Джованни Казанова

История Жака Казановы де Сейнгальт, венецианца, написанная им самим в замке Дукс, Богемия, том 10. Двое беспечных

Глава I

Ганноверки.

Как раз у дверей дома мы встречаем двух сестер, которые входят с видом скорее спокойным, чем грустным. Я вижу двух красавиц, которые меня удивляют, но более всего меня поражает одна из них, которая делает мне реверанс:

— Это г-н шевалье Де Сейигальт?

— Да, мадемуазель, очень огорчен вашим несчастьем.

— Не окажете ли честь снова подняться к нам?

— У меня неотложное дело…

— Я прошу у вас только четверть часа.

Я не могу ей отказать. Эти две девушки — старшие. Эта, что пригласила меня подняться, потратила четверть часа, чтобы поведать мне несчастье своей семьи в Ганновере, их путешествие ко двору Сент-Джеймс, чтобы получить возмещение, их безуспешные хлопоты, то, что они вынуждены были влезть в долги, чтобы содержать семью, болезнь матери, которая мешает матери действовать самой, варварство хозяина дома, который, не желая ждать, собирается поместить их мать в тюрьму, а их выгнать за дверь, и прочее варварство всех, кого они знают и к кому они обращались за помощью, и кто им в ней отказал.

У нас нет, месье, нет ничего, что можно продать, и сегодня у нас есть всего два шиллинга, чтобы жить, питаясь хлебом.

— Кто это те, кого вы знаете, и кто имел смелость покинуть вас в такой беде?

— Такой-то и такой-то и такой-то, милорд Балтимор, маркиз де Караччиоли, министр Неаполя, милорд Пембрук.

— Это невероятно, так как я знаю этих трех последних как благородных, богатых и великодушных. Должно быть, у них есть большое и справедливое основание, потому что вы все красивы, и красота для этих господ является явным кредитным письмом.

— Да, месье, вы правы. Эти благородные и богатые господа нас покинули и нами пренебрегают. Наша ситуация не внушает им жалости, потому что, как говорят они, мы фанатики. Мы не хотим согласиться на любезности, которые противоречат нашему долгу.

— Это значит, что они находят вас обаятельными, и что они претендуют на то, чтобы вы должны были быть готовы ответить желаниям, которые вы им внушаете, и они отказывают вам в деньгах, потому что, не оказывая им никакого уважения, вы не желаете оказывать им услуги. Это так?

— Точно.

— Ну что ж, они правы.

— Они правы?

— Конечно. Я думаю так же, как они. Мы освобождаем вас от ваших обязательств. Наши состоят в том, чтобы позаботиться о наших деньгах, чтобы поддерживать наши страсти, которые, нападая на нас, дают нам в то же время моменты счастья. Мы не стараемся ни казаться добродетельными, ни платить красавицам, которые соблазняют нас своими прелестями, чтобы заставить потом томиться по ним. Я осмеливаюсь сказать вам, что на данный момент ваше несчастье состоит в том, что вы все красивы; вы легко нашли бы двадцать гиней, будь вы некрасивы; я сам дам вам их, потому что, помимо всего прочего, я не подвергнусь при этом жестокой критике по двум поводам. Не скажут, что я сделал это доброе дело, будучи рабом склонности к вежливым поступкам, и не смогут тем более сказать, что я помог вам, только понадеявшись получить от вас то, что, следуя вашей системе, я не получу никогда.

Следовало именно так говорить с этой девицей, обладающей прелестями и ослепительным красноречием. Я видел, что она задета. Я спросил, откуда она меня знает, и она ответила, что видела меня в Ричмонде вместе с Шарпийон. Я сказал, что Шарпийон мне стоила две тысячи гиней и не дала мне даже поцелуя, но со мной такого больше не будет. Тут ее позвала ее мать, она пошла узнать, чего она хочет, и вернулась минуту спустя, сказав, что та просит меня зайти, чтобы поговорить со мной о чем-то.

Я вхожу и вижу женщину сорока пяти лет, сидящую в кровати, которая не выглядит больной. Глаза живые, лицо умное, выражение смышленое говорят мне о том, что следует держаться настороже; я нахожу ее в чем-то похожей на мать Шарпийон.

— Чего вы хотите, мадам?

— Месье, я слышала все, что вы говорили моим дочерям. Вы говорили с ними не как отец, согласитесь.

— Мадам, я распутник по профессии, и если бы я имел дочерей, я уверен, у них не было бы надобности в проповеднике. Я сказал вашим дочерям то, что чувствовал, и что вы должны чувствовать сами, если вы разумны. Я всего лишь почитатель девушек, которые хотели бы демонстрировать свою добродетель, но я никогда не буду их другом. Если ваши дочери хотят быть разумными, в добрый час; но они не должны пытаться соблазнять мужчин. Я ухожу, и заверяю вас, что больше их не увижу.

— Подождите, месье. Мой муж был граф такой-то. Они порядочны и по рождению.

— Отлично! Каких еще знаков уважения вы от меня ждете?

— Наша ситуация не внушает вам жалости?

— Наоборот, большую, но я противлюсь тому, что она мне внушает, потому что они красивы.

— Какое странное соображение!

— Очень сильное. Скажут, что я глупец. Если бы они были некрасивы, я сразу бы дал вам двадцать гиней, и мной бы восхищались; но поскольку они красивы, если вы хотите двадцать гиней, вы получите их завтра утром, но я хочу эту ночь.

— Какой язык с женщиной, как я! Так со мной никогда не говорили.

— Извините мою искренность и позвольте вас покинуть, попросив у вас прощения. Прощайте, мадам графиня.

— Мы вынуждены сегодня обедать только хлебом.

— Если дело только в этом, я пообедаю вместе с ними и оплачу за остальных.

— Вы слишком странный. Они будут грустить, потому что меня отведут в тюрьму. Вы будете сожалеть. Дайте им то, что вы готовы потратить.

— Нет, мадам. Я хочу за свои деньги порадовать, хотя бы, свои глаза и свои уши. Я велю отложить ваш арест до-завтра. Может быть, Провидение завтра вмешается.

— Хозяин не хочет ждать.

— Позвольте мне действовать.

Я говорю Гудару спросить у хозяина, чего он хочет, чтобы отозвать «билля» только на двадцать четыре часа. Гудар идет и возвращается, говоря, что хозяин отошлет «билля», если я дам ему гинею и поручителя, который заплатит двадцать гиней в случае, если мадам улизнет за эти двадцать четыре часа.

Мой виноторговец живет в соседнем доме; я говорю Гудару подождать меня; я лечу туда и договариваюсь с ним переговорить с хозяином и дать то письменное поручительство, которого он хочет, дав ему гинею, которую он требует. После этого я снова поднимаюсь и сообщаю девицам хорошую новость, что у них есть еще время посмеяться до завтра. Четверть часа спустя, когда «билль» уходит, я отчитываюсь пред Гударом о соглашении, которое я заключил с мадам матерью, и прошу его заняться тем, чтобы доставить еду на восемь персон. Гудар уходит, и, получив право проходить к мадам, я туда вхожу и, вызвав туда всех дочерей, которые все удивлены способом, которым я перевернул всю полицию их дома.

— Вот, мадам, — говорю я, — все, что я могу сделать для вас. Ваши дочери очаровательны, все созданы для любви, они все интересуют меня в равной степени, я предлагаю вам мир на двадцать четыре часа гратис, я пообедаю и поужинаю с ними, не прося от них и поцелуя, и если завтра вы не измените своих принципов, я забираю поручительство на двадцать гиней, которое я дал, и более вас не побеспокою.

— Что вы понимаете под изменением принципов?

— Пошлите ко всем чертям добродетель, коей я являюсь заклятым врагом.

— Мои дочери никогда не станут проститутками, ни для вас, ни для других.

— А я прославлю их по всему Лондону как настоящие образцы мудрости, и пойду тратить свои деньги с такими же безумцами как я. Шарпийон меня обманула последняя.

— Вы ужасно отомстили. Я хорошо посмеялась над вашим попугаем. Вы злой человек.

— Очень злой. Поверьте мне, вы приобрели сегодня очень скверное знакомство.

Вернулся Гудар, все сделав, и мы вышли из комнаты мадам, которая не сочла, кстати, нужным показаться и Гудару. Я был единственным, по ее словам, кому она оказала эту честь в Лондоне. Наш обед по-английски был достаточно хорош; но я получил наивысшее удовольствие при виде волчьего аппетита, с которым ели пять графинь. Мой сосед виноторговец отправил мне шесть бутылок Понтака, которые они, очарованные этим сказочным вином, выпили героически. Но бедные малышки, не привыкшие к вину, оказались все пьяны. Их мать съела все, что я ей отправил, и выпила бутылку старого вина, которое предпочла Понтаку. Несмотря на их опьянение, я сдержал слово, и Гудар, как и я, ничего себе не позволил. Мы поужинали так же весело и так же обильно, и после большого пунша я покинул их всех влюбленными, озабоченный тем, найду ли я в себе силы быть таким же бравым назавтра.

— Все зависит, — сказал Гудар, провожая меня домой, — от того, чтобы не давать им ни су до свершения большого события. Вы начали путем; если вы не выдержите вашу роль, вы проиграли.

Я видел, что он говорит как великий учитель, и я решил про себя доказать ему, что я понимаю в этом больше, чем он.

Беспокоясь назавтра узнать результат совещания, которое больная мать должна была держать со своими пятью дочерьми, я пошел к ним в десять часов. Двух старших не было. Они ушли в восемь, чтобы направиться ко всем тем, кого они надеялись растрогать, к кому им не хватило времени пойти накануне. Три девочки бросились ко мне, как маленькие собачки, которые радуются хозяину, вернувшемуся домой; но они не только отвернули свои красивые личики в другую сторону, когда я приблизил свое, чтобы их поцеловать, но и отдернули свои руки. Я сказал им, что они неправы, и постучался в комнату матери, которая сказала мне войти и поблагодарила меня за прекрасный день, который они провели со мной.

— Я явился выяснить, должен ли я забрать свое поручительство.

— Вы вольны так поступить, но я не считаю вас способным на это.

— Вот что вводит вас в заблуждение, мадам графиня. Вы знаете людское сердце, но вы не изучили его ум, либо вы воображаете, что все понимают в нем менее, чем вы. Знайте, что вчера все ваши дочери привели меня в восторг, но когда мне придется от этого умирать, я не проявлю по отношению к вам никаких знаков дружбы, пока вы не измените системы вашей бессовестной морали.

— Как, бессовестной?

— Да, бессовестной, и я об этом говорил вам достаточно вчера. Прощайте, мадам.

Она не хотела дать мне уйти, но, не слушая ее и не глядя на юных ведьм, я спустился по лестнице и направился в сторону Новых Домов, к своему виноторговцу, чтобы сказать ему забрать свое поручительство. Затем, с сердцем тигра, я пошел к милорду Пемброк, которого не видел уже три недели. Как только я заговорил о ганноверках, он разразился смехом и сказал, что, в добрый час, следует заставить этих девок стать шлюхами.

— Они пришли ко мне вчера рассказать о своем положении и, не собираясь им помогать, я от них отмахнулся. Им нечего есть, и я своей рукой не дам им и гинеи; они выманили у меня дюжину, три раза заставляя меня надеяться, и обманывали меня. Они все того же пошиба, что и Шарпийон.

Я рассказал ему, что я сделал, и что я имел намерение уплатить двадцать гиней, но после свершения. Сначала для старшей, а затем также и для четырех остальных.

— У меня была та же мысль, но я полагаю, что вы не преуспеете, потому что Балтимор предложил им две сотни за всех, и торг зашел в тупик, потому что они хотели получить авансом. Они пришли вчера к нему и он им ничего не дал. Они обманывали его пять или шесть раз. Мы посмотрим, что они будут делать, когда мать окажется в тюрьме. Вы увидите, что мы их получим по сходной цене.

Я отправился к себе обедать, явился Гудар, он пришел от них, там уже был «били», он заявил, что ждет только четыре часа; две старшие использовали напрасно эти четыре часа, ища повсюду людей, склонных к благотворительности. Они отослали одежду к ростовщику, чтобы было на что есть. Я решил, что это непостижимо.

Я ждал, что они явятся ко мне, и был прав; мы были за десертом, когда они явились к нам. Старшая использовала все свое красноречие, чтобы уговорить меня продлить мое поручительство еще на один день, но нашла меня непоколебимым, по крайней мере, пока она не примет проект, который я изложил ей в моей комнате. Она оставила сестру с Гударом, после чего, усадив ее рядом с собой, я выложил перед ней двадцать гиней как цену за ее милости. Она их отвергла. Я счел этот отказ дерзким; я чувствовал себя оскорбленным; я употребил силу, полагая сопротивление легким, но я ошибся; она пригрозила закричать, после чего я успокоился, но попросил ее уйти; она ушла вместе с сестрой.

Я пошел в комедию вместе с Гударом и затем зашел на Новые Дома к виноторговцу, чтобы узнать, что было. Он сказал, что «били» отправил мать к себе, что младшая дочь захотела за ней последовать, и что он не знает ничего о том, где остальные четыре.

Я вернулся к себе, очень огорченный. Мне казалось, что с ними обошлись слишком сурово; но я увидел всех четверых перед собой в тот момент, когда собрался ужинать. Старшая, которая всегда брала слово, сказала, что их мать в тюрьме, и что они проведут ночь на улице, если я откажу им в комнате, даже без кровати.

— Вы получите, — ответил я, — комнаты и кровати и я велю развести вам огонь, но я хочу видеть, что вы едите. Садитесь.

— Они уселись, им принесли все, что есть на кухне, и они поели, но грустно, запивая только водой. Озабоченный этим поведением, я сказал старшей, что она может идти ложиться на третий этаж, вместе с сестрами, но они должны уйти в семь часов утра и более не переступать моего порога. Они поднялись.

Старшая пришла в мою комнату час спустя, когда я ложился спать, сказав, что хочет говорить со мной тет-а-тет. Я велел Жарбе выйти.

— Что вы сделаете для нас, если я проведу ночь с вами?

— Я дам вам двадцать гиней и поселю и буду кормить вас всех, пока вы будете добры.

Она начала раздеваться, не давая мне никакого ответа, и пришла в мои объятия, тщетно попросив погасить свечи. Я ощущал только покорность; она позволила мне все, и ничего сверх того; она не одарила меня ни единым поцелуем. Праздник длился лишь четверть часа. Единственным моим утешением было воображать, что в моих объятиях Сара. Иллюзия в любовном единении — это работа. Ее подлая тупость настолько меня рассердила, что я поднялся, дал ей ассигнацию в двадцать фунтов и сказал ей одеться и подняться в свою комнату.

— Завтра утром, — сказал я ей, — вы придете сюда все, потому что я вами недоволен. Вместо того, чтобы предаться любви, вы проституируете. Постыдитесь!

Она оделась и вышла, ничего не ответив, и я заснул, очень недовольный.

Назавтра в семь часов я увидел перед собой вторую из девушек, которую звали Виктория. Она меня разбудила. Я спросил, весьма холодно, чего она хочет. Она отвечала, что хотела бы подвигнуть меня к жалости оставить их у меня еще на несколько дней, и рассчитывать на ее благодарность.

— Вы должны извинить мою сестру, которая мне все рассказала. Она не могла дать вам любви, потому что она влюблена в итальянца, который находится в тюрьме за долги.

— Подозреваю, что вы также в кого-нибудь влюблены.

— Нет, я никого не люблю.

— Вы могли бы, значит, любить меня?

Говоря это, я ее обнимаю и нахожу ее ласковой и нежной. Я говорю, что она победила, и она отвечает, что ее зовут Виктория (Победа). Виктория заставила меня провести сладкие два часа, которые полностью компенсировали мне дурную четверть часа, что я провел с ее сестрой. В конце действа я сказал ей, что я весь ее, и что ей следует лишь доставить ко мне свою мать, как только ее выпустят на свободу, и увидел ее удивление, когда я дал ей двадцать гиней; она настолько этого не ожидала, что постаралась осыпать меня любовными благодарностями. Я был самым довольным из людей; я заказал обеды и ужины каждый день на восьмерых и велел закрыть двери для всех, за исключением Гудара. Войдя в чрезмерные расходы, я решил все тратить, и ехать поправить свои дела в Лиссабоне.

К полудню прибыла мать в портшезе и сразу направилась лечь в постель. Я пришел ее повидать и выслушал без удивления все похвалы, которые она воздала моим добродетелям. Она хотела заставить меня думать, что она уверена, что сорок гиней, которые я дал ее дочерям, не были вознаграждением за их милости. Я оставил ее оставаться в своем самообмане.

Я отвел их на спектакль в Ковент-Гарден, где кастрат Тендуччи поразил меня, представив мне свою жену; я решил, что он шутит, но это было правдой. Он на ней женился и, имея уже двоих детей, издевался над теми, кто говорил, что в качестве кастрата он не может их иметь. Он говорил, что третьей железы тестикул, которую ему оставили, достаточно, чтобы констатировать его мужественность, и что его дети могут быть только законными, потому что он их таковыми признает.

По возвращении домой я прелестно поужинал со всеми пятью девушками, и Виктория пошла спать со мной, обрадованная своей победой надо мной. Она мне сказала, что любовник ее сестры, который был неаполитанец и которого звали маркиз де ла Петина, женится на ней, как только выйдет из тюрьмы, что он ждет денег, и что мать очарована видеть свою дочь маркизой.

— Сколько он должен?

— Двадцать гиней.

— И посол Неаполя оставляет его в тюрьме из-за такой мелочи?

— Он не хочет его выручать, так как он покинул Неаполь без разрешения своего короля.

— Скажи своей сестре, что если посол Неаполя скажет мне, что он не воспрепятствует этому от своего имени, я выведу его из тюрьмы завтра.

Я пошел пригласить мою дочь обедать в компании с другой пансионеркой, которая мне очень нравилась, дав ей шесть гиней, чтобы она купила себе накидку. Она сказала мне, что передала их матери, и просила пригласить ее тоже. Я ответил, чтобы она взяла это на себя. По возвращении в Лондон, я был у маркиза Караччиоли. Это был очень любезный человек, с которым я познакомился в Турине. Я встретил у него знаменитого шевалье д'Эон и мне не составило труда поговорить с ним с глазу на глаз, чтобы спросить о молодом человеке в тюрьме.

— Он именно тот, — ответил он мне, — за кого себя выдает, но я его приму и дам ему денег только если мне напишут от маркиза Тануччи, что у него есть разрешение путешествовать. Тогда я помогу ему выйти из тюрьмы.

Я больше ничего у него не спрашивал и развлекался час, слушая г-на д'Эон, рассказывавшего о своем деле. Он покинул пост посла из-за двух тысяч ливров, которые департамент иностранных дел Версаля никак не хотел ему платить, хотя был ему законным образом должен. Он отдался под покровительство законов Англии и, собрав две тысячи подписантов по гинее каждый, напечатал большой том ин-кварто, где выдал публике все письма, что он получал от этого департамента в течение пяти или шести лет. В это самое время английский банкир депонировал в банке Лондона двадцать тысяч фунтов стерлингов, предложив их публике в качестве заклада, что шевалье д'Эон был женщина. Компания приняла пари; но нельзя было присудить победу ни одной из сторон, по крайней мере пока г-н д'Эон не согласился на обследование в присутствии свидетелей. Ему предложили две тысячи гиней, но он посмеялся над спорщиками. Он все время говорил, что такое обследование опозорит его, будь он мужчиной или женщиной. Караччиоли сказал ему, что оно может его опозорить, только если он женщина, но я придерживался противного мнения. По прошествии года пари было объявлено нулевым; но три года спустя он получил от короля помилование и появился в Париже, одетый женщиной, с крестом Св. Луи. Луи XV никогда не скрывал этого секрета, но кардинал де Флери внушил ему, что монархи должны быть непроницаемы, и этот король и был таким всю свою жизнь.

Вернувшись к себе, я дал двадцать гиней влюбленной ганноверке, сказав, чтобы пригласила ко мне обедать своего маркиза, с которым я хотел познакомиться. Я думал, что она умрет от радости.

В этот момент Августа, которая была третьей из сестер, договорившись с Викторией и, очевидно, также и с матерью, решилась получить двадцать гиней. Это ей было нетрудно. Это была та, которую хотел получить лорд Пембрук. Дело было сделано, и Виктория, к моему великому удовлетворению, уступила ей место.

Эти пять девушек были как пять превосходных рагу, каждое своего отменного вкуса. Мой хороший аппетит поддерживало то, что каждая следующая казалась мне лучше. Так Августа стала моей любовницей.

В следующее воскресенье я оказался в весьма многочисленной компании. М-м Корнелис, которая в воскресные дни не опасалась оказаться арестованной, была со своей дочерью, и Софи побывала в объятиях у всех ганноверок, которые покрывали ее поцелуями. Я же давал их сотнями мисс Нэнси Стейн, ее подружке, которой было тринадцать лет, и которая меня зажигала. Их относили за счет отцовских чувств. Эта мисс Нэнси, которая казалась мне чем-то божественным, была дочерью богатого торговца. Я сказал ей, что хотел бы познакомиться с ее отцом, и она отвечала, что я увижу его в три часа. Я приказал, чтобы его впустили.

Весьма печальное зрелище в этой блестящей ассамблее представлял собой бедный маркиз де ла Петина; он чувствовал себя неуютно. Это был молодой человек, высокий, худой и неплохо сложенный, но отталкивающе некрасивый и довольно глупый; он благодарил меня за то, что я для него сделал, сказав мне, что, воспользовавшись возможностью оказать ему эту услугу, я сделал правильный шаг, потому что он уверен, что настанет день, когда он сделает для меня во сто раз больше. Ганноверка была, однако, в него влюблена.

Моя дочь отвела меня в мою комнату, чтобы показать мне свою прекрасную накидку, и ее мать последовала за ней, чтобы поздравить меня с прекрасным сералем, который я завел, сказав, что она часто думала завести такой же из мужчин, но предвидела при этом возникновение непреодолимых трудностей. Я ее хорошо понимал. Мерзавка!

За столом нам было очень весело. Я сидел между дочерью и мисс Нэнси Стейн. Я чувствовал себя счастливым. Мистер Стейн пришел, когда мы перешли к устрицам. Он расцеловал свою дочь со всей английской нежностью; она свойственна этой нации. «Я чувствую, что я тебя съем», говорит англичанин, целуя свое дитя; и он говорит правду. Поцелуй — не что иное как выражение желания съесть объект, который целуют.

Г-н Стейн уже обедал, но он съел, тем не менее, сотню устриц в четырех раковинах, которые мой повар превосходно приготовил, и оказал большую честь беспенному шампанскому Виль де Пердрикс. Мы провели за столом три часа и остаток дня — на четвертом этаже, у клавесина, на котором Софи аккомпанировала ариям, что пела ее мать. Ее сын блистал со своей поперечной флейтой. Г-н Стейн мне клялся, что за всю жизнь он не получал большего удовольствия, тем более, что это происходило в воскресный день, когда такие удовольствия запрещены. Я пошел на риск, и я был счастлив. Англичанин в семь часов сделал подарок — красивое кольцо — моей дочери, и попрощался со мной, отведя ее вместе со своей в пансион. Маркиз де ла Петина мне сказал, что не знает, где найти комнату; я ответил, что они есть повсюду, и дал гинею его невесте, сказав ей передать для него и попросить его приходить ко мне только когда я позову.

Все уехали, я направился вместе со всеми дочерьми в комнату матери, которая себя чувствовала хорошо, ела, пила и спала. Она не читала, еще менее того писала; она не утомляла себя ничем, она направлялась в тюрьму только на носилках, она все время пребывала в постели и находила свое счастье только в ничего не деланье. Она говорила мне, однако, что все время озабочена своей семьей, которая бывает счастлива только соблюдением правил, которые она им предписывает. Я с трудом удерживался от смеха. Держа Августу на коленях, я просил у этой матери позволения подарить той поцелуй, и она дала милостивое согласие на этот отеческий поцелуй.

На следующее утро я увидел проходящего под моим окном маркиза Караччиоли; он спросил меня, может ли он подняться, и я просил оказать мне эту честь. Я отправил спуститься старшую дочь, сказав, что она собирается выйти замуж за г-на Ретина, как только придут его деньги. Вот какие слова он ей сказал:

— Он маркиз, он беден, он никогда не получит ни су, и когда он вернется в Неаполь, он будет заключен по приказу короля, и когда он выйдет, его заимодавцы велят поместить его в тюрьму в Викарии.

Это полезное мнение не возымело никакого эффекта.

После ухода посла я должен был сесть на лошадь, чтобы прогуляться. Августа пришла мне сказать, что если я хочу, ее сестра Ипполита составит мне компанию. Она держится в седле как наездник; В прошлом году, в Пирмонте, она блистала.

— Это замечательно. Скажи ей спуститься.

Она умоляла меня доставить ей это удовольствие, и заверила, что меня не опозорит.

— Я этого очень хочу, но у вас нет во что одеться по-мужски.

— Это правда.

— Значит, мы поедем завтра.

Я использовал целый день, чтобы дать изготовить ей все необходимое, и влюбился в нее, когда Пегу, мой портной, должен был снять с нее мерку, чтобы сделать ей штаны. Все должно было быть готово к завтрашнему дню. Эта конная прогулка веселила нас за ужином. Ипполита, полная радости, пришла в мою комнату сменить в постели свою сестру Августу. Я начал с того, что стал баловаться, но сама Августа перешла от баловства к серьезным делам; она посоветовала сестре провести ночь с нами, и та последовала ее совету, настолько уверенная в моем согласии, что даже не спросила его. Я дал ей утром двадцать гиней, довольный ночью, которую провел как нельзя лучше.

Пегу явился со штанами из велюра цвета лани и курткой, которые ей подошли превосходно. Ипполита была поражена. Мы сели на лошадей, сопровождаемые Жарбе; мы позавтракали в Ричмонде и вернулись домой только вечером. Но за столом я заметил, что Габриелла, младшая из всех, грустна. Спрошенная о причине своей грусти, она сказала, что сидит в седле так же хорошо, как Ипполита. Я успокоил ее, пообещав, что устрою ей это удовольствие послезавтра, и вот — вершина всех ее желаний! Ипполита клянется, что ей не хватает только смелости, и что она никогда не ездила, но другая уверяет, что она ездит так же хорошо, как та. Я обещаю им повести всех вместе, и вот — все довольны.

Габриелла, очаровательная, пятнадцати лет, идет сопроводить меня в мою комнату, и добрые сестры оставляют меня наедине с ней. Она начинает с того, что говорит, что у нее никогда не было любовника. Я убеждаюсь в этом без малейшего сопротивления с ее стороны. Габриелла стала бы той, на ком бы я остановился, если бы мог; она была единственной, которая заставила меня сожалеть об отъезде их матери, которая решилась на это несколько дней спустя. Утром я добавил кольцо к двадцати гинеям, которые были приняты без разговоров, и мы провели день, одевая ее для верховой прогулки на завтра вместе с сестрой, но она выбрала зеленый цвет.

Габриелла, послушная наставлениям, которые давала ей ее сестра, села на лошадь, как если бы она провела два года на манеже. Мы поехали шагом, пока не выбрались из города, затем — галопом вплоть до Барна, где остановились на час, чтобы позавтракать. Мы проделали этот путь за двадцать пять минут. Лица этих двух девушек, пьяных от удовольствия, исходили лучами радости; я их обожал, а они меня. Но в момент, когда мы снова садились на лошадей, появляется милорд Пембрук, который, проезжая, остановился. Он направлялся в С.-Альбан. Он любуется двумя гарцующими девушками, которых он не узнает, он спрашивает у меня, может ли он с ними познакомиться. Я говорю, что да. Он подходит и узнает их. После короткого разговора я вижу, что он удивлен; он поздравляет меня; он спрашивает, люблю ли я Августу; я говорю неправду, утверждая, что люблю только Габриеллу; он спрашивает, может ли зайти ко мне, и я заверяю, что он доставит мне удовольствие. Он обещает прийти как можно раньше, и мы его оставляем. Мы отпускаем поводья и возвращаемся в Лондон. Габриелла больше не может и сразу ложится в кровать. Я оставляю ее спать, запечатлев живые знаки моей постоянной нежности. Я приказываю, чтобы нас обслужили.

Габриелла спит вплоть до завтрашнего дня, и когда, проснувшись, видит себя в моих объятиях, начинает философствовать.

— Как легко, — говорит она, — быть счастливым в этом мире, когда ты богат! И как тяжело не иметь возможности быть таким, видя счастье и не имея возможности его достичь из-за отсутствия денег! Я была вчера самой счастливой из девушек. Почему я не могу быть такой всегда!

Я также философствовал, но грустно; я видел, что мое пребывание в Лондоне подходит к концу, и думал о Лиссабоне. Эти ганноверки, если бы я был богат, держали бы меня в своих оковах до самого конца моих дней. Мне казалось, что я люблю их не только как любовник, но как отец, и мысль о том, что я с ними сплю, не вносила препятствия моим чувствам, потому что я никогда не мог понять, как отец может нежно любить свою очаровательную дочь и ни разу не переспать с ней. Это бессилие концепции меня всегда убеждало, и убеждает с еще большей силой сегодня, когда мои ум и плоть составляют единую субстанцию. Габриелла, говоря мне в глаза, убеждала, что любит меня, и я был уверен, что она меня не обманывает. Можно ли понять, что она не испытывала этого чувства, если бы имела то, что называют добродетелью? Это для меня тоже идея непонятная.

На следующий день англичанин Пемброк пришел к нам, и наш обед с благородным лордом был весьма веселым. Августа его очаровала. Он сделал ей предложения, которые могли только вызвать у нее смех, потому что он выдвигал все время условие платить только после получения милостей, чего она не могла допустить. Несмотря на это он дал ей мимоходом банковский билет в десять фунтов, который она приняла с большим достоинством. Назавтра он написал ей письмо, о котором я сейчас скажу. Полчаса спустя после отъезда лорда мать моих девушек позвала меня. Вот что сказала она мне с глазу на глаз после весьма сентиментального пролога относительно постоянных благодеяний, которые я оказываю ее семье.

— Будучи убежденной, — сказала она, — что вы любите моих дочерей как самый нежный из отцов, я хочу, чтобы вы стали им настоящим отцом. Я предлагаю вам мою руку и мое сердце; будьте моим мужем, и вы станете им отцом, их повелителем и моим. Что вы мне ответите?

Я бы разразился смехом, если бы одновременно не был охвачен удивлением, презрением и негодованием. Какая наглость! Уверенная, что ее предложение меня возмутит, она не придумала ничего другого, чем мне его сделать, чтобы убедить меня в том, что она полагает невинной мою привязанность к ее дочерям. Она знала иное, но, поступая таким образом, старалась себя обелить, она меня оскорбляла, но об этом не беспокоилась. Чтобы не идти на открытый разрыв, я ответил, что предложение, которое она делает, оказывает мне много чести, но оно настолько важное, что мне нужно попросить у нее время для ответа. Я нашел у себя в комнате влюбленную в несчастного маркиза, которая сказала мне, что ее счастье зависит от сертификата посла Неаполя, которое подтвердит, что ее любовник — действительно маркиз де ла Петине. Достаточно этого сертификата, чтобы сразу получить две сотни гиней. Это то, что ему нужно, чтобы вернуться в Неаполь вместе с ней, где, она уверена, он на ней женится. Он легко получит, говорила мне она, прощение короля. Она рассчитывала на меня, только я мог получить это счастье от посла Неаполя. Я предложил ей, что пойду за этим сразу же к маркизу Караччиоли.

Я туда пошел, и, человек умный, он не нашел никаких сложностей, чтобы выдать аттестат, гласящий, что человек, носящий это имя, который этими днями вышел из тюрьмы, — не самозванец.

Я увидел, что тот преисполнился радости, когда, войдя, я передал ему этот сертификат.

Глава II

Августа становится любовницей лорда Пембрука по контракту, заключенному по всей форме. Сын короля Корсики. Г-н Дюкло или иезуит Лавалетт. Отъезд ганноверок. Мой план. Барон де Хенау. Англичанка и сувенир, который она мне оставила. Датури. Мое бегство из Лондона. Граф Сен-Жермен. Везель.

Когда мы поднимались из-за стола, моя служанка передала Августе письмо, которое та не могла мне дать прочесть, потому что оно было написано по-английски; но она мне предала его содержание, в присутствии своих сестер.

Милорд предлагал ей пятьдесят гиней в месяц, сроком на три года, жилье в С.-Албанс, стол и слуг, если она согласна стать его любовницей, не говоря уж о том, что она может надеяться на его благодарность, если сможет его полюбить.

Я сказал ей, что не могу давать ей на этот счет никакого совета, и она поднялась к матери, которая не хотела ничего решать не проконсультировавшись со мной, потому что, как она сказала, я самый умный и порядочный из людей. Результатом этой консультации было, что если милорд в качестве гаранта контракта даст хорошего торговца с Биржи, ее дочь должна соглашаться, потому что, если она будет хорошо себя вести, она может быть уверена, что милорд кончит тем, что на ней женится. Это, по мнению матери, и не должно быть иначе. Без этого она бы никогда такое не посоветовала, потому что ее дочери, будучи графинями, не созданы для того, чтобы быть любовницами кого бы то ни было. Августа написала соответственно, и три дня спустя милорд сделал дело, придя ко мне обедать с торговцем, который подписал контракт, внизу которого имел честь подписаться и я, в качестве свидетеля и друга матери, к которой я проводил торговца, в присутствии которого она подписала контракт о передаче своей дочери, и который выступил свидетелем. Она не захотела видеть милорда; обняла свою дочь, с которой заключила секретное соглашение, о котором я ничего не знал. Но тот день, когда Августа покинула мой дом, был отмечен также и другим особенным событием.

На следующий день после того, как я передал сертификат предполагаемому маркизу де ла Петина, я повел на прогулку верхом мою дорогую Габриеллу вместе с Ипполитой. Вернувшись к себе, я встретил в дверях того человека, который называл себя мистер Фредерик, и про которого говорили, что он сын короля Корсики Теодора, барона де Нэофи, умершего, как все знали, в Лондоне. Мистер Фредерик сказал мне, что хочет поговорить со мной с глазу на глаз, и я сказал ему подниматься. Когда мы остались одни, он сказал, что он знает, что я знаком с маркизом де ла Петина, и что, учитывая для него сейчас кредитное письмо на две сотни гиней, он хотел знать, что тот достаточно известен в своей стране, чтобы не сомневаться, что он достойным образом расплатится по нему.

— Мне необходимо это знать, — сказал он, — потому что те, кто выписал этот вексель, хотели, чтобы я его индоссировал.

— Я его знаю; но я ничего не могу сказать вам о его правах, потому что знаю его только здесь, и только от посланника короля Неаполя, с которым я знаком, и в словах которого не могу сомневаться, узнал, что он тот, за кого себя выдает.

— Если те, с кем я затеваю это дело, не решатся на это, согласитесь ли вы? Вы получите его по хорошей цене.

— Я не занимаюсь коммерцией. Я не заинтересован в барыше такого рода. Прощайте, мистер Фредерик.

На следующий день Гудар пришел мне сказать, что со мной хотел бы переговорить г-н Дюкло.

— Кто этот человек?

— Это знаменитый иезуит Ла Валетте, который произвел известное банкротство, которое привело к распаду Общества Иисуса во Франции. Он был выслан сюда, и у него должно быть много денег; я советую вам его выслушать. Я с ним познакомился в одном хорошем доме, и, зная, что я с вами знаком, он обратился ко мне. Чем вы рискуете, выслушав его?

— Прекрасно. Отведите меня к нему.

Он ушел, он назначил время и мы пошли после обеда к этому человеку, на которого мне очень хотелось посмотреть; он попросил у меня прощения и, когда Гудар ушел, показал мне обменный вексель маркиза де ла Петина, который требовалось учесть; тот сказал ему, что он может справиться о нем у меня относительно его прав, потому что мои достоинства известны всему Лондону.

Я ответил отцу Ла Валетте Дюкло то же самое, что и сыну покойного короля Корсики. Я покинул его, раздраженный этим странным Петина, который доставил мне столько хлопот. Я видел, что он интригует, и решил про себя поговорить с ганноверкой о том, чтобы он прекратил эти дела.

Я не нашел случая в тот же день. На следующий день я поехал верхом с моими девочками. Я был приглашен на обед милордом Пембруком, который получил Августу, я ожидал вечера, чтобы поговорить о ее старшей сестре, которая ушла и не возвращалась. В девять часов я получил письмо от нее, в котором было вложено письмо по-немецки для ее матери. Она говорила мне в нескольких словах, что, будучи уверенной, что не получит согласия своей матери, она уехала вместе со своим любовником, который получил достаточно денег, чтобы ехать к себе на родину, где они поженятся. Она благодарила меня за все, что я для нее сделал, и просила отдать вложенное ее матери, проявить к ней сочувствие и заставить ее выслушать резоны, заверив, что она уехала не с авантюристом, но с человеком достойным, равным ей. Я показал моим трем девицам письмо их старшей сестры и сказал подняться вместе со мной к их матери. Виктория сказала, что следует дождаться завтрашнего дня, потому что эта ужасная новость помешает той спать. Мы грустно поужинали.

Я видел, что эта девушка пропала, и спрашивал себя, не я ли тому причиной, потому что если бы я не вытащил его из тюрьмы, он ничего бы не смог сделать. Маркиз Караччиоли был прав, когда говорил, что я совершаю добрый, но глупый поступок. Я немного утешился в объятиях моей дорогой Габриеллы.

Какие я выдержал переживания утром, когда должен был успокоить отчаяние, в которое впала их мать при чтении немецкого письма! Она плакала, она говорила нелепые вещи, она сердилась на меня за то, что я вызволил его из тюрьмы и затем позволил увидеться с ее дочерью у себя дома. Не следует никогда уличать лицо, находящееся в скорби, в его собственных ошибках, потому что, успокоившись, оно поймет их само, и будет благодарно тому, кто позволил ему выговориться.

Я провел две недели после этого события очень счастливо, вместе с Габриэллой, которую Виктория и Ипполита рассматривали как мою жену. Выезжая почти каждый день на лошади, Габриелла стала такой же умелой, как и ее сестра; она составляла мое счастье, как и я — ее, во всех смыслах, особенно в верности, с которой я продолжал относиться к ее сестрам только как к добрым подругам, никогда не вспоминая, что спал с ними, не позволяя себе по отношению к ним никаких свобод, поскольку это бы ей не понравилось. Я заказал им платья, белье, хорошо устроил в доме, хорошо кормил и, пользуясь всеми радостями, доступными в Лондоне, они обожали меня как своего божка, который делал их счастливыми. Они строили себе иллюзии и хотели вообразить, что это никогда не кончится.

Со своей стороны, я подошел к исчерпанию всех своих сил, физических и моральных. У меня больше не было денег, я распродал все мои бриллианты и драгоценности; у меня остались только табакерки, часы, оправы и безделушки, которые я любил, и которые у меня не хватало решимости продать, потому что я не выручил бы за них и пятой части того, что они мне стоили. Уже месяц я не оплачивал счета ни моего повара, ни виноторговца, но я не желал из-за этого беспокоиться; купаясь в любви Габриеллы, я думал только о том, чтобы сохранить ее нежность тысячью радостей. В этом счастливом состоянии безразличия ко мне пришла однажды утром Виктория, сказав очень грустно, что ее мать решила вернуться в Ганновер. Она не надеялась больше на двор, она не знала более, что делать в Лондоне. Она говорила, что хочет везти свои кости на родину, и что не следует терять времени, поскольку, несмотря на свой счастливый аппетит, она чувствует, что может умереть в любой день.

— И когда она думает привести в исполнение свой замечательный проект?

— Через три или четыре дня.

— Не говоря ничего мне; как если бы она съезжала из гостиницы.

— Нет. Она наоборот мне сказала, что хочет поговорить с вами с глазу на глаз.

Я поднимаюсь, и она жалуется, что я никогда не захожу ее повидать, и закончила тем, что, поскольку я пренебрег ее рукой, которую она мне предложила, она не желает более давать повода для критики и даже для клеветы. Она благодарит меня за все добро, что я сделал ее дочерям, и она уезжает, прежде чем потеряет трех, что у нее остались. Она оставляет, впрочем, возможность мне следовать вместе с ней и поселиться так, как мне хочется, в сельском доме, что у нее есть вблизи столицы. Я не мог ей сказать ничего иного, кроме как что она вольна поступать, как хочет, и что мои дела не позволяют мне жениться.

Виктория в тот же день пошла сказать своему прокурору, что ее мать хочет с ним говорить, он пришел, сделал все, что она хотела, и три дня спустя она собралась, чтобы ехать в пакетботе на Остенде. Утром, поднимаясь, я узнал от Виктории новость, что через четыре часа они должны погрузиться на корабль; несмотря на это Ипполита и Габриелла хотели сесть на лошадей, как мы решили накануне. Молодые девушки развлекались, но я был безутешен, как обычно, когда должен оторваться от объекта моей любви. По возвращении домой я лег в кровать, я не захотел обедать и не хотел видеть трех сестер, пока они не собрали свой багаж. Когда я сказал Габриеле, что, уезжая, она оставляет меня несчастным, она не знала, что ответить, кроме того, что я могу следовать за ней. В момент, когда они должны были ехать, я поднялся, чтобы не видеть у себя в комнате их матери; я увидел ее в ее комнате на канапе, когда двое мужчин готовы были нести ее в мою коляску, которая стояла у дверей. Мои слуги отнесли все ее имущество на корабль. Видя, что я ничего ей не даю на ее путешествие, она призналась мне чистосердечно, что у нее в кошельке есть сто пятьдесят гиней, которые я дал ее дочерям, которые все трое были здесь, утопая в слезах.

Когда мои слуги вернулись, сказав, что они уехали, я приказал, чтобы мои двери были для всех закрыты. Я провел три дня в печали, занятый разработкой своего плана. Я растратил за месяц с ганноверками все деньги, что у меня были от моих драгоценностей, и у меня было более четырехсот фунтов стерлингов долгов виноторговцу и другим поставщикам на мой ежедневный стол. Решив ехать в Лиссабон морем, я продал крест моего ордена, шесть или семь золотых медальонов, вынув из них портреты, что в них находились, все мои часы, кроме одних, и два кофра, полных одежд. Оплатив всем, я остался хозяином двадцати четырех гиней. Я покинул прекрасный дом, который занимал, и поселился у мистрис Мерсье, в ста шагах от Сохо Сквер, за гинею в неделю, только со своим негром, которого по всем соображениям мог считать верным. Приняв эти меры, я написал г-ну де Брагадин, чтобы прислал мне аккредитивом две сотни цехинов; мне не нужно было больше, из тех денег, что у меня должны были быть в Венеции, откуда в течение пяти лет я ничего не брал.

В такой ситуации и в твердом намерении не только уехать из Лондона без единого су долга, но и не одалживая ни у кого ни гинеи, я ожидал очень спокойно аккредитива из Венеции, чтобы сказать адье всем и погрузиться на корабль и направиться в Португалию, поглядеть, что Фортуна мне приготовит. Две недели спустя после отъезда ганноверок, к концу февраля 1764 года, ведомый моим злым гением, я пошел в таверну Канон, чтобы пообедать в кабинете, в одиночку, как я делал всегда. Мне уже поставили мой куверт, когда я увидел входящего с салфеткой в руке барона Ленау, который говорит, что я могу, если угодно, велеть принести мой обед в соседний кабинет, где он один с любовницей.

— Я вам благодарен, потому что человеку одному скучно.

Я вижу эту молодую англичанку, с которой я обедал у Сартори, и перед которой этот барон был столь щедр. Она говорит по-итальянски, у нее есть талант и очарование; мне приятно оказаться с ней, и мы обедаем очень весело. После двух недель диеты неудивительно, что красивая англичанка внушила мне желания, которые я, впрочем, скрыл, потому что ее возлюбленный, который задавал тон, ее уважал. Все, что мне позволено было сделать, это сказать ей, что барон мне кажется самым счастливым из людей. К концу обеда, заметив на камине игральные кости, она живо к ним подходит и говорит:

— Сыграем, кому из нас троих заказывать устриц и шампанское.

Сыграли, платить барону, он звонит, приходит хозяин, и он делает заказ. Поев устриц, она говорит:

— Сыграем, кому из нас троих платить за обед.

Играем, и выпадает на нее. Недовольный, что оказался в положении выигравшего, я предлагаю барону сыграть на две гинеи против меня, надеясь проиграть, но не тут то было — фортуна против него; он проигрывает, я предлагаю ему реванш, он проигрывает, я говорю, что играю до сотни, он согласен, и все время играет, повышая ставки, и в полчаса он должен мне сотню гиней. Он просит меня продолжить, и самым вежливым образом я говорю ему, что у него полоса невезения, и что он может слишком много проиграть, чем мне не хочется воспользоваться. На это возражение он ругается против фортуны и против милосердия, которое я проявляю по отношению к нему; он встает, берет свою трость и говорит, что по своем возвращении он мне заплатит.

Оставшись наедине с красивой англичанкой, я с удивлением слышу от нее, что она была уверена, что я играл в половинном размере с ней.

— Если вы догадывались об этом намерении, вы должны были также догадаться, что я нахожу вас очаровательной.

— Я это также почувствовала…

— И вы этим недовольны?

— Наоборот, если учесть, что я догадалась первая.

— Я предлагаю вам пятьдесят гиней, когда он мне заплатит.

— Да, но он не должен об этом догадаться.

— Он ничего не узнает.

Едва было заключено это соглашение, я убедил ее в реальности моей склонности, очень довольный ее согласием и вполне удовлетворенный этим проблеском фортуны в момент, когда единственно печаль должна была быть моим уделом. Наше дельце было исполнено наспех, потому что дверь была не заперта. У меня хватило времени только, чтобы спросить у нее адрес и ее время, при том, что я должен был проявить большую осторожность в отношении ее любовника, на что она мне ответила только, что он не уделяет ей достаточно много времени, чтобы претендовать на то, что она должна принадлежать только ему. Я положил адрес в карман, пообещав прийти провести с ней ночь завтра.

Барон вернулся как раз в тот момент, когда мы завершили наше соглашение. Он сказал, что ходил к торговцу, чтобы учесть обменный вексель, который он бросил мне на стол, и который тот не захотел разменивать, несмотря на то, что он был подтвержден одним из перворазрядных домов Кадиса, выпущен солидным домом Лиссабона и по его указанию. Он показал мне свой индоссамент, я смотрю на сумму, вижу миллионы и ничего не понимаю; он начинает смеяться и объясняет, что миллионы — это мараведис, которые в пересчете на фунты стерлингов составляют около пяти сотен фунтов. Я говорю, что если подпись плательщиков подтверждаема, удивительно, что ему отказались платить.

— Почему вы не идете к своему банкиру?

— Я ни одного не знаю. Я приехал сюда с тысячей лисбонинов в кармане, которые я проел. Я не беспокоился, имея кредитный вексель. Я не могу вам заплатить, пока мне не учтут этот вексель. Если у вас есть знакомства на бирже, вы могли бы мне в этом помочь.

— Если подпись узнаваема, я помогу вам завтра утром.

— В таком случае, я передаю его вам.

Он помечает на нем свое имя. Я обещаю ему возвратить его вексель либо деньги завтра в полдень; он дает мне свой адрес, просит меня к себе обедать, и мы расстаемся.

На следующий день рано утром я иду к Вантеку, которого нет на месте; я встречаю Босанке, который говорит, что тот понадобился зачем-то г-ну Лейг, и что он сразу к нему пошел; Я иду туда, он мне говорит, что мое кредитное письмо котируется еще лучше, чем банковские билеты; он производит свои вычисления, показывает итог и дает мне пятьсот двадцать гиней и несколько шиллингов, после того, разумеется, что я его индоссирую. Я иду к барону, показываю ему его счет и передаю его деньги в добрых банкнотах. Он благодарит меня, дает мне две банкноты по пятьдесят фунтов, затем мы обедаем, разговариваем о его красотке, я спрашиваю у него, сильно ли он в нее влюблен, и он говорит, что нет, потому что у нее есть и другие. Он даже говорит, что если она мне нравится, мне стоит объясниться.

— За десять гиней вы с ней поужинаете.

Это объяснение мне кажется весьма благородным с его стороны, но я не собираюсь из-за этого нарушить слово, данное красотке. Я направился к ней, и когда она увидела, что я принес ей полсотни, она заказала элегантный ужин, затем я провел в ее объятиях ночь, настолько приятную, что она развеяла всю мою печаль. Когда я вручил ей ее пятьдесят гиней, перед тем, как ее покинуть, она сказала, что будет давать мне ужин за шесть гиней всякий раз, когда у меня возникнет желание. Сочтя это весьма благородным, я пообещал приходить к ней очень часто.

Назавтра я получил по пени-почте короткое письмо на плохом итальянском от человека, который подписался «Ваш крестник Датури». Он сидел в тюрьме за долги и просил у меня милостыни в несколько шиллингов на еду. Мне было нечего делать; слово «крестник» вызвало мое любопытство, я взял фиакр и направился в тюрьму, чтобы увидеть этого крестника Датури, чье имя не вызывало у меня никаких ассоциаций. Я вижу красивого малого двадцати лет, который мне незнаком. Я показываю ему его письмо; он просит у меня извинения, достает из кармана свое свидетельство о рождении, я вижу его имя, свое как кума его отца, имя его матери, приход Венеции, в котором он родился, и ничего не могу вспомнить. Он берется напомнить мне все, если я готов его выслушать, потому что его мать говорила ему обо мне сотню раз, рассказывая, как она со мной познакомилась, и выражая надежду, что как-нибудь он встретит меня в Европе. Во время его рассказа я все вспомнил, и даже то, на что он не мог и надеяться, так как он не слышал этого от своей матери. Этот молодой человек, которого я на основании свидетельства о рождении принимал за сына Датури, который был комедиантом, был, возможно, моим сыном. Он приехал в Лондон с труппой акробатов, играя роль «пальяццо»[1], он поссорился с труппой, его исключили, он задолжал десять фунтов и был помещен в тюрьму. После его рассказа, никак не просвещая его относительно обстоятельств его рождения, я его освободил из тюрьмы и сказал приходить каждое утро ко мне получать два шиллинга на жизнь.

Восемь дней спустя после этого доброго деяния я обнаружил у себя скверную болезнь в тяжелой форме, которую уже имел три раза и от которой излечивался с помощью ртути и моего хорошего здоровья. В эти восемь дней я провел три ночи с фатальной англичанкой г-на Хенау, которую я бы и не узнал, если бы Гудар не отвел меня к Сартори. Эта болезнь, которую в приличном обществе не принято называть, причинила мне, кстати, большие неприятности, то есть проявилась в дурных обстоятельствах, потому что она никак не может быть кстати. Я собирался предпринять морское путешествие, чтобы пересечь весь Атлантический океан, и хотя Венера родилась от этого элемента, воздух ее родной среды совершенно не годится для ее венерических воздействий. Я подумал и решил обратиться к великому лондонскому знатоку. Я был уверен, что в шесть недель восстановлю свое здоровье и приеду в Португалию, будучи в состоянии за себя платить. Я выхожу, но не иду, как делал неоднократно с начала моего паломничества в этот мир, расспрашивать, как делают и все дураки, англичанку, которая меня заразила, а иду к знающему хирургу, чтобы заключить с ним соглашение и запереться у него. Для этого я собираю чемоданы, как если бы я собрался в путешествие, чтобы покинуть Англию, с той единственно разницей, что отправляю, через моего негра, все мое белье прачке, которая живет в шести милях от Лондона и у которой самая лучшая стирка.

Тем утром, когда я собрался покинуть дом мистрис Мерсье, чтобы поселиться у хирурга, мне передают письмо, принесенное курьером. Я вскрываю его и вижу подпись Лейг, он пишет мне то, что я здесь скопировал с оригинала и представляю вашему взору:

«Обменный вексель, что вы мне дали, — поддельный, верните мне 520 фунтов стерлингов, что я вам дал, и если тот, кто вас обманул, их не вернет, велите его арестовать. Пожалуйста, прошу вас не забыть приказать арестовать его завтра же. Не теряйте времени, потому что речь идет о вашей жизни».

Я иду к барону Хенау с намерением прострелить ему лоб, если он не даст мне сразу денег, либо держать его до тех пор, пока его не арестуют. Я прихожу в его дом, поднимаюсь, и хозяйка мне говорит, что уже четыре дня, как он уехал в Лиссабон.

Этот барон — это тот ливонец, который был повешен в Лиссабоне четыре месяца спустя. Я узнал об этом в Риге два месяца спустя после его несчастья. Я говорю об этом теперь, потому что боюсь забыть, когда мой читатель вместе со мной будет в Риге в начале октября этого года.

Когда я узнал о его отъезде, я увидел, что должен что-то немедленно предпринять. У меня было только десять-двенадцать гиней, этого было недостаточно. Я пошел к еврею Тревесу, венецианцу, которому я был рекомендован венецианским банкиром графом Алгароти и к которому ни за чем никогда не обращался. Я не думал ни о Босанке, ни о Вантеке, ни о Сальвадоре, потому что они могли бы знать о моем деле. Я пошел к Тревесу, у которого не было никаких дел с этими большими банкирами, и попросил его сразу учесть вексель, который я написал на имя самого графа Альгароти, на ничтожную сумму в сто венецианских цехинов, и написал ему письмо-извещение г-ну Альгароти взять оплату у г-на Дандоло, своего родственника, который рекомендовал меня ему. Еврей оплатил мне сразу письмо звонкой монетой, и я пошел к себе, охваченный смертельной лихорадкой. Лейг мне дал двадцать четыре часа, и благородный англичанин не мог нарушить слово; но натура не позволяла мне бежать. Я не хотел терять мое белье, ни три штуки драпа, отданных на пошивку одежды моему портному. Я вызвал Жарбе в свою комнату и спросил, что он предпочтет: я дарю ему сразу двадцать гиней и отпускаю его, либо он останется у меня на службе, пообещав выехать из Лондона в течение восьми дней, чтобы встретиться со мной в том месте, которое я ему напишу и где остановлюсь, чтобы дождаться его.

— Месье, я не хочу ни су, я хочу остаться у вас на службе, я встречусь с вами там, где вы дадите мне знать, что вы там. Когда вы уезжаете?

— В течение часа; но дело идет о моей жизни, если ты кому-нибудь скажешь.

— Почему вы не берете меня с собой?

— Потому что я хочу, чтобы ты забрал мое белье, которое находится у прачки. Я собираюсь дать тебе денег, сколько тебе нужно, чтобы ехать со мной встретиться.

— Мне ничего не надо. Вы заплатите мне то, что я потрачу, когда я встречусь с вами. Подождите.

Он идет в свою каморку, сразу возвращается, показывает мне шестьдесят гиней, что у него были, и предлагает их мне, говоря, что у него достаточно кредита, чтобы найти еще пятьдесят. Я не беру ничего, но этот поступок внушает мне уверенность в нем. Я говорю, что мистрис Мерсье передаст ему в четыре или пять дней письмо, в котором будет сказано, куда он должен прибыть, и я ему рекомендую купить небольшой чемодан, чтобы взять мое белье и мои кружева.

После этого я иду к моему портному, у которого мой драп в кусках мне на одежду, и золотой галун для одной из них. Я делаю вид, что мне расхотелось этим заниматься, и он покупает у меня все себе за тридцать гиней, которые тут же и отсчитывает. После этого я иду к Мерсье, плачу ей вперед за неделю, чтобы она оставила у себя негра, погружаю на коляску мое добро и еду с Датури до Рочестера. Дальше у меня нет сил. Этот парень меня спасает. У меня судороги и горячка. Я заказываю почту, чтобы ехать в Ситтингбурн, но он не хочет. Он меня удивляет. Он идет за врачом, который сразу пускает мне кровь, и шесть часов спустя он считает, что я могу двигаться дальше. На следующее утро я — в Дувре, где останавливаюсь только на полчаса, так как отлив, как говорит мне капитан пакетбота, не позволяет задерживаться дольше. Он не знает, что это именно то, чего я хочу. Я плачу шесть гиней — обычную плату за это путешествие, которое длится шесть часов, потому что ветер очень слабый. Я написал из Дувра негру приехать ко мне в Кале, и мистрис Мерсье мне написала, что передала ему мое письмо, но негр не прибыл. Через два года после этих событий читатель узнает, где я его нашел. Я высадился в Кале, и сразу поселился в «Золотой Руке», где находилась моя почтовая коляска. Лучший доктор Кале явился позаботиться о моей персоне. Лихорадочный жар в соединении с венерическим ядом, который циркулировал в моем теле, привел меня в такое состояние, что врач не надеялся, что я выживу. На третий день я был в кризисе. Четвертое кровопускание истощило мои силы и ввергло меня в летаргию на двадцать четыре часа, которая, завершившись спасительным кризисом, вернула меня к жизни; но только благодаря режиму я оказался в состоянии ехать, через пятнадцать дней после своего прибытия.

Слабый, удрученный необходимостью покинуть Лондон, нанеся при этом существенный ущерб г-ну Лейг, вынужденный бежать, открыв неверность моего негра, вынужденный отказаться от своего проекта ехать в Португалию, не зная, куда ехать, с разрушенным здоровьем, с сомнительными шансами на выздоровление, вида пугающего, исхудавший, пожелтевший, весь покрытый бубонами, наполненными гнойной жидкостью, которую следовало бы, как мне думалось, выпускать, — в таком состоянии я взгромоздился на мою почтовую коляску вместе с моим крестником Датури, который, поместившись сзади, стал мне слугой, справляясь превосходно с этими функциями. Я написал в Венецию, чтобы переслали мне в Брюссель то обменное письмо на сто фунтов стерлингов, которое я должен был получить в Лондоне, откуда я не осмелился написать. Я сменил лошадей в Гравелине и остановился на ночлег в «Консьержери» в Дюнкерке.

Первый, кого я увидел, сойдя с моей коляски, был торговец С., муж той Терезы, о которой читатель может помнить, племянницы любовницы Тирета, которую я любил, вот уже почти семь лет назад. Он меня узнал, он был удивлен, видя меня таким изменившимся; я сказал ему, что выхожу из тяжелой болезни, спросил у него новостей о его жене, он ответил, что она чувствует себя хорошо, и что он надеется, что я приду завтра откушать ее супу. Я ответил, что должен выехать на рассвете, но он не хотел ничего слышать; он хотел, чтобы я взглянул на его жену и их троих малышей, и, поскольку он понял, что я хочу ехать утром, он сказал, что вернется сейчас с женой и всем семейством. Как было противиться? Я ответил, что мы вместе поужинаем.

Читатель может вспомнить, как я любил эту Терезу, что даже решил жениться на ней. Я вспомнил об этом, чтобы сразу расстроиться, зная, насколько я ей не понравлюсь теперь, такой, каким я стал.

Она пришла через четверть часа вместе со своим мужем и своими тремя детьми, старшему из которых было шесть лет. После обычных приветствий и выражения сочувствия моему расстроенному здоровью, которое меня удручало, она отослала домой двух младших, оставив ужинать с нами лишь старшего, потому что у нее были сильные основания полагать, что он должен меня заинтересовать. Этот ребенок был очарователен, и поскольку он очень походил на мать, ее муж никогда не сомневался, что он его сын и по закону и по природе. Я смеялся про себя над тем, что находил моих детей по всей Европе. Она сообщила мне за столом новости о Тирета. Он поступил на службу в голландскую Компанию Индий и был замешан в мятеже в Батавии, где был раскрыт и избежал риска быть повешенным лишь потому, что, подобно мне в Лондоне, спасся с помощью бегства. Это нередко случается в этом мире, когда участвуют в авантюрах, рискуешь быть повешенным из-за глупостей, когда ведешь себя легкомысленно и не бережешься. На следующий день я направился через Ипр на Турнэ, где, увидев двух конюхов, прогуливающих лошадей, спросил, кому они принадлежат.

— Г-ну графу де Сен-Жермен, адепту, который здесь уже месяц и не собирается уезжать. Он собирается прославить нашу провинцию, учредив здесь фабрики. Все, кто здесь проезжает, хотят его увидеть, но он недоступен для всех.

Этот ответ внушил мне желание его повидать. Едва сойдя в таверне, я написал ему записку, в которой отметил свое желание и спросил, в котором часу ему угодно меня принять. Вот его ответ, который я сохранил, и который только перевел на французский:

«Мои занятия вынуждают меня никого не принимать; но для вас я делаю исключение. Приходите в час, который для вас наиболее удобен, и вас проведут в мою комнату. Вам не надо будет называть ни мое имя, ни ваше. Я не предлагаю вам разделить со мной обед, так как моя пища не подходит никому, и для вас — менее, чем для кого бы то ни было другого, если вы еще сохранили свой прежний аппетит».

Я пошел туда в восемь часов. У него была бородка в дюйм длиной и стояло более двадцати перегонных кубов с жидкостями внутри, из которых некоторые вываривались на песке на открытом пламени. Он сказал, что работает над красками, для развлечения, и что он основал фабрику шляп, чтобы доставить удовольствие графу Кобенцль, полномочному представителю императрицы Марии-Терезии в Брюсселе. Он сказал, что получил от него только двадцать пять тысяч флоринов, чего недостаточно, но он рассчитывает на добавление. Мы поговорили о мадам д'Юрфэ, и он мне сказал, что она отравилась, приняв слишком сильную дозу универсального снадобья.

— Ее завещание доказывает, — сказал он мне, — что она полагала, что беременна, и она могла бы ею быть, если бы проконсультировалась со мной. Эта операция из самых легких, но нельзя быть заранее уверенным, будет ли плод мужским или женским.

Когда он узнал, какая у меня болезнь, он посоветовал мне остаться в Турнау только на три дня и делать то, что он мне скажет. Он заверил, что я уеду со всеми вскрытыми бубонами. Он дал мне после этого пятнадцать пилюль, которые, принимая по одной за раз, я за пятнадцать дней полностью восстановлюсь. Я поблагодарил его за все, и ничего не стал принимать. После этого он показал мне свой архей, который он называл Атое-тер[2]. Это была белая жидкость в маленьком пузырьке, похожем на множество других, которые там находились. Они были закупорены воском. Когда он сказал мне, что это универсальный природный дух, и что свидетельством этого является то, что этот дух мгновенно исчезнет из пузырька, стоит только проделать в воске маленькую дырочку иглой, я попросил его показать эксперимент. Он дал мне пузырек и иглу, сказав, чтобы я сам это проделал. Я проткнул воск и через мгновенье увидел, что пузырек опустел.

— Это превосходно, но для чего это может быть нужно?

— Не могу вам этого сказать.

Желая, по своему обыкновению, отпустить меня только в состоянии изумления, он спросил, есть ли у меня монета, и я достал одну из кармана и положил на стол. Он поднялся, ничего мне не говоря, взял горящий уголек, который положил на металлическую пластину, потом попросил у меня монету в двенадцать су, что лежала на столе, положил на нее маленькую черную крупинку и положил это все на уголь, затем стал обдувать это все паяльной лампой, и менее чем в две минуты я увидел собственными глазами, что моя монета стала красной. Он сказал подождать, пока она остынет, что и произошло через минуту. После этого он сказал, смеясь, чтобы я забрал себе монету, потому что она моя. Я сразу увидел, что она из золота, но, хотя я и был убежден, что он ловко подменил мою и положил на ее место золотую, которую очень легко мог отбелить, я не захотел его в этом уличить. Поаплодировав, я сказал, что в следующий раз, чтобы с уверенностью убедить всех самым явным образом, он должен заранее предупредить их, что собирается произвести трансмутацию, чтобы думающий человек мог внимательно рассмотреть свою серебряную монету перед тем, как положить ее на горячий уголь. Он ответил, что те, кто может сомневаться в его науке, недостойны того, чтобы с ними разговаривать. Это его обычная манера разговаривать. Это было в последний раз, когда я видел этого знаменитого и ученого обманщика, который умер в Шлезвике шесть или семь лет назад. Монета в двенадцать су была из чистого золота. Я отдал ее два месяца спустя лорду маршалу Кейту в Берлине, который ею заинтересовался.

Я выехал из Торнау на следующий день в четыре часа утра и остановился в Брюсселе, чтобы подождать ответа на письмо, что я написал в Венецию г-ну де Брагадин, в котором я просил его оплатить мой вексель, который я должен был получить в Лондоне. Я получил это письмо пять дней спустя после моего прибытия вместе с платежным письмом на две сотни голландских дукатов на м-м Нетин. Я думал там остановиться, чтобы пройти полный курс лечения, потому что Датури мне сказал, что будет учиться на танцора на канате, что его отец и мать и вся его семья находятся в Брунсвике, где, если я туда поеду, он заверяет, что я получу всякое участие, какого только могу пожелать, и буду себя чувствовать там, как если бы я был у себя. Он убедил меня. Я знал наследного принца, который сегодня правит; кроме того, мне было любопытно увидеть через двадцать один год мать Датури. Я выехал из Брюсселя сразу, но в Рюрмонде почувствовал себя столь плохо, что не думал, что смогу продолжить свое путешествие. Проезжая через Льеж, я встретил м-м Малиньян, вдовую и в нищете. Тридцать шесть часов постели меня привели к мысли, что я смогу выдержать, и я поехал в моей почтовой коляске, с которой я все время впадал в отчаяние, поскольку почтовые лошади совершенно не могли приспособиться к оглобле; я решил сменить ее в Везеле. Едва добравшись до гостиницы, я лег в постель и сказал Датури пойти договориться поменять ее на коляску на четырех колесах. На следующий день я был весьма удивлен, увидев в моей комнате генерала Бекевиц. После обычных расспросов, соболезнований о моем здоровье генерал сказал, что он купит себе мою коляску и даст мне другую, удобную для путешествия по всей Германии, и это было тут же проделано; но когда бравый англичанин узнал от меня детально, в каком я состоянии, он посоветовал мне пройти лечение в Везеле, где имеется молодой врач лейденской школы, очень надежный и умелый. Нет ничего легче, чем поменять решение и мнение больного человека, опечаленного, не имеющего никаких планов, ищущего удачи и, в максимальной степени sequere Deum[3], не знающего, где ее обрести. Г-н Бекевиц, который стоял в гарнизоне Везеля вместе со своим полком, послал сразу за доктором Пипером и хотел присутствовать при моей исповеди и даже при обследовании. Я не хочу возмущать читателя описанием несчастного состояния, в котором я находился. Этот молодой врач, который был сама нежность, сказал мне, что, уложив меня у себя, где он пообещал мне от своей матери и своих сестер всякое участие, которого я только могу пожелать, он обещает меня вылечить в шесть недель, если я буду следовать всем его указаниям. Генерал убедил меня согласиться, и я сам этого пожелал, потому что хотел в Брунсвике развлекаться, а не являться туда в состоянии паралича во всех своих членах. Я согласился, вопреки моему сыну, который горел желанием иметь честь вылечить меня у себя дома. Доктор Пипер не хотел слышать разговоров об условиях. Он сказал, что при отъезде я дам ему то, что захочу, и наверняка он будет этим доволен. Он ушел, чтобы велеть приготовить мне свою комнату, потому что у него она была только одна, сказав, что я могу направляться туда через час. Я велел переправить туда весь мой багаж и на портшезе приехал к нему, держа платок у лица, стыдясь показаться таким перед матерью и сестрами этого почтенного врача, который был там в окружении нескольких своих дочерей, на которых я не осмеливался смотреть. Когда я оказался в моей комнате, Датури меня раздел, и я лег в кровать.

Глава III

Мое выздоровление. Датури избит солдатами. Отъезд в Брунсвик. Редегонда. Брунсвик. Наследный принц. Еврей. Мое пребывание в Вольфенбюттеле. Библиотека. Берлин. Кальзабиджи и лотерея в Берлине. Девица Беланже.

В час ужина доктор пришел в мою комнату вместе со своей матерью и одной из своих сестер, которые заверили, что окружат меня вниманием. Их добрый характер был запечатлен на их лицах.

Когда они ушли, он сообщил мне метод, который он хочет применить, чтобы восстановить мое здоровье. Потогонная птисана (отвар) и ртутные пилюли должны были меня избавить от яда, который вел меня в могилу. Я должен был подчиниться строгой диете и отказаться от любых усилий. Я заверил его, что подчинюсь всем его правилам. Он обещал, что будет читать мне два раза в неделю газету, и он сообщил мне сразу новость, что м-м де Помпадур мертва.

Итак, я был приговорен к отдыху, необходимому, согласно его мнению, для успеха его лечения; но убийственному, с другой стороны, поскольку я чувствовал, что скука меня убьет. Доктор сам этого боялся, и посоветовал мне терпеть, чтобы его сестра пришла работать в моей комнате вместе с двумя или тремя своими подругами. Моя кровать стояла в алькове с занавесками, и они меня не могли смущать. Я попросил его, чтобы мне доставили это облегчение, и его сестра была рада услужить мне этим, потому что комната, которую я занимал, была единственной в доме, имеющей окна наружу. Но это обстоятельство стало фатальным для Датури.

Этот мальчик, который учился только своему ремеслу, мог только скучать, проводя все время со мной; поэтому, когда он увидел, что, находясь в доброй компании, я могу обойтись без него, он стал думать только о том, чтобы развлекаться целый день, отправляясь прогуляться то туда, то сюда. На третий день нашего пребывания в Везеле его принесли к вечеру в дом сильно избитого. Он вздумал развлекаться в кордегардии с солдатами, которые затеяли с ним ссору, и дело кончилось тем, что его отдубасили. На него было жалко смотреть. Весь в крови, с не менее чем тремя выбитыми зубами, он рассказал со слезами о своей беде, упрашивая меня отомстить. Я отправил моего доктора рассказать об этом деле генералу Бекевиц, который пришел сказать, что он не знает, что здесь поделать, и единственное, что он может, это отправить его лечиться в госпиталь. Не имея переломов костей, он поправился через восемь дней, и я отправил его в Брюнсвик с паспортом от генерала Соломона. Три зуба, что он потерял в битве, гарантировали его от опасности быть взятым в солдаты. Он ушел пешком, и я обещал, что приеду его повидать, когда буду в состоянии ехать.

Этот парень был красивый и хорошо сложенный. Он умел только немного писать, и был обучен только танцевать на канате и устраивать фейерверки. Он был бравый и увлекался честной игрой. Он немного слишком любил вино и не имел никаких склонностей, кроме обычной — к прекрасному полу. Я знал нескольких людей, которые были обязаны своей фортуной женщинам, несмотря на свое безразличие к сексу.

Через месяц я почувствовал себя выздоровевшим и в состоянии ехать, хотя и очень похудел. Представление, что я оставил по себе в доме доктора Пипера, относительно моего характера, не было похоже на меня. Меня сочли самым спокойным из людей, и его сестра, вместе со своими красивыми подругами — за самого скромного. Все мои добродетели пришли вместе с болезнью. Чтобы судить о человеке, следует изучать его поведение, когда он здоров и свободен; больной или в тюрьме он — другой.

Я подарил платье м-ль Пипери, дал двадцать луи доктору. Накануне моего отъезда я получил письмо от м-м дю Рюмэн, которая, узнав, что я нуждаюсь в деньгах, отправила мне платежное письмо на шесть сотен флоринов на Амстердам, на банк. Она написала, что я верну ей эту сумму, когда мне будет удобно, но она умерла до того, как я смог рассчитаться с этим долгом.

Решив ехать в Брюнсвик, я не смог воспротивиться желанию заехать в Ганновер. Когда я вспоминал Габриеллу, я еще ее любил. Я не думал там остановиться, поскольку уже не был богат и, кроме того, выздоровление требовало от меня беречь мое восстанавливающееся здоровье. Я хотел только с ней встретиться, нанеся короткий визит на ее земле, где она, как говорила мне, живет около Стокена. Примешивалось также и любопытство.

Итак, я решил ехать на рассвете, в одиночку, в коляске, которую мне дал английский генерал в обмен на мою двухколесную, но так не получилось.

Записка, которую написал мне генерал, в которой он просил меня к себе на ужин, где я встречу компанию из моей страны, заставила меня принять приглашение. Если бы мы остались за столом очень допоздна, я рассчитывал выехать позже. Я отправился, таким образом, к г-ну Бекевиц, пообещав доктору воздерживаться от всяких излишеств.

Какой сюрприз, когда, войдя в его комнату, я вижу пармезанку Редегонду с ее чертовой матерью! Она сначала меня не узнала, но ее дочь сразу меня назвала, сказав, что я очень похудел. Я сказал ей, что она стала еще красивее, и это была правда. Восемнадцать месяцев, добавленных к ее возрасту, могли только усилить ее очарование. Я объяснил, что вышел только что из тяжелой болезни, и что я собираюсь выехать на рассвете в Брюнсвик.

— И мы тоже, — говорит она, глядя на мать.

Генерал, очарованный тем, что мы знакомы, добавил, что мы могли бы ехать вместе, и, улыбаясь, я ответил ему, что это было бы затруднительно, по крайней мере, если м-м мать не восприняла новых принципов. Она ответила, что она все время прежняя.

Захотели продолжить игрой. Генерал таллировал в маленький банк фараон. Было две или три другие дамы и офицеры, и играли очень по-малой. Он предложил мне карту, и я, поблагодарив, отказался, сказав, что я никогда не играю, когда путешествую.

