Синтия Харрод-Иглз

Династия

Пусть муж будет подобен льву,

А жена — агнцу.

В. Блейк. «Союз небес и ада»

Генеалогическое древо Эдуарда Морланда из Йорка

Посвящается моим родителям

Книга первая

БЕЛЫЙ ЗАЯЦ

Глава первая

— Мы отправляемся завтра на заре, — сказал Эдуард Морланд, прожевывая кусок баранины.

Это был высокий сутулый мужчина с очень резкими манерами. В его поведении за столом проглядывала плохо скрываемая жесткость. Если бы не дорогая одежда, вполне можно было подумать, что этот неуклюжий человек оказался за господским столом по ошибке.

Его сын Роберт был единственным, кто присутствовал за столом — жена Эдуарда и его старший сын уже умерли. Роберт разительно отличался от своего родителя. Высокий, как отец, худощавый, несколько неловкий, как все юноши, он обладал утонченностью, которая выражалась во всем — в мягкости черт, сдержанности движений, наконец, просто в умении вести себя за столом. Характером он пошел в мать, хотя едва помнил ее. Эдуард Морланд не раз выражал непокорность воле Всевышнего, жалуясь, что нелепая болезнь отняла у него старшего сына, а не младшего.

Роберт сидел, как обычно, с несколько отстраненным видом и, взглянув на отца, спросил:

— Почему так рано? Куда мы едем?

— Мы отправляемся в Лейсестер, мой сын. Мы едем на Юг, а ты знаешь, каковы дороги в это время года. Если мы застрянем с обозом овечьей шерсти, дорога отнимет у нас не меньше двух недель.

— На Юг? — Роберт был обескуражен. — На Юг? Зачем? Не хочешь ли ты сказать, что мы едем стричь овец?!

Морланд язвительно улыбнулся.

— Нет. Стрижка пойдет своим чередом. Мы едем на Юг за женой для тебя.

От удивления Роберт открыл рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Как, ты удивлен, сынок? — продолжал Морланд злобно. — Впрочем, с таким интересом к женскому полу юбка скорее нужна тебе. Я никогда не пойму, почему Бог в Его великой мудрости забрал у меня сына, а оставил какую-то девчонку.

Роберт напряженно застыл и молча стиснул зубы, услышав знакомые жестокие слова. Однако уважение к отцу, как всегда, взяло верх над возмущением столь явной несправедливостью. Ему хотелось задать много вопросов, но страх перед отцом удержал его. Роберт терпеливо ждал объяснений.

— Да, сынок, большого интереса ты не выказываешь, — произнес Морланд раздраженно. Он бросил жирный кусок своей собаке, но та была слишком нерасторопна, и кусок исчез в клубке визжащих и рычащих собачьих тел.

— Не хочешь ли ты узнать, кого мне удалось заполучить для тебя?

— О да, конечно, мой дорогой отец…

— О да, конечно, — передразнил его Морланд, — ну, чистый евнух, ей-богу. Надеюсь, ты хоть сумеешь выполнить свой супружеский долг перед этой девицей. Может, тебе надо пойти и поупражняться…

Он разразился хохотом, довольный собственной шуткой, и Роберт кисло улыбнулся, зная, что, если не сделает над собой усилия, он тотчас услышит проклятия, а то и получит увесистую оплеуху за мрачное выражение своего лица. Ну уж нет, этого он не хотел.

— Так и быть, расскажу, раз ты так просишь, — ехидно проговорил Морланд, утерев выступившие от смеха слезы. — Она воспитанница лорда Эдмунда Бофора. Девушку зовут Элеонора Кортени. Она сирота, но у нее есть брат. Их имение заложено. Приданого кот наплакал, но она принесет нам покровительство лорда Эдмунда, кроме того, девушка в близком родстве с графом Дейвонским. Ты меня понимаешь?

— Да, отец, — сказал Роберт автоматически, хотя и не уловил нити интриги.

— Думай, сынок, думай, — настойчиво произнес Морланд, — у девицы имя, у меня деньги. Все по справедливости, разве нет? Лорду Эдмунду нужны деньги, чтобы вести войну. Мои деньги будут ему очень кстати, а у меня собственные планы.

Роберт понял. Так был устроен мир, в котором он жил. Эдуард Морланд заработал огромные деньги на войнах, которые вел король Генрих Пятый, так же как и многие другие военные соратники юного короля. Морланд выкупил обширные земли, загнал на них овец и теперь был одним из крупнейших землевладельцев Йоркшира. Пока на троне сидел мальчик-король, страной управляли его дяди — уважаемый лорд Бэдфорд и почтенный герцог Хамфри.

Среди знатных семей, имевших влияние на управление королевством, была и семья Бофоров, родственников самого короля. На них пала ноша продолжать вести войну, которую начал еще предыдущий король, — войну невыгодную и дорогостоящую.

Этим вельможам позарез нужны были деньги, а у Морланда они водились. Сам граф Сомерсетский посчитал возможным предложить союз воспитанницы своего брата Эдмунда и сына Морланда. Брак соединил бы Морланда с одним из самых знатных семейств, дал бы ему право на защиту и покровительство фамилии Бофора. С другой стороны, Морланд надежно сидел бы на крючке клана Бофоров, теперь уже законно претендовавших бы на его золото и услуги, если бы они потребовались. Именно так и совершались сделки и именно для этого заключались браки, о чем Роберт и неизвестная Элеонора Кортени были прекрасно осведомлены с самого раннего детства.

— Да, да, планы, — продолжал Морланд. Он резко поставил деревянную кружку на стол, и по сигналу один из мальчиков, выполнявший обязанности личного пажа, побежал снова наполнить кружку элем.

— Я богат. У меня есть земля, овцы и золото. И у меня есть сын, всего один сын. Как ты думаешь, чего я хочу для собственного сына? Может, ты считаешь, что я хотел бы видеть его грубым неотесанным фермером, похожим на меня? Или ты считаешь, что этого хотела твоя матушка, упокой, Господи, ее душу? — он набожно перекрестился, и Роберт машинально последовал его примеру.

— Нет, парень, нет, мой дорогой Роберт. Для меня это слишком поздно, но перед тем как я умру, я увижу тебя настоящим джентльменом.

— Джентльменом? — переспросил Роберт.

Он тут же получил затрещину, но не такую увесистую, как обычно.

— Прекрати переспрашивать все, что я говорю. Да, джентльменом. Почему бы я стал выбирать именно эту девицу, вместо того чтобы женить тебя на дочери какого-нибудь богатого фермера, которая принесла бы нам еще больше земли? Потому что эта девица даст тебе связи и положение. — Он задумался на минуту, а потом сказал с непривычной мягкостью: — Может, оно и к лучшему, что именно ты остался жив. Ты умеешь читать и писать, играешь на инструментах. Эдуард не умел этого. Может, из тебя джентльмен выйдет получше, чем вышел бы из него. А твои сыновья будут джентльменами по праву рождения. Для меня все это слишком поздно: из свиной кожи шелкового кошелька не сошьешь. Твоя матушка правильно сделала, что научила тебя читать.

— Но есть джентльмены, которые не умеют читать, мой дорогой отец. А многие йомены[1], наоборот, умеют.

— Да, да, — нетерпеливо ответил его отец. Ему не нравилось, что его утешает собственный сын.

— В любом случае, эта девица умеет читать. По крайней мере, так мне сказали, так что вам будет о чем поговорить. Но никогда, слышишь, никогда не забывай, откуда взялось твое богатство.

Роберт знал, что последует далее. Его отец процитирует стих, столь милый сердцу всех хозяев овцеферм:

— «Не устану Бога благодарить за то, что заставил овец платить».

— Да, мой дорогой отец, — почтительно сказал Роберт.

Ночью ударил мороз, словно первый сигнал уходящего года, и Роберт невольно поежился, когда в темноте раннего утра его разбудил дворецкий Уильям. Кровать Роберта стояла у окна, ставни были неплотно прикрыты, пропуская струю холодного воздуха. Его отец спал на большой кровати, плотно завешенной толстой занавесью. Уж ему-то было тепло!

Завтрак ждал их в холле — бекон, приготовленный в овсяной муке, эль и хлеб. К тому времени, как они поели, лошади были снаряжены и стояли во внутреннем дворике. Коней было шесть — пять скакунов для Роберта, его отца и трех слуг, а шестой — нагруженный разными вещами, в том числе и подарками невесте и ее опекуну. Увидев, что отца нет поблизости, Роберт поспешил к одному из сараев, протиснулся в него и был встречен радостным подвыванием. Его собака, Леди Брач лежала на соломенной подстилке со своим выводком. Брач уже часто оставляла щенков одних, чтобы сопровождать своего хозяина. Малышей пора отлучать от матери, подумал Роберт. Ему не хватало Брач, послушно семенящей за ним повсюду.

— Роберт! Ради Бога, где я должен искать этого мальчишку?! — послышался во дворе голос Морланда.

— Я должен идти, — сказал Роберт собаке, и она радостно забила хвостом по земле при звуке его голоса, — жаль, что ты не можешь поехать со мной, Леди Брач, но, когда я вернусь, у тебя появится новая хозяйка, которую тебе придется полюбить. Я надеюсь, ты не будешь ревновать и рычать на нее.

— Роберт! — голос звучал все более раздраженно.

Он наспех погладил собаку по голове и поднялся, но затем остановился. Ему пришла в голову чудесная мысль. В лихорадочной спешке он начал перебирать щенков и наконец остановился на самом большом и сильном, решив подарить его своей будущей невесте. Он засунул щенка за пазуху, чтобы не дать ему замерзнуть, и выбежал во двор как раз в тот момент, как его отец собирался позвать сына в третий раз.

Минутой позже они уже ехали по дороге в темноте, слегка тронутой серой дымкой раннего утра. В это время года — время летнего острига овец, по пути каждый день шли обозы с овечьей шерстью, срезая дорогу в этом месте, чтобы направиться к югу, где находились огромный рынок и порт Лондон. В обозе иногда насчитывалось до двух сотен лошадей, они двигались медленно, заполняя дорогу своими тучными, колышущимися телами и поднимая такую пыль, что путешествующим за ними было трудно дышать. Там были люди, ожидающие обозы, чтобы отправиться в путь вместе, те, кто ждал компании, чтобы не страшно было путешествовать в одиночку. Но Морланды не относились к этому сорту людей. Их было пятеро, вооруженных мужчин в седлах. Вряд ли кто-то решился бы напасть на такую кавалькаду.

Обозы отправлялись в путь на заре, поэтому Морланд и его спутники должны были выехать до рассвета, чтобы оказаться впереди. Когда первый луч солнца пробился над горизонтом, они уже находились более чем в пяти милях от дома.

Элеонора Кортени сидела на резном дубовом подоконнике у южного окна комнаты с вышиванием в руках, пытаясь с пользой для дела употребить последние яркие лучи солнца. Она трудилась над сорочкой хозяина, и изящный рисунок у ворота требовал тончайшей белой шелковой нити и такой же тончайшей иглы. Когда свет совсем померк, она отложила вышивание в сторону и занялась более простой работой. Время от времени она поднимала голову и бросала взгляд в окно. Это был чудесный день позднего лета, и все вокруг под перевернутым куполом синего неба было занято перекатами зеленых холмов Пербека.

Она любила летний замок Кофрэ. Прожив здесь всю жизнь и видя эти холмы, она не могла представить себе, что когда-то покинет их. Напротив нее на стуле у незажженного огня сидела ее госпожа, еще одна Элеонора, Элеонора Бьючем, а теперь леди Бофор, жена лорда Эдмунда Бофора, которую прозвали Белль[2] за ее замечательную красоту.

Белль снова была беременна и надеялась, что на этот раз родит сына. Летняя жара разморила ее, и руки женщины медленно скользили по цветному шелку. Элеонора, наверное, закончит работу за нее, ведь много раз, когда они были еще совсем юными девочками, Элеоноре приходилось делать двойную работу у веретена, чтобы уберечь Белль от неприятностей.

Две девушки были воспитаны вместе с того момента, как родители Элеоноры умерли. Белль была на два года старше, но Элеонора росла смелой, физически крепкой, поэтому разница в возрасте почти не чувствовалась. Вместе их обучали чтению, письму и счету. Вместе они постигали основы французского и латыни. Они прекрасно овладели искусством танцевать и музицировать. Кроме того, девочки учились ткать, прясть и вышивать.

Белль, маленькая, светловолосая и очень миловидная, была щедрой, добросердечной, но ленивой. Элеонора, выше ростом, темноволосая, росла энергичной, умной и очень проницательной. Они как нельзя лучше дополняли друг друга.

Когда Белль вышла замуж за лорда Эдмунда, она попросила мужа взять Элеонору с собой. И ее страстная мольба была встречена благосклонно. Лорд Эдмунд выкупил право опекунства над Элеонорой у отца Белль.

Казалось, это поставило печать на судьбе Элеоноры. Она полагала, что останется здесь навсегда, поддерживая бедную ворчунью Белль на протяжении всего времени ее нескончаемых беременностей, и позже, после счастливого разрешения этих беременностей, станет леди-гувернанткой для отпрысков Белль. Это был предел ее стремлений, и Элеонора не надеялась на большее.

Хотя это была не вся правда. Существовало еще кое-что, чего она желала всем сердцем и на что не смела надеяться. Мысли об этом поглощали ее полностью, заставляя переходить от самых смелых ожиданий к глубинам отчаяния и наоборот, так что она не могла уже отличить явь от мечты. Подумав об этом снова, она не заметила, как ее руки, до этого порхавшие над работой, словно бабочки, сами собой замедлили ход и безвольно опустились на колени.

Ее взгляд снова устремился в окно, скользнул по маленьким каменным деревенским домишкам с вызолоченными светом крышами, затем обратился к полям и кромке леса у больших холмов, где ветер раскачивал деревья и рвал тучи.

Его звали Ричард. Ему было двадцать три года, и он не имел семьи. Он был солдатом и, как подобает солдату, был широкоплечим и легким в движении. Ричард не был высоким, но зато коренастым и сильным. У него было широкое добродушное загорелое лицо, а светлые волосы на висках и надо лбом позолотило солнце, так что они напоминали цветом пшеницу. О, у него были голубые глаза, а взгляд такой пронизывающий, что, казалось, проникал в самую душу. Ричард не часто улыбался, но не потому, что был хмурым по натуре, а потому, что философски воспринимал мир; однако когда он все же дарил вам улыбку, то она озаряла все лицо, словно солнце выглядывало из-за туч после долгой зимы. Его улыбка согревала сердце и заставляла без раздумий положить жизнь к его ногам.

Он и лорд Эдмунд были во Франции вместе три года назад на суде над Жанной Руанской и на коронации мальчика-короля в Париже. Это было в декабре, а следующей весной они возвратились, и он гостил в доме недавно женившегося лорда Эдмунда. В это время в замке проводили пиры с играми, танцами и музыкой. Как любой воин, вернувшийся из Франции на родину, Ричард желал удовольствий и не мог не заметить красивого личика. А Элеонора была очень красива, и он танцевал с ней, дразнил ее и тут же осыпал комплиментами, хвалил ее умение петь и восхищался ее темными глазами. И вот однажды, когда они прогуливались, немного отстав от остальной компании, он увлек ее в тень развесистого дерева и поцеловал.

Юная неискушенная Элеонора не имела никаких шансов. Его голос, улыбка, случайное прикосновение рукава к ее руке, когда они сидели за столом, — все эти знаки наполняли ее душу и сердце. Она знала, что было сумасшествием позволить себе полюбить его, ведь он был не просто Ричард, он был — о ужас! — Ричард Плантагенет, герцог Йоркский.

Он был богат и влиятелен: генерал, государственный деятель, глава семейного клана, герцог, в чьих жилах, как говорили, королевской крови больше, чем у самого короля, так как по линии матери он восходил ко второму сыну Эдуарда Третьего, а по линии отца — к Эдуарду Четвертому. А она была просто Элеонора Кортени, сирота без гроша за душой. Иногда она находилась на грани отчаяния, зная, сколь далеки они друг от друга на социальной лестнице. Но иногда ее наполняла надежда на то, что, полюбив ее, он мог бы сделать ее своей женой, ведь некому было перечить его воле и он вправе принимать решения лишь по велению собственного сердца.

Она цеплялась за свои мечты и за свою надежду. Один памятный эпизод, связанный с ним, особенно питал ее робкие ожидания: на прошлое Рождество он прислал подарки, вспомнив и о ней. Он выбрал для Элеоноры маленький, переплетенный кожей молитвенник с бегущим белым зайцем на обложке. Стоимость такого подарка была ошеломляющей, но он был дорог ей не из-за его цены, а потому, что этот молитвенник подарил ей герцог. Элеонора носила его на цепочке у пояса, а ночью этот бесценный дар занимал свое место у нее под подушкой. Она не расставалась с ним ни на минуту. Это был ее талисман.

Шум у двери вернул Элеонору с небес на землю, и она увидела, что свет совсем уступил место тьме, и она не сможет закончить свою тонкую работу. Через секунду дверь распахнулась, и ее господин вошел, сопровождаемый слугой, который нес кресло. У лорда Эдмунда их было два, и он по праву ими гордился. Это было из красного бархата с золотыми узорами и вышивкой. Он возил его с собой повсюду, даже на войну, где оно занимало почетное место в его шатре. Другое кресло, зеленого бархата с серебристой вышивкой, стояло в холле. Его занимали почетные гости, а когда таковых не было, то супруга лорда.

Элеонора и Белль встали при его появлении, он дал им знак сесть, уселся в кресло сам и отослал слугу. Белль опустилась на свой стул, а Элеонора по сигналу опекуна покинула место у окна и опустилась на подушку у ног Белль.

— Ради вас, собственно говоря, я и пришел сюда, госпожа Элеонора, — произнес лорд Эдмунд. Он непривычно пристально оглядел ее и, очевидно, остался доволен результатом увиденного, потому что, улыбнувшись, сказал: — Ваш цвет лица сегодня просто великолепен. Я надеюсь, вы в добром здравии?

— О да, благодарю вас, милорд, — проговорила Элеонора, несколько озадаченная и заинтригованная.

— Это хорошо, ибо я нашел для вас подходящего супруга, и вскоре вы его встретите.

При этих словах Элеонора побледнела, а ее рука невольно потянулась к заветной цепочке, на которой висел ее талисман.

Супруг? Кто? Боже, возможно ли, что?.. Но нет, он сказал «нашел супруга». Он не стал бы так говорить о нем. Лорд Эдмунд с улыбкой наблюдал ее явное замешательство, не осознавая, конечно, какие дикие мысли занимают ее ум.

— Да, — сказал он, — вы удивлены, и я ожидал этого, ибо вы столь долго оставались в девицах, что могли подумать, будто я пренебрег своими обязательствами найти для вас мужа. — Он остановился, ожидая, что она начнет горячо протестовать, но Элеонора хранила молчание, и он продолжил: — Вы можете быть спокойны. Вам восемнадцать, и может показаться, что пора ожиданий юной невесты для вас уже позади, но я нашел прекрасную партию, настолько прекрасную, что даже ваши покойные родители не могли бы желать для вас лучшей. Это сын Морланда.

Элеонора испытала глубокий шок, услышав имя. Сначала она не могла вспомнить его совсем, напрасно пытаясь связать его с одним из многочисленных знакомых своего опекуна. Наконец воспоминание озарило ее. Воспоминание о том, как летом прошлого года высокий костлявый мужлан с грубым северным выговором приезжал однажды к ним в замок. С чувством ужаса она вспомнила и то, что он разводит овец, то есть один из тех простолюдинов, к которым правительство обращалось за деньгами на разные нужды. Приличия требовали, чтобы она ответила, но голос ее предательски дрожал.

— Милорд, я полагаю, что помню этого человека, овцевода с Севера?

В глазах ее читалась мольба, чтобы ее слова были опровергнуты, но лорд Эдмунд не придал значения выражению ее лица.

— Да, это так. Эдуард Морланд из Йорка. Владеет большими землями у южной части Йорка. Он один из самых богатых людей в Йоркшире, настоящий клад для нужд наших военных кампаний. Мы весьма рады заполучить его…

— Но, милорд, простой фермер?

Последовала короткая пауза, и Элеонора сообразила, что в волнении позволила себе прервать лорда, что без преувеличения было ужасным нарушением всех приличий.

Его лицо потемнело, и он устремил на нее тяжелый взгляд.

— Да, госпожа Элеонора. Фермер. Единственный сын и наследник фермера станет вашим мужем. И позвольте напомнить, что, хотя вы и можете претендовать на родство со знатной фамилией, это родство совсем отдаленное, и у вас нет приданого. Нет совсем. Союз в высшей степени благоприятный, и если я и ожидал от вас чего-либо, то это скорее приличествующее случаю выражение благодарности.

Щеки Элеоноры пылали, она низко опустила голову, пытаясь подавить слезы. Добрая и мягкая Белль, словно невзначай, положила руку на плечо подруги и заговорила, чтобы отвлечь от нее внимание:

— О милорд, конечно же, Элеонора более чем благодарна вам. Я думаю, новость просто ошеломила ее. Когда же, скажите, нам следует ожидать столь приятных гостей?

— Они уже в пути, моя дорогая. Послезавтра к обеду они будут здесь.

— Так скоро. Какая неожиданность!

— Да, послезавтра. Они останутся на несколько дней, возможно на неделю, пока не состоится обручение. Затем госпожа Элеонора уедет вместе с ними.

Белль почувствовала, как Элеонора вся напряглась, и произнесла с легким волнением:

— Элеонора покинет нас в конце недели? Но мы полагали, что она будет при нас, пока мне не придет время готовиться к появлению ребенка.

— Нет, моя дорогая, — лорд Эдмунд решительно покачал головой. — Это бесполезно. Она должна попасть на Север до наступления плохой погоды. Если же она не отправится со своим женихом, мне придется выделять для нее вооруженного охранника, что я нахожу неудобным.

— Значит, моя свадьба состоится в Йорке, — вымолвила Элеонора.

— О да, бракосочетание будет назначено в вашем новом доме. При других обстоятельствах, конечно, вам пришлось бы там несколько месяцев учиться, как вести дом. Однако в замке нет хозяйки, которая могла бы научить вас, так как жена Морланда давно умерла. Ну что ж, придется все постигать по ходу дела.

Он ободряюще улыбнулся ей, но чувство разбитых иллюзий и стыда не покидали Элеонору, и она не могла заставить себя улыбнуться в ответ.

Белль, немного подозревавшая об истинном положении дел, снова попыталась помочь подруге:

— Милорд, не разрешите ли госпоже Элеоноре уйти? Я вижу, что новость застала ее врасплох. Бедняжке требуется время, чтобы успокоиться.

— О да, дорогая. Вы можете идти, — галантным жестом отпустил Элеонору лорд Эдмунд.

Элеонора опустилась в глубоком реверансе, бросила благодарный взгляд на Белль и поспешила из комнаты. Оказавшись за дверью, она опрометью кинулась вниз по ступенькам через холл, сопровождаемая удивленными взглядами слуг.

Уединившись, она ходила взад-вперед, заламывала руки и снова и снова перебирала в памяти одно и то же. В этот момент она поняла, сколь велика разница между даже самой слабой надеждой и полным ее отсутствием.

Через мгновение появилась Габи, ее личная служанка: увидев бежавшую Элеонору, она поспешила за ней так быстро, насколько позволяла ей ее полнота. Габи была еще няней Элеоноры, а потом ее горничной. Элеонора осталась сиротой совсем малюткой, и Габи заменила ей мать.

Когда Элеонора повернулась к ней, Габи была поражена выражением горя на лице своей любимицы:

— Что, госпожа? Что произошло?

— О Габи, милорд только что сказал мне, что я выхожу замуж!

Габи вздохнула с облегчением. Всего лишь это, благодарение Богу.

— Что ж, госпожа, — благоразумно рассудила она, ведя Элеонору в тень дерева и усаживаясь вместе с ней на маленькую деревянную скамейку, — вам восемнадцать лет. Вполне естественно, что вы должны выйти замуж. Многие девушки в этом возрасте уже давно в браке.

— Я знаю. О! Ты не понимаешь. — Элеонора обратила на нее трагический взгляд. — Они хотят выдать меня за крестьянского сына. Выдать замуж за обычного Йоркского фермера!

Габи грустно покачала головой.

— Не надо так высоко возноситься, миледи. Этот брак хорош. Может, не так хорош, как мне бы хотелось для дочери джентльмена, но все равно хорош. Он единственный сын и наследник большого богатства. Его отец более чем зажиточный, к тому же влиятельный человек в правительственных кругах. Помните, моя милая, что у вас нет приданого. Джентльмен с высоким положением не станет делать вам предложения.

— Не станет, — прошептала Элеонора. — Он мог бы его сделать, если бы любил меня.

Габи возмущенно запыхтела:

— Любовь? Какое отношение любовь имеет к браку? Вы болтаете чепуху, госпожа, и сами это знаете. После замужества наступает время любви. Вы будете любить своего мужа, как велит вам Библия, и будете счастливы.

— Нет, не буду, — сказала Элеонора тихим голосом, и ее глаза гневно блеснули. — Они могут отдать меня за грубого северного варвара, но я никогда не полюблю его. Я его ненавижу!

Габи машинально перекрестилась, услышав такие слова, ее лицо выражало удивление и гнев.

— Испорченная девчонка! Никогда не говори при мне подобных слов. Это твоя священная обязанность, предписанная нашим милосердным Господом, — любить мужа.

— Вы забываетесь, мисс Габи, — произнесла Элеонора ледяным тоном. — Говорить со своей госпожой в таком тоне недопустимо;

На секунду они уставились друг на друга, а затем Габи тихо проговорила:

— Прошу прощения, госпожа. Я говорила от всего сердца, потому что вы знаете, я люблю вас, как собственного ребенка.

Элеонора задержала взгляд еще на одну секунду, а затем внезапно оттаяла и обняла свою добрую няню.

— О Габи, мне не следовало так говорить. Ты знаешь, я имела в виду совсем другое. Во мне говорило мое горе. Как они могли так поступить со мной, как они могли так пренебречь мной, что готовы выдать за обычного фермера?

— Моя дорогая госпожа, ваши слова более чем несправедливы! Обычный фермер может оказаться добрым, богобоязненным и образованным человеком. Да и вообще-то, вы ничего не можете поделать, ведь решать не вам, и лучше извлечь пользу из того, что имеешь, а не из того, чего желаешь. Для этого надо стать ему хорошей женой и постараться полюбить его.

— Да, я постараюсь стать ему хорошей женой, — повторила Элеонора упавшим голосом, — но я никогда, никогда не полюблю его.

— Вы думаете о том, другом, — Габи оглянулась, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Ее голос упал до шепота, но от этого не звучал менее настойчиво. — Выкиньте его из головы, госпожа! Безумием было даже думать о нем. Вы, бедная сирота, и он, королевский герцог! Безумие! Не смейте отдаваться этому чувству, иначе оно принесет вам большое несчастье. Сотрите его из памяти навсегда и не говорите о нем ни с кем, ни с кем!

Элеонора грустно взглянула на нее. Она знала, что это был момент полного крушения ее надежд, но все равно была не в силах забыть дорогой образ. Она будет любить его вопреки всему, но это станет ее тайной. Они могут выдать ее замуж за кого им вздумается, но то, что будет в ее сердце и в ее молитвах, не подвластно их желаниям.

Чтобы обмануть Габи, Элеонора прикинулась покорной — надела маску, которую ей придется носить еще не один год.

Все было кончено. К десяти часам в день приезда Морланда и его спутников обручение уже состоялось, и брак Элеоноры был решен. Церемония прошла тихо и чинно, после чего процессия гостей отправилась в холл для празднования. Все было организовано с помпой: дом убран до блеска, сам холл украшен в праздничный красный цвет, столы и скамьи начищены, а стол, накрытый прекрасной дамасской скатертью и уставленный блюдами и кубками, салфетками, полотенцами, солью с хлебом, был сервирован согласно заведенному порядку.

Процессию возглавляли лорд Эдмунд и Белль, за ними следовали Элеонора, ее жених и Морланд-отец. Все были в своих лучших одеждах. Элеонора выглядела очаровательной, как и подобает невесте: на ней было ее самое нарядное алое шерстяное платье поверх небесно-голубой юбки изо льна. Ее тонкую талию охватывал пояс — подарок ее опекуна, сделанный из многочисленных золотых цепочек и украшенных ляпис-лазурью[3], на поясе висели молитвенник и шар из слоновой кости для ароматической помады, который подарила невесте Белль. Ее голову покрывала фата с вуалью из жесткого тонкого муслина, настолько тяжелая, что удержать ее можно было, лишь обладая осанкой королевы.

Будущий муж Элеоноры и представлял себе свою невесту не меньше чем королевской особой. Он был потрясен ее красотой в первый же момент встречи, и даже тот очевидный для него факт, что впечатление не было взаимным, не расхолодил его. Он прибыл прямо с дороги, грязный и пыльный. В довершение ко всему, щенок, которого он привез с собой, успел не раз обмочить его, только усилив этим и без того неприятный запах конского пота, исходивший от путешественников. Даже сейчас, умывшись и переодевшись в лучшее, Роберт чувствовал, что выглядит жалким воробушком. Его наряд вряд ли можно было назвать элегантным, а стройная, но угловатая фигура невыгодно смотрелась в тонких одеждах. Он страшно нервничал, идя рядом с невестой.

Когда они вошли в холл, Элеонора оглянулась, приятно пораженная пышностью организованного праздника. Она взглянула на молодого человека рядом с собой — он казался ей очень юным: темно-русые волосы, совсем светлые, песочные ресницы и мягко очерченный рот. Чем-то он напомнил ей овцу. Сердце ее по-прежнему занимал другой образ, и не такому жениху было под силу его вытеснить. Ее привлекал совсем иной тип мужчины — с военной выправкой, волевой и уверенный в себе, с улыбкой победителя. Достойный муж в ее представлении должен быть сильным, широкоплечим и мускулистым, напоминающим породистого скакуна. Что хорошего она могла увидеть в этом нервничающем мальчике с лицом поэта и телом танцора?

Но когда их взгляды встретились, она вдруг подумала, что это ее избранник, подаренный ей судьбой. Она вспомнила о его трогательном подарке — щенке, лучшем из выводка его любимой собаки. Подарок мог показаться незначительным и глупым в сравнении с теми дарами, которые выгружались во дворе, но своим подарком он не просто выполнил формальную обязанность, а старался порадовать ее, и она не могла не оценить этого. Элеонора улыбнулась Роберту в первый раз. Улыбка лишь на миг озарила ее лицо, но Роберту и этого было достаточно. Его сердце бешено забилось, он улыбнулся ей в ответ с обожанием, безошибочно почувствовав, что с этого момента он принадлежит ей навсегда.

Они заняли свои места за столом. Челядь, слуги и другие обитатели дома расселись вдоль длинных столов, поставленных у стен холла. Труба заиграла фанфары, и все погрузились в молчание, когда лорд Эдмунд торжественным голосом произносил благодарственную молитву. Снова раздался звук трубы, и пажи внесли серебряные чаши, чтобы гости омыли руки. После этого дворецкий принес деревянную чашу с серебряными украшениями и круговую чашу, необходимую при произнесении церемониальных тостов.

— За господина Роберта и госпожу Элеонору, чтобы их союз хранил Бог, чтобы брак был долгим и плодовитым, чтобы их путь озаряли набожность и добродетель, — такой тост произнес лорд Эдмунд, и Элеонора опустила глаза, чувствуя, как густой румянец заливает ей щеки. Она не привыкла быть в центре внимания. Затем прозвучал тост во здравие короля, а затем — в честь дорогого гостя Эдуарда Морланда, который поднял в ответ чашу за процветание дома хозяев. Чашу убрали, после чего в зал внесли бесценное блюдо в форме корабля, украшенного драгоценностями, которое поместили в центр стола, и каждый из гостей мог побаловать себя яствами. Раздались звуки чарующей музыки.

— Мой достопочтенный лорд Эдмунд, да у вас замечательный стол, — произнес Морланд с нескрываемым восхищением. — Должно быть, у вас отменный повар.

— О да, сэр, — ответил лорд Эдмунд. — Мне прислал его мой дядя, кардинал. Он был поваром у Элдермана в Лондоне, и никто не мог его переманить к себе, пока Элдерман не умер. Так что он не только гениальный повар, но еще и верный слуга — два редких качества, тем более редких в одном человеке. Значит, блюда пришлись вам по вкусу?

«Еще бы не пришлись», — насмешливо подумала Элеонора. Оленина в сладкой пшеничной каше на молоке, приправленной корицей, нежнейшее заливное филе, зажаренный лебедь с искусно выполненным «оперением», так что он был почти неотличим от живой птицы. А еще впереди гостей ожидали две перемены блюд, по меньшей мере по четыре в каждой и разные изысканные яства в перерывах. Да уж, похвалу такого варвара можно было получить, приложив гораздо меньше усилий.

Она повернулась к Роберту и резким тоном спросила:

— Я полагаю, у вас не часто подают такой обед. Наверное, то, что вам подают на обед, обычно не превышает трех блюд?

Роберт вспыхнул от стыда и ответил, не глядя на нее:

— Боюсь, что да. Мы не можем похвастаться хорошим поваром. Трудно найти добросовестного слугу.

— Совершеннейшая правда, — поддержал сына Морланд, следивший за разговором. — Я уже давно ищу, но все не вижу кого-нибудь подходящего.

Лорд Эдмунд тонко улыбнулся:

— Хороший повар — основа хорошего дома. Примите мое сочувствие за все ваши долгие страдания, но, вам, госпожа Элеонора, нечего бояться. Я не обреку вас на столь тяжкую долю. Жак, мой второй повар, согласился сопровождать вас и готовить в вашем новом доме, так что в Йорке вам будет так же сытно, как было в Дорсете.

Элеонора была растрогана до слез подобной щедростью. Повар считался самым важным слугой, его работа оплачивалась наиболее высоко. Повар — один из самых уважаемых людей среди господской челяди.

— О милорд! — воскликнула она. — Как мне вас отблагодарить? Это так любезно с вашей стороны.

Лорд Эдмунд легонько похлопал ее по руке и добродушно улыбнулся:

— Неужели вы думали, что я отправлю вас с пустыми руками? Хотя у вас и нет приданого, я позабочусь о том, чтобы ваш муж оценил, какой подарок он получил в вашем лице.

Он взглянул на Роберта и увидел в его глазах искреннее чувство человека, который будет любить Элеонору безоглядно и бескорыстно. Однако лорд Эдмунд намеревался поразить своей щедростью вовсе не Роберта, а его отца.

— Я распорядился, чтобы вам выделили мебель, — продолжал он, краем глаза наблюдая за Морландом. — Еще вы возьмете большой отрез на свадебное платье и несколько гобеленов. Кроме того, с вами поедут ваша горничная и конюх. Особа вашего происхождения не может в дороге обойтись без слуг.

Все сказанное имело целью лишний раз поразить воображение Морланда и внушить ему, какую выгодную партию составил его сын, но удовольствие Элеоноры от этого ничуть не уменьшилось. Ей предстояло уехать в сопровождении трех собственных слуг (а это было крайне важно для организации домашнего хозяйства!), ей выделили мебель и ткань на одежду. Это было по-настоящему благородно. Она чувствовала себя намного лучше, чем ожидала. Поехать на неизвестный Север как бедная попрошайка, благодарно принимающая кусок хлеба из рук человека, не годящегося ей в подметки, что могло быть хуже этого?

Пока она благодарно улыбалась своему попечителю, Морланд одобрительно кивал головой. Затем он произнес:

— Все это очень правильно, милорд. Мои слуги, пожалуй, грубоваты, но только такие вояки и требуются в Йоркшире, так что меня они вполне устраивают. Но, конечно, для услужения леди они не подойдут. Нет, нет, они у меня настоящие мужчины. Что касается дома, скрывать не буду, за все эти годы он утратил свою красоту, ему не хватало заботливой женской руки. Ваша горничная может решить, что дом следовало бы приукрасить, но все эти вещи легко исправить. А еще я обещаю подарить своей невестке после свадьбы лошадь.

Теперь Морланд пытался показать лорду Эдмунду, что не нуждается ни в каком приданом; пока они хорохорились друг перед другом, Элеонора только выигрывала, поэтому посчитала нужным одарить милой улыбкой благодарности каждую из сторон.

В конце первой подачи блюд принесли чаши для омовения, а затем пришло время сладкого деликатеса: в зал внесли великолепное произведение кондитерского искусства в виде головы оленя.

— Чудесный экземпляр, — одобрил лорд Эдмунд, — посвящен сезону охоты. Вы много охотитесь в Йоркшире?

— Я нет, — сказал Морланд, — а вот мой парень — большой любитель. Здесь можно поохотиться на редкость удачно, у нас водятся и птицы, и олени, и зайцы, и кабаны. Хороший охотник точно не будет разочарован.

В зал внесли вторую перемену блюд: жареную баранину, селедочный пирог и другие изысканные блюда, а музыка прекратилась, чтобы паж мог услаждать слух пирующих чтением вслух.

Элеонора повернулась к Роберту, понимая, что ей полагается проявить гостеприимство. Она спросила первое, что пришло в голову:

— О чем вы сейчас думаете?

Когда он ответил, она ничего не поняла, потому что Роберт говорил на родном ему йоркширском наречии, а не на южном, которому ее старательно обучали с детства. Элеонора остановила на нем взгляд, чувствуя, как куда-то проваливается ее сердце. Только теперь она поняла, что люди в ее новом доме будут говорить точно так же и она станет чужестранкой на чужой земле, не способной даже объясниться в случае необходимости.

— Я вас не понимаю, — сказала она. — Я не могу разобрать ваш северный говор.

Роберт пробормотал слова извинения и повторился на хорошем английском:

— Я размышлял о том, понравится ли вам Микл Лит?

— Что это, Микл Лит?

— Место, куда мы отправимся. Это дом, его название. Микл Лит — это большие ворота, или Великие Южные ворота Йорка. Наш дом виден оттуда, потому что располагается на Большой южной дороге.

— Это большой дом? — спросила Элеонора, невольно заинтересовавшись.

— Я не знаю, как вам покажется. Это крестьянский дом, который достраивался на протяжении многих лет, так что он выглядит большим. Он старый, — сказал Роберт извиняющимся тоном, — и, конечно, не такой красивый, как этот.

Он подумал об их старом, грязном и голом доме. Как бы он хотел, чтобы его переделали до приезда Элеоноры!

— До свадьбы мы изменим там многое, я обещаю, — добавил он.

Элеонора кивнула без особого энтузиазма. Фермерский дом, какие бы переделки его ни коснулись, останется фермерским домом, неудобным и чересчур простым.

— Вы живете близко от города? — задала она свой следующий вопрос.

— О да, так близко, что пешком ходим в церковь. Кроме того, мы живем у главной дороги, так что все свежие новости получаем в одно время с вами, я полагаю. Мы видим всех, кто проходит мимо — купцов, путешествующих музыкантов и циркачей, целителей и знатных господ…

Он резко оборвал себя. Пытаясь нарисовать все прелести переезда, Роберт забыл в собственной горячности, что Элеонора привыкла не наблюдать знатных господ, а разделять их компанию. Он увидел, как ее губы искривились в презрительной гримасе, и обругал себя в уме, виня за грубость и неуклюжесть.

Элеонора вернулась к разговору за столом. Гости говорили о войне, которая была неизбежна, но Элеонора мыслями витала далеко отсюда. Она думала о прекрасных лордах и леди, а об одном лорде — особенно. Она вспомнила, что отправляется на его родину и теперь будет ближе к нему, хотя он и проводил мало времени в родных пенатах. Будет ближе к нему, но при этом удалится от него навсегда, потому что ни при каких обстоятельствах он не переступит порога убогого крестьянского дома. Элеонора покидала привычный ей круг общения, чтобы уже не возвращаться. Теперь, если бы судьба свела их вновь, у нее уже не было бы права ни обратиться к нему, ни говорить с ним на равных. Если бы она увидела его снова, то только как одна из толпы у дороги, по которой он проскачет в сопровождении своей свиты, как одна из тех, на кого упадет поднятая его лошадью придорожная пыль.

Глава вторая

Они отправились в путь серым холодным утром первого октября. Накануне ударил легкий мороз, и круглые камни, которыми был вымощен внутренний дворик, искрились инеем, а лошадиные морды были окутаны морозной дымкой, которая поднималась к низкому карнизу крыши, где сидели нахохлившиеся от холода воробьи. На этой утренней заре уже ничего не оставалось от лета. Для Элеоноры этот день был лишь мрачным предвестием зимы, которую она встретит в еще более холодном месте.

Отстояв утреннюю мессу и позавтракав, путники покинули гостеприимный замок. Когда они ехали через соседнюю деревушку, дети высыпали на дорогу, а многие мужчины и женщины появились у своих дверей, чтобы посмотреть, что это за группа всадников скачет мимо. Некоторые селяне узнавали Элеонору и посылали ей благословение или доброе напутствие, когда она оказывалась у их порога. Она махала им и благодарила со слезами на глазах, осознавая, что есть только один шанс из тысячи увидеть эти места снова. Она с любовью задержала взгляд на каменном массиве замка, по которому уже скучала. Деревенские серо-золотые домики и окружавшие их зеленые холмы в кольце лиственных лесов навсегда запечатлелись в ее памяти. Замок Кофрэ, который они называли летним замком, был для Элеоноры необыкновенным, потому что с его самой высокой башни она могла увидеть море. Она была счастлива здесь, и тем труднее было прощаться с этими местами и связанными с ними воспоминаниями, поэтому Элеонора поглубже натянула капюшон, чтобы скрыть слезы.

Поездка оказалась долгой и утомительной. Элеонора, одетая в самое теплое платье, поверх которого она накинула плотный плащ, отороченный кроличьим мехом, ехала на тучном пони по кличке Додмэн, что означало «улитка», и он полностью оправдывал свое имя. Достоинством Додмэна, благодаря которому его выбрали для путешествия, являлась способность все время придерживаться главной дороги, не сворачивая на обочину. В конюхи ей определили тринадцатилетнего мальчика по имени Джо. Габи сидела в дамском седле позади него, потому что лорд Эдмунд не пожелал выделять ей лошадь. Жак ехал на собственном скакуне и старался держаться как можно ближе к Элеоноре, поскольку считал спутников Морланда сборищем дикарей, не заслуживающих доверия. Пару мулов, нагруженных багажом Элеоноры, сопровождали люди Морланда, которые замыкали всю процессию.

Они были в дороге четыре дня, останавливаясь на ночь на постоялых дворах, которые не могли похвастаться чистотой, но еду подавали хорошую. По мере того как они продвигались к северу, становилось все холоднее, а земля вокруг казалась все более дикой и пустынной. Иногда они проводили многие часы в пути, не видя ни одной крыши и не встречая ни одного человека. Они проезжали через огромные леса и торфяники, где не осмотрительный путешественник вполне мог стать жертвой ограбления или даже убийства без малейшей надежды на помощь, но на них не нападали, несмотря на присутствие трех нагруженных лошадей. Люди Морланда держали оружие наготове и выглядели настолько устрашающе, что разбойники, очевидно, решили подождать более легкой добычи.

На пятый день путешествия они покинули постоялый двор, когда за окном как из ведра лил холодный непрекращающийся дождь. До этого дороги были неплохими благодаря стоявшей до сих пор сухой погоде, но теперь, ближе к Йорку, они не пробыли и двух часов на вечно переполненной Большой южной дороге, как почувствовали, что ситуация изменилась к худшему. К девяти часам они ползли по дороге, словно улитки, через грязь, доходившую выше копыт лошадей. На робкий вопрос Элеоноры, следует ли ждать улучшения дороги, Морланд жестко ответил ей, что она может ожидать чего ей угодно, но одно он предскажет точно — до конца пути грязь будет доходить уже до подпруги ее лошади.

Это предсказание оказалось лишь небольшим преувеличением: грязь доходила до колен. Следы грязи виднелись и на подпруге, и на одежде. Бедняга Додмэн, с его короткими ногами, страдал гораздо сильнее, чем длинноногие лошади; временами Элеонора даже подумывала встать и идти пешком, вернее, пробираться вброд, но долготерпение животного было вознаграждено, и каким-то чудом их обоих вывозило. К полудню они добрались до небольшого мощеного участка дороги, ведущей к Йорку. Здесь можно было встретить путешественников всех мастей и в таком количестве, что Элеонора только диву давалась и, не удержавшись, спросила:

— Здесь всегда так многолюдно?

— О нет, госпожа, мы не называем это многолюдностью, — ответил ей Морланд насмешливо.

По мере того как они продвигались к северу, его речь становилась все более небрежной. Он все чаще переходил на привычный ему северный говор:

— Видали б вы, как тут на ярмарку иль в базарный день!

— Нам еще далеко ехать? — спросила Элеонора, когда они продвинулись немного вперед.

На этот раз обернулся Роберт и ответил с застенчивой улыбкой:

— Можно сказать, что мы уже приехали. Видите вон те ворота впереди? А стены города?

— О да, сейчас я их различаю. Так это и есть город Йорк? — Элеонора чувствовала большой интерес ко всему, что видела. Однажды она была в большом городе Винчестере. Но кроме этого, ей нечего было вспомнить, разве что посещение небольших деревушек. Мысль о жизни вблизи города очень вдохновляла ее. Подъезжая ближе и предвкушая новые впечатления, она начала явно осязать доходивший до нее запах города и различать звук церковных колоколов, льющийся широкой густой волной над красивыми белыми стенами. Эти ощущения застали ее врасплох. Что касалось запаха, то она никогда не представляла себе ничего подобного, прожив всю жизнь в господском доме, который регулярно ароматизировался. Здесь же стояла невыносимая вонь, вобравшая в себя одновременно запахи немытых человеческих тел, животных и всяческих отходов, собранных в отгороженных местах. Впечатление от звука было несколько иного рода: ее поразила мощь колокольных переливов, распространяющихся по всему городу. Казалось, что своими медными языками колокола сотрясают сам воздух.

— Отчего звонят все эти колокола? — спросила она Роберта, который все еще ехал рядом с ней.

— Они звонят постоянно, — объяснил он. — Одни отбивают час, другие созывают людей на встречу, третьи оповещают о поминании умерших. Я думаю, многим большим церквам приходится звонить целый день, чтобы только исполнить поминание.

— Мне нравится, как они звонят, — заметила Элеонора. — Мне бы хотелось знать, что, когда я умру, по мне так же будут звонить колокола каждый год.

— Если вам нравятся колокола, только подождите до конца месяца, когда наступит День всех святых[4]. Каждый колокол в каждой церкви будет звонить всю ночь, да и следующую тоже.

Наш дом стоит так близко от городских стен, что нам едва ли удается поспать, пока не переменится направление ветра.

— Скажите мне, — заговорила Элеонора внезапно, глядя на Большие ворота. — Что это за коричневые штуки на шпилях над воротами? Они похожи на какие-то гигантские тыквы.

Не получив сразу ответа на свой вопрос, Элеонора оглянулась на Роберта и увидела выражение любопытства на его лице.

— А что, разве вы не догадываетесь? — спросил он в свою очередь.

Она только покачала головой и добавила:

— Я бы не спрашивала, если бы знала, что это такое.

— Это головы, вернее то, что от них осталось. Головы преступников, которых поймали и казнили в городе. Сначала их повесили, а потом четвертовали. Головы же насаживают на кол, пока не сгниют или их не растерзают коршуны.

— О, — только и вымолвила Элеонора и отвернулась. Конечно, нарушители закона понесли заслуженное наказание, но мысль о том, что она будет ехать через городские ворота, сопровождаемая их пустым мертвым взглядом, совсем не приводила ее в восторг.

— Вы привыкнете к этому, — успокоил ее Роберт, стараясь сдержать улыбку в ответ на ее очевидное замешательство.

Элеоноре не нравилось выглядеть глупой деревенской простушкой.

— Мне вообще-то все равно, сэр, — произнесла она едко. — Я переживала только о том, что вы станете делать, если одна из них свалится вам на голову, когда вы будете проезжать через ворота?

— В таких переживаниях нет необходимости, потому что мы уже дома.

Слово прозвучало для Элеоноры странным и чужим, ведь дом для нее остался далеко позади. Тем не менее, это место будет называться ее домом до конца ее дней. Было бы неестественно, если бы Элеонора не испытала хоть какого-либо интереса к тому, что видела. Мощная крепостная стена защищала дом со стороны дороги, а большие, обитые железом ворота были открыты в ожидании хозяев. Они проехали через ворота и оказались на крестьянском дворе, где бегали цыплята и рылись в грязи свиньи.

Взору Элеоноры предстал и сам дом. Это было деревянное строение с большим выступающим на восток фасадом, с балконами на первом этаже, которые открывали доступ в комнаты наверху. За ним, по обе стороны, тянулись другие постройки, возведенные в разное время, так что сверху это было пестрое разноцветие крыш. Беспорядочное соединение построек и составляло Микл Лит. Это название как раз и было вырезано на каменной перемычке над входной дверью. Дом, куда приехала Элеонора, выглядел, как и должен был выглядеть крестьянский дом, — большим, каким-то растянувшимся и очень деревенским.

Роберт с волнением смотрел на Элеонору, в то время как Джо, соскочив с лошади, намеревался вести Додмэна вперед, в поисках какого-нибудь сухого места, где его хозяйка могла бы сойти на землю.

— С южной стороны от дома есть сады, — произнес Роберт в надежде, что плотно сжатые губы Элеоноры тронет улыбка удовольствия. — Из западных окон хорошо видны торфяники у холмов. Все наши земли лежат на юго-запад. Земля на северо-западе принадлежит одному из графов Нортумберлендских, но он не возделывает ее.

Элеоноре было все равно. Она чувствовала себя изнеможенной после переезда, ей было холодно, она промокла насквозь. Единственное, чего ей хотелось, так это огня, чтобы согреться, еды, чтобы утолить голод, и удобного ложа, чтобы выспаться. Все ее мысли были сосредоточены только на этом. Несколько слуг выбежали, когда путники въезжали во двор. Сейчас они разговаривали с Морландом, перекидываясь громкими отрывистыми фразами на том наречии, которое Элеонора не понимала. Для нее их речь звучала, как пронзительный крик, напоминающий ослиный, а не как человеческая речь. Она спустилась со своего пони и стояла, дрожа от холода, в укрытии балкона, ожидая, что ей поднесут приветственную чашу и окажут теплый прием, но, казалось, на это не стоило и надеяться. Ее личные слуги, Габи, Жак и Джо, собрались вокруг нее, словно ища защиты. Джо держал в руках скулящего щенка, который проделал такой долгий путь туда и обратно без видимой цели. Какие-то мужчины увели лошадей, и Морланд, что-то громко кричавший, ушел вместе с ними. Роберт все время оглядывался вокруг, словно не зная, следовать ли ему за отцом или остаться. Он знал, что гостям полагалось оказать прием, особенно если учесть особую важность обстоятельств, но проявить себя хозяином дома означало привлечь внимание к оплошности отца, чего Роберту хотелось меньше всего. Наконец он решился: надо пойти за отцом и как можно тактичнее напомнить ему о гостях. Пробормотав извинения, он бросился за угол, оставив свою невесту и ее слуг там, где они спешились.

Элеонора столкнулась с проблемой, которую она не могла решить. Единственным облегчением ей показалась излить свою злость в жалобах, не обращенных ни к кому конкретно:

— Варвары, — сказала она с плохо скрываемой яростью. — Оставить нас стоять здесь под дождем! Ни слова приветствия, ни заздравного кубка, никого, кто провел бы нас внутрь дома. Вот куда мы приехали, Габи, — в дом, где к лошадям и собакам будут относиться лучше, чем к нам.

— Да, моя госпожа, наверное, лошади и собаки здесь в большей цене, — сказал Жак с горечью. Он провел большую часть жизни у жарких печей на просторных кухнях господских домов, терпеть не мог холод и был особо чувствителен к нему. Всю дорогу он только и делал, что размышлял, есть ли у него хоть какой-либо шанс остаться в живых к будущей весне.

— В доме нет хозяйки, — напомнила Габи. Это замечание словно побудило Элеонору к действиям. Выпрямившись, она двинулась к двери с решительным видом.

— Следуйте за мной, — приказала она слугам. Они были только рады подчиниться. Внутри было темно — ставни дома были закрыты от дождя. Единственный свет проходил через дымовую трубу в крыше и сквозь маленькие щели высоко на фронтальной стене. Элеонора оказалась в мрачном тускло-коричневом холле, голом и неуютном. Покрывающий пол тростник явно не менялся долгое время, потому что тут и там были видны торчащие обрезки, а невыносимый запах ощущался при каждом шаге. На стенах не висело ни одной портьеры, и хотя какие-то картины все-таки были, они представляли жалкое зрелище, так как почти стерлись от времени.

Хуже всего было то, что очаг на возвышении в центре холла угас, а на каменной плите под очагом лежала лишь горстка горячей золы. Вокруг не было ни одной собаки, и это было плохим знаком — словно сигнал для крыс покинуть безнадежно тонущий корабль. Все животные ринулись прочь искать более теплый угол в этом лабиринте.

Велев своим слугам ждать, Элеонора осторожно сделала несколько шагов по хлюпающему полу к ширме, за которой, она знала, должна находиться кладовая с запасами еды. Элеонора ожидала найти домашнюю прислугу в кухне. Дыра в ширме, ведущей из холла, была прикрыта воловьей кожей. Едва Элеонора положила на нее руку, как резкий грубый окрик остановил ее.

— И куда же вы направляетесь, госпожа, а?

Она обернулась и увидела Морланда, который вошел в холл с другой стороны. Она догадалась, что здесь имелся еще один выход из помещения.

— Я собираюсь, сэр, найти слуг. Они позволили огню погаснуть, а нам нужна еда.

Элеонора понимала, что, чем увереннее будет звучать ее голос, тем убедительнее она будет выглядеть. Она уже была так сломлена холодом и голодом, что боялась расплакаться. Единственное, что она знала наверняка, — она не будет плакать перед своим будущим свекром.

— Похоже, сэр, — продолжала она смело и отважно, — что все ваши слуги просто сбежали.

Эдуард Морланд посмотрел на нее так, будто раздумывая: ударить ее или признать храбрость невестки.

— Бог ты мой, да у вас, госпожа, жало змеи при таком-то личике. Ну, признаться, я ценю характер: у строптивой овцы потомство сильнее, — он махнул в сторону очага: — А слуги все на ферме. Сейчас очень горячее для нас, овцеводов, время. Так что у них слишком много забот, чтобы еще и огонь разводить, и еду готовить.

— Мы должны поесть, — повторила Элеонора. — Почему об этом никто не позаботился заранее?

— Обеденное время прошло, а ужинаем мы в пять. Придется подождать. — Он собирался уйти, но затем обернулся: — Я скажу своему повару, когда тот вернется с поля, что ваш слуга теперь займет его место. Мой будет только рад. И, напоследок, — мне-то характер ваш по нраву, но неповиновения у себя в доме я не потерплю, так что советую прикусить свой острый язык, а то выпорю, как непослушную скотину.

С этими словами он покинул холл так же, как и вошел. Элеонора стояла выпрямившись, кусая губы от гнева. Она ничего не ответила свекру, но, когда тот выходил, подумала про себя: «Ничего, Эдуард Морланд, вскоре я стану хозяйкой этого дома. Тогда мы посмотрим, чья возьмет».

Габи, волнуясь, дотронулась до ее руки, вернув Элеонору к реальности. По крайней мере, полезно в минуту собственного отчаяния знать, что на тебя надеются те, кто от тебя зависит. От этого сразу становится легче быть храбрым.

— Джо, — сказала она, — пойди и убедись, что о наших лошадях как следует позаботились. Они все еще принадлежат моему опекуну лорду Эдмунду. Погоди, дай мне щенка, я за ним присмотрю. Жак, ты иди в кухню и посмотри, не осталось ли чего-нибудь из еды, хотя бы молока. Эти северяне пусть ждут до ужина, а мне нужно что-нибудь прямо сейчас. Если хоть кто-то попытается тебя остановить, немедленно скажи мне. Габи, ты пойдешь со мной. Мы поднимемся по этим ступенькам и посмотрим, что там наверху. Я догадываюсь, что там должна быть спальня, а может, и еще одна комната.

Вместе женщины прошли через ширму на другой стороне холла и оказались в маленьком коридорчике, из которого ступеньки вели наверх. В коридорчике было много дверей, и Элеонора поняла, что одна из них вела в подвальный этаж, куда же выводили другие двери, она не могла и предположить. У верхней ступеньки была дверь на балкон, а еще одна дверь, как выяснилось, вела в спальню.

— О, мое драгоценное дитя, неужели они думают, что вам здесь можно спать? — не в силах сдержать удивления, сказала Габи. Свет просачивался в комнату сквозь закрытые от дождя ставни, а когда Элеонора распахнула их у другой стены, на стороне балкона, они увидели мрачную пустую комнату. Стены выглядели голыми, на них виднелась только одна нарисованная давным-давно роза. Гардероб в углу не закрывался. В комнате стояла большая кровать с шерстяными покрывалами, которые когда-то были красными, но теперь от дыма и грязи приобрели коричневато-черный оттенок. Кроме того, здесь же у дальнего окна размещалась маленькая, как для слуги, кровать, и грубый деревянный комод был придвинут к стене. Этим обстановка комнаты и ограничивалась.

— Все это надо сменить, — сказала Элеонора уныло. — Я не могу понять, Габи, они ведь не испытывают недостатка в деньгах. Я полагаю, лорд Эдмунд не мог обмануться на счет их богатства? И вот, со всем их золотом, они довольствуются тем, что живут, как звери, обходясь даже без света, который озарил бы их существование.

— Дело не в нехватке денег, а отсутствии женской руки в доме, — констатировала Габи. — Мужчины превращаются в неуправляемое стадо, если остаются одни.

— Но я никогда не знала мужчины, который не хотел бы украсить себя, как павлин, если бы только мог себе это позволить, — ответила озадаченная и сбитая с толку Элеонора.

Кровать для слуги была низкой и на колесиках, чтобы на день задвигать ее под кровать хозяина.

— Ну, это когда поблизости есть кто-то, перед кем можно распустить хвост, — заметила Габи. — Если же в доме одни мужчины, им становится все равно, как они выглядят или во что превращается их дом.

Элеонора покачала головой:

— Все это выше моего понимания. В любом случае, как только я стану здесь полноправной хозяйкой, поверь моему слову, дела примут иной оборот.

Остальная часть этажа состояла из длинной комнаты, разделенной ширмами на кладовые помещения. Судя по той мебели, которую они обнаружили, раньше здесь были и комната для шитья, и даже комната для гостей.

— Похоже, что когда-то это был громадный холл, — сказала Габи, глядя на высокую балочную крышу, которая тянулась над целым крылом. Такое часто можно увидеть в старых домах — большущий холл на верхнем этаже. Наверное, они разделили его на комнаты, когда построили еще более просторный холл внизу.

Элеонора кивнула и поежилась. Габи, заметив это, собралась предложить вернуться вниз, чтобы хоть как-то вдохнуть жизнь в потухший очаг, но тут их нашел Роберт.

— Ах, вот и вы, — сказал он нервничая. Роберт переминался с ноги на ногу, явно смущаясь и собираясь с силами, чтобы обратиться к своей невесте, так как чувствовал, что пренебрег ею, на что она могла заслуженно разозлиться. С одной стороны, он хотел извиниться, с другой — не знал, как это сделать, не подвергая критике своего отца.

Элеонора взглянула на него презрительно. «Какой простофиля! Ну просто какой-то теленок-переросток», — не стала щадить его в своих мыслях разгневанная Элеонора.

— Итак, сэр? — пытаясь продвинуть разговор, произнесла она язвительно.

— Я пришел сказать вам, попросить вас… — Он споткнулся на следующем слове. — Я пришел помочь вам устроиться.

— Боюсь, что это будет выше ваших сил, — ответила Элеонора резко. — Я не нашла приготовленного для меня жилья, или вы в Йоркшире полагаете, что женщине пристало спать в холле со слугами?

Роберт вспыхнул.

— Я прошу прощения, — сказал он. — Были оставлены распоряжения приготовить для вас гостевую спальню, но потом начались проблемы с овцами, и всем пришлось выйти в поле. Слуги все еще там, мой отец тоже ушел. Он прислал меня…

— Проверить, хорошо ли мы устроились, — насмешливо закончила Элеонора.

Роберт почувствовал себя загнанным в угол.

— Я сделаю все, что смогу, — мягко проговорил он.

— Ну, и где же ваша гостевая спальня? Может, мои слуги сумеют закончить то, чего не успели ваши?

— Вот это она и есть, — Роберт обвел рукой комнату, где они стояли. Элеонора хранила молчание, которое было красноречивее слов.

Роберт почувствовал, что должен объясниться.

— С тех пор как мама умерла, мы перестали использовать все комнаты. Мы живем большей частью в холле. Раньше у нас была отведена комната для гостей, были и другие комнаты тоже, но постепенно все они превратились в кладовые. Мне очень жаль, что ничего не сделали к вашему приезду. Если бы я только был здесь…

Габи прониклась сочувствием к нему за его очевидное раскаяние и сказала:

— Ничего страшного, сэр, если у вас есть пара свободных людей помочь нам передвинуть все эти припасы, то комната будет в порядке.

— Госпожа, почему бы вам не спуститься к огню, а ко мне прислать Джо, и мы начнем?

— У вас есть свободные люди? — спросила Элеонора Роберта.

— Они вскоре закончат работу в поле. Отец распорядился, чтобы двое из них перенесли ваш багаж из конюшни.

— Это правильно, сэр. А теперь проведите мою госпожу вниз к огню, пока она не окоченела от холода, а я присмотрю тут за всем. Я полагаю, — сказала она с внезапным сомнением в голосе, — я полагаю, что у вас выделена для нее кровать?

— Кровать есть, и она будет спать на ней до…

— До? — поторопила его Габи. Лицо Роберта стало пунцовым:

— До свадьбы.

— О да, — сказала Габи. — Ну же, госпожа, спускайтесь и возьмите этого несчастного щенка с собой.

Элеонора одарила Габи благодарной улыбкой и вышла, сопровождаемая Робертом, как королева, за которой следует паж. Но она была голодной и замерзшей королевой в запачканной грязью одежде, которая не видела вокруг ничего, что могло бы компенсировать ей разлуку с покинутым домом.

Свадьбу решили не откладывать, и она была назначена на третье ноября, сразу после праздника Всех святых. Это означало, что на приготовления отводился только месяц, и Элеонора чувствовала, что времени слишком мало, чтобы успеть сделать все запланированное ею. Дом надо было убрать, спальню украсить новыми драпировками и застелить кровати новыми покрывалами. Нужно было приготовить новую одежду и организовать свадебный пир. Одновременно Элеоноре предстояло привыкнуть к новому дому, постичь премудрости ведения хозяйства, запомнить имена живущих с ней под одной крышей людей и выучить хоть что-то из их языка. Все это было необходимо, чтобы после свадьбы с Робертом Элеонора почувствовала себя настоящей хозяйкой в своем новом доме.

С первого ее дня в доме к ней перешла обязанность готовить еду, и Жак ей очень помогал. Именно с его помощью она составила список необходимых продуктов, которые покупались на городском рынке. Морланд любил вкусную еду, и разнообразие блюд, которыми его баловал Жак, настолько смягчило нрав хозяина, что он охотно соглашался с предложениями и Элеоноры, и Роберта о перестройке и оборудовании дома.

Под их давлением все полусгнившие половицы в холле сняли и устлали пол свежим тростником. Ароматизация и проветривание помещений обычно выполнялись раз в квартал, но новый квартал[5] начался только месяц назад, а грязи в доме уже накопилось столько, словно он не убирался полгода.

Для Элеоноры стало очевидным, что никто в доме не отдает распоряжений по этому поводу, и уборка в доме делается от случая к случаю. По ее приказу табуреты и скамейки были начищены до блеска, а старая штукатурка удалена и нанесена на стены заново.

В спальне Элеонора приказала расписать стены розами, красными и желтыми, а также нарисовать виноградную лозу. Занавески и покрывала, которые она привезла с собой, были из пурпурно-желтой полосатой ткани, подбитой подкладочным шелком. Еще у нее были две зеленые диванные подушки, вышитые бело-желтыми маргаритками, которые она положила на маленький низкий дубовый комод, обитый серебром, чтобы можно было сидеть на нем. Промасленный лен был натянут на окна, чтобы пропускать свет и защищать от ветра и дождя, а жаровня с углями стояла наготове все время. Вскоре спальня стала самой яркой и уютной комнатой в доме. Поскольку в доме не было оборудованной комнаты для шитья, Элеонора решила использовать с этой целью спальню, которая оказалась единственным достаточно светлым местом, позволяющим работать даже в непогоду, когда ставни пришлось бы держать закрытыми.

Планируя и занимаясь всеми этими переделками, Роберт и Элеонора проводили много времени вместе. Не раз она бывала приятно поражена тем, что он говорил или делал, поскольку Роберт неожиданно обнаруживал образованность и хорошее воспитание. Когда это можно было организовать, Роберт вывозил ее на конные прогулки, чтобы показать все имение. В эти моменты он чувствовал себя счастливейшим из смертных. Верхом на Додмэне, со щенком, которого она назвала Джелертом, примостившимся впереди в седле, Элеонора следовала за Робертом по полям и торфяникам. Ветер румянил ее щеки и добавлял блеска глазам, а свежий воздух пьянил, как хорошее вино. Роберт, переводя своего старого Сигнуса на легкий галоп, чтобы держаться вровень с семенящим Додмэном, глядел на Элеонору с обожанием. Он боготворил ее и отдал бы за нее жизнь, лишь бы угодить ей, но как раз с этим дело обстояло не так просто. Она была очень подвержена перепадам настроения: то смеялась вместе с ним, а то и над ним, эмоционально обсуждая перспективы переделки дома, то через мгновение отдалялась, меря его ледяным взглядом, в котором ему виделось презрение.

Он не знал, что было причиной таких резких перемен, но от этого не любил ее меньше. Королевы и богини в его представлении славились своими капризами. А Элеонора просто не могла так быстро забыть дом и оставить те надежды, которые она любовно лелеяла. Даже незначительные вещи могли напомнить ей о прошлом. На просторе полей она была намного счастливее, потому что трава и вереск в Йоркшире пахли так же, как и в Дорсетшире. Под открытым небом ей легче было притвориться, что она снова дома и все идет хорошо.

Вечером третьего ноября Элеонора стояла, дрожа от волнения, у своей красиво убранной кровати, когда Габи помогала ей снимать свадебный наряд. Комната была надушена и освещена затейливыми восковыми свечами. Между простынями брачного ложа были разбросаны лепестки роз — это Габи позаботилась о том, чтобы пышность всех обрядов была такой же, как если бы ее госпожа выходила замуж за лорда. Габи от души угостилась на свадебном пиру, который состоялся после венчания в церкви Святой Троицы, поэтому ее глаза блестели, а щеки разрумянились, когда она прислуживала своей госпоже.

— Вы выглядели, как королева, миледи, — сказала Габи, снимая красно-коричневое бархатное платье, отороченное мехом лисы. — Я всегда знала, что вы будете красавицей, но сегодня вы превзошли себя. Да и ваш муж тоже был очень хорош в своем свадебном наряде. Даже Жак сказал, что нам не придется стыдиться своего нового господина, хотя мы и работали на самого лорда Эдмунда.

Элеонора не прерывала ее, когда Габи помогла ей с остальным нарядом и нижними юбками. Наконец Элеонору облачили в ночную сорочку. Она почти не слушала Габи, потому что мыслями находилась очень далеко от собственной спальни. Осознавая, какой испорченной она выглядит, особенно в первую брачную ночь, Элеонора не могла не думать о том, насколько иначе все могло бы происходить, будь на месте ее мужа Ричард. Она бы не боялась, а ждала его с нетерпением любящей невесты. Она была бы горда и счастлива. Но сейчас, через несколько минут, порог этой спальни перешагнет Роберт, их оставят наедине, и последний бастион надежды рухнет. До конца своих дней она будет принадлежать только ему.

Габи вытащила шпильки из ее волос и расправила их по плечам, а потом взялась за расческу.

— Какая красота, дитя мое, жаль, что они всегда прикрыты. Зато теперь ваш муж увидит их во всем блеске, и он будет единственным счастливчиком. Мы должны надеяться, что он оценит, какой бриллиант ему достался. Вот, теперь ваши волосы гладкие и блестящие, как вороново крыло! Ну, бесценная моя, вот мы и готовы. Мне позвать их?

Элеонора закусила дрожащие губы, и Габи коснулась ее ободряюще.

— Не бойтесь, — сказала она. — Помните, что он тоже молод и, наверное, нервничает. Вы должны помочь друг другу.

Элеонора импульсивно обняла свою добрую няню.

— О Габи, — произнесла она, — что бы я без тебя делала? Я просто не вынесла бы этого.

— Не желаю даже слушать, глупышка! Тем более, что старушка Габи здесь. И никогда вас не покинет. А теперь станьте прямо, моя дорогая, и я позову их.

Роберту прислуживали его лакеи, он вошел, облаченный в ночную рубашку, в сопровождении своего отца и других свадебных гостей. Неспешно и торжественно пару препроводили к ложу. Сидя рядом, они поочередно пригубили вина из приветственного кубка, пока их отец произносил благословение, а гости, смеясь, делали громкие замечания, которые, к счастью, Элеонора не могла понять, так как они говорили на своем северном наречии. Зато Роберт их прекрасно понял, и, хотя смеялся со всеми, краска отлила от его щек.

Морланд, разомлевший от вина и эля, похлопал сына по спине и ткнул пальцем в свою невестку, сидевшую рядом не улыбаясь, но и не плача.

— Она выглядит, как снежная королева, парень, — сказал Морланд. — Тебе придется ее немного растопить. Сделай свою мужскую работу. — Он мягко склонился над сыном: — Я купил тебе знатную овечку и привел ее прямо к тебе. Теперь уж твой черед поработать. Подари ей ласку, а она за это одарит тебя хорошенькими ягнятами.

Он выпрямился и поднял над головой выпитый кубок:

— За сына! За будущего сына! — закричал он, и гости присоединились к нему со здравицами и смехом. Новобрачные легли, занавеси были плотно закрыты, и гости вышли из комнаты, чтобы продолжить веселье.

В спальне тем временем воцарилась гнетущая тишина. В темноте задрапированной кровати молодая пара лежала, не прикасаясь друг к другу и храня молчание. Было так тихо, что они слышали собственное дыхание. В голове Роберта продолжали звучать слова его отца: «Подари ей ласку». Для него Элеонора уже была воплощением ласки и чудесной женственности. Он обожал ее до безумия, кровь в его жилах лихорадочно кипела только при одном упоминании ее имени, но тем не менее он чувствовал собственную незначительность и никчемность. Роберт не мог найти в себе смелости даже коснуться ее. Он, такой простой и земной. И она, ангел во плоти. Но он желал ее, желал страстно, до дрожи. Мысль о том, что она, белокожая и черноволосая, лежит рядом с ним, приводила его в неистовство. Роберт застонал, снедаемый этой внутренней борьбой.

Элеонора безучастно ждала. Она не могла избежать своей злой судьбы, но и не собиралась принимать ее как должное. Внутренне она сопротивлялась, не желая признать в этом неуклюжем фермере своего мужа. Он мог и должен был, согласно закону, взять ее тело, но даже такую малость он получит, не согретый ее душевным теплом. Элеонора была непреклонна в своем решении не идти ни на какие компромиссы с собственным сердцем. Она сохраняла спокойствие и удивлялась, почему он ничего не предпринимает. Элеонора знала, чего следует ждать, но чего ждал он, было выше ее понимания. В затянувшейся тишине напряжение нарастало все сильнее.

— Ну? — спросила она наконец. Ее голос прозвучал в безмолвии спальни так неожиданно, что напугал их обоих.

Роберт откашлялся, но все еще не мог вымолвить ни слова. Элеонору охватило раздражение. Чувствуя себя глубоко несчастной, она желала только поскорее пройти через уготованное ей испытание.

— Ну? — повторила она. — Станем ли мы наконец мужем и женой? Или вы не знаете, что от вас требуется?

Слова Элеоноры ужалили Роберта. Снедавшее его волнение стало невыносимым, а ее грубость разозлила его и окончательно лишила душевного равновесия. Сцепив зубы, он бросился на нее, почти придушив весом своего тела. Яростно разрывая ее сорочку, он отдался грубой страсти. Она же не отдавалась ему в любви, между ними не пробежало ни искры тепла. Он причинил боль и ей, и себе. Он бился над ее телом, как птица, которая хочет вырваться из клетки.

Глаза Элеоноры наполнились слезами, но она не проронила ни звука, закусив губу до крови. Когда боль стала невыносимой, он вдруг издал странный протяжный стон, и внезапно все завершилось. Он опустился на нее, обмякший и безжизненный, хотя она и чувствовала, как вздымается его грудь, словно ему нечем дышать. Это все? Она пребывала в мрачных размышлениях. Неужели это происходит так? Казалось, случившееся доставило ему такую же боль, как и ей. Ее готовили к тому, что брачная ночь будет совершенно другой. Через мгновение он оставил в покое ее тело и бросился на противоположную сторону кровати, лег лицом вниз и закрыл голову руками, словно прячась.

