Михаил Ланцов

Маршал Советского Союза. Глубокая операция «попаданца»

Пролог

25 декабря 1993 года. Российская Федерация. Московская область. Дача Николая Васильевича Агаркова.

Сильно потертый жизнью старик сидел на небольшом диване и вдумчиво, не спеша пил водку. Ему уже некуда было спешить. Жизнь прошла. Мечта растоптана. А планета так и не перевернулась, флегматично вращаясь вокруг своей оси. Все шло своим чередом, абсолютно наплевав на переживания и чаяния одного, пусть и заслуженного человека.

Почти полвека его жизнь напоминала бег внутри гигантского, бешено вращающегося колеса. Сначала, едва минуло полуголодное деревенское детство – рабфак, военное училище, академия. Потом – Война. Она длилась, казалось, вечно, даже после того, как стихли последние залпы в Берлине. Она вошла в его плоть и кровь как судьба, всегда была рядом: таилась как вор за ближайшей подворотней, дышала в затылок на соседней беговой дорожке, смотрела в глаза, как соперник на ринге. И нужно было не дать ей прокрасться в дом, опередить – на волосок, на полшага, на шаг и, ни в коем случае не дрогнуть самому. Человек задыхался от непосильного темпа, сердце колотилось, казалось, у самого горла, пот заливал глаза, но был счастлив: у него было большое дело и великая страна, ради которых можно отдать всё.

Сначала у него отобрали дело. И не в честном поединке – в грязных подковёрных играх. Он стерпел, ведь оставалась страна, которая продолжала идти вперёд.

Приучал себя к новому режиму: днём полоть грядки или убирать снег с дорожек, вечером писать мемуары и наблюдать за жизнью страны хотя бы с обочины – через экран телевизора и газетные строчки. Но едва лишь сумел приспособиться к размеренной жизни пенсионера, получил новый удар – у него украли страну. Так же подло, из-за угла. Жизнь потеряла остатки смысла, но человек продолжал упорно бороться с судьбой. И зубами цеплялся за последний рубеж обороны – память о былом величии и призрачную надежду донести её поколений внуков и правнуков. Но те, кто украл великую страну, продолжали методично убивать и надежду. Его воспоминания оставались лежать мёртвым грузом в полке книжного стола, а с газетных строчек и экранов сочилась, нет – хлестала мутная вонючая жижа лжи.

На видавшем виды журнальном столике лежало несколько публикаций, поливающих грязью всех деятелей Советского Союза "старой" школы. Особенно доставалось Сталину и Берии, как символам ушедшей эпохи. Тошнотворные, ужасающие материалы.

Они были лишенные всякой логики и хотя бы какой-нибудь достоверности. Но из-за того, что все было написано очень эмоционально и пафосно, с чрезвычайным нагнетанием красок и отсутствием какой-либо альтернативы этому потоку лжи, то, оказалось, сложно устоять перед напором талантливого оратора. И если бы Николай Васильевич не был живым очевидцем тех событий, то мог бы и поверить. Однако теперь эффект получился обратный – старый маршал не на шутку разозлился, покрывшись красными пятнами. Добила же Агаркова, бравурно написанная статья о гениальном полководце Михаиле Николаевиче Тухачевском, "несправедливо" казненном сталинскими "людоедами". Этого он уже выдерживать не мог, а потому пошел на улицу – погулять и проветриться, а заодно спустить поднакопившийся за утро пар.

Во входную дверь энергично постучали.

– Эй, Василич! Ты дома? Гостей принимаешь? – раздался с крыльца знакомый голос.

Николаю Васильевичу пришлось, брезгливо бросив на стол разозлившие его публикации, вставать и идти открывать дверь гостю.

– Иду!

– Как здоровье, Василич? – Уже войдя в дом, спросил Иван Петрович Иванов – старый знакомый и сосед Николая Васильевича. Такой же старик, как и он сам, прошедший через огни и воды и выброшенный на обочину уже во времена "торжества истинной демократии". В прежние времена и он носил мундир с лампасами и "беспросветными" погонами, теперь – тоже влачил жизнь всеми забытого отставника.

– Какое здоровье в наши годы, Петрович? – Улыбнувшись, ответил Агарков. – Не желаешь? – Кивнул он на початую бутылку.

– Даже не знаю, – помялся старый знакомый, – тяжко как-то. Вон как от погоды выворачивает, потепление. Совершенно весь расклеился.

– Да я что-то тоже, – грустно сказал Николай Васильевич, – но на душе очень погано, вот и решил немного подлечиться.

– Так ты после вчерашнего? – Сочувственно произнес Петрович.

– Как ни странно, нет.

– Тогда от чего? Что случилось?

– Умирать мне пора Петрович, вот и грущу.

– Как так? – Удивился старый приятель. – Ты ли это?

– Я… представь, каково мне на старости лет вот такую мерзость читать, – кивнул он на стол, где беспорядочно валялись журнальчики.

– А… – затянул, ухмыльнувшийся Петрович, – так ты об этом. А я уж грешным делом подумал, что наш бравый маршал смерти испугался.

– Смерти? – Николай Васильевич улыбнулся. – Если бы только можно с ней договориться, чтобы всю эту мерзость исправить. Если бы только можно… – покачал он головой. – Кто же знал?

– Василич, что с тобой? Неужели эти каракули мерзопакостные тебя так расстроили?

– Взволнованно спросил Петрович.

– Нет, что ты. Это так… мусор, – сказал Николай Васильевич и поиграл желваками.

– Мне больно и тошно сейчас жить. Понимаешь?

– Все переживаешь из-за Советского Союза? Не перегорел? – Спокойно и внимательно спросил, резко подобравшийся Петрович, превратившийся в несколько мгновений из старика в старого солдата с цепким и тяжелым взглядом.

– И никогда не перегорю, – ответил мгновенно протрезвевший и ставший таким же старым солдатом Николай Васильевич. – Я никогда этого не прощу ни себе, ни им…

Никогда.

– Остынь. Что сделано, то сделано. Нам с тобой поздно браться за оружие. – Петрович взял Агаркова за плечо. – Наша война закончилась. – Так они и стояли минуту, смотря друг другу в глаза.

– Нет, – наконец покачал головой Агарков, – она закончится только с нашей смертью. Она вот тут, – постучал он себя по груди. – Вот тут. И как мне жить после того, что произошло в девяносто первом? И в девяносто третьем? – Он сел на диван, нахмурился, а потом выдал на русском командном языке всё, что он думает о политике пробравшихся во власть авантюристов и предателей. Грубый и цветистый мат старого солдата минут десять лился нескончаемой рекой, превращаясь в своеобразную исповедь, безжалостно дерущую по живому все, что прикрывалось ширмой стеснения и приличия.

– Василич, пойду я, пожалуй, – сказал сильно расстроившийся Петрович. – Слишком больно ты говоришь.

– Что на душе, то и говорю… – Пробурчал Агарков. – Надоело оправдываться.

Тошно… безумно тошно. Не в моем возрасте политесы разводить.

– Зря ты так. И тебе и мне нужен покой. Зачем умирать с такой злобой внутри? Не страшно?

– Мне? – Агарков повернулся и посмотрел в глаза своему старому приятелю, от чего тот вздрогнул. Никогда в своей жизни Петрович не видел столько боли, страдания и злобы в одном взгляде… Никогда. – Нет. Мне просто обидно, что даже душу продать некому, чтобы избавить свою Родину от этого позора…

Петрович ушел молча, а Николай Васильевич, выпив стакан водки для успокоения нервов, лег спать. Слишком уж он разволновался.

Агарков умер утром следующего дня – 23 января 1994 года. Нервы, водка и плохая погода оказались непосильным сочетанием для изношенного сердца. Николай Васильевич ушел во сне, но переполняющие все его естество эмоции не дали его душе упокоиться с миром. Настоящий солдат никогда не возвращается с войны, даже если кто-то умудрился договориться о перемирии и прямо сейчас не стреляют. Война всегда с ним – в его душе. Николай Васильевич ошибся только в одном – солдаты не уходят с войны даже после своей смерти. Они не желают покоя и мира. Никогда не успокаиваются. И Вселенная иногда идет навстречу таким душам, давая им второй шанс. Пусть даже и в несколько извращенной форме.

Часть 1

Смерть – это только начало

Свой среди чужих, чужой среди своих…

Глава 1

21 ноября 1935 года. Москва. Дом на Набережной. Квартира Тухачевского.

– Михаил Николаевич уже спит. Он очень устал. У вас что-то срочное? – Как сквозь туман донеслось до Агаркова.

– Нет, нет, мы, пожалуй, зайдем завтра. Будить не нужно, пускай отдыхает, – произнесли смутно знакомые голоса, после чего послышались шаги и звуки закрываемой двери.

Николай Васильевич резко и глубоко вздохнул, выгибаясь всем телом, и открыл глаза.

В комнате было прохладно, свежо и темно. Он огляделся. Из-за плотно занавешенных окон в помещении стоял густой мрак, из которого зрение выхватывало лишь отдельные фрагменты обстановки. Комната была совершенно незнакома, как и запахи.

С улицы доносились звуки дождя и… автомобилей, движущихся по асфальтированной дороге.

– Что за чертовщина! – Подумал старый маршал и, решительно встав с дивана, пошел к выключателю. – Стоп! Откуда я знаю, что выключатель здесь? – Пронеслась в его голове очередная мысль. – Я же эту комнату вижу в первый раз… или не в первый?

– Но он, все же, решил проверить и, привычным движением руки протянулся к небольшой эбонитовой коробочке с рычажком, прикрученной к стенке. Щелкнул переключателем. Загорелся несколько тусклый электрический свет, освещая окружающую его тьму. – Странные обои, – вновь пронеслась мысль в голове у Николая Васильевича.

– Дорогой! Ты уже проснулся? – Раздался женский голос из-за двери. Он вызывал приятные эмоции и чувство какой-то близости. Николай Васильевич начал пытаться лихорадочно сообразить, где он и что вообще происходит… – Дорогой! Ты меня слышишь?

– Да. Я еще полежу немного, – ответил Агарков, пытаясь потянуть время и осмотреться. Каждая секунда была на счету, по крайней мере, чувство опасности просто раздирало Николая Васильевича противоречивыми эмоциями. Но разобраться с ситуацией ему не дали. Дверь открылась и в комнату вошла миниатюрная женщина с черными волосами и живыми глазами. – Нина, – не то спросил, не то заявил Николай Васильевич. Для него эта женщина была чужой, однако, смутные чувства и эмоции накатывали из глубины сознания. Нет, он ее не любил, но…

– Миша, что с тобой? – Запричитала эта незнакомая женщина. – На тебе лица нет.

Тебе плохо?

– Нет, что ты, – сказал Агарков, понимая, что у него на лбу выступил холодный пот, а голова кружится. В голове поднимался дикий вихрь незнакомых мыслей, чужих воспоминаний… Чужих!? Николай Васильевич, замотал головой, сделал несколько шагов вперед, аккуратно подвинув с прохода эту знакомую незнакомку. Вышел в коридор. Сделал шаг. Взглянул в зеркало и, увидев там отражение надменного и холёного лица азартного авантюриста и властолюбца, одновременно чуждое и ненавистное, и, в то же время – обыденно-знакомое, постоял, покачиваясь, несколько секунд с выражением искреннего, неподдельного ужаса. А затем мутный вихрь в голове рывком поднялся выше и накрыл сознание. Николай Васильевич – или уже Михаил Николаевич – рухнул на пол.

Интерлюдия – Что с ним? – Щебетал знакомый голос незнакомки, едва прорывающийся сквозь толщу потока информации и эмоций, который крутился вихрем вокруг сознания Николая Васильевича.

– Ничего страшного. Нина Евгеньевна, не переживайте вы так. С ним все нормально.

Просто высокая температура. По всей видимости, Михаил Николаевич где-то простудился вот и плохо стало. Пускай полежит немного. Думаю, поутру придет в себя, а там уж и меня вызывайте.?

Глава 2

26 ноября 1935 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

– Врачи говорят, что Михаил Николаевич уже идет на поправку.

– И чем вызвано плохое самочувствие товарища Тухачевского? – Задумчиво пыхтя трубкой, спросил товарищ Сталин.

– Врачи разводят руками. Внезапное повышение температуры. Холодный пот. Потеря сознания. В течение первых суток было дважды зафиксировано остановка сердца.

Кратковременное. Но при этом никакой инфекции не обнаружено, следов алкоголя или отравления, тоже. Михаил Николаевич смог очнуться только несколько часов назад и пока еще очень слаб. Плохо узнает людей. По заявлению Нины Евгеньевны он совершенно переменился характером. Стал спокоен. Вдумчив. Молчалив.

– Когда товарищ Тухачевский поправится?

– Медики очень осторожны в прогнозах, товарищ Сталин. Впрочем, если Михаил Николаевич будет чувствовать себя хорошо, его могут выписать через три-четыре дня. Но не раньше, поскольку опасаются рецидива.

– Хорошо, вы можете идти, – кивнул Иосиф Виссарионович и продолжил свое чтение.

Глава 3

28 ноября 1935 года. Москва. Отдельная палата одной из московских больниц.

Раннее утро.

Агарков лежал на своей койке и рассматривал чисто выбеленный потолок. Думал и тихо паниковал, стараясь не подавать вида.

Прошло неделя с того момента, как он очнулся здесь. Поначалу ему показалось, будто бы он попал в ад и над ним решили посмеяться – поместив в тело того, кого он презирал. Причем, не просто так, а за полтора года до расстрела. Тонкий юмор, только очень черный и циничный. "Кому же это я так дорожку перешел?" Но ответа не было, сколько Агарков не пытался его найти. В бога он не верил, а больше вроде и некому так шутить. Так что пришлось просто отложить неразрешимый вопрос подальше и заняться куда более насущными проблемами, каковых было немало.

Вселение Агаркова в тело Тухачевского закончилось для последнего весьма плачевно.

Личность "старого жильца" оказалась просто смята бурлящей ненавистью и яростью, которые умирающий маршал принес с собой из прошлой жизни. По всей видимости, Михаил Николаевич даже понять ничего не смог, так как дикий смерч ворвался в него стремительно и без каких-либо предупреждений, круша все на своем пути. А когда ситуация стабилизировалась, от личности Тухачевского остались только жалкие обрывки эмоций и воспоминания. О да! Воспоминаний было очень много.

Фактически Николай Васильевич теперь помнил обе жизни. Каждый прочитанный или написанный документ. Каждое произнесенное слово. Взгляды. Лица. Ужимки. Одежду.

Запахи. Когда осознание этого навалилось на старого маршала, то Агарков чуть с ума не сошел. Но обошлось. Одно для Николая Васильевича было непонятно: как два таких непохожих пласта воспоминаний смогли не только переплестись между собой, но и ужиться. Две немаленькие жизни превратились в одну общей протяженностью сто восемнадцать лет. Хорошо хоть люди практически не пересекались, а то бы он точно лишился рассудка.

И, при этом, находясь в таком внутреннем раздрае, ему приходилось срочно искать выход из той сложной ситуации, в которую себя загнал Тухачевский, превратившийся к исходу 1935 года в политический труп, несмотря на все видимые знаки благоволения со стороны верховной власти. Агарков же оказался в положении шахматиста, севшего за доску в момент сочетания жесточайшего цейтнота с цугцвангом, когда флажок повис на кончике стрелки, а любой из ходов, разрешенных правилами, лишь ухудшает положение его фигур. В шахматах остается единственное разумное решение – положить короля на бок и признать поражение, если, конечно, не пытаться резко сменить правила игры, ошеломив противника ударом доской по голове в стиле знаменитого на все Новые Васюки гроссмейстера Остапа Ибрагимовича Бендера. В жизни то же самое – чтобы получить шанс на победу в безнадежной ситуации нужно суметь мгновенно сделать нестандартный ход на грани безумия.

Который еще предстоит найти, отбросив кипу заведомо провальных идей вроде "просто пойти и все рассказать Сталину". Хотя, если подойти к этому бреду творчески и "пойти" не просто, и "рассказать" не все и в лоб…

За такими размышлениями Агарков даже не заметил, как прошел день. Принесенный обед проглотил молча и быстро, не обращая на содержимое тарелки никакого внимания. Как сомнамбула. Ужин ожидала та же участь. Из задумчивой прострации его вырвали только старые друзья прежнего владельца тела, пришедшие под самый вечер в палату проведать своего товарища. Медики, конечно, пытались возражать, но разве откажешь в такой малости героям Гражданской войны с ромбами в петлицах?

Проще остановить голыми руками разогнавшийся бронепоезд, чем толпу весёлых командармов и комкоров, привыкших решать проблемы лихим наскоком. Вот и сейчас смеющийся Уборевич подхватил подмышки дежурную медсестру, пытавшуюся загородить проход к палате, и просто переставил её в сторону, попутно назвав красавицей и чмокнув в щёчку. Сорокалетняя тётка, которую с младенчества никто не носил руках, стояла около стены, молча разевая рот, а лечащему врачу, выглянувшему из ординаторской, пришлось довольствоваться клятвенными уверениями гостей, что они, мол, только на минуточку.

Палата моментально наполнилась скрипом ремней и сапог, запахами одеколона с лёгким оттенком дорогого коньяка и атмосферой чего-то неуловимого, что приносят с собой военные, в ней сверкали улыбки и звучали слегка приглушённые приветствия.

И вот тут вскрылась большая проблема. Дело в том, что все эти люди были друзьями Тухачевского, Агарков же не пока не чувствовал к ним ничего, кроме глухого раздражения от бесцеремонного вторжения. А актер из Николая Васильевича был весьма слабый, особенно в столь сложной ситуации, поэтому, борясь с предательскими эмоциями, ему пришлось демонстрировать предельную замкнутость и угрюмость, ссылаясь на общую усталость. Но ведь долго так продолжаться не могло.

И Николай Васильевич это прекрасно понимал. Даже актерам для того, чтобы их игра выглядела реалистичной, приходится вживаться в роль и начинать самим верить в то, что они несут со сцены. А тут "старый солдат, не знавший слов любви". Куда ему тягаться с профессионалами в искусстве театральной импровизации…

Однако Агарков очень сильно опасался разоблачения. Конечно, ситуация не совсем напоминала тот, доведенный почти до абсурда гротеск, что был показан в советском кинофильме "Король-олень", но коренные изменения в мимике и эмоциях проступали очень сильно. Ведь личность Агаркова, ворвавшаяся в тело Тухачевского, с каждым часом все полнее захватывала контроль над своим новым вместилищем, перестраивая его реакции и рефлексы под себя. Собственно, эта, так сказать акклиматизация и вызвала потерю сознания с совокупным букетом недомоганий, выступив последним рубежом обороны от почти неизбежной шизофрении.

Что будет дальше? Жена, безусловно, очень быстро заметит странное поведение супруга, но это дело семейное и, если он не станет пить горькую или демонстративно плевать на портрет Сталина, вряд ли она побежит жаловаться в партком или в "органы". А вот "друзья"… Они ведь тоже заметят неладное. Пусть и не сразу, но заметят. Что за этим последует неясно, но ничего хорошего ожидать не приходится. Любая не объяснённая вовремя странность в поведении грозит потерей поддержки "стаи", а сам по себе Тухачевский к середине тридцатых уже не был сколько-нибудь значительной фигурой, имеющий вес лишь как выразитель интересов группы красных командиров, которых через пару лет назовут троцкистским заговором. Оставшегося же в одиночестве маршала сожрут в два счёта, не дожидаясь приснопамятного тридцать седьмого года. И сколько у него есть дней? Два? Три?

Неделя?

К этому моменту Николай Васильевич уже свыкся с тем обстоятельством, что судьба дала ему второй шанс. Главным призом новой гонки он видел срыв планов внешних и внутренних врагов по разрушению страны, которой он отдал почти полвека каторжного труда. И пусть дорога к этой цели была похожа на переход по огромному болоту, где провешенный раньше путь обрывался тупиком, пусть под ногами колыхался ковер из гнилых корней чужих честолюбий, скрывающий трясину "высокой политики", пусть дальний край болота затянут туманом изменчивой идеологии. Пусть.

Но позор девяноста первого года не должен повториться, и точка! Сам Агарков не рассчитывал дойти до финиша, но надеялся успеть проложить пару десятков шагов нового пути, обходя известные ему ямы – да хоть один единственный шаг, позволяющий, вероятно, исправить хоть что-то. Пусть даже ценой своей жизни. И тут такая неприятность… Как из нее выкручиваться?

Глава 4

05 декабря 1935 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

– Таким образом, врачи констатировали общее переутомление, от которого товарищ Тухачевский уже полностью оправился.

– Странно, – задумчиво произнес Сталин. – С чего бы ему переутомиться?

– Не знаю, товарищ Сталин, – слегка напрягшись, произнес докладчик.

– Он себя точно хорошо чувствует? Какая-то очень странная болезнь… Неожиданная.

– Врачи полностью удовлетворены его состоянием. Говорят, что товарищ Тухачевский совершенно здоров. А вот близкие друзья и родственники, по нашим наблюдениям, встревожены. Он их узнает, но реагирует на них не так, как они привыкли. Жена вообще проговорилась, что ее муж изменился самым решительным образом, и она его просто не узнает. Как будто подменили.

– Вы проверили это заявление?

– Да. Оно тоже вызвало у нас неподдельный интерес. Наши сотрудники под видом медицинских работников провели с товарищем Тухачевским общий осмотр и беседу, проверяющую состояние его памяти. В этом вопросе мы пользовались материалами личного дела. Проверка показала, что свое личное дело он знает прекрасно. – Сталин молча усмехнулся в усы. – По всем событиям, вспоминал нередко даже часы и малозначительные подробности. Заподозрив утечку, мы решили воспользоваться помощью его друзей, ведь, если он агент, то никак не мог знать какие-нибудь важные, но очень личные и не афишируемые подробности из жизни товарища Тухачевского. – Докладчик задумался на несколько секунд, переводя дыхание. – Но он их знал. Все. Что же касается медицинского осмотра, то из соображений секретности мы могли воспользоваться лишь описаниями особых примет товарища Тухачевского. Все они совпали. Но здесь нам сильно помог лечащий врач, который уже осматривал товарища Тухачевского год назад и не нашёл никаких отличий.

Естественно, с него взяли подписку о неразглашении.

– То есть, вы считаете, что никакой подмены нет?

– Нет никаких оснований считать иначе. Да, товарищ Тухачевский очень сильно изменился. Фактически, характером он стал совершенно другим человеком. Но все эти изменения внутренние. К тому же и медики не находят в этом ничего невероятного. Мы опросили нескольких авторитетных врачей в разных госпиталях.

Они утверждают, что резкие изменения характера после перенесенной клинической смерти, наблюдаются, хотя и не часто. А тут клиническая смерть наблюдалась дважды в течение короткого промежутка времени.

– Насколько близкие и друзья товарища Тухачевского обеспокоены его преображением и как оценивают произошедшие изменения?

– По-разному. Если жена с дочкой вполне довольны, им он теперь нравится больше, чем прежний, то товарищи по РККА сильно встревожены. И нам не ясна природа тревоги совершенно.

– Вы говорите, что жена переменами в муже довольна. Какими-то конкретными или вообще?

– По многим причинам. Например, он полностью прекратил курить. Даже на вечерних посиделках, что накануне выписки ему организовали друзья из РККА, обошелся без табака. Да и с алкоголем был предельно аккуратен.

– Интересно. И чем он это объяснил? Раньше товарищ Тухачевский так не поступал.

– Он всем говорит, что пить и курить ему запретили врачи, сославшись на то, что в противном случае он будет вновь терять сознание. Мы всех врачей, которые контактировали с товарищем Тухачевским опросили. Никто ему такого не говорил.

Это его личная инициатива.

– Очень интересно. – Задумчиво произнес Сталин и начал не спеша набивать свою трубку. – Что-нибудь еще?

– Товарищ Уборевич очень серьезно обеспокоен здоровьем товарища Тухачевского. По донесениям он себе места найти не может. Крайне возбужден. Волнуется. Заявляет, что его друг подавлен.

– Подавлен? – Удивился Сталин. – Ему недавно присвоили звание маршала, а он подавлен. Продолжайте работать, товарищ Мартынов. Побеседуйте еще раз с врачами, друзьями, родственниками. Да и с самим товарищем Тухачевским. Сложившаяся ситуация с его здоровьем вызывает обеспокоенность у товарищей по партии.?

Глава 5

21 декабря 1935 года. Москва. Кремль. Приемная Сталина.

Михаил Тухачевский сидел в приемной товарища Сталина и молча ждал.

За минувшие несколько дней ситуация накалилась очень стремительно.

Иероним Петрович и Иона Эммануилович, а также целая плеяда старых знакомых явно забеспокоились, причем не столько из-за здоровья Михаила Николаевича, сколько из-за реакций. Он стал совсем другим. Настолько, что они серьезно разволновались о том, как дальше пойдет их общее дело, начатое ими в начале тридцатых. Агарков прекрасно понимал ситуацию, но сделать с собой ничего не мог, так как слишком разнились его оценки по многим вопросам с теми, которые рождались в голове у его предшественника в этом теле. Безусловно, подобная необычность поведения и реакций привела к прекращению всяких опасных разговоров и некой отстраненности от Тухачевского его старых сторонников. И даже более того, Николай Васильевич заметил за собой слежку. Кто это был? Да уже, по большому счету и не важно.

Теперь требовалось действовать максимально быстро, чтобы если и не выжить, то хоть как-то разыграть попавшую ему в руки карту, ибо, по всей видимости, счет пошел на часы.

Но как действовать? Прийти на доклад, пользуясь положением, и сказать товарищу Сталину о том, что он это не он, а некий маршал из далекого будущего, после чего поведать правду-матку о том, что его ждет в будущем? "Мудро". "Мудрее" не придумаешь. Чем закончится такой поход предсказать совсем несложно. Товарищ Сталин прожженный материалист, который в подобную ересь ни за что не поверит без доказательств. Какие у Николая Васильевича могут быть доказательства? Факты из истории? Возможно. Но кто даст гарантии, что здесь все пойдет так, как должно произойти? А ведь действовать нужно наверняка. Второго шанса никто никому давать не будет. Что еще? Нет больше ничего. Вообще. Ничего конкретного и неопровержимого. А потому исход такого ребячества закончится весьма плачевно.

Как пить дать закончит Агарков свою вторую жизнь в доме для душевнобольных, не добившись ничего. И это в лучшем случае. Конечно, сам факт того, что он вылетит из обоймы оппозиции, очень сильно подпортит ей игру, но такой вариант Николая Васильевича не устраивал. Слишком дешевый размен. Нужно было придумывать что-то другое. Но что? Как разрубить этот гордиев узел одной решительной атакой и не допустить зарождения тех гнилых начинаний, что прорастут буйным цветом после смерти Сталина?

Сложнейшая задача, которую Николай Васильевич наметил решить несколько своеобразным образом…

Звук шагов вывел Тухачевского из поглотившего его целиком мыслительного процесса.

Неспокойно было маршалу. Боялся, но не за жизнь, а за провал. А потому приходилось раз за разом прокручивать в голове все элементы композиции. Он моргнул глазами, возвращаясь в реальность, обернулся и увидел Ворошилова, который подходил по коридору. Встал. Поздоровался. Заметил плохо скрываемую ненависть в глазах у Клима Ефремовича. Про себя усмехнулся, подумал: "Видно считает, что я сегодня снова буду его критиковать" и сел на свое место.

Ворошилов же остановился возле Поскребышева. Спокойно и выдержанно поздоровался.

Подождал секунд тридцать и прошел по приглашению в кабинет. Михаил Николаевич вопросительно посмотрел на прикрывшего за Климом дверь секретаря, но тот отрицательно мотнул головой и сел за свой стол, работать с документами.

Прошло полчаса. Мерно тикали часы на стене. Время от времени кто-то приходил, кто-то уходил. Одних людей Михаил знал, других лишь когда-то видел, третьих вообще никогда не встречал.

Зазвенел телефон. Поскребышев что-то ответил в трубку и быстрым шагом зашел в кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Александр Николаевич, – внимательно смотря на секретаря, спросил Иосиф Виссарионович, – товарищ Тухачевский ожидает?

– Так точно. Ожидает.

– И как он? Не переживает?

– Нет, – чуть подумав, покачал головой секретарь, – сидит спокойно. Видно, что думает о чем-то. Я его никогда таким не видел.

– Каким таким? – Спросил Ворошилов.

– Удивительно умиротворенным. Мне даже показалось поначалу, что это не он, а другой человек. Товарищ Тухачевский очень серьезно изменился после болезни.

Поразительно просто. Обычно он очень не любил ждать, а потому суетился и мельтешил в приемной. Мог вышагивать, раздраженно поглядывая на меня и прочих сотрудников секретариата. А сегодня я просто не узнаю Михаила Николаевича.

– Чудеса какие-то, – произнес Клим Ефремович, пожав плечами.

– Александр Николаевич, приглашайте товарища Тухачевского.

Секретарь кивнул и спустя несколько секунд в дверь вошел незнакомый человек. Нет и Сталин, и Ворошилов узнали и фигуру, и лицо Михаила Николаевича. Но вот выражение лица, осанка и походка изменились. Такое чувство, что кто-то подослал сюда двойника.

– Добрый день, товарищ Тухачевский, – произнес Сталин, заинтересованно смотря на вошедшего человека. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Хорошо, товарищ Сталин. – Иосиф Виссарионович испытующе смотрел прямо в глаза вошедшему маршалу, но тот их не отводил.

– Вы просили о нашей совместной встрече с товарищем Ворошиловым. Что вы хотели нам сказать?

– Товарищ Сталин, – Тухачевский смотрел ему не мигающим взглядом прямо в глаза, – я прошу меня расстрелять.

На несколько секунд в комнате повисла гробовая тишина. Казалось, что даже часы замерли, боясь издать звук. Но всех выручил Клим, уронив на стол ручку, которую до того он вертел в руке.

– У вас очень интересный юмор, товарищ Тухачевский. – Слегка улыбнувшись в усы, произнес Иосиф Виссарионович.

– Разрешите? – Произнес Михаил Николаевич, кивая на папку. – В этой папке мой рапорт, в котором я изложил ситуацию в подробностях и деталях. Все что знал, а также собственные соображения. – Сталин и Ворошилов молча посмотрели на картонную папку, которую Тухачевский положил на стол перед Иосифом Виссарионовичем. – Я не оправдал доверие партии и серьезно подвел товарищей, потому и прошу меня расстрелять.

– Не спешите, товарищ Тухачевский. – Произнес Сталин. – Присаживайтесь, – указал он маршалу на стул и, развязав завязки, начал бегло просматривать рукопись Михаила Николаевича.

По мере чтения лицо Сталина серело, но он никак не комментировал прочитанное до тех пор, пока не положил на стол последний листок.

– Кто писал этот текст? Я знаком с вашим почерком и это не он.

– После недавней болезни у меня изменился почерк. Я вообще очень сильно изменился. Не могу объяснить почему. Врачи мне самому ничего не толком не сказали.

Сталин внимательно посмотрел на Тухачевского своими желтыми глазами и, спустя минуту спросил.

– Почему?

– Почему я ввязался в это дело? – Совершенно невозмутимо переспросил Михаил Николаевич.

– Это и без объяснений ясно. – Усмехнулся в усы Сталин. – Почему вы пришли ко мне?

– А к кому мне еще идти? Вы единственный человек, который в состоянии пресечь реализацию всей запланированной мерзости. Вы единственный человек в Советском Союзе среди не вплетенных в этих игру, который обладает достаточным влиянием, чтобы спутать все карты противника.

– Товарищ Тухачевский, – Михаил Николаевич вздрогнул, совершенно не ожидая такого обращения, после того, что он написал в признании. – А что вас заставило отказаться от своих намерений?

– Некоторое время назад меня стали терзать сильные переживания, относительно своей роли в этой авантюре. И я начал собирать мозаику фактов в единое целое.

Вот тогда-то я понял, к чему я на самом деле оказался причастен. Именно это осознание позволило мне понять, почему вы так уважаете и цените Климента Ефремовича. – Тухачевский повернул голову и посмотрел заинтересованно наблюдающему за всем происходящим Ворошилову прямо в глаза. – Климент Ефремович, давайте говорить начистоту и без обид. Многие старшие командиры РККА невысоко оценивают ваши профессиональные знания и навыки, считая вас дилетантом в армии.

Опытным, но дилетантом. И я в том числе. – Ворошилов собрался, нахмурился и заиграл желваками. – Из-за чего все нападки на вас и происходят. Но недавно я понял, почему товарищ Сталин так вам верит. Пусть вы звезд с неба не хватаете, но и не стремитесь пойти на все, ради собственных амбиций. Вы верный боец партии, который трудится не покладая рук даже несмотря на то, что никаких выдающихся успехов добиться никогда не сможет. Честность, трудолюбие, преданность. Многим старшим командирам эта сторона вашей личности не ясна и не понятна. Но в нашей весьма непростой обстановке она намного важнее любого взбалмошного гения. – Наступила непродолжительная пауза, после которой Тухачевский продолжил. – Именно ваш пример меня и заставил прийти сегодня сюда, чтобы покаяться. Именно для этого я и попросил товарища Сталина, чтобы вы присутствовали на нашей встрече.

Спасибо вам огромное, – сказал Михаил Николаевич и чуть кивнул головой. На Ворошилова было больно смотреть от раздирающих эмоций.

– Товарищ Тухачевский, все равно я вас не понимаю, почему вы пришли ко мне? – Продолжил разговор Сталин, не давая ему уйти в ненужное русло. – Вас заела совесть? Не поверю. Кроме того, вам ничего не мешало выехать из Советского Союза.

Вы достаточно известный человек и смогли бы неплохо устроиться в буржуазных странах. Не понимаю. Вы умышленно пошли сюда с тщательно расписанными показаниями и просьбой вас расстрелять. Зачем?

– Если бы я просто так пришел или подбросил сведения, то вы бы, товарищ Сталин, мне не поверили. А так я кладу свою жизнь в качестве доказательства.

– Почему вы решили, что заговор провалится?

– А я и не говорил о том, что он провалится. Даже напротив. Я убежден в том, что все так или иначе будет реализовано. Именно по этой причине я и пришел к вам.

Чтобы предотвратить.

– Я вам не верю, – пристально смотря в немигающие глаза Тухачевского, тихо сказал Сталин.

– Именно по этой причине я прошу вас, меня расстрелять. Признательные показания в папке. На суде я их подтвержу. Я ввязался в эту грязь и мне ее необходимо распутать.

– Мне кажется, что вы просто хотите умереть, чтобы сбежать от чего-то.

– Это верно, но отчасти. Я при любом развитии событий не жилец. Меня не спасло бы даже бегство, потому что Троцкий не станет меня пускать в свой огород. Я для него отработанный материал, который слишком много знает. Не верите мне?

– Не верю. Вам ведь ничто не мешало продолжить начатое и через год-два, устроив военный переворот, занять пост наркома обороны. Что вас спугнуло?

– Ничего не спугнуло. – Улыбнулся Тухачевский. – Я просто понял, что мои амбиции могут под собой похоронить дело всей нашей партии.

– Вот правильно все говорите, но все равно не верю. Вы очень изменились. – Сталин немного помолчал и снова задал свой вопрос. – Почему вы пришли именно ко мне?

– Из-за Клима. Честно. – Тухачевский смотрел в желтые глаза Сталина немигающим взглядом.

– Страшный вы человек, Михаил Николаевич, – спокойно произнес товарищ Сталин, смотря Тухачевскому прямо в глаза. – Взяли и ни за грош продали своих товарищей.

– Вот и я говорю, что страшный. Расстреляйте меня. Как мне с этим жить дальше?

– Для начала вам следует отдохнуть, – улыбнулся с хитрым выражением глаз Сталин.

– Езжайте домой. Выспитесь. А мы с товарищами пока подумаем над вашими словами.

– Тухачевский весь подобрался и заиграл желваками.

– Позвольте уехать на дачу?

– Вам нравится свежий воздух?

– Почти наверняка меня попытаются убить. Если я останусь в московской квартире, то могут пострадать невинные люди. А на даче в этом плане проще. Да и оружие у меня там есть – удобнее будет отстреливаться. – Сталин несколько секунд смотрел Тухачевскому прямо в глаза, после чего одобрительно кивнул головой.

– Хорошо. Езжайте на дачу.

Когда Тухачевский вышел, Ворошилов повернулся к Сталину с полным удивления лицом и спросил:

– Кто это был?

– Маршал Тухачевский, собственной персоной, – задумчиво произнес Сталин и затянулся трубкой.

– Не верю я в это перевоспитание, – скептически произнес Ворошилов.

– И я не верю, хоть врачи и утверждают, будто такое возможно. Перед нами действительно товарищ Тухачевский. Вопрос только в том, что с ним теперь делать, – отложив в сторону курительную трубку, Сталин поднял телефонную. – Александр Николаевич, соедините меня с начальником охраны… Товарищ Власик. Нужно обеспечить негласную охрану, – это слово он выделил интонацией, – товарищу Тухачевскому. Возможны инциденты. Товарищ Тухачевский будет отдыхать на своей даче.?

Глава 6

28 декабря 1935 года. Москва. Кремль. Рабочий кабинет Сталина.

– Согласно полученного приказа, – докладывал командир группы охраны, – я разместил группу в помещении охраны на въезде на дачу. Там мы не привлекали внимания, а до основного помещения, где располагался объект оттуда было не более пяти минут хода. На охрану заступили в пятнадцать тридцать пять, объект был уже на месте. В период с восемнадцати пятнадцати до восемнадцати тридцати двадцать шестого числа, на территорию посёлка проехали четыре легковые автомашины с командирами среднего и старшего звена.

– Их проверили?

– Да. Этим занималась охрана посёлка, мы не вмешивались и вообще не демонстрировали свое присутствие. Документы у всех оказались в порядке, машины приписаны к гаражам Наркоматов Обороны и Внутренних дел. Записи об этом есть в журнале.

– Зачем он ехали на территорию дачи?

– С их слов – на встречу к товарищу Тухачевскому. Дабы проведать его, представились лично знакомыми командирами. Некоторых из них лично знала начальник поста, сказав, что они не первый раз приезжают в гости. Кроме того, из машин доносились шутки, а сами командиры вели себя достаточно свободно, из чего создавалась видимость того, что едут они на веселые посиделки. Возможно пьянку, но никак не для того, чтобы нападать на товарища маршала. Начальник охраны даже посчитал, их появление очень полезным. Столько вооруженных красных командиров рядом с товарищем Тухачевским серьезно облегчат нашу работу по его охране.

– Вы поставили его в известность?

– Я проинструктировал его на предмет содействия. – Сталин кивнул и командир группы охраны продолжил. – Примерно в восемнадцать сорок одна из машин вернулась.

Когда она остановилась около поста охраны, со стороны дачи объекта раздались первые выстрелы. Двое командиров, находившихся в машине, расстреляли бойцов охраны посёлка, выскочивших на крыльцо. В завязавшейся перестрелке оба нападавших были убиты бойцами моей группы. К сожалению, взять никого из них живыми не удалось, поскольку требовалось максимально быстро прийти на помощь объекту. Так что мы сразу же открыли огонь на поражение. К даче объекта основные силы группы прибыли в восемнадцать сорок девять. В этот момент из разбитого окна веранды вылетел продолговатый предмет и послышался крик "Ложись". Нападавшие, собравшиеся около главного входа, залегли, но, через несколько секунд, четверо из них громко ругаясь, вскочили и бросились на штурм, один почему-то остался лежать. В этот момент мы открыли огонь. Я приказал стрелять по ногам прикрывающей пары, чтобы взять их в плен, но тут первый из нападавших рванул дверь веранды и бросился внутрь, за ним последовали еще двое. Почти сразу за их спинами раздался взрыв – как мы обнаружили позднее, над дверью веранды была привязана граната. В результате взрыва трое нападавших погибли на месте, четвёртый умер через несколько минут. Пятый, оставшийся лежать, оказался оглушен попаданием в голову пустой бутылки из-под водки, брошенной объектом из дома.

Двое из группы, блокировавшей наш секрет, остававшихся в живых на тот момент, осознав бесполезность сопротивления, застрелились. Помешать им, мы, к сожалению, не смогли.

– Какое оружие было у нападавших?

– Револьверы и большой запас патронов.

– Почему они не пытались обойти дом с тыла, времени для этого было достаточно.

– Дом оказался грамотно подготовлен к обороне. Все окна первого этажа крепко заколочены, а изнутри к ним была придвинута мебель. Единственный возможный путь проникновения в дом шел через крыльцо и дверь.

– Что случилось с обслугой и водителем?

– Ничего. Товарищ Тухачевский отпустил их домой на ночь. Водитель и отвез, оставшись после чего дома.

– Товарищ Тухачевский знал, что на него нападут тем вечером?

– Не уверен, товарищ Сталин. Он так поступал каждую ночь своего нахождения на даче. По всей видимости, он ждал нападения, но не был уверен в том, когда именно нападут, поэтому старался максимально обезопасить своих людей. По словам экономки, товарищ Тухачевский был очень напряжен, хотя и старался этого не показывать. В тот день он вообще большую часть дня промолчал. В обед даже вышел на улицу и отстранив дворника взялся за лопату, расчищая от снега дорожки. И не успокоился до тех пор, пока все не почистил.

– Любопытно. Как себя чувствовал товарищ Тухачевский?

– После окончания боя он выглядел легко раненым и мертвецки пьяным…

– Пьяным? – Удивился Сталин.

– Да. Он выпил за вечер две бутылки водки. Когда мы вошли в дом, то он был уже практически без сознания и, прежде, чем упал, пытаясь кинуть в нас последнюю пустую бутылку, успел лишь крикнуть "За Родину, За Сталина!". На бросок сил не хватило – она упала рядом и покатилась в нашу сторону.

– Какое оружие у него было?

– Револьвер "Наган", наградной пистолет "Кольт", граната, которой он заминировал входную дверь и две пустые бутылки из-под водки, использованные в качестве имитаторов. В ходе боя он расстрелял все патроны, кроме одного, оставшегося в стволе "Кольта".

– Товарищ Тухачевский уже знал, что к нему идет помощь? Он мог вас видеть?

– Нет, – уверенно покачал головой майор, – Мы еще не открывали огонь, когда он имитировал бросок гранат. Да и шли мы по возможности скрытно. Кроме того, учитывая, что товарищ Тухачевский выпил огромную порцию водки, я не уверен даже в том, что он четко видел нападающих, не то, чтобы нас. Да и в понимании, кто перед ним, тоже имелись проблемы. Я считаю, что товарищ Тухачевский удалил всех людей с дачи для того, чтобы облегчить оборону, ведь когда ты знаешь, что все люди, которые находятся на территории враги, пытаться их опознать не нужно. Это позволяет стрелять не раздумывая по любым целям, которые попадаются на глаза.

Именно этим и объясняется попытка бросить в нас имитатор – он не ожидал увидеть на территории дачи помощь и не был готов к ее появлению.

– Что говорят врачи о здоровье товарища Тухачевского?

– Пока разводят руками. Большая потеря крови. Но надежда еще есть. Кстати, они утверждают, что алкоголь ему сильно помог. Семь пулевых ранений, преимущественно по касательной, несмотря на кажущуюся несерьёзность, могли вызвать болевой шок.

То есть, будь он трезвым, мог бы умереть от боли.

– Вы задержали кого-нибудь из нападавших? Где они сейчас?

– Мы смогли задержать только того, кого оглушил бутылкой товарищ Тухачевский. Но он сейчас в госпитале без сознания и врачи не знают, выживет ли он. Очень уж удачно попала бутылка в переносицу. Остальные сопротивлялись до конца. Большей частью погибли в перестрелке. Двое застрелились, когда мы их прижали.

– Что-то удалось узнать?

– Ничего толком. Все нападающие относились к командному составу РККА разных родов войск и званий: от лейтенанта до полковника. Два сотрудника НКВД. Один батальонный комиссар. Мы уже поднимаем их личные дела, и опрашиваем сослуживцев.

Глава 7

18 января 1936 года. Москва. Кремль. Рабочий кабинет Сталина.

Сталин закурил трубку и молча посмотрел на снег, падающий большими хлопьями за окном. В приемной ждал вызова сокращенный состав политбюро. "Сокращенный…" – пронеслось у него в голове. Смешно сказать, теперь, после прочитанного в той папке, что передал ему Тухачевский, он не мог верить даже всему ближнему кругу. "Дожил". Он встал и прошел во вторую комнату с временной библиотекой. Закрыл глаза и провел пальцами по корешкам книг. В комнате было тихо и спокойно. А свежий морозный воздух бодрил и развевал сон. Не хотелось вообще связываться с этим делом, но, "кто кроме него?" Поэтому нужно было начинать собрание.

В обычной обстановке Иосиф Виссарионович не вынес бы столь щекотливый вопрос на обсуждение ближнего круга, но сейчас, когда остро встал вопрос о заговоре, ему нужно было заручиться поддержкой своих людей. Проявить уважение к их мнению, а заодно и понаблюдать за поведением. Мало ли кто начнет нервничать.

– Товарищи, – тихо начал Сталин, после того, как члены сокращенный состав Политбюро заняли свои места за столом, – всем вам известно, что двадцать первого декабря ко мне приходил товарищ Тухачевский. Судя по тому, что через несколько дней на него было совершено покушение, какие-то крохи сведений о том, что поведал мне самый молодой маршал Рабоче-крестьянской красной армии, вам должны быть тоже известны. – Сталин вопросительно взглянул на собравшихся, но все сохранили спокойствие.

Затянулась пауза, которую решил прекратить Молотов.

– Лично мне, как и многим, был известен только сам факт разговора и то, что присутствующий при нем товарищ Ворошилов вышел из вашего кабинета в хорошем настроении, чего обычно не бывало. Из этого строились самые разнообразные выводы, но все они лишь домыслы, – остальные присутствующие закивали, соглашаясь, кроме Ворошилова, который недовольно скривился. Ему не понравилась мысль о том, что именно он спровоцировал роспуск слухов, хотя, по довольной улыбке, промелькнувшей на лице Сталина, Климент Ефремович догадался, что тот рассчитывал именно на такой ход событий.

– Давайте прекратим эти гадания, по крайней мере, в нашем тесном коллективе. – Сталин был спокоен и серьезен. – Товарищ Тухачевский сообщил нам очень важные сведения о том, что печально известные события, известные как "объединенная оппозиция" не только не стали достоянием истории, но и нашли свое продолжение. – Все присутствующие сильно напряглись. – Несмотря на свое изгнание, Иудушка продолжает пытаться взять реванш и добиться возвращения курса партии в старое русло. И это сейчас, когда началось возрождение Германии и вся Европа начинает самым интенсивным образом готовиться к войне.

– Странное признание. Товарищ Тухачевский разве сам не является участником этого заговора? – Спросил Молотов.

– Являлся. – Утвердительно кивнул Сталин, спокойно смотря на то, как зашевелился ближний круг.

– Это заявление товарища Тухачевского не может быть провокацией? – Недоверчиво спросил Лазарь Моисеевич.

– Я изначально тоже так и подумал. – Кивнул Сталин. – Именно по этой причине не удовлетворил его просьбу и не только не расстрелял, но и даже не взял под стражу.

Вместо этого я отправил товарища Тухачевского отдыхать к себе на дачу, чтобы ожидать там предварительной проверки предоставленной им информации. Именно там на него было совершено покушение.

– Часть провокации? – Поинтересовался Лазарь Моисеевич.

– Его шли убивать и если бы не секрет из бойцов кремлевской охраны, то, скорее всего товарища Тухачевского убили. И не только его, но и всех возможных свидетелей. Не похоже это на провокацию. Нападение на него, по всей видимости, стало чем-то вроде паники. Кто его совершил – не знал, о чем нам рассказал маршал, но испугался за свою жизнь и судьбу задуманного дела. Есть все основания считать, что до Иудушки информация о странном поступке маршала не успела дойти, и решения принимали тут. В Москве. Этакая импровизация.

– Уже известно кто стоит за этим? – Спросил Ворошилов, который и сам не понимал причину своей досады: то ли от самого факта покушения, то ли от того, что оно не увенчалось успехом. Все-таки комплимент, высказанный в присутствии самого Сталина Тухачевским, этим золотым мальчиком, был весьма сомнителен. Ведь в переводе на простой язык слова первого заместителя звучали так: "Я продолжаю считать вас дураком, но понял, что усидчивый и честный дурак может быть полезнее ветреного умника". Вот и пойми, что это: похвала или тонкая насмешка? А ведь многое ли нужно человеку? Всего лишь простое уважение со стороны своих подчиненных, которые в основной массе его боялись и считали дилетантом в военном деле. Уважение, которое Климент Ефремович так жаждал услышать в потоке критики, что на него лился с нарастающей интенсивностью. Жаждал, как манну небесную, как бальзам на израненную душу. В общем, сильного доверия к Тухачевскому у Ворошилова после того разговора не возникло, хотя и проявилась некая симпатия за честную самокритику, в коей тот до сего времени ни разу не был замечен.

– Да. По крайней мере, если верить подробному рапорту товарища Тухачевского. – Спокойно произнес Сталин. – Кроме того, все лица, которые он обозначил в перечне руководства военного крыла заговорщиков и вероятных организаторов покушения, уже пару раз навещали его в палате госпиталя.

– Лицемеры! – Зло произнес Ворошилов.

– Это школа Троцкого, – печально вздохнул Сталин. – Но тактика разумная. Они не знают о том, что сообщил нам товарищ Тухачевский, а сами, по всей видимости, уже подрезали ниточки, ведущие к ним со стороны исполнителей. Если мы не будем знать, кого искать, на них ни за что не выйдем. Поэтому, для троцкистов будет самым разумным занять позицию "искренне" сочувствующих горю товарища Тухачевского и не отходить от него далеко, чтобы "держать руку на пульсе".

– Почему товарищ Тухачевский пришел к вам? – Тихо поинтересовался Молотов. – Зачем? Ведь если информация о заговоре верна, то его подготовка шла превосходно и имела все шансы на успех. Он испугался провала и неизбежного наказания?

– Наказания он не испугался, – задумчиво произнес Сталин, – товарищ Тухачевский его сам попросил, ссылаясь на то, что не оправдал доверия партии. А вот почему он пришел загадка. Врачи говорят, что люди, побывавшие на черте, между жизнью и смертью иногда сильно меняются. Видимо в нашем случае произошло это самое изменение, и он стал просто другим человеком, – произнес Сталин, затянулся трубкой и обратил свой взор к окну, где все так же кружились большие хлопья снега.

– На какой стадии подготовка переворота? – Нарушил тишину Каганович.

– Товарищи, давайте ситуацию по этому вопросу все вам прояснит сам товарищ Тухачевский. Вы послушаете. Поспрашиваете. А потом мы с вами уже детально обсудим ситуацию и то, что мы должны будем делать. – Он посмотрел на присутствующих и, дождавшись утвердительного кивка от каждого, поднял трубку телефона и попросил Поскребышева пригласить товарища Тухачевского.

Спустя секунд двадцать открылась дверь и в кабинет зашел Михаил Николаевич весьма колоритного вида. Весь в бинтах, левая рука на перевязи, прихрамывает на правую ногу, взгляд тяжелый и уставший.

Важной ошибкой Тухачевского, насколько знал Агарков, было неправильное позиционирование Михаила Николаевича по отношению к своим коллегам.

Происходивший из дворянского рода, хотя, если строго говорить, лишь наполовину, он имел глупость подчеркивать всеми доступными способами свою классовую чуждость для новой власти. И, прежде всего, внешним видом, который сближал его с излишне аристократичной средой европейских армий, нежели с рабоче-крестьянским типом советского командира. Небольшая деталь, но именно из таких деталей и складывается "картина маслом".

Увы, актер из Николая Васильевича был очень плохой и что-то кардинально изменить в облике Тухачевского он не мог, но на помощь пришли сама природа и сложившиеся обстоятельства. Во-первых, черты личности Агаркова проявились и во внешности: из выражения лица исчезли брезгливая холодность и надменность, а взгляд стал прямым и открытым. Во-вторых, из-за семи пулевых ранений и большой потери крови, он перестал выглядеть холеным аристократом. Ну, и в третьих. Конечно, удивить политбюро бинтами и хромотой можно было с тем же успехом, как и при стращании ежа обнажённым седалищем, но и этот штришок пошёл на пользу новому облику маршала. Так что, стоило ему увидеть в зеркале своё отражение, в памяти сами собой всплыли строки из знаменитой песни: "Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве… ", которые, как-то незаметно задали нужный настрой, завершивший создание образа настоящего красного командира безо всяких барских тараканов в голове. Поэтому, когда он вошёл в кабинет, у большинства присутствующих в кабинете читались вполне натуральные "аплодисменты" в виде вытянутых лиц. Лишь Сталин скромно улыбнулся в усы, отметив про себя новую особенность обновленного Тухачевского.

– Здравствуйте товарищи, – произнес вошедший Михаил Николаевич. С ним сдержано поздоровались, удивленно поглядывая на образ человека, выдававшего себя за Тухачевского, и которому явно не хватало папахи, бурки и шашки для пущей красоты.

– Товарищ Тухачевский, – сказал Сталин, жестикулируя трубкой, зажатой в правой руке, – расскажите товарищам то, что вы поведали мне. Кратко, чтобы они поняли ситуацию в целом.

– Конечно, – кивнул Михаил Николаевич и несколько секунд собирался с мыслями, буквально кожей чувствуя на себе внимательные прожектора глаз всех присутствующих в кабинете. Даже Сталин и тот очень внимательно следил за ним.

Значит нужно не ударить в грязь лицом, ибо дойти до этого этапа оказалось не просто. И то, что события пока развивались в рамках предсказуемых реакций, говорило о том, что он не ошибся в своих расчетах. – Хорошо известный вам Лев Троцкий, высланный из Советского Союза шесть лет назад, не только не смирился с поражением, но и прикладывал все усилия к тому, чтобы достигнуть реванша. Думаю, это особенно пояснять не нужно, так как вы все знакомы с его беспокойной натурой.

– Тухачевский выдержал паузу. – В тридцать первом году он начал свою попытку сыграть на амбициях ряда фигур в руководстве Советского Союза. Причем, ядром новой оппозиции стали не отошедшие от дел в двадцать восьмом году, а те, кто вместе с товарищем Сталиным их громили. А также молодые и амбициозные, желающие занять почетное место на политическом олимпе Советского Союза.

Тухачевский закрыл глаза и немного пошатнулся. Сказалась слабость. Ведь от ранений он еще толком оправиться не смог.

– Товарищ Тухачевский, – мгновенно отреагировал на это Сталин, – присаживайтесь, – кивнул он на ближайший к нему стул.

– Спасибо, – сдержано улыбнулся Михаил Николаевич, сел и продолжил свое сольное выступление. – Так вот. Сделав ставку на неудовлетворенные амбиции и внутренние противоречия в партии, Троцкий преуспел в деле создания оппозиции. Уже в тридцать третьем году у него получилось сколотить крепкую организацию, которая занялась подготовкой сложной комбинации. Насколько я смог разобраться она состоит из четырех этапов. Первый этап являлся подготовительным. В его рамках создавался мощный, но формально лояльный товарищу Сталину блок в армейской среде, управляемый исключительно сторонниками Троцкого. Этому делу Троцкий уделял особое внимание. Кроме того, проводилась большая работа по формированию аналогичных организаций в других наркоматах.

– И много товарищей удалось собрать под знамена Троцкого? – Поинтересовался Молотов, пользуясь паузой.

– В каждом наркомате не меньше трети руководства, которое всемерно продвигает на местах разнообразных удобных в управлении и преданных делу людей, вне зависимости от их способностей и талантов, из-за чего идет развал работы. Но для дела это не столь важно. Главное, чтобы когда начался второй этап, оказалось как можно больше "счастливых" голосов.

– Вы считаете, что за вами пойдет армия? – Задумчиво спросил Ворошилов.