В конце тальи генерал сказал мне, что знает, почему я не играю, и достал из своего портфеля билеты английского банка.

— Это, — сказал он, — те билеты, что вы дали мне в уплату шесть месяцев назад в Лондоне. Возьмите реванш. Здесь 400 фунтов стерлингов.

— У меня нет желания, — говорю я ему, — столько проигрывать. Я проиграю только пятьдесят гиней, и в бумагах тоже, только чтобы вас развлечь.

Говоря так, я достаю из своего кошелька, где у меня 200 дукатов золотом, обменное письмо, которое графиня де Рюмэн отправила мне.

Он продолжает таллировать, и на третьей талье я оказываюсь в выигрыше на пятьдесят гиней, которые он мне платит английскими бумагами, когда я говорю, что достаточно. В этот момент объявляют, что ужин подан, и мы садимся за стол. Редегонда, которая очень хорошо научилась говорить по-французски, развлекала всю компанию. Она направлялась на службу к герцогу Брюнсвика второй музыкальной виртуозкой, ангажированной Николини, и приехала из Брюсселя. Она сожалела, что предприняла это путешествие в почтовых каретах, в которых ей было очень неудобно, до того, что она была уверена, что прибудет в Брюнсвик совершенно больной.

— Вот шевалье де Сейнгальт, — сказал ей генерал, который совсем один, и у которого превосходная коляска. Езжайте вместе с ним.

Редегонда улыбается. Ее мать спрашивает, сколько мест в моей коляске, и генерал отвечает за меня, что она на двоих. Мать говорит, что это невозможно, потому что она не отпустит свою дочь одну ни с кем. На этот ответ раздается всеобщий взрыв смеха, включая и Редегонду, которая, отсмеявшись, говорит, что ее мама все время боится, что ее кто-нибудь убьет.

Переходят к другим темам и очень весело остаются за столом до часу. Редегонда, не заставляя себя долго упрашивать, садится за клавесин и поет арию, которая доставляет удовольствие всей компании.

Когда я собрался уходить, генерал пригласил меня позавтракать, сказав, что почтовая карета уходит только в полдень, и что я обязан это сделать из вежливости по отношению к своей соотечественнице, и она присоединяется, упрекая меня некоторыми подробностями Флоренции и Турина, где мне не в чем было ее упрекнуть; но я, тем не менее, возвращаюсь домой спать, так как в этом нуждаюсь. Назавтра в девять часов я прощаюсь с доктором и всем его семейством и иду пешком к генералу, чтобы там позавтракать, оставив распоряжение, чтобы, как только лошади будут запряжены, коляска стояла готовая у его дверей, потому что я решительно хотел ехать сразу после завтрака. Полчаса спустя приходит Редегонда со своей матерью, и я удивлен, видя ее с братом, который служил мне во Флоренции в качестве местного слуги.

После завтрака, который получился очень веселым, моя коляска уже была там, готовая, я раскланялся с генералом и со всей компанией, которая вышла из залы, чтобы увидеть мой отъезд. Редегонда, спросив у меня, удобна ли моя коляска, поднимается в нее, и очень просто я туда поднимаюсь тоже, не имея заранее никакой мысли, но я немало удивлен, когда, едва поднявшись в коляску, вижу, как почтальон с места ударяется в резвую рысь. Я собираюсь крикнуть ему, чтобы остановился, но, видя, что Редегонда смеется во все горло, оставляю его скакать, намереваясь, однако, приказать ему остановиться, когда Редегонда, отсмеявшись, скажет, что достаточно. Но не тут то было. Мы проехали с полмили, когда она начала говорить.

— Я так засмеялась, — говорит она, — понимая, какую интерпретацию даст моя мать этой забавной истории, как бы упавшей с неба, потому что я подумала сесть в коляску лишь только на мгновенье; затем я смеялась над почтальоном, который, разумеется, не должен был меня умыкать по вашему приказу.

— Разумеется, нет.

— Моя мать, между тем, верит в обратное. Не правда ли, это забавно?

— Очень забавно; но мне нравится эта авантюра. Моя дорогая Редегонда, я отвезу вас в Брюнсвик, и вам будет здесь лучше, чем в почтовой карете.

— Ох! Это значило бы зайти в шалости слишком далеко. Мы остановимся на первой станции и подождем там карету.

— Как прикажете; но я! По правде, это не доставляет мне удовольствия.

— Как! У вас хватит духу оставить меня на станции одну?

— Никогда, моя очаровательная Редегонда. Вы знаете, что я всегда вас люблю. Я готов отвезти вас в Брюнсвик, повторяю вам это.

— Если вы меня любите, вы подождете и передадите прямо в руки матери, которая сейчас в отчаянии.

— Дорогая подруга, не надейтесь на это.

Юная сумасшедшая снова начинает смеяться, и пока она смеется, я составляю и совершенствую забавный план везти ее с собой в Брюнсвик.

Мы прибываем на станцию; там нет лошадей; я делаю почтальона услужливым, и после легкого освежения мы направляемся к следующей почте, уже в сумерках, по плохой дороге. Я заказываю лошадей, оставляя Редегонде говорить все, что она хочет. Я знаю, что карета прибудет сюда к полуночи, и что тогда мать вернет себе свою дочь. Я не хочу в этом участвовать. Я еду всю ночь и останавливаюсь в Липстадте, где, несмотря на поздний час, заказываю поесть. Редегонда нуждается во сне, так же как и я, но должна согласиться, когда я ласково говорю ей, что мы поспим в Миндене. Впрочем, я вижу ее улыбку, потому что она прекрасно знает, чего ей ждать. Мы там ужинаем и проводим пять часов в одной постели. Она заставляет себя просить лишь для проформы. Если бы при ней не было ее благородной матери, когда я познакомился с ней во Флоренции у Палези, я не связался бы тогда с Кортичелли, которая причинила мне множество неприятностей. После слишком короткого отдыха в Миндене я остановился вечером в Ганновере, где в превосходной таверне мы получили отличную еду. Я встретил там того же сомелье, что был в Цюрихе, когда я угощал дам из Золотурна. Мисс Шеделиг обедала здесь с герцогом Кингстонским, затем уехала в Берлин. Он приготовил им крюшон из десяти лимонов со льдом, который они лишь слегка попробовали; мы этим воспользовались, затем мы легли спать в раскладной кровати по-французски.

На завтра нас разбудил шум прибывшей почтовой кареты. Вот Редегонда, которая не хотела, чтобы ее мать застала ее в постели, и вот я, — вызываю сомелье, чтобы сказать, чтобы он не водил в нашу комнату такую-то женщину, которая, выйдя из кареты, попросит отвести ее куда-нибудь, — но слишком поздно. В тот момент, когда я отворяю дверь, — мать тут как тут, входит со своим сыном, и мы двое в рубашках. Я говорю ее сыну подождать снаружи и закрываю дверь. Эта мать принимается ругаться и жаловаться, что мы ее обманули, и начинает мне грозить, если я не верну ей ее дочь. Ее дочь, рассказав ей подробно всю историю, заставляет ее согласиться, что единственно случай заставил ее уехать вместе со мной. Мать, наконец, сама хочет ей поверить.

— Но, — говорит она, — ты не можешь отрицать, плутовка, что спала с ним.

Та отвечает со смехом, что это другое дело, и что не грешат, когда спят. Она ее обнимает и успокаивает, говоря, что пошла одеваться, и что она поедет вместе с ней в карете в Брюнсвик.

После этого урегулирования я одеваюсь, заказываю лошадей и, накормив их завтраком, направляюсь в Брюнсвик, куда прибываю на три часа раньше их. Редегонда заставляет меня отказаться от намерения посетить Габриеллу, которая должна быть, вместе со своей матерью и двумя сестрами, в имении, которое она мне называла.

Я поселился в хорошей гостинице и сразу известил Датури о моем приезде. Он появился передо мной, элегантно одетый и стремящийся представить меня великолепному г-ну Николини, который был генеральным антрепренером спектаклей города и двора. Этот мужчина, обладающий всеми знаниями, необходимыми в его ремесле, пользовался благоволением просвещенного принца, своего хозяина, а дочь его, Анна, была любовницей принца; он жил с блеском. Он очень хотел поселить меня у себя, но я от этого уклонился. Я, однако, отметил его стол, достойный моего внимания не только из-за великолепного повара, но и благодаря компании, доставляющей гораздо больше удовольствия, чем те, что состоят из людей культурных, чье веселье, замешанное на этикете, утомляет. Компания у Николини состояла из людей таланта. Адепты музыки, танца, мужчины и женщины, являли моему взору самое достойное зрелище. Я был выздоравливающим, и я не был более богатым. Если бы не это, я бы быстро покинул гостеприимный Брюнсвик. Не позднее чем назавтра Редегонда пришла туда на обед. Весь народ знал, уж не знаю откуда, что это со мной она путешествовала от Везеля до Ганновера.

Послезавтра прусский наследный принц прибыл из Потсдама, чтобы увидеть свою будущую супругу, дочь правящего герцога. Он женился в следующем году, и все знают ужасный результат этого брака, связанный с любовным капризом очаровательной принцессы, который стоил головы дерзкому, который ее соблазнил или позволил себя соблазнить. В этом последнем случае на ней лежит тяжкая вина за его осуждение.

При дворе давали великолепные празднества и г-н наследный принц, сейчас царствующий, меня отметил. Я знал его на Сохо-Сквер, на большом ужине на пикнике на следующий день после его приема в горожане Лондона.

Прошло двадцать лет, как я любил мать Датури. При воспоминании о ее красоте мне было любопытно ее увидеть. Я увидел ее настолько жестоко подурневшей с возрастом, что пожалел, что встретился с ней. Я увидел, что она стыдится своей некрасивости; но эта ее некрасивость избавила меня от чувства стыда за мое былое непостоянство. Переход от красоты к уродству на лице женщины, обладающей заметной физиономией, происходит слишком легко.

На обширной равнине недалеко от города наследный принц устроил зрелище из шести тысяч конных, состоящих на службе Брюнсвика. Я был там; весь день лило как из ведра; зрителей, иностранцев и местной знати, в основном, дам, было очень много; я видел среди прочих достопочтенную мисс Кюдлейгс, которая спросила у меня, когда я покинул Лондон. Эта знаменитая дама была одета в платье из муслина, имея под ним только рубашку, и сильный дождь ее так намочил, что она на взгляд казалась почти голой. Ее вид был весьма привлекателен. Другие дамы держались в стороне от потопа под тентами. Дождь не должен был мешать эволюциям войск, которые не боятся огня.

Не имея, чем заняться в Брюнсвике, я решил уехать и отправиться в Берлин, чтобы провести там более приятно остаток лета. Мне нужен был сюртук, и я купил драп у еврея, который предложил мне учесть мои обменные письма на заграничные банки, если они у меня есть. Ничего не могло быть проще. У меня было письмо на пятьдесят луи на банк Амстердама, который направила мне м-м дю Рюмэн; я достал его из моего портфеля и предложил израэлиту. Внимательно его рассмотрев, он сказал, что вернется через полчаса и пересчитает его в голландские дукаты. Он вернулся с деньгами. Письмо было на мое имя, я заверил его, подписав тем же именем, и он ушел, довольный двумя процентами, что он на этом заработал — обычный процент для всех обменных бумаг, выпущенных на банк Амстердама. Не позднее чем на следующее утро я вижу того же еврея, входящего в мою комнату и говорящего, чтобы я забрал свое письмо и вернул ему его деньги, либо дал залог вплоть до прибытия почтового извещения, по которому он узнает, является ли моя бумага признана годной банкиром, на которого она была направлена.

Удивленный дерзким поступком этого человека и уверенный в законности моей бумаги, я говорю ему, что он сошел с ума, что я уверен в моей бумаге и что я не дам ему никакого залога. Он отвечает, что хочет непременно либо деньги, либо залог, без чего он велит меня арестовать, потому что я личность известная. При этих словах кровь бросается мне в голову, я беру трость и, влепив ему пять или шесть ударов, вышвыриваю его за дверь, после чего запираю свою дверь и одеваюсь, чтобы идти к Николини. Я никому не рассказывал об этом факте. Решив уезжать в течение двух или трех дней, я иду назавтра после этого дела прогуляться пешком за городом и встречаю наследного принца на лошади в одиночку, с одним конюхом, следующим сзади в ста шагах. Я ему кланяюсь, вижу, что он останавливается, подхожу.

— Вы собираетесь уезжать? — говорит мне с приветливым видом этот очаровательный принц. — Я услышал об этом сегодня утром от одного еврея, который пришел мне сказать, что вы побили его тростью, потому что он попросил у вас залога на обменное письмо, которое он у вас учел, и которое предположили поддельным.

— Я не помню, монсеньор, что я мог сделать в первом порыве весьма справедливого гнева по отношению к подлецу, который посмел угрожать мне помешать уехать, сказав, что я известная личность; но я знаю, что моя честь не позволяет мне забирать обратно мое письмо и давать залог, и я знаю, что только самоуправные власти могут помешать мне ехать.

— Это правда, потому что это было бы несправедливо; но еврей боится потерять сотню дукатов, он говорит, что он бы вам их не дал, если бы вы ему назвались.

— Он врет.

— Он говорит, что вы подписались именем, которое не ваше.

— Он опять врет.

— Наконец, этот еврей побит, и он на это жалуется, и он боится оказаться в дураках. Это животное внушает мне жалость, и я не хочу искать способов заставить вас оставаться здесь, покуда не узнают, что ваше обменное письмо признано законным в Амстердаме, куда его адресовали. Я сам велю взять у него рассматриваемое письмо этим же утром, поскольку я не сомневаюсь в его доброкачественности. Так что вы можете ехать, когда вы хотите. Прощайте, г-н де Сейнгальт, желаю вам счастливого путешествия.

После этого пожелания принц уехал, не слушая ответа, который я мог бы ему дать. Я мог бы сказать ему, что, веля взять себе это письмо из рук еврея, он мог бы говорить, что Его Величество оказал мне эту милость, и что весь город мог бы отнести это в ущерб моей чести.

Принцы, наделенные чистым сердцем и великодушной душой, часто не считают нужным вдумываться в суть деталей, необходимую для спасения деликатности персоны, по отношению к которой они собираются проявить милость. Поступок этого принца по отношению ко мне немного слишком несет в себе от его благородного характера. Он не мог отнестись ко мне по-другому и предполагая во мне мошенника и желая однако показать, что он меня извиняет, взяв на себя все дурные последствия моего жульничества. И может быть, он так и думал, сказал я себе через мгновенье после того, как он меня покинул. Зачем он вмешался? Почему не сделал вид, что игнорирует эту низкую распрю? Еврей внушил ему жалость или я? Если это я, я обязан дать ему урок, не оскорбляя, однако, героя.

Я размышлял таким образом, возвращаясь к себе, над заключением диалога. Я счел его пожелание доброго путешествия весьма неудачным в наше время. Сказанное принцем, которого я должен воспринимать как повелителя, такое пожелание становится приказом уезжать.

Так что я решил ни оставаться в Брюнсвике, потому что оставшись, я мог бы дать основание для благоприятного суждения в пользу еврея, ни уезжать, потому что мог этим дать принцу основание поверить, что, уезжая, я воспользовался добротой, которую он проявил по отношению ко мне, подарив мне пятьдесят луи, которые я должен был бы вернуть еврею, если бы был виновен.

После этих рассуждений, продиктованных осторожностью и завязанных с честью, которые должны были бы выйти из головы более здоровой, чем моя, я заказываю лошадей, укладываю чемодан, обедаю, плачу хозяину и, ни с кем не прощаясь, отправляюсь в Вольфенбюттель с намерением оставаться там неделю, уверенный, что не буду скучать, потому что именно там находится третья по величине библиотека Европы. У меня давно было сильное желание внимательно изучить ее.

Ученый профессор-библиотекарь, тем более вежливый, что его вежливость не имела никаких оснований и ни малейшей манерности, сказал мне в мой первый визит, что не только приставит ко мне человека, который будет давать мне все книги, которые я спрошу, но он мне их будет приносить в мою комнату, не исключая и манускриптов, которые составляют главное богатство этой знаменитой библиотеки. Я провел восемь дней, выходя из библиотечной комнаты только, чтобы уйти в свою, и выходя из своей, чтобы вернуться в библиотечную. Я увидел библиотекаря только на восьмой день, чтобы поблагодарить его, за час до моего отъезда. Я прожил там в самом полнейшем спокойствии, не думая ни о прошедшем времени, ни о будущем, работа мешала мне сознавать, что существует настоящее. Я сегодня вижу, что для того, чтобы в этом мире быть по настоящему разумным, мне нужно только небольшое стечение очень маленьких обстоятельств, потому что добродетель для меня всегда более притягательна, чем порок. В конце концов, я оказываюсь дурным человеком, когда это случается, лишь от веселья сердца. Я вывез из Вольфенбюттеля большое количество познаний об Илиаде и Одиссее, которых не найдешь ни у кого из схолиастов, и которые упустил великий Поп. Часть из них можно найти в моем переводе Илиады, остальное находится здесь и здесь будет потеряно. Я ничего не сожгу, даже эти мемуары, хотя и часто об этом думаю. Я предвижу, что никогда не найду для этого подходящего момента.

Я вернулся в Брюнсвик в ту же гостиницу, и сразу послал известить об этом моего крестника Датури. Как же я был доволен, когда убедился, что никто в Брюнсвике не знал, что я провел восемь дней в пяти лье отсюда! Мне передали, что шел разговор о том, что перед отъездом я забрал из рук еврея обменное письмо, о котором больше не говорили. Я был, однако, уверен, что из Амстердама должен был прийти ответ, и что наследный принц должен был все время знать, что я нахожусь в Вольфенбюттеле. Мой крестник просил меня пообедать у Николини. Это прошло без разговоров, потому что я с ним еще не прощался и хотел назавтра уехать. Но вот что произошло на этом обеде и что доставило мне большое удовлетворение.

Мы принялись за жаркое, когда слуга г-на наследного принца вошел вместе с дураком-евреем, которого в порыве гнева я проучил за наглость.

— Мне было велено, месье, — сказал он мне, — попросить у вас прощения за то, что я допустил предположение, что ваше обменное письмо в банк Амстердама фальшивое. Я наказан тем, что лишился двух процентов, которые получил бы, оставив это письмо у себя.

Я ответил, что желал бы, чтобы он не понес никакого иного наказания, кроме этого.

Директор Николини не упустил случая поздравить меня с тем удовлетворением, что Е.В. наследный принц дал мне за его столом, и я охотно потешил его тщеславие. Ближе к вечеру я спросил, нет ли у него поручений для меня в Берлине, и попрощался, но вот что заставило меня отложить отъезд еще на день.

Я нашел у себя в гостинице записку от Редегонды, в которой та, выразив мне упрек за то, что, будучи в Брюнсвике, я не нашел времени повидаться с ней, просила меня прийти с ней позавтракать в маленьком домике за городом, где она даст мне все разъяснения. Она написала, что будет не только без своей матери, но с одной девицей, моей старой знакомой, которую я буду весьма рад увидеть. Она просила меня не пропустить времени, которое обозначила.

Я любил Редегонду и пренебрег ею в Брюнсвике не столько из-за ее матери, сколько из-за того, что никак не мог выбрать момент, чтобы сделать ей некий симпатичный подарок. Я также решил не пропускать ее завтрака, движимый любопытством увидеть девицу, которую она отметила как мою старую знакомую.

Итак, я пошел в указанный дом в назначенный час и нашел ее прекрасной и очаровательной в салоне на первом этаже, вместе с виртуозкой, которую я знал еще ребенком в тот год, когда меня забрали в Пьомби. Я сделал вид, что с удовольствием снова вижу ее, но, занимаясь преимущественно Редегондой, изощрялся в извинительных комплиментах по поводу красивого домика, в котором ее вижу. Она сказала, что сняла его на шесть месяцев, но там не спит.

После кофе мы собрались пойти прогуляться в саду, когда увидели входящего принца, который обратил к Редегонде с весьма приветливой улыбкой и извинительным комплиментом по поводу случая, который заставил его прервать нашу беседу.

Я все понял, и понял, почему красавица в своей записке рекомендовала мне не пропустить назначенный час. Редегонда за эти десять-двенадцать дней одержала победу над очаровательным принцем, который был всегда галантен, но в первый год после своей женитьбы на сестре английского короля полагал своим долгом соблюдать инкогнито в своих интрижках. Мы провели час, прогуливаясь, разговаривая о Лондоне и о Берлине и не обмолвившись ни словом ни об обменном письме, ни о еврее. Я увидел, что он был обрадован похвалой, которую я сделал библиотеке в Вольфенбюттеле, и посмеялся от всего сердца, когда я сказал ему, что без духовной пищи, получаемой от хороших книг, я бы там умер от голода в результате плохого питания.

Сделав элегантный комплимент Редегонде, он пошел садиться на лошадь в ста шагах от домика. Оставшись наедине с соотечественницей, далекий от желания попытаться добиться от нее милостей, я посоветовал ей отнестись с вниманием к персонажу, который нас покинул, но она не выразила желания последовать моему совету.

Я пошел провести остаток дня в своей гостинице и выехал на следующий день на рассвете.

Офицер в Магдебурге, которому я передал письмо генерала Бекевиц, показал мне все, что есть в крепости самого интересного и приютил меня на три дня в компании девиц и игроков. Я берег свое здоровье и изрядно пополнил свой кошелек.

Я направился оттуда прямо в Берлин, не останавливаясь в Потсдаме, поскольку короля там не было. Песчаные дороги потребовали от меня трех дней, чтобы проделать восемнадцать малых немецких лье.

Я поселился в «Городе Париже». Я нашел в этой гостинице все, чего мог бы пожелать как со стороны удобств, так и со стороны экономии. Хозяйка, которую звали Руфэн — она была француженка — посвятила всю себя своему делу, заслужила своему дому самую высокую репутацию. Полчаса спустя после моего прибытия она пришла в мою комнату, чтобы спросить, всем ли я доволен, и договориться со мной обо всем. Она держала табльдот и брала двойную плату с тех, кто желал есть у себя в комнате. Я сказал, что не хочу есть у табльдота и, питаясь у себя в комнате, не желаю платить вперед, предоставляя хозяйке уменьшать мои порции, и она согласилась, при условии, что я буду ужинать вместе с ней за малым столом, который не будет мне ничего стоить дополнительно, и где я буду только с ее друзьями. Чтобы соответствовать ее вежливости, я согласился на это условие с изъявлениями дружбы. Устав с дороги, я начал ужинать вместе с ней только со следующего дня. У нее был муж, который ведал кухней и никогда не выходил к столу, и сын, который тем более не появлялся. Те, с кем я ужинал, были пожилой месье, очень рассудительный и тонкого обхождения, который жил в комнате, соседней с моей, — барон Трейден, чья сестра была замужем за герцогом Курляндским, Жаном Эрнестом Бирхеном или Бироном. Этот любезный господин стал моим другом и оставался им все два месяца, что я был в Берлине. Был также торговец из Гамбурга по имени Греве с женой, которые только что поженились, он привез жену в Берлин, чтобы показать ей чудеса двора короля — победителя. Эта женщина была так же любезна, как и ее муж. Я обхаживал их со всем почтением. Очень веселый мужчина по имени Ноель, который был единственным и высоко ценимым поваром короля Прусского. Он приходил поужинать со своей доброй подругой м-м Руфэн очень редко, потому что у него редко выпадала такая возможность. У Ноеля был только один поваренок, и у короля Прусского не было другого повара, кроме него. Я знал его отца в Ангулеме, знаменитого своими прекрасными паштетами. Ноель; посол французской Директории в Гааге — это сын, как мне говорили, того повара, что, впрочем, кажется мне весьма забавным. Если бы не уменье этого Ноэля, знаменитый врач атеист Ламетри не умер бы от несварения, что с ним случилось у милорда Тирконеля, так как превосходный паштет, который стоил ему жизни, был приготовлен Ноэлем. Ламетри ужинал очень часто с Руфэн при жизни, и я весьма сожалел, что не познакомился с ним. Он был ученый и чрезвычайно веселый человек. Он умер, смеясь, хотя нет более тяжелой смерти, как предполагают, чем та, что происходит от несварения. Вольтер говорил мне, что не верит, что на свете был атеист более решительный и более основательный, и я в этом убедился, когда прочитал его труды. Король Прусский сам прочел ему надгробную речь в Академии, в которой сказал, что неудивительно, что Ламетри допускал существование только материи, потому что весь ум, который мог существовать, принадлежал только ему.

Этот король, который вздумал стать оратором, в серьезной надгробной речи допустил занятную мысль. Король Прусский, однако, никогда не был атеистом, но это все равно, поскольку вера в бога никогда не влияла ни на нравы, ни на поступки. Предполагается, что атеист, который, в рамках своей системы, думает о боге, поступает лучше, чем теист, который о нем никогда не думает.

Первый визит, который я сделал в Берлине, был к Кальзабиджи, младшему брату того, с которым я объединился в 1757 году в Париже, чтобы учредить лотерею, которую сначала называли «От Эколь Милитэр», затем — королевской лотереей, после смерти в Париже Дю Вернэй.

Этот Кальзабиджи, которого я встретил в Берлине, покинул Париж и свою жену, которую всегда называли «генерал Ла Мот», чтобы учредить такую же лотерею в Брюсселе, где, желая жить шикарно, он сделался банкротом в 1762 году, несмотря на все то, что делал граф Кобенцель, чтобы ее поддержать. Вынужденный уехать, он прибыл в Берлин довольно хорошо упакованным, и представился королю Прусскому. Достаточно хороший говорун, он сумел убедить короля учредить лотерею в его стране, предоставив ему руководство ею и присвоив себе прекрасный титул его государственного советника. Он посулил Его Величеству доход не менее 200 000 экю, испросив себе только десять процентов от выручки и расходов по управлению.

Все было согласовано. Уже два года, как лотерея была учреждена и шла своим ходом, и, к счастью, не было ни разу убыточного тиража, но король, который знал, что такой тираж может случиться, и не мог этого не опасаться, заявил Кальзабиджи, что не желает более, чтобы лотерея была за его счет. Он оставил ее ему за 100 000 экю; именно столько стоила ему итальянская опера.

Я пришел к Кальзабиджи как раз в тот день, когда король изволил изъявить ему это невыгодное распоряжение.

Поговорив о наших прежних затеях и их превратностях, он рассказал мне о событии, которого не ожидал. Он сказал, что нынешний тираж идет пока за счет короля, но он должен афишами объявить публике, что в следующем тираже Е.В. ни во что более не вмешивается. Ему нужны средства в два миллиона экю, или он предвидит, что лотерея лопнет, потому что не найдется никого, кто захотел бы для получения дохода что-то вкладывать, все хотят только получать. Он предложил мне десять тысяч экю в год, если я смогу убедить короля продолжить поддерживать лотерею за его счет, — это напомнило мне эпоху, в которую — вот уже семь лет назад — я, прибыв в Париж, сумел убедить весь совет Эколь Милитэр, что выигрыш, в результате, будет бесспорный, — и вот он убеждал меня предпринять такой же шаг.

Знамение ясно говорит, — сказал он, — и не будет суеверием думать, что это добрый гений лотереи вас привел в Берлин именно вчера.

Я смеюсь над его иллюзией и мне его жаль. Я доказываю ему невозможность убедить умного человека, который говорит: «Я боюсь и я не хочу больше бояться». Он просит меня остаться обедать и представляет мне м-м де Кальзабижи. Вот два сюрприза. Первый — что я полагал, что «генерал Ла Мот» еще жива, а второй — что в мадам Кальзабижи я узнаю м-ль Беланже. Я говорю ей обычные комплименты, спрашиваю новости о ее матери, она вздыхает и просит не говорить с ней о ее семье, потому что она ничего не может рассказать, кроме несчастий. Я знал м-м Беланже в Париже, вдовой агента меняльной лавки, у которой была эта дочь, довольно красивая, и, как мне казалось, дела ее шли довольно хорошо. Видя ее замужней и, как кажется, довольной своей судьбой, я ничего не понимаю, но мне это не очень интересно; однако, представив мне на суд плоды творчества своего хорошего повара, мой добрый друг хочет, чтобы я также оценил его лошадей и его элегантную коляску. Он просит меня предложить руку его дорогой супруге в прогулке по парку и остаться ужинать, потому что это его лучшее угощение. У него много работы, послезавтра — тираж.

Едва мы сели в коляску, я спросил у нее, благодаря каким счастливым комбинациям она стала женой моего друга.

— Его жена, — отвечала мне она, — еще жива, и, соответственно, я не имею несчастья быть его женой; но весь Берлин полагает, что я ею являюсь. Со смертью моей матери, вот уже три года, я осталась ни с чем, потому что она существовала на пожизненную пенсию. Не имея никаких родственников, достаточно богатых, чтобы прийти мне на помощь, и не желая прибегнуть к помощи кого-то, кто оказал бы мне ее лишь ценой моей чести, я жила два года на деньги, которые выручала от продажи мебели и вещей, что принадлежали моей бедной матери, поселившись у доброй женщины, которая вышивала на пяльцах и с того жила. Я платила ей сколько-то в месяц и училась ее ремеслу. Я выходила только к мессе и умирала с тоски. Чем меньше у меня оставалось денег, тем более я надеялась на Провидение, но, придя, наконец, к тому, что не осталось у меня ни гроша, я обратилась к г-ну Бреа, генуэзцу, который, как мне казалось, не может меня обмануть. Я просила его подыскать мне работу на хороших условиях в качестве горничной, полагая, что обладаю всеми необходимыми для этого навыками. Он обещал подумать, и пять или шесть дней спустя предложил мне место, за которое я, по его мнению, должна была ухватиться.

Он прочитал мне письмо г-на Кальзабижи, которого я никогда не знала, в котором он поручал ему отправить в Берлин порядочную девушку, хорошего происхождения, воспитанную и достаточно красивую, поскольку намеревается держать ее у себя в качестве своей жены, и жениться на ней по смерти своей супруги, которая, будучи старой, не может прожить еще долго. Поскольку девушка, которую он просит, предположительно не может быть богатой, он распоряжается дать ей пятьдесят луи на сборы и другие пятьдесят — на путешествие из Парижа в Берлин, вместе со служанкой. Г-н Бреа был законным образом извещен г-ном Кальзабижи, что девица, прибыв в Берлин, будет встречена им как его жена, и представлена как таковая всем, кто посещает его дом. Он предоставит ей горничную по ее выбору, у нее будут коляска и лошади, и он приобретет ей гардероб, соответствующий ее статусу и будет давать сколько-то в месяц на булавки, по мере надобности. Он обязуется отпустить ее по прошествии года, если его общество или Берлин ей не понравятся, и в этом случае он дает ей сотню луи, оставив все, что ей дал или сделал по ее выбору. Но если мадемуазель согласится остаться с ним в ожидании времени, когда он на ней женится, он письменно обязуется передать в ее распоряжение 10 000 экю, которые она принесет ему в качестве приданого, став его женой, и, если он умрет до этого, она имеет право взять себе эти 10 000.

На этих прекрасных условиях, — продолжала она мне рассказывать, — г-н Бреа убедил меня покинуть мою родину и подвергаться бесчестию здесь, потому что это правда, что все оказывают мне почести, которые оказывают жене, но не факт, что кто-то не узнает, что я таковой не являюсь. Вот уже шесть месяцев, как я здесь, и шесть месяцев, как я несчастна.

— Несчастны? Разве он не соблюдает условий, которые вы оговорили с г-ном Бреа?

— Он соблюдает их все; но его расшатанное здоровье не позволяет ему надеяться пережить свою жену; и к тому же десять тысяч экю, которые он письменно пообещал мне передать, не могут сойти за наследство в случае его смерти, и я останусь ни с чем, потому что он весь в долгах, и его многочисленные кредиторы заберут его мебель, имея преимущество предо мной. Добавьте к этому, что он мне невыносим как раз потому, что он слишком меня любит. Вы можете меня понять. Он убивает себя на медленном огне, и приводит меня в отчаяние.

— Вы можете, в любом случае, вернуться в Париж через шесть месяцев и делать все, что хотите, оставшись свободной. Вы получите сотню луи и хорошие тряпки.

— Я окажусь обесчещенной, как вернувшись в Париж, так и оставшись здесь. В конце концов, я несчастна, и добрый Бреа тому виной; но я не могу его ругать, потому что он не знал, что его друг здесь имеет только долги. Теперь, когда король забрал свои гарантии, мы предвидим крах лотереи, и Кальзабижи неизбежно становится банкротом.

Поскольку не было ничего преувеличенного в повествовании м-ль Беланже, я должен был согласиться, что ей есть чего опасаться. Я посоветовал ей попытаться продать обязательство на 10 000 экю, которое дал ей Кальзабижи. Ему ничего не стоило на это согласиться. Она сказала мне, что думала об этом, но для этого ей нужен был друг, поскольку она предвидела, что сможет продать его лишь с большой потерей. Я пообещал ей подумать об этом.

За ужином нас было четверо. Четвертым был молодой человек, который служил в Кастеллетто лотереи в Париже и последовал за фортуной Кальзабижи в Брюссель, затем в Берлин. Он показался мне влюбленным в Беланже, но я не думал, что он счастлив. Он держал Кастеллетто и был генеральным секретарем лотереи. На десерт Кальзабижи попросил меня высказать свое мнение на проект, который он написал и который хотел опубликовать, чтобы учредить фонд в два миллиона, который был ему нужен, чтобы поддержать свой кредит. Мадам, впрочем, удалилась, чтобы пойти спать. Эта женщина, которой не могло быть больше двадцати пяти-двадцати шести лет, была создана, чтобы нравиться. Она не блистала умом, но у нее была способность увлекать, то, что в женщине ценится больше, чем ум. Она внушила мне только чувство дружбы своим доверием, и мне этого было довольно.

Проект Кальзабижи был короток и ясен. Он привлекал всех тех, чье богатство было известно публике, не только вложиться в кассу лотереи наличными деньгами, но дать свое имя некоторому фонду, чья платежеспособность при их участии не вызывала сомнений. Если лотерея в своем тираже была близка к убытку, подписчики должны были возмещать потерю покрывая каждый свою расчетную долю, согласно взносу, и в такой же мере они участвовали в прибыли в каждом тираже. Я пообещал ему дать завтра свои мысли письменно. Фонд должен был достигнуть трех миллионов экю. Я покинул его до завтра, до времени обеда.

Вот форма, совершенно отличная от его, которую я придал его проекту:

1) Фонда в один миллион должно было ему быть достаточно.

2) Этот фонд должен быть разделен на десять акций по десять тысяч экю каждая.

3) Каждый акционер должен дать свое имя известному нотариусу, который должен отвечать за платежеспособность акционера.

4) Дивиденды поступают на третий день после каждого тиража.

5) В случае убытка акционер должен восстановить свою акцию, каждый раз заверив это нотариально.

6) Кассир, избранный четырьмя пятыми акционеров, осуществляет контроль за кассиром лотереи, который станет хранителем выручки в наличных деньгах.

7) Билеты оплачиваются назавтра после тиража.

8) Накануне тиража кассир лотереи должен сосчитать выручку перед кассиром акционеров и запереть кассу под три различных ключа, из которых один остается у него, второй, у второго кассира, и третий — у генерального директора лотереи.

9) Единственные выигрыши, которые допускают держатели лотереи, могут быть лишь простые, двойные и тройные, и исключаются четверные выигрыши, которые приводят лотерею к слишком большим потерям.

10) Нельзя играть ни в двойном, ни в тройном, ни в одинарном разряде более чем на экю и менее чем на четыре гросса, и за двадцать четыре часа до тиража прекращается любая продажа.

11) Десятая часть выручки принадлежит Кальзабижи, генеральному директору лотереи, но все расходы на ее содержание ложатся на него же.

12) Он имеет право на две акции, не нуждаясь в том, чтобы нотариус подтвердил его платежеспособность.

Когда Кальзабижи прочел мой проект, я увидел по его лицу, что он ему не понравился, но я предупредил его, что он не найдет акционеров иначе чем на этих условиях, либо еще на худших.

Он свел лотерею к роду бириби; его шикарный образ жизни не нравился, знали, что он все время делает долги, и король не мог не опасаться, что в тот или другой раз произойдет некоторое мошенничество, несмотря на то, что он держал там своего контролера, который знал состояние платежей.

Состоялся последний тираж под покровительством короля, и номера, вышедшие из колеса фортуны, развеселили весь город. Лотерея потеряла, после всех расчетов, двадцать тысяч экю, и король Пруссии отправил проигравших к своему личному советнику Кальзабижи. Сказали, что ему принесли новость об этой потере, он громко рассмеялся, говоря, что ожидал этого, и поздравляя себя с тем, что удар не настолько тяжелый, как мог бы быть.

Я счел своим долгом прийти поужинать с директором, чтобы высказать ему сочувствие. Я застал его в подавленном состоянии. Он предавался грустным размышлениям, весьма, однако, оправданным, что этот неудачный тираж увеличит трудности в поиске богатых, расположенных участвовать в фондах лотереи. Это был первый раз, когда лотерея проиграла, и он привел к весьма плохим последствиям.

Кальзабижи не потерял, однако, куража, и на следующий день стал предпринимать демарши, извещая через печать публику, что расчетные бюро лотереи останутся закрыты вплоть до того времени, когда будут образованы новые фонды для обеспечения надежности всех тех, кто продолжит рисковать своими деньгами.

Глава IV

Милорд Кейт. Встреча с королем Пруссии в саду Сан-Суси. Моя беседа с этим монархом. Денис. Маленькие померанцы. Ламберт. Я еду в Митау. Мой превосходный прием при дворе и моя административная экскурсия.

На пятый день после моего прибытия в Берлин я представился милорду маршалу, которого после смерти его брата звали Кейт. Последний раз я видел его в Лондоне, вернувшегося из Шотландии, где его вновь вводили во владение своими поместьями, которые были у него конфискованы, когда он последовал за королем Яковом. Король Пруссии, обладая влиянием, смог обеспечить ему эту милость. Он жил теперь в Берлине, отдыхая на лаврах, наслаждаясь миром, признательный королю и ни во что более не вмешивающийся, в возрасте восьмидесяти лет.

Простой в обращении, каким он был и всегда, он сказал мне, что рад снова меня видеть, спросив сразу, проездом ли я в Берлине или собираюсь остановиться здесь на некоторое время. Мои превратности были ему отчасти известны, я сказал ему, что охотно задержался бы здесь, если король, дав мне какое-то дело, отвечающее моим малым способностям, захотел бы меня оставить. Но когда я попросил у него для этого его протекции, он сказал, что, попросив короля за меня, он принесет мне более вреда, чем пользы. Претендуя на хорошее знание людей, он любил судить о них по самому себе, и часто случалось, что он находил достоинство там, где никто не мог и представить, и наоборот. Он посоветовал мне написать ему, что я хотел бы иметь честь с ним говорить.

— Когда вы будете с ним говорить, — сказал мне милорд, — вы сможете сказать ему, между прочим, что вы меня знаете, и тогда, полагаю, он меня о вас спросит, и, полагаю, то, что я скажу, вам не повредит.

— Мне, незнакомцу, писать королю, с которым у меня не было никаких отношений! Мне бы это и в голову не пришло.

— Разве вы не хотите с ним поговорить? Вот вам и отношение. Ваше письмо должно содержать только ваше желание.

— А он мне ответит?

— Не сомневайтесь. Он отвечает всем. Он напишет вам, где и в котором часу ему угодно будет вас принять. Сделайте это. Его Величество сейчас в Сан-Суси. Мне интересно будет знать, как будет протекать ваш разговор с этим монархом, который, как вы видите, внушает всем уважение.

Я не стал откладывать дело ни на день. Я написал королю в самом простом, хотя и весьма уважительном стиле. Я спросил, когда и где я мог бы представиться Его Величеству, и подписался «Венецианец», пометив письмо гостиницей, где я остановился. Через день я получил письмо, написанное рукой секретаря, но подписанное «Федерик». В нем было написано, что король получил мое письмо, и что было приказано сообщить мне, что Его Величество будет в парке Сан-Суси в четыре часа.

Я пришел туда в три, одетый в черное. Я вошел через маленькую дверь во двор замка и не увидел никого, ни стражи, ни портье, ни лакея. Везде царила тишина. Я поднялся по короткой лестнице, открыл дверь и очутился в картинной галерее. Человек, который был там хранителем, предложил мне помочь, но я поблагодарил его, сказав, что я ожидаю короля, который написал мне, что будет в саду.

— Он, — сказали мне, — на своем маленьком концерте, где играет на флейте, как обычно каждый день перед обедом. Он назвал вам время?

— Да, в четыре часа. Может быть, он забыл.

— Король никогда не забывает. Он спустится в четыре часа, и вам стоит пойти ждать его в саду.

Я пошел туда и некоторое время спустя увидел его, следующего со своим чтецом Кат и с красивым спаниелем. Как только он увидел меня, он подошел и, сдвинув свою старую шляпу игривым жестом и назвав меня по имени, спросил пугающим тоном, чего я от него хочу. Удивленный таким приемом, я остался недвижим, смотрел на него и ничего не отвечал.

— Ну что ж! Говорите же. Вы тот, что мне писали?

— Да, сир; но я больше не помню ничего. Я полагал, что величие короля меня не ослепит. Больше со мной такого не случится. Милорд маршал должен был меня предупредить.

— Значит, он вас знает? Прогуляемся. О чем хотите вы со мной говорить? Что скажете об этом саде?

В то же самое время, как он спросил меня, о чем я хотел с ним говорить, он приказал мне говорить с ним о его саде. Я отвечу на второе, что ничего не понимаю в садах; но королю, который предполагает во мне знатока, покажется, что я ему возражаю. Идя на риск, что выкажу ему дурной вкус, я ответил, что нахожу сад превосходным.

— Но, — говорит он, — сады Версаля намного красивей.

— Без сомнения, сир, хотя это происходит вследствие наличия водных источников.

— Это правда; но то, что здесь нет воды — это не по моей вине. Я потратил три сотни тысяч экю напрасно в попытках провести сюда воду.

— Три сотни тысяч экю? Если Ваше Величество потратили на это такую сумму, вода должна была бы здесь быть.

— Ах! Я вижу, вы сведущи в гидравлике.

Следовало ли ему сказать, что он ошибается? Я боялся, что это ему не понравится. Я опустил голову. Это означало ни да ни нет. Но король не старался, слава богу, продолжить со мной разговор об этой науке, в которой я ничего не понимал. Не останавливаясь ни на минуту, он спросил у меня, каковы силы республики Венеции на море в случае войны.

— Двадцать высокобортных кораблей, ваше величество, и большое количество галер.

— А наземных войск?

— Семьдесят тысяч человек, сир, всех родов войск, при наборе по одному человеку с селения.

— Это неправда. Вы, очевидно, хотите меня насмешить, рассказывая эти басни. Но вы, очевидно, финансист. Скажите, что вы думаете о налогах.

Это был первый разговор, что я вел с королем. Обратив внимание на его стиль, его дурачества, его быстрые перескакивания с предмета на предмет, я решил, что призван играть сцену итальянской комедии импровизаций, где, если актер запинается, партер его освистывает. Так что я отвечал гордому королю с надменной гримасой финансиста, дающего понять, что я вполне могу говорить с ним о теории налогов.

— Это то, чего бы я хотел, потому что практика вас не касается.

— Есть три вида налогов по отношению к их эффекту, один из которых разорителен, второй, к сожалению, необходим, и третий — всегда превосходен.

— Мне это нравится. Продолжайте.

— Налог королевский разорителен, необходимый — это военный, превосходный — это народный.

— Что это все значит?

Мне приходилось пуститься в длинные рассуждения, потому что я придумывал.

— Королевский налог, сир, это тот, который монарх собирает со своих подданных, только чтобы пополнить свои сундуки.

— И он разорителен, говорите вы.

— Без сомнения, сир, потому что он разоряет циркуляцию средств — душу коммерции и поддержку государства.

— Однако вы считаете военный налог необходимым.

— Но к несчастью, потому что война, без сомненья, — несчастье.

— Это может быть. И народный?

— Всегда превосходен, потому что король берет его со своих подданных одной рукой и возвращает в их пользование другой с помощью полезных предприятий и установлений, направленных на то, чтобы увеличить их благосостояние.

— Вы знаете, без сомнения, Кальзабижи?

— Я должен его знать, сир. Семь лет назад мы учредили в Париже генуэзскую лотерею.

— И к какой категории отнесете вы этот налог, коль скоро вы полагаете, что это один из них?

— Да, сир. Это налог превосходного вида, если король предназначает доход от него на то, чтобы поддержать некое полезное установление.

— Но король может здесь и проиграть.

— Один раз из десяти.

— Это достоверный расчет?

— Достоверный, сир, как все политические расчеты.

— Они часто оказываются ошибочными.

— Прошу прощения у Вашего Величества. Они никогда не таковы, если Бог соблюдает нейтралитет.

— Возможно, я думаю так же, как и вы, относительно моральных расчетов, но мне не нравится ваша генуэзская лотерея. Я смотрю на нее как на мошенничество, и я ее не желаю, даже если буду убежден в физической невозможности для себя в ней проиграть.

— Ваше Величество мыслит здесь мудро, потому что невежественный народ станет в нее играть, только вовлекаемый ошибочным доверием.

После этого диалога, который, в сущности, составил только честь уму этого просвещенного монарха, он немного задержался, но не прервал меня. Он вошел в перистиль за двойной оградой и остановился передо мной, оглядывая меня с ног до головы и с головы до ног, затем, немного подумав, сказал:

— Вы очень красивый мужчина.

— Возможно, сир, что после долгих научных изысканий Ваше Величество смогло увидеть во мне одно из наименее значительных качеств, которыми блистают ваши гренадеры.

После ласковой улыбки он сказал, что, поскольку лорд маршал Кейт меня знает, он поговорит с ним обо мне, потом он приветствовал меня, приподняв свою шляпу, которую он никогда не снимал ни перед кем, с самой большой вежливостью.

Три или четыре дня спустя милорд маршал передал мне добрую весть, что я понравился королю, и что Его Величество сказал ему, что он подумает поручить мне кое-что. Любопытствуя узнать, в какой области он меня использует, и не желая торопить события, я решил ждать. Когда я не ужинал у Кальзабижи, мне доставляли истинное удовольствие общество барона Трейдена за столом у моей хозяйки и, поскольку стояла прекрасная погода, прогулка в парке давала мне возможность приятно провести день.

Кальзабиджи не замедлил получить позволение короля пускать свою лотерею за счет кого он хочет, выплачивая ему по шесть тысяч экю авансом за каждый тираж, и он снова открыл свои обменные бюро, смело известив публику, что лотерея пойдет за его счет. Он был счастлив. Его дискредитация не помешала публике играть в лотерею, и с таким наплывом желающих, что выручка принесла ему доход почти в сто тысяч экю, что позволило ему выплатить добрую часть своих долгов, и он забрал у своей любовницы обязательство, которое он ей дал, на десять тысяч экю, выдав ей эту сумму бумагами. Еврей Эфраим принял их, обратив в ее капитал, и выплачивал ей доход в шесть процентов годовых.

Кальзабижи после этого удачного тиража не имел трудностей найти гарантов на миллион, разделенный на тысячу акций, и лотерея шла своим чередом два или три года без всяких затруднений; но этот человек стал, тем не менее, банкротом и уехал умирать в Италию. Его любовница вышла замуж и вернулась в Париж.

В эти дни герцогиня Брюнсвик, сестра короля, приехала к нему с визитом вместе со своей дочерью, на которой год спустя женился наследный принц. По этому случаю король приехал в Берлин, где для него дали итальянскую оперу в маленьком театре Шарлоттенбурга. Я увидел в тот день короля Прусского, одетого по-придворному, в одежду из люстрина с золотым шитьем и с черными чулками. Его фигура была весьма комична. Он вошел в залу спектакля со шляпой в руке, поддерживая свою сестру под руку и привлекая к себе всеобщее внимание, потому что только старики могли помнить его появляющимся на публике без униформы и без сапог. Но в этом спектакле больше всего меня поразило — видеть танец знаменитой Денис. Я не знал, что она находится на службе у короля, и, имея за собой весьма долгий срок знакомства с нею, решил нанести ей визит в Берлине на следующий день.

Когда мне было двенадцать лет, моя мать, собираясь уезжать в Саксонию, вызвала меня в Венецию на несколько дней вместе с моим добрым доктором Гоцци. В комедии, больше всего меня поразила девочка восьми лет, которая в конце пьесы танцевала менуэт с очаровательной грацией. Эта девочка, отцом которой был актер, игравший роль Панталоне, очаровала меня до такой степени, что я после спектакля зашел в ложу, где она переодевалась, чтобы высказать ей свои комплименты. Я был одет аббатом, и видел, что она очень удивилась, когда ее отец сказал ей встать, чтобы меня поцеловать. Она проделала это с отличной грацией, и я был очень неловок. Но настолько полон счастья, что не смог удержаться, чтобы не взять из рук торговки украшениями, которая была там, маленькое колечко, которое девочка сочла красивым, но слишком дорогим, и не сделать ей подарок. Она снова подошла меня поцеловать с выражением благодарности на лице. Я заплатил торговке цехин, который стоило кольцо, и пошел к моему доктору, который ждал меня в ложе. Мое сердце было достойно жалости, потому что цехин, который я дал за кольцо, принадлежал доктору, моему учителю, и, несмотря на то, что я чувствовал себя влюбленным до беспамятства в красивую дочку Панталоне, я с еще большей силой ощущал, что сделал глупость во всех отношениях, как потому, что распорядился деньгами, мне не принадлежащими, так и потому, что потратил их как дурак, получив за них всего только один поцелуй. Будучи обязанным назавтра дать отчет доктору о его цехине, и не зная, где его одолжить, я провел очень беспокойную ночь, но назавтра все было раскрыто, и именно моя мать отдала цехин моему учителю; однако я еще сегодня смеюсь, когда вспоминаю о том стыде, который испытал тогда. Та же торговка, которая продала мне кольцо в театре, пришла к нам в час, когда мы обедали. Показывая украшения, которые иные находили слишком дорогими, она стала меня хвалить, говоря, что я не счел слишком дорогим кольцо, которое подарил Панталонсине (дочке Панталоне). Этого было достаточно, чтобы меня разоблачили. Я думал, что все кончено, просил прощения и сказал, что это любовь заставила меня совершить эту ошибку, заверив мать, что это было в первый и последний раз. При слове «любовь» все стали смеяться и столь жестоко насмехаться надо мной, что я точно решил, что это будет в последний раз; но, вспоминая о Жанетте, я вздыхал; ее так звали, потому что она была крестницей моей матери.

Дав мне цехин, она спросила, хочу ли я, чтобы она пригласила девочку на ужин, но моя бабушка воспротивилась, и я был ей благодарен. На следующий день я вернулся в Падую вместе с моим учителем, и там Беттина легко заставила меня забыть Панталонсину.

После этого приключения я больше ее не видел, вплоть до этого момента в Шарлоттенбурге. Прошло двадцать семь лет. Ей должно было быть тридцать пять лет. Если бы я не знал ее имени, я бы ее не узнал, так как в восемь лет ее черты еще не сформировались. Мне не терпелось увидеться с ней в ее комнате с глазу на глаз и узнать, помнит ли она эту историю, потому что я считал невероятным, чтобы она могла меня узнать. Я спросил, есть ли с ней ее муж Денис, и мне ответили, что король приказал его выслать, потому что тот дурно о нем отозвался.

На следующий день я велел отвести меня к ней, сказал о себе доложить, и она приняла меня вежливо, сказав, однако, что не думает, что имела удовольствия меня когда либо видеть.

Однако постепенно я стал вызывать в ней все больший интерес, когда стал говорить о ее семье, ее детстве и ее таланте, с которым она очаровывала Венецию, танцуя менуэт; она прервала меня, говоря, что ей тогда было только шесть лет, и я ответил, что ей и не могло быть больше, потому что мне было также десять, когда я влюбился в нее.

— Не знаю, говорить ли вам, но я никогда не забывал, — сказал я ей, — тот поцелуй, который вы мне дали по приказу вашего отца за маленький подарок, что я вам сделал.

— Подождите. Вы дали мне кольцо. Вы были одеты аббатом. Я тем более никогда вас не забывала. Возможно ли, что это были вы?

— Это я.

— Мне это необычайно приятно. Но, если я вас не узнала, невозможно также, чтобы вы узнали меня.

— Разумеется, потому что, если бы мне не сказали ваше имя, я бы не подумал о вас.

— За двадцать лет, друг мой, лицо меняется.

— Добавьте также, что в шесть физиономия еще не сформировалась.

— Вы можете быть хорошим свидетелем, что мне только двадцать шесть лет, несмотря на то, что злые люди дают мне на десять лет больше.

— Пусть говорят. Вы в расцвете ваших лет и созданы для любви; и я чувствую себя счастливейшим из людей, что мне удалось сказать вам, что вы были первая, кто внушил моему сердцу любовное чувство.

От этих разговоров мы растрогались, но опыт научил нас обоих, что следует остановиться на этом и разойтись.

Денис, еще молодая, прекрасная и свежая, уменьшала свой возраст на десять лет; она знала, что я это знаю, но, несмотря на это, желала, чтобы я это подтверждал, и она бы меня возненавидела, если бы я, как последний дурак, вздумал доказывать ей правду, которую, впрочем, она знала и сама. Ее не заботило, что я думаю по этому поводу. Может даже быть, что она полагала, что я должен быть ей благодарен за то, что, благодаря вполне простительному заблуждению, она позволила мне скинуть себе десяток лет, как и ей, и выказывала себя готовой послужить этому случайным свидетелем. Меня это не заботило. Уменьшение возраста — это особенность, свойственная женщинам театра, в основном, из-за того, что они знают, что, несмотря на весь их талант, публика ими пренебрегает, когда узнает, что они стары.

Сочтя за весьма добрый знак прекрасную искренность, с которой она сделала меня соучастником своей слабости, я не сомневался в ее добром отношении к моим любовным чувствам, и в том, что она не заставит меня вздыхать долгое время. Она показала мне весь свой дом, и видя, что она устроена со всех точек зрения с большой элегантностью, я спросил, есть ли у нее друг, и она ответила с улыбкой, что весь Берлин об этом знает, но все ошибаются в основных качествах этого друга, потому что он ей скорее отец, чем любовник.

— Вы заслуживаете, однако, настоящего друга, и мне кажется невозможным, чтобы вы могли без такого обходиться.

— Уверяю вас, я об этом не беспокоюсь. Со мной случаются судороги, которые составляют несчастие моей жизни. Я хотела ехать в Тёплиц на воды, где, как меня заверили, я выздоровею, но король отказал мне в разрешении; однако я выберусь туда в будущем году.

Она видела, что я загорелся, и, мне кажется, ей нравилась моя сдержанность; я спросил у нее, не могут ли ей не понравиться мои частые визиты. Она ответила мне, смеясь, что если меня это не напрягает, она может назваться моей племянницей или кузиной. Я ответил ей без смеха, что это может быть и правдой, и что она может быть моей сестрой. Основания для такой возможности, заставив нас говорить о дружбе, которую ее отец испытывал по отношению к моей матери, привели нас к ласкам, которые вполне допустимы между родственниками. Я откланялся, когда почувствовал, что они могут завести меня слишком далеко. Она спросила, провожая меня до самой лестницы, не хотел бы я отобедать с ней завтра. Я согласился. Вернувшись в свою гостиницу весь в огне, я думал о поворотах судьбы и, в конце размышлений решил, что должен уплатить мой долг Высшему Провидению, согласившись с самим собой, что родился счастливым.

Я явился назавтра к Денис, когда вся приглашенная компания была уже там. Первый, кто бросился мне на шею, был молодой танцор по имени Обри, которого я знал в Париже фигурантом оперы, затем в Венеции первым танцором серьезных танцев, и достаточно знаменитым, чтобы быть любовником одной из первых дам и в то же время миньоном ее мужа, который без этого не простил бы своей жене, что стал его соперником. Обри играл в эту игру с ними и зашел в ней так далеко, что спал между ними обоими. Государственные инквизиторы в начале поста отправили его в Триест. Десять лет спустя я встречаю его у Денис, где он представляет мне свою жену, танцовщицу, как и он, которую зовут Ла Сантина, на которой он женился в Петербурге, откуда они приехали, чтобы провести зиму в Париже. После взаимных приветствий с Обри я вижу подошедшего ко мне толстого мужчину, который сказал мне, что мы были друзьями двадцать пять лет назад, но были столь молоды, что не можем друг друга узнать.

— Мы были знакомы в Падуе, — говорит он, — у доктора Гоцци, и я Жозеф да Лольо.

— Я помню. Вы были приглашены на службу императрицы России в качестве высококвалифицированного исполнителя на виолончели.

— Точно. Я возвращаюсь теперь на родину, чтобы больше ее не покидать; и вот представляю вам свою жену. Она родилась в Петербурге и она дочь знаменитого профессора скрипки Мадониса. Через восемь дней я буду в Дрездене, где устрою себе праздник, обняв м-м Казанова, вашу мать.

Я был очарован, оказавшись в этой прекрасной компании, но видел, что воспоминания двадцатипятилетней давности не нравятся моей очаровательной м-м Денис. Повернув разговор в сторону событий в Петербурге, в результате которых взошла на трон великая Екатерина, да Лольо сказал нам, что, будучи слегка замешан в заговоре, он решил принять разумное решение просить отставки, но он стал достаточно богат, чтобы иметь возможность провести остаток дней у себя на родине, ни в ком не нуждаясь.

Денис сказала нам, что всего десять-двенадцать дней, как ей представили одного пьемонтца по имени Одар, который также покинул Петербург, после того, как держал в руках нити всего заговора. Царствующая императрица приказала ему уехать, подарив сто тысяч рублей.

Этот человек направился купить землю в Пьемонте, полагая жить там долго и спокойно, будучи в возрасте всего сорока пяти лет, но он выбрал плохое место. Два или три года спустя молния влетела в его комнату и убила его. Если этот удар был нанесен ему всемогущей и невидимой рукой, то не был ли это гений-защитник Российской империи, который захотел отомстить за смерть императора Петра III. Если бы несчастный монарх, однако, был жив и правил, это привело бы к тысяче несчастий.

Екатерина, его супруга, отправила, хорошо вознаградив, всех иностранцев, которые помогли ей свергнуть своего мужа, своего врага, врага ее сына и всей русской нации; и она была благодарна по отношению ко всем русским, которые протянули ей руку помощи, чтобы удержать на троне. Она отправила путешествовать всех знатных людей, кто имел основания не любить эту революцию.

Да Лольо и его красивая жена заставили меня думать о том, чтобы направиться в Россию, если король Прусский не найдет мне применения, как я хотел. Они уверили меня, что я составлю там свою судьбу, и дали мне хорошие рекомендательные письма.

После их отъезда из Берлина я стал нежным другом Денис. Наша близость началась после ужина, по случаю конвульсий, которые с ней случились и длились всю ночь. Я провел эту ночь у ее изголовья, и на следующий день я получил истинное вознаграждение, которого заслуживало двадцатишестилетнее постоянство. Наши любовные отношения продолжались вплоть до моего отъезда из Берлина. Шесть лет спустя я возобновил их во Флоренции, и я поговорю о них, когда мы там будем.

Несколько дней спустя после отъезда да Лольо она доставила мне удовольствие отвезти меня в Потсдам, чтобы показать все, что стоило там посмотреть. Никто не мог ничего возразить против нашей связи, потому что она всем говорила, что я ее дядя, и я все время называл ее дорогой племянницей. Генерал, ее друг, в этом не сомневался, или делал вид.

В Потсдаме мы видели на параде короля, командующего своим первым батальоном, в котором все солдаты имели в своих штанах накладные карманы с золотыми часами. Король таким образом вознаграждал их за смелость, которую они проявляли, подчиняясь ему, как Цезарь в Вифинии подчинялся Никомеду. Из этого не делали тайны.

Комната, где мы спали в гостинице, где мы жили, была расположена напротив коридора, по которому король проходил, когда покидал замок. Створки окон были закрыты, и наша хозяйка объяснила почему. Она сказала, что Реджиана, очень красивая танцовщица, жила в той же комнате, что и мы сейчас, и когда король, проходя утром, увидел ее совершенно голой, он приказал, чтобы закрывали ее окна; прошло уже четыре года, как это случилось, но их никогда не открывали. Он испугался ее очарования. Его величество, после своих амуров с Барбариной, стал совершенно негативен по отношению к этому. Мы увидели впоследствии, в комнате, где король спал, портрет этой девушки, портрет Кошуа, сестры той комедиантки, на которой женился маркиз д'Арженс, и императрицы Марии-Терезии, когда она еще была девушкой, в которую желание стать императором сделало его влюбленным.

После того, как мы полюбовались красотой и элегантностью апартаментов замка, было удивительно видеть, как живет он сам. Мы увидели маленькую кровать позади ширмы в углу комнаты. Никакой домашней одежды, никаких домашних туфель; слуга, который был там, показал нам ночной колпак, который король надевал, когда бывал простужен, сохраняя обычно и свою шляпу, что должно было быть неудобно. В той же комнате я увидел стол перед канапе, где у него было все, что нужно для письма, и тетради, наполовину обгорелые; он сказал нам, что это была история последней войны, и что инцидент, когда загорелись его тетради, настолько не понравился Его Величеству, что он забросил свою работу. Но он, должно быть, снова взялся за нее, потому что после его смерти она появилась в публике, но ее не оценили.

Пять или шесть недель спустя после короткого разговора, что я имел с этим знаменитым королем, милорд маршал мне сказал, что предлагает мне место гувернера в новом корпусе благородных кадет — померанцев, который он собирается учредить. Их число определено в пятнадцать человек, он хотел дать им пятерых гувернеров; таким образом, у каждого гувернера будет три кадета, шестьсот экю оклада и общий стол со своими воспитанниками. Шестьсот экю нужны будут этому счастливому гувернеру на то, чтобы одеться. Его единственной обязанностью будет сопровождать их повсюду, также и ко двору в дни приема, одетым в одежду с галунами. Я должен был определиться как можно быстрее, потому что четыре других были уже найдены, и король не любил ждать. Я спросил у милорда, где находится этот коллеж, чтобы посмотреть его местоположение, и обещал ему дать ответ не позднее, чем послезавтра. Мне необходимо было все мое хладнокровие, которое, однако, не в моем характере, чтобы удержаться от смеха при этом странном предложении от человека, впрочем, такого умного. Но мое удивление еще более возросло, когда я увидел обиталище этих пятнадцати благородных юношей из богатой Померании. Я увидел три или четыре залы почти без мебели, несколько комнат, в которых стояла только бедная кровать, стол и два деревянных стула, и юных кадетов, всех двенадцати-тринадцати лет, плохо причесанных и плохо одетых в униформу, всех с физиономиями крестьян. Я увидел их всех вместе, с их гувернерами, которые показались мне их слугами, и которые меня внимательно разглядывали, не смея предположить, что я тот их товарищ, которого они ожидают. В тот момент, когда я собрался уйти, один из гувернеров высунул голову в окно и сказал:

— Вот едет король на лошади.

Е.В. поднялся вместе со своим другом К. Исилиусом, и пошел все проверять. Он меня видел и не сказал мне ни слова. На мне был бриллиантовый крест моего ордена на цепи и элегантный наряд из тафты. Но руки у меня опустились, когда я увидел великого Фридриха в гневе, заметившего ночной горшок, стоящий у кровати кадета, который являл глазам любопытного затвердевший осадок, который должен был источать вонь.

— Чья это кровать? — спросил король.

— Моя, сир, — ответил ему один кадет.

— Очень хорошо, но я не с вами хочу говорить. Где ваш гувернер?

Этот счастливец предстал перед ним и монарх, назвав его хамом, хорошенько намылил ему голову. Единственная милость, что он ему сделал, была та, что он изволил ему сказать, что в его распоряжении есть слуга и в его обязанности входит следить за чистотой.

Увидев эту суровую сцену, я потихоньку отошел и направился к милорду маршалу, поспешая поблагодарить его за прекрасную судьбу, которую приготовило мне небо при его посредничестве. Он должен был рассмеяться, когда я в деталях рассказал ему обо всем увиденном, и сказать, что я прав, отказываясь от такого поприща; но он сказал мне также, что я должен пойти поблагодарить короля, прежде чем покинуть Берлин. Он взялся, однако, сам сказать Е. В., что эта должность мне не подходит. Я сказал милорду, что думаю отправиться в Россию; и стал всерьез готовиться к этому путешествию. Барон Трейден добавил мне смелости, пообещав рекомендовать меня герцогине Курляндской, своей сестре, и я написал г-ну де Брагадин, чтобы тот дал мне рекомендацию к банкиру в Петербурге, который мог бы платить мне каждый месяц сумму, достаточную для проживания там без особых забот.

Приличия требовали, чтобы я ехал туда со своим слугой, фортуна предоставила мне одного, когда я занялся поисками. Молодой лотарингец явился к Рюфин, неся в руке весь свой багаж. Он сказал, что его зовут Ламберт, что он только что прибыл в Берлин и что он хочет у нее поселиться.

— Пожалуйста, сударь, но вы мне будете платить день в день.

— Мадам, у меня нет и су; но я получу, когда напишу, где я.

— Месье, я не могу поселить вас.

Видя, что он уходит огорченный, я сказал ему, что заплачу за него за сегодня, и спросил, что у него в его мешке.

— Две рубашки, — ответил он, — и штук двадцать книг по математике.

Я отвел его в мою комнату и, найдя его достаточно хорошо образованным, спросил, каким образом он дошел до того состояния, в котором находится.

— В Страсбурге, — ответил он, — кадет такого-то полка дал мне пощечину в кафе. На следующий день я нашел его в его комнате и убил наповал. Затем я вернулся в комнату, которую занимал, взял свои книги и рубашки в этот мешок и покинул город, имея в кармане только два су. Я шел пешком, и мне хватило денег до сегодняшнего утра. Завтра я напишу в Люневиль, где живет моя мать, и я уверен, что она вышлет мне денег. Я рассчитываю пойти здесь на службу в инженерный корпус, так как полагаю, что могу быть полезен в этой области, а в крайнем случае пойду в солдаты.

Я сказал, что велю дать ему маленькое помещение для слуг, и дам денег на пропитание, до той поры, пока не придет помощь от матери, как он надеется. Он поцеловал мне руку.

Я не думал, что он обманщик, так как он заикался; но тем не менее я сразу написал в Страсбург г-ну де Соанбургу, чтобы узнать, по правде ли случился тот факт, о котором он мне рассказал.

На следующий день я поговорил с офицером из инженерного корпуса, который сказал, что молодых людей, хорошо образованных, в его полку так много, что их больше не принимают, по крайней мере если они не соглашаются выполнять службу солдат. Мне показалось обидным, что этот мальчик будет вынужден пойти на такое. Я начал с того, что провел с ним несколько часов с циркулем и линейкой в руках, и нашел его ученым; я задумал взять его с собой в Петербург и сказал ему об этом. Он ответил, что будет счастлив, и что он будет служить мне в путешествии в качестве кого хочу. Он плохо говорил по-французски, но поскольку он был лотарингец, я не удивлялся; но поразило меня то, что он не только не знал ни слова на латыни, но когда он писал письмо под мою диктовку, орфография его страдала в каждом слове. Видя, что я смеюсь, он не казался пристыженным. Он говорил, что, учась в школе, он старался овладеть только геометрией и математикой, радуясь, что утомительная грамматика не имеет ничего общего с этими науками. Но этот мальчик, дока в области анализа, был невежествен также и в других областях знания. Он не имел никакого представления о мире и во всех своих манерах и ухватках не отличался совершенно от настоящего крестьянина.

Десять-двенадцать дней спустя г-н де Соанбург написал мне из Страсбурга, что Ламберт никому не известен, и что нет такого кадета полка, которого я ему назвал, ни убитого, ни раненого. Когда я показал ему это письмо, чтобы спросить по поводу его выдумки, он ответил, что, желая стать военным, он счел необходимым создать впечатление о себе как о бравом человеке, и что я должен его извинить, как и в том, что он рассказал о матери, которая должна прислать ему денег. Он ничего не ждет оттуда, и он заверил меня, что будет мне верен и никогда меня не обманет. Я посмеялся над ним и сказал, что мы уезжаем через пять или шесть дней.

Я направился в Потсдам вместе с бароном Бодиссоном, венецианцем, который хотел продать королю полотно Андреа дель Сарто, чтобы увидеться также с Е. В., как мне посоветовал лорд маршал.

Я увидел его на параде, прогуливающегося пешком. Едва он меня увидел, он подошел ко мне, чтобы спросить, когда я рассчитываю отбыть в Петербург.

— Через пять-шесть дней, сир, если В. В. мне позволит.

— Доброго пути. Но на что вы надеетесь в этой стране?

— На то же, на что и здесь, сир — понравиться правителю.

— Вы рекомендованы императрице?

— Нет, сир. Я рекомендован только банкиру.

— На самом деле, это гораздо лучше. Если будете возвращаться через Берлин, вы доставите мне удовольствие, рассказав об этой стране. Прощайте.

Вот два разговора, которые у меня были с этим великим королем, которого я больше не увидел. Попрощавшись со всеми моими знакомыми и получив от Барона Трейдена письмо к г-ну Кайзерлинг, великому канцлеру в Миттау, в которое было вложено письмо м-м герцогине, я провел последний вечер с нежной Денис, которая купила мою почтовую коляску. Я отбыл с двумя сотнями дукатов в кармане, которых мне должно было бы хватить до конца моего путешествия, если бы я не потерял половину в Данциге в маленькой вечеринке с юными торговками. Это небольшое несчастье помешало мне провести несколько дней в Кенигсберге, где я был рекомендован фельдмаршалу Лехвальду, который был там губернатором. Я оставался там только день, чтобы иметь честь отобедать с любезным стариком, который дал мне письмо в Ригу к генералу Войякофф.

Имея достаточно денег, чтобы прибыть в Миттау барином, я нанял четырехместную коляску с шестеркой лошадей и прибыл в Мемель с Ламбертом, который только и делал что спал во все время путешествия. В гостинице я встретил флорентийку-виртуозку по имени Бригонци, которая осыпала меня ласками, говоря, что я ее любил, когда был еще ребенком и аббатом. Она рассказывала об обстоятельствах, которые доказывали, что это вполне возможно, но я никак не мог вспомнить ее лицо. Я снова увидел ее во Флоренции в то же время, как встретил там Денис, которая у нее жила.

На следующий день после моего выезда из Мемеля, ближе к полудню, одинокий человек посреди равнины, которого я принял сначала за еврея, сказал мне, что я нахожусь на участке местности, принадлежащей Польше, и что я должен платить за некоторые товары, которые у меня могут быть; я сказал ему, что у меня нет товаров, и он ответил, что должен меня досмотреть. Я ответил, что он сошел с ума, и велел кучеру двигать дальше. Еврей схватил лошадей под уздцы, кучер не посмел воспользоваться своим кнутом, я сошел с тростью и с пистолетом в руке и, получив несколько ударов, он отстал, но во время потасовки мой спутник не проявил никакого желания выйти из коляски. Он сказал мне, что не хотел, чтобы еврей мог сказать, что нас было двое против одного.

Я прибыл в Миттау через два дня после этого происшествия и направился поселиться напротив замка. У меня в кошельке оставалось только три дуката.

На следующий день в девять часов я направился к г-ну де Кайзерлинг, который, прочтя письмо барона Трейден, представил меня мадам своей супруге и оставил меня там, чтобы пойти ко двору отнести м-м герцогине письмо ее боата.

М-м де Кайзерлинг велела горничной, польке необычайной красоты, принести мне чашку шоколада. Та стояла передо мной, с блюдцем в руке, с опущенными глазами, как если бы она хотела предоставить мне возможность полюбоваться ее рекой красотой. Тут мне пришел в голову каприз, которому я не мог воспротивиться. Я быстро достал из кармана мои три единственные дуката и, возвращая ей на блюдце чашку, положил и три дуката и продолжал отвечать мадам на ее расспросы по поводу Берлина.

Полчаса спустя вернулся канцлер, чтобы сказать, что герцогиня не может сейчас меня принять, но что она приглашает меня на ужин и на бал. Я уклонился от бала, сказав, — что было правдой — что у меня есть только летняя одежда и одежда черная. Это было начало октября, и было холодно. Канцлер вернулся ко двору, и я отправился в гостиницу.

Полчаса спустя пришел камергер приветствовать меня от имени Ее Высочества и сказать, что бал будет в масках и что я могу, соответственно, явиться в домино. Его можно купить у евреев.

— Бал, — сказал мне он, — будет пышный, но фурьеры двора направились оповестить всю знать, что все будут в масках из-за иностранца, который, будучи в Миттау проездом, отправил вперед свои чемоданы.

Я ответил, что огорчен что явился причиной этого изменения, но он заверил меня, что, наоборот, маскированный бал более свободный и более во вкусах страны. Назвав мне время, он ушел.

