Браун Фредерик

Галактический скиталец

Фредерик Браун

Галактический скиталец

Кто убил бабушку?

Глава 1

Адрес я нашел в телефонной книге. Это был самый обычный дом, относительно не старый, где квартиру можно было снять за весьма умеренную плату. Располагался он удобно: на полпути между центром города и его окраиной. На каждом из шести этажей находилось по шесть квартир. Об этом можно было догадаться по числу почтовых ящиков, каждый из которых украшал белый листок с указанием фамилии квартиранта. Я начал читать фамилии: Дженсен, Реберн, Штейнер… А вот и Робин Тренхолм, 3-С.

Нажал на кнопку звонка, и после второй попытки замок на внутренней двери подъезда щелкнул… Я вошел в вестибюль. Судя по номерам на почтовых ящиках, квартира 3-С находилась на третьем этаже. Автоматический лифт стоял внизу, он был пуст и, казалось, дожидался посетителей. Я вошел в кабину, нажал на нужную мне кнопку — двери мягко закрылись, чтобы через несколько секунд так же тихо открыться снова. Я очутился в коридоре третьего этажа, поискал глазами дверь с номером 3-С и потянулся к звонку, красовавшемуся в центре двери. Где-то внутри зазвенел колокольчик, и дверь открылась.

Я уже знал, что это Робин, потому что накануне вечером Арчи показал мне альбом с фотографиями и сказал: «Это Робин. Если бы ты был чуть поопытнее, ты бы не пытался ее разыскивать; ведь это только усложнит дело».

Очевидно, я действительно не обладал нужным опытом.

В жизни она оказалась значительно красивее, чем на фотографии. Высокая — почти с меня ростом — и худощавая. Не слишком худая, нет; все было при ней: и грудь, и бедра… Лицо Робин выражало серьезность и спокойствие. У нее были темные глаза, безупречная смуглая кожа… Полные губы, казалось, были созданы для смеха и поцелуев… Волосы были так черны, что отливали в синеву. Пожалуй, можно добавить еще одну деталь: одета она была в свободную желтую рубашку, черные туфли и чулки телесного цвета.

Молодая женщина замерла, открыв дверь всего на треть. Она вроде бы и не загораживала мне дорогу, но и не приглашала войти в квартиру. Всем своим существом она выражала отчужденность и недоумение по поводу моего визита.

— Робин? — спросил я.

— Да, Род. Это я, — ответила она холодно, неопределенно, но не враждебно.

— Я могу поговорить с тобой? Ты разрешишь войти?

Прошло некоторое время, прежде чем я услышал ответ:

— Хорошо, входи, — и она сделала шаг в сторону, освободив мне дорогу в квартиру.

Я вошел и мельком огляделся. Оказалось, что я нахожусь в небольшом холле, обставленном со вкусом, но без роскоши. Картины, висевшие на стенах, были, конечно, копиями, но весьма недурными: Сезанн, Ван Гог и еще этот ужасный Ролт. Они пришлись мне по вкусу; скорее всего, я сам их когда-то выбрал. Кроме двери, через которую я вошел, были еще две: одна наверняка вела в спальню, а другая — на кухню, но обе двери были закрыты, поэтому я не мог знать точно, куда они вели.

Впрочем, это было неважно: ведь эти двери были закрыты для меня навсегда.

— Садись, Род, — пригласила Робин. — Раз пришел, то уж лучше тебе присесть. Ты стоишь как истукан…

Я действительно чувствовал себя истуканом. Я опустился в кресло и подумал, что настала пора как-то объяснить свой визит:

— Робин, мне трудно объяснить тебе причину моего прихода. Пожалуй, я и сам этого не знаю… Знаю только, что я растерян, сбит с толку… И в моем положении мне очень важно узнать все, что только можно, относительно этого моего состояния… кем и чем я был прежде, до того как «заполучил» эту проклятую амнезию. Возможно, именно ты и есть тот человек, который сможет сказать мне больше, чем кто-либо другой. Мы ведь с тобой были женаты два года.

Она прикрыла глаза и тихо спросила:

— Ты помнишь об этом?

— Я не буду ничего придумывать. Я не помню ничего, что со мной было, кроме нескольких минут до случившегося в полночь в понедельник. Все, что я знаю о себе, мне рассказали другие. И в первую очередь Арчи, который говорит, что он мой сводный брат. Твой адрес я нашел в телефонной книге и узнал тебя, когда ты открыла дверь, так как до этого видел твои фотографии в альбоме. Полная амнезия — до того момента, о котором я тебе только что говорил. Помню обо всем, что было после этого, и абсолютно ничего, что было до. Если тебе трудно в это поверить, то нет смысла продолжать разговор и мне лучше уйти.

— Хорошо, Род, я тебе верю.

— Тогда ты можешь помочь мне ответить на некоторые вопросы… Во-первых, — и это меня сейчас интересует больше всего — почему ты не сразу ответила, что ты мне веришь? Если ты только допустила мысль или заподозрила, что я говорю неправду и все выдумал про это мое состояние, про эту самую амнезию, — а ты ведь наверняка слышала или читала по крайней мере, что она у меня объявилась, — тогда, может быть, ты считаешь, что я — убийца? Если действительно убийца я, тогда мне ничего другого не остается, как притворяться и лгать. Никакого другого объяснения мне в голову не приходит…

— Нет, я так не думала… И ты, Род, поступаешь несправедливо, упрекая меня в этом. Я действительно не считаю, что ты притворяешься. Просто меня несколько смутил тот факт, что тебе известно, сколько лет мы были женаты. Если бы я хорошенько подумала, то, конечно, поняла бы, что тебя — и это совершенно естественно — кто-то хорошо проинформировал о главных событиях твоей жизни.

— Скажи мне, Робин, еще вот что… Пожалуй, этот вопрос для меня самый главный. Достаточно хорошо зная меня, как это и подобает жене, ты считаешь, что я способен совершить убийство?

— Никогда. В здравом уме… никогда… Ты был… я хочу сказать, ты такой…

— Ничего, Робин, ты можешь говорить обо мне в прошедшем времени. Так тебе будет проще… ты говорила о том, каким я был, когда мы жили как муж и жена…

— Ты был мягок и деликатен, тебя никогда не отличали ни честолюбие, ни агрессия. Не увлекался охотой или рыболовством, потому что тебе не нравилось убивать животных. Это как-то может служить ответом на твой вопрос, Род?

— Да, конечно, особенно то, что касается моего здравого ума… Но ведь я был сильно пьян в ту ночь, Робин. Мой характер здорово менялся, когда я выпивал?

— Нет. Просто ты становился чуточку философом.

— Кажется, я уловил в твоем ответе оттенок легкого сарказма, — заметил я, улыбнувшись. — Мне показалось, что тебе больше импонировало бы, если бы я был более воинственным. Несмотря ни на что, я очень тебе благодарен за ответ. Знаешь, я что-то уловил в тоне, которым ты произнесла, что я не был честолюбив… Скажи, Робин, именно поэтому ты развелась со мной?

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо, я согласен. Скажи, что тебе известно о том, что произошло в понедельник ночью?

— Только то, о чем я прочла в газете на следующий день. Я вырезала эту заметку и сохранила ее. Сейчас я ее достану. Хочешь прочесть?

Я было уже собрался ответить, что нет, не хочу, как вдруг понял, что хочу ее прочитать. Не знаю, как это объяснить, но до этого момента я ни разу не решался прочесть в газетах ни одного сообщения о смерти моей бабушки; я даже мысли об этом всегда от себя отгонял. А здесь вдруг ответил, что да, действительно хочу об этом прочесть.

Робин достала из шкафа небольшой чемодан и начала копаться в том вечном хаосе, который обычно царит в женских сумках и чемоданах, пока, наконец, не нашла сложенную вчетверо газетную вырезку. В ней прописными буквами в две строки был набран титул заметки: «ПАУЛИНА ТАТТЛ УБИТА БАНДИТОМ», а далее следовала дата вторника и шел текст:

Миссис Таттл, шестидесяти четырех лет, проживавшая на Чизхольм Драйв, 1044, прошлой ночью была убита из пистолета в 11 часов 30 минут в холле своего дома, служившем ей кабинетом. Несгораемый шкаф, который находился там же, был вскрыт и все в нем перевернуто. Решетка, защищавшая окно снаружи, срезана. Полиция считает, что это преступление является делом рук опытного преступника-профессионала, который убил миссис Таттл в тот момент, когда она вошла в холл и застала вора, копавшегося в ее сейфе. Одна пуля попала в лоб миссис Таттл, прямо над левым глазом; смерть, как полагают специалисты, наступила мгновенно.

Согласно собранной полицией информации, у миссис Таттл была давняя привычка работать в холле на первом этаже дома, который служил ей кабинетом, примерно с восьми часов вечера и до двенадцати часов ночи, а иногда и далеко за полночь. Кроме того, она имела обыкновение в половине двенадцатого ночи вставать из-за письменного стола, идти на кухню и подогревать себе стакан молока, который она затем относила в кабинет, ставила на рабочий стол и продолжала работать еще с полчаса, а иногда и больше. Предполагается, что убийца, спрятавшись снаружи, наблюдал за ней, а когда миссис Таттл вышла из холла в кухню, вырезал оконную решетку и проник в холл-кабинет, где спустя несколько минут и застала его хозяйка. Такая версия преступления основывается на том факте, что у входа валялись осколки разбитого стакана, а возле трупа растеклась лужица молока.

О преступлении сообщил Родерик Таттл Бриттен, молодой человек двадцати восьми лет, проживающий по адресу Куахога-стрит, 407, являющийся внуком жертвы. Он вошел в дом спустя некоторое время после полуночи, увидел труп и позвонил в полицию. Огромный эмоциональный шок вызвал у мистера Бриттена полную потерю памяти — амнезию, что сделало невозможным узнать что-либо о его действиях перед тем, как он прибыл в дом своей бабки, а также о причинах его прихода к ней. Прибывшая по его звонку полиция нашла мистера Бриттена у дверей дома — очевидно, он ожидал ее приезда — в состоянии сильного смятения и прострации. Полицейские сразу поняли, что он был сильно пьян.

Все попытки допросить мистера Бриттена оказались безуспешными из-за возникшей амнезии: полиции было ясно, что молодой человек находится где-то по другую сторону событий, там, где была смерть. Ничего не оставалось как отдать молодого Бриттена в заботливые руки доктора Эгглстоуна, семейного врача Бриттенов.

Кроме миссис Таттл и преступника, в доме в это время находился еще один человек — миссис Мэй Трент, экономка, особа сорока пяти лет. Миссис Трент спала в своей комнате на втором этаже и выстрелов не слышала. В этом же доме проживает Арчер Уэлей Бриттен, сводный брат Родерика Бриттена, пользовавшийся особым покровительством миссис Таттл; но в ночь убийства он находился в Чикаго и узнал о случившемся только утром, когда вернулся из поездки.

Миссис Паулина Таттл — жертва этого страшного преступления — была хорошо известна в деловых и финансовых кругах этого города. Она была весьма богата и эксцентрична. Бизнесом миссис Таттл занялась одиннадцать лет назад, когда ей было пятьдесят три года; она весьма успешно занималась продажей и покупкой недвижимости, начав с небольшого капитала. Существуют различные мнения относительно ее состояния: его оценивают от ста тысяч до полумиллиона долларов. Миссис Таттл была известна сотням людей как «бабушка Таттл», а торговые конкуренты говорили о ней, как о «Хетти Грин в уменьшенном масштабе». Похороны состоятся…

Я не стал читать последний абзац. Похороны состоялись два дня тому назад. Мне они показались весьма и весьма странными: я не знал никого из присутствовавших, кроме тех, которые подходили ко мне и представлялись как люди, знавшие меня много лет. Мне вдруг вспомнился один старый анекдот, в котором некто, случайно оказавшись в траурном зале, тихо спросил первого стоявшего рядом с ним человека: «А чьи это похороны?». И тогда человек, к которому обратились с вопросом, так же тихо, шепотом, ответил, указывая на покойника: «Его!»

Было очень странно, что я помнил какой-то старый анекдот, который наверняка слышал много-много лет назад, и совсем ничего не помнил о друзьях и родственниках, которые присутствовали на похоронах, и даже не испытывал горечь утраты по поводу смерти своей собственной бабушки, которая всегда оставалась для меня чужой. Я лишь помнил, что это была высокая женщина, с редкими, тронутыми сединой волосами, худым строгим лицом и носом, похожим на клюв.

Странным мне показалось и то, что имя Хетти Грин, упоминавшееся в газетной вырезке, значило для меня больше, чем имя бабушки Таттл. Я знал, кто такая Хетти Грин. Пожилая особа, весьма эксцентричная и очень богатая — по правде говоря, самая богатая женщина в Америке, — которая умерла в начале нашего столетия. Она была самым смелым и компетентным финансистом своего времени, все свое богатство создала сама, своими руками, и оставила после себя наследство в сто миллионов долларов.

После того как доктор Эгглстоун осмотрел меня — скорее всего, чтобы удостовериться, что моя амнезия не является результатом какого-либо ранения, — в разговоре со мной он употребил то же самое выражение, что и в газетной вырезке: «Хетти Грин в уменьшенном масштабе», когда отвечал на мой вопрос, кем и чем была моя бабушка.

— Доктор, но как же это возможно? Ведь я помню, кто такая Хетти Грин, и не помню, кто вы? Я лишь знаю, что вы являетесь нашим семейным врачом вот уже пятнадцать лет. Но об этом вы же сами мне и сказали!

Доктор не замедлил ответить:

— В этом нет ничего странного, Род. Наоборот, это весьма типично для общей амнезии. Вы забыли о событиях всей вашей прежней жизни, все, что случилось с вами лично, людей, которых вы лично знали, но вы сохранили в памяти приобретенные вами знания. Наверняка вы помните, например, все, что узнали в школе, но, скорее всего, не помните школу, в которой учились, и школьных преподавателей. Вот вы говорите, что помните о Хетти Грин. А если бы она была лично связана с вами, была бы частью вашей жизни в любом аспекте, тогда бы память о ней стерлась вместе с другими именами. Это типичный признак общей амнезии, Род. Медицине еще известна так называемая полная, или абсолютная, амнезия, но она встречается очень редко. Если бы вы страдали абсолютной амнезией, то лишились бы и приобретенных знаний. Вы забыли бы словарный запас, потеряли бы дар речи, и вам бы пришлось заново учиться говорить, а также учиться есть, одеваться и прочее. Короче, все пришлось бы начинать сначала.

— Не пугайте меня! То, что со мной случилось — это уже достаточно плохо. Скажите, доктор, где и кем я работал? Я мог бы снова вернуться на службу?

— Вы работали в рекламном агентстве Карвера, Род. Вы редактировали различные объявления, буклеты, рекламу. У меня нет никаких возражений против вашего возвращения на эту работу. Я считаю, что вы сможете там работать и снова стать хорошим профессионалом, каким вы были раньше. Конечно, вам придется заново осваиваться, заново познакомиться со своим шефом и коллегами, которые наверняка будут снисходительны к вам на первых порах, но я думаю, что все образуется и дело пойдет на лад. Во всяком случае, теперешнее ваше состояние — дело временное. Ваша болезнь не имеет физических корней, то есть не является следствием травмы черепа или опухоли мозга, хотя должен сказать, что даже в таких случаях амнезия иногда отступала и люди, страдавшие от нее, почти всегда излечивались, даже не проходя курса специального лечения. К одним память возвращается сразу, внезапно, так же как и была потеряна — вдруг. Другие все начинают вспоминать постепенно: сегодня об одном факте, завтра — о другом и так, пока не вспомнят все до конца. Вы же не получили никакой физической травмы, и у меня нет никаких оснований предполагать наличие какой-либо опухоли в мозгу или какое-то другое органическое заболевание. Ваша амнезия — результат психического воздействия, шока. А это уже выходит за рамки моей специальности… Вам надо хорошенько выспаться этой ночью, отдохнуть… Завтра я направлю вас к психиатру.

— Я не хочу идти к психиатру.

— Почему?

— Не знаю. Не хочу, и все.

Этот разговор имел место около четырех часов утра во вторник, после того как полиция разобралась со мною и, по-видимому, сняла с меня подозрения. Доктор Эгглстоун приехал за мной в полицейский участок, забрал меня и отвез домой на своей машине.

Но сегодня уже четверг, и я нахожусь в доме Робин. Я все еще не помнил ничего: ни одного, самого малейшего события из моего детства. Ни о чем не говорил мне и факт, что я нахожусь в квартире, где прожил целых два года, сижу в кресле, где наверняка сиживал тысячу раз, и беседую с красивой молодой женщиной, с которой провел семьсот ночей.

Увидев, что я закончил чтение газетной заметки, Робин протянула руку, чтобы забрать ее. Робин Тренхолм, которую звали также — и это мне многие говорили — Робин Бриттен, супруга Родерика Бриттена.

Я вернул ей заметку.

— Все, что здесь написано, соответствует действительности, Род? Или что-то неправильно?

— Нет, все правильно. Может быть, единственное, в чем можно сомневаться, — это в оценке состояния бабушки Таттл. Арчи занимался выяснением этого вопроса вместе с неким банкиром по имени Хенниг. Он — нотариус по завещаниям. Так вот он сказал, что после погашения всех налогов, выплат и прочих расходов останется сумма приблизительно в сорок тысяч долларов.

— Ты и Арчи наследуете в равных долях?

Я ответил утвердительно:

— Да, других наследников нет. Даже экономке, которая у нее проработала целых десять лет, не оставлено ни цента. Я надеюсь уговорить Арчи скинуться и выделить ей из наших долей тысячу долларов.

— И если Арчи не захочет делать это, наверняка ты отдашь ей эти деньги из своей доли, да?..

— А почему бы и нет? Что такое одна тысяча из почти двадцати? Она их заслужила, работая в доме столько лет. Подожди, Робин, ты что, считаешь, что я рассуждаю по-новому, как не было свойственно моему прежнему характеру? Я что, раньше был скуп?

Услышав эти вопросы, Робин отвела взгляд от моего лица.

— Видно, черт тебя принес, Род! — воскликнула она, но без раздражения. — В конце концов, раз ты пришел ко мне и я впустила тебя в квартиру, то должна быть гостеприимной… Хочешь чего-нибудь выпить?

Я кивнул и хотел было сказать, что с удовольствием выпил бы виски с содовой. Но спохватился и промолчал.

Она, конечно же, знала. Знала даже лучше меня самого, что мне нравилось и что не нравилось.

Робин встала и направилась к одной из дверей. Как я и предполагал, она вела на кухню. На мгновение я увидел белую, ослепительно белую кухню, и дверь закрылась.

Пока Робин отсутствовала, я решил хорошенько осмотреться. Я встал и направился к другой двери, тихонечко приоткрыл ее и понял, что за ней спальня. Входить я не стал, а остановился в дверях, у самого порога. В дальнем углу стояла огромная двуспальная кровать. Странно было смотреть на эту кровать: она мне ничего не напоминала. Ничего! Как и холл, спальня была комфортабельной, но без излишней роскоши. Небольшая дверь наверняка вела в ванную комнату. Я задал себе вопрос: стоит ли там ванна, или есть только душ, а может, и то и другое? Но ответа на вопрос я не нашел. Этого я не знал.

Я медленно прикрыл дверь в спальню и стал внимательно рассматривать одну из висевших на стене картин. Это был Ван Гог. Из кухни вернулась Робин с двумя стаканами в руках. Тот, что она предложила мне, содержал виски с содовой. Я поблагодарил ее и снова устроился в кресле. На этот раз она показалась мне менее напряженной; сейчас на ее лице уже не отражалось желание как можно скорее от меня избавиться.

— Что ты еще хочешь узнать, Род?

— Я хочу узнать кое-что касающееся нас двоих. Например, как случилось, что наш брак распался?

— Зачем тебе? Ведь все кончено. Причем еще до того, как у тебя появилась эта амнезия. А раз ты ничего не помнишь… я хочу сказать, что ты ведь очень хотел забыть все, что было между нами. Поэтому сейчас, когда ты действительно все забыл, зачем тебе ворошить прошлое? Почему бы тебе не оставить все как есть?

— В один прекрасный день я все вспомню.

— Да, конечно. Однажды ты вспомнишь. Но чем позже это произойдет, тем лучше. По крайней мере спокойнее.

Я сделал глоток из стакана, стараясь подыскать подходящий ответ.

— Я должен знать, кем и чем я был. Все это вызывает у меня странное чувство, чувство отчаяния, наверное. Неужели я не способен хоть что-то вспомнить? Ведь два года, что я был женат на тебе, наверняка были значительными в моей жизни. Мне важно знать также причину или, возможно, несколько причин, из-за которых ты разошлась со мной… тем более что это случилось совсем недавно. Сколько времени прошло с тех пор? Месяц? Кажется, Арчи называл мне именно этот срок…

— Мы разошлись с тобой месяц назад. Официально развод был оформлен только во вторник, всего три дня назад.

Мне вдруг страшно захотелось выпрямиться в кресле.

— Ты хочешь сказать, что это было после… — но я тотчас же понял, что сейчас это абсолютно неважно. Я помедлил минуту, прежде чем снова смог продолжить разговор. — Послушай, Робин, может быть, ты расскажешь мне все с самого начала? Где мы с тобой познакомились? Сколько времени мы были знакомы, прежде чем поженились? Короче, расскажи мне все, что можешь, вплоть до мелочей; может быть, это поможет мне как-то сориентироваться.

— Я уже три года работала в рекламном агентстве Карвера, когда ты занял там должность редактора отдела рекламы. Я была личным секретарем мистера Карвера. Как-то, неделю спустя после того, как ты был принят на работу в агентство, ты захотел проводить меня домой. Но фактически мы стали встречаться месяц спустя после этого…

— Погоди… А почему только через месяц? Это зависело от тебя? Тебя трудно было уговорить?

Она тихо засмеялась, и сразу исчезло последнее напряжение. Я не ошибся, ее губы были просто созданы для смеха. Действительно, смеялась она обворожительно: и смотреть, и слушать ее было одно удовольствие.

— Это вовсе не зависело от меня, — сказала она тихо. — Ну, скажем так, первое твое приглашение было слишком случайным, несерьезным, небрежным, чтобы оно меня заинтересовало. Ведь любая девушка имеет свою гордость… И в конце концов, я ведь была только второй скрипкой в оркестре. Арчи рассказывал тебе о Венги Вейн?

Я покачал головой.

— Евангелина Вейн, или просто Венги, молодая блондинка, тоже работала и работает сейчас у Карвера. Она несколько… нет, пожалуй, мне лучше не вдаваться в подробности, описывая ее, чтобы не показаться недоброжелательной. Наверное, я не смогла бы искренне рассказать о ней и не впадать при этом в крайности. Но ведь сейчас важно другое: ее ты первой пригласил прогуляться с тобой. Я думаю, это произошло буквально на следующий день после того, как ты устроился на работу в наш офис. Вы с ней встречались регулярно. И вдруг… ты соблаговолил пригласить меня. Наверняка Венги в тот вечер имела другие планы.

— Но через месяц все было иначе, — вставил я. — Иначе, это как? Венги отшила меня или я ее?

— Я никогда не спрашивала тебя об этом и никогда не хотела этого знать. В тот момент меня интересовало только то, что ты больше не встречаешься с Венги. Правда, в офисе на этот счет ходили разные слухи… И еще, когда ты пригласил меня во второй раз, то принес мне букетик цветов и вел себя совсем не так, как в первый. Пожалуй, это и сыграло тебе на руку.

Я попытался вспомнить хоть что-нибудь, связанное с именем Венги, но напрасно. Я не помнил ничего! Я выпил еще глоток виски и попросил Робин:

— Продолжай, пожалуйста.

— Хорошо. Итак, мы с тобой стали встречаться все чаще и чаще. Спустя полгода мы были уже женихом и невестой, а через год — я хочу сказать, через год после нашего знакомства и через пять месяцев после того, как объявили о своей помолвке, — мы поженились.

— Ты тогда же оставила работу?

— Нет, первый год нашей супружеской жизни я продолжала работать. Ни у кого из нас не было сбережений, и мы решили — а может быть, это я убедила тебя в такой необходимости, — что в первый год нашего супружества мы будем работать оба, чтобы заработать на хорошую квартиру, приличную мебель и еще постараться что-то отложить, чтобы потом я могла оставить работу и…

Она вдруг умолкла, подняла свой стакан, отпила из него немного… У меня создалось впечатление, что она хотела добавить еще что-то, но почему-то раздумала и не захотела сказать, а глоток вина — это только предлог, чтобы прервать рассказ. Впрочем, я мог и ошибиться.

Она подняла на меня взгляд и не спеша продолжала:

— Итак… в этот первый год нашей совместной жизни все шло нормально, своим путем. Считаю, что тогда мы были счастливы. Но после того, как я ушла с работы, между нами начались всякие осложнения.

— Но почему? Погоди, Робин, разреши мне задать тебе один вопрос… может быть, он покажется тебе несколько странным, но… будем до конца откровенны. Я что… был неверен тебе, скажи? Я встречался с другими женщинами? С Венги, например? Ты только что сказала, что она тоже работала и работает у Карвера, поэтому я прихожу к выводу, что все значительно усложнилось. Она имеет какое-нибудь отношение к тому, что произошло между нами?

Робин медленно покачала головой.

— Нет, Род, насколько мне известно, нет. Ни она и никакая другая женщина тут ни при чем. Ты не встречался с другими женщинами, Род. И так как ты продолжаешь оставаться джентльменом, ты не спрашиваешь меня, были ли у меня другие мужчины. Но я тебе скажу сама: нет, Род, у меня никого не было. Сцены ревности мы друг другу не устраивали, потому что для этого не было причин. Мы просто стали замечать, что значительно менее подходим друг другу, чем это казалось раньше.

— Решение было обоюдным?

— Как тебе сказать… идея, пожалуй, была моя, но ты с ней согласился, не возражал… Месяц назад я выехала отсюда и вернулась в дом в Халчестере, где собиралась получить официальный развод. Мы решили, что тебе не надо являться в суд, беседовать с судьей, подвергаться допросу…

— Но почему Халчестер?

— Там живут мои родители. Мой отец — юрист, а это значит, что он сможет вести дело спокойно, без шума и нервотрепки. Поскольку наш город и Халчестер находятся в одном штате, сама собой отпадает проблема жилья. Я могла сказать, что жила у своих родителей. Кроме того, мой отец — друг местного судьи, и это сильно ускоряло дело. Если бы мы начали действовать отсюда, то сильно затянули бы разрешение нашего вопроса.

— Значит, все было хорошо организовано? И развод уже оформлен? А все остальное?

— Да, именно так. Все было закончено во вторник в десять часов утра.

Я сразу подумал: во вторник, в десять утра… А я в это время спал. Мне удалось заснуть лишь через час или полтора, после того как доктор Эгглстоун привез меня домой и оставил одного. Я помню, это было около четырех утра. Проснулся я только в полдень. Выходит, пока я спал, меня успели развести с женой, а я даже не подозревал об этом! То малое, что я узнал о себе прошлой ночью, то есть после полуночи, было именно то, что я человек разведенный. А оказывается, нет, тогда я еще не был разведен. Ведь мне сказали, что я был женат на женщине по имени Робин, а оказывается, что фактически я еще оставался женатым.

Впрочем, какое значение имеет разница в несколько часов? Меня ведь не тяготили никакие заботы или угрызения совести по поводу развода, который происходил именно в это время. Сон — это совсем неплохое занятие, когда речь идет о твоем собственном разводе!

Я прислушался: Робин продолжала рассказывать:

— Я думаю, тебе известно, что… Впрочем, нет, ты не можешь знать этого, если тебе, конечно, кто-нибудь не рассказал об условиях нашего развода. Естественно, я ничего не буду от тебя получать, никакой финансовой поддержки; я этого не просила. Что же касается совместного имущества, то ты захотел, чтобы оно осталось у меня — ведь другого у нас ничего и не было, но я не могла согласиться с твоим решением. Итак, у меня остается мебель, исключая, конечно, книги. Их я сложила и вместе с полками отправила на склад на хранение. Все, что мы имели на нашем счете в банке, мы поделили поровну. Каждому из нас досталось по пятьсот тридцать шесть долларов и несколько центов.

— У себя в спальне я нашел чековую книжку, которая, согласно указанному счету, была открыта на мое имя во Втором Национальном банке, но там указана совсем другая сумма — чуть больше двухсот долларов. Как я понял, до моей амнезии я имел постоянное место работы. Ты случайно не знаешь, когда я успел потратить эти триста долларов с тех пор, как мы их поделили поровну?

— Ой, да ведь это же машина! Я совсем забыла тебе сказать. Ты выкупил у меня за триста пятьдесят долларов причитающуюся мне половину машины.

— Машины? — повторил я, сбитый с толку. — Ты хочешь сказать, что у меня есть машина?

— Конечно. У тебя есть машина. А разве тебе никто не…

— Никто мне ничего не сказал. И какая же у меня машина?

— «Линкольн» выпуска сорок первого года. Мы ее купили приблизительно год назад за пятьсот долларов. Ты тогда сказал, что это хорошая машина, что она лучше тех, которые выпускались после войны. Потом ты отдал ее в мастерскую, где за весьма умеренную плату машину довели до кондиции. И когда мы подсчитывали с тобой перед разводом наши сбережения, ты сказал, что в нынешнем состоянии машина стоит как минимум семьсот долларов и предложил мне триста пятьдесят за мою половину.

— И что я с ней сделал? У меня ее больше нет?

— Насколько мне известно, она у тебя есть. Думаю, что тебе лучше спросить об этом у Арчи.

— Несомненно, я спрошу его об этом, и как можно скорее.

Однако я решил оставить до поры до времени вопрос о загадочной машине: то ли она есть, то ли ее нет. Бог с ней. Поживем — увидим.

— Робин, может быть, я лезу не в свои дела, но, как я смею догадываться, ты, наверное, строила какие-то виды на будущее? Каковы же твои планы? Ты будешь жить здесь? Хочешь снова пойти работать? И наверняка в агентство Карвера?

Пока агентство Карвера было для меня не более чем просто звуком. Там я еще не появлялся. Но мне звонил некий человек, назвавшийся Гэри Кэботом Карвером, который сказал, чтобы я не спешил с выходом на работу и могу располагать временем, пока хорошенько не отдохну, не адаптируюсь и не сумею ориентироваться во времени. Еще он сказал мне, что если я вдруг не захочу больше возвращаться в агентство — получу, например, наследство или еще что-либо другое, — то он просил бы известить его об этом заранее. Тогда я попытался объяснить ему, что полученное мною наследство весьма скромно и, конечно, не может дать средства для безбедного существования и что я хотел бы вернуться на работу примерно через неделю и посмотреть, смогу ли я снова заняться редактированием. Я ему сказал также, что если он заметит, что я больше не справляюсь с работой, пусть сразу же меня увольняет. Я его прекрасно пойму и не обижусь.

Робин продолжала отвечать на мой вопрос:

— Нет, я не собираюсь жить в этой квартире долго. Останусь здесь до тех пор, пока не истечет срок аренды. Это приблизительно полтора месяца. А там подыщу себе что-нибудь поменьше. Что же касается другого твоего вопроса, то я действительно хочу пойти работать. Ведь мне надо что-то пить и есть. Но я пойду не к Карверу. Это было бы слишком тяжело для нас обоих. И не столько, пожалуй, для меня, сколько для тебя.

Я посмотрел на стакан, который держал в руке — в нем еще оставалось много виски, пожалуй, больше половины стакана, — и решился спросить:

— Из-за того, что я много пил, Робин?

— Нет, совсем не поэтому. Пил ты довольно часто, но всегда понемногу. Я иногда видела тебя навеселе, но сильно пьяным — никогда.

Мне стало немного спокойнее, когда я узнал, что не такой уж я конченый человек. Тем не менее я был абсолютно уверен, что в понедельник ночью я был сильно пьян. В полиции, пока меня допрашивали, мне сделали анализ, показавший наличие трех десятых процента алкоголя в крови, а это свидетельствует о действительно сильном опьянении. Мне было приятно узнать, что подобное состояние наблюдалось у меня не так уж часто и не стало, слава богу, моей второй натурой. Похоже, выпил я тогда сверх всякой меры в ожидании приговора о расторжении брака, который должен был быть вынесен на следующий день. Но это предположение расходилось со словами Робин: ведь она сказала, что я принял решение о разводе спокойно и что мы ждали официального расторжения брака по обоюдному согласию.

Но сейчас мне не хотелось останавливаться на этом. У меня к Робин была уйма других вопросов, но ни один из них сейчас не приходил в голову.

Я допил виски и поднялся с кресла.

— Спасибо, Робин, большое спасибо, что ты поговорила со мной. Больше вопросов я тебе задавать не буду. Но… можно мне увидеть тебя еще раз?

Робин тоже встала. Она медлила с ответом и, склонив голову чуть набок, как бы раздумывала. А мне вдруг подумалось — и весьма отчетливо, — как было бы замечательно подойти к ней, заключить ее в объятия и поцеловать, как, наверное, я проделывал до этого тысячи раз.

И не потому, что я был в нее влюблен, совсем нет. Я ведь ее и не знал вовсе. Но она стояла такая красивая, такая желанная… Тем не менее здравый смысл подсказывал мне, что эта идея хоть и хороша, но несвоевременна. Возможно, что когда-нибудь — как знать — это и произойдет.

— Робин, пойми, я не собираюсь восстанавливать того, что было между нами, — объяснил я ей. — Я думаю, тебе очень трудно понять, что для меня ты сейчас чужая, совсем незнакомая. И если раньше мы не поняли друг друга… то есть если мы не сумели понять друг друга, было бы совершенно нелогично что-то пытаться восстановить. Я верю, что мой характер и моя личность не изменились… Значит, то, что тебе во мне не нравилось, из-за чего ты меня разлюбила, продолжает оставаться во мне. И ты это должна хорошо чувствовать… Однако пойми, Робин, есть еще столько вещей, о которых ты можешь мне рассказать, а мне их просто необходимо знать… до тех пор, конечно, пока ко мне не вернется память. Поэтому я очень прошу, не отказывай мне во встрече, я очень надеюсь, что это мне поможет…

— Речь совсем не об этом, Род. Ведь мы не были врагами.

— Тогда согласись. Обещаю тебе не переходить границ. Никаких вольностей и даже помыслов. Это будет дружеский, ни к чему тебя не обязывающий разговор. Робин, могу ли я пригласить тебя поужинать со мной завтра вечером?

— Нет, Род, не так быстро, нет. Я вернулась только сегодня утром, и у меня очень много дел. Я даже не успела прибрать квартиру… к тому же мне необходимо заняться поисками новой работы… вот и все.

— А в воскресенье вечером… послезавтра? Ведь в воскресенье вечером ты вряд ли будешь искать работу или убирать квартиру, правда?

— Ну, хорошо, только…

— Я заеду в семь вечера. Еще раз огромное спасибо.

Я вышел из квартиры Робин. Кажется, атмосфера немного разрядилась, была уже чуть иной, пожалуй, несколько потеплее, чем когда я пришел к Робин. Правда, разница была весьма небольшой, но она все же была. И это главное.

Глава 2

На улице воздух тоже значительно прогрелся. Был месяц май, день клонился к закату, солнцу наконец-то удалось прогреть воздух и рассеять туман, державшийся с самого утра.

К сожалению, туман в моей голове продолжал держаться крепко. Пока не помогла мне ни встреча с Робин, ни посещение нашей с ней в прошлом общей квартиры.

«Ничего, — успокаивал я сам себя, — сегодня одна вещь из прошлого, завтра другая… Вот только что нам рассказали о существовании некоего мистического автомобиля. Ну что же, пересядем на колеса, если, конечно, этот загадочный объект вдруг не испарится…» Однако почему Арчи не сказал мне ничего о машине, если она действительно у меня есть? Несколько раз он подвозил меня на своем «шевроле» и знал, что в случае необходимости я всегда брал такси.

Я направился к ближайшему перекрестку, там было легче поймать такси. Буквально через пару минут я уже сидел в машине. «Чизхольм Драйв, 1044», — назвал я водителю адрес моей бабушки. Арчи продолжал жить там… Казалось, он там будет жить вечно, и всегда вместе с бабушкой. Само собой разумеется, он не работал… я хочу сказать, что у него не было постоянной работы, а значит, он и никакой зарплаты не получал. Правда, он что-то писал для театра. Несколько одноактных пьес ему даже удалось продать, но в материальном отношении это были сущие пустяки. И содержала его, конечно же, бабушка.

Такси остановилось по указанному адресу. Это был высокий узкий дом из красного кирпича в три этажа. И как только могло кому-то прийти в голову построить такой высокий и такой узкий дом на достаточно большом участке земли? Участок был действительно не мал: тридцать на двадцать метров. Вокруг дома росло несколько деревьев и кустарник, стояло несколько каменных вазонов с цветами. Но ничего, что радовало бы глаз и веселило душу.

Я поднялся по ступенькам и вошел в небольшой холл. Дверь оказалась открытой, и мне не понадобились ключи, которые я заранее приготовил и держал в руках. Средних лет женщина что-то делала в холле. Увидев меня, она воскликнула:

— Здравствуйте, мистер Бриттен!

— Миссис Трент, Арчи дома?

— Нет, сейчас его нет. Он часа два назад уехал и сказал, что вернется к ужину. Вы сегодня ужинаете у нас, мистер Бриттен?

— Нет, благодарю. Вы случайно ничего не знаете о моей машине?

— О вашей машине, мистер Бриттен?

— Мне только что стало известно, что у меня была машина. А может быть, еще и есть? Речь идет о «линкольне». Вам что-нибудь известно?

— Да, я знаю… то есть я не уверена… Я хочу сказать, что машина у вас была, вы всегда к нам на ней приезжали. Но вы ее никогда не ставили рядом с домом. Вы парковались где-то в другом месте, а потом забирали ее оттуда.

— Вы случайно не знаете, где я ее парковал?

— Наверное, там, где жили. Точно я не могу сказать.

— Спасибо, миссис Трент. Я позвоню Арчи во время ужина. Но, может быть, вы знаете, где я сейчас могу его найти?

— Нет, сэр, к сожалению, я не знаю.

— Я прошу вас, миссис Трент, не называйте меня больше «мистер Бриттен». Меня зовут Род. Просто Род.

— Конечно, Род, — улыбнувшись, сказала она. — Именно так я вас всегда называла, и вы сами хотели, чтобы я вас так называла, но… я не знала, не была уверена, что вы помните об этом, поскольку… Я хочу сказать…

— Я остался тем же человеком, миссис Трент. По крайней мере я надеюсь, что это так. Вы случайно не знаете, мистер Хендерсон сейчас дома?

Мистер Хендерсон — Винсент Р. Хендерсон — жил в соседнем доме. Судя по тому, что мне о нем рассказывали, он был другом нашей семьи и единственным близким другом бабушки Таттл. Он был адвокатом и помогал ей в некоторых юридических вопросах, но в основном они проводили время вместе за зеленым столом казино. Игра была, пожалуй, единственной слабостью бабушки, не считая, конечно, желания делать деньги. Мистер Хендерсон был моложе бабушки, но ненамного. Кажется, Арчи говорил мне, что ему было пятьдесят восемь, а ей — шестьдесят четыре. Он вдовец. С бабушкой они были большие друзья.

После случившегося я с ним еще не разговаривал, если не считать нескольких минут во время панихиды. Но Арчи говорил мне, что раньше мы с Хендерсоном хорошо ладили, симпатизировали друг другу, как только это возможно между двумя мужчинами при возрастной разнице в тридцать лет. А то, что он рассказал обо мне в полиции, было одной из причин, почему меня так быстро выпустили в ту ночь. Как выяснилось, серьезных подозрений против меня никто и не выдвигал. Как только мне стало известно обо всем, мне очень захотелось поговорить с ним.

— Я не знаю, Род, — ответила миссис Трент. — Ведь сегодня пятница… Он, по всей вероятности, должен быть дома. Мне кажется, что по пятницам, да еще вечером, он весьма редко бывает у себя в офисе.

Я, направился к соседнему дому. Подошел к подъезду и позвонил в колокольчик. Открыла мне немолодая женщина, которая вполне могла приходиться сестрой миссис Трент, но она, конечно, ею не была. Я спросил, дома ли мистер Хендерсон. Она не успела мне ответить, как он появился сам.

— А, Род, добро пожаловать. Я предполагал, что вы скоро появитесь у меня.

Мистер Хендерсон был невысокого роста, пожалуй ниже среднего, лысый. Небольшой венчик седых волос обрамлял его блестящую лысину. Я не дал бы ему и пятидесяти восьми, о которых мне говорил Арчи. Он выглядел значительно моложе. Его маленькие глазки смотрели весело сквозь довольно толстые стекла очков. Мне он понравился.

Он провел меня в свой рабочий кабинет, где возвышался огромный секретер, очень старый; пожалуй, такие перестали выпускать лет сорок тому назад. А этот мастодонт был и того старше. Все его многочисленные ящики были забиты бумагами. Мистер Хендерсон опустился в крутящееся кресло, такое же старинное, как и секретер, и указал мне на мягкое удобное кресло напротив.

— Что вы собираетесь делать, Род?

— Пытаюсь как-то приспособиться, сориентироваться. Сейчас мне в голову пришла одна мысль, мистер Хендерсон… Что вы можете сказать мне о машине, которая у меня была или которая у меня есть?

— Старый «линкольн»? Еще неделю или две тому назад она у вас была, и вы меня как-то даже подбросили до центра. В вашем возрасте иметь такую хорошую машину, Род, — это замечательно! А что? Она пропала?

— Этого я не знаю. Этим вечером мне стало известно, что у меня была машина. Но Арчи мне об этом ничего не говорил. Может быть, я ее продал?

— Нет, я так не думаю, — ответил Хендерсон, наморщив лоб. — Ведь вам безумно нравилась эта машина. Вы могли бы с ней расстаться лишь в самом крайнем случае. Ну, скажем, если вам внезапно понадобились бы деньги. Много денег. Но, насколько мне известно, такой необходимости у вас не было.

Я тоже не знал, почему бы мне вдруг, да еще внезапно, могли понадобиться такие деньги.

— Ладно, спрошу у Арчи. Наверное, с машиной что-то случилось, иначе Арчи мне сказал бы о ней. Он несколько раз возил меня на своей. Но забудем пока о машине. Могу я задать вам несколько вопросов, мистер Хёндерсон?

— Конечно, Род. Если необходимо, хоть миллион, пожалуйста. Я хорошо понимаю ваше состояние. У меня самого была когда-то небольшая амнезия, но… к счастью, непродолжительная. Я получил физическую травму в автомобильной аварии. Стукнулся головой о приборную доску, а может быть, о переднее стекло. Когда меня привезли в больницу, я никак не мог сообразить, как я там оказался, я даже не помнил, как меня туда везли на «скорой». Последнее, что я помнил, — это как утром начало смеркаться. Жуткое, скажу я вам, состояние, когда человек ничего не может вспомнить.

— Но память вернулась?

— Да. Она возвращалась постепенно, каждый раз все больше и больше. Я все вспомнил, кроме момента самой аварии. Этого я так никогда и не вспомнил, хотя знаю, что был тогда в сознании и понимал… понимал, что сейчас должно что-то случиться. После мне рассказывали, что я крикнул моему другу, который вел машину: «Осторожно!» Все это было до того, как я ударился. Наверное, я отчетливо понимал, что должно произойти. Еще мне говорили, позже, конечно, что я был в сознании, разговаривал и отвечал на вопросы вполне нормально. Но поверьте мне, Род, я так никогда и не смог вспомнить этот момент. Уже двадцать лет прошло с тех пор, а я так этого и не вспомнил и, наверное, теперь уже никогда не вспомню.

Он вдруг посуровел и принялся меня успокаивать:

— Не сидите с таким лицом, Род! Мой случай потери памяти — это совсем не ваш случай. Ведь я получил физическую травму, удар пришелся по черепной коробке. Понимаете? А ваша память вернется обязательно, как вернулась моя: постепенно, день за днем, факт за фактом. И не забывайте, что моя амнезия имела физическую причину.

Я, правда, не очень-то улавливал, в чем же состоит разница, но не хотел, чтобы он волновался по этому поводу, и решил его прервать.

— Я все понимаю, мистер Хендерсон. Пожалуй, вы правы.

— Но где же ваши вопросы, Род… Что вы хотели у меня спросить? Извините меня, я несколько увлекся…

— В первую очередь я хотел бы спросить у вас о той ночи, в понедельник. В полиции некий лейтенант по фамилии Смит мне рассказал, что вы им обо мне говорили, но я хотел бы услышать это сам из ваших уст. Еще мне хотелось бы задать вам несколько вопросов по поводу известных вам событий. Итак, давайте начнем с ночи в понедельник.

— Хорошо, Род. Тогда, ночью, здесь произошло следующее: я лег спать около одиннадцати часов…

— Вы не станете возражать, если я иногда буду прерывать вас и задавать по ходу новые вопросы? Например, такой: вы именно в это время обычно ложитесь спать?

— Задавайте, Род, сколько хотите. Я отвечу вам на все вопросы. Нет, обычно я ложусь спать чуть позже. Как правило, я засыпаю с трудом… боюсь, что прежде я вам поднадоел своими жалобами на бессонницу, но так как вы этого уже не помните, я снова поскулю немножечко. Итак, я вам уже говорил, что редко укладываюсь спать раньше половины двенадцатого. Во вторник в суде должны были слушаться два моих дела, и я попытался заснуть пораньше. Именно поэтому в прошлый понедельник я лег на полчасика раньше, то есть в одиннадцать часов. Спустя полчаса я услышал, как мне показалось, выстрел. Я еще не спал и даже не начал задремывать…

— Выстрел был один? Или два?

— Мне показалось, что один, но я совсем не уверен в этом. Моя спальня находится в другой части дома, и звук, который я услышал, был весьма глухим. Вполне могли прозвучать и два выстрела, я не могу утверждать это с уверенностью. Но я совершенно уверен, что это не было похоже на звук выхлопа машины. Я встал не сразу, еще поразмышлял немного лежа и сам себя успокоил: это, наверное, все-таки был глушитель машины. Но беспокойство не уходило, я снова и снова раздумывал, пока не понял окончательно, что заснуть мне уже не удастся; я говорил вам, что и до этого у меня не было сна ни в одном глазу… Тогда я решил встать.

— Вы помните, сколько было времени, когда прозвучал выстрел… или выстрелы?

— Нет, не помню. Но я посмотрел на часы, когда понял, что мне уже не заснуть, и решил встать с постели. Было без двадцати двенадцать. Наверное, прошло минут десять с тех пор, как мне послышался звук выстрела. Если я и ошибаюсь, то всего на пару минут в ту или другую сторону. Тогда я прошел в гостиную, которая находится в другой половине дома, и посмотрел в окно. В холле-кабинете бабушки Таттл я увидел свет. Значит, миссис Таттл, как всегда, работает, подумал я. Думаю, что вы знаете — или вам уже говорили — о привычке вашей бабушки работать допоздна. Она обычно ужинала поздно и до полуночи, а то и дольше, работала над своими бумагами в холле первого этажа, который служил ей и кабинетом.

— Да, Арчи мне говорил. Признаюсь, что нахожу несколько странным, что женщина ее возраста столько работала и при этом допоздна. Вы не знаете, почему она это делала?

— Конечно, знаю. Мы много раз обсуждали это с миссис Таттл. Знаете, Род, большинство пожилых людей уже не могут спать несколько часов подряд, как это делают молодые. Она мне говорила, что пять часов ночного сна для нее предел. Таким образом, если бы она ложилась спать, скажем, в десять часов вечера, то просыпалась бы в совершенно абсурдное время, часа в три ночи. А снова заснуть ей бы вряд ли удавалось. Поэтому она предпочитала ложиться около часа ночи и спать до шести утра. А днем, сразу после обеда, она ложилась отдохнуть и спала часа три. У нее оставалось достаточно времени для работы, которой она, как правило, занималась и после ужина. Надо сказать, что работала она над своими гроссбухами и документами, отвечала на письма — а писала она их только от руки — обычно до полуночи.

Я кивнул в знак согласия. Мистер Хендерсон продолжил:

— Однако вернемся к той ночи в понедельник. Когда я встал с постели, на моих часах было без двадцати двенадцать. Я посмотрел в окно и увидел, что в холле-кабинете миссис Таттл горит свет. Ничего необычного я не заметил. Правда, за письменным столом миссис Таттл не было. Надо сказать, что я близорук, но уж это я сумел разглядеть. Я хорошо знал, что приблизительно в это время она отправляется на кухню, чтобы приготовить себе стакан горячего молока, и поэтому меня не обеспокоило ее отсутствие в кабинете. Тем не менее я все сильнее и сильнее подозревал, что услышанный мной шум был выстрелом, и догадывался, что сегодня мне уж точно не удастся быстро заснуть. Я совсем было собрался позвонить ей, но потом решил подождать еще несколько минут, пока она не вернется в холл. Тогда я отправился на кухню, приготовил себе сандвич и съел его. Из моей кухни окон холла бабушки Таттл не видно из-за кустарников. Я снова вернулся в гостиную. Пожалуй, время подходило уже к полуночи. Я снова взглянул в окно. Миссис Таттл за письменным столом еще не было, но она, конечно, могла находиться где-нибудь в другом месте холла-кабинета, у несгораемого шкафа например… Я стоял в нерешительности, не зная, что делать дальше. Вспомнил, что можно воспользоваться биноклем, и пошел искать его в комоде. Через бинокль я снова посмотрел на ее окно и сразу заметил, что металлическая решетка, предохраняющая окно снаружи, срезана. Естественно, мне сразу пришло в голову, что что-то случилось. Я уже совсем было собрался звонить в полицию, как вдруг увидел вас. Вы направлялись к парадному входу в дом. Вы шли… как бы это сказать… немножечко покачиваясь, очевидно, вы были слегка навеселе, поскольку шли как-то неуверенно. Поэтому я решил еще немного повременить со звонком. Вы вошли в дом, то есть я увидел, как вы поднялись по ступенькам к парадному входу, и понял, что вы собираетесь войти в дом. Я направил свой бинокль на окно миссис Таттл. С минуту я настраивал бинокль, чтобы лучше все разглядеть, потом направил его на письменный стол…

— А как я тогда выглядел? Вы могли разглядеть выражение лица?

— Мне показалось, что вы были чем-то сконфужены, потрясены. Я поднял бинокль чуть выше и… ничего больше не увидел, поэтому решил одеться и пойти в дом миссис Таттл. Как вы понимаете, я был в пижаме. Я поднялся в спальню и стал одеваться. Я натягивал брюки, когда услыхал шум подъезжающей полицейской машины. Я вышел на улицу и направился к дому вашей бабушки. В это время подъехали еще две машины. Эти уже были из отдела по расследованию убийств.

У дверей дома, охраняя вход, стоял полицейский. Он приказал мне остановиться. Я начал объяснять ему, кто я и зачем сюда пришел. В это время к нам подошли другие полицейские, только что подъехавшие на машинах. Они подхватили меня под руки и ввели в маленький холл рядом с прихожей и начали допрашивать. Однако в холл-кабинет вашей бабушки они меня почему-то не пустили, и поэтому я вас больше в эту ночь не видел. После того как я раз пять — шесть пересказал им все, что знал, я сказал, что хотел бы поговорить с вами, но, к сожалению, вас уже к этому времени увезли в полицейский участок. Я хотел пойти туда, думая, что вдруг смогу вам чем-то быть полезным, но люди из полиции меня убедили не делать этого: они сказали, что доктор Эгглстоун уже едет в участок, так как вы нуждаетесь в помощи врача из-за своего шокового состояния. Еще они мне сказали, что доктор Эгглстоун обо всем позаботится и, чем меньше людей вы будете видеть, тем лучше…

— Вы много сделали для меня, мистер Хендерсон. Я знал, что ваше сообщение, ваши слова, сказанные полицейским обо мне, оказались причиной, вернее, одной из причин, которые ставили меня вне подозрений в глазах полиции, но я не знал всех этих подробностей. Большое вам спасибо.

— Спасибо за что? — спросил он меня со смехом. — За то, что я рассказал все, что видел и слышал? Не будьте дураком, Род. Мне жаль, что я не смог сделать для вас большего. Кстати, что это за другие причины, которые, как вы говорите, ставили вас вне подозрений?

— В первую очередь медицинская экспертиза. Она показала, что бабушка скончалась в одиннадцать тридцать. Судебный эксперт, занимавшийся этим делом, обследовал труп в двенадцать тридцать и сказал, что смерть наступила приблизительно час назад. Это согласовывалось с вашими показаниями о времени, когда вы услышали выстрел или выстрелы. И, наверное, это помогло. Меня отпустили домой. Конечно, я мог убить ее раньше, то есть в одиннадцать тридцать, затем уйти из дома и спустя некоторое время вернуться, позвонить в полицию и сообщить о преступлении, но, к счастью, меня видели в центре города около одиннадцати тридцати, а ведь это в пяти километрах отсюда. И видел меня не кто-нибудь, а полицейский, который меня хорошо знает.

— Правда, Род, это ваше счастье. Разумеется, у них и так никоим образом не могло возникнуть ни малейшего подозрения на ваш счет. А кто тот полицейский, который вас видел? Я знаю нескольких…

— По счастливому совпадению это полицейский детектив из отдела по расследованию убийств. Позже он тоже приехал сюда по моему звонку. Это лейтенант Уолтер Смит. Той ночью он заступил на дежурство именно в одиннадцать тридцать. Когда раздался мой звонок, он только-только приступил к работе. До этого Смит был в центре города в одном из кинотеатров. Он вышел после кино около половины двенадцатого и решил, что у него есть еще несколько минут, чтобы перехватить бутербродик и выпить чашечку кофе до начала дежурства. На улице, у кинотеатра, он увидел меня, и мы перебросились с ним несколькими фразами. Именно поэтому он абсолютно уверен, что никак не мог ошибиться во времени.

Я почувствовал вдруг невыносимую горечь, но решил договорить до конца.

— Именно он сказал мне, что в тот вечер я здорово перебрал, и дружески посоветовал идти домой и хорошенько проспаться.

— Лучшего свидетеля вам вряд ли удалось бы заполучить.

— А я так не считаю. Я никак не могу понять, почему не внял его совету. Ведь что-то заставило меня приехать сюда, в дом бабушки! Мне бы очень хотелось узнать, что же это все-таки было. И у меня было бы спокойнее на душе, если бы я это знал.

— Вы знали, что Арчи в отъезде? Может быть, вы хотели с ним о чем-то поговорить?

— Арчи говорил мне, что, скорее всего, я не знал о его отъезде. Правда, мы с ним виделись за несколько дней до поездки и, как ему кажется, он вроде бы упомянул в нашем тогдашнем разговоре о поездке в Чикаго. Однако полной уверенности, что он действительно сказал об отъезде, у него нет. Выходит, что я очень даже мог приехать той ночью, чтобы поговорить как с Арчи, так и с моей бабушкой. Я наверняка знал распорядок ее дня и мог быть уверен, что в этот час застану ее на ногах.

— Конечно, вы знали это, Род… Поверьте, со временем вы все вспомните. И вполне возможно, окажется, что речь шла о каком-нибудь пустяке. Но… если я могу вам чем-нибудь помочь, хоть самую малость, я готов это сделать. Да, кстати, пока завещание утвердят, пройдет некоторое время, и, если вдруг вам понадобятся деньги, я всегда готов снабдить вас определенной суммой, пока суд да дело. Я хочу сказать, пока будет оформлено право на наследование.

— Спасибо. Я, право, не думаю, что может возникнуть такая ситуация. К тому же у меня в банке есть двести долларов. И еще я хочу сказать, что через неделю начну работать.

— Вы снова будете работать в рекламном агентстве?

— Надеюсь.

— Пожалуй, для вас это наилучший вариант. Я хотел сказать, что это даст вам возможность как можно скорее включиться в жизнь, которую вы вели раньше. Считаю, что это очень разумное решение. Мне кажется, если вы будете в знакомой обстановке, это поможет вам быстрее вернуть память. Спрашивайте обо всем, что вас интересует — так будет легче сориентироваться в нынешней ситуации.

— Именно этим я сейчас и занимаюсь. Могу ли я задать несколько вопросов, касающихся лично вас?

— Разумеется, Род. Сколько захотите. Знаете, как мы с вами поступим? Вы мне расскажете все, что знаете обо мне, например, от Арчи или от кого-то другого, а я дополню то, что вас будет интересовать. Хорошо?

— Хорошо. Я знаю, что вас зовут Винсент Хендерсон, и, если не ошибаюсь, Арчи говорил мне, что вам пятьдесят восемь лет, вы на шесть лет моложе моей бабушки. Вы юрист, занимались делами бабушки и, наверное, были ее единственным другом. Пока все сходится?

— Абсолютно. Что вас еще интересует, Род?

— Помнится, Арчи мне говорил, что вы вдовец.

— Совершенно верно. Моя жена умерла шесть лет назад. Вот уже двадцать лет, как я друг вашей семьи. Сначала я познакомился с вашим отцом, Августом Бриттеном, когда он переехал сюда и стал моим соседом. Он был вдовцом, за несколько лет до переезда сюда скончалась его вторая жена, ваша матушка. Вы тогда были еще совсем ребенком… Сколько же вам тогда было? Подождите, подождите… двадцать лет тому назад вам было… лет восемь, а Арчи — тринадцать. Бабушка Таттл, мать вашей матушки, жила вместе с вами и заботилась о детях, то есть о вас с Арчи. Ей тогда было, если память мне не изменяет, года сорок четыре. Лет через пять-шесть после переезда сюда ваш отец скончался.

— Я почему-то не догадался спросить у Арчи, чем занимался мой отец. Может быть, вы скажете?

— Он занимался недвижимостью. После его смерти миссис Таттл, без малого пятидесятилетняя женщина, решила продолжить дело зятя. Идея была не так уж и плоха, потому что денег, которые она имела на ваше воспитание, явно не хватало. Я думаю, что наследство, оставленное вашим отцом, вряд ли оценивалось более чем в десять тысяч. Сюда можно приплюсовать еще половину стоимости дома. Но все равно этого явно было недостаточно, чтобы дать вам университетское образование да еще оставить себе что-нибудь на старость. Поэтому миссис Таттл с головой окунулась в бизнес. Сначала ей все очень сочувствовали, ее жалели и ей помогали как могли. Многих умиляло ее рвение в таком, скажем, не очень молодом возрасте. Но уже примерно через год стало понятно, что она несомненно обладает талантом к такого рода деятельности. А главное — она сама страшно увлеклась делами.

— И сколько, по вашим оценкам, она заработала?

— Больших денег она не заработала. Я думаю, за эти четырнадцать лет, что она занималась недвижимостью, она зарабатывала в среднем двадцать пять тысяч в год. Не так много, но значительно больше, чем получалось у вашего отца. Мне думается, он ни разу не заработал и половины этой суммы. Ваша бабушка отправила вас учиться в университет… И теперь, когда она умерла, оставила вам с Арчи значительно больше денег, чем ей когда-то оставил ее зять.

Насколько я помнил, Арчи мне уже обо всем говорил.

— Вы несколько отклонились от рассказа о себе, мистер Хендерсон. Вы на нее много работали?

— Сначала она поручила мне вести все ее юридические дела. Я помог ей начать, вернее, продолжить дело вашего отца. С моей стороны это делалось сначала чисто по-дружески. А надо вам сказать, что вопросы недвижимости — не моя специальность. Моя область — это страхование. Я представитель многих известных страховых компаний города. Поэтому, когда лет десять назад мой сын окончил факультет права и встал вопрос о его работе, я убедил миссис Таттл заменить меня им. Она так и поступила. Более пяти лет все шло нормально, но затем из-за какого-то пустяка они рассорились. Надо честно признаться, они друг друга недолюбливали. Она отстранила его от дел и попросила меня снова заняться ими. Так как мы с ней продолжали оставаться большими друзьями, я согласился и с тех пор работал на нее. Однако надо честно признаться, что работы было не так уж и много. Так, обычная рутина… большого заработка она мне не приносила… да и не очень-то мне нравилась — я уже говорил вам, что недвижимость не является моей специальностью… она только доставляла мне головную боль. Но ведь мы были друзьями, и бабушка Таттл никого, кроме меня, не хотела видеть своим помощником. Даже Энди.

— Энди? Это ваш сын?

— Да, мой сын Эндрю. Да вы, Род, его знаете… я хочу сказать, знали. Он на два года моложе вас, и мальчишками вы жили по соседству и играли вместе. Тем не менее вы перестали общаться, когда разъехались по университетам. Думаю, что именно тогда ваши пути разошлись… и позже вы встречались уже как случайные люди.

— Он живет здесь, с вами вместе? Или вы живете один?

— Ни то, ни другое, Род. Шесть лет назад Энди женился и завел свой собственный дом… Должен сказать, что он уже сделал меня дедушкой… Но у меня есть и еще дети. Как вам было известно, Род, народу здесь немало. Но сейчас у моих детей каникулы, и они разъехались на отдых. Это Манфред, ему двадцать лет, он еще учится в университете. Он тоже выбрал юриспруденцию. Сейчас вместе со своим однокашником отдыхает на мысе Кейп-Код. И Алиса, ей двадцать два, вот уже две недели, как проводит свои каникулы с друзьями во Флориде. На днях она должна вернуться домой. С обоими, Род, вы знакомы.

— Надеюсь, что снова познакомлюсь с ними, — сказал я и поднялся с кресла. — Кажется, это все, что смогла на сегодня усвоить моя голова. Большое вам спасибо.

— Не за что. Всегда рад вас видеть.

Я снова вернулся в дом бабушки. Миссис Трент сказала, что Арчи еще не вернулся и не звонил. Я уже шел по дорожке, когда у дома остановился «шевроле». За рулем сидел Арчи. Он заметил меня и, не снимая рук с баранки, ждал, пока я подойду.

Глава 3

— У тебя что-нибудь срочное? Хорошие новости?

— Нет, к сожалению. Все та же жуткая пустота. Но я начинаю скрести по сусекам и кое-что выстраивать… В данный момент, например, я весьма заинтересован разыскать место стоянки «линкольна», ведь должен же он где-то находиться. Что ты мне можешь сказать по этому поводу?

— Боже мой, я совсем забыл сказать тебе об этом!

— Ты забыл. Так что же случилось с этим «линкольном»? Он еще существует?

— Конечно, существует. Но он в небольшом ремонте. Возможно, все уже готово. Садись, и съездим посмотрим.

Приятно сознавать, что имеешь колеса. Теперь я смогу передвигаться значительно быстрее. Но, к сожалению, не сейчас. Я обошел машину и сел рядом с Арчи.

Видевший нас вместе никогда бы не сказал, что мы сводные братья. Возможно, какое-то почти неуловимое сходство в наших чертах и было, но оно не бросалось в глаза, и надо было долго и внимательно нас разглядывать, чтобы это сходство обнаружить. Во всем остальном мы были абсолютно разные. Арчи был небольшого роста, коренастый, с фигурой борца-тяжеловеса. Я же, наоборот, высокий и скорее худой. У Арчи были светлые волосы, носил он короткую стрижку ежиком, я же был темным шатеном. Несмотря на свои тридцать три, Арчи продолжал одеваться как мальчишка-студент. Большие голубые глаза и наивное, детское выражение лица делали его значительно моложе своих лет. Пожалуй, он выглядел лет на пять моложе меня, хотя в действительности был на пять лет старше.

Он включил зажигание и сказал со вздохом:

— Разумеется, Род, у тебя есть машина. Извини, я забыл сказать про нее. Я должен был рассказать тебе о стольких вещах, что машина просто вылетела у меня из головы. Прости меня. Она сейчас в мастерской на Беркли Моторс. Поехали сейчас прямо туда. Посмотрим, как там идут дела.

— А что такое случилось? Я разбил ее вдребезги?

— Нет-нет. Просто какая-то машина задела твою, когда ты ее припарковал у тротуара. Тебя в машине не было. Но дверца и крыло оказались помятыми и поцарапанными. Кроме кузова, сама по себе машина не пострадала. Но ты решил, что будет лучше покрасить всю машину целиком, чем закрашивать лишь те места, где от удара облупилась краска. Помнится, ты говорил, что вся эта процедура займет не больше недели. Наверное, все уже давно готово.

— Я знал того типа, который долбанул мою машину? Это он заявил о случившемся?

— Нет, что ты! Он сделал свое черное дело и скрылся. Но так как машина была застрахована, тебе придется заплатить лишь разницу между стоимостью полной покраски и ремонтом царапин и вмятин от удара. Прости меня еще раз, если можешь… Вот черт! Я никак не могу привыкнуть к тому, что ты не обо всем знаешь, то есть не все помнишь… А кто тебе рассказал про машину?

— Робин.

В этот момент мы стояли на перекрестке в ожидании зеленого сигнала. Услышав ответ, Арчи резко повернулся ко мне и нахмурил лоб.

— Ты не должен был с ней встречаться, Род, я уже тебе говорил. Ты лишь усложняешь положение вещей, касающихся вас обоих. Ты был в жутком отчаянии, когда она тебя бросила… Пожалуй, тот факт, что ты не помнишь этого, является единственным положительным моментом в твоей амнезии. А сейчас ты хочешь начать все сначала. Ведь один раз не получилось…

— Если один раз не получилось, не получится и в другой, — оборвал я его. — Но ты напрасно беспокоишься, Арчи, она для меня совсем чужая. Что можно сказать о ней? Она весьма вежлива, но очень холодна.

— Она замечательная девушка, скажу я тебе. Я всего лишь пекусь о твоем благе, Род.

Зажегся зеленый свет, и Арчи дал газу и так резко перевел скорость, что мотор прямо-таки взревел и чуть не захлебнулся. Я подумал, что водитель он весьма неважнецкий, а уж какой он драматург — одному богу известно.

Проехав несколько кварталов, он свернул к большому гаражу и остановился рядом с бензоколонкой. К нам вышел невысокий веснушчатый человечек со светлыми волосами и улыбкой во весь рот.

— Это Джо, — сказал мне Арчи. — Ты его знаешь. Именно поэтому я пожал протянутую руку и поприветствовал человечка:

— Привет, Джо!

— Род, вы меня узнали! — воскликнул он, еще больше расплываясь в улыбке. — А мне говорили, что вы…

— Извините, Джо, но это Арчи сказал сейчас, что я вас знаю. Я даже не помнил, что моя машина находится здесь. Кстати, как она?

— Прекрасно! Лучше, чем была новая. Все уже готово, и вы могли бы ее забрать сегодня, но я советую немного повременить, оставьте ее еще на одну ночь, краске необходимо хорошенько просохнуть. Хотите взглянуть?

Конечно же, я хотел, да еще как! Когда мы с Джо направились в глубь гаража, Джо вдруг обернулся и спросил Арчи:

— Вы хотите заправиться, мистер Бриттен?

Арчи согласился, и Джо позвал другого механика и поручил ему залить бензобак машины Арчи, а сам направился со мной по пандусу гаража на первый этаж. Сам не знаю почему, но мне было приятно, что этот невысокий человек называл меня Родом, а Арчи — мистером Бриттеном.

Мы прошли мимо двух машин, стоящих впереди, а за ними стоял «линкольн» — черный, блестящий, казалось, он только что сошел с конвейера. К сожалению, в наши дни уже не существует такого конвейера, с которого бы сходили такие замечательные машины.

Нет, я совсем не помнил этой машины, абсолютно! Но я сразу влюбился в нее, так сказать, любовь с первого взгляда. Раза два я обошел вокруг, любуясь ею, заглянул через стекло внутрь, посмотрел на приборную доску, увидел на счетчике цифру 90000 километров — ого, сколько она прошла!.. И подумал, что эта машина даст фору любой новой как своим внешним видом, так, пожалуй, и внутренним содержанием.

— Просто красавица! — похвалил Джо. — Теперь такую машину ни за какие деньги не купишь. Я бы не променял ее ни на три, ни даже на четыре таких, как машина вашего брата, хотя она и выпущена в сорок девятом году. Эта просто привораживает. А мотор работает, как швейцарские часы.

— А от удара она не очень пострадала? — спросил я вдруг, забеспокоившись.

— Нет, вам нечего беспокоиться, Род. Помяло только дверцу и крыло, но я бьюсь об заклад, что вы даже не угадаете, на какую сторону пришелся удар. — Это была сущая правда, угадать я не сумел! — Хочу вам сказать, Род, что, зная, что оплата пойдет за счет страховки, мы кое-что еще здесь проверили, кое-что подтянули, подогнали… но вам придется уплатить лишь за покраску машины.

— Спасибо, Джо. Я не думаю, что страховая компания от этого сильно пострадает…

— Я всегда рад сделать все возможное и даже невозможное для хорошего клиента, да еще такого, у которого особый нюх на отличные машины, — заметил, смеясь, Джо. — У вас в руках настоящее сокровище, Род.

Я думал точно так же. Даже мурашки побежали по спине от нетерпения поднять скорее капот, оценить мощность мотора и прочие детали, но коль скоро мне сегодня не суждено поехать на ней, я не должен был этого делать. Тем более что Джо рекомендовал оставить ее еще на одну ночь. Пусть краска хорошенько просохнет.

— Отличная работа, Джо. Я приеду завтра утром и заберу машину. Заправьте ее, пожалуйста, чтобы я смог сразу же уехать. Может быть, надо добавить еще масла или воды… Короче, Джо, все, что вы сочтете необходимым, сделайте… На ваше усмотрение.

— Именно поэтому у вас, Род, такая отличная машина! — воскликнул Джо, улыбаясь до ушей. — Вы никогда не говорите: надо сделать то-то, вы всегда хотите знать, можно ли еще что-нибудь сделать. Будьте покойны, я все проверю, и к девяти утра она будет готова. Я хочу сказать, что после девяти вы сможете забрать ее в любое время.

Когда мы с Джо вернулись в подземную часть гаража, то увидели, что Арчи пытается убрать свою машину с дороги, так как к бензоколонке подъезжает какая-то другая. Его лицо выражало крайнее нетерпение. Я быстренько сел в автомобиль, чтобы больше не заставлять его ждать и злиться.

— Куда тебя подбросить? — спросил он, когда мы уже выехали на широкую улицу, ведущую в центр города.

— А мне все равно.

И это была сущая правда. Я теперь жил в ожидании того момента, когда смогу отправиться за своим «линкольном»… А потом можно будет поехать куда только захочется, хоть на край света, впрочем, совсем неважно куда… Главное, я хотел слышать мурлыканье моего «линкольна». Да, да, я был абсолютно уверен, что он умеет мурлыкать.

Как странно, думал я. Я любил Робин и потерял ее, очевидно, из-за того, что она заставляла меня страдать. Однако когда я ее увидел снова, то не влюбился в нее сразу, с первого взгляда, как это произошло со мной при виде моей машины. Моим пальцам хотелось дотронуться до машины, погладить ее, поднять капот, но у моих пальцев не было желания поднять юбку Робин… По крайней мере большого желания, я точно знаю, не было.

Арчи остановил машину у красивого дома на бульваре Ренслоу. Вышел из машины и сказал мне сурово:

— Давай, выходи.

— Куда и зачем?

— Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Что-то в тоне Арчи меня насторожило.

— А как его зовут?

— Кригер.

— Доктор Кригер? Уж не тот ли это психиатр, о котором ты мне говорил? Арчи, ты должен понять, что я не хочу видеть никакого психиатра, тем более знакомиться с ним, далее если бы такое было необходимо сделать в гостях. Я тебе уже говорил об этом и говорил вполне серьезно.

— Ну послушай же, Род… А, черт возьми, не стоять же мне здесь, посреди улицы, и разводить с тобой всякие антимонии. Может, нам пропустить по рюмочке, как ты считаешь?

— Нет, не хочу. — Но вдруг я решил согласиться на предложение Арчи. — Ладно, уговорил. Мне пиво. Раз уж тебе так хочется поговорить со мной.

Мы проехали еще несколько улиц и снова остановились, на этот раз у небольшого бара. Вошли в бар и расположились в одном из отсеков за столиком.

— Арчи, я хочу спросить у тебя одну вещь: как мы с тобой ладили между собой? Мы были близки как братья?

— Нет, очень близки мы не были. Но и не ссорились. Мы довольно редко виделись, так как у нас было мало общего. Наверняка ты считал меня лентяем и никудышным драматургом, хотя твоя вечная деликатность мешала тебе высказать мне это, а я, — в свою очередь, считал тебя донкихотом и большим дураком, поскольку ты ходил каждый день на работу, когда такой необходимости у тебя не было. По крайней мере ты мог бы найти что-нибудь более достойное, чем сочинять рекламу. Ты сам соглашался с тем, что это была несолидная работа.

— Да? — я немного подумал и решил с ним согласиться. — А почему бы мне так не говорить? Может, так оно и есть. Однако это ведь вполне законный и весьма честный способ зарабатывать на жизнь! Если бы я не выполнял эту работу, нашелся бы кто-нибудь другой на это место и, возможно, делал бы эту работу значительно хуже, чем я.

— Сдается, ты забыл о некоторых событиях твоей жизни, но не забыл своих взглядов на жизнь, — проворчал Арчи. — Я уже и раньше от тебя все это слышал, почти слово в слово. Послушай, поедешь завтра со мной на охоту? На зайцев…

Тема нашего разговора так внезапно переменилась, что мне необходимо было все это как-то переосмыслить, и я чуть помедлил с ответом:

— Нет, Арчи, не поеду. Ну что плохого тебе сделали эти зайцы, чтобы ты в них стрелял из ружья?

— Я был уверен, что ты ответишь мне именно так, почти теми же словами. Я хотел просто испытать тебя, Род. Твои… — подошел официант и записал наш заказ, а когда он от нас отошел, Арчи продолжил: — Твои взгляды на жизнь остались теми же, абсолютно теми же, и во всем. Тебе никогда не нравилась ни охота, ни рыбалка.

Я открыл было рот, чтобы возразить на столь скоропалительные выводы, но, подумав хорошенько, решил, что на сей раз лучше промолчать, так как наверняка Арчи начал бы снова.

— Черт возьми, я никак не могу понять, почему мои взгляды должны были измениться? Я остался тем же человеком, что и был, вне зависимости от того, что помню, а что забыл.

— Это уж точно, можешь не сомневаться. Могу биться об заклад, что ты, несмотря на доставшееся тебе наследство, решил снова пойти работать.

— А почему бы и нет? Ведь девятнадцать тысяч долларов, или сколько там мне причитается, совсем не такая большая сумма, чтобы ее хватило до конца жизни. Так надо мне зарабатывать на жизнь или не надо? Конечно, наследство поможет открыть свое дело и тогда уже работать на себя, но, пока я нахожусь в таком подвешенном состоянии, я ничего решать не буду. Подожду лучших времен. Тем не менее, черт подери, я считаю, что лучше чем-то заняться, что-то делать, чем проводить время в кутежах и бессмысленных развлечениях.

Арчи тяжело вздохнул.

— Он совсем не изменился. Он остался абсолютно тем же.

Официант принес заказ, поставил перед нами бокалы и удалился. После его ухода Арчи заговорил снова:

— Я считаю, что это будет тебе ответом на вопрос, были ли мы с тобой близки как братья. Мы с тобой совсем разные. А вернее, две противоположности. Что касается меня, то я постараюсь свою долю наследства растянуть лет на пять и пожить в свое удовольствие… а там снова начну писать для театра. Наверное, у меня лучше получится, если я буду жить один и где-нибудь в другом месте. Здесь, в этом доме, мне мешали слишком пристальные взгляды бабушки.

— Ну, а потом, когда пройдут эти пять лет?

— Твоя вера в меня просто трогательна. К этому времени я, возможно, сделаю себе имя. Если же нет… — он пожал плечами, — если мне все же придется пойти работать, я, конечно, пойду, но только в случае крайней необходимости. Если же таковой не будет — черта с два я пойду работать! — он улыбнулся и добавил: — Обо всех этих мыслях и планах я тебе говорил и раньше, но я абсолютно убежден, паже сейчас, когда ты не помнишь об этом, что ты категорически не согласен с ними, как был не согласен и раньше. Поэтому давай оставим это бесплодное обсуждение, Род. Лучше поговорим о том, что нас интересует сейчас: почему ты не хочешь быть благоразумным, почему ты не хочешь проконсультироваться у психиатра?

— Да я и сам не знаю. Но зато знаю точно, что не пойду ни к какому психиатру за консультацией. Поэтому я считаю, Арчи, что лучше нам сменить тему. Ты так не считаешь?

Арчи снова тяжело и глубоко вздохнул.

— Ну, хорошо. Я знаю, что, если ты с чем-то не согласен, спорить бесполезно, это все равно что разговаривать со стенкой. Но все же скажи, и, если можно, откровенно, почему ты не хочешь вернуть себе память?

— Но я хочу. Я только не хочу идти к психиатру.

Арчи хранил молчание, молчал и я. Мы потягивали заказанные напитки, сосредоточив все внимание на бокалах, как будто у нас не было занятия важнее.

Арчи провел рукой по своим коротко остриженным волосам и снова взглянул на меня.

— Если бы я только знал, что с тобой делать, Род!

— А почему надо обязательно что-то со мной делать? Вполне возможно, что существует нечто, что я хотел бы забыть, а если это так, почему не оставить все как есть и не дать мне возможность это забыть? — Я вертел в руках бокал и делал донышком кружочки-вмятинки на скатерти. — Возможно также, что я страдаю фобией к психоанализу… а если это так, то сначала надо лечить фобию, а затем уже методом психоанализа все остальное, если других способов лечения не существует.

Арчи заулыбался.

— Была у меня одна пьеса на эту тему. Но я говорю серьезно, Род. Что ты скажешь по поводу твоей беседы с Питом Редиком?

— А кто такой Пит Редик?

— Это твой друг. Он не психоаналитик, но хорошо разбирается в этом деле. Я прибегал к его помощи несколько раз, когда мне было нужно заполучить соответствующий материал для моей работы. И надо тебе сказать, что он здорово соображает что к чему. Работает он ассистентом и готовится стать университетским преподавателем психологии. Он ставит опыты над макаками-резус и проводит исследования в этой области. Что, если тебе с ним встретиться?

— Если это мой друг, мне было бы приятно с ним познакомиться. Только пусть он меня не укладывает на кушетку для осмотра, ладно? Примитивным или не примитивным способом, а сделать ему это не удастся, это уж точно.

— Я уже тебе говорил, что он не психоаналитик! — нетерпеливо воскликнул Арчи. — Кстати, он звонил пару раз и спрашивал о тебе. В первый раз ты куда-то выходил, а во второй раз ты спал. Я с ним разговорился, как я это обычно делаю со знакомыми, и вдруг подумал, что тебе, наверное, будет приятно снова завязать знакомство с теми, кого ты знал раньше… Не сразу со всеми, а понемногу, сегодня с одним, завтра с другим. Я ему позвоню и спрошу, может ли он сегодня вечером с тобой встретиться?

— Завтра я согласен встретиться. А сегодня не хочу никого видеть.

Арчи кивнул головой и пошел звонить в глубину бара. А я стал смотреть, как вертится огромный вентилятор на потолке в центре зала. Я смотрел на него, пока Арчи не вернулся.

— Он сказал, чтобы ты подъехал к нему в полдень, и вы пообедаете вместе. Он обещал к этому времени быть дома. А потом, после обеда, он подвезет тебя, куда тебе будет надо.

— Он женат?

— Нет. Именно поэтому он обедает не дома, а в городе. Уверяю тебя, Род, это весьма порядочный человек. Он гораздо умнее и опытнее многих твоих друзей.

— Спасибо. Завтра я к нему подъеду. Но куда?

Арчи продиктовал мне адрес, а я записал его на обратной стороне товарного чека, присланного мне сегодня по почте из какого-то магазина рубашек, о котором я никогда не слыхал. Чек я, конечно, оплачу, когда истечет срок оплаты. Но, получив чек сегодня утром, я подумал, что сообщение о моей амнезии, промелькнувшее в газетах, может стать удобным предлогом для тех, кто захочет воспользоваться этим случаем и переправить в мой адрес чеки на покупки, которых я никогда не делал. Пока это обстоятельство не вызывало у меня сильного беспокойства, поскольку указанные в чеках суммы были весьма умеренными.

Арчи снова посмотрел на часы и пробормотал:

— Пора возвращаться домой к ужину. Может, составишь мне компанию? И у нас с тобой появится лишний час для обсуждения наших проблем…

Я отказался. Мне хотелось побыть одному. Именно поэтому я сказали Арчи, что хочу встретиться с Питом Редиком на следующий день, а не сегодня вечером. Арчи уехал домой, а я остался в баре, сказав, что мне захотелось еще выпить немного пива. Но заказывать я ничего не стал. Мысли роем носились в голове. Я хотел хорошенько все обдумать, все расставить по своим местам.

Когда я убедился, что мой сводный брат отъехал на достаточное расстояние и я не встречу его по дороге, я вышел из бара в теплый вечер и зашагал к центру. Я не знал, куда я иду, и понял это лишь тогда, когда оказался у гаража, где стоял мой «линкольн».

Я вошел в гараж. Джо, тот веснушчатый парень, вышел мне навстречу. Сначала он широко улыбнулся, но потом на его лице отразилась растерянность.

— Вы решили забрать свой «линкольн» сегодня, Род?

— Нет, я могу подождать и до завтра. Вы кончаете свою работу в шесть? Ровно в шесть? Вы мне сказали, что я завтра в девять могу забрать свою машину…

— Да, я кончаю ровно в шесть.

— Тогда я пришел вовремя. Как вы смотрите на то, чтобы мы поужинали вместе?

— Очень хорошо, мне бы очень этого хотелось… но я должен позвонить жене и узнать ее планы на вечер. Вас не затруднит подождать меня минутку, пока я позвоню?

Я стал ждать, а Джо пошел звонить. Вернулся он скоро и обратился ко мне с предложением:

— Она говорит, что у нее мясо в духовке почти готово, и пообещала свернуть мне шею, если я не буду ужинать дома. Она предложила вам поужинать вместе с нами, Род. Как вы на это? Согласны? Она ждет у телефона.

Не знаю почему, но мне и в голову не приходило, что Джо может оказаться женатым. Однако я понял, что выхода у меня нет, и принял приглашение. Я подождал еще немного, пока он умывался и приводил себя в порядок, потом мы вышли через запасной выход, сели в старенький «бьюик», припаркованный неподалеку от гаража. Честно говоря, сам ужин меня не очень-то вдохновлял, но мне очень хотелось поговорить с Джо об автомобилях.

Тем не менее вечер оказался замечательным. У Джо были двое простых и милых детей, они мне понравились. Жена Джо тоже весьма неплохо разбиралась в автомобильных делах, и даже его дети понимали в автомобилях куда больше, чем, скажем, Арчи. За ужином мы говорили о машинах и ели прекрасно приготовленное жаркое… Потом Джейн, жена Джо, пошла укладывать детей спать. А Джо открыл бутылку бренди, на покупке которой я настоял по дороге. Мы выпили, потом еще поболтали о машинах. Получилось все так, как я того хотел. Я провел вечер в обществе людей, которые недостаточно хорошо меня знали, чтобы я чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что не мог их вспомнить. У меня было такое впечатление, что я уже знаю Джо так же хорошо, как и раньше, а что до его жены, то я видел ее впервые и познакомился с ней лишь пару часов назад. Спустя некоторое время Джейн вернулась и составила нам компанию, и мы опять говорили об автомобилях. Я узнал, что Джейн может запросто отличить «континенталь» от «зефира», к тому же она знала, что мой «линкольн» по-настоящему называется «линкольн-континенталь», об этом ей рассказывал муж. Я понял, что она значительно лучше разбирается в автомобилях, чем в винах, потому что после двух рюмок бренди ее потянуло в сон и она часов около девяти отправилась спать. Мы посидели еще немного. Вдруг что-то заставило меня посмотреть на часы. Было одиннадцать, хотя казалось, что прошло буквально несколько минут после ухода Джейн. Я хотел вызвать такси по телефону, но Джо не дал мне сделать этого. На своей машине он довез меня до дома.

Только позже, когда я остался один, до меня дошло, что я так и не узнал его фамилию. Впрочем, вполне возможно, что я и раньше ее не знал.

Первый раз после того понедельника я спал без всяких сновидений. А ведь до этой ночи мне постоянно снились какие-то тягучие, расплывчатые сны, которые потом, проснувшись, я никак не мог вспомнить. Но я точно знал, что сны были ужасны.

Проснулся я очень рано и, чтобы убить как-то время и не приходить в гараж раньше назначенного часа, выпил четыре чашки кофе. Джо должен был появиться в гараже к девяти часам, думал я, и надо дать ему какое-то время на доводку машины. Как выяснилось, я точно рассчитал время. Когда я прибыл, мой «линкольн» стоял у бензоколонки в подземной части гаража. Машина была на ходу. Она невероятно блестела. Выглядела она совершенно новой, и я подумал, что она, пожалуй, стоит сейчас целый миллион.

Я сел в машину и поехал наобум по одной из первых попавшихся мне дорог. Сделал сто километров и вернулся назад, проделав еще столько же. Машина шла великолепно! Незадолго до полудня я остановил машину у дома Пита Редика, чей адрес мне вчера вечером продиктовал Арчи. Это было очень старое здание, очевидно, когда-то давно весьма помпезное, но сейчас сама древность, готовая вот-вот развалиться от старости. Наверное, в прошлом у этого дома был просторный дворик-патио, но, зажатый между двумя высоченными современными зданиями, он весь скукожился от стыда за свою бедность.

Я поднялся по ступенькам к парадной двери и вошел в вестибюль. У одной стены стоял небольшой стол, на котором лежало несколько карточек, металлический звонок и небольшая картонка, на которой крупными буквами было написано: «Вызывайте консьержку». Я забыл спросить Арчи, где находится комната Редика, и уже совсем было собрался звонить в колокольчик, когда одна из дверей, прямо у меня за спиной, открылась и незнакомый голос позвал меня:

— Входи, Род.

Редик был маленького роста, слишком склонный к полноте и, как мне показалось, очень веселый человек.

— Как я слышал, я должен тебе представиться, — заметил он, улыбаясь. — Я — Пит. — Он протянул мне руку, которую я и пожал.

Он сразу вызвал у меня симпатию.

Комната, в которую провел меня Пит, была невелика, но здесь стояли два больших удобных кресла. В одном из них я тотчас же и устроился. Пит сел в другое, перекинув ноги через подлокотник.

— Ты не очень-то обольщайся на мой счет. Итак, Пит Джон Редик, для тебя просто Пит, к твоим услугам. Мне двадцать семь лет, я не женат и никаких намерений на этот счет пока не имею. Мы с тобой познакомились четыре года назад. Не помню, где мы познакомились и при каких обстоятельствах, — как видишь, небольшая амнезия наблюдается и у меня, хотя я надеюсь, что мне все же удастся это вспомнить, если ты, конечно, немного мне поможешь. Вот уже три года мы с тобой довольно близкие друзья. Обычно мы с тобой встречались раз в неделю. Иногда я ужинал с тобой и с Робин, а иногда — это бывало не чаще раза в месяц — я приглашал на эти ужины одну из своих подружек. Случалось, покупал билеты в театр для нас троих, реже — для четверых, если я приглашал с собой даму. Главное — нас связывали общие интересы. Мы могли беседовать на любые темы… Ну а остальные детали и подробности, я думаю, мы оставим на потом, если вдруг возникнет такая необходимость. А сейчас… ты хочешь спросить меня о чем-либо? Что тебя интересует в первую очередь?

— В данный момент ничего. И спрашивать тебя сейчас я не хочу… Знаешь, Пит, еще никто и никогда не представлялся мне таким замечательным образом. Я чувствую, что мы снова станем друзьями, даже если я больше никогда не вспомню о нашей прежней дружбе. Что тебе сказал Арчи по телефону? Он просил тебя убедить меня в необходимости проконсультироваться у психиатра?

— Он намекал на нечто в этом роде. А почему ты не хочешь?

— Хорошо, я скажу… У них лишь один способ обращения с пациентом, так ведь? Это гипноз.

— Но это, пожалуй, самый быстрый способ, когда возникает необходимость срочно добиться результата. Однако далеко не всегда и не во всех случаях этот способ дает желаемый результат. И если уж решиться на это, то надо идти к действительно высококвалифицированному специалисту.

— А чего от него можно ждать? Кто знает, что ему еще вздумается предпринять в таком случае? Если бы я только знал! Ведь все мои средства защиты уже исчерпаны… Я хочу сказать, что никто не заставит меня лечь на кушетку, закрыть глаза и рассказывать о первых днях моего пребывания на этой земле, так как я все равно ничего не помню. Мне ведь сейчас около четырех дней от роду. А эти четыре дня вряд ли предоставят ему достаточно материала для анализа, и все, что я смогу ему рассказать о моей прежней жизни, будет для него звучать, как тихая музыка.

— Пусть даже так. Возможно, ему и удалось бы добиться результата. Ты сказал, что у тебя не осталось никаких средств защиты. Но они у тебя есть! Одним из них является твое теперешнее чувство неприязни к психоанализу как таковому и к гипнозу в особенности. Он мог бы заставить тебя понять причину этого чувства.

— И в чем же будет заключаться эта причина?

— Может быть, это — твой собственный страх, что именно ты убил бабушку Таттл.

— Нет, этого не может быть, я не верю. Полиция абсолютно уверена, что я ее не убивал.

— Полиция больше уверена в этом, чем ты сам. Я тебе, Род, скажу вот что: ты сам себя достаточно хорошо знаешь, чтобы быть уверенным в том, что сознательно, в здравом уме, ты никогда бы не смог ее убить. Тем не менее ты боишься, сознательно или бессознательно, что, возможно, действовал в момент умопомрачения. Ты боишься, что под гипнозом признаешься в содеянном, то есть разоблачишь сам себя. Тот факт, что ты изобличишь сам себя перед каким-то чужим человеком, то бишь психиатром, еще не станет решающим фактором, поскольку если бы ты точно знал, что убил бабушку Таттл, то сдался бы в руки правосудия.

— Откуда тебе это известно?

— Я же знаю тебя. Знаю также, что в здравом рассудке, трезвый или даже пьяный, ты никогда не смог бы совершить убийство. А еще я знаю, что если бы тебе вдруг стало известно, что ты сошел с ума и совершил убийство в состоянии безумия, ты не смог бы свободно ходить по улицам, просто жить, постоянно испытывая страх, что вдруг это повторится снова.

— Да, я считаю, что ты прав. Но — черт возьми! — я все равно не хочу подвергаться ни психоанализу, ни гипнозу! Это неправда, что амнезия отступает или медленно, постепенно, или сразу, вдруг!

— Почти всегда так, и особенно если исчезают причины, ее вызвавшие. Послушай, Род, разреши мне сказать тебе: ты ее не убивал. Я абсолютно уверен.

— Как же ты можешь быть уверен в этом?

— По тем же мотивам, что убедили полицию. К этому надо прибавить и тот факт, что я хорошо знаю тебя и неплохо знаком с основами психологии. Я ни в коем случае не могу тебя представить в роли сознательного и хладнокровного убийцы-психопата.

— Почему?

— Ты был пьян, — сказал Редик, вытаскивая из кармана трубку и мешочек с табаком. — Ты был сильно пьян, потому что на следующий день должен был состояться ваш развод с Робин. Не будь этого, ты бы так не напился. И никто не сможет никакими силами убедить меня, что на почве этого опьянения, связанного, между прочим, с Робин, и уж никоим образом с твоей бабушкой, у тебя вдруг возникла мысль убить старушку, неважно, сознательно или в припадке психопатии.

— Представь себе, Пит, я предполагал, что должна быть всему этому какая-то причина. Знаешь, у меня вдруг появилась смутная догадка — не знаю, правильная она или нет, — что бабушка была как-то причастна к нашему разводу с Робин. Очень даже возможно, что я считал бабушку первопричиной нашего разлада. Ведь паранойя порождает в людях безумные идеи такого рода.

— Но ты же не параноик! И надо тебе сказать, друг мой, что эта болезнь не поражает людей внезапно, а я, уверяю тебя, заметил бы ее признаки, если бы таковые имелись… Можно сказать, что ты был человеком довольно раздражительным, и к этому я бы добавил, в какой-то степени даже излишне нервным, но ни в коем случае не параноиком, черт подери!.. Знаешь, Род… давай предположим следующее: ты был мертвецки пьян и тебя внезапно, вдруг осенила безумная идея. Допускаю это как весьма малую вероятность. Допускаю также, что могла существовать вероятность, но только одна на тысячу, что ты направился в дом бабушки и убил ее выстрелом из пистолета. Но я никак не могу допустить существование другой вероятности — даже одной на миллион, — что уже после содеянного ты мог бы так тщательно замести все следы и позаботиться обо всех деталях, вплоть до мелочей, дабы все действительно походило на дело рук профессионального убийцы: срезал решетку с внешней стороны окна, вскрыл сейф и забрал оттуда деньги, затем… эти деньги и орудие преступления унес с собой, спрятал их где-то так хорошо, что полиция до сих пор не может их отыскать. А потом… снова вернулся в дом, сделал вид, что видишь труп впервые, и позвонил в полицию… Ха! Поверь, Род, все это слишком невероятно и нелепо. И не надо забывать, что все это время ты был смертельно пьян. Да, принимая во внимание все сказанное, действительно многое выглядело весьма нелепо.

Пит немного помолчал, зажег трубку, потухшую за время его продолжительного монолога, помахал спичкой, чтобы погасить пламя, и выкинул ее в открытое окно, но промахнулся, и спичка упала на пол.

— Все истории, публикуемые в газетах, допускают, как правило, какую-нибудь, пусть даже самую крошечную неточность или ошибку. А что об этом знает читатель, в данном случае я? Только то, что напечатано в газете. Так об ошибке он или я может просто никогда не узнать… Поэтому, Род, давай искать ошибку вместе… Ты не возражаешь, если, анализируя твою ситуацию, я время от времени буду задавать тебе вопросы?

— Давай.

— Давай постараемся, Род, восстановить все с самого начала. В хронологическом порядке. Расскажи, что ты помнишь.

— Я стоял с телефонной трубкой в руке в хорошо освещенном помещении и, видимо, пытался говорить по телефону. Помню, что кто-то спросил, как меня зовут, а я пытался ответить на этот вопрос. Но у меня ничего не получалось. Помню, что я чувствовал себя полным идиотом, поскольку никак не мог вспомнить свое имя, как ни старался. Понимал, что я здорово пьян. Но потрясение от того, что я не в состоянии вспомнить свое собственное имя… пожалуй, это именно то, что мне запомнилось первым.

— Ты совсем ничего не можешь вспомнить, что произошло несколькими секундами раньше? Ты не запомнил, кто именно тебя просил назвать свое имя?

— Нет… не запомнил. Я хочу сказать, что не помню ни самого вопроса, ни в какой форме он был задан, то есть какими словами. В руке я держал телефонную трубку и знал, что кто-то меня только что спросил — кто я такой.

— Какова была твоя первая реакция?

— Раздражение. Ну, такое легкое раздражение, какое бывает, когда мы пытаемся вспомнить какое-нибудь слово или имя и нам это никак не удается.

— Это афазия. Время от времени она проявляется у любого из нас. Однако давай продолжим.

— Я огляделся и увидел лежащую на полу мертвую женщину. А я все никак не мог вспомнить, с кем же я говорил по телефону. И кто я такой тоже… И вдруг, вроде вспышки в кромешной темноте, меня осенило: а я ведь никогда в жизни не видел покойника! И я никогда в жизни не видел ни этой мертвой женщины, ни этого освещенного холла.

— А как ты догадался, что она мертва?

— Во лбу было отверстие от пули, прямо над глазом, потом… на ковре вокруг и под ней было много крови… И еще… какое-то неестественное положение распростертого на полу тела… Да, я сразу понял, что она мертва… Потом в телефонной трубке я услышал мужской голос: «Вы меня слышите? Вы меня слышите? Где вы? Вы еще там?» Я ответил: «Да, я здесь». — «Кто у телефона? Кто говорит?» Я ответил: «Я… я не знаю». Голос зазвенел очень резко: «Послушайте, вы только что сообщили нам об убийстве. Вы что там, с ума сошли?» На что я ответил, и, как мне казалось, весьма логично: «Вам лучше определить номер телефона и прислать кого-нибудь сюда». Я положил трубку на стол, а не на аппарат, чтобы можно было засечь по звонку номер телефона.

Трубка у Редика давно погасла, и он всячески старался ее снова зажечь. Но это ему никак не удавалось сделать, и тогда он отложил ее в сторону.

— Ты находился в состоянии прострации, растерянности, но твои действия были совершенно правильны и логичны. К тому же не надо забывать, что ты был сильно пьян. Сколько ты выпил?

— А я что, считал?

Редик засмеялся.

— Этот мой вопрос мог показаться тебе идиотским, но я задал его совершенно сознательно. Я хотел узнать, проводилось ли после всего случившегося расследование по определению питейных заведений, где ты побывал в тот вечер, и количества выпитого там спиртного?

— Отвечу сразу на оба твои вопроса: нет, не проводилось. Ты что же, Пит, считаешь, что я пустился во все тяжкие, чтобы залить горе в одиночестве, или, наоборот, пытался подыскать себе собутыльников для совместных оргий?

Прежде чем ответить, Пит призадумался.

— Разрази меня гром, Род, если я что-нибудь понимаю! В любом случае, такое случилось впервые с тех пор, как мы с тобой знакомы, что ты решил совершенно сознательно утопить свое горе… в вине. Думаю, что все произошло именно так. Вообще-то не в твоих правилах пить в одиночку, но — кто знает? — может быть, в тот раз, в силу обстоятельств, ты сделал исключение из правил. Тем не менее этот вопрос тебя очень волнует, так ведь? Ты должен выбросить его из головы. Если ты пил тогда не один, то рано или поздно все равно узнаешь, с кем провел тот вечер. Ну а если этого не произойдет, то это, я считаю, будет прямым доказательством того, что ты был тогда один.

Доводы Пита мне показались весьма убедительными.

Глава 4

В воскресенье, в пять часов вечера, я остановил свой «линкольн» у дома 407 по Куахога-стрит. Цифры на счетчике показывали, что я уже намотал несколько сотен километров, хотя машину забрал лишь накануне. Вот уже месяц, как я жил в этом доме, снимая здесь небольшую квартирку. Арчи говорил мне, что он был категорически против. Мой брат хотел, чтобы я, добившись развода с Робин, жил вместе с ним и с бабушкой в ее доме. Но мне было совершенно необходимо остаться одному, иметь место, принадлежащее только мне. По крайней мере такие доводы я приводил тогда, чтобы оправдать свое решение жить одному, и, скорее всего, это была правда, хотя вряд ли вся правда.

Куахога, 407 — так называлось и само здание, и небольшая гостиница с отдельными квартирками и комнатами, рассчитанными в основном на людей одиноких, но респектабельных и состоятельных. Лифт стоял где-то на верхних этажах, поэтому я решил идти пешком и уже направился было к лестнице, когда голос Розабель остановил меня:

— Мистер Бриттен, вам звонили и просили передать вот это.

Розабель, молодая белокурая девушка, работавшая в регистратуре гостиницы в дневную смену, протянула мне листок бумаги. Я быстро пробежал его глазами. Там содержалась просьба позвонить по указанному телефону. Однако номер был мне незнаком.

— Спасибо, Розабель, — поблагодарил я и сунул листок в карман.

— Голос молодой женщины, — на это она, конечно, сразу обратила внимание, не могла не обратить. Чрезмерное любопытство девушки я стал замечать — а может, замечал и раньше — последние пять дней. — Но она отказалась назвать свое имя и оставила только этот номер телефона.

— Хорошо. Как только поднимусь к себе, я сразу же позвоню.

Я снова направился к лестнице. Я надеялся, что звонила не Робин с просьбой отменить нашу встречу, которая должна состояться через два часа.

Моя квартирка была невелика — комната и кухня, но кухней я практически совсем не пользовался, так как не привык сам себе готовить. Холодильник был пуст, не считая нескольких банок с пивом и со сливками для кофе.

Как только я поднялся к себе, я сразу поднял телефонную трубку и сказал:

— Алло, Розабель, соедините меня с указанным номером. Спринг сорок восемь — тридцать семь.

Мне ответил громкий мужской голос с сильным немецким акцентом:

— Вам кто нужен?

— Говорит Род Бриттен. У меня в гостинице кто-то оставил в мое отсутствие этот номер телефона и просил по нему позвонить. Говорят, что это был женский голос. — Я взглянул на листок, который держал в руке, и переспросил: — Это Спринг сорок восемь — тридцать семь?

— Да, он самый. Но здесь нет никакой женщины, и никакая женщина не могла отсюда звонить. Здесь только я и мой брат.

Я попросил извинить меня и положил трубку, чтобы разъединиться с абонентом. Потом снова поднял трубку и услышал голос Розабель.

— Вы все слышали, Розабель?

— Слышала что, мистер Бриттен? — ее голос выражал младенческую невинность. — Я не имею привычки подслушивать чужие разговоры, если вы это, имели в виду, мистер Бриттен.

— Конечно, нет, Розабель. Но телефон, который вы мне передали, скорее всего, принадлежит какой-нибудь китайской прачечной, и ее хозяин умеет изъясняться только по-литовски. Наверное, записывая номер, вы что-то спутали. Может быть, случайно сохранилась запись на черновике, откуда вы потом переписали этот номер на отдельный листок для меня?

— Нет, мистер Бриттен. Я сразу пишу номер на таких листках. Я очень сожалею, если ошиблась.

— Не огорчайтесь. Это не столь важно, уверяю вас. А в котором часу звонили?

— Приблизительно час назад.

— Наберемся терпения. А главное — не расстраивайтесь.

Я положил трубку и стал искать в телефонной книге свое собственное имя, чтобы позвонить Робин и узнать, не она ли мне звонила. Однако номер, который я нашел, не имел ничего общего с тем, что был указан на листке, и совсем не принадлежал к зоне Спринг. Значит, рассудил я, если звонила Робин, то она звонила явно не из дома. Я сделал все, что мог. Мне не оставалось ничего другого, как пойти на встречу.

Я не спеша принял душ, тщательно побрился и переоделся к ужину. У меня оставалось еще немного времени, и мне все еще хотелось узнать, кто же мне звонил и оставил тот загадочный номер, поэтому я решил позвонить Арчи. Я прямо спросил его, знаком ли ему такой номер телефона. Нет, он его не знал.

— Ты сказал, что это звонила девушка?

— Так мне сказала телефонистка. Арчи, за последний месяц я встречался с какой-нибудь женщиной? Ты случайно не знаешь?

— Точно не знаю, но мне не составит большого труда узнать. Послушай, Род, ведь совершенно естественно, что у тебя была женщина, с которой ты встречался. У тебя не было абсолютно никаких оснований вести монашеский образ жизни. Но ни про одну из них ты мне никогда не рассказывал. Ни единого намека… А разве у тебя нет записной книжки с телефонами? Загляни в нее, и сумеешь справиться с этой загадкой.

— Да, где-то есть, только я никак не могу ее найти. Но все равно спасибо, Арчи.

— Погоди, Род, не вешай трубку. У меня на завтра назначена встреча с нотариусом Хеннигом, душеприказчиком нашей бабушки. Нам предстоит обсудить с ним некоторые вопросы: легализация завещания, продажа дома и ряд других. Думаю, тебе тоже не мешает приехать на эту встречу. Может, возникнет необходимость в наших подписях.

— Хорошо, Арчи. Где и когда?

— Мы можем встретиться в девять тридцать утра в аптеке «Рексол» — это на перекрестке улиц Майн и Четвертой. Офис Хеннига находится в том же здании. Встреча назначена на десять, у нас с тобой останется время выпить по чашке кофе и потолковать перед встречей с нотариусом.

Я ответил, что считаю его предложение весьма недурным.

Ровно в семь часов я подъехал к дому Робин. Она была уже одета и ждала меня. На столе стояло несколько бутылок. Был там и «Том Коллинз» со льдом. Приятно было сидеть в кресле и смотреть на Робин, держа в руках холодный стакан. Ей очень шло ее голубое вечернее платье. На нее хотелось смотреть и смотреть без конца. Она была очень красива.

— Есть у тебя какое-нибудь особое место, где тебе хотелось бы побывать, Робин?

— Я поеду, куда ты захочешь.

— Тогда, может быть, «Ниагарский водопад»? — по ее лицу я понял, что не должен был называть это место, и, не дожидаясь ответа, сразу предложил: — Или «Риччи»?

— Нет, Род. Куда угодно, только не «Риччи».

Значит, какие-то воспоминания… В ее ответе: «Куда угодно, только не туда» и в ее тоне это хорошо чувствовалось. Что ж, значит, это запретная зона и не будем в нее вторгаться. Я решил поменять тактику. Пожав плечами с выражением легкого недоумения, я сказал:

— Тогда решай сама… Кстати, это не ты звонила сегодня во второй половине дня и оставила номер телефона Спринга?

Она покачала головой.

— А почему ты решил, что это была я?

— Я подумал, может быть, ты хотела что-то сообщить мне относительно нашей сегодняшней встречи. Не знаю, кто бы это мог быть. Мне совершенно ничего не приходит в голову. А что ты можешь сказать нд этот счет?

— Понятия не имею. Почему бы тебе не позвонить по этому номеру?

Я объяснил ей все как было, потом отказался от второго бокала вина, который Робин мне предложила. Пить я не хотел. Уже сидя в машине, я вдруг вспомнил, что буквально на днях прочитал в газете сообщение об открытии нового ресторана и ночного клуба под названием «Большое Колесо». Я сказал о нем Робин, подумав, что уж туда-то мы точно никогда не заглядывали… Мое предложение было принято.

В «Большом Колесе» оказалось совсем недурно. Правда, оркестр особенно не блистал, но под его музыку вполне можно было танцевать, к тому же он играл достаточно тихо и не мешал беседе. За заказанный посетителем ужин стоимостью в три доллара надо было заплатить десять. Программа варьете была вполне сносной и не вызывала сильного раздражения, а наш столик, к счастью, стоял достаточно далеко от подиума.

Я понял, что Робин по-прежнему не хочет говорить о нашей совместной жизни, по крайней мере отказывается сообщать детали, мелочи, которые меня, напротив, очень интересовали. В прошлую пятницу вечером, когда я впервые ее посетил, она была более щедрой на слова. Поэтому я решил направить наш разговор в другое, более спокойное русло. Я попросил ее рассказать мне о тех людях, с которыми мы проводили вечера, о чем с ними говорили, кто из них нам нравился и что нам в них нравилось, а что — нет. Честно говоря, я совсем не об этом собирался поговорить с Робин, но потом подумал, что, возможно, в ее рассказе будет какая-то информация, которая мне потом пригодится. Я внимательно слушал, стараясь запомнить как можно больше из ее рассказов. Некоторые вещи, о которых она напомнила мне, по сути повторяли то, что мне говорил Арчи, другие — дополняли его, но многое и многое я слышал впервые. Когда мне снова доведется встретиться с людьми, о которых мне рассказала Робин, мне будет уже значительно легче общаться с ними, поскольку теперь я знаю, насколько мы были близки с ними, как мы с Робин к ним относились, их взгляды, кто они и чем занимаются.

Я старался быть весь внимание, мне хотелось запомнить все, что я сейчас слышал, но при этом я не мог не восхищаться Робин… и это мне очень мешало. Что же такое ужасное все-таки могло случиться между нами? Что?

Наверняка что-то такое было. Я был абсолютно уверен, что дело касалось чего-то такого, о чем Робин ни разу еще не обмолвилась ни единым словом. Что-то очень и очень важное.

Нам принесли кофе. Я спросил, как она смотрит на то, чтобы к кофе заказать бренди… Она приняла мое предложение, но тут же добавила:

— Как только нам принесут бренди и мы выпьем кофе, прошу тебя, сразу же отвези меня домой, Род.

— Так рано, Робин? — спросил я и, взглянул на часы. — Сейчас только десять, до ночи еще далеко…

— Я сама знаю, что рано, но я хочу сегодня лечь спать в одиннадцать. Завтра понедельник, и я наметила себе с утра пораньше отправиться на поиски работы, так что совсем неплохо будет хорошенько выспаться перед таким мероприятием.

— Но почему ты так спешишь? Разве тебе так уж необходимо как можно скорее найти работу?

— Именно так. У меня на счете в банке лишь несколько сотен долларов. Но мне не хотелось бы их трогать, это резерв на всякий пожарный случай. К тому же я считаю, что начинать новую жизнь чем раньше, тем лучше.

— Но у тебя совсем не несколько сотен долларов в банке, как ты сказала, Робин. Ты получишь еще девять тысяч.

— Что? О чем ты говоришь, Род? Откуда?

— Из твоей доли наследства бабушки Таттл, то есть половину причитающейся мне доли наследства.

— Ты сошел с ума, Род! Мы с тобой разведены, и я не имею права ни на какую долю.

— Почему же нет? Как ты сама мне говорила, в нашем договоре сказано, что мы делим все наши деньги поровну — на две равные части. Бабушка Таттл умерла, а я стал наследником раньше нашего развода. Поэтому наследство — то есть его часть, принадлежащая мне, — по этому договору принадлежит и тебе. Ты так не считаешь?

— Нет, нет и сто раз нет! Я сама печатала договор под диктовку отца и хорошо знаю его содержание. И там, я помню, особо оговаривается, что раздел нашего общего имущества входит в силу со дня его подписания. И договор теряет силу, то есть его уже нельзя применить ни к какому новому приобретению, случившемуся после нашего развода. К тому же у тебя совсем нет денег. И деньги появятся у тебя не раньше, чем произойдет легализация завещания. А это не очень скоро, уверяю тебя. Нет, Род, я не имею никакого права на это наследство. К тому же я просто не хочу этого.

Лицо Робин вытянулось, глаза метали искры. Однако она быстро взяла себя в руки, черты лица смягчились, и она положила свою руку на мою.

— Я думаю, что тебе следовало бы хорошенько подумать, Род, прежде чем делать подобные предложения. Знаешь, ты всегда был большим растяпой в отношении денег…

— А ты уверена…

— Абсолютно уверена и больше не желаю говорить на эту тему.

Она сняла свою руку с моей, и я, вернее, моя рука сразу же ощутила холод одиночества, стала какой-то беззащитной.

— Это было одной из причин, Робин, из-за чего мы поссорились? Скажи, именно такое отношение к деньгам было причиной? Да?

Прежде чем ответить, Робин нахмурила брови:

— Это был один из факторов, но не главный. Пожалуйста, Род, перестань допрашивать меня. Был целый ряд мелких причин, и ни одна из них не была достаточно серьезной. Мы пришли к обоюдному согласию о несовместимости наших характеров. Больше ничего, уверяю тебя, однако я не хочу говорить на эту тему и тем более детально анализировать прошлое.

Я не согласился с нею, но решил временно отступить.

— Хорошо, Робин, я обещаю, что не буду больше тебя мучить.

Я сделал знак официанту, когда тот проходил мимо, и попросил принести еще два бренди.

Оркестр заиграл старую, но очень неплохую мелодию: «Каждому свое».

— Может быть, потанцуем? Ты не хочешь потанцевать со мной, Робин?

Мы прошли сквозь ряды столиков до танцевальной площадки посередине зала. Я обнял ее, и мы стали танцевать. Да, в танце мы хорошо чувствовали друг друга, мы двигались в едином ритме, почти синхронно, как единое целое. Да, в танце совсем не ощущалась наша несовместимость.

Но внезапно что-то изменилось. Робин отодвинулась от меня, может, всего на несколько сантиметров, но, увы, казалось, что нас разделяют уже километры… Я попытался снова прижать ее к себе, но почувствовал, как ее напряженное тело сопротивляется моему порыву. Наши ноги продолжали двигаться так же синхронно, как и раньше, в ритме музыки… Сейчас мы уже просто напоминали двух людей, хорошо двигающихся под музыку, и только.

Музыка оборвалась, но это было лишь начало, впереди нас ждали другие мелодии, как Робин вдруг тихо, но очень твердо произнесла:

— Я больше не хочу танцевать. Да и официант принес наш бренди. Давай вернемся к столику, Род.

Мы вернулись на свои места и сели… Вопрос, который я так хотел задать ей, был готов сорваться с моих губ… но Робин меня опередила:

— Род, давай больше не будем делать этого. Я хочу сказать, видеться. Это ни к чему хорошему не приведет и только… заставит одного из нас страдать.

Мысленно я задал себе вопрос: кого она при этом имеет в виду — себя или меня? Но я хорошо понимал, что задавать подобные вопросы, а тем более обсуждать их — не время. Однако мне совсем не хотелось сразу соглашаться с ее решением.

— Но, Робин, мы с тобой уже договорились… Я не буду тебе досаждать и беспокоить тебя, но согласись, у меня могут иногда возникать кое-какие мелкие пустяковые вопросы, которые я мог бы выяснить именно у тебя, потому что кроме тебя мне никто не сможет на них ответить. Надеюсь, ты не откажешь мне. Я могу иногда тебе звонить, Робин? Могу или нет?

— И что же это за мелочи?

— Ну, например, ты сказала, что мои книги ты отправила на склад, в отдел хранения. Ты случайно не помнишь, на какой именно?

Я и так знал это, потому что нашел у себя на квартире среди бумаг квитанцию, но мне показалось, что подобный вопрос не должен вызвать у нее никаких возражений.

Она спокойно ответила на этот вопрос, и тот факт, что я могу задавать такие пустячные вопросы, а она — спокойно на них отвечать, стал своеобразным мостиком через образовавшуюся пропасть. Я не стал больше настаивать на новых встречах и говорить, что мне бы хотелось иногда ей звонить. Я подумал, что, действительно, несколько дней я, пожалуй, не буду ее тревожить, дам ей успокоиться, пусть думает, что я вообще больше не буду звонить, а потом… возьму и обращусь к ней с несколькими простыми вопросами. Сначала, например, можно будет спросить о какой-нибудь безделице, и если в ответе я услышу доброжелательность и готовность отвечать, тогда и смогу предложить еще раз поужинать вместе. Но все это позже, не сейчас… А сейчас лед был еще тонок, слишком тонок… Поэтому я решил действовать очень осторожно.

Я не стал уговаривать ее выпить бренди, который нам только что принесли. Спросив счет, я расплатился, и мы вышли из ресторана в теплую душную ночь. Небо, усеянное мириадами звезд, раскинулось над нами, а яркая луна казалась такой близкой, что брось камень — долетит.

Служащий ресторана подал к подъезду мой «линкольн». Выйдя из машины, он еще раз взглянул на нее и сказал:

— Вы уверены, сэр, что в этой машине есть мотор? Могу биться об заклад, я его не слышал!

Я дал ему доллар на чай.

Мы сели в машину. Робин постаралась сесть так, чтобы расстояние между нами было максимальным, прижавшись как можно плотнее к дверце машины.

Я опустил стекло со своей стороны, и ветерок освежил меня и даже как-то взбодрил. Я направился прямо к дому Робин. У дома я остановился, быстро вышел из машины, чтобы помочь Робин, но она уже вышла сама и направилась к парадному входу, постукивая каблучками по каменной дорожке. Звук быстрых каблучков звонко раздавался в ночной тишине.

Я последовал за ней. Дойдя до дверей, она вдруг резко повернулась, держа руку наготове, как опытный боксер. В этот момент нас отделяло друг от друга всего несколько шагов, и я сделал ей навстречу еще два-три. Но, увидев ее в такой позе, я остановился, как будто наткнулся на невидимую стену, и тут разглядел ее лицо, освещенное светом фонаря, лицо, на котором я прочел страх, граничащий с ужасом.

И это лицо было обращено ко мне, и ни к кому другому, ведь за моей спиной никого не было!

Мне с большим трудом удалось выдавить:

— Робин, что случи…

Однако ее лицо уже приняло обычное выражение. Может быть, мне показалось? Просто разыгралось мое воображение?.. И ничего не было секунду назад? Да, наверное, мое зрение просто сыграло со мной злую шутку… Не более того…

— Спокойной ночи, Род, — голос Робин звучал холодно и жестко, а лицо было совершенно бесстрастно. — Спасибо за ужин.

Она открыла дверь и вошла в дом. Я продолжал стоять как стоял.

Прошло несколько минут, прежде чем я вернулся в автомобиль.

Я не поехал домой, мне просто не хотелось туда ехать. Я вел машину без всякой цели, ехал и пытался осознать, пытался убедить себя, что все это было лишь воображением, только воображением, и ничем другим…

А вдруг неожиданно маска спала? Ей было страшно. И этот страх внушал ей я! И никто другой!..

Боже мой, каким же я был во времена нашего супружества?

Я долго вел машину, не зная, куда я еду и зачем. А лунная ночь была так светла, что, казалось, можно погасить все фонари — света было вполне достаточно. Не знаю, когда я приехал домой. Поставил будильник на восемь утра, чтобы не опоздать на встречу с Арчи, а потом с Хеннигом. Все это я проделал как автомат, совершенно не обращая внимания на стрелки часов.

И заснуть мне удалось не сразу, я долго ворочался в постели и почувствовал, что наконец засыпаю, лишь когда прямоугольники оконных переплетов, до этого совсем черные, начали синеть и светлеть.

Глава 5

Когда утром я приехал в «Рексол», Арчи уже ждал меня, сидя за столиком в одном из уголков аптеки. Перед ним стояла чашка кофе. Одет он был как обычно, в спортивный костюм, и более, чем когда-либо, походил на студента лицея. Ему наверняка нравилось сознавать, что при этом он на пять лет старше меня.

Со своего места Арчи поприветствовал меня улыбкой и взмахом руки. Я прошел к столику и сел напротив. Однако улыбка недолго сохранялась на его лице, и он мрачно бросил мне:

— А ты выглядишь не лучшим образом…

— Я себя отвратительно чувствую.

— Что случилось, Род?

— Ничего особенного, поверь мне. Просто я долго не мог заснуть и поэтому чувствую себя сейчас совершенно разбитым.

Я заказал кофе и поджаренные булочки, а потом спросил Арчи:

— О чем пойдет речь? Я имею в виду встречу с Хеннигом.

— Я только хочу попросить его авансировать некоторую сумму в счет наследства. Мне просто необходимы хоть какие-то деньги на жизнь, пока мы не получим то, что нам причитается. И… я не знаю… но он, возможно, захочет услышать твое согласие.

— О чем речь, Арчи? Конечно! Сколько ты хочешь попросить?

— Две тысячи. Я думаю, месяцев на шесть этой суммы мне хватит. А в том случае, если к этому времени еще не все вопросы будут решены окончательно, можно попросить очередную сумму. Почему бы тебе тоже не попросить, а? Общая сумма наследства весьма внушительна, и старый Хенниг не сможет отказать в двух тысячах на брата.

— Но зачем мне сейчас эти две тысячи?

— Чтобы путешествовать! Возьмешь отпуск, сменишь обстановку… Можешь поехать в Южную Америку или в Африку, а может, в Париж… Что плохого в Париже?

— Не знаю. Действительно, что плохого в Париже?

Молоденькая официантка принесла мой заказ и подлила кофе в чашку Арчи. Когда она отошла от столика, он сказал:

— Я говорю вполне серьезно, Род. Я считаю, тебе сейчас нужно сделать именно это. Меня не проведешь, Род. Я ведь вижу, как угнетает тебя вся эта история с нападением, убийством. И еще твоя амнезия… ты сам не свой… Наверное, только господь бог знает, почему ты не хочешь показаться психиатру, который может тебя вылечить. Скажи, что может быть лучше для тебя, чем визит к психиатру, а потом право долго ничего не делать. Ладно, я уже знаю, что ты хочешь снова вернуться в рекламное агентство и опять заниматься редактированием буклетов! Но к чему такая спешка? Поезди хоть немного по свету.

— И отстраниться? Нет, Арчи, есть одно «но»: сейчас я не хочу путешествовать.

Видно, мой ответ вызвал у Арчи раздражение, а возможно, не только мой ответ, а я сам был источником его раздражения. Пожалуй, мне и самому было бы затруднительно ответить, почему я не хотел исполнить то, о чем он меня просил. Я совсем не против путешествий, наоборот, мне хотелось бы прокатиться по Северной Америке на своем «линкольне», вместо того чтобы ехать за границу. Но никак не сейчас, не при таких обстоятельствах! Это было бы похоже на бегство от случившегося, и от себя самого в том числе. А это еще никогда никого не спасало. Ведь самое правильное — искать потерянную вещь там, где ее потерял.

Арчи сидел и качал головой.

— Честное слово, я никак не могу понять, как получилось, что ты стал моим сводным братом? Знаешь, я даже не могу использовать тебя в качестве какого-нибудь персонажа в одной из своих пьес. Если бы я хотел вывести персонаж, срисованный с тебя, мне бы просто никто не поверил. Вы только подумайте, вдруг разбогатеть и… сходить с ума, чтобы скорее вернуться на работу за двести долларов в неделю! Свихнуться можно!

Я не знал, да и забыл спросить у Арчи, сколько я раньше получал у Карвера. Однако сумма в двести долларов в неделю показалась мне вполне приличной.

— А ты собираешься путешествовать, Арчи?

— Да, летом. Будущим летом. Этим летом уже поздно предпринимать то, что я задумал. А сейчас я смогу хорошенько подготовиться. Я хочу сказать, что на летние сезоны в Новой Англии, где в это время открывается масса театров, мне хотелось бы представить одну — две свои пьесы. Туда в это время съезжаются многие продюсеры из Нью-Йорка, чтобы посмотреть и отобрать новые постановки.