– В армии сейчас много командиров, прошедших гражданскую войну и относящихся к самым разным идеологическим платформам. Там и анархистов, и эсеров, и прочих "кадров" хватает. Многим пришлась не по вкусу ваша с товарищем Фрунзе работа по пресечению партизанщины и прочих пережитков военной демократии в рядах РККА. Для них Троцкий отец родной, ради которого они пойдут на многое. Кроме того, в рядах командного состава РККА очень много командиров имеющих весьма посредственное образование. Этакие рубаки времен Гражданской войны, которые остались в том времени и том уровне личного развития, отставая от передовой военной мысли. Для них выступление на стороне Троцкого это единственный шанс сохранить свое положение, так как в противном случае рано или поздно их заменят молодые командиры с куда более лучшей подготовкой.

– Но простой рабочий и крестьянин-то? Разве он их поддержит? – Уже слегка распалившись продолжил Ворошилов.

– К нашему огромному сожалению, Троцкий очень хороший демагог. Уровень политической грамотности простых красноармейцев и младшего командного состава очень низкий. Они охотно поверят любым глупостям, которые заявят им агитаторы, главное, чтобы они были красивыми и идеологически верными. С армией ситуация очень сложная. Скорее всего она расколется на две неравные части…

– И большая поддержит Троцкого? – Спросил Каганович.

– Совершенно верно, – кивнул Тухачевский.

– Что должно произойти во время второго этапа? – Поинтересовался Молотов.

– Рано или поздно подобная деятельность должна вызвать разумный гнев со стороны руководства Советского Союза и закономерную реакцию – попытку взять ситуацию в свои руки. Всей стратегической глубины замысла, по мнению Троцкого, вы понять не должны, остановившись на чем-нибудь вроде обычного заговора сторонников.

– Самонадеянно, – усмехнулся Калинин.

– Он всегда таким был, – грустно улыбнулся Тухачевский, – оттого и проиграл в двадцатых.

– Товарищи, давайте вернемся, к более важному вопросу. – Одернул едва начавшуюся процедуру промывания костей Троцкому Молотов. – Ну выявили мы заговор. И что дальше?

– Дальше важнейшая часть второго этапа – Ягода. Дело в том, что как нарком внутренних дел он очень слаб. Да и Троцкий его оценивает невысоко, считая разменной фигурой, которая окажется неспособной справиться с поручением товарища Сталина по сдаче других разменных фигур. Поэтому на сцену должен выйти кто-то из его замов. Основная ставка сделана на Ежова, который уже сейчас используется в темную. Например, он занимается с одобрения товарища Сталина разработкой Ягоды, ведущего себя откровенно подозрительно.

– Что не так в Ежове? – Скептически, со слабой улыбкой поинтересовался Микоян.

– Его душевное состояние. Он относится к такому типу чекистов, которые рвутся в первые ряды борцов за народное счастье и качество борьбы с врагами народа подменяют количественными показателями. Насколько мне известно, уже сейчас его люди фабрикуют дела для того, чтобы поднять самого Ежова как грамотного руководителя и чекиста. В этом деле новая оппозиция ему всемерно помогает, скармливая в основном самых неуправляемых или вышедших из-под контроля участников. Впрочем, чисткой своих рядов от случайных или невменяемых, оппозиционеры не ограничиваются, отдавая на растерзание Ежова и его подручных всех, кто мешает держаться на местах сторонникам Троцкого. Например, на заводах, под удар попадают не только вредители, но и рационализаторы, а также те, кто критикует не всегда разумную и взвешенную работу заводоуправлений. После того, как Ягода будет, скорее всего, расстрелян, а Ежов займет пост наркома, эта практика получит поистине колоссальный масштаб, превратившись во что-то вроде Якобинской диктатуры. Нет никакой уверенности в том, что Ежов справится с этой задачей, но создать видимость личной, немотивированной угрозы для широких масс руководителей во всех наркоматах страны, сможет. Для него количество выявленных врагов народа значительно важнее реального положения дел.

– Он хочет спровоцировать что-то вроде Термидорианского переворота? – Уточнил очень задумчивый Каганович.

– Именно так. Чуть переработанный вариант, но это не меняет сути вещей.

– И что дальше? Ведь успех второго этапа – это триумфальное возвращение Троцкого в Москву. Но вы сказали о еще двух компонентах стратегической комбинации Иудушки.

– Тихо произнес Ворошилов.

– Да. Я раньше сам думал о том, что все закончится именно так, как вы сказали.

Но летом прошлого года меня стали посещать странные мысли и беспокойное любопытство, которое мне хотелось удовлетворить. Поэтому волей-неволей я взялся за распутывание клубка противоречий. И вот что получилось. – Тухачевский задумался на несколько секунд, после чего продолжил. – Первые два этапа очень хорошо и ясно вписывались в термидорианский переворот и подготовку для него.

Однако, в случае, если бы это все были именно так, и не имелось никакого третьего этапа, то Троцкий, безусловно, сосредоточился на укрепление армии, в которой у него имелось много сторонников. А вот тут уже всплыли противоречия.

Инструкции, которые получал лично я, плохо пересекались с тем, что нужно делать в преддверии термидорианского переворота.

– И что вы такого делали? – Спросил явно заинтересованный Ворошилов.

– Одной из моих задач было курирование перспективных, но не актуальных разработок наравне с насущными, которые, впрочем, по возможности не уводить дальше экспериментальных и опытных образцов. Например, опыты с динамо-реактивными пушками, вроде пушки Курчевского. Интересная разработка, которую впрочем, практически нигде в той форме, в которой ее подают, нельзя использовать. Что, впрочем, не отменяет очень высокой перспективности работ по этому направлению.

Формально, в случае провала группы путчистов на втором этапе, эта разработка окажется вредительством, а люди, ей занимающиеся, угодят в лагеря или еще того хуже – будут расстреляны как пособники мировой буржуазии.

– Какая может быть перспектива у пушки Курчевского? – Искренне удивился Ворошилов.

– Как у пушки – никакой. Однако при дальнейшем совершенствовании на базе этого динамо-реактивного орудия можно сделать ручной противотанковый гранатомет, позволяющий любому красноармейцу с дистанции сто-двести метро поражать танки противника.

– Но как?

– Сейчас в ряде стран мира идут разработки так называемых кумулятивных снарядов, способных прожигать броню направленной огненной струей. Если вложить вот такой реактивный снаряд, хотя бы трехдюймового калибра, в легкую пусковую установку, переносимую одним бойцом, то мы получим очень серьезное усиление пехоты. Причем не только обычной, но и морской пехоты, воздушно-десантных войск, горных стрелков и прочих. Однако насущная перспективность подобной разработки серьезно страдает, потому что наладить массовое производство реактивных кумулятивных снарядов в ближайшее время мы не сможем. Хорошо если к середине сороковых что-то путное начнет выходить. Этот проект носит долгоиграющий характер.

– И много таких проектов? – Спросил Молотов.

– Достаточно. Примерно треть. Вторую треть представляют те самые бесконечные опытные образцы. Ну и остаток – реальная практическая деятельность. В принципе, ничего страшного, однако, финансирование и поддержка по инструкциям Троцкого должна была сосредоточиться именно в перспективно удаленных разработках. Это меня очень сильно смутило. В случае успеха путча, конечно, можно было использовать мощный шаг в области пропаганды, дескать, вон какие дальновидные маршалы и комкоры восстали. Однако этот самый путч еще нужно провести, чему Троцкий не уделял должного внимания. Кроме того, на роль наркома внутренних дел он продвигал откровенно неуправляемого человека, который легко мог спутать все карты и начать брать не тех.

– То есть, вы посчитали, что Иудушка считает вас разменной фигурой и скормит Ежову? – Поинтересовался Сталин.

– Само собой. Но не только меня. Именно тогда я понял, что несмотря на хороший шанс успеха, эта попытка путча могла ударить самым страшным образом по Советскому Союзу. Ежов человек деятельный и далекий от принципиальности, поэтому, когда он ворвется на поле борьбы с троцкистским заговором, то полетят головы невинных или простых болванов, которые фрондировали из моды. А это ведь огромное количество конструкторов, инженеров, технологов и прочих. И ведь их вместо наставления на путь истинный будут расстреливать, несмотря на то, что в Советском Союзе в преддверии Большой войны каждый технически грамотный человек будет на особом счету. О том, какое положение уже сейчас на наших производствах вы и без меня знаете. Брак идет диким валом. Что будет, если начать вымывать незначительный налет технически грамотных людей, я не могу даже представить.

– Иными словами, вы испугались из-за того, что ваши соратники могут быть сурово, но справедливо наказаны? – С хитрым выражением на лице уточнил Каганович.

– Я испугался из-за того, что Троцкий заложил в подготовку путча мину замедленного действия, которая должна сработать и максимально ослабить Советский Союз в случае, если путч не удастся. Примерно через пять-шесть лет Советский Союз вступит в Мировую войну, в которой главным противником у нас станет Германия. Она сильный враг, борьба с которым потребует напряжения всех наших сил.

Каждый боец будет очень важен, не только в окопах, но и у станков с кульманами.

Это большая и тяжелая война народов и идеологий.

– Война с Германией? – Удивился Молотов. – Товарищ Тухачевский, а вы разве не в курсе, что Германия для Советского союза является ведущим торговым партнером? Да и в области военного сотрудничества у нас очень много контактов.

– Если я ничего не путаю, то с тридцать первого года объем товарооборота между нашими странами упал с миллиарда рейхсмарок до чуть более четырехсот миллионов.

Это так?

– Да. Все верно, – спокойно произнес Молотов, отслеживающий своим взглядом каждую клетку на лице Тухачевского.

– Можете мне верить или не верить, но посмотрите на то, какая общая динамика в отношениях между Советским союзом и Третьим Рейхом. Особенно после прихода к власти Адольфа Гитлера. Впрочем, это только одно из внешнего проявления предстоящего столкновения. На самом деле их много. Например, англо-германский договор о соотношении военно-морских сил, подписанный в прошлом году есть прямое нарушение Версальского договора. То есть, прецедент, позволяющей правительству Гитлера наращивать армию. Когда я посещал в тридцать втором году большие маневры в Германии, мне довелось провести ряд интересных бесед с германскими офицерами.

Завел переписку с рядом военных деятелей, которую продолжал до последнего времени, отслеживая ситуацию и узнавая о новинках. Эти ребята были увлечены армией и возрождением Германии, а потому охотно разговаривали на любые связанные темы. Именно тогда я узнал о том, что германские офицеры очень сильно желают реванша за поражение в империалистической войне.

– Но ведь реванш будет и должен быть связан со странами, унизившими Германию в Версале, – уточнил Сталин. – Почему вы решили, что война между Германией и Советским Союзом неизбежна?

– Из-за весьма популярного германского лозунга – "Drang nach Osten ", который стал в последнее время угрожающе популярным в Германии. Я имел грех ознакомиться с книгой Адольфа Гитлера "Mein Kampf" и нашел там очень неприятные для нас высказывания. Вождь германского народа убежден в том, жизненное пространство его народа находиться на востоке, которые временно заселяют неполноценные, по его мнению, народы. Какие выводы я должен делать? Великобритания запускает процедуру милитаризации Третьего Рейха, в котором пришел к власти человек, считающий, что немцам нужна наша земля для выживания?

– Кроме собственных размышлений у вас есть какие-либо доказательства? – Молотов все также невозмутимо смотрел на Тухачевского.

– Только письмо офицера Вермахта, в котором он ссылается на речь Гитлера в тридцать третьем году. Слова до него дошли через третьи руки, но это не меняет ситуации.

– Это какую именно он имеет в виду речь?

– Закрытую речь перед генералами.

– Вот как, – задумчиво произнес Каганович, – и что заставило его, поделился с вами столь опасной речью?

– До семнадцатого года он жил в Российской Империи, несмотря на то, что был этническим немцем.

– И что с того?

– Ему бы интересно со мной общаться настолько, что он предложил мне перейти на службу в германскую армию после ее возрождения. Не будем вдаваться в подробности, которые нелицеприятны. Получив такое предложение, я не стал строить недоступную девицу, а напротив, поддерживал с ним очень оживленное общение, стараясь не лишать его надежды.

– Фактически, у вас был шанс в случае неудачи военного переворота сбежать в Германию и поступить на военную службу? – Взгляд Ворошилова был полон удивления.

– Именно так. Но вместо бегства в теплое местечко я пришел сюда. А контакт в офицерской среде Третьего Рейха использовал для получения пусть искаженной, но любопытной информации, позволяющей судить о происходящих там событиях изнутри.

Эта переписка была одна из факторов, который меня все больше и больше убеждал в том, что война между Советским Союзом и Третьим Рейхом неизбежна. И даже мало того, она всячески подготавливается Лондоном с попустительства Парижа. Они хотят силами Берлина уничтожить Советский Союз. Правда, боюсь, что их "боевой хомячок", заматерев, выйдет из-под контроля и вполне сможет порвать своих хозяев. – Сталин улыбнулся одними только глазами. Ему понравилось столь образное название нового германского строя и поведения европейских столиц последние годы.

– Почему вы называете пять-шесть лет? Откуда взялся такой срок? – Решил уточнить Молотов.

– Вооруженные силы Третьего Рейха сейчас находятся в весьма плачевном состоянии, не оправившись от прессинга Версальской системы, поэтому пять-шесть лет – это минимальный срок, за который их можно привести в порядок и увеличить до приемлемого размера. Кроме того, им требуется разработать, запустить в серию и освоить в войсках новейшую технику. Без всех этих итераций они не рискнут на серьезные военные конфликты. Максимум – военно-политические операции демонстративного характера. Например, насколько мне известно, сейчас готовится прекращения демилитаризации Рейнской области.

– Хорошо, – Молотов вернул разговор в прежнее русло, – по этому вопросу нам все ясно. – Он вопросительно посмотрел на Сталина и после его кивка продолжил. – Почему вы решили, что руководство Советского Союза пойдет на поводу у товарища Ежова?

– На это и сделан расчет Троцкого, продвигающего Ежова на пост наркома всеми правдами и неправдами. Ведь если скормить Ежову крупных, но бесполезных разменных фигур вроде Ягоды, он получит массу признательных показаний ужасающего характера. Где-то искренних, где-то вынужденных. Ведь существует масса способов заставить человека писать и говорить то, что от него требуется. Что вызовет у всех вас сильнейшую ярость. Ведь как еще может реагировать честный человек на то, что его старый соратник, с которым он много лет плечо к плечу трудится на благо трудового народа, задумал такую мерзость? Само собой, Ежову будут развязаны руки и его понесет. Это будет особенно усугублено тем, что его жена расшатывает ему и без того слабые нервы. Он с головой уйдет в работу и пьянку, стараясь достигнуть самоудовлетворения хотя бы в этом и быстро превратится в обычного маньяка, стремящегося очистить мир от скверны и видящего все в черно-белых тонах.

– Допустим. – Произнес Сталин. – Почему вы считаете, что есть четвертый этап в многоходовой комбинации Троцкого?

– Тут я ничего конкретного сказать не могу, – задумчиво произнес Тухачевский. – Как вы понимаете, меня никто не ставил в курс дела далее второго этапа, так как мне больше знать было не нужно. В случае успеха достаточно и этого, в случае поражения, я просто не смогу рассказать ничего лишнего. О третьем этапе, направленном на подрыв боеспособности РККА в частности и Советского Союза в целом, дабы скормить его Третьему Рейху я узнал совершенно случайно. – Тухачевский задумался, слегка погрузившись в себя.

– Товарищ Тухачевский, – как сквозь пелену спросил его Молотов, – вы себя хорошо чувствуете?

– Слабость, – извиняющиеся улыбнулся Михаил Николаевич.

– Вы нам рассказывали о четвертом этапе.

– Да, совершенно верно. О самом факте четвертого этапа я узнал также, как и о третьем – случайно. Седьмого августа прошлого года мне сообщили о том, что видели Хрущева вместе с курьером – одним из тех людей, что связывал московскую организацию с Троцким. Ну, поболтали, мало ли? Однако этот эпизод повторялся несколько раз. Я начал присматриваться к этому человеку и на каком-то этапе понял, что Троцкий готовит еще какую-то комбинацию. Ведь если Хрущева захотели завербовать, а он противился, то очень скоро курьер оказался бы арестован. Кроме того, курьеры обычно не вербуют сторонников.

– Вы считаете, что товарищ Хрущев ведет переписку с Троцким? – Спросил Калинин.

– Не обязательно переписку. Курьер обычно привозит инструкции, в том числе устные. Однако ни в каких делах подготовки путча я Хрущева не заметил. Из чего я сделал вывод о том, что Хрущев для Троцкого долгосрочный проект на случай провала предыдущих композиций. Но ничего конкретного я сказать по нему не могу.

– За кем еще вы замечали вот такие странные разговоры с курьерами? – Спросил Ворошилов.

– Там мелькали разные люди. Лично я их не замечал, мне о них рассказывали, ссылаясь на то, что этот человек сторонник путча.

– То есть, это могли быть провокации?

– Вполне. – Уверенно кивнул Тухачевский. – Но зная Троцкого, я считаю, что он одними провокациями не ограничится.

Наступила тишина. Все обдумывали сказанное маршалом. Конечно, далеко не все из того, что Николай Васильевич в образе Михаила Николаевича озвучил собранию, было правдой. Много деталей ему пришлось самостоятельно придумать, дабы увязать ситуацию в единую концепцию. Да и привязка к заговору Хрущева была исключительно плодом его фантазии, ибо никакими сведениями об этом он не обладал. Но уж больно он его не любил…

Тухачевский сидел и молча смотрел на ту избранную часть политбюро, что собрал Сталин для закрытого слушания. Теперь ему был конец. Окончательный и бесповоротный. Если его не расстреляют как предателя, то убьют люди Троцкого.

Впрочем, он сделал, что мог для предотвращения предвоенной истерии. Вон как Хозяин со свитой задумались – тишина была такой густой, что казалось, будто воздух превратился в желе, а часы, мерно отбивающие такт, гулко и раскатисто бьют в набат, сотрясающий буквально до самых прожилок.

– Товарищ Тухачевский, – нарушил тишину Сталин, – вы считаете, что если взять сейчас армейское командование, причастное к подготовке путча, то армия начнет выступление?

– Да. Есть шанс, что если действовать быстро, то стремительность развития событий посеет растерянность в ряды командиров РККА, причастных к подготовке к путчу. Но тут никаких гарантий.

– И как вы предлагаете поступить?

– Я предлагаю использовать тактику товарища Фрунзе. Дело в том, что среди сторонников путча есть много сомневающихся и неуверенных. Непримиримых борцов там мало. Если не делать резких движений, то можно потихоньку разрушить ядро с минимальными негативными последствиями для РККА и Советского Союза. Например, начать со среднего звена командиров, дабы выбить почву из-под ног у руководства путча, но проводить дела не по политическим статьям, а по уголовным. Растрата, хищение или еще чего. Найти можно многое – инцидентов, требующих серьезного разбирательства в армии хватает. Кроме того, ничто не мешает проводить проверки и заводить уголовные дела по их итогам. Главное – не упоминать даже вскользь Троцкого, какие-либо заговоры или что-то аналогичное. Я предлагаю работать деликатно, не провоцируя срыв лавины, как в сторону путча, так и откровенного террора.

– Товарищ Тухачевский, – тихо произнес Сталин, – вы уже очень бледны и устали.

Думаю, что на сегодня мы вас мучать больше не будем. Вы можете идти.

– Мне оставаться в квартире?

– Да, если вас это не затруднит.

Тухачевский, чуть пошатываясь, встал, попрощался с присутствующими и, прихрамывая, вышел из кабинета.

– Итак, товарищи, – нарушил Сталин гробовую тишину кабинета, наступившую после ухода Тухачевского, – что будет делать?

– Какова вероятность, что все сказанное Тухачевским, правда? – Спросил Молотов.

– Товарищ Молотов, мы проверили часть сведений товарища, – Сталин выделил интонационно это слово, – Тухачевского и они подтвердились. Не все, но все мы просто мы не могли проверить из-за острой нехватки времени. Однако даже проверенных сведений достаточно для того, чтобы просто так не отмахнуться от заявлений нашего маршала.

– И все равно, я ему не верю, – произнес Молотов, озвучивая мысль большей части присутствующих.

– Есть моменты в его рассказах, – задумчиво произнес Сталин, набивая трубку, – которые самым решительным образом разрушают все подозрения. Он не мог их знать, будь большая часть того, что он сказал ложью. О том, что Ежов по моему поручению расследует убийство Кирова, знали многие, но то, что он занимается проверкой деятельности Ягоды – всего несколько человек, которые клялись, что никому ничего не рассказывали. Кроме того, я сам не знал о том, что товарищ Ежов привлек к своей работе замнаркома товарища Агранова. Тухачевский же об этом знал и пояснил особо. Так что, будем считать, что он нам не врет и работать товарищи, работать над этим сложным делом.

Интерлюдия Когда все уже ушли Молотов, напоследок спросил Сталина.

– Зачем весь этот ужас может понадобиться Иудушке?

– Ты, я надеюсь, знаешь, что он в прошлом году написал "Открытое письмо за Четвертый Интернационал". Рано или поздно он осядет в какой-нибудь стране и разовьет бурную деятельность по созданию нового центра коммунизма в мире, и мы для него в этом ключе станем не только врагами, но и конкурентами. Поэтому он, безусловно, будет предпринимать попытки реванша, но не особенно упорные, ибо его шансы весьма скромные. В сложившейся обстановке ему нас проще уничтожить силами той же Германии. Он ведь стремится к абсолютной личной власти, пусть даже и все недовольные этим будут уничтожены. Я склонен считать рапорт товарища Тухачевского правдивым именно потому, что хорошо знаю Иудушку. Он никогда не успокоится в своем жгучем и ненасытном стремлении к власти.

Глава 8

2 февраля 1936 года. Москва. Дом на набережной. Квартира Тухачевского.

Прошло полмесяца с момента сольного выступления "Тухачевского" в Кремле. Он числился больным и сидел дома, развлекая себя только прогулками по Болотной площади, восстанавливаясь после ранений и ожидая решения своей судьбы. Изредка приходили в гости друзья старого Тухачевского. Иногда получалось заметить внимательный взгляд одного из чекистов, что за ним присматривали. Доходило до того, что он одному такому даже ручкой помахал, мол, все нормально, я рад тебя видеть. Агаркову было чрезвычайно скучно ждать развития событий, которые не выносились на всеобщее обозрение и кипели где-то там, в глубине аппарата партии и правительства, но ничего поделать с этим он не мог. Вот и слонялся без дела, обдумывая и упорядочивая свою позицию на случай дополнительного разбирательства или серьезных допросов, что отнимало все время и силы.

Однако в этот вечер тихо подумать у Николая Васильевича не получилось. Пришел его старый боевой товарищ – Иероним Петрович Уборевич.

– Не желаешь прогуляться? Мне хотелось бы с тобой поговорить.

– Так давай поговорим в комнате. Жена нам не помешает.

– В комнате? – Удивленно переспросил Иероним Петрович глядя на невозмутимое лицо Тухачевского. – Ты серьезно? – Он не верил своим ушам. В квартире наверняка все прослушивали, и такое поведение старого товарища казалось диким.

– А чего нам бояться? – Усмехнулся Тухачевский. Его холодный, твердый взгляд говорил о многом, как и фраза. "Действительно, чего бояться? Ведь все и так уже вскрылось…" – пронеслось в голове у Уборевича и он, криво улыбнувшись, принялся раздеваться.

– Что происходит? – Смотря прямо в глаза, спросил Уборевич, когда они прошли в комнату и остались там одни.

– Тебя что-то конкретное волнует? – Невозмутимо ответил Тухачевский с холодом в глазах.

– Да! Черт побери. Волнует. – Слегка дал волю чувствам Иероним Петрович. – Что с тобой происходит? Ты разве не знаешь, что у меня часть подчиненных взяли?

Военная прокуратура производит проверки по факту хищений и растраты. Пока уголовные статьи, но ты не хуже меня знаешь, чем все это закончиться. Ведь ничто не предвещало этих проверок. Что за чертовщина творится?!

– Сначала твоя очередь ответить, – все также спокойно сказал Михаил Николаевич.

– Что?!

– Кто?

– Что кто? – Немного опешил Уборевич.

– Ты все отлично понимаешь, – поиграл желваками Тухачевский, наблюдая за тем, как остывал Уборевич. – Ну? – Пришлось ждать около минуты, играя в молчанку с Иеронимом Петровичем, пока тот не произнес:

– Роберт.

– Почему?

– Он испугался. Мы все испугались. Ты ведь так изменился. Да еще этот непонятный разговор со Сталиным и Ворошиловым. У нас был повод усомниться в тебе. И сейчас сомнения никуда не делись, – со вполне прозрачным намеком произнес Уборевич.

– Почему же вы не довели дело до конца? Испугались?

– Да нет, – произнес Иероним Петрович. – Ведь про тебя в передовицах писали.

Герой. Просто храбрый портняжка. – Усмехнулся комкор. – Да еще лежишь ты в госпитале под усиленной охраной НКВД, а все центральное управление расследует громкое покушение. Мы похожи на самоубийц? – Уборевич немного помолчал. – Ты что, правда, их всех сам положил?

– Наверное. Скоротечная перестрелка. Они глупо подставились, а я догадался, кто они и зачем пришли, поэтому начал стрелять первым. Но меня все-таки зацепило несколько раз. Почти сомлел. Сколько их оставалось – не видел, было темно.

Последнее что я запомнил, перед потерей сознания, стал взрыв моей ловушки – гранаты, которую я привязал над дверью. Примитивно, конечно, но эти лоси попались. Трое успели заскочить в комнату, так что им ударило в затылки. Головы в труху. Еще кто-то был за ними, но я не разобрал. Самого оглушило.

– За такой бой тебя к ордену нужно представить, – криво усмехнулся Уборевич.

– Какой такой? – Глядя исподлобья спросил Тухачевский, смерив собеседника очень нехорошим взглядом, а перьевая ручка, которую он до того крутил в руке замерла, да так, что Уборевич побледнел, поняв, чем может кончиться разговор.

– Миша…

– Что Миша? – Тихо произнес Тухачевский таким голосом, от которого у Иеронима Петровича по спине пробежали мурашки. – Вы пытались меня убить, и теперь ты нагло приходишь в мой дом, чтобы что-то там выяснить?- Сказал Михаил Николаевич и несколько минут закладывал такие трехэтажные конструкции на русском командном, что Иероним Петрович только диву давался, обычно не замечая за своим командиром подобных оборотов. – И чего теперь вы от меня хотите? – Михаил Николаевич был в неподдельной ярости, холодной и предельно опасной. Иерониму Петровичу стало страшно, искренне и неподдельно, потому как он кожей чувствовал – Тухачевский не шутил.

– Роберт вчера застрелился, – тихо произнес Уборевич, как загипнотизированный смотря на кончик перьевой ручки.

– Что? – Переспросил озадаченный Тухачевский. Но спустя несколько секунд усмехнулся. – Он не забыл сделать себе контрольный выстрел в голову?

– Он с него и начал, – ответил Уборевич, вытирая предательски выступивший пот на висках.

– Заметаете следы?

– Ситуация изменилась и я это отлично понимаю. – Иероним Петрович сделал дрожащий вздох. – Кто ты вообще такой? Тебя как будто подменили.

– Как ты заметил, смерти я не боюсь, – с легкой усмешкой сказал Михаил Николаевич.

– Верю. – Кивнул комкор. – Но кто ты?

– Кто я?

– Да.

– Интересный вопрос. – Хмыкнул маршал. – Вариант с Михаилом Николаевичем Тухачевским тебя не устраивает?

– Не думаю. Ты слишком изменился. Весь. Привычки. Мимика. Обороты речи. Движения.

– Тебе… вам не нравится, что я стал вести себя неправильно? Потерял интерес к делу?

– Именно.

– Но понять, почему я стал так себя вести, вы не можете?

– В точку. – Кивнул Уборевич. – Объяснишь? В подмену я не верю, уже несколько раз все перепроверили. Тогда что?

– Про болезнь мою, как я понимаю, вы справки уже наводили.

– Конечно. Странное дело. Врачи сказали, что никаких предпосылок не было. У здоровых мужчин сердце просто так не останавливается. Тем более два раза подряд.

– И что, своих выводов не последовало?

– Последовали, но мы тебя хотели спросить. Зачем выдумывать?

– Все банально и просто. Я всего лишь перенервничал. Только очень сильно. Когда собрал кусочки мозаики в непротиворечивую картину, то так разволновался, что чуть ума не лишился. – Тухачевский усмехнулся. – Не понимаешь?

– Нет. Поясни. Что случилось? – Произнес Уборевич. Михаил Николаевич бросил на стол перьевую ручку и, смотря прямо в глаза Иерониму Петровичу, сказал:

– Эта помесь горного козла с ослиной мочой… – Тухачевский поджал губы, демонстрируя лицом высочайшее отвращение к тому, о ком приходилось говорить, – решил принести нас в жертву. Всех нас. И меня, и тебя, и всех наших близких, и весь наш народ.

– Не понимаю. Ты о чем?

– Путч ну или если хочешь военный переворот не мог быть успешным изначально… – сказал Михаил Николаевич и, отвернувшись к окну, разразился большим, долгим и непростым монологом. Пришлось больше получаса выкладывать перед тяжело сопящим Иеронимом Петровичем детали и увязывать их единую и непротиворечивую картину.

Конечно, было несколько неловко из-за того, что он стоял к Уборевичу спиной, но, во-первых, в окне он прекрасно отражался, а во-вторых, тому не было никакого резона нападать. Ему еще жизнь любимой дочери нужно как-то спасать, а не глупости вытворять. К тому же, Михаил Николаевич был уверен в том, что Уборевич прекрасно понимает, что комната прослушивается. Риск, конечно, был, но оно того стоило. Повернуться спиной к смертельной опасности – не самый простой шаг, да еще сохраняя такое спокойствие. На первый взгляд выглядит беспечностью, но Уборевич прекрасно знал, что кем-кем, а беспечным человеком маршал не был. Так что, именно эта поза лучше всего подходила для доведения до Иеронима Петровича большого пакета сведений в психологически сложной обстановке. Но зато когда Тухачевский закончил и обернулся, на Уборевича было больно смотреть – он был практически раздавлен. – Ты удовлетворен?

– Д-да… – сдавленно произнес тот. – Но что нам делать теперь? Он все знает.

Шансов на успех нет, а мы… живые трупы.

– Не дергаться. Вряд ли нам дадут второй шанс. Не заслужили. – Иероним закрыл глаза и потер переносицу. Его самочувствие серьезно ухудшилось. Стало душно и жарко.

– Ты считаешь, что у нас нет других вариантов?

– Да, я так считаю, – спокойно и уверенно произнес Тухачевский. – Мы уже столько всего натворили, что нужно дать людям товарища Сталина сделать свое дело и не усугублять обстановку. Тем более, что мы с тобой солдаты и должны быть готовы отдать свою жизнь во славу своей Родины. Не бледней так. – Скривился Михаил Николаевич. – Лучше займись наведением порядка в делах. Их после расстрела кому-то принимать придется. Давай хотя бы напоследок гадить своим не будем.

Уборевич, мертвенно бледный и осунувшийся, ушел на негнущихся ногах, а Тухачевский подошел к окну, открыл окно, с удовольствием вдохнув морозный воздух, и улыбнулся. "Пора спать", – пронеслось у него в голове. – "Концерт по заявкам радиослушателей закончен".?

Глава 9

10 февраля 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

Сталин задумчиво курил трубку. На улице было солнечно и морозно, что радовало и заряжало хорошим настроением, завершая тем самым идиллию этого утра, начатую с чтения нескольких страниц машинописного текста, что лежали сейчас на столе.

В дверь постучался и вошел Поскребышев.

– Товарищ Сталин…

– Приглашайте товарищей, – кивнул вождь, уже знающий, что под дверью собрался полный состав Политбюро. Ему было неловко начинать дебаты и какие-либо обсуждения по столь щекотливому вопросу со всем Политбюро, но иного выхода у Сталина просто не оставалось. Такие неоднозначные и сложные дела единолично он никогда не решал.

Спустя пару минут, подождав, пока все вошли и расселись, Иосиф Виссарионович начал совещание.

– Вчера вечером вам всем передали папки с обобщенными материалами по "делу Тухачевского". Надеюсь, вы успели их изучить? Отлично. У кого какие соображения?

– Мне кажется, – спокойно и выдержанно произнес Молотов, – что товарищ Тухачевский специально разыграл этот концерт у себя дома. Уверен, что он знал о прослушивании квартиры.

– Вы считаете, что он специально ломал комедию для нас? – Вопросительно поднял бровь Сталин.

– Да.

– Что вы скажете по тексту разговора?

– Все правильно. Но товарищ Тухачевский специально говорил такие слова, чтобы нам понравились, заведомо зная, что мы будем слушать.

– Уборевич вчера хотел повеситься, – произнес Сталин. – Еле успели. Сейчас он в госпитале. Под охраной. – Сталин невозмутимо посмотрел на Молотова. – Кроме того, два дня назад у Уборевича была встреча с рядом командиров. Некоторые из них спустя несколько часов застрелились. Один повесился. Остальные чрезвычайно подавлены. Товарищ Ворошилов, – повернулся к нему вождь, – как вы считаете, зачем была проведена товарищем Тухачевским беседа со своим бывшим подельником?

– С целью деморализации? – Неуверенно спросил Ворошилов.

– Вот видите товарищи, наш нарком по военным и морским делам считает, что товарищ Тухачевский провел операцию по деморализации военного крыла троцкистов, с целью недопущения ими попытки военного переворота.

После слов вождя, в кабинете наступила тишина. Сталин дал своему ближнему кругу подумать, а сам принялся приводить в порядок трубку. Кто-то лихорадочно перекладывал листы дела в принесенных папках, кто-то, уткнувшись взглядом в одну точку, думал.

– Товарищ Сталин, – подал голос Орджоникидзе. – Получается какой-то каламбур.

Товарищ Тухачевский был одним из руководителей антисоветского заговора и готовился утопить в крови всю страну. Однако в последний момент передумал и сосредоточенно работает над тем, чтобы предотвратить военный переворот. Таким образом, с одной стороны нам нужно его осудить военным трибуналом и, скорее всего, расстрелять как предателя Родины, а с другой – его заслуги перед Советским Союзом в противодействии бунта сложно переоценить. Совершенно непонятная ситуация.

– А что тут непонятного? – Удивился Молотов. – Тухачевский спасает свою жизнь.

Успешно, кстати, спасает. Его добровольная помощь как минимум компенсирует его смертный приговор. Но можем ли мы теперь верить этому человеку? Вот в чем вопрос.

– А что вы молчите, товарищ Ворошилов? – Спросил Иосиф Виссарионович. – Как вы считаете, товарищи могут верить вашему подчиненному?

– Я… – Ворошилов задумался на какое-то время, – Если честно, то я ему не доверяю. И слова товарища Молотова совершенно верны. Нельзя верить тому, кто предал свое дело. Однако на него никто не давил. Он сам пришел. Рисковал своей жизнью ради того, чтобы предотвратить беду. Сильно рисковал. Настолько, что если бы не случайность – наверняка бы умер. И он об этом знал. И все равно пошел на этот риск. После своей болезни он сильно преобразился. Не узнать. Я, конечно, могу ошибаться, но теперь наш "Бонапарт" совершенно иной человек. Верить ему или нет, я не знаю. Но дать ему второй шанс считаю нужным.

– Итак, как мы поступим? – Спросил Сталин, обращаясь к Политбюро. Но быстрого решения не получилось – слишком сложным было дело и неоднозначными – оценки. Так что совещание продлилось еще четыре часа, заодно перемывая кости ряду лиц, связанных с данным делом.

Интерлюдия На следующий день в три часа дня к дому на Набережной подъехал черный автомобиль ГАЗ-А, из которого вышли два сотрудника НКВД и прошли в дом. Через пятнадцать минут они вернулись, сопровождая мужчину в серой шинели и фуражке. Спустя еще двадцать минут этот автомобиль остановился у крыльца ближней дачи товарища Сталина и выпустил на свежий морозный воздух своих пассажиров.

– Здравствуйте товарищ Тухачевский, – поздоровался с вошедшим мужчиной Сталин, – находящийся не на своем обычном месте, а у окна, из-за чего входящие его сразу не могли заметить. – Как добрались?

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – повернулся на каблуках Тухачевский. – Спасибо.

Хорошо доехали. Быстро.

– Это замечательно. – Мягко ответил вождь и не спеша прошел на свое место.

Положил трубку на стол. Внимательно посмотрел в глаза маршалу и спросил. – Чем вы теперь собираетесь заняться?

– Не понимаю вас, товарищ Сталин, – невозмутимо ответил Михаил Николаевич.

– Мы знаем, что вы готовитесь предстать перед судом, но партия решила дать вам второй шанс, – сказал Сталин, смотря немигающим взглядом прямо в глаза Тухачевскому. – Кроме того, за неоценимую помощь в борьбе с контрреволюцией и троцкистскими элементами вы награждаетесь орденом Ленина, о чем сегодня утром написали в ряде советских газет. – Тухачевский загадочно улыбнулся. – Вы все правильно поняли, товарищ Тухачевский. В опубликованной статье вышла увлекательная история о том, как вы, верный ленинец, боролись с троцкистами.

Включая бой на даче, в котором из вас сделали настоящего героя, твердой рукой уничтожающего контрреволюционеров и троцкистов. – Произнес Сталин, внимательно наблюдая за реакцией Тухачевского.

– Опасная подстраховка, – задумчиво произнес Михаил Николаевич. – Теперь я стану целью номер один для всех расстроенных заговорщиков.

– Станете. – Улыбнулся Сталин. – Конечно, станете. Но за вами будут присматривать и буйных препровождать для дачи показаний.

– Ловля на живца?

– В том числе.

– А мне отрезается путь назад, – тихо произнес Тухачевский. – Вы действительно думали, что начав добровольно давать показания, я решу вернуться в стан Троцкого?

– Мы вам не верим, товарищ Тухачевский. – Сказал Сталин. – И должны быть уверены в вашей верности, пусть даже и таким способом.

– Справедливо, – кивнул Михаил Николаевич.

– Вы так и не ответили, чем вы хотите заняться, – прищурившись, повторил вопрос Сталин. Тухачевский задумался и промолчал примерно полминуты.

– Я не обдумывал этот вопрос, но если говорить сразу, как говорится, с кондачка, то я бы занялся исправлением уже навороченных проблем. Прежде всего, в области вооружения. Но быстрых результатов не будет. Несмотря на то, что я знаю, какие направления были искусственно заторможены, какие тупиковые решения продвигались, нам нужно время, чтобы наладить работу. Тут не только и не столько конструкторская и инженерная деятельность. Важнейшим фактором является полнейший разлад работы на производстве. К сожалению, ничего конкретного я сейчас сказать не могу, но в течение месяца обязуюсь подготовить предварительный план работ, с указанием перечня первостепенных мер.

– Хорошо, товарищ Тухачевский, – одобрительно кивнул Сталин. – Жду вас через месяц с докладом. – Михаил Николаевич слегка смутился от такого поворота, все-таки, субординация требовала подавать такой доклад непосредственно наркому, но вдаваться в подробности не стал. Сказано лично Сталину доложить, значит лично Сталину.?

Глава 10

12 февраля 1936 года. Москва. Площадь Дзержинского, дом 2.

Лазарь Каганович, выступая в роли председателя комиссии, проверяющей по распоряжению Сталина работу НКВД, сидел на очередном рабочем совещании. Работа шла очень энергично, а потому, к нему на стол с каждым днем приходило все больше и больше рапортов, выявляющих нарушения и фальсификации в трудовой деятельности НКВД вообще и Ежова в частности. Кроме того, с каждым днем все сильнее и сильнее вырисовывалась истинная картина внешне благопристойного облика советских партийных руководителей. Пока никого не арестовывали. Просто проверяли дела, но руки у Лазаря Моисеевича уже чесались. Да и внутри все кипело от злобы и возмущения. -… таким образом, – завершал свой доклад Лаврентий Павлович Берия, надежный чекист, проверенный в позапрошлом году во время совместной работы над новыми нормативными документами, регламентирующими деятельность НКВД, – за Ежовым, Николаем Ивановичем числится свыше двухсот дел, закрытых по его личному распоряжению до завершения следствия…

Лазарь Моисеевич снова погрузился в свои мысли, слушая этот монотонный поток фактов и цифр. Ужас, который обрушивался на него, был поистине тошнотворным.

– Лаврентий, – перебил Берию Каганович, – как ты считаешь, зачем перечисленные выше граждане делали все эти ужасные дела? Ради чего?

– Сложно сказать, Лазарь Моисеевич. – Задумался Берия. – Мы трех следователей, которые при проверке показали самый высокий процент сфабрикованных дел, отправили в санаторий на лечение, где подвергли негласной медицинской комиссии.

У них оказалось сильнейшее расстройство психики.

– Вы уже выяснили, что стало причиной столь странного поведения? Карьеризм?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Медики на текущий момент затрудняются объяснить причины, побудившие этих граждан так поступать. Однозначно они озвучили только тот факт, что указанные следователи душевно больны, а потому полноценно выполнять свои обязанности не в состоянии. Тут есть только два основных варианта: либо они сломались в ходе работы, либо такими их уже зачислили в органы.

– Вы продолжаете проверять их дела?

– Да, – ответил вместо Берии Андреев. – Самым тщательным образом. Они вели дела в лучших традициях двадцатых годов, то есть практически никак. И даже там, где есть какие-то скудные материалы, мы с трудом вообще понимаем на основании чего, этими людьми формировалось обвинительное заключение. Всплыло много эпизодов выбивания признательных показаний, не подтвердившихся после проверки. Кроме того, возникли вопросы по остальным этапам делопроизводства. Например, совершенно не ясно, куда смотрели судьи.

– Хорошо, работайте, товарищи, – потер виски Каганович и отправился в Кремль.

Нужно было доложить обстановку. После доклада Сталин задумчиво произнес:

– Ты считаешь, что Тухачевский прав?

– Да. Ситуация в НКВД очень сложная. Выборочная проверка показывает большую халатность в ведении дел, многие из которых при проверке оказываются высосанными из пальца. И главное, личный состав, связанный с Ежовым имеет серьезные проблемы со здоровьем.

– Как это выражается?

– Они маньяки, получающие удовольствие не только и не столько от раскрытия дел, сколько от чувства собственной власти над людьми. Применяли пытки, где надо и не надо. Иными словами НКВД сейчас больше представляет угрозу для честных граждан, чем для преступников и врагов. И это, несмотря на то, что было выявлено много честных и ответственных сотрудников, в том числе на руководящих постах. Но вот такие Ежовы настолько сильно портят работу, что весь наркомат лихорадит.

– Кто занимается проверкой?

– Две независимые группы. Первую возглавляет Лаврентий Берия, вторую Андрей Андреев.

– Их выводы сходятся?

– Да. Исключая незначительные мелочи.

– Пускай потихоньку раскручивают это дело. Но без ежовщины. Лично за это отвечаешь. Нам дорог каждый боец.

Часть 2

И вечный бой…

Любую задачу реально выполнить, если разбить ее на выполнимые части.

Патрик Джейн, The Mentalist

Глава 1

11 марта 1936 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

Михаил Николаевич Тухачевский шел на доклад с некоторым трепетом, потому как по большому счету вся его работа основана на знаниях из его прошлого, но существенны ли возможные отличия или нет – он не мог даже догадываться. Риск огромен, но выбора не было никакого. Да и сама по себе подача столь сложной и неоднозначной информации – архисложная вещь…

– Здравствуйте товарищи, – сказал слегка опешивший Тухачевский, войдя в кабинет Сталина и застав там целую делегацию. Тут был и сам вождь, и Ворошилов, и Шапошников и прочие – всего пятнадцать человек. Целая делегация. "Вот тебе и личный доклад" – подумал Тухачевский, не выдавая, впрочем, своего удивления. Тем более, что на что-то подобное он и рассчитывал, уж больно странным казался доклад одному товарищу Сталину по вопросам, в которых он сам нуждается в консультациях. Главной проблемой всего доклада, ясно осознанной еще на стадии подготовки, стало то обстоятельство, что давать в лоб информацию было нельзя. К ней нужно подготавливать. Мало того, требовалось избежать прямой критики всех деятелей, что пользовались уважением и доверием вождя. Что было сложно, так как, несмотря на откровенное вредительство со стороны участников путча, немалую лепту в трагичность ситуации внесли и лично Климент Ефремович, и масса других некомпетентных командиров РККА. Не по злому умыслу, конечно, а по банальному незнанию. Поэтому фундаментальной задачей оказалось не столько преподнесение аналитических заметок, сколько уклонение от прямой критики Ворошилова и ему подобных командиров. "Не нужно дразнить гусей". Но кого-нибудь все-таки требовалось выставить козлом отпущения, ведь не бывает так, что все плохо и никто в этом не виноват. Поэтому основной шквал его критики обрушился на "гнилое наследие Троцкого" и анархизм в армейской среде, или как говаривал Фрунзе "партизанщину", связанную с "вредным наследием эсеров" и "махновщиной".

Впрочем, это еще не вся особенность, "аналитической записки", представленной Михаилом Николаевичем "благодарным зрителям". Благодаря тому, что в ходе слияния личностей обновленному Тухачевскому стала доступна вся полнота памяти обеих жизней, он развернулся с необычайным размахом. То есть, не только использовал мощные пласты несуществующих пока аналитических материалов как предвоенного, так и послевоенного происхождения, но и пользовался гигантскими фактическими знаниями обоих маршалов по реальному положению дел в войсках. Кроме того, превосходная аномалия в памяти позволила ему обширно использовать цитаты Ленина, Фрунзе, Ворошилова и прочих уважаемых деятелей молодого Советского Союза, тщательно прикрывая и обосновывая ими свою позицию. Дескать, это не он придумал, а прозорливые товарищи подсказали. Даже Сталина цитировал, под его сдержанные улыбки в усы. Таким способом Михаил Николаевич не только избавлялся от неловкого момента лобовой и огульной критики, но и устанавливал очень прочные идеологические барьеры на пути глупостей и вредительства, маркируя их как троцкизм, направляющие армейское строительство в нужное русло.

Доклад получился не очень долгий, так как руководство РККА было к нему просто не готово. Ведь Тухачевский изменил своей обычной тактике, и шел не в лоб, обильно критикуя все и вся, кроме него, любимого, подспудно переходя на личности. Нет.

Он их удивил и поставил в ступор. Мягкие, обтекаемые формулировки. Высочайшая детализация материала. Гигантский пласт цитат и ссылок на уважаемых людей.

Поэтому, когда комиссия, собранная Сталиным для оценки предложений маршала совершенно растерялась, Иосиф Виссарионович предложил собраться через две недели, чтобы уже "детально рассмотреть все замечания и предложения товарища Тухачевского".

Когда все ушли, Сталин сел за пристальное изучение доклада Михаила Николаевича, выписывая его замечания и предложения, очищенные от густой обмазки цитатами.

Пришлось повозиться, но, когда через два часа Иосиф Виссарионович закончил и перечитал получившуюся "портянку", то обомлел. Столько жесткой и решительной критики он никогда еще не встречал.

– Вот зараза! – тихо ругнулся с улыбкой Сталин, вспоминая, как внимательно слушал Ворошилов и местами даже смущенно улыбался, узнавая свои высказывания или радуясь отсылке к его мнению, и продолжил, но уже мысленно: "Что это: простая вежливость или попытка манипулировать моими людьми? Надо за этим "Лазарем " приглядывать повнимательнее".

Глава 2

16 марта 1936 года. Москва. Дом на Набережной. Квартира Тухачевского.

Неожиданный звонок в дверь в половине одиннадцатого утра заставил неожиданно вздрогнуть как Нину Евгеньевну, так и Михаила Николаевича. Был понедельник, дочка Светлана была в школе. Никаких гостей ожидалось. Так что после доклада у Сталина пятидневной давности Тухачевский напрягся не на шутку. Слишком мало времени прошло с тех пор. Не мог никто так быстро проверить сделанные им заявления.

– Добрый день Михаил Николаевич, – произнес незваный гость.

– Добрый день Лазарь Моисеевич, – произнес маршал. – Проходите. Не ожидал, если честно.

– Отчего же? – Наигранно улыбнулся Каганович. – Почему один коммунист не может зайти в гости к другому?

– Потому что один из них находится под подозрением, – пожал плечами Тухачевский.

– Зачем вам себя компрометировать связью с ним? Да и раньше мы не особенно тесно общались.

– Про подозрения – это верно. – С легкой улыбкой произнес Лазарь Моисеевич. – Товарищи по партии вам не верят, но они видят ваше искреннее раскаяние и хотят помочь исправиться.

– И в чем заключается помощь, которую товарищи мне хотят предложить? – Невозмутимо спросил Михаил Николаевич. – Как я понимаю, это все не частная инициатива? – Уточнил маршал, слегка поведя головой.

– Ах, вы насчет этого, – сделал нарочито удивленное лицо Каганович. – Да, нам с вами от товарищей нечего скрывать.

– Так и запишите на свой магнитофон, – произнес Тухачевский куда-то в сторону зала. Повернулся к Кагановичу и жестом пригласил его пройти в большую комнату.

– Магнитофон? – Удивленно переспросил Лазарь Моисеевич. – Что это?

– Звукозаписывающее устройство. На магнитную ленту. У немцев с прошлого года вроде как стоит на вооружении частей связи особого назначения, занимающихся радиоразведкой. Что вы так на меня смотрите? В НКВД их еще не используют? Все на проволоку по старинке пишут?

– Я понятия не имею, на что пишут в НКВД, – произнес несколько озадаченный Каганович.

– Тогда и черт с ним. – Улыбнулся Тухачевский. – Будем считать, что шутка не удалась.

– Чай? – Решила проявить некоторую заботу Нина Евгеньевна.

– Буду вам очень благодарен, – улыбнулся Каганович, вешая пальто на крючок вешалки.

Пройдя в комнату и усевшись на диван, Лазарь Моисеевич осмотрелся и удовлетворенно хмыкнул.

– Я так понимаю, вы пришли по делу, а не ради соблюдения формальной вежливости?

Может быть, сразу к нему и перейдем? – Спросил Тухачевский. – Вас не смущает, что нас слушают?

– Сейчас нас не слушают, – со все той же шутливой улыбкой сказал Каганович.

– Опасный шаг. – Задумчиво произнес Тухачевский. – Хозяин в курсе?

– Он и отправил. Я хотел с вами обсудить один вопрос, который не желательно освещать при лишних слушателях.

– Вот как? – Спросил Михаил Николаевич, задумчиво наблюдая за своим гостем. "Он врет", – подумал Тухачевский, наблюдая за характерной мимикой, "Как по писанному.

Вопрос только в чем. Нас записывают или Сталин не в курсе?" – И что же это за вопрос такой, что сотрудникам ГУГБ НКВД о нем знать не стоит? Насколько я знаю, подписку о неразглашении никто не отменял, да и серьезных ребят, преданных делу, не так чтобы и мало, особенно в органах, чтобы помочь оступившимся. Даже тот же Ежов, – от упоминании Николая Ивановича Каганович скривился. – Что? Он вам не по вкусу?

– Вы же сами его так отрекомендовали, что хоть сразу расстреливай. Партия заинтересовалась вашими заявлениями и стала проверять Ежова Николая Ивановича.

– Значит все подтвердилось?

– Иначе с вами бы никто не разговаривал. Дали признательные показания. Выдали соучастников. Проверили. Осудили. Расстреляли. Вы же понимаете, что сейчас не те времена, когда Партия может проявлять ненужный гуманизм.

– Отчего же не понимаю? Я ведь враг. Классово чуждое происхождение. Имперское военное образование. Гвардейский подпоручик Российской Императорской армии. Мне даже не нужно что-то замышлять, чтобы меня подозревали. Достаточно просто быть.

Ведь я шикарный кандидат на роль иностранного агента или шпиона. Сколько "гостей" из прошлого сейчас осталось на производстве, в армии и органах? Единицы. Кем их заменяют? Классово близкими выходцами из рабочих и крестьян.

– Вам это не нравится? – Лукаво улыбнулся Каганович.

– Нет, что вы. Это замечательный шанс реализовать творческий потенциал народа.

Мне не нравится другое, что замена происходит слишком огульно и без оглядки на подготовку и образование. А вы ведь помните, что нам говорил по этому вопросу товарищ Ленин? С вашего позволения процитирую, – сказал Михаил Николаевич и, дождавшись кивка Кагановича, выдал длинную фразу, рожденную в свое время вождем революции. – "Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту. " – Похвально, – кивнул Лазарь Моисеевич. – Такие немалые высказывания по памяти не все могут цитировать.

– И что похвального в том, что я процитировал забытые и никому сейчас не нужные слова?

– Чего вы добиваетесь? – Неудовольствие в нем едва скрывалось. – Я вас не понимаю. При вашей информированности вы могли бы вполне успешно подготовить и провести военный переворот и захватить власть в СССР. Да, я помню ваши тезисы о том, что оппозиция оказалась слишком разрозненной, но, все это мелочи. Вы изменились и в обновленном варианте вполне бы устроили многих. Тем более, что, в отличие от тех же Бухарина или Троцкого, не грезите расстрелами и террором по отношению к классово чуждым. Почему вы решили все бросить и перейти на нашу сторону? Ведь… это никак иначе не назовешь? Вы – перебежчик. Предатель своего дела.

– Я бы поостерегся говорить такие громкие слова. Вы ведь стремитесь построить коммунизм в одном отдельно взятом государстве. Я тоже. Только у нас методы разные. Были. Не так давно я согласился с тем, что подход товарища Сталина намного разумнее, что подход Троцкого. Ведь, несмотря на все разногласия и мерзопакостную натуру, Лев Давидович тоже своего рода коммунист. Другой вопрос, что после него одни пожарища остаются да разруха, а это, согласитесь, не есть тот идеал, к которому мы все стремимся. Вряд ли вы или я боролись бы за победу революции, грезя о том, как превратим весь мир в одно сплошное пожарище.

Напротив, мы с вами хотели облегчить жизнь простых людей – рабочих и крестьян, потеснив все остальные классы. Разве нет?

– Все так, – покачал головой Каганович, – все так. Значит, вы утверждаете, что посчитали методы борьбы товарища Сталина более эффективными и решили перейти на его сторону?

– Именно так. Хотя, если честно, я не верю, что он когда-нибудь начнет мне доверять. После той глупости, что я учудил под Варшавой, я потерял его уважение.

А дальше все только накапливалось. Вы же понимаете, уважение просто потерять, но вот восстановить иногда бывает просто невозможно. Думаю, тут именно тот же самый случай. Но, – Тухачевский сделал небольшую паузу, твердо взглянув в глаза гостью,

– Лазарь Моисеевич, вы же не ради этого вопроса ко мне пришли?

– Вы правы. В вашей аналитической записке по состоянию дел в РККА было уделено большое внимание вопросу военной промышленности…

– Так вас смутило мое предложение о миграции?

– Миграции? – Удивился Каганович. – Пожалуй это подходящее слово. Почему вы так уверены в том, что РККА не смогут остановить и легко опрокинуть врага?

– Чтобы потом разбить его малой кровью на чужой территории? – Уточнил Тухачевский, используя популярный в те годы лозунг.

– Именно так. Ведь вы были в числе тех, кто активно продвигал этот тезис.

– И я покаялся в своих ошибках. Вы разве забыли тот опыт, который мы получили в ходе Мировой и Гражданских войн?

– Мировая война не в счет. Вы должны понимать, что армия, состоящая из рабочих и крестьян сможет только за правое дело хорошо воевать…

– Лазарь Моисеевич, мы с вами не на политзанятиях. – Перебил его Тухачевский. – Вы что, действительно считаете, что правильная политическая подготовка способна заменить боевую? Мы ведь с вами не сюжет для идеологически верного фильма обсуждаем, в котором бессмертный комиссар встает во весь рост и под плотным пулеметным огнем идет на врага. А пули его облетают стороной или, что еще лучше, отскакивают от пролетарской груди.

– Михаил Николаевич, давайте обойдемся без сатиры? – Скривился Каганович.