Его состояние, вызванное стыдом и унижением, было близко к отчаянию. Желание, любовь и страх, захватившие его, как лавина, ослабили в нем мужчину. Гнев зажег его кровь лишь на мгновение. Овладев ею без нежности, он заставил страдать самого себя. Прикрыв лицо, он хотел одного: пусть земля разверзнется под ними поглотит его навсегда, чтобы похоронить это горькое разочарование и забыть ощущение слабости. Однако после того как первый приступ эмоций утих, он вдруг понял, что Элеонора переживает не меньше, чем он. В тишине явственно слышался ее плач.

— Перестань плакать! — воскликнул он в волнении, поворачиваясь к ней и протягивая свои дрожащие руки. Ее тело было напряжено, но, когда он погладил ее волосы, а затем плечи, она начала оттаивать. Осмелев, Роберт, наконец решился обнять ее. «Не плачь!» — умолял он ее снова и снова.

— Мне очень жаль. Как мне жаль — не передать, но все будет хорошо. О, не плачь!

Элеонора не отвечала, но он чувствовал, что она успокаивается в его объятиях. Она обратила к нему лицо и уткнулась головой в плечо, так что он чувствовал ее слезы на своей коже. Лаская ее и тихо произнося слова утешения, он ощущал себя сильным и нужным, даже храбрым. Главное, он понял, что способен защитить ее. Он чувствовал себя так, как подобает мужу.

— Не плачь, мой маленький ягненок, моя ненаглядная крошка…

Роберт нашел такие ласковые слова, которые удивительно звучали для него самого, ибо он не слышал ничего подобно в своем детстве, лишенном материнской любви.

Руки были сильными, они давали защищенность, спокойствие и уют. Элеонора позволила гладить себя и ласкать до забытья. Роберт не мог знать, что при этом она вспоминала настойчивые руки и губы другого. В темноте легко притворяться. «Моя овечка, мой ягненочек», — все бормотал Роберт, и Элеонора затихла в его руках, как птичка. Во тьме ночи он был сильным, могущественным и любимым; во тьме ночи она была женой того, кому принадлежало ее сердце.

На празднования дня святого Мартина они были уже неделю как женаты и начинали входить в привычную жизненную колею. Конечно, теперь у них была общая спальня, в которой стояла их большая задрапированная кровать. Морланд спал на низкой кровати в одном конце комнаты, Габи — в противоположном. На день низкие кровати задвигались под большую, а низкие одежные комоды выдвигались так, чтобы на них можно было сидеть. Габи и Элеонора проводили нескончаемое время за веретеном; крученую нить для пряжи делали ткач Джон и его жена Ребекка, которые жили в одном из многочисленных близлежащих коттеджей. Затем пряжу приносили Элеоноре и Габи для шитья. Ребекка иногда приходила помогать им, потому что зимой было особенно много работы — им предстояло обшить всех обитателей дома.

Элеонора училась выполнять обязанности хозяйки большого дома постепенно, побуждаемая тем, что ее язвительный свекор обвинит ее при любой оплошности.

Морланд был занят зимней заготовкой и засолкой мяса, чтобы им хватило до весны. В обязанности Элеоноры входило следить затем, чтобы не иссякали запасы еды. С помощью Габи и Жака она составила огромные списки всего, что им могло понадобиться. В эти списки вошли миндаль, изюм, сахар, ревень, апельсины, шелк, кружева, бархат, финики, специи, вино и патока, свечи. Некоторые вещи можно было достать в Йорке, другие надо было заказывать из Лондона. Каждый в свою очередь обнаруживал, что пропущено нечто важное. В итоге Элеонора не могла быть уверена, что какую-нибудь вещь они не забыли. Раньше она подчинялась чужим приказам, теперь ей самой предстояло отдавать распоряжения, и они касались не только еды, но и вообще благополучия пятидесяти человек, находящихся под ее началом.

Кроме организации запасов, в ее официальные обязанности входило следить за тем, чтобы продукция, которую давала ферма, не пропадала, равно как и рыба, дичь и другая еда, привозимая в дом. Молочное хозяйство, пивоварня и кухня также были под ее контролем и на ее ответственности. Ну, а в кухне и холле следовало поддерживать огонь, для чего требовался постоянный запас дров. Жизнь в таком большом доме нуждалась в хорошей организации и жесткой дисциплине. Элеоноре приходилось заниматься буквально всем, от разведения огня в очаге до контроля за поведением слуг, и даже организацией их еженедельного мытья. Что касается последнего, то Элеонора здесь столкнулась с неожиданными проблемами: Роберт, брезгливый от природы, воспитанный, как джентльмен, был приучен мыться довольно регулярно, Морланд делал водные процедуры, когда считал нужным, что происходило нечасто. Домашние слуги мылись по приказу, то есть почти никогда, остальные же считали умывание вредным для здоровья, а иногда даже смертельно опасным.

Элеоноре, не знавшей местного наречия, было очень сложно понять все ее обязанности хозяйки. Морланд регулярно осыпал ее проклятиями, не удосуживаясь узнать, почему, собственно, она что-то не выполнила. До этого большая часть распоряжений по дому исходила от него, но теперь, когда он купил своему сыну жену, он хотел немедленно свалить с себя эту ношу, но при этом не тратить времени на объяснения, странным образом ожидая результата. Слуги с удовольствием подыгрывали старому хозяину и игнорировали свои обязанности еще до того, как Элеонора имела возможность выяснить, кто и что должен был сделать. Если гас огонь, или не привозили молоко к дому, или рыбу не подали на обед в пятницу — за все получала упреки Элеонора. Она не знала йоркширского наречия, а то, чему она вынужденно обучилась, большей частью нельзя было произносить в приличном обществе.

Во-вторых, запомнив круг своих обязанностей, Элеонора не могла добиться выполнения приказов, так как не говорила на одном языке со своими слугами. В этом отношении, правда, она получила неоценимую помощь от своих друзей, которых привезла из Дорсета. Жак, обслуживавший господские столы всю свою жизнь, знал очень много о ведении домашнего хозяйства. В частности, он привык высчитывать, сколько надо еды большому числу людей. Будучи поваром, самым высокооплачиваемым слугой, и обладая резким характером и командирскими манерами, он легко добился уважения йоркширской прислуги.

Джо, молодой, схватывающий все на лету, быстро выучил языки часто выступал в роли переводчика для Элеоноры; его услуги требовались настолько часто, что вскоре он был переведен из конюшни и назначен личным пажом хозяйки.

И конечно же, незаменимой, всепонимающей и безмерно любящей помощницей Элеоноры, ее утешением и поддержкой была Габи. В глазах Габи Элеонора была всегда права.

Хотя задача, поставленная перед Элеонорой ее новым статусом, была не из легких, ей нравилось преодолевать трудности. Судьба бросила ей вызов, и она его приняла, потому что это закаляло ее характер. Самой невыносимой частью замужества Элеоноры оказалось то, что подразумевалось под исполнением «супружеского долга». Пока она работала, волновалась, отдавая многочисленные распоряжения и следя за их выполнением, он могла забыть о предстоящей вечером встрече с мужем на территории их супружеской спальни. Элеонора с легкостью выбрасывала эти мысли из головы еще и потому, что Роберт сам не сталкивался с ней в течение дня, стараясь избегать встреч. Морланд был даже приятно удивлен энергичным стремлением сына проводить все время на ферме. Но наступал вечер, и после ужина им предстояло разделить компанию друг друга. Эти часы были мучительными для обоих, так как их мысли были направлены только на необходимость исполнить пресловутый супружеский долг, который в данном случае скорее можно было назвать «супружеской борьбой».

Каждую ночь, на плотно задрапированной кровати, Роберт набрасывался на нее, стиснув зубы, а Элеонора лежала напряженная, переживая физическую и моральную боль и стараясь не проронить ни звука. Благо, страдания длились недолго, так как страсть Роберта удовлетворялась, едва он прикасался к ней. Остальную часть ночи они беспокойно спали, стараясь держаться как можно дальше друг от друга, лежа по разные стороны кровати. Хотя Роберт и любил, и страстно желал ее, он скорее отказался бы от такой близости совсем, так как удовольствие совершенно омрачалось мыслью о том, что Элеонора ненавидит и презирает его. Но он считал своей обязанностью продолжать эти ночные взаимные истязания, пока она не объявит о своей беременности. Его отец, он знал, ожидал от него результата как можно скорее, и страх Роберта перед отцом перевешивал боязнь презрительного взгляда жены.

Из-за такой чудовищной дисгармонии Элеонора с огромным облегчением услышала о предстоящей разлуке с мужем на одну ночь. В канун дня святого Мартина Морланд объявил о том, что они уедут. Они закончили ужинать и собрались в холле вокруг очага. Морланд занимался починкой сбруи, а Роберт вслух читал Чосера. Элеонора и Габи, сидевшие с веретеном у огня, занимались шитьем рубашек. Работники пили и тихонько пели, сидя вдалеке от очага.

Когда Роберт дошел до конца рассказа, Морланд дал ему знак остановиться и сказал Элеоноре:

— Ну что ж, госпожа, завтра мы уезжаем в Лейсестер на ярмарку по случаю праздника. Так что можете приготовить список всего необходимого, что надо купить. Роберт и я прихватим с собой пару человек, мы заночуем в Лейсестере, а вы здесь будете за хозяйку. С вами останутся люди для защиты в случае чего, так что вам нечего бояться.

— Я и не боюсь, сэр, — ответила Элеонора голосом, исполненным достоинства. Ей будет дарована ночь спокойного сна, без этого молчаливого терзания ее тела! Она старалась не выдать своей радости. — Действительно, есть масса вещей, которыми нам необходимо запастись. Прошу прощения, но я буду вынуждена вас покинуть, потому что должна согласовать этот список с Жаком.

— То есть вы не знаете, чего нам не хватает? — спросил Морланд язвительно.

— Сказать вот так, на ходу, у меня не получится, да и никто бы не смог, — парировала Элеонора в таком же тоне.

Роберт привык к скрытности своего отца. За день до сватовства он еще не подозревал, что отец уже решил, когда и на ком женить сына. Поэтому для Роберта было настоящим потрясением, что Элеонора посмела не смолчать. Морланд лишь повел бровью и пропустил ее ответ мимо ушей. Ему нравилось, что невестка в карман за словом не лезет.

— Я надеюсь, вы употребите ваше время с пользой, — сказал он наконец, — и не будете сидеть без дела только потому, что ваши муж и отец не имеют возможности наблюдать за вами.

— О да, я намерена употребить это время с пользой и организовать мытье служанок.

— Мытье? — воскликнул Морланд, взрываясь.

— Да, — ответила Элеонора твердо. — Я обнаружила вчера, что ванна захламлена, но ее легко очистить. Мы зажжем огонь в кухне, принесем много горячей воды. Пока мужчины будут в холле, все женщины смогут искупаться в кухне.

Она говорила, не останавливаясь, убежденно и настойчиво, потому что запах, исходивший от некоторых служанок, был слишком большим испытанием для ее обоняния.

— Габи и Джо будут стоять у дверей, чтобы не допустить в кухню мужчин.

— Вам надо будет поставить их с другой стороны, чтобы женщины не разбежались только при виде ванны, — расхохотался Морланд.

— Вполне возможно, но женщин легче убедить в необходимости купаться. Да и с мужчинами будет легче справиться, когда наступит их очередь в пятницу.

— Черта с два! — На этот раз в голосе Морланда не было и следа смеха. — Вам, конечно, чего только не придет в голову, но, кажется, вы забыли, кто хозяин в этом доме.

— А вы, кажется, забыли, кто хозяйка в этом доме! — ответила Элеонора с жаром. Неожиданно она получила увесистый удар по голове. Она вскрикнула и невольно обхватила голову руками. Роберт привстал со своего места, протестуя.

— Отец! — вскричал он в ужасе.

— Что, тебе тоже не терпится получить? — Морланд утихомирил его одним своим взглядом. — Я вполне справлюсь с тем, чтоб проучить вас обоих. Так что советую впредь этого не забывать. Мадам, похоже, решила, что может тут гонять моих слуг, как собака овец. Так пусть вспомнит, что мы делаем с теми, кто портит наших овец.

Элеонора, у которой все еще шумело в голове от удара, процедила сквозь зубы:

— Вы постоянно твердите мне, что следить за домом — это моя работа. Так вот, я не позволю, чтоб меня окружали слуги, от которых несет хуже, чем от ночного горшка. Мои слуги приучены купаться еженедельно, и это моя обязанность обеспечить им чистоту.

— Элеонора. Не надо… — начал Роберт, но оборвал сам себя на полуслове. Однако она лишь метнула на него яростный взгляд.

— Я не буду молчать, когда мне положено говорить, — отрезала Элеонора. — Если уж вы можете меня винить, то дайте прежде право действовать.

Минуту в комнате царила напряженная тишина — Элеонора и ее свекор пристально смотрели друга на друга, разделенные огнем очага. Затем Морланд пожал плечами и вернулся к своему занятию.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Может, правда ваша. Вы будете купать слуг, когда вам вздумается, а я — поучать вас, когда мне вздумается. — Последние слова содержали явную угрозу, и оба это понимали. Морланд продолжал: — В конце концов, вреда это им не принесет. Сам вот я купаюсь, когда мне вздумается, и ничего.

— Я надеюсь, сэр, вы соблюдаете… — начала было Элеонора сурово.

— Молчание, несносная девица! — взревел Морланд. — Неужели вы полагаете, что будете распоряжаться и мною, или хотите, чтобы я вбил в вас покорность снова?

Элеонора благоразумно промолчала, вернувшись к своему шитью и отдавая себе отчет в том, что победа осталась за ней. Морланд наблюдал за невесткой из своего угла краем глаза, и его лицо тронула легкая улыбка, которую он постарался скрыть. Роберт смотрел на жену с открытым восхищением: сам он не представлял себе, как можно было не побояться противостоять его отцу, ведь за всю свою жизнь он не осмелился перечить ему ни в чем.

Элеонора искупала своих служанок, несмотря на их яростное сопротивление. Она предупредила мужчин, что их очередь настанет в пятницу. Дом стал чище, еда — лучше, и именно к ней начали обращаться слуги в ожидании приказа или за советом. Да, она несомненно становилась полноправной хозяйкой Микл Лита, постепенно изменяя его. Морланд и Роберт уехали на ярмарку в Лейсестер. Они не сообщили ей, что это была традиционная северная ярмарка, на которой выставлялись на продажу самые породистые лошади трех графств. Когда на следующий день они вернулись и Элеонора выбежала их встречать, она увидела, что и муж, и свекор радостно улыбаются ей. Между ними стояла самая замечательная белая кобылка, которую ей только доводилось видеть.

— Белая лошадка для белого зайчика, — выкрикнул ей Роберт, помня о ее талисмане.

Морланд благосклонно кивнул головой:

— Я обещал вам купить лошадь. Даже ваш почтенный господин Эдмунд не подарил бы вам лучшей, чем эта красавица.

Элеонора двинулась навстречу, не в силах вымолвить ни слова от счастья. Она нежно потерла мягкую белую морду этого неземного создания. Лошадка потянулась к своей будущей хозяйке, и Элеонора увидела, какие у нее темные блестящие глаза, сколько в них живости и ума. Элеонора взглянула на двух Морландов и не стала сдерживать улыбку. Она вынуждена была признать, что принадлежит этой семье, раз и навсегда. Впервые Элеонора поняла слова венчального обета о том, что она будет со своей семьей и в радости, и в печали. Она наконец приняла руку Провидения, которое связало ее с этим домом. Поняла она и то, как важно не упускать коротких моментов счастья, таких как этот.

Элеонора назвала свою лошадь Лепидой, что значило «белый заяц».

Глава третья

Через два месяца, когда земля была надежно закована в железные латы холода, вдруг наступила теплая и влажная погода, идеальная для охоты.

— Запах дичи будет летать в воздухе! — воскликнул Роберт, не в силах сдержать своего воодушевления. — Сегодня мы точно не вернемся без большого оленя.

— Благодарение Богу, если так, — сказала Элеонора. — Меня тошнит от засоленного мяса. У лорда Эдмунда всегда был снаряжен человек для охоты, чтобы в доме не переводилось свежее мясо.

— Но ведь я привожу зайцев постоянно. Элеонора передернулась:

— Вы же знаете, что я не ем зайчатины. Для меня это, как… убийство.

Роберт улыбнулся ей и встал открыть ставни спальной комнаты.

— Вы только послушайте, как воют гончие! — сказал он. — Они свое дело знают. А вон и Джо сдерживает Джелерта. Из этого щенка выйдет хороший охотник.

— На каждого хорошего охотника найдется еще лучший, — возразила Элеонора, решив подразнить мужа. Она знала, как щепетильно он относится к оценке его любимой Леди Брач и ее потомства.

— Он наберется опыта, когда несколько раз почувствует погоню. Это у него в крови. Он не может быть не лучшим.

Роберт снова посмотрел вниз, во двор, где шли приготовления, и нетерпеливо сказал:

— Ну же, женушка, как скоро мы спустимся?

— Я уже готова. Он отвернулся от окна, и они посмотрели друг на друга с восхищением. Супруги оделись в гармонирующие по цвету наряды: на Роберте были чулки оттенка изумруда и пурпурная туника с бело-золотой вышивкой, подбитая лисой. Элеонора оделась в бархатное платье насыщенного зеленого цвета, также отороченное мехом, и в темно-красную юбку из шерсти. Они подобрали себе желто-оранжевые плащи и украшенные мехом изумрудно-зеленые шляпы. От такой пары невозможно было отвести глаза.

Когда они спускались по ступеням во двор, Элеонора почувствовала неожиданное для себя удовлетворение собственной жизнью. Роберту, может, и недоставало таланта любовника, но это с лихвой компенсировалось другим: ежемесячные женские недомогания у Элеоноры должны были наступить в день святой Катерины, и она уже приготовила все необходимое, чтобы пережить эти досадные несколько дней, но они не наступили.

Габи, которая знала даже детали интимного календаря своей госпожи, сразу поняла, в чем дело, и произнесла специальную молитву о сохранении беременности. Когда прошла еще неделя, Элеонора, по совету Габи, рассказала все Роберту, но настояла на том, чтобы он ничего не сообщал пока отцу. Роберт чувствовал себя, как пораженный громом, был возбужден и вместе с тем напуган до полусмерти. Он согласился хранить молчание и прекратил свои ночные «нападения» на жену. Прошедшие еще три недели полностью подтвердили ожидания женщин. В канун Рождества было официально объявлено, что Элеонора беременна, и рождественские праздники наполнились особой радостью для всего дома.

На дворе стояла середина января, и Элеонора теперь совсем иначе чувствовала себя в компании мужа. Поскольку их интимные отношения свелись к нулю, главная причина супружеских разногласий и дисгармонии сама собой исчезла. Элеонора была на седьмом небе от счастья, что результат наступил так скоро.

Морланд, с характерной для него привычкой приписывать все заслуги себе, заявил: «Я говорил, что у меня на плодовитую ярку глаз наметан». Роберт был несказанно рад этому столь быстрому подтверждению собственной мужественности. Известие о будущем ребенке еще больше укрепило его любовь к Элеоноре. Он проявлял необыкновенную заботливость, нежность, галантно ухаживал за женой. Представление Роберта о супружеских отношениях были продиктованы воспитанием и более всего соответствовали романтическим идеалам, в которых не было места искусству плотской любви. Теперь, когда любовная сторона их жизни ограничивалась поэзией, рыцарскими поступками и обожающими взглядами, Элеонора внезапно приняла Роберта в роли любовника.

Плохая погода и долгие зимние вечера заново подарили им друг друга. Они играли в карты, а с Рождества — в шахматы, набор которых привезли из Италии в Лондон, а затем в Йорк специально как подарок Элеоноре. Они также не без удовольствия подолгу беседовали, сочиняли стихи и вместе пели. Оба любили музыку, но, к сожалению, их дом не мог похвастаться сколько-нибудь замечательными музыкальными инструментами. Они решили восполнить этот досадный пробел, как только наладится погода. Теперь, когда Элеонора объявила о грядущем наследнике, Морланд не мог отказать ей ни в чем, что можно купить за золото.

Во дворе их ждала отобранная свора гончих. Морланд воспользовался погодой, чтобы нанести несколько деловых визитов соседям-землевладельцам, так что Роберт и Элеонора отправлялись одни с небольшой группой молодых людей с фермы. Джо был первым, кто встретил свою госпожу. Он подвел к ней Лепиду, другой рукой сдерживая рвущегося с поводка Джелерта.

— Позвольте помочь вам, мадам, — сказал он официально.

Он был одет в ливрею, как подобало личному пажу Элеоноры, — к своему новому положению и новым обязанностям Джо относился очень серьезно. Он придержал седло одной рукой, словно готовил Лепиду к выступлению на рыцарском турнире, а другой рукой поддержал Элеонору, когда та оседлала лошадь. Элеонора предпочитала ездить по-мужски, презирая французскую манеру сидеть боком и считая ее подходящей лишь для прогулки по парку. Лепида была в зеленой попоне, обшитой по краю малиновой тканью. На ней была темно-красная уздечка — еще один подарок Элеоноре на Рождество.

— Лепиде так идет ее новое снаряжение, — обратилась Элеонора к Роберту, который садился на Сигнуса: тот был ровесником своего хозяина, но на охоте превращался в молодого двухлетнего жеребца.

Роберт взглянул на жену и улыбнулся.

— В следующий раз, когда я поеду в город, я привезу ей золотые кисточки для украшения, — пообещал он. — Тогда она будет под стать своей красавице хозяйке.

Джо расправил складки на плаще Элеоноры и дал ей в руки вожжи. Затем он оседлал своего коня, все еще держа в руке поводки Джелерта и других собак. Слуги сдерживали свору мастифов, рвущихся из рук в предвкушении охоты. Лошади тоже, казалось, пританцовывали от нетерпения. Габи, наблюдавшая за происходящим у дверей, подалась вперед.

— О госпожа, будьте осторожны, — умоляла она Элеонору. — Не вздумайте решиться на какие-нибудь глупые лихачества.

— Успокойся, Габи, со мной все будет в порядке. Какой чудный день! Я уже чувствую запах жареной оленины.

Габи перекрестилась, осознавая, что Элеонора искушает судьбу, умоляющие обратилась к Роберту:

— Вы присмотрите за ней, мой господин, вы ведь знаете, какой у нее необузданный порой нрав!

— Я знаю, Габи, не беспокойся. Я присмотрю за ней.

— Пусть вас обоих хранит Господь!

— Аминь!.. Бен, мы готовы! А ты? — позвал Роберт.

Бен, выполнявший обязанности егеря на сегодняшней охоте, влез на лошадь и резким отрывистым голосом отдал приказы слугам.

— Постарайся хорошенько, Бен, и ты получишь сегодня столько вина, что сможешь в нем утонуть.

Когда они выезжали, солнце вовсю старалось разогнать тонкие серые тучи.

— Только вдохните этот воздух! — обратился Роберт к Элеоноре, весь сияя. — Пахнет травой и деревьями, пахнет плодородной пахотной землей. Это как глоток вина после долгого сидения.

— Лошади разделяют ваш восторг, — сказала, смеясь, Элеонора. Лепида шла, словно пританцовывая. На фоне церемонного хода Сигнуса она выглядела как ребенок, гуляющий со своим дедушкой. Сигнус выгнул шею и тихонько потянул носом в сторону своей легкомысленной соседки, как будто она вдохнула в него новую жизнь.

— Он великий охотник, мой старина Сигнус! — заявил Робертс гордостью. — Он сам может вести вас… А вот и солнце! Оно словно раздает бриллианты росы верхушкам деревьев.

— Да, вы романтик! — воскликнула Элеонора. — Только это не роса, а дождь. Я не знаю ни одного другого места, столь щедрого на холод, дождь, ветер и вообще на самую несносную погоду. А как здесь пустынно!

Роберт, как всегда, поверил ее поддразниваниям и горячо запротестовал:

— Но вы видели эти места только зимой! Подождите до весны, и вы увидите, как мило все вокруг. Цветы…

— Знаю, знаю. Я нарочно так говорила, — перебила его Элеонора. — Все равно, — продолжала она с нотками усталости в голосе, — я буду надеяться только на весну, когда бы Бог ни решил послать нам ее. Кажется, зиме не будет конца, а холод иногда просто невыносим.

Роберт посмотрел на нее не без волнения. «Она думает об оставленном замке», — решил он про себя с грустью. Элеонора казалась ему редким драгоценным даром, подобной какой-то экзотической птичке, случайно прибившейся к его порогу по капризу погоды, как это иногда случается с перелетными птицами из теплых стран. Временами он представлял себе, как однажды проснется и поймет, что она улетела от него.

Они нашли оленя в редком березняке в полумиле от дома. Это был чудесный молодой одиночка, отбившийся от стада, который не чувствовал в людях врагов. Его голова была увенчана первыми рожками. Бен натравил на его след Леди Брач и ее сводного братца Фэнда — лучших гончих. Затем он ловко и тихо вывел оленя из зарослей и выпустил свору, направляя ее жесткими короткими приказами. Его целью было утомить животное, но не загонять далеко от их дома. Роберт и Элеонора бросились в погоню с такой скоростью, что слуги не успевали за ними. Элеонора наблюдала за своим питомцем Джелертом, с удовольствием отметив про себя, что уже через несколько минут после начала охоты он показывал себя, как натасканная гончая.

В конце концов они загнали оленя на край торфяника, и мастифы повалили его, не дав ему опомниться. Бен подоспел через секунду, преследуемый остальными псами, и заколол оленя. Он отогнал собак, посадил их снова на поводок. Тяжело дыша, он подошел к своему хозяину, ожидая одобрения.

— Чисто сработано. Ты показал себя таким же хорошим охотником, как и твой отец.

Бен растянул губы в улыбке, и его лицо сразу перестало быть мрачным и взрослым, каким он до этого старался казаться. Элеонора засмеялась, подъехала к Джо и, взяв у него висевшую на поясе бутылку, бросила ее Бену.

— Вот. Это тебе, чтобы не ждать до вечера законной награды! Можешь начать топить себя в вине, как обещал тебе хозяин, уже сейчас! — воскликнула Элеонора, и все засмеялись.

Бен благодарно кивнул и сделал длинный глоток. Затем вернул бутылку и опытными, выверенными движениями разделал оленя, а требуху бросил борзым. Тушу погрузили на Додмэна, который, будучи необыкновенно мирным животным, как раз и подходил для такой ноши. Он настороженно дернул ушами, но дальше этого его протест не пошел. В это время Элеонора и Роберт освежались разбавленным вином и закусывали выпечкой, о чем позаботился Джо. Они обсуждали, что им следует делать дальше. Молодые слуги отдыхали, сидя на земле. Они были в приподнятом настроении, весело болтали и смеялись, довольные столь удачным началом охоты. Для многих из них этот опыт был первым.

В то время, когда они собирались снова отправиться в путь, один из слуг, в чью обязанность входило вести Додмэна с его страшным грузом, повернул пони и повел его в сторону Элеоноры, все еще сидевшей верхом на Лепиде. Слуга был неопытным, и принял миролюбивость Додмэна как должное. Лепида же, более строптивая от природы, не стала спокойно выносить запаха крови, исходившего от туши оленя. Она резко встала на дыбы. В этот несчастливый момент Джо как раз отпустил Лепиду, чтобы оседлать собственную лошадь, а Элеонора повернулась в седле, расправляя складки на плаще. Встав на дыбы, Лепида отпрянула в сторону. Элеонору отбросило на другой бок, и она упала на землю, ударившись так сильно, что, казалось, ее уже ничто не спасет.

С криком ужаса Роберт бросился с лошади и через мгновение стоял на коленях у тела Элеоноры. Она не могла говорить, и Роберт подумал худшее.

— О Боже милосердный! Она мертва. Элеонора, Элеонора, как это могло случиться?

Он поднял голову, обведя безумным взглядом слуг и остановившись на перепуганном мальчике, который все еще держал Додмэна под уздцы.

— Не сносить тебе головы, несчастный убийца! И вы, вы все, приготовьтесь, что с вас шкуру сдерут. Джо, ты ответишь в первую очередь, потому что ты ни на секунду не должен был отпускать ее лошадь! Я выпорю тебя так, что на тебе живого места не останется.

В своем гневе он не давал им вымолвить ни слова, пока Бен, самый смелый, сказал с облегчением в голосе:

— Она жива, господин, посмотрите, она пошевелилась.

— О да, да! Благодарение Богу, Элеонора, ты не погибла!!! С тобой все в порядке, моя дорогая? Скажи мне скорей!

— Со мной все в полном порядке, — сказала Элеонора, пытаясь встать, но Роберт тут же вернул ее назад.

— Не двигайся! Лежи так. Где у тебя болит? У тебя могут быть сломаны кости. Эта земля твердая, как броня.

— Со мной все в полном порядке, — повторила Элеонора, но на этот раз с нотками раздражения в голосе. — Меня выбило из седла, и я на минуту лишилась чувств. Это все…

— Бог мой! Ведь ты беременна! — прошептал Роберт выразительно, и его сердце внезапно провалилось куда-то. Если с ней ничего не случилось, то наверняка ребенку был нанесен ущерб. Гнев закипел в нем с новой силой. — Если с тобой или ребенком что-то случится, они ответят своими жизнями, за то что прошляпили все. Ты, Бен, бери моего коня, скачи вперед, чтобы приготовить к нашему приезду постель, и вызовите хирурга.

— Нет, Бен, ничего не надо. Прекрати это, Роберт! Со мной все в порядке, я даже не ушиблась. Если ты поможешь мне встать, я снова сяду в седло, и мы продолжим. Ах, оставьте же меня. И не пугайте бедных слуг. В случившемся нет их вины. Если бы я не отвлекалась по пустякам, Лепида не сбросила бы меня. Она лишь чуть-чуть дернулась.

Постепенно она убедила необычайно взволнованного Роберта, что ей не грозит смерть, если она встанет. Но Элеонора не была так уверена насчет ребенка. Она не чувствовала никакой боли, но, мало зная о беременности, не могла сказать, насколько опасным было такое падение. Правда, ей пришлось падать не с такой уж большой высоты, так как Лепида была весьма миниатюрной. Элеонора упала на бок, и удар больше пришелся на плечо и руку. Через десять минут настойчивых уговоров Роберт позволил ей снова сесть в седло. Тем не менее он был настроен прекратить охоту. Наконец Элеонора внушила ему, что единственный серьезный ущерб, какой она понесла, — это замазанная грязью одежда. Они продолжили охоту.

Приподнятое настроение снова воцарилось среди охотников, и к тому времени, когда они возвращались, случай на охоте был уже почти забыт. Начинало смеркаться, когда они подъехали к дому, нагруженные добычей и весело обсуждающие предстоящую трапезу из жареной оленины. Они мечтали, как искупаются в горячей ванне и за бокалом вина проведут счастливый вечер у огня. Первой их встретила Габи, которая выбежала во двор, как только услышала стук копыт. Едва увидев грязное пятно на одежде Элеоноры, она легко восстановила цепочку событий.

— С вами произошел несчастный случай! — выкрикнула она и в ту же секунду откинулась назад, словно невидимая рука нанесла ей страшный удар. Габи прижала руки к груди и упала на каменные ступени.

Слуги сразу же подбежали к ней, через мгновение к ним присоединились Джо и Элеонора.

— Габи, со мной все в порядке, — попыталась успокоить Элеонора свою верную няню. — Я даже не ушиблась.

Габи хватала ртом воздух.

— Боль, госпожа, — прошептала Габи, — как будто стрела попала прямо в сердце.

— Старайся не говорить, — распорядилась Элеонора. — Внесите ее внутрь и положите у огня. Принесите же вина! Лежи тихо, Габи, все образуется, вот увидишь.

Двое слуг внесли старую служанку в дом и положили у огня, как велела их госпожа. Они поддерживали ее за руки, пока Элеонора старалась дать Габи вина. Сначала оно пролилось, но затем она выпила его и попробовала заговорить.

— Нет, — мягко запретила ей Элеонора. — Ты должна отдохнуть. Все хорошо.

Она склонила колени, снова предлагая Габи вина и бормоча ласковые слова, как будто они поменялись ролями. Роберт в это время отдал приказ почистить лошадей и разделать добычу, после чего немедленно поспешил в холл. Когда он вошел, прежний румянец заиграл на щеках старой служанки, а ее дыхание успокоилось.

— Сейчас мне намного лучше, — проговорила Габи, когда Роберт занял место рядом с Элеонорой. — Я прошу прощения, мой господин, что причинила вам столько хлопот.

— Ну, об этом можешь не беспокоиться, — сказала Элеонора, успокаивая Габи в который раз. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь сейчас?

— Уже хорошо. Эта боль. У меня случалось такое и раньше, но никогда еще не было так плохо. Как стрела в груди, которая отнимает дыхание. Затем боль отпускает. Я уже не молода, так что нет ничего удивительного в том, что здесь болит, а там колет. Как вы?

— О, все в порядке, — ответила Элеонора нетерпеливо.

— Для меня было таким ударом увидеть вас в таком виде. Я надеюсь, вы сберегли себя и не ушиблись? — Габи многозначительно посмотрела на свою госпожу.

В ответ Элеонора отрицательно покачала головой.

— Нет, я не чувствую никакой боли. Кортени так же сложно уничтожить, как и Морландов. А этот ребенок унаследует двойную силу. Теперь тебе надо подняться и идти отдыхать.

— Да, госпожа.

— Я проведу тебя наверх.

— Нет, я справлюсь сама. Какая досада, что я стала такой обузой.

— Иди же и отдохни.

Элеонора наблюдала, как Габи вышла из комнаты, и ее лицо потемнело от печали. Роберт обнял ее за плечи.

— Кажется, ей действительно лучше, — он старался говорить убедительно. — Как она и сказала, это от волнения за тебя.

— Ммм, не нравится мне, как легко она согласилась пойти отдохнуть. В другие времена она ни за что не оставила бы меня без своей заботы. Похоже, ей действительно худо.

— Но что же мы можем сделать?

— Ничего, — вздохнула Элеонора, — и в этом-то и заключается главная проблема.

— Постарайся не беспокоиться понапрасну.

Но Элеонора только нетерпеливо сбросила его руку со своего плеча и направилась к лестнице.

— Как будто у меня есть другой выход, — с горечью произнесла она.

Стоял яркий августовский день, и жара, казалось, упала на них, как золотой ливень. Элеонора сидела на воздухе в беседке, которую они придумали построить вместе с Джо. Она располагалась в тени дома. Когда Элеонора прибыла в Микл Лит в прошлом октябре, это был просто кусок голой земли. Теперь, по прошествии времени, в основном благодаря Джо это место начинало приобретать законченную форму. Здесь было приятнее всего находиться в жаркую погоду.

— Только представьте, как красиво здесь будет через несколько лет, — говорила Элеонора, обращаясь в основном к Джо, своему верному помощнику, который сидел у ее ног и наигрывал какую-то мелодию на гитаре. Она взяла на себя обязанности учителя, чувствуя, что было бы неплохо иметь в своем распоряжении пажа-музыканта.

— Когда розы вырастут, вид здесь будет потрясающий. Иногда я диву даюсь, как много ты знаешь и умеешь, Джо.

Он взглянул на нее и улыбнулся.

— Вот вещь, о которой я не знаю ровным счетом ничего, — сказал он, указывая на гитару. — Боюсь, что эту науку мне не осилить.

— Но ты сделал для меня эту скамейку, посадил все эти цветы, а сколько всего еще… Откуда такие широкие познания, если тебя держали в конюхах?

— Я ловлю все на слух, как я выучил этот странный местный язык, — ответил он.

— Он способный ученик, это точно, — заметила Габи.

Она восседала рядом с Элеонорой на скамейке, и Элеонора время от времени бросала на нее тревожные взгляды. С тех пор как они сюда приехали, Габи становилась все толще и толще. Ей было трудно дышать, поэтому она передвигалась с большими усилиями. Даже на воздухе у нее иногда случались приступы удушья. Тогда лицо старой няни становилось страшного землистого цвета, а сердце будто останавливалось. Элеонора беспокоилась о ее здоровье, но Габи только отшучивалась, говоря, что старость должна приносить с собой боль.

Но здесь, в тени, ей очень нравилось, так как это место напоминало ей дом, который они оставили, здесь были такие же цветы, очевидно выбранные Джо именно по той причине, что они были как будто из прошлого. Из-за жары женщины позволили себе не убирать волосы, на их головах были лишь легкие льняные вуали. Так пренебрегать правилами этикета можно было позволить себе очень редко, и тем ценнее была эта свобода.

— Да, с мозгами у этого парня все отлично, — продолжала Габи. — Но я должна тебя предупредить: тот, кто быстро учится хорошему, так же быстро усваивает и плохое. Помни об этом всегда и будь начеку в борьбе с искушениями.

— Не волнуйся, Габи, Джо не ленится, а это лучшая защита от порока. Даже когда я не даю ему поручений, он ходит и собирает для меня всякие слухи. Я права? Расскажи нам, что ты услышал сегодня. Мне тяжело в моем положении порхать, как бабочка, поэтому я не могу уследить за всем. Расскажи о той страшной ссоре, которую ты видел в кухне.

Джо отложил гитару в сторону и обхватил колени руками. Любимым его увлечением после лошадей были новости и сплетни.

— Это был Жак, госпожа. С ним случился очередной приступ ярости. Он собирался приготовить новый соус к обеду на завтра, а Тоби как раз мешал угли, и маленький уголек возьми да и упади как-то прямо в соус. Жак чуть не задушил Тоби своими руками, — Джо довольно хмыкнул. — Он уже был готов взорваться, а это как раз подлило масла в огонь.

— Почему он был в плохом настроении? — спросила Элеонора.

— Из-за новостей из Франции. Господин разговаривал сегодня утром с купцом, который прибыл из Франции только на прошлой неделе.

— Новости о мирной конференции? — заинтересовалась Элеонора.

— Это та, которую возглавлял лорд Эдмунд? — добавила Габи. Ее сердце все еще было с прежним хозяином. Джо кивнул.

— Да, это так. Для Жака эти новости не прозвучали радостно. Кажется, они никогда не придут к мирному решению, во всяком случае, до тех пор пока король не достигнет совершеннолетия.

— Я не понимаю почему, — проворчала Габи. — Эти заморские войны отнимают у семей кормильцев. Посмотрите только на бедную леди Белль, у которой супруг все время во Франции, даже несмотря на то, что она снова ждет ребенка.

— Я ведь объясняла тебе, — терпеливо сказала Элеонора. — Они не могут достигнуть мирного соглашения, если не откажутся от притязаний на французский трон. Такой отказ может исходить только от самого короля.

— А почему это мы должны отказываться от Франции? — воскликнула Габи возмущенно. — Король Генрих был королем Франции, значит, и его сын тоже должен им быть!

— Слова настоящей англичанки! — послышался громкий смех. Он шел оттуда, где, по замыслу Элеоноры, вскоре будет живая изгородь из роз. Это был Морланд, возвращавшийся с соседних полей. Джо, пригревшийся у ног Элеоноры, вскочил при звуке его голоса.

— Мы можем добиться или мира, или французского трона, но не двух вещей сразу. Эй, парень, возьми-ка мою лошадь и почисти ее как следует, — сказал он, сходя с коня и протягивая вожжи Джо. Тот бросил быстрый взгляд в сторону Элеоноры, как бы прося подтверждения чужого приказа. Этот взгляд не остался незамеченным Морландом, который перестал смеяться и нахмурился.

— Какого черта ты на нее смотришь? — закричал он. — Делай, как тебе велено!

— Да, господин Морланд, — сказал Джо, принимая еле заметный кивок Элеоноры. Он показывал свое отношение к свекру Элеоноры тем, что называл его господином Морландом, а Роберта просто господином. Когда Джо увел лошадь, Морланд обернулся к Элеоноре.

— Что за черт, чего ты добиваешься, подбивая мальчишку на непослушание мне?

— Джо не конюх, — вспыхнула в ответ Элеонора. — Он мой паж, и я не позволю использовать его для другой работы. В доме полно слуг.

— Ваш паж, мадам?! — повторил Морланд. — Тогда учите его, как себя вести. А то он у вас прямо в любовниках ходит! Вы разрешаете ему прикасаться к вам чаще, чем собственному мужу.

— Не говорите мерзостей, — начала было Элеонора, но тут вмешалась старушка Габи.

— Господин, не стоит расстраивать госпожу, когда так близки роды. Вы ведь не хотите, чтобы характер ребенка испортился?

Морланд проглотил замечание, которое уже собирался сделать, и глубоко вдохнул, сдерживая эмоции. Более тихим голосом он произнес:

— Ты права, женщина. На этот раз я промолчу, мадам. Ну, скажите мне, как сегодня ведет себя мой внук?

— Спокойно, сэр, — проговорила Элеонора, сохраняя приличия цивилизованных отношений. — Должно быть, это жара.

— Ну, ну, позаботьтесь о нем как следует, госпожа. С этим ребенком ничего не должно случиться. Он будет наследником всего, чем я владею. Он станет хозяином огромного поместья. Его имя будет известно во всем графстве. Хорошенько берегите его, мадам.

Элеонора улыбнулась. Она чувствовала себя неуютно такой располневшей и большой, порой ей было даже трудновато двигаться. Она стала очень чувствительна к жаре. Тем не менее, Элеонора чувствовала глубокое удовлетворение, потому что ребенок давал ей власть. Когда она станет матерью наследника, то по-настоящему превратится в хозяйку. Уж тогда-то она начнет переделывать все по-своему.

— Конечно, сэр, я позабочусь о нем.

Когда Морланд ушел, женщины некоторое время хранили молчание, думая о предстоящем. Затем Элеонора неуверенно и тихо произнесла:

— Я так рада, Габи, что ты со мной. Я бы этого не перенесла без тебя.

Габи знала, что под «этим» Элеонора имела в виду грядущие роды, думая о которых, она наверняка представляла себе бедняжку Белль.

— Совсем не у всех это проходит так тяжело, как у леди Элеоноры, мой ягненочек. Обычно это гораздо легче. Даже не будь меня рядом, у вас все получилось бы, ведь вокруг вас собрались друзья.

— Нет, не друзья, — произнесла Элеонора все таким же тихим голосом. — Ребекка, и Эллис, и Энни — очень хорошие женщины, но они не друзья. Друг — это ты.

Габи выглядела озабоченной. Наконец она решилась:

— У вас любящий муж, дитя мое…

— А, ты о нем, — произнесла Элеонора презрительно.

— Не говорите так, вы же знаете, что расстраиваете меня. У вас хороший муж и верные слуги, а вскоре появятся и замечательные, здоровые сыновья. Старая Габи вам уже не понадобится.

— Но, Габи, — сказала Элеонора, смеясь, — ты говоришь так, словно думаешь об отъезде.

Наступила пауза, а затем Габи медленно вымолвила:

— Может быть, так и будет.

— Ты уедешь? Но куда? — удивилась Элеонора.

Габи старательно избегала встретиться взглядом со своей госпожой, рассматривая маленькие яркие соцветия, посаженные Джо.

— Я вижу, что здесь будет чудесный сад, когда все сделают, как положено. Но этот дом не станет моим, госпожа. Мне трудно быстро приспособиться к новому, как вам, молодым. Я думала, что, возможно, после рождения вашего первенца, когда вы немножко встанете на ноги, вы отошлете старую Габи домой.

Элеонора смотрела на нее ошеломленно, затем с усилием проглотила подступившие к горлу слезы и сказала:

— Если это то, чего ты хочешь, Габи, если ты хочешь вернуться в Дорсет, вместо того чтобы остаться здесь со мной, тогда, хорошо, я постараюсь устроить все, как ты желаешь…

— Спасибо вам, госпожа, — произнесла Габи торжественно. — Вы добры, как ангел. И я точно знаю, что вы без меня легко справитесь. Я бы хотела увидеть, как зацветет этот сад, но…

И женщины снова погрузились в молчание, а их мысли витали далеко-далеко.

В ту ночь Элеонора проснулась от ночного кошмара, чувствуя боль во всем теле. Она начала выкрикивать имя любимой няни, и Габи, у которой был чуткий сон и которая ждала именно этого момента, сразу же проснулась и отозвалась на зов своей хозяйки.

Мужчин подняли и, к их великому неудовольствию, выдворили из комнаты. Морланд уже забыл, насколько волнующим бывает подобное ожидание, поскольку с тех пор, как в этой самой спальне рождался его ребенок, прошло двадцать лет. Он громко ворчал и жаловался, что ему придется досыпать ночь в холле среди слуг. Роберт ушел тихо, почти позеленев от волнения. Уходя, он бесконечно оглядывался, чтобы посмотреть на жену, он чувствовал огромную вину перед ней, за то что она обречена на страдания.

— Поднимите женщин, когда спуститесь, — сказала Габи вслед уходящему Роберту. — Предстоит многое сделать, а я слишком старая и толстая, чтобы справиться самой. Госпожа Элеонора, теперь поднимитесь и помогите мне.

Все приготовления были сделаны заранее, так что потребовалось совсем мало времени, чтобы спальня превратилась в комнату для родов. Стояла жаркая ночь, они спали с открытыми ставнями, которые теперь закрыли, а в комнату внесли жаровню, чтобы нагреть ее еще больше. Считалось, что малейший поток холодного воздуха может быть смертельным для новорожденного. Джо снарядили верхом в город за повитухой, к услугам которой прибегали все дамы из богатых семей, а когда он вернулся, то был поставлен у двери как часовой, который должен оберегать вход от вторжения мужчин. Рождение ребенка — это исключительный ритуал, к которому допускаются только женщины.

Элеонора лично отобрала тех, кто должен был присутствовать при родах: конечно, Габи, Ребекка, чей легкий характер всегда благотворно действовал на Элеонору, Эллис, имевшая солидный опыт и почтенный возраст, и Энни, внучка Эллис, которую все называли Ани. Это смышленая и аккуратная девочка умела читать и писать, и Элеонора уже решила, что именно Ани будет няней ребенка.

К рассвету все приготовления были завершены, схватки становились все сильнее. Пока Элеонора не чувствовала приступов настоящей боли, сравнивая ее с состоянием во время обычных женских недомоганий, которые вполне можно вынести. Габи приказала ей все время ходить, а если Элеонора утомлялась и приседала отдохнуть, верная няня сразу же поднимала ее и довольно резко напутствовала:

— Чем больше вы ходите, тем легче пройдут роды, — говорила она ей. — Дитя мое, не останавливайтесь, не останавливайтесь ни на секунду.

Маленькая Ани, с круглыми от любопытства и ожидания глазами, ходила за Элеонорой, готовая поддержать свою хозяйку под локоть, держа наготове платок, чтобы отирать пот с ее лба. В комнате было невыносимо жарко, так как ставни и двери были плотно закрыты. Иногда наступал такой момент, когда Элеонора отдала бы все за глоток свежего воздуха. С другой стороны, она знала, что жарко — значило хорошо и правильно, и одно только ощущение того, что все идет по заведенному порядку, успокаивало ее. Элеонора покорно сносила жару, и пот ручьями струился под ее одеждой.

Вскоре прибыла повитуха с помощницей, и дверь за ними снова плотно закрыли. Повитуха похвалила их за сделанные приготовления и одобрила, как было организовано место для родов.

— Хорошо, просторно, — сказала она. — Мне нравится, когда в помещении есть где развернуться. А теперь, госпожа, ложитесь и позвольте мне взглянуть, как далеко мы продвинулись. Так, отлично. Вы все делаете как надо. Это, конечно, ваш первенец, потому что мужчины внизу ходят так, словно это им самим предстоит рожать. Когда я вижу такое, мне даже не надо спрашивать, первого ли ребеночка мы ожидаем. Мужчины в таком состоянии, как ваши сегодня, — самый верный знак. Теперь, госпожа, снова вставайте и ходите. Вам правильно сказала ваша помощница, что вы должны ходить.

Элеонора начала опять ходить, немного развеселившись, когда увидела выражение лица Габи. Та была искренне возмущена тем, что какая-то повитуха будет одобрять ее советы. Схватки уже стали почти непрерывными, сознание Элеоноры сосредоточилось на одной точке ее измученного тела. Было невозможно думать ни о чем другом, пока длились схватки. Кода же они ослабевали, она думала только о том, что они сейчас возобновятся с новой силой. Она начала кричать, когда боль достигла пика и, казалось, отнимала у нее все силы. Повитуха всячески поддерживала Элеонору, подбадривая ее спокойным и уверенным голосом.

— Вы хорошая и здоровая девушка, госпожа, вам это легко удастся, — предсказывала она.

За окнами наступал новый, еще незнакомый день, становилось все жарче, но для Элеоноры время остановилось. Она была заточена в собственный мир бесконечной боли, всепоглощающей и как будто захватившей ее тело навечно. Она смутно осознавала присутствие других людей в душной комнате, но совсем не понимала, кто они и что здесь делают. Элеоноре казалось, что она была в центре какого-то жаркого белого круга и находилась вне времени и пространства.

В перерывах между схватками ее поднимали на ноги и водили, поддерживая с двух сторон. Наконец повитуха приказала посадить ее на специальный стул для родов, потому что пришло время. Руки Элеоноры положили на ручки стула, и они тут же побелели от напряжения. Ани отдали распоряжение стоять за госпожой и держать ее за плечи. Повитуха заняла свое место на низком табурете перед Элеонорой, собираясь принять ребенка. Все было готово.

Теперь до слуха Элеоноры доходили приказы, отдаваемые громким криком. Боль схваток достигла апогея, но это уже перестало быть важным. Самым важным было избавиться от этого груза внутри. Она боролась с фантастическими усилиями, слыша один и тот же приказ: «Напрягаемся и выдыхаем! Напрягаемся и выдыхаем!» Элеонора стонала и истекала потом; теперь она узнала; почему роды называют великим трудом[6].

Она яростно боролась только за то, чтобы покончить с этой болью. Напрягаясь так, что сердце останавливалось в груди, она чувствовала, что некая тугая пробка словно не хочет выходить из узкого бутылочного горлышка. Слышались крики и бормотания женщин, среди них выделялся голос повитухи, разрезающий красный туман в мозгу Элеоноры:

— Очень хорошо, дитя мое. Вот и голова. Передохните, а затем примемся за остальное.

— Не могу больше, — произнесла Элеонора еле слышно. — Я больше не могу.

— Осталось совсем чуть-чуть, — подбодрила ее повитуха. — Все самое страшное позади. Больше не будет так больно. Готовы?

Еще одно невыносимое усилие — и Элеонора почувствовала, как что-то выскальзывает из нее, а затем комната огласилась детским криком. Женщины одобрительно загудели, но Элеонора слышала их сквозь пелену. Она думала лишь о том, что ребенок жив, и это хорошо, и это все. Ей невыносимо хотелось спать. Ани вытерла ей лоб, после чего Элеонора погрузилась в забытье.

Через некоторое время она очнулась и услышала, как женщины что-то говорят. Она узнала голос Эллис, которая как раз произносила: «Нет, не сейчас. Пусть она выспится. Скажем ей позже».

О чем скажем? Элеонору недолго занимал этот вопрос. Ей помогли лечь в кровать, перебинтовали и наложили бандаж, и постепенно все звуки для нее исчезли, детский плач и бормотание женщин затихали вдалеке, и она погрузилась в глубокий сон, вызванный усталостью и истощением сил.

Итак, в половине третьего пополудни семнадцатого августа 1435 года Элеонора родила своего первенца. И только в пять часов, когда она проснулась после родов, ей сообщили плохую новость. Ребенок был крупный и здоровый, но это была девочка!

Морланд был в ярости и высказал Элеоноре все, что о ней думает. Он не оставил ей никаких сомнений насчет того, что она полностью провалила возложенную на нее миссию и произвела на свет бесполезную девчонку вместо желанного и обещанного сына. Он напомнил ей, что ее взяли в семью, хотя она и не имела никакого приданого, и единственный способ исправить этот недостаток — рожать сыновей. Ослабевшая и истощенная после длительных схваток, Элеонора была не в состоянии защитить себя, как сделала бы при других обстоятельствах. Она только бросила полный горечи взгляд на своего мужа, который стоял рядом, несчастный и пристыженный, но не способный найти в себе силы противостоять отцу и защитить свою жену. Роберт уже был многократно осыпан проклятиями зато, что имел неосторожность заметить, что ребенок родился необыкновенно крупным, здоровым и симпатичным. Роберт довольствовался тем, что не потерял Элеонору в этом страшном испытании. Тот факт, что ребенок был жив, только добавлял ему радости, и пол новорожденного не имел для него никакого значения.

В конце концов, Габи взялась выпроводить мужчин из комнаты, сказав, что ее госпоже необходим отдых и покой, а иначе она потеряет молоко. Ани, уже приступившая к своим новым обязанностям, унесла малютку, и Габи осталась одна рядом с Элеонорой, сидя на ее кровати и держа ее за руку. Слезы струились по щекам молодой матери.

— Мой драгоценный ягненочек, не плачьте, — успокаивала ее Габи. — Не позволяйте им вас расстраивать. Малютка самая красивая и здоровая из всех детей, которых мне доводилось видеть. У вас будет еще много таких же. Следующего надо ждать именно мальчика, посмотрите.

— Дело не в этом, — продолжала плакать Элеонора. — Это потому, что он просто стоял рядом и позволял оскорблять меня. Мой муж — это мышь, трусливая мышь. Вот он бы защитил меня.

Габи, конечно, поняла, кого имеет в виду Элеонора. Она снова думала о Ричарде Йоркском.

— Ваши мысли все еще с ним? — спросила она, расстроенная. — О миледи!

Слезы высохли на лице Элеоноры, и она сказала слабым грустным голосом:

— Я не хочу, чтобы ты покидала меня теперь, когда нужна мне больше всего на свете.

— О госпожа, я рада, что была рядом при ваших первых родах, но теперь все позади, и я не буду уже так нужна вам. Мне надо отправляться в путь, дитя мое. Вы станете только сильнее без меня.

— Неужели твой отъезд так уж необходим? — спросила Элеонора упавшим голосом.

— Да, — просто ответила Габи, и, казалось, этим все было объяснено.

Спустя три дня ребенка крестили в церкви Святой Троицы. Элеонора пошла на церемонию, одетая в лучший и тончайший наряд. Габи осталась дома, сказав, что такая поездка будет слишком большим испытанием для ее старого тела. Ребенка крестили Анной в честь матери Роберта, и Морланд наконец сменил гнев на милость, хвастаясь перед соседями, какая у него красивая и здоровая внучка.

Когда они вернулись в Микл Лит на крестильный пир, к ним навстречу выбежал слуга и что-то еле слышно прошептал Роберту на ухо. Роберт повернулся в сторону супруги и взял ее за руку.

— Боюсь, плохие новости, — пробормотал он, резко побледнев от волнения. Элеонора до боли сжала его руку.

— Что? Что? Скажите мне немедленно! — страшная догадка поразила ее. — Это Габи, да?!

Роберт лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Что произошло? Где она? — кричала Элеонора, пытаясь вырваться.

— Дорогая, вам надо полежать — вы сделаете себе только хуже, — Роберт выглядел очень озабоченным. — Боюсь, что ее настиг один из ее приступов.

— Она мертва? — прошептала Элеонора.

Роберт кивнул. Секунду она смотрела на него не отрываясь, не в силах поверить в случившееся. Потом слезы градом полились из ее глаз. Она была настолько обессилена, что даже не стала их сдерживать. Роберт попытался успокоить ее, но она оттолкнула его.

— Отнесите меня в мою комнату, — приказала она.

Элеонора чувствовала, что ее сердце разрывается на части. Позже она послала за Джо.

— Расскажи мне все, — попросила она.

Она сидела на своем дубовом серебряном комоде у окна, а рядом с ней пустовал другой комод, который обычно занимала Габи, когда они вместе работали. Джо присел на пол у ног Элеоноры — занять место Габи казалось ему кощунством.

— Рассказывать почти нечего, госпожа. Она вышла посидеть на солнышке. Я помогал ей, потому что ей не хватало дыхания. Я усадил ее с шитьем, чтобы ей было удобно, на скамейку. Она сказала, как хорошо ей было здесь…

— Что она произнесла точно? — перебила его Элеонора. — Я хочу знать дословно.

— Она сказала: «Почти так же хорошо, как дома». А еще она сказала: «Все, что нужно, это прибавить шум моря». Потом добавила: «Но я могу услышать его по памяти». Затем я ушел. Когда я вернулся позже посмотреть, нужно ли ей чего-нибудь еще, она просто сидела, сложив руки на коленях и уронив голову на грудь, как будто спала. Должно быть, она умерла тихо, как во сне. Я сказал Уильяму, и он послал за священником. Жак и я внесли ее в дом. Мы сделали так, потому что были ее настоящими друзьями.

Элеонора кивнула. Она снова плакала, но тихо, без надрыва. Скорбеть о таком мирном уходе было бы неправильно. Но потеря эта для Элеоноры была поистине невосполнимой. Она утратила друга, женщину, одарившую ее настоящей материнской любовью.

— Она говорила о том, чтобы уехать домой, Джо, — проговорила Элеонора спустя некоторое время. — Как ты думаешь, она знала, что произойдет?

Джо кивнул.

— Думаю, да. Мне кажется, она говорила с вами об этом, чтобы вы привыкли к мысли, что ее не будет с вами. Она болела, долго болела, вы знаете?

Элеонора согласно кивала головой.

— Сейчас она точно на небесах, у Господа. Она всю жизнь была праведницей, и Бог захочет взять ее в Свою обитель.

Элеонора вспомнила первый день в Микл Лите, звук колоколов, заливающий город щедрой волной.

— Я закажу поминание в ее честь. Ей бы это понравилось. Так тяжело осознавать, что она будет похоронена здесь, вдали от дома.

— Зато здесь ее друзья будут рядом, — Джо старался утешить Элеонору. — Ей бы точно было важно знать, что вы поблизости, а ваша семья пополняется и растет. Тогда это станет ее настоящим домом.

— Может быть, — Элеонора все думала о последних словах Габи. — Теперь я одна, — продолжала она. — Мне придется быть в два раза сильнее, чтобы со всем справиться. Она предупреждала меня об этом. Теперь я женщина.

— Мадам, вы не будете одиноки, — сказал Джо. — У вас есть супруг и ребенок, вся ваша семья и слуги.

— И ты, — сказала Элеонора, устало улыбаясь.

— И я, — согласился Джо с непроницаемым выражением лица.

— Ты для меня большое утешение, — продолжала Элеонора. — Принеси мою гитару. Мы продолжим урок. Было бы хорошо, если бы ты мог играть для меня.

На протяжении следующих нескольких дней Роберт старался изо всех сил, чтобы помочь Элеоноре, зная, какое место в жизни его жены занимала Габи. Он хотел пробиться к сердцу жены, но она относилась к нему холодно. За утешением ей легче было обратиться к Джо, который всегда был рядом, готовый говорить и сочувствовать. Казалось, маленький паж мог дать ей то, что было не под силу самому хозяину дома.

Глава четвертая

Стояло еще одно жаркое лето.

— Я устала быть такой огромной каждый раз, когда наступает душная погода, — ворчала Элеонора, с неприязнью глядя вниз на свой раздувшийся живот. — Мне невыносимо жарко. Я даже не могу шить.

Она сидела в тени переплетенных ветвей беседки. За три года цветник превратился в настоящий сад. Изгородь из роз была такой густой, что напоминала розовый снег. Запах жимолости наполнял воздух. Место это было просто райским уголком.

— Пожалейте мужчин, мадам, — сказала Ани, которая сидела на скамейке, держа маленькую Изабеллу на коленях. Девочке едва исполнился годик, а она уже любила озорничать все время, пока не спала. Сейчас она сидела спокойно, засунув в рот красную бусину, висевшую у нее на шее, чтобы оградить от дурного глаза, но, наверняка, скоро потеряет интерес к этому занятию и начнет выворачиваться и вырываться. Она умела ползать с поразительной скоростью и использовала свое достижение довольно часто.

Вторая дочка Элеоноры, тоже Элеонора, которую, однако, называли Хелен, чтобы отличить от имени матери, была абсолютно не такой, как Изабелла. Хелен исполнилось два года, и она была настолько послушная и тихая девочка, что даже вызывала беспокойство у Ани, которая боялась, что такой ребенок может оказаться слишком хорош для жестокого земного мира. Хелен сидела у ног своей матери, куда ей велели сесть, и она останется там, пока ей не скажут уйти. Мир не вызывал у нее никакого любопытства. Она была всем довольна, а иногда можно было услышать, как Хелен что-то проникновенно напевает сама себе вполголоса.

— Почему надо жалеть мужчин? — спросила еще одна девочка, сидевшая вместе со всеми в саду. Ее звали Анкарет, ей исполнилось одиннадцать лет, и Элеонора решила взять ее к себе в услужение, чтобы научить премудростям работы горничной благородной дамы. Родителями Анкарет были друзья Морланда, богатый торговец шерстью из Йорка и его жена.

— Стрижка овец в такую жару, — резко ответила Ани. — Не бывает хуже работы, чем эта, когда тебе жарко, ты истекаешь соленым потом, а усталость сбивает с ног.

— Я, пожалуй, согласилась бы поменяться с ними местами, — сказала Элеонора. — Если тебе очень жарко, можно окунуться в речку. Если ты устал, можно бросить все и отдохнуть. А у меня нет выбора, я должна все время носить этот живот. Мне кажется, я всю свою жизнь провожу в ожидании ребенка. И ради чего?

— О мадам, у вас такие замечательные дети, — мягко запротестовала Анкарет.

— Три девочки! — воскликнула Элеонора с отчаянием в голосе. — Одна за другой. Мой свекор считает, что я делаю это нарочно, чтобы позлить его. Как будто кто-нибудь захочет проходить через такое по доброй воле.

— Мадам, вам следует благодарить Бога, что Он в Своей милости подарил вам троих здоровых детей, — произнесла Ани набожно.

— Будешь говорить со мной в таком поучительном тоне, я тебя тоже поучу, надеру уши, как следует, — сказала Элеонора сердито. — Хотя бы Джо вернулся… Мне так хочется музыки. Его уже нет слишком долго, он должен был только доехать до дальнего поля и вернуться обратно.

— Почему бы вам не сыграть нам? — предложила Ани, надеясь занять Элеонору. — Позвольте Анкарет принести вашу гитару, мадам…

— Не пытайся найти для меня развлечение, — отрезала Элеонора. — Лучше прогуляйся с Изабеллой по саду — она начинает скучать.

Малютка действительно не находила себе места на коленях Ани.

— Я такой непоседы сроду не видела… — начала было Ани, но затем оборвала сама себя. — А вот и Джо, мадам. Во всяком случае, если Джелерт здесь, то значит, что Джо где-то неподалеку.

Джелерт протрусил по саду и направился прямиком к Элеоноре, поприветствовал ее и облизал лицо малышки Хелен, сидевшей здесь же. Покрутившись, он плюхнулся в тень около своей хозяйки. Через мгновение появился Джо, от которого пес никогда не отставал. Первый подарок Роберта Элеоноре сам решил, кому он будет принадлежать.

— Ах, вот и ты, — воскликнула Элеонора радостно. — Ты очень долго отсутствовал. Ребенка не следовало перегревать на солнце — это может быть для нее очень вредным.

Джо вошел в сад с Анной, первой дочерью Элеоноры, которую Джо держал у себя на плече. Анне было три года, и она была очень рослой для своего возраста девочкой. Анна росла любимицей своего отца. У нее были пепельно-русые волосы, голубые глаза и розовощекое миловидное личико. Даже Морланд был к ней неравнодушен, хотя тщательно это скрывал, чтобы никто не подумал, что он простил ее за то, что она не родилась мальчиком-наследником. Но Морланд был серьезно болен последнее время, и Анна была единственной, кто мог смягчить его невыносимый нрав. Она играла ему на цимбалах и пела песни на йоркширском наречии, которому выучилась у слуг.

— Извините, если я доставил вам беспокойство, госпожа, — сказал Джо, ссаживая Анну. — Мы ходили далеко-далеко и смотрели, как стригут овец.

— Вам не следовало задерживаться, — предупредила Элеонора. — Иди сюда, мой котенок. Фу! Да от тебя разит овцами! Ани, ты должна помыть ребенка — я такого запаха в доме терпеть не буду.

Ани и Джо обменялись понимающими взглядами поверх головы хозяйки, с которой, как им было хорошо известно, в последние недели беременности случались приступы раздражительности.

— Там был хозяин, моя госпожа. Это он захотел, чтобы маленькая госпожа все посмотрела. Он сказал, что она дочь овцевода. Значит, она должна в этом разбираться.

— Она, может, и дочь овцевода, но в первую очередь она дочь дамы благородного происхождения, то есть тоже благородная дама. А благородные дамы не вымазываются в овечий навоз.

Анна посмотрела снизу вверх на красивое сердитое лицо своей матери, и сердце ее поникло:

— О мадам, мне так жаль, — сказала она проникновенно. При виде такого искреннего раскаяния Элеонора тут же смягчилась.

— Не переживай так, дитя мое. Ты вымоешься, как только мы пойдем в дом, а пока сядь на траву и остынь. Пусть Джо споет нам песню. Хорошо?

— Желание миледи для меня закон, — сказал он с галантным поклоном, адресованным всем присутствовавшим женщинам. Джо исполнилось семнадцать, и он превратился в высокого и хорошо сложенного красавца. Работа с собаками и лошадьми натренировала его мускулы, а танцы, которые входили в обязанности пажа, сделали его грациозным и изящным в обхождении. Ломка голоса у Джо уже прошла, и у него теперь был мягкий баритон. У него были блестящие, отливающие медью волнистые волосы, а зеленая ливрея, специально подобранная Элеонорой, оттеняла все достоинства его внешности. Она не могла не видеть, что у нее был паж, которым можно было гордиться в любом обществе. Ани и Анкарет, и все обитательницы дома считали его необыкновенно красивым и романтичным.

Он принес гитару Элеоноры из дома и, усевшись на траве у дерева, так чтобы быть лицом к женщинам, начал наигрывать спокойную и сентиментальную любовную песню, которая идеально ложилась на его голос. Как только зазвучали первые аккорды, малютка Изабелла вывернулась из объятий Ани, проползла через лужайку и уселась прямо перед ним, держа большой пальчик во рту и не отрывая взгляда от певца. Анна тоже постепенно приближалась к поющему Джо, сначала оторвавшись от плеча матери и пересев на траву, а затем передвинувшись еще немного вперед. Анна обожала Джо. В ее глазах он был рыцарем и победителем, и она была счастлива сидеть на его плече, так же как быть с отцом или ехать на собственном пони.

Никто не заметил, что к дому подъехал Роберт и остановился у ведущей в сад двери, наблюдая сцену домашней идиллии. Даже Джелерт погрузился в сон и был слишком подавлен жарой, чтобы услышать хозяина. Картина семейного счастья, представшая его взору в ярком тенистом саду, была очень красивой: приятный молодой человек пел для трех нарядно одетых женщин, окруженных здоровыми детьми. Несмотря на все совершенство сцены, Роберту она была неприятна, и это чувство неудовольствия бросило тень на его лицо. Как только песня закончилась, Роберт разразился нарочито громкими аплодисментами.

— Как мило! — сказал он, проходя в сад. Элеонора взглянула на него и сморщила нос.

— Овцы! — отметила она с отвращением. — Не могли бы вы прежде искупаться?

— В это время года, — произнес Роберт, делая ударение на каждом слове, — все мужчины на овцеферме должны пахнуть только так.

Джо знал, что это был выпад против него, но его положение не позволяло ему показывать это, а тем более как-то реагировать на замечание хозяина. За него ответила Элеонора:

— Какая абсурдная мысль! Конечно, время стрижки овец очень тяжелое, но мне совершенно непонятно, почему вам приходится делать эту работу, покрываясь овечьим навозом? Наверняка у вас достаточно людей, готовых выполнить грязную работу? Я думала, что ваши обязанности ограничиваются контролем и надзором.

— Мой отец никогда не отлынивал даже от самой грязной работы, а теперь, когда он слишком болен, чтобы следить за всем самому…

— Да кто же спорит? Но вы — не ваш отец. Ему нравилось быть по локоть в грязи, и он бы делал это, даже если бы в том не было ни малейшей необходимости. Почему вам надо повторять все, как делал ваш отец? Это выше моего понимания.

— Нам не хватает рабочих рук, — объяснил Роберт. — Если бы каждый здоровый мужчина на ферме внес свою лепту…

— Я уверена, мой дорогой супруг, что вы не имеете в виду каждого мужчину, — оборвала его твердо Элеонора. — У нас есть работники, чья работа предполагает чистоту и стерильность, например Жак. Вряд ли вы хотели бы увидеть, как ваш повар усмиряет овец, не так ли?

— Но есть другие, — парировал Роберт. — Работа этих других, похоже, сводится к игре с детьми и распеванию песен в саду.

— И это действительно работа, должна вам заметить, — не унималась Элеонора. — Если бы вы организовали все как следует, следя за работой других, а не бегая за овцами, у вас нашлось бы время поиграть с вашими детьми и распевать мне песни в саду.

Роберт сдался. В словесных дуэлях с женой он был заранее обречен на поражение. Она отточила свои умения на его отце, так что после этого Роберт оказался для нее легкой мишенью. Джо стал вызывать у Роберта еще меньше симпатий.

Почувствовав, что победа на ее стороне, Элеонора была готова показать себя немножко и с приятной стороны.

— Ну, раз уж вы здесь, ради бога, присядьте и остыньте. Нет, нет, не так близко. Садитесь вон там на траву, в тень. Джо, беги же в дом и принеси хозяину эля, самого холодного. Попроси Жака — он всегда держит его в прохладном месте для меня.

— Да, мадам, — сказал Джо и ушел. Роберт чувствовал себя удовлетворенным, когда увидел, как его соперник послушно прислуживает ему. Он опустился на траву в гораздо более благостном расположении духа.

— Как все-таки проходит остриг?

— Если учесть, скольких людей нам не достает, то очень хорошо. Мы надеемся справиться со всей отарой ко дню святого Джона, тогда мы успеем все упаковать еще до платежного дня, когда придет скупщик.

— Как необычно вы все называете. Скупщик… вы имеете в виду торговца шерстью?

— Ну, конечно, — Роберт привык к этим названиям и принимал их, как само собой разумеющиеся, не видя в них никаких странностей. — Он приезжает издалека и скупает у каждого хозяина настриженную шерсть, а потом везет ее в Халл или в Лондон, где продает крупным торговцам, а они увозят ее в другие страны.

Элеонора кивала головой, потому что эта схема была ей хорошо известна. Наконец она сказала:

— Торговец шерстью должен придумать, как заработать себе на жизнь: он должен учесть расходы на пони и мулов, а также плату погонщикам, — говорила Элеонора задумчиво.

— Ну, разумеется, — ответил Роберт равнодушно, не вникая в ход мыслей своей жены.

— Значит, чтобы возместить все расходы, он должен купить у вас шерсть по меньшей цене, чем продаст ее в Лондоне. Иначе ему нет в этом никакой выгоды.

— Да, да, конечно. Вы очень умны, — произнес Роберт, приятно удивленный интересом жены к его делам на ферме.

— Тогда, — продолжала Элеонора невозмутимо, — почему бы вам самому не отвозить шерсть в Лондон и не продавать ее напрямую, вместо того чтобы выручать скупщика?

— Потому что я хозяин овцефермы, а не торговец шерстью, — ответил Роберт.

— Почему бы не изменить ситуацию? Разве есть закон, запрещающий быть вам и тем, и другим?

— Нет. И я знаю некоторых торговцев, которые сами держат овец.

— Так вот, если есть торговцы, которые держат овец, то почему бы не появиться фермерам, которые еще и торгуют? — продолжала Элеонора, увлеченная собственной идеей. — Уверена, это принесет намного больше прибыли.

— Отец ни за что не согласится, — сказал Роберт.

— Ну, конечно, работая по старинке, как он это делал, он и не смог бы совмещать одно с другим. Он всегда все контролировал сам и даже помогал работникам выполнять самую грязную работу, поэтому у него просто не было времени заниматься торговлей. Но если у вас появится помощник, который будет добросовестно следить за всем, то это освободит вас от многих обязанностей.

— Я вас понимаю, и все же отец просто не даст на это согласия. Во-первых, он не доверит никому делать то, что выполнял лично. Он с большим трудом соглашался передавать бразды правления мне, когда ему приходилось навещать лорда Эдмунда. А представить себе постороннего человека, которого отец захотел бы ввести в курс дела, я просто не могу.

— Но я и не предлагаю стать купцом ему, я говорю о вас.

— Отец все еще владелец фермы. Пока он остается хозяином, дела будут вестись, как он посчитает нужным. Поэтому я точно знаю, что он не согласится с вашим предложением, и я настоятельно советую вам даже не упоминать при нем об этих ваших идеях. Вы же знаете, как у него в связи с болезнью испортился характер.

