Римляне

Автор: Хель

Размер: макси, 15355 слов

Пейринг/Персонажи: Лукреция/Зена\Батиат, Арес/Зена, намек на Зена/Габриэль, Ашур, ОМП в энном количестве

Категория: гет, фемслэш

Жанр: АУ, дарк, кроссовер ("Спартак")

Рейтинг: NC-17

Примечание/Предупреждения: селфцест; трисам; смерть персонажей

Написано для ФБ-2013

Корабль отходил от греческого берега ночью. Тайно и очень быстро, в таком месте, где никто чужой не озаботился бы интересом к происходящему.

Море волновалось уже тогда, бурлило неспокойно, пенилось и шипело, разбиваясь о прибрежные острые камни. Небо темнело не только от времени суток, но и от густой пелены черных туч, залепивших все прорехи. Вот-вот, казалось, хлынет ливень.

Потребовалось много времени, чтобы добраться на лодке до корабля: одинокий гребец старательно и мерно работал веслами. Да и забираться наверх по раскачивающемуся канату тоже было трудновато: руки скользили, волны тянулись следом, заливая воду в сапоги. Уже почти наверху канат предательски выскользнул из ладоней, и если бы не вовремя подставленная рука помощи, человек в плаще, собирающийся сесть на корабль в эту проклятую богами ночь, неминуемо упал бы.

– Спасибо, – низкий голос был исполнен сдержанной благодарности, и матрос с сединой на висках кивнул в ответ, похлопывая ночного пассажира по плечу.

– Да не за что, сынок, – тепло сказал он и смущенно кашлянул, когда в ответ пассажир скинул с головы капюшон, закрывавший лицо.

– Дочка, значит, – пробурчал мужчина, подкручивая левый ус. Сзади раздались негромкие смешки: команда собралась поглазеть, кто поплывет с ними в этот раз, а если удастся, то и прознать, почему садится он ночью и в таком неудобном месте.

– Обознался старый Акаст, – бросил добродушно низкорослый парень с рябым от оспин лицом. Акаст только рукой махнул в его сторону, мол, не болтай ерунды, каждый может ошибиться.

Высокая женщина швырнула на палубу промокший насквозь плащ, выжала длинные черные волосы, сверкнула синими глазами, поймавшими отблеск тусклого факела в руках одного из матросов. Не успела она опустить руки, как волосы змеями обвились вокруг прихотливых узоров на бронзовых доспехах. За правым плечом виднелось яблоко меча, на поясе висел странного вида круг, украшенный мелкими разноцветными камнями. Старый моряк неодобрительно скользнул взглядом по женщине.

– Воительница, – припечатал он так, словно слово было ругательством.

Женщина чуть улыбнулась, склоняя голову. На щеке дернулся свежий шрам.

– Мне нужен Терсит, – голос ее по-прежнему был низким, но сейчас только диву можно было даться, как удалось спутать его с мужским.

Матрос почесал подбородок.

– Он в своей каюте. Не велел никого вести пока. Да и нам не сказал, что ночной гость окажется тобой, красавица, – неодобрение сквозило в словах: женщина на корабле – к несчастью, это всякий знает. – Страшновато с тобой плыть будет.

Воительница выпрямилась, враз становясь шире в плечах и выше ростом.

– Мое имя Зена, – вкрадчиво сказала она. – И я всегда выплываю, – улыбка осветила смуглое лицо.

Тут же грохотнул далекий гром – не то в насмешку, не то в одобрение. Матросы, обступившие Акаста и незнакомку, отшатнулись назад. Тревожный шепот побежал от одного к другому: имя было знакомо. Оно гремело кровавыми победами и лязгом остро заточенных мечей. Поговаривали, что имя это особенно нравилось Аресу, богу распрей и великих битв. И что остальные боги будто бы только и искали способ, как заставить Грецию забыть это имя раз и навсегда.

– Зена, – повторил Акаст, кивая. Обветренное лицо его осталось непроницаемым. Молния сверкнула еще пару раз прежде, чем моряк отступил, давая возможность терпеливо ждущей воительнице пройти вперед.

– Я слышал про тебя, – кинул ей в спину Акаст, когда Зена, не оборачиваясь, зашагала по палубе, не обращая внимания на взгляды кругом. У двери в каюту капитана женщина остановилась, словно раздумывая, затем сказала, слегка повернув голову:

– Многие обо мне слышали. Это не новость.

Акаст, может быть, и хотел что-нибудь добавить, но Зена не стала его слушать и, не постучав, вошла к Терситу. Моряки тут же зашумели, переговариваясь и яростно жестикулируя: никому из них не хотелось плыть вместе с кровавой Зеной, Разрушительницей Наций, которая была известна прежде всего тем, как ловко и умело отрубала людям головы, а кишки вытаскивала через рот и развешивала сушиться, как белье. Поговаривали, что она ест еще теплые сердца, сама вырывая их из груди, но доказательств тому не было.

– А ну тихо! – грозно прикрикнул Акаст, сплевывая себе под ноги. – Что за бабские сплетни?

– Посейдон прогневается! – выкрикнул рябой парень, тот самый, что подсмеивался над Акастом не так давно. Старик смерил паникера строгим взглядом.

– Он на тебя и так уже прогневался, Медон, куда уж больше?

Снова загрохотал гром, сверкнула молния, а мгновением спустя на головы испуганных греков полился холодный дождь. Море зашепталось о чем-то с ним о своем, на горизонте вспучились волны. Акаст, заметив это, тут же отдал приказ поднимать якорь: оставаться в шторм возле скалистого берега еще опаснее, чем уходить прочь от него. Следовало поспешить. А по поводу королевы воинов он потом с капитаном потолкует, ему не впервой.

На пороге каюты Терсита Зена усмехнулась, качая головой: она успела услышать отголоски паники до того, как закрыла за собой дверь.

Воительница знала, что команда может взбунтоваться из-за ее присутствия на корабле, но ей необходимо было добраться до римского берега. И вплавь это сделать совершенно нереально.

Прошло много лет с тех пор, как королева воинов вела за собой армии, оставляя позади выжженные села и выпотрошенные тела. Кони ступали прямо по черепам, наученные не бояться ни живых, ни мертвых. Клинки солдат почти не очищались от крови: она лилась рекой, и Зена не собиралась истощать этот поток. Той Зене нравился запах железа, от чего бы он ни исходил.

Та Зена обещала уйти во тьму и выполнила свое обещание, но возвращалась всякий раз, как кто-то вспоминал о ней.

Воительница резко втянула в легкие воздух.

Она стояла в небольшом, очень узком и вонючем коридорчике, между двумя дверьми, которые ограждали капитана этой развалюхи от команды. На каждой виднелся мощный засов, и пробиться сквозь них было бы затруднительно. Зена усмехнулась, подумав, в каких же случаях Терсит запирается здесь. Затем тряхнула головой и с силой распахнула вторую дверь.

Визг на мгновение оглушил воительницу.

К счастью, визжал не Терсит

– Яйца Зевса, какого..! – абсолютно голый капитан, удобно устроившийся в потрепанном кресле, скинул со своих колен едва одетую девку, размалеванную не хуже портовых шлюх.

На губах Зены расцвела ядовитая усмешка.

– Лучше бы ты заперся. А твои парни пытались убедить меня в том, что женщинам на корабле не место, – она окинула продолжительным взглядом съежившуюся на полу девушку, которая не знала, убегать ей или остаться на месте.

Терсит, ничуть не смущаясь, поднялся, сверкая чреслами. Несимметричное лицо его уродливо кривилось не то в улыбке, не то в злобе. Старый шрам, налившийся кровью, перечеркивал щеку, не добавляя красоты. Сальные волосы распались отдельными прядями по узким плечам.

– Уйди, – грубо поднял он девицу с пола и подтолкнул в сторону неприметной дверцы, оказавшейся точно за креслом. Убедившись, что они остались с Зеной вдвоем, капитан раскинул руки в приветственном жесте.

– Зена! Сколько зим!

Он явно хотел обняться, но Зена ловко ускользнула от него, качая головой.

– Не надо оставлять на мне запах твоей шлюхи, Терсит, – спокойно сказала она, словно невзначай касаясь стального диска, прикрепленного к поясу. Шакрам – оружие, выкованное в кузнице Гефеста, об этом знал каждый. Как и о том, что он разит без промаха.

Терсит тут же вскинул руки ладонями вверх, показывая, что сдается. Засмеялся, выудил откуда-то потрепанный хитон и поспешно натянул на себя, не обращая внимания, что тот топорщится в некоторых местах. Зена, не испытывая ни малейшего сожаления от того, что оторвала капитана от столь интересного занятия, следила за тем, как Терсит пытается справиться с одеждой.

– Где ты оставила свою подружку, Зена? Любовь прошла? – бросил капитан, мельком поглядывая на воительницу, следя, как та отреагирует на вопрос.

На лице Зены не отразилось ничего, а если что-то и проскользнуло во взгляде, то исчезло слишком быстро.

– Наши пути разошлись, – женщина ответила спокойнее, чем ожидал Терсит. – Рим – грязный город. Она не захотела пачкаться.

Терсит захохотал, запрокинув голову, и что-то забулькало у него в горле.

– А ты уже извалялась в грязи по самое не могу, – отсмеявшись, проговорил он. Подхихикнул еще разок, затем посерьезнел.

– Оплата? – он потеребил подбородок, на котором пробивались редкие темные волосы. Зена молча кинула туго набитый мешочек размером со сжатый кулак. Ловко поймав его, Терсит тут же развязал узлы и, не стесняясь, высыпал тускло поблескивающие динары на стол, принимаясь пересчитывать. Зена с кривой усмешкой наблюдала за ним.

– Все верно, – выдохнул капитан, закончив свое важное дело. Возбуждение телесное у него спало, теперь оно читалось только в глазах, подогретое золотом.

Зена развела руками.

– Я когда-то обманывала тебя, Терсит? – очень нежно поинтересовалась она.

Терсит покосился на нее.

– А как же тот день, когда ты пообещала забрать меня с собой после окончания Троянского побоища? – в голосе мужчины сквозила не слишком скрываемая обида.

– Ты не пришел туда, где мы условились встретиться,– не моргнув глазом, заявила Зена. Терсит засмеялся, но без особого энтузиазма.

– Пришел, – блеклые глаза его полыхнули гневом. – Да вот только тебя там не было! – рявкнул он, делая шаг вперед и сжимая кулаки. Зена выпрямилась, и капитан замер на месте, решая, что ему важнее.

– Деньги ты заплатила, место для ночевки найдешь себе сама, – буркнул Терсит, наконец. – Мы бросим якорь неподалеку от Рима, в сам город нам пути нет.

Зена понимающе кивнула.

Судно Терсита было пиратским. А та девица, что сидела у него на коленях, наверняка одна из рабынь, которых везут на продажу. Еще недавно Зена попыталась бы их освободить, но не сегодня. Сегодня у нее были дела поважнее.

Когда воительница вышла обратно на палубу, в лицо ей ударил ливень. Холодный, колючий, он сбивал с ног и царапал кожу. Прикрываясь рукой, Зена пригнулась и побежала к большим ящикам, стоящим на корме. Кто-то рядом с ней поскользнулся на мокрой палубе и упал, отчетливо и громко выругавшись. Промахнувшись в последний момент, Зена ухватилась все же за шиворот моряка, вздергивая его обратно на ноги.

– Спасибо! – голос Медона был едва слышен из-за раскатов грома, пробивающих облака. Едва парень увидел, кто помог ему, как тут же побледнел и отступил на шаг.

Зена ухмыльнулась, смахивая с бровей капли воды.

– Не бойся! – прокричала она весело. – Я сегодня уже убила парочку торговцев, ты мне ни к чему!

И засмеялась, видя, как улепетывает от нее моряк, поскальзываясь вновь и вновь и только каким-то чудом удерживаясь в вертикальном положении.

Рядом с ящиками был небольшой навес, под которым и укрылась Зена, как только добралась туда. Полотнище было дырявым, вода все равно лилась на голову, но хотя бы не так хлестко. Поджав ноги, выжав волосы и сняв мешающие ножны, женщина задумчиво уставилась на удаляющийся берег. Корабль, наконец-то, уходил в море, и она была этому только рада.

Рим все еще оставался самым ненавистным местом для Зена. Дурные воспоминания, пропахшие ложью, предательством и сексом никак не желали уходить. Все возвращались, тревожа сердце и душу. В такую погоду, как сегодня, принимались болеть сломанные ноги: Лао Ма излечила их, но, видимо, что-то осталось. Может быть, только в голове.

Цезарь был Римом. А Рим – Цезарем. Невозможно было отделить одно от другого, да никто и не старался. Это вошло в привычку, говорить про этих двоих так, словно они одно целое.

Зена хотела бы сжечь Рим. Запалить с одного края и кинуться на другой, убегая от жадного пламени, в котором извивались бы все пороки, вся грязь кровавого города. И она бы смотрела на это издалека, торжествуя.

Честная игра не для Рима. Поэтому нет смысла вызывать его на бой. Бить нужно исподтишка, расчетливо, так, чтобы никто не понял, откуда протянулась та рука, что держала отравленный кинжал.

Зена смахнула со лба холодные капли и вздохнула, прикрывая глаза.

Ее задача была простой и сложной одновременно, но размышлять о ней следовало по прибытию. Сейчас, здесь, можно лишь молиться о том, чтобы Посейдон смилостивился и позволил кораблю беспрепятственно добраться до места назначения.

Зена не возносила мольбы Посейдону точно так же, как и любому другому богу. Эти странные бессмертные существа не были ей нужны, а разве обращаешь внимание на что-то ненужное? Многие считали, что Зена – враг олимпийцев. Неверно: она никогда не была им другом, но, чтобы стать врагом, необходимо иметь в запасе нечто большее, чем равнодушие.