– Хорошо, Лазарь Моисеевич. Если без сатиры, то я вам прямо скажу, что наша армия в настоящий момент небоеспособна и, в случае нападения серьезного врага, она вряд ли сможет дать ему полноценный отпор. Про то, чтобы малой кровью, да на чужой территории и речи быть не может.

– Что я слышу? – Заулыбался Каганович. – Пораженчество? Вы ли это?

– Это не пораженчество. Отнюдь. Я трезво оцениваю обстановку и предлагаю меры, по устранению сложившегося, мягко говоря, опасного положения. Совершенно правильно то, что с бойцами и командирами проводят серьезную политическую подготовку, но этого совершенно недостаточно для того, чтобы красноармейцы с командирами превратились в армию. Винтовку мало выдать, ей еще нужно научить пользоваться: стрелять, ухаживать за ней, уметь правильно выбирать позиции на местности для ведения огня, окапываться, маскироваться и многое другое. И это только обычный стрелок-красноармеец. От того же лейтенанта требуется намного больше. Я бы даже сказал – на порядки. Вы же не доверите ремонтировать свои сапоги сапожнику, который первый раз в жизни взял молоток?

– Допустим, – кивнул Каганович. – Но при чем здесь промышленность? Ведь если мы сейчас начнем принимать меры, то за четыре-пять лет сможем подготовить хороших командиров.

– Никого мы не сможем подготовить, – с улыбкой произнес Михаил Николаевич. – Вы в курсе, сколько готовят полноценного лейтенанта по опыту мировой практики? Три-четыре года. Да, Советский Союз особое государство, но это не значит, что мы сможем кардинально сократить сроки подготовки, сохранив приемлемым ее уровень. И это лейтенанта. А капитана? А майора? Чтобы у нас что-то серьезное получилось, нам нужно десять-пятнадцать лет. Не меньше. У нас их нет.

– Вы так в этом уверены?

– Я могу ошибаться, но вся Европа уже закипает и скоро начнутся первые предвоенные конфликты. Например, в этом году, если все пойдет так, как идет, должен произойти военный переворот фашистов в Испании, который получит самую тесную поддержку со стороны Третьего Рейха и Италии при пособничестве Великобритании и Франции.

– И когда, по вашему мнению, должен произойти этот бунт?

– Сложно сказать. Летом. Июль. Может быть август. Я не посвящен в подобные тонкости.

– Почему вы уверены в том, что Великобритания с Францией его поддержат?

– Я не уверен в этом, а предполагаю, ибо именно так и складывается международная обстановка. Лондон очень недоволен существованием Советского Союза и стремится, в своей традиционной манере, найти того, кто нас уничтожит. На эту роль прекрасно подходит Германия. Мощный национальный и социальный подъем. Реваншизм.

Обида на весь остальной мир за Версаль. Европа очень быстро закипает. Хорошо, если у нас есть пять-шесть лет. За этот незначительный срок подготовить командный состав РККА с нуля просто не реально.

– Почему же с нуля? – Возмутился Каганович.

– Давайте говорить начистоту?

– Я только этого от вас и жду.

– Практически все герои Гражданской войны, что в настоящий момент командуют бригадами, дивизиями и корпусами, являются яркими примерами должностного несоответствия. Решись мы на объективную переаттестацию, без оглядки на заслуги и партийную совесть, и их всех придется серьезно понижать в звании, ибо им банально не хватает знаний, умений и навыков для полноценного управления вверенными войсками. Войсками. У нас не так и редки комбриги и комдивы, которые по уровню своего мышления никуда не ушли от унтер-офицеров царских времен.

Только звание сменили и должность. Не говоря уже о младшем командном составе из числа молодежи, который совершенно отвратительно обучен. Поэтому, я убежден в том, что нам нужно опираться не только и не столько на идеологически верные лозунги, но под любыми предлогами начать заниматься серьезной подготовкой к большой войне, которая не станет простой, быстрой. И вряд ли пройдет по сценарию "малой кровью на чужой территории". Так что, чтобы вывести из-под удара вражеской авиации, а то и захвата, наши промышленные объекты, их нужно перевозить на Урал, в Сибирь, в Северный Казахстан. Возможно даже на Дальний Восток. Не все, конечно, а только те, что находятся в стратегической близости к западной границе. Причем, переселять вместе с ними рабочих и семьи. Заодно, это позволит потихоньку произвести модернизацию производственных мощностей, временно выводя их из производственного цикла. Вы ведь не хуже меня знаете, какой бардак сейчас творится на заводах в этом плане. А представьте, какой ужас начнется, когда заводы начнут бомбить и их придется вывозить в Сибирь экстренно, попутно уничтожая немалую долю оборудования, просто потому, что погрузить в эшелоны получается только половину.

– Предложенная вами схема очень серьезно затруднит снабжение армии всем необходимым, например, снизит объем выпуска тех же танков.

– Снабжение сейчас. Зато позволит модернизировать предприятия за счет закупаемых в той же Германии станков и вывести их в безопасное место, позволяющее им работать даже в том случае, если наши войска будут вынуждены серьезно отступить.

Это запас прочности Советского Союза. И лучше его подготовить заранее, разворачивая вдумчиво и в спокойной обстановке, а не в авральном режиме.

– Модернизация… – Задумчиво произнес Каганович. – Это вы хорошо задумали, но как нам ее произвести? Своих станкостроительных мощностей у нас остро не хватает, а объема поставок из Германии явно недостаточно для осуществления предложенных вами задач.

– Почему недостаточно? – Удивленно спросил Тухачевский. – Нам ведь нужно модернизировать не всю промышленность, а только стратегически важное военное производство, да и то, не все, а только его часть, которую мы будем перебрасывать в удаленные регионы из мест, опасно близких к западной границе. Ну и станкостроительные предприятия, но их, я думаю, можно вполне отнести к стратегическим военным объектам. То есть, не распылять станки по разным объектам, а наносить, так сказать, концентрированные удары по плохому оснащению…

Разговор был резкий, долгий и непростой. Так что, когда спустя три часа, Каганович вышел от Тухачевского, выглядел он глубоко задумчивым и погруженным в себя. Не лучше выглядели и сотрудник НКВД, производивший запись беседы на телеграфон. Он ведь все слышал и прекрасно понимал.?

Глава 3

17 марта 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

"Два часа ночи" – отметил про себя Сталин, подняв глаза на циферблат массивных часов. В кабинете было тихо и как-то пустынно, несмотря на присутствие Кагановича, Молотова и лейтенант госбезопасности, управляющего аудиоаппаратурой.

– Любопытный разговор у вас получился, товарищ Каганович, – неспешно, буквально взвешивая каждое слово, произнес Сталин. – Очень любопытный.

– Его дворянскую сущность не искоренить, – недовольно пробурчал Молотов.

– Причем тут дворянская сущность? – Спокойно спросил Сталин, кивнул лейтенант госбезопасности, дабы тот вышел из комнаты. Обесточив аппарат, сотрудник ГУГБ НКВД бесшумно вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Ну как же? Рабочие с крестьянами его, видите ли, не устраивают на руководящих постах. Герои Гражданской войны у него некомпетентные и неответственные товарищи.

– А вы не думали, что он просто сетовал на то, что рабочие и крестьяне, занимающие высокие посты, не образованы, но других нам брать неоткуда и нужно работать с теми, что есть? Или вы считаете, что нам всем не нужно учиться? Что мы уже все знаем, все умеем и нам море по колено?

– Товарищ Сталин, я не это имел в виду… – осекся Вячеслав Михайлович.

– А что вы имели в виду, товарищ Молотов?

– Тухачевский презрительно отозвался о героях Гражданской войны, назвав их некомпетентными специалистами, указав на то, что их звания и положение незаслуженно завышены…

– Вот как?! – Вскинул брови Сталин. – Хорошо, давайте разберемся по порядку. Не будем говорить про армию. Давайте взглянем на деятельность СНК. Вот скажите нам, какой брак продукции у нас на предприятиях допускает Наркомат тяжелой промышленности? – Молотов сник. – И почему?

– Так ведь оборудование устарело и слишком пестрое. Из-за этого два завода могут выпускать одинаковую продукцию по разным технологиям. Ведь ее нужно подгонять под наличное оборудование. Это создает огромное количество трудностей. Кроме того, у рабочих очень низкая квалификация в основной массе.

– И это объясняет регулярный срыв планов? Директора заводов что, не понимают, какие у них технические возможности? Зачем они рапортуют о том, что их предприятия в состоянии изготовить то, что выше их сил? Почему они врут? Или может быть, банально не могут оценить ситуацию? Не хватает квалификации? Знаний?

– Кто же предусмотрит все непредвиденные обстоятельства? – Развел руками Молотов.

– Брак слишком непредсказуемая вещь.

– Непредсказуемая? Вот как? Почему же тогда наши партийные товарищи уже привыкли к тому, что брак меньше пятидесяти процентов по указанному выше наркомату никогда не опускается? Это, по вашему мнению, нормально, когда минимум каждый второй экземпляр продукции наркомата тяжелой промышленности не удовлетворяет весьма скромным требованиям приемки? Настолько скромным, что в той же Германии на заводах Круппа, у нас бы и десятой части продукции не приняли бы. Как же так?

Почему с этим безумным объемом брака не борются наши инженеры, администраторы, партийные работники и другие ответственные товарищи? Что им мешает? Может образования не хватает? Ах да, они уже считают себя самыми умными. Как же я забыл? А контрреволюционер Тухачевский имеет наглость им за это пенять. Какой негодяй! Вы только посмотрите на него!?

– Товарищ Сталин… – попытался оправдаться Молотов, но, ему не дали. Сталин уже слишком разозлился.

– Или у ответственных товарищей слишком слаба их пролетарская совесть? Почему же тогда рабочие в европейских странах, находясь под пятой эксплуататоров, показывают большую эффективность труда? Может быть, нам стоит поучиться пролетарской совести на заводах Круппа или Армстронга? – Сталин смотрел на Молотова, настолько холодно и жестко, что у того на спине вышибло холодный пот.

– Товарищ Сталин, – вкрадчиво обратился к вождю Каганович, стремясь снизить накал обстановки. – Ситуация действительно непростая. Но, если пойти на поводу у Тухачевского, то нам придется возрождать некоторые старые порядки, а местами, так и вообще – открыто применять решения, используемые на капиталистических предприятиях. Да, миграция заводов и фабрик подальше от западной границы – дело очень правильное и чем раньше мы за него возьмемся, тем лучше. Однако ведь это только полумера. Вспомните, критику, которой он подверг, например, тот же институт комиссаров. Разве коммунисты на это могут пойти?

– Настоящие коммунисты реалистично смотрят на вещи, товарищ Каганович. – Медленно произнес Сталин. – Если для повышения эффективности управления войсками потребуется укреплять всемерно единоначалие в армии, то нам всем придется пойти на это, окончательно переведя комиссаров в ранг заместителей по личному составу.

По крайней мере, товарищ Фрунзе именно этой линии придерживался. И у нас нет оснований ему не доверять. Однако этот вопрос явно не первоочередный. Для начала нам нужно опробовать существующую схему управления в современной боевой обстановке, а не идти на поводу эмоций или теоретических расчетов.

– Тогда получается, что критика Тухачевского верна, а мы все шли не той дорогой?

– Спросил Каганович, видя, что Вячеслав Михайлович полностью деморализован.

– Насколько она верна, покажут время и проверки. Но рациональное зерно в его словах, безусловно, присутствует. Кое-что подтвердилось и это ужасно.

Объединенная оппозиция чем нам грозила? Максимум расстрелом, ибо Троцкий не простил бы нам презрения его величия. Та же ситуация, что складывается сейчас, намного опасней. Она грозит не только смертью всем нам, что, по большому счету не так уж и страшно, но и полным крахом всех наших надежд, мечтаний и чаяний.

Провал дела Октября стал реален. И если мы проиграем, то Европа, а потом и мир падут под ударами нацизма и фашизма. Вы этого хотите? Чем дальше компетентные товарищи работают над его заявлениями, тем больше они похожи на правду. А значит нам придется столкнуться лоб в лоб со всей Европой, имеющей крепкий тыл, надежно скрепленный фашистской идеологией. Конечно, она слабее нашей, но, товарищи, ни о каких восстаниях сознательных рабочих в тылу врага речи быть не может. Нам придется долго и упорно сражаться с лучшими армиями мира, объединенными под знаменами Вермахта. Вы считаете, что это шутки? Я – нет. Ибо каждый невзвешенный шаг, каждый шаг, сделанный под давлением эмоций и сиюминутных желаний, может не только привести к лишним десяткам тысячам погибших товарищей, но и… – Сталин оборвал свою речь и вернулся за стол, принявшись молча набивать трубку. Тишина длилась минуту.

– Товарищ Сталин, но как нам поступать в такой ситуации? – Спросил пришедший в себя, но все еще деморализованный Молотов.

– Вот это, товарищ Молотов, уже совсем другое дело, – произнес пыхнув трубкой Иосиф Виссарионович, лукаво улыбнулся и пригласил их сесть за стол, поближе.

Предстояло многочасовое рабочее совещание. Когда Молотов и Каганович вышли от Сталина уже давно рассвело. Но ночное бдение не прошло бесследно.

– Хозяин на взводе, – задумчиво произнес Каганович, когда они остановились на крыльце, чтобы немного подышать свежим воздухом и покурить.

– Хозяин? – Пробуя это слово на вкус, переспросил Молотов. – Да, очень на то похоже.

– А ведь все могло сложиться совсем иначе… – Усмехнулся Лазарь Моисеевич. – Доберись Ежов до Тухачевского раньше, чем тот осознал бы сложившуюся ситуацию, мы бы ужасались глубинами падения армейских командиров и в припадках ярости подписывали расстрельные списки. Знаешь, меня немного лихорадит. Ощущение, будто мы прошли по краю бездонной пропасти.

– Но ведь ничего не изменилось, – пожал плечами Молотов.

– Изменилось то, что мы теперь знаем, что делать. Да и этого психического до руководства НКВД не допустили. Думаю, теперь все будет по-другому.

– И очередной дворянин станет Героем Советского Союза… – улыбнулся Молотов. – Не много ли их стало?

– Это имеет значение? Мне кажется, что намного важнее не их происхождение, а их поступки. Тухачевский же уже сделал достаточно для того, чтобы с ним считаться.

– Ты думаешь,… Хозяин ему верит?

– До конца нет, но уже, по крайней мере, серьезно относится к его словам. Так что, хотим мы этого или нет, нам нужно будет поступать так же. Понять бы еще кто за ним стоит. Вряд ли его демарш был поддержан его старыми друзьями. Кто теперь его поддерживает и продвигает?

– Я думаю, что никто. Он решился на собственную партию, и пока ведет ее недурно.

– Почему ты так считаешь? – Удивленно переспросил Каганович.

– Сегодня в кабинете Хозяина я вдруг осознал, что Тухачевский играл ва-банк, поставив на кон свою жизнь. Ты думаешь, кто-нибудь на это решился бы, не играя сольную партию? Вряд ли. В любом случае, происков Троцкого или армейцев за его демаршем, я бы не стал искать. Тем более, что он именно по ним и ударил.

Глава 4

22 марта 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

– Здравствуйте товарищ Сталин, – кивнул Слуцкий, – Добрый день, товарищ Берия.

Слуцкий был собран и подтянут как никогда. И на то у него были очень веские причины. Дело в том, что пять дней назад произошла кадровая перестановка в НКВД, вызвавшая откровенное замешательство в рядах сотрудников этого ведомства. Генрих Григорьевич Ягода неожиданно для всех был освобожден от смежных должностей и оставлен только на посту наркома НКВД, причем имея перед этим очень долгий разговор со Сталиным. Поговаривают, что лицо наркома после той беседы имело вид очень бледный. Впрочем, свою традиционную хамоватую манеру общения закостенелого завхоза с какой-нибудь овощной базы, Генрих Григорьевич как-то подрастерял буквально за несколько часов. Ни крика тебе, ни хамства, ни оскорбления подчиненных. Конечно, интеллигентные манеры у наркома не прорезались, ибо не откуда, но взвешенности в нем прибавилось изрядно. Эффект от этого получился очень необычный – его вежливость испугала всех чрезвычайно. "Что там случилось?" – стучал навязчивый вопрос в мысли руководства НКВД и приближенных к телу.

Позже в своих воспоминаниях Ягода напишет, что в тот день Сталин вызвал его и положил перед ним папку с документами, предложив ее прочесть. А сам сел напротив и молча, закурил трубку, внимательно наблюдая за каждым его движением, каждой морщинкой на лице. Впрочем, посмотреть там было на что. Генрих чувствовал, что нарастающий ужас от прочитанного с каждой минутой все сильнее отражается на его лице. А закончив беглое изучение бумаг, так вообще – едва удерживался на стуле.

Да что и говорить, от банальной паники его останавливало только понимание необратимой фатальности подобного поступка, промелькнувшее где-то на краю сознания.

– Генрих, – выпустив струйку дыма, сказал Сталин, – ты все понял?

– Это же… – дрожащим голосом начал что-то говорить Ягода, но просто бессильно опустил голову и уставился в пол, судорожно сжимая пальцами края картонной папки.

– Ты зарвался. Забыл о том, кто ты и зачем поставлен наркомом. На этом тебя и подловили наши общие враги. Подумай об этом, – продолжил Сталин. – Мог погибнуть и ты, и твоя жена, и твой сын, да и уже не молодые родители пострадать. А также очень много людей, последовавших твоему примеру. Или ты полагал, что если Партия нуждается в тебе как в ответственном и трудолюбивом сотруднике, то можно вконец распоясаться? Начать барствовать? Погрязать в разврате? Разлагать моральный облик советского чекиста и всего НКВД? Ты понимаешь, что своей глупой дуростью чуть не подвел под монастырь не только своих людей, но и всю страну? Ты едва не подвел меня. Ты слышишь меня, Генрих?

– Слышу… – подавленно ответил Ягода. За какие-то полчаса спесивый облик народного комиссара внутренних дел изменился чрезвычайно. Теперь на него было жалко смотреть. Генрих Григорьевич выглядел как совершенно забитая собака, над которой заносили палку для последнего удара… финального в ее жизни.

– Вот, – Сталин достал из стола лист приказа. – Ознакомься.

– Что это? – С нескрываемым ужасом спросил Генрих, пытаясь сосредоточиться на прыгающих перед его глазами буквах.

– Твой второй шанс. – Иосиф Виссарионович смотрел Генриху в глаза твердо и холодно. – И помни, товарищ Ягода, – произнес с нажимом Сталин, особенно выделяя слово "товарищ", – незаменимых людей у нас нет… – После чего Сталин ему кивнул, дескать, можешь покинуть этот кабинет. Но, когда Ягода на полусогнутых ватных ногах уже почти покинул кабинет, до его ушей донеслась финальная реплика разговора: – И чтобы я этого белого френча больше никогда не видел. – Генрих Григорьевич обернулся, как-то потерянно кивнул, что-то пробормотал и, видя, что Сталин вернулся к работе над какой-то бумагой, постарался как можно тише и быстрее выйти.

После чего минут пятнадцать пытался собраться с мыслями в приемной, выпив весь графин воды, что стоял у Поскребышева на столе, к неудовольствию последнего.

Впрочем, всего этого Абрам Аронович Слуцкий не знал, а потому очень сильно переживал из-за внезапных, по его мнению, перестановок в НКВД и, особенно, из-за Лаврентия Павловича Берии. Очень уж странно выглядело приглашение на должность руководителя ГУГБ НКВД пусть и опытного чекиста, но с периферии. В то время как карьера Николая Ивановича Ежова завершилась весьма курьезным образом – его коллегам сообщили, что он помещен в стационар для душевнобольных. Как и несколько весьма результативных коллег по ведомству. Абраму Ароновичу было из-за чего переживать.

– Здравствуйте товарищ Слуцкий, – спросил Сталин. – Вы подготовили отчет?

– Да. Конечно. – Спешно ответил Абрам Аронович и, увидев кивок, начал. – Информации по Испании у нас очень мало. Однако кое-что мы смогли проверить…

Через полчаса, завершив свой доклад, Абрам Аронович весьма основательно взмок от напряжения и того, с каким внимательным и холодным взглядом внимали его словам эти слушатели. Впрочем, никаких подвохов, которых он ожидал, не произошло. Его поблагодарили за проделанную в столь сжатые сроки работу и отпустили из кабинета.

– Что скажете, товарищ Берия? – Спросил Сталин нового руководителя ГУГБ НКВД после того, как комиссар государственной безопасности 2-ого ранга Абрам Аронович Слуцкий покинул кабинет.

– Сведения, предоставленные товарищем Тухачевским, продолжают подтверждаться.

Что удивительно. По той же Испании у него не было доступа к нашим источникам информации, а предоставленное им письмо его германского друга слишком пространно.

– То есть, вы считаете, что он недоговаривает?

– Или очень хорошо просчитывает ситуацию, – произнес Берия, поправив пенсне. – Я внимательно изучил его доклад о состоянии дел в РККА. Серьезный и весьма профессиональный подход. Думаю, человек, написавший подобную работу, вполне мог сделать правильный вывод из полунамеков и внимательного чтения иностранных периодических изданий.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Готовьте общий отчет о проверке сведений, предоставленных товарищем Тухачевским. Двадцать шестого у нас второй, расширенный этап слушанья по его докладу. Выступите. – Лаврентий Павлович кивнул, встал, собираясь уходить, и слегка замялся. – Спрашивайте, – в усы улыбнулся Сталин. – Вас Ягода беспокоит?

– Да. Я прочитал материалы, собранные по нему. Почему, несмотря ни на что, Партия его оставила наркомом? Он ведь совершенно опустился.

– Ягода очень хороший аппаратчик и хозяйственник. Мы, все-таки коммунисты, поэтому нам не следует сразу давить человека. Да, он оступился. Но не предал же.

Партия протянула ему руку помощи. Дала ему шанс исправиться. Если он не сможет взять себя в руки, то мы, безусловно, его снимем с столь серьезного поста, вспомнив все ошибки. А вы, товарищ Берия, как ответственный товарищ присмотрите за тем, чтобы товарищ Ягода не натворил глупостей, – произнес Сталин с хитрым, но очень многозначительным прищуром.

Глава 5

26 марта 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

Ход обширного и весьма напряженного второго слушания по докладу о состоянию дел в РККА растянулся из ожидаемых нескольких часов в неделю, с редкими перерывами.

Спали все участники тоже здесь – на ближней даче. Впрочем, никто не роптал. И даже более того, участники этой импровизированной конференции настолько увлеклись поднятыми вопросами, что сами проявляли особое рвение. Особенно в ситуации, когда Тухачевский ловко перевел ответственность на какие-либо сторонние силы.

Михаила Николаевича очень сильно выручила чрезвычайная усидчивость Агаркова, который в своей минувшей жизни не раз и не два оказывался на столь непростых "консилиумах", ибо опыт оригинального Тухачевского был в этом плане бесполезен. Было сложно, тяжело, но это дало свой результат. Да такой, что берясь за отчет, Тухачевский даже не мог поверить в то, что все зайдет настолько далеко.

Дело в том, что чрезвычайно напряженный марафон инициировал лично Сталин, для того, чтобы понаблюдать не столько за тем, что и кто будет говорить, сколько за тем, как люди поведут себя. Он, за все время, что шел "консилиум", задал всего три вопроса, да и то на бумажке, направив их Шапошникову. Ему, видите ли, было чрезвычайно интересно понять, действительно Тухачевский изменился, или он тщательно притворяется. А в дела чисто армейского плана он, как и раньше, старался не лезть, доверяя своим верным помощникам. Но Шапошников и Ворошилов потеряли концентрацию и собранность раньше, чем вышел из себя и начал совершать ошибки или проколы странно флегматичный Михаил Николаевич, спокойно и основательно отвечающий даже на откровенно дурацкие вопросы, задаваемые серьезно уставшими Ворошиловым с Буденным. Причем без какого-либо намека перехода на личности и указания на какие-то умственные недостатки.

– Итак, – наконец сказал Ворошилов, председательствующий в комиссии по рассмотрению доклада, – больше ни у кого вопросов к товарищу Тухачевскому нет? – Он покрутил головой, оглядывая уставшие лица своих коллег. – Отлично. Значит теперь можно подвести итог. – Климент Ефремович покосился на Сталина и увидев разрешающий кивок, начал обобщать выводы комиссии, предварительно поданные ему в виде записок от участников затянувшегося совещания.

Несмотря на то, что было предложено сто двенадцать дополнений и семьсот двадцать три небольших поправки, доклад не только удовлетворил руководство РККА, но и был рекомендован для специального издания. Комиссия решила, что командный состав армии и флота должен быть ознакомлен с его содержимым. Слишком уж основательным и всеобъемлющим он выглядел, да и с идеологической точки зрения являлся очень грамотным решением. Это оказалось настолько неожиданно, что на лице Тухачевского явственно отразилось удивление. Такого поворота событий он не ждал.

– Ну что же, – произнес не спеша и очень веско Сталин, – раз товарищи считают, что доклад товарища Тухачевского важен для ознакомления старшими командирами нашей армии, значит их нужно с ним ознакомить. Народ должен знать своих героев.

Как вы считаете, товарищ Тухачевский?

– Товарищ Сталин, – спокойным, уставшим голосом произнес Михаил Николаевич, – я считаю, что товарищи, внесшие без малого тысячу правок и дополнений не меньше меня заслуживают того, чтобы их имена вынесли на титульный лист доклада. Кроме того, без вашей инициативы и координации, он бы вообще не появился. Поэтому, я считаю правильным при публикации указать на то, что доклад подготовил коллектив авторов под вашим руководством, а не лично я. Ибо иначе это будет неправильно и неверно.

Сталин внимательно посмотрел в глаза Тухачевскому. Пожевал мундштук трубки. Шаг, нехарактерный для прежнего Тухачевского, как в прочем, и для текущего руководства РККА, выбил его из колеи. Тот же Егоров просто спал и видел, чтобы его портреты висели на каждом углу, а газеты трещали без устали о его гениальности и беспрецедентном вкладе в дело революции во время Гражданской войны. А тут маршал, прославившийся своими амбициями и стремлением к личной славе так, что за глаза его называли "Бонапартом", вдруг отказывается от авторства доклада. И это при том, что его содержимое выводило имя автора в первые ряды военных специалистов мира. Даже Шапошников, прежде жестко и бескомпромиссно критиковавший идеи и предложения Тухачевского, лишь одобрительно кивает, вытирая пот после длительного обсуждения.

– Хорошо, товарищ Тухачевский, – кладя на стол трубку, кивнул Сталин. – Я думаю, мы пойдем на встречу вашему предложению. Ведь так, товарищи? – Обратился он к членам комиссии, которые решительно закивали с весьма довольными лицами.

Наибольшее одобрение читалось на лицах тех, чье имя, если и заслуживало упоминания, то только в качестве объекта критики. "А ведь он хорошо придумал", – улыбнулся в усы Сталин, смотря на цветущего Егорова, Буденного, Ворошилова и прочих "выдающихся" деятелей РККА. "Хорошо, если Тухачевский отныне будет и дальше пытаться работать в команде, не выпячивая личных заслуг. Но вдруг наш "Наполеон" решил нарядиться "Талейраном"? Вдруг все эти расшаркивания лишь начало работы с кадрами – моими кадрами? Неясно… И пока не пойму – глаз нельзя спускать с этого новоявленного "Лазаря".

Михаила Николаевича привезли домой часов в десять утра второго марта на легковом автомобиле… Он понимал, что Сталин вряд ли поверил ему, решив разыграть сложившуюся ситуацию с наибольшей выгодой для дела. Да и как все это выглядело с его стороны?

Амбициозный авантюрист, поняв, что прежний идейный лидер (Троцкий) в своих планах отводит ему роль жертвенного барана и, почувствовав на шее готовую затянуться петлю, резко меняет не только лагерь, но и тактику. Поскольку по эту сторону баррикады уже есть утвердивший свои позиции лидер по линии вооруженных сил, перебежчик вынужден отказаться от видимых амбиций и претензий на лидерство.

Грубо говоря, спасая свою шкуру, волк решил прикинуться верным псом и, усердно виляя хвостом, ждет своего часа, когда хозяин на миг утратит бдительность и отвернется. То, что, "раскаявшись", он просил расстрелять себя как предателя, не может служить основанием для потери бдительности, ибо для него было намного лучше рискнуть головой сейчас, пока еще оставался шанс выкрутиться, чем ожидать, как через год-два ему подарят законную пулю в затылок. А его попытки вкладывать усилия в расположение не только лидера, но и членов новой команды, вообще выглядели подозрительно в глазах Сталина, ведь для него – опытного аппаратчика – такой шаг был очевидным маневром в область работы с кадрами, на которой он сам в свое время и смог выбраться в лидеры.

Впрочем, обновленный Тухачевский не сильно переживал по этому поводу, потому что он твердо знал – личные амбиции для Сталина всегда были на втором месте по сравнению с общим делом. А угроза предстоящей большой войны не столько народов, сколько идеологий, заставляла Иосифа Виссарионовича очень трепетно относиться к любым грамотным специалистам. По крайней мере, воспоминания из прошлой жизни подсказывали Михаилу Николаевичу, что именно понимание неготовности к войне, раздутости эфемерного могущества РККА, которую создал в своих докладах Ворошилов, заставило Сталина инициировать пересмотр многих дел по "врагам народа". Многие, безусловно, были виновны, но грамотных людей было брать не откуда, а угроза приближалась слишком быстро, нарастая с каждой секундой. Вот на этом Тухачевский и сыграл, попытавшись стать тем самым компромиссным специалистом, которого можно терпеть при дворе ради пользы общего дела. Но ему и этого было достаточно, потому что то, как к нему будет относиться Сталин потом, зависело только от результатов его работы. Его работы…

Глава 6

8 апреля 1936 года. Москва. Антипьевский переулок. Здание наркомата обороны СССР.

Ранним утром в понедельник восьмого апреля одна тысяча девятьсот тридцать шестого года Михаил Николаевич Тухачевский вышел во двор, где его ждал легковой автомобиль, положенный ему по должности. Наступил первый рабочий день маршала после вселения в него сознания Агаркова. Вчера ему звонили из наркомата, сообщали о радостном событии и провели небольшую очередную провокацию – предлагали прислать новенький Газ-М1, который только начали выпускать малыми партиями, Но Тухачевский решил не искушать судьбу и отказался, сославшись на то, что ему хватает и Газ-А. Разумная умеренность в быту, стремящаяся к аскетизму и работа в команде – вот те два ключевых ориентира, которых Михаил Николаевич решил придерживаться в дальнейшем. Слишком отчетливо в его голове стояли картинки судебных процессов второй половины тридцатых годов, когда при обыске у старшего командного состава армии находили приличное количество предметов роскоши и вещей, не вписывающихся в облик строителя коммунизма. Этот подход, конечно, не спасет в случае чего, но важным кирпичиком очень даже выступит. В конце концов, если вождь народов ходит в обычном френче и весьма умерен в быту, то его маршалу уж точно неуместно проявлять большую пышность.

Накануне они всей семьей гуляли в парке "Сокольники" и когда дочка убежала к аттракционам, Тухачевский отвел супругу чуть в сторону от гуляющей публики, и у них состоялся серьезный разговор.

– Пойми, Нин, – говорил он ей на ушко, – ситуация очень опасна. Мы теперь с тобой на виду. Даже дома. Даже ночью.

– Как это?

– Нашу квартиру прослушивают. За нами наружное наблюдение. Обрати внимание на неприметного мужчину возле второй колонны. Он за нами присматривает последние полчаса. Думаю, скоро он сменится, чтобы не примелькался.

– Почему? Что ты такое натворил?

– Нин, это долгая история. Я пробую заручиться доверием товарища Сталина. Он мне не верит из-за моих старых игр. Но я его смог заинтересовать. Теперь нам с тобой нужно стать образцовой советской семьей. Соберись! От этого зависит не столько моя карьера, сколько наша с тобой жизнь. Даже Светлана находится под ударом.

– А ты не можешь все бросить?

– Уже нет. Он, – Михаил Николаевич многозначительно поднял брови вверх, – не прощает малодушия. У нас с тобой теперь только две дороги: или стать образцовой советской семьей, или умереть. Я слишком заигрался.

– Что же ты такое натворил? – Задумчиво покачала головой Нина Евгеньевна.

– Поверь, лучше тебе не знать. Да и неважно это. Ты поняла меня? Все правильно сделаешь?

– Постараюсь, – тяжело вздохнув, сказала она.

– И помни, мы-то умрем, это ладно, но и Света может пострадать.

– Образцовая советская семья? – С усмешкой произнесла жена. – Значит эту… – она поджала губы, – ты теперь выставишь?

– Переведу, – пожевав губы несколько секунд, произнес Тухачевский, – увольнять ее нельзя, это вызовет подозрение. Просто переведу куда-нибудь, а себе подберу какого-нибудь парня, чтобы даже слухов нельзя было пустить.

– И все?

– Все. – Улыбнулся Тухачевский. – Ты ведь понимаешь, что облику и духу советского маршала совершенно не способствует разврат. Поэтому я и говорю – все.

Одно дело погулять, другое дело – поставить под удар тебя и дочь. Да такой удар, который вы, скорее всего не переживете. Я никогда на такое не пойду.

Тот тихий разговор "на ушко" прошел очень быстро, пока никого на платформе рядом не было. Но его вполне хватило. Нина Евгеньевна оказалась довольно сообразительной дамой. Вот с родственниками Михаилу Николаевичу переговорить не удалось, да и не особенно хотелось. Память подсказывала, что там все слишком сложно и неоднозначно, чтобы с кондачка туда влезать и учить их жизни. Да и для новой синтетической личности, объединившей старого Тухачевского и Агаркова, они были родственниками очень условно. Рисковать ради них он не хотел. По крайней мере, не сейчас.

Разрядив обстановку на личном фронте, маршал входил в здание наркомата в приподнятом настроении. Теперь можно было окунуться в работу, не оглядываясь на собственные тылы. Тем более, что жизнь, конечно, еще не удалась, но явно стала налаживаться, – первое из узких и скольких мест было с горем пополам преодолено, и он получил некоторую свободу маневра в осуществлении планов предвоенного этапа.

Главное теперь было не расслабляться и продолжать с упорством буйвола работать.

Можно сказать, что настрой у маршала оказался такой, что хоть песню слагай, поэтому Ворошилов, к которому он явился первым делом, дабы доложить о выходе из отпуска, оказался слегка "контужен" от такого напора и решительности, выказывая острое нежелание что-либо решать здесь и сейчас. Ему хотелось посоветоваться, все обдумать, ибо сказывалось недельное сидение на ближней даче, от которого он еще не вполне отошел. Впрочем, Тухачевский не сдавался и после часовых дебатов, закончивших звонком в Кремль, добился приказа по наркомату о создании рабочей группы, которой следовало сесть за разработку единой и непротиворечивой концепции вооруженных сил СССР и схемы их развертывания, на основании доклада, который приняла шесть дней назад высокая комиссия.

Потом была беготня по организации дел. Оформление перевода Кузьминой, экстренный поиск нового секретаря, дача распоряжений по приведению кабинета маршала в надлежащий вид и многое другое. Текучка, в основном. Однако домой он ушел только в полночь. Дела не ждали. Да, до войны был еще не один год, но и проблем имелось не мало.

Глава 7

5 мая 1936 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

Раздался стук в дверь, после которого заглянул Поскребышев.

– Товарищ Сталин, – сказал он, – к вам товарищ Берия с докладом, как вы и просили.

– Хорошо. Пусть войдет, – кивнул Иосиф Виссарионович, и устало потер виски. И восьмичасовой рабочий день, и хотя бы один выходной в неделю казались для него мечтой… такой далекой и недоступной.

Спокойным, уверенным шагом вошел Лаврентий, к которому с каждым днем Сталин начинал привыкать все больше и больше. Умный, аккуратный в оценках, исполнительный… и преданный делу человек. Таких бойцов у него было мало, слишком мало.

– Товарищ Сталин, обобщенные материалы по делу "Рой", – кивнул Берия на пухлую картонную папку с бумагами, которую держал в руках.

– Что-нибудь новое выяснили? – Спросил Хозяин.

– Да. – Слегка замялся Лаврентий. – Мы завершили предварительное обобщение материалов и пришли к выводу, что очень многие из фигурантов используются вслепую. Кое-кто оказался врагом, пробравшимся в партийные ряды, но намного больше выявилось других – введенных в заблуждение, либо страдающих от избытка нереализованных амбиций.

– Вот как? – Удивленно поднял брови Сталин. – Так получается, что Тухачевский соврал своим партийным товарищам?

– Мы внимательно изучали его доклад и можем твердо сказать, что он не врал. Кое-где всплывали несколько неточные формулировки, но это вполне объяснимо отсутствием у него опыта работы в НКВД. Но в целом картина, обрисованная им, правильная. На текущий момент мы смогли выявить среди руководства Советского Союза в целом и в РККА в частности несколько обособленных фракций. Но их интересы противоречивы настолько, что выступить одним фронтом эти группы не в состоянии. У них нет никакого связующего звена. Единственный шанс, который смог бы устроить всех в той или иной мере – это озвученный объектом "Бонапарт" вариант Термидорианского переворота. И он был вполне реален. Но даже если мы и смогли бы его избежать, предприняв жесткие и решительные меры, то это все равно очень сильно ослабило бы Советский Союз.

– У этих фракций есть какая-нибудь идеологическая платформа?

– Нет. У каждой фракции были и остаются только свои интересы, которые они последовательно продвигают. Но чувство страха их очень хорошо сплотило бы, хотя бы на время. Именно на это и делался расчет "Тенью". Военный переворот и смещение законной власти в случае успеха не только спасали их от смерти, но и давали определенные перспективы. Совершенно точно можно сказать, что объект "Тень" предпринял бы ряд популистских шагов. Например, вполне мог вернуть порядки времен НЭПа и отменить коллективизацию на селе, что привело к серьезной его поддержке со стороны крестьян.

– Почему вы так считаете?

– Село недовольно коллективизацией, которая прошла с масштабными и грубыми перегибами из-за низкой компетентности назначенного сверху руководства на местах.

Впрочем, даже на областных уровнях имеется приличное количество партийцев, которые совершенно ничего не понимают в сельском хозяйстве. Идеологический слом, безусловно, идет ударно и успешно. Но это только одна сторона вопроса. Проблема производства сельскохозяйственной продукции стоит перед нами очень остро, чем крестьяне недовольны. Не прошло и нескольких лет с тех пор, как их недовольство выливалось в весьма обширные восстания против советской власти. Сейчас мы держим ситуацию под контролем, но объект "Тень" опытный демагог и легко обернет это недовольство в свою поддержку.

– Но товарищ Ягода мне докладывал, что ситуация на селе стабилизировалась.

– В целом да, так и есть. И с каждым годом она действительно улучшается. Но крестьяне лишь смирились с текущим положение дел и говорить о безоговорочной поддержке советской власти нет никакой возможности. Они уступили силе.

Катастрофической ситуацию не назовешь и за десять-пятнадцать лет спокойной работы мы смогли бы ее исправить, но у нас нет этих лет.

– А сколько у нас есть? – С легкой, хорошо скрываемой улыбкой, спросил Сталин.

– Четыре, может быть пять лет.

– То есть, вы считаете, что "Бонапарт" прав?

– Курируя разработку "Бонапарта", я запросил у товарища Слуцкого анализ по обстановке в Испании. Если не вдаваться в подробности, то в испанском обществе наметился серьезный раскол, который продолжает прогрессировать. Вероятность Гражданской войны, о которой говорил "Бонапарт" крайне высока. Товарищ Слуцкий считает, что она начнется в самое ближайшее время – один-два месяца. Основными инициаторами восстания против законной власти станет армейское руководство и радикально настроенные граждане, склонные к фашистской идеологии. Поэтому мы ожидаем очень сильную поддержку повстанцев со стороны Берлина и Рима. Кроме того, ИНО уверено в том, что Германия и Италия прикладывают все усилия для того, чтобы подготовить и реализовать этот переворот. Для них он является шансом получить нового союзника.

– А Великобритания и Франция разве не вмешаются в этот конфликт?

– Вмешаются. Точно так же как вмешались в процесс ликвидации демилитаризованной Рейнской области. То есть, максимум осудят Германию публично, но не предпримут никаких решительных действий.

– И почему, по вашему мнению, Франция так и не решилась на военную реакцию?

– Достоверных сведений нет. – Слегка замялся Берия. – Но ИНО считает, что это обусловлено чисто экономическими соображениями. И я с ним согласен.

– Поясните.

– Выдворение германских войск из Рейнской области потребует частичной мобилизации. По приблизительным расчетам ИНО она обойдется Франции в сумму порядка тридцати миллионов франков в сутки. То есть, примерно, около восьми миллионов рублей. В условиях прогрессирующего бюджетного дефицита и общего роста социальной напряженности, Париж не рискнул. Да и в принципе не мог решиться на этот шаг. Товарищ Слуцкий считает, что Франция из-за прогрессирующего финансового кризиса сейчас практически не готова к войне.

– Значит провокация Гитлера не была авантюрой?

– Да. Хороший стратегический расчет. Франция по его мнению, это колосс на глиняных ногах. Кроме того, в ней растет влияние различных социалистических и коммунистических сил, которые не настроены на войну.

– Тогда почему "Бонапарт" считает, что Великобритания и Франция поддержат Германию с Италией в испанском конфликте? Это что, беспочвенное предположение?

– Нет. В случае, если они этого не сделают, то не получится создать решительного перевеса у одной из сторон конфликта из-за чего возникнет соблазн попробовать свои силы или у германского блока, или у нас. И в Европе может начаться новая полномасштабная война, в которую они будут безусловно втянуты. Учитывая прогрессирующий экономический кризис, который сильно ударил по экономикам практически всех европейских государств, и рост социальной напряженности, это может привести к социалистическим революциям. Они этого боятся и постараются предотвратить такое развитие ситуации, даже пойдя на уступки Германии, в том числе и весьма серьезные. Мы считаем, что мнение "Бонапарта" о том, что Великобритания и Франция выступят против Германии только в случае непосредственной угрозы завоевания, более чем правдоподобно. До возникновения данной угрозы Лондон с Парижем будут на стороне Берлина, стараясь отсрочить начало крупномасштабной войны.

– К предположениям "Бонапарта" добавились ваши? Или у вас имеются факты?

– По словам товарища Слуцкого он для подобных выводов использует экономический анализ, для чего привлек несколько компетентных специалистов. Произвольная проверка полученных данных по каналам резидентуры в целом этим выводы подтвердила.

– И что этот способ смог пояснить по Польше?

– Вооруженные силы Польши не способны в одиночку противостоять РККА. Экономика пребывает в том же кризисе, что и в остальной Европе. В одиночку они никогда не решатся напасть на Советский Союз. В то же время, никто никогда не даст им никаких серьезных гарантий, так как в этом случае они смогут легко вывести шаткую систему из равновесия. Товарищ Слуцкий считает, что если мы сами на Польшу не нападем, они не решаться это сделать самостоятельно. То есть, несколько лет относительного спокойствия на западной границе у нас есть.

– Несколько лет… – задумчиво произнес Сталин. – А почему только на западной границе?

– На востоке нарастают японские провокации. Очевидно, что они прощупывают нашу оборону, смотрят на реакции. Начальник ИНО считает, что через год, может быть два, вероятна серия пограничных военных конфликтов в духе конфликта двадцать девятого года или масштабнее…

– Интересная картина вырисовывается, – с плохо скрываемой грустью в голосе произнес Сталин. – А как ведет себя сам "Бонапарт"?

– Развил бурную деятельность по наркомату, который из-за него вот уже месяц стоит на ушах. Но военные, хоть и ворчат, но в целом довольны.

– Что за деятельность? – Спокойно и невыразительно спросил Сталин.

– Наркомат под его фактическим руководством разрабатывает комплексную военную доктрину. За месяц работы его комиссии при наркомате, сделано очень много.

Сейчас сформировали рабочие группы по переработке боевых уставов РККА. Товарищ Ворошилов жалуется, что покоя в его наркомате нет совершенно, хотя работой "Бонапарта" он в целом доволен.

– Вот как? И почему же?

– Основная причина, по нашему мнению, заключается в том, что объект "Бонапарт" кардинально изменил тактику взаимодействия с товарищем Ворошиловым. Если раньше он прямо его критиковал и старался максимально затереть и отстранить от принятия решений, то теперь он его старается наоборот привлекать как можно больше. Кроме того, "Бонапарт" стремится выставить свое взаимодействие с товарищем Ворошиловым таким образом, чтобы его собственные предложения и идеи преподносились как мысли озвученные, либо товарищем наркомом, либо людьми им глубоко уважаемыми.

Благодаря такой схеме "Бонапарт" смог добиться уважения у товарища Ворошилова.

Тот стал к нему прислушиваться и доверять. Отмечено три нерабочие встречи.

Сталин едва не поморщился, вспоминая о том, как Клим рассказывал ему о нескольких встречах с Тухачевскими во время семейных прогулок в парке Сокольники: "Вот зараза, слишком быстро этот мутный "Лазарь" вживается в чуждое ему окружение. Уже сумел подобрать ключи к Климу, которого ещё полгода назад изводил тотальной критикой. Пока это идёт на пользу делу, но лиха беда начало".

– Вы считаете, что "Бонапарт" стал другим человеком, действительно изменившись, или все это притворство?

– Однозначно сказать сложно. Если это и притворство, то очень качественное. Он избавился от своей любовницы, навел порядок в делах, выправил отношения с женой, избавился от предметов роскоши…

– От предметов роскоши? – Удивился Сталин.

– Да. Он обратился к товарищу Ворошилову с личной просьбой и передал в пользу государства имущества на сто семьдесят пять тысяч рублей. Сказал, что маршалу Советского Союза жить в роскоши непозволительно и непростительно. В квартире вся обстановка приведена в состояние сурового спартанского минимализма. Уже три раза отказывался от нового автомобиля, положенного ему как маршалу и продолжает ездить на ГАЗ-А. В общем, преобразился объект в плане быта кардинально.

– Кого кроме Клима он пытается расположить к себе? – Вернулся Сталин к подспудно волновавшему его вопросу.

– Никого. Есть обращения в НКВД и в наркомат Тяжелой промышленности, но все они носят рабочий характер. Как и другие контакты.

– И что он запрашивал в НКВД?

– В основном разнообразные справки по людям. Мы обобщили и пришли к выводу, что он интересовался прежде всего учеными, конструкторами, изобретателями. Во вторую очередь – военными специалистами и командирами самых разных толков. Кроме того, объект запросил у товарища Слуцкого обширный отчет по состоянию экономики в США, Германии, Франции и Великобритании, прося выяснить и уточнить детали, связанные с номенклатурой и стоимостью производимой продукции, способам организации производства, допускам, расходам станко-часов и человеко-часов, отходам и так далее.

– Вы подготовили этот отчет?

– Да. Три дня назад передали объекту. Правда, параллельно он запросил аналогичный отчет по наркомату Тяжелой промышленности. Его подготовили и передали нам. – Берия замялся.

– Считаете, что этот отчет может быть попыткой разведывательной деятельности?

– Вполне возможно. Поэтому мы пока не спешим его передавать.

– Ждете разрешения?

– Да.

– Вы проанализировали эти отчеты?

– Если им верить, то ситуация в области промышленности получается очень неожиданной. Лично я был убежден в том, что у Советского Союза очень слабая промышленность, но… увидев эти документы я пришел к выводу, что наша промышленность не слаба, она, скорее безалаберна и не квалифицирована. Ни у одной ведущей мировой державы нет такого количества практически необученных ничему рабочих. Ситуация носит катастрофический характер. Мы можем производить в несколько раз больше продукции, чем сейчас. Точнее мы ее и производим, только вот она уходит в брак на том или ином этапе. Например, из ста семидесяти шести рублей, что мы отпускаем на закупку винтовки образца 1930 года, на ее производство уходит примерно треть. Все остальное идет на компенсацию брака. Но винтовка – это еще простое производство. По мере усложнения образца растет и доля в его закупочной цене компенсационных затрат на брак. В Германии куда более сложная в производстве винтовка Маузера стоит восемьдесят восемь рублей. И в эту сумму включена и компенсация брака, и более высокие зарплаты рабочим, и амортизации по средствам производства, и более дорогое сырье.

– Товарищ Берия, а не мог ли товарищ Слуцкий ввести в заблуждение своих товарищей?

– Никогда нельзя исключить предательство, но мы проверяли за ним его выводы выборочно. Все сходилось вполне аккуратно.

– У вас с собой эти доклады? – Спросил Сталин.

– Нет. Но в течение часа…

– Хорошо. Тогда жду их с нетерпением.

– Что нам делать по докладу наркомата Тяжелой промышленности? Объект о нем уже несколько раз спрашивал.

– Там есть какие-нибудь секретные сведения?

– Конечно. Но их при некотором желании можно получить и иным путем, не демонстрируя своего интереса.

– Тогда передавайте. Но наблюдение за объектом усильте. Я хочу знать куда он передаст сведения.

– Вряд ли объект их кому-нибудь будет передавать. По крайней мере, не сейчас.

– Почему вы так считаете?

– Он знает, что за ним ведется постоянное наблюдение. Иногда даже приветственно машет ручкой нашим ребятам из "наружки". Даже если "Бонапарт" агент иностранной разведки, то он не пойдет на такой риск в текущих условиях.

– Товарищ Берия, давайте не будем рисковать. – Выразительно посмотрев на Лаврентия, произнес Сталин.

– Конечно, товарищ Сталин, – кивнул головой Берия. После чего попрощался и покинул кабинет. Дела не ждали.

Глава 8

25 июля 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача. Вечер.

Максим Максимович Литвинов делал свой доклад перед экстренно собранной оперативной группой, прибывшей на дачу Сталина. Кроме ближнего круга на нем присутствовало несколько видных специалистов, в том числе и заместитель Наркома Обороны Михаил Николаевич Тухачевский. -… в конечном итоге, вечером семнадцатого июля в испанском Марокко началось восстание фашистов против республиканского режима, – продолжал рассказывать Литвинов. – Судя по тому, как произошел мятеж, есть все основания считать, что его тщательно подготавливали. Однако, успех первых двух дней, вызванный растерянностью правительства, оказался обманчивым. Уже к двадцатому числу, мятеж во многих провинциях провалился, и фашисты смогли закрепиться только на тридцати процентах территории Испании. В остальных районах силы, верные правительству смогли самостоятельно разгромить мятежников. Сейчас никаких серьезных сражений не происходит. Однако на международной арене обстановка накаляется. Сегодня утром Франция выступила с заявлением о том, что она решительно осуждает гражданскую войну в Испании и отказывается продавать какое-либо вооружение испанскому правительству, дабы как можно быстрее прекратить братоубийственную войну.

– Какие силы остались в распоряжение республиканской власти? – Спросил Тухачевский, пользуясь слегка затянувшийся паузой, в ходе которой все присутствующие обдумывали новость.

– Большая часть вооруженных сил Испанской республики перешла на сторону фашистов, – произнес Литвинов. – В распоряжение правительства на данный момент находятся преимущественно плохо вооруженные милиционные формирования. Фактически республике нужно с нуля воссоздавать свою армию.

– Как скоро договор о невмешательстве в Испанский вопрос подпишут другие ведущие мировые державы?

– Сложно сказать. Не раньше середины августа, я полагаю.

– Как вы считаете, товарищ Литвинов, как долго в таких обстоятельствах продержится Испанская республика? – Тухачевский был спокоен и выдержан, в отличие от сильно встревоженного Литвинова. Сталин же, как и остальные, молча наблюдали за развернувшейся беседой.

– Это сложно даже предположить, – развел руками Максим Максимович. – Если к договору о запрете продажи вооружений республиканской армии присоединятся другие страны Европы, то, по всей видимости, ситуация окажется тупиковой. Конечно, в руках республики все еще остаются определенные запасы вооружения, но в ходе войны они будут убывать. Как и боеприпасы. Промышленность Испании не справится с производством даже боеприпасов в необходимых количествах. Учитывая баланс сил, война рано или поздно либо приведет к развалу Испании на несколько государств, либо к ее оккупации той же Португалией. Но все это будет длиться довольно долго из-за больших проблем с вооружением и боеприпасами, которые начнут испытывать обе стороны уже через пару месяцев боевых действий.

– А если фашистам станут помогать? Например, Германия и Италия? – Продолжал Тухачевский. – Проигнорировав договор о невмешательстве?

– Тогда республика падет. Но браться предугадывать сроки я не хочу, так как они зависят от многих обстоятельств, однако, шансов у нее уже не будет.

Ориентировочно на это может потребоваться год или два. Может быть три, но это при оптимистичных оценках.

– Безусловно, – кивнул Михаил Николаевич. – Товарищ Литвинов, как вы думаете, станет ли Испания, после установления там фашистского режима, союзником Берлина и Рима?

– Я думаю, что да. С Великобританией и Францией у них напряженные отношения, особенно после этого эмбарго. Если Германия и Италия окажут испанским фашистам помощь, то обретут в них лице надежного союзника просто потому, что испанцам будет больше не к кому примкнуть, а проводить самостоятельную политику им будет крайней сложно из-за чрезвычайной слабости экономики.

– Товарищ Литвинов, – тихо сказал Сталин, – товарищ Тухачевский подводит вас к вопросу о том, может ли Советский Союз вмешаться в Гражданскую войну в Испании и какие нас ждут последствия.

– Последствия… – задумался на несколько секунд Максим Максимович. – О них сложно говорить, но уже сейчас совершенно ясно, что Великобритания и Франция будут занимать позицию враждебного нейтралитета по отношению к Республиканской Испании. Ведь там сильны различные социалистические и коммунистические силы.

Германия, Италия, Португалия совершенно точно будут осуществлять помощь восставшим, придерживаясь формально, нейтралитета и подписав общий пакт о невмешательстве в дела Испании. – Литвинов на несколько секунд задумался, протирая лоб платком, после чего продолжил. – В случае нашего вмешательства в Испанские дела очень сложно предсказать реакции европейских держав. Тут вопрос упирается в то, каким именно будет это самое вмешательство. Если мы попробуем перебросить в Испанию вооруженные силы, то могут случиться неприятные инциденты.

– Как вы считаете, товарищ Литвинов, – продолжал развивать тему Тухачевский, – если Советский Союз не подпишет договор о невмешательстве в дела Испании, либо максимально затянет это дело, придираясь к формулировкам, то решится ли кто-нибудь из участников данного конфликта открывать огонь по советским конвоям? Прежде всего, это касается Великобритании, Франции, Германии и Италии.

– Открытие огня будет очень большой проблемой в международных отношениях, – задумчиво произнес Литвинов. – Фактически это станет объявлением войны, которая, безусловно, очень быстро превратится в мировую войну.

– Спасибо, товарищ Литвинов, – кивнул Тухачевский и замолчал. Вопросов у него больше не было. Да и у других участников совещания, поэтому Народного комиссара иностранных дел отпустили и продолжили совещание уже совершенно в ином ключе, который его не касался.

– Вы хотите втянуть Советский Союз в мировую войну? К чему вы клоните? – Спросил Сталин, после того, как Литвинов вышел и закрыл за собой дверь.

– Вы позволите, я обрисую ситуацию так, как я ее вижу?

– Мы все вас внимательно слушаем, – кивнул Сталин.

– В том случае, если фашисты в Испании победят, блок из Германии и Италии обретет нового, важного союзника. Конечно, в военном плане ничем серьезным Испания похвастаться не сможет. Однако несколько дивизий, в случае чего, сумеет выставить. Но это не столь важно. Главное заключается в том, что Испания – страна аграрная и ее основным экспортным продуктом являются продукты питания.

Как раз то, что жизненно необходимо Германии в случае большой войны. Кроме того, это вольфрам, медь, олово, свинец и многое другое. Испания, став союзником Германии, очень сильно ее выручит в плане обеспечения самым разнообразным сырьем, в том числе редким и ценным, что серьезно укрепит экономику и реальные возможности фашистского блока.

– А в случае, если фашисты в Испании не победят?