Интересно, спросил я сам себя из чистого любопытства, представляет ли из себя Арчи что-либо как драматург? Я знал, что в этой области выдвинуться страшно трудно, значительно труднее, чем, скажем, в литературе. Не знаю, что сложнее — написать книгу или пьесу, но уверен, что на сотню публикуемых книг приходится одна действительно хорошая пьеса, которая доходит до зрителя. Наверное, именно такую пьесу хотелось написать Арчи. Впрочем, это его личное дело и уж никак не мое.

Мысленно я вновь и вновь возвращался к прошедшей ночи, когда увидел выражение ужаса на лице Робин.

— Арчи, я тебя уже спрашивал, но скажи мне еще раз, что же произошло между мной и Робин?

— Я уже говорил тебе, что многого не знаю, Род. Никто из вас не плакался мне в жилетку и не признавался в своих обидах у меня на плече. Я только знаю, что она тебе не подходила. Ты всячески пытался скрыть это и был очень, очень несчастлив. Это длилось довольно долго. Теперь уже неважно, что произошло между вами, главное — это то, что ты себя лучше чувствуешь, когда ты один.

— Ты мне уже говорил это. Однако, Арчи, я хочу спросить тебя вот о чем: считаешь ли ты, что я способен вызвать животный страх в человеке? Может быть, я ее бил? Или был страшно жесток с ней? А может, я чем-то ей угрожал?

Несколько секунд он внимательно всматривался в меня, как будто видел впервые. Потом, откинувшись назад и запрокинув голову, разразился гомерическим хохотом. Он смеялся так громко и безудержно, что сидящие вокруг люди стали оборачиваться и смотреть, кого это так разобрало.

И смех этот был неподдельным, абсолютно искренним!

— Это ты-то, Род?! — выговорил он, когда наконец сумел немного успокоиться. — Ты, который отвергал рыбную ловлю лишь потому, что боялся поранить рыбу крючком! Ты, настолько щепетильный, что боялся оскорбить чувство собственного достоинства самого последнего чистильщика сапог, вдруг решился бы обидеть свою собственную жену?! И ты еще спрашиваешь меня, бил ли ты ее? Не смеши меня, Род. Если подобное и могло случиться, то уж скорее всего с ее стороны.

Я не видел в этом ничего смешного и не смог удержаться от вопроса, чтобы поставить все точки над «i»:

— Ты хочешь сказать, что она меня поколачивала?

— Нет, я вовсе не это имел в виду, — ответил он, улыбаясь. — Послушай, Род, уже десять часов, и нам пора идти к Хеннигу. Я не хотел бы заставлять его ждать, так как хочу обратиться к нему с просьбой.

Хенниг уже ждал нас. Точнее, Люсьен X. Хенниг, как было выгравировано на медной дощечке на двери кабинета. Это был маленького роста и слишком полный человек, лысый как бильярдный шар. На вид ему было лет сорок — пятьдесят. Я вспомнил, что видел его на похоронах бабушки, хотя поговорить с ним тогда не представилось возможности.

Протянув руку через письменный стол, он обменялся рукопожатием с Арчи, а потом со мной.

— Вы помните меня, Род? Как ваша амнезия? Дела идут на поправку?

— Нет, мистер Хенниг, к большому моему сожалению, я вас не помню. Я знал вас достаточно хорошо? А вы меня?

— Не так уж хорошо, как мне хотелось бы, Род. К сожалению, мы были просто знакомы. — Он сел в кресло и снова обратился к моему брату: — По телефону вы дали понять, что хотите получить часть денег вперед, в счет наследства. Я правильно вас понял?

Арчи кивком подтвердил это.

— Да, если возможно, я хотел бы получить две тысячи долларов.

— Это, конечно, не совсем по правилам, так как право на наследство еще не утверждено. Но думаю, что это можно сделать, если Род будет готов подписать заявление, что он не опротестует завещание. Вы готовы, Род?

— Разумеется… но при одном очень небольшом условии. Каким образом я мог бы опротестовать это завещание?

— Буду с вами откровенен… Весьма сомнительно, что вам удалось бы добиться успеха, если бы вы захотели опротестовать завещание. Однако при желании можно найти основания для такого действия, так как в данной ситуации вы являетесь единственным человеком, который мог бы решиться на этот шаг.

— Какие основания? Я не хочу ничего опротестовывать, мистер Хенниг, но не скрою, вы разбудили во мне любопытство…

— Паулина Таттл была матерью вашей матушки, Род, то есть вашей родной бабушкой. Арчер является сыном от первого брака вашего отца и лишь пользовался покровительством миссис Таттл, хотя она, после смерти вашего отца, занялась воспитанием вас обоих. Однако никакого официального или формального усыновления не было, и Арчер был связан с миссис Таттл только лишь через супружество ее дочери с мистером Бриттеном. Он не является родным ее внуком, как вы, Род, — Хенниг сделал паузу, чтобы разжечь сигару невероятных размеров, которая смотрелась совершенно нелепо в середине его круглого лица. — И если бы Паулина Таттл умерла, не оставив завещания, суд мог бы постановить, что именно вы, Род, являетесь законным наследником всего ее состояния или по крайней мере более значительной его части, чем, скажем, Арчер, в силу вашего прямого родства с нею. Правда, суд мог бы вынести и другое решение, приняв во внимание тот факт, что вы воспитывались вместе и относилась миссис Таттл к вам обоим совершенно одинаково, — поделить состояние миссис Таттл между вами в равных долях.

— Но ведь она оставила завещание. Таким образом любые попытки опротестовать ее волю становятся бессмысленными, не правда ли?

— Да, конечно. Я лично составлял завещание миссис Таттл, и у меня нет ни малейшего сомнения ни в его подлинности, ни в его законности. Я никогда не допускал даже мысли — ни раньше, ни теперь — что вы, Род, даже в том случае, если бы являлись единственным прямым наследником, способны предпринять какие-то попытки в этом направлении. Но как душеприказчик вашей бабушки я должен себя подстраховать и поэтому прошу вас поставить свою подпись вот под этим документом, где вы обязуетесь не оспаривать завещания. Только при таком условии я могу выдать сумму, которую просил Арчер.

— Как я понимаю, согласно завещанию все состояние делится поровну между мной и Арчи?

— Совершенно верно, других наследников нет. Но вы, Род, сказали, что подпишете это обязательство при небольшом условии. Я вас правильно понял?

— Я считаю, что следует учитывать еще одного наследника, хотела этого бабушка или нет. Я говорю об экономке Мэй Трент, которая проработала у бабушки десять лет. Я считаю, что она тоже должна получить какую-то сумму… ну, скажем, тысячу долларов. Ведь годы, что она проработала в этом доме, составляют немалый период в ее жизни. И сейчас, когда дом будет продан, она останется без жилья. Я считаю, что она имеет право на вознаграждение. Поэтому я подпишу обязательство, если Арчи согласится с тем, что она должна получить эти деньги и что каждый из нас выделит из своей доли по пятьсот долларов.

— Я уже сказал свое окончательное «нет» и еще раз повторяю: нет! — вспылил Арчи, бросая на меня яростные взгляды. — Если бы бабушка захотела, миссис Трент получила бы какую-то часть, и это было бы отражено в завещании. Возможно, твоя доля наследства ничего для тебя не значит, но моя значит для меня очень много. Вся моя будущая карьера зависит от нее, и я не намерен выкидывать на ветер пятьсот долларов только потому, что тебя вдруг охватил благородный порыв великодушия. Я скорее обращусь за необходимой мне суммой в банк или в какую-нибудь фирму, выдающую кредиты, и подожду, пока закончатся все формальности, связанные с нашим вступлением в права наследования, чем соглашусь с тем, о чем ты меня просишь. И даже если мне придется заплатить за предоставленную сумму большие проценты — все равно я не останусь внакладе.

В страшном раздражении он вскочил с кресла.

— Сядь, Арчи, я подпишу обязательство. Я постараюсь найти способ, чтобы миссис Трент получила тысячу долларов из моей доли, раз уж твоя так много для тебя значит. Просто мне показалось, что это удобный случай отблагодарить человека, столько лет проработавшего у бабушки.

Я повернулся к мистеру Хеннигу:

— Не могли бы вы устроить так, чтобы, получив эту тысячу долларов, она думала, что они ей достались по завещанию, а не от меня?

— Конечно, могу. Это не составит никакого труда. Вот соглашение, которое вы должны подписать, Род. Я приказал сделать два экземпляра, так как Арчер тоже должен поставить свою подпись на тот случай, если вы вдруг захотите получить вперед некоторую сумму до завершения всех формальностей, связанных с вступлением в наследство.

— Не думаю, что она мне понадобится раньше, чем закончатся все формальности.

— Возможно, это так, но вы ничего не теряете, оговаривая такую возможность и ставя подпись под этим соглашением. Ведь угроза болезни или несчастного случая всегда существует, а значит, и необходимость выплат в счет наследства. Есть и еще одна весьма существенная причина: на окончательное завершение дела потребуется не менее года, а то и больше, если вдруг возникнут какие-нибудь осложнения или другие непредвиденные обстоятельства. Таким образом, если вы пожелаете, чтобы миссис Трент не ожидала так долго и получила раньше «завещанную» ей, как вы сказали, долю наследства, вы могли бы это оформить как аванс в счет наследства. Таким образом, вам понадобится взять вперед тысячу долларов.

— Вы совершенно правы, — согласился я. — Я подпишу эту бумагу. Арчи, если мне вдруг понадобятся деньги, ты как?

— О чем ты говоришь! Само собой…

Хенниг протянул ему такую же бумагу, как и мне, и при этом заметил:

— Прошу вас обоих обратить особое внимание на пункт номер три. Как исполнитель, я должен был включить этот пункт для своей же защиты, на тот случай, если… Короче, каждый из вас должен письменно заявить, что он не будет обвинять ни меня лично, ни друг друга за разбазаривание наследства, то есть за выданные вперед суммы, если вдруг по каким-то причинам завещание будет опротестовано в суде.

— А что, такое может случиться? Я не хочу сказать, что такая возможность существует, но реальна ли она?

— Возможность очень слабая, мизерная, я бы сказал, но все же она существует… Я бы даже добавил, что она чрезвычайно, просто невероятно мала для конкретного случая. — Чувствовалось, что ему стоило немалых усилий, чтобы договорить до конца то, что он хотел сказать: — Закон гласит, что никто не имеет права обогащаться за счет преступления, которое он совершил. Считается, что завещание утрачивает силу в том случае, если наследник может быть обвинен в убийстве своего благодетеля.

— Вы хотите сказать, что если бы меня обвинили в убийстве бабушки Таттл, то я не смог бы наследовать ее состояние? — выдохнул я. — И тогда Арчи все получил бы один?

— Да, вы действительно ничего не получили бы. Что же касается возможности Арчи наследовать все состояние целиком, то суд мог бы решить этот вопрос в его пользу, так как он являлся бы единственным из всех живых наследников. И, естественно, наоборот.

Я мысленно поблагодарил его за то, что он не забыл сказать «наоборот». Ведь когда умерла бабушка Таттл, Арчи уезжал в Чикаго.

Арчи посмотрел на меня, и я выдержал его взгляд. Потом он наклонил голову и стал подписывать соглашение. Я тоже подписал свой экземпляр. Не нужно было долго ломать голову, чтобы догадаться, о чем думал в ту минуту Арчи.

Получив бумаги, Хенниг тщательно промокнул наши подписи пресс-папье, затем нажал кнопку звонка на крышке стола. Появилась служащая его офиса.

— Мисс Бардок, принесите, пожалуйста, на подпись два чека. Один на имя Арчера Бриттена на сумму в две тысячи долларов, и другой чек на имя мистера Родерика Бриттена на сумму в тысячу долларов. Оба чека в счет наследства Таттл.

Когда служащая скрылась за дверью, он добавил:

— Свой чек, Род, вы передоверите мне, а я сделаю все необходимое, чтобы миссис Трент получила эти деньги в полной уверенности, что они достались ей по завещанию.

— Спасибо. Кстати, мистер Хенниг, что вы можете сказать об общей оценке всего состояния?

— Прошло еще не так много времени, и не все счета поступили ко мне в руки, к тому же я еще не занимался подсчетом точной суммы от передачи прав, но по моим предварительным прикидкам — а они явно занижены — могу вам сказать, что каждый из вас получит по крайней мере двадцать тысяч долларов, а может быть, и на несколько тысяч больше. Частично это зависит от того, сколько будет выручено за дом. — Он сцепил пальцы и откинулся на спинку крутящегося кресла. — Смею думать, что вы знаете о том, что миссис Таттл владела только частью дома; другая часть была ею заложена. Она это сделала сознательно, так как хотела располагать максимально большим капиталом для инвестиций. За дом, я думаю, можно будет получить от двадцати до тридцати тысяч долларов. Залоговая цена части дома составила пятнадцать тысяч. Таким образом, сумма, вырученная за дом, значительно увеличит размеры наследства.

— Хочу надеяться, что вам удастся получить тридцать тысяч, — сказал Арчи.

— Очень даже возможно, что мы выйдем на эту сумму. К слову, я хочу пригласить фирму «Уилкокс и Бентон» — у них первоклассные специалисты по подобным делам, лучшие в городе, — чтобы они занялись вашим наследством. А я буду контролировать их работу и вести юридическую часть дела. Вы совершенно спокойно можете им доверять… так же как и мне. Хочу сказать вам еще вот что: каждый из вас имеет право пригласить собственного адвоката или экономиста или обоих, сколько захотите, чтобы доверить им нашу работу, в общем, как вы сами того пожелаете. Я с большим удовольствием передам в их руки дела и буду помогать, чем только смогу.

— Что касается меня, мистер Хенниг, я вам полностью доверяю, — заявил я.

Вернулась служащая с чеками в руках. Хенниг подписал их и передал нам. Я передал свой чек Хеннигу. Арчи спрятал свой в карман.

Когда мы спустились в лифте, мой сводный брат вдруг предложил:

— А не выпить ли нам еще по чашечке кофе?

— Почему бы и нет? С удовольствием.

Мы снова оказались в «Рексоле», но вошли туда уже через внутренний переход и снова уселись за тот же столик, где сидели утром.

— Скажи, Арчи, этот тип, Хенниг, он адвокат или банкир? Мне помнится, ты говорил мне, что он банкир, а на дощечке на двери написано, что он адвокат…

— А это его две ипостаси. Он действительно адвокат, но входит в административный совет Второго Национального банка. Именно услугами этого банка пользовалась бабушка. Надо сказать, Хенниг является и держателем акций банка. Кстати, в этом отношении ты можешь быть совершенно спокоен.

— А я ничуть и не беспокоюсь.

— Он один из богатейших людей в нашем городе. Если бы он захотел, то смог бы раз десять купить и продать все семейство Бриттенов со всеми потрохами. Бабушка безгранично доверяла ему… а доверяла она очень немногим.

— Я тебе сказал, что совершенно спокоен на этот счет. Просто мне было бы интересно узнать, почему бабушка не сделала своим душеприказчиком по составлению завещания и дальнейшим исполнителем ее воли мистера Хендерсона, ведь он был ее лучшим другом, жили они по соседству и все прочее?

— Да, это правда. Он работал на нее, но только в самых рутинных делах, не требующих больших усилий: составлял описи, делал оптации и прочие дела в таком же духе. Когда речь заходила о деньгах или еще о чем-нибудь важном, она поручала это только Хеннигу. Не спрашивай меня почему, я сам этого не знаю. У бабушки были свои принципы в отношении ведения дел. Знаешь, это была старушенция с очень сильным и независимым характером, Род. Если она чего-то не хотела, то никто не мог убедить ее сделать это. Между прочим, свое упрямство ты унаследовал от нее, поверь, это у вас семейное, по бабушкиной линии. Однако возвратимся к Хеннигу и к Хендерсону… Я думаю, что она ловко пользовалась услугами обоих, так как они ненавидели друг друга. По крайней мере в вопросах политики. Время от времени они оба оказывались втянутыми в политику и, как правило, находились по разные стороны баррикад. Бабушка играла с одним из них против другого, и ей даже удавалось иногда заставлять их работать в одном направлении, чтобы быть абсолютно уверенной в правильности выбранного ею пути. Ни один из них не мог обмануть ее, просто не осмелился бы сделать это: хитрость и плутни были бы тотчас раскрыты противником, — он хохотнул и заключил: — Да, мой дорогой, бабушка заслуживала большого уважения!

Мы помолчали, медленно отпивая глоток за глотком. Арчи заметил:

— Если мы захотим нанять кого-нибудь другого для контроля за ведением дел Хеннигом, то нам укажут на фигуру Хендерсона. Но и считаю, что этого делать не следует, зря выбросим деньги на ветер… А сейчас позволь тебя поблагодарить за то, что ты пришел и подписал это соглашение-обязательство.

— Не за что. Ты ведь тоже подписал. Послушай, Арчи, я не буду больше просить никаких авансов в счет наследства, кроме той тысячи, что я уже попросил при тебе для миссис Трент. Извини, если я доставил тебе беспокойство. Можешь больше не волноваться.

— А почему я вдруг должен волноваться?

— А потому что если было бы доказано, что это я убил бабушку Таттл, то тебе пришлось бы расстаться с теми суммами, которыми бы я уже воспользовался. Мне не составило большого труда прочитать твои мысли перед тем, как ты решился подписать переданное тебе Хеннигом соглашение.

— Не валяй дурака, слышишь! Значит, несмотря на то что тебе сказали в полиции, ты еще допускаешь мысль, что, может быть, это ты совершил убийство? Какого черта ты отказываешься посетить психиатра! Он тебе совершенно необходим. Ну признайся, почему ты не хочешь пойти к врачу?

— Сам не знаю почему. Возможно, я действительно боюсь узнать, что вдруг полиция ошиблась. Послушай, Арчи, ты, главное, не беспокойся. Я больше не истрачу ни цента в счет наследства. Так что когда ты обнаружишь, что я не могу быть наследником бабушки, то больше ничего не потеряешь, кроме тысячи долларов, что я передал для миссис Трент.

— Я сказал тебе, перестань валять дурака, — повторил он раздраженно, но за этим раздражением я уловил нотки явного облегчения. — Мне необходимо пройтись, подышать свежим воздухом. Спасибо за кофе и до свидания. — Он сделал несколько шагов, остановился и, повернувшись ко мне, бросил: — Род, ну почему ты отказываешься принять очень простую истину — что это был преступник, убивший бабушку?

— Просто я не верю в преступников.

Пока он шел к двери, я наблюдал за ним.

Потом попросил принести еще кофе, но понял, что пить мне уже расхотелось. Однако я отпил небольшой глоток обжигающей жидкости и поднялся с места. Погода менялась на глазах: горизонт заволакивало тучами, но зато стало значительно прохладнее.

Я сел в свой «линкольн», включил сразу все его двенадцать цилиндров и спросил себя: куда же мне держать путь? А когда я куда-нибудь приеду, что я буду там делать?

Чего мне действительно очень хотелось, это позвонить Робин и спросить, не нужно ли подвезти ее куда-нибудь, но я понимал, что это не самая лучшая мысль из пришедших мне в голову. Звонить Робин было нельзя, еще прошло очень мало времени. Кроме того, она ответит мне отказом и разозлится, так что мне потом придется ждать еще дольше, прежде чем снова можно будет позвонить ей. К тому же вряд ли она дома в этот час, скорее всего, она сейчас занята поисками работы. Пожалуй, именно работой мне бы следовало заняться. Мне не надо было ее искать, я мог просто вернуться на прежнее место. И это очень хорошо! У меня будут заняты дни, они будут наполнены каким-то смыслом… И снова будут идти какие-то деньги, а там посмотрим… Я ведь обещал Арчи, что не истрачу больше ни цента в счет наследства, а денег, которые лежат у меня в банке, надолго не хватит.

Я выключил мотор и вышел из машины. Зашел в ближайшую аптеку и поискал в телефонной книге номер рекламного агентства Карвера. Там же я узнал и адрес. Оказалось, агентство находится всего в нескольких кварталах. Тогда я решил направиться прямо туда без звонка.

Это, пожалуй, было одно из самых лучших и больших, если не самое лучшее и большое административное здание города, где располагались всевозможные конторы, офисы, консультации и другие учреждения. Мраморные вестибюли, декоративные стены из стекла — все это создавало атмосферу роскоши и богатства, причем этой роскоши и богатства было так много, что хотелось в почтении снять шляпу, конечно же, очень дорогую шляпу. Моя контора находилась на пятом этаже и, судя по приемной, здесь все было так же роскошно и элегантно, как и во всем здании.

Я сразу направился к столу, за которым сидела молодая девушка, очевидно секретарь, и спросил:

— Мистер Карвер у себя?

— Да, он у себя, Род. Подождите одну секундочку, я узнаю, свободен ли он. — Она покрутила какой-то рычажок и спросила в микрофон: — Мистер Карвер, к вам Род Бриттен.

Она снова повернулась ко мне и произнесла:

— Можете идти, Род.

— Простите, но куда?

На мгновение она замерла, но тут же справилась со своим замешательством:

— Извините, Род. Я забыла, что вы можете не знать, куда надо идти… Пожалуйста, мимо этих арок и первая дверь направо.

— Спасибо.

— Я — Мэй, Мэй Корбетт. Я забыла, что вы не помните меня.

— Теперь я вас обязательно запомню, Мэй, — подчеркнул я, улыбаясь. — Так по крайней мере я надеюсь. Еще раз большое спасибо.

Я прошел под арки. На первой же двери справа висела табличка: «Гэри Кэбот Карвер». Я открыл эту дверь и вошел. Я оказался в огромном кабинете, в глубине которого возвышался необъятных размеров письменный стол. Кабинет был роскошно обставлен. Наверное, на одну только эту обстановку ушло несколько тысяч долларов. Здесь я увидел, как Карвер — других людей в кабинете не было — поднялся со своего кресла и начал огибать свой огромный стол. Тогда я, ступив на необыкновенно мягкий ковер, в котором, казалось, утопают ноги, двинулся ему навстречу. Мы обменялись рукопожатием, и Карвер по-дружески похлопал меня по плечу.

Карвер обладал глубоким звучным голосом, который вполне соответствовал его облику: это был крепкий, очень энергичный мужчина с густой седоватой шевелюрой, пышными усами и очень живыми глазами. Одет он был безукоризненно. Наверное, он вполне мог бы позировать для рекламы виски с бокалом в руке. А приходилось ли мне, задал я себе вопрос, сочинять тексты для рекламы виски? Если телепатия — не пустой звук, а существует на самом деле, то, значит, она сработала. Карвер посмотрел на меня и вдруг предложил:

— Садитесь, мой дорогой. Что бы вы хотели выпить? Виски?

— Благодарю вас, мистер Карвер, мне ничего не надо.

Но может, раньше я называл его просто Гэри? Вряд ли, иначе он бы меня поправил. Карвер снова сел за рабочий стол и выдвинул один из ящиков.

— Давайте пока подождем с делами, Род. Сначала выпьем. Мне самому очень захотелось пропустить стаканчик, но я не привык пить в одиночестве.

И, не дожидаясь моего ответа, он начал усердно извлекать из ящика стола различные вещи. Это дало мне возможность промолчать. Однако я подумал, что этот ящик стола явно весьма внушительного объема, так как оттуда на свет божий появились бутылка шотландского виски, сифон для воды, два высоких стакана и тарелочка с кубиками льда. Карвер на глазок разлил виски по стаканам.

Протянув мне один из стаканов, он громко произнес:

— Ваше здоровье, Род. — Уже после того, как мы оба сделали по глотку виски, он вдруг спросил: — Кстати, как вы себя чувствуете? Надеюсь, уже лучше?

— Чувствую я себя отлично, мистер Карвер. А вот амнезия еще продолжается, и это, пожалуй, навсегда. Если не принимать ее во внимание, все остальное вполне нормально. Однако мне уже обрыдло это ничегонеделание. Если вы хотите меня проверить, испытать, чтобы убедиться, что я еще способен выполнять свою прежнюю работу, то я к этому готов в любое указанное вами время.

— Ну и прекрасно! Прекрасно!

На какое-то время он вперил в меня взгляд, его светлые, чуть навыкате глаза казались неподвижными, какими-то стеклянными. Глядя на меня так, он замер, как будто его самого сразила амнезия… Казалось, он спрашивал себя в этот момент, кто сидит перед ним и о чем он сейчас с ним разговаривал… Если действительно было правдой то, что он не любит пить в одиночестве, то выходило, что за это утро он успел принять большое количество посетителей! И вдруг он вспомнил обо мне:

— А вам не кажется, Род, что прошло еще слишком мало времени? Почему бы вам… — а сегодня у нас понедельник — не приступить к работе в следующий понедельник? Тогда у вас впереди еще восемь дней, считая, конечно, и сегодняшний.

— Я наверняка свихнусь, если еще неделю буду болтаться без дела, мистер Карвер. Брать отпуск сейчас я не хочу и не вижу ничего более разумного, как снова вернуться к обычной жизни. И как можно скорее.

— Вы хотите сказать, что готовы приступить к работе немедленно? Скажем, завтра?

— Позвольте мне изложить на этот счет одно соображение, а вы мне потом скажете свое мнение. Я хочу попросить вас передать мне папки с объявлениями, рекламой, заявками и прочими материалами, над которыми я работал в последнее время. Хорошо бы подобрать тексты, которые я составлял, переписку по рекламным предложениям, копии типографских оттисков — короче, все необходимое, что сопровождает процесс изготовления рекламы. Я все это постараюсь хорошенько изучить, чтобы освоиться побыстрее, войти в работу. Я думаю, что мне понадобится день, может, два… и, скажем, в четверг я смог бы с утра приступить к работе. К этому времени я уже не буду себя чувствовать новичком и смогу скорее включиться в общее дело. По крайней мере я очень надеюсь.

— Превосходная мысль, мой дорогой. Сейчас я попрошу Джонси принести несколько папок с делами, чтобы вы их взяли с собой. — Он нажал кнопку и попросил секретаршу прислать к нему Джонси.

— Кто это, мистер Карвер?

— Шеф нашего бюро. Не беспокойтесь, Род. В следующий раз я обязательно представлю вам всех работников нашего агентства. Пожалуйста, не думайте об этом. А как вы узнали меня?

— Очень просто. Ваше имя я прочитал на табличке на двери, а в кабинете, кроме вас, никого не было, — ответил я, улыбаясь. — Видите, совсем нетрудно было догадаться, кто вы. Кстати, сколько человек работает в агентстве?

— Двадцать… нет, подождите… двадцать три, включая вас. — Он отпил еще глоток виски. — Но это не считая меня и еще нескольких художников, которые работают у нас внештатно, скажем, не постоянно.

— И что, я всех их знал?

— Разумеется, Род.

— Вот что действительно будет трудно: познакомиться сразу с таким количеством людей и всех запомнить! Скажите, у меня был здесь кто-нибудь… я хочу сказать друг, с кем бы я был несколько ближе, чем с другими?

— Не знаю, Род. У вас были хорошие отношения со всеми сотрудниками, и все они любили вас… я хочу сказать… любят вас. — Он улыбнулся. — Видите, я тоже начал употреблять глаголы в прошедшем времени, как и вы. А что касается вашего вопроса: дружили ли вы с кем-нибудь особо…

Открылась дверь, и вошел высокий худой человек в очках с очень толстыми стеклами.

— Что вы хотели, мистер Карвер? — тут он вдруг увидел меня, и его лицо осветилось улыбкой: — О, привет, Род! Как дела? Все в порядке?

— Род, это Джордж Джонси, шеф нашего бюро, — проинформировал меня Карвер.

Я поднялся с кресла и пожал руку только что представленного мне человека.

— Наверное, это звучит смешно, но я очень рад с вами познакомиться, мистер Джонси…

— Джордж, Род, просто Джордж. Вы снова будете у нас работать?

Карвер ответил за меня:

— Начиная с четверга. Род выйдет на работу с утра, Джордж. Да, вот еще что от вас сейчас требуется… — и он высказал просьбу подготовить нужные папки. — И не забудьте принести также папку с делами компании Ли Хосиери. Некоторое время назад мы, по их просьбе, взялись за подготовку широкой рекламной кампании их продукции, и я хочу передать это дело Роду. Для него будет лучше, если он войдет в курс дела, то есть будет знать, что мы предприняли в этом направлении. Так он скорее вникнет в суть проблемы.

— Вы абсолютно правы, мистер Карвер. Я рад узнать, что Род возвращается к нам.

Когда Джонси удалился, я обратился к Карверу:

— Когда я вас спросил о каком-либо друге или человеке, с которым я был ближе, чем с другими, я имел в виду следующее. У меня из головы не идет мысль, что мне трудно познакомиться с двадцатью сотрудниками сразу. Они-то меня все уже знали раньше, а я даже различить их не сумею… Вот я и подумал, что, может быть, найдется человек в нашем бюро, который подготовил бы меня к этому заранее. Скажем, посвятил бы мне несколько часов сегодня вечером после работы и несколько часов завтра. Он мог бы рассказать мне о каждом сотруднике, чем он занимается в нашей фирме, составить для меня список сотрудников и их должностей. Тогда при встрече с ними у меня не возникало бы столько проблем, как сейчас. Что вы думаете об этом, мистер Карвер?

— Я хорошо понимаю, что вы хотите сказать, Род. Может быть, еще немного виски?

Я заметил, что стакан Карвера пуст, в то время как в маем еще оставалось не меньше половины.

— Нет, мистер Карвер, мне достаточно. Благодарю вас. У меня еще много осталось, — я постарался не выпускать стакан из рук, чтобы хозяин кабинета не подлил туда еще, пока готовил себе новый стакан.

Затем он откинулся на спинку кресла со стаканом в руке. А что, такой ракурс был бы совсем неплох для рекламы «Калверта», только фотографию следует дать под несколько другим углом, чтобы закрыть стоящую на письменном столе бутылку с виски «Белая лошадь». Пожалуй, реклама вышла бы на славу! Тем временем Карвер как бы впал в задумчивость, сильно наморщив широкий лоб.

— Просто не знаю, Род, кого бы вам можно порекомендовать. Почти все они… — вдруг всю его задумчивость как рукой сняло, причем очень быстро, даже слишком быстро, я бы сказал. Нет, здесь все было продумано заранее, прекрасно спланировано, ведь он знал, что хотел предложить мне. — Как вы посмотрите, Род, на то, чтобы сочетать приятное с полезным, работу с удовольствием?

— Отличная идея, мистер Карвер, — воскликнул я как-то уж слишком восторженно, но сразу весь внутренне собрался, чтобы не подпасть под обаяние «большого человека» и иметь возможность, сохранив индивидуальность и независимость, отвечать по-английски, а не «по-карверски».

— Вы, например, могли бы пригласить Венги Вейн на… на ужин, скажем.

Венги Вейн. Робин рассказывала мне о ней. Та самая блондинка, с которой я встречался до знакомства с Робин. И это было чуть больше двух лет назад. Ее полное имя Бвангелина, так сказала мне моя бывшая жена.

А почему бы мне не начать снова с ней встречаться? У меня была Робин, но я потерял ее и жил сейчас как отшельник, причем уже давно, неделю-то уж точно, я не имел дела с женщиной. Это я помнил совершенно точно. Его «на… на ужин» я воспринял не как выражение, сказанное на эсперанто. Все было вполне понятно, так сказать, открытым текстом.

— Мисс Вейн работает в отделе графики, — поставил меня в известность Карвер.

Венги Вейн работала в рекламном агентстве уже давно и, конечно, могла оказать мне неоценимую помощь в характеристиках моих коллег и моего шефа в том числе. Конечно, если не вспоминать, что между нами когда-то что-то было.

— Я не помню ее, мистер Карвер. Пусть будет мисс Вейн. Я совершенно с вами согласен и с удовольствием принимаю ваше предложение.

Он еще раз нажал кнопку и сказал:

— Пришлите ко мне, пожалуйста, мисс Венги Вейн.

Он снова отпил виски, и я тоже последовал его примеру, но опять удержал стакан в руках, опасаясь, что, если поставлю его на стол, Карвер нальет туда еще виски, а пить я больше не хотел. Через некоторое время дверь открылась и вошла стройная и весьма привлекательная блондинка. Я говорю «привлекательная» в самом прямом смысле этого слова. Она именно привлекала к себе: ее хотелось ласкать, целовать, с ней хотелось спать и еще есть многое, что хотелось бы с ней делать… Платье на ней было вроде бы самое обычное, сразу даже, пожалуй, трудно разобраться: то ли оно было от фирмы «Колби», то ли куплено по случаю на сезонной распродаже. Но этого платья на ней было как-то маловато, да и сидело оно так, что вызывало некоторое напряжение, какую-то наэлектризованность между нею и мужчинами. На мой взгляд, одежда должна быть удобной и ладно сидеть по фигуре — именно поэтому женская одежда оказывает на мужчин особое воздействие, вызывает особый эффект притяжения.

Она бросила на меня мимолетный взгляд, ничем себя не выдав. Дошла примерно до середины кабинета и остановилась, вопрошающе глядя на Карвера.

— Вы о чем-то хотели меня спросить, мистер Карвер?

— Род, это Венги Вейн. А вы, Венги, конечно, знаете Рода?

Девушка бросила на меня такой взгляд, что температура в помещении сразу понизилась на несколько градусов.

— Да, мистер Карвер, я помню мистера Бриттена.

Она снова казалась милой и привлекательной: опять ее хотелось ласкать, целовать, с ней хотелось спать… Но было совершенно очевидно, что ей со мной не хотелось ни того, ни другого, ни третьего… Судя по брошенному на меня ледяному взгляду, я был для нее самым омерзительным типом на свете, у которого дурно пахнет изо рта, ноги которого покрыты ужасными струпьями, а тело провоняло потом, а возможно, он к тому же сифилитик или, того хуже, член коммунистической партии или ку-клукс-клана и прочая, и прочая. Короче, я был для нее исчадием ада и вызывал у нее жуткую идиосинкразию. Еще короче, я просто ей не нравился, и этим было сказано все.

Здесь я услышал легкое покашливание Карвера, а затем его слова, произнесенные почти шепотом:

— Ну хорошо, я как-то постараюсь навести на мысль…

Но он вдруг замолчал. Было совершенно очевидно, что совсем не следовало наводить на мысль, хотя, правда, Вен-ги уже отвела от меня взгляд и снова уставилась прямо в глаза Карверу.

Но тут у меня включилась интуиция и подсказала мне нужные слова:

— Мистер Карвер, я предполагаю, что произошло какое-то недоразумение личного характера. Вы мне разрешите поговорить наедине с мисс Вейн буквально минуту? Может быть, в коридоре или в каком-нибудь другом кабинете, в любом месте?

Он снова покашлял немного и сказал:

— Вы можете поговорить здесь, в моем кабинете. Я… мне необходимо отлучиться на минутку.

Медленным шагом он направился к двери, держась с большим достоинством, чтобы трудно было заподозрить то место, куда он держал путь. Однако даже очень «большим людям» иногда необходимо посещать туалет и, надо сказать, чем больший вес в обществе имеют эти люди, тем чаще им надо туда наведываться.

Венги стояла не шелохнувшись, глядя на меня в упор. Я тоже стоял не двигаясь и глядя ей прямо в лицо. Если мое предчувствие обмануло меня, а было похоже, что это так, то я чувствовал себя круглым идиотом.

Глава 6

— Венги, это ты звонила мне и оставила номер, по которому я должен был позвонить? И сейчас злишься на меня, потому что я тебе не позвонил?

— Отчасти поэтому. Но это было последней каплей… А если вспомнить, как ты меня оставил… и после этого я сама позвонила тебе, а ты даже не соизволил…

— Венги, но постарайся быть разумной, прошу тебя. Я не знаю, о чем ты говоришь, что именно ты хотела передать по телефону. Я не знал тебя, пока ты не переступила порог этого кабинета. Я бы тебя никогда не узнал, если бы мистер Карвер не сказал, что собирается позвать тебя. Поверь, моя амнезия — это очень серьезная штука. А ты, наверное, думала, что я такой же, каким был прежде, и все помню?

— Конечно, нет, но все же…

— Поверь мне, я не тот. Я абсолютно ничего не помню, ну совершенно ничего до того момента, что произошло в полночь в прошлый понедельник. Поверь, я даже имя свое не мог вспомнить. Уже потом, много позже, я кое-что узнал о своем прошлом от людей, которые мне это рассказывали. Что же касается оставленного тобой телефонистке отеля номера телефона, то я его помню наизусть. Это Спринг сорок восемь — тридцать семь.

— Нет, это сорок восемь — семьдесят три, — теперь в ее голосе слышалось не раздражение, а скорее любопытство.

У меня в кармане еще сохранилась бумажка с номером телефона, которую мне передала Розабель. Я протянул ее Венги.

— Вот видишь? Телефонистка отеля переставила две последние цифры. Я пытался позвонить по этому номеру, но, естественно, мне сказали, что я ошибся номером.

— Я понимаю, Род. — Род… я уже был Родом, а не мистером Бриттеном. Все шло, как надо, своим путем. — Прости меня за мое раздражение, но… понимаешь, я не совсем правильно понимала…

Я объяснил ей, с какой целью вызвал ее Карвер.

— Ты свободна сегодня вечером, Венги? Ты смогла бы выбрать время и поужинать со мной, чтобы ввести меня в курс дела, а также составить мне список сотрудников агентства?

— Очень сожалею, Род, но у меня сегодня на вечер другие планы. Может быть, завтра?

— Отлично, тогда завтра. Я должен появиться на работе в четверг, поэтому у нас еще масса времени.

Она продиктовала мне свой адрес. Мы договорились, что я заеду за ней завтра в семь часов вечера.

Приоткрылась дверь, и Карвер, просунув голову, спросил:

— Я могу войти?

— Ну конечно же, мистер Карвер.

— Ну что ж, температура повысилась по сравнению с тем моментом, когда я выходил из кабинета несколько минут назад, — прокомментировал он, широко улыбаясь. — Я надеюсь, вы решили ваши проблемы?

— Да, решили, мистер Карвер. Завтра вечером я ужинаю вместе с Родом. Больше вам ничего не требуется?

Карвер покачал головой, и Венги вышла из кабинета как раз в тот момент, когда в него входил Джордж Джонси.

— Думаю, это то, что вам нужно, Род, — сказал мне шеф бюро, выбирая одну из папок, стопку которых он принес. — Если память мне не изменяет, это ваша папка.

Я поблагодарил его.

— Я очень рад, Род, что вы снова будете вместе с нами, — сказал Карвер. — Но если вдруг вы по каким-то причинам не сможете прийти на работу в четверг, скажем, будете не в форме, не переживайте. Мы подождем.

Я ответил, что абсолютно уверен, что буду в необходимой для работы форме.

Выйдя из здания, я сел в свой автомобиль. Папки, что принес мне Джонси, я мог спокойно изучать до четверга, то есть до того дня, когда мне придется Снова приступать к работе.

Время приближалось к обеду, и я решил не возвращаться домой только для того, чтобы побыть там несколько минут и снова выходить на улицу — ведь надо было где-то перекусить. Поэтому я поехал в центр, побродил там немного, чтобы скоротать время до обеденного часа. Затем нашел приличный ресторан и сел обедать. Обедать одному было совсем невесело, и я пожалел, что не пригласил Венги Вейн пообедать вместе, но что сделано, то сделано. Я обдумывал вопросы, которые ей надо будет задать при встрече, и гадал, что и как она мне на них ответит. Похоже, мы с ней встречались, только вот когда? Может быть, сразу после первого нашего с Робин решения разойтись? Или я с ней встречался — после работы, разумеется, — и до этого решения? Робин говорила, что я не собирался расставаться со своей пассией и держал ее про запас… но если она знала это, то почему не сказала мне всю правду? Я не мог забыть, что Робин никак не хотела говорить об истинных причинах нашего развода, а если и говорила, то очень сдержанно и весьма неопределенно.

И все-таки, когда и почему я «оставил» Венги? Может быть, это случилось ночью в понедельник, когда я отправился в дом бабушки? Я до сих пор так и не знал, с кем же я провел ночь в понедельник. Если я в это время встречался с Венги, то вполне мог быть с нею, но вполне допустимо также, что я был с кем-то другим.

Я совсем не торопился разузнать что-то о своих коллегах по агентству, но мне ужасно хотелось узнать о своих личных отношениях с Венги… и до какой степени они были личными. Хотелось бы каким-то образом узнать это до нашей завтрашней встречи. Но, к сожалению, таких возможностей у меня не было.

Ни один человек, кроме самой Венги, не мог мне помочь разобраться во всем этом.

— Привет, Род! — обратился ко мне какой-то молодой человек. — Я могу присесть за ваш столик?

Я согласился, и он сел напротив. Пожалуй, он был одного со мной возраста, но одет значительно лучше и вообще выглядел довольно солидно.

— Я — Энди Хендерсон, — представился он. — Когда-то в детстве мы играли вместе. Отец говорил, что вы с ним разговаривали на прошлой неделе.

Все ясно. Это Эндрю Хендерсон, сын Винсента Хендерсона, лучшего друга и соседа бабушки Таттл, показания которого в ночь убийства, вместе с докладом лейтенанта Смита, повлияли на то, что полиция не заподозрила меня в убийстве бабушки (правда, мне было не совсем ясно, заподозрили бы меня или нет вообще без этих свидетельских откровений).

— Я рад снова познакомиться с тобой, Энди. Как твои дела?

— Надо сказать, неплохо. У меня теперь есть собственное дело, я открыл контору и сейчас занимаюсь подбором клиентуры. В общем, иду по стопам отца…

— Если я не ошибаюсь, твой отец сказал, что ты женился?

— Женился. И довольно давно. Моему сыну уже четыре с половиной года. А ты продолжаешь работать в агентстве? Я хотел сказать, ты собираешься вернуться туда?

— Да, через несколько дней.

— Что новенького в расследовании преступления?

Я ответил, что мне пока ничего не известно. Несколько вопросов, которые я ему задал, убедили меня, что мы с ним никогда не были близкими друзьями. В последний раз мы виделись несколько месяцев назад, и та встреча была чисто случайной, такой же, как и эта, сегодняшняя. Мы мало что знали друг о друге. Он знал, что я женат, но никогда не видел Робин.

Но мне удалось узнать от него кое-что касающееся моей бабушки. Отец Энди рассказывал мне, что одно время Энди вел все ее дела, или почти все, но позднее они поссорились, и бабушка решительно отстранила его от дел, снова поручив их Хендерсону-старшему.

Энди довольно легко позволил себя «расколоть».

— Знаешь, Род, она была настоящая тигрица! Я не понимаю, как можно было найти с ней общий язык. Между прочим, у тебя это тоже не получалось. Как только ты закончил учебу и нашел первую работу, ты покинул ее дом.

— А вот Арчи, похоже, очень даже находил с ней этот язык. И твой отец, кстати сказать, тоже.

— Знаешь, Арчи готов найти общий язык с кем угодно, с чем угодно и где угодно, лишь бы не работать. А раз он жил на полном обеспечении бабушки Таттл, да при этом еще и получал от нее месячное содержание, он готов был выносить все что угодно. И вот парадокс: ведь настоящий, законный ее внук — ты, а не Арчи, но именно он больше походит на нее в своем отношении к деньгам. Арчи за доллар готов пойти на все, кроме работы, конечно. И уж если ему удается схватить этот доллар, он держится за него мертвой хваткой, и нет никакой возможности вытянуть у него этот доллар. Ты видел хоть раз, как он оплачивает какой-нибудь счет, хотя бы за обед, за выпивку или за что-нибудь еще?

— Если честно, за последнюю неделю мне такого видеть не приходилось. — Я действительно заметил такую черту у своего сводного брата. Что правда, то правда.

— Что же до моего отца, то могу признаться тебе, что никто не мог понять, чем она ему нравилась. Но это правда, Род, поверь. Бабушка Таттл была непростой, очень своеобразной женщиной. Я не думаю, что она так уж любила Арчи, но что касается ее бизнеса, то уж к нему она действительно была привязана, держалась за деньги железной хваткой, никого не подпускала… И требовательной была до ужаса! Она меня рассчитала только потому, что при перепечатке на машинке я допустил ошибку в дате на одном документе… Это была просто машинописная опечатка, абсолютно ничего не значившая и ничего не изменявшая! А сколько было шума! Можно было подумать, что я собирался подделать чек и забрать все деньги с ее банковского счета!

— Значит, она тебе не поверила и решила, что ты допустил ошибку умышленно?

— Было такое, — признался он, пожав плечами. — Она не доверяла никому просто патологически. После того случая она поделила всю работу с документами между моим отцом и Хеннигом: последний занимался деньгами, а мой отец — подборкой документов, перепиской, так, всякой мелочью. Бог знает, почему он согласился работать на нее при таком раскладе дел… Однако мне, пожалуй, пора возвращаться на работу…

Девушка-официантка принесла нам два счета, но я оплатил оба. Когда Энди попытался возразить, я со смехом сказал ему:

— После того как ты здесь распространялся об Арчи, я не могу допустить, чтобы ты думал, что это наш общий семейный порок, хорошо?

— Хорошо, я согласен. Ты просто хочешь доказать то, чему доказательства не требуются, но я не настаиваю. Спасибо.

Я отправился к себе домой, на Куахога, 407. Удобно расположившись в комнате, я принялся за изучение одной из папок. Там хранились различные объявления, никакого интереса не представлявшие. Если эти тексты составлял я, то было абсолютно ясно, что и сейчас я смогу выполнять эту работу, и даже, наверное, лучше. Некоторые из текстов показались мне весьма банальными и избитыми. Я даже задался вопросом, за что Гэри Карвер платил мне двести долларов в неделю? А вот подборка Ли Хосиери была значительно интереснее других, но не по содержанию моих текстов, а по тому материалу, который их сопровождал.

Мыслями я снова и снова возвращался к Робин. Мне ужасно хотелось ее видеть, но я понимал: еще не время, еще слишком рано…

В комнате было душно. Я снял галстук и подошел к окну. Еще до обеда солнцу удалось растопить собравшиеся было тучи, и сейчас оно сияло ярко и весело.

День был таким погожим, что было просто неразумно сидеть одному в комнате и изучать какие-то никому не нужные объявления.

Я снова надел галстук, пиджак и вышел из дома. Сел в автомобиль и через некоторое время уже находился возле дома Робин. Какой же я все-таки идиот и кретин!

Я решил, что лучше мне проехать немного вперед, завернуть за угол и там уже остановиться. Я поставил машину так, что через заднее стекло видел входную дверь, которую до этого открывал, наверное, тысячу раз…

Я стал ждать, наблюдая за входом в дом. При этом я не переставал задавать себе вопрос: зачем я это делаю? При любом возможном раскладе ее не должно было быть дома. Ведь она сказала, что хочет сразу же заняться поисками работы. А вдруг она поменяла планы? А может, она занималась этим с утра, а сейчас, в два часа дня, уже дома?

Ну почему же она так испугалась меня той ночью?

Солнце припекало уже вовсю, и особенно это чувствовалось в машине. Господи, почему мне не хватает здравого смысла все бросить и уехать отсюда, остудить свою голову, тело да и машину, черт побери! Ну зачем я здесь торчу и выжидаю бог весть чего?

Однако с места я не двинулся.

Через некоторое время мимо меня проехал маленький автомобиль, совершенно новый и весь сверкающий лаком — «нэш ремблер». Он остановился у дверей Робин, из машины вышла девушка и вошла в дом. Но это была не Робин.

Я продолжал сидеть и ждать.

Буквально через несколько минут девушка вышла вместе с Робин, одетой в легкое льняное белое платье и с сумкой в руках. Они сели в машину, и «ремблер» сорвался с места.

Я завел свой «линкольн», развернулся в неположенном месте, за что мне наверняка пришлось бы заплатить штраф, если бы поблизости находился представитель полиции. Но, к счастью, его не быловидно. Тем временем «ремблер» уже умчался вперед и находился от меня на расстоянии двух кварталов. Следить за юрким «ремблером» было совсем нетрудно, так как лимонно-желтую машину было прекрасно видно издали, даже когда мы выехали на бульвар Ренслоу, где движение было весьма интенсивным. Я старался сохранять приличную дистанцию и внимательно следил, чтобы между нашими машинами обязательно шли еще две-три. Когда мы свернули на Лайк-драйв, я сразу понял, куда мы едем, вернее, куда едут они. Наверняка в сумке Робин были купальные принадлежности и полотенце: ведь они ехали на пляж, им просто захотелось искупаться.

Если бы я захватил с собой плавки, то мог бы обогнать их, приехать первым и, когда они появятся на пляже, сделать вид, что уже давно здесь загораю. Но Робин знала мой «линкольн» и могла увидеть меня и мою машину при обгоне. А главное, у меня не было с собой плавок.

Я видел, как желтый «ремблер» свернул на дорогу к пляжу, а машина, ехавшая за ним и прикрывавшая меня, поехала прямо. Мне пришлось проскочить поворот, так как я не хотел, чтобы девушки обнаружили мою, слежку. Проехав прямо километра полтора, я развернулся и помчался обратно. Я видел, где девушки припарковали свой «ремблер». А я поставил «линкольн» на противоположной стороне стоянки.

Я долго ходил вдоль пляжа по длинной деревянной дорожке, возвышавшейся над песком почти на полметра. Девушек я не нашел. Купил бутылку кока-колы, утолил жажду, трижды сумел избежать навязчивых приглашений здешних чистильщиков сапог, а вот от четвертого отвертеться не удалось.

Потом снова вернулся на деревянную дорожку, немного прошелся и внимательно оглядел многолюдный сегодня пляж. На этот раз я их увидел. Они расстелили полотенце, Робин лежала на спине, ее лицо наполовину прикрывали огромные солнцезащитные очки с такими темными стеклами, что они казались совершенно черными. Ее подруга сидела на краешке полотенца и втирала в плечи и руки крем для загара.

Полотенце, на котором расположились девушки, было ярко-красного цвета, а бикини Робин, совсем крошечное, — ярко-желтого. Какое прекрасное сочетание красок! Я смотрел на Робин, на ее длинные стройные ноги, на пышную грудь, едва прикрытую лифчиком, на ее бронзовую кожу…

Не знаю, сколько времени я стоял, любуясь ею… Потом вернулся на стоянку, сел в машину и рванул с места. Куда? Сам не знаю. Вперед, прямо… на другой конец города, просто так, безо всякой цели… Вдруг я услышал позади сирену, предупреждавшую, что я еду с недозволенной скоростью. Полицейский патруль зафиксировал этот факт и вручил мне квитанцию на уплату штрафа за превышение скорости. Что заслужил, то заслужил…

На первом же попавшемся развороте я повернул обратно, но на этот раз ехал так медленно, что наверняка представлял еще большую опасность для других водителей, чем когда несся с недозволенной скоростью.

Желтый «ремблер» стоял на том же месте, но я, не останавливаясь, проехал мимо. Лишь один раз-я остановил «линкольн», чтобы купить бутылку виски, намереваясь выпить ее дома.

Мой дом — это душная комната, которая за день нагревалась как печка, так что иногда я чувствовал себя как в бане. Я снял пиджак, ботинки, развязал галстук, но особого облегчения мое бренное тело не почувствовало. Я распахнул настежь все окна и приказал себе не забыть купить завтра комнатный вентилятор, налил в стакан виски, разбавил водой, бросил несколько кусочков льда…

После этого я удобно устроился в кресле и стал медленно потягивать приготовленное питье… Немного полегчало. Тени за окном начали вытягиваться, в комнате стало попрохладнее… Я почувствовал, что вновь обретаю нормальное физическое состояние.

Но внутренне я чувствовал только пустоту и обездоленность.

Теперь я понимал, что утратил в своей жизни что-то страшно важное для себя; и я не знал, как это случилось, и не было никакой возможности узнать когда-либо об этом. Не говоря уже о том, чтобы как-то восполнить эту утрату.

Будущее казалось мне пустым и бессмысленным, как, впрочем, и забытое мною прошлое.

Арчи оказался прав. Он даже сам не представлял, как он был прав! Я не должен был искать встреч с Робин. Не должен был приходить к ней домой. Не должен был приглашать ее на ужин в тот вечер. Не должен был сегодня преследовать ее на машине до самого пляжа. Я не должен больше видеть ее. Никогда!

По крайней мере до тех пор, пока не узнаю — если мне суждено когда-нибудь это узнать, — что же вызвало в ней тогда этот внезапный страх, а значит, до тех пор, пока я не узнаю, почему она развелась со мной и что же все-таки пробежало между нами.

Может быть, несмотря на все свои заверения, она думает, что это я убил бабушку Таттл? А если она так думает, то почему она так думает? Может быть, во время нашей супружеской жизни я сам дал повод подозревать меня в том, что я способен обезуметь, или у меня проявлялась склонность к убийству?

Я готов был биться головой о стену, лишь бы вспомнить хоть что-то.

Я хотел знать, не был ли убийца психопатом. Полиция считает, что не был. Но можно ли быть уверенным в этом? Хендерсон считает, что он слышал один выстрел в одиннадцать тридцать: на это время у меня есть полное алиби. Однако он мог ошибаться и принял за выстрел всего-навсего звук выхлопа какой-нибудь машины. А если он слышал только один выстрел, то как же быть с двумя выстрелами в холле? Медик-эксперт, осматривавший труп с двенадцати до половины первого, заключил, что смерть наступила около часа назад, а так как все показания Хендерсона прекрасно согласуются с заключением врача, полиция приняла все это за неоспоримые факты. А может ли врач быть уверенным, что человек уже час как мертв? И почему час, а не полчаса? Или, если следовать логике дальше, не час с половиной? А ведь это позволило бы убийце-психопату вернуться из центра города на место преступления, осознать содеянное и потом уже впасть в состояние амнезии из-за шока, вызванного осознанием того, что он натворил. Разве не выглядит вполне естественным его звонок в полицию, чтобы заявить о преступлении? А как иначе должен был поступить человек в здравом уме? Но во время телефонного разговора он впадает в амнезию и все забывает: кто он такой и что с ним произошло.

Срезанная решетка, пропажа денег — их там всего-то оказалось около двухсот долларов, — исчезновение орудия преступления… Да, конечно, это имело место, но если я обезумел настолько, что был способен убить, то почему не мог также с хитростью безумца предусмотреть все детали? В особенности если убийство произошло за полтора часа до обследования трупа медиком и если я решил — когда меня видел в городе лейтенант Смит — вернуться на место преступления.

Я наполнил еще один стакан. Это был уже четвертый, а может, и пятый… За окном начало смеркаться.

Мне вдруг очень захотелось с кем-нибудь поговорить. Очень хотелось, чтобы это была Робин, но… об этом нечего и думать. Может быть, Пит Редик? Я мог бы все это рассказать Питу и выслушать его соображения и советы. Наверняка они бы на меня хорошо подействовали. Однако это были бы только соображения, да еще не совсем объективные в силу его симпатий к моей персоне. Может быть, Арчи? Нет, нет, только не Арчи!

Вдруг я понял, с кем именно мне действительно хочется поговорить и, главное, чье мнение мне хочется услышать. С Уолтером Смитом, детективом из отдела по расследованию убийств, который как никто другой был в курсе событий. Мне больше не приходилось с ним встречаться с той самой ночи, когда произошло убийство и когда он задавал и задавал мне свои бесконечные вопросы.

В телефонной книге я обнаружил сразу девять Уолтеров Смитов. Я начал звонить по порядку. Со второй попытки я его нашел.

— Лейтенант, у вас не нашлось бы для меня немного времени перед вашим выходом на дежурство в полночь? Мне бы очень хотелось кое о чем вас спросить.

— Забирайте обратно лейтенанта, Род. Вы всегда меня звали просто Уолтером. Хорошо, договорились, я загляну к вам. Сейчас восемь часов… значит, у вас я буду в районе девяти. Согласны?

Я ответил, что согласен.

Налил себе в стакан еще виски, и тут до меня дошло, что виски в бутылке осталось маловато. Я не был уверен, что Уолтер Смит станет пить со мной виски перед ночным дежурством, но вдруг он согласится, а виски кончается. Я решил выйти из дома и купить еще бутылку.

Надвигавшаяся ночь была душной, густой и какой-то давящей. Я заметил сверкающие вдали зарницы. Обычно в мае ночи значительно прохладнее, даже в самые последние дни месяца. Если такую теплынь, как сейчас, рассматривать как мудрую примету природы, то лето обещает быть необычайно жарким.

Я не почувствовал облегчения, когда очутился на улице. Возможно, из-за духоты и сверкавших зарниц. Поэтому я с удовольствием вернулся в комнату, выпил еще немного виски с водой и приготовил новый лед.

Стрелки часов медленно двигались к девяти часам, вот они миновали этот рубеж… буквально через пять минут в дверь постучали.

Глава 7

Роста вошедший был среднего или чуть ниже, довольно плотного телосложения, поэтому казался полным. Он вовсе не выглядел детективом, но, говорят, настоящие детективы и не должны на них походить. Я верил, что он настоящий профессионал, так как ему и в голову не приходило считать меня убийцей. А может, приходило? Может, он просто держал меня на длинном поводке, чтобы потом на нем же и повесить? Нет, такое вряд ли. Он ни за что не отпустил бы меня совсем, подчистую. Я был свободен даже от обязанности регулярно звонить ему.

— Что-нибудь выпьете?

— Не откажусь, но только совсем немного… — он внимательно посмотрел на меня и спросил: — А вы сегодня довольно хорошо приложились, Род, или я ошибаюсь?

— Пожалуй, вы правы. Мне сейчас совсем скверно.

Я приготовил два стакана, налил виски, положил лед и протянул один стакан ему.

— Что случилось?

— Может быть, вы сможете прояснить мне кое-какие моменты, Уолтер? Только начнем с самого начала. Я хорошо вас знал или не очень? Где мы познакомились? Короче, меня интересует все, вплоть до мелочей.

— Мы были друзьями, но не очень близкими. Познакомились мы… минуточку, сейчас вспомню… приблизительно лет шесть назад. Вы только закончили учебу и нашли свою первую работу в отделе распространения газеты «Кроникл», уехали из дома бабушки Таттл и сняли комнату в пансионе, который держала моя мать. Мы почти ровесники, а если точнее, то я на год моложе вас, и я тогда еще не служил в полицейском корпусе. Моя комната находилась рядом с вашей, и мы быстро подружились. Мы играли в карты, иногда приглашали к себе девушек, ходили вместе гулять и даже изредка сражались на биллиарде или ходили в кегельбан. Вы прожили в пансионе около года, потом вы поменяли местожительство… Думаю, поднялись выше по служебной лестнице… Вы стали больше зарабатывать и сняли себе хорошую квартиру, уже мало похожую на скромную комнату в пансионе. Какое-то время мы еще продолжали видеться, но затем встречи становились все реже и реже. В последнее время мы виделись только случайно. Кроме той ночи, в понедельник, мы виделись последний раз приблизительно месяц назад на улице. Несколько минут мы с вами стояли и разговаривали, потом вы пригласили меня куда-нибудь выпить по бокалу вина или по чашке кофе, но я, к сожалению, не располагал временем.

— Вы знакомы с Робин?

— Видел ее лишь один раз. Однажды зашел поужинать в ресторан «Риччи» и увидел там вас. Я помню, вы только-только сделали заказ официанту. Вы представили меня Робин и пригласили за свой столик. Я-принял приглашение. Это был единственный раз, когда я ее видел. Она очень симпатичная. К слову, я тоже женат, и вы познакомились с моей женой примерно при таких же обстоятельствах, с той только разницей, что у меня тогда был выходной, и мы сидели в баре, а не в ресторане. Женат я уже четыре года, и у меня есть малыш двух с половиной лет. Вот так, целый год все хорошо, вместе, а потом… ну, вы знаете, как это бывает, люди почему-то отдаляются друг от друга, — он улыбнулся, как будто вспомнил о чем-то очень приятном. — Вы тогда просто с ума сходили по автомобилям. Тогда у вас был «модело А», по-моему, вы на него тратили большую часть заработка и любили как родного брата.

— Кажется, мне не удалось еще полностью излечиться от этой болезни. Не далее как сегодня меня оштрафовали за превышение скорости.

— Вы хотите, чтобы я помог вам разрешить этот вопрос? Я покачал головой.

— Нет. Я, конечно, заплачу, и пусть мне это послужит уроком на будущее.

— Я знал, что вы так скажете! — воскликнул он, смеясь. — Раза три или четыре я предлагал вам свою помощь, чтобы уладить кое-какие штрафы, но вы всегда настаивали на том, что наказание должно настигать виновного. Так о чем же вы хотели со мной поговорить?

— Я хотел с вами поговорить об убийстве. Есть что-нибудь новое?

— Я отвечу вам честно. Между нами, я стал сомневаться, что мы когда-нибудь сумеем раскрыть это дело, — сказал он, грустно опустив голову. — Мы задержали всех известных в городе воров и жуликов и, надо сказать, здорово поприжали их вопросами, но у нас не появилось ни одного, даже малейшего повода, чтобы заподозрить кого-нибудь из них, не говоря уже о том, что у некоторых есть весьма солидное алиби. Скорее всего, это был чужак, пришлый, или новичок в этом деле — к сожалению, пока мы этого не знаем. И даже если нам удастся его схватить, какие улики мы сможем ему предъявить?

— А баллистическая экспертиза? Я хотел сказать, что если он спрятал оружие, из которого убил…

— Нет, мы не можем допустить, что он глуп до такой степени, хотя и эту возможность, правда весьма маловероятную, сбрасывать со счетов не стоит. Не считая этого, какие еще улики, доказательства мы можем ему предъявить? Да, в сейфе лежали серьезные документы, и по некоторым из них можно было получить немалые кредиты, но он, как это ни странно, взял только деньги! Еще мы считаем, что он или работал в перчатках, или был чрезвычайно осторожен, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Ведь никаких следов мы так и не нашли. Поэтому мы склоняемся к тому, что он работал в перчатках. Мы проверили все отпечатки пальцев, какие только нашли в холле-кабинете и в помещениях рядом, и убедились, что большинство отпечатков принадлежат миссис Таттл, другие — миссис Трент, третьи, их совсем немного, Арчи. Мы нашли также и ваши отпечатки: на ручке входной двери с внешней стороны и на телефоне. Следов на земле возле дома мы не обнаружили, земля была слишком твердой. Приблизительно в трех метрах от окна, среди кустов, мы нашли на земле следы подошв, но ни одного достаточно четкого. Этот тип наверняка прятался там, наблюдая в окно за старушкой, и, конечно, видел, когда она покинула холл. Тогда он срезал решетку и проник в дом.

— А вы не думаете, что это доказывает, что он был хорошо осведомлен о ее привычках.

— Возможно, но не обязательно. Если он, прежде чем отправиться на «дело», хорошо изучил все детали, то ему не составляло никакого труда узнать ее привычки. Кроме того, множество людей знали распорядок дня и прочие привычки миссис Таттл. Ведь она была своего рода местной знаменитостью: довольно пожилая и весьма эксцентричная женщина-бизнесмен! Время от времени обе ежедневные газеты нашего города писали о ней. Очевидно, ей это нравилось, она, вероятно, считала, что такая популярность будет только на пользу ее бизнесу, и поэтому всегда была готова принять репортера или журналиста. А знаете, все это мне подсказало одну мысль…

— Какую?

— Надо будет спросить у миссис Трент, посещал ли в последнее время миссис Таттл кто-нибудь из журналистов. Если преступник заранее готовился — исключая, конечно, внезапное решение какого-нибудь вора забраться в дом, — он вполне мог таким способом хорошо изучить обстановку. Например, мог запросто выдать себя за репортера из газеты и в таком качестве пройти в холл-кабинет, который интересовал его больше всего. Он мог даже получить ответы на ряд интересовавших его вопросов от самой миссис Таттл. Если принять эту версию, и миссис Трент открывала ему дверь, она наверняка сможет его как-то описать, а это очень поможет нам в поисках.

— Но я никак не могу понять одну вещь: как он, находясь с внешней стороны дома, мог узнать, что бабушка, выходя из кабинета, оставила сейф открытым? Ведь сейф стоит у стены, где находится входная дверь, и преступник при всем желании не мог увидеть с улицы, открыт или закрыт сейф. К тому же мне кажется весьма сомнительным, что она держала его открытым по вечерам…

— Это можно увидеть и с улицы, то есть с внешней стороны дома, при помощи зеркала. Для этого требуется просто встать рядом с окном, заглянуть в него и увидеть в зеркале на противоположной стене отражение сейфа. Вот с того места в кустах, где он прятался, видеть сейф он никак не мог, но зато видел дверь на кухню. И он, вне всякого сомнения, заметил, как миссис Таттл туда удалилась. После этого ему надо было только подойти к окну, заглянуть в него и разглядеть в зеркале отражение открытого сейфа.

— А если бы он оказался закрыт?

— Что вы хотите от меня услышать? Возможно, он отложил бы свой визит на следующий раз. Не исключено, что он наблюдал за ней в течение нескольких ночей, выжидая, когда сейф останется открытым, а она уйдет на кухню за своим традиционным стаканом молока. Можно предположить и такое… что он решил во что бы то ни стало осуществить задуманное, будь сейф при этом открыт или закрыт. Тогда он, воспользовавшись ее уходом из холла, мог в это время войти, спрятаться, дождаться ее возвращения из кухни и напасть на нее… мог ее повалить, связать, чтобы иметь необходимое время для вскрытия сейфа любым путем. Он мог также заставить ее назвать шифр сейфа под угрозой смерти. Впрочем, если уж говорить откровенно, то и этого ему делать совсем было не надо: опытный в своем деле тип открыл бы сейф за пятнадцать минут, и у него бы еще оставалось навалом времени на все другое.

— Но ведь он убил ее! Почему бы не ограничиться лишь тем, чтобы напасть, повалить, связать и выпытать шифр? Вы сказали, что он мог пойти на это в том случае, если бы сейф оказался закрытым. Но ведь он был открыт! Уолтер, мне сдается, что она его знала. Вот почему я не верю, что здесь орудовал вор.

Детектив задумался, наморщив лоб.

— Все, что я вам сейчас скажу, только одни предположения, гипотезы, но я попытаюсь восстановить это событие так, как я его вижу. Все относительно спокойно укладывается в схему, которую я себе представляю, неважно при этом, готовился вор задолго к этому визиту или нет. Этот тип увидел, как миссис Таттл удалилась из кабинета; тогда он, срезав с окна решетку, влез в него и очутился внутри. Сначала он направился к письменному столу и быстро исследовал содержимое его ящиков…

— А как вы узнали об этом?

— Я вам должен сознаться и рассказать об одной маленькой детали, о которой мы решили не сообщать журналистам: пистолет, из которого убита миссис Таттл, принадлежал ей самой и хранился в верхнем ящике письменного стола. Это автоматический пистолет тридцать второго калибра. Мы скрыли этот факт от прессы в надежде, что, не зная, что нам известно об исчезновении оружия, преступник постарается его сохранить или сделает попытку его продать. Эта надежда, правда, иллюзорна, но мы не хотели терять ни одной, самой ничтожной зацепки. Итак, продолжаем воссоздавать ситуацию: сначала этот тип исследовал ящики стола, уж в один-то из них, в котором лежал пистолет, он заглянул точно. Потом он направился к сейфу и стал вытаскивать из него деньги. Но в этот момент миссис Таттл вернулась в холл. Она, конечно же, сразу увидела преступника, и тогда он выстрелил. В первый раз он промахнулся, а вторым выстрелом попал ей в лоб.

Я хотел ему возразить, но он поднял руку, как бы останавливая меня:

— Не спрашивайте, почему он не подбежал к ней и не выстрелил в упор. Такое поведение преступника совсем не означает, что она его знала; оно означает лишь, что она его хорошо разглядела и могла бы при случае опознать. Именно поэтому он решил ее убить и сделал это.

— Однако если он специально надел перчатки, то какой был смысл забирать с собой пистолет? Почему он не бросил его после совершения убийства? Ведь он же был в перчатках!

— Скорее всего из-за того, что он испугался, запаниковал. Ведь выстрел в замкнутом пространстве, в доме, грохочет так, что не приведи господь! Возможно, он сообразил, что поднял на ноги всех соседей в округе и что кто-нибудь из дежурных полицейских уже мчится к месту происшествия. По-видимому, решил сохранить оружие до тех пор, пока не сумеет удалиться на приличное расстояние, или на тот случай, если ему вдруг придется применить его еще раз, уходя от преследования. По моему мнению, если он, конечно, не круглый идиот, он должен постараться избавиться от оружия, как только окажется в безопасности.

Мой стакан снова был пуст, но в стакане Смита — а пил он очень медленно, маленькими глотками, — еще было достаточно виски, пальца на два. Я приготовил себе новый стакан и стал раздумывать над всем сказанным Смитом.

— Похоже, действительно есть уверенность, что пистолет, из которого была убита бабушка, принадлежал ей. Но ведь чтобы быть абсолютно уверенным в этом, мало совпадения калибра и исчезновения пистолета.

— Но мы действительно абсолютно уверены в этом. Мы смогли в этом убедиться, сравнив этот случай с другой пулей, выпущенной из этого же пистолета. Выпущенной давно, десять лет назад, но это не имеет значения. Скорее всего, с тех пор из этого пистолета ни разу больше не стреляли, и бороздки ствола совершенно не изменились.

Я отпил виски и только потом спросил:

— Как это вам удалось найти пулю, которая была выпущена десять лет назад?

— Она торчала в стене, за зеркалом, — улыбаясь, ответил Смит. — А выстрел сделал твой братец, случайно, конечно. Однажды, вскоре после покупки этого пистолета, — миссис Таттл хотелось иметь оружие в своем рабочем столе, — Арчи решил подержать его в руках, а он возьми да и выстрели. Как он сам мне сказал, у пистолета был очень чувствительный спуск. Достаточно было легкого прикосновения, чтобы он сработал. Пуля в тот раз попала в стену. Миссис Таттл задала ему тогда хорошую взбучку, отказалась тратить деньги на заделку дыры в штукатурке и ограничилась тем, что повесила на это место большое зеркало. Мы вытащили из стены эту старую пулю и сравнили с теми, которые были выпущены в ночь на понедельник. Совпадение было абсолютным. Поэтому нам не надо гадать, какое оружие использовал преступник.

Арчи ничего не говорил мне об этом, но, что правда, то правда, ведь и я его не расспрашивал о таких подробностях.

— Вот такие дела… Вы что же, считаете, что я допустил какую-то ошибку в своей реконструкции картины преступления?

— Нет, конечно, нет. Но я все равно не верю в воров и преступников.

— Вы просто сумасшедший, Род. Наверняка насмотрелись всяких полицейских фильмов в кино и по телевизору или еще что-нибудь в таком роде. А в настоящей жизни, поверьте: чем проще объяснение, тем оно вернее. Большинство убийств совершается профессиональными преступниками, а не случайными, так сказать, «любителями», которые, как правило, оставляют целый ряд ложных следов. Или… подождите, подождите, вы знаете об этом деле что-то такое, что неизвестно мне? Вы что-то вспомнили, да?

— Нет, к сожалению, я не знаю об этом деле ничего, кроме того, что вы мне сейчас рассказали.

Правда, меня мучило еще одно: лицо Робин прошлым вечером, когда мы возвращались из ресторана, но я не хотел припутывать ее сюда. Что же касается остального, то и до вечера с Робин я не верил, что речь идет о простом нападении со случайным смертельным исходом.

— Но вы на чем-то строите свое неверие?

— Только на интуиции, на предчувствии, не более того. И еще, в этом случае может быть что-то такое, что выходит за рамки ваших предположений, может быть, что-то, о чем я знаю и помню в своем подсознании и о чем мое сознание забыло из-за амнезии.

— Если это так, то почему вы не хотите проконсультироваться у психиатра, как вам советовал сделать Арчи?

— Не знаю, Уолтер. Я только знаю, что я не хочу, что я не могу. И совсем не потому, что боюсь оказаться настоящим убийцей. Я думаю, если бы я знал, что способен в припадке помешательства совершить убийство, я бы сдался в руки властям. Но я не знаю, что со мной творится. Можете назвать это патологическим страхом перед специфическим лечением в психиатрической клинике или как вам будет угодно. А может быть — кто знает? — это всего-навсего чистой воды упрямство, и только?

— Ну ладно, это ваше личное дело — хотите вы лечить свою амнезию или нет. Никто не может вас заставить делать это, пока не начнут появляться опасные признаки помешательства. Однако вернемся к обсуждению преступления. Мне тяжело видеть, Род, как вы терзаете себя, не имея никаких оснований, уверяю вас. Вы никогда не сделали бы этого. Поверьте, мы старались не упустить ни одной, даже самой ничтожной возможности, рассматривали каждую, как правило, со всех сторон… Все счета и ценные бумаги миссис Таттл находятся в отличнейшем порядке, их уже проверили опытные эксперты. Единственный человек, который мог бы, используя свое положение и близость к документам миссис Таттл, присвоить себе ее состояние — это мистер Хенниг, но он этого не сделал. У него во много раз больше денег, чем у нее. Если откровенно, друзей у нее было немного, как нам удалось выяснить, но не было и серьезных врагов. Надо сказать, что как делец, коммерсант, она была очень хитра и прижимиста, если речь заходила о возможности заработать, поэтому очень многие ее недолюбливали, но не до такой же степени, чтобы пойти на убийство… Итак, после рассмотрения всего перечисленного что же у нас остается? Вы и Арчи — единственные родственники, которым в случае ее смерти должно достаться все ее состояние, то есть вы с ним — те люди, которые обогащаются в результате ее смерти. Арчи находился в Чикаго… и не сомневайтесь, мы этот факт изучили очень скрупулезно. Ну… давайте допустим… что ваш брат нанял убийцу, чтобы расправиться с ней, представив все как нападение случайного вора, тем более что он сам в это время находится в другом городе.

— Мне и в голову не могло прийти такое! Арчи не сделал бы ничего подобного. Он не убийца, нет!

— Есть и другие аргументы, лучше ваших слов подтверждающие, что он этого не сделал бы. С одной стороны, отдать себя в руки наемного убийцы, который сможет шантажировать его до конца жизни, требуя и требуя новых денег. Не принимая во внимание моральные качества Арчера, ясно, что он достаточно опытен в жизни, чтобы не попасться в сети подобного рода. С другой стороны, у него не было и острой необходимости в деньгах, да к тому же он знал, что скоро получит наследство. Скажите, он или кто-нибудь другой говорили вам о болезни миссис Таттл?

— Нет, никто не говорил. Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что ей оставалось жить совсем немного. У нее было очень больное сердце, и состояние ухудшалось с каждым днем. Мистер Эгглстоун, ваш семейный доктор, сказал мне, что она могла умереть в любой момент от тромбоза коронарных сосудов… хотя могла и пожить еще год или два, но не более того. Зная, что его в скором времени ожидает наследство, Арчи ни за что не рискнул бы сунуть шею в петлю, связав себя с убийцей. И вы тоже, по тем же соображениям. Вряд ли вам могла втемяшиться в голову мысль убить бабушку из-за денег, ведь вы тоже знали о ее болезни. Вполне возможно, именно потому вам никто не напомнил об этом. Выходит, что не деньги были определяющим фактором для совершения убийства, независимо от того, какую версию мы с вами захотим принять.

— Я никогда не думал, что я…

— Подождите немного, давайте сначала закончим с Арчи. Здесь у нас есть еще одна версия, а именно: Арчи мог иметь причину для того, чтобы убить ее или нанять убийцу, но в том случае, если бы по каким-то причинам она была настроена против него, да так, чтобы у него зародилось подозрение, что из-за их отношений бабушка могла лишить его наследства. Будем говорить открытым текстом: Арчи обожает деньги, хотя всячески избегает любой работы. Не в его правилах работать, чтобы зарабатывать. К его великому счастью, — и нам это тоже известно — ни в какую немилость он не впадал и продолжал оставаться милым чадом в глазах бабушки. Миссис Трент заходила днем в офис Хеннига с какими-то небольшими поручениями от миссис Таттл — это было в тот день, когда в ночь на понедельник было совершено преступление, — и они разговорились. Хенниг мне сообщил, что она ему сказала — он никак не мог вспомнить, по какому поводу, — что миссис Таттл решила увеличить месячное содержание Арчи. Возможно, причиной послужил рост цен, но в любом случае это доказывает, что Арчи продолжал пользоваться ее покровительством; будь иначе, она бы не дала ему ни гроша, поднялись цены или нет. К тому же она очень верила в него как в писателя. Один господь бог знает почему!

— Возможно, она читала его пьесы и они ей понравились.

— Может быть, может быть… Но, так или иначе, Арчи был ее единственной слабостью… Итак, мы можем его исключить. Так же как и всех других, включая вас… Теперь вернемся к вопросу о преступниках; и правильно сделаем, что вернемся к ним. Возможно, мы как-то упустили из виду, что воры, жулики, преступники действительно существуют. И иногда, когда их застают на месте преступления, они на самом деле убивают людей. Приходите ко мне как-нибудь в отдел, и я покажу наш стенд, где отмечены все случаи, иногда просто невероятные, происшедшие в этом городе в последние годы.

— Как вы сказали, Арчи исключается. И это очень хорошо, хотя, по правде говоря, мне никогда не пришла бы в голову мысль подозревать его. А сейчас я хочу, чтобы вы посмотрели, можно ли исключить и меня, так сказать, поставить вне подозрений. Одну минутку, Уолтер!.. Я могу допустить, что у меня не было ни одной сколько-нибудь убедительной или просто подходящей причины для убийства, но, исходя из того, что мне удалось узнать о себе, я могу допустить, что вообще не смог бы убить даже в том случае, если бы такая подходящая или убедительная причина существовала. Но я был пьян! И вполне можно допустить, что я вдруг потерял рассудок. Тот факт, что я, увидев труп, впал в состояние шока и амнезии, доказывает, что мое психическое состояние оказалось далеко не таким устойчивым и крепким, как хотелось бы. Во всяком случае, давайте оставим в стороне кажущееся отсутствие причины и будем придерживаться только фактов. Вам удалось разузнать, где я находился и что делал до того, как вы меня повстречали в центре города около половины двенадцатого?

— Нет, не удалось. Признаюсь, меня мало интересует, где вы были и чем занимались, потому что я вас видел и разговаривал с вами, и я убежден, что миссис Таттл умерла, примерно в то самое время, когда я вас встретил.

— Это как раз то, о чем я хотел вас спросить. Я никогда не изучал судебную медицину — по крайней мере предполагаю, что не изучал, — но у меня сложилось мнение, что никто из врачей не может с абсолютной точностью утверждать, сколько времени прошло с момента наступления смерти. Я думаю, разница в ту или другую сторону может определяться по меньшей мере получасом. Не могло ли случиться так, что моя бабушка умерла в одиннадцать или, скажем, в двенадцать часов, а не в половине двенадцатого, как определил врач-эксперт? В любом из этих случаев у меня была возможность убить ее.

Смит терпеливо вздохнул.

— Да, конечно, врач мог ошибиться на полчаса, но совершенно невероятно предполагать, что такое могло случиться, так как он делал вскрытие вскоре после убийства и сразу же вынес определение: смерть наступила час тому назад. При всем этом я еще, пожалуй, мог бы допустить предположение, подобное вашему, если бы не ряд фактов, исключающих такую возможность. Хендерсон услышал один выстрел — что не так уж и странно, как может показаться, раз выстрелов было два. Во время одного из выстрелов могла проезжать мимо какая-нибудь машина, и шум заглушил звук выстрела. Или, что более вероятно, он услыхал оба выстрела, но первый не осознал как выстрел. Такие вещи случаются нередко, и нам они хорошо известны. Из всего рассмотренного нами сейчас наиболее важным и заслуживающим внимания является точное соблюдение правил миссис Таттл, я бы даже сказал, незыблемый ритуал. По ней всегда можно было сверять часы, она всегда отправлялась на кухню за стаканом горячего молока в одиннадцать тридцать… И когда на этот раз она вернулась в холл, ее настигла смерть. Кстати, вскрытие показало, что за минуту до смерти она успела сделать один глоток. Возможно, она сделала его еще на кухне. Нельзя не упомянуть здесь еще об одной детали. Я не могу объяснить, как могло случиться, что этот факт не был замечен журналистами и потом, в своих заметках, они ни разу о нем не упомянули. Это ручные часики миссис Таттл. Когда она упала, стрелки остановились на одиннадцати часах и тридцати трех минутах.

Он допил виски и поставил стакан на столик.

— Я знаю, что вы сейчас хотите мне сказать: дескать, стрелки часов могут быть установлены не всегда с должной точностью. И то правда. Ведь дамские ручные часы очень редко показывают точное время. Все правильно. Однако, черт возьми, нельзя же рассматривать каждый из этих фактов изолированно, в отрыве от других, их надо рассматривать в совокупности. Миссис Таттл умерла сразу же или, может быть, буквально через несколько минут после того, как пробило одиннадцать тридцать ночи, и если бы ее убийцей оказались вы, то я бы стал вашим соучастником, так как дал вам полное алиби. Я абсолютно уверен во времени, когда я вас встретил в центре, как я абсолютно уверен и в том, что вы смогли появиться в доме своей бабушки после нашей встречи только в тот момент, когда вы там появились или чуть-чуть раньше, возможно, всего на несколько минут… Черт подери! Из-за того, что вы совершенно не помните, что там произошло на самом деле, нет абсолютно никакой необходимости искать всякие мыслимые и немыслимые доказательства, чтобы оправдать ваши совершенно абсурдные бредни, которые вы себе вбили в голову! Ну не убивали вы ее, не убивали; вы просто не могли ее убить!

— Ну, хорошо. Забудем об этом. Спасибо. Еще немного виски?

— С удовольствием… только совсем чуть-чуть. Через два с половиной часа мне заступать на дежурство, пожалуй, еще немного можно выпить… А то я что-то не почувствовал никакого действия после первого стакана. Думаю, могу себе позволить пропустить еще один…

Я быстренько приготовил еще два стакана. Без всякого сомнения, я уже здорово начал чувствовать действие выпитого… А, может, это и к лучшему? Ведь в такие минуты я переставал думать о Робин, о том, где она находится и что делает…

Мне показалось, что я совсем было начал засыпать, когда Уолтер Смит собрался уходить.

Итак, я не убивал бабушку. Возможно, Уолтер задел больное место, упомянув, что я всеми силами пытался убедить себя в наихудшем именно потому, что я абсолютно не помнил случившегося. И тот факт, что у меня по совершенно понятной причине проявилась амнезия, еще не означал, что я был психопатом.

Тем не менее меня тревожило еще что-то… Вполне возможно, это что-то я знал до того, как впал в амнезию, и мое подсознание по какой-то причине никак не желало, чтобы я это знал, и именно поэтому я так болезненно сопротивлялся психоанализу вообще, а гипнозу в особенности.

Я знал что-то, чего не хотел знать. Амнезия защищала меня от меня самого. Если бы только я сумел с ней справиться, победить ее, если бы я только вспомнил…

Со стаканом в руке я подошел к окну и посмотрел на ярко освещенную улицу.

— Что вас так угнетает, Род? — спросил Уолтер, стоя за моей спиной.

— Если бы мне кто-то это сказал, помог бы мне узнать.

— Послушайте, Род, если это может как-то вам помочь, успокоить… я хочу как можно скорее поймать этого убийцу и отправить его на электрический стул.

— Я очень хочу верить, что вы его поймаете, ведь иначе он снова будет убивать. Но я не желаю ему электрического стула. Я был бы вполне доволен, если бы его приговорили к тюремному заключению.

— Но почему, Род? Ради бога, скажите почему? Ведь не хотите же вы сказать, что вы противник смертной казни?

— Да, это так. Я против любой насильственной смерти, а также и против того, что существует необходимость причинять непомерные страдания.

— Я совсем было упустил из виду эту вашу особенность, Род, — сказал он, широко улыбаясь. — Вы из тех людей, которые ни за что не хотят ни причинять страдания животным, ни убивать их. Вы все еще стоите на том же? Когда-то давно я хотел задать вам один вопрос, но почему-то так и не задал его, а вот сейчас, мне кажется, весьма подходящий момент: скажите, почему вы не вегетарианец, если вам так претит убивать животных? Или вы вегетарианец?

— Нет, я не вегетарианец. Я принимаю тот факт, что мы все плотоядные и можем забивать животных, чтобы кормиться. Но я категорически не принимаю тот факт, что нам должно нравиться убивать. Допускаю, что мы вынуждены убивать другие существа с тем, чтобы выжить. И даже если бы мы все поголовно были вегетарианцами, мы все равно должны были бы их убивать, хотя бы для сокращения и сдерживания роста популяций, не говоря уж о насекомых. Если бы мы их не убивали, то они могли бы выжить нас из домов и даже вытеснить с планеты. — Смит ходил следом за мной из угла в угол по комнате со стаканом в руке. — В охоте, да и в рыбной ловле меня особенно возмущает то, что люди получают удовольствие от убийства и даже сумели превратить это в спорт. Если человек охотится или ловит рыбу, чтобы прокормить себя и свою семью, то есть чтобы выжить, — это совершенно нормально. Все мы охотились когда-то давно, когда жили в пещерах и на деревьях. В те времена человек испытывал удовлетворение от того, что он убивает, поскольку, добывая пищу, он спасал себя от голодной смерти. Не надо сбрасывать со счетов еще и тот факт, что он был тогда дикарем. Но не пытайтесь, пожалуйста, убедить меня, что современный человек охотится, чтобы прокормиться. Это чистая ложь, по крайней мере по отношению к таким людям, как мы с вами. Охотник иногда ловит зверей, птиц и прочую живность тысячами, стараясь компенсировать этим время, не говоря уже об экипировке, на которую нередко тратятся колоссальные деньги. И охотится он не потому, что человеческий род, к сожалению, еще не избавился от «опьянения» дикаря — «опьянения» кровью…

— Но, черт возьми, Род, в охоте тоже есть определенный смысл. Вы сами признаете, что размножение животных следует регулировать, чтобы сохраниться нам, людям, как виду, чтобы выжить. Если бы мы не делали этого в отношении, скажем, оленей, они давно бы уничтожили все леса из-за нехватки пастбищ и все равно погибли бы от голода. Поэтому совершенно необходимо каждый год отстреливать определенное количество животных.

— Нет никаких сомнений, что этим обязательно надо заниматься, но отнюдь не ради удовольствия. С этими задачами могли бы справиться — и, уверяю вас, значительно эффективнее и проще — профессиональные охотники, приглашаемые специально для этой цели государством. Они, как правило, великолепные стрелки и могут убивать животных, не причиняя им боли, одним метким выстрелом. Считаю возможным даже применение какого-нибудь безболезненного яда. С моей точки зрения, убивать даже тогда, когда в этом есть необходимость, о которой мы только что говорили, — это весьма неприятный долг!.. Как, скажем, убирать мусор. Ведь кто-то же должен этим заниматься, и, как правило, такая работа выполняется людьми, которые подобным образом зарабатывают на жизнь, а совсем не ради удовольствия. Представьте себе, если бы вдруг удалось найти человека, который во время отпуска занимался бы сбором мусора ради удовольствия: его бы все сочли ненормальным и были бы правы. Однако никто не считает ненормальным — ни в малейшей степени — человека, который проводит свой отпуск, убивая животных… и очень часто даже не убивает их, а калечит, жестоко ранит их, заставляя страдать и умирать в муках! И все это ради удовольствия!.. И ничего больше…

Уолтер поставил пустой стакан и поднялся с кресла.

— Мне пора. Пройдусь немного пешком. Подышу воздухом. Заодно найду где-нибудь местечко, поужинаю и отправлюсь на дежурство. А вы не хотели бы со мной поужинать или просто немного перекусить?

— Нет, спасибо, не хочется. Правда, я после обеда еще ничего не ел, но, честно, что-то не хочется…

— Ну что же, тогда до свидания. Если появится что-нибудь новое, я вас сразу же поставлю в известность… может быть, мы его все-таки поймаем… Хотя надо помнить, что у вас очень мягкое сердце, и вы не хотите видеть убийцу «поджаренным» на электрическом стуле.

Он подошел к двери, обернулся ко мне и сказал:

— Спасибо за угощение и за нравоучение… Я даже не знаю, как и сказать вам после нашего разговора… Через пару недель я ухожу в отпуск, и у меня давно запланировано съездить поохотиться. Я, конечно, все равно поеду на охоту, но, пожалуй, на этот раз получу от нее куда меньше удовольствия, чем в прошлом году. Прощайте.

— Прощайте и спасибо, что зашли ко мне.

Он ушел, а я налил себе еще виски, расположился в кресле и попытался читать, так как мне очень не хотелось ни о чем думать. Но шрифт оказался очень мелким, читать было трудно и вскоре, дойдя до конца страницы, я отказался от этой затеи, поскольку понял, что все равно ничего не запомнил из прочитанного. Я пересек комнату, собираясь в ванную… и тут заметил, что ступаю очень неуверенно. Не то чтобы я сильно качался и еле стоял на ногах, но сохранять равновесие мне было трудно. Наверняка — пришла в голову мысль — я был примерно так же пьян неделю назад, когда появился в доме бабушки. И если бы мне сейчас сделали анализ мочи, то наверняка процент алкоголя оказался бы приблизительно таким же, как и в ту ночь, в полицейском участке. Однако в моем доме не было соответствующего оборудования.

Да к тому же, надо сказать, мне была абсолютно безразлична степень моего опьянения.

Глава 8

Я проснулся с головной болью — правда, довольно терпимой, но во рту страшно пересохло. Чувствовал я себя каким-то заторможенным, голова гудела и была словно набита ватой. Я принял душ, оделся и вышел позавтракать, а главное, конечно, мне хотелось как можно скорее выпить чашку, нет, даже несколько чашек подряд горячего, очень горячего кофе. И надо сказать, что кофе меня очень взбодрил, «вата» в голове почти исчезла.

Было одиннадцать часов, когда я вернулся домой. Комната к этому времени прогрелась настолько, что дышать становилось трудно. Через два часа она превратится в настоящую печку, а мне все-таки надо было заняться изучением материалов, которые я взял из офиса Карвера. И если я действительно хочу по-настоящему подготовиться к работе в четверг, я должен был проработать их сегодня и завтра. На вечер я ничего не мог оставить, так как собирался провести его с Венги.

Я подумал, что, пожалуй, пляж пойдет мне на пользу. Однако не песчаный, где обычно полным-полно народу, и уж совсем не тот, где я накануне видел Робин с подругой. Мне было нужно тихое спокойное место, где растут тенистые деревья и морской ветерок хорошенько продувает пляж.

Я захватил одну из папок, положил ее в машину и тронулся в путь. Перед тем как выехать из города, я остановился купить сандвичи и пару термосов: один попросил наполнить холодной водой со льдом, а другой — горячим кофе. Выехав на шоссе вдоль берега реки, я вскоре нашел то, что искал. Время здесь я провел с пользой: разобрался с материалами из папки, немного подремал и снова углубился в рекламу.

Когда тени деревьев, отраженные в воде, заметно удлинились, я решил вернуться домой. Дома я снова залез под душ и оделся для предстоящего вечера. Последствия вчерашнего возлияния исчезли окончательно, и я чувствовал себя в полной форме.

Дом, который мне указала Венги, был очень похож на тот, где жили мы с Робин — и где она еще продолжала жить сейчас, — но находился на другом конце города.

Я нажал на кнопку звонка, и входная дверь внизу открылась с легким звоном. Квартира Венги находилась на первом этаже, и, когда я нашел ее, дверь оказалась чуть приоткрытой. Я остановился. Из глубины послышался голос Венги:

— Род? Это ты?

— Да.

— Я не совсем готова, мне нужно еще несколько минут.

Зная, что эти несколько минут у женщин могут растягиваться до получаса, а то и больше, я удобно устроился на софе и взял первый попавшийся журнал. Но читать я не стал, а внимательно оглядел холл, в котором находился. Интерьер был довольно приятным и удобным, хотя и не совсем в моем вкусе. На стенах висело несколько картин. Но и только… Не было ни одной книжной полки, ни шкафа с книгами, не считая небольшого столика, на котором лежала стопка журналов.

Интересно, бывал ли я здесь раньше? Скорее всего, бывал; Венги сказала, что я ее оставил… хотя я не очень понял смысл этого слова и что она хотела этим сказать. Может быть, я оставил ее в каком-нибудь месте? В баре, скажем, или на какой-нибудь вечеринке? Тем не менее я никак не мог допустить, что был так невежлив, что мог оставить ее, скажем, в каком-нибудь месте, куда сам ее привел, и неважно, каковы были причины, заставившие меня это сделать.

Да, безусловно, я здесь бывал. А сколько раз? Не здесь ли я находился неделю тому назад, в ночь, когда произошло убийство?

Каковы были наши отношения? Очень хотелось бы получить ответ прежде всего на эти вопросы до того, как она начнет рассказывать о моих коллегах по агентству.

— Род, налей себе выпить, чтобы не было скучно меня ждать, — подсказал мне голос Венги. — Еще несколько минут, и я готова.

— Спасибо, я подожду.

Я уже раньше заметил бутылку виски, кувшин с водой и кубиками льда и стаканы, которые она предусмотрительно поставила на маленький столик.

Но я решил ничего не трогать. Ведь наверняка мне сегодня вечером предстояло выпить вместе с Венги, и чем позже я начну, тем лучше.

Я сделал попытку прочитать что-нибудь в журнале, но снова раздался голос Венги:

— Я буду готова буквально через секунду, Родди. Тебя не очень затруднит приготовить мне что-нибудь выпить?

Родди! Могло ли мне нравиться, что меня так называют? Сомневаюсь.

— Хорошо, я приготовлю.

Я смешал два стакана виски с водой и льдом. Через минуту Венги вышла ко мне. Я поднялся.

Она выглядела как миллион долларов в красивой упаковке.

— Тебе нравится? — Она несколько раз повернулась на каблучках, из чего я сделал вывод, что она демонстрирует свое новое платье; оно было красиво, но я не очень-то смыслю в женской одежде, чтобы его описать.

— Очень красивое платье!

— Я купила его только сегодня. Во время обеденного перерыва. И кстати, Родди, для тебя.

— Очень красивое! — повторил я.

Про себя я постарался оправдать ее за то, что она купила это платье, «кстати, для меня». Вполне вероятно, что я не помнил ни одного из ее платьев, кроме того, в котором видел ее накануне, когда был в агентстве у Карвера. Для меня любое сошло бы за новое. Женщины тратили бы на свои наряды куда меньше денег, если бы их друзья впадали в амнезию почаще.

Она подошла ко мне очень близко: может быть, ждет, что я ее поцелую? — спросил я сам себя. Мне вдруг захотелось привлечь ее к себе и обнять, но я только протянул ей стакан. Пожалуй, так будет лучше, подумал я. Она села на софу, держа стакан в руке. Сел и я. Она сразу же придвинулась ко мне, да так близко, что касалась меня. Она сидела слева, так что я протянул руку и обнял ее за талию. Иначе было бы очень неудобно, слишком уж близко мы сидели.

Она придвинулась ко мне еще ближе. Судя по всему, нам ничего не надо было начинать сначала.

Мы отпили по глотку виски, и она поставила свой стакан на столик. Я продолжал держать свой в руке, чтобы не гадать вот так, с ходу, следует ли мне освободить правую руку для другого дела, чем просто держать стакан.

— Венги, мы хорошо знали друг друга?

— О-о! Очень хорошо!

— Достаточно хорошо, чтобы я мог спросить тебя: как?

Прошло немало секунд, а она все медлила с ответом; тогда я продолжил:

— Послушай меня внимательно, ты же знаешь, что я ничего не помню, абсолютно ничего из того, что было со мной до полуночи в прошлый понедельник. Однако одно дело — знать это теоретически и совсем другое — понимать, что я при этом испытываю… Поэтому я хотел бы попросить, чтобы ты представляла, в каком положении я сейчас нахожусь и почему мне так необходимо знать о некоторых вещах, о которых я тебя сейчас спросил. Ведь я не помню ничего, что было между нами, будь то что-то очень серьезное или так, легкое недоразумение. Но ты никак не хочешь понять, что такой же полный провал может быть и в любых эмоциях, которые ты, по всей вероятности, вызывала во мне, понимаешь? Как я могу знать, как мне вести себя с тобой, если я не знаю, на какой ноте, если можно так сказать, мы остановились?

— Я понимаю, Род. Я не совсем понимала некоторые вещи. Однако давай не будем думать об этом, беспокоиться. Зачем нам это? Я хочу сказать, если ты ничего не чувствуешь ко мне в эмоциональном плане, то почему бы нам не начать все сначала? Почему бы нам вообще не забыть то, что случилось… что случилось что-то?

Нет, я совсем не так хотел повернуть разговор, но, пожалуй, сегодня, в этот вечер, лучше примириться с тем, что происходит, и, так сказать, покориться судьбе.

— Хорошо, — согласился я. — Вполне возможно, что ты права.

Я убрал руку с ее талии и немного отодвинулся. Отпил немного виски и почувствовал, что она наблюдает за мной.

— Ты на меня не обиделся, Родди? За то, что хочу, чтобы было именно так… ну скажи.

— Конечно, нет, — ответил я, улыбнувшись. — Я даже подумал, не слишком ли смело я вел себя после такого короткого знакомства, тем более для того, кто начал с нуля. Сущая правда, мисс Вейн, ведь я с вами знаком не более получаса: десять минут мы видели друг друга в кабинете мистера Карвера и несколько минут — вот здесь, сейчас.

Она надулась. Сидела обиженная, притихшая, и это было так очевидно, что не могло не вызвать у меня улыбку. Она так смешно выпятила нижнюю губу, что мне стоило больших усилий удержаться от желания укусить за нее. Но тогда я уж точно испортил бы представление… и никак не походил бы на человека, желающего начать все сначала.

— Да, да, конечно, мистер Бриттен, — поддакнула она. — А может быть, мне стоит все же называть вас просто Род? Можно? А я разрешаю вам называть меня Венги и говорить мне «ты».

— Отлично, Венги! С этого момента ты можешь называть меня просто Родом. Но… прошу прощения, Венги, мне почему-то не нравится, когда ты называешь меня Родди. Ты называла меня так раньше? Ты так привыкла?

— Да, так я тебя называла, правда, не часто, а только тогда, когда хотела тебе немножко досадить, так как знала, что не любишь, когда тебя так называют.

— Ты знаешь, Венги, мне кажется, что по своей сути я остался таким же, каким был раньше, что с амнезией, что без нее. Скорее всего, мне нравятся те же вещи, что и раньше, а если уж мне что-то не нравилось, то вряд ли может нравиться сейчас, — я посмотрел на нее и спросил в открытую: — Это хорошо или плохо?

— Не забывай, пожалуйста, о чем мы условились только что. Зачем же снова задавать эти вопросы?

— Ты совершенно права, Венги. Ты, наверное, голодна. Хочешь пойти куда-нибудь поужинать?

— Я поеду туда, куда ты захочешь. Я действительно хочу есть, потому что не обедала сегодня, а в обеденный перерыв бегала покупать это платье.

Мы сделали еще по паре глотков и вышли из дома.

В машине я все же не мог удержаться и слегка приобнял ее за талию. Да, обнимать ее было очень приятно. Было очень приятно находиться рядом с красивой девушкой, которая тебя не боялась и не держала на определенной дистанции и с которой не надо обдумывать каждое слово, прежде чем его произнести, постоянно боясь сказать что-нибудь не то. Так какого же мне рожна еще надо? Я должен, наконец, понять своей дурацкой башкой, что Робин надо забыть. Что было, то было, ведь мы развелись и она не хотела больше иметь со мной дела.

Однако, обнимая Венги, ощущая рукой нежную и теплую кожу ее обнаженной руки, я думал о другой — конечно, о Робин, я вновь видел ее на пляже, в ярко-желтом бикини, лежащей на ярко-красном полотенце.

— О чем ты думаешь, Род?

С моей стороны было бы очень глупо рассказывать ей, о чем я думаю в эту минуту.

— Я думаю о том, что твой рассказ о людях, с кем мне предстоит работать, и о самом офисе займет, пожалуй, часа два как минимум. Не начать ли нам прямо сейчас, а? Итак, пока я успел познакомиться со следующими сотрудниками агентства: девушкой-секретаршей в приемной, если я правильно запомнил, ее зовут Мэй Корбетт, так она сама мне представилась, самим Карвером, Джонси и с тобой. О себе ты можешь пока ничего не рассказывать, ведь мы все начинаем заново… Значит, сначала о других.

Она начала с Карвера и рассказывала о нем всю дорогу, пока мы добирались до центра. Гэри Карвер, как я себе уже это представлял, был весьма уважаемый человек. Очень симпатичный, всегда улыбающийся, но большой любитель выпить. Пил он постоянно, но знал норму и никогда не напивался до бесчувствия. Он был превосходный публицист, всегда в курсе всех новостей, большой знаток всего и вся. Пьяный или трезвый — а трезвым он бывал только в первый час по прибытии на работу, — он прекрасно знал свое дело, и ему было достаточно только взглянуть на текст или оформление материала, чтобы сразу же заметить любые шероховатости, а если он делал замечания, то всегда очень правильные и точные. Он превосходно умел продавать свою продукцию, ладить с многочисленными клиентами, исключение составляли лишь абсолютные трезвенники и те, которым не нравилось, что он постоянно прикладывается к рюмке. Однако Карвер вел себя достаточно умно и не встречался с ними сам, а выделил для связей с такими клиентами другого человека и таким образом все равно поддерживал нужные контакты, не теряя клиентуру.

— А как складываются его отношения с подчиненными?

— Вполне прилично. Человек он щедрый, с ним легко работать и общаться. Он никогда никого не ругает, если для этого, конечно, нет веских оснований; он весьма доступен и позволяет нам говорить все, что мы считаем нужным сказать.

— А как насчет того, чтобы приударить? Бывает?

— Ты имеешь в виду девушек, которые работают в его агентстве? Бывает, конечно, но вполне в разумных пределах. Он несколько раз делал попытки пригласить меня куда-нибудь, но он женат, а я с женатыми мужчинами не встречаюсь. Я постаралась внушить ему эту мысль, не задев его чувств и не обидев, и… мы остались в хороших дружеских отношениях.

Выходит, что она с женатыми мужчинами не встречается. Что-то здесь не сходится. Ведь до прошлого вторника я был еще женат, а мы, судя по всему, встречались по крайней мере один раз — судя по ее поведению дома. Хотя, как знать, ведь я разводился, и, конечно, при таких обстоятельствах она могла рассматривать меня как женатого лишь формально? Да и сам я думал точно так же. Да, я думал именно так!

Я остановил машину у небольшого французского ресторанчика, очень спокойного, без громоподобной музыки. Я открыл его для себя — вернее сказать, вторично открыл — несколько дней назад. Я решил, что с моими коллегами по работе надо «покончить» разом и больше к этому не возвращаться, поэтому, пока мы пили коктейль и ужинали, я продолжал говорить и расспрашивать Венги об агентстве. Когда люди у меня в голове начали двоиться и умножаться, я начал делать в блокноте небольшие пометки. Очень трудно удержать в памяти имена, особенности и мелкие детали описания сразу двадцати с лишним человек, а это было совершенно необходимо, так как, по словам Венги — что совпадало со сказанным мне самим Карвером, — со всеми я поддерживал хорошие отношения, хотя и не имел среди них близкого друга.

После ужина нам подали десерт, потом кофе и бренди… А разговор наш все продолжался и продолжался. И здесь я решил: все, хватит! Пора с этим заканчивать. Для начала я уже достаточно осведомлен о своих сослуживцах у Карвера и о том, чем каждый из них занимается.

Часы показывали только около девяти вечера, и я спросил Венги, как бы ей хотелось провести остаток вечера.

— Поехали ко мне, Род. Мне больше нравится беседовать у себя дома, чем в каком-то другом месте. А как ты думаешь?

— Я нахожу твое предложение превосходным.

По дороге к дому Венги я решился еще раз задать ей вопрос:

— Венги, тот вечер… в понедельник я провел с тобой?

— Род, мы же договорились не вспоминать об этом.

Я немного сбавил скорость и повторил еще раз:

— Венги, что касается наших личных отношений, которые могли быть между нами, то я готов все начать сначала и забыть о том, что произошло между нами, — тем более что я действительно все забыл! — если ты хочешь, чтобы все было именно так. Но что касается того вечера в понедельник — это совсем другое дело. В эту ночь совершилось преступление, и сейчас я делаю все возможное, чтобы восстановить, где я был в тот момент. Если мы были вместе, то скажи мне по крайней мере, в какое время.

— Да, ты был со мной, но совсем немного. Ты приехал за мной около семи вечера, как и сегодня. Мы отправились поужинать, а потом вернулись ко мне домой. Ты ушел от меня около десяти часов.

— Спасибо. Ты не ошиблась во времени? Я хочу сказать, ты уверена, что я вышел от тебя именно в это время?

— Конечно, уверена. Может быть, минутой раньше или позже. Более точно я сказать не могу. А почему это так важно для тебя?

— Потому что я скрупулезно пытаюсь восстановить все, что произошло. И в особенности почему, по какой причине я отправился в дом моей бабушки. Ты случайно не знаешь, а?

— Нет, не знаю. Я не знаю ни куда ты отправился, ни что собирался делать, когда ушел от меня в десять. А теперь ты наконец можешь поменять тему разговора?

Тон, которым это было сказано, подсказал мне, что я должен подчиниться.

Я припарковал «линкольн», и мы поднялись в квартиру. Я приготовил виски, воду, положил лед.

Я поднял свой стакан, коснулся края ее стакана — раздался легкий звон — и произнес короткий тост:

— За нас, Венги. За новое начало!

В этот вечер я был готов забыть обо всем: и о преступлении, и об амнезии, и о Робин. А почему бы, собственно говоря, мне не забыть о Робин? Мы с ней разведены, и она не хочет меня больше видеть. А Венги — именно тот вариант психотерапии, который доктор наверняка прописал бы мне, если бы находился рядом.

Венги была необыкновенно мила и привлекательна, то есть ее хотелось ласкать, ее хотелось целовать, с ней хотелось спать… возможно, это и произойдет…

Да, целовать ее было очень приятно, это уж точно. И я целовал ее, и она меня тоже; она пылко отвечала мне, ошибки тут быть не могло. И это было необыкновенно приятно и восхитительно. Так же приятно и восхитительно было ощущать нежную кожу ее бедер, упругую маленькую грудь… Мои руки все скользили и скользили по этой крепкой груди…

Да, с ней хотелось спать. О, мой бог, как хотелось с ней спать!

Ее губы нежно целовали мое ухо, потом я услышал, как они шепчут:

— Одну секундочку, Род. Мое платье… иначе ему конец.

Она выскользнула из моих объятий и исчезла в спальне. Я налил себе еще виски, разбавил водой и, бросив туда пару кубиков льда, выпил залпом. И я подумал… Черт меня подери, зачем я только подумал!

Она вернулась в каком-то воздушном шелковом облачке, под которым, надо полагать, не было ничего, кроме нее самой. Она снова села ко мне на колени.

Я обнял ее обеими руками, но руки мои уже лежали поверх кружев. Медленно-медленно я начал говорить, сам не узнавая своего голоса:

— Венги, я очень хочу тебя. Я тебя ужасно хочу. Но я должен быть с тобой откровенен, так как не знаю, что это значит для тебя и значит ли это вообще что-то. Черт меня подери, но я все еще влюблен… я хочу сказать, что я снова влюблен в Робин. Нет, моя любовь без взаимности, но это ничего не меняет. Поэтому, Венги, для тебя, если ты считаешь, что это чистая блажь, безделица, ерунда… а так как ты не хочешь рассказать, какими были наши с тобой отношения…

Она высвободилась из моих объятий и замерла, вся вытянувшись.

— Я считаю, Род, что тебе лучше сейчас уйти, — сказала она дрожащим голосом.

— Я очень сожалею, Венги… я страшно сожалею…

— Пожалуйста, убирайся поскорее…

Я не знал, что еще и сказать. В душе я продолжал разговор сам с собой. Ведь я говорил с ней откровенно, честно, правда, выложил не все, что следовало. Еще раз спросил себя: можно ли мужчине быть откровенным и честным с женщинами и при этом оставаться с ними в хороших отношениях? Что же все-таки произошло между мной и Робин? Может быть, я с ней тоже был слишком откровенен?

Нет, мне так не казалось. Было, было еще что-то!

Дверь за моей спиной закрылась. Она закрылась мягко, но очень решительно, значительно решительнее, чем если бы ее закрыли с силой.

Все: кажется, именно это я сказал про себя.

Глава 9

Я сел в машину и вдруг почувствовал себя совершенно опустошенным. Я долго так сидел, не заводя мотора, так как не знал, куда ехать: домой или куда-нибудь еще… А если принять последнее, то куда именно…

Часы показывали пять минут одиннадцатого. Приблизительно то же время, что и тогда, восемь дней назад. В ночь, когда произошло преступление.

Пожалуй, и обстоятельства весьма схожи с тогдашними. Нет, я не оставил ее, это уж точно, это она меня выгнала. Но ведь женщины иногда видят некоторые вещи иначе, чем мужчины? Иногда? Да, они действительно видят некоторые вещи иначе. И точка! В ее понимании я снова, опять ее оставил. И только потому, что честно сказал, что не люблю ее.

Однако, черт возьми! Я должен был это сказать, тем более что я не знал — пока не знал — всего, что между нами было. Если она думала, что влюблена в меня, считала, что ее любовь взаимна, и ждала, что я женюсь на ней, то было бы бесчестно воспользоваться такой ситуацией только потому, что мне вдруг сильно приспичило и я находил ее желанной.

Но вполне могло быть, что мое поведение показалось ей еще более ужасным. Я этого не знал… но в любом случае слишком поздно пытаться что-либо изменить. Мне хотелось вернуться к ней, попросить прощения и соврать что-нибудь благопристойное, но было слишком поздно. К тому же шестое чувство подсказывало мне, что поступи я так, то оказался бы законченным идиотом, ведь если события развивались нормально, своим путем, то она восприняла бы мои атаки как очередное развлечение, может быть, чуть-чуть более того. Но ведь надо же быть таким идиотом, чтобы сказать девушке, что я ее не люблю — разве недостаточно просто не утверждать обратного? — и, что еще хуже, признаться, что люблю другую женщину! Если у нее есть хоть капля гордости, она обязательно должна была выгнать меня из дома. Что она и сделала.

Род Бриттен — Дон Жуан.

А ведь, пожалуй, я — единственный искренний мужчина на всей Земле. И самый законченный кретин.

И вот я сижу один в машине вместо того, чтобы… Но дальше я думать не хотел, где бы я был, что бы я делал, если бы не сидел сейчас в машине…

Наверное, сейчас самое лучшее — напиться или поехать домой и встать под холодный душ. Но если честно, то мне не очень-то хотелось напиваться. За последние восемь дней я только и делал, что следовал этому рецепту, и, надо сказать, это не очень-то помогало, разве что поначалу, да и то на короткое время.

Наверное, такие же чувства я испытывал, когда вышел из дома Венги неделю назад. И именно в этот самый час или, может, чуть раньше. Нет, надо постараться забыть о девушке и попытаться восстановить, что я делал в промежутке времени от момента выхода из ее дома до того, когда меня встретил Уолтер Смит в центре города.

Почти полтора часа — как белое пятно на карте. Расстояние между двумя этими пунктами можно пройти пешком за четверть часа, а на такси проехать за пять минут или того меньше. Таким образом, белым пятном продолжают оставаться час с четвертью. Скорее всего, я их провел в каком-нибудь баре по пути между этими двумя пунктами. Очевидно, хотел напиться. Когда я вышел из дома Венги в десять, я не мог быть таким пьяным, каким явился в дом бабушки в полночь. В этот же раз я выпил стакан в доме Венги перед тем как мы отправились поужинать, потом еще один коктейль в ресторане перед ужином и немного бренди после ужина; потом, когда мы приехали домой, я выпил две порции виски. Таким образом, получается пять порций спиртного, а при этом следует учесть, что между двумя первыми и тремя последними был весьма плотный ужин… поэтому я почти не ощущаю их действия. Мне кажется, мы, скорее всего, придерживались сегодня той же «схемы» — в отношении напитков, — что и тогда, неделю назад, во время нашей встречи. Если, конечно, исключить возможность, что я был уже весьма хорош, когда приехал к ней домой в семь. Тогда пять или шесть стаканов, выпитых уже в ее присутствии, могли, конечно, дать такой «заряд», что он продержался до полуночи.

Почему мне не пришло в голову спросить Венги, когда это было возможно, а не сейчас, когда уже поздно делать это: был ли я трезвым, когда заезжал за ней в прошлый понедельник, и много ли я выпил в ее присутствии, в ресторане или у нее? Если бы я знал это, вполне возможно, мне было бы известно, где я сумел так надраться в течение этого часа с четвертью.

Впрочем, кто знает, может, это даже и к лучшему, и мне таким образом удастся найти бар, расположенный где-то по пути от дома Венги до центра города, где я наверняка провел этот час и пятнадцать минут. Если мне удастся это сделать, то я действительно смогу восстановить свои действия начиная с семи вечера и до полуночи прошлого понедельника.

Пожалуй, сейчас самое время заняться расследованием. Время было то же; очевидно, в барах работают те же люди, что и обычно.

Наконец я тронулся с места и медленно покатил к центру, проехал несколько кварталов на восток до Центральной улицы и здесь повернул на север. Это был единственно разумный путь как для пешехода, так и для таксиста; и я поехал дальше на север, к перекрестку Четвертой и Центральной, где меня тогда повстречал Уолтер. Проехав еще пару улиц, я наконец увидел первый по пути бар и припарковал «линкольн» напротив его дверей.

Я заказал порцию виски с содовой и разговорился с барменом. Да, в прошлый понедельник он работал тоже вечером, в эти же часы, но совсем меня не помнил. Он видит меня впервые. Да, сказал он, у него хорошая память на лица, и, если бы я провел в этом баре час или больше, он бы обязательно запомнил меня, будь то восемь дней назад или даже раньше, но он бы обязательно меня запомнил.

В районе Четвертой и Центральной улиц я побывал еще в семи барах, но нигде никто не припомнил меня. Правда, один из барменов вызывал у меня некоторые сомнения, так как был человеком новым и работал всего два дня.

Таким образом получалось, что в этом районе я пропустил еще семь стаканов, которое следовало присовокупить к тем, что я проглотил раньше. Я даже стал забывать о Венги и чувствовал, что особого желания лезть под холодный душ у меня уже нет.

Вскоре я остановил машину и вошел в ресторан, у которого, по словам Уолтера Смита, он встретил меня в ту ночь. Было ровно одиннадцать. И если ему приходилось частенько здесь проходить, направляясь в полицейский участок на ночное дежурство, то вполне возможно, что он здесь появится сейчас или чуть позже. Кроме того, мне очень хотелось выпить крепкого кофе, чтобы как-то смягчить действие спиртного, выпитого за сегодняшний вечер. А действие это я уже начал ощущать, правда, пока не очень сильно.

Я выпил две чашки кофе, но лейтенант так и не появился. Я подумал, что, скорее всего, он сегодня здесь вообще не появится. Было одиннадцать тридцать, тот самый момент, когда он вышел из ресторана в прошлый понедельник.

Покинув ресторан, я снова сел в машину. Мне вдруг пришло в голову, что неплохо бы было сейчас повидать Робин. Наверняка она еще не спит, а вполне возможно, что еще и не ложилась. Однако я одумался: наверное, я действительно много выпил, если такая мысль могла прийти мне в голову. Увидеть ее в такое позднее время, фактически ночью!

Если мне удалось тогда поймать такси сразу же после разговора с Уолтером, то сколько же времени заняла дорога до дома бабушки Таттл на Чизхольм, 1044? Я взглянул на циферблат и помчался на «линкольне», стараясь придерживаться скорости, которой обычно придерживаются таксисты.

Тринадцать минут. Это еще абсолютно ничего не доказывало, так как я не знал, сколько времени я потратил на поиски такси после встречи с Уолтером. И что, собственно, я хотел этим доказать?

Дом Хендерсона был погружен в темноту точно так же, как и нижний этаж дома бабушки. Но сквозь жалюзи я увидел пробивающийся свет в одном из окон верхнего этажа. Это была комната Арчи. Я открыл входную дверь своим ключом, так как не хотел беспокоить колокольчиком миссис Трент, которая наверняка уже легла спать, зажег свет в вестибюле и поднялся по лестнице вверх. Здесь я услышал постукивание пишущей машинки брата. Дверь в его комнату была открыта, и я увидел его перед машинкой, сидящим спиной к двери. Он услышал мои шаги и обернулся.

— Привет, Арчи! Если я прерываю работу гения…

— Входи. Я писал письма и почти уже закончил. Ты приехал, чтобы сообщить мне о чем-то невероятном?

— Нет, ничего невероятного нет, — ответил я и сел прямо на постель. — Я проезжал мимо, увидел, что у тебя горит свет, и решил остановиться и немного поболтать, если, конечно, ты не слишком занят. Я все пытаюсь стереть белые пятна, оставшиеся от ночи того понедельника. И теперь уже знаю, где я был до десяти часов вечера.

Кажется, это его заинтересовало.

— Ты хочешь сказать, что кое-что помнишь? Что ты начинаешь вспоминать?

— Еще нет. К сожалению, ни малейшего признака. Но я выяснил, с кем я провел время до десяти вечера: это была девушка, с которой у меня состоялось свидание.

— Я с ней знаком?

— Не знаю. Ее зовут Венги Вейн. Ты знаешь такую?

— Да, я был с ней знаком, но давно. Ты встречался с ней до женитьбы на Робин. Очень милая и привлекательная девушка. Итак, значит, она хотела заполучить тебя, считая теперь богачом?

— Богачом? В наше время никто не может считаться богатым, имея всего двадцать тысяч долларов.

— А что же, ты сказал ей, что у тебя всего лишь двадцать тысяч? Ты не забывай о россказнях журналистов, когда они пытались определить состояние бабушки.

Я совсем не думал об этом. С минуту я поразмышлял; нет, мне не верилось, что девушка польстилась на деньги! С одной стороны, восемь дней назад, когда я встречался с ней, бабушка Таттл была еще жива. С другой, если бы Венги преследовала корыстные цели, она не стала бы выгонять меня из дома, как она сделала это несколько часов назад только потому, что я ей сказал нечто не очень приятное. Наоборот, несмотря ни на что, она должна была оставить меня у себя в надежде, что физическая близость привяжет меня к ней (а это, надо признать, вполне могло случиться).

— Нет, Арчи, я не верю.

— Ты что же, считаешь, что все женщины — святые, сделанные из гипса? — проворчал он.

Нет, я думал о Венги совсем иначе, без всякой иронии. Святая или блудница — как знать? Но совершенно исключено, что она сделана из гипса. Мои руки обнимали ее тело, а уж они-то это отлично знали.

Однако Арчи это совершенно не касалось, и к тому же я приехал поговорить с ним совсем о другом.

— Арчи, скажи, зачем бабушке хотелось иметь оружие?

— А зачем вообще люди имеют оружие? Из-за воров, конечно.

— Это понятно, но тогда почему же, когда здесь появился вор, то ему очень пригодилось именно это оружие? И если бы он его не нашел и не держал бы в руках, когда бабушка вошла в холл, может быть, бабушка была бы сейчас жива!

— Само собой, — сказал Арчи, пожимая плечами. — Я ей говорил, что нельзя хранить оружие в ящике письменного стола; пока оно лежит там, им невозможно воспользоваться в случае надобности. Кроме того, пока она находилась в холле-кабинете у своего письменного стола, ни один вор не отважился бы войти к ней. А уж если он решился проникнуть в кабинет, то осмелился бы и вырвать у нее из рук ее собственный пистолет и прицелиться. Так зачем же хранить пистолет в ящике письменного стола? Но женщины, как известно, весьма нелогичны в своих поступках и пристрастиях, и наша бабушка решила, что ей так спокойнее, отвергнув другие варианты. Она уверяла, что чувствует себя в большей безопасности, зная, что пистолет находится рядом.

— Тогда почему она выбрала пистолет с таким чувствительным спусковым крючком, готовым сработать от малейшего прикосновения?

— Сначала она купила револьвер с очень тугим спуском и скоро поняла, что ей не хватает силы, чтобы нажать на крючок: для этого требовалось усилие обеих рук. Ведь она была физически не очень сильна… Поэтому она вскоре поменяла револьвер на автоматический пистолет и попросила оружейника сделать крючок легким, чувствительным, чтобы пистолет стрелял от небольшого нажима. Большой опасности это не представляло, так как там стоял хороший предохранитель. Бабушка хранила пистолет заряженным, в боевой готовности, но обязательно поставленным на предохранитель. При необходимости выстрелить достаточно было отвести в сторону рычажок предохранителя, легонько нажать пальцем — и выстрел готов! — Он улыбнулся и добавил: — Я проверил это самолично вскоре после того, как она его приобрела.

— Уолтер Смит рассказывал мне, как ты случайно пальнул. А зачем ты это сделал?

— Просто из любопытства. Как-то вечером, когда бабушка отдыхала у себя в спальне наверху, мне захотелось посмотреть пистолет. Я знал, что спусковой крючок у него очень чувствительный, но меня подвело совсем не это. Как последний дурак, я попытался вытащить обойму, хотел разрядить пистолет, совсем не думая о том, что один из патронов может находиться в патроннике… и ба-бах!

— Это тебе был урок, чтобы не лазил, куда не следует… Но давай вернемся к чувствительному спусковому механизму… Не мог ли он послужить причиной случайной смерти? По неосторожности? Ведь нельзя же представить, что убийца специально прицелился, как только бабушка вошла! Скорее всего, что-то заставило его выстрелить?