Гром пронесся над самым кораблем, закладывая уши, и в тот же миг огромная волна захлестнула палубу, рассыпаясь на ней сотнями и тысячами капель. Зена едва успела ухватиться за веревки, только это позволило ей не скатиться в сторону крена корабля.

– Развлекаешься?

Пришлось протереть глаза, чтобы увидеть, кто это спросил. И отпустить веревки, разумеется. К счастью, корабль уже выровнялся и теперь просто сильно качался, подбрасываемый волнами

Королева воинов тяжело выдохнула, смотря на высокого бородатого мужчину в черных одеждах с заклепками. Он стоял уверенно, будто его не волновали ни качка, ни все сильнее разыгрывающийся шторм. Капли дождя обходили его стороной – только под ногами растекались лужи.

– Арес, – нехотя проговорила Зена, снова цепляясь за веревки. – Что ты здесь забыл?

Бог войны хмыкнул, картинно прикладывая ладонь к груди.

– Тебя, моя дорогая, – снисходительно пояснил он. – Разве мог я отпустить тебя в Рим, не попрощавшись?

Арес засмеялся, а Зена молча посмотрела на него, словно не зная, что и сказать.

Моряки, только-только закончившие сворачивать паруса, не могли не заметить еще одного мужчину на корабле. Кое-кто даже попытался окликнуть бога, но бессмертный пропустил оклики мимо ушей. А когда все тот же несчастный Медон захотел подойти поближе, Арес ленивым взмахом руки уронил огненный шар прямо парню под ноги.

– Ты их пугаешь, – Зена смотрела на негаснущий под ливнем огонь, и ни капли сострадания к морякам в ее голосе не было.

Арес поклонился.

– Все, чтобы развлечь тебя, моя королева, – он усмехнулся, полируя ладонью гарду меча. – Так что же ты забыла в Риме, позволь спросить? И где, – он сделал вид, что очень удивлен, – твоя ненаглядная Габриэль? Ее смыло за борт?

Вновь Зена проявила чудеса стойкости. Раньше она не позволила бы никому полоскать имя сказительницы, сейчас она только улыбнулась.

– Вряд ли тебя касается то, что я делаю, Арес, – она глядела на бога снизу вверх и не испытывала желания встать. – Твоя территория скоро кончится, будешь объяснять римским властителям неба, что ты забыл у них?

Темные глаза Ареса полыхнули злобой, но он тут же старательно замаскировался широкой улыбкой.

– У тебя никогда не ладилось с Римом, Зена. Надеюсь, ты понимаешь, что я не смогу прийти тебе там на помощь?

Зена засмеялась, и смех ее совпал с раскатом грома.

– На помощь? – проговорила она в тот момент, когда сверкнувшая молния обрисовала четкий силуэт Ареса. – Такая помощь мне не нужна. Предложи ее кому-нибудь другому.

Разъяренный вопль вырвался из груди бессмертного. Корабль содрогнулся, палуба под богом раскалилась, и вода превратилась в пар. Непрекращающийся ливень истаивал над головой Ареса, столько злого огня было в мужчине.

Истошный крик прозвучал справа, Зена мельком бросила туда взгляд.

Какой-то моряк, невовремя решивший выйти на палубу, поплатился за свою смелость: божественная энергия спалила ему ноги, оставив только лишь голые кости.

Запах паленой плоти быстро добрался до Зены, воительница поморщилась, следя за тем, как моряк, упавший навзничь, кричит и плачет, а слезы его смешиваются с дождем.

Арес выдохнул, и облачко дыма на мгновение окутало его смуглое лицо.

– Зачем? – спросила Зена, когда убедилась, что будет услышана.

Бог пожал плечами, ни капли раскаяния не проступило в его голосе при ответе:

– Они ждали, что ты принесешь им несчастья. Негоже обманывать ожидания.

Раскатистый смех пронесся над кораблем, заставив задрожать каждого, кто его услышал. Отсмеявшись, Арес растворился в ярко-синих потоках энергии, разорвавших его телесную оболочку на множество пыльных частиц.

Зена откинулась назад, не забывая держаться за веревки, и пододвинула к себе ближе укатившиеся было ножны.

Ночь обещала быть долгой. До рассвета кто-то не доживет.

Шторм не прекращался. Тучи не собирались расходиться, а гром, казалось, грохочет все сильнее, молнии сверкают все яростнее. Кто-то из команды выползал на палубу, кричал что-то Зене, что-то дурное, судя по тону, но воительница привыкла быть глухой. Если бы она реагировала на каждого, кто хулил ее имя, Греция опустела бы.

Волны захлестывали судно, отплевываться приходилось чаще, чем делать вдохи. Верь Зена всем сплетням, что бродили по свету, она непременно обвинила бы саму себя в напускании всевозможных несчастий на корабль, капитана и команду. А так она всего лишь сквозь зубы проклинала Посейдона, всех его дочерей, сыновей и остальных.

Руки устали, ладони ободрались в кровь, пальцы занемели – боясь упустить меч, Зена возвратила ножны на привычное место, и теперь они мешали, ударяя ее по спине при каждом удобном случае. Полотнище над головой прорвалось окончательно, хлестало по голове вместе с ливнем и всячески затрудняло что бы то ни было. Воительница и рада была бы переместиться куда-нибудь подальше от ящиков, которые угрожающе скрипели и шатались, но ближайшее сухое место было в каюте у капитана, а Терсит вряд ли к себе пустит. Хоть они и воевали вместе, но этот пройдоха свое удобство и свою безопасность ценит гораздо больше, чем старые связи.

Зена не запомнила, в какой из моментов Посейдон вышел из себя окончательно. Она увидела лишь гигантскую, совершенно невообразимую волну, которая спустя пару мгновений обрушилась на корабль, подмяв его под себя.

Зена была готова к такому повороту событий, на самом деле: немало водных троп ею было проложено в свое время, она отлично знала, что полагаться в открытом море можно только на себя. Когда волна перевернула ее, став на какое-то время целым миром, Зена, успевшая набрать воздуха, открыла глаза. Ее однозначно проволочет сейчас какое-то расстояние, нет смысла сопротивляться. Можно только проследить за тем, чтобы не врезаться в обломок корабля.

Команду жалко не было: Зена не знала их, а жалеть всех вокруг… Это всегда была привилегия Габриэль, кто Зена такая, чтобы отнимать у подруги хлеб?

Вода ревела и рычала, будто разъяренный хищник. Впрочем, хищником она и была: пришедшим за жертвой, жаждущим крови. Зена выныривала, поспешно набирала воздуха в грудь и опускалась под воду вновь и вновь, уходя от прозрачных рук Посейдона, ускользая и смеясь над негодующим богом. Она знала, что там, наверху, над ее головой грохочет и разрывается пополам черное небо; что команда давно попрыгала прочь с разваливающегося корабля и теперь отчаянно сражается за собственные жизни; что один из верховных богов рвет и мечет, не в силах дотянуться до дерзкой смертной, осмелившейся в очередной раз бросить ему вызов. Все это всплывало в голове яркими и короткими вспышками, а затем растворялось в море, из которого в какой-то момент действительно начал состоять весь этот проклятый мир.

Последний раз Зена вынырнула на поверхность, уже успев достаточно далеко удалиться от несущего опасность корабля. Решив, что можно больше не уходить под воду, воительница подумала о том, а не избавиться ли ей от слишком тяжелых сапог. Но где она еще найдет такие?

Корабль почти затонул, Зена отчетливо видела, как он перевернулся кормой вниз, и только кусок носа еще торчал из воды. Кто-то висел на этом носу, отчаянно орал и размахивал одной рукой. Зена готова была поклясться, что это Терсит. Злая усмешка скользнула по губам женщины: собаке – собачья смерть. Тартар торопится принять еще одно дитя в свои темные объятия.

Зена наблюдала за тонущим кораблем до последнего. И только когда воды окончательно сомкнулись над ним, поспешно образуя воронку, она развернулась и принялась размеренно работать руками, уплывая прочь. И от места кораблекрушения, и от Терсита, который, чудом не попав в водоворот, теперь орал что-то дурное позади, явно желая, чтобы Зена забрала его с собой. Но у нее на остаток этой ночи были другие планы.

Рим был где-то впереди, Зена посматривала на звезду, которая всегда вела ее в пути, и думала о том, что скоро доберется до своей цели. Мыслей о смерти не возникло ни разу: она не может умереть. Она обязана вернуться, обязана это сделать, потому что обещала. Не сейчас, не через год, но однажды Зена снова ступит на землю Греции, поцелует песок и свою Габриэль.

Зена вернется, потому что ее ждут. А это самое главное для путешественника – помнить, что где-то позади осталось любящее и любимое сердце, которое верит.

Шторм затих, словно Посейдон, разметав по волнам корабль, успокоился вдруг. Зена знала где-то внутри, что все не то, чем кажется, и оттого попыталась ускориться, желая достичь берегов римской территории как можно скорее.

Доспехи тянули вниз. Шакрам то и дело грозил соскользнуть с пояса и навсегда остаться в морской пучине на потеху божественным детям, рыскающим в поисках забав. Волны, оставленные безумствующим ветром, недовольно ворчали, раскатывали вокруг Зены воду, шептали о чем-то своем. Язык их был Зене незнаком, да она особо и не прислушивалась.

Усталость давала о себе знать. Посейдон усмехался где-то в своей немыслимой глубине, следя за смертной женщиной, сражающейся с его мороком. Зена готова была поклясться, что слышит эти смешки. Что-то касалось ее ног то и дело, но касания были легки и почти не раздражали. Зена не знала, рыбы ли это или кто похуже, и упорно плыла вперед, время от времени сплевывая соленую морскую воду, так и норовящую забраться в рот.

Берег уже показался вдали, когда кто-то схватил вдруг Зену за ножны и потянул назад.

– Дочь вшивой суки! – заорал, захлебываясь, Терсит, когда женщина развернулась к нему. – Думала, я подохну, да?! А я выжил!

Он хлебнул воды в тот самый момент, когда снова разинул свою вонючую пасть для оскорблений. Зене даже не нужно было ничего делать, она молча смотрела, как Терсит борется с собственной усталостью. Сколько сил пришлось ему приложить, чтобы догнать ненавистную гречанку?

Он вновь потянул руки, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но Зена с легкостью отпрянула в сторону, сохраняя дистанцию. Она не собиралась спасать эту Харонову шавку: пусть идет тратить награбленное в Аид.

– Что ты смотришь?! – Терсит уже не кричал – он хрипел, соленая вода разъела горло, мешала дышать, выливалась из носа и окрасила алым белки глаз. – Что ты смотришь, сучья дочь? Помоги мне!

Зена ничего не ответила. Ни единым мускулом не дернула, лишь позволила себе скривиться в непонятной гримасе, отдаленно напоминающей улыбку, когда Терсит, хлебнув в очередной раз Посейдоновой горечи, взмахнул уставшими руками и скрылся с головой под водой. Неосторожные волны толкнули было его в сторону Зены, но воительница тут же отплыла еще чуть дальше.

Сегодня был не день для того, чтобы спасать чью-то жизнь.

Вдали от Габриэль Зена позволяла себе сбросить маску, привычно натягиваемую ею каждое утро. Маска та уже потрескалась от времени, белая краска облупилась. Зена испытывала невыразимое облегчение, когда снимала ее. Иногда ей и вовсе хотелось разломать этот надоевший, неприятный, нереальный облик, но тогда она сразу вспоминала, сколько сил и времени положила на то, чтобы добиться нынешней легенды. Те, кто помнил ее Зеной-Завоевателем, Разрушителем Наций, Грозой Миров, медленно, но верно уходят в могилы. Их мнение оттуда никого больше не интересует, на смену им поднимают головы те, кто знаком с Зеной-спасительницей, Зеной-лекарем, Зеной-другом. Зена откликается на все эти прозвища: так удобнее. Больше доверия, больше пространства для маневра в случае чего. Габриэль не знает, конечно. И никогда не узнает, сколько крови Зена оставляет за собой, когда вырывается на свободу.

Терсит утонул. Пару раз он еще всплывал, судорожно маша конечностями, хватая ртом воздух вперемешку с водой – Зена видела его выпученные глаза, надувшиеся на лбу вены, – а потом вдруг больше не появился. Зена была рада не видеть его мерзкую рожу, в агонии не ставшую краше. Смерть, даже столь близкая, не страшила ничуть: Посейдон еще долго не отпустит утопленника, а уж Гекате на потеху не отдаст вовсе. Не в море. Река – совсем иное дело, там мелко и неинтересно, там негде развернуться. Тех мертвецов Посейдон не считает, их ему не жалко. Другое дело – море.

Совсем другое дело.

Потихоньку светлело. Зена попыталась прибавить скорости своим гребкам, но быстро поняла, что в этом нет смысла: она и так уже скоро доберется, а тратить последние силы и выползать на берег, едва дыша…

Только не на римский.

Доспехи под конец стали совсем неподъемными, хотелось избавиться от них и плыть дальше налегке, но впереди был не родной дом, так что об этом желании можно было забыть.

Краем глаза Зена видела черные тучи на горизонте. Они неохотно следовали за ней, напоминали о себе, не позволяли расслабиться. Где-то там, на дне, удовлетворенный жертвой, Посейдон созерцал воительницу, ласкал ее слабыми волнами, позволял думать, что все хорошо.

Зена понимала, что ничего хорошего не будет до того момента, как она выберется на берег. Ни мгновением раньше, потому что только твердая опора под ногами даст ей все, к чему она так стремилась.