В этот момент вернулся Джо с кувшином эля.

— Вот, хозяин, — сказал он. — Замечательно охлажденный, стоял на полке внутри колодца. Разрешите вам налить?

Он говорил так почтительно, что Роберт успокоился и позволил налить себе немного эля, наблюдая за Джо с пристрастием.

— У тебя все очень ловко получается, — заметил он недовольно, следя за тем, как Джо разливает эль по кружкам.

— Меня очень строго учили, — отозвался Джо, с улыбкой глядя в сторону своей госпожи.

Роберт снова почувствовал себя уязвленным.

— Чему еще вы его научили? — спросил он жену.

— Играть и петь, а еще читать, писать и считать, — перечислила Элеонора.

— Да, ты будешь талантливым молодым человеком, — произнес Роберт. — Тебе повезло, что моя жена проявляет к тебе такой интерес.

— Вопрос не в везении, Роберт, — сказала Элеонора, смеясь. — Чем больше знаний я вложу в их головы, тем лучшими слугами они станут. Джо станет вам более полезен в вашей работе купца, если он будет уметь читать и считать. Он выполняет обязанности моего личного секретаря, потому что умеет хорошо писать. Тоже самое относится ко всем остальным слугам. Разве вы со мной не согласны?

Она улыбалась ему так ободряюще, что Роберт опять пригладил перышки. Элеонора относилась к Джо только как к слуге! Это замечательно. И она готовила мальчишку для работы с ним, Робертом, это еще более замечательно. Он открыто улыбнулся своей жене, почувствовав вдруг, что жизнь стала намного милей и интересней! Затем залпом опрокинул в себя немного эля.

— Конечно, моя дорогая, вы правы. И я согласен с вами и по поводу нашего другого разговора — о продаже шерсти. Но это должно подождать, пока я не стану полноправным хозяином фермы. Затем мы сможем делать, как посчитаем нужным. Пожалуйста, я прошу вас не затрагивать этого вопроса при моем отце. Еще эля, Джо! И не забудь налить своей хозяйке!

Джо склонился над кружкой Элеоноры, чтобы выполнить приказание Роберта и для того, чтобы скрыть улыбку. Он очень любил своего хозяина, почти так же, как и свою госпожу, но он понимал, что это очень простодушный человек. А хозяйка точно знала, как с ним справиться. Роберт Морланд мог сколько угодно говорить о времени, когда он «станет хозяином фермы», у Джо не было сомнений, кто по-настоящему будет тогда заправлять делами.

Роберт выпил еще эля, чувствуя, как с каждой кружкой мир окрашивается во все более веселые тона.

— А теперь, моя дорогая, — сказал Элеоноре Роберт, — ответьте мне, как сегодня вели себя мои девочки? Чем они занимались? Анна, иди сюда и поговори со мной по-французски, чтобы я мог понять, насколько хорошо ты продвигаешься в нем.

— У нее уже были уроки сегодня, а маленькая Хелен выучила новую песенку, хотя, возможно, она уже и забыла ее к этому времени. Да, малышка?

Она подняла темноволосую девочку к себе на колени, и Хелен застенчиво кивнула головой, так и не вытащив пальца изо рта.

— А крошка сорвала головки со всех цветов, — добавила Ани, — а еще она играла с пчелой, и та ее не ужалила. У нее прекрасно получается ладить с животными, доложу я вам.

— Это правда, сэр, — подтвердила Анкарет. — Она ездит на Джелерте, как на лошади.

Пока Анна разговаривала с отцом по-французски и он хвалил ее за усердие, Изабелле разрешили проехаться по саду верхом на собаке. Джо помогал малютке, а женщины наблюдали и смеялись, и даже Хелен вытащила пальчик изо рта и улыбалась. Робертом опять овладело чувство покоя.

Элеонора ждала появления ребенка двадцать первого августа. Вскоре после празднования третьего дня рождения Анны она собрала всех своих женщин и стала готовиться к родам. Мужчин на это время переселяли в нижние этажи дома. Эдуард Морланд уже не спал в этой комнате, а поселился на первом этаже. Так он мог отдыхать, когда ему хотелось, не ставя в известность других. Кроме того, его мучили сильные боли, поэтому спать одному было удобнее: он мог зажечь свечу ночью и никого при этом не будить. Уильям спал в холле поблизости. Ему не нужны были специальные распоряжения от Роберта, чтобы знать, что он должен постоянно следить за состоянием своего старого хозяина. Часто, когда у Морланда была особенно плохая ночь, Уильям появлялся на пороге комнаты с бокалом подогретого пива, куда он или Жак иногда добавляли щепотку мака.

С огромной неохотой Морланд передавал свои дела Роберту, но по мере того как ему становилось все сложнее справляться с работой, его сын чувствовал себя все увереннее. Морланд выезжал на поля каждый день, хотя не мог теперь подолгу ходить, потому что быстро утомлялся. Его часто можно было увидеть верхом, прямо сидящим в седле. Он не мог допустить, чтобы работа на ферме не контролировалась. Его настроение полностью зависело от его состояния — если боль усиливалась, то и характер портился сразу. Работники, тем не менее, работали на совесть, так как любили Морланда вопреки его грубости и резкости. Для них он был прежде всего справедливым и щедрым хозяином. Когда боль одолевала его настолько, что он не мог покинуть дом, он без конца ворчал и бушевал, посылая слуг каждые полчаса, узнать, что делают его домочадцы и работники.

В такие дни Роберт принимал на себя все обязанности, но делал вид, что нуждается в совете отца по любому поводу. Джо тоже, будто ненароком, попадался ему на глаза, чтобы рассказать последние слухи и новости, которые сообщил всадник, проезжавший по Большой южной дороге. Ани как бы спохватывалась, что потеряла Изабеллу, когда та уже приползала в его комнату. Маленькая Анна обязательно хотела прочитать свой последний выученный урок дедушке. Все эти хитрости были так организованы, чтобы Морланд не смог подумать, будто его жалеют, иначе он пришел бы в ярость.

Даже Элеонора, хотя и не могла заставить себя проникнуться любовью к больному свекру, в глубине души очень сочувствовала ему. Было ясно, что он смертельно болен. Морланд преодолевал эту боль только благодаря своей железной воле. Он высох и напоминал ходячий скелет, его кожа приобрела нездоровый серо-голубой оттенок, а волосы побелели за считанные недели.

При такой картине болезни говорили, что человека съедают изнутри паразиты, и исцеления от этой хвори не существует.

В тот день, когда Элеонора стала готовиться к родам, Морланд остался в своей комнате. Его кровать была придвинута к окну, так чтобы он мог видеть все происходящее во дворе. Передвижения, которые он наблюдал, казались ему глупыми и неправильными, вызывая у него беспокойство и раздражение. Он словно напряженно прислушивался к чему-то, когда Роберт зашел к нему дать подробный отчет за утро.

— …и я поместил в загон еще сотню овец, пока Бен и Эллинг заделывали дыры в плетне вокруг пастбища. Отец, вы меня слушаете?

— Да, да, — сказал Морланд раздраженно, но его глаза не отрывались от окна. Исхудавшей рукой он гладил голову старого гончего пса, который сидел у кровати хозяина, не отрывая от него грустного взгляда.

— Я слышу тебя. Что еще ты хочешь мне сказать?

Роберт напряг свое воображение.

— Жак готовит пару жареных голубей в молочном соусе вам на обед…

— Только не о еде! — гаркнул Морланд. — Тебе что, о чем-то более интересном нельзя со мной поговорить?

Роберт вспыхнул, но постарался не придавать значения словам отца, объясняя их его болезнью. Морланд довольно хмыкнул, видя смущение сына, и его настроение тут же улучшилось. По крайней мере, в его жизни все еще оставались хоть какие-то забавы. Внезапно он насторожился и внимательно прислушался, затем расслабился снова, потому что, казалось, не услышал того, чего ждал.

— Где все? — спросил он. — Где дети?

— Дети в саду с Анкарет. Наверное, вам послышался какой-то шум из-за нее. Она иногда не может справиться с ними.

— Я не слышал никакого шума, — ответил Морланд ровным голосом.

— Я думал…

— А где Ани? Ведь она выполняет обязанности няньки?

— Но она с Элеонорой, — ответил Роберт.

Морланд кивнул и добавил:

— Конечно. Какие новости у мадам?

— Новостей пока нет. Сегодня я еще не разговаривал с ней, но если бы начались роды, они тут же сообщили бы мне.

— Столько чертовой суеты, — Морланд скорее размышляя вслух, чем обращался к своему сыну. — Я не помню, чтобы ваша мать запиралась в спальне за неделю до того, как она ожидала Эдуарда или тебя.

— Но впереди не неделя, а всего три дня, отец, — сказал Роберт примирительным тоном. — Некоторые леди начинают готовиться к родам за многие недели.

— Не вздумай поучать меня, как ведут себя все эти знатные дамы, — снова повысил голос Морланд. — Может, я и простой овцевод, но знаю обо всех премудростях светской жизни больше тебя. Я останавливался в их поместьях очень часто: у лорда Эдмунда, лорда Бедфорда, упокой, Господи, его душу, у герцога Хамфри, герцога Йоркского. Я знаю их, и они знают меня. Эдуард Морланд? Да, да, конечно, это человек известный, так они скажут. — Роберт кивал, не перебивая отца. Морланд тем временем продолжал: — И король, сам король. Мы все стояли плечом к плечу, когда отправлялись во Францию. Король Гарри, — вот как мы его называли. Мы были его плоть и кровь, он знал, как заставить себя любить. Великий король, великий солдат, а знал нас всех по именам, как если бы нас была горстка людей. Мы и он — вот как мы себя чувствовали. И мы били французов, хотя их было в десять раз больше на поле боя, чем нас.

Роберт слышал эти рассказы уже много раз, и не только от своего отца, но и от любого, кто считал себя ветераном французских войн. Это время они никак не могли забыть, потому что оно было исполнено славы и триумфальных побед. «Старые добрые деньки», — так они его называли.

— И однажды я встретил королеву, но не во Франции, а позже, в Англии. Королева Екатерина, Екатерина Валуа. О, она была красотка, самая красивая дама, которую мне доводилось видеть, и она была очень молоденькая. Она знала только несколько слов по-английски, а я не умел говорить на французском, поэтому я не знал, что она рассказывала, но у нее был голос, который можно было слушать хоть целый день. Как птичка, да, она была похожа на птичку, — воспоминания затуманили его лицо. — Но она оказалась испорченной, несмотря на всю свою красоту, изменщицей и предательницей, как все французы. Помни, Роберт, что дьявол может являться в ангельском обличье, чтобы одурачить человека. Будь всегда начеку. А она — она умерла, о, королева Екатерина. Умерла в монастыре, где, благодарение Богу, им удалось спасти ее душу, душу порочного создания.

Роберт вспомнил, как был расстроен его отец, когда в прошлом году они получили новость о смерти бывшей королевы в аббатстве Бермонси, куда ее, по решению правительства, сослали коротать остаток дней. Но он еще больше расстроился, когда за год до этого разразился скандал, так как выяснилось, что после смерти короля Екатерина жила в грехе с одним из своих слуг, шотландцем Оуэном Тидром, от которого родила трех незаконнорожденных сыновей. Для Морланда ее падение с пьедестала было страшным ударом, особенно болезненным потому, что он искренне восхищался ею.

— Женщины — это орудие дьявола, — заявил Морланд. — Он использует их, как он использовал королеву Кейт, ее красоту, и она родила этих детей, сыновей дьявола. Твоя святая обязанность — выбивать из женщины зло! — Он стукнул кулаком по своей ладони. — И к мадам наверху это тоже относится. Слишком много спеси и норова. Выбей это из нее, сынок! Три дочери! Три девчонки! — последние слова он прокричал, подняв вверх голову, как будто надеялся, что Элеонора может его услышать. — Какая от них польза?!

Роберт лихорадочно соображал, как найти достойный ответ, чтобы и не обидеть отца, и успокоить его. Его спасли обстоятельства, так как в этот момент вбежал Уильям и закричал:

— Хозяин, началось! У госпожи вот-вот родится ребенок!

Роберт подпрыгнул от возбуждения. Его волнение не уменьшалось, несмотря на то что это происходило уже четвертый раз за три года их брака.

— Господи, помоги и защити!

— Аминь! — набожно произнес Уильям, потерявший жену в родах. Ребенок разделил печальную судьбу матери, поэтому Уильям, относился к происходящему в высшей степени драматично.

— Пусть Бог пошлет ей сына, — произнес Морланд устало. — Помолчав, он добавил: — Это будет для нее настоящим благословением.

— Ох, хозяин, у вас утомленный вид, — заметил Уильям с волнением в голосе. — Мне принести вам что-нибудь?

— Принесите мне хорошую новость, а сейчас мне нужно отдохнуть. Иди, Роберт. Я хочу покоя. — Его глаза резко открылись. — Но сообщите мне немедленно, как только все закончится. Я желаю сразу же узнать, кто на этот раз родился у мадам.

— Конечно, отец. Вы будете первым, к кому я приду с новостями.

— Очень хорошо. Идите.

Пробило девять. Эти роды были очень быстрыми. Еще до полудня Роберт вбежал в комнату отца, его лицо раскраснелось, руки дрожали от волнения.

— Отец!

— Я слышал, как плакал ребенок. Кто? — выкрикнул свой вопрос Морланд.

— Сын!!! Леди подарила мне сына!

— Ребенок здоров? С ним все в порядке? — Морланд с усилием поднялся на локте, испытывая сильнейшее волнение.

Роберт прошел вперед к отцу, светясь от счастья:

— Чудесный ребенок! Маленький, но чудесный, абсолютно здоровый. С Элеонорой тоже все в порядке, она говорит, что не помнит таких быстрых и легких родов. Она ничуть не устала!

Морланд отмахнулся от последних слов сына, показывая, что состояние Элеоноры его волнует меньше всего.

— Сын, наконец-то, — прошептал он, и его лицо озарилось какой-то неземной радостью.

— Я благодарю Господа за Его бесконечную щедрость. И за Его милость, что мне дано было дожить до этого счастья.

Он откинулся на подушки, словно в нем иссякли все жизненные силы. Его рука безвольно покоилась на голове любимого пса, а глаза уставились в потолок, но на его обычно угрюмом лице не исчезала улыбка абсолютного удовлетворения.

— Отец, вам подать обед теперь?

Роберт вспомнил, что Морланд отказался от мяса и питья, пока Элеонора была наверху. Но Морланд лишь слабо отмахнулся от сына.

— Пришли мне Уильяма, — прошептал он. — И принесите мне ребенка.

Как только новорожденного помыли и запеленали, Роберт, окруженный волнующимися женщинами, принес на подушке сына в комнату Морланда. Уильям с выражением печали и торжественности на лице передал ребенка своему хозяину. Собаку Морланда отправили в угол, где она лежала, неотрывно глядя на хозяина. Верный пес скучал по Морланду, находясь даже на таком небольшом расстоянии от него, и тихонько скулил при каждом звуке или движении хозяина.

— Вот и дитя, отец, — произнес Роберт, которого переполняла гордость. — Прекрасное и здоровое дитя.

— Дайте его мне, — проговорил Морланд слабым голосом.

Он взглянул на маленькое сморщенное лицо, пытаясь обнаружить какой-то, одному ему известный знак. Глаза крошки были плотно закрыты, а его губы бесшумно двигались, словно в молитве. Он выглядел маленьким и беспомощным. Когда Морланд приподнял его, то внезапно почувствовал, как его захлестнула такая волна нежности, какой он не знал с самого детства.

— Сын. Наследник всего, что сейчас принадлежит мне. Я даю ему имя Эдуард, — он положил свою тощую, дрожащую руку на голову спящего ребенка. — Благословение отца на этом мальчике. Пусть Бог убережет его от зла и горя. Пусть он вырастет сильным и богобоязненным. Он джентльмен по праву рождения, и он Морланд. С ним я связываю славное будущее нашего рода.

— Аминь, — произнесли все собравшиеся.

Ани поспешила забрать ребенка, так как увидела выражение бесконечной усталости на лице Морланда. Он выглядел так, словно наконец-то выполнил самое важное задание своей жизни, и оказалось, что на это ушли все силы.

— Моя малютка, мой маленький мальчик, — пробормотала она, когда подняла ребенка.

Глаза Морланда проследили за белым свертком, когда его уносили из комнаты, а затем он закрыл глаза.

— Оставьте меня теперь, — прошептал Морланд еле слышно.

Все тихо вышли, а Уильям осторожно опустил своего больного хозяина на подушки. Пес Морланда сразу же вернулся из угла и уткнулся головой в руку господина.

Вскоре боль вернулась страшным приступом, и Уильям дал ему маковый напиток, даже не спрашивая разрешения Роберта. Морланд заснул, проснулся после полудня, а затем снова погрузился в сонное забытье. На закате пес Морланда внезапно вскинул голову и протяжно завыл. Все собаки присоединились к этому странному хору, от которого кровь стыла в жилах. Уильям позвал Роберта, который тут же послал за священником, чтобы совершить все положенные обряды. Еще до того, как последний луч света погас в жарком августовском небе, Эдуард Морланд скончался. Ему исполнилось пятьдесят два года.

Пес Морланда не желал покидать место у тела хозяина. Он умер той же ночью, и его похоронили вместе с господином в семейной усыпальнице, из которой открывался вид на Микл Лит.

Пышные церемонии и празднования по случаю столь значительного события в жизни семьи, как рождение сына, которые при обычных обстоятельствах имели бы место, были сведены к самому скромному торжеству, так как дом погрузился в траур по старшему Морланду. Элеонора подумала про себя, что это было абсолютно в стиле старика — умереть в самый неподходящий для всех момент, но она все равно оплакивала на похоронах своего своенравного свекра, потому что мир потерял христианскую душу.

Как только Морланда похоронили, она обратила все свои помыслы к будущему и к планам, которые строила не один день и которым теперь ничего не могло помешать. Элеонора не боялась сопротивления мужа, потому что он всегда с готовностью исполнял все ее желания. Теперь же, когда она родила ему долгожданного сына, он с удовольствием выслушивал ее малейшие пожелания, выполнял все прихоти и капризы.

Элеонора обожала сына и лелеяла в мыслях планы на его блестящее будущее. Как и старший Морланд, она хотела, чтобы он вырос джентльменом во всем, а это требовало прежде всего достойного дома.

— Главная проблема в том, что этот дом очень прост, — заговорила она с Робертом однажды вечером, когда они уселись вокруг огня в холле. — Это обычный крестьянский дом, который, пытались переоборудовать. Тем не менее, мы должны пока смириться с тем, что имеем, но надеяться на лучшее.

— Что за планы вы строили? — спросил Роберт, позабавленный ее решимостью.

— Ну, во-первых, дети должны иметь каждый свою комнату. Они не могут продолжать спать с нами — это неудобно и для них, и для нас.

— Моя дорогая супруга, но они же не дети лорда, — попытался было протестовать Роберт.

Дети спали с родителями в одной комнате до исполнения девяти или десяти лет. Именно так было принято в семьях людей их положения. Затем мальчики переходили в холл, а девочки продолжали спать в родительской спальне, пока не выходили замуж или не покидали отчий дом по какой-либо другой причине. Только дети очень знатных семейств имели собственные комнаты.

— Но они дети джентльмена, — перебила его Элеонора гневно. — Кто знает, насколько высоко наш Эдуард поднимется однажды? Вы хотите, чтобы он вспоминал свое детство с чувством гордости или стыда?

— Ему нечего будет стыдиться, — сказал Роберт, и Элеонора приняла его слова как капитуляцию.

— Очень хорошо. Старый холл уже разделен на комнаты. Их можно убрать, привести в порядок и использовать как спальню, учебную комнату и детскую. Я хочу, чтобы Ани получила новый статус и называлась гувернанткой, пока для Эдуарда ее не сменит гувернер. Кроме того, мне нужны минимум две няни для детей.

— Не сомневаюсь, что у вас уже кто-то есть на примете, — произнес Роберт саркастически.

Элеонора проигнорировала его язвительный тон:

— У Ани есть две замечательные кузины, хорошие и скромные девушки. Их зовут Мэри и Джейн, они внучки Эллис. Им по одиннадцать и двенадцать лет. Ани может заняться их обучением, потому что ей хорошо известны мои требования.

— А что же Анкарет? Что будет с ней?

— Она станет моей помощницей. У меня должна быть компаньонка благородного происхождения. Мама вашего сына должна быть окружена не фермерскими дочками, а образованными женщинами.

— Как вам будет угодно, — согласился Роберт. — Если вашей горничной станет такая, как Анкарет, это только увеличит наше влияние, а нам сейчас позарез нужны важные друзья, потому что я собираюсь заняться торговлей шерстью.

Элеонора, услышав столь приятную новость, всплеснула руками.

— Роберт, вы решились? Вы сделаете то, что мы так долго обговаривали?

— Еще больше предстоит обдумать, моя дорогая. У нас на ферме слишком мало надежных и образованных людей, а если мы оставим кого-то на замене, то он по крайней мере должен быть грамотным. Если смотреть в будущее, то нам предстоит подумать и об увеличении производства шерсти, потому что прибыль надо будет правильно использовать. Чем больше шерсти, тем больше доход.

— Что можно придумать? — кивнула в знак согласия Элеонора.

— Нам нужна земля, нам нужно еще больше овец. У отца много спрятанного золота, и самое мудрое, как мы можем им распорядиться, это использовать его для расширения нашего поместья. В графстве много пустующих ферм и земли, у которой нет владельцев, с тех пор как по этим местам прошлась великая чума. Мы должны рассмотреть все варианты и решить, на какие из них мы можем претендовать.

— А если не сможем? — спросила Элеонора. Роберт в ответ лишь застенчиво улыбнулся.

— Мы все равно подадим прошение. Вряд ли кто-нибудь станет его оспаривать, а даже если и так, то у нас есть главный аргумент — золото, а еще связи. Я напишу лорду Эдмунду и попрошу его покровительства в этом вопросе. Учитывая, что я женат на его воспитаннице… — Роберт тонко улыбнулся.

— Хотя бы это я принесла вам вместо приданого, — ответила Элеонора, польщенная.

— Это было причиной нашего брака, — сказал Роберт просто.

Письмо было написано и отослано. В нем сообщалось о рождении наследника и смерти старого господина. Послание содержало искренние уверения Роберта в верности лорду Эдмунду. Роберт просил, чтобы покровительство его милости распространилось и на новые поколения семьи Морландов.

В конце ноября пришел ответ. Письмо демонстрировало добрую волю отправителя. Лорд Эдмунд поздравлял Элеонору и Роберта. Он также выразил сочувствие по поводу кончины старшего Морланда. Письмо сопровождалось рождественскими подарками для маленького Эдуарда. Самым красивым была серебряная ложка с длинной золотой ручкой, сплошь украшенной гравировкой со сценой охоты: три джентльмена верхом и их борзые и слуги преследовали белого зайца. Такая специальная гравировка была безусловным комплиментом матери мальчика. Другим необычным подарком стал красный попугай в клетке, который привел детей в совершеннейший восторг. Маленькой Анне, имевшей уже собственного пони, достались два украшения слоновой кости для уздечки, сделанные в форме роз. Девочка заслужила такой подарок, потому что в своем возрасте прекрасно держалась в седле и ездила почти так же хорошо, как и ее мама.

В конце письма сообщалось о ситуации во Франции, которую контролировал великий герцог Уорвик.

В самом конце послания Элеонора прочла новости, которые ей были чрезвычайно интересны: «Наш друг Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, наконец отпраздновал свою женитьбу на кузине, Сесилии Невилл. Двадцать семь лет — более чем солидный возраст для брака, но я понял, что они были помолвлены с самого рождения, так что, очевидно, он не видел причин для спешки».

Роберт прочитал заключительные строки письма, но Элеонора его не слушала. Ее руки лежали на коленях, а одна из них невольно теребила талисман, спрятанный в складках платья, черного по случаю траура. Лицо Ричарда вновь предстало перед ней, как если бы они расстались минуту назад. Сесилия Невилл считалась одной из самых известных красавиц страны. Ей достался этот алмаз, потому что он оказался предназначен ей по праву рождения. Ну что ж, теперь становилась понятна причина его столь долгого пребывания в холостяках. Эта новость пролила бальзам на сердце Элеоноры, ведь, даже пожелай Ричард связать с ней свою судьбу, он не смог бы этого сделать, будучи уже обрученным.

Роберт отложил письмо и посмотрел на жену в ожидании каких-либо комментариев, но она не могла заставить себя говорить. Она должна была во что бы то ни стало скрыть от него свои истинные чувства. Рассеянно окинув взглядом комнату, Элеонора вдруг увидела Джо, пристально наблюдавшего за ней. В его взгляде читалась симпатия, хотя он и старался сохранить бесстрастное выражение лица.

— Нам стоит послушать музыку, — выдавила она из себя с усилием. — Джо, спой нам песню, да, да, песню, немедленно. Давайте веселиться. У нас для этого есть причины.

Джо, проницательный, как всегда, встал и сразу же запел без аккомпанемента песню, известную всем слугам, в надежде, что они тут же подхватят мелодию. Пока он пел, он ловко щелкнул пальцами, дав знак одному из слуг принести гитару Элеоноры, и тут же передал ей с галантным поклоном, ни на секунду не прерывая пения. Элеонора с радостью взялась за игру, чтобы ее руки были заняты, а лицо спрятано от посторонних глаз. Уже через мгновение к ней вернулось самообладание и она выглядела бодрой и веселой, как и положено после получения такого многообещающего письма.

Глава пятая

Роберт вернулся из Йорка пасмурным ноябрьским днем 1441 года. Он находился в отличном расположении духа. Бросив поводья одному из слуг, он стремительно прошел в дом, на ходу выкрикивая имя своей жены. Роберт очень изменился с тех пор, как умер его отец и он заменил его в качестве хозяина Микл Лита. Он раздобрел, стал шире в плечах, весь его вид приобрел неуловимую солидность, которая проявлялась в походке, манере поведения, даже в голосе, ставшем более уверенным и хозяйским. Женщины в городе, когда он проезжал мимо в своих богатых и ярких одеждах, к которым обнаружил неожиданную страсть, частенько бросали на него восхищенные взгляды, потому что теперь он производил впечатление красавца мужчины.

Джо, которому к этому времени исполнился двадцать один год, одетый в ливрею, встретил его в холле и остановил словами:

— Госпожа в комнате для слуг, сэр.

— О, а что она там делает? — спросил Роберт требовательно. Между ними существовала некоторая натянутость отношений, так как Роберт не мог побороть неосознанную ревность к молодому человеку.

— Она просматривает счета с бейлифом[7], сэр. Кажется, он снова немного запутался.

— А, понятно… О Джо, я забыл пакет, он привязан к седлу. Принеси мне его сейчас же, хорошо? — вспомнил Роберт, уже собираясь уходить.

Джо поклонился и вышел, а Роберт направился в комнату, где ожидал найти свою жену. Элеонора сидела за столом, обложившись счетами и бумагами. Рейнольд, бейлиф поместья, стоял за ее спиной и выглядел озадаченным и откровенно сбитым с толку. Рейнольд слыл человеком уважаемым, способным, имеющим хорошую репутацию. Он прекрасно управлял работниками, знал почти все, что можно знать, об овцах, а еще больше о шерсти. Однако, хотя он и был грамотным, ведение бумаг оказалось для него непосильной задачей. Роберт, конечно, не был осведомлен, что именно Элеонора часто выполняла за управляющего эту часть работы.

Элеонора подняла глаза на мужа. Увидев выражение его лица, она начала улыбаться.

— Все хорошо? — спросила она почти утвердительно.

Роберт поднес к губам ее руку и поцеловал.

— О миледи, все замечательно, — ответил он, думая про себя, как красива она в своем новом шерстяном платье цвета фиалок.

— Слушание дела было достаточно коротким, и мы получим решение по нашему вопросу уже в следующем месяце. А затем это имение будет принадлежать нам. Только представьте, усадьба Двенадцать Деревьев станет нашей!

— Весьма хотелось бы, — засмеялась Элеонора, — особенно учитывая тот факт, что сто наших овечек уже пасутся на этой территории.

— Почему бы и нет? Дело-то практически выиграно. Я думал, пока ехал к вам, что нам не стоит откладывать переезд и заняться этим прямо сейчас. Наш новый дом будет гораздо просторнее и теплее. Иногда мне начинает казаться, что домик, в котором мы живем, в конце концов сведет меня в могилу. По нему вечно гуляют сквозняки, а размером он вообще с курятник. Рейнольд, как у тебя дела? — добавил Роберт, вспомнив о присутствии своего бейлифа.

— Все в порядке, хозяин, — ответил Рейнольд несколько испуганно.

— Чем ты на этот раз докучаешь своей хозяйке?

— Счета, — начал было Рейнольд, но Элеонора взмахнула рукой, давая ему знак молчать.

— Я помогаю ему, а он просвещает меня, — ответила она быстро. — Я хочу быть в курсе всех дел, начиная от выращивания овец и заканчивая сбором денег.

— В вашем положении не следует забивать себе голову такими вопросами, — Роберт намекал на то, что Элеонора всего через месяц должна родить шестого ребенка.

— Чем больше я знаю, тем лучшей женой становлюсь для вас, — сказала Элеонора, зная, как задобрить своего господина. Затем она откровенно добавила: — Кроме того, я не выношу бездействия, а сейчас для меня это лучшее занятие, тем более, что я не могу активно передвигаться. Рейнольд, я полагаю, нам стоит остановиться. Ты можешь идти. Возможно, завтра я найду время, чтобы мы продолжили.

— Да, госпожа, спасибо, хозяин, — Рейнольд поклонился и вышел.

Роберт бросил на жену вопросительный взгляд.

— Джо сказал мне, что он опять запутался со счетами.

— Джо слишком много болтает, — улыбнулась Элеонора и пожала плечами. — Он хороший управляющий, и он честный. Было бы непозволительной глупостью запугать его только потому, что он не может справиться со всеми бумажными делами. Почему бы нам не передать Джо часть обязанностей управляющего?

Роберт слегка нахмурился.

— Рейнольд работает на меня бейлифом, а Джо выполняет свою работу. Нет смысла что-то менять.

— Но Джо мог бы быть полезен, — сказала Элеонора, но без особого нажима. Ей совершенно не хотелось ссориться из-за Джо. — В любом случае, я охотно помогу Рейнольду и сама. Кстати, о слугах. Я бы хотела поговорить с вами об Эдуарде.

— Да, что? — с готовностью отозвался Роберт. Сын, которого он берег как зеницу ока, был его величайшей отрадой.

— Он не сделал ничего плохого, не волнуйтесь. Честно говоря, меня скорее беспокоит, что он такой тихий и покладистый. Ребенок, конечно, должен быть послушным, но я люблю, если в нем сразу проявляется сильный характер.

— Как у Изабеллы? — спросил Роберт сухо. Изабелла в четыре с половиной года умела поставить с ног на голову весь дом своим непослушанием и недетскими выходками. Только на прошлой неделе она ускользнула от всевидящего ока Лии, ее гувернантки, и пропала на полдня. Все были подняты, как по тревоге, большую часть слуг снарядили на поиски, и в конце концов ее нашел Бен, который снял девочку с дерева. Как Изабелла объяснила позже, она вынуждена была взобраться на него, потому что спасалась от разъяренного барана. Но далее выяснилось, что барана разъярила она сама, желая покататься на нем верхом. Животное не выдержало такого надругательства и стало на свою защиту. За это вопиющее безобразие ее выпороли как следует, но все было бесполезно. Все знали, что на следующей неделе можно ожидать новых проделок.

— Нет, не совсем, как у Изабеллы, — сказала Элеонора.

Она с трудом поднялась на ноги, Джелерт, сидевший около ее стула, сразу же поднялся и уткнулся мордой в ее руку. Опираясь на Роберта, она вышла в тенистый сад.

— Эдуарду три года, почти три с половиной. Он вырос из пеленок. Значит, самое время дать ему воспитание, подобающее будущему джентльмену.

— Ани справляется с ним, не так ли?

В ответ на слова Роберта Элеонора лишь нетерпеливо похлопала его по руке.

— Конечно, справляется. Он очень спокойный и послушный ребенок. Иногда мне кажется, что он требует специального присмотра. Но дело не в этом. Ему нужен настоящий наставник, который учил бы его всем премудростям и тонкостям поведения джентльмена. Эдуарду требуется гувернер, причем он бы мог заниматься и с Робом.

— Но Роберту только два года, — запротестовал отец семейства. Самому младшему из Морландов, действительно, лишь в прошлом месяце исполнилось два года.

— Я знаю, — ответила Элеонора, — но он очень любознательный и активный. Я думаю, что Ани была бы только рада передать свои обязанности по воспитанию мальчиков. Она будет заниматься девочками, а потом и малюткой.

— Очень хорошо, моя дорогая. Завтра после посещения церкви я наведу справки. Надеюсь, мне порекомендуют подходящего человека. Если Эдуард такой тихий и робкий, как вы говорите, то ему пойдет только на пользу наставничество мужчины.

— Вы произнесли вслух мои мысли, — сказала Элеонора, но тут в сад вошел Джо, и она спросила его:

— Да, Джо?

— Я принес пакет хозяина, мадам, — ответил Джо, вручая Роберту завернутый в ткань сверток.

— О да, я привез подарок для вас, моя дорогая, но оставил его по забывчивости. Возьмите в знак моей любви.

Элеонора приняла подарок с улыбкой, которую Джо легко расшифровал скорее как улыбку приятного удивления, чем истинного удовольствия. Роберт осыпал ее подарками после каждой своей поездки. Не забывал он и детей. Казалось, он делал все, что было в его силах, чтобы завоевать, купить, покорить сердце Элеоноры, но всегда без особого успеха. Элеонора относилась к нему с неизменным уважением. Изредка она показывала свою привязанность нежностью, но она была такой же, как нежность к детям или к любимым слугам.

Роберт мечтал о том, чтобы она таяла в его руках, одаривала его чарующей улыбкой, отвечала ему истинной страстью, а непросто демонстрировала супружескую покорность. Он любил ее до самозабвения, и его желание обладать ею, несмотря на семь лет брака, по-прежнему было нестерпимым. Физически она не отвергала его, но ясно давала понять, что смотрит на плотские отношения как на необходимое условие беременности. Временами она чуть ли не давала понять, что на самом деле довольно равнодушна к нему и к его знакам внимания. Элеонора развернула ткань, и ее взору предстал красивый кожаный ошейник, украшенный золотистым рисунком.

Она просто поблагодарила мужа:

— Как мило, Роберт. Он очень красив. Спасибо большое, — сказала она и церемонно поцеловала его в щеку.

— Я подумал, что старый ошейник вашей собаки выглядит потрепанным, — застенчиво ответил Роберт.

— Я порадую вашего пса, мадам? — вопросительно предложил Джо.

— Да, будь любезен, — Элеонора небрежно передала ему ошейник.

Ее взгляд встретился с глазами Джо. Она прочла в них намек на неодобрение. Чтобы загладить нетактичность своей госпожи, Джо намеренно стал вертеть подарок Роберта в руках, говоря:

— Какая изящная работа, господин! А как подобраны цвета! — Он протянул руку к собаке: — Иди сюда, старина Джелерт!

Джелерт послушно сел возле Джо, положив на его колено лапу. Хвост собаки смешно подметал землю, пока Джо снимал старый ошейник и надевал новый.

— Вот так. Разве теперь ты не красавец?!

— Достаточно, Джо. Вы можете идти, — резко сказала Элеонора.

Джо повернулся, но Роберт окликнул его:

— Спасибо, Джо.

Роберту было тяжело признать, что его искренним союзником был человек, к которому он не питал глубокой симпатии.

— А теперь, пока мои помощницы не хватились меня и не начали искать, расскажите, как вам представляется наш переезд в новую усадьбу. Вообще, какая она?

Роберт просветлел:

— О да… я говорил, что нам следует немедленно туда перебраться, уже завтра, я полагаю. Да, я знаю, что в вашем положении это будет довольно тяжело, — продолжал он, когда Элеонора многозначительно опустила глаза на свой живот. — Слуги могут помочь справиться со всеми трудностями, и вам не надо будет ничего делать, только руководить и контролировать, сидя на стуле. Самое главное: если мы не сделаем этого сейчас, то в следующем месяце не сделаем точно из-за предстоящих родов и грядущего Рождества. Я не хочу, чтобы мы застряли здесь в самые холодные месяцы, вместо того чтобы наслаждаться комфортом. В этой усадьбе все оконные рамы отделаны особыми породами дерева, — добавил он, искушая ее достоинствами дома. — Только подумайте об этом.

Элеонора вспомнила самую досадную неприятность, которая порядком отравляла ее жизнь в Микл Лите: в дом невозможно было впустить свет, не открывая настежь ставен. Если же они все-таки открывались, то в дом тут же проникал ледяной ветер и дождь или, того хуже, снег. Они постоянно вынуждены были выбирать между светом и теплом.

— Я бы хотела переехать, — сказала Элеонора, — но не слишком ли мы торопимся, учитывая, что решение по делу еще не вынесено?

— Это вопрос времени, — заверил ее Роберт. — Я уверен, что мы выиграем.

— Но у нас ведь оказался противник, который тоже подал иск? Как его зовут?

— Джессоп? Я не стал бы придавать этому значения. Джон Джессоп не имеет никаких прав на эту землю. Он хозяин Кони Фарм на северной границе с нашей будущей усадьбой. Он хочет расширить свою землю на юг, так же как мы хотим расширяться на запад. Но он основывает свою претензию на землю тем, что его дед однажды провел ночь на этой земле, когда шел домой.

Элеонора рассмеялась:

— Наши требования тоже подкреплены такими доводами?

— О нет, наши истории поинтересней. Мы, по крайней мере, можем доказать родство с предпоследним владельцем земли. А если мы переедем, это только упрочит нашу позицию и покажет, насколько мы уверены в своей правоте.

— Ну, у меня нет особых причин горевать по этому дому, — проговорила Элеонора, оглядывая помещение. — Но как нам справиться со всем? — добавила она с легким сомнением в голосе.

— Тут не будет никаких проблем, — ответил Роберт. — В это время года работы на овцеферме не так уж много. Большую часть работников мы как раз можем привлечь к переезду на новое место. Мы успеем уложиться в три дня.

— Во-первых, — сказала Элеонора твердо, — дом надо вымести и хорошо убрать.

— Тогда четыре дня. Мы сможем начать там обосновываться к следующей субботе. А вот и ваша свита, если не ошибаюсь.

Послышались звонкие юные голоса, и в сад выбежали Анкарет и новая девушка Беатрис. Увидев господина и госпожу, они опустились в глубоком реверансе:

— Джо сказал нам, что вы отпустили Рейнольда, мадам, — произнесла Анкарет. — Желаете ли взглянуть на детей до ужина?

Элеонора и Роберт обменялись взглядами.

— Да, мы пойдем вместе. Беатрис, беги вперед и предупреди госпожу Ани, чтобы мы не застали ее врасплох, — ответила Элеонора.

Девушка сорвалась с места и побежала, а остальные последовали за ней.

Усадьба Двенадцать Деревьев представляла собой современный вариант дома двухвековой давности. Она была построена из камня. С трех сторон была возведена укрепленная стена. У открытой стороны дома был вырыт ров, за которым простиралась полоса торфяников, спускающихся к реке. Все фермерские постройки находились в отдельном дворе, неподалеку от главного дома. Двору дома был разбит под сад, хотя и выглядел заброшенным, потому что за ним некому было ухаживать. Кое-где остались знаки того, что когда-то на восточной стороне дома были оборудованы беседки и аллеи для прогулок.

Мебель перевезли в новый дом на телегах, запряженных быками. Элеонора следила за тем, чтобы все было сделано по ее вкусу. Жак был счастлив получить в свое распоряжение новую кухню — огромную восьмиугольную комнату в конце коридора, с тремя очагами и четырьмя духовками. Кроме того, специально для него выделили отдельную комнату. В то время как слуги выгружали мебель, Жак со своими помощниками начищал кухню и разводил огонь во всех жаровнях. Огонь надо было поддерживать постоянно, за исключением того времени, когда раз в год работали трубочисты.

Как и пообещал Роберт, к следующей субботе они уже обосновались в новом доме и даже вернулись к обычному режиму жизни. Слуги, проживавшие в доме своих хозяев, перебрались в новое поместье. Те же, кто жил в маленьких домиках в ближайшей деревне, остались на месте и приходили в новый господский дом, когда в этом появлялась нужда. Среди приходящих слуг были плотник Эллинг, егерь Бен, ткач Джон, пастух Джон, управляющий поместьем Рейнольд и другие. Свои обязанности они должны были выполнять в поместье, а не в доме. Дети за четыре дня переезда стали неуправляемыми и с большой неохотой возвращались к привычной жизни. Элеонора посчитала это подходящим моментом, чтобы лишний раз напомнить Роберту о необходимости нанять для мальчиков гувернера.

— И еще одно, — сказала она своему мужу накануне субботнего посещения церкви, уже расположившись в новом доме, — нам просто необходимо поставить собственную часовню, ведь мы перебрались дальше от города. Расстояние слишком велико, чтобы преодолевать его с детьми, да еще в плохую погоду.

— Я позабочусь об этом, — пообещал Роберт. — Но завтра нам придется идти в церковь. В праздник святого Мартина[8] мы не можем остаться дома.

— Я и не собиралась оставаться дома, — жестко отрезала Элеонора.

Они представляли собой очень красочную процессию, когда на следующее утро шли на мессу, направляясь через поля к белым стенам города. Впереди ехала Элеонора на своей красавице лошадке. Талисман в виде белого зайца на молитвеннике, как всегда, висел на поясе госпожи. Чуть в стороне от нее шел Роберт в сопровождении двух своих пажей, Оуэна и Хола. По другую сторону от Элеоноры шли Анкарет и Беатрис. После церкви им разрешили отлучиться, чтобы навестить родителей и вернуться до наступления темноты домой.

Следом шел Джо, который вел Эдуарда за руку, Ани несла Роба. Мэри и Джейн семенили позади и сопровождали трех девочек: шестилетнюю Анну, пятилетнюю Хелен и маленькую Изабеллу. Остальные слуги пойдут на вечернюю мессу. Как и предсказала Элеонора, им придется построить часовню, потому что такие путешествия были крайне неудобны.

Но, с другой стороны, субботний поход в церковь был для них самым важным событием недели. Когда служба закончилась, все собрание вышло на церковный двор, где они встретили друзей, обменялись новостями и слухами, договорились о будущих встречах. Элеонора чувствовала себя в такой атмосфере, как рыба в воде: ей нравилось, что она одета в лучшее платье, а ее дети были просто загляденье, ее слуги вышколены. Элеонора понимала, что она и ее семья являются главным объектом всеобщего внимания и зависти. Более того, благодаря усилиям Джо, Элеонора всегда первая получала новости, поэтому и здесь она легко одерживала верх над своими соседями, поражая их свежими известиями.

Она умела преподнести свои слова как настоящую сенсацию, — так произошло в прошлом году, когда она первая узнала о повторном захвате Орфлера английской армией под предводительством лорда Эдмунда Бофора. Роберт и Элеонора были вне себя от счастья, что им не только удалось первыми оповестить всех о грандиозной победе англичан, но и быть причастными к главному герою этих событий, под покровительством которого они находились и добрым отношением которого столь дорожили. До этого Элеонора также отличилась осведомленностью — она одной из первых проведала о скандале, связанном с женой герцога Хамфри из Глосестера, которую на суде признали виновной в колдовстве.

Жена герцога Хамфри, Элеонора, была признана виновной и приговорена к пожизненному заключению. Страшное позорное пятно легло, конечно, и на имя самого герцога. Простой люд сочувствовал ему, но его положение все равно серьезно пошатнулось, что дало неоспоримые преимущества клану Бофоров, и это опять-таки способствовало повышению престижа Морландов, ведь чем выше и прочнее было положение их покровителя, тем большим весом они обладали в обществе.

Сегодня, однако, никакими грандиозными новостями они не располагали, так как были полностью поглощены своими домашними заботами. Элеонора разговаривала с уважаемыми родителями Анкарет и Беатрис, обсуждая поведение их дочерей и успехи, затем она заметила ректору, что им понадобится капеллан, чтобы организовать работу их домашней часовни. Роберт в это время вел беседу с наиболее влиятельными из своих друзей, стараясь узнать, не порекомендуют ли они кого-нибудь в качестве гувернера для его сыновей. Когда после длительного общения семья вновь собралась вместе, чтобы отправиться домой, у Роберта была хорошая новость.

— Мне рассказали о человеке, который мог бы присматривать за Эдуардом, — сообщил он Элеоноре по дороге. — Господин Шоу рассказал мне об этом…

— Господин Шоу? — переспросила Элеонора. — А я знаю его?

— У него большое поместье на другом конце Йорка, и он фермер, как и я, держит овец. Конечно, он джентльмен. Бедняга недавно потерял жену в родах. Они недолго пробыли в браке. К тому же этот ребенок был их первенцем, вернее была, потому что родилась девочка.

Элеонора кивнула, выражая сочувствие, но постаралась вернуть Роберта к теме их разговора:

— Так кого же он рекомендует? Как зовут человека, о котором он упомянул?

— Спокойствие, женщина, я подхожу как раз к этому, — запротестовал Роберт полушутливо. — В доме у господина Шоу жил его собственный наставник, которого он собирался потом определить для обучения своих будущих сыновей, но поскольку Шоу остался без жены, да еще и с дочкой, то теперь он ищет достойное место этому учителю, который лишь напоминает ему о его несбывшихся надеждах.

— Но он может жениться снова, — предположила Элеонора. — У него еще могут родиться сыновья.

— Да, господин Шоу еще очень молод, но он просто обожал свою жену и говорит, что не женится снова уже никогда. Конечно, он еще может передумать, когда время немного залечит раны, но в данный момент он совершенно уверен в своем решении.

— А этот наставник — джентльмен?

— О да, конечно. Если бы вы познакомились с господином Шоу, то он сам уже был бы достаточной рекомендацией и даже рекламой своего учителя. Мы договорились, что господин Дженни приедет навестить нас завтра, вот тогда мы и будем иметь возможность составить о нем собственное мнение.

— Значит, его зовут Дженни?

— Уильям Дженни, так точно. Итак, мы увидимся с ним завтра, и если нас удовлетворит эта встреча, то нам стоит пригласить на обед господина Шоу, чтобы дать делу ход. Я давно собирался познакомиться с ним поближе, но сначала умер его отец, а потом жена.

К этому времени они уже свернули с главной дороги на узкую тропинку, ведущую к усадьбе Двенадцать Деревьев, и въезжали в небольшую рощу, затенявшую дорогу у ее начала. Не успел Роберт промолвить последние слова, как из-за деревьев с обеих сторон выскочили мужчины, вооруженные ножами. Женщины подняли крик, испугавшись нападения, а Лепида встала на дыбы и отскочила в сторону, почти сбросив Элеонору.

— Воры! Грабители! Разбойники! — кричала она не своим голосом, пытаясь успокоить Лепиду и направить ее на нападающих.

Их было четверо, они накинулись на Роберта, который вытащил нож и пытался уйти от преследователей. Женщины бросились в сторону от тропинки, защищая детей, а Джо передал им малыша Эдуарда и немедленно поспешил на помощь своему хозяину, вместе с Арнольдом и стариком Уильямом.

Возможно, разбойники не ожидали встретить четырех мужчин, способных противостоять им, несмотря на почтенный возраст одного из них. Может быть, они собирались только нагнать страху на семейство Морландов, так как, увидев слуг, бегущих выручать Роберта, грабители немедленно ретировались. А их предводитель напоследок закричал:

— Пусть это будет тебе впредь наукой, как связываться с Джессопом! — Нанеся Роберту последний удар сплеча и глубоко его ранив, он скрылся, а за ним следом убежали и остальные.

Нож Роберта упал на землю — он не в силах был справиться с болью в левой, раненой руке. Джо попытался преследовать бандитов, скрывшихся в зарослях, но Элеонора остановила его резким окриком:

— О нет, Джо, оставь их, немедленно помоги своему господину!

Затем она развернула все еще брыкающуюся Лепиду в сторону женщин и приказала им:

— Мэри, Джейн, прекратите причитать. Никто вас и пальцем не тронул. Ани, разве ты не можешь успокоить Роба, чтобы он перестал так вопить? Девочки, Анна, Хелен, хватит плакать. Посмотрите, Изабелла не плачет, берите с нее пример…

— Я тоже не плачу, — обратил свое личико к ней Эдуард. Элеонора на минуту лишилась дара речи.

— Да, сынок, я вижу. Ты очень храбрый.

— Я увидел, что Джо не боится, поэтому я тоже перестал бояться, — сказал Эдуард.

Элеонора подумала, что лучше бы он не стал так говорить в присутствии отца, но вслух произнесла:

— Что ж, тогда ты вполне сможешь успокоить Мэри и Джейн, а также своих сестер, как и подобает мужчине. А я пока позабочусь о твоем папе.

Она снова развернула лошадь и поехала к другой группе. Роберт снял свой жакет, и Джо перебинтовывал ему предплечье носовым платком.

— Как вы? Все ли в порядке? — спросила Элеонора Роберта.

Он в ответ лишь решительно посмотрел на нее.

— Пустяки, моя дорогая, небольшой порез. Благодарение Богу, что обошлось лишь этим и что они нацеливались только на меня. Как чувствуете себя вы?

— О, обо мне совсем не надо беспокоиться. Я всего лишь порядком испугалась. Хотя мне уже пора привыкнуть к неприятным неожиданностям во время беременности. Но кто эти люди? Они хотели ограбить нас?

— Нет, мадам, не думаю, — сказал Джо, завязывая узел и отходя от Роберта. — Вот так, сэр, это должно остановить кровотечение.

— Спасибо, Джо, — ответил Роберт хриплым голосом. — Я думаю, что должен благодарить тебя не только за это. Полагаю, что с сегодняшнего дня именно тебе я обязан жизнью.

— Нет, сэр, не думаю, что в их планы входило убить вас. Если бы они планировали это, то… Их было четверо, и они напали на нас врасплох.

— Но почему? — настаивала Элеонора. Роберт поднял на нее глаза.

— Вы слышали, что они сказали? Это люди Джессопа, они предупредили нас, чтобы мы держались подальше от Двенадцати Деревьев. Вот как сильно ему хочется выиграть это дело. Джессоп понимает, что если мы не отступимся сами, у него нет ни малейшего шанса. Он просто пытается нас запугать. Без сомнения, в следующий раз он прикажет пойти еще дальше.

— Не стоит об этом говорить сейчас, потому что вы только напугаете женщин, — сказала Элеонора, оглядываясь через плечо. — Подождите, пока мы доберемся домой.

Она попыталась слезть с лошади:

— Вам лучше ехать верхом.

— Нет, нет, я пойду пешком. Я не могу допустить, чтобы вы, в вашем положении, шли.

— Со мной все в порядке. Возьмите же лошадь. Вы бледны.

— Вы потеряли много крови, сэр, — поддержал Элеонору Джо, — вам лучше ехать.

Но Роберт был непреклонен. Они медленно брели в сторону Двенадцати Деревьев. После обеда Роберт и Элеонора заперлись в комнате, и Джо с Уильямом присоединились к ним.

— А теперь расскажите мне, — заявила Элеонора Роберту, пока они были одни и ожидали слуг, — что вы имели в виду, говоря о следующем разе? Неужели вы допускаете, что они посмеют повторить свою выходку снова?

— Еще как, ведь их цель — выжить нас из усадьбы.

— А мы не собираемся подчиняться им, — сказала Элеонора.

— Я рад, дорогая, что вы так решительно настроены. Но надо помнить, что в опасности не только я, но и вы, и дети, и все обитатели дома.

— Но это невыносимо. Мы должны что-то предпринять.

— У меня есть план… А, вот и Джо с Уильямом. Входите. Итак, вы знаете, что произошло сегодня.

— Да, сэр, — сказал Джо, — и они попытаются снова. Это ясно как белый день.

— Поэтому мне нужна помощь.

— Помощь? — переспросила Элеонора Роберта. — От кого вы ожидаете помощи?

— От лорда Эдмунда. Я должен немедленно выехать, рассказать ему обо всем и получить от него письмо для судьи, который будет вести слушание. С такого рода защитой Джессоп и пикнуть не посмеет. А если необходимо защитить наше право, то я должен буду прибегнуть к помощи людей лорда Эдмунда.

— Когда вы намереваетесь уехать? Завтра? — спросила Элеонора.

— Нет, я не должен откладывать это ни на минуту, я покину вас сейчас же.

— Но…

— До наступления темноты я могу находиться уже в десяти милях от дома. Чем быстрее я отправлюсь в путь, тем скорее мне удастся получить письмо. Я не думаю, что Джессоп предпримет что-то немедленно, но я хочу вернуться как можно раньше, чтобы быть готовым отразить возможные нападения.

— Хорошо, вы должны ехать. Но кто будет сопровождать вас? Вы не можете отправиться один.

— Со мной поедет Бен. Он хорошо управляется с ножом, и он быстро соображает.

— Джо тоже. Он должен быть с вами, — убежденно произнесла Элеонора.

— Нет, мадам, — вмешался в разговор Джо, однако Роберт прервал его:

— Вам он понадобится больше. Я не могу оставить вас одну.

— Я буду не одна. У меня в доме полно слуг. — Элеонора повернулась к Джо: — А твое место рядом с твоим господином. Ты ему нужен. К тому же ты сможешь представить лорду Эдмунду дополнительные аргументы, если он вдруг не захочет выполнить нашей просьбы. Я не буду слушать никаких доводов, потому что я просто не сомкну глаз, зная, что вы отправились в такой опасный путь без Джо, Роберт.

Джо поклонился в знак подчинения воле своей хозяйки, а Роберт поцеловал ей руку. Он был доволен и исполнен чувства благодарности.

— А теперь мы должны все подготовить как следует, — сказала Элеонора с оживлением. — Джо, иди и позаботься о лошадях. Уильям, мы сбережем время, если ты пошлешь кого-нибудь на поиски Бена, чтобы он немедленно собирался. А мне ты поможешь приготовить еду, питье и теплые пледы для путешественников. Пойдем же, мы не должны терять ни минуты.

Элеоноре пришлось собрать в кулак всю свою волю. Зная, что мужчины уехали, она не могла не почувствовать настоящего страха. Они не успеют вернуться раньше чем через десять дней в это время года. К этому стоило прибавить еще один или два дня на обсуждение всех деталей с достопочтимым лордом, на подготовку к дороге домой. Элеонора посчитала, что ей предстоят по меньшей мере одиннадцать дней тягостного ожидания, перед тем как она снова увидит мужа и слуг. А кто знает, что может произойти за столь длительное время?

Конечно, она не была совершенно беспомощна. С ней находились Уильям, Жак, Арнольд, пажи, мальчики-поварята, а еще женщины и дети. Но Уильям был стар, Арнольд тоже не мог похвастаться молодостью. Что касалось Жака, то Элеонора подозревала: от него не будет толку, если дело дойдет до рукопашной. Все настоящие защитники остались в Микл Лите. О, если Джессопу придет в голову напасть на них.

И все же она не верила, что он осмелится проявить такую дерзость по отношению к ней. С его стороны это была бы величайшая глупость, которая могла стоить ему очень дорого. Правда, мысль о том, что за ее смерть отомстят, было для Элеоноры слабым утешением. Настроение хозяйки не могло не отразиться на атмосфере всего дома в следующие несколько дней.

По мере того как текло время и ничего не происходило, они начали понемногу успокаиваться. Элеонора готовилась к предстоящим родам. Она уже произвела на свет пятерых здоровых детей: трех девочек и двух мальчиков. Все они выжили. Это было своего рода достижением, которым не каждая женщина могла похвастаться. Душевную щедрость своего свекра, который принял ее в семью без приданого, Элеонора давно уже оплатила. Она, без сомнения, была очень успешной женщиной, во всяком случае, если сравнивать с женой Ричарда Йоркского, Сесилией Невилл, за необычайную красоту получившей имя розы.

Элеонора время от времени получала новости, которые ей приватно любил сообщать Джо, обожавший видеть выражение удовольствия на лице своей госпожи и готовый ради этого на все. Так вот, первенцем Ричарда оказалась девочка, рожденная через год после свадьбы. Элеонору поразила череда совпадений в их жизни: девочка, родившаяся в августе, как и ее собственная дочь. Более того, ребенка Ричарда тоже крестили Анной! Во второй год брака у них не появилось детей, а в этом году герцогиня Сесилия родила сына в феврале, в Хатфилде, но потеряла его спустя всего несколько недель.

Для Элеоноры это был момент минутного триумфа. Элеонора давно запретила себе думать о том, отчего не сложилось ее счастье с ним. В конце концов она убедилась в неизменности своей привязанности к нему, потому что огромное сочувствие тому, что он потерял сына, одержало верх над ее женским эгоизмом. Как она могла думать о своих обидах, если он переживал боль? Более открыто она радовалась в мае, после известия о том, что его снова назначили командующим армией во Франции и он уехал в Руан. Его ожидал успех. Он освободил осажденный Понтуа, его жена присоединилась к нему в Руане, она была снова беременна. Элеонора не видела его после свадьбы, но она хранила его образ в своей памяти. В моменты раздумий она часто мысленно обращалась к нему с одной и той же фразой: «О Ричард, тебе надо было взять в жены меня, только меня».

Неделя прошла тихо, наступила пятница. Жак приготовил рыбу на обед, который все еще проходил без хозяина. Короткий зимний день промелькнул незаметно, и в четыре уже начало смеркаться. Все обитатели дома стали сходиться в холл в ожидании ужина и длинного, неспешного вечера у огня. Покой был нарушен внезапно. Собаки, лежавшие у большого очага, вскочили и начали лаять. Оуэн, паж Роберта, вбежал в холл запыхавшийся и белый от волнения. Он с порога закричал:

— Перекройте вход! Заприте двери! Сюда идут вооруженные люди!

Все настолько опешили от неожиданности, что не сразу поняли, о чем он говорит. Оуэн в отчаянии искал взглядом Элеонору:

— Где госпожа? Позовите же госпожу и быстрее запирайте все двери!

— Я здесь, Оуэн, что произошло? — Элеонора спустилась по ступеням так быстро, как только ей позволяла ее расплывшаяся фигура. Она поняла все еще до того, как Оуэн попытался выкрикнуть свое предупреждение снова.

— Арнольд и Хол, немедленно бегите и закройте внешние ворота, — приказала она. — Сколько их, Оуэн? Может, мы сумеем удержать их за домом, ворота очень крепкие.

Но было слишком поздно. Уже когда Арнольд и Хол бежали к воротам, во дворе слышались крики и стук лошадиных копыт, а две женщины, стоявшие у стены дома, поспешили внутрь, причитая на ходу. Элеонора и Оуэн действовали, словно в едином порыве: они бросились через холл и заперли все двери. Отдавая слугам приказы немедленно закрыть все окна и двери, Элеонора ни на секунду не останавливалась. В это время на главную дверь обрушился такой град ударов, что Элеонора, которая на нее опиралась, почувствовала, как дверь задрожала. Слуги носились взад и вперед, открывая ставни только на тех окнах, которые можно было прикрыть изнутри. Элеонора не могла сказать точно, все ли на месте, но решила, что если кто-то остался на улице, то ему придется искать укрытие самому.

Собаки захлебывались лаем, дети плакали, горничные, поддавшись общей панике, кричали друг на друга. Жак вышел из кухни, чтобы потребовать объяснений и отругать мальчиков-помощников, но те ничего не могли сказать толком. Никогда еще Элеонора не жалела так, что рядом нет Джо, умевшего хладнокровно и четко решать все проблемы. Все обратились к ней, когда наконец двери заперли. Дети прибежали за утешением, слуги — в ожидании распоряжений, разъяснений и уверений, что все разрешится мирно. Она старалась не обойти вниманием никого. Взяв на руки малыша Роба и отправив остальных детей под крылышко Ани, она поставила у каждой двери по слуге. Женщинам приказала собраться вокруг огня и попыталась их успокоить. Главным вопросом оставалось, имеется ли в доме оружие и какое. Удары в дверь ненадолго прекратились. Это успокоило слуг, но Элеонора понимала, что нападавшие замыслили что-то еще.

Они попробовали зайти со стороны боковой двери. При первом же ударе Хол, которого поставили охранять ее, закричал, прося помощи. Быстро осмотрев эту дверь, Элеонора поняла, что по крепости она не сравнима с главным входом и может не выдержать. Тогда Элеонора приказала забаррикадироваться. В течение следующих десяти минут Элеонора переживала настоящий страх, но вдруг та сторона решила резко ретироваться, и мгновенно наступила тишина.

Воцарившееся безмолвие не разрядило ситуацию, а, наоборот, вызвало еще большее напряжение. Ребенок нарушил молчание тихим всхлипом, но его тут же успокоили, потому что все в доме ловили малейший звук, который мог бы объяснить действия противника. Да, тишина угнетала и казалась более угрожающей, чем шум. Джелерт, который при первых же криках забился в дальний угол, теперь вылез и подполз к Элеоноре, уткнувшись в нее своим холодным носом так неожиданно, что Элеонора чуть не подпрыгнула от испуга. Успокоившись, она стала рассеянно гладить его по голове, рука невольно наткнулась на ошейник, который привез в подарок Роберт. Она не могла поверить, что это было лишь две недели назад.

Снаружи послышался стук копыт. На мгновение ее охватила надежда на то, что подоспела подмога. Здравый смысл, однако, подсказал ей, что топот копыт удаляется, а голоса людей остаются.

— Они уводят лошадей, — сказал Оуэн.

Он старался говорить шепотом, как если бы они прятались от врага, который не знал их укрытия.

— Что же они собираются делать? — в голосе Мэри звучала неприкрытая паника. Джелерт начал скулить, и Элеонора закрывала ему морду, чтобы пес не начал лаять. Вдруг перестали звучать даже голоса разбойников.

Нервы были напряжены до такого предела, что Элеоноре хотелось разорвать эту тишину и закричать.

С грохотом посыпались оконные панели, которые были пробиты за секунду, а через них в холл полетело горящее тряпье. Оно падало на пол, и половицы тут же занимались огнем. Тут и там слышались лай и крик обезумевших людей и животных. Элеонора пыталась погасить пламя. Жак принес ведро воды, но этого было явно не достаточно. Больше воды в доме не оказалось, потому что колодец находился во дворе. Коридор наполнился едким дымом, и Элеонора поняла, что потерпела поражение.

— Открой дверь, Оуэн, — выкрикнула она. — Нам надо немедленно выбраться. Ани, держи детей и никуда не отпускай от себя. У меня на руках Роб. Мэри, Джейн, вы должны быть рядом с Ани. Открой дверь, Оуэн! Уильям, помоги ему!

Двери поддались с громким треском, и дым вывалил в освещенный огнями факелов двор. Мужчины, ожидавшие этого момента, вломились в дом, сметая на своем пути выбегающих слуг Элеоноры, чтобы затушить пылающий пол в холле. «Конечно, они тоже хотят, чтобы поместье уцелело», — с горечью подумала Элеонора. Она увидела, как в разных местах возникают стычки между людьми, но слуги Морландов хотели лишь выбраться из задымленного дома и глотнуть свежего воздуха. Во дворе их ждали мужчины с черными жестокими лицами и сверкающими ножами.

— Выходи, женщина, — кричали они Элеоноре, которая остановилась посмотреть на них. — Выходи и забирай своих людей; а не то будет хуже.

— Будет хуже для вас, — крикнула им в ответ Элеонора вызывающе. — Неужели вы думаете, что я не запомнила ваших лиц? Вам это так просто не сойдет с рук!

— Исчезни, женщина, пока я не потерял терпения и не наказал тебя, — грозно прорычал один из нападавших и попытался направить на нее горящий факел.

Жар пламени чуть не обжег ей лицо, и Элеонора отпрянула в сторону. Оуэн потянул ее за руку.

— О госпожа, прошу вас, давайте уйдем, — попросил он, чуть не плача.

Слуги высыпали из дома в темноту, некоторых из них преследовали разбойники с ножами. Элеонора не упускала из виду Ани и детей. Она вывела их за двор, ворота за ними немедленно закрыли, и на них упала завеса тьмы.

Поблизости не было ни единого огонька. Плотные облака закрывали от них луну и звезды. Начался дождь, и Элеонора с ужасом поняла, что на улице очень холодно. В холле, где они сидели всего некоторое время назад, было так душно, что они в спешке даже не подумали захватить что-нибудь из вещей, хотя бы плащи. Они были выставлены на холод в легкой одежде.

— Что же делать, госпожа? — спросила Ани.

Хелен начала плакать, и Ани бесцеремонно ее встряхнула, сказав:

— Тише, тише. У меня сейчас нет сил тебя успокаивать.

— Мама, мы пойдем домой? — спросил маленький Эдуард. Элеонора опустила глаза и увидела, что его лицо белым пятнышком освещает темноту.

— Домой? — произнесла она задумчиво, а потом поняла истинный смысл его слов. — В Микл Лит, конечно. Да, дорогой мой, мы пойдем домой. Держитесь все вместе, а ты, Эдуард, возьми меня за руку. Ани, следи за девочками. Изабелла, возьмись за Ани и не отпускай ее ни за что на свете, понятно?

— О да, мама.

Они подождали возможного появления других слуг. Кричали им в темноте, чтобы легче было найти друг друга. Никто не появился. Одни скрылись из виду, как только вышли через заднюю дверь в доме, другие, поддавшись панике, разбежались, кто куда. Быть может, они сейчас тоже на пути в свой старый дом. Когда Элеонора убедилась, что им некого больше ждать, она собрала свою маленькую горстку людей и направилась в Микл Лит — единственное убежище.

Под дождем и в холоде им было трудно двигаться быстро. Оуэну вскоре пришлось взять Роба из рук Элеоноры, а когда Эдуард устал идти дальше, Оуэн передал Роба Ани, чтобы посадить себе на плечи Эдуарда. Девочки продолжали идти, поддерживаемые Мэри, Джейн и Элеонорой. Путь был очень тяжелый, их начал одолевать голод. Дети плакали. Элеонора при всех своих стараниях не могла чем-то их приободрить. У нее страшно болела спина, и она старалась просто не думать о том, что это может означать приближение родов. Все ее мысли были о том, что случится с ее покинутым домом, где остальные слуги и что произошло с ее любимым псом. Она так надеялась, что он найдет их, но этого не произошло. Элеонора боялась, что он ранен.

Вдруг каким-то образом они поняли, что сбились с пути. В этом не было ничего удивительного. Никто из них не знал хорошо дорогу, а в такой кромешной тьме все выглядело по-другому. Они бесцельно брели какое-то время. Элеонора больше не могла игнорировать все увеличивающуюся боль — она знала, что это ребенок так не вовремя начал прокладывать себе дорогу в жизнь. Им срочно требовалось хоть какое-то укрытие, иначе ей и ее малышу угрожала смертельная опасность. В полном отчаянии она крепко сжимала руку Изабеллы, уже не понимая, кто кого поддерживает.

— Свет, свет, госпожа! — внезапно закричал Оуэн, и Элеонора вздохнула с облегчением.

— Где? Я не вижу ничего.

— Смотрите сюда.

— О да, теперь вижу. Должно быть, это Микл Лит. Идемте же скорей, ведь мы уже подошли к дому!!!

— Дети, живо! Госпожа, разрешите помочь вам.

Надежда вдохнула в них новые силы. Мэри и Джейн помогали нести Элеонору, а дети вцепились в юбки Ани — так они и прошли последние ярды по склону, отделяющие их от дома. На ходу они взывали о помощи. Свет шел из дома Джона-пастуха, который жил дальше всех от Микл Лита.

Дверь оказалась открыта — Джон и его жена Тиб встречали их на пороге, испуганные и взволнованные. Другие слуги уже прошли мимо них с ужасной новостью. Но Элеонора и дети, потерявшись, как оказалось, бродили несколько часов. Всех уже охватил страх, что с ними случилось нечто непоправимое.

Тиб робко подвинула Элеоноре стул.

— Присядьте на минуточку, — попросила она ее. — Когда вы отдохнете, мы поднимем вас наверх. Они уже готовят для вас холл.

Элеонора простонала и мотнула головой. Она чувствовала, что не в силах будет сделать хоть один шаг.

— Нет, Тиб, мне придется остаться здесь. Мне жаль, но время уже пришло.

— О святое благословение, — воскликнула хозяйка дома, невольно приложив руку к губам. У нее самой было шестеро детей и она прекрасно знала, чего им следует ожидать.

— Так, Джон, — распорядилась она, лихорадочно соображая, — ты, наверное, иди, потому что госпоже понадобится наша спальня. Ты и Оуэн отнесешь детей в господский дом. Скажи им, в каком положении госпожа и что нам нужна помощь. Пусть пришлют женщин.

— Я останусь и помогу, — сказала Ани. — Мэри и Джейн пойдут с детьми.

— Проследите обязательно, чтобы их одежду высушили, а их самих согрели как следует, — простонала Элеонора, не в силах больше справляться с нарастающей болью. — Она встретилась взглядом с Ани: — Поспеши.

— Все будет в порядке, госпожа, они позаботятся обо всем, — заверила ее Ани.

Она вывела всех из спальни, пока Тиб помогала Элеоноре пройти в маленькую внутреннюю комнату их крошечного коттеджа.

Ребенок родился через полчаса. На свет появился мальчик, которого Элеонора нарекла Томасом.

Лорд Эдмунд выполнил просьбу Роберта, а когда он и Джо приехали домой неделей позже, судье было немедленно представлено письмо, содержащее приказ о вердикте. Роберта сопровождало полдюжины вооруженных всадников, чтобы утихомирить Джессопа. По счастливому стечению обстоятельств, Роберт и его люди заехали сначала в Микл Лит. Оценив обстановку, они получили больше шансов на успех, так как даже восемь вооруженных людей могут оказаться легкой добычей, если полагают, что они едут домой, а не в логово разбойников.

Так или иначе, но выбежавшие навстречу Роберту слуги рассказали о том, что пришлось пережить госпоже, и он в сопровождении Джо немедленно бросился в свой родной дом. Быстро пройдя в спальню, он нашел там Элеонору, сидевшую у жарко растопленного очага. Элеоноре казалось, что она уже никогда не согреется. На коленях у нее лежал попискивающий маленький новорожденный сын. Элеонора была одета в черное, глаза ее припухли от слез, потому что их несчастное приключение унесло жизнь ее дорогого мальчика: Роб просто сгорел в лихорадке, поразившей его легкие, как соломинка в костре.

Морланды заплатили высокую цену за свое желание обладать Двенадцатью Деревьями. Но тем более Роберт был вправе получить отмщение. Теперь им двигало чувство убитого горем отца, а не амбиции землевладельца. Особого сопротивления они не встретили: вооруженные мужчины, а еще слуги, которые взяли с собой серпы, оказались слишком грозной силой, чтобы Джессоп посмел сопротивляться. Исход драки был предрешен. Несколько разбитых носов и проломленных черепов — и Двенадцать Деревьев снова были во владении Морландов. К субботе весь дом переехал снова, и жизнь получила прежнее течение.

Элеонора горевала о своем ангелочке, живом и красивом малыше Робе, к которому она была привязана больше, чем к послушному Эдуарду. Но теперь у нее появился еще один крошечный сын, который требовал внимания и заботы. Ослабленная страшной простудой, Элеонора долго не возвращалась к активному образу жизни, поэтому проводила с новорожденным Томасом очень много времени. Она играла с ним, нянчила его, полностью погрузившись в повседневные заботы о нем. Она чувствовала к этому ребенку такую глубокую привязанность, как ни к одному другому из своих детей.

Потеря брата изменила и Эдуарда. Хотя он не мог переделать свой серьезный и тихий нрав, мальчик стал смелее и решительнее по отношению к своим сестрам он начал выступать в роли защитника и покровителя, в то время как раньше они не обижали его только потому, что получили строгий наказ от своих гувернанток. Приезд личного гувернера Эдуарда, господина Дженни, также способствовал укреплению нового статуса Эдуарда среди детей — его собственных сестер и детей слуг. Он постепенно начинал вести себя так, как и подобает будущему лорду и господину. Элеонора увидела эту перемену в нем сразу же. Теперь, когда он полностью соответствовал ее представлению о наследнике, она наконец приняла его и стала любить гораздо сильнее.

Джелерта, к сожалению, не нашли. Его не оказалось в доме, когда они вернулись туда. Посчитали, что он выскочил за двери в общей суматохе и бесследно исчез. Джо был очень подавлен потерей своего верного пса. Все свое свободное время в следующие несколько недель он тратил на то, что объезжал окрестности и звал Джелерта или спрашивал о нем у всех прохожих. Наконец он бросил свои бесполезные поиски и оплакивал его как мертвого. Но Элеонора сказала ему, что скорее всего собаку забрали, позарившись если не на породистость, то на его богатый ошейник.

— Но он бы нашел дорогу домой, — настаивал Джо. Элеонора лишь покачала головой в ответ.

— Нет, это не о нем. Он останется с тем, кто будет его хорошо кормить и ласково к нему относиться. У этого пса не было чувства преданности.