Поскольку монета Пруссии не имеет хождения в России, еврей явился ко мне, чтобы спросить, есть ли у меня фредерики, предлагая дать мне в обмен дукаты без всякой потери. В ответ я сказал, что у меня есть только дукаты, и он ответил, что он это знает, и даже, что я их отдам по очень хорошему курсу. Я не понял, что он хочет сказать, и он повторил, что он даст мне две сотни дукатов, если я соглашусь их ему отдать в Петербурге рублями. Немного удивленный легкомыслием этого человека, я сказал, что возьму только сотню, и он мне тут же их отсчитал. Я дал ему ассигнацию на банкира Деметрио Папанелополо, к которому да Лольо дал мне письмо. Он поблагодарил меня и ушел, сказав, что отправит мне домино. Ламберт его проводил, чтобы заказать чулки. Минуту спустя он сказал мне, что тот сказал хозяину, что я выбросил дукаты на ветер, отдав три горничной м-м Кайзерлинг.

И вот таким образом ничто в мире не является ни легким, ни трудным, а лишь относительно способа это воспринимать, а также от капризов фортуны. Я не получил бы ничего в Миттаве без этой гасконады с тремя дукатами. Это было чудом, что девушка должна была об этом рассказать, и еврей, чтобы заработать на обмене, прибежал предложить дукаты великолепному сеньору, который с ними так легко обходился.

Я велел себя везти ко двору в назначенный час, там г-н де Кайзерлинг представил меня герцогине, а та — герцогу; это был тот знаменитый Бирон или Бирэн, который был фаворитом императрицы Анны Иоанновны и регентом России после ее смерти, затем приговорен к жизни в Сибири на двадцать лет. Он был ростом шесть футов и видно, что он был раньше красив, но старость уничтожила его красоту. Через день я имел с ним долгую беседу.

Через четверть часа после моего приезда бал начался полонезом. Как иностранцу герцогиня сочла долгом предоставить мне честь танцевать с ней. Я не знал этого танца, но он столь легок, что все его знают, без всякой необходимости учиться. Это настоящая процессия, состоящая из нескольких пар, из которых первая направляет движение направо и налево. Благодаря некоторому подобию па и жестов этот танец заставляет пары выказывать грацию. Это самый величественный и самый простой из всех танцев, в котором могут показать себя все персоны, участвующие в бале.

После полонеза танцевали менуэты, и дама, скорее старая, чем молодая, спросила у меня, знаю ли я танец «Любезный победитель». Я сказал, что да, слегка удивленный желанием этой дамы, так как она могла блистать в этом танце в пору своей юности. Со времен Регентства его больше не танцуют. Это было чудом для молодых дам.

После большого контрданса, где я был партнером м-ль Мантейфель, самой красивой из четырех фрейлин м-м герцогини, она сказала мне, что сервировали ужин. Я предложил ей свою руку и оказался сидящим около нее за столом в двенадцать кувертов, где я оказался единственным мужчиной. Остальные одиннадцать были старые барыни. Я был поражен тем, что в маленьком городе Миттау среди знати оказалось столько матрон такого возраста. Правительница проявила внимание, адресуя мне все время слово, и в конце ужина она предложила мне стакан ликера, который я счел Токаем, но это оказалось не что иное как старое английское пиво. Я нашел его превосходным. Мы вернулись в бальную залу.

Тот самый молодой камергер, что пригласил меня на бал, познакомил меня со всеми знатными дамами города, но у меня не было времени заняться ни одной из них.

Назавтра я обедал у г-на де Кайзерлинг, и отправил Ламберта к еврею, чтобы он прилично оделся.

На следующий день я был приглашен на обед ко двору, вместе с герцогом, где присутствовали только мужчины. Этот старый принц все время говорил со мной. К концу обеда речь зашла о богатствах страны, которые состоят только из шахт и минералов. Я осмелился говорить, что эти богатства, зависящие от эксплуатации, становятся ненадежными, и чтобы оправдать свое утверждение, я заговорил об этой материи, как если бы был совершенно с ней знаком, как в теории, так и на практике. Старый камергер, управлявший всеми шахтами Курляндии и Семигалья (? — Semigalle), позволив сначала мне выговорить все это с энтузиазмом, затем сам вошел в тему, давая мне разъяснения и подтверждая в то же время все из того правдоподобного, что я счел возможным наговорить в области экономии, от чего зависит вся полезность эксплуатации.

Если бы я знал, когда начал говорить с видом знатока, что меня слушает подлинный знаток, я бы, разумеется, говорил намного меньше, потому что был, в сущности, весьма в этом невежествен; но я растерялся, потому что не мог такого предположить. Сам же герцог захотел считать меня весьма знающим.

Выйдя со стола, он отвел меня в свой кабинет, где попросил дать ему пятнадцать дней, если я не очень тороплюсь ехать в Петербург. Когда я заявил, что весь в его распоряжении, он сказал, что тот камергер, что говорил со мной, отвезет меня посмотреть все сооружения, что есть в его герцогстве, и я смогу написать все свои соображения по поводу их экономики. Я согласился, и мой отъезд был назначен назавтра. Герцог, довольный моим согласием, вызвал камергера, который пообещал мне быть на рассвете у дверей моей гостиницы в коляске с шестеркой лошадей.

Едва прибыв домой, я собрал свои вещи и сказал Ламберту быть готовым выехать со мной вместе со всем своим математическим багажом, и когда я рассказал ему, о чем идет речь, он заверил меня, что, хотя он и незнаком с этой наукой, он охотно послужит мне всем, что знает.

В назначенный час мы выехали, трое в коляске, слуга на запятках и двое других впереди верхом, вооруженные саблями и ружьями. Каждые два или три часа мы прибывали в какое-то место, где меняли лошадей и освежались, что-то ели и пили хорошие вина — рейнские или французские, которых было достаточно запасено среди провизии, взятой с собой в коляску.

В нашем турне, которое продолжалось пятнадцать дней, мы останавливались в пяти местах, где имелись сооружения для работы в шахтах, либо по меди, либо по железу. Мне не надо было быть знатоком, чтобы записать кое-что, достаточно было поразмышлять, в основном об экономии, что было главным, о чем просил меня герцог. Я преобразовывал в каком-то месте то, что считал не полезным, а в другом месте рекомендовал увеличение производства, чтобы увеличить доход. В главной шахте, где в работе были заняты тридцать человек, я порекомендовал сделать канал, выходящий из речки, который, хотя и очень короткий, благодаря своему уклону мог, при открытии шлюза, приводить во вращение три колеса, что позволяло директору шахты избавиться от двадцати рабочих; и Ламберт, по моей инструкции, нанес весьма точно план работ, измерил высоты, нарисовал шлюзы и колеса и сам наметил места, где надо подсыпать земли для ограждения справа и слева канал, вплоть до его окончания. Посредством различных других каналов я осушил большие пространства, чтобы получать в большем количестве серу и купорос, которым были пропитаны осматриваемые нами земли.

Я вернулся в Миттау очарованный, чего никак не ожидал и не предполагал, и открывший в себе таланты, наличия которых не знал. Я провел весь следующий день, переписывая набело мои наблюдения и перерисовывая в масштабе рисунки, которые к ним приложил.

Послезавтра я отправился представлять г-ну герцогу все мои наблюдения, которым он дал при мне самую высокую оценку, и в то же время я раскланялся с ним, поблагодарив за честь, что он оказал мне. Он сказал, что велит отвезти меня в Ригу в одной из своих карет, и что он даст мне письмо для принца Карла, своего сына, который стоит там в гарнизоне. Мудрый старик, исполненный большого опыта, спросил у меня, предпочитаю ли я украшения или их стоимость в деньгах. Я ответил, что от принца, такого как он, я предпочел бы деньги, хотя и счел бы себя вполне довольным, удостоившись чести поцеловать ему руку. Он дал мне записку, которой указывал своему кассиру выдать мне четыре сотни альберсталлеров… Я получил их в голландских дукатах, вычеканенных в монетном дворе Миттау. Альберсталлер идет за пол-дуката. Я отправился поцеловать руку м-м герцогине и обедал второй раз с г-ном де Кайзерлинг.

На следующее утро молодой камергер, знакомый мне, принес письмо герцога для его сына и пожелал мне доброго пути, сказав, что дворцовая карета, в которой меня отвезут в Ригу, стоит у дверей гостиницы. Я отбыл, весьма довольный, с заикой Ламбертом, и, поменяв лошадей на половине пути, прибыл в Ригу в полдень, где сразу отправил письмо герцога его сыну, генерал-майору на службе у России, камергеру и кавалеру ордена Александра Невского.

Глава V

Мое пребывание в Риге. Кампиони. С.-Элен. Д'Арагон. Прибытие императрицы. Отъезд из Риги и мое прибытие в Петербург. Я хожу всюду. Я покупаю Заиру.

Принц Карл де Бирхен, младший сын правящего герцога, генерал-майор на русской службе, кавалер ордена Александра Невского, предупрежденный своим отцом, встретил меня очень хорошо. Тридцати шести лет, с приятным лицом, хотя и не красавец, непринужденно вежливый, хорошо говорящий по-французски, он сказал мне немногими словами все то, что я мог бы от него услышать, если бы думал провести некоторое время в Риге. Его стол, его общество, его развлечения, его советы и его кошелек — вот предложения, что он мне сделал; никакого жилья, потому что он сам жил в стесненных обстоятельствах; но он предложил мне довольно удобную квартиру, сразу пришел меня повидать и обязал сразу прийти к нему пообедать, в том виде, в каком я был. Первым лицом, поразившим меня, был Кампиони, танцор, о котором, если читатель помнит, я говорил два или три раза в этих мемуарах. Этот Кампиони был выше своей профессии. Он был создан для доброй компании, вежлив, любезен, изворотлив, без предубеждений, любитель женщин, хорошего стола, крупной игры, благоразумен, деликатен, храбр, и был спокоен тогда, когда фортуна ему благоприятствовала, как и тогда, когда она ему противилась. Мы были оба рады встретиться. Второй сотрапезник был барон де С.-Элен, савояр, с женой, молодой и не уродиной, но невыразительной. Этот барон, большой и жирный, был игрок, обжора, любитель выпить, владеющий искусством делать долги и убеждать своих кредиторов ждать. Это были все уменья, которыми он обладал, весьма неумный во всем остальном. Другой сотрапезник был адъютант монсеньора, бывший его верным рабом. Мадемуазель двадцати лет, красивая, высокая и худая, сидела рядом с ним; это была его любовница. Очень бледная, грустная, задумчивая, она почти ничего не ела, потому что все, по ее мнению, было плохим, и к тому же сказалась больной. На лице ее лежала печать недовольства. Принц старался время от времени ее развеселить, заставить выпить, она отвергала все с пренебрежением и даже с негодованием, и принц при этом насмехался над ней и указывал, смеясь, на ее странности. Несмотря на это, мы провели за столом полтора часа достаточно весело. После обеда принц занялся делами и, сказав мне, что его стол всегда для меня накрыт, утром и вечером, передал меня Кампиони.

Этот старый друг, мой соотечественник, проводил меня в мое жилище и, перед тем, как показать мне Ригу, отвел к себе, чтобы познакомить со своей женой и всей своей семьей. Я не знал, что он снова женился. Я увидел его предполагаемую жену, англичанку, очень любезную, худую, полную ума, которая меня, однако, не столь заинтересовала, как его дочь, которой было одиннадцать лет, но ум у которой был как у восемнадцатилетней; кроме того, она была красива, хорошо танцевала и аккомпанировала своим маленьким ариям на мандолине. Эта юная девочка, немного слишком заласканная, сразу меня завоевала, отец ее поздравил, но мать заругала, назвав писюхой. Жестокое оскорбление для девочки с рано развившимся умом.

Кампиони на прогулке все мне объяснил, сам начав разговор:

— Я живу, — сказал мне он, десять лет с этой женщиной. Бетти, которую вы находите очаровательной, не моя дочь; у нее другие родители. Я покинул Петербург два года назад и живу здесь хорошо, держу школу танцев, где у меня есть ученики и ученицы, создающие мне известность. Я играю у принца, иногда выигрываю, иногда — проигрываю, и никогда не получается набрать сумму, достаточную для того, чтобы расплатиться с кредитором, который преследует меня в силу векселя, что я оставил в Петербурге. Он может посадить меня в тюрьму, и я этого все время ожидаю. Вексель на 500 рублей. Он не желает оплаты по частям. Я ожидаю больших морозов и тогда я смогу убежать в одиночку, я уеду в Польшу, откуда пришлю моей жене достаточно, чтобы она могла жить. Барон де С.-Элен тоже убежит, потому что отговаривается от своих кредиторов только словами. Принц, к которому мы приходим каждый день, очень нам полезен, потому что у него мы можем играть; но если нам не повезет, так, что нужны будут деньги, он не сможет помочь, так как, будучи сам в долгах, он денег не имеет, и ежедневные затраты, что он должен нести, очень велики в сравнении с его доходами. Он играет и все время проигрывает. Его любовница стоит ему дорого и огорчает его своим дурным настроением, потому что все время ждет от него положительного слова. Он обещал ей жениться по прошествии двух лет, и на этом условии она позволила ему сделать ей двоих детей. Она не хочет его больше, потому что боится, что он сделает ей третьего. Из-за этого она его изводит, и вы его всегда видите таким, как сегодня, хмурым. Он нашел ей лейтенанта, готового жениться, но она хочет по крайней мере майора.

Назавтра принц дал обед для генерала аншеф Войякова, к которому у меня было письмо от маршала Левальда, а также к баронессе Корф де Миттау, к м-м Ифтинов и к красивой мадемуазели, которая собиралась выйти замуж за того барона Будберга, с которым я был знаком по Флоренции, Турину, Аугсбургу и Страсбургу, о чем я, возможно, забыл сказать. Все эти знакомства позволили мне провести приятно три недели, особенно будучи очарованным генералом Войакофф, который бывал в Венеции за пятьдесят лет до того, когда называли русских московитами, поскольку создатель Петербурга еще жил. Он заставил меня смеяться, воздавая хвалы венецианцам теперешнего времени, полагая их теми же, что и во времена, о которых он говорил.

От английского негоцианта Колина я узнал новость, что так называемый барон дю Хенау, который вручил мне в Лондоне фальшивое обменное письмо, был повешен в Португалии. Он был ливонец, сын бедного торговца, и использовался им для своих поручений. В то время один русский, который был в Польше по поручению своего двора, остановился, к своему несчастью, в Риге, где потерял двадцать тысяч рублей на слово в фараон у принца Курляндского. Тот, кто таллировал, был Кампиони. Русский подписал обменные письма в уплату суммы; но как только приехал в Петербург, он явился в коммерческий трибунал оспорить свои собственные письма, объявив их ничтожными, вследствие чего не только выигравшие оказались лишены крупной суммы, на которую они рассчитывали, но игра была также запрещена под угрозой строгих наказаний, по всем офицерским домам штаб-квартиры. Этот русский, что совершил эту низость, был тот же человек, что выдал секрет Елизаветы Петровны, когда она вела войну с королем Пруссии, известив ее племянника Петра, объявленного наследником трона, обо всех приказах, что она посылала своим генералам. Петр, в свою очередь, извещал обо всем короля Пруссии, которого обожал. По смерти Елизаветы Петр III взял его в президиум коммерческого трибунала, опубликовав с полнейшей нескромностью, какого рода были обязательства, которые он перед ним имел. Этот неверный министр не был этим опозорен. Кампиони таллировал, но тот, кто держал банк, был принц; я поспорил на десять процентов от суммы, которые должны были мне быть выплачены, когда этот русский окажет честь первому из своих обменных писем; однако, когда я сказал за столом у самого принца, что не верю, что русский заплатит, и что я охотно уступлю мою долю за сто рублей, принц, поймав меня на слове, заплатил мне сотню; так получилось, что я оказался единственный, кто выиграл в этой партии.

В эти дни императрица Екатерина II, возымев желание осмотреть государство, которого она стала хозяйкой, проследовала через Ригу, направляясь в Варшаву, где она обладала большими прерогативами, поместив на трон Станисласа Понятовского, своего старого фаворита. В Риге я впервые видел эту великую принцессу. Я был свидетелем того радушия и благожелательности, с которыми она принимала в большой зале почести ливонского дворянства, и поцелуев в губы, которые она раздавала всем знатным девицам, которые подходили к ней, чтобы поцеловать руку. Ее окружение состояло из Орловых и трех или четырех других, которые стояли во главе заговора. Чтобы порадовать своих верных слуг, она сказала им очень милостиво, что составит с ними маленький банк в фараон на десять тысяч рублей. Немедленно принесли деньги в золоте и карты. Екатерина села, приняв участие в игре, сделала вид, что мешает, дала снять первому попавшемуся и имела удовольствие проиграться в первой же талье. Это должно было случиться, по крайней мере, если понтеры не были безумны, поскольку карты не были мешаны и было известно, какая должна быть выигрывающая карта, когда видели предыдущую. Она выехала на следующий день в Миттау, где ее встречали под деревянными триумфальными арками, поскольку каменные были слишком дороги, либо не было времени их соорудить достаточно прочными. Но назавтра в полдень воцарился всеобщий ужас, когда узнали, что в Петербурге произошла революция. Хотели взять штурмом крепость Шлиссельбург, где содержался в заключении несчастный Иван Иванович[4], который был объявлен императором в колыбели, и которого Елизавета Петровна сместила с трона. Два офицера состоявшие в гарнизоне крепости, и которым был доверен знаменитый пленник, убили невинного императора, чтобы помешать тому присоединиться к решительному человеку, который затеял этот большой переворот, благодаря которому, если бы он удался, этого человека ждала бы большая судьба. Эта смерть невинного императора произвела столь сильное потрясение во всем городе, что верный Панин, опасаясь мятежа, посылал курьера за курьером, чтобы дать понять Екатерине, что ее присутствие в столице необходимо. Из-за этого она покинула Миттау через двадцать четыре часа после того, как туда прибыла, и, вместо того, чтобы ехать в Варшаву, повернула обратно, торопясь в Петербург, где нашла покорность и спокойствие. Она вознаградила, из государственных соображений, убийц несчастного императора и велела отрубить голову честолюбцу, который, из одного желания прославиться, попытался ее низвергнуть.

Все, что говорят о том, будто она договорилась с убийцами, — чистая клевета. У нее была душа сильная, но не черная. Когда я видел ее в Риге, ей было тридцать пять лет, и она правила уже в течение двух лет. Не будучи красавицей, она могла нравиться всем, кто на нее смотрел, высокая, хорошо сложенная, нежная, легкая и всегда спокойная в обращении.

В это самое время один друг барона де С.-Элен прибыл из Петербурга, направляясь в Варшаву. Это был маркиз Драгон, который предпочитал называть себя Д'Арагон, неаполитанец, большой игрок, красавец-мужчина в отношении своего роста и с бравой шпагой в руке, чтобы платить за себя всякому, кто попытается затеять с ним ссору. Он покидал Россию, потому что Орловы убедили императрицу запретить азартные игры. Было странно, что это сделали Орловы, которые всячески защищали игры, которые жили только с игр, до того, как сделали свою судьбу гораздо более опасным способом; а между тем, дело было вовсе не странным. Орловы знали, что игроки, вынужденные жить с игры, должны непременно быть мошенниками; поэтому у них были основания запретить образ действий, противостоять которому можно было только с помощью мошенничества. Они так бы не поступили, если бы не были сами богаты. Впрочем, у них было доброе сердце. Алексей получил шрам на лице, находясь в кабаре. Тот, кто нанес его ему ножом, был человек, у которого он выиграл деньги. Когда Алексей стал богат, первый, кого он облагодетельствовал, был тот, что нанес ему шрам.

Этот Драгон, неаполитанец, чьим первейшим качеством было уменье выигрывать с картами в руке, а вторым — хорошо пользоваться шпагой, выехав из Копенгагена в 1759 году вместе с бароном де С.-Элен, направился в Петербург через Стокгольм и Выборг в Ингрии[5]. Это было еще в царствование Елизаветы, но тем не менее Петр герцог Гольдштейнский, объявленный ее преемником, был большой фигурой. Драгон вздумал явиться в оружейную залу, где этот принц часто появлялся, развлекаясь с рапирой. Драгон, со своей неаполитанской манерой, всех побил. У великого герцога Петра испортилось настроение из-за этого маркиза Драгон — неаполитанца, который явился в Петербург побивать русских своим оружием. Однажды утром он взял рапиру и вызвал того на состязание и разбил его в пух и прах в течение двух часов подряд, уйдя затем, гордый тем, что одержал победу против этого неаполитанца, который побил всех русских фехтовальщиков, и доказал тем самым, что является сильнее всех.

После ухода принца Драгон попросту сказал, что поддался из страха не понравиться тому. Об этом хвастовстве, разумеется, было немедленно доложено великому герцогу, который разгневался и поклялся, что заставит его выказать все свое уменье, и приказал иностранцу быть завтра в то же время в оружейной зале.

Когда Драгон д'Арагон явился туда, принц, как только его увидел, высказал ему свой упрек. Д'Арагон ничего не отрицал, он сказал, что боялся выказать ему неуважение, но принц ответил, что велит выгнать его из Петербурга, если тот не победит его, как он хвалился.

— В таком случае, — ответил ему неаполитанец, — повинуясь Вашей Светлости, я сделаю так, что вы меня ни разу не тушируете, и, вместо того, чтобы сердиться на меня, дадите мне свое покровительство.

Они провели все утро в разнообразных поединках, и великий герцог не мог ни разу тушировать д'Арагона. Принц под конец швырнул свою рапиру, сделал его своим учителем фехтования и дал ему патент майора в своем полку гвардии Гольштейна. Некоторое время спустя тот попросил разрешения держать банк в фараон у него во дворце, и в три или четыре года оказался владельцем сотни тысяч рублей, которые вез с собой к двору нового короля Станисласа, где все игры были запрещены. Прибыв в Ригу, С.-Элен представил его принцу Карлу, который просил его показать себя на следующее утро, с рапирой в руке, против него и против двух-трех его друзей. Я был в их числе. Он нанес уколы всем нам. Его дьявольское уменье вывело меня из себя, так что, осознав, что он сильнее, я сказал ему, что не побоялся бы выступить против него с голой[6] шпагой. Он успокоил меня, сказав, что с голой шпагой он будет драться совсем в другой манере. Этот маркиз уехал на другой день, и в Варшаве столкнулся с греками столь сильными[7], что, не состязаясь с ним в оружии, они в течение полугода выиграли у него все его деньги. За восемь дней до моего отъезда из Риги, где я провел два месяца, Кампиони уехал инкогнито, помог ему спастись превосходный принц Карл; и три или четыре дня спустя после него барон де С.-Элен также покинул своих кредиторов, не попрощавшись с ними. Он оставил записку Колену, англичанину, которому он был должен тысячу экю, что как порядочный человек он оставляет свои долги там, где он их сделал. Я поговорю об этих трех персонажах в два следующих года. Кампиони оставил мне свой шлафсваген[8], что вынудило меня ехать в Петербург шестеркой лошадей. Я с большим сожалением покинул его дочь Бетти и поддерживал с ее матерью эпистолярную связь все время, пока оставался в Петербурге. Я выехал из Риги 15 декабря в жестокий мороз, но я его не чувствовал. Едучи день и ночь, запертый в своем шлафсвагене, откуда я не выходил, я прибыл туда за шестьдесят часов. Такой режим движения получился благодаря тому, что я заранее оплатил все почтовые пункты, что обеспечило мне прохождение постов губернатора Ливонии, которым был маршал Браун. Этот переезд примерно равен переезду из Лиона в Париж, поскольку французский лье примерно равен четырем верстам с четвертью. У меня на сиденье кучера был французский слуга, который предложил служить мне до Петербурга даром, попросив только позволить ему сидеть на передке моей кареты. Он очень хорошо мне послужил, плохо одетый, выдержав три ночи и два дня на жестоком холоде, и, несмотря на это чувствуя себя очень хорошо. Я увидел его в Петербурге только три месяца спустя после моего приезда, в одежде с галунами, сидящего рядом со мной за столом г-на де Шернишев (Чернышева) в качестве «Ушител» (учителя) молодого графа, который сидел с ним рядом. У меня еще будет случай поговорить о положении «ушителс» в России. Это слово означает «гувернер».

Молодой Ламберт, поместившийся в моем шлафсвагене рядом со мной, ничего не делал, только ел, пил и спал, не говоря мне ни слова, потому что мог говорить, заикаясь, только о математических проблемах, о которых я не желал слушать целый день подряд. Никогда ни слова шутки, ни малейшего наблюдения, критического или занятного, насчет того, что мы видим; он был скучен и глуп; поэтому обладал преимуществом никогда не скучать. В Риге, где я его никому не представлял, поскольку он был непрезентабелен, он не вел иной жизни, кроме как ходить в оружейную залу, где, познакомившись с другими бездельниками, он шел в кабак напиваться с ними пива; я не знал, откуда он брал для этого денег.

Я остановился по пути из Риги в Петербург только один раз на полчаса в Нарве, где надо было показывать паспорт, которого у меня не было. Я сказал управляющему, что, будучи венецианцем и путешествуя только для собственного удовольствия, я никогда не думал, что паспорт мне может понадобиться, моя республика не ведет ни с кем войны и в Венеции нет российского посольства.

— Если, однако, — сказал я ему, — у вашего превосходительства возникли сложности, я вернусь обратно; но я пожалуюсь маршалу Брауну, который дал мне паспорт для почтового передвижения, зная, что я не брал никакого другого паспорта от каких-либо властей.

Этот управляющий немного подумал, потом дал мне что-то вроде паспорта, который я сохраняю до сих пор, с которым я и въехал в Петербург, не только так, что никто не спросил у меня, нет ли у меня другого, но никто и не осматривал моего экипажа. От Копорья до Петербурга нет другого пристанища, чтобы поесть или поспать, кроме как в частных домах, не в почте. Это пустынная страна, где не говорят даже по-русски. Это Ингрия, где говорят на особом языке, который не имеет ничего общего ни с одним другим языком. Крестьяне этой страны развлекаются тем, что воруют то немногое, что смогут добыть у пассажиров, которые выпустили на мгновенье из виду свои экипажи.

Я прибыл в Петербург, когда первые лучи солнца позолотили горизонт. Поскольку мы были как раз во время зимнего солнцестояния, и я видел солнце, поднимающееся над краем обширной равнины, как раз в девять часов и двадцать четыре минуты, я могу уверить читателя, что самая долгая ночь в этом климате продолжается восемнадцать часов и три четверти…

Я направился поселиться на большой и красивой улице, называемой Миллионной. Мне дали за недорого две хорошие комнаты, где я не увидел никакой мебели; но сразу принесли две кровати, четыре стула и два маленьких стола. Я увидел печи огромного размера; я подумал, что нужно большое количество дров, чтобы их топить, но оказалось наоборот; только в России обладают искусством конструировать такие печи, как только в Венеции умеют делать цистерны и колодцы. Я изучил летом внутренность квадратной печи, стоящей в углу большой залы, высота которой составляла двенадцать футов, а ширина — шесть; я видел, как ее разжигали, так, что разгорались дрова вплоть до самого верху, где начиналась труба, через которую поднимался дым, выходя наружу; я видел, говорю я вам, внутри перегородки, которые, извиваясь, постепенно поднимались все выше. Эти печи сохраняют в комнате, которую отапливают, тепло двадцать четыре часа, используя отверстие вверху, перед началом большой трубы, которое слуга закрывает, потянув за маленькую веревку, когда уверится, что весь дым от дров вышел. Как только он видит через маленькое оконце внизу печи, что все дрова перешли в угли, он перекрывает вверху и внизу тепло. Редко бывает, что печь топится в день два раза, кроме как у знатных синьоров, у которых слугам запрещается закрывать трубы сверху. Причина для этого весьма разумная. Вот она:

Если хозяин, приходя усталый, с охоты или из путешествия, собираясь лечь спать, приказывает слуге затопить печь, и если этот слуга, по невнимательности или из-за спешки, закрывает печь до того, как уйдет весь дым, человек, который спит, больше не проснется. Он вернет свою душу создателю за три или четыре часа, задыхаясь и не открывая глаз. Входят в комнату утром, чувствуют воздух тяжелый, душный, видят, что человек мертв, открывают окно внизу печи, облако дыма вырывается оттуда и мгновенно окутывает всю залу, открывают двери и окна, но человек уже не возвращается к жизни, ищут напрасно слугу, который спасается бегством, но его находят с удивительной легкостью, и его неумолимо вешают, несмотря на то, что он клянется, что проделал все правильно. Полиция превосходна, потому что любой слуга мог бы, без этого мудрого закона, безнаказанно отравить своего хозяина.

Договорившись, как относительно отопления, так и еды, и найдя все по недорогой цене (чего сейчас уже нет, и все так же дорого, как в Лондоне), я купил комод и большой стол, чтобы иметь возможность писать и разместить мои бумаги и книги.

Язык, который в Петербурге был знаком всем, за исключением народа, был немецкий, который я понимал с трудом, но немного изъяснялся, как и сейчас. Хозяин сказал мне сразу после обеда, что здесь состоится маскированный бал при дворе, бесплатный, для пяти тысяч персон. Этот бал длился шестьдесят часов. Была суббота. Хозяин дал мне билет, который был необходим, и сказал, что маску следовало только показать в дверях императорского замка. Я решил туда пойти, у меня было домино, которое я купил в Миттау. Я отправил за маской, и носильщики доставили меня во дворец;, я увидел большое количество народу, который танцевал в нескольких залах, где играли оркестры. Я прошел комнатами и увидел буфеты, где все те, кто испытывал голод или жажду, ели и пили. Я увидел всюду веселье, свободу и блеск свечей, которые ярко освещали все вокруг. Я счел естественно, все это превосходным, великолепным и достойным восхищения. Три или четыре часа пролетели очень быстро. Я услышал, как маска сказала своему соседу:

— Вот императрица, я уверена; никто, как она полагает, ее не узнаёт; но ты видишь Григория Григорьевича Орлова: ему дан приказ следовать все время за ней; на нем домино, которое не стоит и десяти копеек, как и на ней.

Я последовал за ней и убедился в этом, поскольку услышал, как более сотни масок говорили то же самое при ее проходе, все, однако, делали вид, что ее не узнают. Те, кто ее не знал, толкали ее, проходя сквозь толпу, и я представлял себе удовольствие, которое она должна была испытывать, получая от этого уверенность, что ее не узнают. Я видел, как она часто садилась возле людей, говорящих между собой по-русски, и возможно говорящих о ней. Она узнавала отсюда, возможно, неприятные вещи, но доставляла себе редкое удовольствие услышать правду, которую никак не могла надеяться услышать от тех, кто заискивал перед ней, когда она была без маски. Я видел вдали от нее маску, которую приписывали Орлову, который, однако, не терял ее из виду; но его все узнавали благодаря его большому росту и голове, всегда наклоненной вперед.

Я зашел в залу, где танцевали контрданс в кадрили, и залюбовался, наблюдая совершенный танец на французский манер; но меня отвлек человек, который вошел в залу в одиночку, в маске по-венециански — в бауте, черной накидке, белой маске и шляпе, задранной по-венециански. Я уверился, что он венецианец, потому что иностранец никогда не сумеет держаться так, как мы. Он стал смотреть на контрданс, случайно, рядом со мной. Он вздумал покритиковать его мне по-французски; я сказал, что много видел в Европе людей, замаскированных по-венециански, но никогда не видел одетых так похоже, как он.

— Да, я венецианец.

— Как и я.

— Я не шучу.

— Я тем более;

— Поговорим же по-венециански.

— Говорите, я вам отвечу.

Он говорит, и я узнаю по слову Sabato, которое означает суббота, что он не венецианец.

— Вы, — говорю я ему, — венецианец, но не из столицы, потому что вы сказали бы Sabo.

— Согласен; и по языку я убеждаюсь, что вы можете быть из столицы. Полагаю, что в Петербурге нет другого венецианца, кроме Бернарди.

— Вот видите, люди ошибаются.

— Я граф Вольпати из Тревизо.

— Дайте мне ваш адрес, и я приду сказать вам, кто я, потому что я не могу вам сказать это здесь.

— Вот, пожалуйста.

Я отхожу от него, и два или три часа спустя меня привлекает девушка в домино, окруженная несколькими масками и говорящая фальцетом по-парижски в стиле бала в Опере. Я не узнаю маску по голосу, но по стилю уверяюсь, что она из моих знакомых, потому что у нее те же повторы и те же вставки, что я ввел в моду в Париже всюду, где я часто появлялся. «Ох, хорошее дельце! Дорогой мужик!». Многие из этих фраз, которые были из моего лексикона, разожгли мое любопытство. Я остался там, не заговаривая с ними, терпеливо ожидая, когда она снимет маску, чтобы мне увидеть ее лицо, и мне это удалось по прошествии часа. Ей понадобилось высморкаться, и я увидел, очень удивленный, ла Баре, торговку чулками с угла улицы Сен-Оноре, у которой я был на свадьбе в отеле Эльбёф, семь лет назад. Как, она в Петербурге? Моя старая любовь пробудилась, я подошел к ней и сказал фальцетом, что я ее старый друг из отеля Эльбёф.

Это слово ее остановило, она не знала, что сказать. Я сказал ей на ушко: «Жильбер, Баре» — слова, которые могут быть известны только ей и ее любовнику. Она заинтересована, она говорит только со мной; я говорю ей об улице Пруверс, она видит, что я знаю все ее дела, она поднимается, отходит от окружающих и идет со мной прогуляться, умоляя меня сказать, кто я такой, и я заверяю, что я ее счастливый любовник. Она начинает с того, что убеждает меня не говорить никому то, что я знаю о ней, она говорит, что уехала из Парижа вместе с г-ном де л'Англад, советником парламента Руана, которого она затем покинула, чтобы перейти к антрепренеру Комической оперы, который отвез ее в Петербург в качестве актрисы, что ее зовут л'Англад, и что она на содержании графа Бжевусского, посла Польши.

— Но кто вы?

Уверенный, что она не сможет мне отказать завести с ней интрижку, я показываю ей свое лицо. Обезумев от радости, как только она меня узнала, она сказала мне, что это добрый ангел привел меня в Петербург, потому что Бжевусский должен вернуться в Польшу, и она может довериться только такому человеку, как я, чтобы иметь возможность покинуть Россию, которую она больше не выносит, и где она вынуждена заниматься профессией, для которой она, как ей кажется, не рождена, потому что не умеет ни играть в комедии, ни петь. Она дала мне свой адрес и назвала время, и я покинул ее, очень довольный сделанным открытием.

Я направился в буфет, где очень хорошо поел и выпил, затем снова вернулся в толпу, где снова увидел Ланглад, которая болтала с Вольпати. Он видел ее со мной и подошел, чтобы попытаться узнать, кто я; но, верная секрету, как я ей порекомендовал, она ответила, что я ее муж, и назвала меня, дав мне это имя и сказав мне, что замаскированный не поверил этому. Признания молодой куртизанки были из тех, что даются на балу; через несколько часов я настроился вернуться к себе в гостиницу; я нанял портшез и отправился спать, с намерением проснуться только, чтобы идти к мессе. Католическая церковь обслуживалась францисканскими монахами с длинными бородами. Заснув глубоким сном, я был удивлен, когда, открыв глаза, увидел, что еще не день. Я повернулся на другой бок, снова заснул, но проснулся четверть часа спустя и решил про себя, что могу спать только короткими периодами. С наступлением дня я поднялся, думая, что провел тяжелую ночь; я зову слугу, одеваюсь, посылаю за парикмахером и говорю слуге, чтобы сделал это побыстрее, потому что воскресенье и я хочу идти к мессе; он отвечает, сегодня понедельник, что я провел в постели двадцать семь часов; я понимаю, в чем дело, я смеюсь и понимаю, что это правда, потому что я умираю от голода. Вот единственный день, про который я мог действительно сказать, что он был потерян из моей жизни. Я велел отнести себя к Деметрио Папанелопуло, греческому негоцианту, к которому у меня была аккредитация на сто рублей в месяц. Я был очень хорошо принят, будучи рекомендован г-ном да л'Ольо; грек меня просил приходить к нему обедать каждый день, и заплатил мне за месяц, поскольку уже наступил срок, показав вексельное поручение из Миттау. Он нашел мне слугу, за которого он отвечал, и экипаж на месяц за восемнадцать рублей, что составляет немного больше шести цехинов. Такая невысокая цена меня удивила; но сегодня дело уже так не обстоит. Он оставил меня в тот же день обедать, и за его столом я познакомился с молодым Бернарди, сыном того, что был отравлен, предположительно по причинам, о которых я не могу рассказывать. Этот молодой человек находился в Петербурге для того, чтобы добиться выплаты сумм, которые его покойному отцу были должны за бриллианты, что он продал императрице Елизавете. Он жил у того же Папанелопуло и обедал, оплачивая за пансион. После обеда пришел граф Вольпати и рассказал о приключении, которое имел на балу с неким незнакомцем, который должен быть венецианцем и который обещал ему прийти. Поскольку он знал меня только по имени, он решил, когда негоциант представил меня ему, что это могу быть только я, и я не отрицал правды.

Этот граф был при отъезде; он был уже объявлен в газете, как это бывает принято в России, где не выдают паспорта никому ранее, чем через пятнадцать дней после того, как публика будет проинформирована об его отъезде. Поэтому торговцы легко дают кредит иностранцам, и иностранцы хорошо думают, прежде чем задолжать, потому что им не на что надеяться. Бернарди не терпелось избавиться от графа Вольпати, который был счастливым любовником танцовщицы по имени Фузи, с которой тот не надеялся заиметь дело до отъезда графа. Эта Фузи после отъезда Вольпати повела так удачно свои дела с влюбленным и неопытным молодым человеком, что вынудила его жениться на ней, что нанесло ему большой вред в глазах императрицы, которая велела ему заплатить и не желала больше слушать тех, кто ходатайствовал за него о какой-либо должности. Два года спустя после моего отъезда он умер, и я не знаю, что сталось с его вдовой.

На следующий день я отнес письмо Петру Ивановичу Мелиссино, тогда полковнику, теперь — генералу от артиллерии. Это письмо было от м-м да л'Ольо, которой он был любовником. Он меня очень хорошо принял, представил своей очень обаятельной жене и пригласил ужинать каждый день. Его дом содержался по-французски, там играли и затем ужинали попросту. Я познакомился у него с его старшим братом, который был прокурор Синода, имея женой княгиню Долгорукову; там играли в фараон; компания состояла из людей серьезных, которые не склонны были ни сожалеть о своих проигрышах, ни радоваться выигрышам; также было понятно, что правительство не озаботится знать, что нарушается закон, запрещающий игру. Тот, что держал банк, был барон Лефорт, сын знаменитого Лефорта. Тот, которого я видел там, попал затем в немилость из-за лотереи, которую устроил в Москве на коронации императрицы, и на которую она сама выделила средства, для увеселения двора. Эта лотерея была устроена с нарушением правил, клевета приписала ее провал барону, и его признали виновным. Я сыграл по-малой и выиграл несколько рублей. Сидя за ужином возле него, я завязал знакомство, и, видя меня в дальнейшем у себя, он рассказывал мне о своих превратностях. Говоря об игре, я похвалил благородную сдержанность, с которой князь XXХ проиграл ему тысячу рублей. Он стал смеяться и сказал мне, что прекрасный игрок, благородным безразличием которого я восхищаюсь, не платит.

— Но честь?

— Здесь честь от этого не теряют. Существует молчаливое соглашение, что тот, кто проигрывает на слово, платит, если хочет, а если не хочет — может не платить. Будет сочтено странным, если тот, кто выиграл, попросит у него заплатить.

— Это способ, который дает право банкёру отказываться играть на слово с кем бы то ни было.

— В этом случае и игрок не обижается. Игрок отходит или выкладывает деньги прямо в игре. Есть молодые люди из первейшей знати, которые научились плутовать и хвалятся этим; Матюшкин вызывает всех иностранных мошенников на состязание. Он сейчас получил разрешение путешествовать на три года; Он говорит, что уверен, что вернется в Россию очень богатым.

Я познакомился у Мелиссино с молодым гвардейским офицером по имени Зиновьев, родственником Орловых, который познакомил меня с послом Англии Маккартни, молодым красивым человеком, полным ума, который имел слабость влюбиться в м-ль Хитрово, одну из фрейлин императрицы, и смелость сделать ей ребенка. Императрица сочла эту английскую вольность недопустимой, простила девицу, которая очень хорошо танцевала в имперском театре, и заставила отозвать посла. Я знал брата этой фрейлины, который был уже офицером, красивый мальчик, который много обещал. В знатном спектакле при дворе, где я видел танцующую м-ль Хитрово, я увидел также танцующую м-ль Сиверс, сегодня княгиню NN, которую видел четыре года назад в Дрездене вместе с дочерью, очень воспитанной и одетой как картинка. М-ль Сиверс меня очаровала. Я влюбился в нее, не имея никакой возможности сказать ей об этом, потому что никогда не был ей представлен. Она танцевала совершенно прекрасно. Кастрат Путини пользовался ее благосклонностью, которой несомненно заслуживал и своим талантом и своим умом. Он сам жил у графа Сиверс. Этот кастрат Путини был тот, что убедил приехать в Петербург маэстро капеллы венецианца Галуппи, по прозванию Буранелло, который прибыл туда в следующем году, когда я уже уехал.

Деметрио Папанелопуло познакомил меня с министром кабинета Алсувиов (Олсуфьевым), большим и толстым, полным ума и единственным просвещенным человеком, с которым я познакомился в России, потому что он стал образованным не только читая Вольтера, но и учившись в юности в Упсале. Этот редкий человек, который любил женщин, вино и вкусную еду, пригласил меня обедать у Локателли в Катеринов (Екатерингоф), императорский дом, который Екатерина отдала пожизненно этому старому театральному антрепренеру. Он был удивлен, когда увидел меня; но я еще больше, чем он, когда увидел его трактирщиком, потому что именно этим он занимался в Катеринове, где за рубль с головы, без вина, он подавал превосходную еду всем тем, кто туда приходил. Г-н Алсуфьев познакомил меня с другим секретарем кабинета, Тепловым, который любил красивых мальчиков, и чья заслуга состояла в том, что он задушил Петра III, которого из-за лимонада не удалось убить мышьяком. Лицо, которое представило меня третьему секретарю кабинета, Елагину, что провел двадцать лет в Сибири, была танцовщица Мекур, его любовница, которой я принес письмо от Сантины, с которой я познакомился при ее проезде через Берлин. Письмо от да л'Ольо, которое я принес Люини, музыканту кастрату, очень искусному в своем ремесле, красивому и любезному, обеспечило мне самый прекрасный прием в его доме, где меня отменно кормили. Ла Колонна, первая певица, была его любовницей. Они жили вместе, мучая себя. Я ни разу не видел их в согласии. Именно в его доме я познакомился с другим кастратом, искусным и любезным, которого звали Миллико, который, приходя ежедневно к обер-егермейстеру Нарышкину, столько говорил обо мне, что этот сеньор, весьма любезный и обладающий знанием литературы, захотел со мной познакомиться. Это был муж знаменитой Марии Павловны (одной из приближенных дам императрицы.). Именно там, за превосходным столом обер-егермейстера я познакомился с преподобным Платоном, теперь архиепископом Новгородским, а тогда — проповедником императрицы. Этот русский монах понимал по-гречески, говорил на латыни и французском, был умен, красив; было вполне понятно, что он должен был сделать карьеру в стране, где знать никогда не опускалась до того, чтобы добиваться церковного сана.

Я отнес письмо да л'Ольо княгине Дашковой, которая жила в трех верстах от Петербурга, удаленная от двора, после того, как помогла императрице подняться на трон и ожидала, что будет соучаствовать в правлении. Екатерина уничтожила ее амбиции. Я застал ее облаченной в траур по случаю смерти князя, своего супруга, произошедшей в Варшаве. Она говорила обо мне г-ну Панину, и написала мне три дня спустя записку, в которой говорила, что я могу прийти к нему, когда хочу. Я нашел это замечательным в манере императрицы: она изъявила немилость княгине Дашковой, но не мешала своему первому министру заходить к той каждый вечер с визитом. Я слышал от людей, достойных доверия, что граф Панин не был любовником м-м Паниной, но ее отцом. Эта принцесса сейчас — президент Академии наук. Ученые краснеют, имея во главе себя женщину, если они не знакомы с Минервой. Чего нужно пожелать еще России — это увидеть какую-то замечательную женщину командующей армией.

Одна вещь, которую я видел вместе с Мелисино, и которая меня поразила, — было освящение вод в день Богоявления, происходившее на Неве, покрытой пятью футами льда. Крестили младенцев, погружая их в реку через дыру, проделанную во льду. В такой день случилось, что поп, который окунал ребенка, упустил его из своих рук:

— Другого (Sic!), — сказал он.

Это значит: — дайте мне другого; но что я счел замечательным, была радость отца и матери утопленного, который, разумеется, должен был отправиться только в рай, умерев в этот счастливый момент.

Я отнес письмо флорентийки, м-м Бригонци, которое она мне дала за ужином в Мемеле к своей подруге, которая, как она меня заверила, будет мне полезна. Эта подруга была венецианка, которую звали м-м Рокколини; она прибыла из Венеции, чтобы петь в театре Петербурга, не зная музыки и не учившись никогда этой профессии… Императрица, посмеявшись над этой безумной, велела сказать, что для нее нет места; но что делает синьора Виченца? Она сводит очень тесное знакомство с одной француженкой, женой сьёра Протэ, французского торговца, который живет у обер-егермейстера. Эта женщина, которая владеет сердцем этого сеньора, является в то же время конфиденткой его жены Марии Павловны, которая, не любя своего мужа, обрадована, что эта француженка избавляла ее от обязанности исполнять супружеские обязанности, если ей приходил каприз от них уклониться. Но эта Протэ была первая красотка Петербурга. В цвете лет, она соединяла знание галантного обхождения с самым утонченным вкусом к украшениям. Ни одна женщина не могла соперничать с ней; веселая в компании, она вызывала всеобщее одобрение; когда в Петербурге упоминали Протэ, все завидовали обер-егермейстеру, который владел ею. Такова была женщина, близкой подругой которой стала эта синьора Виченца. Она приводила к ней тех, кто был в нее влюблен, и кто был достоин того, чтобы быть ей представленным, и Протэ им не отказывала. Синьора Виченца принимала без щепетильности подарки, которые приносила ей благодарность с той или другой стороны.

Когда я увидел синьору Виченцу, я узнал ее; но поскольку прошло по меньшей мере двадцать лет с того времени, как между нею и мной произошло то, что произошло, она не удивилась, что я мог и потерять память об этом, и не старалась мне это напомнить. Ее брат, которого звали Монтеллато, был тот, кто, выйдя ночью из Ридотто, пошел, чтобы меня убить, на площадь Сан-Марко, и как раз у нее собрался заговор, который стоил бы мне жизни, если бы я не решился выпрыгнуть на улицу через окно. Она оказала мне такой прием, который оказывают дорогому соотечественнику, старому другу, которого встретили вдали от родины; она рассказала мне подробно о своих несчастьях, и одновременно убедила меня в своей храбрости. Она не нуждается, — сказала мне она, — ни в ком, и живет весело с самыми очаровательными женщинами Петербурга.

— Я удивлена, — сказала она мне, — что, являясь часто обедать к обер-егермейстеру Нарышкину, вы не познакомились с прекрасной м-м Протэ, это душа обер-егермейстера; приходите завтра выпить у меня кофе и вы увидите чудо.

Я прихожу туда, и нахожу ее выше всех похвал. Не будучи более богатым, я использую ум, чтобы ей понравиться, я спрашиваю, как ее имя, и она отвечает, что ее зовут Протэ, я отвечаю, что отныне она «Про-мэ»[9]; я объясняю ей смысл этой игры слов, я шучу, плету ей басни, даю ей понять, какой огонь она зажгла в моей душе, не теряю надежды быть осчастливленным ею со временем, и вот — знакомство состоялось. Я отныне не прихожу к обер-егермейстеру без того, чтобы не зайти, до или после обеда, в ее комнату.

В это время посол Польши вернулся в Варшаву, и я должен был временно прекратить мои амуры с л'Англад, которая согласилась с выгодным предложением, которое сделал ей граф де Брюс. Я прекратил посещать ее дом. Эта очаровательная женщина умерла шесть месяцев спустя от ветрянки. Я хотел завязаться с Протэ. С этой целью я пригласил обедать в Катеринов к Локателли Луини с Колонна, гвардейского офицера по имени Зиновьев, Протэ и синьору Винченцу вместе с скрипачом, который был ее любовником.

В веселье этого обеда страсти сотрапезников разгорелись, после кофе каждый постарался скрыться со своей подругой, воспользовавшись чем я приступил к попыткам овладеть красоткой, не переходя, однако, к полному завершению из-за разных помех. Мы вышли все вместе, чтобы посмотреть на то, как Люини проводит здесь охоту. Для этой цели он принес с собой свои ружья и своих собак. Отойдя от императорского дома на несколько шагов вместе с Зиновьевым, я указал ему на крестьянку, чья красота меня поразила; он ее видит и соглашается со мной, мы направляемся к ней, и она убегает от нас до хижины, в которую заходит; мы заходим туда тоже, видим там ее отца, ее мать и всю их семью, и ее, забившуюся в угол комнаты, как кролик, испугавшийся собак, которые вот-вот его сожрут.

Зиновьев, который, между прочим, провел двадцать лет в Мадриде в качестве посла императрицы, долго разговаривает по-русски с отцом; я понимаю, что речь идет о девушке, потому что отец ее подзывает, и я вижу, как она подходит, послушная и покорная, и останавливается перед ними. Четверть часа спустя он выходит, и я следую за ним, дав рубль этому доброму человеку. Зиновьев отчитывается передо мной, что он спросил у отца, не хочет ли тот отдать ее ему в качестве служанки, и что отец ему ответил, что согласится, но хочет сто рублей, потому что она еще девственная.

— Вы видите, что тут нечего делать.

— Как нечего делать? А если я соглашусь дать сотню рублей?

— Вы ее получите себе в служанки и сможете с ней спать.

— А если она не захочет?

— Ох! Такого никогда не будет. Вы сможете ее побить.

— Допустим, она согласится. Я спрашиваю у вас, если, поиграв с ней и сочтя ее в моем вкусе, я смогу сохранить ее и дальше?

— Вы станете ее хозяином, именно вы, говорю я вам, и вы сможете приказать ее арестовать, если она убежит, по крайней мере если она не отдаст вам сто рублей, которые вы за нее заплатили.

— И держа ее у себя, сколько я должен платить ей в месяц?

— Ни копейки. Только кормить и поить, направлять в баню по субботам и чтобы она могла ходить в воскресенье в церковь.

— И когда я уеду из Петербурга, могу я заставить ее ехать со мной?

— Нет, по крайней мере если вы не получите разрешения, оставив залог. Эта девушка, став вашей рабыней, не перестает быть в первую очередь рабыней императрицы.

— Очень хорошо. Сделайте мне это. Я заплачу сотню рублей и возьму ее с собой, и обещаю, что не буду держать ее как рабыню; но я полагаюсь на вас, так как не хотел бы, чтобы меня обманули.

— Я договорюсь сам, и заверяю вас, что меня не обманут. Хотите ли сделать это сразу?

— Нет. Завтра, так как не хочу, чтобы наша компания знала об этом. Завтра утром, я подойду к вам в девять часов.

Мы вернулись в Петербург в фаэтоне, и назавтра, в назначенный час, я был у Зиновьева, который был рад оказать мне эту маленькую услугу. Дорогой он мне сказал, что, если я хочу, он составит мне за несколько дней сераль из такого количества девушек, какое захочу. Я дал ему сто рублей. Мы прибыли к крестьянину, девушка была там. Зиновьев рассказал ему о деле, крестьянин возблагодарил Св. Николая за счастливый случай, что с ним произошел, поговорил со своей дочерью, я увидел, что она на меня посмотрела и услышал, что она сказала ему «Да». Зиновьев сказал мне, что я должен убедиться, что она девственна, потому что я должен расписаться, что взял ее себе в услужение таковой. В силу своего воспитания я постыдился того, что должен унизить ее, подвергнув осмотру, но Зиновьев меня ободрил, сказав, что ему доставит удовольствие быть свидетелем этого события перед ее родственниками. Итак, я присел и, зажав между своих бедер, ощупал ее рукой и нашел нетронутой; но, по правде говоря, я бы не опроверг этого, даже если бы нашел ее порченной. Зиновьев отсчитал сто рублей отцу, который дал их дочери, а она передала в руки матери, и мои слуга и кучер зашли, чтобы стать свидетелями того, о чем они не знали заранее. Эта девушка, которую я сразу назвал Заирой[10], села в коляску и поехала с нами в Петербург, одетая, как и была, в грубое полотно, без рубашки. Поблагодарив Зиновьева, я оставался далее у себя четыре дня, не покидая ее, и только переодев ее на французский манер, без шика, но очень просто. То, что я не знал русского, причиняло мне мучения, но она менее чем в три месяца сама выучила итальянский, очень плохо, но достаточно, чтобы сказать мне, чего она хочет. Она начала меня любить, затем ревновать; один раз хотела меня убить, как это увидит читатель в следующей главе.

Глава VI

Кревкёр. Бомбак. Путешествие в Москву. Продолжение приключений, что случились со мной в Петербурге.

В тот же день, что я привел к себе Заиру, я отослал Ламберта. Он напивался каждый день, я более не знал, что с ним делать. Его брали только в солдаты. Я сделал ему паспорт и дал денег, необходимых, чтобы вернуться в Берлин. Семь лет спустя я узнал в Гориче, что он поступил на службу в Австрии.

Заира в мае стала так красива, что, желая ехать в Москву, я, не имея смелости оставить ее в Петербурге, взял с собой вместо служанки. Удовольствие, которое я испытывал, слушая, как она говорит со мной по-венециански, было несравненно. В субботу я ходил в русскую баню, мыться вместе с нею, в компании тридцати-сорока других, мужчин и женщин, — все голые, которые, не глядя друг на друга, предполагали, что и никто на них не смотрит. Это отсутствие стыда происходило от невинности отношений. Я удивлялся, что никто не смотрит на Заиру, которая казалась мне оригиналом статуи Психеи, которую я видел на вилле Боргезе. Ее груди еще не оформились, ей шел тринадцатый год; у нее еще не было признаков зрелости. Белая как снег, и ее черные волосы делали ее белизну еще ярче. Если бы не ее проклятая ревность, которой она изводила меня каждый день, и не слепая вера в то, что говорили ей карты, с которыми она советовалась все время, я бы ее никогда не покинул.

Молодой человек, француз, с красивым лицом, по имени Кревкёр, показывавший воспитание, равное своему происхождению, прибыл в Петербург в компании девушки-парижанки, которую он называл ла Ривьер, молодой и отнюдь не уродливой, которая однако не имела никаких талантов, ни прочего образования, кроме того, которое получают в Париже все девушки, которые, чтобы жить, пользуются своим очарованием. Этот молодой человек пришел ко мне занести письмо принца Карла Курляндского, в котором тот говорил, что я доставлю ему удовольствие, если смогу оказаться в чем-то полезен этой паре. Он принес мне это письмо, в сопровождении своей красотки, в девять часов утра, когда я завтракал с Заирой.

— Вы сами скажите мне, — говорю я, чем я могу быть вам полезен.

— Предоставив нам ваше общество и ваши знакомства.

— Что касается моего общества, — я иностранец, это мало чего стоит, я буду заходить к вам, вы приходите ко мне, когда хотите, и доставите мне этим удовольствие; но я никогда не ем у себя. Что касается моих знакомств, вы понимаете, что, будучи иностранцем, я нарушу правила, представляя вас вместе с мадам. Она ваша жена? Меня спросят, кто вы и что вы собираетесь делать в Петербурге. Что я должен говорить? Я удивлен, что принц Карл не адресовал вас к другим.

Я лотарингский дворянин, я приехал сюда для собственного развлечения; м-ль ла Ривьер, что вы видите — моя любовница.

Я не знаю, кому вас представлять с такими данными, а впрочем, я полагаю, что вы можете видеть нравы страны и развлекаться, и не имея ни в ком нужды. Спектакли, променады, даже развлечения двора открыты для всех. Я полагаю, что деньги вам не нужны.

— У меня совершенно нет денег, и я ни от кого их не жду.

— У меня их тоже не слишком много; вы меня удивляете. Как вы могли совершить такую глупость приехать сюда без денег?

— Это она сказала, что они нужны нам лишь со дня на день. Она заставила меня выехать из Парижа без единого су, и до настоящего времени мне кажется, что она права. Мы жили повсюду.

— Значит, кошелек находится у нее.

— Мой кошелек, — говорит она, — в кармане моих друзей.

— Я услышал, и я вижу, что у вас друзья должны быть по всей обитаемой земле; если бы у меня был кошелек, то для дружбы такого рода я бы вам его тоже открыл; но я не богат.

Бомбак, гамбуржец, с которым я познакомился в Англии, откуда он удрал из-за долгов, приехал в Петербург, где имел счастье поступить на военную службу; сын богатого негоцианта, он держал дом, слуг и экипаж, он любил девушек, вкусную еду и игру, он в открытую делал долги. Он был некрасивый, живой и изворотливый. Он пришел ко мне как раз, чтобы прервать разговор, который я начал со странной путешественницей, которая держала свой кошелек в карманах своих друзей. Я представил ему месье и мадам, рассказав ему все, за исключением главы относительно кошелька. Бомбак, в восторге от авантюры, стал делать авансы ла Ривьер, которая их восприняла в тоне своей профессии, и в четверть часа я со смехом убедился, что она была права. Бомбак пригласил их к себе обедать на завтра, а сегодня уговорил ехать с ним в кабак Красный, чтобы там пообедать попросту; он попросил меня ехать тоже, и я согласился. Заира спросила меня, о чем речь, поскольку не понимала по-французски, и я ей все рассказал. Она сказала, что если речь о том, чтобы пойти в Красный, она тоже хочет, и я согласился, поскольку это была чистая ревность, и я опасался последствий, которые выражались в дурном настроении, в слезах, в отчаянии, которое несколько раз вынуждало меня ее поколачивать; это было главное средство убедить ее, что я ее люблю. После колотушки она постепенно становилась нежной, и воцарялся мир и праздник любви.

Бомбак, весьма довольный, ушел, чтобы закончить свои дела, обещав вернуться в одиннадцать часов, и пока Заира одевалась, Ла Ривьер повела со мной беседу, имеющую целью убедить меня, что в области наук о человеке я самый невежественный из людей. Меня удивляло, что ее любовник совершенно не стыдился той роли, которую играл. Единственное извинение, которое он мог бы мне предложить, было то, что он влюблен в эту шлюху, но оно не проходило.

Наша прогулка была веселой. Бомбак болтал только с авантюристкой, Заира почти все время сидела у меня на коленях. Кревкёр ел, смеялся кстати и некстати и прогуливался; красотка спровоцировала Бомбака сыграть в «пятнадцать» на двадцать пять рублей, которые он проиграл очень галантно и которые ей выплатил, не требуя другой компенсации, кроме поцелуя. Заира, очень довольная этой прогулкой, в которой, она была уверена, я не проявлю неверности по отношению к ней, говорила мне тысячу забавностей по поводу влюбленных по-французски, которые не проявляют ревности. Она не могла понять, как это он может чувствовать себя столь уверенным в ней.

— Но я ведь уверен в тебе, и однако ты меня любишь.

— Если бы я тебя не любила, это дало бы повод считать меня шлюхой.

Назавтра я пошел к Бомбаку в одиночку, будучи уверен, что увижу там молодых русских офицеров, которые досаждали мне, соблазняя Заиру на своем языке. Я встретил у Бомбака парочку путешественников и двух братьев Луниных, тогда лейтенантов, а ныне — генералов. Младший из братьев был блондин, красивый, как девушка. Он был любимчиком секретаря кабинета Теплова, и, как мальчик умный, не только бравировал пренебрежением к предрассудкам, но и взял за привычку пленять ласками, нежностями и уважительным отношением всех людей комильфо, с которыми общался. Предположив в гамбуржце Бомбаке наличие того же вкуса, что и в г-не Теплове, и не ошибаясь в этом, он счел, что обижает меня тем, что не относит к этой категории. С этой мыслью он сел за стол рядом со мной и столько кокетничал со мной за обедом, что, честное слово, я решил, что это девушка, одетая мальчиком.

После обеда, сев у огня между ним и французской путешественницей, я заявил ему о моем предположении, но Лунин, относясь ревностно к превосходству своего пола, немедленно выставил его на показ и, пожелав узнать, могу ли я остаться безразличным к его красоте, завладел мной и, будучи уверен, что он мне нравится, занял позицию, чтобы осчастливить меня и себя. И это бы произошло, если бы ла Ривьер, недовольная тем, что мальчик в ее присутствии смеет посягать на ее права, не смутила его и не заставила отложить его попытку на другое более подходящее время.

Это сражение меня позабавило; но, не оставшись равнодушным, я не счел нужным в этом притворяться. Я сказал девушке, что у нее нет никакого права вмешиваться в наши дела, что послужило для Лунина декларацией с моей стороны в пользу его прав. Лунин выставил на парад все свои богатства, и даже свою белую грудь, и заставил девицу сделать то же, от чего она отказалась, назвав нас пидорами; на это мы ответили, назвав ее шлюхой, и она нас покинула. Мы одарили друг друга, молодой русский и я, знаками самой нежной дружбы и поклялись в ее вечной неизменности.

Лунин старший, Кревкёр и Бомбак пошли прогуляться, вернулись с наступлением ночи вместе с двумя или тремя друзьями, которые легко присоединились, на французский манер, к нашей дурной компании.

Бомбак организовал банк фараон, который кончился только в одиннадцать часов, когда у него не осталось больше денег, и мы поужинали. После ужина началась великая оргия. Ла Ривьер кружила голову Бомбаку, Лунину старшему и двум молодым офицерам, его друзьям, Кревкёр пошел спать. Я с моим новым другом, мы единственные сохраняли разумный вид, будучи спокойными наблюдателями дебатов, которые быстро развернулись, все время меняясь, в которых любовница бедного Кревкёра держалась стойко. Задетая тем, что интересует нас только как зрителей, она осыпала нас самыми суровыми сарказмами, но мы не обращали внимания. Наше поведение напоминало добропорядочность двух добрых стариков, снисходительно относящихся к экстравагантностям неистовой молодежи. Мы расстались за час до рассвета.

Я вернулся к себе, вошел в свою комнату и чисто случайно уклонился от бутылки, которую Заира запустила мне в голову и убила бы, если бы попала мне в висок. Она расцарапала мне физиономию. Я увидел, как она в ярости бросилась на землю и стала биться об нее головой; я бросился к ней, схватил ее с силой, спросил, что с ней, и, решив, что она сошла с ума, хотел позвать народ. Она утихомирилась, просто утопая в слезах и называя меня предателем и убийцей. Чтобы доказать мою вину, она показала мне квадрат из двадцати пяти карт, где изложила по картам весь мой дебош, которым я занимался всю ночь. Она указала мне на стерву, на постель, сражения и даже на мои преступления против природы. Я ничего этого не видел, но она воображала, что видит все.

Оставив ей выговориться обо всем, что было ей необходимо, чтобы утихомирить свою яростную ревность, я швырнул в огонь всю ее проклятую тарабарщину и, глядя на нее глазами, в которых она могла видеть мой гнев и в то же время жалость, которую она мне внушала, давая в то же время понять, что она чуть меня не убила, я заявил, что мы должны расстаться навсегда не позднее, чем завтра. Я сказал, что это правда, что я провел ночь у Бомбака, где была девушка, но я не занимался с ней, естественно, никакими крайностями, которые она мне приписывала. После этого, желая спать, я разделся, лег и заснул, несмотря на все то, что она проделывала, улегшись возле меня, чтобы заслужить прощение и уверить меня в своем раскаянии. Через пять-шесть часов я проснулся и, видя ее спящей, оделся, думая о том, как бы избавиться от этой девушки, которая однажды в своем припадке ревнивой ярости вполне могла меня убить. Но как бы смог я выполнить мое намерение, видя ее передо мной на коленях, в отчаянии и раскаянии, выпрашивающей моего прощения, моей жалости и заверяющей, что в будущем я увижу ее нежной как ягненок? Соглашение было заключено, когда, приняв ее в свои объятия и выдав ей явные знаки возвращения моей нежности, я потребовал, а она клятвенно пообещала, что не будет раскладывать больше карт, пока живет со мной. Я решил ехать в Москву через три дня после этих событий, и она преисполнилась радости, убедившись, что я беру ее с собой. Три основные причины привели к тому, что эта девочка в меня влюбилась. Одна — что я возил ее часто в Катеринов повидаться с ее семьей, где всегда оставлял рубль; другая — что оставлял ее обедать со мной, когда приглашал гостей, и третья — что я бил ее три или четыре раза, когда она хотела помешать мне уйти.

Странная необходимость в России мужчине, когда он прав, бить своего слугу! Слова не имеют никакой силы; силу имеет только порка. Слуга, у которого душа раба, размышляет, получив удары: «Мой хозяин меня не прогнал, он не бил бы меня, если бы не любил, я должен быть ему привязан».

Папанелопуло смеялся надо мной, когда я сказал ему в начале моего пребывания в Петербурге, что, любя моего «козака», говорящего по-французски, я хочу привязать его к себе лаской, поправляя только словами, потому что он лишится разума от зуботычин.

— Если вы его не бьете, — говорил он мне, — настанет день, когда он побьет вас.

И это время наступило. Однажды, когда я счел его настолько испортившимся от напитков, что он не мог мне служить, я решил отругать его грубыми словами, пригрозив только тростью. Как только он увидел ее в воздухе, он подбежал ко мне и схватил ее; и если бы я его не опрокинул, наверняка он бы меня побил. Я тут же выгнал его за дверь. Нет на свете слуги лучше, чем русский, неутомимый в работе, спящий на пороге двери, где спит его хозяин, чтобы быть готовым бежать к нему, как только он позовет, всегда послушный, ничего не отвечающий, когда его вина очевидна и ее невозможно скрыть; но он становится монстром или идиотом, когда выпьет стакан крепкого напитка, и это грех всего народа. Кучер, высиживающий на самом сильном морозе, часто всю ночь, при дверях дома, чтобы охранять своих лошадей, не знает другого средства держать себя в состоянии сопротивляться ему, как пить водку. Ему случается, если он выпьет пару стаканов, заснуть на снегу, где иногда он больше не просыпается. Он замерзает до смерти. Часто случается несчастье потерять ухо, нос до кости, кусок щеки, губу, если не поберечься. Однажды русский заметил, что я могу потерять ухо, когда я прибыл в Петров (Петергоф) на санях, при жгучем морозе. Он стал быстро тереть меня горстью снега, пока весь хрящевой участок, который я мог потерять, не восстановился. Спрошенный, как он догадался, что я в опасности, он ответил, что это заметить легко, потому что часть, отмирающая от холода, становится совершенно белой. Что меня удивляло и что до сих пор кажется мне необъяснимым, это, что потерянная часть тела несколько раз восстанавливалась. Принц Карл Курляндский уверил меня, что он потерял однажды в Сибири свой нос, который, однако, восстановился летом. Некоторые «музик» (мужики) заверяли меня в подобном феномене.

В это время императрица затеяла строить обширный амфитеатр из дерева, такой же большой, как вся площадь перед ее дворцом, сотворенным архитектором-флорентинцем Растрелли. Этот амфитеатр, устроенный на сто тысяч зрителей, был творением архитектора Ринальди, который жил в Петербурге на протяжении пятидесяти лет и никогда не пытался вернуться в Рим, на свою родину. Внутри этого сооружения Екатерина хотела устроить карусель из всех знатных кавалеров своей империи. Кадрилей должно было проходить четыре, с сотней храбрецов каждая, одетых очень богато в национальные костюмы народов, которые они представляли, и они должны были сражаться в конных поединках друг с другом, за приз большой стоимости. Вся империя была извещена об этом великолепном празднике, который должен был проходить на средства суверена; и принцы, графы, бароны начали прибывать из самых удаленных городов со своими прекрасными лошадьми. Принц Карл Курляндский написал мне, что он тоже прибудет. Было решено, что день, когда состоится прекрасный праздник, будет первый, когда установится хорошая погода; и ничто не было разумней этого, ибо прекрасный день, без дождя, ветра и угрозы снега, в Петербурге явление весьма редкое. Мы рассчитываем в Италии на хорошую погоду; в России — на плохую. Я смеюсь, когда русские, путешествующие в Европе, говорят о своем прекрасном климате. Это факт, что в течение всего 1765 года не было в России ни одного прекрасного дня; несомненным доказательством этому является то, что устроить карусель не смогли. Устроили крытое отопление амфитеатра и организовали карусель в следующем году. Кавалеры провели зиму в Петербурге; те, у кого не хватило денежных средств, чтобы оставаться, вернулись в свои страны. Одним из этих последних был принц Карл Курляндский.

Подготовив все для путешествия в Москву, я выехал с Заирой в своем шлафсвагене, со слугой сзади, говорящим по-русски и по-немецки. За восемьдесят рублей «шевошик» (извозчик) взялся довезти меня до Москвы за шесть дней и семь ночей, с шестеркой лошадей. Это была хорошая цена, и, не пользуясь почтой, я не мог претендовать ехать быстрее, потому что путешествие состояло из 72 русских постов, что составляет примерно 500 итальянских миль. Мне это казалось невозможным, но это были их дела.

Мы выехали, когда выстрел пушки цитадели возвестил, что день окончен; это было в конце месяца мая, когда в Петербурге уже не бывает ночи. Если бы не пушечный выстрел, который известил, что солнце опустилось за горизонт, никто бы ничего не заметил. Можно читать письмо в полночь, луна не делает ночь светлее. Говорят, это прекрасно, но это меня утомляет. Этот непрерывный день продолжается восемь недель. Никто не зажигает в это время свечей. Это отличается от Москвы. На четыре с половиной градуса широты меньше, чем в Петербурге, — это приводит к тому, что в полночь здесь всегда нужны свечи.

Мы прибыли в Новгород за сорок восемь часов, там шевошик дал нам отдых на пять часов. Там я увидел кое-что, что меня заинтересовало. Этот нанятый человек, приглашенный выпить стопку, сделался очень грустен, он сказал Заире, что одна из его лошадей не хочет есть, и он в отчаянии, так как уверен, что, не поев, она не сможет идти. Мы сошли вместе с ним, пошли в конюшню и увидели лошадь понурую, неподвижную, без аппетита. Ее хозяин стал ее уговаривать самым нежным тоном, смотрел на нее с любовью и надеялся пробудить в животном чувства, которые заставили бы ее есть. После этой проповеди он целовал лошадь, брал ее за голову и подводил к яслям, но все было бесполезно. Человек стал плакать, но таким образом, что меня подмывало засмеяться, потому что я видел, что он надеется разжалобить лошадь своими слезами. Хорошенько поплакав, он снова целовал ее голову и снова подтаскивал животное к кормушке, но снова бесполезно. Затем русский, вне себя от гнева на упрямство своего животного, поклялся отомстить. Он вытащил его из конюшни, привязал к столбу бедное животное, взял большую палку и дубасил ее добрую четверть часа изо всей силы. Когда он больше уже не мог, он снова отвел ее в конюшню, опустил ей голову в кормушку, и вот — лошадь стала есть с неутолимым аппетитом, и шевошик стал смеяться, прыгать и предаваться радости. Мое удовольствие было беспредельно. Я решил, что такое возможно лишь в России, где палка обладает столькими достоинствами, что может творить чудеса. Но я полагаю, что это не получилось бы с ослом, который сопротивляется ударам палки с гораздо большим постоянством, чем лошадь. Мне говорят, что ныне палочные удары на Руси не в таком ходу, как в то время. Они, к несчастью, начинают становиться французами. Начиная с Петра I, который, когда его сердили, в кровь бил тростью своих генералов, русский офицер говорил мне, что лейтенант должен принимать с покорностью удары палкой от капитана, как капитан от майора, майор — от лейтенант-полковника, а тот — от полковника, который, в свою очередь, от бригадира. Все это сегодня изменилось. Я знаю это от генерала Войякова из Риги, который учился при великом Петре и который родился до зарождения Петербурга.

Полагаю, что мне нечего сказать об этом городе, столь замечательном сегодня, чье существование кажется и сегодня мне ненадежным, когда я об этом думаю. Нужен гений, такой, как этот великий человек, который развлекался тем, что постарался опровергнуть природу, построив город, который должен стать столицей всей своей обширной империи в таком месте, которое не может быть более неблагодарным к трудам тех, кто с упорством задумал сделать его пригодным, чтобы выдержать дворцы, которые там строятся ежедневно в камне, при огромных расходах. Мне говорят, что сегодня этот город уже взрослый, и слава за это великой Екатерине, но в 1765 году я наблюдал его еще в младенчестве. Все мне казалось руинами, построенными наскоро. Улицы мостились с уверенностью, что придется их перестилать еще раз через шесть месяцев. Я видел город, который торопящийся человек должен был заставлять делать наскоро; и действительно, царь родил его за восемь месяцев. Но эти восемь месяцев явились временем его детства; дитя было задумано, возможно, задолго до того. Созерцая Петербург, я раздумываю над поговоркой: Canis fœstinans ceecos edit catulos[11]; но мгновенье спустя, любуясь великим замыслом, я говорю, преисполненный уважения: Dm parturit lexna sed leonem[12]. Я предсказываю, что через век Петербург будет превосходен, но вырастет по крайней мере до двух туазов, и большие дворцы не рухнут в руинах из-за своих свай. Запретят варварскую архитектуру, которую принесли с собой французские архитекторы, привыкшие строить кукольные дома; и Бецкого, впрочем, человека умного, не будет более, чтобы отдавать предпочтение Растрелли и Ринальди перед Ламотом-парижанином, который удивил Петербург, сотворив трехэтажный дом, замечательным в котором, согласно ему, было то, что не видно и невозможно было догадаться, где находятся лестницы.