– Ядро защитников республики составляют анархисты и ряд ультралевых движений, вроде троцкистов. Поэтому можно предполагать, что и сам Троцкий включится в борьбу в Испании, а будучи неплохим авантюристом и комбинатором, сможет вполне преуспеть в этом деле. Не думаю, что для Советского Союза будет выгодно иметь в Европе троцкистскую Испанию. Ведь в некоторой перспективе это будет означать потерю для нас и Франции, в которой социалистические и коммунистические движения продолжают нарастать.

– Но ведь остается вариант с расколом Испании на два противоборствующих государства и ее оккупацией, – возразил Егоров.

– Вы считаете, что испанские фашисты остановятся? – С легкой улыбкой спросил его Тухачевский. – Очень маловероятно. Они пойдут до конца. Тем более, что я совершенно уверен в том, что Германия и Италия будут оказывать максимально возможную помощь испанским фашистам. Вероятно, к ним присоединится Португалия.

– Почему вы так считаете, товарищ Тухачевский? – Не усидел Шапошников.

– Перспективы создания фашистской Испании я уже объяснил, – спокойно ответил Тухачевский. – Для них выгодно получить такой замечательный источник сырья и продовольствия. Однако есть и другие причины. Во-первых, в Германии и Италии последние годы шли разработки новых видов вооружения. Им всем нужны фронтовые испытания. Во-вторых, нужны фронтовые испытания новым схемам и тактикам ведения боя, который были созданы после Империалистической войны. В-третьих, немцам и итальянцам нужно провести через Испанию как можно больше будущих офицеров, чтобы получить обстрелянных командиров. Ведь согласитесь – ни одно училище не заменит реального боевого опыта. На мой взгляд, этого перечня вполне достаточно для того, чтобы немцы с итальянцами приложили все усилия для победы фашистов в Испании.

– Да, – кивнул Шапошников, – вполне разумно.

– Получается, что если Советский Союз останется в стороне, – подвел черту Молотов, – то любое развитие событий в Испании оказывается для нас неблагоприятно.

– Но даже если мы вмешаемся, победить мы не сможем, – дополнил его Тухачевский.

Все обернулись на него.

– Почему? – Слегка поправил пенсне, спросил Берия.

– Потому что нам не дадут. – Все также спокойно и выдержанно продолжал продвигать свою позицию Тухачевский. – Великобритании и Франции второй форпост коммунизма не нужен, тем более под боком. Если мы начнем вмешиваться, то получим, безусловно, сильное возмущение, так называемой "прогрессивной европейской общественности". Но, до тех пор, пока республиканские войска не начнут одерживать решительную победу, вряд ли кто-то решится на что-то большее, чем словесное осуждение. Для Великобритании и Франции важно максимально ослабить Германию, Италию и Советский Союз, а ничего лучше войны не ослабляет. Ведь это серьезные траты. Для Германии и Италии наше участие на стороне их противника до какого-то момента будет выгодно. Это серьезно повысит реалистичность проверки новых систем вооружения и тактических схем. Ведь участие РККА в качестве их противника на голову, а то и на две превосходит милиционные части Испанской республики. Но, повторюсь, до определенного предела, после которого это может превратиться во что-то большее, чем военный конфликт в Испании.

– И что вы предлагаете? – Смотря все тем же прищуренным взглядом, спросил Сталин, выглядевший, впрочем, уже заинтересовано.

– Протянуть как можно дольше подписание договора о невмешательстве, ссылаясь на что угодно, например, на некорректные формулировки. За это время осуществить ограниченные поставки современного вооружения для республиканской армии и ограниченные же контингенты войск, оформив их, скажем, добровольцами-интернационалистами с самостоятельным командованием. И провести масштабные фронтовые учения и испытания новых видов вооружения, тактических схем и прочего. То есть, выполнить всю ту же программу, к которой стремится Германия с Италией, только без получения Испании в качестве союзника. Главное в нашем случае – дать командирам реальный боевой опыт, проверить теоретические наработки и максимально затянуть Гражданскую войну, потому как если она закончится быстро, то к началу Большой войны, Испания сможет выставить намного больше войск и осуществлять более масштабные поставки сырья с продовольствием. Кроме того, есть еще один очень важный нюанс. – Тухачевский слегка замялся на полуслове, но через несколько секунд продолжил. – У Испании есть золотой запас, который в случае всемерной политической и некоторой военно-технической помощи мы сможем взять на хранение.

Если мне не изменяет память, то Испания сейчас имеет четвертый в мире золотой запас, то есть, что-то порядка шестисот тонн. Все мы вряд ли сможем получить, но тонн четыреста – вполне. То есть где-нибудь в тридцать восьмом году, максимум в тридцать девятом мы сможем закупить на эту сумму в том же США новейшее промышленное оборудование. – Все присутствующие в зале слушали этот монолог молча и внимательно. – Кроме того, нам ничто не мешает в ходе Гражданской войны осуществлять закупки ценного сырья по удобным для нас ценам в уплату за оружие.

Тот же вольфрам вряд ли он будет лишним. Я полагаю, что если мы не сможем создать из Испании своего союзника, то должны всемерно ее ослабить как противника.

Все разошлись, когда небо на северо-востоке стало наливаться синевой, – в июле светает рано. Сталин еще долго стоял у окна, любуясь подступающим рассветом и обдумывая основные моменты прошедшего совещания. "Этот Лазарь опять всех взбаламутил", – подумал он, попыхивая трубкой.

Конечно, это было явным преувеличением, но, надо признаться, Тухачевский сумел заинтересовать всех, включая Хозяина. Идея выглядело хоть и авантюрно, но очень заманчиво. Именно по этой причине 26 июля 1936 года, несмотря на выходной, по СНК СССР был издан приказ, положивший начало подготовительным работам по обеспечению розыгрыша дебюта "Испанской партии". Время поджимало, и уже вечером в Мадрид в срочном порядке вылетел Леонид Яковлевич Гайкис с пакетом документов, подтверждающих его права полномочного представителя при республиканском правительстве.

Глава 9

27 июля 1936 года. Москва. Болотная площадь. Лавочка. Вечер.

– Михаил Николаевич, – вкрадчиво поинтересовался Берия, – отчего вы вчера на совещании не просились в Испанию? Ведь хотели же.

– А меня туда кто-нибудь отпустит? – Улыбнулся Тухачевский. – Вы же не хуже меня знаете, что после всего произошедшего мне до конца не доверяют, а я сам нахожусь в очень плотной проработке вашего ведомства. Предположу, что вы если не каждый день, то регулярно слушаете доклады о том, что нового нашли сотрудники НКВД по моей персоне.

– Реалистично, – усмехнулся Лаврентий Павлович. – Часто замечаете моих сотрудников?

– Изредка. Просто когда знаешь, что за тобой круглосуточно следят, их не так и сложно обнаружить.

– Вам ведь никто не говорил о том, что вас не выпустят.

– Но никто и не давал понять, что я смогу поехать. Тем более что туда совершенно точно прибудет Троцкий, с которым у меня появится возможность встретиться. Как я понимаю, это совершенно нежелательно.

– Вы правильно понимаете, – невозмутимо ответил Берия. Выдержал небольшую паузу, после чего продолжил. – Михаил Николаевич, вы сильно изменились, кардинально поменяли свои взгляды на многие вопросы. Это сейчас видят уже все. Кроме того, вы фактически прекратили общаться со своими бывшими товарищами. Мне непонятно, это попытка их уберечь в случае вашего краха, или предательство?

– Предательство своего дела и своих товарищей?

– Да. Насколько я знаю, вы всегда были весьма амбициозны, стремясь к карьерному росту. Я не понимаю причин, которые вас так сильно изменили. Кардинально. Вы не только стали думать по-разному, но и даже себя вести.

– Считаете, что я не Тухачевский? – Спокойно спросил Михаил Николаевич, невозмутимо взглянув в глаза Берии, который только лишь слегка сверкнул своим пенсне, выражая некоторое удивление.

– Не буду лукавить, – произнес Берия, – мы провели экспертизу после покушения и установили вашу личность. Ситуация была более чем подходящей. Так что никакой подмены мы не предполагаем. Иначе бы все было по-другому. Однако вы очень сильно изменились. Врачи, говорят, что голова – это темное место и как она на самом деле работает, никто не знает. Впрочем, пояснив, что обычно, при нахождении человека на грани жизни и смерти, таких разительных изменений не происходит.

Знания, умения и навыки не приходят озарением. Всему нужно учиться.

– И вы считаете, что я не учился?

– Учились, но, по мнению ряда экспертов, вы смогли продемонстрировать очень высокий уровень оперативного мышления, когда подготавливали отчет о состоянии РККА. Никогда прежде за вами подобного не замечалось. Я даже больше скажу – ваши тезисы о роли связи, транспорта и топлива в предстоящей войне поставили на уши не только все руководство РККА, и но СНК. Это очень сильный рывок вперед, как будто вы из первого класса за один год перешли в седьмой. Просто удивительно.

– Мне лестна такая оценка…

– Кто автор этой работы?

– Я, – честно ответил Тухачевский, подразумевая обе свои личности, из-за чего его слова прозвучали особенно искренне. Настолько, что Берия удивленно хмыкнул.

– Вы мне не верите?

– Мы вам верим, но не доверяем. – Честно признался Берия. – Ваше поведение вызывает такие сильные подозрения, что они превышает все разумные пределы.

– И я жив только до тех пор, пока полезен общему делу? – Спросил Тухачевский, заметив, как от его реплики у Берии напряглось лицо.

– Так вопрос не стоит.

– Вот видите, – улыбнулся Михаил Николаевич, – мы взаимно не доверяем друг другу.

Ведь это будет только мешать нашей дальнейшей работе. Как это исправить?

– Как? – Берия поджал губы и задумался на несколько секунд. После чего встал, протянул руку для прощания и сказал. – Я не знаю, как это исправить. Но надеюсь, что со временем все встанет на свои места.?

Глава 10

28 июля 1936 года. Москва. Редакция газеты "Правда". Рабочий кабинет Мехлиса.

Специальная комиссия при Наркомате Обороны, созданная Тухачевским для разработки современной военной доктрины Вооруженных сил Советского Союза и перечня сопутствующих документов начинала тормозить свою работу. Нет, конечно, Михаил Николаевич раз за разом пытался повысить результативность работы комиссии, но было хорошо видно, что она начинает захлебываться, погружаясь в пучину пререканий и идеологического бреда, которым пытались подменить объективные сведения, факты, анализ и прочее.

В свою молодость, когда только начинал свою службу, Агарков был уверен в компетентности руководства. По крайней мере, незамутненность сознания опытом и знаниями позволяло ему считать, что он просто-напросто не постигает глубинного смысла и оперативного замысла. Да и знаменитые слова о вредителях, шпионах, диверсантах и прочей "нечистой силе", будучи на слуху, сильно смягчали оценку обстановки.

Однако сейчас, когда он столкнулся с этими "героями", уже имея богатый жизненный опыт и серьезные навыки, ему стало не до оправдания "глубинных смыслов". Уже через месяц работы конструктивная обстановка, заданная первоначально, стала стремительно превращаться в бардак и выяснение отношений. Разве что до рукоприкладства не доходили, но, учитывая "высокий" культурный уровень начальствующего состава РККА, привлеченного к работе в комиссии, можно было ожидать чего угодно. Увы, стиль работы, органично вписавшийся в стихию Гражданской войны, оказался совершенно неприемлем для строительства современной регулярной армии. Ситуацию усугубляло и то, что таких людей было слишком много среди высшего и старшего комсостава, а потому замены особенно "выдающихся" деятелей успеха не имели. Среди равнозначных фигур менять приходилось "шило на мыло", а мнения более молодых и адекватных полковников просто не воспринимались командармами и комкорами, забронзовевшими в своей прошлой славе.

Что же касается личного примера… То, увы. Прежний Тухачевский снискал среди коллег слишком громкую и устойчивую славу амбициозного барчука, и его призывы к методичной и вдумчивой работе пока имели эффект проповеди о вреде пьянства из уст человека с лицом алкоголика. Стереотипы восприятия – чтоб их! На их ломку необходимо время, а вот его-то и не хватало. Катастрофически!

Поэтому в конце июля, когда стали звучать вопросы о результатах и сроках работы комиссии, маршал отчетливо понял – нужно что-то предпринимать, дабы прекратить эту вакханалию и реанимировать реальную работу. Ибо если все оставить как есть, то можно было вполне реально подвести по удар разгромной критики не только себя, но и все начинания, что он пытался провести в РККА не по итогам войны, а до ее начала. Ситуацию нужно было срочно спасать. Назрела необходимость в союзнике, своим присутствием способном резко остудить самые горячие головы. Поэтому он отправился ко Льву Захаровичу Мехлису.

Раньше он никогда бы и не решился на этот шаг, однако, сейчас, пользуясь прекрасно упорядоченной и укрепленной памятью Тухачевского и Агаркова, маршал понимал, что Лев Захарович хоть и был фанатиком, но дело свое знал хорошо. По крайней мере он обладал какой-то безумной храбростью, честностью и прямотой, которые и привели к тем волнам грязи, что на него стали выливаться при Хрущеве и его наследниках. Партийной номенклатуре было от чего рефлексировать на имя этого человека, которое наводило тихий ужас даже после смерти.

Страшный шаг. Опасный шаг. Но ситуацию нужно было разрешать самым решительным образом. Иначе будет упущено время и провалена работа со всеми вытекающими последствиями. Тем более, что Михаил Николаевич хорошо помнил доклад Льва Захаровича, который тот сам сделал в 1940 году, после изучения вопроса. Сейчас он не был ни главой Государственного контроля, ни руководителем политического управления РККА, но его влияние в СССР в целом и партии в частности сложно было переоценить. Он фактически руководил пропагандой на территории СССР, имея весьма серьезное влияние. Именно Мехлис, оказавшись в плену заблуждений, сфабрикованных Ежовым, методично и последовательно не только проводил пропагандистскую кампанию на уничтожение врагов народа, но и лично отстаивал перед Иосифом Виссарионовичем повышения квот на расстрелы. Успешно, кстати, отстаивал. Он все всегда делал с огромной, колоссальной энергией и убежденностью в своей правоте. Иногда это приносило успех, иногда нет, но в целом, в 1936 году он был очень сильной фигурой на политическом раскладе СССР. Конечно, пока Мехлис не имел того веса, что приобретет года через четыре, но больше обратиться было не к кому. Не товарища же Сталина приглашать на заседания комиссии?

– Здравствуйте Лев Захарович, – поприветствовал с порога Мехлиса Тухачевский.

Тот, не испытывая никаких теплых чувств к "Бонапарту", ограничился очень холодным приветствием – сухо пожал ему руку и сразу перешел к делу.

– У вас дело ко мне?

– Да. Я хотел с вами посоветоваться, как с более опытным партийным товарищем.

– Вот как? – Во взгляде Мехлиса проскользнула заинтересованность. – Это неожиданно. Присаживайтесь.

– Понимаете, – начал ломать комедию Тухачевский, – я запутался.

И маршал разразился большим и длинным, заранее заготовленным монологом, в которым пытался аргументированно и развернуто изложить речь самого же Льва Захаровича, которую тот должен был произнести только через четыре года.

Тут шло и красочное описание низкой военной культуры армейских кадров, из чего вытекало их искаженное представление о характере современной войны. И слабость военно-научной работы в армии в частности, и в стране в целом. Забвение уроков прошлого, например, опыта старой русской армии. И пренебрежение к изучению современной военной теории из-за раздуваемого культа "опыта гражданской войны", который практически невозможно применить к реалиям межгосударственных военных столкновений, тем более, современных, прошедших за последние пятнадцать лет колоссальный путь, привнеся массу неосвоенных и не осознанных новшеств. Не обошел Михаил Николаевич и скользкую тему пропаганды, отметив, что направленность пропаганды на непобедимость Красной Армии дает обратной эффект – бойцы и командиры РККА не получают мотивации к саморазвитию и халатно относятся к своим обязанностям, считая, что они всегда смогут врага "шапками закидать", а потом восстанет рабочий класс на его территории. И так далее.

Лев Захарович слушал очень внимательно, смотря прямо в глаза Тухачевскому немигающим взглядом, никак не выражая свое отношение к его речи. -… Вот и получается, что я в полной растерянности, – развел руками Михаил Николаевич.

– Что вы конкретно от меня хотите? – Невозмутимо спросил Мехлис. – Я не считаю, что вы запутаны или растеряны. Напротив, у вас очень упорядоченное представление о вопросе.

– Которое не совпадает с официальной позицией.

– И вы хотите, чтобы я вам поверил?

– Зачем? Я хочу, чтобы партия проверила мои слова. Поэтому и обратился к вам за советом о том, как это можно сделать? В идеале, конечно, было бы неплохо провести серьезные учения, которые потом непредвзято разобрать и сделать выводы.

Причем не простые учения, а в виде столкновения старой школы с новой. Но… – замялся Тухачевский.

– Что, но? – Слегка удивленно взглянул на него Мехлис.

– Дело в том, что я ставлю на повестку дня много очень непривычных вопросов, положительное решение по которым должно разительно изменить очень многое в армейском строительстве СССР. Начиная от подготовки рядовых красноармейцев и заканчивая освещением этой деятельности в газетах, книгах и кино. Меня могут не понять. Поэтому я хочу, чтобы вы Лев Захарович, в качестве партийного представителя, поприсутствовали на работе особой комиссии при наркомате Обороны по вопросам реформирования РККА.

– Я не кадровый военный и многие вещи могу понять неправильно. – Этого от вас и не требуется. Вы ведь знаете, какие о вас ходят слухи. Ваша честность, неподкупность и преданность делу уже стали легендой. Вместе со способностью разбираться в людях. Просто поприсутствуйте на рабочих совещаниях и посмотрите как идут дела. Уверяю вас, даже на уровне начальствующего состава РККА указанные проблемы армейского строительства проявляются самыми уродливыми мазками. От вашего опытного взгляда это не ускользнет. – А если я увижу, что вы пытаетесь ввести партию в заблуждение? – То я с радостью приму любое наказание. Это будет моей ошибкой и мне за нее нужно будет ответить. Ведь если все не так, то моя инициатива может угробить боевую мощь РККА и оставить СССР беззащитным перед лицом мировой буржуазии. Мехлис и Тухачевский около минуты смотрели друг другу в глаза немигающим взглядом. После чего Лев Захарович чуть заметно улыбнулся краешком губ и произнес: – Хорошо, я вас понял. Посмотрю, что можно будет сделать по вашему вопросу. Спустя две недели на ближней даче Сталина состоялся очень непростой разговор Льва Захаровича с Иосифом Виссарионовичем. Он подтвердил в целом тезисы Тухачевского, с поправками, конечно, но все же. Сталин же слушал его и не верил своим ушам. У него в голове просто не укладывалось то, чтобы Мехлис поддержал "Лазаря", ведь он о нем так нелестно раньше отзывался.

Что случилось? Неужели в армии действительно все так плохо?

В конце беседы к ним подключились Молотов с Кагановичем, оказавшиеся в не меньшем шоке, нежели их Хозяин. Однако Лев Захарович смог их убедить начать серьезную проверку РККА на местах. Причем, по старой доброй традиции, инициатива Мехлиса закончилась тем, что он и возглавил вновь созданную комиссию, которая должна была выявить пробелы и недостатки в подготовке Красной Армии на местах, вживую, а не исходя из отчетов и заверений начальствующего состава. "Лед тронулся", да так решительно, что сам Тухачевский засомневался в том, что он правильно поступил, ибо этот зубодробительно честный, безумно храбрый и преданный делу фанатик – Лев Захарович – закусил удила и с энергией раненного носорога попер на "амбразуру". Михаилу Николаевичу хотелось сдернуть с мертвого места ситуацию в армии, но чем дальше, тем больше он опасался цены, которую придется за это заплатить. Ведь для Льва Захаровича очень сложно было найти оправдания собственной лени, глупости, безответственности… кроме того, он славился своей безжалостностью к тем, кто вредил делу революции и укрепления Советского Союза. При виде того, как развиваются события, Тухачевскому стало немного страшно.

Часть 3

Испанская партия

– Вам предписано срочно явиться в Норфолк, чтобы взять под свое командование собственную лодку.

– Это не смешно.

– Совсем не смешно. Поэтому они подтвердили это дважды.

Художественный кинофильм "Убрать Перископ"

Глава 1

21 августа 1936 года. Мадрид.

Тухачевский чувствовал себя уставшим и замотанным. Перелет дался ему тяжело.

Назначение в Испанию стало для Михаила Николаевича совершенно неожиданным. Утром, что само по себе было необычно, его вызвали в Кремль. Там "Хозяин" неожиданно – как обухом по голове – поставил новую задачу. Остаток дня прошел в "беготне" по наркомату – приходилось срочно сдавать дела и, одновременно, готовиться к командировке. Уже после заката он ненадолго заскочил домой. Поцеловал жену, наскоро поужинал, схватил заранее собранный чемодан и через два часа, поздней ночью, уже поднимался по трапу самолета, вылетающего на юг.

Самым печальным было то, что довести до конца работу комиссии при наркомате обороны ему не дали. Тем более, что до контрольного отчета оставался месяц. Но Хозяин рассудил иначе. У Тухачевского были тревожные предчувствия, однако он старался не переживать, сосредоточившись на работе. Ему отказали в проведении сложных двухсторонних учений. Вместо этого Сталин прямо сказал о том, что если Михаил Николаевич считает состояние РККА отвратительным и знает, как сделать, чтобы поднять ее боеспособность, то путь едет в Испанию, и на деле докажет свою правоту. Формально он улетал в Испанию военным советником, но еще в Москве стало понятно, что "доказательство правоты" будет идти в форме непосредственного руководства каким-либо воинским формированием, выделенным маршалу на месте по согласованию с президентом Испанской республики и старшим военным советником СССР в Мадриде – корпусным комиссаром Берзиным. Поэтому Тухачевский летел в Испанию без какого-либо ясного представления о том, что ему поручат и чем конкретно придется заниматься.

Так и случилось, что Михаил Николаевич Тухачевский, маршал Советского Союза, оказался в славном городе Мадриде в числе первых советских военных специалистов, идущих на помощь "братскому испанскому народу", по крайней мере социалистической его части.

Трое суток утомительных перелетов и бесконечных ожиданий в аэропортах. Москва.

Симферополь. Барселона. Мадрид. Спешно собранная эскадрилья тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 смогла выполнить сложную боевую задачу и доставила сорок семь командиров разного уровня и специальностей, включая маршала, а также некоторое количество современного вооружения, которое начало подготавливаться еще 26 июля. Двенадцать ТБ-3 были загружены военным имуществом настолько, насколько только было возможно, при сохранении дальности перелета. Там было много всего интересного, но основную ценность составляли двадцать два крупнокалиберных пулемета ДК, сто семь ручных пулеметов ДП-27 и четыреста пистолет-пулеметов ППД-34…

С первых же минут на испанской земле маршал решил отнестись максимально ответственно к поставленной перед ним задаче. Завел журнал, в который стал вносить все более-менее значительные события. Ведь ему потом нужно будет в Москве отчитываться. Взял в оборот президента Асанью, добиваясь от него выделения добровольцев, вооружения и прочих ресурсов для начала создания хотя бы полка. Ведь смешно сказать – у Испанской республики не было даже этого. Одни милиционные иррегулярные формирования, практически лишенные управления. Да и прочих забот хватало. 24 августа, после нескольких дней препирательств, Мануэль Асанья наконец-то подписал приказ о формировании "Красного полка" регулярной армии или гвардии, как было сказано в приказе, Испанской республики. Командиром этого воинского подразделение назначался излишне активный маршал. Маршал на должности полковника…

Тухачевский не знал, как на это реагировать и, поначалу, хотел поднять скандал.

Но потом, поразмыслив несколько минут, пришел к выводу, что Сталин не простит такого заскока, поэтому Михаил Николаевич с удвоенной энергией взялся за работу.

Какой-никакой а шанс доказать партийным товарищам, что он чего-то стоит не только на словах…

Через пару недель Слуцкий докладывал Сталину:

– Президент Асанья поступил точно так, как вы его просили в своем письме.

Товарищ Тухачевский был им назначен командиром вновь создаваемого полка.

– И как наш "Бонапарт" отреагировал? – Спросил Сталин с нескрываемым любопытством.

– Говорят, что пару минут пребывал в ступоре, да лицо покраснело. А потом поблагодарил президента Испанской республики и незамедлительно приступил к делам.

– Слышали о том, чтобы он кому-то сетовал на такое назначение?

– Нет. Он вообще ни с кем это не обсуждал. Наши люди провели несколько провокаций, дабы услышать его оценки назначения, но он либо не реагировал на них, либо отвечал немногословно и одобрительно.

– В самом деле? – Неподдельно удивился Сталин.

– Да. Он говорил, что если в армии, положенной маршалу, нет и одного полка, то ему его и создавать. В ходе нескольких провокаций наши люди пытались подшучивать над этим "повышением", но он очень резко их осаживал. Даже написал рапорт о выводе трех самых активных провокаторов из состава экспедиционного корпуса РККА в Испании и замене их на более ответственных товарищей.

– Вы их заменили?

– Они сейчас в Симферополе.

– Это хорошо. – Кивнул Сталин. – Если "Бонапарт" не сорвется, то будет просто замечательно. Кстати, что с этими рейсами?

– Завтра вылетит третья партия. Мы опасаемся нападения итальянских ВВС. Из Симферополя пришла телеграмма, что во время последнего рейса их встречали несколько итальянских истребителей. Но напасть не решились.

– И как вы поступите?

– Можно попробовать проработанную в новой военной доктрине тактику плотного строя. Три эскадрильи ТБ-3 – тридцать шесть тяжелых бомбардировщиков, идущих плотным строем под прикрытием трех сотен пулеметов – это очень грозная сила.

Даже если итальянские истребители их и атакуют, то вряд ли им это сойдет с рук.

– Сколько вам нужно времени, чтобы перестроить запланированный график полетов?

– Сутки. Нужно подготовить самолеты.

– Хорошо. Проект постановления у вас с собой?

– Да.

– Давайте я завизирую. – Сказал Сталин, принимая спешно извлекаемый из папки листок. – Как продвигаются дела по подготовке морского конвоя?

Глава 2

26 сентября 1936 года, утро. Предместья Мадрида. Штаб "Красного полка".

На третий день после подписания приказа начали подходить первые пополнения.

Большего сброда Тухачевский не видел со времен Гражданской войны в России. Как раз во времена Польского похода, когда спешно собранных "под ружье" мужиков какие-то болваны посчитали солдатами. Впрочем, он тоже в то время думал не лучше… точнее Его Светлость Михаил Николаевич Тухачевский вообще о таких вещах не думал.

Ему Варшаву нужно было брать… "Взял". Так "взял", что до сих пор бока болят.

В этот раз, благодаря куда более трезвой составляющей сознания, доставшейся ему от Агаркова, он решился озаботиться подготовкой нового и единственного пока полка Испанской республиканской гвардии. Само собой – в пределах своих возможностей и времени.

Полк в Испании формировать оказалось не в пример сложнее, чем в Советском Союзе.

Проблем нарисовалось море…

Прежде всего, языковой барьер серьезно затруднял управление подчиненными. Из-за чего, вытряхивая пыль из бедного президента Асанья, Тухачевский уже на третий день смог организовать регулярные занятия среди испанских добровольцев по русскому языку, а среди советских командиров – по испанскому. Осваивали минимум – краткие военные разговорники, без которых было совершенно невозможно взаимодействовать с подчиненными. Кроме того, эти же самые переводчики, собранные с бору по сосенке, были прикомандированы к каждому ротному в качестве штатного "толмача". Хорошо хоть командиров от взводного и выше получилось выписать из Советского Союза, а то бы совсем плохо было.

На втором месте шел личный состав. Точнее его количество и качество. Учитывая, что времени на подготовку было крайне мало, Михаил Николаевич старался набирать из того не сильно обильного потока добровольцев, что шли в "красную гвардию", зрелых мужчин, отдавая предпочтение тем, что смогли хотя бы годик послужить в армии при короле Альфонсо XIII. Президент Асанья и корпусной комиссар Брезин смотрели на эту ситуацию с едва скрываемым раздражением, но не мешали.

Параллельно начал формироваться еще один полк "красной гвардии", но уже из числа "сознательной молодежи", куда набирали добровольцев исключительно по принципу "классово близких" и с правильной идеологической платформой. То есть, поступали тем же способом, каким решался вопрос комплектования всех специальных частей РККА на тот момент. Командование вторым полком красной гвардии принял на себя Дмитрий Аркадьевич Шмидт, которому было поручено стать оппонентом Тухачевскому в этом импровизированном соцсоревновании.

Справедливости ради стоит отметить, что второй полк Красной гвардии создавался автобронетанковым. Под командование Шмидта свели все пришедшие еще 8 сентября в Испанию советские танки Т-26, с помощью которых он должен был отстоять на поле боя правильности концепции "таранного удара", столь популярного в РККА на протяжении долгих лет. Тухачевскому же, напротив, предложили создать пехотный полк, насыщенный средствами усиления, за который он так ратовал во время проработки новой военной доктрины. То есть, выяснить, так сказать, опытным путем – где истина.

Сам Михаил Николаевич от такого поворота событий не пришел в восторг, потому как прекрасно понимал, что так дела не делаются и что танковый полк пехотой не заменить, а пехоту танками. Говорил о том, что эти воинские формирования создавались под совершенно разные задачи и должны не противостоять, а взаимно дополнять друг друга. Но, это его понимание мало изменило обстановку. Даже напротив, корпусной комиссар Берзин посчитал, что Тухачевский не уверен в своих словах, о чем и донес в Москву, рекомендуя направить его на самый горячий участок.

Инициативу Яна Карловича Берзина поддержал Егоров, сильно разочарованный в ходе "весенних реформ" тем, что его влияние на разработку военной доктрины становилось все слабее и слабее. К июлю он был уже буквально на грани паники и держался только из-за того, что Лев Захарович Мехлис наводил ужас своим присутствием, удерживая тем самым от срывов.

– Я считаю, что Тухачевский специально пытается подорвать нашу уверенность в успехе удара автобронетанковыми силами, недооценивая эффективность ударного танкового кулака, – докладывал он Ворошилову. – И если мы пойдем на поводу у его заблуждений, то сможем наломать дров, сделав РККА совершенно небоеспособной…

Впрочем, Сталин не спешил принимать решения, отписываясь Яну Карловичу о том, чтобы тот не мешал "Бонапарту" и давал ему возможность "отстоять свое мнение в бою". Таким образом, к концу сентября для маршала сложилась довольно сложная ситуация. С одной стороны, ему выделяли все потребное вооружение и снаряжение, которое только можно было найти и приспособить для оснащения его пехотного полка.

Например, четыре десятка легких грузовиков Ford-BB и с десяток легковых автомобилей Ford-B. Несколько мотоциклов. Тридцать восемь ручных пулеметов. Две дюжины станковых. Десять тяжелых пулеметов ДК с кустарными турелями и зенитными прицелами. Всю партию ППД-34, пришедшую в Испанию. Ручные гранаты. Дюжину противотанковых пушек. Батарею пехотных орудий. Много маскировочных сетей. И многое другое. При неполной тысяче бойцов, что он собрал за месяц в свой сильно облегченный полк, больше напоминающий батальон, плотность вооружения и оснащения была совершенно дикой и запредельной для любой армии в мире на тот момент. Если смотреть по пехоте, конечно. Но Тухачевскому этого было мало, поэтому он продолжал "высасывать все соки", как отмечал Ян Карлович, из него и президента Асанья, требуя то полевые телефонные аппараты, то километры телефонного кабеля, то еще какие прихоти вроде сигнальных пистолетов с ракетами или танковых радиостанций. Последние ему, впрочем, не выделили – из Советского Союза их не завезли, а у республиканцев их не было.

Однако время продолжало неумолимо бежать вперед. Минул месяц с момента подписания приказа о начале формирования полка. Совершенно ничтожное для этого дела время. Но за него Тухачевский умудрился не только провести от трех до семи учений в каждой роте и батарее отдельно, но и по паре – в составе батальона.

Кроме того, двадцать пятого сентября смог изобразить, что-то вроде общих маневров силами полка, о чем и доложил наверх, пытаясь донести до генерала Рикельме факт того, что пехотный полк все еще не готов, но работа ведется и есть определенный прогресс.

Реакция на доклад оказалась самой неожиданной: ему вынесли благодарность и приказали срочно выдвигаться на юг по шоссе на Толедо, дабы занять оборону.

Причем, что немаловажно – без указания точного места, дескать, сам разберется.

Причем попытка выяснить, что это за бардак и куда конкретно ему вести свой полк, привел его к выводу о том, что в штабе фронта понятия не имеют, как далеко смогли продвинуться по шоссе фашисты.

Делать было нечего. Не подчиниться приказу он не мог, а потому утром следующего дня выдвинул свой миниатюрный полк в его первый боевой поход. Нужно было закрывать опасное направление и так сложилось, что никто этого не мог сделать, кроме него.

Уже вечером того же дня на стол Хозяина легла докладная записка, переданная шифром из Мадрида: "Докладываю, что во исполнение вашего распоряжения 1-ый пехотный полк Красной гвардии был выдвинут в качестве авангарда на наиболее опасное направление, с которого ожидается нападение фашистских войск. Объект протестовал и требовал дать ему завершить формирование полка, но его просьбы по данному вопросу удовлетворены не были из-за возрастающей опасности прорыва фашистов по шоссе со стороны Толедо. 26 сентября согласно подписанному объектом приказу в полку числилось 804 человека личного состава. В наличии имелся исправный автотранспорт: 38 грузовых, 10 легковых автомобилей и 6 мотоциклов. На вооружение полка стоит 12 противотанковых и 4 пехотных орудия, 10 крупнокалиберных, 24 станковых и 38 ручных пулеметов, 378 пистолетов-пулеметов ППД-34, 258 винтовок образца 1891/30 и 112 пистолетов ТТ. Кроме того, он привлек в пользу хозяйствования свыше сорока подвод и большое количество специальных средств.

Корпусной комиссар Я.К. Берзин" Сталин негромко хмыкнул и написал на полях: "Тов. Слуцкому на особый контроль.

Докладывать лично".

Глава 3

28 сентября 1936 года, утро. Окрестности шоссе Толедо-Мадрид.

– Товарищ маршал, – к наблюдающему в бинокль Тухачевскому подошел командир разведвзвода полка и бывший кавалерист Дмитрий Лавриненко, только что приехавший на мотоцикле, – колонна может продолжать движение. Секреты мы поставили тут и тут, – указал он на своей карте, ловко извлеченной из планшетки.

– Вот тут встало отделение прикрытия.

– Фланговое охранение?

– Петров и Ильясов идут по левому флангу. Папашвили и Сидоренко – по правому флангу. Продвигаются, пользуясь рокадными грунтовыми дорогами. – Михаил Николаевич чуть заметно улыбнулся, смотря на то, как Дмитрий вел доклад. "Интересно, в этом варианте истории он тоже погибнет в танке?" – Крутилось у него в голове.

– Хорошо. – Тухачевский повернулся к начальнику штаба полка, также слушавшему доклад, и кивнул ему, мол, действуй.

Тут же зазвучали приказы, и уже через несколько минут вся колонна пришла в движение, пробуждаясь от пятнадцатиминутного отдыха. Дисциплина в полку все еще была далека от желаемой, но маршал не зря сделал ставку на мужчин в возрасте, да еще с опытом армейской службы. Они очень быстро втягивались в ритм правильной армии, все больше и больше начиная напоминать настоящих солдат. Что радовало и глаз, и душу Михаила Николаевича.

Продвижение колонны шло очень осторожно, при тщательной и непрерывной разведке.

На отдельный разведывательный взвод Лавриненко в эти последние два дня упала просто фантастическая нагрузка. Их мотоциклы носились по шоссе как угорелые, а, частенько, и не по шоссе вовсе, удаляясь по боковым дорогам и грунтовым рокадам иногда на десять, а то и пятнадцать километров.

Прошло два дня пути. На шоссе встречались только гражданские, причем в незначительном количестве, идущие или едущие в сторону Мадрида. Беженцы или сочувствующие. Ни одного отряда фашистов. Но Тухачевский не переживал, так как считал, что в этом нелегком деле "лучше перебдеть, чем недобдеть". Попадать в засаду или случайно нарваться на колонну противника очень не хотелось. И этот подход дал свой результат – после обеда ближе к завершению очередного привала, вернулся дальний разъезд, обрадовав тем, что наблюдал контрольно-пропускной пункт фашистов. От него до Толедо оставалось около пяти километров.

– Вы уверены? – Переспросил маршал.

– Вы уверены? – Переспросил маршал.

– Да. На въезде населенный пункт стоят: шлагбаум, два оборудованных пулеметных гнезда и постоянно дежурит до взвода солдат. На некотором отдалении просматривается еще какое-то количество солдат противника, преимущественно отдыхающими. Мы смогли насчитать семь десятков.

– Вас заметили?

– Нет. Никакой явной обеспокоенности на посту не было. Непосредственно за противником мы наблюдали с левой обочины, прикрываясь деревьями и кустарником.

Мотоциклы с охранением оставили метрах в двухстах позади, за ближайшим поворотом дороги.

– Значит так, – произнес Тухачевский, рассматривая карту. – Поставишь постоянный секрет для наблюдения за этим КПП. Задачу понял?

– Понял.

– Хорошо. Остальным бойцам разведвзвода заняться близлежащими грунтовыми дорогами. Я хочу получить четкое представление о том, чем они являются не на карте, а в реальности. Особое внимание уделить хорошим грунтовкам, идущим к различным мостам. Задание ясно?

– Ясно, – козырнул Лавриненко.

– Приступайте. Товарищ Бирюзов, – обратился Михаил Николаевич к начальнику своего штаба полка, – полку нужно занять оборонительную позицию вдоль шоссе. Даю вам час на рекогносцировку…

Несмотря на отведенное время, начальник штаба, да и весь штаб провозились с выбором оборонительных позиций свыше трех часов. Прежде всего, из-за Тухачевского. То ему то не нравилось, то это. То пулемет сюда нельзя ставить из-за неудобства смены позиции, то сектор обстрела неудачный из-за какого-то там небольшого холмика. Но пока "штабные крысы" чесали в затылках и черкали карандашами карты, остальные тоже не просто грели пузо на солнце. Полковая колонна рассредоточилась, передовое охранение выдвинулось на предполагаемое место дислокации и стало готовить временные позиции, а личный состав остальных рот начал споро разгружать машины и оборудовать склады боеприпасов, место для которых было выбрано в самом начале. Долго ли, коротко ли, но через почти четыре часа такого "привала", штабные, наконец то составили диспозицию, удовлетворившую придирчивого команданте, и началась настоящая работа.

Оборону Михаил Николаевич решил строить примерно в десяти километрах от обнаруженного форпоста противника. По-хорошему, его бы нужно было атаковать и уничтожить, но задач таких он не получал и рисковать, подставляя жиденький полк, едва тянущий на батальон, под вероятную контратаку противника не решился. По крайней мере, до тех пор, пока не сможет нормально занять оборону, дабы встретить гостей по всем правилам гостеприимства.

Эти самые "правила" предполагалось развернуть с обеих сторон вдоль шоссе в виде пулеметных гнезд, наблюдательных пунктов, пехотных траншей полного профиля, капониров и так далее. Прихваченная из Мадрида маскировочная сеть в этих планах учитывалась и должна была сильно помочь из-за того, что местность имела много природного кустарника и низкорослых деревьев.

Хоть на весь полк было чуть больше восьмисот человек личного состава, но покопать пришлось изрядно, благо, что Михаил Николаевич благоразумно выбил для своих подчиненных нормальный шанцевый инструмент в достатке. Кроме того, несмотря на весьма активное неудовольствие подчиненных маршал настоял на создании укрытий, в том числе и для автомобилей. Всех. А это полсотни больших окопов с въездами да маскировкой. Свыше трех суток ударной работы завершились ожидаемо – рано утром 2 октября пришел посыльный головного секрета, сообщивший о том, что у переезда остановилась колонна противника, включая несколько танков.

Веселье начиналось…

Удачно эшелонированная и замаскированная оборона позволила свободно пропустить авангард противника, не вызвав подозрения, и ударить практически одновременно перекрестным пулеметным огнем, когда колонна втянулась в подготовленную для нее ловушку, растянувшуюся на пять километров. Реально было, конечно, меньше, но авангардные и арьергардные посты оказались вынесены на километр в каждую сторону от основных сил. Не бой, а бойня… расстрел мишеней в тире. Ситуация усугубилась тем, что большая часть солдат противника после начала обстрела либо пыталась укрыться за скатом дорожной насыпи, которая полностью простреливалась, либо вообще стремилась убежать назад, вырываясь из этого огненного мешка. Но оба решения оказались неудачными. Полсотни пулеметов сделали свое дело, получив кровавую жатву. Аккомпанемент им составили два десятка орудий, подкидывающие 45-мм осколочные и 76-мм шрапнельные снаряды паникующим фашистам. Только крупнокалиберные ДК молчали из-за малого количества боеприпасов, да и особенного смысла вводить их в бой пока не было. И так справлялись.

– Товарищ Бирюзов, – обратился к начальнику своего штаба Тухачевский, рассматривая в бинокль совершенно разбитую колонну, – прикажите прекратить огонь и доложите о потерях.

– Есть доложить о потерях, – кивнул тот и ринулся к связистам, но, спустя пять минут вернулся. – Пять человек убито, двенадцать ранено, из них только один тяжело.

– Отдельной роте автоматчиков проверить место боя. Пленных сдать бойцам учебной роты. Полчаса хватит?

– Да, товарищ маршал.

– Тогда приступайте. В трофейные команды отправьте бойцов первой стрелковой роты.

Затишье было недолгим. Уже через два часа над дорогой пролетело звено из двух самолетов He-51, по всей видимости, разведывая обстановку. Однако большая часть полка продолжала "томиться" на замаскированных позициях, открывать огня не стали, а потому летчики посчитали, что на дороге копошатся остатки разбитой колонны и полетели дальше, пытаясь найти виновников разгрома.

Спустя минут пятнадцать они вернулись. Вновь пролетели над дорогой. Видимо что-то заподозрив, решили зайти на новый круг и пройти ниже. Но в этот раз Тухачевский решил, что пора – высота двести-триста метров была чрезвычайно заманчивой для стрельбы его зенитных установок. И уже через несколько секунд после команды шесть крупнокалиберных пулеметов ДК, установленных на турелях, доходчиво объяснили гостям "кто в доме хозяин". В итоге один самолет "поцеловался" с землей, а второй, пользуясь неопытностью зенитчиков, хоть и отделался несколькими попаданиями в плоскости, но ушел в сторону Толедо.

– Лавриненко!

– Я!

– Приказываю усилить секрет, доведя его до отделения. Кроме того, мне нужно знать, что там творится возле КПП. По основной дороге не лезь. Там полно отступающих. Воспользуйся объездными. Если получится – загляни дальше, но без геройства. Мне нужен разведывательный взвод, а не три десятка героических трупов.

Ты понял меня?

– Понял, товарищ маршал.

– Тогда исполняй.

– Есть, – козырнул Дмитрий и убежал.

– Товарищ Бирюзов, как у нас обстоят дела с запасными позициями?

– Для пулеметов и артиллерии подготовлены по две замаскированные позиции. Для зенитных установок – четыре комплекта замаскированных окопов.

– Прикажи перевести зенитные установки на позиции внешнего радиуса.

– Есть, – козырнул Сергей Семенович.

– Что по пленным?

– Семьдесят два человека ходячих. Триста двенадцать – средние и тяжелые. У нас мало перевязочных средств…

– Отправляйте их срочно в Мадрид и сдавайте кому угодно, хоть в местное отделение полиции высаживайте. Заодно отведем грузовики из-под удара.

– Удара?

– Да. Я думаю, что после такой теплой встречи к нам пришлют бомбардировщики, для встречного "рукопожатия". Вероятно, "Тети Ю " прилетят. Они, конечно, не новые модели, но нам от этого не легче.

– Понял. – Кивнул Бирюзов, задумавшись лишь на пару секунд.

– Прежде всего – погрузите наших раненых. Их сдайте по всех правилам. Потом тех тяжелых из пленных, у кого, на взгляд медиков, больше шансов выжить. Ходячих постройте и маршевой колонной отправить в Мадрид. Для охранения выделить бойцов учебной роты.

– Разрешите выполнять?

– Да. И ускорьте сбор трофеев…

Оценки Тухачевского оказались слишком пессимистичными. Эскадрилья самолетов Junkers Ju 52 появилась только спустя четыре часа. Шли они кучно и не спеша на высоте около километра, еле "ползя" на скорости около двухсот километров в час.

Летели они медленно и уверенно, наслаждаясь своей неторопливой солидностью.

Словно на параде. Так что маршал с огромным удовольствием отдал приказ об открытии огня по этим великолепным целям. Лучше и не придумаешь, для первичного обучения зенитных расчетов.

Спустя несколько секунд зарокотали ДК, отправляя свои 12,7-мм гостинцы в сторону незваных гостей. Трассирующих пуль у них в боекомплекте не было, так что визуального эффекта от стрельбы особенно не наблюдалось, из-за чего необстрелянные испанские летчики, имеющие всего десять-пятнадцать часов налета, поняли неладное далеко не сразу. Сначала головной бомбардировщик задымился и стал странно крениться, теряя высоту. За ним последовал второй. Огонь перенесли на третий и только теперь самолеты разрушили строй, стараясь самостоятельно выйти из зоны огня зенитных установок.

Удалось не всем. На таких больших и неповоротливых самолетах вообще сложно воевать, так что тот факт, что с поля боя смогли уковылять восемь бомбардировщиков разной степени потрепанности из двенадцати оказалось лишь заслугой низкого профессионализма зенитчиков.

Глава 4

5 октября 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

– Второго октября полк объекта смог нанести тяжелый урон наступающим по шоссе на Мадрид от Толедо фашистам и заставил их отступить! – доложил Слуцкий.

– У вас есть конкретные сведения о том, как проходил бой?

– Нет. Корпусной комиссар Берзин узнал о факте боя со слов генерала Рикельме, которому объект прислал вестового с просьбой завершить комплектование полка.

Товарищ Берзин передал сведения о бое незамедлительно. Сейчас выясняет обстоятельства.

– Его просьба о завершении комплектования удовлетворена?

– Нет. Товарищ Берзин считает, что проводить набор по тем критериям, на которые опирался объект опасно, так как войска в итоге получаются неустойчивыми.

– И поэтому он не направил объекту даже классово близких и идеологически правильных бойцов?

– Да, так как Тухачевский возвращал многих из них, указывая в рапортах на их неспособность воевать. Товарищ Берзин уже и не пытается.

– Хм… – сказал хозяин кабинета и задумчиво пыхнул трубкой. – А что полк Шмидта?

Он готов к боевым действиям?

– Нет. Товарищ Шмидт продолжает заниматься обучением и комплектованием. В последнем рапорте доложил, что на ходу только треть полученных танков.

– Треть?! – Удивился хозяин кабинета. – Вы же отправили ему новые. Что он там с ними делает?

– Мы уточняем. Он ссылается на низкое качество танков, плохую подготовку механиков-водителей, необходимость обучать личный состав из местных, которые не знают русского языка и многие другие факторы.

– Вы обеспечили его всем необходимым?

– Безусловно.

– Какие сроки?

– Товарищ Шмидт обещает завершить комплектование до 20 октября.

– Хорошо. Поверим товарищу Шмидту. Передайте товарищу Берзину, чтобы после 20 октября постарались задействовать полк Шмидта в обороне Мадрида. Думаю, наступление к тому времени, фашисты не прекратят. Что же до объекта, то запросите с него подробный рапорт от имени генерала Рикельме. Подробности удалось получить только через два дня.

– Второго октября, – доложил Слуцкий, – согласно рапорту объекта, его полком была отражена одна наземная атака противника и два воздушных налета.

– Рапорты проверены?

– Да. Корпусной комиссар Берзин лично был на позициях полка. Фотографии разгромленной колонны противника и сбитых самолетов приложены к рапорту. По просьбе объекта к полку прикомандирован постоянный фотограф.

– Хорошо. Продолжайте, – кивнул головой хозяин кабинета.

– Потери полка составили семнадцать человек убитыми, включая трех умерших от ран и семьдесят восемь ранеными. За сутки боев полк сбил пять самолетов: один Хе-51 и четыре Юнкерс Ю-52. Подбил девять легких танков Т-1, тридцать два грузовых автомобиля, четыре легковых, семь мотоциклов. Кроме того, было уничтожено одна тысяча десять и пленено триста восемьдесят четыре фашиста.

– Солидно, – произнес Сталин.

– Более чем, – согласился с ним Слуцкий. – Товарищ Берзин и генерал Рикельме находятся в шоке.

– Объекту выделили подкрепление?

– Нет, – слегка замялся Слуцкий.

– В Мадриде найдутся люди, пригодные, по мнению товарища Тухачевского, для войны?

– С легкой иронией спросил вождь.

– Товарищ Берзин подстраховался и накопил на момент подачи рапорта триста двенадцать добровольцев, подходящих под требования объекта. Кроме того, завтра в Мадрид прибывает новая группа младших командиров уровня взвод-рота. Человек тридцать для нужд полка можно будет выделить.

– Хорошо, тогда телеграфируйте в Мадрид о том, чтобы не тянули с этим вопросом.

У товарища Тухачевского были какие-либо просьбы?

– Конечно. Он передал товарищу Берзину целый список. Там и автотранспорт, и крупнокалиберные пулеметы, и боеприпасы, и топливо, и продовольствие, и обмундирование со снаряжением. Приличный перечень.

– Постарайтесь его удовлетворить. – Твердо произнес Сталин. – Возможно это просто удача, но я предлагаю продолжить эксперимент. Передайте товарищу Берзину, чтобы он приложил все усилия для завершения комплектования пехотного полка товарища Тухачевского.

Глава 5

15 октября 1936 года. Окрестности шоссе Толедо-Мадрид.

Очередной тяжелый день подходил к концу. Вот уже два часа как никто не стрелял, не бомбил и не пытался взять штурмом позиции, занятые полком. Было тихо и спокойно. Настолько, что маршал решил, воспользовавшись передышкой, сесть за заполнение боевого журнала полка.

Собираясь с мыслями, он пробежался по старым записям, восстанавливая картину и пытаясь понять, что он упустил. "02.10.36. 17:31 завершился налет бомбардировщиков. Сбили 4 Ju 52. Расстреляли по БК на каждом ДК. Осталось всего по три БК. Написал Берзину о выделении боеприпасов… Ближе к ночи закончили подсчет трофеев. Арсенал полка пополнился на 1282 винтовки Маузер, 12 ручных пулеметов MG 13, 4 станковых пулеметов MG-08 , а также 23 пистолета разных моделей. С утра собираемся заняться изучением обломков бомбардировщиков и истребителя. Надеемся снять пулеметы и боеприпасы…" Михаил Николаевич улыбнулся, вспоминал как уже в сумерках ходил по позициям, проверяя обстановку и состояние бойцов. Ободрял их. Где с помощью переводчика.

Где сам. Этот обход затянулся, так что заснуть получилось только далеко за полночь. Однако польза от такого обхода была несомненна. Успех в первом бою, отражение двух авиационных налетов и спокойная уверенность командира укрепляли боевой дух солдат, повышая их стойкость и боеспособность. Как позже выяснилось, этот прием очень помог, когда фашисты начали чередовать разведку боем с артиллерийскими и бомбовыми ударами. Иные бойцы давно убежали, если бы не их вера в командира и победу. Их победу. "08.10.36. Вечером на грузовиках прибыло пополнение из Мадрида. 391 человек: 37 советских командиров, 5 переводчиков, 349 испанских добровольцев. После переклички и знакомства с личным составом выяснилось наличие 52 рабочих полезных профессий, а также 12 водителей и 4 механика.

Список прибывшего личного состава:…

Список выбывшего и небоеспособного личного состава:…

Третий стрелковый батальон разворачивать не стал, ограничившись созданием второй учебной роты и увеличением количества взводов в уже существующих стрелковых. Из гражданских специалистов на базе автотранспортного взвода развернута автотранспортная рота и ремонтно-восстановительный взвод.

Занялись приведением в порядок подбитой 02.10.36 техники. По предварительным оценкам, есть шанс ввести в строй 3 танка PzKpfw I, 3 мотоцикла и 8 грузовых автомобилей. Артиллерийские установки (12 единиц), захваченные у фашистов, и 600 винтовок Маузер переданы корпусному комиссару Берзину в Мадрид для вооружения добровольческого ополчения".

Тухачевский задумчиво потер виски, вспоминая тот вечер, что остался в памяти своей дикой неразберихой, переходящей в поистине страшный бардак. Почти четыре сотни необученных бойцов – треть полка, который с ними хоть и оставался фактически батальоном, но смог, наконец, достигнуть отметки в тысячу человек личного состава. Что при условии продолжающегося давления со стороны фашистов, очень радовало. Но пришлось в кои-то веки начать произносить речи перед солдатами, мотивируя их на борьбу с иностранными захватчиками – немцами и итальянцами. "15.10.36. Пришло новое маршевое пополнение. 24 советских командира, 7 переводчиков и 137 испанских добровольцев, среди которых нашелся один водитель, три бывших артиллериста и семь человек с полезными гражданскими профессиями.

Привезли два танковых передатчика 71-ТК-1 и двенадцать приемников, благодаря чему получилось хоть как-то облегчить управление войсками. Первый передатчик поставили на штабном КП, второй выделили Лавриненко на разведывательный взвод вместе с двумя отремонтированными немецкими мотоциклами. Кроме того, из Мадрида пришла партия боеприпасов, в том числе и очень важных для ДК, вместе с шестью новыми крупнокалиберными пулеметами.

Начали формировать второй разведывательный взвод и второй взвод связи. Направлен запрос в Мадрид на мотоциклы или хотя бы велосипеды.

Завершили восстановление двух трофейных танков PzKpfw I. Создали из них отдельный взвод тяжелого оружия. С остальных танков был произведен частичный демонтаж запасных частей, а корпуса вкопали в землю по башню и замаскировали, превратив в неподвижные огневые точки.

С двадцати трех сбитых за время боев (с 02.10.36) самолетов было демонтировано 5 пулеметов MG-17 и 12 пулеметов MG-15 в исправном состоянии, около десяти тысяч патронов, плюс восемь невзорвавшихся авиационных бомб SC100, содержащих по предварительной оценке до 400 кг взрывчатки. Бомбы сложили в овраге, в некотором отдалении от позиций, потому что как их разобрать и обезвредить никто не знал.

Запросили из Мадрида взрыватели, огнепроводные шнуры и прочее снаряжение вместе с саперами. Корпусной комиссар Берзин обещал прислать в течение пары дней. Если все пойдет как надо, то разверну инженерно-саперное отделение при штабе полка…" Закончив писать, Тухачевский протер глаза и потянулся. Скоро должен был подойти начальник штаба и доложить о текущем состоянии личного состава, которое тоже нужно было зафиксировать в журнале. С полным указанием фамилий, имен, отчеств и вспомогательных данных вроде дат рождения, профессий и навыков. Излишне кропотливая возня, но Тухачевский считал, что она того стоила.

– Товарищ маршал, – послышался знакомый голос от входа в блиндаж. Михаил Николаевич вздрогнул, выходя из той дремы, в которую он провалился, ожидая Сергея Семеновича. – К нам гости, – чуть улыбнувшись, произнес Бирюзов.

– Кого там нелегкая принесла? – Проворчал Тухачевский.

– Генерала Рикельме со свитой, – пожал плечами Бирюзов.

– Ну что же, пойдем, поговорим с дорогими гостями, – тяжело вздохнув, произнес Тухачевский и направился к выходу из штабного блиндажа. – Наверное опять будет предлагать пойти в самоубийственную атаку. За две недели два вопиющих акта идиотизма. Толпой неуправляемых и плохо вооруженных гражданских пытаться взять более-менее окопавшихся солдат с пулеметами… – развел руками Тухачевский и тяжело вздохнул. – Иногда мне кажется, что этот наш замечательный генерал больше вредит своими приказами, чем помогает. Хорошо хоть у товарища Берзина хватает бдительности закрывать нас от его "полководческого таланта".