Роберт, как мог, пытался утешить жену, хотя Элеонора не особенно горевала по поводу потери собаки, она не чувствовала так остро этой утраты. Роберт пообещал ей выбрать из следующего выводка лучшего щенка. Элеонора поблагодарила его и одарила своей обычной, предназначенной только ему немного ироничной улыбкой.

Глава шестая

Элеонора давала своим трем дочерям урок рукоделия. Каждая получила работу, которая была ей по силам. Элеонора подходила то к одной, то к другой девочке, критикуя, помогая или подбадривая похвалой. Ее горничная в это время читала им вслух автобиографию Марджери Кэмп. Горничной была двенадцатилетняя девочка по имени Люси. На дворе был 1447 год, и Анкарет и Беатрис, которые ухаживали за маленькими детьми Элеоноры, уже давно вышли замуж и покинули ее дом.

Они сидели в комнате для рукоделия в усадьбе Двенадцать Деревьев, и Анна, которой достался самый сложный кусок работы, заняла место у южного окна, где было светлее всего. Ей было почти двенадцать. Некоторых девочек в таком возрасте уже отдавали замуж, поэтому она считалась почти взрослой. Анна выглядела очень женственно, несмотря на маленький рост, у нее были развитые формы, в которых угадывалась красивая фигура будущей взрослой женщины. Она была белокожей с румянцем на всю щеку и серо-зелеными глазами, которые сейчас серьезно вглядывались в сложный узор вышивки. Под льняной вуалью просвечивались золотистые волнистые волосы. Она действительно была очень приятной девочкой, осознающей свое особое положение старшего ребенка в семье. Когда поблизости не было взрослых, она считала своей обязанностью держать под контролем остальных детей. Чувство ответственности добавляло ей еще больше серьезности.

В стороне от нее на стуле восседала Хелен, которой вот-вот должно было исполниться одиннадцать. Она уже обогнала по росту обеих своих сестер. Хелен была признанной красавицей, изящной и милой — она унаследовала от матери темные волосы и голубые глаза, прекрасную тонкую кожу, а от отца — мягкие черты лица. Хелен трудилась над вышиванием подушки, но ee работа продвигалась медленно. Она тратила слишком много времени на всякие прихорашивания: то расправляла складки на платье, то поправляла вуаль на волосах. Элеонора считала ее немного слабохарактерной. Она была очень послушной девочкой, но, казалось, ее интересует только собственная внешность. Хелен охотно принимала лидерство Анны во всем, подражала ее манерам, полностью разделяла ее взгляды. В этой ситуации Элеонору радовало только то, что она выбрала за образец для подражания такую воспитанную девочку, как старшая сестра.

На подушке с другой стороны, у ног Элеоноры сидела Изабелла, которой исполнялось в мае десять. Несмотря на юный возраст, она была настоящей головной болью для родителей. Изабеллу трудно было назвать красавицей, с ее тусклыми темно-русыми волосами, неяркими глазами и худощавым веснушчатым лицом. Вся ее фигура была угловатой и чересчур худой. Изабелла почти всегда выглядела неопрятно. Она всей душой ненавидела шитье. Сюда же можно было отнести чтение, письмо, игру на музыкальных инструментах и вообще все, что ее заставляли делать. Как только представлялся подходящий случай, а это происходило довольно часто, она убегала из дому, чтобы провести день с пастухами в поле, или поиграть с фермерскими детьми у ручья, или затравить кроликов собаками.

Все это не было бы серьезной проблемой, родись она мальчиком, наоборот, втайне ею восхищались бы за смелость. Она могла оседлать любую лошадь, управлялась с соколом и борзыми, умела хорошо охотиться и ловить рыбу, она могла даже стричь овец. По воскресеньям, когда люди обычно не работали, Изабелле давали лук и она попадала в центр мишени в трех случаях из четырех. Она метала копье лучше всех мальчиков своего возраста. Изабелла отличалась необыкновенной смелостью и бесстрашием, была очень любознательной и не боялась никаких приключений. Самым большим удовольствием для нее было вернуться после дня скитаний, в грязи с ног до головы и с волосами, сбившимися в птичье гнездо. Единственная девичья забава, которая пришлась по душе ее мятежной натуре, были танцы.

Элеонора приходила в отчаяние, думая о ней. Как ей удастся выдать ее замуж? Кому понадобится жена с замашками вояки? Роберт только посмеивался, уговаривая ее не тревожиться раньше времени, но это не приносило Элеоноре успокоения. Даже теперь, когда Изабелла находилась рядом с матерью и пути к побегу были отрезаны, она беспрестанно крутилась на месте, не в силах справиться с самой простой работой, которую Анна умела выполнять еще в пятилетнем возрасте.

— Изабелла, прекрати суетиться и сядь прямо! — резко приказала Элеонора. — Что?! Ты снова запутала нитку? Дитя мое, право, ты испытываешь мое терпение. Я не знаю, как тебе удается так плохо выполнять самые легкие задания. Позволь мне помочь тебе…

Изабелла тут же с облегчением и благодарностью передала матери ненавистную вышивку. Пока ее мать распутывала узел на нити, она встала и подошла к окну. Ее лицо внезапно просветлело, и настроение резко переменилось:

— О, посмотрите, Джо возвращается! — закричала она.

— Где? — отозвалась Анна, поворачиваясь к окну вслед за сестрой.

На ее торжественно-серьезном лице вдруг вспыхнула улыбка.

— Он увидел меня!

— Нет, он мне улыбался, — с негодованием произнесла Изабелла — Мама, можно мне спуститься и встретить его?

— Конечно, нет, — возмутилась Элеонора. — Немедленно сядь на свое место и принимайся за работу. Анна, ты тоже. Люси, нет никакой необходимости прекращать работу.

Дети подчинились ей, пристыженные, а Изабелла вернулась на место с мрачным выражением лица и вновь принялась за шитье.

— А может, у него письмо от папы, — сказала она, не в силах сдержать своего раздражения.

— Молчание, — лишь ответила Элеонора. — Люси, продолжай читать. Я вас покину на несколько минут. Анна, я оставляю тебя за старшую. Девочки, надеюсь, вы будете продолжать работать, как если бы я находилась здесь.

— Да, мама, — ответила Анна и бросила на Изабеллу яростный многозначительный взгляд, как только их мать повернулась к выходу.

В холле Элеонора и Джо встретились, обменявшись дружескими улыбками.

— Ну, ну, — сказала Элеонора, — если не ошибаюсь, ты привез мне новости.

— Письмо от господина, — подтвердил Джо. — И еще кое-какие слухи, которые будут вам интересны.

Элеонора весело рассмеялась, напомнив ту молодую девушку, которая приехала сюда тринадцать лет назад.

— Все новости до этого времени нельзя было назвать приятными. Из Франции — только неутешительные вести. Из суда — только плохие сообщения. Что же на этот раз?

— Еще одна пикантная история о ее величестве, — радостно и доверительно произнес Джо.

— А, тогда нам лучше пойти в сад. Возьми письмо, я прочту его там же.

Когда они достигли тихой беседки, она спросила:

— Что она натворила на сей раз?

Леди, о которой шла речь, была королева Англии, молодая невеста Генри, Маргарита Анжуйская. С первого момента появления при дворе она окружила свое имя громкими скандалами. Герцог Суффолкский поехал во Францию вести переговоры с французским монархом по поводу подходящей кандидатуры на роль жены короля. Подлый и вероломный Чарльз Французский обманом уговорил герцога принять вместо особы королевской крови бесприданницу — дочь герцога Анжуйского. Договор с Францией был заключен, и английский герцог пошел на секретное подписание некоторых документов, по которым Англия уступала Франции определенные территории, включая Мейн и Анжу. За такую невесту цена была слишком высока.

Герцог Йоркский был вне себя от ярости, когда узнал, как решилось это деликатное дело. С того момента, когда он открыто высказал свое недовольство, между ним и кланом Бофоров начала стремительно вырастать стена непонимания, которую им уже не суждено будет разрушить никогда. Королева Маргарита, официально утвердившись на королевском троне, показала всем свой характер, заставив молодого влюбленного короля буквально есть из ее рук. Она убедила его отдать французам Мейн, на ее сторону встал герцог Суффолкский. Герцог Хамфри пытался выступить в оппозиции, но Маргарита оказалась искусной интриганкой. Она приложила все усилия, чтобы сорвать брачные планы герцога Йоркского, который хотел женить своего старшего сына Эдуарда на принцессе Мадлен Валуа. Главной задачей королевы было поссорить Ричарда и Эдмунда Бофора, чтобы не дать им объединиться, поскольку она понимала опасность такого союза для себя.

Февраль этого года был особенно урожайным на плохие новости. Королева приказала арестовать герцога Хамфри прямо на заседании Парламента, куда заманила его хитростью. Ему предъявили обвинение в измене и заточили в крепость, откуда он уже не вышел. Что там произошло на самом деле, осталось тайной. Через пять дней герцога нашли мертвым. Во всем королевстве не было ни одного человека, который сомневался бы в причастности ее величества к этому делу.

Она назначила Ричарда Йоркского главнокомандующим английской армией во Франции, чтобы утихомирить возникшие волнения. Спустя неполный месяц, однако, она уже отменила свое назначение, получив известие о смерти кардинала Бофора. Без него главой семьи становился Эдмунд Бофор, очевидный престолонаследник, поэтому его нельзя было просто так проигнорировать и отдать столь желанный пост герцогу Йоркскому. С тех пор как на политической сцене появилась королева Марго, все вопросы решались возмутительно скандальным образом, так что даже члены Совета не знали, какие решения и назначения могут их ожидать на следующий день.

— Что же она натворила?

— Вы помните, что кардинал завещал все свои деньги королю? — спросил Джо.

— Да, — сказала Элеонора, — а король отказался на основании того, что это несправедливо по отношению к остальным членам семьи.

— Да, это так, но вот королеву такие тонкости не смутили, и она забрала себе львиную долю.

— Она не могла, — произнесла ошеломленная Элеонора.

— Кто мог ее остановить? — пожал плечами Джо. — Только король мог запретить ей, но он выполняет все ее просьбы.

Элеонора погрузилась в размышления и сказала:

— Но это должно рассердить лорда Эдмунда, а ведь она прочила его себе в союзники.

— Он ее интересует как будущий престолонаследник, но только до тех пор, пока она сама не родит сына. Хотя вряд ли это случится. У нее другие планы. Она назначит его главнокомандующим во Франции и сделает главой Совета. По ее мнению, этого будет достаточно, чтобы он перестал жалеть о дядюшкиных деньгах.

— Это точно? — усомнилась Элеонора.

— Пока это только слухи, но, уверен, так и случится, — Джо хитро взглянул на свою госпожу. — Трудно делить свою верность на несколько частей, да?

— Ничего подобного, я не делю ее, — вспыхнула Элеонора, — а тебе лучше держать язык за зубами, если хочешь сохранить мое расположение.

Джо ничего не ответил, но продолжал улыбаться. Он знал, что его госпожа нуждается в нем так же сильно, как и он в ней. Он догадывался и о том, что с тех пор, как произошла ссора лорда Эдмунда и герцога Йоркского, Элеонора переживает внутренние терзания. Конечно, Морланды чувствовали себя обязанными лорду Эдмунду за все благодеяния, которые он им оказывал. Элеонора была его воспитанницей и выросла на его попечении, была дружна с его женой Белль. Он выдал ее замуж и, как оказалось, вполне удачно. Наконец, он не отказался покровительствовать ей и после замужества. Теперь, когда он стал очевидным претендентом на королевский трон, их положение упрочилось, как никогда. Стараниями лорда Эдмунда Роберт получил исключительное право торговать шерстью на экспорт. Такой поворот дел гарантировал ему необыкновенное влияние и власть, что уже заметно сказалось на доходах семьи Морландов.

Конечно, ее преданность была всецело на стороне клана Бофоров, а теперь более чем когда-либо. Однако Элеонора не могла не думать о том, что с Ричардом поступили нечестно. Она понимала, что его обошли, фактически отняв у него пост главнокомандующего. Совет отказался заплатить причитающиеся ему двадцать тысяч фунтов. В довершение ко всему Суффолк получил тирады и восхваления за то, что сыграл свою неблаговидную роль в этом позорном союзе короля. Ричард, совершенно очевидно, оказался жертвой заговора, и Элеонора горячо сочувствовала ему. Она с большими колебаниями находила оправдание поступкам Бофора.

Чтобы скрыть лицо, она принялась за чтение письма мужа, который находился в Кале, где собрались все поставщики шерсти. Письмо было коротким.

— Господин приезжает домой в следующем месяце, — сообщила она Джо, когда закончила читать. — Он говорит, что становится неспокойно, и, похоже, нас ожидает война. Французский король требует освободить Мейн, а если этот вопрос не решить миром, то он готов взяться за оружие.

— Хоть бы так и было, Господи, помоги, — сказал Джо. — Война намного предпочтительнее такого позорного союза.

— Я полагаю, что лорд Эдмунд разделил бы твою точку зрения, но если его назначат главой Совета, то ему придется плясать под дудку этой хитрюги.

Джо рассмеялся и коснулся щеки Элеоноры указательным пальцем:

— Как яростно и смело, миледи! Хочу напомнить вам, что эта «хитрюга» является женой нашего великого короля…

— Пока да, — ответила Элеонора.

Она взглянула на Джо, на его красивое мужественное лицо. Его каштановые волосы были освещены солнцем так сильно, что отливали золотом. Внезапно у нее возник вопрос: «Почему Джо не женился?» Он был настолько привлекательным, что мог бы составить неплохую партию.

— В твои планы входит женитьба, Джо? — спросила наконец Элеонора. — Мы все думали одно время, что ты женишься на Ани. Мне казалось, что вы нравитесь друг другу.

— Конечно, она нравится мне, но…

— Скажи, разве ты не хотел бы жениться? — настаивала Элеонора.

Джо посмотрел ей прямо в глаза и сказал, не отводя взгляда:

— Я такой же мужчина, как и все, леди. Но иногда человек вверяет свое сердце одной душе целиком, полностью и навсегда, так что другой душе уже до него не достучаться.

— Кому же ты вверил свое сердце? — спросила Элеонора, уже зная ответ.

Она почувствовала, что ей стало трудно дышать, как будто невидимая тугая лента сдавила ей грудь.

— Лорд Эдмунд поручил меня вашим заботам, а вас — моим, — ответил Джо нежным голосом. — И я выполняю его приказ, от всего сердца.

Они задержали взгляд друг на друге, а их глаза были красноречивее всяких слов и выражали то, что немыслимо произнести вслух. Элеонора первой резко оборвала этот безмолвный диалог. Ее щеки пылали, как маков цвет, а сердце стучало, но не тревожно, а со странным ощущением счастья.

— Мне лучше пойти, чтобы дети услышали о письме от их отца, — сказала она.

Ей нужен был любой предлог, чтобы покинуть его.

— Джо, иди же и сообщи господину Дженни, что я хочу видеть мальчиков у себя в рабочей комнате.

Она приподняла юбки и стремительно вбежала в дом, как молоденькая девушка.

Господин Дженни, светловолосый, отличающийся военной выправкой, вызвал у Элеоноры симпатию и доверие, как только она с ним познакомилась. Он немедленно отозвался на распоряжение хозяйки и привел своих подопечных. Сейчас их у него было трое: Эдуард, высокий и исполненный достоинства в свои девять лет, любимчик Элеоноры Томас, шестилетний красавчик, который уже хорошо осознавал свое обаяние и, более того, активно эксплуатировал его, когда хотел добиться чего-то. Самым маленьким в группе был Гарри, который в свои три с половиной года только-только вырос из пеленок. Мальчики поклонились матери, как их учил господин Дженни. Сразу после церемоний Томас выпрямился и бросился к ней с поцелуем, чтобы занять самое лучшее место у нее на колене, когда все дети собрались вокруг послушать письмо отца.

Элеонора уже собиралась приступить к чтению, как вдруг ее отвлек какой-то шум внизу. Она остановилась и прислушалась, а затем дала знак Джо посмотреть, в чем там дело. Через минуту он возвратился в сопровождении мальчика-пастушонка. Тот был весь в пыли и запыхался от спешки. Сначала мальчик не мог вымолвить ни слова, так сильно его поразило присутствие госпожи и ее семейства.

— Говори же, мальчик, — приободрила его Элеонора с ласковыми нотками в голосе. — Что у тебя произошло? Я вижу, что ты бежал.

Ребенок сглотнул от нахлынувшего волнения, а потом, заикаясь, произнес:

— Воры, госпожа… миледи… целая банда. Они уводят наших овец. Они схватили наших пастухов, но не заметили меня, потому что я сидел высоко на дереве. Я взял пони Джона и примчался сюда.

— Сколько их? — выпалила Элеонора.

— Их было слишком много. Мы не могли бы драться с ними. У них оружие. И они уводили наших самых хороших овец, госпожа…

Элеонора быстро соображала.

— Ты сделал все правильно, мальчик. Иди во двор к своему пони и подожди нас, чтобы показать дорогу. Так скольких же разбойников ты видел? Ты умеешь считать?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Я умею считать дюжинами, предсказывать время прилива, но складывать числа я не могу… Их было, — он напряженно сморщил лицо, пытаясь сказать поточнее, а затем выставил растопыренные пальцы, — вот столько. Я думаю, что столько, миледи.

— Очень хорошо. Теперь иди и жди нас. Джо, — обратилась она к своему верному помощнику, как только мальчик вышел, — их десять. Если мальчик не перепутал, то они вооружены. Опять люди Джессопа, как ты думаешь?

— Возможно. Но это совершенно точно тот, кто знает, что господин в отъезде.

— Если они думают, что это сойдет им с рук, то они не учли, что госпожа-то на месте. Сколькими людьми мы располагаем?

— Мы можем снарядить в путь человек восемь. Верхом.

— Хорошо. Займись этим. Пусть они соберутся во дворе, на лошадях и вооружатся, чем только возможно. Отправляйся затем быстро в Микл Лит и собери всех, кого можешь. Если ты вернешься, а нас уже не будет, я оставлю человека, который приведет тебя к нам.

— Нас? Госпожа, вы не можете ехать!

— Я еду, — сказала Элеонора решительно. — Это мои овцы, и это были мои люди. Я не собираюсь так легко отказываться ни от первого, ни от второго. Поторопись, и давай не тратить времени на лишние разговоры.

Джо умел отдавать приказы и умел их блестяще исполнять — в этом он был силен. Он кивнул и выбежал из комнаты. Элеонора тут же вскочила и махнула Люси:

— Принеси мне плащ, дитя мое. Я возьму итальянский кинжал, который господин привез мне в подарок в прошлый раз. Господин Дженни, я оставляю Ани и вас главными в доме и хочу, чтобы вы следили за детьми.

— Мама! — это был Эдуард. Его глаза горели, и он не спускал с нее взгляда. — Позвольте мне поехать с вами.

— Нет, Эдуард, это слишком опасно, — немедленно отозвалась Элеонора.

— Мама, пожалуйста, — все его мысли легко читались, так сильно он чувствовал нетерпение. — Мне уже девять. Когда папы нет в доме, значит, я хозяин, который должен позаботиться о вас и обо всех остальных.

Эдуард дрожал от осознания важности момента. Признают его настоящим мужчиной или нет, сейчас полностью зависело от решения Элеоноры. Она обменялась взглядом с господином Дженни, а затем снова вернулась к Эдуарду. Элеонора поняла, что не может подвести его перед братьями и наставником.

— Да, ты, конечно, прав. Эдуард, беги вперед и возьми Ястреба для себя и Лепиду для меня. Обязательно накинь плащ!

Величайшая радость осветила его лицо, когда он поклонился и выбежал. Ястреб принадлежал его отцу, и Эдуарду не нужно было объяснять дважды, какая это честь.

Спустя пять минут Элеонора уже мчалась на бешеной скорости через поля, Эдуард держался рядом на Ястребе. Ее сопровождали семеро мужчин, а замыкал группу мальчик на своем пони.

Поле, куда они направлялись, было самым отдаленным. Его легко было атаковать и без такой приманки, как лучшие овцы графства. Оно располагалось на покатых склонах холмов. Это была прекрасная земля для выпаса овец, сухая, сплошь покрытая травой, но она находилась очень далеко от Двенадцати Деревьев, и еще в большей отдаленности от Микл Лита. Элеонора не питала особых надежд, что ее подкрепление поспеет вовремя. Она решила, что лучшей тактикой будет неожиданная атака. Элеоноре казалось, что мальчик, не зная точного счета, переоценил число нападавших, ведь он сам сказал, что знает только счет на дюжины, который был привычным для пастухов при пересчете овец. Овец загоняли по одной через узкий загон мимо специально поставленного человека, который делал зарубки, по одной на каждую дюжину. Позже эти палки с зарубками передавали помощнику хозяина. Человек, который знал счет только на этом уровне, конечно, не мог иметь ясного представления о том, сколько человек окружило отару.

Когда они приблизились к заветному полю, Элеонора повела своих людей в обход, к небольшой березовой роще. Стоя в тени деревьев, она высматривала рейдеров, посмевших напасть на ее людей. Наконец она увидела их. Они согнали овец в кучу и пытались провести их к воротам с другой стороны. Пришельцев оказалось одиннадцать, но двое были заняты тем, что следили за своими пленниками. Еще одна хорошая новость: только двое из воров были в седле.

— Хорошо, — тихо сказала Элеонора своим людям. — Сейчас мы направимся прямо на них. Мы должны это делать с громкими криками. Так легче будет их напугать. Если они не бросятся наутек сразу, нам придется драться. Не позволяйте им свалить себя с лошади. То, что мы в седлах, — наше главное преимущество. Эдуард и ты, мальчик, вам придется проехать дальше всех, мимо разбойников, и постараться собрать овец. Я не хочу, чтобы мне пришлось сгонять их со всего Йоркшира. Всем все понятно? Тогда приготовились!!!

Они выскочили из-за деревьев с таким диким криком, что лошади взвились и понеслись прямо на опешивших воров. Однако поле было очень широким. К тому времени, когда люди Элеоноры подскочили к ним, разбойники уже немного пришли в себя. Они не стали бежать, а вытащили свои ножи. Те двое, которые держали пастухов, поняли, в каком невыгодном положении они оказались, поэтому немедленно бросили своих пленников, чтобы присоединиться к драке.

Люди Морландов были в основном вооружены дубинками, которые они тут же обрушили на воров, хотя те и уворачивались от них, и пытались подобраться поближе, чтобы пустить в ход ножи. Эдуард и пастушок промчались мимо дерущихся и отвели отару на другую сторону поля. Дюжина или две овец уже была за воротами, но большая часть отары в страхе металась по полю. Овцы сбивали с ног разбойников чаще, чем это делали люди Элеоноры, на что она и рассчитывала. Увидев издали своих врагов, она направилась сразу к группе всадников. Один из них пытался увести отару, а его подручные в это время держали на расстоянии людей Морландов, но, когда Элеонора подъехала, он резко развернул свою лошадь, чтобы оказаться лицом к ней. Элеонора заметила грубые черты. Она почувствовала лезвие кинжала в своей руке, когда Лепида несла ее на грабителей. Элеонора натянула поводья и развернула лошадь, чтобы снова приготовиться к нападению. Ее противник оказался готов раньше нее, и она успела почувствовать, что его нож ранил ей руку. Ощущение холодного огня коснулось ее, но боли она не ощутила.

В тот же момент всякий страх покинул ее, и только гнев затопил все сердце. Она услышала собственный боевой клич и заметила выражение испуга и удивления на лице врага, когда ее кинжал пронзил ему горло. Лепида билась в страхе, зажатая крупом коня другого всадника. Элеонора попыталась отвести Лепиду, когда вытащила лезвие из трупа врага, но кровь внезапно хлынула, как алый поток. Элеонора рванула поводья назад. Лепида поднялась на дыбы и отскочила с такой силой, что ударила другую лошадь в грудь. Та резко отпрянула в сторону вместе со своим мертвым седоком.

Элеонора вела Лепиду по кругу, управляя ею одной рукой. Некоторые из ее людей были выбиты из седла и дрались с разбойниками врукопашную. На поле стояла не одна свободная лошадь. Эдуард развернул отару, как ему приказали, а теперь ринулся в бой, щедро нанося удары своей дубинкой на спины противников. Мальчика-пастушонка Элеонора не видела. Она направила обезумевшую от вида крови Лепиду на двух мужчин, которые сошлись в схватке — она видела, что ее человек терпит поражение. Когда вор заметил несущуюся на него лошадь, запачканную кровью, и ее яростную всадницу, он сам отпустил горло слуги Элеоноры и попытался убежать. Элеонора нанесла ему удар кинжалом в плечо. Мужчина откатился назад, зажимая рукой рану.

А затем Элеонора, даже не понимая, как и когда это случилось, оказалась на земле. Она отчаянно цеплялась за гриву своей Лепиды, но почувствовала, как грива выскальзывает из ее рук. Удар о землю в ее памяти сопровождался топотом бегущих ног и стуком копыт уносящихся лошадей. Следующие несколько мгновений прошли, как в кошмаре, потому что ее нещадно топтали свои и чужие, а овцы своими маленькими острыми копытцами больно ранили ее. Один из ударов пришелся ей по лбу, она почувствовала легкое головокружение: звуки голосов и блеяние овец закружились над ней, как в водовороте, и она потеряла сознание.

Затем Элеонора ощутила чьи-то сильные руки, которые подняли ее, кто-то гладил ее по лицу. Наконец чей-то голос настойчиво позвал ее, пробиваясь сквозь шум и звон в ее голове. Она открыла глаза и увидела Джо, который вглядывался в ее лицо.

— Ты все-таки попал сюда, — проговорила она еле слышно.

— Все позади. Они у нас в руках. Вам следовало взять меня с собой, — сказал он ей с упреком в голосе. — Любой другой мог привести людей из Микл Лита.

Элеонора отрицательно покачала головой и тут же почувствовала, как все поплыло перед глазами:

— Ты лучший. Никто не имеет такого авторитета.

— Что произошло с вами? У вас рана на лбу и… что это? Кровь на руке? Лепида тоже вся в крови.

— Это не моя, — ответила она на грани обморока. — Я убила одного из них. Со мной все в порядке. Как наши?

— Мелкие потери. Несколько проломленных черепов. Но Хью, один из пастухов, погиб. Разбойник ударил его ножом, и рана оказалась смертельной.

Элеонора прикрыла глаза и произнесла шепотом:

— Бедняга Хью, он был хорошим человеком. А Эдуард?

— О, с ним все в порядке, — заверил ее Джо. — Ни царапины. Он на седьмом небе от счастья, потому что справился с одним здоровенным разбойником. Изабелла тоже в порядке.

— Изабелла? — от неожиданности Элеонора даже приподнялась на локте. — Что ты хочешь этим сказать?

— А вы разве не знали? Нет, нет, не вставайте. Вам нужен отдых и покой.

— Я в полном порядке. Просто помоги мне подняться, говорю же тебе. Итак, еще раз, что за история об Изабелле?

Джо улыбнулся несколько мрачно.

— Она ни за что не пожелала остаться с другими детьми под присмотром женщин. Она ускользнула, когда Ани отвернулась на минуту, оседлала лошадь в мгновение ока и была такова. Изабелла поехала за вами. Когда я прибыл сюда, то увидел, что она ловко раздает разбойникам удары палкой от забора. У одного из них торчал нож в плече, так что я не поручусь, что это не ее рук дело.

Изабелла не ощущала никакого раскаяния и дерзко ответила, когда от нее потребовали объяснений:

— Почему я должна оставаться в стороне только потому, что я девочка? Я старше Эдуарда, и я лучше держусь в седле.

— Ты должна была остаться, потому что я тебе так велела, — сердито отозвалась Элеонора. — Этого достаточно.

— Папа разрешил бы мне поехать.

— Не разрешил бы.

— Я хотела, чтобы он мной гордился. — Изабелла повернулась к Джо за поддержкой: — Я хотела спасти его овец.

— Твой отец не испытывал бы никакого чувства гордости за твое непослушание, — с мягкой укоризной ответил Джо. — И уж, и подавно, он бы не хотел, чтобы ты гналась за ворами, спасая его овец. Чего бы он от тебя точно ждал, так это покорности и послушания.

Изабеллу трудно было убедить такими доводами. Она возразила:

— Ты тоже позволил бы мне быть там. Это только мама всегда запрещает мне все.

Джо был изрядно позабавлен такими словами, но ему удалось сохранить суровое выражение лица:

— Это бы даже не обсуждалось. Я ни за что не разрешил бы тебе ничего подобного. Я полагаю, что тебе следует извиниться перед матерью.

Изабелла, все еще в мятежном настроении, не могла скрыть своего явного разочарования тем, что ее герой Джо так внезапно и решительно перешел на вражескую сторону. Однако под его твердым взглядом она пристыженно опустила глаза, присела в глубоком реверансе и пробормотала слова извинения. Элеонора приняла это неубедительное раскаяние без каких-либо комментариев. Ее мысли занимало то, что авторитет Джо для Изабеллы был настолько велик. Не могла она не заметить и того, что ее дочь явно не любит ее. «Этот ребенок доставит мне немало головной боли», — подумала Элеонора со вздохом.

Рана от удара ножом, хотя и была глубокой, заживала очень быстро, так же как и у других, участвовавших в той памятной драке. Правда, один из ее людей по имени Фоули получил тяжелое ранение в грудь, после которого у него началось заражение. Через три дня жестокая лихорадка свалила его, и он скоропостижно скончался. Если не считать бедняги Хью, то это была единственная жертва в их схватке с разбойниками. Когда из Кале вернулся Роберт, нагруженный подарками, ему сразу же доложили о происшедшем. Он чувствовал огромную гордость за свою жену, но еще более сильные эмоции вызвал у него поступок любимого сына и наследника, о чьем участии в той героической вылазке Роберт не уставал слушать снова и снова. Хотя он и был склонен найти оправдание поведению Изабеллы, Роберт сурово отчитал ее за неповиновение матери, что, впрочем, произвело обратный эффект: Изабелла не стала сильнее любить мать после вмешательства отца, а ее уважение к нему ничуть не уменьшилось.

Ощутимым последствием этого рейда стало решение Роберта немедленно начать строительство дома, о чем он размышлял последние два года.

— Чрезвычайно неудобно для вас посылать за помощью в такую даль, когда меня нет, — сказал он Элеоноре. — Этот дом стал слишком мал. Нам нужно место, где все слуги и работники были бы под рукой. Мы построим новый дом и выберем для него место посередине между нашей усадьбой и Микл Литом.

— Новый дом. — Элеонора, казалось, была захвачена этой идеей.

Роберт кивнул.

— Большой дом, нет, самый большой в округе, который будет соответствовать и размеру, и положению нашей семьи. В нем нам не стыдно будет принимать даже самых богатых друзей. Наш покровитель — претендент на королевский трон. Это значит, что мы просто не можем жить в доме, который чуть больше фермерского.

— Неужели это может быть современный дом с настоящими стеклами в окнах? — возбужденно спросила Элеонора.

— Мы построим его из фламандского кирпича, который так моден там, на Юге. Как красиво он смотрится! А еще мы сделаем дымоходы во всех комнатах, чтобы копоть не накапливалась в доме…

— Дымоходы! — засмеялась Элеонора. — Я не знаю, что бы сказали люди постарше, послушав вас! Они ведь считали, что дым очень полезен в комнатах, потому что делает легкие сильными.

— Мы обошьем стены спальни и вашей комнаты для рукоделия деревянными панелями, — продолжал Роберт, не обращая внимания на иронию Элеоноры. — Нам будет хорошо, как никогда, в таком уютном доме.

— А еще там будет сад, которого больше нигде не сыщешь, — добавила Элеонора.

— У нас будет самый богатый и красивый дом во всем Йоркшире.

— И Англии…

— Наши сыновья и сыновья их сыновей будут жить здесь всегда.

Они встретились взглядом, понимая, что полностью разделили устремления друг друга. Роберт взял ее за руку:

— О Элеонора, моя дорогая. Мечты, которые так лелеял мой отец, постепенно сбываются. Если бы он находился здесь с нами, он был бы горд и счастлив, как я. Я же не мог и надеяться, что мне так повезет с женой. Именно вы сделали меня самым счастливым человеком.

Элеонора окинула взглядом все вокруг. У нее были любящий, успешный муж и роскошный дом, она была матерью семерых здоровых детей. Она очень гордилась своими вышколенными слугами, которых чрезвычайно высоко ценила. Ее работники отличались трудолюбием и были преданны хозяевам. Увидев все это, она поняла, сколь длинный путь уже пройден и как сильно она отличается от той напуганной, неопытной девочки, которая впервые приехала сюда много лет назад. Так много всего произошло, но она ощущала себя все еще в начале пути, все еще на первой странице своей семейной истории.

Элеонора чувствовала, что новая глава ее жизни должна вот-вот начаться.

Глава седьмая

На дворе стоял май, самый чудесный месяц года, когда незаметная и робкая красота весны набирает силу, наполняясь богатством летних красок и играя всеми оттенками зеленой палитры. Май любим всеми, потому что он щедро дарит длинные золотые дни, вдыхая во все живое особую силу и радость. Кажется, что тебе все по плечу и все самое интересное еще впереди.

Элеонора была заряжена энергией «веселого месяца», который по традиции начинался празднованием прихода весны. Утром первого числа, еще до рассвета, молодежь выходила на улицу, чтобы не пропустить прихода мая, для чего дом следовало украсить венками из полевых цветов и зелеными ветками. В этот день надо было выбрать королеву мая.

Столы и лавки выносили на открытый воздух, здесь же обедали. За столом собирались все обитатели дома и приглашенные гости. В этот раз господин Шоу привез свою маленькую дочь Сесилию и слуг. Затем они устроили настоящее карнавальное шествие, маскарад Робина Гуда. Хелен сыграла роль леди Мэриан, которая получилась у нее очень жеманной, а Джо уморительно смешно изображал злого шерифа. Анну выбрали королевой мая. Ее усадили в специально отведенном месте в самом центре, а дети водили вокруг нее хоровод. После этого начались танцы до упаду и турнир с мечами. Все забавы сопровождались искренним весельем и радостными криками. Эль лился рекой. Единственным огорчением было отсутствие главы семьи, но дела вынуждали Роберта все больше времени проводить вдали от дома.

Когда он вернулся несколько дней спустя, Элеонора решила во что бы то ни стало восполнить ему пропущенное удовольствие, ведь первомай считался особым праздником. Она убедила мужа ускользнуть от домашней суеты, как только закончится обед, потихоньку взять лошадей из конюшни и поехать прогуляться просто так, а заодно и посмотреть новый дом. Стояла замечательная погода, один из тех залитых золотым светом дней, когда воздух кажется мягким, как сама нежность, а легкий ветерок слегка колышет траву и сочную молодую листву на деревьях. Был праздничный день, и они никого не увидели поблизости. Вдалеке слышалось блеяние овец и позвякивание колокольчика. Дрозд выстукивал свою задорную дробь, а высоко над ними жаворонки без устали ныряли в небесную синь.

— Какое счастье оказаться дома, — сказал Роберт мечтательно, когда они вели лошадей через луг. — Единственное неудобство, которое создают богатство и высокое положение, — это то, что ты бываешь надолго оторван от дома. Особенно остро я чувствую это в такие вот дни.

— Мне тоже было одиноко, — неожиданно для себя произнесла Элеонора.

— Но у вас была семья. Весь дом. Как вы могли ощущать одиночество? — Роберт понял ее жалобу буквально, ибо и в мыслях не допускал, что именно он мог значить для нее нечто особенное.

— Мне было одиноко, потому что вас не было со мной. Я скучала, — призналась Элеонора. — Мне не с кем было поговорить вечером.

Они продолжали ехать, храня молчание. Неожиданно они оба ощутили неловкость, странную для людей, связанных узами брака вот уже пятнадцать лет. Они проехали через рощу, и их взору предстал новый дом, отделанный розовым кирпичом, который красиво поблескивал на полуденном солнце.

— Какой чудесный дом! — воскликнула Элеонора. — Он почти закончен. Я думаю, что он будет полностью готов к следующей зиме, если все будет идти, как запланировано.

— Дом очень хороший, — согласился Роберт. — Эти высокие трубы, большие окна с витражами…

— Представьте себе, как он будет выглядеть, когда здесь выроют канал и заполнят его водой, а на южной стороне мы разобьем сад, — добавила Элеонора, — в нем будут большие буковые деревья и дубы…

— Деревья вырастут большими только через добрую сотню лет, — заметил Роберт. — Мы не увидим их.

— Дети наших детей увидят. Это необыкновенный дом, ему нужны годы, чтобы окрепнуть. Мы не должны торопить время, так же как мы не скупимся на деньги.

Они взирали на дом, угадывая в нем будущее своих детей, а затем Элеонора предложила:

— Давайте войдем внутрь.

Роберт немного удивился, но затем его лицо озарилось улыбкой:

— Да, нам стоит посмотреть, что к чему. Возможно, это будет единственный раз, когда мы останемся здесь наедине друг с другом.

Они оставили лошадей во внутреннем дворике и прошли вместе по пустым просторным комнатам. Холл был построен с высоко поднятыми консольными балками, окна-эркеры удачно вписывались в мощные стены, которые венчали арочные своды. Солнце проникало в комнаты сквозь витражи, и весь пол был словно усыпан островками света, окрашенного в цвета драгоценностей. Казалось, рубины, сапфиры и изумруды лежали и таяли на солнце.

Элеонора и Роберт поднялись наверх по пустому дому, чтобы пройти в комнату для рукоделия. Она еще не была завершена — вместо окна в стене зияла дыра, которая впускала свежий майский воздух. Стены в комнате тоже еще только ждали отделки деревом. Элеонора прошла прямо к окну и взглянула на открывшийся цветущий пейзаж.

— Вид замечательный, — проговорила она. — В этой комнате будет приятно в любое время года — и зимой, и летом.

— Я даже думать о зиме не могу в такой день, как сегодня, — сказал Роберт, присоединяясь к ней. — Воздух, как вино. Я просто опьянел от него.

Элеонора с улыбкой повернулась к нему. Роберт не смог сдержаться:

— Как вы прекрасны. Словно роза, — произнес он.

— Милорд, вы говорите, как галантный кавалер, — с нежностью в голосе ответила Элеонора.

— О нет, это не галантность. Я подпишусь под каждым своим словом. Я знаю, что не значу много в вашей жизни…

Элеонора сделала ему знак остановиться, но он схватил ее руку и поцеловал. Они долго вглядывались друг в друга, какая-то волна внезапно пробежала между ними. То, что сказал Роберт, было правдой. Его неистовая любовь к ней обезоруживала его. Он не сумел стать для нее хорошим любовником. Последний раз они были близки, когда был зачат их последний ребенок, а Гарри уже исполнилось семь лет… С тех пор Роберт так часто отсутствовал, что даже в тех редких случаях, когда он бывал дома, не осмеливался и напоминать о себе, зная, что Элеонора не получает от интимной стороны их отношений никакого удовольствия.

— Это правда, — сказал он, держа ее ладонь в своих руках — Но нам известно, что причина — не холодность, а, напротив, моя слишком горячая любовь к вам.

— Роберт, — вырвалось у Элеоноры, но она не могла выразить точно, что ей хотелось ему сказать.

— Я вижу вас здесь, и моя кровь закипает с новой силой. Вы еще красивее, чем когда я встретил вас впервые. Вы прекрасны, как вечно молодая весна.

Он прижал ее к себе и осыпал нежными поцелуями; легкий ветер ласкал их, касаясь лиц, словно крыльями бабочки. Им редко выпадало быть наедине, и эта свобода подействовала на них пьяняще, как глоток хорошего вина. Нежность поцелуев уступила место жаркой страсти, и вскоре пальцы Роберта невольно потянулись к застежкам на ее платье. Их одежда заменила им постель. Роберт бережно прижимал Элеонору к себе, глядя на нее сверху, пока его руки касались чувствительных мест на ее красивой шее и груди. Все ее тело отзывалось на его ласки.

Элеонора впервые испытывала подобные ощущения. Роберту не удавалось тронуть струны ее страсти. Она все еще оставалась фригидной, но сейчас его поцелуи и ласки медленно разрушали в ней какие-то преграды. Необыкновенные, будоражащие своей новизной ощущения заполнили ее. Она наконец ответила ему взаимностью и с радостью сдалась на милость победителя. Их движения, как и эмоции, обрели полную гармонию. Им казалось, будто их несет ласковое течение, которое приведет к чему-то неизведанному, а оттого еще более желанному.

Позже, когда он вытер капельки пота с ее лба, она улыбнулась ему неземной улыбкой.

— Я люблю тебя так сильно, — сказал он, обращаясь к ней на «ты», что особенно подчеркивало интимность момента и символизировало их полное единение.

— Я никогда не знала, — откликнулась Элеонора, — что это может быть так прекрасно.

Глубокая тишина воцарилась вокруг и подхватила их, унося в мир новых снов и мечтаний. Этот день остался в их воспоминаниях, как драгоценность, заключенная в хрустальный шар.

Ребенок, который был зачат так странно, как в сказочном сне, родился в феврале 1450 года. Это был мальчик, и они назвали его Джоном. Он появился на свет в неспокойное время, когда вся страна была охвачена волнениями. Дела на войне шли плохо, несмотря на хорошее командование лорда Эдмунда Бофора, который теперь носил имя герцога Сомерсетского. Совет отказался от услуг другого видного полководца, герцога Йоркского. Его назначили наместником в Ирландии, что было равносильно изгнанию. Ричард долго противился этому назначению, но, все же отправившись в Ирландию, с присущей ему способностью исполнять все, что ему поручалось, на высшем уровне, добился мира на вверенной ему территории и приобрел множество сторонников и друзей.

В тот же месяц Совет сумел добиться отстранения от дел непопулярного Суффолка, любимчика королевы. Лорд Эдмунд лично должен был вынести вердикт по этому вопросу, и в апреле опального герцога приговорили к вечной ссылке, но народ не был удовлетворен столь мягкими мерами. Корабль, который увозил Суффолка от берегов родной Англии, был атакован, самого герцога обезглавили прямо на палубе, а тело выбросили у побережья Дувра. По просьбе королевы король Генри приказал найти тело и похоронить, что вызвало новую волну народного недовольства.

Позволить себе вести столь затяжную войну становилось все сложнее, особенно с такими неудачными результатами. Совет решил получить деньги путем повышения налогов. В июне джентри[9], больше всего пострадавшее от введения новых налогов, под предводительством некоего Джека Кейда прошло маршем к Лондону, чтобы выразить протест против несправедливости и самоуправства государственных чинуш на местах.

Бунт довольно легко подавили, но в народе ходило много разговоров, что за этими выступлениями стоял сам герцог Ричард Йорк. Убежденность людей в этом укрепилась после того, как Джек Кейд потребовал восстановить герцога в Совете, место в котором принадлежало Ричарду Йоркскому по праву.

Не успели графства вернуться к спокойной жизни после упомянутых событий, как герцог собственной персоной прибыл из Ирландии, поднял армию и привел ее к Лондону. Лорд Эдмунд Бофор, находившийся в это время со своими солдатами во Франции, был спешно вызван в Англию, чтобы предотвратить новую угрозу королевскому трону. Так двое мужчин, когда-то бывших друзьями, встретились снова, но уже как враги.

Роберт, который останавливался в это время в Лондоне, описывал впоследствии эти события жене. Неожиданно они начали горячо обсуждать, представлял или нет Ричард Плантагенет реальную опасность для установления мира в стране. Оказалось, что они совсем по-разному оценивают события.

— Вы не могли не видеть, что он не хотел зла, — запальчиво утверждала Элеонора. — Первое, что он сделал, — это присягнул на верность королю.

— О, он сделал это для отвода глаз. Он хотел просто утихомирить своих противников и усыпить их бдительность.

— Он сделал это искренне. Вы не знаете его. Он никогда не играл бы своей верностью. Он предан короне. Это наипервейшее правило, которое усваивает любой военный, — то, насколько ты верен своему королю.

— Но тогда зачем он привел с собой армию? — резонно заметил Роберт. — Это не очень-то вяжется с настроением мирного и преданного человека, который просто решил увидеть короля.

— Ему необходима армия, чтобы защититься от своих врагов. Они попытались бы не допустить его к королю и прибегли бы для этого к любым интригам. Особенно это касается королевы. Вспомните только, что произошло с герцогом Хамфри.

— Но вы не совсем справедливы, ведь так и не было доказано, что его убили, — попытался протестовать Роберт. — Может, его смерть была вызвана естественными причинами.

— Как своевременно все приключилось, — хмыкнула Элеонора. — А если бы так же внезапно на пути в Лондон, где-то в Уэльсе, умер герцог Йорк?

— Все равно, ему достаточно было приехать с хорошей охраной. Целая армия… что можно было подумать? Только то, что он хотел свергнуть короля и занять его место.

— Если бы это входило в его планы, он бы так и сделал. Никто не смог бы его остановить. А что он сделал? Он дал присягу на верность монарху.

— А еще он потребовал, чтобы его признали законным претендентом на престол вместо лорда Эдмунда.

— Но это право дано ему по рождению. Он престолонаследник по кровным связям с короной, ведь он потомок второго сына короля Эдуарда, в то время как наш король в родстве лишь с третьим сыном. Значит, теперешний король может считаться узурпатором.

— С каких это пор кровное родство стало определяющим в таких сложных вопросах? — быстро парировал Роберт. — Вы знаете, что нет прописанных правил относительно того, кому принадлежит право престолонаследования. Выигрывает сильнейший, и если король слаб, как это было с нашим предыдущим королем Ричардом…

— И как именно это сейчас можно сказать о нашем короле, — с торжеством в голосе закончила фразу Элеонора.

Роберт уставился на нее, загнанный в угол собственными доводами. Элеонора продолжала:

— Вам понятно, не так ли? При любых обстоятельствах он вполне законно претендует на корону.

— Я на стороне нашего покровителя лорда Эдмунда, что бы вы ни говорили, — твердо заявил Роберт. — Мы обязаны ему всем, что имеем, поэтому мы должны платить ему верностью и преданностью. Для нас он законный престолонаследник, семья которого сильна и влиятельна вот уже пятьдесят лет. Не имеет никакого значения, как они пришли к власти. Лорд Эдмунд, так же как и лорд Ричард, может стать хорошим королем.

— Но его родословная совсем не предполагает таких высоких претензий. Он не может править. Герцог Йоркский — единственный законный претендент на трон.

Спор все продолжался, и они не могли переубедить друг друга, потому что каждый был уверен в собственной правоте. Элеонора настаивала на приоритете родственных связей. Она полагала, что законным наследником можно считать только того, кто докажет свое родство с самим королем. Роберт принимал ситуацию такой, как она уже сложилась, и хотел наделить всеми правами человека, которому он лично был обязан процветанием, их спор, однако, проходил очень мирно, потому что никто не чувствовал какой-то реальной угрозы спокойствию в их доме. Кроме того, они ясно осознавали, что не им предстоит реально влиять на события, касавшиеся особ королевской крови.

В августе того же года они наконец завершили строительство своего дома. Это отняло у Роберта и Элеоноры больше времени, чем ожидалось, потому что они вносили постоянные изменения в планы, желая все новых улучшений. Теперь этот дом был уже почти готов, и он действительно отличался всеми мыслимыми достоинствами. Как удачно выразилась Изабелла: «Даже конюшни, как дворцы». В довершение всего над главным входом дом был облицован белым камнем, на котором они изобразили свои фамильные символы: побег вереска и бегущего белого зайца. Над ними была увековечена дата: 1450, внизу стояли написанные на латыни слова: «Благодарение Богу». Такое оформление главного входа придавало всему строению завершенность и особое изящество.

Дом, в котором были настоящие стекла на окнах и высокие дымоходы, продуманный пейзаж вокруг с каналом и садом, вызывал всеобщее восхищение, ничего подобного нельзя было встретить в округе, даже если целый день скакать на лошади. О новом жилище Морландов судачили так же много, как о войне с Францией, и окрестили дом Морланд-Плэйс. Элеонора связывала с этим домом надежды на основание новой династии, родоначальниками которой, как она надеялась, были Роберт и она сама. Они переехали в свое прекрасное жилище на праздник урожая[10], посчитав это первым благоприятным знаком. Дом благословил капеллан их часовни.

Везде развесили зеленые ветки, а стол ломился от обилия еды и питья, чтобы каждый прохожий мог получить щедрое угощение и приветствовать их новоселье. Желающих оказалось очень много. Почти все жившие на расстоянии десяти миль захотели увидеть такую красоту собственными глазами.

Через две недели семья праздновала пятнадцатый день рождения Анны. В канун такого грандиозного события Элеонора пригласила дочь в свою комнату для особой беседы. Она оглянула девочку с видимым удовольствием.

— Ты очень хорошо выглядишь, дитя мое, — сказала Элеонора, невольно повторив слова своего опекуна, которые тот произнес при подобных обстоятельствах. — У тебя прекрасный цвет лица… А завтра ты будешь отмечать свое пятнадцатилетие.

— О да, — ответила Анна, улыбаясь и не подозревая о намерениях матери. — Я хотела бы только, чтобы и папа был с нами.

— А ты знаешь, куда уехал твой отец? — спросила Элеонора. Анна покачала головой. Ее отец так часто не бывал дома, что ей и в голову не пришло поинтересоваться, куда он мог отправиться на сей раз. Элеонора продолжала:

— Он уехал из-за тебя, моя дорогая.

Щеки Анны залил густой румянец, когда постепенно до нее начал доходить смысл сказанного.

— Из-за меня, мадам?

— Да, он уехал решить вопрос твоего обручения. Пятнадцать лет — это серьезный возраст. Хватит оставаться в девицах. Я хотела выдать тебя замуж еще в прошлом году, но твой отец воспротивился этому и пожелал, чтобы ты еще год радовала нас своим присутствием здесь, дома.

Голос Элеоноры звучал неодобрительно. Дочери джентльменов и лордов очень рано выходили замуж. Желание оставить дочь дома из какой-то сентиментальности было дурным тоном, и Элеонора считала, что в этой ситуации в Роберте проявилось его низкое происхождение.

— Но вы же не вышли замуж, пока вам не исполнилось восемнадцати лет, — заметила Анна. — Вы сами об этом рассказывали.

— Я говорила об этом не из хвастовства. Для моего опекуна было довольно трудно найти мне подходящую партию, потому что я была бесприданницей. Ты, Анна, совсем другое дело. У тебя большое приданое, и твой отец без труда найдет тебе самого прекрасного мужа.

— Могу ли я знать, о ком идет речь? — спросила Анна тихо. Элеонора мерила шагами комнату, а ее шелковые юбки шуршали по половицам.

— Это очень хорошая партия. Когда мой брат умер, имение моего отца перешло к моему кузену, но оно было в долгах. Теперь оно свободно от всех финансовых проблем. Оно стало по-настоящему ценной собственностью. Это большая территория хорошей земли в Дорсете, на которой стоят три дома. У него пятьсот овец. — Элеонора остановилась, чтобы услышать реакцию Анны, но дочь уставилась в пол и хранила молчание. — Твоим мужем станет сын моего кузена, его наследник Джон Кортени.

Анна подняла глаза. В ее глазах заблестели слезы, но она сохраняла самообладание.

— Джон Кортени, — прошептала она, словно пробуя звук его имени на слух.

Выражение лица Элеоноры смягчилось, и ее лицо осветилось улыбкой. Она импульсивно протянула руки к дочери.

— Моя дорогая, ты будешь носить мое девичье имя. Ты будешь Анна Кортени, госпожа Анна Кортени. Твой брак возвратит семье большие земли, земли, которые были бы моими, родись я мальчиком. Только представь!

— Как это далеко, — тихо проговорила Анна. Элеонора сжала ее руку.

— Это не имеет никакого значения. Ты у нас умница. Ты единственная из всех моих дочерей, кто может похвастаться, что имеет голову на плечах, — подумав, добавила Элеонора несколько мрачно. — И потом, ты ведь всегда знала, что когда-нибудь тебе придется покинуть отчий дом и отправиться вслед за мужем.

— Но я и не предполагала, что это будет так далеко. Элеонора не обратила внимания на ее слова.

— Ты вернешься в родные для меня места. Ты полюбишь Дорсетшир. Там теплее, а земля порадует тебя более яркими красками. И там везде море. Вот по чему я по-настоящему скучаю. Мне все еще не хватает шума моря.

Она отвернулась к окну. Было понятно, что мыслями она унеслась далеко отсюда.

— Ты уедешь на мою родину, как когда-то я отправилась оттуда сюда, на север. Как давно это было!.. Анна, ты будешь там счастлива.

Анна пристально вглядывалась в лицо Элеоноры и наконец произнесла:

— Мама, вы не чувствовали себя счастливой, когда впервые приехали сюда?

Элеонора улыбнулась, поняв, что, погрузившись в воспоминания, слишком многое обнажила в своей душе.

— Конечно, я очень скучала по дому, особенно в самом начале. Но этого стоило ожидать. А потом, я и не надеялась выйти замуж, ведь я оставалась в девицах гораздо дольше, чем ты. Ты сотрешь из памяти образ своего старого дома намного быстрее. Когда станешь хозяйкой, все остальное потихоньку начнет меркнуть.

— Но вы все еще скучаете по местам, которые покинули? — в волнении настаивала Анна.

— Мой дом здесь, дитя мое, — с улыбкой ответила Элеонора, снова глядя в лицо дочери, в ее серо-зеленые глаза. Она погладила ее по круглой щеке и добавила: — Женщина обретает свой дом там, куда ее приведет муж и господин. Твой кузен Джон — замечательный человек, он немного старше тебя, но так и положено.

— Он красив?

Элеонора не знала, но сказала:

— Да.

Казалось, это немного приободрило Анну, потому что она спросила более веселым голосом:

— Когда мне придется уехать?

— Я не могу ответить точно, пока не вернется твой отец. Но предполагаю, что, наверно, в следующем месяце. Обручение состоится здесь, а затем ты уедешь в дом своего свекра, где проживешь несколько месяцев перед свадьбой.

— Понятно. А вы сами этому рады?

— Конечно, я буду очень рада увидеть, что ты составила удачную партию. Я только надеюсь, что и твоим сестрам повезет так же, как тебе.

— Итак, у меня всего несколько недель?

— Получи от них удовольствие, дитя мое. Думай о том, что впереди тебя ждет новая счастливая жизнь с будущим мужем. Делай, как велит тебе совесть, почитай его, и ты будешь довольна.

— Да, мадам. Мне можно идти?

Всю оставшуюся часть дня Анна была задумчива, что не удивило Элеонору. Когда наступил вечер, Анна попросила Джо составить ей партию в шахматы, и они сели немного в стороне от остальных, так как им требовалась тишина, но Элеонора, взглянув на них через время, увидела, что игра прекратилась, а пара погружена в оживленную беседу. Анна с самым серьезным видом задавала Джо вопросы, на которые он подолгу отвечал. Когда дети легли спать, Элеонора вызвала Джо к себе и спросила его, о чем они говорили.

— Анна рассказала мне о предстоящем обручении, — ответил он.

— Я знала, что так и будет. И что же ее интересовало?

Джо улыбнулся.

— Она хотела непременно узнать, как ее матушка приняла похожую долю.

— Не очень-то и похожую, — возразила Элеонора. — Я была старше. Мне не стоило рассчитывать на многое. Во всяком случае, ей не придется говорить на разных языках со своей прислугой. О Джо, ты помнишь те дни, когда тебе приходилось переводить мои же приказы?

— Я помню. Я рассказал об этом Анне, чтобы показать, насколько тяжело было вам и насколько легче будет ей. К несчастью, ее это не очень впечатлило.

— Почему?

— Скромность не позволяет мне повторить ее ответ.

— Скромность? Что ты имеешь в виду? Что она сказала тебе? Я требую, чтобы ты повторил это.

Джо с притворным неудовольствием тяжело вздохнул и сказал:

— Если такое ваше требование, то как я могу не подчиниться? Когда я рассказал ей обо всех лишениях и трудностях, которые выпали на вашу долю и которые вы так достойно преодолели, она мне ответила, что все не могло быть так уж плохо, ведь у вас был я.

Элеонора рассмеялась и отпустила его. Только позже, в тишине ночного безмолвия, Элеонора вспомнила выражение лица Анны, когда она играла в шахматы с Джо, глядя на него через стол. Элеонору весьма занимал вопрос, всерьез ли произнесла Анна последнюю фразу.

Обручение состоялось тринадцатого августа в маленькой, но прекрасной часовне в южной части дома. Анна была одета в белое парчовое платье, отделанное бледно-желтым шелком, простая изящная вуаль покрывала ее золотистые волосы. Произнеся обеты будущему мужу, она внезапно почувствовала себя спокойно и уверенно и улыбнулась ему доверительно. Ее жених был чудесным молодым человеком, как и обещала Элеонора, высоким, широкоплечим, с каштановыми волосами и голубыми глазами. На лице у него было больше веснушек, чем у Изабеллы, и это придавало ему веселый мальчишеский вид, даже когда он был серьезен. Молодая пара, кажется, сразу почувствовала симпатию друг к другу. Их объединяло характерное для обоих благоразумие. Очевидно, они оба, рассуждая в одиночестве о принятом за них судьбоносном решении, решили не делать из сложившейся ситуации драму, а постараться извлечь из нее максимум пользы.

Когда Элеонора вместе со всеми склонила колени, ее мысли уже витали далеко от происходящего. Она смотрела в будущее с большими надеждами. Новый союз, который им предстояло оговорить, касался судьбы ее второй дочери Хелен, для которой у них на примете был молодой двадцатитрехлетний вдовец. Жених Хелен был купцом, занимался торговлей пряностями и жил в городе. Это был достойный кандидат, потому что мог окружить Хелен роскошью, к которой она привыкла и которую так любила. Во время церемонии она выглядела очаровательной в своем новом шелковом платье. На лице Хелен застыло серьезное выражение, которое, как она полагала, подобает случаю и «красиво смотрится». Красавица и глупышка, ее дочь наверняка найдет много плюсов в предстоящем замужестве, которое подарит ей возможность щеголять в новых платьях и быть в центре внимания. Она всегда играла на публику. Роль преданной жены должна прийтись ей по вкусу.

Изабелла была из другого теста. Перед церемонией, когда все девочки по одной подходили к сестре пожелать ей счастья и поцеловать, Изабелла сжала руку Анны и сказала:

— Я рада, что я не на твоем месте, Анна. Я не желаю выходить замуж. Мне бы хотелось остаться на ферме и помогать отцу с овцами, а еще ездить с Джо на соколиную охоту.

С таким большим приданым, которое отдавали за Изабеллой, будет нетрудно выдать ее замуж. Другое дело, что она сама этого вовсе не хотела. Сейчас дочь сидела на краю скамейки, чтобы быть как можно ближе к Джо. Пожалуй, в этот день она выглядела если не красавицей, то во всяком случае вполне миловидной. Ее чуть ли не силком умыли и причесали, обрядили в новое платье и запретили уходить из дому под страхом наказания. Но когда Элеонора случайно бросила на нее взгляд в часовне, то увидела, что Изабелла подмигивает Джо и кивает в сторону алтаря, словно обручение было какой-то грандиозной шуткой. Элеонора была рада, когда Джо ответил ее непутевой дочери укоризненным взглядом и отвернулся.

Хелен и Элеонору разделяли мальчики. Первым сидел Эдуард, которому исполнилось двенадцать. Он был на пути к возмужанию. Рядом с ним сидел Гарри — ему через месяц будет семь. Возле самой Элеоноры уселся девятилетний Томас, красивый и очаровательный мальчик, каких поискать. Томас был любимцем матери. Крошка Джон сидел на руках у Ани, которая устроила позади. С сыновьями не ожидалось никаких проблем. Господин Дженни прекрасно справлялся с ролью учителя и наставника мальчиков. Они росли образованными и послушными. Она подарила Роберту четырех сыновей. Элеонора чувствовала, что достойно выполнила свою роль. Она надеялась, что Анна преуспеет не меньше.

Второго сентября компания отправилась в Дорсет. Во дворе их роскошного дома состоялось прощание, сопровождавшееся слезами счастья и разлуки. Анна присела в глубоком реверансе перед своими родителями, и Роберт, погладив ее по щеке, сказал:

— Будь умницей, моя дорогая. Мы не говорим тебе прощай. Я буду приезжать в Дорсет и видеться с тобой время от времени.

— О да, отец, это очень приятно слышать. Так я не буду чувствовать себя, словно меня отрезали от моей семьи.

— Выполняй все, как тебе предписано, и благословит тебя Бог, — произнес Роберт.

Анна обняла братьев и сестер и пообещала писать Хелен, которая открыто рыдала.

— О, я не знаю, что буду делать без тебя, Анна, — всхлипывала она. — Жаль, что я не могу поехать с тобой.

— Скоро у тебя появится свой собственный дом, в котором ты будешь хозяйкой, — попыталась успокоить ее сестра, но Хелен была безутешна.

Изабелла была настроена не так сентиментально:

— Я надеюсь, что в твоем новом доме будет много лошадей. Мама говорит, что в Дорсете можно отлично поохотиться. Может, я приеду к тебе однажды.

— Нет, это нельзя, пока ты не вырастешь, — в ужасе ответила Анна, представив, как ее дикая сестра убегает из дому и пытается пересечь верхом всю Англию. Такая выходка была вполне в духе этой девчонки. Анна добавила: — Прошу тебя, помни, что ты не ребенок, а женщина.

Изабелла состроила гримасу:

— Папа говорит, что я должна была родиться мальчиком. Я не собираюсь становиться женщиной. Ну, разве что, если уж совсем прижмет.

Анна поцеловала своего крошечного брата и с чувством обняла Ани, пытаясь в объятиях выразить благодарность за ту заботу, которую Ани дарила им многие годы.

— Такая воспитанница, как вы, делает мне честь, — произнесла Ани сквозь слезы.

— Я не подведу тебя, Ани. Я буду писать, — пообещала Анна и поспешно отвернулась, чтобы не расплакаться. Лошади были готовы. Анну должен был сопровождать слуга из ее новой семьи. Джо держал поводья в вытянутой руке. Когда Анна вложила свою маленькую белую руку в его большую загорелую ладонь, она взглянула на него с немым вопросом в глазах. В ответ Джо ободряюще улыбнулся.

— Помни, что я рассказал тебе, — сказал он ей на прощание.

Анна кивнула:

— Я попытаюсь. Мы увидимся снова?

— Нет, — ответил Джо. — Это не имеет смысла.

Губы Анны задрожали, и она сквозь слезы произнесла, садясь в седло:

— Я постараюсь запомнить все. До свидания, Джо.

— Да благословит тебя Бог, — проговорил он и отвернулся.

Семейство Кортени отправилось в путь, который лежал на юг. Морланды долго провожали их и махали рукой вслед, пока те не скрылись из виду. Затем Ани и господин Дженни собрали детей и направили их в сторону учебных комнат. Хелен вытерла последние слезы, а Изабелла язвительно сказала ей:

— Я не понимаю, отчего ты плачешь. Ведь это не тебе предстоит жить так далеко от дома.

— Я буду очень скучать по сестре. А она была расстроена, потому что расстается со мной.

Изабелла лишь хмыкнула в ответ:

— Нет, она плакала совсем не от этого. Она плакала, потому что по уши влюблена в Джо. Ой, какая глупая. Джо хороший, но вся эта любовная чепуха ему ни к чему. Я никогда не влюблюсь, могу поспорить.

— Хватит подобных разговоров, — отрезала Ани сурово, услышав последнее замечание Изабеллы. — Когда ты выйдешь замуж, то будешь любить своего супруга, как и полагается добродетельной леди.

С этими словами Ани завела детей в дом. Пока она шла впереди, Изабелла шепнула на ухо сестре:

— Вот еще одна, влюбленная в Джо, как кошка. Везет же ему!

— Замолчи немедленно, иначе я пожалуюсь маме, — сказала Хелен, охваченная праведным гневом.

Изабелла показала сестре язык и побежала наверх, весело шурша юбками.

Глава восьмая

Обитатели поместья Морланд-Плэйс пребывали в крайне возбужденном состоянии. Дом был охвачен активной деятельностью: слуги подметали полы, настилали свежие половицы, начищали скамьи и лавки, вымывали до блеска окна, а настенные ковры выбивали и освежали. В кухне Жак и его поварята ломали голову над составлением меню, которое по количеству предполагавшихся блюд превосходило все, с чем им раньше приходилось иметь дело. Члены семейства находились в верхних комнатах дома и тоже пребывали в состоянии лихорадочного возбуждения, пересматривая одежду, решая, какие новые наряды им следует заказать. Еще одним важным вопросом, который им предстояло решить, были развлечения. Комната для гостей срочно переоборудовалась: в нее вносили самую лучшую мебель, которую только можно было найти в доме. То же касалось и ковров, покрывал, подушек и других необходимых атрибутов роскошной обстановки, приличествующей аристократической жизни. Близился день великой встречи: к ним в Морланд-Плэйс должен был пожаловать сам Ричард Плантагенет, или его светлость герцог Йоркский, граф Марч, граф Ратленд, граф Ольстер, граф Кембридж, лорд Клэра, Трима, Конната и Оссори. Элеонора и Роберт с трепетом предвкушали будущую встречу не только потому, что им выпала огромная честь принимать столь высокого гостя, но и потому, что всего несколько месяцев назад подобные приготовления были бы невозможны. В феврале1452 года герцог Йоркский присягнул на верность королю Генри и одновременно объявил своим врагом лорда Бофора. Он поднял армию и повел ее к Лондону. На его стороне выступали и два кузена Элеоноры Кортени: герцог Девон и как член его свиты Джон Кортени, супруг Анны.

Для Морландов было очень тяжело стать свидетелями подобного противостояния. Анна осталась дома, заботясь о своем новорожденном первенце — сыне, которому к тому времени не исполнилось и нескольких недель. Ее муж был предан герцогу Девону, выступавшему на стороне герцога Йорка. Ричард же, как известно, враждовал с лордом Бофором, которого Роберт считал своим покровителем. Элеонора не скрывала того, что полностью на стороне Йорков, как и ее родственники по линии Кортени. Усиливало ее приверженность Йоркам и то, что лорд Эдмунд стал ярым сторонником королевы, которую Элеонора ненавидела всей душой. Разница симпатий не могла не повлиять на отношения в семье, которая была разделена этим конфликтом.

Война с французами бесславно продолжалась, и с падением Бордо последние английские владения летом 1452 года были утрачены. Теперь все, что принадлежало Англии на континенте, измерялось территорией земель у Кале. Народ, конечно, остро чувствовал недовольство слабой властью и возмущался тем, что тяжелое бремя налогов принесло так мало пользы. Тогда королева решила, что ей и королю необходимо совершить поездку по стране, чтобы утихомирить простой люд. Они отправились в путь в октябре.

В это время герцог Йорк пребывал дома в Фазерингее, где герцогиня как раз родила сына, своего одиннадцатого ребенка, очень слабого, которого они назвали Ричардом в честь отца. Из остальных десяти детей четверо умерли в младенчестве. Две старшие дочери герцога, Анна и Елизавета, получали образование в знатных семьях, старшие сыновья, Эдуард и Эдмунд, жили в собственных поместьях в Ладлоу. Только малыши, Маргарет и Джордж, оставались дома в Фазерингее.

Герцог находился фактически под арестом после неудачной попытки в феврале восстановить свое верховенство в Совете. Король любил Ричарда и доверял ему. Он принял решение посетить поместье герцога, когда будет объезжать север страны. Результатом королевского визита стало полное примирение: Ричард провозгласил свою верность королю, а король выказал расположение к своему именитому подданному. При таких обстоятельствах лорду Эдмунду и королеве ничего не оставалось, кроме как расточать своему противнику любезности.

Королевский кортеж затем отправился в Йорк, и герцог с герцогиней должны были присоединиться к королю там, остановиться на ночь им предстояло в Морланд-Плэйсе — в знак доброго расположения к лорду Эдмунду. Роберт понимал, сколь велика честь, выпавшая на его долю. Он был одним из богатейших людей в Йоркшире — один из главных поставщиков шерсти, и протеже самого претендента на королевский престол. Предстоящий визит герцога показывал, что он добился высокого положения и что его дружеские отношения со знатью уже имели политическую окраску. Он и представить себе не мог, что достигнет таких невиданных высот. Его отец был бы не просто горд, он был бы счастлив!

Элеонора, услышав новость, задрожала и нашла предлог покинуть комнату. Она бросилась в сад, который дарил ей уединение. Ричард Плантагенет под крышей ее дома! Она снова увидит его по прошествии почти двадцати лет. Она увидит мужчину, чей образ никогда не покидал ее сердца, чей жизненный путь всегда был объектом ее пристального внимания, за чьими подвигами и достижениями она постоянно следила. Ее интерес к нему имел отвлеченный характер, потому что она ни на секунду не забывала, какая социальная пропасть их разделяет. И вот теперь оказалось, что этой пропасти не существует. Элеонора сидела в беседке, закрыв лицо руками и стараясь внушить себе, что выглядит смешно в своем волнении. Однако она повторяла себе без устали: «Я увижу его снова! Я снова буду говорить с ним!», и эти слова наполняли ее безумной радостью.

Элеонора все сидела в саду, даже не изменив позы, когда ее нашел Джо.

— Госпожа! — позвал он ее, но она продолжала быть во власти своих мыслей. Джо стал перед ней на колени и обхватил ее запястья руками, словно собирался насильно отвести ее руки от лица.

— Иди, оставь меня, — сказала Элеонора, голосом выдавая свое смятение.

— Госпожа, я хочу, чтобы вы меня выслушали! — начал Джо.

— О, ты не понимаешь, — ответила Элеонора.

— Я все понимаю. Госпожа… Элеонора, послушайте, — его голос звучал глухо, но в нем слышались страсть и мольба. Он продолжал: — Вам известна моя преданность. Лорд Эдмунд отослал меня с вами, когда я был едва ли не ребенком. Вы знаете, что я люблю вас. Я не пожалел бы своей жизни ради вас.

Элеонора медленно опустила руки и посмотрела на него, увидев, как в его глазах, словно в зеркале, отражается ее собственная страсть. Джо произнес:

— Я хочу сказать, что вы не должны выдавать себя. Что бы ни было в вашем сердце, заприте это на замок, не позволяйте никому догадываться о ваших истинных чувствах, особенно ему.

Элеоноре не надо было спрашивать, кого Джо имеет в виду. Он увидел, что им не потребуются дальнейшие объяснения. Он прочитал согласие на ее лице.

— Вы знаете, что я прав. Вы могли бы погубить себя. Идите же к своему господину и ведите себя так, словно получили просто приятную для всех новость. Он ничего не подозревает. Вы должны сделать над собой усилие.

— Да, — прошептала она. — Ты прав.

Джо поднялся на ноги, отходя от нее на почтительное расстояние, как если бы он просто прислуживал госпоже за столом. Элеонора поднялась, расправила юбки и почувствовала, как на цепочке тяжело повис ее талисман, ее молитвенник. Она собралась было уходить, но затем повернулась к своему верному помощнику.

— Джо, прости меня, — сказала она.

Ей было трудно выговорить эти слова, так же трудно, как ему их услышать. Он попытался улыбнуться.

— Это не имеет значения, — вымолвил он. — Когда ты отдаешь свою веру, ты уже не потребуешь ее обратно.

— Да, — согласилась Элеонора. — Я понимаю.

С высоко поднятой головой она вошла в дом.

С этих пор ей стало намного легче скрывать свои истинные чувства. Она с головой окунулась в суету подготовки к приему именитых гостей. Элеонора позволяла проявиться только естественному в такой ситуации чувству радости. Герцог и герцогиня должны были прибыть на обед, остаться на ночь и продолжить путь только на следующее утро. Часть их свиты надо было разместить в Морланд-Плэйсе, вместе с местными слугами, но большинство людей предстояло перевести в Микл Лит или в Двенадцать Деревьев, которые, по счастью, располагались неподалеку. Элеоноре необходимо было еще решить, кого из гостей пригласить. Их должно быть немного, один или два, так чтобы герцог не чувствовал себя в неподобающем обществе, но и не скучал. Она остановила свой выбор на Хелен и ее супруге. Ее дочь в прошлом году вышла замуж за купца Джона Батлера. Элеонора втайне надеялась, что молодая пара будет с благоговением смотреть на высоких гостей, и не открывать рта от удивления. Она была не очень высокого мнения об уме своей дочери и ее мужа.

День встречи настал. Жак превзошел самого себя и приготовил банкет, достойный короля, но Элеонора сидела за столом, не притрагиваясь к еде. Она едва могла дышать, потому что рядом с ней был человек, один вид которого приводил ее в трепет. Глядя на него, она понимала, что выглядит беспомощным глупым ребенком. Когда он, вступив во двор ее дома, ехал ей навстречу во главе своей свиты, она стояла, дрожа как осиновый лист, чувствуя себя неопытной девчонкой. Ее мучил лишь один вопрос, помнит ли он ее, вспоминал ли о ней хоть раз за все прошедшие годы. До того момента, как Элеонора увидела его, она ощущала свою красоту и женскую привлекательность, которая выгодно подчеркивалась новым нарядом: Элеонора была в бархатном голубом платье, отороченном горностаем и надетым поверх нижних юбок из золотой парчи. Платье было с длинными прорезными рукавами, прошитыми белым шелком и украшенными солнечно-желтой нитью. Ее красиво уложенные волосы закрывала длинная вуаль из тончайшего бело-золотого газа. Вуаль выгодно обрисовывала ее лицо и привлекала внимание к высокому лбу и большим глазам.