Наконец, подошвы сапог уперлись в песчаное дно. Ощутив быструю и болезненную усталость, сводящую плечи и бедра, Зена выпрямилась. Радость медленно заполняла собой сердце. Вода стекала с черных волос, обрисовывала узор доспехов, пробиралась под них и неприятно хлюпала в сапогах. Зена хотела бы остановиться, перевести дыхание и стащить обувь, чтобы можно было продолжить путь, но лошадиное ржание вынудило ее вскинуться. Рука привычным жестом легла на шакрам. И тут же расслабилась, вытягиваясь вдоль тела.

Римляне.

То, что надо.

Их было четверо, все верхом, все в полной амуниции, блестящей и новенькой. Первые лучи рассвета бродили по серебру доспехов, ласкали морды лошадей и загорелые лица всадников. Дозор, должно быть. А может быть, боги послали чуть удачи, и вон за тем большим холмом окажется нужный город.

- Quis enim es tu? – грубо и отрывисто, будто пролаял, спросил первый подъехавший. Он ничем не выделялся – ни статью, ни одеждой, но Зена нутром почуяла: главный.

Улыбка тронула просоленные губы воительницы.

То, что надо, и никуда не нужно идти.

- Quid ad te? – в тон вопросу ответила Зена, распрямляясь и напрягая руки. За плечом блеснуло навершие меча, когда она перешла на греческий:

- Пшли вон, смердящие псы!

Они вряд ли поняли смысл слов, но интонация не оставила места для сомнений.

Двое римлян тут же обнажили свое оружие, пустили лошадей вкруг, пытаясь застать врасплох вышедшую из моря женщину, с кончиков пальцев которой все еще капала соленая вода. Ямки в песке образовывались слишком поспешно и слишком неглубоко. Скоро прилив затрет их обратно, засыплет водорослями и пустит поверх ленивые волны.

Ничего не стоило выхватить меч и снести пару голов. Зена отчетливо видела, как разворачивается, приседает, пропарывает брюхо первой лошади, вдыхает жадно и глубоко горячий запах крови, перекувыркивается и оказывается по другую сторону от падающего наземь римлянина, запутавшегося в стременах. Следующий удар меча перерубает шею, вгрызается в позвонки, ломает их с давно знакомым хрустом. Капли крови оседают на щеках и подбородке, одна пятнает собой нижнюю губу.

Зена невольно облизнулась, фактически почувствовав нужный вкус. Она не видела, не знала, что зрачки ее расширились, заполнили почти всю радужку, и только пара ярко-синих колец обрисовывала их теперь, придавая «морской» деве странный и пугающий вид.

Зато это видели римляне. А еще они видели, что женщина, хоть и не двигается, но вооружена, да и доспехи одеты явно не для красоты. Свежий шрам пересекал руку: промытый сотню, тысячу раз соленой водой, он выглядел совершенно неприглядно. Возможно, кого-то он даже беспокоил Зену, но явно не сейчас.

Гречанка сделала вид, что тянется за мечом – и тут же удар с ноги повалил ее наземь: римлянин не удосужился даже спрыгнуть на землю, чтобы бой был более честным. Впрочем, о каком бое может идти речь?

Рот моментально наполнился кровью, смешавшейся со слюной, зашатался верхний зуб, боль яркой вспышкой обожгла глаза. Загребая судорожно сжимающейся ладонью мокрый песок, Зена считала до десяти и уговаривала себя терпеть. Ей нужно было это поражение, а до победы она обязательно дотянется после. Впрочем, никто не говорил о том, что сдаваться нужно всем четверым. А удар только развязал руки: нападать первой всегда утомительно.

Муть застлала глаза на миг, и именно этот миг упустил из виду римский дозор.

Боевой клич прорезал дрожащий утренний воздух. Меч вылетел из ножен, пропев восторженную песнь восходящему солнцу. Капли воды разлетелись во все стороны, срываясь с хлестнувших по спине волос. Зена вскочила, забывая про усталость; натянувшиеся мышцы радостно отозвались на призыв размяться снова. Оружие блеснуло, прокрутившись в руке.

Зена привычно оскалилась.

- Ну же, - тихо пробормотала она, внимательно следя за кружащимися рядом с ней всадниками. – Подойдите ближе и дайте мне повод выпустить вам кишки.

Она посчитала, что может избавиться от двоих. А оставшихся потом наградят за поимку опасной преступницы, проникшей на землю Рима. Впрочем, вряд ли их радость будет долгой: у Зены отличная память на лица.

Главный римлянин едва заметно кивнул. Едва – но Зена увидела и обрадовалась, понимая, что бой все же состоится. Она снова прокрутила меч в руке, не спеша принимать боевую стойку, цепко следя за всем происходящим.

Двое солдат соскочили на землю; тяжело бряцнули доспехи; устало взвизгнули мечи, вытащенные из ножен. Зена прислушалась к этому визгу и довольно улыбнулась. А затем, не дожидаясь, когда римляне подойдут поближе, ринулась вперед.

Она не собиралась давать им шанс. Вообще ни одного. Во всяком случае, не этим двоим. Краем глаза следя за оставшимися всадниками, Зена поднырнула под занесенные мечи, с лязгом скрестившиеся у нее над головой, крутанулась на пятках и всадила острие в спину первому противнику, до которого дотянулась.

Чавкнула взрезанная плоть, кончик меча скрежетнул по кости, кровь отдала свой насыщенный цвет клинку, выплеснувшись на него булькающим фонтаном. Хрип, почти мгновенно раздавленный смертью, стал поводом для второго римлянина отпрыгнуть в сторону в тот момент, когда гречанка брезгливо спихнула ногой со своего меча бесполезный кусок мяса. Убитый тяжело повалился на землю, кровь последний раз плеснула из-под доспехов, каплями оседая на их серебре.

Зена била в спину и ничуть не расстраивалась по этому поводу. Либо ты, либо тебя – этот урок она усвоила очень давно.

Всадники перебросились глухими фразами, и Зена, подслушав их, метнулась прочь, уходя из-под копыт направленного прямо на нее коня. Не время, не время! У нее на острие меча танцует еще одна жертва, которую она обязательно отправится к Аиду. Или Плутону, Цербер дери эти римских богов вместе с греческими!

Зена ненавидела всех римлян. И не собиралась делать исключений для бессмертных.

Противник ее был юн, тонкие усики едва пробивались на вспотевшей верхней губе. Синие глаза смотрели испуганно, где-то в самой их глубине плескался настоящий ужас. Зена знала, что это оттого, что он увидел ошметки мяса и внутренностей на лезвие меча, направленного в его сторону.

Некогда было тянуть: сзади храпели кони, били копытами и поднимались на дыбы. Зена уклонялась пока от ударов, но надолго такая беготня не затянется, кто-то обязательно устанет первым. И воительница точно знала, что это будет она.

Потому что так правильно.

Она не стала мучить паренька – в конце концов, он не слишком был виноват в том, что родился в этой клоаке мира, мнящей себя пупом земли. Поэтому Зена вспорола ему горло, быстро и без затей, а затем стояла и смотрела, как жизнь вытекает из глаз вместе с цветом.

Ждала, когда же ее оглушат.

С этим не затянули: сильный удар по затылку высек искры, наполнил пустотой голову и отправил Зену на другую сторону. Она уже не видела и не чувствовала, как всадники спешиваются, переругиваются между собой, затем один из них забирает ее меч и шакрам, а второй ловит одну из осиротевших лошадей и взваливает пленницу ей на круп, предварительно связав поводьями руки и ноги. Трупы положили на вторую лошадь, не взирая на ее испуганное ржание. Римляне сказали друг другу еще пару отрывистых фраз и двинулись прочь, не оглядываясь.

Солнце над морем сонно щурилось, следя за тем, как пустеет берег.

Зена пришла в себя в тот момент, когда в лицо ей плеснули ледяной водой. Отфыркиваясь, хватая ртом воздух, она попыталась было вскинуться, но цепь, одним концом прикрепленная к стене, а вторым – к ошейнику на ее шее, отбросила гречанку назад.

- Не дергайся, цыпа, - хриплый и грубый мужской голос протянул слова, пока Зена протирала глаза ладонью, смахивая с ресниц лишнюю воду. Проморгавшись, она подняла голову и уставилась на приземистого и мускулистого бородача, внешний облик которого указывал на то, что он откуда-то с юга: слишком много загара, слишком приплюснутый нос, слишком курчавые волосы. Но не страна фараонов, нет. Сирия, возможно. На левой руке у него красовалось старое, давно зажившее, клеймо в форме буквы «Б».

- Где я? – глухо задала Зена вопрос, ответ на который уже знала. Не могла не знать.

Мужчина отставил в сторону опустевшее ведро, сплюнул, утер бороду и прищурился.

- А то не знаешь, - он все еще тянул слова, и Зена поняла, что это особенность его речи.

- Откуда бы мне знать? – огрызнулась она, принимаясь осматриваться.

Помещение, в котором они находились, было маленьким: пару шагов влево, пару вправо. Особо не находишься. На одной из стен – крохотное окошко забранное решеткой, разумеется. Вместе четвертой стены – еще одна решетка, побольше, посолиднее: прутья толщиной в два пальца, такие будет сложно перебить и согнуть. Впрочем, сбегать Зена пока не планировала.

Откуда-то сверху донесся топот множества ног и рев десятков, а то и сотен глоток. Воительница задрала голову, вертя шеей, которую безжалостно натирал грубо выкованный ошейник.

- Арена, - пробормотала она. С деревянного трясущегося потолка летела мелкая золотистая пыль, подсвеченная юрким солнцем, проникающим сквозь окно. На мгновение Зена подумала о Габриэль, о ее волосах, но тут же смяла и растерла воспоминание, не желая поганить его об это место.

- Ага, - южанин снова сплюнул, переступил с ноги на ногу. – Ты кто такая вообще?

Зена повернулась к нему, отвечая пристальным взглядом.

- Тебе какое дело? – устало отозвалась она. – Не перед тобой мне пристало отчитываться.

Южанин ухмыльнулся, широко, показав отсутствие двух передних зубов. А затем вдруг ударом ноги выбил из Зены весь воздух, оставшийся в легких. Зена не успела ни заблокировать удар, ни попытаться увернуться. Искры снова принялись выжигать глаза, а боль – тело.

Доспехи пытались защитить хозяйку, но плохо справлялись со своей задачей. А может быть, это южанин хорошо справлялся со своей.

Следующий удар пришелся по почкам, и судорогой свело ноги. Третий – в лицо, из разбитого носа потекла кровь. Четвертый сломал палец на левой руке, пятый – поставил синяк под глазом. От шестого Зена подлетела чуть и рухнула вниз почти сразу: цепь от себя далеко не отпускала.

Нечем было дышать, да и каждый вдох отдавался режущей болью то там, то здесь. Кровь из рассеченной брови заливала глаза, не было возможности их протереть, и Зена почти смирилась с тем, что мир вокруг теперь красного цвета.

Она терпеливо сносила удары, лишь сжимая зубы от боли: к ней нельзя привыкнуть, она всегда будет новой и всегда – дикой. Можно лишь натренировать свой рот оставаться закрытым и душить крики в зародыше. Когда-то Зена умела отключать сознание и возвращаться в тело лишь тогда, когда все заканчивалось, но сейчас ей нужно было оставаться здесь, в этой камере.

Ждать.

И она дождалась.

- Ашур, довольно! – резкий мужской голос заставил южанина прекратить избиение. Зена ухмыльнулась, с порванной губы сорвалась еще одна капля крови. Сколько тут уже ее? И сколько осталось внутри? Хватит еще на один круг?

Она осталась лежать ничком, сотрясая кашлем легкие и ища внутри себя ту ненависть, что должна была позволить ей заживить раны.

Мужчина – римлянин! – шагнул внутрь камеры, предпочитая держаться на почтительном расстоянии от кашляющей Зены. Она видела его краем того глаза, который еще не полностью затек красным.

- Я все сделал, как вы велели, господин, - южанин по имени Ашур склонился в поклоне. Он сам дышал не слишком свободно, и Зена подумала, каково ему было бить ее по доспехам.

- Я вижу, - процедил римлянин, которого наверняка звали Батиат, и подошел чуть ближе, наклоняясь к пленнице. В этот момент Зена перевернулась на спину, не слишком удачный выдох сорвался с губ вместе со сгустком крови, запятнавшим лицо дрогнувшего ланисты. Он отпрянул, дернувшаяся было вверх рука замерла, а потом и вовсе опустилась на прежнее место.

Зена улыбнулась ему, обнажив некогда белые зубы. Теперь – и она знала это точно – они были красными. Все в крови, словно она напилась чьей-то жизни.

- Кто ты? – требовательно спросил Батиат. Светлые глаза его сверлили взглядом Зену.

Ашур поднял хозяину кусок ткани, Батиат утер ею лицо.

- Мое имя Зена, - сквозь зубы сказала гречанка.

Пусть знает.

- Зена? – с неким оттенком изумления повторил ланиста. Он снова склонился над пленницей, с любопытством осматривая ее.

- Ты не из Рима, не так ли, Зена?

Королева Воинов дернула плечом, остатки боли разлились по телу.

Боль – это хорошо. Она позволяет действовать. Она не разрешает расслабляться.

- Греция, - ровно сказала Зена.

Ему она отвечала. Он – ланиста. А не раб, как Ашур.

Наверное, южанин это понял, потому что глаза его вдруг сверкнули, и он переступил с ноги на ногу.

Батиат улыбнулся. Улыбка его была искренней, но все еще что-то цвело в глубине взгляда. Настороженность. Неверие. Возможно, далекий страх

- Рожденная на земле олив, - нараспев проговорил он, вновь щурясь. Повернулся к молчаливому Ашуру, давно приведшему свое дыхание в норму.