А в то же время в Толедо, в ставке генерала Варела шло совещание.

– И что, вы так и будете топтаться на месте? – Генерал Варела был сильно расстроен сложившейся обстановкой на направлении главного удара. Поражение первого дня боев и последующая неопределенность не давала ему покоя, заставляя нервничать все сильнее с каждым днем. Да, они отбили две самоубийственные атаки республиканцев, но их оборона все еще держалась, и неплохо держалась. Особенно по сравнению с другими участками фронта.

– Сеньор Варела, – полковник Асенсио Карлос не разделял взгляды штаба и был раздражен обстановкой не меньше своего генерала, – позвольте мне и моим танкистам взломать оборону этих бандитов?

– Сеньор Карлос, – встал грудью на защиту своего мнения начальник штаба армии. – Мы потеряли на этих бандитах двадцать три самолета! Не считая полковой колонны, оставившей там более полутора тысяч бойцов. Мы провели семь, я повторяю, семь разведок боем. Каждый раз выявляя огневые точки противника мы наводим на них артиллерию с авиацией. Но вскоре на место уничтоженных пулеметов встают новые, вместе с расчетами. Две недели постоянных бомбовых ударов и артиллерийского обстрела не позволили нам не только ослабить позиции республиканцев на этом направлении, но и даже нащупать в их порядках слабые местах. И вы заявляете, что сможете взломать эту оборону своей танковой колонной? Вы хоть представляете, сколько там у противника бойцов? Каким вооружением они располагают?

– У меня сорок новейших немецких танков и двадцать семь итальянских танкеток! – Настаивал Карлос. – Вы считаете, что при концентрированном ударе на узком фронте их может что-то остановить?

– Противотанковые пушки, – без тени иронии ответил начальник штаба.

– И сколько их у республиканцев осталось? – Усмехнулся Асенсио Карлос. – После двух недель артиллерийских обстрелов и бомбежки? Одна? Две? Кроме того, мои четыре десятка новейших, – он сделал акцент на этом слове, – танков и двадцать семь танкеток поддерживает пять бронеавтомобилей и батальон пехоты. У республиканцев не будет никаких шансов! – Полковник завелся. – Да, на войне бывают потери. Не без них. Но я вам клянусь, что моя танковая колонна сомнет врага!

Глава 6

25 октября 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

Слуцкий слегка волновался. Он прибыл на плановый доклад, но томился в ожидании в приемной вот уже третий час. Наконец-то на столе у Поскребышева зазвонил телефон, и секретарь Сталина пригласил Слуцкого войти. Внутри уже сидел небольшой "консилиум":

Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Берия, Шапошников и Егоров. Последний, правда, был несколько рассеян и выглядел подавленным, косясь исподлобья на Берию.

– Здравствуйте товарищи, – поприветствовал присутствующих начальник ИНО ГУГБ НКВД.

– Здравствуйте, товарищ Слуцкий, – вождь заметил его смущение и подбодрил. – Не стесняйтесь. Прошу, – кивнул он, указывая на папку, что держал в руках комиссар государственной безопасности.

– Товарищ Сталин, получены новые сведения из Испании о деятельности… – докладчик на пару секунд запнулся, раздумывая о том, как нужно называть маршала, и остановился на нейтральной форме, – товарища Тухачевского. Корпусной комиссар Берзин прислал подробный рапорт о боевом пути первого стрелкового полка "Красной гвардии" Испанской республики. – В комнате стояла вязкая тишина. Все внимательно слушали, не перебивая. – Согласно распоряжению о доведении комплектования полка по штатной численности восьмого и пятнадцатого октября Тухачевскому были предоставлены пополнения общей численностью пятьсот пятьдесят девять человек, благодаря чему, текущий состав полка на пятнадцатое число достиг одна тысяча пятнадцати бойцов и командиров.

– Какова запланированная численность полка? – Спросил Шапошников, воспользовавшись паузой.

– Четыре тысячи двести семнадцать человек.

– Неужели такие серьезные потери?

– Нет. Второго числа полк начал боевые действия, имея всего восемьсот четыре человека по факту. За минувшие три недели бои на этом участке не прекращались ни на день. В Мадриде сейчас находится на излечение двести семнадцать раненых бойцов и командиров полка. Сто тридцать один – погиб или умер от ран.

– Почему полк был введен в бой, будучи укомплектован всего на одну пятую своего списочного состава? – Шапошников был удивлен. Эксперимент экспериментом, но налицо явная провокация, направленная на дискредитацию позиции Тухачевского.

– Таковы требования обстоятельств. Никаких других боеспособных частей, способных остановить наступления испанских фашистов на Мадрид, у генерала Рикельме не имелось, – невозмутимо ответил Слуцкий.

– Продолжайте, товарищ Слуцкий, – подвел итог возмущению Шапошникова Сталин.

– Второго октября полк товарища Тухачевского, грамотно организовав засаду, смог разгромить колонну фашистов. После этого отбил два налета авиации. Со второго по пятнадцатого число держал оборону, контролируя шоссе. Отразил семь атак противника и двенадцать воздушных налетов. В этот период республиканские части предпринимали атаки на Толедо, но результата не добились, если не считать таковым очень серьезные потери. Строгого учета сами республиканцы не ведут, по оценке же товарища Тухачевского, они потеряли порядка тридцати процентов личного состава, то есть, свыше четырех тысяч человек, не достигнув никаких успехов.

Полк Тухачевского генерал Рикельме оба раза пытался привлечь к атаке, но благодаря своевременному вмешательству товарища Берзина, этого не произошло.

– Почему? – Заинтересованно спросил Егоров.

– Разведка Тухачевского смогла вскрыть оборону противника. Анализ обороны говорил о том, что любая лобовая атак без поддержки ее хотя бы дивизионной артиллерией, обречена на провал. Фашисты очень удачно задействовали каменные дома, превратив их фактически в доты. Эта информация была предоставлена генералу Рикельме, но он ее проигнорировал и оба раза достиг прогнозируемого Тухачевским результата при попытках лобового штурма Толедо.

Егоров скривился. Ему не понравился ответ Слуцкого, но возразить было нечем.

– В восемь часов пятнадцать минут шестнадцатого числа со стороны Толедо на позиции полка Тухачевского началось наступление танковой колонны полковника Карлоса. – Слуцкий продолжил доклад. – В ней насчитывалось сорок немецких танков Т-1, двадцать три итальянских танкетки ЧиВи-33 и пять испанских бронеавтомобилей Бильбао. До трех тысяч пехоты.

Слуцкий замялся, запамятовав конкретные числовые показатели этого боя, а потому начал энергично копаться в папке. Заминкой воспользовался Егоров.

– Тухачевский разгромлен? – С некоторым надменным сарказмом спросил маршал.

– Что? – Удивленно переспросил Слуцкий. – Нет. Атака фашистов была успешно отражена.

– Как?! – Воскликнул Егоров и тут же притих под осуждающим взглядом Берии.

– Конкретно по бою шестнадцатого октября точных сведений нет. Известно только то, что используя фланкирующие позиции и эшелонированную оборону, Тухачевский смог нанести танковой колонне полковника Карлоса серьезный урон и обратить ее в бегство, уничтожив практически всю бронетехнику.

Егоров побледнел, а Слуцкий запнулся, видя эту странную реакцию на успех советских бойцов.

– Продолжайте, товарищ Слуцкий, – привел его в чувство Сталин.

– После отражения атаки, в 10 часов 20 минут Тухачевский начал формировать подвижное соединение, в которое вошли два трофейных танка Т-1, разведывательный взвод на мотоциклах, отделение ПВО из двух легковых автомобилей, вооруженных крупнокалиберными пулеметами, а также пехота в составе стрелковой роты и роты автоматчиков, все они были посажены на грузовики. В 11 часов 10 минут подвижное соединение атаковало мост на реке Гуадаррама, который защищался всего взводом пехоты. Форсировав реку Тухачевский подошел с тыла к позициям фашистской артиллерии, которая последние две недели беспокоила своими обстрелами его полк.

Бросок был настолько внезапным, что артиллеристы не оказали практически никакого сопротивления. Таким образом, Тухачевским был захвачен дивизион пятнадцатисантиметровых орудий Круппа. Один из двух тяжелых артиллерийских дивизионов фашистов. – Особенно подчеркнул Слуцкий. – Оставив стрелковую роту оборонять захваченные тяжелые орудия и вызвав к ней по рации подкрепление, маршал, лично командующий подвижным соединение, атаковал полевой аэродром, действующий в интересах обороны Толедо. После скоротечного боя, рота автоматчиков осталась его охранять, а оба легких танка, сопровождаемые мотоциклистами и отделением ПВО, провели рейд по тыловым коммуникациям фашистов.

Обстреляли и рассеяли маршевую батальонную колонну пехоты, уничтожили пять транспортных колонн и многое другое. Шумели до вечера. Из-за чего в Толедо была посеяна сильная паника, которую смогли усилить действия артиллеристов полка, пытавшихся вести обстрел мостов через Тахо из захваченных пятнадцатисантиметровых орудий. В случае успешного разрушения мостов через Тахо с помощью тяжелой артиллерии Толедо оказывался в весьма опасном положении, так как практически полностью отрезался бы от основных линий снабжения. Поэтому вечером того же дня генерал Варела, опасаясь окружения спешно начал выводить свои войска из Толедо, отводя их маршевыми колоннами по шоссе на Торрихо. Из-за спешки много техники и тяжелого вооружения было брошено в городе. – Завершил обрисовывать картину Слуцкий.

– Тухачевский что, силами фактически усиленного батальона разбил танковый полк и вынудил отступить с занятых позиций дивизию? – На Егорова было больно смотреть.

Впрочем, все остальные присутствующие в комнате оказались под сильным впечатлением.

– Можно сказать и так. Семнадцатого октября последние части генерала Варела отступили по шоссе на Торрихо, дабы прикрыть фланг наступающей на Вальмохадо группы. Пятичасовой обстрел мостов через Тахов в Толедо привел к их разрушению.

Временный полевой аэродром, расположенный недалеко за лесом Дееса Ла Легуа, остался в руках Тухачевского, несмотря на две безуспешные попытки отбить его, предпринимаемые силами до батальона пехоты. Согласно рапорту от восемнадцатого числа оборона полка проходит по восточному берегу реки Гуадаррама в районе пересечения ее шоссе. Полк к концу операции имел восемьсот тридцать четыре человека личного состава. Тухачевский запросил Мадрид разрешение отвести полк в тыл для отдыха и доукомплектования.

– Сколько было уничтожено противника? – Спросил пораженный Шапошников.

– Корпусной комиссар Берзин докладывает, что за время боев со второе по семнадцатое октября полк товарища Тухачевского уничтожил две тысячи сто семнадцать фашистов, взяв девятьсот семь пленных. Смог подбить сорок два легких танка, семнадцать танкеток, девять бронеавтомобилей и семьдесят восемь единиц автотранспорта. Сбил двадцать три, уничтожил на аэродроме два и захватил восемнадцать самолетов. В том числе новейший немецкий пикирующий бомбардировщик Юнкерс Ю-87А-0, который перегоняли на аэродром Витория в Северной Кастилии.

Летчик унтер-офицер Герман Байер взят в плен, хоть и ранен. Захвачен дивизион пятнадцатисантиметровых орудий Круппа, двадцать семь противотанковых пушек, семь пехотных орудий. Уничтожены сорок восемь артиллерийских установок. Кроме того, на аэродроме захвачено четыре зенитные установки. Со стрелковым оружием, захваченным в ходе боев, дело обстоит тоже неплохо: сто семьдесят ручных пулеметов, сорок два станковых, сорок семь демонтированных с самолетов и техники, свыше четырех тысяч винтовок и около трехсот пистолетов. Все сведения многократно проверены и подтверждены. – Подвел черту Слуцкий, наблюдая за напряженной тишиной в зале.

– Товарищ Слуцкий, – спросил Сталин после того, как пауза затянулась, – а как дела у товарища Шмидта? Он, если мне не изменяет память, должен был после двадцатого числа получить свое боевое задание.

– Товарищ Шмидт в госпитале, а его полк отведен в тыл. Двадцать первого числа он предпринял наступление от Мадрида на город Навальпераль с целью прорвать позиции фашистов и выйти к Авиле. Начало наступление прошло вполне успешно. Фашистская пехота была испугана таким массовым применением танков, поэтому оказалась легко рассеяна, пропуская танки в город. Не задерживаясь на узких и извилистых улочках, Шмидт, не потерявший ни одной машины на начальном этапе наступления, повел их дальше, стараясь развить успех. Несогласованность действий с республиканской пехотой привела к тому, что та банально отстала от танков и на подходе к Навальпераль была встречена плотным огнем фашистов. В результате оказалась отсечена от танков и после получасовой перестрелки отброшена, понеся серьезные потери. Танки же Шмидта натолкнулись недалеко от Авилы на хорошую оборону основных сил фашистов с неустановленным количеством противотанковых орудий. В итоге, полк Шмидта был остановлен, потеряв пять машин и вынужден отступить на исходные позиции. При обратном проходе по улицам Навальпераль танки забрасывались гранатами из окон и с крыш домов. В 15 часов Шмидт вывел шесть оставшихся от полка танков к исходным позициям. Остальные оказались либо подбиты, либо заблокированы на улицах Навальпераль. Таким образом, атака танкового полка товарища Шмидта привела к очень серьезным потерям в личном составе и материальной части.

– Кто назначен командиром полка?

– Исполняет обязанности бывший командир танкового взвода Ковалев. Комсомолец.

Участвовал в том бою. Был подбит, но продолжал бой, ведя огонь из башенного орудия по противотанковым пушкам противника. Легко ранен. Самостоятельно вышел из окружения глубокой ночью. Кандидатура нового командира полка на данный момент не утверждена.

– Как скоро получится развернуть танковый полк?

– Исходя из печального опыта товарища Шмидта, можно считать, что на это потребуется никак не меньше двух месяцев. Но, есть все основания считать, что больше. Назвать реальные сроки восстановления танкового полка нельзя даже приблизительно.

– Значит, эксперимент завершился, – задумчиво произнес Сталин. – Товарищ Егоров, может быть, вы хотите что-то добавить к словам товарища Слуцкого?

– Нет, товарищ Сталин, – Егоров был подавлен и бледен.

– Но ведь вы писали мне записки, требуя, чтобы я не тратил зря жизни советских бойцов для проверки бредовых идей Тухачевского. Отчего так получилось, что товарищ Шмидт, проводящий так превозносимую вами концепцию таранного танкового удара, бездарно провалился, а товарищ Тухачевский с его бредовыми идеями, смог совершить невозможное? Что случилось? Чудо? Как вы объясните эту ситуацию?

– Я не понимаю произошедшего. Того, что рассказал нам товарищ Слуцкий, просто не может быть.

– Товарищ Слуцкий, – обратился Сталин к Слуцкому, – вот начальник Генерального Штаба РККА заявляет, что вы нас вводите в заблуждение и рассказываете сказки.

– Весь боевой путь Тухачевского задокументирован. Кроме боевого журнала, который ведет он лично, внося туда все текущие события и детали, имеются рапорты наших представителей в Испании, документы испанских союзников, фотографии позиций и уничтоженного врага, протоколы опроса раненых бойцов в госпитале и других свидетелей. Секретный немецкий самолет, наконец, который мы планируем вывезти в Советский Союз вместе с летчиком в течение недели.

Материалов очень много.

– Вот видите, товарищ Егоров, – с ледяным взглядом тихо произнес Сталин, – у товарища Слуцкого есть доказательства его слов.

– Товарищ Сталин, я всего лишь высказывал свое мнение как начальник Генерального Штаба РККА, – слегка взволнованно произнес Егоров.

– Вы считаете, что начальник Генерального Штаба РККА может просто так болтать языком, вводя в заблуждение своих партийных товарищей?

– Нет! Что вы?! – Уже не на шутку перепугался Егоров.

– Тогда постарайтесь впредь более ответственно относиться к тому, что вы говорите. Можете идти. – Егоров вылетел из комнаты как ужаленный. Со свистом.

Что вызвало усмешку на лице Шапошникова. – А вы товарищ Шапошников, отчего улыбаетесь? Вам смешно?

– Да товарищ Сталин. Смешно. Поведение товарища Егорова нелепо и… – он замялся.

– Договаривайте, товарищ Шапошников. Договаривайте. – Медленно и тихо произнес Сталин, вызывая у Бориса Михайловича легкие мурашки на спине.

– Я считаю, что товарищ Егоров зарвался и ревнует товарища Тухачевского. Успех в Испании ведь грандиозный. Благодаря ему, придется очень серьезно пересмотреть нашу военную доктрину, сделав далеко идущие выводы не только в плане подготовки и комплектования РККА, но и во многом изменить требования к технике и вооружению.

Кроме того, успех товарища Тухачевского в Испании прекрасно перекликается с его… с нашим докладом, критикующем текущее состояние РККА и работой в комиссии при наркомате, став их продолжением. Фронтовым испытанием. Да, узким и частным. Но результат уж слишком выразителен. Все это позволяет считать, что позиция Егорова, а также примыкающих к нему Якира с Уборевичем по многим вопросам оказалась ошибочной. Такое не все могут пережить с достоинством. – Товарищ Сталин немного пожевал губы и посмотрел на Абрама Ароновича.

– Товарищ Слуцкий, а чем на самом деле был вызван тот факт, что полк Тухачевского отправили в бой даже не укомплектовав на четверть?

– Корпусной комиссар Берзин пишет, что экстраординарными обстоятельствами. Полк Тухачевского отправили в бой после того, как по истечении месяца он смог провести общие маневры, задействовав весь личный состав. У Шмидта к тому времени взводы даже материальную часть не освоили и ни о чем подобном говорить не приходилось. А угроза успешного наступления на Мадрид нарастала с каждым часом.

Фактически, Тухачевский оказался спасителем столицы Испанской республики. Если бы не он, то милиционные, практически неуправляемые части республиканцев вряд ли бы остановили танковую колонну того же полковника Карлоса.

– А что в целом с обстановкой вокруг Мадрида?

– Если не считать локального успеха, достигнутого товарищем Тухачевским, то продолжается наступление фашистов. Товарищ Берзин считает, что нет никаких оснований ожидать успеха от республиканской армии, которая терпит поражения раз за разом. По его мнению в декабре-январе бои уже будут идти на улицах Мадрида.

– Плохо, очень плохо, – тихо произнес Сталин и замолчал.

– Товарищ Сталин, – нарушил тишину Шапошников. – Я предлагаю передать остатки танкового полка на усиление полка товарища Тухачевского, а также на неделю, может быть две, если позволят обстоятельства, вывести его в тыл на отдых и доукомплектование.

– Товарищ Шапошников, у него всего восемьсот человек пехотинцев. Откуда ему взять новых обученных бойцов?

– По сведениям товарища Берзина в Мадриде сейчас около двух тысяч добровольцев-интернационалистов.

– Пояснил Слуцкий. – Две трети из них имеют военную подготовку, что как раз хорошо соотносится с требованиями товарища Тухачевского. Это позволит быстро передать ему до пятисот человек относительно подготовленного пополнения и довести численность полка до полутора тысяч. С учетом остатков полка Шмидта.

Кроме того, вчера в Испанию вылетел очередной рейс полка тяжелых бомбардировщиков. Они везут молодых командиров – сто двенадцать человек. Почти все – командиры уровня отделение-взвод. Их тоже можно направить на усиление полка товарища Тухачевского. Кроме того, успех при Толедо сделал известным первый полк "Красной гвардии", поэтому, я думаю, товарищу Берзину стало легче вербовать бывших солдат королевской армии Испании. А это еще сто, может быть двести, а если повезет, то и триста бойцов в полку Тухачевского.

– Хорошо, товарищи, – произнес Сталин, окинув взглядом всех присутствующих.

Недовольных не было. – Тогда так и поступим. Товарищ Слуцкий, постарайтесь как можно скорее радировать товарищу Берзину о наших пожеланиях.?

Глава 7

25 октября 1936 года. Испания. Бургас. Ставка каудильо.

– Вы клятвенно меня заверяли, что шоссе на Мадрид защищает только один полк неполного состава! – Франко был в ярости. – Молчите? Молчите?! Почему тогда, я вас спрашиваю, Толедо два дня назад пал под ударами этих бандитов?

– Я…

– Что?!

– Я как раз вам принес материалы, перехваченные нашими друзьями в Берлине, – подавленно офицер, протягивая листок.

– Что там?

– Это оперативный доклад корпусного комиссара Берзина в Москву. Шоссе на Мадрид действительно защищал один полк неполного состава. – Франко дико посмотрел на человека, потом на лист бумаги. Прочел. И устало вздохнув, сел в кресло.

– Ничего не понимаю. – Покачал он головой. – Если верить донесениям из Мадрида и Берлина, то этот фактически батальон смог измотать в боях и вынудить отступить облегченную дивизию, которую мы скромно называем армией. Так не бывает. "Бог на стороне больших батальонов ".

– По всей видимости, красный маршал прибег к хитрости. Генерал Варела клянется, что в Толедо шестнадцатого числа после обеда творился натуральный бардак, который усилился после того, как в город стали залетать крупнокалиберные снаряды.

У республиканцев такого оружия не было, поэтому он пришел к выводу, что обрыв связи с дивизионом вызван его захватом. Он испугался окружения и постарался вывести хотя бы какие-то войска, чтобы сохранить для вас если не армию, то солдат.

– Бред какой-то… – Франко прошелся, недовольно сопя, по кабинету. – Что мы упустили?

– Шмидт, атакуя куда более серьезными силами, был разгромлен в ходе нескольких часов боя. А у него там было два десятка новых советских пушечных танков.

Генерал Варела опытный военачальник, но маршал, – начальник разведки сделал акцент на этом слове, – Советского Союза оказался опытнее, хитрее и талантливее.

Видимо мы это и упустили. Личность иногда играет огромную роль в исходе сражений.

– Где сейчас этот чудо-полк?

– Насколько мне известно, вчера генерал Рикельме по просьбе самого маршала подписал приказ о выводе первого пехотного полка "Красной гвардии" в резерв на доукомплектование. Вместо него на позиции по реке Гуадаррама, что к востоку от Толедо заступила бригада Листера.

– И все? – Удивился Франко.

– Пока да. Полк Тухачевского уже оставил свои позиции, но отошел недалеко, фактически отойдя во второй эшелон обороны этого направления.

– Хм…

– Но контратаковать позиции республиканцев силами войск генерала Варелы сейчас не реально, – опередил мысль каудильо начальник разведки.

– Почему?

– Потеряно практически все тяжелое вооружение. На ходу осталось всего три итальянские танкетки. Тяжелый артиллерийский дивизион и вся прочая артиллерия генерала Варелы захвачены противником, как и аэродром с двумя десятками бомбардировщиков. На текущий момент в распоряжении генерала Варела имеется только одиннадцать потрепанных батальонов, вооруженных винтовками и одиннадцатью ручными пулеметами. Любая контратака на позиции республиканцев обойдется нам очень большой кровью, даже если и будет успешной.

– Значит, вы рекомендуете закрепиться и не контратаковать? – Спросил он начальника разведки после минутного раздумья.

– Да. Нужно привести в порядок боевые порядки генерала Варелы. Произвести пополнение. Вооружить пулеметами, пушками. Если мы атакуем сейчас, то имеем все шансы оголить фланг в канун наступления на Мадрид. Тем более что в ближайшее время на этом участке республиканцы наступать не будут.

– Вы уверены?

– Да.

– Абсолютно?

– Не знаю.

– Не знаете, уверены вы или нет?

– Не знаю, что значит "абсолютно", – начальник штаба прямо смотрел в глаза Франко немигающим взглядом.

– Хорошо. На чем тогда основывается ваша уверенность?

– Перед тем как отойти в тыл, Тухачевский силами своего полка уничтожил все мосты на реке Гуадаррама, а перед этим артиллерийским налетом уничтожил мосты через реку Тахо в Толедо, из-за чего, собственно, генерал Варела и запаниковал.

Если бы Тухачевский успел взорвать мост через Гуадаррама до того, как генерал выведет войска за реку, то наша армия оказалась бы в полном окружении, вырваться из которого у нее не имелось никаких шансов. Атака танковой колонны полковника Карлоса очень хорошо продемонстрировала генералу Вареле тот факт, что оборону держать полк Тухачевского может отлично.

– Как быстро мы сможем восстановить хотя бы один мост через Гуадарраму?

– Сложно даже предположить. – Пожал плечами начальник штаба. – Возле всех разрушенных мостов поставлены наблюдатели с пулеметами, которые отгоняют наших разведчиков. Наводить переправу придется под огнем неприятеля. Не уверен, что мы это сможем сделать и что это нам нужно. Убежден, что потери армии генерала Варелы при форсировании реки Гуадаррама окажутся весьма внушительными. Кроме того, стоящий во втором эшелоне обороны полк Тухачевского может контратаковать измотанные боями с бригадой Листера войска Варелы и сбросить их в реку. Что приведет к необходимости вывода его армии в глубокий тыл на укомплектование, ибо ее практически не останется.

– Гуадаррама ведь небольшая речка. Откуда такие сложности? Раньше мы нормально форсировали и куда более сложные водные препятствия.

– По сохранившимся в полном порядке мостам, которые практически никто не охранял.

– И что вы предлагаете?

– Вывести армию Варелы, которая потеряла за октябрьские бои больше половины личного состава, в резерв фронта. Согласно рапорту генерала у него по спискам четыре тысячи семьсот сорок два человека осталось в строю. Из десяти тысяч. – Подчеркнул начальник штаба. – Нужно дать людям отдохнуть, а армии принять пополнение и вооружение. Я предлагаю ее оставить на западном берегу Гуадаррамы для прикрытия общего фланга наступления. А после приведения в порядок использовать в качестве свежего резерва, заменив ей одну из наиболее потрепанных колонн, наступающих на Мадрид.

– Удара во фланг точно не будет? – Спросил Франко после пары минут раздумья.

– Нет. Река и армия Варелы позволяют в этом не сомневаться. Ведь водная преграда является проблемой не только для нас, но и для республиканцев.

– Хорошо. Подготовьте приказ. А что со штурмом Вальмохадо? Надеюсь тут проблем не предвидеться из-за неудачи генерала Варелы?

– Если не считать потери свыше сорока самолетов в боях под Толедо и тяжелого артиллерийского дивизиона, которые мы хотели задействовать в штурме, то все остальное идет по плану.

– Как вы считаете, нам хватит сил для штурма в такой обстановке?

– Вероятно. Сил у республиканцев там не так уж и много. Однако я бы рекомендовал отложить штурм хотя бы на неделю и подвести тяжелый артиллерийский дивизион с пушками Шнейдера. Принципиально это ситуацию не изменит. Республиканцам просто неоткуда взять подкрепления в сколь либо ощутимом объеме, а нам – сильно упростит задачу.

– Неделя… неделя… – задумчиво произнес Франко. – Хорошо. Мы подождем неделю.

Неделю и не днем больше.

Глава 8

14 ноября 1936 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

Из-за динамично развивающихся событий в Испании товарищ Слуцкий стал частым гостем Сталина. Раз в несколько дней, доставляя ему новую главу остросюжетного приключенческого романа о похождениях маршала в стране неугомонных почитателей фламенко. Слишком часто. Настолько, что стал потихоньку сближаться с Хозяином.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – в этот раз лишних гостей не было, и начальник ИНО чувствовал себя несколько свободнее.

– Здравствуйте, товарищ Слуцкий. Как я понимаю, пришли свежие новости из Мадрида?

Прояснилась ситуация с той истерикой, что прозвучала вчера в британской The Times?

– Совершенно верно. Сегодня вернулась очередная группа ТБ-3 из Испании, с которой пришел подробный отчет товарища Берзина. Ситуация оказалась очень интересной. Вы позволите? – Слуцкий достал карту с кучей пометок и кивнул на стол.

– Конечно, – заинтересованно сказал Сталин.

– Вот диспозиция войск на вечер шестого ноября. Утром следующего дня фашисты перешли в общее наступление на Мадридском фронте, пытаясь взять Вальмохадо, Навалькарнеро и Брунете. В районе Торрихо оставалась сильно потрепанная колонна генерала Варелы, прикрывающая фланг наступающей группировки фашистов. Напротив, на восточном берегу реки Гуадаррама, стояла бригада Листера. К северу от нее, в Мосехо – полк Тухачевского. Остальные силы республиканцев были сосредоточены против наступающих сил Франко.

– Почему Тухачевский не был переброшен на север? Ведь его полк является самой боеспособной частью республиканской армии.

– Такова была его инициатива. До самого последнего момента он докладывал генералу Рикельме о том, что его солдатам нужен отдых, а сам полк нужно доукомплектовать до хотя бы половины штатного состава. Как позже выяснилось, товарищ Тухачевский считал, что в руководстве обороны Мадрида есть вражеские шпионы и делиться с ними своими планами он не хотел. Поэтому, создавал видимость полной потери боеспособности его полка. Однако это не помешало ему требовать пополнений как в личном составе, так и в материальной части. В итоге у него в полку на шестое ноября числилось одна тысяча двести пять человек личного состава.

Из вооружения он ввел в штат двенадцать танков Т-1, полторы сотни грузовиков, два десятка легковых автомобилей и тридцать шесть мотоциклов. Ради этого количества автотранспорта, товарищу Берзину пришлось очень серьезно потрясти запасы Мадрида, что вызвало открытое возмущение президента. Впрочем, дальше слов он не пошел, уступив товарищу Берзину. Иными словами, товарищ Тухачевский смог моторизовать весь свой маленький полк, поставив его на колеса в полном объеме.

Из артиллерии в штате на шестое ноября была дюжина пушек ПТО и четыре полковых орудия. Это все усиливалось двенадцатью крупнокалиберными, двадцатью четырьмя станковыми и шестидесятью тремя ручными пулеметами, а также пистолетами-пулеметами, которых в штате оказалось свыше четырехсот штук.

– Он ввел в штат только танки Т-1? Почему он не использовал Т-26?

– Согласно рапорту Тухачевского, танки Т-26, переданные ему из остатков полка, были не только сильно повреждены огнем противника, но и прилично изношены, настолько, что он передал их республиканским войскам, рекомендовав вкапывать в землю и использовать в качестве огневых точек на самых опасных направлениях.

– А что, танки Т-1 не были повреждены и изношены?

– Из четырех десятков подбитых Т-1 получилось не только восстановить десяток к уже существующим двум, но и запасными частями. В этом ему очень помогли рабочие-добровольцы, прибывшие в Толедо из Мадрида. Таким образом он получил дюжину однотипных танков на ходу с приличным количеством запасных частей. К Т-26 запчастей сейчас в Испании практически нет.

– Насколько я помню, он постоянно запрашивал разнообразные средства связи. Его ими обеспечили?

– Не в полном объеме. Ему передали десять танковых приемо-передающих радиостанций 71-ТК-1, благодаря чему он, например, в каждую роту ввел по одному грузовику радиосвязи.

– Какой-то у него странный полк получается, – покачал головой Сталин. – Очень странный.

– Это еще не все странности. Добрав численность до тысячи двухсот человек, он стал направлять пополнения в бригаду Листера с которой наладил рабочее взаимодействие. И не только испанских добровольцев. Так, например, из двадцати трех командиров уровня рота-взвод, которых мы в последний раз направили товарищу Тухачевскому для усиления и ротации, он забрал себе только троих, а остальных передал Листеру, бригада которого, как и все республиканские войска, испытывала острейший недостаток командиров выше взводного уровня.

– Сколько всего было направлено наших командиров Тухачевскому для прохождения обучения?

– Двести тридцать семь. Двенадцать убито. Двадцать ранено. Двадцать семь вернулось с пометкой "не пригодны для службы в армии". Двадцать передано бригадиру Листеру.

– Получается, что в его полку…, – Сталин задумался, считая.

– Сто пятьдесят восемь командиров. У него на каждые семь человек бойцов один командир, примерно. Причем все они идут с понижением. Даже если в РККА кто-то командовал ротой, Тухачевский ставит его на взвод, а то и на отделение. Взводный, соответственно становится командиром отделения. Комбат – командиром роты. Но никаких особенных возмущений нет, потому что полком у них командует целый маршал.

Этот подход очень серьезно повысил качество управления и боеспособность полка из-за значительно большей выучки командиров старшего звена.

– Странно… А как же ротация? Он ведь сам ее предлагал.

– Ее пока нет. Тухачевский просил присылать больше командиров, чтобы он смог начать ее проводить.

– Так обеспечьте командиров для ротации. И давайте уже перейдем к тому, что он предпринял, выстроив такой необычный полк.

– Конечно, товарищ Сталин. – Кивнул Слуцкий. – В конце октября практически все резервы республиканцев, высвобожденные из-под Толедо, были потеряны в лобовых атаках на укрепленные позиции фашистов. Очень сильно пострадали коммунистическая колонна Модесто, колонна подполковника Бурильо, колонны Буэно и Улибарри, а также колонна анархистов. На начало боев их численность составила порядка тринадцати тысяч. К первым числам ноября они суммарно насчитывали едва ли пять тысяч и были отведены в тыл на укомплектование. Поэтому, когда войска генерала Франко, измотав республиканские войска в оборонительных боях, перешли в наступление, на фронте сложилась опасная обстановка. Уже к вечеру седьмого ноября сражение за Вальмохадо шло на его улочках. Аналогично обстояли дела и в Брунете с Навалькарнеро. Республиканцы сдавали позиции по всему фронту, отступая под натиском фашистских сил.

– Очень странная ситуация, – задумчиво произнес Сталин. – Резервы перед началом фашистского наступления специально погубили?

– Вероятно. В руководстве республиканских вооруженных сил творится сущий хаос, – пожал плечами Слуцкий и замолчал ожидая реакции.

– Продолжайте.

– Бригада Листера вместе с полком Тухачевского вечером седьмого ноября перешли в общее наступление. Обстреляв из полковых пушек позиции марокканской кавалерии, что защищала руины старого каменного моста, они навели временный пролет из заранее заготовленных материалов, взамен обрушенного, и стали переправляться на западный берег.

– Почему бригаду Листера не бросили в бессмысленные атаки?

– Благодаря усилиям товарищей Берзина и Тухачевского, которые смогли убедить штаб обороны Мадрида не оголять фланг. – Сказал Слуцкий и дождавшись кивка Хозяина, продолжил. – Кроме двух десятков командиров, товарищ Тухачевский передал Листеру сорок три трофейных пулемета и две противотанковые пушки, что ощутимо повысили боеспособность бригады. Согласно замыслу товарища Тухачевского, Листер перевел свою бригаду по временному мосту и закрепился в местечке Рьельвес, недалеко от укрепленного генералом Варела городка Торрихо. Полк же Тухачевского, войдя под утро за Листером на западный берег реки Гуадаррама, ушел по грунтовой дороге на юг, вдоль русла до слияния с рекой Тахо, и далее – на запад. Таким образом, моторизованный полк Тухачевского утром восьмого числа миновал Альбарреаль де Тахо, Бурухон и Эскалонилья, обходя Торрихо с юга. А к семи часам его передовые подразделения ворвались в Санта-Олалья, что стоит на шоссе Талавера де ля Рейна – Мадрид и устремились на запад по хорошему шоссе, увеличив общую скорость продвижения.

– Ну авантюрист! – воскликнул Сталин.

– Никакой авантюры в этом не было. – Пояснил Слуцкий. – Был точный расчет. Дело в том, что войска фашистов увязли в боях и быстро их высвободить не получилось бы. А малые группы, которые направляли на противодействие полку Тухачевского, не имели сил даже толком замедлить его продвижение. Это было предсказуемо, о чем товарищ Тухачевский доложил товарищу Берзину еще при начале планирования операции.

– Разве войска генерала Варела, не могли ударить Тухачевскому во фланг?

– Они восьмого числа рано утром вступили в бой с бригадой Листера, получив приказ Франко.

– Почему?

– Почему?

– Когда Франко узнал о переходе бригадой Листера реки, полк еще не начинал ее форсирование. Не доверяя руководству республиканской армии и подозревая предательство, Тухачевский, через Берзина передал генералу Рикельме пакет, в котором сообщал, что идет на помощь под Вальмохадо. Этот шаг был логичен и очевиден – положение республиканских войск на этом участке фронта было крайне тяжелым. Поэтому Франко отдал приказ генералу Вареле атаковать бригаду Листера и на ее плечах входить в Толедо. О том, что Тухачевский последовал не на север, а начал по объездным дорогам обходить фланг войск генерала Франко, никто, кроме небольшой группы посвященных не знал. Это стало совершенной неожиданностью как для каудильо, так и для Мадрида.

– Генерал Рикельме не потребовал объяснений от Берзина?

– Нет.

– Продолжайте.

– Стараясь не останавливаться ни на минуту, Тухачевский со средней скоростью около двадцати километров в час, прошел по объездным дорогам и шоссе порядка семидесяти километров, пока не вышел к мостам через Альберче. В итоге, через примерно четыре часа после начала движения полк Тухачевского с ходу взял практически не охраняемые мосты через Альберче в районе Талавера де ля Рейна и, не останавливая колонну, незамедлительно стал их минировать, используя для этого трофейные авиационные бомбы. Специалист по взрывному делу у него был только один и, в отсутствии времени, он поступил очень просто – обрушил пролеты мостов, подрывом на них легких авиационных бомб. Это, безусловно, должно упростить и ускорить ремонт, однако, на неделю минимум прервет там движение любого транспорта. Далее, Тухачевский, без остановок направил свой полк вдоль западного берега Альберче на север, попутно уничтожая все встречающиеся на его пути мосты и переправы. Вечером девятого ноября моторизованный полк Тухачевского остановился в Эскалоне на отдых и приведение техники в порядок. Десятого числа рано утром полк взорвал мосты, поджег склады с боеприпасами и топливом и, отвернув от берега реки Альберче, продолжил движение на Сан-Мартин де Вальдейглесиас, обходя северную группу войск по дуге. Смяв оборону города, состоящую из тыловой роты обеспечения, Тухачевский заправил технику, поджег склады и двинул полк дальше. В конечном итоге, этот беспримерный рейд по тылам закончился в Сан-Ильдефонсо, куда он вышел в четыре часа утра двенадцатого числа, предварительно пошумев в Сеговии, пройдя в общей сложности двести десять километров по тылам противника.

– Каковы его потери?

– Убито сорок семь, ранено и заболело сто семнадцать человек. Раненых всех вывез.

Все танки Т-1 очень сильно изношены и требуют капитального ремонта. Но доехали сами. Три грузовика и семь мотоциклов было уничтожено противником.

– Скромно для такого рискованного мероприятия. А почему у него не вышел из строя ни один танк?

– Уже второго октября он создал ремонтно-восстановительное отделение, которое в середине месяца было укомплектовано двумя десятками опытных рабочих из Мадрида под руководством трех советских военных специалистов. Кроме того, с неподлежащих восстановлению танков Т-1 были сняты многие запчасти, а восстановленные Т-1 были тщательно приведены в порядок. На марше у него возникали время от времени проблемы, но подобная подготовка очень помогла и задержки были минимальны.

– Каков конечный итог этого рейда?

– Тухачевский смог сорвать наступление фашистов на Мадрид. – С явно довольным видом произнес Слуцкий. – После того как генерал Франко узнал об уничтожение мостов на Талавера де ля Рейна, он приказал прекратить штурм и отвел войска на исходные позиции. По косвенным сведениям можно сказать, что в его штабе творился хаос, граничащий с паникой. Войска генерала Варелы тоже прекратили наступление, позволив потрепанной бригаде Листера отступить за реку Гуадарраму. Кроме уничтожения сорока семи мостов, в том числе трех стратегически важных и двух железнодорожных, товарищ Тухачевский нанес очень серьезный ущерб фашистам в материальном обеспечении, уничтожив четыреста десять единиц автотранспорта, два локомотива, сорок семь вагонов и восемнадцать складов. Оставив тем самым войска генерала Франко без тылового обеспечения. Однако он не только крушил все, что встречалось на его пути. Конфисковав пятнадцать большегрузных грузовиков, встретившихся ему по дороге, он подсадил к водителям своих бойцов и воспользовался ими в качестве удобного транспорта по вывозу захваченного армейского имущества. Хотя, специально сбором трофеев полк не занимался, суммарно он смог вывезти около семидесяти тонн военных грузов, как на борту, так и буксировкой, в основном – двенадцать полевых пушек с боезапасом и немного стрелкового вооружения: двадцать пулеметов разных моделей, до семисот винтовок и пистолетов. Все что вывезти не удавалось он уничтожал. Ситуация по тыловому обеспечению оказалась настолько напряженной, что генерал Франко одиннадцатого ноября принимает решение об отводе войск от Мадрида за реку Альберче.

– Какая все-таки это грандиозная авантюра, – покачал головой Сталин. – Не реальная.

– По линии нашей резидентуры в Германии мне стало известно, что генерал Гудериан, создатель автобронетанковых войск Третьего Рейха, очень сильно заинтересовался деятельностью Тухачевского в Испании. Он ходит просто окрыленный. Отзывается о Тухачевском положительно и кроет на чем свет стоит испанских и советских командиров, отправляющих легкие танки в лобовые атаки. Шмидта и Карлоса он иначе, как неандертальцами и не называет, считая, что их тактика осталась актуальной только для сельской глубинки, в которой о танках ничего не слышали.

– Егоров уже в курсе этой оценки Гудериана? – Еле заметно усмехнулся Сталин.

– Вероятно. Эту оценку Гудериана, которую он изложил в небольшой статье, я передал товарищу Ворошилову для ознакомления. Даже если товарищ Егоров пока и не в курсе, то скоро это будет исправлено.

– Гудериан не считает, что Тухачевский поступил авантюрно?

– Напротив, генерал Гудериан считает, что товарищ Тухачевский поступил единственно правильным способом. Он так и пишет о том в своей статье, что "с первого взгляда может показаться, что вся эта затея сущая авантюра, но если присмотреться к диспозиции на фронте, то никакого другого решения, с помощью которого можно было бы спасти Мадрид, просто нет. Тухачевский ударил по самой уязвимой точке любой армии – ее тылам, чем добился не только сохранения собственного полка в целостности, но и поставил в тупик, вынудив отступить, группировку, свыше тридцати тысяч человек, которая бы при любом другом варианте могла смять его весьма скромный штат, едва превышающий тысячу воинов".

– Воинов? – Удивленно переспросил Сталин. – Он так высоко оценил операцию Тухачевского?

– Да. Это усугубилось в свете того, что стала ясна судьба новейшего немецкого пикирующего бомбардировщика, который Тухачевский дерзко захватил на фашистском аэродроме. Скандал разразился жуткий! Гитлер вне себя от ярости, а Геринг вообще на людях не показывается. После рейда Тухачевского, Берлин вообще весь трясет от выяснения отношений.

– Что-то определенное в этом просматривается?

– Пытаются найти крайнего, который, "не пережив позора" застрелится, сняв обвинения с остальных.

– А как отреагировали остальные крупные фигуранты?

– Лондон возмущается вмешательством Советского Союза в дела независимой Испании.

Но дальше обличительной риторики не заходит. Франция и Италия поступают так же, только кричат громче. США придерживается той же позиции, что и Великобритания, только в более мягкой форме. Хотя в целом, ситуация нагнетается. Товарищ Литвинов должен был вам доложить, что на него серьезно давят, требуя подписать пакт о невмешательства в дела Испании.

– Какие меры приняты по республиканскому генералитету?

– Мы стараемся выяснить, кто является предателем… и сколько их вообще в штабе республики.

– Как Тухачевский вообще узнал о предателе?

– Неизвестно. Берзин пишет, что у него было какое-то предчувствие. Интуиция.

Проверили. Все подтвердилось.

– Товарищ Тухачевский смог вынудить фашистов отступить. Это серьезный успех. Как он отразится на общей обстановке?

– К сожалению, принципиально никак, так как кроме его полка, остальные вооруженные части республиканской армии практически небоеспособны. Личная выучка рядового состава хуже, чем неудовлетворительная. Командиров практически нет.

Военных специалистов – тоже. Дисциплина практически отсутствует. Есть легкие артиллерийские орудия, но набрать расчеты для них очень сложно – нет специалистов. Да и в Генеральном штабе, судя по всему, сидят не профессионалы.

Уничтожение своих резервов в канун наступления противника – очень характерный их поступок. Все это говорит о том, что войска Франко приведут себя в порядок, получат новую технику и специалистов из Германии, Италии и Португалии, после чего снова перейдут в наступление. И вряд ли у Тухачевского получится снова вот так легко пройтись по их тылам.?

Глава 9

17 ноября 1936 года. Мадрид. Кафе.

Предложение о встрече с журналистом французской газеты "Энтрансижан" Антуаном де Сент-Экзюпери оказалось полностью неожиданным для Тухачевского. А решение пойти на нее стало непростым. Слишком уже неоднозначный подтекст мог быть у нее.

Вплоть до целенаправленной провокации. Однако порывшись в своей памяти и вспомнив, что Антуан проявлял себя очень достойно, Михаил Николаевич решился на это сложное и рискованное дело, правда, при соблюдении ряда условий. Во-первых, при интервью должен будет присутствовать и советский журналист. Во-вторых, его можно будет использовать для написания статьи только после того, как Михаил Николаевич завизирует машинописный текст в четырех экземплярах, предоставленный ему после расшифровки стенограммы, и две копии остаются у него. В-третьих, текст интервью можно публиковать только полностью, без купюр и редакторской правки.

Антуан не ломался и легко пошел на эти уступки, поэтому семнадцатого ноября встреча состоялась в одном из кафе Мадрида. Так сказать – на нейтральной территории.

– Здравствуйте, месье Тухачевский, – Антуан встал из-за столика, за которым поджидал, вместе с Михаилом Кольцовым и стенографисткой, Тухачевского, и сделал несколько шагов навстречу, светясь улыбкой. Сама по себе беседа очень сильно упрощалась по причине того, что маршал владел французским языком – аукалось наследство Императорской армии, в которой редкий офицер был компетентен в военном деле, но французским языком владеть был обязан. Да и не только им.

– Здравствуйте, Антуан. Вы позволите к вам так обращаться?

– Конечно! Присаживайтесь, – махнул он рукой в сторону столика. – Признаться я не верил в то, что вы придете.

– Отчего же?

– Мои коллеги считали, что сложная политическая обстановка не позволит вам так рисковать.

– Но я пришел, – улыбнулся Тухачевский. – Так о чем вы хотели поговорить?

– После событий под Толедо и вашего нашумевшего рейда по тылам армии генерала Франко, вы стали практически героем Испанской республики. Все газеты в Испании, да и не только в ней пишут о вас и ваших подвигах. Вот и я, как журналист, захотел не выбиваться из веянья моды, – уклончиво сказал Антуан.

– Вам нужно интервью?

– Да, если можно.

– Почему нет? – Пожал плечами Тухачевский. – Я полагаю, вы заготовили вопросы? Я весь во внимании. – Антуан засуетился, доставая из портфеля толстую тетрадь и химический карандаш.

– Михаил Николаевич, ваш полк смог нанести два серьезных удара по войскам националистов, что в обороне, что в наступлении. И это в то время, как другие части республиканской армии терпят поражение за поражением. Как так получилось?

– Основная проблема республиканских армий заключается в их милиционной, территориально-ополченческой природе. Из-за чего они оказываются не армиями вовсе, а группами гражданского населения с оружием в руках. А это – несопоставимые вещи. Воинское дело – это целый пласт разнообразных специальных профессий. На что похожа милиционная армия? На столяров, которые по наитию решили массово стать сапожниками. Или на сталеваров, что взялись за виноделие.

Да, у республики нет других бойцов, и мужество людей, вставших на ее защиту безмерно, но… – Тухачевский пожал плечами. – Одного мужества недостаточно для победы. Чтобы толпа людей с оружием превратилась в армию ее нужно долго и серьезно обучать. Казалось бы, что такого сложного – взял винтовку и стреляй. Но мы с вами уже хорошо увидели, что этого оказалось совершенно недостаточно. По крайней мере, я своими глазами видел, как третьего и одиннадцатого октября две колонны республиканских войск были разбиты в пух и прах, решив наступать под Толедо по наитию, без подготовки и осознания дела. Аналогичная ситуация сложилась севернее, где в конце октября какие-то горячие головы практически уничтожили резервы обороны Мадрида в канун наступления Франко тем же самым способом. Если бы такую операцию планировали кадровые военные, то ситуация бы, безусловно, требовала разбирательства с финальным трибуналом. Ведь речь бы шла о вредительстве, а то и предательстве. Но в нашем случае это обычные поступки людей, не являющихся профессионалами в военном деле. Они банально не обучены тому, что вообще нужно делать на войне. И ладно еще солдаты. С них малый спрос.

Но чем выше должность, тем выше требования к личной подготовке.

– То есть, вы считаете, что если все пойдет так, как идет и на помощь Испанской республике не придет мировое сообщество, то ее разобьют франкисты?

– Вероятнее всего. Во-первых, ядром армии Франко стали кадровые военные, которые умеют воевать. По крайней мере, на голову лучше республиканских милиционных частей. Во-вторых, Франция и Великобритания пытаются установить фактически блокаду для Испанской республики, ограничив поставки вооружения и военного имущества для нужд республиканской армии. А учитывая куда меньший профессионализм, нежели у франкистов, милиционным колоннам нужно больше оружия.

В два-три раза. Если этих поставок не будет, то ни о какой победе республики речи идти не может. В-третьих, несмотря на подписания пакта о невмешательстве, Германия, Италия и Португалия осуществляют помощь генералу Франко. Ибо иначе, совершенно невозможно объяснить то, откуда у него взялось четыре десятка танков PzKpfw I, итальянские танкетки и многочисленные самолеты, в том числе и новейший германский пикирующий бомбардировщик.

– Но Советский Союз тоже оказывает военную помощь республиканской армии, – заявил Антуант.

– Во-первых, Советский Союз, насколько мне известно, так до сих пор не подписал пакт о невмешательстве, то есть, в рамках международного права не ограничен в этом вопросе. Во-вторых, правительство Советского Союза оказывает помощь законному правительству Испанской республики, а не мятежникам, то есть, в отличие от Берлина и Рима, не пытается с помощью Франко поставить Испанию под свой контроль. Мы лишь стремимся максимально облегчить борьбу испанского народа против фактической оккупации. В-третьих, объемы поставок Советского Союза значительно уступают в объеме тем, что осуществили Германия с Италией. Только мой полк в октябре – ноябре этого года смог подбить свыше шестидесяти единиц итало-германской бронетехники. Мы же привезли только двадцать один танк Т-26.

Согласитесь – странная пропорция между честными, законными поставками и фактически контрабандой.

– Почему Советский Союз не подписывает пакт о невмешательстве?

– Я не дипломат и не юрист, поэтому не могу судить об этом вопросе.

– Но все-таки. Каково ваше мнение?

– При том бытовом понимании дипломатии, которым я располагаю, думаю, пакт не подписывается по причине его мертворожденной природы. Его единственная задача – ограничить поставки вооружений в одну из сторон гражданского конфликта. То есть, он преследует не цели миротворчества и гуманизма, а напротив, направлен на максимальное усиление проводимой в Испании интервенции. Ведь общеизвестные факты нарушения пакта остались безнаказанными. Никто даже пальчиком не погрозил в адрес Берлина, Рима и Лиссабона. Значит, Париж и Лондон поддерживают такое соблюдения пакта и преследуют только одну цель – задушить Испанскую республику.

– Вот как… – несколько опешил Антуан. – А почему?

– Этот вопрос точно намного превышает уровень моей компетентности и информированности, – улыбнулся Тухачевский и развел руками.

– Вы в курсе, что в Испании находится Лев Троцкий? – Неожиданно перешел на весьма скользкую тему Антуан.

– Нет, – сразу посерьезнел Тухачевский. – Почему вы спрашиваете?

– Во Франции ходят слухи о том, что в Испании единым фронтом выступили непримиримые противники. Это удивительно. Как в одной лодке могут усидеть и сталинисты, и троцкисты, и анархисты… да что греха таить, в Испании собрались представители практически всех левых и правых движений мира, превратив Гражданскую войну из внутреннего дела испанцев во что-то больше.

– Вероятно, я недостаточно информирован, чтобы оценивать ситуацию.

– Хорошо. Давайте поставим вопрос иначе. – Улыбнулся Антуан. – Кем вы являетесь по убеждениям?

– Коммунистом.

– Но в нем много направлений, – вкрадчиво продолжил Антуан. – Раньше вас считали последователем Льва Троцкого. Но после событий конца прошлого года, у многих возникли сомнения.

– Да. Вы правы. Мне пришлось очень серьезно переосмыслить свою жизненную и социальную позицию. Тяжелая болезнь, покушение, ранение – все это сказалось на моем характере и мышлении. Поэтому сейчас можно с полной уверенностью сказать, что я отношусь к последователям товарища Сталина.

– Вот как? – Покачал головой француз. – А в чем принципиальное отличие старой и новой позиции?

– Понимаете, – медленно произнес Тухачевский, – троцкистское направление в коммунизме самым замечательным образом подходит к начальной стадии глобальных преобразований общества – к революционному восстанию трудящихся масс и борьбе их против угнетателей. Но потом, после победы, наступает мир. Новому обществу нужно жить дальше. Выстраивать промышленность, сельское хозяйство, научную деятельность, медицину, культуру… выстраивать обыденную жизнь, лишенную ежедневных боев на баррикадах. Но троцкизм не способен на это. Этот вектор коммунизма способен только разрушать, уничтожать и сжигать в огне пролетарского гнева все то, что формирует бытие человека. И если от него вовремя не отойти, то он самым натуральным образом выжжет то общество, что его приняло, до основания.

Помните, как в знаменитом Интернационале: "Весь мир до основанья мы разрушим…".

Выжжет, но построить не сможет. Философия троцкизма не имеет никакой созидательности в своей природе. То есть, вместо преобразования общества с целью достигнуть новых горизонтов, троцкизм – это самое общество уничтожает. До конца.

Настолько необратимо, что новый мир уже построить не получится. Некому будет строить.

– То есть, вы считаете, что троцкизм – утопия?

– Да. Безусловно. Вечная революция невозможна. Она есть переходный этап от одного общества к другому. И после того, как революция закончилась, наступает период созидания – строительство того самого нового общества. Для чего требуется консолидировать усилия всех – от крестьянина-бедняка до деклассированного аристократа, принявшего дух и идеи коммунизма. Ведь в том и заключается преимущество советского общества, что в нем силами революции постарались ликвидировать сословные ограничения и дать возможность каждому человеку реализовать себя. Посмотрите на руководство Советского Союза – оно почти полностью состоит из умных и талантливых людей простого происхождения. В Российской Империи они не имели никаких шансов. Как и большинство наших инженеров, конструкторов, ученых, врачей… Огромный, просто титанический творческий потенциал народа находился в анабиозе из-за сословных ограничений, да и не только их.

– Но разве это только заслуга Советского Союза? В той же Французской республике тоже нет сословных ограничений.

– Но нет и ориентированности на раскрытие творческого потенциала широких масс.

Например, того же бесплатного образования. Если человек беден, то каким бы гениальным он не был, шансов на успешное получение хорошего образования у него немного. – Антуан задумался. Потер лоб, после чего продолжил.

– Каким вы видите облик коммуниста-сталиниста?

– Я не идеолог и вряд ли смогу ответить на этот вопрос.

– Но вы же себя причисляете к ним.

– Предполагаю, – поправил его Тухачевский. – Но это еще не значит, что я им являюсь на самом деле. Грамотные идеологи, безусловно, смогут точнее меня разобраться с терминологией и определениями. Я лишь предполагаю, а мои предположения носят характер домыслов дилетанта.

– Но вы не могли бы поделиться ими? Хотя бы в общих чертах. – И Антуан вопросительно посмотрел на Михаила Николаевича, а тот задумался. Весь этот разговор носил очень опасный характер. И каждое слово, что он произносил, а Антуан записывал, могли всплыть в Париже, а потом и в Москве. Очень не хотелось ошибиться, но отступить сейчас было бы трусостью, которая замарает не только его самого, но и все дело Советского Союза.