Однако как только лошади пересекли ворота, ее уверенность в себе улетучилась, и только присутствие Джо, занимавшего свое место рядом с ней, остановило предательскую дрожь в коленях и наполнение всего ее тела необыкновенной слабостью. Подъехав ближе, Ричард спрыгнул с лошади и приветствовал хозяев дома. Она снова слышала его голос, вглядывалась в его лицо, целовала его и принимала поцелуй в ответ. Формальный поцелуй в знак приветствия. Он не изменился, он остался таким, как прежде. Конечно, годы сделали свое дело: на его мужественном лице появились морщины, придававшие облику Ричарда еще больше солидности. У него было лицо мужчины, который любым эмоциям, будь то радость или печаль, отдается со всей страстью души. Волосы герцога начинала серебрить седина, вид которой невыразимо тронул Элеонору, хотя он и не могла до конца объяснить почему. Но в целом Ричард остался прежним. Он был все таким же широкоплечим, с военной выправкой, а главное, все с таким же открытым искренним лицом и глазами, которые видят твою душу насквозь. Приветствуя Элеонору, он поцеловал ее и сказал:

— О госпожа Морланд, вы все такая же красавица, какой я вас помню.

Эти слова бальзамом пролились на ее измученное сердце, и она знала, что ее верность этому человеку уже ничто не в силах изменить.

За обедом она была очень рада, что герцогиня села рядом с Робертом, потому что Элеоноре было бы чрезвычайно сложно поддерживать с ней непринужденную светскую беседу. Как только она увидела Ричарда вместе с женой, то сразу же поняла, что между супругами царит любовь и согласие. Герцогиню не случайно в юности называли розой, она и сейчас поражала той особенной красотой, которая могла превратить любую находившуюся поблизости красотку в обычную простушку. Но теперь Ричард сидел далеко от жены, и Элеонора могла сполна насладиться его обществом. Ее волнение и нервозность исчезли почти мгновенно, растаяв, как снег под теплым взглядом его глаз. Настроенный крайне благодушно, он был склонен шутить и получать удовольствие. Ричард хвалил еду, развлечения, которые были организованы по случаю его приезда, сам дом, а затем разговор обратился к личным темам.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он. — По правде говоря, вы совсем не изменились с тех пор, как мы встречались. Но, боюсь, вы не помните, как танцевали со мной в замке лорда Эдмунда, ведь это было так давно.

— Я помню все, милорд, — ответила Элеонора. — Вы тоже совсем не изменились.

Он рассмеялся:

— Однако, как вы способны на лесть! Я должен пристыдить вас, вы говорите, словно опытный придворный.

— Нет, нет, уверяю вас, я говорю искренне, — сказала Элеонора открыто. — Я сохраняла, как одно из величайших сокровищ, подарок, который вы передали мне на Рождество и который, боюсь, и не вспомните.

Она потянула за цепочку на поясе и достала молитвенник. Когда Ричард опустил на него глаза, Элеонора увидела, что он действительно забыл о собственном подарке, но она не чувствовала себя обиженной, потому что не находила причин, чтобы он столько лет сохранял в памяти столь незначительный эпизод. Ричард взял молитвенник в руку и разгладил кожу на книге таким жестом, что даже непосвященному сразу становилось понятно, как сильно он любит читать, хотя и называет себя солдатом.

— Я весьма польщен, что вы хранили такую малость столь долгое время. Должно быть, вы были обо мне высокого мнения.

— И продолжаю думать так же, — твердо ответила Элеонора.

— Вопреки всему… — он обвел взглядом комнату, показывая, что понимает, сколь многим она обязана своему бывшему опекуну.

— Несомненно, я чувствую обязательства перед лордом Эдмундом, — сказала Элеонора тихо. — Но еще большие обязательства я чувствую перед законами справедливости. В конце концов, я урожденная Кортени.

Убедившись, что их не подслушивают, Ричард ответил также тихо:

— О да, теперь я вижу. Насколько я помню, вы еще и кузина милорда Девона. Ну что ж, госпожа Кортени, — с ударением произнес ее имя Ричард, — я многим обязан вашей фамилии. И поверьте мне, я умею ценить преданность.

— Вы можете рассчитывать на мою семью, милорд, я говорю от всей души, — начала свою речь Элеонора в самой серьезной манере, но Ричард дал ей знак остановиться, так как к ним подошел один из пажей, который принес чаши для омовения и салфетки, подаваемые в конце трапезы.

После обеда начались танцы, и Элеонора была очень рада, что этикет требовал, чтобы Роберт пригласил красавицу герцогиню, а Ричард выступил в паре с Элеонорой. За ними выстроились и другие танцующие. Теперь, когда зазвучала музыка и все гости оживленно заговорили, они имели возможность продолжить прерванную беседу. Ричард заговорил первым:

— Вы произнесли слова о верности, — сказал он. — Должно быть, вам тяжело сейчас проходить через испытание на преданность своему покровителю.

Элеонора поняла, что он ее проверяет.

— Милорд, в этом вопросе следует руководствоваться принципами справедливости, а справедливость в данном случае как раз и была поругана. С вами обошлись…

— Вы знаете, насколько неправильно они поступили со мной? — немедленно отозвался Ричард.

В его словах теперь звучал вызов. Он понизил голос еще больше и произнес:

— Вы знаете, что некая особа дважды отдавала распоряжения убить меня?

— Вы говорите о… королеве? — прошептала Элеонора в ужасе.

— По дороге в Ирландию, а затем на обратном пути. Были посланы секретные агенты, которым вменялось выполнить это распоряжение. Меня должны были убрать до того, как я попаду к королю или предстану на заседании Совета.

— Лорду Эдмунду об этом известно?

— Без сомнения. Поэтому…

— Вы подняли армию и повели ее в Лондон?

Он кивнул:

— Лорд Эдмунд проводил бездарную политику во Франции. Он хорошо набил себе карманы за счет казны. Королева же твердо намерена покончить со мной, хотя причина ее ненависти мне неизвестна.

— Я думаю, что могу ответить на ваш вопрос, — Элеонора должна была высказаться с такой же откровенностью, как и он, чтобы показать, что она достойна доверия. — Она боится королевской крови в ваших жилах. Настоящей королевской крови.

Она посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь взглядом выразить свою любовь и преданность, которые всецело принадлежали ему, — так сильно он завладел ее душой. Его глаза, казалось, прочитали все, что она хотела сказать ему.

— Если дело дойдет до войны, — проговорил Ричард через некоторое время, — можем ли мы рассчитывать на вас? — Он отвел взгляд в сторону танцующей впереди всех пары и добавил — На него?

— Милорд, я не верховожу в семье, но, конечно, имею влияние. Если я не смогу убедить его бороться за вас, то, во всяком случае, сумею уговорить не становиться вашим противником.

Он кивнул и быстро сменил тему разговора, произнеся с галантной улыбкой:

— Это ваша дочь в алом платье? Я так и подумал, она ваша копия.

— Ее зовут Элеонора, но мы называем ее Хелен из-за ее красоты, — Элеонора приняла новую тему с удовольствием.

— А еще я должен потанцевать со второй вашей дочерью. Ее зовут Изабелла, не так ли? Похоже, она девушка с характером.

— Для нее будет огромной честью получить приглашение на танец от вас, милорд. Мужчина-воин для нее единственный и непререкаемый авторитет.

Ричард повел Изабеллу, чьи щеки пылали как маков цвет, в следующем танце, а Элеонора приняла приглашение другого кавалера. Она наблюдала за ними и была приятно изумлена, видя, как нежно Ричард взял за руку неловкую и смущающуюся девушку. Когда танец начался, Изабелла, однако, почувствовала себя свободнее и принялась оживленно болтать. К концу танца Элеонора и ее партнер оказались рядом с Ричардом и Изабеллой, и Элеонора услышала обрывок их разговора. Изабелла звонким молодым голосом произнесла:

— О, конечно, меня обручили в прошлом году, едва мне исполнилось четырнадцать, но когда папа получил новый особняк от архиепископа, мама расторгла обручение, сказав, что теперь ему до нас далеко.

— Вы не возражали? — спросил Ричард, сохраняя самый серьезный вид, хотя в его глазах плясали веселые огоньки.

— Нет, я была рада, — заявила Изабелла решительно. — Он был такая размазня. Я вообще не хочу замуж. Если уж мне придется выходить замуж, то пусть это, по крайней мере, будет мужчина, который лучше всех держится в седле, охотится и дерется. Вот с таким будет весело.

— Значит, вам по душе было бы выйти замуж за солдата?

— Если бы мне суждено было выйти замуж, я не возражала бы против такого, как вы.

Ричард от души рассмеялся. Заметив, что Элеонора смотрит на них, он сказал:

— Нет, не ругайте ее. В вашей дочери нет ничего от придворных льстецов, но в этом-то и вся прелесть.

Он поклонился в сторону Изабеллы:

— Госпожа Изабелла, я от всей души хочу поблагодарить вас за комплимент.

Девушка зарделась и погрузилась в молчание.

Элеоноре не спалось. Ночь стояла ясная, на небе сияла луна, ее бело-голубой холодный свет просачивался сквозь щелку в занавесках и попадал в глаза. Роберт крепко и спокойно спал после изысканных яств, хорошего вина и танцев. Элеонора же лежала, не смыкая глаз. Ричард был в ее доме и спал под ее крышей. Его присутствие всего в нескольких метрах от нее, в комнате для гостей, лишало ее сна.

Завтра ему предстоит уехать со своей женой, свитой, слугами и багажом, и она, возможно, уже никогда больше не увидится с ним. Она просто не могла тратить драгоценные часы на сон, когда он был так близко. В доме царили тишина и покой, все, кроме нее, были в объятиях Морфея. Элеонора осторожно поднялась, скользнула с края кровати и вышла из комнаты. Если бы кто-нибудь проснулся, она сказала бы, что идет в гардеробную. Лунный свет заливал все вокруг, как расплавленное серебро. Она тихо пересекла комнату и вышла в коридор. Сделав несколько шагов, она оказалась перед дверью гостевой спальни.

Здесь она остановилась. Войти нельзя! Невозможно! Она приложила руки к широкой гладкой дубовой двери и прислонилась к ней лбом. Она думала о нем, и чувство безнадежности захлестывало ее. И вот, когда Элеонора отвернулась от двери, та тихо открылась и Ричард вышел из комнаты.

— Мне почудилось, что я услышал что-то, — прошептал он. — Я очень чутко сплю в последние дни. Похоже, вам тоже не спалось?

Она посмотрела на него пристально. Ей не нужно было объяснять, чего она хочет, потому что за нее говорили ее глаза. Он колебался лишь минуту, затем сделал решительный шаг. Твердой рукой он обнял ее за талию, чувствуя мягкость и податливость ее тела под тонкой тканью ночной рубашки. Другой рукой он ласкал ее, задержавшись на линии спины, а потом прижал Элеонору к себе и склонился для поцелуя. Он поцеловал ее долгими страстным поцелуем, вкладывая в него весь свой талант умелого любовника. Она ответила ему с той же страстью, и он был приятно поражен. Элеонора прикоснулась рукой к его лицу, продолжая осыпать поцелуями. Жар ее тела начинал сводить его с ума. Притрагиваясь к ней сквозь тонкий лен, он почувствовал, что она натянута, как струна.

Через мгновение он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не знал, что так много значу для вас, — произнес он нежно.

Она ответила:

— Я поняла, что принадлежу вам с того самого момента, когда вы танцевали со мной, а позже поцеловали меня в саду.

Она продолжала гладить его по лицу, едва сознавая, что делает.

— О Боже мой, — сказал он печально. — Вы знаете, что уже тогда я был обручен с Сесилией.

— Я узнала об этом позже.

— Вы знаете, что я люблю ее.

— Да, знаю. Я рада за вас. Но для меня это ничего не меняет. Я всегда любила вас.

Вместо ответа он подарил ей еще один поцелуй. Прижав Элеонору к себе, Ричард ласково гладил ее длинные черные волосы, а затем несколько отстранился, чтобы взглянуть на нее снова.

— Вы прекрасны. Мне никогда не доводилось видеть вас с распущенными волосами, вот так, как сейчас. Я хочу любить вас. Но где мы можем найти уединение? Дом полон слуг.

Он продолжал гладить ее волосы, а она смотрела на него, словно заколдованная его присутствием и его любовью. Луна, двигаясь по ночному небосклону, теперь ушла и оставила их в темноте. Вскоре он тоже уйдет, и ничего нельзя с этим поделать.

— Поцелуйте меня снова, — прошептала она.

Когда их губы неохотно разомкнулись, она сказала:

— Вы можете доверять мне, несмотря на то, что произошло. Знайте это. Чтобы помочь вам, я готова на любые жертвы.

— Я знаю. Я верю вам. И понимаю все, что вы хотели бы мне сказать.

— Вы думаете, что дело дойдет до войны?

Им не казалось странным, что они говорят об этом, в то время как их пальцы по-прежнему были сплетены, а по телам пробегал ток неутоленной страсти.

— Она хочет убить меня. Бог свидетель, я не хотел, чтобы события приняли такой оборот, но я хочу жить. Если для этого мне придется занять трон, я сделаю это. Она начала вражду первой. Я попытаюсь сохранить мир настолько долго, насколько это будет в моих силах, но если она вынудит меня, то мне придется убить ее, чтобы выжить.

— Вы король по праву, — проговорила Элеонора. — Я поддержу вас. Ваша жена?..

— Сесилия пройдет со мной плечо к плечу сквозь все испытания, которые пошлет нам Господь. Она лучшая из жен, которую мог желать воин.

Он говорил с обезоруживающей прямотой. Он не выбирал окольных путей, потому что был простым и честным человеком. Он был настоящим солдатом.

— Я поддержу ее и ваших детей и отнесусь к ним с такой преданностью, как и к вам, если понадобится, — пообещала Элеонора.

Он поцеловал ее в лоб в последний раз, и они разомкнули объятия. В коридоре было темно, так что они не видели лица друг друга. У двери своей комнаты он ей сказал:

— Я надеюсь, что мы встретимся снова. Но если этому не суждено быть, я не забуду ни вас, ни вашего обещания. Да благословит вас Бог, Элеонора Кортени.

— Пусть Бог хранит вас, — прошептала она.

* * *

Семья Морландов в пасхальное воскресенье, как всегда, была на церковной службе в городе. Когда они вышли через большую дверь с восточной стороны, то оказались на залитом ярким весенним светом дворе. Изабелла подняла голову к солнцу с чувством вновь обретенной свободы и вдохнула полной грудью, Наслаждаясь запахом травы и цветов, который был ощутим даже в привычном смраде города. Она была всерьез растревожена молодым человеком, который сидел через проход от нее и на протяжении всей службы постоянно усмехался и подмигивал ей. Он делал это настолько уморительно, что ей стоило большого труда не рассмеяться. Она обвела взглядом все вокруг и не была удивлена, когда увидела его вблизи от себя. Изабелла нахмурилась, а молодой человек в это время пробирался сквозь толпу прямо к ней.

— Чего ты хочешь? Ты зачем строил рожи?

— Я хотел тебя рассмешить, — откровенно ответил он. Юноша был немного старше Изабеллы. На вид ему было лет восемнадцать или девятнадцать. Его трудно было назвать красавцем, но у него было приятное добродушное лицо, а одежда выдавала в нем сына богатого человека.

— Ты выглядела веселой. Мне казалось, что тебе хотелось посмеяться. Так что я решил сделать тебе одолжение.

— Смеяться — в церкви? — неодобрительно отозвалась Изабелла.

— Почему бы и нет? Сегодня все должны чувствовать себя счастливыми. Сегодня Господь восстал из мертвых. Он хотел бы видеть нас смеющимися и счастливыми.

Изабелла задумалась над его словами и нашла их разумными. Она взглянула через плечо на родителей, которые разговаривали с соседями чуть поодаль от нее.

— Моя мама не должна видеть, что мы болтаем, — сказала она, оттесняя его еще немного в сторону.

— Почему? Ты обручена с кем-то?

— Нет, сейчас нет. Просто мама разозлилась бы, увидев, что я разговариваю с незнакомцем. Она ждет ребенка, а это ведь портит ее характер.

— Ну, я тогда представлюсь и не буду незнакомцем, хорошо? Меня зовут Люк.

— А меня Изабелла.

— Я знаю, кто ты. Твой отец — господин Морланд, тот, который принимал герцога Йорка в прошлом году в ноябре.

— Да, правда. — Изабелла гордо добавила: — Я танцевала с ним. Он очень хороший.

— Ты любишь танцевать?

— О да. А ты?

— Конечно. Послушай, будешь танцевать со мной на майское празднование?

— Как? — язвительно отозвалась Изабелла. — Мы празднуем отдельно, в своем доме. Ты же, наверное, будешь где-нибудь в городе?

— Я приеду к вам на празднование, — ответил он.

У Изабеллы дух перехватило от такой наглости. Она инстинктивно понизила голос:

— Как? Как ты сможешь? Тебя же увидят.

— Я легко ускользну. Мой наставник не очень-то строго следит за мной. А когда я приеду к вам, то, наверное, там будет достаточно молодых людей, так ведь? Я просто оденусь, как слуга или йомен, или еще как-нибудь.

— Люди приходят к нам из окрестных деревень. У нас бывают работники с фермы и их дети, — сказала Изабелла, которой его план пришелся по душе. — Но если тебя поймают?

— Наверное, побьют, как следует, — бросил он небрежно, — но никто меня не поймает. Выглядывайте меня, госпожа Изабелла. И не вздумайте больше танцевать с лордами, иначе я взбешусь от ревности.

Через мгновение он исчез, проскользнув сквозь людскую толпу, как угорь. Изабелла не успела поразмышлять о причинах его столь внезапного исчезновения, потому что в ту же секунду она услышала за спиной голос матери:

— Изабелла, дитя мое, что ты тут делаешь? Мы уже готовы в обратный путь. На что это ты так пристально смотришь?

— Ни на что, матушка, — мрачно отозвалась Изабелла, Элеонора вздохнула. Она все больше убеждалась, что этот ребенок ей послан как испытание. Кроме того, Элеонора, как говорила Изабелла, снова была беременна. В этот раз она чувствовала себя не очень хорошо. Элеонора выглядела уставшей бледной, была раздражительной.

— Чем скорее мы выдадим тебя замуж, тем лучше, — заявила она.

Изабелла не ответила. Ее мысли были заняты парнем с веселым выражением лица, который пошел бы на риск оказаться побитым, чтобы потанцевать с ней. Если бы она могла выйти замуж за него, жизнь, возможно, перестала бы быть такой скучной.

Первого мая выдался великолепный день, как и положено в такой праздник. Джо принес Элеоноре кружку эля, когда она сидела, наблюдая за танцующими. Большой срок беременности не позволял ей присоединиться к веселью.

— Улыбнитесь, госпожа, — сказал он. — Сегодня же праздник.

— У меня отнюдь не праздничное настроение, Джо, — вздохнула Элеонора. — Я чувствую себя больной и разбитой. А еще и та новость, ты слышал? Ужасная новость из Норвича.

— О том, что королева ждет ребенка? Я как раз собирался рассказать вам.

— Мне сообщил Роберт. Ужасно, не так ли?

— Лично я думал, что это хорошая новость, по крайней мере, это означало бы конец соперничества между двумя прославленными мужами.

— О нет, ты не понимаешь, — ответила Элеонора нетерпеливо. — Теперь она еще больше будет стремиться убить герцога, чтобы защитить права своего ребенка. Она думает, что он претендует на трон. Король витает в облаках, поэтому ее некому остановить. Лорд Эдмунд ненавидит его сейчас почти так же сильно, как и она.

Джо наклонился вперед, в его глазах блеснул озорной огонек.

— Говорят, что лорд Эдмунд — отец.

— Джо, мне стыдно за тебя. Повторять такие сплетни! Да еще своей госпоже, — укоризненно сказал Роберт, подходя к ним.

— Я прошу прощения у господина. Я просто пытался немного развеселить госпожу.

— Я не думаю, что в таких разговорах есть хоть что-нибудь веселое.

— А я бы не удивилась, если бы это оказалось правдой, — сказала Элеонора с раздражением. — Он частенько запускает руку в ее карман. Меня вовсе не удивило бы, если…

— Элеонора, давайте прекратим эти разговоры, — оборвал ее Роберт со скрытой угрозой в голосе.

Они посмотрели друг на друга, и в их взгляде было напряжение. В последние месяцы разногласия по поводу лорда Эдмунда и герцога Йорка разделяли супругов все сильнее. Хотя сказано было немногое, Роберт знал, каково ее отношение к Ричарду, и Элеонора тоже знала о его догадках. Это невысказанное знание всегда отравляло их беседу, и они ссорились.

— Да, вы правы. Сегодня мы должны веселиться и получать удовольствие. Давайте наблюдать за танцами. Хотела бы я знать, что там делает Изабелла? Она все время ходит между танцующими, но сама не станцевала ни разу.

Как раз в этот момент к Изабелле подошел молодой человек в кожаном приталенном жакете и зеленых чулках, поклонился и повел ее в гущу танцующих пар.

— Я думала, что ты не придешь, — сказала Изабелла, затаив дыхание.

Она держала его крепко за руку, как будто боялась, что он убежит.

— Мне пришлось ждать, пока наставник усядется с кувшином эля, — объяснил Люк.

В его глазах плясали веселые огоньки.

— А затем мне нужно было вывести лошадь из конюшни. Там находился только один конюх, и я принес ему еще один кувшин эля. Он благословил мое доброе сердце. Я мог бы вывести любую лошадь прямо у него из-под носа — конюх все равно ничего не заметил бы.

Изабелла от души рассмеялась.

— Ты выглядишь настоящей красавицей, когда смеешься, — сказал Люк, и Изабелла вспыхнула. Она чувствовала, как в ней рождаются новые эмоции, которые смущали ее.

Она оглянулась вокруг, пытаясь найти новую тему для разговора.

— У меня тоже есть лошадь, — сказала она. — Ты любишь Моту?

— Да, а ты?

Она кивнула в ответ и спросила:

— Какая у тебя лошадь?

— Хочешь посмотреть? Пойдем же…

Им было очень легко ускользнуть в такой огромной толпе. Они прошли к конюшням. Собаки встретили их громким лаем, но, увидев, что пришла их молодая хозяйка, замолкли и вернулись греться на солнце.

Любимец Изабеллы вышел ей навстречу, уткнулся в руку и начал тереться об нее своей мордой.

— Его зовут Лиард, — сказала она. — Посмотри, разве не красавец?

Она подняла глаза на Люка, но увидела, что он не смотрит на лошадь. Взгляд Люка был обращен к ней.

— Почему ты на меня так смотришь? — спросила она, чувствуя себя неловко.

— А ты не знаешь? — Люк подошел к ней ближе.

— Я… — начала было Изабелла, но затем оборвала себя в панике. — Сюда кто-то идет!

— Жди меня завтра, — проговорил он быстро. — Завтра опять выходной. Ты можешь взять Лиарда? Мы бы могли покататься.

— Не знаю. Думаю, что могу.

— Ты знаешь рощу Мертвеца? Давай встретимся на южной стороне завтра с самого раннего утра. Я буду ждать тебя. Приеду туда на заре.

Возбуждение волной накрыло Изабеллу. Она откинула голову.

— Я выберусь как-нибудь, обещаю! А теперь, уходи быстро! Люк задержался еще на мгновение, чтобы поцеловать ее руку.

С широкой улыбкой на лице он исчез, словно испарился в воздухе. Сразу вслед за ним появился Джо, вошедший с другой стороны двора.

— О, Изабелла, — сказал он, словно не ожидал увидеть ее здесь.

— Привет, Джо, — ответила Изабелла, нервничая. — Ты хотел меня видеть? — с улыбкой произнесла она.

— Ты не танцуешь? — спросил он.

— Я просто зашла убедиться, что Лиард в порядке, — Изабелла неестественно рассмеялась.

— Кто это был с тобой? — поинтересовался Джо как бы между прочим.

— Со мной? С чего ты взял, что я была здесь не одна?

— Я слышал, как ты разговаривала.

— Я разговаривала с лошадью, — нашлась Изабелла, быстро соображая, как ей выпутаться из этой ситуации.

Она встретилась с Джо взглядом. Через мгновение он пожал плечами и отвернулся, показывая всем своим видом, что Изабелла его очень разочаровала.

— Тебя искала твоя матушка. Ее удивило, что ты не со всеми остальными. Вот и все.

Изабелла не могла вынести его расстроенного вида.

— О Джо! — воскликнула она. Он ждал.

Но ей нечего было сказать ему.

— Хорошо, я уже иду, — Изабелла, насупившись, последовала за ним. Вдали слышались шум и звуки музыки.

Она не могла придумать ничего вразумительного, чтобы уйти на целый день и это осталось незамеченным. Поэтому она просто прокралась на заре вниз, когда весь дом еще был погружен в сон, оседлала Лиарда и ускакала прочь. Изабелла знала, что ее ждут большие неприятности, когда она вернется домой, но ей было все равно. Она хотела увидеть Люка во что бы то ни стало.

Все вокруг было подернуто серой утренней дымкой. На траве лежала роса в ожидании солнца, которое раскрасит мир в яркие цвета. Где-то вдали пели птицы. Их было почти не слышно, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук копыт Лиарда, сухо отдававшийся в шорохе травы. На скаку он сминал гладь росы, а когда его подкова попадала на камень, слышалось веселое цоканье.

Изабелла поднималась по склону к роще Мертвеца, и солнце, похожее на большую золотую монету, начало медленно выкатываться из-за горизонта. Его первые лучи коснулись серой лошадки, которая тихо стояла среди берез на опушке.

Лиард шумно вдохнул, и Изабелла подтолкнула его вперед. Ее сердце бешено колотилось от предвкушения встречи.

— Ты сумела, — сказал ей Люк, когда она подъехала к нему. — Ты настоящее чудо, потому что никто не сравнится с тобой по смелости.

Она улыбнулась в ответ:

— Мне плевать на то, что будет потом. Давай просто покатаемся. Я поскачу с тобой наперегонки до конца леса!

Она резко развернула Лиарда и пустила его с места вскачь.

— Так нечестно! — выкрикнул Люк, бросаясь в погоню. Пару часов они ехали вместе, наслаждаясь майским утром, которое щедро дарило им всю свою прелесть. Молодые люди были поглощены друг другом. Их взаимный интерес подогревался и тем, что у них оставалось очень мало времени.

— Ты держишься в седле лучше, чем любая девушка, которую я знаю. Даже лучше многих мужчин, — похвалил ее Люк.

— Меня учил ездить верхом отец, — ответила она. — А еще я привыкла ездить на охоту с Джо.

— Кто такой этот Джо? — немедленно отозвался Люк, не скрывая ревности в голосе.

— Он помощник моей матушки, — ответила она, не обращая внимания на его тон. — Он был ее верным слугой с тех пор, как она вышла замуж. Мы относимся к нему, как к члену семьи. Тебе бы он точно понравился.

— Не знаю, — почти прорычал Люк.

Они погрузились в молчание и стали возвращаться к роще. Оба осознавали, что после расставания им придется вернуться в чужой враждебный мир.

— Мне хотелось бы видеться с тобой, когда я пожелаю, а не прятаться от других, — произнес Люк недовольно.

— Если бы только наши родители были знакомы… — вздохнула Изабелла. — О, до меня только сейчас дошло, что я даже не знаю твоей фамилии. Кто твой отец?

— Меня зовут Каннинг. Мой отец виноторговец. Мы живем в Петергейте.

— И моя сестра живет там. Возможно, ты знаешь ее. Она вышла замуж за Джона Батлера.

— Торговца пряностями? Да, я знаю их. Мой отец очень дружен с господином Батлером. Так значит, это твоя сестра. Она настоящая красавица, правда?

— Да.

Они снова замолчали. Каждый из них размышлял, как это знакомство могло бы помочь им.

— Что, если бы Хелен пригласила меня приехать навестить ее?.. — проговорила Изабелла нерешительно.

— Не знаю, может, это и помогло бы, — протянул Люк.

Он помолчал минуту, а затем собрался с духом и сказал с не свойственной ему застенчивостью:

— Изабелла, если бы твои родители позволили нам, ты бы… Хотела бы ты выйти за меня замуж?

— Я думаю, да, — ответила она робко. — Я полагаю, нам было бы весело вместе.

Они встретились взглядом, но тут же отвели глаза.

— Но они не согласятся, — продолжал Люк с горечью, — потому что я недостаточно знатен для тебя. Мой отец был бы счастлив, смею тебя уверить. Но он не развлекает лордов.

Изабелла хотела сказать ему что-нибудь утешительное, но понимала, что Люк говорит правду. Не в их силах исправить ситуацию.

— Возможно, если никто не попросит моей руки, матушка будет рада и тебе. Она без устали повторяет, что ей будет трудно найти для меня жениха. А мне уже почти шестнадцать. — Этот возраст можно было считать более чем солидным для замужества. — Через три недели мой день рождения.

— А мне восемнадцать, — сказал Люк.

— О, для мальчиков это не имеет значения.

Они приехали к тому месту, где встретились. Пришло время прощаться. Люк склонился в седле и взял Изабеллу за руку.

— Изабелла, я должен встретиться с тобой снова. Я не буду просить тебя опять идти на такой риск. Но если бы ты вышла ночью и встретилась со мной, скажем, в саду?

— Когда? — спросила Изабелла, вне себя от волнения.

— Я не знаю, когда я смогу ускользнуть из дома. Но я мог бы бросить камешек в твое окно, чтобы разбудить тебя.

— Я повешу за окном что-нибудь белое. Например, ленту… Так ты узнаешь мое окно. Оно на южной стороне дома.

Они с воодушевлением строили планы, не заботясь о последствиях.

— Я буду у тебя под окнами на днях. Вспоминай обо мне хоть иногда, хорошо? Изабелла, не позволяй, чтобы тебя обручили, договорились?

Она беспомощно посмотрела на него, зная, что изменить такое решение или повлиять на него точно было не в ее власти.

— Хорошо, — вымолвила она наконец. — Я не допущу этого.

Спустя три дня Изабелла лежала, не смыкая глаз, в комнате, которую делила с Ани, маленьким ребенком и двумя няньками. В этой же комнате спали три девочки, благодаря своему благородному происхождению получившие место компаньонок ее матери. Внезапно Изабелла услышала, как об окно стукнул камень. Ей показалось, что звук был ужасно громким, однако никто в комнате даже не шелохнулся. Она выскользнула из кровати и поспешила к окну. Открыв его, она потянулась за куском тонкой белой ткани, который привязала в качестве опознавательного знака. Изабелла выглянула вниз — в темноте едва различимо белел размытый контур лица. Она помахала рукой, увидела ответный взмах и, схватив плащ, крадущимися шагами вышла из комнаты, а затем бесшумно спустилась по лестнице.

— Собаки даже не залаяли, — сказала она, когда они встретились.

— Я с ними легко лажу, — ответил он. — Наверное, им нравится мой запах. Ну что, тебе попало тогда?

Она кивнула.

— Но не очень. Я думала, что меня точно выпорют, но матушка только отчитывала и отчитывала меня бесконечно. Она все время повторяла, что никогда мне не стать истинной леди. Однако ей, по-моему, даже в голову не пришло, что я с кем-то встречалась. Она подумала, что я просто гуляла. Раньше я часто так делала. Матушка отослала меня в комнату, оставив без еды, и продержала взаперти целый день.

— Я рад, что тебя не били. Я все время думал о тебе и ругал себя за то, что заставил тебя так рисковать.

— Но я снова поступила бы так ради тебя.

— Знаю. Я думаю, что ты самая чудесная и красивая девушка.

— А ты? Тебе попало?

— Только не мне! — воскликнул он. — Никто и не знает, где я провожу целый день. О Изабелла, нам надо что-то придумать.

— Но что?

— Мы можем попытаться объяснить все родителям.

— Невозможно. Как только они узнают, мы сразу перестанем видеться. Они ведь будут следить за нами, как ястребы.

— Но они могли бы разрешить нам обручиться.

— Нет, исключено. Я их знаю, — сказала Изабелла с отчаянием в голосе. — Они выдадут меня за какого-нибудь богача, и тогда я умру, я это точно знаю!!!

Он взял ее за руки и притянул к себе.

— Изабелла, посмотри на меня.

Его голос звучал серьезно, и она подняла глаза и пристально посмотрела на него. Люк продолжал:

— Есть один способ, но он потребует, чтобы ты полностью доверилась мне.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы мы обменялись обетами…

— Да это не имело бы для них никакого значения, — прервала она его.

— Имело бы, если бы ты пошла и сказала, что мы закрепили наши обеты, как муж и жена. Тогда тебя уже точно ни за кого не отдали бы.

— Я… понимаю, о чем ты говоришь, — проговорила Изабелла с расстановкой.

У нее пересохло в горле. Если бы они сейчас стали мужем и женой, то церковь была бы вынуждена признать их союз. Они просто немного нарушили бы порядок событий. Кроме того, она могла бы зачать ребенка, а это тоже приняли бы во внимание. Но…

— Ты сказала, что хочешь за меня замуж, — настаивал Люк. Почему не так? Какая разница, произойдет это позже или раньше?

Изабелла внимательно посмотрела на него, но ничто не дрогнуло в его лице.

— Тогда мы все время были бы вместе. И остались бы вместе навсегда. Никто не смог бы нас разлучить. Ты веришь мне?

— Да, — ответила она тихо, а затем добавила: — Я люблю тебя.

Она положила ему руки на плечи, и он обнял ее и поцеловал. Они укрылись в беседке, где Люк расстелил свой плащ на траве и мягко потянул Изабеллу вниз. Когда он приблизился к ней, она попыталась отстраниться от него, но только на мгновение. Она смотрела на него в нерешительности. Он понял ее немую мольбу.

— Я буду осторожен, — пообещал он ей. — Я не причиню тебе боли, моя малышка.

— Ты уже делал это раньше? — спросила она.

Он улыбнулся обворожительно и хитро:

— А как ты сама думаешь?

Им казалось, что прошла тысяча лет, когда они расставались у боковой двери дома.

— Я им расскажу, когда смогу. Надо только дождаться подходящего момента, — сказала Изабелла.

Она прильнула к Люку, а он осыпал поцелуями ее волосы, щеки и руки.

— Сделай это, — попросил он. — Я хочу быть с тобой всегда.

Люк разбудил страсть в мятежной Изабелле, и она с жаром возвращала ему его поцелуи.

— Мне надо уходить, — вздохнула она.

— Завтра в то же время и в тот же час. Ты выйдешь?

— Да. О да. Я расскажу им при первой возможности. Ты ведь любишь меня, да?

— Ты знаешь, как сильно. Я тебя никогда не покину, Изабелла. Я буду с тобой до конца дней своих.

Подходящий момент никак не наступал. Ее мать все время чувствовала себя ужасно из-за беременности. Она была раздражительной и ворчала по пустякам. Отец Изабеллы крайне беспокоился о жене. Кроме того, его беспокоили и другие вещи: правительство и текущие дела. Как раз эти две темы меньше всего занимали Изабеллу. Каждую ночь она встречалась со своим возлюбленным в саду. Каждый следующий день она не могла найти в себе мужества поговорить с родителями. Так прошла неделя. Представить себе, что это может длиться долго, было невозможно, потому что рано или поздно они попались бы. Однажды Изабелла в спешке покинула Люка, потому что оказалось, что они, забыв о времени, провели вместе всю ночь, до самого рассвета. Привыкнув за неделю к тому, что ее ночные вылазки сходят ей с рук, Изабелла беззаботно выбежала в темный коридор и наткнулась на человека, который словно поджидал ее у двери.

Она завизжала, приложив руки ко рту, поэтому звук был приглушенным. Сердце в ее груди, казалось, провалилось куда-то. И вдруг она увидела, что это Джо.

— О, как ты напугал меня! — воскликнула она с огромным облегчением.

— Где ты была? — спросил он ее сурово.

— Вышла подышать свежим воздухом, — весело соврала она ему. — Если это вообще тебя касается.

— Ты должна была здорово надышаться, — ответил ей Джо. — Тебя не было всю ночь.

— Чепуха, — резко произнесла она, пытаясь обойти его. — Я только что вышла. Разреши мне пройти, пожалуйста.

— Подумай, не лучше ли сказать мне, кто он?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Позволь же мне пройти, пожалуйста.

Джо отошел в сторону и пропустил ее, сохранив угрюмое выражение лица. Изабелле очень не хотелось выглядеть в его глазах лгуньей, но открыться она боялась. Она пыталась напустить на себя важный вид, но все, что ей удалось, — это показать, что она чувствует себя виноватой.

— Как вам будет угодно, госпожа, — проговорил Джо тихо. — Но вам понадобится моя помощь, я так полагаю.

Изабелла повернулась к нему и всмотрелась в его лицо, не смея надеяться, что он станет на ее сторону. Однако она не успела вымолвить ни слова: Джо вдруг схватил ее за плечи и мягко, но настойчиво встряхнул.

— Ты глупенькая дуреха, — сказал он ей. — Сколько, ты думала, это будет продолжаться незамеченным?

— Матушка знает? — у Изабеллы перехватило дыхание.

— Еще нет. Кто он?

— Люк. Люк Каннинг. Его отец виноторговец. Они с отцом живут в Петергейте. Муж Хелен знает их.

Она посмотрела Джо прямо в глаза и вымолвила:

— Я люблю его. Мы хотим пожениться.

— Ты знаешь, что это невозможно.

— О, ты не понимаешь. Мы должны пожениться…

— Как далеко у вас все зашло? — спросил Джо, озаренный догадкой.

Изабелла всхлипнула.

— Мы стали… как муж и жена.

Джо застонал.

— Боже милосердный, Изабелла, что ты наделала?

Джо на мгновение задумался.

— Тебе придется все рассказать родителям. Ты что, думала, они согласятся на ваш брак, если ты это сделаешь?

Изабелла кивнула.

— Это он тебе так сказал?

Она кивнула снова.

— Ты глупа, как гусыня, Изабелла. Мужчины этим трюком заманивают женщин в постель уже не одну сотню лет.

— Нет, ты не понимаешь. Он любит меня! Мы любим друг друга! Мы хотим пожениться!

— Ради твоего спасения, я верю, что он не врет. Ты знаешь, что сейчас очень неподходящее время вести этот разговор. Твое обручение отменили… да, эти новости не сообщишь в спешке, я даже не знаю, что делать.

Изабелла посмотрела на него. В ее глазах застыли слезы. Он потрепал ее по волосам.

— Может, в твоей ситуации все и получится. В конце концов, это не самая плохая партия для тебя. Будем надеяться, что твоя матушка будет рада передать тебя в чужие руки. Я полагаю, его отец не возражает.

— О Джо, ты скажешь им? Ты сумеешь убедить матушку, ты умеешь заставить делать ее, что угодно, — умоляла Изабелла.

— Ты переоцениваешь мои возможности, дитя мое, — мрачно рассмеялся Джо. — Но я попытаюсь ради тебя. Лучше, если они узнают все от меня. А теперь поднимайся к себе и, ради Бога, сделай все возможное, чтобы матушка сегодня была тобой довольна. Веди себя, как подобает леди. Не усугубляй своего положения.

— Спасибо тебе, Джо, спасибо.

Изабелла встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, а затем убежала в свою комнату в гораздо лучшем настроении, чем была.

Глава девятая

— Нет, нет, нет и нет, — произнесла Элеонора, сердито вышагивая по комнате. — Я не позволю, чтобы меня шантажировала моя собственная дочь. И мне все равно, что ты скажешь, Джо.

Джо стоял у окна ее рабочей комнаты, наслаждаясь открывавшимся видом, пока Элеонора выпускала пар. Он знал, что, заручившись поддержкой Роберта, ему будет намного легче переубедить свою госпожу. Роберту он не стал рассказывать всю правду, он просто сообщил ему, что его дочь влюблена. Роберт был романтиком. Его собственный брак был, по его мнению, основан на любовных чувствах. Поскольку молодой человек не казался абсолютно неприемлемой фигурой, Роберт был склонен дать согласие на этот союз. Большую роль в его настроении играло и то, что им не нужно было искать особых выгод в замужестве Изабеллы, поэтому Роберт прежде всего хотел видеть свою дочь счастливой.

Элеонора, однако, смотрела на все иначе.

— У меня были собственные виды на брак этого ребенка, — говорила она. — Изабелла всегда поступала так, как ей заблагорассудится. В последнюю очередь она принимала во внимание мнение родителей и интересы семьи. Она выросла испорченной и эгоистичной, но на этот раз ей не сойдет с рук ее поведение. Она выйдет замуж за того человека, кого я посчитаю нужным выбрать ей, и на этом точка.

— А если окажется, что она ждет ребенка? — предположил Джо.

— Проклятие на ее голову! И на твою тоже, Джо! Ты же ее покрываешь, разве я не вижу? Она всегда была твоей любимицей, хотя найти вразумительное объяснение этому я не могу. Ты на ее стороне.

— Прежде всего, я на вашей стороне, — произнес он успокаивающе. — Вы это знаете. Садитесь и послушайте меня.

— Мне хорошо известны все твои приемы, и своими медовыми речами ты меня не купишь, — сказала она, но села, приготовившись слушать.

Элеонора сложила руки на округлившемся животе и подняла на Джо глаза:

— О, я чувствую себя такой больной и уставшей. Почему эта девчонка должна создавать мне проблемы именно сейчас?

— Она влюблена, а влюбленный человек не думает о последствиях. Уж вам ли этого не знать? — проговорил Джо, вкладывая в свои слова хорошо известный ей смысл.

Она вздрогнула.

— Прекрати, Джо, — сказала она предостерегающе.

— Элеонора, у вас есть чудесная возможность избавиться от проблем, которые создает вам Изабелла. Парень весьма хорош, между прочим.

— Сын виноторговца! — презрительно отрезала Элеонора.

— Вы очень высоко вознеслись с тех пор, как принимали у себя герцога, — сурово произнес Джо. — Знатного лорда вы для нее не найдете, и вам это хорошо известно.

— Но и найти кого-то получше виноторговца мне бы не составило труда, — парировала она.

— Не составило? Даже теперь, когда она потеряла невинность?

— Этот вопрос можно было бы легко замять. Мы можем запереть ее до тех пор, пока не выяснится, беременна она или нет. Ведь никому, кроме тебя и меня, неизвестно, что она натворила.

— Вы избавили бы себя от ненужных неприятностей и душевных переживаний, если бы приняли этот как fait accompli[11], — сказал Джо.

Он подошел и склонил перед ней колени.

— Ради вас, ради вашего спокойствия я и говорю это. Вам не стоит беспокоиться из-за подобного. Позвольте девочке выйти за него замуж. Какая разница? Что вам до ее брака? У вас ведь хватает и земель, и золота.

Элеонора раздраженно тряхнула головой.

— Я не могу вынести того, что эта девчонка добилась своего. И обвела меня вокруг пальца.

— Гордыня. А ведь это грех, вам известно. Гордыня побеждается здравым смыслом, госпожа. Подумайте, что вы на это скажете?

Элеонора заколебалась, а потом потрепала Джо по щеке:

— О, ты знаешь, как подобрать ко мне ключик. Это она тебя подговорила? Нет, не отвечай. Я не хочу знать. Ты прав — такой вопрос не стоит беспокойства. Если Роберт считает жениха подходящим, пусть пойдет и убедится в этом сам. Пусть увидится с этим… виноторговцем.

Внезапно ее озарила мысль:

— Ты же ничего не рассказывал Роберту о fait accompli, да?

— Нет, никому, кроме вас.

— Хорошо. Никому не должна быть известна эта часть истории. Можешь сказать госпоже Изабелле, что она получит своего паренька из таверны, раз уж так ей хочется. Но, ради Бога, убедись, что она никому не разболтает, какой ценой получила наше согласие, особенно Роберту.

Джо поднялся и поклонился.

— Вы приняли абсолютно правильное решение, — сказал они вышел с легкой улыбкой на лице.

Господин Каннинг был вне себя от счастья, когда узнал об удачных перспективах, которые открывались его сыну в связи с предстоящим браком. Сначала приняли решение не откладывать свадьбу и назначить ее на июнь, но в начале месяца Элеонора раньше времени разрешилась от бремени. Она родила дочь, которой суждено было прожить лишь два дня. Свадьбу пришлось отложить.

В июле пришла новость, что короля поразил тяжелый душевный недуг, от которого он оглох и онемел. Говорили, что король, не узнает никого и ничего вокруг. Королева рыдала и цеплялась за его руку, но он просто отворачивался от нее, не узнавая. Непостижимая причина отрезала его от остального мира. Вначале королева и ее приближенные пытались скрыть новость от герцога Йорка, но она стала известна, и вскоре королеве пришлось созывать Совет, во главе которого он по праву и оказался.

— Не считаете ли вы, что пришло время стать на сторону нового покровителя? — спросила Элеонора Роберта, когда им сообщили эту весть. — Вы же видите, что наш патрон поступил нечестно. Теперь, когда лорд Ричард стал главой Совета, лорд Эдмунд наверняка будет обвинен в государственном преступлении, а возможно, и казнен.

— Я подожду, пока это произойдет, — сказал Роберт. — Я не хочу, чтобы обо мне говорили, будто я перебежчик.

— Вы совершенно не обязаны сохранять верность человеку, который этого не заслуживает, — отрезала Элеонора.

— Несправедливость обнаруживается с обеих сторон. Мы должны посмотреть, что предпримет Йорк. Он может оказаться таким же хищным и жадным, как и все прочие.

Элеонора продолжала чувствовать себя плохо, и свадьбу перенести на октябрь. А пока Изабеллу отослали к Хелен и ее мужу, чтобы она могла видеться со своим женихом под надлежащим присмотром. Она была безмерно счастлива. В сиянии влюбленности Изабелла выглядела почти красавицей, так что Элеонора с неохотой вынуждена была признать, что из нее еще может получиться неплохая невеста. Она стала заниматься приготовлениями к свадьбе с видимым энтузиазмом и начала с заказа свадебного платья для дочери.

Свадьбу назначили на шестнадцатое октября. Тринадцатого числа Изабелла приехала домой, чтобы подготовиться к ней. Мать встретила ее почти благосклонно, а когда они вместе решали вопросы организации торжества, то в их отношениях появилось даже что-то похожее на привязанность. Но затем, пятнадцатого числа, проезжавший через городские ворота курьер сообщил новость о том, что королева родила здорового мальчика, которого нарекли Эдуардом. Королевское имя прямо отсылало всех сомневающихся к Эдуарду Третьему, родословная которого была отправной точкой для всех претендентов на престол.

Элеонора пришла в отчаяние.

— Это худшее, что могло произойти! — воскликнула она. — Если бы она умерла или если бы умер ребенок! Или хотя бы она родила девочку! Но теперь она будет стоять насмерть, чтобы удержать своего выкормыша на троне. А для нас это будет означать бесконечные войны и бесконечное правление этой проклятой узурпаторши! И если сейчас король умрет, — а кто знает, как будет протекать его болезнь, — мы опять получим мальчика-короля на троне и двадцать лет интриг и беспокойства в придачу.

Даже Роберта потрясла эта новость.

— Я не подумал об этом. Возможно, было бы лучше, если бы лорд Ричард взял правление в свои руки… Может, как протектор…

Но Элеонора перебила его:

— Она убьет его. Если он станет протектором, то не протянет и года. Она прикажет убить его ради ее собственного ребенка. Она сейчас как кровожадная волчица. Ведь она не имеет представления о том, как ведут себя цивилизованные люди.

Элеонора снова настаивала на том, что дату свадьбы надо перенести.

— Как мы можем веселиться в такое время? — восклицала она.

Но Роберт и Джо общими усилиями убедили ее не предпринимать таких крайних шагов:

— Люди поднимут нас на смех. Они скажут, что мы слишком высокого о себе мнения. Какое нам дело до того, что королева родила сына? Вы не можете серьезно полагать, что это веская причина, чтобы отменить свадьбу.

Изабелла была как на иголках эти два часа, пока они разговаривали. Хотя она испытала огромное облегчение, узнав, что свадьба все-таки состоится, она не могла до конца простить мать и бросала на нее мрачные взгляды.

— Она все испортит, только дайте ей волю, — пробормотала Изабелла на ухо Джо, который тут же задал ей головомойку.

С утра день выдался погожим. Стояла холодная, но ясная осенняя погода, а на опавшей листве серебрилась изморозь. Весь дом проснулся еще на заре. Они провели службу, а затем Изабелла поднялась к себе наверх наряжаться. Жак уже колдовал в кухне над приготовлением блюд для свадебного пира. Слуги украшали главный холл красными и оранжевыми осенними цветами, а еще ветками с золотой листвой и малиновым вьюнком.

Ани помогла Изабелле с платьем, но вначале выщипала ей брови и замазала самые заметные веснушки отбеливающими сливками. Она тронула рыжие ресницы Изабеллы черной краской, а потом выдавила по капле белладонны в глаза, чтобы зрачки стали еще чернее и заблестели.

— Немного красной краски на губы, дитя мое, — сказала Ани, а затем посмотрим, как на тебе будет выглядеть твой головной убор.

Она начала устраивать тяжелую, в россыпи жемчуга, конструкцию на невзрачные волосы Изабеллы. Потом Ани поправила на ней вуаль и протянула невесте начищенный до блеска серебряный диск.

— Вот так. Что вы скажете о невесте, дитя мое?

Изабелла уставилась на собственное отражение. Наконец она застенчиво вымолвила:

— Неужели это я? Я выгляжу совсем другой. Почти… симпатичной.

— Вы выглядите красавицей, как и положено. Любая девушка становится красавицей в день своей свадьбы.

— Ани, я так счастлива. Может, поэтому я и смотрюсь так хорошо. Я никогда не думала, что буду счастливой в день своего замужества.

— Замужество — это только начало проблем, — заметила Ани добродушно.

— В моем случае это конец, — пророчески произнесла Изабелла. Ани мелко перекрестилась, чтобы не сглазить.

— Мы будем веселиться от души. Он собирается подарить мне пустельгу в качестве свадебного подарка. Первое, что мы с ним сделаем, это отправимся на соколиную охоту на торфяники.

— Вот еще, — возмутилась Ани. — Ястреба в подарок невесте! Это плохая примета.

— Я в такие вещи не верю, — храбро ответила Изабелла.

— Не очень-то много времени у вас останется для охоты, как только пойдут дети. Как было у госпожи? Пятеро детей за четыре года. Охота и скачки не для беременных.

— Так вот почему ты не вышла замуж? — невинно спросила Изабелла. — Потому что тебе не хотелось иметь детей?

— Довольно этих разговоров, мисс, — живо отозвалась Ани. — Подходите-ка сюда и позвольте мне поправить ваше платье. Когда женщина выходит замуж, она рожает детей. Такая у нее обязанность.

— У Хелен нет детей, а она замужем уже два года.

— У нее появятся дети, когда на то будет воля Божья. Тихо! Вам следует настроиться на благостный лад, перед тем как идти в церковь, а не болтать о вещах, вас не касающихся.

Изабелла приняла замечание вполне миролюбиво и обняла Ани.

— Ах ты, моя любимая старушка, — прошептала она.

Ани ей что-то односложно ответила, но слезы блеснули в уголке ее глаз.

В девять Морланды прибыли к дверям церкви Святой Троицы, но, к своему великому удивлению, не обнаружили там Каннингов. Брови Элеоноры поползли вверх от возмущения. Она почувствовала себя оскорбленной, но делать было нечего и им пришлось ждать. В половине десятого ни жениха, ни его гостей по-прежнему не было видно.

— Ну, это уже слишком, — сердито произнесла Элеонора, стараясь говорить тихо, так чтобы услышал только Роберт. — Вот что выходит, когда связываешься с людьми не своего круга.

Изабелла выглядела испуганной, но была настроена решительно.

— Он явится здесь через минуту. Он не мог так задержаться без серьезной причины, — сказала она Ани.

— Конечно, дитя мое, — рассеянно ответила та.

— Похоже, ты не веришь мне, — рассердилась Изабелла. — Чего ты боишься? Ты думаешь, кто-то мог его остановить?

— Нет, конечно, нет. Какой вздор. Успокойтесь. Не показывайте, что вы расстроены. За вами наблюдают.

— Да, да, ты права. Мне нечего бояться.

В ее голове звучал голос Люка: «Я никогда не покину тебя». Никто не в силах был помешать ему прийти. Тем временем Роберт тихо отдавал приказ одному из своих пажей разведать, что произошло в Петергейте. Но его слуга не одолел и половины дороги, когда один из слуг Каннингов вбежал в церковный двор, бледный, с опухшими от слез глазами. У него был совершенно потерянный вид.

— Господин Морланд, госпожа… — тяжело выдохнул он.

— Что? — Роберт схватил его за руку, потому что слуга чуть не упал. Это был пожилой мужчина. Возможно, он служил нотариусом у Каннинга. Он поискал невидящим взором Морланда, и его губы беспомощно зашевелились. Мужчина не в силах был вымолвить ни слова. Морланд знаком показал Элеоноре отойти назад и заговорил с ним тихо, но твердо:

— Успокойся, добрый человек, и расскажи нам все по порядку.

— Это мой молодой господин, — наконец вымолвил слуга, и сразу же слезы потоком хлынули у него из глаз. — Он выходил из дома, чтобы отправиться в церковь… Весь разодетый… В свадебном наряде… — Он вдруг увидел Изабеллу, и слезы начали душить его с новой силой. — Ветер захлопнул за ним входную дверь, а одна из черепиц сорвалась с крыши. Наверное, она уже давно расшаталась… — теперь он обращался к самой невесте.

Роберт в ужасе смотрел на слугу. Черепица на крышах домов делалась из твердого камня и была размером два квадратных фута, а толщиной не меньше трех дюймов. Чтобы ее поднять, требовалось двое мужчин.

— Его ударило? — спросил он шепотом. Старик-слуга кивнул, лишенный дара речи.

— Насмерть?

— Насмерть, сэр, — проговорил он, но его взгляд при этом был обращен к Изабелле.

Ее лицо побелело, а руки метнулись к горлу, как будто она задыхалась. Она взирала на посланника, не в силах поверить в услышанное. До нее не доходил смысл сказанного, она не желала ничего понимать только переводила взгляд с одного лица на другое, словно пытаясь найти человека, который сказал бы, что все это неправда.

— Дитя мое… — Ани хотела обнять ее, но Изабелла отстранилась. Из ее груди вырвался стон, а затем она остановила взгляд на лице матери.

— Ты, — задыхаясь, вымолвила она. — Ты сделала это! Ты не могла вынести моего счастья! Ты убила его!

— Изабелла, опомнись, ты не понимаешь, что говоришь, — сказала ошеломленная Элеонора.

Она сделала шаг вперед, протянув руку.

— Нет, не прикасайся ко мне! — закричала Изабелла, отпрянув назад. — Я знаю, что говорю правду. Это не могло произойти просто так. С самого начала ты не хотела, чтобы мы с ним поженились! Но зачем тебе было делать это?! Зачем?!

А затем она разрыдалась, издавая звук, который, казалось, шел прямо из ее растерзанного сердца.

— Люк! — восклицала она, оглядываясь по сторонам, словно не зная, куда ей бежать.

Ани пыталась взять ее за руку, но она вырывалась и плакала, так, что они опасались за ее рассудок. Отец, мать, сестры — все пытались утешить Изабеллу, но как только они притрагивались к ней, она начинала кричать и биться в рыданиях, будто была окружена врагами. Наконец она побежала к Джо, спрятав лицо у него на груди, и позволила себя немного успокоить.

Джо отрицательно покачал головой, когда Роберт и Элеонора хотели подойти к нему.

— Позвольте мне самому позаботиться о ней, — сказал он. — Я отвезу ее домой. А вы последуете за нами, как только будете готовы.

Джо гладил Изабеллу по голове — ее свадебный убор упал, когда она металась в отчаянии.

— Бедное дитя, — вздохнул он. — Бедный, бедный молодой человек.

Он поднял рыдающую девушку на лошадь, сам сел позади нее, и медленно тронул с места, направляясь сквозь череду голых деревьев к дому.

Эта зима была для них очень печальной. Вначале они всерьез опасались, что Изабелла лишится рассудка, потому что она плакала и плакала, пока ей не становилось дурно и у нее пропадал голос. Ее горе было столь велико, что она отказывалась от еды и питья. Изабелла почти не спала, и за короткое время от нее осталась жалкая тень. Она упорствовала в своем отношении к матери, убеждая всех вокруг, что та приказала убить ее суженого, как ни пытались Ани и Джо переубедить ее. Даже после прекращения истерических приступов, когда она черепашьим шагом начала двигаться к выздоровлению, Изабелла была молчаливой и задумчивой. Она старалась избегать общества матери, а если им случалось оказаться в одной комнате, то Изабелла бросала на мать мрачные ненавидящие взгляды.

В ноябре лорд Эдмунд был обвинен в совершении государственных преступлений. Его заточили в Тауэр. Казалось, что теперь для Морландов настали плохие времена, потому что иметь такого покровителя было небезопасно. Роберт все еще не хотел отказываться от человека, которому был многим обязанным. Но предъявленные обвинения выглядели очевидными. Его могли освободить только при прямом вмешательстве королевы. Роберт с неохотой согласился прекратить снабжать клан Бофоров деньгами или людьми, но при этом никак не желал демонстрировать свою поддержку Йорку. Когда Элеонора предложила Роберту выразить свои новые политические симпатии, он серьезно с ней поссорился.

Рождество они провели очень тихо. У них не было никого из гостей, кроме Хелен и ее супруга, а также мистера Шоу и его дочери Сесилии, серьезной двенадцатилетней девочки. Хелен почти не изменилась после замужества. Она была счастлива со своим мужем, который гордился ее красотой и покупал ей самые модные наряды. То, что у них не было детей, однако, начинало сказываться на настроении обоих. Хелен была бледной и выглядела подавленной, хотя в сравнении с младшей сестрой она, можно сказать, цвела как роза. Изабелла уже была не ребенок. Весь ее боевой дух, ее смелость и бесстрашие улетучились. Она вздрагивала от любого неожиданного звука. Ее раздражали дети. Она не разговаривала со всеми, все время погруженная в мысли об утраченной любви. Единственным человеком, с кем она сохранила нормальные отношения, был Джо. Он делал все, что было в силах, чтобы вывести ее из этой темной полосы печали — но без малейшего успеха.

Когда пришла весна, дела, казалось, пошли несколько лучше, Элеонора снова была беременна. Первые месяцы беременности она всегда находилась в хорошем расположении духа, была бодра и активна. Элеонора принялась убеждать Роберта заняться новым делом. Она считала, что сейчас важно вложить капитал в производство ткани.

— Это то дело, которое даст самую большую прибыль в будущем, — сказала она. — Великие дни торговцев шерстью позади. На этом рынке стало слишком тесно, конкуренция велика. Теперь, когда Франция потеряна для нас, мы не сможем держать цены, как раньше.

Роберт и слышать ни о чем не хотел.

— Торговля шерстью никогда не придет в упадок, — возражал он. — Всем нужна шерсть, и нет шерсти лучшего качества, чем английская. Это общеизвестно.

— Конечно, всем нужна шерсть. Но зачем? Да затем, чтобы делать из нее ткань! А потом продавать ее, дорогой мой! Они покупают у нас шерсть по низким ценам, а затем делают ткань, — парировала Элеонора.

— Наша шерсть не продается по низкой цене, — стоял на своем Роберт, закатывая глаза, — уж мы-то заботимся об этом.

— О да, господин главный поставщик, мне это хорошо известно. Но, тем не менее, те, кто производят ткань, получают огромные прибыли. Посмотрите сами, сколько нам приходится платить за отрез хорошей тонкой шерсти. Разве вы не видите, что это просто еще один шаг в том направлении, в котором мы уже начали двигаться? Вместо того чтобы обогащать скупщиков, мы перешли к самостоятельной продаже шерсти, и это дало нам дополнительную прибыль. Так почему бы нам самим не начать производство ткани и положить себе в карман прибыль текстильщиков?

Но Роберта было не переубедить. Ему нравилось, как складываются дела, и он не склонен был что-то менять. Ему нравилось и то, как он утвердился среди купцов. Он понимал, что если придется начинать сначала, это потребует от него титанических усилий.

— Вы просите, чтобы я воровал работу у других людей, — сказал он. — Что будет со страной, если каждый начнет менять свое ремесло? Нет, нет, моя дорогая жена, я всю жизнь занимался шерстью и буду продолжать делать то же самое. — Он ласково потрепал ее по щеке. — У вас всегда возникают какие-то безумные идеи. Все время гонитесь за чем-то новым.

— А вы напоминаете мне тех стариков, которые неодобрительно цокали языком, когда в домах начинали строить дымоходы. Помните, они говорили, что нам нечем будет дышать без дыма в доме, — проговорила Элеонора с улыбкой.

Она знала, что победить в первой же битве невозможно.

В апреле герцога Йорка назначили лордом-протектором. Он призван был действовать от имени и в интересах короля, пока последний не обретет вновь ясность ума, если такого вообще следует ожидать. Опасения Элеоноры за его жизнь не оправдались. Первым делом герцог созвал всю знать и крупных землевладельцев и заставил их присягнуть на верность принцу Эдуарду. Возможно, это было самым правильным шагом, чтобы на какое-то время удержать королеву от опрометчивых поступков. Он восстановил мир в королевстве, уже порядком охваченном волнениями. Он старался вершить правосудие по справедливости, так что показалось, что наконец наступают хорошие времена. Несчастная страна была на пути к восстановлению, как Ирландия, где, по мнению Элеоноры, герцог не тратил времени даром.

Роберт теперь был вынужден признать, что герцог оказался лучшей политической фигурой. Именно с ним стоило связывать надежды на мир в Англии. Роберт признал и необходимость стать на сторону Йорка: он написал письмо, сообщая о своей поддержке и предлагая правительству деньги, если таковые понадобятся. От герцога пришел весьма благожелательный ответ, в котором он выражал благодарность за предложение помощи. Ричард обещал пользоваться ею в случае необходимости. Чтение письма вызвало в памяти Элеоноры образ герцога в лунном сиянии, когда он поцеловал ее, а она поклялась ему в своей верности.

Осенью Элеоноре пришлось попрощаться со своим горячо любимым сыном Томасом. Когда ему исполнилось тринадцать лет, мальчика решили отослать в Кембридж изучать право. Идея принадлежала Элеоноре, а Роберт ее с радостью поддержал.

— Нашей семье очень понадобится кто-нибудь, знающий законы, — сказал он.

Но одно дело — строить планы, а совсем другое — проститься с сыном — красивым и очаровательным мальчиком, который был настоящим утешением в трудные времена.

— Не волнуйтесь, матушка, — сказал он накануне своего отъезда, — я буду приезжать на каникулы, как только смогу.

— Как только сможешь, — печально повторила она. — Дитя мое, не беспокойся о деньгах. Если тебе понадобятся деньги, чтобы приехать домой, дай только мне знать, и я вышлю тебе немедленно, сколько требуется.

— Учись прилежно, сынок, слушайся своих наставников во всем, — дал сыну отцовский совет Роберт.

— И не вздумай пристраститься к вину, я слышала, это делают некоторые мальчики, — резко добавила Элеонора. — В твоем возрасте вполне достаточно эля.

Томас усмехнулся.

— Да, матушка, я все запомнил. Я вернусь в отчий дом таким же хорошим и честным парнем, каким покидаю вас.

Элеонора ущипнула его за щеку.

— Ты у меня дерзкий мальчишка, — сказала она. — Пиши мне как можно чаще. Я же буду молиться о тебе каждый день.

На следующее утро, еще до рассвета, Томас уже был в пути, сопровождаемый группой всадников, которые следовали в том же направлении и согласились позаботиться о нем. Ему предстояло учиться в Кембридже четыре года, а затем устроиться на службу в одном из судебных залов Лондона. Получалось, что кроме коротких визитов на каникулы, Элеоноре не удастся видеться с сыном, пока тот не станет взрослым мужчиной.

То ли из-за печального настроения, вызванного отъездом любимого сына, то ли по каким-то другим причинам, но вскоре после разлуки с Томасом Элеонора слегла раньше срока и родила девочку, которая не прожила и дня.

Пришла длинная суровая зима. На Рождество стало известно, что король вновь в здравом уме. Его выздоровление было внезапным и неожиданным. Торжествуя, королева сместила с поста главы Совета лорда Ричарда и освободила из заточения в Тауэре лорда Эдмунда. Ричард в страхе за свою жизнь бежал на Север, чтобы заручиться поддержкой своих сторонников там. Вновь разгорелись старые распри. Королева была одержима мыслью об устранении лорда Ричарда. Он же пытался защитить себя. В результате страна вновь была разорвана в их битве на выживание.

Для Морландов эти события стали первым серьезным испытанием. Королева убедила монарха, что Ричард — его враг. Ричард был решительно настроен получить аудиенцию у короля, дабы заверить его в обратном, однако у него не было никаких шансов на это, не имея на своей стороне армию. Он собрал свои силы на Севере, и Роберт не только отрядил к нему двадцать воинов, но и присоединил собственный меч. Ричард с такой военной поддержкой двинулся на Юг. Король, Бофор и их армия приближались к Северу. Они встретились в Олбани. Сражения как такового не получилось. Уже через час все окончилось. Преимущество было на стороне Ричарда. Хотя битва была такой короткой, она унесла жизни многих великих деятелей. Так, в первые же минуты сражения был убит лорд Эдмунд.

Бедный стенающий король полагал, что Ричард непременно убьет его, поскольку жена монарха сделала все возможное, чтобы убедить короля в кровожадности Ричарда Йорка. Но вместо этого герцог преклонил колени перед своим королем и вновь присягнул ему на верность. Изумлению и счастью короля не было предела. Роберт описал эту трогательную сцену Элеоноре, когда возвратился домой, после того как армия Йорка препроводила короля обратно в Лондон.

— Но толку от всего этого не будет, — добавил Роберт мрачно. — Король пляшет под дудку королевы. Он верит всему, что она ему говорит. Королева — настоящий враг лорда Ричарда, и он не может поразить ее без того, чтобы не задеть и короля. А если он позволит ей нанести удар первой, то, вероятнее всего, будет либо осужден, либо убит.

— О, эта женщина! Как я ненавижу ее! — воскликнула Элеонора, сжав кулаки. — Этой стране не видать мира, пока она жива. Будь я мужчиной, я убила бы ее сама.

— Тогда мне есть смысл порадоваться тому, что вы женщина. Если бы вы решились на такое безумство, вас ожидала бы страшная смерть, — сказал Роберт. — Нам ничего не остается делать, как только молиться.

— Я все время провожу в молитве, но, кажется, это не помогает.

Глава десятая

Элеонора и Роберт, сопровождаемые горничной и пажом, направлялись домой. Они ехали по городу после посещения претендента на руку их дочери Изабеллы. Ей уже исполнился двадцать один год — она давно перешагнула тот возраст, который считался приличным для замужества. Однако претензии Элеоноры по-прежнему оказывались гораздо выше амбиций Роберта. Обсуждение последнего кандидата в супруги для их дочери и было предметом их мирного спора, когда они ехали домой. Вокруг них кипела городская жизнь, наполняя узкие улицы шумом. Прилавки у входа в магазины, на которых были выставлены все мыслимые и немыслимые товары, делали улицы еще более тесными. У прилавков собирались толпы торгующихся покупателей. В мясных и рыбных рядах грудой были навалены окровавленные туши, кости и потроха. Возле них крутились голодные собаки в ожидании подачки. У овощных торговых прилавках то и дело появлялись бродячие козлы и свиньи.

Морланды машинально придерживали лошадей подальше от самых зловонных мест. На обочинах лежала грязь, в которой валялись свиньи, здесь же собиралась огромная свалка навоза, которую потом сгружали в канал на центральной улице. На углу улицы, за порогом одного из домов, уже три дня валялась дохлая собака: его обитатели никак не могли решить, кто из них отвечает за уборку. Группа мальчиков с палками промчалась по улице, преследуя гуся. Своим шумным криком они напугали лошадей, которые в волнении забили копытами. После этого Элеонора и Роберт присоединились к толпе на рынке, где все ожидали, как у позорного столба будут наказывать осужденную проститутку. Роберт и Элеонора пересекли мост и увидели огромные баржи, загруженные шерстью и тканями. Некоторые из них принадлежали Морландам. Баржи направлялись на континент, а на обратном пути возвращались с грузом пряностей, вина, гобеленов и древесной смолы. Шум, производимый людьми и животными, оглушал. Над всей этой какофонией бесконечной волной плыл звон колоколов. Если им хотелось что-то сказать друг другу, они громко кричали, потому что в городе можно было общаться только так.

— Он обычный фермер, — говорила Элеонора. — Я скорее согласилась бы отдать ее в монастырь, чем выдать за него замуж.

— Мы можем прийти к тому, что нам придется именно так и сделать, — сказал Роберт. — Во всяком случае, там она будет уважаемой дамой, ведь мы сумеем обеспечить ее до конца жизни. Если она принесет монастырю большую сумму, то вполне может там жить, как подобает леди.

Элеонора нетерпеливо покачала головой.

— Нам от этого никакой выгоды. Нет-нет, мы что-нибудь подыщем для нее. В конце концов, сейчас она выглядит очень даже ничего. Это вечно траурное выражение лица немного преобразило ее.

— Бедняжка, — вздохнул Роберт. — Может, ей как раз по душе была бы жизнь в полном уединении. Она не перестает думать о том несчастном парне.

— О, я знаю, — живо отозвалась Элеонора. — А еще я знаю, что она скорее забыла бы его, если бы ей пришлось заботиться о муже и детях. Нам надо было давно выдать ее замуж. Это была наша ошибка — дать Изабелле так много времени на печальные раздумья. У нее это уже вошло в привычку.

Роберт улыбнулся ей:

— Моя дорогая супруга! Всегда в поисках решения проблемы. Вы не можете сидеть сложа руки, ожидая, что все разрешится само собой, да?

— Уж лучше делать хоть что-то, чем пребывать в полном бездействии, — парировала она.

Элеонора положила руку на округлившийся живот и произнесла:

— Тринадцатый раз.

— Вы чувствуете себя хорошо, я надеюсь, — заволновался Роберт.

Она кивнула.

— С Божьей помощью, на этот раз все будет в порядке.

Ее четыре последние беременности закончились печально: трое детей не прожили и нескольких дней, а последний был мертворожденным. Они улыбнулись друг другу с любовью. Внешне они не изменились с годами, лишь волосы их тронула седина, на лице слегка обозначились морщины. Роберт раздобрел в последнее время, а Элеонора, наоборот, стала стройнее, чем прежде. С годами их взаимное чувство только окрепло, потому что по прошествии всех этих лет они научились узнавать друг друга и выражать свое чувство. Неприятности, досаждавшие им в первые годы брака, остались в прошлом.

— Вы были мне чудесной женой, — сказал Роберт. — Вы образец для подражания. Если маленькая Сесилия сумеет стать для нашего Эдуарда такой же хорошей супругой, какой были для меня вы, он будет самым счастливым из живущих на земле.

Элеонора одарила его лукавой улыбкой:

— Вы слишком высоко меня оцениваете, Роберт. Что же касается Сесилии, то мне понадобятся годы, чтобы правильно на нее повлиять. Нескольких месяцев перед свадьбой явно не хватит.

Сесилия и Эдуард были уже два года как обручены. Свадьбу назначили на май. По заведенному обычаю, Сесилия жила несколько недель до свадьбы у Морландов, чтобы приспособиться к их домашнему укладу. Поскольку ей уже исполнилось семнадцать, Элеонора считала девушку слишком взрослой для перевоспитания.

— Но я надеюсь, вы находите ее покладистой, потому что мне она кажется тихим и послушным ребенком.

Элеонора проницательно взглянула на Роберта:

— Я знаю, что вы полагаете, будто я предвзято и слишком сурово отношусь к ней.

— О, я совсем не это хотел сказать…

— А вам и не надо ничего говорить. Я видела, как вы иногда смотрите на меня. Однако я считаю, что она быстрее научится всему, если будет бояться совершить ошибку или допустить какую-то оплошность. Самым лучшим кнутом всегда был страх. Я еще помню свой собственный жизненный опыт и суровость вашего отца.

— Но все равно, дорогая супруга, я…

— Но все равно, мой дорогой супруг, я искренне отношусь к этой девочке и очень ее люблю. Кроме красивого лица, у нее еще масса достоинств. Мне иногда не просто вести себя с ней строго.

— Вы, наверное, становитесь мягче с возрастом.

— Наверное. А может быть, она напоминает мне меня саму в этом возрасте.

Роберт рассмеялся.