— Но как же тогда объяснить тот факт, что он выстрелил два раза? Я лично думаю, что именно из-за чувствительности спускового крючка первый выстрел произошел самопроизвольно. Этот тип держал палец на курке и, когда стал поднимать руку с пистолетом, чтобы прицелиться, задел его, и… прогремел выстрел. Ведь первый выстрел явно был не прицельный, он отклонился от цели почти на два метра, а расстояние между преступником и жертвой было всего три с половиной метра. А вот второй выстрел попал точно. Прямо в лоб. Поэтому неважно, легкий был спусковой крючок или нет, но случайно можно выстрелить только один раз, а ни в коем случае не два раза подряд.

Арчи закрыл машинку и поднялся со стула.

— Пойду на кухню… Хочу приготовить себе сандвич. А ты? Может, составишь компанию?

— Нет, спасибо, есть я не хочу. Но я пойду вместе с тобой. Мне хочется еще раз взглянуть на бабушкин кабинет.

— О чем речь? Ну, пойдем. А могу я поинтересоваться, зачем тебе это?

Он взглянул на меня и покачал головой, но больше ничего не сказал. Мы спустились по лестнице и свернули в маленький коридор, ведущий в холл, тот самый, что служил бабушке Таттл рабочим кабинетом. Арчи прошел дальше, на кухню.

Я вошел в холл и зажег свет. И невольно попятился, когда понял, что стою на том самом месте, где лежало тело бабушки.

«Пожалуй, мне под силу и самому восстановить то, что здесь произошло, — подумал я. — Мне кажется, все происходило следующим образом: я вошел в дом через парадную дверь — сейчас можно отбросить вопрос, зачем и почему я сюда приехал, — и сразу по маленькому коридору пошел не в сторону холла, а в противоположную, дошел до поворота, повернул голову и посмотрел в сторону кабинета. Не знаю, ехал ли я сюда, чтобы о чем-то поговорить с бабушкой или с какой-то другой целью… Если все происходило именно так, как я пытаюсь сейчас это представить, то есть если восстановить картину той ночи, то… я увидел, что дверь в холл открыта, а бабушка лежит на полу недалеко от двери. Я бегом кинулся к ней, наклонился… скорее всего, я подумал, что у нее что-то с сердцем, возможно, сердечный приступ, но потом увидел во лбу отверстие от пули и понял, что произошло убийство».

Если все было так — а все должно было быть именно так, — то наверняка именно этот шок вызвал у меня амнезию, хотя, по-видимому, мой мозг еще с минуту продолжал работать нормально. Ведь я направился к телефону — а для этого мне надо было перешагнуть через лежащее на полу тело, — поднял телефонную трубку и попросил соединить меня с полицейским участком. Скорее всего, я произнес в трубку: «Я хочу заявить об убийстве». На это мне должны были ответить: «Назовите ваше имя, пожалуйста» — или: «Кто говорит?»

И вот тогда, именно в этот момент, мой мозг отключился. Как я ни старался, я не мог вспомнить свое имя и начисто забыл, куда я звонил и зачем.

Начиная с этого момента мне уже не надо было ничего восстанавливать, все остальное я уже помнил… Это жуткое ожидание до приезда полиции, жуткое ожидание в каком-то неизвестном мне помещении, где на полу лежала неизвестная мне убитая женщина. Я не знал ничего: ни своего имени, ни того, что произошло. Я не знал, кто ее убил: я или кто-то другой. В эту ночь мне было очень плохо, хуже не бывает, но самыми ужасными для меня были те первые десять минут, которые я провел в одиночестве, пока не приехала полиция.

Я был страшно напуган, растерян и совсем ничего не помнил. Когда приехали первые полицейские, я ничего не мог им сказать; это они подсказали мне мысль поискать в карманах бумажник, в котором могли оказаться документы, подтверждающие мою личность. Вскоре приехал Уолтер Смит и сообщил, кто я. Осматривая дом, разбудили миссис Трент, которая спала в своей комнате. Это она попросила вызвать доктора Эгглстоуна — нашего семейного врача. За ним сразу же послали. Хендерсон, как я узнал позднее, в это время тоже находился в доме вместе с одним из полицейских и ждал, что, возможно, понадобится его помощь в составлении заявления о презумпции невиновности. Но его помощь не понадобилась.

Да, те первые десять минут были как страшный сон…

Я подошел к письменному столу и стал смотреть на телефон, на телефонную трубку, которую я держал в руке тогда… это было… первое, что я запомнил. Мне вспомнились слова, сказанные мною Арчи, когда я объяснял мое нежелание уезжать сейчас из города: «Потерянное лучше искать там, где потерял». Совершенно очевидно, что я имел в виду собственную память.

Но память оставила меня именно в тот момент, когда я держал в руке эту телефонную трубку.

Подчиняясь какому-то необъяснимому порыву, я снял с рычага трубку и приложил ее к уху. Через несколько мгновений я услышал голос телефонистки: «Назовите номер, пожалуйста». Я ответил: «Извините». И положил трубку на рычаг.

Позади я услышал голос Арчи, в котором явно чувствовалось любопытство:

— Что ты задумал?

Я обернулся и увидел его в дверном проеме с сандвичем в руке. Коридор между кухней и холлом устилал ковер, и я не услышал его шагов.

— Да вот, хотел позвонить, но вовремя вспомнил, что для звонка уже слишком поздно. А куда угодила первая пуля, Арчи?

Он сделал от двери шаг влево и показал пальцем, куда именно она попала. Я увидел в стене дырку — оттуда извлекли пулю. Она находилась приблизительно в метре с четвертью от дверного проема и сантиметрах в девяноста от пола. Возможно, в своих прикидках я чуть ошибся.

— А почему все уверены, что оба выстрела прозвучали почти одновременно?

Арчи посмотрел на меня с возрастающим любопытством, и мне пришлось разъяснить суть вопроса:

— У меня вызывает сомнение утверждение Хендерсона, что он услыхал только один выстрел ровно в одиннадцать тридцать.

— Не очень надо доверять тому, что он говорит, Род. К тому же надо помнить, что он находился довольно далеко, в своей комнате, а ее окна выходят на другую сторону дома. Вполне возможно, что один из двух выстрелов совпал с каким-то другим звуком на улице или внутри дома. Поэтому он услыхал только один.

Арчи пересек холл, подошел к письменному столу, сел на его край и стал уплетать свой сандвич.

— А с чего ты взял, что эти два выстрела прозвучали в разное время? Ты думаешь, здесь в ту ночь побывали два преступника? Или что?

— А кто меня может убедить в том, что был только один?

Он бросил на меня взгляд, в котором сквозило раздражение, но я спокойно продолжал:

— Хорошо, пусть я сумасшедший. Но постарайся быть терпимым, Арчи. Скажи, существует ли хоть одно доказательство, что оба выстрела прозвучали одновременно, независимо от того, что вроде бы все сходится наилучшим образом?

Он что-то пробурчал в ответ с полным ртом. Я не понял. Когда он дожевал кусок, то ответил уже вполне вразумительно:

— Каких доказательств ты еще хочешь, если никто не слышал двух выстрелов? Но зато есть доказательство, что оба выстрела прозвучали именно в ту ночь — это гильзы от пуль.

— Что ты хочешь этим сказать?

На этот раз я вызвал сочувственный взгляд в мою сторону.

— Не сомневаюсь, что ты хоть слегка разбираешься в оружии! После каждого выстрела автоматический пистолет выбрасывает пустую гильзу; гильзы не остаются внутри пистолета, как, например, в револьверах. Поэтому, когда осматривали помещение, полиция нашла две гильзы от двух выстрелов.

— А где? Я не видел.

— Где-то на полу. Я не спрашивал, где точно они лежали. Их можно было обнаружить, только если бы они лежали на видном месте, например в центре зала, если, конечно, не искать специально. Любопытно, что когда полиция производила осмотр холла, они валялись на полу. А вечером миссис Трент, которая обычно по вечерам подметает пол, ничего не видела. Теперь послушай меня, Род, и постарайся быть благоразумным. Ты сказал, что тот факт, что оба выстрела прозвучали в одно время, лучше согласуется с наиболее приемлемой картиной преступления. А ты можешь представить мне какую-нибудь приемлемую реконструкцию событий, которая бы согласовывалась с тем, что выстрелы прозвучали в разное время?

Мне пришлось признать, что это невозможно.

Но тут я вспомнил о другом деле, которое мне хотелось проверить самому, и теперь, как мне показалось, такой момент представился.

— Я на минутку выйду на улицу, Арчи. Хочу увидеть, как выглядит холл-кабинет с улицы, через окно, ночью и при зажженном свете.

Арчи опять что-то промычал, дожевывая свой сандвич.

Я прошел через кухню к задней двери, открыл ее и вышел на улицу. Здесь я остановился и подождал немного, пока глаза привыкнут к темноте, хотя ночь была лунная, и вскоре я все мог довольно четко видеть. Я помнил, что восемь дней назад ночь была приблизительно такая же, как сегодня.

Обогнув угол дома, я пошел по мощеной подъездной дорожке. Второе окно со стороны улицы и главного — парадного — входа было освещено. Я рассмотрел кустарник, в зарослях которого Уолтер обнаружил вдавленный след от подошвы, словно там кто-то сидел в засаде, прятался, ожидая, когда бабушка Таттл выйдет из холла.

Земля была сухой и очень твердой, как и восемь дней назад. Я подошел к кустарникам поближе и внимательно осмотрел их. В самом центре разросшегося куста виднелась небольшая проплешина, где человек мог запросто спрятаться, присев на корточки, и наблюдать за холлом через окно. А с наступлением темноты вообще было невозможно разглядеть, даже при ярком лунном свете — ни со стороны улицы, ни со стороны мощеной дорожки, ни из окон любого из соседних домов — прячущегося там человека.

Стоя у кустов, через окно я увидел Арчи только до пояса, он сидел на краешке письменного стола и вытирал руки салфеткой, покончив наконец со своим сандвичем. Если бы кто-то сидел за письменным столом, то через окно можно было видеть только голову сидящего.

За фигурой Арчи можно было разглядеть единственную дверь, которая имелась в холле. Да, похоже, что это место являлось отличным наблюдательным пунктом. Я вышел из-за кустов и подошел к окну. Галька, усыпавшая дорожку, зашуршала под моими ногами, и я увидел, как мой брат взглянул в сторону окна.

— Это ты, Род? — спросил он.

— Я. Через пару минут я вернусь в дом.

Окно находилось на высоте приблизительно метра и двадцати сантиметров. Не представляло никакого труда залезть в него, конечно, при условии, что на окне нет решетки. Что и было сделано: ее срезали и отогнули внутрь. А удалена она была с большим знанием дела — срез сделан очень острым инструментом с внешней стороны дома, с улицы, в трех местах, там, где решетка крепилась к раме.

Уолтер Смит был прав, рассказывая, что оттуда можно увидеть зеркало на стене неподалеку от двери, то самое, что было повешено там специально, чтобы прикрыть дырку от случайной пули Арчи, выпущенной десять лет назад. Несколько отклонившись, можно было видеть и сейф в углу, прекрасно отражавшийся в зеркале. Сейчас он был закрыт, но в ночь убийства он оставался открытым, пока бабушка ходила на кухню за своим традиционным стаканом молока. Если убийца хорошо изучил привычки бабушки Таттл, то он мог убедиться в том, что сейф открыт, потом срезать решетку и очутиться в холле.

Похоже, что Уолтер мне рассказывал правду. Я не сомневался в нем, но мне очень хотелось убедиться во всем самому.

Да, теперь я действительно в этом убедился..

Я снова направился к двери, ведущей в дом через кухню, и, огибая угол дома, остановился: мои глаза увидели гараж… На какую-то долю секунды, не более, у меня в голове промелькнула мысль, легкое воспоминание… что-то связанное с гаражом.

Или это было только чистое воображение? Мне все показалось? Я на минуту замер, прислушался… и тень воспоминания рассеялась. Тем не менее, хотя мои ощущения были слишком неясны и туманны, но ведь это впервые. Вернутся ли они еще раз, но с большей ясностью? У меня сложилось впечатление, что если бы вдруг возникла самая крошечная щелочка, пусть самая ничтожная, в стене пустоты, скрывающей мою память, то щель можно было бы расширить и стена рухнула бы… Тогда бы я вспомнил все, все.

Но хотел ли я вспомнить? Мое сознание желало этого… Но вполне вероятно, что мой разум или по крайней мере мое подсознание располагали вескими причинами, чтобы превратить память в пустоту, в вакуум, в сплошное белое пятно. Какими бы еще причинами можно было объяснить мой инстинктивный отказ от лечения у психиатра? Даже если бы я очень захотел, я ни за что не смог бы заставить себя пойти на консультацию к такому специалисту.

В эту теплую ночь, стоя у дверей дома, ведущих в холл через кухню, я вдруг почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки от противоречивости подобной мысли…

«Чего же я боюсь?»

Я вошел в дом, пересек в темноте кухню и очутился в освещенном коридоре. В этот момент Арчи выходил из холла-кабинета бабушки Таттл, и я увидел, как он протянул руку, чтобы выключить свет.

Глава 10

— Арчи, ты очень хочешь спать? Может, уделишь мне еще немного времени?

— Нет, я не хочу спать, Род. Если бы я лег сейчас, то наверняка с часок почитал бы перед сном… — ответил Арчи, хмуря лоб. — Но я хочу тебе сказать, если ты снова начнешь пережевывать всяческие подробности убийства бабушки, я не могу сказать, что с восторгом встречу твое предложение.

— Нет, Арчи, мы поговорим только обо мне. Однако, как ты понимаешь, в разговоре нам несомненно придется коснуться и этой темы, так как меня тяготит навязчивая идея, связанная с этим преступлением, и я хочу наконец-то разобраться. Существует нечто такое, о чем мое подсознание помнит, но не позволяет разуму узнать это — и именно это никак не дает мне согласиться с версией о случайном нападении, о незапланированном убийстве. Пусть даже вопреки, это я признаю, всем доказательствам и всякой логике.

— Ну, ладно, — проворчал Арчи. — Пошли в холл, там разговаривать удобнее.

Я пошел за ним, и мы удобно расположились в холле.

— Послушай, Род, есть одна вещь, о которой я хотел бы — поговорить с тобой, и, пожалуйста, не перебивай меня, дай мне сказать, а то я опять забуду. Почему бы тебе не перебраться сюда и не пожить здесь, пока дом не продадут?

— Не знаю. Правда, Арчи, не знаю, что тебе сказать… Если честно, то большого желания у меня нет. Не знаю, удовлетворит ли тебя такой ответ. Но мне все-таки лучше жить одному. А почему ты хочешь, чтобы я сюда перебрался?

— Потому что мы оба смогли бы прилично сэкономить. Все траты по дому и жалованье миссис Трент мы разделим на двоих. Тебе не надо платить за аренду, так что тебе это все равно обойдется дешевле, чем гостиница. И вообще, только такой идиот, как я, живя один в таком огромном доме, позволяет себе держать экономку на полный рабочий день.

— А почему бы тебе не сдать дом, а самому не снять жилье где-нибудь? Ведь тебе все равно придется так поступить, когда дом будет продан.

— Да, верно… но если вычесть жалованье миссис Трент, никакой экономии не получится. Здесь по крайней мере мне не надо платить за аренду, как, впрочем, и тебе, если бы ты захотел здесь жить. К тому же я уже обсуждал этот вопрос с мистером Хеннигом, и он сказал, что сейчас весьма затруднительно сдать такой большой дом без арендного договора, а это в дальнейшем может сильно осложнить продажу. Можно было бы, конечно, немного выгадать, уволив миссис Трент и закрыв часть дома. Для себя оставить, скажем, треть: холл, пару комнат и кухню. Обедать и ужинать я смогу в городе. Но тогда и дом, и участок вокруг него не будут регулярно убираться, как это делается сейчас при миссис Трент. Мне одному, конечно, не справиться. А если и дом, и участок окажутся в запустении, то это опять же затруднит продажу. Я обдумал этот вопрос и считаю, что твой переезд сюда — наилучшее разрешение всех вопросов. В твоем распоряжении будет комната, и тебе не надо будет за нее ничего платить. Разумеется, тебе придется оплачивать половину расходов по содержанию дома, но это все равно будет меньше, чем ты платишь сейчас… да еще твои завтраки, обеды и ужины вне дома… а ты бы мог столоваться здесь.

Да, пожалуй, я бы сэкономил какие-то деньги, что верно, то верно, но мне этого делать не хотелось. Я не хотел жить в этом домище! А уж если говорить начистоту, то ведь и Арчи не очень-то хотел, чтобы я жил вместе с ним, если бы речь не шла об определенной денежной выгоде.

— Нет, Арчи. Выгоднее мне или нет, а переезжать сюда я не буду. Но у меня есть для тебя одно контрпредложение, которое, я думаю, облегчит тебе затраты по дому. Ты был совершенно прав в том, что присутствие миссис Трент не дает дому захиреть, а поддерживая постоянный порядок, его можно продать быстрее и на лучших условиях. Мы оба заинтересованы в этом, так почему бы нам не платить миссис Трент из наследства, пока, конечно, дом не будет продан? Я думаю, что тебе удастся убедить Хеннига, если ты скажешь, что и я с этим согласен. Таким образом, хотя и косвенно, но я буду оплачивать половину ее жалованья.

Лоб Арчи разгладился, все морщинки сразу исчезли.

— Ты серьезно, Род? Вот здорово! Завтра же позвоню Хеннигу. — Вдруг он снова о чем-то задумался и потом добавил: — А так как ее жилье и стол тоже составляют часть ее заработка, это будет означать, что за счет наследства будет оплачиваться половина счетов и расходов на продукты, ведь она ест столько же, сколько и я.

— Не преувеличивай, Арчи, ни к чему это… — посоветовал я ему со смехом. — Иначе тебе придется вместо нее подыскать кого-нибудь, кто ест поменьше, а неизвестно еще, кто попадется, и может кончиться тем, что он просто будет отговаривать всех покупателей от покупки дома, чтобы не лишиться хорошей кормушки.

Он вроде бы обиделся, но потом твердо произнес:

— Я никогда бы на это не пошел, Род! — Тем не менее на его лице появилось выражение, которое подсказало мне, что мое предположение его очень заинтересовало. — Хочешь свежего пива? Пока мы здесь сидим и беседуем… — сказал он, демонстрируя свою щедрость. — В холодильнике найдется пара бутылок.

Несколько порций виски с водой начали уже испаряться, и я подумал, что совсем неплохо было бы выпить еще немного.

— Принимаю предложение. Хочешь, я схожу за ними, а? Но сначала пойду вымою руки, они у меня жутко грязные, я ведь там шарил по земле среди кустов…

— Пока ты будешь мыть руки, я открою бутылки, — нашелся он быстро и вышел сразу вслед за мной.

На кухне мне удалось заметить поверх его плеч, что в холодильнике по меньшей мере с полдюжины бутылок. А ведь он сказал, что только пара… И все для того, чтобы не предлагать мне еще одну! Нет, все-таки правду говорят про Арчи, что у него и снега зимой не выпросишь.

Мы вернулись в холл-кабинет и разлили по стаканам пиво.

— Арчи, ты не считаешь меня психопатом? Нет, подожди, я не так задал вопрос. Мне безразлично, что ты думаешь об этом сейчас. Я хочу знать, каким я был раньше. Был я похож на психопата?

— Нет, Род, ни в коем случае. Правда, у тебя мелькали весьма экстравагантные идеи, но…

— Какие, например?

— Ну, например, ты начисто отвергал охоту и рыбалку. Тебе это категорически не нравилось. А эти твои идиотские взгляды на политику! Ты был таким… рохлей! Ты почему-то считал в порядке вещей, что люди используют тебя на всю катушку, и терпел такое положение, лишь бы их не обижать и не высказывать им все прямо в глаза.

О моем отношении к политике Арчи выдал что-то новое. Я не представлял, что вообще имею какие-то политические взгляды. Но эта область так необъятна, так туманна и включает в себя такой разброд мнений, что вполне возможно, я и высказывал когда-то идиотские суждения, но они совсем не стоили того, чтобы ими сейчас заниматься. Что же касается других вещей, упомянутых Арчи, то они занимали меня еще меньше. Если считать признаком психопатии тот факт, что ты не хочешь никому причинять страданий, то пусть я навсегда останусь таким психопатом.

— Пожалуй, еще одно… — Арчи запнулся.

— И что же? Давай, выкладывай…

— Время от времени ты высказывал беспокойство, своего рода боязнь, что можешь сойти с ума…

Я резко выпрямился и внимательно взглянул на Арчи:

— Это правда? Но почему, черт возьми, если мое поведение не говорило об этом?

— Потому… А, черт! Наверное, тебе еще никто не говорил об этом, иначе ты бы не задавал таких вопросов… Твоя мать, вторая жена нашего отца, умерла в психиатрической лечебнице. Я не думаю, что ты ее помнишь… что ты ее помнил… Когда ее поместили в клинику, тебе было чуть больше года; она умерла спустя несколько месяцев.

— А тебе в это время было что-нибудь лет шесть? Арчи утвердительно кивнул.

— Надо сказать, отцу не повезло с женами. Я ведь тоже совсем не помню своей матери. Она умерла, когда мне было всего шесть месяцев. Они с отцом прожили четыре года. А я родился на третий год их супружества. Спустя два года после того, как отец овдовел, он женился во второй раз — на твоей матери. Мне тогда было два с половиной. Твоя мать была моей мачехой с этого возраста и до шести лет, и ее я немного помню. Бабушка Таттл — мать твоей матери — приехала к нам вскоре после того, как ты родился. Я думаю, что она переехала потому, что у твоей матери начали проявляться признаки психического расстройства. Вполне понятно, что я не помню в точности всех подробностей, да и был я слишком мал, чтобы понимать их. Когда она умерла, отец, как мне кажется, уже больше никогда не думал о новой женитьбе. Бабушка Таттл осталась с нами, взяла на себя дом и наше воспитание.

— Тебе известны еще какие-нибудь подробности о помешательстве моей матери?

— Ну… как я предполагаю, у нее случалось что-то вроде кататонических припадков. Я помню — мне уже лет шесть тогда было, — я о чем-то спрашивал ее, а она сидела, уставившись в одну точку, витала где-то в пространстве и вряд ли вообще слышала меня. Еще я помню, как ее увозили в больницу, а потом, позже, я узнал из разговоров взрослых, что она дважды пыталась наложить на себя руки. Я не знаю, как это случилось в первый раз, а вот во второй… ножницами… и вот тогда ее отвезли в психиатрическую лечебницу. Думаю, в какую-то частную клинику. Я не знаю, от чего она умерла, не знаю истинной причины ее смерти. Знаю только, что это случилось через полгода после ее отправки в лечебницу. Больше я ничего не помню.

На какое-то время я задумался, а потом спросил его:

— Арчи, а я знал обо всем этом, когда женился?

— Может быть, тебе это покажется странным, но сдается мне, что не знал. Мы об этом никогда с тобой не говорили, но я почему-то долго был уверен — даже и не знаю почему, — что ты знал. А год или два назад, не помню точно, мы с тобой как-то разговорились, и речь зашла о твоей матери. Я понял, что ты не знаешь, как и отчего она умерла, и я рассказал тебе то, что знал сам.

— Ты не в курсе, Робин хотела иметь детей? Я тебе никогда не говорил?

— Не знаю… ты об этом ни разу не заговаривал…

Наконец-то, как мне показалось, я все понял. Впервые я осознал, что стало вырисовываться нечто очень серьезное, что вклинилось между мною и Робин. Таким образом, обретали смысл и причина нашего развода, и мотив, по которому Робин отказывалась что-либо сказать мне по этому поводу. Когда она узнала, что существует такая вероятность с моей стороны — ведь предрасположенность к безумию передается по наследству, — то поняла, что детей от меня иметь нельзя-, хочет того природа или нет. А для Робин вопрос о детях был, видимо, очень важен.

Мне вдруг страшно захотелось уехать, мне необходимо было остаться одному, чтобы хорошенько поразмыслить.

Я быстро допил пиво и поднялся.

— Спасибо, Арчи, большое спасибо. То, что ты мне рассказал, по крайней мере проливает свет на кое-какие вещи. Ну, бывай, больше этой ночью я тебя не побеспокою.

Он встал и проводил меня до дверей.

— Да не волнуйся ты так. Я думаю, ты слишком близко все принимаешь к сердцу; впрочем; так было и когда я рассказывал тебе в первый раз. Если ты почитаешь что-нибудь по современной психиатрии, то убедишься, что все меньше и меньше врачей верят, что безумие наследуется. Исключения, конечно, имеются, когда речь идет об умственной неполноценности, как, например, в семье Джаксов. У тебя совсем не тот случай.

— Верят все меньше, говоришь, но ведь стопроцентной уверенности нет!

— Уверенность всегда отступает, когда речь заходит о человеческом разуме… Кстати, я хотел спросить, как себя ведет после ремонта твой «линкольн»? Ведь ты просто с ума сходил по нему. А сейчас? Ну ладно, поговорим лучше в другой раз…

— У меня нет причин жаловаться на машину, — вопрос Арчи напомнил мне момент, когда я остановился посмотреть на гараж и почти вспомнил что-то в то мгновение. — Арчи, ты ездил в Чикаго на машине?

— Нет, на поезде. Так гораздо дешевле. Я все хорошенько взвесил. А почему ты меня спрашиваешь?

— Просто так. Из чистого любопытства.

— Но если ты снова хочешь вернуться к случившемуся и у тебя появились сомнения относительно моего алиби, я тебя заверяю, что мое алиби — железно. Из полиции мне звонили в час ночи — ведь миссис Трент знала, где я предполагал остановиться, — и я был тогда у себя в номере. Отсюда до Чикаго три часа чистого лета, не считая времени на езду до аэропорта, а потом от него. Вот и выходит четыре часа отсюда до Чикаго. Кроме того, я почти до полуночи сидел вместе с издателем одной чикагской фирмы, которая занимается публикацией одноактных пьес. И смысл моей поездки заключался в том, чтобы увидеться с этим издателем, хотя у меня в Чикаго были еще и другие дела.

— Я вовсе и не думал об этом. Для меня слово Уолтера значит очень много, а он сказал, что ты чист.

— Тогда почему ты не хочешь принять его слово о тебе самом? Почему ты так противишься поверить, что это было простое, чисто уголовное преступление, какие совершаются постоянно?

— Думаю, мне придется принять это.

— Ты не думай, Род, а принимай, и все тут! Это убийство стало превращаться у тебя в какую-то манию, навязчивую идею, причем без всяких оснований. Сбрось этот груз, соберись с духом!

— Считаю этот твой совет стоящим, Арчи. До свидания.

Я сел в «линкольн» и поехал. Поехал очень медленно. Я не торопился и не хотел попасть домой. Был час ночи, и бары еще продолжали работать. Обычно они открыты до двух. Мне вдруг захотелось выпить. Наверное, все, что я выпил раньше, улетучилось, можно было и пропустить стаканчик… Однако это никак не решало дела.

Скорее всего, вообще не существовало никакого решения — может быть, поможет только время. Очевидно, должно пройти много времени, прежде чем я перестану любить Робин.

Вполне возможно, со временем я сумею полюбить другую женщину и снова женюсь, если, конечно, мне встретится такая женщина, которая тоже будет любить меня, и при этом не захочет иметь детей. Может быть, Венги? Пожалуй, она из тех, кто не очень-то обременяет себя земными заботами. А пока ничего, только пустота.

Вернувшись домой, я нырнул в постель, горько сознавая свое одиночество. Слышалось тиканье часов. Ветер шевелил занавески на окне. Изредка где-то далеко проезжала по улице машина, еще дальше вдруг слышался вой полицейской сирены. «Проехала патрульная машина», — подумал я. Полежал еще немного и понял, что мне не заснуть. Поднялся и зажег свет — решил немного почитать. На следующий день у меня никаких срочных дел не было, и необходимости принуждать себя засыпать во что бы то ни стало тоже не было. Утром я мог поспать подольше.

Никаких книг в комнате не нашлось. Я подумал, что нужно будет завтра позвонить на склад в отдел хранения, чтобы мне прислали мои полки и книги, которые находились там с тех пор, как Робин их туда отправила после нашего разъезда. Лежащие стопкой на маленьком столике рядом с креслом журналы были читаны и перечитаны. Тогда я вспомнил, что у меня в чемодане, лежащем в шкафу, есть еще несколько старых журналов. Чемодан этот я обнаружил пару дней назад, когда решил ознакомиться с вещами, находившимися в комнате.

Я открыл шкаф, вытащил чемодан, стоявший в самом низу, поближе к свету, и открыл его. Да, действительно, сверху в нем лежали разделенные на две стопки десять — двенадцать журналов. В основном это были журналы для женщин типа «Good House-keeping», «Mademoiselle», «McCall’s» — что говорило о том, что я их купил, наверное, для изучения рекламы, а может быть, там были объявления, сочиненные мной, и я, возможно, хотел их вырезать. Главное, было что почитать, полистать на сон грядущий.

Я положил одну стопку журналов на другую и поднял все сразу, чтобы положить на столик. Но так как я стоял у раскрытого чемодана на коленях, то сначала я аккуратно поставил всю стопку на пол и собирался уже встать с колен, как вдруг увидел — просто не поверил своим глазам — то, что лежало под одной из стопок журналов, прямо на дне чемодана.

Это был автоматический пистолет.

Я до него не дотронулся.

Прошло немало времени, прежде чем я выпрямился, встал с колен и снял телефонную трубку. Я попросил соединить меня с отделом по расследованию убийств и позвал к телефону Уолтера Смита. Мне сказали, что он куда-то вышел, но скоро должен вернуться. Я попросил передать ему, чтобы он мне позвонил, когда вернется. Я не хотел иметь дело ни с кем другим, ведь Уолтер знал все досконально, а другому пришлось бы объяснять все сначала и долго.

Усевшись в кресло, я стал ждать телефонного звонка. Я даже не пытался что-либо читать. Я знал, что сейчас это бесполезно, я просто не понял бы ни единой фразы из прочитанного.

Мне показалось, прошел целый год, прежде чем зазвонил телефон. Это был Уолтер.

— Вам очень сложно сейчас приехать ко мне?

Я услышал вздох.

— А вы не можете подождать, Род? У нас сегодня куча дел, а вас, скорее всего, беспокоит что-нибудь не заслуживающее внимания.

— Это очень важно, Уолтер. Я обнаружил кое-что новенькое. Если вы хотите, то я сам сейчас приеду.

— Ну хорошо, если это действительно так важно, я заскочу к вам на минутку. Но мне прежде надо закончить рапорт, который я пишу. Примерно через полчаса я буду у вас.

— Спасибо, Уолтер.

Я снова сел, готовый ждать еще несколько лет, но потом решил, что, пожалуй, мне надо одеться. Наверняка мне придется поехать вместе с Уолтером в его отдел. Там он, конечно, поручит эксперту по баллистике исследовать это оружие, чтобы определить, принадлежало ли оно бабушке Таттл и из него ли я ее убил. В любом случае я захочу поехать с ним в участок, чтобы знать, что скажет по этому поводу эксперт.

Пока я одевался, время шло как-то быстрее.

Потом я решил, что мне не помешает и побриться.

Затем я зажег в комнате верхний свет и снова стал рассматривать пистолет. Я наклонился над ним, но ни разу не дотронулся до него. Я мало смыслил в пистолетах, но понял, что этот — автоматический, и мне показалось, что он тридцать второго калибра. По крайней мере, для сорок пятого он был маловат. На корпусе можно было прочитать марку «кольт», но это мне ничего не говорило, ведь я не знал марку бабушкиного пистолета.

Я снова сел и стал ждать Уолтера.

Если пистолет, который я нашел в своем чемодане, принадлежал бабушке, это еще не доказывало, что ее убил я. Но это доказывало — и уже окончательно и без всякого сомнения, — что она погибла не от руки случайного жулика во время обычного воровского налета. Если орудие преступления находилось в моем доме, это могло означать только одно: или убийцей являюсь я, или истинный убийца подложил его туда, чтобы заставить и меня самого, и полицию поверить, что убил бабушку я. Ни один вор не станет так рисковать: приносить в дом пистолет, да еще и прятать его в таком месте.

Однако если убил я, то наличие орудия убийства зачеркивает заключение медицинского эксперта о том, когда оно совершено. Если я убийца, тогда врач ошибся почти на целый час в одну или в другую сторону, так как он утверждал, что смерть наступила в одиннадцать тридцать, а лейтенант Уолтер Смит видел меня именно в этот момент в центре города. Если все-таки бабушку убил я, когда вернулся в полночь к ней в дом, то у меня не оставалось времени вернуться домой, спрятать пистолет и снова поехать на место преступления, а уже оттуда позвонить в полицейский участок несколькими минутами позже полуночи.

Вполне могло быть, что я убил ее до одиннадцати часов, потом поехал к себе домой, спрятал пистолет и успел доехать до центра города в то время, когда меня увидел там Уолтер.

Но мог ли я сделать это? Будь я даже в абсолютно невменяемом состоянии, мои мысли и действия должны же были подчиняться определенной жизненной логике. Какой бредовый план заставил меня поехать в дом бабушки, убить ее, вернуться домой и спрятать пистолет, затем поехать в центр, где меня повстречал Смит, и вновь вернуться на место преступления, позвонить оттуда в полицейский участок и сообщить о случившемся?

Вдруг, впервые за эти страшные восемь дней, я понял, как нелепо с моей стороны допускать саму мысль о том, что я мог сделаться убийцей. Совершенно ясно, что я никогда не мог всерьез верить в это; получалось так, что я до этого момента никак не мог исключить подобную возможность, даже тогда, когда другие люди были совершенно убеждены, что я никак не мог так поступить.

Странно, но от этого я не чувствовал себя лучше, счастливее, никак нет.

Я взглянул на часы, возможно, уже сотый раз за совсем короткое время. Было три часа двадцать пять минут. Прошло чуть больше часа с тех пор, как я позвонил Уолтеру, и полчаса, как он позвонил мне.

Как раз в этот момент я услышал в коридоре шаги и пошел открывать дверь.

Глава 11

Он вошел в комнату совершенно спокойно, бросив: «Привет, Род! Что вас так взбудоражило?» Я не успел ответить на приветствие, как он, проследив за моим взглядом, подошел к открытому чемодану, увидел пистолет и лежащую рядом стопку журналов.

— О господи! — воскликнул он. — Вы нашли пистолет и решили, что это и есть орудие преступления? Если бы вы мне сказали об этом по телефону, я мог бы сюда и не приезжать.

Он опустился в кресло, а я стоял как вкопанный и смотрел на него, не в силах оторвать взгляд:

— Что вы хотите сказать, Уолтер?

— А то, что этот пистолет ваш. Когда-то он был моим, и я вам его продал.

Я сделал несколько шагов до кресла и тоже сел.

— А зачем, за каким лешим я купил этот пистолет? Я не могу понять! Я не признаю никакого оружия! Я его просто ненавижу…

— Примерно год назад, нет, пожалуй, даже полтора в восточной части нашего города, где был ваш дом, прокатилась небольшая волна преступлений. Было совершено несколько ограблений, несколько квартирных краж и нападений, и одно из них произошло в соседнем квартале, недалеко от вашего дома. Вы как-то разыскали меня — я помню, тогда я работал днем — и сказали, что ваша жена проела вам плешь, настаивая, чтобы вы купили какое-нибудь оружие и имели его дома на всякий случай. Вы лично этого не хотели делать, но считали, что выхода у вас нет и вам все-таки придется его купить, дабы сохранить мир и покой в доме. Вы меня тогда еще спросили, нужно ли получать для этого разрешение, я ответил, что нет, не надо, если вы не собираетесь носить оружие с собой, а будете держать его только дома. Потом вы спросили, не знаю ли я, где можно купить оружие, пусть не новое, и еще добавили, что вам совершенно неважно, стреляли из него или нет, так как сами вы не собираетесь его использовать. Вы считали, что если какой-нибудь жулик заберется к вам в дом, то с пистолетом в руках вы будете чувствовать себя более уверенно. Вы тогда еще сказали, что даже если эта волна преступлений не схлынет, то вероятность того, что вашу квартиру выберут для ограбления, очень мала — одна на тысячу. Но тем не менее, если ваша жена будет чувствовать себя спокойнее, имея дома заряженный пистолет, вы были готовы выполнить ее желание.

— Вы хотите сказать, что этот пистолет заряжен?

— Да что вы! Вы не захотели, чтобы я вам достал патроны. Я предлагал взять несколько штук у меня, но вы категорически отказались. Стрелять из этого пистолета можно, но иногда в нем что-то заедает. В свое время я его показывал двум разным оружейникам, еще до того, как продал вам, и им так и не удалось устранить дефект. Заедает он один раз из двенадцати. Но это бывает. Именно поэтому я его продал так дешево, всего за пятнадцать долларов. Я себе купил новый револьвер, а этот, который стал потом вашим, лежал у меня в ящике стола безо всякой надобности.

— Он тридцать второго калибра, да? Тип пистолета такой же, какой был и у бабушки?

— Да, конечно. У нее тоже был «кольт». Дайте-ка я рассмотрю его поближе.

Он встал с кресла и направился к раскрытому чемодану.

— Не дотрагивайтесь до него, Уолтер, пока не убедитесь, что это именно тот пистолет, который вы мне продали, — посоветовал я. — Сам я до него не дотрагивался… Из-за него я и попросил вас сюда приехать. Если бы я приехал сам, мне пришлось бы взять его в руки. А если это пистолет бабушки…

Лейтенант проворчал что-то себе под нос и склонился над чемоданом с карандашом в руке. Он всунул карандаш в дуло и перевернул пистолет, чтобы осмотреть его с другой стороны.

— Да, точно, вот здесь небольшая вмятинка на корпусе. У меня больше нет сомнений. Это именно тот пистолет.

Он взял пистолет в руки, спрятав сначала карандаш в карман. Снял предохранитель и оттянул затвор. Подойдя ближе к свету, он внимательно осмотрел дуло и снова заворчал:

— Полным-полно пыли и грязи. Разве так хранят оружие! С тех пор как вы его купили, в нем ни разу не побывало ни одного патрона. И уж конечно, из него не выпускалась ни одна пуля. Теперь вы убедились, Род?

— Я очень вам благодарен. Извините, что побеспокоил вас, Уолтер, но все равно очень хорошо, что вы приехали. Я уже почти собрался лечь спать, как вдруг обнаружил пистолет, и, надо честно признаться, этот час ожидания я провел в тягостных сомнениях. Я могу предложить вам что-нибудь выпить?

— Нет, большое спасибо, Род. Я уже заступил на службу. А при исполнении… сами понимаете. А вот вам выпивка совсем не помешает…

Он был прав. То, что я выпил вчера вечером, уже прошло, улетучилось. Я был трезв как стеклышко, но несколько угнетен и растерян. И принять дозу мне совсем не повредит. Я начал готовить себе стакан: налил виски, воду, положил лед. Уолтер наблюдал за мной.

— Ну что, Род, вы еще не избавились от абсурдных подозрений на собственный счет? Или уже излечились?

— Надеюсь, что излечился.

— Надеяться мало, нужно быть точно уверенным. Послушайте, Род, этот пистолет вам сейчас ни к чему. Хотите, я его заберу и продам? Кто-нибудь из наших ребят захочет его иметь в качестве резерва, на всякий случай, или для упражнений по мишени. При тренировках совсем неважно, если он изредка откажет. Я скоро смогу вам вернуть ваши пятнадцать долларов.

— Замечательно, продайте его, Уолтер, за столько, сколько дадут. Но с одним условием: потратим эти деньги вдвоем, когда у вас выберется свободный вечер… Но, Уолтер, у меня есть еще один вопрос, на который я очень бы хотел получить ответ: почему я захватил с собой пистолет, когда переезжал сюда? Ведь наверняка я не хотел этого делать.

— Мне кажется, все объясняется очень просто. Ваша жена всегда думала, что пистолет заряжен. Если бы вы решили его оставить в той квартире, то вам пришлось бы признаться жене, что он не заряжен и что у вас даже нет патронов к нему. Наверное, вы не хотели говорить это вашей бывшей жене, тем более что вы старались сохранить с ней дружеские отношения… и особенно, если у нее были к вам какие-то претензии.

— Да, это вполне логично и не лишено смысла. Вы прирожденный детектив, Уолтер.

— Над этим стоит задуматься, — улыбаясь, сказал он и поднялся с кресла. — Мне пора возвращаться в отдел и изображать по крайней мере, что я являюсь прирожденным детективом. До свидания, Род, и перестаньте терзать себя.

Когда он ушел, я снова сел в кресло со стаканом в руке. Я стал думать о лейтенанте Смите, какой он все-таки рассудительный, логичный, как он точно находит ответы… Наверняка он нашел бы ответы и на некоторые вопросы, которые меня до сих пор волнуют по поводу той ночи, когда произошло убийство, и ответы его были бы такими же простыми и ясными, какими он сумел объяснить наличие пистолета в моем шкафу. И период времени между десятью часами и половиной двенадцатого уже не составлял бы для меня никакой загадки. Конечно, я где-то был, очевидно, пил, пил в одиночку и довольно солидно накачался после того, как оставил Венги одну. Но почему мне это так важно знать?! Ведь все равно я никогда ничего не вспомню, а значит и не узнаю, где я в тот вечер шатался и сколько пил.

А если я вдруг все вспомню, то наверняка придет простое и логичное объяснение причины моего столь позднего визита в дом бабушки. Скорее всего, я приехал туда, чтобы поговорить с Арчи. Я мог знать, а мог и не знать, что он уехал в Чикаго. А может быть, я так много выпил, что просто забыл об этом. Вполне допустимо, что у меня вообще не было особого повода искать Арчи. Может, мне тоскливо было одному, очень одиноко, и я решил с кем-то разделить это одиночество, просто поговорить с любым человеком, хоть с тем же Арчи. Кроме того, не надо забывать, что одиннадцать тридцать ночи — такое время, когда визиты уже не делаются. Значит, я знал, что мой брат ложится поздно: в час или в два ночи.

Я еще посидел немного, подумал, поразмышлял, пока не почувствовал, что пора ложиться… Я провалился в сон, когда рассвет уже занимался.

Проснулся я почти в полдень. Окна были какие-то серо-сиреневые, приблизительно такие же, как и вчера ночью, когда я начал засыпать. Все объяснялось просто: небо покрывали свинцовые тучи, шел мелкий и противный дождь. Это был мой последний свободный день перед выходом на работу… и уже добрая половина его прошла.

Я решил, что вторую половину дня надо провести с пользой, и отправился в библиотеку; заказал там себе несколько самых новых книг, которые могли помочь мне в создании рекламы, различных публикаций, текстов. Все мне в них показалось очень просто, понятно и знакомо. У меня появилась уверенность, что мне будет несложно вновь войти в обойму сотрудников агентства, погрузиться в рутину моей редакторской профессии.

В пять часов я вышел из библиотеки и позвонил Питу Редику. Я спросил его, нет ли у него желания со мной поужинать. Он ответил, что страшно огорчен, так как вечер у него занят деловым свиданием.

— Ах, черт возьми, Род, мне бы очень хотелось принять предложение и встретиться с тобой, но мне предстоит одна очень важная деловая встреча. Я сам пригласил бы тебя присоединиться к нам, но речь пойдет о делах и тебя просто доконает невероятная скука.

— Ничего страшного, Пит. Оставим до следующего раза.

— Я буду ужинать с доверенным лицом одного издателя из Нью-Йорка, который хочет прозондировать почву. Я участвую в создании одной книги, естественно, по психологии. Вчера вечером у него в отеле я дал ему прочитать первые главы. И вот мы договорились сегодня за ужином обсудить кое-какие вопросы. Я еще не знаю, понравилось ли ему то, что я написал. А теперь я хочу объяснить тебе, почему для меня это так важно: если я увижу, что он загорелся идеей, хочу попытаться, если, конечно, смогу, убедить его дать мне аванс в счет книги. А это даст мне возможность работать над книгой все лето, не отвлекаясь ни на что другое, если даже мне удастся получить всего долларов двести. В ином случае мне придется заняться летними курсами, и тогда я смогу писать только по ночам… Имея впереди свободное лето, я думаю, что сумел бы закончить эту книгу.

— Пит, если тебе не удастся договориться об авансе, я смогу одолжить тебе двести долларов. Я завтра начинаю работать, и мне не придется ничего просить в счет наследства.

— Спасибо, Род. Но я не хочу оставаться на лето с долгом. Аванс — это совсем другое дело, мне не надо будет его возвращать, он пойдет в счет дохода от книги. Кроме того, тогда можно почти уверенно считать, что книга будет принята к производству сразу, как только я ее закончу. В любом случае, Род, спасибо тебе за предложение… ведь ты его сделал человеку, которого, как ты помнишь сейчас, видел один-единственный раз в жизни. Или ты уже начинаешь кое-что вспоминать?

— Нет, пока ничего. Хорошо, Пит, я позвоню тебе как-нибудь в другой раз.

— Обожди минуту, Род. У тебя есть какие-нибудь планы, как провести вечер после ужина?

— Пока никаких.

— Я не уверен, что проведу с этим человеком весь вечер. Думаю, ужина нам вполне хватит, чтобы обо всем договориться. Он собирается пробыть здесь еще пару дней, и у него уйма других дел и встреч. Поэтому весьма возможно, что мы с ним после ужина расстанемся. Скорее всего, у него назначена еще какая-нибудь встреча. А поскольку наш ужин сегодня назначен весьма рано — в шесть часов, — то это подтверждает предположение, что именно так оно и будет. Скорее всего, я вернусь домой часов в восемь или в половине девятого, а может быть, даже раньше. Почему бы тебе не позвонить мне в это время, если у тебя, конечно, не намечены какие-нибудь другие встречи? Когда освободишься, приедешь сюда.

— Хорошо, Пит, договорились. Возможно, я так и поступлю.

Я положил телефонную трубку и задал себе вопрос, кого я еще могу пригласить на ужин. Я подумал об Энди Хендерсоне, с которым мне довелось, и не без удовольствия, позавтракать несколько дней назад. Но он был женат, а часы показывали уже больше пяти вечера. Да, уже поздновато приглашать кого-либо на ужин, особенно женатых, и я решил поужинать один. Я был изрядно голоден, ведь, кроме легкого обеда в полдень, у меня маковой росинки во рту не было. Потом я решил сделать круг по центру города, надеясь увидеть афишу какого-нибудь интересного фильма. Кино помогло убить часть времени, и в восемь с минутами я снова позвонил Питу.

— Я только что приехал домой, — ответил он. — Хорошо, что позвонил раньше, чем я тебе сказал. Давай прямо сюда, ко мне.

— Я прихвачу бутылку шампанского, чтобы тебя поздравить?

— Можешь принести с собой бутылку пива, чтобы меня утешить.

— Что, все так плохо?

— Не совсем все. Когда приедешь, я тебе расскажу.

— А сейчас давай серьезно: я прихвачу с собой что-нибудь выпить?

— Если тебя устраивает пиво, ничего привозить не надо. У меня в холодильнике имеется с полдюжины банок, а для меня пива достаточно. Завтра мне на работу.

— Мне тоже. Договорились, будем пить твое пиво.

Я пошел на стоянку, где стоял мой «линкольн», и отправился домой к Питу. Только после того, как мы удобно устроились в креслах со стаканами свежего пива в руках, я стал расспрашивать его о результатах встречи с представителем издателя.

— Я вполне могу гордиться собой. Ему понравились все пять глав, и он считает, что есть все основания полагать, что книгу примут с восторгом, когда я ее закончу. Он взял с меня слово, и я ему это пообещал, что по всем вопросам буду консультироваться в первую очередь с ним. Но он также объяснил, что не располагает полномочиями на выдачу мне аванса за книгу, которую прочел пока лишь он один; часть, которую я написал, должна быть рецензирована хотя бы еще одним сотрудником издательства. Обычно он читает одну часть книги, затем передает ее другим сотрудникам, делая заключение и составляя рекомендации к изданию книги, но купить книгу, права на нее он не может. А выдать мне аванс означает купить книгу, и даже еще более рискованно, чем купить, ведь тот факт, что я хорошо написал начало, совсем не означает, что я ее хорошо закончу. Или вдруг случится что-то непредвиденное…

— Или тебя вдруг собьет грузовик.

— Вот именно. Он хотел забрать с собой в Нью-Йорк эти пять глав и попытаться добиться там для меня аванса, но…

— Почему же ты не согласился?

— Во-первых, это черновик, я печатал один экземпляр и у меня нет копии. И я совсем не хочу выпускать его из рук, ведь это результат нескольких месяцев упорной работы. А вдруг рукопись затеряется, и мне придется все восстанавливать с самого начала! Кроме того, мне иногда необходимо заглядывать в начало книги, что-то увязывать, иначе я не могу писать дальше, а они неизвестно сколько времени будут ее держать у себя, пока решат вопрос об авансе.

Он вытряхнул трубку и начал снова набивать ее.

— Конечно, я мог бы отпечатать эти пять глав в нескольких экземплярах, но там кое-что надо подредактировать, так сказать, довести до кондиции, а мне сейчас не хотелось бы тратить на это время только ради того, чтобы заполучить аванс. Считаю, что заняться редактированием лучше всего тогда, когда книга будет готова, а у меня еще не созрел окончательный вариант. Терпение, мой друг, терпение. Ничего страшного не случится, если я прочитаю несколько лекций на летних курсах. Надеюсь, кое-что мне все же удастся написать за лето.

— Если тебе не хочется брать деньги, почему бы не дать мне возможность тоже поучаствовать в издании? В таком случае ты мне ничего не будешь должен, пока книга не разойдется, если, конечно, она все-таки когда-нибудь поступит в продажу. А ты мне заплатишь исходя из доходов, которые она тебе принесет. Зато все лето ты сможешь посвятить исключительно своей книге.

Мне показалось, его очень заинтересовало мое предложение, но потом он решительно покачал головой.

— Это очень рискованно для нас обоих. Ведь тираж может и не разойтись. Кто знает? Может набежать всего несколько сот долларов, а в таком случае ты окажешься в проигрыше. Но может случиться и другое: книга войдет в список бестселлеров, ведь она обращена к широким кругам читателей, так что такое вполне возможно, — и тогда ты заработаешь тысячи долларов за свои двести, но в сильном проигрыше окажусь уже я… Знаешь, я придумал! Причем мы оба не рискуем ничем. Равные возможности для двоих — или сумма удваивается, или ничего. Я принимаю двести долларов, и если книга разойдется — ты получаешь четыреста.

— Ты сильно занижаешь возможности своей книги, Пит. Если ты хочешь дать мне шанс заработать, то бери у меня эти двести долларов, а мне вернешь двести пятьдесят, разумеется, в том случае, если книга будет распродана.

Наконец мы сошлись на трехстах долларах. При этом я думал, что он может остаться внакладе, а он думал, как бы не ущемить мои интересы. Но ведь так и нужно, очевидно, делать дела по-настоящему… В любом случае, во время каникул он сможет посвятить себя книге целиком, а именно это ему больше всего нужно.

Мы открыли еще по банке пива, чтобы отметить наш устный договор.

— Пит, ты не против, если я снова задам тебе несколько вопросов обо мне самом?

— Давай задавай сколько хочешь. А что тебе хотелось бы узнать?

— Знаешь… может, это не так уж и важно, но Арчи вызвал у меня вполне понятное любопытство, упомянув, что у меня были совершенно бредовые суждения о политике. Я совсем ничего не помню… но, как я полагаю, мое мнение, взгляды остались прежними, то есть такими, какими они были до амнезии. Я не спросил Арчи, что он этим хотел сказать, мы уже заговорили о других, более важных для нас вещах, но это меня сильно заинтриговало.

— Я думаю, Род, ты сам в состоянии ответить на эти вопросы. Что ты думаешь о политике? Погоди, не отвечай сразу, дай мне помочь тебе, задав тот же вопрос более конкретно. Какая система тебе кажется более совершенной, лучшей среди, скажем, таких систем, как социализм, капиталистическая демократия и коммунизм?

— А ты слово «коммунизм» пишешь с маленькой буквы? Я хочу сказать, коммунизм, рассматриваемый абстрактно, а не с прописной буквы, как пишут коммунисты?

— Абсолютно точно — с маленькой буквы.

— Тогда мне кажется, что разница между ними весьма невелика. Каждая из этих систем может функционировать самостоятельно, и каждую из них можно коррумпировать и превратить в тиранию. Как это сделал Сталин с коммунизмом, и как это сделал Гитлер с социализмом. И как это случилось с демократией здесь… но только в уменьшенном масштабе, когда какой-нибудь политический босс дорывается до власти в городе и начинает руководить-действовать, как ему заблагорассудится. Здесь это пока еще не случалось в крупном масштабе, но вполне может произойти, если вдруг однажды мы почувствуем себя голодными и обездоленными. Нет, я не верю, что так уж важна сама система. Что действительно важно — это как система функционирует. Если я склоняюсь в пользу демократии, то потому, что мы имеем эту систему, и мне думается, что именно ее мы должны развивать и совершенствовать, заставлять ее работать на нас, а не пускаться во все тяжкие и рисковать, пытаясь сменить ее на другую, которая еще неизвестно чем может для нас обернуться и куда нас завести.

Пит рассмеялся.

— А ты продолжаешь дуть в свою дуду. Именно так ты думал и раньше. Кстати, Арчи верил в каждую из этих трех систем — и иногда, надо сказать, весьма истово, — но каждый раз только в одну. Вполне естественно, тогда человек не понимает, что кто-то может быть толерантным ко всем трем одновременно. Я, например, нахожусь где-то посередине между ними. Так что, Род, мне, право, трудно сказать, у кого из вас бредовые суждения.

— А что Арчи думает по этому поводу?

— В последнее время мне не приходилось обсуждать с ним эти проблемы… но, наверное, я не очень ошибусь, если прислушаюсь к своему внутреннему голосу и скажу, принимая во внимание, что он теперь владеет капиталом в двадцать тысяч долларов, что он, конечно, будет стоять за ту систему, которая позволит ему сохранить эти деньги.

Впрочем, мне это было безразлично. Я зажег новую сигарету, и какое-то время мы сидели молча, думая каждый о своем.

— Пит, насколько изменилась нынешняя точка зрения — в ту или другую сторону — относительно наследственного безумия?

— Этот вопрос не касается тебя, Род, — он зажег спичку и поднес к трубке, внимательно глядя на меня поверх пламени, — или касается, скажи? — Он не поднес трубку ко рту, а погасил спичку и положил ее рядом с трубкой на стол возле кресла. — Теперь я вспоминаю, что около года назад ты уже задавал мне подобный вопрос. Однако на этот раз ты уж очень старательно изображаешь незаинтересованность и… конечно, сразу увяз в вопросах, близких к психологии. Что происходит, Род?

— Разумеется, я расскажу тебе все, но сначала хочу получить ответ на мой вопрос. Желательно, чтобы ты мне ответил точно так же, как ты отвечал в последний раз… если, конечно, с тех пор в этой области не появилось чего-то нового.

— Нет, Род, ничего нового не появилось. Я тебе сказал тогда, что безумие или сумасшествие по наследству не передаются, но можно унаследовать некую тенденцию, предрасположенность к сумасшествию. Никто не рождается безумным, хотя, и это совершенно естественно, можно родиться с недостаточно развитым мозгом, что и является причиной слабоумия. Но мне кажется, что тебя интересует совсем другое.

— Нет, почему же. Прошу тебя, продолжай.

— Существуют следующие типы приобретенного сумасшествия: шизофрения, паранойя и несколько видов психозов, которые проявляются из-за губительного давления на жизнь человека. Но, как было доказано и как принято считать, мы можем получить по наследству сильную предрасположенность к подчинению этим пагубным давлениям. Вполне возможно, что добрая половина настоящих сумасшедших — из тех, которые переполняют психиатрические лечебницы — родились с наследственной тенденцией, прямой или косвенной, к сумасшествию, у них наблюдается предрасположенность к проявлению психических симптомов перед лицом стрессовых ситуаций. И если эта предрасположенность достаточно сильна, то такие стрессы настигнут их даже в каждодневных заботах, которые здоровые люди воспринимают совершенно естественно, как обыкновенные человеческие заботы. Ну как, Род, такой ответ тебя удовлетворил или я продолжу дальше?

— Нет, не надо, вполне удовлетворил.

— Этот вопрос интересует лично тебя?

— Я бы не хотел… Впрочем, почему бы и нет? Какого черта я должен молчать? Пит, моя мать умерла в какой-то психиатрической клинике, когда мне был всего год от роду.

— Каким типом безумия она страдала?

Я рассказал ему то немногое, что мне было известно о ка-татонических фазах и о попытках к самоубийству.

— Возможно, это маниакально-депрессивный тип заболевания. Ты не знаешь, были ли у нее периоды эйфории и возбуждения?

— Не знаю. А ты как считаешь: существует какая-нибудь разница между маниакально-депрессивным и шизофреническим типами?

— Ну, как тебе сказать… думаю, что нет.

— Пит, теперь я знаю, что должно было случиться в нашей супружеской жизни. По крайней мере кое-что знаю. Предполагаю, когда мы поженились, я не знал, что произошло с моей матерью. Узнал я об этом значительно позже. Вполне допустимо, что Робин хотелось иметь детей, а я, после того как узнал обо всем, скорее всего, возражал, был против…

— Ты полагаешь, что сам рассказал все это своей жене?

— Не знаю. Скорее всего, именно так, потому что у нее были какие-то сомнения относительно моего психического здоровья. Мне кажется, она считает, что это я убил бабушку.

— Господи, как могла прийти тебе в голову такая абсурдная мысль?

Я рассказал ему о том, как вела себя Робин во время последних двух встреч, и о том выражении страха на ее лице, когда она обернулась ко мне в тот поздний вечер.

— В холодильнике осталась еще пара банок пива. Выпьем, чтобы уж разом покончить с ним, а?

Пит отправился за пивом к скоро вернулся с очень серьезным лицом и нахмуренными бровями.

— Что-то не нравится мне вся эта история… и почему Робин должна так думать. Она, очевидно, не знает, что было неопровержимо доказано на основании абсолютно конкретных данных, что ты непричастен к убийству и при всем желании не мог бы совершить преступление?

— Всех деталей она не знает. Я думаю, ей известно то, что было напечатано в газетах. А значит, она знает, что полиция меня не подозревает… Однако ей может казаться, что полиция ошибается. И…

— И что еще?

— А это означает, что у нее есть какое-то основание полагать, что полиция ошибается. Смею признаться, что единственное объяснение, которое приходит мне в голову, совсем меня не утешает… Очевидно, за время нашей супружеской жизни у меня стали проявляться такие психические отклонения, которых было вполне достаточно, чтобы у нее закралась мысль, что я мог совершить убийство в припадке безумия.

Пит снова взял в руки незажженную трубку.

— Я должен поговорить с Робин.

— Нет, Пит, пожалуйста! Это ничего не даст… не надо с ней говорить.

— Ты еще ее любишь… или уже нет?

— Еще и опять… да, люблю. Теперь я уже точно знаю, что я ни в коем случае не должен был приходить к ней — это был, пожалуй, единственный правильный совет Арчи. Мне было достаточно нескольких дн, ей — после того как я ее увидел, — чтобы вообразить себе, что я могу надеяться на примирение. Это было, конечно, до того, как я узнал — снова узнал — историю моей наследственности. И теперь мне не остается ничего другого, для ее спокойствия, да и для моего тоже, как оставить ее в покое и забыть навсегда. Сдается мне, что мое подсознание знало это с самого начала, знало также, что единственное, что я должен был сделать, — это забыть ее, и, наверное, по этой причине я так упорно и категорически отказывался от лечения у психиатра.

— Но если ты ее любишь, какое это имеет значение?

— Не знаю, но это нежелание, отказ, возражение во мне остаются по-прежнему.

Я допил пиво и поднялся с кресла.

— Пожалуй, мне пора, пойду пройдусь немного пешком, уже одиннадцать часов. Завтра я снова начинаю работать в агентстве и хочу хорошенько выспаться, чтобы начать со свежей головой. Большое спасибо за все и, конечно, за пиво.

Когда я возвращался домой, я понял, что иду по улице, где живет Робин. Нет, я шел правильно и не уклонился от пути к своему теперешнему дому. Это был путь, который связывал дом Пита и мой… Но, очевидно, я мог бы постараться выбрать другой маршрут.

На третьем этаже в одном из окон горел свет; я подумал, что это окно Робин. Но проверять не стал, точно ли это ее окно… Я прибавил шагу и продолжил свой путь.

Глава 12

В семь тридцать утра меня разбудил будильник. Чувствовал я себя невыспавшимся, так как хоть и лег в полночь, но долго не мог заснуть. Помню, что последний раз посмотрел на часы, когда они показывали два тридцать утра, а заснуть удалось, наверное, и того позже. Помню, что решил при первой возможности проконсультироваться с доктором Эгглстоуном и попросить его порекомендовать мне какое-нибудь снотворное. Мне это было совершенно необходимо, особенно сейчас, когда я снова приступал к работе и не мог больше позволить себе засыпать после двенадцати, а то и позже.

Утро было хмурое, неприветливое. Дождя не было, но все говорило о том, что он вот-вот начнется и зарядит уже на целый день.

Я принял холодный душ — надо же было как-то снять вялость. И правильно сделал! Когда в девять часов я появился в агентстве, то уже успел выпить три чашки крепчайшего горячего кофе и у меня в желудке ощущалось приятное тепло; чувствовал я себя почти нормально.

Мэй Корбетт, секретарь и телефонистка в приемной, та, которая первая представилась мне, когда я в прошлый раз появился в агентстве, улыбнулась, когда я вошел в офис.

— Привет, Род. Я рада, что вы к нам вернулись.

— Я тоже, Мэй. Вы можете подсказать, куда я должен явиться?

— Джонси просил передать вам, что сначала вам надо зайти к нему. Вы его знаете? Или нет? Я думаю, вы должны были видеть его в кабинете мистера Карвера в понедельник.

— Конечно, я его знаю. А где находится его кабинет?

— Следующая дверь за кабинетом мистера Карвера, на той же стороне коридора.

Дверь была открыта, и я вошел в кабинет. Джонси поднял голову, поднялся с кресла, и мы обменялись рукопожатием.

— Присядьте на минутку, Род. Чуть позже я вас провожу в ваш кабинет. Послушайте, Род, может быть, вы хотите, чтобы я представил вас коллегам? Или вы предпочитаете знакомиться постепенно, по мере того как начнете с ними контактировать, по очереди, так сказать?

Он вернулся за письменный стол, а я присел на стул рядом.

— Лучше постепенно, по очереди. Вы сказали, что проводите меня в мой кабинет. А что, у меня есть свой кабинет?

— Половина кабинета, вы делите его с Чарли Грэйнджером.

На мгновение я задумался, а потом спросил:

— Это такой плотный мужчина средних лет, лысый. Он работает в агентстве уже лет десять-двенадцать. Хороший специалист. Его конек — прямые контакты и контакты по почте с различными компаниями и фирмами. Он прекрасно составляет коммерческую корреспонденцию.

Джонси посмотрел на меня, и лицо его выразило огромное удивление. Я постарался рассеять его сомнения:

— Нет, конечно, я ничего этого не помню, просто Венги рассказала мне о сотрудниках нашего агентства, и я постарался запомнить все касающееся других четырех редакторов, так как связан с ними по работе больше, чем с другими.

— Очень хорошо! Если так пойдет и дальше, вы, я думаю, быстро войдете в курс дела. Как вам показался материал, собранный в этой папке? — он кивнул на папку, которую я держал на коленях.

— Нормально, мистер Джонси. Если я не создал ничего более достойного, то считаю, что вполне способен продолжить работу на том же уровне.

— Или еще лучше, ведь вы начинаете заново! Кстати, отбросьте, пожалуйста, это ваше «мистер». Даже посыльный называет меня просто Джонси. Или Джордж. Вы просмотрели папку компании Ли Хосиери?

— Просмотрел. Особенно графические наброски.

— Ну и отлично! Мистер Карвер просил рассказать вам об этом поподробнее. Мы должны представить рекламу этой компании к Рождеству… Сейчас начало июня, а мы уже должны думать о Рождестве. Никуда не денешься — работа… А идея такова: нейлоновые чулки — самый прекрасный подарок к Рождеству. Они элегантны и в то же время практичны. От одной пары до дюжины. Компания обещала сделать специальную рождественскую упаковку: по одной паре, по три, шесть и по двенадцать пар. Они будут доступны по цене любой женщине или мужчине для подарка.

— Да… широкое применение Рождественского чулка! Заменяйте один Рождественский чулок другим Рождественским чулком!.. Считайте, что я ничего не слышал, но сама идея ужасна, хуже не бывает.

— Не знаю, может быть, и так, ведь это не по моей части… Да, я хотел сказать: если вам вдруг понадобится что-то узнать о нашем офисе, о выдаче жалованья, авансах, расписании и других делах, обращайтесь ко мне, я вам расскажу и объясню. Ну а когда речь зайдет об оценке той или иной рекламной идеи, то уж не обессудьте, обсуждайте эти вопросы прямо с мистером Карвером, — он грустно улыбнулся и добавил: — Когда-то я попытался сунуть нос не в свое дело, имел неосторожность высказать свое суждение о том, хороша или нет та или другая идея, и понял, что в большинстве случаев я сильно заблуждаюсь на свой счет. Больше я этого не делал. Я понял, что это дело не по мне… Мистер Карвер попросил меня сказать, что если у вас появятся какие-то идеи, то он хотел бы обсудить их вместе.

— Я должен это сделать сегодня? Или можно немного повременить, чтобы получше все обдумать, дать несколько вариантов?

— Мне кажется, слишком откладывать не стоит, думаю, что это надо сделать к концу рабочего дня, если, конечно, у вас к тому времени появятся задумки, которые можно показывать для начала. Это поможет вам избежать ошибок и сразу выбрать то направление, которое следует развивать. Он также просил передать, чтобы вы, особенно сейчас, пока будете входить в курс дела, не стеснялись и обращались к нему за советом каждый раз, когда будет необходимо.

— Как часто я раньше высказывал ему свои идеи?

— Столько, сколько это было необходимо. Мистер Карвер работает в тесном контакте с редакторами текстов, и обычно каждый из вас заходит к нему в кабинет, как правило, раз в день на несколько минут. Кстати, следует помнить: что бы он вам ни сказал, все всегда правильно. Его замечания очень точны. Он хорошо разбирается в своем деле… будь то в начале рабочего дня или в конце, это неважно.

— Я понимаю это как деликатный намек: будь он трезвый или немного принявший?

— Да, пожалуй, именно так: будь он трезв или нет, — согласился Джонси, улыбаясь. — Вы хотите еще о чем-нибудь спросить?

— Нет, сейчас у меня такой необходимости нет. Пожалуй, пора начинать отрабатывать свое жалованье.

Джонси вышел в коридор вместе со мной, поясняя по ходу дела:

— Там, в глубине, расположено большое помещение для художников. Комната просторная, настоящий зал. Направо дверь, на которой написано: «Для мужчин», это тоже необходимое для всех нас, в том числе и для вас, заведение. А на той, напротив, написано: «Для дам». Но не считайте, что оно означает то, что вы думаете. Это проделки Ральфа Эриксона, ему однажды взбрело в голову явиться сюда пораньше и повесить над дверью красную лампочку.

— Очень хотелось бы познакомиться с этим Эриксоном! — воскликнул я, смеясь.

— Обязательно познакомитесь. Вы же сами сказали, что вам удобнее знакомиться со всеми постепенно, с каждым в отдельности. Поэтому сегодня начнем с вашего визави по кабинету.

Мы прошли по коридору, завернули за угол и остановились перед дверью, на которой висела табличка с моим именем и с именем Чарли Грэйнджера. Когда мы вошли, к нам повернулся лицом грузный, лысый человек средних лет, сидевший за одним из двух столов.

— Привет, Род! Я — Чарли Грэйнджер, — представился он, и мы пожали друг другу руки.

— Я оставляю вас, — сказал ему Джонси. — Рекомендую вводить Рода в курс дела спокойно, без спешки, чтобы не навредить работе.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Я сел за свой письменный стол, и Чарли вдруг бросил мне:

— Не хватайся сразу за карандаш и не клади ноги на письменный стол.

— Почему?

— Таков наш устав, — ответил он с улыбкой. — Мы с тобой так договорились для удобства общения, чтобы не мешать друг другу, когда мы действительно работаем или обдумываем и выстраиваем какую-то идею. Мы оба пришли к заключению, что самая лучшая поза для работы мысли — когда ноги лежат на крышке рабочего стола. Поэтому, когда один из нас кладет ноги на стол — это означает, что он глубоко погрузился в свои творческие замыслы, или его осенила творческая догадка, или пришла конструктивная мысль… — другой не должен ему мешать. То же самое, когда один из нас берет в руки карандаш. И совсем неважно, хочет он им что-нибудь написать или нет. Просто это условный сигнал. Или когда кто-то из нас поворачивается на крутящемся стуле к пишущей машинке, значит, он собирается что-то напечатать. Не считая этих ограничений, к которым мы пришли по обоюдному согласию, в любое время мы можем болтать сколько угодно.

— Я нахожу эту систему просто замечательной. Итак, договорились, я не хватаю карандаш. А ты, я думаю, уже готов приступить к работе?

— Я никогда не бываю готовым вот так, сразу, но иногда наступает момент, когда время здорово поджимает, и ничего другого не остается, как начинать вкалывать. Вот, например, сейчас у меня одно очень срочное дело. Я слышал, тебе хотят передать компанию Ли Хосиери, поэтому можешь не торопиться, у тебя впереди целый месяц. Если хочешь, сегодня вообще ничего не делай, знакомься с обстановкой, привыкай, сходи поболтать к секретарше… потом успеешь наверстать.

Мы поболтали еще несколько минут, а потом Чарли, глубоко вздохнув, сказал, что пора вернуться к делам. Взял в руки карандаш и склонился над бумагами.

Я решил, что сначала мне неплохо бы разобрать мою рабочую папку. Папку компании Ли Хосиери я положил на один угол стола — мне надо держать ее под рукой, а прочие дела сложил стопкой на другой угол. Я забыл вернуть их Джонси, когда заходил к нему.

Затем я решил осмотреть свое рабочее место: чем я располагаю для работы и на месте ли все необходимое. Порядок был полный. Я попробовал пишущую машинку, работала она отлично. Заточил несколько карандашей. На столе перед собой положил пачку бумаги для заметок, попробовал, хорошо ли заточены карандаши — нарисовал несколько каракулей, оторвал этот листок от пачки и попытался сосредоточиться на мысли о чулках как подарке к Рождеству. Начал рисовать женские ножки в чулках. Рисовать я явно умел, так как мои рисунки действительно изображали женские ножки. И похожи они были на ноги Робин.

Нет, это не тот путь, надо найти что-то другое. Поэтому я задрал ноги на стол и попытался думать. И моя мысль невольно увела меня далеко… Я видел мою бывшую жену в желтом бикини, на ярко-красном полотенце, на бело-желтом песке.

Опять я выбрал не тот путь. Эта дорога запрещена.

Я раскрыл папку компании Ли Хосиери и снова начал рассматривать и перечитывать сообщения и объявления, которые мы для этой компании составляли. Спустя довольно продолжительное время в голове у меня начали появляться какие-то мысли и соображения. Я схватил карандаш и записал те, которые, как мне показалось, заслуживали хотя бы дальнейшей, более углубленной работы.

Я увидел, как Чарли Грэйнджер взял трубку телефона у себя на столе и заговорил:

— Драгоценность моя, соедини с главным боссом. — И спустя несколько секунд: — Мистер Карвер, это Грэйнджер. У вас найдется несколько минут для меня?.. Хорошо, я уже иду.

Он собрал бумаги и ушел.

Я записал еще кое-какие соображения — вполне возможно, это были уже вполне приличные наметки. Потом услыхал стук в дверь и сказал: «Войдите», хотя стучавший опередил мой ответ. Я узнал его лишь тогда, когда он заговорил:

— Привет, Род! Я — Гарри Уэстон. Как идут дела?

— Я только начал. Помаленьку, но, надеюсь, вполне уверенно.

Это был еще один из редакторов рекламных текстов.

— Я пришел сказать, что, если тебе вдруг понадобится помощь — это утро у меня свободно. Джонси подкинул мне одну работенку, в которой я предполагал увязнуть до обеда, а закончил все за полчаса. Мне повезло, я сразу набрел на верное решение. Можно, конечно, провозиться еще день, а то и целую неделю, но лучшего решения все равно не найдешь. Только я не хочу отдавать работу так быстро… и вот, видишь, слоняюсь без дела… А тебе ведь дали работу для компании Ли Хосиери к рождественским праздникам? Или нет?

Я кивнул, соглашаясь.

— У меня есть на этот счет одна или две идейки, правда, еще не сформировавшиеся окончательно, — признался он.

— Спасибо за готовность помочь, но я хочу понять, на что способен без подсказок и помощи со стороны. Если за несколько часов, начиная прямо с этой минуты, я не сумею ничего придумать самостоятельно, то, возможно, воспользуюсь твоей помощью.

— Вот прекрасно, всегда готов к услугам. Тогда тебе необходимо работать и работать, и я не хочу больше мешать. Но, может, мы вместе пообедаем?

— Договорились. С большим удовольствием. А когда обед?

— В разное время. Обычно ты обедал с двенадцати до часу, а я — с часу до двух, но сегодня я поменяюсь с кем-нибудь или просто улизну без подмены, чтобы составить тебе компанию.

Как только он ушел, работа пошла успешнее, идей появилось множество, и я даже сделал графический набросок для лучшего выражения той идеи, которая показалась мне наиболее удачной и перспективной, хотя и несколько рискованной: в журналах «Esquire» и «Sir», например, она могла пройти на «ура», а вот в женском «Ladies’ Home Journal», пожалуй, с большой натяжкой, так как выбивалась из профиля журнала. Я решил несколько повременить с этой идеей, пока не разузнаю получше, какие именно журналы будут для этого использованы, чтобы не тратить напрасно время на отделку всех деталей.

Грэйнджер вернулся от Карвера и, увидев, что я увлекся, не сказал мне ни слова. Тогда я положил карандаш на стол и спросил:

— Карверу понравилось то, что ты ему предложил?

— Сказал, что это не стоит и ломаного гроша, — ответил он, скорчив гримасу. — И самое ужасное, что он абсолютно прав. Все надо делать заново, но по крайней мере теперь я знаю, с чего начать: он подкинул мне неплохую мысль.

Он сел за стол, вставил в машинку чистый лист бумаги и начал печатать. Я замолчал.

От неожиданности я подскочил на месте, когда на моем столе вдруг зазвонил телефон. Я поднял трубку в полной уверенности, что звонит Карвер, чтобы сказать, что хочет познакомиться с тем, что я успел наработать. Но я ошибся.

— Род, говорит доктор Эгглстоун. В понедельник ночью, а вернее, во вторник рано утром вы обещали приехать ко мне на консультацию в течение недели. Уже два дня как неделя истекла, а вы так и не появились. Давайте прямо сейчас договоримся, когда вам удобнее подъехать.

— Я с большим удовольствием приеду. Поверьте, я совершенно забыл о своем обещании, но в любом случае думал посоветоваться с вами.

— Вас что-то тревожит?

— Нет, просто я с трудом засыпаю. А мне крайне необходимо приободриться, особенно сейчас, когда я снова начал работать и вставать приходится довольно рано; я не могу позволить себе такую роскошь — не спать полночи. Наверное, вы можете прописать что-нибудь от бессонницы?

— Разумеется. А кроме этого вы в порядке?

— Да, все отлично. А что касается вашей консультации… скажите, по вечерам вы прием ведете?

— Обычно нет, но когда необходимо, я могу отступить от правил. Но мне кажется, что у вас совсем не тот случай. В пять вас устраивает?

— Устраивает.

— Мой кабинет находится приблизительно в одном квартале от вашего агентства, в здании Юнион Траст, что на пересечении Четвертой улицы и Бреддок. Вы без труда доберетесь до меня за пять минут после окончания вашей работы. Обычно я ухожу в пять, но я вас подожду.

— Спасибо, доктор. Я вас долго не задержу, постараюсь явиться как можно раньше. Сразу после пяти. Договорились?

— Я хочу провести полное обследование. Так что уж полчаса нам понадобятся обязательно.

Я вновь погрузился в работу и почувствовал, как она меня увлекла, захватила… Так я работал, пока вновь не появился Гарри Уэстон и не сказал, что уже полдень. Я надвинул шляпу, и мы вышли из кабинета. По пути я зашел к Джонси, вернул ему папки и спросил, могу ли еще на пару дней оставить у себя папку с материалами компании Ли Хосиери.

Во время обеда беседа касалась в основном работы нашей конторы и, надо сказать, я узнал множество любопытного. Мне было приятно утвердиться в мысли, возникшей еще утром: наше агентство — очень неплохое место для работы. Главное, что превыше всего здесь оценивались результаты твоей деятельности. Никого не волновало, ходили ли мы по кабинетам, теряли ли время на разговоры, пришел ли кто-нибудь с опозданием или потерял где-то время по другой причине — в разумных пределах, конечно, — главное, чтобы все выполняли в срок порученное дело и выполняли его хорошо. Карвер считал, что дело, которым мы занимаемся, — это процесс творческий, и поэтому нельзя требовать от человека, чтобы он семь часов подряд да еще пять дней в неделю занимался творчеством. Одна минута вдохновения стоит больше, чем целая неделя тяжелого труда. А вспышки вдохновения возникают скорее и легче в атмосфере свободы, а вовсе не строжайшей дисциплины. Я понял, что работать для Гэри Кэбота Карвера мне нравилось и, наверное, будет нравиться и в дальнейшем. Скорее всего, эта работа была мне по душе. Очевидно, и получалось у меня недурно.

Уэстон сообщил, что нам не возбранялось и употребление спиртных напитков прямо в кабинете. Конечно, после того, как мы заканчиваем дела. Никого не волновало ни как, ни где, ни когда мы их делаем.

— Я тоже пил во время работы? — спросил я.

— Иногда и совсем чуть-чуть, и то больше из вежливости и для поддержания компании. Тебе не нравилось подхлестывать мозг спиртным, когда ты «застревал» на какой-то теме. Нет, Род, ты не большой любитель выпить. Но если быть честным до конца, то я никогда не видел тебя таким пьяным, каким ты был в понедельник, восемь дней назад.

Рука, в которой я держал чашку с кофе, дрогнула, и я поспешно поставил чашку на стол, напрямик спросив:

— Ты имеешь в виду ночь, когда произошло убийство?

— Да, именно тогда. Ты, конечно, ничего не помнишь. Ведь твоя амнезия возникла сразу же, как ты увидел труп своей старушки, так?

— Думаю, что так. По крайней мере она проявилась приблизительно тогда. А ты где видел меня и во сколько?

— Ты явился ко мне домой вскоре после десяти вечера.

— А где находится твой дом? Нет, Гарри, подожди, сначала я должен тебе объяснить, почему меня это так волнует; поэтому я задам тебе кучу вопросов. Уже неделю как я маюсь, стараясь восстановить точную картину той ночи: что я делал, где я был, с кем (и во сколько… и у меня из восстановленного мной периода напрочь выпадает — ну просто белое пятно, вакуум! — время от десяти вечера до одиннадцати тридцати. Может, ты поможешь мне заполнить этот вакуум?

— Да, пожалуй, я почти полностью смогу заполнить его. Я живу на Ренвуд, тысяча двести восемнадцать. Той ночью ты позвонил в колокольчик у двери около десяти часов вечера — минут в пять или десять одиннадцатого. Не скажу, что ты был сильно пьян, скорее, немного под градусом, не более того. Но ты был как-то жутко подавлен. Из-за этого, видимо, тебе очень хотелось добавить, но пить в одиночку ты не хотел, поэтому и пришел ко мне с предложением составить компанию.

— И ты не отказался?

— Естественно. Если бы у меня дома было что-нибудь выпить, мы бы остались, но в тот вечер у меня было абсолютно пусто. И мы с тобой отправились в бар недалеко от моего дома, сразу за углом на Карр-стрит. Это бар Пэта Рингольда. Там мы просидели с тобой около часа, но, боже мой, как же ты там надрался! Ты пил, не останавливаясь, как будто тебе хотелось как можно быстрее напиться до бесчувствия.

Наконец-то некоторые вещи стали обретать смысл. Ренвуд тысяча двести восемнадцать находится совсем недалеко от дома Венги, всего в двух кварталах. Но не в сторону центра, а, наоборот, от центра к окраине. Вот почему я не нашел этот бар, когда искал между домом Венги и центром города, где меня видел Уолтер Смит.

Значит, я оставил Венги в десять часов и решил — совершенно правильно — напиться. Но пить одному мне не хотелось, и я, зная, что совсем недалеко живет Гарри, направился к нему, чтобы он составил мне компанию. Поэтому я и появился у него так скоро: минут в пять или десять одиннадцатого.

— Послушай, а я случайно не рассказывал, где был до тебя?

Глядя мне в глаза, Гарри улыбнулся:

— Ты никогда не сделал бы этого, Род. Ты — благородный рыцарь… Ты ко мне пришел пешком. Я в этот момент случайно стоял у окна и видел, как ты подходил к дому и откуда. До того, как нам отправиться в тот бар, я дал тебе пару бумажных салфеток и поставил перед зеркалом, чтобы ты стер с лица губную помаду. Может, мне еще что-нибудь добавить и сказать прямо, откуда ты явился?

— Нет, не надо.

— Очень хорошо, значит, никаких имен. В любом случае я смею предположить, что ничего страшного не случилось, кроме следов от губной помады. В противном случае ты бы не пришел ко мне так рано, всего в десять. Полагаю, что у вас что-то разладилось.

— Давай лучше поговорим о том, что случилось после того, как я явился к тебе, Гарри. Мы сразу отправились в бар?

— Я думаю, минут через десять после твоего прихода. Я не собирался так рано ложиться и решил немного почитать на ночь. Конечно, одет я был по-домашнему, в пижаму.

— Ты переоделся и пошел со мной?

— Ты был в плохой, в очень плохой форме, Род. Если кому-то в компании в тот поздний вечер и нужно было хорошенько выпить, то это был ты, дружище. Ты был просто… как бы тебе это сказать… не в себе. Излить душу ты тоже не очень-то стремился. Конечно, я понимал, что именно тебя так угнетало — это твой развод. На следующий день его должны были окончательно утверждать в суде. Признаюсь, я был даже несколько озадачен тем, что произошло между тобой и Вен… О черт! Я почти назвал ее имя, а ведь мы договорились никаких имен не называть!.. Короче, что-то не сработало, разладилось, произошло между тобой и этим твоим «новым болеутоляющим средством», и ты решил прибегнуть к спиртному — утопить горе в вине.

— Я был здорово пьян, когда вошел в твой дом?

— Да я бы так не сказал. Конечно, ты выпил, но не так чтобы очень… Ты был, как мне показалось, в той фазе, когда обычно человек начинает чувствовать себя слегка обалдевшим, веселеньким, так сказать. Для тебя, человека, выпивавшего весьма умеренно, такая фаза в десять вечера показалась мне весьма странной.

— Ты сказал, что я не хотел говорить о своих невзгодах. Тогда о чем же я говорил?

— Битых десять минут ты, как помнится, распространялся об автомобилях, особенно о своем «линкольне». В это время он стоял где-то в мастерской на ремонте. Если мне не изменяет память, тебя вроде бы кто-то приложил, когда ты оставил машину на обочине. Я не страдаю автомобилеманией — у меня и машины никогда не было, — но тебе очень посочувствовал, задал тебе массу вопросов, мне очень хотелось разговорить тебя. И это сработало, правда ненадолго. Вдруг, как-то внезапно, ты замолчал, мне показалось, что у тебя иссякли слова, и ты все свое внимание устремил на выпивку. Мне уже не удавалось вытянуть из тебя ни слова, кроме односложных «да» и «нет», хотя я задавал и задавал бесчисленные вопросы, стараясь как-то вывести тебя из этого состояния.

— Сколько же я выпил?

— Много, но я не считал. А что, тебе важно это знать? Тогда я постараюсь вспомнить, подсчитать…

— Да нет, не надо. Это абсолютно не имеет значения.

— Мы с тобой сидели на высоких табуретах у стойки, и ты попросил бармена оставить на стойке бутылку виски. Ты почему-то очень торопился пить, ты глотал стакан за стаканом с такой скоростью, как будто не хотел терять время на просьбы налить еще, и наливал себе сам. Причем пил виски чистым, не разбавляя водой. Бутылка с содовой так и осталась стоять нетронутой.

— Господи!

— Я делал попытки сдержать твой темп. Но потом, поразмыслив, отступил. Еще немного тут посидим, думал я, и можно будет отвести тебя к себе и уложить. Ты заснешь, так как твоя боль, твое страдание будет приглушено огромным количеством спиртного, и остаток ночи проспишь спокойно. Но вдруг ты резко перестал пить, причем по собственной инициативе, и, посмотрев на меня, сказал, что тебя осенила некая грандиозная идея.

— Какая идея?

— Ты не сказал. Но около одиннадцати эта идея, видимо, начала принимать более четкие формы и, наверное, завладела тобой полностью. Сославшись на какие-то срочные дела, о которых ты будто бы только что вспомнил, ты как ошпаренный выскочил из бара. Последние десять минут мы сидели молча, ты не проронил ни слова, поэтому я не имел ни малейшего представления о том, где витали твои мысли. Тем не менее ты как-то заметно повеселел, и я подумал, что вряд ли в таком состоянии тебе придет в голову отправиться домой и порешить там кое-кого. Поэтому я и не стал особенно спорить и возражать. Не верил я и в то, что ты решил вернуться к… месту, где испачкался губной помадой; однако, признаюсь, подумал, что именно это было бы сейчас для тебя наилучшим выходом.

— Ты хочешь сказать, что я ушел из бара, даже не извинившись? И это после того, как я заставил тебя отказаться от отдыха, одеться и составить мне компанию?

— Ну что ты говоришь?! Конечно, ты извинился и даже заплатил за выпивку! Но ведь не из-за этого же ты выскочил из бара как ненормальный! Я хотел вызвать такси, но ты отказался наотрез, сказав, что хочешь немного пройтись пешком, чтобы хорошенько проветрить мозги.

Можно было предположить, что я внезапно решил отправиться в дом бабушки Таттл, по времени все совпадало в точности, до того самого момента, когда я туда приехал. Если до центра я шел пешком — чтобы хорошенько проветрить мозги, — то мог дойти до перекрестка, где меня видел Уолтер, именно в тот момент, который он указал. Если я минут десять — пятнадцать шел пешком, а потом сразу поймал такси и проехал оставшуюся часть пути на машине, то время моего приезда тоже совпадало с указанным.

— Спасибо, Гарри. То, что ты рассказал, многое проясняет.

— Я думаю, нам пора вернуться в контору, — заметил он, взглянув на часы. — Мы уже на несколько минут опаздываем.

Глава 13

Когда я вернулся в кабинет, Чарли Грэйнджера за рабочим столом не было. Я задержался минут на десять, а он ушел обедать в час дня.

Прежде чем погрузиться в дела компании Ли Хосиери, я немного поразмышлял над тем, что мне рассказал Гарри Уэстон.

Вот и исчезла пустота, пропало белое пятно в событиях той страшной ночи, заполнился вакуум, все встало на свои места. Более-менее стали понятны мои действия и поведение до момента появления в доме бабушки. Однако одна вещь оставалась неясной, а теперь даже еще более интригующей, чем раньше: зачем я отправился к ней? В чем же заключалась осенившая меня «грандиозная идея»?

До этого момента я думал, что возможной причиной моего появления в доме бабушки в полночь было желание разделить безысходное одиночество с Арчи, ведь я мог забыть — или не знать вовсе, — что он уехал в Чикаго, и мне, конечно, было известно, что для моего брата это время не такое уж позднее. Будь это так, я ни за что не оставил бы Гарри Уэстона одного в баре, где-то на другом конце города да еще так поздно только для того, чтобы найти Арчи и разделить с ним одиночество. И совсем не стоило ради встречи с Арчи топать пешком большую часть пути в надежде, что за это время прояснится в голове.

Нет, скорее всего, мне нужно было поговорить не с Арчи, а с бабушкой. Но я никак не мог понять, в чем же все-таки заключалась моя «грандиозная идея»?

Постаравшись отогнать от себя, отодвинуть эти свои мысли, я взялся за работу и погрузился в нее полностью, и, надо признать, с удовольствием и должным рвением.

Грэйнджер только что вернулся, когда на моем столе зазвонил телефон. На этот раз звонил Карвер.

— Род, как дела?

— Надеюсь, нормально.

— Вот и отлично. Послушайте, я скоро ухожу, у меня тут несколько встреч с клиентами. Если у вас есть что-то готовое, что вам хотелось бы показать сегодня, то лучше сделать это сейчас. Сегодня я больше здесь не появлюсь.

— Хорошо, я иду.

— Не хочу торопить вас, Род. Если вы считаете, что следует подождать до завтра или до понедельника, то это тоже годится. Просто я подумал, что ухожу из офиса раньше обычного, а вдруг вы хотите что-нибудь мне показать уже сегодня?

— Да, кое-что есть. Иду немедленно.

Я собрал все, что сделал к этому часу, и отправился к Карверу.

Он кивнул мне на кресло.

— Не спешите. Давайте сначала немного поговорим. Как идут дела? Входите понемногу?

— Я уже чувствую себя здесь как дома. Все, с кем мне довелось сегодня встретиться, — отличнейшие люди. Не хочу говорить комплименты, но думаю, мне здесь нравилось работать и раньше. По крайней мере сегодня мне очень понравилось. Я понял, что должен был вернуться сюда раньше.

— За это надо выпить, Род! Хотите вы этого или нет! Хотел я или нет — это значения не имело, и он начал готовить два стакана: себе и мне.

— А теперь покажите, что вы сделали.

Я показал. Ему понравился общий замысел. Некоторые вещи, правда, ему пришлись по вкусу больше других, и он указал, какие именно. То, что мне казалось несколько рискованным, слишком смелым, заставило его громко рассмеяться.

— Отличная работа, Род, — заключил он. — Они обязательно выберут для своей рождественской кампании «Esquire» и другие журналы для мужчин. Если вам больше ничего не удастся сегодня напридумывать, тогда отшлифуйте то, что получилось, для зацепки, для начала и приготовьте для художественно-графического отдела. А завтра утром принесите мне на утверждение.

— Обязательно.

— Но не забывайте о женщинах. Надо что-нибудь придумать и в чисто дамском духе для журналов, предназначенных исключительно женщинам. Для них тоже можно выбрать что-нибудь эдакое, с намеком и подтекстом, если удастся, конечно. Обычно женщины любят делать подарки друг другу. Значит, надо, чтобы они сами захотели получить в подарок такие чулки.

— А как вам покажется вот это: «Подари то, что тебе самой хотелось бы получить в подарок!».

— А что? Совсем неплохо! Но необходимо еще подумать, все взвесить, продумать кое-какие детали. Не надо рисковать и выстреливать все так сразу, с ходу. Иначе мне придется увеличить вам жалованье, а это, по моим расчетам, намечено не раньше чем через месяц.

Я вернулся в кабинет в отличном настроении. Остаток дня прошел очень быстро, я даже не заметил как. Один раз, уже ближе к вечеру, я встретил в коридоре Венги. Довольно холодно она бросила: «Привет, Род!» — и прошла мимо, не желая разговаривать.

Эта встреча положила конец легкому беспокойству, которое я ощущал, когда вернулся к работе: я боялся попыток с ее стороны все усложнить, сделать наши отношения напряженными, избегая разговоров со мной… И надо признаться, у нее для этого были все основания. Тем приятнее мне было осознавать, что она не захотела так поступать.

В пять часов, минута в минуту, я выскочил из конторы и направился к доктору Эгглстоуну — мне не хотелось заставлять его ждать. Был час пик, и, если бы я попытался забрать со стоянки машину, я только потерял бы время, да и ехать-то было совсем недалеко. Поэтому я решил полти пешком. Дошел до здания Юнион Траст, нашел в указателе в вестибюле нужный мне номер и поднялся на лифте в кабинет доктора.

Он уже ждал меня.

— Очень хорошо, что вы пришли, Род. Раздевайтесь до пояса. И коль скоро вы у меня в руках, я хочу провести полное обследование.

Он прослушал меня стетоскопом и задал при этом дюжину вопросов.

— Можете одеваться, а я пока выпишу рецепт — лекарство поможет наладить ваш сон. Я думаю, что одной капсулы перед сном вполне достаточно, но если заснуть не удастся, примете две, ничего страшного не случится. А как ваша амнезия, Род? Есть какие-нибудь проблески памяти, хотя бы незначительные?

— Совершенно ничего.

— Очень странно… пора уже памяти начать возвращаться, постепенно, от одного к другому. Предполагаю, что имеет место своего рода барьер, который оказывает сопротивление, мешает пробиться воспоминаниям. Кстати, Род, вы по-прежнему питаетесь в ресторане, а?

— Конечно. Вы считаете, что это плохо?

— Хорошего тут ничего нет, но я думал совсем не о вашем здоровье, когда задавал этот вопрос… Когда я запланировал сегодня задержаться, чтобы встретиться с вами, я позвонил жене и сказал, чтобы она не ждала меня к ужину. Мы сегодня приглашены на званый вечер, и я знал, что она хочет освободиться от домашних дел пораньше, чтобы иметь возможность заняться собой и подготовиться к вечеру. Так что, Род, если у вас нет никаких других планов, мы можем поужинать вместе.

Я сказал, что нахожу его предложение просто замечательным. Пока я одевался, Эгглстоун выписал мне рецепт.

Отправились мы в ресторан «У Гуса». Оба мы были довольно голодны и сочли, что немецкая кухня нам вполне подойдет. Заказали себе шницели по-венски, и, пока их готовили, мы съели несколько кусочков тонко нарезанного хлеба с маслом.

— Род, давайте поговорим об этом вашем психическом барьере. Я продолжаю настаивать на своем: вы должны проконсультироваться у психиатра. Безусловно, существует нечто, о чем не хочется вспоминать, и именно это, с моей точки зрения, является причиной этой преграды.

— А если я не хочу, отказываюсь что-то вспомнить, значит, мне и не надо это помнить, значит, без этого воспоминания я буду чувствовать себя лучше, счастливее.

— Не знаю, право… Если быть предельно откровенным, то вначале я допускал возможность, что вы можете оказаться виновником этого убийства. А подобное эмоциональное напряжение вполне могло стать причиной шока и амнезии. Признаюсь, я лично разговаривал с лейтенантом Смитом, а также с вашим ближайшим соседом, мистером Хендерсоном, и они оба убедили меня, что вас ни в коем случае нельзя подозревать в убийстве.

— Теперь я тоже абсолютно уверен в этом. Я пошел даже дальше, чем Уолтер, — в деле доказательства моего алиби: я восстановил все, что я делал той ночью, где я был и с кем, вплоть до того момента, когда он повстречал меня в центре города.

— Отлично. Это очень хорошо, что вы так уверены. Но, Род, ведь все-таки есть нечто, какая-то вещь, о которой вам не хочется вспоминать. Должна быть обязательно. Если речь идет только о шоке, вызванном обнаружением трупа, амнезия должна была уже начать рассеиваться, исчезать. Однако существует какое-то воспоминание, которое скрыто от вашего сознания подсознанием, и именно это мешает вам избавиться от амнезии. И пока мы не извлечем это воспоминание из недр подсознания и вы не осознаете его полностью, память к вам не вернется. Не хотите же вы прожить остальную часть жизни вот так, без единого воспоминания о прошлом, Род? Не думаю, что вам хотелось бы зачеркнуть двадцать семь лет воспоминаний!

Он наклонился ко мне и с увлечением продолжал:

— Когда придет старость, Род, вы узнаете, как важны для человека воспоминания и как велика роль, которую они играют в нашем счастье, в нашей удовлетворенности прежней жизнью. Без воспоминаний человек не живет, а только существует.

Я подумал, что он совершенно прав, ведь именно так и получалось в последние дни: я не жил, а только существовал.

И еще я подумал: боже мой! Я так безумно влюблен в Робин, что мне страшно представить, насколько может быть хуже, когда ко мне вернутся эти самые воспоминания! Ведь тогда я вспомню все: как мы жили вместе целых два года, как она любила меня, как я ее целовал, ласкал ее тело, обнимал… Ведь это наверняка будет в тысячу раз хуже, чем сейчас, когда я ничего этого не помню!

— Знаю, Род, что вы противитесь консультации у психиатра, но уверяю вас, вы должны обязательно побывать у такого специалиста. Каковы бы ни были причины, заставляющие вас что-то не помнить, забыть, это надо будет вспомнить и осознать во что бы то ни стало, ибо пока вы не вспомните всего, не сможете снова стать самим собой.

На какое-то время я задумался, прежде чем ответить:

— И даже в том случае, если я виновен в убийстве, хотя мы и не можем пока понять, как такое могло произойти? Вы считаете, что мне лучше знать?

— Ну зачем же так, ведь не… Ну, ладно, давайте допустим даже такую возможность. И все равно, на мой взгляд, вам лучше об этом знать. Лучше потому — и здесь неважно, что произошло в прошлом, — что ваше подсознание уже знает! А иметь такой страшный груз, ненадежно скрытый в подсознании, это… Но я говорю глупости, этого просто не может быть! Давайте рассмотрим другую возможность; предположим, например, что вы убили свою бабушку, но случайно. Ваш мозг сопротивляется, не хочет принять этот факт, отвергает его, но этот факт как таковой принять можно. И если дело обстояло именно так или подобно тому, то все равно вам лучше будет знать об этом и принять действительность такой, какая она есть.

— Как это я мог убить ее случайно? А потом взял и проглотил пистолет, что ли?

Он нетерпеливо поднял руку.

— Не знаю. Да это и не столь важно. Я вовсе не считаю, что случилось именно так, я просто привел пример.

— Доктор, чуть раньше вы начали фразу, но не закончили: «А иметь такой страшный груз, ненадежно скрытый в подсознании, это…».

— Хорошо, я закончу, раз вы так настаиваете: это может довести до помешательства.

Мой шницель сразу превратился в жесткую подошву.

— Особенно в том случае, как я понимаю, когда имеет место наследственная предрасположенность, — закончил я, продолжив мысль до конца.

Эгглстоун пристально на меня уставился, причем его лицо выражало легкое удивление.

— Я уверен, что вы считали свою бабушку не более чем эксцентричной особой, так ведь, Род? И ни о какой наследственной предрасположенности к помешательству не может быть и речи. Она была, что называется, помешана на деньгах, а это, мой друг, совсем другое дело.

— Я думал, что вы знаете о том, что произошло с моей матерью. Правда, она умерла около двадцати семи лет назад, то есть задолго до того, как вы стали врачом нашей семьи.

— Простите, Род, но я ничего не понимаю. Ваша мать умерла от опухоли мозга. А это не имеет ничего общего с наследственным помешательством.

Я бросил нож и вилку на стол и воззрился на него:

— Вы уверены, доктор? Как вы можете это знать, ведь вы тогда еще не лечили нашу семью?

— Абсолютно уверен. Позвольте, я все объясню. Ваш отец обо всем рассказал мне сам. Зачем же мне говорить неправду, какой смысл? Знаете, Род, тем, кто знает, что в их роду были случаи безумия, особо гордиться нечем, и, чтобы скрыть это, они начинают уходить от ответов, иногда лгать, только бы не открывать правду. Но они никогда не лгут своему врачу, даже в том случае, если их визит напрямую никак не связан с психическими отклонениями в семье.

— Доктор, все это для меня чрезвычайно важно, чрезвычайно! А можно найти доказательства этого, например получить свидетельство о смерти или какой-нибудь другой документ?

— Можно, но надо подождать до завтра, когда начнет работать муниципальная служба записи актов гражданского состояния. Я думаю, что смогу кое-что выяснить прямо сейчас, коль скоро это имеет для вас такое большое значение. Ваш отец рассказывал, что ее оперировал доктор Класснер. Сейчас он уже старик, но до сих пор остается блестящим нейрохирургом и иногда даже сам оперирует. Если мне удастся застать его дома, я…

— Вы собираетесь ему позвонить? Прямо сейчас?

— Конечно, Род. Именно сейчас.

К этому времени Эгглстоун уже покончил с едой и ждал, пока доем я, чтобы мы могли перейти к десерту… Он встал и направился в вестибюль, где стояла телефонная кабина. Я видел, как он вошел туда.

Я уже не мог больше проглотить ни кусочка и отодвинул от себя тарелку. Наконец он вышел из кабинки и вернулся к столу; я внимательно смотрел ему в лицо и пытался угадать, удалось ли ему узнать что-нибудь новое.

Доктор сел за стол и очень спокойно начал рассказывать:

— Я разговаривал с Класснером, и он очень хорошо помнит этот случай, потому что она была первой его пациенткой, умершей на столе во время операции. Как я вам уже сказал, речь шла об опухоли на одном из полушарий мозга. Так что в этом отношении у вас не должно быть никаких сомнений. И откуда только у вас могла появиться мысль, что она страдала безумием? Ведь когда она умерла, вы были таким крошечным, что ничего еще не могли ни понять, ни даже запомнить.

— Это Арчи мне сказал, — и я рассказал доктору о том, что передал мне мой брат.

— Ему тогда, наверное, было лет шесть или семь, и поэтому совершенно естественно, что он может кое-что помнить. И то, что он вам рассказал, тоже правда, ваша мать страдала от провалов памяти, она забывала иногда об элементарных вещах, были даже случаи, когда она просто не слышала, что к ней обращаются с чем-то. Класснер мне сказал, что однажды она пыталась покончить с собой. Но все это было до того, как она начала лечиться у него и удалось поставить ей правильный диагноз. После попытки к самоубийству ее отправили в частную клинику — вовсе не психиатрическую лечебницу, — но, конечно, в клинику для душевнобольных, из-за чего, очевидно, и родилось предположение, что она страдала безумием. Все это продолжалось до тех пор, пока у нее не начались сильные головные боли, да такие, что она даже кричала во время приступов. Вот тогда, после серьезного обследования, и был поставлен другой, уже правильный диагноз, то есть врачи пришли к заключению, что подобные симптомы вызваны вполне физической причиной: давлением опухоли на мозг. Тогда пригласили Класснера, и он подтвердил диагноз. Он сразу же назначил операцию, но, к сожалению, было слишком поздно, и спасти ее не удалось. Еще он сказал, что если бы эти жуткие боли проявились с самого начала заболевания, то верный диагноз был бы поставлен значительно раньше, до того как опухоль достигла таких размеров, что стала практически неоперабельной.

Я тяжело вздохнул.

— Род, все это означает, что вы, считая, что у вас есть наследственная предрасположенность к безумию, мягко говоря, сильно заблуждались. Эти боли, как и другие симптомы, вызванные опухолью, передаются по наследству так же, как, скажем, перелом ноги.

Я поднялся и вдруг почувствовал слабость в коленях. Положив на стол деньги, я попросил доктора:

— Пожалуйста, прошу вас, заплатите по счету, доктор, и извините меня. Мне срочно нужно позвонить одному человеку.

Он попытался вернуть мне деньги, но потом, пожав плечами, согласился:

— Хорошо, вы оплатите наш ужин, а я не возьму с вас за медицинское обследование.

— Медицинское обследование, доктор, совсем другое дело! Говорю вам совершенно прямо, что вы имеете право взять с меня сколько пожелаете за ту информацию, которую вы сегодня сообщили, и этого все равно будет мало.

Я не стал звонить из ресторана: мне было необходимо хоть несколько минут на обдумывание того, что я услышал… Может быть, я воображал о себе слишком много, может быть, сделал неправильные выводы… Но я решил попробовать… попытать счастья.

Начал накрапывать дождь, но мне было все равно, я не замечал ничего вокруг. Примерно с квартал я шел пешком и довольно быстрым шагом, но больше ждать не смог — просто боялся думать об этом дальше — и, войдя в вестибюль какой-то гостиницы, направился к телефону.

Позвонив, я попросил соединить меня с номером Робин и услышал ее спокойный и несколько серьезный голос:

— Кто говорит?

— Это Род. Мне необходимо срочно поговорить с тобой. Это очень важно, слишком важно, чтобы соблюдать сейчас весь дипломатический этикет. Ты не собираешься выходить?

— Род, я не знаю, что там у тебя, но мы… мы никогда не должны с тобой встречаться. Ну поверь мне, пожалуйста. Я не должна была впускать тебя в свой дом, когда ты пришел в первый раз.

— Я должен тебе кое-что сообщить. Если ты мне не веришь и не хочешь, чтобы я приехал к тебе, мы можем встретиться в любом другом месте, где тебе будет угодно, лишь бы мы могли поговорить. Если хочешь, мы встретимся в вестибюле какой-нибудь гостиницы, где всегда много народа.

— Пожалуйста, не упрашивай меня!

— Слушай, у тебя на двери цепочка. Открой дверь и не снимай цепочку. Так я смогу поговорить с тобой прямо на лестнице. В любом месте, только не по телефону.

Несколько секунд она молчала, а я напряженно ждал. Больше я не мог ей сказать ничего. Наконец раздался ее голос:

— Хорошо, Род, приходи.

Ни тени радушия в ее словах не было, она произнесла их сухо, но, собственно говоря, почему я должен был ожидать с ее стороны радости?

Я отправился на стоянку искать свою машину. Смеркалось, и дождь начинал усиливаться.

Припарковав свой «линкольн» рядом с домом, я по мощеной дорожке направился к входу. Дождь припустил еще сильнее. Войдя в дом, я поднялся на третий этаж и постучал в квартиру. Робин открыла дверь, сняла цепочку и сказала:

— Входи и садись, Род. Я хочу, чтобы ты больше сюда не приходил; этот раз будет последним, но… не знаю, да и неважно, что ты собираешься мне сказать… давай вести себя как нормальные, цивилизованные люди. Я приготовлю что-нибудь выпить? Для нас обоих…

Мне сейчас было не до выпивки, да и особого желания пить я тоже не испытывал, но зато я знал, как меняется атмосфера общения, когда в руках есть стаканы с вкусным напитком.

— Если можно, Робин, пожалуйста. Спасибо.

Я сел в кресло, а она отправилась на кухню. Вскоре она вернулась с двумя стаканами, протянула один мне и села напротив меня.

С чего-то надо было начинать, поэтому я сказал:

— Робин, я рассказывал что-нибудь о своей матери или нет?

Видно было, что вопрос ее заинтересовал.

— О твоей матери? А о чем именно? Ведь она умерла, когда ты был совсем маленьким? Или она… жива?

Объяснение как-то не получалось, я чувствовал, как трудно продолжать:

— Пожалуй, мне следует начать с другой стороны, а к этому вернуться чуть позже, чтобы как-то связать все воедино. Ты не захотела назвать причину нашего развода, но я думаю, что она мне известна. Ты хотела иметь детей, а я нет. Это так?

— Ну хорошо… отчасти это так.

— А я считаю, что не отчасти, а в большей степени именно поэтому и что все другие обиды, которые ты имела на меня, вытекали из этой причины. Послушай, Робин, мне еще не удалось восстановить свою память, но сегодняшним вечером я узнал, что ужасно обманывался в одном своем предположении, так как принимал все, что мне говорили, за чистую монету. Еще в первый год, как мы поженились, мне стало известно, что моя мать сошла с ума и вскоре умерла. Я считал, что мог унаследовать предрасположенность к помешательству и поэтому, должно быть, решил — по крайней мере, я совершенно убежден в этом, — что не должен иметь детей.

— Ну ладно… пусть так, но ты говоришь об этих вещах так, как сам их понимаешь. Но я отказываюсь понимать, к чему ты все это мне сейчас рассказываешь? Зачем?

— А мне кажется, что все совершенно ясно: я не объяснял тебе причину, по которой я отказывался от детей. Почему я решил от тебя это скрыть, просто не могу понять! Хотя нетрудно и догадаться… Я понял, что ты не будешь по-настоящему счастлива, если у тебя не будет своих собственных детей — одного или даже нескольких. А приемные дети были бы слабым утешением, но не разрешением этой проблемы. Очевидно… ты пришла к выводу, что я должен уйти из твоей жизни, ты надеялась встретить другого мужчину, который сумел бы тебе помочь осуществить мечты о материнстве. Но мне почему-то кажется, что если бы я тебе рассказал всю правду — то есть то, что я считал правдой, — если бы я тебе объяснил, почему боюсь иметь собственных детей, то ты бы меня поняла и, несмотря ни на что, осталась бы со мной. Но ты все равно никогда не была бы по-настоящему счастлива!

— Я думаю, что ты представляешь все так, как тебе хочется видеть это самому, — ответила она, пристально разглядывая меня. — Да, да, именно так!

— Да, я все себе представлял именно так, иначе давно бы рассказал тебе все как есть. Но сегодня вечером я узнал — и узнал абсолютно точно, — что Арчи ошибался. Он был тогда слишком мал, чтобы понимать истинное положение вещей и суметь оценить их правильно. Показавшееся ему безумие моей матери было результатом опухоли мозга. И мне не угрожает никакая наследственность, я могу иметь детей, Робин.

Робин отпила немного виски, и лед в ее стакане зазвенел, когда она подносила стакан к губам. Потом она взглянула на меня и спросила:

— Это то, что ты хотел мне сообщить?

— Нет, не все. Это только небольшое вступление, чтобы мы могли объясниться до конца. Робин, я безумно люблю тебя, я не могу без тебя жить и хочу снова на тебе жениться.

— Сожалею, но это невозможно. И если все действительно так, как ты говоришь, то я все больше и больше убеждаюсь, что наша встреча должна быть последней.

— Но, Робин… почему? Умоляю тебя, скажи мне почему? Разве причиной нашего развода — главной причиной — было что-то другое? Не то, что я только что тебе рассказал?

— Прошу тебя, не будем больше говорить об этом.

— Ты несправедлива ко мне. Я имею право знать все. Нечестно использовать то, что ты помнишь о причинах нашего разрыва, а я не помню. А для меня сейчас нет ничего важнее этого в целом мире. Прошу тебя, скажи мне хотя бы почему?

Она внимательно смотрела мне в лицо. Прошло несколько долгих секунд, пока она заговорила:

— Да, ты прав. Пожалуй, ты действительно имеешь право знать. Наверное, будет лучше, если я тебе расскажу обо всем. Род, я никогда и не думала сомневаться в твоем психическом здоровье, мне даже в голову не могло прийти ничего подобного, но так было раньше, до той ночи, в понедельник… Ведь в ту ночь я была в доме твоей бабушки. Это ты ее убил!

Глава 14

Не знаю почему, но слова Робин не вызвали у меня большого потрясения. Может быть, потому, что я этого так страшно боялся, а может, потому, что долгое время сам почти был уверен в этом. Ведь я жил с этой мыслью все эти долгие дни и засыпал с нею, вопреки всем логическим построениям. Очевидно поэтому я и не испытал потрясения.

— Робин, а ты видела, как я убивал? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

— Нет, не видела, но больше это некому было сделать! Я услышала выстрелы и сразу же вбежала в холл. Ты вошел туда немного раньше, а больше там никого не было…

— Не можешь ли ты рассказать все по порядку с самого начала? — перебил я ее. — Скажи, почему ты оказалась там?

— Потому что… Мне неприятно говорить об этом сейчас, когда уже нет никакой надежды, а тогда, накануне нашего развода, я… я почти изменила свое решение. В начале вечера я позвонила тебе, но тебя не было дома. Я не хотела оставаться одна и названивала тебе весь вечер, надеясь как-нибудь тебя перехватить. Ты ведь мог и не появиться дома. Поэтому я попросила у отца машину и приехала сюда. Я выехала из Халчестера в семь, а приехала в одиннадцать. При въезде в город, уже миновав городскую черту, я снова тебе позвонила, но тебя еще не было. Тогда я поехала на Куахога-стрит, в отель, где ты жил тогда, и оставила машину у подъезда. Еще раз позвонила тебе из какого-то бара напротив, а потом вернулась в машину и стала думать о том, что я тебе скажу, когда увижу. Через некоторое время мне в голову пришла странная мысль, что ты, возможно, поехал к своей бабушке, чтобы повидаться с ней или с Арчи. Я вспомнила, что они оба ложатся спать довольно поздно. Мне необходимо было что-то делать. Доехала я приблизительно в полночь, но не помню, сколько времени было точно. Когда я сворачивала на улицу, где стоит дом бабушки Таттл, вдалеке я вдруг увидела тебя — ты поднимался по ступенькам, ведущим к дому.

— Я приехал на такси или пришел пешком?

— Думаю, что… пешком. Я не заметила ни такси, ни какой-либо другой машины, из которой ты мог бы выйти. Когда я заметила тебя первый раз, ты поворачивал за угол дома и твой силуэт был хорошо виден. А когда я остановила машину у тротуара, ты уже, наверное, вошел в дом. Но я в дом не пошла, а сидела и думала, что мне предпринять и как поступить в такой ситуации; я очень надеялась, что ты не особенно задержишься там и скоро появишься снова… Мне очень не хотелось встречаться с тобой впервые после нашего разъезда в присутствии твоей бабушки или Арчи, если бы мне пришлось зайти в дом. Но вдруг я услыхала выстрелы, бросилась бежать к дому и…

— Подожди минутку. Ты услышала выстрелы, несколько выстрелов? Это было до или после двенадцати?

— Мне показалось, что я слышала два выстрела, и они раздались через несколько минут после того, как ты вошел в дом. Я подбежала к двери, она оказалась чуть приоткрытой, очевидно, это ты ее так оставил. Позвонила в колокольчик, постучала, но мне никто не ответил. Тогда я пошла по коридору в сторону кабинета бабушки Таттл: я заметила, что там горит свет. Вот тогда я и увидела ее распростертой на полу, мертвой, с раной во лбу. И твой пистолет валялся рядом.

— Но это же был не мой пистолет! Бабушка имела свой, из него ее и убили. Полиция доказала это, сравнив результаты выстрелов из обоих пистолетов. Кроме того, мой пистолет хранился у меня дома, и с тех пор, как я его купил, из него никто никогда не стрелял. Уолтер Смит осмотрел мой пистолет, чтобы убедиться. Можешь его спросить, если, конечно, захочешь.

— Я ведь думала, что это твой, Род. Однако это дела не меняет. Значит, ты убил ее из другого пистолета…

— Если я это сделал, то воспользовался ее собственным пистолетом, а не своим. Но это и есть одна из причин, заставляющих Уолтера Смита думать, что я не виновен. Ведь орудие убийства исчезло, убийца забрал пистолет с собой. Или нет, постой… ведь ты сказала, что ты увидела бабушку лежащей на полу и пистолет тоже валялся на полу рядом, но когда я звонил в полицию и когда бригада приехала, его там не было.

— Я его забрала, Род.

— Забрала пистолет? Зачем?

— Потому что… потому что я думала, что это твой. Ведь ты только вошел в дом, и сразу же донеслись выстрелы и… вот, я его и взяла. Взяла, потому что не хотела, чтобы тебя схватили за убийство, а он возьми да выстрели прямо в моей руке, и там на стене осталась дырка. Я быстро выскочила с пистолетом в руках и села в машину. А когда переезжала через мост, на обратном пути в Халчестер, я притормозила и бросила его через окно в воду.

Я не мог больше усидеть на одном месте и, взяв со стола стакан — до того я к нему даже не притронулся, — стал ходить по комнате из угла в угол.

— Нет, я никак не могу понять, зачем ты взяла пистолет, Робин! Если ты считала, что это я совершил преступление…

— Женщины совершают иногда необъяснимые поступки…

Я постарался как можно дальше отодвинуть мысль, что для Робин единственным объяснением этому была попытка спасти меня, спрятав страшную улику.

— Ты сказала, что пистолет вдруг выстрелил, когда ты взяла его в руки?

— Я схватила его, как, наверное, вообще берут оружие в руки, и мне кажется, мой палец автоматически лег на спусковой крючок. Но я его не нажимала, Род. Он выстрелил сам…

— Конечно, сам. Ведь этот пистолет и был рассчитан на то, чтобы сразу стрелять: у него был очень чувствительный спусковой механизм. Однако, черт меня подери, выстрелов оказалось куда больше, чем мне представлялось! Полиция нашла две пустые гильзы на полу в холле, а Хендерсон — бабушкин сосед и близкий друг, живущий совсем рядом, — услышал один выстрел около одиннадцати тридцати. Ты услыхала два после того, как я вошел в дом около двенадцати, и случайно выстрелила еще раз, когда решила взять пистолет. Значит, было четыре выстрела, а осталось только две гильзы. И пуль найдено только две: та, которая убила бабушку, и та, которая застряла в стене от твоего выстрела.

Еще некоторое время я метался туда-сюда, взад и вперед.

— Теперь все еще больше запуталось, Робин. Я уже абсолютно убедился, что не убивал бабушку, а сейчас все снова совершенно невероятно переплелось. Да, конечно, если орудие преступления, то есть пистолет, забрала ты, то я вполне мог убить ее. Но где же я был, куда я подевался в тот момент, когда ты нашла ее мертвой на полу? И как вообще можно было услышать вдвое больше выстрелов, чем их было? Ты лично слышала два и сделала сама еще один. К черту летит вся версия Уолтера Смита, основанная на случайном преступнике-убийце.

— Ты собираешься все ему рассказать?

— Конечно, я ему расскажу! — ответил я удивленно. — Неужели ты не понимаешь, что я хочу окончательно разобраться во всей этой истории! Даже если выяснится, что убийца — я. Мне необходимо навсегда разрубить этот узел. Хватит! Единственное, о чем я сожалею, Робин, что поставил тебя, как я понимаю, в затруднительное положение. Ты забрала орудие преступления, думая, что оно мое, — а это уже противозаконно, но полиция не найдет ни малейшего повода возбудить против тебя дело. А главное, они наверняка не захотят огласки.

Робин сидела не шелохнувшись и не говоря ни слова, только не отрываясь смотрела в свой стакан.

— Тем не менее я уверен, что Смит тебя здорово отругает. Я решил действовать так: я сам свяжусь с Уолтером, и сак можно скорее, и все ему расскажу. Конечно, он захочет юговорить с тобой. Возможно, тебе придется рассказать все как есть не один раз, а раза три — четыре — так полагается, и вряд ли он будет слишком суров с тобой… Он мировой парень, Робин.

Она подняла голову, нечто вроде улыбки скользнуло по ее губам, и она проговорила:

— Это ты мировой парень, Род. Я рассказала тебе такое, за что тебя могут обвинить в убийстве, а ты печешься единственно о том, чтобы полиция не слишком обрушилась на меня после того, как я расскажу, что произошло на самом деле.

— Что касается меня, то нет абсолютно никаких причин для сильного беспокойства. Или я убийца, или нет. Если это был я, то я действовал в невменяемом состоянии, и меня следует упрятать куда-нибудь подальше, чтобы я не натворил подобного еще раз. Если это не я, то необходимо узнать, кто убийца… и представить тебе доказательства.

Я огляделся в поисках телефона.

— Я могу позвонить Уолтеру сейчас, отсюда? Попрошу его приехать сюда, ладно? Или ты считаешь, что сначала с ним следует встретиться только мне и все рассказать до того, как он начнет разделывать тебя под орех?

— Ты уверен, что тебе хочется все рассказывать?

— Абсолютно уверен.

— Тогда, может быть, действительно попросить его приехать сюда?

Я поднял трубку, назвал номер домашнего телефона Уолтера и, пока раздавались гудки, объяснил Робин:

— Сегодня он заступает на дежурство только в полночь, но когда я ему скажу, что это очень важно, он придет.

Но никто не снимал трубку.

— Черт возьми, он, наверное, куда-нибудь пошел вместе с женой. Может быть, нам удастся застать его в одиннадцать, когда он заедет домой перед дежурством. Если так не получится, придется ждать до полуночи и тогда просто встретиться с ним.

— Хорошо, пусть так, — тихо сказала она, как-то рассеянно кивнув головой.

— Но я не хочу мешать тебе своим присутствием, я подожду не здесь. Сейчас только семь, и может случиться, что нам придется ждать целых пять часов. К тому же мне сейчас совершенно необходимо или пройтись, или проехаться, неважно куда, лишь бы хорошенько все продумать. А смотреть на тебя и думать одновременно никак не удается, Робин.

— Ладно, Род. Я подожду от тебя новостей и буду готова к этому времени.

— А я попробую дозвониться до Уолтера, — я направился к двери, открыл ее и добавил: — До скорого, Робин.

Я вышел, не оглянувшись на нее. Я не хотел сейчас делать этого; если бы я увидел ее лицо сейчас, то не удержался бы и спросил: неужели она все еще думает, что это я убил бабушку… и не хотел знать ее ответа, так как и сам еще ничего не знал точно. Но у меня было странное предчувствие, что все скоро прояснится. И если мне не удастся выяснить это самому, то Уолтер Смит, узнав от Робин подробности, сумеет выстроить все как надо.

— До скорого, Род, — ответила она, и я почувствовал, что Робин что-то недоговаривает, скрывает, но не мог понять, что именно.

Я спустился по лестнице пешком. Дождь еще лил довольно сильно, и я направился к машине, чтобы взять плащ.

Накинув плащ, я зашагал по улице прямо под дождем куда глаза глядят. Без всякой цели, только вперед. Мне необходимо было просто идти, двигаться, действовать, только бы не стоять на месте. Прошел час, я снова набрал номер Уолтера из первой попавшейся мне аптеки, но снова безуспешно. Я прошел еще немного.

Неожиданно, подняв голову, я обнаружил, что нахожусь перед домом Венги. Я прошел мимо, решив позвонить Уолтеру еще раз из бара, куда приводил меня Гарри Уэстон в тот вечер, когда я заявился к нему, оставив Венги.