- В Сирии ведь тоже тепло, а, Ашур?

Южанин только кивнул.

Зена заставила себя сесть и утереть лицо немного дрожащей ладонью.

Сирия. Как она сразу не догадалась?

Батиат поддернул полы туники перед тем, как опуститься на корточки рядом с хмурой Зеной.

- Мое имя Батиат, Зена, - он подтвердил догадку гречанки. - Мои люди поймали тебя у моря. Как ты попала сюда?

Зена очень сомневалась, что люди простого ланисты одевались в серебро, но не стала спорить.

- Дай воды, - потребовала она, облизывая губы, на которых уже запекалась кровь.

Батиат смерил было ее взглядом, хотел что-то сказать, но вместо этого только кивнул Ашуру. Тот беспрекословно и бесшумно покинул камеру.

Зена выдохнула и откинулась назад, не без удовольствия прижимаясь спиной к холодной стене а затем и затылком, горящим после одного из ударов Ашура. Батиат поднялся, смотря на нее теперь сверху вниз.

- Зена, Зена, - нараспев проговорил он. Странная улыбка цвела на его губах.

- Знаешь, Зена, моим первым желанием, когда я увидел тебя, было перерезать тебе горло.

Воительница ничем не выдала своего удивления. Тогда пожала плечами.

- Надо было резать, - равнодушно отозвалась она.

Ланиста засмеялся, соединяя ладони и поднося их к лицу. Умному, породистому лицу, испорченному развратом, на который столь щедро было любезное государство.

- И ты даже не спросишь, почему я хотел это сделать?

Было видно, что Батиат сгорает от нетерпения рассказать обо всех своих помыслах и терзаниях. Зена даже подумала о том, что неправильно себя ведет: следует выслушать его. Для облегчения понимания между ними и для поддержания легенды. Но он сказал ей сам, торопливо и словно небрежно:

- Я знаю твое лицо.

Зена выгнула бровь. Точнее, попыталась это сделать: из-за кровавой корки, успевшей застыть, строить какие-либо гримасы было трудно.

- Мое лицо, - хрипло повторила она, не зная, как правильнее сыграть удивление.

Ашур безмолвной тенью проник в камеру, вопросительно взглянул на ланисту, дождался от него кивка и присел на корточки рядом с Зеной, протягивая ей ковш, до середины наполненный водой.

Зена сделала пару осторожных глотков. Вода была чистой, без посторонних запахов и прочих примесей. Жидкость приятно освежила горло, смягчила разбитые губы. Закончив пить, Зена подняла голову, на мгновение встречаясь взглядом с Ашуром.

Сириец изучал ее. И совсем не так, как должен бы изучать товарища по несчастью римский раб. Похоть читалась в его глазах. Похоть, которую он быстро прогнал, едва понял, что его раскусили. Тень досады скользнула по смуглому лицу, и Зена знала, почему так.

Ашур выпрямился рядом с хозяином, смотря точно поверх головы Зены.

Воительница утерла губы, очень аккуратно.

- Мой корабль попал в шторм, - ответила она на давно заданный вопрос. – Вот я и очутилась здесь.

Ни слова неправды. Иначе потом будет сложно выкрутиться.

Батиат какое-то время смотрел на пленницу, будто пытаясь понять, врет она или говорит правду, затем кивнул.

- По сути мне все равно, Зена, - он произнес ее имя с каким-то смакованием. – Ты теперь в моей власти, на моей земле. И завтра я выставлю тебя на арену.

Зена не сомневалась, что именно это и станет чудесным завершением их диалога. Ни тени эмоций не отразилось на ее лице, зато во взгляде Батиата проскользнула досада. Быть может, он ждал, что его станут умолять? Сулить выкуп? Обещать отомстить?

- Договорились, - только и сказала Зена. Синие глаза ее блеснули, поймав солнечный блик.

Ашур молча отступил в сторону, давая ланисте пройти. Сам же замешкался, сделав вид, что уронил ковш.

- Лучше бы тебе умереть, гречанка, - пробормотал он, еле шевеля губами. – Ставлю десятку на то, что тебя завтра разорвут.

Сириец злобно ухмыльнулся и вышел следом за Батиатом.

Зена равнодушно посмотрела ему вслед и отвернулась.

Богачом ему не стать.

Она запомнила побои.

Следующий день наступил слишком рано. Зена умела засыпать в тюрьмах, кроме того, она была слишком уставшей и избитой, чтобы не воспользоваться возможностью отдохнуть.

Никто не пришел к ней до самого утра. Она сидела, привалившись к стене, полуприкрыв глаза, и вслушивалась в те звуки, что доносились к ней со всех сторон. Арена была сверху, если бы Зена могла встать, она выглянула бы в то крохотное окошко, заучила бы расположение, пригляделась к гладиаторам. Но цепь была коротка, ноги все еще болели, и поэтому Зена продолжала слушать и запоминать.

Наверху визжали, стонали, хрипели и брызгали кровью. Пару раз багровые капли падали на Зену, она вздрагивала и думала о том, что ей достаточно своей. Ближе к вечеру крики стихли, арена опустела, зато звуками наполнилось то помещение, в дальней части которого сидела воительница. Она смотрела на отсветы факелов, снующие по стенам, наблюдала за редкими тенями, время от времени спускающимися было к ней, но тут же возвращающимися обратно.

Ее камера была подвальной. К тому же еще и давно непосещаемой, скорее всего. Не то, чтобы Зена сильно переживала по этому поводу, но ближе к ночи ей захотелось поесть. И попить. И даже навестить отхожее место.

Кричать не было смысла – Зена твердо знала, что никто не придет раньше, чем о ней вспомнят. Но вот когда они это сделают…

Перспектива выйти на арену не пугала ничуть: Королева Воинов уже бывала там. Пусть это были другие арены, а однажды – сам Колизей, дела это не меняло. Кровожадная толпа с ее криками только подбадривала Зену, а противники были ничуть не лучше тех, что встречались ей в густых лесах и в деревнях. Иные даже хуже. У каждого из них было слабое место, и Зена знала, что это лишь дело времени – нащупать его. Справится она и в этот раз.

Конечно, травмы давали о себе знать. Разбитые губы к ночи стали болеть, кости заломило от холода – доспехи и кожаное платье сохли неохотно – и долгого сидения на одном месте: хоть Зена и старалась менять позы, но длина цепи все еще не позволяла встать и просто походить по камере, разминая ноги. Отбитые почки безудержно ныли, пусть и не так, как в тот раз, после стычки с Наджарой. Сознание уже отказывалось отключаться от боли, приходилось терпеть. Зена многое отдала бы за то, чтобы просто лечь так, как будет удобно, как станет меньше болеть. В конце концов, она заснула сидя и была разбужена утром Ашуром, открывающим камеру.

– Соскучилась по мне? – сириец криво ухмыльнулся, заходя внутрь. В свободной руке он держал ведро. С водой, судя по раздавшемуся плеску.

Зена коротко выдохнула, на мгновение сжимая ноги, затем послала ухмылку в ответ.

– Думала о тебе полночи, – снова сказала она чистую правду.

Ашур скользнул по ее лицу быстрым взглядом, тщательно запер за собой решетку, поставил ведро возле Зены и вытащил откуда-то большой ключ.

– Можешь умыться, – буркнул он, подходя к воительнице и неосторожно открывая замок на ошейнике. Зена покрутила головой, разминая затекшие мышцы, затем медленно встала. Тело тут же отозвалось ноющей болью, но Зена умела выдерживать и не такое.

– Мне нужно в отхожее место, – мрачно сказала она.

Ашур коротко хохотнул.

– Вот тебе ведро, – отозвался он. – Умойся, попей, а затем можешь сделать все, что придет тебе в голову.

Разумеется, он даже не думал о том, чтобы уйти: встал у решетки, привалившись к ней, скрестил руки на груди и продолжил наблюдать.

Зена только пожала плечами.

Вода была такой же, как и вчера: прохладной и чистой. Сделав пару глотков, Зена напрягла мышцы донельзя уставших рук, подняла ведро и вылила остатки воды себе на голову. Чувствуя, как на смену усталости приходит пусть недолгая, но все же бодрость, Зена, не отводя взгляда от Ашура, неспешно задрала кожаную юбку.

Сириец все же отвернулся. То ли устыдился, то ли не выдержал насмешливого взгляда Зены. Уткнулся лицом в решетку, заложил руки за спину.

Зена не задержала его в такой позе надолго.

– Я могла бы свернуть тебе шею, – лениво сказала она, когда закончила все свои дела. – Твой хозяин не говорил тебе не поворачиваться спиной к заключенным?

Злость выбелила лицо Ашура, он вскинул было руки, да тут же опустил их.

– Никаких побоев до сегодняшней арены? – понимающе кивнула Зена, не прогоняя с губ насмешку.

Сириец раздул ноздри.

– Господин обещал поставить меня против тебя, – он пытался говорить нейтрально, но какое-то торжество проскальзывало в словах.

Зена вспомнила, как южанин смотрел на нее вчера, и снова кивнула.

– Без проблем, – легко и равнодушно сказала она, чем вызвала очередной приступ злости, на этот раз хуже контролируемый. Ярость пятнами проступила на щеках Ашура, заставила его сжать кулаки.

Зена улыбнулась, широко и очень искренне.

– Я бы спросила, чем так сильно раздражаю тебя, но, думаю, ты сам расскажешь мне об этом перед смертью.

Она намеренно вложила в эти слова максимум насмешки. Ашур покраснел еще больше, шумно выдохнул и не вышел – вылетел пулей из камеры. Решетка захлопнулась за ним с диким лязгом. Сириец так спешил, что даже забыл про ведро и цепь.

Зена задумчиво поглядела ему вслед. Ей было все равно, с кем сражаться, раз уж, так или иначе, но придется делать это на потеху римской публике. А вот Ашур, кажется, радовался шансу оказаться на арене против нее.

Зена запрокинула голову, изучая потолок.

Батиат сказал вчера, что ему знакомо лицо пленницы. Зена догадывалась, что это значит, и никак не могла поверить собственному везению. Попасть в лудус ланисты, поставляющего гладиаторов самому Цезарю – большая удача. Кажется, боги снова на ее стороне.

Что-то заискрилось справа, пахнуло сладковато и одновременно затхло. Камера озарилась синевой, заставившей Зену поморщиться.

– Я вижу, ты рада видеть меня, как и всегда, – голос прозвучал весьма язвительно.

– Ты что здесь забыл? – Зена обернулась, исподлобья глядя на довольного чем-то Ареса.

Бог войны, забравшийся далеко от солнечной Греции, демонстративно поежился. Он, как и всегда, был высок, кареглаз и волосат. Иногда Зена думала, догадается ли он сменить внешность, чтобы перестать напоминать ей о самых трудных днях в ее жизни, но Арес был мало озабочен чужим удобством и спокойствием.

– Я слышал, тебя снова кинут на арену, – бог не скрывал своей радости.

Зена пожала плечами, прислушиваясь к своему телу: оно уже не так болело, как некоторое время назад. Можно было спокойно двигаться. Конечно, как там будет в битве, неизвестно, однако Зена была уверена, что справится со всем. Ее план не должен дать сбой.

– Я сама выйду туда, – педантично поправила она Ареса. Тот развел руками, широко улыбаясь.

– Я приду посмотреть, – пообещал он. Затем склонился вдруг, порывисто, быстро, ухватил подбородок Зены двумя пальцами, заставил ее смотреть на себя, прям в глаза.

– Я могу забрать тебя отсюда, сей же миг.

Голос его стал серьезным, как и взгляд.

Зена подавила желание поежиться. Неужели он не помнит, что потребовал с нее в тот последний раз, когда она приняла его предложение?

– Тебе бы сил хватило выбраться отсюда, – без улыбки отозвалась она, не меняя позу и не спеша избавиться от прикосновения. – Двоих ты не вытянешь.

Арес изменился в лице и даже скрипнул зубами. Зена ударила в больное место. И она знала, что будет больно.

Боги теряют часть своих сил на чужой территории. Раньше Зена думала, что нет разницы, где хвастаться своим бессмертием – дома или же в гостях. Оказалось, что не все так просто. По большому счету, для Зены это ничего не меняло, но иногда ей было жаль Ареса. Впрочем, сегодняшний день для жалости хорош не был.

– Иногда стоит говорить «да», Зена, – Арес все еще выглядел раздосадованным, но уже пытался улыбаться. Он отпустил подбородок женщины и добавил, прищурившись:

– Потому что однажды я привыкну к твоему «нет».

Зена улыбнулась.

– А разве еще не привык?

Ответом ей послужило исчезновение бога. Вспышка была алой – бессмертный разозлился. Но, поскольку злился он постоянно, Зена не повела даже бровью.

Тело напоминало о себе далекой болью, которую несложно было вытерпеть. Зена давно привыкла, что травмы заживали на ней быстро – словно на собаке, как сказал однажды в насмешку один из противников. Вообще-то он говорил что-то о брехливых сучках, но Зена взглянула тогда на поджарых черных псов, обученных перекусывать горло одним щелчком челюстей: они стояли поодаль, удерживаемые солдатами. Ждали приказа наброситься. Зена молча порадовалась сравнению. Она любила собак: самое преданное человеку животное.

Когда-то ее собственные солдаты считали своего командира полубогиней, всерьез выдвигая предположения о том, что она дочь Ареса или даже самого Зевса. Зена улыбалась, не развенчивая теорий: ей нравилось ловить на себе восхищенные взгляды. Какое-то время она даже сама подливала масла в огонь, рассказывая про Олимп, на котором довелось побывать благодаря Аресу. А потом вдруг резко заставила всех перестать болтать чушь.

Быть дочерью бога – очень обременительно. Тем более, если это не так. А чужой славы Зена себе не хотела.

Однако факт оставался фактом: если ночью Зена готова была выть от непрекращающейся боли, то утром вчерашние побои едва напоминали о себе. К выходу на арену все будет нормально.

Зена проверила, в порядке ли запястья: они были самым слабым ее местом. Покрутила шеей, слыша, как с хрустом встают на место позвонки. С наслаждением стащила обувь и пошевелила пальцами босых ног. Холодный пол, заметенный грязным песком, не тревожил. Зена прошлась по нему до окна, привстала на цыпочки и выглянула наружу.

Арена была привычно круглой и непривычно пустой. Зена всегда видела ее – а точнее, ее копии, достоверные в той или иной степени – заполненной кричащими людьми, которые иногда швыряли гнилыми фруктами в особо непонравившихся гладиаторов. В памяти услужливо возник момент с казнью Красса: лицо его было красным, но не от крови или стыда. Во всяком случае, не только от них. Люди кидали гнилые яблоки в бывшего кумира, и те склизкими ошметками сползали по лбу и щекам, пачкая губы. Зена помнила, как свистнул топор, и по песку Колизея покатилась голова с искривленными в гримасе страха чертами лица. О, Красс боялся, и еще как! Зена видела лужу под ним, когда уносили тело. Ничего постыдного или удивительного, на самом деле, однако Зена не хотела бы умереть так – с отрубленной головой.

Воительница пробежалась внимательным взглядом по арене, запомнили кое-какие детали, пригляделась к трибуне, на которой будует сидеть ланиста с приближенными. Вряд ли Цезарь, конечно, почтит своим вниманием этот скромный городок, но чем Аид не шутит.

Зена знала, в каком она городе. Капуя, неподалеку от Везувия, громыхающего время от времени. Наверняка, откуда-нибудь даже видно его. Вулкан был единственным, что нравилось Зене в Римской Империи. Но ей не хотелось бы оказаться рядом с ним, когда он начнет извергаться. А он обязательно начнет, никак иначе.

Еду Зене принесли только тогда, когда арена стала потихоньку заполняться людьми. Воительница все стояла у окна, забыв про сапоги, и смотрела, как люди стекаются со всех сторон, занимают места, переругиваются и восторженно кричат что-то друг другу. Синие глаза Зены сузились, кода она подумала о той жажде крови, что обуревает римлян во время боев. Она любила схватки, она любила кровь, она любила предсмертные хрипы, но не на потеху публике. Сейчас же придется на время задвинуть куда-то далеко свое желание вспороть глотки этим визжащим свиньям.

Чтобы отвлечься, Зена подумала о Габриэль. Вспомнила, как нежны ее волосы под загрубевшими от оружия пальцами; как сладки поцелуи в вечерних сумерках; как упоительно прекрасны рваные вдохи, вызываемые откровенными ласками. Зене хотелось бы вспоминать их путешествия, их приключения, а вместо этого она думала о той греховной связи, из-за которой родители Габриэль отказывались пускать их на порог. Зена ударила его тогда, Геродота, отца Габриэль, который особенно усердствовал в том, чтобы побольнее задеть дочь, будто это могло бы помочь Габриэль «осознать», какую плохую вещь она делает. Ударила и с удовольствием смотрела, как кровь из сломанного носа пятнает тонкие неприятные губы, продолжающие произносить бранные слова, теперь уже в адрес Зены. Вот только Зене было все равно, они ее не задевали, она смеялась в лицо брызжущему слюной и кровью мужчине, глядя на него сверху вниз. А, ночь, потом чувствовала себя виноватой, когда Габриэль плакала, отвернувшись.

Зена хотела бы убить ее отца. Сначала сломать ему пальцы, один за одним, на руках и ногах, и стоять, и смотреть, как он корчится от боли, изрыгая проклятия, призывая на голову Королевы Воинов все возможные кары. Потом бы она вырезала на его груди свое имя: так, как она делала это всем, кто особенно ей не нравился. Может быть, и лицо Геродота тоже пострадало бы – зачем оно ему в Тартаре? А затем она вырвала бы ему сердце через рот. Забралась бы рукой в горло, просунула бы ее в глотку, следя за тем, как вываливаются из орбит глаза, и ухватилась бы за склизкий комок драгоценной плоти. А если бы не обнаружила в клетке из ребер того, что искала, то спустилась бы чуть ниже. И без колебаний оторвала бы Геродоту член.

Конечно, она ни словом не обмолвилась Габриэль о своих желаниях. Истекающий кровью крестьянин все еще стоял перед глазами, когда Зена осыпала поцелуями лицо своей сказительницы и умоляла простить ее за тот удар. Они договорились никогда больше не возвращаться в Потейдию. Возможно, так и случится. В какой-то мере Зена была бы рада держаться подальше от этих безумных людей, считающих, что их дочери для счастья нужен всего лишь член между ног, да и то чужой. Может быть, однажды их смогла бы приютить ее собственная мать.

Однажды.

Это слишком далекое слово. Даже хуже, чем «вечность»: в этом случае уже больше не на что надеяться, и ты просто идешь своей дорогой. А «однажды» заставляет верить, что не все потеряно. Это очень плохое чувство – вера в то, чего, скорее всего, никогда не будет.

Решетка снова заскрипела, открываясь. Молчаливый и серьезный, Ашур зашел в камеру, ставя на пол миску с крупными кусками жареной рыбы. Зена повернулась к нему, приподнимая брови.

Сириец был готов к выходу на арену. Волосы с его тела удалили, намазали торс чем-то блестящим, возможно, маслом, чтобы подчеркнуть мускулы и дать шанс выскользнуть из смертельного захвата. Из одежды на нем были только сапоги и набедренная повязка – сублигакулюм, вещь, которую обязан был надевать каждый гладиатор, вне зависимости от остальных доспехов и пола. Поэтому Зена ничуть не удивилась, когда Ашур швырнул к ее ногам точно такую же повязку.

Две повязки: все-таки она была женщиной.

– Ешь и переодевайся, – хмуро бросил он, скрестив руки на груди.

Зена не стала спрашивать, что будет, если она откажется снимать доспехи. Оружие у нее и так отобрали, и вряд ли вернут, теперь они хотят, чтобы она выступала голой?

Рыба оказалась достаточно вкусной, а может быть, это просто Зена была голодной. Так или иначе, но, оставив миску пустой, воительница принялась раздеваться, не обращая внимания на Ашура, за все это время не сдвинувшегося с места ни на полшага. Она, скинув кожаное платье и оставшись голой, слышала, как участилось дыхание сирийца. Слышала и чуть скривила губы, услышав:

– Тебе потребуется помощь, чтобы завязать все это.

Помощь Зене была не нужна – она умела обращаться с тем, что ей выдали, – но Ашур уже был рядом, тревожил плечи частыми выдохами, согревал теплом тела, почти прижавшегося к телу Зены. Тогда Королева Воинов повернулась к нему, не меняя выражения лица.

– Я буду сражаться с тобой, – утвердила она, видя, как Ашур облизывает губы.

Сириец кивнул. Шершавая рука его легла на бедро Зены, пальцы чуть сжались, ногти царапнули кожу.

– Я просил ланисту, – хрипло выговорил Ашур. Глаза его чуть тронуло поволокой. Он придвинулся ближе, и Зена почувствовала его возбуждение, напряженным комом прижавшееся к ноге.

Просил о бое? Сильно зацепило, видимо.

Зена сочла, что таким образом Ашур хочет отомстить. Но вот кому? Ланисте? Той, чьей копией явилась пришлая гречанка? Обоим?

Свободной рукой гладиатор, явно не думающий о том, что делает что-то не так, коснулся щеки невозмутимой Зены.

– Если бы ты не была так похожа на нее…

Зена лишь вскинула бровь. Она не хотела вступать в разговоры, учитывая, что скоро им сражаться друг против друга. Нет смысла устанавливать какие-то контакты, когда один из них будет убит или покалечен. Зена не исключала того, что повержена будет она, однако бояться тут было нечего. Бой есть бой, в нем всегда есть победитель, а есть побежденный. С самого начала своего пути Зена знала, что один из таких боев станет для нее последним однажды. Однако «однажды» – все еще слишком далекое слово.

– Ты хотел помочь мне одеться, – сказала она, ни дыханием, ни интонацией не выдавая того, что ей может быть приятно и интересно мужское внимание. В конце концов, она здесь не для этого. А внимание предпочтет оказать кое-кому другому.

Ашур отодвинулся, но не сразу. Дрожь быстро пробила его тело. Досада, смешанная с разочарованием, мелькнула в взгляде, отчего сириец напомнил Зене Ареса.

– Да, – пробормотал Ашур. – Поворачивайся.

Он сглотнул, но более никаких прикосновений, кроме нужных, себе не позволял.

Вдвоем они справились с замоткой быстрее, и вот уже Зена с толикой тоски смотрела на свои доспехи, лежащие на земле.

Ашур, заметив направление ее взгляда, коротко хохотнул.

– Найдешь их здесь, если выживешь, – он сплюнул себе под ноги. – Или их скинут в пропасть вместе с твоим телом. Кому нужны твои тряпки?

Зена улыбнулась ему, необидно и легко. Какое счастье, что в Риме мало кто знает о Зене, а уж в Капуе, наверное, и вовсе не сыскать того, кто когда-либо произносил ее имя.

– Конечно, – отозвалась она. – Кому они нужны?

Ашур ушел, звеня ключами. Напоследок он попытался еще раз коснуться Зены, однако женщина легко увернулась, отходя к окну. Сириец лишь хмыкнул, взгляд его моментально стал злым. Зена молча порадовалась этому: злой противник – мертвый противник. Чтобы выиграть, надо отключить эмоции. Забыть злость, ненависть, ярость – все, что может помешать, что может ослепить.

Ждать своей очереди долго не пришлось. Зена успела увидеть лишь пару боев, в первом из которых сражались мурмиллон* и ретиарий*. Мурмиллон оказался сильнее противника: без труда справившись с сетью и отбив несколько атак, проведенных трезубцем, он повалил обессиленного ретиария наземь, до того пробив ему плечо гладиусом. Большой прямоугольный щит придавил грудь соперника, лишая его возможности шевелиться и дышать.

Зена думала, что толпа потребует смерти ретиария – он оказался никаким в этом бою, больше уклонялся, чем атаковал, да и движения его были какими-то испуганными, словно он вышел на арену в первый раз. Однако, видимо, эта сомнительная невинность бойца и заставила толпу в едином порыве просить у ланисты милосердия.

Зена видела, что Батиат недоволен. Возможно, ему хотелось крови, а может быть, он планировал заменить ретиария кем-то другим. Так или иначе, но идти против желания горожан не слишком правильно: они могут припомнить это в любой из моментов, который сочтут подходящим.

Кто-то сидел рядом с Батиатом. Зена не разглядела, кто именно – ракурс из окна ее камеры был не слишком удобным, – но она и не торопилась: с арены все равно всех увидит. И может быть, это ей не понравится.

После второго боя, где выступали два димахера*, Зена поняла, что теперь ее очередь: на песок арены вышел Ашур. Толпа приветствовала его радостными криками, из чего Зена сделала вывод: сириец прихотливой публикой любим. А Ашур и рад был стараться – раскланялся на все четыре стороны, сделал сальто назад и принял угрожающую позу, напрягая мышцы. Зена усмехнулась, отходя от своего наблюдательного пункта и принимаясь ждать. До слуха ее донесся рев «Чемпион! Чемпион!» Видимо, это относилось к Ашуру. Сама Зена не назвала бы его чемпионом, но она пока что не видела его в сражении. Только в избивании. И ее мнение в отношении сирийца не изменилось.

Долго ждать не пришлось: за решеткой нарисовались два хмурых солдата, в одном из которых Зена признала того, кто пленил ее на берегу моря. Ни он, ни она ничем не выдали своего краткого знакомства, и вот уже Зена входила на арену, щурясь от не слишком яркого, но все же бьющего по глазам солнца.

Распрямить плечи, сделать взгляд равнодушным. Никакой дрожи от аромата крови, пропитавшей песок; никаких воспоминаний о чужих смертях. Нельзя отвлекаться. Ее задача предельно ясна.

Толпа разочарованно заулюлюкала. Зена усмехнулась, понимающе и коротко: женщин на аренах не любили. Их обычно ставили в разогрев основным боям и никогда – против мужчин. Особенно против любимцев публики.

Ашур же, напротив, был счастлив. Улыбка половинила его смуглое лицо, гладиус подрагивал в руке. Зена никак не могла определить, к какому же классу относится ее противник. Возможно, ему, как чемпиону арены, позволили самому выбрать себе оружие?

Громкий голос Батиата резанул по ушам:

– Я знаю, что вы разочарованы, дорогие друзья! Ашур – и против женщины?

Крики затопили было собой арену, но вот Батиат сделал повелительный жест рукой, и все постепенно стихло. Ашур улыбался, неотрывно глядя на Зену. А затем вдруг перевел взгляд куда-то поверх ее плеча.

– Но посмотрите на лицо этой женщины! – продолжил Батиат. – Она – демон, пришедший из моря! Мои верные солдаты ценой многих жизней пленили ее, когда она выбиралась из пучины!

Зена смеялась, запрокинув голову. Смеялась до слез, слыша удивленные вздохи толпы, то и дело прерывающие вдохновенные речи ланисты Капуи. А потом повернулась, уже зная, кого увидит.

Ее собственные глаза насмешливо смотрели на нее с лица, обрамленного рыжими волосами: наверняка, парик, судя по сложности прически. Женщина, сидящая рядом с Батиатом, чуть наклонилась вперед, с интересом созерцая своего двойника, застывшего посреди арены. Зена ответила ей не менее заинтересованным взглядом и увидела, как римлянка прикусила губу, досадуя на что-то, а затем и вовсе отвернулась. Правда, ненадолго: не меняющая позы, Зена дождалась, когда римлянка снова посмотрела на нее. И интерес никуда не делся из ярко-синих глаз.

– Моя супруга Лукреция приняла решение доставить удовольствие всем вам! – продолжал надрываться Батиат, явно наслаждаясь собственной игрой. – Сегодня мы увидим смерть демона, пришедшего к нам с греческих земель! Именно поэтому сегодня с нами наш чемпион – Ашур!

По плечам Зены полоснул торжествующий рев.

Рим ненавидел Грецию. А уж греческих демонов и подавно.

Все фигуры встали на положенные позиции. Батиат может быть собой доволен: театральное представление удалось ему на славу.

Зена выпрямилась, не отрывая взгляда от ложи для знати.

Лукреция.

О, это имя еще сорвется с ее губ. Не сейчас. Позже.

Уже разворачиваясь к Ашуру, Зена поймала взгляд римлянки, пролетевший мимо, точно к сирийцу. И понимающе скривилась, глядя на южанина.

Что-то не срослось между гладиатором и его госпожой. И горячая кровь Ашура требовала возмездия. Хотя бы таким способом.

Зене хотелось еще раз посмотреть на Лукрецию. Изучить собственное лицо, испорченное Римом. Впитать в себя эти расслабленные черты, запомнить морщинки. Но вместо этого она позволила Ашуру сделать первый выпад, от которого без труда уклонилась. Толпа разочарованно зашумела: публика хотела быстрого боя и однозначного победителя. Первое Зена была готова им дать.

Их бой напоминал скорее танец, а Зена сама себе – того ретиария из первой схватки. Она не нападала, только оборонялась, лишь изредка нанося удары, каждый из которых достигал цели. У Ашура уже был разбит нос и сломано левое запястье. Зене оружия не дали, она ждала удобного случая, чтобы воспользоваться чужим.

Ашур начал промахиваться, зверея с каждым промахом. Он резал и рубил воздух, не в силах дотянуться до своего «демона». Слюни вперемешку с кровью срывались с его губ, а еще – хриплые проклятия, которым улыбалась Зена. Глаза ее были холодны, движения – точны. И в какой-то момент она просто выхватила у уставшего гладиатора его меч.

Толпа замерла на полувздохе.

Возможно, Ашур действительно был чемпионом. Может быть, он побеждал всех, против кого его ставили. Но он никогда не сталкивался с Завоевателем, идущим к своей цели. Здесь, в этот момент, Зена перестала быть Королевой Воинов, возлюбленной Габриэль и человеком, не верящим богам. На этом песке стояла Завоеватель, некогда поклявшаяся отомстить Риму. И именно Завоеватель отрубила Ашуру руку, воспользовавшись его замешательством.

Вопль сирийца потряс арену: Ашур рухнул на колени, безумными глазами глядя на тот обрубок, что оставила ему Зена. А Зена, засмеявшись, толкнула его в грудь ногой, опрокидывая на спину. Фонтан крови ударил ей в лицо, и она не отвернулась, облизнув губы.

Толпа требовала милосердия вновь, на этот раз – для своего чемпиона. И Батиат с искаженным лицом, с неверием в сердце, поднял большой палец вверх: задумка не удалась, демон с лицом его Лукреции оказался сильнее, чем все ожидали.

Зена облизнулась снова, глядя на Ашура. Сириец лежал, мелко дрожа, и пот катился градом по посеревшему лицу. Из искалеченной руки продолжала мерно вытекать кровь.

Если она оставит ему жизнь, что ждет его? Безрукий, он не сможет сражаться на арене на равных: его убьют в первом же бою. Быть может, Батиат оставит его в качестве личного раба, помня о былых заслугах. Может быть, даже дарует свободу. Но, скорее всего, просто перепродаст кому-то, не столь щепетильному. Жизнь Ашура кончится, так или иначе, но уже не здесь, а где-нибудь среди смрада и нечистот.

Поэтому Зена сделала ему одолжение, вонзив меч в горло и равнодушно следя за тем, как забулькала пена на губах умирающего. Темные глаза начали стекленеть.

Толпа вскочила в едином и гневном порыве, кто-то уже собрался перелезать через ограждение, но солдаты не теряли бдительности.

Зена провернула меч, заканчивая начатое, и выдернула лезвие, с оттенком далекого интереса наблюдая за тем, как кровь растекается по стали. Затем повернулась к ложе, ища взглядом Батиата. А нашла Лукрецию.

Римлянка стояла, опираясь на перила, и лицо ее выражало торжество. Как если бы Зена сделала то, чего хотела и Лукреция.

Зена заставила себя снова улыбнуться. Немного развратно. И с удовлетворением поймала улыбку в ответ. А затем Лукреция ушла, взметнув полы туники. Оставшийся Батиат велел солдатам забрать тело и Зену: впереди было еще немало боев, может быть, они усмирят толпу, потерявшую своего чемпиона. На удивление, ланиста не приказал наказать непокорного гладиатора. Может быть, он готовит что-то похуже плетей? Так или иначе, но он лишь в упор смотрел на Зену, и непонятная усмешка цвела на его губах.

Дальнейшее действо на арене Зену не волновало: она беспрекословно отдала гладиус подбежавшим солдатам и позволила им увести себя. Зена думала, что ее снова кинут в камеру, но нет: ее провели куда-то наверх, заставили пройти по длинному и пустому коридору, а в итоге она оказалась в небольшой комнатке, по центру которой исходила паром налитая до краев ванна, вмурованная в пол. Пожалуй, это было вторым после Везувия, что нравилось Зене в Риме.

Ванны. Везде и много.

Солдаты ушли, оставив Зену одну. Недолго посопротивлявшись желанию вымыться, воительница быстро избавилась от повязок, переступила через них, упавших к ногам, и со вздохом облегчения, погрузилась в горячую, чуть тронутую каким-то ароматом, воду.

Расслабиться ей не дали: почти в то же мгновение Лукреция выступила откуда-то из тени.

– Твоя фигура вызывает у меня злую зависть, – протяжно сказала она, и напрягшаяся Зена осознала, что и голоса у них похожи.

Лукреция тем временем подошла к краю ванны, снисходительно глядя сверху вниз на пленницу своего мужа. Зене показалось странным, что римлянка не боится оставаться наедине с демоном.

– Тебя действительно зовут Зена? – меланхолично поинтересовалась Лукреция.

Зена кивнула.

– Так странно, – женщина в рыжем парике присела на корточки и коснулась кончиками пальцев воды. – Мне кажется, я уже где-то слышала это имя, – и добавила без перехода: – Почему ты так похожа на меня?

Зена решила, что не стоит рассказывать о Мэг, Лее и Диане, а потому ответила:

– Боги решили позабавиться, должно быть.

– Должно быть, – эхом отозвалась Лукреция. И наклонилась, пожирая взглядом Зену.

Зена видела, насколько мирным было ее лицо, как мягки были очертания тела, скрытые под туникой. Своеобразная зависть коснулась и ее своим черным когтем: стала бы она такой нежной, не загляни Кортес в ее жизнь?

Зена знала, чего хочет от нее Лукреция. Читала по глазам, по языку тела. Она и сама хотела этого когда-то, но Диана была слишком принцессой, Лея – слишком гестианкой, а Мэг отвращала воительницу своим непутевым характером. Для Зены это была бы всего одна ночь со своим двойником, а для тех женщин оставшаяся жизнь обратилась бы кошмаром.

Лукреция была максимально далека от Зены при максимальной же схожести между ними. Именно поэтому Зена, не думая ни о чем, подтянулась на руках, выныривая из воды, и коснулась губами сжатых губ римлянки.

Ничего. Будто целуешь зеркало. И только ударом сердца позже Зена почувствовала, как поцелуй становится чем-то большим.

Было трудно удерживаться на напряженных, вытянутых руках, но Королева Воинов заставляла себя. Она не закрывала глаз, продолжая целовать женщину в рыжем парике, и думала о том, что сделать дальше. Ее план был близок к исполнению, однако слишком рано для финальной стадии. Еще немного доверия, еще немного близости…

Лукреция положила было руку на плечо Зены, да тут же отдернулась вдруг. Запылала гневом и отвесила Зене лихую пощечину, заставившую гречанку сорваться вниз и с головой погрузиться в воду на мгновение.

– Как ты смеешь! – голос Лукреции дрожал. – Кто дал тебе право?

Вынырнувшая и отфыркивающаяся Зена готова была поставить собственную ногу на то, что дрожит Лукреция вовсе не от ярости, которую пытается демонстрировать.

Тряхнув мокрой головой, Зена чуть отплыла, возвращая в свой взгляд насмешливость и предложение. Щедрое предложение.

– Ты сказала, что завидуешь моему телу, – бросила она кость. – Разве не хочешь ты хоть ненадолго завладеть им?

Зена не была уверена, что Лукрецию интересуют женщины. Да, Рим был развратной клоакой, однако нельзя мести всех под одну гребенку. Вполне возможно, что Лукреция предпочитает собак или лошадей, вот тогда Зене точно нечего будет ловить и придется изыскивать иные варианты.

Лукреция открыла рот и тут же закрыла его. Надменность проступила в лице и взгляде, женщина выпрямилась, рыжие локоны упали на плечи. Если она и хотела что-то сказать, то оставила это при себе. А затем и вовсе ушла.

Зена засмеялась, оставшись в одиночестве. Откинулась назад, раскидывая руки по бортику ванны, погружаясь в воду по самую шею.

Наживку заглотили. Остается только немного подождать.

Ее не вернули в ту камеру, откуда уводили на бой: солдаты отвели Зену в иное помещение, тоже забранное решетками, но гораздо большее по размеру. Там стояла узкая кровать, накрытая тонким одеялом, а возле кровати виднелись миски с едой. Рядом стоял и кувшин, украшенный позолоченным узором. Понюхав содержимое, Зена приподняла брови: ланиста расщедрился на вино? Да еще и неразбавленное? Или же это Лукреция решила подкормить своего двойника?

На одеяле лежали доспехи Зены, полностью вычищенные. Это стало вторым сюрпризом: Зена не думала, что их ей вернут столь скоро. Ашур, конечно, обещал, что никто не тронет амуницию, но стоит ли верить словам мертвого ныне сирийца?

Сбросив тунику и немного попечалившись по судьбе шакрама и меча, однако не утратив абсолютной уверенности в их возвращении к ней, Зену склонилась над доспехами и замерла, когда чьи-то руки легли на ее бедра. Только знакомый запах, сладковатый и пыльный, позволил Зене остаться спокойной.

– Мне нравится, как ты встретила меня в этот раз, – Арес мурлыкал, как увидевший сливки кот. Ладони его, прохладные и гладкие, не двигались, не дрожали и не потели. Бог он или не бог, в конце-то концов?

Зена осторожно распрямилась, а затем и вовсе развернулась лицом к бессмертному.

– Я думала, ты давно на Олимпе.

– Я там был, – взгляд Ареса жадно устремился на обнаженную женскую грудь. – Но там не было тебя.

Мужчина резко склонился, обхватывая губами левый сосок Зены, чуть сжимая его зубами, оттягивая на себя. Пара ударов языка – и сосок приобрел необходимую твердость.

Зена не шевелилась. Ей не хотелось затевать стычку с Аресом, проще дать ему, что он требует. А требовал он всегда одно и то же.

Шумно втянув носом воздух, понимая, что отказа не последует, бог оторвался от левой груди и принялся одарять внимание правую. Руки его сползли ниже, одна удобно устроилась на бедре, вторая скользнула между ног Зены, вынуждая женщину чуть расставить их. Какое-то время Арес увлеченно тер двумя пальцами нужное место, затем раздраженно заметил, поднимая голову:

– Могла бы и притвориться.

Зена гортанно засмеялась, запрокидывая голову, что дало Аресу возможность тут же впиться поцелуем-укусом в ее шею.

– Я все могу, Арес, – чуть приглушенно отозвалась воительница. – Но тело лучше меня знает, что ему нужно, а что нет.

Арес не ответил, увлеченный покусыванием, полизыванием и посасыванием нежной кожи.

Зена закрыла глаза, даже не пытаясь представить на месте мужчины кого-то еще. Запах все еще отвлекал ее, не давал сосредоточиться. Так пахнут безликие залы Олимпа, наполненные размеренной вечностью. Так пахнут боги, и Арес никогда не являлся исключением.

Руки Ареса снова скользнули между ног Зены, настойчивые, грубые, так не похожие на руки Габриэль, и Зена со вздохом подчинилась, понимая, что иначе это займет слишком много времени и сил. Может быть, кто-нибудь зайдет и избавит ее от этой повинности?

Она ничего не должна была Аресу и все же, ведомая им, опустилась на жесткую и узкую кровать. Раздвинула ноги и позволила богу вдавиться в нее возбужденным членом, не освобожденным пока из штанов.

Арес застонал ей в губы, принимаясь двигать бедрами, пока Зена освобождала его от жилета. С ремнем пришлось повозиться, и, в конце концов, Арес просто щелкнул пальцами. В тот же миг голое и горячее мужское тело прижалось к не менее голой и горячей Зене.

Это было даже почти хорошо – лежать вот так под Аресом. Не будь он столь настойчив, не будь он столь себялюбив – Зена позволяла бы ему чаще раздеваться в своем присутствии. Но бессмертный, как и вся его семья, был озабочен только своим удовольствием, только своими желаниями.

Зена не была возбуждена достаточно, когда Арес вошел в нее, с размаху и на всю длину. Боль пронзила тело, Зена прикусила губу, закрывая глаза, ни вздохом, ни движением не показывая любовнику, что испытывает дискомфорт. А Арес и не заметил, занятый своим членом.

Он думал, что Зене приятно, когда ее соски грызут и пытаются оторвать. Он думал, что доставляет ей удовольствие, то и дело меняя позы, не давая приспособиться ни к одной. Ему чудилось, вероятно, что чем быстрее он будет двигаться, тем больше оргазмов получит Зена.

Конечно, она привыкла. И даже намокла достаточно для того, чтобы фрикции Ареса больше не доставляли ей боли. В конце концов, мужчин она тоже любила. Когда-то давно, до Габриэль.

В один прекрасный момент, устав от навязанного секса, Зена обхватила своими длинными ногами поясницу Ареса и чуть надавила, втискивая его в себя сильнее и глубже. Бог, не ожидавший такого, застыл, кончая; ресницы его затрепетали. А затем опустил голову, судорожно сглатывая; кадык на шее ходил ходуном.

– Ты впервые не выпустила меня из себя, – хрипло пробормотал он, явно польщенный. – Ты хочешь ребенка?

– Нет, – ровно ответила Зена, осторожно размыкая ноги.

Может быть, и хотела бы. Но больше не может: одно из недавних ранений лишило ее радости материнства. Зато принесло иную радость Аресу.

Хоть кому-то повезло.

Раньше Зена плакала бы, узнав, что никогда больше не сможет выносить ребенка. Теперь она лишь пожала плечами. Что-то очерствело внутри нее, и даже Габриэль не смогла бы справиться с этим.

Арес еще какое-то время лежал на своей воительнице, уткнувшись ей колючим подбородком в шею и старательно дыша. Зена похлопывала его по спине и глядела в потолок.

– Я видел ее, – сказал Арес, когда оделся. Поправил ремень, придирчиво проверил сохранность своего жилета.

Застегивающая доспехи, Зена насторожилась.

– Кого ты видел? – напряженно спросила она, молясь, чтобы он не назвал имя Габриэль. Она помнила Китай и готова была молиться, чтобы любимая женщина не повторила той ужасной ошибки дважды.

– Римлянку, – развеял опасения Зены Арес, и воительница не удержала вздох облегчения.

– Я тоже ее видела, – спокойно сказала она, садясь на кровать и беря кувшин с вином, делая глоток. Утерла губы и продолжила:

– Я надеюсь, ты не станешь требовать от нее того же, что и от меня?

Широкая довольная улыбка озарила смуглое лицо бога.

– Ревнуешь? – подмигнул он.

Зена хмыкнула.

– Разве что ее, – невозмутимо сказала она.

Арес помрачнел, но недавно испытанное удовольствие не дало ему впасть в привычную ярость. Он переступил с ноги на ногу, скрестил руки на груди и сказал приглушенно:

– Ты все еще хочешь остаться здесь?

Зена улыбнулась ему.

– Здесь неплохо кормят, – она кивнула в сторону мисок с едой.

Арес покачал головой.

– Я опасаюсь за тебя, – это прозвучало почти заботливо. И Зена почти поверила в искренность его чувств.

– Все будет хорошо, – сказала она богу то же, что сказала при расставании Габриэль, разве что с меньшей искренностью и любовью.

Она знала, что план ее не может провалиться. Чувствовала это сердцем, а сердце подводило ее лишь в любовных вопросах, оставаясь верным во всем остальном.

В лудусе Батиата было даже весело. Когда Зена, наконец, отвоевала себе право находиться в общем блоке, она с удивлением узнала, насколько может любить свою непростую работу обычный гладиатор.

Друзьями Зена не обзавелась, да и не было у нее таких планов. Сражаясь на арене, убивая раз за разом тех, кто стоит напротив, сложно подружиться хоть с кем-нибудь. Так и видишь в глазах того, с кем перебрасываешься парой слов, немой вопрос: «Она убьет меня в следующий раз или через один?»

Впрочем, основная масса гладиаторов относилась к Зене философски, рассуждая, что если уж суждено умереть, так почему бы и не от руки славного бойца? А в том, что боец Зена отменный, уже никто не сомневался: ей не нужно было даже оружие для того, чтобы одержать победу, уверенную и очередную.

После смерти Ашура чемпионом должна была бы стать Зена, но Батиат – и это было совершенно очевидно – не намеревался отдавать этот титул греческому монстру из морских глубин, каковым она все еще представала перед почтенной римской публикой. Мало-помалу Зена даже научилась по-своему любить это сборище отбросов, коими она считала жителей империи. Похоже, что и они отвечали ей тем же. Во всяком случае, гнилые фрукты во время ее боев на арену не летели.

Батиат присутствовал на каждой схватке, в которой принимала участие Зена. Сидел, впившись взглядом, иногда цепляясь за перила ложи. Мельком поглядывающая на него, Зена никак не могла взять в толк – наслаждается ли он битвами или же не может придумать, как побыстрее отделаться от наделавшей столько шума гречанки? Второе быстро отпало: Зена приносила ему деньги, и немалые. Многие ланисты почитали за честь выставить своих гладиаторов против Гречанки – такое незамысловатое прозвище дали ей на арене. Зена не сопротивлялась как только ее не называли, пусть будет и так. Батиат только и успевал, что считать прибыль, однако по-прежнему воротил от Зены нос, ничем не выделяя из толпы. Возможно, так было оттого, что Зена слишком напоминала ему супругу. И все же Зена знала, что остальным гладиаторам запрещено трогать ее. Запрет этот был напрасен – Зена с легкостью отделалась бы от любого, кто полез бы к ней, – но сам по себе он значил многое.

Лукреция приходила на арену не столь часто. После того вечера в ванной, единственного свидания для них с Зеной, она отказывалась встречаться взглядом с Королевой Воинов. Сидела в ложе рядом с Батиатом, обмахивалась веером, следила за всеми, кроме Зены. И только изредка, уставшая, пропотевшая, пропыленная Зена, поднимая голову, ловила на себе быстрый взгляд синих глаз, который тут же уходил в сторону.

Время шло. Зена делала засечки на стене, общалась с другими гладиаторами и терпеливо ждала момента, когда свершится задуманное. Терпения ей было не занимать, вот только изрядно поднадоело торчать в одном и том же месте столько месяцев: шесть, если быть точной.

Однажды утром Зену разбудил лязг решетки. Эномай, высокий темнокожий наставник в лудусе Батиата, застыл статуей на пороге. В руках у него был меч, который Зена сразу же опознала.

– Неужели? – быстро проговорила она, не сдерживая радости, и встала, не стесняясь наготы. Впрочем, даже если бы и стеснялась, Эномай все равно не проявлял к ней никакого интереса. Поначалу Зена считала его мужеложцем, затем узнала, что наставник потерял жену, которая была рабыней в этом же лудусе, и после ему уже никто не был нужен.

Эномай только кивнул, тень улыбки скользнула по его губам.

– Тебе разрешили воспользоваться им, – глухо проговорил он.

Зена протянула руку, забирая оружие, и ощутила почти болезненную радость от прикосновения. А затем – безмерное удивление: оружие гладиаторам выдавалось только перед боем непосредственно, во избежание различных инцидентов. Почему же ей отдали его сейчас?

Но Эномай вряд ли знал ответ. Скорее всего, он был поражен не меньше Зены.

– Когда? – спросила она, не поднимая головы, проверяя, все ли в порядке с мечом: тот был заточен идеально, лучше он выглядел лишь в момент, когда Зена увидела его впервые.

– В полдень, – отозвался Эномай. Еще постоял чуть, развернулся и покинул камеру. Чуть ли не единственный, кто не боялся поворачиваться к Гречанке спиной.

Зена не посмотрела ему вслед. Но в последний момент окликнула и с тяжелым сердцем отдала оружие. Судя по взгляду Эномая она поступила именно так, как должна была поступить. Вероятно, Батиат проверял ее, и она прошла проверку.

Зена довольно улыбнулась, отходя к окну.

Полдень… Самое неудобное время: слишком жарко. Кто придет сидеть на разогретых рядах?

Пришли, и многие. Шумели, рассаживаясь на своих местах, возбужденно переговаривались, обменивались последними новостями.

– Почему так рано сегодня? – спросила Зена у Барки, Карфагенского Чудовища, который должен был выступать перед ней.

Барка передернул плечами.

– Мартовские иды, – глухо ответил он.

Зена приподняла брови. И верно – март. Весна выдалась слишком теплой, немудрено было забыть о том, что до лета еще далеко.

Первые бои пролетели быстро: победы в них одерживали фавориты, все происходило стремительно и оттого успело поднадоесть. Зена хотела поглядеть хотя бы на один затяжной бой, со множеством приемов и красивыми исходами, необязательно смертельными: за прошедшее время воительница успела вдоволь насмотреться на ушедших по другую сторону. Иногда она думала о том, что только мысли о Габриэль позволяли ей удержаться от кровавого безумия, которое окунуло бы ее в гладиаторское дело с головой. На арене всегда возвращался Завоеватель – так легче было сражаться, и руки, по локоть засунутые в чужие кишки, не вызывали тошноты. Завоевателю было все равно, кого убивать, для него не было друзей, только враги. И он с каждым разом все более неохотно отступал назад после окончания боя, давая Зене возможность вернуться.

Королева Воинов встряхнулась ровно за мгновение до того, как перед ней снова возник Эномай. И вновь он протянул ей меч.

А еще они позволили ей надеть доспехи, впервые за полгода, проведенные на арене. Зена, вышедшая на истоптанный песок, гордо вздернула подбородок, кожей чувствуя восхищение, пробежавшее по толпе. Так величаво она перед ними еще не выглядела.

Крутанув меч, удобно уложив его в руку, Зена приготовилась драться. Приветственные слова ланисты она пропустила мимо ушей – всякий раз он говорил одно и то же, Зена могла повторить все это вместо него. Поэтому она сосредоточилась на воротах, из которых должен был выйти ее соперник.

Он не вышел.

Выехал. Верхом, и в руках у него было длинное копье.

Эквит*. Опасный противник, быстрый и хорошо подготовленный.

Зена внезапно разозлилась: на арене Капуи эквиты всегда сражались только с другими эквитами, отчего же ей так повезло? Быстрый взгляд, брошенный в сторону ложи, дал ответы на все вопросы.

Лукреция сидела там и зло улыбалась, обмахиваясь неизменным веером. Она наверняка взвесила все «за» и «против» и решила, что избавиться от двойника будет проще, чем все время думать о нем.

Зена отсалютовала ей мечом, отразив улыбку и вложив в нее столько же злости, с удовлетворением отметив, как изменилось выражение лица Лукреции при этом жесте. Супруга ланисты порывисто поднялась, явно желая уйти, но Батиат удержал ее за локоть, одновременно что-то сказав. Зена не умела читать по губам, да и некогда ей было этому учиться: эквит несся на Гречанку, низко опустив копье. Воительница успела лишь заметить, что Лукреция опустилась на свое место.

От первого удара Зена увернулась в последний момент: острие копья чиркнуло по доспехам, высекло искру. Женщина мотнула головой, черные волосы хлестнули по лицу. Зена резко развернулась, готовясь к следующей атаке. Которую тоже пришлось пропустить: камень подвернулся под ногу, Зена запнулась и полетела наземь, переведя свое падение в кувырок.

Толпа недовольно загудела. Римляне привыкли к тому, что Гречанка не затягивает бои, делая их, однако, зрелищными и эффектными. А Зена вдруг поняла, что отвыкла от своих собственных доспехов которые сейчас играли против нее.

Третьим ударом эквит все же достиг цели: Зена пошатнулась, когда копье зацепило ее бедро, рассекло кожу и мясо. Кровь хлынула незамедлительно, воительница с досадой подумала о том, что боль скажется на скорости передвижения. Однако, к ее счастью, эквит, явно взбудораженный близкой победой, замешкался при очередном наступлении, и это позволило Зене перехватить копье, дернуть его на себя, а вместе с копьем дернулся и всадник. Лошадь резко остановилась, эквит перелетел через ее голову и приземлился аккурат у ног Зены, которая не преминула от души пнуть его ногой в задницу. Взрыв хохота потряс арену, и Зена улыбнулась вместе с толпой. Затем выбросила копье и приготовилась сражаться на мечах.

Эквиту потребовалось время, чтобы прийти в себя. Зена могла бы с легкостью убить его, просто подойти и всадить меч промеж лопаток, но это было бы слишком просто. Все же мартовские иды – в честь праздника можно и поразвлечься.

У Зены не было сомнений в том, что и этот бой останется за ней. Она знала, что сомневаться просто нельзя, а поэтому уверенно шла вперед, совершая выпад за выпадом, который очнувшийся эквит вполне успешно отражал. Зена била снизу – он перепрыгивал через меч. Зена била сверху – он выставлял свое оружие, встречая удар. Лицо его закрывал шлем, но Гречанка знала, что под ним у гладиатора крепко стиснуты зубы: меч противницы однажды все же достал его, чиркнул по ребрам, вспорол тунику, оставил на ней кровавые пятна.

Время шло, кровь вытекала, Зена слабела. Раненая нога плохо слушалась, в глазах то и дело проступал туман, приходилось мотать головой и терять драгоценные мгновения. Еще одним ударом эквит рассек Зене плечо.

Завоевателя не было. Зена не понимала, почему он не приходит к ней на помощь, почему не берет дело в свои руки. Теперь уже она сама стискивала зубы и старалась дышать равномерно.

Вдруг все поплыло перед глазами, Зена упала на одно колено, перед этим с трудом отразив удар. Следующий – она это понимала – будет решающим. Следовало собраться и как можно быстрее. Но организм ее имел свое мнение по этому поводу.

Эквит занес меч над головой старательно моргающей Зены, перед которой все двоилось. Невозможно было сфокусировать взгляд, воительница видела лишь расплывшуюся фигуру, слышала тревожный свист, доносящийся со всех сторон.

Арес выступил из пустоты, незримый для римлян. Зена еще не успела понять, почему видит его столь отчетливо, а бог уже подставлял подножку невезучему эквиту, от которой тот упал на землю со всего размаху. Гладиус выпал из его руки. Арес довольно усмехнулся и кивнул Зене перед тем, как снова исчезнуть. Воительница не стала мешкать и, пользуясь тем, что в голове прояснилось, обрушилась смертью на противника, отсекая ему голову.

Толпа неистовствовала: люди свистели, топали, улюлюкали, хлопали, и никого, совсем никого не волновало то, что Зена не дождалась решения ланисты.

Королева Воинов пошатнулась, вскидывая вверх руку с зажатым в ней окровавленным мечом. Капля чужой крови упала на лоб и оттуда стекла на щеку, Зена чувствовала ее и улыбалась, радуясь, что в Капуе нет Габриэль. Она никогда не узнает об этом.

Никогда.

Толпа продолжала выкрикивать имя Зены, но постепенно к нему прибавлялось слово «Чемпион». И Зена ликовала вместе со всеми, торжествующе ловя на себе то и дело горячий взгляд Лукреции.

Сегодня ночью.

Она сделает это сегодня ночью.

Воительница опустила руку и усмехнулась, бесстрашно глядя на хмурого ланисту. Батиат стоял, сжимая руками перила ложи, и молчал. Желваки на скулах его ходили безостановочно. Не зная, сколько еще ему надо обдумывать решение, Зена снова перевела взгляд на Лукрецию.

Римлянка смотрела на нее так, словно готова была выпрыгнуть на арену, стянуть одежду и отдаться Королеве Воинов прямо над трупом эквита. Синие глаза ее сверкали, грудь высоко вздымалась от неровного дыхания, лицо раскраснелось.

Зена улыбнулась своему двойнику. Понимающе и приглашающе. А затем проследила, как Лукреция, послав ответную улыбку, покидает ложу.

– Граждане Капуи! – звучный голос Батиата, наконец, перекрыл шум толпы. – Граждане Капуи, я рад представить вам вашего нового чемпиона – Зена из Греции! – он говорил, а лицо у него было перекошено от эмоций. Вот только каких?

Остальные его слова потонули в безумной радости толпы. Зена, возможно, и хотела бы долгих чествований, но сегодня для нее оставалась еще одна задача, которую следовало выполнить.

Эномай забрал меч на выходе с арены и велел идти мыться. Хромая, Зена сделала вид, что покорно выполняет приказ, а сама, едва свернув за угол, отправилась на поиски Лукреции.

Римлянка встретила ее на пороге своей спальни. Не давая сказать ни слова, обвила тонкими руками плечи и втянула в жадный поцелуй. На губах Зены еще не обсохла кровь эквита, но Лукрецию это, казалось, не волновало вовсе. Языки сплелись в бешеном танце, пальцы запутались в волосах, грудь прижалась к доспехам.

Зена отдавала себе отчет в том, что хотеть Лукрецию – это, по большому счету, хотеть саму себя. Возможно, когда-то давно это бы ее смутило, но сейчас она только молча порадовалась тому, что заранее знает, на что нажимать, как ласкать и куда целовать.

Они были одного роста, почти одного сложения и смотрели друг на друга с одинаковым выражением лица. Лукреция гладила чуть дрожащими ладонями щеки Зены, пытаясь стереть с них кровь, но у нее это плохо получалось. Тогда она оставила свои попытки и потянула Зену на себя, вынуждая ее переступить порог.

– Ты – мой чемпион, – шепот пробежал по коже горячим выдохом, коснулся груди, спустился ниже. Зена оскалилась, чувствуя возбуждение – не то от слов, не то от действий. Подхватила Лукрецию под бедра, сжимая их сильнее, чем требовалось.

Лукреции нравилось тереться о выступы доспехов. Ей нравилось, когда Зена обнимала ее так крепко, что, казалось, острая броня вот-вот прорвет кожу, пустит кровь. И ей понравилось, когда Зена швырнула ее на кровать, тут же нависнув сверху.

Никто не раздевался: Зена просто забралась уверенной ладонью под тунику тяжело дышащей Лукреции, убедилась в том, что римлянка более, чем готова, и, проскользнув давящей ладонью, без колебаний вошла двумя пальцами в ту влажную тесноту, где ее так ждали.

Лукреция всхлипнула, выгибаясь, запрокидывая голову, подставляя шею для поцелуев. Бедра ее двинулись по направлению к Зене и тут же замерли.

– О, Юнона, что же я делаю… – лихорадочный шепот едва донесся до слуха Зены, занятой ощущениями, запахами, дыханием.

– Не вздумай, – требовательно сказала воительница, удерживая Лукрецию под собой. – Второго раза не будет. Советую подумать… госпожа.

Вместе с последним словом Зена глубже вдвинула пальцы, чуть сгибая их. Лукреция всхлипнула снова и, закрыв лицо ладонью, шевельнулась навстречу Зене, шире раздвигая ноги.

Зена улыбнулась, почти нежно.

– Вот так, – только и сказала она перед тем, как стремительно спуститься вниз и без лишних телодвижений захватить ртом средоточие удовольствия Лукреции.

Видимо, супруг редко проделывал с римлянкой такое, потому что ее почти сразу же затрясло, совсем не от прошлых переживаний о правильности происходящего. Лаская Лукрецию языком, сжимая губами, втягивая и посасывая, не забывая о пальцах, Зена думала о том, что могла бы иметь большую власть в этом доме, даже оставаясь гладиатором. Но нет – отступать от планов не следует.

Лукреция кончила быстро и громко, и Зена снова склонилась над ней, осторожно целуя выпавшую из туники правую грудь. Пальцы ее все еще оставались зажатыми внутри Лукреции, и Зена уже подумывала о том, чтобы продолжить, когда легкое покашливание заставило обеих женщин застыть на мгновение.

– Твой муж, – мягко сказала Зена почти сразу, разворачивая Лукрецию лицом к Батиату, стоящему в дверях. Лукреция ахнула, пытаясь отстраниться, но Зена не позволила ей сделать это: притянула к себе, запечатлела поцелуй на обнаженном плече.

Батиат разделся в два счета, не интересуясь тем, ждали ли его и хотят ли женщины присутствия третьего в постели. Член его был длинным и тонким, Зена равнодушно скользнула по нему взглядом, а затем и рукой, влажной от соков Лукреции. Батиат брил яйца, и ощущение от этого было странным.

Ланиста двинул бедрами в направлении Зены, но та не собиралась ублажать его ртом так же, как делала это для Лукреции. К счастью, римлянка сама обслужила своего мужа.

Они оставили ее в своей постели – Батиат и Лукреция. Зажали между собой, будто не в силах поделить. Зена недолго размышляла о том, сколько они грезили вот так, об этой ситуации, вместе или порознь. Решив, что имеет право развлечься, воительница позволила себе многое из того, что не могла позволить с Габриэль. Секс втроем претил Габриэль, и Зена, любя ее больше всех на свете, не смела предлагать ничего из своей прошлой жизни. Лукреция же и Батиат не просили у нее любви.

Зена чувствовала ланисту внутри и одновременно доводила до оргазма его жену – то языком, то пальцами, то прижатым бедром. Затем Батиат сам овладевал женой, а Зена лежала рядом с изгибающейся Лукрецией и водила кончиками пальцев по ее плечам, то и дело склоняясь, чтобы укусить распухшие от ласк соски, уже доставляющие больше боли, чем удовольствия. Но что такое немного боли между почти друзьями?

Когда они заснули, вымотанные, Зена даже ощутила одинокий укол совести. Впрочем, все сочувствие испарилось в тот же миг, как в голову пришли воспоминания о десятках и сотнях загубленных во славу Рима гладиаторских жизнях. Зена была и сама причастна к достаточной части смертей и знала, что однажды заплатит сполна за совершенное, но сейчас в ее силах было остановить это безумие. Хотя бы в Капуе.

Еще только зайдя в спальню несколько свечей назад, Зена заметила свой шакрам, лежащий на столе. А вот все остальные, вероятно, совершенно забыли о нем. И зря: нельзя доверять пришедшим с моря монстрам, даже если они живут в вашем доме больше полугода.

Батиат умер первым: Зена взрезала ему горло и стояла, наблюдая, как жизнь вытекает сквозь его прижатые к шее пальцы. Лицо ланисты ужасающе побелело, на губах то и дело надувались и лопались пузыри, невнятные хрипы срывались с языка. Движимая жаждой смерти, Зена все смотрела и смотрела на него, пока тихий стон не вынудил ее обернуться.

Лукреция выбралась из постели, но не смогла сделать больше пары шагов. Она прижалась спиной к колонне, невесть когда успев одеть нижнюю тунику, и только широко распахнула глаза, когда обнаженная Зена, перемахнув через мертвого мужчины, легко очутилась возле нее.

Окровавленный палец мазнул по губам, словно призывая к молчанию.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Зена за мгновение до того, как вспороть шакрамом живот Лукреции. А затем воительница прижалась поцелуем ко рту римлянки, словно пытаясь забрать у нее последний выдох.

Она думала, что это будет трудно - убить саму себя.

Ничуть не сложнее, чем всех остальных.

Завоеватель стоял где-то позади и смеялся, беззвучно и страшно.

Кровь Лукреции все еще капала с рук Зены, когда воительница наклонилась, подбирая упавший рыжий парик. Чужой наряд, оставшийся после хозяйки лудуса, ловко облегал фигуру, и те мимолетные неудобства, что возникли при первом шаге, давно прошли. Королева воинов поднесла парик к лицу, вдыхая резкий запах своей бывшей госпожи.

Вдыхая и вспоминая.

Образы призрачными бабочками роились рядом, то и дело теряя цвет и форму.

«Цезарь не подпустит меня к себе», – задумчиво сказала Зена Габриэль в начале прошлой осени, и зеленые глаза сказительницы выразили беспокойство.

«Что же ты планируешь?» – пытливо спросила подруга, крутя в руках шест. Зена улыбнулась ей.

«Занять место того, кто близок к моему врагу».

Зена не думала, что им так повезет, что женщина с ее лицом и голосом окажется женой Батиата – поставщика гладиаторов ко двору Цезаря. Не иначе, сами боги благоволили Королеве Воинов в этом начинании. Впрочем, удача взяла Зену под руку с того самого момента, как гречанка только узнала об еще одном своем двойнике – богатой римской твари. В тот день и родился этот план, которому, как и всем остальным планам Зены, суждено было исполниться, так или иначе.

Никто не помешал свершить задуманное. И никакой горечи не было от той темноты, что вновь поселилась позади сердца.

Безумная гречанка убила ее мужа – вот что скажет безутешная Лукреция, когда претор придет в этот дом. И никто не усомнится в той скорби, что непременно источит голос.

Не отпуская с губ злую усмешку, Зена поднялась, сжимая рыжий парик в руке. Ее возвращение к Габриэль уже маячило на горизонте.

– Спи крепко, Цезарь, – прошептала она в пустоту лудуса. – Скоро я сделаю так, что сон твой не прервется никогда.

Лудус отозвался ей понимающим молчанием.

_________________________________________________

*Димахер (от греческого «διμάχαιρος» — «носящий два кинжала»). Использовали два меча, по одному в каждой руке. Сражались без шлема и щита. Одеты были в короткую мягкую тунику, руки и ноги перебинтованы тугими повязками, иногда носили поножи.

*Мурмиллон: Носили шлем со стилизованной рыбой на гребне (от латинского «murmillos» — «морская рыба»), а также доспех для предплечья (манику), набедренную повязку и пояс, поножу на правой ноге, толстые обмотки, закрывающие верх ступни, и очень короткие латы с выемкой для набивки на верху ступни. Мурмиллоны были вооружены гладиусом (40-50 см в длину) и большим прямоугольным щитом римских легионеров (scutum). Их выставляли на бои против фракийцев, ретиариев, иногда также против гопломахов.

*Ретиарий («боец с сетью»): Появились на заре Империи. Были вооружены трезубцем, кинжалом и сетью. Кроме набедренной повязки, поддерживаемой широким поясом (balteus) и большого доспеха на левом плечевом суставе, у ретиария не было никакой одежды, в том числе и шлема. Иногда для защиты шеи и нижней части лица использовался металлический щиток (galerus). Существовали ретиарии, игравшие на арене женские роли («retiarius tunicatus»), которые отличались от обычных ретиариев тем, что были одеты в тунику.Ретиарии обычно сражались с секуторами, но иногда и с мурмиллонами.

*Эквит («всадник»): В ранних описаниях эти легко вооружённые гладиаторы были одеты в чешуйчатые доспехи, носили средних размеров круглый кавалерийский щит (parma equestris), шлем с полями, без гребня, но с двумя декоративными кистями. Во времена Империи они носили доспех для предплечья (манику) на правой руке, тунику без рукавов (что отличало их от других гладиаторов, сражавшихся с обнажённым торсом), и пояс. Эквиты начинали бой верхом на коне, но после того, как они метали своё копьё (хасту), они спешивались и продолжали бой коротким мечом (гладиусом). Обычно эквиты сражались только с другими эквитами.

Content

Римляне