— Вы прошли долгий путь с тех пор. Вы помните, что осенью будет двадцать четыре года, как мы поженились?

— Да? Ах, конечно, должно быть, так. Как много всего произошло. Не так ли, Роберт?

Какое-то время они продолжали ехать в молчании, и ни один из них не нарушал его. Они проехали ворота, где их приветствовала стража, которая знала Морландов в лицо. Супруги были известны и большинству городских офицеров. Затем они проехали сквозь толпу попрошаек, которые рвались к городским воротам в надежде проскользнуть незамеченными. Проезжая мимо хижины отшельника, они бросили к порогу монету. Только потом они свернули на дорогу, ведущую к Морланд-Плэйсу.

— Самое приятное в предстоящей свадьбе, — весело произнесла Элеонора, когда они пустили лошадей рысью, — это то, что нам предстоит увидеть Томаса! Как я скучаю по нему! Я так хочу, чтобы он задержался дома подольше. Наш мальчик!

— Не такой уже и мальчик, — напомнил ей Роберт.

Роберт оказался прав. «Мальчик» предстал перед ними красивым мужчиной. Он унаследовал густые темные волосы Элеоноры и ее яркие голубые глаза. Его улыбка была столь обворожительна, что ему не составляло никакого труда легко добиться всего, что ему, было нужно. Он стал высоким, но, в отличие от Эдуарда, еще и широкоплечим, с красивой осанкой. Эдуард же напоминал шест — прямой и тонкий.

Томас сидел по правую руку от Элеоноры. Он ел, пил и смеялся с энергией молодости. Элеонора почти не прикасалась ни к чему — настолько она была поглощена созерцанием своего любимого сына. Ей было удивительно непривычно осознавать, что этого большого потрясающе красивого мужчину родила она. Она была растеряна, чувствуя необъяснимую застенчивость перед ним.

— Должен признать, что с вашей стороны очень любезно было приготовить такой великолепный прием ради меня, — сказал он, взмахивая ножом в воздухе и обводя им роскошно накрытый стол и собравшуюся компанию. — А как мило было найти мне новую сестричку, да еще такую красавицу…

Он улыбнулся в сторону Сесилии, которая занимала место по другую сторону стола. Она вспыхнула и уставилась в тарелку.

Эдуард, который был до смешного серьезен и, конечно, проигрывал рядом с братом, сказал:

— Последнее было сделано вовсе не ради тебя, Томас.

— Прекрати, Эдуард, не скромничай! Не пытайся спрятать свое доброе сердце, — ведь я знаю, что ты думал только обо мне, когда согласился жениться на этой маленькой маргаритке. Да, она напоминает мне маргаритку с золотыми лепестками, а ее щеки тронуты легким румянцем. Она восполняет мне отсутствие моих собственных сестер. Как они поживают, матушка? Как Анна и Хелен?

— Обе в добром здравии, — сказала Элеонора, обрадованная тем, что его дразнящий взгляд оставил в покое Сесилию и Эдуарда. Она не хотела, чтобы между братьями вспыхнула ревность.

— У Анны родился еще один сын. Они назвали его Робертом в честь вашего отца.

— Какой комплимент! — воскликнул Томас. — Я должен подумать, не получится ли у меня на днях отправиться в Дорсет, чтобы навестить племянников и племянниц. А как Хелен?

— Все по-прежнему, — ответила Элеонора.

Бедняжка Хелен так и не забеременела, и, похоже, ситуация не обещала измениться к лучшему в будущем. Муж мог отказаться от бесплодной жены, но Джон Батлер был искренне привязан к Хелен и ни разу даже не намекнул на такой исход событий.

— Она пытается возместить отсутствие детей тем, что возится с разными домашними питомцами. Сейчас у нее живет обезьяна. Не могу сказать, что мне это по душе. У этого животного проявляются отвратительные привычки.

— Обезьянки сейчас в большой моде, — заметил Томас. — Надо подумать, что ей привезти в следующий раз. Милая Хелен! Ты помнишь того попугая, Эдуард, который был у девочек? Бедняга, как тяжело ему было переносить холод! Считается, что попугаи могут прожить не одну сотню лет. Конечно, наше неделикатное обращение могло укоротить век этой птички. Я думаю, что ты задавал ей веселой жизни. Да, Эдуард? А потом на сцене появился я и навел порядок.

Даже Эдуард рассмеялся при мысли о том, что Томас может наводить порядок. Гарри, сидящий на другом конце стола, с усилием пытался ухватить все, что говорил его блестящий старший брат.

— Лорд Эдмунд подарил его твоим сестрам, — напомнила ему Элеонора.

— Господи, упокой его душу, — перекрестившись, сказал Томас. — Дело Бофора продолжается, и я бы сказал, что не без помощи королевы, — он многозначительно покачал головой. — Вы слышали о племяннице лорда Эдмунда?

— Эта новость, похоже, еще не дошла до нас. Что с ней?

— Она вышла замуж за Эдмунда Тидра, незаконнорожденного сводного брата нашего великого короля.

Элеонора услышала эту новость, и волна ярости захлестнула ее, как всегда, когда ей доводилось узнавать что-то связанное с именем королевы. Однако она промолчала, боясь сказать что-нибудь неподобающее в присутствии детей. Эдмунд Тидр был одним из сыновей, прижитых женой короля Генриха Пятого, Екатериной, от своего придворного слуги, Оуэна Тидра. Все, что касалось этого скандального романа, заставляло закипать благородную кровь Элеоноры.

— Странно, весьма странно, — продолжал Томас, — что все это дело продолжалось каких-нибудь несколько недель. Тидр не отпраздновал еще и своего тридцатилетия, а девице не исполнилось и тринадцати, и он умер. В прошлом году она родила сына.

Яркие живые глаза Томаса встретились с взглядом Элеоноры, а затем остановились на Роберте.

— Она назвала своего сына Генри, и двор поддерживает это имя. Если кто-нибудь полагает, что в этом нет очевидного смысла, то он весьма заблуждается. Королева хорошо знает, что делает.

— Это только запутает всех еще больше, — заметил Роберт, качая головой. — Кроме того, она не имеет никакого значения, ведь у лорда Эдмунда были сыновья.

— Королева стремится объединить вокруг короны собственную группу, — объяснила Элеонора. — Король всегда слишком легкомысленно относился к своим родственничкам. Ничего хорошего не получится, если попустительствовать порокам.

— Так говорит истинная добродетель, — согласился Томас, — но боюсь, матушка, что жизненный опыт подсказывает совершенно другое.

— Как обстоят дела сейчас? — спросил Роберт, уводя разговор в сторону и стараясь избежать спора. — Ты ведь находишься близко от места главных событий, особенно по сравнению с нами.

— Все не очень-то хорошо, — ответил Томас. — Это напоминает качели, которые раскачиваются из стороны в сторону с огромной скоростью. Мы все полагали, что влиянию королевы пришел конец, когда она организовала тот французский рейд на Сэндвич, но ей удалось выйти сухой из воды. Она сделала Экстера козлом отпущения и приложила все возможные усилия, чтобы подружиться с лордом Уорвиком и герцогом Йорком. Король заставил их публично примириться. Они даже вместе ходили на мессу во время январского заседания Совета.

— Об этом мы слышали, — сказал Роберт.

— Еще мы слышали, что они со своими людьми прошли процессией по улицам, идя парами, а королева и герцог были во главе, — добавил Эдуард.

— Да, так и было. Только никто не поверил, что это окончательное примирение, за исключением, наверное, короля. Народ его очень любит. В любых неудачах люди всегда будут винить королеву.

— Эту волчицу! — взорвалась Элеонора, не в силах больше сдерживаться.

Томас улыбнулся и ласково похлопал мать по руке:

— В вас самой, матушка, есть что-то от дикого животного. Я бы многое отдал, чтобы посмотреть, как вы встретились бы с королевой на нейтральной территории без вооруженной охраны. Могу поспорить, что вы вцепились бы ей в космы.

— Тихо, сын мой, что ты такое говоришь? Какие мысли ты разбудишь в детях такими словами? — засмеялась Элеонора.

— Никто в этом доме не питает особой любви к королеве, — тихо произнес Роберт.

— Только ее приспешники хранят ей преданность, — сказал Томас. — Она надеялась подкупить общественное мнение тем, что назначила лорда Уорвика командовать военными действиями на Ла-Манше. Он радует нас своими великими победами довольно часто, то есть назначение оказалось мудрым, но народ воздает почести именно ему, а не королеве. Люди ее ненавидят. Она вся в долгах. Прислуге во дворце королева задолжала жалованье за два года. Да и по счетам у нее на тысячи долгов. Если бы не любовь людей к королю, боюсь, ей не отпустили бы даже еды в торговых лавках.

Роберт понимающе кивнул:

— Я давно слышал что-то подобное. Гарнизону в Кале, который охраняет нашу крепость, не заплатили совсем. Это вызвало большое беспокойство и беспорядки, когда я был там во время последней встречи поставщиков шерсти. Нам сказали, что, если гарнизон не получит жалованья, нам придется доставать деньги из собственного кармана, в противном случае мы столкнемся с настоящим бунтом.

— Но почему лорд Ричард не предпримет чего-нибудь? — яростно потребовал объяснений Гарри. — Народ любит его. Почему он не поднимет армию и…

— И что? — спросил Томас. — Возьмет короля в пленные? Он не может сместить королеву, без того чтобы сместить и короля!

— Это то, что я сделала бы на его месте, — сказала Элеонора. — Надо установить протекторат.

Томас покачал головой:

— Я думаю, что в этой ситуации не стоит ждать полумер. Победит либо одна, либо другая сторона. Проблема в том, что лорд Ричард слишком благороден. Он присягнул королю на верность, и он не нарушит своей клятвы. Если это произойдет, то к этому будет причастна королева, которая делает все, чтобы вынудить его к активным действиям. Должен признать, что если лорд Ричард не начнет защищать свои интересы, то королева уничтожит его.

Роберт обвел взглядом своих сыновей и подумал, сколь странно распорядилась судьба: все его дети безоговорочно поддержали герцога Йорка. Лорд Эдмунд, как ему показалось, был не просто мертв, но еще и предан забвению. Вот перед ним сидит Томас, волнующийся за судьбу государства, Гарри, готовый взять в руки меч и обрушить его на головы своих врагов. Даже Эдуард в знак согласия кивает головой, очевидно, и он готов взяться за оружие, если потребуется. Один лишь малыш Джон, сидевший далеко от них, рядом с Изабеллой, оставался равнодушным. Он всегда был погружен в собственный мир, мир фантазий, в котором пребывал едва ли не чаще, чем в реальной жизни. Роберт размышлял о том, не станет ли его младший отпрыск священником или монахом.

Изабелла, которая не выразила почти никаких эмоций по поводу встречи с братом после четырехлетней разлуки, тоже не принимала участия в разговоре — она, как и Джон, витала в собственных мечтах. В мире ее фантазий присутствовали только два человека. Роберт с неизменным сочувствием относился к дочери. Он всерьез опасался, что ее рассудок уже не придет в норму. В конце концов, оставался монастырь как лучшее прибежище, где она будет спокойно предаваться размышлениям и мечтам. Изабелла по-прежнему почти не разговаривала с матерью. Ее все еще не покидала уверенность в том, что именно мать повинна в смерти Люка Каннинга в то злосчастное утро, хотя она уже и не высказывалась об этом открыто. Роберт считал, что им не следует пытаться выдать Изабеллу замуж.

За столом повисла пауза, и он посчитал необходимым нарушить тишину.

— Давайте не думать о неприятностях. У нас в семье время веселья. Не забывайте, что мы собрались, чтобы отпраздновать свадьбу нашего дорогого сына Эдуарда и нашей дорогой дочери Сесилии. Пусть каждый веселится от души, — произнес Роберт с улыбкой, глядя на своего старшего сына через стол.

Он заметил, что на губах красавицы Сесилии мелькнула робкая улыбка благодарности.

Томас немедленно подхватил слова отца:

— Конечно, надо пожелать им счастливой и долгой жизни. Я во что бы то ни стало намерен запомнить этот день как самый веселый и торжественный. Тем более, что нас в колледже держат в такой строгости, что и чихнуть нельзя без разрешения.

— А вот это хорошо, — сказала Элеонора с притворной строгостью. — Я уверена, что даже при таких порядках тебе все равно удается совершать много чего недозволенного.

— О, не беспокойтесь, матушка. Мой наставник по суровости вполне может сравниться с господином Дженни. Он ведь заставляет вас говорить исключительно на латыни во время занятий, как заставлял когда-то нас, правда, Джон?

— А в колледже тоже надо говорить на латыни? — спросил Гарри.

— Да, мы там, как священники, — сказал Томас и подмигнул. — Именно к тому, чтобы мы во всем напоминали священников, наши наставники, похоже, и стремятся.

— О, не позволяй им убедить вас выбрать этот путь, — забеспокоилась Элеонора, буквально поняв слова Томаса, на что тот и рассчитывал. — У нас на тебя совсем другие, гораздо более интересные виды. О, простите, господин Джеймс, — поспешно добавила Элеонора, вспомнив, что за столом присутствует капеллан, сидевший рядом с Изабеллой. Все рассмеялись, и разговор перешел на другие темы.

— Как ты полагаешь, мой любезный Эдуард, мы сможем выбраться на соколиную охоту, пока я буду дома? — поинтересовался Томас.

Впоследствии все говорили, что это была лучшая свадьба на их памяти. По этому торжественному случаю все было украшено лентами и цветами, повсюду звучали фанфары. Гости пели, пили, веселились и пировали. Сесилия отправилась в церковь на старой доброй лошадке Элеоноры, Лепиде, чей окрас со временем из молочно-белого стал белоснежным, но она по-прежнему гордо выступала в своей пурпурной попоне. В гриву ей вплели шелковые ленты. Шестеро детей, выбранные за свою красоту, бежали, танцуя, впереди невесты и устилали ее путь цветами. Томас и Гарри сопровождали Сесилию, в их роль входило доставить будущую новобрачную в храм и уберечь по дороге от посягательств возможных соперников.

Эдуард был бледен от волнения, но выступал очень достойно, хотя и не смог разделить веселого настроения своих братьев. Его темно-красное платье было хорошо подбито в плечах и красиво облегало талию, подчеркивая благородную осанку и высокий рост Эдуарда. Жених выглядел красавцем. На нем были шелковые чулки небесно-голубого цвета, а туфли с длинными и заостренными по моде носками, сшиты из золотой парчи. Большая шляпа также была из парчи, но малинового оттенка и отделана золотой нитью. От пяток до макушки он выглядел, как и подобает истинному джентльмену, и Элеонора почувствовала огромное удовлетворение, когда увидела, что в ее старшем сыне нет ничего от простого деревенского фермера.

После службы жених и невеста поехали в Морланд-Плэйс, сопровождаемые шумной семейной процессией, к которой присоединились друзья и работники фермы. Впереди всех шли два трубача, одетые в ливреи, и группа менестрелей, а также хор из двадцати городских мальчиков, каждому из которых заплатили по шиллингу и разрешили присутствовать на свадебном банкете. На пиршество пригласили всех соседей. А из Йорка приехали весьма важные персоны и их слуги. Общее число гостей приблизилось к двум сотням.

Большой холл был украшен цветами, зелеными ветками и лентами, а над террасой висели деревянный щит с изображением символа семьи, созданного фантазией самих Морландов, — белый заяц, перепрыгивающий через побег вереска, и эмблема Сесилии — небольшой лес. Почетных гостей приветствовали и провожали к их местам участницы карнавального шествия дриад[12] (своего рода комплимент Сесилии), а одна из них была коронована верховным божеством лесных земель Паном как королева лесов.

Приветственная чаша пошла по кругу, и пир начался. Блюда сменялись в порядке строгой очередности и могли удовлетворить вкус даже самого придирчивого гурмана. В первой подаче было десять блюд, во второй — восемь, а в третьей — шесть. На стол подавали цыплят, петушков, фазанов, голубей, лебедей, ягнят, молочных поросят и кроликов. Зайчатина никогда не рассматривалась Элеонорой как возможное блюдо для застолья. Эль и вино лились рекой. Выпечка и меланж поражали воображение изысканностью, а хлеб подавали на стол в огромном количестве. В перерывах между подачей блюд гостям были показаны зрелища: первыми выступили дриады, фавны и Пан, затем, чтобы несколько отступить от языческой темы, была дана сценка в честь святого Джона, чей день близился, а перед третьей подачей представили сценку, посвященную широко почитаемому святому Джорджу — его день праздновался незадолго до этого. Когда съедалось очередное блюдо, то его остатки переносили к центру стола, украшенному цветами. По окончании пира туда же перенесли остатки мясных блюд. Все действо предварялось и завершалось звучанием фанфар, и после этого оставшуюся еду выносили за ворота бедному люду. Там стояла целая толпа, некоторые люди прошли не одну милю со своими корзинками и узелками, чтобы специально успеть к такому важному моменту.

Когда пир завершился, началось пение хора, а затем пришли нанятые по этому случаю акробаты и жонглеры, которые должны были развлечь сытых гостей. Они подбрасывали в воздух разноцветные мячи, ходили на руках и делали сальто. Один из циркачей глотал мечи, а женщина показывала, как она умеет ходить по лезвию. Большое пиршество продолжили менестрели, которые развлекали гостей танцами. Веселье длилось далеко за полночь. Гостей было так много, что дом просто не мог вместить всех, поэтому некоторые вышли и плясали прямо во дворе и на лужайках, освещенных факелами. Вино и эль по-прежнему подавались в неограниченном количестве. Многие молодые пары исчезали в темноте, где, возможно, совершалось то, что в скором времени должно было привести к новым свадьбам. Господин Шоу не скрывал своих слез во время свадебной церемонии. Они были вызваны мыслями о том, что ему предстоит расстаться с единственной дочерью.

Но уже вечером его можно было видеть танцующим с Изабеллой, которой он со скорбью в голосе рассказывал о смерти своей любимой жены. Вскоре он заснул прямо на половицах, одной рукой обнимая чашу с вином. На его лице застыла блаженная улыбка. Элеонора от души веселилась, танцуя сначала с Робертом, а потом со своим сыном Томасом. Как хозяйка известного дома, она обязана была одаривать вниманием важных городских сановников. Томас, если не танцевал с матерью или не говорил совершенно непозволительные вещи на ухо самой очаровательной девушке в зале, то плясал с невестой, которую неизменно продолжал называть маргариткой, сказав, что именно этот цветок должен стать ее эмблемой, а не маленькая роща серебристых берез. Эдуард смотрел на брата со смирением и просто ждал того момента, когда сможет остаться наедине со своей женой. Господин Дженни удивил всех тем, что выступил поклонником Ани, так что ее щеки пылали, как маки. Джо танцевал с многочисленными горничными Элеоноры. Он был серьезным искушением для молодых женщин из поместья и ближайших деревень. После того как господин Шоу уснул в объятиях Бахуса, Джо пригласил на танец Изабеллу. Затем он ушел убедиться, что все в порядке в конюшнях и стойлах, опасаясь, как бы шум и огни не испугали животных. Веселье продолжалось еще долгое время после того, как молодоженов проводили к супружескому ложу. Церемония эта была исполнена гораздо большего достоинства, чем та, которую с некоторым чувством стыда вспоминала Элеонора. На утренней заре следующего дня последние гости отправились по домам, а факелы были наконец потушены.

— Прекрасная свадьба, — сказал Томас матери, не в силах подавить зевоту. — Я буду вспоминать это празднество с превеликим удовольствием, когда вернусь в свое заточение в колледже. Признаюсь честно, так я в своей жизни еще ни разу не веселился.

— Надеюсь, что ты не сболтнул ничего лишнего ни одной из тех барышень, с которыми танцевал, потому что я видела, какие взгляды они бросали на тебя, — ответила Элеонора добродушно, так как ничего в этот день не испортило бы ее счастливого настроения.

— По-моему, я обещал жениться не более чем пяти или шести из них, — сказал он с серьезным видом. — В любом случае, вам не стоит переживать из-за меня. Когда придет время решаться на брак, я буду хорошим сыном и сделаю, как мне велят.

— Ах ты хитрец! — засмеялась Элеонора, потрепав ласково сына по щеке. — Ты смеешь поднимать меня на смех?

— Матушка, и в мыслях не было! — Томас смотрел на Элеонору широко открытыми глазами. — Кроме того, две самые красивые женщины среди сегодняшних гостей уже замужем. Одна из них — прекрасная маргаритка, которая стала женой моего брата.

— А вторая? — потребовала Элеонора.

— О, она вышла замуж за моего отца давным-давно. А сейчас я должен пойти спать, иначе завтра у меня не будет сил дразнить Эдуарда. — Он склонил колено перед матерью: — Спокойной ночи, матушка. Благословите меня.

Элеонора положила руку на его красивые блестящие волосы.

— Спокойной ночи, мой мальчик. Да благословит тебя Бог. Когда он уходил, в ее глазах стояли слезы любви. Явившийся немного спустя Роберт, нашел Элеонору все еще в таком умиротворенном настроении.

— Мы пропустили нашу традиционную прогулку, — сказал он.

У них вошло в привычку гулять в сумерках. Этот час они обычно посвящали обсуждению важных дел. Иногда же просто бродили, тихо наслаждаясь обществом друг друга.

— Вы хотели бы встретить со мной рассвет или, может, чувствуете себя слишком утомленной?

— Я устала, но не ощущаю сонливости, — ответила Элеонора. — Я бы с удовольствием прошлась. Воздух пронизан чудесными ароматами. О, послушайте, уже поют птицы.

Роберт принес ее плащ, и они выскользнули через боковую дверь, пересекли канал, а затем лужайку. Воздух был наполнен прохладой. Молочно-белая утренняя дымка устилала землю. Птицы исполняли свою бодрую песню, приветствуя утро. Их трели доносились и с крыш, и с деревьев. Весь мир, умытый росой, казалось, пахнет травой, цветами и свежестью. Несмотря на усталость, Элеонора замечала все признаки пробуждения природы и сама почувствовала, как кровь быстрее побежала по ее жилам. Словно отвечая ей, дитя шевельнулось внутри и ударило ее. Она приложила руку к животу и рассмеялась.

— Еще один сын, милорд, если я не ошибаюсь. Роберт взглянул на нее, довольный и заинтересованный.

— Вы можете почувствовать его? Бог мой, как это, должно быть, странно ощущать себя женщиной!

— Я часто думаю то же самое о мужчинах, — засмеялась Элеонора. — Этот ребенок живой. В этот раз мы спокойно причалим к берегу.

Роберт взял ее за руку и поцеловал. Он продолжал держать ладонь Элеоноры в своей, пока они прогуливались вдали от дома.

— Вам не холодно? — спросил он. Она отрицательно покачала головой.

— Они будут счастливы вместе, — произнесла она, выходя из состояния задумчивости, — Эдуард и его Маргаритка. Она хорошая девушка, а он хороший человек, несколько медлительный, но надежный.

— Странно, что вы говорите об их счастливом супружестве, — поддразнивая ее, произнес Роберт. — Что же приведет их к счастью, если они оба такие хорошие?

— Именно сочетание этих качеств, потому что добродетель и счастье неразделимы, — сказала Элеонора. — Когда я чувствовала себя на грани отчаяния и несчастья, это было только потому, что я все делала неправильно. Габи говорила правду, — добавила она.

— Моя дорогая, но я не помню, чтобы вы хоть когда-то поступили неправильно! — воскликнул Роберт.

— Вы обо мне слишком высокого мнения, — возразила Элеонора. — У меня много недостатков, как и у любого другого. Может, даже больше, чем у любого другого. Уж точно больше, чем у Маргаритки нашего Эдуарда. — Она сделала паузу. — Солнце, посмотрите! Сегодняшний день обещает быть чудесным. Как я люблю май, это мой любимый месяц — зеленый, мирный и полный жизненной силы. Я чувствую, как будто мне суждено жить вечно.

Роберт посмотрел на нее, увидел ее сияющий взгляд, остановившийся на золотой кромке солнца, висевшего над верхушками деревьев. Густой румянец заливал нежную и гладкую кожу ее щек, губы приоткрылись от удовольствия. Прядь ее роскошных темных волос, почти не тронутых сединой, выбилась из-под вуали.

Элеоноре исполнилось сорок, но ее красота осталась при ней. Для него она была подобна какому-то таинственному магическому существу. Колдуньи и феи, говорят, часто принимали обличье зайцев. Наверное, белый заяц был белой колдуньей, которая никогда не состарится.

Даже мирно прогуливаясь и ведя неспешную беседу, Элеонора оказывалась на шаг впереди своего мужа, подавляя его своей энергией. Ее следующее высказывание показало, что мыслями она уже далека от романтической темы:

— Им достанется в наследство огромное поместье. Оно будет еще большим, если мы сейчас начнем вкладывать капиталы в ткань, вместо шерсти. Только подумайте, Роберт…

— Нет, — твердо ответил он, — я не хочу сейчас забивать себе этим голову. Я не знаю, захочу ли я вообще обдумывать эту идею, но одно мне известно наверняка: сейчас я не хочу об этом даже думать. Давайте просто прогуляемся. Успокойтесь, моя дорогая. Именно сегодня не стоит начинать спор на эту тему.

Элеонора с удивлением уставилась на него, не думая, что ее слова вызовут такую энергичную отповедь. Затем она пожала плечами и улыбнулась, сжав его руку.

— Очень хорошо, — сказала она примирительно. Но через мгновение ее активность одержала верх и она все же добавила: — У меня еще много времени, чтобы повлиять на ваше решение.

«Неисправимая, — подумал он. — Но я очень люблю ее».

Глава одиннадцатая

Роберт прибыл в Морланд-Плэйс как раз до наступления сумерек. Он и его помощники Рейнольд и Клемент ездили осматривать поместье господина Шоу.

— Там многое можно улучшить, — сообщил Роберт Элеоноре в ответ на ее вопросы. — Мое мнение таково, что для господина Шоу этот груз просто непосилен. Его помощник — вор. Завтра я отсылаю к нему Клемента, который примет на себя обязанности ведения хозяйства, пока мы не подыщем кого-нибудь подходящего.

Элеонора кивала в знак одобрения и согласия.

— Я думаю, вы абсолютно правы, когда говорите, что ему не вытянуть этот воз дел самому. Он, как никто, нуждается в сыне, который заменил бы его и поддержал. Вот почему, как я полагаю, он не хотел расставаться со своей Сесилией. Она была для него настоящим утешением.

— Кажется странным, как иногда складываются обстоятельства, — размышлял вслух Роберт. — Он мог бы снова жениться, после того как овдовел. Он мог сделать это и иметь сейчас десять сыновей. Однако он почему-то не смог расстаться с образом своей любимой супруги и впустить в сердце кого-то еще.

— Если бы он женился еще раз, то выполнил бы свои обязательства как мужчина, — раздраженно бросила Элеонора. — Он просто думал больше о себе, чем о своих обязанностях.

— Для нас все сложилось удачно именно потому, что он сделал так, а не иначе, — мягко заметил Роберт. — Будь у него сыновья, Сесилия не стала бы наследницей поместья. Я полагаю, мы поступили бы мудро, если бы отослали нашего Гарри вместе с Клементом помочь мистеру Шоу в управлении поместьем. Это разрядит обстановку и станет прекрасной школой для нашего парня. Клемент всегда будет рядом, чтобы подстраховать его на случай неудачи.

— Прекрасная мысль, Роберт, — Элеонора повернулась к мужу, чтобы в знак одобрения поцеловать его в лоб. Когда же ее губы коснулись лба Роберта, она нахмурилась и резко выпрямилась. — Вы весь горите, — сказала она. — У вас лихорадка? Вы не больны, Роберт? У вас очень уставший вид.

— Да, я чувствую себя уставшим, — с неохотой признался Роберт. — Голова просто раскалывается. Может, я слишком много времени провел в седле.

Но Элеонора лишь покачала головой, вновь положила руку на его лоб.

— Я думаю, нам стоит отменить сегодня прогулку. Вам лучше немедленно лечь в постель и отдохнуть. У вас сильный жар.

Роберт перехватил ее руку и задержал в объятиях.

— Так значительно лучше, — сказал он, с улыбкой подняв на нее взгляд. — Ваша рука такая приятная и холодная на ощупь. Я думаю, что одним своим прикосновением вы можете излечить мою головную боль.

— Тем не менее, я настаиваю на том, чтобы вы отправлялись в постель, а я сделаю специальный лечебный напиток и принесу его вам.

У Роберта вытянулось лицо.

— Знаю я ваши черные напитки, — сказал он. Элеонора засмеялась:

— Вы как ребенок. Но, несмотря на вашу гримасу, вам придется его выпить. Хотя бы ради меня. Ну же, вы знаете, что вы должны выполнять все мои желания, особенно когда срок родов так близок.

— Ради вас, конечно, я согласен на все, — произнес Роберт, с трудом поднимаясь на ноги.

Втайне он был очень доволен тем, что Элеонора так горячо убеждала его отдохнуть, потому что чувствовал себя действительно очень плохо. Он представил себе, как ложится на прохладную льняную простынь, и его наполнило блаженство. Ему хотелось, чтобы женщины бегали вокруг него, ухаживая за ними заботясь о его здоровье, даже если это означало выпить один из горьких травяных настоев Элеоноры.

Его пажи помогли ему подняться наверх и раздели его, а немного позже пришла Элеонора с лечебным напитком в буковой чаше.

— Из чего он сделан? — спросил Роберт, с подозрением глядя на зеленоватую жидкость с кислым запахом.

— Не думайте об этом, — отругала его Элеонора. — Просто выпейте.

Он попробовал его и поморщился.

— Ну что вы, в самом деле, как девица. Просто выпейте это до дна.

— Не стану, пока не узнаю, из чего он заварен, — упрямо и как-то по-детски повторил Роберт.

Элеонора нетерпеливо вздохнула.

— Здесь розмарин и зеленая душистая рута от головной боли, белладонна от горячки и мандрагора, чтобы вы уснули.

— О, — только и смог вымолвить Роберт.

Он никогда не утруждал себя изучением трав. Элеонора и Джо занимались этим всерьез, они выращивали лекарственные растения в саду. Многие богатые джентльмены любили обсуждать тему трав и лекарств, обмениваясь разными рецептами, но Роберт был к этому равнодушен.

Он выпил залпом весь настой и невольно поморщился от отвращения, когда горький привкус осел у него во рту.

— Молодец, — одобрительно сказала Элеонора, забирая чашу. Ее горничная передала ей другую, над которой поднималась струйка пара.

— А теперь, чтобы отбить горечь, выпейте это.

— О, это уже получше, — Роберт взял чашу обеими руками, вдыхая аромат. — А что…

— Здесь молоко, мед, белок яиц, мускатный орех и корица, — быстро перечислила Элеонора. — Когда вы выпьете эту смесь, очень важно, чтобы вы легли и отдохнули. Хотите, я вам почитаю?

— О нет, мой ягненок, не утомляйте себя, — ответил Роберт, — со мной посидит мой паж. Я уже хочу спать.

Спустя полчаса настой оказал свое действие и Роберт погрузился в забытье. Элеонора попробовала его лоб. Ей показалось, что жар спал, и она решила, что Роберт провел слишком много времени на солнцепеке и от этого у него случился приступ головной боли. Он спокойно проспал всю ночь, но на следующее утро проснулся весь в поту. Его сильно лихорадило. Сердце Элеоноры упало.

— Я вызову доктора. Пусть он вас осмотрит, — решила она.

— Нет, нет, дорогая, не утруждайтесь. Я должен встать. Слишком много предстоит работы, — в волнении ответил Роберт.

Элеонора мягко, но твердо уложила его назад на подушки.

— В поместье достаточно людей, которые вполне могут справиться с работой. В конце концов, за это вы им и платите. Вам нужно немедленно лечь и ждать прихода врача. Не доставляйте мне лишних беспокойств в моем положении.

Используя снова и снова этот предлог, она заставила его остаться в постели, и он согласился с большой неохотой. Выйдя из спальни, Элеонора немедленно нашла Джо, который, как и положено хорошему слуге, был неподалеку.

— Госпожа, хозяин болен? — спросил он. Элеонора слегка пожала плечами и ответила:

— Я не знаю, Джо. Его немного лихорадит. Я едва удержала его в постели до прихода врача. Может, на него так повлияло пребывание на солнце. В любом случае, отдых пойдет ему на пользу.

— Лучше всего за доктором отправить Оуэна. Он самый сообразительный, так что даже если доктора не окажется дома…

— Да, конечно, — сказала Элеонора.

Если врача не окажется дома, Оуэн пойдет и найдет его. Другой паж, не такой умный, вернулся бы просто назад ни с чем.

— Джо, я думаю, будет правильно, если ты после того как отправишь Оуэна, зайдешь к хозяину и доложишь ему о состоянии дел в поместье. Скажешь, что за всем присматривают как следует, иначе он будет волноваться.

— Да, госпожа, — ответил Джо, с улыбкой воспринимая этот мелкий обман. — Я узнаю у Рейнольда, что должно было быть сделано сегодня, и отдам все необходимые распоряжения.

— Хорошо, — Элеонора оперлась на плечо Джо, чтобы секунду передохнуть перед тем, как начать новый рабочий день.

Доктор Блекенбери прибыл как раз перед обедом. Он приехал на своей красивой лошади ореховой масти, которая была неотъемлемой принадлежностью его врачебных визитов, как и трость с золотым набалдашником. Расчет был простым: пациент быстрее пойдет на поправку, если будет доверять своему врачу. Доверие же к врачу возникнет скорее, если врач сам будет производить впечатление человека здорового, богатого и успешного. Черная одежда доктора была сшита из лучшей ткани. По краю она была оторочена дорогим мехом, а на шее доктора Блекенбери висела толстая золотая цепь, о происхождении которой он помалкивал, делая загадочный вид. Некоторые говорили, что это был подарок от самого великого герцога Уорвика, которого доктор успешно вылечил от малярии. Предполагалось, что и чудесная лошадка являлась подарком от благодарного пациента, но доктор, как человек скромный, не распространялся на эту тему.

Несмотря на то, что он считался модным и успешным, а его пациентами были богатые люди, доктор не верил в новейшие медицинские методы, а упорно следовал старым проверенным способам лечения травами, примочками и мазями, считая их наиболее надежными. В этом он был похож на Элеонору. В какой-то степени именно это и стало причиной того, почему Элеонора вызывала всегда его: она не потерпела бы человека, который поставил бы под сомнение ее познания в этой области. Кроме того, у доктора была мягкая и добрая манера общения с пациентами, что значительно облегчало жизнь Элеоноры, когда ей приходилось лечить слуг, которые впадали в панику, как только узнавали о малейшем своем недомогании.

В этот раз доктор непринужденно разговаривал с Робертом, пока осматривал его. Он потрогал его лицо, руки и ноги, заглянул в рот и глаза, а затем стал над ним с закрытыми глазами, покусывая золотой набалдашник трости, как будто в ожидании вдохновения. Потом он открыл глаза и улыбнулся Роберту, пожелав хорошо провести день. Выйдя из спальни, он переговорил с Элеонорой, Ани и Джо, чтобы немного приободрить их.

— Небольшая лихорадка, госпожа, — произнес он мягко и нежно, словно хотел интонацией голоса лишить слова их истинного устрашающего значения. — На этой стадии я затрудняюсь сказать, какого рода его лихорадка. Возможно, это болотная лихорадка… Он был в последнее время возле болотистых мест?

Элеонора с сомнением покачала головой:

— Нет, не думаю. Если, конечно, не считать наших вечерних прогулок вдоль реки. Там сыро, но болотистыми эти места не назовешь.

— Не думаю, чтобы это могло быть причиной, — сказал доктор. — В любом случае точнее мы сможем сказать не раньше чем через день или два. Болезнь может пройти очень быстро. Пока держите окна плотно закрытыми и поддерживайте тепло в комнате днем и ночью. Продолжайте давать ему те же травяные настои, которые вы заваривали, — они очень уместны в нашем случае, но я бы еще рекомендовал добавить ромашку и фенхель. Я пришлю вам своего личного аптекаря, он привезет вам лекарство, специально изготовленное по моему рецепту, и отвар черной белены, который поможет ему уснуть. Завтра я приеду к вам снова, госпожа. Да хранит вас Бог.

— Вас тоже, господин Блекенбери, — откликнулась Элеонора. — Джо, когда ты проводишь доктора, помоги мне с лекарственными травами в нашем саду. Ани, тебе придется позаботиться об очаге. Скажи Жаку, чтобы он снова сварил напиток. Я должна пойти и предупредить мистера Дженни, чтобы сюда не впускали детей.

— Да, госпожа. Простите, госпожа, но не лучше ли вам отдохнуть. В вашем положении… — Робкая мольба Ани едва ли была услышана, и уж точно не принята во внимание.

Элеонора не могла выносить бездействия, когда ситуация требовала решительных мер.

На второй день температура у Роберта поднялась еще выше, и он уже даже не заикался о том, чтобы встать и приниматься за дела. Доктор навестил их снова, поставил больному пиявок, сказав, что кровопускание ослабит жар. Роберту мгновенно стало легче, но лишь на очень короткое время. Всю ночь он метался и был неспокоен. Элеонора спала рядом с его кроватью, чтобы ему было свободнее. Кроме того, она не хотела, чтобы случайно причинил вред ребенку, которого она вынашивала.

На третий день Роберту стало еще хуже, он метался в жару, иногда впадал в забытье. Его то знобило, то бросало в пот. Он лежал, уставившись на полог кровати невидящим взглядом, и то стонал, то что-то тихо бормотал. Приходя в себя, он наблюдал за Элеонорой, старался улыбаться ей. Роберт не в силах был говорить, но если Элеонора по какой-то причине покидала комнату, слезы сами собой начинали литься из его глаз.

Доктор Блекенбери уже не улыбался, когда разговаривал с Элеонорой. Выражение его лица было добрым, но печальным.

— У нас один из двух случаев, госпожа, — объяснял он ей. Если у нас болотная лихорадка, то мы можем надеяться на счастливый исход, как только спадет жар. Но если это тиф, то случай гораздо более серьезный. Могут появиться осложнения, внутренние осложнения. Вот так.

— Как же мы точно узнаем, что у него за болезнь? — спросила Элеонора.

В горле у нее пересохло. Она со страхом ждала ответа доктора.

— Если это тиф, то у него появится сыпь, красные пятнышки на груди и животе, — ровным голосом произнес доктор.

— Но пока нет никаких пятен, — тут же с надеждой отозвалась Элеонора.

— Они не всегда появляются сразу. Мы должны ждать и верить.

— Нельзя ли что-нибудь сделать? Никакого известного вам рецепта? — с мольбой взглянула на доктора Элеонора.

— Ну, — протянул он с сомнением в голосе.

— Что угодно, — быстро вставила Элеонора. — Вам известно, что мы богаты. Если это можно получить за золото, мы это сделаем.

— Мадам, есть такое лекарство, которое получают из коры определенных деревьев. Считается, что оно обладает уникальными свойствами.

— Так что же мы сидим! — воскликнула Элеонора, вскакивая с места.

Доктор попытался ее удержать.

— У меня нет этого лекарства. Эти деревья не растут в нашей стране. Эта жидкость в большой цене, потому что стоит огромного труда не только достать ее, но и привезти. Как мне говорили, ее доставляют из Китая. — Это был конец света, далекий, как чисиды. Элеонора опустилась на стул снова, в волнении сжимая руки. — Но его можно достать здесь. Обычно в очень богатых семьях оно имеется. Если они заказывали его заранее, то наверняка что-то осталось. Ваш покровитель — богатый человек… Знатная семья, большой дом… — Он скромно откашлялся, полагая, что сказал достаточно.

В глазах Элеоноры вспыхнула надежда.

— Напишите название лекарства, доктор, — сказала она. — Я немедленно сажусь за письмо. Оуэн, принеси перо и бумагу, а затем отправляйся и седлай лошадь своего господина. Письмо отвезешь именно ты. Ее светлость с детьми в родовом поместье, если я не ошибаюсь. Джо! Джо! Ах, вот и ты! Пусть снарядят двоих вооруженных всадников на хороших лошадях. Они будут сопровождать Оуэна. Я все объясню позже. Поторопись же. Доктор, я благодарю вас за помощь. Если это спасет моего мужа, если миледи будет так добра, что пришлет нам это лекарство, то я вознагражу вас в тысячу раз больше. Да благословит вас Бог, ибо вы мудрый человек.

Доктор поклонился.

— Я снова наведаюсь завтра, мадам. Не теряйте надежды. Может оказаться, что это болотная лихорадка. Да хранит вас Господь.

После суматохи, когда Оуэн и двое вооруженных всадников, снабженные письмом и золотом, наконец отправились выполнять свою срочную миссию, на дом опустилась тишина. Им ничего не оставалось делать — только ждать. Элеонора и Ани по очереди сидели с Робертом, так как он хотел, чтобы одна из них постоянно была рядом. Джо принял на себя обязанности по ведению дома. Изабеллу отослали к Хелен, а Гарри и Джон вместе с господином Дженни перебрались к мистеру Шоу. Капеллан Джеймс приходил в комнату к Роберту произносить утренние и вечерние молитвы, но хотя Элеонора приветствовала его посещения, увидев, что Роберта беспокоило его присутствие, постаралась сократить количество его посещений.

Утром четвертого дня, когда доктор приехал осмотреть Роберта, его пациент уже находился без сознания. Он лежал не шевелясь и не воспринимал окружающую действительность. Доктор Блекенбери казался очень подавленным тем, что увидел. Он склонился над ничего не видящим и не слышащим Робертом, а потом подозвал Элеонору. Его лицо выражало большую озабоченность.

— Посмотрите, — сказал он.

Взглянув, Элеонора начала задыхаться, а ее сердце, казалось, остановилось. Доктор отвернул ворот рубашки Роберта. На его белой груди проступили маленькие красные пятна.

— Боже милосердный, — прошептала Элеонора. — Это?..

— Боюсь, что так. Теперь это не вызывает сомнений. Забытье, сыпь. Я опасаюсь, что все подтвердилось.

Элеонора на мгновение лишилась дара речи. Она не могла устоять и ухватилась за натруженную руку Ани, как за спасительную соломинку.

— Что теперь будет? — простонала она.

— Если не начнутся осложнения, а жар спадет, то у нас по-прежнему есть надежда. Хотя болезнь ослабляет тех, кто выживает. Он может остаться прикованным к постели на очень долгий срок.

— А если нет?

— Мадам, я был бы плохим врачом, если поддерживал бы у вас тщетные надежды. Если разовьются осложнения, а иногда и без них, больной может умереть. Нам не остается ничего, как только молиться Богу, чтобы Он явил нам Свою милость.

— Но лекарство… То, за которым я послала слуг. Если его привезут?.. — прошептала Элеонора.

— Даже в этом случае. Это лекарство обладает жаропонижающим действием. Если жар спадет до того, как болезнь его окончательно ослабит, то у пациента появляется еще один шанс. Вот и все. От тифа нет лекарства.

Элеонора смотрела на доктора широко открытыми глазами. Она побелела от волнения, а затем вдруг упала в обморок. Ани в отчаянии опустилась на пол рядом со своей госпожой и немедленно позвала горничных.

— Она все это время находилась в таком напряжении, — сказал доктор Блекенбери. — Ей ведь нельзя волноваться, да еще накануне родов. Если вы сумеете удержать ее подальше от комнаты господина, будет лучше. Постарайтесь выхаживать пациента сами.

— Я постараюсь, — пообещала Ани, — но госпожа такая сильная и решительная. Это ее муж…

— Знаю, дитя мое, но все же постарайтесь сделать все, что в ваших силах.

— Я попрошу Джо поговорить с ней. Иногда лишь ему удается уговорить ее, — пробормотала Ани, говоря больше сама с собой, чем с доктором.

С помощью горничных они перенесли Элеонору в другую комнату. Затем Ани вернулась к своему хозяину.

Даже Джо не мог убедить Элеонору не сидеть в комнате больного. Она чувствовала, что ребенок ее вне опасности, а Роберт сейчас нуждается в ней больше всего. Она всегда была сильнее в их союзе. Сейчас она вынуждена была признать, что недооценивала достоинства своего уравновешенного супруга. В начале их брака она презирала его за слабость, неспособность противостоять отцу, за его неумение увлечь ее как женщину. Элеонора привыкла считать его человеком невысокого полета. Но она едва ли отдавала себе отчет в том, что ее отношение к мужу с годами изменилось. Только когда доктор сообщил ей, что она может потерять его, Элеонора поняла, насколько дорогим стал для нее Роберт. Она ясно представила себе, какой может быть жизнь без него и какое важное место в ее жизни занимает ее тихий, добрый, любящий муж.

Роберт любил ее всегда, считая, что она права во всем, что делает. Элеонора почувствовала огромную вину перед ним, за то что никогда не уделяла ему должного внимания как мужу, за то что ее сердце никогда не принадлежало ему, несмотря на клятвы у венца всецело принадлежать друг другу. Конечно, Роберт не догадывался об этом, но от этого ей не становилось легче. Она страстно желала открыться ему, признать свои проступки, чтобы услышать, что Роберт понимает ее и прощает. Но это было невозможно, она не могла позволить себе найти утешение такой ценой. Оставался только один путь — ухаживать за мужем с терпением настоящей сиделки, не отказывать ему ни в чем — ухаживать за ним любой ценой, даже если это будет стоить жизни ей и ее ребенку. Только так Элеонора могла загладить свою вину и избавиться от снедавших ее угрызений совести.

Она продолжала сидеть у постели мужа день за днем. Это была работа, надрывающая сердце. Большую часть дня он лежал в полном забытьи, не шевелясь. В таком состоянии ему нельзя было ничем помочь — только отирать пот со лба. С помощью Ани и других горничных Элеонора меняла его постельное белье и изредка пыталась дать ему хотя бы ложечку настоев лекарственных трав, которые, однако, не оказывали никакого действия. Казалось, что болезнь прочно заключила его в свои смертельные объятия. Временами Роберт ужасно вздрагивал, а потом начинал кричать и бормотать, не приходя в сознание.

Его тело высохло до костей. Он был похож на скелет, обтянутый кожей, на которой проступали страшные красные пятна, некоторые начинали гноиться. Губы его от лихорадки стали бледного, мертвенного оттенка, а язык распух во рту. Вся комната была пропитана запахом пота и лекарств, но доктор запретил открывать окна, чтобы даже малейшее дуновение свежего воздуха не могло проникнуть в спальню, ибо, как он сказал, это немедленно приведет к фатальному исходу.

Джо уговорил Элеонору покидать комнату хотя бы на время еды. Он убедил ее и в необходимости проводить немного времени в саду. Она была рада посидеть там, чтобы отдохнуть от удушающего зловония спальни и вдохнуть нежный аромат цветов и растений, почувствовать свежее дуновение ветерка на своем лице. Джо иногда намеренно задерживал ее разговорами, чтобы заставить оставаться в саду подольше. Но единственной интересующей ее темой был Роберт, и она почти не слышала, что он ей рассказывает. Она устала и была измучена, ей казалось, что это состояние будет длиться вечно.

На седьмой день, еще до того, как они все собирались зайти к больному, приехал Оуэн в сопровождении своей охраны. Они были в дорожной пыли и валились с ног от усталости. Посланцы Элеоноры проехали в Фазерингей и обратно, даже не переночевав там. Под глазами у них были темные круги, а лошади почти не могли двигаться, но Оуэн держал в руке драгоценный сосуд с чудо-лекарством, а на его груди покоилось письмо от герцогини Сесилии.

— О, благодарение Богу, благодарение Богу! — воскликнула Элеонора, когда в ее руке оказался заветный пузырек.

В конец измученные дорогой слуги повалились на скамейки в тени конюшни, слишком уставшие, чтобы дойти до своих постелей. То, как быстро они преодолели такое расстояние, доказывало их любовь к своему хозяину, но Элеонора не остановилась, даже чтобы поблагодарить их или прочесть письмо от своей спасительницы. Она сразу побежала — так быстро, как только ей позволяло ее положение, — в комнату, где Ани сидела у изголовья кровати своего хозяина, с угасающей надеждой наблюдая за ним.

— Они привезли, Ани, они привезли лекарство! — выкрикнула Элеонора, протягивая пузырек.

Ани подскочила на месте, всплеснула руками и уставилась на тот маленький предмет, с которым они сейчас связывали все свои надежды. Руки Элеоноры так дрожали, что она даже не могла откупорить сосуд. Она передала его Ани и опустилась на стул, сжав руки и глядя на лицо Роберта. Ани добавила несколько капель в молоко, как их научил доктор, а затем приподняла Роберта и влила в него напиток. Секунду ничего не происходило, а затем он поперхнулся, но проглотил микстуру. Остатки молока пролились у него из уголков рта.

— Мы должны повторять это каждые четыре часа, — напомнила Ани.

— Да, — ответила Элеонора.

Их глаза встретились, но они тут же отвернулись друг от друга — так невыносимо было читать в чужом взгляде отражение собственного чувства надежды, смешанной со страхом.

Прошел долгий вечер, а за ним началась долгая ночь. Роберт продолжал быть без сознания, но они по-прежнему давали ему лекарство, как велел доктор. Они сами не знали, на что надеялись, и даже не могли сказать наверняка, глотает ли он это лекарство. Свечи догорали и наконец потухли совсем. Пламя уже почти погасло, остались лишь тлеющие огоньки, и обе женщины провалились в минутный сон, сидя у кровати больного. Дом погрузился в какую-то зловещую тишину, а за плотно закрытыми окнами царил могильный мрак ночи. Казалось, наступил конец света, за которым уже ничего не будет.

Элеонора проснулась и увидела, что комната залита жемчужно-серым светом, который бывает лишь перед восходом солнца, еще до того, как просыпаются птицы и начинают выводить свои утренние трели. Она подумала, что пора дать Роберту новую дозу лекарства. Элеонора с усилием поднялась и на негнущихся ногах прошла к кровати. Она не осознавала реальности и была словно в лихорадке. Ее усталость как будто притупила все чувства, а натянутые, как струны, нервы начинали сказываться на ее ощущениях. Ей было немного холодно, но затем она увидела, что огонь почти погас. Надо было немедленно позвать мальчика, чтобы он принес веток, иначе они потеряют последние драгоценные угольки.

И тут она увидела лицо своего мужа, и все остальные мысли пропали, словно унесенные каким-то потоком. Он был мертв. Его лицо выражало тихое неземное упокоение, не оставлявшее сомнений, что Роберт покинул этот мир. Элеонора вдруг осознала, что не слышит его хриплого дыхания в тиши комнаты. Она словно тоже покинула этот мир, когда посмотрела на мужа, и в ее сердце не было никаких чувств: ни горя, ни удивления — ничего. Она лишь подумала: «Теперь огонь не имеет значения».

Вдруг снаружи послышались первые звуки песни черного дрозда. Они были похожи на росу, переливающуюся на солнце. «Теперь не имеет значения, закрыто или открыто окно», — снова подумала Элеонора. Внезапно ее охватило огромное желание поскорее вдохнуть свежего воздуха, и она подошла к окну, чтобы распахнуть его пошире. В комнату хлынул ароматный и чистый утренний воздух, пропитанный солнцем. Закрыв глаза, она продолжала глубоко дышать. Как странно, что этот пьянящий воздух, который, казалось, вливает в тебя силу, может быть столь опасен для больных! А затем до нее донесся испуганный крик Ани:

— Госпожа! Взгляните!

Элеонора обернулась. Ани проснулась и тут же подошла к своему хозяину. Она с радостью увидела, что он спит, а его ровное дыхание ритмично поднимает грудь. Кожа Роберта была влажной, но не горячей на ощупь. Поток свежего воздуха разбудил его. Он открыл глаза, посмотрел на Ани и Элеонору и узнал их. Даже пытался улыбнуться своими пересохшими губами.

— Элеонора, — прошептал он.

— О дорогой мой, — таким же шепотом ответила она ему. — С тобой все будет в порядке.

— Воздух… пахнет так замечательно, — сказал он, с трудом выговаривая слова.

Роберт попытался поднять руку, чтобы прикоснуться к жене.

— Элеонора…

Элеонора бегом пересекла комнату и сжала его руку в своих ладонях, а потом поднесла ее к своей щеке. Она не переставала улыбаться.

— О Роберт, Роберт. Я подумала, что ты мертв, — она не в силах была сдержать слез, когда говорила ему это.

— Ани, немедленно разбуди всех, позови Джо, скажи им… — Элеонора не могла говорить, потому что захлебнулась в рыданиях.

Это был странный чудесный день, похожий на грандиозный праздник. Новость мигом облетела весь дом. «Хозяин выздоровел», — говорили все, с новой силой принимаясь за работу и улыбаясь друг другу при встрече. Элеонора, как обычно, провела с Робертом целый день, но сейчас это не было испытанием. После его возвращения к жизни она испытывала лишь радость. Они держали друг друга за руки и сидели в тишине, только иногда разговаривая, но неизменно ощущали полноту счастья, которое им было даровано с выздоровлением Роберта.

Он чувствовал большую слабость, иногда погружался в сон на час или два, но когда просыпался, улыбался с благодарностью Элеоноре. Они разговаривали так, словно не виделись целый год.

— Когда я подумала, что ты умер, — признавалась ему Элеонора, — я почувствовала, словно и я умерла тоже. Внутри меня все стало черным и пустым.

— Я и не знал, что ты так сильно любишь меня, — сказал Роберт, и его глаза наполнились слезами благодарности. — Ани говорила мне, что ты ни на секунду не покидала меня. О птичка, сколько ты для меня сделала!

— Нет, Роберт, — начала Элеонора, чувствуя себя пристыженной.

Он остановил ее взглядом.

— Я все восполню, — пообещал он. — Я знаю, что никогда не вызывал у тебя большого уважения как мужчина, ну… однажды… — Элеонора вспыхнула при воспоминании, но тут же отругала себя за то, что дала ему почувствовать, будто он разочаровал ее. — Но это только потому, что я сильно люблю тебя. Слишком сильно. С того самого мгновения, как увидел тебя, я понял, что принадлежу тебе душой и сердцем.

— Роберт, не надо, — Элеонора тихо заплакала. — Я рада, очень рада, что ты меня любишь, но… — Невозможно было продолжить. — Когда ты встанешь на ноги, мы будем счастливы, по-настоящему счастливы. Бог явил нам свою доброту и милость, он дал нам еще один шанс.

Роберт не понял истинного смысла ее слов, но он был слишком слаб и истощен, чтобы придавать этому значение. Он погрузился в собственные размышления.

— Пока я был болен, я много чего передумал. У меня было такое впечатление, будто я закрыт для внешнего мира. Я не мог говорить, двигаться, но в остальном чувствовал себя абсолютно нормальным. Я не переставал думать о нашей жизни, о том, как все происходило с нами. Особенно занимали меня мысли о лорде Эдмунде и о том, скольким мы ему обязаны.

Элеонора увидела печаль на его лице и поняла, что он собирается сказать дальше.

— И знаешь, о чем я думал? — продолжал Роберт. — Я думало том, как он умер. Он умер, чувствуя себя преданным. Я участвовал в битве на стороне его противников, и он погиб именно в этом сражении. Я предал его…

— Нет, — воскликнула Элеонора, — это не так! Ты не предавал его. Нельзя хранить преданность злому человеку. Он оказался злым, Роберт, и ты отдал свою преданность другому, более достойному.

Роберт устало покачал головой.

— Жаль, что мне сложно поверить в твои слова, ведь они звучат так утешающе. Но я не могу. Все, что мне известно, — это то, что мужчина не может жить без чести или нарушив клятву верности своему господину. Не может слуга ставить под сомнение поступки своего хозяина…

— Но как вы можете так рассуждать? — с нетерпением в голосе произнесла Элеонора. — Для чего еще человеку дано сознание, как не для того, чтобы ставить под сомнение любой поступок? Если мы слепо вверяемся…

— Да, слепо. Не нам судить. На это есть Бог. Если мы присягаем на верность, если мы преданы кому-то… — Он остановился, закашлялся, но затем продолжил говорить тихим голосом: — Если хоть однажды мы отдаем свою веру, то у нас ее просто не будет для другого человека. Я был искренне предан лорду Эдмунду. Я все еще душой с ним. И я его предал.

Элеонора ничего не сказала, но беззвучные рыдания захлестнули ее. В глубине души она была полностью согласна с ним, потому что она знала значение его слов, ведь ее преданность и верность всецело принадлежали лорду Ричарду. Она понимала, что поступи он даже вразрез с ее представлением о справедливости, она все равно не отступится от него. Тем не менее, именно она принудила Роберта сделать это, приводя неоспоримые доводы. Просто она хотела, чтобы вся ее семья разделяла ее симпатии. Она стала причиной того, что Роберт ощущал себя предателем. Но Роберт не обвинял ее ни в чем. Мягкий и тактичный, он взял ответственность на себя. Она рыдала беспомощно, и Джо, вошедший в комнату как раз в этот момент, позвал горничных, чтобы они увели Элеонору в ее спальню и уговорили отдохнуть.

— Вы должны лечь, иначе доведете себя до истощения. Госпожа, идите и поспите, пожалуйста. Хозяину тоже нужен покой. Когда он проснется, я отдам распоряжения, чтобы вас немедленно разбудили. Так вы согласны пойти отдохнуть?

Элеонора не сопротивлялась, потому что ее напряжение достигло предела. Когда она дошла до своей комнаты, то даже не имела сил стоять, пока ее горничные раздевали ее. Она упала на кровать и провалилась в сон, как только ее голова коснулась подушки.

Она проспала ночь напролет, так как Джо отдал распоряжение не будить ее ни в коем случае. Когда она проснулась, за окном было позднее утро, птицы выводили рулады на ветвях, а мир был словно умыт яркой росой, которая уже таяла на жарком солнце, Ани зашла к ней в комнату.

— Доброе утро, мадам. Вы так хорошо поспали. Сейчас вы выглядите намного лучше…

— Как…

— Хозяин тоже спал, а сейчас он проснулся и требует еды, потому что страшно голоден. Здесь горячая вода. Хотите освежиться. А затем завтрак?

— Да, Ани, звучит заманчиво. Сегодня мне намного лучше. Ко мне вернулись силы, и я чувствую, как будто буду жить вечно. Позволь мне снять эту одежду. От меня, наверное, несет, как от нищенки. По-моему, я не снимала ее больше недели.

Пока Элеонора принимала ванну и одевалась, Роберт набросился на еду, которую ему предложил Джо.

— Каша, — с отвращением произнес Роберт. — Я такой голодный, что справился бы с быком, а вы пичкаете меня кашкой!

— Доктор Блекенбери говорит, что вам нельзя сейчас есть твердую пищу, — невозмутимо отозвался Джо.

— Чепуха, — возразил Роберт. — Как я могу окрепнуть, если кормить меня кашей? Вы пытаетесь уморить меня? Я хочу мяса и хлеба, а не эту размазню.

— Как раз зерно и даст вам сил, — сказал Джо, сурово глядя на хозяина. — Слова доктора — закон, как и распоряжения госпожи.

Роберт с неохотой позволил покормить себя, но продолжал бормотать себе под нос:

— Человек лучше знает, что нужно его желудку. Элеонора провела с ним целое утро. Их руки сплелись, и они говорили, говорили без устали. Она была убита его видом: он отощал, посерел и стал старым в один день. Она не поверила бы в его выздоровление, если бы не его бодрый тон. Тело Роберта действительно ослабело, но дух не был сломлен. Именно это обстоятельство и привело к трагедии.

Так получилось, что Элеоноре пришлось уйти к детям, чтобы сказать им приятную новость. Джо, Ани и Оуэн были заняты по дому в то утро, а Роберту прислуживал его юный паж.

Роберт приказал мальчику принести мяса, хлеба и вина. Мальчик прибежал в кухню, где не было в этот момент Жака, а только несколько поварят, которые сделали, как велено. Нагруженный едой поднос доставили Роберту.

— Вот так-то будет лучше, — сказал он с нетерпением. — Помоги мне сесть, мальчик. Разделай-ка мне этого цыпленка. Просто разрежь его на четыре части, я слишком голоден, чтобы ждать долго.

Роберт поел с большим аппетитом, и паж унес поднос. Роберт почувствовал себя намного лучше и сказал себе, что он оказался прав. Но чуть позже, днем, его пронзила резкая боль в животе. Его начало рвать. Элеонора немедленно послала за доктором. Поворот событий совершенно обескуражил ее. Роберт, чувствуя огромную вину и стыд, промолчал о своем тайном пиршестве, поэтому Элеонора никак не могла понять, что происходит.

Когда прибыл доктор, Роберт уже был весь в крови, а боль выкручивала его тело. Доктор Блекенбери потемнел от гнева.

— Что здесь происходит? Он же ел твердую пищу, которую я запретил строго-настрого.

— Нет, это не так. Молоко и каша — вот и все, что я ему давала, — выкрикнула Элеонора, почти теряя рассудок от страха.

— Но он ее принимал. Я предлагаю, чтобы вы опросили слуг. Эта еда вызвала необратимые осложнения.

— Все так плохо? — побелела Элеонора.

— Мадам, я не хочу от вас скрывать, насколько все плохо. — Он минуту помолчал, после чего тихо добавил: — Я думаю, вам стоит позвать священника.

Элеонора издала крик ужаса, а потом бросилась к Роберту и схватила его за руку, словно могла этим вытащить его из объятий смерти. Роберт стонал и впадал в забытье, уже не узнавая даже ее рядом с собой.

В два часа пополудни Роберт начал чувствовать приступы боли, в три пришел доктор. Уже в половине четвертого страшные конвульсии сотрясали его тело так, что у него закатывались глаза. Боль словно лишила его человеческого облика. Без четверти четыре Роберт был мертв.

Сначала Элеонора хотела убить мальчика-слугу, который принес злосчастный поднос с едой, собственными руками, затем она решила отдать его под суд по обвинению в убийстве, но Джо отговорил ее, справедливо указав на то, что он всего лишь выполнял приказ хозяина, как и положено хорошему слуге. Она просто выгнала мальчика и предупредила, что если он хоть когда-нибудь появится в Йорке, ему не сносить головы.

Роберт был похоронен с большими почестями в семейном склепе под часовней в Морланд-Плэйсе, а на поминание пришли сотни его знакомых. Элеонора организовала поминание, которое по роскоши угощения могло сравниться с минувшей свадьбой Эдуарда. Были возведены два бронзовых и один мраморный памятники на территории церкви Святой Троицы и еще один у домашней часовни. Роберт был изображен в костюме поставщика шерсти, а у подножия была сделана надпись: «С Богом до конца дней своих».

Горе Элеоноры не знало границ, но ей пришлось взять себя в руки, и она позволяла себе плакать, только когда оставалась одна. Все ее время теперь отнимало управление поместьем и ведение дома. Она должна была совмещать обязанности госпожи и господина. Ей предстояло приготовить траурные черные одежды, а потом ждать родов — они приходились на первые дни сентября. Элеонора должна была дать жизнь ребенку, которого Роберту уже не суждено будет увидеть. Ей предстояло дать жизнь новому живому существу в последний раз.

Книга вторая

БЕЛАЯ РОЗА

Глава двенадцатая

Ребенок родился первого сентября, и это был мальчик. Элеонора назвала его Ричардом, в честь покровителя ее семьи, и попросила лорда Ричарда быть крестным отцом мальчика. К ее изумлению и радости, герцог написал очень любезное письмо, соглашаясь на предложенную роль, и прислал красивый набор серебряных ложечек и подарок на крещение. Доверенный лорда присутствовал на крестинах, его специально прислали из родового поместья герцога, и Элеоноре было чрезвычайно приятно это очевидное проявление заботы. Выбор имени для ребенка оправдывался еще и тем, что самый младший в семье герцога Ричарда и герцогини Сесилии тоже был назван Ричардом. Элеонора вспомнила, что первым ребенком у Йорков была девочка, названная Анной, точно так же, как и первая дочь Элеоноры. Первенец-сын в обеих семьях получил имя Эдуард. Элеоноре думалось, что выбор имени для сына, совпадающий с выбором герцога, будет правильным шагом. Ей казалось, что назвать младшего ребенка Ричардом означает замкнуть некий жизненный круг и придать их взаимоотношениям недостающую завершенность.

Рождество того года было временем радости, смешанной с печалью, оттого что Элеоноре предстояло провести первое Рождество без Роберта. Элеонора спрятала свое горе, не позволяя окружающим догадаться о боли утраты. Она ни с кем не делила своей печали, но ее близким было понятно, насколько тяжело ей приходится. Изабелла, которая без памяти любила отца, ходила еще более мрачная, чем обычно, и только Гарри с Джоном старались держаться бодрыми. К списку невосполнимых утрат прибавилась и смерть отца Сесилии, господина Шоу, который умер восемнадцатого декабря. В довершение ко всему любимица Элеоноры, Лепида, была обнаружена мертвой в одном из загонов, ее окрас был едва ли не белее снега. Лошадке исполнилось двадцать восемь лет, но она казалась еще очень здоровой, поэтому ее смерть стала для Элеоноры настоящим шоком.

Но были и радостные вести. Сесилия ждала ребенка, что означало возможное рождение наследника династии Морландов, которое должно было произойти в июле 1459 года. Источником радости был и малыш Ричард, живость и здоровье которого не могли не радовать. Наконец, радостной была новость о визите герцога Йорка, который проездом собирался посетить Морландов в январе. Другим известием, хоть и незначительным, но весьма приятным, явилось то, что прошение Роберта о собственном гербе было удовлетворено. Их герб должен был изображать «на серебристом фоне белого, бегущего по черному полю зайца». Элеонора была очень рада. Она немедленно заказала ливреи для слуг, весьма сожалея, что они не будут готовы к приезду лорда Ричарда.

Герцог Йорк покинул свой дом в понедельник, а уже во вторник был в Морланд-Плэйсе. Он и Элеонора приветствовали друг друга тепло и с пристрастием обменялись взглядами, чтобы оценить перемены, произошедшие с ними за время их долгой разлуки. От Элеоноры не ускользнуло, что лорд Ричард выглядит постаревшим и уставшим. Тем не менее, его мужское обаяние по-прежнему не вызывало сомнений. Для нее он оставался самым привлекательным и красивым мужчиной на свете. Он привез с собой подарки для всех членов семьи, среди которых особой роскошью поражал подарок для Элеоноры. Ричард распорядился, чтобы Элеоноре доставили лиловый плащ, отороченный черно-бурой лисой, прямо из Балтии. Этот подарок был столь дорогим, что Элеонора невольно прослезилась. Для малютки он привез серебряную чашку.

— Мой крестник, да еще и тезка, где он и как поживает? Мне можно с ним познакомиться?

— О да, ваша светлость. — Элеонора быстро перешла от слез к смеху. — У меня была только одна трудность — удержать его гувернантку от того, чтобы она не отправилась встречать вас со своим подопечным на полдороге от вашего родового поместья.

Ани вышла вперед с малышом на руках, одетым во все белое. Ричард, сам опытный отец, осмотрел его с серьезным видом.

— Чудесный здоровый ребенок, мадам. Он вырастет крепким. А еще я вижу, что у него будут ваши яркие красивые глаза, — вынес свой вердикт герцог. — Уж я-то знаю, поскольку видел на своем веку немало младенцев. Позвольте мне его подержать. Ну, что же это, право, не стоит волноваться, — сказал он Ани, видя ее колебания. — Я еще ни одного не уронил.

Ребенок пошел к нему на руки с большой охотой. Вскоре он уже радостно заливался смехом, пуская пузыри, и махал кулачком. Один из ударов пришелся лорду Ричарду по подбородку, и он притворился серьезно ушибленным, после чего передал кроху няньке.

— Я вижу, он уже готов побороться со мной, — сказал лорд Ричард, потирая подбородок. — Даже подумать страшно, что же будет, когда он вырастет и станет взрослым. Представляю его таким же великаном, как и мой собственный Эдуард. Представьте себе, Элеонора: ему только семнадцать, а он уже шести футов роста. И это еще не предел — он продолжает расти.

Непринужденно болтая, они вошли в большой зал, где уже был приготовлен банкетный стол.

— Как поживают миледи и ваши дети, милорд? — вежливо поинтересовалась Элеонора.

— Благодарение Богу, все в порядке, хотя я полагаю, что младшие очень страдают от недостатка отцовского внимания. Джордж и Маргарет просто дикие звери, несмотря на все усилия Сесилии, но, по-моему, Ричард усидчивый и способный к наукам.

Он вздохнул, но глаза его светились весельем.

— Он пошел в меня, бедняжка. Все наши дети золотоволосые красавцы, лишь он один темнокожий и серьезный, как я.

— Я должна поблагодарить миледи за ту доброту, которую она проявила ко мне, когда мой муж был болен. Я получила ее любезное письмо, которое ее светлость прислала мне вместе с лекарством, — проговорила Элеонора.

Лорд Ричард накрыл ее ладонь своей и подвел к уставленному блюдами столу.

— Очень сожалею, что лекарство не оказало лучшего действия, — сказал он. — Хотя мы и не должны роптать на волю Бога, очень часто бывает трудно вынести такие потери.

Элеонора грустно улыбнулась и опустила глаза, чтобы скрыть невольно выступившие слезы.

— Расскажите мне, — продолжал говорить лорд Ричард, когда они заняли свои места, — как вам удается управлять всем и всеми. Должен признать, что ваше имение выглядит процветающим.

— Оказалось легче, чем мы себе это представляли, — призналась Элеонора. — Все слуги очень хорошие. Кроме того, у меня хороший личный помощник и честный управляющий. Я всегда интересовалась ведением дел и вопросами управления поместьем, поэтому мне не составило труда посвятить Эдуарда в разные детали. Да и сам он очень способный. Роберт позаботился о его образовании. Он легко запоминает новое и относится к делу с серьезностью, свойственной не многим молодым людям в его возрасте.

Ричард взглянул на Эдуарда, сидевшего с ними за столом, и спросил:

— Он женился уже после того, как я последний раз получал от вас вести?

— Да, прошлым летом, на Сесилии Шоу.

— Она самая милая девушка из всех, кого мне доводилось видеть.

— Мой сын Томас прозвал ее Дейзи — Маргаритка, это имя подходит ей. Сейчас она уже ждет ребенка, благодарение Господу.

Глаза Ричарда озорно блеснули:

— О госпожа Кортени, значит, вы скоро станете бабушкой?

— В первый, но не в последний раз, я надеюсь, — засмеялась Элеонора. Затем добавила более серьезным тоном: — Милорд, расскажите о своих делах. У нас не было никаких новостей с начала зимы.

Лорд Ричард покачал головой.

— Все новости, которые я могу сообщить вам, не будут для вас утешительными. Королева намерена во что бы то ни стало погубить нас. Рано или поздно дело дойдет до войны. Король любит меня и доверяет, но он полностью под влиянием королевы и делает все, что она ему велит. Я постараюсь выиграть как можно больше данного мне времени, но в конце концов мне придется бороться, потому у что я не могу позволить ей уничтожить мою семью.

— Когда… дойдет до этого, — сказала Элеонора низким напряженным голосом, — позовите меня. Я пришлю вам столько воинов, сколько смогу. Наверное, вы сможете рассчитывать не менее чем на двадцать человек. Знайте, что мое золото тоже в вашем распоряжении. Все, что будет в моих силах, я сделаю для вас, милорд.

— Спасибо вам, — просто и сердечно поблагодарил он ее.

Позже, когда наступил час отходить ко сну, Элеонора и Ричард поднялись наверх по ступеням, а их слуги держались чуть поодаль.

— Я должен поблагодарить вас, Элеонора, за ваше гостеприимство и доброту, — произнес лорд Ричард.

— Для меня это было удовольствием, милорд. А за доброту позвольте мне благодарить вас.

Они дошли до поворота в коридоре и остановились. Ричард поднес к губам ее руку и поцеловал. Этот галантный жест особенно тронул Элеонору, которая привыкла видеть в Ричарде прежде всего воина, а не светского человека.

— Впереди у нас непростое, смутное время, — сказал он. — Нам потребуется помощь и поддержка каждого друга, ведь, когда тебе приходится смотреть в лицо врагам, очень важно знать, что за твоей спиной стоят друзья.

— Будь я мужчиной, так и случилось бы. Я сражалась бы вместе с вами, — горячо воскликнула Элеонора. — С вами будут мои люди, а я стану молиться за вас.

— Я этого никогда не забуду. Одному Богу известно, свидимся ли мы снова. Если что-то случится со мной…

— Ваш сын, Эдуард, — Элеонора поняла его с полуслова. — Я буду верна ему, как сейчас верна вам.

— Пусть вас благословит Бог. Везде я сталкиваюсь с предательством. Но в преданности вашей семьи я уверен.

Элеонора вспомнила Роберта. Она подумала о том, как вынудила его отказаться от своего покровителя.

— Мы не подведем вас, — произнесла она наконец.

Они расстались и разошлись по спальням. Ему предстояло уехать на следующий день еще до наступления зари. У них больше не было времени. Элеонора лежала в своей холодной одинокой постели, и мысли все крутились у нее в голове, исчезая в пучине желаний, как камни, брошенные в омут. На ум все время приходили слова Ричарда: «Впереди у нас непростое, смутное время… Одному Богу известно, свидимся ли мы снова». Затем эхом в ее голове прозвучали слова Роберта: «…мужчина ничто без чести, свою веру и преданность невозможно подарить дважды».