– На мой взгляд, идеология сталинизма развивается на базе тщательного изучения мирового исторического наследия, вбирая в себя лучшее, что когда-либо создавалось. Например, те же отдельные элементы, знакомые со времен республиканского Рима. Поэтому я бы охарактеризовал образ коммуниста-созидателя как трудолюбивого работника, крепкого семьянина и ответственного гражданина, который не только постоянно учится и развивается, стремясь стать лучше, но и не взирает безучастно на происходящее вокруг, проявляя, если того требует обстоятельства, пролетарскую твердость в отстаивании справедливости и голоса разума.

– Крепкий семьянин? – Удивился Антуан. – А мне казалось, что коммунизм стремится к разрушению института семьи.

– Троцкизм, – поправил его Тухачевский, – а не коммунизм в целом. Есть коммунизм созидания, а есть – разрушения, со всеми вытекающими последствиями. Семья – это элементарная ячейка общества. Человек, ведь, существо социальное. А социум, как и любая другая массовая среда, имеет структуру и порядок. Это как в армии.

Элементарной ячейкой организации пехотных частей является стрелковое отделение.

Если не выстроить нормально этот низовой уровень, то из него ничего толком построить и не получится. А если убрать семью, то, как мы сможем построить хоть что-то вразумительное? Представьте себе дом, в котором вместо качественных, крепких кирпичей стены вылеплены из сырой глины. Крепким получится этот дом?

Вряд ли. Не уверен, что он вообще будет достроен, не развалившись на стадии постройки. Так и выходит, что если начинать созидать новый мир, то без института семьи не получится обойтись, ибо он фундамент любого общества – из его кирпичиков оно сложено. И чем крепче эти кирпичи будут, тем больше надежды на то, что новые стены не обвалятся от первых же порывов ветра… Через три дня в Париже вышел новый номер газеты "Энтрансижан", вызвавший просто фурор в среде социалистической общественности Европы. А спустя еще двое суток, перевод интервью с Тухачевским и реакции на него других изданий, оказались на столе Сталина…

– И как это понимать? – Спросил Хозяин у Слуцкого.

– Согласно рапорту Берзина, "Лазарь" имел три разговора с ним. Обсуждал, советовался.

– И что, Берзин одобрил это одиозное интервью?

– Да. Консультации с нами привели бы к потери времени, которого было очень мало.

Ситуацию с интервью нужно было обыгрывать быстро, на волне всеобщего внимания к успешному рейду Тухачевского по тылам франкистов. Основной задачей, которую ставили перед собой товарищи Берзин и Тухачевский, являлось расстроить оппозицию Коминтерну в среде коммунистов и социалистов всех мастей. Выбить почву из-под ног их единства и сорвать подготовку к провозглашению четвертого Интернационала, которую вел Троцкий. И они этого добились в полном объеме. По нашим сведениям все европейские столицы кипят как разозленные ульи от бурных обсуждений. Даже в Берлине оказалось заметное оживление. Кроме того, удивительным побочным эффектом стало то, что в белоэмигрантской среде стали нарастать разговоры о том, что Россия возрождается и, дескать, их руки могут пригодиться на Родине.

– Вот даже как? – Удивленно хмыкнул Сталин. – Пока только разговоры?

– Да. Все ждут реакции Москвы. Ведь одно дело – мнение маршала, а другое дело – официальная позиция Советского Союза. Тем более, что в ряде эмигрантских изданий появились статьи, чьи авторы утверждают, будто "Москва не поддержит мятежного маршала". Кое-кто даже цитирует Троцкого, разразившегося гневной речью о "ренегате, пытающемся бежать впереди паровоза, дабы выслужить прощение у тирана".

– Вот, значит, как, – усмехнулся Сталин. – Наши враги надеются разом убить двух зайцев: и удержать в повиновении свою паству, и поссорить маршала Тухачевского с Родиной. А если мы не пойдем у них на поводу и полностью поддержим инициативу товарища Тухачевского? Товарищ Берия, – обратился он ко второму присутствующему, – как вы думаете, политбюро примет такой маневр?

– Без сомнений, – практически сразу ответил Берия, – ведь любой, выступающий против автоматически оказывается троцкистом и вредителем, стремящимся уничтожить завоевания революции. Конечно, никакой радости не будет, но подчинятся.

Сталин задумался на несколько минут, задумчиво куря трубку.

– Хорошо, товарищи. Тогда попробуем разыграть эту случайную удачу. Товарищ Слуцкий, подготовьте доклад о том, кого бы мы в первую очередь хотели увидеть в Советском Союзе из эмигрантов. Причем, обратите внимание не только на наших беглецов, но и на урожденных иностранцев. Мало ли какие инженеры с коммунистическими или социалистическими взглядами изъявят желания получить советское гражданство. И давайте завтра в девять вечера соберемся снова. Обсудим конкретные меры. Вам суток на подготовку предложений хватит?

– Да, товарищ Сталин, – синхронно кивнули оба. 28 ноября 1936 года в воскресном номере газете "Правда" вышла обширная передовица Льва Захаровича Мехлиса, в которой приводилось интервью Тухачевского французскому журналисту в обширной идеологической канве. Разумеется, с подачи вождя, решившего подыграть маршалу в его стремлении расстроить антисталинскую оппозицию. Этот шаг давал ему возможность очень серьезно ударить по тем из кадров "старой гвардии" не только Льва Давидовича, но и Владимира Ильича, кто до сих пор никак не мог понять, что время революции прошло, и пора уже строить это самое Светлое будущее… своими руками, а не пламенными речами, за которыми, как правило ничего не стояло. Когда Тухачевскому третьего декабря доставили этот знаменательный номер газеты, он понял – начался новый период в развитии СССР. Да, в этой истории тоже последуют репрессии. Без них все равно не получалось обойтись. Только, во-первых, их будет проводить Лаврентий Павлович Берия – один из самых лучших в истории человечества администраторов, а не психически больной Ежов, а во-вторых, соус, под которым намечалась чистка, оказался совершенно иным…

Это был успех. Безусловный успех деятельности Тухачевского-Агаркова. Ведь своими действия в Испании он смог добиться пусть небольшой, но важной победы в Москве.

Глава 10

6 декабря 1936 года. Мадрид.

– Товарищ Берзин, разрешите? – Тухачевский постучался и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Да, конечно. Входите. Что-то случилось? – Обеспокоенно взглянул на него Берзин.

– У нас проблемы, – спокойно и невозмутимо произнес маршал, протягивая письмо с несколькими строчками. Корпусной комиссар прочитал их, вытер платком мгновенно вспотевший лоб и сел на стул возле открытой форточки. Ему стало душно, короткое послание сулило очень большие неприятности. – Да, это ловушка, – продолжил Тухачевский. – Если я туда не пойду, то Троцкий обольет грязью Советский Союз в глазах Народного фронта и европейского сообщества. Если пойду – мне… нам могут это не простить. Контакт со злейшим врагом Советского Союза при большом количестве свидетелей.

– И что вы предлагаете?

– Троцкий действует по хорошо отработанной схеме, поэтому, как говаривал Бисмарк, на любой гениальный план мы должны ответить непредсказуемой глупостью, которая смешает все карты.

– Что конкретно вы имеете в виду? – Недоверчиво покосился на Тухачевского Берзин.

– Задумка Троцкого, как я понимаю, собрать полевых командиров…

– Кого? Как вы сказали?

– Ну а как еще прикажете называть всю эту… сборную солянку из сочувствующих товарищей? Не армия, не партизаны и в тоже время не бандиты… И непонятно кому реально подчиняются.

– А что, хорошее выражение. Точное.

– Так вот, задумка Троцкого заключается в том, чтобы собрать полевых командиров на своем поле и смять позицию Советского Союза самым своим сильным оружием – демагогией. Пойду я туда или нет – не имеет никакого значения. Он не простил ни моего интервью французской газете, ни реакции Москвы на него. Ведь если сейчас он не отреагирует, попытавшись вернуть инициативу, то проиграет не только битву, но и войну. А потому будет сражаться отчаянно, без оглядки на условности и рамки приличия.

– И что мы можем в этой ситуации предпринять? – За бесстрастным тоном Берзин пытался скрыть некоторое волнение.

– У вас найдется несколько испанских товарищей, готовых пойти на все ради торжества большевизма?

– Да, – ответил после некоторого раздумья корпусной комиссар, – а что вы задумали?

– Еще нам понадобится легковой автомобиль, несколько томпсонов… – Со зловещей улыбкой произнес Тухачевский. А на лице Берзина сразу стала хорошо видна напряженная работа мысли – такое обострение ситуации крайне сложно было просчитать. И реакцию всех участвующих в конфликте сил. Тот же товарищ Сталин вполне мог обидеться, что в таком важном решении обошлись без его мнения. – Встреча назначена на площади возле отеля Флорида. По всей видимости, Троцкий планирует организовать митинг, на котором попытается смешать с грязью Советский Союз, Сталина и нас с вами. Учитывая опыт предыдущих мероприятий, площадь никто перекрывать не будет. Это позволит в самый ответственный момент нашему форду, я ведь полагаю, будет он, выехать на площадь и открыть шквальный огонь по трибуне, не снижая хода движения, а потом дать по газам и скрыться.

– Но ведь если вы не пойдете, то, безусловно, обвинят нас.

– Я пойду. – Холодно улыбнулся Тухачевский. – Ради такого дела и жизнь отдать не жалко.

– Почему вы хотите вооружить основную группу Томпсонами?

– Лев Давыдович близкий родственник главы банкирского дома Морган, который его давно финансово поддерживает и наставляет. – Берзин от таких слов напрягся и слегка побледнел. – А в США последние годы томпсоны стал весьма популярным оружием у бандитов. Их там называют гангстерами. Убить Троцкого из томпсона будет очень символично. Кроме того, пуля сорок пятого калибра замечательно подходит для нашей задумки. У неё отличное останавливающее и слабое проникающее действие. В плотной толпе на трибуне очередь из томпсона гарантированно сметет ближний ряд, а у остальных будут неплохие шансы уцелеть. Наш же клиент, без сомнения, сразу полезет вперёд, чтобы продемонстрировать собравшимся свою козлиную бороду. Смущает меня лишь одно – у этого оружия малая дистанция прицельной стрельбы, к тому же, огонь придётся вести из движущегося автомобиля…

В общем, необходима подстраховка. Нужны два хороших стрелка с винтовками, которые засядут в одном из номеров гостиницы и будут стрелять из глубины помещения через приоткрытые окна, имея первоочередными целями Троцкого и мою поднятую руку. Их выстрелы вряд ли кто услышит, а в поднявшейся после стрельбы на площади суматохе, они имеют все шансы спокойно уйти. Одна лишь просьба: внешне эти люди не должны быть похожи ни на испанцев, ни на наших товарищей.

Лучше всего подошли бы блондины "нордической" внешности.

– Риск… вы понимаете, какой это риск? Если дело вскроется, то политическому престижу Советского Союза будет нанесен непоправимый ущерб. А нас с вами ждет в лучшем случае расстрел.

– Я смерти не боюсь. И готов, если надо, умереть там, на трибуне. А риск… – Усмехнулся Тухачевский. – Если мы рискнем, то можем как победить, так и проиграть. Если нет, то Троцкий ударит по нам на своем поле, имея решительное преимущество. Вы боитесь? Я готов взять на себя всю ответственность и рискнуть головой ради устранения этого умного и опасного врага.

– Мне необходимо поставить в известность Москву. – Твердо произнес Берзин. – После прецедента с интервью мне был сделан выговор за излишнюю инициативу.

– Но Москва поддержала эту инициативу. Ведь так?

– Так.

– Значит, мы поступили правильно. И даже если по возвращении меня расстреляют за своеволие или ошибки, то мне будет не обидно. Ведь я смело воевал с врагом, используя все подручные средства, а не отсиживался за директивами, боясь пискнуть без разрешения руководства. Каким же я буду коммунистом, если испугаюсь отдать свою жизнь за победу идей, в которые верю? Вы понимаете, что если на стадии согласования будет утечка, все пойдет прахом и… – Тухачевский замолчал.

Вывод был понятен. Берзин думал минут пять, молча смотря в окно и постукивая пальцами по подоконнику. Потом он повернулся и, твердо взглянув Тухачевскому в глаза, произнес:

– Будут вам американские гангстеры. Будет и подстраховка с арийскими мордами.

Только сами уж будьте любезны, не спугните цель бледным лицом.

– Не переживайте. Ненависть не даст этого сделать.

Три дня спустя, в полдень, Тухачевский, стоя на площади у гостиницы "Северная Флорида", оглядел место предстоящего спектакля и про себя усмехнулся. Ещё со времен Гражданской войны Троцкий любил устраивать как бы импровизированные митинги в подчеркнуто демократической обстановке и обращался к толпе с подножки вагона своего бронепоезда или с крыши броневика. Вот и теперь, устроители просто подогнали к краю площади большой грузовик. Гостиница и проходящая вдоль ее фасада дорога остались по правую руку от импровизированной трибуны, а впереди на добрую сотню шагов колыхалось целое море голов. В первых рядах Михаил Николаевич заметил нескольких корреспондентов с фотоаппаратами на штативах. Троцкий стоял около середины левого борта кузова в окружении верхушки POUM и местных анархистов, горделиво сверкая стеклами пенсне. Сам же Тухачевский поднялся в числе последних, и сейчас скромно стоял почти у самого заднего борта, подальше от гостиницы и дороги, где должны были проехать гангстеры. Все действующие лица в сборе, у центрального входа гостиницы уже стояло такси, и трое музыкантов уныло пытались втиснуть свои инструменты в тесный салон фордика.

Наконец Троцкий, решив, что пора начинать, поднял руку, и толпа затихла, приготовившись внимать идейному вдохновителю будущего четвертого Интернационала.

И тот не обманул ожиданий. Минут пять Лев Давыдович, разогревая публику, вдохновенно славил собравшихся на площади "бескомпромиссных борцов". Под конец приветственного спича он, как бы спохватившись, поведал, что счастлив видеть "присоединившегося к нам талантливейшего советского маршала Тухачевского". После чего повернулся лицом к Михаилу Николаевичу и со змеиной улыбкой на лице стал протискиваться к нему вдоль борта грузовика для рукопожатия. Репортеры сделали стойку и приготовились запечатлеть исторический момент. "Ах ты ж гнида", – с веселой злостью подумал Тухачевский. – "Вернее утопить хочешь? Ну, погоди, голуба! Сейчас и я тебя удивлю". Отодвинув в сторону соседа, он сделал шаг навстречу не ожидавшему этого Троцкому и, крепко пожав протянутую руку, заключил того в объятия, дружески похлопывая по спине. Со стороны эта сценка смотрелась ожившей иллюстрацией к притче о блудном сыне. Вдоволь потискав задыхающегося в его объятиях "друга и соратника" и дав собравшимся запечатлеть в памяти, а фотокорреспондентам на пленке, сей момент трогательного единения, Михаил Николаевич отпустил страдальца на волю и, пока тот ошеломленно пятился от него с приклеившейся улыбкой и злыми глазами, резко взял инициативу в свои руки.

– Товарищи! – Громко крикнул Тухачевский, за два месяца, подтянувший испанский язык до уровня, позволяющего ему сносно произносить заранее подготовленные высказывания. – Настает решительный час борьбы с угнетателями и их прихвостнями – фашистами всех мастей! И в этот решительный час мы должны отказаться от мелких разногласий и объединиться! Готовы ли вы единым фронтом выступить против ненавистного врага?

– Да! – Самозабвенно заорали зрители, хорошо разогретые предыдущим оратором. А Тухачевский продолжил, крича изо всех сил, чтобы быть услышанным хотя бы представителями прессы:

– Франкисты говорят "Да здравствует смерть"! Вот что они на самом деле несут на испанскую землю! Смерть и разрушение! Они стремятся уничтожить, разрушить свое Отечество ради идей и убеждений! И мы должны им ответить со всей твердостью, что умрем, но не отдадим Испанию на растерзание этим палачам! Только мы стоим у них на пути! Мы последняя надежда испанского народа! А потому я уверен – "Они не пройдут"! – И, высоко вскинув над головой сжатый кулак и слегка развернув корпус вправо, как бы в сторону инициатора митинга, стал выкрикивать лозунги, мешая испанские и русские слова – El pueblo unido jam?s ser? vencido! Que viva la libre Espa?a! Viva la Uni?n Sovi?tica! Да здравствует товарищ Сталин! Ура!

Закончил он своё выступление, скандируя зажигательную строку из песни Серхио Ортеги. На втором-третьем повторах к нему стали присоединяться отдельные голоса, а через полминуты эти слова подхватила почти вся толпа, и опомнившемуся Троцкому оставалось лишь молча пережидать этот взрыв энтузиазма.

– Ель Пуэбло! Унидо! Хамас сэра венсидо! – неслось над площадью. То тут, то там началась пальба по небесам из пистолетов и винтовок. Над крышами взмыли испуганные птицы. Одновременно с ними музыканты спешно вскочили в свой автомобиль, оставив на тротуаре добрую половину своих инструментов, и легковушка, весело набирая скорость, покатилось по улице в сторону трибуны. Внимательно наблюдавший за ними Тухачевский, почувствовал резкий толчок в предплечье, чуть ближе к локтю словно плеснули кипятком, и, уже опускаясь на пол кузова и пытаясь прикрыть раненую руку от валящихся на него тел, услышал долгожданный стрёкот "чикагской пишущей машинки".

В тот же день в 17 часов 10 минут в кабинет Джона Пирпонта Моргана младшего зашел взволнованный секретарь, держа в руках небольшой листок.

– Сэр, вам срочная телеграмма из Мадрида.

– Что случилось? Франко взял Мадрид?

– Нет, сэр. Сегодня в полдень на площади перед отелем Флорида в Мадриде неизвестные расстреляли трибуну руководителей Народного фронта. Площадь не была перекрыта из-за условий военного времени и обстановки, поэтому на легковой автомобиль, в котором сидело несколько человек, никто не обратил внимание.

– Что с Троцким?

– Убит. Также погибла часть руководителей POUM и анархистов. Много раненых. – Морган внимательно посмотрел на Джимми.

– Кто-нибудь из московской миссии пострадал?

– Ранен Тухачевский.

– Хорошо, Джимми, можешь идти, – Выдавил из себя Морган. Произошедшее для него было шоком. "Новый игрок вышел с размахом, громко заявив о себе", – Подумал наследный владелец гигантской финансовой Империи Морганов. – "Теперь нужно понять, кто он…".

Часть 4

Флэш-рояль

Сделай первый шаг и ты поймешь, что не все так страшно.

Сенека

Глава 1

27 декабря 1936 года. Лондон. Кабинет Энтони Идена, министра иностранных дел Великобритании.

– … таким образом, – докладывал секретарь, – на площади перед отелем "Флорида" Тухачевский смог очень серьезно завести толпу. Что совершенно не характерно для него. Свидетели говорят, что Троцкий был полностью обескуражен, он не ожидал такого поведения.

– Вы уже выяснили, кто организовал покушение?

– Нет, сэр. Наши люди работают, но пока их донесения не вызывают оптимизма.

– Даже так? И что они нашли?

– Работали две группы. Первая устраивала шум и отвлекала внимание толпы. Вторая – пыталась устранить Троцкого и Тухачевского, ведя огонь с балкона из винтовок.

Полноценную баллистическую экспертизу провести не получится, но судя по характеру ранения, Тухачевскому просто повезло. Пуля попала в предплечье поднятой руки, хотя, вероятно, целились в голову. Опрос свидетелей подтвердил это предположение. Все они утверждают, что незадолго до ранения маршал повернулся и чуть сместился в сторону. Конечно, странно, что с такого расстояния промахнулись, но, вероятно, что-то пошло не так, и стрелок заволновался.

– Это интересно, – оживился Иден. – Почему именно их?

– Не известно. Пытаемся выяснить.

– А остальные раненые и погибшие?

– Они случайные жертвы. Первая группа стреляла в сторону трибуны из томми-ганов со ста пятидесяти ярдов, да еще и двигаясь на легковом автомобиле. Рассчитывать на попытку прицельно в кого-то попасть очень сложно. Наши специалисты считают, что они отвлекали внимание охраны.

– Их задержали?

– Нет. Из-за неразберихи и хаоса погоню смогли организовать только через четверть часа. А потому, закономерно, не преуспели – лишь нашли в трех кварталах от площади горящую легковую машину. Те же, кто в ней ехал, по-видимому, скрылись дворами. Но никто ничего подозрительного не видел.

– Троцкий и Тухачевский… – задумчиво произнес Иден. – Какой интересный расклад.

Наши заокеанские друзья зашевелились?

– Да. У них очень высокая активность. Тоже пытаются выяснить, что случилось.

Возможно, это просто отвлекающий маневр, но уж больно энергично они суют свой нос в это дело. Кроме того, наши резиденты докладывали о сильном переполохе в ряде приличных домов, – секретарь чуть заметно и едко улыбнулся.

– Известно, что конкретно они ищут?

– Смутно, сэр. Самым популярным мнением среди исполнителей является поиск нового игрока. На другой стороне Атлантики считают, что таким образом он заявил о себе.

– Но зачем убивать сразу и Троцкого, и Тухачевского? Где связь? Что их могло объединить?

– Вероятно, популярность, сэр. После рейда по тылам маршал стал буквально героем Испании. О нем стали с уважением отзываться даже в ставке Франко, опасаясь и считая серьезным противником. А Троцкий – это Троцкий. Известный демагог, способный мобилизовать на борьбу очень многих колеблющихся.

– Значит, эти выстрелы были выгодны Франко?

– Очень на то похоже, но сам Франко вряд ли к этому причастен.

– Никаких версий у вас нет?

– Нет, сэр, – сказал секретарь и слегка задумался. – Согласно показаниям нескольких свидетелей в окне, откуда стреляли, мелькали светловолосые фигуры…

– Берлин?

– Мы отрабатываем эту версию, но наш добрый друг, – секретарь обозначил улыбку, – нам ее пока не подтвердил. Если что и было проведено, то он не в курсе.

– Рим?

– Маловероятно. У них, конечно, есть свои интересы в Испании, но… в Риме сами пытаются понять, кто провел эту акцию. Причем, судя по тому, как экспрессивно Муссолини отреагировал на это событие, можно уверенно сказать – это не он. Новый игрок более чем вероятен. И судя по всему, он занимается выгодную нам позицию.

– Это все в высшей степени странно и любопытно… А что Тухачевский? Как он отреагировал?

– Его увезли в госпиталь, и там он пробыл трое суток. Потом, несмотря на протесты врачей, выехал на оборонительные позиции, что возводили к западу и юго-западу от Мадрида, на инспекцию. Провел там неделю, внес массу предложений, советов и корректив по тому, что и как лучше делать. После чего его отозвали в Москву. По официальной версии – для награждения в Кремле.

– Дали орден Ленина?

– Согласно версии газеты "Правда", Тухачевскому присвоили звание Героя Советского Союза. – У сэра Идена от этой новости вытянулось лицо, и на какое-то время наступила крайняя степень задумчивости, которую принято называть "ступор".

Такого поворота событий он не ожидал.

– Как вы думаете, маршала награждают столь высокой наградой потому, что оценили успехи, или из-за того, что захотели убрать из Испании?

– Сэр, вероятно и то, и другое. Его успехи в военных делах заставляют задуматься.

Мало кто обращал внимание на то, какой человеческий материал получил Тухачевский за месяц до того, как начал воевать. Спустя всего лишь месяц он с помощью сброда, кое-как приведенного в подобие настоящего солдата, смог громить численно превосходящие силы. В Берлине из-за озабоченности генерала Гудериана, который воодушевился успехами Тухачевского, уже воет ОКХ. Да и не только они. Наш добрый друг встревожен, потому что, если это не случайность, то в руках Германии и СССР окажутся военные инструменты, значительно превосходящие все доступные нам на сегодняшний момент.

– Я думаю, что вы слишком переживаете. Тухачевский собрал фактически офицерский полк, потому и смог добиться столь впечатляющего успеха против колониальных войск, которые никогда качеством не отличались. Для выводов, которые вы озвучили, нужны систематические успехи, а не отдельные авантюры.

– Как вам будет угодно, сэр, – покорно кивнул секретарь.

– В силу вскрывшихся обстоятельств нас больше всего интересует то, кто стоит за покушением на Троцкого и Тухачевского. Вполне вероятно, что наши заокеанские друзья правы – в игру мог вступить какой-то новый игрок, о которым мы либо не знаем, либо его недооцениваем. Кроме того, меня интересует позиция Москвы по испанскому вопросу. Насколько далеко они готовы пойти? И что они вообще хотят?

– Литвинов… – замялся секретарь.

– Что Литвинов? – удивленно поднял бровь сэр Иден. – Этот старый пройдоха решил выйти из игры?

– Не по своей воле, – произнес с прискорбным лицом секретарь. – Мне только полчаса назад стало известно, что он пропал. Айви Литвинова обратилась в посольство Великобритании с просьбой помочь. Она подозревает арест, но мы пока не знаем, что на самом деле случилось.

– Это плохо. Если нужно подключите наши дипломатические инструменты. Если Литвинова действительно арестовали и сейчас допрашивают, то…

– Вы считаете? Но что они смогут сделать?

– Не знаю. Но мне это не нравиться.

Глава 2

24 января 1937 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

Тухачевский испытывал сильное волнение, подъезжая к даче Хозяина.

Вернувшись в Москву, он не сразу вошел в курс дел, а потому поначалу чувствовал себя достаточно расслабленно. Но воспользовавшись предоставленным ему отпуском по ранению, и полистав подшивку газеты "Правда" за сентябрь-декабрь минувшего года, напрягся и очень сильно. Чистка все-таки началась. Совершенно другая, нежели та, что имела место в его воспоминаниях, но началась.

Погиб в автокатастрофе Литвинов. "Комиссовали" одну тысячу двести семнадцать командиров из РККА, преимущественно "старой гвардии". Кого по здоровью, кого по уму, кого за преступления.

Показательным стало дело Егорова, которого уволили из армии "по состоянию здоровья" после того, как он ушел в запой. Не выдержала, видите ли, "душа поэта" "публичного унижения" в кабинете Сталина. Оказаться неправым и признать это Егоров был не в состоянии. Поэтому запил. От душевной боли, обиды и бессилия. И не успел он войти во вкус, как ему организовали медицинскую комиссию. Вот так и получилось, что не прошло и двух недель с момента начала истерики, как он уже ехал в Томск "на лечение", причем начисто уволенный из армии. Да не просто ехал, а радовался тому, что его не отправили поправлять здоровье на остров Врангеля к морским котикам и белым медведям.

Читая газеты, Тухачевский не верил своим глазам. Казалось, что весь Советский Союз стал потихоньку приходить в движение, меняя и корректируя свой курс…

За этими мыслями маршал даже не заметил, как оказался перед кабинетом. Дверь открылась. Из-за нее пахнуло мягким, приглушенным освещением и легким ароматом терпкого табака. Михаил Николаевич вздохнул и решительно вошел внутрь.

– Здравствуйте товарищи, – поздоровался он с присутствующими. Сталин, Молотов, Мехлис, Берия, Слуцкий и Шапошников ответили ему тем же.

– Товарищ Тухачевский, – спросил Сталин, – как вы себя чувствуете? Как ваша рана?

– Хорошо товарищ Сталин, спасибо. Рана заживает потихоньку.

– Вижу, вы принесли с собой папку?

– Я не знал, о чем пойдет разговор, потому подготовил отчет о боевых действиях в Испании, а также замечания и предложения.

– Это очень хорошо, товарищ Тухачевский, – произнес Сталин, изучающе его рассматривая. – Товарищ Берзин нам доложил о вашей инициативе.

– Вы имеете в виду инцидент на площади перед отелем "Флорида"?

– Да.

– Как я понимаю, от меня требуется ответить на вопросы по этому делу?

– Нет. Товарищ Берзин подготовил очень хороший доклад и вопросов у нас не возникло. – Сталин замолчал, пристально смотря Тухачевскому в глаза. Взгляд был тяжелый, а тигриные глаза буквально прожигали его насквозь. Но Михаил Николаевич не дрогнул от такого нажима, не отвел взгляда и не попятился, продолжая стоять перед вождем с собранным и дисциплинированным видом. – Вы нас удивили, товарищ Тухачевский, – спустя невероятно долгую минуту произнес Сталин. – Сильно удивили.

И вы должны знать, что вас представили к званию героя авансом. Надеюсь, вы оправдаете наше доверие, товарищ Тухачевский.

– Приложу все усилия, товарищ Сталин.

– Хорошо. А теперь давайте перейдем к испанским делам. Изучив ваши рапорты и копию боевого журнала, наш новый начальник генерального штаба РККА товарищ Шапошников пришел к выводу, что нужно поддержать ваше предложение и направить в Испанию как можно больше молодых командиров. Для обсуждения этого вопроса мы вас и пригласили. Присаживайтесь…

Несмотря на ожидание какого-то подвоха, совещание прошло достаточно спокойно.

Обсуждали предложения Шапошникова по проведению через Гражданскую войну в Испании двадцати тысяч командиров и военных специалистов. С помощью ротации, разумеется. Для чего на территории СССР для подготовки личного состава требовалось силами республиканских союзников развернуть свыше трехсот языковых курсов и прочих подготовительных объектов.

Полтора часа тихой, взвешенной беседы прошли. Вся делегация встала и направилась к выходу. Когда Тухачевский уже подошел к двери, из-за спины донесся голос Сталина:

– А вас, товарищ Тухачевский, я попрошу остаться. – У Михаила Николаевича внутри замерло от такой фразы. "Неужели он тоже?" Но вида постарался не показывать, сохранив спокойное лицо, лишь чуть скривив губы от боли в предплечье. Рана все еще болела.

– Конечно, товарищ Сталин, – кивнул Тухачевский, направляясь к стулу, на который ему указали.

Закрылась дверь. Наступила пауза, которая длилась секунд тридцать, давя на уши и нервируя мерным тактом маятника напольных часов. Сталин же сидел в нескольких метрах и не спеша набивал трубку, совершенно не смотря на маршала. Казалось, что он с головой погрузился в это занятие. Но вот он закончил. Прикурил. И выдохнув ароматный дым терпкого табака, спросил Тухачевского, медленно произнося слова.

– Ведь там, на площади, вы могли умереть, промахнись стрелок хоть немного. Вам просто повезло. Вы знали о столь малом шансе, но все равно осознанно пошли на этот рискованный шаг. Зачем вам все это? Власть? Амбиции? Чего вы добиваетесь?

– Укрепления Советской власти. – Произнес Тухачевский, на что Сталин лишь хмыкнул, ожидая продолжения фразы. – Основной бедой Испанской республики, которую я наблюдал воочию, была разобщенность. Превосходная иллюстрация басни Крылова "Лебедь, рак и щука". Если бы не наша помощь, то Мадрид бы пал.

Ликвидация Троцкого позволяла устранить серьезного претендента на лидерство во внутренней политической борьбе республиканских сил и позволить нашим сторонникам захватить там главенство.

– Но это то, что касается Испании. Перечитывая вашу речь, а, особенно – интервью, данное вами тому французу, я пришел к выводу, что она была не столько для Мадрида или Парижа, сколько для Москвы. Ведь так? Что вы хотели сказать? – Тухачевский задумался на несколько секунд, собираясь с мыслями. Он, конечно, ожидал расспросов с каверзными вопросами, но от такой прямоты несколько растерялся. – Что же вы молчите? – Спросил Сталин, видя растерянность маршала.

– Я хотел бы начать издалека. Чтобы мои слова не прозвучали неоднозначно.

– Пожалуйста, – кинул Сталин, аккомпанируя трубкой.

– Когда в 1917 году наши товарищи подняли революционное знамя, все мы думали о том, что мировая революция не за горами. Мы надеялись на то, что сознательные рабочие и крестьяне восстанут против своих угнетателей по всему миру. Но мы ошиблись. Даже в пределах бывшей Российской Империи. Финляндия, Прибалтика и Польша – яркие тому примеры. Да даже на территориях, в целом поддержавших революцию, мы долго вели вооруженную борьбу с ее противниками. Мир оказался не готов к тому, чтобы принять социалистические идеи, не говоря уже о коммунизме.

Поэтому мы все, вслед за вашим предложением, стали строить социализм в одной отдельно взятой стране, отторгнув самоубийственные идеи Троцкого. – Сталин слушал молча, не выражая вообще никаких эмоций. А его глаза, казалось бы, держали Тухачевского под прицелом спокойного и флегматичного стрелка. – Начали строить. Но наткнулись на массу проблем. – Бровь Сталина чуть дернулась. – Поэтому я и начал говорить о разобщенности Испании. Знаете, что я увидел там? Ту же самую трагедию, которую наблюдал в ходе подавления восстаний крестьян, вспыхнувших во время проведения коллективизации. Простой народ очень далек от политических и идеологических вопросов. Они ему не интересны. Ему нужно жить спокойно, хорошо кушать, крепко спать и заниматься своим делом, понимая, что завтра, внезапно, все это не пропадет, а он не будет закручен вихрем непонятных ему событий. Именно по этой причине, чем дальше, тем больше на сторону франкистов переходит простой народ. Они продвигают приятные и понятные народу традиционные ценности. Силы республики тают. Крестьянство. Армия. Служащие.

Рабочие средней и высокой квалификации. Все они потихоньку уходят от Мадрида.

– И вы считаете, что их ситуация применима к Советскому Союзу?

– Во многом ситуация похожа. Разве что наша партия была куда сильнее, чем республиканцы. Я ведь сам участвовал в подавлении крестьянских мятежей во время начала коллективизации. Видел тех людей. Слышал, что они говорили. Мне тогда было дико и непонятно то, что на стороне бунтовщиков нередко выступали представители беднейшего крестьянства. Что их подняло против нас? Ведь они напротив, должны стать нашей опорой в деревне. Но не стали. Рабочие на заводах тоже хороши. Вроде бы фундамент Советской власти. А что на практике? Я читал отчеты товарища Мехлиса о проверке на нескольких заводов. Везде одно и то же.

Брак стал синонимом нашей промышленности. Иной раз читаешь и думаешь о том, что они специально стараются сломать выданный им инструмент или станок да испортить поскорее все заготовки, дабы потом бездельничать и сплетничать в курилках. У большинства рабочих нет никакого желания делать свою работу хорошо. Развиваться.

Учиться. Даже напротив – они гордятся своей дремучестью. Да и командиры многие им под стать. Дескать, закончили "революционные университеты" и учиться им больше не нужно. По наитию все делать будут. У меня это вызывает ощущение болота.

Одну ниточку потянешь, так там выплывают проблемы, выходящие далеко за пределы моей компетенции как заместителя наркома Обороны.

– Проблем много, товарищ Тухачевский. Или вы считаете, что мы не знаем, что происходит на заводах? – Взгляд Сталина стал особенно жгучим. – Вы решили нас просветить по этому вопросу?

– Нет. Я хотел изложить свои предложения, – спокойно, насколько это было возможно под таким взглядом, произнес Тухачевский.

– Слушаю вас.

– Так как Советский Союз заявил о своем желании строить социализм в отдельно взятой стране, нам нужно пойти на уступки тем слоям общества, которые еще не приняли, ни социализм, ни коммунизм, чтобы не допустить обострения внутренних противоречий. Тут как с религией – если силой заставишь, то человек только сделает вид, что поверил, а на самом деле затаит злобу. Стал скрытым врагом. Да и для приспособленцев огромный простор.

– Вам не кажется, что ваши слова пахнут контрреволюцией? – Все тем же холодным взглядом смотрел на Тухачевского Сталин.

– Революция свершилась. Теперь нам нужно строить здоровое крепкое государство, дабы показать всему миру, что наша идеология самая лучшая в мире. Но из-за недальновидной политики, проводимой Троцким и его пособниками, в нашем обществе оказалась заложена опасная мина. Любые предложения по укреплению государства есть контрреволюция, – Сталин заиграл желваками, но промолчал, – с точки зрения классического марксизма. Но он остался давно в прошлом. Объективная историческая ситуация изменилась. Вы сами породили новую редакцию марксизма, который уже сейчас в Европе называют сталинизмом. Ориентир на крепкое социалистическое государство – вот то, что отличает наш подход от левых утопистов и анархистов.

Если мои слова – контрреволюция, то я готов понести наказание. Я понимаю, что в плане пропаганды все это будет выглядеть не очень удобно. Наградить человека званием Героя Советского Союза, а потом наказать? Поэтому, если вы посчитаете меня врагом народа и нашего общего дела, то только скажите об этом. Я поеду в Испанию и погибну во славу Советского Союза. – Тухачевский смотрел Сталину прямо в глаза.

– Опять умереть хотите? Чего вы добиваетесь своей странной жаждой смерти?

– Я хочу вам показать, что мне лично для себя ничего не нужно. Даже жизни.

Потому что успех нашего общего дела для меня превыше всего.

– Умереть вы всегда успеете, – без тени улыбки произнес Сталин, холодно смотря в глаза Тухачевскому. – Хотите социалистическое государство? Так ведь мы его и строим.

– Посмотрите на то, как выстроена наша идеология на текущий момент. Классический марксизм считает государство безусловным злом? И у нас считается это нашей базовой идеологией, несмотря на то, что мы строим и укрепляем именно государство.

Но так считает марксизм, а не сталинизм. И это не лесть, а печальный факт. Мы говорим о том, что отвернулись от идеи мировой революции? Но наша риторика… даже сам гимн – говорит совсем об ином. Нам не верят. Нас боятся. Никто не хочет революции в своей стране, понимая, что кроме перспектив и классовой справедливости она принесет и много боли, крови и разрушений. Это приводит к перекосам и внутри Советского Союза. Нам нужна единая и могучая социалистическая держава, жителям которой завидовали бы обыватели ведущих капиталистических стран.

Просто потому, что у нас люди живут лучше. Но не на словах, а на деле. А ведь не преодолев внутренний раскол, мы не сможем этого достигнуть. Ни сейчас, ни спустя век. Вот что я хотел сказать… еще там, в Мадриде. Нам нужно поднять на общее дело весь наш народ, найдя компромиссные решения, удовлетворяющие тех, кто ушел в тень под давлением пролетарского напора.

– Хорошо, – спокойно и выдержанно произнес Сталин, продолжая пристально смотреть на Тухачевского, – я подумаю над вашими словами.

– Я могу идти? – Спросил Тухачевский.

– Через две недели жду вас с Шапошниковым на доклад по итогам заседания комиссии при наркомате Обороны. Ее пора закрывать и переходить к реализации выработанных там решений. – Как ни в чем ни бывало произнес Сталин спокойным и уверенным голосом. – А теперь можете идти отдыхать.

– Так точно, – произнес на старорежимный манер Тухачевский, вставая и щелкая каблуками, – товарищ Сталин. – Впрочем, Хозяин на эту шалость лишь усмехнулся.

Намек в контексте "единения общества" был очень прозрачный, особенно в свете докладов начальника ИНО. – До свиданья, товарищ Сталин. – Сказал Тухачевский, развернулся на одних каблуках и вышел, чуть ли не чеканя шаг. А вождь остался сидеть в тишине, размышляя над теми словами, что сказал ему этот непонятный маршал.

Спустя пятнадцать минут тишины и задумчивости, Сталин поднял трубку телефона и произнес:

– Товарищ Поскребышев, пригласите ко мне товарищей Берию и Слуцкого. Да. Через два часа.

Глава 3

3 марта 1937 года. Москва. Болотная набережная.

Тухачевский стоял на гранитной набережной, курил папиросы "Герцеговина Флор", смотрел, как по серым, грязным водам Москва-реки плывет баржа, груженная какими-то тюками, и думал.

Он прожил уже полтора года с момента начала своей безумной авантюры в этой эпохе, куда был невольно втянут. Он. А кто он? Перерождение привело к тому, что его новое "Я" вобрало в себя обе личности и превратилось во что-то новое. Ни характером, ни манерой поведения он, обновленный, теперь уже и не походил ни на Николая Васильевича, ни на Михаила Николаевича, став совершенно новой, уникальной и неповторимой личностью. Правда, знания, умения и навыки сохранились от обоих доноров. Но…

Сзади, отвлекая от мыслей, по набережной проехал легковой автомобиль. Маршал невольно оглянулся. Хмыкнул. Зафиксировал привычным уже, наметанным взглядом сотрудника НКВД, ведущего наружное наблюдение за ним. Мило. С таким интересом читает газету, что редкие мимолетные взгляды на Москва-реку говорят о слежке за маршалом. Но Тухачевский уже не раз убеждался в своей правоте. Вот и сейчас, встретившись с его взглядом, наблюдатель никак не прореагировал, и вновь с головой уткнулся в газету, выдавая себя лишь явно нарочитым безразличием. Ужасно, наверное, но круглосуточное наблюдение за его скромной персоной стало неотъемлемой частью новой жизни. Поначалу было жутко дискомфортно, хотелось наорать на этих наблюдателей. Но потом он смирился и даже стал испытывать некоторое спокойствие от отсутствия таких вещей. Появилось что-то вроде чувства компании. Только молчаливой и стеснительной.

В качестве дополнительной меры, упрощающей ему общение с органами, Михаил Николаевич завел сразу по возвращению из Испании так называемый "Трудовой журнал", в котором кропотливо фиксировал все свои дела точно так же, как, в свое время в боевом журнале полка. Смешно. Глупо. Но он посчитал такой поступок правильным.

Туда же заносился график встреч с указанием участников, вопросов и результатов бесед.

Докурив очередную папиросу, Тухачевский не спеша направился вдоль каменного парапета набережной медленной и задумчивой походкой, давая возможность наблюдателям оперативно отреагировать и не потерять его из вида.

Весна 1937 года была холодной. Но она удалась намного лучше, чем в его прошлой жизни. Устранение через аварию Литвинова, который работал на иностранные, предположительно британские спецслужбы, и сохранение на посту руководителя ИНО опытного чекиста и разведчика Слуцкого позволили серьезно облегчить ситуацию с внешней разведкой и оценкой разведданных. В прошлой жизни все оказалось иначе.

Литвинов до мая 1939 года лоббировал интересы Лондона в Москве, а Абрам Аронович очень кстати "внезапно умер" в кабинете своего коллеги в феврале 1938. До этих сроков было еще далеко, но ситуация уже изменилась. По крайней мере крепкий рабочий союз между Слуцким и Берией гарантировал в глазах Тухачевского относительную безопасность первого. А значит и нормальную внешнюю разведку для СССР, на которую можно будет положиться и сведениям которой можно будет доверять.

Да и той волны "кукурузников", что в тот раз уже в 1936 году стала с новой, удвоенной силой наполнять наркоматы, теперь не было.

К этим "кукурузникам" у обновленного Михаила Николаевича осталось острое и явное негативное отношение, доставшееся ему от Николая Васильевича, который в свое время пал под их ударами в начале восьмидесятых годов. Осмысливая уже в новой ипостаси, события тех лет, и Тухачевский приходил в тихий ужас от этой дурацкой партийной забавы. Задумка, безусловно, была очень интересной – полноценный социальный лифт, позволявший подниматься на самые высокие должности даже выходцам из самых простых семей, не имевших в иных условиях никаких шансов для этого. Но у традиции "кукурузников" была другая беда, оставшаяся со времен Гражданской войны до самого последнего вздоха СССР. А именно, презрительное и неуважительное отношение к настоящим специалистам, учебе и образованию со стороны руководства. Особенно если нужно было учиться и развиваться самостоятельно. "Пролетарская совесть" заменяла нередко здравый смысл, трезвый расчет и кругозор. Осмысливая всю ту травлю специалистов, которую с 1928 года развернули с новой силой эти самые "деятели", под эгидой классовой и партийной чистоты рядов, Тухачевский тихо ужасался и иначе, кроме как вредительством, назвать этот подход не мог.

Впрочем, в этом варианте истории ситуация несколько изменилась. Уже существовал мощный центристский блок, группирующийся вокруг Сталина и методично сминающий весь тот ужас, что остался от революционных времен. Советскому Союзу нужно было строить крепкое государство, а не вести перманентную революцию… против своих сограждан. "Кесарю кесарево, как говорится" – думал Тухачевский, явственно отдавая себе отчет в том, что меры и методы проведения революции и гражданской войны совершенно непригодны для развертывания и становления полноценного, здорового государства. Впрочем, в этом плане его взгляды совпадали со сталинскими. Иосиф Виссарионович и в тот раз после разгрома леворадикальной оппозиции пытался сделать их государственной доктриной, несмотря на чрезвычайно сильное сопротивление партийцев. Но тогда получалось плохо. В этой же истории уже ранней весной 1937 года вместе с ним сражались с "кукурузниками" весьма мощные фигуры, занимающие важные посты и способные противостоять "недовольству" приспособленцев и перепутавших эпоху революционеров. Тут была и мощная группа опытных чекистов во главе с Лаврентием Берией. И не менее влиятельная сила в лице Генерального Штаба РККА с иными командирами, которую возглавлял Борис Шапошников. К Шапошникову и Генеральному Штабу у Тухачевского было особенно трепетное отношение, так как он очень хорошо помнил противостояние Николая Васильевича "кукурузникам" на аналогичной должности. Под знамена Генштаба встали даже такие люди, как Иероним Уборевич, которого простили и дали второй шанс. Да и в мирных наркоматах стали появляться сильные сторонники. Чего только стоил один Мехлис.

Бои внутри наркоматов, СНК и партии шли колоссальные, безжалостные и бескомпромиссные. Никто не готов был уступать, а потому противники стояли насмерть. Начались посадки, увольнения по состоянию здоровья, отправки на принудительное лечение и редкие расстрелы. Стрелять вообще сильно опасались из-за боязни создать ненужную волну страха у честных тружеников и тех, кто еще не знал, какую сторону занять. "Скрытые враги" и приспособленцы никому были не нужны.

Советский Союз был уже не тот, что прежде, и продолжал стремительно меняться.

Чего стоил только проект введения личных воинских званий и погон в РККА и прочих силовых структурах. Полгода назад и помыслить об этом было нереально. А утвержденный проект Наркомата оборонной промышленности? Или энергично внедрявшаяся идея реорганизации рабочего процесса на советских предприятиях? Ее важнейшей особенностью стало введение личной ответственности за результат труда.

Так, например, каждый рабочий получал личное клеймо и самостоятельно отвечал за себя согласно новой шкале поощрений и наказаний. Новый лозунг о том, что "ленивый и безответственный человек не может быть полноценным пролетарием и коммунистом", что "этот приспособленец не имеет права позорить столь высокое звание", открыло широкие возможности в плане управления персоналом. Прежде всего, конечно, это привело к возможности введения дифференцированной оплаты труда с приличной премиальной долей. Минимум, безусловно, рабочий получал. Но все что сверх того – только за хороший, ответственный и качественный труд. Количественное перевыполнение плана с проседанием качества никого теперь больше не интересовало, а оценка произведенной продукции велась не только по шкале "поголовья", но и по шкале качества. Впрочем, личная ответственность была введена не только для рабочих, но и для всех руководителей на всех уровнях: от бригадира до директора завода и выше. Да так все оказалось тесно увязано, что никому стало не выгодно гнать брак ради пресловутого вала, даже если этот брак гонишь не ты, а твой приятель из соседнего цеха. Ведь из-за него ты теряешь часть своей зарплаты, а этого жена тебе дома вряд ли могла простить, настраивая на борьбу с этим "вредителем и контрреволюционером, расхитителем социалистической собственности".

Подумать только – подобное в предвоенном СССР! Это никоим образом не вязалось с марксистской идеологией. Даже напротив – ей противоречило. Но ввели. Потому, что безответственность и халатность исполнителей не позволяли добиться даже удовлетворительного качества изделий и снизить безумный брак. Впрочем, и других мер хватало. Например, при каждом заводе организовывалась школа и вводилась схема, делавшая ее игнорирование не выгодным для рабочих, не только в долгосрочной перспективе, но и, как говорится – "здесь и сейчас".

Удары по старым устоям времен Гражданской войны шли один за другим. Уже был подписан приказ по СНК СССР "о расширении и развитии" Осоавиахима, который кроме развития радиотехнических, механических, автомобильных и авиационных кружков ставил вопрос о насыщении советского общества современными техническими средствами. Дескать, не дело передовому обществу, бояться подобных вещей. Что это значило на практике? То, что этот процесс должен был консуться всех. Даже звучали лозунги в духе – "Каждая советская семья должна иметь личный радиоприемник!" или "Каждый комсомолец и коммунист должен уметь управлять автомобилем!" А, поскольку, советская промышленность, увы, пока не в силах была поголовно обеспечить граждан не то, что – личными автомобилями, но и радиоприемниками, то каждый желающий идти в ногу со временем мог записаться в соответствующий кружок Осоавиахима и там получить водительские права или спаять себе приемник самостоятельно. Кроме того, началась программа переаттестации личного состава в армии, ставящая перед собой задачу дать шанс образованным командирам подвинуть необразованных начальников. Начались разработки новых учебных программ для всех родов войск и так далее. Образование и личный профессионализм вообще стали превозноситься до небес, в несколько месяцев заменив в советских средствах массовой информации старый курс воспевания необразованного пролетария перед любым специалистом. "В мире капитала пролетарий был бесправен и потому не нуждался в образовании. Но наш советский пролетарий, ставший хозяином производства, без хорошего, крепкого образования откровенно слаб. Он не может в полной мере противостоять мировому империализму, уступая его приверженцам в производительности труда и сознательности. Как завещал нам Великий Ленин, мы обязаны постоянно учиться, развиваться, ни на мгновение, не останавливаясь на достигнутом рубеже. А потому мы, настоящие ленинцы, просто обязаны продолжить борьбу с самой непримиримой решительностью с безграмотностью и необразованностью! Только образование и личное развитие каждого может приблизить нас к светлому коммунистическому будущему!" – писалось в те дни в "Правде", ссылаясь на высказывание Сталина, озвученное им на одном из совещаний СНК.

Предвоенный СССР преображался стремительно и кардинально…

Глава 4

4 мая 1937 года. Лондон. Кабинет Энтони Идена, министра иностранных дел Великобритании.

Сэр Иден сидел в кресле и задумчиво смотрел в окно. Полученная информация была слишком противоречивой и факты никак не хотели собираться в единую мозаику.

– Итак, Фредди, – обратился он к докладчику, – расход фигур действительно становиться неоправданно большим. Вы считаете, что кто-то еще начал свою игру?

– Да, сэр, – кивнул неприметный человек с цепким взглядом. – Именно так. Слишком много случайностей. Мы считаем, что наши заокеанские "друзья" правы. Появился еще один игрок, который путает всем нам карты.

– И кто же этот игрок?

– Пока у нас нет ответа на этот вопрос. Все известные факты говорят, что в России мы уже потеряли много наших агентов, в том числе глубокого залегания. И потери продолжают нарастать. Перевод нашего актива на максимально пассивный режим ничего не дал. Больше всего, конечно, страдают завербованные осведомители и марионетки. Особенное беспокойство вызывают участившиеся несчастные случаи, которые приводят к потере наших людей. Проанализировав ситуацию, теперь мы совершенно уверены в том, что Литвинов был ликвидирован. По всей видимости, он стал неудобен, либо всплыло что-то, компрометирующее его. Три дня назад погиб при странном стечении обстоятельств еще один очень интересный кандидат в агенты влияния – Хрущев. Прекрасный вариант для высокопоставленной марионетки. Мы уже начали подыскивать подходы к нему, но кто-то нас опередил.

– Хм. И как он погиб?

– Сердечный приступ.

– Он был болен?

– Об этом не известно. По крайней мере, объект вел весьма активный образ жизни.

Но, тем не менее, – докладчик слегка пожал плечами, – вскрытие показало смерть от инфаркта. И это далеко не единичный случай, расходящийся с принятой у большевиков практикой громких процессов, когда вместе с предназначенной на заклание персоной, своего рода молодецким ударом дубиной, убирали и все окружение. Нынешняя же чистка напоминает работу аккуратного хирурга. И именно это тревожит больше всего. И не только нас. Кое-кто на Уолл-Стрит практически паникует, едва сдерживаясь от необдуманных действий. Есть все основания считать, что там потеряли контроль над ситуацией в Москве. Впрочем, мы в аналогичном положении. По крайней мере, то влияние, которое мы сейчас там сохранили, смехотворно. И мы не уверены, что оставшиеся не работают под контролем или им не скармливают дезинформацию.

– Вот как? – удивленно поднял брови сэр Иден. – Получается, что этот самый игрок…

– Да. Мы тоже так думаем. Ситуация в СССР стала стремительно меняется и, отнюдь, не в сторону усиления хаоса. Начал действовать мощный стабилизирующий фактор.

Вокруг Сталина укрепляется центристский блок, фундамент которого составляют сотрудники НКВД во главе с Берией и Генеральный Штаб РККА во главе с Шапошниковым.

– НКВД? – с озабоченной физиономией, переспросил сэр Иден. – Только лишь его репрессивный аппарат или разведка с контрразведкой тоже входят в этот блок?

– Входят. Во главе разведки сейчас стоит Слуцкий, во главе контрразведки – Меркулов. Оба опытные специалисты.

– Что у вас на них есть?

– Очень мало. Меркулов находится в дружественных отношениях со своим начальником, Берией. Не очень силен в оперативной работе, но лично предан и достаточно аккуратен в делах. Как это компенсировано, не ясно, но вряд ли подобное обстоятельство позволило ему так ударно вскрывать наших агентов и информаторов.

Вероятнее всего он просто ширма и надзиратель при опытных оперативниках. Кто конкретно отличился в этой борьбе с агентурными сетями, нам не известно.

Известно только, что Слуцкий смог наладить отношения с рядом эмигрантских организаций. Вероятно, кто-то завербован. Некоторые специалисты данного профиля еще царских времен уже уехали в СССР. Вряд ли им доверят какой-либо высокий пост, но к работе привлекут, безусловно.

– Вот как… И многие едут?

– После оформления нового курса в СССР едут многие. Не только бывшие политические мигранты. В СССР на постоянное место жительство уже перебралось несколько десятков технических специалистов высокой квалификации. Усилия Слуцкого не проходят даром.

– Новый курс? И что это за новый курс? Вы мне не докладывали.

– Мы обобщаем сведения, – пожал плечами Фредди, – через шесть суток подробный доклад будет на вашем столе, сэр. Фактически, за последние восемь месяцев произошла серьезная смена ориентиров в внутренней политике. Комплексно. Но маленькими шагами.

– Хорошо, обрисуйте мне вкратце, что там происходит?

– Если говорить кратко, то можно констатировать – руководство Советского Союза во главе со Сталиным отошло от позиций классического марксизма в угоду социал-демократии и стало стремиться завоевать доверие населения. Само собой, в красивом фантике из цитат классиков марксизма, а так же правильных лозунгов. Впрочем, то, что в СССР строится мощное социалистическое государство, дабы продемонстрировать всему миру преимущество этого подхода, у них никто не скрывает. – Сэр Иден разозленными глазами посмотрел на докладчика. – Да, сэр. Именно так. Причем мы в этой ситуации сделать ничего не можем. Все ключевые фигуры этой партии мы уже потеряли. Кое-кто остался, но они слишком слабы и скорее проиграют, чем смогут переломить ситуацию.

– И в чем это выражается практически?

– Например, начались очень странные игры с коллективизацией. Оставшихся немногочисленных единоличников приравняли в получении кредитов и помощи от машинно-тракторных станций к колхозам и совхозам. Списали им недоимки. Тихо и без лишнего шума облегчили процедуру выхода из колхозов, предусмотрев возможность передачи пая государству с получением от него участка земли за Уралом в пожизненное владение и массой льгот. Подобный шаг позволил снизить общий накал страстей в деревне, давая возможность всем желающим самореализоваться в единоличном хозяйстве. То есть, по факту, с одной стороны, группа Сталина получила серьезный аванс доверия от крестьянства, а с другой, увеличила интенсивность внутренней миграции и заселение пустующих земель.

– И как сильно упадет процент коллективизации?

– Сложно сказать. Наши эксперты считают, что она снизится до семидесяти процентов за пару лет. Может быть до шестидесяти пяти. Кроме того, объявлен курс на тотальную механизацию сельского хозяйства. Месяц назад был подписан договор между СССР и американской компанией Deere amp; Company на строительство на территории Советского Союза большого завода по выпуску их легких нефтяных тракторов.