Я вошел в бар, позвонил — опять никого! Я сел за высокую стойку и попросил пива, чтобы хоть чем-то заняться.

Это произошло здесь, именно в этом баре что-то началось. Я пришел сюда вместе с Гарри с одним-единственным желанием — напиться. Потом меня осенила какая-то грандиозная мысль, я оставил Гарри, так ничего толком ему не объяснив, и отправился в дом бабушки. Пошел я туда пешком, чтобы хорошенько проветрить мозги.

И вдруг… я все вспомнил!

Я знал, зачем и как я отправился к бабушке и что произошло, когда я туда пришел. И я знал абсолютно точно, что я ее не убивал. Зато теперь я знал, что же сразило меня там наповал, что вызвало амнезию, и это было в тысячу раз страшнее, чем даже увидеть труп бабушки Таттл. Теперь я знал и то, почему я вспомнил все сейчас и почему никак не мог сделать это раньше.

Все встало на свои места, все получило определенный смысл, кроме одного — я не знал до сих пор, кто же убил бабушку. Где же убийца? И именно это меня сейчас интересовало больше всего.

Как сомнамбула я поднялся и вышел из бара, прямо под дождь.

Прошел несколько кварталов, складывая то так, то эдак отдельные, разрозненные воспоминания в единое целое… Потом я стал думать о нашей совместной жизни с Робин. Я вспомнил буквально все, но сейчас мне необходимо было отодвинуть все на потом и сосредоточиться только на той страшной ночи, когда произошло убийство. Кто же все-таки убийца? Пока я не узнаю этого, пока я не смогу все доказать и представить все улики, Робин не сможет абсолютно увериться в моей непричастности к преступлению. Вполне возможно, она поверила тому, что я ей рассказан, но червь сомнения останется навсегда.

Я взвешивал, проверял, сопоставлял все известные мне подробности, размышлял о фактах с того самого момента, когда оставил Гарри Уэстона в баре, до того, как обнаружил себя стоящим с телефонной трубкой в руке, слушающим голос телефонистки из полицейского участка, которая спрашивала у меня мое имя, а я так и не мог ей ничего ответить. Я складывал в цепочку отдельные звенья и разрозненные части в единое целое, как в головоломке, то так, то эдак, пока она не сложилась так, как надо. Я еще не понял почему, но уже знал кто и как.

Я снова зашел в аптеку и позвонил Робин.

— Это Род. Я все вспомнил. Ко мне вернулась память. Я знаю, что произошло той ночью. Я ее не убивал, Робин! Сегодня я докажу тебе это, если ты согласна поехать со мной в одно место.

Я услышал ее тяжелый вздох, потом она спросила:

— Где ты сейчас?

— На другом конце города, я дошел сюда пешком. Моя машина стоит у твоего подъезда. Сейчас поймаю такси, подъеду к тебе, и мы поедем туда как можно скорее. Ты будешь готова?

— Да, Род, я буду готова. Тебе удалось переговорить с Уолтером Смитом?

— Нет. — Тут мне в голову пришла одна мысль, и я догадался спросить Робин: — Послушай, хочешь, мы можем подождать Уолтера, чтобы он поехал вместе с нами? Я хочу сказать, если ты меня боишься…

— Я буду ждать внизу, в твоей машине, Род.

Действительно, она ждала меня, когда я выскочил из такси. Я сел за руль. Мне вдруг ужасно захотелось обнять и поцеловать ее, но я сдержался. Я ждал достаточно долго, смогу подождать и еще немного.

Я остановил машину у соседнего дома с домом бабушки Таттл. У Хендерсона горел свет. Мы поднялись по ступенькам к парадной двери, и я позвонил.

Через минуту дверь отворилась, и передо мной предстал хозяин дома. На его лице я прочел изумление — изумление и еще что-то.

— Робин и Род!? — воскликнул он. — Входите.

Мы с Робин вошли в дом, после чего он провел нас в свой кабинет.

— Садитесь, садитесь. Хотите что-нибудь выпить?

Я уже было собрался сказать «нет», но понял, что мне это сейчас действительно необходимо. Робин тоже согласно кивнула головой: видимо, она чувствовала себя так же, как и я, хотя пока не знала того, что знал я. В маленьком кабинетном баре в углу Хендерсон готовил три стакана. Как бы между прочим он заметил:

— Я как раз собирался немного «принять» перед сном. А сейчас как раз появился хороший повод, чтобы отметить… Вы помирились?

— Не знаю, мистер Хендерсон. Но прежде я хотел бы выяснить один вопрос. Ко мне вернулась память… и теперь я знаю, почему я ее потерял. Кроме того, Робин рассказала мне об одном факте, о котором я, естественно, никак не мог помнить, так как просто не знал этого. Но когда события или информация, полученные от двух человек, сравниваются и накладываются одна на другую и совпадают при этом, то… Почему вы убили бабушку Таттл, мистер Хендерсон? А я считал вас ее единственным другом.

— Почему вы думаете, Род, что это был я? — строго спросил он.

— Робин, тебя не затруднит повторить все, что ты сообщила мне в начале сегодняшнего вечера? А чего будет недоставать, я добавлю чуть позже. Заполню оставшиеся пробелы.

Она спокойно повторила все, что ей довелось пережить в тот понедельник.

— В тот вечер я встречался с Венги Вейн, Робин, — признался я. — Но получилась осечка. Мои мысли были заняты только тобой. Около девяти вечера я привез ее домой, а в десять мы поссорились или, если говорить правду, она меня просто выгнала из-за того, что я ей признался, что люблю тебя. Я спорить не стал и ушел из ее дома. Надо сказать, что я и до этого немного выпил, а тут решил, что мне совершенно необходимо напиться как следует, чтобы полностью отключиться. А совсем недалеко живет Гарри Уэстон, всего в двух кварталах от Венги, вот я и направился к нему, чтобы он составил мне компанию. Гарри привел меня в бар неподалеку от своего дома, где я начал пить не останавливаясь. Вдруг мне пришла в голову одна мысль, которая показалась мне «грандиозной», возможно, потому что я уже был сильно под градусом.

Я посмотрел на Робин. Ведь все это я сейчас рассказывал для нее. «Идиот, — подумал я, — мне надо было все это рассказать раньше, до того как мы сюда приехали. Но лучше поздно, чем никогда».

— Я уже говорил тебе об этом сегодня вечером: тогда речь шла о моем выборе, а не о том, о чем я вспомнил несколько часов спустя, когда ко мне вернулась память, — о главной причине нашего развода. Ты хотела иметь детей, своих детей, а не приемных, а я считал, что у меня наследственная предрасположенность к безумию, и не мог согласиться с тобой. Поэтому…

— Откуда у вас вдруг такие мысли, Род? — прервал меня Хендерсон.

— Мне сказал Арчи… — и я точно передал то, что мой брат сообщил мне и когда.

— Он же прекрасно знал, что это заведомая ложь, Род. Я тоже знал причину смерти вашей матери. И мы с Арчи подробно обсуждали это лет пять или шесть назад. Он все отлично знал!

Я постарался отогнать на время мысли о нас с Арчи.

— Зачем же ему надо было лгать, если он знал всю правду?

— Вы имеете склонность судить людей по себе, Род, мерить все своей меркой, — ответил Хендерсон, слегка улыбаясь. — Я не знаю точно, какие именно причины побудили Арчи повесить всю эту лапшу вам на уши, но мне совсем нетрудно догадаться. Ему очень хотелось разрушить ваш брак с Робин… и он этого добился.

— Но почему? Зачем ему это? Арчи не влюблен в Робин…

— Арчи влюблен в деньги. Если у кого-то из вас двоих действительно не все дома, так это, конечно, у него. Думаю, из-за денег он способен на все… кроме, возможно, убийства. Я рассказал о болезни бабушки Таттл приблизительно года полтора назад, когда узнал, что ей не суждено быть долгожительницей на этом свете и в скором времени вы с Арчи унаследуете ее имущество поровну. Если бы у вас была жена и в особенности дети, он никогда не смог бы получить больше половины. Но если бы вы были одиноки и бездетны, тогда он становился и вашим наследником тоже. Умри вы раньше, чем он, — я даже могу допустить, что он мог бы помочь вам умереть первым, — Арчи получил бы все, а не только причитающуюся ему половину. Весьма возможно, тогда он предполагал, как это часто случается, что состояние бабушки Таттл значительно больше, чем оказалось на самом деле.

Он сцепил пальцы рук и внимательно посмотрел на меня.

— Род, поверьте мне, Арчи способен был сказать все, что угодно, и в том числе любую ложь, лишь бы разрушить ваш брак, если это сулило ему возможность, пусть весьма отдаленную, заполучить побольше денег.

— Я не верю, — сказал я твердо.

Но я поневоле верил, и тон моего голоса выдал меня с головой, так как Хендерсон ничего больше говорить не стал. Да, теперь, зная, что представляет собой мой сводный брат, я припомнил множество мелочей, которые замечал за ним, а не только то, что он успел мне наговорить за последние десять-двенадцать дней.

Однако об этом я решил поразмышлять позже. А сюда я приехал, чтобы поговорить о ночи, когда произошло преступление, а Арчи ведь находился той ночью в Чикаго.

— Робин, когда я тем поздним вечером сидел в баре, мне пришла в голову мысль, показавшаяся мне тогда, скорее всего из-за дикого количества выпитого, хорошим решением нашей проблемы. Я вспомнил кое-что, возможно склонившее бы тебя отказаться от развода. Ты хотела детей, своих детей, а я был по-прежнему убежден, что не могу себе этого позволить. Тогда я вспомнил о статье, которую прочитал в каком-то журнале, где сообщалось о новейших достижениях в медицинской науке. Там говорилось, что уже получены положительные результаты в опытах над животными — это искусственное оплодотворение. Таким образом, ты можешь иметь своих собственных детей, не прибегая к моей помощи или какого-либо другого мужчины… Я допускаю, что это была поистине безумная идея. Но в том состоянии, в котором я находился в тот момент, она показалась мне просто замечательной, грандиозной, так сказать, идеальным решением нашей проблемы. Я решил немедленно ехать к тебе и рассказать всю правду, объяснить, почему я не могу иметь своих детей, а потом, под завязку, сообщить о грандиозной научной мысли, чтобы таким образом разрешить, обойти главное препятствие в наших отношениях. Так как моя машина стояла на ремонте, я решил поехать в дом бабушки, чтобы одолжить машину у Арчи. Но я понял, что вести машину в таком состоянии нельзя, поэтому решил, что сначала надо проветриться, и потому прошел пешком довольно длинный путь до того места, где меня встретил Уолтер. Потом я поймал такси, но вышел из него, немного не доехав до дома бабушки, так как хотел еще немного пройтись и окончательно прочистить мозги.

Я повернулся к Робин и добавил:

— Ты видела, как я входил в дом, ведь ты тоже ехала на машине. Еще с улицы я заметил, что света в комнате Арчи нет — я совсем забыл, что он уехал в Чикаго, — но тогда подумал, что он, возможно, уже лег, и поэтому поднялся по лестнице на второй этаж к комнате Арчи. Понятно, что я не мог его застать. Мне очень не хотелось беспокоить бабушку, так как я был сильно пьян и мне бы здорово от нее нагорело; поэтому я тихонечко двинулся дальше в дом и прошел прямо в гараж, чтобы посмотреть, на месте ли машина Арчи. Я решил, что если она на месте — а она стояла в гараже, — то я ею воспользуюсь, а потом уж как-нибудь объяснюсь с Арчи. Для меня тогда самым главным было как можно скорее попасть в Халчестер. Мне показалось, что я уже в состоянии сидеть за рулем. Сначала двинусь потихоньку, решил я, а потом за несколько часов пути я наверняка протрезвею и прибуду в Халчестер в нормальном виде, чтобы разговаривать с тобой. Я знал, что у машины Арчи несложное зажигание и ее можно завести при помощи куска проволоки, что я и сделал. Потом сел за руль и попробовал тронуться…

Это было тогда, Робин, когда ты услыхала два резких хлопка из выхлопной трубы и приняла их за выстрелы. Арчи не следил за своей машиной, свечи зажигания, скорее всего, никогда не чистились, возможно, с момента покупки машины… Звуки, раздавшиеся в глубине дома, могли тебе показаться выстрелами, прозвучавшими в холле. Ты же слышала их, когда входила в дом через парадный вход… А мне в этот момент пришла в голову мысль, что непременно надо появиться перед окнами холла-кабинета бабушки, чтобы она обязательно заметила меня, если, конечно, еще не услыхала выхлопов: иначе она могла бы подумать, что в гараж забрались жулики и хотят украсть машину Арчи. Она могла сразу позвонить в полицию, и меня задержали бы раньше, чем я успел бы добраться до Халчестера. Поэтому я решил, что мне все-таки лучше объяснить ей, что происходит. Но я подумал, что объяснение может затянуться, выдернул проволоку, заглушив мотор, и вернулся в дом через заднюю дверь. Когда я уже закрыл за собой дверь в кухню, я услыхал выстрел. Робин, это был твой случайный выстрел, который прозвучал, когда ты схватила пистолет.

Робин сидела, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— В темноте я пересек кухню, выскочил в коридор и здесь увидел тебя, выбегающую из холла-кабинета бабушки с пистолетом в руке. Ты добежала до парадной двери и выбежала на улицу. Я не мог поверить собственным глазам, я даже не мог позвать тебя. Несколько секунд я стоял, остолбенев, не в состоянии сдвинуться с места. Потом я медленно вошел в холл и увидел лежащую на полу бабушку с раной во лбу. Поэтому, Робин, у меня было куда больше оснований считать убийцей тебя, чем у тебя думать так обо мне. Я находился очень близко от холла, чтобы понять, что выстрел прозвучал именно там… в считанные секунды я оказался недалеко от двери. Ты выбежала из холла с пистолетом и… Это было таким страшным ударом, шоком для меня, что мне даже в голову не пришло, что у тебя нет абсолютно никаких причин убивать ее. Если бы я об этом подумал, то наверняка вообразил бы, что не я, а ты сошла с ума. Я замер и стоял неподвижно уж не знаю сколько времени, пока не услыхал, что твоя машина сорвалась с места; тогда я взял телефонную трубку и вызвал полицию. Мне кажется, хотя точной уверенности у меня нет, что в какой-то период времени, возможно всего несколько секунд, который я и сейчас помню очень смутно, я пытался сказать, что только что убил женщину и пусть за мной приедут. Но этот шок, вызванный тем, что я счел тебя сошедшей с ума и убившей мою бабушку, сразил меня наповал. Я слышал, как меня кто-то звал, спрашивал мое имя, но не помнил уже ничего. Я вдруг все забыл. Вот поэтому я так не хотел идти к психиатру, добровольно отказываясь от памяти. Мое подсознание не желало, чтобы я знал то, что оно помнило. И оно лишило меня воспоминаний. Так продолжалось вплоть до сегодняшнего вечера, когда ты рассказала, что же произошло на самом деле. Истинная правда оказалась для меня тем спасительным средством, которое помогло мне выстоять перед тем, что знало мое подсознание. Психический барьер исчез, хотя, надо признаться, в течение нескольких часов, не прерываясь ни на минуту, я думал, взвешивал, сопоставлял, прежде чем решился сделать первый шаг сквозь туман, скрывший мою память.

Какое-то время я молчал и потом обратился к Робин:

— Ты мне веришь? Я хочу сказать, ты поверила тому, что я рассказал? В то, что я не убийца?

— Верю, Род.

Тогда я повернулся к Хендерсону.

— Зачем вы ее убили, мистер Хендерсон? Ведь я думал, что вы были ее единственным другом. Да, это вы ее убили, иначе зачем вы лгали, когда говорили, что видели меня входящим в дом через главный вход, что якобы видели, как через некоторое время я взял телефонную трубку на столе в холле-кабинете. Рассказ Робин и мои выводы как в отдельности, так и взятые вместе опровергают ваши показания. Мне понадобилось, по крайней мере, минут пять, а возможно, и десять, чтобы подняться на второй этаж в комнату Арчи, потом спуститься вниз и пройти в гараж, найти там проволоку, включить зажигание и снова вернуться в дом со стороны заднего входа. А если вы, сэр, за всем этим наблюдали, как вы заявляете, то вы обязательно заметили бы в холле Робин, заметили бы, как она входила в дом бабушки через главный вход, как она этот дом покинула. Поэтому получается, что либо мы оба лжем, либо вы, мистер Хендерсон, утаили от полиции правду о той страшной ночи. Почему вы ее убили?

Хендерсон сделал большой глоток, глубоко вздохнул и поставил стакан на стол.

— Так получилось, Род. Я этого не хотел, я только попытался забрать кое-какие бумаги… Когда это случилось… я понял, что из меня даже убийца получился никудышный. Я знал, был в этом совершенно уверен, даже в момент, когда нажимал на спусковой крючок, что я не сумею выкрутиться, если на меня падет хоть малейшая тень подозрения. Я уже слишком стар и устал от борьбы. Если бы тогда, ночью, полиция спросила меня: «Это вы убили Паулину Таттл?» — я бы ответил: «Да, ее убил я». — На его лице появилась тень грустной улыбки, и он продолжил: — Но меня не спросили. Теперь, когда вы все расскажете, спросят обязательно. Вот и все. А теперь… — он выдвинул ящик письменного стола, и я наклонился, готовый к прыжку; но он вытащил запечатанный и надписанный конверт и бросил его на письменный стол в мою сторону. — А теперь вы можете забрать это с собой и отдать в полицию. Я приготовил это заранее и только ждал своего часа. Там все объяснения, кроме одного — причины убийства, а этого я вам не скажу. Мне хочется выпить еще. Вы составите мне компанию?

— Я сейчас приготовлю, — предложил я свои услуги и отправился к маленькому бару, где стоял ряд бутылок.

— Прошу верить мне. Я не хотел ее убивать. В течение нескольких недель я пытался найти способ извлечь из сейфа бабушки Таттл одну вещь, а для этого мне совсем не надо было ее убивать. Я следил за ней днем и ночью, скрупулезно изучая распорядок ее дня, и решил, что самый подходящий для меня момент — когда она отправится за своим стаканом горячего молока. У меня должно было хватить времени, чтобы срезать решетку, влезть в дом и снова уйти до ее возвращения из кухни. Я выбрал ту ночь на понедельник, потому что Арчи уезжал из города. Срезав решетку, я залез в дом. Сразу же взял из ящика стола пистолет и отправился к сейфу, но она… она вернулась слишком быстро. Мне пришлось стрелять.

Я вернулся домой, разделся и лег в постель. Спустя некоторое время я услышал два, как мне показалось, автомобильных выхлопа, а меньше чем через минуту раздался какой-то звук, но уже совсем другой: он прозвучал как настоящий выстрел. Я поднялся и пошел на другую сторону дома… в это время вы, Род, уже держали в руке телефонную трубку. Нет, я не видел Робин и не знал, что она побывала в доме. Но я быстро сообразил, что вы только что вошли, взяли пистолет и он случайно выстрелил у вас в руках. Я подумал, что полиция наверняка заподозрит вас. Обычно они всегда подозревают того, кто первым обнаружил труп. Я не хотел, чтобы у вас возникли осложнения, поэтому оделся и пошел туда… и там сказал все, что мог, чтобы вас выгородить. Но я не знал, рассказали ли вы им о том случайном выстреле или нет, и сообщил только о том, что слышал сам. Еще я сказал, что слышал один выстрел в одиннадцать тридцать, чтобы они могли зафиксировать время преступления, а оно абсолютно точное. Все это случилось до вашего приезда, Род.

Я приготовил наконец виски и вернулся со стаканами к письменному столу.

— Но почему, мистер Хендерсон?

— Если я вам скажу, тогда все будет… напрасно.

— Вы хотите сказать, что даже если мы вручим полиции ваше признание и выложим все, о чем вы только что нам здесь рассказали, то все будет напрасно?

— Да, это так. Очень сожалею.

Я отпил большой глоток и задумался.

— Я должен это знать, мистер Хендерсон. С того момента, как вы нам передали признание, у нас нет никаких причин объяснять полиции ваши мотивы и мы можем дать слово, что сохраним молчание. Вы доверяете нам?

Он посмотрел на Робин: она кивнула головой. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил:

— Она была настоящая бестия, Род, по крайней мере в сфере бизнеса. И ужасная скряга, — заявил он спокойно и твердо, без всякого оттенка мстительности. — Я начал помогать ей, но потом, хорошо изучив ее характер, отошел от ее дел. Когда мой сын Энди начинал самостоятельную деятельность, я убедил ее поручить ему часть дел. Ему это было необходимо, чтобы начать собственную профессиональную практику. Но, проработав у нее пять лет, Энди совершил одну глупость…

— Он мне рассказывал.

— Но он наверняка не рассказал всей правды. Он допустил один или два весьма серьезных промаха в работе, и ему отчаянно, до зарезу нужны были несколько сотен долларов. Он не стал просить их у меня, так как знал, что в то время свободных денег у меня не было… но я мог, конечно, раздобыть для него эти деньги, если бы знал, что они ему так необходимы. Вместо этого он совершил то, что я расцениваю как его единственное бесчестие, первое и последнее, я в этом убежден. Он заключил контракт по одному из дел, находившихся в руках Паулины Таттл, по заниженной стоимости: на пятьсот семьдесят долларов — такова была стоимость контракта. И она, что совершенно естественно, это обнаружила. Она согласилась не отдавать его в руки правосудия только при условии… полного признания в письменной форме, подписанного моим сыном… и полного денежного возмещения, сделанного мной. Надо признать, Энди давно уже все мне возместил. Однако это было лишь начало, Род. Понятно, что она уже никогда не могла больше доверять ему, но заставила меня — под угрозой использовать его признание и перечеркнуть всю его карьеру — выполнять для нее с тех пор кое-какую юридическую работу. Бесплатно. Я никогда, ни разу не предъявил ей ни одного счета. Кроме того, она заставляла играть с ней в казино, в эту ужасную игру… Только богу известно, какое наслаждение она испытывала, когда играла, прекрасно зная, как я ненавижу это занятие… Просто какое-то садистское наслаждение!

Он безнадежно махнул рукой и продолжил:

— Но все то не столь уж и важно. Важно другое: когда я недавно узнал, что ей осталось жить не так уж и много из-за болезни сердца, я решил спросить ее, какие меры предосторожности следует принять относительно признания Энди в случае ее смерти. Она засмеялась, Род. И ответила на мой вопрос так: «Все попадет в руки моего душеприказчика». А ее душеприказчиком являлся Хенниг, мой злейший враг и человек, которому Энди тоже не нравится. Он безупречно честен в отношении финансов — надо отдать ему должное, — но ему совершенно чуждо чувство сострадания. Признание Энди он передал бы в руки полиции, утверждая, что так велят его совесть и долг, и окончательно погубил бы карьеру моего сына. А ведь бабушке Таттл оставалось жить, скорее всего, несколько месяцев, Род. Сначала я хотел имитировать простое бытовое преступление — воровство, но не смог открыть сейф и вынужден был поступить так, как вышло. Единственный момент, когда ее сейф стоял открытым, — это когда она на несколько минут выходила на кухню за своим неизменным стаканом горячего молока. А я знал, что признание Энди хранилось в сейфе. Вот и все… остальное вам уже известно. Письменное признание Энди сожжено, это первое, что я сделал, вернувшись домой. Все, что произойдет в скором времени, конечно, не может не отразиться на Энди… но, думаю, он сумеет выдержать эти невзгоды, ведь он не сразу узнает, что это я совершил убийство. А причину, из-за которой я пошел на преступление, он не будет знать никогда!

— А почему Энди должен узнать, что вы ее убили? — я посмотрел на Робин, но не сумел понять выражения ее лица. — Дайте мне несколько минут, мистер Хендерсон. Ждите здесь и ничего не предпринимайте.

Я схватил Робин за руку и повел ее на улицу, снова под проливной дождь.

— Я не пойду в полицию, — заявил я ей. — А ты?

— Я… ты действительно считаешь… что мы…

— Я считаю, что он неплохой человек, которого загнали в угол определенные обстоятельства. Он не хотел убивать, но когда это произошло, то, как оказалось, причина этого убийства заслуживает большего оправдания, чем даже самооборона: ведь он защищал не себя, а другого человека.

— Это очень серьезное и ответственное решение, и принять его вот так сразу, с ходу… Но и ждать, отложить на потом решение мы тоже не можем…

— Никак не можем. А там сидит и ждет своей участи человек, он должен знать: убить себя или нет. Совершенно ясно, что он не станет дожидаться, когда за ним придут из полиции. Поэтому он и приготовил конверт с признанием, чтобы его увидели только мертвым. Ты хочешь заставить его ждать всю ночь? Разве ты сможешь заснуть, не решив этот вопрос?

— Хорошо, я решу… но так, как его решишь ты.

— Но ты должна ясно сознавать, что наше молчание делает нас соучастниками убийства.

— А мне все равно, Род. Бабушка Таттл была большой эгоисткой и злой женщиной, а мистер Хендерсон совсем не хотел ее убивать, — легкая улыбка коснулась ее губ. — А мы с тобой оказались здесь потому, что нам надо было рассеять подозрения в отношении друг друга: я думала, что убил ты, а ты думал, что я. А сейчас, когда мы оба добровольно стали укрывателями и сообщниками, мы стали также и виновниками преступления вместе с настоящим убийцей. Выходит — мы все вместе убили бабушку Таттл.

— Я скоро вернусь, Робин. Я думаю, что нам не стоит появляться там сейчас вдвоем. Подожди меня в машине.

Я вошел к Хендерсону, сказал ему то, что нужно, и быстро вышел из кабинета. Видеть плачущего мужчину — дело не из приятных.

Робин не села в автомобиль, а стояла под дождем.

— Робин, ты выйдешь за меня еще раз замуж? Теперь я знаю, ты можешь иметь от меня детей, а ведь это было главной причиной нашего развода.

— Но… но это совсем не единственная причина, Род. Может быть, нам еще надо повременить, все еще раз обдумать? А что ты собираешься предпринять в отношении Арчи? Он ведь столько всего наговорил тебе…

Я почувствовал во рту горечь, но не из-за того, что вспомнил об Арчи. Я проследил за взглядом Робин: она смотрела на освещенное окно второго этажа соседнего дома. Мой сводный брат сидел у себя.

— Да, я знаю, что проблема с ребенком — не единственная в наших отношениях. Но остальное, Робин, не изменится. Уж так я устроен! Вот ты считаешь, что я должен пойти к Арчи прямо сейчас и устроить ему хорошую взбучку. Но я этого не сделаю. Я не пойду к нему. Мне его жаль. Мне жаль всех тех людей, которые любят делать деньги до такой степени, что ради них готовы на все, как это делает Арчи. Даже в том случае, если бы я мог его возненавидеть, я бы не хотел унижать его. Мне это не доставит радости. Может быть, поэтому я кажусь многим рохлей и тюфяком. Я никогда не добьюсь ни богатства, ни высокого положения в обществе — мне не нравится добиваться, бороться, понимаешь? И это, Робин, не изменится во мне никогда. Я безумно люблю тебя, но если ты хочешь иметь своим мужем совсем другого человека, не такого, как я, здесь я уже сделать ничего не могу и уступаю дорогу…

По-видимому, я совсем забыл, что моя машина стоит здесь, рядом. Я повернулся и зашагал по улице под проливным дождем. Я сделал уже девятнадцать шагов, когда за моей спиной раздался голос:

— Подожди, Род!

Я услышал стук ее каблучков по асфальту, обернулся, глубоко вздохнул и… начал жизнь сначала!

Галактический скиталец

Глава 1

Его нельзя было назвать по имени, ибо имени у него не было. Он не знал значения слова «имя», да и вообще никаких слов. Он не знал ни одного языка, ибо, странствуя по Галактике в течение бесчисленных мириадов световых лет, он не встретил ни единого признака жизни. Он считал себя единственным живым существом во всей Вселенной.

У него не было родителей, потому что он был единственным и уникальным. Он был обломком скалы диаметром чуть больше мили, свободно парящим в бесконечном космосе. Существовали мириады подобных крошечных мирков, но все они были безжизненными камнями, мертвой материей. Он мыслил, и он представлял собой целостность. Случайное соединение атомов в молекулы превратило его в разумное существо. Насколько нам известно, такое в истории мироздания случалось всего дважды: второй раз — в доисторические времена на Земле, когда атомы углерода образовали органические молекулы, которые начали размножаться и развиваться.

Споры с Земли были занесены через космос на две ближайшие планеты — Марс и Венеру, и, когда спустя миллион лет на этих планетах высадился человек, он нашел там растительный мир. Этот мир отличался от земного, но своим появлением на свет был обязан именно ему. Жизнь зародилась только на Земле, и только там ее формы начали воспроизводиться, размножаться и вступили на долгий путь эволюции.

Пришелец с окраины Галактики не воспроизводил себя. Он оставался единственным и одиноким. Его эволюция заключалась только в развитии самосознания и в расширении знаний. Не обладая органами чувств, он научился без них постигать окружавшую его Вселенную. Без всякого языка он научился понимать ее законы и движущие силы и пользовался ими для свободного движения в космосе и еще многого другого, что он научился делать.

Его можно было назвать думающей скалой, чувствующим планетоидом.

Его можно было назвать галактическим скитальцем. С биологической точки зрения он был отклонением от нормы, причудливым результатом игры природы.

Он действительно был галактическим скитальцем. Он бороздил необъятные просторы Вселенной, но не в поисках другой жизни. Он давно убедился, что другого разума не существует, и смирился со своим одиночеством.

Но он не чувствовал себя одиноким, ибо не знал о существовании одиночества. Для него не было ни добра, ни зла — мораль возникает только через общение с другими. Он не испытывал никаких эмоций, если не считать эмоцией желание расширить свое сознание и углубить знания — мы называем это любознательностью или любопытством.

Сейчас, по прошествии миллиардов лет — не молодой и не старый — он приближался к маленькому желтому солнцу, вокруг которого вращались девять планет.

Еще одна звездная система.

Глава 2

Его звали Крэг — во всяком случае, именно так он представлялся, — и это имя было ничем не лучше и не хуже других. Он был контрабандистом, вором и убийцей. Некогда он был астронавтом, и памятью о тех днях была потерянная кисть левой руки. Его отличали от других металлический протез, пристрастие к экзотическим напиткам и стойкое отвращение к работе. Любая работа казалась ему бессмысленной: везде, кроме избранной им сферы деятельности, нужно было вкалывать неделю, чтобы заработать на порцию выпивки или дозу самого дешевого нефтина, а только они и представляли в его жизни какую-то ценность. Он знал, чем добро отличается от зла, но в его жизни эти понятия не стоили и крупицы марсианского песка. Он не был одинок, ибо ему никто не был нужен. Он всех ненавидел.

Тем более сейчас, когда он был в их руках. И не где-нибудь, а здесь — в Альбукерке, центре Федерации и самом паршивом месте на пяти планетах, где все было давно схвачено. Здесь закон был куда циничней преступности, а преступник имел шанс уйти от правосудия, только если он был частью хорошо налаженной машины. Одиночкам здесь не было места, и долго они не протягивали. Ему не следовало вообще сюда приезжать, но наводка казалась такой надежной, что он решил рискнуть. Сейчас он знал, что наводчик был частью машины, а сама наводка — ловушкой, чтобы его подставить. У него не было времени даже попытаться провернуть то дело, ради которого он приехал, если это дело существовало вообще. Его взяли при выходе из аэропорта и обыскали. В кармане был обнаружен нефтин, спрятанный под двойным дном пачки сигарет. Сигареты ему дал разговорчивый коммивояжер, сидевший рядом в самолете, как бесплатный рекламный образец новой продукции, которую его компания выбрасывала на рынок. Нефтин был серьезной штукой: независимо от того, как он попадал к владельцу, обладание им жестоко каралось — вплоть до психокоррекции. Подставили его красиво и взяли чисто.

Нерешенным оставался только один вопрос: дадут ли ему двадцать лет отсидки на мрачной Каллисто или отправят на психокоррекцию. Сидя на койке в камере, он размышлял, что его ждет. Разница была большая. Жизнь на Каллисто вообще было трудно назвать жизнью, но там все-таки оставался, хоть и призрачный, шанс на побег. Что касается психокоррекции, то сама мысль о ней была невыносимой. Он решил, что если его приговорят к психокоррекции, то он или убьет себя сам, или даст подстрелить себя охранникам при попытке к бегству.

Смерти можно было посмотреть в лицо и даже рассмеяться. Но не психокоррекции. Во всяком случае, Крэгу. Несколько веков назад электрический стул просто убивал — психокоррекция шла гораздо дальше. Она «изменяла» человека или сводила его с ума. Статистически каждое девятое применение психокоррекции заканчивалось сумасшествием осужденного, поэтому ее применяли лишь в крайних случаях. Таких, что карались смертью во времена существования смертной казни. Но даже при самых тяжких преступлениях, к которым относилось и обладание нефти-ном, у судьи был выбор: он мог приговорить преступника к максимальному сроку в двадцать лет на Каллисто или к психокоррекции. Крэг содрогнулся при мысли о том, что она может когда-нибудь стать обязательным наказанием и за меньшие преступления, если науке удастся исключить из практики этот один случай из девяти.

Если психокоррекция срабатывала, человек становился нормальным. Она стирала из памяти все воспоминания и опыт, результатом которых было отклонение от нормы. Все воспоминания — как плохие, так и хорошие.

После психокоррекции человек как личность начинал с нуля. Он сохранял свои навыки, умел говорить и самостоятельно есть, а если он раньше катался на лыжах или играл на флейте, то эти умения никуда не исчезали.

Но Крэг не вспомнит своего имени, пока ему его не назовут. Он не вспомнит пыток на Венере в течение трех дней и двух ночей, пока его не подобрали остальные члены экипажа и не увезли от неистовствовавших растений, не переносивших любых животных клеток, в особенности в человеческом организме. Он не вспомнит, что когда-то был астронавтом или что однажды ему пришлось обходиться без воды целых девять дней. Он не вспомнит вообще ничего, что составляло смысл его прежней жизни.

Человек начинал с нуля и становился другой личностью.

Крэг мог смириться со смертью, но не мог и не хотел даже на секунду себе представить, что его тело по-прежнему будет жить и действовать, подчиняясь командам какого-то пай-мальчика, один вид которого вызывал у него тошноту. В крайнем случае он убьет этого пай-мальчика, разделавшись со своим телом прежде, чем тому удастся им завладеть.

Он знал, что сможет это сделать, хоть это будет и непросто. Оружие, с которым он никогда не расставался, было приспособлено для убийства других, а не себя. Чтобы убить себя протезом, нужно иметь мужество. Даже таким специально изготовленным, какой был у него. Глядя на его протез, никому не могло прийти в голову, что он весит несколько фунтов, а не унций. Он был окрашен под цвет кожи, и нужно было внимательно приглядеться, чтобы вообще заметить, что это не рука. Если все же протез замечали, то, естественно, полагали, что он из дюлароя, который использовался для этой цели уже больше столетия. Дюларой был гораздо легче магния и весил примерно так же, как бальзовое дерево. Протез Крэга был покрыт дюлароем лишь снаружи, но внутри он был сделан из стали и усилен свинцовыми прокладками. Вряд ли нашлись бы охотники получить им пощечину даже самую легкую. Долгие тренировки и физическая сила позволяли Крэгу так ловко управлять протезом, что никто и не подозревал о его истинном весе.

Кроме того, никто даже не мог предположить, что протез был съемным, поскольку все обычные протезы — неважно, рук или ног — вживлялись хирургическим путем и становились неотъемлемой частью тел их владельцев. Именно поэтому у Крэга не отобрали протез при аресте и переодевании в тюремную одежду. Крэг изготовил свой протез сам, а один хирург, скрывавшийся от правосудия в Рио, подсоединил его к культе так, что мышечная ткань автоматически держала его на месте. Но стоило Крэгу нарочно расслабить мышцы культи, как протез моментально становился съемным и превращался в грозное метательное оружие, которым Крэг после долгих упражнений научился поражать цель с поразительной точностью. С известной натяжкой можно было сказать, что Крэг имел «длинную руку». Чтобы вывести из строя одного противника, требовался всего один бросок.

Этим оружием и располагал Крэг в тюрьме.

Через решетку в потолке раздался голос:

— Твой суд назначен на четырнадцать часов. Осталось десять минут. Приготовься.

Крэг посмотрел на решетку и выругался. Но, поскольку связь была односторонней, никакой реакции на его выходку не последовало. Крэг подошел к окну и посмотрел на раскинувшийся внизу Альбукерк — третий по величине город Солнечной системы и второй — на Земле. Его пересекала по диагонали яркая лента челночной автострады, которая вела к самому крупному на планете космодрому, располагавшемуся в сорока милях на юго-восток.

Окно не было забрано решеткой, но закрывавший его прозрачный пластик был очень прочным. Возможно, ему удалось бы разбить его протезом, но, чтобы бежать отсюда, не обойтись без крыльев. Камера Крэга располагалась на самом верху здания Федерального суда, а все тридцать его этажей не имели снаружи никаких уступов — окна и стены были сделаны заподлицо. Выпрыгнув из окна, он мог только покончить с собой, но время сводить счеты с жизнью еще не пришло — ведь его могли приговорить к отсидке на Каллисто.

Он ненавидел этот продажный город, бывший в определенном смысле хуже, чем Марс-Сити, известный своей преступностью и злачными местами. Здесь не грабили на улицах, но именно здесь плелись сети интриг между вечно соперничавшими союзной и синдикалистской партиями. Политика расцветала на почве зловонной грязи, в которой были вымазаны не только сторонники обеих партий, но и те, кто старался держаться нейтралитета. Грязь не приставала только к партийной верхушке.

Снова раздался голос из решетки:

— Сейчас дверь камеры открыта. Пройди до конца коридора, где тебя встретят охранники и проводят в зал суда.

Через пластик окна Крэг уловил серебристый блеск приземлявшегося космического корабля и услышал отдаленный рев реактивных двигателей. Он подождал несколько секунд, пока корабль не скрылся из вида.

Больше задерживаться он не мог. Он знал, что его поведение в данный момент имеет значение. Если он откажется выходить, то охранники придут за ним сами, и его непослушание будет учтено при вынесении приговора, особенно если он окажет сопротивление. В его случае это могло означать выбор судьи в пользу психокоррекции.

Он открыл дверь и оказался в коридоре — там был только один выход. Два вооруженных охранника в зеленой форме и с лучевыми пистолетами в кобурах ждали его примерно в трехстах ярдах. Они стояли у первой двери, пройти через которую, как, впрочем, и дальше, он мог только с ними.

Он не пытался заговорить с тюремщиками, и они тоже хранили молчание. Когда он поравнялся с охранниками, они просто расступились в стороны, и Крэг оказался между ними. Дверь автоматически распахнулась, но Крэг знал, что, будь он один, она оставалась бы запертой.

Он мог легко убить обоих тюремщиков. Удар тыльной стороной протеза в лицо охранника слева и молниеносный боковой удар по охраннику справа — они оба умерли бы, так и не поняв, что произошло, и даже не успев потянуться за оружием. Но как пройти сквозь оставшиеся двери и заставить их распахнуться? Вероятность того, что ему удастся бежать, была настолько мала, что до вынесения приговора об этом нечего было и думать. Поэтому он спокойно шел между охранниками. Они спустились на один пролет вниз, затем уже на другом этаже прошли по нескольким коридорам и остановились у одной из дверей. За ней был зал суда, где должно слушаться его дело. Дверь распахнулась.

Все уже были на месте, так что он прибыл последним, если не считать охранников, вошедших вслед за ним.

Комната была достаточно просторной, но в ней находилось не более дюжины людей, включая Крэга и сопровождавший его конвой. Процедура судебного разбирательства со времен образования Федерации была сильно упрощена, хотя, по крайней мере теоретически, она считалась такой же справедливой и беспристрастной, как и раньше.

Судья, одетый в обычный костюм деловых людей, сидел за обычным конторским столом спиной к стене. Два юриста — защитник и обвинитель — сидели за столиками поменьше по обе стороны от судьи. Пять присяжных заседателей ждали начала процесса в удобных креслах, стоявших вдоль стены. Техник звуко- и видеозаписи расположился со своей аппаратурой и коробками с пленками около третьей стены. Стул подсудимого стоял по диагонали так, что он смотрел в угол между присяжными и судьей. В зале не было никаких зрителей и представителей прессы, хотя процесс и не был закрытым. Все судебное разбирательство записывалось на пленку, и после его окончания копии записи могли быть тут же востребованы представителями прессы и всех зарегистрированных средств массовой информации.

Все это Крэг уже видел раньше, когда его судили в первый раз. Тогда его оправдали, потому что четверо из пяти присяжных, а именно столько голосов было нужно для осуждения или оправдания подсудимого, решили, что представленных доказательств его вины недостаточно. Но Крэг все-таки удивился, увидев, кто сидел в кресле судьи. Там сидел Олливер.

Удивительно было не то, что Олливер был тем самым судьей, который судил Крэга шесть лет назад. Это могло оказаться простым совпадением, а могло произойти потому, что Олливер подал прошение с соответствующей просьбой — привилегия судьи, проявившего интерес к преступнику, с которым уже сталкивался раньше. Странным было то, что Олливер собирался председательствовать на обычном судебном процессе, разбиравшем заурядный случай. За шесть лет, прошедших с того времени, как они встречались в суде, Олливер стал очень важной птицей.

Хотя судья Олливер и не был таким оголтелым консерватором, как большинство членов синдикалистской партии, к которой он принадлежал, он добился высокого положения в партийной иерархии синдикалистов и был их кандидатом на выборах Координатора Северной Америки — второго по значению поста в Солнечной системе, которые проходили всего шесть месяцев назад. Он проиграл на выборах, но ему удалось набрать больше голосов, чем любому другому кандидату синдикалистов на этот пост за последние сто лет. Безусловно, его политический вес и влияние были настолько значительными, что он давно должен был отказаться от рассмотрения обычных уголовных дел.

По мнению Крэга, ему так и следовало поступить: хотя он терпеть не мог Олливера как человека, но отдавал ему должное как личности. Крэг был невысокого мнения о политиках, но полагал, что Олливер лучше других подходит для того, чтобы стать государственным деятелем. Крэг не без оснований считал, что синдикалистская партия будет готовить Олливера для предстоящих выборов на высший из всех постов — Координатора Системы. Союзная партия располагала твердой поддержкой большинства избирателей в Северной Америке и на Марсе, но что касается всей Солнечной системы, то силы партий были примерно равны, и результаты выборов Координатора и распределение мест в Совете Системы были всегда непредсказуемы. Безусловно, Олливер, выдвигая свою кандидатуру на выборах, где у него не было шансов победить, заслужил право баллотироваться на более высокий пост, где почти наверняка одержит победу.

Причина личной неприязни, которую Крэг испытывал к Олливеру, заключалась в уничтожающей отповеди, которую дал ему судья после предыдущего разбирательства. Частная беседа судьи с подсудимым после суда независимо от того, признавался ли последний виновным или нет, была обычной судебной практикой. Олливер не стеснялся в выражениях, высказывая все, что думает о Крэге, и Крэг этого не забыл.

Теперь судьба опять свела их вместе, но на этот раз присяжные наверняка найдут Крэга виновным, а определение наказания будет целиком зависеть от Олливера.

Разбирательство прошло как по маслу.

После обычных формальностей были представлены записанные на пленку показания свидетелей, с которыми ознакомились присяжные и которые были приобщены к делу. Сначала шли показания капитана полиции, возглавлявшего полицейскую службу аэропорта. Он сообщил, что накануне приземления самолета к ним поступил анонимный звонок из Чикаго. Неизвестная женщина, отказавшаяся себя назвать, сообщила, что человек по имени Крэг, внешность которого она описала, находится на борту самолета и у него при себе есть нефтин. Полицейский рассказал, как Крэг был задержан и обыскан и как у него был найден наркотик. Затем его допрашивал адвокат. Да, они пытались проследить звонок в Чикаго. Выяснилось, что звонили из телефона-автомата, и никаких зацепок по выяснению личности звонившей найти не удалось. Да, задержание производилось в полном соответствии с требованиями закона. Для таких экстренных случаев у них есть запас ордеров на задержание и обыск вымышленных Джона Доу и Джейн Доу. Этими ордерами пользовались, когда, по его мнению, на то были серьезные основания. В случае поступления компрометирующей информации, будь то анонимно или нет, пассажир всегда задерживался и подвергался обыску. Если ничего запрещенного не находили, пассажира отпускали с извинениями.

Три других полицейских аэропорта дали аналогичные показания. Они присутствовали при обыске и подтвердили, что у Крэга был найден нефтин. Адвокат Крэга вопросов к ним не имел.

Затем были заслушаны показания самого Крэга. Ему разрешили изложить их лично, и он рассказал, как сел на самолет и обнаружил в соседнем кресле высокого, худощавого, хорошо одетого мужчину. Они разговорились только при подлете к Альбукерку. Попутчик представился Закарией и сообщил, что занимается рекламой новой марки сигарет, которые его компания выбрасывает на рынок. Он рассказал об этих сигаретах и всучил Крэгу пачку в качестве бесплатного образца. После приземления попутчик быстро вышел из самолета и скрылся, когда полиция остановила Крэга и отвела его в участок, где он и был обыскан.

Затем показали пленку, где Крэга допрашивал обвинитель. Ему не удалось ни разу сбить Крэга с его первоначальных показаний, но отказ последнего сообщить о себе что-либо, за исключением эпизода в самолете, произвел плохое впечатление.

Затем в опровержение показаний Крэга обвинение представило запись еще одного свидетеля — некоего Крэбла. По фотографии он опознал Крэга как своего соседа по самолету на пути в Альбукерк, но заявил, что не представлялся ему ни под именем Закарии, ни под каким другим, и что они вообще не разговаривали, и что никаких сигарет он Крэгу не давал. Вопросы защиты только укрепили доверие к его показаниям, так как выяснилось, что он был владельцем галантерейного магазина, уважаемым бизнесменом, законопослушным гражданином, жизнь которого всегда была открытой книгой.

Затем на вопросы опять отвечал Крэг, чьи показания расходились с тем, что сообщил Крэбл. Крэг подтвердил, что именно Крэбл сидел рядом с ним в самолете, но продолжал утверждать, что тот представился Закарией и дал ему пачку сигарет.

На этом разбирательство закончилось. Пока Олливер напутствовал присяжных заседателей, Крэг размышлял над тем, как просто и красиво его подставили. Во всей операции участвовало всего несколько человек. Самое большее — четверо. Наводчик, который направил его в Альбукерк. Служащий, отвечавший за размещение пассажиров в самолете и проследивший, чтобы Крэг сидел там, где им было нужно. Женщина, которая анонимно позвонила из Чикаго, и, наконец, сам Крэбл, действительно бывший респектабельным бизнесменом, за которого себя выдавал, и выбранный для осуществления задуманного именно по этой причине. Объяснения Крэга на фоне показаний Крэбла должны были выглядеть как неумное вранье, как, собственно, и получилось. Единственная причина, по которой в этих обстоятельствах Крэг не признал себя виновным, заключалась в том, что тогда он должен был бы сообщить, где, как и у кого он приобрел нефтин, а сказать по этому поводу он мог только правду, которой и так никто не верил.

Пять членов жюри присяжных удалились в комнату для совещания, располагавшуюся рядом с залом суда. Они вернулись почти тут же, и их председатель объявил единогласный вердикт — виновен.

Судья Олливер сухо распорядился очистить зал и выключить все записывающие устройства. Суд закончился. Приговор всегда выносился после практиковавшейся частной беседы судьи с осужденным. После беседы судья мог вынести приговор сразу или взять отсрочку на двадцать четыре часа для принятия окончательного решения.

В глазах Крэга этот суд был фарсом. Так оно и оказалось, и он почувствовал, что начинает злиться. В зале суда, кроме него и Олливера, остались только два охранника.

— Подсудимый, подойдите ко мне.

Крэг поднялся и подошел к столу судьи. На его лице застыла маска безразличия.

— Охрана, оставьте нас одних и подождите, пожалуйста, за дверью.

Это было неожиданно. Правда, судья мог по своему усмотрению удалить охранников или оставить их в зале, но он всегда предпочитал беседовать с опасным преступником в их присутствии. На прошлом суде, когда Крэга оправдали, судья все же оставил охранников в зале. Безусловно, уже тогда Олливер распознал или почувствовал в Крэге способность прибегнуть к насилию и опасался спровоцировать его вспышку тем, что намеревался ему высказать. Это было понятно, но почему он удалил охранников сейчас, когда обстоятельства для беседы были еще менее благоприятными?

Крэг, пожав плечами, отбросил этот вопрос как несущественный. Если Олливер объявит свое решение сразу и приговорит его к психокоррекции, то выбора не останется. Он убьет сначала Олливера, потом обоих охранников и постарается как можно дальше пробиться к заветной свободе, пока не убьют его самого при попытке к бегству.

Он услышал, как за охранниками закрылась дверь, и молча ждал, что будет дальше, разглядывая какую-то точку на стене над головой Олливера. Ему не хотелось смотреть на судью — он хорошо знал внешность этого крупного, широкоплечего мужчины с серебристой сединой над красноватым лицом, выражение которого могло быть суровым, как во время судебного разбирательства, или добродушным и располагающим к себе, как во время выступлений по телевидению в ходе избирательной кампании.

Крэг не сомневался в том, какое именно выражение лица у Олливера сейчас, пока тот не сказал:

— Посмотри на меня, Крэг.

Крэг взглянул на судью и увидел на его лице улыбку.

— Крэг, как ты отнесешься к свободе и миллиону долларов в придачу? — негромко спросил Олливер и после небольшой паузы продолжил: — Не смотри на меня так. Я не шучу. Возьми себе кресло, одно из кресел присяжных — они удобнее, чем твое. Закуривай и давай побеседуем.

Крэг пододвинул кресло и настороженно сел. Сигарету он взял с удовольствием — в тюрьме курить не разрешалось — и, закурив, сказал:

— Говорите. Я слушаю.

— Все просто. У меня есть дело, которое ты можешь для меня сделать. Думаю, что ты — один из немногих, кому это под силу. Если ты согласишься за него взяться, получишь свободу. Если добьешься успеха — получишь миллион. Может, даже больше, если будешь работать со мной дальше. И нужен ты мне не для рэкета. Как раз наоборот. Это шанс помочь человечеству, помочь мне вытащить его из помойки, в которой оно оказалось.

— Приберегите это для своих предвыборных речей, судья. Меня вполне устроят свобода и миллион долларов, если вы это серьезно. Сначала один вопрос. Меня подставили. Это ваша работа? Чтобы загнать меня в угол?

Олливер покачал головой.

— Нет. Но признаю, что, когда наткнулся в бюллетене на сообщение о твоем аресте и суде, я обратился с прошением председательствовать на нем. Так тебя в самом деле подставили?

Крэг кивнул.

— Я так и думал. Уж больно все гладко: слишком много улик и слишком слабая собственная версия. Догадываешься, кто стоит за этим?

Крэг пожал плечами:

— У меня есть враги. Но я выясню.

— Нет! — резко возразил Олливер. — Если ты согласишься на мое предложение, тебе придется отложить сведение личных счетов, пока не выполнишь мое поручение. Согласен?

Крэг неохотно кивнул:

— Согласен. Что я должен сделать?

— Сейчас не время и не место обсуждать это. Раз уж ты заранее согласился, мы поговорим о деле, когда ты будешь на свободе. В двух словах всего не объяснить.

— А если я решу, что это слишком опасно, и откажусь?

— Не думаю. Это — трудное дело, но я уверен, что за миллион долларов ты за него возьмешься. Кроме того, ты сможешь получить куда больше, чем просто деньги. Я рискну в надежде, что мы договоримся. Но сначала обсудим побег.

— Побег? Вы не може… — он осекся на полуслове, поняв, что хотел задать дурацкий вопрос.

— Конечно, побег. Тебя признали виновным в тяжком преступлении на основании неопровержимых улик. Если я отпущу тебя или вынесу легкий приговор, меня тут же обвинят в попустительстве и предвзятости. У меня тоже есть враги, Крэг. Они есть у всех, кто занимается политикой.

— Ладно. Как вы можете помочь мне бежать?

— Твой побег сейчас готовится. Как только все приготовления будут закончены, тебя известят, что надо делать.

— Каким образом?

— Через динамик в твоей камере. Моя… у моего друга есть доступ к системе внутренней тюремной связи. Должен сказать, однако, что мы не можем гарантировать стопроцентные шансы на успех. Мы сделаем все от нас зависящее, а об остальном ты должен позаботиться сам.

Крэг улыбнулся.

— И если мне не удастся выбраться оттуда, значит, я — не тот человек, который вам нужен. Таким образом, вы ничего не теряете, если меня подстрелят при попытке к бегству. Ладно, пусть будет так. Какой приговор вы собираетесь мне вынести?

— Будет лучше, если я объявлю, что беру отсрочку на двадцать четыре часа. Если я вынесу приговор прямо сейчас — неважно какой: Каллисто или психокоррекция, — то подготовка к приведению его в исполнение начнется немедленно. Я не знаю, сколько времени она займет, но лучше иметь сутки в запасе. Поэтому я возьму отсрочку.

— Хорошо. Что я должен делать после побега?

— Приходи ко мне домой. Линден, семь — девятнадцать. Никаких телефонных звонков — мой телефон наверняка прослушивается.

— Дом охраняется? — Крэг знал, что дома большинства политических деятелей были под круглосуточной охраной.

— Да, и я не собираюсь предупреждать охранников, чтобы тебя пропустили. Они — члены моей партии, но довериться им в этом я не могу. Как пройти сквозь охрану — твоя проблема. Если ты не сможешь этого сделать без моей помощи, значит, ты не тот, за кого я тебя принимал, и не тот, кто мне нужен. Но постарайся их не убивать без крайней на то необходимости. Я не люблю насилия. — Он нахмурился. — Я не люблю насилия, даже вынужденного и во имя благородной цели.

Крэг рассмеялся:

— Постараюсь не убивать ваших охранников даже во имя благородной цели.

Олливер покраснел.

— Цель в самом деле благородная, Крэг… — он обернулся и взглянул на часы, висевшие на стене. — Хорошо, у нас еще есть немного времени. Я часто разговариваю с подсудимыми по полчаса и даже больше до вынесения приговора.

— В прошлый раз вы долго беседовали со мной, прежде чем освободить, раз уж меня оправдали.

— Ты этого заслужил. Ты был виновен тогда. Но я должен рассказать тебе, для чего все это затевается, и смеяться здесь не над чем. Я хочу основать новую политическую партию, Крэг, которая вытащит наш мир, всю Солнечную систему из того болота, в котором они завязли.

Я хочу положить конец взяточничеству и коррупции и вернуть мир к старомодной демократии. Это будет партия нового типа, которая выведет нас из тупика. Если взглянуть правде в глаза, то обе ведущие партии, хотя я и являюсь членом одной из них, — партии нелепых крайностей. Союзная партия имеет коммунистические истоки, а синдикалистская — фашистские. В противостоянии между ними мы потеряли то, что когда-то имели, — демократию.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — сказал Крэг, — и, может, даже в чем-то согласен. Но союзная и синдикалистская партии сделали демократию бранным словом и превратили ее в посмешище. Чем вы собираетесь привлечь сторонников?

Олливер улыбнулся:

— Конечно, мы не настолько наивны. Дискредитировано само слово, а не понятие. Мы назовем себя кооперационистами и заявим о себе как о сторонниках компромиссного курса, который примирит две существующие крайности. Не меньше половины членов обеих партий, искренне желающих иметь честное правительство, присоединятся к нам. Да, сейчас мы действуем тайно, но перед выборами мы выйдем из подполья — ты сам в этом убедишься. Что ж, на сегодня, пожалуй, достаточно. Итак, мы обо всем договорились?

Крэг кивнул.

— Хорошо, — Олливер нажал на кнопку на столе, и вошли охранники. Покидая с ними зал, Крэг слышал, как включилась записывающая аппаратура и голос Олливера объявил, что для принятия окончательного решения судья берет отсрочку в двадцать четыре часа.

Очутившись в камере, Крэг задумался. Он старался представить себе, в чем заключался план побега. Предусматривал ли этот план, дававший ему шанс, смену одежды? Он посмотрел на себя. Серая рубашка может сойти, если расстегнуть ворот и закатать рукава. Но серые брюки буквально кричали о тюрьме. Ему придется воспользоваться брюками охранника, даже если они будут не совсем впору, и при первой возможности переодеться в шорты. Почти все жители Альбукерка летом носили шорты.

Он расстегнул воротник и, закатав рукава, подошел к металлическому зеркалу, вмонтированному в стену над раковиной. Да, его вид до пояса вполне сойдет. Даже короткая тюремная стрижка не будет бросаться в глаза — летом многие стригутся коротко.

Что касается лица, то здесь проблем не будет. У него было самое обычное лицо без всяких признаков порока или преступных наклонностей — такое лицо ничем не выделялось в толпе и с трудом запоминалось. За это лицо он щедро заплатил тому же хирургу в Рио, который усовершенствовал его протез. Лицо, которое у него было раньше, стало слишком хорошо известно в преступном мире, а это было куда опаснее, чем известность в полиции.

Его тело тоже производило обманчивое впечатление. Самое обычное телосложение скрывало силу и выносливость акробата, и он отлично владел всеми разрешенными и запрещенными приемами рукопашного боя. Крэг мог легко справиться с обычным противником одной правой рукой и часто так и делал при свидетелях на спор, когда не хотел выдавать секрет своей левой руки. Это был его козырной туз, припрятанный на крайний случай. Он пользовался им, если по-другому уже было нельзя.

Шагая по камере, он остановился у окна. До свободы его отделяло тридцать этажей. Но тюрьмой были только три верхних этажа. Если ему удастся добраться до двадцать седьмого этажа, он сможет спуститься вниз на лифте и оказаться в относительной безопасности.

Но каковы были его шансы пройти эти три этажа? Он решил, что больше половины, если Олливер ему поможет. В противном случае — тысяча против одного: именно к такому неутешительному выводу он пришел накануне суда.

Олливер! В конце концов он оказался ничем не лучше других политиков. Помогает преступнику бежать, чтобы этот преступник что-то украл для него. А может, он действительно сказал Крэгу правду? И действует из альтруистических побуждений? Крэг пожал плечами: все это неважно.

Но Олливер в самом деле удивил его. Интересно, как он выглядел, когда судья вместо приговора улыбнулся и предложил ему свободу и миллион долларов.

Крэг ухмыльнулся и неожиданно рассмеялся вслух.

— Неужели это правда так смешно, Крэг? — спросил насмешливый женский голос.

Он быстро взглянул на решетку в потолке. Голос продолжал:

— Да-да, сейчас связь двусторонняя — вы можете отвечать. Об этом мало кто знает, но с камерами везде установлена двусторонняя связь. Иногда, к примеру, полиция хочет знать, о чем адвокат беседует с подследственным. Полиция тоже не брезгает грязными приемами, но вам, наверное, это известно и без меня?

— Вы подключились, чтобы спросить меня об этом?

— Терпение, Крэг. У вас есть время, есть оно и у меня. Я отослала дежурного офицера с поручением и нахожусь в зале управления одна. В нашем распоряжении по крайней мере четверть часа.

— Вы, должно быть, важная птица, раз можете себе такое позволить.

— Моя должность не имеет значения. Важно то, что я вам помогаю. И не ради вас, Крэг, но потому, что вы можете помочь… сами знаете кому. Как только вернется офицер, я к вам приду.

— Ко мне? Сюда?

— Да, я принесу кое-что, необходимое для побега. Пока я здесь одна, я открою замок вашей камеры. Но не уходите прямо сейчас. Более того, вы должны оставаться в камере по крайней мере полчаса после моего ухода. Договорились?

— Договорились, — ответил Крэг и услышал щелчок замка.

— Что вы принесете? — спросил Крэг и, не дождавшись ответа, понял, что связь отключена.

Он присел на койку и стал ждать. Почему для помощи была выбрана женщина? Он ненавидел женщин, всех без исключения. А эта еще позволяла себе насмешливый и снисходительный тон.

Дверь открылась, и в камеру быстро вошла женщина, тут же затворившая дверь за собой. Действительно важная птица: она была одета в строгую форму главного психокорректора. Должность психокорректора была очень престижной, а самих психокорректоров можно было пересчитать по пальцам. Чтобы занять эту должность, человек обязан был иметь не только докторскую степень по психологии и электронике, но и большую политическую поддержку. Что ж, если она тесно связана с Олливером, то политическая поддержка ей обеспечена.

Но она не была похожа на женщину, защитившую две докторские диссертации. Она была потрясающе красива. Даже строгая форма не могла скрыть ее великолепной фигуры, а большие роговые очки на лице, лишенном всякой косметики, не скрывали нежного овала и правильных черт. Ее голубые глаза сквозь слегка затемненные стекла очков поражали своей глубиной, а из-под форменного берета вились темно-каштановые волосы. Крэг ненавидел ее вдвойне — за то, что она женщина, и за ее красоту. Но больше всего его раздражал цвет ее волос. Он был точно такого же оттенка, как у Ли.

Чтобы подчеркнуть свое отношение, он нарочно остался сидеть на койке. Но если она и заметила его неуважение, то никак этого не показала и, остановившись напротив, открыла сумку. Теперь, однако, ее голос был сухим и деловитым, а от прежнего дружелюбия не осталось и следа.

— Это — самое главное, — произнесла она и бросила на койку маленький металлический цилиндр. — Положите его в карман. Без него или без охранника, у которого он есть, большинство дверей — смертельная западня.

— Я знаю, — коротко ответил он.

Затем последовал клочок бумаги, сложенный в несколько раз.

— Это план тюрьмы, где помечено, как добраться до выхода с наименьшей вероятностью наткнуться на охранников. Если все-таки этого избежать не удастся…

Она протянула ему маленький пистолет, но он покачал головой.

— Не надо, — сказал Крэг. — Он мне не нужен.

Она молча положила пистолет обратно в сумку, как будто ничего другого и не ожидала услышать.

— Это — гостевая карточка. Прикрепите ее к рубашке. Она не поможет вам на верхних трех этажах, потому что всех посетителей обязательно сопровождает тюремщик, но на остальных этажах она избавит вас от ненужных вопросов обычных охранников.

Карточку он взял. Затем она достала короткую, тонкую как лезвие бритвы ножовку, сделанную из дюриума.

— Этим вы распилите задвижку замка своей двери. Я запру дверь, когда буду уходить.

— Зачем?

— Не будьте глупцом, Крэг. Эту дверь можно запереть снаружи, но открыть ее можно только с пульта управления. Меня только что сменил дежурный офицер. Если вашу дверь найдут открытой, то сразу станет ясно, что сделать это могли только охранник или я. Конечно, он будет под большим подозрением, чем я, но я не хочу, чтобы на меня падала даже тень.

— Если вы так осторожны, — спросил Крэг, — то откуда вы знаете, что охранник нас сейчас не подслушивает?

— Этого я не знаю, — спокойно ответила она. — Но это — риск, которого нельзя было избежать. Теперь — одежда. Я принесла вам шорты.

Она достала из сумки плотно свернутый шелковый комок.

— Ботинки я принести не смогла. — Она взглянула на его обувь. — Ваши слишком уж похожи на тюремные, поэтому лучше их оставить здесь. В Альбукерке примерно половина гражданского населения ходит в сандалиях, а остальные — босиком. Босиком вы будете меньше бросаться в глаза, чем в этих ботинках. О рубашке, я вижу, вы уже подумали сами, но кое-что можно улучшить. Я могу оставить ножницы и иголку с ниткой — рукава лучше отрезать, чем закатать. Вы с этим справитесь?

— Да, — Крэг помедлил, — но это займет минут двадцать или около того, так что лучше я начну прямо сейчас.

— У вас достаточно времени и для этого, и чтобы распилить замок, и чтобы запомнить и уничтожить план. Все это не должно занять больше сорока минут, и через сорок минут — самое позднее через час, когда вы услышите бой часов, — наступит лучший момент для побега. Если вы управитесь раньше, лучше немного подождать.

— Как насчет денег?

— Вот двадцать долларов. Больше вам не понадобится, потому что вы должны попасть в… сами знаете куда как можно раньше. И трезвым.

Крэг не счел нужным комментировать. Он не пил, когда работал или находился в опасности. Преступник, пивший не вовремя, долго не протягивал.

— И последнее, Крэг. Вы можете завернуть воротник внутрь, чтобы рубашка больше походила на тенниску. Давайте, я…

Она потянулась к воротнику, но Крэг дернулся в сторону и вскочил на ноги.

— Я сам, — сказал он.

— Вы что, испугались меня? — засмеялась она.

— Я не люблю, когда до меня дотрагиваются. Особенно женщины. А теперь, если у вас все, можете уходить.

— Хороша благодарность. А что касается женщин, вам никто не говорил, что это излечимо? Но во всяком случае вы все-таки встали из-за меня.

Крэг промолчал. Когда она вышла, он услышал, как щелкнул замок. Ему показалось, что даже в коридоре она продолжала улыбаться.

Он не стал терять времени и сразу занялся замком. Крэг пилил задвижку с такой силой, будто хотел выместить на этом куске металла всю накопившуюся злость. Он закончил все приготовления раньше отведенного срока и уже почти решился выйти в коридор, но, поразмыслив, все-таки дождался боя часов.

Он потихоньку отворил дверь и выглянул — коридор был пуст. Крэг шел уверенно и без задержек, хорошо запомнив, где нужно сворачивать, как было помечено в плане, который он уничтожил. В конце второго коридора он услышал шаги охранников. Спрятавшись в нише, он ждал, пока они поравняются с ним, и приготовился нанести первый удар. Но они свернули в сторону, и, подождав еще немного, Крэг продолжил свой путь. Спустившись по лестнице, он оказался на двадцать девятом этаже. Здесь было больше коридоров и поворотов, но охранников он не встретил и добрался до лестничной клетки без всяких приключений.

И наконец, последний, двадцать восьмой этаж. Здесь, около поворота на лестницу, наверняка постоянно дежурил охранник. Но за этой дверью был лифт, ведущий к свободе.

Глава 3

Охранник был на месте. Осторожно выглянув из-за угла, Крэг увидел, что тот сидел на стуле возле самой двери. Он не спал и был настороже. К счастью, когда Крэг выглядывал, охранник смотрел в другую сторону. Его пистолет был не в кобуре, а на коленях, и палец охранника лежал на спусковом крючке.

А на стене над его головой…

Крэг усмехнулся и, сняв протез, взял его в правую руку и приготовился к броску. Наверняка или Олливер, или женщина, а то и оба вместе знали о маленькой блестящей полусфере, которая могла быть только термодатчиком, включавшим сигнал тревоги при резком повышении температуры. А женщина, между тем, предлагала ему воспользоваться лучевым пистолетом. Застрелить из него охранника было равносильно самоубийству. Если бы у охранника было время пустить в ход свое оружие, то, без сомнения, датчик среагировал бы и на его выстрел, даже направленный в другую сторону. Промахнись охранник или нет — хотя трудно не попасть в человека с десяти футов, — тревога поднялась бы в любом случае.

С такого расстояния Крэг не мог промазать. Он вышел из-за прикрытия с уже занесенной для броска правой рукой, в которой сжимал свой метательный снаряд. Охранник успел только взглянуть на Крэга и тут же упал от мощнейшего удара протезом в лицо. Больше ему уже было не суждено охранять, да и вообще что-либо делать.

Крэг подошел к убитому, поднял протез и, стерев кровь, водрузил его на место. Затем он взял за ствол пистолет, нарочно держа его так, чтобы оставить отпечатки пальцев, и испачкал рукоятку в крови. Они в любом случае выяснят, кто убил охранника, но пусть лучше ломают голову над тем, как ему удалось отнять пистолет, чем над орудием убийства. Когда Крэгу приходилось убивать протезом, он всегда старался подбросить в качестве орудия убийства какой-то другой предмет, если у него на это было время.

С помощью ключа, который висел у охранника на поясе, он открыл дверь и тут же закрыл ее за собой. Сигнализация молчала. За это, видимо, все же следовало поблагодарить женщину — без специального стержня ему бы вряд ли это удалось. Они действительно дали ему шанс спастись, хотя, воспользовавшись предложенным ими пистолетом, он мог все испортить. Кроме того, она ему не сказала, а ведь наверняка знала, что от данного ею цилиндра нужно было избавиться здесь же — он действовал как пароль на верхних трех этажах, а на остальной территории здания, наоборот, поднимал тревогу.

Крэг выбросил цилиндр в мусорную корзину и только после этого нажал на кнопку лифта. Через несколько минут он уже был на улице и, затерявшись в толпе, мог считать себя в относительной безопасности.

Улица была запружена потоком небрежно одетых людей. За исключением тех, кто носил форму, почти на всех были легкие брюки или шорты, спортивная рубашка или майка. Многие мужчины вообще были раздеты до пояса. Встречались и женщины, на которых не было ничего, кроме брюк, но у них были очевидные для всех причины предпочитать такой экстравагантный стиль. У всех женщин, которые ходили босиком, и у некоторых мужчин был сделан педикюр золотистым или серебристым лаком.

Звуковая реклама просто оглушала. Пообедайте в «Стейси»! Посетите Дом Необычных Удовольствий! Пользуйтесь зубной пастой Кобба! Навестите заведение мадам Блэйн! Пейте «Хотси»! Летайте на Пан-Американ! Покупайте! Пейте! Посетите! Пользуйтесь! Покупайте!

Крэг зашел в гостиницу и направился прямиком в туалет. Закрывшись в кабине, он избавился от рубашки, сунув ее в мешок для мусора. Но не потому, что она могла привлечь внимание или ему больше нравилось ходить без одежды. Причина была в том, что без рубашки он выглядел по-другому. Благодаря мощному мускулистому торсу и хорошо развитым плечам он казался крупнее и фунтов на двадцать тяжелее, чем на самом деле.

Разменяв двадцать долларов, он купил легкие сандалии в маленьком гостиничном киоске и сделал еще две покупки в лавке за углом. Он купил дешевые наручные часы — прежние отобрали при аресте, — которые, судя по всему, протянут не больше нескольких дней, но пока что смогут прикрыть полоску, оставленную на коже наручниками, и солнечные очки: чуть ли не каждый второй на улице был в очках от солнца. В данный момент он больше ничего не мог сделать, чтобы изменить свой внешний вид, но и этого было вполне достаточно. Он сомневался, что сейчас его смогут узнать даже охранники, каждый день общавшиеся с ним в тюрьме — во всяком случае, при беглом взгляде, брошенном на улице.

Сейчас труп охранника уже наверняка обнаружили и тщательно проверили все камеры. О побеге уже известно, и его усиленно ищут. Полиция запросто могла выставить дополнительный защитный кордон вокруг дома судьи, который председательствовал на его суде. Бежавшие заключенные зачастую так ненавидели своих судей, что пытались их убить. Правда, в данном случае судья Олливер взял отсрочку на двадцать четыре часа, но все равно он мог выбирать между двумя высшими мерами наказания, и полиция могла прийти к выводу, что эта отсрочка никак не скажется на желании Крэга отомстить, если у него такое желание имеется.

Точно так же они могли взять под охрану свидетелей, чьи показания фигурировали на процессе, и, по крайней, мере в одном случае, их боязнь мести имела реальную почву. Крэг ничего не имел против полицейских аэропорта, которые обыскивали его и подтвердили обнаружение нефтина. Они давали честные показания. Но что касается бизнесмена, подбросившего ему наркотик и отрицавшего это, то у Крэга с ним были свои счеты. Хотя торопиться ему было некуда: он мог спокойно дождаться, пока полиция не снимет кордон. В черном списке Крэга значился и наводчик из Чикаго, пославший его в Альбукерк. И перед смертью он расскажет, кто именно из врагов Крэга за этим стоял. Но все это может подождать. Обычно люди, склонные к насилию, не отличаются терпением, но Крэг относился к тем, кто составляет редкое исключение.

В случае с Олливером, напротив, надо было действовать безотлагательно: чем быстрее он постарается проникнуть в дом, тем меньшей опасности будет подвергаться.

Крэг взял такси и назвал адрес за два квартала до дома Олливера. Расплатившись с таксистом, он сделал вид, что звонит в чью-то входную дверь, и дождался, пока тот не скрылся за углом. Затем он пешком дошел до дома Олливера и прошел мимо него по противоположной стороне улицы. Около ворот стоял охранник. Значит, с другой стороны тоже была охрана — проверять не имело смысла. Но никакого дополнительного кордона или припаркованных поблизости машин с людьми видно не было.

Он шел, размышляя над тем, как лучше поступить. Попасть в дом, убив охранника — неважно, снаружи или внутри, — было проще всего. Он мог подойти и спросить, дома ли судья, а затем ударом в челюсть решить все проблемы. Это было просто, но бессмысленно, если он собирался задержаться в доме Олливера для беседы, которая могла затянуться. Мертвый охранник или даже пропавший — если он притащит тело в дом — сразу наведут полицию на его след. Он не успеет и глазом моргнуть, как они слетятся словно вороны и будут настаивать на обыске ради безопасности Олливера, даже если он им скажет, что Крэг у него не появлялся. У них, разумеется, будет ордер на обыск и все такое, так что Олливер ничего не сможет поделать.

Проникнуть в дом через крышу было куда заманчивее, если ему удастся перепрыгнуть на нее с крыши соседнего дома. Прикинув расстояние, он решил, что это возможно.

Дом Олливера был трехэтажным строением в форме куба. Он был просторным, не меньше пятнадцати-двадцати комнат, но без всяких архитектурных излишеств и вычурности — во всяком случае снаружи. Было не принято, чтобы политики, претендовавшие на выборную государственную должность, жили на широкую ногу, какие бы доходы ни получали. Если они и любили роскошь, а большинство из них было подвержено этой слабости, то старались избегать таких бросающихся в глаза проявлений этой страсти, как шикарные особняки. Люди склонны делать выводы об общем, судя по тем частностям, которые они видят собственными глазами.

Соседний дом был примерно таких же размеров и формы, как и дом Олливера, но в отличие от последнего он был разбит на квартиры, в которых жили несколько семей. Мимолетного взгляда, брошенного Крэгом на крыши домов, когда он проходил мимо, было достаточно, чтобы определить расстояние между ними в пятнадцать футов. Это здание подходило для его целей лучше всего: дом по другую сторону стоял слишком далеко.

Когда дом Олливера скрылся из вида, Крэг перешел на противоположный тротуар и двинулся обратно. Он вошел в соседний дом и внимательно изучил почтовые ящики, располагавшиеся в холле. Всего квартир было шесть — по две на каждом этаже, значит, на верхнем были квартиры под номерами пять и шесть. Все покрытые прозрачным пластиком почтовые ящики имели таблички с указанием имени владельцев, причем в ящик пятой квартиры, которую занимал некий Хользауэр, было напихано корреспонденции явно больше, чем приходит за один день. Крэг достал из кармана гостевую карточку, которую он снял при выходе из здания Федерального суда, и с ее помощью вскрыл замок ящика. Он был прав: судя по почте, Хользауэров не было дома почти неделю.

Он опять закрыл ящик и, сделав отмычку из булавки гостевой карточки, открыл дверь на лестничную площадку. Поднявшись пешком до третьего этажа, он с помощью той же отмычки проник в квартиру номер пять и закрыл за собой дверь. Ему повезло: квартира выходила на ту сторону, что была ближе к дому Олливера.

Решив, что сначала нужно дождаться темноты, он обошел всю квартиру и не спеша осмотрел ее. В такую погоду многие пользуются крышей как солярием и загорают, поэтому при свете дня кто-нибудь мог заметить его прыжок с крыши на крышу.

Он начал с одежды, надеясь найти рубашку и пару шортов своего размера — те, что ему дали в тюрьме, были маловаты и стесняли движения. Но с этим Крэгу не повезло. Он нашел много одежды, но был готов скорее отправиться нагишом, чем воспользоваться найденным. Если судить по одежде и очень специфическому подбору литературы, стоявшей на полке, Хользауэр и его сожитель были парой голубых. Крэга не интересовали кокетливые трусики ни с кружевами, ни отороченные шкурой леопарда, но время девать ему было некуда, и он развлекся тем, что разрезал их на мелкие клочки. Он даже не стал бы возражать против неожиданного возвращения хозяев, чтобы посмотреть на выражения их лиц при виде груды тряпья, усеянного конфетти из порванных книг. Он не любил голубых. Однако никто так и не появился.

Денег и драгоценностей он не нашел, но это было неважно: его ждала работа с гонораром в миллион долларов. Олливер наверняка даст ему аванс, которого хватит на все текущие расходы.

Настала пора подумать, пока еще было светло, как он будет действовать, когда стемнеет. Он изучил дом Олливера сначала из одного окна, потом из другого. Наверняка на крышу вел люк из чердака, но он, скорее всего, закрыт изнутри. Открыть его снаружи без специальных инструментов и притом бесшумно просто невозможно. Но на третьем этаже было распахнуто окно, и если свеситься вниз, держась руками за край крыши, то в него можно попытаться залезть.

Прикидывая расстояние, которое ему надо будет перепрыгнуть, он услышал, как заскрипели тормоза машин, и быстро перебрался к другому окну, выходившему на улицу, чтобы выяснить, в чем дело.

Перед домом Олливера стояли две машины. Из первой вышли пять полицейских, и четыре — из второй. Двое из них начали обходить здание, а остальные направились к центральному входу. Один человек остался в машине, и Крэг видел, как он высунулся из окна и крикнул что-то вслед полицейским. Это был Олливер.

Так вот, значит, почему они не усилили охрану дома сразу. Олливера просто не было дома, и в этом не было необходимости. Теперь они привезли его домой и тщательно все обыщут, прежде чем позволят судье войти. Если бы Крэг пробрался в дом раньше, причем неважно каким способом, он очутился бы в западне.

Неужели Олливер его выдал? Немного поразмыслив, Крэг отбросил это предположение. Какой смысл был Олливеру устраивать ему побег и тут же помогать полиции в поимке беглеца? Нет, должно быть, это была идея полицейских, и Олливеру не удалось отговорить их от того, что они считали необходимым. Полицейскими Олливер не командовал. Он, наверное, и сам сейчас надеялся, что Крэг еще не проник к нему в дом, иначе все, что он сумел предпринять, оказывалось бесполезным.

Крэг порадовался своей осторожности.

Наблюдая за происходящим в окно из глубины комнаты, чтобы его не заметили, он ждал. Примерно через двадцать минут — более чем достаточный срок для самого тщательного обыска дома имевшимися силами — все девять полицейских вышли на улицу. Крэг пересчитал их несколько раз, чтобы убедиться, что в доме никого из приехавших не осталось. Значит, охрану по-прежнему будут нести два человека: один снаружи и другой внутри.

Олливер вылез из машины, перебросился несколькими словами с одним из полицейских и прошел через калитку в дом. Крэг был в этом уверен, хотя из окна ему не было видно входной двери. Полицейские расселись по машинам, и те тронулись с места. Первая машина проехала вперед, развернулась и припарковалась у тротуара за несколько домов. Неожиданно все ее пассажиры куда-то исчезли: водитель включил устройство, превращавшее стекла в тонированные. Машина не имела никаких опознавательных знаков принадлежности к полиции, и любой проходивший мимо пешеход не обратил бы на нее никакого внимания. Вторая машина проехала дальше и завернула за угол, но Крэг был уверен, что она не уедет. Он бросился к окну, выходившему во двор, и успел увидеть, как она припарковалась в конце аллеи, как раз напротив того места, где на улице стояла первая машина.

Сверху донесся рокот вертолета. Внимательно прислушавшись, Крэг ругнулся про себя — вертолет не просто пролетал мимо, а кружил над домом судьи. С вертолета отлично просматривались все крыши, и это здорово ему помешает осуществить задуманное.

Но сейчас особенно волноваться было не из-за чего, потому что Крэг все равно дожидался наступления темноты, а за это время что-нибудь могло измениться. Он взглянул на часы — до темноты было не меньше двух часов — и решил, что лучше всего это время поспать. День был долгим, и, насколько он мог судить, предстояла не менее длинная ночь. С другой стороны, ночи вообще могло не быть, потому что он не собирался сдаваться живым, если его обнаружат.

Крэг научился моментально засыпать в любое время и в любом месте. Почти в любом месте — он с отвращением посмотрел на огромную с инкрустациями кровать хозяев квартиры, представил, как они проводили на ней время, и устроился в кресле. Через минуту он спал крепким, но чутким сном: скрип замка, любой, даже самый незначительный звук, который мог означать опасность, мгновенно разбудил бы его.

Его сон, длившийся почти два часа, не потревожили никакие подозрительные звуки. Он проснулся, как кошка — сразу и окончательно. Встав с кресла, он потянулся и услышал рокот кружившего вертолета.

Посмотрев в окна, Крэг увидел, что обе полицейские машины стояли на старом месте. Уже совсем стемнело, а на небе светила яркая луна. По отбрасываемым теням он определил, что луна находилась где-то посередине между зенитом и горизонтом, и задумался, не стоит ли ему подождать еще, пока луна не скроется совсем. С другой стороны, это могло еще больше усилить опасность. При отсутствии лунного света от вертолета почти не будет толку — даже с прожектором он сможет контролировать очень ограниченное пространство, и не исключено, что на крышах дома Олливера и соседних домов будут размещены дополнительные наряды полицейских. Сейчас же, пока ярко светила луна, в наблюдении за крышами полицейские могли полностью полагаться на вертолет. Обмануть полицейских, сидящих в вертолете, легче, чем неизвестное количество расставленных на крышах постов. У каждого вертолета есть слепая зона — прямо под ним. Если бы вертолет не кружил над крышей, а пролетел прямо над ней…

Крэг покопался в мелочи, разбросанной на туалетном столике, и нашел маленькое зеркальце и маникюрные щипцы. В гостиной была лестница, ведущая на крышу. Крэг поднялся по ней и, слегка приоткрыв люк, оставил его в таком положении, использовав щипцы как распорку. Даже если наблюдатели с вертолета заметят приоткрытый люк, они не придадут этому никакого значения: так делают многие жильцы верхних этажей, чтобы ночью было не так душно. Кроме того, в такие теплые вечера многие жильцы сидели или даже спали на крышах.

Воздух был совсем теплым, и наверняка в этом квартале были приоткрыты десятки люков. С помощью зеркальца Крэг осмотрел крыши ближайших домов. Там никого не было — видимо, непрерывный звук двигателя низко летящего вертолета отпугнул всех любителей спать на свежем воздухе. Если так оно и было, то присутствие вертолета оказывалось скорее преимуществом, чем помехой, тем более что шум двигателей мог заглушить любые звуки, которые будут сопровождать его прыжок.

С помощью зеркальца, положенного почти плашмя на крышу, он долго следил за перемещениями вертолета. Насколько он мог судить, вертолет летал на высоте девяноста — ста футов и старался ее придерживаться. В основном он летал по кругу, центром которого был дом Олливера, а радиус приблизительно в полквартала. Но время от времени — то ли из-за желания пилота внести разнообразие в монотонность маршрута, то ли чтобы изменить угол обзора — вертолет описывал в воздухе восьмерку, центр которой приходился как раз на крышу дома Олливера. Время от времени? Продолжая наблюдать, Крэг понял, что вертолет описывает восьмерку после каждого четвертого или пятого круга. Значит, он находится на автопилоте, и этим можно воспользоваться.

Если начать разбег и прыгнуть в тот момент, когда вертолет будет пролетать над крышей, в течение нескольких секунд Крэга не будет видно вообще, а потом он уже должен висеть на руках, держась за край крыши. За то время, пока вертолет развернется и появится опять, Крэг должен будет успеть залезть в окно и оказаться в доме. Вся операция должна быть рассчитана по долям секунды и выполнена очень быстро. От люка до края крыши было примерно шесть шагов, и, прикинув, Крэг решил, что для разбега и прыжка в пятнадцать футов этого вполне достаточно. Если разбег будет слишком коротким… — что ж, ему и раньше приходилось рисковать.

Он дождался, пока вертолет описал еще три восьмерки, чтобы по звуку приближающегося сзади воздушного судна точно знать, когда именно можно начинать разбег. На четвертой восьмерке он решился.

Захлопнув за собой люк, он бросился вперед и через шесть шагов прыгнул. Легко приземлившись в нескольких дюймах от края крыши, он тут же соскользнул вниз, держась руками за водосток. Немного раскачавшись, он уцепился протезом за внутреннюю часть рамы открытого окна и через мгновение спрыгнул в комнату. Проделать такой маневр мог только опытный гимнаст. Крэг задержался у окна, прислушиваясь к звуку двигателей, пока не убедился, что вертолет продолжает летать на автопилоте и летчик не перешел на ручное управление, чтобы снизиться и проверить подозрительное движение.

Крэг не думал, что в доме есть охранники, но он мог столкнуться со слугами и решил не рисковать. Он отвернулся от окна и подождал, пока глаза не привыкнут к темноте комнаты, оказавшейся спальней для гостей. Он прошел через комнату и очутился в коридоре, где было еще темнее. На втором этаже свет тоже был выключен, и он спустился на первый. Здесь коридор уже был слегка освещен, а под дверью напротив лестницы виднелась полоска яркого света.

Он подошел к двери и замер, прислушиваясь. Из-за двери доносились два голоса — Олливера и какой-то женщины, но дверь была массивная, и разобрать, о чем они говорили, было невозможно.

Услышав женский голос, Крэг заколебался. Олливер велел ему прийти в дом сразу и должен был его ждать. Если он сейчас был с женщиной, значит, он ей доверял, как доверял главному психокорректору.

Крэг распахнул дверь и решительно вошел.

Олливер сидел за массивным столом красного дерева. При виде Крэга у него округлились глаза и отвисла челюсть.

— Боже мой, Крэг! Как тебе это удалось? Я не подумал о том, что они будут обыскивать дом и поставят охрану, раз приговор еще не вынесен. Но они настояли на своем. Я решил, что ты где-нибудь затаишься и объявишься через пару недель.

Быстро взглянув на Олливера, Крэг перевел взгляд на женщину. Она показалась ему знакомой, но он никак не мог сообразить, где они встречались. Он мог бы так и не узнать ее, если бы не темно-каштановые волосы, которые уже не скрывал форменный берет, и не ее насмешливый голос. Повернувшись к Олливеру, она сказала:

— Я предупреждала, что он появится сегодня вечером. Ты посмеялся над моими словами, теперь моя очередь смеяться, — и она действительно рассмеялась. У нее был очень мелодичный смех. — И не спрашивай у него, как ему это удалось. Он все равно тебе не скажет, а для тебя это не имеет никакого значения.

Она была не просто красива. Она была потрясающе красива. Если форма психокорректора не скрывала ее великолепной фигуры, то элегантность вечернего туалета ее еще и подчеркивала. На ней была открытая блузка, сшитая из полупрозрачной ткани. Юбка длинная и сильно расклешенная книзу, прежде чем лечь свободными складками на колени, плотно, как тонкая перчатка, облегала бедра. Лицо, лишь слегка тронутое косметикой, уже не пряталось за роговыми очками и было обрамлено струящимися каштановыми волосами. Она улыбнулась Крэгу, и в ее глазах вспыхнули огоньки, когда она медленно, даже нарочито медленно осмотрела его с ног до головы.

— В тюремной одежде вы выглядели куда хуже. Никогда бы не подумала, что вы так привлекательны, — сказала она полушутя, но так откровенно, что ни один мужчина не мог бы остаться равнодушным к такому комплименту.

За исключением Крэга. Он взглянул на нее и повернулся к Олливеру.

— Присутствие этой женщины во время нашей беседы обязательно?

Олливер уже пришел в себя и улыбнулся.

— Боюсь, что так, Крэг. Она просто необходима для осуществления моих, вернее, наших планов. Но сначала я хотел бы ее представить. Это — Джудит. Моя жена.

Крэг разозлился.

— Если она должна остаться, то дайте мне какую-нибудь одежду. Я не хочу разговаривать в таком виде.

Олливер нахмурился, но все же сказал:

— В том шкафу есть халаты. Но ты ведешь себя по крайней мере странно, Крэг. Мы живем в двадцать третьем веке, а не во времена королевы Виктории.

Крэг молча подошел к шкафу и открыл его. Там висело несколько халатов, и он взял первый попавшийся. Уже надев это темно-бордовое шелковое одеяние, Крэг сообразил, что ему, судя по всему, попался халат Джудит, а не Олливера. Он был узок в плечах и с короткими рукавами, а у судьи были широкие плечи и длинные руки. Но он понял, что и так выглядел по-дурацки, потребовав одежду, и теперь ему не хотелось ставить себя в еще более глупое положение, возвращаясь к шкафу, чтобы переодеться. В конце концов, халаты носили и мужчины, и женщины, а у выбранного им был самый обычный покрой, хотя ткань была просто великолепной. И все же…

— Он не заразный, Крэг, — сказала Джудит.

Сохранить достоинство он мог, только проигнорировав ее слова. И, если на то пошло, не замечая ее саму и все, что она говорит или делает. Либо так, либо, если Олливер будет настаивать на её постоянном присутствии, послать все к черту, включая возможность заработать миллион. А миллион — это не шутки, и особо привередничать было глупо.

— Садись, Крэг, — сказал Олливер.

Олливер опять устроился в кресле за столом, а Джудит присела на край стола и смотрела на него очень серьезно, без тени насмешки.

Крэг пододвинул стул и уселся, повернув голову так, чтобы видеть только Олливера.

— Один вопрос, — начал он. — Сегодня утром вы говорили серьезно? И у вас есть миллион долларов?

Олливер кивнул.

— Серьезно. Что касается миллиона, то у меня сейчас есть больше половины и будет остальное, когда ты выполнишь работу. Для нее в любом случае потребуется время, тем более что это не здесь, а на Марсе. Ты понимаешь, что это не мои деньги. Это фонд, образованный…

Крэг не дал ему договорить:

— Меня это не интересует. Важно то, что деньги есть и они будут моими, если я выполню ваше поручение. И чем быстрее я за него возьмусь, тем будет лучше. Я пришел сегодня вечером и сегодня вечером могу уйти. Расскажите, что я должен сделать, дайте денег на расходы, и я уйду.

Олливер медленно покачал головой.

— Боюсь, что все не так просто. Дело в том, что для выполнения этого задания тебе нужно сначала пройти психокоррекцию.

Глава 4

Если бы скорость мышления Крэга отставала от его физических рефлексов, Олливера через пару секунд уже не было бы в живых.

От смерти судью отделяло всего шесть дюймов — именно на этом расстоянии от его лица остановился кулак Крэга, вернее, протез его левой руки. Если бы удар дошел до цели, то женщина умерла бы на долю секунды позже. Три прыжка, отделявшие Крэга от стола, он преодолел с такой стремительностью, что ни судья, ни его жена не успели даже пошевелиться.

От смерти их спасли две вещи. Первое — это то, что руки Олливера спокойно лежали на столе, и рядом не было никаких кнопок и открытых ящиков. Вторая — успевшая промелькнуть мысль, что Олливер не мог иметь в виду то, что сказал. Здесь не было смысла. Психокоррекция уничтожит те самые таланты и навыки Крэга, которые были необходимы для выполнения задуманного судьей плана, в чем бы он ни заключался.

— Подождите, Крэг, — хрипло сказала Джудит. Краем глаза он видел, что она не шевельнулась и ее поза не изменилась. Даже ее взгляд был по-прежнему устремлен на стул, где он только что сидел. — Вы и сами поняли, иначе мы были бы уже мертвы, что он имел в виду другое.

Породистое лицо Олливера было по-прежнему серым от перенесенного потрясения, а голос слегка срывался:

— Я всего лишь хотел ска…

— Помолчи, Олли, — резко оборвала его Джудит, — я все объясню сама. Ты и так уже сделал большую глупость. Я предупреждала, что Крэг… — она перевела дыхание, и ее голос снова стал бесстрастным. — Крэг, не могли бы вы присесть и выслушать мои объяснения? Я обещаю, что никто из нас не будет шевелиться. Олли, держи руки на столе и ничего не говори. Договорились, Крэг?

Он не ответил, но вернулся на свое место и сел, не сводя с них глаз, на самый край стула. Если Олливер пошевелится, то на этот раз он достанет его молниеносно.

Джудит продолжала:

— Вы вовремя сообразили, Крэг, что после психокоррекции потеряете для нас всякую ценность. Но точно так же от вас будет мало толку, если вы будете беглым преступником, на которого объявлен розыск. Вы согласны с этим?

— Меня и раньше разыскивали, — ответил Крэг, — причем личности пострашнее полиции.

— Верно, но на этот раз работа предстоит очень необычная и трудная. Кроме того, Олливер обещал вам свободу. Это значит полную свободу, а не свободу преследуемого преступника.

— Вы имеете в виду фальшивый сертификат о психокоррекции?

— Конечно. Начать с нуля, чистая память. Даже ваши враги в преступном мире потеряют к вам интерес.

— От фальшивого сертификата мало толку, — возразил Крэг. — Мы уже это проходили.

— Потому что эти сертификаты были поддельными, а не настоящими, подкрепленными всеми фактами и соответствующим образом зарегистрированными. Разница в том, что вы на самом деле отправитесь к психокорректору, но психокоррекции подвергаться не будете. Здесь — стопроцентная гарантия. — Она в первый раз пошевелилась и взглянула на Олливера. На ее лице появилось выражение злости. — Даже от таких идиотов, как мой муж, который чуть не убил нас обоих пару минут назад.

Мозг Крэга лихорадочно работал. План в своей безупречности был слишком простым. Еще задавая вопрос, он уже сам знал на него ответ:

— Значит, мне нужно опять попасть за решетку. А что, если полицейские сначала меня пристрелят, а уже потом арестуют?

— Этого не случится, потому что арестуют вас здесь и сейчас, то есть после того, как мы поговорим. Когда я позову полицию, Олливер будет держать вас на мушке. Вы уже будете схвачены, поэтому у полиции не будет предлога начать стрельбу.

Крэг кивнул:

— А моей психокоррекцией вы будете заниматься сами?

— Разумеется. Здесь тоже не может быть осечки. Сейчас я — единственный психокорректор. Мой помощник в отпуске. Лучший момент трудно себе представить. У вас еще есть вопросы?

— Да, — Крэг посмотрел ей прямо в глаза. — Откуда мне знать, что я могу вам доверять?

Она выдержала его взгляд.

— Вы можете мне доверять, Крэг. Я знаю, что вас смущает, и мне очень жаль. Мне не следовало разговаривать с вами в таком тоне, и я прошу меня извинить.

— Так вы обещаете во время психокоррекции ничего не делать с моим мозгом?

— Обещаю. Подумайте сами, и вы со мной согласитесь. После психокоррекции вы потеряете для нас всякую ценность. И если я изменю хоть что-нибудь, вы меня потом убьете. Я знаю это.

— Но ведь вы можете стереть всякое воспоминание о проделанных коррекциях.

— Нет, не могу, Крэг. Этот процесс — не избирательный. Мне придется стереть либо все воспоминания, либо ни одного. Когда-нибудь наука добьется нужной избирательности в коррекции человеческого мышления и памяти, но это — дело будущего.

Крэг кивнул. Олливер, уже полностью пришедший в себя, спросил:

— Так что же ты решил, Крэг?

— Я согласен. Доставайте пистолет.

Олливер открыл ящик.

— Повесьте халат обратно в шкаф, а то могут возникнуть никому не нужные вопросы.

— Погодите. А зачем все это нужно было устраивать? Почему вы не могли рассказать все это в беседе после суда и приговорить меня сразу к психокоррекции? Зачем все эти сложности с побегом и сдачей властям?

— Вы бы не поверили ему, Крэг, — ответила Джудит. — Вы бы подумали, что он пользуется этой уловкой каждый раз, приговаривая к психокоррекции, чтобы преступник воспринимал ее спокойно и без эксцессов. Или подумали бы что-нибудь другое, но в любом случае вы бы ему не поверили. То, что мы действительно помогли вам бежать, меняет дело. Чтобы отправить на психокоррекцию, совсем не нужно устраивать побег и потом выдавать властям.

На это было трудно возразить. Крэг ни за что бы не поверил Олливеру, во всяком случае настолько, чтобы добровольно отправиться на психокоррекцию. Он скорее попытался бы бежать без всякой помощи, чем довериться Олливеру.

Он встал, чтобы снять халат, и немного помедлил.

На этот раз Джудит не пыталась над ним подшучивать. Она соскользнула со стола и направилась к двери.

— Я иду за полицией, — сказала она. — Приготовьтесь.

Крэг быстро повесил халат на место и отошел к стене. Когда в комнату ворвались полицейские, он стоял с поднятыми руками под прицелом пистолета, направленного на него Олливером.

По дороге в тюрьму не произошло никаких событий, но уже в тюрьме случилось нечто неприятное. Полиция передала Крэга охранникам, которые отвели его в камеру и, прежде чем уйти, избили до потери сознания. От сопротивления Крэга удержали здравый смысл и инстинкт самосохранения. Их было шестеро, и, помимо резиновых дубинок, которыми они его обрабатывали, у каждого был лучевой пистолет. Крэг мог убить троих или четверых, но его шансы расправиться со всеми были не больше одного против тысячи. Если бы ему действительно предстояла психокоррекция, иной возможности испытать судьбу он и не желал бы, но теперь такой расклад его не устраивал.

Сознание вернулось к нему в середине ночи. Все тело страшно ныло от перенесенных побоев, но он все-таки сумел подняться с пола и дотащиться до койки. Через некоторое время он заснул.

Утром ему сообщили через динамик в потолке, что судья приговорил его к психокоррекции и что через полчаса охранники заберут его для приведения приговора в исполнение. Крэг с трудом поднялся и сел на койке. Он был абсолютно голым — перед тем как избить, охранники сорвали с него всю одежду и бросили ее в углу камеры. Превозмогая боль, он оделся.

За ним пришли шесть охранников, причем они явились на десять минут раньше, чтобы опять избить его. Но не так жестоко, как ночью, — они не хотели, чтобы он потерял сознание и не смог самостоятельно добраться до психокорректора, поэтому били его в основном по рукам и плечам. Когда раздался сигнал, Крэга отвели на этаж ниже и привязали к креслу в кабинете психокоррекции. Уже в кабинете они снова ударили его несколько раз по голове, а на прощанье один из охранников нанес Крэгу такой сильный удар в живот, что ему оставалось только радоваться, что в то утро он не получил завтрака.

Через несколько минут вошла Джудит, одетая в ту же форму, что и во время их первой встречи. Сейчас она казалась еще красивее, потому что он хорошо помнил все изгибы ее тела, которые она пыталась скрыть форменной одеждой. На ней опять были роговые очки с затемненными стеклами, но она их сразу сняла.

Крэг молча наблюдал за ней.

Она улыбнулась:

— Да не волнуйтесь вы так, Крэг. Я же не буду делать никакой коррекции. Я даже не буду подключать электроды.

Он не ответил. Ее улыбка погасла.

— Знаете, Крэг, даже если бы у нас не было договоренности, я бы ни за что не стала в вас что-нибудь менять. Вы настолько самобытны в своей грубости, что, по мне, вам лучше таким и оставаться, чем превратиться в обходительного клерка или лифтера. А ведь я могла бы вас превратить именно в них. Но не буду.

— Развяжите меня, — попросил Крэг.

— Когда дверь закрыта и нет свидетелей? — она улыбнулась в ответ на его кислую гримасу. — Нет, Крэг, это не женское кокетство. Я знаю, что вы терпеть не можете женщин. Но я также знаю вашу вспыльчивость и догадываюсь, как с вами обошлись прошлой ночью. Если вы окажетесь на свободе, мне придется следить за каждым своим словом, чтобы вы меня не ударили. Левой рукой.

— Вы о ней знаете?

— Я знаю гораздо больше, чем вам кажется. Но мне нужно знать еще больше. Вам придется рассказать о себе, и очень подробно.

— Зачем?

— Да потому что я обязана представить отчет. В отчете должна содержаться вся информация по данному делу и список всех преступлений, в которых вы сейчас будто бы признаетесь под действием этой аппаратуры. Да, кстати, чуть не забыла ее включить. — Она обошла кресло, на котором сидел Крэг, и что-то включила. Через мгновение послышался шум работающей аппаратуры.

— Этот звук слышно в коридоре. И я не хочу, чтобы кто-нибудь, проходя мимо, обратил внимание на отсутствие шума. Не волнуйтесь, аппаратура все равно к вам не подключена.

Когда она вновь появилась перед ним, в руках у нее были блокнот и ручка. Пододвинув стул поближе к его креслу, она села, положив блокнот на колени и глядя прямо на Крэга.

— Когда и где вы родились, Крэг?

— Напишите что хотите.

— Крэг, этот отчет будет перепроверяться, и все уже известные факты вашей биографии будут сличать с тем, что содержится в отчете. Если обнаружится хоть какое-то несоответствие, это будет означать, что вся процедура была простой инсценировкой. Будет проведено расследование, почему в вашем случае машина дала сбой. Вас снова арестуют и привезут сюда, только на этот раз проводить психокоррекцию будет уже другой человек. Я сама окажусь в тюрьме, и не исключено, что тоже отправлюсь на психокоррекцию. Насколько мне известно, преступление, которое я сейчас совершаю, до меня еще никто не совершал, и неизвестно, какое за него определят наказание. В вашем же случае такого вопроса не возникнет.

Я не могу рисковать больше, чем рискую сейчас, поэтому вы должны мне помочь, в противном случае… В противном случае я подключаю электроды и делаю то, что мне надлежит делать. У меня нет выбора. Вы это понимаете?

— Хорошо, — мрачно отозвался Крэг. — Спрашивайте.

— Когда и где вы родились?

Крэг ответил на этот вопрос и на другие, охватывавшие период детства, учебы в космическом колледже и первые годы работы астронавтом.

— Ваша карьера астронавта прервалась, когда вы потеряли руку. Расскажите об этом.

— Я летал уже семь лет и был лейтенантом на «Веге-III». Мы готовили корабль к полету на Марс. Произошла авария — чистая случайность и нелепое совпадение разных факторов. Здесь не было вины ни моей, ни кого-либо другого. Просто такое иногда случается. Механическая неисправность в ракетном двигателе привела к его запуску, когда я его чистил.

— Вину за случившееся возложили на вас?

— Не совсем. Но они воспользовались формальной зацепкой, чтобы не выплачивать компенсацию, которая была мне положена. К тому же меня разжаловали, отобрали лицензию и превратили из астронавта в однорукого бандита.

— А что это была за формальная зацепка?

— Проверка на алкоголь. Она показала какое-то мизерное содержание. Я выпил с другом на дорожку — всего один бокал, да и то чего-то слабенького, — за шесть часов до аварии. Но там были свидетели, с помощью которых им удалось доказать, что это произошло именно за шесть часов. По инструкции пить нельзя за восемь часов до вылета, а вылет был объявлен спустя час после аварии. Таким образом, формально я выпил на час позже, чем позволялось инструкцией. Они воспользовались этим, чтобы сэкономить кучу денег. Я ничего не мог поделать.

— А после этого?

— Ну, меня попинали тут и там некоторое время, а потом я начал огрызаться. Долго мы еще будем разговаривать?

— Примерно час, чтобы все выглядело со стороны как настоящая психокоррекция.

— Эти ремни мне здорово все натерли. Вы можете меня развязать, если я дам слово?

Помедлив, Джудит сказала:

— Хорошо, но только через минуту. В моем отчете должна быть отражена еще одна вещь, и я знаю, что этот вопрос вам не понравится. Так что лучше задать его сейчас. Почему вы так ненавидите женщин?

— Тут все просто. Примерно за месяц до аварии я женился на девушке, по которой сходил с ума. Знаете, что она сделала, когда узнала, что я остался без руки и лишился работы?

— Развелась?

— Она вышла замуж за другого, когда я еще был в больнице.

— Вы что-нибудь… предпринимали в связи с этим?

— Вы имеете в виду — не убил ли я ее? Нет, я ее так ненавидел, что не мог себя заставить посмотреть на нее или притронуться к ней — даже чтобы убить.

— И вы даже сами себе не признаетесь, что по-прежнему любите ее?

Лицо Крэга побагровело, а на лбу вздулись жилы от неимоверных усилий, которые он прикладывал, чтобы освободиться от ремней.

— Если бы не ремни, я бы…

— Разумеется. Вы хотите что-нибудь еще мне о ней рассказать?

— У нее были точно такие же волосы, как у вас. И она была такая же красивая. — Он помолчал. — Нет, вы еще красивее. И еще порочнее.

— Нет, Крэг. Я просто лишена сентиментальности. Как и вы. Ладно, для отчета вполне достаточно. Мы больше не будем возвращаться к ней и вообще к женщинам. А теперь, как мы договорились, я развяжу вас.

Она расстегнула застежки ремней, и Крэг встал на ноги. Он сперва потер лоб — ремень, запрокидывавший его голову назад, причинял особые неудобства, — а потом запястья.

— Что еще? — спросил он.

— Прежде всего, список преступлений. Они в этом особенно заинтересованы, чтобы уменьшить количество нераскрытых преступлений. Здесь вам терять нечего, так что можно выкладывать все начистоту.

Крэг засмеялся:

— Вы устанете записывать.

— Вы можете наговорить все в диктофон, а полиция уже положит звукозапись на бумагу. Да, и еще одна вещь: когда я включу диктофон, постарайтесь говорить ровным и бесстрастным голосом, как будто вы находитесь в трансе. Именно так дают показания подсудимые под воздействием аппаратуры. И вам придется опять сесть в кресло, чтобы было нужное расстояние до микрофона. Готовы?

Крэг сказал, что готов, и она включила запись.

Крэг описал все основные вехи своей преступной деятельности, за исключением двух преступлений. В них участвовали сообщники, которые до сих пор, насколько ему было известно, гуляли на свободе. Закончив, он подал знак Джудит, и она выключила магнитофон.

— А как насчет преступления, за которое я был осужден? Я имею в виду нефтин. О нем я тоже должен рассказать?

— Думаю, что да, Крэг. Если о нем ничего не будет сказано в отчете, это может вызвать дополнительные вопросы, а нам это не нужно. Постойте, ведь вы были на Венере год назад?

— Да.

— Скажите, что приобрели нефтин там у какого-то неизвестного человека. Придумайте ему имя и кое-какие детали его внешности. Расскажите, как вы познакомились, но так, чтобы это нельзя было проверить. Скажите, что придерживали нефтин для перепродажи и приехали сюда, потому что цена на него здесь сильно подскочила. У вас не было конкретного покупателя, и вы собирались найти кого-нибудь на месте.

Крэг кивнул, и список его преступлений пополнился еще одним.

— Я что-нибудь упустил? — спросил он, когда Джудит опять выключила магнитофон.

— Да, ваш вчерашний побег. Нужно рассказать, как вам удалось бежать. Я придумала версию, которую невозможно опровергнуть.

— Какую?

— Охранника, которого вы убили, звали Костер. Он появился здесь меньше года назад, а до этого работал барменом в Чикаго. Скажите, что вы с ним были знакомы по Чикаго. Он пришел к вам позавчера в камеру и предложил организовать побег за десять тысяч долларов, которые вы заплатите, оказавшись на свободе. Вы согласились, и он снабдил вас всем необходимым.

— А зачем тогда мне нужно было его убивать?

— Чтобы не платить десять тысяч долларов.

— Не пойдет. Если бы я не захотел, я бы и так мог не платить. Лучше сказать другое. Он дал мне маршрут и время, когда должен был выпустить меня через охраняемый им вход. Но на самом деле он не собирался помогать мне бежать — он хотел убить меня при попытке к бегству и получить повышение. Но ему не удалось выхватить пистолет достаточно быстро — я ждал подвоха и, вырвав у него оружие, убил его.

— Да, так намного лучше. На этом и остановимся. Вы быстро соображаете, Крэг.

Она опять включила магнитофон, и он рассказал, как ему «удалось бежать».

— Отлично, — она выключила магнитофон. — С первым этапом покончено. Теперь второй этап — машина должна стереть из памяти все, о чем вы только что рассказали. — Она взглянула на часы. — У нас есть еще около пятнадцати минут. Мне нужно опять привязать вас к креслу ремнями.

— Зачем?

— После моего ухода охранники должны найти вас привязанным, а когда они ослабят ремни, то от них должен остаться след — особенно на лбу. Если этого не будет, они могут заподозрить неладное.

Он наклонился и сам завязал ремни на лодыжках, а затем, держа руки на подлокотниках, откинулся назад, чтобы ей было удобнее закрепить остальные.

Когда она пристегивала ремнем запястье левой руки, он вспомнил, что давно хотел спросить.

— Вы знали о моей левой руке. Сколько еще человек о ней знает? Будет ли об этом что-нибудь в отчете? Тогда наверняка меня заставят сменить мой протез на обычный.

— Не волнуйтесь, Крэг. За исключением, возможно, Олливера, об этом не знает никто. Я догадалась, что протез тяжелый, по тому, как вы замахнулись вчера на Олливера. Я ему об этом не говорила, и я не знаю, догадался ли он об этом сам.

— Хорошо. Поскольку у нас еще есть время, может, вы расскажете что-нибудь о деле, которое Олливер хочет мне поручить?

Она покачала головой.

— Он хочет объяснить все сам. Кроме того, я должна еще рассказать вам, как себя вести после моего ухода.

— Я знаю. Безобидно как кролик.

— Я не об этом. Прежде всего, когда я уйду, вы должны быть без сознания. Придут охранники, развяжут вас и…

— Еще раз изобьют по ходу дела?

— Нет, Крэг. Вы уже не тот, кто убил их коллегу, и они не будут держать на вас зла. Они положат вас на носилки и на лифте доставят на двадцатый этаж, где расположен медицинский комплекс. Там, но уже на кровати, вы и должны прийти в себя.

— Сколько я должен быть без сознания?

— Не менее часа. Некоторые даже больше.

— А затем?

— Притворитесь, что сбиты с толку. Помните — вы не знаете, кто вы и как туда попали. Сядьте на койке, как будто пытаетесь сообразить, в чем дело.

— Что потом?

— Вам все расскажут. Время от времени медсестра будет заглядывать в дверь, чтобы не пропустить момент, когда вы очнетесь. Когда она увидит, что вы сидите на койке, она отведет вас к человеку, который все объяснит и скажет, что делать.

— А как я должен все это воспринять?

— Вы озадачены и можете задавать вопросы. Но будьте вежливы. Соглашайтесь со всем, что вам предложат. После этого уже не будет никаких проблем.

— Как и когда я свяжусь с Олливером?

— Об этом позаботятся, так что не волнуйтесь. Чем меньше вы знаете заранее, тем естественнее будете себя вести. Главное — ни на секунду не ослаблять контроля за своей речью и поведением. Наверное, это все, что вам нужно знать, Крэг. Будьте осторожны. А теперь закройте глаза и дышите медленно и глубоко, как будто спите.

Крэг не доверял женщинам и ждал от них любой выходки, но легкое прикосновение ее губ застало его врасплох.

Он сидел, не шевелясь и не проронив ни слова, ненавидя ее так сильно, что даже удержался от проклятия, лишь бы не доставить ей удовольствия своей очевидной реакцией. Сидя с закрытыми глазами, он слышал, как она подошла к пульту управления и выключила всю аппаратуру. Слышал ее шаги в наступившей тишине, звук открывающейся и закрывающейся двери.

Только через несколько минут, когда за дверью раздались шаги охранников, он вспомнил, что надо заставить себя расслабиться и дышать глубоко и медленно.

По шагам и по тому, как его перекладывали на носилки, он понял, что на этот раз охранников было двое. Теперь они уже его не боялись и не били. Его спустили на лифте на несколько этажей вниз, внесли в какую-то комнату и переложили на кровать.

— Это он убил Костера, — сказал один охранник другому. — Может, оставим ему что-нибудь на память о себе?

— Не-е, — ответил другой голос. — Какой смысл? Он уже сам не свой. Даже если он что-то и почувствует, то не будет знать за что.

— Так-то оно так, но…

— Да ладно, пошли. Не забудь о сегодняшней вечеринке и побереги силы.

Он услышал, как за ними закрылась дверь.

Он уже начинал пожинать плоды того, что «прошел» психокоррекцию. Крэг задумался над тем, как определить время — в тюрьме у него, естественно, отобрали часы, — и вдруг услышал бой часов. Проблема решилась сама собой — ему нужно было только дождаться, когда часы будут бить в следующий раз, и тут же «очнуться».

Все его тело ныло от перенесенных побоев, и ему стоило немалых трудов провести этот час, не шевелясь. Наконец он открыл глаза и, убедившись, что находится в комнате один, приподнялся и сел. Он слегка массировал плечи, когда открылась дверь и в палату вошла молоденькая медсестра.

— Как вы себя чувствуете? — приветливо спросила она.

Крэг встал и поморщился.

— Все ужасно болит, — признался он. — А что со мной случилось? Авария? Как я сюда попал?

Она улыбнулась.

— Теперь уже все позади, и… скоро вам все объяснят. Может, вам лучше прилечь и немного отдохнуть?

— Да нет… все нормально, — он постарался придать своему голосу неуверенность. Посмотрев вниз, он изобразил недоумение: — А разве это… не тюремная одежда? Я что?..

— Сейчас все позади. Как только вам все объяснят, вы сможете уйти. А что касается одежды… — она подошла к стенному шкафу и открыла дверцу. Там висели рубашка и шорты, а под ними стояла пара сандалий. — Вы можете переодеться. Если вам нужно помочь…

— Нет, спасибо, я сам, — тут же отозвался Крэг. — А нет ли у вас тут душа? Может, он немного снимет боль.

Она кивнула и показала на дверь в стене, которую он сразу не заметил.

— Душ там. Вы уверены, что вам не нужна моя помощь?

Крэг ответил, что уверен, и подождал, пока она не уйдет.

Затем он закрыл дверь в коридор и долго стоял под душем, пустив сначала горячую воду, а потом ледяную. Одевшись, он подошел к двери и выглянул в коридор, изображая нерешительность.

Медсестра сидела за столом в десяти шагах от него. Услышав звук открывающейся двери, она подняла голову и, увидев Крэга, опять улыбнулась и сделала знак рукой подойти.

— Как вы себя чувствуете? Выглядите вы точно лучше.

— Все нормально, — ответил Крэг. — Но я пытался вспомнить, что произошло, и ничего не помню… даже как меня зовут.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке. Я сейчас провожу вас к доктору Грэю.

Она встала, и они с Крэгом направились в дальний конец коридора. Оставив его в небольшой приемной, она сказала, что доктор примет его через несколько минут. И действительно, через несколько минут дверь кабинета открылась и выглянувший круглолицый мужчина сказал:

— Проходите, Крэг.

Войдя в кабинет, Крэг сел в предложенное ему кресло и спросил:

— Вы назвали меня Крэгом. Меня так зовут, доктор?

— Да, Крэг. Закуривайте, если хотите, — он протянул пачку сигарет и, щелкнув зажигалкой, подождал, пока Крэг прикурит.

— Вас зовут Крэг, если, конечно, вы не захотите переменить имя. Когда вы полностью освоитесь, вы сможете по желанию принять другое имя. Видите ли, Крэг, вы раньше были преступником, и чтобы вновь вернуть вас обществу, было необходимо стереть из памяти кое-какую информацию.

— Был преступником? А что я натворил?

— Будет лучше, Крэг, если я не стану отвечать на этот вопрос. Вам нужно думать о будущем, а не о прошлом. Тем более сейчас, когда прошлое не имеет никакого значения. Что бы вы ни совершили, все осталось в прошлом. И вам не нужно чувствовать никакой вины за содеянное, потому что не вы тот человек, который нарушал закон. Вы начинаете новую жизнь, и у общества нет к вам никаких претензий.

— Понятно, доктор, — кивнул Крэг.

Круглолицый взглянул на карточку, лежавшую перед ним на столе.

— В определенном смысле вам повезло. У вас нет родственников, поэтому с прошлым вас ничего не связывает. В противном случае у нас иногда бывают осложнения, но… — он откашлялся и не стал заканчивать начатую фразу. — Вам повезло еще и в другом. У вас есть покровитель, который предлагает вам работу, да и зарплату куда лучше того, что удается найти большинству наших… выпускников. Вы будете пилотом космического корабля.

— Пилотом космического корабля? — Крэгу не нужно было притворяться, чтобы показать удивление. Может, он даже слишком удивился, потому что доктор внимательно на него посмотрел.

— Да, — подтвердил он, — пилотом частного космического корабля. Вы имеете необходимый опыт, и у вас в свое время была лицензия высшей квалификации. Правда, вас ее лишили, но по закону она автоматически восстанавливается, если человек прошел психокоррекцию, а отобрана она была не из-за некомпетентности. В вашем случае причина была другая. Но, разумеется, вам придется пройти курс переподготовки.

— А что это за судно?

— Четыре пассажира, полуавтомат, класс J-14. А вашим работодателем, Крэг, будет великий человек, на самом деле великий. Его зовут Олливер, и он, возможно, является самым выдающимся политическим деятелем Системы. Во всяком случае, по моему мнению. Но вы должны очень ценить то, что он проявил к вам интерес и предложил эту работу. В противном случае вам пришлось бы начинать новую жизнь с… малоинтересных занятий. Охотников на такую работу не так много, и мы не можем удовлетворить всех заявок. Естественно, если вы не хотите возвращаться в космос, то можете отказаться. Вы свободный человек, Крэг, и эта работа вам предлагается, а не навязывается.

— Я согласен, — ответил Крэг и, вспомнив, торопливо добавил: — Спасибо. Большое спасибо.

Круглолицый продолжал улыбаться.

— Благодарить нужно не меня, а судью Олливера. Кстати, вы будете жить и питаться в его доме, поэтому вам не нужно беспокоиться о жилье. Вот его адрес и десять долларов, — он протянул Крэгу листок бумаги и банкноту. — Это на такси, если вы не захотите идти пешком. Но особой спешки здесь нет.

Крэг встал, положил обе бумажки в карман и еще раз поблагодарил доктора.

Через пять минут он остановился на оживленной улице у здания Федерального суда и глубоко вздохнул. Он был свободен!

И голоден. Чертовски голоден. Полдень еще не наступил, но ведь он не ужинал и не завтракал. Он пропустил ужин из-за побега, а завтрак, потому что ему ничего не дали — видимо, считалось, что на пустой желудок психокоррекция дает лучшие результаты. Хотя не исключено, что избившие его охранники нарочно не принесли ему поесть.

Кроме того, ему хотелось выпить. Но на десять долларов особо не разгуляешься, особенно учитывая стоимость напитков, которые он предпочитал, и он решил от души наесться, тем более что соскучился по нормальной пище. Он отправился в лучший ресторан.

Немного погодя, уже на полный желудок, его опять потянуло выпить. Он поразмышлял над тем, где стрельнуть сотню — другую до того, как объявиться в доме Олливера. Но все, что приходило на ум, было в большей или меньшей степени связано с риском, а был ли этот риск оправдан? Крэг решил, что нет, во всяком случае, пока все не станет на свои места.

Спешить необходимости не было, и он, подозвав официанта, заказал еще кофе и попросил свежую газету.

В колонке новостей ему попалось упоминание о том, что его приговорили к психокоррекции, но никаких подробностей не сообщалось. Для приговоренных к психокоррекции так было заведено — никаких деталей. Предполагалось, что раз человек начинал с нуля и не помнил о себе ничего — ни совершенного преступления, ни даже имени, общество тоже должно забыть о его прошлом, и все собранные на него данные, даже отпечатки пальцев, уничтожались.

Он пролистал остальные страницы. Ничего интересного. Обычная политическая кухня и прочая ерунда. Ему захотелось пройтись и еще раз насладиться свободой. Кроме того, прогулка должна была пойти на пользу мышцам, все еще нывшим после побоев. Он расплатился и вышел.

Крэг направился в сторону дома Олливера, но по двум причинам выбрал не кратчайший путь. Первая заключалась в том, что ему хотелось просто погулять, а вторая — он не хотел заходить в Марсианский квартал, пользовавшийся дурной славой. Там было легко влипнуть в какую-нибудь историю, а ему это сейчас было не нужно.

Он шел легко, как кошка, уверенной поступью человека, привыкшего к самым разным силам притяжения, и думал о миллионе долларов.

Целый миллион за одно дело.

Привратник у входной двери Олливера был на вид таким же безобразным и жестоким садистом, как и большинство охранников, но он вежливо кивнул Крэгу и открыл ему дверь, предупредив, что судья ждет его в кабинете. Крэг прошел через гостиную и оказался в комнате, в которой они уже встречались вчера.

— Присаживайся, Крэг, — сказал судья. — Ты не очень-то спешил.

Крэг не ответил.

— Ты уже поел? — спросил судья, и Крэг кивнул в ответ.

— Хорошо. Тогда мы можем поговорить. Ведь ты умеешь говорить?

— Когда необходимо, — ответил Крэг. — Сейчас я предпочел бы слушать.

— Ладно. Тебе сказали, что я предложил тебе стать моим пилотом, и я полагаю — ты согласился.

— Да.

— Ты знаком с J-14?

— Мне нужен день, чтобы пролистать инструкцию и изучить пульт управления.

— Хорошо. Мы вылетаем на Марс через неделю. Мой корабль стоит на девяносто шестой стоянке космодрома, и ты можешь изучать его, сколько хочешь. Я могу управлять им и сам, но я никогда не отправляюсь в космос без человека, который может меня подменить.

— А когда мы окажемся на Марсе?

— Ты уволишься и займешься своим настоящим делом. Я расскажу тебе о нем по дороге — времени для этого будет более чем достаточно.