Лорд Эдмунд умер преданным. Предательство — худший из ударов, которые может преподнести жизнь. А сама Элеонор, кто она?

Дом погрузился в ночную тишину. Все спали. Элеонора поднялась, набросив на себя легкую накидку, и тихонько, чтобы не разбудить Ани, спавшую с ней в одной комнате, выскользнула из спальни. Она прошла по коридору к заветной двери. В сердце Элеоноры как будто вонзился обоюдоострый кинжал: одним ранящим острием была любовь, другим — честь. Долгое время она молча взирала на дверь, словно та была из стекла. Элеонора представила, как он лежит без сна в своей постели. Бог знает, когда произойдет новая встреча, ведь он солдат, чья жизнь состоит из разлук. А она теперь вдова. Роберта не вернуть, он мертв. Старая сердечная привязанность оказалась сильнее. И вот, когда ее рука поднялась к дверной щеколде, дверь внезапно бесшумно отворилась… Их глаза встретились.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он.

Летом 1459 года Томас приехал домой после окончания университетского курса. Он был намерен немного отдохнуть перед возвращением в Лондон, где хотел поступить в Тзмпл, чтобы продолжить изучать право. Многое изменилось с тех пор, как он прошлым летом был здесь на свадьбе у брата. Первым сюрпризом явилось то, что домашняя прислуга была облачена в ливреи с изображением их семейного герба. Форменная одежда слуг Морландов была сшита из домотканой ткани красно-коричневого цвета. Теперь Эдуард и остальные члены семьи считались джентльменами не только по уровню жизни, но и по праву рождения. Томаса все это приятно удивило, хотя вслух он подсмеивался над этой сменой статуса.

Еще одним сюрпризом, притом неприятным, стала траурная одежда его матери, так как он привык видеть ее только в ярких платьях. Он знал ее пристрастие к живым оттенкам красного, зеленого и голубого, но в конце концов был вынужден признать, что и черный цвет ей к лицу — он так красиво оттенял синеву ее глаз и благородный сливочный оттенок кожи. Она не улыбалась так часто, как раньше, и это было заметно, но, с другой стороны, Элеонора была полна энергии, управляя всеми делами твердой рукой (часто к неудовольствию бедняги Эдуарда), а еще она находила время, чтобы объезжать породистого красавца гнедой масти, заменившего ей Лепиду.

— Мы, конечно, должны назвать его Лепидусом, — сказала Элеонора Томасу, когда он выразил свое восхищение необыкновенной, дикой красотой животного.

Томас покачал головой со страхом и изумлением, когда подумал о том, что его матушка может переломать себе все кости, пока укротит жеребца.

Ну, и главным сюрпризом было появление в детской двух чудесных малышей. Его младший брат Ричард в десять месяцев уже ходил и пытался разговаривать, как двухлетний ребенок. Вторым карапузом был его племянник, сын Эдуарда и Маргаритки. Мальчика нарекли семейным династическим именем Эдуард, но все уже звали его Нэд, в отличие от старшего Эдуарда. Он был довольно слабым ребенком, и родители, обожая его, испытывали постоянный страх за его здоровье.

— Он выглядит очень серьезным, — отметил Томас, пристально глядя на малыша. — Это потому, что он уже чувствует возложенный на него груз ответственности.

— Какой груз? — не поняла Изабелла.

Она как будто обороняла от него малышей, потому что была искренне привязана к детям. А поскольку Изабелла всегда любила самого слабого, то, естественно, ее любимчиком был племянник, а не младший брат.

— Груз того богатства, которое он унаследует однажды, — сказал Томас, обводя рукой все вокруг и имея в виду их дом и земли, принадлежавшие Морландам. — Он станет хозяином шести особняков, займет пост главного поставщика шерсти, наконец, он будет джентльменом с собственным фамильным гербом. Кто знает, может, к тому времени к этому прибавится еще и герцогство. Невольно станешь задумчивым при таких обстоятельствах.

Маргаритка засмеялась и обняла Изабеллу, с которой очень сблизилась за время жизни в Морланд-Плэйсе.

— Он просто дразнит нас, Изабелла. Даже если малыш Нэд такой серьезный, это не помешает ему вырасти настоящим джентльменом, у которого в жизни не будет ни одной неприятности.

— И, конечно, он женится на принцессе, — закончил за нее Томас. — Я лично спокоен за его будущее. Матушка, как я понял, намерена заняться торговлей тканями вместо шерсти. Поэтому, смею предположить, Нэд может стать богаче самого лорда Солсбери.

— Она ждала смерти отца, чтобы приступить к исполнению своих планов, — неожиданно злобно выпалила Изабелла. — Только он сдерживал ее. Я бы ни капельки не удивилась, если бы…

— Изабелла! — предупреждающе произнесла Сесилия. — Думай, что говоришь!

— О Белла, неужели ты все еще цепляешься за ваши старые противоречия? — вздохнул Томас.

Он взял сестру за руку и подвел ее к окну детской. Стоял ветреный солнечный день, и белые облака плыли, словно преследуя кого-то по небесной глади.

— Посмотри на мир вокруг себя, — сказал ей Томас. — Он прекрасен, слишком прекрасен, чтобы тратить жизнь на переживание разочарований и ненависть. Чем наша матушка заслужила такое отношение?

— Ты просто ничего не знаешь, потому что годами не бывал дома. Тебе не доводилось видеть, как строго она судила отца, как сурово обращалась с ним и принижала все, что им было сделано. Если хочешь знать, я считаю, что она и довела его до могилы. Кто знает, не приложила ли она к этому руку, a?

— Изабелла, что такое ты говоришь? — воскликнула шокированная Сесилия.

— Почему бы и нет? Ведь она не наказала мальчишку, который принес ему еду? Она позаботилась о том, чтобы он просто исчез из дома, чтобы никто не мог докопаться до истины. Она даже не приказала его выпороть, хотя он убил собственного хозяина.

Томас вопросительно посмотрел на свою невестку, но она лишь отрицательно покачала головой и твердо обратилась к Изабелле:

— Все это несусветная чепуха, и ты сама это знаешь. Твой отец боготворил ее, а его смерть была просто несчастным случаем, нелепым стечением обстоятельств. В этом не было ничьей вины. Твоя мать больше всех оплакивала его. Я думаю, тебе стоит немедленно обратиться к мистеру Джеймсу, чтобы он отпустил тебе столь грешные и несправедливые высказывания.

— Я удивлена, что ты еще и защищаешь ее, — сердито отозвалась Изабелла. — Ты ведь видишь, как она ведет себя по отношению к Эдуарду. Она муштрует его точно так же, как когда-то отца, не позволяя ему и слова сказать, хотя он теперь глава семьи.

Сесилия открыла было рот, чтобы возразить, но тут решительно вмешался Томас:

— Дамы, дамы, не ссорьтесь. Давайте не тратить такой чудесный день на раздоры. Белла, почему бы тебе не пройтись со мной к конюшням и не показать мне жеребят? А еще я уверен, что у вас появились новые овечки, которыми можно похвастаться. Пойдем же, в такой день нельзя сидеть дома…

Он потянул ее за собой. Она охотно согласилась показать ему новых лошадей и ястребов, потому что сейчас, как никогда, чувствовала, что ей нечем себя занять. Томаса очень обеспокоил этот разговор: он ясно увидел, как неадекватно воспринимает Изабелла их мать, очевидно до сих пор веря, что Элеонора сыграла какую-то роковую роль в смерти ее жениха. Позже он выбрал момент, когда его матушка была одна, и завел с ней разговор на эту тему:

— Что будет с Изабеллой?

Элеонора тяжело вздохнула и отложила свою работу.

— От нее одни проблемы, я должна это признать. Роберт собирался отослать ее в монастырь, чтобы она была устроена, чтобы о ней там заботились.

— Может, это и есть решение всех проблем? — сказал Томас.

Элеонора покачала головой.

— Я все еще намерена выдать ее замуж. Ей двадцать два, но с хорошим приданым, которое мы за ней даем, возраст не помеха замужеству. Ее брак может быть очень выгодным для нашего нового дела торговли тканями. Я хочу найти богатого текстильщика, можно вдовца без детей. Дарить ее церкви мне не хотелось бы.

— Матушка, да вы просто интриганка, да еще и язычница, — пошутил Томас.

Элеонора рассмеялась:

— Кроме того, она не будет счастлива в монастыре. Ее любимыми занятиями остаются охота и скачки. Как она будет себя чувствовать запертой в монастыре? Вот это будет жестоко. Не годится такой план, нет.

— А вы действительно переживаете о ней, — отметил Томас.

Элеонора выглядела более чем удивленной.

— Ну конечно. Неужели ты хоть на минуту поверил в ее россказни о том, что я убила ее жениха? Постыдись, Томас. От тебя я этого не ожидала. Конечно, я хочу видеть ее счастливой, если это возможно, если это не идет вразрез с ее обязательствами по отношению к семье.

Томас понимающе кивнул.

— Если уж мы заговорили об обязательствах… — начал он.

— Какие новости? — быстро спросила Элеонора. — Ты всегда находился ближе к месту событий, чем я.

Томас был таким же ярым приверженцем Йорков, как и сама Элеонора. Неудивительно, ведь с самого юного возраста он был любимцем матери и рос под сильным ее влиянием.

— Там неспокойно, весьма неспокойно. Вы же знаете, что лорд Ричард перевез свою семью в Ладлоу. Два его старших сына уже наверняка там.

— Я слышала, что он покинул Фазерингей, но ничего более. Что же происходит?

— Королева собирает армию, и на этот раз она твердо намерена покончить с ним. Не полагаясь на прочность системы своего родового поместья, герцог переехал в Ладлоу, где будет чувствовать себя более защищенным. Я узнал, что армия королевы собирается в Ковентри. Так что для меня не будет неожиданностью, если со дня на день наши силы начнут формироваться вокруг Ладлоу.

Элеонора поднялась.

— Неужели время наступило? Неужели войне суждено начаться? — взволнованно сказала она.

— Похоже, что так.

— Тогда я должна выслать людей! Я обещала ему. Он сказал, что даст мне знать, но я боюсь опоздать.

— Успокойтесь, матушка. Ведь это только начало. Он даст вам знать, если обещал. Не стоит беспокоиться.

— Все равно, мне необходимо все проверить. Так много надо приготовить — одежду, оружие, еду. Мы должны быть готовы выехать сразу же по сигналу.

— Мы? — рассмеялся Томас, не в силах сдержаться, несмотря на серьезность момента. — Матушка, я могу подумать, что вы сами готовы взяться за оружие и выступить в поход!

— Если бы я не имела несчастья родиться женщиной, то уже была бы там с мечом в руках, — сурово произнесла Элеонора.

— Благодарение Богу, что вы женщина, — сказал Томас. — Матушка, вам придется остаться здесь в качестве нашего доверенного лица. Когда наступит час выступления, пойду я!

Элеонора пристально посмотрела на него, а потом обняла своего сына, вкладывая в этот жест всю силу своей любви.

— Сын, которым можно гордиться! — воскликнула она. Затем выпрямилась, и через мгновение все сантименты уже были позади — она вновь думала о делах. — Давай-ка спланируем все, что нам предстоит сделать.

Они получили сигнал в августе. Известие привез всадник, который сообщил им и о том, что герцог Солсбери уже отправился в поход, поддерживаемый большой группой сторонников Йорков. Он даже столкнулся с армией королевы, и это дорого обошлось последней. Уорвик, сын Солсбери, находился теперь на пути из Кале и вел с собой гарнизон. Герцог Йорк прислал Элеоноре короткую записку с просьбой «выслать как можно больше людей».

— Мы ждали таких вестей, поэтому будем готовы уже утром, сообщила Элеонора курьеру. — Вы останетесь у нас, чтобы передохнуть?

— Благодарю вас, мадам. Я поеду утром с вашими людьми и укажу им путь, — ответил курьер, обрадованный тем, что ему не придется выполнять свою миссию в одиночку, потому что Англия была охвачена беспорядками.

В тот вечер семья собралась в рабочей комнате Элеоноры, чтобы провести вместе время накануне разлуки. Элеоноре открылось много нового: во-первых, к ней подошел Гарри, который делил теперь время между Морланд-Плэйсом и поместьем Шоу, поочередно управляя тем и другим. Гарри поговорил с Томасом, который всегда был его кумиром, и тут же загорелся идеей отправиться в Ладлоу.

— Но тебе только пятнадцать лет, — удивилась Элеонора.

— Матушка, в следующем месяце мне исполнится шестнадцать. Я уже мужчина. Эдуард не может уехать, так как должен остаться и заботиться обо всем. Значит, должен поехать я. Курьер говорит, что в армии полно мальчиков, которым по двенадцать лет. Морланды должны быть достойно представлены среди сторонников Йорков. Томас не может отправляться в одиночку. Что, если с ним что-нибудь случится?

Элеонора вздрогнула и перекрестилась.

— Не надо так говорить, — резко проговорила она.

Ей даже в голову не пришло, что она может потерять своих дорогих мальчиков.

— Гарри, ты еще юн. Ты принесешь гораздо больше пользы, если останешься здесь и закончишь учебу, если потренируешься лучше владеть мечом. Все, даже слушать не хочу. Довольно об этом. Смотри, сюда идут остальные.

Гарри отступил, но переубедить его все равно не удалось. Он был намерен вернуться к этому разговору, как только появится такая возможность.

Элеонора поднялась, чтобы приветствовать Хелен и Джона Батлера, которые специально прибыли попрощаться. Было решено, что Джон отправится вместе с людьми Морландов, а Хелен останется у матери ждать возвращения мужа. Слезы душили ее, но она все равно гордилась тем, что ее супруг в сопровождении двух слуг выступит под знаменами Йорков. Поскольку она жила теперь в городе, то слышала гораздо больше речей в защиту клана Йорков, чем в Морланд-Плэйсе. Для нее выбор мужа был неоспоримо правильным.

Изабелла же была настроена весьма злобно и язвительно.

— Все это суета, кстати, ненужная, — сказала она Хелен, когда оказалась наедине с сестрой.

— Будь ты мужчиной, ты не стала бы так говорить, — ответила Хелен, приняв близко к сердцу слова Изабеллы. — Ты рвалась бы вместе с ними. Лиса не может дотянуться до винограда, поэтому говорит, что не хочет его кислых плодов, да, Изабелла?

С тех пор как в семью вошла жена Эдуарда, которая подружилась с Изабеллой, сестры заметно охладели друг к другу. Изабелла просто из духа противоречия хотела поспорить с Хелен и посмотреть на ее реакцию.

— Наш отец не выступил бы в этот поход, — помолчав, добавила она.

Хелен посмотрела на сестру с чувством явного превосходства:

— Вот тут-то ты ошибаешься. Наш отец сражался в Олбани, хотя ты, очевидно, совершенно забыла об этом.

— Он поступил так против своей воли, — упрямо продолжала Изабелла. — Позже он сожалел об этом. Будь он сейчас жив, то ни за что не поехал бы в Ладлоу.

— Не тебе об этом судить, — прервала их разговор Сесилия. — Он сражался на стороне Йорков, и что бы ни чувствовал по этому поводу, он выразил свою позицию в делах.

— Ты не слышала, о чем он говорил на смертном одре, — выпалила Изабелла.

— Даже если он что-то и говорил, то точно не тебе, — парировала Сесилия.

— А я все равно слышала. Все знают.

На плечо Изабеллы опустилась рука, после чего она немедленно оборвала себя.

— На твоем месте я попридержал бы язык, Белла, — сказал ей Томас. — Подумай, ведь матушка может услышать этот разговор.

— Услышать что? — спросила Элеонора, как раз в этот момент входившая в комнату.

— Изабелла сказала, что завтра уедет, переодевшись мальчиком, и ей за это ничего не будет, — произнес Томас быстро, пытаясь защитить сестру.

Все засмеялись при воспоминании о детских проделках Изабеллы.

Но Изабелла не нуждалась в снисходительности. Она бросила вызывающе:

— Ничего подобного я не говорила. Я сказала, что все эти приготовления и выступления просто большая чепуха.

— Никто не спрашивал твоего мнения, Изабелла, — холодно отозвалась Элеонора.

— Тем не менее, матушка… — включился в разговор Эдуард.

Элеонора попыталась остановить его, почувствовав в его голосе неодобрение.

— Ты не можешь присоединиться к ним, потому что ты нужен здесь, Эдуард.

— Да? — ответил он, искоса поглядывая на мать. — Так или иначе, матушка, вы отдаете себе отчет, как называется то, что мы делаем? Мы собираемся выступить против короля! Если королева одержит победу…

— Королева — это никакая не королева, а лишь жена короля, который вовсе и не король. И она не одержит победу, — ответила Элеонора сердито.

— Матушка, наш король Генрих Шестой был коронован, хотим мы этого или нет, поэтому выступить против него с оружием в руках — значит быть обвиненным в измене. Если королева выиграет это сражение, нас могут лишить всего. Мы рискуем потерять не только наше богатство, но и наши жизни.

— Его предки не думали об этом, когда украли корону у законного короля. А теперь законный наследник законного короля собирается восстановить свои права и вернуть себе корону. Йорк победит, победит законно, победит, потому что Бог на его стороне.

— Все равно это считается изменой, — терпеливо продолжал спор Эдуард. — Король Генрих был сыном бывшего короля, значит, он имеет законное право на престол…

— Законное? Какое он может иметь право на престол, украденный его дедом? Восстановление в правах законного претендента не может считаться изменой. Утром Морланды отправятся в Ладлоу, во главе наших людей поедут Томас и Гарри, — сказала она, обнимая сыновей.

Гарри вспыхнул от удовольствия.

— Мы должны показать, что наша семья безоговорочно поддерживает Йорков, чего бы это нам ни стоило.

— Прекрасно сказано, матушка, — воскликнул Томас, хлопая в ладоши и пытаясь смехом разрядить напряженную атмосферу. — Ну, Эдуард, осторожность сказала свое слово, а мы послушали ее, как и подобает воспитанным людям, но теперь пусть она отдохнет, а ты нам скажешь честно, что просто зеленеешь от злости при мысли о том, что остаешься дома, в то время как твои братья едут сражаться на войну.

Эдуард решил прекратить спор и уступить брату:

— Моя Маргаритка и слышать не захотела бы о таком, — ответил он со смехом.

С этого момента разговор принял непринужденный характер. Каждый с хвастовством описывал, как он легко будет расправляться с врагами. Мужчины разговаривали, а женщины слушали: Элеонора с гордостью, Изабелла мрачно, а Хелен и Сесилия с сомнением.

Когда они уже разошлись по спальням, к Элеоноре подошла Ани с просьбой взять в поход ее племянника, четырнадцатилетнего парня, который мечтал выступить в качестве личного слуги Томаса или Гарри.

— Что же его мать, она хочет этого?

Ани состроила гримасу.

— Я не думаю, чтобы хоть какая-то мать желала отправлять своего ребенка на войну, но, по правде говоря, Колин очень трудный парень, с ним просто не совладать, кроме того, его отец тоже отправляется в этот поход…

— Хорошо, — сказала Элеонора. — Я даю свое согласие.

«Как странно и непривычно ощущать такую большую власть», — подумала Элеонора. Она могла решать судьбу этого ребенка, сделав за него выбор между жизнью и смертью.

Мужчины должны были тронуться в путь еще до наступления рассвета. В три часа поутру прошла служба в часовне и были произнесены специальные молитвы за людей, отправлявшихся в Ладлоу. Получив благословение, воины попрощались со своими женами и семьями, а затем собрались во дворе перед господским домом. Все его обитатели высыпали во двор сказать слова напутствия воинам. Элеонора, которая знала каждого в лицо, обошла их ряды, благословляя на подвиг и находя для любого нужные слова. Воины склоняли голову при ее приближении, ибо отправлялись в поход не только под знаменем Йорка, но и в ее честь. Для них она была так же величественна, как и королева. Здесь собралось двадцать пять человек, и их одежда теплым красным пятном выделялась на фоне серого утра. Кроме них, к группе присоединился слуга Джона Батлера и Колин, который должен был возглавить колонну со знаменем в руках.

Три всадника, гордость семьи Морландов, садились в седла, а женщины расправляли складки их плащей на крупах лошадей. Джон Батлер, крепкий приятный мужчина с добрым сердцем; Гарри, почти ребенок, с раскрасневшимся от возбуждения лицом; Томас — высокий и красивый, военная выправка которого приковывала все взгляды, никого не оставляя равнодушным. Элеонора попрощалась с каждым из них: Джону она пожелала удачи, Гарри приказала во всем слушаться брата, но когда она подошла к Томасу, то не смогла вымолвить ни слова. Она держала сына за руку и просто смотрела на него пристально. Он заговорил первым, улыбнувшись ей своей потрясающей улыбкой, полной мужского обаяния.

— Матушка, — сказал он, — пожелайте мне удачи и попрощайтесь со мной с улыбкой. Я хочу запомнить, как вы прекрасны. Прекрасны, как звезда. Именно такой я всегда представлял вас, когда судьба разлучала нас надолго.

Элеонора разомкнула сжатые губы, но слезы тут же подступили к ее глазам.

— Да, — продолжал он, — я знаю, как вы беспокоились обо мне, думая о том, что я делаю там, в Кембридже, не привезу ли я вам в дом свою жену. Однако не стоит переживать, ведь вы навсегда останетесь моей единственной настоящей любовью. Только вы занимаете все мои помыслы. О, так уже лучше! Вы смеетесь!

— О мой дорогой сын, — проговорила Элеонора, крепче сжав его руку. — Когда ты увидишь милорда, скажи ему… передай ему… что ты приехал и привез с собой двадцать пять человек и золото. Оно в сохранности? Хорошо же. Благослови тебя Господь. Ты увозишь с собой мое сердце.

— Я не предам милорда, матушка, — с самым серьезным видом изрек Томас. — Теперь я всецело принадлежу ему.

Элеонора отошла, и на секунду все замерли, потому что господин Джеймс произносил молитву о ниспослании милости Божьей всем отправляющимся в дорогу. Затем прозвучала громкая команда, от которой, казалось, содрогнулось небо. Кавалькада всадников начала движение, за ними пошли пехотинцы. Сначала, чеканя шаг, они вышли со двора, а потом процессия свернула на дорогу. Семья собралась в тесный круг, чтобы наблюдать за уходящими людьми. Их внимание, конечно, было приковано к всадникам, сидящим на чудесных породистых скакунах, к их ярким плащам, которые были подобны оперению птиц. Затем взор провожавших обратился к колонне людей, двигавшихся в такт; среди них выделялся мальчик со знаменем в руках. На полотнище красовался бегущий белый заяц — собственная эмблема Элеоноры. Они шли на войну, для участия в сражении. Возможно, не все вернутся этой дорогой домой, но Элеонора запретила себе думать о плохом.

Она уже повернулась, чтобы уйти, как только воины скрылись из виду, но тут ее взгляд встретился с Джо, который стоял рядом. В его взоре она прочла полное понимание.

— Томас идет за меня, — сказала она, и в ее тоне без труда угадывалась обращенная к Джо мольба одобрить ее поступок.

Элеонора почувствовала, что очень хочет услышать заверения Джо о том, что она поступила правильно, что сделала единственно возможный выбор.

— Он поймет. Хозяин тоже все понял бы. Человек должен поступать по своей вере. Человека в жизни должна вести его преданность кому-то.

— Ты подтвердил эти слова собственной жизнью, — улыбнулась Элеонора.

Положив руку ему на плечо, она вошла в дом.

Сражения как такового не произошло. На протяжении всего месяца, в сентябре, силы сторонников Йорка подтягивались к Ладлоу. Их противники собирались под знаменами королевы в Ковентри. В конце концов в начале октября королевская армия начала продвигаться на запад, а когда она достигла Ворсестера, лорд Ричард отправил королю гонцов с прошением об установлении мира, так как, несмотря на давние противоречия, он не хотел вооруженного конфликта. Но королева прислала в ответ только обещание помиловать тех, кто покинет ряды Йорка, своим приказала продолжать поход. Армия короля достигла Ладлоу двенадцатого числа и разбила лагерь в миле от замка герцога.

По численности она превосходила армию противника в три раза. К неблагоприятным факторам добавлялось и то, что сторонники Йорка были измучены долгим ожиданием событий. К тому же обещание королевы помиловать дезертиров деморализовало дух осажденной армии, а ночью оказалось, что гарнизон, привезенный из Кале, покинул лагерь и бросился наутек от Йорка в объятия короля. Лорд Ричард был сильно разочарован, ведь измена всегда имеет привкус горечи. После спешного совета генералом было решено, что спасти остатки армии можно только бегством.

Лорд Ричард со старшими сыновьями Эдуардом Марчем и Эдмундом Рутландским скрылись верхом, взяв с собой лишь небольшую группу людей. К ним присоединились и Уорвик, и Солсбери. Герцогиню Сесилию с двумя младшими детьми, Джорджем и Ричардом, пришлось оставить в замке на милость короля. Остальная часть армии получила приказ отступить незамеченными под покровом темноты, разойтись по домам и ожидать нового призыва под знамена, который обязательно произойдет в ближайшее время. Последовавшая сцена напоминала кошмар: все двигались в спешке; неровный свет факелов отбрасывал огромные тени на стены и потолки старого замка. При этом все происходило в гнетущей тишине, нарушаемой только случайным цоканьем копыт о камень или нервным конским ржанием.

Люди Морландов быстро приготовились к отъезду. Джон и Гарри придерживали лошадей, ожидая, что и Томас вот-вот присоединится к ним. Они собирались покинуть замок до наступления утра. Мужчины стояли в тишине, невольно поеживаясь от ночного холода, и минуты тянулись медленно, как часы. Вдруг передними появился Томас, словно вырос из темноты. В скупом свете факела он выглядел бледным и каким-то постаревшим.

— Я не еду с вами, — резко начал он. — Я обещал нашей матушке, что не покину милорда. Я отправляюсь с ним. Мне нужна моя лошадь.

Молчание нарушил Гарри:

— Я еду с тобой. Куда ты, туда и я. Матушка тоже хотела бы этого.

— Хорошо, я согласен. Тогда отправляемся немедленно. Джон, ты теперь должен доставить людей обратно и позаботиться об их безопасности. Я знаю, что могу на тебя положиться.

Они пожали друг другу руки, и Томас с надеждой в голосе произнес:

— Передай матушке, что мы ее любим. Скажи ей, что нам надо срочно собирать силы. Скоро, совсем скоро мы вернемся.

— Тебе известно, куда вы отправитесь?

— Думаю, что в Ирландию. Милорда там любят. А теперь пора в путь. До свидания. Да благословит тебя Бог.

Двое молодых людей быстро оседлали лошадей и уехали. Джону Батлеру предстояло отвести людей Морландов от замка. Когда он повернулся, чтобы отдать необходимые приказы, то увидел юного Колина, который открыто рыдал.

— Остановись, дитя мое, не бойся, — мягко отругал он мальчика. — Мы доберемся домой целыми и невредимыми.

— О сэр, вы неправильно меня поняли, — продолжал всхлипывать мальчик. — Я не боюсь. Просто я должен был отправиться вместе с ними, потому что я их оруженосец. Теперь я посрамлен до конца своих дней.

Джон хлопнул его по худенькому плечу:

— Ничего подобного. У тебя нет лошади, поэтому ты не смог бы уехать с ними. Ничего постыдного в этом нет.

Мальчик поднял на него глаза, в которых забрезжила надежда… Джон продолжал:

— Они это хорошо знают. Давай же, подними знамя повыше. Покинем это место, как и подобает мужчинам.

Он сел на лошадь, а Колин выполнил приказ и поднял знамя высоко над головой. Так они отправились в свое долгое путешествие домой, чтобы сообщить неутешительные новости обитателям Морланд-Плэйса.

Глава тринадцатая

Им пришлось пробыть в пути долгих четыре месяца. Джон Батлер вел людей домой до наступления февраля, и лишь тогда Элеонора смогла получить известия о своих сыновьях. Еще до этого до нее дошли слухи и официальные новости, которые давали общее представление о том, что произошло. Было известно, что сторонники Йорка разделились, после того как покинули Ладлоу. Лорд Ричард в сопровождении своего сына Рутленда на лодке добрался до Ирландии. Уорвик, Солсбери и Эдуард Марч бежали в Девоншир, а оттуда тоже воспользовались морским путем, чтобы добраться до Кале. Герцогиня и дети были взяты в плен королевскими военными силами, и король приказал держать их под арестом. Однако об условиях содержания столь знатной дамы позаботились как следует. Герцогине разрешили, чтобы ее сестра, миледи Бекингем, находилась рядом с ней.

В январе пришла новость: в декабре парламент провел заседание и постановил лишить пять лордов и многих других виновников осенних событий земель и привилегий. Элеонора была в отчаянии и решила написать своей дочери Анне в надежде на то, что она хоть что-нибудь знает об их мальчиках, но никакого ответа Элеонора не получила. Затем в феврале пришло письмо из Кале, которое было спрятано в кипе овечьей шерсти. Письмо было получено с последней партией товара, что было большой удачей, так как король уже запретил торговлю с Кале. Письмо было от Гарри.

В нем рассказывалось о побеге и о том, как им пришлось разлучиться после отступления.

«Я остался бы с Томасом, но милорд приказал только шестерым мужчинам сопровождать его. Он остановил свой выбор на Томасе, потому что тот обещал быть с ним до конца. Я присоединился к Эдуарду Марчу…»

Ричард оставил при себе Томаса! Это было чудесно, так, как и должно было случиться. Далее в письме говорилось, что ониi сейчас заняты в Кале сбором средств для нового похода и заручаются поддержкой сторонников.

«…Господа поставщики помогают нам, и я занимаю деньги от своего имени, пользуясь той хорошей славой, которую оставил здесь о себе наш отец. Я ничего не могу сообщить вам о наших планах, на случай если это письмо будет перехвачено».

Несмотря на сдержанность письма Гарри, вся страна знала о том, что лорды из Кале и милорд Ричард высадятся в Англии летом. Все, кроме ближайшего окружения короля и клана Ланкастеров, приветствовали грядущие перемены. Король и королева не пользовались авторитетом у своих подданных, так как установили высокие налоги, а их правительство бездействовало. Народ с надеждой взирал на Ричарда Йорка, ожидая от него восстановления поруганной справедливости. К тому же это лето было худшим из возможных: без конца лил дождь, все низины затопило, и урожай гнил на полях, что угрожало голодом. Дороги размыло, или они были похоронены под непроходимым слоем грязи. Наводнения стирали с лица земли дома и мосты, принося смерть сотням людей, которые жили на отдаленных участках, а теплая сырая погода стала источником появления полчищ насекомых.

Дождливым летом двадцать шестого июня милорды из Кале высадились в Сэндвиче и беспрепятственно прошли до Лондона. Им не оказали никакого сопротивления, а, наоборот, встретили с распростертыми объятиями. Королева и двор были в Ковентри, а король с армией расположились несколько южнее, в Нортемптоне. Десятого июля противоборствующие силы встретились.

Сражение было коротким и с большими потерями для обеих сторон. Через час все было закончено. Короля захватили в палатке, он дрожал от страха. Его доставили в Лондон и поместили в Тауэр. Королева, получив это известие, немедленно взяла с собой сына и бежала в Уэльс. Элеонора, услышав об этом, застонала от досады: в плен нужно было захватить королеву, а не короля!

В сентябре пришло письмо от Гарри.

«Мы получили новость о том, что милорд Йорк высадился в Глостере, а миледи герцогиня выехала встречать его. Она 6ыла подобна королеве, потому что все было украшено голубым 6архатом, а везли ее восемь великолепных лошадей. Томас сопровождает милорда, я уверен в этом, так что пусть ваш сон не омрачают беспокойные мысли, матушка. Как только милорд доберется до Лондона, он намерен созвать парламент. Знаю наверняка, что милорда выберут лордом-протектором, потому что король не в состоянии управлять страной. К королю относятся со всей возможной добротой и почтением. Мне кажется, что он с радостью отрекся бы от короны, если бы его об этом попросили, поскольку без королевы, которая определяла все его решения, он предпочитает заниматься тем, что приносит ему истинное удовольствие, а именно чтением.

Матушка, а еще мне хотелось бы рассказать вам о моем милорде Марче. Его символом стало солнце, окруженное сиянием. Это как нельзя лучше подходит ему, потому что Марч высокий и широкоплечий, как наш Томас, только светловолосый и светлокожий. Он подобен божеству. Ни одна женщина не устоит перед ним, стоит ему только пальцем ее поманить, но он, как и все мы, слишком занят, чтобы предаваться развлечениям и веселью. Однако при этом милорд находит время каждый день навещать своих младших сестер и братьев, чтобы справиться об их здоровье и успехах. Я сопровождаю его почти все время, и для меня нет большего удовольствия, чем видеть его искреннее доброе отношение к ним. Они же боготворят его. Особенно обожает своего брата младший, Ричард, который, по-моему, твердо верит в то, что милорд Марч — посланник небес».

В ноябре Элеонора получила весть, которая наполнила ее сердце почти такой же радостью, как если бы она воочию увидела своих любимых сыновей, — к ней в руки попало письмо от Томаса. Оно было коротким, но сообщало все главные новости.

«Когда мы десятого октября приехали в Лондон, жители города приветствовали милорда, как короля. Когда же мы подъехали в Вестминстеру, чтобы встретиться со знатью, собравшейся в великолепной расписной комнате, милорд величественно приблизился к трону и провозгласил, что он прибыл сюда по праву, которое дано ему по рождению. Мое сердце на секунду замерло от предвкушения того счастья, которое нас ожидает. Я буквально не мог дышать от захлестнувших меня чувств. Глаза мои наполнились слезами, потому что милорд выглядел, как и подобает королю, торжественно и мужественно. Однако у знати не хватило храбрости лишить престола короля Генриха и объявить о его свержении, поэтому начались долгие переговоры, во время которых они наконец пришли к соглашению. Милорда назначили лордом-протектором на весь период правления теперешнего короля. После же смерти Генриха трон должен будет занять наш господин, герцог Йорк. Сын королевы, таким образом, исключается из списка престолонаследников, тем более что многие, не склонны верить в отцовство короля. Вот так.

Но, матушка, вам известно, что королева не намерена сдаваться. Она собирает армию, поэтому наша главная задача — выступить в поход и решить ее судьбу. Нам очень нужны люди, поэтому милорд просил меня передать вам свое желание видеть ваших людей готовыми к сражению. Вышлите их, как только сможете, к Нортемптону, где мы должны быть после дня св. Николая».

Закончив чтение письма, Элеонора позвала Джо и сообщила ему новости. Затем она отдала приказ подготовить людей и оружие.

— На этот раз они покончат с королевой раз и навсегда и наступит долгожданный мир, — сказала она. — Иди и отдай необходимые распоряжения. Не забудь отослать известие Джону Батлеру, ведь скоро он нам понадобится.

Томас и Гарри снова были вместе. Когда они встретились, заключив друг друга в объятия, был как раз тот чудесный день вступления герцога Йорка в Лондон. Им многое надо было рассказать друг другу. Братьям казалось, что они не виделись не три сотни, а целых три тысячи дней, — таким насыщенным было время, проведенное ими в Кале и Ирландии. При первой же возможности получить аудиенцию у герцога Гарри обратился к нему с просьбой присоединиться к свите милорда. Герцог любезно удовлетворил его прошение, поэтому братья получили шанс снова быть вместе.

Томас очень нуждался в присутствии брата, ведь, несмотря на бодрый тон его письма к матери, он не мог не чувствовать, что надвигаются роковые события. Знать, среди которой был даже собственный сын Йорка, Эдуард Марч, не поддерживала категоричных претензий герцога на королевский трон. В те дни в Ирландии Ричард Йорк снова и снова обдумывал свой выбор. Его врагом была королева, а не король. Герцог хотел оставаться преданным подданным монарха. Но влияние королевы нельзя было нейтрализовать без свержения короля. Наконец он пришел к решению, что единственно возможным выходом может стать его коронация, и герцог потребовал этого. И получил отказ. Своей нерешительностью знать вновь вернула его к необходимости сделать все тот же непростой выбор, над которым он ломал голову в Ирландии. Да, он не мог пожаловаться на недостаток власти, но его полномочия не были абсолютными, как он того хотел. Королева все еще имела возможность собирать под свои знамена сторонников-роялистов, и не в силах Йорка было этому помешать.

Томас понимал, какие сомнения терзают сердце великого солдата, который не был таким же великим политиком. Он не мог не видеть, что на этот раз фортуна оказалась к ним благосклонна, но темные тучи уже собирались над ними. Томас был, как никто, близок к своему господину в те дни, поэтому бодрое настроение Гарри разрядило накопившиеся усталость и напряжение в лагере герцога. Гарри был моложе и беспечнее, поскольку никогда не уезжал далеко от дома, не осознавал назревающих проблем. Он с большим оптимизмом смотрел в будущее и был уверен в успехе. С ними был легендарный герой, сравнимый с Тезеем, храбрый и бесстрашный, на счету которого был не один десяток подвигов: ними был Эдуард Марч, яркий, как солнечное светило, так как с ним они могли потерпеть поражение? Ночами братья спали, укрытые одним плащом, и рука Гарри лежала на плече старшего брата, словно оберегая его от возможных опасностей.

Конечно, их ум занимали не только мрачные размышления о будущем. Они находили время и для веселья, и для любви. Томас всегда пользовался особым успехом у женщин, так как обладал харизмой своего хозяина и был необыкновенно красив. Не одну холодную зимнюю ночь их согревало присутствие под плащом какой-нибудь симпатичной девицы. Весь Лондон был преисполнен благодарности Йорку и его армии за то, что они освободили их от продажного правительства. А есть ли лучший способ выразить свою признательность, чем познакомить молодых людей со своими дочерьми?

Переговоры со знатью все затягивались, поэтому только девятого декабря армия покинула Лондон. Люди Морландов прибыли в назначенное место на неделю раньше до появления там основных сил. К этому времени группа, предводительствуемая Марчем, разделилась и некоторые из них отправились в Уэльс. Герцог Уорвик остался оборонять Лондон, милорд, юный Рутланд и его дядя Солсбери вели армию навстречу королеве. Эмблема Морландов была видна на правом фланге. Томас ни на шаг не отставал от милорда — они выступали под символом Йорка — соколом. Широкоплечий, с военной выправкой, Ричард Йорк, ставший для Томаса таким же близким человеком, как его собственная мать, казалось, был окружен волшебным сиянием. Томас не мог покинуть его ни на минуту.

Они проходили по пустынной деревенской местности, а разведчики время от времени приносили новости о передвижении королевских сил, которые следовали по направлению к югу. Где бы они ни появлялись, люди выходили встречать их, благословляли и напутствовали добрыми словами, умоляя избавить их от Маргариты и ее продажных фаворитов.

Армия королевы разрушала все на своем пути. Люди, населявшие центральные и южные территории, не скрывали своего желания увидеть, как доблестный Йорк остановит ее продвижение на юг.

К двадцать первому декабря они достигли Йоркшира, и разведка донесла, что королева всего в десяти милях от них, в Понтефракте. Собственный замок Ричарда располагался неподалеку, поэтому он повел свою армию в замок и разместил ее там. Затем Ричард послал группу людей для переговоров с генералами королевской армии. Томас принес людям Морланда известие о том, как прошла эта встреча.

— Перемирие на Рождество, — мрачно объявил он, появившись у входа. Люди Морландов заняли небольшое кладовое помещение в главном холле, они устроились там вполне комфортно. Когда пришел Томас, они, чтобы убить время, играли в карты и кости и радостным кличем приветствовали его слова.

— Это хорошая новость, — сказал Гарри. — Мы сможем здесь здорово устроиться. Нам даже можно будет вырваться домой, ведь отсюда до дома не больше дня езды. Томас, в чем дело, ты не рад?

— Нет, — кратко ответил тот.

— Не рад установлению перемирия? Но драться на Рождество?! — удивился Батлер.

— Меня раздражает это ожидание, — объяснил Томас. — Мне хотелось бы каких-то действий. У меня такое ощущение, что чем дольше мы ждем, тем сильнее становится королева. Она, как гидра, у которой на месте отрубленной головы немедленно вырастает новая. Оттого я не могу избавиться от этого чувства ужаса.

— Это все волнение, нервы, — мудро изрек Гарри. — Жизнь солдата — это долгие дни ожидания, которые сменяются короткими периодами активных действий.

— Он это говорит по собственному огромному опыту, — заметил Джон Батлер, смеясь. — Скажи это милорду Йорку. А как к задержке относится он?

— Эта идея как раз ему и принадлежит, — сказал Томас. — Он слишком хороший, и это главная проблема. Тут он похож на короля Генриха, именно поэтому король его так и любит. Ни тот, ни другой не стал бы сражаться в святые дни. Он настолько порядочный, что даже не представляет всей глубины ее непорядочности. Он солдат, а не политик.

Все слушали Томаса с сочувствием, ведь среди них не было ни одного человека, который с готовностью не сложил бы голову за своего господина и не верил бы безоговорочно в его правоту.

— Нам ничего не остается делать, как устроиться здесь поудобнее, раз уж мы должны переждать несколько дней, — заключил Томас.

— Точно. Что говорит милорд? Неужели найдется глупец, который решит покинуть это удобное место? — с готовностью согласился Гарри.

— А если тебе нечем заняться, ты всегда можешь присоединиться к тем, кто добывает продовольствие и заготавливает фураж, — добавил Джон Батлер.

— Завтра первая вылазка, — заметил Гарри.

Томас неожиданно усмехнулся и покачал головой:

— Эти обязанности для вас, парни. Я на особом положении, потому что я личный страж милорда. Если вдруг понадобится срочно меня разыскать, вам просто надо найти милорда.

Он по-светски изящно махнул им рукой и ушел. Томас даже на военной службе был воплощением галантности.

Так случилось, что в тот день, за неделю до окончания перемирия, Томас оказался в маленькой комнате с генералами и другими военачальниками. Йорк, Рутланд и Солсбери сидели вокруг стола. Предметом их обсуждения были прошлые военные кампании, тактические приемы боя, женщины и другие темы, которые могут обговаривать военные мужи. Томас и пара молодых людей стояли на страже у стены, краем уха прислушиваясь к разговору. Группа солдат, которых отправили за продовольствием, как раз покинула лагерь, запасы уже заканчивались, и все с нетерпением ожидали начала действий.

Рутланд занимался тем, что бесконечно вонзал нож в стол, наблюдая за тем, как он мелко дрожит, когда острие погружается в дерево. Милорд сохранял абсолютное хладнокровие, присущее истинному солдату: его сильные мускулистые руки спокойно лежали на столе. Он легко откинулся на спинку стула, а его проницательный взгляд, который не мог выдержать ни один лгун, останавливался попеременно на каждом говорившем. Солсбери в этот момент взял слово.

— Если не принимать во внимание всех накопившихся мелких проблем, то остается одна самая существенная: нам все труднее поддерживать дисциплину. Каждый день мне доносят о драках и ссорах. К счастью, здесь нет больших запасов выпивки, иначе нам было бы не избежать серьезных неприятностей.

— Надо организовать какие-нибудь игры, — произнес Ричард. — У нас впереди еще неделя. Не помешает и дополнительная тренировка с оружием. Я хочу предложить…

Но никто уже не услышал, что намерен был предложить герцог, потому что в этот самый момент вбежал один из часовых, которого догонял взволнованный разведчик.

— Сэр! Милорд! Возвращаются те, кого послали за едой и фуражом… — начал первым часовой, но его тут же перебил разведчик, громко крича: — Королева направляется прямо сюда! Ее армия уже совсем близко, милорд! Они окружили наших людей. Их там тысячи, и они вооружены до зубов!

Рутланд вскочил на ноги.

— Они нарушили перемирие! — воскликнул он. Лицо Йорка исказилось от ярости.

— Ничтожная мразь! — вскричал он. — Отродье дьявола, клятвопреступники…

Его рука легла на рукоять меча. Он направился к двери. Гнев его был настолько велик, что он просто не мог сдержать себя:

— Мы проучим этих людишек, покажем им, как нарушать данное слово, да еще и в день святого праздника. Таким не место на земле! Вперед! Сейчас они увидят, что значит иметь дело с настоящими солдатами!

Он сбежал вниз по ступеням, и все остальные старались ни на шаг не отставать от него. На ходу он надел шлем, схватил щит, и снова все последовали его примеру. Они выбежали во двор, схватили лошадей. В их крови кипела жажда мщения. Люди выкрикивали в адрес своих врагов самые страшные проклятия и ругательства. Их целью были спасение и месть. Ворота немедленно распахнули, и воины помчались по направлению к равнине. Томас находился на расстоянии вытянутой руки от милорда. Как и его господин, он жаждал битвы, потому что был измучен долгим ожиданием и возмущен вероломством врага. Но он был сыном своей матери, поэтому голос разума подсказал ему оглянуться. И — о ужас! Он увидел, как мало их было. Впереди группа воинов, которые выезжали в этот день за продовольствием и фуражом, хотя и захваченные врасплох, старались построиться и держать оборону, но их силы просто таяли на глазах без подмоги. Послышался сигнал общей тревоги. Если бы милорд не вступил так стремительно в бой, группа воинов впереди была бы обречена на неминуемую гибель.

Они мчались на помощь, но враг был ближе. Хотя всадники под предводительством милорда и рвались мужественно навстречу неприятелю, Томас почувствовал обреченность и отчаяние. Столь быстрое появление подмоги, однако, отбросило врага назад. И остальная часть войска герцога, воодушевленная, потребовала продолжать сражение до победного конца. Силы сторон сошлись в единоборстве, и с этого момента всякое чувство порядка и смысла было утрачено.

Томас управлял обезумевшей лошадью рукой, защищенной щитом. Он рубил врагов, бил их направо и налево и колол мечом. Время, казалось, остановилось, а шум стал таким невыносимым, что в нем не выделялись отдельные звуки. Томасу представлялось, что он сражается в мире безмолвия, где нет ничего, кроме возникающих все новых лиц врагов, с которыми надо расправиться, сквозь которые надо пробиться к заветной победе. Удар, еще удар, меч вытащен и снова готов к бою. Краем глаза Томас видел широкую спину милорда, а неподалеку от него алел плащ Солсбери.

Внезапно красное пятно плаща исчезло. Томас дернулся, и в этот момент его конь заржал и упал на колени: Томаса выбросило вперед. Невероятным усилием ему удалось удержаться на ногах, чтобы встретить следующий удар противника. У него еще оставалась секунда, чтобы оглянуться. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть милорда впереди: он все еще сидел в седле и сражался сразу с двумя воинами справа от него. Вдруг Томас перехватил движение слева от Йорка — к герцогу подбирался человек с копьем наперевес.

— Нет! — закричал он что было сил, прыгнув вперед.

Его крик и прыжок пришлись на одно мгновение, но на долю секунды Томас все-таки опоздал: копье уже вошло глубоко в грудь Ричарда. Он упал, словно подрубленный ствол, набок, а его лошадь, не чувствуя на себе седока, рванула вперед. Томас издал крик, которому, казалось, вторит сама земля. Сражение было самым кровопролитным именно здесь. К тому времени, когда Томас пробрался к своему господину, пять или шесть копий уже вонзилось в него самого. Он ощутил жжение и огонь внутри и понял, что тяжело ранен. Томас продолжал сражаться, чувствуя, что его тело уже не принадлежит ему. Постепенно он опускался на землю, которая принимала его в свои холодные объятия.

Темнота захлестнула все вокруг. Везде был запах крови, он проникал в ноздри, а воины, сражавшиеся над его головой, казались ему каким-то мутным водным потоком. Он просто попал на дно ручья. И тут он почувствовал, что милорд рядом с ним. Он трогал голову своего господина, словно касался женщины, и повторял снова и снова: «Я не покинул его, матушка!» Лицо Томаса осветила улыбка. Его тело было пронзено несчетным количеством смертельных копий; темнота хлестнула ему в лицо — и все закончилось.

Было утро второго января. Члены семьи и все домочадцы собрались в большом холле в ожидании новостей. Инстинктивно они старались держаться ближе друг к другу, словно в поисках утешения. До них дошли слухи, зловещие и неопределенные. Говорили, что из-за предательства сражение выиграла королева. Элеонора вздрогнула. Предательство! Измена! Казалось, что этим отравлен даже воздух, который они вдыхали. Им сообщили, что армия милорда Ричарда разгромлена и королева направлялась в Йорк, прежде чем идти на Лондон.

Элеонора не уставала повторять себе, что это только слухи. Сжимая руки, она снова и снова говорила, что слухи не обязательно должны подтвердиться. Надо было ждать правды, надо было ждать официальных новостей. Что же произошло с мальчиками и Джоном? Они должны скоро приехать. Они расскажут ей правду. Надо ждать и надеяться. Нельзя падать духом. Ее мальчики не могли погибнуть такими молодыми. Слуги поддерживали огонь в очаге, но на большее их не хватало. Казалось, что ночь будет длиться вечно. Была середина зимы, и восход солнца ожидался поздно, не раньше семи.

А затем, еще в темноте, вдруг послышался стук копыт во дворе, они услышали шаги бегущего человека, и перед ними появился один из слуг их старого поместья. Даже в бледном утреннем свете было видно, как побелело его лицо от волнения.

— Госпожа, — вымолвил он, едва дыша, — господин Батлер и наши люди приехали в Микл Лит. — Слуга не мог унять дрожь. — Они говорят, что королевские войска наступают. Наши скрываются от преследования.

Элеонора уже была на ногах.

— Мои сыновья? Что с ними?

— Их нет. Там только господин Батлер и двенадцать человек с ним.

— Где они? Где мои сыновья? — Элеонора схватила несчастного за плечи и начала трясти. Она не помнила себя от волнения.

Эдуард коснулся ее руки и попытался отвести в сторону. Он начал говорить с испуганным до полусмерти слугой, мягким спокойным тоном:

— Говори, что тебе известно. Ты узнал, что произошло с моими братьями?

— Нет, сэр. Я не стал ждать, пока передадут все новости, а прибежал сразу, как только увидел, что они приехали. Меня послал мистер Батлер. Но они говорят, что потерпели поражение и королева перешла в наступление.

Слезы застилали ему глаза, и было видно, что он едва держится на ногах. Эдуард дал своему пажу знак увести слугу.

— Мне лучше немедленно отправиться туда самому и выяснить, что происходит, — сказал он. — Джо, я хочу, чтобы ты сопровождал меня.

— Я с вами, — воскликнул маленький Джон. Эдуард положил руку ему на плечо:

— Нет, Джон, кто-то должен остаться, чтобы позаботиться о женщинах и детях.

— Сэр, я предпочел бы не оставлять госпожу, — пробормотал Джо, но Эдуард не успел ответить.

— Ани, немедленно принеси мой плащ. Я должна отправиться туда сама и узнать, что там произошло, — произнесла Элеонора.

Эдуард не стал спорить с ней, заранее зная, что это бесполезно. Втроем они тут же отправились в путь, направив лошадей сквозь утреннюю дымку, укутывавшую заснеженные поля. Их целью было как можно скорее добраться до Микл Лита.

Джон встретил их у двери старого холла. Он валился с ног от усталости. Под его глазами были черные круги, но он не был ранен.

— Ради Бога, скажи нам скорее, что же произошло? — воскликнула Элеонора, едва увидев его.

Он рассказал им, как по-предательски поступили с ними люди королевы.

— Будь проклята ее подлая душа! — выкрикнула Элеонора. — Что же с Томасом и Гарри?

— Гарри был со мной. Мы ничего не подозревали до тех пор, пока не прозвучала общая тревога. Томас находился с военачальниками, поэтому, когда они ринулись в бой, он оказался на передовой. У него не было ни малейшего шанса — горстка людей против этого полчища, но все равно он и другие бились так храбро, что оттеснили врага на некоторое время. Милорд был в самой гуще сражения, а Томас не отходил от него ни на шаг. А затем мы увидели, как милорд упал. Томас немедленно убил напавшего на герцога человека, но на него тут же набросились шестеро других.

Элеонора ошеломленно молчала, а затем едва слышным шепотом вымолвила:

— Томас убит?

Джон Батлер склонил голову. С губ Элеоноры сорвался нечеловеческий крик, который, казалось, потряс землю:

— Боже милостивый!!!

Затем наступило молчание, и Элеонора со страхом спросила:

— Лорд Ричард… тоже?

— Они пали вместе. Милорд Рутланд тоже погиб, милорда Солсбери захватили в плен, а на следующий день ему отрубили голову. Остатки армии разбежались. Некоторые отправились домой. Гарри присоединился к милорду Марчу. Я бы сделал то же самое, но мне приказали отправляться домой: королева теперь жаждет крови, поэтому мы должны быть готовы защитить наши семьи, если она появится здесь.

Не в силах унять дрожь, Элеонора спросила:

— Значит, Гарри в безопасности? Он не ранен?

— Он не получил ни царапины. Немало людей последовало за ним, так мы избежали смерти. Теперь, когда многие спаслись, и во главе станут Марч и Уорвик, королева подумает хорошенько, прежде чем двинуться на юг. Сегодня уже доподлинно известно, что она держит путь на Йорк, чтобы снова восстановить свои права. И… — Он остановился, словно сопротивляясь тому, что должен был произнести.

Лицо Элеоноры было залито слезами, но ее голос прозвучал решительно:

— Его сын должен продолжить борьбу отца. Молодой Эдуард. Он такой же хороший, да?

— Один из самых лучших, — ответил Джон. — Такой же храбрый солдат, как и его отец…

— О, Боже мой! — Элеонора закрыла лицо руками, безудержно рыдая.

Эдуард обнял мать за плечи, но его лицо тоже было в слезах.

— Ричард мертв. Томас мертв. Я не думала, когда они отправлялись в поход… такие храбрые, мужественные. Я не знала, что больше не увижу его. Умереть! И как умереть! Измена! О Боже милостивый, умереть от рук женщины! Подлой низкой женщины! Ричард должен был объявить себя королем. О Томас, сынок… Мой сын.

Джон Батлер не скрывал слез. Он низко опустил голову, и его следующие слова были едва слышны:

— Он умер, как солдат, сражаясь доблестно и отважно. Это лучшая смерть для мужчины. Он ни на секунду не покинул своего господина. Томас отомстил за него, поразив убийцу. Бог примет его с почестями, потому что небесам мила столь храбрая и честная душа.

Слова Джона утешали разум, но не сердце. Худшее же ожидало их впереди. Армия королевы собралась в Йорке. Солдаты мародерствовали, сжигали дома и насиловали женщин. Поместья Морландов пострадали незначительно, поскольку были хорошо укреплены, а вооруженная стража не позволила солдатне проникнуть на территории их угодий. Однако были сожжены амбары и уничтожены зимние запасы. В остальных местах пострадали целые деревни — там все было разграблено, а люди убиты.

В первый день своего приезда в Йорк Элеонора не могла сдержать дрожи, когда увидела выставленные на всеобщее обозрение отрубленные головы мятежников. Она с ужасом взирала на картину, которую не могла представить себе даже в самом кошмарном сне: для устрашения народа Маргарита приказала посадить на кол головы своих злейших врагов — юного Рутланда, Солсбери и Ричарда Йорка.

Элеонора чувствовала, что может сойти с ума от горя при виде окровавленной головы человека, который был любовью всей ее жизни. Шутовская корона из бумаги и соломы выглядела страшным надругательством над мертвым. Элеонора невидящими глазами созерцала эти твердые губы, некогда дарившие ей улыбки и поцелуи, а сейчас покрытые кровавой коркой. Остаться здесь и ждать, пока вороны выклюют его глаза, когда-то синие и полные жизни, — нет, это могло лишить ее рассудка. Он был таким добрым, порядочным человеком и оказался наказанным за то, что слово чести не было для него пустым звуком. Этот блестящий рыцарь ставил понятие достоинства выше власти, выше любви и богатства. Его благородное сердце, не знавшее подлости, было так жестоко предано! С ним обошлись, как с разбойником, хотя в смерти своей, как и в жизни, он заслуживал лишь почестей. Жить, чтобы увидеть такое беззаконие, значило зря проживать свои дни.

— Он будет отмщен, — со слезами вымолвила Элеонора. — Его сыновья, мои сыновья… отомстят за него.

Глава четырнадцатая

Когда весь армейский сброд под предводительством королевы двинулся на юг, остатки армии лорда Ричарда собирали силы, чтобы направиться на запад. Их целью было найти Эдуарда Марча. Стояла ужасная погода: зима выдалась самой холодной, какую только помнили. Они продвигались очень медленно, поэтому неудивительно, что многие воины под прикрытием бурана убегали из лагеря и возвращались домой. Гарри чувствовал себя лучше других, он все еще был в седле, и его выхоленная лошадь благодаря заботам слуг Морланд-Плэйса отличалась силой и выносливостью. Но сердце Гарри болело от тяжелой утраты — смерти любимого брата Томаса. Кроме того, как и всякий последователь Йорков, он был морально уничтожен смертью своего милорда и его главных соратников.

Наконец они обнаружили дислокацию армии Марча, которая укрывалась от метели в Шросборо. Их приветствовали с радостью, смешанной с сочувствием, ибо, как известно, плохие новости распространяются быстрее хороших, так что весть о поражении в битве и гибели Йорка долетела сюда еще до появления остатков его армии. Эдуард, высокий, сиятельный и великолепный, старался согреть их сердца, несмотря на собственное горе — ведь он потерял самых близких ему людей. Он был решительно настроен нанести ответный удар королеве и ее армии.

— Сейчас наша главная надежда, — заявил он, — на кузена Уорвика, на то, что он сумеет удержать Лондон, так как на помощь королеве движется армия валлийцев под предводительством лорда Пемброка и Вилтшира. Они требуют нашего внимания в первую очередь, потому что направляются сейчас на запад, и мы должны их перехватить.

— Мы легко справимся с этим, — выкрикнул один из ветеранов. Эти коротконогие валлийцы не очень быстро передвигаются.

Золотоволосый Эдуард рассмеялся вместе со всеми, а затем отдал приказ отдыхать и позаботиться о тех, кто только что присоединился к ним после долгих блужданий.

— Нам предстоит отправиться в путь завтра на заре, парни. Приказываю вам хорошо выспаться.

Несмотря на то что Эдуард был очень занят, он нашел время перемолвиться словом с каждым, кто в этот день прибыл в лагерь. Они были особенно дороги ему: эти люди выжили в кровавой битве, которая унесла жизнь его отца. Особое внимание уделил Эдуард Гарри — он приветствовал его возвращение под свои знамена и выразил искреннее сочувствие по поводу гибели Томаса.

— Я тоже лишился брата, — сказал он.

Таков был Эдуард, внимательный и чуткий к тем, кто ему дорог. Он всегда находил время позаботиться о вещах, на первый взгляд незначительных, но очень важных.

Они находились в необитаемой части страны, где бушевали вьюги и непогода выбивала из сил, поэтому их переход был сопряжен с огромными трудностями. Только на Сретение они напали на след валлийцев. Это произошло у места, которое носило название Мортимер Кросс и располагалось неподалеку от замка Ладлоу, где Марч провел свое детство. Расправиться с валлийцами для армии Йорка не составило труда и не заняло много времени. Среди захваченных в плен оказался и Оуэн Тидр, авантюрист, которому удалось возвыситься до самой постели вдовы короля Генриха Пятого, Екатерины Валуа, родившей ему троих детей (один из сыновей от этого союза женился на племяннице лорда Эдмунда Маргарите, к великому неудовольствию Элеоноры).

Оуэна судили и приговорили к смерти, но судьба всегда была к нему столь благосклонна, что он не мог поверить в свою неудачу и на сей раз. Только на плахе, стоя на коленях в ожидании, когда топор опустится на его голову, он наконец осознал все происходящее. И закричал как ужаленный:

— Отрубить голову, которая покоилась на коленях у Екатерины?

Даже после смерти Оуэна Тидра его необыкновенный успех у дам продолжал поражать воображение: как стало известно, одна деревенская женщина забрала его голову, сняв ее с кола на рыночном помосте, где она была выставлена на обозрение людей, умыла его лицо и расчесала волосы.

Гарри и еще десять человек, которых он привел с собой из Йорка, в этот день узнали вкус настоящей битвы, из которой они вышли победителями, с небольшими потерями и с огромным опытом.

— Белый заяц теперь обагрен кровью, — произнес Гарри после этого, — зато он точно знает, как сражаться.

Одержав верх над противником в Мортимер Кроссе, они продолжили движение, их целью были Юг и Лондон. На третью неделю февраля они встретились с остатками армии Уорвика, который сообщил им ужасную весть о том, что королева нанесла им сокрушительный удар в Олбани, захватила короля, а теперь уверенно двигалась на Лондон.

— Что с моей матушкой? С моими братьями? — первым делом поинтересовался Эдуард, поскольку герцогиня Сесилия и два его младших брата жили в это время в Лондоне. Уорвик лишь покачал головой, так как ничего не знал точно. Эдуард кусал губы, но его кузен потрепал его по плечу, сказав:

— Не следует мучить себя напрасными тревогами. Герцогиня — женщина необыкновенно храбрая и сильная духом. Я уверен, что она вывезла детей.

— Я не могу допустить, чтобы с ними что-то случилось, я не могу потерять еще кого-то из членов своей семьи, — ответил Эдуард сурово и отвернулся.

Новости одна за другой просачивались в лагерь Эдуарда. Все они были о событиях в Лондоне. Сначала стало известно, что королевские солдаты разбойничают в окрестностях города, сея среди жителей панику. Остатки армии, разгромленной под Олбани, искали прибежища в городе, а затем начали присоединяться к вновь формирующимся частям. Наконец прибыл слуга с эмблемой Йорков на потертой ливрее, чтобы сообщить, что ее светлость отправила детей морем в безопасную Бургундию, но сама герцогиня осталась в городе и пытается организовать жителей Лондона в отряды самообороны.

— Что я говорил! — воскликнул Уорвик, не скрывая радости. Я говорил, что она не даст себя в обиду. И если уж кто-то имеет влияние на лондонцев, так это именно она, наша герцогиня. Лондон всегда был за Йорков. Теперь у нас есть не просто слабая надежда на победу, а шанс победить!

Так и случилось. Лондон закрыл ворота перед собственной королевой, не желая ее возвращения. Жители оказывали сопротивление армии Маргариты десять дней, пока сторонники Йорка не зашли в город под громкие приветствия лондонцев. Гарри казалось, что самый заветный его сон становится явью. Все, что происходило в октябре прошлого года переживалось вновь, но теперь лорд Эдуард, а не лорд Ричард возглавлял победное шествие и получил такой великолепный прием. На этот раз, когда лорд Эдуард выразил свои претензии на королевский трон, никто не оказал ему сопротивления или выступил в оппозиции. Урок был усвоен, и Эдуард не намеревался повторять допущенных ошибок. Четвертого марта Эдуард был провозглашен королем Англии.

Гарри удалось отправить короткую весточку Элеоноре через купца, который направлялся в сторону поместья Морландов. Он набросал несколько строк о событиях, которые предшествовали их победному шествию по Лондону. Он уверял Элеонору, что все они целы и невредимы.

«Матушка, мне жаль, что вы не могли видеть, как наш король вошел в город. Но вскоре у вас появится такая возможность, да и я живу мыслями о предстоящей встрече с вами и молюсь об этом каждый день. Мы отправляемся на север, чтобы настичь королеву Маргариту, а когда сокрушим ее, то сможем вернуться домой. Только тогда везде установится долгожданный мир».

С сердцем, преисполненным надеждой, Гарри, сопровождаемый верными людьми Морландов, двенадцатого марта вышел через городские ворота и выступил в составе королевской армии в славный поход. Армию возглавлял золотой Эдуард — красавец-король, и герцог Уорвик, величайший из лордов.

Армия экс-королевы быстро убегала. Только у Таутона, в пятнадцати милях от Йорка, Эдуард наконец настиг врагов и вынудил их к ответным действиям. Гарри был особенно доволен:

— До дома будет рукой подать, когда вернемся после сражения, — сказал он своим воинам.

Было двадцать девятое марта.

— Вербное воскресенье, — заметил кто-то.

— Значит, на Пасху отправимся домой, — пообещал Гарри. — Король Генрих не будет драться сегодня, нельзя сражаться в святые праздники.

— Зато королева будет, помяните мое слово. Но наш король Эдуард не попадется в ту же ловушку, что и его отец. Это случится именно сегодня, не беспокойся.

Они взглянули на небо. Оно было низким и свинцово-серым.

— Похоже, пойдет снег, — размышлял кто-то. — Темно, как ночью.

К ним подъехал курьер.

— Парни, — бодро заговорил он, — постройтесь. Вы все хорошо знаете, где вам занимать место в бою.

— Где же враг?

— Поймете совсем скоро. Они на поле, между ручьем и дорогой. Поторопитесь.

— По крайней мере, в бою нам не будет холодно, как раз согреемся и разомнемся, — бросил один из воинов, поднимаясь на ноги.

— Не занимайте свои головы лишними мыслями, — сказал Гарри. — Думайте о доме. Если бы мы сейчас были на вершине холма, клянусь, мы увидели бы Морланд-Плэйс.

Мужчины радостно приветствовали его слова. Схватившись за оружие, они поднялись на ноги.

Армия королевы превосходила их по численности почти вдвое. Они поняли это, как только увидели вражеские ряды. Стоя в ожидании приказа действовать, Гарри с обостренным чутьем, выработанным за долгое время пребывания на войне, заметил, что королева выигрывает и по занимаемой позиции. С фланга ее армию защищал ручей, выгоден для нее был и покатый склон. Серое небо, казалось, устрашающе опускалось все ниже и ниже. В этот момент Гарри с удовлетворением подумал, что на их стороне тоже есть неоспоримое преимущество: на их стороне была правда. Если ужи существовали какие-то зловещие знаки, то они предназначались их врагам. А их символом должен стать новый король Эдуард — как раз теперь он верхом ехал занять свое место. В серости дня на его шелковом платье эмблема солнца сияла особенно ярко, как будто на мгновение настоящее солнце вышло из-за туч. «Темные мрачные тучи для королевы, а яркий солнечный свет для нас, ведь на нашей стороне Бог», — подумал Гарри. Забыв о промозглом холоде, не обращая внимания на еще болевшую после удара мечом руку, Гарри улыбнулся и крепче сжал оружие в ожидании сигнала.

Вначале казалось, что им грозит поражение. Отразив первую атаку, противник сумел перехватить инициативу, а его явное численное превосходство отнимало шансы у короля Эдуарда и его людей. Белый заяц находился в центре битвы, которая была особенно ожесточенной на правом крыле. Многие уже полегли в сражении, а рана Гарри открылась после полученного нового удара мечом. Если бы он знал немного больше о тактике сражения, то понимал бы, что всаднику больше всего следует беречь руку и незащищенное бедро.

И вот почти наступил момент их вынужденного отступления. Победа ускользала от них, и страшным призраком замаячило поражение. Но произошло чудо, им был дан знак, что Бог благоволит к ним: темные зловещие тучи рассеялись и посыпались белые хлопья снега. Сначала снег падал на землю редкими снежинками, но через мгновение он уже повалил сплошной белой пеленой. В то же время сорвался первый порыв ветра, он начал дуть все сильнее и сильнее через маленькую равнину прямо в лицо солдатам королевы. Ветер и снег ослепляли их. Они не могли бороться с прежней силой и отступали. С яростными криками, с именем Йорка на устах армия короля Эдуарда бросилась вперед на врага.

По прихоти судьбы Гарри оказался отрезанным от остальных воинов своего отряда. Его меч был в крови по самую рукоятку, рука не могла держаться твердо и скользила в потоке крови. Звук лошадиных копыт заглушался щедро устилавшей землю грязью, смешанной с кровью. Это становилось похоже на резню: сторонники Ланкастеров один за другим падали замертво, их тела лежали всюду, куда падал взгляд. Ручей, который сначала давал им преимущество, теперь стал их злейшим врагом: люди были прижаты к его берегу, а потом и загнаны в воду. Вода в быстром ручье обдавала ледяным холодом и сбивала с ног. Очень многие воины утонули, не сумев удержать равновесия, остальные же, стоя по колено в воде, были смертельно ранены и падали прямо в ручей — их кровь смешивалась с бурным водным потоком.

Лошадь Гарри убили прямо под ним, но он тут же поднялся на ноги и продолжал сражаться рядом с людьми, которых прежде никогда не видел. Вдруг его взгляд остановился на серебристом льве на одежде воинов. Он понял, что им пришла подмога из Норфолка. Теперь они не могли проиграть! Он на секунду ослабил руку, которую все еще пронзала сильная боль, и взглянул на картину сражения: далеко впереди он увидел людей, которые спасались бегством, преследуемые армией Йорка. Все позади! Победа была на стороне Эдуарда!

В эту минуту его внимание привлек чей-то крик сбоку от него. Он резко повернул голову и увидел перекошенное лицо какого-то бородача. На одежде этого человека была эмблема дракона. На миг его руке блеснуло короткое копье и через секунду поразило Гарри в шею. Он почувствовал, как острие пробило кость, но боли не было. Гарри ощутил лишь бесконечное удивление. Он хотел крикнуть, но не мог. Вместо крика из горла вырвался какой-то захлебывающийся звук. Лицо его убийцы исчезло. Он просто двинулся дальше продолжать свое кровавое дело. Гарри опустился на колени, его руки потянулись к смертельной ране, и алая кровь хлынула на его онемевшие пальцы. Он не мог дышать, ибо нос, рот и легкие были залиты его же кровью. Гарри подумал в последний момент: «Я тону…» С этой мыслью он как подкошенный рухнул вперед, затихнув в смертном сне у кромки водной глади.

Это сражение было самым кровопролитным из всех возможных, так как битва продолжалась даже после наступления темноты. Армия противника была наголову разбита, но обезумевшие йоркисты преследовали выживших с горячностью гончих псов и убивали их повсюду, где настигали несчастных. Их военачальники тщетно пытались прекратить бессмысленную резню. Победа была безоговорочно на стороне Эдуарда, хотя и на этот раз королеве удалось спастись. Она забрала короля и своего сына из места укрытия, которое специально было выбрано в Йорке. Королева уже находилась на пути в Шотландию, где мечтала отсидеться в безопасности. Убийства продолжались и в самом Йорке, хотя Эдуард сделал невозможное, чтобы остановить дальнейшее кровопролитие. От Таутона до Йорка дорога была сплошь красной от крови, а по ее сторонам лежали тела, бесконечное количество тел. В Морланд-Плэйс новость о победе Йорка дошла еще до окончания сражения.

— О, благодарение Богу! — вскрикнула Элеонора. — Теперь нам остается только дождаться возвращения наших бравых мужчин домой.

Она собрала всю семью в часовне, где мистер Джеймс вознес Господу благодарственные молитвы за дарованную победу. Весть о том, что Маргарита снова ускользнула от возмездия, однако, омрачила всеобщую радость.

— Смерть этой женщины принесла бы облегчение всем. Пока она жива, она будет продолжать строить козни, пока она жива, она будет сеять смерть на этой земле, — заявила Элеонора.

На протяжении всей ночи собаки страшно выли, чувствуя запах крови в воздухе. В темноте то и дело мелькали чьи-то пугливые фигуры — люди мчались прочь от места трагедии в поисках убежища. Элеонора стояла в часовне, окруженная своими верными слугами. Эдуард и Изабелла были вместе с Сесилией в ее спальне, так как она ждала ребенка и они боялись, что такие потрясения могут привести к преждевременным родам. Джон, Ричард и Нэд находились в детской вместе с Ани и господином Дженни, они пытались уснуть, но каждый раз, заслышав какой-нибудь страшный и необъяснимый звук, невольно прижимались друг к другу.

Красно-кровавое солнце поднялось над горизонтом, залив розовым светом грязный снег. Вскоре после рассвета двое мужчин, хромая, зашли во двор поместья. Их одежда насквозь промокла от крови. Они были ранены, глаза их были воспалены. На лицах пришедших читалась огромная усталость, они были крайне истощены, поскольку не смогли даже поднять руку для приветствия. Их тотчас окружили с криками радости и сочувствия и провели к огню в большом холле, где сразу же появились еда и питье. Ранения мужчин не были серьезными, скорее, их одолевала усталость. Все домочадцы бросили свои занятия и выбежали к ним.

— Где остальные? — немедленно спросила Элеонора.

Мужчины обменялись тревожными взглядами.

— Где же все наши? — настаивала Элеонора.

— Остальных нет. Остались только мы двое, — наконец вымолвил один из них через силу.

— Сражение было очень тяжелым, — добавил другой.

Ему казалось, что все, о чем он говорит, бессмысленно, потому что пережито с таким напряжением сил и потерями. Ему трудно было говорить об этом еще и потому, что это заставляло словно заново переживать тот кошмар. Эта высокая сердитая женщина, стоявшая перед ним, железной рукой будто вновь отправляла его на поле битвы.

— Многих убило в первой же схватке. Нас превосходили по численности во много раз.