Мы прибыли в Москву, как и обещал нам наш человек. Невозможно было приехать быстрее, передвигаясь все время на одних и тех же лошадях; но на почтовых это произошло бы быстрее.

— Императрица Елизавета, — сказал мне местный человек, — проделала это путешествие в пятьдесят два часа.

— Я этому вполне верю, — сказал русский старой формации, — она дала указ, в котором предписала это время, и она приехала бы еще быстрее, если бы предписала меньшее время.

Факт тот, что в мое время не дозволялось сомневаться в непогрешимости указов; тот, кто подвергал сомнению возможность исполнения указа, что значит, декрета, считался виновным в оскорблении величества. Я ехал в Петербурге через деревянный мост вместе с Мелиссино, Папанелопуло и тремя или четырьмя другими, когда один из них, видя, что я порицаю недоброкачественность этого моста, сказал, что он будет сделан из камня к какому-то из дней его общественного функционирования, когда по нему должна будет проехать императрица. Поскольку до этого дня оставалось только три недели, я сказал, что это невозможно; русский, посмотрев на меня строго, сказал, что не следует сомневаться, поскольку насчет этого был указ; я хотел возразить, но Папанелопуло пожал мне руку, сделав мне знак молчать. В конце концов, мост не был сделан, но я не знаю причины, потому что за восемь дней до окончания императрица опубликовала второй указ, в котором она заявляла, что согласно ее благоволению мост будет построен только в следующем году.

Цари России всегда употребляли и до сих пор употребляют язык деспотизма во всем. Я видел однажды утром императрицу, одетую в мужскую одежду для верховой прогулки. Ее главный берейтор князь Репнин держал повод лошади, на которую она должна была сесть, когда лошади вздумалось отвесить ему такой удар копытом, что она разбила ему лодыжку. Императрица с удивленным видом приказала, чтобы лошадь убрали, и приказала наказывать смертью каждого, кто осмелится в будущем представлять перед ее очами злонравное животное. Заголовок, который дается еще и сегодня всем распоряжениям двора — это заголовок военный, что показывает природу правления. Главный кучер императрицы имеет звание полковника, как и ее главный повар; кастрат Луини имеет ранг лейтенант-полковника, а художник Торелли — всего лишь чин капитана, так что он получает всего восемь сотен рублей в год. Часовые, стоящие у внутренних дверей апартаментов императрицы со скрещенными ружьями, спрашивают у лица, представляющегося, чтобы войти, каков его чин, чтобы знать, должны ли они развести ружья, чтобы дать ему пройти; потребное слово: «Какой ранг». Когда мне задали этот вопрос первый раз и мне объяснили его значение, я остановился на месте; но офицер, бывший там, спросил у меня, каков у меня доход, я ответил, что имею три тысячи рублей, офицер дал мне ранг генерала, и мне позволили войти. В этой комнате я увидел в следующий момент императрицу, проходящую и остановившуюся в дверях, чтобы снять перчатки и дать поцеловать свои прекрасные руки двум часовым. Такими мягкосердечными процедурами она привязывала к себе этот корпус, которым командовал Григорий Григорьевич Орлов, и от которого зависела безопасность ее персоны в случае революции.

Вот что я увидел в первый раз, когда проследовал в ее капеллу, где она должна была прослушать мессу. Прото-поп-епископ встретил ее в дверях, чтобы подать ей воду причастия, и она поцеловала ему кольцо, в то время как прелат, украшенный двухфутовой бородой, опустил голову, чтобы поцеловать руку своей государыни, которая, будучи его земной владыкой, была в то же время его патриархом. Во все время мессы она не подавала никакого знака религиозности; лицемерие было ей чуждо, она удостаивала веселым взглядом то одного, то другого из ассистентов, адресуясь время от времени со словами к своему фавориту, которому ей нечего было сказать, но она хотела оказать ему честь, показывая всем, кто там был, что это его она отличает и ставит над всеми остальными.

Я слышал, как она сказала однажды, выходя из оперы, где давали «Олимпиаду» Метастазио, следующие слова:

— Музыка этой оперы доставляет всем самое большое удовольствие, и, соответственно, я в восхищении; но я от нее устала. Музыка — прекрасная вещь, но я не понимаю, как можно любить ее страстно, по крайней мере, если она не побуждает к важным делам и мыслям. Я приглашу теперь Буранелло; мне интересно увидеть, сможет ли он доставить мне своей музыкой что-то интересное.

Она все время рассуждала в таком стиле. Я скажу на своем месте, что она мне сказала при моем возвращении из Москвы. Мы остановились в хорошей гостинице, где мне дали две комнаты и приняли в ремонт мой экипаж. После обеда я снял двухместную коляску и нанял местного слугу, говорящего по-французски. Моя коляска была с четверкой лошадей, поскольку город Москва состоит из четырех городов [13] и приходится много ездить по улицам, плохо или совсем не мощеных, когда приходится делать много визитов. Со мной было пять или шесть писем, и я хотел их все разнести; уверенный, что не придется сходить из коляски, я взял с собой мою дорогую Заиру, девочку тринадцати лет, любопытную ко всему. Я не помню, какой праздник справляла греческая церковь в эти дни, но помню невыносимый звон колоколов, который слышался со всех улиц, потому что я видел церкви повсюду. Тогда сеяли зерно, чтобы собирать урожай в сентябре, и смеялись над нами, что мы сеем за восемь месяцев до того, поскольку это не только не необходимо, но и от этого урожай должен быть менее обильным. Я не знаю, кто прав, но возможно, что правы все.

Я разнес по адресам все письма, что были мной получены в Петербурге от обер-егермейстера, от князя Репнина, от моего банкира Папанелопуло и от брата Мелиссино. На следующее утро я получил ответные визиты от всех тех, к кому адресовался. Они все пригласили меня обедать вместе с моей приемной дочерью. Я принял приглашение от первого, кто пришел, — это был г-н Демидов, и обещал остальным приходить во все последующие дни по очереди. Заира, наученная роли, которую должна играть, была в восторге, что может показать мне, что она достойна того отличия, что я ей выдал. Красивая как ангелок, она была повсюду, где я ее водил, отрадой компании, где никто не пытался уточнить, была ли она мне дочь, любовница или служанка. В этой области, как и в сотне других, русские очень покладисты. Кто не видел Москвы, не может сказать, что видел Россию, и те, кто знал русских только по Петербургу, не знают русских, потому что при дворе они совсем отличны от того, чем они являются по-природе. В Петербурге их можно считать всех иностранцами. Граждане Москвы, и особенно богатые, жалеют всех тех, кто по своему положению, из интереса или из амбиций являются экспатриотами (покинули родину); потому что их родина — Москва, и они рассматривают Петербург только как причину своего упадка. Я не знаю, правда ли это, но говорю то, что говорят они. По истечении восьми дней я все увидел: фабрики, церкви, старые памятники, а также кабинеты натуральной истории, библиотеки, которые меня не заинтересовали, знаменитый колокол, и я заметил, что их колокола не раскачиваются, как наши, но неподвижны. Ими звонят, используя веревку, привязанную к концу языка. Я нашел, что женщины в Москве более красивы, чем в Петербурге. Доступ к ним очень нежен и легок, и чтобы получить от них поцелуй в губы, достаточно сделать вид, что собираешься поцеловать им руку. Что касается еды, я нашел, что она изобильна и без деликатесов. Их стол всегда открыт для всех их друзей, и друг приводит на обед с собой без всякого фасона пять или шесть человек, приходящих иногда и к концу обеда. Не было случая, чтобы русский сказал: «Мы уже пообедали, вы пришли слишком поздно». У них не низкая натура, которая нужна, чтобы сказать такие слова. Повар должен подумать, и обед возобновляется. Хозяин или хозяйка приветствуют гостей (gastes). У них в ходу восхитительный напиток, название которого я забыл, но он лучше, чем шербет, который пьют в Константинополе у всех больших сеньоров. Они не дают пить воду своим слугам, которые очень многочисленны, но воду, которая приятна на вкус, здорова и питательна и столь дешева, что на рубль можно наполнить бочку. Я заметил большое преклонение, которое они все испытывают по отношению к Св. Николаю. Они воспринимают бога только через посредничество с этим святым, чей образ должен находиться в углу комнаты, где хозяин дома принимает визиты; тот, кто входит, делает первый поклон образу, второй — хозяину; если образа случайно там не окажется, русский, обежав взглядом всю комнату, остается в недоумении, не знает, что говорить, и теряет голову. Русский, в общем, самый суеверный из всех христиан. Язык его иллирийский, но литургия вся греческая; народ в ней ничего не понимает, и духовенство, само невежественное, радо держать его в невежестве. Я никогда не мог втолковать calogero, говорящему на латыни, что мы другие римляне, делая знак креста, проводим рукой от левого плеча к правому, в то время как греки проводят рукой справа налево, и что мы говорим spiritus sancti, в то время как они говорят на греческом языке agios pneuma: — Если вы говорите, говорю я ему, agios pneuma, вы имеете, что в виду то же, что и мы, когда говорим sancti spiritus.

Он мне отвечает, что прилагательное должно идти перед существительным, потому что нельзя произносить имя божье, не дав ему предварительно почетного эпитета. Такого уровня почти все различия между двумя сектами, не говоря уже о большом количестве выдумок, которые я нашел как у них, так и у нас.

Мы вернулись в Петербург тем же макаром, что и приехали в Москву, но Заира возымела желание, чтобы я никогда не уезжал из Москвы. Будучи все время, и днем и ночью, рядом со мной, она так влюбилась в меня, что я страдал, когда думал о том моменте, когда должен буду ее покинуть. Я отвел ее на следующий день после приезда в Катаринов, где она показала отцу все маленькие презенты, что я ей сделал, рассказав в деталях обо всех радостях, что она возымела в качестве моей дочери, что сильно насмешило доброго человека.

Первой новостью, что я нашел при дворе, был указ о возведении большого собора на Морской, напротив апартаментов, где я обитал, который должен был быть посвящен Господу. Архитектором императрица выбрала Ринальди. Этот философ сказал ей, что ему нужно знать, какую эмблему он поместит вверху портала собора, и она ответила, что он должен обойтись без всякой эмблемы, написав только большими буквами слово Господь, какими буквами он хочет.

— Я сделаю треугольник.

— Никакого треугольника, «Господь», и все.

Другой новостью было бегство Бомбака, которого нашли в Миттаве, где он полагал себя в безопасности; но г-н де Симолин его арестовал. Этот бедный сумасшедший находился под арестом и его случай был тяжелый, потому что это было дезертирство. Ему, однако, явили милость, отправив в гарнизон на Камчатке. Кревкёр и его любовница были в отъезде вместе с деньгами, флорентийский авантюрист по имени Билоти также сбежал, прихватив у Папанелопуло 18 тысяч рублей; но некий Борис, душой преданный Папанелопуло, также схватил его в Миттау и отвез в Петербург, где он находился в тюрьме. В эти дни прибыл принц Карл Курляндский, и он меня заранее известил об этом. Я нанес ему визит в доме, где он жил, и который принадлежал г-ну Демидову, который, владея железными рудниками, вздумал построить этот дом весь из железа. Стены, лестницы, двери, пол, потолок, перегородки, крыша — все было из железа, за исключением мебели. Он не боялся пожара. Принц поменялся с ним любовницей, которая всегда была в плохом настроении, чего он не мог более терпеть, потому что она была действительно невыносима, и его можно было пожалеть, потому что он не мог придумать ничего другого, как дать ей мужа, а такого мужа, как ей хотелось, не находилось. Я нанес ему визит, но она так меня утомила, жалуясь на принца, что я туда больше не возвращался. Когда этот принц приходил меня повидать и видел Заиру, и когда он думал, какими малыми средствами я стал счастлив, он понял, как любой разумный мужчина, который нуждается в любви, должен держать наложницу; но склонившись, даже в блестящем положении, глупый мужчина портит все, и у него делается горьким все сладкое. Меня считали счастливым, мне нравилось им казаться, но я им не был. Начиная с моего бегства из Пьомби я был подвержен внутренним геморроидальным болезням, которые досаждали мне три или четыре раза в год, но в Петербурге это стало серьезным. Невыносимая и периодическая боль в прямой кишке каждый день делала меня грустным и несчастным. Восьмидесятилетний врач Сенапеос, извещенный мной, преподнес мне грустную новость, что у меня есть неполная фистула, называемая кривым синусом, который образовался у меня в прямой кишке. Нет никакого средства, кроме жестокого скальпеля. Мне следовало, согласно его мнению, не теряя времени подвергнуться операции. Прежде всего следовало определить высоту местоположения, и с этой целью он пришел ко мне на следующий день после этого заключения с хорошим хирургом, который обследовал мне кишечник, введя в мой анус тампон из корпии, смоченный маслом; достав его наружу, он понял высоту и размер, рассмотрев место тампона, где образовалось маленькое пятно жидкости от отверстия фистулы. Маленькая дыра в моем синусе, сказал мне хирург, отстоит от сфинктера на два дюйма; основание синуса может быть очень обширным; моя боль происходит оттого, что едкая лимфа, которая наполняет синус, разъедает стенки, чтобы открыть себе выход, который при этом сделает мою фистулу полной и операция станет более легкой. После того, как природа проделает это отверстие, — сказал он мне, — я буду избавлен от боли, но в гораздо более неприятном положении из-за непрерывного истечения гноя, который у меня будет образовываться в этой части тела. Он советовал мне набраться терпения и ожидать этого блага от природы. Он сказал мне, думая, что мне сочувствует, что полная фистула в анусе — заболевание, очень распространенное во всей провинции, где пьют превосходную воду из Невы, которая имеет свойство очищать организм, заставляя дурные соки выйти из него. По этому поводу поздравляют на Руси всех, кто страдает геморроями. Эта неполная фистула, заставляя меня соблюдать режим, возможно, делает меня здоровым. Полковник артиллерии Мелиссино пригласил меня на зрелище в трех верстах от Петербурга, где генерал-аншеф Алексей Орлов должен дать угощенье основным приглашенным на восьмидесяти кувертах. Там должны были состояться испытания пушки, которая должна была делать двадцать выстрелов в минуту. Я прибыл туда вместе с принцем Курляндским и любовался там действительно происходящим событием. Полевая пушка, обслуживаемая шестью артиллеристами и заряжаемая ими двадцать раз в минуту, стреляла в таком темпе в неприятеля. Я наблюдал это с секундомером в руке. За три секунды пушка была в одну секунду очищена, в одну — заряжена и в одну — выстрелила.

За большим столом я оказался рядом с секретарем посольства Франции, который, желая пить по-русски и полагая, что венгерское вино похоже на легкое шампанское, пил так удачно, что, выходя из-за стола, не мог держаться на ногах. Граф Орлов ему помог, заставив пить еще, до того, что того вырвало, и его отнесли спать.

В веселье этого пиршества я вкусил образчиков мысли этой страны. Fecundi calices quem non fecere disertum[14] Поскольку я не понимал по-русски, г-н Зиновьев, который был рядом со мной, объяснял мне все остроты сотрапезников, после которых раздавались аплодисменты. Блистали, со стаканом в руке, провозглашая здоровье кому-то, кто в свою очередь должен был блеснуть в ответ.

Мелиссино поднялся, держа в руке большой бокал венгерского. Все замолчали, чтобы услышать, что он будет говорить. Он пожелал здоровья своему генералу Орлову, который сидел напротив него на другом конце стола. Вот что он ему сказал:

— Умри в тот день, когда ты сочтешь себя богатым.

Аплодисменты были всеобщими. Воздавали хвалы великой щедрости г-на Орлова. Можно было критиковать его, но в шумной компании об этом не могло быть и речи. Ответ Орлова показался мне более умным и более благородным, хотя и также тартарическим, потому что там тоже упоминался вопрос смерти. Также поднявшись, держа в руке большой бокал, он сказал:

— Ne puisses-tu mourir, que par mes mains.[15]

Аплодисменты были гораздо более сильными.

Дух русских энергичный и поражающий. Они не заботятся ни о рисовке, ни о ловкости; они напрямую движутся к цели.

Вольтер этими днями отправил императрице свою «Философию истории», написанную для нее и посвященную ей, с Посвящением в шесть строк. Месяц спустя все издание из 3 000 томов этого труда прибыло по воде и полностью исчезло в неделю. Все русские, умеющие читать по-французски, имели эту книгу в своем кармане. Вождями вольтерьянцев были два сеньора, люди большого ума: Строганов и Шувалов. Я видел стихи первого из них, столь же прекрасные, как у его идола, и двадцать лет спустя превосходный дифирамб второго; но сюжетом в нем была смерть Вольтера, что кажется мне слишком странным, поскольку поэзия такого жанра не может применяться на грустный сюжет. Образованные русские того времени, благородного сословия и военные, знали, читали, ценили только Вольтера и полагали, прочитав все, что Вольтер опубликовал, что стали такими же учеными, как и их апостол; я говорил, что им следует читать книги, из которых Вольтер черпает свою ученость, которые им следует, возможно, читать сначала. «Воздержимся, — говорил мне один ученый в Риме, — спорить с человеком, который прочел только одну книгу». Таковы были русские в то время; но мне говорят, и я этому верю, что сегодня они глубже. Я знал в Дрездене князя Белосельского, который, побыв послом в Турине, вернулся в Россию. Этот князь задумал геометризировать человеческий разум; он анализировал метафизику: его небольшой труд классифицировал душу и разум; чем больше я его читал, тем больше он казался мне превосходным. Жаль, что атеист может этим злоупотребить.

Но вот черта князя Панина, воспитателя Павла Петровича, предполагаемого наследника империи, — он настолько был послушен ему, что, будучи в опере, он осмеливался хлопать в ладоши при арии Люини лишь после того, как тот ему давал на это позволение.

Когда появился курьер, принесший весть о внезапной смерти Франциска первого, римского императора, императрица была в Красном Селе, граф министр был в Петербурге во дворце вместе со своим августейшим воспитанником, которому в то время было одиннадцать лет. Курьер явился в полдень и передал депешу министру, который был внизу в кругу приближенных, в числе которых был я. Павел Петрович был справа от него. Он распечатал, прочитал про себя, затем сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вот, важная новость. Римский император внезапно умер. Глубокий траур будет при дворе, и у Вашего Высочества (сказал он князю и посмотрел на него) он продлится на три месяца дольше, чем у императрицы.

— Почему же у меня он продлится дольше?

— Потому что, в качестве герцога Хольстейна, Вашему Высочеству принадлежит сиденье на имперском сейме, привилегия, добавил он (обратив взгляд ко всем присутствующим), которой Петр Первый столь желал и не мог получить. Я заметил внимание, с которым Великий герцог слушал своего ментора, и с каким старанием он скрывал радость, что он чувствовал. Этот способ обучать мне очень понравился. Предлагать идеи юной душе и давать свободу в них разобраться. Я в этом воздаю хвалы принцу Лобковиц, который был там и который возвысился в моих размышлениях. Этот принц Лобковиц порождал общую любовь; его предпочитали его предшественнику Эстерхази, и этим многое сказано, так как тот мог вызывать и дождь, и хорошую погоду [16]. Веселость, радушие принца Лобковиц оживляли всякую компанию, где он появлялся. Он ухаживал за графиней де Брюс, которая была первой красавицей, и никто не думал, что он в этом несчастлив.

Как-то давали большой смотр инфантерии в двенадцати или четырнадцати верстах от Петербурга; там были императрица и все дамы двора, и первые фавориты; В двух-трех деревнях, соседних с этим местом, были дома, но в таком малом количестве, что было трудно всех разместить; но, тем не менее, я захотел там быть, чтобы порадовать также и Заиру, которой лестно было показаться вместе со мной. Праздник должен был длиться три дня, там были фейерверки, устроенные Мелиссино, мина, которая должна была взрвать форт, и некоторое количество военных эволюций на широкой равнине, которые должны были представить собой очень интересный спектакль. Я явился туда в своем шлафсвагене[17] вместе с Заирой, не сомневаясь в том, что буду иметь помещение, хорошее или дурное, в котором я нуждался. Это было время солнцестояния, ночи не было.

Мы прибыли в восемь часов утра в то место, где в первый день должны были происходить маневры, которые должны были продлиться до полудня, и затем мы остановились у кабака и заказали принести еду в экипаж, потому что дом был настолько полон, что мы не смогли там поместиться. После обеда мой кучер пошел всюду искать пристанища, но ничего не нашел. Я над этим посмеялся и, не желая возвращаться в Петербург, решил расположиться в своем экипаже. Я так провел все три дня, и это сочли превосходным все те, что много потратили, но нашли себе лишь очень дурное пристанище. Мелиссино мне сказал, что императрица нашла мою уловку очень разумной. Мой дом такого рода был передвижным, и я помещался в нем в самых надежных и удобных условиях, в тех местах, куда приходилось перемещаться. Мой экипаж, кроме того, всегда был наготове, чтобы в нем превосходно устроиться с любовницей, потому что это был дормез. У меня единственного на этом зрелище был такой экипаж; мне делали визиты, и Заира блистала, принимая гостей на русском языке, которого я, к сожалению, не понимал. Руссо, великий Ж.-Ж.Руссо высказался как-то, что русский язык — это жаргон греческого. Такая оплошность не кажется соответствующей этому редкому гению, но все же это случилось.

В эти три дня я много беседовал с графом Тот, братом того, который сейчас посланник в Константинополе, которого называют бароном. Мы были знакомы в Париже, затем в Гааге, где я имел счастье оказаться ему полезным. Он теперь жил вне Франции, чтобы избежать дел, которые бы у него случились с его товарищами офицерами по поводу произошедшего в битве при Миндене. Он прибыл в Петербург вместе с м-м де Салтыков, с которой познакомился в Париже и в которую был влюблен. Он жил у нее, он являлся ко двору и принят там был всеми. Он был очень весел, обладал изощренным умом и был к тому же красивым мальчиком. Два или три месяца спустя он получил приказ императрицы покинуть Петербург, когда началась война против турок из-за проблем в Польше. Говорили, что он поддерживал эпистолярные отношения со своим братом, который работал тогда на Дарданеллах, чтобы помешать прохождению русского флота, которым командовал Алексей Орлов. Я не знаю, что с ним стало после его отъезда из России.

Он очень меня выручил в Петербурге, одолжив пять сотен рублей, которые я так и не смог найти случая ему отдать, но я ведь еще не умер.

В эти дни г-н Маруччи, греческий негоциант, у которого был торговый дом в Венеции, и который неожиданно забросил коммерцию, чтобы стать свободным, прибыл в Петербург, был представлен ко двору и, достаточно обаятельный с виду, стал вхож во все большие дома. Императрица его отличала, поскольку обратила на него внимание, желая поручить ему свои дела в Венеции. Он делал авансы графине де Брюс, но его соперники его не опасались; будучи богатым, он не обладал смелостью тратить, а в России скупость это грех, который женщины не прощают.

В эти дни я ездил в Царское Село, Петергоф, Ораниенбаум и в Кронштадт; следует все осматривать, когда куда-то приезжаешь, и хочешь затем сказать, что там был. Я писал на многие темы, чтобы попытаться поступить на гражданскую службу, и представлял свои труды для обозрения императрице, но мои старания оказались бесполезны. В России идут в гору только те люди, которых специально приглашают приехать. Не ценятся те, кто приезжает туда по собственной воле. Может быть, в этом есть смысл.

Глава VII

Я вижу царицу. Мои встречи с этой великой самодержицей. Ла Вальвиль. Я покидаю Заиру. Мой отъезд из Петербурга и прибытие в Варшаву. Князья Чарторыжский и Сулковский. Король Польши, Станислав Понятовский, названный Станислав-Август I. Театральные интриги. Браницкий.

Я думал ехать в начале осени, и г-н Панин, так же как и г-н Алсуфьев говорили мне все время, что я не должен уезжать, не имея возможности сказать, что я говорил с императрицей. Я отвечал им, что и сам огорчен этим, но не найдя никого, кто хотел бы меня представить, я могу только жаловаться на свою плохую участь.

Наконец, г-н Панин сказал мне как-то пойти прогуляться рано утром в Летний сад, где она часто бывает, и где, случайно встретив меня, она, вполне вероятно, заговорит со мной. Я намекнул, что хотел бы встретить Е.И.В. в тот день, когда он будет с ней. Он назвал мне день, и я так и сделал.

Я осматривал статуи, окаймляющие аллеи, которые были из плохого камня и очень плохо сделаны, которые, однако, получались комичными по отношению к имени, которое было выгравировано у них внизу. Плачущая статуя являла читателю надписи имя Демокрита, другая, смеющаяся — Гераклита, старик с длинной бородой назывался Сафо, а старая женщина с поврежденным горлом была Авиценна. Они все были в таком же духе. В этот момент я увидел на середине аллеи государыню, которая приближалась, предшествуемая графом Григорием Орловым и сопровождаемая двумя дамами. Граф Панин шел слева от нее, и она с ним разговаривала. Я отошел к изгороди, чтобы дать ей пройти, и когда она оказалась у калитки, она спросила у меня со смеющимся видом, не заинтересовала ли меня красота этих статуй; я ответил, следуя за ней, что я полагаю, что их поставили там, чтобы обманывать дураков или чтобы рассмешить тех, кто немного знает историю.

— Все, что я знаю, — ответила она, — это, что обманули мою добрую тетушку, которая, впрочем, старалась не углубляться в эти мелкие обманы; но я надеюсь, что все, что вы видите здесь у нас, не показалось вам столь же смешным, как эти статуи.

Я пренебрег бы правдой и вежливостью, если бы на это объяснение дамы такого калибра не постарался объяснить ей, что в России то, что вызывает смех, — ничто по сравнении с тем, что вызывает восхищение, и затем употребил почти час на все то, что я нашел замечательного в Петербурге во всех областях.

Беседа меня увлекла, я говорил о короле Пруссии, воздавая ему хвалы, но был вынужден с уважением отнестись к привычке этого монарха никогда не позволять, чтобы персона, отвечающая на заданный вопрос, договаривала до конца свой ответ. Она же с грациозной улыбкой расспросила меня о беседах, которые я вел с ним, и я рассказал ей все. Она имела доброту сказать мне, что никогда не видела меня на куртагах. Эти куртаги, это концерты инструментальной и вокальной музыки, которые она устраивает в своем дворце каждое воскресенье после обеда, куда могут приходить все. Она там прогуливается и обращается там к тем, кому желает оказать эту честь. Я сказал ей, что я был там только один раз, имея несчастье не любить музыку. Она на это сказала, смеясь и гладя на г-на Панина, что она знает еще одного, у кого такое же несчастье. Это она сама. Она кончила слушать меня, чтобы заговорить с г-ном Бецким, который подошел, и г-н Панин отошел от нее, я также вышел из сада, очарованный честью, которую мне оказали. Эта принцесса, среднего роста, но хорошо сложенная и с величественной осанкой, обладала искусством внушать к себе любовь всех тех, кого считала заслуживающими внимания. Не будучи красавицей, она нравилась всем своей ласковостью, своим радушием и своим умом, которым она очень хорошо пользовалась, чтобы казаться лишенной всяческих претензий. Если в действительности они у нее и были, ее скромность была героическая, потому что она имела на них полное право.

Несколько дней спустя г-н Панин сказал мне, что императрица дважды спрашивала у него обо мне, и что он уверен, что я ей понравился. Он советовал мне ловить случаи встретиться с ней, и заверил, что, оценив меня, она будет передавать мне приглашение подойти всякий раз, когда где-нибудь увидит, и если у меня есть желание поступить на службу, она сможет подумать обо мне.

Несмотря на то, что я сам не знал, в каком амплуа я мог бы пригодиться в этой стране, которую, к тому же, не любил, я, однако, постарался узнать, что могло бы мне облегчить какой-то доступ к ее двору. С этой целью я ходил в сад каждое утро. Вот в деталях вторая беседа, которую я провел с ней. Завидев меня вдалеке, она велела сказать мне через молодого офицера, чтобы я приблизился.

Поскольку повсюду говорили о том, что в Карусели плохая погода мешает устройству зрелищ, она спросила у меня, просто чтобы что-то спросить, можно ли устраивать спектакли такого рода в Венеции, и я ответил, рассказав, помимо этого, о множество вещей: о спектаклях, которые нельзя там давать, и о тех, которые там даются, и которые, впрочем, не могут там дать, что ее позабавило, и я сказал ей в этой связи, что климат моей родины более счастливый, чем в России, так что хорошие дни бывают там постоянно, в то время как в Петербурге они столь редки, несмотря на то, что год здесь для иностранцев моложе, чем везде.

Это правда, сказала она, потому что у нас он на одиннадцать дней старше.

— Разве не будет проведена операция, — продолжал я ей говорить, — достойная Вашего Величества, — приспособить грегорианский календарь? Все протестанты приняли его, и Англия также, четырнадцать лет назад, отбросив одиннадцать последних дней от февраля, и она заработала уже несколько миллионов. При этом общем соглашении Европа удивляется, что старый стиль существует еще здесь, где самодержец — явный повелитель своей церкви, и где есть академия наук. Полагают, мадам, что бессмертный Петр, который приказал, чтобы год начинался с первого января, распорядился бы также и об отмене старого стиля, если бы не считал своим долгом согласовываться с Англией, которая оживляла тогда всю торговлю вашей обширной империи.

— Знаете ли, — сказала она мне с приветливым и тонким видом, — великий Петр не был ученым.

— Я полагаю, мадам, что он был значительно выше. Этот монарх был воплощенный гений. То, что определяло его место в науке, был тонкий такт, который позволял ему выносить верное суждение обо всем, что он видел, и что полагал способным увеличить благополучие своих подданных. Это был тот самый гений, который не давал ему впасть в ошибку и давал силы и смелость искоренять злоупотребления.

Императрица собиралась мне ответить, когда увидела двух дам, которых подозвала.

— Я отвечу вам с удовольствием в следующий раз, — сказала мне она, и повернулась к дамам. Этот следующий раз представился восемь-десять дней спустя, когда я думал, что она не собирается со мной говорить, так как она меня видела и не сказала меня позвать.

Она начала с того, что сказала мне, что то, что я хочу, чтобы она сделала, чтобы возвысить славу России, уже сделано.

— Все письма, — сказала мне она, — что мы пишем для иностранных государств, и все публичные акты, которые могут заинтересовать историю, мы подписываем с двумя датами, одну над другой, и все знают, что превышение на одиннадцать дней относится к новому стилю.

— Но, — осмеливаюсь возразить, — к концу этого века лишних дней станет двенадцать.

— Неважно, потому что сейчас это так. Последний год этого века, в силу григорианской реформы, не будет високосным у вас и тем более у нас. Таким образом, не останется больше между нами никакой реальной разницы. Не правда ли, такого уточнения достаточно, чтобы помешать увеличению ошибки? Также к счастью, что ошибка составляет одиннадцать дней, так как, не считая того, что номер увеличивается каждый год в эпакт, мы можем сказать, что ваш эпакт равен нашему единственно с разницей в год. Мы имеем даже совпадение в одиннадцать последних дней тропического года. Что касается празднования Пасхи, мы должны оставить все как есть. У вас равноденствие фиксируется на двадцать первое марта, у нас оно десятого, и те же разногласия, что возникают с астрономами у вас, возникают и у нас; правы и вы и мы, так как, наконец, равноденствие наступает часто на день, два или три позже или раньше; и как только мы фиксируем наступление равноденствия, нахождение фазы луны становится произвольным. Вы видите, что вы часто находитесь в разногласии даже с евреями, которые, как предполагается, имеют совершенный эмболизм. Это различие, наконец, в праздновании Пасхи не возмущает общественный порядок, ни добрую полицию и не вызывает изменений в важных законах, касающихся правительства.

— То, что Ваше величество изволили мне сказать, очень мудро и наполняет меня восхищением, но праздник Рождества…

— Только в этом Рим прав, потому что, думаю, вы хотите мне сказать, что мы его не празднуем в дни солнцестояния, как следовало бы. Мы это знаем. Позвольте мне вам сказать, что это соображение тщательно изучается. Мне больше нравится предоставить длиться этой небольшой ошибке, чем причинить всем моим подданным очень большое горе, выбрасывая из календаря одиннадцать дней, что лишит, возможно, дня рождения или именин два или три миллиона душ, и даже всех, потому что скажут, что из-за неслыханного деспотизма я сократила на одиннадцать дней жизнь у всего народа. Они не слишком возмутятся, потому что здесь это не модно, но будут говорить на ушко друг другу, что я атеистка, и что я явно нападаю на непоколебимые устои Никейского Собора. Эта простая критика, порождающая смех, не вызывает, однако, у меня желания смеяться. У меня найдутся гораздо более приятные поводы повеселиться.

Она имела удовольствие видеть меня удивленным и оставить меня в моем удивлении. Я уверен, что она срочно изучила вопрос, чтобы меня поразить, либо что она пообщалась с каким-то астрономом, после того, как в нашей последней беседе я говорил ей о реформе. Г-н Алсуфьев сказал мне несколько дней спустя, что вполне возможно, что императрица прочла небольшой трактат на эту тему, который включал все то, что она мне сказала, и даже больше, впрочем, возможно, она была прекрасно образована в этом вопросе.

В очень скромной форме, она высказывала свое мнение очень точно, и ее мнение казалось непоколебимым, при том, что ее настроение и ее смеющееся лицо выражали равенство. Проявляясь в силу привычки, это не стоило ей каких-то усилий; но это не уменьшало значение сказанного, потому что высказать такое следовало силой, превосходящей обычные возможности человеческой природы. Поведение этой государыни, во всем противоположное поведению короля Пруссии, выявило мне гений более обширный, чем у того властителя. Помимо доброты, с помощью которой она ободряла собеседника, она внушала ему ощущение выигрыша, в то время как тот другой, со своей грубостью, рисковал оказаться обманут. Екатерина со своим видом без претензий могла претендовать на большее и добиваться. Когда изучаешь жизнь короля Прусского, восхищаешься его смелостью, но видишь в то же время, что без помощи фортуны он бы проиграл; но когда мы изучаем жизнь императрицы России, мы не находим, чтобы она слишком рассчитывала на помощь слепой богини. Она идет к цели предприятий, которые, до того, как она взошла на трон, представлялись грандиозными всей Европе; кажется, что она захотела ее убедить, что считает их мелкими…

Я прочел в одном из новых журналов, где журналист отходит от своей тематики, чтобы привлечь внимание читателя к самому себе, осмеливаясь раскрыть свою мысль, не беспокоясь при этом о том, что она может его шокировать, что Екатерина II умерла счастливой, как и жила. Она умерла, как все знают, скоропостижно. Возможно этот журналист, называя такую смерть счастливой, сообщает нам, не говоря напрямую, что именно такой смерти он желал бы для себя самого. В добрый час; каждому свое, и мы можем, вслед за ним, пожелать ему того же. Но даже если эта смерть счастливая, необходимо допустить, что тот, кого она поразила, желал ее; кто сказал ему, что Екатерина ее хотела? Если предположить в ней наличие такого желания, в соответствии с глубоким умом, который весь мир ей приписывает, можно было бы у него спросить, по какому праву он решил, что глубокий ум должен рассматривать внезапную смерть как самую счастливую из всех возможных. Потому ли это, что он находит ее таковой для себя самого? Но, отнюдь не будучи дураком, он должен был бы опасаться того, что может ошибаться; и если он действительно ошибается, — вот он и дурак. Этот журналист, стало быть, убеждает нас в своей глупости, либо потому, что ошибается, либо если не ошибается. Чтобы узнать, первое это или второе, нам необходимо было бы расспросить сегодня покойную императрицу.

— Очень ли вы довольны, мадам, что умерли внезапно?

— Какая глупость! Вы могли бы задать такой вопрос лишь отчаявшейся, либо женщине, которая, вследствие своей плохой конституции должна опасаться мучительной смерти в результате долгой и тяжелой болезни. У меня же не было ни того ни другого, я была счастлива и чувствовала себя очень хорошо. Со мной не могло случиться большего несчастья, потому что это, возможно, единственное, чего я, не будучи сумасшедшей, не должна была опасаться. Эта смерть помешала мне закончить сотню дел, которые я бы очень легко закончила, если бы Господь выдал мне какую-то из числа небольших болезней, в которой самый легкий из симптомов мог бы дать мне предвидеть возможность моей смерти; и могу вас заверить, что для того, чтобы мне приготовиться к ней, мне не нужно, чтобы врач мне ее предрек. Но случилось отнюдь не так. Приказ небес заставил меня направиться в самое большое из путешествий, не дав времени собрать свой багаж, когда я не была готова. И этот человек называет меня счастливой, что я скончалась такой смертью, потому что я не была наказана наблюдением ее прихода? Те, кто полагает, что у меня не достало бы силы добровольно уступить закону природы, общему для всех смертных, должны были бы предполагать во мне наличие малодушия, для которого, на самом деле, я не давала повода кому бы то ни было во всю свою жизнь. Могу вам, наконец, поклясться, что сегодня, говоря вполне откровенно, как вы видите, я сочла бы себя счастливой и довольной, если бы слишком суровый декрет неба, который меня поразил, дал бы мне только двадцать четыре часа хорошего самочувствия перед моим последним моментом. Я бы не жаловалась на его несправедливость.

— Как, мадам! Вы обвиняете Бога в несправедливости?

— Это очень просто, поскольку я осуждена. Разве вы считаете возможным, чтобы осужденный, даже если в мире он был самым виновным из всех живущих, мог счесть справедливым декрет, который присуждает его быть несчастным в вечности?

— Разумеется, я полагаю, что это невозможно, поскольку признание справедливости обвинения нас некоторым образом утешает.

— Это хорошее рассуждение, и осужденный должен быть навсегда безутешным.

— Несмотря на это, есть философы, которые по обстоятельствам этой смерти сочтут вас счастливой.

— Дураки, должны вы сказать, так как все, что я вам сейчас сказала, должно вам показать, что моя внезапная смерть выставила меня несчастной, даже если я считаю себя сегодня счастливой.

— Это сильное рассуждение. Осмелюсь ли я спросить вас, мадам, допускаете ли вы возможность смерти несчастливой, с последующим вечным счастьем, либо счастливой — в результате телесного наказания?

— Ни то, ни другое не находятся в пределах возможного. Вечное блаженство есть следствие удовлетворения души в тот момент, когда она покидает материю, как и вечное осуждение должно исходить из души, которая отделяется, чувствуя себя истерзанной угрызениями совести, либо напрасными сожалениями. Но достаточно, так как наказание, к которому я присуждена, не позволяет мне говорить с вами больше.

— Скажите же мне, пожалуйста, каково это наказание.

— Скука. Прощайте.

После этого длинного поэтического отступления, читатель будет мне признателен, если мы вернемся к моей теме.

Г-н Панин сказал мне, что через два или три дня императрица намерена уехать в Красное Село, и я должен ее повидать, поскольку это, по-видимому, будет в последний раз. Я направился в сад, но начался дождь, я собрался уходить, когда она меня велела позвать в залу на первом этаже, где она прогуливалась вместе с Григорием Григорьевичем и другой дамой.

— Я забыла, — сказала она мне с достойным и любезным видом, — спросить у вас, полагаете ли вы, что коррекция календаря избавляет от ошибок.

— Сама коррекция их признает, мадам, но она настолько малая, что может выявить существенное изменение в измерении солнечного года лишь на протяжении девяти-десяти тысяч лет.

— Я тоже так считаю, и поэтому мне кажется, что папа Григорий не должен был бы признать ошибку. Законодатель никогда не должен показывать себя ни слабым, ни мелочным. Уже несколько дней меня одолевает смех, когда я вижу, что если коррекция не устранит радикально ошибку с отменой високосного года к концу века, мир получит еще один год в перспективе пятидесяти тысяч лет, в которой дата равноденствия прогуляется сто тридцать раз, пройдя через все дни года; и будут праздновать Рождество десять или двенадцать раз летом. Великий понтифик латинской церкви нашел в этой разумной операции легкость, которую не мог бы найти в моей, очень тщательно привязанной к его древним практикам.

— Полагаю, однако, что Ваше Величество нашли бы его признательным.

— Я в этом не сомневаюсь; но каково будет горе моего духовенства, видящего себя вынужденным лишить праздников сотню святых, которые окажутся в одиннадцати отброшенных днях! У вас только один день, а у нас их десять-двенадцать. Я скажу вам, кроме того, что все древние государства были привязаны к своим старым законам.; они бы сказали, что если эти законы сохранялись, значит они должны были быть хорошие. Мне говорили, что ваша республика начинает год с первого марта, и мне кажется, что этот обычай, не означая варварства, является почетным памятником, свидетельствующим о ее древнем происхождении. Кроме того, мне кажется, меньшая ошибка начинать год с первого марта, чем с первого января. Но не вносит ли это какой-то путаницы?

— Никакой, мадам. Две буквы M.V., что мы ставим перед датой в месяцах январе и феврале, делают ошибку невозможной.

— Венеция отличается также своими гербами, которые не следуют никаким правилам гербовника, просто говорящей картиной, которую нельзя назвать гербом. Она отличается также забавным лицом, которое она придала евангелисту, своему патрону, и пятью латинскими словами, которые она ему адресует, где, как мне говорили, есть грамматическая ошибка. Ошибка, уважаемая за счет своей древности. Но правда ли, что вы не разделяете двадцать четыре дневных часа на дважды по двенадцать?

— Да, мадам, и мы начинаем их считать с наступлением ночи.

— Вот видите, это лишь привычка. Это кажется вам более удобным, в то время как мне это кажется очень неудобным.

— Ваше Величество знает, глядя на часы, сколько часов еще должен длиться день, и ему не нужно для этого ожидать выстрела пушки крепости, который известит публику, что солнце перешло на другую полусферу.

— Это правда; но по сравнению с преимуществом, что вы имеете, знать час окончания дня, мы имеем два. Мы знаем, что в двенадцать часов дня всегда полдень, а в двенадцать ночи — полночь.

Она говорила о нравах венецианцев, об их пристрастии к азартным играм, и спросила у меня по этому поводу, существует ли там генуэзская лотерея.

— Меня хотели убедить, — сказала она, — позволить ее в моем государстве, и я соглашусь, но при условии, что ставка никогда не будет меньше рубля, чтобы помешать играть бедным, которые, не умея считать, будут думать, что легко получить «терну»[18].

На этом объяснении, в основе которого лежала глубокая мудрость, я отвесил ей глубокий поклон. Это была последняя беседа, что я имел с этой великой дамой, которая смогла царствовать тридцать пять лет, не совершив ни одной значительной ошибки и никогда не теряя умеренности.

Незадолго до моего отъезда я дал в Катеринове праздник для всех моих друзей с прекрасным фейерверком, который мне ничего не стоил. Это был подарок, который сделал мне мой друг Мелиссино; но мой ужин на тридцать кувертов был исключительным, и мой бал — блестящим. Несмотря на скудость моего кошелька я счел своим долгом дать моим добрым друзьям этот знак благодарности за все знаки внимания, которые они мне оказали.

Поскольку я уехал с комедианткой Вальвиль, я должен здесь проинформировать читателя о том, как я с ней познакомился.

Я направился в одиночку на французскую комедию и поместился в ложе третьего яруса рядом с очень красивой дамой, которая тоже была там одна, и которую я не знал. Я обращался к ней, то с критикой, то аплодируя игре актрисы или актера, и она мне все время отвечала с умом, столь же обворожительным, как и ее черты. Очарованный ею, я осмелился, ближе к концу пьесы, спросить русская ли она.

— Я парижанка, — ответила она, — и по профессии я комедиантка. Мой псевдоним Вальвиль, и если вы меня не знаете, я не удивлена, так как только месяц, как я сюда прибыла, и я сыграла только один раз роль субретки в «Проделках влюбленных».

— Почему один раз?

— Потому что я не имела счастья понравиться государыне, но поскольку я ангажирована на год, она приказала, чтобы мне платили каждый месяц по сто рублей, которые они мне должны по контракту, и в конце года мне вернут паспорт, и я уеду.

— Я уверен, что императрица полагала, что оказала вам милость, оплачивая вам, без того, чтобы вы обязаны были работать.

— Очевидно, она должна так полагать, потому что она не комедиантка. Она не знает, что не играя, я теряю больше, чем она мне дает, потому что я теряю свое ремесло, которое я еще не полностью изучила.

— Следует ей дать знать об этом.

— Я бы очень хотела, чтобы она дала мне аудиенцию.

— Это не необходимо. У вас, очевидно, есть любовник.

— Никого.

— Это невероятно.

Не позднее чем назавтра с утра я отправил ей записку следующего содержания:

«Я хотел бы, мадам, завязать с вами интригу. Вы внушили мне желания, которые мне причиняют беспокойство и которых причину я осмелюсь изложить. Прошу вас поужинать со мной, желая знать заранее, чего мне это будет стоить. Собираясь уехать в Варшаву в следующем месяце, я предлагаю вам место в моем дормезе, которое вам ничего не будет стоить, кроме неудобства терпеть меня спящим рядом с вами. Я знаю способ получить вам паспорт. Носитель сего письма имеет приказ ждать ответа, который я надеюсь прочесть в выражениях столь же ясных, как те, что в этой записке».

Вот ответ, который я получил два часа спустя:

«Обладая, месье, большим талантом распутывать любую интригу с наибольшей легкостью, когда встречаю плохо завязанные узлы, я не вижу никаких трудностей в том, чтобы согласиться их завязать. Что же касается желаний, которые я вам внушила, мне не нравится, что они вас беспокоят, поскольку они мне льстят, и мне следовало бы с ними разобраться, лишь с целью сделать их еще сильнее. Что до ужина, о котором вы меня просите, вы получите его сегодня же вечером, и мы поторгуемся затем о том, что за ним последует. Место, которое вы мне предлагаете в вашем дормезе, мне будет дорого, если, помимо моего паспорта, вы сможете обеспечить мне оплату моего путешествия до Парижа. Надеюсь, что вы не сочтете мои выражения менее точными, чем ваши. Прощайте, месье, до вечера».

Я нашел эту Вальвиль совсем одной и очень мило устроенной; я вошел к ней, и она встретила как если бы мы были с нею настоящими друзьями. Перейдя сразу к тому, что интересовало ее более всего остального, она мне сказала, что была бы счастлива уехать вместе со мной, но сомневается, что я смогу получить для нее разрешение. Я повторил ей, что уверен в этом, если она сможет представить императрице такое прошение, которое я сам ей напишу, и она пообещала его представить, дав мне перо и бумагу, чтобы я его написал. Вот эти несколько строк:

«Мадам, я умоляю Ваше Императорское Величество подумать о том, что, оставаясь здесь год и ничего не делая, я потеряю свою профессию, тем более легко, что еще не кончила обучение. Ваше великодушие, соответственно, станет для меня скорее вредным, чем полезным; оно наполнило бы меня благодарностью, если бы простерлось до того, чтобы дать мне разрешение уехать».

— Как, — сказала мне она, — ничего больше?

— Ни слова больше.

— Ты не говоришь ничего ни о паспорте, ни о деньгах на путешествие, а я небогата.

— Представь это прошение, и или я самый глупый из людей, или ты получишь не только деньги на дорогу, но и все свое жалование за год.

— Это было бы слишком.

— Это будет. Ты не знаешь императрицу, а я ее знаю. Ты должна дать это переписать и представить лично.

— Я перепишу его сама. У меня очень разборчивый почерк. Мне, впрочем, кажется, что это я сама его составила, так как оно целиком в моем стиле. Я полагаю, однако, что ты более комедиант, чем я, и я хочу с этого вечера стать твоей ученицей. Пошли ужинать.

После небольшого ужина, достаточно тонкого, который ла Вальвиль приправила сотней шуточек из парижского жаргона, который я достаточно знал, она не стала жеманничать, чтобы передать мне все остальное. Я вышел только на момент, чтобы отослать мой экипаж и чтобы сообщить моему кучеру то, что он должен передать Заире, которой я уже сказал, что возможно поеду в Кронштадт, где проведу ночь. Он был украинец, верность которого я уже проверял несколько раз; но я уже видел, что, становясь другом ла Вальвиль, я больше не смогу сохранять Заиру со мной.

Я нашел в этой комедиантке тот же характер и те же качества, что находят во всех французских девушках, которые, обладая шармом и некоторым образованием, претендуют на то, чтобы иметь достаточно достоинств, чтобы принадлежать по праву только одному; они хотели бы быть на содержании, но при этом звание любовницы их привлекает гораздо больше, чем звание жены.

Она рассказала мне в антрактах некоторые из своих приключений, которые дали мне возможность представить всю ее биографию, которая была недолгой. Комедиант Клерваль приехал в Париж, чтобы составить труппу комедиантов для петербургского двора. Случайно с ней познакомившись и найдя в ней ум, он убедил ее, что она рождена быть комедианткой, несмотря на то, что она никогда об этом не думала. Эта идея ее восхитила, и она подписала ангажемент и получила его от вербовщика, даже не попытавшись узнать свои полные возможности. Она выехала из Парижа с ним и с шестью другими персонажами, актерами и актрисами, среди которых она была единственная, кто в жизни никогда не играл в комедии.

— Я полагала, — говорила мне она, — что все как у нас, девушка поступает в Оперу, в хор или в балет, не учившись никогда ни петь ни танцевать, и то же происходит и в труппе комедиантов. Как я могла думать иначе, когда такой комедиант как Клерваль говорил мне, что я создана, чтобы блистать на театре, и подтвердил мне это, взяв с собой? Он потребовал, перед тем, как подписать со мной контракт, лишь чтобы я дала ему прослушать чтение и выучила наизусть три или четыре сцены из разных пьес, которые он заставил меня играть в моей комнате с ним, который, как вы знаете, превосходно играет слуг; он нашел меня великолепной субреткой, и, разумеется, он не хотел при этом меня обмануть. Он обманулся сам. Ну вот, две недели спустя после нашего приезда сюда я дебютировала, и получила то, что называется афронт, который, по правде говоря, меня не волнует, потому что я его не чувствую.

— Может быть, ты испугалась.

— Испугалась! Все наоборот. Клерваль поклялся мне, что если бы я выказала немного страха, императрица, которая сама доброта, сочла бы себя обязанной меня ободрить.

Я покинул ее утром, посмотрев мое прошение, записанное ее рукой и превосходно скопированное. Она заверила меня, что пойдет представить его сама завтра, и я договорился с ней о втором ужине, когда я расстанусь с Заирой, историю которой я ей рассказал. Она одобрила мое решение.

Французские девицы, посвятившие себя Венере, обладающие умом и некоторым образованием, все в том же духе, что и ла Вальвиль; в них нет ни страсти, ни темперамента и, соответственно, они не любят. Они услужливы, и их цель всегда одна. Любовницы для развлечения, они сходятся с той же легкостью, и всегда смеясь. Это происходит не от легкомыслия, но от здравой системы. Если это не лучший вариант, он, по крайней мере, самый удобный.

Вернувшись к себе, я увидел Заиру с виду спокойной, но грустной; мне это не понравилось еще более, чем гнев, потому что я ее любил; но мне надо было кончать с этим и приготовиться выдержать все огорчение, которое причинят ее слезы. Зная, что я должен уехать и что, не будучи русским, я не могу взять ее с собой, она была спокойна на свой счет. Она должна была принадлежать тому, кому я передам ее паспорт, и ей это было очень любопытно. Я провел с ней весь день и всю ночь, давая ей доказательства своей нежности и сожаления, которое я испытывал, будучи обязанным расстаться с ней.

Архитектор Ринальди, человек умный, семидесяти лет, пробывший в России уже сорок лет, был влюблен в нее; он говорил мне несколько раз, что я доставлю ему наибольшее удовольствие, оставив ее ему после моего отъезда, обещая дать мне вдвое против того, чего она мне стоила, и я ему все время отвечал, что никогда не оставлю Заиру кому-то, с кем она не захочет остаться по собственной воле, потому что я собираюсь сделать ей подарок в виде той суммы, что мне заплатит тот, кто ее приобретет. Это не нравилось Ринальди, так как он не обольщался мыслью, что ей понравится; он, однако, надеялся.

Он пришел ко мне в то утро, когда я собирался кончить дело, и, очень хорошо говоря по-русски, сказал девушке все, что он к ней чувствует. Она ответила ему по-итальянски, что, поскольку она может принадлежать только тому, кому я оставлю ее паспорт, только я могу ее кому-то передать, и что, впрочем, она не имеет никакой собственной воли, ни малейшего отвращения, так же как и никакой привязанности ни к кому. Не имея возможности получить от нее более позитивный ответ, этот честный человек ушел, пообедав с нами, мало надеясь, но положившись всецело на меня.

После его ухода я попросил ее сказать мне искренне, разве я желаю ей зла, если оставлю ее этому достойному человеку, который будет относиться к ней, как если бы она была его дочерью. В тот момент, когда она собиралась мне ответить, мне передали записку от ла Вальвиль, в которой та просила меня прийти к ней послушать кое-что новое, что мне понравится. Я тут же велел закладывать лошадей в коляску.

— Хорошо, — сказала мне Заира очень спокойным тоном, — иди по своим делам, и когда ты вернешься, я тебе дам точный ответ.

Я нашел ла Вальвиль очень довольной. Она ожидала императрицу на ее проходе из капеллы в апартаменты и, спрошенная ею самой, что она там делает, подала ей свое прошение. Та прочитала его на ходу и с ласковой улыбкой сказала подождать. Три или четыре минуты спустя она передала ей это прошение, на котором написала, адресуясь к секретарю кабинета Елагину. Она написала четыре строки по-русски, которые г-н Елагин ей объяснил, придя и передав ей ее прошение. Императрица велела ему вернуть комедиантке ее паспорт, выплатить содержание за год и сто голландских дукатов на путешествие. Она была уверена, что получит все в течение пятнадцати дней, потому что могла получить паспорт из полиции только через пятнадцать дней с момента публикации об отъезде. Ла Вальвиль, благодарная, рассыпалась в изъявлениях мне своей дружбы, и мы назначили день нашего отъезда. Я объявил о своем отъезде через городскую газету три или четыре дня спустя. Пообещав Заире вернуться и интересуясь ее ответом, я покинул Вальвиль, договорившись жить с ней, как только передам в хорошие руки молодую девушку, которую должен оставить в Петербурге.

Заира, поужинав со мной, в очень хорошем настроении, спросила, возьмет ли ее г-н Ринальди к себе, возместив мне сто рублей, которые я дал ее отцу; я ответил, что да.

— Но сейчас, — сказала мне она, — мне кажется, я стою намного больше, поскольку ты мне оставляешь все то, что ты дал, и я умею объясняться по-итальянски.

— Я это вижу, дорогая малышка; но я не хочу, чтобы могли сказать, что я на тебе заработал, тем более, что я решил передать тебе в подарок сотню рублей, что я получу, отдав ему твой паспорт.

— Поскольку ты хочешь сделать мне этот прекрасный подарок, почему бы тебе не передать меня в руки моего отца вместе с моим паспортом? Ты понимаешь, что твой поступок станет намного более великодушным? Если г-н Ринальди меня любит, тебе стоит только сказать ему, чтобы пришел повидать меня в дом моего отца. Он говорит по-русски, как и тот, они договорятся о цене, я не буду против. Разве ты огорчишься, если он получит меня не так недорого?

— Нет, действительно, мое дорогое дитя; наоборот, я буду рад, если окажусь полезен твоей семье, так как, наконец, г-н Ринальди богат.

— Этого достаточно, и ты останешься навсегда дорог моей памяти. Пойдем спать. Ты отвезешь меня в Катеринов не позднее чем завтра утром. Пойдем спать.

Вот и вся история моего развода с этой девушкой, которая была причиной того, что мое пребывание в Петербурге было достаточно смирным. Смирнов мне сказал, что, оставив залог, я смог бы уехать вместе с ней, и что он сам доставил бы мне это удовольствие. Я этого не хотел, сознавая последствия. Я ее любил, и я стал бы ее рабом; но может однако быть, что я не предавался бы стольким размышлениям, если бы в это время не влюбился в ла Вальвиль.

Заира использовала утро, чтобы собрать свои вещи, то смеясь, то плача, и видела мои слезы всякий раз, как, бросив свой чемодан, подходила меня обнять.

Когда я оставил ее у ее отца, отдав ему ее паспорт, я увидел передо мной всю семью на коленях, как перед божеством. Но в этой хижине Заира смотрелась очень плохо, потому что вместо того, что называют кроватью, здесь был большой помост, на котором вся семья спала вместе.

Когда я дал отчет обо всем этом событии г-ну Ринальди, он не был этим огорчен. Он сказал, что надеется ее получить, и что, имея согласие девушки, он легко договорится с отцом о цене; и он начал со следующего дня ходить ее повидать; но он получил ее только после моего отъезда; он принес ей много добра, и она жила с ним до самой его смерти. После этого грустного разделения ла Вальвиль стала моей единственной подругой, и через три-четыре недели я оказался готов с ней уехать. Я взял к себе на службу армянского торговца, который одолжил мне сто дукатов и хорошо готовил в восточном вкусе. У меня было рекомендательное письмо от резидента Польши к князю Августу Сулковскому и другое — от английского посла князю Адаму Чарторыжскому и, взяв с собой в дормез хороший матрац и одеяла, я поместился там вместе с ла Вальвиль, которая нашла такой способ путешествовать как приятным, так и комичным, потому что мы находились, положительно, в кровати.

На следующий день мы остановились в Копорье, чтобы пообедать, имея полный экипаж провизии и добрых вин. Два дня спустя мы встретили знаменитого мэтра капеллы Галуппи по прозвищу Буранелло, который направлялся в Петербург вместе с двумя друзьями и виртуозкой. Он меня не знал, и был очень удивлен найти в гостинице, где он остановился, добрый обед по-венециански, и человека, вроде меня, который встретил его, приветствовал на нашем родном наречии. Он повторно меня обнял, когда я сказал ему мое имя.

Поскольку дождь размыл дороги, мы потратили восемь дней, чтобы добраться до Риги, где я не нашел принца Карла Курляндского. Мы потратили еще четыре, чтобы прибыть в Кенигсберг, где ла Валвиль, которую ждали в Берлине, должна была меня покинуть. Я оставил ей моего армянина, которому она весьма охотно оплатила сотню дукатов, что я был ему должен. Два года спустя я встретил ее в Париже, о чем расскажу на своем месте. Мы расстались очень весело и без всяких грустных размышлений, обычных для расставаний, подобных нашему, и способных испортить хорошее настроение. Мы не были любовниками, потому что у нас не было никакого повода для любви, но мы испытывали один к другому чувства самой нежной дружбы. Это случилось в Кляйне Руп, местечке недалеко от Риги, где мы остановились и провели ночь, и где она подарила мне свои бриллианты и все деньги, что у нее были. Мы поселились у графини де Лёвенвольд, к которой у меня было письмо от княгини Долгорукой. У этой дамы служила в качестве гувернантки ее детей красивая англичанка, жена Кампиони, которого я знал по Риге в прошлом году. Она мне сказала, что ее муж находится в Варшаве и живет у Вильерс. Она дала мне письмо, в котором просила его думать о ней. Я обещал ей заставить его послать ей денег, и сдержал слово. Я встретил маленькую Бетти, очаровательную, но терпящую дурное обращение со стороны жестокой матери, которая, казалось, ее ревновала. В Кенигсберге я продал мой дормез и, оставшись в одиночестве, снял место в четырехместной карете и направился в Варшаву. Мои три компаньона были поляки, которые говорили только по-немецки; так что я сильно скучал все шесть дней, что провел в этом тоскливом путешествии. Я поселился у Вильерс, где, я был уверен, что встречу моего старого друга Кампиони. Я нашел его в добром здравии и хорошо устроенного. Он держал школу танца, и изрядное число школьников и школьниц приносили ему достаточно, чтобы жить не нуждаясь. Он был обрадован получить новости от Фанни и детей, и отправил им денег; но не подумал пригласить ее приехать в Варшаву, как она хотела. Он заверил меня, что она не его жена. Он рассказал мне, что известный маркиз д'Арагон покинул Варшаву, потеряв все свои деньги, которые заработал в России, встретив здесь греков, еще более греческих, чем он. Варшава была полна такими, но наибольший успех заимели здесь Томатис, у которого под управлением была «Опера Буффо», и миланская танцовщица по имени Катэ, которая, благодаря скорее своим прелестям, чем таланту, доставляла наслаждение городу и двору; но Томатис был там единственный хозяин. Азартная игра процветала повсюду, мне называли игроков, которые держали там дом. Это были Веронезе, называемый Жиропольди, который жил с лотарингским офицером, называемым Башелье, который держал банк фараон. Танцовщица, которая была любовницей известного Аффлизио в Вене, завлекала поклонников. Она проходила у них за девственницу; это была, однако, та самая, от которой Аффлизио имел дочь, которую он отдал воспитывать в Венеции в консерваторию Мендиканти, и которая была с ним в Болонье, когда он был арестован по приказу эрцгерцога Леопольда, великого герцога Тосканы, который отправил его оканчивать свои дни на галерах. Другой грек, который также держал дом вместе с некоей сасонкой, был майор Саби, о котором я достаточно говорил во время своего второго пребывания в Амстердаме. Барон Сент-Элен был там тоже, но главный его талант был делать долги и убеждать своих кредиторов подождать; он жил в той же гостинице вместе со своей женой, красивой и порядочной, которая не хотела ничего знать о его делах. Он рассказывал мне о некоторых других авантюристах, и я был очень рад узнать заранее обо всех этих людях, общества которых, для собственной пользы, мне надо было избегать.

Назавтра я нанял на месяц местного лакея и коляску, очень необходимую в Варшаве, где невозможно ходить пешком. Это было в конце октября 1765 года. Первым моим шагом было отнести письмо английского посла князю Адаму Чарторыжскому, Генералу Подолии. Он сидел перед большим столом, заваленным бумагами, и окруженным сорока или пятьюдесятью персонами, в обширной библиотеке, из которой он сделал свою спальню. Он был, между тем, женат на очень красивой графине де Флеминг, которой он еще не смог сделать ребенка; он не любил ее поскольку она была слишком худа.

Прочитав письмо на четырех страницах, он с достоинством ответил мне на изысканном французском, что с большим уважением относится к персоне, которая адресовала меня к нему, и что, будучи сильно занят, он просит прийти к нему отужинать, если у меня нет лучшего занятия.

Я снова сел в свою коляску и сказал доставить себя к дверям князя Сулковского, который тогда был выбран послом к Луи XV. Этот князь был старшим из четырех братьев и обладал глубоким умом, предлагая множество проектов, все прекрасные, но все во вкусе аббата де Сен-Пьер; собираясь в этот момент выйти, чтобы направиться в кадетский корпус, он прочел письмо, затем заявил, что ему есть много чего сказать мне. Он сказал, что, если у меня нет лучшего занятия, я доставлю ему большое удовольствие, если приду пообедать с ним тет-а-тет в четыре часа. Я ответил, что сочту за честь.

Оттуда я направился к негоцианту по имени Кемпинский, который по распоряжению Папанелопуло должен был мне платить пятьдесят дукатов в месяц. Мой лакей сказал, что идет репетиция новой оперы в театре, и что все могут туда прийти, я пошел и провел там три часа, незнакомый никому и никого не знающий. Я нашел актрис и танцовщиц красивыми, но лучше всех — ла Катэ, драматическую танцовщицу, которая не могла сделать и шагу, но была осыпаема аплодисментами, особенно князем Репниным, послом России, который разговаривал со всеми тоном самодержца.

Князь Сулковский продержал меня за столом битых четыре часа, расспрашивая обо всем, кроме того, о чем я мог знать. Его коньком была политика и коммерция, и, сочтя меня несведущим, он блистал. Он привязался ко мне, полагаю, потому, что принял меня за своего почитателя.

К девяти часам, не имея лучшего занятия, — это фраза, которую я слышал из уст всех больших польских сеньоров, — я направился к князю Адаму, который, назвав меня по имени, назвал затем мне по именам всех присутствующих. Это были монсеньор Красинский, князь-епископ Вармии, великий коронный нотарий Ржевуский, которого я видел в Петербурге нежным другом бедного Ланглада, умершего некоторое время спустя от ветрянки, Палатин (воевода) Вильны, Огинский, генерал Роникер и два других, имена которых я не расслышал; последняя, кого он назвал, была его жена, которую я нашел очень любезной. Четверть часа спустя я вижу прекрасного сеньора, который входит, и все встают. Князь Адам называет меня и вслед за тем говорит мне весьма спокойным тоном:

— Это король.

Эта манера — ставить иностранца перед монархом — не выбрана, разумеется, с тем, чтобы придать ему смелости, ни чтобы ослепить его величием, но всегда, чтобы вызвать удивление и излишней простотой сбить с толку. Отбросив сразу мысль, что это может быть ловушкой, я подошел на два шага и, когда собрался преклонить колено, Его Величество подал мне руку для поцелуя с самым любезным видом. В тот момент, когда он собрался задать мне обычные вопросы, князь Адам дал ему прочесть длинное письмо английского посла, который был ему знаком. После этого чтения, стоя, очаровательный принц стал задавать мне вопросы, все касающиеся императрицы и главных персонажей двора, и при этом я давал ему детали, к которым он проявлял бесконечный интерес. Четверть часа спустя пришли сказать, что стол накрыт, и король, не переставая слушать, отвел меня к столу и усадил справа от себя. Стол был круглый. Все ели, за исключением короля, который явно не имел аппетита, и меня, который не чувствовал его, даже если бы не обедал у князя Сулковского, настолько я был поглощен честью быть единственным, захватившим своими рассказами всю компанию.

Поднявшись из-за стола, король прокомментировал все, что я рассказывал, с любезностью и в самом приятном духе. В момент ухода он сказал, что будет с большим удовольствием видеть меня при дворе. Князь Адам сказал мне в тот момент, когда я собрался уходить, что если я хочу, чтобы он представил меня своему отцу, мне следует прийти к нему в одиннадцать часов завтра.

Король Польши был среднего роста, но очень хорошо сложен. Лицо его было не прекрасное, но тонкое и интересное. Он был близорук, и когда он не говорил, можно было подумать, что он грустен; но когда он говорил, его красноречие блистало, и в своих речах, которые к тому располагали, он придавал веселья своими тонкими шутками всем, кто его слушал.

В достаточной мере удовлетворенный таким началом, я вернулся в мою гостиницу, где нашел Кампиони в приятном обществе девиц и игроков, которые еще не кончили ужинать. Задержавшись на часок, скорее из любопытства, чем по склонности, я удалился.

На следующее утро в назначенный час я познакомился с редким человеком, великолепным Воеводой (Палатином) России. Он был в домашнем платье, окружен дворянами в национальной одежде, все в сапогах, все с усами, с бритой головой. Он был на ногах, разговаривая то с одним, то с другим с видом приветливым, но серьезным. Когда его сын, который его предупредил заранее, назвал меня, он просиял, оказывая мне прием, в котором я не заметил ни гордости, ни фамильярности. Не будучи тем, кого называют красавцем, он имел прекрасное лицо, очень благородный вид, речь легкую. Он не смущал и не подбадривал; он держался так, чтобы быть в состоянии понять человека, с которым хочет познакомиться, с таким, как он есть. Выслушав, что в России я только развлекался и старался узнать двор, он решил, что я приехал в Польшу за тем же самым, и сказал, что постарается сделать для меня доступным все. Он сказал, что, будучи холостым и одиноким, я доставлю ему удовольствие, заходя утром и вечером к нему есть за его столом в любой день, когда я не приглашен другими. Встав за ширму, он оделся, затем, облачившись в униформу своего полка, по французской моде, и в светлом парике с длинными косицами, в костюме покойного короля Августа III, он сделал круговой реверанс всем и вошел во внутренние покои, где обитала мадам Палатин, его супруга, которая еще не слишком оправилась от болезни, от которой она бы скончалась, если бы не заботы врача Рёймана, ученика великого Бохераве. Эта дама была из фамилии Енофф, фамилии угасшей, которой была последней представительницей; она принесла в приданое Палатину огромные богатства. Женясь на ней, он покинул Мальтийский орден. Он добился этого брака через дуэль на пистолетах верхом, когда, получив от дамы слово, что она отдаст ему свое сердце, он имел счастье убить соперника. От этого брака родились князь Адам и княгиня, теперь вдовая, по имени Любомирская, теперь Стражникова, по названию должности, которую исполнял ее муж в коронной армии.

Этот князь-Палатин России и его брат, Великий канцлер Литвы, были первыми зачинщиками волнений в Польше, которые тогда только зарождались. Эти два брата, недовольные своей малой ролью при дворе, где король хотел только того, что нравилось его фавориту графу де Брюль, премьер-министру, встали во главе комплота, который ставил своей целью не менее чем лишить его трона и возвести на трон, при покровительстве России, молодого человека, своего племянника, который, явившись в Петербург как член посольства, сумел заслужить милости великой герцогини, которая некоторое время спустя стала императрицей и умерла в 1797 году. Этот молодой человек был Станислав Понятовский, сын Констанции Чарторыжской, сестры князя Адама, и знаменитого Понятовского, друга Карла XII. Судьба захотела, чтобы ему не понадобилось заговора, чтобы подняться на трон, где dignas fuisset si non regnasset[19].

Король, которого хотели свергнуть, умер, и при этом заговорщики действовали в открытую; и я не буду повторять читателю историю восхождения на трон Станислава, который, к моменту моего прибытия в Варшаву, правил уже почти два года. Я нашел Варшаву блестящей. Решено было собрать сейм, на котором старались выяснить, каковы претензии Екатерины II в награду за все то, что она сделала, чтобы предоставить возможность Польше дать себе короля, достойного Пястов.

В час обеда я увидел у Палатина России три стола по тридцать-сорок кувертов каждый. Мне сказали, что так бывает каждый день. Блеск самого двора был ничто по сравнению с тем, что блистало у князя Палатина России. Князь Адам известил меня, что так бывает каждый день за столом у его отца, куда я должен был приходить. Он представил меня в тот день красивой княжне, своей сестре, и нескольким палатинам (воеводам) и старостам, через которых, отдавая им в дальнейшем долг вежливости, я перезнакомился менее чем в две недели со всеми большими домами и, соответственно, приглашен на все большие обеды и балы, которые давались почти каждый день у тех или других.

Не имея достаточно денег, чтобы состязаться с игроками, ни чтобы завязать какие-то нежные знакомства с девицами из французского или итальянского театров, я увлекся библиотекой монсеньора Залуского, епископа Киёвии (Киевщины), и, в частности, беседами с ним. Я проводил там почти каждое утро, и именно от него я получил аутентичные документы обо всех интригах и тайных выходках, что сотрясали всю старую систему Польши, которой этот прелат был одним из главных сторонников. Но его постоянство было бесполезно. Этот прелат был одним из тех, кого российский деспотизм удалил от глаз короля, слишком слабого, чтобы осмелиться сопротивляться, и отправил в Сибирь. Это случилось через несколько месяцев после моего отъезда.

Таким образом, жизнь, что я вел, была очень однообразна. Я проводил послеобеденное время у князя Палатина России, играя в «Три Семерки» — итальянскую игру, которую он очень любил, и в которую я играл достаточно хорошо, чтобы князь радовался, когда я играл на его стороне.

Но, несмотря на мое разумное поведение и мою экономию, три месяца спустя после моего приезда я оказался в долгах, и у меня не осталось средств. Пятидесяти цехинов в месяц, что я получал из Венеции, мне не хватало. Кареты, жилье, два слуги и необходимость быть всегда хорошо одетым вгоняли меня в тоску, и я не хотел никому открыться. У меня был на это резон. Человек в нужде, который обращается за помощью к богатому, теряет его уважение, если тот ее ему оказывает, и заслуживает его презрения, если ему отказывают.

Но вот каким образом фортуна подкинула мне две сотни дукатов. М-м Шмит, которую король имел какие-то основания поселить у себя в замке, передала мне, чтобы я пришел к ней на ужин, известив, что король там будет. Я увидел там с удовольствием очаровательного епископа Красинского, аббата Гижиотти и двух или трех других, не чуждых итальянской литературы. Король, у которого в обществе я никогда не наблюдал дурного настроения, и который, впрочем, был весьма начитан и знал всех классиков, как ни один король не знает, предложил к обсуждению анекдоты из старинных римских произведений, цитируя рукописи схолиастов, которые заткнули мне рот, и которые Его Величество, возможно, придумывал. Каждый участвовал в разговоре, один я, будучи в плохом настроении и не пообедав, ел как обжора, отвечая лишь односложно, когда вынуждала к этому вежливость. Тут разговор зашел о Горации, и каждый цитировал одну или две из его сентенций, высказывая свое мнение о глубине философии великого поэта разума, и аббат Гижиотти вынудил меня говорить, сказав, что если я с ним не согласен, я не должен молчать.

— Если вы принимаете мое молчание, — сказал я ему, — за согласие с тем предпочтением, что вы оказываете мысли Горация перед многими другими, я возьму на себя смелость сказать, что знаю его как одного из самых возвышенных в политике двора, потому что nec cum venari volet poemata panges [20], что то, что вам так нравится, это, в сущности, только сатира, хотя и деликатная.

— Не просто сочетать деликатность с сатирой.

— Не для Горация, который именно этим нравился Августу, что возвышает монарха, который, благодаря протекции, которую он оказывал ученым, обессмертил свое имя и заставил коронованных властителей объявлять себя его соперниками, принимая его имя и даже наряжаясь под него.

Король Польши, который при своем восхождении на трон принял имя Августа, стал серьезен и не мог удержаться, чтобы не прервать меня.

— Кто же эти коронованные властители, — спросил он у меня, — которые приняли имя Августа, наряжаясь под него?

— Первый король Швеции, который назвался Густав; это очень чистая анаграмма для Августа.

— Это прямо анекдот. Где вы это нашли?

— В манускрипте профессора Упсалы в Вольтенбюттеле.

Король рассмеялся от всего сердца, сам, в начале этого ужина, также процитировавший манускрипт. Но посмеявшись, он снова вернулся к разговору, спросив у меня, в каких трудах Горация, не манускриптах, но хорошо известных, я нашел особую деликатность, использованную для того, чтобы сделать свою сатиру приятной.

— Я мог бы, сир, процитировать несколько, но вот вам, для примера, эта, которая кажется мне вполне прекрасной и при этом простой: Coram rege, — говорит он, — sua de paupertate tacentes plus quam poscentes ferent[21].

— Это правда, сказал король, улыбаясь, и м-м Шмит спросила у епископа перевод этого пассажа. «В присутствии короля, — сказал он ей, — те, кто не говорит о своих нуждах, получат больше, чем другие, которые об этом говорят».

Дама сказала, что мысль не кажется ей сатирической. После сказанного, я должен был молчать. Король также повернул разговор к Ариосто, сказав мне, что хотел бы, чтобы мы разобрали его вместе. Я ответил ему с поклоном, — вместе с Горацием: Tempora queram[22].

Назавтра, на выходе от мессы, великодушный и слишком несчастный Станислав Август, протягивая мне руку для поцелуя, передал мне небрежно сделанный сверток, сказав поблагодарить Горация и никому об этом не говорить. Я нашел там двести золотых дукатов и оплатил мои долги. С этого дня я приходил почти каждое утро в место, называемое «гардеробная», где король, когда его причесывали, охотно разговаривал с теми, кто приходил туда для развлечения. Но он и не думал говорить об Ариосто. Он понимал по итальянски, но недостаточно, чтобы на нем говорить, и еще менее, чтобы наслаждаться великим поэтом. Когда я думаю об этом властителе и о его высоких качествах, мне кажется невозможным, что он совершил столько ошибок, будучи королем. Та, что он пережил свою родину, может быть, наименьшая. Не имея друга, который захотел бы его убить, смею сказать, он должен был убить себя сам; но ему не было нужды искать палача среди своих друзей, потому что, вслед за Костюшко, одних русских было бы достаточно, чтобы отправить его в бессмертие.

Варшава стала блистательной во время карнавала. Иностранцы стекались в нее со всех углов Европы с единственной целью увидеть счастливого смертного, который стал королем, при том, что не мог бы догадаться, что он им станет, когда был в колыбели. Повидав его и поговорив с ним, каждый соглашался, что он опровергает тех, кто считает Фортуну слепой и глупой. Но он в высшей степени старался себя показать. Я видел, что он был обеспокоен, когда знал, что в Варшаве есть несколько иностранцев, которых он еще не видел. Не было, однако, никакой надобности ему представляться, потому что двор был открыт для всех, и когда он видел лица, которые были ему незнакомы, он первый обращался к ним со словом.

Вот факт, который произошел со мной к концу января, и мне кажется, я должен его описать, и читатель может сам судить о том, правильно ли я здесь мыслю. Речь идет о сне, и должен здесь признаться, что я никогда не мог удержаться от некоторого суеверия.

Мне приснилось, что я обедаю в хорошей компании, и один из сотрапезников бросает мне в лицо бутылку, так что я обливаюсь кровью, и что я, воткнув шпагу в тело обидчика, сажусь в коляску, чтобы уехать. Это все; но вот чем отозвался мой сон в тот же день.

Князь Карл Курляндский, прибыв в эти дни в Варшаву, пригласил меня пообедать вместе с ним у графа Понинского, тогда коронного метрдотеля, того самого, что впоследствии заставил много о себе говорить, сделался князем, затем был выслан и жестоко опозорен. Он держал в Варшаве хороший дом, и у него была очень любезная семья. Я никогда с ним особо не дружил, так как он не был любим ни королем, ни его родственниками.

Посередине обеда бутылка шампанского разорвалась, при том, что никто к ней не прикасался, и осколок, попав мне в лицо, перерезал мне вену, откуда кровь, быстро вытекая, залила мне лицо, мою одежду и стол. Я вскочил, вместе со всеми остальными, мне быстро наложили повязку, сменили скатерть и сели обратно за стол, чтобы продолжить обед. Это все.

Я был поражен, но не самим фактом, а вспомнив свой сон, о котором, если бы не этот маленький случай, я бы и не вспомнил. Другой, может быть, рассказал бы в компании про сон, но я всегда слишком боялся прослыть визионером или дураком. Я и сам не обратил на него особого внимания, так как мой сон отличался от события в основных обстоятельствах. Два других сбылись несколько месяцев спустя.

Ла Бинетти, которую я оставил в Лондоне, прибыла в Варшаву со своим мужем и танцором Пик. Они прибыли из Вены и направлялись в Петербург. Она имела рекомендательное письмо к князю, брату короля, генералу на службе Австрии, который был тогда в Варшаве. Я узнал обо всем этом в день ее прибытия, ужиная у князя Палатина, из уст самого короля, который сказал, что за тысячу дукатов хочет пригласить их остаться в Варшаве на неделю, чтобы посмотреть их танец.

Озаботившись ее увидеть и сообщить первым эту прекрасную новость, я направился в гостиницу «Де Вильерс» на следующий день рано утром. Очень удивленная тем, что видит меня в Варшаве, и еще более новостью, что я ей принес о тысяче дукатов, что посылает ей фортуна, она позвала Пика, который усомнился в этом; но полчаса спустя сам князь Понятовский пришел сообщить ей о желании Е.В., и она согласилась. В три дня Пик поставил балет, и одежды, декорации, оркестр, фигуранты — все было готово, при старании Томатиса, который не пожалел ничего, чтобы понравиться щедрому хозяину. Пара так понравилась, что ее оставили на год, дав ей карт бланш, но это не понравилось Катэ, которую Ла Бинетти не только затмила, но и утянула себе ее поклонников. По этому случаю Томатис учинил Ла Бинетти всякие театральные неприятности, которые привели к тому, что две первые танцовщицы стали непримиримыми врагами. Ла Бинетти в десять-двенадцать дней завела очень элегантный меблированный дом с простой и серебряной посудой, погреб с изысканными винами, превосходного повара и толпу обожателей, среди них стольника Моссинского и коронного подстольника Браницкого, друга короля, который жил в соседних с ней апартаментах.

Партер театра разделился на две партии, потому что Катэ, несмотря на то, что ее талант ничего не стоил по сравнению с талантом новой актрисы, не считала, что должна уступать ей свое место. Она танцевала в первом балете, а ла Балетти во втором, и те, кто аплодировал первой, молчали при появлении второй, и точно так же партия второй была нема на танце первой. Обязательства, что я имел перед ла Бинетти, были очень значительные и очень давние; но я испытывал долг еще более сильный перед ла Катэ, за которой стояла вся семья Чарторыжских и все, с нею связанные, вместе со всеми теми, кто от них зависел; среди них — князь Любомирский, Стражник короны, который меня уважал и поддерживал, и был ее первейший обожатель. Таким образом, было очевидно, что аплодируя ла Бинетти, я не могу дезертировать, не вызвав негодование у всех тех, кому должен оказывать самое большое внимание.

Ла Бинетти бросала мне едкие упреки, и я напрасно доказывал ей свои резоны. Она требовала, чтобы я воздерживался от хождения в театр, говоря, и не желая объясниться заранее, что она готовит против Томатиса возмездие, которое заставит его раскаяться во всех неприятностях, которые тот не перестает ей делать. Она называла меня дуайеном всех моих знакомств, и к тому же я ее еще любил, и я не сожалел о ла Катэ, которая, хотя и более красивая, чем ла Бинетти, страдала припадками.

Вот каким жестоким образом она дала почувствовать последствия своей ненависти бедному Томатису.

Ксавьер Браницкий, подстольничий Короны, кавалер Белого орла, полковник полка улан, довольно молодой, красивый лицом, который служил шесть лет во Франции, и друг короля, вернувшийся недавно из Берлина, где общался с великим Фридрихом в качестве посланника нового короля Польши, был основным поклонником Бинетти. Это ему она доверяла свои горести, и это он был тем человеком, которому она должна была поручить отомстить человеку, что, в качестве директора театра, не упускал ни единой возможности причинить ей страдания. Браницкий, в свою очередь, должен был обещать ей отомстить, если случай к этому представится. Такова была последовательность всех событий этого рода, и нет других догадок, более разумных. Однако, способ, к которому прибег этот поляк, был странный и весьма необычный.

Двадцатого февраля Браницкий был в опере и, против своего обыкновения, после второго балета направился в театральную ложу, где переодевалась ла Катэ, чтобы поухаживать за ней. Томатис был единственным, кто был у нее, и он там остался. Он полагал, также как и она, что, поссорившись с ла Бинетти, тот пришел заверить ее в триумфе, которого она и не добивалась, но, тем не менее, она была очень вежлива с этим сеньором, которым никак нельзя было пренебрегать без большого риска.

Когда Катэ была готова вернуться к себе, поскольку опера закончилась, галантный Подстольник предложил ей руку, чтобы проводить к коляске, которая стояла у дверей, и Томатис последовал за ними. Я был также у дверей, ожидая свою коляску; снег падал большими хлопьями. Ла Катэ подходит, открывают портьеру ее визави, она заходит, и г-н Браницкий заходит вслед за ней, а Томатис остается, неподвижный и удивленный. Сеньор говорит ему сесть в его карету и следовать за ними; Томатис отвечает, что сядет в свою, и просит, чтобы тот был любезен и вышел. Подстольник кричит кучеру, чтобы ехал, Томатис приказывает стоять, кучер подчиняется своему хозяину. Подстольник, вынужденный сойти, приказывает своему адьютанту отвесить невежде пощечину — приказ, который был выполнен со всей точностью и столь быстро, что бедному Томатису не осталось времени вспомнить, что у него есть шпага, чтобы, по крайней мере, хлестнуть обидчика, который его так опозорил. Он садится в свой визави и направляется к себе, где, очевидно, переживая свою пощечину, не может ужинать. Я был туда приглашен, но, будучи свидетелем этого слишком скандального происшествия, не набрался смелости туда идти. Я поехал к себе, грустный и задумчивый, ощущая на себе, как будто сам получил небольшую порцию этой позорной пощечины. Я раздумывал, могло ли оскорбление быть согласовано с Бинетти, и, рассматривая произошедшее, думал, что это было неправдоподобно, потому что ни Бинетти, ни Браницкий не могли предвидеть невежливости Томатиса.

Глава VIII

Моя дуэль с Браницким. Поездка в Леополь и возвращение в Варшаву. Я получаю от короля приказ уехать. Мой отъезд с незнакомкой.

Размышляя у себя над этим грустным происшествием, я счел, что Браницкий, поднимаясь в коляску Томатиса, не вышел за пределы законов галантности. Он поступил так, не подумав; он действовал бы так же, если бы Томатис был его близким другом; он мог предвидеть итальянскую ревность, но не мог ожидать со стороны Томатиса такого резкого поступка; если бы он его предвидел, он не стал бы подвергаться оскорблению, за которым последовало намерение убить обидчика. Когда его оскорбили, натура потребовала возмездия, и он выдал первое, что пришло ему в голову; пощечину! Это было слишком, но это было меньше, чем если бы он его убил. Сказали бы, что он его просто убил, несмотря на то, что Томатис также имел при себе шпагу, потому что слуги Браницкого не дали бы ему времени ее обнажить.

Несмотря на это, я полагал, что Томатис должен был убить слугу, рискуя своей жизнью. Ему нужно для этого было меньше храбрости, чем для того, чтобы заставить коронного Подстольничего выйти из его экипажа. Мне казалось, что Томатис сделал большую ошибку, не подумав, что Браницкий почувствует себя серьезно оскорбленным, и, соответственно, не защитившись, когда Браницкий воспринял это как оскорбление. Вся вина за происшедшее была, по моему мнению, на стороне ла Катэ, которая никак не должна была садиться в коляску, опираясь на руку Подстольничего.

На следующий день это была новость дня во всех светских компаниях. Томатис оставался восемь дней, не выходя из дома, напрасно выпрашивая возмездия у короля и у всех своих защитников и не получая ее ни от кого. Сам король не знал, какого рода сатисфакцию он может предложить иностранцу, потому что Браницкий утверждал, что ответил оскорблением на оскорбление. Томатис мне говорил, откровенничая, что он вполне мог бы найти способ отомстить, если бы это не обошлось ему слишком дорого. Он потратил на два спектакля сорок тысяч цехинов, которые неминуемо бы потерял, если бы, отомстив, оказался вынужден уехать из королевства. Единственное, что его утешало, было то, что знаки внимания, которые ему оказывали знатные фамилии, к которым он был привязан, удвоились, и что сам король в театре, за столом, на прогулках и всюду говорил с ним и обращался с ним в высшей степени приветливо.

Одна ла Бинетти наслаждалась этой авантюрой и торжествовала. Когда я приходил ее повидать, она высказывала мне, посмеиваясь, слова соболезнования по поводу несчастья, которое приключилось, по ее словам, с моим другом; она мне надоедала, но я не мог ни быть уверен, что Браницкий так действовал по согласованию с ней, ни догадаться, что она мне хотела того же; но когда, тем не менее, я узнал об этом, я посмеялся над ней, потому что Подстольничий не мог мне ничего сделать, ни хорошего, ни плохого. Я не видел его никогда, я никогда с ним не разговаривал, я не мог дать ему никакого повода. Я не видел его даже у короля, потому что он там не бывал в те часы, когда там был я, и он никогда не приходил к князю Палатину, даже сопровождая короля, когда тот приходил туда на ужин. Г-н Браницкий был сеньор, ненавидимый всей нацией, потому что он был совсем русский, оказывал большую поддержку диссидентам и был врагом всех тех, кто не хотел прогнуться под бременем, которым Россия желала усмирить древнюю конституцию. Король любил его в силу их давней дружбы, потому что имел перед ним личные обязательства, а также из политических соображений. Этот король вынужден был лавировать в сложных обстоятельствах, потому что должен был опасаться как России, если объявлял себя противником согласованной системы, так и своей нации, — если начинал действовать в открытую.

Жизнь, что я вел, была образцовая, никаких любовных интрижек, никакой игры; я работал на короля, надеясь стать его секретарем, ухаживал за княжной-Палатиной, которой нравилось мое общество, и играл в «Тречетте[23]» вместе с Палатином против двух других, кого приводил случай; 4 марта, накануне дня Св. Казимира, именин князя Великого камергера, старшего брата короля, состоялся большой обед при дворе, и я там был. После обеда король спросил меня, пойду ли я сегодня в комедию. Должны были давать первый раз комедию на польском языке. Эта новость интересовала все общество, но мне она была безразлична, потому что я ничего не понимал; я сказал об этом королю.

— Неважно, — сказал он, — приходите. Приходите в мою ложу.

На эти слова я склонил голову и повиновался. Я находился позади его кресла. После второго акта дали балет, где Казакчи, пьемонтка, станцевала настолько во вкусе короля, что он захлопал в ладоши. Милость необычайная. Я знал эту танцовщицу только по виду; я никогда с ней не разговаривал; она была не без достоинств; ее большой друг был граф Понинский, который, каждый раз, когда я приходил к нему, упрекал меня, что я хожу к другим танцовщицам, и никогда — к Казакчи, у которой, между тем, очень хорошо. Мне пришло в голову выйти после балета из ложи короля и подняться в маленькую ложу Казакчи, чтобы передать ей справедливые похвалы, что сделал ей король. Я проходил мимо ложи ла Бинетти, которая была открыта, и остановился на мгновенье; граф Браницкий, который шел к своей подруге, заходит туда, и, отвесив реверанс, я ухожу и иду к Казакчи, которая, удивленная, что видит меня в первый раз, делает мне приятные упреки; я говорю ей комплименты, обещаю прийти повидаться и целую ее. В тот самый момент, как я ее целую, входит граф Браницкий; всего мгновенье назад я оставил его у ла Бинетти; было очень просто, что он последовал за мной, но зачем? Чтобы искать ссоры; он ее хотел. Он был вместе с Бисинским, лейтенант-полковником своего полка. При его появлении я встаю из вежливости и собираясь уйти; но он останавливает меня, обращаясь со следующими словами:

— Я вошел сюда, месье, некстати для вас; мне кажется, что вы любите эту даму.

— Разумеется, монсеньор; разве Ваша Милость не находит ее очаровательной?

— Очаровательной, возможно; и более того, я скажу вам, что я ее люблю, и я не расположен терпеть соперников.

— Ну что ж! Теперь, когда я это знаю, я ее больше не люблю.

— Значит, вы мне уступаете?

— И очень поспешно. Всякий должен уступать такому сеньору как вы.

— Очень хорошо; но мужчина, который уступает — обосрался.

— Это немного слишком сильно.

Произнося эти слова, я выхожу, глядя на него и показывая ему гарду своей шпаги; три или четыре офицера оказываются свидетелями происшествия. Я не сделал еще и четырех шагов из ложи, как услышал, что меня титулуют венецианским трусом; я поворачиваюсь, говоря ему, что, выйдя из театра, венецианский трус может убить бравого поляка, и выхожу на большую лестницу, которая спускается к дверям и выходит на улицу. Я жду там четверть часа, надеясь, что он выйдет и я встречу его со шпагой в руке, не опасаясь, как Томатис, потерять сорок тысяч цехинов; но, не видя его и дрожа от холода, я вызываю своих людей, подзываю коляску и велю отвезти себя к князю Палатину России, где, как сам король мне сказал, он будет ужинать. Когда я остался один в коляске, первым моим желанием было немного успокоиться, я поздравил себя с тем, что мог выстоять против насилия, не вытащив шпаги в ложе Казакчи, и был очень рад, что обидчик не спустился, потому что при нем был Биссинский, вооруженный саблей, и он бы меня убил. Поляки, хотя сегодня в основном и достаточно культурные, имеют еще в своей натуре много древних привычек; они еще сарматы или даки, за столом, на войне и в проявлениях того, что они называют дружбой. Они не желают понять, что достаточно человеку выйти перед другим один на один, что нельзя толпой идти на одного, который хочет также сразиться с одним. Я ясно видел, что Браницкий пошел за мной, подстрекаемый ла Бинетти, решивший обойтись со мной, как с Томатисом. Я не получал пощечины, но это было почти то же самое; три офицера были свидетелями того, как он послал меня к черту, и я чувствовал себя оскорбленным. Способность переносить такое пятно не числилась в моей натуре, я чувствовал, что приму вызов, но не знал, какой. Мне нужна была полная сатисфакция, и я думал о том, чтобы получить ее умеренными путями, так, чтобы спасти и коз и капусту [24]. Я направился к дяде короля, князю Чарторыжскому, Палатину России, решившись рассказать все королю и предоставить Е.В. заботу обязать Браницкого попросить у меня прощения.

Когда Палатин меня увидел, он ласково подошел ко мне, попросив немного подождать, и мы уселись, чтобы составить, как всегда, партию в тречетте. Я был его партнером. На второй партии, которую мы проиграли, он упрекнул меня в ошибках и спросил, где находится моя голова.

— В четырех лье отсюда, монсеньор.

— Когда играют в тречетте с порядочным человеком, который играет, чтобы получить удовольствие от игры, нельзя иметь голову в четырех лье отсюда.

Сказав эти слова, князь бросил карты на стол, поднялся и пошел прогуляться по залу. Я остался собирать карты, затем вышел на дорогу. Король не мог опаздывать. Полчаса спустя пришел камергер Перниготи и сказал князю, что король не может прийти. Это заявление меня поразило, но я успокоился. Сказали, что накрыли на стол; я занял свое обычное место слева от Палатина; нас за столом было восемнадцать-двадцать. Палатин на меня дулся. Я не ел. На середине ужина пришел князь Гаспар Любомирский, лейтенант-генерал на службе России, и сел на другом конце стола, напротив меня. Как только он меня увидел, он громко выдал мне соболезнование по поводу того, что со мной произошло.

— Я сочувствую вам, — сказал он мне. Браницкий был пьян, и порядочный человек не может считаться с полученным от пьяного оскорблением.

— Что случилось, что случилось? — прозвучало за столом.

Я не говорил ничего. Расспрашивали Любомирского, но он ответил, что, поскольку я молчу, он должен молчать тоже. Палатин между тем повеселел и ласково спросил у меня, что у меня произошло с Браницким.

— Я дам вам точный отчет обо всем после ужина, приватно.

Говорили о вещах нейтральных вплоть до окончания ужина, и когда поднялись, Палатин, за которым я последовал, направился к маленькой двери, через которую он обычно удалялся. Я рассказал ему в пять или шесть минут обо всем, что случилось. Он вздохнул. Он меня пожалел и сказал, что я был прав, имея голову в четырех лье отсюда, когда играл.

— Я прошу у Вашей Светлости совета.

— Я не даю в таких делах совета, потому что следует либо делать много, либо ничего.

После этой сентенции, рожденной самой мудростью, он зашел в свои апартаменты. Я пошел взять мои меха, поднялся в свою коляску, поехал к себе, лег спать, и добрая конституция моей натуры позволила мне насладиться шестичасовым сном. В пять часов утра, сев в кровати, я стал думать о том, что мне следует предпринять. Много или ничего. Я сразу отбросил ничего. Значит, следовало выбрать много. Я видел только одно: убить Браницкого, либо дать ему убить меня, если он захочет почтить меня дуэлью, а в случае, если он затеет волокиту, не желая драться, убить его, подготовив все как следует, и даже рискнув потерять голову на эшафоте. Определившись с этим и исполнившись решимости предложить ему дуэль в четырех лье от Варшавы, потому что старосты рыскали в этой округе и дуэли здесь были запрещены под страхом смерти, я написал ему эту записку, которую копирую здесь с оригинала, который сохранил:

«Сего марта 5 числа 1766 года, в пять часов утра.

Монсеньор, вчера вечером в театре В.С. меня оскорбили в веселье своего сердца, и вы не имели ни основания ни права действовать таким образом по отношению ко мне. Поскольку это так, я полагаю, что вы меня ненавидите, монсеньор, и, соответственно, вы желали бы вывести меня из числа живущих. Я могу и хочу удовлетворить В.С. Явите же любезность, монсеньор, принять меня в ваш экипаж и отвезти меня туда, где мое поражение не сделает Вас виновным в нарушении законов Польши, и где я смог бы воспользоваться тем же преимуществом, если Бог поможет мне убить В.С. Я бы не сделал Вам, монсеньор, этого предложения, если бы не знал о вашем благородстве. Имею честь быть Вашим, монсеньор, смиренным и покорным слугой, Казанова».

Я отправил ему это письмо с моим лакеем за час до рассвета в его апартаменты, примыкающие к покоям короля. Я сказал слуге отдать письмо только в собственные руки и ждать, чтобы он проснулся, если он спит, чтобы получить ответ. Я ждал только полчаса. Вот копия ответа:

«Месье,

Я принимаю ваше предложение; но вы должны быть добры известить меня, когда я буду иметь честь вас увидеть. Остаюсь, месье, вашим смиренным и покорным слугой, Браницкий, Подстольничий К.П.[25]».

Обрадованный, я мгновенно ему ответил, что буду у него завтра в шесть часов утра, чтобы отправиться вместе с ним закончить ссору в надежном месте. Он ответил, прося назвать оружие и место, и сказал, что все должно окончиться днем. Я отправил ему в ответ размер моей шпаги, которая была тридцати двух дюймов, сказав, что место зависит от него, лишь бы оно было вне досягаемости старост. Он ответил такой запиской, она была последней:

«Будьте любезны, месье, прибыть ко мне повидаться, и вы доставите мне этим удовольствие. Я, соответственно вышлю вам свой экипаж. Имею честь быть, и т. д.».

Я ответил ему только четырьмя строками, сказав, что, имея много дел, я должен провести весь день дома, и, поскольку я решил идти к нему непосредственно для того, чтобы биться, он должен меня извинить, если я отправлю обратно его экипаж.

Час спустя этот сеньор пришел ко мне, вошел в мою комнату, оставив своих людей снаружи и заставив выйти трех или четырех персон, которые хотели со мной поговорить. Закрыв дверь на задвижку, он присел на мою кровать, в которой я находился, чтобы писать со всем удобством. Не понимая, что он хочет этим сказать, я взял свои два карманных пистолета, которые лежали у меня на ночном столике.

— Я пришел сюда не для того, чтобы вас убить, но чтобы сказать, что когда я принимаю предложение драться, я никогда не откладываю его на завтра. Мы деремся или сегодня, или никогда.

— Я не могу сегодня. Сегодня среда, почтовый день; я должен окончить кое-что, что я должен отослать королю.

— Вы отправите это, когда мы подеремся. Вы не умрете, поверьте мне, и в любом случае, если вы расстанетесь с жизнью, король вас извинит. Человек, который мертв, не принимает упреков.

— Мне также нужно сделать завещание.

— Еще и завещание. Вы опасаетесь, что умрете. Отбросьте это опасение. Вы сделаете свое завещание через пятьдесят лет.

— Но какое затруднение мешает Вашему Превосходительству отложить нашу дуэль на завтра?

— То, что я не хочу быть схвачен. Мы оба будем сегодня взяты под арест по приказу короля.

— Это невозможно, по крайней мере, если вы не дали ему знать.

— Я? Вы меня смешите. Я знаю этот прием. Вы не заставите меня напрасно принимать вызов. Я хочу дать вам сатисфакцию; но сегодня или никогда.

— Очень хорошо. Эта дуэль для меня слишком дорога, чтобы дать вам предлог от нее отказаться. Приходите за мной после обеда, потому что я нуждаюсь во всех моих силах.

— С удовольствием. Что до меня, я предпочитаю после хорошо поужинать. Но кстати, что это за размеры вашей шпаги? Я хочу драться на пистолетах. Я не дерусь на шпагах с незнакомцем.

— Кого вы называете незнакомцем? Я дам вам в Варшаве двадцать свидетелей, что я не учитель фехтования. Я не хочу драться на пистолетах, и вы не можете меня заставить, потому что вы оставили за мной выбор оружия, у меня есть ваше письмо.

— Ладно, строго говоря, вы правы, потому что я знаю, что я дал вам выбор; но вы слишком галантный человек, чтобы не драться на пистолетах, если я заверю вас, что мне это доставит удовольствие. Это наименьшая любезность, которую вы можете сделать для меня. Скажу вам также, что с пистолетами меньше риск, потому что в большинстве случаев случается промах, и если у меня случится промах, я вам обещаю, что мы сразимся на шпагах, как вам нравится. Хотите доставить мне это удовольствие?

— Мне очень нравится ваш способ выражаться, потому что я нахожу в нем много ума. Я чувствую даже, что готов доставить вам это варварское удовольствие, и с некоторым усилием чувствую себя также в состоянии в нем участвовать. Итак, я согласен, — продолжил я, — на новые правила нашей дуэли в таких рамках. Вы приходите с двумя пистолетами, которые заряжаете в моем присутствии, и я выбираю свой. Но если мы оба промахиваемся, мы бьемся до первой крови и не больше, если вас это удовлетворит, хотя я чувствую себя готовым драться до смерти. Вы явитесь за мной в три часа, и мы едем, либо мы окажемся под властью закона.

— Прекрасно. Вы любезный человек. Позвольте мне обнять вас. Слово чести, что вы не скажете никому ничего, так как иначе мы будем арестованы.

— Как же вы хотите, чтобы я подвергся этому риску, тем более, что я проделаю несколько лье пешком, чтобы заслужить честь, которую вы хотите мне оказать.

— Тем лучше. Слово сказано. Прощайте до трех часов.

Этот диалог верен, он всем известен уже в течение тридцати двух лет. Когда этот бравый наглец ушел, я сложил в пакет все бумаги, предназначенные королю, и послал за танцором Кампиони, которому полностью доверял.

— Вот пакет, — сказал я ему, — который вы вернете мне сегодня вечером, если я буду жив, и отнесете королю, если я умру. Вы можете догадываться, о чем идет речь, но запомните, что если вы заговорите, я буду опозорен, и, кроме того, я заявляю, что во всем мире вы не найдете врага более жестокого, чем я.

— Я вас услышал. Если я раскрою дело тем, кто, разумеется, ему помешают, скажут, что это вы сами меня к этому подтолкнули. Я хотел бы, чтобы вы вышли отсюда с честью. Единственный совет, что я осмеливаюсь вам дать, это не щадите вашего противника, даже если это окажется всеобщий повелитель. Ваше уважение к нему может стоить вам жизни.

— Я знаю это по собственному опыту.

Я заказал вкусный обед и послал ко двору за великолепным вином из Бургундии; Кампиони обедал со мной. Два молодых графа Мнишек вместе со швейцарцем Бертрандом, их наставником, пришли ко мне с визитом в то время, когда я был за столом, и были свидетелями моего хорошего аппетита и моей необычной веселости. В без четверти три я попросил всех меня оставить одного и подошел к окну, чтобы быть готовым спуститься, как только Подстольничий появится у моих дверей. Я увидел его издалека, приближающегося в берлине с шестеркой лошадей, с двумя конюшими верхами, которые вели на поводу двух лошадей под седлом, с двумя гусарами и двумя адъютантами. Четверо слуг помещались сзади коляски. Он остановился у моих дверей, я быстро сошел с моего четвертого этажа и увидел его в сопровождении лейтенант-генерала и охотника, сидящего на передке. Открыли портьеру, лейтенант уступил мне свое место, пересев на передок, рядом с охотником, с ногами на подножке коляски, я обернулся к своим слугам и сказал им не следовать за мной и оставаться дома, ожидая моих распоряжений. Подстольничий сказал, что они могли бы мне понадобиться; я ответил, что если мне повезет больше, чем ему, я их вызову, но, имея только этих двух несчастных, я предпочитаю оказаться в одиночку у него на руках, уверенный, что он окажет мне необходимую помощь. Он ответил, подавая мне руку в знак дружбы, что позаботится обо мне скорее, чем о себе самом. Я сел, и мы поехали. Он распорядился обо всем заранее, так как никто не произнес ни слова. Мой вопрос о том, куда мы направляемся, был бы сочтен странным. Это был один из тех моментов, когда человек должен сам оглядываться по сторонам. Подстольничий не разговаривал, я решил, что мне следует задать ему несколько вопросов без связи с происходящим.

— Рассчитываете ли вы, монсеньор, провести весну и лето в Варшаве?

— Вчера я на это рассчитывал; но может случиться, что вы мне помешаете.

— Я надеюсь, что не нарушу ни одного из ваших планов.

— Служили ли вы когда-либо военным?

— Да; но смею ли я спросить, почему В.М. задает этот вопрос? Потому что…

— Ничего, совсем ничего. Я спросил, просто для того, чтобы что-то сказать.

После получаса езды коляска остановилась у ворот прекрасного сада. Мы вышли и направились, в сопровождении всего двора месье, к беседке из зелени, которая не была еще зеленой этого 5 марта, и в глубине которой стоял каменный стол. Охотник положил на этот стол два пистолета длиной по полтора фута, достал из кармана кошелек с порохом, затем весы. Он раскрыл пистолеты, отвесил пороха, пули, зарядил их, закрыл до упора и сложил их крестом. Браницкий, самоуверенный, предложил мне выбирать. Лейтенант-генерал громко спросил у него, не дуэль ли это.

— Да.

— Вы не можете здесь драться; вы находитесь в Старостии.

— Это ничего не значит.

— Это много значит, я не должен быть этому свидетелем; Я состою в страже замка, вы меня удивили.

— Молчите. Я отвечаю за все, я должен сатисфакцию этому благородному человеку.

— Господин Казанова, вы не можете здесь драться.

— Почему же меня сюда отвезли? Я буду защищаться везде, даже в церкви.

— Обратитесь со своими соображениями к самому королю, и заверяю вас в его поддержке.

— Я сам этого хотел бы, мой генерал, если бы Его Превосходительство захотел сказать мне в вашем присутствии, что он сожалеет о том, что произошло между ним и мною вчера.

Браницкий на мое предложение посмотрел на меня искоса и сказал гневно, что явился сюда со мной, чтобы драться, а не на переговоры. Я сказал генералу, что он сможет засвидетельствовать, что в том, что зависит от меня, я хочу избежать дуэли. Он уходит, держась за голову. Браницкий настаивает, чтобы я выбирал. Я отбрасываю свою шубу и указываю на первый попавшийся пистолет. Браницкий, взяв второй, говорит мне, что гарантирует своей честью, что оружие, что я выбрал, исправное. Я отвечаю, что проверю его на его голове. На этот ужасный ответ он бледнеет, бросает свою шпагу одному из своих пажей и обнажает свою грудь. Я вынужден с сожалением поступить так же, потому что моя шпага — единственное мое оружие, кроме пистолета. Я показываю ему также свою грудь и отхожу на пять или шесть шагов, Подстольничий делает так же. Теперь мы уже не можем отступить. Видя, что он тверд, как и я, со стволом пистолета, обращенным к земле, я снимаю левой рукой свою шляпу, попросив чести стрелять в меня первым, и встаю в позицию. Подстольничий, вместо того, чтобы стрелять сразу, теряет две или три секунды, чтобы вытянуть руку и спрятать голову за ложем своего пистолета; но обстоятельства не позволяют мне ожидать, пока он устроится с удобством. Я стреляю в него точно в тот момент, когда он стреляет в меня, и это очевидно, потому что все жители соседних домов скажут позднее, что слышали только один выстрел. Когда я увидел, как он падает, я быстро спрятал в карман свою левую руку, которую почувствовал раненной, и, отбросив пистолет, подбежал к нему; но каково было мое изумление, когда я увидел три обнаженные против меня сабли в руках трех доблестных палачей, которые мгновенно бы меня изрубили, стоящего на коленях, если бы Подстольничий громовым голосом не заставил их окаменеть, крикнув:

— Канальи, уважайте этого благородного человека.

Они отошли, и я подошел помочь ему подняться, взяв его правой рукой подмышку, в то время, как генерал помог с другой стороны. Мы отвели его в гостиницу, находящуюся в ста шагах от сада. Сеньор шел согнувшись и внимательно рассматривая свой бок, так как не мог понять, откуда может идти кровь, которую он видел заливающей мои штаны и белые чулки.

Едва войдя в гостиницу, Подстольничий бросился на большую скамью, вытянулся на ней, его расстегнули, подняли рубашку до желудка, и он увидел сам смертельное ранение. Моя пуля вошла ему в живот под седьмым ребром справа и вышла под последним ребром слева. Два отверстия находились одно от другого на расстоянии в десять дюймов. Зрелище было тревожное: если кишечник пробит — человек мертв. Подстольник смотрит на меня и говорит:

— Вы меня убили, спасайтесь, потому что потеряете голову на эшафоте: вы находитесь на территории Старостии, я высокий офицер короны, и вот лента ордена Белого Орла. Спасайтесь немедленно, и если у вас нет денег, возьмите мой кошелек. Вот он.

Подает большой кошелек, я возвращаю его ему в карман, поблагодарив и сказав, что если я повинен в смерти, я немедленно положу свою голову к ступеням трона. Я говорю ему, что надеюсь, что его рана не смертельна, и я в отчаянии, что он вынудил меня это сделать. Я целую его в лоб, выхожу из гостиницы и не вижу ни коляски, ни лошадей, ни слуг. Они все разъехались, чтобы найти лекаря, хирурга, священников, родственников, друзей. Я вижу себя одного в поле, покрытом снегом, раненного и не знающего дороги, чтобы вернуться в Варшаву. Я вижу вдали сани, запряженные парой лошадей, громко кричу, крестьянин останавливается, я показываю ему дукат и говорю: — Варшава.

Он слышит меня, он поднимает циновку, я ложусь внутрь, и, чтобы защитить от брызг, он покрывает меня той же циновкой. Он пускает лошадей в галоп. Через десять минут я встречаю Бисинского, преданного друга Браницкого, верхом, который несется галопом с обнаженной саблей в руке. Если бы он обратил внимание на сани, он заметил бы мою голову и наверняка отсек бы ее как тростинку. Я прибываю в Варшаву, велю отвезти себя в отель князя Адама, чтобы просить у него убежища, и никого не нахожу. Я решаюсь идти спасаться в монастырь реформистов, который находится в ста шагах оттуда. Я отпускаю мои сани. Я захожу в двери монастыря, звоню, портье, суровый монах, открывает дверь, видит меня всего в крови, решает, что я явился, чтобы спастись от правосудия, пытается закрыть дверь, но я не даю ему этого сделать. Удар ногой в живот отбрасывает его в сторону, навзничь, и я вхожу. Он зовет на помощь, прибегают монахи, я говорю им, что хочу убежища и угрожаю, если они мне откажут. Один из них говорит, и меня ведут в конуру, которая выглядит как темница. Я склоняюсь, уверенный, что они изменят решение через четверть часа. Я прошу человека, который заходит, позвать моих слуг, которые сразу приходят, я посылаю искать хирурга и Кампиони. Но прежде, чем приходят эти, является палатин Подляхии, который ни разу со мной не разговаривал, но который имел дуэль в своей юности, он пользуется случаем рассказать мне обстоятельства этой своей дуэли, прежде, чем узнает прекрасные обстоятельства моей. Мгновение спустя я вижу появление палатина Калиша, князя Яблоновского, князя Сангушко, палатина Вильны Огинского, которые начинают с того, что рассказывают всякие ужасы монахам, которые поместили меня как галерника. Те извиняются, говоря, что я вошел, побив портье, что заставляет смеяться этих принцев, но не меня, так как я страдаю от раны. Те сразу отводят мне две прекрасные комнаты.

Пуля Браницкого вошла в мою руку через пясть под указательным пальцем и, перебив первую фалангу, осталась там; ее сила была ослаблена металлической застежкой моей куртки и моим животом, который она слегка ранила у пупка. Следовало извлечь из моей руки эту пулю, которая мне весьма досаждала. Добровольный хирург по имени Жандрон, который был первым, кого нашли, стал ее доставать, проделав против нее отверстие, что удлинило вдвое мою рану. Пока он делал мне эту мучительную операцию, я рассказывал всю историю этим принцам, перенося без особых усилий боль, которую причинял мне злосчастный хирург, вводя щипцы, чтобы ухватить пулю. Таково воздействие тщеславия на ум человека.

После ухода хирурга Жандрона пришел такой же от принца палатина, который завладел мной, взявшись изгонять первого, которого он называл самозванцем. В то же время пришел князь Любомирский, муж дочери князя Палатина России, который нас всех удивил, рассказав все, что произошло сразу после моей дуэли. Биссинский, прибыв в Волу, видит ужасную рану своего друга и, не видя меня, уносится, как одержимый, клянясь убить меня всюду, где найдет. Он идет к Томатису, который был в компании своей любовницы, князя Любомирского и графа Моссинского. Он спрашивает у Томатиса, где я, и когда слышит, что тот ничего не знает, он разряжает ему в голову пистолет. На это убийство Моссинский хватает его, чтобы выкинуть в окно, но Биссинский освобождается, нанеся три удара саблей; в результате одного Моссинский получает шрам на лице, и у него выбиты три зуба.

— После этого, — продолжает князь Любомирский, — он хватает меня за колет, направляя пистолет мне в горло и угрожая смертью, если я не выведу его во двор к лошади, чтобы уехать, не опасаясь слуг Томатиса, что я и делаю мгновенно. Моссинский ушел к себе и должен будет долгое время оставаться в руках хирурга, я же тоже вернулся к себе, чтобы свидетельствовать о великой конфузии, в которую погрузился город из-за вашей дуэли. Говорят, что Браницкий мертв, и его уланы верхами ищут вас, рыская повсюду, чтобы вас найти и растерзать за своего полковника. Вам повезло, что вы здесь. Великий маршал велел окружить монастырь двумя сотнями драгун под предлогом обеспечить безопасность вашей персоны, но на самом деле, чтобы помешать безумцам взять штурмом монастырь и растерзать вас здесь. Браницкий в большой опасности, говорят хирурги, если пуля пробила кишечник, но отвечают за его жизнь, если он не затронут. Они узнают это завтра. Он помещается у князя Великого камергера, не смея направиться в свои апартаменты при дворе. Король между тем пошел его проведать. Генерал, который присутствовал при дуэли, говорит, что вам спасло жизнь то, что вы грозили выстрелить Браницкому в голову. Стараясь защитить голову, он встал в неудобную позицию и промахнулся по вам. Если бы не это, он прострелил бы вам сердце, потому что он стреляет так, что попадает в острие ножа и вгоняет пулю в пулю. Еще вам повезло то, что вас не заметил Биссинский, который не мог себе представить, что вы находитесь под циновкой в санях.

— Большое счастье, монсеньор, что я не убил Браницкого, потому что я был бы растерзан там же на месте, если бы он не поспешил сказать три слова своим друзьям, которые уже подняли на меня свои сабли. Я беспокоюсь о том, что случилось с вами и добрым графом Моссинским. Если Томатис не был убит выстрелом пистолета Биссинского, это значит, что пистолет был пуст.

— Я тоже так полагаю.

В этот момент офицер Палатина России приносит мне записку от своего хозяина. «Взгляните, — пишет мне он, — что сейчас сообщил мне король, и спите спокойно». Вот что я прочел в записке, которую написал ему король, и которую я сохраняю: «Браницкий, мой дорогой дядя, очень плох, и мои хирурги находятся возле него, чтобы оказать ему любую помощь из области своего искусства; но я не забываю о Казанове. Вы можете заверить его в моей милости, даже если Браницкий умрет».

Я запечатлел на записке благодарный поцелуй и показал ее благородному собранию, которое восхитилось человеком, действительно достойным короны. Я захотел, чтобы они меня оставили, и они все вышли. После их ухода мой друг Кампиони вернул мне мой пакет и пролил слезы нежности по поводу события, которое принесло мне бессмертную славу. Он присутствовал там, в углу, откуда все слышал.

На следующий день толпой повалили визиты и кошельки, полные золота, от всех магнатов, противных партии Браницкого. Офицер, который передавал мне кошелек от сеньора или дамы, присылавших мне его, говорил, что, будучи иностранцем, я, возможно, нуждаюсь в деньгах, и что они берут в этой связи на себя смелость их мне переслать. Я благодарил и отказывался. Я отослал обратно по меньшей мере четыре тысячи дукатов, и это было напрасно. Кампиони счел мой героизм очень странным, и был прав. Я потом об этом пожалел. Единственный подарок, который я принял, был стол на четыре персоны, который посылал мне князь Адам Чарторыжский каждый день; но я не ел. Vulnerati famé crucientur[26] — был любимый афоризм моего хирурга, который, при этом, пороха не изобрел. Моя рана в животе уже нагноилась, но на четвертый день рука опухла и рана стала черной, и, опасаясь гангрены, было хирургами решено, после консилиума, который они провели между собой, что следует отрезать мне руку. Я узнал об этой странной новости рано утром, когда читал дворцовую газету, напечатанную в ночь после того, как король подписал свой манускрипт. Я над этим весьма посмеялся. Я рассмеялся в лицо всем тем, кто явился ко мне утром выразить соболезнование, в тот момент, когда я насмехался над графом Клари, который пытался убедить меня согласиться на операцию, будучи отнюдь не хирургом, и над самими хирургами, которые пришли.

— Почему трое, господа?

— Потому что, — говорит мне мой врач, перед тем, как приступить к операции, я захотел иметь согласие этих профессоров. Мы сейчас посмотрим, в каком вы состоянии.

Он снимает повязку, достает тампон, рассматривает рану, ее цвет, затем синюшную припухлость, они говорят между собой по-польски, затем все трое согласно говорят мне на латыни, что они отрежут мне руку на закате дня. Они все веселы, они говорят, что мне не о чем беспокоиться, и что в результате я могу быть уверен в своем выздоровлении. Я отвечаю им, что я хозяин своей руки, и что я никогда не позволю им эту нелепую ампутацию.

— Там есть гангрена, и завтра она поднимется в предплечье, и тогда нужно будет ампутировать предплечье.

— В добрый час. Вы отрежете мне предплечье, но не раньше, чем я пойму, что у меня гангрена, которой я пока у себя не вижу.

— Вы не знаете этого лучше нас.

— Подите прочь.

Два часа спустя — поток визитов всех тех, кому хирурги рассказали о моем отказе. Сам князь Палатин написал мне, что король весьма удивлен отсутствием у меня храбрости. Тогда я написал королю, что не знаю, что мне делать с рукой без кисти, и поэтому я разрешу отрезать мне всю руку, если гангрена станет явной.

Мое письмо читал весь двор. Князь Любомирский взялся мне сказать, что я не прав, пренебрегая теми, кто заботится обо мне, потому что, наконец, не может быть, чтобы три первых хирурга ошибались в столь простом деле.

— Монсеньор, они не ошибаются, но думают, что могут меня обмануть.

— Из какого интереса?

— Чтобы выслужиться перед графом Браницким, который очень плох, и которому, может быть, нужно это утешение, чтобы поправиться.

— Ох, это! Позвольте мне этому не поверить.

— Но что скажете вы, когда выяснится, что я был прав?

— Если это случится, я буду вами восхищен, и ваша твердость принесет вам хвалы, но надо, чтобы так случилось.

— Мы увидим сегодня вечером, перейдет ли гангрена на предплечье, и завтра утром я дам отрезать руку. Даю слово Вашей Светлости.

Хирурги явились вечером в количестве четырех; мне разбинтовали руку, которая была вдвое толще обычного; я увидел, что она распухла вплоть до локтя; но исследуя тампон, начиная от раны, я вижу красный край и вижу свежую ткань; я ничего не говорю. При этом присутствуют князь Сулковский и аббат Гурел, посланный от князя Палатина. Четверо хирургов решают, что рука вся захвачена и больше нет времени на ампутацию кисти, и что следует отрезать всю руку не позднее завтрашнего утра. Нет места для споров, я говорю им явиться с необходимыми инструментами, и что я согласен на операцию. Они уходят очень довольные и несут эту новость ко двору, Браницкому, князю Палатину; но назавтра с утра я отдаю приказ своему слуге не пускать их в мою комнату; и на том история кончается. Я сохранил мою руку.

В день Пасхи я направился к мессе с рукой на перевязи, от которой я полностью избавился лишь восемнадцать месяцев спустя. Мое лечение длилось двадцать пять дней. Те, кто меня приговорил, были вынуждены воздать мне хвалы. Моя твердость создала мне бессмертную славу, и хирурги должны были все признать себя либо невежественными, либо неосмотрительными.

Однако другое маленькое приключение позабавило меня также на третий день после дуэли. Пришел иезуит от имени епископа Познани, епархии которого Варшава давала частичную автономию, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз. Я сказал всем выйти и спросил, чего он хочет.

— Я был делегирован монсеньором (это был Чарторыжский, брат Палатина России), чтобы отпустить вам вину за церковные запреты, которые вы нарушили своей дуэлью.

— Я в этом не нуждаюсь, потому что я их не нарушал. На меня напали, и я вынужден был защищаться. Поблагодарите монсеньора; если же вы хотите отпустить мне грех без того, чтобы я исповедовался, то пожалуйста.

— Если вы не исповедуетесь в преступлении, я не могу вам его отпустить; но сделайте вот что. Попросите у меня отпущения за то, что вы пошли на дуэль.

— С удовольствием. Если это была дуэль, я прошу вас отпустить мне этот грех, и я не прошу у вас ничего, если это была не она.

Он дал мне отпущение с этой уверткой. Иезуиты были восхитительны со своими увертками во всем.

За три дня до того, как мне выйти, Великий коронный маршал отозвал войско, что стояло у дверей монастыря. При своем выходе, это было на Пасху, я пошел к мессе, затем ко двору, где король, дав мне руку для поцелуя, позволил мне опустить колено на паркет; он спросил (это было согласовано), почему у меня рука на перевязи, и я ответил, что это из-за ревматизма; он ответил, чтобы я берег остальное. Повидав короля, я сказал кучеру везти меня к дверям отеля, где находился граф Браницкий. Мне казалось, что я должен ему этот визит. Он каждый день посылал лакея, чтобы узнать, как я себя чувствую; он отправил мне мою шпагу, которую я оставил в пылу баталии; он был приговорен к постели еще не меньше чем на шесть недель из-за того, что ему пришлось расширить два отверстия, где установились пробки и мешали его выздоровлению. Я должен был ему визитом. Его также поздравили с тем, что король его назначил старшим Ловчим, что означает Великий коронный егермейстер. Это назначение было ниже, чем Подстольничий, но оно было доходное. Ему говорили, посмеиваясь, что король дал его ему только после того, как увидел, что он превосходно стреляет; но в тот день я стрелял лучше него.

Я вошел в его прихожую; офицеры, лакеи, охотники были удивлены при виде меня. Я прошу адъютанта, чтобы объявили обо мне, если монсеньор доступен. Он ничего не отвечает, вздыхает и заходит. Минуту спустя он выходит, велит открыть обе двери и говорит мне войти.

Браницкий был в комнатной одежде с золотым тиснением, лежа на кровати, опираясь спиной о подушки с лентами розового цвета. Бледный как труп, он снял свой колпак.

— Я явился, монсеньор, просить у вас прощения за то, что не смог пропустить тот пустяк, на который, будь я поумней, не должен был бы обращать внимания. Я явился сказать вам, что вы меня намного больше обязали, чем обидели, и я прошу у вас на будущее вашей защиты против ваших друзей, которые, не понимая вашей души, полагают своим долгом стать моими врагами.

— Я признаю, — ответил он, — что оскорбил вас, но согласитесь также, что я хорошо поплатился за это. Что же касается моих друзей, я объявляю своим врагом всякого, кто не отнесется к вам с уважением. Бассинского изгнали и лишили звания, и хорошо сделали. Что касается моей протекции, вы в ней не нуждаетесь, Король вас ценит, также, как и я и как все, кому знакомы понятия права и чести. Садитесь, и на будущее станем добрыми друзьями. Кто-нибудь, подайте чашку шоколаду месье. Вы, значит, вылечились?

— Полностью, за исключением подвижности руки, которая восстановится лишь в течение года.

— Вы хорошо сражались против хирургов, и вы вправе сказать кому-нибудь, что эти дураки хотели мне услужить, сделав вас одноруким. Они судят о благородстве других по себе. Я поздравляю вас с тем, что вы их сокрушили и сохранили свою руку; но я никак не мог понять, как моя пуля попала вам в руку, ранив вас сначала в живот.

Мне принесли в этот момент шоколаду и вошел князь Главный камергер, глядя на меня с веселым видом. В течение пяти или шести минут комната заполнилась дамами и синьорами, которые, узнав, что я у Ловчего и интересуясь нашим диалогом, пришли при этом поприсутствовать. Я видел, что они не ожидали увидеть нас в таком согласии и что они этому рады. Браницкий повторил вопрос, который остался без ответа.

— Как моя пуля могла попасть в вашу руку?

— Позвольте, я встану в то же положение.

— Прошу вас.

Я поднимаюсь, и когда я показываю, как я стоял, он все понимает.

— Вы должны были, — говорит мне одна из дам, — держать руку позади.

— Вы хотели убить моего брата, так как вы целились ему в голову.

— Боже сохрани, мадам; моей целью было оставить его живым, чтобы он мог защитить меня, как он и сделал, от тех, кто его сопровождал.

— Но вы ему сказали, что выстрелите ему в голову.

— Это то, что говорят всегда; но разумный человек стреляет в центр. Голова — на краю прицела. Это так же верно, как, поднимая ствол пистолета, я останавливаю его, не переходя выше линии прицела.

— Это правильно, — сказал Браницкий, — ваша тактика оказалась лучше моей, вы преподали мне урок.

— То, что В.С. явили мне пример героизма и хладнокровия, значительно более заслуживает уважения.

— Видно, — повторила свое его сестра Сапега, — что вы, должно быть, много упражнялись с пистолетом.

— Никогда в жизни. Это был мой первый несчастный опыт; но у меня всегда было здравое представление о правильном поведении, верный глаз и твердая рука.

— Это все, что нужно, — сказал Браницкий; у меня все это есть, и я рад, что не стрелял так хорошо, как обычно.

— Ваша пуля, монсеньор, раздробила мне первую фалангу. Вот она, расплющившаяся о мою кость, позвольте, я вам ее верну.

— Сожалею, что не могу вернуть вам вашу.

— Ваша рана уже лучше, как мне сказали.

— Моя рана заживает с большим трудом. Если бы я вел себя в тот день, как вы, дуэль стоила бы мне жизни. Вы, как мне сказали, очень хорошо пообедали.

— Это было из-за страха, что этот обед будет моим последним.

— Если бы я пообедал, ваша пуля пробила бы мне кишечник, вместо того, чтобы, поскольку он был пуст, пройти мимо.

Что я знаю наверняка, это что Браницкий, когда он уверился, что будет биться в три часа, пошел к мессе, исповедался и причастился. Исповедник вынужден был отпустить ему грех, когда он сказал, что честь обязывает его идти драться. Это школа былого дворянства. Что до меня, христианина, более или менее, как и Браницкий, я сказал Богу только эти слова: «Боже, если мой враг меня убьет, я буду осужден; охрани же меня от смерти». После многих высказываний, веселых и интересных, я раскланялся с героем, чтобы направиться к Великому коронному маршалу Белинскому (графиня де Салмур была его сестра), девяностолетнему старику, который в Польше, в силу своей должности, единственный распорядитель правосудия. Я с ним никогда не говорил, он защитил меня от улан Браницкого, я был обязан ему жизнью, я должен был пойти поцеловать ему руку.

Я прошу доложить обо мне, я вхожу, он меня спрашивает, чего я хочу от него.

— Я пришел поцеловать руку, которая проявила ко мне милость, Монсеньор, и пообещать В.П. быть более разумным в будущем.

— Я вам это советую. Но что касается милости к вам, поблагодарите короля, потому что если бы он не заступился за вас, я велел бы лишить вас головы.

— Несмотря на обстоятельства, монсеньор?

— Какие обстоятельства? Правда или нет, что вы провели дуэль?

— Это не так, потому что я дрался, будучи вынужден защищаться. Можно было бы назвать то, что я сделал, дуэлью, если бы граф Браницкий отвез меня за пределы Старости, как сказано было в моем первом картеле к нему, и как мы договорились. Итак, я верю, что В.П., будучи хорошо информированным, не велит отрубить мне голову.

— Я не знаю, что бы я стал делать. Король захотел, чтобы я проявил к вам милость; это то, чего вы, по его мнению, заслуживаете, и я вас с этим поздравляю. Если хотите прийти ко мне завтра обедать, вы доставите мне удовольствие.

— Сочту своим долгом, монсеньор.

Этот старик был образован и обладал большим умом. Он был большим другом знаменитого Понятовского, отца короля. На следующий день за столом он много о нем говорил.

— Какое сожаление, — сказал я ему, — для достойного друга В.П., что он не жил достаточно долго, чтобы увидеть корону на голове своего сына!

— Он бы не захотел этого.

Сила, с которой он произнес этот ответ, позволила мне заглянуть в его душу. Он был из саксонской партии. В другой день я обедал у князя Палатина, который сказал мне, что политические соображения помешали ему прийти повидать меня в монастыре, но я не должен из-за этого усомниться в его дружбе, потому что он думал обо мне.

— Я вам велю, — сказал он, — приготовить апартаменты у меня. Моей жене нравится ваше общество; но это будет готово только через шесть недель.

— Я использую это время, монсеньор, чтобы сделать визит к палатину Киёвии, который оказал мне честь пригласить к нему приехать.

— Кто вас пригласил от его имени?

— Староста граф де Брюль, который находится в Дрездене; его жена — дочь палатина.

— Вы хорошо сделаете, отправившись сейчас в это маленькое путешествие, потому что эта дуэль доставила вам толпу врагов, которые воспользуются любой возможностью, чтобы затеять с вами ссору, и небо вас охрани драться еще раз. Берегитесь и не ходите нигде пешком, особенно ночью.

Я провел пятнадцать дней, приглашаемый все время на обеды и ужины, где всюду хотели услышать мой рассказ об истории дуэли в самых подробных деталях. Король бывал там часто, делая вид, что меня не слушает; но он не мог удержаться и не спросить меня однажды, что было бы, если, находясь у себя на родине, в Венеции, и получив оскорбление, я вызвал бы на дуэль обидчика, если предположить, что это был знатный венецианец.

— Этого бы не произошло, сир, так как я должен был бы догадаться, что он не придет.

— Что бы вы тогда делали?

— Я должен был бы кусать локти. Но если тот же знатный венецианец посмел оскорбить меня в другой стране, он бы мне ответил.

Направляясь с визитом к графу Моссинскому, я встретил там ла Бинетти, которая при моем появлении ушла.

— Что она имеет против меня? — спросил я у Моссинского.

— Она причина дуэли, а вы — причина того, что она потеряла любовника, потому что Браницкий не хочет больше слышать о ней. Она надеялась, что он обойдется с вами, как с Томатисом, а вы чуть не убили ее храбреца. Она осудила его за то, что он принял ваш вызов; но он теперь ее не хочет видеть.

Этот граф Моссинский был до предела любезен; он был весьма умен, но, щедрый до расточительства, он разорился при дворе из-за любви делать подарки. Его раны начали заживать. Больше всех должен был мне быть обязан Томатис; и наоборот, он больше не встречался со мной с тем же удовольствием, как до моей дуэли. Он видел во мне человека, который являлся ему молчаливым упреком его малодушию и предпочтению, которое он оказал деньгам по сравнению с честью. Ему, может быть, больше бы понравилось, если бы Браницкий меня убил, потому что тогда автор его позора стал бы самым ужасным персонажем Польши, и тогда ему, быть может, стала бы более извинительна легкость, с которой он продолжал появляться в знатных домах с пятном, которое делало его достойным презрения, несмотря на прекрасную компанию, которая его принимала, и где он был завсегдатаем; потому что было очевидно, что все милости, которыми он пользуется, происходят из-за фанатизма поклонников Катэ, проявляемого ими более из-за ее красоты и нежных манер, чем из-за ее таланта.

Решив нанести визит недовольным, которые признали нового короля только через силу, и тем, которые совершенно не хотели его признавать, я выехал вместе с Кампиони, чтобы иметь в своей компании человека, который меня любил и был достаточно храбр, и со слугой. У меня в кошельке имелось двести цехинов, из которых сотня была мне дана палатином Дебюсси с глазу на глаз и настолько достойным образом, что я счел неприемлемым их отклонить. Я получил вторую сотню, поставив в партии в пятнадцать, которую граф Клари играл против старосты Снятинского, который разорялся в Варшаве в весельи сердца. Граф Клари, который в игре тет-а-тет никогда не проигрывал, выиграл у него в этот день две тысячи дукатов, которые молодой человек выплатил на следующий день. Принц Карл Курляндский выехал в Венецию, где я его рекомендовал моим могущественным друзьям, чему он имел основания быть весьма довольным. Английский посол, который рекомендовал меня князю Адаму, прибыл тогда в Варшаву из Петербурга. Я обедал с ним у самого князя, и дю Буа, который его знал, захотел там быть. Говорили, между прочим, о м-м Жоффрэн, старой подруге дю Буа, которая только прибыла в Варшаву, приглашенная и субсидированная самим дю Буа, который, несмотря на все неприятности, которые все время чинили ему его враги, был все время душой всех компаний, которые осчастливливал своим присутствием. Он мне однажды сказал, когда я застал его грустным и задумчивым, что корона Польши — это корона мучеников. Этот Буа, которому я, однако, полностью отдаю справедливость, имел слабость позволять клевете вмешиваться в мою судьбу. Я имел счастье убедить его в том, что он ошибается. Я поговорю о нем, между прочим, в недалеком будущем.

Я прибыл в Леополь шесть дней спустя после моего отъезда из Варшавы, потому что останавливался на два дня у молодого графа Замойского, ордоната (управителя) Замостья, который имел сорок тысяч дукатов ренты и страдал от эпилепсии. Он сказал мне, что готов отдать все свое добро врачу, который сможет его вылечить. Его молодая жена отнеслась ко мне с большим уважением. Она любила его, и не смела спать с ним, потому что он любил ее также, и несчастье с ним случалось как раз в тот момент, когда он желал оказать ей знаки своей нежности; она была в отчаянии, будучи вынужденной избегать его домогательств и даже убегать, когда он намеревался проявить настойчивость. Этот магнат, который умер некоторое время спустя, поместил меня в прекрасных апартаментах, где ничего не было. Это мода в Польше, где предполагается, что приличный человек путешествует со всем своим необходимым.

В Леополе, который называют Лемберг, я остановился в гостинице, но должен был оттуда съехать, чтобы поселиться у знаменитой кастелянши Каминской, противницы Браницкого, короля и всей их партии. Она была очень богата, но конфедераты ее разорили. Она меня принимала восемь дней, но без особого удовольствия как с одной, так и с другой стороны, так как говорила только на польском и на немецком. Я выехал из Леополя в маленький город, название которого я забыл, где жил маленький генерал Йозеф Ржевуский, к которому я привез письмо от Стражника князя Любомирского. Это был крепкий старик с длинной бородой, которую он носил, чтобы выразить друзьям свою грусть по поводу нововведений, которые сотрясали его родину. Он был человек богатый, ученый и верующий христианин, учтивый до крайности. Он держал меня у себя три дня. Он командовал, естественно маленькой крепостью, где жил и держал гарнизон в 500 человек. В первый день, когда он меня поселил, я находился в час до полудня в его комнате вместе с тремя или четырьмя офицерами. В тот момент, когда я говорил ему что-то интересное, вошел офицер, подошел к нему, тот сказал ему на ухо слово, и этот офицер сказал мне также на ухо:

— Венеция и Сен-Марк.

Я громко ответил ему, что Св. Марк — покровитель Венеции; все засмеялись, и я догадался, что это был пароль дня, который Е.П. назначил, и который мне сообщали, чтобы меня почтить. Я попросил прощения, и пароль сразу сменили. Этот магнат много говорил со мной о политике; он никогда не являлся ко двору; но он решил явиться в сейм, чтобы противостоять изо всех сил законам России в пользу диссидентов. Это был один из четырех, кого князь Репнин велел арестовать и отправил в Сибирь.

Раскланявшись с этим великим республиканцем, я направился в Христианполь, где жид знаменитый палатин Киёвии Потоцкий, который был одним из любовников императрицы России Анны Иоанновны. Он сам построил этот город, где жил, и назвал его Христианполь. Этот сеньор, который был еще красив, держал блестящий двор; он выказал уважение письму графа де Брюль, продержав меня у себя две недели и дав мне в сопровождение все эти дни своего медика, знаменитого Хирнеуса, заклятого врага еще более знаменитого Ван Свитена. Этот Хирнеус, очень ученый, был слегка безумен; он был эмпирик, он придерживался системы Асклепиада, которая стала неприемлемой после великого Бохераве; но, несмотря на это, он предписывал удивительные лечебные курсы. По возвращении в Христианполь я проводил все вечера у м-м палатин, которая никогда не спускалась ужинать, потому что молитвы, которые она совершала в своей комнате, не позволяли ей этого. Я никогда не видел ее без ее трех дочерей и двух монахов-францисканцев, которые постоянно воздействовали на ее сознание. Я развлекался в Леополе с очень красивой девушкой, которая некоторое время спустя влюбила в себя графа Потоцкого, старосту Снятина, до такой степени, что он на ней женился. После Леополя я провел неделю в Пулавии, превосходном дворце на Вистуле, в восемнадцати лье от Варшавы, который принадлежит князю Палатину России. Он сам велел его построить. Кампиони меня там оставил, направившись в Варшаву. Такое место может быть вполне прекрасным для того, кто захочет там поскучать и вынужден жить один, если у него, по крайней мере, есть под рукой несколько книг. В Пулавии крестьянка, которая приходила убирать комнату, мне понравилась, но убежала от меня однажды утром с криком, что я пытаюсь что-то с ней сделать; прибежал консьерж, спрашивая у меня с холодком, почему я не иду прямыми путями, если крестьянка мне нравится.

— Каковы это прямые пути?

— Поговорить с ее отцом, который здесь находится, и спросить у него по-доброму, не хочет ли он продать вам ее девственность.

— Я не говорю по-польски, проделайте это сами.

— С удовольствием. Дадите ему пятьдесят флоринов?

— Вы шутите. Если она девица, и нежна как овечка, я дам ей и сотню.

Дело было сделано в тот же день после ужина. Затем она убежала, как воровка. Я узнал, что ее отец был вынужден ее побить, чтобы заставить подчиниться. На следующий день ко мне явились предложить мне нескольких, однако их не показывая.

— Но где же те девушки? — спросил я у консьержа.

— Зачем вам их видеть в лицо, когда вас заверяют, что они девственницы?

— Поймите, что меня интересует лицо, и что девственность некрасивой девицы — лишь тяжелая работа для моего разборчивого мальчишки.

После этого стали их показывать, и накануне моего отъезда я согласился на другую. В основном, прекрасный пол некрасив в этой стране.

Я отправился в Варшаву. Таким образом, я видел Подолию, Покусию и Волынь, которые некоторое время спустя стали называться Галицией и Лодомерией, поскольку они не могли стать принадлежащими Австрийскому Дому, не поменяв имени. Говорят сейчас, что эти плодородные провинции стали более счастливыми, после того, как перестали быть польскими. Сейчас более нет Польши[27].

В Варшаве я встретил м-м Жеофрэн, которую повсюду приветствовали и рассматривали с удивлением из-за простоты, с которой она держалась. Я не только убедился, что встречают меня весьма холодно, но, положительно, встречают плохо.

— Мы не думали, — говорили мне без обиняков, — что снова увидим вас в этой стране. Зачем вы сюда снова явились?

— Я приехал оплатить свои долги.

Я счел это возмутительным. Сам Палатин России показался мне иным. Меня усаживали за стол там, где я обычно бывал, но не разговаривали со мной. Однако княжна, сестра князя Адама, сказала мне ласковым тоном прийти к ней ужинать. Я туда пришел, и за круглым столом увидел напротив себя короля, который ни разу не обратился ко мне. Он разговаривал только со швейцарцем Бертрандом. Такого до сего дня еще не случалось.

На следующий день я пошел обедать к графине Огинской, дочери князя Чарторыжского, Великого канцлера Литвы, и графини де Вальдштейн, очень респектабельной особы, которой исполнилось уже восемьдесят два года. Эта дама спросила за столом, где король ужинал накануне, никто этого не знал и я хранил молчание. Генерал Ронишер пришел, когда все уже вставали из-за стола. Палатина спросила у него, где король ужинал, и тот ответил ей, что он ужинал у княгини Стражниковой, и что я там был. Она спросила у меня, почему же я ничего не сказал за столом, когда она полюбопытствовала на эту тему; я ответил, что поступил так потому, что был огорчен тем, что когда я там был, король ни разу не сказал мне ни слова и не взглянул на меня.

— Я в немилости и не могу догадаться о причине.

Выйдя от палатина Вильны Огинского, я отправился глубоко поклониться князю Августу Сулковскому, который, встретив меня очень хорошо, как и всегда, сказал, что я плохо сделал, вернувшись в Варшаву, потому что все поменяли мнение на мой счет.

— Что я сделал?

— Ничего; но таков, в основ ном, наш характер: непостоянен, непоследователен, неловок. Sarmatarum virtus veluti extra ipsos [28]. Ваша фортуна свершилась; вы упустили момент, я советую вам уезжать.

— Я и сам думаю уехать.

Я иду к себе, и в десять мой слуга передает мне письмо, которое оставили у моей двери. Я вскрываю, не вижу подписи, и читаю, что персона, которая меня любит и уважает, и не подписывается, потому что слышала это от самого короля, извещает меня, что король больше не испытывает удовольствия, видя меня при дворе, потому что он узнал, что мое изображение было развешано в Париже, откуда я выехал, увозя с собой крупную сумму денег, принадлежащую кассе лотереи Эколь Милитэр, и что, кроме того, я в Италии занимался презренным делом комедианта в бродячих труппах, переезжающих из провинции в провинцию.

Такова клевета, которую очень легко запустить, но очень трудно опровергнуть. Таковы пути, которыми действует ненависть, постоянно побуждаемая завистью. Мне захотелось иметь возможность пренебречь этим и немедленно уехать; но у меня были долги и недостаточно денег, чтобы направиться в Португалию, где я был уверен в наличии больших возможностей.

Я больше никуда не ходил, я виделся только с Кампиони; я написал в Венецию и везде, где у меня были друзья, чтобы постараться поправить мои дела, когда тот самый лейтенант-генерал, который присутствовал при моей дуэли, пришел ко мне с грустным видом сказать от имени короля, чтобы я выехал из пределов Старостии Варшавы в течение восьми дней. При этом заявлении я выпрямился и сказал ответить королю, что не чувствую себя обязанным повиноваться указанию такого рода.

— Если я уеду, — сказал я ему, — я хочу, чтобы все знали, что меня изгоняют насильно.

— Я не готов передавать такой ответ. Я иду сказать королю, что я выполнил его приказ, и не более того. Вы поступите так, как сочтете нужным.

Переполненный гневом, я пишу королю длинное письмо. Я доказываю ему, что моя честь требует, чтобы я не подчинялся его приказу. «Мои кредиторы, сир, извинят меня, когда узнают, что я покинул Польшу, не оплатив долгов, только потому, что В.В. заставило меня выехать силой».

Когда я думал, через кого я мог бы отправить мое резкое письмо монарху, я увидел у себя графа Моссинского. Я рассказал ему все, что со мной случилось, и, когда я дал ему прочесть мое письмо, я спросил, через кого бы мне его отправить, он ответил, полный сочувствия, что передаст его сам. После этого я отправился прогуляться, чтобы подышать немного воздухом, и встретил князя Сулковского, который не удивился, когда я сказал ему о приказе, который получил, чтобы уезжать.

Этот князь подробно рассказал мне о приключении, которое с ним случилось в Вене, где императрица Мария-Терезия дала ему расписаться под приказом уехать в двадцать четыре часа по той только причине, что он рассыпался в комплиментах эрцгерцогине Кристине от имени князя Луиса Виртембергского.

На следующее утро коронный Стольник граф Моссинский принес мне тысячу дукатов. Он сказал, что король не знал, что я нуждаюсь в деньгах, потому что передо мной стояла гораздо более важная задача — сохранить жизнь, и поэтому Е.В. отправил мне приказ уехать, потому что, оставаясь в Варшаве и передвигаясь ночью, я все время подвергаюсь явной опасности. Угрозы исходили от пяти или шести персон, которые отправили мне картели, на которые я даже не ответил. Эти люди, чтобы отомстить за мое пренебрежение, могут на меня напасть, и король не хочет иметь беспокойства на мой счет. Он сказал мне, кроме того, что приказ, который Е.В. мне дал, не несет мне никакого бесчестия, с учетом персоны, которая его мне принесла, обстоятельств и времени, в которое мне было предписано уезжать, без особых для меня неудобств. Следствием этого разговора было то, что я не только дал слово г-ну Моссинскому уехать, но и попросил поблагодарить Е.В. от меня за милость, которую он мне оказывает, и за те знаки внимания, которое он проявляет в отношении моей жизни.

Благородный Моссинский обнял меня и просил принять маленький подарок в виде коляски, которой у меня не было, и просил меня ему писать. Он сказал мне, что муж ла Бинетти уехал с горничной своей жены, в которую влюбился, взяв с собой все, что у нее было, из бриллиантов, часов, золотых табакерок, и до тридцати шести серебряных столовых приборов. Он оставил ее танцору Пику, с которым та спала каждую ночь. Покровители ла Бинетти, из которых главным был князь-генерал (великий коронный гетман), брат короля, объединились, чтобы выразить ей сочувствие, и дали ей достаточно, чтобы ей не сожалеть обо всем том, что ее подлец-муж у нее украл. Он сказал мне, что Великая генеральша короны, сестра короля, прибыла из Белостока и поселилась при дворе, где ей оказывают самые большие почести. Надеются, что ее муж решится, наконец, приехать в Варшаву. Граф Браницкий умер, оказавшись последним из фамилии и распустив, как это принято, свои войска. Тот Браницкий, который удостоил меня дуэли, не был его родственником и носил это имя лишь по ошибке. Его звали на самом деле Брагнецкий.