– Нефтяные трактора? – Удивился сэр Иден. – Это же архаизм!

– Именно по этой причине правительство США не вмешалось и подписание контракта состоялось. По мнению наших коллег из Вашингтона подобный контракт не может им серьезно угрожать в плане промышленного развития.

– А что считают наши эксперты?

– Наши эксперты очень сильно задумались после того, как узнали, что завод будут строить в Барнауле. Причем, по имеющимся у нас сведениям, он будет очень немаленьким. Все промышленное оборудование для производства этих нефтяных тракторов закупается в США компанией Deere amp;Company. Ничего особенного там, конечно, не будет, но по условиям контракта, все поставляемые станки должны быть новыми и современными.

– Хм. Тракторный завод в глубине территории? Попытка перестраховаться на случай проблем в войне?

– Да. Похоже на то. Позже, проанализировав баланс нефтепереработки в СССР, наши эксперты пришли к выводу, что из-за сильного крена в керосиновые трактора, у Советов серьезные проблемы с другими производными видами жидкого топлива. Они считают, что если в СССР начнут массовый выпуск дешевого, простого и надежного нефтяного трактора, то они очень серьезно подстрахуются на случай проблем в нефтепереработке. Ведь с добычей нефти никаких серьезных затруднений у них нет.

А вот с переработкой…

– А этот нефтяной трактор, который они запускают в производство, позволит стать "рабочей лошадкой" для их сельского хозяйства?

– Вполне. Конечно, для массовой и быстрой распашки земли нужен трактор мощнее, но в сельском хозяйстве намного важнее перевозка грузов в условиях бездорожья, чем распашка. Особенно в период жатвы. И в этом плане двухцилиндровый нефтяной трактор Deere amp; Company Model D прекрасно подходит. Да что и говорить – его даже в США весьма успешно покупают. Выпускают с двадцать третьего года и сделали уже практически сто тысяч экземпляров. Причем сворачивать производство никто не планирует. В Германии и в ряде других развитых стран легкие нефтяные трактора тоже пользуются успехом в сельском хозяйстве.

– Вы считаете, что эти слабосильные трактора способны быстро закрыть потребность СССР по механизации в области сельского хозяйства?

– Закрыть, может быть, и не закроют, но очень серьезно облегчат ситуацию. Кроме того, большой специализированный тракторный завод и легкий нефтяной трактор позволят высвободить мощности Сталинградского и Харьковского тракторных заводов под другие задачи. По предварительным оценкам новый Барнаульский тракторный завод сможет выпускать порядка ста-ста пятидесяти тракторов в сутки. Это очень серьезно. Можно сказать, что ввод этого завода фактически удвоит выпуск тракторов Советского Союза. Тем более – находясь в стратегическом удалении от всех предположительных театров боевых действий, завод сможет спокойно работать, даже если большая часть западных владений СССР будет поглощена активными боевыми действиями.

– Вы считаете, что Сталин, таким образом, стал готовиться к войне?

– Да. Это подтверждает и приказ по Наркомату Тяжелой промышленности о строительстве в Новосибирске автозавода, который должен будет выпускать газогенераторные грузовые автомобили, созданные на базе ГАЗ-АА и ЗиС-5. По предварительным сведениям, сейчас обсуждается возможность создания профильного предприятия в стратегической глубине для выпуска газогенераторных тракторов.

Кроме того, за минувший тридцать шестой год на Урале и за ним создано двадцать восемь филиалов наиболее важных с военной и стратегической точки зрения предприятий, расположенных западнее линии Минск – Киев. И в эти филиалы, без особенного шума, но весьма энергично, перевозится оборудование.

– Советы перевозят свои стратегические важные заводы подальше от западной границы?

– Мы имеем все основания так считать. Формально никакой миграции промышленности за Урал нет. Даже шума в прессе не подняли. Но реально она есть и достаточно энергичная. А пару месяцев назад по Наркомату тяжелой промышленности прошел приказ СНК о том, что новые промышленные объекты желательно возводить на Урале или к востоку от него. Уже идет наиболее активная агитация в западных приграничных землях, призывающая осваивать новые земли, а колхозникам создают все условия, чтобы они воспользовались правом переселения и создания единоличного хозяйства за Уралом.

– Вероятно, решили учесть опыт Первой Мировой войны и не очень надеются на свою армию, – задумчиво произнес сэр Иден, покачав головой.

– Скорее всего. Что-то спугнуло Сталина. Или кто-то, – сэр Иден поднял внимательные глаза на Фредди.

– Приложите все усилия к тому, чтобы понять, против кого мы играем. Слишком странными являются его поступки. Кроме того, вопросы, связанные с СССР, теперь будут у меня на особом контроле. Жду от вас докладов каждую неделю. Если потребуют обстоятельства, то и незамедлительной реакции.

– Да, сэр…

Глава 5

7 мая 1937 года. Рим. Резиденция Муссолини.

– Как прошла встреча? – Обратился Муссолини к спокойно сидящему в кресле Джану Галеаццо Чиано.

– Если отбросить тонкие словеса, то Советы нам намекнули: если наши моряки начнут "случайно" топить советские корабли, то Советы также "случайно" могут разбомбить Рим.

– Бред! Это же война!

– Война. Но кому она будет выгодна? Не нам уж точно. Даже если случится чудо, и Италия обретет флот, способный перебросить на территорию Советов крупные воинские части, то, что эти войска там смогут сделать? Ждать второго чуда, которое позволило бы им стать такими же мужественными, как и древнеримские легионеры? – От этих слов Муссолини поморщился, как от лимона. – Война в Эфиопии и события в Испании очень хорошо показали реальную боевую мощь нашей армии.

Особенно Испания, в которой мы несколько месяцев назад потерпели решительное поражение от испанских милиционных частей, находящихся под руководством советских командиров. Это выглядит очень поучительно. Что мы реально сможем сделать Советам?

– Не пускать их морские караваны в Испанию, – пожал плечами Муссолини.

– Караваны, безусловно, мы заблокируем. Но сам Советский Союз от этого не пострадает. Неприятный, но не смертельный шаг, который ни к чему не приведет по большому счету в случае войны. Тем более что они смогут поддерживать свои войска авиаперевозками, по крайней мере, при неофициальной консультации мне прямо сказали об этом, намекая, что им хватит самолетов.

– А наши средства ПВО, что совершенно ни на что не способны?

– Истребительная авиация?

– Да! – Раздраженно произнес Дуче.

– В Испании она показала себя очень плохо. Кроме того, использование советскими бомбардировщиками плотного, массированного строя не позволит серьезно их потрепать. Они ведь летают "маленькими группами" по несколько десятков тяжелых бомбардировщиком и способны встретить наши истребители сотнями пулеметов. С любого направления атаки. Я проконсультировался с опытными летчиками-истребителями.

Новейших истребителей у нас еще слишком мало, но и они, в целом, не предназначены для нападения на плотные построения, а потому будут нести катастрофические потери. Старые же модели так и вообще, летающие гробы, в условиях современной войны. Конечно, что-то мы у них собьем. Но в целом – потеряем много самолетов и не предотвратим тяжелые бомбовые удары по стратегически важным объектам.

– Ты паникер! – Раздраженно произнес Муссолини и начал энергично вышагивать по кабинету, пытаясь подавить всплеск злости и ярости.

– Никак нет, Дуче. Я просто стараюсь не допустить ненужной для нас войны.

Германия пока слишком слаба. Испания сама нуждается в помощи. С Францией и Великобританией у нас серьезные проблемы и напряженные отношения. Кто выступит на нашей стороне? Как мы сможем ответить на серьезные бомбовые удары, которые не только растопчут наш престиж на мировой арене, но и вызовут недовольство в широких слоях населения. Ведь социализм и коммунизм – не пустые слова для многих…

– Хорошо! Хорошо! – Прервал его Муссолини. – Что они предложили? Ведь от них шли не только угрозы?

– О! В этом плане разговор был совершенно удивительный. Представитель Советского Союза шепнул мне на ушко, что идейная одержимость Мировой революцией отпустила Кремль. – Бенито покосился на графа Чиано.

– Ты серьезно? Но как же быть с Коминтерном? Их слова о том, что они отказались от Мировой революции, не кажутся тебе ложью?! Ведь они говорят одно, а делают совершенно иное! – Раздраженно произнес Муссолини.

– Меня уверили в том, что на март следующего года назначен восьмой конгресс Коминтерна, на котором он будет распущен.

– Распущен? – У Муссолини вытянулось лицо от удивления. – Но…

– Советский Союз отказался от Мировой революции, поставив перед собой задачу максимального улучшения жизни своих граждан. Это официальная позиция руководства СССР. Поэтому Коминтерн будет распущен, как ненужный и провокационный общественный институт.

– Совсем? Ничего взамен они создавать не будут?

– Взамен – нет. Но кое-что они все-таки собираются создать. Новая организация будет заниматься координацией деятельности любых социально ориентированных политических и общественных организаций. Что-то вроде единого информационного бюро. Однако по сравнению с Коминтерном в новой организации не планируется ничего агрессивного.

– Не понимаю… – покачал головой Муссолини. – Ведь это была их идея. Зачем они от нее отказались?

– Дуче, не поверите, меня заинтересовал точно такой же вопрос.

– И что они сказали?

– Что кое-кто пытается стравить европейские страны, чтобы они снова передрались между собой. – Муссолини лишь пожал плечами и посмотрел на зятя как на болвана.

– Согласен. Это не новость. Многие силы чувствуют себя обделенными после Большой войны и сами рвутся в бой. Но ответ подразумевал не восстановление справедливых границ Германии и Италии, а стремление наших заокеанских друзей отхватить большой куш. За наш счет. – Муссолини молча смотрел на графа. – США перед началом Большой войны были по уши в долгах, а закончили ее главным кредитором Европы. По всей видимости, им этого мало. Именно по этой причине Советы предлагают жить дружно и не давать повода этим проходимцам наживаться за наш счет. Они не хотят новой Большой войны, помня о том, сколько вреда она им принесла, а потому пошли даже на пересмотр своих взглядов.

– А Испания? – Спокойно, но холодно и твердо спросил Дуче.

– Мне прямо сказали, что никаких стратегических интересов у Советов в Средиземноморье нет. Предел их военных и политических амбиций ограничивается черноморскими проливами, которые являются ключом безопасности их черноморских владений. Что же до Испании, то они пояснили свое поведение тем, что им нужно где-то испытывать новую технику, и война для этих целей подходит прекрасно.

– Испытания новой техники?

– Да. И эти сведения вполне подтверждаются. По крайней мере, они точно присылают туда новейшие танки и истребители. – Муссолини недовольно отвернулся и продолжил вышагивать по кабинету. – Нам предложили сотрудничество. – Дуче нервно оглянулся через плечо, сверкнув глазами, но ничего не сказав, продолжил вышагивать. – Мы не мешаем советским караванам ходить в Испанию, взамен Москва признает за нами завоевания в Африке и гарантирует свой нейтралитет в прочих средиземноморских делах. Кроме того, они предложили нам обсуждение серьезного торгового сотрудничество по германской схеме "промышленные товары в обмен на сырье".

– А Испания?

– Они обещали там не шалить и вести себя очень аккуратно.

– Аккуратно? Ха! Кстати, а что за финансовые интересы у них там? Помнится, вы докладывали о каких-то переговорах.

– Мне пояснили, что правительство СССР сейчас пытается продать Испанской Республике старое оружие, доставшееся им еще со времен Империи. Прежде всего, старую полевую артиллерию и устаревшие винтовки.

– Вот как? Старое оружие? Которое будет стрелять в наших солдат?!

– Они могут продать и новое, – твердо сказал граф Чиано, а Муссолини поджал побелевшие губы. – В конце концов, осуществлять поставки вооружения в Испанию можно и не на советских судах и не из СССР. И даже не советское, а, допустим, американское или французское. Пойдя же навстречу Советам, мы получим у наших врагов в Испании гору старого хлама, вместо новейшего вооружения, которое они смогли бы получить, и если не теплые, то конструктивные отношения с СССР.

– А как это будет смотреть Берлин?

– Мы не топим советские корабли по той же причине, по которой не топят их немцы, у которых с Москвой очень выгодное промышленно-сырьевое сотрудничество. Что они смогут нам сказать?

Глава 6

21 июля 1937 года. Баварские Альпы. Резиденция Гитлера Бергхоф.

– Добрый день, – вяло кивнул Гитлер, приветствуя Канариса.

– Мой фюрер, – начал адмирал, – мы смогли перехватить тревожные сведения. Только сегодня нам стало известно, что золотой запас Испанской республики находится под контролем Москвы. Они его вывезли.

– Когда это случилось? – С легким раздражением спросил Гитлер.

– Еще в августе прошлого года. Но прошло столь аккуратно и тихо, что никто ничего не заподозрил. Даже наши агенты в Мадриде. Для отвода глаз правительство Советского Союза заключило с республиканцами договор, согласно которому оно будет им поставлять вооружение, в обмен на ценное сырье. Так, например, с территории республики был вывезен весь вольфрам. Всего несколько десятков тонн, но все же. К счастью, его добыча находится в руках Франко и продолжать высылать в СССР это ценное стратегически важное сырье республиканцы не могут. Вот, пользуясь этой суетой и неразберихой, золото и вывезли.

– После вывоза золота испанцы прекратили продавать сырье?

– Нет, что вы. Даже напротив – наращивают. Сильно переживают, что вольфрамовые рудники не под их контролем.

– И что же они экспортируют в СССР сейчас?

– Алюминий. Несмотря на войну его объемы производства даже увеличиваются.

– Для чего было вывезено в Советский Союз золото?

– Прежде всего для обеспечения его сохранности, ну и во вторую очередь – для оплаты военных грузов. Свыше пятисот тонн золота – не так уж и много. По этой причине правительство Испанской республики и стремится как можно больше поставок оплатить с помощью сырья.

– И много они уже поставили вооружения из СССР? – Спросил поджав губы Гитлер.

– Из современного вооружения на текущий момент республиканские силы получили двести десять танков Т-26 и сто семьдесят истребителей И-16. Кроме того, Советы поставили республиканцам довольно значительное количество старого вооружения со своих складов. Да. Наследство Империи, которое, безусловно, устарело. Но объемы поставок очень существенны – по нашим предварительным оценкам они составляют свыше тысячи старых трехдюймовых орудий и несколько сотен тысяч винтовок самых разных моделей. В Испанию пошло даже трофейное стрелковое оружие времен Большой и Русско-Японской войн.

– И как эти поставки отразились на фронтах в Испании?

– Они стабилизировались. Милиционные части республиканцев, хорошо вооруженные пусть устаревшим, но неплохим оружием, смогли под руководством инструкторов из Советского Союза организовать серьезные оборонительные рубежи. Достаточно крепкие для того, чтобы войска Франко их не могли взять с наскока. Стабилизация фронта не ведет ни к чему хорошему для наших союзников в Испании. Конечно, республиканские милиционные части не способны проводить успешные наступательные военные операции, но из-за хорошего насыщения вооружением – они уже могут держать удар колониальных войск. Причем, поставки из Советского Союза продолжаются. И с каждым кораблем повышается стойкость Республики.

– Куда смотрит Италия? – Раздраженно произнес Гитлер. – Ведь это они обещали прекратить советские поставки!

– Италия заключила с Советами несколько новых торговых договоров, – пожал плечами Канарис. – Я интересовался у графа Чиано, но он лишь развел руками, заявив, что Рим опасается воздушных ударов красных бомбардировщиков, в случае обострения ситуации. А потому извлекает из ситуации максимальную выгоду.

– Вот как, – поджав губы, произнес слегка раздраженный Гитлер. – И как же они это делают?

– Схема незамысловата: "сырье в обмен на промышленное оборудование". Москву заинтересовало оборудование машиностроительных областей и нефтехимии. Муссолини отдает им его с хорошей наценкой, но отдает. Не очень выгодно для Советов, конечно, но… видимо им оно очень нужно.

– Да, да. – Остановил Гитлер Канариса, готовящегося разразиться хорошо знакомой тирадой. – Вы мне уже рассказывали о том, что в Советах серьезные проблемы в плане аккуратности и ответственности рабочих, которые очень быстро приводят в негодность любое промышленное оборудование. Что вы предлагаете?

– Я считаю, что Германия должна пойти на соглашение с Польшей, укрепив взаимную дружбу, и потребовать в ультимативной форме от Москвы прекратить интервенцию в Испанию. Великобритания и Франция нас поддержат. – Гитлер взглянул на Канариса так, словно тот ему предложил какую-то безумную вещь.

– Друг мой, я понимаю, что вы хотите помочь Германии, но вы разведчик и вопросы политики вас не должны касаться.

– Но…

– Великобритания поддержит нас только словами. Впрочем, как и Франция, которая находится в глубоком экономическом кризисе. Если, конечно, вы не считаете полезной поддержкой – размещение наших военных заказов на их предприятиях. После такого поступка мы потеряем веру в нас со стороны отечественной промышленности.

И вы это знаете не хуже меня.

– Польша готова выступить с оружием в руках.

– А нужно ли это нам? Представьте на минутку, что Германия и Польша выступили вместе с оружием в руках против Советского Союза. Что у нас будут писать в газетах? Правильно. А такой результат нам нужен? Ведь у нас к полякам очень серьезные территориальные претензии, которые они никогда не удовлетворят миром.

Теоретически да, мы можем вступить с Варшавой в полноценный союз. Но это будет означать что, либо мы отказались от своих исконных земель, либо поляки признали необоснованными свои амбиции. Мирным способом это не разрешимо. Разве что Великобритания вмешается и убедит поляков поступиться своей гордостью ради общего дела. – Гитлер повернулся и посмотрел Канарису прямо в глаза. – Я не хочу выстраивать крепкие отношения просто потому, что они не нужны Германии. Они не в ее интересах. Если конечно, мы намереваемся в дальнейшем вести свою игру в интересах германского народа, а не прыгать под дудку тех, кто нас унизил в восемнадцатом году.

– Мой фюрер, совершенно не обязательно нужно начинать выстраивать полноценный союз с Польшей. РККА сейчас очень слаба и если мы только обозначим желание выступить единым фронтом, то Сталин пойдет на попятную.

– Наш общий друг – генерал Гудериан – считает иначе. Согласно его отчетам, которые он сделал на основании военных операций РККА в Испании, военная мысль в СССР ушла значительно дальше, чем мы могли предположить. Согласно его выводам, Вермахт слишком слаб, чтобы на равных противостоять Красной Армии, которая не только более многочисленна, но и лучше вооружена. Взять хотя бы тот же танк Т-26.

Он бьет оба наших легких танка вполне уверенно со значительно большей дистанции, нежели почти все наши танки.

– Я не знаком с его отчетом, – пожал плечами Канарис, всем своим видом стараясь сдержать раздражение.

– Тем хуже для вас. – Усмехнулся Гитлер, видя, то, как лицо Канариса стало наливаться красками. – Обратитесь к нему. Думаю, он не откажет вам в консультации. По крайней мере я самым внимательным образом прочитал его отчеты и нахожу их весьма основательными. Настолько, что не рискну подвергать судьбу всего германского народа, впутываясь в предлагаемую вами авантюру.

– Генерал вряд ли может располагать всей полнотой информации по тому, что сейчас происходит в СССР, – пожал плечами адмирал Канарис. – Он ведь не руководитель разведки.

– Вы же сами, адмирал, докладывали о том, что англичане переживают из-за больших агентурных потерь. Наша разведка, безусловно, хороша, но… Вы настолько уверены в том, что вас не дезинформируют?

– Мой фюрер…

– Не стоит, – Гитлер поднял руку, останавливая адмирала. – Я понимаю, вам неприятно это слышать. Но я убежден в том, что Германии сейчас нельзя обострять отношения с Советским Союзом. Напротив, нам нужно поддерживать сотрудничество в такой форме, чтобы постоянно им нервировать Лондон, Париж и Вашингтон. Если же мы отгородимся высокой стеной от Москвы, то станем заложниками положения. Вы поняли меня?

– Да, мой фюрер. – Кивнул Канарис. – Хорошо понял.

– Отлично! Тогда надеюсь, в дальнейшем на ваше понимание и помощь. А на сегодня я вас больше не задерживаю.

Канарис попрощался с вождем и вышел твердо чеканя шаг. В голове у него пульсировало мысль: "Гудериан…"?

Глава 7

7 августа 1937 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

– Товарищ Сталин, – продолжал доклад Берия, – как вы и просили, мы с товарищем Мехлисом продолжаем тщательно сопровождать всякую активность товарища Тухачевского. Впрочем, он и сам этому, по всей видимости, рад.

– Почему вы так считаете? – Удивленно приподнялась бровь Сталина.

– Он своевременно информирует нас о всех важных встречах и поездках. Причем, не простые уведомления, а развернутые, в которых он указывал с кем, что и в каком ключе он будет обсуждать, чтобы мы смогли подготовиться и навести справки.

Поначалу мне казалось, что Тухачевский играет с нами, – Сталин взглянул на Мехлиса, тот кивнул, подтверждая слова Берии, – но продолжительная методичная разработка показала, что он в курсе того, что мы ему не доверяем, а потому не скрывается от наблюдения и проверок. Даже напротив – старается специально держаться на виду, чтобы у нас не возникало ненужных подозрений. Доходит до курьезов. За последние полтора года он так наловчился, что наше наружное наблюдение… – Берия замялся.

– Что?

– Мы меняем людей, натаскиваем их, но Тухачевский, раз за разом их раскусывает.

Первоначально он оказывал им знаки внимания, демонстрируя свою информированность.

Иногда махал рукой, иногда угощал папиросами. Само собой, после каждого такого инцидента, мы заменяли сотрудника. Но вскоре ситуация повторялась. Позже он стал вести себя так, чтобы работник госбезопасности просто не терял его из вида.

Видимо не стал подставлять под наказание нерадивых исполнителей.

– Интересно… – задумчиво произнес Сталин. – Очень интересно. Откуда у него взялись такие навыки?

– После болезни у него обнаружились новые неожиданные таланты, – пожал плечами Мехлис. – Его голова стала просто золотой. Я не раз с ним беседовал, в том числе на политические темы. Не скажу, что он рьяный марксист, но мыслит трезво и очень интересно.

– То есть, – прищурил глаза Сталин, – вы хотите сказать, что он не коммунист?

– Вероятно, – кивнул Мехлис. – Но он убежденный сторонник левых взглядов.

Вероятно социалист.

– И что же в его словах вас так заинтересовало?

– Идея раскола, – чуть подумав, ответил Мехлис. – Он достаточно обстоятельно доказал мне, что политика партии в двадцатые годы привела к расколу советского общества на коммунистов с их сторонниками и всех остальных. И эти две группы не доверяют и боятся друг друга. Но опасность вызывает не сам факт раскола, а соотношение сил. Членов партии и кандидатов сейчас что-то порядка миллиона и четырехсот тысяч. Еще комсомол и Осоавиахим. Даже десяти миллионов суммарно не набирается. При общей численности населения… – покачал Мехлис. – Если было бы наоборот – то ситуация не была бы критической, но в нашем случае это не так.

– Но ведь "остальные" не однородны, – грустно произнес Сталин.

– Наши силы тоже. Кроме скрытых представителей иных левых движений, что влились в ВКП(б) в ходе Гражданской войны и последующих лет НЭПа, мы сейчас имеем в своих рядах большое количество приспособленцев разного толка. А то и вообще бандитов, поддержавших в свое время Советскую власть на местах. Вспомните, сколько партия боролась с самоуправством на местах. С этими местными Советами, которые политические и идейные взгляды подменяли самыми разными вещами.

– А коллективизация, разве не должна была ускорить процесс превращения крестьян в пролетариат? В рабочий класс? – Спросил Сталин.

– В батраков.

– Что?

– Крестьяне воспринимают колхозы как что-то вроде помещичьих хозяйств, на которых они батрачат. Причем, проводя аналогии с царскими временами, недовольство очень сильное. Дело в том, что в те времена у них было свое личное хозяйство, за право пользоваться которым они либо платили, либо отрабатывали.

Теперь же ситуация усугубилась. Они осознают себя не рабочим классом, но угнетенными крестьянами. Коллективизация у них не меняет классовое сознание.

Возможно через несколько поколений, но я не уверен, что у нас есть столько времени. Само собой, в лицо никто так не говорит. Но я проверил эти настроения.

Они есть. И они скрыты. Крестьяне вообще скрытные люди и не любят афишировать свои взгляды. Тяжелое наследство многовекового феодализма. – Сталин угрюмо посмотрел на Мехлиса. – Да. Они нас воспринимают как помещиков и феодалов. И до них не достучаться. А у нас война на дворе. Вот Тухачевский и опасается, что с таким тылом воевать будет сложно. Особенно в свете того, что крестьян нужно будет призывать в армию, а они не горят желанием защищать идеи коммунизма, которые для них чужды.

– Помещики… батраки… – Сталин не спеша стал набивать трубку, задумчиво ее разглядывая. Тишину, в которой он размышлял, никто не нарушал. – Вы уверены? – Спросил вождь после минут пяти задумчивого молчания.

– Я бы не говорил вам, если бы не проверил. Думаю, о полной и абсолютной уверенности можно будет говорить только после серьезной работы по исследованию их мнений. И это будет не просто. Они ведь говорят то, что будет угодно слышать вопрошающему, – произнес Мехлис, – потому что боятся наказаний и не хотят создавать себе лишние трудности. Привыкли за многие столетия. Усиление классовой борьбы привело к тому, что мы заняли место тех, с кем боролись. Как выразился Тухачевский: "В благом устремлении "победить дракона" всегда есть опасность занять его место после победы". Причем "мы" – это не рабочий класс, а, фактически, только и исключительно партия. По "Статистическому временнику" 1866 года, дворян личных и потомственных насчитывалось около миллиона. Их поддерживало шестьсот тысяч духовенства и четыре миллиона военных. Это жутко осознавать, но, получается, что мы…

– Хватит! – У Сталина глаза сузились. Он с едва скрываемой яростью посмотрел на Мехлиса, а потом вдруг остыл. – Это Тухачевский нарыл где-то эти цифры?

– Да. Я перепроверил. Все верно. Сталин встал из-за стола и не спеша прошел к окну. Расстегнул ворот на френче и вдохнул свежий вечерний воздух.

– Что еще он подметил?

– Ничего крупного. Детали, мы ведь с ним обсуждали разные вопросы. Эта идея раскола – главное и ключевое его наблюдение по внутренней политике, что он смог сделать.

– Вы понимаете, что значит этот факт? – Берия и Мехлис молчали, а Сталин, спустя несколько секунд, продолжил. – Это значит, что мы стали врагами в собственной стране, – он повернулся, его глаза пылали от злости и ярости, но лицо оставалось невозмутимым. – Мы начали строить дом, даже не озаботившись тем, чтобы подготовить фундамент.

– Мы были и есть доктора, – тихо произнес Мехлис, – которые пытаются излечить больной организм.

– А организм воспринимает нас как инфекцию, которой его заразили и не дают излечиться. Смертельно опасную инфекцию. – Сталин потел пальцами виски. – Мы можем продолжить бороться и, в итоге, сломим сопротивление. Но…

– Но Советский Союз так ослабнет, что не сможет бороться с внешними врагами, которые немедля попытаются его уничтожить. – Продолжил слова Сталина Берия.

– Верно. Один большой и многоликий враг, как внутри, так и снаружи.

– Вы правы, – спокойно, но холодно произнес Берия. – Со сведениями Тухачевского о крестьянах я тоже ознакомился. Кое-что проверил. Он прав. Но аналогичная ситуация вырисовывается не только в селе. По ряду донесений рабочие, прежде всего коммунисты, ропщут на руководство. Они считают призывы к порядку и дисциплине, которые мы сейчас стали звучать на производстве в довольно решительной форме, контрреволюцией и подбивают других рабочих саботировать распоряжения сверху. Их риторика сводится к тому, что повышение дисциплины есть ущемление прав рабочих. То есть, рабочий главный на заводе или фабрике и ничто ему не указ. Он ее хозяин. Впрочем, как это ни странно, но к ужесточению дисциплины хорошо отнеслись специалисты средней и высокой квалификации, считая, что она повысит культуру производства, снизит брак и несчастные случае. Ситуация достаточно тревожная по всей стране.

– Ленин не надеялся пережить даже тот срок, что продержалась Парижская коммуна, – пожал плечами Мехлис. – А ситуация была намного хуже. Я уверен в том, что мы сможем устоять.

Сталин посмотрел на него и медленно произнес.

– Мы с вами, Лев Захарович, отлично знаем, какой была цена даже такого завоевания. Гражданская война оставила после себя одни руины, которые только недавно смогли восстановить. Коллективизация на селе тоже не оправдала наших экономических ожиданий. Впрочем, она делалась не столько в интересах экономики, сколько в интересах классовой политики. Но и в этом плане она, получается, провалилась. Мы стали врагами на селе, которых терпят только потому, что не в силах противостоять открыто.

– И как нам быть? – Пожал плечами Мехлис. – Признаться, я сам не вижу выхода из этой ситуации. Поначалу я думал, что Тухачевский сгустил краски, но, позже его переживания стали казаться мне не такими беспочвенными. И ведь он – командир, маршал, который сидит достаточно высоко. А представляете, какая картина у исполнителей на местах? У тех же директоров заводов или председателей колхозов.

– Ужасная картина, товарищи, – кивнул Сталин. Потом начал заново набивать свою трубку. Молча. И лишь на седьмой секунде этой затянувшейся тишины произнес. – Выхода у нас только два. Либо мобилизовать все силы и сосредоточиться на классовой борьбе, пытаясь добиться победы нужных политических и экономических взглядов у этой огромной глыбы старого мира. Это сильно ударит по экономике и социальной стабильности Советского Союза, а во время войны породит большое количество банд и предателей, переходящих на сторону врага. Либо начать с ним мириться и идти на взаимные уступки с компромиссами. Но в этом случае, нам нужно будет признать многие из наших шагов, как ошибки. Публично. А это породит сильные волнения в партийной среде. У нас только два пути, ибо нельзя идти одновременно в разные стороны.

– Но публичный компромисс со "Старым миром" приведет к тому, что мы фактически откажемся от коммунизма. Пусть даже и в тактических интересах, – слегка раздраженно произнес Мехлис.

– Не уверен, что в тактических интересах, – ответил Берия. Сталин и Мехлис повернулись к нему. – Дело в том, что предстоящая мировая война будет иметь несколько иной характер, нежели прошедшая в начале века. Боюсь, что нам могут не простить победы, в то время как поражение нас окончательно уничтожит. Советский Союз ждут очень большие и серьезные испытания, которые вряд ли закончатся даже в рамках одного десятилетия. Поэтому, если нам идти на компромисс со "Старой Россией", то он должен носить долгосрочный характер. Конечно, после победы мы сможем от него отказаться, но тогда это вернет все на круги своя и поставит нас в очень уязвимое для враждебной пропаганды положение. Мы вновь окажемся "помещиком" в глазах народа.

Сталин задумчиво курил. Молча. Не нарушали тишину и Мехлис с Берией. Только часы и редкие мухи шумели в теплом вечернем воздухе этого кабинета.

– Я думаю, – наконец подал голос Сталин, – что нам нужно собрать совещание Политбюро и посоветоваться с товарищами. Товарищи, – обратился он к Мехлису и Берии, – подготовьте подробные доклады по озвученным вопросам. Думаю, наши товарищи будут встревожены и им потребуются точные сведения.

– А что делать с Тухачевским? – Спросил Берия.

– Чем он сейчас занят?

– С головой увяз в работе. – Сказал Мехлис. – Основные уклоны – повышение выучки личного состава и материально-техническое обеспечение. Постоянные командировки.

То на завод поедет, то в воинскую часть. Доходит до курьезов. Бегает с красноармейцами марш-броски. Участвует в подготовке полевых укреплений, показывая младшим командирам, как их нужно возводить, а потом может вместе с солдатами их рыть. Набрал уже семьдесят часов наезда на разной бронетехнике, в том числе за рычагами. И эти часы постоянно растут. Он неугомонно изучает, по примеру Гудериана, непосредственные условия эксплуатации бронетехники.

Занимается активным внедрением регулярных малых учений силами роты и батальона.

Несколько раз их проводил лично. Ведет подготовку к полковым и дивизионным учениям, заявляя о том, что пока не будут готовыми низовые звенья, проводить что-то крупномасштабное рано. Не чурается грязной работы. Во время своих заездов были не редки случаи, когда слетала гусеница на танке, и нужно было по колено в грязи ее натягивать, и он не только не отлынивал от работы, пользуясь своим положением, но и начинал ее первым. И таких эпизодов не мало. Можно было бы даже сказать, что маршал слегка чудит, пытаясь выяснить, что же на самом деле творится в войсках на всех уровнях. Впрочем, бойцам это нравится. Его популярность в войсках растет.

– Растет? – Холодно взглянул на Мехлиса Сталин.

– Да. Но для нас это никакой угрозы не несет. Мы прямо или косвенно опрашиваем всех, с кем он беседовал приватно, выясняя, что он говорил. Нигде никакой хулы на Партию и правительство не идет. Даже, напротив. Он нередко поминает добрым словом многих членов правительства и наркомата Обороны. Нередко называет отличившихся красноармейцев одобрительно "ворошиловец" или "сталинец". Так что его деятельность повышает не только его личную популярность, но и партийную. Его примеру начинают следовать другие командиры, особенно те, с которыми он лично проводил разъяснительные беседы. Фактически, создается что-то вроде моды на работу с кадрами и профессионализм. Так что, кроме роста популярности партийного руководства в войсках, активизируется работа с личным составом. Особенно на низовом уровне.

– И много он тратит время на эти командировки? – Уже куда более спокойно спросил Сталин.

– Дома он ночует один – два дня в неделю. Чтобы везде успеть – много летает на самолетах. Совершенно неугомонная натура.

– А спор в наркомате по поводу технического задания для нового танка уже закончился?

– Можно считать, что да, – улыбнулся Мехлис. – Тухачевский предложил всем спорщикам поучаствовать в недельных учениях танкового батальона. За рычагами.

Командармы и комкоры не загорелись особенным желанием это делать, но я поддержал инициативу, высказав, что хочу также принять участие, и им ничего другого не оставалось, как согласиться.

– Зачем он это инициировал? – Недоуменно спросил Сталин.

– Он поднял вопрос о том, как оценивать танк и вывел в противовес устоявшимся критериям оценки, новые. Там много показателей было. В том числе и моторесурс, удобство управления, обзор, средства связи и так далее. Командармы и комкоры не все оценили его инициативу, сказав… – Мехлис снова улыбнулся, – Они много что там сказали. Вот Тухачевский и предложил им немного развеяться. Сам же, как вернулся из Испании ни дня не сидит без дела, разве что за штурвал самолета не садился, а потому в курсе многих проблем на местах.

– А что же за штурвал не сел? – С легкой усмешкой улыбнулся Сталин. – Испугался?

– Нет. Врачи запретили. Но есть у меня предчувствие, что его укрепляющаяся дружба с Чкаловым закончится полетами вопреки предписаниям.

– Дружба? – Удивленно посмотрел на Мехлиса Сталин.

– Да, вероятно дружба, – ответил вместо Льва Захаровича Берия. – После Испании, характер Тухачевского продолжил меняться. Он стал еще более самоотвержен в своих делах. Из-за чего смог во время нескольких встреч найти общий язык с Чкаловым, который прежде его презирал. По сведениям из окружения нашего героя-летчика, он лестно отзывается о поведении Тухачевского. По всей видимости, его поразили и приятно удивили изменения, произошедшие с маршалом.

– Сколько у него сторонников сейчас в руководстве РККА? – Обратился к Берии после некоторого раздумья Сталин.

– Сложно сказать, кто на самом деле его сторонник. Он смог наладить хорошие рабочие связи с Генеральным штабом и лично Шапошниковым, который явно к нему стал относиться положительно. Но эти отношения не выходят за рамки рабочих.

Хорошо общается с Ворошиловым и время от времени они ходят совместно на какие-нибудь публичные мероприятия, но дружбой это не назовешь. Мы прорабатываем тех людей, с которыми Тухачевский устанавливает нормальные рабочие отношения, но пока никакого подозрительного поведения не заметили. Все в пределах нормы.

– Он меня пугает, – спокойно произнес Сталин. – Люди не меняются. А он изменился.

Сильно. Так не бывает. Полтора года ведется наблюдение, но ничто не говорит об игре или фальши. Странно. Очень странно.

– Может быть, это исключение из правил? – Спросил Мехлис. – Бывает, люди сильно портятся и развращаются.

– Только у него ситуация обратная. – Грустно произнес Сталин. – Сгнить может каждый, но о том, чтобы имелся обратный процесс, я не слышал. Гнилое яблоко вдруг перестало быть таковым? Мистика какая-то. – Пожал он плечами. Снова сел за стол. Положил трубку и посмотрел в пустоту. – Да, впрочем, какая разница?

Мистика или нет. Он приносит пользу? – Спросил Сталин у Берии и Мехлиса.

– Да. Очень большую. – Сказал Мехлис под одобрительный кивок Берии.

– Значит, нам и беспокоиться не стоит. Но вы, – он прищурился и сверкнул глазами, – все равно присматривайте за ним. Он и до болезни имел все шансы устроить вооруженный переворот, но если выйдет из-под контроля сейчас, то катастрофа просто неизбежна. Поэтому будьте бдительны. Он набирает слишком большой вес.

– Товарищ Сталин, – произнес Мехлис, – думаю, что он настроен на игру в коллективе.

– Я тоже так думаю, – ответил Сталин, – но что будет, если мы ошибаемся?

– Он умрет от сердечного приступа, – спокойно ответил Берия, сверкнув стеклышками пенсне.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Надеюсь, вы держите ситуацию под контролем.

– Под полным контролем, товарищ Сталин. Вождь всмотрелся в твердый, уверенный и спокойный взгляд начальника ГУГБ НКВД и снова кивнул.

– Тогда я вас больше не задерживаю.?

Глава 8

2 сентября 1937 года. Один из шикарных особняков Нью-Йорка.

– Итак, господа, – хриплым голосом произнес упитанный мужчина с сигарой во рту, – я собрал вас всех для того, чтобы обсудить обстановку в Советской России.

– Давно пора, сэр. А то злые языки стали поговаривать о нашем провале.

– Пусть болтают что хотят, – зло прошипел худощавый господин с сухим, морщинистым лицом.

– Конечно, но не кажется ли вам, господа, что обстановка стала выходить из-под нашего контроля?

– Именно по этой причине я вас здесь и собрал. – Сказал хозяин особняка, пыхнув сигарой. – Ни для кого из вас не секрет, что за последние полгода мы потеряли очень много наших людей в Советском Союзе. В том числе и агентов влияния среди руководства.

– То есть, вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что старая схема больше не работает, – продолжил говорить хриплый голос. – Да, торговые сделки, заключенные ранее все еще в силе, и мы являемся главным торговым партнером Советского Союза, но как будут обстоять дела дальше, никто из нас не может даже предположить. Учитывая ситуацию в Испании, которая так же, очевидно, начинает выходить из-под нашего контроля…

– Хватит ходить вокруг да около! – Прорычал зычный голос. – Мы проиграли эту партию и теперь нам нужно придумать, как выиграть следующую, чтобы не проиграть войну. Я прав?

– Да, – спокойно кивнул упитанный владелец хриплого голоса, – вы правы. Мы с вами выпустили джинна из бутылки…

– И в чем проблема? – Недоумевающе спросил мерный, тихий, но твердый голос.

– Что вы имеете в виду? – Удивленно переспросил толстяк.

– Я не понимаю – в чем вы увидели проблему? В Советском Союзе начались серьезные изменения. Руководство вышло из-под нашего влияния. Мировой революции они больше не хотят. Образумились. Ну и хорошо. Признаться, эта бочка с порохом меня слишком пугала. Я не люблю иметь дело с идеалистами, они слишком непредсказуемы.

Или вас это пугает? Вы считаете, что Советы смогут представлять для нас серьезную угрозу в обозримом будущем?

– Почему бы и нет? – Пожал плечами владелец хриплого голоса.

– Потому что у них нет ни флота, ни нормальной судостроительной школы и в обозримом будущем не появится. Мы для них неуязвимы, а наше промышленное могущество непреодолимо велико. Кроме того, Европа стоит на пороге Мировой войны и Советский Союз вряд ли останется в стороне. Им попросту не до нас сейчас, а потом и подавно. Как показала практика, Большая война сильно бьет по промышленности и экономике тех государств, что участвуют в ней непосредственно.

Миллионы, а то и десятки миллионов погибших, сотни миллиардов финансовых потерь, сгоревших в горниле войны. В такой войне, как правило, выигрывают только те, кто в них как можно меньше участвует своими войсками и территорией, и как можно больше финансами, – усмехнулся владелец тихого, твердого голоса.

– Но если они не столкнутся с Германией…

– Они столкнутся с Германией! Англичане не дадут им жить мирно, несмотря на огромный потенциал такого сотрудничества. Насколько я знаю у наших островных сидельцев очень интересные связи в Абвере. Настолько серьезные, что они позволяют им влиять на принятие решения Гитлером.

– Но разве Гитлер решится воевать с государством, с которым у него настолько серьезный торговый оборот? Это звучит не очень реально. Да и армия Советского Союза, на первый взгляд, выглядит внушительно. Особенно в перспективе долгой войны, позволяющей мобилизовать все ресурсы государства.

– Если Абвер ему продемонстрирует слабость вооруженных сил Советского Союза, то он решится. Ведь, насколько нам известно, он искренне мечтает о том, чтобы расширить жизненное пространство германского народа на восток. То есть, прирастить свою державу советскими землями. Вряд ли Москве это придется по вкусу.

– А Германия разве сможет победить, если мы пустим на самотек дела в Советах?

– Это не имеет никакого значения. Ведь наша задача выиграть в этой войне, то есть, получить максимальную выгоду. Ведь так? – Улыбнулся владелец тихого, твердого голоса. – Поэтому то, что происходит в Советском Союзе для нас должно быть важно только с точки зрения выгоды. Пусть что угодно провозглашают и что угодно творят. Главное, чтобы нам это было выгодно. А что нам выгодно? Правильно – большая война в Европе. И чем она будет масштабней, тем лучше. В конце концов, пугало коммунизма и мировой революции можно компенсировать еще чем-нибудь.

Французы с англичанами во время Крымской и Русско-Японских войн развернули недурную пропагандистскую программу, показывая русских хищниками и варварами.

Вполне конструктивный подход. Азиатские орды гуннов с красными знаменами. – Усмехнулся говорящий. – Испугать этих мнительных европейцев не сложно.

– Это ясно, но кого мы будем поддерживать в этой ситуации?

– Тех, кто начнет проигрывать. Ведь мы не хотим, чтобы война закончилась слишком быстро? – Снова усмехнулся носитель тихого, твердого голоса.

– И в конце останется только один победитель…

– Мы. Ведь в любой войне побеждает не тот, кто дрался лучше, а тот, кто получил больше по ее итогам!

– Это верно, господа, – владелец хриплого голоса говорил вполне удовлетворенно.

– Значит, вы предлагаете не делать резких движений?

– Да. Просто наблюдать и ждать развития событий. Разве что порекомендовать нашим островным коллегам прекратить этот фарс в Испании. А то не ровен час, коммунисты там смогут одержать победу, и мы окажемся в довольно сложном положении в плане логистики. Испания слишком важный плацдарм для торгово-транспортных операций.

– Кстати, господа, а что там, в Советской России на самом деле происходит?

– Нам вообще мало что известно из их внутренней кухни из-за серьезной потери агентов, однако, внешние изменения очень любопытны. На текущий момент вокруг Сталина достаточно быстро оформилась и продолжает расти сильная группа влияния, которая из простого крупье, что сидит на раздаче, пока довольны основные игроки, постепенно превращает его в настоящего хозяина казино. Причем, что немаловажно, на текущий момент он смог не только получить надежную и уверенную поддержку в НКВД, но и обрел вторую руку в лице армии.

– И что, по-вашему, могло послужить толчком столь резкого поворота в ходе партии?

– Мои аналитики указывают на странное поведение маршала Тухачевского, спутавшее все карты. Его как будто какая-то чумная муха укусила.

– Неужели все благодаря Тухачевскому?

– Отчасти, – спокойно ответил "хриплый", демонстративно не замечая иронии в словах собеседника. – В армии его роль, повлиявшая на расклад сил, безусловно, высока. Объединившиеся вокруг Генерального штаба командиры словами и делами выражают преданность Сталину. Популярность и влияние этой группы в войсках стремительно растет. Что же до НКВД, то там история очень темная. По сведениям, которые я сумел получить, маршал также причастен к тем перестановкам и изменениям, что этот наркомат претерпел. Только как – неизвестно.

– И к этой странной чистке?

– Сомнительно.

– Почему?

– Потому что в этом случае мы просто демонизируем фигуру Тухачевского, приписав ему все наши беды. А так не бывает. По всей видимости, он лишь один из участников новой команды, вовремя почуявший ветер перемен и решивший выбрать сторону победителя. Разумный шаг. По всей видимости он перерос уровень простого офицера, пусть и высокопоставленного.

– Значит, нам требуется его устранить…

– И тогда мы потеряем нить, – сказал, фыркнув, владелец тихого голоса. – Он единственная фигура, которая совершенно точно причастна к тем преобразованиям, что начались в руководстве Советского Союза.

– Не только…

– Что?

– Не только в руководстве. За последние полгода сделано много шагов по изменению обстановки в стране. Очень интересные, если что. Например, при сохранении общей публичной риторики про коллективизацию, приравняли единоличников и колхозы в правах на помощь от машинно-тракторных станций и государства. Появилась реальная возможность для всех желающих колхозников выйти из этого кооператива и обменять свою долю на земельное владение приличного размера где-нибудь за Уралом. И этой возможностью достаточно активно пользуются.

– Но ведь это приведет к снижению как ее…

– Коллективизации?

– Да, сэр. Спасибо. Коллективизации. А значит, выведет из-под прямого контроля государства некоторую долю производства сельскохозяйственной продукции.

– И много смогут сделать мелкие, разрозненные частники? – Усмехнулся владелец хриплого голоса. – Основной объем производства так или иначе останется в руках у государства. Зато возможность выйти из состава колхоза для всех желающих и получить в свое пользование обширный надел позволят серьезно снизить накал страстей в деревне. Правительство Советского Союза видимо решило повременить с классовой борьбой, посчитав, что она зашла слишком далеко.

– Вы считаете, что они испугались крестьян?

– Возможно. По крайней мере, решили, что симбиоз должен протекать не в такой обостренной форме. Кроме того, СНК предпринял ряд опубликованных в прессе постановлений по наведению порядка на производстве. Неплохих, кстати, мер.

Неизвестно, как они отразятся на эффективности труда и смогут ли компенсировать невероятный уровень брака и отходов, но совершенно точно можно сказать, что в промышленность Советского Союза они, безусловно, вдохнут новую жизнь.

– Вы думаете, у них что-то получится? – С усмешкой произнес долговязый мужчина с небольшими усиками.

– Кто знает. Но понаблюдать за этими потугами будет интересно в любом случае.

Группа Сталина, усилившись, стала выступать серьезным стабилизирующим фактором и это должно сработать.

– Предполагаете, что будет установлена полноценная диктатура?

– Да. Есть все основания считать, что в ближайшие пару лет партийная номенклатура, на которую мы возлагали столько надежд, ощутит на себе серию сокрушительных ударов, отдав всю или почти всю власть команде Сталина.

– Тем хуже для номенклатуры, – улыбнулся молчаливый мужчина средних лет, задумчиво курящий весь разговор.

– Вы считаете?

– Безусловно. Сталин и его команда смогут намного лучше мобилизовать силы Советского Союза и есть хороший шанс того, что в ходе столкновения между Москвой и Берлином, Германия окажется в очень сложной ситуации. Причем довольно быстро.

Это приведет на ее сторону иные страны Европы. Не знаю, как вам, а по мне, чем масштабнее там будет война, тем для нас лучше. – Улыбнулся он, перекатывая сигару из одного уголка рта в другой.

– Тогда, быть может, нам стоит помочь Москве?

– Почему бы и нет? – Пожал он плечами. – Мне кажется, что у нас появляется очень хороший шанс обратить все Европу в дымящиеся руины и наварить на этом очень хорошую маржу. Не знаю, как вы, а, по-моему, рискнуть стоит.

– Да, – произнес хриплый голос, – по-моему, вы правы. Это очень неплохой шанс не только получить серьезную прибыль, но и завязать на себя тех, кто выживет после той бойни. Мировое господство, господа, лежит перед нашими ногами.

– Кроме того, мы будем помогать им не безвозмездно, – усмехнулся владелец тихого голоса, – так что, в любом случае, в плюсе. Ведь так, господа?

– Верно, – ответили ему все присутствующие и принялись обсуждать детали.

Предстояло слегка изменить акценты в той большой авантюре, что они пытались провернуть в Европе. И, прежде всего, подготовить почву для окончательного уничтожения всех своих конкурентов. В том числе и тех, которые сейчас, в силу обстоятельств, шли с ними в одном направлении. Они были хорошими учениками своих учителей, а потому у Америки не было постоянных союзников, у нее были только постоянные интересы.

Глава 9

7 сентября 1937 года. Московская область. Село Волынское. Ближняя дача.

Несмотря на все сложности, связанные с предстоящими событиями партийного и государственного строительства, жизнь продолжалась, не нарушая размеренного течения запланированных мероприятий. Вот и сейчас на ближней даче собралось большое рабочее совещание для обсуждения хода военной реформы в Советском Союзе.

Народ увлеченно гудел и спорил. Сам же Сталин продолжал выступать в привычной для него позиции независимого арбитра, наблюдающего со стороны и вмешивающегося лишь в критических ситуациях.

– Таким образом, – продолжал Ворошилов, – еще месяц назад в целом была завершена модернизация винтовки образца 1930 года и налажен ее массовый выпуск на Тульском оружейном заводе. Укороченный до шестисот миллиметров ствол, откидной укороченный игольчатый штык, удлиненная и чуть изогнутая ручка затвора – вот только некоторый перечень доработок.

– Модернизация была так необходима? – Спросил Молотов.

– В канун большой войны мы не можем полагаться только на новейшие виды вооружения. – Начал пояснять Тухачевский. – Вы уже ознакомлены с выводами комиссии, которые фактически поставили крест на перспективе создания надежного самозарядного и автоматического оружия на базе нашего старого винтовочного патрона. Внешняя геометрия гильзы с очень слабой конусностью и избыточной шириной, а также рант. Единственная ниша, в которую идеально вписывается этот патрон – это однозарядные винтовки типа Бердана или еще более архаичные решения.

В магазинном оружии подобный патрон будет создавать большие сложности.

Безусловно, шанс создать прекрасное оружие будет оставаться, – сказал слегка задумчивым тоном Тухачевский, памятуя о семействе пулеметов ПК, – но для этого нужен поистине гениальный конструктор. Как минимум. По крайней мере все наши оружейные конструкторы в один голос жаловались на винтовочный патрон. Они считают, что мы не сможем относительно быстро получить приемлемые результаты по самозарядному оружию, если не сменим патрон на что-то более современное. – Тухачевский усмехнулся. – Нужно было менять патрон еще в 1928 году.

– Но нужно, так нужно. – Пожал плечами Каганович. – Однако этого не сделали в свое время. И теперь вы предлагаете создание новых боеприпасов и видов стрелкового вооружения под них перед самой войной?

– Но не в ущерб основным задачам. Именно по этой причине наши заводы должны будут наладить производство новой трехлинейной магазинной винтовки образца 1937 года и, не останавливаясь продолжать ее выпуск, направляя, после укомплектования частей, на мобилизационные склады в глубоком тылу, чтобы в критический момент мы могли ей вооружить резервные части и ополчение. И именно по этой причине я настоял на модернизации, которая, фактически, выжала из этого класса оружия все возможности. Это наиболее оптимальная и завершенная форма массовой армейской магазинной винтовки. Аналогично я предлагаю поступить с ручным пулеметом системы Дегтярева и станковым пулеметом системы Максима. И не переключать мощности наших заводов на новые виды вооружения до тех пор, пока мы не накопим необходимые мобилизационные запасы по этим моделям. И только после этого переходить к производству новейших самозарядных винтовок, ручных пулеметов и прочего. Но не раньше. За это время мы должны успеть разработать новые типы боеприпасов и достаточно надежные виды вооружений: самозарядный карабин и ручной пулемет.

Работы по этим направлениям уже ведутся и есть определенные успехи.

– Хорошо. – Задумался Молотов. – А что за успехи?

– В НИИ Стрелкового вооружения смогли определиться с внешней геометрией новых патронов для самозарядных карабинов и пулеметов. Сейчас идут эксперименты с навеской пороха, массой пули и предполагаемыми параметрами ствола. По предварительным оценкам мы сможем подготовить к государственным испытаниям два новых стрелковых боеприпаса в мае-июне следующего года. Если, конечно, никаких непредвиденных проблем не возникнет.

– А если возникнет?

– Я держу эту разработку под личным контролем, – сказал Тухачевский, – и регулярно посещаю НИИ. Если какие-то непредвиденные проблемы и возникнут, то мы с товарищами попытаемся их оперативно решить, не откладывая в долгий ящик. То есть, если и будут задержки по срокам выхода на государственные испытания, то не критические. Два, может быть три месяца.

– Вы уверены? – Вмешался в разговор Сталин.

– Да, товарищ Сталин, – кивнул Тухачевский, вспоминая о том, какие патроны он фактически пытался провести через это НИИ. – Как я уже сказал, эта разработка находится под моим контролем, а потому я несу личную ответственность за ее успех и готов ответить головой в случае неудачи. – Сталин взглянул на Тухачевского прищуренным взглядом и едва заметно улыбнулся в усы. Ему все больше и больше импонировала манера обновленного маршала стремиться принять личную ответственность в том или ином, порученном или инициированном им деле. Это качество было крайне важно, на взгляд Сталина, в любом руководителе, тем более, занимающем столь высокий пост. Безответственных и обтекаемых "слизняков" всегда хватало. Собственно, и сам Тухачевский до преображения был таковым. Был…

– Это очень хорошо, товарищ Тухачевский, что вы готовы принять на себя провал всей затеи. – Произнес Сталин, смотря спокойным и удовлетворенным взглядом на маршала. И, после небольшой паузы он кивнул Наркому Обороны. – Продолжайте товарищ Ворошилов.

Разговор был долгий и увлекательный. Не раз приходилось Тухачевскому выступать в роли громоотвода для Ворошилова, который в данном случае выступал в качестве "говорящей головы" и не всегда мог компетентно ответить на задаваемые ему каверзные вопросы.

Так, например, в свое время, поднимая вопрос о танке, Тухачевскому около часа пришлось буквально на пальцах отстаивать позицию "основного боевого танка" на базе среднего. Только для того, чтобы слушатели смогли ее осознать.

Первоначально маршалу хотелось продвинуть слегка разъевшуюся копию Т-34, но не сложилось. Наложилось очень много факторов. Тут и личностный фактор инженеров и конструкторов, ведь тот же приснопамятный Кошкин в начале 1937 года был еще совершенно неоперившимся конструктором и ему требовалось много учиться и развиваться. Тут и НИИ Танкостроения, созданный в феврале 1937 года наряду с целым созвездием таких организаций, в которые постарались собрать лучших инженеров и технологов со всего Союза, занимающихся танками и самоходными установками. И многое другое. Факторов оказалось так много, что результат вышел совершенно непредсказуемый… настолько, что когда Тухачевский впервые увидел эскизы нового танка, то просто не поверил своим глазам. И не знал, как на все это реагировать. "Какой странный Т-34…" – подумал тогда Тухачевский, вглядываясь в странные, но в тоже время очень знакомые очертания нового танка, – "по всей видимости мое вмешательство в историю стало приводить к неожиданным поворотам…" – Шесть тысяч восемь миллиметров длины на три тысячи двести семьдесят миллиметров ширины, – описывал в тот раз проект один из конструкторов – Дик. – При общей высоте всего две тысячи сто сорок миллиметров мы получили совершенно непривычный как для нашей, так и для мировой школы тип танка – низкого и широкого.