— Для деталей — да, если вы не захотите о них рассказать раньше. Но сейчас расскажите мне о нем в общих чертах. Может, я не смогу это сделать, или мне так покажется. Даже за миллион долларов я не возьмусь за безнадежное дело. Если я откажусь, то какая разница когда — сейчас или по пути на Марс?

— Я думаю, что ты согласишься. Я даже уверен в этом, но ты все равно сможешь отказаться на Марсе.

— Оставим для Марса детали, но я хочу знать основной характер работы сейчас. Возможно, мне нужно сделать кое-какие приготовления в оставшуюся неделю. Возможно, для выполнения этой работы нужно что-то, что легче достать здесь на Земле, чем на Марсе.

— Ну что ж, может, ты и прав. Может, действительно лучше начать продумывать план на неделю раньше. Фактически, если ты сейчас дашь окончательный ответ, я могу тебе рассказать все, за исключением одной вещи, которая никак не может повлиять на твое решение.

— Согласен. Говорите.

— Я хочу, чтобы ты украл одну вещь в Мэнло.

Крэг присвистнул:

— Да это же крепость!

— Да, но не такая неприступная для того, кто устроится там охранником. И вот здесь сертификат о психокоррекции просто незаменим. Среди прочих равных в охранники предпочитают брать людей со свежими сертификатами о психокоррекции, кем бы они ни были раньше, потому что таких людей отличает честность. Фактически их прошлым даже не интересуются, и в любом случае можно смело утверждать, что ты о нем сам ничего не знаешь.

Крэг хмуро улыбнулся.

— А если вакансий охранников нет, то я могу убрать одного из них в городе, и вакансии появятся.

— В этом нет необходимости. Мэнло довольно уединенное место, и Эйсон не разрешает там присутствия женщин. По этим двум причинам Эйсон вынужден платить хорошие премиальные, чтобы нанять служащих, и все равно текучесть кадров очень большая. У тебя не будет проблем с поступлением на работу.

— А тот предмет, что я должен украсть, каких он размеров?

— Его можно унести в кармане.

— Мэнло — большой комплекс. Вы можете мне сказать, где искать этот предмет?

— Да, но я не знаю, как до него добраться.

— Раньше кто-нибудь пытался его выкрасть?

— Да, Крэг, у меня… шесть месяцев назад у нас был агент на Мэнло. Он работал не охранником, а техником. Он помогал Эйсону работать с этим… предметом и рассказал мне о нем. Я велел ему попытаться выкрасть его на тех же условиях, что и тебе. Через несколько недель я прочитал отчет, в котором говорилось, что он погиб в результате несчастного случая. Правда ли это, или его поймали и тайно казнили — я не знаю.

— Наверное, нарвался на ловушку: на Мэнло их полно.

Олливер пожал плечами:

— Он не был профессиональным преступником — совсем не твоя весовая категория. Мне следовало ограничиться его использованием в качестве информатора и не рассчитывать на большее. Но с тех пор я искал подходящего человека для этой работы, пока не наткнулся на твое имя в бюллетене и не подал прошение о ведении этого дела. Итак, что скажешь, Крэг?

— Это все, что требуется? Я достаю предмет и передаю вам?

— И еще одно, если можно. Ты ведь умеешь обращаться с инструментами?

— Да. Если работа охранника не позволит мне подобраться достаточно близко, я могу устроиться в мастерскую.

— Неплохая мысль. Но, задавая вопрос, я имел в виду не это. Если бы тебе удалось изготовить дубликат и подложить его на место настоящего, это было бы прекрасно. Чем дольше Эйсон не хватится этого предмета, тем большую ценность он для нас представит. Но в любом случае меня вполне удовлетворит простая кража.

— Сколько людей, кроме вас и Эйсона, знают о существовании этого предмета и его ценности?

— Насколько мне известно, за пределами Мэнло — никто. Да и в самом Мэнло, видимо, не так много. Это — что касается его существования. Что же до ценности, я думаю, никто, кроме меня, в том числе и Эйсон. Это — его изобретение, но он полагает, что ему нет применения, и поэтому он практически ничего не стоит. Но я знаю, как с его помощью заработать миллиарды, а кооперационистской партии понадобятся именно миллиарды долларов до того, как она в открытую сможет бросить вызов обеим ведущим партиям.

Олливер помолчал и опять спросил:

— Так что же ты решил, Крэг?

— Еще один вопрос. Есть ли у вас миллион долларов наличными? Или мне предполагается заплатить из гипотетических миллиардов?

— Миллион наличными есть. Не мои личные средства, конечно, а партийная касса. Моим соратникам по партии известно только то, что у меня есть возможность вложить этот миллион — а это капля в море при учреждении новой партии — и заработать миллиарды. Они согласились доверить мне вложить этот миллион, не задавая вопросов, во что именно. Как руководителю партии и будущему кандидату на пост Координатора системы, мне дали карт-бланш в распоряжении партийной кассой. Если бы я мог сказать тебе, Крэг, кто за нами стоит, ты бы понял, насколько это серьезно.

— Мне до этого нет дела, — ответил Крэг. — Миллион наличными есть, и он находится в ваших руках. Это все, что я хотел знать. Сделка состоялась. Но мне нужен аванс на текущие расходы. Тысячи должно хватить.

Олливер нахмурился:

— Тебе не потребуется так много, Крэг. Ты будешь жить здесь как мой служащий всю неделю до отъезда. У меня есть лишняя машина, которой ты можешь пользоваться для поездок в космопорт. Зачем тебе деньги?

— Во-первых, сменить гардероб. Во-вторых, для выпивки.

— Я забрал чемоданы, которые были с тобой во время ареста. Они в твоей комнате. Насколько я понимаю, находящиеся в них вещи не по карману человеку, ищущему работу охранника. Что касается выпивки, то об этом не может быть и речи. Ты должен оставаться трезвым, пока дело не будет сделано.

— Должен? Мне никто не приказывает, Олливер. Я был в тюрьме и не видел спиртного целый месяц. Как только мы окажемся на Марсе, я не притронусь к спиртному, пока не закончу дело. Но пока мы еще здесь, я собираюсь напиться, хотите вы этого или нет. Если вы не дадите аванс, я достану денег сам.

— А что, если ты спьяну попадешь в какую-нибудь историю?

— Я напиваюсь в одиночку. Я запрусь в своей комнате, а если уж вы так беспокоитесь, можете запереть меня сами снаружи.

— Запереть на замок, который ты не сможешь взломать?

— На замок, который я не собираюсь взламывать. Можете даже поставить охранника у двери.

Олливер засмеялся.

— А как я это объясню охраннику, который считает, что ты прошел психокоррекцию? После психокоррекции люди пьют чуть-чуть, да и то в компании, чтобы не выделяться. Кроме того, с охранником ты можешь разобраться так же легко, как и с замком, а лишних охранников у меня нет. Ладно, я согласен при условии, что ты будешь пить в своей комнате и что ты протрезвеешь вовремя, чтобы успеть освоиться с J-14.

— Договорились. Раз у меня есть одежда, пяти сотен будет достаточно. А как насчет слуг?

— В доме их всего двое. Я могу их отпустить на несколько дней, а мы с Джудит будем обедать и ужинать в городе. А как будешь питаться ты? Или ты вообще обойдешься без пищи?

— Я обойдусь. Где моя комната? Я хочу переодеться.

— На втором этаже напротив лестничной площадки. Вот пятьсот долларов. Когда ты вернешься, слуг в доме уже не будет.

Крэг взял деньги и отправился в свою комнату. Он проверил багаж и выяснил, что полицейские оставили себе на память не так много — во всяком случае, ничего такого, что ему могло срочно потребоваться. Ему повезло — даже в случае оправдания подсудимый редко получал свои вещи назад, и Крэг никак не рассчитывал их снова увидеть.

Он быстро переоделся и вышел на улицу. Психологическая потребность выпить, чтобы получить необходимую разрядку, давала о себе знать все сильнее, и, оказавшись в районе, где торгуют спиртным, он заторопился. Цены в магазине, где продавались напитки, которые он предпочитал, были раза в три выше, чем на Марсе, и в два раза — чем в квартале астронавтов, но, поскольку вся сумма составляла меньше двухсот долларов, он заплатил, не торгуясь.

Заперевшись в комнате, он напился до беспамятства и пребывал в таком состоянии целых два дня: каждый раз, приходя в себя, он снова брался за бутылку и пил, пока не терял способность соображать. На третий день он решил, что пора заканчивать, и вылил все оставшееся спиртное в раковину. Никакого удовольствия от пьянки он не получил, но ему удалось снять накопившееся напряжение, и он знал, что теперь у него не будет тяги к спиртному до тех пор, пока не появится возможность выпить в более цивилизованной обстановке, не подвергая себя при этом опасности.

Он не очень прочно держался на ногах, а глаза были мутными, но к нему вернулась способность соображать. Его преследовало какое-то смутное воспоминание о том, что он несколько раз видел Джудит, стоявшую у его кровати, когда он практически ничего не соображал. Но, убедившись в том, что дверь заперта на замок, он решил, что это ему померещилось.

На лестнице он столкнулся с Джудит, которая собиралась уходить. Она молча на него посмотрела и прошла мимо, так и не проронив ни слова. Это его вполне устраивало.

Олливера в кабинете не было, и Крэг написал ему короткую записку, которую оставил на столе: «Все в порядке, слуг можно вернуть». Он нашел кухню, приготовил себе внушительный ужин и, расправившись с ним, отправился спать. На следующее утро он проснулся бодрым и отдохнувшим.

Все следующие дни Крэг почти полностью проводил на космодроме, изучая инструкции по управлению J-14 Олливера и справочники по космической навигации.

Кроме того, он думал. Он предпочитал заранее спланировать все, что можно, и подготовиться как можно тщательнее. Посетив большой книжный магазин, он приобрел там все, что у них было по Мэнло и Эйсону. Эти книги он тоже прочитал.

Разумеется, он и до этого немало знал об Эйсоне. Эйсон был известным ученым и изобретателем. В начале своей научной карьеры он обратил внимание на созвучие своего имени с именем знаменитого изобретателя прошлых веков — Эдисона и назвал свою лабораторию Мэнло по аналогии с Мэнло-парком Эдисона. Как и Эдисон, Эйсон был скорее практиком, нежели теоретиком — он быстро находил практическое применение тому, что для остальных было лишь сухими математическими формулами и абстрактными выводами. Как и Эдисон, он заставлял науку работать, и сам отличался поразительной работоспособностью. Он намного превзошел Эдисона в количестве и разнообразии изобретений и, разбогатев, стал одним из самых состоятельных людей Системы. Он мог покупать и продавать правительства, но политика его совершенно не интересовала. Он был равнодушен к власти и славе, его увлекала только собственная работа.

Мэнло превратился в целый комплекс, в котором размещались лаборатории, мастерские и жилые помещения. Этот комплекс располагался за несколько миль от ближайшего марсианского города и был защищен системой охраны, превращавшей его в неприступную крепость. Эйсон принимал на работу только мужчин, и помимо него в Мэнло жили около шестидесяти человек, тридцать из которых составляли охрану.

Олливер был прав, говоря, что единственной возможностью украсть что-нибудь в Мэнло была работа в составе его персонала. Но даже внутри комплекса преступника подстерегали многочисленные ловушки, причем хитрые и неординарные. Это было самое трудное дело, за которое приходилось браться Крэгу. Но, с другой стороны, миллион долларов был самым крупным кушем в его жизни, который он мог сорвать.

Крэг предпочитал проводить время в собственном обществе и всячески избегал Олливеров, особенно Джудит. Он отдельно платил прислуге, чтобы завтрак ему приносили в комнату на подносе, а обедал и ужинал он в городе или ресторане космодрома.

Через неделю он постучался в гостиную. Он спросил Олливера, определил ли тот дату вылета, и Олливер кивнул:

— Послезавтра. С кораблем все в порядке?

— Да, — ответил Крэг. — Мы можем лететь в любой момент. Хотите, чтобы я получил разрешение на вылет?

— Да. На десять часов утра. Если это время уже занято, то сразу после десяти. Деньги еще нужны?

Крэг покачал головой.

— До Мэнло мне хватит. Если я получу там место, то меня наверняка будут обыскивать: охранники Эйсона — люди обстоятельные, и мне ни к чему иметь при себе крупную сумму.

— Хорошо. И они наверняка будут проверять все, что ты им скажешь, Крэг. Я не про сертификат — он настоящий, и они в этом легко убедятся, — я про твои действия после выхода из тюрьмы. Ты продумал, как объяснить на Марсе свой отказ от хорошо оплачиваемого места пилота ради работы у них за куда меньшие деньги?

— Да. Я как раз хотел согласовать это с вами, чтобы вы подтвердили мой рассказ, если они будут вас спрашивать. После психокоррекции люди часто начинают бояться космоса, и со мной произошло то же самое. Я трясся от страха весь полет до Марса и ни за какие деньги больше не соглашусь отправиться в космос.

— Хорошо. В случае необходимости я это подтвержу и предупрежу Джудит.

Крэг нахмурился:

— Она что — тоже летит?

— Да. Не волнуйся — там полно места: корабль рассчитан на четырех пассажиров. А что тебя смущает?

— Ничего, если она не будет ко мне цепляться. Теперь вы можете мне сказать, что именно я должен украсть на Мэнло. Я уже принял решение и не отступлю от него, чем бы этот предмет ни оказался.

— Ладно. Это устройство, которое напоминает по форме плоский карманный фонарик. Корпус из закаленной стали. В центре одной из плоских граней — линза. Но ты легко отличишь это устройство от фонаря по линзе — она зеленая и непрозрачная. Я мог бы сообщить и другие детали, но их все равно недостаточно, чтобы заранее изготовить дубликат.

— Я все равно не мог бы его забрать с собой. А где он хранится?

— В сейфе в личной мастерской Эйсона. Я не знаю, где именно в сейфе, но у Эйсона на столе стоит картотека, где помечено, в каком ящике хранится тот или иной предмет. Интересующий нас предмет имеет шифр DIS-I.

— И это все, что вы можете мне дать?

— Да. И еще несколько слов. Больше ничего не кради. Возможно, там хранятся другие ценности, но мне они не нужны, и мне не хотелось бы, чтобы Эйсон знал, что его обокрали. И если тебе удастся заполучить этот предмет…

— После того, как мне удастся его заполучить…

— Хорошо, после того, как он окажется у тебя в руках, не пытайся ни на что нажимать или использовать его. Обещай мне это.

— Будет лучше, если вы мне сами скажете, что это такое. Я могу не справиться с любопытством.

— Ладно. Это — дезинтегратор. Он освобождает все связывающие силы… Я не очень силен в теории атома, поэтому не смогу объяснить все с научной точки зрения. Но это устройство расщепляет вещество и превращает его в нейтроний.

Крэг тихо присвистнул.

— Дезинтегратор… и, по-вашему, Эйсон считает его бесполезным?

— Да, потому что у него очень ограниченный радиус действия. Его размеры увеличиваются в кубической прогрессии в зависимости от радиуса действия. Образец, который тебе предстоит украсть, действует на расстоянии всего двух футов. Аппарат, который будет действовать на расстоянии двадцати футов, должен быть размером с дом, а на расстоянии тысячи футов — с небольшую планету. Во всей Системе не найдется столько сырья, чтобы сделать один такой аппарат.

Кроме того, он действует с задержкой. Луч дезинтегратора провоцирует цепную реакцию в любом относительно однородном предмете, на который он направлен и который находится в радиусе его действия, но до начала реакции проходит несколько секунд. Как оружие он бесполезен, Крэг, можешь мне поверить на слово.

— Тогда, — сказал Крэг, — если вы готовы выложить за него миллион долларов, то его ценность должна быть в побочном продукте — нейтронии. Но где его можно использовать?

Крэг, как и любой астронавт, разумеется, знал о существовании нейтрония. Даже школьникам было известно, что некоторые звезды состояли из полностью расщепленного вещества, кубический дюйм которого весил десятки тонн. Были известны карликовые звезды размером меньше Земли и весящие больше Солнца. Но в Солнечной системе такого расщепленного вещества не было. Чистый нейтронии, полностью расщепленное вещество, должен был быть немыслимо тяжелым — тяжелее ядра любой звезды. Естественно, если уметь обращаться с нейтронием, то применение ему найдется не в утяжелении шахматных фигур, чтобы они держались на доске. Но атомы расщепленного вещества вряд ли могут удержаться молекулами любой оболочки, в которой их пытались бы сохранить… И что им помешает пройти сквозь сито этих молекул и устремиться к ядру, допустим, Земли или любой другой планеты, вещество которой будет расщеплено?

Олливер улыбался.

— Это уже не твои заботы, Крэг. Возможно, я расскажу тебе об этом позже, если это будет входить в мои планы. Я рассказал тебе все, что мог, — все, что может оказаться тебе полезным.

Крэг кивнул. Но он продолжал раздумывать над тем, что сообщил ему Олливер. Можно ли было использовать прибор как оружие, если радиус действия был меньше его искалеченной левой руки, да и действовал он с задержкой? Или все-таки существовал метод удержания и хранения нейтрония? Ладно, когда прибор окажется у него в руках, у него еще будет время об этом подумать, прежде чем отдать Олливеру даже за миллион долларов.

Полет на Марс был скучным и однообразным, как и все космические полеты. К счастью, Г-14 относился к кораблям повышенной комфортности, и у Крэга была своя каюта. Он проводил в ней все время, когда не был занят на пульте управления. Он много спал, а остальное время читал или слушал прихваченные с собой пленки. С Олливером он общался очень мало и почти совсем не разговаривал с Джудит, за исключением редких односложных ответов на ее прямые вопросы, обращенные к нему.

При подлете к Марсу Крэг перешел на ручное управление и мастерски посадил корабль.

— Где я могу с вами связаться? — спросил он Олливера.

— У нас заказаны номера в отеле «Фобос». Но ты едешь туда с нами, Крэг. Тебе там тоже заказан номер.

— Зачем? Я могу сразу направиться в Мэнло.

— Потому что у меня здесь есть источники информации, которые могут помочь нам сориентироваться. Дай мне вечер, и завтра ты будешь знать больше, чем сегодня. Тогда и пойдешь.

Крэг кивнул. В отеле он отправился прямо в свой номер и не выходил оттуда до утра. Утром, когда он умылся и собрался, раздался звонок Олливера, сообщившего, что узнал все необходимое.

Олливер встретил его один в гостиной многокомнатного номера люкс, который он занимал с Джудит.

— У меня хорошие новости, Крэг. Эйсон сейчас на Земле, и у него самый разгар отпуска. До его возвращения у тебя будет не меньше двух недель. Может, без него твоя задача будет полегче.

— Кто набирает персонал во время его отсутствия?

— Помощников он набирает только сам, а что касается охранников, то эта задача возложена на некоего Кнутсона, который отвечает за службу безопасности. К сожалению, мне не удалось выяснить, как укомплектован его штат в настоящий момент, но обычно им всегда не хватает одного или двух человек.

— Лучше всего, если мне удастся познакомиться с Кнутсоном в городе, — сказал Крэг. — Вы можете мне сказать, как он выглядит?

— Да, я с ним встречался шесть месяцев назад, когда посещал Мэнло. Он — крупный, с рыжими волосами и большим шрамом через всю щеку, правда, не помню какую. Грузный и по виду — драчун. Как у тебя с деньгами? Может, нужно еще?

— Пара сотен не повредит. У меня есть деньги, чтобы добраться туда, но я могу не сразу получить работу.

Олливер отсчитал ему двести долларов.

Когда Крэг убирал деньги в бумажник, вышла Джудит, одетая в халат. Она протянула ему руку:

— До свидания, Крэг. Желаю удачи.

Крэга удивило, что ее рука была такой горячей. Быстро пожав ее, он тут же ушел.

Небольшой городок Пранджер, раскинувшийся в долине Гор Сиртис, с населением всего в тысячу двести человек был единственным звеном, связывавшим Мэнло с цивилизацией, хотя, по сути, цивилизацией был сам Мэнло. Между Пранджером и Марс-Сити не было регулярного воздушного сообщения, и Крэгу пришлось добираться туда на перекладных. Оказавшись в Пранджере только после обеда, Крэг снял номер в гостинице, перекусил и отправился осматривать город.

Особо осматривать, правда, было нечего. За исключением двух забегаловок и нескольких магазинов все остальные дома были типовыми постройками, где жили шахтеры. Это был горняцкий городок, выросший рядом с молибденовыми шахтами, на которых работало все население, не считая, конечно, тех, кто обслуживал забегаловки и магазины. Бедный и непрезентабельный городишко. Он был единственным местом, где шахтеры и охранники могли отдохнуть и расслабиться, поэтому неудивительно, что желающих там работать было найти очень непросто. Крэг решил, что сразу идти и предлагать свои услуги в качестве охранника было неразумно: отказ сразу сведет на нет все шансы устроиться там на работу. У него просто не будет никакого предлога задержаться в Пранджере и попробовать еще раз. Куда лучше было случайно познакомиться с Кнутсоном и получить предложение поступить на службу в Мэнло от него. Тогда Крэг может согласиться без риска получить отказ.

Ближе к вечеру, наблюдая за прохожими из окна номера, он заметил высокого рыжего человека, проходившего мимо гостиницы, и, выйдя на улицу, пошел за ним следом. Из окна он не мог разглядеть, был ли у него шрам, но по одежде этот человек отличался от шахтеров, и Крэг почти не сомневался, что нашел Кнутсона. В ресторанчике, куда они зашли, Крэг разглядел шрам и убедился, что был прав. Как и говорил Олливер, рыжий действительно был забиякой, и подружиться с таким — проще простого. Если, конечно, позволить себя избить.

Крэг подошел к стойке бара и, оступившись, «нечаянно» толкнул Кнутсона, который расплескал содержимое своего стакана. Крэг быстро извинился: если он собирался предъявлять свой сертификат о психокоррекции, он должен быть очень осторожным, чтобы у Кнутсона не возникло подозрений. После психокоррекции человек мог защищать себя, если это была самооборона, или нападать на других, если этого требовали его обязанности охранника, но в остальных случаях он не проявлял агрессивности.

Через минуту он опять «нечаянно» толкнул Кнутсона, который расплескал еще больше виски. На этот раз Крэгу не пришлось извиняться, потому что для этого не было времени. Он умудрился чуть уклониться от молниеносного удара в челюсть и удержался на ногах, хотя и отлетел на несколько футов назад. Бросившись на Кнутсона, он нанес сильный ответный удар правой. Завязалась драка. Крэг только имитировал удары левой рукой, а пользовался одной правой. Сыграл он отлично: драка действительно выглядела как настоящая и бескомпромиссная, хотя на самом деле Крэг мог прекратить ее в любой момент одним ударом, причем только правой. Но он позволил себя уложить на пол в долгой и с виду равной борьбе, победа в которой далась Кнутсону нелегко.

Кнутсон, ухмыляясь разбитыми в кровь губами, сам помог ему подняться на ноги и сказал:

— Да, парень, для своей комплекции ты дерешься здорово. Еще чуть-чуть, и на полу был бы я. Пошли, я тебя угощу.

Крэг ухмыльнулся Кнутсону в ответ и позволил дотащить себя до столика, где охранник заказал две порции виски. Через несколько минут Крэг уже отвечал на вопрос, что он делает в Пранджере.

— Послушай, — оживившись, сказал Кнутсон, — такому бойцу, как ты, не место в шахтах. Что ты думаешь насчет работы в Мэнло?

Как выяснилось, Крэг с удовольствием поработал бы в Мэнло вместе со своим новым другом. Посмотрев сертификат о психокоррекции, Кнутсон прямо расцвел от удовольствия:

— Лучше не бывает. Всего двухнедельной давности. Нам не нужно проверять, что было раньше, а за две недели ты вряд ли мог что-нибудь натворить. Как ты сюда попал?

После объяснений Крэга Кнутсон пообещал прямо утром позвонить Олливеру в отель «Фобос» в Марс-Сити и получить нужные рекомендации. После этого, если отпечатки пальцев Крэга совпадут с отпечатками на сертификате, он может приступать к работе, когда захочет.

— Мы платим не больше, чем получают шахтеры, — рассказывал Кнутсон, — но зато работа чистая и простая. По сути, надо просто держать ухо востро и не спать, пока ты в наряде. Годится?

— Годится, — ответил Крэг.

Глава 5

Конечно, Крэг мог получить эту работу и просто предложив свои услуги, но так вышло гораздо лучше, тем более что он подружился с Кнутсоном. Самым быстрым и надежным способом подружиться с такими, как он, было затеять драку и дать себя побить, но только после жестокой схватки, в которой шансы были примерно равны. Тогда твой противник будет тебя уважать. Если побить его — он будет тебя ненавидеть, а если не дать отпор и сразу «лечь» — презирать. Воспользовавшись расположением Кнутсона, Крэг сразу попал в нужный ему наряд, который патрулировал сам комплекс, а не его окрестности. Он получил возможность изучить каждую комнату комплекса за исключением личных апартаментов и лаборатории Эйсона, которые всегда были заперты во время его отлучек. Причем — не просто заперты, отметил про себя Крэг. Все подходы к личным покоям изобретателя наверняка охранялись многочисленными ловушками и системами сигнализации. Доступа в эти комнаты не имели даже Кнутсон и главный техник Кембридж, бывший доверенным лицом Эйсона. Как туда можно попасть, знал один Эйсон, и без него войти туда не мог никто.

Три дня и три ночи Крэг потратил на изучение распорядка дня, маршрутов передвижения охранников, расположения их постов в комплексе на протяжении суток и установленных ими ловушек. Ему посчастливилось заранее решить одну из основных проблем, которые перед ним стояли: на третьем этаже располагался небольшой музей примитивного оружия, которым пользовались земляне раньше. Одним из экспонатов — у Крэга еще будет время определить, каким именно, — он воспользуется, когда придет время вынести дезинтегратор из Мэнло.

Вечером следующего дня во время ужина в столовой Кнутсон спросил Крэга:

— Ты любишь бои? Я имею в виду бокс.

— Само собой, — ответил Крэг.

— Сегодня по телевизору будет транслироваться отличный матч из Марс-Сити. Если хочешь, приходи ко мне, и мы посмотрим вместе.

— Приду, — отозвался Крэг.

— Матч начинается в семь. Значит, к семи и приходи. Если придешь раньше, то не стесняйся и устраивайся без меня.

Крэг так и поступил. Он пришел раньше и не стал стесняться. Вскрыв заднюю крышку телевизора, он вытащил одну из плат кинескопа. Когда появившийся через несколько минут Кнутсон включил телевизор, экран остался темным. Покрутив ручки, Кнутсон выругался.

Крэг ждал этого момента:

— Я вообще-то соображаю в телевизорах. Сейчас в главной лаборатории никого нет. Давай смотаемся туда, и я попробую все исправить.

В лаборатории он стал копаться в ящике с деталями, и через несколько минут Кнутсон не выдержал.

— Мы так все пропустим. Пошли в общую гостиную и посмотрим там. А ремонтом можно заняться после.

— Ты иди один. Я уже почти все наладил и жалко бросать из-за такой мелочи. Тут осталось совсем чуть-чуть, и я наверняка успею посмотреть конец.

Крэг действительно успел застать конец поединка и «починить» телевизор Кнутсона. Кроме того, у него в карманах оказались небольшой атомный фонарик, детектор магнитных полей и еще кое-какая мелочь, которая могла ему понадобиться.

Следующей ночью он удовлетворился тем, что с помощью фонарика и детектора обнаружил и разобрался, как обезвредить три различные системы сигнализации, охраняющие апартаменты Эйсона. Входить туда он не стал — ему нужно было иметь в своем распоряжении целую ночь и при этом не оглядываться на ночного сторожа, который должен был периодически отмечаться, нажимая кнопки в разных местах комплекса. Назавтра он попросил Кнутсона перевести его в дневную смену.

Дождавшись наступления ночи, когда все уже спали, он обезвредил все три системы сигнализации и проник в личные покои Эйсона. У него был запас времени в пять часов. Крэг начал с тщательного обследования всех помещений и обнаружил еще три ловушки, которые также вывел из строя. Только затем он мог спокойно заняться сейфом из дюрастали.

Сейф стоял прямо около стола Эйсона, на котором Крэг обнаружил предмет, подсказавший ему, как действовать дальше без необходимости пробовать наобум все возможные варианты. Это был маленький магнит в форме подковы, использовавшийся, очевидно, как грузик для бумаг. А что, если это был не просто грузик? А вдруг это ключ к магнитному замку?

Он внимательно, дюйм за дюймом, осмотрел дверцу сейфа. Она была сделана из дюрастали, и на ней не было никаких царапин или следов от пальцев, которые могли бы послужить подсказкой. Ему удалось обнаружить только почти незаметную точку, как те, что оставляют мухи, примерно в футе справа от центра дверцы. Но такие следы мух легко стираются, а этот не стирался, и потом на Марсе не было мух. Он прикладывал к этому месту магнит в самых разных положениях, и вдруг, когда оба полюса оказались направленными вверх, а точка — прямо посередине между ними, дверца распахнулась. Внутри были сотни ячеек и ящичков, и на каждом наклеена табличка с номером.

Крэг нашел на столе реестр и по номеру, которым снабдил его Олливер, выяснил, в каком ящике находился интересующий его предмет. Через мгновение дезинтегратор был в его руках. Благодаря данному Олливером описанию ошибки быть не могло. Он действительно был очень похож на карманный атомный фонарик, причем даже меньших размеров, чем тот, что он стащил в мастерской. Линза действительно была непрозрачной и сделана из какого-то темно-зеленого вещества. Крэг уже начал закрывать сейф, когда сообразил, что у него осталось время изготовить дубликат и выполнить просьбу Олливера, не хотевшего, чтобы пропажу быстро обнаружили. Конечно, если Эйсон проверит действие дубликата, он сразу же обнаружит подмену, но если просто будет просматривать ящики, чтобы удостовериться в наличии их содержимого, то может вполне удовлетвориться тем, что ничего не пропало. И чем дольше он не будет знать о подмене, тем лучше.

Взяв с собой дезинтегратор, Крэг направился в личную мастерскую Эйсона. Трудно было представить себе мастерскую, более оснащенную для изготовления грабителем дубликата какого-нибудь небольшого предмета, который он собирался украсть. Если бы у Крэга было время, он мог бы вскрыть дезинтегратор, разобрать его и изготовить действующий дубликат. Но он ограничился изготовлением отличной копии и, закончив, аккуратно разложил все инструменты по своим местам, чтобы не осталось никаких следов его работы. Потом положил дубликат на место, где хранился дезинтегратор, закрыл сейф и опять подключил ловушки, за исключением тех, что находились у входной двери. Дождавшись в темноте, пока не пройдут охранники, совершавшие очередной обход, он включил все три системы сигнализации, охранявшие вход, и через десять минут был в своей комнате. В кабинете и мастерской Эйсона не осталось никаких следов пребывания Крэга, если не считать кое-какого мусора в корзине мастерской, обнаружить который можно было, только специально изучив содержимое мусорных ящиков и сличив его с тем, что выбрасывал сам Эйсон. Крэгу предстояло сделать еще кое-что, но это могло подождать до завтра, и он с удовольствием использовал оставшиеся до утра два часа для сна.

Самым важным и самым легким делом следующего дня было вынести дезинтегратор за пределы Мэнло. Музей примитивного оружия землян, располагавшийся на третьем этаже, входил в маршрут его обхода. Там он выбрал мощный охотничий лук двадцатого века и тяжелую стрелу. Прикрепив клейкой лентой маленький дезинтегратор к древку стрелы сразу за наконечником, он выстрелил ею из лука, послав стрелу высоко над огороженной проволокой стеной, по которой был пропущен ток. Стрела упала в глубоком овраге, дно которого из Мэнло не просматривалось. Если дезинтегратор не сломался во время приземления стрелы — а Крэг предусмотрительно обмотал его мягкой тканью, чтобы этого не произошло, — то он спокойно будет ждать, пока Крэг не подберет его. Короткий визит в главную мастерскую во время обеда, когда там никого не было, позволил Крэгу незаметно вернуть на место фонарик и все детали, которые он брал, готовясь к операции.

Но он не хотел вызывать подозрений неожиданным уходом. Или, что еще хуже, подставить себя под увольнение, совершив нечто такое, что выходило бы за рамки поведения человека, прошедшего психокоррекцию. Он выбрал самый надежный способ. На следующее утро он пожаловался на сильную головную боль и тошноту. Кнутсон отвел его в медпункт и отправился за одним из техников, который смыслил в медицине. Воспользовавшись тем, что остался один, Крэг быстро отыскал и сразу принял несколько таблеток белладонны и быстродействующего слабительного.

— Похоже на лихорадку, — сказал техник, глядя на расширенные зрачки Крэга. — Когда-нибудь раньше страдали этим?

Крэг хмуро улыбнулся:

— Откуда мне помнить! Но в моем досье, наверное, должна быть какая-то информация.

Техник взглянул на Кнутсона:

— Если я прав, то через несколько часов у него начнется сильный понос. В таком случае его лучше отвезти в Марс-Сити для лечения. Я не в состоянии вылечить его здесь и даже сделать нужные анализы.

— Тогда не стоит рисковать и ждать, — ответил Кнут-сон. — Я сам отвезу его в Марс-Сити, и пусть они там все проверят.

— Ему лучше не быть в дороге, пока не пройдет первый приступ. Если я не ошибся в диагнозе, то к завтрашнему утру он оклемается, и у него будет несколько дней в запасе до второго приступа. Если до этого второго приступа он пройдет медосмотр и начнет принимать нужные лекарства, то быстро выздоровеет.

Как и ожидалось, Крэгу стало значительно хуже, и он промучился всю вторую половину дня, но к утру ему стало гораздо легче.

Кнутсон рассчитался с ним за работу и даже хотел отпустить Крэга, не обыскивая ни его самого, ни его багаж, но Крэг настоял на обыске, заявив, что не хотел бы оказаться в числе подозреваемых, если после его ухода в Мэнло обнаружится какая-нибудь пропажа. Он также отклонил предложение Кнутсона доставить его до Пранджера на вертолете, сказав, что прогулка пешком пойдет ему на пользу. Едва Мэнло скрылся из вида, Крэг спрятал свою сумку около дороги и, сделав большой крюк, добрался до оврага, где после недолгих поисков подобрал свою стрелу.

Он не стал испытывать дезинтегратор так близко от Мэнло, потому что не знал, действует он беззвучно или нет. Скорее всего — нет. Он вернулся за своей сумкой, достал из кармана дезинтегратор и, направив его на кусты, которые росли в дюжине футов, нажал большим пальцем на рычажок. Никаких изменений. Потихоньку приближаясь к кустам, он продолжал нажимать на рычажок. Ничего не происходило до тех пор, пока он не оказался в двух футах от них. Кусты вдруг как бы растворились в воздухе, и от них не осталось никакого следа даже на песке, в котором они росли. Олливер сказал правду о том, что делает этот прибор, и о радиусе его действия. Преступники могли использовать этот прибор, чтобы избавиться от трупа, но в качестве орудия убийства даже простой нож был эффективнее. На взгляд Крэга, этот прибор не стоил миллиона долларов, но это уже была забота Олливера.

Оказавшись в тот же вечер в Марс-Сити, он прежде всего укрепил свое алиби, отправившись в клинику, где прошел тщательный медосмотр. Поставленный техником диагноз не подтвердился. Видимо, сказали ему, причина была в чем-то другом, и он обещал сразу прийти на обследование, если приступ повторится.

После этого он, как и обещал, позвонил Кнутсону и поделился новостями. Если бы он не сделал этого, Кнутсон мог бы задуматься почему, да и в любом случае не имело смысла закрывать за собой эту дверь. Миллиона у него пока еще не было, к тому же и миллион когда-нибудь кончится. В любом случае при необходимости у него всегда будет возможность вернуться в Мэнло и устроиться там на работу. Кнутсон звал его сразу обратно, но Крэг сказал, что, хотя диагноз не подтвердился, ему лучше некоторое время поработать в Марс-Сити и быть рядом с клиникой на случай рецидива.

Потом Крэг позвонил в отель Олливеру.

— Это Крэг, — сказал он, когда трубку взял судья. — Я все сделал.

— Потрясающе, Крэг! Ты можешь приехать прямо сейчас?

— То, что вы должны мне передать, у вас в номере?

— Конечно, нет. У меня это может быть только завтра после обеда.

— Тогда я позвоню завтра после обеда.

— Подожди, Крэг. Где ты нахо…

Крэг повесил трубку.

Он позвонил на следующий день уже к вечеру. Олливер, взяв трубку, быстро произнес:

— Крэг, не вешай трубку! Послушай! Такую сумму наличными сразу собрать непросто. Мои основные вложения на Земле, и я…

— Сколько у вас при себе в гостинице?

— Половина. И мне потребуется еще несколько дней, чтобы достать вторую половину.

— Ладно, — сказал Крэг. — Если у вас есть одна половина, то насчет второй я поверю вам на слово. Кто-нибудь еще в номере есть?

— Только Джудит. Ты можешь приехать прямо сейчас?

Крэг сказал, что да, и через пять минут вошел в отель.

Олливер с перекошенным от нетерпения лицом спросил его прямо в дверях:

— Он у тебя с собой?

Крэг кивнул и обвел глазами гостиную. Джудит в еще более откровенном костюме, чем во время первой встречи в доме Олливера в Альбукерке, сидела, откинувшись на софе, и смотрела на Крэга непроницаемым взглядом. Олливер повернулся к ней:

— Мы поверим ему на слово, что он у него с собой. Принеси, пожалуйста, деньги, дорогая.

Джудит вышла в соседнюю комнату и вернулась с пачкой купюр толщиной в дюйм. Она протянула ее Крэгу:

— Здесь пятьсот тысяч. Пересчитайте.

Крэг засунул деньги в карман.

— Раз я верю вам насчет второй половины, то нет смысла не доверять с первой. Ладно, Олливер, вот ваша игрушка.

Олливер протянул слегка дрожавшую руку.

— Боже мой, Крэг! И ты думаешь, они не хватятся ее в Мэнло?

— Не хватятся, пока Эйсон не захочет проверить, как действует изготовленный мной дубликат. Поговорим лучше о второй половине миллиона. Где и когда я смогу его получить?

— Присядь, Крэг, — ответил Олливер и, подойдя к софе, сел рядом с женой. — Позволь мне рассказать о некоторых своих планах и сделать тебе предложение. Первое — я могу вернуть вторую половину миллиона в течение суток, как только мы окажемся на Земле. Она у меня есть, и это только вопрос обращения сделанных вложений в наличные.

— Хорошо, — ответил Крэг, — а когда вы собираетесь вернуться на Землю?

— Мы вылетаем завтра, но должны попасть еще в одно место по пути на Землю. Вся поездка займет неделю. Но это как раз второе, о чем я хотел сказать, — почему бы тебе не полететь с нами?

— А куда мы должны попасть сначала?

— На пояс астероидов. Самый его край. Я хочу высадиться на маленьком астероиде.

— И испытать дезинтегратор?

Крэг медленно кивнул, размышляя над тем, почему ему самому не пришла в голову такая простая мысль, как добиться получения нейтрония в управляемом виде. Расщепить полностью маленький астероид, и из-за отсутствия гравитации его атомы устремятся в глубь себя, образуя таким образом маленький шарик, который можно доставить на корабль. При условии, разумеется, что его масса будет относительно небольшой, чтобы корабль не потерпел крушения при посадке на Землю. В общем, если подумать, не так и сложно. Неужели Эйсон не мог догадаться? Или, не исключено, он об этом подумал, но не нашел применения нейтронию. А у Олливера какие-то задумки наверняка были.

— Согласен, — сказал Крэг. — Во сколько вылет?

— Полдень устроит?

— Мне все равно, — ответил Крэг. — Встретимся на корабле. Вы им больше не пользовались? Он на прежней стоянке?

— Да, он уже заправлен и готов к вылету. Я рад, что ты согласился, Крэг. Мне нужно кое о чем с тобой поговорить, и времени в полете для этого будет достаточно. Что ж, тогда до встречи на корабле.

Выйдя из отеля, Крэг зашел в два разных банка и оставил там большую часть полученных денег. После этого он задумался, почему так поступил. Он не доверял Олливеру по той простой причине, что не доверял вообще никому, и не исключал возможности, что Олливер пригласил его на корабль с целью отобрать полмиллиона и не платить остальные. Но если Олливеру действительно удастся его убить, то какая разница, будут ли деньги при нем или в банке в Марс-Сити? Впрочем, если он сообщит Олливеру, что положил деньги в банк, то разница может быть. Естественно, он примет все меры предосторожности, но все равно ему нужно будет спать и вообще… Крэг пожал плечами — если человек погнался за большими деньгами и пошел на связанный с этим риск, то волноваться по этому поводу уже поздно. Может, Олливер и не решится пойти на убийство, зная, что если у него что-нибудь сорвется, то ему самому живым уже не быть. Кроме того, кто знает, может, действительно планы Олливера в отношении дезинтегратора превращали миллион долларов в ничего не значащую мелочь.

Спал он крепко и без сновидений.

На следующий день он проверял готовность J-14 к вылету, когда появились Олливер и Джудит. Джудит сразу ушла к себе в каюту переодеться для полета, а Олливер опустился в кресло второго пилота рядом с Крэгом и откинулся назад.

— У нас еще есть время. Да и курс уже проложен.

— Куда?

— Да просто до ближайшей точки в астероидном поясе. Когда мы туда доберемся, мы просто выберем астероид подходящей величины.

— Нужно найти такой, что весит не более полутонны, — сказал Крэг. — Это, конечно, если вы хотите захватить его с собой. На большую нагрузку корабль не рассчитан, и могут быть проблемы при посадке на Земле. Или вы хотите облегчить вес корабля, избавившись от всего лишнего?

Олливер улыбнулся:

— У меня на борту нет ничего и никого лишнего. Но я удивлен, Крэг, и не скрою — приятно удивлен, что у тебя хватило выдержки и здравомыслия все-таки прийти на корабль. Человек другого калибра мог бы испугаться, что я оставлю его там и сэкономлю полмиллиона.

Крэг ухмыльнулся:

— Я люблю рисковать.

— Рисковать не придется. Это действительно большой замысел, и если ты решишь присоединиться ко мне, то получишь нечто куда более ценное, чем какой-то жалкий миллион. Ты получишь власть.

— А вы?

— Я получу еще больше власти. У меня будет власть, которой не имел еще никто в истории человечества. Я… я не хочу сейчас открывать все карты, Крэг. Мы поговорим после посещения астероида, когда я выясню две вещи. Крэг, а что ты думаешь о Джудит?

— Какая разница?

— Я хочу знать.

— Я ненавижу всех женщин, — ответил Крэг.

— А Джудит, наверное, больше остальных?

— Нет, — солгал Крэг. — А что?

Олливер пожал плечами.

— Да так, ничего. Что ж, раз ты уже сидишь на месте пилота, мы можем взлетать. Через пару минут как раз будет полдень. Держи координаты, а я скажу Джудит, чтобы она пристегнулась.

Он отправился к ней в каюту и через минуту вернулся на свое место.

— Она пристегнется у себя и выходить не будет, — сообщил он и, помолчав, добавил: — Красивая женщина, Крэг, и очень умная. Умным женщинам ни за что нельзя доверять, и я, к сожалению, постигаю эту истину на собственном опыте. Так что ты скажешь на мое предложение, Крэг?

— Я подожду, пока все не узнаю. Ладно. До полудня осталось пять секунд. Четыре. Три. Две…

Полет был скучным. Судя по всему, Джудит тоже было скучно, и она почти не покидала своей каюты. Только Олливер был очень оживлен, и было видно, что ему не терпится наконец прибыть на место. Он все время суетился и никак не мог найти себе места. Иногда он настолько глубоко погружался в свои мысли, что приходилось переспрашивать еще раз, чтобы заставить его очнуться.

Так получилось и при подлете к поясу астероидов. Крэг начал потихоньку притормаживать, стараясь уравнять скорость движения корабля со скоростью астероидов. Некоторые астероиды уже были видны на экране радара.

— Какого размера астероид вас интересует? — спросил Крэг, обращаясь к судье.

— Что? А-а… Это не так важно. Несколько сот тонн. Размером примерно с дом.

— С такой большой массой мы не сможем забрать его с собой, до каких бы размеров он ни уменьшился.

— А нам это и не нужно. Мы просто проведем эксперимент.

— Тогда можно выбрать и покрупнее. Например — Церес. Он чуть меньше пятисот миль в диаметре.

— Это будет слишком долго. Я ведь уже говорил, что цепная реакция происходит с задержкой, и если предоставленная мне информация соответствует действительности, то астероиду в несколько сот тонн потребуется около часа, чтобы исчезнуть.

Вспомнив, что во время его испытаний кусты исчезли за несколько минут, Крэг подумал, что так оно, наверное, и есть. Он, разумеется, не собирался говорить Олливеру, что ослушался его указаний и испытал действие дезинтегратора.

Теперь они летели в окружении астероидов, и, судя по показаниям радара, ближайшие из них находились всего на расстоянии одной или двух миль. Крэг внимательно изучал проплывавшие мимо небесные тела и наконец выбрал один из астероидов размером с дом, как и хотел Олливер. Он мастерски приблизился к нему и точно рассчитал скорость движения — теперь астероид и корабль двигались совершенно одинаково, как будто составляли единое целое.

Олливер, замерев, наблюдал за действиями Крэга.

— Получилось, Крэг, — сказал он, не скрывая восхищения.

Крэг кивнул и выключил двигатели. Теперь астероид и корабль, притягиваемые несколькими фунтами гравитации своих масс, будут двигаться в безвоздушном пространстве как сиамские близнецы, пока опять не заработают двигатели.

Олливер похлопал Крэга по плечу.

— Отличная работа. Что ж, пора надевать скафандры. Я скажу Джудит.

Для проведения эксперимента у них не было необходимости всем покидать корабль, но скафандры должны были надеть все. На таком маленьком корабле, как J-14, не было специальной камеры для выхода в космос — было гораздо проще выпустить весь воздух из корабля, а потом перед тем, как все снимут скафандра, вновь наполнить корабль воздухом, который генерировала специальная установка.

Крэг поправлял на себе прозрачный шлем, когда вышла Джудит, уже полностью одетая.

— Все готовы? — спросил Олливер. — Тогда я начинаю выпускать воздух.

Они могли разговаривать с помощью специальных переговорных устройств, встроенных в шлемофоны.

— Так вы оба идете? Или нет?

— Я не пропущу этого зрелища ни за какие деньги, — сказала Джудит, а Крэг просто кивнул. Олливер следил за показаниями приборов и наконец произнес:

— Все готово. Можно открывать выходной люк.

Он поправил застежки на обуви и прыгнул на астероид.

Не обладая опытом астронавта, он не привязался и при прыжке слегка оттолкнул корабль, который начал отдаляться от астероида. Будь он один и не сообрази тут же прыгнуть обратно, то корабль оказался бы слишком далеко и Олливер был бы обречен на гибель. Но ему на помощь пришел Крэг, и с помощью брошенного им троса корабль пришвартовали к астероиду. Теперь они все могли благополучно перебраться на астероид, не боясь потерять с кораблем всякую связь. Последней на астероид прыгнула Джудит.

Олливер быстро прошел на другой конец астероида. Прежде чем последовать за ним, Крэг на мгновение задержался. В этом крошечном мире время и его связь с расстоянием никак не соответствовали привычным представлениям. Пройдя всего тридцать ярдов, можно было из ночи попасть в день, а из него опять в ночь. Их корабль был пришвартован со стороны захода солнца. Олливер, оказавшись на стороне восхода, остановился и сказал:

— Вот здесь мы и начнем.

В руках у него был дезинтегратор, и он нажал на рычажок.

«Неужели, — подумал Крэг, — можно расщепить астероид на нейтроний так же легко, как и кусты на Марсе, только за большее время? Почему бы и нет, если начнется цепная реакция, а сам астероид состоит из относительно однородного вещества?» Крэг только сейчас сообразил, что на Марсе исчезли все кусты, имевшие общую корневую систему, а не только те, что оказались на расстоянии двух футов от дезинтегратора. Боже мой, ужаснулся он, а если бы он направил прибор на землю на расстоянии меньше двух футов! Начавшаяся цепная реакция в конце концов уничтожила бы весь Марс! Во всяком случае, если астероид действительно исчезнет, то Марс постигла бы та же судьба, только времени потребовалось бы больше. При этой мысли он почувствовал, как по его телу побежали мурашки. По недомыслию он подверг смертельной опасности не только себя, но и пятьдесят миллионов жителей Марса.

Олливер двинулся обратно, и Джудит пошла ему навстречу. Крэг последовал за ней, и они остановились посередине залитой солнцем стороны. Олливер наклонился, и Крэг сначала решил, что он хочет облучить дезинтегратором другое место, но в руках у Олливера была карманная шестидюймовая линейка. Он помечал мелом равные отрезки на поверхности астероида.

— Так мы узнаем быстрее, действует ли прибор, — сказал он. — Если расстояние между пометками станет меньше шести дюймов, значит — действует.

— А что потом? — спросил Крэг. — Бежать на корабль, пока астероид не исчез полностью?

— Да, но у нас будет запас времени примерно в полчаса.

— А что потом? — не унимался Крэг.

— А потом… Подожди, мне кажется, что расстояние стало меньше шести дюймов, но мне надо знать наверняка, а потом я скажу. Посмотри, дорогая, — он схватил Джудит за рукав скафандра, — ведь расстояние правда стало меньше? Как будто астероид сжимается?

— Да… Мне тоже так кажется. И горизонт как будто стал ближе.

Олливер выпрямился и посмотрел на линию горизонта. В этот момент Джудит повернулась к Крэгу и посмотрела ему прямо в глаза каким-то странным взглядом. Ему показалось, что она хотела о чем-то спросить, но не решалась и пыталась прочитать ответ в его глазах. Он выдержал ее взгляд, но был по-настоящему озадачен.

Олливер сказал:

— Мне кажется… хотя почему кажется? Самое большее через минуту мы будем знать наверняка.

Немного погодя Олливер повернулся к ним и произнес преувеличенно спокойным голосом:

— Да, расстояние стало меньше на полдюйма. Прибор работает.

Он отошел немного в сторону и, повернувшись к Крэгу, продолжил:

— Крэг, теперь заработанный тобой миллион все равно что туалетная бумага: Что ты скажешь на то, чтобы стать моим верным помощником, вторым по власти человеком Солнечной системы?

Крэг взглянул на него, не отвечая и спрашивая себя, не сошел ли Олливер с ума. Видимо, его мысли отразились на лице, потому что Олливер покачал головой:

— Нет, Крэг, я не сошел с ума. И у меня нет никакого коммерческого применения нейтронию — я это придумал для отвода глаз. Но подумай вот о чем: нужно спрятать по одному из таких приборов на всех обитаемых планетах и сделать их управляемыми по радио специальным устройством, которое я могу привести в действие, где бы ни находился. Больше ничего не требуется. Если прибор действует на астероиде — а он действует! — то его можно использовать для разложения на нейтроний объектов любой величины. Для прибора не существует разницы между орехом и планетой.

Крэг продолжал молча смотреть на Олливера, удивляясь, как он сам не додумался до этого раньше.

— Теперь у меня нет секретов, и я расскажу тебе все, Крэг. За мной не стоит никакой новой политической партии. Больше того, как только я закончу всю подготовку, никаких политических партий не будет вообще! Буду только я один! Но мне понадобится помощь, и я предлагаю тебе стать вторым после меня лицом, несмотря на…..

Он неожиданно рассмеялся, и его голос изменился:

— Джудит, дорогая, это бесполезно.

Крэг быстро обернулся и увидел, что Джудит держит в руках лучевой пистолет, направленный на Олливера. Олливер довольно хмыкнул:

— Я тоже подумал о том, что тебе пора показать свое истинное лицо. И лучшего момента для этого трудно представить. Я нашел эту игрушку в кармане твоего скафандра несколько часов назад и разрядил ее. Давай, жми на курок. Или ты уже нажала?

Она уже действительно на него нажала — стоявшему рядом Крэгу было видно, что ее указательный палец почти касался рукоятки пистолета, нацеленного на судью. Крэгу было хорошо видно, как она побледнела. Но не от страха, а от бешенства.

— Что же, я проиграла, — сказала она, обращаясь к Олливеру. — Но кому-нибудь все равно удастся тебя остановить. Разве ты не понимаешь, что для того, чтобы твой план удался, тебе нужно уничтожить как минимум одну планету, чтобы все поняли серьезность твоих угроз. Миллионы жизней. Миллиарды, если ты решишь выбрать для этой цели Землю. Уничтожив Землю, ты уничтожишь три четверти человечества, чтобы править оставшейся четвертью. Ты — сумасшедший!

Олливер засмеялся и сделал шаг назад. Теперь у него в руках тоже был лучевой пистолет, который он держал так, что под прицелом находились и Крэг, и Джудит.

— Она шпионка, Крэг, подосланная союзной партией. Я знал это с самого начала и держал ее на расстоянии. Она вышла за меня замуж, потому что им был нужен осведомитель, который мог следить за каждым моим шагом. Что ж, я позволял ей это и использовал ее в своих целях. А теперь, Крэг, мне нужна твоя помощь. Забери у нее пистолет.

Пистолет был не заряжен, и забирать его не было никакой необходимости. Крэг знал, что Олливер просто испытывает его и вынуждает встать на чью-либо сторону.

Крэг медлил. Олливер действительно сошел с ума или в самом деле собирался создать систему, в которой Крэг был бы вторым лицом? Нужно ли это было Крэгу ценой уничтожения одного или нескольких миров? Одно дело — убить несколько человек, к этому Крэгу было не привыкать, но уничтожить целый мир, население целой планеты…

— Это твой последний шанс, Крэг, — сказал Олливер, — или я вместо одной Джудит убью вас обоих. Не считайте меня глупцом, который не замечал, что вы без ума друг от друга и только притворялись, что терпеть не можете один другого, чтобы я ни о чем не догадался. Что ж, ты можешь ее забрать, Крэг, но только мертвой. Или ты все-таки предпочтешь власть, которая стоит куда больше миллиардов? — Он засмеялся. — Предпочтешь иметь любую женщину, всех женщин, которых пожелаешь?

Астероид заметно уменьшился в размерах. Хотя Олливер и не двинулся с места, он стал значительно ближе к ним. Он отступил еще на шаг, чтобы сохранить безопасное расстояние, и опять спросил:

— Так что же ты решил, Крэг?

Если бы не перчатка скафандра, Крэг наверняка попытался бы метнуть в Олливера свой протез: тогда у него был бы шанс вывести судью из строя до того, как он успеет нажать курок. Теперь же оставалась всего одна возможность спастись, да и та зависела от того, была ли реакция Джудит такой же мгновенной, как его собственная, или, во всяком случае, почти такой же. Он повернулся к женщине и протянул правую руку, будто намереваясь забрать пистолет, но тут же сильно толкнул ее в плечо и крикнул:

— Ночная сторона!

От его толчка она потеряла равновесие и отлетела на два шага в сторону — теперь от горизонта и от спасительной темноты ее отделял всего один шаг. Сам Крэг метнулся в противоположную сторону. Как он и ожидал, сноп пламени прошел как раз между ними, не причинив им вреда. Через мгновение они уже были на ночной стороне астероида и на какое-то время в относительной безопасности.

Крэг услышал, как Олливер выругался. А затем рассмеялся и презрительно сказал:

— Ты полный идиот, Крэг. Ты отказался от моего предложения ради женщины и возможности походить в героях всего несколько минут. — Он опять рассмеялся и продолжил, но на этот раз в его словах звучала ирония: — Наш мир совсем маленький. И с каждой минутой становится все меньше и меньше. Сколько, по-твоему, должно пройти времени, чтобы прятаться стало просто не за что?

Отвечать не имело смысла, и Крэг промолчал. Несколько мгновений он привыкал к почти полной темноте, в которой оказался. Единственным источником света были отблески с поверхности соседних астероидов, двигавшихся по параллельным орбитам. Его внимание привлек один из них, совсем небольшой, который, судя по всему, двигался в их сторону, потому что постепенно увеличивался в размерах. Посмотрев еще раз на уменьшавшийся горизонт, Крэг обернулся. Олливера нигде не было видно. Крэга это не удивило: Олливер не такой глупец, чтобы рисковать. Оказавшись на ночной стороне, он какое-то мгновение ничего не будет видеть, и от его оружия не будет никакого толку.

Олливер, конечно, мог бы вернуться на корабль и оставить их умирать, но Крэг был уверен, что он так не поступит. Олливер ни за что не лишит себя удовольствия лично расправиться с ними: для этого ему нужно было всего лишь дождаться, когда астероид станет совсем маленьким. За шар величиной с мяч спрятаться невозможно.

Но куда делась Джудит? Он еще раз оглянулся. Может, она решила добраться до корабля, обогнув астероид с другой стороны?

Крэг посмотрел в ту сторону, где должен был находиться корабль, и выругался, освещенная сторона корабля блестела уже далеко, и корабль продолжал удаляться! Он быстро уменьшался в размерах, но его двигатели были выключены. Неужели он недооценил Олливера, который все-таки оставил их одних умирать от удушья, когда кончится запас кислорода?

Неожиданный взрыв ярости Олливера был ответом на его вопрос. Судья все еще был на астероиде и только сейчас заметил удалявшийся корабль.

В тот же момент Крэг почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо, и услышал голос Джудит:

— Крэг, мне очень жаль, но другого выхода у меня не было. Я должна была так поступить. У нас не было шансов попасть на корабль: входной люк располагался с дневной стороны и он…

— Подожди, — прервал ее Крэг.

Он на ощупь нашел у нее на шлеме выключатель и отключил переговорное устройство. Затем проделал то же самое со своим шлемом и, наклонившись вперед так, что его шлем касался ее, сказал:

— Пока наши шлемы соприкасаются, мы можем разговаривать, и Олливер не будет нас слышать. Ты меня слышишь?

— Да, — в ее голосе не было никакого испуга. — Но какая разница, слышит он нас или нет? Мы все равно здесь погибнем, все трое. Мне, правда, жаль, Крэг, но по-другому я поступить не могла.

— Что ты сделала с пистолетом?

— Он у меня в кармане. Здесь. Но он не заряжен.

Крэг взял его и прикинул вес. Пистолет был полегче снаряда, которым он предпочел бы воспользоваться, но не мог из-за скафандра. Все равно, решил он, пистолет тоже сгодится.

— Подожди, — сказал Крэг и слегка сжал руку Джудит. Он повернулся и направился к дневной стороне. Теперь астероид уменьшался прямо на глазах — его диаметр составлял не более двадцати футов. Приближаясь к границе дня и ночи, он пригибался все ниже и ниже, чтобы Олливер не смог его заметить раньше времени. Когда до границы остался всего один шаг, Крэг резко выпрямился с занесенной для броска рукой.

Олливер был совсем рядом и все время поворачивался, стараясь держать под контролем все стороны одновременно. Крэг метнул пистолет и не промахнулся — шлем Олливера разлетелся на куски.

Крэг глубоко вздохнул и включил переговорное устройство.

— Джудит, — спросил он, — ты меня слышишь?

— Да, Крэг, — ответила она. — Я включила переговорное устройство.

Джудит подошла к Крэгу и, взглянув на тело Олливера, вздрогнула.

— Он был как бешеный пес, Крэг. И все-таки у меня до самой последней минуты оставались сомнения. Это правда, что я подозревала неладное, но только здесь…

— Ты действительно была подослана союзной партией?

— Нет, это неправда. Я на самом влюбилась в него и вышла замуж. И я верила, что он действительно хочет создать новую партию и положить конец коррупции, сформировав новое правительство.

— И ты продолжала его любить?

— Нет. Уже несколько месяцев, вернее, почти год, как от прежней любви ничего не осталось. Но когда любовь прошла, я стала смотреть на него другими глазами, и у меня появились первые подозрения. Я решила остаться и помешать ему, если эти подозрения подтвердятся. Слава богу, мне это удалось. Он не остановился бы перед уничтожением почти всего человечества, лишь бы иметь неограниченную власть над оставшимися в живых. Ты считаешь себя преступником, Крэг, но ты — невинный младенец по сравнению с ним.

Она повернулась и посмотрела в сторону корабля.

— У нас нет никаких шансов добраться до него?

— Больше нет. Если бы был хоть один шанс из миллиона, я бы прыгнул. — Он поднял пистолет Олливера. — Будь пистолет не лучевым и стреляй он с отдачей, я бы попробовал использовать энергию отдачи для разгона, а так…

— Крэг, мы должны уничтожить дезинтегратор. Каким бы малым ни был шанс, что наши тела здесь когда-нибудь найдут, все равно он есть, и стоит кому-нибудь догадаться, в чем заключается действие этого прибора, как опять над человечеством может нависнуть угроза уничтожения…

— Ладно, — Крэг пошарил рукой в карманах Олливера и вытащил дезинтегратор. — Думаю, что лучевой пистолет расплавит его и превратит в кусо… Но сначала мы можем его использовать по назначению. Наш маленький мир становится все меньше, и перенаселенность нам не нужна.

Он включил рычажок и провел прибором вдоль тела Олливера на расстоянии фута.

— Мы можем обойтись без его компании, верно?

— Чудесная мысль! Ты ведь не откажешься применить его на мне… через несколько минут?

— Несколько минут? Джудит, воздуха в наших скафандрах хватит еще на полчаса. Куда спешить?

— Мне уже не хватает воздуха. Наверное, Олливер что-то сделал со скафандром, когда разряжал мой пистолет. Он знал, что я пойду против него, стоит ему открыть свои планы. Даже если он и сам не верил, что меня приставили за ним шпионить.

Она действительно дышала с трудом.

— Крэг, пожалуйста, направь на меня дезинтегратор. Я не хочу, чтобы меня нашли обезображенной от удушья.

— Понятно, — ответил Крэг.

— И еще, Крэг… Мне страшно. Ты не мог бы меня обнять?

Он так и сделал. Почему-то от ненависти не осталось и следа.

Она прильнула к нему. Она уже совсем задыхалась, судорожно открывая рот.

— Прощай, Крэг. Я не хочу, чтобы ты слышал, как я… — Она выключила переговорное устройство.

Меньше чем через минуту она безжизненно повисла на его руках. Крэг осторожно опустил тело и включил дезинтегратор, как она просила. На этот раз он отвернулся.

Затем он положил дезинтегратор на землю и, взяв пистолет Олливера, расстреливал прибор тепловым излучением огромной мощности до тех пор, пока тот не превратился в бесформенный кусок металла.

Астероид стал уже совсем маленьким, и на нем было трудно стоять, но все-таки Крэг еще несколько минут смотрел на яркие звезды бездонного черного неба. У него тоже кончался запас кислорода, и ему самому оставалось жить не больше десяти минут. Наверное, Джудит ошиблась, посчитав, что Олливер что-то сделал с ее скафандром. У Олливера не было причин уменьшать запас кислорода в скафандре Крэга. Видимо, в обоих скафандрах, а может, даже во всех трех запас кислорода никто не проверял. Да это было и неважно, если они могли вернуться на корабль в любой момент.

Размер астероида уже не превышал одного ярда, и Крэг, отчаявшись удержаться на нем стоя, сел.

Астероид все таял, пока наконец не стал величиной с мяч, который Крэг взял в руку и рассмеялся. Кто бы мог подумать, во что превратится небесное тело размером с дом Олливера!

Он держал астероид в руке, пока тот не стал как апельсин, а потом как мандарин, который Крэг и засунул в карман. Он продолжал смеяться, представив себе выражение лица того, кто может случайно его обнаружить с маленьким шариком в кармане, весящим сотни тонн.

Он продолжал улыбаться, когда проваливался в темную мглу бездонного черного неба, в котором не было звезд.

Он продолжал улыбаться, когда его забрала смерть.

Глава 6

Приближаясь к семимиллионной солнечной системе, встретившейся на пути, он не ожидал ничего необычного. Да и чем она могла отличаться от других? Ничем.

Он пролетел мимо двух мертвых холодных гигантских планет, вокруг одной из которых крутилось кольцо астероидов. Он видел немало подобных планет и знал, как они образовывались. Он миновал орбиту Юпитера, но Юпитер был по другую сторону Солнца, иначе он еще раньше натолкнулся бы на некоторых спутниках этой планеты на то, что давно уже отчаялся встретить во Вселенной, — другую форму жизни.

На пути к центральной звезде был пояс астероидов. Скопление скалистых пород, таких же, как и он, только не наделенных разумом, а потому бездумных и безжизненных. Некоторые из них были крупнее, некоторые — мельче. Находясь в таком же поясе астероидов, он был когда-то одним из тысяч себе подобных, пока миллиарды лет назад не произошло случайное соединение атомов, наделившее его разумом, и он стал непохожим на остальных.

Приближавшийся пояс астероидов был точно таким же. Во всяком случае, ему так показалось сначала. И вдруг…

Совсем рядом, на расстоянии каких-то световых секунд где-то внутри этого пояса он заметил нечто. Что-то странное и неожиданное, что могло быть, вернее, не могло не быть другим разумом. Иное разумное существо. Или, точнее, существа, потому что их было несколько.

Он быстро перешел в субкосмос и почти тут же вернулся в космос в десятке миль от места, где зафиксировал проявление разума. Это был астероид, причем совсем маленький. Он уравнял свою скорость со скоростью этого астероида и решил понаблюдать за развитием событий с этого расстояния. Причиной, по которой он не стал подходить ближе, была не осторожность: просто с этого расстояния он мог наблюдать за происходящим точно так же, как и с более близкого. Каким-то чувством, отличным от зрения, он постигал не только внешние формы, но и само строение молекул астероида и находившихся на нем существ.

Он знал, что молекулярная структура астероида меняется: обычная цепная реакция, которая расщепляла не только молекулы, но и атомы, из которых они были созданы. Эта цепная реакция в конечном счете превратит астероид в крошечный комок расщепленного вещества. Но его внимание привлекло не это: ему была известна эта реакция, и он сам умел не только вызывать ее, но и давать ей обратный ход.

Его внимание было сосредоточено и не на предмете, состыкованном с астероидом, хотя, при отсутствии других — проявлений разума, этот предмет заинтересовал бы его чрезвычайно: он был искусственного происхождения и явился бы первым свидетельством существования иного разума, с которым он столкнулся во Вселенной. Но на астероиде были сами разумные существа, и все его внимание было поглощено ими. В данный момент одно из существ отвязало веревку, державшую искусственную конструкцию возле астероида, и оттолкнуло эту конструкцию от небесного тела.

Это существо, как и два других, было облачено в какую-то искусственную оболочку. Молекулярное строение оболочки свидетельствовало о том, что ее основная часть отличалась гибкостью, как и многие части тела, заключенные в оболочку. Это были странные тела с очень сложным строением. И хрупкие, очень хрупкие: оболочки были снабжены устройствами, которые производили тепло, и сами оболочки его удерживали вместе с газом. По всей вероятности, тепло и газ были необходимы для жизнеобеспечения этих существ. Он выяснил, что газ состоял в основном из кислорода и двуокиси углерода, хотя были незначительные примеси и других веществ. Существа вводили газ в свой организм и тут же выводили его, хотя уже с гораздо меньшим содержанием кислорода. Емкость с кислородом автоматически поддерживала его уровень внутри оболочки. Очень странная и недолговечная конструкция. Во Вселенной существовало много планет, где содержание кислорода и температура атмосферы точно соответствовали тем, что поддерживались внутри этой оболочки. На таких планетах эти существа могли бы жить без всякой оболочки… Он понял, что эти создания явились, скорее всего, с одной из таких планет — населенных похожими на них существами — и что их пребывание на лишенном воздуха астероиде в холоде космоса было временным, а их оболочки служили для того, чтобы они могли выжить в…

Выжить? Как он об этом подумал? До сих пор для него не существовало понятий жизни и смерти, но сейчас он об этом знал, как знал и то, что этим существам был отпущен короткий срок жизни, а потом они просто переставали быть. Он пришел к этим выводам, всего лишь изучив их физические тела, а теперь их мысли, казавшиеся сначала беспорядочной мешаниной различных и неясных понятий, начинали постепенно обретать смысл.

Внезапно существ осталось всего двое — два источника разума. Третий неожиданно умер. Его тело сразу превратилось в комок мертвой материи. Один из оставшихся в живых бросил в него какой-то предмет, разбивший находившуюся сверху прозрачную защитную оболочку, что и привело к смерти. Теперь оставшиеся в живых использовали какой-то предмет, который начал цепную реакцию разложения веществ, из которых состояли оболочка и тело умершего. Видимо, мыслительные возможности этих существ были очень ограничены, раз им приходилось прибегать к помощи прибора для такой простой вещи. Все его внимание было приковано к оставшимся в живых. Один из них испытывал боль, связанную с понижением содержания кислорода в оболочке. Он впервые узнал о существовании боли, хотя и не совсем понял ее суть. Поскольку кислорода в контейнере уже совсем не осталось, это существо тоже должно было скоро умереть, и он сконцентрировал все внимание на изучении этого, как выяснилось, непродолжительного процесса.

Единственное оставшееся в живых существо опять использовало прибор, и вновь от мертвого тела не осталось никаких следов. Неужели разложение тел умерших ниже атомно-молекулярного уровня так важно для них? Если да, то почему?

Теперь в живых осталось только одно существо, и его мысли стали понятнее, хоть и содержали по-прежнему много неведомого. Существо воспользовалось другим прибором, излучавшим тепло, и уничтожило с его помощью первый прибор, который вызвал распад молекул и атомов мертвых тел.

Зачем? Новая попытка постичь логику действий и мыслей опять натолкнулась на обилие неизвестных понятий, за которыми ощущалась сила и независимость. Затем существо успокоилось и стало чего-то ждать. И наконец, оно тоже испытало боль. После этого — ничего. Существо умерло.

Все произошло невероятно быстро. После миллиардов лет одинокого скитания по Вселенной наконец встретить трех существ, наделенных разумом, которые тут же все погибают со скоростью метеоритов, ворвавшихся в атмосферу! Некоторое время он раздумывал, не стоит ли сразу отправиться на поиски планеты, откуда пришли эти существа, но сначала решил заняться другим.

Он внимательно изучил структуру строения тела последнего из умерших — единственного, чье тело не было дезинтегрировано. При близком изучении многое стало понятным. Он обнаружил два органа, которые держали воздух, мышцы, приводившие их в действие и осуществлявшие вдох и выдох. Он синтезировал кислород, телепортировал его в кислородный контейнер, а затем привел в действие дыхательные мышцы. Существо начало дышать. Одновременно он привел в действие большую мышцу, которая служила насосом, подававшим поток жидкости ко всем частям организма. Через некоторое время стимуляции мышц уже не требовалось — они начали действовать самостоятельно.

Самый верхний, мыслительный уровень существа оставался по-прежнему погруженным в спячку, но само тело жило. Попытка изучить нижний уровень разума — уровень памяти — оказалась успешной и совсем легкой: изучение уже не затруднялось эмоциями и посторонними мыслями существа. В памяти Крэга хранились ответы на все вопросы, и теперь стало ясно, что произошло на астероиде. Теперь уже не было загадкой, кем были эти три существа, как и зачем они здесь оказались.

Теперь он знал все, что приключилось с Крэгом за всю его жизнь, а также все, что было известно Крэгу об истории человечества, освоении космоса и многих других вещах, которые надежно хранились в его подсознании. Он узнал Крэга так хорошо, как никогда ни один человек не сможет узнать другого.

Он понял, что его одиночеству во Вселенной наступил конец.

Глава 7

Крэг проснулся, как просыпаются животные — сразу и окончательно. Но все было неправильно. Вернее, все, чего не должно было быть, оказалось на месте. Он лежал не шевелясь и не открывая глаз. Он вдыхал воздух, хотя это было невозможно — ведь он умер от удушья и сейчас должен не просыпаться, а лежать мертвым.

Кроме того, он лежал на твердой поверхности, и гравитационные силы прижимали его к земле так, как будто он был на родной планете. Такой силы притяжения не было даже у самых больших астероидов — неужели он действительно оказался на Земле? Наверное, его успел подобрать оказавшийся поблизости космический корабль и спас его от смерти, заменив кислородный баллон, но… нет, здесь что-то не так. Он не был бы тогда в скафандре. А может, он лежал на камнях горной породы в грузовом отсеке одного из кораблей, незаконно добывающих урановую руду в астероидном поясе?

«Нет, Крэг, — слова прозвучали прямо у него в голове. — Ты действительно в безопасности, но не на Земле и не на корабле».

Крэг открыл глаза — перед ним была черная бездна космоса с яркими звездами и далеким Солнцем. Он сел и огляделся. Он снова был на астероиде, но на этот раз гораздо больших размеров. Насколько он мог судить сидя, диаметр астероида составлял примерно милю — но все равно слишком мало, чтобы его гравитационное поле даже отчасти напоминало земное.

«Это искусственная гравитация, Крэг, — снова раздался тот же голос у него в голове. — Примерно такая же, как на твоей родной планете. Может, тебя больше устроит гравитация поменьше, как на четвертой планете, которую вы называете Марсом?»

— Кто ты? — громко спросил Крэг. Он на мгновение задумался, не умер ли он на самом деле и не снится ли ему в потусторонней жизни этот безумный сон, но тут же отбросил эту идею. Мир был реальным, и он был жив.

«У меня нет имени, — ответил голос. — Я тот, кого ты считаешь астероидом, на котором сидишь. И я — действительно астероид, но из другой, очень далекой солнечной системы, и я, как и ты, наделен разумом».

— Кремниевая жизнь? — спросил Крэг. — Но разве это?..

«А чем кремниевая жизнь более странна, чем углеродная? Что касается причины, почему я спас тебе жизнь, а точнее — вернул ее, можешь считать, что из любопытства. Ты — первое живое существо, с которым мне довелось встретиться».

— Значит, ты оказался здесь и нашел меня после всего, что случилось… на другом астероиде?

«В разгар событий. Но я не понимал, что происходит, и разобрался только, когда все уже закончилось. Теперь я знаю все, что случилось, из твоих мыслей и воспоминаний, которые я изучил, пока ты спал после возвращения к жизни. Тебе, конечно, трудно поверить, что все это правда, но это так. Ты жив и не грезишь во сне. — После небольшой паузы голос продолжал: — Скафандр причиняет тебе неудобства: ты слишком долго в нем находился. Может, мне создать вокруг тебя атмосферное поле, чтобы ты мог его снять на время?»

— Я в порядке, — ответил Крэг. Он хотел подняться на ноги, но не смог — его скафандр был будто прибит к земле с той стороны, куда он положил расщепленный астероид. Он улыбнулся и сказал: — За исключением того, что в этом гравитационном поле у меня в кармане лежит несколько сот тонн. Ты можешь меня освободить?

Ответа не последовало, но вдруг он почувствовал необычайную легкость. Он вынул шарик из кармана и положил его на землю. Затем его вес опять стал прежним.

— Впечатляет, — сказал Крэг. — И ты умеешь это делать без всяких механизмов?

«Я ничего не знал о механизмах, пока не изучил твои знания, Крэг. Из твоих мыслей я узнал, что…»

— Черт бы тебя побрал! — разозлился Крэг. — Оставь мои мысли в покое! Это — мои мысли!

Наступила неловкая пауза, но через минуту голос опять зазвучал, и на этот раз слова действительно звучали — пришелец модулировал звуковые волны внутри шлема.

— Извини, — сказал он. — Я должен был сообразить, что ты будешь недоволен тем, что кто-то копался в твоих мыслях. Но если бы я этого не сделал, то не смог сейчас с тобой разговаривать. Я больше не буду вторгаться в твой мозг.

Крэг нахмурился:

— Зачем ты вернул меня к жизни? Что тебе от меня надо?

— Тогда я этого не знал и сделал это из любопытства — я просто хотел побольше узнать о тебе и твоей расе. Теперь мне нужно не просто это. От тебя я узнал о существовании дружбы, и я хочу, чтобы ты стал моим другом.

— Странно, что это слово сохранилось в моей памяти, — ответил Крэг. — Я был уверен, что забыл его. Но мне не нужны друзья, и я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Может, ты снова хотел бы… умереть?

Крэг засмеялся:

— Два раза за один день? Нет уж, спасибо. Но как я вернусь на Марс? Из-за того, черт возьми, что ты меня оживил, теперь еще эта проблема! Или доставь меня сам на Марс, или верни корабль, а дальше уж — моя забота!

— Я боялся, что ты решишь именно так, — ответил голос. — Корабль уже здесь и крутится на орбите вокруг меня. Ты хочешь, чтобы я его посадил?

— Да, — ответил Крэг.

Корабль мягко опустился на поверхность. Крэг вошел в открытый входной люк и захлопнул его за собой. Он включил генератор воздуха и в ожидании момента, когда можно будет снять скафандр, сел за пульт управления и начал прокладывать курс на Марс. Он не удивился, когда заметил, что «астероид» уже свободно парил в космосе, оставив его одного.

Полчаса спустя корабль лег на курс, контролируемый автопилотом, и в предстоящие два дня полета к Марсу он был свободен. Крэг расслабился и начал думать. Жалел ли он, что был жив? Отчасти — да. Он уже один раз умер, а больше живому человеку не положено, и к тому же у мертвых не бывает проблем. С другой стороны, у него было полмиллиона долларов, часть — наличными при себе, а другая часть — в марсианских банках. Глупо умирать, не потратив их. У него никогда еще не было такой огромной суммы, и этих денег хватит на несколько лет, как бы щедро он ни сорил ими.

И почему не прожить эти несколько лет? Разве деньги — не все, что ему было нужно?

Или это не так? Он вспомнил несколько минут, проведенных с Джудит после смерти Олливера, и, выругавшись от бессилия, заставил себя выкинуть эти мысли из головы. В те минуты он расслабился и раскис, но оставаться таким было нельзя.

— До свидания, Крэг, — слова прозвучали в самое ухо, и Крэг вздрогнул от неожиданности.

Он посмотрел во все иллюминаторы, но ничего не увидел.

— Ты где? — спросил он.

— Там, где ты меня оставил. Но через несколько минут я окажусь за пределами своих возможностей вот так разговаривать и перед расставанием хотел бы сообщить тебе, как я решил поступить.

— Мне все равно, что ты решил, — ответил Крэг. — Оставь меня в покое, и больше мне ничего не нужно.

— Я так и сделаю, но я хочу, чтобы ты знал мои планы. Я собираюсь создать новый мир.

— Давай, валяй.

— Спасибо, — Крэгу показалось, что в голосе прозвучала ирония. — Я так и сделаю. Ты узнаешь, когда это произойдет. Я надеюсь, что ты в конце концов все-таки придешь ко мне. Я буду ждать.

— И напрасно, но это твое дело. Ладно, всего хорошего. Хотя погоди, если ты еще здесь. Что это ты имеешь в виду под созданием мира? Ты что, умеешь создавать материю?

— В этом нет необходимости. Здесь полно материи — миллионы больших и маленьких астероидов вращаются на своих орбитах между Марсом и Юпитером. Здесь уже когда-то была планета, прежде чем она раскололась несколько миллионов лет назад. Этих осколков сейчас больше чем достаточно, чтобы создать планету размером с Марс.

Мне нужно всего лишь использовать себя в качестве ядра и собрать вокруг себя осколки. Это будет новый мир, без всяких следов цивилизации, и для его освоения будут нужны волевые и выносливые колонисты. Крэг, я надеюсь, что ты подберешь группу людей таких же жестких и сильных, как ты сам, — слюнтяям там делать нечего — и придешь ко мне. Мне нужны люди с независимым характером, которым никто не сможет приказать, даже я сам. Я не хочу быть богом, Крэг, хотя некоторые мои возможности превышают то, что доступно человеку. Я не хочу, чтобы новый мир осваивали люди, у которых может возникнуть соблазн подчиниться мне.

— Против такого искушения устоят немногие, особенно если поклонение будет вознаграждено. Как ты сможешь оградить себя от слабаков и лизоблюдов?

Раздался звук, который вполне можно было принять за смех.

— Об этом я позабочусь, Крэг. Ты же приезжай когда захочешь. И если ты найдешь желающих, таких же, как сам, приезжай с ними. Я вас встречу.

Крэг засмеялся.

— Я подумаю над этим, когда… когда истрачу полмиллиона.

— Большего я и не прошу. До свидания, Крэг.

Наступила тишина, и появилось ощущение пустоты.

Крэг понял, что это был конец связи.

Он остался один и ощутил свое одиночество. Это было странно, потому что все годы, которые он прожил не в ладах с законом, он не только не тяготился своим одиночеством, но и стремился к нему. Неужели все это из-за нескольких минут, проведенных наедине с Джудит, когда он перестал ненавидеть, ибо ненависть ничего не меняла перед лицом неминуемой гибели? Или его ощущение связано с тем, что, умерев, он опять вернулся к жизни? А может, все это из-за того, что другой разум изучил его мозг и, узнав его мысли, начал разделять их?

Он вспомнил, что в мифологии уже был персонаж, который вернулся к жизни после смерти. Интересно, изменилось ли его отношение к жизни после пережитого? «Черт бы побрал этот обломок камня, — подумал он о пришельце. — Ну почему он не оставил все, как было? Неужели одной смерти человеку недостаточно?»

* * *

Два дня, которые занял полет к Марсу, казалось, никогда не кончатся. Но, чтобы избежать всякого риска, ему пришлось умерить нетерпение и отложить высадку еще на неделю. Если бы он посадил корабль в Марс-Сити, то совершил бы непростительную ошибку. В бортовом журнале, который проходил обязательную проверку, было ясно указано, что корабль покинул Марс с тремя людьми на борту, и какое бы объяснение исчезновению двух пассажиров он ни представил, расследования случившегося и ненужного привлечения внимания властей к своей персоне Крэгу было бы не избежать. Будет куда лучше, если корабль станет считаться пропавшим без вести.

Он совершил посадку на песчаных дюнах Новой Ливийской Пустыни и уже на земле перевел корабль в горизонтальное положение — он мог пролежать там незамеченным долгие годы. Но Крэг не стал рисковать и четыре дня добирался пешком до ближайшего шахтерского поселка. Там, выдав себя за старателя, он взял в аренду небольшой вездеход с бульдозерной насадкой и вернулся к кораблю. Целый день он потратил на то, чтобы полностью закопать его в песок. Вернувшись в поселок, он рассчитался за аренду и купил билет до Марс-Сити.

Теперь он был в безопасности. Поскольку после психокоррекции были уничтожены все его отпечатки пальцев вместе с досье о совершенных преступлениях, сейчас ничего не связывало его с тем Крэгом, который вылетел с Марса вместе с Олливером и Джудит. Через неделю объявят о том, что корабль Олливера пропал без вести, и о вероятной гибели всех находившихся на борту — при максимальной загрузке J-14 имел запасов на две недели, да и то для двух человек, а в данном случае людей было трое.

Он добрался до Марс-Сити уже вечером, но все магазины, бары и рестораны были открыты — они работали круглые сутки. Крэг купил себе несколько костюмов, рубашек и разной обуви, а также дорогой чемодан. Он не стал забирать с корабля свою сумку с вещами — она не соответствовала его новому облику преуспевающего богача.

Странно, но он не спешил окунуться в кутеж, С одной стороны, он просто устал — после проделанной геркулесовой работы по закапыванию корабля ему сильнее хотелось спать, чем выпить. Но он не спешил даже выспаться.

Он спросил у продавца, заворачивавшего его покупки:

— Какой отель считается сейчас самым шикарным? По-прежнему — «Люксор»?

— Совершенно верно. В прошлом году построили еще несколько первоклассных отелей, но «Люксор» остается самым дорогим.

— Когда вы закончите, отправьте мои покупки туда.

— Разумеется, сэр. Если у вас заранее забронирован номер…

— Я сказал отправить вещи туда.

Он вышел из магазина. Сейчас уже было совсем поздно, но на улицах было полно народу. Большинство женщин и мужчин щеголяли в дорогих нарядах, но встречалось немало и тех, в ком было трудно сразу распознать мужчину или женщину. Сам Крэг, купив новые вещи, тут же переоделся, но его одежда, хоть и дорогая, выглядела скромнее и не так вычурно, как у большинства прохожих.

Отель «Люксор» располагался в десяти кварталах, и он решил пройтись пешком, чтобы снять напряжение и почувствовать сонливость. Однако прогулка быстро наскучила ему, и он решил взять такси, но сначала заглянуть в бар.

Изучив предложенный перечень напитков, Крэг решил начать с коктейля — старинного алкогольного напитка, предшественника новых и более сильнодействующих смесей. Он медленно потягивал его и размышлял, почему по-прежнему чувствует такую опустошенность. У него было то, к чему он всегда стремился, — деньги. Полмиллиона долларов. Он был в полной безопасности — его никто не разыскивал, а досье о прошлой деятельности уничтожено.

Он решил, что просто устал. Завтра он придет в себя.

Крэг взглянул на свое отражение в зеркале, которым были забраны полки, уставленные напитками. Странно, вот уже сколько веков посетители баров смотрели в это зеркало на свое отражение и размышляли.

Крэг тоже смотрел на себя и думал. Вот сидит Крэг. Кто он сейчас? Раньше был кем-то — он был преступником. Теперь он богач, один из миллионов богатых людей, которым не надо красть, убивать, скрываться или прятаться. Его единственной потребностью было получать удовольствие, но начало оказалось неважным — коктейль был безвкусным.

Он закурил и глубоко затянулся.

Около него кто-то сидел… Девушка.

— Разрешите? — спросила она, и Крэг протянул ей пачку сигарет. Он не повернулся, чтобы взглянуть на нее, но в зеркале видел, что у нее были такие же каштановые волосы, как у Джудит и его бывшей жены. Но этим сходство и ограничивалось.

— Спасибо, мистер, сказала она. — Может, вы меня угостите?

Он положил перед ней десятидолларовую бумажку, которую вытащил из пачки полученной сдачи.

— Закажи сама и оставь себе сдачу. Мне не нужна компания, и я не хочу ни с кем разговаривать.

Он отделался дешево. В баре был еще десяток проституток обоих полов. Пока девушка сидит рядом, его никто не будет тревожить. Если бы она ушла, то свои услуги начала бы предлагать другая, потом третья, и каждый раз они сбивали бы его с мысли. С мысли? А о чем он думал? Ни о чем.

Ему просто следовало выспаться — причиной всему была усталость.

Между редкими глотками он смотрел в стакан. Если он посмотрит в зеркало, то увидит рядом с собой девушку, а цвет ее волос напомнит о Джудит. Но почему он не мог о ней подумать, если ему этого хотелось? Сейчас она была мертва, и ему уже больше не нужно было ее бояться. Бояться? Как такая мысль могла прийти ему в голову? Он ничего не боялся. Он имел в виду, что теперь ему не нужно было ее ненавидеть.

Он случайно взглянул в зеркало и поймал взгляд девушки. Она сказала:

— Извините, что я заговорила, мистер, но у вас такой одинокий вид. Я права? Или вы на кого-нибудь злитесь?

Вместо ответа Крэг одним глотком допил коктейль и вышел. Оказавшись на улице, он поднял руку, чтобы остановить такси, но передумал и отправился пешком.

Здание, в котором размещался отель «Люксор», было небольшим по сравнению с окружавшими его домами. В нем было всего шесть этажей, но оно стояло в глубине городского парка, полностью засаженного деревьями и цветами, привезенными с Земли. Они представляли разительный контраст с тусклой марсианской растительностью.

Крэг подошел к главному входу отеля и вошел в сиявший золотом и серебром холл с полированным мраморным полом.

— Есть свободный номер? — спросил он. В «Люксоре» все номера были только люкс.

Служащий в пенсне на сером шелковом шнурке неодобрительно взглянул на него. Его яйцевидный череп был абсолютно лысым.

— У вас забронирован номер, мистер… э-э?..

— Имя вы назвали правильно, — ответил Крэг. — Мистер Э. Нет, я ничего не бронировал заранее.

— Боюсь, что тогда я ничем не смогу по…

— Я знакомый управляющего, — сказал Крэг. — Если вы взглянете на мою визитку, думаю, что-нибудь найдется. — Крэг положил на стойку стодолларовую банкноту.

— Я и есть управляющий, мистер Э. Меня зовут Карлтон. Я мог ошибиться и сейчас сверюсь с журналом. — Он не притронулся к купюре, но достал папку из крокодиловой кожи и перебрал в ней несколько бумаг.

— Действительно, у нас как раз есть один свободный люкс. Номер четырнадцать.

— Это ваш лучший номер?

— Один из лучших. Двести тридцать долларов в сутки.

— Я беру его, — сказал Крэг и, отсчитав несколько купюр из толстой пачки, положил их на стойку. — Пожалуйста, заполните за меня все регистрационные бланки сами. Мой багаж доставят сюда, но это будет только завтра. Распорядитесь его тут же поднять ко мне в номер.

— Разумеется, мистер Э. — Управляющий нажал кнопку, и как по волшебству появился коридорный. — Люкс номер четырнадцать, — сказал он, передавая коридорному ключ.

В огромной, тридцать на сорок футов, великолепно обставленной гостиной Крэг дал коридорному чаевые и отослал его, заверив, что ему больше ничего не нужно. Оставшись один, он осмотрелся. Количество дверей указывало, что в его номере было еще не менее пяти комнат, но, прежде чем начать остмотр, он вышел на балкон и с минуту постоял на прохладном марсианском воздухе, разглядывая залитые рекламой окружавшие здания. Да, вид здесь здорово отличался от привычного ему квартала астронавтов, располагавшегося в северной части Марс-Сити. Но здесь он был в безопасности: в таких роскошных местах, как это, никому, кто сорил деньгами, не задавали никаких вопросов, здесь было почти невозможно попасть в неприятность, от которой нельзя откупиться. Если человек сорил деньгами, его автоматически принимали за важного политика или профсоюзного босса, который хочет сохранить инкогнито.

Вернувшись в гостиную, он открыл одну из дверей, ведущую в небольшой, но прекрасно оснащенный бар. Внимательно изучив этикетки, он остановился на бутылке «woji» — она могла нагнать на него сонливость быстрее остальных напитков. Может, ему даже удастся повеселеть. Но ожидаемого эффекта не получилось, а напиток показался горьким на вкус.

Он вернулся в гостиную и открыл другую дверь. Она вела в библиотеку, в которой было полно книг, пластинок и кассет. Крэг посмотрел на полки с книгами — за исключением нескольких справочников, которые могли понадобиться путешественнику, все книги были порнографическими. Значит, пластинки и кассеты должны быть такими же, и он не стал их даже смотреть.

Двойная дверь перед софой оказалась ширмой, за которой был видеоэкран шириной восемь и высотой шесть футов. Крэг щелкнул выключателем и сел на софу. На экране вспыхнули яркие краски, которые соединились в изображение музыкального шоу, передаваемого с Земли. Перед большим хором, двигавшимся в такт ритму, выплясывал какой-то худосочный юнец с раздражающе тонким голосом.

Крэг встал и выключил телевизор. Он вернулся в бар и налил себе еще выпить. На этот раз он выбрал «estaquil» — один из самых крепких напитков, считавшийся успокаивающим и усыпляющим. Вкус показался ему приторно-сладким, но никакого другого эффекта напиток не произвел.

Толкнув другую дверь, Крэг оказался в игровой. Вся комната была заставлена всевозможными игровыми автоматами, но Крэг знал, что они запрограммированы так, что шансов выиграть практически не было, и он не стал даже пробовать. Кроме того, какой был смысл играть, если у него и так денег столько, что он не знал, что с ними делать. Один из автоматов все же привлек его внимание — это был антиквариат, пятидесятицентовый «однорукий бандит». Крэг, ругнувшись про себя, покопался в кармане и нашел нужную монету. Скорее всего, автоматы были запрограммированы так, что при первой попытке давали возможность выиграть. Он бросил монету в щель и дернул рычаг. Цилиндры закрутились и остановились один за одним: вишенка, вишенка и апельсин. Четыре монеты в полдоллара каждая упали в лоток для выигрыша. Крэг не стал их вынимать и, вернувшись в гостиную, открыл следующую дверь.

Она вела в огромную спальню, которая по размерам была даже больше гостиной и обставлена еще шикарнее. Ее украшала кровать эбенового дерева восьми футов шириной. На кровати лежали блондинка, брюнетка и шатенка. Все абсолютно голые. На мгновение Крэгу показалось, что шатенка похожа на Джудит, но это было не так.

И все-таки его внимание привлекла именно шатенка. Она села и, подняв руки над головой, потянулась, как кошка, улыбнулась и сказала:

— Привет.

Остальные тоже приподнялись и улыбнулись ему. От неожиданности Крэг замер и продолжал держаться за ручку двери.

— Прошу извинить меня за бестактный вопрос, — сказал Крэг, — но я остановился в этом отеле в первый раз. Вы входите в стандартный набор услуг, который предоставляет администрация?

Шатенка рассмеялась:

— Конечно. Но вам не обязательно оставлять всех, если вы этого не хотите, — она бросила на него томный взгляд.

Блондинка тоже улыбнулась и перевернулась на спину, очевидно полагая, что так Крэгу будет лучше видно все ее прелести. Она была права.

Брюнетка тоже решила внести свою лепту:

— Но втроем с нами веселее. Мы много что умеем.

— Убирайтесь, — сказал Крэг. — Все до одной.

Они не стали спорить и, похоже, даже не обиделись. Все три спокойно слезли с кровати, прошли через гостиную и вышли в коридор, так ничего на себя и не накинув и абсолютно не смущаясь своей наготы.

Крэг рассмеялся. Он вернулся в бар и налил себе выпить. На этот раз чистого виски. Поскольку то, что он до этого пил, не доставило ему удовольствия, он решил пробовать все подряд.

Он присел на софу и сделал глоток.

В дверь тихо постучали. Крэг поставил стакан и поднялся открыть дверь. Наверное, принесли его багаж, хотя он и не ждал его так скоро — он сказал в магазине, что сегодня ему покупки не понадобятся и просил занести их на следующий день.

Но у коридорного, стоявшего за дверью, ничего в руках не было. Он был очень смазливым, и его курчавые волосы были тщательно уложены.

Он улыбнулся Крэгу.

— Меня прислала администрация, сэр. Поскольку вы не захотели женщин, они решили, что, может… Я ничем не могу вам помочь?

Крэг внимательно на него посмотрел и сказал:

— Повернись кругом.

Юноша понимающе улыбнулся и грациозно повернулся. У него была круглая попка, которую он слегка выставил.

Крэг, отведя ногу назад, дал ему со всей силой пинка и тихо закрыл дверь.

Он взял свой стакан с виски и выпил содержимое одним залпом. Интересно, почему он совсем не чувствовал сонливости? Он обнаружил еще одну спальню, поменьше, но на этот раз никаких посетителей в ней не было.

В просторной ванной был небольшой бассейн, наполненный подогретой водой. Раздевшись, Крэг прыгнул в воду. Однако плавать он не стал и почти тут же вылез, обнаружив, что вода ароматизирована. В конце концов он залез под холодный душ, но даже после него его тело продолжало источать слабый запах фиалок.

Он надел шорты и направился в большую спальню, надеясь, что ему все-таки удастся заснуть. Взглянув на чудовищных размеров кровать, он решил устроиться на кровати, стоявшей в другой спальне. Она была поменьше и не так вычурно отделана. Вполне возможно, на ней тоже происходили всякие паскудства, но их наверняка было поменьше. Он выключил свет и закрыл глаза.

Но заснуть ему так и не удалось. Он встал и отправился в бар, надеясь найти там шкафчик с лекарствами. Обычно он очень редко прибегал к лекарствам, но сейчас ему просто необходимо было заснуть. Если он не заснет, то тогда примется за спиртное всерьез, а начинать пить, не отдохнув и не выспавшись, было не очень здорово.

«Может, под музыку я засну быстрее», — подумал он и, нащупав рукой клавиатуру встроенного в стену радиоприемника, включил его. Убрав звук до минимума, он захватил самый конец новостей:

«…в астероидном поясе. Ученые Марса и Земли продолжают изучать это беспрецедентное и невероятное явление, но до сих пор не в состоянии объяснить его. На этом мы заканчиваем новости этого часа. Следующий выпуск в три пятнадцать по времени Марс-Сити».

Крэг сел на кровати и зажег свет. Он выключил радио и потянулся к телефону, стоявшему возле кровати. Приветливый голос телефонистки попросил его обождать, и через минуту в трубке раздался сухой голос управляющего в пенсне.

— Говорит Карлтон. Я вас слушаю, мистер Э.

— Я слышал самый конец новостей центральной радиостанции Марс-Сити. Что-то насчет астероидного пояса. Вы можете устроить, чтобы эту последнюю часть выпуска прокрутили для меня по радио в моем номере?

— Боюсь, мистер Э, что для этого придется перестраивать ваш приемник — он автоматически принимает сигнал…

— Тогда по телефону, — прервал его Крэг. — Они записывают все, что выходит в эфир, и за деньги с удовольствием прокрутят пленку.

— Я узнаю, что можно сделать, сэр. Положите, пожалуйста, трубку, и я вам сразу перезвоню, как только все выясню.

Крэг повесил трубку и закурил в ожидании звонка. Через несколько минут зазвонил телефон, и Крэг тут же схватил трубку.

— Это возможно, мистер Э. Стоимость — пятьдесят долларов. Вас это устроит?

— Да, и побыстрее, иначе я смогу послушать уже по обычному радио.

— Очень хорошо. Повесьте, пожалуйста, трубку еще раз.

Крэг повесил трубку и, глядя на нее, недоумевал, чем именно его так заинтересовала новость и зачем нужна такая спешка. Что бы ни происходило в астероидном поясе, его никак это не касалось. Если пришелец действительно претворял в жизнь свои планы, то это опять-таки не имело никакого отношения к Крэгу. Новый мир, черт побери! Пока у него были деньги, — а полмиллиона за один день не потратить — он собирался наслаждаться комфортом богатой жизни в цивилизованном мире, а не помогать кучке преступников осваивать новую планету.

Но Крэг продолжал нетерпеливо поглядывать на телефон, и наконец он зазвонил.

— Станция готова, сэр. Администрация «Люксора» рада, что ей удалось…

— Тогда освободите линию, — сказал Крэг.

В трубке наступила тишина, и через несколько секунд раздался голос диктора:

«Через час после обращения обсерватории Луны к обсерваториям Земли и Марса, а также ко всем другим обсерваториям, которые могли наблюдать Марс, подтвердилось сообщение о необычном феномене, замеченном учеными Луны. Наблюдение за астероидами, размеры которых позволяют следить за их движением в телескоп, продолжается. По непонятным причинам астероид Идальго сместился со своей орбиты и сейчас находится на значительном удалении от нее. Расчеты, проведенные с помощью компьютеров, показали, что траектория движения Идальго является точной копией орбиты Цереса, но, поскольку Идальго движется с гораздо большей скоростью, он настигнет Церес и столкнется с ним через несколько дней.

Самым удивительным является то, что скорость движения астероида Идальго на новой орбите с учетом его массы невозможна по законам физики.

Обсерватория Луны сейчас находится с другой стороны Земли и не может продолжать наблюдение за астероидным поясом, но телескопы ночной стороны Марса и Земли, направленные на астероидный пояс, свидетельствуют о том, что все без исключения астероиды изменили свои орбиты!

Все астероиды устремились сейчас на одну орбиту, и, поскольку они двигаются с разной скоростью, они неминуемо должны столкнуться и в итоге образовать новую планету!

Если предположить, что в общее движение вовлечены и те астероиды, которых не видно в телескоп из-за малых размеров, то образующаяся новая планета будет величиной чуть больше Марса.

В настоящий момент с Земли и Марса стартуют космические корабли, которым предстоит наблюдать за этим невероятным явлением с близкого расстояния. В чем бы ни заключались причины происходящего, мы являемся свидетелями события космического значения, происходящего в астероидном поясе. Ученые Марса и Земли продолжают изучать это уникальное явление…»

Крэг положил трубку телефона — дальше он уже слышал по радио пятнадцать минут назад.

Значит, пришелец не шутил и принялся за дело всерьез.

Он хмыкнул и направился в бар, где налил себе «woji». Со стаканом в руке он вышел на балкон и долго стоял, рассматривая черное марсианское небо с плывущим по нему Фобосом.

Небо было усеяно звездами, и он отыскал на нем место, где был невидимый невооруженным глазом пояс астероидов, собиравшийся в единое целое для новой планеты. Он опять хмыкнул, однако на этот раз в его голосе не было иронии.

Сжав кулак, он поднял его над головой и погрозил небу. «Ведь я уже умер, черт возьми. Зачем ты снова вернул меня к жизни?!»

Он допил горчивший «woji» и швырнул стакан в раскинувшийся внизу сад.

Покачиваясь от усталости, он вернулся в спальню и бросился на кровать. Наконец он уснул.

Глава 8

Крэг проснулся, как всегда, сразу и тут же сориентировался. Он был в своем номере в «Люксоре», и полумрак в комнате означал не рассвет, а сумерки. Он проспал четырнадцать или пятнадцать часов.

Он сел на край кровати, прикурил сигарету и направился в гостиную. Его багаж был уже доставлен и стоял возле самой двери — видимо, его не стали распаковывать, чтобы не потревожить постояльца. Он сам отнес его в спальню и, открыв чемодан, выбрал одежду.

Он чувствовал себя отдохнувшим. Сегодня был тот день или, вернее, ночь, когда начнется исторический загул, которого он столько ждал и ради которого работал.

Но он был голоден, и сначала нужно было плотно поесть. Начав пить, он уже не будет есть, пока снова не протрезвеет, а сколько может до этого пройти времени — неизвестно. Сначала он хотел заказать еду в номер, но потом передумал и решил спуститься вниз.

Ресторан «Люксора» работал круглые сутки, и там можно было заказать что угодно в любое время дня и ночи. Каждый час посетителям предлагалось выступление варьете, и всего таких представлений за сутки было двадцать четыре.

Когда он проходил мимо стойки портье, то услышал, как его окликнули:

— Мистер Э, не могли бы вы уделить мне минуту?

Крэг обернулся и увидел управляющего Карлтона. Подойдя к стойке, Крэг облокотился на нее и выжидающе посмотрел на управляющего.

— Не могли бы вы сказать, сколько еще собираетесь пробыть в нашем отеле, мистер Э?

— Не знаю, — ответил Крэг. — По меньшей мере еще несколько дней. А может, я останусь у вас жить навсегда.

— Понятно. В таком случае боюсь, что мне придется попросить вас заплатить за второй день. Помимо всяких мелких счетов, за вами уже числится задолженность в двести пятьдесят долларов…

Крэг положил на стойку тысячедолларовую бумажку:

— Скажете мне, когда эти деньги кончатся. Пятьдесят долларов за радионовости. За что остальное?

— Гонорар коридорному, которого мы направили в ваш номер вчера вечером. Вы… кхе… воспользовались его услугами весьма необычным способом, но то, что вы сделали, не позволило ему сегодня выйти на работу, и мы посчитали справедливым…

— Это справедливо, — торжественно подтвердил Крэг. — И это стоит денег.

Он повернулся, чтобы уйти, но управляющий снова окликнул его.

— «Люксор» сожалеет, что вчерашние девушки вам не подошли. И что обычные услуги коридорного тоже были вами отвергнуты. Но мы считаем своим долгом удовлетворять даже нетрадиционные запросы наших постояльцев. Мы можем предоставить детей обоих полов, пожилых людей… Если, как указывает ваше обращение с коридорным, вы предпочитаете получать удовольствие причинением боли, то мы располагаем широким ассортиментом специальных приспособлений. И людьми самых разных категорий, которые за определенную плату готовы… кхе… выполнить любое ваше пожелание.

— Самых разных категорий?

— Самых разных, сэр. «Люксор» гордится тем, что умеет удовлетворять любые запросы.

— Мне нравятся управляющие гостиницами, — сказал Крэг. — Когда у вас будет время, загляните ко мне и захватите штопор.

Он прошел в ресторан. Девушка в чисто символической одежде, которой практически совсем не было видно, встретила его у входа, проводила за столик и взяла заказ на аперитив. Он осмотрелся по сторонам и выяснил, что все официантки были одинаково раздеты. Интересно, что могло предложить варьете, чтобы отвлечь внимание посетителей, ресторана от официанток? Потом началось представление, и он все понял. Понаблюдав несколько минут, он со злостью встал и вышел на улицу. Через несколько кварталов он нашел ресторан, специализировавшийся не на сексе, а на пище, и плотно поел.

Насытившись, он откинулся в кресле и закурил, изредка потягивая коньяк. Он размышлял, не стоит ли буквально на минуту заскочить в «Люксор», рассчитаться с гостиницей, взять сдачу с тысячи долларов и забрать свои вещи. Но потом передумал: в Марс-Сити любой отель такого класса и комфортабельности, которые требовались Крэгу, мало чем будет отличаться от «Люксора». Тем более что сейчас он уже зарекомендовал себя в «Люксоре» так, что его не будут особенно донимать, если он запрется в номере один. Дверь в номер была массивной и запиралась изнутри прочной задвижкой — вряд ли его станут беспокоить во время запоя. Он мог бы, конечно, снять одноместный номер в дешевой гостинице, вроде той, где он провел ночь накануне вылета с Олливером на астероидный пояс, но затрапезная обстановка будет действовать удручающе. Тем более что со своими деньгами он мог жить в самом шикарном номере, даже если его не интересовали предлагаемые ему услуги в области секса и других пороков, за исключением, пожалуй, выпивки.

Что толку от денег, если их не тратить?

А может, его проблема заключается как раз в том, что у него есть деньги? Преступник с деньгами был безработным без всякой цели в жизни — пока он их не потратит, и у него не появится стимул взяться за новое дело. Может, ему нужно проиграть или просто выкинуть деньги, чтобы опять взяться за работу? Но это уже получается какой-то заколдованный круг: он понимал, что новые деньги, которые он сумеет раздобыть, тоже будут ему не нужны. Таким образом выходит, что у него нет стимула не только красть, но и вообще жить.

Так что же у него есть или, вернее, осталось?

Только одно — побыстрее напиться, и непонятно, чего он с этим тянет.

Крэг вернулся в «Люксор», поднялся в номер и, повесив снаружи табличку «Не беспокоить», заперся изнутри.

Он сразу направился в бар и принялся напиваться. Не спеша, но основательно: он не хотел отключаться сразу, чтобы не потерять способность чувствовать вкус напитков. Рассвет застал его еще на ногах — он ходил взад-вперед по гостиной со стаканом в руке, как тигр в клетке. Но его рука была по-прежнему твердой: он ни разу не расплескал ни капли, и все содержимое фужеров и стаканов попадало ему прямо в рот. Он был сильно пьян, но пьян не до потери контроля над собой.

Он сделал перерыв только один раз, час назад, когда кончились запасы «woji». Он пил только его и не хотел мешать. Позвонив в бюро обслуживания, Крэг заказал в номер ящик «woji», но поскольку ему никого не хотелось видеть, он просто открыл дверь и снял табличку, а сам направился в ванную и принял душ. Когда он оделся и вышел в гостиную, ящик со спиртным уже был на месте. Крэг опять повесил табличку, запер дверь на задвижку и откупорил первую бутылку из ящика.

К полудню он достиг стадии бешенства. Он разбил все игровые автоматы, бутылки и даже телевизионный экран.

После этого он провалился в беспамятство, а очнувшись и чувствуя себя просто ужасно, опять начал пить. Он потерял счет времени. Просыпаясь несколько раз, он не мог сообразить, проспал ли он несколько часов или минут. Точно так же он не знал, да его это и не волновало, сколько времени он уже пьет. Иногда в комнате было светло, иногда — темно, но это не имело значения.

Ничего не имело значения, кроме того, чтобы оставаться пьяным и ни о чем не думать.

О чем же он старался всеми силами не думать? Он боялся ответить себе на этот вопрос. И он все еще ее ненавидел. То, что она умерла, ничего не меняло. Она все равно оставалась, вернее, раньше была женщиной.

И все-таки наступил момент, когда, проснувшись и чувствуя тошноту и слабость, Крэг знал, что запой остался позади. Он сел на кровати, позвонил по телефону узнать, какое было число и время дня. Он пил четыре дня подряд, и сейчас был вечер, как и тогда, когда он начал пить. В ванной его стошнило. После этого он почувствовал себя лучше, принял душ, побрился и надел чистую одежду.

Оглядев номер, он прикинул, что нанесенный ущерб стоит порядка тысячи долларов, но они запросто могут заломить вдвое больше. Правда, для него это не имело никакого значения — чем быстрее он потратит полмиллиона, тем лучше. Ему вообще предстояло придумать, как потратить все полмиллиона, а пара тысяч в данном случае погоды не делала.

Может, ему действительно отправиться в казино, выбрать там более или менее честную игру и постараться получить удовольствие? Но найти честную игру в Марс-Сити, да и во всей Системе, было почти так же трудно, как и честную женщину. Может, их вообще не существовало. Честности не было нигде — ни в игре, ни в женщинах, ни в политике, ни в бизнесе.

Он спустился вниз и остановился у стойки портье. Смена была не Карлтона, и Крэг сказал, что по его номеру пронесся ураган, причинивший большой ущерб, и что надо все привести в порядок и представить ему счет. Он будет отсутствовать несколько часов, и за это время они должны все исправить.

— Да, сэр, — ответил служащий.

Крэг направился в ресторан, где обедал четыре дня назад. Он не был голоден, но заставил себя плотно поесть и после этого почувствовал себя лучше. Лучше лишь физически — голова его по-прежнему плохо соображала.

Прогулка пешком по прохладному марсианскому воздуху могла пойти ему на пользу. А теперь после еды можно было выпить что-нибудь легкое, чтобы окончательно прийти в себя. Кроме того, ему нужно было убить время до возвращения в гостиницу, пока они убирали мусор и приводили в порядок его номер.

Он пошел пешком. Прохлада воздуха действовала на него благотворно, и через некоторое время он почувствовал, как его голова проясняется и к нему возвращаются силы. Он ненавидел слабость в других и особенно в себе.

Он прошел мимо многих хороших баров, прежде чем остановил свой выбор на одном из них — обычном питейном заведении, которое по виду находилось здесь уже несколько веков. Войдя в него, он с удовлетворением отметил, что не ошибся: там не было ни женщин, ни голубых. За столиком возле бармена сидели всего два посетителя, которые тихо разговаривали, потягивая свою выпивку.

Крэг направился прямо к стойке и уселся на высокий табурет. Грузный бармен с тяжелой челюстью подошел к нему, не проронив ни слова. Крэг сделал заказ и сразу хотел расплатиться, но так и не смог найти мелкой купюры, с которой в этом баре ему могли дать сдачу. Он вспомнил, что собирался тратить деньги, а не экономить их, и предложил бармену выпить с ним.

Бармен сказал спасибо и налил себе виски. Потянувшись к радио, он включил его:

— Сейчас должны быть новости.

Он не ошибся, но разговор шел о предстоящих выборах, и диктор серьезно рассуждал на тему о шансах претендентов на победу, как будто не знал, что рассуждать о шансах было бессмысленно. Результаты выборов были предопределены: они решались на закрытых заседаниях руководства обеих партий, а голосование и подсчет голосов были простой формальностью.

Крэг выругался, и бармен с тяжелой челюстью согласно кивнул:

— Да, опять вешают лапшу. Я думал, в новостях что-нибудь скажут о новой планете, но об этом, наверное, говорили в самом начале, Неважно, я слушал новости пару часов назад, и вряд ли за это время что-нибудь изменилось. — Он потянулся выключить приемник, но его рука замерла на полпути.

Диктор продолжал:

«Сообщение с Земли. Великий судья Олливер пропал без вести в космосе. Его частный корабль J-14, вылетевший с Марса две недели назад, направлялся на Землю. Олливера сопровождали его супруга и личный пилот. Корабль так и не приземлился ни на Земле, ни на других планетах, и, поскольку запасов для находившихся на борту трех человек было только на десять дней, остается предположить…»

— Черт, — сказал бармен, — единственный человек в политике, который казался честным! Слушай, а что ты думаешь по поводу новой планеты?

— Да ничего, — ответил Крэг, — а ты?

— Черт ее знает. Да и что я могу думать, если ученые ребята сами не могут разобраться, что происходит. Теории-то у них есть. У них всегда полно теорий, хотя все они дурацкие. Но ни один из них нипочем не признается, что ни черта не понимает. Еще налить?

— Спасибо, хватит. Я уже ухожу.

Крэг слез с сиденья и уже на пути к двери услышал за спиной звук, который сразу узнал. Его спасла моментальная реакция: он бросился на пол так быстро, что пуля прошла выше. Звуком был щелчок замка на двери, который приводился в действие дистанционным управлением. Этот бар был западней — такие маленькие тихие заведения часто промышляли разбоем, особенно на окраинах города. Хорошо одетый одинокий посетитель, заглянувший в такой бар и имевший глупость достать пачку денег, как это сделал Крэг, уже не покидал бар живым. Падая, он успел заметить, что двух посетителей, сидевших за столиком, больше не было: видимо, они тихонько ушли, пока он слушал радио.

Вторая порция выпивки, которую предложил бармен, наверняка была отравленной. Когда он от нее отказался и направился к выходу, бармен перешел к запасному варианту: он закрыл входную дверь и достал спрятанное под прилавком оружие.

Крэг увидел, что этим оружием был старинный дробовик с отпиленным стволом. Если шум не являлся помехой — а в таких барах стены наверняка были звуконепроницаемыми, — то на ближнем и среднем расстоянии дробовик ничем не уступал более современному оружию. Сейчас его дуло опускалось вниз: бармен надеялся покончить с Крэгом вторым выстрелом.

Но Крэг быстро перекатился к стойке и замер под ней; теперь, чтобы выстрелить в него, бармену нужно было залезть на стойку. Услышав поспешные шаги за стойкой, Крэг сообразил, что бармен пытается ее обойти, и приготовился, занеся для броска правую руку с зажатым в ней протезом…

Как только бармен показался из-за стойки, он получил мощнейший удар протезом в переносицу, даже не успев прицелиться из дробовика.

На этом схватка, длившаяся не более трех секунд, закончилась: бармен был мертв.

Крэг пристегнул свой протез на место и отряхнулся. Он зашел за стойку и нашел в кассе чуть больше ста долларов. Но, пошарив в карманах убитого, обнаружил восемь тысячедолларовых купюр — это была совсем свежая добыча теперь уже мертвого негодяя. Крэг скорчил гримасу и рассмеялся. Ему никак не удавалось оказаться на мели: все его расходы, которые он покрывал из полученных от Олливера денег, включая еще не оплаченный счет за нанесенный отелю ущерб, составляли намного меньше восьми тысяч долларов, которые он только что нашел.

Чтобы не рисковать понапрасну, он вышел из бара через заднюю дверь.

Вернувшись в гостиницу, Крэг подошел к стойке. Управляющего все еще не было, но портье сообщил ему, что порядок в номере полностью восстановлен, и протянул счет, оказавшийся лишь немногим больше того, что Крэг ожидал. Он заплатил по счету и оставил тысячу долларов в виде аванса.

— Благодарю вас, мистер Э, — сказал портье. — Если вам что-нибудь потребуется…

Крэг заверил его, что ему пока ничего не требуется.

Немного поболтавшись по номеру, он включил радио в гостиной: до выпуска новостей оставалось несколько минут. После обычной рекламы наконец раздался голос диктора:

«Мы начинаем выпуск с последних сообщений об образовании новой планеты в астероидном поясе или, вернее, на том месте, где раньше был астероидный пояс.

Планета образуется с необычайной скоростью. По оценкам, в ее состав уже вошли девять десятых всех астероидов. Сейчас она достигла размеров Марса и станет чуть больше, когда присоединит к себе оставшиеся астероиды в течение ближайших четырех-пяти часов. Астероиды, чьи орбиты находятся позади новой планеты, набирают скорость с тем, чтобы врезаться в нее, а находящиеся впереди — замедляют движение, и новое небесное тело само настигает их.

Планета вращается вокруг своей оси, но период вращения, хотя и остается, по всей видимости, стабильным, можно будет окончательно определить, когда улягутся облака пыли, поднятой падающими астероидами, и поверхность станет видимой. Тот факт, что пыль в рассеянном виде собирается в облака, свидетельствует о невероятном с точки зрения науки наличии атмосферы. Толщина слоя пыли пока не позволяет сделать точный спектроскопический анализ, но совершенно очевидно, что в состав воздуха входит кислород, и вполне вероятно, что этим воздухом можно будет дышать.

Космические корабли, расположившиеся в районе бывшего некогда пояса астероидов, продолжают вести спектроскопические и другие наблюдения в непосредственной близости от новой планеты. Высадка на планету предполагается, как только Совет Солнечной системы сочтет это достаточно безопасным.

Пока не принято решения относительно названия новой планеты. Большинство склоняется к мнению назвать планету Беллини, по имени астронома, первым заметившего в большой телескоп обсерватории Луны смещение со своей орбиты астероида Церес. Именно его сообщение приковало внимание к астероидному поясу и соответственно к образованию новой планеты».

Дальше диктор перешел к новостям политической жизни, и Крэг выключил приемник.

Он подумал о том, что по телевизору могут показывать, как выглядит эта планета: наверняка космические корабли делали снимки и снимали все происходящие изменения на пленку. Он включил телевизор и устроился на софе.

Экран вспыхнул разноцветными пятнами, которые снова собрались в картину эстрадного представления. Тот же самый исполнитель со светлыми волосами и подведенными глазами выводил ту же песню противным тенором.

Крэг не спеша встал, спокойно, без всякой злости, подошел к экрану и пнул его ногой изо всех сил.

Он прошел в бар и налил себе выпить на ночь, но на него напала зевота, и, так не допив, он отправился спать.

В эту ночь ему снились сны, но, проснувшись утром, он так и не смог припомнить — что именно. И это было к лучшему — Крэг бы только разозлился, если бы знал, что ему снилось.

* * *

Весь этот день Крэг провел в центре города, где располагались офисы компаний и административные здания Марс-Сити. Он зашел в оба банка, куда положил деньги, полученные от Олливера перед вылетом на Землю. Он оставил их там, потому что не доверял Олливеру. Но банкам он тоже не доверял и поэтому решил, что лучше держать деньги при себе наличными. Правда, была опасность, что его убьют и ограбят, как это чуть не случилось прошлой ночью, но если его решат лишить жизни из-за денег, то пойдут на это и ради меньшей суммы. В любом случае мертвому ему будет все равно, сколько денег достанется убийцам.

Однако он не ожидал, что пачка купюр окажется такой толстой. Хотя основная масса банкнот была достоинством в десять тысяч долларов — самые крупные купюры, имевшие хождение, — все равно пачка денег была толщиной не меньше дюйма. Рассовывать их все по разным карманам было неудобно, и Крэг решил, что вечером спрячет их в своем номере в четырех разных тайниках по сто тысяч в каждом.

Крэг использовал все свое воображение, чтобы найти тайники, в которых практически никому не могло прийти в голову искать деньги.

На это ушел весь вечер.

Глава 9

На следующий день он опять отправился в город и оказался в квартале астронавтов, располагавшемся в его северной части. Там действительно было немало астронавтов, особенно тех, кто сидел или почти сидел на мели — но они составляли лишь малую часть основного населения. Это был район, пользовавшийся дурной славой и поэтому далеко не безопасный.

У Крэга не было никакой необходимости отправляться туда — в квартале не было ничего такого, что нельзя было найти за его пределами, причем с гораздо меньшим риском. В этом квартале убийства, драки и грабежи были самой заурядной вещью, а полицейские патрули состояли из шести человек. Блюстителей порядка там ненавидели так, что в одиночку полицейский не выжил бы там и одного дня, не говоря уже о ночи.

Да, это был опасный район для хорошо одетого человека, у которого с собой сто тысяч долларов наличными. Может, именно поэтому Крэга и тянуло сюда. Опасность возбуждала его, обостряла чувства и вкус к жизни. Он находил радость в жизни только при угрозе смерти.

Он уже задумывался о том, что причина, возможно, заключалась в его подсознательном желании умереть. Неужели он так ненавидел людей и был так одинок, что мог найти счастье только в забвении?

Иногда ему казалось, что так оно и есть, во всяком случае, это подсказывало простой и очевидный выход. Нефтин. Достать нефтин было трудно, но можно, если знать, куда обратиться и быть при больших деньгах. Торговцы наркотиками ненавидели нефтин так же сильно, как и полицейские. На нефтине нельзя было построить стабильный бизнес — его можно было продать клиенту только один раз, потому что через двадцать часов клиент умирал. Нефтин вызывал ощущение экстаза в сотни раз более сильное, чем любой другой наркотик, а после этого человек впадал в дикое бешенство и убивал на улицах столько прохожих, сколько успевал, пока не убивали его самого. Но даже если его брали живым, то, что бы с ним ни делали, какие бы препараты ни вводили, он все равно умирал, так и не выходя из состояния экстаза. Это был лучший способ уйти из жизни для человека, который по каким-то причинам хотел свести с ней счеты в состоянии экстатического припадка, особенно если он при этом ненавидел людей и желал бы прихватить с собой на тот свет десяток, а то и полтора других. Именно поэтому продажа или даже просто хранение нефтина карались высшей мерой наказания — двадцать лет на Каллисто или психокоррекция. Даже самые отъявленные преступники и торговцы наркотиками предпочитали не связываться с нефтином, если, конечно, они сами не собирались им воспользоваться. В таком случае им, естественно, терять было нечего.

Но, как ни странно, хотя Крэг не возражал бы оказаться мертвым, у него не было ярко выраженного желания умирать. По крайней мере по своей воле.

Он вспомнил одну книжку, очень старую, которую читал в детстве. В ней рассказывалось об охоте на тигра-людоеда в старинные времена, когда на Земле еще была страна под названием Индия. Этот тигр убил сотни людей и терроризировал одну индийскую провинцию многие годы. Запуганные местные жители прозвали его Жалобщиком, потому что ночами, бродя вокруг окрестных деревень, он издавал какие-то стонущие звуки. Когда наконец белый охотник, ставший впоследствии автором этой книги, убил тигра-людоеда, то обнаружил при осмотре очень старую и запущенную инфекцию: одна кость практически полностью сгнила, а плоть вокруг нее была распухшей и полной гноя. В течение долгих лет каждое движение тигра сопровождалось мучительной болью, и все-таки он продолжал жить и убивать. Тигры не могут совершить самоубийства даже с помощью нефтина.

Крэг пытался развлечься в казино, но это ему не удалось. Большие игральные автоматы наподобие тех, что стояли в его номере в «Люксоре», были настолько явно запрограммированы на проигрыш игрока, что было глупо позволять выкачивать из себя деньги. Он получил бы гораздо больше удовольствия от простого разведения костра из денег, чтобы погреть руки. Крэг заходил один-единственный раз в игральный салон «Люксора» на второй день после запоя. Он сел против крупье при ставке сто долларов за карту и проиграл несколько тысяч, пока наконец его нервы не выдержали: крупье столь очевидно передергивал, что Крэг в конце концов стукнул его по руке с картами, причем не правой рукой, а протезом. Шулер громко закричал и выронил две карты, хотя у него должна была быть всего одна. Крэг вышел из зала, размышляя, предъявит ли отель ему за это счет. Счета предъявлено не было — слишком много свидетелей видели вторую карту.

Он немного поиграл в клубе астронавтов «Спейстаун». Если хорошо поискать, там можно было найти игру без шулерства, но астронавты и завсегдатаи были недостаточно богаты, чтобы играть по-крупному, и низкие ставки скоро наскучили Крэгу, потому что особой разницы между проигрышем и выигрышем для него не было.

Он много пил, но не так много за один раз, чтобы потерять контроль над происходящим. Крэг напивался до беспамятства редко и после долгого периода воздержания, будь то добровольного или вынужденного. Он никогда не пил, когда работал или был в космосе, но если работа или космический полет затягивались, он потом с лихвой наверстывал упущенное задним числом. Обычно же он пил регулярно, но никогда не перегибал палку.

В основном он пил в квартале астронавтов и пользовался баром своего номера только два раза в день: утром перед выходом в город и на ночь перед тем, как лечь спать. Он размышлял, не стоит ли ему вообще переехать в квартал астронавтов — там было несколько неплохих, хотя далеко не шикарных гостиниц, но все-таки решил этого не делать. Отдавая себе отчет в том, что было глупо платить так много за номер, которым он практически не пользовался, он все равно продолжал в нем жить. Это было дорого, но он себе честно признался, что чем скорее потратит деньги, тем ему будет лучше. Пока у него были деньги, у него не было необходимости красть, а значит — работать.

Он был как тигр, запертый в клетке и обложенный кусками мяса, за которым не надо было охотиться. Он мог насытиться и никогда не испытывать чувства голода, но вскоре он начал бы скучать по джунглям, где насыщению всегда предшествует охота. Сытый тигр остается тигром, но все-таки никогда не убивает ради удовольствия. Преступник, получивший деньги, которых он так добивался, перестает быть преступником. Если у него все в порядке с головой, он не начинает тут же думать, как достать еще больше денег.

Но если у него голова в порядке, он не разбрасывается деньгами просто ради того, чтобы опять появился стимул где-то их снова доставать. Потому что этим самым он отрицает ценность денег, и проблему не решит любое их количество, а это, в свою очередь, убивает стимул и смысл существования.

Нет, единственное, что Крэг мог сделать с деньгами, — это потратить их, а жизнь в «Люксоре» способствовала этому.

Плохо, конечно, что его никогда не интересовал достаток как таковой или, скажем, власть. Деньги он всегда рассматривал как нечто, что нужно тратить, а власть означала политику, которую он ненавидел всю жизнь, даже до того, как стал преступником.

Новости он больше не слушал и нарочно не включал приемник в номере, но время от времени все-таки захватывал последние сообщения, находясь в баре или другом месте, где было включено радио.

В одну из первых поездок в квартал астронавтов он оказался в маленьком баре, где народу было больше, чем хотелось бы, но все равно протолкнуться еще было можно. Он сидел за стойкой и изучал дно стакана с «woji».

Неожиданно бармен включил радиоприемник и раздался оглушительный рев музыки, если это можно было назвать музыкой.

Крэг потянулся через стойку и постучал бармена по плечу.

— Выключи его, — попросил он.

Бармен выдержал его взгляд.

— Мистер, вы здесь не один. Есть и те, кто хочет слушать музыку.

— А я не хочу, — сказал Крэг и сжал пальцы на плече бармена. — Выключи.

Бармен посмотрел Крэгу в глаза и прочитал там что-то такое, что заставило его изменить тон.

— Мистер, единственное, что я могу сделать, — это убавить громкость. Тот парень, что сидит в конце стойки, велел мне включить радио, и если я его выключу, то будут неприятности. Я не знаю, насколько опасны вы, но зато я знаю, как опасен он. Таких, как он, в Марс-Сити, да и где хотите, не так много. Если я не выключу приемник, вы можете устроить скандал, но если выключу, то он разнесет все заведение вместе со мной в придачу.

Крэг отпустил его, и бармен стал потирать место, где только что были пальцы Крэга.

— А может, — предложил бармен, — вы выйдете с ним на улицу и утрясете этот вопрос? Тогда я сделаю так, как велит вернувшийся.

Крэг ухмыльнулся. Ничего лучшего он и не желал бы, но вспомнил, что в последние дни старался не нарываться на неприятности, а в данном случае у него не было даже предлога затеять драку.

— Ладно, — сказал он, — сделай потише.

Если тот крутой парень будет недоволен, вот тогда…

Бармен убрал звук примерно наполовину и сказал:

— Этой дряни осталось звучать еще минуту, от силы две, а потом будут новости. Я думаю, что Гардин велел включить радио из-за них. Так что — какая разница?

Крэг согласился — разницы никакой.

Он посмотрел в конец стойки и без труда определил, кого именно бармен назвал Гардином. Из группы сидевших там мужчин только один выглядел тем, кого мог испугаться бармен. Остальные были курсантами космических колледжей лет двадцати или около того. Гардин был старше их, среднего роста и плотного телосложения. Его уверенные движения свидетельствовали о силе и ловкости. Он был, наверное, помоложе Крэга, но не намного и был, в отличие от Крэга, брюнетом. Как и Крэг, он наверняка не ладил с законом, и печать профессии на его лице была выражена ярче.

Начались новости, но Крэг, погруженный в свои мысли, пропустил самое начало. Затем, когда его сознание зафиксировало слова «новая планета», он против своей воли стал слушать продолжение.

«…все еще окружена облаками пыли, которые начинают редеть. Тем не менее адмирал Йейтс запретил высадку на планету, пока ее поверхность не будет полностью просматриваться из космоса. Разведывательная экспедиция готова и ждет только команды, но ожидание может затянуться еще на несколько недель… Существует множество загадочных явлений, не последнее место среди которых занимает выделяемое тепло. Его количество слишком велико для планеты, столь удаленной от Солнца. На новой планете будет примерно такая же температура, как на Земле, и такие же времена года, хотя ее удаленность от Солнца почти вдвое превышает земную. Большинство ученых полагают, что выделяемое внутреннее тепло является результатом столкновения астероидов при образовании планеты. Теперь уже не осталось астероидов, как больших, так и малых, которые бы не вошли в состав новой планеты и продолжали движение по орбите, на которой раньше находился астероидный пояс, а теперь — новая планета.

В настоящий момент диаметр новой планеты составляет около шести тысяч миль — это нечто среднее между Марсом и Землей. Концентрация воды такая же, как и на Земле, а сила притяжения чуть меньше земной. Не вызывает сомнения, что планета вращается вокруг своей оси, но точный период обращения можно будет рассчитать только после того, как уляжется пыль и можно будет выбрать визуальные ориентиры на поверхности…

Извините за короткую паузу… мне только что принесли последние сводки.

Очень важная новость, дорогие слушатели. Беллини из Лунной обсерватории, которому его ученые коллеги предоставили честь дать название новой планете, только что объявил о своем решении. Он заявил, что не стал обращаться к мифологии, откуда традиционно заимствовались имена для тысяч небесных тел достаточно крупных, чтобы иметь название. Беллини полагает, что ему пришла в голову удачная мысль составить имя планеты из начальных букв имен первых шести астероидов, положивших начало новой планете.

Расположенные для созвучия в определенном порядке, эти буквы и стали названием новой планеты — Крэгон, Ка-Эр-Э-Гэ-О-Эн — Крэгон…»

Крэг откинулся назад, держась за край стойки, и рассмеялся. Это был его самый громкий и самый искренний смех за долгие годы — он даже не помнил, когда так смеялся в последний раз.

«Черт его побери, — подумал он. — Значит, ему удалось забраться в башку Беллини и заставить его назвать планету в мою честь. И он полагает, что этим ему удастся меня заманить!»

Кто-то постучал его по плечу, и, перестав смеяться, Крэг обернулся.

Перед ним стоял Гардин с непроницаемым выражением лица, но производивший впечатление сжатой пружины. Он спросил:

— Ты смеялся надо мной, дружище?

Крэг справился с приступом смеха.

— Нет, — ответил он, — не над тобой. Но если ты хочешь, мне это не составит труда — я люблю веселье.

Гардин повернулся к бармену.

— Выключи! — сказал он, показав на радио. После новостей опять передавали музыку. Бармен щелкнул выключателем, и наступила тишина.

— А над чем ты смеялся? — вкрадчиво спросил Гардин.

Глаза Крэга похолодели, но он держал себя в руках.

— Над тем, что мне пришло в голову — слишком долго объяснять. Но ты тоже можешь пошутить, если хочешь.

Неожиданно Гардин рассмеялся.

— Здесь нет ничего такого, правда? Ладно, я погорячился. Забудем об этом.

— Ну, если хочешь, мы можем выйти на улицу… повеселиться, — сказал Крэг.

— Ты уже посмеялся, а я обойдусь без смеха. Как насчет того, чтобы выпить вместе?

— Согласен, — ответил Крэг.

Так у него появился друг или почти друг, во всяком случае, ближе Крэг никого к себе не подпускал.

Он ничего не знал о прошлом Гардина, но и Гардин, конечно, тоже ничего не знал о прошлом Крэга. Они не доверяли друг другу до такой степени. Сначала они вообще не доверяли друг другу, но со временем прониклись взаимной симпатией, тем более что в настоящий момент никто из них не нуждался в деньгах. Вот если бы Гардин сидел на мели…

Но деньги у Гардина были, и он их не жалел. Он был грабителем, которому нравилось сорвать большой куш и тут же просадить его. Он тоже спешил избавиться от денег, чтобы была причина вновь взяться за дело.

Он знал о Гардине все это, и Гардин знал то же самое про него. При всем том, что у них было схожего, они не были одинаковыми. Крэг считал, что он сильнее Гардина — сильнее физически и по сообразительности. Но они никогда не мерялись силами и даже не пытались это сделать. Что касается интеллекта, силы воли или решительности, то настоящей проверкой могла быть только опасность или какие-то чрезвычайные обстоятельства.

У Гардина было еще одно отличие. У него была женщина. Он никогда не говорил, была ли она его женой — в любом случае Крэгу до этого не было дела, — но по отдельным репликам в разговорах Крэг понял, что они были вместе несколько лет. Ее звали Би, и она была крупной блондинкой. Крэг выяснил, что может переносить ее присутствие и даже общаться с ней, потому что, во-первых, она принадлежала другому, а во-вторых, не было сомнений, что она была однолюбкой. Когда они были втроем, она не донимала Крэга. Была ли причина в том, что она боялась Гардина, Крэг не знал, и это его не интересовало. Он дал себе зарок никогда не оставаться с ней наедине.

Когда Би оказывалась в их компании, Крэг почти забывал, что она — женщина. Она пила и ругалась наравне с ними и одевалась так же скромно по меркам Марс-Сити, как и они. Она никогда не кокетничала в присутствии Крэга, даже с Гардином. Как они общались, когда его не было поблизости, Крэг старался не думать.

Обычно Крэг и Гардин слонялись вдвоем, но иногда к ним присоединялась и Би. Они никогда не спрашивали друг друга, где кто живет — им это было не нужно. У них были излюбленные места, в которых они всегда находили друг друга, если хотели провести время вместе. Этого было вполне достаточно.

Некоторое время они развлекались игрой в покер один на один или другими карточными играми, в которые можно было играть, одолжив колоду и заперевшись в маленькой задней комнате, чтобы никто не мешал. Какое-то время они шли примерно на равных, и ставки постоянно росли. Но с ростом ставок Крэг стал постепенно выигрывать. Он уже хорошо изучил Гардина и по едва заметным мелочам в выражении его лица или жестикуляции мог точно определить, когда следовало проявить осторожность, а когда можно было смело блефовать.

Неожиданно для себя он выяснил, что выиграл у Гардина почти восемьдесят тысяч долларов, и по разным признакам уловил, что за внешним спокойствием Гардина скрывалась озабоченность — его деньги кончались. Скорее всего, куш, на который жили Гардин и Би, был где-то в районе ста тысяч, но никак не полмиллиона. Крэгу эти деньги были не нужны — он не знал, куда девать свои. И он осторожно начал проигрывать, но так, чтобы это не бросалось в глаза, и не за одну игру. Наконец они опять вернулись к тому, с чего начали, и, поиграв еще несколько вечеров, потеряли интерес к картам. Они стали играть гораздо реже, по небольшим ставкам и в такие игры, где выигрыш зависел от мастерства, а удовлетворение от выигрыша значило больше выигранной суммы.

Ну и, конечно, заключение пари. Они убивали время, постоянно заключая пари по самым неожиданным поводам. Ставки в среднем были по пять — десять долларов, но иногда они поднимались гораздо выше — это касалось тех вопросов, где выигрыш зависел не от чистой случайности и по которым они придерживались принципиально разного мнения. Если же они, к примеру, сидели одни в баре, то спорили на десять долларов, куда подойдет следующий посетитель — к правой или левой стороне стойки. Будет ли следующий посетитель босиком или в сандалиях. Если бы на Марсе были дожди, они наверняка бы поспорили, где упадет первая капля, и о тому подобной ерунде. Пари действительно были дурацкими, но, заключая их, они получали тему для разговора, ибо они никогда не говорили о своем прошлом, а разговор на отвлеченные темы помогал убить время.

Время было их общим врагом, хотя ни один из них не признавался в этом другому.

Однажды Крэг привел Гардина в свой номер в «Люксоре». Гардин огляделся и присвистнул.

— А где же кнопка вызывать танцовщиц? — спросил он и, не дождавшись ответа, продолжал: — Ты что — женоненавистник? — Крэг опять промолчал, и больше этот вопрос не поднимался.

Гардин ходил по номеру, засунув руки в карманы, пока не набрел на комнату с порнографией. Там он вытащил руки, чтобы пролистать несколько книг и покопаться в пленках. Крэг услышал, как он хмыкнул, и выражение его лица покоробило Крэга.

— Выходи оттуда, — сказал он. — Забирай все, что хочешь, домой и можешь оставить себе, но только не устраивай здесь читальни.

Гардин вышел в гостиную.

— Чего это ты так распсиховался? — спросил он. Крэг пожал плечами.

— Что будешь пить?

— «Woji». Если у тебя найдется нефтин, то не откажусь от порции. Шучу, конечно.

Крэг открыл две бутылки «woji» и передал одну Гардину вместе со стаканом. Гардин налил себе выпить и поставил бутылку рядом с креслом, в котором устроился.

— Мне что-то совсем тошно, Крэг, — сказал он другим тоном. — Сам не пойму, что со мной.

— Ты просто размяк.

— Размяк?! Спорю на тысячу, что я могу тебя сделать прямо здесь и сейчас.

Крэг улыбнулся и в какое-то мгновение чуть не поддался искушению, но все-таки справился с собой и сказал:

— Никаких пари, Гардин. Сиди и пей. Я не пацан, чтобы играть в ковбоев, да и ты тоже. Стоит нам только начать, и один из нас убьет другого. Давай не будем искушать судьбу за какую-то тысячу, да и вообще за деньги.

Гардин сел, но его лицо по-прежнему выдавало напряжение.

— Тогда не заводи меня.

— Я не завожу, я только сказал тебе правду. Черт, это в той же мере относится и ко мне. — На самом деле Крэг так не считал.

Гардин встал с кресла и начал расхаживать взад-вперед. Он раскрыл створки, за которыми находился экран шесть на восемь футов, и, увидев его, присвистнул от удивления:

— Впечатляет. Кстати, хорошо, что вспомнил. Знаешь, что сегодня показывают?

— Что?

— Высадку на Крэгон. Слышал последние новости?

— Со вчерашнего дня нет. А что там нового?

— Пыль исчезла. Не улеглась, а просто сразу куда-то пропала. И на планете уже все есть. Это невозможно, но они уверяют, что это так.

Крэг закурил.

— Что значит — все есть?

— Ну все, что бывает на планетах, которые не являются безжизненными. Растительность, деревья и прочее. Очень похоже на Землю, только там в основном поверхность занята сушей, а не морем. Но есть реки и озера, есть свежая вода, хотя так не бывает.

— Почему не бывает?

— Ручьи и реки образуются после дождей, тысячелетиями пробивая себе русла и стекая с возвышенностей в низины. Черт, этой планете всего две недели от роду! Как там могли образоваться русла?

— Может, это очень предусмотрительная планета.

— Какой бы она ни была, но это неестественно. Можешь над этим смеяться сколько угодно, но даже самые осторожные ученые начинают предполагать, что такое не могло произойти естественным путем. Некоторые из них прямо признаются, что это пугает их до смерти.

— Что пугает?

— Они не понимают, что происходит, — вот что. — Гардин подошел к телевизору. — Я чуть не забыл, пока не увидел телевизор. Сейчас они должны передавать сообщение о высадке. Посмотрим, ладно?

— Ладно, — ответил Крэг.

Гардин включил телевизор. Большой экран вспыхнул разноцветными огнями, и на нем появилась почти голая амазонка, певшая о радости какого-то извращения.

— Выключи эту дрянь, — попросил Крэг.

— Ладно, но осталось меньше минуты… — он потянулся к пульту дистанционного управления, но в этот момент песня закончилась и амазонка исчезла с экрана.

На экране появилось изображение планеты, как она выглядела из космоса. Если бы не очертания континентов, ее вполне можно было бы принять за Землю. Синие океаны, коричнево-зеленые материки, белые полярные районы.

— Мы показываем вам Крэгон, — сказал голос за кадром, — самую молодую планету Солнечной системы. Изображение, которое вы наблюдаете на экранах своих телевизоров, — это вид планеты с борта флагманского корабля «Дорай», дрейфующего на расстоянии двухсот тысяч миль от нее. Мы будем продолжать трансляцию с флагмана, пока не поступят сообщения с разведывательного корабля «Андрос», который готовится осуществить посадку. Самое большее через двадцать минут «Андрос» войдет в атмосферу Крэгона, и мы подключимся к нему, чтобы вместе с разведчиками присутствовать при первой высадке человека на этой планете. На борту разведчика находятся два астронавта — капитан Бэрк и лейтенант Лейдло. Нам жаль, что размеры разведчика не позволяют установить на нем транскосмический видеопередатчик, поэтому мы вынуждены пользоваться ретранслятором флагмана. А теперь позвольте познакомить вас с членами экипажа разведчика, с которыми мы поддерживаем постоянную радиосвязь. Капитан Бэрк.

На экране появилась трехмерная фотография человека средних лет с суровыми глазами, но слабым подбородком.

— Вы нас слышите, капитан?

— Да, сэр, у микрофона Бэрк, — ответил голос.

— Есть какие-нибудь новости?

— Только то, что мы спускаемся медленно и осторожно в соответствии с полученным заданием. Сейчас мы находимся на расстоянии ста миль от поверхности и еще далеко от верхних слоев атмосферы.

— Хорошо. Тогда у нас есть время представить вашего напарника.

На экране появилась новая фотография. Очень красивый молодой человек с черными вьющимися волосами. Судя по виду, у него должен был быть томный голос. Так оно и оказалось.

— Лейтенант Лейдло, сэр.

— В вашу задачу входит постоянно докладывать о происходящем, а капитан будет занят управлением корабля. Это так, лейтенант?

— Да, сэр.

— Хорошо. Тогда оставайтесь на связи. Фотографии на экране вновь уступили место вращающемуся в космосе шару планеты.

— Вы уже выбрали место для посадки, лейтенант?

— Да, сэр. Примерно в середине световой стороны, а это — центр самого крупного материка неподалеку от берега озера. Я думаю, что смогу показать — какого. Мы принимаем на мониторе то же изображение, что и вы. Вы видите озеро прямо посередине материка — оно по форме напоминает треугольник?

— Да, лейтенант.

— Мы предполагаем приземлиться у южной, самой нижней вершины этого треугольника. Вы видите, что здесь в озеро впадает река; по крайней мере так кажется из космоса. Местность по обеим сторонам реки покрыта зеленью, но неподалеку есть коричневый участок. Он и будет центральным пунктом наблюдения. Мы сможем взять пробы воды в реке и озере, выяснить, что за растительность образует зеленые участки и что представляют собой коричневые участки — песок, горы или нечто другое. Наши приборы показывают температуру около семидесяти градусов по Фаренгейту, то есть очень близкую к оптимальной. Для посадки это место представляется очень удобным.

— Спасибо, лейтенант. На какой высоте вы сейчас находитесь?

— Чуть меньше восьмидесяти миль. Мы спускаемся медленно и используем антигравитационные установки.

Крэг хмыкнул.

Лейтенант продолжал:

— Конечно, прежде чем приземлиться, мы еще раз все взвесим. Сейчас мы спускаемся в автоматическом режиме до высоты пяти миль. С этого расстояния наши телескопы позволят разглядеть в деталях все особенности местности. К тому времени, как мы войдем в атмосферу, мы уже будем знать точный состав воздуха, сможем ли мы им дышать и обходиться без скафандров.

— Спасибо, лейтенант Лейдло. А сейчас мы передаем слово адмиралу флота Джонсону, который находится рядом с нами на корабле.

Крэг опять хмыкнул, и Гардин оторвался от телевизора, чтобы взглянуть на него.

— Что в этом смешного? — поинтересовался он.

— Да все, — ответил Крэг. — Приземления не будет, иначе они оттуда никогда не взлетят.

— Почему?

— Они — незваные гости. Сам увидишь. Гардин улыбнулся.

— Ты знаешь старую поговорку насчет того, что слово — не воробей? На сколько ты готов поспорить?

Крэг пожал плечами:

— На сколько хочешь. Но ты все равно проиграешь. Гардин достал деньги и пересчитал их.

— Осталось не так много, но тысячу я поставлю. Или ты передумал?

Вместо ответа Крэг достал тысячедолларовую бумажку и положил ее на полу между ними. Гардин сверху положил десять купюр по сто долларов каждая.

На экране появилось бульдожье лицо адмирала.

— …пока не было оснований проявлять беспокойство, но флот принял все меры предосторожности. Прежде чем разведчики покинут корабль, мы тщательно изучим весь район приземления на предмет возможной опасности. Представляется невероятным, чтобы на такой юной планете были разумные существа, но все-таки мы хотим подстраховаться и на этот случай. Эта планета уже преподнесла нам столько сюрпризов и загадок, к которым в первую очередь можно отнести само ее образование, создание атмосферы, законченного рельефа местности и, что особенно поразительно, некой растительности. Именно потому, что загадок так много, мы не направили для высадки большой корабль, чтобы не подвергать риску жизни тысяч людей.

Капитан Бэрк и лейтенант Лейдло добровольно вызвались принять участие в высадке и знают, что рискуют своими жизнями, хотя особых оснований для беспокойства пока нет. Но новая планета — это всегда неизвестность, и это в полной мере можно отнести к данному случаю. Образование планеты было настолько неожиданным и загадочным, что можно вполне допустить возможность намеренного действия иного разума.

Вместе с тем высадка на планету пока не вызывает никаких опасений. Мы располагаем всей необходимой информацией. Самым большим вопросом остается атмосфера. Будет ли воздух пригодным для дыхания или нам придется высаживать растительность, как мы это делали на Марсе и Венере и под куполами Каллисто? Спектрографический анализ — а на расстоянии мы можем опираться только на него — дает обнадеживающие результаты. Содержание кислорода и углекислого газа в воздухе примерно такое же, как и на Земле. Плотность атмосферы чуть меньше земной, но совсем незначительно. Давление атмосферы на уровне моря соответствует земному на высоте одной мили от уровня моря, другими словами — тому, где расположены Альбукерк или Денвер.

Определенный элемент неизвестности связан с тем, что на расстоянии мы не смогли окончательно определить состав и содержание примесей, и нельзя исключать, что какая-то из них окажется ядовитой. На борту разведывательного корабля нет химической лаборатории, но зато есть клетки с канарейками и другими мелкими подопытными животными, которые помогут капитану Бэрку принять решение о возможности кратковременно покинуть корабль без скафандров.

Но наши разведчики сразу начнут исследовательские работы в районе посадки независимо от того, придется им надевать скафандры или нет.

Крэг выругался и спросил:

— Еще «woji», Гардин?

Гардин кивнул, и Крэг отправился в бар, откуда принес и открыл еще две бутылки. На экране снова был шар планеты, а голос адмирала уступил место тихой музыке.

— Что это он замолчал? — спросил Крэг. — Неужели сказал все, что знал?

— Наверное. Судя по всему, они заполняют паузу, пока не придет сообщение с корабля-разведчика. Еще несколько минут — они уже должны входить в верхние слои атмосферы. — Гардин взглянул на деньги, лежавшие на полу. — Крэг, а с чего ты пошел на такой бессмысленный спор? Ты практически подарил мне тысячу.

— Посмотрим, — ответил Крэг.

— Если ты знаешь что-то, что неизвестно другим… но откуда?.. Хотя раз ты сам предложил пари… Мне не нравится чувствовать себя идиотом, который играет по чужим правилам.

Крэг улыбнулся:

— Если хочешь, давай отменим пари. Даю тебе эту возможность, пока нет новостей с корабля-разведчика.

Гардин с секунду колебался, но потом покачал головой.

— Нет, пусть все остается в силе, — сказал он и сделал большой глоток прямо из бутылки.

Музыка прекратилась, и раздался голос лейтенанта:

— Говорит лейтенант Лейдло с разведывательного корабля. Капитан Бэрк находится у пульта управления. Мы медленно спускаемся и входим в верхние слои атмосферы Крэгона. Мы знаем об этом показаниям приборов, фиксирующих давление, пока лишь едва превышающее лабораторный вакуум. Мы находимся на высоте примерно пятидесяти миль и спускаемся со скоростью пять миль в минуту, хотя через несколько минут мы замедлим скорость спуска, чтобы не перегреть обшивку корабля трением о воздух.

Сейчас высота сорок пять миль. Отсюда видно — я в этом уверен, — что зеленые пятна на поверхности действительно являются лесами. Во всяком случае, именно так выглядят густые леса Земли с такой высоты.

Сейчас высота тридцать миль, и мы почти достигли стратосферы. Но… капитан Бэрк остановил наш спуск, и дальнейшее движение корабля прекращено. Что случилось, капитан?

В этот момент Крэг спросил:

— Хочешь, удвоим ставки?

Гардин покачал головой:

— Но откуда, черт возьми, ты мог?..

— Это неважно. Может, я и в самом деле знаю то, чего не знают другие. Если не хочешь удваивать, то даю тебе последний шанс отказаться от пари.

Гардин больше не сомневался. Он схватил деньги, вернул Крэгу его тысячу и засунул свои стодолларовые бумажки в карман. Крэг улыбнулся:

— Теперь посмотрим, что он задумал.

— Ты это о ком?

— Подожди, — ответил Крэг, услышав по телевизору другой голос.

— Говорит капитан Бэрк. Прошу извинить за то, что мы с лейтенантом разговаривали, выключив микрофон. Пока нет никакой нештатной ситуации, но мы должны кое-что проверить, прежде чем продолжим спуск. Похоже, что-то случилось с нашей системой воздухоочистки.

Я остановил спуск, взглянув на клетку с тремя канарейками — вам о них рассказывали несколько минут назад. Так вот — одна из них лежит на дне клетки, а с двумя остальными тоже творится что-то неладное.

Похоже, что-то случилось с воздухоочистителями, и, пока мы не устраним неисправность, мы не будем продолжать спуск. Лейтенант, который разбирается в этой аппаратуре лучше меня, сейчас проводит осмотр. Как только он закончит и доложит о результатах, я тут же сообщу вам.

Немного погодя опять раздался голос капитана:

— Происходит что-то непонятное. Лейтенант Лейдло докладывает, что вся аппаратура работает нормально, индикаторы показывают нужное содержание кислорода и не фиксируют присутствия каких-то посторонних примесей. Между тем две канарейки уже мертвы, а третья умирает. Хомяки и белые мыши жмутся друг к другу и дышат с трудом — они явно не в своей тарелке.

Мы с лейтенантом чувствуем какой-то странный запах. Я еще не обсуждал с ним свои ощущения, но мне кажется, что этот запах чем-то напоминает серную кислоту, и, кроме того, он какой-то сладковатый. Если вы можете себе представить нечто среднее между запахом серной кислоты и жасмина — то это как раз то, как я описал бы свои ощущения.

Между тем наш корабль абсолютно герметичен. Мы совсем не используем внешнюю атмосферу, какой бы разреженной она ни была на высоте тридцати миль. Что-то, видимо, не в порядке с самим кораблем. Это никак не может быть связано с планетой. Скорее все…

— Капитан Бэрк! — его прервал голос адмирала с флагманского корабля. — Немедленно поднимайтесь! Покиньте атмосферу!

— Да, адмирал.

— Продолжайте докладывать.

— Да, адмирал. Мы поднимаемся. Сейчас высота тридцать три мили… тридцать пять. Ко мне подходит лейтенант Лейдло. Он бледен — видимо, сказывается стресс. И моя головная боль — у меня не было времени сказать о ней раньше, — сейчас она проходит. Сорок миль. Мне кажется, что все позади, сэр. Или наша система очистки вновь заработала нормально. Сделаем еще одну попытку, сэр?

— Сначала немедленно вернитесь на базу. Прежде, чем повторить попытку с роботами или людьми на борту, мы должны тщательно обследовать ваш корабль. То же самое относится к системе очистки воздуха, канарейкам, дай к вам с лейтенантом.

— Да, сэр.

Гардин посмотрел на Крэга, и тот рассмеялся. Крэг обратил внимание, что за последние полчаса он смеялся больше, чем за несколько месяцев.

— Спорим, что корабль с роботами тоже там не сядет? — спросил Крэг.

— Нет уж! — Гардин выключил телевизор. — Дальше смотреть нечего. Чтобы отправить корабль без людей, потребуется не меньше суток. Крэг, что это значит?

Крэг медленно покачал головой.

— Извини. Чтобы объяснить, мне пришлось бы рассказать многое другое.

— Мы никак не можем на этом заработать?

Крэг снова покачал головой.

— Партию в джин, чтобы убить время?

Гардин поднялся.

— Извини, Крэг, у меня дела. Меня какое-то время не будет. Эта моя тысяча, которая чуть не стала твоей — спасибо, что ты отказался от верного пари, — почти все, что у меня осталось. Я хочу слегка поправить свои дела.

— Удачи, — ответил Крэг.

Глава 10

Крэг не видел Гардина больше недели, хотя продолжал регулярно посещать те места, где они обычно встречались. Он не заходил в гостиницу, где жил Гардин, по двум причинам: во-первых, он знал, что, если Гардин все еще жил там и хотел увидеться с Крэгом, они обязательно уже встретились бы в одном из баров, и, во-вторых, Гардина могло не быть дома, но его могла дожидаться Би, а он не хотел с ней встречаться, когда Гардина не было рядом. А еще лучше — даже если Гардин и был рядом.

Он начал регулярно следить за новостями, сообщавшими о новой планете. После первой неудачной попытки высадиться на ней прямые трансляции были прекращены, и теперь передавались только сообщения.

Космический флот не мог скрыть факты, но он мог избежать щекотливого положения, в котором оказывался, позволяя общественности быть свидетелем своих неудач.

В корпусе отозванного корабля не было найдено никакого постороннего газа. Единственным подтверждением случившегося были две мертвые канарейки и продолжительная болезнь третьей. Не избежали болезней хомяки, мыши и люди. Капитан и лейтенант почти сутки после возвращения мучились от тошноты.

Воздухоочистительная аппаратура оказалась в полном порядке, а вскрытие мертвых канареек не пролило никакого света на возможную причину смерти.

Единственным выводом, к которому пришли ученые, было то, что в атмосфере Крэгона содержится какая-то неизвестная примесь, настолько ядовитая, что даже в разреженной атмосфере на высоте тридцати миль от поверхности она может проникнуть сквозь герметичную обшивку корабля и умертвить его пассажиров или, во всяком случае, вывести их из строя. Скафандры вряд ли могли решить проблему, потому что материал, из которых они были сделаны, уступал по прочности и герметичности обшивке корабля.

Через два дня после первой попытки высадиться на Крэгоне был отправлен искусственно пилотируемый разведчик. Поскольку первый разведчик доставил не образцы смертельного газа, а лишь последствия его действия, был сделан вывод, что на обратном пути произошла утечка этого газа и то же самое может случиться со вторым кораблем, в каких бы контейнерах этот газ ни содержался. Поэтому вместо контейнеров второй разведчик был начинен оборудованием для проведения химического анализа. Часть оборудования работала в автоматическом режиме, часть — с помощью дистанционного управления. Таким образом, можно было взять пробы на месте и, пока корабль находился на планете, сделать предварительный анализ и передать его результаты для дальнейшей обработки.

Единственной загвоздкой оказалось то, что этот корабль так и не смог приземлиться. Он даже не смог войти в верхние слои атмосферы. Крэгон изменил тактику. За двести миль до поверхности корабль уперся в силовое поле.

Даже простые ракеты без экипажа на борту были нежеланными гостями на Крэгоне.

Крэг только посмеивался.

На этом официальные попытки высадиться на Крэгоне прекратились. Адмиралтейство сделало тщательно сформулированное заявление, в котором за объяснением скудости передаваемой общественности информации скрывался смертельный испуг.

Сейчас представляется возможным и отчасти даже вероятным, что Солнечная система подверглась проникновению представителей иного разума. Образование новой планеты из осколков Солнечной системы произошло слишком необычно и внезапно, чтобы его можно было объяснить с точки зрения любой из астрофизических теорий, известных человеку. Таким образом, нельзя исключать возможность ее намеренного создания какой-либо чуждой расой, прибывшей из-за пределов Солнечной системы.

То, что намерения этой расы не являются дружественными, подтверждается фактом отказа от мирных контактов, которые могли бы быть установлены в случае приземления нашего корабля на этой планете. Силового поля не существует в природе, и, следовательно, его происхождение является искусственным. С большой долей вероятности можно предположить, что ядовитый газ, проникающий сквозь герметичную обшивку корабля и полностью исчезающий при выходе из атмосферы, также является искусственным по происхождению.

Поскольку до сих пор планета Крэгон, насколько можно судить, не предпринимала никаких враждебных действий против Солнечной системы, необходимости объявлять военное положение нет, но мы обязаны ввести чрезвычайное положение. В связи с тем, что нельзя исключать вероятности нахождения среди нас шпионов крэгонской расы, необходимо ввести строгую цензуру на…

Совет Солнечной системы немедленно ввел чрезвычайное положение, удвоил налоги на малые доходы (и слегка увеличил их на большие) для финансирования каких-то оборонительных программ. Смысл и характер программ, естественно, не раскрывался из-за боязни крэгонских шпионов.

В городе ходило множество слухов, которые в квартале астронавтов удивительно соответствовали действительности, особенно по вопросам, связанным с космосом. Хотя все сообщения относительно Крэгона, направляемые в штаб-квартиру космических вооруженных сил Марса, шли с грифом «совершенно секретно», их содержание по непонятным каналам становилось известным в квартале в течение нескольких минут после получения. Крэг знал, что на достоверность этой информации можно положиться.

Вторая попытка проникнуть на Крэгон с помощью управляемого корабля была не совсем мирным спуском на антигравитационных двигателях. Натолкнувшись на силовое поле, этот корабль нанес мощнейший ракетный удар по поверхности планеты. Ракеты с ядерными боеголовками взорвались, натолкнувшись на силовое поле, а последующее изучение места взрыва показало, что силовое поле полностью изолировало атмосферу планеты от последствий ядерных взрывов, в том числе и радиации.

Крэгон был неуязвим.

Вот тогда Солнечную систему захватила истерия шпиономании. Военные не знали, является ли Крэгон обитаемой планетой, и если да, то как выглядят ее обитатели. Военные были напуганы, и, поскольку Крэгон был вне пределов их досягаемости, они занялись тем, что было им под силу — начали выискивать шпионов. Все, кто по каким-то причинам не мог или не хотел убедительно объяснить причину своего нахождения в том или ином месте, немедленно арестовывались, и если их показания нельзя было сразу проверить, то допросы продолжались дальше, в том числе и с применением психотропных средств.

Этот факт заставил Крэга задуматься. Хотя богачей, останавливавшихся в шикарных отелях, полиция никогда не беспокоила — многие из них были слишком влиятельными, чтобы с ними связываться, — Крэг понимал, что с военными дело обстоит иначе. Они могут решить, что крэгонские шпионы могут выдавать себя за развлекающихся воротил именно из-за этой «неприкосновенности». Военные меньше полиции подвержены запугиванию и коррупции, особенно если решат, что имеют дело со шпионами чуждой расы.

Крэг принял меры предосторожности, в которых раньше не было необходимости. Он посетил лучшего специалиста Марса по подделке документов, который снабдил его целым пакетом бумаг, удостоверяющим, что он был совсем другой личностью. Разумеется, эти документы не могли выдержать специальной тщательной проверки, но они вполне годились для предъявления в случае проверки обычной.

После он задумался о том, не напрасно ли потерял время и деньги на эти фальшивые бумаги, от которых не было толку в случае серьезного подозрения, а он сам уже дал основания серьезно подозревать себя, если Гардин проболтается. Он никак не ожидал истерии шпиономании в тот день, когда они с Гардином следили по телевизору за первой попыткой высадиться на Крэгоне. Он сам себя подставил, предложив Гардину пари на тысячу долларов, что разведчик не сможет сесть и взлететь обратно. Военные захотят узнать, откуда ему это было известно. Конечно, он мог бы рассказать им правду и признаться заодно в убийстве Олливера.

Гардин сам мог начать его подозревать и сообщить куда надо об этом пари, и Крэг бы его понял. Но что, в конце концов, это меняло и какая Крэгу была разница? Он все равно не собирался жить вечно, а рисковать ему было не привыкать.

Это напомнило ему, что в последнее время он мало чем разнообразил свою жизнь, и в тот же вечер, выпив больше обычного, затеял драку в одном из самых разбойных баров квартала. В этой части города это было проще простого.

Он позволил себе разойтись во мнении с четырьмя подвыпившими портовыми грузчиками. Он не знал, о чем именно они спорят, да и грузчики тоже этого не знали. Он просто не согласился с чем-то из того, что было сказано, и тут же едва успел увернуться от кулака, направленного в его челюсть. Ни секунды не раздумывая, он нанес сильный удар правой в солнечное сплетение нападавшему, и тот согнулся пополам, хватая воздух открытым ртом.

Крэг отступил от стойки и повернулся к трем собутыльникам упавшего на пол грузчика. Они медленно наступали на него. Он успел нанести легкий удар левой в солнечное сплетение тому, кто находился ближе всех, и в этот момент сильнейший удар в голову слева отбросил Крэга почти к двери. Он встал и, низко пригнувшись, пошел на двух оставшихся противников: обе его руки заработали как поршни. Через несколько секунд остался только один грузчик, еще не потерявший способность сопротивляться. Он был самым крупным из всей четверки, но и он протянул недолго, хотя Крэг на этот раз пользовался только правой рукой.

Все случилось так быстро, что Крэг даже не успел запыхаться, хотя его голова гудела от пропущенного удара. Он вернулся к стойке, чтобы забрать свой недопитый стакан. Бармен, сжимая в руке солидных размеров скалку, попятился назад.

Крэг успокаивающе кивнул ему.

— Все в порядке, — сказал он. — Все живы и ничего не сломано. Тебе нет необходимости присоединяться к остальным, если, конечно, ты сам этого не хочешь.

Бармен согласно кивнул, а Крэг допил виски и положил на стойку деньги.

— Когда они придут в себя, угости их за мой счет, — сказал он и вышел из бара.

Это его немного развлекло, однако…

Интересно, где сейчас Гардин? Какое дело он замышлял или уже проворачивал? Пригласил бы он Крэга в долю, если бы знал, что у него тоже кончаются деньги? И согласился бы Крэг, получи он такое предложение? Он решил, что, наверное, да… хотя…

Но ему еще было очень далеко до мели, чтобы браться за новое дело. У него до сих пор оставалось больше девяти десятых проклятого полумиллиона. Полмиллиона — большие деньги. Слишком большие, черт бы их побрал.

«Вернее, черт бы побрал человека, который не может получить удовольствие, тратя их», — подумал он.

Вернувшись в свой номер необычно рано, он включил большой экран. Не потому, что ожидал узнать что-то новое о планете, но ему было интересно, какую лапшу правительство будет вешать на уши своим гражданам: комментаторы и дикторы должны были что-то рассказывать, неважно — правду или нет.

На экране появился седоволосый мужественного вида диктор рекламы. Его улыбка была настолько подкупающе искренней, что Крэг решил послушать, что он будет предлагать. Крэг подошел поближе к экрану, потому что знал, чем все это может кончиться.

«Вы — некрофил? Все ваши проблемы уже решены новым продуктом «Дженерал пластикс», который только что поступил в продажу. Он отличается от мертвого тела только тем, что со временем не разлагается. В продажу поступили изделия обоих полов, и по низкой, очень низкой цене. Кроме того, вы можете воспользоваться услугами проката, если вы, как и большинство некрофилов, не страдающих фетишизмом, предпочитаете время от времени разнообразить объект своих…»

От удара ноги Крэга экран разбился.

Крэг уже знал, что заменить экран на этом телевизоре стоило семьсот долларов. Плюс двести тридцать за номер и еще сотня на прочие расходы. Еще один день, и еще одна тысяча. Но даже если тратить деньги в таком темпе, то полумиллиона хватит надолго. Что же все-таки делает Гардин?

Он вышел на балкон и посмотрел на небо. Новую планету пока не было видно — она находилась ниже линии горизонта. Ну и черт с ней!

На небе была видна Земля, и Крэг, глядя на нее, размышлял, не стоит ли для разнообразия туда слетать. Почему бы и нет? На Земле все было таким же прогнившим и развращенным, как и на Марсе. Ни на одной из планет не было чего-то такого, чего не было на другой: разница заключалась только в том, что на Земле было больше народа. И чуть больше полицейских, что делало Землю чуть менее опасной по сравнению с Марсом.

Он прошел в бар номера и налил себе выпить. Неужели выпивка была всем, что у него осталось? Черт, если кроме выпивки его больше ничего в жизни не интересовало, то почему не свести с ней счеты раз и навсегда? Потому что тигр не совершает самоубийства, даже с помощью нефтина, который помог бы ему забрать на тот свет немало жертв.

Крэг пил, пока не почувствовал сонливость, и отправился спать.

Он уснул, и ему приснился сон. О прекрасной женщине с каштановыми волосами, которая была его женой — и во сне он не знал, что она предала и оставила его, потому что это было много позже, — и он безумно любил ее. Эта женщина постепенно менялась, и в этом не было ничего удивительного, потому что во сне всегда все понятно. Ее волосы остались того же цвета, но она стала еще более красивой и еще более любимой и почему-то все время отдалялась от него все дальше и дальше в космос, и на этот раз он отчаянно звал ее: «Джудит! Джудит!» И он не знал, что это уже другая женщина, и это имя не его жены. Потому что в этом сне все женщины были одной-единственной женщиной и не было никаких других. И она вернулась к нему и положила руки на плечи. И вдруг с непоследовательностью, присущей снам, он уже держал в объятиях мертвое тело, и оно исчезало на глазах…

Телефон продолжал звонить.

Он резко поднялся и схватил трубку.

— Да?

— Мистер Э! Звонит женщина, которая просит соединить с вами и отказывается себя назвать. Но она утверждает, что это очень важно — вопрос жизни и смерти. Как нам…

— Соедините.

Он не стал просить переключить его на отдельную линию, чтобы не привлекать любопытства администрации, которая тогда наверняка начнет подслушивать. В Марс-Сити ему могла звонить только одна женщина.

— Да? — спросил он.

В трубке раздался голос, который он и ожидал услышать:

— Я не хочу называть свое имя, но ты меня узнаешь, если я скажу, что мы встречались в…

— Я знаю, кто ты, — прервал он ее. — В чем дело? — спросил он, хотя догадаться было нетрудно.

— Наш общий друг — я не буду называть его имя, раз ты узнал меня, попал в ужасную переделку. Не думаю, чтобы ты мог помочь, но…

— Где ты находишься? Постарайся описать место, не называя его.

— В нашем номере в гостинице, но оставаться здесь небезопасно, и мне лучше отсюда уйти. Может, мы встретимся там, где вы играли в карты с тремя астронавтами, только что вернувшимися с Каллисто, которые пытались…

— Я буду там через десять минут, — сказал Крэг и повесил трубку.

Он быстро оделся и ополоснул лицо холодной водой. Он вновь чувствовал себя живым — он был нужен, и это было опасно.

Глава 11

Бар ничем не выделялся среди других, расположенных на этой улице, за исключением двух заведений подороже. Крэг был в нем через десять минут, но Би опередила его. Судя по всему, она только что вошла, потому что как раз усаживалась в одной из кабинок у стены, когда ее заметил Крэг. Какой-то грузчик из порта обратил на нее внимание и, отойдя от стойки, направился в ее сторону. Крэг не возражал бы померяться с ним силой, но сейчас на это не было времени, и он, ускорив шаг, опередил грузчика и, сев в кабинке напротив Би, обратился к ней по имени — разумеется, вымышленному. Грузчик нерешительно потоптался на месте и вернулся к стойке бара.

— Счет времени идет на минуты? — был первый вопрос Крэга.

Она наклонилась вперед, и он увидел, что она плакала, хотя и пыталась скрыть следы слез косметикой.

— Не думаю, — ответила она, — но я даже не представляю, чем ты можешь помочь, тем более, что он…

— Тогда подожди, — прервал ее Крэг. Он вытащил из кармана несколько монет и, подойдя к музыкальному автомату, бросил их в щель и увеличил громкость. В баре было слишком тихо, и их беседу могли подслушать. Динамики взревели, но Крэг, поморщившись, решил не убавлять звук.

— Теперь выкладывай, но только самую суть.

— Ограбление склада оптовой торговли ювелирными изделиями. На десятом этаже комплекса Рэшлера, в десяти кварталах к северу от…

— Я знаю, где это. Продолжай.

— Он там в западне. В самом комплексе и на целый квартал вокруг него расставлены посты, сверху постоянно дежурят вертолеты. Он, должно быть, где-то задел сигнализацию…

— Он один?

— Да, он работал в одиночку. Он к этому готовился две недели и…

— Об этом, кроме тебя, никто не знал?

— Никто. Это наверняка сработала сигнализация. Подставить его просто никто не мог, потому что никто об этом не знал. Это…

— Откуда ты знаешь о случившемся? Я имею в виду, что он в ловушке?

Она открыла сумку и достала предмет, напоминавший с виду большой косметический набор.

— Это переговорное устройство. У него такое же, только замаскированное под портсигар и…

— Я видел его. Он тебя вызвал по нему?

— Да. В случае вызова устройство издает слабый звук. Когда Гардин работает, я всегда держу его под рукой на случай вызова, если ему вдруг понадобится моя помощь…

— Что он велел тебе сделать? Связаться со мной?

— Нет. На этот раз он ничего не просил, только хотел попрощаться со мной. Он сказал, что надежды нет и что каждый выход блокирован. Там десятки, а может, и сотни полицейских, и он велел мне как можно быстрее убраться из квартиры, пока туда не нагрянула полиция. Я сразу позвонила тебе и тут же ушла.

— Они знают, кто он?

Она кивнула.

— Не представляю откуда, разве что кто-нибудь его узнал, когда он стрелял из окна. Но сейчас там установлен громкоговоритель, и они предлагают ему сдаться, обращаясь по имени. Он сразу понял, что они быстро выяснят, где он живет, и поэтому связался со мной…

— Ты можешь с ним связаться сама по этой штуке?

— Да, но…

— Давай, свяжись прямо сейчас. Скажи ему, что я хочу поговорить с ним, а потом передай микрофон мне.

Она открыла набор и, делая вид, что смотрится в зеркальце, нажала какую-то кнопку.

— Гардин? Ты знаешь, кто говорит. Здесь рядом твой друг, который хочет с тобой поговорить, — ты узнаешь его по голосу.

Крэг потянулся за миниатюрным передатчиком и, сделав вид, что рассматривает его, сказал, как будто разговаривал с Би, сидевшей напротив:

— Привет, Гардин. Говорить будем быстро, чтобы нас не успели засечь и выследить. Они знают, кто ты, так что скрывать твое имя нет смысла. Какая обстановка?

— Я в мышеловке, — раздался тихий-тихий голос, который было едва слышно из-за гремевшей музыки. — Ты ничем не можешь помочь, но все равно спасибо. Здесь не меньше сотни полицейских.

— Сколько ты можешь продержаться?

— Да сколько угодно. Им незачем лезть сюда и подставлять себя под пули, поэтому они будут ждать, пока мне все это не надоест и я не вылезу сам.

— Сколько ты можешь продержаться, черт возьми?! Часов или дней?

— Да не меньше недели, если захочу. Еды здесь нет, но за это время от голода я не помру. Зато воды здесь хоть залейся.

— Боеприпасы?

— Все, что было у охранников, не считая моих собственных. Они знают, что с этим у меня трудностей нет.

— Они могут применить газ?

— Только если начнут стрелять газовыми баллонами в окна. А им это не нужно. Да и зачем? Я отсюда все равно никуда не денусь, а они обожают осады.

— Ладно, Гардин, держись. Я тебя вытащу. Может быть, понадобится несколько дней, но я тебя вытащу.

— Не сможешь. Даже не пытайся. Это…

— Я не буду рассказывать тебе как, потому что нас могли уже засечь. Или когда, даже если бы я знал. Но самое главное, держись, — и я тебя вытащу!

Крэг захлопнул крышку и быстро встал.

— Пошли, нам нужно убираться отсюда, если полиции удалось засечь, откуда мы разговаривали.

Около бара стояло пустое такси, и, втолкнув в него Би, Крэг быстро в него залез сам и назвал адрес другого бара. Би схватила его за рукав:

— Крэг, это самоубийство! Ты не мо…

Он сбросил ее руку.

— Мы можем, если он продержится два дня. Может, даже раньше, если нам удастся найти подкрепление. У Гардина еще есть друзья, на кого ты можешь положиться в этом деле?

— Только один, Хаузер. Но… его самого ищет полиция. Он в бегах, поэтому ты с ним и не встретился. И он очень крутой, такой, что…

— Ладно. Похоже, нам именно такой и нужен. Ты можешь с ним связаться?

— Конечно, но…

— Не спорь. Сейчас мы пойдем в тот бар, который я назвал таксисту, чтобы он не заподозрил неладное. Мы быстро чего-нибудь выпьем и разойдемся. Слушай меня внимательно. Ни в коем случае не возвращайся домой — Гардин, наверное, прав, и полиция уже там. Найди Хаузера и, если он согласится, приходи с ним в «Люксор». Слушай, а сама-то ты хочешь участвовать? Я могу вытащить Гардина и один, только это займет больше времени.

Они уже входили в бар, и Крэг, сразу заказав две порции виски, повернулся к Би и спросил:

— Так что ты решила?

— Мое решение принято уже давно. Ты сразу едешь в «Люксор»?

— Сначала мне нужно кое-что купить. Сколько тебе потребуется времени, чтобы найти Хаузера или выяснить, что связь с ним потеряна?

— Не меньше двух часов, если не звонить ему по телефону. Но он просил не звонить.

— Тогда не звони. В таком случае я должен быть в «Люксоре» раньше вас. Удачи, Би.

Они допили виски, и Крэг вышел из бара первым. Он направился прямо в агентство по продаже аэролетов и приобрел шестиместный «Даргун», заплатив наличными и переплатив сверху, чтобы забрать демонстрационный образец, уже стоявший заправленным на крыше. На нем он и прилетел в «Люксор» через несколько минут. К нему тут же подскочил служащий, чтобы отогнать аэролет на стоянку, и Крэг спросил у него:

— Здесь есть поблизости магазин, торгующий инструментами и всякими скобяными товарами?

— Да, сэр, в трех кварталах на север есть…

— Ты можешь сбегать туда прямо сейчас, купить мне три лопаты и уложить их в аэролет?

— Боюсь, сэр, прямо сейчас я не смогу отлучиться так надолго. Наверняка один из коридорных…

Крэг протянул ему сто долларов.

— Я не хочу терять время. Пошли коридорного сам. Мне нужны большие лопаты для песка, а сдачу можете поделить между собой. И еще — не загоняй мой аэролет далеко на стоянку. Припаркуй его так, чтобы я мог сразу взлететь.

— Да, сэр. — Поскольку лопаты не могли стоить больше десяти долларов за штуку, чаевые были достаточно щедрыми, чтобы обеспечить мгновенное обслуживание.

Крэг спустился на лифте в свой номер и позвонил портье.

— Ко мне должны прийти два человека. Как только они появятся, немедленно пошлите их сюда.

— Да, сэр. Их имена?

— Неважно, как они представятся. Кто бы меня ни спросил, пропустите.

Он побросал кое-какие вещи в небольшой дорожный чемодан. На остальное — наплевать: все равно там, куда он собирался, оставшиеся вещи будут не нужны.

Он взял отвертку и отвинтил винты выключателя в гостиной — первого из четырех тайников, в каждом из которых он спрятал по сто тысяч.

Тайник был пуст. Крэг выругался и принялся за второй тайник — кто бы ни обыскивал его комнату, он не мог обнаружить все тайники. В это время раздался звонок в дверь, и он пошел открыть ее.

В коридоре стояла Би и еще два человека. Невысокий лысый человек с бегающими глазами, но из тех, с кем лучше не связываться. И похожая на цыганку женщина, тоже невысокая. Благодаря точеным чертам лица она была бы очень красивой, если бы не маленькие, как у грызуна, глаза-бусинки.

Крэг впустил их и запер дверь.

— Познакомься, Крэг, это — Хаузер и Герт. Он согласен помочь вытащить Гардина, но его женщина должна быть с нами, особенно если мы потом куда-то уедем.

Крэг кивнул.

— Хорошо. Ступайте в ту комнату — там бар, и налейте себе что-нибудь выпить. Мы почти готовы. Мне осталось только закончить одно дело.

Во втором тайнике денег тоже не было. Так же как и в третьем и в четвертом. Он вернулся в бар.

— Есть работа, — сказал он. — Выпивка пока подождет. У меня здесь были спрятаны деньги, большие деньги. В четырех разных тайниках. Сейчас денег там нет, во всех четырех. Это означает, что, когда я их прятал, за мной следили. Никакой обыск, даже если бы здесь неделю копался целый полицейский участок, не мог бы обнаружить все четыре тайника. Значит, где-то в номере есть панели, через которые можно извне наблюдать за происходящим в номере. Помогите мне найти их.

Хаузер сказал:

— Скорее всего — зеркала. Они здесь повсюду и встроены в стены, а не висят. Мне как-то приходилось работать в одном шикарном отеле, и зеркала, сквозь которые можно смотреть, там обычная штука.

Крэг кивнул. Около того места, где он стоял, в стену было встроено небольшое зеркало. Крэг взял бутылку и с размаху бросил ее в зеркало. Оно разлетелось на мелкие куски, образовав проем в стене, сквозь который был виден проход. Но проем был слишком маленьким, чтобы в него пролезть, и Крэг, прихватив другую бутылку, отправился в гостиную, где нашел зеркало нужных размеров и разбил его.

Хаузер был рядом.

— Хочешь вернуть деньги? Помощь нужна? У меня есть ствол.

Крэг переступил через проем и уже был в проходе.

— Это — личное дело, и я справлюсь сам. Развлекай пока женщин, только не особенно налегайте на спиртное. Нам предстоит тяжелая работа.

Он находился в целой галерее узких коридоров, из которых, как выяснилось, можно было следить за каждой комнатой всех номеров без исключения. Особенно много наблюдательных пунктов было оборудовано в спальнях. И этими коридорами пользовались — в них не было ни пылинки! Кроме того, что их использовали для подглядывания с целью кражи, вполне вероятно, что администрация предоставляла возможность наиболее важным клиентам, предпочитавшим «смотреть, а не делать», подглядывать за оргиями других постояльцев. Что ж, в этом Крэг их, должно быть, разочаровал, прогнав проституток и коридорного.

Зато в соседнем номере действие было в самом разгаре. Те же самые блондинка, брюнетка и шатенка, с которыми он встретился в первый день, на этот раз были оставлены постояльцем, и сейчас все они были очень заняты. Крэгу пришлось пройти много коридоров с зеркалами, прежде чем ему удалось наконец добраться до ступенек, ведущих вниз. Продвигаясь по коридорам, он не мог не видеть того, что творилось в спальнях остальных номеров, и решил, что постояльцы «Люксора» были еще хуже администрации. Конечно, среди клиентуры «Люксора» наверняка были и те, кто занимался сексом без всяких извращений, но во время этого путешествия Крэгу их встретить не довелось.

Между тем его интересовал не уровень нравственности, а возвращение своих денег. И у него было сильное предчувствие, переходящее в уверенность, что в краже замешана сама администрация. Он вспомнил, как заблестели глаза Карлтона, когда он достал пачку крупных купюр, чтобы внести аванс за номер. Наверное, именно тогда управляющий и поставил своего соглядатая — скорее всего, коридорного — следить, не будет ли Крэг куда-нибудь прятать деньги. Значит, коридорный был соучастником, но вряд ли ему могло перепасть больше тысячи из тех четырехсот, которые прикарманил Карлтон.

Крэг не стал смотреть, что делается в номерах на других этажах, — он и так уже насмотрелся достаточно. Он считал лестничные пролеты, пока не оказался на первом этаже. Здесь он внимательно осмотрел стены и нашел дверь, которая была заперта снаружи. В этом месте должны были располагаться личные апартаменты управляющего или его кабинет. Здесь не было никаких глазков или зеркал, поэтому Крэг не знал, что было с другой стороны. Он взломал замок так тихо и осторожно, как ему еще ни разу не приходилось в своей жизни.

Крэг чуть-чуть приоткрыл дверь — за ней располагался кабинет управляющего — и буквально в ярде от себя увидел спину Карлтона, сидящего в кресле и просматривающего какие-то бумаги.

Крэг бесшумно вошел и закрыл за собой дверь. Правой рукой он обхватил сзади тощую шею Карлтона и сильным рывком притянул к себе так, чтобы судорожно замахавший руками управляющий не мог дотянуться ни до каких кнопок на столе или под столом или издать какой-нибудь звук.

— Если ты еще не догадался, кто я, — сказал Крэг, — то быстро сообразишь, если я скажу, что пришел забрать свои четыреста тысяч. Где деньги?

Он чуть ослабил хватку, чтобы Карлтон мог шепотом ответить, но, не услышав ответа, вновь сжал пальцы.

Дрожащая рука поднялась и указала на сейф с цифровым замком, который был встроен в стену напротив. Крэг чуть разжал пальцы и услышал хриплый шепот:

— Налево четыре, потом шесть, один, восемь.

Крэг вытащил его из кресла и поставил на ноги.

— Пошли. Ты будешь рядом, когда я буду открывать. Если сработает сигнализация или кто-нибудь прибежит на выручку, ты умрешь в ту же секунду.

Он протащил Карлтона через кабинет и остановился у противоположной стены, держа его между собой и сейфом.

Карлтон отчаянно захрипел, пытаясь что-то сказать, и Крэг чуть разжал пальцы.

— Ловушка?

— Да. Если мы будем стоять здесь, то оба умрем. Я открою сам. Позвольте мне это сделать самому.

Крэг позволил. Кроме бухгалтерских книг и пленок в сейфе были две металлические шкатулки для денег.

— Которая из них? — спросил Крэг.

Задыхавшийся управляющий слабым движением показал на одну из них.

— Вот эта. Это мои деньги. В другой — деньги отеля.

— Возьми обе шкатулки. Отнеси их на стол и открой, — сказал Крэг, не отпуская шею Карлтона.

Крэг подождал, пока обе шкатулки не были открыты, и слегка ударил Карлтона металлическим протезом чуть пониже уха. Крэг с удовольствием ударил бы и посильнее, но он не убивал без необходимости. Он посадил Карлтона в кресло, надежно связал и засунул в рот кляп.

Забрав все крупные купюры из обеих шкатулок, не пересчитывая, — их было явно больше, чем четыреста тысяч, — Крэг опять вернулся в коридор, запер за собой дверь и, отсчитав нужное количество пролетов, оказался на своем этаже.

Та троица, которую он оставил в своем номере, тоже была в коридоре и с интересом наблюдала за выступлением блондинки, брюнетки и шатенки в соседнем люксе.

— Пошли, — бросил им Крэг. — Отсюда нужно убираться как можно быстрее.

Они, не споря, последовали за ним и поднялись на лифте на крышу.

— Лопаты? — спросил Крэг служащего.

— В аэролете, сэр, и…

— Спасибо, я его вижу сам. — Он быстро направился к аэролету, и, как только все заняли свои места, аэролет взмыл в воздух.

— Что ты имел в виду, спрашивая про лопаты? — поинтересовалась Би. Он посмотрел на нее и увидел у нее в руках початую бутылку. Он взял ее и выбросил в иллюминатор.

— Никакого спиртного, пока все не будет позади. Нам предстоит работа, если, конечно, вы хотите, чтобы я вытащил Гардина.

— Но… лопаты! Ты же не собираешься его откапывать с крыши двадцатиэтажного дома?

Крэг не ответил. Он выжимал из аэролета все, на что тот был способен, и летел на юг. Он не разговаривал и не отвечал на вопросы, пока они не удалились от города на час лета. Тогда, обращаясь к Би, он сказал:

— Свяжись с Гардином. Скажи ему, что надо продержаться всего несколько часов, и мы его вытащим.

— Но мы удаляемся от Марс-Сити! Как же?..

— Не волнуйся. Делай как велено.

Би достала переговорное устройство, что-то сказала в него и выслушала ответ.

— С ним все в порядке. Он может держаться сколько потребуется. Но он не верит, что ты сможешь его вытащить. Он сказал, что там сейчас не меньше двухсот полицейских и шесть вертолетов. Они собьют любого, кто…

— Скажи ему, чтобы не ломал себе голову и просто держался.

Она послушно начала говорить в микрофон и через некоторое время захлопнула крышку. Повернувшись, чтобы видеть Крэга, она сказала:

— Я ему все передала. Но почему ты не можешь сказать нам и ему, что ты затеял? Мы здесь все заодно.

— Хорошо, — ответил он. — У меня есть спрятанный космический корабль. Мы его откопаем и спасем Гардина. Я могу подлететь так, что Гардин прямо из окна шагнет в корабль.

— Боже мой, космический корабль в Марс-Сити! Но ведь это… — она осеклась и неожиданно рассмеялась. — Я чуть не сказала, что это запрещено законом. — Помолчав, она добавила: — Это может сработать, Крэг. Но почему я не могу сказать Гардину? Он приободрится, если будет знать, что ты собираешься предпринять и есть хорошие шансы на успех.

— Шансы на успех не просто хорошие. Сейчас полицейские могут следить за частотой, на которой вы разговариваете. Тогда они подготовятся к встрече с нами, и план может не сработать. Вертолеты ничего не могут сделать с космическим кораблем, точно так же, как и все средства, задействованные в осаде в самом здании и вокруг — они бессильны против космического корабля. Но если они будут знать заранее, то могут вызвать другой космический корабль или притащить пару атомных пушек и сбить нас.

— Но они все равно потом вызовут корабли из космодрома, Крэг.

— К тому времени, когда они стартуют, мы уже будем за пределами Марса. А теперь помолчи. Я веду аэролет вручную, а ночью это непросто, и лучше мне не отвлекаться.

Через два часа они приземлились. В слабом свете Фобоса и Деймоса Крэг указал на песчаную дюну.

— Это — корабль, — сказал он. — Хаузер, принеси лопаты и…

— Лопаты? — в голосе Хаузера был ужас. — Да нам потребуются месяцы, чтобы откопать его вручную. Почему мы не можем воспользоваться специальным пескоуборщиком?

— Потому что достать его и пригнать сюда займет не час и не два. И потом нам не нужно откапывать весь корабль, черт возьми! Нам нужно прорыть траншею к входному люку, а он находится ровно посередине. Когда я буду внутри, я смогу раскачать корабль на антигравитационных двигателях и сбросить основную массу песка. А потом мы сможем взлететь, и песок осыпется сам собой.

Они начали копать. Крэг работал размеренно и без перерывов. Хаузер сначала работал в таком же темпе, но скоро не выдержал и время от времени отдыхал, опираясь на черенок. Обе женщины копали по очереди третьей лопатой — когда Крэг посылал за лопатами, он не знал, что их окажется четверо.

Хаузер почти совсем выбился из сил.

— Боже мой, Крэг, — сказал он. — Это все равно займет несколько часов. Ты ничего не захватил перекусить? Я уже здорово проголодался.

— Тогда копай быстрее, — ответил Крэг. — В корабле есть еда. Ты умеешь управлять этой штукой?

Хаузер вытер пот со лба тыльной стороной руки и покачал головой:

— Я — нет, но Гардин умеет. А куда мы отправимся? На Венеру?

— Решим, когда Гардин будет с нами.

Даже для троих работа оказалась труднее и объемнее, чем сначала предполагал Крэг. На рассвете они наконец докопались до входного люка и открыли его. Би несколько раз порывалась связаться с Гардином, но Крэг ей не позволил. Если полиции удастся проследить, откуда идет разговор с Гардином, они могут вообще никогда не взлететь.

Запустив антигравитационные двигатели, Крэг удивился, как сильно корабль завяз в песке. Сначала казалось, что он вообще не шевелится, потом чуть заметно шевельнулся, дальше — больше, и наконец они были в воздухе.

На пути обратно в Марс-Сити Крэг управлял кораблем вручную, и, поскольку на такой малой высоте он не мог лететь на полной скорости, полет занял около часа. Хаузер и женщины наелись до отвала из запасов, которые были на корабле, но выпить Крэг им не дал — он забрал ключ от контейнера, где хранились бутылки, и сказал, что никто не выпьет ни капли, пока они не окажутся в безопасности с Гардином на борту. После еды Хаузер и женщины уснули.

Когда до Марс-Сити оставалось несколько минут полета, Крэг разбудил их. Он велел Би связаться с Гардином и передать, чтобы тот ждал наготове в середине северной стороны здания.

Все прошло как по маслу. Крэг так мастерски расположил корабль, что по сравнению с откапыванием сама процедура спасения показалась детской забавой. С улицы, крыши и окон комплекса на корабль обрушился такой шквал огня, что он в считанные секунды расплавил бы аэролет в лепешку. Но толстый и прочный корпус корабля лишь слегка нагрелся. В то мгновение, когда за Гардином захлопнулся люк, корабль взмыл в воздух и стал набирать высоту.

— Теперь мы в безопасности, — сказал Крэг. — За нами сейчас пошлют погоню, но им нас не догнать.

— Ты уверен?

— Да. Нам нечем защищаться, потому что на борту не установлено никакого оружия, но именно по этой причине мы — быстрее других.

— Но куда мы летим? — спросил Гардин. — Они будут следить за нами по радарам, и нигде на Марсе мы не сможем сесть. Значит, Венера?

— Крэгон, — ответил Крэг.

— Крэгон? Но на Крэгоне невозможно высадиться! Даже если бы летел весь флот!

Крэг улыбнулся:

— Именно поэтому мы туда и летим.

Глава 12

Обсуждение было жарким даже после рассказа Крэга. Все, и особенно женщины, предпочитали лететь на Венеру.

Новая, неосвоенная планета, говорили они, никакой цивилизации. На Венере они все будут богаты. Гардин прихватил с собой целую сумку алмазов — у него было много времени, чтобы не спеша отобрать самые ценные камни. Их стоимость было трудно определить, но она составляла никак не меньше миллиона, даже если их продавать из-под полы, и Гардин был готов разделить их поровну со всеми, кто участвовал в его спасении.

Конечно, посадка на Венере была не лишена риска — им придется сесть в каком-нибудь уединенном месте и спрятать корабль, как это сделал Крэг на Марсе. Но если им удастся добраться до города и продать несколько камней, то они будут в безопасности. Даже если их опознают, они будут достаточно богаты, чтобы откупиться от высылки с Венеры, и им еще останется вполне достаточно на безбедную жизнь.

— Что толку от бриллиантов на Крэгоне? — спрашивала Би.

— Вы можете носить их, — ответил Крэг. — Вы будете самыми шикарными женщинами планеты.

Крэгу все-таки удалось переубедить их. Первым его поддержал Гардин, потом Хаузер, и женщины были вынуждены согласиться.

Через два дня они подлетали к Крэгону.

Крэг перешел на ручное управление: этого потребовали остальные, помня, что случилось с воздухом во время первой попытки приземления на новой планете. Крэг спускался очень медленно, готовый в любую минуту начать набор высоты, если кто-нибудь из них начнет задыхаться. Но ничего такого не случилось, и Крэг благополучно совершил мягкую посадку.

Как только корабль сел, в голове Крэга прозвучало: «Добро пожаловать, Крэг».

Он мысленно ответил и тут же посмотрел на остальных — слышали они что-нибудь или нет. Они ничего не слышали.

Крэг не стал утруждать себя анализом воздуха планеты и сразу распахнул люк. Он знал, что этот воздух будет таким же, как на Земле, и не ошибся. Воздух отличался такой свежестью, чистотой и прохладой, что вдыхать его было невообразимо приятно. Остальные вышли за ним.

— Вот мы и добрались, — сказал Гардин. — Что дальше?

— Это надо отметить, — предложила Би. — Устроить хорошую пьянку.

Крэг помедлил, но потом протянул ей ключ от контейнера.

— Ладно, — сказал он. — Давайте отпразднуем.

Би отправилась на корабль и вскоре вышла с открытой бутылкой «woji». На ее лице была гримаса недовольства.

— Ничего не скажешь, запас спиртного — хоть куда! — презрительно заявила она. Всего десять бутылок — по две каждого вида. А что мы будем делать, когда они кончатся?

— Обходиться без них, — ответил Крэг. — Или найдем что-нибудь похожее на дикий виноград и научимся делать свое вино.

— Черт тебя побери, Крэг, — сказала Би. — Если ты знал, что мы улетаем с Марса, то почему не пополнил запасы? Освободив Гардина, мы запросто могли совершить налет на какой-нибудь магазин на отшибе и запастись спиртным. По крайней мере на первое время.

Крэг пожал плечами. На самом деле он думал об этом, но все-таки отказался от этой мысли. Корабль не мог взять на борт столько, чтобы они были обеспечены до конца жизни, а чем раньше они научатся обходиться без спиртного или делать свое, тем лучше.

Би пустила бутылку по кругу, но Крэг сделал только маленький глоток и передал ее дальше. Его гораздо больше интересовало знакомство с местностью и прикидка своих возможностей. Он посадил корабль у чистого, тихо журчащего ручья. У него не было сомнений, что воду можно было смело пить. Ручей протекал по покрытой сочной травой долине, за которой начинался густой лес: некоторые деревья в нем выглядели знакомыми, а некоторые Крэг видел впервые в жизни. Он был уверен, что они найдут съедобные плоды, причем очень вкусные. Мясо? Как бы отвечая на его немой вопрос — хотя он знал, что пришелец, который все это создал, больше не подслушивает его мыслей, — раздался крик какого-то животного. В ручье громко плеснула довольно крупная рыба. Да, здесь было все, что нужно для жизни. И опасности здесь тоже были. Наверняка в лесах водились хищники: вместе с жертвами должны были быть и охотники. Что ж, все к лучшему. Что легко дается — не ценится. Он убедился в этой истине в «Люксоре».

Ему опять передали бутылку, и он увидел, что она была второй. Он опять сделал маленький глоток и, передав дальше, протянул руку Би.

— Ключ, — сказал он. — На сегодня хватит. Нам еще предстоит работа.

— Работа? Так сразу? Да мы только что приземлились! Ты что, даже не дашь нам отпраздновать?

Крэг помедлил и пожал плечами. Почему бы и нет? Они приземлились на дневную сторону, но уже наступали сумерки, и скоро станет темно. Почему не позволить им, да и себе отпраздновать как следует? Завтра утром можно будет приняться за работу. Кроме того, все четверо могли и умели пить помногу. Они запросто могли опорожнить все десять бутылок, и это снимет проблему, как растянуть оставшиеся на подольше. Почему бы не покончить с этим сразу же?

— Ладно, — сказал он. — Сегодня веселимся. Но сначала давайте наберем побольше веток для костра. На корабле все равно спать будет тесно.

— А зачем костер? — спросил Хаузер. — Здесь не холодно.

— Не исключено, что ночью похолодает, а искать ветки уже будет поздно. Кроме того, — Крэг махнул рукой в сторону леса, — мы не знаем, какие гости могут пожаловать с наступлением темноты. Если кто-то и придет, то нам лучше видеть кто.

Хаузер нахмурился.

— А с чего ты взял, что здесь могут водиться опасные животные? По твоим словам, пришелец создал этот мир, чтобы угодить тебе. Зачем тогда населять его кем-то, кто может нанести вред?

— Да потому, что он хорошо знает меня и сделал именно так, как мне хотелось бы. А мне не нужны ягнята без волков. А как бы тебе хотелось, Гардин?

Гардин улыбнулся:

— Кто знает, но, во всяком случае, меня мало устроила бы одна вода без выпивки. Ладно, мы ведь еще ничего не видели. Может, здесь текут целые реки «woji». Пошли собирать сучья.

Сучьев было полно на другом берегу ручья. На всякий случай Крэг поставил Хаузера с лучевым пистолетом охранять их, пока они вчетвером собирали дрова. Через час, когда солнце начало садиться, они набрали солидную кучу веток, которой должно было за глаза хватить, чтобы поддерживать огонь всю ночь, если они решат ее провести на открытом воздухе.

Через час они отдали должное предусмотрительности Крэга — во всяком случае в отношении тепла. Если бы не костер, им пришлось бы забраться в тесный корабль. Они немного выпили и, притащив с корабля еду, принялись за дело всерьез.

За исключением Крэга. Сначала он пил наравне с ними, но постепенно стал делать все большие перерывы. Он сказал себе, что один из них — и почему бы не он сам — должен оставаться достаточно трезвым, чтобы охранять других. Но дело было не только в этом. После каждого нового глотка ему хотелось продолжать пить все меньше и меньше.

Ему никогда особенно не нравился вкус спиртного. Он пил, чтобы опьянеть и забыться. А здесь…

К полуночи — период обращения Крэгона и смены дня и ночи был почти таким же, как на Земле, — выпивка кончилась, и все остальные здорово напились. К этому времени сильно посвежело, и Крэг помог им добраться до корабля, где уложил их на койки.

Затем он вернулся к костру, подбросил еще веток и сел, глядя на языки пламени. Один. Он не мог позволить себе уснуть и не спал. Конечно, он мог вернуться на корабль и закрыть входной люк, но ему не хотелось возвращаться туда даже на несколько часов. Ему было лучше здесь одному, даже если нельзя было спать. При необходимости он вообще мог обходиться без сна несколько суток подряд, и ему не раз приходилось это делать.

Утром, после самого прекрасного в его жизни восхода солнца, он чувствовал легкую усталость. Но все равно был гораздо свежее всех остальных. Гардин признался, что у него с похмелья раскалывается голова, но старался держать себя в руках. Остальные тоже жаловались на похмелье и не скрывали того, как им было плохо.

Завтрак был невеселым.

— Ну что, босс? — спросила Би. — Какие будут указания на сегодня? Или будем все решать голосованием? У нас здесь демократия или диктатура?

— Если хочешь, можно и проголосовать, — ответил Крэг. — Но независимо от этого нам все равно придется кое-что сделать, хотим мы этого или нет. Нам нужно жилье. Корабль слишком тесен для пяти человек. Даже для четырех. Нужно начать со строительства домов — сначала небольших временных мазанок, а потом можно заняться и более основательной постройкой.

— Что такое мазанка? — поинтересовался Хаузер.

— Легкое строение, которое обмазывается глиной, высыхающей на солнце. Если мы направимся вдоль ручья двумя группами, то наверняка найдем глину.

— Глиняные мазанки? Мы будем жить в глиняных мазанках? — в голосе Герт звучал неподдельный ужас.

Крэг взглянул на нее.

— Если есть другие соображения помимо того, чтобы жить впятером в корабле, — давайте обсудим. И кроме того — вопрос еды. Запасов на корабле хватит на несколько дней — при экономии можно их растянуть на неделю. За это время нам надо научиться охотиться и ловить рыбу, и лучше с этим не тянуть. Гардин, ты ведь умеешь метко стрелять?

Гардин кивнул.

— Тогда я предлагаю вот что. Начни с этого леса и постарайся выяснить, что там водится. Возьми побольше оружия, но не углубляйся особенно далеко — неизвестно, с кем там можно столкнуться. Нужно постигать опасности постепенно, а не ценой смерти в первый же день. Если хочешь, я могу пойти с тобой, но…

Гардин сказал:

— Я обойдусь без помощи. А чем ты собираешься заняться сам?

— Поисками глины. Я когда-то немного изучал геологию и, судя по всему, лучше других смогу определить, что именно нам нужно. Если глина есть рядом — хорошо. Но если глина окажется далеко, то придется перенести штаб-квартиру туда и соответственно перегнать корабль. Хаузер, ты когда-нибудь ловил рыбу?

— Нет.

— Ладно. Значит, старые навыки тебе мешать не будут, тем более что здесь все может быть по-другому. Найди проволоку и сделай крючки. Постарайся выяснить, что сгодится для приманки. Придумай сам, как сделать сеть. Или сделай гарпун и постарайся добыть рыбу там, где вода помельче. Или придумай что-нибудь другое, как поймать рыбу. Договорились?

Хаузер кивнул без всякого энтузиазма.

— А мы? — спросила Би. — Ты, наверное, и для нас расписал весь день?

— А вам, наверное, лучше начать со сбора дров. Их понадобится много. А дальше будет видно. Если я найду глину, мы займемся ею. А если Гардину удастся вернуться с добычей, то вам придется освежевать ее и приготовить. А может, помочь Хаузеру плести сеть, — он улыбнулся. — Не волнуйтесь, работы хватит на всех.

— Я не волнуюсь, — Би пристально посмотрела на Крэга. — Во всяком случае, по этому поводу.

— Я здесь не начальник, — ответил Крэг. — И это были не приказы или мои причуды. Но мы должны все это сделать, если хотим выжить. Кто-нибудь хочет поменяться заданиями или у кого-нибудь есть другие предложения?

— Да, — сказала Герт. — Ты нас заманил в какое-то идиотское место. Лучше бы мы отправились на Венеру.

— Возможно, — сказал Гардин, — но сейчас слишком поздно. Чтобы вернуться на Марс, топлива не хватит. Мы сделали свой выбор, когда вылетели с Марса, и вы можете обвинять Крэга за то, что он вас уговорил, но сейчас это ничего не изменит. Пошли.

Они разошлись в разные стороны. Крэгу повезло: он нашел залежи отличной глины всего в пятидесяти ярдах вверх по течению. Он замесил несколько кусков и разложил на солнце, чтобы посмотреть, как она будет сохнуть. Би и Герт собрали немного веток и хмуро наблюдали за Крэгом, не предлагая свою помощь. Хаузер напильником затачивал кусок проволоки, который он согнул наподобие крючка.

Крэг рассказал им о глине и предложил помочь сделать несколько кирпичей.

Би вызывающе взглянула на него:

— Мы здесь все обсудили, Крэг. Нам не нужно другого жилища, во всяком случае мазанки. Мы хотим спать на корабле. Ты — единственный, кто хочет иметь отдельное жилье, так почему мы должны тебе помогать?

Крэг вздохнул, но решил не спорить. Если женщины начинали отбиваться от рук, то поставить их на место должны были их мужчины, а он не собирался вмешиваться в семейные конфликты. Рано или поздно они устанут от неудобных и узких коек корабля и изменят свое отношение. А когда кончатся запасы продовольствия на корабле, им придется стать гораздо покладистее.

Он вернулся к глине и стал делать кирпичи. Хаузер не поймал ни одной рыбы. Гардин вернулся уже к вечеру, и его единственной добычей был какой-то зверек, похожий на кролика. Он выглядел обескураженным.

— Я видел их несколько раз, но почти все время мазал. Они такие шустрые…

Он сказал, что видел животное покрупнее, но слишком далеко, чтобы определить, кто это был, а подобраться поближе, чтобы выстрелить наверняка, ему не удалось.

— Наверное, я — хороший охотник в городе, а не на природе, — признался он. — Я могу следить за человеком в городе сутками и ни разу не выпустить его из вида, но дикие животные, судя по всему, не по моей части. А как остальные?

Он все понял, поймав взгляды Хаузера и двух женщин. Крэг медленно покачал головой.

— Гардин, наверное, я сделал ошибку. Если тебе здесь не нравится, если такая жизнь тебе не по душе, я ошибся. Ты по-прежнему хочешь попасть на Венеру и попытать счастья там?

— Хочу ли я? Крэг, может, я бы здесь и прижился, если бы Би это устраивало. Но стоит на нее взглянуть — и ответ ясен. Да, мы хотим вернуться на Венеру. Я готов отдать алмазов на миллион долларов, лишь бы достать горючего, чтобы туда добраться.

— Оставь алмазы при себе, — ответил Крэг. — Баки не совсем пустые — до Венеры вам дотянуть хватит, хотя по приборам этого не видно. На пути сюда я маленько поколдовал над ними, пока вы спали. Я хотел дать Крэгону шанс. И я хотел, чтобы вы считали, что прибыли сюда навсегда. Забирай корабль и улетайте.

Обе женщины вскочили на ноги. Хаузер улыбался.

Крэг кивнул:

— Забирайте. Только выгрузите все съестное, которое вам не понадобится в пути. А также все инструменты и оружие, кроме лучевых пистолетов для тебя и Хаузера. И это тоже возьмите, — он протянул пачку денег, которые забрал из двух шкатулок в «Люксоре».

— Что это? — спросил Гардин.

— Я не пересчитывал, — ответил Крэг, — но здесь больше полумиллиона долларов или… никчемных бумажек. Никчемных здесь. А теперь давайте разгрузим корабль.

Гардин выглядел озадаченным и даже нерешительным, зато остальные работали так быстро, как, наверное, не трудились ни разу в жизни, — они боялись, что Крэг может передумать.

Через час, стоя у покрытой брезентом кучи снаряжения и продовольствия, вытащенных из корабля, Крэг следил за взлетом.

Он ничего не чувствовал — ни радости, ни огорчения. Так случилось. Это был его мир, и он будет здесь жить, пока не умрет или не погибнет. Конечно, ему будет одиноко, но он к этому привык. И здесь было несравненно лучше, чем на прогнивших от коррупции Земле, Марсе или Венере. Это был нелегкий, но честный мир. И этот мир был его миром и принадлежал ему одному. Пришелец долго копался у него в мозгах, пока он был без сознания, и хорошо понял, каким должен быть мир, чтобы устроить Крэга.

Наступали сумерки, и он наблюдал последние лучи солнца — продолжать работу с глиной было слишком поздно. Хотя костер разжигать еще было рано, он решил сложить поленницу заранее, чтобы все было готово, и направился к куче веток, которые собрали женщины.

Но едва он сделал первый шаг, как у него в голове раздался голос пришельца:

«Ты поступил правильно, Крэг. Как и ты, они боролись с обществом. Но эта борьба разложила, а не закалила их. Я знал, что они не останутся, изучив их мысли».

— Я должен был сам это знать, — ответил Крэг. — За исключением Гардина. Мне казалось, что он сможет.

«Он был к этому ближе других. И мог бы остаться, если бы был один и не связан с женщиной, не подходящей ему».

Крэг рассмеялся:

— А разве есть подходящие женщины вообще?

«Твое подсознание знает, что есть, Крэг. Единственная и неповторимая для тебя». Крэг разозлился:

— И ты посмел…

«Не забывай, Крэг, что это случилось, когда я вернул тебя к жизни еще до того, как узнал, что тебе не понравится мое вторжение в твой личный мир. Я сказал тебе, что больше этого не повторится, и я остаюсь верен своему слову. Я могу звучать у тебя в голове, но мой мозг воспринимает только сказанное тобой вслух или мысли, обращенные прямо ко мне. Поэтому я знаю, что хранилось в твоем подсознании тогда, но не думаю, чтобы что-то изменилось с тех пор».

Крэг не ответил, и голос продолжал:

«Ты помнишь, что случилось с Джудит, Крэг? Да, дезинтегратор. Но прежде, чем это случилось, я изучил ее мозг, ее тело — она была первой из трех людей на астероиде, которых я изучил. Но я успел это сделать и не забыл расположения ни единого атома, ни единой молекулы. И все эти атомы даже после дезинтеграции никуда не делись. Собрать их и соединить снова было нетрудно».

— Зачем? — голос Крэга срывался. — Она же мертва!

«Так ведь и ты был мертвым, Крэг. Что такое смерть? Ты должен знать. Но я сохранил Джудит, сохранил для тебя. Пока ты не будешь готов, пока не явишься ко мне, а в том, что ты явишься, я не сомневался. Оживить тебя было легко, но восстановить каждую молекулу…»

— Ты это можешь? Ты уверен?!

«Я уже это сделал, Крэг. Она уже идет. Обернись, и ты увидишь сам».

Крэг обернулся и замер, не в силах ни шевелиться, ни говорить.

«Тебе не придется ничего объяснять ей, Крэг. Я сообщил ей обо всем, что случилось. Я должен сказать, что она… Нет, лучше я сейчас уйду из твоего сознания, и из ее тоже. Скажи ей сам…»

Но Джудит была уже в объятиях Крэга, и ему было наплевать, читает ли кто-нибудь его мысли.

Марсиане, убирайтесь восвояси!

Пролог

Тот факт, что земляне оказались не готовыми к появлению марсиан — их, и только их собственная вина. События века в целом и предшествовавших десятилетий должны были бы их насторожить.

Более того, народы вполне могли ожидать этого уже давным-давно, скажем с тех пор, как человек стал мусолить гипотезы о множественности обитаемых миров, осознав, что Земля отнюдь не центр Вселенной. Но поскольку ничто не доказывало ни правильности этих мудрствований, ни их бредовости, то они так и повисли в воздухе как сугубо философические, вроде споров о пупке Адама или о том, к какому полу следует относить ангелов.

Приготовления к визиту марсиан наверняка могли бы начаться с появлением таких выдающихся ученых, как Скиапарелли и Лоуэлл.

Первый — это тот самый итальянский астроном, кто открыл каналы на Марсе, хотя никогда не заявлял, что они сооружены руками живых существ.

Настал черед американского астронома Лоуэлла, который, изучив и старательно перерисовав каналы, распалил сначала свое, а затем и добропорядочных людей воображение, заявляя направо-налево, что они — творение искусственное. Другими словами, он-де неоспоримо доказал своими работами, что Марс обитаем.

По правде говоря, лишь немногие астрономы поддержали теорию Лоуэлла. Одни вообще усомнились в существовании подобных отметин на челе Марса, другие утверждали, что это не более чем оптический обман. Наконец, третьи объясняли, что они — естественный географический феномен.

Но публика, которая всегда почему-то предпочитает поддерживать, нежели отрицать, подняла Лоуэлла на щит. Она вновь и вновь требовала подать ей немедленно марсианина. И он появился в виде миллионов слов, посвященных ему всякого рода популяризаторами науки.

Ну а затем последнюю потеснила фантастика, великолепно стартовав в 1895 г. замечательным романом Г. Уэллса «Война миров», где описывался захват Земли марсианами, стремительно преодолевшими разделяющее нас космическое пространство в снарядах, выпущенных их пушками.

Эта книга должна была в большой степени настроить людей на возможность марсианского вторжения. А другой Уэллс (некий Орсон) тоже приложил к этому руку в 1938 г., когда выдал радиопостановку по мотивам сего знаменитого романа. И она убедительно доказала — хотя он лично к этому и не стремился, — что уже в то время тысячи людей были готовы принять пришествие чужаков с Марса как неоспоримую реальность. Вспомните: по всей стране бесчисленные радиослушатели, пропустившие объявление о начале трансляции постановки, «случайно поймавшие ее уже после этого по радио, искренне поверили, что марсиане и в самом деле высадились на Земле, сея смерть и опустошение. Дальнейшее зависело уже от темперамента каждого: одни быстренько попрятались под кровать, другие устремились на улицу с огнестрельным оружием в руках, дабы дать отпор агрессору.

Расцветала научная фантастика, как, впрочем, и наука, причем настолько бурно, что в первой все труднее стало отслеживать, где там кончалась наука и начиналась беллетристика.

Потом пришла пора ракет V-2, радаров и сонаров. А там недолго оставалось и до атомной бомбы, заставившей людей усомниться в пределах знания. Появилась атомная энергия.

Экспериментальные ракеты начали понемножку вгрызаться в космическое пространство и вышли за пределы атмосферы над пустыней Белые Пески в Нью-Мехико.

Не замедлила громогласно заявить о себе и водородная бомба.

Хлынули «летающие тарелки» (теперь-то мы, конечно, знаем, что они из себя в действительности представляли, но в те времена никто и не сомневался, что это — объекты внеземного происхождения).

Океан начали бороздить ядерные подлодки. Следом — открытие метзита в 1963 г. Не говоря уж о теории Бэрнера, доказавшей нелепость постулатов Эйнштейна и давшей зеленый свет сверхсветовым скоростям.

После таких прорывов могло случиться все, что угодно, и немало людей чувствовали и рассуждали именно в этом ключе.

И подобные настроения были характерны не только для западного полушария. Всюду побеждала готовность согласиться с возможностью самого невероятного. Так, объявился некий японец Яманаши, заявивший, что он и есть самый что ни на есть настоящий марсианин. Толпа, принявшая его слова за чистую монету, в экстазе помяла его до смерти. В 1962 г. случились волнения в Сингапуре, и общепризнано, что за восстанием в следующем году на Филиппинах у Моро появился тайный культ, сторонники которого утверждали, что они находятся в мистической связи с венерианами и действуют по их советам и под их руководством. А в 1964 г. произошел трагический случай с двумя американскими летчиками, совершившими вынужденную посадку на своем экспериментальном реактивном самолете, покорившем заатмосферные высоты, к югу от границы. Их тут же вдохновенно перебили мексиканцы, поскольку, увидев, как те выходят из самолета в своих гравитационных туниках, да еще и в кислородных масках, они, ничтоже сумняшеся, приняли их за марсиан.

Да, никаких сомнений: всей логикой событий мы должны были быть готовы к тому, что произошло.

Но касалось ли это формы, в которой марсиане себя проявили? И да и нет. В каком только виде не преподносила их нам научная фантастика — громадные голубоватые тени, микроскопические рептилии, гигантские насекомые, огненные шары, шагающие цветочки и так далее. Не счесть вариантов. Но научная фантастика тщательно избегала самого банального из всех клише… а оно-то и оказалось реальностью. Марсиане и в самом деле выглядели как зеленые человечки.

С одной лишь разницей, но зато какой! Вот к этому-то никто не был подготовлен, это уж точно.

* * *

Поскольку многие люди до сих пор полагают, что это может иметь отношение к случившемуся, видимо, стоит напомнить, что 1964 год начался под добрым знаком и ничто не предвещало ему какой-то необычайной судьбы по сравнению с предыдущими.

В известной степени он стартовал даже в более благоприятных условиях. Небольшой экономический спад начала 60-х был преодолен, и биржа взяла новые высоты.

Холодная война, как ей и полагается, продолжала дышать морозом и не более чем до этого, после китайского кризиса, грозила перерасти в горячую.

Европа была ближе к единству, чем когда-либо после второй мировой войны, а возродившаяся Германия вновь заняла свое место в числе ведущих промышленных стран. В Соединенных Штатах царила деловая активность, и во многих гаражах стояло уже по два автомобиля. В Азии голод был менее ярко выражен, чем в предыдущие годы.

Да, 1964 год начинался явно неплохо. Но это было всего лишь начало!

Первая часть

Прибытие марсиан

Глава 1

Время: вторник, 26 марта 1964 года, только-только начало темнеть.

Место действия: небольшая хижина, состоящая из двух малюсеньких комнат, кругом в радиусе одной мили — выжженная пустыня. Ближайший населенный пункт — Индио, что в штате Калифорния, в ста пятидесяти милях юго-восточнее Лос-Анджелеса.

Единственный персонаж на сцене после поднятия занавеса — Льюк Деверо.

Вы спросите, почему именно он? А какое это имеет значение? Почему бы и нет! В конце концов, надо же с чего-нибудь начинать. К тому же Льюк, будучи автором многочисленных научно-фантастических романов, в принципе должен, как никто другой, подходить к той истории, о которой речь пойдет впереди.

А теперь самое время представить и нашего героя. Ему тридцать семь лет; рост — около ста восьмидесяти сантиметров; что касается его веса, то нам только приходится позавидовать — шестьдесят пять кило! Голова покрыта густой рыжей шевелюрой, к которой, без всякого сомнения, уже давно не прикасалась расческа и которую можно было укротить только одним-единственным способом — хорошенькой дозой специального фиксатора для волос… но нашему герою и в голову не приходила такая простая мысль. Ниже — бледно-голубые, как правило с отрешенным взглядом, глаза. Собеседнику от такого взгляда обычно неловко, поскольку он никогда не уверен, что визави, глядя на него, действительно его видит. Чуть ниже, прямо посередине продолговатого, вытянутого лица с не менее чем двухдневной щетиной — длинный изящный нос.

На нашем герое сейчас (а это около восьми часов и четырнадцати минут по местному тихоокеанскому времени) белая спортивного покроя футболка, на которой прямо на груди алели четыре огромные буквы — Y.W.C.A[1], грязноватые брюки и сандалии, по которым уже давно соскучился сапожник.

Пусть вас не смущает надпись на майке Y.W.C.A. — Льюк никогда не был и не собирался становиться членом этой организации. Футболка раньше принадлежала Марджи, его то ли настоящей, то ли бывшей жене (Льюк весьма смутно представлял свой семейный статус на данный момент: развод состоялся семь месяцев назад, но официально решение суда должно вступить в силу только еще через пять). Скорее всего, покидая семейный очаг, она просто забыла свою футболку среди вещей мужа.

А Льюк, редко носивший футболки в Лос-Анджелесе, обнаружил ее только сегодня утром. Она пришлась ему впору — Марджи была внушительной комплекции. Так что, в конце концов, почему бы не поносить эту майку с денек здесь, в пустыне, а потом использовать как ветошь для протирки машины. Несмотря на сохранившиеся до сих пор хорошие отношения, было бы просто смешно попытаться вернуть Марджи ее футболку. К тому же она порвала всякие отношения с Y.W.C.A. задолго до того, как они развелись. И с тех пор никогда ее не надевала. Кто знает, возможно, она нарочно оставила футболку в порядке шутки. Но Льюк сильно в этом сомневался, учитывая настроение, в котором Марджи покидала дом.

Да и что это за шутка, если Льюк нашел футболку, когда, находясь в сугубом одиночестве, мог позволить себе поносить ее! А уж если она рассчитывала, что, наткнувшись на эту реликвию, Льюк впадет в меланхолию и чувство утраты побудит его мысли устремиться к ней, то она жестоко ошиблась.

С футболкой или без, он иногда и впрямь думал о Марджи, но без малейшего намека на меланхолию. В настоящее время он в очередной раз был влюблен, на сей раз в девушку, которая была полным антиподом Марджи. Ее звали Розалинда Холл. Она работала стенографисткой на киностудии «Парамаунт». Льюк был от нее просто без ума! Втюрился, втрескался, офонарел от нее.

И этот факт в известной степени был связан с его присутствием в хижине, на многие километры удаленной от основных дорог. Сама хижина принадлежала его другу — Картеру Бенсону, писателю, как и он сам. Обычно тот удалялся в эти края на некоторое время, на несколько месяцев, когда немного спадала жара и по той же самой причине, что заставила Льюка оказаться сегодня здесь — дабы сбежать от городского шума, сконцентрироваться, найти очередной сюжет для нового романа — ведь, в конце концов, именно этим он и кормился.

Уже заканчивался третий день его пребывания в хижине, но в голову так ничего и не лезло. Его постепенно начало охватывать чувство полного одиночества, оторванности от всего мира: ни привычных ежедневных телефонных звонков, ни почты, ни единой живой души вокруг.

Хотя сегодня во второй половине дня в его голове начали вырисовываться, правда не совсем еще четкие, контуры нового сюжета. Но сама идея была слишком абстрактной, почти неуловимой. Он попытался, хотя бы схематично, зафиксировать ее на бумаге, но ничего не получалось. Это было что-то концептуально расплывчатое, но все же нечто. Льюк надеялся, что эта идея позволит ему сдвинуться с мертвой точки, выйти из того мерзкого творческого кризиса, в котором он оказался в Лос-Анджелесе.

Уже несколько месяцев ни одного слова, ни одной фразы. Он такого не помнил в своей многолетней карьере писателя. Все это его тяготило, он был на грани психического срыва. Да к тому же издатель не оставлял его в покое: «достал» воздушной почтой из Нью-Йорка. При всяком удобном случае он напоминал Льюку о подписанном контракте — требовал набросать хотя бы рекламу будущей книги… этот постоянный вопрос о сроках, от которого Льюка просто тошнило. Он понимал, что полученные им авансом пятьсот долларов были веским аргументом в руках издателя… но все же…

Короче говоря, прижатый к стенке — что может сравниться с отчаянием писателя, оказавшегося в творческом кризисе! — он попросил Картера Бенсона, который в связи с контрактом в Голливуде вынужден был покинуть хижину на шесть месяцев, разрешить ему поселиться там вместо него, чтобы в отшельничестве попытаться выйти из кризисного состояния. Льюк собирался оставаться здесь до тех пор, пока окончательно не созреет сюжет новой книги, и только после этого вернуться в свои родные пенаты, где не спеша завершить работу над романом. Да к тому же там под боком у него будет Розалинда Холл, которую он в шутку называл своей музой.

Но вот уже третий день с девяти утра до пяти после обеда он ходил, словно маятник, туда-сюда, по маленькой комнате, стараясь собраться мыслями, сконцентрироваться, пытаясь быть спокойным… но, господи, были моменты, когда ему просто хотелось взвыть! По вечерам, прекрасно понимая, что бесполезно пытаться заставить свой мозг работать, он отдыхал, читая что-нибудь легкое, или просто пропускал несколько рюмок. А точнее — пять. Их как раз хватало, чтобы привести себя в хорошее настроение, расслабиться, не надираясь. При этом он соблюдал давно установившийся ритуал — постепенно, не спеша, посасывал их до одиннадцати часов и только потом ложился спать. Ничего нет лучшего в этом мире, чем регулярность… Это уж точно, но почему-то она до сих пор оказалась для него не очень-то продуктивной.

В тот момент, с которого мы начали наш рассказ, то есть в двадцать часов и четырнадцать минут, он как раз сделал свой второй глоток из третьей рюмки, которую по заведенному правилу собирался осушить ровно в девять. Он попытался читать, но мысли, упорно избегая книги, уводили его куда-то далеко, на поиски вдохновения. Все же как часто человеческий дух склонен к противоречивости!

И когда его мысли заскользили по естественному руслу, как бы уже не подчиняясь ему самому, Льюк почувствовал, что он никогда не был так близок к очередному сюжету, как в этот момент. Такого с ним уже давно не происходило. Отдавшись во власть своего воображения, охваченный каким-то внутренним вдохновением, он вдруг, даже не осознавая этого, спросил самого себя: «А что, если марсиане?..»

…Кто-то постучал в дверь.

Вздрогнув от неожиданности, он посмотрел на нее широко открытыми глазами. Только после этого он поставил рюмку и встал. В глубокой вечерней тишине он наверняка услышал бы шум подъезжающего автомобиля, поскольку пешком добираться до этих мест никто бы не стал.

Снова стук, но уже настойчивее.

Открыв дверь, он осмотрелся при лунном свете. Никого. Затем почти инстинктивно опустил свой взгляд вниз.

— О господи… только не это! — воскликнул он.

Перед ним стоял небольшого роста, зеленого цвета человечек. Где-то около семидесяти пяти сантиметров.

— Привет, Джон[2]! — сказал зеленый мужичишка. — Ну что, это и есть та самая планета Земля?

— О нет! — вновь вырвалось у Льюка Деверо. — Нет, этого не может быть…

— Что? Почему же, я ведь не ошибся, — при этом зеленый коротышка поднял руку вверх. — Одна-единственная Луна, чьи размеры и расстояние до нее полностью соответствуют нашим расчетам. А насколько мне известно, в Солнечной системе есть только одна планета, имеющая единственный естественный спутник, — и имя ей Земля. У моей — два.

— Господи! Не дай мне сойти с ума! — простонал Льюк.

(В Солнечной системе только у одной планеты два спутника. И этой планетой был…)

— Послушай, Джон, давай не будем ходить вокруг да около. Земля это или нет?

Льюк слабым кивком головы дал понять, что это так.

— Ну и прекрасно, — сказал коротышка. — Хоть в одном, но мы уже договорились. Одного я не пойму. У тебя такой вид, словно ты только что проглотил рыбью кость.

— М…м…м… — промямлил Льюк.

— Ты что, плохо себя чувствуешь? И что это за манера встречать гостей? Может, ты пригласишь меня войти?

— Да-а-а, конечно, пожалуйста… — засуетился Льюк, делая шаг назад и уступая дорогу нежданному гостю.

Войдя в хижину, марсианин окинул взглядом помещение. При этом его глаза были как-то по-особенному прищурены.

— Ну и лачуга у тебя! Слушай, а что у вас здесь, на Земле, все так живут или это то, что называют трущобами? О мой Аргет, ничего подобного я не видел в моей жизни! До чего же убого!

— Простите, но не я ее выбирал, — застенчиво, как бы извиняясь, вставил слово Льюк. — Это все принадлежит одному моему другу.

— Ну и друзья у тебя! Ты что, один, что ли?

— Вот-вот! Именно это мне и хотелось знать. Возможно… вы галлюцинация.

Марсианин одним прыжком оказался в кресле, свесив болтающиеся ножки.

— Вполне возможно. Но в таком случае у тебя, должно быть, крыша поехала.

Льюк непроизвольно открыл и тут же закрыл рот. Вспомнил о рюмке и, пытаясь схватить ее, опрокинул. Содержимое пролилось на стол и струйкой потекло на пол. Молча выругался, но тут же вспомнил, что напиток был слабым — перестарался со льдом. Его охватило желание выпить чего-нибудь очень крепкого. Дрожащими руками наполнил рюмку до самых краев чистым виски.

Сделав глоток, он поперхнулся. И лишь убедившись, что жидкость дошла к месту назначения, он плюхнулся в кресло, держа рюмку в руке и уставившись на гостя.

— Ну что, дружище, изучаешь, так сказать, собираешь информацию? — хихикнул тот.

Льюк молчал. Он старался выиграть время.

По виду визитер был гуманоидом, но, вне сомнения, не человеком. Сначала он было подумал, что кто-то из его друзей хотел его разыграть одной из карнавальных штучек, но сейчас… Нет, сомнений уже быть не могло.

Этот тип не мог быть одним из карликов, так как его торс в отличие от них никак не соответствовал длинным и тонким рукам. Хотя голова и выделялась относительно большими размерами, но явно отличалась от человеческой — почти совершенная сфера, да к тому же абсолютно лысая. Лицо тоже было идеально гладким. И Льюк готов был поспорить, что на всем теле тоже не было ни единого волоска.

Что касается лица, то вроде бы все было на месте, но бросались в глаза несуразные пропорции и размеры. Рот и нос по крайней мере раза в два превосходили нормальные человеческие; и, наоборот, остренькие и живые глазки были малы и находились на минимальном расстоянии друг от друга; уши тоже мелковаты, да к тому же и без мочек. При лунном свете кожа отдавала зеленовато-оливковым цветом, а при искусственном — скорее изумрудным.

На каждой руке — по шесть пальцев. На ногах, вполне возможно, тоже. Но коротышка был обут. Сапоги были темно-зеленого цвета, так же как и костюм — облегающие брюки и широкая, свободная куртка, сшитые из материала, похожего на замшу или верблюжью кожу. Шляпа отсутствовала.

— Начинаю вам верить, — выдавил из себя Льюк, все еще не оправившись от удивления, испытанного при встрече.

Выпил еще глоток. Марсианин проворчал:

— Слушай, неужели все земляне такие же неотесанные, как ты? И глуповатые притом? Может, все же предложишь гостю рюмочку?!

— Извините!

Льюк встал и пошел за вторым стаканом.

— Не то что я хочу выпить, — продолжил марсианин. — Вообще не пью. Это мерзкая привычка. Но в конце концов ты мог хотя бы предложить мне.

Льюк с облегчением вздохнул и снова рухнул в кресло.

— Конечно, я обязан был это сделать. Еще раз простите. Меня зовут Льюк Деверо.

— Ну и имечко у тебя! Какое-то идиотское.

— Возможно, и ваше мне покажется таким же странным. Могу ли я его узнать?

— Ну конечно же, и давай без церемоний.

Льюк снова глубоко вздохнул.

— Ну и как же вас зовут?

— У нас, марсиан, нет имен. Мы считаем это ненужным анахронизмом, смехотворным обычаем.

— Да, но вы тем не менее знакомы с ним. Вы только что назвали меня Джоном.

— Ну и что же. Был вынужден. Мы всех называем Джонами или Иванами, в зависимости от языка. Не вижу никакой необходимости утомлять мозги, выдумывая новые имена для каждого, с кем говоришь. Зачем усложнять себе жизнь!

Льюк сделал очередной глоток.

— Да… — проворчал он, — в этом что-то есть… Но перейдем к более важным делам. Кто или что мне может гарантировать, что вы существуете на самом деле?

— Джон, я же тебе уже сказал, что, возможно, у тебя сдвиг по фазе.

— Вот-вот, об этом я как раз и подумал. Может, и впрямь у меня что-то не так с головой? Если вы существуете на самом деле, мне придется согласиться с тем, что вы не человек, и в этом случае у меня нет оснований сомневаться в отношении вашего происхождения. В противном случае — или я слишком много выпил, или у меня галлюцинации. Но в одном я четко уверен, выпил всего-то чуть-чуть, только два бокала, да к тому же бухнул столько льда, что почти их и не почувствовал.

— Ну и зачем же ты их выпил?

— Это не имеет никакого отношения к делу. Возвращаясь к нашей теме, вынужден констатировать, что остается одно из двух: или вы существуете, или… я начинаю сходить сума.

Марсианин издал резкий грубоватый звук.

— А почему эти две крайности должны исключать друг друга? Дураку же ясно, что я реально существую. Вот он, я. А относительно второго мне ничто не доказывает, что ты и в самом деле не чокнулся. Хотя меня это мало трогает.

Очередной вздох Льюка. Да, повздыхаешь, когда перед тобой марсианин! В таких ситуациях и пьется неплохо. Стакан был пуст. Льюк поднялся, чтобы наполнить его. На этот раз чистый виски, никакой содовой. Но на всякий случай бросил пару кубиков льда.

Садясь в кресло, почувствовал, что его будто осенило. Поставил стакан и сказал:

— Я сейчас вернусь. Извините.

Льюк вышел из комнаты. Если марсианин не был галлюцинацией и если он действительно был марсианином, наверняка где-то поблизости должен быть и космический корабль. Конечно, если и сам корабль не окажется очередным наваждением.

Но до самого горизонта в залитой лунным светом пустыне не было и намека на космолет, даже в виде галлюцинации. Льюк, не веря своим глазам, обошел кругом хижину — никого и ничего!

Вернулся в комнату, уселся поудобнее в кресло, сделал хороший глоток обжигающей жидкости и, уставив обвинительно на марсианина указательный палец, изрек:

— Нет там никаких кораблей!

— Ха, ясно, что нет.

— Ну и как же вы прилетели?

— Только не на ваших дерьмовых штучках. Я скуимировал.

— Что? Не понял.

— А вот так, — брякнул марсианин, вставая с кресла. При этом «а вот» донеслось с кресла, а «так» уже послышалось из-за спины Льюка.

Льюк от неожиданности вскочил и резко повернулся. Марсианин сидел на краю газовой плиты.

— О господи! — ахнул Льюк. — Да это же телепортация. Марсианин исчез. Льюк бросил взгляд на кресло — марсианин словно и не покидал его.

— Черта с два тебе — телепортация! — обиделся марсианин. — Выражаясь коротко, она связана с материальным миром. А то, что делаем мы, зависит только от ментопотока. У тебя мозгов не хватит для столь тонких вещей.

— И вы, таким образом… с самого Марса, что ли? — опешил Льюк, сделав еще один глоток.

— Конечно. За секунду до того, как постучал в твою дверь, я еще был там.

— А что, это в первый раз или вы уже и раньше добирались таким макаром до нашей планеты? У меня такое впечатление, что вы сами и ваши соотечественники уже бывали здесь, и не раз. Может, отсюда и все эти сказки о гномах, домовых…

— Ну и чушь ты порешь, — отрезал марсианин. — Нет, это вы сами с вашими-то мозгами набекрень вбили себе эту дурь в голову. Никто из наших до сих пор здесь не бывал. Все проще: мы совсем недавно овладели технологией куимирования на длинные дистанции. До этого мы перемещались только на близкие расстояния. Для межпланетных перелетов нам пришлось повысить хокиму.

— И как это вам удается говорить на нашем языке?

Нижняя губа марсианина скрутилась в колечко. (Она была хорошо приспособлена для подобных операций.)

— Подумаешь! Да я чешу на всех ваших никчемных и дурацких языках. Наслушались их по вашему радио на всех программах. Но даже и без них мне потребуется самое большее час, чтобы овладеть любым из ваших языков. Для нас — это детская забава. А тебе, думаю, и тысячи лет не хватит, чтобы обучиться нашему, марсианскому.

— Неудивительно, что у вас создалось столь дурное мнение о нас. Еще бы, оно основано на наших радиопередачах. Да, в этом я с вами согласен. Большинство из них — просто дерьмо…

— Видно, многие земляне столь же нелестного мнения о них. Ведь чтобы избавиться от этой дряни, вы выплескиваете их в эфир…

Льюк постарался сдержать себя. При этом он не забывал о стакане. Постепенно он начал верить в то, что перед ним самый настоящий марсианин, а не плод его воображения. И вдруг ему в голову пришла изумительная идея: во-первых, он ничего не терял, приняв за реальность существование этого марсианина, а во-вторых, если это действительно так, то… у него все козыри в руках. Ведь он как-никак писатель-фантаст!

— Расскажите мне о Марсе. Как там у вас? — полюбопытствовал он.

— Эй, Джон! Это не твоего ума дело.

Льюк молча сосчитал до десяти, чтобы не взорваться. Он уже еле сдерживал себя.

— Послушайте, — наконец произнес он, — вначале я действительно был не очень-то вежлив. Все-таки все произошло так неожиданно. Примите мои извинения. Может, теперь поговорим по душам, как друзья?

— Не вижу проку в этом. Ты для меня низшая раса.

— В таком случае давайте по меньшей мере не выходить в нашей беседе за рамки приличия, сделаем ее приятной для обоих.

— Зря стараешься, Джон. Это не для меня. Мне нравится питать отвращение к людям, провоцировать их на спор. Если ты начнешь лизать мне пятки, придется поискать кого-нибудь другого.

— Нет, ради бога… — Льюк понял свою ошибку и продолжил: — Ну что же, если вам так нравится, сгиньте отсюда подальше… да побыстрей.

— Ну вот, совсем другое дело! На глазах умнеешь, — возликовал марсианин, не скрывая своей радости. — Кажется, мы с тобой поладим.

— И все-таки скажите, что вас дернуло прилететь к нам?

— Я уже который раз тебе повторяю. Не твоего ума это дело. Ну ладно, если ты такой зануда, так и быть, намекну. Ну скажи мне, ради чего люди ходят в зоопарк на твоей вонючей планете?

— И долго вы собираетесь гостить у нас?

Марсианин склонил голову набок.

— Джон, ты тугодум, хоть кол на голове теши. Я тебе не служба информации. Мои дела и мои мысли тебя не касаются. Единственное, что я могу тебе сказать, так это то, что я прибыл сюда не для того, чтобы преподавать молокососам в начальных классах.

Льюк пристально взглянул на марсианина. Чего это он лезет на рожон? Хочет спровоцировать на скандал? Ну ладно. Тогда следует проучить его.

— Слушай, ты, мерзкий зеленый недоносок. Хотел бы я…

— Чего? Сделать с меня фотку, что ли?

— Вот именно… конечно же! — Льюк сам удивился, как это он раньше не догадался об этом. — Вот проявлю пленку — и все станет на место…

Он стремглав побежал в комнату. Его фотоаппарат уже давно, вместе со вспышкой, был готов. Он надеялся сфотографировать какого-нибудь койота, которые по ночам часто подбирались к хижине.

С фотоаппаратом в руках он и возник перед марсианином.

— Мне принять какую-нибудь позу? — осведомился последний. И тут же, приставив два пальца к ушам, начал быстро перебирать остальными десятью, дико скосил глаза и высунул огромных размеров язык цвета капусты.

Льюк нажал на спусковой крючок. Быстро перемотал кадр и снова направил аппарат на марсианина. Но того как ветром сдуло. Откуда-то из-за спины Льюка раздался голос:

— И одной хватит, Джон. Не действуй мне на нервы.

Льюк резко повернулся, держа наизготове фотоаппарат. Но там никого не было. Тот же голос ехидно заметил, что он уже разок сам себя выставил на посмешище.

Льюк решил не настаивать. Обойдется и одной фотографией. А уж она-то не станет обманывать и покажет, с кем он имеет дело. Жалко, конечно, что пленка не цветная. Но, как говорится… на безрыбье и рак — рыба.

Стакан снова был пуст. Наполнил его и уселся в кресло.

— Вы перехватываете наши радиопередачи, не так ли? А почему не телевизионные?

— Телевидение? Слыхом не слыхал.

Льюк попытался объяснить.

— Нет, — отрубил марсианин, — волны такого типа не доходят до нас. Слишком далеко. И слава Аргету! Хватит и того, что слышим вас. А чтобы еще и видеть… Нет, увольте!

— А, все это болтовня. Просто вам не удалось до сих пор изобрести телевидение! Ну вы и даете! Как же это вы так, дружище?

— Во загнул! Глупости все это. Когда захочется взглянуть, что происходит в той или иной точке нашей планеты, мы просто куимируем туда. И все… Скажи-ка лучше, положа руку на сердце, мне просто не повезло, что я встретил такого монстра, как ты, или все вы здесь такие уродцы?

Льюк чуть не поперхнулся очередным глотком.

— Что ты хочешь сказать этим? Неужели себя считаешь красавчиком?

— Еще бы! По крайней мере так думают все мои однопланетяне.

— Ну конечно же! Еще скажи, что там, у вас, девочки так и хороводят вокруг тебя. Впрочем… ясное дело, это возможно только в том случае, если у вас, как и у нас, есть разделение полов, ну и, естественно, если у вас имеются марсианочки…

— Да, у нас есть различия по полу, но — слава Аргету! — ничего общего с вами. Неужели у вас все происходит, как в этих радиопередачах… все эти тошнотворные вздыхания, разлюбезности? Ну а ты-то сам, «влюблен» ли, как вы это называете, в какую-нибудь самочку?

— Не суй нос не в свои дела, — вскипел Льюк.

— Ну если ты так считаешь… — и с этими словами марсианин исчез.

Льюк встал — он уже еле держался на ногах — и огляделся вокруг. Марсианина нигде в комнате не было.

Снова плюхнулся в кресло и лихорадочно присосался к стакану, надеясь, что таким образом просветлеет в голове.

Слава богу, или Аргету! У него хоть оставалась фотография. Завтра он поедет в Лос-Анджелес и отдаст проявить пленку. Если на фотографии не окажется ничего, кроме пустого кресла, не будет по крайней мере никаких сомнений — надо срочно обращаться к психиатру. А если замаячит марсианин… то уж он его, разумеется, заметит!

Но сейчас ничего другого не оставалось, как побыстрее надраться и — баиньки! — в объятия Морфея. А завтра утром… проснуться попозже.

Он буквально на секунду закрыл и тут же открыл глаза.

Марсианин, как ни в чем не бывало, снова красовался перед ним! Он улыбался.

— Я только что побывал в том свинюшнике, что ты называешь спальней. Читал твою переписку. Ну и умора! Сплошной вздор!

Письма? Конечно, от Розалинды. Три заветных письма, которые он получил от нее, будучи в Нью-Йорке всего неделю, три месяца назад, когда потребовалось кое-что обговорить с редактором. Он их сохранил, с трепетной надеждой рассчитывая перечитывать их здесь в полнейшем одиночестве…

— О Аргет! Ну и треп! — продолжал марсианин. — И что за дурацкая система письма! Я семь потов пролил, пока удалось разобраться в вашем алфавите, найти правильное соотношение между буквами и звуками! Что за бредовый язык, где один и тот же звук пишут разными способами?

— Да ты просто вонючка, любящая копаться в чужом грязном белье… — заорал Льюк. — Моя переписка — не твое дело!

— Спокуха. Я сам решаю, что мне делать, а что нет. Понимаю, ты человек творческий, но разве бы наедине ты выдал такие перлы как «любовь всей моей жизни», «мое маленькое золотое сокровище», «ненаглядный мой», «сладенький»…

— А, все-таки ты их прочитал, сальный ты тип! Скажи спасибо, что неохота связываться. А то бы я…

— Ты? Не ерепенься! Что ты мне сделаешь? — спросил хладнокровно марсианин.

— Да как дам пинком в одно место, мигом окажешься аж на своем Марсе!

Марсианин сардонически засмеялся:

— Побереги слюни для поцелуев «взасос» со своей Розалиндой. Спорю, что ты наивно заглатываешь все то вранье, что она тебе преподносит, и уж, конечно, ты до мозга костей уверен, что она влюблена в тебя так же, как и ты в нее…

— Да она… О господи! Помоги мне!

— Эй, смотри удар хватит! Не стоит, Джон! Ее адрес указан на конверте. Я скуимирую на минутку туда, а потом посмотрим. Держись крепче.

— Не смей…

Льюк опять оказался один.

Наполнил пустой стакан. Давненько не помнил он себя таким пьяным. Но в данной ситуации уж лучше продолжать. У него не было другого желания, как до появления марсианина нажраться до чертиков и свалиться под стол. Ему было уже все равно: галлюцинация это или реальность… Терпеть такое было свыше его сил. И главное — уже не вышвырнуть этого марсианина в окно… Кто знает, может, разразится страшный конфликт на планетарном уровне.

— Привет, Джон. Ну ты молодец. Голова, как всегда, ясная?

Было бы лучше закрыть глаза. Марсианин, как назойливая муха, снова стоял перед ним.

— Метла, — вдруг осенило его. — Ну, сейчас держись…

— Да успокойся, Джон. У меня есть новости, и совсем свеженькие, из Голливуда. Твоя милашка на месте, и ей так без тебя одиноко…

— Да? Это она сама тебе сказала? Вот и заткнись со своими намеками.

— Она чувствует себя такой, такой заброшенной, что там объявился кое-кто, чтобы ее утешить. Какой-то блондин-здоровяк, которого она ласково называет Гарри…

Льюк побледнел. У Розалинды на самом деле был дружок с таким именем… но, постойте, у них же чисто платонические отношения. Просто коллега по работе в «Парамаунте». Все это перемывание косточек.

— Гарри Сандерма? — тем не менее прорычал он. — Это тот, который вечно одет в противные клетчатые брюки и пальто из верблюжьей шерсти?

— Чего не знаю, того не знаю, Джон. Если он действительно всегда носит описанные тобой брюки и пальто, то это явно не тот Гарри. Потому что этого я видел в чем мать родила. Ах нет, извиняюсь, на левой руке у него были часы.

Свирепо рыкнув, Льюк вскочил и, вытянув руки, готовые вонзиться в горло марсианина, бросился на него.

Но они уперлись в пустоту, словно прошли сквозь шею…

Зеленоватый коротышка рассмеялся и показал ему язык. При этом добавил:

— Джон, может быть, тебе сказать, чем они там занимались? Твоя Розалинда и этот красавчик Гарри?

Реакция Льюка была мгновенной: одним залпом он опрокинул стакан.

Это было последнее, что он мог вспомнить, проснувшись на следующий день утром. Он как-то все же сумел добраться до постели, но раздеться…

Голова ходила ходуном, во рту словно кошки нагадили.

Кое-как приподнял свое отяжелевшее тело с постели, уселся и с чувством тревоги осмотрелся.

Слава богу, зеленого коротышки не было.

Покачиваясь, подошел к двери, которая вела в другую комнату. Тоже ни души.

Подумал было поставить кофейник, но тут же отказался от этой затеи. У него было только одно желание: добраться до шоссе, ведущего в город. За вещами вернется позже или пришлет кого-нибудь, если попадет в дурдом.

Сейчас самое главное — решиться на первый шаг. А все остальное пусть катится ко всем чертям. Решил уехать, даже не приняв душ и не бреясь. Там, уже дома, приведет себя в порядок. И там же, уже в более спокойной обстановке, проанализирует всю эту историю, от которой и свихнуться недолго. Если, конечно, ему удастся полностью взять себя в руки.

Его взгляд упал на фотоаппарат. Решил хотя бы его взять с собой. И самое первое, что он сделает, — отдаст пленку на проявление. Все-таки существует один шанс из тысячи, что он и в самом деле общался с марсианином, а не стал жертвой галлюцинаций… Хотя, как он с содроганием вспоминал, его руки вместо шеи инопланетянина встретили пустоту. (Впрочем, чему тут удивляться; если марсиане куимировали, то почему бы не признать за ними еще более поразительные способности?)

Если на фотографии выявится марсианин, то это полностью изменит картину. А если нет… что ж, останется только одно — позвонить Марджи и узнать фамилию психиатра, которого она ему советовала посетить еще до развода. Психоанализ был хобби Марджи; она не раз заверяла его, что если бы имела возможность продолжать занятия в университете, целиком посвятила бы себя этой проблеме.

Льюк вышел из хижины, закрыв дверь на ключ.

Потом обошел ее, направляясь к машине…

На ее капоте бесстыдно развалился зеленый коротышка!

— Привет, Джон! — возликовал он. — Ну и рожа у тебя — жуть. Но, похоже, ты все сделал, чтобы ее заиметь. И что это у вас за омерзительная привычка нажираться до остервенения?

От неожиданности Льюк чуть не грохнулся оземь. Затем развернулся на сто восемьдесят градусов и побрел обратно в хижину. Не мешкая, наполнил до краев стакан виски и залпом опустошил его. Всего за несколько минут до этого он поклялся сам себе, что спиртного в рот больше не возьмет. Но что делать, если галлюцинации вернулись, то принять что-нибудь взбадривающее — дело святое.

Снова вернулся к машине. Марсианин возлежал на прежнем месте. Льюк сел за руль и нажал на стартер. Только после этого высунул голову из окна.

— Эй вы, драгоценный мой! Вы что думаете, что я смогу нормально вести машину, глядя на вас, а не на дорогу?

Марсианин бросил через плечо с издевкой:

— А мне-то какое дело? Мне до балды, видишь ты что-нибудь или нет. Попадешь в аварию, худо-то будет не мне!

Льюк глубоко вздохнул и тронул с места. До самой автострады он вел машину, высунув голову из окна и чуть не свернув себе шею. Галлюцинация это или нет, ясно было одно — видеть сквозь зеленого человечка он не мог.

Уже на автостраде, проезжая мимо дорожного ресторана, решил перехватить чашечку кофе. Войдет ли марсианин вместе с ним, его мало интересовало. В конце концов, все равно этого субъекта никто не заметит.

Льюк остановился. Марсианин спрыгнул с капота и поплелся за ним. Зал оказался пустым. Только за стойкой маячил бармен, пребывавший явно в мрачном настроении.

Льюк уселся на высокий табурет. Марсианин тут же подтянулся, сделав стойку на руках, и примостился рядом, опершись локтями о стойку.

Бармен пристально уставился в их сторону. Да, сомнений не было — он пялился не на Льюка.

— О боже! — проворчал он. — Еще один!

— Кто — еще? — выдавил из себя Льюк.

При этом он чувствовал, как его пальцы инстинктивно до онемения вдавились в цинковое покрытие.

— Кто, кто! Опять один из этих сукиных детей с Марса, — буркнул бармен. — Вы что, не видите, что ли?

Льюк набрал побольше воздуха в грудь и осторожно, словно чего-то или кого-то опасаясь, спросил:

— Вы хотите сказать… что их тут несколько?

Бармен от удивления даже рот раскрыл:

— Несколько? Вы что, с луны свалились? Где вы были этой ночью? Не в пустыне ли, без радио, без телевидения? Черт вас побери, да их же целый миллион!

Глава 2

Бармен был не совсем прав. По более поздним оценкам, их оказалось что-то около миллиарда…

А сейчас покинем на время нашего героя Льюка Деверо — но ненадолго, мы еще вернемся к нему — и обратим внимание на события, состоявшиеся уже в других местах, но в том же временном отрезке, то есть в тот момент, когда Льюк принимал своего визитера в хижине в пустыне.

Да, с учетом точности, присущей любым оценкам, речь шла именно о миллиарде. Где-то по одному марсианину на трех жителей планеты.

Только в США их было шестьдесят миллионов, и эта пропорция сохранялась во всех других странах. Насколько удалось установить, все они появились точнехонько в одно и то же время. Конкретно — в двадцать часов четырнадцать минут по местному времени на побережье Тихого океана и в соответствующее время, исходя из часовых поясов, на всех других широтах. В Нью-Йорке было одиннадцать четырнадцать вечера — люди как раз выходили из театров, в соответствующих заведениях города только-только начиналась бурная ночная жизнь (естественно, с появлением марсиан она тут же стала намного более оживленной). А в Лондоне светало, в четыре часа четырнадцать минут люди едва-едва только просыпались. В Москве куранты пробили семь четырнадцать — время собираться на работу (и, несмотря на случившееся, многие там все-таки пошли на работу выполнять свой долг — как-никак, это говорит о мужестве москвичей, если только их не страшил больше Кремль, чем марсиане). В Токио было тринадцать часов четырнадцать минут; в Гонолулу это произошло ровно в восемнадцать четырнадцать и так далее.

Эта ночь — или утро, или день — была отмечена множеством человеческих жертв.

Полагают, что в США в первые минуты после появления марсиан погибло около тридцати тысяч человек.

Причины смертей были самые разные. Одни разволновались аж до сердечного приступа, а другие — до апоплексии. Многие пали от пуль, поскольку тут же началась беспорядочная пальба по марсианам. Но так как кусочки свинца проходили сквозь них беспрепятственно, то они, как правило, заканчивали свой путь в подворачивавшихся человеческих телах. А что творилось на дорогах! Сколько аварий! Многие марсиане куимировали прямо в движущиеся машину, и при этом никто не может объяснить их предпочтение устраиваться преимущественно на переднем сиденье, рядом с водителем. Вы только представьте себе его состояние, когда с вроде бы пустого места вдруг раздается голос: «Подбавь газку, Джон. Жми на всю железку!» Мало кто из автомобилистов смог выдержать такое испытание нервной системы и без всякого ущерба выпутаться из передряги.

Потери марсиан равнялись нулю, хотя встречали их, мягко говоря, не очень-то гостеприимно. Порой набрасывались, едва лишь узрев, но чаще всего, как в случае с Льюком, после того, как они доводили свои жертвы до исступления. На автоматные очереди и пистолетные выстрелы, на удары ножей, на летевшие в их сторону вилы, стулья, тарелки и другие кухонные предметы, молотки, топоры, разводные ключи, саксофоны, столы и даже сенокосилки, как, впрочем, и на любой другой подворачивавшийся под руку предмет, они отвечали открытыми насмешками и издевались, прибегая к оскорбительным замечаниям, вплоть до не совсем цензурных слов.

Некоторые люди, наоборот, пытались добиться у них расположения своим радушием. Но куда там. По отношению к ним марсиане вели себя еще грубее и стократно наглее.

Короче говоря, независимо от места, где они появлялись, от того, как их встречали и принимали, сказать, что они явились причиной смятений и потрясений — было бы самым невинным и безобидным определением века!

Глава 3

Вот, например, какие печальные события произошли на главной телестанции в Чикаго. Мы ссылаемся на этот пример даже не потому, что здесь случилось нечто отличное от всего творившегося в то же самое время в других телевизионных студиях, а просто чтобы остановиться хотя бы на одном конкретном случае.

В тот вечер как раз шла очень престижная программа с участием Ричарда Бретейна, ведущего в мире исполнителя шекспировских ролей, выступавшего в дайджест-постановке «Ромео и Джульетта», специально созданной для телевидения.

Отлично сработано, умело подано! Передача пошла в эфир в десять вечера; ровно через четырнадцать минут по часам в руке уже шел второй акт пьесы, а точнее — знаменитая сцена с балконом. Джульетта только что появилась на нем, а Ромео внизу произносил восхитительные стихи:

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта — это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорчения,

Что, ей служа…[3]

Дойдя до этого места, Ромео вдруг словно онемел, так и оставшись стоять с широко открытым ртом.

Балюстраду балкона, в пятидесяти сантиметрах от Джульетты, оседлал зеленый человечек.

Великий Ричард Бретейн пошатнулся и с трудом проглотил слюну. Но через несколько мгновений решительно взял себя в руки. В конце концов, ничто не доказывало, что кто-то еще из присутствовавших видел то же самое, что и он! И уж в любом случае надо было как-то выходить из положения, не срывая трансляции.

И он мужественно продолжил:

…Ты все ж ее прекрасней.

Не будь служанкою луны ревнивой!

Цвет девственных одежд зелено-бледный…

И надо же такому случиться! Слова «зелено-бледный» застряли у него в горле. Остановился, чтобы перевести дух, и тут же услышал всеобщий шепот в студии.

Этим моментом и воспользовался зеленый человечек, заявив зычным голосом:

— Эй, Джон, ты еще не перестал пороть эту чушь?

Джульетта, вздрогнув от испуга, повернула голову и увидела, кто находился рядом с ней. Она, взвизгнув, грохнулась в обморок.

Недомерок, спокойно взглянув на нее, проронил:

— Тебе что, плохо, милашка?

Режиссер был человеком не робкого десятка! Двадцать лет назад, будучи морским пехотинцем, он повел своих орлов в атаку на островах Тарава и Квайлян; конечно, это не то что сейчас — только смотреть и наблюдать за развитием сюжета… За свою исключительную храбрость он в те времена даже был награжден двумя медалями… Участвовал в таких переделках, где точное выполнение приказа уже граничило с самоубийством. Да, много воды утекло с тех пор… прибавил в весе тридцать килограммов, появились деньжата в банке, но смелость и бесстрашие никогда не изменяли ему.

Живое тому доказательство: он тут же кинулся на съемочную площадку, обуреваемый единственным желанием — схватить нахала за шиворот и вышвырнуть вон!

Схватил… но… Зеленый коротышка, как отъявленный бруклинский хулиган, залихватски свистнул и вскочил на парапет. Пока руки режиссера напрасно пытались схватить его за лодыжки, он повернулся лицом к камере и, надув свои щеки, словно жаба, скорчил невообразимую гримасу, показав нос растопыренной ладонью.

В этот момент у оператора хватило ума отключить передачу. Впрочем, к этому времени уже в течение нескольких минут всем пятидесяти тысячам телелюбителей Шекспира было не до него, не до изумительной игры Бретейна и не до того, что происходило на их экранах. К ним самим, домой, нагрянули их личные марсиане.

Глава 4

Другой пример: печальный случай с молодоженами в разгар медового месяца. Случай типичный, так как в любой момент нашей жизни — а значит, и в этот — всегда найдется огромное количество новоиспеченных женихов и невест или просто парочек, пользующихся всеми прелестями этих нескольких дней на таких же, как они, возможно даже и законных, основаниях.

Но ближе к делу. Итак, рассмотрим пример, взятый наугад. То, что произошло с молодоженами Уильям Грубер. Ему было двадцать пять, а молодой супруге — двадцать два. Они поженились в тот злополучный день в Денвере, не дав пропасть отпуску Билла, служившего в военно-морском флоте. Знай они, что произойдет, то сразу же после обмена кольцами рванули бы в какую-нибудь гостиницу, чтобы поскорей закрепить на месте сей торжественный момент в их жизни. Но, как говорится, пути Господни неисповедимы. А они ни о чем и не подозревали.

Но в одном по крайней мере им повезло: им не пришлось неожиданно столкнуться с возникшим из ничего марсианином и у них было некоторое время, чтобы психологически подготовиться к тому, что потом случилось.

В двадцать один час четырнадцать минут — да, как раз в это время — они зарегистрировались в гостинице (это был насыщенный день: бракосочетание, потом коктейль; ни он, ни она не спешили, им хотелось показать друг другу, что у них достаточно терпения вполне пристойно дождаться того момента, когда можно отправиться в постель… чтобы не дать повода подумать, что они женились только ради этого).

Именно в тот момент, когда Билл давал чаевые носильщику, который доставил их чемоданы в номер, он услышал сначала один, а потом уже серию непрекращающихся криков из комнат вдоль коридора. Все они сопровождались гневными ругательствами, шумом бегущих по этажам людей, а где-то даже стреляли — разрядили весь магазин.

На улице творилось что-то невообразимое: крики, стрельба, шум резко тормозящих машин.

Билл нахмурил брови:

— Я всегда считал эту гостиницу спокойным и тихим местом в городе…

— Так это и есть на самом деле, — пролепетал ошеломленный посыльный. — Ничего не понимаю…

Он поспешно вышел из комнаты, чтобы выяснить, что творится в коридоре. Но пробегавший мимо него мужчина уже скрылся за углом. Поэтому ему ничего не оставалось, как промямлить:

— Извините, я не знаю, что случилось, но в одном я уверен — что-то происходит. Спущусь-ка я вниз. Советую закрыться в номере на засов… Спокойной ночи, мистер, и спасибо.

Едва он исчез, как Билл закрыл дверь на защелку.

— Дорогая, не волнуйся. Возможно, ничего опасного. Забудем об этом…

Подошел к ней…

На улице опять началась пальба, снова послышался топот бегущих людей. Билл не смог удержаться и открыл окно. К нему присоединилась Дороти.

Сначала они увидели пустынную улицу, превращенную в паркинг для машин. Но через мгновение из здания выбежал мужчина. Его преследовал какой-то мальчишка. Мальчишка?.. Даже на таком расстоянии, с четвертого этажа, его фигура выглядела довольно нелепо. Вдруг мужчина остановился, намереваясь дать пинка своему мучителю. Но Билл и Дороти не поверили своим глазам. Если только им не померещилось, удар не состоялся: нога мужчины как будто прошла сквозь мальчишку.

Мужчина с грохотом плюхнулся на асфальт. При других обстоятельствах, конечно, можно было бы и посмеяться, но сейчас… Он поспешно встал и пустился во всю прыть наутек, а за ним по пятам все так же неотступно следовал мальчишка. Кто-то из них прокричал нечто неразборчивое. Дороти и Билл не поняли, кто именно, но голос был далеко не детский. Вскоре они скрылись за углом. Откуда-то издалека доносились выстрелы.

Больше ничего интересного на улице не просматривалось. Молодожены закрыли окно и переглянулись.

— Билл… как ты думаешь… случаем, это… не революция?

— Ну что ты, дорогая. Хотя подожди…

В комнате имелось радио. Билл включил его, и пока нагревались ламп: они молча смотрели на него, тесно прижавшись друг к, ругу. Билл начал крутить ручку настройки. И вдруг в динамиках раздался в высшей степени возбужденный голос диктора:

— …это, без всякого сомнения, марсиане! Мы убедительно просим вас сохранять спокойствие. Не пытайтесь напасть на них. Никакого насилия. Это может привести к печальным результатам. Они безобидны. Они не более опасны для нас, чем мы для них. Повторяю: они безобидны. Их невозможно ранить. Рука проходит сквозь них, как через струю дыма. Поэтому — никакого оружия. Это бесполезно! По полученным на этот час сообщениям, ни один из марсиан не предпринял враждебных акций против людей. Сохраняйте хладнокровие, не поддавайтесь панике!

Вдруг голос диктора взвился еще выше.

— Ну вот и мой черед настал. Прямо передо мной, на столе, сидит один из них!.. Что-то мне говорит, но я так прикрепился к микрофону, что…

— Билл, это все розыгрыш. Наверняка одна из этих научно-фантастических передач… Поищи что-нибудь другое.

Билл со словами «Конечно, дорогая» повернул ручку настройки.

Другая волна, другой голос:

— …и, самое главное, мои дорогие слушатели, не теряйте головы. Не старайтесь убить марсиан. Единственное, чего вы добьетесь в этом случае, попадете в своего соседа, а может быть, и сами пострадаете от рикошета. Соблюдайте спокойствие. Как вы уже знаете, они объявились не только у нас, а буквально по всему миру. Все до одной радиостанции уже сообщили об их появлении.

Но они не сделают вам ничего плохого. Повторяю, ничего плохого. Поэтому не волнуйтесь, проявите выдержку… Подождите минуточку… Тот, что сидит на моем плече, вроде хочет мне что-то сказать… Лучше передам ему микрофон, он сам вас сейчас успокоит. Они были не совсем… как это лучше сказать… вежливы по отношению к нам, но я уверен: зная, что он обращается сейчас напрямую к миллионам слушателей, марсианин… Итак, друг мой, может быть, вы скажете несколько слов, которые успокоили бы всех, кто нас в этот момент слушает?..

Раздался визгливый, пронзительный голос:

— Спасибо, Джон. Я говорил тебе, не пора ли перекрыть кран грязному потоку глупостей, который ты изрыгаешь в эфир. А теперь все, что я хочу заявить уважаемым слушателям, так это…

Передача резко прервалась.

Дороти и Билл — им было уже не до объятий — недоуменно смотрели друг на друга.

— Дорогой, умоляю, попытайся поймать еще какую-нибудь станцию. Подобное не может…

Рука Билла протянулась к приемнику, но так и не успела дотронуться до него. За его спиной послышался голос:

— Привет, Джон. Приветик, милашка.

Вздрогнув от неожиданности, оба одновременно обернулись.

Угадайте, что они увидели?

Заложив ногу за ногу, на подоконнике того самого окна, где они стояли всего несколько минут назад, сидел марсианин.

В комнате целую минуту царила гробовая тишина. Инстинктивно молодые супруги схватили друг друга за руки.

— Ну что это вы! — осклабился марсианин. — Языки, что ли, проглотили?

Билл кашлянул:

— Вы что… на самом деле… марсианин?

— О мой Аргет! До чего же он туп! Еще и наглости хватает спрашивать об этом!

— Ах ты, недоносок…

Билл почувствовал, как Дороти дернула его за рукав.

— Спокуха, Билл. Вспомни, что говорили по радио. Билл с трудом сдержался, но его взгляд не оставлял сомнений: в любую минуту он мог взорваться.

— Ну ладно. Хорошо. Так что вам угодно?

— Ничегошеньки, Джон. Ха. Как будто ты мне можешь что-нибудь дать!

— А тогда проваливайте. Мы не нуждаемся в вашей компании.

— О!.. понимаю… Ах, голубочки мои, только из-под венца, что ли?

— Да, мы поженились именно сегодня, — с гордостью уточнила Дороти.

— Отличненько… В таком случае, так и быть, что-нибудь я и захочу. Мне пришлось слышать о ваших отвратных, гадких привычках при спаривании. Пожалуй, посмотрю я, как это у вас получается.

Это уже было слишком для Билла. Он бросился к окну, где красовался марсианин, и… чуть было не вывалился наружу…

— И гневливый к тому же, — разочарованно протянул марсианин. — Фи, действительно, какой-то нескладный! Урод, да и только.

Билл вернулся к Дороги и нежно обнял ее, как бы стараясь защитить.

— Фантасмагория какая-то! — пробормотал он. — Надо же: исчез!

— Ты уверен в этом, болван? — хохотнул издевательски марсианин со стороны окна.

— Видишь, Билл, — прошептала Дороти. — Все происходит, как говорили по радио. Вспомни, что ничего плохого он нам сделать не может.

— Ну, чего вы там тянете резину, — напомнил о себе марсианин. — Я же жду. Решайтесь, если хотите, чтобы я смылся отсюда. Вы начинаете с раздевания, не так ли? Ну, смелей же! Долой все эти тряпки.

Дороти снова придержала Билла, чье лицо уже конвульсивно дергалось. Она сама сделала шаг в направлении марсианина. В ее глазах читалась мольба.

— Может, вы не совсем понимаете… — стойко начала она. — Но мы занимаемся этим только в сугубо интимной обстановке. Пока вы здесь, это невозможно. Уходите, пожалуйста, очень прошу вас.

— Черта с два, милашка. Отсюда ни на шаг.

И марсианин остался.

Больше трех с половиной часов они, сидя на супружеском ложе, пытались не обращать на него внимания, надеясь таким образом вывести его из себя. Порой перебрасывались словами, но разговор явно не клеился. Иногда Билл включал радио, надеясь услышать что-то новое насчет того, как вести себя с марсианами, или же более конструктивные, чем ранее, советы типа «не нервничайте», следовать которым, как он убедился, был абсолютно не в состоянии. То, что передавали, было похоже на репортажи из дурдома, когда к тому же оттуда сбежал весь обслуживающий персонал. Слава богу, многие радиостанции замолчали. И по-прежнему ни одного способа как-то договориться или справиться с ними. Регулярно в эфир передавались обращения к нации президента США, директора Комиссии по атомной энергии и других важных персон. Все они, как один, советовали сохранять спокойствие, не паниковать и… ни одного практического совета. Бубнили только одно: марсиане не опасны и не исключено, что с ними даже удастся подружиться. Но пока что-то ни одна радиостанция не привела не только ни одного конкретного случая такой «дружбы», но даже и малейшего признака, указывавшего на возможность этого!

Биллу надоела вся эта болтовня по радио. Выключив его, он снова уселся на кровать и, забыв, что решил игнорировать пришельца, уставился угрожающим взглядом на марсианина.

На первый взгляд казалось, что марсианину все это было до фени. Выудив из кармана небольшой музыкальный инструмент, похожий на дудку, он принялся тихо, как бы только для себя, наигрывать мелодии, если позволительно в применении к таким звукам использовать это слово. Ноты были какой-то невообразимо высокой тональности, а сама композиция не имела ничего общего с земными канонами. Более всего это напоминало скрип плохо смазанных колес поезда.

Иногда он прерывал свое музицирование и пристально смотрел на молодоженов, не произнося ни слова, что бесило их и выводило из себя больше, чем если бы он болтал.

Где-то около часа Билл не выдержал и вскипел:

— Черт подери, надоело! Он же не видит в темноте, а если я закрою ставни перед тем, как выключу свет…

— Но, дорогой! — обеспокоенно отозвалась Дороти. — А откуда нам знать, что эта бестия слепа в темноте? Вспомним про кошек и сов.

Билл колебался всего только мгновение.

— Ну и пусть! Даже если он и видит в темноте, то сквозь одеяло — вряд ли! Сначала уляжемся, а уж потом разденемся.

Он поднялся и пошел закрывать ставни на окнах. Он испытывал какое-то злое удовольствие, поскольку при этом ему приходилось не раз своими руками протыкать тело марсианина. Погасив свет, он ощупью добрался до кровати.

И, несмотря на некоторую заторможенность, связанную с необходимостью все проделывать в полнейшей тишине, в конечном счете их первая брачная ночь все же удалась.

Их радость, удовлетворенность первой близостью быстро и без всякого сомнения улетучились бы (что, впрочем, и случилось на следующий день), знай они (а это выяснилось очень скоро), что марсиане видят не только в темноте, но даже и сквозь покрывало. Да что там покрывало — и через стены тоже! Ну чем не рентгеновский аппарат? Как и куимированием, они обладали такой способностью по отношению ко всем твердым телам. Поэтому они свободно читали письма и книги, не открывая их, снимали информацию с документов, хранящихся за семью печатями в сейфах… Их пронзительный, всепроникающий взгляд не знал границ.

Всем вдруг стало ясно, что прежней полной интимности наверняка в этом мире больше никогда не будет. Даже если в вашей спальне вроде бы никого нет, где гарантия, что какой-нибудь марсианин не развлекается, следя за вами сквозь соседнюю стенку или вообще из другого дома?

Однако в первую ночь никто еще не знал об этом (сам Льюк Деверо полагал, что его марсианин, чтобы прочитать письма, их открывал). И эта первая ночь, когда люди ни о чем не подозревали, предоставила марсианам полнейшую информацию о всех сторонах жизни землян. В частности, ею сполна насладились тысячи инопланетян, которые куимировали тогда в спальни, где свет был уже потушен, и были в достаточной степени заинтригованы увиденным, чтобы — это уж совсем не характерно для них — не открывать немедленно ртов для злостных комментариев.

Глава 5

Другой ночной вид комнатного спорта, самый популярный в Америке, также серьезно пострадал в ту злополучную ночь. Удар был такой силы, что практически стало невозможным заниматься им впоследствии.

Вот что случилось, например, с группой людей, которые собирались вечерами по вторникам поиграть — в покер в доме Джорджа Келлера, симпатичного холостяка, живущего на берегу Лагуны, что в Калифорнии.

Их было шестеро, включая самого хозяина дома. Для них покер был скорее религией, чем порочной привычкой. Эти полные лихорадочного возбуждения сборища по вторникам были для них самым ожидаемым и значительным событием на неделе, подобным ярко пылавшей звезде, пробивавшейся сквозь серость и монотонность их повседневной жизни. Их встречи следовали строгому, словно искупительному и очистительному от обыденщины, ритуалу: рубашки с короткими рукавами, галстук расслаблен, а вокруг — все необходимое для церемонии — фишки и бутылки с пивом.

Только что сдали первый кон. В другом конце гостиной тихо играла приятная музыка (для этих вечеров Джордж специально настраивал приемник на заранее выбранную волну). Сделали ставки, и три игрока попросили карты. Джордж внимательно рассматривал свои две не очень сильные пары, мучительно решая, рискнуть попытать счастья или нет.

Вдруг до него дошло, что музыка стихла, а они даже не заметили этого. Возбужденный голос что-то безостановочно тараторил, но громкость была слишком мала, и что-либо разобрать было просто невозможно. Но одно было ясно — диктор был чем-то сильно взволнован.

А Джордж наизусть знал все свои любимые программы: он и мысли не допускал, чтобы могли вот так разом, ни с того ни с сего, отменить «Полуночный час мечтаний». Что могло произойти?

Он подошел к радио и увеличил громкость.

— …в студии вокруг нас кишат десятки зелененьких человечков. Утверждают, что они марсиане. Они появились повсюду. Но соблюдайте спокойствие. Они безобидны, потому что их нельзя по… потро… потрогать, хотел я сказать. Именно по этой причине они не могут никому причинить зла…

— Да побойся ты бога, Джордж, — бросил ему Джерри Дикс, главный бухгалтер банка Лагуны, — неужели из-за какой-то научно-фантастической передачи ты бросаешь игру?

— Но на этой волне, — недоуменно откликнулся Джордж, — сейчас должна быть моя любимая программа «Полуночный час мечтаний». Я уверен в этом.

— Да, верно, — подтвердил Уолт Грейнджер, — буквально минуту назад передавали какой-то вальс. Мне даже показалось, что это было нечто из Штрауса.

— Покрути ручку, Джордж, — предложил Боб Тримбл, хозяин местного писчебумажного магазина.

Джордж только было собрался последовать совету своего друга, как внезапно радио совсем заглохло.

— Вот тебе на! — воскликнул он. — Наверное, что-то перегорело. Совсем глухо — ни звука.

— Это все марсиане, — изволил пошутить Гарри Уайн-райт, заведующий секцией магазина. — Иди сюда, твой ход, Джордж.

— Был бы у меня хотя бы телефон, — проворчал Джордж. — А так ни черта и не узнаешь, что происходит вокруг.

— Может, поедем в город? — предложил Уолт.

— Ты что, хочешь повстречаться прямо на дороге с экипажем марсианского космического корабля в полном составе?.. — съерничал Джерри Дикс.

— Черт побери! Будем мы, наконец, сегодня играть? — возмутился Уайнрайт. — Если действительно высадились эти марсиане, не бегать же за ними. Пусть сами утруждают себя, если захотят познакомиться с нами. Не будем же мы из-за них прерывать наш покер? Не так ли, друзья?

И они как ни в чем не бывало продолжили прерванную игру. Джордж попросил одну карту. Тримбл, который сдавал, протянул ее ему. Но рука Георга не успела коснуться…

С глазами навыкате от удивления, Уолт Грейнджер уронил карты, выдохнув: «Господи помилуй!..» Сказано это было тоном, бросившим всех в дрожь.

Все подняли на него глаза, а потом как по команде перевели взгляды туда, куда как завороженный смотрел Уолт.

А там сидели два марсианина: один взгромоздился на вершину торшера, второй примостился прямо на радио. Джордж, казалось, был наименее испуганным среди присутствовавших, поскольку почти поверил тому, что передали совсем недавно.

— До-о…брой ночи, — проронил он тихим голосом.

— Привет, Джон, — небрежно кинул ему марсианин, тот, что высился на торшере. — На твоем месте я бы не стал играть дальше.

— Не понял. Что?

— Я же ясно толкую, Джон, у тебя на руках две семерки и две тройки. Если сейчас сделаешь ход, будет перебор, потому что верхняя карта в колоде — семерка.

— Верь ему, Джон, — подтвердил второй марсианин. — У тебя действительно будет перебор, потому что у этого папаши, — он показал на Гарри Уайнрайта, открывавшего карты, — три валета на руках, а четвертый — как раз вторая карта в колоде.

— Продолжайте игру, сами убедитесь, — подковырнул первый.

Гарри не сдержался: вскочил со стула и бросил свои карты (среди них было три валета). Перевернул две верхние карты колоды: одна семерка и валет.

— Ты что, Джон, думал, я тебе лапшу на уши вешаю? — ухмыльнулся первый марсианин.

— Ах ты, ублюдок вонючий… — чуть не взвыл Уайнрайт. Мускулы его напряглись, как пружина. Казалось, он вот-вот набросится на них.

— Гарри, вспомни, что говорили по радио, — урезонил его Джордж. — Ты до них даже не можешь дотронуться.

— Не умничай, Джон, — съязвил марсианин. — Не пытайся выглядеть большей бестолочью, чем ты есть на самом деле.

— Может, продолжите игру? — с надеждой произнес второй. — Мы поможем… всем одинаково, без всяких там симпатий.

Тримбл встал. Он был зол.

— Гарри, бери на себя вон того, а я займусь вторым. Если радио не несло ахинею, мы не сможем выставить их за дверь. Но будь что будет! Почему бы не попробовать!

Да, попробовать действительно оказалось возможным. Только вот результатов это никаких не дало.

Глава 6

Но более всего от нашествия марсиан пострадали военные. Во всех странах часовые стреляли в них, не щадя патронов. Марсиане были на седьмом небе. Издеваясь и насмешничая, они даже подзуживали солдат продолжать. Солдаты, не имеющие под рукой оружия, тоже не стояли в стороне. Пошли в ход гранаты. Офицеры отдали приказ идти в штыковую.

Результат был печальным — самая настоящая мясорубка. Понятно, среди солдат. И, как следствие, престиж марсиан резко возрос.

Но больше всего проблем — подлинная интеллектуальная пытка! — было у офицеров, которые отвечали за сверхсекретные объекты. Они очень скоро поняли (конечно, те, у которых еще кое-что было в голове), что такие слова, как «секретный», «сверхсекретный» и прочие в том же роде, потеряли отныне свой изначальный смысл. Как для самих марсиан, так и для любого человека на Земле, учитывая особую склонность пришельцев пускаться в комментарии. Не то чтоб марсиане слишком интересовались военными делами. Даже после ознакомления с документами по секретным пусковым установкам межконтинентальных ракет и сверхмощных атомных бомб они остались полностью равнодушными.

— Все это дерьмо, Джон, — фыркнул марсианин, обращаясь к генералу, командующему базой «Эйбл» (самая сверх-супер-гипер-ультрасекретная из всех существующих во всем мире). При этом он болтал ножками, сидя на письменном столе генерала. — Со всеми своими ракетами вы не смогли бы угробить даже племя эскимосов, если бы те владели техникой варнуфлирования. А мы можем их этому обучить, ну хотя бы… чтобы утереть вам нос.

— Что это еще за «варнуфлирование», черт побери? — взревел генерал, выдирая на себе волосы.

— Джон, не будь таким омерзительно любопытным.

Марсианин повернулся к одному из своих сородичей. На командном пункте их было в общей сложности четверо.

— Ну что? Может, скуимируем в Россию? Посмотрим, что там у них. А потом сравним секретные планы.

Из зала тут же исчезли двое.

Один из оставшихся с ехидцей бросил своему товарищу:

— Нет, только послушай! Ну чем не поэма!

И начал читать вслух сверхсекретный документ, который хранился в бронированном сейфе.

Второй презрительно потешался.

Генерал тоже расплылся в улыбке, но другого рода. И даже хохотал до тех пор, пока двое его адъютантов, проявляя повышенную заботу о командире, не вывели его из кабинета под белы ручки.

Пентагон превратился в настоящий бедлам. Не лучше обстояло дело и в Кремле. Но марсиан и здесь и там было поровну.

Надо отметить один очень важный момент — они неуклонно придерживались этого принципа — их крайнюю щепетильность в вопросах соблюдения беспристрастности. Строжайший нейтралитет! Марсиане равномерно распределились по всем странам и континентам. Ни одна точка на нашей планете их не привлекла больше, чем любая другая. Белый дом или простая конура — им было все едино. Планы монтажа межпланетной станции или подробности сексуальной жизни какого-нибудь дворника вызывали у них издевку в равной степени.

И везде самыми разнообразными способами они прорывали завесу интимности. Сами понятия «интимность», «личная жизнь» и «секрет» потеряли всякий смысл как на уровне конкретного человека, так и на коллективном. Все, что было связано с этими понятиями, их безмерно интересовало, забавляло или вызывало чувство отвращения.

Без всякого сомнения, их главной особенностью было стремление изучить человека как биологический вид. Фауна их совсем не интересовала. Хотя они, не колеблясь ни секунды, пугали или мучили животных, если выясняли, что их действия косвенно влияли на людей.

Особенно их боялись лошади. Поэтому верховая езда как спорт, а также как средство передвижения стала невозможной из-за большой опасности. Даже с собаками случались нервные припадки. Многие покусали своих хозяев, которые в свою очередь были вынуждены отделаться от них.

Только кошки после небольшого периода адаптации привыкли к присутствию марсиан и переносили их с олимпийским спокойствием. Но, как все мы знаем, кошки — особый случай, всегда гуляют сами по себе. И только какой-нибудь сорвиголова дерзнул бы — если где-то поблизости сновали марсиане — подоить корову, предварительно не привязав ее и не спутав ей ноги.

Вторая часть

Пребывание марсиан

Глава 1

Марсиане остались. Никто не мог сказать на сколько. Возможно, в их планы входило поселиться на Земле навсегда. Как они любили говорить — это не нашего ума дело.

Кроме того, о них вообще знали лишь то, что было видно невооруженным глазом.

По своим чисто внешним характеристикам они мало чем отличались друг от друга, не то что люди. Единственный разброс наблюдался более или менее в росте. Наиболее «долговязые» достигали девяноста сантиметров, а те, которых можно было отнести к коротышкам, — не более шестидесяти пяти.

По этому поводу выдвигались самые различные предположения. Одни доказывали, что разница, скорее всего, объяснялась теми же причинами, что влияли на рост людей. Другие объясняли этот феномен чисто возрастными моментами, то есть отличиями взрослого организма от молодого.

А для некоторых эти чисто физические различия, за неимением видимых других — они вечно были одинаково одеты, — служили единственным доказательством существования у марсиан полов. А так как никому еще не удавалось увидеть их обнаженными, то все домыслы насчет того, что крупные особи — это самцы (?), а низкорослые — самки (??), так и не вышли из области предположений.

Была и третья теория. Согласно ей раса марсиан не знала разделения по половому признаку: возможно, они были бисексуальными, не исключено, что их понимание пола имело совершенно другое содержание, никак не совпадающее с нашим, человеческим, и, наконец, кто знает, не воспроизводились ли они посредством какого-нибудь там партеногенеза. Некоторые отчаянные головы даже предполагали, что у них растительное происхождение. Другими словами, они будто бы растут на деревьях и отделяются от них, когда созревают, становясь взрослыми физически и интеллектуально, готовыми вступить в жизнь своего мира или начать зубоскалить насчет нашего. Если это так, тогда самые низкорослые среди них — явно недоношенные дети, что не мешало им быть не менее хитроумными и полными желчи, как и те, кто постарше.

Нам так и не удалось узнать, питаются ли они вообще. А если да, то что едят и пьют. Ясно было одно, что они не способны поглощать привычную нам пищу, поскольку просто не в состоянии взять ее в руки по той же причине, что и нам не дано дотронуться до них. Большинство людей пришло к выводу, что марсиане, когда им надо было подкрепиться, в мгновение ока куимировали на Марс. А возможно, и для того, чтобы вздремнуть — ведь на Земле никто и никогда не видел их спящими.

Мы даже начали вообще сомневаться в реальности их присутствия. Ученые, основываясь на многовековом багаже человеческих знаний, утверждали, что бестелесная, нематериальная форма жизни просто невозможна. Поэтому, утверждали они, мы видим не самих марсиан, а лишь их образ. Как и земляне, они обладали вполне материальным телом. Но, перед тем как покинуть родную планету, отделялись от своей физической субстанции, возможно входя в глубочайший транс через какой-нибудь особый ритуал. То есть их способность куимировать была не чем иным, как возможностью проецировать и делать видимым свое астральное тело.»

Эта теория, если она соответствовала действительности, в принципе объясняла все, кроме одного: каким образом эта нематериальная проекция была способна разговаривать? Ведь даже школьнику известно, что звук — это колебание воздушных волн или других молекул. Что-то тут было не так: как могло какое-то нечто говорить и, значит, являться источником звука, если на самом деле его здесь вовсе и не было?

А разговоры марсиан отнюдь не были галлюцинацией: их успешно записывали приборы. Они и впрямь умели вести беседу, а в отдельных случаях, правда крайне редко, даже стучать в дверь. Тот, кто постучался к Льюку Деверо в ту Ночь Пришествия (так ее окрестили), конечно, был исключением. Большинство марсиан куимировали наугад, как бог на душу положит, не затрудняя себя испрашиванием разрешения вломиться в гостиные, спальни, телестудии, ночные клубы, в театры, бары (о, какие превосходные сцены там происходили!), казармы, лачуги, притоны, ледяные хижины и даже в тюрьмы.

Они получались на фотографиях (если бы Льюк Деверо все же решился проявить свою пленку, то убедился бы в этом). То есть они отражали свет… но радар был неспособен их обнаружить. Специалисты просто рвали на себе волосы от неспособности объяснить этот феномен.

Все марсиане, как один, кичились тем, что у них нет имен. Они считали это не только лишним, но и потешным. Никто и никогда из них не обращался к людям по их именам. Всех мужчин они называли «Джонами», а женщин — «милашками». И в каждой стране использовали соответствующие эквиваленты, то есть наиболее распространенные имена и прозвища.

По меньшей мере в одной области они были бесподобны — все обладали феноменальными языковыми способностями. Марсианин Льюка совсем не хохмил, когда похвалялся, что способен выучить любой язык за час. Те из них, кто оказался среди примитивных племен, у которых, естественно, не было никаких радиопередач на их диалекте, в совершенстве болтали с ними именно через этот небольшой отрезок времени. И это еще не все! Каким бы сложным ни был язык, они мгновенно усваивали все его бесконечное богатство, включая идиоматические обороты, не испытывая ни одной из тех трудностей, что встречают земляне при попытке овладеть иностранной речью.

В их словарный запас входило множество слов, почерпнутых — и это было очевидно — отнюдь не из радиопередач. Это произошло сразу же после их прибытия на Землю, после краткого периода самообразования, когда они завершили базовую подготовку, нахватавшись, в частности, нецензурщины. Всего один пример. Тот самый марсианин, который столь вульгарно прокомментировал сцену у балкона в «Ромео и Джульетте», наверняка перед этим куимировал в какую-нибудь таверну, но после того, как туда нахлынули его соотечественники, решил, должно быть, поискать место поспокойнее, где можно было бы порезвиться, насмешничая и изгаляясь вволю.

Психологическая похожесть марсиан друг на друга была еще большей, чем даже физическая, если не обращать внимания на некоторые моменты второстепенного характера (просто некоторые типы были еще более противными и невыносимыми, чем остальные).

Но все, как один, проявили себя редкими наглецами, несносными, желчными, брюзгливыми, самодовольными, неотесанными, невыносимыми, вздорными, неприятными придирами, колкими и едкими на язык — ворчунами и балаболками, — дьявольски хитроумными, назойливыми шельмами, озлобленными, сварливыми, мерзкими, гнусными, бессовестными грубиянами и циниками, жестокими, свирепыми, вечно враждебно настроенными и раздражительными матерщинниками, настоящими забияками, бесстыдниками, хвастунишками и бирюками. Да к тому же прохвостами, настоящими зловредами, ничему и никому не верящими, постоянно всех подозревающими и обижающими насмешниками, вероломными, опасными, порочными, безнравственными, большими спорщиками и занудами, ксенофобами, язвительными, всюду сующими свой нос, назойливыми и безмерно усердными в нескончаемых попытках вывести из душевного равновесия, да и просто взорвать интеллектуальное и психическое здоровье любого, кто входил с ними в контакт…

Глава 2

Наш старый знакомый, симпатичный герой нашего повествования, Льюк Деверо снова в подавленном состоянии духа (опустить эту планку еще ниже могло бы только появление марсианина), в полнейшем гнетущем одиночестве был занят тем, что неспешно разбирал два чемодана в небольшой комнатушке, которую он снял в районе Лонг-Бич в дешевеньком пансионате.

Прошло уже две недели после Ночи Пришествия марсиан. В кармане у Льюка оставалось всего пятьдесят шесть долларов, отделявших его от голодной смерти. Уже несколько дней как он искал хоть какую-нибудь работу, которая могла бы его прокормить после того, как истают его скудные накопления. Он даже на время отказался от всяких попыток подзаработать литературой.

В некотором смысле ему повезло. Он удачно распорядился своей однокомнатной квартирой в Голливуде, которую снимал за сто долларов в месяц и обставил за свой счет: сдал ее, в свою очередь, но уже как «меблированную». Это позволило ему кое в чем сэкономить. По крайней мере за время его отсутствия квартирант присмотрит за его оставшейся собственностью, а то пришлось бы еще нанимать сторожа. Ему не хотелось ничего продавать из мебели, да, собственно говоря, там ничего дорогого и не было, кроме телевизора и радио; но именно эти вещи после нашествия марсиан превратились в никому не нужный хлам.

Льюк взял с собой только одежду и пишущую машинку, все-таки придется печатать ходатайства. А их, меланхолично подумал он, видно, придется сочинять немало. В Лонг-Бич найти работу трудновато, не говоря уже о Голливуде, — лучше и не думать об этом.

Голливуд, наряду с телевидением и радио, наиболее сильно пострадал. В одночасье все стали безработными, от режиссера до великих звезд большого и малого экрана. Никого не миновала сия судьба! Все оказались в одной лодке, которая вдруг разом пошла ко дну.

Как следствие этого, все сопутствующие производства, связанные с киногородом, захирели. Тысячи самых дорогих магазинов люкс, институтов красоты, шикарных гостиниц, модных кабаре, ресторанов высочайшей категории (и, конечно, не меньшее количество домов свиданий, где обычно подрабатывали будущие или только-только начинающие звезды) — вся эта огромная машина, паразитировавшая на Голливуде, оказалась на грани банкротства.

Голливуд превратился в пустынную заброшенную деревню. В нем оставались только те, кто по той или иной причине просто не мог сняться с места. Если бы Льюк там задержался чуть дольше, то и он вынужденно разделил бы их участь (разве что отправился бы в путь на своих двоих).

Если бы не скудость кошелька, Льюк находился бы от Голливуда на гораздо большем расстоянии, чем сейчас. Да в принципе это и не имело уже никакого значения — везде было примерно одно и то же.

По всей стране (возможно, кроме полностью вышедшего из строя Голливуда) лозунг недели был: «Даешь работу!»

С некоторыми профессиями проблем было не меньше. Конечно, можно, в конце концов, привыкнуть водить грузовик, когда у тебя под боком сидит вечно недовольный марсианин, который своими не к месту ехидными насмешками постоянно ставит под сомнение твою способность справляться с этим делом или же затевает игру с кувырканием на капоте (к этому если и не привыкаешь, то по меньшей мере начинаешь относиться терпимо). Да, трудно, но все-таки можно выстоять за прилавком бакалейной лавки, когда у тебя на голове сидит какой-нибудь противный зеленый недомерок — незыблемо, хотя и невесомо и неуловимо, да при этом еще раскачивает своими рахитичными ножками прямо перед твоим лицом, строго поочередно отпуская в равной мере пошлые остроты то в твой адрес, то в адрес твоего клиента. Да, все можно… Все это, конечно, мало способствует поддержанию нервной системы в равновесии. Но в итоге совладать с этим все же возможно.

Однако далеко не во всех отраслях коммерции дела шли так — относительно гладко. Особенно пострадали заведения, предоставляющие услуги для отдыха и развлечения, которые, как мы уже показали, с самого начала оказались в наименее выгодном положении.

Прямые телепередачи продержались только первую ночь, и то в течение нескольких минут, а потом стали навсегда невозможными. Марсиане просто обожали их прерывать То же самое происходило и на радио.

Передачи с показом фильмов продолжались целый вечер, за исключением тех студий, где весь техперсонал запаниковал сразу же. Многие теле- и радиостанции позакрывались. Другие влачили жалкое существование, гоняя записи музыки. Но это так быстро надоедает — вечно слышать одни и те же мелодии, — даже если временное отсутствие марсиан и позволяет вам без помех принимать подобные передачи. А к чему это привело, думаю, не трудно догадаться: как и полагается после такого рода событий, никому даже в голову не приходила мысль приобрести новый радиоприемник или телевизор. И как следствие — новая волна безработных, но уже другой категории.

А если к этому добавить игроков в бейсбол, борцов-кэтчистов, киномехаников, работников билетных касс, дежурных по залу, всех простых, без всяких там званий и заслуг, работников театров, стадионов, кино, студий, концертных залов и других зрелищных заведений… Дело в том, что любое скопление людей автоматически приводило к тому, что туда мгновенно стекалось такое же количество марсиан и такое начиналось «развлечение», что в любом случае эти мероприятия приходилось прерывать.

Да, действительно, наступили тяжелые времена. И в этих условиях великая депрессия тридцатых годов некоторым начинала ретроспективно казаться чуть ли не эрой расцвета.

Да, найти работу будет трудно, рассудил Льюк. Надо было как можно быстрее приниматься за решение этой проблемы. Наконец-то он добрался и до чемоданов. Разбирая их, он с удивлением вновь обнаружил футболку Марджи с уже известной нам эмблемой Y.W.C.A. (и какого черта он опять захватил ее с собой?). Быстро причесался, провел рукой по гладко выбритому лицу и вышел из комнаты.

Первая попытка — выяснить насчет издававшихся здесь, в Лонг-Бич, газетенок. Он не питал больших надежд, но был знаком с Хэнком Фрименом из «Ньюс», который мог снабдить его рекомендательным письмом. Пошел в холл, чтобы позвонить ему. На телефонном узле вовсю старался марсианин, занимавшийся психологической деморализацией телефонистки. Время от времени ему удавалось добиваться успеха: бедняжка совсем теряла голову. Но Льюку все же удалось связаться с Хэнком.

— Хелло! Привет, это Льюк Деверо. Как дела?

— Если любишь добрую шутку, отвечу, что превосходно. Как ты там справляешься с нашими зелеными друзьями?

— Как все. Сейчас занимаюсь поиском работы. Может, у тебя что-нибудь есть?

— Ничего конкретного, старина. У нас этих рекомендательных писем, заявлений и просьб — хоть стены оклеивай! И все — бывшие журналисты, работавшие на радио и на телевидении. Ты нашим бизнесом никогда не баловался?

— Еще мальчишкой — продавал газеты.

— Старик, даже такую работу сейчас не найти. Я очень сожалею, но помочь ничем не могу. У нас идет очередное сокращение штатов, чтобы уменьшить издержки производства. А ты сам знаешь, сколько умных голов обивают сейчас пороги, так что, скорее всего, кончится тем, что и меня вышвырнут.

— А я — то думал, что когда исчезло радио, ваш основной конкурент, то и все карты вам сейчас в руки…

— Да, тираж растет как на дрожжах, но ты же прекрасно знаешь, что не тиражом питается газета, а рекламой! А в обстановке, когда торговля дышит на ладан, говорить о рекламе просто смешно. Грустно, старик, все это…

У Льюка сразу отпала всякая охота звонить в другую редакцию.

В подавленном настроении он вышел из холла и отправился в деловой центр города. Улицы кишели людьми — и, конечно, марсианами. Человеческая половина этой огромной толпы сновала туда-сюда, молча насупившись, но резкие, пронзительные голоса марсиан компенсировали угрюмую сдержанность землян. На проезжей части было совсем мало машин, да и те двигались как-то непривычно медленно: водители соблюдали предельную осторожность… У них уже был печальный опыт с марсианами, имевшими идиотскую привычку внезапно куимировать прямо на капот, полностью закрывая обзор. Поэтому единственным выходом из такого положения было плестись, словно черепаха, держа при этом ногу на тормозе, на случай нулевой видимости.

Другой опасностью, не меньшей, было желание проехать сквозь какого-нибудь марсианина, не зная точно, что или кто находится за ним.

Сам Льюк был свидетелем следующей сцены. Цепочка марсиан — непривычно спокойных — частично перекрыла Пайн-авеню на уровне Седьмой улицы. Внезапно появился «кадиллак». Скорость была небольшой, около тридцати километров в час. Водитель — было видно, что нервы у него на пределе, лицо злое, — резко увеличив скорость, направил свою машину прямо на них. А они стояли, маскируя выкопанную для прокладки канализации траншею.

«Кадиллак» подпрыгнул, словно резиновый мячик, переднее колесо отлетело и покатилось прямо на тротуар. Водителя выбросило через разбитое лобовое стекло. Уже на земле, весь в крови, он метал громы и молнии. А марсиане буквально вопили от радости.

На следующем перекрестке Льюк купил газету. Он даже не обратил внимание на ее название. Пристроился у чистильщика обуви, позволив себе эту последнюю роскошь, прибегнуть к которой вновь он теперь сможет лишь, когда будет снова располагать средствами. Машинально Открыл страницу объявлений, выискивая рубрику «Предлагается работа мужчинам». На первый взгляд таковой просто не существовало. Он уже собирался выбросить листок, когда взгляд упал на объявления в самой нижней четверти колонки. Требовались две категории профессий: высококвалифицированные специалисты агенты по продаже на дому с комиссионными от объема совершенных сделок (в этом случае не требовалось никаких рекомендаций), то есть работа в духе околпачивания простаков. Льюку еще в молодости как-то раз пришлось познакомиться с этим адской трудности занятием (а тогда еще были хорошие времена!). Уже тогда он поклялся, что никогда и ни при каких обстоятельствах, даже если его здорово прижмет, не будет связываться с такими делишками.

Может, надо было выбрать какой-нибудь другой район? Почему именно Лонг-Бич? Нет, конечно, это никак не было связано с тем фактом, что психиатрическая клиника, где работала его бывшая жена, находится именно там… Все, никаких женщин! По крайней мере на некоторое время. Короткая, но крайне неприятная встреча с Розалиндой на следующий же после его возвращения в Голливуд день подтвердила все то, что ему выложил марсианин насчет той злосчастной ночи накануне — как и с кем она ее провела. (Подонки, собирая сплетни и злословя, они никогда не врали; невольно приходилось им верить!)

А может, действительно все его проблемы связаны с тем, что он совершил ошибку, поселившись в Лонг-Бич?..

Но сообщения на первой странице красноречиво свидетельствовали о том, что все шло прахом повсюду.

«Резкое сокращение расходов на оборону», — сообщал Белый дом. Вывод был однозначным — следовало ожидать очередной волны безработицы. Но основной заботой были проблемы социальной поддержки широких слоев населения, поскольку многие были просто обречены на нищенское существование. Что касается русских и китайцев, то у них военный бюджет был не самой большой головной болью. Там было еще больше проблем! К тому же все теперь знали секреты друг друга. Ну разве можно было в сложившейся ситуации готовиться к войне?

У Льюка волосы дыбом встали, когда он представил себе, что не дай бог вспыхнет война и марсиане весело и охотно примутся помогать обеим сторонам…

«Биржу продолжает лихорадить», — заявляла другая статья. Курсы всех промышленных акций лихорадочно падали. Самый низкий уровень пришелся на предыдущую неделю. Только ценные бумаги, относившиеся к развлекательному бизнесу (радио, кино, телевидение и театр), проявили тенденцию к легкому подъему, достигнув десятой части номинала (это объяснялось долгосрочной стратегией дельцов, делавших ставку на возможность ухода марсиан).

Льюк заплатил чистильщику обуви и вышел, оставив газету на стульчике.

Он обратил внимание на длинную очередь, состоявшую из мужчин, хотя имелось и несколько женщин. То было бюро по трудоустройству. Очередь загибалась за угол и тянулась еще дальше. Льюк собрался было пристроиться к ней, как в глаза ему бросилось объявление в витрине, разом охладившее его пыл: «Запись — 10 долларов». При сотнях людей, вынужденных искать работу (и все они ради этого были готовы развязать свои кошельки!), игра явно не стоила свеч.

А если он нечаянно набредет на бесплатное учреждение такого рода, то не хотелось и думать о том, какое там сейчас столпотворение…

Льюк двинулся дальше наугад, лишь бы не стоять на одном месте. Через несколько минут увидел внушительных размеров старика, со свирепым взглядом, с густой нечесанной седой бородой, который стоял на ящике из-под мыла на краю тротуара между двумя машинами и взывал ко всем проходящим мимо:

— …и почему, я вас спрашиваю, почему они никогда не врут? Почему они всегда откровенны, открыты? Почему? А я вам скажу: чтобы оболванить нас, притупить нашу бдительность, чтобы мы им поверили. Они не занимаются мелочевкой: за всем этим страшный великий обман!

И в чем же заключается этот великий обман, друзья мои? В том, что они называют себя марсианами! Но этим они водят нас за нос, обрекая наши души на вечные муки и пытаясь скрыть свою настоящую сущность!

Никакие они не марсиане! Они дьяволы, посланные сатаной из самых глубин ада. Так сказано в Евангелии!

Братья, не берите грех на душу! Откройте свое сердце правде и молитесь. Мелитесь, если хотите, чтобы силы зла навсегда покинули эту юдоль слез и скорби…

Льюк осторожно отошел в сторону и продолжил свой путь.

Он подумал, что для религиозных фанатиков во всем мире сейчас настал их звездный час. И в общем-то их невозможно было опровергнуть. Действительно, не было никаких доказательств, что марсиане — те, за кого они себя выдают. Но Льюк в демонов и дьявола не верил. А посему не был расположен подвергать сомнению заявления марсиан.

Увидел небольшую очередь. Подошел. Это было другое отделение биржи труда.

Какой-то юноша раздавал бланки. Протянул один и Льюку, который прочитал: «Большие возможности в новой профессии — становитесь консультантом по проблемам психологии».

Остальное он не стал читать, текст был напечатан мелким шрифтом. Засунул листок в карман. Наверное, одна из жульнических контор, которые в последнее время растут как грибы или как комары на болоте. Характерное для кризисных времен явление.

И снова — очередь, вроде бы еще длиннее, чем встреченные Льюком ранее. Не бесплатное ли это бюро по трудоустройству? Если оно, то ничто не мешает ему записаться за неимением лучшего выхода.

Очередь продвигалась быстро, и Льюк вскоре оказался впереди. Но то ли это было, на что он рассчитывал?

Нет, совсем иное.

Это был хвост жаждущих получить бесплатный суп, который раздавали в зале, вероятно служившем когда-то танцевальным. Сотни людей (большинство — мужчины) сидели за плошками с супом. Марсиане стаями резво носились по залу, скакали от стола к столу, играли в чехарду прямо на макушках обедавших, запуская по ходу ноги в дымящуюся жидкость (эффект, впрочем, чисто визуальный).

Запах варева, не из неприятных, напомнил Льюку, что уже наступил полдень, а он со вчерашнего дня не держал во рту ни крошки. Почему бы тогда не войти в эту бесплатную столовую? Похоже, любой и каждый имел право на порцию дарового угощения.

Но его внимание неожиданно было привлечено тем, что многие с откровенным отвращением стали отказываться от предложенной им чашки супа.

— В чем дело? — поинтересовался он у одного из тех, кто поступил так и с мрачным видом покидал зал. — Неужели так невкусно? Пахнет-то вроде неплохо.

— А вы сами взгляните, старина, — бросил на ходу этот человек.

Льюк подошел поближе. Прямо посередине большого чана, где варилась похлебка, устроился марсианин. Он регулярно наклонялся вперед и лакал жидкость нахлестами несоразмерно длинного и светло-зеленого языка. Затем высовывал его, делая вид, что вот-вот все выпитое изрыгнет обратно, сопровождая эту дикую сцену совершенно непотребными звуками.

Раздатчик супа, не обращая на того ровно никакого внимания, набирал очередную порцию черпаком, спокойно просовывая его через призрачное тело пришельца. Люди, соглашавшиеся после этого принять плошку с едой, вели себя так же невозмутимо (наверняка были завсегдатаями этого пункта).

Льюк поспешно вышел из зала. Он прекрасно знал, что присутствие марсианина никак не сказывается на вареве, но Льюк не чувствовал себя еще до такой степени голодным, чтобы вынести подобное — во всяком случае, решил потерпеть, пока не вывелись деньжата.

Льюк зашел в забегаловку, съел гамбургер и выпил чашку кофе. И, как ни странно, в помещении не было ни одного марсианина (впрочем, так же как и клиентов). Он допивал свой кофе, когда к нему подошел официант, здоровенный белокурый тип, где-то около двадцати лет, и предложил:

— Может, кусочек торта?

— Нет, спасибо.

— Зря, очень вкусный, с мирабелью. Бесплатно, за счет заведения.

— Ну если так, то, пожалуй, согласен. Простите, а в честь чего это?

— Сегодня закрываемся. Выпечки столько, что уже не продать.

Он поставил тарелку и положил вилку перед Льюком.

— Спасибо, — поблагодарил тот. — Насколько я понимаю, дела у вас неважнецкие?

Официант глубоко вздохнул:

— Неважнецкие? Не то слово, старина, это просто катастрофа!

Глава 3

Да, это была правда. Царил всеобщий хаос. И пожалуй, в наибольшей степени в том, что касается нарушения законов и соответственно наказания за это.

На первый взгляд казалось, что если полицейские теряют всякий контроль над ситуацией, то этим прекрасно пользуются всякого рода криминальные элементы. И наоборот. Но все было совсем не так, намного сложнее и запутанней.

Количество преступлений, совершаемых в состоянии аффекта, и акты насилия достигли астрономических показателей. Нервное напряжение людей приближалось к пределу. Из-за бесполезности всех попыток противостоять марсианам население изливало все накопившееся зло и ненависть друг на друга. На улицах, как и в домах, возникали ссоры, драки просто так, из-за ничего. Быстро росло число убийств в состоянии гнева или какого-то затмения разума. Тюрьмы давно были переполнены. И не далек был тот час, когда в них откажутся принимать новых преступников.

Полиция была страшно перегружена, но не потому, что имела дело с профессиональными уголовниками, которые, как ни странно, почти исчезли. Количество преднамеренных преступлений, которые, как правило, возникают на основе какого-то определенного конкретного интереса, сокращалось прямо на глазах.

Потому что марсиане были отменными стукачами!

Вот типичный пример, взятый случайно, на выборку. Это произошло с Элфом Биллингсом, лондонским карманником, как раз в тот момент, когда Льюк Деверо обедал в Лонг-Бич. В Лондоне в эти минуты уже смеркалось. Но лучше предоставим слово самому Элфу.

Давай, Элф, выкладывай все как было.

— Я только что отмотал срок — месяц на полном пансионе. Почти день просидел в забегаловке, где изрядно нализался. Но, надо вам сказать, голову никогда не теряю. А тут везуха — по улочке еле ползет фраер фартовый… Я навострился. Оглянулся — тихо, только напротив у кафе какой-то салага-легаш, чего дрейфить-то? Дело ждет — туза прихватить…

Минуточку, Элф, наверное, лучше мне продолжить…

Итак, бедняга Элф Биллингс после месячного тюремного заключения вышел из кафе, где просадил все до последнего пенса. Увидев в конце улицы хорошо одетого и еле ковылявшего впереди типа, естественно, сразу же надумал очистить его карманы. Посмотрел по сторонам: вроде бы полицейских поблизости не было. Единственное, что он увидел, — марсианина, сидящего на крыше припаркованной рядом машины. Но Элф к тому моменту мало что слышал о них и практически ничего не знал о их забавах. В любом случае, перспектива остаться в ту ночь без ночлега побуждала его рискнуть. Подойдя незаметно к этому типу, он ловко, на высочайшем профессиональном уровне вытащил у него бумажник.

Примерно то же самое вам рассказал бы и сам Элф, я только счел необходимым уточнить некоторые детали. А сейчас продолжу.

Вдруг, как гром среди ясного неба, он увидел рядом с собой прямо на тротуаре марсианина, показывавшего на бумажник, который Элф не успел еще спрятать. Элф опешил от неожиданности. А этот идиот, марсианин, уже орал на всю улицу, и видно было, что это доставляет ему величайшее удовольствие:

— Хватайте вора!.. Хватайте вора!..

— Заткнись, клоп вонючий, — прорычал Элф, быстро засовывая добычу в карман и с достоинством удаляясь с опасного места.

Но не тут-то было! Марсианин и не подумал замолкнуть. Наоборот, он пустился вслед за Элфом и еще громче и веселее завопил насчет кражи. Обернувшись, Элф увидел, что его жертва опомнилась, обнаружила пропажу и припустилась его догонять. Элф прибавил скорости, но на ближайшем углу с ходу влетел прямо в распростертые объятия дежурного констебля.

Ну что, нравится вам это?!

И дело не в том, что марсиане питали какое-то особое отвращение к нарушителям закона; просто они были против всего рода людского. О! Как обожали посеять смуту! А что может в этом смысле сравниться с наслаждением схватить кого-то за руку прямо на месте преступления!

Следует, впрочем, отметить, что после ареста преступника они отнюдь не успокаивались. Наступала очередь поиздеваться над полицейскими, все время ставя им палки в колеса. А что творилось на самом суде, вы и сами можете догадаться: судей, адвокатов, присяжных они доводили до такого состояния умопомрачения, что большинство процессов вырождалось в конце концов в фарс, в театр марионеток… И заканчивалось бесславным провалом. Да, чтобы проигнорировать этих вертких охальников, Правосудию следовало бы ослепнуть и оглохнуть.

Глава 4

— Да, торт — пальчики оближешь, — прочувственно произнес Льюк, кладя вилку на тарелку. — Еще раз огромное спасибо.

— Может, дополнительную чашечку кофе?

— Нет, действительно больше не хочу. Вполне всего достаточно.

— Тогда что-нибудь еще?

Льюк улыбнулся, но как-то нерадостно.

— Вот если бы работу предложили.

Официант щелкнул пальцами.

— Отличная мысль! Я мог бы вам предложить поработать… полдня. Подойдет?

У Льюка от неожиданности округлились глаза.

— Еще бы! А это не шутка?

— Ни в коем случае. Можете приступать прямо сейчас.

Официант вышел из-за стойки, снял с себя белый фартук и протянул его Льюку.

— Берите, снимайте пальто и надевайте это.

— Подождите! — забеспокоился Льюк. — Что вы хотите этим сказать? Что это все значит?

— Я ухожу. Возвращаюсь к себе в деревню.

Видя недоуменный взгляд Льюка, он улыбнулся:

— Я вас не разыгрываю, я и в самом деле хочу вернуться домой. У моих стариков небольшая ферма на берегу Миссури. Оттуда я и приехал сюда два года назад. Пришлось попотеть, дела шли неплохо. Но сейчас, весь этот бардак… Короче, думаю, надо смываться отсюда!

Его глаза сверкнули теплым светом, взгляд устремился куда-то вдаль, а в голосе как-то сразу прорезался его родной диалект.

— Изумительная идея, — восхитился Льюк. — По крайней мере там не будете знать забот с хлебом насущным. И уж там явно не будет таких толп марсиан, как здесь. Этим хмырям не по душе зеленый цвет!..

Немного подождал реакции на свою шутку, но что-то не сработало…

— Я уже давно решил: как только закроется этот ресторашка, сразу же рвану отсюда подальше, — продолжил официант. — А сегодня с самого утра места себе не нахожу… обещал хозяину не закрываться до пяти часов. Но раз вы уже здесь, то все будет о’кей. Не так ли?

— В этом я не совсем уверен. А кто мне заплатит?

— Кто, кто? Я! У меня выходит десять долларов в день, да еще чаевые. Как раз вчера получил последний раз зарплату. Не вижу никаких проблем: забираю свои законные десять из кассы за сегодня: пять — вам, пять — мне, ну и, конечно, оставлю записку. В общем, все чин-чинарем.

— Тогда по рукам, — обрадовался Льюк, снимая пальто. — Будут какие-нибудь особые инструкции?

— Нет. На все имеются ценники. Все, что не на виду, найдете в холодильнике. Так что берите свои пять зелененьких и вечное вам спасибо, дружище!

— В добрый путь!

Попрощались, пожав друг другу руки. И юноша-официант отбыл, напевая раскатистым голосом какую-то только ему знакомую и близкую мелодию родного края.

Льюк обошел свои новые «владения». Было похоже, что самое сложное блюдо, которое здесь готовили, — это яичница с ветчиной. Ну, этим-то его, как и любого другого писателя-холостяка, ненавидевшего тратить свое драгоценное творческое время попусту на какие-то обеды в ресторане… нет, этим его не испугать.

В конце концов, место было весьма приличным. Ему даже захотелось, чтобы хозяин передумал насчет закрытия. Шутка ли: десять долларов в день, да еще дармовое питание. Нет, так он мог бы продержаться долго, а если все пойдет ладно, то по вечерам можно будет даже и к перу вернуться.

Увы, ближе к вечеру он уже не сомневался, каково будет решение патрона. Клиенты заходили в четком ритме — один в час. Да и заказы ограничивались минимумом. Тут и не надо было быть экономистом, чтобы понять, что доходы никак не покрывали затрат на приобретение продуктов плюс расходы общего порядка.

Иногда заглядывали марсиане, но тут же исчезали, не видя никого, кого можно было бы извести, донять, допечь, иными словами, для них не было никакого смысла терять время.

Когда стрелка часов подползала к пяти, Льюк решил сэкономить, поужинав тут же в ресторане, хотя есть не очень-то и хотелось. Проглотил пару сандвичей, завернул еще несколько и засунул в боковой карман пальто. Засовывая будущий завтрак, он нащупал какую-то смятую бумажку. Это был тот самый проспект, который ему всучили на улице еще утром.

Допивая последнюю чашку кофе, он прочитал его.

ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД

ИЗ НЫНЕШНЕГО КРИЗИСНОГО СОСТОЯНИЯ —

ЭТО ПРИОБРЕСТИ НОВУЮ ПРОФЕССИЮ

И чуть пониже, уже более мелким шрифтом:

Становитесь консультантом-психологом

Текст был отлично сверстан — без крупных заголовков, приятного размера буквами. Это придавало ему внушающую уважение консервативность.

«Вы умны, у вас прекрасное образование и хорошие физические данные… и вы без работы?» — ставился вопрос «в лоб». Прежде чем продолжить читать, Льюк поймал себя на мысли, что обращаются вроде бы прямо к нему и даже чуть ли не кивнул в полном согласии.

Если вы отвечаете всем этим требованиям, то у вас появилась возможность помочь себе и своим близким, став консультантом-психологом, помогая людям, давая им советы, как сохранить спокойствие и психологическое равновесие в присутствии марсиан, независимо от того, сколько времени они еще собираются «гостить» у нас!

Если у вас уже есть профессиональные навыки — особенно если вы знакомы с основами психологии, — то всего несколько занятий дадут вам возможность приобрести достаточно опыта и здравых суждений, которые помогут вам противостоять целенаправленным атакам марсиан против человеческого разума.

Занятия на курсах будут проводиться с группами из семи человек, что позволит использовать методику свободной дискуссии. С вами будет заниматься дипломированный (в Огайо Стейт, 1953 г.) доктор психологии с 1958 г., активный член американской ассоциации психологов, специалист по индустриальной психологии в «Конвейр корпорейшн», автор многочисленных монографий и известной книги «Твои нервы и ты» (Даттон, 1968 г.) Ралф С. Форбс.

Чуть ниже был напечатан номер телефона.

Прежде чем снова сунуть проспект в карман, Льюк еще раз пробежался по нему. Все это не было похоже на розыгрыш или сомнительную махинацию, если этот тип в действительности обладал всеми перечисленными титулами.

Сама идея не была уж такой алогичной. Ведь в самом деле люди уже сейчас, не говоря уж о ближайшем будущем, нуждаются в поддержке. Да еще как! Ведь они по-крупному выбиты из привычной колеи. И если этот Форбс в самом деле нашел какое-то «лекарство»…

Посмотрел на часы: пять часов десять минут. Какого черта запаздывает хозяин ресторанчика? Он уже было подумал уйти, не дожидаясь его, когда открылась дверь. На Льюка пристально смотрел коренастый мужчина.

— Где мой работник?

— На пути к себе домой.

Льюк объяснил ему ситуацию. Как ни странно, хозяин спокойно воспринял его объяснения и прошел к кассе проверить выручку за день. Повернулся к Льюку с листком бумаги в руках.

— Неужели так мало? Или вы и себя при этом не забыли? — проворчал он.

— Может, я и поступил бы так, если бы наработал на кассу хотя бы чуть поболее десяти долларов! Это мой минимум, чтобы поступиться моральными принципами.

— Ну ладно. Верно, — глубоко вздохнул босс. — Вы уже поужинали?

— Да, проглотил пару сандвичей да с собой взял несколько штук.

— Не стесняйтесь, берите еще. Я закрываюсь… Какого лешего торчать здесь весь вечер? Мы с женой все равно не съедим того, что осталось.

— Спасибо, не откажусь.

И Льюк ушел, унося с собой запас еды на весь следующий день.

Войдя в свою комнатушку, он спрятал весь свой запас провизии в чемодан, предварительно завернув ее в фартук, на всякий случай от мышей и тараканов… Кто знает, что водится в этих убогих меблирашках? Потом опять вытащил из кармана проспект, чтобы прочитать его уже не спеша. Вдруг на его плече возник марсианин, вместе с ним знакомясь с текстом. Пробежав текст глазами быстрее, чем Льюк, он расхохотался гомерическим смехом и исчез по-английски.

«Не столь уж глупо это предложение, — подумал Льюк. — Во всяком случае, стоит рискнуть пятью долларами за одно занятие». Льюк внимательно осмотрел содержимое кошелька: насчитал шестьдесят один доллар. Все же ему здорово подфартило в ресторанчике — целых пять зелененьких, не считая двухдневного запаса еды.

Что же, эти дополнительные пять долларов и можно было бы как раз выгодно вложить в надежде на хорошие дивиденды в будущем. И уж в любом случае он получит некоторые рекомендации по самоконтролю перед лицом марсиан. Может быть, это даже поможет ему снова сесть за пишущую машинку.

И прежде чем успел передумать, Льюк уже набирал номер телефона.

У доктора Форбса был звонкий, но спокойный голос. Льюк представился и продолжил:

— Доктор, я прочитал ваше объявление, и, признаться, оно меня заинтересовало. Хотел бы спросить, когда у вас очередное занятие и есть ли еще свободные места в группе?

— Мы еще не начали, мистер Деверо. Первое занятие с группой состоится сегодня вечером, то есть через час. Второе занятие — завтра, в два часа дня. Ни одна из групп не укомплектована полностью. Так что выбирайте сами.

— Чем быстрее, тем лучше. Скажем, сегодня вечером. Это у вас дома?

— Нет, я снял небольшой офис в Дреджер-билдинг, что на Пайн-авеню, комната шестьсот четырнадцать. У вас сейчас есть время? Я хотел бы с вами немного поговорить.

— С большим удовольствием.

— Спасибо. Я думаю, вы меня правильно поймете: прежде чем записать вас в свою группу, мне необходимы кое-какие данные. Повторяю, господин Деверо, я далек от мысли заниматься… надувательством людей. Лицемерить не стану, хочу заработать, но поверьте, главное для меня — помочь людям, а очень скоро такая помощь понадобится очень многим. И одному человеку с этим не справиться. Именно поэтому мне и пришла в голову идея подготовить последователей моего дела.

— Понимаю. Ученики, которые однажды превратятся в апостолов.

— Хорошо сказано, — рассмеялся психолог. — Но при одном существенном замечании: я не считаю себя мессией. Просто достаточно веря в собственные скромные возможности, хочу не ошибиться и тщательно подобрать учеников. Именно поэтому, чтобы не распыляться, я и группы формировал столь малочисленные.

— Прекрасно вас понял и готов ответить на любые вопросы.

— У вас законченное среднее образование или что-то эквивалентное этому?

— Только два года, но я добиваюсь, чтобы мой диплом приравняли к среднему, хотя, надо признаться, конкретной специализации у меня не было. Всю жизнь я занимался самообразованием, перелопатил горы книг.

— Не сочтите за неделикатность, но сколько вам лет?

— Тридцать семь. Да… мне тридцать семь лет, но, естественно, не все эти годы я занимался чтением книг…

— Что-нибудь читали по психологии?

— Совсем мало. В основном популярные издания, рассчитанные на широкого читателя.

— Могу я спросить вас, чем вы главным образом занимались?

— Сочинительством.

— Что, на самом деле? Может, научная фантастика? Слушайте, а вы не Льюк Деверо?

— Да, это я. Но только не говорите, пожалуйста, что вы еще увлекаетесь научной фантастикой.

— Конечно, почитываю. Точнее, это мое хобби. По крайней мере так было до того, что случилось две недели тому назад. А сейчас, честно говоря, не вижу, у кого может быть такое настроение, чтобы заниматься этим… Ваши книги, думаю, сейчас пылятся на полках… Так вы по этой причине… хотите приобрести новую профессию?

— Положа руку на сердце, я оказался в творческом кризисе еще до появления марсиан. Их нашествие никаких в этом смысле изменений для меня не принесло. А что касается рынка фантастики, то положение намного хуже, чем вы себе представляете: жанр попросту скончался и похоронен. И вряд ли когда-либо воскреснет, даже если в один прекрасный момент марсиане исчезнут.

— Поверьте, мистер Деверо, я очень сожалею, что вы оказались в столь тяжелой ситуации. Излишне добавлять, что рад видеть вас своим будущим учеником. Не задавал бы вам всех этих дурацких вопросов, если бы сразу узнал вас. Итак, увидимся вечером?

— Договорились.

Вопросы психолога, подумал Льюк, не пропали впустую. Они показали ему, что тот — человек порядочный. Более того, теперь он верил Форбсу. Он понял, что вполне может освоить основы этой новой отрасли знаний, находящейся все еще в пеленках. И он был готов взять столько уроков, сколько потребуется, даже если их число, указанное в проспекте (два или три) было преуменьшено. Если подведут финансы, то Форбс, относясь к нему с уважением как к писателю, наверняка согласится засчитать ему последние свои лекции в кредит.

Он будет посещать его курс, а свободное от учебы время посвятит изучению психологии в публичной библиотеке. И возможно, наступит тот день, когда….. кто знает? В конце концов, он еще, слава богу, не старик! И почему бы не бросить литературу и не заняться чем-то другим?

Читал он быстро, усваивал легко. Тем более не стоило останавливаться на полпути и следовало приобрести максимум знаний в этой области, даже если он и не получит официального документа об этой новой квалификации.

Льюк быстро принял душ и начал бриться.

И вдруг над самым ухом взорвался радостный густой хохот откуда-то вдруг появившегося марсианина. Льюк, вздрогнув, порезался. Ничего серьезного, и останавливающий кровотечение карандаш быстро сделал свое дело. В этой связи Льюк задумался, а может ли опытный психолог привить человеку навыки, исключающие инциденты такого рода. Возможно, Форбс знал ответ на этот вопрос. Иначе придется покупать электробритву… Пожалуй, в любом случае стоит это сделать, как только появятся необходимые средства.

Льюк решил, что необходимо произвести благоприятное впечатление. С этой целью он надел лучший костюм, чистую глаженую рубашку и подобрал соответствующий галстук. Вышел из дома в прекрасном настроении, насвистывая по дороге какую-то задиристую мелодию. Выражение его лица не оставляло никаких сомнений — сегодня он должен быть победителем. Он чувствовал, что наступил узловой момент в его жизни, началась новая эра. Даже тот факт, что лифты в Дрейджер-билдинг не работали, не повлиял на его состояние духа: Льюк взлетел по лестнице словно на крыльях.

Дверь ему открыл высокий и худой мужчина в сером костюме, в очках в черепаховой оправе. Протягивая ему руку, спросил:

— Мистер Льюк Деверо?

— Да, это я, доктор Форбс. Как вы меня узнали?

Психолог улыбнулся:

— Частично методом исключения: все ученики, кроме одного, уже в сборе. С другой стороны, я уже как-то видел вашу фотографию на обложке одной из ваших книг.

Войдя, Льюк окинул взглядом комнату. В ней находилось четыре человека: двое мужчин и две женщины, хорошо одетые, с умными и приятными лицами. Точнее, всего присутствовавших было пять. На письменном столе Форбса, положив ногу на ногу, с недовольным видом бездельника восседал марсианин. Форбс представил Льюка всем присутствующим, кроме марсианина. Мужчин звали Кендэлл и Брэнт; женщин — мисс Ковальски и мисс Джонстон.

— Я бы вас представил и нашему другу с Марса, если бы знал, как его зовут, — жизнерадостно добавил Форбс. — Но, как они нам сами сказали, у них нет имен.

— Пошел ты в ж… — буркнул марсианин.

Льюк уселся на свободное место. Форбс подошел к письменному столу и посмотрел на часы:

— На моих ровно семь, но мы могли бы подождать еще пару минут. Вот-вот должен подойти последний член нашей группы. Как вы думаете?

Все согласились с этим, и мисс Ковальски предложила, не теряя времени, заплатить за занятие.

Пять банкнот по пять долларов оказались в руках Форбса, который, словно пасьянс, разложил их на столе.

— Благодарю вас. Если к концу занятий кто-то сочтет, что все, о чем я буду говорить, ерунда, то он при желании может забрать свою долю обратно. Ну вот и наш опоздавший. Мистер Грехэм, не так ли?

Это был пятидесятилетний мужчина, совершенно лысый. Льюку его лицо показалось знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где он мог его видеть. Прежде чем занять место рядом с Льюком, он положил свои пять долларов рядом с другими. После того как его представили всем присутствующим, он наклонился к Льюку и тихо спросил:

— Мы не встречались где-то с вами?

— Знаете, меня тоже мучает этот вопрос. Надо будет потом поговорить. Постойте!.. Думаю…..

— Пожалуйста, потише!

Льюк замолчал, словно ученик, которому сделали замечание, и выпрямился на стуле. Поняв, что это был не Форбс, а марсианин, он густо покраснел. Но марсианин ухмыльнулся в его адрес, как бы заговорщицки подбадривая.

Форбс тоже улыбнулся и начал свою лекцию:

— Думаю, прежде чем начнем говорить о серьезных вещах, все вы должны твердо усвоить одну истину: ни при каких обстоятельствах вам не удастся полностью абстрагироваться от марсиан, в особенности если их действия и высказывания являются неожиданностью для вас. Конечно, этот тезис мог бы быть завершающим в моем курсе, но все же считаю, что будет не лишним предупредить вас об этом с самого начала.

Итак, проблема состоит в следующем: ваше существование, рассудок и состояние духа будут менее подвержены их влиянию, если вы сумеете выбрать правильную тактику, а именно выбрать нечто среднее между полнейшим их игнорированием и приданием им чрезмерного значения.

Первое решение, когда вы будете заставлять себя поверить в то, что их просто не существует, есть определенная форма отрицания реальности, которая, хотите вы или нет, может прямо привести вас к шизофрении или паранойе. Если вы пойдете по второму пути, то и тут вас ожидают не менее неприятные вещи… депрессия, равно как и инсульт или инфаркт.

«Разумно», — подумал Льюк.

Именно в этот момент марсианин, сидевший на письменном столе, широко, с хрустом и без всякого стеснения зевнул.

Какой-то уже другой марсианин резко скуимировал прямо перед носом Форбса так, что тот не смог удержаться и чуть заметно непроизвольно вздрогнул.

Но тут же мужественно улыбнулся своим ученикам поверх головы марсианина.

Форбс опустил взгляд на конспект. И — о ужас! Еще один марсианин уже сидел как раз на нем. Протянув сквозь него руку, он отодвинул в сторону свои записи. Марсианин как ни в чем не бывало проделал то же самое и преспокойненько снова устроился на них.

Форбс вздохнул, обратившись к присутствующим:

— Кажется, придется обойтись без конспекта. У них абсолютно ребячливое чувство юмора.

Но марсианин, словно обезьяна, повторил его движение. Психолог встал, чуть отклонился в сторону, чтобы лучше видеть аудиторию, минуя пришельца. Марсианин не отставал от него.

— Как я только что сказал, — продолжил Форбс, — марсиане обладают особым, наивным чувством юмора, как дети. Это позволяет мне сообщить вам, что, долгое время изучая поведение детей и их отношение к марсианам, я и пришел к своей теории. Вы, наверное, уже сами заметили, что дети, после первой волны паники и страха, быстро и намного лучше, чем взрослые, привыкли к их присутствию. Это особенно характерно для детей в возрасте менее пяти лет. У меня самого двое и…

— Джон, не двое, а трое, — вмешался марсианин, сидевший на письменном столе. — Я сам видел квитанцию на телеграфный перевод на две тысячи баксов, которыми ты заткнул рот этой телке из Гардены, чтобы она не обратилась в суд для установления отцовства…

Форбс покраснел.

— У меня двое детей… в моем доме, — сказал он уверенным голосом, — и…

— И жена алкоголичка, — закончил за него марсианин. — У тебя что, память, что ли, отшибло? Забыть ее!

Форбс молчал, закрыв глаза, будто что-то считал в уме.

— Нервная система у детей, — наконец продолжил он, — как я уже описывал это в моей книге «Ваши нервы и вы», популярная работа, которую…

— Не такая она уж и популярная, Джон. Судя по квитанциям оплаты авторских прав, продано менее тысячи экземпляров.

— Я хотел сказать, популярная в том смысле, что она написана для широкого круга читателей, простым и доступным языком.

— Да неужели? Тогда почему же она не идет?

— Потому что люди просто не покупали ее! — с досадой парировал Форбс и улыбнулся ученикам. — Простите. Мне не надо было ввязываться в эту бесполезную дискуссию. Если они задают вам глупые вопросы, ни в коем случае не отвечайте им. Хорошенько усвойте это правило.

В мгновение ока марсианин, который до этого восседал на конспекте, скуимировал прямо на голову Форбса и принялся раскачивать ногами перед его лицом, периодически закрывая ему вид на слушателей.

Форбс посмотрел на свои записи. Сейчас он мог что-то в них читать, хотя бы эпизодически.

— Ах, да… Вот о чем еще хочу вам сказать. Пока это еще возможно, просто зачитаю некоторые моменты. С вашим будущим пациентом, которому вам предстоит помочь, будьте абсолютно откровенными…

— Джон, почему бы тебе первому не последовать этому правилу? — поинтересовался марсианин, сидящий на краю стола.

— …не требуйте ничего, что не было бы оправдано и…

— А как насчет твоего проспекта-рекламы, Джон? Ты, наверное, просто забыл уточнить, что упоминаемые тобой «монографии» нигде и никем не издавались.

Проглядывавшее между двумя зелененькими, не перестававшими раскачиваться маятником ножками марсианина лицо Форбса побагровело. Медленно приподнявшись с кресла, он уперся обеими руками о край письменного стола.

— Я… я… — пролепетал он.

— Слушай, Джон, а что, если ты им еще и скажешь, что был всего лишь простым лаборантом на кафедре психологии в Конвейре… и уж совсем было бы неплохо упомянуть причину того, за что они тебя вышвырнули оттуда пинком под задницу.

Марсианин, приставив указательные пальцы к вискам, недвусмысленно стал шевелить другими, разразившись каким-то картавым и вульгарным подобием смеха.

Форбс со всей силой двинул кулаком., и взвыл от боли, поскольку удар пришелся на массивную металлическую лампу, которую марсианин скрывал своим телом.

Он отдернул руку и ошалевшим взглядом стал рассматривать ее сквозь мельтешащие перед глазами ноги марсианина. И вдруг буквально в следующее мгновение в комнате уже не было никаких марсиан.

Бледный как смерть Форбс медленно сел в кресло и тусклым, ничего не выражавшим взглядом уставился на людей, сидящих перед ним, как бы спрашивая — кто они такие и почему они здесь. Рукой прошелся по лицу, словно пытаясь отодвинуть что-то, чего уже там и не было. Потом промямлил:

— Что касается наших отношений с марсианами, важно помнить… — после чего замолк, опустил голову на руки, лежавшие на столе, и начал всхлипывать.

Женщина, сидевшая ближе всех к столу, мисс Джонстон, встала и положила руку на его плечо:

— Мистер Форбс… мистер Форбс, с вами все в порядке?

Вместо ответа — рыдания.

Все встали. Мисс Джонстон повернулась к ним:

— Думаю, в данной ситуации нам лучше всего уйти и… (она собрала шесть банкнот)… в конце концов, полагаю, что они по праву остались за нами.

Она раздала их присутствовавшим, не забыв и себя. Все вышли из комнаты (некоторые на цыпочках), кроме Льюка и его соседа, мистера Грехэма, который успел ему шепнуть:

— Останемся. Возможно, ему понадобится наша помощь.

Оба подошли к Форбсу, подняли его голову и усадили в кресло. Глаза «доктора психологии» были открыты, но смотрели на них ничего не видящим взглядом.

— Он в шоковом состоянии, — сказал Грехэм. — Возможно, он и придет в себя, но… — в его голосе слышалось сомнение. — Может, нам вызвать какого-нибудь коновала?

— Похоже, он повредил руку. Пожалуй, стоит позвонить врачу..

— Нет необходимости звонить. Случай серьезный. Какой-то медик держит кабинет в этом здании. Когда я подъехал, в его окнах еще горел свет.

Они оставили врача в кабинете Форбса, подробнейшим образом объяснив ему, что здесь произошло, и доверив ему решать, какие дальнейшие шаги следует предпринять.

— В принципе был нормальный тип, только вот нервишки подвели, — проронил Грэхем, когда они спускались по лестнице.

— Да и идея его неплоха, пока тоже не подвела. Как-то мне от всего этого погано на душе. Кстати, я в полной растерянности, где мы все же с вами раньше встречались?

— Может быть, в «Парамаунте»? Я там проработал шесть лет… до того, как пару недель назад они закрылись.

— Ну конечно же! Вы работали на монтаже. А я года два назад как-то был у вас, пытался наскрести что-нибудь на сценарий. Но потом оставил это дело. Не по мне оно. Ведь я писатель, а не сценарист.

— Да, припоминаю. Скажите, Деверо…

— Зовите меня просто Льюк. А ваше имя… Стив, не так ли?

— Совершенно верно. Вот такие дела, Льюк. Я тоже себя как-то паршиво чувствую. И у меня вполне четкие планы в отношении того, как потратить те пять долларов, которые я только что заполучил обратно…

— Они наверняка совпадают с моими. Так как, купим и пойдем к вам или ко мне?

Выбор в конце концов пал на комнату Льюка, поскольку вместе со Стивом жили его сестра и зять, да еще их дети. Были и другие неудобства.

Рюмка за рюмкой, и оба к концу вечера прекрасно справились со своими черными мыслями и подавленным настроением. Выяснилось, что Льюк намного сильнее в этом деле. К полуночи Грехэм уже не держался на ногах; Льюк еще кое-как соображал, хотя временами отключался.

Он безуспешно пытался растормошить Грехэма, но видя, что все впустую, решил продолжить пить в гордом одиночестве, наедине со своими мыслями. Ему до чертиков хотелось с кем-нибудь поболтать. Хоть бы какой-нибудь марсианин появился! Говорить сам с собой он не мог, поскольку не был ни в достаточной степени пьяным, ни сумасшедшим.

— Слава богу, пока что нет, — уточнил он громко.

Возможно, именно эта, вырвавшаяся непроизвольно фраза заставила его замолчать и уйти в себя.

Подумал о бедном Форбсе, которого они с Грехэмом, в сущности, бросили в беде. Надо было хотя бы подождать диагноза врача, чтобы знать, излечим этот случай или уже нет.

Можно было бы позвонить врачу. Конечно, но он уже не помнил его имени.

Может, позвонить в психиатрическую больницу? А вдруг Форбса доставили туда? Да, Марджи могла бы его об этом проинформировать, ведь она там работала. Но у него не было ни малейшего желания говорить с нею. Хотя почему это… Ну уж нет. К чему ворошить старое. Они давно развелись. С какой стати звонить ей? Нет, пошла она и вообще все женщины подальше…

И тем не менее он спустился в холл и подошел к телефону. Если и шатался, то совсем самую малость… но для того, чтобы найти нужный номер в телефонной книге и набрать его, пришлось закрыть один глаз.

Спросил Марджи.

— Простите, как ее фамилия?

— Э… — в голове возник какой-то провал, и он никак не мог вспомнить ее девичью фамилию. Потом все-таки она откуда-то всплыла, но он подумал, что у нее наверняка пока еще его фамилия, так как развод пока не был оформлен официально.

— Марджи Деверо, — и добавил: — Медсестра.

— Минуточку.

Через некоторое время в трубке раздался голос Марджи:

— Слушаю?

— Добр’ночи, Марджи. Это Льюк. Я тебя поднял с постели?

— Нет, я в ночной смене. Рада слышать твой голос. Я так волновалась за тебя.

— Правда? Неужели за меня? Со мной все в порядке. А чего это ты волновалась?

— Ну… сам знаешь… марсиане. Столько людей… Короче, беспокоилась, и все.

— А! Ты думала, что я уже того, не правда ли? Не волнуйся, моя драгоценная, со мной они не могут ничего сделать. Ты же знаешь, я балуюсь научной фантастикой. Помнишь? Точнее, писал когда-то. Так вот, этих марсиан… это я их выдумал!

— С тобой все в порядке, Льюк? Мне кажется, ты принял изрядную дозу.

— А что тут такого? Ну, выпил. И чувствую себя преотлично. А как ты?

— Тоже ничего. Но страшно устала. Просто… ты не поверишь, но тут самый настоящий дурдом! Извини, я не могу долго болтать по телефону. Тебе что-нибудь нужно?

— Ничегошеньки, лапочка ты моя. Я же тебе сказал: у меня все — лучше некуда.

— В таком случае мне надо идти. Но я хотела бы поговорить с тобой, Льюк. Ты можешь позвонить мне завтра после обеда?

— Прекрасно, душенька. Во сколько?

— В любое время, но только после обеда. До свидания, Льюк.

— До завтра, дорогая.

Уже с очередным стаканом в руке он вдруг вспомнил, зачем звонил ей. Только теперь дошло, что он собирался поговорить с Марджи о Форбсе. Да ну его к черту! В любом случае он никак не мог повлиять на его судьбу, как бы она ни сложилась.

Странно, откуда у Марджи этот дружелюбный тон. Особенно если учесть, что она сразу почувствовала, в каком он состоянии. Когда он надирался до чертиков, для нее это всегда было как красная тряпка для быка.

Наверное, она действительно беспокоилась о нем… Но с какой стати?

И тут он вспомнил. Она всегда подозревала, что у него не очень устойчивая психика. Психоанализ, на котором она настаивала… А сейчас она наверняка подумала, что…

Но если он правильно угадал ход ее мыслей, то она попала пальцем в небо. Он будет последним, кто даст себя одолеть этим марсианам.

И, словно бросая вызов и Марджи, и марсианам, Льюк опрокинул еще рюмку. Он еще всем им покажет!

Именно в этот момент он заметил, что не один в комнате — на него смотрел марсианин.

Льюк повел в его сторону ходившим из стороны в сторону пальцем.

— Ва…м не удастся меня сломить… Это я вас придумал…

— Джон, ты и так уже по уши в дерьме. Нажрался как свинья.

Марсианин с отвращением взглянул сначала на Льюка, а потом на Грехэма, храпевшего на диване. Решив, что нет смысла связываться с этими двумя болванами, он исчез.

— Ну вот, разве… я не был прав? — пробормотал Льюк.

Отпил еще глоток, а потом… у него едва хватило времени поставить рюмку на стол: голова его упала, и он мгновенно заснул.

Ему снилась Марджи. То он с ней крупно ругался, то… Несмотря на присутствие марсиан, сны все же продолжали оставаться делом чисто интимным.

Глава 5

Между тем так называемый «железный занавес» трясло, как листок дерева при землетрясении.

Руководители государства встретились с внутренней оппозицией, против которой оказались бессильными чистки и репрессии.

Они не только не могли обвинить в этом капиталистов — поджигателей войны, но очень быстро обнаружили, что марсиане были намного опаснее их традиционных политических оппонентов.

Марсиане не очень-то переживали, что они не марксисты. Они вообще были против любой политической философии, независимо от ее идеологической подоплеки. Им было совершенно безразлично, с кем они имели дело, с коммунистом или с капиталистом — своими шутками и издевательствами они одинаково доставали и первых и вторых. Правительства, формы правления, демократия, тирания — все это были пустые слова для них. Как в теории, так и на практике. Они намекали, что там у них, на Марсе, существует какая-то особая, идеальная форма правления, но неизменно уклонялись от уточнения, что это за модель и как она работает, ограничиваясь лишь заявлением, что это не нашего ума дело.

Было ясно и другое: они не миссионеры. Никаких поползновений выступать с позиций оказания нам какой-то помощи. Их единственная цель — все знать обо всем и проявить себя в максимальной степени невыносимыми.

В результате всего этого за «железным занавесом» наступил полнейший хаос.

Стало невозможно формировать общественное мнение! Марсиане проявляли страшный интерес к пропаганде…

Невозможно стало что-то скрывать. Марсиане, а это мы уже знаем, были безгранично болтливы.

В первые месяцы прокатилась целая волна чисток, снятия с руководящих постов. Многие пострадали.

Но через некоторое время все как-то утряслось. Надо было что-то предпринимать. Всем было ясно, что надо идти на некоторые уступки. Всех не устранишь и в Сибирь не сошлешь. Стали не то чтобы поощрять, но относиться терпимее к некоторой свободе в прессе и даже — конечно, не в стратегическом плане — к небольшим отклонениям от генеральной линии партии и правительства.

Да, грустно все это было, очень грустно…

Но самым ужасным была невозможность вести пропаганду, даже на государственном уровне. Факты и цифры, статистика, как в газетах, так и в официальных речах руководителей, должны были быть реальными, точными. Марсиане чуть ли не в экстаз входили и шумно разоблачали малейшие несоответствия с действительностью.

И я вас спрашиваю: как можно управлять таким кораблем, как Государство, в подобных условиях?

Глава 6

Но и у капиталистов, поджигателей войны, дела шли не лучше. Да и у кого в эти времена не было трудностей? Чтобы не быть голословными, сошлемся на то, что произошло с Ральфом Блейзом Уэндэллом. Родился он вместе с нашим веком, то есть в этот момент ему было ровно шестьдесят четыре года. Высокий, сутулый, худой, с седыми волосами и усталыми глазами. Да, ему здорово не повезло (а ведь вначале все говорили наоборот) быть избранным президентом США в 1960 году.

Вы представляете себе: до очередных выборов в ноябре он был главой государства со ста восьмьюдесятью миллионами жителей и шестьюдесятью миллионами марсиан.

В тот день — это было где-то к вечеру, в самом начале мая, прошло всего шесть недель после прибытия марсиан — он одиноко сидел с задумчивым видом за письменным столом в своем огромном кабинете.

Вокруг — ни одного марсианина. В этом не было ничего необычного. Марсиане редко беспокоили людей, которые находились одни; при этом им было все равно — президент ли это, диктатор, простой клерк или какая-нибудь гувернантка. Полное отсутствие уважения к людям распространялось в одинаковой степени на всех землян.

Итак, в те минуты, по крайней мере на какой-то момент, о котором идет речь, президент находился в полном одиночестве. Его рабочий день кончился, но ему претило вот так встать и удалиться. Не исключено, что он попросту устал, причем по-особому, в результате комбинированного воздействия двух сильных чувств — сознания своей громадной ответственности и понимания полнейшей беспомощности. Он нес на своих плечах тяжкое бремя поражения.

С чувством горечи и подавленности он прокручивал в голове все то, что произошло за последние шесть недель полного ералаша и кавардака: разразился острейший кризис, связанный с тем, что в одночасье без работы остались миллионы рабочих! Ну кто бы поверил, что, оказывается, столько людей, прямо или косвенно, тем или иным образом, но живут за счет индустрии развлечений — спектаклей, спорта, массовых зрелищ?

И как следствие, произошло резкое снижение курса акций отраслей, охваченных безработицей, а в конце концов и падение биржевой деятельности вообще практически до нуля. Кризис с каждым днем усиливался. Неужели он и дальше будет углубляться? До каких пор? Производство автомобилей упало на восемьдесят семь процентов. Никому и в голову не приходило купить новую машину! Зачем? Куда ехать? Люди сидели по домам. А на работу — если она еще имелась — можно поехать и на старой модели. Зато рынок подержанных машин был просто забит, да и какие они там использованные — все эти авто были практически новенькими, поскольку люди старались избавиться от них за ненадобностью. В сущности, самое удивительное в этом было даже не то, что производство упало на восемьдесят семь процентов, а то, что с конвейеров все еще продолжали сходить новые машины.

Раз в таких масштабах стоял автотранспорт, то не меньше пострадала и нефтяная промышленность (добыча и переработка). Больше половины бензоколонок были закрыты.

Следующей жертвой в этой цепочке было производство стали и резины. Еще один источник безработицы.

Строительство оказалось полностью парализовано, не хватало свободных капиталов для инвестиций. И снова безработные!

А что творилось в тюрьмах! Переполнены до предела. И это при том, что преступность упала почти до нуля. Правонарушение потеряло смысл, как заметили специалисты, но места заключения-то уже забиты. А что прикажете делать с теми тысячами граждан, которых ежедневно арестовывают за насилие?

А что предпринять в отношении вооруженных сил, когда война стала мифом? Может, всех демобилизовать? А что это даст? Еще миллионы безработных? Как раз сегодня, во второй половине дня, он подписал распоряжение, согласно которому любой военнослужащий, способный зарабатывать себе на жизнь или имеющий какие-то личные сбережения, мог возвратиться домой. Но все дело в том, что таких людей, как оказалось, было ничтожно мало.

Государственный долг… бюджет… программа трудоустройства… вооруженные силы… бюджет… государственный долг…

Президент Уэндэлл обхватил голову руками и что-то тихо проворчал. Он вдруг почувствовал себя очень старым человеком, не способным ничего изменить, и бесполезным.

В этот момент, словно отвечая на его ворчание, из угла кабинета раздался издевательский голос:

— Привет, Джон! Ты что, подрабатываешь, что ли? Смотрю, остался сверхурочно. Может, помочь тебе?

Последовало отвратное и гнусное хихиканье.

Глава 7

По правде говоря, не везде дела были так уж плохи.

Речь идет о психиатрах: им-то работы хватало! Они просто сходили с ума, стараясь помешать другим сделать это.

Не отставали от них и многочисленные похоронные бюро. Смертность росла прямо на глазах: волна самоубийств, насилия и частые приступы апоплексии. Гробовщики процветали даже несмотря на то, что в последнее время появилась набиравшая силу мода на погребение и кремацию без всяких ритуалов. Для марсиан не представляло никакого труда превратить похороны в балаган и буффонаду. Но самое ужасное было, когда очередь доходила до надгробных речей. Любимое развлечение марсиан состояло в том, чтобы в пух и прах разносить хвалебные высказывания об усопших, когда обычно умалчивают о недостатках и даже пороках. Присутствовавшие на похоронах марсиане неизменно располагали неопровержимыми документами в отношении дорогих усопших, поскольку предварительно вели наблюдение, подслушивали под дверями или знакомились с секретной документацией. И зачастую близкие умершего любимого отца или супруга, имевшего при жизни безукоризненную репутацию, узнавали такое, от чего волосы становились дыбом.

Аптеки тоже не жаловались на свой бизнес. Продажа аспирина, снотворного и тампонов для затыкания ушей достигла баснословного уровня.

Но, естественно, продажа спиртного стала самым настоящим Клондайком!

С незапамятных времен алкоголь всегда был излюбленным лекарством человека против каждодневных испытаний судьбы. А в нынешней ситуации эти превратности зе-леноликой судьбы, заполнявшие внутренний мир каждого, были в тысячи раз хуже тех трудностей, которые встречались прежде, до появления марсиан. Поэтому все воистину нуждались в эффективном лекарстве.

Даже поменялась культура пития — все старались преимущественно пить у себя дома. Но кафе и рестораны не пустовали: толпы — после обеда, постоянный наплыв — вечерами. Зеркала за стойками баров почти все были разбиты, потому что посетители запускали в марсиан бутылками, пепельницами и многим другим, что попадалось под руку. Никто и не думал восстанавливать их. Зачем? Все равно их будет ждать та же самая участь.

У самих марсиан не было этой привычки выпивать, но они просто обожали толкаться среди посетителей кафе и баров. Хозяева полагали, что их привлекал сам шум и гам. Они слетались словно мухи. Музыкальные автоматы и радио работали на полную мощность, и посетителям приходилось просто орать во весь голос, чтобы быть услышанными соседями по столику или стойке.

В этой ситуации марсианам ничего не оставалось делать, как тоже кричать что было мочи. Но на фоне такого гвалта они мало чего могли добиться. Поэтому в конечном счете в кафе и барах их присутствие было менее всего назойливым и заметным.

Легче всех было пьющим в одиночку (а жизнь заставила большинство людей стать именно такими). Надо было только поудобней усесться за Стойкой бара, взять в руки бокал и закрыть глаза: марсиане как будто исчезали, их не было ни видно, ни слышно. А если через какое-то время все равно приходилось открывать глаза, то люди были уже в таком состоянии, что присутствие или отсутствие марсиан мало их трогало.

Именно по этой причине излюбленным местом времяпрепровождения населения стали кафе и бары.

Глава 8

Вот, например, «Желтая Лампа», что на Пайн-авеню, в Лонг-Бич. Бар как бар. Просто в нем сейчас пребывает наш герой — Льюк Деверо. А нам уже пора вернуться к нему, как-никак он накануне важного, возможно самого важного, события в своей жизни.

Он сидит за стойкой бара, с бокалом в руке, закрыв глаза. У нас есть прекрасная возможность понаблюдать за ним со стороны, не беспокоя нашего героя.

С того последнего раза, когда мы его видели, он мало в чем изменился, разве что похудел немного, а к этому времени прошло уже семь недель. Как и прежде, гладко выбрит, чист, прилично одет, хотя уже давненько его костюм не знал утюга, а по воротничку его рубашки можно догадаться, что он стирает себе сам. Но, поскольку это летняя сорочка, вид у нее все равно вполне достойный.

До этого момента ему как-то везло, не возникало больших трудностей. Он рационально использовал свои пятьдесят шесть долларов, временами дополняя их мелкими случайными подработками.

Но завтра ему все же предстояло обратиться за пособием по безработице. У него оставалось всего шесть долларов, и он решил все их истратить сегодня вечером на выпивку. С того вечера, когда он звонил Марджи, он не притрагивался к бутылке, ведя жизнь аскета, человека физического труда (конечно, когда появлялась работа). Он поклялся не пить (как и не звонить Марджи, хотя в пьяном виде обещал это сделать). Он не хотел встречаться с нею до тех пор, пока не найдет, как и она, по-настоящему подходящую работу.

Но в тот вечер после десятидневных бесполезных поисков хотя бы какой-либо эпизодической работы он чувствовал себя подавленным. Перед баром он роскошно — по теперешнему времени! — пообедал у себя в номере затхлой белой фасолью с холодными сосисками и подсчитал наличность. Да, все, что у него оставалось, — это — тютелька в тютельку — шесть долларов.

И тогда он решил послать всех и вся к черту. Все равно, если не случится непредвиденного чуда, этой суммы хватит ненадолго. Так уж не лучше ли позволить себе напиться в стельку?

После семи недель полнейшего воздержания от алкоголя и с полупустым желудком этих денег должно было хватить на отличную пьянку. Конечно, завтра он проснется с раскалывающейся от боли головой, в ужасном настроении, но зато с пустыми карманами он с чистой совестью сможет отправиться за вспомоществованием.

Вот с такими мыслями, не надеясь ни на какое чудо, он и заявился в «Желтую Лампу», где тем не менее оно его давно уже поджидало.

Льюк допивал уже четвертую порцию, несколько расстроенный тем, что ожидал большего эффекта от трех предыдущих. Но денег хватало еще на несколько, и он надеялся, что возьмет свое.

Собираясь отхлебнуть очередной глоток, он почувствовал, как кто-то положил руку на его плечо.

— Льюк, — прокричал ему кто-то прямо в ухо.

Голос, конечно, мог принадлежать и марсианину, но только не рука. Поэтому он повернулся, готовый послать подальше нарушителя его одиночной попойки.

Это был Картер Бенсон, улыбающийся, словно рекламировал зубную пасту. Да, именно тот Бенсон, который пару месяцев тому назад предоставил в его распоряжение свою хижину в пустыне, чтобы Льюк мог приступить к своему научно-фантастическому роману, которым он так и не разродился!

Картер был отличным малым, но в данный момент Льюк не нуждался ни в ком. Он хотел только одного — в одиночку расчувствоваться над своей судьбой. Картер просто процветал на вид, как будто ничего вокруг и не происходило. Но даже если бы тот предложил ему выпить, Льюк все равно сейчас предпочел бы одиночество.

Он кивнул головой Картеру и процитировал ему строчку из поэмы Льюиса Кэрролла, состоявшую из набора словообразований. Поймет тот или нет — в данной ситуации это не имело никакого значения, поскольку в баре стоял такой гвалт, что Картер только и мог, что видеть шевеление его губ.

Снова тряхнув головой, Льюк повернулся к своему бокалу и снова закрыл глаза. Картер, насколько он знал, не законченный кретин и должен был понять его настроение и исчезнуть.

А для него как раз настал момент пригубить напиток и в очередной раз пожалеть себя.

Но та же самая рука снова коснулась его плеча. Неужели это снова Картер? Он что, совсем стал лопухом, глупым как пробка?

Льюк снова открыл глаза. Что-то мельтешило перед его глазами. Судя по розовому цвету, это явно был не марсианин. Эта штука находилась так близко от него, что он вынужден был скосить глаза. Все равно непонятно. Тогда он откинул голову, чтобы лучше рассмотреть ее.

Это был чек. Да, настоящий, оформленный по всем правилам. Чек, выданный Бернстейном, их с Картером общим издателем. Четыреста шестьдесят долларов!

Ну и что? Этот хитрован Картер хочет обмыть свои литературные успехи. Пусть лучше проваливает отсюда! Льюк снова закрыл глаза.

Опять его хлопают по плечу, причем настойчиво. Он чуть-чуть приоткрыл глаза. Чек лежал все на том же месте.

Присмотревшись внимательнее, Льюк поразился, что он был выписан не на Картера Бенсона, а на Льюка Деверо.

Это еще что за новости! Какой там чек, когда он уже столько должен Бернстейну, выплатившему ему аванс за книгу, которую он так и не написал?

Протянув сразу задрожавшие руки к чеку, Льюк принялся его внимательно рассматривать. Вроде бы настоящий.

Марсианин, который лихо, как по ледяной дорожке, катился по стойке бара, прошел сквозь его руки и чек. От неожиданности Льюк выпустил чек из рук, но тут же снова подхватил, не очень представляя себе, что с ним делать. Наконец повернулся в сторону Картера, который все так же продолжал улыбаться. Спросил его:

— Что все это значит?

На сей раз он старался четко артикулировать каждое слово, чтобы Картер смог его понять по движению губ.

Картер показал двумя пальцами на стойку, потом поднял кулак с указательным пальцем, повернутым в сторону двери.

— Может, поговорим на улице?

В старые добрые времена такой жест означал совершенно другое и был понятен для всех — пора выяснить отношения в хорошей драчке. Но сейчас все изменилось. Если люди желали поговорить, не надрываясь и не угадывая по губам слова, они вставали и выходили наружу вместе с выпивкой. Это даже стало традицией. Официанты уже давно привыкли к этому и никак не реагировали при виде клиентов, выходящих таким образом из бара.

Льюк сунул чек в карман, взял обозначенные движением руки Картера два бокала и стал пробираться сквозь толпу в сторону выхода. Единственным риском в таких случаях была возможность, что какому-нибудь марсианину взбредет в голову увязаться за выходящими. В таком случае не оставалось ничего другого, как вернуться назад. Но им повезло. Они оказались на улице совсем одни.

— Спасибо, дружище! Извини, я вел себя по-свински — хотел послать тебя подальше. Но что все это означает?

— Ты когда-нибудь читал «Кровавое Эльдорадо»?

— Что? Да это же моя книга! Постой, но ведь написана она тому лет пятнадцать. Один из самых паршивых моих вестернов.

— Да, верно. Не согласен только с твоей оценкой романа. Сейчас он — последний писк моды.

— Шутишь?

— Наоборот! Он настолько сейчас нарасхват, что одно из издательств собирается выпустить его в массовой серии карманного формата. Ты только представь, твой вестерн настолько пошел в гору, что бьет все рекорды. Редакторы ломают головы в поисках оригинала. И этот чек не что иное, как небольшой аванс, который ребята внесли Бернстейну в счет твоих авторских прав.

— Небольшой? Ну, конечно! Четыреста долларов, да разве это аванс? Кот наплакал. Пойми меня правильно, я не то что цену себе набиваю, но все же…

— Старик, аванс был в три тысячи, но, возможно, ты подзабыл, что был должен Бернстейну две тысячи с половиной. Так что за их вычетом все сходится четко. Ну ты и счастливчик. Надо же, даже с долгами рассчитался!

Льюк не возражал против такой трактовки вопроса, и Картер продолжил:

— У Бернстейна не оказалось твоего адреса. Я предложил переслать чек мне с обязательством, что я тебя из-под земли достану.

— А как же тебе это удалось?

— Через Марджи узнал, что ты обретаешься где-то в этом районе. Оставалось только пройтись по барам. Я был уверен, что рано или поздно…

— Просто чудо! — воскликнул Льюк. — Ведь после звонка Марджи я сунулся сюда в первый и — уж точно надолго — в последний раз. Но вернемся к Бернстейну. Что он говорит обо всем этом?

— Советует тебе забросить всю эту научную фантастику. Она уже никому не нужна. Ну, признай же, разве можно в нынешней-то ситуации побудить кого-то читать космические россказни? Да у них эти марсиане по домам шастают! И тем не менее люди пока продолжают читать. Пробудился большой интерес, еще больший, чем к вестернам, к криминальным историям. Он также просил тебе передать, что если ты уже впрягся в работу над обещанным научно-фантастическим романом…

— По правде говоря, даже и не приступал еще.

— Ну и отлично! В любом случае Бернстейну он уже ни к чему, и он просил тебя забыть о нем.

— Это не так уж трудно сделать, поскольку я и не начинал даже. Ни одной стоящей мысли не приходило в голову. Лишь как-то вечером, сидя в твоей хижине… Кстати, тогда-то и появились марсиане.

— Льюк, какие у тебя планы? Что ты собираешься делать, чем заниматься?

Вопрос застал Льюка врасплох. Действительно, а какие же у него планы? На полученные четыреста долларов он, с учетом снижения цен, мог безбедно протянуть несколько месяцев. С безденежьем покончено, и он мог теперь увидеться с Марджи. Если захочет. Но горел ли он желанием поступить таким образом?

— Честно говоря, не знаю, — признался он как Картеру, так и самому себе.

— А я вот знаю, — выпалил Картер. — Да, ты обжегся на научной фантастике. Но вестерны? Если у тебя хоть чуть-чуть варит в черепушке, ты должен вернуться к ним. Для тебя это дело не новое.

— Да и был-то всего один роман. Ну еще несколько рассказов. Но все дело в том… что не люблю я их.

— Слушай, а может, тебе нравится быть посудомойкой?

— Нет… не совсем.

— Да открой ты свои глазенки.

Картер что-то вытащил из папки. Вроде было похоже еще на один чек… и, надо же, — это действительно был чек. Льюк взглянул на него. Тысяча долларов на имя Льюка Деверо, подписанный тем же Бернстейном.

— На этот раз речь идет о персональном авансе Бернстейна в счет твоего будущего вестерна, если, конечно, ты соизволишь согласиться написать его. Он прямо так и сказал: если и на сей раз получится не хуже, чем «Кровавое Эльдорадо», он заплатит тебе пять кусков. Ну, как? Они твои — стоит тебе сказать «да».

— Дай-ка посмотрю!

Льюк вырвал из рук Картера второй чек и начал его рассматривать с каким-то любовным благоговением.

Дела явно шли в гору. У него уже зародились кое-какие мысли насчет сюжета. Он знал, как начнет свой новый вестерн.

— Смеркается, до самого горизонта — бескрайняя равнина Техаса, измотанный дальней дорогой ковбой на лошади…

— Браво! Может, вспрыснем это дело? — заторопился Картер.

— Непременно! А мо… Может, не будем? Только не обижайся, оставим на потом.

— Но почему? Вдохновение, что ли, накатило?

— Ты угадал. У меня аж мозги закипают. Хотел бы начать прямо сейчас, пока я настроился. И выпил не так много, чтобы затуманились мозги.

— Я тебя отлично понимаю. В таких случаях ничто так не возбуждает, как чистый лист бумаги перед тобой. Ладно, оставь мне только свой адрес и телефон.

После того как Льюк их ему сообщил, Картер продолжил:

— Знаешь, Марджи тревожится в отношении тебя. Я понял это по ее манере говорить по телефону. Она вынудила меня обещать дать ей твой адрес, если, конечно, я смогу тебя разыскать. Извини, что вмешиваюсь в ваши личные дела, но ты не возражаешь?

— Да нет, ничего. Но тебе незачем беспокоиться: я ей сам позвоню завтра.

Льюк от всего сердца пожал на прощание руку Картеру, сердечно поблагодарив его за все. Он немедля поспешил к своей печатной машинке, которая уже давно скучала по нему.

Он был до такой степени возбужден, что только у себя в доме, поднимаясь по лестнице, заметил, что по-прежнему держит в руке бокал виски с содовой. Надо же, всю обратную дорогу нес его, да с такой осторожностью, что даже капли не пролил!

Рассмеявшись, он залпом осушил его.

Уже у себя в комнате снял пиджак, развязал и отбросил в сторону галстук, закатал рукава рубашки. Поставил поудобнее машинку, рядом с нею положил пачку бумаги, пододвинул стул и уселся. Вставил первую страницу. Решил печатать, не останавливаясь для исправления черновика. Будет стучать с ходу на одном дыхании. В конечном варианте все может пригодиться.

Название? Ломать себе голову, подыскивая какое-нибудь интригующее название для вестерна, не было необходимости. Главное — ухватиться за главную сюжетную линию и задать ритм, характерный для этого жанра литературы. Что-нибудь вроде «Выстрелов на границе» или «Выстрелов в Пекосе».

«Выстрелы», кажется, подойдут, но только без всяких там границ: события в «Кровавом Эльдорадо» уже происходили на границе. А что касается «Пекоса», то он даже не знал, существует ли такое место на географической карте. Нет, лучше Аризона. Он путешествовал по тем краям, и не составит труда описать их.

Кстати, какие там протекают реки? Литтл Колорадо: что-то уж слишком длинное (название, конечно, а не сама река). Так, еще была какая-то… Троут Крик… но — «Выстрелы на Троут Крик»? — нет, не пойдет.

Ага, кажется, нашел! Джила! «Выстрелы на Джиле». А что, если еще чуть изменить, скажем, «Рила»?

Льюк напечатал название будущего вестерна заглавными буквами на самом верху страницы.

Чуть ниже отстучал: «Льюк Деверс». Этот псевдоним он выбрал еще когда писал «Кровавое Эльдорадо». Деверо как-то не звучало, не укладывалось в ритм вестерна.

Еще ниже вставил: «Глава 1», потом пропустил несколько интервалов и отодвинул каретку в правую сторону.

Ну, с богом! Льюк чувствовал весь роман где-то прямо в кончиках пальцев. Он даже не собирался останавливаться на деталях сюжетной линии, все должно было само собой состыковаться по ходу работы, выстроиться в определенный логический ряд.

Вообще, вестерны ограничены небольшим кругом тем. В принципе, почему бы не вернуться к уже знакомому и однажды использованному варианту своего давнишнего рассказа «Гром в долине»? Два соперничающих ранчо в состоянии «войны», одно принадлежит бандиту — предателю и извергу, а второе, естественно, — положительному герою. На этот раз те же самые ранчо можно разбросать по берегам реки Рилы, что будет прекрасно соответствовать названию. У бандита-предателя, конечно, ранчо побольше, с целым штатом головорезов и профессиональных убийц, вооруженных до зубов; у героя ранчо поменьше, или даже совсем маленькое, и компания нескольких бравых и отважных ковбоев, отнюдь не убийц.

И конечно же, найдется место для девушки. Как же без нее? Для любого романа это просто необходимо.

Он был доволен. Интрига, сюжет выстраивались прямо на глазах.

Теперь требовалось решить один важный вопрос: от чьего имени вести рассказ. Немного подумав, Льюк определил, что автором повествования должен быть один из головорезов, подручный бандита, которого, однако, наняли недавно и поэтому он по своей сущности был все же хорошим типом, который в конце концов к тому же влюбляется в дочь положительного героя, порядочного и честного ковбоя. Просто потрясающе! Сейчас все пойдет как по маслу.

Несколько мгновений пальцы Льюка зависали над клавиатурой, он сделал несколько пропусков для красной строки и начал:

«По мере приближения Дона Мартсона к силуэту, который ожидал его на тропинке, он начал догадываться, что речь шла о мужчине с разбойничьим выражением лица, с ног до головы одетом в черное. В руках поверх серебряной шишки на луке седла он держал кусок разбитого карабина. В этот момент…»

Поначалу каретка переводилась медленно, но потом скорость стала увеличиваться. Льюк, зачарованный треском клавиш машинки, трепетно плыл в бурном потоке изливавшихся из него слов. И вдруг…

Один из марсиан, совсем небольшого росточка, объявился сидящим верхом на каретке и вместе с ней мельтешил перед глазами Льюка, бодро покрикивая.

— И-эх! Трогай, милая! Гони во всю, жми! Быстрее, Джон, живее! Вперед!

Льюк зарычал.

А потом…

Глава 9

— Что у него, доктор, кататония[4]? — тихо осведомился интерн.

Врач «Скорой помощи» почесал подбородок, рассматривая неподвижное тело, лежавшее на кровати.

— Очень странно, — сказал он. — Больной несомненно находится в состоянии кататонии. Но, похоже, это только приступ.

Повернулся к хозяйке квартиры, которая стояла у входа в комнату Льюка:

— Вы сказали, что сначала раздался крик?

— Да, так и было. Я подошла послушать, что случилось, мо машинка продолжала стучать, и я подумала, что все нормально. А потом, минуты через две-три, услышала треск разбитого стекла. На этот раз я уже вошла: окно было вдребезги разбито, а он был с другой стороны, на площадке пожарной лестницы, куда он упал. Если бы не она, мне бы пришлось звонить в морг.

— Странно, — повторил доктор.

— Вы его увезете, доктор? Он, видно, потерял много крови…

— Не волнуйтесь, порезы не серьезные. Да, придется забрать его с собой.

— Может, раны-то и не очень страшные, но смотрите, что сделалось с моим платьем. Теперь его, такое испачканное, и не отстираешь!

— Мне действительно жаль вас, поверьте.

— А разбитое окно, кто мне за все это заплатит?

— Простите, — глубоко вздохнул врач. — Но это вопрос не к нам. А что, если нам сделать хотя бы первичную обработку ран, остановив кровотечение? Будьте так любезны, принесите нам кипяченой воды.

Хозяйка не стала спорить и поспешно вышла из комнаты.

— Вам действительно нужна кипяченая вода? — удивился интерн.

— Ну конечно же, нет. Но мой тебе совет: если хочешь избавиться от женщины, попроси у нее кипяченой воды. Срабатывает на все сто.

— Да, похоже. Сначала обработаем раны спиртом или все же увезем его?

— Продезинфицируй прямо сейчас, а я тем временем осмотрюсь.

Врач подошел к письменному столу и наклонился над пишущей машинкой, в которую был вставлен лист бумаги.

— Льюк Деверс… Мне знакомо это имя. Совсем недавно я его слышал, но где?

— Понятия не имею, доктор.

— Напечатано начало какого-то вестерна. Так, «Глава один». Первые три абзаца вроде ничего… потом литера пробила бумагу насквозь. Именно в этот момент что-то и произошло. Наверняка какой-нибудь марсианин.

— Как будто не существует в мире чего-то еще, способного довести людей до помешательства!

— Другое дело раньше. Тогда как-то люди сходили с ума каждый по-своему. А теперь один диагноз на всех — марсиане. — Доктор вздохнул. — Вот в этом месте он закричал. Затем, по словам хозяйки, еще какое-то время стучал на машинке… Иди сюда! Посмотри-ка на это.

Интерн как раз закончил обрабатывать раны и подошел к врачу. Прочитал вслух:

— «Ну трогай милая давай давай гони вовсю вперед жми по тракту живей скорей вперед». Похоже на телеграмму, посланную Зорро своей лошади, — добавил он. — Это вам говорит о чем-нибудь, доктор?

— Даже не знаю, что и сказать. Думаю, между этим набором слов и тем, что произошло с ним, есть что-то общее. Но что? Да ладно. Идем отсюда.

Интерн прошелся по карманам Льюка в поисках бумажника (если бы нашлись деньги, то пациент имел бы право на частную клинику). Конечно, неплохо было бы обнаружить какие-то указания насчет того, кого «предупредить при несчастном случае со мной». Увидев всего три банкнота по одному доллару, доктор с интерном скривились. Но тут же от удивления широко распахнули глаза, когда наткнулись на два чека.

— Льюк Деверо! — воскликнул врач, читая имя получателя на чеке. — Теперь вспомнил. Его псевдоним очень похож на настоящую фамилию, поэтому-то он и показался мне знакомым.

— Не знал, что у вас хватает времени на чтение дешевых книжонок.

— Ну конечно же, нет. Тут совсем другое дело. В психиатрической клинике работает медсестра… она обзвонила все медицинские учреждения подобного рода с просьбой сообщить ей об этом типе, если он попадется кому-то на лечение. Я думаю, это ее бывший муж.

— Ну и отлично. Вот и нашелся тот, кого в таких ситуациях следует предупреждать. Но как насчет денег?

— Ах, да… Если его признают сумасшедшим, будет ли признан действительным этот чек? Вот в чем проблема.

— Верно. Посмотрим, что скажет жена. В конце концов, это ее трудности.

— Справедливо. Позвоню-ка я ей.

Через пять минут врач вернулся. Бодренький и веселенький.

— Все о’кей, дружище. Она берет на себя все расходы и просит отвезти его в клинику. Пришлет за ним частную «скорую», просит, чтобы мы ее подождали на месте.

— Высший класс! — интерн зевнул. — Интересно, почему это она опасалась, что с ним могло что-нибудь этакое случиться? Он что, припадочный?

— В некоторой степени, да. Но это еще не все. Она особенно беспокоилась, как бы он снова не начал писать. Это дело он забросил с появлением марсиан. По ее словам, когда у него наступает очередной творческий порыв, он до такой степени сосредоточивается на своей работе, что не дай бог его внезапно потревожить. Тогда он способен подпрыгнуть метра на три, а то и в транс впасть. Когда он творил, она взяла за привычку ходить на цыпочках и вообще быть тише воды и ниже травы.

— Эх, узнать бы, что такое мог сделать с ним марсианин в этот вечер.

— Да и я сгораю от любопытства.

— А почему бы вам не спросить об этом меня, господа? Их словно током ударило. Оба резко повернулись: Льюк Деверо сидел на краю кровати, а у него на коленях примостился марсианин.

— Ничего себе! — ахнул врач, не веря своим глазам.

Льюк улыбался. Вид у него был вполне нормальный. Он прекрасно владел собой.

— Вот я вам и говорю: спросили бы меня — и удовлетворили бы ваше любопытство. А произошло вот что: месяца два назад я тронулся (возможно, от сильного умственного напряжения, так как тогда я лихорадочно искал сюжет для романа). Дело было в одной хижине, кругом пустыня, вот у меня и появились галлюцинации — начали мерещиться марсиане. С того самого дня они меня постоянно преследовали, и только этим вечером я, кажется, избавился от этого наваждения. Я снова здоров!

— А вы… уверены, что это были всего лишь галлюцинации? — осторожно полюбопытствовал врач.

Одновременно он положил руку на плечо интерна, давая тем самым понять, чтобы тот был предельно осторожен. Если при таком состоянии духа он посмотрит на свои колени, то может окончательно сойти с ума!

Но интерн не понял намека.

— Ну, хорошо. А как, — поинтересовался он, — называется то, что сидит у вас на коленях?

Врач вздрогнул. Льюк опустил глаза. Марсианин тоже взглянул на него, подняв голову вверх и показав ему при этом длинный желтый язык. Потом шумно втянул его обратно, но высунул снова, чтобы облизать кончик носа.

Льюк отвел от него взгляд и с любопытством посмотрел на интерна:

— О чем это вы? Лично я ничего не вижу у себя на коленях. Вы что, с ума сошли?

Глава 10

То, что произошло с Льюком Деверо, позднее было прекрасно описано в монографии доктора Элликотта Г. Снайдера, директора клиники, куда был доставлен больной. Без всякого сомнения, то был уникальный случай. По крайней мере, не было ни одного другого официального сообщения о том, что человек, обладающий зрением и слухом, не видел и не слышал марсиан.

Понятно, в мире достаточно много людей глухих и слепых, которые не могли воспринимать марсиан органами чувств и вынуждены были положиться в этом вопросе на то, что сообщали другие. И если некоторые из них так и не поверили в реальность марсиан, то корить их за это, видимо, не стоило.

Разумеется, было немало таких, в здравом уме или нет, кто допускал их существование, но отказывался видеть в них марсиан. В большинстве это были люди суеверные или же религиозные фанатики. Так вот, согласно их утверждениям, «марсианами» были, на выбор: ангелы зла, химеры, бесенята, шотландские привидения-плакальщицы, просто привидения, элементалы, эльфы, духи, колдуны, маги, волшебники, призраки, джинны, домовые, злые карлики кобольды, живущие в шахтах, корриганы, доппельгангеры, ирландские и всех прочих национальностей гномы, чародеи, кудесники, демоны из ада, пери, силы тьмы, знахари, ведьмы, тролли и прочая и прочая, даже незнамо кто.

Во всем мире все секты и конгрегации перессорились по вопросу, как относиться к марсианам. Например, пресвитерианская церковь разделилась на три: демоническую, которая считала марсиан исчадиями ада, посланными на землю в наказание за наши грехи; пресвитерианскую научную, которая признавала их марсианами, но видела в этом нашествии печать Божью, как и в любом другом катаклизме, и, наконец, пресвитерианскую ревизионистскую, которая объединяла базовые доктрины двух первых течений, предполагая только, что сам ад находится на планете Марс. (Одно из ответвлений этого учения — реревизионизм — шло еще дальше, утверждая, что рай находится в противоположном направлении — на Венере).

Лишь православная и католическая церкви избежали раскола по этой животрепещущей теме.

Ученые заявляли, что агрессоры не были ни марсианами, ни дьяволами, но результатом (видимым и слышимым) какой-то Ошибки Человека, и что они сразу же исчезнут, стоит только перестать верить в их существование. (Надо заметить, что эта доктрина была очень близка параноидальной иллюзии Льюка Деверо — с той лишь разницей, что применительно к нему она отлично сработала).

Католическая церковь сохраняла свою целостность благодаря постулату о непогрешимости папы. Тот в своем апостольском послании заявил, что создана авторитетная комиссия из теологов и католических ученых для выработки позиции Ватикана по этому вопросу с тем, чтобы дать соответствующие рекомендации пастве как расценивать это явление, а пока суд да дело, каждому верующему католику позволялось думать, как ему заблагорассудится без риска быть объявленным еретиком или раскольником. Так как дискуссии по этому поводу на Кельнском Соборе обещали быть бесконечными (для принятия решения требовалось полнейшее единодушие), каждый человек в этом смысле был в ладах со своей душой. Но это только часть проблемы. То в одном, то в другом месте объявлялись девственницы, утверждавшие, что у них было божественное видение (всегда противоречивое) относительно природы марсиан, их места и предназначения во Вселенной. Церковь не признавала их толкований, и их последователями становилась горстка земляков. Даже у той, что появилась в Чили, у которой, как говорили, на ладонях появились стигматы в виде следов зеленых ручонок с шестью пальцами.

В кругах, склонных скорее к мистике, чем к религии, теорий появилось еще больше, как и рекомендаций относительно того, каким образом извести марсиан (в этом смысле церковь была более последовательна, утверждая, что единственное спасение — обратиться с молитвами к Богу).

Книги по шаманству, колдовству, демонологии и магии раскупались в мгновение ока. Снова стали модными чудотворство, заговоры, заклинания, ворожба, причем придумывали все новые и новые их способы и формы.

Предсказания астрологов и гадалок — от таро до разбора внутренностей барана — имели шумный успех, в особенности насчет дня и часа, когда марсиане вернутся к себе на планету. Было так много прогнозов, что независимо от конкретной даты их вероятного отбытия все равно в любом случае не меньше сотни оракулов попали бы в точку. И всякий, кто выступал с таким прогнозом на ближайшие дни, сразу же и до истечения провозглашенного срока приобретал свою малую толику сторонников.

Глава 11

— Должен вам признаться, миссис Деверо, что такого случая в моей практике еще не было, — заявил доктор Снайдер, сидя в кресле своего богато обставленного кабинета. Это был коренастый сильный мужчина, с проницательными глазами на круглом, лунообразном лице.

— Но что тут особенного, доктор? — удивилась Марджи Деверо. У нас еще не было возможности познакомиться с этой молодой дамой: она была красивой, высокого роста, с волосами цвета майского меда и голубыми глазами, стройная, с прекрасными формами (о таких женщинах говорят — все при них), которые ненавязчиво и гармонично подчеркивались облегающим халатом медсестры, который она еще не успела снять. — То есть я хотела спросить, почему вы ставите диагноз паранойя?

— Дело в том, что неспособность видеть и слышать марсиан красноречиво говорит в пользу наличия невротического механизма отрицания действительности, — пояснил врач. — Но дело не в том, что это сложный случай, миссис Деверо. Скажу вам больше: это у меня первый пациент, который выглядит так хорошо, как если бы он был вполне здоровым человеком. Я даже испытываю в этом смысле зависть к нему. И чуть ли не колеблюсь, а стоит ли пытаться его лечить. Льюк уже неделю как у нас, — продолжал он, — чувствует себя превосходно, никаких жалоб. Разве что просит вас навестить его, а сам полностью ушел в работу над своим вестерном, уделяя ему по восемнадцать часов в день. Поверьте мне, я прочитал первые четыре главы и должен вам сказать, что они совсем недурны. А вы имеете дело со специалистом в этой области. Вестерны — это моя слабость. Я даже достал экземпляр «Кровавого Эльдорадо», написанного им много лет назад. Так вот, нынешний роман в сто раз лучше. Не удивлюсь, если этот станет бестселлером, а может быть, и классикой этого жанра литературы. Да, ситуация деликатная. Если я вылечу его от навязчивой идеи, от этого наваждения — полнейшего отрицания существования марсиан…

— Понимаю. Тогда он просто не сможет продолжать работать над своим романом.

— Проблема заключается именно в этом. Сделаем ли мы Льюка более счастливым, вынудив его снова увидеть вокруг себя марсиан?

— Короче говоря, вам лично хочется не лечить его, а оставить таким, какой он есть сейчас?

— Не знаю, что и делать, миссис Деверо. Это такой вызов всем устоям.

— Кстати, а что с чеками?

— Позвонил издателю. Чек на четыреста долларов — это то, что ему были должны. Мы его оприходуем, и этого вполне достаточно, чтобы оплатить месяц пребывания в клинике.

— Доктор, а вам кто заплатит?

— Да что вы, о чем речь? Как я могу требовать гонорара, если еще не приступил к его лечению, да в принципе и не собираюсь? Что касается второго чека, то это аванс за вестерн, который он сейчас строчит. Когда я сообщил мистеру Бернстейну, что Льюк хотя и тронулся, но продолжает писать, он отнесся к этому весьма скептически. Попросил, чтобы я прочитал ему по телефону первую главу… этот телефонный разговор, наверное, обошелся ему в добрую сотню долларов, но он был просто в восторге от услышанного. Сказал, что если дальше сохранится то же качество, то Льюк заработает не меньше десяти тысяч долларов, если не в несколько раз больше. Велел оставить чек у него, заметив, что если я, не дай бог, сделаю нечто, что помешает Льюку закончить роман, то он явится самолично и с меня живого кожу сдерет. Миссис Деверо, давайте рассмотрим ситуацию беспристрастно. Итак, что мы имеем: десять тысяч долларов за авторские права на роман «Дорога в никуда» (это новое название, выбранное им после того, как он вторично вернулся к нему). За одну неделю Льюк написал четыре главы, а это, что ни говори, почти четверть книги.

Итак, первый вывод — всего за неделю он заработал две с половиной тысячи долларов. Если все будет продолжаться в том же духе, то сумма к концу месяца достигнет кругленькой цифры в десять тысяч. Даже если учесть, что между двумя книгами будет небольшой интервал и что ему, может, и не удастся сохранить нынешний ритм работы, то как ни крути, а в следующем году он сможет заработать самое меньшее пятьдесят тысяч. Не исключено, что сто или двести, если оправдаются расчеты Бернстейна насчет роста минимума. А теперь слушайте, миссис Деверо: за весь прошлый год я заработал всего двадцать пять тысяч. И вы хотели бы, чтобы я в сложившейся ситуации его лечил?

Марджи улыбнулась:

— Я даже боюсь думать об этом. В самые лучшие времена — это был второй год нашей совместной жизни — он заработал только двенадцать тысяч. Доктор, но я одного не пойму.

— Чего?

— Почему вы меня вызвали? Конечно, мне хотелось бы его увидеть, но вы только что сказали, что лучше не делать этого, чтобы не рисковать, подорвав его состояние творческого экстаза. Может, все же подождем еще всего три недели? По крайней мере уверимся, что роман будет завершен.

Доктор Снайдер рассмеялся:

— Боюсь, у меня просто не было другого выхода, миссис Деверо. Льюк забастовал.

— Как это забастовал?

— Да, сегодня утром. Он заявил, что не напишет больше ни строчки, пока я по телефону не вызову вас. И он не шутил.

— Получается, он потерял уже целый день?

— Нет, только полчаса: время, пока я вам звонил. Как только я ему сказал, что вы приедете, он снова сел за машинку. Поверил мне на слово.

— Как я рада это услышать. Но прежде чем я пойду к нему, может, вы дадите мне какие-нибудь рекомендации, доктор?

— Конечно, прежде всего не спорить и особенно ни слова о его наваждении. Если вокруг вас начнут крутиться марсиане, помните, что он не может ни видеть, ни слышать их. Это действительно так! Он не жульничает.

— Значит, и мне придется игнорировать их. Доктор, вы же прекрасно знаете, что это не всеща возможно. Услышать вопль марсианина у самого уха в тот момент, когда ты меньше всего этого ожидаешь…

— Льюк знает, что другие видят марсиан. Поэтому он не удивится, если заметит, как вы вздрогнете после столь бесцеремонной выходки, и, если вы попросите его что-то повторить, он догадается, что, возможно, вы даже могли оглохнуть от завываний какого-нибудь марсианина. Или лучше, скажем так… что вам показалось, что заголосил марсианин…

— Доктор, мне непонятно одно: пусть на уровне подсознания он отказывается воспринимать эти звуки, но как тогда их не слышит его ухо? Каким образом он вообще, несмотря ни на что, может понимать то, что ему говорят?

— Вероятно, подсознание включает какую-то систему разбалансировки в его слуховом аппарате по отношению к звукам, издаваемым марсианами. С вами он, таким образом, будет общаться на другой волне и услышит даже шепот, пусть рядом будут орать хоть десятки марсиан. Вспомните, что люди, работающие в условиях повышенного шума, со временем привыкают разговаривать друг с другом, общаться на уровне ниже общего звукового фона.

— Ясно. А что вы скажете насчет того, что он их не видит? Марсиане непрозрачны. Представляется просто невозможным, чтобы он ничего не видел, если, скажем, между нами возникнет марсианин, а он будет по-прежнему нормально видеть меня, как если бы ничто не мешало его взору.

— Дело в том, что он смотрит в другую сторону. В таких случаях срабатывает механизм специализированной защиты, характерный для неврозов. Происходит нечто вроде дихотомии между его сознанием и подсознанием: второе, мягко скажем, подшучивает над первым. Именно оно заставляет его отвернуться и даже закрыть глаза, вместо того чтобы осознать, что нечто мешает ему нормально видеть.

— И то, что он смотрит в сторону и закрывает глаза, все это ему кажется логичным?

— Дело в том, что подсознание поставляет ему самооправдание своих действий. Понаблюдайте за ним повнимательнее и сами увидите, что происходит, как только в его поле зрения появляется марсианин. (Врач глубоко вздохнул.) Мне уже не раз приходилось наблюдать подобную сцену. Всякий раз, когда какой-нибудь марсианин усаживался на клавиатуру пишущей машинки, Льюк забрасывал руки на затылок, прислонялся к спинке кресла и устремлял свой взгляд в потолок.

— Да, но это его обычная поза, когда он что-то обдумывает в процессе творчества.

— Согласен. Однако в данном случае именно подсознание выключает поток его мыслей и заставляет его принять это положение, в противном случае он продолжал бы смотреть на клавиатуру и, конечно же, увидел бы марсианина. Если в ходе разговора между нами встревал марсианин, он всегда находил повод извиниться, встать и поменять место. Однажды один из них уселся на его голову и ногами полностью лишил его возможности что-либо видеть… так вот, он тут же заявил мне, что его глаза от напряженной работы устали и что он извиняется, но вынужден закрыть их. Его подсознание не могло позволить Льюку осознать наличие какого-то препятствия перед глазами, мешающего зрению.

— И если, желая раскрыть правду, ему бросить вызов, предложив открыть глаза или взглянуть в определенном направлении, чтобы увидеть, что там находится, то, как мне представляется, он просто откажется это сделать, все время сохраняя рациональную реакцию, верно?

— Именно. Вижу, что у вас есть некоторый опыт по этой части, миссис Деверо.

— Я проработала в общей сложности почти шесть лет в психиатрической клинике: последние полгода и пять лет до замужества с Льюком.

— Не будет ли нескромным с моей стороны — конечно, сугубо в качестве лечащего врача Льюка — узнать причины разрыва между вами?

— Не вижу, почему бы мне не сказать вам об этом, доктор, но… может, лучше затронем эту тему в другой раз. Скорее, это тысяча всякого рода мелочей, чем какая-то одна серьезная претензия. Объяснять все это — заняло бы слишком много времени, особенно если я буду стараться проявлять полную беспристрастность в отношении каждого из нас.

— О, конечно!

Доктор Снайдер посмотрел на часы.

— Господи! Я совсем не думал, что мы так заболтались. Льюк наверняка весь вне себя от злости. И, если разрешите, самый последний вопрос, и только в личном плане.

— Да, пожалуйста.

— У нас страшная нехватка медсестер. Не согласитесь ли вы оставить свою работу в психиатрической клинике и перейти ко мне?

— Не вижу в вашем вопросе ничего личного, — усмехнулась Марджи.

— Льюк осознал, что до сих пор любит вас, если вы правильно поняли его, и что в свое время он совершил страшную ошибку, позволив вам уйти. Я… ну что там скрывать, после нашего с вами разговора почувствовал, что вы питаете к нему такие же чувства, миссис Деверо. Или же я ошибаюсь?

— Я… у меня в этом нет никакой уверенности, доктор. Вы правы, я волновалась в отношении него и не буду скрывать, питаю к нему чувство большой привязанности. Уже задним числом я поняла, что доля вины в нашем разводе лежала на мне. Ведь я самая обычная «нормальная» женщина и не смогла понять его состояние души как писателя. Но что касается того, чтобы полюбить его снова… ну, для начала по крайней мере надо хотя бы посмотреть на него.

— Так вы подумайте о моем предложении. Если вы решитесь перейти ко мне, то в соседней с его палатой комнате есть дверь, которую мы обычно держим запертой.

Марджи вновь улыбнулась.

— Я дам вам ответ, доктор. И не беспокойтесь. По закону мы все еще муж и жена. Я еще могу в течение трех месяцев отказаться от развода, прежде чем он вступит в силу.

— Отлично. Вы его найдете в палате номер шесть на третьем этаже. Заходите, не стучась: дверь открывается только снаружи. Чтобы выйти, нажмите кнопку вызова. Вам откроют.

— Большое спасибо, доктор, — Марджи встала с кресла.

— Если вас заинтересует мое предложение, загляните потом ко мне. Хотя, возможно…

— …вы уйдете, поскольку уже поздно, — с легкой улыбкой завершила его фразу Марджи. Потом уже более серьезным тоном добавила: — Честно говоря, не знаю, доктор. Столько времени прошло после нашей последней встречи…

Несколько минут спустя она стояла у палаты номер шесть. Изнутри слышался стук пишущей машинки.

Слегка постучала в дверь, давая знать о своем приходе, а затем Льюк, взлохмаченный, со сверкающими глазами, вскочив со стула, бросился к ней и схватил ее в объятия, едва она успела закрыть дверь.

Он воскликнул: «Марджи! О Марджи!» — и через секунду начал целовать ее, прижимая к себе одной рукой, а второй выключая свет. Через мгновение они оказались в полнейшей темноте.

Она так и не успела заметить, находился ли в комнате кто-то из марсиан, чтобы оправдать (хотя бы только на уровне подсознания Льюка) этот его странный поступок.

Через минуту ее уже мало волновал этот вопрос. В конце концов, марсиане не были людьми.

А она была женщиной.

(Занавес падает).

Глава 12

К столь блистательной мысли в подобный важный момент Марджи, как и многие люди, пришла не сразу, поскольку в первое время после появления марсиан все чувствовали стеснительность и заторможенность при сексуальном акте.

Когда стало известно (а такие вещи распространяются очень быстро), что марсиане способны видеть не только в темноте, но и сквозь простыни, одеяла, перины, даже стены, любовной жиоии рода человеческого (даже в законном браке) был нанесен серьезный удар.

За исключением некоторых гнусных извращенцев, нормальная супружеская пара, в своем естественном, природном виде, готовая к выражению взаимной любви и уважения, никак не могла свыкнуться с мыслью быть под постоянным наблюдением. Тем более что способ продолжения рода у самих марсиан оставался загадкой, тогда как сами они, похоже, проявляли к естественному для нас методу размножения вполне очевидное нездоровое любопытство, видя в нем в одно и то же время объект забавы и развлечения для себя, но и испытывая нескрываемое отвращение.

В первые недели их пребывания среди людей даже появились разговоры, научные статьи и выступления о возможности исчезновения человеческой расы из-за того, что рождаемость упадет чуть ли не до нуля.

И это автоматически сказалось на демографических показателях уже в самом начале 1965 года.

В январе 1965 года (то есть через десять месяцев после их Пришествия) показатель рождаемости в Штатах упал на 97 процентов; при этом рождение большей части того незначительного количества детей, которые появились тогда на свет, статистика объясняла затянувшейся беременностью, считая, что они были зачаты до той злосчастной ночи, то есть до 26 марта 1964 года. Во всех других странах эти показатели были примерно такими же. А в Англии дела обстояли еще хуже. Даже во Франции зафиксировали снижение рождаемости на 82 процента.

Но затем, начиная с февраля, кривая деторождения начала ползти вверх. В США она составила 30 процентов, в Англии — 22, а во Франции — 49 по отношению к нормальной.

В марте ситуация стабилизировалась на уровне 80 процентов от обычного уровня во всех странах. А Франция дала скачок до 137 процентов, что красноречиво говорило о том, что французы принялись наверстывать упущенное, в то время как в ряде стран все еще сохранялись остатки стеснительности при занятии любовью в присутствии марсиан.

Все относились к ним, как к людям, а марсиане таковыми не были…

Многочисленные опросы населения по методам Кринси, проведенные в мае 1965 года, показали, что все супружеские пары возобновили свои сексуальные отношения по крайней мере от случая к случаю. А так как марсиане (они-то уж знали истинную ситуацию) не опровергали этих данных, приводившихся в публичных интервью, — попробовал бы только кто-нибудь при этом «подставиться», сообщив фальшивые сведения, — то сведениям этим, без всякого сомнения, можно было верить.

Единственная новинка: почти все занимались любовью только ночью и в полной темноте. Ласки — глаза в глаза, пылкие сцены рано утром, визуальное наслаждение — все это ушло, стало достоянием прошлого. И все стали прибегать к затычкам для ушей, даже дикари Центральной Африки, которые эффективно использовали для этой цели хорошо слепленные земляные шарики. Вот таким образом оснащенные, люди и предавались любви даже в подобных условиях, забывая обо всем на свете, в том числе и о присутствии марсиан, не слыша их, как правило, похабных комментариев.

Напротив, добрачные или внебрачные половые связи теперь уже не имели былого размаха, так как всегда существовала опасность их разглашения этими вечно бодрствовавшими мелкими надзирателями. Только единицы, напрочь лишенные стыда и совести, шли на такой риск.

Но даже и в супружеских отношениях наступил определенный надлом, сексуальные отношения стали не так уж часты, поскольку все время требовалось держать себя под контролем, быть начеку. И поэтому само чувство удовольствия обеднело, стало редкостью. Оно и понятно: не видеть партнера, не иметь возможности наслаждаться прелестями и пожирать глазами его обнаженное тело, с ушами, забитыми ватой, не воспринимая дерзких, ласковых и нежных слов…

Нет, что ни говори, а любовь стала совершенно иной, чем в добрые старые времена. Единственное, что успокаивало: она не перевелась вовсе, и это давало надежду, что не засохнет семя расы человеческой.

Глава 13

Дверь в кабинет доктора Снайдера была открыта, но Марджи подождала, стоя на пороге, пока ее пригласят войти. Увидев в ее руках большую увесистую папку, доктор воскликнул с сияющим взглядом:

— Ну что, закончил?

Марджи кивком головы дала понять, что да.

— И последняя глава столь же хороша, как и все остальные?

— На мой взгляд, да. У вас есть время прочитать рукопись?

— Не знаю как насчет прочитать, но обязательно просмотрю. Я как раз занимался составлением отчета.

— Если у вас есть во что завернуть, то я бы занялась упаковкой, а вы пока полистайте второй экземпляр.

Так и поступили. Марджи закончила первая. Врач, прочитав последнюю страницу, не удержался:

— Превосходно! И с точки зрения художественных достоинств, и в чисто коммерческом плане. Дело в шляпе. Скажите, если я не ошибаюсь, вы работаете здесь уже месяц, не так ли?

— Как раз завтра и будет эта юбилейная дата.

— То есть он потратил на все это дело пять недель. Как видите, ваше присутствие не снизило темпа работы.

Марджи улыбнулась.

— Я старалась держаться в стороне, пока он работает, что, кстати, было не трудно, так как у меня тоже были свои дела. Остается только одно — отправить этот готовый уже пакет по почте.

— Не задерживайтесь с этим, Бернстейн ждет не дождется. Ну а теперь вы нас наверняка покинете?

— Что вы хотите этим сказать, доктор? Вы что, недовольны моей работой?

— Марджи, вы же прекрасно знаете, что я хотел бы сохранить за вами место. Но поймите меня правильно: зачем вам оставаться? Всего за пять недель ваш муж заработал столько, что вы преспокойно можете жить целых два года. Того, что вы заработали здесь, вполне хватит на оплату лечения Льюка, а аванс, выданный Бернстейном, сумма не малая — для начала ее вполне хватит.

— Вы что, хотите избавиться от меня, доктор?

— Да нет же, что вы. Одного я не пойму: ну зачем вам работать, когда в этом нет необходимости. Я бы на вашем месте поступил так.

— Неужто? Человеческая раса больше, чем когда-либо, нуждается сейчас в таких услугах, как ваши, а вы, если бы могли себе это позволить, спокойно отошли бы в сторону?

Доктор Снайдер вздохнул:

— Допустим. Но это касается меня, а речь идет о вас, простой медсестре.

— Я такая, какая есть. А Льюк? Не могу оставить его у вас. Или вы собираетесь отпустить его вместе со мной?

Доктор вздохнул еще глубже:

— Надо признаться, что, не считая марсиан, этот вопрос волнует меня больше всего. Слушайте, а ведь в последнее время они стали появляться намного реже.

— Их было шестеро в палате Льюка, когда я зашла за рукописью.

— И чем же они занимались?

— Плясали на нем. А он лежал в это время на кровати, обдумывая свою будущую книгу.

— Он не планирует отдохнуть? Я бы не… (на лице доктора Снайдера появилась кривая улыбка) мне не хотелось бы, чтобы он переутомился. Что произойдет, если у него сдадут нервы?

— Он собирается отдохнуть с недельку. Но до этого Хотел бы набросать общую схему будущего романа. Как он заявляет, все это время его подсознание будет работать в нужном направлении, что существенно облегчит его задачу, когда он примется за дело.

— Получается, что его подкорка совсем не отдыхает. Многие ли писатели придерживаются таких методов?

— Да, и многих я знаю лично. Кстати, что касается необходимости для Льюка «отдохнуть», то хочу вам сказать следующее.

— Говорите, говорите.

— Мы с Льюком обсуждали этот вопрос. Он сказал, что ему все равно: готов остаться и у вас в клинике, но при двух условиях. Первое, чтобы мне предоставили отпуск в то же самое время. И второе — не держать его взаперти, чтобы он мог свободно передвигаться. Ему хочется, чтобы наш совместный отпуск превратился бы во второй медовый месяц. Он считает, что отдохнет здесь не хуже, чем где-либо в другом месте, если его не будут держать взаперти.

— Согласен. Не вижу никаких оснований отказывать в этом. Иногда я сам себя спрашиваю, Марджи, а что, если здесь он — единственный здоровый, нормальный человек? В любом случае, он лучше всех адаптировался… и даже зарабатывает большие денежки в отличном темпе. А что за книгу он собирается писать?

— Речь пойдет о Нью-Мехико, тысяча восемьсот сорок седьмой год. Он говорил, что придется, видимо, порыться в исторических архивах.

— Да, именно в тот год был убит губернатор Бент. Это очень интересный период. У меня в библиотеке немало книг, которые могли бы оказаться ему полезными.

— Отлично! Это избавит меня от необходимости тащиться в муниципальную библиотеку.

Марджи Деверо уже собиралась уходить, но вдруг передумала.

— Доктор, меня беспокоит еще одна вещь. Что Льюк думает на самом деле? Я стараюсь не говорить с ним на тему о марсианах, но в один прекрасный день, хочу я того или нет, речь об этом может зайти. Что я ему должна буду сказать, как отреагировать? Он знает, что я их слышу и вижу. Как ни стараешься, но иногда хоть разок да вздрогнешь от неожиданности. Он отдает себе отчет в том, почему я настаиваю на полнейшей темноте и затыкаю уши, когда мы… э-э-э… вы меня понимаете, доктор.

— Когда в том возникает необходимость, — подсказал окончание фразы доктор Снайдер.

— Вот именно. Выходит, что, на его взгляд, у меня не все в порядке с головой? Или еще хуже: все вокруг посходили с ума, кроме него.

Доктор снял очки и начал их старательно протирать.

— Марджи, простите, но мне трудно ответить на этот вопрос.

— Вам все это трудно объяснить или вы просто не знаете ответа?

— И то и другое. Вначале я долго беседовал с Льюком. Мне кажется, он сам в полном смятении. Никаких марсиан не существует — в этом он совершенно уверен. Убежден, что видел их только тогда, когда его одолевали галлюцинации или он слегка помешался. Но одного он никак не может понять: почему в то время, как все вокруг него охвачены коллективной галлюцинацией, ему, и только ему, удалось восстановить ясность сознания.

— То есть он думает, что у всех у нас крыша поехала?

— Марджи, вы верите в привидения?

— Нет, конечно же, нет.

— А в мире миллионы людей верят в это, убеждены, что видели их, слышали голоса, разговаривали с ними, или по крайней мере думают, что все это было с ними. Так вот, считая себя человеком во вполне здравом уме, вы что же, методом дедукции могли бы прийти к выводу, будто все, кто верит в привидения, душевнобольные?

— Нет, я, разумеется, так не думаю. Но это совсем другой случай. Тем, кому видятся привидения, — это люди, наделенные очень богатым воображением.

— Прекрасно! Тогда и мы с вами принадлежим к этой категории людей, раз мы видим марсиан.

— Нет, давайте разберемся… Ведь все люди видят марсиан. Кроме Льюка.

Доктор Снайдер пожал плечами.

— Как бы то ни было, такова канва его рассуждений, если позволительно употребить это слово. Именно Льюк-то и провел эту аналогию с привидениями, и надо признаться, что это — сильный аргумент. У меня много друзей, которые клянутся всеми святыми, что встречались с привидениями, но я далек от мысли считать их сумасшедшими. Точно так же я не считаю, что у меня не все дома только потому, что я их в жизни не видывал.

— Согласна, но привидение нельзя ни сфотографировать, ни записать его голос.

— Некоторые заявляют, что это вполне возможно. Если вам это интересно, почитайте книги по метафизике. Так что это сравнение Льюка не лишено определенной логики.

— То есть вы в сущности не считаете его умалишенным?

— Считаю по необходимости, поскольку надо выбирать — либо помешался он, либо все мы.

— Все эти рассуждения вряд ли мне помогут, если он заговорит на эту тему, — вздохнула Марджи.

— Возможно, ему никогда и не захочется делать этого. Со мной он говорил об этом с неохотой. Но, если это произойдет, ограничьтесь тем, что внимательно его выслушайте, не вступая в дискуссии, и не вздумайте подтрунивать. А если заметите любого рода изменения в его поведении, сразу же дайте знать об этом мне.

— Договорились, хотя я и не вижу в том необходимости, учитывая, что вы не собираетесь его лечить.

Врач насупился.

— Моя дорогая Марджи, ваш муж сумасшедший, не забывайте об этом. До сих пор его вид сумасшествия проявляется скорее в выгодной для него форме. На данном этапе он, возможно, самый счастливый человек на Земле. Ну а что, если эта форма безумия обернется какой-нибудь другой стороной?

— Что-нибудь иное, чем паранойя?

— Нет, но — кто ведает — не возникнет ли какая-нибудь другая форма заблуждения, но уже менее приятная?..

— Например, снова уверовать в существование марсиан и перестать доверять людям?

— Э… Вряд ли возможна такая резкая смена. Но я допускаю вариант и похлеще… абстрагируется как от первых, так и от вторых.

— Вы что, шутите?

— Увы, нет. Это распространенная форма паранойи. Уж не говоря о философии солипсизма: Я — единственная реальность, а весь окружающий мир — не больше, чем видимость.

— Вы говорите, как мой преподаватель в колледже. Я припоминаю, это довольно-таки привлекательная система.

— И ее невозможно опровергнуть. А для параноика эта теория превращается в легко доступную ему веру. И так как Льюк начал с марсиан, как видите, ему остается сделать еще только один шаг в этом направлении.

— Он действительно рискует попасть в эту западню?

— Я просто хочу сказать, что в принципе это возможно, моя дорогая. Так что теперь вы предупреждены о грозящих опасностях и внимательно наблюдайте за ним.

— Спасибо, доктор, за все. Я поняла. Еще раз спасибо.

Марджи встала и вышла из кабинета, унося с собой пакет с рукописью для отправки ее в издательство.

Доктор Снайдер смотрел, как она выходит, после чего так и остался в задумчивости, не сводя глаз с двери, через которую она вышла. Он еще раз, на этот раз глубже, чем раньше, вздохнул. Господи, какой же счастливчик этот Деверо! Марсиане ему не досаждают… и жена такая симпатичная. Так много счастья привалило, и все для одного человека, это даже несправедливо.

Нет, он не желал сейчас думать о своей жене.

По крайней мере до тех пор, пока перед его глазами все еще стояла фигурка Марджи Деверо.

Смирившись со своей судьбой, Снайдер взял ручку и продолжил составление доклада, который должен был представить сегодня вечером авторитетному комитету, АМПФ, в который сам и входил.

Глава 14

АМПФ (Антимарсианский психологический фронт) в то время — в июле, через четыре месяца после Пришествия марсиан — находился в апогее своей активности. Смущало лишь одно — вся его лихорадочная деятельность до сих пор не имела практического выхода.

Фронт объединял в своих рядах самых известных психологов и психиатров. В каждой стране были свои отделения и филиалы. Все эти организации регулярно поставляли отчеты о своей деятельности специальному, недавно созданному органу ООН: ОКПУ (Организация по координации психологических усилий), чьей главной задачей было распространение этих отчетов на всех языках мира.

Члены АМПФ и ей подобных организаций работали только на добровольных началах. К счастью, все они принадлежали к той профессиональной категории, которая в сложившейся ситуации прекрасно зарабатывала. Поэтому вопрос о заработной плате их мало интересовал.

Они не собирались на конгрессы и конференции. Потому что любое скопление людей автоматически подразумевало немедленное и не меньшее по численности нашествие марсиан, что делало любое выступление просто невозможным. Большая часть работала самостоятельно по своей программе и отсылала отчеты почтой, используя своих пациентов в качестве подопытных.

В известном смысле наличествовал прогресс: все меньше людей погружалось в пучину безумия. Возможно, это просто-напросто объяснялось тем, Что все не слишком крепкие головы уже нашли в этом выход для себя, но наиболее распространенным было мнение, что причина состояла в той возросшей моральной поддержке, которую психологи смогли дать сохранившим здравомыслие людям.

Как заявляли некоторые психологи, для того, чтобы сохранить психическое равновесие, достаточно было всего лишь игнорировать марсиан, только иногда, время от времени изливать на них всю накопившуюся ярость и злость — для того чтобы не «закипели мозги». Для примера они ссылались на эффект взрыва под большим давлением котла, у которого отсутствует или вышел из строя предохранительный клапан.

Второе золотое правило гласило: не пытаться навязываться в друзья марсианам. Вначале немало людей доброй воли пыталось установить с ними приятельские отношения, но вскоре такие люди в своей массе посходили с ума. Некоторые тем не менее продолжали действовать в этом направлении (а ряд святых душ и на удивление уравновешенных умов, видно, никогда и не перестанут заниматься этим).

Невозможность поддерживать с ними отношения обусловливалась вечной тягой марсиан к перемене мест. Ни один из них надолго в каком-нибудь одном месте не задерживался. Не исключено, что какому-нибудь человеку, наделенному удивительным терпением, с течением времени и удалось бы встать на дружескую ногу с кем-то из марсиан при условии, что он мог бы поддерживать длительное время контакт именно с этим конкретным пришельцем.

Но этих-то конкретных и не существовало. Были лишь марсиане, как бы непрерывно сходившие с конвейера, но все разные. Впрочем, те земляне, которые пытались проявлять к марсианам доброжелательность, убедились, что их марсиане менялись гораздо чаще, чем у тех людей, которые поносили почем зря незваных визитеров. Всякая приветливость по отношению к ним вызывала у марсиан досаду и неудовольствие, претила им. Их стихией был разлад, разброд, раздрай. Тут они чувствовали себя вольготно.

Но мы как-то отвлеклись от деятельности АМПФ.

Иные члены этого фронта предпочитали работать в рамках небольших по составу комитетов, в частности те, кто изучал (скажем скромнее — пытался изучать) психологию марсиан, поскольку в этом случае приток на заседания инопланетян играл ученым на руку.

Именно в ряды такого комитета из шести человек и входил доктор Элликотт Г. Снайдер. Он уже подготовил к заседанию свой доклад и собирался его отпечатать. В принципе, когда ему случалось выступать, он говорил не по бумажке. Но следовало считаться с возможностью того, что марсиане устроят такой тарарам, что будет просто невозможно произнести речь. Вот тогда-то его сообщение и раздадут в письменном виде. И если члены комитета будут согласны с его содержанием, доклад пойдет выше на рассмотрение других коллег, а возможно, его и напечатают. Так вот, то, что написал Снайдер, несомненно, заслуживало публикации.

Глава 15

Доктор Снайдер писал в своем докладе:

«С моей точки зрения, слабой стороной — так сказать, ахиллесовой пятой психологии марсиан — является их врожденная неспособность обманывать.

Если бы марсиане были способны на ложь и обман, то просто немыслимо даже вообразить себе, чтобы они отказались от удовольствия объявить нам, что остаются навсегда. Поэтому представляется однозначно, что ложь для них — вещь невозможная.

А это вселяет в меня определенный оптимизм: становится вполне очевидным, что их пребывание среди нас не будет вечным, и это они прекрасно знают. Если бы все было наоборот, то они не преминули бы громогласно раструбить об этом с целью досадить нам еще больше и…»

Всего в нескольких сантиметрах от ушной перепонки доктора раздался супервизгливый хохот. От неожиданности его передернуло, но он сдержался и не повернул головы, прекрасно зная, чья это выходка.

— Ну и мелкий же ты хитрован, Джон! Да к тому же, видно, совсем свихнулся.

— Нет, все логично и ни к чему не подкопаешься, — живо возразил доктор Снайдер. — Все полностью доказано. Вы неспособны лгать.

— Неужели ты так думаешь, Джон? Так знай: я вполне могу врать. Попробуй уловить в этом утверждении логику.

«Мне известно, что этот вопрос уже обсуждался. Некоторые коллеги — в частности, русские — утверждают, что марсиане, наоборот, вполне в состоянии лгать, но якобы взяли за правило всегда говорить только правду о наших делах, не допускать, чтобы их когда-либо уличили в обратном. И поступают они так по двум причинам. Во-первых, ради того, чтобы сделать тем самым свою болтовню более эффективной и неприятной для нас, поскольку мы не сможем подвергнуть сомнению то, что они нам говорят. Во-вторых, они стремятся заставить нас поверить в неизвестную нам Великую Ложь об их собственной природе и намерениях. Наши русские коллеги, похоже, больше, чем мы, разделяют последнюю точку зрения, поскольку имеют в этой области богатый личный опыт…»

Доктор Снайдер перестал печатать, перечитал последнюю фразу и зачеркнул ее. Если он хотел, чтобы его сообщение нашло международный отклик, не следовало, пожалуй, задевать никого из будущих его читателей.

«Лично я считаю, что всего одним-единственным логическим аргументом весьма нетрудно доказать, что марсиане не только не врут, но просто органически неспособны к этому.

Их вполне очевидная цель — досадить нам в максимально возможной степени.

Но мы никогда ни от одного из них не слышали заявления — а оно бы обострило наши невзгоды до предела и даже перехлестнуло бы его — о том, что они намерены остаться на Земле навсегда. С самой первой Ночи Пришествия на все вопросы с нашей стороны насчет срока их пребывания у нас и возможного ухода они ограничивались — если вообще соизволяли давать ответ — заявлением, что «это — не нашего ума дело» или же чем-то схожим по смыслу.

А для нас единственным резоном продолжать жить на этом свете стала лишь надежда на то, что в один прекрасный день — может быть, завтра, но не исключено, что и через десять лет — марсиане исчезнут и никогда более не появятся вновь. Их нашествие было столь внезапным и неожиданным, что сам этот факт позволяет надеяться на их исчезновение в аналогичных условиях».

Снайдер подумал немного на этот счет и буквально застонал, осознав смысл того вывода, к которому пришел. Если марсианин говорил, что способен на обман, то одно из двух: или он говорил правду и в этом случае он мог врать, или же он бессовестно врал и в таком случае…

Снова над ухом раздался дикий хохот.

И сразу же после этого — полная тишина. Доктор Снайдер вырвал лист из машинки, едва удержавшись от соблазна сделать из него «самолетик», и начал рвать его на мелкие кусочки. Бросив все в корзину, он обхватил голову руками.

— Доктор, вы плохо себя чувствуете?

Это был голос Марджи.

— Извините, Марджи, — он поднял голову, стараясь обрести обычное выражение лица. Слава богу, она, кажется, ничего не заметила. — Просто глаза немного устали, — объяснил он.

— Я отослала рукопись романа Льюка. Сейчас только четыре. Я вам еще нужна до того, как начнется мой отпуск?

— Нет, спасибо.

— Вы уже закончили свой доклад?

— Да, конечно.

— Ну и прекрасно.

Она ушла. Вдали постепенно затихло цоканье ее каблучков. Доктор легко, почти без всякого усилия, встал с кресла. Чувствовал он себя ужасно: чертовски усталый, обескураженный, никому не нужный. Ему надо было выспаться, отдохнуть. Да, именно поспать. Даже ценой ужина и совещания. Почему бы и нет? Ему нужен был сон, а не пища или вся эта бесплодная говорильня.

Снайдер поднялся на третий этаж. Проходя мимо палаты, где находился Льюк, подумал о нем. Какой все же он везунчик! Сейчас о чем-нибудь размышляет или читает и абсолютно безразличен ко всем этим марсианам, снующим по всему миру…

Счастливый, прекрасно приспособившийся к ситуации человек. Все же кто из них свихнулся, Льюк или все остальные?

И кроме всего прочего, у Льюка была Марджи.

А ведь он заслуживал того, чтобы его бросили на растерзание всем этим психиатрам, которые принялись бы экспериментировать над ним и попытками своего лечения быстро низвели бы его до общего для всех убогого уровня или же повернули бы его форму помешательства в менее благоприятную сторону.

Да, он вполне заслуживал этого, но доктору Снайдеру недоставало решимости поступить с Льюком подобным образом.

И он отправился в свою комнату, где ночевал, когда по какой-либо причине не желал возвращаться домой. Закрыл дверь.

Потом позвонил жене:

— Не жди меня сегодня, дорогая. Я не приеду на ужин.

— Что-нибудь случилось, Элликотт?

— Нет, просто замотался. Попытаюсь вздремнуть, хотя бы на пару часиков. А еще лучше проснуться только завтра утром.

— А как же твое совещание сегодня вечером?

— В нем нет необходимости. Но если вовремя проснусь, все же поеду, а потом оттуда — прямо домой.

— Хорошо, Элликотт. Марсиане тут, у нас, сегодня просто невыносимы. Я приметила двоих, которые знаешь чем занимались?

— Ради бога, дорогая. Не надо о них. В следующий раз расскажешь. До встречи, любимая.

Положив трубку, взглянул в зеркало, отразившее мрачное лицо одержимого — его собственное. Набрав номер, позвонил секретарше:

— Дорис? Меня нет ни для кого, ясно? Не беспокойте меня ни по какому поводу. Если кто-то позвонит, скажите, что я уехал.

— Хорошо, доктор. И надолго это?

— Я сам вам позвоню. Если не объявлюсь до конца вашей смены, передайте все это Эстелле. Спасибо.

Снова взглянул в зеркало. Глаза запали, количество седины за последние четыре месяца удвоилось.

«Итак? — подумал он про себя. — Марсиане не способны к вранью, так ли это?»

И его разум пришел к ужасному, скрытому до сих пор выводу. Если марсиане могли лгать, тогда их умолчание в отношении сроков пребывания на Земле отнюдь не говорило в пользу того, что оно должно быть кратковременным.

А что, если они испытывали еще большее, чем предполагалось, садистское удовольствие от того, что оставляли нас в неведении, сохраняя у человека надежду, что когда-нибудь кошмар все же кончится, — чтобы отягощать наши муки и не сразу уничтожить род людской, отняв у него упование на это. Ведь если все начнут кончать жизнь самоубийством или заделаются сумасшедшими, то какое же им тогда будет от этого удовольствие?

В то же время логика его рассуждений была столь стройной, удивительно простой и ясной…

В подавленном состоянии доктор даже не сразу смог вспомнить, что ему так досадило. Ах, да… Предположим, кто-то заявляет, что способен лгать и говорит при этом правду, тогда он действительно может врать; но в таком случае он, возможно, уже обманывает, когда говорит, что может врать, и… и тогда он не способен на ложь? А если это так, трудно допустить, что марсианин обводил его вокруг пальца, утверждая, что ложь для него — дело привычное…

У Снайдера от подобных рассуждений голова пошла кругом и мысли стукались о стенки замкнутого пространства его мозга. В конце концов он отказался от дальнейших попыток постигнуть эту квадратуру круга.

Закрыл глаза…

И тут же, буквально через секунду, его словно ударило электрическим током и он чуть не на метр подскочил над кроватью. Одновременно, с левой и правой стороны прямо в уши ворвался страшной силы хохот. Это надо же, забыл заткнуть уши ватными тампонами.

Встал, засунул в уши затычки и снова улегся.

На этот раз заснул глубоким сном.

Даже приснились…

Марсиане.

Глава 16

Фронт научных работников против марсиан был менее организован, чем аналогичная организация психологов, но отличался большей активностью. Психологи и психиатры при громадном наплыве клиентов занимались исследованиями и опытами, так сказать, эпизодически, только в свободное от работы время. Другое дело, ученые. Они не жалели ни времени, ни сил.

Все остальные направления и проблемы науки и техники были заброшены.

Задействованы были все главные научные центры в мире. Упомянем лишь некоторые: Брукхэвен, Лос-Аламос, Гарвич, Брауншвайт, Сумиград, Троицк и Токияма.

Не стоит, видимо, и говорить о частных лицах, которые — кто на чердаке, кто в подвале — всегда претендовали на то, чтобы двигать вперед любую отрасль науки или псевдознания. Какие только средства и методы не пускались при этом в ход! Упомянем среди сотен задействованных хотя бы только электротехнику, электронику, химию, черную и белую магии, алхимию, биотику, оптику, акустику (звук и сверхзвук), топологию, токсикологию и слишком многое другое, чтобы перечислять.

Ведь просто не могло быть такого, чтобы у марсиан не было какого-нибудь слабого места. Непременно существовало что-то, от чего и они возопили бы: «Ой!»

Какими только лучами их ни бомбардировали: альфа, бета, дельта, дзета, тета и омега!

Когда представлялась оказия (а надо сказать, что марсиане равнодушно относились к тому, что над ними ставились всевозможные опыты), их подвергали электрическим разрядам во многие миллионы вольт, против них использовали как мощнейшие, так и совсем слабые магнитные поля. Не были забыты ни микро-, ни макроволны.

Помещали их в среду, где царил холод, близкий к абсолютному нулю, и «поджаривали» при максимально возможных для нашей науки температурах: в эпицентре ядерного распада и синтеза. Последний опыт, конечно, был проведен не в лабораторных условиях… После довольно продолжительных дискуссий на официальном уровне все же было решено не откладывать ранее намеченное на апрель испытание водородной бомбы. Главным аргументом был неоспоримый факт: все равно от марсиан секретов не существует, так что и терять нечего. А с другой стороны, ученые были более или менее стопроцентно уверены, что в момент взрыва кто-то из марсиан, движимый безграничным любопытством, окажется рядом. Результат превзошел все ожидания: на сброшенной при испытании водородной бомбе верхом сидел марсианин. После взрыва он скуимировал на капитанский мостик адмиральского корабля и с брезгливым выражением лица бросил в лицо командующему:

— Слушай, Джон, неужели это самая лучшая из твоих петард?

Их фотографировали в порядке исследования во всех мыслимых спектрах — инфракрасном, ультрафиолетовом, флюоресцентном, при свете натриевой лампы, углеродной дуги, свечи, звезды.

Их поливали всеми известными на Земле жидкостями, включая цианистую кислоту, тяжелую, а также святую воду и даже средство от насекомых. Издаваемые ими звуки — голосовые и другие — записывались всеми известными технике средствами.

Их детально изучали через микроскопы, телескопы и иконоскопы.

Но практические результаты неизменно оказывались нулевыми. Ни одному ученому не удалось хоть как-то воздействовать на марсианина, хотя бы временно досадить ему и поставить в неуютное для него положение: все, что удалось узнать после всех предпринятых усилий, не выходило за рамки уже известных сведений.

Марсиане отражали свет только в диапазоне видимого спектра. Все остальные виды излучений, с другой частотой волны, проходили сквозь них, не преломляясь и никак не взаимодействуя. Их невозможно было обнаружить ни радаром, ни рентгеновскими лучами, ни радиоволнами.

Они никак не влияли на гравитационные и магнитные поля. Ни одна из форм известной человечеству энергии или твердых, жидких и газообразных материальных субстанций не воздействовала на них.

Звука они не поглощали и не отражали, но сами являлись его источником. Их голос и изображение могли быть зарегистрированы на кассете и на фотографии. И это было наиболее ошеломляющим моментом во всей запутанной истории, потому что в самом прямом и понятном смысле этого слова они физически не существовали в нашем мире.

Ни один ученый, по самой природе своей профессии, не допускал, что они могли быть демонами или чем-то другим в том же роде. Но многие полагали, что они явились к нам вовсе не с Марса, а вполне возможно, и вообще из других миров. Они утверждали, что марсиане представляют собой какую-то иную форму материи (если, конечно, это слово подходит в данном контексте) и что в их вселенной законы природы совершенно отличаются от наших. И даже не исключали, что они — выходцы из другого измерения.

А может, они сами наделены большим или меньшим числом измерений, чем мы.

Они могли быть существами только двухмерного мира, а третье было только кажущимся, иллюзией, учитывая, что они оказались в трехмерном континууме. Совсем как в кино, когда персонажи на экране выглядят трехмерными, но попробуйте-ка схватить кого-нибудь из них за руку.

А может быть, они были проекциями в наш трехмерный мир существ четырех- или пятимерных измерений.

А то, что мы не в состоянии их ухватить, дотронуться до них, объясняется тем, что наш человеческий мозг не реагирует на эти дополнительные немыслимые для него измерения.

Глава 17

Льюк Деверо проснулся, потянулся и зевнул. Он был в хорошем расположении духа и прекрасно себя чувствовал физически. Наступил третий день его недельных каникул после самого плодотворного периода в его писательской карьере. Он ничуть не беспокоился по поводу своей будущей книги. Сюжет уже отлично выстроился в голове, и, если бы не уговоры Марджи, он давно бы уже начал класть его на бумагу. У него от нетерпения буквально зудели пальцы.

У него вторично случился медовый месяц, и это было здорово. Почти так же хорошо, как и в первый раз.

«Почти»? Почему только «почти»? Он ловко обошел эту мысленную оговорку. Его мозг упорно избегал ее содержательного смысла. Он просто не хотел знать об этом, и все.

Но почему он от этого отказывался? Вопрос уже вставал на уровень выше предыдущего. И как-то смутно волновал и беспокоил.

Льюк чувствовал, что он думает, а этого ему ни в коем случае делать было нельзя. Это могло все испортить. Не потому ли он так много и усиленно работал, чтобы убежать именно от этого?

Но скрыться и убежать от мысли о чем? И снова его рассудок увильнул от ответа.

И вдруг, после того, как рассеялись последние остатки сна, ответ выскочил сам собой, он смог задуматься о нем.

Марсиане.

Проанализировать тот факт, которого он, Льюк, мысленно все время избегал, а именно: все вокруг видят их, а он — нет. А также логически вытекавший отсюда вывод: или он рехнулся (а Льюк был убежден, что это не так), или все вокруг него посходили с ума.

Но как первый, так и второй вариант не имели никакого смысла. И все же какой-то из них имел место. А он с тех пор, как в последний раз видел марсианина пять недель тому назад, возвел внутри себя стену между этой частью своей мысли и всей сознательной деятельностью. Он закопал в песок своего подсознания тот чудовищный парадокс, ясное понимание которого привело бы его к безумию и подтолкнуло бы к тому, чтобы снова увидеть… Он боязливо открыл глаза и огляделся. В кабинете не было ни одного марсианина. И это было вполне естественно, раз они не существуют. В этом он был абсолютно, на все сто, уверен, хотя и не мог точно объяснить, откуда у него эта уверенность.

Не менее убежден он был и в другом — с головой у него все в порядке.

Повернувшись, он взглянул на Марджи. Она спала спокойно, как дитя. Лицо ее светилось невинностью. По подушке рассыпались волосы медового цвета. Соскользнувшая простыня приоткрыла нежно-розовую гладь очаровательной груди, и Льюк, опершись о локоть, склонился, запечатлев на ней поцелуй. Но крайне осторожно, опасаясь разбудить Марджи в столь ранний час. А также чтобы не возбудиться самому, ибо опыт промелькнувших так быстро недель научил его тому, что добиться от Марджи близости при дневном свете было невозможно. Все происходило только ночью при ушах, заложенных этой пакостью, что мешало ему нашептывать ей ласковые слова. Опять эти проклятые марсиане! Но в конечном счете он все же не был юным молодоженом в первые дни медового месяца и в свои тридцать семь лет уже не чувствовал прежней удали по утрам.

Он снова лег, закрыл глаза, заранее зная, что уже не заснет.

Через минуту сон как рукой сняло, и он осторожно встал. Оделся, стараясь не шуметь. Посмотрел на часы — шесть с половиной. Можно и прогуляться по утренней росе.

Вышел на цыпочках, осторожно закрыв за собой дверь. Пользуясь свободой передвижения, он мог теперь бродить, где ему заблагорассудится. Решил совершить утренний променад.

Было уже совсем светло, свежо и прохладно. Даже в августе утра в Южной Калифорнии отнюдь не были теплыми, и Льюка пробирала дрожь под его спортивной курточкой. Но вот-вот проглянет солнышко. Так что оставалось только прибавить ходу, разгоняя кровь.

Он шел вдоль двухметровой стены, окружавшей парк. Где-то глубоко внутри он почувствовал неодолимое желание перелезть через ограду и насладиться полной свободой на лоне природы. Но не дай бог об этом узнает доктор Снайдер. Тогда от него вполне можно ожидать распоряжения лишить Льюка того режима благоприятствования, которым он до сих пор пользовался.

Дойдя до поворота, он заметил, что не один находится в парке. Неподалеку на скамейке сидел низкорослый мужчина с большой черной бородой. В очках с золотой оправой, он был безукоризненно одет: выделялись черные туфли, гармонировавшие со светло-серыми носками. Льюк с любопытством взглянул на него. Человек тоже посмотрел в его сторону, но Льюк чувствовал, что тот вглядывается в какую-то точку над его плечом.

— Прекрасное утро, — произнес Льюк.

Бородач не ответил, по-прежнему глядя куда-то мимо него. Льюк повернулся, но за ним лишь виднелось одиноко стоявшее дерево. На нем не было видно ни птиц, ни их гнезд, ничего, что могло бы привлечь внимание этого человека.

Льюк снова посмотрел на него — тот сидел как истукан. А может, он глухой или…

— Извините, — сказал Льюк.

Ответа не последовало.

И вдруг в нем зародилось страшное подозрение. Льюк подошел к бородачу и поднял руку, сначала осторожно коснулся, а потом довольно сильно провел по плечу. Мужчина слегка вздрогнул, но ни на йоту не изменил ни своей позы, ни выражения лица.

Льюк подумал, а что будет, если спихнуть его на землю? Но вместо этого он сделал несколько движений рукой перед глазами незнакомца. Тот заморгал, снял очки, протер сначала один, потом второй глаз, снова водрузил очки на место и вернулся в прежнее положение.

Льюк удалился. Его била нервная дрожь.

«Бог ты мой, — подумал он. — Этот человек меня не видит, не слышит и, похоже, даже не подозревает о моем существовании. Как и я… В то же время… когда я дотронулся до него, он это почувствовал, только… Может, срабатывает тот же самый механизм психического отторжения, о котором мне говорил доктор Снайдер, когда я однажды спросил его, почему, если марсиане существуют на самом деле, я не вижу их, хотя бы в форме каких-то расплывчатых, темных пятен, пусть даже не в их облике пришельцев?..

Да, тогда он мне это объяснил…

Все точно так же, как у этого человека».

Он уселся на скамейку. В двадцати метрах от него бородач продолжал неподвижно сидеть и пожирать взглядом свое дерево.

«А может, его взгляд устремлен на что-то несуществующее?

Или все же там что-то есть, но только для него, а не для меня?

А не он ли прав, что я для него — пустое место?

Нет же, черт подери! Ведь я — то реальность. В чем, в чем, но по крайней мере в этом я абсолютно уверен. Я думаю — значит, существую. Но откуда мне известно, что он существует? А может, он всего-навсего продукт моего воображения?»

Идиотский солипсизм, характерный для ребенка, открывающего для себя окружающий мир.

Но, когда люди и вы сами начинают видеть вещи по-разному или видеть разное, глядя на один и тот же объект, — над этим стоит задуматься.

Сам по себе случай с бородачом не имел значения. Одним чокнутым меньше или больше. Но для Льюка он послужил своего рода катализатором, который спровоцировал желательную реакцию в его мозгу.

И почему бы открывшейся перед ним дороге не оказаться правильной?

Он вспомнил ту ночь, когда они с Грехэмом надрались до чертиков. Прежде чем свалиться мертвецки пьяным, он увидел тогда марсианина, которому в очень грубой форме бросил: «Слушай, ты, мразь, это я вас придумал!»

Ну и что?

А что, если все это правда? Что, если его мозг, затуманенный алкоголем, нашел ответ на то, что в нормальном состоянии никак не давалось ему?

А если солипсизм — не столь уж идиотская штука?

Что, если окружающий мир, каждая вещь и любой конкретный человек в нем — не что иное, как продукты воображения Льюка Деверо?

А что, если он, Льюк Деверо, действительно придумал марсиан в тот вечер в хижине Картера Бенсона, в пустыне близ Огайо?

Льюк встал и быстро, подчиняясь ритму своих мыслей, пошел по дорожке. Он предельно напрягся, вспоминая тот вечер. Буквально за несколько мгновений до того незабываемого стука в дверь в его голове возникла в общих чертах идея его пресловутого будущего научно-фантастического романа. Именно тогда он задал сам себе вопрос: «А что, если марсиане?..»

Он уже не мог вспомнить, что же это была за идея. Стук марсианина в дверь нарушил весь ход его мыслей.

Нарушил?

А что, если, прежде чем выйти на уровень сознательной мысли, эта идея уже давно зрела в его подсознании? Нечто похожее на: «Что, если марсиане представляют из себя зелененьких человечков, гуманоидов, которых можно видеть и слышать, но нельзя ни схватить, ни дотронуться до них, и что, если прямо сейчас, через секунду, один из них постучится в дверь и скажет: «Привет, Джон. Это и есть планета Земля?»

Если все началось именно с этого.

А почему бы и нет?

Да хотя бы по одной веской причине: в своих романах и рассказах он напридумывал сотни всевозможных сюжетов, но ни один из них не реализовался, да еще в тот же самый миг. А вдруг в ту ночь были какие-то необычные условия?

Может быть, под влиянием умственной усталости и писательского пыла в его мозгу произошел какой-то ложный маневр, а именно в той его части, которая до этого работала без сбоя, не давая смешивать «реальный» воображаемый мир, проектируемый его разумом, с вымышленным «мнимым» миром, придуманным им же?

Абсурд? Но в этом есть определенная логика.

Но в таком случае что произошло такого, что пять недель спустя заставило его внезапно перестать «верить» в марсиан? И почему все другие люди — если они тоже являются продуктом его воображения — продолжали видеть то, во что он уже не верил и что, следовательно, уже не существовало?

Льюк сел на другую скамейку. Проблема представилась ему слишком трудной.

А может, и не до такой уж степени? В ту ночь, пять недель тому назад, его разум пережил какое-то потрясение. Что произошло, он не помнил, но просто знал, что это было связано с марсианином. Но, судя по последствиям — впадение в кататоническое состояние, в котором он оказался, — этот шок, должно быть, был необычайно сильным.

Что же, возможно, он стер из его сознания веру в марсиан, ничуть не помешав его подсознанию продолжать смешивать два воображаемых им мира.

Он был не параноиком, а шизофреником. Одна часть его мозга — думающая, сознающая — ле верила в марсиан, зная, что они никогда и не существовали. Но другая, глубинная часть, подсознание, создающее и поддерживающее иллюзии, не получило сигнала; оно продолжало воспринимать марсиан столь же реальными, как и все остальное, и, следовательно, создавало таким образом человеческих существ параллельно порожденных на этом уровне его воображением.

Он весь задрожал от возбуждения, вскочил и быстро зашагал.

Господи, да это же ясно как божий день! Единственное, что надо сделать, — это дать команду своему подсознанию.

Чувствуя себя в несколько смешном и нелепом положении, он внутренне послал как бы распоряжение: «Эй! Нет никаких марсиан. Другие тоже не должны видеть их».

Неужели сработает? Он быстро узнает, так ли это. Льюк дошел до самого края парка и, развернувшись в пол-оборота, направился к кухне. Как раз подошло время завтрака, и, наблюдая за поведением и жестами людей, он сможет убедиться, продолжают ли они видеть марсиан.

Посмотрел на часы. Было только семь часов и десять минут. Первая смена через двадцать минут. Но в кухне всегда был готов один столик и стулья для тех, кто захочет выпить чашку кофе раньше положенного часа.

Льюк вошел. Повар, как всегда, возился у плиты, его помощник готовил поднос для одного из больных, содержавшегося взаперти. Двух медсестер, которые помогали накрывать столы, не было видно; они, судя по всему, как раз и занимались этим делом в столовой.

Две пациентки уже сидели за столом перед чашечками с кофе: то были две пожилые женщины, одна — одетая в банный халат, а другая — в больничный.

Все выглядело покойно и мирно, никакого волнения и суеты. Это было косвенным доказательством того, что никто из присутствовавших здесь не видел пока марсиан.

Льюк подошел, взял чашку кофе и подсел к столу. Как раз накануне Марджи представила его одной из этих сидящих перед ним женщин.

— Доброе утро, миссис Марчисон, — приветливо обратился он к ней.

— Здравствуйте, мистер Деверо. Ваша очаровательная супруга еще спит?

— Да. Я вот встал пораньше. Захотелось прогуляться. Погода просто чудо.

— Да, кажется, так. Вы знакомы с миссис Рэндэлл?

Льюк пробормотал подобающие в подобных случаях слова.

— Рада познакомиться с вами, мистер Деверо, — проговорила вторая пожилая женщина. — Если вы пришли из парка, то, наверное, видели там моего мужа. Скажите, где он, чтобы мне не искать его повсюду.

— Я видел господина с большой бородой, очень хорошо одетого, — ответил Льюк.

— Да, это он!

— Он сидел на скамейке, в северной части парка, и, как мне показалось, был очарован деревом, поскольку не сводил с него глаз.

Миссис Рэндэлл глубоко вздохнула.

— Он, вне всякого сомнения, готовит свою очередную великую речь. Бедняжка, на этой неделе он возомнил себя Ишурти, — она поднялась со стула. — Пойду скажу ему, что кофе уже готов.

Льюк открыл было рот, чтобы предложить свои услуги, сходить за ее мужем, но вовремя вспомнил, что тот не видит его. Его жена, несомненно, пользовалась каким-то особым статусом, делавшим ее видимой для супруга.

Когда она вышла, миссис Марчисон, дотронувшись до его руки, произнесла:

— Такая симпатичная пара! И какое горе!

— Да, она производит впечатление очень приятной женщины, но я предпочел бы не встречаться с ее мужем. Они что, оба… как это лучше сказать…

— Конечно. Но каждый думает, что в беде находится другой, а он здесь только для того, чтобы о нем заботиться, — она еще ближе склонилась к Льюку. — У меня свои соображения на этот счет, мистер Деверо. Только никому! Ладно?! Я думаю, что оба они шпионы, разыгрывающие сумасшедших. Они шпионы Венеры!

Она говорила, присвистывая на звуке «с», и Льюк был вынужден сделать вид, что вытирает рот, хотя на самом деле речь шла о брызгах слюны на его щеке.

Льюк поспешил сменить тему разговора:

— Что это она тут говорила? Что, над ее мужем здесь шутили?

— Дело не в том, что шутили, мистер Деверо, а в том, что он считает себя великим Ишурти.

Он где-то уже слышал это имя, но не смог вспомнить. Напрягаться не стал — ему хотелось удалиться до прихода супругов Рэндэлл. Быстро проглотив кофе, он, извинившись, ушел под предлогом, что ему надо посмотреть, не встала ли к завтраку его жена.

Вовремя же он сбежал. Выходя, Льюк заметил приближавшихся Рэндэллов.

Подходя к комнате, он уже слышал, что Марджи проснулась. Чтобы не испугать ее, он слегка постучал в дверь и только после этого вошел.

— Льюк! — он оказался в ее объятиях. Она расцеловала его. — Ты гулял по парку?

Марджи была в коротких штанишках и в лифчике. Платье, которое она бросила на кровать, чтобы освободить руки для встречи мужа, еще предстояло надеть.

— Да, и даже успел выпить чашечку кофе. Одевайся, как раз пора к первой смене на завтрак.

Он сел в кресло и наблюдал, как Марджи одевается. Эта обычная в таких случаях серия движений, когда женщина сначала просовывает голову в платье, затем, извиваясь всем телом, входит в него, представляла собой обворожительный спектакль.

— Марджи, кто такой Ишурти?

— Льюк, ты что, не читаешь газ?.. Ну конечно же, я и забыла. Но ведь раньше тебя невозможно было оторвать от них. И все равно ты должен был бы помнить, кто такой Ято Ишурти.

— Ага, так оно и есть, — обрадовался Льюк. — Сочетание имени и фамилии сразу же все восстановило в его памяти. — Но почему? Что, о нем так много говорили в последнее время?

— Много? Уже третий день, Льюк, говорят и пишут только о нем. Завтра радиостанции мира будут передавать его обращение к человечеству. Он хочет, чтобы его выслушали все люди Земли.

— Обращение? Но я полагал, что, на ваш взгляд, марсиане… ну, в общем, я считал, что они помешают ему это сделать.

— Сейчас уже нет, Льюк. Наконец-то мы нашли нечто, что дает нам какое-то преимущество над ними. Совсем недавно удалось изобрести особый радиомикрофон. Это стало сенсацией неделю тому назад, как раз перед объявлением об этой речи. Этот микрофон непосредственно соединяют с гортанью говорящего, и он преображает ее колебания в радиоволны. Можно даже говорить совсем тихо.

— А о чем будет это его выступление?

— Никто не знает, но очевидно, будет иметь отношение к марсианам. С какой еще темой можно обращаться ко всему человечеству? Ходят слухи, что один из пришельцев вступил в разумный контакт с ним и как будто бы сделал ему предложения насчет условий их отбытия в полном составе с Земли. В конце концов, это не кажется таким уж невозможным делом. У них, должно быть, есть какой-то руководитель, а Ишурти именно тот человек, к которому как раз и можно обратиться на предмет переговоров.

Льюк улыбнулся. Он почти был уверен, что его опыт со своим собственным подсознанием, проделанный некоторое время тому назад, дал конкретные результаты; до сего момента он так и не заметил ни малейшей реакции людей на присутствие марсиан. Какой крах ожидал этого Ишурти! С завтрашнего дня…

Льюк, уверенный, что знает ответ, спросил:

— Марджи, скажи мне… Как давно ты видела в последний раз марсиан?

Она посмотрела на него несколько странно.

— Льюк, почему ты спрашиваешь об этом?

— Так… просто хочется знать.

— Хорошо, если тебе так хочется знать, то в данный момент их двое в нашей комнате.

— О нет, — простонал он.

Значит, все же не получилось.

— Я готова, — сказала Марджи. — Спускаемся?

Завтрак уже стоял на столе. Льюк поглощал его очень старательно, но даже не обращал внимания на то, что он жевал. Ему сейчас было все равно — что яичница с ветчиной, что жареные древесные опилки.

Все же почему у него ничего не получилось?

Это чертово подсознание, оно что, не расслышало, что ли, его указания?

Или же, получив его, не захотело в него поверить?

И вдруг он понял, что ему надо срочно уехать. Куда угодно, это не имело никакого значения. Здесь невозможно было думать об этой проблеме (ведь как ни крути, но это был дом для умалишенных, даже если он и назывался благочинно «клиникой для отдыхающих»).

И как бы Марджи ни скрашивала его пребывание здесь своим присутствием, он отвлекался и не мог сосредоточиться из-за нее.

Он придумал этих марсиан, находясь в полнейшем одиночестве, и только в полнейшей изоляции, вдалеке от всех и вся, он сможет наилучшим образом изгнать их.

Хижина Картера Бенсона в пустыне? Ну конечно же! Именно там ведь все и началось!

Конечно, сейчас август. И там стояла адская жара. Но это даже к лучшему: в этих условиях Картер туда и носа не сунет; даже, пожалуй, и нет необходимости испрашивать у него разрешения, он никогда и не узнает, что Льюк побывал там. И если его будут искать, то никому и в голову не придет туда наведаться. Кстати, и Марджи о ней вовсе и не слышала.

Но надлежало действовать с величайшей осторожностью. Было еще очень рано, и банки не работали. Слава богу и Марджи, что у него с нею был совместный банковский счет. Он снимет сумму, достаточную для покупки какой-нибудь подержанной машины — всего несколько сотен долларов. Не добираться же до хижины пешком или голосованием на дороге! А свою машину он уже давно загнал после отъезда из Голливуда.

К счастью, на рынке цены на машины постоянно падали. Он был уверен, что подберет себе вполне подходящую модель меньше чем за сотню долларов.

— Льюк, с тобой все в порядке?

— Да, да, все о’кей, — поспешил он ответить.

И все же, видимо, надо подготовить почву для побега.

— Немного устал, что-то голова плохо варит, — добавил он. — Неважно спал этой ночью.

— Дорогой, может, тебе прилечь? Льюк притворился, что колеблется.

— М-м… да, может быть, но чуть позже. Я хоть и притомился, но что-то лень идти ложиться спать. Все равно не усну.

— А что тебе хотелось бы сейчас сделать?

— Может, сыграем в бадминтон? Это меня вымотает физически, и мне захочется отдохнуть. И сон придет сам собой.

Поиграли с полчаса, до половины девятого. Потом Льюк, широко зевнув, сказал, что валится с ног от усталости.

— Пойдем со мной, — предложил он, — может, тебе надо что-то взять из комнаты. Тогда ты меня не побеспокоишь, ведь я могу проспать и до полудня.

Льюк быстро поцеловал ее, сожалея, что не может попрощаться с нею по-настоящему, поскольку не увидит ее какое-то время. После этого прошел к себе.

Первое, что он сделал, — это напечатал на машинке записку Марджи, в которой заверял, что безумно любит ее, но что ему надо решить одну важную задачу, чтобы она не волновалась, поскольку он очень скоро вернется обратно.

Льюк взял из сумочки Марджи несколько бумажек, чтобы заплатить за такси. Выглянул в окно в надежде еще раз взглянуть на нее в парке. Но ни из комнаты, ни из вестибюля спустя несколько секунд он так и не увидел ее. Стараясь не шуметь, спустился по лестнице. Через открытую дверь кабинета доктора Снайдера услышал голос Марджи:

— …вроде ничего такого, что вызывало бы опасения, но все же он показался мне каким-то странным. Но не похоже, что он…

Льюк вышел через черный ход, ведущий прямо в парк, и направился в ту сторону, где деревья скрывали ограду.

Единственной опасностью теперь было только то, что кто-нибудь с улицы увидит, как он перелезает через стену клиники.

Но никого поблизости не оказалось.

Глава 18

Это произошло 5 августа 1964 года за несколько минут до тринадцати часов в Нью-Йорке. Конечно, повсюду в мире это время выглядело по-разному, но для всех это был, несомненно, торжественный момент.

Ято Ишурти (Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций) одиноко сидел в небольшой студии Радио-сити. Он был готов и ждал момента начала передачи, полный надежды и одновременно опасений.

К его гортани был подключен микрофон. В ушах торчали затычки, чтобы ничто не отвлекало его внимания. По этой же причине, как только начнется церемония, он закроет глаза.

Вспомнив, что техника еще не задействована, он откашлялся. Его глаза следили за оператором, отделенным от него стеклом в контрольном зале.

Генеральному секретарю предстояло обратиться к самой обширной аудитории, когда-либо собиравшейся на памяти человечества. За исключением нескольких примитивных племен и малолетних детей, вся Земля сейчас прильнула к приемникам, и передачу обеспечивала целая армия переводчиков.

Подготовка к этому обращению, хотя и велась в спешном порядке, но отличалась особой тщательностью. Ее организации содействовали правительства всех стран. По этому случаю были даже расконсервированы ранее закрытые радиостанции. Речь ретранслировалась также всеми морскими судами.

Ишурти еще раз напомнил себе, что ему следует говорить медленно, делая паузы между фразами и абзацами, чтобы переводчики смогли успешно справиться со своей задачей.

Даже в самых слаборазвитых странах позаботились о том, чтобы обеспечить перевод его обращения на все многочисленные местные диалекты. В промышленно развитых странах все предприятия, закрывшиеся в связи с безработицей, вновь распахнули свои двери для рабочих и служащих с тем, чтобы те смогли при необходимости собраться там вокруг приемников. Жителей, у которых не было радио, радушно приняли соседи.

По примерным подсчетам, слова Генерального секретаря Организации Объединенных Наций должны были услышать три миллиарда человек (и еще около миллиарда марсиан).

Если он преуспеет в своем начинании, то станет самой знаменитой личностью… Но Ято Ишурти постарался побыстрее отогнать от себя эту эгоцентрическую мыслишку. Он сейчас действовал во благо человечества, а не ради самого себя. Если все пройдет хорошо, он отойдет в тень и не будет пытаться как-то воспользоваться этим в политическом плане.

Ну а если провалится… но о подобной перспективе лучше было не думать.

Интересно, что ни в студии, ни в контрольном зале не видно было ни одного марсианина.

Он еще раз прочистил горло, получилось очень вовремя. Практически тут же оператор за стеклом, повозившись с кнопками, дал ему знак, что можно начинать.

Ишурти закрыл глаза. И заговорил.

А сказал он следующее.

— Я обращаюсь к вам, народы Земли, а также и к вам, пришельцы с Марса. Даже больше к последним. Но необходимо, чтобы меня выслушали все, и по окончании речи вы сможете ответить на вопрос, который я вам задам по ходу.

Марсиане, вы отказались сообщить нам причину вашего нашествия на Землю.

Возможно, вы действуете с позиций зла и получаете удовольствие от наших моральных страданий.

Не исключено, что ваша психология и ваш настрой ума настолько чужды нашим, что мы просто не смогли бы разобраться в ваших объяснениях.

Но я не верю ни в тот, ни в другой мотив ваших действий.

В самом деле, если бы вы действительно были такими, как изображаете себя, то есть мстительными и задиристыми, то вы непременно перессорились бы между собой.

А этого мы ни разу не отмечали.

Марсиане, вы просто-напросто ломаете комедию перед нами. (Легкая дрожь пробежала среди людей планеты, слушавших обращение).

Марсиане, ваши неблаговидные поступки преследуют тайную цель. И если только ваш образ мышления не лежит где-то за пределами моего понимания, а ваши замыслы — за рамками человеческой логики, эта цель может и должна отвечать только одному из двух толкований.

Или все это делается ради доброго начала, во имя нашего блага: вы прибыли на Землю, зная, что мы разобщены злобой и войнами и что единственная возможность нас объединить — это вызвать чувство ненависти, которая окажется выше всех видов частных разногласий, выявив их смехотворную перед ее лицом суть.

Или же ваши намерения носят менее доброжелательный характер, хотя и без реальной неприязни, способной их вызвать: установив, что мы достигли стадии готовности к выходу в космос и к межпланетным полетам, вы решили помешать нам достигнуть вашего мира, возможно, из-за боязни быть покоренными, если у вас, на Марсе, есть какие-то слабые места, или разве что просто из-за нежелания поддерживать с нами какие-либо отношения.

Если одно из этих фундаментальных толкований верно — а я думаю, что это так, — то вы прекрасно знали, что заявить нам о необходимости отказаться от войн и от полета на Марс — значит еще больше раззадорить нас.

Вы захотели, чтобы мы сами и притом добровольно определились бы по этим двум вопросам.

Нам важно точно знать, какую из двух упомянутых целей вы преследуете.

Но какова бы она ни была, я хочу доказать вам, что она достигнута.

И оратор добавил:

— Отныне я выступаю — и сейчас я представлю доказательство — от имени всех народов Земли.

Мы даем слово, что прекращаем вооруженные распри друг с другом.

Мы даем слово, что никогда не пошлем ни одного космического корабля на вашу планету, если только когда-либо вы сами не пригласите нас сделать это, хотя, как мне представляется, вам будет трудно убедить нас пойти на подобный шаг.

Тон Генсека стал торжественным.

— А теперь обещанное доказательство. Народы планеты Земля! Даете ли вместе со мной слово по этим двум вопросам? Если «да», то, где бы вы ни находились, докажите это сейчас, провозгласив свое мнение как можно громче! Но, чтобы дать переводчикам время точно довести до вас смысл сказанного, подождите, пожалуйста, моего сигнала, когда я скажу… Давайте!

Иес! Си! Уи! Да! Хай! Ия! Сим! Жес! Нам! Ши! Ла!

И тысячи других слов, обозначавших одно и то же, одновременно вырвались из уст и сердец всех без исключения слушателей.

В этом громогласном хоре не прозвучало ни одного «нет».

Такого шума на Земле отродясь не было. По сравнению с этим раскатистым гулом взрыв водородной бомбы показался бы легким писком, извержение вулкана Кракатау — ласковым морским бризом.

Не было никаких сомнений, что его услышали все находившиеся на Земле марсиане. И если бы атмосфера — проводник звука — простиралась до самого Марса, то он донесся бы и до его жителей! Ято Ишурти даже сквозь затычки в ушах почувствовал его тоже. Вздрогнуло здание, откуда его речь транслировалась на весь мир.

После такой единодушной клятвы землян любое иное слово показалось бы пошлым, заезженным и плоским. Он открыл глаза, подал знак оператору выключить аппаратуру и, глубоко вздохнув, поднялся, вытаскивая затычки из ушей.

Буквально сломленный этим эмоциональным взрывом, он двинулся к прихожей, отделявшей студию записи от холла, где задержался на мгновение, чтобы взять себя в руки и обрести хладнокровие.

Совершенно случайно он, обернувшись, взглянул на себя в зеркало.

На его голове, нога за ногу, с разухабистым видом восседал марсианин.

И он весело бросил Генсеку:

— А пошел-ка ты в задницу, Джон!

Ято Ишурти понял, что у него остался один-единственный выход.

Он выудил из кармана ритуальный кинжал и вытащил его из ножен.

Уселся на полу в предписанной традициями позе, кратко обратился к предкам и проделал все требуемые правилами предварительные церемонии, а затем с помощью клинка… освободился от тяжкой ноши Генерального секретаря ООН.

Глава 19

Биржа в день речи Ишурти приостановила свою деятельность в полдень.

На следующий день, 6 августа, она в тот же час вновь закрылась, на этот раз даже не обозначив срок возобновления операций, в соответствии со срочным распоряжением президента. В то утро курс акций чуть-чуть поднялся по отношению к предыдущим показателям (которые, в свою очередь, составляли ничтожную долю котировки, фиксировавшейся накануне Пришествия марсиан). Но в самый разгар сделок он стал стремительно катиться вниз. Президентское решение поспело вовремя, чтобы хотя бы за некоторыми акциями сохранилась их стоимость, не превышавшая цену бумаги, на которой они были напечатаны.

После обеда было принято еще более радикальное решение о сокращении вооруженных сил на девяносто процентов. В ходе состоявшейся вскоре пресс-конференции президент согласился с утверждением, что эта мера ставит экономику страны в отчаянное положение. Призванная упредить полное банкротство государства, она, несомненно, резко усиливала безработицу. Но организация вспомоществования обходилась дешевле, чем сохранение солдат и офицеров под ружьем. Все остальные страны последовали этому примеру. И тоже выкосили ряды своих армий.

Что не помешало при всем многообразии самых что ни на есть драконовских мер по сокращению бюджета оказаться на краю краха. Случись в этот момент самая шальная революция — не устоял бы ни один режим. Но выяснилось, что даже самые отъявленные революционеры в таких условиях не хотели брать власть в свои руки.

Измотанный, ошалевший, доведенный до ручки, повергнутый в ужас обыватель во всех странах мира устремлял свой растерянный и невидящий взгляд в парализующее его уродливое будущее, и на него тут же нападала икота от стыда при мысли, что в пленявшие его теперь счастливые часы прошлого он мог находить мотивы для ожесточенности и недовольства по поводу болезней и налогов и полагать, что с появлением водородной бомбы наступает конец всему.

Третья часть

Уход марсиан

Глава 1

В течение августа 1964 года некий субъект, отзывавшийся на весьма экзотическое имя Хирам Педро Обердорффер и проживавший в Чикаго, изобрел незамысловатую систему, которую он окрестил как субатомный, антиинопланетарный супервибратор.

Мистер Обердорффер так и не сумел в своей жизни получить образование выше начального, но в течение пятидесяти лет был усердным читателем научно-популярных журналов и статей, посвященных науке, в воскресных приложениях к различным газетам. Он был заядлый теоретик и, как сам однажды выразился (а его словам вполне можно было доверять), «разбирался в таких делах почище, чем все эти типы, торчащие в своих лабораториях».

Много лет он служил портье, проживая в двухкомнатной квартире подвального этажа обслуживаемого им дома. В одной из комнат он спал, готовил себе пищу и принимал ее. Но истинная деятельность Обердорффера, составлявшая смысл его существования, проходила во второй клетушке, превращенной в мастерскую.

Помимо табуретки и нескольких электрических приборов, в ней размещалась и другая мебель с обилием ящиков, внутри которых, как, впрочем, и прямо на них были навалены (не забудем и про пол) различные коробки со старыми запчастями от автомобилей, радиоприемников, швейных машинок и пылесосов. Не говоря уж о всяком хламе от стиральных агрегатов, пишущих машинок, велосипедов, сенокосилок, подвесных лодочных моторов, телевизоров, часов, телефонов, всякого рода механических игрушек, электродвигателей, вентиляторов, карабинов и счетчиков Гейгера. Короче, настоящее богатство, собранное в этой крохотной комнатушке.

Его обязанности портье оставляли ему, особенно летом, достаточно свободного времени, чтобы заниматься всякого рода поделками, а также для любимого вида времяпрепровождения, которое состояло в том, чтобы в хорошую погоду отправляться в общественный парк, что был в десяти минутах ходьбы от него, дабы отдохнуть там и предаться размышлениям.

Следует заметить, что это место облюбовали также всякого рода бродяги, пьянчужки и люд с придурью. Но сразу же уточним, что мистер Обердорффер ни к одной из этих категорий не имел ни малейшего отношения. Он зарабатывал на жизнь честным трудом и попивал только пиво, причем в весьма умеренном количестве. Ну и, наконец, неправомерно было бы утверждать, что он — с приветом, поскольку Обердорффер имел возможность легко доказать свое душевное здоровье: у него на руках были официальные документы, подтверждавшие это, полученные им при выходе из заведения для умственно больных, где он находился в течение короткого периода несколько лет тому назад.

Марсиане досаждали мистеру Обердорфферу гораздо меньше, чем большинству людей. Этот милый человек был глух как пень.

Разумеется, марсиане все же порой действовали ему на нервы. Хотя он и был лишен слуха, но зато безмерно обожал поговорить. В сущности, чаще всего он просто думал вслух, поскольку имел привычку, мастеря что-нибудь, вести сам с собой разговоры. В эти моменты марсиане были ему нипочем. Но зато они омрачали его односторонние беседы с другом Питом.

Каждое лето Пит поселялся в парке, предпочтительно на четвертой скамейке слева по аллее, которая по диагонали шла от центра к его юго-восточному углу. Когда начинался сезон дождей, Пит неизменно куда-то исчезал. В этой связи мистер Обердорффер не без оснований подозревал, что тот мигрировал в это время вместе с птицами на юг. Но с наступлением весны он обязательно появлялся вновь, и разговоры между приятелями возобновлялись.

Конечно, они были сугубо односторонними, принимая во внимание, что Пит был немой. Но ему нравилось слушать мистера Обердорффера, которого он принимал за великого мыслителя и крупного ученого (кстати, эту точку зрения тот полностью разделял). Для поддержания диалога Питу вполне было достаточно время от времени делать кое-какие знаки — качать головой в разные стороны, в зависимости от того, был ли он согласен с другом или нет, вздергивать вверх брови, явно требуя пояснений, и тому подобное. Впрочем, чаще всего реакция Пита ограничивалась тем, что он, полный внимания, глядел на собеседника восхищенным взглядом. И почти никогда не прибегал к карандашу с бумагой, которые мистер Обердорффер на всякий случай непременно приносил с собой.

Однако этим летом в ходе бесед Пит все чаще и чаще стал использовать другой знак — подносил руку рожком к уху. Мистер Обердорффер был этим заметно озадачен, так как знал, что говорил ничуть не тише обычного. В конце концов он поинтересовался, в чем дело, и Пит написал ему на бумажке: «Ничаво не слышу. Марсьяне арут и мишат».

В силу этого мистер Обердорффер был вынужден повысить тон, что ему пришлось совсем не по душе. (Но все же меньше, чем тем, кто сидел на лавочках по соседству, поскольку сам он был не в состоянии определить, когда марсиане прекратили свой галдеж.)

И вообще этим летом, даже когда Пит не просил его говорить громче, беседы с ним не доставляли мистеру Обердорфферу прежнего удовольствия. Слишком часто он отмечал на лице Пита, что тот прислушивается к чему-то другому. И если мистер Обердорффер в таких случаях оборачивался, то обязательно обнаруживал одного, а то и нескольких марсиан, которые умышленно отвлекали внимание его слушателя.

Для него это стало настолько ненавистным и невыносимым, что мистер Обердорффер стал прикидывать в уме, как бы их утихомирить или насолить этим пришельцам.

Но решился он на этот шаг только к середине августа. К этому времени Пит вдруг неожиданно исчез. Мистер Обердорффер, сильно расстроившись, стал наводить справки о приятеле у завсегдатаев соседних лавочек, но неизменно получал от ворот поворот, до тех пор пока не наткнулся на одного бородатого старика, который принялся ему что-то объяснять. Мистер Обердорффер живо дал ему понять, что он глухой, и тут же всучил бумажку и карандаш. Возникло некоторое замешательство, когда выяснилось, что бородач был неспособен написать даже свое имя, но, к счастью, ситуацию удалось быстро уладить, поскольку нашелся-таки переводчик в достаточно трезвом состоянии, который смог помочь им в этом плане.

Выяснилось, что Пит угодил в тюрьму.

Мистер Обердорффер тут же поспешил в участок и, после ряда возникших трудностей (из-за того, что Питов, как оказалось, было предостаточно, а фамилии нужного ему он, естественно, не знал, а также потому, что он ничего не понимал из того, что ему втолковывали полицейские), он наконец добрался до кутузки, в которой пребывал его друг.

Пита уже судили, и он схлопотал месяц заключения. На бумаге он, как мог, изложил то, что с ним приключилось.

Абстрагируясь от орфографических ошибок, его рассказ можно было свести к следующему. Лично он ничего такого криминального не сделал, но полиция просто придралась к нему. Ясное дело, он был слегка выпивши, иначе ему никогда бы и в голову не взбрело стащить с прилавка несколько пачек безопасных лезвий, тем более днем, да еще в сопровождении марсиан. Именно они подло надоумили его зайти в магазин, пообещав, что постоят на стреме, но когда он пополнил карманы, подняли такой хай, что могли бы и мертвого разбудить! Они голосили до тех пор, пока на месте не появился коп. Так что если кто и виноват, то только они.

Эта, не лишенная патетики, история настолько взволновала мистера Обердорффера, что он принял твердое решение, немедля предпринять соответствующие контрмеры против марсиан. Он был человеком терпеливым, но всякому терпению когда-то наступает конец.

В тот же вечер мистер Обердорффер принялся за работу. По пути домой он, в виде исключения, зашел пообедать в ресторан — он хотел, чтобы его мозг не загружали сейчас всякие пустячные мыслишки кухонного характера.

Поедая капусту с сосисками, он начал размышлять вслух, впрочем, достаточно тихо, чтобы не создавать неудобств другим посетителям.

Он начал с того, что резюмировал все, что читал о марсианах в научно-популярных журналах, а также все, что он там вычитал в области электричества, электроники и теории относительности.

Он нашел решение как раз к моменту, когда заканчивал свое порционное блюдо. Официанту, который подошел к столику осведомиться, чего бы он пожелал на десерт, он торжественно заявил:

— Это будет субатомный антиинопланетарный супервибратор.

Что ответил на это официант — если вообще ответил, — осталось загадкой для будущих поколений.

Возвращаясь к себе, мистер Обердорффер продолжал так и сяк вертеть в голове возникшую идею. Уединившись в квартире, он отключил сигнал вызова (лампочка красного света вместо звонка), чтобы жильцы не беспокоили его по таким пустякам, как потекший кран или строптивый холодильник, и приступил к строительству своего субатомного антиинопланетарного супервибратора.

«Этот лодочный подвесной мотор послужит источником энергии, — бормотал он себе под нос, предпринимая соответствующие действия. — Но нужен генератор… На сколько вольт?»

Он посчитал, поколдовал, и трансформатор выдал ему нужное напряжение.

Серьезные трудности встретились, когда выяснилось, что для реализации задуманного прибора требуется вибрирующая мембрана диаметром в двадцать сантиметров.

Но его выручила Армия спасения[5]. Он как-то сразу подумал именно о ней и бродил по улицам, пока не натолкнулся на одну из активисток, обходившую местные кафе. Пришлось потратиться на тридцать долларов, чтобы убедить ее расстаться со своим тамбурином[6]. Ему повезло, что она не устояла именно перед такой суммой, ибо это была вся наличность, которой он располагал. Правда, надо признать, что если бы она показала себя несговорчивой, то у него вполне могло появиться искушение вырвать вожделенный предмет у нее из рук и удрать, что неизбежно привело бы к тому, что мистер Обердорффер воссоединился бы со своим дружком в тюрьме. Затеяв это дело, он, несомненно, подвергался большим опасностям.

Он быстренько снял бесполезные для него металлические пластины с тамбурина, и тот отлично подошел к его прибору. Слегка посыпав его железными опилками и разместив между катодной трубкой и алюминиевой кастрюлей, служившей сеткой, он отфильтровал лучи дельта, отделив ненужные, после чего вибрация опилок при работавшем моторе создала в режиме индукции нужные колебания.

В конце концов, задержавшись на целый час относительно времени своего обычного отхода ко сну, мистер Обердорффер припаял последнее соединение и отступил на шаг, любуясь творением своих рук. Он удовлетворенно хмыкнул. Славно все же он поработал. Результаты должны были оправдать его надежды.

Мистер Обердорффер удостоверился, что окно, выходящее на вентиляционную трубу, широко открыто. Для испытания было необходимо, чтобы субатомная вибрация имела выход наружу, иначе ее поле деятельности ограничилось бы только его квартирой. Но вырвавшись на волю, она за несколько секунд, как и электромагнитные волны, облетит весь мир.

Он налил горючее в бак мотора, закрутил на стартере шнур и приготовился дернуть… Но призадумался. Пока он трудился над своим детищем, марсиане так и шныряли по мастерской, но в данный момент их словно ветром сдуло. Нет, лучше уж он подождет, пока кто-то из них вновь объявится. Тогда он сможет сразу же убедиться в эффективности своего изобретения.

В ожидании пришельцев он прошел в другую комнату и достал бутылку пива из холодильника. Вернувшись, расположился поудобнее и стал, пока суд да дело, потягивать напиток мелкими глотками.

Где-то снаружи пробили часы, но мистер Обердорффер, ясное дело, их не услышал.

И вдруг — верхом на верхней части его субатомного антиинопланетарного супервибратора — появился марсианин.

Сердце тревожно застучало в груди. Осторожно поставив пиво, мистер Обердорффер ухватился за шнур и дернул со всей силой.

Мотор фыркнул, затем ровно застучал. Но марсианин и не думал исчезать.

— Потребуется несколько минут, чтобы достигнуть нужного энергетического потенциала, — громко возвестил мистер Обердорффер, обращаясь скорее к себе, чем к марсианину.

Он снова сел и взялся за пиво.

Помаленьку отхлебывая из банки, он стал терпеливо выжидать, что вот-вот должно было произойти.

Было примерно 23 часа 5 минут по чикагскому времени, среда, 19 августа 1964 года.

Глава 2

19 августа, после обеда, примерно в 16 часов в Лонг-Бич, Калифорния (то есть в тот самый момент, когда в 18 часов в Чикаго мистер Обердорффер усаживался в ресторане перед блюдом из капусты с сосисками), Марджи Деверо входила в кабинет доктора Снайдера со словами:

— Я не помешаю вам, доктор?

— Нет, нет, Марджи, входите, пожалуйста, — откликнулся доктор Снайдер, который на самом деле был загружен делами выше головы. — Садитесь.

Она, чуть запыхавшись, выпалила:

— Доктор, кажется, я наконец-то догадалась, где находится Льюк.

— Будем надеяться, что ваша догадка верна, Марджи. Со времени…

Действительно, прошло уже ровно две недели и четыре часа с того момента, как Марджи, отправившись разбудить Льюка, обнаружила вместо него на кровати записку.

Она тут же бросилась в кабинет доктора. Первая мысль, которая обоим пришла в голову, — позвонить в банк. Там им сообщили, что Льюк снял со счета пятьсот долларов.

На следующий день полиция установила, что человек, отвечавший приметам Льюка, купил за сто долларов подержанный автомобиль.

С тех пор о беглеце не поступало никаких известий.

Доктор Снайдер, человек в тех краях влиятельный, добился, чтобы по всему Юго-Западу распространили описание личности Льюка и его машины — старой модели «меркурия» желтого цвета образца 1957 года. Но все было впустую.

— Мы сделали вывод, — начала Марджи, — что место, куда он вероятнее всего должен был бы отправиться, — эта та лачуга в пустыне, где он находился в тот вечер, когда появились марсиане. Вы не изменили с тех пор своей точки зрения?

— Ни в коем случае. Как он написал в своей записке, Льюк считает, что это он выдумал всех этих марсиан. Следовательно, что может быть более естественным для него, чем возвратиться туда и попытаться воссоздать те же самые условия, чтобы развязать тот узел, который, по его мнению, затянул он. Но я полагал, что вы понятия не имели, где могла находиться эта хижина.

— Так оно и есть, даже в данный момент. Но у меня буквально несколько минут назад мелькнула одна мысль. Я припомнила слова мужа, сказанные несколько лет тому назад о том, что его друг Картер Бенсон купил тогда заброшенную, где-то у черта на куличках, хижину… близ Индио, как мне кажется. Готова поспорить, что он укрылся именно там.

— А вы уже звонили этому Бенсону?

— Да, но лишь затем, чтобы справиться у него, не видел ли он Льюка или не слышал ли о нем от кого-либо. Никаких других тем не затрагивала.

— Хм, — буркнул доктор Снайдер. — Может, вы и правы. Но неужели он туда забился, даже не поставив об этом в известность хозяина?

— Вероятно, в марте он спрашивал разрешения. Но теперь-то он прячется. И должен был принять меры к тому, чтобы никто не догадался, где он нашел укрытие. Видно, он учел, что Картер едва ли в разгар лета окажется там.

— Да, вы правы. Снова будете звонить Бенсону?

— Конечно. И сразу же поставлю вас в известность о результатах. Понимаю, что вы очень загружены работой… хотя и не признаетесь в этом, а посему звонить отсюда не буду.

Буквально через несколько минут сияющая Марджи влетела в кабинет вновь.

— Я была полностью права, доктор! И Бенсон описал мне самым подробным образом, как найти эту лачугу. Именно там и гостевал Льюк в марте.

— Великолепно! Так что же, позвоним местной полиции?

— Ни в коем случае. Я сама туда выезжаю.

— Одна? Но вы же не знаете, в каком состоянии обнаружите его. Не исключено, что его заболевание… развилось.

— Не беспокойтесь, доктор. Какая бы там ни сложилась ситуация, я сумею с ней справиться. (Марджи взглянула на часы.) Сейчас пятнадцать минут пятого. Если не возражаете, я отправлюсь в путь немедленно и доберусь до места часам к девяти — десяти вечера.

— Вы в самом деле не хотите, чтобы кто-то поехал с вами?

— Нет, ни за что.

— Ну что же, отлично, дорогая. Но будьте осторожны за рулем.

Глава 3

Вечером третьего дня третьей луны сезона кудус (то есть приблизительно в то время, когда в Чикаго мистер Обер-дорффер разыскивал в парке своего исчезнувшего приятеля) колдун по имени Бугасси из племени мопароби в Экваториальной Африке был вызван к вождю. Последнего звали М’Карти, но сразу же уточним, что он не состоял ни в каких родственных связях с неким американским экс-сенатором[7] который несколько ранее заставил достаточно поговорить о себе.

— Твоя надо сделать большая джуджу против марсиан, — распорядился М’Карти.

Понятное дело, в действительности он употребил не слово «марсиане», а «гнаджамката», производное от «гна» (пигмей), «джам» (зеленый) и «кат» (небо), а конечная гласная просто обозначала множественное число. Так что адекватный перевод использованной им формулировки звучал бы следующим образом: «Зеленые пигмеи, сошедшие с небес».

Бугасси почтительно склонился.

— Моя сделает джуджу что надо, — заверил он.

Положение колдуна в племени мопароби было весьма шатким. Не проявишь незаурядную ловкость и сноровку в своем ремесле — едва ли дотянешь живым и здоровым до преклонных лет. И шансы прямо пропорциональны официальным волеизъявлениям вождя, поскольку всякого колдуна, не справившегося с заданием, немедленно запирали в племенную кладовку для провизии. Добавим, что мопаро-бисы очень ценили человечину на обед.

На момент прибытия марсиан в племени было шесть колдунов. К сегодняшнему дню уцелел только Бугасси. Каждую луну (а надо сказать, что по причине табу более одной джуджу за каждый такой период делать воспрещалось) его пять коллег один за другим занимались этим, но так и не сумели выполнить волю вождя.

Настал черед Бугасси, и, судя по полному вожделения взгляду, брошенному на него М’Карти (а затем и всеми остальными его соплеменниками), неудача с его стороны остальными его соплеменниками), неудача с его стороны отнюдь не вызвала бы всеобщего траура. Ведь двадцать восемь дней лунного месяца тянутся долго, и плотоядные желудки мопаробисов уже порядком истомились.

По большому счету они давно уже ныли во всей Черной Африке.

Те племена, которые жили охотой, погибали с голода или переселились в места, богатые растительной пищей. Причина? Охотиться стало абсолютно невозможно.

Чтобы забить животное, требуется, как известно, подобраться к нему неприметно, с наветренной стороны, застав его врасплох.

Но о какой внезапности может идти речь, когда кругом мельтешат марсиане?

О, как они обожали оказывать помощь в загоне дичи! Но своеобразие их содействия заключалось в том, что они немного опережали охотника, куимируя или просто быстро передвигаясь впереди него, выскакивали с радостными воплями прямо перед мордой жертвы и, естественно, спугивали ее.

Понятно, что, когда туземец добирался до места предполагаемого пребывания дичи, ее там давно уже не было.

И в девяноста девяти случаях из ста охотники возвращались с пустыми руками, даже не сумев выпустить ни единой стрелы или метнуть копье.

Кризис был в полном разгаре и носил настолько же драматический характер, как и в самых цивилизованных странах.

Он затронул и те племена, что жили разведением скота. Марсианам весьма нравилось неожиданно вскакивать верхом на какое-нибудь мирное животное и сеять в стаде панику. Разумеется, учитывая, что пришельцы ничего не весили и вообще не состояли из плоти, корова, скажем, не могла почувствовать, что кто-то из них вскочил ей на спину. Но, когда тот наклонялся к уху животины и орал, что было мочи: «Иврига’м’Н’гари!» (что означало: «Ну, пошла, милая!»), а с дюжину его соплеменников проделывали то же самое с другими коровенками, то по вполне понятным причинам это вызывало изрядную суматоху.

Так что, по всей видимости, африканцы были далеко не в восторге от нашествия марсиан.

Поэтому М’Карти собрал в свое время всех шестерых колдунов, стремясь убедить их в необходимости объединить знания и совместно создать самую грандиозную джуджу из всех, когда-либо сотворявшихся за все время существования племени мопароби.

Но они категорически отвергли его идею, ибо личные секреты в этом вопросе были для них священным делом. Тем не менее удалось достигнуть компромисса: стали тянуть жребий и каждый по очереди предпринял попытку справиться с марсианами. Было договорено, что в случае неудачи все они будут по очереди передавать преемнику все свои тайны (в частности, компоненты и заклинания, которыми пользовались для создания своей джуджу), прежде чем окончить свои дни в желудках соплеменников.

Таким образом Бугасси, которому посчастливилось вытянуть самую длинную соломинку, в настоящий момент, пять лун спустя после этой сделки, оказался обладателем комбинированного знания всех своих коллег в сочетании со своими собственными приемами. А надобно, видимо, уточнить, что колдуны племени мопароби слыли самыми видными специалистами в своем деле во всей Африке. Он в деталях представлял себе и все те материалы, к которым прибегали его предшественники для создания пяти предыдущих джуджу, и все произносимые при этом магические формулы.

Так что вооруженный таким арсеналом знаний, он готовил свою собственную джуджу уже в течение целой луны. То есть с того момента, как Нарибото, пятый по счету колдун, покинул сей мир в виде готовой к употреблению в пищу плоти (по персональной просьбе Бугасси ему отдали печенку его коллеги, и он до сих пор сумел сохранить ее небольшой кусочек, так что теперь, хотя и изрядно подгнивший, тот должен был стать существенным компонентом, входящим в его джуджу).

Бугасси был уверен, что она его не подведет. И не только потому, что последствия провала были просто немыслимы для него… Но главным образом по той причине, что объединение всех познаний колдунов мопароби должно было непременно восторжествовать над любым препятствием.

Его джуджу должна была в силу своей грандиозности похоронить все остальные, а заодно, естественно, и марсиан.

Она была призвана стать джуджу-монстром. В нее войдут все компоненты и заклинания, использовавшиеся пятью другими колдунами, плюс еще одиннадцать элементов и девятнадцать видов чар (семь из них — ритуальные танцы), которые являлись личным вкладом Бугасси и представляли собой новые и оригинальные секреты, совершенно неведомые его предшественникам.

Каждый компонент джуджу умещался в руке, но когда их собрали все вместе, то они заполнили до отказа мочевой пузырь слона-самца (не стоит, видимо, напоминать, что его, само собой разумеется, убили еще до того, как в джунглях появились марсиане).

Воссоединение всех элементов в единую джуджу должно было продолжаться всю ночь, поскольку операцию добавления каждого компонента в колдовскую смесь полагалось сопровождать соответствующими заклинаниями и танцами, не считая тех из них, которые рассматривались как переходные.

В эту ночь никто из воинов племени мопароби не сомкнул глаз. Усевшись почтительным кружком вокруг громадного костра, отлучаясь лишь время от времени для исполнения супружеских обязанностей, они глазели на Бугасси, который выполнял свои обязанности, не щадя сил. И это было на редкость изматывающим действом. Они с грустью замечали, как он буквально на глазах терял в весе.

Когда разгоралась заря, Бугасси еле дотащился до М’Карти и простерся перед ним ниц.

— Все, джуджу готова, — объявил он.

— Но гнаджамката по-прежнему здесь, — сурово заметил М’Карти.

Более того, их даже было больше, чем обычно. Всю ночь марсиане радостно суетились, наблюдая за приготовлениями, и делали вид, что с ликованием содействуют им. Они неоднократно вносили путаницу в танцы Бугасси и даже разок вынудили его запнуться и растянуться на земле, сумев в момент особо сложной фигуры внезапно возникнуть прямо между его ног. Но при всех этих сбоях он терпеливо начинал все сначала, чтобы не пропустить в ритуальном танце ни одного движения.

Бугасси приподнялся на локте, лежа в пыли. Другой рукой он показал на ближайшее дерево.

— Джуджу подвесить над землей, — еле выговорил он.

М’Карти отдал соответствующее распоряжение. Трое воинов привязали джуджу к веревке, сплетенной из лиан, и подняли ее на самую нижнюю ветку, где и закрепили.

Тем временем Бугасси с великим трудом поднялся на ноги и, выворачивая колени, проковылял до дерева, остановившись как раз под джуджу. Он взглянул на восток, где легкая розовая полоска над горизонтом возвещала предстоящий восход солнца.

— Когда солнце освещает джуджу, — торжественно провозгласил он, хотя и сорвался на хрип, — гнаджамката уходят.

Высунулся красный ободок солнца, его первые лучи озарили верхушку дерева, с которого свисала джуджу, а затем стали сползать все ниже и ниже.

Через несколько минут они доберутся до джуджу.

То ли это было совпадение, то ли произошло что-то иное, но именно в этот момент в Чикаго, Иллинойс, Соединенные Штаты Америки, некий Хирам Педро Обердорффер, портье по своему профессиональному статусу и изобретатель в свободное от работы время, сидел, потягивая пиво в ожидании, пока возрастет потенциал энергии в его субатомном антиинопланетарном супервибраторе.

Глава 4

Примерно за три четверти часа до описанных событий, именно в 20 часов 15 минут по времени тихоокеанского побережья, в хибаре, затерянной в пустыне где-то в окрестностях Индио, штат Калифорния, Льюк Деверо наливал свою третью за этот вечер рюмку.

По счету то был уже четырнадцатый с момента его появления здесь день, и к концу каждого из предыдущих его смятение росло все больше.

Неприятности начались уже в день его побега: купленная по случаю машина сломалась на полдороге между Лонг-Бич и Индио. В местном гараже могли починить ее только к послеобеденному времени на следующий день. Так что весь вечер он изнывал в отеле, ночью так и не смог толком заснуть, чувствуя себя крайне неуютно, снова оказавшись на кровати в одиночестве.

Утром Льюк прошелся по магазинам и сделал несколько покупок, которые отнес прямо в машину, что чинили в гараже. Когда в десять часов (по местному времени) он выбирал в одной из лавочек пишущую машинку, весь персонал вдруг прекратил работу и собрался вокруг радио, чтобы прослушать выступление Ишурти. Зная, что исходный постулат его теории был ложным — Генсек Организации Обьединенных Наций признавал, что марсиане реально существуют, — Льюк, следя за его смехотворными логическими построениями, искренне позабавился.

Помимо пишущей машинки со стопкой бумаги, он приобрел кое-что из одежды и чемодан для нее, некоторые предметы туалета, а также кучу твердых и жидких продуктов на несколько дней. Он верил, что для решения поставленной им перед собой задачи не потребуется слишком длительного пребывания в хижине.

За ремонт машины пришлось выложить полцены, в которую она ему обошлась. В середине дня он отправился в путь и с покровом ночи добрался до места назначения. Он слишком устал, чтобы тотчас же попытаться что-то предпринять. К тому же он упустил из виду немаловажное обстоятельство: находясь в полной изоляции, он не располагал никакой возможностью проверить результаты своих усилий.

Поэтому на следующее утро он первым делом отправился в Индио и купил самую совершенную модель радиоприемника, который ловил станции практически всех стран мира.

Теперь ему достаточно было по существу лишь включить его, чтобы узнать интересующую его новость, поскольку любая программа наверняка поспешит сообщить ее.

Одна беда: минуло вот уже две недели, а все дикторы упорно продолжали заблуждаться, сообщая о марсианах так, как если бы ничего на самом деле и не произошло.

А Льюк, между прочим, все это время буквально из кожи лез вон, выполняя задуманное. Он буквально занемог, постоянно подстегивая свой мозг и предпринимая все мыслимые попытки.

Уточним еще раз, повторял он себе: совершенно ясно, что марсиане — существа вымышленные, что они (как, впрочем, и все остальное в мире) — продукт деятельности его мозга, что он, Льюк Деверо, выдумал их пять месяцев назад, когда предпринимал отчаянные усилия, пытаясь набрести на какую-нибудь свежую идею для нового научно-фантастического романа.

Но учитывая, что ни одна из его литературных идей в прошлом никогда не получала конкретного воплощения в жизнь, значит, в тот вечер произошло что-то особенное. Поэтому все эти дни он пытался наиболее точно воссоздать ту, прежнюю, обстановку, каждый ее элемент, свое умонастроение.

В этот набор, естественно, входило и точное количество выпитого тогда спиртного и максимально адекватная степень достигнутого опьянения — ведь эти составляющие тоже могли иметь свое значение. Целый день он ходил из угла в угол, кусая от злости кулаки и не беря в рот ни капли (точь-в-точь как это происходило в те дни, за исключением разве лишь того, что теперь мотив его терзаний носил другой характер). Вечером же, после ужина, он усаживался в кресло и начинал попивать мелкими дозами, тщательно придерживаясь норм, установленных в бытность своего первого пребывания в этой хижине.

Но не происходило ровным счетом ничего нового.

В чем загвоздка?

Разве не правда, что он выдумал марсиан? А раз так, то почему он был не в состоянии развыдумать их сейчас, когда его воображение перестало их творить и он постиг истину? Почему это произошло только с ним одним, в то время как все остальные люди продолжали жить в плену иллюзий?

Наверное, решил он, это — следствие какой-то психической блокады. Но как определить ее сущность?

Он отпил глоток и в тысячный раз постарался наиточнейшим образом вспомнить количество опрокинутых в тот вечер рюмок.

А что, если он ошибался? И то, сколько он выпил тогда, не имеет к этим событиям ни малейшего отношения?

Отхлебнул еще и, поднявшись, забегал из угла в угол.

«Никаких марсиан нет и в помине, — настойчиво думал он. — И никогда не было. Они существовали — как и весь остальной мир — до тех пор, пока я их намеренно представлял себе. Ну а теперь не желаю их больше видеть.

А посему…»

Может, подействовало на сей раз? Льюк включил радио, прослушал новости, в которых не сообщалось ничего экстраординарного. Если бы его старания увенчались успехом, то, не видя в течение нескольких минут марсиан, то и дело повсюду суетившихся и путавшихся под ногами, кто-то обратил бы на этот необычный факт внимание и новость об их исчезновении распространилась мгновенно.

Тягуче тянулись минута за минутой. Сердце Льюка болезненно сжалось. Диктор только что выстрелил в эфир музыкой.

Льюк зло выругался и выключил радио. Выпил еще, продолжая метаться туда-сюда по комнате, затем, сев, прикончил очередную порцию. Хотел было налить следующую, как его молнией пронзила догадка.

А нельзя ли обойти эту психическую преграду вместо того, чтобы пытаться преодолеть ее в лоб? Ведь даже вопреки убежденности в своей правоте, ему могло просто недоставать уверенности в себе. Что будет, если он, например, придумает что-нибудь другое, полностью отличное от действующего в данный момент варианта, а его воображение претворит это в действительность, и уж тогда его подсознание с таким мерзким норовом никак не сможет отринуть этот новый мир и получится…

Стоило попытаться. Терять все равно нечего.

Но надо было выдумать нечто такое, что бы он несомненно и крайне настоятельно желал. А какое в данный момент желание обуревало его по-настоящему, сильно, не считая, само собой, стремления освободить «всех остальных» от марсиан?

Конечно же, Марджи.

После двух холостых недель ему не хватало ее, как воздуха. За проведенные совместно дни он ведь вновь к ней крепко привязался.

Если он пожелает, но только очень сильно, чтобы Марджи оказалась здесь, то психический барьер будет порушен.

«Итак, представляю себе, — начал он, — что она катит на машине к этой халупе, уже оставила позади себя Индио и в данный момент — всего в километре отсюда. Так что я вот-вот услышу звук мотора…»

Он и впрямь вскоре услышал шум подъезжавшего автомобиля.

Льюк, намеренно сдерживая себя, степенно — ни в коем случае не бежать! — направился к двери. Открыл ее. Увидел свет приближавшихся издали фар.

Так что, сейчас это и произойдет?..

Нет, он должен немного подождать, чтобы удостовериться на все сто процентов. Подождать, пока машина не остановится и из нее не выйдет Марджи, и только тогда он узнает истину. Именно в это торжественное мгновение он и произнесет сакраментальную фразу: «Марсиан нет».

И они исчезнут.

Осталось подождать еще несколько минут, и авто подъедет к самым дверям хижины.

Осталось подождать еще несколько минут, и авто подъедет к самым дверям хижины.

В этот момент было примерно пять минут десятого по тихоокеанскому времени. В Чикаго — 23 часа 5 минут, и мистер Обердорффер, попивая пиво, поджидал нужного уровня накопления энергетического потенциала для своего супервибратора. В Экваториальной Африке занималась заря, и колдун по имени Бугасси стоял, скрестив руки, под самой величественной и неслыханной доселе джуджу в ожидании, пока до нее доберутся лучи солнца.

* * *

Через четыре минуты, спустя сто сорок шесть дней и пятьдесят минут после Пришествия, марсиане растаяли как дым. Одновременно и повсюду, по крайней мере на Земле.

Куда бы они ни подевались, но с тех пор не было ни одного заслуживающего доверия свидетельства об их появлении где-то в другом месте.

Правда, все еще встречаются — и достаточно часто — люди, которые видят марсиан в кошмарах или при приступах белой горячки, но, как известно, ни то ни другое обычно не причисляют к источникам достоверным и надежным.

До сего дня…

Эпилог

На сегодня никто так и не может убедительно объяснить причину ни появления, ни исчезновения марсиан.

Это отнюдь не означает, что многие не считают, что они-то уж точно ее знают или имеют на этот счет свое особое мнение.

Миллионы людей все еще считают, что это были не марсиане, а демоны, вернувшиеся в ад, поскольку мстительный Бог, направивший их на Землю за прегрешения наши, смилостивился, тронутый мольбами и молитвами людей.

В оставшейся части человечества большинство допускает, что это и в самом деле были марсиане. Многие, но не все, заслугу в их изгнании приписывают Ято Ишурти, приводя в подкрепление своего тезиса следующий аргумент: несмотря на единодушную реакцию рода человеческого, марсиане, разумеется, не могли принять решение покинуть Землю сразу же, немедленно, поскольку им требовалось созвать совет для обсуждения создавшегося положения, в результате чего и образовался тот промежуток во времени, последовавший за речью покойного Генерального секретаря Организации Объединенных Наций.

Во всяком случае, больше регулярных воинских сил не существует, как и проектов завоевания космоса на тот случай — кто его знает? — если вдруг Ишурти оказался прав в своих рассуждениях.

Но люди не ограничиваются ссылками на Бога или на Ишурти.

К примеру, целое африканское племя твердо знает, что это колоссальная джуджу колдуна Бугасси отослала обратно на Кат всех гнаджамкатов, откуда они не должны были никогда отлучаться.

Портье одного из зданий в Чикаго безоговорочно уверен в том, что именно он уничтожил марсиан благодаря своему субатомному антиинопланетарному супервибратору.

И это, понятно, всего лишь несколько наугад отобранных нами версий. Сотни тысяч других (более или менее настоящих) ученых и мистиков направляли все свои усилия на достижение этой единственной цели, и они искренне полагают, что успешно справились с нелегкой проблемой.

И кроме того, налицо, естественно, Льюк, убежденный, что все они ошибаются. Но какое значение имеет то, что они думают, раз в любом случае они и существуют-то лишь как плод его воображения в его собственной голове. И отныне автор знаменитых вестернов, четырех бестселлеров за четыре года, хозяин прекрасного имения в Беверли-Хиллз, двух «кадиллаков», муж жены, столь же любимой, сколь и любящей, и отец двух близнецов в возрасте двух лет, он, Льюк, очень осторожен в обращении со своим воображением, стараясь не распускать его: он слишком счастлив в том мире, который он придумал в настоящее время, чтобы позволить себе хоть как-то пытаться испытывать судьбу.

Постскриптум автора

Мой издатель прислал мне письмо следующего содержания:

Прежде чем направить рукопись «Марсиане, убирайтесь восвояси!» в типографию, я хотел бы предложить Вам дополнить роман постскриптумом, в котором Вы изложили бы нам, да и всем остальным читателям, в конце концов ПРАВДУ в отношении Ваших марсиан.

Раз Вы автор этого произведения, то уж по крайней мере должны знать, прибыли ли они на Землю с Марса или из ада, или же Ваш герой Льюк Деверо прав, полагая, что марсиане, как и все остальное во Вселенной, суть продукт его воображения. Ведь непорядочно по отношению к читателям не удовлетворить их любознательности.

В мире вообще много непорядочности, включая и эту просьбу моего издателя!

Я так хотел избежать излишней точности, поскольку истина может оказаться чересчур ужасной — а в данном случае она таковой и является, но если хотите — пожалуйста.

Льюк прав: Вселенная со всем своим содержимым существует только в его воображении. Именно он ее выдумал, как, впрочем, и марсиан.

Но при одном замечании: САМОГО-ТО ЛЬЮКА ВЫДУМАЛ НЕ КТО ИНОЙ, КАК Я.

Вывод отсюда: какую это оставляет возможность Льюку и марсианам реально существовать?

Или вам, читающим меня, сколько бы вас ни было?

Фредерик Браун

Таксон, Аризона, 1955 г.

— Конец —

1

Y.W.C.A. — Ассоциация девушек и молодых женщин-христианок. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Напомним о слэнговом значении слова — мужчина, мужик и т. п.

3

Текст дается по переводу Т. Щепкиной-Куперник.

4

Кататония — нервно-психическое расстройство, характеризующееся мышечными спазмами либо возбуждением.

5

Армия спасения — протестантская ассоциация религиозного характера с филантропическими целями.

6

Тамбурин — барабан, длиннее и уже обычного, на котором выбивают дробь только одной палочкой.

7

Имеется в виду сенатор от республиканской партии Джозеф Маккарти (1908–1957 гг.), возглавлявший в США в 1950–1954 г. «охоту на ведьм» среди интеллигенции и в политических кругах, подозреваемых в симпатиях к коммунизму, — так называемый маккартизм.

Content

Браун Фредерик Галактический скиталец

Фредерик Браун Галактический скиталец

Кто убил бабушку?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Галактический скиталец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Марсиане, убирайтесь восвояси!

Пролог

Первая часть Прибытие марсиан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Вторая часть Пребывание марсиан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Третья часть Уход марсиан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Постскриптум автора

1