На следующий день я заплатил свои долги, которые достигали двух сотен дукатов, и решил выехать послезавтра через Бреслау вместе с графом Клари, он — в своей коляске, а я — в своей, которую прислал мне граф Мосинский. Этот граф Клари уезжал, ни разу не побывав при дворе, он к этому и не стремился, он не любил ни добрую компанию, ни приличных женщин; он хотел общаться только с игроками и шлюхами. Он прибыл в Варшаву вместе с Дюран, танцовщицей, которую увез из Штутгарта, где она была на службе у герцога, что очень не понравилось этому суверену, у которого терпимость отнюдь не являлась главной его добродетелью. Клари в Варшаве, оставив Дюран, развязался с ней и отправил ее в Страсбург; таким образом, он отправлялся один, как и я с одним слугой. Он сказал, что отделится от меня в Бреслау, потому что хочет заехать в Ольмиц повидать своего брата, который был каноник. Он повергал меня в смех, когда рассказывал о своих делах, хотя я и не просил его об этом, потому что во всем, что он мне говорил, не было ни слова правды. Я знал трех приличных людей, которые подвержены были этому неприглядному греху, и сами на это жаловались; они пребывали в тяжелых условиях, когда не могли никому говорить правды, даже если в их интересах было делать так, чтобы те, кто их слушает, им верили. Этот граф Клари, который не был из фамилии Клари де Тёплиц, не мог поехать ни в свою страну, ни в Вену, потому что дезертировал накануне баталии. Он был хром, но никто об этом не знал, потому что когда он шел, это не было заметно. Это была единственная правда, которую он мог скрыть, не принося никому вреда. Он умер в Венеции в нищете; я буду говорить о нем через одиннадцать-двенадцать лет. Он был красивым мужчиной, с лицом нежным и привлекательным.

Мы прибыли в Бреслау, едучи день и ночь, без того, чтобы с нами приключилось что-либо неприятное. Кампиони сделал со мной 60 лье, проводив до Вартемберга, и оставил меня там, чтобы вернуться в Варшаву, где у него была нежная привязанность. Он приехал встретиться со мной в Вене семь месяцев спустя; я поговорю об этом в своем месте. Не встретив в Вартемберге барона Трейдена, я остановился там только на два часа. Поскольку граф Клари уезжал в Бреслау на следующий день на рассвете, я подумал, оставшись один, доставить себе удовольствие познакомиться с аббатом Бастиани, знаменитым венецианцем, которому король Пруссии помог сделать карьеру. Он был каноником кафедрального собора.

Он встретил меня, как мне и хотелось, сердечно и без церемоний; мы оба в равной степени желали познакомиться. Он был блондин, с красивым лицом, хорошо сложен, ростом в шесть футов; он был весьма умен, литературно образован, подкупающе красноречив, по характеру весел, обладал хорошей библиотекой, хорошим поваром и хорошим погребом. Очень удобно поселившись на первом этаже, на втором он держал даму, детей которой очень любил, потому, быть может, сам был их отцом. Обожатель прекрасного пола, он не замыкался на этом и становился время от времени влюбленным в какого-либо юного друга, и, вздыхал, когда не удавалось одержать над ним победу по-гречески, встретив препятствия из-за воспитания, предрассудков или того, что называют нравами. Его страсть в те три дня, что я провел в Бреслау, обедая и ужиная каждый день вместе с ним, была очевидна. Он вздыхал о юном аббате графе Кавалькабо. Он не отводил от него глаз, пылающих любовью; он клялся мне, что еще не объяснился, и клялся, что не пойдет, быть может, на это никогда, чтобы не подвергнуться риску скомпрометировать свой сан… Он показывал мне все любовные записки, что получил от короля Прусского до своего провозглашения каноником; этот монарх был положительно влюблен в Бастиани, он хотел стать его любовницей, и он его вознаградил как король, увенчав церковными лаврами. Этот аббат был сыном венецианского портного, стал монахом-францисканцем и спасся от их гонителей. Спасшись в Гааге, он нашел посла Венеции Трона, который одолжил ему сотню дукатов, и он подался в Берлин, где великий Фридрих счел его достойным своей любви. Такой дорогой эти люди часто ловят свою удачу. Sequere Deum [29].

Накануне моего отъезда, в одиннадцать часов утра я направился к баронессе, чтобы передать ей письмо ее сына, который находился на службе у короля в Варшаве. Обо мне доложили, и меня попросили подождать полчаса, чтобы дать даме времени одеться. Я сел на софу рядом с молодой девушкой, хорошенькой, хорошо одетой, в накидке и с мешком для рукоделья; она меня заинтересовала; я спрашиваю у нее, находится ли она там также, чтобы поговорить с баронессой.

— Да, месье, я прибыла сюда, чтобы предложить мадам себя в качестве гувернантки-француженки для ее трех молодых девиц.

— Гувернантка в вашем возрасте?

— Увы! Возраст не имеет значения, когда находишься в нужде. Я потеряла отца и мать, мой брат — бедный лейтенант, который никак не может мне помочь; что вы хотите, чтобы я делала? Я могу прилично жить, только извлекая немного пользы из своего хорошего образования.

— И сколько вы будете получать в гувернантках?

— Увы! Пятьдесят несчастных экю, чтобы одеться.

— Это очень мало.

— Больше не дают.

— А сейчас, где вы живете?

— С бедной тетушкой, шью целый день рубашки.

— Если, вместо того, чтобы стать гувернанткой детей, вы захотите стать гувернанткой у порядочного человека, идите жить со мной, и я дам вам пятьдесят экю не в год, но в месяц.

— Мне вашей гувернанткой? Полагаю, в вашей семье.

— У меня нет семьи, я один, и я путешествую. Я уезжаю завтра в пять часов утра в Дрезден, один в своей коляске, где есть место для вас, если хотите. Я живу в такой-то гостинице; приходите до моего отъезда вместе со своим чемоданом, и мы поедем.

— Это шутка, и, впрочем, я вас не понимаю.

— Я не шучу, и по части, чтобы меня понимать, я вас спрошу, кому из нас двоих больше нужно понимать другого. Мы превосходно поймем друг друга в двадцать четыре часа, для этого не нужно больше.

Мой серьезный тон, мой приличный вид убедили девушку, что я не шучу, но она была весьма удивлена. В свою очередь, я был заинтересован тем, что перевел в серьезный тон предложение, которое обычно ставлю только как шутку. Желая убедить девушку, я убедил себя самого; приключение мне показалось по всем здравым понятиям легкомысленным, меня позабавило видеть, что она раздумывает над ним, бросая время от времени взгляды на мое лицо, чтобы убедиться, что я над ней не издеваюсь. Мне казалось интересным знать, какие мысли ее занимают, и я интерпретировал все в мою пользу. Это была девушка, которую я собирался представить при свете дня, и которой мог дать воспитание большого света. Я не сомневался ни в ее уме, ни в ее чувствах, и поздравлял себя с тем, что явлюсь тем счастливцем, который просветит ее, разрушив те ложные идеи, которые у нее есть о добродетели. Самонадеянный, я достал из кармана два дуката и дал ей как задаток за первый месяц. Она взяла их, робкая и нерешительная и уверившаяся, наконец, что я ее не обманываю.

Баронесса стала наконец доступна, она дважды перечитала письмо, задала мне полсотни вопросов про своего дорогого сынишку, пригласила меня обедать назавтра и была огорчена, когда я сказал ей, что завтра отбываю на рассвете. Однако я ее поблагодарил, откланялся и пошел к Бастиани, даже не заметив, что, когда я уходил из комнаты баронессы молодой девушки уже не было там, где я ее оставил.

Я пообедал с аббатом и, проведя весь день за игрой в карты, мы хорошо поужинали, затем расцеловались и — адье. Назавтра рано все было готово, лошади запряжены, я выхожу и, в сотне шагов от дверей мой почтальон останавливается. Опустив стекло с правой стороны, я вижу пакет, который влезает ко мне, я смотрю и вижу мадемуазель, которую на самом деле я уже не помнил; мой слуга открывает ей портьеру, она садится рядом со мной, я вижу, что все проделано исключительно хорошо, я аплодирую, клянясь, что не ожидал от нее столько мудрости, и мы отправляемся. Она сказала мне, что договорилась с почтальоном за четверть часа до того, чтобы остановился, когда ее увидит, сказав, что это мое распоряжение.

— Вы все очень хорошо организовали, потому что бог знает, что сказали бы в гостинице. Вам, может быть, помешали бы уехать.

— Ох! Что до этого, то нет. В Бреслау даже не узнают, что я уехала с вами, по крайней мере если почтальон этого не расскажет. Я бы не решилась на это, если бы не взяла у вас два дуката. Я не хотела давать вам повод думать, что я мошенница.

Глава IX

Мой приезд в Дрезден вместе с Матон. Подарок, который она мне делает. Лейпциг. Кастель Бажак. Шверин. Возвращение в Дрезден и мой отъезд. Прага. Калори. Мое прибытие в Вену. Засада Поччини.

Оказавшись с этой девушкой, упавшей таким образом ко мне с облаков, я почувствовал себя ответственным распорядителем ее судьбы. Это ее добрый гений направил ее ко мне, потому что я был уверен, что неспособен причинить ей зло. Но тот, кто мне ее передал, был ли он добрый мой гений или злой? Этого я не мог знать. В этих условиях я шел еще своим путем, не желая думать о том, что я становлюсь уже не молод, и что выбор собственного пути, чем я так владел, начинает мне изменять.

Я был уверен, что с тем малым умом, что обладает эта девушка, она не могла следовать за мной, если не решилась полностью подчиниться моей воле с безграничной уступчивостью; но меня это не удовлетворяло; моим коньком было быть любимым, и после Заиры я не бывал больше в объятиях любви, потому что комедиантка Вальвиль была только преходящим увлечением, а авантюристка Потоцкая в Леополе была всего лишь результатом охоты влет, вознаграждением за мои деньги. Никаких галантных приключений в Варшаве. Мне должна была вспоминаться эта столица лишь потому, что это там я был счастлив убедить знакомый мне свет в том, что ставлю честь дороже жизни.

Девушку, что была со мной, звали Матон; это было ее семейное имя, я не удосужился узнать, каково было ее имя при крещении. Она разговаривала очень хорошо по-французски, я спросил ее, так ли хорошо она пишет, и она показала мне письмо, написанное ею, которое показало мне, что она получила очень хорошее образование. Она сказала, что уехала из Бреслава не только не спросив ни у кого совета, но даже не известив свою тетю и свою кузину о том, что они, быть может, ее больше не увидят.

— А ваши вещи?

— Мои вещи не стоят того, чтобы их собирать. У меня в этом пакете рубашка, пара чулок, платки и тряпье.

— Что скажет ваш любовник? Потому что не может быть, чтобы у вас его не было.

— Увы! У меня нет любовника. У меня было два, первый был мерзавец, который меня соблазнил и бросил; второй, который был порядочным человеком, но бедным лейтенантом, уехал год назад, потому что был переведен в полк, который стоит гарнизоном в Штеттине.

Нет ничего проще этой истории, и ничего более похожего на правду. Я понимал, что эта девочка уехала со мной лишь для того, чтобы искать фортуны, или, по меньшей мере, благополучия. В возрасте двадцати лет, никогда не покидая Бреслава, она должна быть заинтересована повидать, как устроена остальная Земля, и должна быть обрадована начать с Дрездена. Я хорошо видел, что сделал большую глупость, навесив на себя этот груз, потому что Матон должна была стоить мне кучу денег, но мне это казалось простительным, потому что, когда я предложил ей ехать со мной, можно было поставить сто против одного, что она не приняла бы мое предложение. Несмотря на эти соображения, я поздравлял себя с удовольствием, которое ждало меня, одинокого, в компании с хорошенькой девушкой, все достоинства которой я собираюсь раскрыть в ближайшие дни, и, чтобы лучше их понять, я решил ничего не предпринимать с ней в дороге; я хотел видеть, заставят ли ее качества меня влюбиться в нее, потому что пока мне было только любопытно. Я остановился в начале ночи на почте, где увидел, что меня ждет добрый приют, с ужином и ночлегом. Матон, которая умирала от голода и не осмелилась мне об этом сказать, ела со зверским аппетитом и, непривычная к вину, уснула бы за столом, если бы я не попросил ее идти ложиться в свою кровать, что она и проделала, попросив у меня сотню извинений и заверив, что это больше не повторится. Она не спала всю предыдущую ночь и не ела ничего, кроме куска хлеба, вместо ужина. Посмеявшись надо всем этим, я остался за столом, даже не повернувшись посмотреть, пошла ли она в кровать, раздевшись, или нет. Я лег две-три минуты спустя и поднялся в пять часов, чтобы заказать лошадей и кофе. Матон спала одетая и покрылась крупными каплями пота. Был конец июня. Она просыпалась медленно, постепенно приходя в себя.

— Давайте, просыпайтесь; вы очень хорошенькая, но в другой раз раздевайтесь, потому что вы, должно быть, вся вспотели.

— Она быстро сунула ноги в свои домашние тапочки и поспешно вышла, вернулась затем гораздо спокойней, сделав мне реверанс, пожелав доброго утра и спросив, не хочу ли я ее поцеловать.

— Да, и с большим удовольствием; садитесь, быстренько позавтракаем, потому что я хочу прибыть в Дрезден сегодня к вечеру.

Однако из-за отсутствия лошадей я потерял пять часов, и мы приехали только на следующий день. Матон легла в кровать раздетая, и мне досталось не только смотреть на нее.

Прибыв в Дрезден, я занял все помещение на втором этаже гостиницы на площади. Я сразу отправился повидать мою мать, которая собиралась как раз ехать отдохнуть в провинции и очень обрадовалась, видя меня, с рукой на перевязи, что выглядело очень картинно; потом я повидал моего брата Жана и его жену Терезу Роланд, римлянку, с которой я познакомился еще до него, и которая мне очень обрадовалась; затем я увидел мою сестру, жену Пьера Августа, и наконец, я отправился вместе с моим братом отдать поклон Старосте графу де Брюль и его жене, дочери палатина Киёвии, которая была рада услышать новости о своей семье. Все мне радовались, и я вынужден был всем рассказывать историю дуэли, и я охотно ее рассказывал, потому что она окончилась безрезультатно.

В Дрездене тогда собрался ландтаг. В малолетстве Выборщика, который правит сейчас, принц Ксавьер, старший из его дядей, был регентом. Это был граф де Люсас, который еще жив, и который имеет детей от дамы Спинуччи, на которой он женился и за которой тогда ухаживал; она была статс-дамой вдовствующей Выборщицы. После обеда, ближе к вечеру, я отправился в итальянскую комическую оперу, где играли в банк фараон, и где я начал играть, ведя себя сдержанно, потому что вся моя наличность составляла всего восемь сотен дукатов. В этой игре я завязал знакомство с несчастным Акдоло, который тогда не выглядел несчастным. Молодой, полный ума и храбрости, он был уже взрослым и достоинство, которое он проявил на войне, заслужило ему уважение всех. Кроме того, он был тайно женат на вдовствующей графине Родосской. Этот обаятельный тип, который сейчас стал бы лейтенант-генералом, имел несчастье быть замешан в очень опасную интригу, в согласии с вдовой Выборщицей, матерью Выборщика, которого она ненавидела. Акдоло был взят в Кинигштейн, где содержится до сих пор, в течение почти тридцати лет, и где, очевидно, и умрет, потому что правящий Выборщик исчерпал, как говорят, меру своего милосердия, отменив смертную казнь, которая ему причиталась в наказание за его преступление.

В вечер первого дня, что я провел в Дрездене, Матон мне очень понравилась за ужином. Я спросил ее нежно и ласково, не хочет ли она лечь спать в мою постель, и она ответила, что это именно то, чего она хочет, так что свадьба состоялась, и мы поднялись на следующий день лучшими на свете друзьями. Я провел все утор, заказывая ей все, что ей было необходимо. Платье, рубашки, чулки, юбки, чепчики, башмаки и все прочее, потому что у нее ничего не было. Я делал множество визитов, но я оставил ее в ее комнате, отвечая всем, кто хотел ее видеть, что я предоставил бы ей эту честь, если бы она была моей женой, но поскольку она только моя гувернантка, я не хочу вводить ее в общество. По этой же причине она не позволяла входить в мою комнату никому, кто приходил ко мне повидаться, когда меня не было. Я запретил ей это, и она не нашла, чего возразить. Она трудилась у себя в комнате над своим бельем, которое я ей купил, вместе с молодой девушкой, которая ей помогала, и которой я платил, чтобы она не скучала, оставаясь одна в течение долгого дня Иногда, впрочем, я водил ее с собой гулять пешком за городом, и при этом она могла разговаривать с теми из моих друзей, которые нам встречались и которые шутили с нами во время прогулок.

Эта сдержанность с моей стороны, которая продолжалась все пятнадцать дней, что эта девушка жила со мной, начала раздражать всех молодых офицеров Дрездена, и особенно графа де Бельгард, который не привык, найдя девушку по своему вкусу, получать от нее отказ, и предпринимал разные демарши, чтобы ее заиметь. Молодой, красивый, дерзкий, щедрый, он пришел однажды в мою комнату в тот момент, когда я вместе с ней садился за стол, и напросился обедать, так что я не мог ни отказать ему, ни отправить Матон в ее комнату. Во время всего обеда он поддразнивал ее словечками на военный вкус, которые я сопровождал другими, но держась при этом рамок, которых и он должен был придерживаться. Матон вела себя очень хорошо, не строя из себя ханжу, но и не отказывая при этом в уважении, которым она была обязана, ни мне, ни себе.

У меня была привычка устраивать сиесту, и я попросил, без церемоний, графа уйти через полчаса, как мы встали из-за стола. Он спросил у меня со смехом, устраивает ли мадемуазель также сиесту, и я ответил, что да. После этого, идя за своей шпагой, он пригласил меня вместе с Матон обедать на завтра; я сказал, что никогда не вожу ее на обеды, но что он может приходить обедать каждый день, когда я случайно оказываюсь дома, и тогда он наверняка найдет меня вместе с ней. Этот отказ, на который он не знал, что ответить, заставил его уйти, попрощавшись если не в раздражении, то, по крайней мере, очень холодно. Так что я провел неделю, очень довольный Матон.

Моя мать вернулась из провинции, и я собрался повидать ее на следующий день. Она обитала на четвертом этаже дома, который был расположен недалеко от моей таверны, и от нее я мог видеть эркер, то есть фонарь апартаментов, которые я занимал. Я случайно туда взглянул и увидел в окне этого эркера стоящую Матон, которая работала, разговаривая с г-ном де Беллегард, который виднелся в окне комнаты, находящейся близ этого эркера, и образующей с ним угол, но мне не принадлежащей, хотя и находящейся в той же таверне. Это открытие заставило меня рассмеяться; я был уверен, что меня оттуда не видно, и решил, как и в других случаях, что не хочу быть рогоносцем. Моя ревность происходила скорее из головы, чем от сердца.

Два час спустя я пришел обедать, очень веселый, и Матон была тоже весела. Упомянув кстати о Беллегарде, я сказал ей, что очевидно он в нее влюблен; она ответила, что соблазнять девушек — это стиль всех офицеров, и что она считает его не более влюбленным в нее, чем в какую-то другую.

— Как, разве он не приходил сюда сегодня утром, чтобы нанести мне визит?

— Отнюдь нет. А если бы он и приходил, то эта малышка подошла бы к дверям, чтобы сказать ему, что вас нет.

— Но когда сменяли стражу, разве ты не видела его прогуливающимся на площади перед нашими окнами?

— Вовсе нет.

Мне не нужно было ничего больше. Матон хранила секрет; вот вам и рогоносец в двадцать четыре часа, если я не оберегусь. Я совершенно затаился, не изменил своего настроения. Я слегка приласкал Матон после кофе, вышел, пошел в театр, довольно счастливо играл; я вернулся к себе на втором акте, был еще день. Я встречаю в дверях гостиницы местного слугу, спрашиваю, есть ли у них на втором этаже еще комнаты, кроме тех четырех, что я занимаю, и он отвечает, что есть еще две, окна которых выходят на улицу.

— Прекрасно. Скажите хозяину, что я хочу их снять тоже.

— Их уже сняли вчера вечером.

— Кто же их снял?

— Шведский офицер, состоящий на службе, который будет там ужинать сегодня вечером в компании с другими.

Я ничего больше ему не говорю, чтобы не вызвать подозрений, но факт тот, что нет ничего легче, чем перейти из окна этой комнаты в окно фонаря соседней. Кроме того, есть дверь в той комнате, где я оставляю часто спать Матон с молодой девушкой, когда у меня нет желания спать с ней самому. Дверь закрыта на замок с нашей стороны, но она там есть, и с помощью ключей можно открыть ее и с той стороны.

Я поднимаюсь, иду к Матон, которая, естественно, сидит в фонаре, где дует приятный ветерок. Я говорю ей, после разных экивоков, что хочу сменить комнаты.

— Ты перейдешь в мою, а я приду сюда, где утром дует освежающий ветерок.

Она хвалит мою мысль, сказав, что это не помешает ей приходить работать в эркер после обеда.

При этом ответе я убеждаюсь, что Матон так же хитра, как и я. Я ее больше не люблю. Я велю перенести ее кровать на другую сторону и поставить мою на ее место, с моим столом и письменными принадлежностями. Мы весело поужинали и, несмотря на то, что я не пригласил Матон прийти лечь со мной, она не заподозрила даже и тени изменения моего настроения. Я лег спать в новой комнате, я слышал голоса Беллегарда и тех, кто пил вместе с ним, я подошел к окну эркера и видел задернутые занавески окна другой комнаты, что говорило о том, что соглашение еще не достигнуто; однако затем я узнал, что Меркурий известил Юпитера, что Амфитрион поменял комнату.

На следующий день сильная головная боль, которой у меня еще не было, заставила меня провести весь день дома; я велел пустить себе кровь, и моя добрая мать пришла составить мне компанию и обедала вместе с Матон. Она ее полюбила, она несколько раз просила меня прислать ее составить ей компанию, но я этого не хотел. На следующий день после кровопускания у меня была очень тяжелая голова, и я лечился. Вечером, ложась спать, я обнаружил симптомы, происхождение которых явно было очень неприглядно. Мне стало достаточно все понятно для того, чтобы исключить ошибку. Очень огорченный, я заключил, что это не что иное, как подарок Матон, так как с Леополя я имел дело только с ней. Я провел ночь в сильном гневе против обманщицы, поднялся на рассвете, вошел в ее комнату, задвинул занавески, она проснулась, я сел к ней на кровать, отдернул простыню и вытащил из-под нее двойную салфетку, вид которой меня убедил. После этого я изучил, так, что она не посмела мне воспротивиться, все то, что не давал себе труда рассматривать до того, и увидел мерзкий госпиталь. Она уверяла меня, в слезах, что болеет так уже шесть месяцев, но не думала, что передаст мне болезнь, потому что очень старалась все время содержать себя в чистоте и мыться всякий раз, когда предполагала, что я буду иметь с ней любовь.

— Мыться, несчастная! Смотри, что ты мне сделала. Ты украла у меня мое единственное сокровище, мое здоровье. Но это все теперь неважно, потому что это моя большая ошибка, и мне стыдно. А пока одевайся, и ты увидишь, насколько я добр.

Она встает; я велю ей собрать в чемодан все то, что я ей купил, и велю своему слуге пойти посмотреть в другой гостинице, нет ли там маленькой комнаты для нее. Он уходит и возвращается мне сказать, что в гостинице на большой площади имеется на пятом этаже комната за четыре гросса в день. Я говорю ему подождать снаружи, и говорю Матон, что она должна туда идти сразу, потому что не может более жить со мной. Я оставляю ее плачущей и даю ей пятьдесят экю, говоря, что она может их потратить там и так, как она хочет, потому что я больше не желаю ее знать, и я заставляю ее дать мне расписку с описанием истинных, и очень для нее унизительных, обстоятельств. Она должна была на это согласиться, когда увидела, что я готов выгнать ее без единого су. Она переписала все то, что я хотел, чтобы она подписала.

— Что я буду делать здесь, где я никого не знаю?

— Если вы хотите ехать в Бреслау, я отправлю вас, так что это не будет вам стоить ни су.

Она мне не ответила. Я отправил ее в ее новую комнату с вещами, повернувшись к ней спиной, когда увидел, что она бросилась передо мной на колени. Я проделал эту экзекуцию с самым большим хладнокровием, не чувствуя никакого неудобства и жалости, так как то, что она проделала, и то, что готовилась сделать, показало ее как маленького монстра, который мог бы подвести меня таким образом, что иному это могло стоить жизни.

Послезавтра я съехал из гостиницы, сняв на шесть месяцев второй этаж в том доме, где жила моя мать, взяв у нее необходимую мебель, чтобы пройти там большой курс лечения, потому что у меня вспухли в паху большие нарывы. Подмывания Матон имели результатом то, что мне не передалась ее гонорея, но весь ее яд перешел мне в кровь, что должно было, наконец, проявиться. Если бы я задержался с лечением еще одну-две недели, я был бы так плох, как это было в Аугсбурге и в Везеле. Ответ, который я давал всем, кто спрашивал меня о моей гувернантке, был весьма прост. Это служанка, которой я дал расчет и о которой более не думаю. Неделю спустя мой брат Жан пришел мне сказать, что Беллегард и четверо или пятеро других молодых людей, которых он мне назвал, пребывают в руках у врача, в очень плохом состоянии из-за моей гувернантки.

— Я им сочувствую; но это их ошибка. Из-за чего они попали в такое положение?

— Из-за девушки, которая приехала в Дрезден вместе с тобой.

— И которую я отослал. Мне достаточно того, что они не имели дела с ней, пока она жила со мной. Скажи этим молодым людям, что если они злятся на меня, они не правы; и что они совершат ошибку, если будут рассказывать о своем позоре. Что впредь они будут умнее, и пусть лечатся, соблюдая молчание. Иначе люди здравомыслящие будут смеяться над ними, и они будут выглядеть как дураки. Ты согласен со мной?

— Это приключение не прибавляет тебе чести.

— Я это знаю; так что я этим и не хвалюсь, поскольку не такой дурак, чтобы делать его достоянием гласности. Они, должно быть, глупы. Были бы умней, они должны были бы сообразить, что у меня должны были быть очень веские причины, чтобы ее отослать столь внезапно, и, соответственно, догадаться обо всем и держаться подальше от этого монстра. Они заслужили то зло, которое она им принесла.

— Они все удивлены, что ты себя хорошо чувствуешь.

— Иди, утешь их; скажи им, что ты меня видел в том состоянии, в котором видишь теперь, но никто ничего не знает, потому что я не дурак.

Видя себя уличенным в собственной глупости, он ушел, а я занялся лечением, которое сделало меня к середине августа столь же здоровым, каким я был, выезжая из Варшавы. В эти дни княгиня Стражникова, сестра князя Адама Чарторыжского, приехала в Дрезден; граф де Брюль поселил ее у себя. Я нанес ей визит и услышал из ее собственных уст, что ее царственный кузен имел слабость опуститься до клеветы. Я сказал ей, что придерживаюсь мнения Ариосто, который писал, что добродетели достойны уважения лишь под покровом постоянства.

— Вы заметили, княгиня, что последний раз, когда я ел вместе с королем у вас, Его Величество развлекался тем, что делал вид, что меня не видит?

— Несомненно, я это заметила.

— Мне жаль монарха, который в этот момент неожиданно стал достоин уважения философа. Вы едете теперь в Вену, и в следующем году — в Париж. Вы увидите меня в этой стране, моя принцесса, и вы напишете королю вашему кузену, что вы меня не видели, даже если мое изображение будет выбито на монетах.

Ярмарка в Лейпциге в сентябре была блестящая, я хотел на ней побывать и поглядеть, насколько я располнею от поедания ласточек[30]. Играя в Дрездене с разумной экономией, хотя и все время понтируя, я выиграл три или четыре сотни дукатов, так что направился в Лейпциг с кредитным письмом на три тысячи экю на банкира Хомана, который познакомил меня с умным восьмидесятилетним человеком, который был президентом шахт Саксонии. Это от этого уважаемого человека я узнал одну вещь, которая — пустяк, однако замечательна тем, что никто из русских ее не знает. Императрица Екатерина Вторая, которую все русские и все, кто ее видел, считают брюнеткой, и даже с очень черными волосами, была блондинка. Этот президент, который видел ее в Штеттине каждый день три года подряд, с ее семи лет до десяти, сказал мне, что тогда стали ее красить свинцовыми красками, которые имеют свойство окрашивать волосы в черный цвет. Это делали потому, что с этого времени ее предназначали в жены герцогу Гольштейна, которым был несчастный Петр III. Правилом двора России было делать все, чтобы в правящей семье все были по возможности темноволосыми, а не блондинами, чаще всего встречающимися в России, и потому нелюбимыми. Поэтому красили в темный цвет светлые волосы августейшей и бессмертной Екатерины, которая сделала столько прекрасных вещей, насмехаясь над деньгами, с помощью которых она разорила свою обширную империю. Ей нужно было бы прожить еще десять лет в мире, чтобы оздоровить ее.

В Лейпциге случилась авантюра, о которой я вспоминаю все время с удовольствием: Принцесса д'Ауэрсберг, прибыв из Вены и остановившись в том же отеле, где жил я, возымела каприз пойти на ярмарку неузнанной. Имея с собой большую свиту, она приказала одной из своих горничных изобразить из себя принцессу и последовала за ней, представляясь горничной. Думаю, читатель знает, что она была очень хорошенькая, очень приятного ума, и что она была фавориткой императора Франца I. Будучи извещен об этом маскараде, я вышел из гостиницы в одно время с ней, и, как только мнимая принцесса остановилась в одном из бутиков, чтобы рассмотреть красивые побрякушки, что там были, я подошел к настоящей принцессе, которая меня не знала, и, обратившись к ней попросту, как обращаются к горничной, спросил, правда ли, что это знаменитая принцесса д'Ауэрсберг.

— Несомненно, это она.

— Я едва могу этому поверить, потому что она некрасива, и к тому же выглядит не как принцесса.

— Это, очевидно, потому, что вы не разбираетесь в принцессах.

— Я настолько хорошо в них разбираюсь, что скажу вам, что это вы выглядите как принцесса, и, дьявол меня забери, если я не предложу вам сотню дукатов, чтобы провести с вами ночь.

— Сотню дукатов? Вы будете очень разочарованы, если я поймаю вас на слове; но вы потом откажетесь.

— Нет. Попробуйте. Я живу в той же гостинице, что и вы. Подумайте, как это сделать, и я сделаю вам подарок авансом, как только буду уверен, что вы пришли, потому что вы можете сыграть со мной шутку, свойственную вашей профессии.

— Очень хорошо; ничего не говорите и постарайтесь не разговаривать со мной перед или после ужина в гостинице, и если вы имеете смелость пренебречь некоторым риском, мы проведем ночь вместе.

— Как вас зовут?

— Карлин.

Уверенный, что из этого ничего не будет, но очарованный, что позабавил принцессу и дал ей понять, что она мне нравится, я решил продолжать играть роль невежды, которую так хорошо начал. Съев кусок чего-то в зале внизу, я поднимаюсь и брожу около апартаментов принцессы, останавливаясь три или четыре раза около комнаты, где обитают настоящие горничные. Одна из них спрашивает меня, не хочу ли я чего-то.

— Ничего, мадемуазель, простите; я смотрю, не увижу ли одну из ваших товарок, с которой я разговаривал на ярмарке, но думаю, что она занята.

— Это, должно быть, Карлин. Она прислуживает за столом принцессы. Она выйдет через полчаса.

Я поднимаюсь в свою комнату, спускаюсь через полчаса, и та же горничная мне говорит побыть в кабинете, который она мне указала, куда Карлин сейчас придет. Я иду туда, кабинет темный, я жду, и Карлин приходит. Я был уверен, что это настоящая Карлин, но держусь строго в рамках своего персонажа. Едва войдя, она берет меня за руку и говорит очень тихо, что мне нужно только подождать здесь, и что она точно придет, как только ее госпожа ляжет.

— Без света?

— Ах это! Никакого света. Эти придворные, что ходят взад и вперед, заметят, что здесь кто-то есть.

— Без света я не чувствую себя во всеоружии, моя очаровательная Карлин. И к тому же, это не то место, чтобы провести здесь пять или шесть часов. Сделайте одно дело. Первая комната вверх по этой лестнице — моя. Я буду один и уверяю, что никто ко мне не зайдет; поднимитесь туда, и вы сделаете меня счастливым. У меня здесь сотня дукатов.

— Это невозможно. Я не смею подняться и за миллион.

— Тем хуже. Я не останусь, тем более на всю ночь, здесь, где нет даже стула, тоже за миллион. Прощайте, прекрасная Карлин.

— Подождите. Позвольте мне выйти первой.

Она быстро выходит, но я успеваю придержать ее за подол ее платья, так, что когда она пытается прикрыть дверь, ей это не удается. Я выхожу одновременно с ней — она, направляясь налево, в свою комнату, и я — направо к лестнице, чтобы подняться в мою. Очарованный этой авантюрой, в которой я одержал полную победу, я ложусь, самым довольным из всех людей. Было очевидно, что хотели получить с меня сотню дукатов, либо запереть меня там внутри и оставить на всю ночь.

Послезавтра в полдень, в момент, когда я покупал пару кружевных манжет, принцесса д'Ауэрсберг зашла в тот же бутик в сопровождении графа Зинзиндорф, которого я знал по Парижу у кавамаччи, двенадцать лет тому назад. В тот момент, когда я отходил назад, чтобы освободить место принцессе, граф меня заметил, заговорив о тех временах, и спросив у меня, кто это тот Казанова, который дрался шесть месяцев назад в Варшаве.

— Увы! Это я. Вот моя рука, еще на перевязи.

— Ох! Я вас поздравляю. История этой дуэли должна быть любопытна.

Он представляет меня затем принцессе, спрашивая, знает ли она что-нибудь об этой дуэли.

— Да, я знаю об этом из газет. Значит, это тот месье. Я рада, — говорит она мне, — быть знакома с вами.

Она не подает виду, что узнала меня; и я, естественно, придерживаюсь того же. После обеда я делаю визит графу, который просит меня пойти с ним к принцессе, которая будет рада услышать из моих уст эту странную историю, и я иду с большим удовольствием. Принцесса, очень внимательная во время моего рассказа, продолжает играть роль своего персонажа, и ее горничные на меня не смотрят. На следующий день она уехала.

В конце ярмарки я увидел в своей комнате прекрасную Кастель-Бажак. Я приготовился уже садиться за стол и съесть в одиночестве и с наслаждением дюжину ласточек, чтобы затем идти лечь спать.

— Вы здесь, мадам?

— Увы, да, к моему несчастью. Я здесь уже три недели. Я видела вас двадцать раз, и мы вас все время избегали.

— Кто это мы?

— Шверин.

— Он здесь?

— Здесь, и в тюрьме из-за фальшивого обменного векселя, который он учел, и я не знаю, что с ним сделают. Несчастный должен был, по крайней мере, бежать; но ничего подобного. Этот человек явно хочет, чтобы его повесили.

— И вы провели с ним все это время, что вы уехали из Англии? Вот уже три года.

— Точно. Везде воруя, мошенничая, обманывая, убегая, и уж не знаю, что еще. На свете нет женщины несчастней меня. Фальшивый вексель — всего на триста экю. Забудьте все, Казанова, совершите героический поступок, избавьте от виселицы или от галер человека славного происхождения, и несчастную меня — от смерти, потому что я умру от отчаяния.

— Мадам, я бы оставил все как есть, чтобы его повесили, потому что он сам пытался сделать так, чтобы меня повесили из-за фальшивых банковских билетов; но заверяю вас, что вы внушаете мне жалость. Это так же верно, как то, что я приглашаю вас поехать со мной в Дрезден, и что я обещаю вам триста экю, прежде чем сделают с этим мошенником то, что его судьба распорядилась с ним сделать. Я не понимаю, как такая женщина как вы может быть влюблена в этого человека, у которого нет ни внешности, ни ума, ни таланта. Все его богатство состоит в имени Шверин.

— Ну что ж! Знайте, что я никогда не была в него влюблена. С тех пор, как другой мошенник, Кастель Бажак, который, кстати, никогда не был мне мужем, познакомил меня с ним, я жила с ним только вынужденно, и иногда тронутая его слезами и взволнованная его отчаянием. Скажу вам, кроме того, что, несмотря на мою внешность и мой характер, который не предвещает во мне наличия черт мошенницы, я никогда не встречала приличного мужчины, который серьезным образом предложил бы мне солидное положение, чтобы жить с ним. Уверяю вас, я бы на это согласилась и покинула бы этого несчастного, который рано или поздно станет причиной моей смерти…

— Где вы живете?

— Сейчас нигде. Меня везде принимают; и выставляют затем на улицу. Сжальтесь надо мной.

Говоря это, она бросилась передо мной на колени и залилась слезами с таким отчаянием, что ее горе проникло мне в душу. Гостиничный слуга был поражен, смотря на эту сцену и слушая, что я приказываю ему нас обслужить. Мой слуга уехал в Дрезден по моему поручению. Это была одна из самых красивых женщин Франции, ей могло быть двадцать шесть лет, она была женой аптекаря из Монпелье, и ее соблазнил Кастель Бажак. Она не произвела на меня в Лондоне никакого впечатления, потому что я был слишком влюблен в другой объект; но в этой женщине было все, что нужно, чтобы мне понравиться.

Я поднял ее силой с колен, сказал, что она меня взволновала, пообещал ей помочь, но потребовал, чтобы она успокоилась и даже чтобы съела кусочек со мной. Официант, без того, чтобы я ему что-то сказал, зааплодировал моему прекрасному поступку, принес еще прибор и велел принести еще одну кровать в мою комнату, что заставило меня рассмеяться.

Эта несчастная женщина, ужиная с превосходным аппетитом, хотя и очень грустно, заставила меня вспомнить матрону из Эфеса[31]. После ужина я предложил ей на выбор, либо я ничего не делаю для нее и предоставляю ее в Лейпциге ее судьбе, либо она постарается собрать все свое добро, отправится в Дрезден вместе со мной, предпримет там все необходимое, и я дам ей сотню дукатов золотом, когда буду уверен, что она не отдаст их этому несчастному, который довел ее до того состояния, в котором она теперь находится. Она не долго раздумывала, чтобы принять это второе предложение, и привела на это добрые и разумные резоны, что, оставшись в Лейпциге, она не видела возможности быть полезной несчастному и существовать самой хотя бы двадцать четыре часа, потому что не имела ни су и ничего, чтобы продать. Ей оставалось бы только просить милостыню, либо заняться проституцией. Она привела еще одно здравое соображение. Она сказала, что если я дам ей сразу сотню дукатов, и она воспользуется ими, чтобы вытащить из тюрьмы этого несчастного, она окажется, тем не менее, в нищете, не зная, как уехать, ни, если уезжать, то куда направиться. Она сказала, что все ее добро находится у хозяина, у которого она жила последние три недели, и что может так быть, что он его отдаст, если ему заплатить только то, что она ему должна, и не станет обращать внимания на секвестр, наложенный банкиром на все ее добро после того, как он учел фальшивый вексель. Я пообещал ей найти завтра ловкого человека, который постарается все это проделать, и после этого, поцеловав ее, сказал идти ложиться спать. Но вот что меня удивило:

— Я предвижу, — сказала она, — что, либо по склонности, либо из вежливости, вы можете прийти ко мне, чтобы потребовать платы, которую я вам наверняка должна, и которую я вам и с охотой и из благодарности предоставлю; но я не должна дожидаться этого момента, чтобы предъявить вам новость, столь же неприятную для вас, сколь унизительную для меня. Посмотрите на эту рубашку и посудите сами о состоянии, в котором я нахожусь.

Приложив руку к голове, я ответил ей только:

— Идите спать, мадам, вы достойны лучшей участи.

Я до сегодняшнего дня не знаю, пошел ли бы я на риск опять потерять свое здоровье, будучи только что излечившимся от такой же болезни, не проделав предварительно необходимых обследований, чтобы быть до конца уверенным, но достоверно одно, что она могла бы легко [2985] меня обмануть, и это новое несчастье меня в высшей степени бы опозорило и, возможно, всерьез отвратило бы от жизни. У этой француженки были чувство и превосходное сердце, то дурное настоящее, что предоставила ей природа, было причиной всех ее несчастий.

Назавтра я пошел искать посредника, порядочного человека, который, когда я изложил ему дело, взялся уговорить хозяина вернуть все, что может принадлежать даме, если ему заплатят все, что должны, и оставить под секвестром все то, что принадлежит заключенному графу. Он вернулся через час в кафе сказать, что дело будет сделано, если я дам ему шестьдесят экю. Он заверил меня, что постарается проследить, чтобы отдали все, и чтобы чемодан был доставлен в мой отель. Этого же посредника я отправил узнать в Дрездене все, что касается графа. Через полчаса после того, как я вернулся в гостиницу, прибыл чемодан, в котором бедная женщина нашла все свои вещи, которых не надеялась более увидеть; у нее не хватило слов, чтобы засвидетельствовать мне свою благодарность, и она оплакивала свое состояние, которое мешало ей выразить все то, что она чувствовала ко мне.

Это есть в природе вещей; женщина, исполненная чувства, полагает, что не может дать больше мужчине, который ее облагодетельствовал, как отдаться ему телом и душой. Я полагаю, что мужчина думает иначе; смысл в том, что мужчина создан, чтобы давать, а женщина — чтобы получать.

Назавтра, за час до нашего отъезда, посредник пришел нам сказать, что банкир, обманутый Шверином, отправил экспресс в Берлин с вопросом министру, не сочтет ли король дурным, что применят всю строгость закона к графу, чья семья вполне респектабельна и титулована.

— Вот, — воскликнула Кастель Бажак, — смертельный удар, которого Шверин всегда опасался. Это сделано как раз для него. Король оплатит, но он направится окончить свои дни в Шпандау. Почему не было проделано это четыре года назад!

Она выехала со мной, очень довольная и полная благодарности, когда я сказал ей, что у меня есть дом, где она будет жить вместе со мной, и что я сразу передам ее в руки хирурга, опытность которого мне известна. Она уверила меня, что это сам Шверин сделал ей этот подарок всего месяц назад в Франкфурте, и что он теперь еще сильнее болен, чем она, находясь при этом в тюрьме, где ему хуже, чем в аду, поскольку нет ни су ни сменной рубашки. До какого состояния может быть доведен человек. Эта мысль заставила меня дрожать.

В Дрездене мое появление с этой дамой породило большое изумление. Она не выглядела девочкой, как Матон, она была презентабельна, умела держать тон, имела вид скромный и импозантный; я дал ей имя графини де Блазэн, я представил ее моей матери и всем моим родственникам, я предоставил ей мою комнату, перейдя в такую же сзади, и заставил дать обет молчания хирурга, которому ее передал; он вынужден был мне сказать, что возвратил ее еще не вполне выздоровевшей от тяжелой болезни. Я водил ее с собой в театр, я развлекался, представляя ее важным персонам. Ее удручало то, что ей не пришлось подвергнуться серьезному лечению[32]. Две пинты в день освежающей «птисанны (ptysanne)» вернули ей совершенное здоровье. К концу ноября она почувствовала себя настолько хорошо, что сочла в состоянии пригласить меня с ней спать. Я мог ей верить, и я ее хотел. Это была наша свадьба, тайная для всех. Я получил в то же время письмо от посредника, который передавал нам, что обокраденному банкиру было все выплачено по приказу короля, и что граф был перевезен в Берлин под хорошим эскортом. Шесть недель спустя я узнал в Вене, когда уже не был вместе с Кастель Бажак, что король велел поместить его в Шпандау, где, если он еще не умер, он должен находиться до сих пор.

Наступило время, когда я должен был уплатить сотню дукатов красотке, в которую уже стал по настоящему влюблен, потому что она была столь же умна и нежна, как красива, и я ей об этом сказал. Честно и прямо я ей сказал, что мое сердце и мой разум требуют, чтобы я ехал в Португалию, и что я не могу туда ехать в сопровождении красивой женщины без риска потерять свою удачу, а кроме того, это путешествие, очень долгое и дорогостоящее, станет мне не по силам. Кастель Бажак имела столько доказательств моей нежности, что не могла поверить, чтобы я устал от нее, ни что я хочу от нее отделаться, чтобы жить с другой. Она сказала, что обязана мне всем, и что я ей не должен ничего; но что если я хочу довершить свои благодеяния, я должен дать ей средство вернуться в Монпелье. У нее там были родственники, она была уверена, что не будет там заброшенной, и надеялась вернуться еще к своему мужу. Я дал ей слово чести, что верну ее на родину.

Я покинул Дрезден вместе с ней в середине декабря, имея в своем распоряжении всего четыре сотни дукатов, потому что фортуна была мне неблагоприятна в банк фараон, и потому что моя поездка в Лейпциг, со всеми привходящими обстоятельствами, обошлась мне в три сотни дукатов. Я никак не ставил в известность о своих нуждах мою красавицу, я думал только о том, чтобы ничем ее не тревожить, и постоянно осыпал ее знаками своей нежности. Мы останавливались на четыре дня в Праге[33] и прибыли в Вену в день Рождества. Мы остановились в «Красном Быке», м-ль Блазэн, торговка модными товарами — в одной комнате, я — в другой, рядом с ней, что не помешало мне ложиться спать с ней. Не позднее чем назавтра, в восемь часов, появляются двое мужчин, заходят в комнату Блазэн в тот момент, когда я пью с ней кофе.

— Кто вы, мадам?

— Мое имя Блазэн.

— Кто этот месье?

— Спросите его сами.

— Что вы делаете в Вене?

— Пью кофе с молоком, как видите.

— Если месье не ваш муж, вы уедете отсюда в двадцать четыре часа.

— Месье только мой друг, и я уеду, когда мне будет удобно, по крайней мере, если меня не прогонят силой.

— Хорошо. Мы знаем, месье, что у вас есть другая комната, но это все равно.

Один из сбиров заходит в мою комнату, я следую за ним.

— Что вы хотите?

— Я смотрю на вашу постель, которая отнюдь не разобрана; вы спали с вашей знакомой.

— Какого черта! Я не спал ни один, ни с кем-то еще. Что значит этот шпионаж?

Он возвращается в комнату Блазэн, и они оба уходят, повторив ей приказ выехать в двадцать четыре часа. Я говорю Блазэн быстро одеваться и идти дать отчет обо всем происходящем послу Франции, продолжив ему говорить, что ее зовут Блазэн, что она не замужем, что она торговка, и что она ждет только первой оказии, чтобы ехать в Страсбург, оттуда — в Лион, а из Лиона — в Монпелье. В ожидании, пока она оденется, я иду нанять местную карету и местного лакея. Блазэн идет к послу, рассказывает ему все, как я ей сказал, и возвращается через час, говоря мне, что посол сказал успокоиться и выезжать только, когда ей будет удобно. Я одеваюсь, отвожу ее к мессе, затем с ней обедаю и, не собираясь выходить из-за плохой погоды, провожу весь день возле огня вместе с нею, которая решила занять место в карете, которая отправляется в Страсбург.

В восемь часов приходит хозяин и говорит, что ему отдан приказ дать ей комнату, не примыкающую к моей, и что он должен подчиниться. Она смеется и говорит, что она готова. Я спрашиваю, должна ли она также и ужинать в одиночестве, и он отвечает, что относительно этого ему не дано никаких указаний. На что я говорю, что иду ужинать вместе с ней. Карета в Страсбург отправляется 30-го, и сам хозяин берется заказать ей место. Но несмотря на эту бесславную полицию, я тем не менее ел и спал вместе с ней все четыре ночи, что она провела в Вене. Я изо всех сил пытался вручить ей пятьдесят луи, но она взяла только тридцать, заверив меня, что приедет еще в Монпелье с несколькими луи в кармане. Она написала мне из Страсбурга, и затем я больше ничего о ней не знал, пока не увидел ее сам в Монпелье, как расскажу об этом впоследствии.

В первый день 1767 года я вселился в апартаменты у г-на Шрёдера и направился относить мои письма м-м де Салмур, главной управительнице эрцгерцогини Марианны, и м-м де Старемберг. Затем я пошел повидать Кальзабижи старшего, который работал на министерство, под управлением принца Кауниц. Кальзабижи работал в постели. Все его тело было покрыто лишаями; принц приходил к нему почти каждый день. Я часто ходил к Метастазио, каждый день на спектакли, где танцевал Вестрис, которого молодой император вызвал из Парижа, чтобы видеть, что за прекрасный танец исполняет этот человек. Я видел седьмого или восьмого января императрицу, его мать, возвращающуюся из театра, всю в черном. Все аплодировали. Это был первый раз, когда она появилась на публике после смерти императора. Я встретил в Вене графа де ла Перуз, который добивался у императрицы возврата полумиллиона флоринов, которыми его отец кредитовал Карла VI. Вместе с графом я познакомился с сеньором де лас Казас, испанцем, полным ума и, что редко бывает, без предубеждений[34]. У графа я встретил также венецианца Уччелли, с которым я был в коллеже Св. Сиприена на Мурано, который был сейчас в Вене, секретарем посольства, с послом Поло Ренье, который умер дожем. Этот посол, человек ума, меня оценил, но мое дело с Государственными инквизиторами помешало ему со мной встретиться. В эти дни мой добрый друг Кампиони приехал из Варшавы через Краков. Я поселил его у себя с большим удовольствием. Он должен был ехать ставить балеты в Лондоне, но нашел время провести со мной пару месяцев.

Принц Карл Курляндский, который провел летом месяц в Венеции и получил самые большие заверения в дружбе и уважении от г-на де Брагадин и двух других моих друзей, которым я его рекомендовал, провел в Вене два месяца и уехал за пятнадцать дней до моего приезда, чтобы снова вернуться в Венецию, где герцог де Виртемберг, умерший два года назад, наделал тогда много шума. Он вел широкую жизнь и тратил огромные деньги. Принц Карл писал мне письма, в которых старался выразить мне всю свою благодарность. Он заверял меня, что никогда не встречал во всей Европе людей более достойных, чем мои три друга, к которым я его направил. Поэтому он говорил мне, что я должен располагать им и всем его добром до самой смерти.

Итак, я жил в Вене в самом большом спокойствии, развлекаясь и хорошо себя чувствуя, и думая все время о моем путешествии в Португалию весной. Я не вел ни доброй, ни дурной компании, ходил на спектакли и часто обедал у Кальзабижи, который кичился своим атеизмом, бессовестно вредил Метастазио, который его презирал, но Кальзабижи это было безразлично. Великий политический калькулятор, он был человеком принца Кауниц.

Однажды, после обеда, когда я развлекался за столом с моим дорогим Кампиони, ко мне украдкой зашла красивая девочка двенадцати-тринадцати лет, смелая и одновременно робкая, сделав мне реверанс, уверенная, что не будет дурно принята, потому что имела на лице фатальную рекомендацию, что успокаивает мужчину, даже дикаря. Я спросил, чего она хочет, и она ответила мне латинскими героическими стихами. Она просит у меня милостыню и говорит, что ее мать находится в моей прихожей, и что она войдет, если я хочу. Я отвечаю ей на латыни прозой, что мне не нужно видеть ее мать, и говорю также, почему; она отвечает мне четырьмя латинскими стихами, которые, не будучи в связи со сказанным, дают мне понять, что она выучила наизусть все то, что говорила мне, сама не зная, что говорит. Она продолжает мне говорить стихами, что ее мать должна зайти, потому что ее посадят в тюрьму, если комиссары нравственности смогут предположить, что, будучи наедине с нею, я ее имею.

Это вольное выражение, сказанное на хорошей латыни вызывает у меня взрыв смеха и дает мне желание объяснить ей на ее родном языке то, что она мне сказала. Она говорит мне, что она венецианка, что вызывает во мне еще большее любопытство и заставляет сказать ей на нашем добром диалекте, что шпионы не могут заподозрить ее в том, что она пришла в мою комнату делать то, что она сказала, потому что она еще слишком маленькая. На это объяснение, немного подумав, она говорит мне восемь или десять стихов приапей [35], которыми она говорит, что плод, слегка терпкий, возбуждает вкус сильней, чем зрелый. Этого более чем достаточно, чтобы меня бросило в жар; Кампиони, заметив, что это немного слишком, уходит в свою комнату.

Я спрашиваю у нее, есть ли у нее в Вене отец, и она говорит, что да, и ее не отпугивает то, что моя рука делает с ней, в то время, как я продолжаю расспросы. Я перехожу к свершению, которое есть все, хотя и не очень решительно, и она, смеясь, говорит мне стихи в честь инструмента размножения и акта любви. Я нахожу это восхитительным, я кончаю, и я отсылаю ее с двумя дукатами. Тут еще стихи, мне в благодарность, и адрес на немецком, который означает, что она там живет, и который сопровождается четырьмя латинскими стихами, в которых она говорит мне, что если я приду к ней и лягу с ней в ее кровать, я найду, по собственному выбору, Гебу либо Ганимеда.

Я восхищен странным изобретением этого венецианца, отца этой девочки, решившего жить на ее счет. Она была очень хорошенькая; но хорошеньких девочек в Вене такое количество, что они почти все пребывают в бедности. Он сделал свою поразительной с помощью этого шарлатанства; но в Вене это не могло продолжаться долго. На следующий день на закате у меня возникло желание пойти пешком поглядеть на эту девочку, которая не знала, быть может, что она мне обещала вместе с адресом, который оставила. Я имел неосторожность, в возрасте сорока двух лет, несмотря на свой большой опыт, пойти в одиночку, на бульвар, по указанному адресу. Она видит меня в окно и, догадавшись, что я ищу ее дом, зовет меня, указывает на дверь, я вхожу, я поднимаюсь и вижу подлого вора, гнусного Поччини. У меня уже нет времени отступить; повернувшись назад, я делаю вид, что собираюсь бежать, и не только делаю вид. Я вижу там его так называемую жену Катина, двух есклавонцев, вооруженных саблями, и птичку-приманку. Всякое желание смеяться у меня пропадает, я принимаю мудрое решение расслабиться, с намерением уйти пять или шесть минут спустя.

Поччини начинает с того, что с клятвами и богохульствами упрекает меня в суровости, с которой я обошелся с ним в Англии, он говорит, что наступило время расплаты, и что моя жизнь — у него в руках. Ужасный эсклавонец-начальник, потому что второй имеет вид слуги, говорит мне, что нам следует мирно договориться, предлагает мне сесть, открывает бутылку и предлагает выпить. Я уклоняюсь от выпивки, Поччини, прохаживаясь в ярости по комнате, говорит, что я отказываюсь выпить, чтобы не платить за бутылку, я говорю, что он ошибается, и что я готов заплатить за нее, и сую правую руку в карман, чтобы достать из кошелька дукат, не доставая сам кошелек. Эсклавонец говорит, что я могу достать свой кошелек, не опасаясь, что его у меня украдут, потому что я имею дело с порядочными людьми. Я достаю кошелек и с трудом пытаюсь его раскрыть, потому что моя вторая рука на перевязи; эсклавонец берет у меня кошелек, Почини вырывает его у него из рук, говоря, что он принадлежит ему как частичное возмещение за все то, что я вынудил его потерять. Я смеюсь, говорю ему, что он волен так поступить, и поднимаюсь, чтобы уйти. Эсклавонец хочет, чтобы мы обнялись; я отвечаю, что это бесполезно, он достает свою саблю, и другой делает то же. Я решил было, что настал мой последний момент. Я их всех расцеловываю, и я удивлен, потому что они позволяют мне уйти. Я вернулся к себе, скорее мертвый, чем живой, не зная, что мне делать. Я бросился в кровать.

Глава X

Я получаю приказ покинуть Вену. Императрица его смягчает, но не отменяет. Завойский в Мюнхене. Мое пребывание в Аугсбурге. Гасконада в Луисбурге. Кёльнский газетчик. Мое прибытие в Экс-ла-Шапель.

Самая большая ошибка, которую может совершить человек при наказании мошенника, — это позволить ему остаться в живых после наказания, потому что следует быть уверенным, что наказанный мошенник способен думать только об отмщении, мошенническим же образом. Если бы у меня было хоть какое-нибудь оружие, я бы защищался, но убийцы изрубили бы меня в куски, захватив также и мои часы, мою табакерку и все, что у меня было, и правосудие ничего бы им не сделало, потому что они вынесли бы мое тело из дома. В восемь часов Кампиони пришел к моей кровати и был очень удивлен этой историей. Не подсмеиваясь над жалобами потерпевшего, как делают обычно все дураки, когда слышат, как кто-то жалуется на случившуюся с ним неприятность, он стал искать вместе со мной способов обрести справедливость и вернуть мой кошелек; но мы предвидели, что они все окажутся бесполезны, потому что мошенники могли все отрицать. Не было свидетелей, кроме убийц и женщины и девочки, несомненно бывших с ними в сговоре. Несмотря на это, я описал на следующий день всю историю этого дела, начиная с девочки, которая говорила латинскими стихами; затем я переписал это все набело, с намерением идти представить это шефу полиции или криминальному судье, как мне подсказал адвокат, к которому я зашел.

Я обедаю, и как раз в момент, когда я выхожу садиться в коляску, человек из полиции приказывает мне идти говорить с графом де Шротенбак, которого называют статхальтером. Я отвечаю, что скажу моему кучеру, куда надо ехать, и немедленно приду.

Я вхожу в комнату, где вижу стоящего толстого мужчину и в стороне еще нескольких, которые, как кажется, находятся там, чтобы исполнять его приказы. Когда он видит меня, он выставляет перед моими глазами часы и говорит мне посмотреть, который на них час.

— Я вижу восемь.

— Очень хорошо. Если завтра в это время вы будете здесь, я велю вывести вас из Вены силой.

— Почему вы даете мне такой приказ, несправедливей которого не бывает?

— Во-первых, я не должен давать вам отчета, и во-вторых, я могу вам сказать, что вы не получили бы этот приказ, если бы не нарушили законы Его Величества, запрещающие азартные игры и приговаривающие мошенников к общественным работам. Узнаете этот кошелек и эти карты?

Я не знаю, что это за карты, но узнаю мой кошелек, в котором должно было быть около четверти фунта золота, когда он был у меня, когда его у меня забрали. Дрожа от негодования, я отвечаю ему лишь тем, что передаю ему факты, изложенные мною на четырех страницах. Мучитель читает, затем принимается смеяться, говоря, что мой ум известен, что известно, кто я такой, почему меня выслали из Варшавы, и, наконец, вся история, которую я заставил его читать, согласно его мнению, не более чем набор измышлений, которые здравый смысл не приемлет, потому что они лишены всякого правдоподобия.

— Вы, наконец, уедете, — повторяет мне он, — в то время, что я вам обозначил, и я хочу сейчас знать, куда вы поедете.

— Я скажу вам это только тогда, когда решу уехать.

— Как? Вы смеете мне сказать, что вы не подчинитесь?

— Вы сами мне оставили эту возможность, сказав, что если я не уеду по доброй воле, вы заставите меня сделать это силой.

— Очень хорошо. Мне говорили, что у вас есть голова на плечах, но здесь она вам будет бесполезна. Я советую вам избегать неприятностей и уезжать.

— Прошу вас вернуть мне мою записку.

— Я ничего вам не верну. Идите.

Вот, мой дорогой читатель, один из ужасных моментов, что случались у меня в жизни, от которых я содрогаюсь всякий раз, когда о них вспоминаю. Только презренная любовь к жизни смогла помешать мне выхватить мою шпагу и вонзить ее в тело толстой свиньи статхальтера Вены, который так со мной обошелся.

Вернувшись к себе, я подумал пойти рассказать об этом принцу Кауниц, несмотря на то, что он меня не знает. Я иду туда, поднимаюсь, и лакей говорит мне подождать там, где я нахожусь. Он должен там пройти, чтобы идти обедать, в сопровождении своих приближенных. Было пять часов.

Я увидел, как появился принц, и заметил с ним г-на Поло Ренье, посла моей родины. Принц спрашивает меня, чего я желаю, и я рассказываю ему coram omnibus[36] громким голосом все мое дело.

— У меня есть приказ уезжать, монсеньор, но я не подчинюсь; я молю о помощи Ваше Высочество, чтобы иметь возможность припасть к ногам трона с моим справедливым возражением.

— Напишите прошение; я отправлю его императрице; но я советую вам просить только приостановить действие приказа, потому что вы вызовете лишь недовольство, сказав, что не подчинитесь.

— Но если милость промедлит, насилие между тем меня настигнет.

— Укройтесь у посла вашей страны.

— Увы, мой принц! У меня больше нет своей страны. Насилие законное, хотя и неконституционное, лишило меня прав гражданина и человека. Я венецианец и меня зовут Казанова.

Принц удивленно смотрит на посла, который со своим обычным смеющимся видом в течение десяти минут рассказывает ему эту историю.

Принц говорит мне, что, к несчастью, не может рекомендовать мне защиту какого-нибудь посла. На эти слова некий сеньор, ростом в шесть футов, говорит, что я могу обратиться к его посольству, потому что вся моя семья находится на службе короля, его хозяина, и что я сам ему послужил. И что это отражено в литературе.

— Это граф Вицедом, — говорит мне принц, — идите же, пишите императрице, и я передам ей ваше прошение немедленно, и если ответ задержится, обратитесь к нему. Вы будете под защитой, пока сами не решите уехать.

Приказав дать мне письменные принадлежности, принц ушел обедать.

Вот мое прошение, которую я написал и переписал набело за десять минут, и которое посол Венеции счел достойной любопытства сената Венеции, переслав ему копию:

«Мадам,

я уверен, что если, когда Ваше Императорское и Королевское Величество идет и некое насекомое говорит вам жалобно, что вы сейчас его раздавите, вы немного сдвигаете свою ногу, чтобы не лишать жизни это бедное создание.

Я насекомое, мадам, которое осмеливается умолять вас приказать г-ну Статхальтеру Шотенбаку отложить еще на восемь дней раздавливание меня туфлей В.И.К.В. Может быть, по истечении этого малого времени оно не только больше не будет меня давить, но и заберет из его рук августейшую туфлю, которую вы доверили ему только для того, чтобы давить мошенников, но не некоего венецианца, хотя и бежавшего из тюрьмы Пьомби, и глубочайше уверенного в правосудии В.И.К.В.

21 января 1767 года, Казанова».

Написав это красивым почерком, я попросил слугу передать записку принцу. Пять или шесть минут спустя он вернулся со спокойным видом, с моим прошением в руках, говоря мне от имени принца, что тот сейчас отошлет его императрице, но просит меня оставить ему копию.

— Сейчас.

Я копирую его, передаю слуге две копии и ухожу. Я дрожу как паралитик, я боюсь, что если буду ожидать там вплоть до окончания обеда, это будет стоить мне жизни, потому что я весь пылаю от гнева, с ног до головы. Я возвращаюсь к себе и принимаюсь описывать в виде манифеста все то, что передал в руки палача Шротенбака, и что он не захотел мне вернуть. Через семь часов в моей комнате появляется граф Вицедом. Он просит меня рассказать ему всю историю девочки, которую я пошел повидать, приглашенный четырьмя стихами, в которых она обещала мне, что я найду в ней Гебу либо Ганимеда. Я даю ему тот адрес, он копирует стихи и говорит мне, что этого достаточно, чтобы доказать просвещенному судье, что я был ограблен и оклеветан мерзавцами, но, несмотря на это, он сомневается, что я найду справедливость.

— Как? Я буду обязан уезжать завтра?

— Ох, что до этого, то нет, потому что невозможно, чтобы императрица не проявила к вам милость и не дала восемь дней, которые вы у нее просите.

— Почему невозможно?

— Черт возьми! Разве вы забыли, что написали? Я в жизни не видел такого прошения. Принц читал его со своим холодным видом, затем усмехнулся и передал его мне; после меня он дал его прочесть послу Венеции, который с серьезным видом спросил у принца, отошлет ли тот его в том виде, в каком оно есть, государыне. Тот ответил, что ваше прошение достойно того, чтобы направить его Богу, если бы знать туда дорогу, и он отправил его одному из своих секретарей, чтобы тот положил его в папку и отправил немедленно императрице. После этого говорили о вас до самого окончания обеда, и мне понравилось, что посол Венеции сказал, что никто в Венеции не может понять, что вы такого могли сделать, чтобы вас сочли необходимым поместить в Пьомби. Говорили затем о вашей дуэли, но никто не мог сказать больше того, что можно было прочесть в газетах. Доставьте мне удовольствие дать мне копию вашего прошения императрице, потому что Шротембак, который держит ее туфлю, мне очень понравился.

Я сделал ему копию с оригинала, который был у меня и содержал помарки, и дал также ему копию моего манифеста. Перед тем, как уйти, он передал мне приказ перейти поселиться у него, если мне до назначенного часу не дадут знать, что императрица оказала мне милость, о которой я просил.

В шесть часов я увидел у себя графа де ла Перуза, маркиза де Лас Казаса и секретаря венецианского посольства Уччелли, который явился ко мне просить от имени посла копию моего прошения. Я отправил ему также и один из моих манифестов. Единственное, что портило слегка мой манифест, придавая ему комический вид, были четыре стиха в адресе, отчего казалось некоторым образом, что я мог направиться к дочери Почини в надежде найти там в ней Ганимеда; это неправда, но императрица, которая понимала латынь и знала мифы, могла этому поверить, и это бы мне повредило.

Я пошел спать в два часа по полуночи, сделав шесть копий. На следующий день, в полдень, пришел Хасс, сын знаменитого маэстро капеллы и известной Фаустины, секретарь миссии графа Вичедом, и сказал мне от себя, что мне нечего бояться, ни у себя, ни выезжая в коляске, но не пешком, и что он придет ко мне в семь часов. Я попросил, чтобы он мне это написал, и он сделал это для меня, а затем ушел.

Итак, наконец, приказ приостановлен, милость проявлена; это могло исходить только от императрицы. Я не стал терять времени; я восстановлю справедливость, этих бесславных убийц осудят, мне вернут мой кошелек с двумя сотнями дукатов внутри, а не так, как я видел у недостойного статхальтера, где он был не менее чем наполовину пуст. Это были мои замки в Испании, я вообразил это себе как достоверное; quod nimis miseri volant hoc facile credunt[37], говорил знаток людского сердца Сенека в своих трагедиях. Перед тем, как отправить мой манифест императрице, императору, принцу Кауниц, всем послам, я думал зайти к графине Салмур, которая разговаривала с императрицей утром и вечером. Читатель знает, что я относил ей рекомендательное письмо. Эта дама первым делом сказала мне, что я должен перестать носить свою руку на перевязи.

— Это шарлатанство, потому что через десять месяцев вы не можете больше в этом нуждаться.

Я ответил ей, голосом и выражением лица подчеркивая удивление, что если бы мне не было в том нужды, я бы не носил перевязи, и что я не шарлатан.

— Я пришел, мадам, побеспокоить Вашу Милость по другому поводу.

— Я это знаю; но я не хочу быть в этом замешана. Вы все проказники, как ваш Томатис.

Я вышел от нее через мгновенье, не сделав реверанс. Я вернулся к себе, не понимая, как мог оказаться в таком критическом положении. Чуть не убитый, оскорбленный и мошенниками и приличными людьми, в невозможности раздавить одних и уничтожить других, лишенный правосудия, — где я нахожусь? Что я сделал? Меня высмеивают за мою повязку? Это от м-м Салмур я услышал эту новость. Если бы это был мужчина, я бы разбинтовал ему свою руку и отвесил бы ему пощечину с полным правом. Я не мог ни восстановить легкости движения, ни предотвратить опухания, если держал руку хотя бы час без поддержки. Я полностью излечился только восемнадцать-двадцать месяцев спустя после получения моей раны. Но когда я думал о слове «проказник», которым наградила меня эта полька, я чувствовал, что слишком слабо ей ответил, просто повернувшись спиной. Старуха недостойна жить, но, однако, живет уже девяносто лет. До этого дня я не знал значения слова «проказник». Каждый раз, как я слышу, как его кто-то произносит, я вспоминаю, что получил это звание от женщины, достойной моего самого полного презрения.

Г-н Вичедом пришел в семь часов сказать мне, что императрица сказала принцу Кауниц, что Шротенбак трактует как роман всю эту историю, которую я написал, чтобы оправдаться. Он уверен, что я играл в банк фараон этими мошенническими картами, которые у него в руках, и что я владею двумя руками, а моя перевязь не что иное как шарлатанство. Пойманный за руку одним из тех, кто понтировал, я был лишен по справедливости тех денег, что нечестно получил. Тот же понтёр, секретный помощник его полиции, передал ему мой кошелек, содержащий сорок дукатов, которые были надлежащим образом конфискованы. Императрица сочла себя обязанной поверить всему, что сказал ей Шротембак об этом деле, потому что даже если я прав, она может принять мою версию, только уволив Шротембака, что вызовет сильные затруднения, потому что она не найдет никого, кто захотел бы исполнять очень трудные обязанности этого человека, который вызывает много нареканий, но при этом держит Вену свободной от паразитов, которые позорят род людской.

— Вот все, что принц Кауниц приказал мне вам сказать. В конце концов, вам больше нечего опасаться. Вы уедете, когда захотите.

— У меня безнаказанно украли двести дукатов. Но если императрица из политических соображений не хочет, чтобы я затеял уголовный процесс, пусть, по крайней мере, оплатит мне мою потерю. Я вас умоляю спросить у принца Кауниц, могу ли я в приличном стиле показать государыне, что она должна мне дать это удовлетворение, как наименьшее, что я могу требовать.

— Я это ему скажу.

— Без этого я уеду, поскольку что мне делать в городе, где я не могу ходить пешком и где государство содержит за свой счет убийц!

— Вы правы. Мы все уверены, что этот Почини вас оклеветал. Эта девочка, что говорит латинскими стихами, весьма известна, но ее адреса нет. Скажу вам также, что если вы останетесь в Вене, вы дурно поступите, опубликовав эту историю, потому что она позорит Шротембака, которого императрица, к сожалению, должна беречь.

— Я это все вижу, и мне приходится нажать на тормоза. Я уеду сразу, как только прачка принесет мне мое белье. Но я напечатаю эту историю о чудовищных нравах.

— Императрица предубеждена против вас, уж не знаю, почему.

— Я это знаю. Эта старая богом проклятая м-м Салмур лично ей наговорила, что я проказник.

Выслушав всю эту историйку, он удалился. Назавтра он написал мне записку, в которой сказал, что принц советует мне забыть о моих двухстах дукатах. Он сказал мне также, что молодая девочка и ее так называемая мать не находятся, очевидно, больше в Вене, потому что некто, кто прочел адрес, проявив любопытство, пошел туда, и впустую.

Итак, видя, что я никогда не добьюсь правды в этом проклятом деле, я решил успокоить сердце и уехать, решив, однако проделать две вещи, которые я не сделал. Одна — это опубликовать эту историю в печати, и вторая — повесить Почини собственными руками, где бы я его ни встретил. В эти самые дни мадемуазель из дома Сале де Куар прибыла в Вену на почтовых, одна, без всякого слуги. Имперский палач Шротембак направил ей приказ уехать через два дня после приезда, и она ему ответила, что хочет остаться в Вене на столько, на сколько хочет. Палач велел заключить ее в монастыре. Она там еще оставалась, когда я уезжал. Император, хотя и подсмеивался над матерью, но не смел никогда возражать ее приказам, повидал эту девицу в монастыре, и когда его мать об этом узнала, она спросила, какой он ее нашел; он ответил, что нашел, что у нее гораздо больше ума, чем у Шротембака. Это к вопросу о том, что благородная душа никогда не считает для себя возможным не быть свободной. И однако, кто свободен в этом аду, который называется светом? Никто. Единственно, философ, может быть, но с помощью жертв, которые не стоят, возможно, фантома свободы.

Я оставил Кампиони мою квартиру, которая принадлежала мне до конца месяца, и мой ларь, полный провизии, пообещав ждать его в Аугсбурге, в стране, где правит только закон, и где я радовался жизни. Я уехал в одиночестве, без слуги, в коляске, которую мне дал граф Моссинский, шесть дней спустя после приказа, что я получил от того человека[38], который меня обманул, умерев прежде, чем я нашел хороший случай, чтобы его убить. Я прибыл в Линц через день после отъезда, и там остановился на всю ночь, единственно, чтобы написать ему письмо, самое свирепое из всего, что я мог написать за всю мою жизнь людям, чей деспотизм меня утеснил, даже хуже того, что я написал герцогу Виртембергскому. Я сам пошел на почту, чтобы получить квитанцию и чтобы он не мог потом говорить, что не получил его. Это письмо было мне необходимо для здоровья. Гнев убивает, если человек не находит ему выхода.