– Танка с низким силуэтом.

– Да, – кивнул Дик, – так его можно назвать. Мощная монолитная лобовая пластина толщиной семьдесят пять миллиметров наклонена под углом шестьдесят градусов, – продолжал вещать Дик, а Тухачевский смотрел на новый танк, изображенный на эскизах и никак не мог поверить своим глазам. Формируя заказ на создание Т-34 он волей-неволей сформулировал техническое задание таким образом, что на свет родилось что-то невероятно похоже на знаменитый Т-44. Разве что чуть тяжелее оригинала вышел. Но то ли еще будет, ведь на дворе был разгар 1937 года, в котором научная мысль военных инженеров и конструкторов была безумно далека от выводов и ориентиров конца Второй Мировой войны. Благодаря правильно сформулированным ориентирам кардинальным образом ускорился научный поиск. – В конструкции танка мы решили применить передовую торсионную подвеску, – продолжил Александр Морозов, сменив Дика на посту рассказчика.

– А двигатель?

– Мы предполагаем использование еще разрабатываемого оппозитного двенадцатицилиндрового бензинового двигателя с поперечным расположением. Не очень удобно в обслуживании, зато хорошо экономит место внутри боевой машины. С V-образной классикой танк получается выше на семнадцать сантиметров. Не много, но мы постарались выжать максимум. Тем более, оппозитный двигатель по записке, полученной нами из НИИ двигателестроения, получается достаточно надежным и живучим.

– Хорошо, – кивнул Тухачевский.

– За счет компактного размещения двигателя и коробки передач мы смогли спроектировать достаточно просторную башню с погоном диаметром в тысячу восемьсот миллиметров…

Тухачевский только тогда, во время первого разговора с конкретикой, понял, что его стремление сделать основной боевой танк опиралось не только и не столько на воспоминания о танках, существовавших до войны в СССР, сколько на весь его жизненный опыт в комплексе, в том числе и в ипостаси Агаркова. Он не смог отделить одно от другого. Вот и получились, так сказать, вспоминания с неожиданным эффектом. Признаться, он ожидал всего чего угодно, кроме вот такого выверта судьбы, ведь, как это ни тяжело было признавать – конструкторы и инженеры выполняли его задание. Его, и только его. И оно, по всей видимости, очень сильно расходилось с историческими ориентирами, доминирующими в те дни в руководстве РККА. Ведь на протяжении всех тридцатых годов, да и в первый год войны, в генералитете доминировала мысль о том так называемом "мобилизационном танке", который можно будет в годы войны производить массово на непрофильных предприятиях. Например, на автомобильных. А тут он, весь из себя красивый, с кардинально новым подходом, настолько новым, что его танк просто резонировал с эпохой и не смог бы получить путевку в жизнь, если бы не три важных нюанса.

Первым стал доклад самого Тухачевского о состоянии дел и проблемах в РККА, изданного им в соавторстве с практически всей верхушкой РККА и под редакцией лично товарища Сталина. Вторым – итог работы комиссии при наркомате Обороны, спровоцированный докладом. И третьим – отчет Тухачевского об Испанской кампании.

В совокупности они ставили большой и жирный крест на таком понятии как "мобилизационный танк" и меняли очень многие ориентиры и взгляды. Настолько, что место легкого танка в боевых порядках занимали САУ, а он сам уходил в нишу разведывательных или посыльных машин, составляя серьезную конкуренцию легким колесным бронемашинам.

Надо сказать, что необычный танк поражал всех военных, которые с ним сталкивались, вызывая у них ощущения чего-то совершенно непривычного и инородного. По словам того же Ворошилова танк выглядел так, будто его к нам прислали из другой эпохи. Не столько в плане технических решений, сколько в плане философии. И подобные реакции были не только у военных. Вот и сейчас, когда Тухачевский с Ворошиловым достали эскизы, подкрепив их металлическим макетом один к десяти, который внесли по их просьбе из приемной, Сталин, Молотов, Каганович, Мехлис и прочие гражданские специалисты сильно оживились, разглядывая необычное порождение бронетанкового гения, рожденного от бурного и воспаленного контакта двух эпох, столкнувшихся в одной личности.

– Товарищ Тухачевский, – задумчиво теребя подбородок, задал вопрос Молотов, – в этом новом танке предусмотрен новый оппозитный бензиновый двигатель. Я правильно вас понял?

– Все правильно, под тот же бензин, что используется в Т-26 и в линейке танков БТ-7.

– Но как же тогда понимать вашу инициативу в области дизелестроения? Зачем вы пробили через СНК создание специальной рабочей группы по дизелям и так плотно ее опекаете, выделяя на ее работу все необходимые ресурсы? Мы думали, что при такой тяге к дизелям вы откажетесь от проекта тяжелого бензинового двигателя.

– Все предельно просто, товарищ Молотов, – начал развернутый ответ Тухачевский.

– Проблема дизелестроения на текущий момент упирается в ряд крайне сложно решаемых задач. Например, материаловедение. Без новых сталей и конструктивных решений хорошего дизеля не получится. Я бы не стал на них делать ставку в ближайшие три – четыре года, минимум. Дизельные двигатели – это крайне важный, но долгосрочный проект. Безусловно, можно уже сейчас сделать дизельный двигатель.

И даже массово. Это не проблема. Проблемой станет то, каким выйдет новый двигатель. А он окажется в три, а то и в четыре раза более дорогостоящим силовым агрегатом, нежели бензиновый, да еще с крайне низкой живучестью. То есть, сделав ставку на дизель сейчас, мы получим перегиб ради идеи, в то время как через пять-десять лет, нам, безусловно, нужно будет перевести все наши танки на дизеля, так как они намного лучше подходят для этих целей. Но нормальные дизеля. Хорошие.

Качественные. А не те сырые поделки, которые мы можем создавать сейчас. Именно по этой причине для нового танка в НИИ двигателестроения сейчас заканчивают разрабатывать оппозитный двенадцатицилиндровый бензиновый двигатель. С ним мы можем уже в начале 1939 года наладить массовое производство новых танков.

– И какова оценочная стоимость этого танка? – Спросил Каганович.

– С бензиновым двигателем – шестьсот тысяч, с дизелем – восемьсот пятьдесят.

Само собой, отладив производство и технологии, мы сможем снизить стоимость. На треть. Может быть в половину.

– Поразительно! – Воскликнул Молотов. – Вы предлагаете запустить в производство танк, который стоит дороже Т-26 в восемь раз? Это же колоссальные затраты! Мы попросту не сможем заменить наш танковый парк новыми машинами в разумные сроки.

– И действительно, – продолжил мысль Молотова Сталин, – вы хотите оставить Советский Союз без танков?

– Никак нет, товарищ Сталин. Скорее наоборот.

– Тогда объясните свою позицию.

– Опыт Испанской кампании показал, что танк танку рознь. Причем большая. И такие качества как толщина лобовой брони и калибр пушки не являются определяющими качествами этой, безусловно, сложной боевой машины. Опыт боев показал, что старая философия применения танка, которая родилась в ходе Империалистической войне, оказалась чрезвычайно расточительной. Как в те времена смотрели на танк?

Как на реинкарнацию кирасир – тяжелой кавалерии, способной лобовым ударом сминать противника. Под это все и выстраивалось – лобовая атака развернутым строем. Но танки – это не кавалерия. Они есть принципиально новый тип боевой техники с уникальной тактикой и стратегией применения. Конечно, мы можем пытаться применять их и дальше по старинке, но в этом случае мы понесем огромные потери в ресурсах и людях, потому что лобовая атака очень уязвима. Чрезвычайно уязвима. Испания показала, что если ставить по одному ПТО на двести метров фронта, то прорвать такую оборону танковым полком, а то и бригадой – дело самоубийственное. Возможно, конечно, но потери будут просто несоизмеримы. И это если организовывать оборону в лоб. По-простому. Если же ставить средства ПТО таким образом, чтобы они обеспечивали фланкирующий огонь позиций и взаимное прикрытие, то… – Тухачевский грустно усмехнулся. – Поэтому я и предлагаю создавать танки, под их профильную концепцию применения, которая известна в Германии с начала XX века. Известна и активно разрабатывается. По-русски ее можно назвать "стратегией непрямых действий". Не вдаваясь в подробности самой стратегии, скажу, что танк в этом ключе не получается чем-то самодостаточным.

Нет. Напротив, он может раскрыться, только действуя в составе смешанных, гармоничных подразделений в качестве ядра, вокруг которого разворачивается весь строй: пехота, самоходная артиллерия и прочее. Танк в таком боевом построении становится совсем другим, нежели нам раньше казалось. Его массовый выпуск становиться не столь уж и важным, так как их оказывается просто не нужно много.

Ведь танковая часть, в которой основной ударной частью, являлись танки, просто не будет существовать. На ее месте вырастет механизированное подразделение, в котором танк – всего лишь элемент. А на ведущие позиции по массовости выйдут куда более простые и дешевые самоходные артиллерийские и зенитные установки, грузовики, бронетранспортеры, мотоциклы, тягачи и прочие сопутствующие силы.

– Почему в таком случае мы должны основываться не на танке БТ-7, а запускать в производство столь дорогой танк? В три раза более дорогой? Допустим, Т-26 действительно уже устарел, но ведь БТ-7 вполне современная машина, способная решать все поставленные перед ним задачи.

– БТ-7, как и вся их линейка, был разработан в соответствии с кавалерийской философией времен Империалистической войны. Он не сможет справиться с поставленными перед ним задачами в рамках стратегии непрямых действий. Для этого, во-первых, новый танк должен обладать орудием достаточного калибра, чтобы не только обеспечивать достаточное бронебойное действие снаряда, но и фугасное, так как ему придется действовать, в том числе и по пехоте противника. Я даже считаю, что пехота станет куда более важным врагом, чем танки, но и ими нельзя пренебрегать. То есть, сорокапятимиллиметрового орудия БТ-7 не хватит, как и "окурка", то есть, короткоствольной полковой пушки, а его конструкция такова, что поставить на него хоть что-то серьезное просто не получится. База слишком слабенькая. Во-вторых, это удобство управления. Важнейшим качеством танка является не столько толщина брони и пушка, сколько умение раньше заметить противника и среагировать по ситуации. Бои лоб в лоб по ровному открытому полю в ясную погоду бывают крайне редко и не желательны с практической точки зрения.

Основной вал боев начинается внезапно в самых разных условиях и ситуациях. И от того, насколько быстро противник будет замечен, и насколько быстро о его местонахождении узнают остальные, зачастую зависит не только победа, но и выживание. Мы можем делать много танков. Дешевых. Технологичных. Но если в них не будет достаточно удобных и эффективных средств наблюдения и связи, толку от этих железок окажется немного. А ведь к качеству наблюдения за полем боя относится не только наличие технических средств, но и высвобождение командира танка для управления боем за счет снятия с него иных задач…

– По вашим словам, – перебил его Сталин, – у нас сейчас нету подходящего танка для современной войны.

– Нету, товарищ Сталин. – Подтвердил его предположение Тухачевский. – Я описал только два нюанса. Но, на самом деле, их намного больше. При том подходе, который мы продвигали раньше, Советский Союз, безусловно, сможет победить Германию. Но в этом случае эта победа станет Пирровой. И если после нашего разгрома Германии против нас выступят остальные буржуазные страны Европы, мы, скорее всего, погибнем. Несколько лет тяжелейшей войны, при классическом подходе времен Империалистической, не только выбьют у нас десять, а то и несколько десятков миллионов населения, но и так подорвут нашу промышленность, что…

– Договаривайте, товарищ Тухачевский, – спокойно произнес Сталин. – "Пуп у нас развяжется", как говорят крестьяне. Мы не сможем выиграть эту войну, если попытаемся воевать в лоб, по старинке, а не с умом. У нас для старых методов просто нет сил. Даже если мы сможем разбить Германию, и открытой войны не будет, ибо прочие страны Европы не решатся на эту бойню, то все одно, Советский Союз будет лежать в дымящихся руинах, недосчитавшись многих своих сограждан. Десятков миллионов.

– Почему вы говорите о десятках миллионов? – Осведомился Каганович. – Вы считаете, что бои будут носить такой ожесточенный и затяжной характер?

– Нет. Я просто в курсе того, что правое крыло НСДАП и лично Гитлер планирует сделать с населением на оккупируемых территориях. Им нужно жизненное пространство для германского народа. Аборигены, которые проживают на этих землях, им не нужны и будут уничтожаться. Физически. Для правого крыла нацистов нету никакой разницы еврей перед ними стоит или русский – все одно не ариец, а потому неполноценный человек, раб. – От этих слов все присутствующие в помещение слегка напряглись и побледнели.

– Вы уверены? – Переспросил Сталин.

– Абсолютно. В Германии в 1930 году вышла книга Альфреда Розенберга "Миф 20-го века". В ней, ведущий идеолог нацизма все очень доходчиво объяснил. В глазах Гитлера и его последователей мы все приговорены к смерти по праву рождения. И русские, и евреи, и грузины. Просто потому, что в рамках идеологии западноевропейских расистов, не восходим к арийской расе. Для них эта война будет направлена на уничтожение всех нас, а для нас… на выживание. Война большая и затяжная. А потому, мы должны сделать все, чтобы сберечь как можно больше наших советских людей и максимально уменьшить потери. Фактически, каждый дееспособный советский гражданин станет для нас на вес золота.

– А США? – Угрюмо спросил Молотов.

– США стремятся к мировому господству и им плевать на наши беды. Чем сильнее будет бушевать пламя новой Мировой войны, тем для них лучше, ибо в ней будут друг друга убивать их конкуренты по гегемонии на планете. Для них есть только их интересы. А все остальные? Чем меньше их будет, тем лучше. Хорошо хоть пока концепцию "золотого миллиарда" не приняли.

– Что это за концепция? – Настороженно поинтересовался Ворошилов.

– Пока она еще не оформлена до конца, но смысл ее сводится к тому, что на Земле должен остаться только один – золотой миллиард населения. Это, по мнению, авторов идеи, разумный максимум населения для нашей планеты.

– Миллиард. – Задумчиво произнес Сталин. – Но ведь на земле живет намного больше людей. Что должно стать с остальными?

– Они должны будут умереть. – С горькой усмешкой произнес Тухачевский. – И мы с вами в этот миллиард не входим. Ни мы, ни наши дети. Это развитие расистской теории, которая зародилась в Великобритании и постепенно прогрессирует. Чем дальше, тем больше и страшнее. – После этих слов, в кабинете наступила тишина, которую лишь минуту спустя нарушил маршал. – Поэтому я предлагаю бороться, но не с революционной романтикой в голове, когда на алтарь идеи приносились любые жертвы. А вдумчиво и аккуратно, ибо силы слишком не равны. Хотим мы этого или нет, но нам придется либо побеждать умением, как Суворов, как Ушаков, либо распрощаться с идеей о светлом будущем для простых советских граждан. Если мы надорвем силы и упадем на колени, то нам просто не дадут подняться.

– Суворов? Ушаков? – Удивился Молотов. – Это же царские генералы.

– В условие агрессивного капиталистического окружения, первое в мире государство рабочих и крестьян должно научиться себя защищать. И не просто защищать, а делать это наилучшим образом. – Начал свою заранее заготовленную речь Тухачевский. – И потому я считаю, что нам нужно учиться, учиться и еще раз учиться, – слегка подкорректировав старое высказывание Ленина, продолжал маршал.

– Даже у врагов. Так как главное – результат. Ведь марксисты – это прагматики, а не идеалисты, которые ради эфемерных иллюзий стремятся уничтожить все сущее.

Нужно брать такие образцы в истории, которые не давали сбоев. Ушаков и Суворов били врага всегда, без исключений, и зачастую превосходящего. Иногда и значительно. Значит, у них можно и нужно учиться тому, как надобно драться с умом, чтобы мы смогли также. Не бездумно перенимать тактические приемы и решения, а вдумчиво, разбираясь с тем, почему они поступили так, а не иначе. Да и потом, многие ли наши комкоры и комдивы едят из солдатского котелка? Многие ли командиры генеральских и адмиральских должностей проверяют, как живут их бойцы, из какого сукна пошита их форма? А ведь что Суворов, что Ушаков жили этим, поддерживая теплые отношения с солдатами, но, не опускаясь до панибратства и сохраняя железную дисциплину. Да, они царские генералы. Но нам есть чему у них поучиться. Несмотря ни на что. Они были лучшие.?

Глава 10

3 ноября 1937 года. Мадрид.

Иероним Петрович Уборевич чувствовал какую-то тоску, глядя на то, как грузятся в железнодорожный состав советские военные специалисты.

– Предпоследний, – произнес он с грустью. "А как все хорошо начиналось?" Осенью 1936 года Тухачевский со своим импровизированным механизированным полком пошумел в округе Мадрида, вынудив отступить войска Франко в среднем на пятнадцать километров от столицы республики, а местами и на все шестьдесят. А потом прилетел он – Иероним Петрович, пытаясь оправдаться перед товарищами вообще и перед товарищем Сталиным лично.

Дальше все завертелось в одном сплошном калейдоскопе событий, да так бурно, что нормально отдохнуть у него не было никакого времени. Несколько крупных оборонительных боев возле Мадрида с последующим контрнаступлением, ознаменовавшимся разгромом регулярных частей итальянской армии, переброшенных незадолго до этого в помощь Франко.

– Эта операция должна войти в учебники военной науки, как образцовая, – отмечал в своем письме в Москву Берзин. – Фактически, можно сказать, что товарищ Уборевич творчески осмыслил и развил идею Тухачевского, примененную им при оборонительных боях под Толедо.

Москва же спокойно наблюдала за происходящим, продолжая увеличивать торговый оборот с Испанской республикой, а потому уже к середине 1937 года внешний торговый оборот республики более чем на половину был связан с Советским Союзом.

В июле прибыл по направлению Тухачевского Илья Григорьевич Старинов со своими немногочисленными людьми и сразу же развернул активную деятельность на коммуникациях противника. С августа по октябрь на территории франкистов было проведено семнадцать относительно крупных операций, благо, что те к ним были не готовы. Взорваны важнейшие железнодорожные мосты, проведены диверсии на производстве, разгромы штабов. Старинов смог отличиться везде. Чего стоил только вывод из строя на весьма продолжительный срок вольфрамовых рудников на северо-западе Испании, которые поставляли в Германию это важнейшее стратегическое сырье.

Благодаря тому, что в Испании постоянно находилось не меньше двух тысяч советских командиров и военных специалистов, успех следовал за успехом в делах, которыми руководил Иероним Петрович. И если на общем фоне Гражданской войны они компенсировались провалами в других местах, то все равно благодаря деятельности Уборевича, продолжившего начинания Тухачевского, получилось в целом стабилизировать фронт.

Но вот когда стали намечаться определенные успехи, белая полоса сменилась черной.

На середину октября планировалось крупное наступление республиканских сил на юге для отсечения северной группировки франкистов с выходом к границам Португалии. И в случае его успеха общая победа республиканцев могла стать вполне реальной уже к лету следующего года. Поэтому подготовка операции велась с максимальным соблюдением секретности, но, увы – республиканские штабы всех уровней буквально кишели агентами разведок заинтересованных держав. В результате, предварительные планы наступления стали известны не только в ставке Франко, Берлине и Риме, но, также – в Париже и Лондоне. В палате лордов оперативно оценили степень вероятности "покраснения" юга Европы и приняли ответные меры. 5 октября 1937 года, когда до начала наступления оставалось менее двух недель, Великобритания при поддержке Франции объявила о том, что лично проконтролирует решение Лиги Наций о невмешательстве в гражданский конфликт в Испании. После чего союзный англо-французский флот выдвинулся к берегам Пиренейского полуострова, "ради предотвращения военной контрабанды". Для чего планировалось перекрыть подходы к испанским портам, пропуская в них лишь суда, грузившиеся в британских или французских портах под бдительным присмотром местной таможни, отсекавшей все попытки поставок вооружений и боеприпасов. Фактически же, под прикрытием красивых слов союзники замыкали на себя всю внешнюю торговлю Испании, извлекая немалую прибыль из своей "миротворческой помощи".

Поначалу известия о морской блокаде почти не сказались на ходе подготовки наступления – все потребные силы и средства усиления уже находились на территории республики. А после успешного завершения операции, военно-политическая ситуация в стране должна была измениться настолько, что внешние поставки оружия переставали играть решающую роль в исходе противостояния. Кроме того, товары двойного назначения – те же нефтепродукты, можно покупать и во Франции. Да, это должно было выйти дороже, но на планирование военных операций это вряд ли напрямую сказалось – у страны еще оставалась возможность "потуже затянуть пояса".

И "слон" решил не обращать внимания на "кита", недовольно бьющего хвостом где-то в море.

Но спустя неделю, когда союзные эскадры вышли на исходные позиции, а до начала наступления оставалось три дня, было озвучено новое требование Лондона: "поскольку стороны гражданской войны Испании продолжают активно привлекать иностранных граждан для участия во внутреннем конфликте, режим блокады будет максимально ужесточен до полного вывода всех означенных лиц с территории, охваченной конфликтом". Вообще всех из всех провинций страны. "Ужесточение" состояло в прекращении всякого прибрежного плавания, в том числе – рыболовства, закрытии сухопутных границ Испании и, самое неприятное: расширения списка запрещенных товаров. Теперь в него попадали все сорта бензина и топочный мазут. И вот это было уже очень серьезно. Последняя Лондонская инициатива била, в первую очередь, именно по республиканцам. Война разрубила тело страны на части, и так получилось, что законное правительство поддержали провинции, где была высока доля городского населения, где не всегда хватало своего хлеба и мяса, но в избытке имелась рыба.

В мирное время диспропорцию выправляла внутренняя торговля, но теперь многие из традиционных поставщиков остались по ту сторону линии фронта, и дефицит продовольствия покрывался, в основном, с помощью рыболовного флота. Но если он встанет на прикол, то жителям крупных, особенно, портовых городов уже с будущей весны придётся нелегко.

Впрочем, это лишь полбеды. В военное время испанский народ способен претерпеть и большие трудности, а до настоящего голода дело, скорее всего, не дойдёт. Но вот дефицит горючего был способен поставить республику буквально на колени, приковав к земле авиацию и заставив наземные войска сменить автомобили на гужевые повозки, а танки превратить в неподвижные доты. Самое же печальное состояло в том, что и закрытие сухопутных границ сильнее било по республике, чем по путчистам. Франция, являясь членом "миротворческого союза", вынуждена будет поддержать британскую инициативу, несмотря на убытки от прекращения продажи республике нефтепродуктов, особенно, если Великобритания найдёт способ с лихвой компенсировать ту часть недополученной прибыли, что шла в личные карманы членов правительства.

Португалия же, граничащая с территориями, занятыми франкистами, вряд ли станет строго придерживаться лондонского списка ограничений. Салазар, официально "взяв под козырёк", скорее всего, не свернет выгодные контакты с самозваным каудильо, переведя их в плоскость контрабанды.

И тогда, истратив на планирующееся наступление значительную часть запасов топлива, республиканская армия останется с пустыми баками против врага, не потерявшего мобильности. Сможет ли она не только "дожать" северную группировку "франкистов", но и просто удержаться на позициях, подвергаясь ударам с разных направлений и не имея возможности вовремя реагировать на внезапно возникающие угрозы? Вряд ли. Из-за чего пришлось отложить подготовку к операции и ждать реакции советского правительства.

Две недели шла ругань на дипломатическом поле о которой Иероним Петрович мог только догадываться. С трибун Лиги Наций ораторы вещали о детях Мадрида, вынужденных голодать из-за непродуманных действий великих держав, но то была лишь дымовая завеса. Основная битва велась на неофициальных, но от этого лишь более жарких консультациях с депутатами и чиновниками в Париже, напоминавших откровенный и циничный торг по размену денег на время. Стороны сошлись на том, что в обмен на некоторое количество вполне материальных ценностей, призванных компенсировать работникам некоторых министерств моральные терзания от ненадлежащего исполнения теми служебных обязанностей, французское правительство "не успеет" ввести более жесткие санкции до внеочередной сессии парламента. А уж там левые фракции берутся придать этой задержке вполне законный статус "в связи с особыми обстоятельствами". Каковыми должен стать скорейший и демонстративный отъезд советских граждан и большинства бойцов интербригад. Увы, иначе не получалось – возможности парижских контрагентов были ограничены, а давление на министров, в том числе, из-за пролива, оказывалось весьма серьезное. Ну и, кроме того, для Советского правительства сложившиеся обстоятельства предоставляли шанс уйти из Испании без "потери лица", особенно, в глазах патриотов республики, которых можно будет перетянуть к себе, после возможной победы Франко. Впрочем, данное обстоятельство нигде не упоминалось, и Иероним Петрович мог судить о его наличии лишь по ряду косвенных признаков.

Итогом дипломатических игр стала пришедшая три дня назад из Москвы директива: "Всем гражданам Советского Союза покинуть территорию Испании в течении двух недель, передав союзникам материальную часть и все необходимые наставления". Конечно, о решительном наступлении республиканской армии придется забыть, но она уже способна и самостоятельно противостоять войскам франкистов в позиционной борьбе почти на равных. Особенно, в условиях "миротворческой инициативы", равно ограничивающей поставки вооружений и мятежникам. Альтернативой же уходу интернационалистов становилась гибель республики в тисках бензинового голода.

Это решение отразилось в сердце каждого командира и военного специалиста самыми сильными эмоциями. Получалось, что столько сил было потрачено зря. Что друзья и товарищи проливали свою кровь на землях Испании бессмысленно… просто потому что Советский Союз не в силах противостоять давлению так называемого мирового сообщества. У многих граждан Советского Союза, находящихся на территории Испании с той или иной задачей, эта директива вызвала острое чувство боли и бессилия, да таких, что едва слезы не вышибало. А также черной, лютой злости к вмешавшимся в дело праведной борьбы все больше и больше ненавидимых Великобритании и Франции.

Но вот постучались в дверь. Пора. Иероним Петрович чуть помедлив развернулся, взял собранный чемодан, и зашагал к выходу. С минуты на минуту должен был подойти на вокзал последний состав, на котором ему предстояло добраться до Барселоны и оттуда уже морем направиться в Севастополь. Ради такого дела Черноморский флот прислал не только несколько пассажирских пароходов с угольщиками, но и эскорт из трех крейсеров: "Красный Кавказ", "Профинтерн" и "Червона Украина". Конечно, они смотрелись жалко на фоне того же Итальянского флота, но добавляли гордости уезжающим людям – честно боровшихся за спасение Испанской республики.

Их провожали. Пышно. Ярко. И эмоционально. На вокзале, на полустанках, где паровозы заправляли водой и углем, в порту. Везде, где было только можно уходящие советские войска встречали толпы горожан с грустными лицами, цветами и музыкой. Чего тут только не играли. И "Интернационал" и "гимн Коминтерна" и прочие революционные по своему духу композиции. Но когда до отправления оставалась буквально минута большой сводный оркестр Мадрида на несколько секунд затих, а потом грянул "Прощание славянки". Без слов, конечно, но и этого хватило за глаза.

Спустя сутки вся Европа судачила об этой "выходке музыкантов", что-то напутавших, но тогда, в те секунды что зазвучала эта музыка на вокзале Мадрида, у Иеронима Петровича выступили слезы на глазах. И не только у него. Молодые командиры и военные специалисты, не заставшие Империалистической войны, конечно, недоумевали от того, зачем решили вообще играть эту композицию, но те, кто помнил, кто застал, и особенно те, кто воевал, оказались тронуты до глубины души. Да так, что даже через две недели в кабинете Сталина эта музыка продолжила звучать…

– Прощание славянки? – Задумчиво произнес Берия. – Мне кажется, эта композиция не очень хорошо вписывалась в революционные песни, звучавшие до того.

– Все так считают. – Кивнул Берзин. – Кто-то думает, что это стало ошибкой организаторов, кто-то – что умышленная провокация. Но в любом случае, эффект от этой песни был совершенно неожиданный. – Сталин продолжавший спокойно, но внимательно слушать доклад, не говоря не слова, на этой фразе слегка повел бровью, демонстрируя удивление и заинтересованность.

– Так в чем же его эффект, товарищ Берзин, – уточнил Берия.

– У нас среди военных специалистов и командиров немалая часть участвовала в Империалистической войне и для них она не прошла бесследно. Их песня тронула до глубины души, зацепив за какие-то старые струны. Вы понимаете… у людей на глазах выступили слезы. Даже у тех, что доказали свою преданность в Гражданскую войну, убежденно отстаивая наше дело с оружием в руках. Коммунисты, а все одно – зацепило. Некоторые даже беззвучно пели…

– Спасибо, товарищ Берзин, – все так же спокойно произнес Сталин. – Мы благодарны вам за доклад. Можете идти. Если у нас возникнут вопросы, мы вас вызовем. – И когда тот вышел, вождь повернулся к Берии и спросил. – Что думаешь?

– Думаю, что Тухачевский был прав, – задумчиво ответил Лаврентий Павлович. – Эта публичная позиция во многом маска, которую надели люди с той или иной целью.

Внутри же совсем иные взгляды и ценности. Самая знаменитая песня царской армии смогла задеть в них глубинные струны, вынудив выглянуть из-под этой маски.

Совсем чуть-чуть. Но этого достаточно, чтобы понять фальшивость красивых слов, звучащих с трибун. Истинных коммунистов очень мало. Боюсь, что даже в ЦК. Кроме того, если у армейцев и флотских есть свои ценности, которые идут с ними сквозь века вне зависимости от политической позиции и с ними все относительно ясно, то с чиновниками и партийными работниками все очень неоднозначно.

– Насколько? – Пыхнув трубкой спросил Сталин.

– Настолько, насколько это возможно. Мы продолжаем проверять центральные аппараты партии и правительства, натыкаясь на совершенно возмутительные детали, связанные, либо с моральным разложением личностей, либо с мутными делами, в том числе и с уголовными корнями. Практически все сотрудники, которых мы проверили, занимаются приоритетно личными делами. Кто-то карьерой, подсиживая коллег и руководителей, кто-то пытается улучшить свое материальное положение, кто-то просто плывет по течению, стараясь прикладывать к этому как можно меньше усилий, и так далее. Искренних коммунистов очень мало. Можно сказать, что их и нет вообще. Поскобли человека немного и из-под тонкого слоя "идеологически верной" штукатурки выглянет совершенно незнакомая и неожиданная личность. Люди просто надели на себя маски и говорят правильные слова, не очень сочетающиеся с их убеждениями. Особенно на местах.

– Чтобы построить идеальное общество, нужны идеальные люди… – тихо произнес Сталин, покачав головой.

– Что? – Удивленно переспросил Берия.

– Я процитировал слова Тухачевского, сказанные мне. – Усмехнулся вождь. – Боюсь, что с такими людьми нам коммунизма не построить. Но других нам взять неоткуда.

– А если перевоспитать?

– Вы сами в это верите? Запугать. Подавить. Подчинить. Да. Но перевоспитать взрослых людей? – Сталин задумался и молчал несколько минут, куря трубку. – Товарищ Берия, подготовьте мне подробный доклад по всем проверенным вами сотрудникам центрального аппарата. Плюс, если у вас есть подобные сведения, то по некоторым директорам заводов и председателям колхозов.

– Конечно, товарищ Сталин…

Эпилог

21 ноября 1937 года. Москва. Всесоюзный XVIII съезд ВКП(б), созванный на полтора года раньше реального срока…

Тухачевский вошел в зал и слегка вздрогнул. Ровно два года прошло с момента начала этой авантюры. День в день. И именно сегодня судьба всего предприятия выходила на принципиально новый уровень. Съезд начали собирать настолько неожиданно и энергично, что все делегаты, да и не только они, оказались сильно взволнованы. У многих партийных функционеров эта спешка вызывала обеспокоенность, которую Тухачевский отчетливо видел на лицах начальствующего состава как в Москве, так и в регионах, где он частенько бывал. Особенно сильно обостряло напряжение тот факт, что чистка последнего года продолжалась и ее принципы были многим не понятны. Ведь отправки на принудительное лечение в психиатрические клиники, уголовные посадки, и редкие расстрелы шли по неясным правилам, сильно отличавшимся от прежних. Партийная номенклатура ждала этого внезапного съезда с ужасом и нетерпением, предвкушая какие-то кардинальные перемены.

Вот и сейчас, сидя на своем месте в третьем ряду, Тухачевский наблюдал озабоченные лица, лишь слегка прикрытые формальной благожелательностью и наносной радостью.

Началось.

Не спеша вышел Сталин. Подождал, когда завершатся приветственные аплодисменты и произнес.

– Товарищи. По регламенту я должен произнести отчетный доклад, тезисы которого с цифрами наших достижений вы получили перед началом заседания. Но, к сожалению, я вынужден внести предложение об изменении регламента. – Переждав кратковременный всплеск шума в зале, Сталин закончил. – Прошу поставить на голосование вопрос о предоставлении слова товарищу Мехлису.

И его предоставили.

Мехлис шел медленно и спокойно, так, будто хищник подбирается к своей добыче, которая уже оцепенела от ужаса и не может ни сопротивляться, ни бежать. Что несколько напрягло присутствующих. Слишком уж постным было выражение его лица.

Лев Захарович Мехлис – "честнейший человек Сталинской эпохи". Этот эпитет возникнет много позже. Но уже в те годы, товарищ Мехлис вызывал ужас и ненависть в сердцах и душах многих партийных функционеров, потому как относился к той породе людей, которые встречаются редко… очень редко. Смелость. Прямота.

Зубодробительная честность. Преданность делу и отсутствие какой-либо жалости к врагам… он смог ярче всего раскрыться в должности Народного комиссара Государственного контроля, которую по воспоминаниям из прошлой жизни Михаила Николаевича ввели только осенью 1940 года из-за попытки навести хоть какой-то порядок в том ужасающем бардаке на производстве, что продолжал нарастать. Но это было в той истории, которую помнил только Тухачевский. А здесь и сейчас этот наркомат существовал по предложению Тухачевского уже с 3 марта 1937 года и Мехлис за эти месяцы стал олицетворять собой и Госстрах, и Госужас в одном лице.

Он взошел на трибуну и, поздоровавшись со съездом, начал свой доклад спокойным, выдержанным голосом. Но с каждым словом, которое произносил Лев Захарович, тишина в зале становилась все более и более вязкой, а лица мрачнели. Каждая фраза, бросаемая им в зал, опускалась тяжелым камнем. Ведь в своем отчете товарищ Мехлис использовал не только материалы своего наркомата, но и доклад Берии с компроматами. И говорил он не о каких-то там иллюзорных директоров заводов, председателях колхозов или командирах далеких частей. Нет. Если бы он ограничился только ими, чувство ужаса не стало бы таким сильным. Но он говорил о практически всех присутствующих, правда называя их косвенно – так, чтобы догадались только они сами. Ошибки. Слабости. Проступки. Преступления. В том числе весьма жуткие. Все это сплеталось в такой ужасный узор дурманящей паутины, что к тому моменту, когда он завершил свой доклад, делегатам потребовалось несколько секунд, чтобы выйти из ступора и вяло, через силу, начать хлопать.

Исключая тех, кто все это уже знал… и был готов, наблюдая за происходящим своим внимательным и холодным взглядом через пенсне. Ведь, фактически получилось, что Лев Захарович в своем докладе озвучил достаточно фактов, чтобы практически половину личного состава съезда пустить по этапам, а остальных исключить из партии и выгнать с занимаемых должностей за неподобающее поведение.

Мехлис закончил и ушел с трибуны, уступая место отчетному докладу ревизионной комиссии, который делал Михаил Владимирский. Делегаты слушали его как в тумане.

Даже не смотря на то, что Михаил Федорович по сути продолжал тему, поднятую Львом Захаровичем, обобщая ее и "аккуратно раскладывая по полочкам".

А дальше, не делая перерыва и не давая делегатам съезда успеть обговорить происходящее и как-то оформить свою позицию, на трибуну вернулся Сталин.

– Товарищи! – Начал Иосиф Виссарионович, охватывая взглядом зал. – Мы с вами столкнулись с очень серьезной и опасной ситуацией. Враждебное буржуазное окружение месяц назад дало нам ясно понять, что дело, начатое нашим народом и партией в далеком 1917 году ради спокойной и честной, трудовой жизни, вскоре снова будет подвергнуто угрозе уничтожения. Великобритания и Франция самым ярким образом показали, что без крепкой армии и флота, а значит и крепкой промышленности мы обречены. Не сегодня, так завтра буржуазные страны организуют союз и пойдут войной, которую нам нечем будет остановить. Да, у нас последние годы шло стремительное развитие промышленности. Но и проблем становилось все больше и больше. Настолько, что сейчас их количество превысило все разумные пределы. А это – трагедия! Настоящая трагедия нашего общего дела. Ведь одно дело, когда у человека есть мелкие шалости и слабости, которые от аккуратно удовлетворяет, и совсем другое дело, когда эти слабости начинают превращаться в настоящую скверну, стремящуюся уничтожить все то светлое и доброе, что в нем есть. Разлагая морально и нравственно. Лишая трезвых и здравых ориентиров в жизни…

Сталин, пользуясь своей репутацией и подготовкой, которую сделали Мехлис и Владимирский, после небольшого вступления начал озвучивать заранее заготовленные предложения для утверждения съездом. Таких предложений, которые не смогли бы найти поддержку у уверенных в себе партийных функционеров, было много. Но Сталин сделал правильный ход, раздавив этих людей морально. Фактически лишив воли. Практически у каждого делегата в голове крутились мысли о том, какое наказание ждет лично его, и когда будут арестовывать. Можно было бы подумать, что Сталин специально постарался собрать на съезде партийные отбросы, дабы шантажом заставить их принять нужные ему решения. Но это было не так. Напротив, он постарался пригласить самые честных и совестливых людей… ведь у всех есть недостатки. В том числе такие, за которые им безумно стыдно. Непогрешимых не бывает. А потому, именно играя на достаточно болезненных моральных переживаниях, которые и без обличения теребили человека, он постарался сыграть.

Да и как он мог поступить иначе? Собрать съезд отребья, который бы подмахнул ему любой документ, любое постановление под угрозой шантажа? Но так ведь, во-первых, с такими людьми нужно работать в кулуарах, не вынося на публику их проказы, а во-вторых, толку от таких постановлений? Ведь у этих людей нет особенного политического веса и веры в их искренность. А потом что с ними делать? Ждать, пока испуганные и весьма нечистоплотные люди будут мутить воду за его спиной и в один прекрасный момент "напоят холодным молочком"? Глупо. Бессмысленно. Именно по этой причине и пришлось разыгрывать эту комедию. Чтобы получить по итогам съезда партийных лидеров с большим чувством вины и жгучим стремлением ее загладить.

– Построение социализма в отдельно взятой стране, – продолжал Сталин, – оказалось делом чрезвычайно сложным из-за целого ряда причин. Тут и невозможность переделать, перевоспитать вполне уже взрослых и сложившихся людей.

И агрессивное буржуазное окружение нашего государства.

И все нарастающая фальшь из-за несоответствия лозунгов и политических ориентиров реальным делам. Маркс, а вслед за ним и Ленин, учили нас о том, что высшая цель настоящего коммуниста заключается в построении общества без классов и государства. И это наша общая мечта. Но! В настоящее время нам нужна крепкая армия, способная успешно бороться со все нарастающей внешней угрозой, а ее без поистине могущественного государства добиться невозможно. Как мы сможем увязать реальные потребности с коммунистическими целями? Просто декламировать и пытаться приложить все усилия к театрализованному представлению, выхолащивая смысл слов и превращая коммунизм в вульгарную форму побасенок и религиозных ритуалов, настаивая на том, что в него надобно просто верить также, как и в Иисуса Христа или Аллаха? Чем же мы тогда станем лучше клерикалов с их завиральными теориями?

По залу прокатился легкий гул.

– Как уже отметил товарищи Мехлис и Владимирский – это ни к чему хорошему не ведет. Уже сейчас подобные перегибы привели к тому, что многие ответственные товарищи, находящиеся на начальствующих постах стали гоняться за личными привилегиями и выгодами. Они позорят облик настоящего коммуниста, стремясь получить от своих товарищей максимальное удовлетворение их, стремительно растущих потребностей, не давая взамен практически ничего. Жадность, глупость и корысть. Фактически, они стали стремиться стать дореволюционными аристократами, барами, жившими за счет честных тружеников и находившихся от них безумно далеко, считая даже и не своим народом, а просто какими-то рабами. И народ это видит.

Слишком хорошо, чтобы мы закрывали глаза на эти негативные тенденции.

Сталин снова сделал небольшую паузу, наблюдая за людьми. Вглядываясь в лицо каждого. Где-то он видел гнев, где-то страх, где-то серьезный взгляд и нахмуренный лоб. Люди реагировали так, как и планировалось.

– Мы поспешили, товарищи. Очень сильно поспешили. Романтика революционной поры вскружила нам голову и заставила думать, что коммунизм уже на пороге. Что нам осталось сделать всего несколько последних шагов и пересечь так желаемую нами черту между реакционным прошлым и светлым будущим. Но нет. Это была всего лишь иллюзия. Мираж. Проверка, которую сделали в наркоматах внутренних дел и государственного контроля показала то, насколько далеко на самом деле мы находимся от даже самой ранней формы социализма… а ведь на словах мы уже стремимся дальше, невзирая на реальное положение дел. На практику. На бытие.

Товарищ Мехлис специально начал с того, что показательно раскритиковал многих присутствующих в зале. А ведь вы – лучшие представители партии, избранные товарищами. Представьте, что творится в сердцах и умах иных. Но у нас нет других людей. Просто нет. И взять их неоткуда. Поэтому мы должны думать над тем, как это исправить. Как выстроить свою работу с учетом этих, весьма негативных тенденций. Как жить дальше, чтобы нам всем не было стыдно смотреть людям в глаза.

Тишина. Зал ждал конкретных предложений. Сталин выдержал секунд двадцать после чего продолжил.

– Маркс, а вслед за ним и Ленин, нас учили, что коммунизм есть итоговая формация развития человеческого общества. Но мы с вами не сможем его достигнуть без такого уровня производительных сил, которые смогут удовлетворять все потребности всего населения. "Каждому по потребностям, от каждого по способностям". Но такой уровень промышленного и научно-технического развития нам пока не доступен.

Сейчас он безмерно далекий мираж, укрытый за толстой стеной из лет где-то в далеком будущем. Когда-нибудь, мы сможем приблизиться достаточно близко, чтобы этот образ приобрел ясные очертания, но в настоящий момент мы видим на заводах чрезмерный брак, ставящий производственные мощности СССР на ступень ниже капиталистических в плане эффективности труда. А это недопустимо! Причин тому много и не все они лицеприятны. Буквально несколько лет назад в Советском Союзе имел место сильный голод. Мы просто не смогли своевременно решить проблему производства необходимого количества продуктов питания. И это очень показательно.

А потому, от лица Политбюро я хочу внести ряд предложений… – сказал Сталин и продолжил свой долгий и тяжелый доклад.

Съезд стал важным, можно сказать фундаментальным моментом жизни во всем предвоенном СССР, потянув за собой целый перечень событий, вызвавших колоссальный общественный резонанс как в самом СССР, так и во всем остальном мире. Фактически эти изменения были представлены целым пакетом правок в весьма значительный перечень документов от Конституции СССР и Устава ВКП(б) до различных регламентных документов. Но на деле при сохранении формальной обертки внешнего курса, вносили многочисленные, незначительные изменения, которые в совокупности очень сильно меняли внутреннюю политику Советского Союза.

По большому счету все сводилось к трем китам.

Во-первых, это плавное превращение "теплых мест" партийной номенклатуры в так называемые "собачьи места", как поговаривают на флоте про должность первого помощника. Прежде всего за счет сокращения льгот и повышения личной ответственности за выполняемую работу. Да и вообще – личная, персональная ответственность прошла лейтмотивом через весь блок дополнений и изменений от рядовых колхозников до наркомов.

Во-вторых, фактически был закреплен курс на аккуратную чистку партии от зарвавшихся элементов и случайных людей. То есть, возвращался ленинский курс на создание небольшой, но хорошо сплоченной партии. Иными словами, курс на противодействие "Большому Террору", начатый Сталиным и Берией еще в 1936 году, получил новое дыхание. Чистить ряды были нужно, но аккуратно, умно, с буквально хирургической осторожностью. Чтобы не навредить.

В-третьих, это провозглашение курса на создание крепкого социалистического государства, как единственно возможной цели при имеющемся уровне развития производительных сил. Коммунизм несомненно оставался целью развития общества, но его достижение в обозримом будущем было признано невозможным, а потому, раз партия вынужденно остается в рамках товарно-денежной формации, то нужно было развивать и укреплять ее главный атрибут – государство. Причем не просто, а с выносом в первоочередную партийную цель. В то время как научно-технический прогресс и экономическое развития ставились самыми главными задачами уже для государства. И, соответственно, менялся подход в одном очень важном деле. Дело в том, что с 1928 года в СССР установилась дурная практика, в которой стремились не приспособить все лучшее, что есть в мире под нужды Советского Союза, а объявлять советское тем "самым лучшим". Не очень разумный шаг. Ведь элементарное сравнение с мировыми образцами далеко не всегда было в пользу отечественных решений, из-за чего, кстати, и возник тот самый пресловутый "железный занавес".

Чтобы не сравнивали. По итогам XVIII съезда решили, что нужно поступать иначе и брать на вооружение все лучшее, что есть в мире. Взяли курс, так сказать, на строительство государства по лучшим мировым и историческим образцам с аналогичным подходом в науке и технике. Иными словами – закрепили и узаконили ту практику, что имела место в начале тридцатых годов, официально признав, что "мы не самые умные" и "мы должны учиться у тех, у кого получается лучше, пусть даже это наши враги". То есть, поставили практику выше идеологии.

Безусловно, мир ждала Большая война, которую нельзя было избежать, но он стал другим. И в нем у Советской России появлялся шанс не только победить, но и выжить.

Сноски: -- Агарков Николай Васильевич – выдуманный персонаж, прототипом которому послужил один из самых выдающихся советских офицеров, доживших до трагедии 1991 и 1993 годов – Николай Васильевич Огарков. Образ изменен и дополнен, а потому все совпадения случайны. -- Иудушка – один из нелицеприятных прозвищ Троцкого. -- Перед входом в кабинет Сталина, ГГ накручивал себя знаменитой советской "Песня о Щорсе", написанная в 1935 или 1936 году (есть варианты трактовок), напевая ее про себя. -- Drang nach Osten – (нем.) Натиск на Восток. -- Роберт – это Роберт Петрович Эйдеман 1895 года рождения, комкор, председатель Центрального Совета Осоавиахима. -- Намек на известное высказывание из сказки братьев Гримм "Храбрый портняжка": "Одним махом семерых побивает!" -- Сложные вопросы тов. Сталин старался всегда решать, выслушав мнения преданных делу сподвижников, которые не раз отмечали свою позицию подписями на разнообразных документах. В реальности дело Тухачевского разбирало фактически руководство РККА и ряд лидеров ВКП(б), Сталин же выступал в роли арбитра. -- Военные обычно не вешаются, за исключением ситуация жестокого разочарования в том, что они делали. -- ГАЗ-А – легковой автомобиль среднего класса. Лицензионная копия автомобиля Ford-A, оборудование и документация на производство которого были куплены советским правительством в США в 1929 году у Ford Motor Company. Выпускался с 1932 по 1936 годы. Всего было выпущено 41917 автомашин. -- Идет отсылка к библейскому Лазарю из Вифании, который является главным героем в притче о воскрешение безнадежно больного человека. И.В. Сталин использует эту аналогии в отношении к Тухачевскому, говоря о том, что если все продолжалось также, как и раньше, то он безусловно погиб бы. -- Удержат ли большевики государственную власть? = В. И. Ленин Удержат ли большевики государственную власть? // "Просвещение": журнал. – октябрь 1917. -? 1-2. // В. И. Ленин Полное собрание сочинений, изд. 5-е. – М.: Издательство политической литературы, 1981. – Т. 34. – С. 289-339. -- Телеграфон – звукозаписывающее устройство, запись ведется на магнитную проволоку. Предшественник магнитофона. -- СНК – Совет народных комиссаров, высший орган исполнительной власти в СССР указанного периода. Фактически – правительство. -- Слуцкий Абрам Аронович – 1898 года рождения, на указанный момент комиссар государственной безопасности 2-ого ранга и руководитель Иностранного отдела Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел (ИНО ГУГБ НКВД) СССР. -- ГАЗ-М1 – советский легковой автомобиль, серийно производимый на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1943 года. Конвейер заработал 16 марта, однако только 20 мая начался их массовый выпуск. Прототипом для ГАЗ-М1 послужили два автомобиля: Ford Model B и Ford Model 18. -- Имеется в виду любовница Тухачевского – его секретарь Юлия Кузьмина. -- Имеется в виду военный конфликт на КВЖД между советско-китайскими войсками и японскими. -- Максим Максимович Литвинов – народный комиссар иностранный дел на описываемый момент. -- В 1930-ом году Испания добыла порядка 25 тонн вольфрама. Он являлся важнейшим стратегическим сырьем для подкалиберных снарядов и станкостроения. -- Мехлис Лев Захарович – в 1936 году был главным редактором газеты "Правда".

Отличался умом, храбростью, прямотой и безжалостностью. Умел признавать свои ошибки. А от его зубодробительной честности пострадал не один зарвавшийся чиновник или командир. Прославился на посту министра Государственного контроля как самый жуткий ужас высокопоставленного вредителя, по сравнению с которым Ежов казался безобидным агнцем. -- Имеется в виду выступление Л. 3. Мехлиса на совещании по вопросам идеологической работы в армии и на флоте 13 мая 1940 г. -- Штатный состав эскадрильи ТБ-3 состоял из 12 тяжелых бомбардировщиков и трех Р-5 для связи. Однако в данном случае, многоцелевых самолетов Р-5 не имелось. -- ДК – крупнокалиберный пулемет Дегтярева под патрон 12,7х108-мм. Принят на вооружение в 1931 году. Знаменитый ДШК – его модернизация. -- ДП-27 – первый советский серийный ручной пулемет. Принят на вооружение в 1927 году. -- ППД-34 – первый советский серийный пистолет-пулемет. Принят на вооружение в 1934 году. -- Т-26 – самый массовый советский легкий танк 30-х годов XX века. В данном случае подразумевались Т-26 образца 1933 года с одной цилиндрической башней и 45-мм танковой пушкой. -- Ford BB – легкий грузовой автомобиль модели 1934 года. Заменил Ford AA, лицензионной копией которого являлась знаменитая советская "полуторка" – ГАЗ АА. -- Ford B – легковой автомобиль модели 1934 года. Заменил Ford A, лицензионной копией которого являлась первая серийная советская "легковушка" – ГАЗ А.

Выпускалась в целом перечне корпусов, даже в "пикапе". -- Дмитрий Фёдорович Лавриненко – (1914 г.р.) танковый ас начального периода Великой Отечественной Войны (52 победы). В 1936 был кавалеристом. Отличался хорошим глазомером, аккуратностью, быстрой обучаемостью. -- Бирюзов Сергей Семенович – (1914 г.р.) направлен в Испании на практику из Академии им. Фрунзе. В реальной истории уже в 1937 году стал начальником штаба стрелковой дивизии. В 1940 году стал генерал-майором, в 1958 – маршалом. В том же году получил звезду Героя СССР. -- PzKpfw I – германский легкий танк. Боевая масса 5,4 т. Экипаж 2 человека.

Бронирование листами 8-13-мм хромоникелевой брони. Вооружение 2 7,92-мм пулемета MG-13. Прицел "Цейсс" T.Z.F.2. С 1934 по 1937 год выпущено 1574 экземпляра. -- MG-13 – ручной пулемет Вермахта. Выпускался до 1934 года, когда начал заменяться на MG-34. Питание из коробчатого магазина. -- MG-08 – станковый пулемет Вермахта. Фактически является модернизацией старого пулемета система Максима. -- Танковая радиостанция 71-ТК-1, производства СССР. -- MG-15 и MG-17 – самые массовые авиационные пулеметы Люфтваффе 30-х годов. -- SC100 – обычная осколочно-фугасная авиационная бомба Люфтваффе 30-40-х годов.

При полной массе около 100 кг начинялась 45-50 кг взрывчатых веществ. -- Варела Хосе Энрике – (1891 г.р.) испанский генерал-националист, один из руководителей фашистского восстания в Испании. -- Т-1 – наименование танков PzKpfw I в советской традиции. -- ЧиВи-33 – наименование танкетки Carro CV-33 в советской традиции. -- Бронеавтомобили Bilbao – собирательное название несерийных испанских бронеавтомобилей, которые изготавливались импровизированно на базе разных грузовиков в годы Гражданской войны в Испании. -- Junkers Ju-87A-0 – первая версия знаменитого германского пикирующего бомбардировщика, который проходил фронтовые испытания в Испании. -- "Бог на стороне больших батальонов!" – известное изречение Наполеона, говорящее о том, что победа должна доставаться тем армиям, что превосходят числом. -- "Viva la muerte!" – Официальный лозунг франкистов. -- "No pasar?n!" – на испанском языке эти слова впервые прозвучали осенью 1936 года, став лозунгов антифашистов. -- El pueblo unido jam?s ser? vencido! – "Пока мы едины, мы непобедимы!" (дословно – "Единый народ никогда не будет побеждён") – строка из песни чилийского поэта и композитора Серхио Ортеги. -- Que viva la libre Espa?a! Viva la Uni?n Sovi?tica! – "Да здравствует свободная Испания! Да здравствует Советский Союз!" -- В 1940 году СССР выпустила в общей совокупности около 70 тысяч тракторов. То есть, примерно, по 191 трактору в сутки. -- Джан Галеаццо Чиано (1903 г. р.), итальянский политик и дипломат, зять Муссолини, граф Кортелаццо и Буккари. С 1936 года занимает пост министра иностранных дел. Был противником сближения Италии с Германией Гитлера, считая, что это приведет Италию к катастрофе. И всемерно мешал этому союзу. 24 июля 1943 года на Большом фашистском совете поддержал резолюцию об отстранения Муссолини от должности. Придерживался позиции "национализм, но с уважением к другим нациям".

Был противником Гитлера и его режима. -- Имеется в виду истребитель-биплан Fiat CR.32, выпуск которого начался в феврале 1935 года. -- Проект Социалистического интернационала (Социнтерн). -- По именем Т1 и Т2 имеются в виду танки PzKpfw I и PzKpfw II, которые в 1937 году составляли свыше 95% танкового парка Панцерваффе. -- Тухачевский продвигал хорошо знакомый ему 7,62х39 и 8х59 Breda, выявленный НИИ с близкими показателями внешней геометрии патрона. Подробнее смотри в приложении. -- Тухачевский смог продвинуть концепцию единых централизованных профильных НИИ практически по всем стратегическим направлениям, вместо рассредоточенных заводских КБ, которые слишком сильно конкурировали друг с другом, и эта конкуренция носила более деструктивный характер, тем позитивный. -- Имеется в виду марка бензина КБ-70. -- Довоенная стоимость Т-34-76 составляла около 500 тысяч, Т-50 порядка 150 тысяч, БТ-7 около 170 тысяч, Т-26 об. 1938 года порядка 76 тысяч, грузовик ЗиС-6 35 тысяч. -- Традиционно считается, что в 30-е годы на съезды в отличие от пленумов ВКП(б) приезжало достаточно много простых членов партии. Обычные рабочие и колхозники.

Но это не так. Если посмотреть списки участников, то становиться хорошо ясно, что на съезд съезжаются видные партийные функционеры районных и областных уровней, а также их аналоги из других блоков, таких как РККА, промышленность, профсоюзы и так далее.

Content

Михаил Ланцов
Маршал Советского Союза. Глубокая операция «попаданца»

Пролог

Часть 1 Смерть – это только начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2 И вечный бой…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 Испанская партия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 4 Флэш-рояль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог