

– Лео-Лев! – с преувеличенным восторгом воскликнул он. – Ты у нас могучий дуб!

Мэри Лу предупреждающе зыркнула. Лео направился в кухню смешать выпивку.

– Пора идти в дом, mija, – вздохнул Старший Ангел. – Пора. Сейчас.

– Хорошо, пап.

– Я отвезу его, – предложил Младший.

– Брат, – предупреждающе вскинул ладонь Старший Ангел. – Время пи-пи. Ты хочешь увидеть, как я делаю пи-пи?

– Я – нет.

– Я вообще-то тоже, – сообщила Минни.

– Это твоя работа, mija.

Минни с усилием развернула отцовское кресло.

– И что я буду с этого иметь?

Он улыбнулся, не открывая глаз.

– Ты получишь все деньги.

– Ух ты. И много?

– Разумеется, mija. Пятьдесят или даже шестьдесят долларов.

Младший Ангел и Перла проводили их взглядами.

– Ay Diosito lindo, – проговорила Перла.

* * *

Какой-то франтоватый белый в рабочих штанах хаки и свежей джинсовой рубахе наливал себе кофе из его коробки с «колумбией светлой обжарки». Это мой кофе, возмущенно подумал Младший Ангел. Но времени на размышления не осталось, волна мексиканцев зачистила помещение кухни, вытеснив ее обитателей под дождик, уже моросящий над диджеем, который теперь крутил тихуанское марьячи-техно. «В Тихуане я счастлив», – назойливо повторялось в песенке. Детвора и Мэри Лу выплясывали на влажной траве, придерживая над головами потрепанные зонтики с похорон и газетные листы.

Паз с откровенным презрением взирала на спагетти и горы жратвы из KFC. Платиновый парик она закрутила в боб под Одри Хепберн.

– Госссподи, – мрачно прошипела она. – Крестьянская еда. Обед работяги. У нас в Мехико-Сити еда приличнее. – Смерила Младшего Ангела взглядом с ног до головы. – Пища гордос[223].

По тому, c каким омерзением она пророкотала каждую «р» в слове, стало ясно, что толстых людей она люто ненавидит. Гор-р-р-р-дос! Перевела взгляд на Перлу.

– Oye, tu. No hay[224] цветной капусты? – Потребовала по-испански: coliflor. Вопросила, раздраженно притоптывая: – Морковка? Сельдерей?

Диджей внезапно врубил дикий микс из «Крепкой попки» и «Аромата юности». Проорал в микрофон: «Аромат крепкой попки»!

– Que ese so?[225] – возмутилась Паз. Пренебрежительно обвела рукой столы с едой: – Nada bueno[226]. Ничего. Я так и знала, – сообщила она Младшему Ангелу.

Он сел рядом с ней за стол в опасной близости от Дяди Джимбо.

– Грязный viejo[227], – пробормотала она.

Джимбо обхватил за шею Родни, чернокожего кузена из колледжа.

– Что за имя «Родни» для черного парня? Тебя что, назвали в честь Родни Кинга? – допытывался он.

Родни, вытаращив глаза на Младшего Ангела, стойко выдерживал натиск белой бури. Ангел тут же вспомнил, почему не приезжал на семейные сборища.

Паз таскала на себе шесть-семь фунтов золота и драгоценностей. Она заметила, как Ангел разглядывает ее теннисные браслеты[228]. Потрясла запястьем прямо перед его глазами:

– Нравится? – Отвергнув еду, она потягивала несладкий холодный чай.

Младший Ангел наблюдал, как его кофейный вор, в безукоризненно выглаженной рабочей рубахе, нависает над Джимбо, вопрошая:

– А ты, типа, фашист?

Смотрел, как отплясывает все семейство, и жалел, что приехал.

* * *

Тяжело дыша, рядом уселась Мэри Лу. Подальше от Пазузу, по другую сторону от Младшего Ангела. Лицо ее блестело от пота.

– Тут свободно? – С трудом переводя дыхание, она старательно игнорировала Паз.

– Que мило, – снисходительно уронила Паз. – Оказывается, ты физкультурой увлекаешься.

– А могла бы сделать липосакцию, как ты, – огрызнулась Мэри Лу. – Тебе, смотрю, нравится ботокс?

– Уж лучше, чем обвисшая морда, cabrona[229].

Обе уставились на танцующих, как будто зрелище завораживало.

– А ты колешь ботокс? – поинтересовался Младший Ангел.

– Не будь идиотом.

– В Тихуане это стоит пятьдесят долларов, – сообщила Мэри Лу.

– Тебе стоит попробовать, – ядовито порекомендовала Паз. – На это уж сумеешь наскрести деньжат. Может, Лео немножко подкинет. Он ведь до сих пор тебя содержит, да?

Обе гневно запыхтели. Младший Ангел сидел между ними, как бычок, запертый в загоне, дожидающийся, когда его уже наконец заклеймят.

Паз после паузы выдавила:

– Все вы, бедные мексиканские крестьяне, вечно ноете и себя жалеете.

– У нас все в порядке, спасибо, – парировала Мэри Лу.

– Едите, что выдают по талонам.

Младший Ангел отвлекся, ища взглядом поддержки у дядюшки, но Джимбо увлеченно показывал средний палец Англо-Кофейному Империалисту.

– Вот стыд-то! – И Паз отхлебнула чаю.

– Да ладно тебе, – выдавил Ангел. – Расслабься.

Паз изумленно уставилась на него:

– Что, ты серьезно?

Ее голова уже начала угрожающе поворачиваться, у него оставалось несколько мгновений, чтобы пояснить свою точку зрения.

– Живешь ты где? – напирала Паз. – На Аляске?

– В Сиэтле.

– Ой-ей! Ну ты совсем белый парень. Получил, что хотел. (Че хотер.) Когда ты в последний раз был в Тихуане? – Поскольку он молчал, она ответила сама: – Вот я так и думала. – Допила чай. – Нечего и надеяться, что ты бывал в Мехико-Сити.

– Иисусе! – воскликнула Мэри Лу. – Otra vez con «Mexico Ceety»[230].

– Ты и твоя мать. Грингос. – В исполнении Паз слово прозвучало почти с таким же омерзением, как «гордос».

Увидев, что вернулся брат, Младший Ангел предпочел путь труса и сбежал. Торопливо подскочил к Старшему Ангелу, положил ладонь ему на плечо и спросил:

– Carnal, кто тот парень, что сцепился с Дядей Джимбо?

– Да это Дейв. Они с Джимбо вечно переругиваются. Семейная традиция. Им нравится.

– Вон оно что.

* * *

Satanic Hispanic стащил у Перлы из ванной гель для укладки и поправил себе прическу, вздыбив гребень до самых звезд. Он сидел рядом с Сезаром-Пато, который уминал уже четвертую по счету тарелку всяческой жратвы. Лицо папаши побагровело, щеки раздулись, но он старательно упихивал в себя очередной кусок хлеба с маслом.

– Грммфф, – урчал Пато, жадно чавкая. – Грннфф.

– То, что надо, пап. – Мальчишка окинул взглядом гостей, удивился, обернулся еще раз. – Кто это? Черт. Глянь-ка на эту крошку.

Сезар был всегда готов а) пожрать и б) глянуть на эту крошку. Он послушно вытянул шею.

– Гваммб, – квакнул он с набитым ртом.

– Точно? – Марко подскочил с места и помахал Лало.

– Патлы приведи в порядок, щенок! – отозвался дядя.

– Кто эта цыпочка?

– Которая? Тут миллион цыпочек, засранец.

Марко вытянул губы, демонстрируя.

Лало оглянулся. Светленькая, стройная, шея длинная, черные тени вокруг глаз и черный берет Kangol. Курит электронную сигарету.

– Француженка, поди, или вроде того, – сказал Лало.

– Откуда ты знаешь?

– Беретка, братец.

Оба понимающе кивнули.

– Чувак, я втюрился. Она мне, случаем, не кузина?

Лало пожал плечами:

– А что, тут есть кто-то, кто тебе не родня? Но вообще я ее не узнаю. Так что не очень близкая родственница, не двоюродная сестра. Может, так, седьмая вода на киселе. Троюродная. Жениться можно. Подкатись к ней. Если не хочешь, я подкачусь.

Марко выпустил на волю Коржика:

– ОНА БУДЕТ МОЕЙ.

– Голос у тебя уродский, – усмехнулся Лало и отошел. И направился через двор к Младшему Ангелу, приобнял за плечо: – Эй, Tio, хочу познакомить тебя кое с кем. – Вытянул из группы молодежи, толпившейся рядом, маленькую девушку с лиловыми прядями в прическе. – Tio, это моя девочка.

– Твоя?…

– Моя дочь.

– О! – Ангел протянул руку. – Очень приятно.

– Очень приятно, – ответила она. – Меня зовут Майра.

– А это твой дядя, Младший Ангел.

– Ну разумеется.

– Майра у нас настоящая леди, – похвастался Лало. – Собирается стать писательницей и все такое.

– Ojala[231], – улыбнулась она.

– Она станет важной персоной в этом мире, Tio. Но не благодаря мне.

Девушка отошла обнять Старшего Ангела, сидевшего в кресле.

– Эй, смотри! – окликнул Лало. – Не вздумай только стать несовершеннолетней мамашей!

– Мне почти двадцать!

Лало прикрыл ладонью глаза:

– Эта девочка – единственное стоящее, что я сделал в жизни. Ну хоть что-то хорошее сделал.

Младший Ангел отвел взгляд, чтобы не смущать его. И обнял племянника за плечи.

* * *

новая машина – никогда у меня ее не было

хорошая музыка – НЕ рок-н-ролл

испанский! – как я мог забыть??

ломтики банана в sopa de fideo[232] (и чтобы много лаймового сока)

la Минни!!!

mi familia[233]

Солнце выжгло туман, хотя облака все еще зловеще хмурили брови. Старший Ангел сидел в тени, принимая подарки, благословения, объятия и лобзание рук. За спиной вдруг раздался демонический рык, Старший Ангел обернулся, но не увидел никого, кроме своего внучатого племянника Марко. Они помахали друг другу.

Младший Ангел уселся рядом с братом. Он смотрел, как люди опускаются на колени перед инвалидным креслом и бормочут благодарности. Благодарят парни, у которых есть работа. Женщины, получившие образование. Молодые пары.

Вперед протиснулся седой ветеран, снял шляпу:

– Когда я вышел из Фолсом[234], ты приютил меня, кормил меня. Никто больше и видеть меня не хотел. А сейчас у меня все в порядке. Спасибо тебе.

– Claro[235].

Обернувшись к Младшему Ангелу, Старший сказал:

– Carnal, камни помнят, как они были горами.

Они задумчиво посмотрели на камни в саду.

– А что помнят горы?

– Как они были океанским дном.

Старший Ангел, мастер дзен.

Женщина, стоявшая перед Старшим Ангелом, взяла его руку и напомнила, что он однажды заплатил залог за ее сына, а теперь сын – менеджер в «Красном лобстере».

– Carnal, – сказал Младший Ангел. – Это ж прямо «Крестный отец».

Старший улыбнулся, похлопал Младшего по колену.

– А ты прямо дон Корлеоне, – сказал Младший Ангел.

– Я и есть дон Корлеоне. – И Старший вытянул руку, чтобы незнакомцы пожимали и целовали ее.

А потом вперед выступил Джимбо. Играющий, вероятно, роль ложки дегтя. И протянул Ангелу длиннющую сигару.

– Закури-ка, – предложил он.

– Нет! – подскочила к ним Перла. – Сдурел! У него рак!

– А что такого? – Медовуха уже унесла Джимбо в Асгард. – Чем повредит-то? Уж не страшнее гейского брака. Вы же все либералы, а? Ты все равно помрешь. Так поживи напоследок.

Старший Ангел не выносил хамства.

– Ну ей-богу, – пробормотал он, отворачиваясь.

Но тут внезапно возник кофейный грабитель Дейв, развернул кресло Ангела спиной к Джимбо, приговаривая:

– Как ты груб, друг мой. Совсем не научился правилам этикета у своей латиноамериканской семьи. – И повез Старшего Ангела к коробкам из-под пиццы; пицца, кстати, закончилась.

– Ты не представляешь, чему я научился, – проворчал Джимбо. – Ничего про это не знаешь. – И протянул сигару Младшему Ангелу: – Хочешь?

Тот лишь молча смотрел.

* * *

Когда из кухни во двор вышла Пазузу, все расступились. Пары текилы, почти видимые в воздухе, образовали над ее головой электрический нимб судьбы.

– Прочь с дороги, – возгласила она, и все подчинились.

Она переоделась в вечерний наряд. Платье – облегающее оранжевое нечто, скроенное, видимо, из ткани для футболок. И высокие башмаки. И задницей при ходьбе она виляла, как танцор румбы.

– Как две картофелины затолкали в носок, – прокомментировала Мэри Лу.

Паз остановилась на бетонном крыльце, пристальный взгляд устремлен на собравшихся. Глаза будто кровью налились, хотя Младший Ангел понадеялся, что это его разыгравшееся воображение рисует всякие оккультные страсти. Она устремила взгляд прямо на него и с отвращением скривила губы. Лео прятался за сараем. Трус.

Одними губами Паз произнесла «Y tu que?»[236], обращаясь к Младшему Ангелу.

– Nada[237], – поспешно ответил он. Может, она и не сломает ему лодыжку.

Паз направилась к столику бедняги Пато и села рядом с ним. Младший Ангел видел, как губы брата произносят Mi amor. Она вонзила ногти в его левую ляжку. Они поцеловались взасос.

– Буээ, – отреагировала Мэри Лу.

Когда Младший Ангел вернулся к брату, с ним рядом сидел Лало.

– Пап, – раздался голос сзади.

– Да? – обернулся Старший Ангел.

– Да? – обернулся Лало.

Сын Лало, Джованни. Младший Ангел глазам своим не поверил. Когда он видел его в последний раз, тот был совсем мальчишкой. Сколько ему сейчас? Двадцать три? Небольшого роста, темноволосый, крепкий, с татуировками на руках и шее, бейсболка набекрень. «Доджерс»[238]. Los Doyyers. Золотые цепи, золотые тоннели в ушах, на передних зубах грилзы с надписью PLAYA.

Джио сопровождали две белые девицы с каштановыми волосами. Почти на одно лицо, хотя, впрочем, одна казалась чуть более откормленной версией другой. На обеих одинаковые, обрезанные до невозможного предела шортики. Белые или из высветленной до белизны джинсы, совершенно истончившейся, растрепанные нити торчали из складочки под ягодицами. У одной красовалось пятно там, где предполагался задний карман. Они пританцовывали и покачивались в такт музыке. Вскидывали руки и беззвучно подпевали, чисто «Сьюпримс»[239].

Джио приветственно хлопнул ладонь Лало.

– Я встречался с чуваком насчет того дела, – сказал он.

– С делом покончено, ты в курсе? – строго возразил Лало.

– Угу, затянулось оно.

– Мне это не нужно, сын. И ты вон даже с дядей почти не знаком.

– Я тебя понял, пап. Но я всю жизнь торчу в этом дерьме. И не надеялся избавиться. А сейчас можем разобраться. – Джио похлопал себя по боку, приподнял рубаху, и Ангел увидел торчащую за поясом рукоять 22-го, принадлежащего Лало.

– Ты рылся в моих вещах?

– По долгу службы, старик.

Младший Ангел ничего не понял из этой беседы, кроме того, что ничего хорошего нет. Когда волшебным образом возник пистолет, он почувствовал, как холодок побежал по спине. Но потом оружие так быстро исчезло из виду, что Ангел не был уверен, а точно ли видел его.

Все вдруг помрачнели, опустили головы, пряча потемневшие глаза.

– Ты нормально? – спросил Джио.

Лало мотнул головой.

– Делай, что должен делать, пап.

И они отошли в сторонку для секретных переговоров.

Младший Ангел, наблюдая за ними, молча взмолился: «Только не это, не снова».

Откуда ни возьмись явилась Минни:

– Чокнутая семейка, да?

– Никак не привыкну.

Младший Ангел решил ничего не говорить о том, что только что видел.

Вернулся Джио, наклонился к Старшему, осторожно обнял за плечи:

– Крутая тусовка, дед.

– Gracias, mijo.

Джио положил маленький сверток на кучу таких же свертков, горой сваленных рядом со Старшим Ангелом.

– Принес кой-чё. С днюхой тебя.

За его спиной Лало балансировал на самых носках.

– На что зыришь, Мышка?

– Ты что, под кайфом, братец?

– Я тебе не идиот. Следи за собой, куколка.

– Отвали, Лало.

– Да ты вообще не в курсах, – сказал Лало. – У меня нет проблем. Сколько тебе повторять? – Внезапно на лице у него выступила испарина. – Тебе бы такую ногу, посмотрел бы, что запоешь.

Минни присмирела.

– Джио! Пошли отсюда, – скомандовал Лало. Кивок в сторону белых девиц: – И брось этих шлюх.

Минни, скомкав салфетку, швырнула ее в голову Лало.

– Грубиян! – крикнула она его удаляющейся спине, повернулась к Младшему Ангелу: – Поздоровайся с девочками из предместья.

Девицы пялились тупо-жизнерадостно.

– Кто бы говорил о грубости, – хмыкнул Ангел.

– Вот как? – возмутилась Минни. – Это я грубая? Девчонки, вы где живете?

– Мы живем в Твин Оукс рядом с Империал-Бич, – ответила пухленькая. – Со всеми этими мексикашками.

– Вот, не я грубая, – констатировала Минни, покидая сцену.

* * *

Он не успел броситься следом с извинениями, как пухлая девица сообщила:

– Меня зовут Вельвет? Рифмуется с «корвет»? А мою сестру зовут Нила? Ни с чем не рифмуется?

Каждое предложение она превращала в вопрос – с интонацией поэта, читающего свои стихи.

– Меня прозвали Брелок, – призналась Нила.

– Очень интересно.

– Потому что у меня зубы кривые, и говорят, я могу зубами открыть бутылку с пивом, как открывашка.

Младший Ангел растерялся. И вдруг испытал необъяснимый всплеск любви к двум этим никому не нужным глупышкам.

* * *

Блокнот заполнялся. Он рисовал на страничке про Лало – печальный поникший цветок. С одной стороны кружит стая черных летучих мышей. Джио. С другой стороны – одинокая маленькая колибри. Майра. Ему вдруг стало невыразимо грустно. И его нежность пропитала страницы, исчерченные линиями и каракулями.

* * *

14:00

Минул полдень, солнце прорвалось сквозь облака ослепительной лавиной света.

Satanic Hispanic украдкой наблюдал за Француженкой и очень нервничал. Тут не прокатит обычный подход, какой-нибудь прикол или, наоборот, комплимент. Да чтоб тебя. Уже пару раз он порывался подойти, но, струсив, сворачивал к Пато и Пазузу. Он был почти уверен, что она тоже глаз на него положила, хотя за темными очками ни черта не разобрать. Но глаза-то у нее точно есть. Ему даже почудилось, что она слегка улыбнулась разок.

Пато настучал на телефоне сообщение в Манилу: У ТЕБЯ ЕСТЬ ФОТО ТВОИХ НОГ?

Марко сел рядом с отцом, с досадой хлопнул себя ладонью по голове. Лузер. Ну почему вечно так?

Вернулся диджей, врубил дикое умпа-умпа на трубе, нарко-рок из Синалоа. Народ выплясывал что-то мексиканское, со стороны – скачущие лошади. Марко ненавидел всю эту хрень про Чапо[240]. И танцы их ненавидел. Он даже на выпускной не пошел. Да блин, он и Satanic Hispanic сколотил, чтобы с девчонками знакомиться, но на их выступления приходили только парни. Пацаны в черных футболках с Misfits[241], тычущие в воздух «козу», прыгающие, толкающиеся и стукающиеся башками. Разбитых носов до фига, а симпатичных девчонок ни одной. И тут это. В двух шагах от него скучает самая расцыпистая цыпочка на свете. И приглядывается к нему. Он вытер ладони о джинсы. Потеют. Отлично.

Поднял себя из-за стола и повлек сквозь целую армию кузин, толпившихся на пути, остановился перед ней, улыбнулся.

Она смотрела прямо перед собой, затянулась, выпустила облачко пара в его сторону.

– Привет! – сказал он.

Она молчала. Потом неопределенно улыбнулась:

– Привет?

– Я Марко! – проорал он, протягивая руку.

Она словно не заметила руки.

– Привет, Карло.

– Марко.

– Да.

Спокойна, как в танке.

– Ты француженка? – внезапно выпалил он.

– С чего ты взял, я что, похожа на француженку?

Он фыркнул и заворчал, как лодочный мотор:

– Ага. Нет. Наверное. Я не знаю.

– А ты, Карло? Ты француз?

– Марко. А я что, похож на француза? (Очко в мою пользу, решил он.)

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Ну да. Я не знаю, похож ли ты на француза.

– Что, никогда не видела парней из Франции?

– Нет, Карло, не видела. Я слепая.

И он сбежал.

* * *

14:01

Младший Ангел хотел наведаться в дом, посмотреть, как там брат, но Перла удержала его:

– Тш-ш, он уснул.

Ангел вернулся во двор – праздник продолжался даже в отсутствие Старшего Ангела.

Младший Ангел задержался у столика Дяди Джимбо, чтобы вернуть тому сигару. Но поболтать ему не дали. За спиной возникла Паз и потянула за рубаху, чуть не свалив с ног.

– Где Лео? – восклицала она. – Я ищу Лео.

Младший Ангел высвободился и поскорей ретировался.

Лупита наблюдала из кухни за своим любимым Джимбо. El Tio Yeembo. Все его любили! Era muy popular[242]. Настоящий буйвол-вожак. Он спас ее, увез из Тихуаны, не потому что всех надо увозить из Тихуаны, нет! Viva Тихуана! Она любила Тихуану. Хватит уже думать как гринга. Он спас ее от нищеты.

Но нищета в Тихуане, она там тоже своя, особенная.

Лупита яростно набросилась с губкой на гору кофейных чашек. Да, ты ненавидишь нищету. Вот что ты ненавидишь. Она вспомнила, как работала в маленьком ресторане Перлы. Старший Ангел – настоящий ангел, помог им получить кредит, чтобы начать дело. Сестры готовили и мыли посуду, а Ла Глориоза обслуживала посетителей, потому что была самой сексуальной; мужчины, которые приходили поесть, приходили заодно и приударить за ней и оставляли щедрые чаевые, которые сестры делили на всех. Ресторан? Чулан! Лупита с грохотом швыряла чашки в горячую мыльную воду. Да он был таким крошечным, что они с трудом втиснули четыре столика и стойку, за которой готовили еду. А наверху, если подняться по шаткой деревянной лестнице, наскоро кем-то сколоченной, располагалась комната. Дом. Картонные коробки для одежды, на полу два матраса. Вонючий туалет, он же и душ, они делили с проститутками, промышлявшими напротив. Когда моешься, нужно было не забыть убрать туалетную бумагу, потому что раструб душа находился прямо над унитазом. Хотя девчонки-путаны были милые, одалживали косметику и бигуди. Почти все деньги уходили на ресторан – La Flor de Uruapan[243]. На прически, наряды и помады ничего не оставалось. А если уж покупали что-то приличное, то разве только для Ла Глори, pues. Думали, это инвестиции в их общее будущее. Она была их главным блюдом. Зато все объедки забирали себе, потому что Глориоза должна следить за фигурой. Это только ради семьи, твердили они, ради семьи она должна быть стройной.

Лупита благодарна Джимбо за многое. Он был там, когда застрелили Браулио и Гильермо. И стальной стеной стоял все время похорон. Бедняжка Глориоза. Все думали, она не переживет. Перла – та обезумела, Лупита дни напролет проводила в ее доме, помогая Старшему Ангелу удержать Флаку, чтобы та не сошла с ума окончательно. И, похоже, напрасно. Потому что сломался ее Джимбо, а она ничего не замечала, пока не стало слишком поздно. Никто и не догадывался, чего ему стоила эта история.

Лупита смотрела, как голова Джимбо медленно поникла, вскинулась, опять упала, потом медленно приподнялась и он ласково улыбнулся гостям. Borracho. Is okeh, mi amor[244]. Ты заслужил свое право быть пьяным.

Провела ладонями по бокам и животу. Джимбо вечно говорил ей, когда они еще женихались: «Мексиканки уж точно любят свою стряпню. Ты когда-нибудь видела худую мексиканку? Вы, девчонки, все красотки и в теле». И она пошла за советом к Ла Глори. И вновь младшая сестренка выручила ее. Ла Глориоза была экспертом по вопросам диет и создания иллюзий, которые помогают подцепить мужика на крючок, как каракатицу, и живо швырнуть его на сковородку.

Лупита вела эту войну всю жизнь. На ее беду, тело считало, что ему лучше иметь пышные nalgas и круглый животик, и каждый божий день Лупита выходила на бой с самой собой. Джимбо? Ну, он-то потерял свой лихой моряцкий вид сразу после свадьбы. Что, вообще-то, ей на руку – чем толще он становился, тем более стройной она себя чувствовала. Чем он жирнее, чем быстрее надирается, тем легче засыпает. А как муж захрапит, Лупита частенько ускользала к сестре, помочь прибрать посуду. Но чаще – выпить на ночь кофейку со Старшим Ангелом. Ay, que hombre![245]

Все были влюблены в Ангела. Такой молчаливый, задумчивый, такой смуглый, а как улыбнется уголком рта – да любая женщина прочтет целые тома в такой улыбке. Какими такими секретами владела Перла? Может, она и не подозревала, как Старший Ангел распалял женщин. Не в обиду старшей сестре, но она, видать, и не догадывалась, что за мужик ей достался. А вот про Джимбо все всё знали, мельчайшие подробности. Даже про его ночную кислородную маску.

Бедняжка Перла, да. Ну, у каждого свой крест. Лупита, может, и не Глори, но все они женщины. Перла чересчур тревожится из-за всякой ерунды. Дурацкие страхи, сомнения, подозрения и ревность. Наверное, все же знает – судя по тому, как готова прикончить на месте любую бабу, слишком близко подошедшую к ее мужу.

Но какая улыбка! Ay. Перла вечно думала, что он так развлекается, что бабы чувствуют его взгляд и в глубине души уверены, что это они его заводят. Будто вид любой женщины, какой бы она ни была, задевает глубины его души, и вот он спешит сообщить ей об этом своей тайной улыбкой, полной сожаления, потому что он не желает предавать свою единственную; но жизнь есть жизнь, и никто не в силах обуздать шевеление palo[246], скрытого под столом от посторонних взглядов. О дьявол, да у него все братья такие.

Старший Ангел окутал Перлу своей страстью. Настоящее удовольствие смотреть, правда. Восторг просто, столько любви. Чашки звонко брякнули. Так – много – любви. По-честному, они с Ла Глори никогда не понимали, что такого особенного в Перлите? Почему он ее выбрал? Она уже тогда была старой и уставшей. Их старшая, их вождь и надзиратель. А Старший Ангел стал для них настоящим Испытанием Господним. Тайна, которую они так и не разгадали до конца. Духовная головоломка, слово, которое она выучила из «Рискни!»[247]. Образование она получить не смогла, но Старший Ангел научил ее ежедневно запоминать новые английские слова или понятия из телевизионных передач.

В кухню вошла Перла.

– Yeembo esta borracho, – сказала она.

– Si.

– Pobre.

– Pobrecito el Yeembo[248].

И Перла вернулась во двор.

Серьезно? Ей что, в самом деле нужно было доложить, что Джимбо пьян? Как будто Лупита и сама не знала, что он надрался. Джимбо всегда бухой. Он был под мухой, даже когда они познакомились, – молодой морячок уснул на пороге их ресторана в Тихуане. Он был не первым пьяным американским матросом, с которым она познакомилась. Но первым, который вернулся.

В тот вечер они затолкали Джимбо в комнату и влили в него горшок менудо[249]. Ну да, Джимбо выпивал, но это только одна сторона дела. Зато он не обращал внимания на Перлу и, что гораздо более поразительно, не замечал Ла Глори. С самого начала он положил глаз на Лупиту. Придя второй раз, он принес ей цветы. И потом всегда дарил разные мелочи, все более интимные, пока они в итоге не оказались с ним в постели. Духи, бутылочка ромпопе[250], губная помада, шелковые чулки. И совсем скоро шелковые чулки соскользнули, застыв темной лужицей на полу мотеля неподалеку от Колония Качо. Лупита рассмеялась. Ay, Yeembo! Ну конечно, она вышла за него. Стать американкой за просто так? США. Зарплата моряка, муж-гринго, побрякушки? Квартира с ванной? Новый холодильник, цветной телевизор и машина? У них был фургончик «виста круизер». А ее мальчики, Тато и Пабло, работали для них барменом и официантом, выуживая из огромной сумки-холодильника банки с мексиканской пепси и бутерброды с ветчиной. Фургон размером был почти с ресторан. Джимбо научил ее заезжать на парковку Fedco, а оттуда в пустыню, объезжая Солтон-Си[251].

Пока не появился Джимбо, она была такой бедной, что каждый месяц воровала салфетки в других кафе, мастерила из них прокладки для себя и сестер. Да, конечно, Джимбо – ее спаситель. И ему не надо знать, что когда он взбирался на нее, она частенько представляла, что это Старший Ангел.

А потом настал тот день, и Джимбо беспомощно смотрел, как прямо на тротуар перед его собственным магазином струей вытекает жизнь из его племянника. И вот тогда он научился пить по-настоящему.

* * *

15:14

Марко проскользнул к слепой девушке с парой стаканчиков нихи. Виноградной и апельсиновой. Хороший же выбор? Ну вот. Satanic Hispanic, срифмовал он. Кто в панике? Я в панике.

– Я принес тебе содовой, – предложил он.

– Спасибо. – Она нащупала пластиковый стаканчик.

– Виноградная подойдет?

– Ммм, виноградная. – Легкая усмешка.

Он чуть опять не сбежал.

– Ты смущаешься, да? – просто спросила она.

– Я? Да брось. У меня своя группа, металл. – Он с трудом сдержался, чтобы не взвизгнуть: ужасно. – Ну, наверное, – глотнул нихи, – ну да. А как ты догадалась?

Губы изогнулись в улыбке. Она отлично усвоила главный прием любого следователя. Просто молчи, и они сознаются во всем, лишь бы заполнить пропасть паузы.

– У слепых есть таинственный дар, компенсирующий их недостаток. Ты что, не знал об этом?

– Черт, нет.

– Не прикидывайся, дружок.

– А, понял. Ты меня разыгрываешь.

– Я по запаху чувствую, что ты покраснел, – прошептала она.

Он надеялся, что гримаса на его лице похожа на усмешку, но потом сообразил, что это не имеет значения. Зубы он не забыл почистить? И судорожно ухватился за спасательный круг, чудесным образом всплывший в полынье его сознания:

– Ты говоришь по-испански?

– О нет. А ты?

– Испанский для ДУР… – он поперхнулся, – для ду-ругих людей. Типа того. Не. Немножко.

Она опять улыбнулась, прижав ладошку к губам.

– Я сейчас выгляжу полным идиотом, – сознался он.

– Только сейчас?

Он приплясывал рядом с ней, будто она палила ему под ноги из 45-го калибра.

– Ладно, да, идет – я смущен!

– Знаешь, откуда я знаю? Честно? Потому что ты сказал «привет», а потом убежал. Я тебя напугала.

– Похоже, что так, – признал он.

– Ты не любишь слепых?

– Господи! Нет! В смысле, вовсе нет. Я вообще не знаю ни одного слепого.

– Будь ты полицейским, – сказала она, – ты называл бы нас «люди с ограниченными возможностями в области зрения».

Он оглянулся через плечо. Отец наблюдал за ними. Одобрительно вскинул большой палец. Потом Пато вскинул кулак и принялся двигать им туда-сюда. Паз пила свой чай, не обращая внимания.

– Блин, – пробормотал он. – Ты мне просто паришь мозги.

С убийственной деланой серьезностью она наклонилась вперед и проговорила:

– Меня искренне восхищает твоя проницательность, а твой выдающийся словарный запас – это именно то, о чем я тосковала весь день.

– Он у нас урод, – бросил проходивший мимо Лало.

Она повернула голову ему вслед, будто проводила взглядом.

– Можно я присяду с тобой? – попросил Марко.

– Зачем, Карло?

– Марко. Я, кажется, хочу написать про тебя песню. Поэтому мне нужно поговорить с тобой, даже если тебе противно.

– LOL, – протянула она, поворачиваясь к нему лицом. Губы чуть приоткрыты. Она покраснела. Растерянно погладила себя по щеке. – Правда? Песню?

Он молча кивнул. Идиот. Она же слепая, ты, дубина. Но все равно не сказал больше ни слова.

– Садись, – разрешила она.

* * *

15:30

Младший Ангел танцевал в кругу с Минни и Девушками Из Предместья. Минни мечтательно покачивалась, как Стиви Никс; Нила вертела и дергала задом, целясь ягодицами, точно из двустволки, в потрясенно застывших вокруг мужиков; Вельвет положилась на привычные томные движения бегуна под водой, незатейливые, но все же лучше, чем аритмичные подергивания белого пацана, «приплясывающего» на концерте Phish[252], которые изображал Младший Ангел. Кеке танцевал сам с собой, обняв себя за бока и улыбаясь небу.

– Кекстер! – окликнул его Ангел.

Кеке засмеялся. Младший Ангел никогда не слышал, чтобы Кеке смеялся.

Вельвет развернула Ангела лицом к себе и принялась рисовать пальцами перед глазами разные дикие фигуры, облизывать губы и поощрительно кивать.

* * *

Ла Глориоза наблюдала, как танцует Младший Ангел. И не думала ревновать. Глупость какая. Но почему он танцует с ними? Никогда не приглашал ее потанцевать. Она ушла в пустую гостиную, села там в одиночестве и принялась уговаривать себя не дурить. Танцор из него все равно никудышный.

* * *

15:45

В патио все счастливы, а он умирает прямо у них на глазах. Правильно, сказал себе Старший Ангел. Он же этого и хотел. Это его праздник, может поплакать, если пожелает. Ха-ха.

– Иногда, – произнес он, – мне кажется, я не умру.

– Ты и не умрешь, – отозвался Дейв – кофейныйвор, с очередной чашкой «колумбии» от Младшего Ангела.

– А иногда кажется, что умру.

– Смерть – это иллюзия.

– Для меня она реальность, Дейв.

– Не распускай нюни.

– Иди к черту! Вот послушай! Иногда мне кажется, что я умру прямо сейчас. Вот как сегодня. Я знаю, что умру сегодня. Я словно качусь с горы. Мне осталось жить несколько часов. И для меня это дьявольски реально. Бог, извини.

Дейв сдвинулся вперед на стуле, зажал ладони с чашкой между колен.

– Господь понимает твой гнев, – успокоил он.

Старший Ангел сердито притопнул по подножкам кресла.

– Что нам необходимо понять, – продолжал Дейв, не обращая внимания на этот всплеск эмоций, – это что смерть – вовсе не конец. Ну, может, конец всего этого, – он махнул рукой в сторону Грандиозной Фиесты, резвившейся под солнцем толпы из человеческих особей, – но точно тебе говорю, смерть всего лишь переход. Это портал. И хочешь верь, хочешь нет, но там, по ту сторону, каждую секунду проходит тысяча лет, и тысяча лет вмещается в секунду, и там вечная фиеста, и куда более приятная, чем здесь.

– Что за хрень, Дейв.

– Может, хрень. А может, и нет. Есть только один способ выяснить. – Старина Дейв довольно хлебнул ворованного кофе.

Старший Ангел вздохнул. Потер лицо. Подумал, по скольким вещам он будет скучать. Внезапно все они стали очень ценными. Вздохи. Какая удивительная штука – вздох. Герань. Почему он не может забрать с собой герань?

Дейв ослепительно улыбнулся. Он что, отбеливает зубы? Старшему Ангелу тоже захотелось отбелить зубы. Но ведь придется помирать сразу после вечеринки.

– У нас с Флакой четверо детей, – сказал он.

– Верно.

– Один умер. Второй для меня умер. Эль Индио. Что за имя такое? Они вроде не мои дети, но все равно мои. А Минни и Лало здесь. Они мои.

– Да.

– И у всех у них есть свои дети. Кроме Эль Индио.

– Точно.

– И у их детей будут дети.

– Точно.

– Почему я должен уходить от них?

– Верь, – сказал Дейв.

Неужели pinche Дейв никогда не знал сомнений?

– Pinche Дейв, – решился он спросить, – ты никогда не сомневался?

– Конечно, сомневался. А как же. Даже Игнасио Лойола[253] колебался. Это темная сторона души, друг мой. Каждый из нас уязвим. Все было бы бессмысленно, если бы мы не знали сомнений и страхов. Именно это придает смысл жизни. Именно это делает нас людьми. Господь мог бы послать ангелов, чтобы они порхали вокруг, как феи, и каждый день доставляли ромовый пунш и манну на космических круизных лайнерах. Но в чем бы тут была польза для нас?

Старший Ангел состроил обезьянью гримасу и покачал головой:

– Несправедливо.

– Ты слишком драматизируешь. – Дейв наклонился к нему и пробормотал, так что слышал только Ангел: – Сука!

Старший Ангел поперхнулся, хохотнув:

– Как же я тебе ненавижу.

Дейв задумчиво скрестил руки.

– Мигель Анхель, – произнес он. – Умереть не трудно. Все умирают. Даже мухи. Все, кто живет. Мы все смертны. – Ангел увидел, как глаза Дейва наполняются слезами. – Просто у нас с тобой разное расписание. Умирать – это как ехать поездом до Чикаго. Миллион разных рельсов, и поезда идут всю ночь. Есть те, что ползут медленно, живописной дорогой, а есть экспрессы. Но прибывают все в большое старое депо. Все просто. Но вот чтобы умереть красиво, нужно иметь яйца. Чтобы верить, нужно иметь яйца.

– Большие стальные яйца, – добавил Ангел.

– Большие звонкие яйца.

– Unos huevotes![254] – радостно заорал Старший Ангел.

– Grandotes![255] – подхватил Дейв.

Пришла Перла и села рядом со своим Флако. Постучала пальцем по столу.

– Яйца? – переспросила по-испански. – Huevos? Стальные яйца? Нет, mijo. Прости, Дейв. Для этого дела нужны стальные яичники. – И погрозила пальцем, сразу обоим. – Чтобы жить? Чтобы умереть? Здоровенные звонкие стальные яичники, cabrones.

Она ухватила себя за складку на животе и потрясла:

– Ovarios de oro![256]

Старший Ангел выразительно приподнял бровь.

– Аминь, – констатировал Дейв.

«Бегущий по лезвию»

больше времени

еще немного времени

еще немного

* * *

Если бы духи Папы Антонио и Мамы Америки витали сейчас неподалеку, глядя на детей и детей своих детей, они бы увидели:

Лало и Джованни в каком-то ветхом гараже, что стоит на отшибе, сидят на потрепанном ковре, вытянув ноги и уткнув носы в маленькие белые конвертики. Потянувшись за спину, Джио достает из-за ремня пистолет, протягивает отцу, тот дергается, замотав головой. В комнату входит парень с двумя бутылками ледяного пива, на щеках у него вытатуированы капли слез и число 13.

Старший Ангел по-прежнему сидит в кресле, он мечтает вернуться в дом, передохнуть, но Минни, приговаривая: «Подожди минуточку», везет отца на лужайку, где танцующие потихоньку перемещаются к столам.

Дядюшка Джимбо спит, навалившись на стол, и Лупита гладит его по голове.

Перла молча плачет в углу, баюкая на коленях пару собачонок чивини.

Vatos y rucas кучкуются на дорожке, передавая по кругу сигарету и болтая о всякой чуши.

Сезар Эль Пато вертит головой, выглядывая Ла Глориозу.

Ла Глориоза, освежившись и поправив макияж, караулит у гаража Лало – чтобы никто не закрыл двери, ибо у Минни заготовлен сюрприз; она смеется, кокетничает, вертит юбками и взмахивает своими восхитительными волосами, как будто сердце ее вовсе и не обуглено.

Паз разыскивает Лео.

Мэри Лу сидит, напряженно выпрямившись, наблюдает за Паз и мечтает, чтобы та сгинула.

Младший Ангел сидит рядом с Кеке, а тот бормочет цитаты из «Третьей планеты от Солнца»[257].

Афроамериканский племянник учит испанский под руководством сразу семи хихикающих юных леди.

Коржик погружен в доверительную беседу с загадочной четвероюродной сестрой.

Курица, явившаяся из параллельной реальности, прохаживается среди стульев, поклевывая картофельные чипсы и крошки от хот-догов.

Соседи заглядывают через забор.

По улице медленно ползет белый «ауди».

Перед домом останавливается желтый школьный автобус, двери открываются, и vatos y rucas разражаются криками и свистом.

* * *

15:56

Бывает в течение дня такой миг, он случается у каждого человека, но люди по большей части слишком рассеянны, чтобы заметить его приближение. Минута, когда мир вручает тебе дар, точно подношение ко дню рождения. Этот миг есть в каждом дне – напоминание, что каждый из нас способен создать золотой шар. Но Старший Ангел мог упустить это мгновение: он был зол, его терзала боль, и он никак не мог добраться до кровати. Джимбо точно упустил, потому что отрубился. Люди на шоссе в пяти милях отсюда точно все упустили, торча в пробках и ненавидя мексиканцев, потому что в ток-шоу по радио им сказали, что ненависть – это нормально, ведь есть ИГИЛ и стена на границе, и «Чарджерс» предали Сан-Диего, и радиопроповедник вопил, что содомиты установили на земле новый порядок, и любимые ведущие ток-шоу никак не могли остановить поток проклятий, и засуха продлится, пока вся Калифорния не сгорит и не обратится в пепел, и реки на западе помутнеют, и вот-вот начнется страшное наводнение, и уж точно никто не знает, чего ждать.

Но Минни все знала о грядущей минуте, хотя не могла никому объяснить. Знание явилось к ней в одну из долгих одиноких ночей. Кто мог предполагать, что бессонница, недомогание и тоскливые композиции радио «Пандора» станут даром? Но вот же. Она обрела золотой шар в собственном страдании.

– Подожди, пап. – Она намертво прилипла к отцовскому креслу, чтобы папа не усвистел прочь, как сварливый локомотив.

– Минни! – рявкнул он. – Я устал!

– Я знаю. Потерпи.

– Знаешь? – Он возмущенно фыркнул. – Да никто не знает, каково мне!

– Да, папочка.

– Mija? – засуетилась Перла. – Отпусти его, si?

– Mami! Нет, – отрезала Минни. – Просто смотрите!

Затея стоила ей львиной доли ее сбережений. Со стороны гаражных ворот послышался какой-то шум, Минни засмеялась.

– Слушайте!

Долгий гудок, фанфары.

– Что это? – удивился Старший Ангел.

Младший Ангел привстал, приложил ладонь к глазам.

– С днем рождения, папа, – точно в нужный момент сказала Минни, потому что в этот миг вошла в полную силу, сейчас ей все подвластно, и все, чего она касалась, обретало совершенство. Она просто знала, и все. И едва она произнесла поздравление, грянули духовые.

– Que? – воскликнул Старший Ангел.

Из дверей гаража, под громкую развеселую мелодию, колонной вышли марьячи и выстроились в плавную линию. Все в черном и серебре, малиновые кушаки, громадные сомбреро. Белоснежные рубашки в рюшах, красные галстуки. Трубы, скрипки, гитаррон, гитара. Они образовали полукруг перед Старшим Ангелом и Перлой и взорвали вселенную.

Старший Ангел хохотал, хлопал в ладоши, смеялся, и топал ногами, и плакал. И он пел, и пел, и пел.

Закончив выступление, марьячи приняли восторги публики с достоинством истинных звезд, сняли свои гигантские шляпы перед Старшим Ангелом, так же дружно погрузились в автобус и отбыли на вечерние представления.

Старший Ангел никак не мог унять слез, в пятый раз целуя Минни. К середине этого дня он уже знал, что он – самый настоящий мексиканский отец. А мексиканский отец должен произносить красивые речи. Он хотел благословить дочь, оставить ей на память самые прекрасные слова, подводящие итог жизни, но не находилось слов, достойных этого дня. Но он все же попытался.

– Все, что мы делаем на земле, mija, – сказал он, – это любовь. Любовь – она и есть ответ. Ничто не может ее остановить. Никакие границы. Никакая смерть.

И он держал ее руку в своих пылающих пальцах и отпустил, только когда ошалевшая Перла повезла его в спальню.

* * *

16:30

Минни созерцала свой клан. Пока она наблюдала за ними, родственники, казалось, двигались все медленнее и постепенно замирали. Мэри Лу – все дети у нее чистенькие, умненькие, образованные. Пато – мальчики у него милые, даже Марко Чудище Металла. Тетушка Глориоза – она не встречала женщины сильнее, если не считать маму. Устроившая гвалт мелкота, пожилые дамы и мужчины в коричневых костюмах. Боже, они все прекрасны.

Странная тишина накрыла праздник. Люди негромко переговаривались или просто сидели, задумавшись. Похоже, музыка поглотила восторженное веселье. Суть этого дня внезапно дошла до всех. За каждым столом люди тихо рассказывали свои личные истории, вдруг припоминая последние встречи с этим Человеком, оплакивая грядущий горький миг, который неизбежно настанет рано или поздно. Все это видели. Все это понимали.

Минни сорвалась. Она метнулась в дом, заперлась в гостевой ванной и разрыдалась.

Лупита и Ла Глориоза вяло протирали столы. Соседки разбирали на кухне опустевшие блюда и контейнеры. Люди робко, бочком выбирались на улицу, будто неуклюжие попытки идти на цыпочках могли сделать их невидимками. Откуда-то появились еще жареные цыплята и ребрышки, но никто больше не мог есть. Впрочем, Пато решил попробовать.

Кеке сидел в сторонке, подальше от остальных. Держал на коленях блудную курицу, возился с ней, как со щенком. А курица с любопытством вертела головой во все стороны, кудахтала и ворчала, а потом вдруг положила голову на плечо Кеке. И не шелохнулась, даже когда к ним подошел Младший Ангел.

– Привет, Кеке.

– Привет.

– Ты в порядке?

– Кеке в порядке.

– Тебе понравилась музыка?

– Дядя ударил Кеке.

– Я знаю. Мне жаль тебя.

– Кеке украл «Лего».

– Зачем ты воруешь «Лего», Кеке?

Кеке почесывал курицу. И лукаво улыбался, глядя на Младшего Ангела.

– Это секрет.

Ангел почесал пальцем куриную шею.

– У Старшего Ангела и Кеке есть тайна.

– Вот как?

– Ты Младший Ангел.

– Верно.

– Когда Старший Ангел умрет, ты будешь Старшим Ангелом.

Младший Ангел не поддался.

– Думаю, я буду просто Ангелом.

Кеке отпустил курицу, встал, взял Младшего Ангела за руку. Ладошка у него оказалась сухой и твердой, как деревяшка. Он потащил Ангела в сарай за домом. Полез за пазуху, вытянул оттуда ключ на длинной веревочке и отпер висячий замок.

– Это тайна, – повторил он, прижимая палец к губам и одновременно медленно отворяя дверь.

Он проскользнул внутрь, звякнула цепочка, и неожиданно вспыхнул свет. Единственная лампочка покачивалась на проводе, и тени раскачивались вместе с ней. И Младший Ангел разглядел, что скрывалось внутри сарая.

– Это Кеке сделал, – гордо сообщил Кеке.

– Что это?

– Посмотри.

– Ты шутишь… – выдохнул Младший Ангел.

* * *

На другом конце города Лало и Джио бились в панике. Конфетного цвета «шевроле импала», оставляя темные полосы на асфальте, свернул в соседний переулок. Мотор ревел, как полсотни бешеных котов. Шафрановая пыль вилась позади машины причудливыми локонами.

– Нет! Нет! Нет! Это плохо, плохо, плохо, – заорал сквозь слезы Лало. – Что мы наделали? – простонал он.

Воронье кружило над ними, как осиный рой.

– Пап, – успокаивал Джио, – мы ничего не сделали.

Прилипший к пассажирскому окошку Лало под сильным кайфом. Таблетки и долбаный порошок, который он развел в стакане текилы, крепко дали ему по мозгам, и теперь яркие цветовые пятна скользили у него по рукам, проступали на брюках. Ему казалось, что минуту назад он опустил стекло и его вырвало. Но сейчас стекло поднято.

Лало помнил, как они подъехали и он сказал: «Где его пацаны?» А Джио ответил: «Это тупой Раффлс и его братан. Я дал им пятнадцать баксов на „Сабвэй“». И Лало ощутил себя виноватым за то, что сын все эти годы рос, кипя от ненависти и планируя мщение. А вот он все попытался забыть.

Он посмотрел на свои ладони. Красные? Это кровь? Его руки. На них все еще пыль Ирака? Это запах разлагающейся плоти? Ногу его грыз дракон. Лало в ужасе смотрел, как дракон вползает в его штаны и вот уже наружу торчит только хвост. И с него капает кровь. Боже милосердный.

– Повсюду кровь, – пробормотал Лало.

– Да нет же, пап. Остынь.

– Я выпустил в этого парня всю обойму!

– Да остынь уже, черт возьми.

Сын стоял над тем vato, как будто просто заглянул сказать «привет». Гангстер приволок в гараж кушетку из Армии спасения. Бейсболка сидела набекрень на его тупой башке. Чернильный паук «черная вдова» полз по шее, число 13 – по скулам и две синие слезинки в углу левого глаза. Лало смотрел на эти слезы и повторял себе, что он пришел сюда ради Браулио и Гильермо. В мозгу вспыхивало неоновое табло. Сдохнисдохнисдохни. Бандюга раскладывал наркоту на журнальном столике. «Вы за этим пришли. Тогда готовьтесь выложить бабки». Лало вспомнил фонтаны крови, диковинной блестящей галькой рассыпающиеся на капли, которые растекаются, ударяясь о стены. Скользкий пол, маслянистый от крови.

– Кровь повсюду, Джио! Рация была выключена. Они не засекли нас.

– Это было на войне, пап, ты чего?

– Но тот парень. Только что.

– Нет, пап.

Джио резко свернул за угол – копы могли быть повсюду.

– Ты. Убил. Моего. Брата, – выговорил Лало. – Я сказал это ему в лицо. Правильно?

Бах, бах.

– Ты. Ты. Ты.

Он помнит, как со свистом выходил воздух из пробитых легких. Нет, нет. Это был рядовой первого класса Гомес, из Восточного Лос-Анджелеса. Они прикрывали куском полиэтилена открытую рану на груди и прижимали так, что ребра треснули. Никаких шансов вызвать вертолет в ту дыру. Собаки. Женские крики. И «хаджи» на каждой крыше.

– Джио, Джио, – рыдал он. – Что мы наделали?

– Папа, завязывай уже. – Джио вцепился в руль, неотрывно глядя в зеркало на случай, если за ними гонится тот ублюдок со своими дружками.

– Джио! – Лало изумленно вытаращился на глаза сына. Они выпучивались! Буквально выползали из черепа на длинных розовых нитях, покачивались, ну совсем как у лобстера.

Он вспомнил глаза бандита. У того на веках были вытатуированы глаза. И даже когда он опускал веки, все равно как бы смотрел на тебя. Лало не понимал, что именно видит. Это завораживало. Все эти глаза. Глаза его взбесили.

Стекло под щекой такое мягкое и липкое. Ох, только не это дерьмо.

– Господи, – простонал он. – Мы убили парня.

– Блин, нет. Ты промазал.

Машину занесло.

– Mijo?

– Я считал тебя крутым, – сказал Джио.

Боже правый, да мальчик совсем бездушный.

Собака! Они прикончили пса! Да нет. Лало видел, как тот убежал. Убить собаку – это точно был бы конец. Последняя долбаная соломинка.

– Отомстить, – продолжал Джио. – Все, что ты должен был сделать. – Его голос вдруг начал таять и растворяться.

Вся комната таяла и растворялась. Лало смотрел, как череп гангстера проступает сквозь плоть, словно просвечивает из-под поверхности трясины. Он стоял на месте, а голова его все росла и росла, пока не поднялась выше крыши, над всей округой, в небеса. И Лало, в машине, смотрел на свои пальцы. Какие они длинные. И гибкие. Поднес руки к глазам. Это кальмар.

– Где мой пистолет? – спросил он, а длинные пальцы заскребли пустую кобуру.

– Ты его выбросил.

Вспышка в голове: они оба стоят над убийцей. Еще один мультяшный персонаж в джемпере Pendleton. Продавать отраву мальчишкам, хуже этого просто не бывает. И Джио сует пистолет в ладонь Лало, подталкивает его плечом. Мужик, даже не видя пистолета, понимает, что его час пришел, и, видать, жалеет, почему это у него самого пушки не оказалось, и роняет на стол кулечки с наркотой и таблетки. Среди дури рассыпаны пузырьки от лекарств с «Амазона», которые Лало тоже принимал. Пустые глаза на миг заполняются страхом и опять застывают.

– Ну? – сказал он. – Вот и все, э? – И вскинул подбородок.

– Ты убил моего брата. (Да. Лало вспомнил.) Джио. Я не бросил пистолет.

– Да выкинул ты его, а дела мы так и не сделали.

– Пожалуйста, – взмолился Лало, обращаясь к вселенной.

– Ты сначала нес какую-то херню, а потом сбежал, пап.

– Нет.

– Да точно тебе говорю. – Слова, словно натянутая и резко отпущенная резинка, хлестнули Лало по лицу.

Прошу тебя, умоляю, Господи, если есть в тебе хоть капля милосердия, пускай я сейчас проснусь.

– Я и не думал, что у тебя так очко заиграет. – И Джио глумливо заржал.

– Да господи же! – заорал Лало. – Но ты же мой родной сын!

Лало чудилось, что он растягивает каждый звук, и точно так же растягивается сам автомобиль. Машина вдруг стала резиновой. Она огибала углы, заворачиваясь, и лобстерная физиономия сына то оказывалась далеко впереди, то резво прыгала обратно.

– Ты никогда никого не убивал, – сказал Лало. – Ты только выделываешься, малыш. А я убивал людей по-настоящему. Это было моей работой. И я с головы до ног в крови. Навеки. Помоги мне!

– Но мы зато прибрали все его заначки, верно? – ответил Джио. – Хотя бы так проучили козла. Чего ты нервничаешь?

Лало пнул mochila, валявшийся в ногах. Набитый травой, кристаллами, банкнотами и цепочками.

– Помоги! – простонал он.

Джованни посмотрел на него и сказал, сказал тихо и спокойно, сказал то, чего Лало не смог понять и никогда не поймет. И все же он попытался ответить. Но слова бессвязным потоком бессмысленно лились изо рта.

– Мы молодцы, пап. Я тебя люблю. И все равно тобой горжусь.

Лало со скрипом повернул плавящуюся голову и уткнулся лбом в окно.

– Плохо, – прошептал он. – Так плохо. Сынок. – По крайней мере, он надеялся, что произносит именно это.

– Я простил тебя, пап. Ты просто не такой сильный.

Эхо. Истеричные крики птиц. Чмокающий мясной звук, когда пули вонзаются в тело, кровь струится, и треск, когда попадают ракеты, сжигающие плоть жертв. Но это Ирак, не Калифорния. Есть разница. Не забывай. И тут Лало увидел что-то черно-белое.

– Копы! – выдохнул он.

– Остынь, – сказал Джио.

Полицейская машина обернулась гражданским «фольксвагеном», раскрашенным в те же цвета. Лало прикрыл глаза. Geek Squad[258]. Буквы медленно сложились в слова.

Лало опять заплакал.

– Я боюсь.

Джио стиснул его колено.

– Папа. Пап! Послушай. Ты меня слышишь? – Он сбросил скорость. – Возьми себя в руки.

Лало вновь вспоминал.

Холод оружия в ладони, пистолет забавный, как игрушка, но и жуткий. Наркотик, черной змеей струящийся по венам. Человек с пустыми глазами, безучастно глядящий на него, но руки его трясутся. Сын, повторяющий: «Давай. Вломи ему». Пистолет, парящий в воздухе, как диковинная летучая рыба. И татуировка. Татуировка на его собственной руке. Сейчас он почесывает ее. Старший Ангел. Дебильная улыбка. Прическа. ПАПА 4EVER.

– Что мой брат тебе сделал?

– Ничего. Он нарвался, а я просто сделал, что велели. Только бизнес.

Время остановилось для Лало.

ПАПА 4EVER.

Всю жизнь Лало был заложником. Жилы рвал, чтобы стать Браулио. Чтобы стать как отец. И не смог сравняться ни с тем ни с другим. Стыдился отца – этого старого дурака. Боялся брата – до такого мачо ему ни в жизнь не дотянуться. И все пытался убедить людей, что он такой же, как вон тот кусок дерьма, сидящий сейчас перед ним.

Лало поднимает пистолет. Парень отодвигается, закрывает глаза. А Лало чувствует только печаль.

Ему так жалко этот мир, жалко всех, погибающих и обращающихся в прах. И еще наркотики, огонь в крови. Он ощущает движение воздуха и вспоминает, как ветер трепал волосы на бейсбольном матче, как припекало солнце, как отец, в дурацких расклешенных кримпленовых брюках, болел за него, а его идиотские усы были измазаны горчицей.

Лало слышит собственный голос, странно чужой, как будто голос отца, произносящий: «Мы должны остановиться. Мы бегаем по кругу. Расплата, расплата, расплата. Никогда нельзя ни за что расплатиться сполна». Ствол пистолета отклоняется в сторону. Человек на диване открывает глаза, видит, что в лицо ему больше не целятся, и внезапно обмякает. Он разоблачен: пожилой лузер, который изуродовал собственное лицо, но давно уже не опасен. Его даже пристрелить не хочется.

– Но мы тут не ради этого, братан, – говорит Лало. – Это не про нас. Про нас так говорят, но это неправда.

Он вновь вскидывает пистолет. Человек вздрагивает, и это самый страшный миг в его жизни.

– Мы вот такие.

Целясь над головой мужчины, Лало нажимает на курок и выпускает обойму в стену. Мужик падает, хватается за грудь, сучит ногами в воздухе, в ужасе орет. Каждый выстрел гулко грохочет в ушах Лало. Голубоватый удушливый пороховой дым. Штукатурка сыплется на них, пока пистолет не смолкает, опустев. Потом он швыряет оружие через всю комнату, а мужик пригибается, прячет голову и скулит.

А потом Джио хватает его и они убегают.

– Господи Иисусе, пап! Что это было?…

Мир вокруг вспыхивает и сгорает.

Лало резко вернулся в настоящее, увидел руки Джио на руле. Руль будто из мягкой лакрицы.

– Я попаду в ад, Джио. Уже подписан, запечатан и отправлен, серьезно.

Прежде чем потерять сознание, Лало увидел, как призрак дедушки вползает через ветровое стекло.

Сюрприз от Кеке

Откуда им знать, какой дом был у Младшего Ангела?

Он разглядывал родню в дверной проем. Несмолкающая музыка била по ушам. Он почти не слышал, что там бормочет Кеке.

Рождество. Ну конечно. Они завидовали его Рождеству. И что родители ради него выкладывались по полной. Он вынужден признать: им пришлось смириться – да, у него был суперпистолет Джеймса Бонда, шпионский чемоданчик из «Агентов А.Н.К.Л.», игрушечная гоночная трасса, железная дорога. Но самое главное, разумеется, наикрутейший подарок, о котором мечтает каждый мальчишка, – сверкающий синий велосипед «Стингрей». Они смотрели на этот велик и думали: Богатенький гринго купается в роскоши, а нас отец бросил голодать.

Вот только они не видели, как Дон Антонио воспитывает маленького нежного белого мальчика. Высокая наука езды на велосипеде. Como un hombre![259] Младший Ангел никогда не видел «харлей». Он понятия не имел, что отец ездил на такой штуке. Даже когда они бывали в кино и смотрели фильмы Адама Рорка про байкеров, отец ни словом не заикался. В велосипеде Дон Антонио увидел средство закалить мальчика. Все что угодно служило орудием превращения его в мужчину. Ремень отлично сработал с другими сыновьями, значит, сработает и с Габриэлем.

Если белый мальчик боится велосипеда, боится упасть – боится боли в конечном счете, – это позор для Дона Антонио. Да будь он проклят, если подстрахует ребенка. Он усадил Габриэля в седло, вывез на улицу, разогнал и придерживал только до того момента, пока велосипед не набрал приличную скорость, а потом отпустил – и наблюдал, как малыш в панике виляет, шатается, пока не падает наконец с плачем на бордюр. Дон Антонио подошел к сыну, протянул руку. Совсем как на пляже. Ангел Габриэль подумал, что отец пришел спасти его. Но Дон Антонио взял его за руку, поднял и опять взгромоздил на велик, несмотря на все мольбы и слезы. И они опять помчались по улице, и он упал. И еще раз. Разорванные на коленках штаны. Кровь на левом колене и из носа. И он падал и падал, пока не научился ездить.

Выбора не было, так что и проблем нет.

После того как мать Младшего Ангела выгнала мужа вон, Дон Антонио переехал к Старшему. Младший Ангел уже учился в колледже. А потом мать внезапно умерла во сне. Рядом с ней в постели нашли фотографию Младшего Ангела. И поваренную книгу Молодежной Лиги[260].

Рассеять ее прах над океаном было очень просто, правда. Только Младший Ангел и коллеги матери с ее работы – контролеры из бакалейного отдела супермаркета. И никаких родственников. Хотя Пато, благовоспитанный, как всегда, явился на пирс и со скорбной физиономией поднялся на борт.

Младший Ангел прикрепил к рубашке значок с ее именем. Компания, которая устроила выход в океан, организовала розы и по бокалу шампанского каждому. Сан-Диего издалека показался ему раскаленным и каким-то раскрошенным. Вокруг лодки резвились дельфины, и бакалейные дамы сочли это знаком свыше. Прежде чем раствориться в воде, мама на краткий миг замерцала в лучах солнца, блеснула искрами и вспыхнула.

* * *

17:00

– Я умирала от скуки, пока не подошел ты и не сказал «привет», – призналась она. – В нашей семье боятся тех, кто не такой, как все.

Гребень Коржика давно опал. Подперев кулаком подбородок, он разглядывал ее бледное лицо. Ее звали Лилиана.

– Я тоже не такой, как все.

Она потрепала его по голове, как песика.

– Ну конечно.

– Балда.

– Можешь называть меня Лили.

– Ага. (Лили – это же охренительно, а?)

Она была четвероюродной сестрой по отцовской линии, дочь дантиста из Масатлана. Вполне ничего, чтобы приударить, как сказал Лало. Училась в Калифорнийском университете Сан-Диего. Слепая с рождения. Его ровесница. Бывала в Париже. Озадачила его, сказав, что там очень красиво. Откуда она знает? Пахнет там, что ли, красиво? Да вряд ли. Отец был в Париже, говорил, там везде мочой несет.

– Ужасно хочется послушать твою группу, – сказала она.

– Ну, у нас довольно мрачная музыка, – похвастался он.

– Я люблю мрачную музыку! Придумала тебе новое сценическое имя. Милое и мрачное.

Он как раз задумался о сценическом имени, она с каждой секундой приближалась к идеалу.

– Ну валяй.

– Нихил Юнг.

– Нил Янг?

– Нет же, глупый! Нихил, на латыни. И Юнг. Карл Юнг? Ой, ладно, забудь. Это университетский юмор.

М-да.

– Ты толстый?

– Ага. Ужасно жирный.

Она рассмеялась:

– Скажи это своим дьявольским голосом.

– Да ну.

– Для меня, Карло. Давай, сделай решительный шаг. Напугай свой лишний вес.

– Марко. Люди услышат.

– Вот именно. В том-то все и дело! – Она стукнула по столу ладонью. – Пожертвуй собой ради меня.

– Я ЖИРНЫЙ!!! – проревел демон.

Они упали лицами в стол, хихикая, как близнецы-четырехлетки, плещущиеся в одной ванночке. Кое-кто обернулся на них. Марко махнул рукой. Он был абсолютно счастлив.

– Люди смотрят? – спросила она.

– Все как один.

– Поцелуй меня скорей. – Она потянулась пальцами по столу, нащупала его руку. – Пока все смотрят.

Он поспешно чмокнул ее.

– Восхитительно. – Она стиснула его пальцы. – Мне приснилось прошлой ночью… Слушай, слушай – это круто. Я сама терпеть не могу, когда рассказывают сны, но этот правда офигительный. Я была в поле. Летний день, ага? Ну, солнышко там. Птички поют – просто идеальный день. Поля золотятся, небо голубое. Высокие зеленые деревья. Маленькие пушистые белые облачка. Я знаю, о чем ты думаешь. Как я могу все это увидеть, да? Не знаю как! Просто вижу во сне! В общем, неважно. И потом случилось вот что. Люди в небе. Люди, висящие на тросах над полем. Как узор. Абсурд.

– The Rapture[261], – предположил он.

– Вряд ли, ты, чучело.

– Иди в жопу.

– Размечтался.

Он любовался ее лицом. Такое живое, радостное. Да, гримаса странная, отрешенная, но она же никогда не видела лица другого человека, чтобы знать, какое выражение считается «правильным». Розовые губы блестели, и он прям до жути хотел бы посмотреть ей в глаза, даже если она его не видит.

– Вот почему мне это приснилось, Карло?

– Марко. Не знаю. – Он наклонился и понюхал ее руку.

– Перестань обнюхивать меня, извращенец! – возмутилась она. Но руки не убрала.

Он поцеловал каждую фалангу ее пальцев.

– О боже, – выдохнула она.

– Я не умею объяснять, – сказал он. – Объясни ты.

– Я тоже. Но я бы что угодно отдала, чтобы хоть на минуту залезть в твою голову. И все бы отдала, чтобы понять – то, что я увидела, это правда или нет.

– Типа, как ты думаешь, что оно синее, а оно на самом деле красное.

– Или другого цвета, которого ты никогда не видел.

– Или которого вообще не существует.

– Синий, эй! Синий – это цвет ветра, колышащего цветы. Правильно?

– Абсолютно.

И опять поцеловал ей руку.

– Ты от меня без ума, да?

– Точняк.

Он встал. И, уходя, они держались за руки и смеялись без остановки.

Они угнали машину Пато и не вернулись.

* * *

Младший Ангел сначала не разобрал, что перед ним, но постепенно масштаб чуда начал проникать в сознание. Наверное, его сбили с толку цвета, поскольку Кеке строил, не обращая внимания на точность расцветки. Просто огромная радуга.

– Это Кеке сделал, – сообщил Кеке.

Младший Ангел держал его за руку, с трудом переводя дыхание.

– Ты долго это делал, Кеке?

– Пару лет. Ага. Пару.

Пластмассовая радуга обретала форму.

В сарае стоял рабочий стол. Позади него – свободное пространство, где раньше хранились тачки, грабли и прочий инвентарь, даже целый автомобиль, но Старший Ангел, пока еще мог ходить, вместе с Кеке расчистил его. Ангел вырезал картинки из газет и журналов, а на стене прикрепил карту города.

– Разбираешься? – спросил Кеке.

Пачки записок и рисунков громоздились на столе. Отдельные листы раскрашены цветными карандашами.

– Чертежи Кеке, – сказал Кеке.

Грандиозно. Направо вдаль уходил бесконечный мост Коронадо. Вокруг его ближайшей опоры Кеке педантично, в мельчайших подробностях, выстроил макет Сан-Диего. Он соорудил из кубиков «Лего» небоскребы, отели, даже причал с моделью «Звезды Индии», пришвартованной у пирса. Крошечные улицы и авеню. Некоторые приблизительно – наброски кварталов. Некоторые – очень детально. Бродвей получился как настоящий. Старое здание «Вулворта» было ровно таким, каким Ангел его помнил. На берегу сухого русла реки, нынешней магистрали I-5, стояла маленькая проволочная модель Эйфелевой башни. Сначала Младший Ангел не сообразил, в чем дело, пока не заметил прикрепленные Кеке бумажные буквы: KSON. И рассмеялся. Ну да – это радиобашня, транслирующая музыку кантри. К югу от большого моста. И моментально вспомнил – он ведь тоже в детстве думал, что это Эйфелева башня.

– Кеке! – восторженно выдохнул он.

– Ага. – Кеке весело захлопал в ладоши.

– Кеке!

– Пурпурная дымка!

У левой стены располагался макет их района. Ломас Дорадас. Кеке метнулся к нему, начал показывать:

– Дом Старшего Ангела. (Младший Ангел кивнул). Дом Кеке.

Сидя на полу, они разглядывали пластмассовый город. Кеке показывал свои любимые высотки:

– Это отель «Эль Кортес». А это Гэзлэмп[262], Кеке его любит.

В городе Кеке не было места для нового торгового центра «Хортон Плаза». Зато была старая «Хортон Плаза». С фонтаном, пластмассовыми пальмами и маленькими скамеечками. Хотя ее не существует уже десятки лет. Но теперь Младший Ангел видел, насколько она лучше, чем нынешние люксовые магазины. C чередой ветхих кинотеатров, шатающимися вдоль них моряками и бродягами. Рядом стоят автобусы. А по всему Бродвею выстроились машины.

– Кеке украл «Хот Вилс»[263], – признался Кеке.

Они рассмеялись.

– Кеке нужны автобусы.

– «Матчбокс»[264], – осенило Ангела.

– Автобусы?

– Ага. Грузовики, такси, все что хочешь. Сейчас поищу.

И несколько минут они выбирали и заказывали автобусы, глядя на экран айфона Ангела.

– Смотри, Кеке! Маленький грузовичок. Пожарная машина. Почтовая.

– Купи.

– Ух ты, крутой хиппи-фургон.

– Купи все для Кеке.

А когда они нашли стаю голубей, чтобы показать настоящий масштаб железнодорожного расписания, радостно хлопнули в ладоши. Полицейские. Бизнесмены в шляпах фасона 1950-х. Младший Ангел заказывал и заказывал, и все на адрес Старшего Ангела. Они с Кеке потеряли счет времени. И это был один из лучших моментов в жизни, да. Он обнял Кеке, но Кеке отодвинулся.

– Самолеты! – крикнул он, поднимая вверх крошечный металлический 747-й.

Они прицепили его к проволоке и подвесили к потолочной балке, чтобы выглядело так, будто самолет идет на посадку.

– На. – Кеке вручил Ангелу маленький «додж чарджер» и кивнул на игрушечный город: – На главную улицу, пробка, давай.

– Можно?

– Да, да. Поставь.

Ангел опустился на колени и аккуратно поместил машинку на Седьмую улицу. Кеке, покосившись, замотал головой. Ангел передвинул «додж» на Бродвей, поближе к воде, и Юнион-Стейшн почти заполнилась. Кеке одобрительно кивнул.

– Мой брат тебе помогал, – сказал Младший Ангел.

– Старший Ангел. Да. Он открыл мне тайну.

– Какую тайну?

– Это тайна.

– Какая тайна, Кеке?

Кеке с серьезным видом постучал себя по макушке.

– Кеке, – сказал он. – Гений.

– Ты должен всегда слушать Старшего Ангела. Он всегда прав.

– Прости, я должен поцеловать небо!

Кеке вскинул руки и в благоговейном молчании уставился в никуда, созерцая рай.

* * *

сегодня

Исповеди

Кеке не стал запирать замок, чтобы Младший Ангел смог вернуться и еще полюбоваться макетом. Младшему Ангелу не терпелось рассказать старшему брату о тайном городе. То, что крылось за увиденным, поразило его даже больше. Он впервые по-настоящему узнал брата. Его старший брат, понимая, что жизнь заканчивается, запирался в гараже с сумасшедшим мальчишкой, чтобы помочь осуществить мечту, которую, возможно, никто никогда не увидит. Если прежде и были какие-либо сомнения, то сейчас Младший Ангел был полностью единодушен с почитателями Старшего Ангела. Он в команде. Старший Ангел – бодхисаттва.

Стемнело.

Ангел задержался во дворе рядом с сестрой, сидевшей за столом. Мэри Лу печально цедила красное вино. В сумраке, нарушаемом лишь огоньком фумигатора, она выглядела романтично. Мэри Лу вздохнула. Она никак не могла взять в толк, почему гости не хотят остановиться на минутку и подумать. Почему они позабыли о ее матери и вообще забыли, по какому поводу здесь собрались. Люди рядом умирают, а никому нет дела.

– Где патриарх? – спросил Ангел.

Она прижала к щеке сложенные руки, скорчив фамильную обезьянью рожицу, – вероятно, это означало «спит».

– А где же еще? Мой бедный братик.

Он прошел в дом – посидит рядом со Старшим Ангелом, пока тот не проснется. Надо попрощаться на ночь. Он представил тихий гостиничный номер. Да, он слабак, но с него хватит. Невообразимо, как семейка выдерживает такой ритм. Они его совершенно вымотали.

Он вдруг представил, как рядом спит Ла Глориоза, голова покоится у него на груди, волосы рассыпались по его лицу.

Но мысль, что нынешний цирк будет происходить день за днем, ужасала. В детстве, живя с родителями, он мечтал, чтобы у них дома царила вот такая веселая семейная кутерьма. Но нет. В Сиэтле у него квартира в тихом сине-белом кондоминиуме с видом на Вашон[265]. Из окна видно, как бейнбриджские паромы пересекают залив Пьюджет. На перилах у подъезда он рассыпал хлебные крошки для чаек и ворон. А однажды видел, как из леса за домами выскочила лиса и потрусила к пляжу. Мирное и спокойное течение его жизни нарушали лишь игры «Сихокс»[266]. Он не любил даже, чтобы подружки оставались на ночь.

Пазузу глазела на гостей.

Перла сникла под грузом горя, которого, точно знала, не перенесет. Она-то была уверена, что умрет сразу же вслед за своим мужчиной. Но ей придется протянуть еще много одиноких тоскливых лет, кто-то же должен руководить жизнью семьи. Правда, готовить она больше не станет. Стакан с шипучкой застыл в ее руке. Рядом две старухи резались в карты. Ангел обнял Перлу, ласково поцеловал в макушку.

Ла Минни сидела скрестив руки, взгляд устремлен в пустоту. Подойдя, он обнял ее сзади.

– Ты молодец, – сказал он.

– Думаешь, Tio?

Бедняжка Эль Тигре умчался на работу. В отсутствие бойфренда ей оставался одиночный полет.

– Тебе понравились марьячи?

– Грандиозно.

Она улыбнулась, не глядя на него.

– А где Лало?

– Уехал с сыном. Говорил что-то про какого-то чувака и дело.

– Звучит паршиво.

Они смотрели, как Пазузу, наставив палец на Мэри Лу, что-то наставительно выговаривает.

– Надо идти. – И Шериф Минни поспешила на вызов.

Младший Ангел недоумевал, куда делся Пато, пока не обнаружил его спящим в гостиной на кушетке.

А потом дальше – в комнату Старшего Ангела.

* * *

Вот он, мексиканский Будда, в синих пижамных штанах и спортивных носках. Зато в белой футболке. И не спит. В ногах кровати сидел Дейв, американский кофейный вор.

– Габриэль, – он встал и протянул руку, – привет.

– Дейв, верно?

Они пожали руки.

– Меня прозвали Младшим Ангелом.

– Да, я слышал. И только что узнал о тебе.

Оба с упреком посмотрели на Старшего Ангела.

– Я их самый главный секрет, Дейв.

– Так нечестно, – возразил Старший Ангел. – У нас же своя жизнь, ты понимаешь.

– У меня тоже, – сказал Младший Ангел, несколько встревоженный тем, что c самого начала беседа оставляет оскомину.

Дейв внимательно посмотрел на братьев:

– Возможно, вы – их самая большая драгоценность.

– Хорошо сказал, Дейв. – Голос Старшего Ангела дрогнул.

Он смотрел на них, стоящих в ногах кровати, и напряженно впитывал из воздуха каждую секунду жизни.

Я ведь даже не устал, сообщил он покойной матери.

– Глянь, – Старший Ангел показал на стопку книг у кровати, – Дейв думает, я могу это прочесть.

– Мы тут только что выслушали исповедь, – не обращая внимания на его слова, сообщил Дейв.

– Исповедь?

– Начну читать поскорее, – сказал Старший Ангел.

Младший Ангел перебирал книжки. Томас Мертон, «Семиярусная гора». Бреннан Мэннинг, «Евангелие оборванца» и «Доверие любой ценой». Фредерик Бюхнер, «Духовный путь».

– М-да, легкое чтиво, – хмыкнул он.

– Будь у нас больше времени, я дал бы ему, – кивнул Дейв на Ангела, – почитать и буддийские тексты.

– Дейв хочет, чтобы я обрел веру, – сказал Старший Ангел.

– Полагаю, что уже поздно, – сказал Дейв. – Но попытаться стоит, даже в последний миг.

– Веру во что?

Дейв сел и улыбнулся Старшему Ангелу.

– В Бога, – сказал Старший Ангел.

– Отчасти, – согласился Дейв.

– А как же рак? – чуть резче спросил Младший Ангел.

– Эти книги ты должен завещать своему младшему брату, – посоветовал Дейв.

Часы тикали.

– Видел? – Старший подмигнул Младшему. – Я говорил этому cabron. У меня нет времени на чтение. Всей жизни мне осталось на три слова: сегодня я умру.

– Ты патологически мрачен, Carnal.

– Вот об этом я ему и толкую, – встрял Дейв.

Левая рука у Старшего Ангела вдруг затряслась. Он сунул ее под зад.

Вошла Ла Глориоза со стаканом темно-бурой жидкости.

– Я принесла тебе agua de tamarindo[267]. – Она поставила стакан на тумбочку у кровати.

– То, что я люблю.

Она погладила Старшего Ангела по голове.

– Не холодная? – спросил он.

– Нет, что ты.

– А то если холодная, то будто нож глотаешь.

– Я знаю.

– После химии всегда так.

– Si. Не забудь принять таблетки.

– От них зубы болят. Все болит.

– Si, amorcito[268].

– Пока, падре, – махнула она Дейву, выходя.

Дейв перекрестил ее вслед.

– Падре? – удивился Младший Ангел.

– Он мой священник, – пояснил Старший Ангел.

– Совершенно верно, – подтвердил Дейв. – Отец Дэвид Мартин, Общество Иисуса.

– Es un Jesuita[269], – сказал Старший Ангел. – Организует мои похороны.

– О черт! Ой, простите, святой отец.

– Не переживайте. Иезуиты тоже так говорят. Каждый иезуит на планете громко произнес «О черт», когда Франциска избрали папой. – Он кивнул на распростертого патриарха: – Мы как раз решаем, когда провести последние обряды.

– Ты что, собираешься умереть сегодня? – спросил Младший Ангел.

– Ну да.

– Полагаю, у него есть еще немного времени, – покачал головой Дейв.

– Он очень болен.

– Я пока здесь, pendejos. Нечего говорить обо мне так, будто я уже помер.

Младший Ангел положил книги и тоже сел в ногах кровати.

– Господи, для меня это все чересчур.

– Еще торт впереди, брат. Не переживай. У нас есть время.

– Заткнись.

– Может, еще и танцы.

– Не смешно.

– Не надо учить меня, что смешно, а что нет.

– Братья, у вас еще есть дела, – сказал Дейв. Воздел руку и торжественно перекрестил их. – Я часто так делаю, – заметил он.

– Работает? – скептически осведомился Младший Ангел.

– Он же привел тебя сюда.

– Ба-бах, – констатировал Старший Ангел. – Готов.

– У Лало научился?

– Я сам старый гангстер.

Дейв деловито хлопнул в ладоши и объявил:

– Итак! Позвони мне, Мигель, – или пускай Перла позвонит. Ну, ты понял. А я буду звонить тебе, Габриэль. Брат дал мне твой номер. Ты поможешь мне на похоронах.

– Погодите, – вскинулся Младший Ангел. Он хотел было сказать: «Я уезжаю», но осекся.

– Спасибо, ребята. – Дейв махнул на прощанье и торжественно покинул комнату и дом, тем же мерным шагом пересек двор, добрался до своего пикапа в дальнем конце улицы, забрался на сиденье и весело засвистел.

* * *

Из мельтешащих мыслей Старший Ангел выбрал одну:

– Я никогда не пробовал наркотики.

– Правда? – отреагировал Младший Ангел. – Я тоже.

– Даже марихуану.

– И я.

– А я думал, ты у нас хиппи. Я вот собираюсь попробовать покурить марихуану. Или печеньку с ней сжевать. Как думаешь?

– Почему бы и нет? Говорят, помогает.

– Говорят, от нее смех разбирает. Я бы не прочь поржать.

И тогда Младший Ангел сказал:

– Я видел, что ты сделал.

От этого признания, прозвучавшего сразу после исповеди, Старший Ангел похолодел в панике.

– Что я такого сделал? – выдавил он.

– В сарае.

– Что?

– Кеке.

– Ах вон что! – Ангел с облегчением откинулся на подушки, длинно, со свистом выдохнув. – А то ведь я много чего натворил. Ну да, город Кеке. Это было здорово.

Младший Ангел лег рядом с братом. Оба уставились в потолок.

– Не верится, что ты такое учудил, – сказал Младший Ангел.

– Моя маленькая тайна.

– Все равно все узнают.

– Ага. Но когда я уже помру. И это замечательно. Увидят, на что был способен Папа. – Теперь у него тряслась и правая рука. Старший Ангел и ее затолкал под себя. Мама, подумал он, а может, я все-таки устал.

Он проживал каждый шаг этого печального танца. Сейчас ему дорого давалось каждое слово. Когда вы умираете, вы умираете постепенно, небольшими порциями. Вам трудно говорить. Забываете, кто рядом с вами. Внезапно впадаете в ярость, гнев или панику. Жалеете, что не святой. Досадуете, что беспомощны. Ни с того ни с сего чувствуете себя получше и начинаете тешить себя ложными надеждами, что вот-вот произойдет чудо. Как будто и без того недостаточно грязного вранья.

Старший Ангел вытащил смартфон и сосредоточенно попытался удержать трясущуюся руку, тыча пальцем в экран.

– Что ты делаешь?

– Пишу сообщение Минни. (Телефон блямкнул – доставлено.) Она сейчас придет.

Через минуту Минни влетела в спальню:

– Ты звонил?

– В шкафу, – сказал Ангел.

Протискиваясь мимо кровати, Минни сообщила:

– Чучело наше вернулся. Во дворе. В хлам просто. Убила бы придурка.

– Que? – переспросил Старший Ангел.

– Да ничего, пап. Это я дяде рассказываю. – Она повернулась к Младшему Ангелу: – Лало. Просила его как человека. Ни черта не слушает.

– Лало? – встревожился Старший Ангел. – Он опять употребляет?

– Все нормально, пап. Я разберусь.

Старший Ангел сердито брыкнул ногой.

– Ну правда, папа. У Лало просто был тяжелый день. Как у всех нас.

– Прости.

– Нет! Да нет же, я не о том!

– Все из-за меня.

– Перестань, папа. Ничего подобного.

– Брат, – начал было Младший Ангел. Но больше ему нечего было сказать, и слово повисло в воздухе.

Минни порылась в шкафу и вылезла оттуда с плоским пластиковым ящиком с защелкивающейся крышкой. Поставила в ногах у Старшего Ангела. Опять скрылась в недрах шкафа и появилась с коричневым шерстяным плащом в руках. С медными пуговицами, длинным, до пола. Кивнула, улыбнувшись, Старшему Ангелу, пожала плечо Младшему, пробираясь мимо.

– Ну, веселитесь, ребята. – И вернулась руководить празднеством.

– Это отцовская полицейская форма, – произнес Старший Ангел. – Дарю ее тебе.

Младший Ангел молча смотрел.

– Можешь потрогать.

Младший потянулся, приподнял – тяжелый. Слегка попахивало нафталином. Рассмотрел пуговицы – потускнели, но орел, ухвативший змею, и кактус отчетливо видны. Он встал, приложил пальто к груди, оглядел себя. Его плечи оказались шире отцовских. А полы длинного плаща заканчивались на два дюйма выше колен.

– А мне он казался гигантом.

– И мне, – сипло вздохнул Старший Ангел.

– Он был совсем коротышкой! – удивился Младший.

– Совсем как я.

– Прости.

– Я тоже раньше думал, что большой. Считал себя крупным мужчиной.

– И я.

Прозвучало двусмысленно и неприятно.

– И что это должно значить? – поинтересовался Старший Ангел.

– Да ничего, – пожал плечами Младший. Уж эту тему он точно не собирался обсуждать.

Он вдруг понял, что картинка семьи, которую они изображали всю жизнь, сплошное притворство. Уронил плащ обратно на кровать.

– Я не хотел, чтобы прозвучало так грубо. Ничего не имел в виду, без обид, ладно?

– Я разочаровал тебя.

– Да перестань, – обернулся к брату Младший Ангел. – Вовсе нет.

– Похоже, я здорово подвел тебя. Так?

– О боже.

– Выкладывай.

– Забей!

– Говори давай! Есть жалобы? Последний шанс, pinche Габриэль.

– Ну ты и скотина. Хорош уже тыкать всем в лицо своей смертью.

Смертью? – задумался Старший Ангел. Серьезно? Что ты знаешь о смерти?

– Отлично, – сказал он вслух.

– Послушай…

– Не смей говорить мне послушай, мистер!

Младший Ангел вылетел из комнаты. Кем ты себя возомнил, а? Что ты мне, мать родная? Он ринулся в кухню и обнял опешившую Ла Глориозу.

* * *

Младший Ангел вернулся, вновь сел в изножье кровати.

– Послушай, – начал он.

Старший Ангел вскинул ладонь:

– Я знаю. Я не был идеальным братом. – Примирительно поднял и вторую руку: – Молчи. Не хочу слышать глупости. «Ты делал все, что мог». Так говорят неудачникам.

– Эй, давай-ка полегче. Смени тон, Ангел.

Братья не смотрели друг на друга.

– Я, возможно, тоже не был идеальным братом, – благородно согласился Младший Ангел.

– Возможно? – хохотнул Старший.

– Заткнись. – Младший Ангел отчего-то разозлился, хотя и сам не понимал почему.

Старший Ангел рассмеялся вновь – горько, почудилось Младшему.

– Да какая разница, верно? – сказал младший брат. Черт, досадно, что голос звучит как у подростка в ситкоме. Хочется, чтобы брат принимал его всерьез. – Никому больше не интересны замшелые семейные страсти. Просто радуйся сегодняшнему дню! – Подскочив с кровати, он схватил плащ. Странно тяжелый. – Ты же хотел этого чертова праздника, так вставай уже, ступай туда и наслаждайся!

– Ты серьезно, Маленький Братишка?

Младший Ангел с гаденьким удовлетворением отметил, что брат произнес слово с сильным акцентом, получилось почти «срезно».

– Ты же веселишься на всю катушку. Давай по-честному. Ну и продолжай. Ты же затеял все это действо для себя лично, так? Какая разница, что я об этом думаю? – Младший Ангел разрывался между желанием зарыться лицом в плащ и швырнуть его на пол. Потом просто положил его в ногах у брата.

Старший Ангел рассвирепел настолько, что чуть не выздоровел.

– Тебе не нравится мой праздник?

– Ну что ты. Он грандиозен.

– Мудак.

– От такого слышу.

– Ты всегда был нюней.

– Ага. Например, когда вы учили меня плавать.

– У тебя все было, – побагровел Старший Ангел.

– Мы что, это всерьез? – Настал черед Младшего Ангела смеяться. – Все было, ну да. По-твоему, на моей улице перевернулся грузовик с конфетами.

– Вот наконец мы добрались до сути! – взбеленился Старший Ангел. – Ты еще смеешь… – Онемев от возмущения, он ткнул пальцем в младшего брата: – Да я голодал, cabron!

Влетела Минни с криком «Tia Мэри Лу!»

– Что? – хором вскинулись братья.

– Катастрофа. – И расплакалась.

– Porque? – спросил Старший Ангел.

– Паз сорвала с нее парик! Весь праздник насмарку!

– Мэри Лу носит парик? – изумился Младший Ангел.

Несмотря на сложность момента, братья расхохотались.

– Не смешно! Мне пришлось растаскивать их! Паз перевернула стол. Мэри Лу сбежала с салфеткой на голове. – И Минни умчалась обратно во двор.

Братья утирали слезы.

– Конечно, ты рад, что не живешь в этом, – сказал Старший Ангел. – Тебе не приходилось разбираться с нашими проблемами. А эти страсти, они же никогда не заканчиваются.

– Не надо говорить за меня.

– Я говорю за всех вас. Я патриарх. – Прозвучало вовсе не так забавно, как он рассчитывал.

Младший Ангел кашлянул и отвернулся.

– Всегда хотел спросить тебя, Carnal, – внезапно выпалил Старший Ангел. – Ты о чем-нибудь плакал?

– Ну, Мигель. Он ведь и нас бросил.

Старший Ангел шумно отхлебнул из стакана с тамариндовым настоем.

– Сначала он бросил нас. Ради тебя.

– Ради меня? Ради всего святого, да меня тогда еще на свете не было! Я-то думал, ты компьютерный гений. Подсчитай-ка.

– Отец сказал, что твоя мать была алкоголичкой. Что она выбирала вшей из волос и щелкала их ногтем.

Младший Ангел загоготал:

– Ровно то же самое он рассказывал о вашей матери.

Старший Ангел весь затрясся:

– Возьми свои слова назад.

– Не я это начал.

– Отец был вынужден жениться на твоей матери. Потому что он был джентльмен. Она залетела.

Повисла гнетущая тишина. Они не слышали ни звуков вечеринки, ни гомона ребятни в соседней комнате.

– Она… что?

– Интересно, и что ты мне сделаешь. – Старший Ангел отвернулся.

– Что ты сказал? Повтори!

– Забудь.

Младший Ангел встал. Потом опять сел, ближе к Старшему.

– Боже правый, – выдохнул он.

– Твоя мать была беременна тобой. Поэтому они поженились.

– Врешь.

– Это правда. А если ты еще раз назовешь меня лжецом, я встану.

– И что?

– И накостыляю тебе.

– Ой, уже боюсь.

Старший Ангел резко дернулся вперед, ухватил за ворот Младшего и прорычал сквозь зубы:

– Я пока могу надрать тебе задницу!

– А я не хочу делать тебе больно. – Младший Ангел положил ладонь на тощую грудь брата. – Угомонись уже.

– Я тебя проучу!

– Не – хочу – делать – тебе – больно.

Они сцепились прямо на кровати. Старший Ангел умудрился несколько раз залепить брату по физиономии.

– Прекрати, ты, мудила! – заорал Младший Ангел.

В спальню пулей влетела Перла и принялась шлепать Младшего тапком.

– Estan locos?[270] – вопила она.

– Флака, – пыхтел Старший Ангел, отрывая карман с рубахи Младшего, – прошу тебя, оставь нас сейчас.

– Как вы все мне опостылели! – И, громко топая, Перла удалилась.

Братья, шумно дыша, повалились на кровать.

– Я таки надрал тебе задницу, – сказал Старший Ангел. Он приподнялся, сел, глотнул из своего стакана, потом передал брату.

Младшему Ангелу совсем не хотелось теплого тамариндового настоя, но он оценил жест примирения и принял его.

– Я уехал, – сказал он, отпив из стакана, – потому что хотел сделать что-то сам. Хотел изменить мир.

– И что вышло, Carnal?

– Ничего.

– Да ладно.

Младший Ангел глубоко вздохнул.

– Я знаю, ты ненавидел меня за то, что я уехал. Знаю, ты думал, что я презираю вас всех. Ну, может, так оно и было. Всю жизнь я думал, что должен был сбежать, чтобы выжить. Может, сбежать именно от тебя. А теперь ты уходишь, и я представить не могу жизни без тебя. Я всегда считал, что у меня не было настоящего отца. И все это время моим отцом был ты. И вот я здесь и вижу, что ты сделал в жизни, и я посрамлен. Хорошее и плохое. Неважно. Я собирался спасти мир, а ты просто всю жизнь, день за днем, минута за минутой, изменял его.

Старший Ангел хотел возразить, но сдержался.

изменять мир

poco a poco[271]

немножко лучше

прямо здесь, прямо сейчас

* * *

19:30

Satanic Hispanic лежал в своей несвежей постели и отчаянно надеялся, что мама не вернется домой в самый неподходящий момент. Лили лежала рядом, пристроив голову ему на грудь. Оба абсолютно голые. Она громко похрапывала. А он водил рукой вверх-вниз по ее стройной спине. Ягодицы у нее были как два мягких фрукта, ну, типа того. В ладонь помещались. А ее очки валялись на столе среди его фигурок «Дэдпул».

На руках ее запах. Первый раз в жизни он его чувствует. Поднес ладонь к лицу. Никому ведь не расскажешь. Волшебный запах. Наверное, он никогда больше не будет мыть руки. Чтобы еще и еще раз вдыхать ее запах. Ух ты, вздохнул он. Может, рассказать Младшему Ангелу. Младший Ангел не сочтет его извращенцем. Он, может, даже знает какие-нибудь стихи про это. А вот Пато? Его собственный отец – не-а. А Старший полезет обнюхивать пальцы.

Они занимались любовью – и она, не поверите, села сверху, и он мог видеть, как двигается ее стройное тело, – а потом она уютно устроилась на его груди и перебирала волоски.

– Как я рада, что ты их не удаляешь, – бормотала она.

Он возмущенно фыркнул, но почувствовал себя деревенщиной.

– Я мечтатель, – сказала она.

– Это уж точно. – Он тихонько засмеялся. – Люди в небе.

– Да нет. Я не о том. Мечтатель, дример. Из программы DREAM[272].

– Это еще что такое?

– Ты что, никогда не слышал? Для студентов без официальных документов.

Он приподнялся на локте:

– Черт, так ты нелегалка?

– Марко (она наконец-то назвала его правильным именем), ты все-таки не совсем балбес. – Она нащупала его подбородок, поцеловала, перекатилась на бок и уснула.

* * *

Лупита перетащила Джимбо на диван, подоткнула со всех сторон мягкое одеяло. Задержавшись в ванной, поправила макияж, прополоскала рот, стащила из запасов Джимбо пачку сигарет. Он продолжал безмятежно спать. Лупита поспешила к машине. Она не собиралась пропускать праздничный торт.

* * *

Кеке был счастлив. Он брел по улице с карманами, полными печенья. Он не видел маму уже два дня. А скоро по телевизору его сериал про братьев-призраков, что вылезают из всяких странных мест.

Но вообще он устал. И готов съесть все, что найдется в холодильнике. А если не заснет, то попозже заберется на задний двор к Мирне Бустаманте и стащит «Лего» из песочницы. А еще он будет ждать машинки. Их должны доставить прямо домой. Старый добрый Младший Ангел. Славный дядька. И машинки, и автобусы, и голуби.

– Дикая штучка, – напевал он. – Ты заставляешь мое сердце петь[273].

* * *

Все наркобабки того козла Джио, скомкав, затолкал в карман. Он пытался взбодрить Лало, тыча кулаком в плечо, но тот растекся в шезлонге, бессмысленно пялясь на свои вытянутые ноги.

– Позже, пап, – сказал он. – Ты, может, захочешь на минутку выбраться из города.

Лало выразительно поднял средний палец.

– Да ладно, – буркнул Джио.

* * *

Минни и Ла Глориоза убирали со столов. В жизни не видели столько бумажных тарелок. Откуда они тут? Красные пластмассовые стаканчики.

– Главное, не останавливаться, – распорядилась Ла Глориоза. – Чтобы твоя мама не встряла.

Перла подсела к старухам играть в карты.

– Папа и дядя дерутся, – сообщила ей Минни.

– Мужики – идиоты.

И никто из подружек не возразил.

* * *

В это время в спальне:

– С меня довольно. – Младший Ангел встал с твердым намерением уйти.

– Сядь.

– Нет.

– Carnal! Присядь на минутку. Пожалуйста.

Ярость и тоска, ярость и тоска.

– Я хочу уйти из твоего дома.

Уйти из дома, из этого района, из этой семьи. На этот раз навсегда. Нет никакого старшего брата, нет очаровательной племянницы, нет родственников, Глориозы, нет проклятого папаши. Нет истории. Нет прошлого. Только дурацкая здоровенная полицейская тачка на улице. И все. И уехать. Ехать прямо до Сиэтла. Двинуть на север, потом свернуть направо и раствориться среди гор на западе. Похоронить себя в снегах. Ехать и ехать на север. До самого конца шоссе и осесть в Хомере, на Аляске. Наблюдать, как орлы кружат над побережьем. Писать стихи. Он мог бы встретить там музу – женщину с роскошными волосами, умеющую готовить хороший кофе. Мог бы забраться в такую глушь, откуда надо выбираться неделю, чтобы отправить открытку. Но не мог и шага сделать от кровати Старшего Ангела.

– Если я уйду, – выговорил он наконец, – я никогда больше не вернусь.

– Сядь, Carnal, – повторил Старший Ангел.

И Младший медленно сел.

– Ты уже уходил от нас навсегда, – сказал брат. – Мне пришлось умереть, чтобы вернуть тебя домой. – Старший Ангел начал глотать таблетки. Запивая каждую гулким глотком тамариндового сока. – Я разрушил собственную семью, – произнес он наконец.

Младший Ангел пытался пропускать слова мимо ушей. Он не хотел слушать. Но слушал. Что еще? Что еще можно было припасти к концу этого дня?

Старший Ангел вспоминал все. Браулио. Чентебент – эта часть повествования тщательно отредактирована. Скандалы с матерью. И под занавес, из неведомых глубин, в семейный круг вступил Эль Индио.

– Я никогда не понимал Индио, Carnal. Я был… недобр к нему. Сначала пытался стать настоящим отцом, но кому я мог подражать? Нашему отцу. Ну я и старался быть как он. Но, черт побери, я же не он. Бог, извини.

Все эти ссоры между нами. Почему я так и не научился просить прощения? Что со мной не так?

Не отвечай, cabron, не надо.

Мы оба сильные мужчины, Индио и я. Мы сражались за любовь Перлы – это я понимаю. Он, наверное, считал меня захватчиком. Оккупировавшим его идеальный мир. А я считал его испорченным маленьким говнюком. Маменькиным сынком.

Но вообще, знаешь, он был со странностями.

Я знаю, что это ты подарил ему те записи. Дурацкую музыку. Ты, cabron, ты! Да нет, все нормально, Carnal. Я все понимаю. Индио хотел стать знаменитым. Он хотел стать звездой. А я говорил ему, что он псих. Театр? Пение? Чего? Длинные волосы? Разве нормальный мужчина таким занимается? Мужчина зарабатывает деньги, строит дом и создает семью с нормальной женщиной и растит детей. Мужчина должен быть серьезным. Так я думал. И велел ему учиться на бухгалтера. Не смейся. Бухгалтер или, может, менеджер в «Севен-Илевен».

А он сказал: «А как же дед? Он играет по ночам на рояле!» «Да, – отвечал я. – Но это хобби. После того как закончилась нормальная работа». Индио прямо взбесился. «Моя жизнь – не хобби!» – проорал он, отшвырнул стул и вылетел из комнаты. Очень эффектно.

А потом он уехал навсегда. И я даже не знаю, где он живет. Сделал эти жуткие татуировки, одевается во все белое. И волосы. Моему отцу это не нравилось. Нашему отцу. Они не ладили.

Ну вот, а через год Индио получил работу, певец в ночном клубе! В Хиллкрест! Недалеко от папиного клуба «Рипс Рум», где он играл на рояле. Местечко называлось «Липс».

Он прислал нам приглашение. Откуда нам было знать? Я заставил Перлу пойти. Мы и пошли втроем – Перла, папа и я. Приоделись. Все-таки первое большое выступление нашего мальчика. Нет, ты дослушай! Ну да, народ там был странный. Но, знаешь, я подумал – они типа тебя. Чокнутые хиппи. Гринго. Парни в губной помаде, кожа – все такое. Перестань ржать. Мы заказали выпивку. Перла побаивалась этих психов. Думаю, у отца удар случился именно после этого. Так что не смешно.

И вот Индио вышел на сцену. Псевдоним у него был Черный Ангел. Еще один pinche Ангел, понимаешь! Появился из-за серебристого занавеса. Как Шер. В каких-то трусиках-бикини и с сиськами! Не смешно, слушай. Раскрашенный, в волосах перья, и поет шлягеры Шер! Пристроился к нашему отцу и давай его обхаживать! Хахаха! Ah, cabron! Папа тихо сидел, потягивал из стакана. Как ни в чем не бывало. А Индио терся лобком о его плечо. А потом повернулся к нему спиной и давай трясти задницей. Хуже, чем мама с попугаем тогда! А потом схватил себя за сиськи. Я знал, что он собирается вытворить. Стиснул их и направил прямо на нас. Как будто мысленно поливал нас молоком. Carnal! Он вымывал нас за дверь!

Бедняжка Перла глаз не отводила от его промежности. Схватилась за сердце и как завизжит: «Где его пипка?! У него пропала пипка!» Индио наклонился и прошептал матери на ухо: «Ма, я ее меж ног затолкал».

– Перестань! Я сейчас со смеху помру.

* * *

А на следующий день Старший Ангел нашел своего отца мертвым на полу в ванной.

– Инфаркт. Это ты знал. А теперь знаешь почему.

Старший Ангел произнес это так торжественно и скорбно, что Младший не смог сдержаться:

– Что, папа так сильно не любил Шер?

И оба скорчились от хохота, хотя Старший Ангел и ругался сквозь смех и приговаривал «Ничего смешного!».

– Очень даже смешно.

Старший Ангел стукнул Младшего подушкой. Перевел дух, хлебнул своего тамаринда. Безумная, зловещая улыбка, воспаленные глаза, как центры мишеней. Налитые яростью.

– Брат, – пробормотал Младший Ангел, вытирая глаза, – это лучшая история, что я в жизни слышал.

– Я старался быть добрым с моим мальчиком.

Младший Ангел мог только кивать, он боялся снова залиться смехом.

– Скажи, – продолжал Старший, – я сделал для тебя хоть что-то хорошее?

– Ты давал мне книги, – не раздумывая ответил Младший.

– Да. Книги – это хорошо. Я давал тебе хорошие книги.

– И плохие тоже.

– Верно. Но плохие книги – это тоже хорошо, дружок. Лучше, чем вообще без книг.

– Я их до сих пор храню.

– Ah, bueno. А что было самым лучшим? Помимо книг, которые я тебе давал?

Младший Ангел потер глаза ладонями, провел рукой по лбу, отбросив назад челку.

– Однажды утром, – начал он, – ты позвонил мне и сказал, что скоро за мной заедешь. И чтобы я предупредил маму, что нас не будет весь день. Таинственно. Не то чтобы ты часто забирал меня. Ты не сказал зачем, но велел захватить куртку. Вскоре ты явился. Вместе с Ла Минни. Совсем малюткой тогда. И мы уехали. У тебя с собой были сэндвичи с сыром и ветчиной.

– О, болильос![274] – просиял Старший Ангел.

– Точно. Сыр и ветчина в болильос, с чили и майонезом. И мексиканская пепси.

– Мексиканская вкуснее.

– И мы поехали на восток, в горы. И вершины были в снегу. У себя в Сан-Диего мы никогда не видели снега. И ты сказал: «Мы будем играть в снежки».

– И мы так и сделали.

– Так и сделали. Ага. Снега там выпало не больше дюйма. Мы выскочили из машины, и соскребали его с земли, и бросались снежками в Минни. А она расплакалась. А потом мы сели в машину и поехали домой.

Они еще немножко посмеялись.

– Да, – удовлетворенно хмыкнул Старший Ангел, – это хорошо. А теперь расскажи мне о самом плохом.

– Ну брось.

– Говори, брат. Это на пляже?

– Нет.

– А что?

– Это произошло в тот год, когда папа умер. У нас ничего не было. Знаю, знаю – никакого сравнения с вашими страданиями, бла-бла-бла. Но у нас вообще ничего не было. Ни машины, ни денег. Ни крошки еды. Ничего не напоминает, а? И тут Рождество, и мама не знала, как же быть с подарками и рождественским обедом. И вдруг позвонил ты. Это вообще в твоем стиле, внезапные телефонные звонки.

– Знаю, – вздохнул Старший Ангел.

– Ты сказал: «Не волнуйся ни о чем. Я твой старший брат».

– Точно, помню.

– «Я – патриарх».

– Угу.

– Ты сказал: «Мы заедем за вами утром на Рождество». Ты, блин, пообещал, что устроишь нам настоящее мексиканское Рождество. Семейное.

– Да.

– «Не покупайте окорок, – сказал ты. – Ни о чем вообще не тревожьтесь. Перла приготовит такой обед, пальчики оближешь». И мама расплакалась от радости. Такое было облегчение.

– Прости.

– Нет, погоди. Ты сам просил, так что слушай. Ты так и не появился. Мы встали ни свет ни заря, и все утро слушали рождественские песни, и пили кофе, и обещали друг другу, что обязательно подарим подарки в следующем году. Да? А ты так и не приехал.

– Прости, пожалуйста.

– У нас нашлось немного хлеба, мы поджарили его. Конфитюр еще – у мамы всегда был конфитюр. Она считала себя француженкой. Ненавижу конфитюр. Негусто, да, но мы уговаривали себя, что оставляем место для роскошного пиршества у Перлы. И когда пробило пять часов, я не выдержал и позвонил. Спросил: «Когда ты приедешь?» Ты помнишь, что ты сказал?

– Да. Я сказал, что очень занят и не могу заехать за вами.

– Ты сказал, что заезжать за нами – слишком много хлопот.

Старший Ангел уставился в стену.

– И что ты сделал?

– Вытряс свою копилку. Обыскал мамину сумочку. Потом прошел пешком милю до «Севен-Илевен», купил маленькую баночку консервированной ветчины и банку кукурузы. Господи! Чистый Диккенс.

– Спасибо, что рассказал.

– Да это дела совсем давние, седая древность.

– Для меня – нет.

– Все в порядке. Ты хороший человек.

– Я плохой человек.

– Я тебя прощаю.

Старший Ангел всхлипнул.

– Эй! Посмотри, сколько людей тебя любят. Посмотри, скольким ты помог.

– Те, кто творит добро, хотят всего лишь искупить свои грехи.

В комнате появились Минни с Перлой.

– Почему ты плачешь, папочка?

Уткнувшись в одеяло, он избегал ее взгляда.

– Mi amor, – волновалась Перла, – вы закончили драться?

– Кто победил? – тут же спросила Минни.

Мужчины дружно подняли руки.

– Ya es hora![275] – постановила Перла. – Пошли резать торт.

– Время резать торт, пап.

Он вытянул дрожащую руку:

– Подожди минуту.

Пджди.

– Флако… – произнесла Перла.

– Флака, un minuto, si?

Женщины нехотя оставили их наедине.

Старший Ангел выбрался из подушек, сел ровнее.

– Я поступал еще хуже, – объявил он. – Я столько гадостей сделал в жизни.

– Прекрати.

– Мы с Мэри Лу забрались в ваш дом. Ты был в детском саду. А папа и твоя мать – на работе. Мы расколотили молотком все ее украшения.

– Что?

– А потом изрезали ножницами все ее наряды.

У Младшего Ангела изумленно отвисла челюсть.

– И оставили все так, чтобы она увидела.

– Ты…

– Да. А папа хранил в сигарных футлярах серебряные четвертаки и даймы. Я их забрал.

– Я…

– Вот теперь скажи мне, какой я хороший человек.

Попугай

Братья лежали бок о бок, перебирая воспоминания. Куча дефектных картинок. Как будто открыли коробку со старыми фотографиями, каждая из которых выцвела и потрепана. Но одно идеальное воспоминание они все же сохранили. Радостное, непристойное, их личную тайну, которую они берегли как священную реликвию. Похоже, настал момент, когда она им пригодилась.

– Помнишь попугая?

Это случилось много-много лет назад. Старший Ангел уже полгода как был обладателем грин-карты и уже смертельно устал. Быть американцем – это как будто тебя регулярно мордуют до изнеможения. Раньше он о таком только слышал, а теперь испытал на собственной шкуре. Эти люди вкалывают сутки напролет. Как сумасшедшие. Они обедают на ходу, прямо в машине, у них не бывает сиесты. Даже в церковь они заезжают на машинах. И в кинотеатры. Из-за них ему неловко быть мексиканцем. Предательская мысль коварно проникала в сознание. Он не понимал, что с собой делать. Смущало вообще все. Его чистые и старомодные брюки. Расслабленная и совсем не героическая осанка, не как у гордо марширующих, будто на плацу, гринго. Он чересчур низко и задумчиво опускал голову. Носил белые носки.

Внутри он постепенно седел. Скукоживался, как вареное мясо в кастрюле. Не находил в себе внутренней энергии и пристрастился к черному кофе. Пока не появилась изжога и желудок не вывернуло тошнотворным фонтаном прямо на ходу. Впрочем, он никогда не ходил. Он носился, петляя в табуне автомобилей, по бесконечным лентам калифорнийских хайвеев, матерясь и непрерывно куря. Вот еще один грех – «Пэлл-Мэлл». По примеру отца. Но в ритме заводского конвейера. Затягивался быстро, прикуривая следующую от еще теплящегося кончика предыдущей. Он даже сигареты старался держать по-американски, зажав между большим пальцем и средним. Видел, что Эстиб Маккуин[276] в кино делал именно так. И средним – «фак ю» – пальцем выстреливал окурок.

И отца он стеснялся. Чертов латинос. Изображает из себя выдающегося пианиста в шоу Эда Салливана. Переехал в пригород для белых к северу от границы. И соседи у него сплошь Уолли да Ральф, да Джинни с Флойдом. Их белые рожи наверняка багровеют всякий раз, как Ангел туда приезжает. Это уж как пить дать. Отец женился на тетке из Индианы по имени Бетти, господи боже. И еще этот младший братик. Раскатывает по пыльным пустырям на своем «стингрее», скачет на нем через кучи картонных коробок – тоже мне лихач-жиртрест. Еще и имя его спер.

А теперь новая напасть. Раз в месяц мать снисходила до того, чтобы пересечь границу ради регулярной инспекции жизни своих отпрысков. Ангелу приходилось ездить туда на своем «рамблере» и забирать ее. Он старший – это его работа. Но он и мать… Сложно все. Он ненавидел эти поездки. И Тихуана ему разонравилась. Тут все так по-дурацки. Mama America. Кто, кроме мексиканцев, станет называть девочку Америкой?

Его чертов папаша вбил себе в башку, что Младший Ангел слишком американец. Так обамериканился, что для спасения души ему нужны регулярные инъекции Мексики. Поэтому Старший Ангел должен был сначала тащиться на север в Клермонт забирать деточку. Двойное дерьмо. Целый час по I-5, ведущей в никуда. Пацан почему-то решил, что старший брат любит каждый раз останавливаться у «Винчеллс Донатс» и покупать ему пончики с шоколадом. Вообще-то нет, хотелось ему сказать. Но он вспоминал те многочисленные субботы, когда наблюдал со стороны одинокую жизнь этого мальчишки в выдуманном мире телешоу и комиксов.

Через день-другой приезжал отец, забрать Младшего Ангела. Но Старшего Ангела ему было не надуть. Он слишком хорошо знал своего отца. Старик приезжал каждый месяц, чтобы еще раз попытаться подкатиться к матери. Поверить не мог, что его отвергли. Не мог смириться с мыслью, что больше не залезет к ней под юбку когда пожелает, не насладится тем, чем когда-то мог наслаждаться в любой момент. И, к чести ее надо сказать, мать либо скрывалась в своей спальне, либо уходила к Сезару, чтобы не встречаться с ним.

Старший Ангел прикурил новую сигарету от предыдущей, а окурок отшвырнул в воздух, словно хотел поджечь чахлый кустарник, растущий вдоль дороги. Приходилось придерживать руль коленями, чтобы справиться с такой замысловатой последовательностью действий.

* * *

Тихуана в те годы вовсе не была современной технологической Меккой, в каковую превратилась позже. Никаких крутых дискотек и кинотеатров IMAX. Никаких тебе речных каналов, арт-галерей, крафтовых пивоварен и кафе с кофе французской обжарки. Зато были ослики, разрисованные краской «под зебру», приводившие в щенячий восторг Младшего Ангела. Они до сих пор появляются на некоторых углах, в забавных сомбреро, и стоически терпят туристов, щелкающих селфи. Кажется, единственное, что осталось в Тихуане неизменным, это Пограничный контроль и ослики.

Они въезжали в город и тут же погружались в тяжелое зловоние Тихуана-ривер – широкой навозно-удушливой улицы под ветхими деревянными мостами. На другой стороне дороги – знаменитые трущобы под названием Картоландия. Сейчас их снесли подчистую. А тогда – целый город лачуг, слепленных из картона, брезента и разного хлама.

Старший Ангел не обращал внимания на эти развалины. Он напряженно обдумывал план нападения. Как бы ему обрести уверенность в себе и завоевать-таки США? У него ведь семья на руках.

Они остановились перед маминым ярко-желтым домом, приткнувшимся на склоне холма, с видом на пыльный парк и кинотеатр «Реформа» вдалеке, куда Младшему Ангелу порой удавалось завлечь несчастного брата на фильм про мексиканских вампиров или битвы Миля Маскараса[277] против всяческих монстров. Весело поблескивающий верх стены был усыпан осколками бутылок из-под пепси, дабы изрезать руки воображаемых бандитов, которые вознамерятся забраться в дом и похитить матушкино нижнее белье.

Мать в своей комнате упаковывала и перепаковывала сумку. Главная контрабанда, которую она возила через границу, – мазь от простуды «Викс Вапо Раб». Зеленый попугай, живший в гостиной, устроил психопатическую истерику в своей просторной купольной клетке. В Ла-Пасе все держали попугаев. И у каждого попугая было имя. И даже фамилия семейная: Перикито де Ла Крус. Старший Ангел часто думал: А вот он почему-то не «младший попугай». Эта птица была очень жирной. И целыми днями возвещала о своем присутствии мономанией необузданного эго. «Перикито, Перикито, Перикито Крус!» Последнее слово – хриплым визгом, от которого у Старшего Ангела звенело в ушах.

– Заткнись, – раздраженно бросил он. Он бы с радостью закурил очередную сигарету, но мать запретила курево в доме. И еще Младший Ангел. Пятиклассники почти такие же умные, как попугаи. Влетел в комнату, с порога проорав попугаю:

– Крус!

«Крус!»

– Крус!

«Крус!»

Слава богу, появилась Мама Америка.

– А, птичка, – пробормотала она.

– Мама, – нетерпеливо проговорил Старший Ангел, – поехали.

Он хотел поскорее убраться отсюда, пока эти два идиота вновь не затеяли свой дуэт.

– Сынок, – сказала мама, – а ты заметил, что на той стороне нет попугаев? – El otro lado – другая сторона.

Он признался, что не замечал.

– Сами мексиканцы, а зеленых попугаев у них нет.

– Гринго любят канареек.

– У меня есть попугайчик, – угодливо доложил Младший Ангел. – Его зовут Пеппи.

– Я думаю, – продолжала мать. – Думаю организовать бизнес.

О нет, подумал Старший Ангел. Эти старухи со своими коммерческими идеями. Они ищут, что бы продать, или шьют что-нибудь на продажу, или готовят тамале. Его любимое определение мексиканского – «еда из ничего».

– Я буду импортировать попугаев для мексиканцев в изгнании. Здесь покупаешь за несколько песо, а там продаешь в сотни раз дороже.

Старший Ангел подхватил ее сумку.

– Прости, Madre. Но нет. Это незаконно. В Соединенные Штаты нельзя ввозить попугаев.

Братьям следовало тогда быть внимательнее.

«Посмотрим» – все, что она сказала в ответ.

* * *

Задолго до границы мать заговорила вновь:

– Отвезите меня на фруктовый рынок.

– Мам, фрукты тоже нельзя провозить.

– А кто говорил про фрукты?

Старший Ангел с досадой покосился на Младшего и повернул к востоку.

Фруктовый рынок размещался в лабиринте старых зданий вокруг большой площади. На первых этажах обосновались лавчонки с тортильей и супом, киоски с такос и продавцы сладостей. И, разумеется, фрукты. Какие только бывают на свете. Арбузы и лимоны. Папайя и манго. Бананы, связки сахарного тростника. И овощи: баклажаны размером с яйцо динозавра, хикама, чили. Площадь в любое время забита грузовиками, и толпы мужчин с косынками на головах, торопясь и отпихивая друг друга, разгружают товар. Липкий асфальт покрыт слоем прокисшего фруктового пюре толщиной в дюйм, копившегося годами, высохшего на солнце и вновь размякшего. А в дальнем углу площади, к ужасу Старшего Ангела, – торговцы птицами.

– Madre, no, – пролепетал он.

Мать решительно шагала в ту сторону.

– У нас проблемы, Ангел? – спросил сопляк.

– Похоже на то, – по-английски ответил Старший Ангел.

– Мне нужен зеленый попугай, молодой человек, – приказала мать продавцу, выуживая из кошелька несколько разноцветных песо. – Будьте так добры. Un periqioto bien mancito[278].

– Что она сказала? – спросил Младший Ангел у брата.

– Дрессированный, – перевел Старший. – Мама хочет дрессированного попугая. – Он раскурил «Пэлл-Мэлл» и поник, словно таял под палящим солнцем.

Услужливый парень притащил этого долбаного маленького зеленого попугая, который мирно сидел на его пальце и вертел безмозглой головой во все стороны, созерцая суету вокруг своей персоны. Потом перебрался на протянутый палец Америки и взъерошил перья. Старший Ангел пыхал сигаретой и наблюдал. Мать протянула продавцу деньги и принялась сладко ворковать над птичкой нежным голоском, как делают все мексиканские женщины, умиляясь младенцами и мелкими собачонками.

– Ay que guapo el periquito! Ay, mira nomas que bonito![279]

Птичка возгордилась, выпятила грудь и взялась бессмысленно чистить перышки, прихорашиваясь.

Приговаривая, мать порылась в сумочке и извлекла пузырек с пипеткой на горлышке.

Братья дружно пихнули друг друга локтями.

Одной рукой она ловко отвинтила крышку, пальцы при этом двигались, как паучьи лапки. Сжала пипетку вверху и приподняла, наполнив прозрачной жидкостью.

Постучала по птичьему клюву.

– Andale, pajarito, – проворковала она. – Abre el pico, mi rey[280].

Попугай раззявил клюв, и она запустила туда четыре капли.

– Текила, – небрежно пояснила мать, завинчивая крышку пузырька.

Трое мужчин наблюдали за попугаем будто загипнотизированные.

Птица покачнулась. Дернула головой. Потом бессильно уронила голову. Попугай был в хлам пьян.

Мать положила его на свободную ладонь, где попугай тут же пьяно захрапел. Потом опять порылась в своей инфернальной сумке и достала газетный лист. Младший Ангел отчего-то запомнил, что там была напечатана турнирная таблица хай-алай[281]. Мать расстелила газетный лист на скамейке у продавца, положила сверху пьяного попугая. Двумя руками плотно завернула птицу в газету, эдакий рожок. Хвост спрятан в остром конце, зеленая голова торчит из широкого раструба, рожок с попугайским мороженым.

Мама Америка взяла этот рожок и величественно, к общему изумлению зрителей, расстегнула ворот своего строгого синего платья. И засунула одуревшую птицу за корсаж. Старший Ангел никогда раньше не видел материных прелестей. Оказывается, природа щедро одарила ее манящей плотью. И она затолкала попугая в глубокую ложбину, пока тот совсем не скрылся с глаз, а напоследок поправила ему головку большим пальцем, устраивая поудобнее.

Приведя в порядок декольте, скомандовала:

– А теперь в Сан-Диего, мальчики!

* * *

Граница тогда выглядела совсем иначе. Не было стены. Не было дронов, тепловизоров, ничего подобного. Семейство де Ла Крус ожидал ряд деревянных домиков, где томились в духоте агенты Службы иммиграции и таможни. Они отчаянно скучали на своих табуретках, вдыхая бесконечные клубы выхлопных газов и с каждым днем становясь все циничнее, поскольку каждый водитель искренне заверял: «Нет, у меня в багажнике нет алкоголя!»

Старший Ангел подрулил к границе на своем «рамблере».

– Спокойно, – скомандовал он.

Мать сидела рядом, держа сумочку на коленях. Младший Ангел на заднем сиденье теребил в пальцах спичечный коробок, чтобы хоть немного отвлечься от ужасного предчувствия, что их всех сейчас засадят в федеральную тюрьму пожизненно. Гангстер-Бабуля излучала безмятежность, как тибетский монах.

Старший Ангел видел только живот таможенника. Отличный живот. Он колыхался за водительским окном. Исчез ненадолго, пока агент рассматривал следующую машину. Потом вернулся опять.

– Papeles, amigo?[282] – прозвучал голос офицера.

– Да, сэр, – ответил Старший Ангел. – У меня грин-карта. – И протянул волшебный билет в США.

Агент наклонился, показав румяное лицо. Взглянул на Америку:

– Papeles?

Мать протянула паспорт:

– Pasaporte.

Румяная физиономия обратилась к Младшему Ангелу:

– А что у тебя, парень?

– Гражданство США, – бодро отрапортовал тот.

Агент похлопал по крыше машины и выпрямился, в окошке вновь возник его живот. Младший Ангел испугался, что этот здоровенный дядька сейчас выхватит пистолет и расстреляет их.

– Окей, – произнес живот. И заколыхался в сторону. – Хорошего дня.

Вот тут-то и проснулся попугай. Живот уже почти заканчивал разворот, как попугай решил заявить о своем неудовольствии.

«Куок!» – заверещал он.

Живот замер.

«Кии-йоук!»

Живот вернулся на место. Старший Ангел смотрел прямо перед собой, сжимая челюсти так, что желваки ходили по скулам.

«Йииииик!»

Румяное лицо агента опустилось к окну, появились изумленно вытаращенные глаза.

Мама Америка обернулась к нему с самым невинным выражением.

– Странно, не правда ли? – вкрадчиво проговорила она. – Удивительно, что бы это могло быть?

И тут ее бюст сам собой зашевелился. Глаза агента медленно вылезали из орбит. И вдруг, возмущенно стрекоча, из декольте выбрался попугай, нервно вертя башкой.

– Надо же, как интересно, – спокойно сказала Мама Америка.

Разъяренный, страдающий от похмелья попугай вырвался на волю, выскочил в открытое окно и улетел прочь, проклиная их всех. И все они – правительственный агент, подданные Мексики и американский гражданин на заднем сиденье – смотрели, как он упорхнул прямо на север, беспрепятственно преодолев границу.

Las Mananitas[283]

Вернувшиеся женщины принялись усаживать Старшего Ангела в кресло.

– Прости меня, – сказал он, когда его покатили на улицу.

Младший Ангел шел следом.

– Это все неважно, hermano, – ответил он.

– Нет, важно.

Минни оставила Старшего Ангела в кухне, а сама побежала во двор собирать гостей.

Ангел улыбался сквозь боль, заложив руки за голову, – изображал непринужденную позу.

– Забавно, Carnal. Бывало в жизни так, что я голодал, ты знаешь? Бывало, что ел без остановки. Вот когда мы перебрались в эту страну, я ел. Все время. Разжирел! Поэтому Перла стала называть меня Флако. Смешно.

Младший Ангел смотрел, как по двору мечется тень Минни.

– Pero sabes que?[284] – продолжал Старший Ангел. – Сейчас я опять голодаю. Ненавижу есть. Ем, чтобы накормить свой рак. От таблеток тошнит. Желудок постоянно болит. Но мечтаю о еде. Как будто мне опять десять. Серьезно. Совсем не мечтаю о сексе, только о карнитас и тортильях.

Тень Минни пропала.

– Ну… ладно. О сексе я тоже все время мечтаю, – признался он. – Вот они, великие мечты Мигеля Ангела. Свинина в тортилье. И задница. На случай, если будешь писать обо мне книгу.

– Надо бы.

– Точно, надо.

– Pinche Ангел.

– Вывези меня наружу, – попросил Старший Ангел. – Не хочу здесь торчать.

Младший Ангел аккуратно покатил брата к главному входу.

– Я всегда был грозен и велик, – объявил Старший Ангел.

– Поехали уже.

– Скажи-ка, – Старший не унимался, – Пато говорил, что мой отец готовил тебе. Правда? И какое блюдо было фирменным?

– Чили.

– Чили? Типа чили, как у гринго? – Старший Ангел был потрясен.

– Я называл это «чили-привет-инфаркт».

– Mas. Detalles, por favor[285]. – Он жаждал подробностей.

– Сначала сковорода и много масла, – принялся рассказывать Младший Ангел. – Он нарезал и обжаривал красный лук. Жарил, пока не станет прозрачным. Потом высыпал пакетик риса.

– Риса!

– Обжаривал рис, добавлял помидоры и чеснок. Держал на огне, пока рис тоже не станет прозрачным, потом подливал воду и томатный соус.

– Рис по-испански.

– Точно. Пока рис томился, он доставал другую сковороду.

– Ага. – Старший Ангел раскраснелся. Он будто слушал порнографический рассказ.

– Шинковал еще лук, затем поджаривал пять свиных отбивных.

Вернулась Минни:

– Папа!

Старший Ангел предупреждающе вскинул палец. Указал на стул. Вздохнув, Минни села. Кивком он велел брату продолжать.

– Когда отбивные и рис были готовы – нужно было постоянно подливать воды, чтобы выкипала, – он укладывал в кастрюлю фасоль и остальные ингредиенты. Пережаренную фасоль. Погоди. Это еще не все. В конце он нарезал кубиками фунт сыра «Монтерей Джек».

– Нет! – возмутился Ангел.

– Нет, – удивилась Минни.

– О да. И перец. Потом битый час всё помешивал варево. Пока сыр не растворялся окончательно и не склеивал это месиво. Откровенно говоря, больше пары вилок съесть было невозможно. Никому, кроме отца. А он мог умять громадную тарелку. А на следующий день ел это холодным. Клал на тосты, в тортильи, наворачивал прямо из кастрюли.

Старший Ангел вскрикнул и восторженно захлопал в ладоши.

– Mija, – обратился он к Минни, – вот такой у тебя был дед. Un hombre tremendo![286]

Братья купались в любви к своему отцу.

– Так, переменка окончена, мальчики, – распорядилась Минни, жестом указывая во двор. Они послушно покатили, куда велено.

– Прости меня, – сказал Старший Ангел.

– И ты меня.

Уже во дворе.

– Эй, – вспомнил Младший Ангел, – а что в той коробке, которую ты мне подарил?

– То, что я собирался подарить тебе в тот день. На Рождество.

Минни уже везла отца дальше.

– Иди взгляни.

Младший Ангел не собирался открывать коробку. Пошел он к черту, Мигель Ангел. Да пошли они все к черту. Открыл. Внутри оказалось первое издание Рэймонда Чандлера «Глубокий сон», с автографом.

Люди во дворе радостно взревели.

* * *

20:30

Младший Ангел скрывался в полумраке у кухонной двери. Число гуляк порядком сократилось. Пато храпел на диване в доме. Женщины набросали на него сверху свои пальто. Забытый телефон попискивал снова и снова, принимая эсэмэски из Манилы.

Луна прикрылась прозрачной вуалью облаков. Собачий лай эхом разносился в каньонах. Младший Ангел, точно поэт хайку, слушал пение цикад, внимая им, как шепчущим с надеждой влюбленным.

Старший Ангел, совсем крошечный, глазел из кресла на кружащие вокруг людские силуэты. Лало развалился в шезлонге рядом с отцом. Голова его валилась набок, он периодически вскидывал подбородок, ухмылялся, потом опять ронял ее. Старший Ангел с загадочной улыбкой разглядывал сына.

Лало приоткрыл один глаз, посмотрел на отца.

– Папа! – воскликнул он и вдруг разрыдался.

– Что такое, mijo?

– Папа, я так виноват, мне так стыдно за то, что я натворил.

Ангел потянулся к сыну, как мог.

– Что случилось, mijo? Иди-ка сюда.

Лало прижался к отцу, спрятав лицо на хрупкой груди.

– Прости.

– Все хорошо, все хорошо, – бормотал Старший Ангел.

– Я был таким гадким.

– Ты очень хороший мальчик, Лало. Ты мой славный мальчик. – Старший Ангел чмокнул сына в макушку, и тот отполз обратно на скрипучее алюминиевое ложе. – И вообще. Мне нравится твоя татуировка.

И все? – подумал Младший Ангел. Все кончено? И все вот так просто заканчивается? Он не хотел такого финала. Только не так. Неужели не предполагается кульминации? Какой роман, какая опера заканчивается добрыми пожеланиями и ранним отходом ко сну? Он понимал: как только вечеринка закончится, его брат умрет. Прислонившись к стене, он скрестил руки. Глаза щипало.

Женщины вынесли из кухни торты. Минни, Перла, Глориоза и Лупита. Сияли четыре свечи: парафиновые семерка и ноль на каждом торте. Восторженные крики, аплодисменты. Дети и собаки скакали вокруг кресла Старшего Ангела. Он сложил руки на животе. Неужели голова трясется?

Женщины поставили торты на складной столик, Минни подкатила отца. Он оглядел гостей, чуть приподняв бровь, наклонился вперед, с шумом втянул воздух и задул одну свечу. На четыре свечки понадобилось четыре подхода. А потом он обессиленно откинулся в кресле под аплодисменты. Перла суетилась вокруг, как будто муж только что выиграл марафонский забег.

Настроение изменилось. Ну конечно, на каждом дне рождения поют «с днем рождения тебя». А на каждом мексиканском дне рождения поют мексиканскую праздничную песню, Las Mananitas. Никто не подавал сигнала, но гости запели дружно, в один голос.

Эти утренние песни

Пел когда-то царь Давид.

Ныне девушки прелестные

Их несут к ногам твоим.

Они медленно двинулись к Ангелу, словно приливная волна, влекомая луной. Все ближе и ближе. Хоровод тел, укрывающих и защищающих его. Старшего Ангела не видно в центре этого вихря.

А они вскинули головы и пели.

Просыпайся, Ангел, утро,

Светлый день уже настал,

В небе птицы распевают,

Месяц к звездам убежал.

Но и это казалось им недостаточно громко. Они взревели, обрушив на Младшего Ангела неслыханный прежде шквал. Они кричали, рычали, вопили, и оперными голосами, и как марьячи, и попадали мимо нот, захлебываясь рыданиями в середине куплета.

Младший Ангел, погруженный в музыку, не решался взглянуть на брата. Он никогда не слышал песню целиком, хотя все вокруг, похоже, прекрасно знали слова.

Как прекрасно это утро,

Чтобы вместе ликовать.

Мы собрались здесь все вместе,

Чтоб сердечно поздравлять

И еще, и еще, а когда песня закончилась, они долго шумно хлопали в ладоши, а потом расступились, и Младший Ангел увидел брата. Гости аплодировали и свистели, пока Старший Ангел не вскинул руки, как изнуренный поединком боксер, сжал их над головой и потряс в воздухе, одними губами произнося Gracias. И на глазах у него действительно были слезы. Их отблески серебряными иглами укололи каждого.

Младший Ангел прижал ладонь к глазам.

* * *

Старший Ангел глаз не спускал с брата. Он не хотел, чтобы Младший понял, что ему жаль его. И даже ел торт.

Итак, все кончено, думал Старший Ангел. Он получил, что хотел. И теперь – конец. Все. Кончено. А он ведь надеялся, что протянет дольше, а? Pinche Ангел. Смешно. Он-то думал, что оклемается.

Призраков отца и матери в толпе что-то не видать, поэтому он наблюдал за младшим братом. Глаз от него отвести не мог. Бедняжка Младший Ангел, мысленно приговаривал он. Брат ведь не представлял, как жизнь сложится. В книжках об этом не прочтешь.

Вон там Ла Минни. Лало сутулится – а он мечтал, чтобы Лало держался прямо, по-армейски, как прежде. Где-то там Ла Глориоза. Он ее чувствовал, даже если не видел. Она святая и не подозревает об этом. Когда ее крылья наконец расправятся, они окажутся огромными и темными, почти черными, и она взлетит над языками пламени, когда мир провалится в тартарары. А вон его бедная Флака. Отмывает кухню. И жену свою он тоже подвел. Будь у него шанс пересмотреть договор с Богом, он бы хлопотал насчет побольше наслаждений для Перлы. Может, Дейв мог бы чуть изменить последнюю новенну[287]. Или подсказать, какая молитва может растрогать Бога.

Но.

Нет.

Он тряхнул головой. Слишком поздно, малыш. Estamos jodidos[288]. Они с Богом уже обсуждали это. Ей-богу. Нынешний вечер – это завершение всего, что он успел сделать. Черт возьми – прости, Бог. Почему не предупреждают, что не стоит заключать сделку с Богом.

Каждый человек, умирая, уносит с собой свои тайны. Старший Ангел определенно счастливчик, он умирал, надежно скрыв самые отвратительные свои поступки. Жизнь оказалась долгой борьбой за примирение с обстоятельствами и вечным стремлением скрыть свои неудачи от других. Его главная тайна даже не была грехом. Он просто не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, как он не мог подняться с пола.

– О да, – произнес он вслух. – Ты сумел поставить меня на колени.

Он оказался во временнóм пузыре – праздник бушевал вокруг, но Ангел в нем не участвовал. Он перенесся в свою комнату на несколько месяцев назад. В тот день в доме было суматошно. И, по иронии судьбы, воскресенье. Как и сегодня.

Дейв только что ушел, сожрав всю еду на кухне и отвезя Ангела в кровать. Дети, собаки, Лало и все прочие толклись во дворе и, как всегда, орали. Почему, подумал тогда он, они все вечно дерут глотки? Гогочут и горланят. Захотелось пить, но никто не слышал его просьб. Он пошарил вокруг себя на кровати и не обнаружил телефона.

– Эй! – тоненьким дребезжащим голосом позвал он. – Минни!

Похлопал по матрасу. Пора принимать таблетки. Он покопался среди пузырьков на тумбочке, открыл пузырек, запил таблетку глотком выдохшейся теплой колы. Чуть не стошнило. А где второй пузырек? Сейчас нужно принять две таблетки.

Посмотрел вокруг. Отлично, а. Пузырек стоял на комоде в нескольких футах от кровати. Какой козел поставил его туда? Вот он сейчас дал бы им жару за самоуправство.

– Эй! – Попробовал дотянуться, но, черт побери, прекрасно понимал, что не дотянется. – Помогите, pues!

Тишина.

Он матерился, и суетился, и знал – знал наверняка, – что кто-нибудь обязательно заглянет, когда они вспомнят о нем. Кто-нибудь принесет воды. Подаст таблетки. Но он хотел того, чего хотел, и именно тогда, когда хотел.

Стиснув зубы, он спустил одну тощую, покрытую пятнами ногу, поморщился, когда холод пола пронзил лодыжку длинной болезненной иглой. Прямо от стопы до колена. Ching![289] – выругался он. Опираясь на левую руку, потянулся правой, и вот вторая нога повисла над полом; он понимал, что это тактическая ошибка. Геометрия подкачала: если опорная рука начнет дрожать, силясь удержать его вертикально, когда он потянется другой рукой через необозримое пространство между кроватью и комодом, а боль от холодного пола поднимется выше и шарахнет его прямо по яйцам, он упадет.

И он опустился на колени. Рухнул. Голова стукнулась об угол комода. Пергаментная кожа на виске треснула, прохладная кровь немедленно сообщила, что ее много, залив все лицо. Липкая.

Рана его не встревожила. Он испугался, что сломал что-нибудь, и заскулил, и заплакал. Он знал, что рак – мучительная боль, но эта боль оказалась гораздо острее, и он не мог подняться, и с каждой секундой, по мере того как он вжимался коленями в твердый пол, боль заявляла о себе все громче и громче. А потом на пол закапала кровь, просачиваясь между пальцев. Он разрыдался, закричал:

– Помогите! Oye! Me cai de la cama![290] Помогите!

Итак, Ангел, сказал он себе, мы застряли. Думай.

Он дотянулся до простыни, зажал в горсти и попробовал подтянуться на ней. Шлепнулся обратно на пол и стоял на четвереньках задницей кверху, руки по бокам от головы. Кого он обманывает? У него больше не осталось мышц. Он в ловушке по-настоящему – зажат между кроватью и комодом. И не в состоянии даже подсунуть под себя коленку, чтобы опереться. Он потянул к виску воротник рубашки, прижал, чтобы остановить кровотечение. Кровь показалась почти голубой.

– Бог, – сказал он. – Мне больно.

Бог промолчал.

– Мне нужна помощь, – подсказал он.

У Бога, наверное, был звонок по другой линии.

Ангел обернулся в поисках призраков. Но нет, он был предоставлен своей судьбе. На миг испугался, что сейчас сквозь стену полезет, ухмыляясь, Чентебент. Он весь дрожал от боли.

– Ну хорошо, – решил он.

Положил голову на пол. Он подождет. Кто-нибудь все равно придет. Он – Старший Ангел. Он не собирается умирать вот так.

А что, если умрет?

А что, если никто не придет до самого вечера? Он точно загнется до тех пор. Его тело не выдержит. Сердце и так уже словно разбито кувалдой.

– Бог? Ты еще там?

И тут до него дошло. Да ты же стоишь на коленях, pendejo. Кайся. Бог поставил тебя сюда, и ты не поднимешься, пока не сделаешь то, что должен.

– Я согрешил, – начал он. – Страшно согрешил.

Исповедь длилась три часа.

* * *

Лало направлялся в дальнюю комнату, сыграть в GTA[291], и обнаружил Старшего Ангела. Лало был немножко под мухой, не всерьез – пара пива, пара рюмок. Он ошалело уставился на старика – тот как будто молился в сторону Мекки или чего.

– Эй, пап, ты чего, решил на полу поспать, а?

Подхватил отца на руки, уложил в кровать, укутал. Корки запекшейся крови на лице Ангела он не заметил.

Побрел дальше, прихватив пульт от «плейстейшн», и через минуту уже «мочил придурков» и разбивал машины.

Старший Ангел спал, до изнеможения истерзанный болью в коленях. И Бог вознаградил его даром откровения: ему приснилась прощальная вечеринка. Он увидел все, что сейчас происходит. Утром он проснулся от диких криков Перлы. Бедняжка обнаружила кровь на его лице и на подушке, и они поволокли его против воли в больницу, и все это время он отказывался помирать только ради сегодняшнего события. Этих тортов. Этой песни.

Старший Ангел покинул пузырь, окутывавший его. Гости смеялись, болтали, опять ели, кормили друг друга тортом. А Старший Ангел смотрел на Младшего и бесконечно жалел его. Тебя никогда не ставили на колени, думал он. И если ты не встанешь сам, Бог швырнет тебя на пол и заставит расплатиться по счетам. Погоди, братишка.

Прости меня.

Весь этот шум странным образом не разбудил Лало, который почти сполз с шезлонга к ногам отца, припал к ним и захрапел. Ангел погладил сына по щеке.

– Балбес.

* * *

А на улице, недалеко от въезда во двор, остановилась белоснежная сияющая «ауди». За рулем сидел Эль Индио. С новой татуировкой: БЛУДНЫЙ СЫН. С внутренней стороны правой руки, по всей длине.

Голосовое сообщение в телефоне, от мамы. Mijo – ven. Por Dios[292]. Жду. Он не стал удалять его.

Водительское стекло опущено. Он слушал, как поют для его отца. Сколько раз он ездил туда-сюда по улице, наблюдая за жизнью семьи? Сколько вечеринок видел? Сколько скандалов слышал? Сколько дверей яростно хлопнуло?

С каждым годом, что он избегал родных, стена между ними становилась все выше, все неприступнее. Невозможно признаться, что он сам поставил себя в идиотское положение. Разве можно признать, что он сам себя изгнал?

Он хотел выйти, правда. Выйти из машины, протиснуться сквозь толпу, увидеть, как подкосятся колени у Минни и мамы, когда женщины заметят его. Хотел похвастаться своими длинными волосами, и крепкими мускулами, и дорогущими белыми джинсами. Хотел шагнуть к отцу и простить его.

И быть прощенным.

Вот она, тайна, о которой Индио не осмеливался рассказать никому, да и самому себе не решался признаться. Он сбежал от Старшего Ангела как можно дальше, он вел жизнь, которой Ангел никогда не понимал и с которой никогда не смог бы смириться. Это был открытый вызов, плевок в лицо. Но, как всякий настоящий блудный сын, больше всего на свете Индио боялся, что отец захлопнет перед ним дверь.

Прижавшись виском к краю открытого окна, он слушал, как взревели певцы на последних строках юбилейного гимна. И как залаяли соседские псы. Он хотел попрощаться. Но не мог. Стекло бесшумно поднялось. Белый автомобиль молчаливым призраком стоял в темноте.

* * *

Все кончено, говорили они себе. Ну, кроме тортов. Los kekis, pues. Торт хотели все. Но больше всех Старший Ангел.

Перед ним стояли две тарелки, и в каждой руке он держал по пластиковой вилке и с буйным ликованием погрузил их в белое и темное. На подбородке у него налипла шоколадная глазурь, и даже на щеке, но он не обращал внимания. Перла рвалась вытереть ему лицо, но он отмахивался, отодвигал плечом жену с ее салфетками и жестом показывал Ла Глориозе, чтобы подложила на каждую из тарелок еще по куску.

– Тебя больше не будут звать Флако, – усмехнулась Глориоза. – Будут дразнить Гордо[293].

– Ну и отлично. – Ткнул в опустевшие тарелки: – Mas[294].

Минни согнала многочисленных девчонок, чтоб помогли ей подать нагруженную тарелку каждому.

– И не смейте швыряться едой, засранцы, – предупредила она.

Огромный нож в руках Перлы стал совсем липким от глазури, так что пришлось бежать в кухню к Лупите и отмывать его.

Старший Ангел поднял глаза на Ла Глориозу и сказал:

– Я всегда любил тебя.

Она вспыхнула. Отвернулась. Благодарение Господу, что никто из мелюзги не понимает по-испански.

– Я тоже люблю тебя, – тихо проговорила она.

Извинившись, отошла в сторонку, а потом и совсем со двора. Ей нужно было глубоко вдохнуть.

* * *

Принявшись за второй кусок торта, Младший Ангел подсел к брату. Они вместе смотрели на Лало, который смеялся во сне. И оба качали головами.

– Знаешь, а я ведь всегда тебя любил, – сказал Старший Ангел.

– И я тебя.

– Не возвращайся в Сиэтл.

– Я должен. У меня работа. Своя жизнь.

– А кто займет мое место?

– Точно не я.

– Ты – единственный. Лало не патриарх. Индио ушел. Бедняжка Пато – он не справится. Я выбрал тебя.

Младший Ангел отрицательно качнул головой:

– Возможно, настало время матриархата. – И указал на Минни: – Теперь она босс.

Старший Ангел, вскинув голову, заинтересованно взглянул на дочь.

* * *

Ла Глориоза, прислонившись к двери гаража, смотрела в ночное небо.

На улице тишина. Какая-то незнакомая сияющая жемчугами машина медленно ползет к подъездной дорожке. Красивая. Хотя не очень большая.

Она разговаривала с сыном. И не хотела, чтобы ей мешали. Он там, на небесах. Гильермито. Никаких дурацких «Джокеров». Каждый вечер она желала ему спокойной ночи.

– Мама любит тебя, – шептала она.

* * *

И вновь Индио решил уехать. Посмотрел в зеркало заднего вида. Медные пятна света через каждые двенадцать футов словно парили над мостовой и тротуаром, удаляясь к сияющей вдалеке границе. Цветы кувшинок на черной реке.

К дому очень быстро шел какой-то человек. Повернул на дорожку, ведущую на задний двор. Уже нажимая кнопку зажигания, чтобы в очередной раз сбежать, Индио заметил, как человек отвел назад руку и вытащил из-за пояса пистолет.

– О черт, нет, – вслух сказал Индио.

И впервые за десять лет выбрался из машины.

* * *

Стрелок остановился с краю толпы. Поднял ворот повыше, скрывая татуировки на лице. Ублюдок Лало живет здесь. Он напряженно всматривался в толпу. Не предполагал, что тут день рождения. Но так даже лучше. Он прикончит Лало из его собственного пистолета на глазах у всей семьи. Преподаст им всем небольшой урок.

Он даже знал, что скажет. Вот так произносится слово «расплата». Пришлось посчитать на пальцах, он хотел быть уверен, что в барабане хватит патронов на каждую букву в слове «расплата».

Стрелок смотрел на Лало в упор. Постарался, чтобы получилось грозно. 22-й этого козла он крепко прижимал к бедру. А эти вонючие твари во дворе жрали торт.

Он все еще сгорал от стыда за сцену в гараже. Если ничего не сделать сейчас, он никогда больше не сможет гордо поднять голову. И отомстить нужно лично.

Серьезно? Вот что он скажет, доставая револьвер. Серьезно, бля?

И две пули в голову. А остальные – в грудь. Народ начнет визжать и метаться, и он спокойно уйдет через ворота. И смоется, прежде чем они опомнятся и начнут его искать или звонить в полицию. Потом, может, выскочит Джио, но тут его будет ждать небольшой сюрприз.

Он не знал, да и никто из гостей не заметил, как скользит в полумраке Индио, прикидывая возможности для атаки. Индио понимал, что запросто справится с этим отморозком, но если тот начнет палить, может зацепить кого-нибудь. Индио был потрясен, увидев, каким хрупким стал папа, сидевший в инвалидном кресле. Что ты будешь делать? – мысленно спрашивал он. Как папа сумеет разрулить ситуацию?

Стрелок шагнул вперед. Заметил старика на коляске, поедающего торт. И другого старика, просто сидящего рядом. Такой весь из себя яппи, вся морда в шоколаде. Дерьмооо. На коленях у обоих стариканов какие-то блокноты.

Он повел револьвером, чуть отклонился назад, еще разок крутанул барабан. Леденящий звук мгновенно прервал веселье. Тишина. Все лица обернулись к нему.

Люди заметили оружие. И отхлынули, отступая перед насилием. Несколько стульев упало. Сссыкуны разбежались. Двор опустел.

Минни подняла взгляд. Чуть улыбнулась, убрала с лица прядь волос.

– Что?… – начала было она, а потом увидела бандита. Она должна быть отважной. Она и хотела быть отважной. Но отчего-то начала пятиться. Куда угодно, лишь бы подальше от пистолета. Метнувшись назад, она наткнулась на Индио, который молча схватил ее за плечи, отодвинул, а сам двинулся прямо к отморозку.

Старший Ангел, прильнув к брату, говорил:

– Я хотел увидеть Сиэтл.

– Может, еще увидишь.

Стрелок, держа револьвер двумя руками, пнул Лало ногой:

– Эй!

Братья подняли головы. Лало не реагировал.

Бандит направил оружие на Ангелов.

– Сидите тихо, – приказал он. – И ни слова, бля.

Еще раз пнул Лало, сильно, прямо в больную ногу.

– Эй… – недовольно заворчал Лало. Он с трудом удерживал голову, присматриваясь к стрелку сквозь полузакрытые глаза. – Поосторожнее… щенок.

Старший Ангел улыбнулся. Боже правый. Просто чудо. Маленький говнюк. Откровение. Слово Господне. Не забыть позвонить Дейву, если переживет эту историю. Но он совершенно точно, до мозга своих крошащихся костей, знал, что переживет.

Он видел отца. Видел Чентебента. Видел моряка, заявившегося в их двор и жаждавшего крови. Слышал голос отца, словно призрак старика стоял прямо за спиной, слышал слова, которые тот яростно проорал много лет назад. И видел свой собственный финал – не жалкий, не убогий, а героический. Величественный. Легенда, которая никогда не сотрется из памяти семьи и не сойдет с уст. И он встал.

Протянул руку Младшему Ангелу – не за помощью, но чтобы удержать того на месте. И медленно, с усилием воздвиг себя над креслом.

– Что это ты тут затеял? – спокойно спросил он.

И, вместо того чтобы взвести курок, стрелок растерянно оглянулся:

– Сядь, старик.

– Chinga tu madre[295].

Сколько унижений можно вытерпеть за день? Эти мудаки вели себя настолько нагло, что он растерялся. Таких идиотских дней, когда все наперекосяк, у него еще в жизни не было. Ну и семейка. Похоже, тут все психи. И слишком много болтают. У него же был отличный четкий план, как вернуть утраченное самоуважение, – пристрелить Лало из его собственного пистолета на глазах у всей семьи. А тут этот старикан раззявил пасть и сбил его с толку. Он не планировал убивать их всех, а то прихватил бы больше патронов. Чертова жизнь киллера. Каторжная работа.

– Что ты сказал? – Ствол переместился на Старшего Ангела.

Младший Ангел сидел на месте как пришпиленный – ошарашенный, не способный поверить в происходящее.

Старшего Ангела трясло, но от боли и гнева, а не от страха.

– Ты слышал, – сказал он. – Ты, маленький говнюк.

Все те, кто остался во дворе, в жизни не слышали, чтобы Старший Ангел ругался.

Он не держался за кресло. Просто стоял, дрожа всем телом. Одним разъяренным взглядом удерживая этого pendejo с пистолетом.

Стрелок выдержал взгляд.

– Отвали, папаша. Серьезно. – Тряхнул головой и заново нацелился в лицо Лало. Пренебрежительно фыркнув.

Но Старший Ангел уже двигался к нему. Медленно. Всего на два фута. Скользнул, как конькобежец, в сторону, едва не споткнувшись о вытянутые ноги сына, пока не встал точно перед Лало, закрыв мальчика своим телом от этой бандитской шушеры.

Все замерли.

– Какого хера ты затеял, viejo?

В руке Старший Ангел по-прежнему сжимал пластиковую вилку.

Младший Ангел видел все удивительно ясно, до мельчайших деталей. Вилка измазана шоколадным тортом и шоколадной глазурью. И еще он видел, как сквозь толпу пытается протиснуться Перла. Она кричала, но звука почему-то не слышно. И видел, как Минни недоуменно наблюдает за происходящим и за надвигающимся на них созданием во всем белом.

Индио?

Ангел нацелил вилку на pistolero. Теперь они с бандитом целились друг в друга.

– Убирайся из моего двора, – приказал Старший Ангел.

Гангстер повел стволом в сторону.

– Убирайся с дороги, придурок, – ответил он. Глянул на Младшего Ангела, потом опять на патриарха. – Чувак, – уже тише, в сторонку, проговорил он, – если не хочешь, чтобы дедуля пострадал, усадил бы ты его на место.

Старший Ангел щелкнул пальцами перед самым лицом бандита:

– Эй, смотри на меня. Если хочешь застрелить моего мальчика, тогда застрели сначала меня. Давай.

– Чего?

Старший Ангел улыбнулся, демонстрируя все зубы разом. Улыбка росомахи. Стрелок никогда прежде не встречался с таким.

– Но я выколю тебе глаз вот этой вилочкой. – Старший Ангел прижал свободную руку к своей чахлой груди. – Так что лучше тебе сначала убить меня. Давай, стреляй в него сквозь меня, ты, мелкий хер.

– Чего?

– Стреляй. Я все равно умираю. – Он дернул плечом, губы скривились. Чисто по-мексикански. – Вгони пулю мне в сердце. Вот сюда, – постучал себя по груди. – Видишь? Она пройдет насквозь и попадет в Лало. – Убей нас обоих. Я так хочу.

– Так и сделаю.

– Валяй!

– Я ведь так и сделаю, старик.

– Отлично! Окажи услугу. Прямо сюда. Я ничего не почувствую.

– Папочка! – взвизгнула Минни.

Мерзавец оглянулся через плечо. Толпа шевельнулась. Надвигаясь на него. Какая-то старуха пробивалась от дверей кухни, дико вереща и расталкивая всех на своем пути. О черт – у нее еще и нож в руках.

– Но если ты меня не убьешь, клянусь, я отрежу голову твоей матери. И твоему отцу. Прямо руки чешутся поскорей сделать это. А потом буду играть ими в кегли.

Сзади донесся истошный вопль Перлы:

– Сынок! Спасай отца!

И все разом заорали. Чоло развернулся, направив пистолет на толпу. Проклятье. Обернулся на деда.

Мужской голос:

– Прости, я опоздал на вечеринку.

Старший Ангел повернул голову, присмотрелся. Из темноты возник Индио, обнял отца за плечи.

– Привет, mijo, – только и сказал старик.

Они разыгрывали совместное семейное представление, как будто репетировали целый месяц.

Индио охватило бесконечное облегчение. Ему следовало знать, что все случится именно так, как должно было. И без колебаний вошел в свою роль.

– Привет, пап. Что это у вас тут?

Легкая усмешка Старшего Ангела наполнила гордостью сердце Индио.

– Да вот, – равнодушно, словно они говорили о погоде, сообщил Ангел, – какой-то pendejo собирается нас всех убить.

Эль Индио ощущал, как крылья раскрываются за спиной. Они сыграют красиво, в стиле Старшего Ангела.

– Убей сначала меня, говноед! – рявкнул Эль Индио. – Мой тебе совет.

Да тут все чиканутые. Стрелок опустил оружие и развернулся, намереваясь сбежать.

Минни ринулась к нему со словами «Эй, сволочь!». Он лишь на мгновение обернулся на нее, но этой короткой паузы Индио вполне хватило для удара. Его правый кулак врезался в голову бандита, сокрушив челюсть и скулу. Парень взлетел в воздух и грянулся наземь с такой силой, что оружие вылетело из руки. Минни живо прижала пистолет ногой.

Старший Ангел повернулся к Младшему:

– Полюбуйся на моих детей.

Толпа сомкнулась вокруг стрелка и принялась пинать его. Гангстер поднялся на четвереньки и попытался прикрыться, судорожно дергая руками и ногами, потом на карачках пополз в сторону ворот, там с трудом встал и наконец пустился наутек.

Ла Глориоза изумленно наблюдала, как он бежит, спотыкается, падает, снова бежит, снова падает, налетает на припаркованные машины.

– А что случилось? – окликнула она.

* * *

Перла подскочила к мужу, когда тот уже падал. Перла и Индио. Она готова была расколоться на части, как фарфоровая тарелка. Кричала «Ангел!», «Индио!», и «Флако!», и «Mijo!». Индио подхватил Старшего Ангела на руки. Тот ничего не весил. Бальсовое дерево и бумага. Они вдвоем с матерью опустили Ангела в кресло.

Перла рыдала.

Младший Ангел подобрал блокнот брата и беспомощно стоял рядом.

Индио покосился на свою руку. Костяшки пальцев в крови. Запястье хрустнуло, когда он сжал и разжал кисть. Больно, но приятно.

– Герой, – выдохнула Минни.

Они прижались лбами друг к другу.

Перла сердито шлепнула сына.

– Ма!

– Десять лет! – гневно воскликнула она, потом вновь захлопотала вокруг мужа.

Минни наклонилась, подняла пистолет. Покрутила в руках и узнала оружие Лало. Посмотрела, как тот продолжает храпеть, и буркнула: «Кретин». Направилась к резервуару с дождевой водой, с трудом приподняла крышку и швырнула пистолет в темную воду.

– Попробуй теперь найти его, Вояка.

И для Старшего Ангела все было кончено. Нить перерезана. Он чувствовал, видел, как вокруг него вспыхивают искры. Теперь он знал, почему до сих пор не умер. Искры кружились. Он думал, что оставался в живых, дабы насладиться собственным праздником. Думал, что жив, дабы успеть искупить грехи. Думал, что живет, дабы успеть хотя бы в последний миг воссоединить семью. Но теперь он познал истину. Какое чудное световое торнадо.

Он оставался жить, чтобы спасти своего сына. Своего младшего сына. И он только что совершил самый героический поступок на свете. И сейчас он улыбался от радости, а вовсе не яростно. Он переплюнул героизм всех сыщиков во всех детективных книжках. Он превзошел собственного отца. Он показал Младшему Ангелу, из чего на самом деле сделан. На глазах у всех.

И Бог даже простил его, вернув домой Индио. В его родную семью.

Старший Ангел смеялся. Плечи его тряслись. Он утирал слезы.

– Я сказал: «Стреляй сюда!»

– Loco![296] – обругала его Перла.

Младший Ангел шумно выдохнул и тоже начал смеяться.

– Черт тебя побери, брат!

– А то! – Старший Ангел обратился к Индио: – Ты врезал ему, как Громила!

– Кто?

Старший Ангел рассеянно отмахнулся, потом пощупал бицепсы Индио.

– Как удар лошадиным копытом, mijo.

Индио покраснел. Ну да. Согласен. Он уложил мужика с одного удара. Черт. Он горд. И ему было приятно, что Старший Ангел называет его mijo. Но тогда почему он весь дрожит? И все глаз с него не сводят. Он думал, ему такое понравится, но, оказывается, это жутко действует на нервы.

– Индио, я так устал, – сказал Старший Ангел. – Не поможешь мне улечься в постель?

Индио наклонился и просто поднял Ангела на руки. А семья семенила следом, лишь бы посмотреть, как сын несет на руках отца.

– Тебе надо бы сесть на диету, старик.

Старший Ангел весело расхохотался.

– Ага.

– Шучу, ты же понимаешь.

Они добрались до спальни.

– Я скучал по тебе, – сказал отец.

Индио промолчал.

– А ты по мне скучал?

Индио молча уложил патриарха на кровать.

– Я боялся, что больше никогда не увижу тебя, сынок.

– Ты знал, где меня искать, – проворчал Индио.

– Как и ты, mijo. Как и ты. Спасибо, что отнес меня.

Все слушали их беседу, затаив дыхание.

Старший Ангел окликнул брата:

– Carnal, посиди со мной перед сном.

Индио обалдел, когда увидел, как дядя забирается на кровать и укладывается рядом с отцом.

– Мы всегда так делаем, – пояснил Младший Ангел.

– Круто, – пробормотал Индио, но, по-честному, был в шоке.

– Mija, – позвал Старший Ангел, и на кровать забралась Минни.

Индио стоял, стиснув кулаки, и наблюдал за разворачивающейся перед ним сценой. Это была не та семья, что он помнил. В памяти всплыл образ Браулио – он представил, как брат злобно смеется над этими глупостями. Внимательно посмотрел на отца.

Перла встала позади, погладила по спине.

– Теперь ты, – сказала она. – Иди.

– Ну нет, – смутился он. – И так нормально.

– Иди, mijo.

– Да нормально мне.

– А где Лало? – поинтересовался Старший Ангел.

– Я тут, пап.

Лало, не дожидаясь приглашения, заполз на кровать и свернулся калачиком в ногах у отца.

Перла не хотела укладываться вместе со всеми. Она оставила в покое Индио, но взгляд ее продолжал умолять. Щеки Индио запылали. Перла встала в изголовье, поближе к Старшему Ангелу, протянула ему руку. Ангел нежно взял ее ладонь, прижался губами к каждому пальцу. Свободной рукой она гладила его когда-то непокорные волосы.

– Сынок? – попросила она.

Индио развернулся, но не смог шагнуть за дверь.

– Сынок, – проговорил наконец Старший Ангел. – Почему ты не здесь, не со мной?

И Индио подошел к кровати.

И все подвинулись, освобождая ему место на семейном ложе.

Кода

И вот он, конец истории.

Спустя неделю Младший Ангел стоял, держа Минни за руку и растерянно глядя на брата, ушедшего от них – вот на этой больничной койке. Запах антисептика. Почерневшая кожа на висках, темные руки. Трубки и шланги, оплетающие тело, торчащие изо рта. Монитор, издающий жуткий пронзительный вопль. Ровный.

Старший Ангел, обнимающий себя, одна рука поверх другой. И уже кажущийся плотным, гораздо массивнее, чем был при жизни. Вбирающий в себя свет из окружающего пространства.

Перла, медленно опадающая на пол, словно пушинка, и ее мальчики, пытающиеся удержать мать.

* * *

Но, впрочем, было и другое. За хорошей историей всегда тянется много разных следов. Как жестянки за машиной молодоженов. Грохот, позвякиванье и милые пустяки, которые всегда кружатся вслед великой жизни. Мелочи, о которых будут говорить вечно.

О том, что похороны Старшего Ангела были гораздо красивее, чем похороны его матери.

О том, что кузены принесли в картонных ящиках белых голубей и выпустили их над могилой. И Лало сказал: «Это что – они купили голубей в ящиках?»

О том, что падре Дейв произнес такую прекрасную проповедь, такую великолепную, в которой было столько замечательного, что никто потом не мог вспомнить ни слова, но все равно все плакали.

О том, какая чудесная была месса, и маленький священник с крысиной физиономией стоял рядом с падре Дейвом.

О том, что все, кто нес гроб, были одеты в белое. Индио и Лало в изголовье. Пато и Марко посередине. Младший Ангел с Минни – в изножье. Волосы у Минни были туго затянуты. Она держалась с достоинством. Брюки и атласный жилет. И никто не смел ей сказать, что женщины не носят гроб.

О том, как Перла ни разу не дрогнула, не покачнулась, обошлась без помощи сестер. И о том, что сдержала обещание никогда больше не готовить еду.

О том, что Индио бросил первую горсть земли в могилу.

О том, как они смеялись и плакали, передавая друг другу его блокноты.

О том, как вечером, после того как они читали отцовские списки, Минни вдруг почувствовала в своей гостиной запах его лосьона после бритья. Один-единственный легкий порыв воздуха. «Папа?» – окликнула она.

О том, что Перла разрезала все пижамы Старшего Ангела и нашила из них маленьких игрушечных медвежат для всех ребятишек. И для своих детей, и для детей своих детей. Даже для Джио, этого мелкого cabron. И для обеих своих сестер. Младший Ангел тоже надеялся получить своего медвежонка, но постеснялся попросить. Ему прислала Минни.

Но о чем судачили больше всего, так это, конечно, о последнем чуде свадебной годовщины Флако и Флаки. Спустя месяцы после того, как Старший Ангел покинул мир. Огромные и самые прекрасные на свете букеты прислали в тот день. И к букетам были прикреплены записки – от Старшего Ангела. И в тот же день курьерская служба доставила письмо, написанное его рукой. Письмо, которое Перла никогда никому не показывала, но, прочитав его, два дня не могла встать с постели.

Никто никогда не узнал, кто же помог Старшему Ангелу организовать это чудо. И они немножко верили, что он каким-то образом нашел способ дотянуться до них с небес. Старший Ангел – он по-прежнему внушал благоговейный трепет.

* * *

После того как в тот прощальный вечер после праздника они сползли с кровати Старшего Ангела, Младший Ангел искал Глориозу, но никак не мог найти. Вместо этого он нашел Минни, в одиночестве плачущую в патио.

– Tio, – упала она ему на грудь.

Она рыдала в дядино плечо, а он нежно гладил ее по голове, приговаривая:

– Все хорошо.

– Нет, нехорошо!

Он прижал ее крепче, а она продолжала всхлипывать и сопеть. И отпустил, только когда она совсем успокоилась.

– Я тебе обсопливила весь пиджак.

– Все в порядке. – Он взял ее за руку: – Пойдем, хочу тебе кое-что показать.

Настал момент для маленького чуда. Рай Кеке. Чтобы добавить позолоты к легенде Старшего Ангела для своей дорогой племянницы.

– Пойдем. – Он повел ее через двор. Они остановились перед сараем. – Ты не поверишь, – сказал он, распахивая дверь.

Лео – Лев стоял спиной к ним. Брюки и трусы болтались на лодыжках. Белые ягодицы тряслись в такт его толчкам.

На рабочем столе, уткнувшись в него лицом, распростерлась Пазузу. И рычала: «Быстрее! Сильнее! Задай жару! Взнуздай меня, козел!»

Лео наяривал, как взбесившийся осел. Откинувшись назад, он шлепал ее по заднице.

Младший Ангел и Минни отшатнулись и прикрыли дверь.

– Спасибо, Tio, – сказала Минни. – Это было незабываемо.

* * *

Позже той ночью Младший Ангел лежал в своей кровати в отеле и ужасно нервничал. Он не представлял, что будет дальше. И вообще-то не очень понимал, чего именно хочет.

Уходя с вечеринки, мрачный и подавленный, он заметил прижавшуюся к стене Ла Глориозу. Она дрожала.

– Все кончилось? – спросила она.

Ангел кивнул.

– Ты меня совсем не знаешь, – вдруг сказала она.

Они просто смотрели друг на друга.

– Чего я не знаю?

– Ничего.

Он был маленький и сентиментальный. И держал ее за руку.

– Мое имя no es[297] Ла Глориоза, – сказала она. – Мое настоящее имя Макловия. Ты это знал?

Он признался, что нет.

– Тебе нравится?

– Макловия? Красиво. Да.

Она сжала его руку в ответ:

– Увези меня.

Он посмотрел на нее недоуменно.

– Не могу вернуться домой. Только не сейчас. – Она положила голову ему на грудь. – Увези меня к себе.

И вот он лежал в постели, а она вышла из ванной, в его футболке. Которая заканчивалась как раз над пестрой полоской трусиков.

Он нервно сглотнул.

– Вау, – выдавил он, окончательно возвращаясь в свои тринадцать лет.

– Никаких безумств. – Она встала около кровати, глядя на него сверху. – Вставай, – распорядилась она.

Он встал. В спортивных трусах и черной футболке.

– Снимай футболку. Я хочу тебя увидеть.

Он помедлил, вглядываясь в ее лицо. Надо было чаще делать планку, с опозданием осознал он. И покорно стянул футболку через голову. Попытался втянуть живот, но время игр миновало. Поэтому просто стоял как есть.

– Трусы, – скомандовала Ла Глориоза.

Он смущенно хихикнул.

– Покажи.

Его лицо обрело ярко-розовый оттенок.

– Давай же.

Он сбросил трусы, отшвырнул их ногой. Под ними оказались черные узкие плавки.

– Muy sexy, – приподняла бровь Глориоза. Она смотрела спокойно и открыто.

Он стянул плавки и с трудом сдержался, чтобы не прикрываться ладонями.

– Que grande! – воскликнула она, потому что так нужно говорить мужчинам. Хотя на самом деле это было похоже на задрипанную птичку, сидящую в гнездышке на двух яичках.

И Ангел залился краской.

Она тоже сняла футболку, отбросила в сторону и встала нагая перед ним.

– Все в порядке, Ангел. Смотри. – Она показала на левую грудь, которая свисала ниже правой. Потом стянула трусы.

Теперь они оба друг перед другом.

– Мы не дети, – сказала она.

– Да.

Приложила палец к шраму сразу над лобковыми волосами:

– Мой малыш, Гильермо.

Он показал шрам сбоку на животе:

– Аппендикс.

Взяв за руку, она повлекла его на кровать, прилегла рядом. Показала свою ногу:

– Вены.

Он показал на грудь:

– Мужские сиськи.

Она прикрылась простыней. Он обнял ее теснее; она положила голову ему на плечо. Ее волосы густо пахли духами, и ее собственным запахом, и кориандром, и дождем, и ветром.

Он вдыхал ее.

Она прижалась к нему, и возраста не стало. Им по сотне лет. Ее губы у его ключиц.

* * *

Она рассказывала.

Что сын Старшего Ангела Браулио и ее сын Гильермо были больше чем кузены. Закадычные друзья. Почти близнецы.

Что той ночью они колесили по округе в поисках развлечений. Была суббота. Они одолжили машину Старшего Ангела. Она знала, что они ели оладьи. Вся семья помешалась на оладьях. В Нэшнл-Сити в кинотеатре подцепили каких-то девчонок. Шел фильм с Томом Крузом. Толпы чокнутых пацанов из Тихуаны приехали в кино. Кто знает, кто там был. Но кто-то был. Кто-то очень плохой.

У дяди Джимбо был маленький винный магазин рядом с торговым центром «Плаза Бонита». Дурацкая мелкая лавочка, где он продавал бурбон, дешевые сигары, журналы и лотерейные билеты. Она вечно ругалась с сестрами из-за того, что Джимбо привечал мальчишек там. Когда парни были еще несовершеннолетними, дядюшке казалось, что мальчикам неплохо бы время от времени пропустить пивка. И он пускал их в кладовку, где эти оболтусы прятались за ящиками с холодными жестянками, таскали «Будвайзер» и воображали себя крутыми мужиками. Со временем это превратилось в еженедельный ритуал.

После кино мальчики заглянули к Джимбо. Она не знала зачем. Да и кто мог знать? За пивом? Под прилавком Джимбо прятал по-настоящему похабные журналы. Такие не выставишь на всеобщее обозрение – у него же приличный семейный магазин. Может, парни захотели полюбоваться на девочек, пообжимавшись со своими rucas на последних рядах в кинотеатре. Но кто-то поймал их снаружи и застрелил обоих.

Полицию вызвал Джимбо, и он держал на руках бедняжку Гильермо, когда тот умирал. Он накрыл обоих мальчиков какой-то ветошью и сидел на бордюре, пока не приехали копы. И напился до чертиков.

– Я так и не попрощалась с моим мальчиком, – сказала она. – Так и не сказала ему «я люблю тебя».

И когда она закончила говорить, то, что должно было произойти, превратилось в нечто гораздо более нежное, даже прекрасное.

* * *

Той же ночью, после того как гости наконец разошлись, после того как женщины прибрались, а Минни затолкала Лало в постель в его гараже и уехала к себе домой, в час ночи, Старший Ангел и Перла лежали рядом.

– Флака, – попросил он, – давай разденемся догола.

Она уж позабыла, как это, и засмущалась. Но они разделись и легли близко-близко, так близко, чтобы чувствовать тепло друг друга.

– Флака, – сказал он. – No hay mas[298].

– Si, mi amor.

– Вот и все.

Они держались за руки в темноте.

– Мне нравится голым, – сказал он.

– Ay, Flaco. Me da pena[299].

– Чего ты стесняешься, Флака? Сколько раз мы с тобой занимались любовью?

– Ay!

– Посчитай.

– Десять тысяч раз.

– Это за первый месяц!

Она легонько шлепнула его.

– А потом, когда ты родила…

– Не смей, Флако.

– У тебя появилось молоко.

– Флако!

– Все было в молоке!

– Cochino! – рассердилась она.

А он развеселился.

– Так вкусно. Прямо из твоего тела. И такое горячее у меня на лице.

Она думала: Я стара, как холмы вокруг, а от него у меня по-прежнему все внутри дрожит.

Он придвинул к ней голову.

– Я любил это, – сказал он, и голос почти такой же глубокий, как раньше.

Она прижалась щекой к его руке.

Он погладил ее по лицу.

– Прости, что я не могу больше.

Она сердито шикнула.

– Я не могу больше быть мужчиной для тебя.

– Ты всегда для меня мужчина. Мой мужчина. Угомонись уже.

Он вздохнул.

– Можно я потрогаю тебя?

Она кивнула ему в плечо и раздвинула для него ноги. Ладонь его – легкая, невесомая, почти неосязаемая, почти тень.

– И ты сверху, – вспоминал он. – Как я это любил.

– Какой ты испорченный, Флако.

– Зато так я мог видеть тебя всю.

– Ay.

Они все помнили. И хотя тело его едва тлело, хотя боль завязывала узлами его вены, он мечтал исполнить свой супружеский долг. Один последний раз. Он смог бы, и все. Дружок даже шелохнулся, кажется.

Но нет.

– Хорошая была жизнь, – произнес он. Улегся ровнее, убрал руку, храня в опустевшей ладони женское тепло.

Она лежала рядом, тихонько счастливо вздыхая, эти сладкие звуки так хорошо знакомы всем любовникам.

– А что тебе больше всего понравилось? – спросила она.

– На празднике?

– Нет, Флако. В жизни.

– Все, – не задумываясь ответил он.

– Даже плохое?

– Не было у нас плохого. Потому что ты была рядом.

Она поцеловала его. Улыбнулась:

– Poeta[300].

– Я сделал много плохого, – признался он.

– Да, правда.

– Я помню, как впервые увидел тебя.

– Я была симпатичная?

– Самая красивая девушка на свете. И до сих пор такая.

– Ay, viejo. – Она собиралась сказать еще что-то, но тут звякнул телефон.

– Que ese so? – недовольно проворчал он. Звук повторился. – Какого дьявола? – Он начинал злиться. Пошарил среди пузырьков на тумбочке.

– Брось, Флако.

Настойчивое чириканье.

– Вдруг что-то срочное, Флака. – Нашел телефон, прищурился, всматриваясь в экран.

– Ay, como eres[301], – буркнула она.

– Это мой брат.

– Пато?

Он отрицательно качнул головой и ответил на звонок:

– Уже полночь! И я умираю!

– Слушай, – сказал Младший Ангел, – сегодня ночью ты не умрешь.

– Умру.

– Нет. Это просто драматический эпизод. Уход звезды со сцены. Брось, Carnal. Как бы поступил Рэймонд Чандлер?

Старший Ангел прошептал Перле:

– Этот cabron меня изводит. Не хочет, чтобы я умирал.

– Не думай, что ты такой единственный, мальчик, – громко проговорила она в трубку. – Никто не хочет, чтобы Флако умер.

Старший Ангел ухмыльнулся.

– Клади трубку, – скомандовала она.

– Carnal, – сказал он в телефон, – мы голые. Понял? Оставь меня в покое.

– Отвали, – добавила Перла.

– Уйди красиво, – не отставал Младший Ангел.

– Ради всего святого! – возмутился Старший. – Потому я и голый.

Перла шаловливо хихикнула.

– Завтра встанешь пораньше, – сказал Младший Ангел. – Я не шучу. Я заеду за тобой в восемь. И оденься, ладно? Не надо голым. Меня чуть не вырвало, как представил.

– Pinche idiota.

– У тебя шорты есть? Тогда надень шорты и сандалии.

– Шорты? Я не ношу шорты.

– Ну тогда оставайся голым. Устроишь целое зрелище.

– Que chingados?[302]

– Я отвезу тебя на пляж.

– Что? – Прозвучало как «штаа». Сразу возникли сотни возражений. А потом он улыбнулся. И почти беззвучно рассмеялся. Повернулся к Перле и кивнул. Младший Ангел, произнес губами и изумленно потряс головой.

– Si, – вздохнула она, устав уже от Младшего Ангела. – Es tremendo[303].

– Хочу в Ла Хойю, – сказал Старший Ангел. – Куда ездят богатые. Никогда не был в Ла Хойе.

– Можем поесть там оладушков.

– Que? – Перла хотела знать, о чем они беседуют.

– Договорились, – сказал Младший Ангел.

– Договорились, – сказал Старший Ангел.

– В восемь.

– Я буду готов.

– Не умирай.

– Не сейчас. Но когда я умру и ты увидишь колибри, не забудь поздороваться. Это буду я. Не забудь.

– Ни за что не забуду, – пообещал Младший Ангел.

И они отключились, не прощаясь.

Старший Ангел крепко обнял свою женщину.

– Bueno, pues[304], – решил он. – Умру завтра. Но сначала мы съездим на пляж.

Она подумала: Эти мужики сведут меня с ума.

Старший Ангел погружался в сон, грезя о завтрашней поездке. Младший Ангел повезет их мимо баскетбольных площадок и «Макдоналдса», к развязке на 805-е. Включит радио и улыбнется старшему брату. Тихуана будет отступать все дальше и дальше и совсем скроется из глаз. Они поедут на северо-запад, и доберутся до берега, и будут смотреть, как громадные волны вечно катятся через бескрайнее медное море.

Авторские примечания

Дорогой Литературный Собеседник,

В моей семье нет Ангелов, ни Старшего, ни Младшего.

Когда мой старший брат доживал свой последний месяц, умирая от неизлечимой болезни, он похоронил свою мать. Ее похороны пришлись ровно на день накануне его дня рождения. Он знал, что это его последний день рождения, хотя, думаю, хранил эту уверенность при себе. Кристал, одна из армии его внучек, настояла, чтобы семья устроила «Папе» сногсшибательный праздник, дебош – из тех, что он так любил в лучшие времена. И мы устроили. И он был счастлив. Все понимали, что это прощание, но, эй, – мы же мексиканцы: когда будут разрезать праздничный торт, запросто может явиться чудо-целитель, или ангел, или пилот НЛО и исцелить страждущего.

Его звали Хуан. Он здорово уменьшился в размерах, но это не отразилось на боевитости и жизненной силе. Крошечный из-за рака, он пылал светом, изливая на нас отличное настроение и добрый юмор. Вечеринка/поминки по живому получилась умопомрачительной. Мексиканский вариант «Поминок по Финнегану». За каждым углом разворачивались незабываемые сцены из драм и комедий. Горы еды. Штормы музыки. Поколения обычных людей пришли преклонить колени и поблагодарить этого человека за семьдесят четыре года его жизни. Хуан сидел в инвалидном кресле в центре водоворота человеческих фигур, историй и поступков – некоторые из которых поистине блистательны в своей непристойности – как настоящий король. Каковым, разумеется, и был.

Из-за болезни он иногда слабел и удалялся полежать. Он просил меня прилечь рядом, и я это делал. Мы вспоминали множество историй – он считал исключительно своей заслугой тот факт, что я стал писателем, потому что в детстве всучил мне стопку книжек космической оперы Э. Э. «Дока» Смита[305]. Вскоре семейство обнаружило, что вечеринка продолжается в жанре «пижамной», и внезапно Хуан оказался среди кучи уютно толкающихся тел, устроившихся на его кровати. И весь день он улыбался.

Через месяц он умер, и мы все опять собрались похоронить его.

Как было сказано, должен напомнить читателям, что это роман, художественное произведение, а не история семьи Урреа.

Разумеется, Старшего Ангела не было бы без примера моего брата и его любимой жены, Бланки. Мне часто казалось, что он диктует образы и сюжеты из-под земли, из своей могилы. Честно говоря, когда я читал отрывки племяннице, у нас возникало странное ощущение, что выдуманные сцены были отражением подлинных, из настоящей жизни, о которых я никоим образом не мог знать. Но нет – не существует ни семейства Бент, ни Кеке, ни Паз, ни Браулио. И мы не из Ла-Паса. Не было никакого губительного пожара. И, к сожалению, не существуют ни Пато, ни Мэри Лу.

Историю с «Лего» я спер у своего зятя Кевина.

Читателям из Сан-Диего известно, что нет никакого района Ломас Дорадас.

У нас в семье нет Глориозы, хотя мне и жаль. У нас нет Вояки, хотя этого персонажа я сумел написать только благодаря чувству юмора и доброму нраву своего племянника Хуана. Нет и слепой «француженки», и девчонок из предместья. (Но я встречал таких в Нью-Хэмпшире.) Нет Лео. Дейв-иезуит узнает себя. Жаль, что у нас нет Индио, – хотя кое-кто действительно сбежал с концерта Сycle Sluts from Hell[306]. Но это совсем другая история.

Исторические реалии: сцена с pistolero и Старшим Ангелом в точности описывает, как мой собственный отец столкнулся лицом к лицу с гангстером на праздновании своего пятнадцатилетия. И сцена с попугаем – ах, эта сцена с попугаем. Она родилась как следствие очень краткого опыта моей бабушки в роли попугайного контрабандиста. Я тогда даже не понимал, как мне повезло быть свидетелем такого события.

И да, мы все-таки любим оладьи.

Вскоре после похорон Хуана меня пригласил на ужин другой из моих героев, Джим Харрисон. Его собственная смерть в тот момент уже была близка. Когда он сел рядом, я спросил: «Ты в порядке?» Его ответ стал строчкой в книге: «Я никогда больше не буду в порядке».

Мы ели, и Джим радовался шеренге настоек всех цветов спектра, от прозрачного до янтарного и темно-красного, и вдруг он попросил: «Расскажи, как умер твой брат». И я рассказал. Долго и подробно. А Джим смотрел в потолок и слушал. Когда я закончил, он повернулся ко мне и сказал: «Иногда Бог сам вручает тебе готовый роман. Написал бы ты его».

Моя жена Синдерелла пережила все это и прочла тысячи вариантов книги. Были эпизоды, так сильно напоминающие нашу семью, что она печатала за меня, пока я тараторил без умолку. Она лежала с нами в той кровати.

Большое спасибо всей команде; редактор, Бен Джордж: мы сражались врукопашную за эту книгу, и его понимание было гораздо возвышеннее моего – спасибо; Рейган Артур, по гроб жизни. Мэгги Саутард и ее рекламная команда из «Литтл Браун» бодро и невозмутимо направляли меня на верный путь. Мой лучший агент и наставник (бившийся со мной над несколькими предварительными вариантами еще до того, как в дело вступил бедняга Джордж), Джули Барер из «Бук Груп». Люблю и воздаю хвалу. Майк Сендехас из «Плешетт Эйдженси» бороздил со мной мутные воды Голливуда. Майкл Тэкенс верит в меня. Я ценю это гораздо больше, чем вы думаете. А Тринити Рэй и Кевин Миллс не дают расслабиться. И заставляют моих детей закончить колледж, братья!

Если вы записываете, следите внимательно: я в долгу перед семьей Урреа, семьей Хаббард, семьей Гленцер, семьей Сомерс и давным-давно должен семье Гарсия; спасибо вам за остроты, шутки, анекдоты и смех, которые вплелись в мой рассказ.

И, наконец, спасибо многочисленным друзьям, которые читали фрагменты из разных версий этой книги и делились критическими замечаниями и советами. Вы знаете, о ком я. Я должен неустанно благодарить Джейми Форда за его добрый гений. Спасибо, Эрин Коулин Холлоуэлл. Спасибо, Джонна и Стив. Спасибо, Дейв Эггерс – мы оба выставили на аукцион персонажей наших новых книг в пользу «Проекта 826», позже Дейв дал отличный бесхитростный совет. И Ричарду Руссо, который прочел и в разговоре заметил, что я рассказал ему кое-что, чего нет в книге. Его отзыв навеки останется в моем сердце: «Вы психи?» И я добавил недостающее.

И все-таки Синдерелла гораздо раньше Джима Харрисона знала, что из этого получится книга.

Приложение

Слова и выражения на испанском, встречающиеся в тексте

albondigas – фрикадельки

abrazos – объятия

Abre el pico, mi rey. – Открой клювик, мой король.

аbuelo/abuela – дедушка/бабушка

Adonde vamos? – Куда идем?

agua de tamarindo  – тамариндовая вода

Andale, pajarito. – Давай, птичка.

Aquiestoy! – Вот и я!

Ay – распространенное восклицание. В зависимости от контекста – Ай! Ой! Ах! Да ну!

Ay que guapo el periquito! – Ой, какой красивый попугайчик!

Ay, como eres. – Ай, вечно ты так.

Ay, mira nomas que bonito! – Ой, посмотри, какой молодец!

Ay, que carro! – О, какая машина!

Ay, que hombre! – Ах, какой мужчина!

Ay, que perritos! – Ах вы щенки!

Ay, tu. – Ай, ну тебя.

azucar  – сахар

borracho – пьяный

brujo – колдун, знахарь

Bueno, pues. – Ну ладно.

buenota – красотка

burra – ослица

caballero – джентльмен, благородный мужчина

сabron – козел, ублюдок

cabrona – овца, сука, стерва

cafe – кофе

сarnal – брат, братишка, родной

carne asada – говядина, жаренная на гриле

сhale – жаргонное выражение, в диапазоне от «Вот еще!» до «Хрен вам!»

chi-chi – грудь

Ching! – Ебть!

Chinga tu madre. – Ебал я твою мать.

chilanga – жаргонное название жительницы Мехико-Сити

сhingado – грубое ругательство, в зависимости от контекста от «чокнутый» до «ебанутый» и «блядство»

сhiquito – малыш, малявка

cholos – голодранцы

chota или placa – жаргонное прозвище полицейских в Мексике

сiruelo – слива

Claroquesi. – Ясное дело.

Claro. – Понятно.

сochino – свинья

colibri  – колибри

Сomo café con leche. – Как кофе с молоком.

Como chingas! – Не трахай мозги!

Como te llamas? – Как тебя зовут?

сomo un buen muchachito – как хороший мальчик

Como un hombre! – Как мужчина!

сulero – грубое ругательство: гомик, педрила

Detalles, por favor. – Подробности, пожалуйста.

Dios – Бог

Dios mio. – Боже мой.

Dios te bendiga. – Храни тебя Господь.

Diosito lindo. – Миленький Боженька.

directora de eventos – распорядитель мероприятия

El Caballo Mayor – Большой Жеребец

En aquel entonces. – В те времена.

en ingles – по-английски

Era muy popular. – Он очень популярный.

Eres muy filosoficо. – Ты большой философ.

Eres rico, no? – Ты богатый, а?

Eres tremendo! – Ты потрясающий!

Eres una mierda! – Ты дерьмо!

es mi – это мой

Es mi hijo! – Это мой сын!

Es mierda. – Дерьмово.

Es muy sexy. – Это очень сексуально.

Es tremendo. – Потрясающе.

Es un Jesuita. – Он иезуит.

Ese si era todo un hombre. – Вот это настоящий мужчина.

Eso si que no! – Ни за что! Абсолютно исключено!

Eso si. – Это точно.

Esta enamorado. – Он влюблен.

Estamos jodidos. – Мы трахались.

Estanl ocos? – С ума сошли?

еstupida – дура

firme – непреклонный, стойкий; смирно

Flaco/Flaca – Тощий/Тощая

gabacho – пренебрежительное название американца или европейца

girasol – подсолнух

gordos – жирные

gracias – спасибо

Grandotes! – Громадные!

gringo cabrones – ублюдки-гринго

guey – тупица

Hay fiesta. – У нас праздник.

hermanita – сестренка

hijo – сын, сынок

huevotes – яйца

Jefe – шеф, босс, начальник

Jefe de Patrullas Motociclistas – командир полицейского мотоциклетного подразделения

La chancla – тапок, шлепанец

La Chichona – Грудастая

La Flor de Uruapan – «Цветок Уруапана»

La pachanga – латиноамериканский музыкальный стиль и танец

La Paloma del Sur – «Южная голубка»

Las mananitas – традиционная мексиканская песня-поздравление в день рождения

Listo para la fiesta? – Готов к празднику?

Loco! – Псих!

madre – мать

malecon – пристань, причал

margarita – маргаритка

mariachi – самый распространенный жанр мексиканской народной музыки

mariposa – бабочка

marranitos – традиционные мексиканские пряники в виде свинок, обычно выпекаются ко Дню мертвых

mas – еще

Me cai de la cama! – Я упал с кровати!

Me da pena. – Мне неловко.

menudo – потрошки

mi amor – моя любовь

mi dulce – моя сладкая

mi familia – моя семья

Migra – жаргонное название Службы иммиграции США

mija – малышка, детка

mijo – малыш

Mira! Me gusta! – Смотри! Мне нравится!

mochila – рюкзак

mocosos – сопляки

muchachas – девушки

Mucho dinero. – Куча денег.

muy bien – очень хорошо

muy suave – очень мягкий, нежный

nada – ничего

Nada bueno. – Ничего хорошего.

nalgas – ягодицы

nina – девочка

No digas eso. – Не говори так.

no es – это не

no hay – нет, не имеется

No hay mas. – Вот и все.

No me gusta. – Мне это не нравится.

Ojala. – Надеюсь.

orale – идет, годится

Otra vez con «Mexico Ceety». – Опять она со своим «Мехико-Сиити».

Ovarios de oro! – Золотые яичники!

Oye! – Эй!

Oye, tu. – Cлышь, ты.

pachanga – вечеринка

palo – член

pan dulce – сладкое печенье

Papeles, amigo? – Документы, дружище?

pato – утенок

patriarca – патриарх

pendejo – дуралей, болван, козел

Pero sabes que? – Но знаешь что?

pinche – сраный, вонючий

Playas de Tijuana – самый западный район Тихуаны

plazuela – маленькая площадь

pobre – бедный, бедняга

Pobrecito el Yeembo. – Бедный малыш Джимбо.

poco a poco – понемногу

poeta – поэт

Por Dios. – Бога ради.

por favor – пожалуйста

por vida – до конца дней

Porque? – Почему?

Pos, chure. – Ну еще бы.

pues – в зависимости от контекста, «ну», «в смысле», «такое дело», «ага».

Que chingados? – Что за хрень?

Que ese so, Carnal? – Что это, дорогой?

Que ese so? – Что это такое?

Que que! – Еще чего!

raza – самоназвание мексиканцев

secundaria – средняя школа

si – да

Si, amorcito. – Да, мой дорогой.

Si, mi pueblo! – Да, народ мой!

siempre – всегда

sopa de caguama – черепаховый суп

sopa de fideo – мексиканский вермишелевый суп

Tacos el Paisano – такос по-деревенски

taqueria – ларек с едой, маленькая закусочная

tia/tio – тетя/дядя

Tia, me tienes tan caliente! – Тетушка, ты меня так заводишь!

Todavia lo tienes. – У тебя еще есть это.

todo – все

travieso – негодник, шалун

Tu hermano esta en su cama. – Твой брат в своей постели.

tuerto – одноглазый

Un hombre tremendo! – Потрясающий мужчина!

Un periqioto bien mancito. – Хорошо воспитанный попугай.

Usted va a aprender quien es la jefa aqui. – Будете знать, кто здесь главный.

Vamonos, pues. – Ну, поехали.

vato – парень, молодой

Ven! – Иди сюда!

viejo – старик

Y eso? Que quiere decir? – И что? Что ты этим хочешь сказать?

Y muchos cabrones. – И много мудаков.

Y tu que? – А тебе чего?

Ya es hora! – Пора!

Yo soy. – Я.

Урреа пишет бодрыми, размашистыми, но точно выверенными мазками, умело используя мачете, которым действует точно, как скальпелем. Каждая страница оживает – запахи, звуки, прикосновения… «Дом падших ангелов» – история о семье, которая искала рай на земле, но обнаружила, что рай внутри нее самой.

Bookpage

Оптимизм книги безудержен. Даже в самые печальные моменты «Дом падших ангелов» радостно напевает. Семейное счастье в романе льется через край. И эта смесь из грусти, юмора, праздника и ярких красок не может не найти ключ к вашему сердцу.

NPR

Луис Альберто Урреа – один из главных летописцев того заполошного, запутанного, зачастую неприличного хаоса, который мы деликатно называем «семьей». «Дом падших ангелов» – умопомрачительная грандиозная книга, которая охватывает хаотическое сплетение из чувств и отношений, неизбежное в большой семье.

Kirkus Reviews

Масштабная семейная сага, в которой вы затеряетесь, – большая и теплая, полная истории, любви и культурных подробностей.

Marie Claire

Бьющая через край жизнь. Урреа написал полнокровную, мощную книгу о судьбе иммигранта, которая являет собой ликующее смешение обыденных радостей и горестей.

Publishers Weekly

Роман познавательный и одновременно задушевный, забавный и трагичный. Даже в смерти, как показывает Урреа, мы никогда не теряем привязанности друг к другу, о которой, собственно, и написана эта живая и трогательная книга.

Kirkus Reviews

Жизни, выписанные до мельчайших подробностей; грехи, искупленные любовью; ослепительные фейерверки историй; каждый эпизод – шедевр; и персонажи, проживающие больше чем одну жизнь, преодолевающие все границы. Мы вступаем на порог дома падших ангелов и по воле магического пера Урреа исцеляемся. И мы смеемся, и страдаем, и удивленно качаем головой до самого конца книги. Что за рассказчик! Благослови Господь его щедрое сердце!

Джулия Альварес

Магия этой книги в том, что вы воспринимаете чужую семью, места, совершенно чуждые вашему личному опыту, как часть собственных воспоминаний. Члены семейства де Ла Крусов наверняка станут для многих читателей почти родственниками: раздражающими и обаятельными, надломленными и полными жизни – и всегда настоящими.

Financial Times

Урреа мастерски изобразил портрет разветвившейся семьи, живущей в разных мирах. Его роман показывает, как семьи распадаются и собираются воедино в трудные времена.

Library Journal

Очень человечно и часто смешно до колик.

O, The Oprah Magazine

Примечания

1

Айокуан Куэцпальцин – ацтекский поэт XV в. – Примечание переводчика.

2

Дерьмово (исп.).

3

Flaco/Flaca – тощий, тощая (исп.).

4

О господи (исп.).

5

Это потрясающе (исп.).

6

Здесь: такое мудачьё (исп.).

7

Сраные (исп.).

8

Да пойдемте уже! (исп.)

9

Ягодицы (исп.).

10

Висенте Фокс Кесада (р. 1942) – президент Мексики в 2000–2006 гг. от оппозиционной Партии национального действия. Высокий светловолосый Висенте Фокс внешне мало чем напоминал среднестатистического мексиканца, его пунктуальность в Мексике стала едва ли не нарицательной. – Примечание переводчика.

11

Ублюдки, козлы (исп.).

12

Ричард Морган Флиер (известный как Рик Флэр, р. 1948) – американский рестлер, 16-кратный чемпион мира (сам он считает себя 21-кратным чемпионом), себя он описывал так: «гоняющий на лимузинах, летающий на джетах, крадущий поцелуи, предприимчивый прохиндей». – Примечание переводчика.

13

«Музыкант» (El Mariachi) – криминальный триллер режиссера Роберта Родригеса, первый фильм его «Мексиканской трилогии», открывший ему дорогу в Голливуд. – Примечание переводчика.

14

Ричард Энтони Марин (Чич Марин, р. 1946) – американский комедийный актер мексиканского происхождения, популярности достиг, снимаясь во второстепенных, но ярких ролях. – Примечание переводчика.

15

Талавера – знаменитая глазурованная мексиканская керамика, которая производится в городе Пуэбло и его окрестностях. – Примечание переводчика.

16

Шеф, глава (исп.).

17

By the way – кстати (англ. искаж.).

18

Одноглазый (исп.).

19

Генерал Викториано Уэрта (1850–1916) – мексиканский политический деятель, в 1913 г. организовал военный переворот и в течение года, с 1913-го по 1914-й, был временным президентом Мексики. – Примечание переводчика.

20

Порфирио Диас (1830–1915) – президент Мексики в 1877–1911 гг. (с перерывом 1880–1884), проводивший крайне жесткую аграрную политику, фактически истребляя индейское население. – Примечание переводчика.

21

В начале 1930-х, во время Великой депрессии, власти выслали из США, по разным оценкам, от 500 тысяч до 2 миллионов человек, причем едва ли не половина из них были гражданами США. Сделано это было под предлогом депортации китайских иммигрантов, въезд которым на территорию страны был запрещен законодательно. – Примечание переводчика.

22

Вот он, настоящий мужчина (исп.).

23

Рэй Конифф (1916–2002) – американский музыкант, аранжировщик, руководитель оркестра. – Примечание переводчика.

24

Очень хорошо! (исп.)

25

Здесь: блядство! (исп., жарг.)

26

Дедушка (исп.).

27

Тапок (исп.).

28

Мужик (мекс., жарг.).

29

Будете-знать-сеньор-кто-здесь-главный! (исп.)

30

Малыш (исп.).

31

«Оранжевый – хит сезона» – популярный американский сериал о буднях женской тюрьмы. – Примечание переводчика.

32

Здесь: ты такой философ (исп.).

33

Да, любовь моя (исп.).

34

Негодник, шалун (исп.).

35

Свинья! (исп.)

36

Слишком много информации (англ.).

37

Чем могу быть полезен? (англ.)

38

Малышка, детка (исп.).

39

Файербол – крепкий коктейль на основе виски; мичелада – мексиканский коктейль на основе пива. – Примечание переводчика.

40

Дядя (исп.).

41

Дуралей, придурок (исп.).

42

Ну же (исп.).

43

О боже. Боже мой. Бога ради (исп.).

44

Миленький Боженька (исп.).

45

Джой (Joy) – радость (англ.).

46

Клермонт – район Сан-Диего, населенный преимущественно белыми американцами. – Примечание переводчика.

47

Mad («Безумие») – американский сатирический журнал, изначально выпускавшийся как книга комиксов. – Примечание переводчика.

48

«Они!» и «Мозг с планеты Ароус» – научно-фантастические фильмы 1950-х. – Примечание переводчика.

49

Компания «Ски-Ду» выпускает транспорт на лыжах – от катеров до снегоходов. – Примечание переводчика.

50

«Тауэр Рекордз» – сеть легендарных музыкальных магазинов, сейчас остались лишь отдельные магазины. – Примечание переводчика.

51

Хиллкрест – пригород Сан-Диего. – Примечание переводчика.

52

Off the Record – культовый магазин грампластинок в Сан-Диего, закрылся в конце апреля 2016 г. – Примечание переводчика.

53

«Аква Вельва» – линия мужской парфюмерии, лосьон после бритья и мужской одеколон. – Примечание переводчика.

54

Педро Инфанте Круз (1917–1957) – знаменитый мексиканский баритон и актер золотого века мексиканского кинематографа, воплотил в экранных героях образ «настоящего мексиканца». – Примечание переводчика.

55

Рики Рикардо – персонаж популярнейшего сериала «Я люблю Люси» (1951–1957); роль Рики сыграл Дези Арназ. – Примечание переводчика.

56

Нэшнл-Cити – южная окраина Сан-Диего. – Примечание переводчика.

57

Участок Нэшнл-Сити-бульвара, где расположено больше двух десятков представительств крупных автомобильных компаний. – Примечание переводчика.

58

Спасибо (исп.).

59

Burra – ослица (исп.).

60

Тетя (исп.).

61

Девочка (исп.).

62

Ну да (исп.).

63

Мне это не нравится (исп.).

64

Голодранцы (исп.).

65

Что? (исп.)

66

Мама! Вот и я! (исп.)

67

Ой, сынок (исп.).

68

25-Aladdin Sane – альбом Дэвида Боуи 1973 г. – Примечание переводчика.

69

Кёртис Мэйфилд (1942–1999) – легендарный музыкант, поэт и продюсер, идеолог афроамериканской музыки, один из «100 величайших музыкантов всех времен», по мнению редакции журнала Rolling Stone. – Примечание переводчика.

70

Жительница Мехико (мекс. жарг.).

71

Говядина, жаренная на гриле.

72

Ларек с едой, маленькая закусочная (исп.).

73

Брат, братишка (исп.).

74

Ну еще бы (исп. – англ.).

75

Это мой сын! (исп.)

76

Владжу Валентино Либераче (1919–1987) – знаменитый американский пианист-виртоуз и шоумен, известен, кроме прочего, ярким, эксцентричным сценическим имиджем, в 1950-60-е был самым высокооплачиваемым артистом в мире. – Примечание переводчика.

77

Потрошки (исп.).

78

А вот и я (исп.).

79

Ну, поехали (исп.).

80

Да, народ мой! (исп.)

81

Чокнутый (исп.).

82

«Ледовый путь дальнобойщиков» – художественно-документальный сериал о жизни водителей, перевозящих крупногабаритные грузы по дорогам Аляски. – Примечание переводчика.

83

Патриарх (исп.).

84

Фрикадельки (исп.).

85

Объятия (исп.).

86

И много мудаков (исп.).

87

Ясное дело (исп.).

88

Малыш (исп.).

89

Ты потрясающий! (исп.)

90

Плайя ди Тихуана – самый западный район Тихуаны, расположенный вдоль берега океана и начинающийся от границы с США. – Примечание переводчика.

91

Это так сексуально, мой Ангел (исп.).

92

Рикардо Монтальбан (1920–2009) – мексиканский и американский актер, снимался во многих известных фильмах, в том числе в «Звездном пути», сериале «Династия». – Примечание переводчика.

93

Всё (исп.).

94

Вечеринка (исп.).

95

Очень мягким, нежным (исп.).

96

Сан-Исидро – район Сан-Диего, граничащий с Мексикой. – Примечание переводчика.

97

Педрила (исп.).

98

Брухо, бруха – колдун, ведьма (исп.) в Мексике и других странах Латинской Америки; в числе прочего, они знахарствуют и изготовляют амулеты. Одним из самых популярных амулетов является мертвый колибри, тело которого бруха обматывает яркими нитками, оставляя открытым только клюв. – Примечание переводчика.

99

Чичемеки – легендарный народ, населявший Мексику до начала XVI века. – Примечание переводчика.

100

Непреклонный, стойкий (исп.).

101

Жаргонное название Службы иммиграции США (исп.).

102

Viva La Raza – в 1960-е и 1970-е популярный лозунг сельскохозяйственных рабочих – иммигрантов, боровшихся за свои права. Позже стал лозунгом националистических групп и движений, защищающих национальную идентичность мексиканцев в США. Термин «раса» по отношению к мексиканскому народу был предложен еще в 1930-е на волне националистических настроений; подчеркивает этническую уникальность мексиканцев. – Примечание переводчика.

103

Пренебрежительное название американца или европейца (мекс. исп.).

104

Стой смирно, парень (исп.).

105

В американской армии обращение «сэр» принято по отношению к офицерам, но не к сержантам. – Примечание переводчика.

106

«Мокрозадые» или «мокрые спины» – пренебрежительное прозвище нелегальных иммигрантов-мексиканцев, которые переплывают или переходят вброд пограничную реку Рио-Гранде. Первоначально так называли перегоняемый через реку скот. – Примечание переводчика.

107

Колония Индепенденциа – район Тихуаны. – Примечание переводчика.

108

Чикано – так называют латиноамериканцев с юго-запада США. – Примечание переводчика.

109

«Сан-Диего Падрес» – профессиональный бейсбольный клуб из Сан-Диего. – Примечание переводчика.

110

Почему? (исп.)

111

Тупица (исп.).

112

Идет, годится (исп.).

113

«Окленд Рэйдерс» – профессиональный калифорнийский клуб по американскому футболу. – Примечание переводчика.

114

Такос по-деревенски (исп.).

115

Хрен вам! (мекс., жарг.)

116

Chicanery (англ.) – крючкотворство, сутяжничество.

117

Чоло – так называют в Мексике члена уличной банды. – Примечание переводчика.

118

Храни тебя Господь (исп.).

119

Дура (исп.).

120

У тебя еще есть это (исп.).

121

Дуранго – штат в Мексике. – Примечание переводчика.

122

«Секси леди» и «Пурпурная дымка» – песни Джими Хендрикса. – Примечание переводчика.

123

Livin’ la Vida Loca – грандиозный шлягер мексиканца Рики Мартина, с которым он сначала покорил США, а потом и весь мир. – Примечание переводчика.

124

Имеется в виду Селена Гомес, популярная американская певица и актриса. – Примечание переводчика.

125

Бабушка (исп.).

126

Тамале – национальное мексиканское блюдо, фаршированная кукурузная лепешка, приготовленная на пару в кукурузных листьях. – Примечание переводчика.

127

Raza – cамоназвание мексиканцев, подчеркивающее этническую уникальность. – Примечание переводчика.

128

Пачуко – юный гангстер. – Примечание переводчика.

129

Ах вы щенки (исп.).

130

Кофе, ладно? Пожалуйста, моя дорогая (исп.).

131

Распорядитель мероприятия (исп.).

132

Как там тебя, ну. Иди сюда! (исп.)

133

Бедный (исп.).

134

Как кофе с молоком (исп.).

135

Любовь моя (исп.).

136

Ай, ну тебя (исп.).

137

Это мой (исп.).

138

Твой брат в своей постели (исп.).

139

Всегда. Бедный Флако (исп.).

140

Молоко (исп.).

141

И сахар (исп.).

142

Сопляки (исп.).

143

Педрила (исп.).

144

Колдун, знахарь (исп.).

145

Средняя школа (исп.).

146

Пристань, причал (исп.).

147

Еще чего! (исп.)

148

Это точно (исп.).

149

Не говори так (исп.).

150

Сестренка (исп.).

151

Эй, ты, как тебя зовут? (исп.)

152

Сладкое печенье (исп.).

153

Марранитос – традиционные мексиканские пряники в виде свиней, обычно выпекаются к Дню мертвых, 1–2 ноября. – Примечание переводчика.

154

Милосердие, сострадание (англ.).

155

Ублюдков-гринго (исп.).

156

50-Маллет – особая прическа: спереди и по бокам волосы пострижены коротко, а сзади остаются длинными. – Примечание переводчика.

157

51. Трэвис Макги – герой серии романов Дж. Д. Макдональда, «специалист по спасению». – Примечание переводчика.

158

Строка из песни Натали Мерчант. – Примечание переводчика.

159

Девушки (исп.).

160

Джентльмен (исп.).

161

Командир мотоциклетного подразделения (исп.).

162

Утенок (исп.).

163

Слива (исп.).

164

Большой Жеребец (исп.).

165

Грудастая (исп.).

166

Малявки (исп.).

167

Отвали! Мозги не трахай! (исп.)

168

Карнитас – мексиканское блюдо из тушеной свинины. – Примечание переводчика.

169

Он влюблен (исп.).

170

Твой сын (исп.).

171

«Южная голубка» (исп.).

172

Маленькая площадь (исп.).

173

Куча денег (исп.).

174

Свиньи (исп.).

175

Сраные Бенты (исп.).

176

Агустин Лара (1900–1970) – мексиканский композитор-песенник, актер и певец. – Примечание переводчика.

177

Моя сладкая Перлита (исп.).

178

Рюкзак (исп.).

179

Отей – район в южной части Сан-Диего, на границе с Мексикой. – Примечание переводчика.

180

Snicker – хихикать, жульничать (англ.).

181

До конца дней (исп.).

182

Тетушка, ты меня так заводишь (исп.).

183

Парад роз – крупнейший парад в Калифорнии, фестиваль цветов, в котором принимают участие более миллиона человек. Проводится ежегодно 1 января. – Примечание переводчика.

184

Красотка (исп.).

185

По-английски (исп.).

186

«Препарейшн Эйч» – противогеморроидальная мазь, снимающая отек. – Примечание переводчика.

187

Абсолютно исключено! Ни за что! (исп.)

188

Грудь (исп.).

189

Ты дерьмо! (исп.)

190

«Сатанинские латиноамериканцы» (англ.).

191

«Такос с человечиной – попробуй свежатину!» (англ.)

192

Коржик – кукольный персонаж в телешоу «Улица Сезам». – Примечание переводчика.

193

Уэйн Статик (1965–2014) – американский музыкант, ведущий вокалист, гитарист и клавишник рок-группы Static-X. – Примечание переводчика.

194

Готов к празднику? (исп.)

195

International House of Pancakes – американская ресторанная сеть, специализирующаяся на приготовлении завтраков. – Примечание переводчика.

196

Мишен-Бэй – район Сан-Франциско. – Примечание переводчика.

197

Что это, дорогой? (исп.)

198

Куда едем? (исп.)

199

Здорово! Тортик! (искаж. исп. – англ.)

200

Trokas – от англ. truck, грузовик.

201

Знаешь (исп.).

202

Лоренс Велк (1903–1992) – американский музыкант, в течение тридцати лет вел собственное популярное телешоу. – Примечание переводчика.

203

Молодежь и старичье (исп.).

204

«Царствие во крови» (Reign in Blood) – третий студийный альбом американской метал-группы Slayer. – Примечание переводчика.

205

Как хороший мальчик (исп.).

206

Пачанга – латиноамериканский музыкальный стиль и танец, особенно популярный в США в 1960-е. – Примечание переводчика.

207

О, какая машина! (исп.)

208

Ты богатый, а? (исп.)

209

Окей, малыш (искаж. исп. – англ.).

210

И что? Что ты этим хочешь сказать? (исп.)

211

Смотри! Мне нравится! (исп.)

212

Спасибо (исп. – англ.).

213

The Who – знаменитая британская рок-группа, одна из самых популярных в 1960-1970-е. – Примечание переводчика.

214

Имеется в виду группа Queen. – Примечание переводчика.

215

Какая красота (исп.).

216

Вот еще (исп. жарг.).

217

«Перл Джэм» – американская рок-группа, один из лидеров стиля «гранж». – Примечание переводчика.

218

«Бессменно на сторожевой башне» (All Along the Watch tower) – песня Боба Дилана. – Примечание переводчика.

219

«Маленькое крыло» (Little Wing) – песня Джими Хендрикса. – Примечание переводчика.

220

У нас праздник (исп.).

221

«Дитя вуду» (Voodoo Child) – песня Джими Хендрикса, последний трек его последнего альбома. – Примечание переводчика.

222

Payable on Death (P.O.D.) – христианская рок-группа из Сан-Диего. – Примечание переводчика.

223

Gordos – жирные (исп.).

224

Слышь, ты. А нет ли (исп.).

225

Что это такое? (исп.)

226

Ничего хорошего (исп.).

227

Старик (исп.).

228

Теннисный браслет – гибкий браслет из золота или платины, украшенный драгоценными камнями; назван в честь звезды тенниса Крис Эверт, которая ввела его в моду. – Примечание переводчика.

229

Овца, сука, стерва (исп.).

230

Опять она со своим «Мехико-Сиити» (исп.).

231

Надеюсь (исп.).

232

Мексиканский вермишелевый суп.

233

Моя семья (исп.).

234

Фолсом – тюрьма строгого режима в округе Сакраменто. – Примечание переводчика.

235

Понятно (исп.).

236

А тебе чего? (исп.)

237

Ничего (исп.).

238

«Доджерс» – профессиональный бейсбольный клуб из Лос-Анджелеса. – Примечание переводчика.

239

75-«Сьюпримс» – американское девичье трио 1960-х, одна из самых успешных женских групп. – Примечание переводчика.

240

Эль Чапо – мексиканский наркобарон, самый крупный наркоторговец в истории, был самым опасным из разыскиваемых преступников мира, приговорен к пожизненному заключению. – Примечание переводчика.

241

Misfits – американская панк-рок-группа, создатели хоррор-панка. – Примечание переводчика.

242

Он такой популярный (исп.).

243

«Цветок Уруапана» (исп.).

244

Пьяный. Все в порядке, любовь моя (исп.).

245

Ах, какой мужчина! (исп.)

246

Член (исп.).

247

«Рискни!» – американская телевизионная викторина, российский аналог – «Своя игра». – Примечание переводчика.

248

Джимбо напился.

Да.

Плохо.

Бедный малыш Джимбо (исп.).

249

Менудо – мексиканская похлебка, отличное средство от похмелья. – Примечание переводчика.

250

Ромпопе – мексиканский яичный ликер. – Примечание переводчика.

251

Солтон-Си – соленое озеро на юге Калифорнии. – Примечание переводчика.

252

Phish – американская рок-группа, сочетающая в своем творчестве различные жанры. – Примечание переводчика.

253

Игнатий де Лойола (1491–1556) – католический святой, основатель ордена иезуитов. – Примечание переводчика.

254

Яйца! (исп.)

255

Громадные! (исп.)

256

Золотые яичники! (исп.)

257

«Третья планета от Cолнца» – популярный американский ситком, выходивший с 1996 по 2001 г., об инопланетянах, прибывших на Землю с исследовательской целью и считающих ее обитателей самыми ничтожными созданиями во Вселенной. – Примечание переводчика.

258

Geek Squad – компания, осуществляющая обслуживание электронных систем. Их фирменные черно-белые автомобили издалека напоминают полицейские машины. – Примечание переводчика.

259

Как мужчина! (исп.)

260

Молодежная Лига – благотворительный проект одной из крупнейших женских некоммерческих организаций. – Примечание переводчика.

261

The Rapture – музыкальная группа из Нью-Йорка, дэнс-панк. – Примечание переводчика.

262

Гэзлэмп – квартал Газовых Фонарей, исторический центр Старого города в Сан-Диего. – Примечание переводчика.

263

«Хот Вилс» – компания, выпускающая литые модели игрушечных автомобилей. – Примечание переводчика.

264

«Матчбокс» – популярный бренд игрушек. – Примечание переводчика.

265

Вашон – остров в заливе Пьюджет в Сиэтле. – Примечание переводчика.

266

«Сихокс» – профессиональный хоккейный клуб из Сиэтла. – Примечание переводчика.

267

Тамариндовая вода (исп.).

268

Да, мой дорогой (исп.).

269

Он иезуит (исп.).

270

С ума сошли? (исп.)

271

Понемногу (исп.).

272

DREAM – аббревиатура от Development, Relief and Edu cation for Alien Minors, закон о предоставлении гражданства лицам, подпадающим под действие программы DACA – программы защиты от депортации определенной категории незаконных иммигрантов, въехавших в США несовершеннолетними. Дример – иммигрант, подпадающий под действие этой программы. – Примечание переводчика.

273

Культовая песня группы The Troggs. – Примечание переводчика.

274

Болильос – мексиканские булочки в виде небольшого пирожка с заостренными кончиками. – Примечание переводчика.

275

Пора! (исп.)

276

Имеется в виду Стив Маккуин – культовый американский киноактер. – Примечание переводчика.

277

Миль Маскарас (р. 1942) – знаменитый мексиканский рестлер, выступал всегда в экстравагантной маске, на лбу которой была большая буква «М». – Примечание переводчика.

278

Хорошо воспитанный попугай (исп.).

279

Ой, какой красивый попугайчик! Ой, посмотри, какой молодец! (исп.)

280

Давай, птичка. Открой клювик, мой король (исп.).

281

Хай-алай – довольно безумная игра, появившаяся в XIX веке в Испании и сегодня очень популярная в Мексике. Игроки двух команд находятся на площадке, окруженной со всех сторон стенами, кто-то из игроков вбрасывает мяч, и с этого момента обе команды пытаются ударить битой по летящему с огромной скоростью мячу. – Примечание переводчика.

282

Документы, дружище (исп.).

283

Las Mananitas – традиционная мексиканская песня-поздравление в день рождения, обычно поется перед разрезанием праздничного торта. – Примечание переводчика.

284

Но знаешь что? (исп.)

285

Дальше. Подробности, пожалуйста (исп.).

286

Потрясающий мужчина! (исп.)

287

Новенна – католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении определенных молитв в течение девяти дней подряд. – Примечание переводчика.

288

Мы трахались (исп.).

289

Ебть! (исп.)

290

Эй! Я упал с кровати! (исп.)

291

GTA (Grand Theft Auto) – компьютерная игра, в которой игрок выступает преступником, продвигающимся по карьерной лестнице организованной преступности в большом городе. – Примечание переводчика.

292

Сынок – приходи. Бога ради (исп.).

293

Жирный (исп.).

294

Еще (исп.).

295

Ебал я твою мать (исп.).

296

Псих! (исп.)

297

Это не (исп.).

298

Вот и все (исп.).

299

Мне неловко (исп.).

300

Поэт (исп.).

301

Ай, вечно ты так (исп.).

302

Что за хрень? (исп.)

303

Потрясающе (исп.).

304

Ну ладно (исп.).

305

Эдвард Элмер «Док» Смит (1890–1965) – американский писатель-фантаст, один из пионеров жанра, создатель жанра «космической оперы». – Примечание переводчика.

306

Сycle Sluts from Hell – американская хэви-метал-группа, популярная в конце 1980-х – начале 1990-х.

Content

Дом падших ангелов

Безумные похороны

Последняя суббота Старшего Ангела

Мы идем, Пап

Молитва перед дождем

Gracias a Dios

И вновь идет дождь

Ночь перед торжеством

Давно (En aquel entonces)

Торжество

Праздничное утро

La Pachanga

Сюрприз от Кеке

Исповеди

Попугай

Las Mananitas

Кода

Авторские примечания

Приложение

Примечания