Из Линца я добрался за три дня до Мюнхена, где сделал визит графу Гаэтано Завойски, который умер в Дрездене семь лет назад. Я познакомился с ним в Венеции, когда он был в нужде, и я оказался ему полезен. Когда я рассказал ему историю, случившуюся в Вене, он сообразил, что я, возможно, нуждаюсь в деньгах, и дал мне двадцать пять луи. Это, на самом деле, было наименьшее, что он мог бы для меня сделать, если бы собирался вернуть мне те деньги, что я дал ему в Венеции, но, поскольку я никогда не имел желания предъявить ему счет, я был ему за это благодарен. Он дал мне письмо для графа Макс. Де Ламберга, маршала двора князя-епископа Аугсбурга, с которым я был уже знаком.

Я поселился у Майера в «Золотом Винограде». Там не было спектаклей, но были валы-маскарады, где бывали знать, буржуа и гризетки; были также небольшие компании, где играли в фараон и развлекались, с небольшими тратами. Усталый и пресыщенный удовольствиями, несчастьями, горестями, интригами и огорчениями, что были у меня в трех столичных городах, я настроился провести четыре месяца в свободном городе, каков был Аугсбург, где иностранец пользуется такими же привилегиями, как и каноники. Мой кошелек сильно отощал, но моя повседневная жизнь стоила мне очень мало, и мне не о чем было тревожиться. Имея знакомства и находясь недалеко от Венеции, я был уверен, что найду сотню дукатов, если вдруг они мне понадобятся. Я играл по-маленькой в азартные игры, воюя против греков[39], которых в моем веке стало больше, чем простаков, так же как врачей стало больше, чем больных. Я думал о том, чтобы завести любовницу, сожалея о безуспешных поисках Гельтруды. Гравер умер, и никто не мог мне сказать, что стало с его дочерью.

За два-три дня до окончания карнавала, собираясь поехать на бал за городом, я зашел в конюшню, чтобы нанять коляску и, в ожидании, пока ее запрягут, зашел в харчевню; девушка спросила меня, не желаю ли я бутылочку, и я ответил, что нет. Она повторила мне вопрос, и я резко ответил, что нет, во второй раз. Я вижу, что она смеется, и, сочтя ее некрасивой, говорю, чтобы отстала.

— Да, да, я отстану. Я вижу, что вы не можете меня узнать.

На эти слова я смотрю на нее более внимательно и вижу когда-то хорошенькую Анну-Мидель, маленькую служанку гравера, отца Гельтруды, которая подурнела.

— Вы, — говорю я, — Анна-Мидель.

— Увы! Я была ею. Я знаю, что более не гожусь, чтобы быть любимой, но это вы тому причиной.

— Я?

— Да, вы. Четыре сотни флоринов, что вы мне дали, привели к тому, что кучер графа Фукера женился на мне. Он не только объел меня всю, а потом бросил, но и наградил меня болезнью, которая чуть не привела меня к смерти; я выкарабкалась, но такая, как вы меня видите.

— Ты меня огорчила. Скажи, что стало с Гельтрудой?

— А вы не знаете, что направляетесь на бал к ней?

— К ней?

— Да. Она вышла замуж после смерти своего отца за человека обеспеченного и приличного. Ее дом находится недалеко отсюда. Там поселяют, кормят, и вы будете довольны.

— Она еще красива?

— Она такая же, как была, только на шесть лет старше и у нее есть дети.

— Она галантна?

— Не думаю.

Анна-Мидель сказала мне правду. Я был на этом балу; Гельтруда увидела меня с удовольствием; она сказала своему мужу, что я жил у нее, но когда ночью я с ней переговорил в уголке, я понял, что она придерживается своего долга.

Кампиони приехал в Аугсбург в начале поста вместе с Бинетти, который направлялся в Париж, чтобы поступить на службу. Он бросил свою жену совсем, после того, как обобрал ее. Кампиони сказал мне, что в Вене никто не сомневается в правдивости моего приключения, так, как я его опубликовал. Он сказал, что Поччини и эсклавонец исчезли вскоре после моего отъезда, и что все говорят про статгальтера plagas (мучитель). Кампиони уехал в Лондон, проведя месяц в моем обществе.

Когда я отнес свое письмо графу Ламбергу, его упреки мне польстили, как и упреки графини, которая, не будучи красавицей, обладала всем, чтобы внушать любовь тем, кто ее окружает; среди них графиня Дашсберг, которая, выйдя замуж вторично, была беременна на шестом месяце. Три месяца спустя, не думая о наступлении своих сроков, она вздумала выехать с графом Фукером, старшиной капитула, в его коляске, поесть в харчевне, расположенной в трех четвертях часа езды от Аугсбурга; я участвовал в этой поездке. Кушая омлет, она почувствовала столь сильные боли, что решила, что сейчас родит; она не посмела это сказать канонику, и я стал ее конфидентом. Скорей, скорей, — я бегу, говорю кучеру графа запрягать лошадей, подаю ей руку, сажаю в коляску; каноник, удивленный, следует за нами, спрашивая, что происходит, я отвечаю, что скажу ему все в коляске, он садится, он заинтригован, я прошу его сказать кучеру, чтобы тот погонял лошадей, и он все делает, но спрашивает о причине.

— Мадам сейчас здесь родит, если мы не поедем быстрее.

Я вижу страдание у нее на лице. Но я думал, что умру от смеха, видя, как у каноника меняется выражение лица от страха, что она, действительно, родит в коляске. Он в отчаянии, потому что — что они говорят? Комичность этой новости его приводит в ужас. Епископ был в Пломбьер, ему напишут, это попадет в газеты.

— Быстрее, кучер, быстрее же!

Мы прибыли в замок, я отвел ее, наполовину волоком, в ее комнату, она закрылась, послали за акушеркой, но больше не было времени; две минуты спустя граф Ламберг явился нам сказать, что мадам родила, и монсеньор пошел к себе, чтобы пустить себе кровь.

Я провел четыре месяца в Аугсбурге со всеми возможными развлечениями, ужиная у графа Ламберга два или три раза в неделю; там я познакомился с человеком редких качеств, что отличают человека благородного и любезного; это был граф Турн и Вальсассина, теперь старшина капитула в Ратисбонне, а тогда паж принца-епископа, который являлся принцем Армстадта и был безногим. Этот паж бывал всегда на ужинах; был также доктор Альгарди, болонец, врач принца, тоже человек очаровательный. Он умер пятнадцать или шестнадцать лет спустя, на службе Выборщика палатина, который заседает теперь в Мюнхене как Выборщик Баварии.

Я встречался в Аугсбурге, и довольно часто — у графа Дамберга, — с бароном Селентином, офицером на прусской службе, который жил постоянно в Аугсбурге, набирая рекрутов для своего начальника. Он был любезен, обладал тонким умом в гасконском вкусе, был вкрадчив, любил игру и умел играть. Он покинул город десять или двенадцать лет спустя и уехал жениться за пределы Саксонии, в Богемию. Он написал мне из Дрездена шесть лет назад, что, хотя и стал старым, очень раскаивается в том, что женился.

Во время моего пребывания в Аугсбурге несколько поляков, которые покинули свою родину из-за волнений, которые там начинались, приходили меня навещать. Среди прочих, Великий коронный нотариус Ржевуский, тот, кого я знал по Петербургу, влюбленным в бедную Ланглад, ехал через Аугсбург, и я пошел с ним повидаться в «Три Мавра», где он поселился. Какие дела в сейме! Какие интриги! Счастливы те, кто смог уехать от этого. Он направлялся в Спа, где, как он меня заверил, я встречу принцессу-сестру принца Адама, Томатиса и Катэ, которая стала его женой. Он убедил меня направиться туда также, и, будучи стесненным в средствах, я принял меры, чтобы туда ехать с тремя или четырьмя сотнями дукатов в кошельке. С этой целью я написал принцу Курляндскому, который был в Венеции, чтобы отправил мне сотню дукатов. Чтобы побудить его мне отправить их сразу, я послал ему верное описание процесса получения философского камня. Поскольку мое письмо, содержащее столь великий секрет, не было зашифровано, я порекомендовал ему его сжечь, заверив, что у меня есть его копия; но он этого не сделал, он сохранил мое письмо, и его взяли у него в Париже, вместе с другими его бумагами, когда его взяли в Бастилию.

Мое письмо в архиве Бастилии никогда не появлялось при свете дня; но вот что было, когда мой секрет стал достоянием публики. Двадцать лет спустя парижский народ, поднявший мятеж, во главе с герцогом Орлеанским, разрушил Бастилию; вскрыли архив, там нашли мое письмо и напечатали его вместе с некоторыми другими любопытными вещами, которые перевели затем на немецкий и на английский. Невежды, которые существуют в той стране, где я теперь живу, и которые, естественно, все мои враги, потому что осел никогда не будет другом лошади, торжествовали, когда прочитали этот обвинительный против меня эпизод. Они возымели глупость упрекнуть меня за то, что я был автором этого письма, и решили меня разоблачить, говоря, что это было переведено на немецкий для моего вящего позора. Богемские твари, выдвинувшие мне этот упрек, были удивлены, поскольку я им ответил, что мое письмо создаст мне бессмертную славу, и что, не будучи ослами, они должны были бы им восхищаться.

Я не знаю, дорогой читатель, не было ли мое письмо искажено, но, поскольку оно стало достоянием публики, позвольте мне переписать его здесь в этих Мемуарах, для торжества истины, которая есть единственный Бог, которому я поклоняюсь. Я копирую его с моего оригинала, который я написал в Аугсбурге в месяце мае года 1767; мы сегодня находимся в году 1798. Итак, вот оно:

«Монсеньор,

Ваше превосходительство сожжет это письмо после того, как прочтет его, либо будет хранить его в своем портфеле со всей мыслимой тщательностью, но лучше его сжечь, сохраняя зашифрованную копию, так что если оно будет украдено или потеряно, читатель не сможет ничего понять. Привязанность, которую вы мне внушаете, — не единственная побудительная причина, что заставляет меня действовать; заверяю вас, что и мой интерес здесь частично задействован. Позвольте вам сказать, что мне недостаточно быть любимым вами за те качества, которые вы могли бы во мне найти, хотя это соображение льстит мне бесконечно, поскольку я должен опасаться непостоянства, столь естественного для принцев; я хочу, монсеньор, чтобы вы имели основание любить меня гораздо более солидное; я хочу, чтобы вы были мне обязаны за тот бесценный дар, который я вам собираюсь сделать. Я дам вам секрет, как возрастить количество материи, которая есть единственная в мире, в которой Ваше Превосходительство нуждаетесь. Золото. Вы станете богаты, если вы родились скупцом; родившись щедрым, вы станете наверняка бедным без секрета, который я вам сейчас сообщу и которого я являюсь единственным обладателем. Ваше Превосходительство говорили мне в Миттаве, что вы хотели бы, чтобы я вам передал до своего отъезда секрет, с помощью которого я трансмутировал железо в медь; я этого не сделал. Теперь я даю вам средство делать трансмутацию гораздо более важную; но место, где вы находитесь, не отвечает этой операции, хотя вы легко можете достать необходимые материалы. Операция требует моего присутствия из-за сложностей конструкции печи и необходимости высочайшей точности исполнения, потому что малейшая ошибка приведет к неудаче. Трансмутация Марса[40] вещь легкая и механическая, но та, что я вам передаю, совершенно философическая. Когда ваше золото будет отградуировано, что очень легко, оно станет подобно тому, что вы видите в венецианских цехинах. Подумайте, монсеньор, не могли ли бы вы приехать ко мне, и, кроме того, подумайте о том, что я влагаю свою жизнь в ваши руки, не говоря уж о моей свободе.

Мой поступок должен мне на всю жизнь обеспечить ваше благоволение, и должен вас заставить быть выше предрассудка, который существует, относительно обычного способа действия и объяснений, к которым прибегают химики. Мое самолюбие будет задето, если В.П. поставит меня наравне с толпой. Единственная милость, которой я у вас прошу, это подождать делать эту операцию, пока мы с вами не встретимся. Не имея возможности работать одному, вы не можете никому довериться, потому что когда операция успешно завершится, тот, кто будет вам помогать, украдет ваш секрет. Скажу вам, что это будет выполняться с теми же ингредиентами, с добавлением к ним ртути и селитры, с которыми я сделал философское дерево у маркизы де Понкарре д'Юрфэ, для которого принцесса д'Ангальт-Цербская высчитала процедуру вегетации, которая дает рост до пятидесяти процентов. Моя судьба теперь в значительной степени будет зависеть от наличия богатства, если я смогу довериться принцу, располагающему деньгами. Это счастье теперь для меня настало, и я достиг вершины моих желаний, потому что ваш божественный характер освобождает меня от всех опасений. Перейдем к фактам.

Надо взять четыре унции хорошего серебра и растворить его в сильной водке, затем сбросить его согласно искусству на медную пластину; затем отмыть теплой водой, чтобы отделить от него все кислоты; затем следует хорошо его высушить, смешать с половиной унции аммиачной соли и поместить в черепок, приготовленный для восприятия продукта. После этого приготовления, необходимо взять фунт квасцов и фунт сурьмы, четыре унции медной зелени, четыре унции самородной киновари и две унции самородной серы. Необходимо все растолочь и хорошо перемешать все эти ингредиенты, и поместить все это в перегонный куб такого размера, чтобы все там поместилось и заполнило его только наполовину. Этот перегонный куб должен быть помещен на печь с четырьмя форсунками, так как следует давать пламя вплоть до четвертой степени. Следует начинать с малого огня, который должен выделять только флегмы или водянистые составляющие, и когда станут появляться продукты перегонки, следует поместить их в сосуд, где находятся Луна[41] вместе с нашатырем. Все составляющие должны быть перемешаны вместе с замазкой Мудрости и, по мере того, как пары выходят, следует регулировать огонь до третьей степени. Когда видно, что сублимация началась, следует смело открыть четвертую форсунку, ничего не опасаясь, но следует беречься, чтобы сублимируемое не попало в приемный сосуд или черепок, где находится Луна. После этого следует все охладить. Охладив, следует взять приемный сосуд, где находится Луна, закупорить отверстие пузырем, сложенным втрое, и поместить его в печь с наддувом, повернув отверстием к небесам; следует поставить его на медленный огонь со всех сторон, на двадцать четыре часа, и затем вынуть из него пузырь, подвинув черепок в центр, чтобы проходил процесс дистилляции. Следует усилить огонь, чтобы вышли пары, которые могут оставаться в массе, вплоть до последнего обезвоживания. Повторив эту операцию три раза, увидишь золото в черепке. Следует затем извлечь его и плавить с участием Совершенного тела. Расплавив его вместе с двумя унциями золота и поместив затем в воду до охлаждения, получишь четыре унции золота, выдерживающего любое испытание, совершенного по весу и ковкого, но бледного.

Вот, монсеньор, золотодобывающая шахта для вашего монетного двора в Миттау, используя которую управляющий с помощью четырех помощников может обеспечить вам доход в тысячу дукатов в неделю, и вдвое и вчетверо, если В.П. захочет увеличить количество рабочих и печей. Я прошу у вас дальнейших указаний, не желая для себя ничего, кроме того, что благоугодно будет В.П. мне направить, в тот уголок, который я вам укажу. Помните, монсеньор, что это должно стать государственным секретом. Вы, принц, должны понимать значение этой фразы. Предайте это письмо огню, и если В.П. желает мне дать предварительную компенсацию, я ничего не прошу у него, кроме доброго отношения к моей персоне, который вас обожает. Я буду счастлив, если смогу себе сказать, что мой хозяин станет мне другом. Мою жизнь, монсеньор, которую я кладу к ногам вашего могущества вместе с этим письмом, я буду готов предложить к вашим услугам, и я знаю, что меня убьет, если когда нибудь так сложится, что я буду должен раскаяться в том, что открылся В.П., которому имею честь быть непоколебимо преданным слугой, вплоть до скончания моих дней».

Если это письмо, на каком бы языке оно ни было напечатано, говорит иначе, оно не мое, и я уличаю во лжи всех Мирабо Франции. Мне дали эпитет высланного из Франции, и это ложь, потому что человек, который уезжает из королевства из-за подметного письма, — не изгнанник и не высланный, он должен повиноваться распоряжению монарха, который по акту собственного деспотизма выставляет за дверь своего дома кого-то, кто ему неудобен, не давая ему высказать на это свои резоны. Он смотрит на королевство как на свой дом. Каждое частное лицо имеет право поступать так в своем собственном доме.

Как только я увидел, что мой кошелек пополнился, я покинул Аугсбург, в одиночку, в моем экипаже. Я выехал 14 июня. Я был в Ульме, когда проехал курьер герцога де Виртемберга, который был в Венеции, направляясь в Луисбург, сообщить, что Е.В. Серм прибудет через пять-шесть дней. У этого курьера было письмо для меня, которое ему дал принц Карл де Курлянд, заверив, что он найдет меня в Аугсбурге в «Винограде». Не найдя меня там, потому что я уехал накануне, и зная, по какой дороге я поехал, он был уверен, что нагонит меня, что он и сделал, в Ульме. Передав мне письмо и выпив стаканчик, он спросил, не тот ли я Казанова, который избежал ареста в Штутгарте по делу об игре с тремя офицерами, и, поскольку я никогда не владел искусством отрицать очевидное, когда кто-то хочет у меня его засвидетельствовать, я ответил, что я тот самый. Офицер этого герцога, который присутствовал при разговоре, сказал мне с дружеским видом, что был в это время в Штутгарте, и что этих трех офицеров все осуждают. Вместо того, чтобы ему ответить, я читаю письмо, которое говорит только о наших частных делах. По прочтении, мне приходит в голову высказать ему небольшую выдумку, которая никому не может повредить.

— Ладно, месье, — говорю я ему, — по истечении семи лет я решил довести до сведения герцога, вашего суверена, мои резоны, и вот письмо, которое сообщает, что Е.В. Серм дает мне удовлетворение, которое так для меня дорого. Я восстановлен на его службе в качестве его секретаря с жалованием в двенадцать сотен экю; но за семь лет бог знает, что сталось с этими офицерами.

— Они, месье, все трое в Луисбурге, и XXХ — полковник. Вот новость, которая их удивит, и которую они узнают завтра, потому что я выеду через час.

— Если они там, это то, чего бы мне хотелось. Я сожалею, что не могу составить вам компанию, потому что хочу здесь поспать, и спать также завтра там, где остановлюсь; но мы увидимся послезавтра.

Курьер отбывает сразу, а офицер — в почтовой карете, поужинав вместе со мной. Отправляясь спать, я посмеялся над эффектом, который произведет эта новость в Луисбурге, который стал теперь любимой резиденцией герцога. Я просыпаюсь утром и радуюсь очаровательной идее, которая пришла мне в голову, — отправиться в Луисбург лично, не для того, чтобы драться с офицерами, но чтобы поиздеваться, чтобы отомстить за прежнюю обиду, посмеявшись над ними. Мне приятна также мысль обо всех удовольствиях, которые принесут мне знакомства, что ждут меня в этой стране, где, помимо Тоскани, любовницы герцога, я должен встретить также Баллетти и Вестриса, который женился на любовнице герцога, что стала потом знаменитой комедианткой. Знаток человеческого сердца, я не стал ничего опасаться. Возвращение суверена было неизбежно, никто никак не мог предположить сказочного сюжета. Герцог по своем возвращении меня не встретит, потому что я улизну сразу же, как только курьер, предшествующий ему, объявит о его предстоящем прибытии. Я всем скажу, что направляюсь навстречу моему новому шефу.

Никогда идея не казалась мне более красивой; гордый тем, что ее придумал, я посчитал недостойным не ухватиться за нее: я отомщу за счет герцога, когтей которого должен опасаться, потому что читатель может помнить душераздирающее письмо, что я ему написал. Я плохо спал следующую ночь из-за снедающего меня беспокойства, и прибыл в Луисбург, назвавшись своим именем без добавления моей предполагаемой должности, потому что не следовало слишком раздувать эту забаву. Я поселился в гостинице почты, велел поднять мой чемодан, и в тот момент, когда я спрашиваю, где живет Тоскани — вот она, вместе со своим мужем. Они оба бросаются мне на шею, покрывают поцелуями и засыпают сочувственными замечаниями по поводу моей руки, все еще на перевязи, и моей второй победы.

— Какая это вторая победа?

— Ваше появление здесь, обстоятельства которого наполнили радостью сердца всех ваших друзей.

— Я на службе герцога, но как вы можете это знать?

— Это главная новость. Курьер самого герцога, который привез вам письмо, рассказал ее, а также офицер, который при этом присутствовал и прибыл вчера утром. Но вы не представляете себе огорчение трех офицеров, ваших врагов. Несмотря на это, мы опасались, что вы не сочтете себя обязанным явиться из-за того дела, потому что они сохранили письмо, в котором вы их вызвали в Фюрстемберге.

— Почему они не приехали?

— Двое не могли, а один прибыл слишком поздно, и это правда.

— Очень хорошо. Если герцог позволит, они окажут мне честь, согласившись на дуэль, по одному. На пистолетах, разумеется, потому что не дерутся на шпагах с рукой на перевязи.

— Мы поговорим об этом. Моя дочь хочет урегулировать дело до приезда герцога, и вы правильно сделаете, предоставив ей возможность действовать, потому что их трое и можно держать пари, что вы не убьете всех троих.

— Ваша дочь должна стать красавицей.

— Вы будете ужинать сегодня вечером с ней у меня, потому что она больше не любовница герцога. Она выходит замуж за Месиери.

— Если ваша дочь нас помирит, я предпочитаю мир войне, если только не страдает моя честь.

— Но почему эта перевязь в течение шести месяцев?

— Я чувствую себя хорошо, но моя рука опухает, если я оставляю ее свободно висящей хотя бы на час. Вы увидите это после обеда, потому что вы обедаете со мной, если хотите, чтобы я ужинал с вами.

Итак, Вестрис, которого я не знал, Баллетти, которого я любил, как самого себя, и другая из компании, которую я не знал, и офицер, который был влюблен во вторую дочь Тоскани. Они пришли поздравить меня с поступлением на службу к герцогу, такую почетную. Но Баллетти был без ума от радости. Он принимал самое большое участие в моем бегстве из Штутгарта; читатель знает, что я должен был жениться на его сестре. Этот парень обладал душой более высокой, чем бывает у танцора, и большим умом, помимо своего таланта, которым он отличался; герцог его высоко ценил. У него был небольшой дом, примыкающий к пригороду, и в нем была прекрасная комната для меня, он просил меня ее занять, он уверял, что неважно, что герцог знает, что я его лучший друг, и что я буду у него жить вплоть до прибытия герцога, потому что, естественно, я буду жить потом при дворе. Я сдался на его уговоры и согласился. Было еще рано, и мы все отправились к дочери Тоскани.

Я любил ее в Париже, когда она еще не была вполне сформировавшейся, и, оказавшись передо мной такой, какой она теперь стала, ей не трудно было собой гордиться. Она показала мне весь свой прекрасный дом и свои украшения, рассказала историю своих амуров с герцогом, их разрыва из-за его постоянных измен, и своего замужества с человеком, которого она презирает, но которого ее ситуация заставляет на ней жениться. В час обеда мы все направились в гостиницу и встретили там полковника, который был главным участником затеи отдать меня в солдаты. Он поднял руку к шляпе первым и пошел своей дорогой. С этой шайкой друзей я провел обед очень весело. После обеда я пошел селиться у Баллетти, поставив под навес мою почтовую коляску, и в сумерки мы направились к Тоскани, где я нашел двух красоток, чьи прелести вскружили мне голову: ее дочь и жену Вестриса, которую герцог отдал ему, после того, как заимел от нее двух детей, которых признал. Эта Вестрис, хотя и очень красивая, понравилась мне лишь своим складом ума и своим изяществом, которое выдавало в ней существо, рожденное, чтобы быть комедианткой. У нее был только один дефект: она картавила. Поскольку Тоскани-дочь проявляла сдержанность, я позволил себе за столом обратить мои куры, в основном, в сторону Вестрис, чей муж не был ревнив, потому что, в полном согласии с ней, не любил ее. В этот день распределились роли небольшой комедии, которую должны были представить по приезде герцога; молодой автор, который находился в Луисбурге, сочинил ее, надеясь, что она убедит суверена взять его к себе на службу в качестве поэта.

После ужина, разговаривая об этой пьеске, в которой Вестрис играла главную роль, роль маленькой любовницы, попросили ее почитать, и она исполнила просьбу с величайшим усердием.

— Ваша игра идет от души, — сказал я ей, — вы выражаете чувства таким образом, что можно поклясться, что все, что вы говорите, — это ваше, а не персонажа. Как жаль, мадам, что кончик вашего языка не позволяет вам произносить букву «р».

При этих словах весь стол мне зашикал. Мне сказали, что это не недостаток, но шарм, выражение приобретает нежность, становится более интересным, привлекает больше внимания, актриса, которая так не говорит, завидует той, которая имеет такую возможность. Я не отвечал, но смотрел на Вестрис.

— Полагаете ли вы, — говорит мне она, — что я притворяюсь?

— Нет, я так не думаю, потому что отдаю вам справедливость.

— Человек, меня любящий, который говорит чистосердечно, что — вот, это так жалко! — доставляет мне гораздо больше удовольствия, чем те, кто думает мне понравиться, говоря, что это сама красота; но от этого нет лекарства.

— Как, мадам? Разве нет средства? У меня есть одно от моего непогрешимого аптекаря. Отвесьте мне пощечину, если завтра я не заставлю вас говорить эту роль без того, чтобы проявился ваш недостаток; но если я заставлю вас читать эту роль так, как, например, читает ее ваш муж, вы позвольте мне нежно вас расцеловать.

— Я согласна. Что я должна делать?

— Ничего, кроме как позволить мне поколдовать над вашей тетрадью; и я не шучу. Дайте ее мне. Вам не нужно будет читать ее этой ночью. Завтра я принесу ее вам в девять часов утра, чтобы получить пощечину или поцелуй, если ваш муж не будет против.

— Отнюдь нет, но мы не верим в колдовство.

— Если мое колдовство не поможет, я получаю пощечину.

Она оставляет мне роль. Мы говорим о других вещах. Мне сочувствуют, видя, что моя рука немного опухла; я рассказываю компании историю дуэли, все мной восхищаются, я возвращаюсь домой, влюбленный во всех, но особенно в Вестрис и в Тоскани. У Баллетти дочка трех лет, поразительно красивая.

— Как ты завел здесь этого ангела?

— Вот ее мать, которая, по праву гостеприимства, будет спать с тобой.

Это была служанка, красивая до невозможности.

— Я принимаю твое предложение, друг мой, на завтрашний вечер.

— Почему не этой ночью?

— Потому что колдовство займет у меня всю ночь.

— Как? Это не шутка?

— Нет. Это всерьез.

— Ты сошел с ума?

— Нет. Ты увидишь. Иди спать, и только оставь мне свет и принадлежности для письма.

Он идет спать, и я провожу шесть часов, переписывая роль Вестрис, ничего не меняя, кроме оформления фраз, заменяя слова так, чтобы не встречалось «эрре» или «ре», потому что теперь не пишут больше сочетания «эрре», как писал мой дед, теперь пишут «ре». Это неприятная работа, но у меня было сильное желание целовать прекрасные губы Вестрис в присутствии ее мужа.

В роли стоит: Les procédés de cet homme m'outragent et me désespèrent, je dois penser à m'en défaire. Я изменяю эту фразу, я ставлю: Cet homme a des façons qui m'offensent et me désolent, il faut que je m'en défasse. Там стоит: Il me croit amoureuse de lui. Я ставлю: Il pense que je l'aime.[42] И иду так до конца; затем я сплю три часа, одеваюсь, и Баллетти, который видит, что я сделал, предупреждает, что молодой автор пошлет мне все мыслимые проклятия, потому что Вестрис наверняка скажет герцогу, что он должен заставить его писать для нее без «р». И так и будет.

Я иду к Вестрис, она еще лежит. Я отдаю ей ее роль, переписанную мной, она читает, она вскрикивает, зовет своего мужа, она божится, что не хочет больше играть никаких ролей, где будут «р»; я успокаиваю ее и обещаю переписывать для нее все ее роли, как я провел всю ночь, переписывая это.

— Всю ночь? Идите же и принимайте плату. Вы более чем волшебник. Это очаровательно. Мы посмеемся. Следует сказать автору пьесы приходить к нам обедать. Мы скажем ему писать все мои роли без «р», иначе герцог его не примет к себе на службу. Он посмеется, он скажет, что я права. Это открытие. Ах, как хорошо, что вас взяли его секретарем! Я была уверена, что это невозможно; но дело, должно быть, было очень трудное.

— Отнюдь, нет. Если бы я был красивой женщиной с этим маленьким недостатком, я хотел бы говорить, никогда не употребляя это «р».

— Ох, это уж слишком.

— Это не слишком. Поспорим еще на пощечину или поцелуй, что я буду говорить с вами весь день без «р». Давайте, начнем.

В добрый час, — говорит Вестрис, — но без заклада, потому что вы мне кажетесь слишком большим гурманом.

Автор пришел обедать, и за столом Вестрис его изводила, начав с того, что стала говорить, что авторы театральных пьес должны быть галантны по отношению к актрисам, и что наименьшая галантность, которую автор может проявить к одной из них, которая картавит — это писать для нее роли без «р». Автор посмеялся над этим предложением, говоря, что это невозможно, либо что нельзя никаким образом достигнуть этой цели, кроме как обеднив язык; после этого Вестрис берет в руки роль, говоря, чтобы он сказал, находит ли он, что язык ее беден. Бедный человек был вынужден согласиться с Вестрис, что такое могло быть проделано лишь вследствие богатства языка; и она была права.

Эта шутка нас очень позабавила; но все стало слишком серьезно, когда Вестрис решила претендовать на то, чтобы авторы подчинились этому закону. В Париже, однако, этого не признали. Все авторы страны объединились и вчинили ей иск, поклявшись, что заставят ее проиграть этот процесс. Я слышал ее в Париже играющей и картавящей В тот день она спросила меня, не смогу ли я переписать без «р» роль Заиры; но я попросил ее уволить меня от этого, потому что сделать такое в стихах для меня становится слишком сложным делом.

— Как вы поступите, — спросил меня автор, чтобы поддержать игру, — если надо сказать, что она очаровательна, женщина Редкая, достойная того, чтобы ей воздвигать алтари? (charmante, femme rare, digne d'adoration?)

— Я скажу ей, что она мила, что она уникальна и что она достойна обожествления, либо, что ей надо воздавать божеские почести (elle m'enchante, qu'elle est unique, et qu'il faut lui élever des autels, ou qu'elle est digne qu'on lui élève des autels).

Она написала мне письмо без «р», которое я храню; если бы я мог остаться в Штутгарте, используя эти игры, я добился бы ее победы, но, по прошествии недели праздников, триумфов и получения полного удовлетворения, в десять часов утра прибыл курьер, предваряющий приезд герцога, и объявил о прибытии в три или четыре часа пополудни Его Величества Серма. Едва услышав эту новость, я сказал с полным спокойствием Баллетти, что хочу проявить уважение к монсеньору, выехав к нему вперед, чтобы въехать в Луисбург во главе его свиты, и, желая встретить его по крайней мере за два поста отсюда, я должен выехать немедленно. Он поддержал мою идею и отправил свою красавицу служанку нанять лошадей на почте. Но когда он увидел, что я собрал свой чемодан и не слушаю его справедливых замечаний, что я мог бы оставить свои вещи у него, он обо всем догадался и счел дело в высшей степени забавным. Я ему все подтвердил. Он погрустнел, поняв, что он со мной расстается, но рассмеялся, над впечатлением, которое произведет эта гасконада в головах трех офицеров и в голове Герцога. Он пообещал мне написать обо всем в Мангейм, где я решил остаться на неделю, чтобы повидать моего дорогого Альгарди, который перешел на службу к Выборщику Палатину, и г-на де Сикингена, которому я должен был передать письмо от графа Ламберга, а также аналогичное для барона де Беккера, министра Выборщика Палатина.

Когда лошади были запряжены, я обнял моего дорогого друга, его малышку и его служанку, и сказал почтальону направиться на дорогу в Мангейм.

Прибыв в Мангейм, я узнал, что двор находится в Светцингене, и я остался там ночевать. Я нашел там всех, кого хотел. Альгарди женился; г-н де Стикинген собрался выехать в Париж послом Выборщика, а барон де Беккер представил меня Выборщику. На пятый или шестой день моего там пребывания умер принц Фридрих де Дё-Пон; но вот анекдот, который я услышал накануне его смерти. Доктор Альгарди был врач, который заботился о его здоровье во время болезни. Накануне дня смерти этого прекрасного и бравого принца я был на ужине у Верачи, поэта Выборщика, когда туда прибыл Альгарди.

— Как дела у принца? — спросил я у него.

— Бедному принцу осталось жить не более двадцати четырех часов.

— Он знает об этом?

— Нет, так как он надеется. Он только что заставил меня страдать. Он позвонил мне, чтобы я сказал ему всю правду без утайки, и заставил меня дать ему слово чести, что я это сделаю. Он спросил, имеется ли прямая угроза жизни.

— И вы сказали ему правду.

— Отнюдь нет. Я не настолько глуп. Я ответил ему, что он совершенно прав насчет того, что его болезнь смертельна, но что природа и искусство способны делать то, что вульгарно называют чудом.

— Значит, вы его обманули? Вы солгали.

— Я не обманул его, так как его излечение есть вещь возможная. Я не хотел, чтобы он отчаялся. Долг умного врача никогда не давать отчаиваться своему больному, потому что отчаяние может лишь ускорить его смерть.

— Но согласитесь, что вы солгали, несмотря на слово чести, которое вы ему дали, говорить правду.

— Я тем более не лгал, так как знаю, что он может поправиться.

— Значит, вы лжете сейчас?

— Тем более нет, так как он умрет завтра.

— Проклятье! Нет ничего более иезуитского, чем это.

— Никакого иезуитства. Мой первый долг есть продолжить жизнь больного, я должен его ограждать от новости, которая может лишь сократить ее, когда речь идет лишь о нескольких часах, в силу физических причин; и без всякой лжи я сказал ему то, что, в конечном итоге, не является невозможным. Значит, я не лгал, и не лгу сейчас, потому что, в силу своего опыта, я даю вам прогноз того, что, согласно моим предположениям, должно произойти. Так что я не лгу, потому что в действительности я готов спорить на миллион против одного, что он не вернется к нам, но я не поставлю на свою жизнь.

— Вы правы; но вы, тем не менее, обманули принца, потому что он имел намерение узнать, поправится ли он, не то, что он сам знал, но то, что вы должны знать в силу своего опыта. Несмотря на это, могу вам сказать, что, будучи его врачом, вы не могли сокращать его жизнь, сообщая убийственную новость. Из всего этого я заключаю, что у вас плохая профессия.

По истечении пятнадцати дней я покинул приятный Свессинген, оставив Верачи, поэту, небольшую часть моих вещей, которую пообещал как-нибудь забрать; но на это у меня более не нашлось времени. Верачи хранит все, что я ему оставил, уже тридцать один год. Это человек самый странный из всех, кого я знал как поэта. Чтобы отделиться от прочих, он погрузился в странности. Он попытался ввести в моду стиль, совершенно противоположный тому, в котором работает большой мастер Метастазио, создавая свои серьезные стихи и претендуя на то, что, выполненные таким образом, они дают больше мастеру, создающему свои стихи для переложения на музыку. Джумелли внушил ему эту странность.

Я направился в Майнц, где сел на большой корабль, на который погрузил свою коляску. Я прибыл в Кельн к концу июля, доставив себе истинное удовольствие снова увидеть прекрасную и очаровательную жену бургомистра, которая возненавидела генерала Кеттлера и которая осчастливила меня семь лет назад, во все время моего пребывания в этом городе; но это было не единственное основание сделать остановку в этом неприятном городишке. Я прочитал в Дрездене в газете Кельна, что «сьерр Казанова, снова появившийся в Варшаве после двухмесячного отсутствия, получил приказ уехать, поскольку король получил несколько историй, которые заставили его защитить свой двор от этого авантюриста». Эта статья, которую я не смог переварить, заставила меня сделать визит Жаке, автору этой газеты. Время пришло.

Я наскоро пообедал и пошел с визитом к бургомистру XX; я нашел его за столом в семье возле своей прекрасной Мими. Приема, который мне был оказан, можно только желать. Моя история их занимала добрых два часа. Пришли дамы, Мими XX должна была уйти, меня пригласили обедать на завтра.

Это женщина показалась мне еще более прекрасной, чем семь лет назад; я вообразил себе возобновление прежних удовольствий и, проведя беспокойную ночь, полную воображаемых приключений, я оделся в придворный костюм и отправился к бургомистру пораньше, чтобы улучить момент поговорить с его супругой. Я застал ее одну; я начал с неких движений, она нежно противилась, но выражение ее лица меня подморозило. Она сказала мне в немногих словах, что время, превосходный врач, излечило ее сердце от болезни, которая мешала нежность со слишком большой горечью, и что теперь она не хочет больше возобновления пережитого.

— Как? Исповедальня…

— Исповедальня должна нам отныне служить лишь для выражений раскаяния в наших прошлых ошибках.

— Боже сохрани меня от раскаяния и от угрызений, источником которых является лишь предрассудок. Я уезжаю завтра.

— Я не говорю вам уезжать.

— Если я не могу надеяться, я не должен оставаться. Могу ли я надеяться?

— Нет, абсолютно нет.

За столом она была между тем очаровательна; но я был настолько обескуражен, что меня сочли угрюмым. Женщины всегда могли либо пробудить, либо пригасить мой интеллект. На следующий день в семь часов я сел в мою коляску и, оказавшись за постом, который вывел меня на дорогу в Экс-Ла-Шапель, вышел, сказав почтальону меня ждать. Я пошел к Жаке, вооруженный пистолетом и тростью, не имея другого намерения, кроме как его поколотить. Я пришел к нему, служанка показала мне комнату, где газетчик Жаке работал в одиночку над своей газетой; она была на первом этаже, и дверь, из-за сильной жары, была открыта. Я вхожу, и он спрашивает, кто там, не глядя и не прекращая писать. Я подхожу к нему, и он, посмотрев на меня, спрашивает, чего я хочу. Это был человек, с которым я мог бы драться, у меня не должно было быть никакой щепетильности относительно того, чтобы его побить.

— Я, бесчестный газетчик, тот самый Казанова, авантюрист, чье имя ты оклеветал в своей газете четырнадцать месяцев назад.

Сказав это, я достаю рукой, освобожденной от перевязи, пистолет и поднимаю свою трость, но несчастный, упав сразу вниз и став на колени, стал молить меня о пощаде, предлагая отдать мне оригинальное письмо из Варшавы, где я мог бы прочесть имя персоны, которая описала ему факт в тех же выражениях.

— Где это письмо?

— Сейчас, минуточку.

Я отхожу, чтобы дать ему пройти, и иду закрыть дверь на задвижку. Он начинает искать, дрожа, как лист, требуемое письмо в письмах из Варшавы, которые, вместо того, чтобы быть расположенными в порядке даты, лежат кое-как. Я показываю ему дату в его мерзкой газетенке, но бесполезно. По истечении часа, дрожа, заикаясь, он снова бросается на колени и говорит, чтобы я делал с ним все, что хочу. Я даю ему удар ногой в живот, убираю в карман пистолет и говорю ему идти со мной. Он идет за мной без возражений и даже без шляпы, которую я не позволяю ему пойти поискать, и провожает меня вплоть до моей почтовой коляски, где видит, что я сажусь в нее, и благодарит бога за то, что гроза миновала.

Я прибыл вечером в Экс-ла-Шапель, где нашел княгиню Любомирскую-Стражникову, Пишаржа Ржевуского, генерала Роникера, Томатиса и его жену и знакомых англичан.

Глава XI

Мое пребывание в Спа. Удар кулаком. Удар шпагой. Крозэн. Шарлота, ее роды и ее смерть. Королевский указ заставляет меня покинуть Париж в двадцать четыре часа.

Они явно были все рады меня снова увидеть, и я не менее их был обрадован, уверившись, что буду обращаться здесь в лучшем обществе. Они были накануне своего отъезда в Спа, где было много народа; сезон в Экс окончился, весь народ отправлялся в Спа, а все, кто туда не ехал, оставались в Эксе из того соображения, что в Спа положительно больше не было места. Все меня в этом заверяли; некоторые вернулись оттуда, не найдя там жилья. Я посмеивался над ними, говоря принцессе, что я поеду так и тогда, когда и она, уверенный, что найду какую-то комнату. Мы выехали на следующий день, прибыли рано в Спа, принцесса, Великий нотариус, Роникер и Томатис имели уже заранее снятые дома, я оказался единственным в своей коляске, не знавшим, куда направиться, потому что почтальон уже повсюду побывал. Я решил слезть и пойти искать пешком комнату для себя; но прежде, чем пройтись по Спа, я зашел к торговцу шляп, чтобы купить себе одну, поскольку потерял свою в путешествии. Я сказал продавщице о своей проблеме, она задумалась, посмотрела на своего мужа, они поговорили между собой по-валлонски, и она сказала мне, что если это на несколько дней, она сдаст мне свою комнату, перейдя спать вместе с мужем в лавку; но она сказала, что у нее совершенно нет места для моего слуги.

— У меня нет слуги.

— Тем лучше, разгружайте ваш экипаж.

— Где мне поставить мою коляску?

— Я скажу, чтобы ее поставили в надежном и укрытом месте.

— Сколько вам платить?

— Нисколько; и нисколько, если захотите есть вместе с нами, без особых претензий.

Я согласился со всем, в такой форме, чтобы они были уверены, что проявили свою вежливость не по отношению к мошеннику. Я поднялся по короткой лестнице и увидел комнату с кабинетом, хорошую кровать, комод, один большой стол и два маленьких; я нашел все очень хорошим. Торговка вынесла все, что ей было необходимо и мне бы мешало, оставив для меня свободными два выдвижных ящика. Я спросил у нее, почему они не хотят спать в кабинете, а не в лавке, где им наверняка будет неудобно, и они вместе мне ответили, что полагают, что будут мне мешать, в то время как их племянница наверняка меня не стеснит.

При упоминании племянницы я насторожился. В кабинете не было двери, и в нем стояла только большая кровать: это была только дыра без окна, и поэтому там не было двери, и он освещался днем только из комнаты. Должен предупредить читателя, что эта торговка, из Льежа, как и ее муж, была некрасива до отвращения. Невозможно, сказал я себе, чтобы племянница была еще более некрасива; но если ее оставляют на первого попавшегося, должно быть, наверняка, что она вне всякого соблазна. Как бы то ни было, я согласился на все, я не попросил взглянуть на племянницу, потому что вопрос могли понять дурно, и вышел, даже не открыв чемодана. В ночном мешке у меня имелось все необходимое. Я сказал им, что вернусь только после ужина, и дал им денег, чтобы купили мне свечи; я сказал им также, что мне необходима ночная лампа.

Я пошел повидать принцессу, у которой должен был ужинать, и всех остальных; они все были рады, что я сумел найти себе жилье. Я пошел в концерт, к банку фараон, лишь чтобы взглянуть на атмосферу, зашел в комнаты, где играли в коммерческие игры, и увидел маркиза д'Арагон, который играл в пикет со старым имперским графом. Мне сразу рассказали историю о дуэли, которая произошла с одним французом, который искал с ним ссоры. Это произошло три недели назад. Маркиз д'Арагон ранил в грудь француза, который был еще болен, и он ожидал его выздоровления, чтобы дать ему реванш, который тот попросил, уходя. Таков стиль французов: как только они видят свою кровь, они успокаиваются; наш стиль в Италии другой: у нас не хватает флегмы, необходимой, чтобы развлекаться, испрашивая реванша в неопределенное время, когда мы находимся в присутствии противника, который отворил нам вены. Но у каждой нации свой характер. Этот обычай делает во Франции дуэль очень распространенной.

Персоной, которую я был очень рад увидеть в Спа, был маркиз де Караччиоли, которого я оставил в Лондоне. Он получил от своего двора отставку и развлекался в Спа. Это был настоящий человек ума, благородный, гуманный, сострадательный, друг юности, безразлично, мужского или женского рода, но без эксцессов. Он не играл, но любил игроков, которые водили с ним дружбу, и не любил дураков. С этим счастливым характером, он очень сочетался с маркизом д'Арагон. Своими именем и знатностью тот отвечал вкусам английской вдовы пятидесяти лет, которая была теперь в Спа и была в него влюблена. По свидетельству посла Караччиоли, она вышла за него замуж, принеся ему в приданое 60 тысяч фунтов стерлингов. Она влюбилась, наверняка, в его рост в шесть футов и в его превосходное имя д'Арагон, потому что он не имел ни ума, ни манер, и его ноги были покрыты венерическими ранами; но поскольку он носил все время сапоги, англичанка смогла их увидеть только после свадьбы. Я их видел некоторое время спустя в Марселе, и несколько лет спустя он направился в Модену, где приобрел два имения фьеф. Его жена умерла и оставила его богатым. Думаю, что он еще жив. Превосходный Караччиоли поздравлял себя с тем, что организовал счастье этого авантюриста, настоящее имя которого было Драгон. Вставив букву «А», он сделался д'Араргон.

После ужина я направился в свое жилище и лег спать, не видя племянницы, которая уже спала. Я был обслужен очень некрасивой хозяйкой, ее теткой, которая меня просила, поскольку я останусь у нее, не нанимать слугу, потому что, согласно ей, они все воры.

Утром, при моем пробуждении, племянница уже спустилась в лавку; я оделся, чтобы идти к фонтану, известив этих добрых людей, что сегодня приду ужинать с ними. Они могли есть только в моей комнате, и я был удивлен, что они попросили у меня разрешения. Я не увидел племянницы, она направилась относить шляпы в несколько домов. Я больше не проявлял к ней любопытства. На утренней прогулке я оказался в компании с неким человеком, который рассказывал мне обо всех красотках, что нам попадались. Количество девочек-авантюристок, что находились в Спа в сезон вод, было невообразимое, они все стекались туда в надежде поймать удачу, и все оставались разочарованы. Циркуляция денег была удивительная, но вся между игроками и торговцами. Трактирщики, владельцы гостиниц, виноторговцы и ростовщики составляли их большую часть, и девушки были обречены лишь на мимолетные увлечения. Страсть к игре — более сильное чувство, чем страсть к любовным увлечениям; у игрока в Спа нет времени, чтобы остановиться и оценить достоинства девушки, ни смелости, чтобы делать ей жертвоприношения. Что же касается игры, деньги, которые вытекают, разделяются на три потока. Один, самый маленький, идет в карман принца-епископа Льежа, другой, немного больше — делится между разными подозрительными мошенниками, очень многочисленными, весьма плохо обделывающими свои делишки, потому что их избегают, они не имеют постоянного обиталища и часто являются головорезами. Самая большая часть дохода, которую оценивают в полмиллиона, из года в год, попадает в руки греков-профессионалов, объединенных между собой, признанных государем. Все это золото вытекает из карманов простаков, которые стекаются в эту дыру, называемую Спа, из округи с расстояния в четыре сотни лье. Для них принятие лечебных вод, в основном, только предлог. Они приходят сюда только для проделывания своих делишек, для интриг, для игры, чтобы крутить амуры, для шпионажа наконец. Очень малое число порядочных людей приезжают туда, чтобы позабавиться, либо чтобы отвлечься от забот, которые доставляет им их работа круглый год в местах их обитания.

В таких местах, где не занимаются ничем, кроме как едят, пьют, прогуливаются, играют, танцуют и разглядывают девушек, жизнь недорога. За место у табльдота, где предлагается обычно до тридцати блюд, платят только один французский малый экю, и за такую же небольшую сумму можно хорошо устроиться на ночлег. Те, кто живет в этом месте круглый год, зарабатывают за три месяца то, чего им хватает, чтобы дожидаться остальные девять месяцев возвращения курортного сезона.

Я вернулся к себе в полдень, выиграв двадцатку луи. Я располагал четырьмя сотнями цехинов и намеревался обеспечить себе то, что называется респектабельным времяпрепровождением.

Я захожу в лавку, чтобы подняться в свою комнату, и вижу девушку девятнадцати-двадцати лет, крупную брюнетку, с большими черными глазами, очень хорошо сложенную, с серьезным выражением лица, отмеривающую ленты. Это, должно быть, племянница, что спит в кабинете в шести шагах от моей кровати. Я поражен, но не показываю виду. Я присел на минутку, но она едва меня приветствует: у нее нет времени. Ее тетя спускается, чтобы сказать мне, что сейчас соберут на стол, я поднимаюсь, вижу четыре прибора и служанку, которая несет суп секунду спустя и спрашивает меня без всякого фасону, на что ей купить вино, если я его хочу, потому что эти буржуа пьют только пиво. Это мне нравится, и я даю ей, на что купить две бутылки бургонского. Поднимается торговец шляпочник и показывает мне золотые часы с репетицией, с золотой цепью, все из Парижа, новое и от известной фирмы. Он спрашивает, сколько это может стоить.

— По меньшей мере, сорок луи.

— Месье хочет мне их продать за двадцать, но с условием, что я должен буду их ему вернуть завтра, если он даст мне двадцать два.

— Сделайте это.

— У меня нет денег.

— Я одолжу вам с удовольствием.

Я даю ему двадцать луи, он быстро спускается, возвращается отдать мне часы, которые я кладу в мою шкатулку, и мы садимся за стол. Прожженная дыра в полу показывает тех, кто может зайти в лавку, пока мы обедаем. Жена сидит справа от меня, муж — слева, и племянница напротив, что мешает мне на нее глядеть, и за все время обеда не произносится и двадцати слов. Я нахожу суп превосходным, бульон, первое и жаркое — исключительными; хозяйка говорит мне, что жаркое было за мой счет, потому что они небогаты. Я нахожу эту искренность замечательной, и такое поведение — очень порядочным. Я прошу отведать моего вина, и она соглашается, говоря, что она хотела бы быть немного пообеспеченней, чтобы иметь возможность выпивать полбутылки вина каждый день; муж говорит то же самое.

— Но мне кажется, что ваша коммерция…

— Наша торговля нам не принадлежит, у нас долги в Льеже, и у нас огромные расходы. До сих пор мы очень мало продали.

— Я действительно поражен. Я думал, что все идет лучше. У вас только шляпы?

— Извините. У нас есть платки из Китая, чулки из Парижа и манжеты. Находят все слишком дорогим и уходят.

— Я куплю у вас всего и приведу сюда моих друзей. Позвольте мне действовать. Я хочу быть вам полезен.

— Мерси, возьмите один или два пакета этих платков, и чулки большого размера, потому что у месье крупная нога.

Мерси берет все это. Я нахожу платки превосходными, и чулки очень хорошими. Я покупаю дюжину платков и шесть пар чулок и обещаю сделать так, что менее чем в двадцать четыре часа они продадут все чулки и платки, что есть в лавке. Они благодарят и полагаются на меня. После кофе, который тоже идет за мой счет, тетушка говорит племяннице, чтобы та остерегалась будить меня утром, когда встает; та отвечает, что оставляет всегда свои башмаки в лавке. Я говорю ей не беспокоиться, потому что я сплю крепко.

После обеда я иду в лавку оружейника, чтобы купить пистолеты, которые хочу подарить моему брату, потому что я решил ехать в Париж сразу после Спа. Оружие в Льеже недорого. Оно красивое, но не столь уж надежное. Я спрашиваю у него, не знает ли он торговца, у которого я живу.

— Мы двоюродные братья.

— Он богат?

— Он в долгах.

— Почему?

— Потому что он несчастлив, как все порядочные люди.

— А его жена?

— Это она его содержит в силу своей экономности.

— Знаете ли вы ее племянницу?

— Конечно. Это помешанная, которая набожна и в силу своей щепетильности отваживает от их коммерции постоянных клиентов.

— Что, по вашему мнению, она должна делать, чтобы приваживать постоянных клиентов?

— Чтобы она была более учтива и чтобы не строила из себя недотрогу, если кто-то хочет ее поцеловать.

— Такая ли она на самом деле?

— Такая ли она? Попытайтесь, и вы увидите. Она дала, еще недели не прошло, пощечину офицеру. Кузен ее отругал, и она хотела вернуться в Льеж, но его жена его успокоила. Она, по крайней мере, красива. Вы не находите?

— Да, но если она такова, как вы говорите, нужно оставить ее в покое.

Вооруженный этой информацией, я решил уйти из этого дома, потому что Мерси мне настолько понравилась за столом, что я предвидел, что она не сможет надолго обойтись от того, чтобы не увидеть меня сидящим на ее кровати, а я ненавидел всяких Памел и Шарпийон.

В течение послеобеденного времени я зашел в лавку вместе с Ржевуским и Роникером, которые, чтобы доставить мне удовольствие, купили более чем на пятьдесят дукатов товаров, и на следующий день принцесса и жена Томатис скупили все платки. Вернувшись домой в десять часов, я нашел Мерси спящей, как и в предыдущую ночь. На следующее утро торговец поднялся, чтобы забрать часы и дать мне двадцать два луи, но я хотел только мои двадцать. Я сказал ему, что, будучи уверен в залоге, я всегда ему буду готов открыть мой кошелек, но абсолютно не желаю никакого барыша. Он спустился обратно, полный благодарности, и его жена поднялась, чтобы выразить те же чувства.

Приглашенный к Томатису, я не мог с ними обедать; но, любопытствуя относительно богомолки, сказал, что буду у них ужинать, и что оплачу расходы сверх обычного; они дали мне превосходный ужин, за мои деньги, разумеется, попивая доброе бургундское, которое Мерси смаковала впервые. К концу ужина, когда она вышла из комнаты, чтобы куда-то пойти, я сказал тетушке, что ее племянница очаровательна, и что очень жаль, что она такая грустная. Она мне ответила, что та наверняка изменит свой характер, или недолго останется в их лавке.

— Она такая со всеми мужчинами?

— Со всеми.

— Она никогда не любила?

— Она так говорит, но я этому не верю.

— Я удивлен, что она спокойно спит, зная, что в шести шагах от нее находится мужчина.

— Она не боится.

Она возвращается и желает нам спокойной ночи, я предлагаю ее поцеловать на ночь, она уклоняется и, чтобы свободно раздеться, ставит перед дверью кабинета кресло, которое должно помешать мне видеть ее в рубашке. Они уходят, я также ложусь, находя такое положение невыносимым и даже ненормальным, потому что Мерси знает, должна знать, что имеет право понравиться. Несмотря на это, я ложусь спокойно, и утром, при моем пробуждении, я ее не вижу. Мне хотелось поговорить с ней с глазу на глаз и принять решение в зависимости от того, что она мне скажет; но я не знал, как к ней подступить. Между тем, торговец воспользовался моим предложением, принося ко мне заклады и получая за них процент. Я предоставлял ему это преимущество, ничем не рискуя, я был этому очень рад, и, как он сам, так и его жена говорили, что счастливы, что убедили меня продолжать у них жить. Я же решил продолжать игру в их собственных интересах.

На пятый или шестой день я проснулся раньше Мерси, встал, надев на себя только домашнее платье, но через мгновенье она проснулась и, видя, что я направляюсь к ней, спросила, чего я хочу. Я ответил, присев на ее кровать с очень ласковым и добрым видом, что хочу только пожелать ей доброго утра и немного поболтать с ней. Она была завернута в свою простыню, как будто было очень жарко; но хотя ее кровать была очень узкая, это не могло помешать мне протянуть мои руки к ней. Я прошу, сжимая ее, позволить мне ее обнять, и она резко отклоняется. Ее тон меня раздражает, я просовываю свои руки снизу под ее простыню и быстро провожу по ее ногам, вплоть до самого важного места. Мерси мгновенно достает свою руку наружу и сжатым кулаком наносит мне удар в нос, прекращая мои нежности. У меня сразу же обильно идет кровь, превосходно приводя меня в себя, я отступаю и умываюсь холодной водой, пока кровь не останавливается, а Мерси в это время одевается и спускается вниз.

Когда я остановил кровь, у меня остался след удара, от которого мое лицо выглядело ужасно. Я зову через окно парикмахера, который живет там же внизу, он наскоро меня причесывает, укладывает мои волосы в кошелек и уходит. Торговка поднимается, чтобы показать мне форелей, и удивлена, видя меня обезображенным. Я объясняю ей причину, мягко, не жалуясь и наоборот, признавая свою ошибку. Я плачу за форелей и ухожу, не слушая ее причитаний. Я иду, прикрывая свою физиономию платком, в дом напротив, откуда, как я видел из окна накануне, уехала миледи герцогиня Ричмонд. Половина апартаментов, говорит мне хозяин, сдана итальянскому маркизу, который прибудет из Льежа; он предлагает мне другую половину, и я ее беру. Я беру также местного слугу и иду сразу же забрать все мои вещи от льежки, не обращая внимания на ее не только просьбы, но и слезы. То, что она мне говорит, впрочем, никак не может меня переубедить, так как, обещая, что я больше не увижу Мерси, она оправдывает и Мерси, упрекая меня, допуская, как она и должна была бы сделать, что я захотел ее пощупать, и, что более разумно, предлагая высечь грубиянку.

Я иду в мое новое жилище, где у меня две комнаты и кабинет. Англичанин заверяет меня, что уберет последствия удара у меня на лице в течение часа и синяк — за двадцать четыре часа, и предоставив ему возможность действовать, я получаю обещанное. Он протирает меня винным спиртом. Стыдясь показываться в таком состоянии, я провожу день у себя. Торговка приходит в полдень принести мне моих форелей и, заверяя, что Мерси раскаивается до слез, что так со мной обошлась, она обещает мне, что если я вернусь, девушка выдаст мне любое удовлетворение, какого я могу пожелать.

— Вы же понимаете, что если я так сделаю, мое приключение станет достоянием публики, что сделает меня смешным и, кроме того, нанесет ущерб чести вашего дома и самой вашей племянницы, которая не будет уже считаться благочестивой.

Я предлагаю ей задуматься над историей с пощечиной, причем она удивлена, что я о ней знаю, и доказываю неосмотрительность того, что она предлагает, толкая меня на жестокость по отношению к этой несчастной. Я заканчиваю, говоря ей, что если бы я был чересчур мнительным, я мог бы заподозрить ее в сообщничестве. Льежка при этих последних словах впадает в отчаяние и заливается настоящими слезами. Поскольку ее слезы могут быть искренними, я ее успокаиваю, прошу у нее прощения, и она уходит. Полчаса спустя приходит ее муж, принося мне двадцать пять луи, что я одолжил ему на золотую табакерку с бриллиантами, и предлагает мне дать ему двести луи за кольцо, которое стоит четыреста. Оно будет мое, говорит он мне, если владелец не вернет мне в неделю двести двадцать луи. Деньги мне не лишние, я осматриваю камень, который должен весить шесть каратов, как говорят, прекрасной воды, и говорю, что пойду на это дело, если владелец даст мне квитанцию о продаже. Я дам ее вам сам, в присутствии свидетелей.

— Прекрасно, в течение часа я дам вам деньги, потому что хочу дать вынуть камень. Это должно быть неважно для владельца, потому что я велю вставить его обратно, так, как он есть, за мой счет. Если он заберет его, двадцать луи будут ваши.

— Мне надо у него спросить, не будет ли он возражать, чтобы вынимали камень.

— Хорошо; но скажите ему, что если он не согласится, я не берусь за это дело.

Он уходит и возвращается вместе с ювелиром, который говорит, что готов гарантировать мне, что камень весит по меньшей мере на два грана больше.

— Вы его взвешивали?

— Нет, но это все равно.

— Возьмитесь же за это сами.

— У меня нет такой суммы.

— Почему владелец не хочет, чтобы кольцо размонтировали? Это ему ничего не будет стоить.

— Он этого не хочет совершенно точно.

— Он волен этого не делать, как и я — не давать ему ни су.

Они уходят, и я рад, что устоял. Было очевидно, что если владелец кольца не согласился его разбирать, учитывая, что ему нужны деньги, как он говорит, то либо камень фальшивый, что можно понять по его весу, либо имеет внутри накладку.

Я провожу день за писаниной, отменив все визиты; я ужинаю, иду спать, и на рассвете поднимаюсь, чтобы посмотреть, кто стучится в мою дверь. Я вижу Мерси. Я впускаю ее и, вернувшись обратно в кровать, спрашиваю, чего она хочет, придя ко мне в такой час. Она садится ко мне на кровать и силится излиться в бесполезных извинениях. Рассуждать, чтобы убедить кого-то в его неправоте — мой любимый конек, я спрашиваю ее, почему, отвергнув, подобно тигру, ласки человека, сраженного ее прелестями, она поставила меня в необходимость сделать то, что я сделал.

— Ложась в кабинете, я повиновалась моей тете. Ударив вас кулаком, о чем я глубоко сожалею, я следовала непроизвольному движению души, которая сочла себя оскорбленной; и неправда, что я уверена, что каждый мужчина, который меня видит, должен потерять разум. Я подчиняюсь долгу, и вы согласитесь, что ваш долг — меня уважать, как и мой, — себя защищать.

— Если таков ваш образ мыслей, уверяю вас, вы правы, как и в том, что вы сделали; Я безропотно стерпел, что вы пустили мне кровь, и, уйдя от вас, я этим заверяю, что буду уважать вас в будущем. Вы явились сюда за этим объяснением? Вот оно. Вы не можете хотеть ничего другого. Позвольте мне, однако, посмеяться над вашими извинениями, потому что то, что вы мне говорите, выглядит комично.

— Что я вам сказала?

— Что, разбив мне нос, вы исполняли свой долг. Разве вам представляется, что следует просить прощения за то, что должно быть сделано?

— Я должна была защищаться ласково. Увы, забудьте все и простите меня. Я не буду больше защищаться никаким способом, я вся ваша, я вас люблю и готова вас в этом убедить.

Она не могла больше ничего произнести. Говоря эти слова, она падает на меня, она плачет и прижимает свое лицо к моему. Пристыженный победой, которую она готова принести мне в этот момент, я не отталкиваю ее, но отодвигаюсь сам. Я говорю ей вернуться, когда мое лицо приобретет первоначальную форму. Она уходит, весьма обиженная.

Итальянец, которого мой хозяин ожидал из Льежа, прибыл ночью, я слышал большой шум; любопытствуя узнать его имя, я спросил его и увидел визитную карточку, изготовленную для распространения среди предполагаемых больных, находящихся в Спа для поправки своего здоровья. Я с удивлением читаю: маркиз дон Антонио далла Кроче. Не Кросэн ли это? Очень возможно. Он спал. Мне сказали, что он с женой, с секретарем, который также и ее, горничной и двумя слугами. Мне не терпелось увидеть его лицо.

Я ждал недолго. Поднявшись и узнав, что я его сосед, он представился. Два часа, что мы потратили, чтобы рассказать друг другу наши приключения с тех пор, как мы расстались в Милане, пролетели очень быстро. Он узнал, как я сделал счастливой девушку, которую он мне оставил; он исколесил за эти шесть лет пол-Европы, все время воюя с Фортуной; он заработал много денег в Париже, много также заработал в Брюсселе, где, влюбившись в приличную девушку, которую отец велел запереть в монастырь, он ее выкрал, и она была с ним, беременная на шестом месяце. Он заявлял ее как свою жену, поскольку имел намерение ее таковой сделать. Он сказал мне, что располагает пятьюдесятью тысячами франков, в том числе в драгоценностях и вещах, и что он собирается играть у себя, давая ужины, потому что уверен, что потеряет все, если будет полагаться на фортуну, не поправляя ее. Я поддержал его в этой позиции. Он собирался направиться в Варшаву, где, как он был уверен, я адресую его всем, кого я там знаю, но он ошибался. Я даже не похвалился, что представлю его тем полякам, что были в Спа. Я сказал, что он должен рассчитывать при нахождении знакомств только на себя, и заверил, что вредить я ему не буду. Я пообещал обедать сегодня у него. Тот, кого он представлял как своего секретаря, был веронец Конти, ловкий трусишка, которым верховодила жена.

Но вот, к полудню, снова пришел льежец, с кольцом и его хозяином, который имел вид бретера. Они пришли в сопровождении ювелира и другого человека. Хозяин кольца повторил мне настоятельно, чтобы я одолжил ему две сотни луи. Если бы я был умнее и менее болтлив, я бы попросил его избавить меня от этого, и все было бы кончено. Они бы ушли. Но не тут то было. Я захотел уверить его, что затруднения, которое он испытывает, чтобы позволить разобрать кольцо, достаточно, чтобы помешать мне доставить ему то удовольствие, что он у меня просит. Камень, говорю я ему, будучи извлечен из кольца, покажет то, чего он стоит на самом деле.

— Если, извлеченный из кольца, — сказал я ему, — он окажется двадцати шести гран, я вам дам не две, а три сотни луи; за такое, какое оно сейчас, я ничего не дам.

— Вы неправы, сомневаясь в том, что я вам говорю, потому что ваше упрямство ранит мою честь.

— Мое рассуждение не задевает ничью честь. Я волен думать как мне угодно. Предлагаю вам пари. Если кольцо будет разобрано, и если оно весит двадцать шесть гран, я теряю две сотни луи, если же оно весит намного меньше, вы теряете кольцо.

— Это унизительное предложение, потому что оно скрывает в себе обвинение во лжи. При этих словах я делаю шаг к комоду, где у меня пистолеты, и прошу задиру оставить меня в покое. В этот момент заходит генерал Роникер, и человек с кольцом рассказывает ему эту историю. Роникер рассматривает кольцо и говорит, что если бы ему делали подарок, он не заставлял бы его разбирать, но, собираясь его купить, он попросил бы его разобрать, будь продавец даже самым великим монархом на Земле, и что он удивлен, что тот не соглашается. Мошенник уходит, ни с кем не раскланиваясь, и кольцо остается в руках льежца.

— Почему, — спрашиваю я, — вы не вернули ему кольцо?

— Потому что я заранее дал ему вчера пятьдесят луи; но если он не отдаст мне их завтра, я велю его разобрать перед чиновником магистрата и продам его с торгов.

— Этот человек мне не нравится. Прошу вас больше никого ко мне не приводить.

Так дело и кончилось. Обманщик кольцо не забрал, и льежец отдал его демонтировать на следующий день, в присутствии свидетелей. В нем обнаружили плоский камень, положенный на плоский кристалл кварца, составляющий две трети от массы. Оправа, однако, стоила пятьдесят луи, и льежец получил их от одного англичанина, который им заинтересовался. Мошенник больше там не появлялся. Неделю спустя, встретив меня, направляющегося к фонтану, который расположен в четверти лье от Спа, он сказал, чтобы я был добр следовать за ним туда, где мы не будем видны, потому что у него есть что мне сказать со шпагой в руке. Я, по странному случаю, имел при себе шпагу. Этим утром я присутствовал при встрече двух безумцев, которые должны были также драться, но были утихомирены. Когда идут на такое мероприятие в Спа, туда не ходят без оружия.

Я ответил, что я за ним не пойду, и пусть он говорит там, где мы находимся.

— Нас видно.

— Тем лучше. Поспешите и доставайте шпагу первым, обещаю, что не позову на помощь.

— Это преимущество.

— Я знаю, и оно принадлежит мне по праву, и если вы не обнажите шпагу, я объявлю вас трусом, каким и считаю.

При этих словах он быстро обнажает шпагу, но, отпрыгнув назад, он дает мне возможность достать свою. Он приближается ко мне, по манере Донадьё, и, поскольку он думает, что я буду действовать шпагой, я вытягиваю свой правый сапог ему в грудь и делаю ему бутоньерку, которую потом хирург оценит в три дюйма. Я бы его прикончил, если бы он не опустил шпагу, говоря, что надеется найти случай получить реванш. Он уходит.

Двадцать человек, что нас видели, оказались около меня, не пытаясь догнать другого, потому что они все были свидетелями того, что он был агрессором. Я погрузил гарду моей шпаги в землю, так как моя левая рука была на перевязи, и мы все вернулись в Спа. Это дело не имело никакого продолжения. Когда я уехал из Спа, он еще находился в руках хирурга. Это был авантюрист, от которого отреклись все французы, что находились в Спа. Но вернемся к Кросэну, который дал мне обед.

Маркиза, так называемая его жена, была персона шестнадцати-семнадцати лет, красивая, блондинка, очень высокого роста, имея все признаки знатности страны, где она родилась. История ее бегства известна от ее братьев и сестер, нет необходимости мне называть ее имя читателю. Я и так много об этом сказал. Когда ее муж меня представил, она, будучи предупрежденной, встретила меня как настоящего друга. У нее не было ни грустного вида, ни раскаяния, ни затруднения, какое порождает смелый поступок, противный предубеждениям, которые она должна была получить при своем воспитании, и долгу, который предписывается понятиями чести. Беременная на шестом или седьмом месяце, она казалась приближающейся к разрешению из-за своей талии, сильно изогнутой в спине. Она выглядела очень здоровой, с красивым лицом, голубыми глазами, под цвет волос, естественной окраски, ртом, созданным для улыбок, и двумя превосходными рядами зубов, еще более белых, чем ее кожа. Физиономист, каковым я себя считаю, нашел бы, что эта женщина не только должна быть счастливой, но должна приносить совершенное счастье тому, кого любит; я вскоре узнал тщетность моей предполагаемой науки. На ней была пара прекрасных серег в ушах и два прекрасных кольца, которые послужили мне предлогом полюбоваться красотой ее рук. Жена г-на Конти не представляла никакого интереса. Я смотрел только на Шарлотту — это было ее крестильное имя. Она поразила меня настолько, что в рассеянности я почти не отвечал впопад на ее вопросы в ходе разговоров, что она вела со мной на этом обеде в ходе первого дня своего пребывания там.

Я думал об этом человеке, в которого бывают влюблены девицы высшего разряда, чему я не мог найти объяснения. У него не было ни лица, ни образованного ума, ни умения вести себя в хорошей компании, ни умения вести соблазнительные разговоры, ни искусства внушать девушкам комильфо желание бежать с ним из отчего дома. Несмотря на все это, я имел перед глазами уже вторую, достоинства которой были еще выше, чем у первой. Я был однако далек от того, чтобы предвидеть, что случится через пять или шесть недель. После обеда я затеял с Кросэном разумный и патетический разговор. Я доказал ему высшую необходимость для него самого осмотрительного поведения, потому что он станет самым гнусным из палачей, если получится, что из-за него прекрасное создание, которое он совратил, должно будет стать несчастным. Он ответил, что не хочет более зависеть от Фортуны, повороты которой он слишком испытал. Он хочет отныне рассчитывать только на свою науку, и он уверен, что будет жить теперь как подобает обеспеченному человеку.

— Она знает, что твой единственный доход — это деньги простаков?

— Она не знает ничего, она знает, что я игрок, и любит меня больше чем себя самое, она не имеет другой воли, кроме моей. Я женюсь на ней в Варшаве, перед тем, как она родит. Что касается этого, мне не придется оставлять ее на твое попечение. Если ты нуждаешься в деньгах, рассчитывай свободно на мой кошелек.

Мне не было в этом нужды. Играя надежно, я был в выигрыше на три-четыре сотни луи. Когда Фортуна была мне противна, у меня хватало силы кончить игру. Несмотря на то, что синяк от удара кулака Мерси был еще вполне заметен, я отвел маркизу в зал, где она привлекла взоры всех. Она любила пикет на запись, и я развлекал ее несколько часов. Она хотела заниматься игрой, и, проиграв двадцать фишек, захотела выдать мне двадцать экю. Возвратившись домой, мы нашли Кросэна и Конти, которые тоже были в выигрыше, Конти — двадцатку луи в фараон, а Кросэн — более десяти сотен гиней в Английском клубе, хотя я не понимаю, как он туда попал. За ужином я проявил более ума, чем за обедом. Шарлотта много смеялась над забавными историями, которые я ей рассказывал.

Меня видели теперь только изредка у поляков и у Томатиса. Через неделю уже ничего нельзя было поделать. Я был влюблен в прекрасную итальянку. Но к концу этой же недели Кросэн, видя, что дураков не находится, и что те, кого он приводит к себе ужинать, не понтируют, начинает метать тысячами луи, и, распечатывая колоду, начинает играть в зале в большой банк, и постоянно проигрывает. Привыкший сносить проигрыши, он не становился менее веселым, не ел с меньшим аппетитом, не ласкал меньше свою прекрасную половину, которая ничего не знала. Я его знал, но не мог внушить ему и тени здравого смысла. Я нежно ее любил, и не смел дать ей это понять; мне казалось, что я могу надеяться только на ее дружбу, и я боялся, что эта дружба угаснет, если она начнет догадываться, что я ее люблю, и что я завидую счастью злодея, который ее соблазнил. Я боялся, наконец, потерять доверие, которое она начала ко мне испытывать. По истечении трех недель Конти, который, играя осмотрительно, остался в выигрыше на две сотни луи, покинул Кросэна и направился в Верону вместе со своей женой и своим слугой; и несколько дней спустя Шарлотта отослала в Льеж, ее родину, свою горничную, которой была недовольна.

В середине сентября все поляки и Томатис покинули Спа, чтобы вернуться в Париж, где я пообещал с ними встретиться. Я оставался в Спа только в силу привязанности, которую мне внушала Шарлотта. Я предвидел несчастья, и не мог покинуть это прекрасное создание. Кросэн, проигрывая день и ночь, остался без единого су. Он распродал, потому что никогда не закладывал, все свои украшения, свои часы, свои кольца. Он попросил у своей жены ее серьги, ее кольца, ее часы, и все, что у нее было, и все потерял, при том, что она не показывала мне ни малейшего изменения своего ангельского настроения. В последний день, в конце, он попросил у нее все ее кружева и ее самые красивые платья и, объединив их со своими, все это продал и пошел в последний раз начать битву с Фортуной с двумя сотнями луи, которые несчастным образом проиграл в моем присутствии, слишком стараясь переломить карту. Он поднимается, видит меня, делает мне знак, я следую за ним, и мы выходим за город.

— Мой дорогой друг, — говорит он мне, — одно из двух: либо мне сейчас же себя убить, либо немедленно уехать, вот таким, как я есть, не заходя домой. Я направляюсь в Варшаву пешком, я знаю, что ты позаботишься о моей жене, потому что ты ее обожаешь и отдаешь ей справедливость. Это тебе надо будет сообщить ей ужасную новость о том, что моя судьба обязывает меня ее покинуть. Заверь ее, что если я буду жив, я поправлю свои дела и найду ее. Отведи ее в Париж, позаботься о ней, а я напишу тебе, адресуясь на твоего брата. Я знаю, что у тебя есть деньги, но я скорей умру, чем попрошу у тебя или приму хоть один луи. Вот у меня три или четыре мелочью, и я уверяю тебя, что я сейчас более богат, чем был два месяца назад. Прощай. Я оставляю тебе Шарлотту, которая была бы счастлива, если бы я ее никогда не знал.

После этих слов он меня обнял, проливая слезы, и пошел, без пальто, без другой рубашки, в шелковых чулках, с тростью в руке, и оставил меня неподвижно стоящим, окаменевшим и в отчаянии оттого, что должен идти передать эту ужасную новость молодой беременной женщине, которая обожала этого несчастного, который, между тем, ее любил. Единственное, что давало утешение моей душе, было то, что сознавая себя влюбленным в нее, я был уверен, что она не останется без поддержки… Я благодарил бога и судьбу, что был достаточно богат, чтобы дать ей возможность жить свободно.

Я пошел к ней и, чтобы ее пощадить, сказал, что мы можем обедать, потому что маркиз занят еще в одной партии, которая продлится до вечера. Она вздохнула, пожелала ему удачи, и мы пообедали. Я настолько хорошо маскировался, что она не нашла ни малейшего повода встревожиться. После обеда я предложил ей пойти прогуляться в сад капуцинов, который находился в сотне шагов от нас, и она с удовольствием согласилась. Чтобы настроить ее воспринять новость с ясной головой, я спросил у нее, поймет ли она своего любовника, если, участвуя в деле чести, он предпочтет быть убитым врагами, но пойти попрощаться с ней, прежде чем подумать о спасении.

— Я его отругаю, — говорит она. Он должен думать о своем спасении, а не о том, чтобы остаться со мной. Что, разве с моим мужем случилось такое? Говорите ясно. Я люблю его достаточно сильно, чтобы выдержать подобный удар, особенно имея такого друга, какого я полагаю в вас. Говорите.

— Хорошо. Я скажу вам все. Но будьте уверены, слушая меня, что вы должны относиться ко мне как к нежному отцу, который вас любит, который никогда не допустит, чтобы вы в чем-то нуждались, и останется таким до смерти.

— Я уже не несчастна. Говорите.

Тогда я рассказал ей всю эту короткую историю и слово за словом разговор, который у нас возник, когда он меня покидал, и который завершался словами: «Я оставляю тебе Шарлоту, которая была бы счастлива, если бы я ее никогда не узнал».

Она осталась на несколько минут неподвижной и в задумчивости, устремив взгляд своих прекрасных глаз в землю, затем осушила слезы и, глядя на меня грустно и нежно, сказала, что если она может рассчитывать на меня, этого ей будет достаточно, чтобы не чувствовать себя несчастной.

— Я вам клянусь, — сказал я ей, — что никогда вас не покину, если только не передам вас в руки вашего мужа, по крайней мере, если не умру прежде.

— Этого мне достаточно. Я клянусь вам в моей вечной благодарности и в покорности, как хорошая девушка.

Затем она немного подумала о поспешном отъезде несчастного и увидела в этом отчаяние, с возможной альтернативой самоубийства. Она думала о его поступке только с тем, чтобы его оправдать. Отнеся все к несчастной страсти к игре, она его совершенно не осуждала. Поскольку он ей рассказывал несколько раз историю марсельезки, которую оставил в Милане в гостинице, дав только совет положиться на меня, она оценила как уникальную ситуацию, которая делала меня во второй раз хранителем девушки, что несчастный игрок оставлял беременной на восьмом месяце.

— Разница, — сказал я ей, — лишь в том, что я решил судьбу первой, найдя ей мужа, в то время как у меня никогда не достанет смелости решать судьбу второй подобным же образом.

— Пока Кроче жив, я не стану ничьей женой; и хотя я твердо придерживаюсь этой мысли, я рада, что я свободна.

Вернувшись к себе, я посоветовал ей отослать слугу, оплатив ему дорогу до Безансона, его родины, где она его наняла, чтобы избежать дурных предположений, которые могли у него возникнуть. Я помог ей продать все рубашки и старую одежду своего бедного друга, а также коляску, поскольку моя была лучше. Она показала мне все, что у нее осталось — белье и три или четыре небогатых платья. Мы оставались в Спа еще четыре дня после отъезда несчастного, никуда не выходя. Она видела, что я люблю ее более, чем отец, она говорила мне это и была мне благодарна за то, что я воздерживался от любовных поползновений. Я часами удерживал ее в своих объятиях, целуя ее прекрасные глаза, не стремясь ни к чему сверх того, чтобы удовлетворить мою нежность; я утешался тем, что моя сдержанность наполняла ее благодарностью. Когда у меня возникал соблазн вообразить, что я ошибаюсь, возмущенный этой мыслью, я отстранялся. Таков чувствительный мужчина, который имеет несчастье влюбиться.

Поскольку ей понадобилась небольшая шляпка для путешествия, гостиничный слуга пошел спросить ее у льежки, и Мерси принесла несколько. Она покраснела, когда меня увидела, и я ничего не сказал; но моя новая подруга хорошо посмеялась, когда я рассказал ей, когда та ушла, что это от нее я получил тот удар кулаком, что украсил мое лицо синяком, который она увидела при своем прибытии в Спа. Она была восхищена моей удалью, когда я не поддался на демонстрацию раскаяния девушки. Она сочла это игрой, проделанной той по соглашению с хозяйкой. Мы выехали из Спа без слуги, и в Льеже наняли лошадей до Люксембурга, направившись через Арденны. Пришлось так поступить, чтобы избежать Брюсселя, где она опасалась сюрприза. В Люксембурге мы наняли слугу, который служил нам, через Метц и Верден, вплоть до Парижа. Моя дорогая дочь в путешествии желала спать со своим новым папой и засыпать у него на руках. Моя любовь успокаивалась, и это баловство заставляло ее смеяться. Она говорила мне, что, поступая так, мы не делаем ничего, достойного упрека, и мы были убеждены, что будем нежно любить друг друга всю жизнь. Я предвидел, что наши отношения станут другими после ее родов, и строил по этому поводу самые нежные иллюзии; но дело не пошло подобным образом. Мы поселились по приезде в отеле Монморанси на улице Монморанси.

Париж показался мне новым миром. М-м д'Юрфэ была мертва, мои старые знакомые сменили дом или судьбу, богатые обеднели, бедные разбогатели, девицы для развлечения — все новые, те, что я знал, удалились в провинцию, где все то, что происходило в Париже, скрылось в облаках. Я увидел не только новые строения, из-за которых я не узнавал улиц, но и целые новые улицы, так странно расположенные в этой новой архитектуре, что я терялся. Париж мне показался лабиринтом. Выйдя пешком и желая пройти к церкви Сен-Эсташ на улице Сент-Оноре, чтобы направиться к Лувру, и, не найдя прежнего расположения отеля Суассон, я положительно заблудился. Обширные круглые строения с нерегулярными выходами и маленькие улицы, более широкие, чем длинные — вершина безумной французской архитектуры — которые казались новаторскому гению нации шедеврами. Вкус спектаклей принял новое направление: новые правила, новые актеры и актрисы; все стало более дорогим, нищенство, для удовлетворения своих забот, стекалось толпой, развлекаясь на новых променадах, которые политика и скупость организовали им на бывших крепостных стенах большого города. Роскошь тех, кто, улыбаясь, прогуливался, только в колясках, проявляла себя в контрастах. Две крайности, раз за разом и взаимно, давали друг другу зрелище и были его актерами. Только такому городу как Париж понадобилось всего четыре-пять лет, чтобы явить взгляду наблюдателя такие большие изменения.

Первой, кого я повидал, была м-м дю Рюмэн, которая встретилс меня с сердечной радостью. Я сразу вернул ей деньги, что она мне передала обменным письмом, посланным в Везель. Она чувствовала себя хорошо, но ее огорчали всяческие семейные неприятности, что заставило ее счесть очень кстати мое возвращение в Париж, чтобы я мог их рассеять с помощью моей кабалы. Она нашла во мне полную готовность послужить ей в этом в любое время; это было наименьшее, что я должен был сделать для женщины ее характера.

Мой брат поселился за «Капустным мостом» на улице Миндальной в предместье Сен-Антуан. Обрадованный, что снова меня увидел, как и его жена, которая его необычайно любила и которую он сделал несчастной из-за своей неспособности заниматься любовью, он объединился с ней, чтобы позвать меня жить вместе с ними, и я им это обещал, после того, как дама, которая со мной, разрешится родами. Я не счел удобным рассказывать им эту историю, и они на этом не настаивали. Я в тот же день сделал все мои визиты, к принцессе и к Томатису, предупредив, что буду бывать у них крайне редко, из-за дамы, которую они видели в Спа, которая теперь в положении, и я не должен оставлять ее одну.

Выполнив эти обязанности, я больше не оставлял Шарлотту, которая, имея большой живот, ожидала родов со дня на день.

Было седьмое или восьмое октября, я подумал поместить Шарлотту в пансион у акушерки Ла Марре, расположенный на одной улице в предместье Сен-Дени. Шарлотта этого хотела. Мы там побывали вместе, она увидела свою комнату, она узнала, как ее будут обслуживать, как она будет есть и сколько я заплачу за ее питание и за роды, и мы направились туда к ночи в тот же день, в фиакре, куда я поместил также чемодан, в котором лежали все ее вещи.

Выезжая с улицы Монморанси, наш фиакр должен был остановиться на четверть часа, чтобы пропустить похоронную процессию какого-то богатого покойника. Шарлотта прикрыла платком глаза и, опустив свою прекрасную голову мне на плечо, сказала, что это глупость, но, несмотря на это, эта встреча, в том состоянии, в котором она находится, дает ей очень дурное предчувствие.

— Не напрягай свою голову, моя дорогая Шарлотта, никакими опасениями; предчувствия — это только тщета, которая может стать чем-то реальным только с помощью суеверия; рожающая женщина — это не больная, и женщина умирает в родах только вследствие какой-то другой болезни. Мы поедем, мой нежный друг, в Мадрид, сразу, как только ты почувствуешь себя хорошо, оставив здесь на вскармливание твое дитя, и я буду счастлив, только когда увижу тебя довольной.

Когда я увидел, что она хорошо размещена, и убедился, что ничего не упущено, я вернулся к себе, и на следующий день я перевез к брату все свое имущество; но пока Шарлотта жила в лечебнице, я поселился у брата только чтобы ночевать. Я приходил к ней в девять часов утра и уходил в час ночи. Тринадцатого октября Шарлотту охватила горячка, которая больше ее не покидала. Семнадцатого она разрешилась мальчиком, в моем присутствии, самым счастливым образом, и утром акушерка, по срочному приказу Шарлоты, отнесла его в церковь, чтобы крестить, именем, которое Шарлотта дала ему сама, написав его собственной рукой. Жак (это мое имя) Шарль (это его) сын Антуана ла Кроче и Шарлотты XXХ (она дала свое настоящее имя). По возвращении из церкви, она потребовала, чтобы м-м Ла Маре отнесла его лично в приют «Найденных детей», завернув ему в пеленки сертификат его крещения и места, где он родился, и у кого. Я тщетно пытался убедить ее оставить мне заботу о нем. Она говорила, что если ребенок жив, не будет ничего легче для его отца, чтобы забрать его из госпиталя, где она его помещает. В тот же день 18 октября акушерка передала мне следующий сертификат, который я сохраняю:

«Мы, Ж. Ватист Дориваль, королевский советник, комиссар в Шатле Парижа, старший исполнитель полиции в квартале Ситэ, свидетельствуем, что по нашему указанию отнесли в „Найденных детей“ ребенка, новорожденного мальчика возрастом в один день, принесенного с улицы Фобур Сен Дени акушеркой Ламарр, завернутого в пеленки, в которых находится сертификат, содержащий, что он был крещенв тот же день в Сен-Лорен под именем Жак Шарль, сын Антуана ла Кроче и Шарлотты XXХ. По случаю чего мы выдали настоящий сертификат в нашем отеле на улице Мармюзет, Ситэ, сегодня, 18 октября 1767 года в семь часов вечера. Дориваль».

Если есть читатель, интересующийся узнать имя матери, я предоставляю ему возможность это сделать. После этого похода, я больше не покидал места у кровати Шарлотты ни днем ни ночью. Горячка, которая ее больше не покидала, несмотря на заботы врача Пети, привела ее к кончине, в моем присутствии, 26 того же месяца, в пять часов утра. Перед тем, как закрыть свои прекрасные глаза, за час до кончины, она дала мне последнее «прости», сама сказав, что оно последнее, и, прежде чем отпустить мою руку, она поднесла ее к своим губам, в присутствии священника, который исповедал ее в полночь. Слезы, которые я лью сейчас, когда описываю это, очевидно, последние, которыми я отдаю дань памяти этому очаровательному созданию, жертве любви и человека, который еще живет и который, кажется, призван плодить несчастных, чтобы следовать своей жестокой судьбе.

Утопая в слезах, я сидел у кровати Шарлотты, ставшей трупом, не слушая акушерку, которая старалась убедить меня спуститься к ней. В полдень я увидел моего брата и его жену, которые не видели меня восемь дней. Видя сцену и мои слезы, они не могли удержать своих. Они вынуждены были оставить меня там. Я там спал, и я вышел оттуда только тогда, когда подняли Шарлоту, чтобы нести ее на кладбище, и получив через два часа следующий сертификат. Вот его копия:

«Извлечено из регистров кладбища церкви С.-Лорен, в Париже 27 октября 1767 года. Шарлота, двадцати семи лет, дочь XXХ, скончавшаяся вчера на улице Фобур С.-Дени этого округа, была похоронена на кладбище этой церкви при содействии трех священников, в присутствии Клода Луи Амбезара, который и подписывается. Сверено с оригиналом и выдано мной, нижеподписавшимся, священником Безомбе». Накануне этого траурного дня мой брат получил несколько писем, которые ему принес почтальон. Я их не распечатывал. В момент, когда я покидал дом доброй акушерки, я их вскрыл, чтобы прочесть, и в первом, которое пришло из Венеции, написанное г-ном Дандоло, я нашел убийственную новость о смерти г-на де Брагаден. Источник моих слез иссяк. Это была весть о смерти человека, который в течение двадцати двух лет занимал место моего отца, живя сам с наибольшей экономией и влезая в долги, чтобы меня содержать. Его богатство было фидеикомисс, он не мог мне ничего оставить. Его мебель, его библиотека должны были быть проданы, чтобы частично удовлетворить кредиторов. Его два друга, которые были также и моими, были бедны. Я мог располагать только их сердцем. Эта ужасная новость сопровождалась обменным письмом на тысячу экю, которое покойный, предвидя свою неминуемую смерть, отправил мне за двадцать четыре часа до того, как отдал душу.

Удрученный, я бросал вызов Фортуне направить мне еще несчастье, которое я мог бы прочувствовать. Я провел три дня, не выходя от моего брата. На четвертый я стал настойчиво общаться с княгиней Любомирской, которая написала королю, своему кузену, письмо, которое должно было его оскорбить, потому что доказывало монарху, что он поддался клевете; но короли не оскорбляются по такому малому поводу; и польский получил в это время от России самое кровное оскорбление. Три сенатора, заключенных по произволу князя Репнина, потому что они говорили как свободные люди в ассамблее Сейма, — это нанесло удар, который должен был сразить сердце Станислава Августа. Княгиня Любомирская держалась вдали от Варшавы более из ненависти, чем от любви, и это была ошибка. Поскольку я уже решил ехать в Мадрид и увидеть и понять этот двор, прежде чем ехать в Португалию, княгиня мне дала письмо к графу д'Аранда, который был тогда очень могуществен, и маркиз де Караччиоли, который был еще в Париже, дал мне три, одно — принцу де ла Католика, послу Неаполя при этом дворе, другое — к герцогу де Лоссада, Великому сомелье короля и его фавориту, и третье — маркизу де Мора Пиньятелли. Четвертого ноября я пошел на концерт в Оранжерейный тупик с запиской, которую дала мне княгиня Любомирская. На середине концерта я слышу позади себя, что называют мое имя и смеются; я поворачиваюсь и вижу, что тот, что говорит обо мне с неприязнью, — большой молодой человек, сидящий между двумя пожилыми людьми. Я его останавливаю, и, взглянув на меня, он продолжает свой вызывающий диалог, и между прочим я слышу, что я стоил ему по крайней мере миллион, который я украл у его покойной тети маркизы д'Юрфэ.

— Вы, — говорю я ему, никто иной, как наглец. Если бы вы были не здесь, я научил бы вас разговаривать пинками в зад.

Говоря это, я встаю и выхожу, видя двух рассудительных людей, удерживающих наглеца. Я сажусь в мою коляску и сижу там, прикрытый пологом, четверть часа, чтобы увидеть, не выйдет ли он, и, не видя его, иду на спектакль на ярмарке, где оказываюсь в ложе с комедианткой Вальвиль. Она говорит мне, что не играет больше в комедии, и что теперь она на содержании у маркиза де Брюмуа. Она настойчиво приглашает меня поужинать с ней. Я благодарю ее и заверяю, что не могу получить это удовольствие, но приду ее повидать, если она даст мне свой адрес. Говоря так, я передаю ей сверток с пятьюдесятью луи, которые я ей должен.

— Что это?

— Деньги, которые ты мне одолжила в Кёнигсберге.

— Здесь не место и не время брать это у тебя. Я соглашаюсь взять их только у себя и без всякой срочности.

Я возвращаю сверток в карман, и она, достав карандаш, записывает адрес и дает его мне. Я был в слишком грустном состоянии, чтобы согласиться на ужин тет-а-тет с этой обаятельной сумасшедшей.

Через день я был за столом вместе с моим братом, невесткой и с русскими, которых он держал в пансионе, чтобы обучать их писать батальные картины, когда мне сказали, что кавалер ордена Св. Людовика находится в прихожей, чтобы сказать мне пару слов. Я иду выслушать его, и, не давая мне времени опомниться, он вручает мне бумагу. Я читаю ее, я вижу подпись «Луи». Этот монарх письмом, которое мне пишет, приказывает покинуть Париж в двадцать четыре часа, и в три недели — пределы его королевства, и в качестве основания заявляет, что такова его воля.

Глава XII

Мой отъезд из Парижа. Мое путешествие в Мадрид. Граф д'Аранда. Принц де ла Католика. Герцог де Лосада. Менгс. Бал. Ла Пишона. Донна Игнасия.

Ладно, месье шевалье (это был Бюшо), я прочел, и я постараюсь доставить это удовольствие монарху возможно скорее. Если же в двадцать четыре часа я, однако, окажусь не в состоянии уехать, Его Величество сможет иметь другое удовольствие сделать со мной, что он захочет.

— Месье, двадцать четыре часа даны вам только ради формальности; распишитесь под приказом, дайте мне квитанцию в получении королевского указа, и вы уедете, когда вам будет удобно. Прошу у вас только вашего слова чести, что вы не пойдете ни на спектакли, ни на публичные променады пешком.

— Хорошо, месье, даю вам слово и благодарю за то, что мы друг друга поняли.

Я провел его в мою комнату и написал ему все, что он хотел, чтобы я написал, и, поскольку он сказал, что был бы рад увидеться с моим братом, с которым знаком, я провел его в залу, где тот был еще за столом, и, попросту, в выражениях приличных и веселых, рассказал там причину этого визита. Мой брат стал хохотать, говоря шевалье Бюшо, что этот приказ не нужен, так как я собираюсь уезжать на этой неделе.

— Тем лучше. Если бы министр это знал, он не стал бы себя утруждать, давая подписать это письмо сегодня утром.

— А известна причина?

— Говорят о предложении выдать удар ногой в зад кое-кому, кто, хотя и молодой, не готов его получать.

— Вы чувствуете, — говорю я ему на это, — что эти слова — всего лишь формальность, такая же, как те двадцать четыре часа, потому что, если бы он вышел, при нем была шпага, с которой он легко мог бы защитить свой зад.

После этого я рассказал ему всю историю, и Бюшо заключил, что я имел все резоны на свете, но что полиция имеет также резон мне помешать, насколько это зависит от нее, ссорам такого рода. Он посоветовал мне пойти завтра утром представиться г-ну де Сартин, который меня знает и будет рад услышать все это из моих уст; но я ему ничего не ответил.

Это было 6 ноября. Я уехал только двадцатого. Я обменял мою коляску с четырьмя колесами на двухколесную одноместную и дал знать всем моим знакомым о той чести, которая была мне оказана получением этого приказа, совершенно воспротивившись доброй воле м-м дю Рюмэн, которая хотела срочно ехать по этому поводу в Версаль и сказала, что уверена, что письмо будет отозвано. Мой паспорт от герцога де Шуазейль на получение почтовых лошадей был от 19, и я его сохраняю до сих пор. Я выехал 20 в одиночку, без слуги, грустный из-за смерти Шарлоты, но спокойный, имея сотню луи в кошельке и обменное письмо на восемь тысяч франков на Бордо. Я пользовался превосходным здоровьем, и мне казалось, что я готов к новым испытаниям. Я направлялся в страну, где мне было нужно проявлять сдержанность в поведении и осмотрительность в разговорах. Кроме того, я потерял все мои источники существования, смерть сделала меня одиночкой; я начинал ощущать себя в среднем возрасте, в котором Фортуна обычно человеком пренебрегает и женщины не играют уже большой роли. Я увидел Вальвиль только накануне отъезда. Я нашел ее богато устроенной и увешанной бриллиантами. Когда я захотел вернуть ей пятьдесят луи, она спросила, есть ли у меня хотя бы тысяча, и когда узнала, что у меня только пятьсот, она брать их не захотела. После этого времени я больше ничего о ней не знаю.

Я обнял моего брата и мою свояченицу в шесть часов, при свете луны, решив ехать всю ночь, чтобы обедать в Орлеане, где хотел увидеть старую знакомую, в Бурге я видел королеву в течение получаса. Я задремал, беспокоясь о том, что меня вот-вот разбудят, говоря, чтобы я оплатил пост; я оказался в Орлеане в семь часов утра. Ох! Моя дорогая Франция, где все в это время шло хорошо, несмотря на королевские указы, на барщину и нищету крестьян, и на своенравие короля и министров, что стало с тобой сегодня? Твой король — народ. Самый грубый, самый безумный, самый необузданный, самый мошеннический, самый непостоянный, самый невежественный из всех народов. Но все вернется, возможно, на свое место прежде, чем я кончу писать эти Мемуары; а пока, Господь захотел меня держать вдали от этой страны, преданной анафеме.

Я велел отвезти себя к Бодэну, когда-то известному танцору, который женился на марсельянке Жоффруа, которую я любил двадцать два года назад и которую видел после в Турине, в Вене, в Париже, но осталось увидеть теперь у нее. Ее вид, ее удивление, ее узнавание, которое пробуждало прежние воспоминания, которое напоминало прежние радости, — были моим спектаклем; мне казалось, что я снова стану тем, кем я был, и моя душа будет радоваться одинаково, слушая рассказы о ее превратностях и рассказывая о своих. Таково было мое намерение, потому что жестокие сожаления меня не терзали; но часто душа объекта, который меня еще занимает, находится в совсем иной ситуации, чем моя.

Бодэн и его жена, ставшая скорее некрасивой, чем старой, сделалась набожной, чтобы соответствовать вкусу своего мужа, который, живя в маленьком имении, которое он купил, приписывал правому воздаянию бога все небольшие несчастья, которые происходили в течение года в его провинции и доставляли ему заботы, при его доходе в пятьдесят экю. Я пообедал с ними постным, потому что это была пятница, и запрет был нерушим. Я коротко рассказал им о своих превратностях, и в конце своего рассказа услышал только рассуждения о неправильности поведения человека, потому что он руководствуется во всем, что он делает, не религией. Они говорили мне, что есть Бог, и у меня есть душа, как будто я этого не знал, и что настало время мне подумать, как они, чтобы отказаться от всех сует этого мира. Бодэн горестно упрекала меня за то, что я оставался около Шарлотты вплоть до ее последнего вздоха, и удивлялась священнику, который мне это позволил, потому что он должен был, по крайней мере, знать, что я не ее отец.

Несмотря на все эти глупости, я не был огорчен, что провел шесть часов с этими добрыми созданиями; я обнял их и выехал в ночь. Я остановился в Шантелу, чтобы увидеть памятник великолепия и вкуса герцога де Шуазейль. Я провел там двадцать четыре часа; человек придворного вида, распоряжающийся там, который меня не знал, и к которому я не принес никакого письма, поселил меня в прекрасной комнате, дал мне поужинать и не присел со мной за стол, пока я настойчиво не попросил его; назавтра, за обедом, он был такой же, он провел меня повсюду и, не спрашивая ни разу, кто я такой, приветствовал как принца. Сложилось впечатление, что не было никаких слуг, когда я садился в свою коляску, чтобы ехать. Это была общая дисциплина, направленная на то, чтобы избавить иностранца от мысли дать хоть один луи. Этот прекрасный замок, который стоил герцогу огромные суммы, ни в чем его не обременил, потому что он остался должен все, чего он ему стоил, но это ему было безразлично. Он был враг понятия «твое и мое»; он не платил никому и не заставлял никого, кто ему был должен, ему платить. Он любил давать. Любитель искусств, друг людей таланта и вкуса, он радовался удовольствию быть им полезным и видеть их возле себя, оказывая в благодарность им услуги. Впрочем, он обладал большим умом в обобщениях и в целом, пренебрегая всем, что было деталями, поскольку был лентяй и боготворил удовольствия. Для всего есть время, — была его любимая аксиома. Это он выставил в смешном свете министров, которые объявили не приемными дни поста; так он заставил их жить одинаково во все дни.

В Пуатье две мадемуазели упрекнули меня, когда увидели, что я намерен в семь часов ехать и спать в Вивонне.

— Очень холодно; дорога не из лучших. Вы не курьер, ужинайте здесь, поверьте нам, мы дадим вам превосходную постель, вы выедете завтра.

— Я должен ехать, но если вы хотите ужинать со мной, я останусь.

— Ох, это вам будет стоить слишком дорого.

— Никогда не слишком дорого. Быстрей, решайте.

— Хорошо, мы будем ужинать с вами.

— Велите же подавать три куверта. Я выезжаю через час.

— Через три, пожалуйста, потому что наш дорогой папа сможет нас обслужить только через два часа.

— В таком случае, я не уезжаю; но вы мне составите компанию на всю ночь.

— Если папа на это согласится, мы этого очень хотим, и мы пойдем сказать, чтобы поставили вашу коляску.

Эти юные проказницы, в согласии с их отцом, выдали мне ужин из самых изысканных, с винами, которых не найдешь лучше. Они держали меня за столом до полуночи, склоняя пить и есть, веселые, болтливые, с милыми шутками всегда под рукой, так что я чувствовал себя очень странно в своей сдержанности. Я мог ее отнести только за счет глубины печали, в которую ввергла мою душу смерть Шарлоты, потому что я стал весел, я отдал в глубине души полную справедливость их прелестям, но не почувствовал в себе эту чувствительность, которая воспламеняет, и которой всю мою жизнь я был столь подвержен. Я себя не узнал.

Отец вошел в мою комнату в полночь с веселым видом, спрашивая, доволен ли я ужином.

— Очень доволен, но много больше — компанией. Ваши дочери обе прелесть.

— Я очень рад. Когда вы снова поедете здесь, они будут есть с вами, но не в тот час, когда все должны идти спать.

Я не знаю, оставил ли бы он их мне, но знаю, что я не сделал ему этого предложения, опасаясь быть пойманным на слове. Я не чувствовал себя ни расположенным, ни способным заставить себя испытать радость, достойную заменить мне благородную Шарлотту. Я пожелал им спокойного сна и, полагаю, что даже не поцеловал бы их, если бы отец не внушил мне оказать им эту честь. Я проделал это с жаром, из чистого самолюбия. Они решили, что оставляют меня охваченным желаниями, и я постарался оставить их в этом заблуждении. Когда я остался один, я увидел, что если я не забуду Шарлотту, я — потерянный человек. Я проспал до девяти часов и сказал служанке, что разводила у меня огонь, заказать кофе на троих и лошадей.

Хорошенькие девицы пришли завтракать со мной, и я поблагодарил их за то, что убедили меня остаться. Я попросил карту, и старшая сказала, что счет круглый. Все идет по луи с головы. Я дал три луи, сказав, что у меня три головы. Я выехал, очень довольный, не сочтя это развлечение слишком дорогим. Мне захотелось проехать там еще разок, но оказии больше не представилось.

Я удлинил свое путешествие на два малых лье, чтобы ехать через Ангулем. Я надеялся встретить там Ноэля, повара короля Пруссии, с которым я ужинал три или четыре раза в Берлине у Руфин; но нашел там только его отца, который очень хорошо меня принял, и у которого я получил необычайный опыт изготовления паштетов. Этот человек с очень убедительным красноречием говорил мне, что он берется отправлять паштеты, что я буду заказывать, по всей Европе, прямо на дом персонам, которые я укажу.

— Как? Даже в Венецию, в Лондон, в Варшаву, в Петербург?

— Всюду; вам надо будет только написать адрес, и чтобы вас убедить, что я не хочу вас обманывать, вы заплатите мне, только когда получите сообщение, что паштеты поступили в руки тех, кому вы хотели их отправить.

Я и отправил, оплатив их, в [3066] Венецию, в Варшаву и в Турин, и получил оттуда благодарности. Этот человек, благодаря этой коммерции, обогатился. Он говорил мне, что отправлял их в Америку. Это были паштеты из молодых куропаток, индюшек, с трюфелями. Они сохранялись, не испортившись, до лета. Через день я прибыл в Бордо, где провел восемь дней. После Парижа, это был первый город Франции. Я уехал оттуда, переведя мои 8 000 на Мадрид обменным письмом на Генуэзца, и через Ланды направился в С.-Жан д'Анжели, где продал мою почтовую коляску. Я направился в Памплону, переехав Пиренеи верхом на муле, в сопровождении другого, который вез мои чемоданы. Эти горы показались мне гораздо значительней, чем Альпы.

В Памплоне возчик Андреа Капелло взялся везти мою персону и мои вещи, и мы направились в Мадрид. Первые двадцать лье меня не утомили, потому что дорога была такая же прекрасная, как во Франции. Это был монумент памяти г-на де Гаж, который после войны в Италии осуществлял управление Наваррой. Он, как мне сказали, велел сделать эту прекрасную дорогу за свой счет. Этот знаменитый генерал, который двадцать четыре года до того велел меня арестовать, нашел таким образом верный способ достичь бессмертия и его заслужить. Как великий военный он заслужил лавры только как известный истребитель рода людского, но эта прекрасная дорога сделала его благодетелем. Его слава была непрерывна и крепка. Но после такой хорошей дороги, я не могу сказать, что пошла плохая, потому что не нашел больше никакой. Подъемы, спуски, неравные, каменистые, где не видно ни малейших признаков, что экипажи следуют туда, куда надо. Такова повсюду Старая Кастилия. Не предполагается, что путешественники, любящие удобство, вздумают следовать на Мадрид этим путем, так что я не был удивлен, встретив там лишь дурные жилища, пригодные для погонщиков мулов, устраивающихся вместе со своими мулами. Сеньор Андреа заботился о том, чтобы выбирать для меня места более жилые и, обеспечив всем необходимым своих мулов, он отправлялся искать что-нибудь съестное для меня по деревне. Хозяин нищенского дома, где мы останавливались, не беспокоился; он показывал мне комнату и говорил, что я могу спать там, и печку, которую предоставлял мне возможность разжигать, самому находя для нее дрова, и готовить то, что я хочу есть, не занимаясь даже тем, чтобы объяснить, где я могу купить это за свои деньги. Утром, при отъезде, я платил ему то немногое, что он просил за жилье, и маленькую монету за беспокойство (pezzetta por el ruido). Он курил зигаро, и его бедность была ему заменой богатства, лишь бы иностранец не мог сказать, проезжая, что он сделал хоть малейшее движение, чтобы ему услужить. То, что производит такое, — это лень, смешанная с гордостью: это Кастилец, он не должен унижаться до того, чтобы служить гаваччо — это название, которое испанская нация присваивает иностранцу. Это слово гаваччо — намного более оскорбительное, чем собака, которое дают нам турки, и чем Френч-дог (французская собака), которое английский народ дает любому иностранцу. Разумеется, знать и люди воспитанные, за счет путешествий или по воспитанию, так не думают. Иностранец, располагающий хорошими адресами и хорошо себя ведущий, найдет разумных людей и в Англии, как в Испании или в Турции.

Вторую ночь я спал в Агреда. Ему было дано имя города. Это чудо убожества и тоски. Это место, где человек, не занятый делом, должен стать безумным, мрачным, визионером. Это здесь сестра Мария д'Агреда сошла с ума на описании жизни Святой Девы, надиктованном ею самой. Мне дали почитать ее творение в Пьомби, и читатель может вспомнить, что мечтания этой визионерки чуть не заставили меня потерять рассудок. Мы делали десять лье в день. Я увидел, что передо мной движутся десять или двенадцать капуцинов, которые идут более медленным шагом, чем мулы, запряженные в мою коляску. Мы минуем их, я смотрю на них и вижу, что это не капуцины, а женщины разных возрастов.

— Что это такое? — спрашиваю я у сеньора Андреа, — Эти женщины безумные?

— Отнюдь нет; они носят одежду капуцинов по обету, и я уверен, что ни на одной из них нет рубашки.

Тем более, что рубашки в Испании очень редки; но идея носить одежду капуцина, чтобы больше угодить Создателю, показалась мне в высшей степени странной.

Вот приключение, которое меня позабавило.

На посту, расположенном недалеко от Мадрида, у меня спросили мой паспорт, я его даю и слезаю, чтобы размяться. Я вижу начальника из бюро, недовольного иностранным священником, который хочет ехать вперед, направляясь в Мадрид, и у которого нет паспорта для въезда в столицу. Он показывает тот, с которым он был в Бильбао, и начальника бюро это не удовлетворяет. Этот священник был сицилиец, его всячески изводили; он меня заинтересовал, я спросил у него, почему он допустил такую оплошность, и он ответил, что не думал, что необходим паспорт, чтобы путешествовать по Испании, если он уже здесь.

— Я хочу ехать в Мадрид, — говорит он мне, — где надеюсь попасть к гранду в качестве исповедника. У меня есть письмо от него.

— Покажите ваше письмо, и наверняка вас пропустят.

— Вы правы.

Он достает из портфеля письмо, которое не запечатано, он показывает его начальнику, который его разворачивает, смотрит подпись и издает крик, читая имя Скилласа.

— Как? Месье аббат, вы направляетесь в Мадрид, рекомендованные Скилласом, и вы смеете показывать письмо?

Служащие, сбиры, что там находятся, услышав, что аббат имеет только рекомендацию этого министра, который является объектом ненависти всей нации, и которого побили бы камнями, если бы король не дал ему ускользнуть, поднимают свои дубинки и начинают колотить несчастного аббата, который совершенно не ожидал столь грустного эффекта рекомендательного письма человека, на которого он возлагал надежды устроить свою судьбу.

Этот г-н де Скиллас был отправлен королем послом в Венецию, где умер очень старым. Этот человек был создан, чтобы быть ненавидимым всеми подданными короля, у которого он захотел быть министром финансов, поскольку, желая увеличить доходы, он был безжалостен в извлечении налогов.

Дверь комнаты, которую мне дал хозяин гостиницы, имела засов снаружи и ничего, чтобы я смог запереться изнутри, когда я пошел спать; дверь открывалась и закрывалась только с помощью защелки. Я не сказал ничего в первую и во вторую ночь, но на третью сказал своему возчику, что не намерен это терпеть. Он ответил мне, что я должен терпеть это в Испании, потому что Святая Инквизиция должна всегда иметь возможность увидеть, что могут делать иностранцы ночью в комнате, эти иностранцы не должны иметь возможность запираться.

— К чему ваша проклятая Инквизиция может испытывать любопытство?

— Ко всему. Увидеть, что вы едите скоромное в постный день. Видеть, что в комнате находится несколько персон обоего пола, спят ли женщины одни или с мужчинами, и знать, являются ли те, кто спит с мужчинами, их законными женами и чтобы иметь возможность отвести их в тюрьму, если брачные сертификаты не засвидетельствованы надлежащим образом. Святая Инквизиция, сеньор дон Хаиме, всегда на чеку в нашей стране для нашего вечного спасения.

Когда мы встречали священника, который нес святое причастие умирающему, сеньор Андреа останавливался и говорил мне непререкаемым тоном, чтобы я сошел с коляски и преклонил колени, даже в грязь, если она была; следовало подчиниться. Тогда возникло большое дело, связанное с религией, в Обеих Кастилиях, относящееся к штанам без поднимаемых отворотов. Отводили в тюрьму тех, кто их носил, и наказывали портных, но, несмотря на это, люди упорно продолжали сопротивляться, и священники и монахи напрасно надрывались на своих кафедрах в поношениях против этой непристойности. Ожидалась революция, которая заставила бы смеяться всю Европу; но, к счастью, дело закончилось без пролития крови. Был издан эдикт, который распечатали и развесили на дверях всех церквей. В нем было сказано, что позволено носить штаны, скроенные подобным образом, только палачу. Мода после этого пала, потому что никто не хотел ни быть принятым за палача, ни пользоваться такой привилегией.

Начиная мало помалу понимать нацию, среди которой я собирался жить, я прибыл в Гвадалахару, в Алькалу и в Мадрид. Гвадалахара и Алькала! Что за слова, эти имена, в которых слышится только гласная «А»? Это как язык мавров, для которых Испания была родиной в течение нескольких веков, оставив там большое количество слов. Все знают, что арабский язык насыщен звуком «А». Ученые резонеры отсюда делают неопровержимый вывод, что арабский должен быть самым древним из языков, поскольку «А» — самая легко произносимая из всех гласных, потому что она самая естественная. Не следует поэтому рассматривать как варварские в прекрасном испанском языке произношения, где не встречается других гласных: ала, ашала, Аранда, Альмада, Акара, бакала, Агапа, Аграда, Агракарамба, Алава, Аламата, Альбадара, Алькантара, Алькарац, Алькавала и тысяча других, которые создают эффект отнесения кастильского языка к самому богатому из всех языков, богатству, которое, как читатель хорошо понимает, может состоять только в наличии синонимов, потому что если легко вообразить слова, то трудно найти новые качества и невозможно создать новые вещи. Поскольку этого нет, испанский язык есть бесспорно один из самых прекрасных во вселенной, звонкий, энергичный, величавый, в котором произносятся слова ore rotundo[43], приспособленный к гармонии самой изысканной поэзии и который стал бы равен итальянскому по отношению к музыке, если бы не было трех букв — все гортанные, которые портят в нем нежность, вопреки тому, что испанцы, которые, естественно, придерживаются противоположного мнения, могли бы сказать. Пусть говорят; quisquis amat ranam ranam putat esse Dianam[44]. Его тон, однако, для ушей непредубежденных кажется более императивным, чем все другие языки.

При входе в ворота Алькала меня осмотрели служащие, обратив внимание на книги, и были недовольны, найдя только «Илиаду» на греческом. Ее у меня попросили и принесли три дня спустя на улицу Креста в кафе, где я поселился, вопреки сеньору Андрэ, который хотел отвести меня в другое место. Некий мужчина дал мне этот адрес в Бордо. Церемония, которую мне устроили в воротах Алькала, меня весьма огорчила. Служащий попросил у меня понюшку табаку, я ее ему дал: это был тертый табак.

— Сеньор, этот табак запрещен в Испании. И говоря эти слова, он выбросил мой табак в грязь и вернул мне табакерку пустой.

Нигде нет столько строгостей относительно табака, как в Испании, где между тем контрабанда процветает более, чем в других местах. Шпионы табачных плантаций, странным образом поощряемые королем, повсюду внимательно стараются обнаружить тех, кто использует иностранный в своих табакерках, и когда они его обнаруживают, они очень дорого заставляют платить за эту дерзость. Это отсутствие лицензии разрешают только иностранным послам; король это знает и должен это терпеть; но он не терпит, когда этим пользуются в его присутствии. Что касается его, он сует в свой большой нос большую порцию своего испанского табака утром, вставая с постели, и больше не делает этого за весь день. Испанский табак превосходен, когда он чистый, но он редок. При моем приезде было невозможно найти хороший. Тот, что был при покойной королеве, был весь уже распродан, я был вынужден три или четыре недели оставаться без понюшки табаку, если только не делал визита к толстому принцу де ла Католика, который, в виде знака особого ко мне расположения, принимал меня после первого раза сидя на стульчаке, на котором он проводил все утро и куда помещался в течение дня, когда, оставаясь один, писал свои депеши. Испанцы, однако, предпочитают табак, молотый по-своему, как и многие из нас предпочитают испанский. Все, что нравится мужчине, — здесь запрещено. Способ исполнять свой долг для некоторых умов состоит в том, чтобы запрещать; но законодательство здесь ни в коей мере не философическое.

Поселился я неплохо, и мне не хватало только огня; холод здесь сухой и колючий, более, чем в Париже, несмотря на то, что Мадрид расположен на сороковом градусе широты. Причина в том, что Мадрид — самый высоко расположенный город Европы. Те, кто прибывает туда из какого-нибудь приморского города, незаметно поднимаются на высоту, полагаю в тысячу туазов. Город, кроме того, окружен вдали горами, а вблизи — холмами, что приводит к тому, что здесь бывают пронзительные ветры. Воздух Мадрида плох для всех иностранцев, потому что чист и тонок; он хорош только для испанцев, которые все худы, щуплы, зябки до такой степени, что когда дует малейший ветерок, даже в августе, они ходят, закутанные до глаз в широкие полотняные накидки. Умы мужчин в этой стране ограничены бесконечным числом предрассудков, у женщин же, по большей части, достаточно свободны; и те и другие подвержены страстям и желаниям, таким же живым, как воздух, которым они дышат. Они все враждебно относятся к иностранцам и неспособны говорить с ними здраво и дружелюбно, потому что их неприязнь проистекает из врожденной злобности; добавьте к этой злобности неприязнь, которая, очевидно, исходит из того, что иностранец — не испанец! Женщины, которые понимают несправедливость этой ненависти и неприязни, вознаграждают нас своей любовью, но с великой осмотрительностью, потому что испанец, ревнивый по натуре, желает быть таким и по здравому рассуждению. Он связывает понятие чести с малейшим уклонением женщины, которая ему принадлежит; так он маскирует низость души вуалью респектабельности, которой окутывает святыни чести и религии. До крайности суеверный, он неисправим, потому что не знает жизни. Галантность в этой стране может проявляться только тайно, потому что она тяготеет к радостям, которые все не на поверхности, и которые, впрочем, все запрещены. Отсюда секреты, интриги и страдания души, которая разрывается между долгом, налагаемым религией, и страстями, которые с ним борются. Мужчины в этой стране скорее некрасивы, чем красивы; но женщины очень хороши, сгорают от желаний и всегда готовы протянуть руку навстречу попытке, стараясь обмануть тех, кто их окружает, стараясь выследить измену. Храбрый любовник, готовый смело выступить и бросить вызов риску, — вот кого они предпочитают всем прочим, застенчивым, уважительным и осторожным. Они хотели бы удержать его с помощью искусства кокетства, но в глубине души этим пренебрегают. На прогулках, в церкви и на спектаклях они говорят глазами, с кем хотят, владея в совершенстве этим языком соблазнения; мужчина, услышав его, улучив момент и получив предпочтение, уверен, что будет счастлив; он не должен ожидать ни малейшего сопротивления; если он упустит момент и не воспользуется им, другого ему не представится.

Поскольку мне была нужна достаточно теплая комната, а от жаровни мне было плохо, вытяжной трубы же там не было, я попросил печку; с большими трудностями я нашел умельца, который под моим руководством соорудил такую из жести, с длинной трубой, выходящей в одно из моих окон, чтобы не пришлось делать другую, еще более длинную, выходящую на крышу дома. Искусник, гордый своим достижением, заставил меня весьма дорого оплатить свой шедевр. В первые дни, пока моя печка не была готова, меня научили, куда мне пойти погреться часок до полудня и оставаться там до времени обеда; это была площадь, называемая Ворота Солнца; это не были ворота, но место так называлось, потому что там благотворная звезда, не жалея своих богатств, рассылала тепло своих лучей на всех тех, кто выходил там прогуляться, чтобы согреться, и насладиться таким образом их действием. Там я видел большое число бомонда, в виде мужчин, прогуливающихся либо в одиночку, быстрым шагом, либо медленно, болтающих с друзьями; но такой очаг не был в моем вкусе. Нуждаясь в слуге, который говорил бы по-французски, мне пришлось преодолеть трудности, пока я, наконец, не нашел одного, но очень задорого, потому что это был тот, кого в Мадриде называют паж; я не мог ни заставить его подниматься сзади моей коляски, ни носить за мной какие-то пакеты, ни светить мне ночью с фонарем или факелом в руке. Это был мужчина тридцати лет, с физиономией, какой не найти уродливей. В качестве пажа он такой был более удобен в своем деле, чем если бы был красив, потому что не вызывал у мужей тех дам, которым служил, страха, что они в него влюбятся. Женщина определенного уровня не смеет в Мадриде выехать в коляске, если не сопровождается так называемым пажом, который помещается перед ней и нужен только для того, чтобы быть при ней шпионом. Такого плута труднее совратить, чем дуэнью, тирана по своему положению для девицы, которую она охраняет. Именно такого негодяя я и вынужден был взять на службу, из-за трудности найти кого-либо другого.

Я занес все мои письма, начиная с того, которым княгиня Любомирская представляла меня графу д'Аранда. Этот граф был тогда в Мадриде более могуществен, чем сам король. Это он заставил выехать в один день всех иезуитов по всей Испании, у него достало силы запретить широкополые шляпы и плащи до пят; он был президентом Совета Кастилии, он был всемогущ, он выходил только в сопровождении личной гвардии короля, который усаживал его есть всегда за свой стол. Он был как бы высшим разумом нации, но со мной он ошибался. Человек глубокого ума, большой политик, решительный, бесстрашный, здравомыслящий, большой эпикуреец, соблюдающий условности, делающий в своем доме все то, что запрещал делать другим и не обращающий внимания на то, что кругом говорят. Этот сеньор, довольно некрасивый, косоглазый до безобразия, принял меня довольно холодно.

— Что вы собираетесь делать в Испании?

— Повышать свое образование, наблюдая нравы достойной нации, которую я не знал, и в то же время использовать мои слабые таланты, если смогу оказаться полезен правительству.

— Чтобы жить здесь хорошо и спокойно, вы не нуждаетесь во мне, потому что пока вы сообразуетесь с законами полиции города, никто не затронет ваш покой. Что же касается той части, где вы предполагаете использовать свои таланты для устройства своей судьбы, обращайтесь к послу вашей республики; он вас вызовет, и вы сможете с ним познакомиться.

— Посол Венеции не сделает мне ничего дурного, но и тем более не сделает доброго, потому что я в немилости у Государственных Инквизиторов. Я уверен, что он меня не примет.

— В таком случае вам не на что надеяться при дворе, потому что король сразу спросит о вас у посла. Если посол вас не представит, я советую вам думать только о развлечениях.

Я иду к послу Неаполя, и он говорит мне то же самое; маркиз де Морас, самый любезный из испанцев, думает так же. Герцог де Лосада, Великий сомелье Е.В.К. и его фаворит, сожалея, что не может умолчать, несмотря на свою добрую волю, советует мне попытаться проникнуть в дом посла Венеции и использовать для этого все средства, чтобы добиться его поддержки, несмотря на немилость ко мне, которую он может скрыть, не зная ее причины. Я решился последовать разумному совету старика и, в соответствии с этим, написал сильное письмо в Венецию г-ну Дандоло, в котором просил у него рекомендательного письма к послу, которое бы обязало его поддержать меня при дворе, вопреки Государственным Инквизиторам. Мое письмо было написано таким образом, что оказывалось допустимо и для самих Государственных Инквизиторов, и должно было произвести хороший эффект.

Написав это письмо, я направился в резиденцию посла Венеции и представился г-ну Гаспару Содерини, секретарю посольства, человеку умному, осторожному и порядочному, который, однако, несмотря на это осмелился сказать мне, что он удивлен тем, что я имею дерзость явиться в дом посла.

— Я представляюсь, месье, чтобы не упрекнуть себя в дальнейшем за то, что я не представился, потому что я не сделал ничего такого, чтобы вообразить себе, что я этого недостоин. Я бы ощутил себя более уверенным, оставаясь в Мадриде и по крайней мере раз представившись здесь, чем если бы никогда не представлялся. В ожидании дальнейшего я доволен, что сделал этот демарш, который я рассматриваю как свой долг, и я уйду недовольный и разочарованный, если посол, думая, как вы, воспримет это как дерзость, в то время как это всего лишь акт уважения с моей стороны. Впрочем, если посол полагает, что не должен оказать мне честь меня принять по причине частной ссоры, что происходит между мной и Государственными Инквизиторами, истоков которой он не может знать, позвольте мне выразить удивление, потому что он здесь не посол Государственных Инквизиторов, но Республики, которой я являюсь подданным, потому что я предлагаю ему сказать мне, каково может быть это преступление, совершенное мной, что может выставить меня как недостойного. Я полагаю, что если мой долг — уважать в после образ и представление моего принца (имеется в виду дож.), его долг перед ним — прикрывать меня его защитой.

Содерини покраснел при этом рассуждении, которое представляло слишком ясно очевидные истины. Он спросил, почему я не напишу послу все то, что собираюсь ему сказать.

— Я не мог ему написать все это, прежде чем узнать, примет ли он меня или нет; я напишу ему теперь, что могу судить, что его образ мыслей совпадает с вашим.

— Я не знаю, думает ли Е.П. как я, и, несмотря на то, что я вам сказал, может статься, что мой образ мыслей вам неприемлем, но пока пишите ему, и, может быть, вас выслушают.

Возвратившись к себе, я написал Е.П. в тот же день все то, что устно изложил секретарю посольства, и назавтра мне объявили о приходе графа Мануччи. Я вижу красивого мальчика, который представляется мне наилучшим образом. Он говорит мне, что живет у посла, который, прочитав мое письмо, направил его, чтобы сказать мне, что, имея основания не принимать меня открыто, он будет рад поддержать меня частным образом, так как он меня знает и уважает. Этот молодой человек Мануччи сказал мне, что он венецианец, что он знает мою репутацию, слышав обо мне сотню раз от отца и матери, оплакивавших мою судьбу. Я понял, наконец, что молодой Мануччи, стоящий передо мной, — сын того самого Жана-Батиста Мануччи, который служил шпионом Государственных Инквизиторов и посадил меня в Пьомби, тот самый, что забрал у меня книги по магии, которые и были непосредственно тем составом преступления, которое было вменено мне, без всякого иного рассмотрения, как основание для того ужасного обвинения, по которому я был заключен в тюрьму. Я ему ничего этого не сказал, но понял, что это он самый; я знал его мать, которая была дочерью слуги дома Лоредан, и его отца, который, как я уже сказал в истории моего заключения в Пьомби, был бедный исполнитель распоряжений. Я спросил его, называют ли его у посла графом, и он сказал, что да, потому что он таковым действительно является, согласно диплому, который получил от палатина-Выборщика. Он доверчиво рассказал мне правду обо всем, и, поскольку он знал, что порочные наклонности посла Мочениго мне известны, ему не составило труда сообщить мне, смеясь, что он является его противоестественной любовницей. Он заверил меня, что сделает для меня все, что будет от него зависеть, и это было все, чего я мог бы желать, потому что такой Алексис был как раз тем, кто может получить все, чего он хочет, от своего Коридона. Мы обнялись, и он ушел, сказав, что ждет меня после обеда во дворце на Calle Ancha, чтобы выпить кофе в его комнате, куда наверняка придет посол, когда он ему скажет, что я там.

Я пришел туда, и посол оказал мне любезный прием, говоря со мной весьма сочувственно и указывая на затруднение, в котором он оказался, не осмеливаясь принять меня публично, потому что это правда, что он смог бы все, даже ввести меня ко двору, не будучи скомпрометированным, потому что, в общем, он не обязан ничего знать о том, что Государственные Инквизиторы предприняли на мой счет; но он опасается заиметь при этом себе врагов. Я ответил ему, что надеюсь получить вскоре письмо кое от кого, который скажет ему от лица самих Государственных Инквизиторов, что он смело может мне покровительствовать, и он ответил, что в этом случае он представит меня всем министрам.

Этот посол был тот самый Мочениго, который позднее заставил столько о себе говорить в Париже из-за своей несчастной склонности к педерастии, и который затем был осужден Советом Десяти и провел семь лет в цитадели Брешии и захотел покинуть Венецию, оказавшись в Вене, куда он был выбран послом, не имея до этого разрешения на выезд от Государственного кабинета. Императрица Мария-Терезия известила, что не желает иметь такого человека в своей столице, и в Венеции не стали слушать оснований от выбранного, и когда он совершил ошибку, захотев уехать самовольно, это дало Сенату основание выбрать другого посла на его место, который имел те же вкусы, что и Мочениго, но ограничивался женщинами.

В Мадриде он был любим, несмотря на то, что говорили, что он гомосексуалист, и что его часто видели прогуливающимся по улицам Мадрида в коляске вместе со своим миньоном. Я посмеялся над испанским грандом, который сказал мне на балу, что известно, что Мануччи служит женой г-ну послу; он не знал, что женой был сам посол, для которого Мануччи был мужем. Таков же был и вкус Фридриха I, короля Пруссии, и почти всех древних, кого называли гермафродитами, чтобы обозначить их двойную страсть. Мочениго, однако, общался с Мануччи с большой осторожностью и не сажал с собой обедать, когда давал большие приемы.

Я сделал два или три визита художнику Менгсу, который, с большим жалованьем, был в течение шести лет на службе у Е.Кат. В., и он дал мне два прекрасных обеда со своими друзьями. Его жена и вся его семья были в Риме, он жил один, со своими слугами, поселившись в прекрасном доме, принадлежащем королю, и был знаком со всеми, потому что разговаривал с Е.В., когда вздумается. Я познакомился у него с архитектором Сабатини, человеком талантливым, которого король пригласил из Неаполя, чтобы он сделал Мадрид удобным, поскольку до его приезда это был город самый грязный и самый зловонный в мире. Сабатини сделал стоки и подземные коммуникации и заставил сделать уборные в четырнадцати тысячах домов. Он разбогател. Он женился по доверенности на дочери Ванвителли, другого архитектора, из Неаполя, которую он никогда не видел. Она прибыла в Мадрид в одно время со мной. Это была красавица восемнадцати лет, которая, едва увидев своего супруга, вздумала сказать, что никогда не согласится стать его женой. Он был немолод и некрасив. Эта юная девица решила, однако, переварить пилюлю, когда он сказал ей, что у нее есть выбор только между ним и монастырем. После она не имела случая раскаяться, потому что нашла в своем супруге богатого мужа, нежного и любезного, который предоставил ей полную пристойную свободу, которую она могла пожелать. Я часто бывал в их доме, сгорая по ней и тихо вздыхая[45], поскольку, кроме того, что рана, которую нанесла моему сердцу Шарлота, еще не затянулась, я начинал терять свою храбрость, видя, что женщины уже не оказывают мне того приема, который оказывали раньше.

Я стал часто посещать театр, который был в ста шагах от дома, где я жил, и балы-маскарады, которые завел в Мадриде граф д'Аранда в зале, наскоро сооруженном, которые называли Los scannos del PeraL. Испанская комедия была полна несуразностей, но не вызывала у меня отвращения. Я посмотрел «сакраментальные акты»[46], которые некоторое время спустя были в Мадриде запрещены, и отметил недостойное бесстыдство полиции в том, как построены были ложи, называемые apposientos. Вместо того, чтобы иметь впереди барьеры, которые не позволяли тем, кто находится в партере, видеть ноги мужчин и юбки женщин, все эти ложи были прозрачны, имея, вместо заграждений, только две колонны, поддерживающие потолок. Монах-методист, сидевший рядом со мной, сказал мне благочестиво, что этот порядок очень разумен, и удивился, что в Италии так не заведено.

— Что вы находите в этом удивительного?

— Это удивительно, так как дама и месье, будучи уверены, что те, кто находится в партере, не видят их рук, могут найти им дурное применение.

— Какое применение?

— Боже меня сохрани. Дама смогла бы пожимать руку месье.

Вдоволь посмеявшись и узнав, что такое пожимать руку, я сказал ему, что итальянцы и французы не засоряют себе голову подобными соображениями. В большой отапливаемой ложе, расположенной напротив театра, находились los padres Инквизиции, чтобы наблюдать за правильностью нравов зрителей и актеров. Внезапно я услышал, как часовой, стоящий в дверях партера, вскричал громким голосом: dios (Боже). При этом крике я увидел, как зрители, мужчины и женщины, и актеры, находящиеся на сцене, прервали свои роли, чтобы броситься на колени, и оставались так до тех пор, пока не услышали колокол, звонящий на улице. Звон этого колокола означал, что проходит священник, несущий предсмертное причастие больному. Испанцы наставлены таким образом, чтобы во всем не терять из виду религии. Нет ни одной куртизанки, которая, находясь со своим любовником и будучи охвачена любовным желанием, решилась бы отдаться, не прикрыв сначала платком распятие и повернув к стене картины с изображениями каких-либо святых. Тот, кто над этим смеется, мужчина, который назовет эту церемонию абсурдной и суеверной, будет сочтен атеистом, и куртизанка, может быть, пойдет на него донести.

Любой мужчина в Мадриде, который пойдет в гостиницу с женщиной, чтобы заказать обед в отдельной комнате, будет сразу обслужен, но главный лакей гостиницы останется там присутствовать до конца обеда, чтобы иметь возможность затем поклясться, что эти две персоны не делали в этой комнате ничего другого, кроме как ели и пили… Несмотря на все эти запреты и даже благодаря им, разврат в Мадриде процветает. Мужчины и женщины вместе только и думают о том, чтобы сделать напрасным весь этот надзор. У всех женщин есть болезнь, которую они называют «белые цветы», но неосторожные, которые ее подхватили, замечают через двадцать четыре часа, что они побелели. Этот недостаток у женщин всеобщий, и меня заверили, что даже монашки ему подвержены, не провинившись никоим образом перед своим божественным супругом.

Бал-маскарад стал моим главным развлечением. Первый раз, когда я пошел туда один, в домино, чтобы увидеть, что это такое, это стоило мне только один дублон; но все следующие разы стоило мне четыре. Это произошло из-за беседы, которая случилась у меня с маской в домино, которой могло быть шестьдесят лет, и которая села рядом со мной в бальной зале, где ужинали. Заметив, что я иностранец, по затруднению, с которым я объяснялся с мужчиной, который меня обслуживал, он спросил у меня, куда я девал свою маску-женщину.

— У меня нет женщины, я пришел один, чтобы посмотреть на это очаровательное мероприятие, где царствуют удовольствие и прекрасный порядок, который я не ожидал найти здесь, в Мадриде.

— Очень хорошо; но чтобы наслаждаться этим прекрасным спектаклем, следует приходить в компании, потому что вы кажетесь созданы для того, чтобы наслаждаться танцем, а будучи одиноким, вы не можете танцевать, потому что всякая дама, которую вы здесь видите, имеет своего parejo (партнера), который не позволит ей танцевать с другим.

— В таком случае я не смогу никогда здесь танцевать, потому что я не знаю в этом городе ни одной женщины, которую мог бы пригласить прийти на бал вместе со мной.

— Вы, как иностранец, могли бы обеспечить себе компанию женщины или девушки с гораздо большей легкостью, чем мадридский испанец. В новой системе жизни и свобод, автором которых является граф д'Аранда, этот бал, что вы видите, стал страстью всех женщин и девушек Мадрида. Вы видите здесь танцующими почти две сотни танцорок, не считая тех, что сидят в ложах, и наверняка есть четыре тысячи девиц, которые не имеют любовника, который хотел бы или смог их отвести сюда, которые остаются дома в слезах, потому что запрещено, как вы знаете, любой женщине приходить сюда одной. Итак, я уверен, что, если вы назоветесь и скажете, где вы живете, ни одна мать и отец не наберутся смелости вам отказать в своей дочери, если вы представитесь, чтобы попросить у них чести отвести ее на бал, направив ей домино, маску, перчатки и заехав за ней на коляске, на которой, разумеется, вы беретесь проводить ее домой.

— А если они откажут?

— Вы сделаете реверанс и уйдете, и отец и мать девушки останутся очень огорчены тем, что вам отказали, потому что дочь будет плакать, заболеет и отправится в кровать, ругаясь и проклиная тиранию и призывая Бога в свидетели, что она вас в жизни никогда не видела, и что нет ничего более невинного, чем ваш поступок.

Это рассуждение, совершенно для меня новое, которое выглядело очень здравым и которое меня весьма развеселило, потому что, по-видимому, сулило мне некое редкое приключение, к которым я еще сохранял интерес, и заставило даже меня задать несколько вопросов маске, которая меня так вразумила, хорошо говоря со мною по-итальянски. Я его поблагодарил, я пообещал ему принять к исполнению прекрасный урок, что он мне дал, и дать ему отчет об успехе и о той благодарности, которую я буду к нему испытывать, потому что я собираюсь испытать, какой из красавиц Мадрида я смогу бросить мой платок. Он ответил, что будет очарован все узнать, и что я найду его каждую ночь бала в той ложе, к которой он меня сейчас отведет, чтобы представить даме, которая там находится, и которая там будет и во все следующие ночи. Проникнувшись уважением к такой вежливости, я назвал ему свое имя, оплатил свой ужин, как гласил плакат, последовал за ним, и мы пошли в ложу, где находились две женщины и один мужчина в возрасте; он представил меня как иностранца из своих знакомых; это было очень хорошо, говорили по-французски, говорили об этом прекрасном бале, я высказывал свое мнение, свои замечания в достаточно хорошем духе, так что они нравились маленькой компании; одна из двух дам, носившая еще следы большой красоты, спросила у меня, каковы те тертулии (собрания), на которых я бываю, и когда услышала, что я обычно никуда не хожу, пригласила меня приходить к ней, сказав, что ее зовут Пишона, и что все знают, где она живет. Я пообещал ей быть.

Большой спектакль, который меня порадовал, произошел к концу бала, когда под звуки оркестра, после общего рукоплескания, начался танец двое-на-двое, подобного которому я никогда не видел, ни более безумного, ни более интересного. Это был фанданго, идею которого я полагал, что знаю, и очень простой, но сильно ошибался. Я видел, как его танцуют в Италии и во Франции, в театре, где танцоры не исполняют никаких национальных жестов, которые делают этот танец действительно полным соблазна. Я не берусь дать его описание. Каждый из танцоров танцует со своей парой лицом к лицу, исполняя всего три па, стуча в кастаньеты, которые держит между пальцами, и сопровождая гармонию позами, чувственней которых нельзя себе вообразить. Позы мужчины зрительно обозначают действия счастливой любви, позы женщины — согласие, восторг, экстаз. Мне показалось, что любая женщина не сможет отказать мужчине, с которым станцевала фанданго. Удовольствие, которое я испытывал, глядя на танец, заставляло меня издавать крики; человек в маске, который меня туда привел, сказал, что для того, чтобы понять по настоящему идею этого танца, следует видеть его исполненным гитанами с мужчиной, который также превосходно танцует. Я спросил, не считает ли нужным Инквизиция выступить против этого танца, который зажигает душу, и мне ответили, что он был абсолютно запрещен, и его бы не смели танцевать, если бы граф д'Аранда не дал разрешение. Мне сказали, что если бы ему вздумалось не давать разрешения, весь бы народ уходил с бала недовольный, но теперь, когда разрешение получено, все его восхваляют.

На следующий день я приказал моему бесславному пажу идти найти мне испанца, которому я буду платить, чтобы он научил меня танцевать фанданго, и он привел мне комедианта, которого я оставил, чтобы давал мне уроки испанского языка, но этот молодой человек настолько хорошо обучил меня в три дня движениям этого танца, что, по мнению самих испанцев, в Мадриде нет никого, кто мог бы попытаться станцевать его лучше меня.

Три дня спустя был бал, и я захотел оказать честь уроку, который мне преподал человек в маске. Я не хотел ни публичную куртизанку, ни замужнюю женщину. Я не мог тем более подумать о какой-нибудь богатой или знатной особе, которая мне бы отказала и сочла бы меня странным. Это был день Св. Антония, того, кого называют великим Св. Антонием, которого изображают со свиньей; я проходил мимо церкви Соледад и зашел внутрь, чтобы присутствовать на мессе, думая все время о том, чтобы найти себе pareja (партнершу) на завтрашний день, который был среда. Я вижу крупную девушку, которая выходит из исповедальни, красивая, с сокрушенным видом, опустив глаза. Она идет и опускается на колени посреди церкви, прямо на землю, так делают, потому что так принято в Испании. Представив себе, что она должна танцевать фанданго как ангел, я останавливаю свой выбор на ней для своего дебюта. Чтобы узнать, где она живет, я думаю следовать за ней, она не выглядит ни богатой, ни знатной, ни шлюхой. В конце мессы патер раздал причастие, я увидел, что она поднимается, идет к алтарю, принимает благословение, затем отступает, чтобы закончить свои молитвы. Я сохраняю терпение дождаться окончания второй мессы. Она выходит, сопровождаемая другой, я следую за ними довольно далеко; в конце улицы та, на которую я не обратил никакого внимания, оставляет ее и поднимается к себе, моя же возвращается обратно на двадцать шагов, входит на другую улицу, затем в дом, в котором есть только один этаж. Я не могу ошибиться, я вижу название улицы — Десиньяно, иду прогуляться полчаса, чтобы не создалось впечатление, что я следовал за ней. Весьма готовый получить отказ и реверанс в ответ, направляясь, как меня научил человек в маске, я поднимаюсь, звоню в единственную дверь, которую вижу, меня спрашивают, кто там, я отвечаю — человек с миром, это проходное слово в Мадриде, которым пособники Инквизиции, что заставляет всех дрожать, никогда не отвечают. Мне открывают, и я вижу мужчину, женщину, девушку, за которой я следил, и другую, некрасивую.

Говоря очень плохо по-испански, но достаточно, чтобы быть понятым, шляпу — вниз, вид серьезный и уважительный, даже не глядя на прекрасную богомолку, я говорю отцу, что, будучи иностранцем, желая пойти на бал и совершенно не имея партнерши (pareja), я случайно поднялся к ним, чтобы попросить у него позволения отвести туда его дочь, если у него она есть, заверив его, что я человек честный, и что я верну ее ему обратно такой же, какой он мне ее доверит, в конце ночи.

— Сеньор, вот моя дочь, но я вас не знаю, и я не знаю, хочет ли она пойти на бал.

— Если вы мне позволите, отец и мать, я была бы счастлива, пойдя туда.

— Ты знаешь этого сеньора?

— Я никогда его не видела, и я не думаю, что он сам меня когда-нибудь видел.

— Я клянусь вам, что я вас никогда не видел.

Человек спрашивает у меня мое имя и где я живу, и обещает дать мне ответ в час обеда, если я обедаю у себя. Я прошу у него прощения за ту свободу, которую я проявил, и ухожу, попросив не забыть дать мне ответ, потому что если он мне откажет дать свою дочь, я буду вынужден искать другую, зная только дочерей богатых людей, которые все приглашены.

Я иду к себе, и точно через час, в тот момент, когда я собираюсь обедать, вижу моего человека. Я прошу его садиться, отсылаю пажа и, оставшись наедине со мной, он говорит, что его дочь принимает честь, которую я хочу ей оказать, но что ее мать пойдет также и будет спать в коляске, дожидаясь ее. Я отвечаю, что они вольны так поступить, и только я буду беспокоиться, зная, что в коляске ей будет холодно. Он говорит, что у нее будет хорошее манто, и сообщает мне, что он по профессии сапожник.

— Тогда я попрошу у вас снять мои размеры, чтобы изготовить мне башмаки.

— Я не смею этого делать, потому что я идальго. Снимая с кого-то мерку, я себя унижу, я zapatero[47] de vieco (старый), так что, не будучи обязанным никому касаться ног, я ни в чем не унижаю свое благородство и не наношу вреда своему происхождению.

— Не хотите ли тогда починить мне эти башмаки?

— Я их верну вам как новые; но я вижу, что они нуждаются в большом ремонте, это будет стоить вам один pezzo duro.

Это составляло сотню французских су. Я ответил, что это меня устраивает, он берет башмаки и уходит, наотрез отказавшись со мной пообедать.

Вот вам холодный сапожник, который презирает простых сапожников, которые должны, в свою очередь, насмехаться над ним. Ливрейные лакеи во Франции пренебрегают комнатными слугами, потому что те должны помогать своим господам в те моменты, когда вынуждены унижаться для неблагородных услуг.

Назавтра я отправил человека с домино, масками и перчатками моей богомолке, не отправляясь туда сам и не прибегая к услугам пажа, которого не мог заставлять это делать, и с наступлением ночи я сошел у ее дверей с четырехместной закрытой коляски. Я нашел все готовым, оживленным и в самом радужном настроении. Мы поднялись в коляску вместе с матерью, у которой имелось большое манто, и высадились у дверей залы, оставив мать в коляске. Дорогой мне дочь сказала, что ее зовут донна Игнасия. Уже начали танцевать, и было много народу.

Примечания

1

паяца — прим. перев.

2

алхимические средства — прим. перев.

3

следуя за богом.

4

Иван Антонович — прим перев.

5

Ингерманландия — прим. перев.

6

острой — прим. перев.

7

греки — на жаргоне того времени мошенники, прим. перев.

8

карета со спальным местом — прим. перев.

9

игра слов: про тэ — для тебя, про-мэ — для меня — прим. перев.

10

имя героини трагедии Вольтера — прим. перев.

11

Слишком торопливый поедает слепых щенят.

12

Львице нужно много времени, чтобы выносить детеныша. Но зато это будет лев.

13

Кремль, Китай-город, Белый город и Земляной город — прим. перев.

14

И кого только многочисленные толпы не считали красноречивым. — из Горация.

15

— Пусть умрешь ты только от моих рук.

16

в политическом смысле — прим. перев.

17

спальном вагоне — прим. перев.

18

тройное совпадение — большой выигрыш, прим. перев.

19

Он был бы достоин, даже если бы не царствовал.

20

Если хочешь идти на охоту, тебе не стоит замалчивать стихи, — Горац.

21

Те, кто умеет умолчать о своей бедности перед властителем, получают больше, чем тот, кто беспрерывно жалуется. — Горац.

22

Ты найдешь подходящий момент — Горац.

23

три семерки.

24

и волки были сыты и овцы целы— вариант перев.

25

Короны Польской — прим. перев.

26

раненых мучают голодом.

27

добавлено между строк Казановой — прим. изд.

28

Добродетели у сарматов таковы, как у других недостатки.

29

Сила всепроникающа.

30

специальное блюдо на Лейпцигской ярмарке — прим. изд.

31

персонаж античной драмы — прим. изд.

32

ртуть — прим. изд.

33

здесь следует пассаж, вычеркнутый автором, о встрече с певицей Калори, которая на самом деле его старая знакомая лже-кастрат Беллино — Тереза, прим перев.

34

речь идет о франк-масонах, прим перев.

35

античные латинские стихи в честь бога Приапа, прим. перев.

36

в присутствии всех.

37

То, чего так страстно желают несчастные, они легко получают в воображении, Сенека, «Яростный Геркулес».

38

Шротембака — прим. перев.

39

шулеров — прим. перев.

40

превращение железа в медь — прим. перев.

41

серебро — прим. перев.

42

Казанова переписывает текст, меняя слова, содержащие «р», на равнозначные, ее не содержащие.

43

округлым ртом-прим. перев.

44

Те, кто любит лягушек, думают, что Диана одна из них — лат. поговорка, прим. перев.

45

цитата из итальянских стихов.

46

народные драмы, часто на религиозный сюжет.

47

холодный сапожник — прим. перев.

Content

Джованни Казанова
История Жака Казановы де Сейнгальт, венецианца, написанная им самим в замке Дукс, Богемия, том 10. Двое беспечных

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Примечания