— Да, нас оказалось намного меньше, чем их, — подтвердил слова товарища второй. — Так было, пока не начался снег. Дик, я и другие оказались разделены. Джека, который был с нами, тут же убило. И вот нас осталось только двое.

Он понурил голову. Элеонора пыталась найти смысл в его объяснениях.

— Но Гарри? Где мой сын? — в ее голосе прозвучала мольба. Но она уже почувствовала страшную для себя правду. Дик покачал головой. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Он решился:

— Мы искали тела везде, уже после того, как все было кончено. Мы нашли несколько. Вы никогда не подумали бы, что может быть столько убитых. Господин Гарри лежал возле ручья. Мы оттащили его от воды, но не могли принести ни его, ни кого-то другого, потому что у нас не было лошади.

В этот момент он поднял голову и с нескрываемым восхищением посмотрел на свою госпожу — она приняла удар с достоинством королевы, выпрямившись и не подав виду, как сразила ее эта весть. Однако ее лицо мгновенно постарело. Как ужасно было потерять прекрасных молодых господ, как мистер Томас и мистер Гарри, но, когда человек чувствовал такую усталость, как эти двое, единственным желанием было провалиться в глубокий сон. Не успела эти мысль мелькнуть в голове у воинов, как глаза их тут же закрылись сами собой.

— Пусть о них позаботятся, — сказала Элеонора, понизив голос. — Эдуард, мы должны привезти тела до того, как на поле выйдут могильщики. Я слышала истории о том, как они иногда специально уродуют тела, чтобы их невозможно было опознать. Лучше всего отправиться вооруженными. Тебе понадобится телега, а может, и две. Привези их. Привези их домой. Возьми Оуэна и других сильных, выносливых мужчин. А еще не забудь взять саван, чтобы укрыть тела. Элис, Энн, принесите ткани господину. Поторопитесь, хватит стоять и рыдать. Джо, позаботься о лошадях. Почему все стоят? Столько всего нужно сделать! Поторопитесь!!!

— Матушка, — начал Эдуард, потрясенный скоростью происходящего, но в этот момент послышался громкий крик наверху. Лиз, горничная Сесилии, вбежала, запыхавшись, ее прическа сбилась набок от спешки.

— Мадам, мадам, у миледи начались роды. Скоро родится ребенок! — кричала она.

Эдуард вздрогнул и хотел было повернуть назад, но Элеонора твердо взяла его за руку и направила к двери.

— Я присмотрю за Маргариткой. Ты нужен в другом месте. Иди же и привези сюда своего брата и других воинов. Смерть требует такого же внимания, как и жизнь.

Ребенок родился за два часа до полудня. Это была девочка, и ее нарекли Сесилией в честь матери. Эдуард и Оуэн вернулись только после наступления темноты. Они привезли телегу, доверху нагруженную телами. Зрелище было скорбным, оно заставляло сердца сжиматься от печали. Поездка заняла у них столько времени, потому что дороги были ужасно размыты, а тел на поле оказалось так много, что потребовался не один час для поисков. Весь вечер женщины посвятили тому, что омывали тела, расчесывали гребнями волосы покойным и укутывали их в чистый лен. Затем тела павших перенесли в часовню, окуренную благовониями, где при свечах проводилась ночная служба.

Элеонора преклонила колени перед телом своего дорогого сына, дивясь тому, каким свежим и одухотворенным выглядит его лицо, которое не могла обезобразить даже смерть. Холодная вода в ручье смыла всю кровь, и кожа Гарри светилась белизной и была безупречно чистой, как мрамор.

«Он словно статуя», — подумала она и тут же решила, что необходимо изваять изображения Томаса и Гарри, возможно, в мемориальной картине их гибели на поле брани. Она не знала места, где оборвалась жизнь Томаса и где погребено его тело, потому что погибшие в той битве были похоронены в общей могиле. Гарри должен получить положенные ему последние почести. Она позаботится о том, чтобы ее мальчику были устроены пышные похороны. И эти похороны будут посвящены и памяти ее Томаса тоже.

— Он был так молод, — произнесла она вслух.

— О да, мадам, и при этом отличный солдат, — раздался голос рядом. Она обернулась и увидела Дика, который умылся, отдохнул и наелся, но даже и теперь выглядел измученным.

— Он сражался, как лев, мадам, до самого последнего вздоха. Он умер мгновенно, — сказал он, словно извиняясь, потому что боялся расстроить госпожу и не знал, какие слова могут прозвучать утешительно.

Но Элеонора кивнула, принимая его сочувствие.

— Они оба были чудесными молодыми людьми. Благодарение Богу, что их смерти не были напрасными.

Она погладила щеку сына, которая была цвета слоновой кости, и ее пальцы ощутили холод, который не дает живая плоть. «Он ушел от меня, я потеряла его навсегда», — отчетливо осознала она.

— Я помню, — проговорил Дик тихим голосом, — как перед самым сражением Гарри сказал, что мы вернемся домой на Пасху.

Домой навеки.

В субботу накануне Пасхи король, как теперь надо было величать Эдуарда Марча, вернулся после безрезультатной погони за Генрихом и Маргаритой. Он вошел в Йорк под оглушительные фанфары и разливающийся по городу перезвон колоколов. Даже не подкрепившись после долгой дороги, он приказал первым делом немедленно снять с ворот иссохшие головы своих отца, брата и дяди и поместить их в гроб. Гроб был установлен в ближайшей церкви Святой Троицы, и Эдуард хотел, чтобы в будущем обезглавленные трупы перевезли для похоронных обрядов в Понтефракт, ближайший из Йоркских замков.

На Пасху король отправился отмечать праздник. Все были обставлено с большой помпой. Вся семья Морландов, за исключением Маргаритки, которая еще приходила в себя после родов, присутствовала на празднике в кафедральном соборе. Даже маленький Ричард, которому едва исполнилось два с половиной года, и Нэд, которому не было еще и двух, были вместе со всеми. Их одели в красивые детские наряды, и они хранили молчали на протяжении всей службы, потрясенные торжественностью происходящего, тишиной и присутствием нового короля.

А король Эдуард выглядел просто великолепно. Больше шести футов ростом, широкоплечий, с мускулистой и изящной фигурой, он потрясал воображение. Его золотистые волосы были тщательно причесаны под короной, усыпанной драгоценностями, а яркие голубые глаза живо блестели, но их взгляд напоминал скорее не его проницательного отца, а утонченную и добрую герцогиню мать. Элеонора не могла скрыть радости и удивления, что сын Ричарда, ее Ричарда, стал королем. Однако ощущение утраты тут же острым уколом напомнило о себе, потому что Эдуард так сильно походил на мать и так мало на своего незабвенного отца. Королем должен был стать Ричард. Эдуард просто заменил его на троне. Нет, Эдуард был не Ричард.

Позже по улицам города пошла триумфальная процессия, которую возглавлял Эдуард. Он ехал медленно, махая рукой и смеясь, и девушки бросали цветы под копыта его лошади. Цветы бросали и старики, но девушки делали это чаще других. С ним связывали надежду на восстановление мира, объединение страны под единой правящей властью, установление законности и порядка, изгнание продажных чиновников… Но, главное, людям нравилось, что страной будет править молодой и красивый король. Он выглядел по-королевски, и для простого народа это было гораздо важнее того, насколько по-королевски он будет поступать.

В понедельник, первый день пасхальной недели, был организован огромный пир в городском холле, и вся знать Йорка и окрестных земель приглашалась в качестве гостей короля. Эдуард и Элеонора были в списке приглашенных.

— Это такая честь, — щебетала Сесилия, лежа в кровати с маленькой дочуркой на руках. Все опытные няньки уже предсказывали, что малышка станет непревзойденной красавицей. Сесилия продолжала: — Я просто счастлива, что вы пойдете туда. Пожалуйста, приготовьтесь рассказать мне все-все, когда вернетесь. Постарайтесь запомнить, как будут одеты гости. Конечно, бесполезно требовать это от Эдуарда, ведь он не может отличить одно платье от другого.

Элеонора кивала головой в знак согласия, но, странное дело, ее вчерашнее настроение все сильнее давало о себе знать, и она не предвкушала удовольствия от этого праздника.

— Так ты думаешь, что это следует воспринимать как большую честь? Но, по-моему, король просто очень нуждается в деньгах, а мы ведь богаты.

— О матушка! Как можно? Все совсем не так, как вы представили. Он же только закончил все военные операции и вряд ли будет уже сейчас занимать себя мыслями о деньгах.

— Если Эдуард хочет стать великим королем, он только и должен делать, что занимать себя такими мыслями, потому что нельзя управлять страной без звонкой монеты в кармане. Кроме того, Генрих Ланкастер оставил большие долги. Вернее, оставила казну в таком состоянии эта француженка, его жена.

— Все равно, — произнесла Маргаритка. — Я не хочу, чтобы вы своими мрачными размышлениями умаляли величие сегодняшнего дня. Это честь быть приглашенным королем, и точка. Даже если вы не принимаете это сами, то должны вспомнить о бедных Томасе и Гарри.

Маргаритка увидела, как в глазах ее свекрови блеснула слеза, и поняла, что ее слова достигли цели.

— О да, ты права, — сказала Элеонора. Маргаритка не остановилась на этом.

— Кроме того, вы не можете не помнить, что писал о нем в своем письме из Лондона Гарри… — продолжила она. — Он писал, что Эдуард всегда находил время проведать своих маленьких братьев. Разве такой человек не заслуживает уважения? Этот поступок показывает его с очень благородной стороны.

— О да, в этом ты абсолютно права. Я отношусь к нему с большим уважением. Уверена, что он будет великим королем.

— Тогда предлагаю сосредоточиться на другом важном вопросе — какой наряд вам выбрать?

Маргаритка радовалась, как дитя, что ей удалось уладить это дело. Женщины принялись за обсуждение бархата и парчи, шерсти и драгоценностей, и Элеонора решила не прислушиваться больше к своему внутреннему голосу, который тихонько, но упрямо нашептывал: «Он совсем не такой, как его отец».

* * *

Это был самый великолепный и роскошный пир, который только можно было устроить за такое короткое время. Тридцать поваров трудились ночь напролет над приготовлением изысканнейших блюд. Еще больше людей были заняты работой в холле: окуривали помещение благовониями, натирали лавки, выбивали ковры и устанавливали повсюду свечи и факелы. Эдуард и Элеонора въехали в город сразу же после открытия ворот. Они отстояли утреннюю службу в соборе, а затем направились в главный городской холл в сопровождении слуг, двух горничных и двух пажей, которые шествовали впереди господ.

Лепидус был потрясающим красавцем. На лошадь Элеоноры не просто обращали внимания — от этого скакуна никто не мог оторвать глаз: его гриву украшали серебряные бубенцы, которые весело позвякивали при каждом шаге лошади, а попона была сшита из ярко-красного бархата. Элеонора и Эдуард были одеты подобающим образом. Как сказала Элеонора, если уж у тебя будут просить взаймы, то надо хотя бы получить от этого удовольствие. На ней была черная шелковая нижняя юбка, обшитая золотой парчой, а ее платье было из черного бархата. Длинные свисающие рукава наряда украшала отделка из горностая. Головной убор Элеоноры отличался особой изысканностью: он был выполнен из черного бархата, по которому двойной нитью тянулся жемчуг. Довершал ансамбль длинный, около шести футов, шлейф из тончайшего газа. Ее наряд производил впечатление чрезвычайной роскоши, но не выставляемой напоказ.

Шею Элеоноры обвивали бусы из бесценного черного жемчуга, привезенные с другого конца света предприимчивым купцом. Они стоили так дорого, что Роберт даже не стал сообщать Элеоноре, сколько именно. Ее талия все еще оставалась тонкой, несмотря на многочисленные беременности. Она затянула ее поясом из золотых нитей с жемчужными плетениями, с которого на золотых цепочках свисали крест из слоновой кости и молитвенник, некогда подаренный ей лордом Ричардом. Фиолетово-пурпурный плащ был оторочен лисьим мехом. Этот плащ был особенно дорог Элеоноре, ибо тоже являлся подарком Ричарда — отца нового короля.

Эдуард был в платье из черного бархата с горностаем. Талию подчеркивал длинный золотой пояс, спускавшийся к коленям. Чулки его были из голубого шелка, а туфли — с длинными заостренными носками, как того требовала мода, — садиться на лошадь в таких туфлях было крайне неудобно. Господ сопровождали двое пажей в ливреях с вышитым на груди белым зайцем и изображением черно-белого семейного герба Морландов на домотканых плащах. Горничные Элеоноры были одеты скромно и просто, но элегантно — в платья из тонкой черной шерсти и белого льна. Все было лучшего качества, поэтому они производили впечатление богатых и известных людей, какими они и были на самом деле.

В городском холле им помогли спешиться и провели к месту за вторым столом. Они оказались очень близко от короля, что являлось несомненной честью, так как ближе сидели только высокородные знаменитости и очень знатные гости. Элеоноре и Эдуарду было хорошо слышно, о чем разговаривает король со своими приближенными. Пир продолжался, блюда сменялись, а развлечения, предлагавшиеся гостям, становились все разнообразнее: для них пели четырнадцать мальчиков, а также были приглашены десять менестрелей. Когда гости закончили вкушать яства, каждого из них пригласили для представления королю.

Поднявшись из глубокого реверанса, Элеонора прямо перед собой увидела юного Эдуарда и, встретив его взгляд, почувствовала, что дрожит. Она не могла унять волнения, ведь перед ней был сам король! Слухи о его необыкновенной привлекательности не были преувеличены. Его красота затмевала всех вокруг. Но более всего поражало его живое и умное лицо! Голубые глаза заглянули ей прямо в душу, как будто он хотел понять ее характер. Король был чрезвычайно прельстителен как мужчина. Больше похожий на мать, чем на отца, но тем не менее что-то от Ричарда в нем было, особенно в откровенном и добром выражении лица, которое заставляло и доверять ему, и подчиняться его воле.

Он протянул Элеоноре руку, помогая подняться, и продолжал держать ее руку в своей.

— Я немало слышал о вас, — сказал он галантным тоном. — Я знаю, что вы были большими друзьями с моим отцом. Когда он попросил вас о помощи, вы не подвели его. А еще мне известно, что вы отдали под наше начало своих сыновей-героев, жизнь которых оборвалась в сражениях за клан Йорков. Но никто мне не поведал о вашей потрясающей красоте.

Его глаза лучились смехом. Когда он улыбался, обнажались красивые белые зубы. Элеонора невольно улыбнулась ему в ответ, столь приятное впечатление он на нее произвел. Она подумала, что теперь ей известна причина его огромной популярности у окружающих, особенно у женского пола. Затем он вдруг стал серьезным.

— Нам обоим хорошо известно, как тяжело пережить утрату того, кто тебе особенно дорог, — произнес он. — Примите мои самые искренние соболезнования. Я не могу не выразить восхищение доблестью ваших сыновей. Они не погибли напрасно.

Элеонора склонила голову в знак согласия, а затем сказала:

— Ваша светлость, однажды я пообещала вашему отцу, что при любых обстоятельствах сохраню преданность вам, потому что вы его сын. Сейчас я хочу повторить свое обещание.

— Я принимаю его с большой благодарностью. Пусть вас благословит Бог.

Она присела в реверансе и отошла. Элеонора ощутила огромный душевный подъем, как после благословений, получаемых на службе в церкви. Да, она отдала свою веру и преданность вновь. Она сделала это без усилий. По большому счету, она не произнесла новой клятвы, а лишь подтвердила свое обещание, которое когда-то дала Ричарду. Преданность Ричарду означала преданность Эдуарду. Но теперь ее занимал другой вопрос: если бы Эдуард не был столь авторитетным и ослепительным, сделала ли бы она свои признания с такой легкостью?

Глава пятнадцатая

В 1463 году Изабелле исполнилось двадцать шесть, и она все еще ходила в девицах. Прошло десять лет после трагической гибели Люка Каннинга. За эти годы она даже не была ни с кем обручена, поэтому она начала верить в невозможное, ведь, достигнув такого возраста, она не вышла замуж, но осталась жить дома. Ее любовь к веселому, жизнерадостному парню, который сумел тронуть струны ее души, осталась неизменной. В моменты, когда грусть заполняла ее до краев, она приветствовала желание семьи отослать ее в монастырь. Но проходили годы, и в ее памяти все реже возникал образ Люка. Она обнаружила, что в жизни есть много других радостей: Изабелла получала огромное удовольствие от хорошей еды, танцев, скачек по торфяникам и соколиной охоты.

Ее враждебность по отношению к матери уменьшилась, хотя и не исчезла окончательно. Наконец, она не могла не признать, что ей вновь стало интересно в компании других людей. Особенно любила Изабелла прогулки верхом в сопровождении Джо и маленького Джона. Она вообще предпочитала мужскую компанию, но с тех пор, как у Эдуарда появилась жена, Изабелла нашла себе и новую подругу, а малыши занимали ее все сильнее. Нэд и Ричард обожали делить с ней свои детские заботы, а крошка Сесиль любила семенить за ней повсюду, уцепившись за юбку любимой тети. Детей она любила, потому что находила в них много общего с животными — такие же беспомощные, доверчивые и беззащитные. Они не скрывали своих чувств и не плели интриг и заговоров, что было столь свойственно взрослым.

Теперь мысль о монастыре совсем не вдохновляла ее. С другой стороны, равно чужда и неприятна была ей мысль о замужестве. Это было связано прежде всего с интимной стороной брачных отношений, о которых после романа с Люком Изабелла вспоминала как о наполненных радостью и счастьем. Представить себе интимную близость с каким-нибудь незнакомцем Изабелла не могла — это казалось ей кощунством, и сама мысль о такой близости наполняла ее отвращением. Хотя малыши и были для нее источником большой радости, но самой производить их на свет, нянчить, отдавать им все свое время представлялось Изабелле слишком большим испытанием. Вот Маргаритка прошла через тяжелые роды совсем недавно и лишь для того, чтобы родить мальчика, который неделю спустя умер. Все это никак не прельщало Изабеллу.

Ее мать, однако, настаивала на том, чтобы дочь была выдана замуж. Когда умер отец, Изабелла всерьез опасалась, что так и случится.

Но затем начались бесконечные политические баталии, война, потом смерть мальчиков на поле брани, и это отвлекло Элеонору от банальностей повседневной жизни и забот о замужестве дочери. Ее мать начала вести новое дело. Король занимал большие суммы у нее, как у друга его отца, а у Эдуарда — как у главного поставщика шерсти, поэтому все мысли Элеоноры были заняты только тем, как заставить ферму производить побольше продукции.

На нее работали пятьдесят человек. Они пряли и ткали, и уже новый план созрел в голове предприимчивой хозяйки — купить собственную мельницу, чтобы быть полностью независимой от текстильщиков.

— Ее конечной целью, — однажды пытался объяснить Джо Изабелле, когда они возвращались после охоты с пойманной на обед дичью, — является полное производство, как цикл, здесь, на территории поместья. Она хочет сама управлять всем, начиная от выращивания овец и заканчивая изготовлением ткани. Сейчас ей приходится платить за покраску ткани, растягивание ее на специальных досках и еще за многое другое тем, кто занимается подготовкой ткани к продаже. Их услуги обходятся недешево, это уменьшает прибыль.

— Она теперь только и думает, что о деньгах, — заметила Изабелла.

— Король часто просит в долг, — напомнил ей Джо. — Деньги же должны откуда-то браться. Не забывай, что, не будь у вас денег, ни видать тебе ни лошадей, ни лучших соколов или гончих. Не говоря уже об одежде или о еде. Ты должна быть благодарна судьбе за то, что богата, и не говорить о матушке в таких непозволительных выражениях.

— О Джо, правильнее тебя не найти человека, — вздохнула Изабелла. — Наверное, это уже старость. О, не обижайся, — поспешно добавила она, — я просто дразню тебя. Ты ведь знаешь, как я уважаю твое мнение. Ты прав, когда говоришь о матушке. Что теперь? Мне даровано прощение?

Джо лишь покачал головой:

— Что-то больно быстро ты согласилась. И я подозреваю, что такая готовность со всем согласиться у тебя лишь на словах, но не в сердце.

— Ну, мне просто не очень понятно, зачем матушке давать в долг столько денег королю, — ответила она сердито, ибо ненавидела, когда Джо критиковал ее.

— Потому что, — начал свою речь Джо медленно и строго, — во-первых, король занят тем, что пытается установить мир в наших землях, а это важно для всех нас. Он сдерживает воинственных шотландцев на границе, иначе они давно напали бы на нас и сожгли все вокруг. Во-вторых, она обещала отцу короля, что поможет его сыну и поддержит его во всех его начинаниях, и не нарушит своего обещания.

— Ах да, лорд Ричард, — по слогам произнесла Изабелла. — Он был очень милым. Ты помнишь, как он танцевал со мной, Джо? Это правда, что он был любовником нашей матери?

— Конечно, нет, — быстро ответил Джо. — Разве твое достоинство не унижают эти сплетни, которые распускаются слугами?

— Но откуда тебе знать? — упорствовала Изабелла. — Король очень дружен с ней, я бы даже сказала, что она числится среди его особо приближенных людей. Зачем бы ему было приглашать ее на поминание лорда Ричарда в минувшем январе? А вспомни, как горячо она отстаивает маленького брата короля, Ричарда, говоря, что он единственный похож на отца.

Они въезжали во двор, и им навстречу выбежал слуга. Они немедленно прекратили разговор, не желая, чтобы их подслушали.

— Ничего, абсолютно ничего мне не известно об этом, — твердо заявил ей Джо. — Весьма сомневаюсь, чтобы в этом была хоть доля правды. Для человека, который сам любил ночные свидания, это очень поспешные и смелые выводы.

— Понятно, что ты имеешь в виду. Мол, придержи язык, если хочешь, чтобы я придержал свой. Так? — сказала Изабелла. — По-моему, Джо, это подло. — Она повернулась к слуге со словами: — Все в порядке. Я сама отведу коня на конюшню. Я хочу проследить, чтобы его как следует вытерли. Пойдем, Джо, или твоя знатность не позволяет тебе самому ухаживать за собственной лошадью?

Вместе они прошли через двор к конюшне, ведя за собой лошадей. У Изабеллы был молодой жеребец Лиард Второй, названный в честь прежнего любимца, который, к сожалению, умер два года назад. Она сама его объездила, так же как Элеонора своего Лепидуса. Пожалуй, это было единственное, что их объединяло. Джо спросил, от кого, как ей кажется, она могла унаследовать такую любовь к лошадям, если не от матери.

— Джо, — поинтересовалась вдруг Изабелла, — а почему ты не женился? Ты вообще собираешься это сделать? — Она уже не раз задавала ему этот вопрос, но не могла добиться ответа, так как Джо становился необыкновенно замкнутым, когда дело касалось его личной жизни. — Ты ведь не старый, тебе исполнилось только сорок.

— Мне сорок два года, мисс, и вам это прекрасно известно, — ответил ей Джо тоном, не терпящим возражений. — А еще, дорогуша, тебе хорошо известно, что я не могу жениться, поскольку состою на службе у твоей матушки.

— Но это не может помешать тебе создать семью. Например, если бы ты женился на Ани? Я уверена, что она охотно вышла бы за тебя замуж.

— Я не хочу жениться на Ани, а она не хочет выходить за меня замуж.

Изабелла оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что их не подслушивают, а потом заговорила вновь, но на этот раз избегая смотреть на Джо. Щеки Изабеллы покраснели от смущения.

— Ты мог бы жениться на мне, — вымолвила наконец она. Наступила тишина, а когда Изабелла все же решилась поднять глаза, то увидела на лице Джо выражение жалости и нежности. Через мгновение он уже скрыл свои истинные чувства и принял обычный для него непроницаемый вид.

— А что, тебе не хотелось бы? — с мольбой в голосе спросила она.

— О госпожа, — беспомощно развел руками Джо. Изабелла тем временем быстро продолжала:

— Понимаешь, я всегда испытывала к тебе самые теплые чувства. Я знаю, что и ты всегда выделял меня среди других. Джо, я просто очень боюсь, что матушка отошлет меня прочь. Она выберет какого-нибудь ужасного старикашку, чужака, за которого вынудит меня выйти замуж. А если она не найдет подходящей кандидатуры, то отправит меня в монастырь. Мне же двадцать шесть, — несчастным трогательным голосом произнесла она.

— Может, монастырь не покажется тебе таким уж плохим вариантом, — попытался утешить ее Джо. — Ты будешь там на правах леди, поскольку твоя матушка не пожалела бы для тебя денег.

— Но я не хочу уезжать отсюда. Это мой дом. Я не могу представить себе, что меня будут держать взаперти и я не смогу больше поехать на охоту или пуститься вскачь, ощущая, как свежий ветер дует мне в лицо. Джо, я знаю, что нравлюсь тебе. Нам было бы очень хорошо вместе. Разве так уж трудно постараться полюбить меня хоть немножко?

В отчаянии она уронила поводья и бросилась прямо в объятия Джо, тесно прижавшись к нему. Глаза Джо наполнились слезами, и он обнял ее в ответ, словно пытаясь защитить. Она посмотрела на него снизу вверх, подставив губы для поцелуя, и он поцеловал ее нежно, а потом мягко отстранился. Его поцелуй был красноречивее всяких слов. Так целовал Изабеллу отец.

— Я все поняла, — с горечью произнесла она. — Извини, если я поставила тебя в неловкое положение.

— Дорогая Изабелла, — начал Джо, — ты знаешь, что я люблю тебя очень сильно, но…

— Но отеческой любовью, — закончила за него Изабелла. — Твоя любовь принадлежит моей матери, да? Можешь не утруждать себя ответом. Мне надо было догадаться гораздо раньше, ты любишь ее, а на нас смотришь, как на детей. — Внезапно ей в голову пришла мысль, поразившая ее настолько, что она тут же выпалила: — А может, ты относишься к нам, как должен относиться к своим детям? Бог ты мой, как я не додумалась раньше! Вот почему ты был так уверен, что она не любовница лорда Ричарда… Потому что она твоя?..

— Изабелла, как тебе не стыдно! Выбрось немедленно этот бред из головы, тогда Бог проявит снисходительность к тебе, с твоими нечестивыми мыслями. Я люблю твою матушку, но я не смогу тебе объяснить свои чувства. Я был рядом с ней чуть ли не с детства. Это правда, что мое отношение к госпоже не такое, какое подобает слуге, но твои подозрения все равно не оправданны. И потом, неужели ты думаешь, что я мог бы обманывать твоего отца в его собственном доме, ведь он был моим господином, и хорошим господином, уверяю тебя!

Изабелла выглядела пристыженной.

— Джо, прости меня. Я не хотела тебя обидеть. У меня просто сорвалось это с языка. Это все из-за того, что я очень беспокоюсь.

— Я понимаю, — ответил он ей мягко. — Но, дитя мое, если твоя матушка найдет для тебя подходящую партию, разве это не доставило бы тебе хоть какого-то удовольствия? Ведь это означало бы, что ты сможешь распоряжаться своими деньгами — немалыми деньгами, — иметь собственный дом, слуг, и сама будешь решать, ехать тебе на охоту или отправиться в гости.

Изабелла подняла поводья Лиарда и грустно покачала головой, отворачиваясь от Джо.

— Ты не понимаешь, потому что ты мужчина. Быть замужем означает рожать детей.

С этими словами она удалилась, открыв наконец свой главный страх.

Апрельское заседание парламента касалось обсуждения торговли тканями. Элеонора была очень довольна тем, что соответствующие законы приняли. Судя по выражению ее лица, можно было предположить, что она имеет к этому какое-то отношение. Согласно новым законам, сокращался до минимума импорт ткани, определялись стандарты, которым должна была соответствовать производимая материя. Самым важным представлялось то, что расчет за ткань или шерсть шел теперь только в деньгах или слитках серебра и золота. Принятые правила защищали английский рынок ткани от конкуренции с иностранными производителями и недобросовестными торговцами внутри страны. Парламент принял и закон об оплате труда рабочих: они должны были получать наличные деньги, причем в пределах установленных сумм, а это означало, что обеспечивалась минимальная оплата их труда. Такое решение очень приветствовалось, потому что способствовало стабилизации рынка труда.

Элеонора начала подыскивать мельницу. Она обнаружила только одну подходящую и по размеру, и по расположению. Мельница была построена у ручья, который не пересыхал круглый год. Находилась она в четырех милях от Морланд-Плэйса. Ее окружали небольшие ровные поля, которые могли использоваться для валяния, сушки и других необходимых в этом процессе операций с тканью.

Хозяином мельницы был некий Эзра Брэйзен, торговец тканью из Йорка, который не очень интересовался самим производством, но владел этим участком и еще четырьмя мельницами. Ему было около пятидесяти — бездетный вдовец, о котором говорили как об очень жестком дельце. Поговаривали, что три мельницы ему достались, мягко говоря, не вполне честным путем. Он жил один в огромном доме на Коуни-стрит. В доме с ним проживали трое слуг, а еду приносили из харчевни по соседству, где Брэйзен держал лошадей. Одет он был всегда богато и по моде, как и подобает торговцу таким товаром.

По традиции Элеонора начала переговоры еще в церковном дворе однажды после утренней службы. Она пригласила его отобедать у нее в Морланд-Плэйсе через неделю. Никто не высказывал горячего желания записать его себе в друзья или в родственники, поскольку, несмотря на богатый наряд, выглядел он ужасно, так как был очень некрасив: с седеющими прилизанными волосами, морщинистым простоватым лицом и к тому же с плохими зубами. Он был тщедушного телосложения, но на самом деле обладал большой силой, что видно было уже по тому, с какой легкостью он усмирял непослушную лошадь. Изабелла отметила, что Брэйзен неоправданно часто прибегает к кнуту. Маргаритка была в ужасе от его манер за столом, а Эдуарду показалось, что их гость не проявил достаточного уважения к его семье, ведь Морланды имели фамильный герб и были личными друзьями короля.

Никто не высказал своих замечаний вслух, ведь после переговоров о продаже мельницы никто и не предполагал когда-нибудь увидеть этого человека. Семья выдержала марку: все вели себя очень вежливо, слушали его, когда он говорил, и не перечили, когда не соглашались с его мнением. После обеда Элеонора предложила ему прогуляться по саду. Это означало, что она готова приступить к обсуждению деловых вопросов. Все тотчас изъявили желание подышать свежим воздухом. Элеонора отстала от компании, сопровождаемая только своим гостем и двумя горничными.

Они наслаждались прогулкой около двух часов, но Эзра отклонил предложение остаться отужинать, сказав, что ему необходимо быть дома из-за дел. Элеонора и Эдуард вызвались его проводить. Они наблюдали, как он стегнул лошадь, позвал собаку и уехал, а затем повернули назад к поместью, где их ждал накрытый стол.

По дороге в дом между ними состоялся такой разговор:

— Предполагаю, — начал Эдуард небрежно, — что вам пришлось согласиться на его цену. Говорят, что он очень неохотно торгуется.

Элеонора была задумчивой. Она взглянула на своего сына, как будто не слыша его.

— О, он не согласился на продажу, — рассеянно ответила она наконец.

Эдуард поднял брови в знак удивления.

— Не согласился?! Вы имеете в виду, что его не устроила предложенная цена? Он хотел больше?

— Нет, не совсем. Хотя, можно сказать и так. Он не хочет продавать, он хочет, чтобы мы стали партнерами.

Эдуард остановился и схватил мать за руку.

— Матушка, о чем вы говорите? Расскажите же, на что вы согласились.

— Не дави на меня, — сердито отозвалась Элеонора.

— Ничего подобного, я не давлю на вас. Ведение дел — это моя забота, хотя незнакомому человеку простительно, если он об этом не знает. На что вы согласились?

— Я еще ни на что не согласилась, — сказала Элеонора сдержанно.

— Тогда на что вы готовы согласиться?

Она вздохнула.

— Он хочет жениться на Изабелле.

Наступила короткая пауза.

— Жениться на Изабелле? Господи, зачем?

— Думаю, что она ему понравилась. Кроме того, он станет членом семьи, а это принесет ему сплошные выгоды, с нашими-то связями. Он очень богат. У него нет детей. Если бы она родила ему детей, они стали бы его наследниками. Если нет, то она сама наследует все. Мы дадим за ней приданое, но не очень большое, учитывая, что она сама как член семьи Морландов станет для него залогом успешной торговли.

— Матушка! — оборвал ее Эдуард. — Вы говорите так, словно уже все решили.

— Ну, честно говоря, я на пути к этому, — произнесла удивленная Элеонора. — А что?

— Но ради чего? Зачем?

— Мы получим право бесплатного пользования мельницей. Кроме того, нам разрешается по своему усмотрению использовать земли вокруг мельницы. Он сам выставит нашу ткань на продажу под комиссионные. Иначе нам пришлось бы продавать ее перекупщикам. Ну, а когда он умрет, ведь он уже не молод, все его богатство перейдет к нам. Теперь ты понимаешь, что это хорошее предложение?

— Но, матушка, женить его на нашей Изабелле! Наверняка есть какой-нибудь другой способ договориться с ним.

— Никакого другого пути у нас нет. А кроме того, что плохого в том, чтобы выдать Изабеллу замуж? Ее все равно надо куда-нибудь пристраивать. Другого предложения о браке мы можем и не получить. Ей двадцать шесть лет. Может, она бесплодна. Я удивляюсь, что он вообще захотел взять ее в жены.

— Но он… Он не нашего круга. Он простолюдин. Он ест за столом, как свинья, и…

— Он богат, он хорошо одет, он держит слуг, а если его манеры за столом не отличаются изысканностью, то они все равно лучше, чем были у твоего деда. Поверь, уж если я смогла смириться с ними, то ты вполне сможешь принять Эзру Брэйзена со всеми его мелкими недостатками.

— Значит, ваше решение уже окончательное?

— Да, пожалуй, так. Обсуждать больше нечего. Пойдем в дом, нас ждет ужин.

— Когда вы собираетесь сказать Изабелле?

— В свое время. Не торопись.

— Я полагаю, что ей надо сообщить об этом в первую очередь, ведь это касается прежде всего ее.

— Ее это не касается совсем. Вспомни, что произошло, когда Изабелле позволили самой сделать выбор. Нет, брак детей должны определять родители. Она обязана проявить послушание и сделать так, как ей велят, — Элеонора говорила резко, а чтобы подчеркнуть, как ее раздражает тон Эдуарда, обогнала его и пошла впереди.

Эдуард последовал за ней, сохраняя на лице выражение обеспокоенности. Когда все заняли свои места за столом, Джо разлил вино и эль, и немедленно начался разговор, посвященный недавнему гостю.

— Разве он не ужасный коротышка? — звонко прозвучал голос Маргаритки. — Я не могла вынести, когда он начал ковыряться в зубах ножом.

— Не будь такой строгой, — холодно отозвалась Элеонора. Маргаритка немного удивилась, потому что обычно Элеонора была очень строга к тому, что касалось хороших манер человека.

Однако Изабелла, не очень чувствительная к подтексту, продолжила беседу в том же духе, что и ее невестка.

— Что мне особенно не понравилось, так это его отношение к лошади, он нещадно стегал ее кнутом. Так вести себя с животным нельзя. А вы обратили внимание на его пса?! Уверена, что он бьет и его.

Эдуард посмотрел на Элеонору, и в его глазах явственно читался вопрос: «Разве я вас не предупреждал?» Элеонора барабанила пальцами по столу с раздражением.

— Хватит, Изабелла, достаточно. Никому не интересно твое мнение.

— Да что я сказала?..

— Замолчи!

— Но даже Маргаритка заметила…

— Замолчи!

— Матушка! — начал Эдуард.

Джо, обходя стол, вопросительно посмотрел на свою госпожу. Элеонора холодно глянула на него и затем обратилась к присутствующим за столом:

— Раз уж все намерены обсуждать нашего гостя в такой бесцеремонной манере, мне лучше сказать первой. Мистер Брэйзен попросил руки Изабеллы.

За столом установилась мертвая тишина. Изабелла побелела как мел.

Затем Маргаритка нерешительно спросила:

— Вы, конечно, ему отказали, матушка?

Элеонора смерила ее ледяным взглядом.

— Я не отказала, но и не приняла его предложения. Пока… Я намерена ответить ему согласием, если мы договоримся об условиях.

— Матушка, нет! Вы не можете так поступить! — воскликнула Маргаритка. — Он же ужасный. Он некрасивый. Он простолюдин. Как он может претендовать на Изабеллу Морланд, одну из самых богатых девушек…

— Ты забываешь, что она больше не девушка, — произнесла Элеонора тихо. — Эта партия представляется мне очень хорошей. Он богат, и у него нет детей. Именно Изабелла или ее дети, если их ей пошлет Господь, унаследуют все.

Изабелла уронила вилку и невидящим взором уставилась на свою мать, не в силах вымолвить ни звука. Но при слове «дети» она вскочила с громким криком, как раненый олень, и бросилась вон из комнаты. Убегая, она не заметила, как опрокинула чашку, и ее содержимое разлилось по белой скатерти, оставив след, похожий на кровавый.

Когда разговор на эту тему продолжился позже, Элеоноре удалось склонить каждого на свою сторону. Маргаритка не могла не согласиться с тем, что это вполне сносная партия, коль скоро речь идет о хорошем статусе в обществе, особенно в сравнении с перспективой оказаться в монастыре. Эдуард нехотя признал, что мужчина и не должен обладать потрясающей внешностью, а манеры Эзры ничуть не хуже манер некоторых знатных господ в городе, с которыми ему приходилось иметь дело. Тринадцатилетний Джон вообще не мог понять, отчего поднята вся эта суета, ведь жить в городе намного интереснее и веселее, чем в удаленном поместье.

Единственный, кто подумал о чувствах будущей невесты, был Джо, посвятивший много времени разговорам с ней. На следующий день он застал Элеонору одну и решил поговорить с ней без свидетелей. Каждый день ранним утром Элеонора проводила полчаса в часовне, поминая в своих молитвах мужа и сыновей. К этому времени уже был установлен прекрасный мраморный мемориал. Он изображал юного воина и посвящался обоим ее сыновьям. На памятнике были указаны имена и годы жизни, а лицо воина являлось копией лица ее любимого Томаса.

Как только Элеонора увидела Джо, она сразу поняла, что он пришел умолять ее не принимать никаких решений. Она невольно сжала губы.

— Мадам…

— Нет, Джо. Я знаю заранее все, что ты хочешь сказать. Можешь не тратить понапрасну сил. Однажды тебе уже удалось переубедить меня, но на этот раз моя решимость сильнее твоих доводов.

— Она не хочет за него замуж, госпожа, — начал Джо. Элеонора не могла скрыть своего возмущения:

— Что? Какое она имеет отношение к тому, что я решила? Она обязана сделать, как велит дочерний долг. Все это потому, что ей всегда слишком многое позволялось. Ее отец испортил ее, а ты довершил это тем, что убедил меня быть более снисходительной к ней. Да что же такое есть в нашей госпоже Изабелле, что все вокруг должны потакать ее капризам?! Она всегда была эгоистичным, непокорным ребенком. Я не вижу ни одной причины, по которой всему дому надо подстраиваться под нее с ее бесконечными претензиями!

— Все не так…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она разговаривала со мной…

— Я догадалась.

— Она не будет счастливой…

— Чепуха. Послушай, Джо, мой дорогой друг, ты ведь знаешь, что альтернативой замужеству станет монастырь. Там она будет еще более несчастной. Нет, на этот раз я приняла окончательное решение, ибо это может быть последним шансом устроить ее судьбу.

Джо красноречиво посмотрел на нее, но не вымолвил ни слова. Элеонора накрыла его руку своей и сказала:

— Что? Что такого есть в Изабелле, что могло заставить тебя вести со мной этот разговор? Она всегда ходила в твоих любимицах, так?

Джо подумал, что он должен использовать последний шанс спасти Изабеллу и, хотя страшился последствий, все же отважился:

— Да, мадам. Вы правы. Она настолько любима мною, что я не могу не спросить вас, как бы вы отнеслись к моей просьбе выдать Изабеллу замуж за меня?

— За тебя? — Элеонора, казалось, не до конца понимала смысл услышанного.

— Да, мадам. Я никогда не говорил с вами об этом, но если бы вы дали свое согласие…

— Это она тебя надоумила? — резко спросила Элеонора.

— Клянусь, что она не знает о том, что я сейчас веду с вами этот разговор.

Элеонора отдернула руку, словно ее ужалили.

— Ты серьезно?

— Более чем.

Она прищурила глаза и произнесла ледяным тоном:

— Тогда ты, наверное, сошел с ума! Жениться на Изабелле? Ты ведь мой слуга, мой слуга, и я советую тебе никогда об этом не забывать. Никогда больше не заговаривай со мной на эту тему.

С этими словами она стремительно покинула часовню, даже не удостоив его взглядом. Джо не мог сдвинуться с места, его била мелкая дрожь — он знал, какой серьезный проступок совершил. Он боялся, что потерял ее доверие навсегда. В ужасном настроении он отправился к Изабелле и рассказал ей обо всем.

— Я не смогу больше говорить с ней об этом. Я не смогу больше тебе ничем помочь. Может быть, я даже ухудшил твое положение этим разговором.

— Мне не в чем винить тебя, — произнесла Изабелла трагическим голосом.

Ее широко открытые глаза наполнились слезами. А затем ее внезапно охватил гнев, и она удивительно напомнила в эту минуту собственную мать. Изабелла злобно выпалила:

— Но ей не удастся сломить меня. Я этого не сделаю. Ты можешь передать ей, чтобы она даже не надеялась на этот брак, потому что я не выйду за него замуж ни при каких обстоятельствах!

Сначала Элеонора старалась урезонить дочь по-хорошему.

— Это же для твоего блага, — говорила она. — У тебя появится собственный дом. О тебе будут заботиться. Иначе нам придется подумать о монастыре.

Затем она пыталась представить ей иные заманчивые перспективы этого союза:

— Он старик. Может, он не задержится долго на этом свете. В любом случае, он даст тебе больше свободы, чем ты имеешь здесь. А когда он умрет, ты станешь богатой наследницей.

Элеонора нашла еще одно преимущество, которое должно было понравиться Изабелле:

— Ты будешь жить в пяти минутах от Хелен и Джона. Ты сможешь навещать их, часто видеться с сестрой и быть в курсе всех новостей.

Наконец запас терпения Элеоноры иссяк.

— Изабелла, бесполезно спорить со мной по этому поводу. Ты выйдешь за него замуж, потому что я приняла такое решение, — отрезала она. — Ты просто испорченная и неблагодарная девчонка, которая не принесла нашей семье ничего, кроме позора. Ты паршивая овца в стаде Господнем… Ты выйдешь за него. Ты станешь его женой. Точка.

— Вы не можете принудить меня сделать это, — вымолвила Изабелла. — Вы же не можете насильно привести меня в церковь. И ты не можете заставить меня произнести клятву, что я беру его в мужья. А если я не скажу этого, то брак не будет считаться законным.

— Это правда, — задумчиво произнесла Элеонора. — Пойдем со мной, дитя мое.

Они разговаривали в рабочей комнате Элеоноры, и Изабелла последовала за ней.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Увидишь, — ответила ей Элеонора приятным голосом.

— Что вы собираетесь сделать?

На этот раз Элеонора не потрудилась ответить. Она вела свою дочь по переходам дома туда, где располагались кладовые комнаты. Она заглянула в одну из них, затем в другую, а потом шагнула в сторону от двери и приказала Изабелле войти внутрь.

— Что здесь? — спросила Изабелла, перешагнув порог. Комната была пуста, в ней стоял только какой-то древний деревянный комод. Было темно, и только из крошечного окна высоко под потолком просачивался слабый свет и в лоскутке неба открывался вид на дымоходы.

— Я не могу заставить тебя выйти замуж за Эзру Брэйзена, это так, — сказала Элеонора все тем же приятным тоном, пока искала ключ среди висевшей у нее на поясе связки, — но я могу тебя заставить захотеть этого. Я сейчас запру тебя здесь, и ты останешься в этой комнате до тех пор, пока не изъявишь желания согласиться на предложенный тебе брак.

— Нет! Вы не можете так поступить со мной! — закричала Изабелла, бросаясь вперед, но Элеонора успела быстро отойти и закрыть дверь. Пока она запирала ее на ключ, придерживая одной рукой, Изабелла яростно колотила в дверь руками и ногами.

— Выпустите меня! Выпустите меня! Вы не можете держать меня взаперти!

— Могу и буду! — заявила Элеонора и ушла. Спустившись вниз, она рассказала обо всем Эдуарду.

— Но, матушка, не слишком ли это сурово по отношению к бедной Белле? — засомневался ее старший сын.

— Бедная Белла стала большой упрямицей, к тому же своенравной и несговорчивой. Если бы я вбила в нее здравый смысл с самого начала, не поддаваясь ничьим влияниям, то сейчас не должна была бы прибегать к таким крайним мерам. Но как случилось, так случилось. Она выйдет замуж за Эзру Брэйзена, и это мое последнее слово. К счастью, погода стоит хорошая, так что она не пропадет. В комнате есть какие-то подстилки — на них она может спать. Через окно ей не убежать — оно слишком мало. Она образумится, потому что очень скоро поймет, каково это обходиться без хорошей еды и прогулок верхом. А чтобы не затягивать время наказания, я намерена немного поморить ее голодом.

— Матушка!

— Тише, молодой человек! Изабелле это не повредит. Ей будут приносить хлеб и воду, так что придется пока обходиться без любимых соусов. Я хочу, чтобы она проявила покорность, как и положено хорошей дочери. Пусть думает о том, что, будь она замужем, ела бы все, что ей заблагорассудится.

Неделю Изабелла просидела взаперти. Каждый день ей приносили кувшин с водой и кусок хлеба. Иногда она впадала в ярость, кричала и пыталась выломать дверь. Временами мерила шагами комнату, захлебываясь слезами. Но большую часть времени она сидела на комоде с мрачным и упрямым выражением лица и размышляла. Все продолжали заниматься своими делами, прекрасно зная о присутствии в доме узницы, но никто не посмел вмешаться и хотя бы тайно передать Изабелле еду. Элеонора продолжала сердиться на Джо. Она была настроена так решительно, что никто не осмелился перечить ее воле.

В конце второй недели Изабелла сильно похудела, побледнела, под глазами появились черные круги. Но она все равно продолжала проявлять упорство.

— Мне плевать, если я здесь умру, — заявила она. — Для меня смерть гораздо привлекательнее, чем это замужество.

Эзра снова наведался к Элеоноре, и она обговорила с ним все условия, но сказала, что не готова еще назначить день свадьбы. Брэйзен заподозрил что-то неладное и сразу начал выставлять той требования, но Элеонора решительно охладила его пыл.

— Если уж я оказываю вам честь, разрешив жениться на моей дочери, вы должны быть терпеливы и подождать, пока я сама сообщу вам дату свадебной церемонии. Вам не придется долго ждать.

После его ухода Элеонора погрузилась в раздумье. В конце концов она позвала свою горничную и приказала:

— Пойди к господину Дженни. Скажи, чтобы он дал тебе розги и принеси их мне в рабочую комнату.

Когда горничная выполнила распоряжение, Элеонора отпустила ее, а затем спустилась в комнату, где сидела в заточении ее дочь. С расстроенным видом она посмотрела на розги, которыми иногда учитель наказывал Томаса и Гарри за непослушание — другие мальчики росли спокойными и послушными. Она смотрела на это орудие наказания, словно представляя его силу. Лицо Элеоноры было печальным, но она считала, что должна выполнить свой долг, даже если это не принесет ей ничего, кроме горечи. Она провела рукой по лицу, а затем выпрямилась, словно приняла окончательное решение, и, достав ключ, вставила его в замочную скважину.

Изабелла обвенчалась в церкви Святой Троицы на следующий день после праздника урожая.

День выдался пасмурный, но теплый. Целый день накрапывал мелкий дождь. Изабелла проплакала все время, словно соперничая с погодой. От слез у нее опухли и покраснели глаза, изможденная и уставшая, она выглядела гораздо старше своих лет. Эзра Брэйзен явно с колебанием ответил согласием во время произнесения традиционных обетов. Изабелла же, напротив, отвечала хотя и тихо, но не колеблясь. За неделю она поняла, что готова умереть, чтобы не выйти замуж, однако не готова терпеть ежедневные побои, и лучше уж выйти замуж. Ее страшила не столько боль, сколько унижение, которое она испытывала. Больше всего ее сломило ожидание неминуемого наказания. Теперь она совершенно точно знала, какие испытания ей не под силу.

Еще она совершенно точно знала, что никогда и ни при каких обстоятельствах не простит свою мать. Во время свадьбы и пира, который состоялся после церемонии, она часто останавливала свой взгляд на Элеоноре. В ее глазах была неприкрытая ненависть. Элеонора видела это, но решила не придавать значения настроению своей дочери. Она считала, что теперь, когда дочь устроена в жизни, она поймет, что все было сделано для ее же блага и для пользы семьи. А если и не поймет этого, то какая, в сущности, разница? Изабелла замужем, и ничто не изменит положения дел. Эзра неуклюже танцевал со своей невестой, на свадьбу он надел туфли на высоких каблуках, чтобы не казаться ниже Изабеллы. Перехватывая ее взгляд, что, впрочем, случалось не очень часто, Эзра многозначительно улыбался и кивал ей головой. Она не отвечала ему, ибо с ужасом представляла себе грядущее испытание. Больше всего ей не нравилась его манера облизывать губы.

В первый раз за многие годы перед ней возникло лицо ее давно покинувшего этот мир возлюбленного. Он улыбался ей через годы, которые их разделяли. Люк был ей особенно дорог и мил теперь, и никогда прежде она так ощутимо не осознавала, что он потерян для нее, потерян навеки. «О Люк, почему смерти было угодно разлучить нас? Боже мой, что я сделала, чтобы заслужить такие страдания?» — плакало ее сердце.

Глава шестнадцатая

Изабелла лежала в кровати, со страхом ожидая своего мужа. До нее доносились шаги поднимающегося по лестнице Эзры. Прошло всего два месяца со дня свадьбы, но ей казалось, что они тянулись дольше всей ее прежней жизни. Их новая кровать была из резного бука, а покрывало сшито из небесно-голубого шелка, но это были единственные красивые вещи во всем доме. В остальных комнатах стоял неприятный удушливый запах затхлости. Изабелла всегда не очень жаловала городскую жизнь, потому что не любила шума и неизменного зловония. Она предпочитала свежий, рвущийся в лицо ветер, ей нравилось уединение загорода. А этот дом пах так, словно город с его отвратительными запахами проникал сюда сквозь стены.

Слуги здесь были старыми. Пожилая супружеская пара находилась в услужении у Эзры уже много лет. Они делали свою ежедневную работу по дому в полной тишине, стараясь не поднимать глаз. Третьим слугой оказался их сын, психически неполноценный мальчик, у которого рот был постоянно растянут в идиотской улыбке. От слуг тоже исходил отвратительный запах. Эзра мылся только в том случае, если отправлялся по очень важным делам. Слуги не мылись совсем, так что «аромат», который они источали, вызывал у Изабеллы слезы.

Семья вполне примирилась с этим браком. В присутствии кого-нибудь из членов семьи Эзра вел себя просто безупречно. Он старался следить за своими манерами за столом и обращался с Изабеллой исключительно галантно. В такие минуты ей хотелось кричать от несправедливости.

Эдуард, напротив, принимал все за чистую монету и даже пробормотал Маргаритке что-то похожее на похвалу, отметив, что парень, дескать, оказался вполне скромным и порядочным. Изабелле не на что было пожаловаться, потому что Эзра заботился о соблюдении внешних приличий. И никому не дано было узнать, через какие муки ей приходится проходить каждую ночь.

С наступлением темноты она каждый раз напряженно ожидала его появления в своей спальне. Это напоминало ей то унизительное ожидание, когда ее мать появлялась в кладовой комнате с розгами в руках. Нет, Эзра не избивал ее, он просто умел причинять боль по-другому. В первую ночь он был слишком пьян, чтобы заметить подпорченную девственность Изабеллы. Он мучил ее так долго, что она невольно начала кричать. В ответ на это он сказал, что так и должно быть и святая обязанность женщины мириться с болью.

Только тогда Изабелла поняла, почему она наказана судьбой. Ее наказывали Господь и Святая Дева за то, что она согрешила с Люком. Если бы она не нарушила предписанных правил, то и не узнала бы, какова настоящая любовь и какие чувства должна вызывать близость любящих друг друга мужчины и женщины. Если бы ей не довелось узнать все это, то выносить издевательства Эзры оказалось бы намного легче. Она научилась не кричать, потому что чем больше она кричала, тем сильнее он ее мучил. Изабелла не понимала, какова природа получаемого им удовольствия, но безошибочно поняла, как это можно остановить. Однако он стал еще изощренней в своих пытках, у него в запасе была сотня способов причинить ей боль и заставить физически страдать. В довершение ко всему он ставил свечу у изголовья кровати, чтобы улавливать малейшие изменения в выражении ее лица, когда мучил Изабеллу.

— Так и должно быть, цыпленочек, — шептал он ей, и она чувствовала несвежесть его дыхания. — Такова женская доля, знаешь ли. Придется терпеть, так уж заведено природой.

Как только она издавала хоть малейший звук, он начинал смеяться, щипать и больно сжимать ее снова.

Иногда Изабелла думала о том, знает ли он, что у нее был любовник. Может, поэтому он настойчиво терзал ее, чтобы вынудить признаться в этом? Она лежала, сжав зубы, и, чтобы заставить себя молчать, кусала кончик языка так, что он начинал кровоточить. Она не хотела доставить ему удовольствие увидеть ее плачущей. Изабелла смахнула слезы и глубоко вдохнула, когда услышала звуки приближающихся тяжелых шагов. Мурашки невольно побежали у нее по коже от плохих предчувствий, а ладони внезапно вспотели. «О Матерь Божья, о Боже милостивый, дай же мне сил вынести это. Пусть это закончится как можно быстрее, если уж такова воля Твоя», — вне себя от страха, шептала Изабелла.

Дверь с тихим скрипом отворилась, и тени от свечей резко запрыгали по комнате. Она отчетливо услышала его дыхание в тишине комнаты. «Боже милостивый, Пресвятая Богородица…» Внезапно ей пришел на ум вопрос: отчего умерла его первая жена?

— Ты не спишь, цыпленочек? — тихо хихикая, произнес он.

Семья собралась на Рождество, и все пребывали в приподнятом настроении, потому что и Сесилия, и Изабелла одновременно o6ъявили о беременности. Известие Изабеллы было встречено с удивлением и удовольствием, поскольку мало кто верил в плодовитость их брака с Эзрой. Вообще-то Эзра не выглядел таким довольным, как ожидалось. Только тот, кто знал особенности их отношений, смог бы заподозрить всю правду: беременность означала прекращение всяких сексуальных контактов между мужем и женой до самого рождения ребенка, что было спасением для Изабеллы.

— Я так за тебя рада, — произнесла Маргаритка, поглаживая руку своей любимицы Изабеллы, — ведь ты, должно быть, счастлива.

— Да, можно сказать и так, — вяло ответила Изабелла.

— И все? Но ты же так любишь малышей. Моих, во всяком случае, ты обожала.

— Твоих мне не приходилось рожать, — заметила Изабелла. Хелен выглядела несчастной и грустной. Она держала свою маленькую племянницу Сесиль на коленях.

— Некоторые готовы выдержать все ради счастья иметь детей. О, если бы только Бог благословил нас с Джоном…

— Бедняжка Хелен, — у Маргаритки было доброе сердце, и она всегда была готова проявить сочувствие. — Но ты и так получила благословение. Подумай, ведь Джона могли убить на войне, как Томаса и Гарри. Ты должна быть благодарна за то, что он вернулся целым и невредимым.

— Да, это правда. Но еще большую благодарность я бы испытала, если бы имела и его, и двух детишек, как ты. — Затем она обернулась к Изабелле: — Белла, ты выглядишь очень уставшей. И ты сильно похудела. Ты не больна?

— Нет, наверное, это просто так влияет на меня беременность, — резко ответила Изабелла, чтобы предупредить следующие вопросы.

Она оглянулась вокруг, стараясь не встретиться взглядом с сестрой, и увидела своего мужа, занятого разговором с Элеонорой, конечно же, о делах.

— Мне приятно быть дома. Интересно, позволит ли мне матушка рожать здесь, а не в городе?

— Думаю, что да. Если твой муж не будет возражать, — ответила Маргаритка веселым тоном. — Ведь нам следует ожидать рождения детей в одно время? Хотя, может, дома тебе было бы удобнее?

Изабеллу передернуло.

— Дом для меня здесь.

Изабелла говорила очень напряженным тоном, и Сесилия, не желая бередить старые раны, оборвала разговор.

В то лето, пока герцог Уорвик вел переговоры во Франции по поводу женитьбы короля, сам король был в Уэльсе, где усмирял волнения. Элеонора в это время занималась расширением своего производства, используя для этого поля возле полученной от Эзры мельницы. Приобретение мельницы означало, что она может весь процесс изготовления ткани организовать силами своих работников. Овечью шерсть развозили по коттеджам на лошадях. Там работали прядильщицы, которые в конце недели передавали выполненную работу ткачихам.

Вытканную ткань затем отправляли на мельницу, там ее пропускали через барабаны, которые постоянно крутились под давлением воды. После этого ткань расстилали на огромные деревянные помосты, чтобы она высохла и выгорела на солнце. Вскоре они уже производили такое количество материи, что все бескрайнее поле вокруг представляло собой сплошное белое полотно. Высушенную ткань снова выкладывали на деревянные козлы и обрабатывали вручную: видимые недостатки исправляли с помощью специальных пинцетов.

Затем уже другая группа работников занималась покраской ткани в огромных бочках. Некоторое количество ткани уходило на продажу специально непрокрашенной. После покраски ткань вычесывали и нарезали. Ее сворачивали и, наконец, отправляли на склад, где сортировали, проставляли штампы и грузили на лошадей для последующей отправки торговыми баржами вниз по реке. В конце пути следования партию товара обычно уже ожидали крупные торговцы.

Большим спросом пользовалась грубая крепкая материя. Работники Элеоноры производили также и тонкую ткань, но в малом количестве. Она отличалась красивым рисунком, изысканностью отделки и была очень дорогой. На рынке эта ткань была известна под названием «Морланд». Элеонора была неутомима, когда дело касалось торговли и производства. С таким числом работников приходилось быть особенно внимательной, чтобы контролировать качество, наказывать нерадивых. Каждого работника она знала по имени, была осведомлена о его семейном положении, поэтому, совершая обход, часто останавливалась поговорить с ними, узнать, что им нужно, предложить помощь, если она требовалась. Установив с работниками такие отношения, Элеонора могла рассчитывать на их честность.

Она выезжала почти каждый день, и частенько ее не было дома уже на заре. Возвращалась она обычно не раньше, чем начинало смеркаться. Кроме того, она сама занималась ведением всей отчетной документации, понимая, что Эдуард не очень силен в цифрах. Хотя Элеонора и могла передать ведение домашнего хозяйства Маргаритке, она предпочитала все контролировать сама. Эдуард помогал ей тем, что занимался управлением нескольких поместий и следил за делами на ферме. Но даже здесь Элеонора позволяла себе вмешиваться и время от времени выезжала на ферму, прихватив с собой малыша Джона, для того чтобы он набирался опыта. Посещение одних только особняков на территории поместья могло занять весь день, но Элеонора все равно успевала всюду.

Ее энергии можно было только позавидовать. Даже Изабелла, которая в августе вернулась в Морланд-Плэйс для подготовки к родам, с неохотой вынуждена была признать, как много сделала ее матушка. Маргаритка иногда позволяла себе мягкие намеки на то, что Элеоноре не стоит так сильно себя нагружать, что Эдуард и она могли бы со всем успешно справиться. И только Джо было понятно, что Элеоноре требуется эта кипучая деятельность, чтобы заглушить голос одиночества в своем сердце. Иногда, когда пришло лето и долгие летние вечера радовали своим теплом, Джо выходил в сад, который они вместе разбивали и выращивали. Он сидел у ног своей любимой госпожи, играя ей на гитаре, пока та отдыхала, вдыхая свежий чистый воздух, и смотрела в небо.

Бывало, она закрывала глаза, и тогда он всматривался в ее лицо, отмеченное морщинками печали. Она была женщиной, которой требовалась любовь, а с уходом мужа и того, другого мужчины, который был смыслом ее жизни, в ее сердце поселилась пустота. Она потеряла сына, которого боготворила и выделяла среди других детей, и это тоже изранило ее душу. Но проходило время, она открывала глаза и встречала взгляд Джо. Элеонора улыбалась ему и обнимала за плечи, молча выражая свою благодарность за поддержку. «Спасибо за понимание», — говорил ее взгляд. Она очень тепло относилась к нему за то, что он неизменно был рядом.

Изабелла однажды увидела их из окна и подумала, что теперь у нее должны отпасть всякие сомнения. Как никогда раньше, она была уверена, что они любовники. Она вообразила, что ревность заставила ее мать с таким упорством желать замужества дочери. Горечь и разочарование Изабеллы от этих размышлений только усилились.

Жарким августовским днем у Изабеллы начались схватки. Они дали о себе знать ранним утром, и ее мгновенно охватила паника. Ясное осознание того, что ей предстоит испытать, приводило ее в ужас. Больше всего Изабеллу страшило то, что эта боль неизбежна.

— Роды не начнутся в ближайшие несколько часов, — голосом умудренной опытом женщины наставляла ее Маргаритка.

Она сама была сейчас большой и неповоротливой, так как ожидала скорого рождения ребенка, но все равно ни за что не хотела покидать свою Изабеллу. Она выполняла все ее желания, которые у той возникали то и дело.

— Как ты думаешь, смогла бы ты немного походить? Это облегчило бы твое состояние.

Но Изабелла покачала головой и застонала.

— Я знаю, что умру. Мне уже ничего не поможет.

С наступлением темноты она впала в забытье. Она совершенно потеряла ощущение времени, не в силах выносить непрекращающуюся боль. Изабелла переводила взгляд с одного лица на другое, но, казалось, никого не узнавала. Она жалобно стонала и вслух произносила молитвы с просьбой поскорее прекратить ее мучения. Элеонора и Ани, которые обладали большим самообладанием, чем Маргаритка, подняли ее на ноги и заставили ходить. Собственно говоря, они просто поддерживали ее, потому что Изабелла не шла, а волочила ноги. Все было бесполезно.

— Изабелла, возьми себя в руки, — резким тоном произнесла Элеонора. — Ты должна ходить, иначе как ребенок сможет родиться?

Но Изабелла только стонала, предрекая себе скорую смерть. В два часа ночи Элеонора послала за повивальной бабкой.

— Она не справится сама, — сказала Элеонора. Акушерка осмотрела свою пациентку и поцокала языком:

— Ребенок очень большой, а она маленькая. Это первые роды? Она ходила? Нет? Это плохо. Давайте посмотрим, что можно сделать.

На рассвете Изабелла кричала, не помня себя от боли. Для нее уже ничего не имело значения: ни где она, ни что с ней происходит. Единственное, что она еще ощущала, это боль, которая была везде. Ей казалось, что кто-то намеренно подвергает ее пыткам. Она представляла, что умерла и попала в ад, а черти тычут в нее своими раскаленными длинными вилами, наказывая за грехи. Подручные дьявола говорили страшными голосами, эти звуки набухали в ее голове, а затем громко взрывались. Они были все словно на одно лицо — порочные, злые, безжалостные. Они хотели растерзать ее и смеялись над ней. Она кричала:

— Матерь Пресвятая Богородица! Помоги мне! Я не согрешила. Прости меня. Я не буду больше. Хватит.

У одного из чертей было лицо ее мужа, и он особенно старательно мучил ее.

— Она слишком маленькая, — сказал дьявол женским голосом. — Нам придется вытягивать его.

Кто-то попытался разорвать ее изнутри.

— Нам придется вытягивать его, — произнесла акушерка. — Она может умереть. Мне понадобится ваша помощь.

— Ребенок выживет? — спросила Элеонора.

— Не могу сказать точно, — ответила акушерка. — Наша задача спасти роженицу. Останется ли в живых ребенок, я не знаю.

— Постарайся быть храброй, любимая моя, — проговорила Элеонора, отирая пот со лба дочери.

Она не могла не видеть, что лицо Изабеллы искажено судорогой постоянной боли.

Изабелла снова закричала. Ее крик звучал пронзительно, словно принадлежал не человеку, а животному.

Элеонора задрожала от плохих предчувствий.

— Поторопитесь! Она страдает.

Сесилию отослали из комнаты, потому что она была на грани обморока. Элеонора и Ани остались с акушеркой. На дверях поставили горничных на случай, если понадобится их помощь. Сесилия спустилась вниз, где ее принялся утешать Эдуард. Джо сидел у окна, глядя на утренний свет. Его лицо было искажено гримасой страдания и боли. Изабелла всегда была предметом его особых переживаний.

Крик превратился в однотонный высокий звук. На самом пике он вдруг оборвался. Казалось, человеческое ухо не могло бы выдержать знака такого невыносимого страдания. В воцарившейся на минуту тишине вдруг послышался слабый плач ребенка. Маргаритка крепче прижалась к мужу и разразилась слезами.

— Все позади, — пытался утешить ее Эдуард.

— Она умерла, — сказала Сесилия, и никто не попытался возразить ей.

В том крике, который они слышали несколько минут назад, казалось, было прощание с самой жизнью. Все были уверены, что Сесилия права.

Через некоторое время на лестнице раздались шаги, и Элеонора спустилась в холл, серая от усталости. Сидевшие там подняли на нее взгляд, а Джо бросился к ней, считая, что ей понадобятся слова утешения.

— Мальчик, — ответила она на не прозвучавший вопрос. — Оба живы. Похоже, что все обошлось.

— О, благодарение Богу! — воскликнула Маргаритка и закрыла лицо руками.

Никто не произнес ни слова. Элеонора переводила взгляд с одного лица на другое, а когда увидела Джо, то обратилась к нему:

— Она страдала, Боже, как она страдала… Если бы я знала, что это обернется таким страданием…

Она замолчала. Но всем стало ясно, что она имела в виду замужество, к которому теперь не стала бы принуждать свою дочь.

— Вы не могли этого предугадать, — быстро ответил Джо. — Не надо себя казнить.

Но Элеонора все равно осознавала, как сильно провинилась перед дочерью. Вслух она ничего не говорила, не в состоянии признать, что Джо был прав. В первый и последний раз он принял ее в свои объятия, и она положила голову ему на плечо в надежде, что он снимет с ее хрупких плеч эту невыносимую тяжесть вины.

— Вы не могли знать, что все произойдет именно так, — повторил он.

Никто не посчитал их поведение странным или необычным.

Ребенка Изабеллы назвали Эдмундом. Его немедленно окрестили, хотя уже через несколько часов стало ясно, что он вырастет сильным мужчиной — мальчик родился крепким и здоровым. Спустя четыре дня Сесилия родила прекрасную девочку. Роды прошли очень быстро и легко. Ребенка нарекли Маргарет в честь бабушки, матери Сесилии. Маргаритка уже вскоре была на ногах, а Изабелла продолжала лежать прикованной к постели. Ее состояние по-прежнему оценивалось как тяжелое, боли не отпускали ее. Несколько дней Изабелла провела между жизнью и смертью.

Эзра прибыл в дом Элеоноры, чтобы справиться о здоровье жены. Узнав обо всех деталях, он всерьез обеспокоился. По поводу ребенка он выразил естественное в таком случае удовлетворение, что Бог даровал ему сына.

— Я думаю, что ей не стоит переезжать в Йорк, пока она не окрепнет. Мне кажется опасным перевозить ее из дома в дом, — сказал он.

— Вы хотите оставить здесь и ребенка? — спросила его Элеонора ледяным тоном.

Она посчитала, что его поспешное согласие с тем, что Морланды взяли на себя ответственность за его жену, выходило за рамки приличий.

— Да, я думаю, что так будет лучше всего. Мои слуги вряд ли в состоянии обеспечить ребенку должный уход. А у вас здесь все организовано. У вас есть детская и гувернантки… Пусть ребенок останется с матерью. Пока они оба не смогут перебраться домой.

Несмотря на присутствие в доме сразу двух малышей, эта осень не была счастливой, поскольку Изабелла все еще находилась в тяжелом состоянии. Она не покидала затемненных комнат наверху. Через две недели после родов Сесилии Джон Батлер внезапно заболел и скоропостижно скончался. Обходя складские помещения, он уколол палец на ноге, и у него началась гангрена. Еще до того, как они решили позвать хирурга, чтобы ампутировать ему ногу, заражение распространилось по всему организму и Джон Батлер умер.

Бедная Хелен была в полном смятении: она искренне любила своего мужа, который ни разу не упрекнул ее за то, что они были бездетны. Элеонора тоже погрузилась в траур, узнав в нем достойного человека еще во время войны. Все отзывались о Батлере только хорошо, и у каждого нашлось для него доброе слово. Казалось, он не обладал какими-то очевидными достоинствами и не достиг особенных высот, но он был несомненно добрым человеком, который умел собирать вокруг себя друзей, где бы ни появлялся. На его похоронах не потребовались услуги плакальщиков, ибо сотни людей в похоронной процессии проливали слезы и искренне выражали свою скорбь. Желающих проститься с покойным собралось так много, что все не поместились в церкви.

А затем Морланды получили шокирующую новость из Лондона. Оказалось, что король Эдуард тайно женился еще в мае. Он держал это в секрете до тех пор, пока милорд Уорвик не завел с ним разговор о партии, которую он подобрал ему во Франции. Только тогда король вынужден был признаться во всем. Уорвик был вне себя от ярости. Когда новость просочилась и стала достоянием общественности, народ тоже крайне неодобрительно воспринял ее. Женщина, которая заполучила их сиятельного короля, была на пять лет его старше, вдова, имевшая двух взрослых сыновей от первого брака и несметное количество бедных родственников. Звали избранницу короля леди Грей Горби.

Ее мать, бывшая герцогиня Бедфорд, считалась ведьмой. Ходили слухи, что она «присушила» каким-то колдовским зельем их красавца короля к своей овдовевшей дочери.

— Эти слухи кажутся мне обоснованными, — заявила Элеонора, когда впервые услышала эти вести. — Он мог получить любую, а в результате получил самую незавидную. Ее отец женился на богатой вдове, а сам был обыкновенным помещиком. У этой леди Грей шесть сестер и пять братьев и ни гроша за душой.

— Наверное, она очень красива, — предположил Эдуард.

— Какое значение имеет красота в браке короля? Что она может предложить ему в качестве приданого, кроме своих родственничков? У меня такое впечатление, что, когда дело доходит до женитьбы, королей поражает какой-то приступ безумия, если судить по их выбору. Посмотри, к чему привел брак бывшего короля Генриха. Помяни мое слово, эта Елизавета будет ничем не лучше. Король не должен жениться на той, кто ниже его по положению. Королева должна знать, как вести себя, а не напоминать жену мясоторговца.

— Матушка, вы слишком строго судите, — ответил ее сын. — Должно быть, она добродетельная и порядочная женщина, иначе ему не пришлось бы предлагать ей руку и сердце.

Элеонора окинула Эдуарда испепеляющим взглядом.

— Не сомневаюсь, что ее хорошо подготовили. Мужчины ведь не могут отличить правду от лжи. Что же касается моих строгих взглядов, то ты сам можешь убедиться в том, что она уже принесла двору одни несчастья. Милорд Уорвик пришел в ярость от этой вести, а он такой человек, которого королю лучше иметь другом, а не врагом, замышляющим интриги за его спиной. Страна опять на грани развала!!! О, почему мужчины такие глупцы?!

— Все будет в порядке, матушка, не омрачайте себе жизнь, — успокоил Эдуард, но Элеонора лишь бросила на него недовольный взгляд.

Время залечило некоторые раны. Изабелла окрепла настолько, что смогла вернуться на Коуни-стрит вместе с сыном и двумя слугами, которых ей дала мать. Эзра стал настаивать на возвращении семьи, потому что боялся потерять контроль над ребенком, если тот останется под влиянием своей властной бабушки. Видя, что Изабелла все еще очень слаба, он позволил ей жить в отдельной комнате, со служанкой и сыном. Испытание, через которое довелось пройти Изабелле, сделало ее калекой. Она не могла пройти больше нескольких шагов, а о скачках нечего было и думать. Из Морланд-Плэйса она вернулась жалкой бледной тенью той Изабеллы, какой была раньше.

Ссора между милордом Уорвиком и королем не завершилась полным примирением. Того доверия, которое царило в их отношениях, уже не было. Милорд Уорвик теперь время от времени задавался вопросом: что, собственно, он получил в награду за те титанические усилия, которые он приложил, чтобы возвести Эдуарда на королевский трон?

В довершение ко всему король Бургундии запретил торговлю тканями из Англии. Таким образом, вложив все силы и деньги в производство тканей, Элеонора обнаружила, что из-за ссоры двух королей все рынки оказались для нее закрыты.

Глава семнадцатая

Летом 1468 года принцесса Маргарет, младшая сестра короля Эдуарда, вышла замуж за герцога Бургундского. Хелен и Сесилия сидели в итальянском саду, наслаждаясь солнцем и вышивая. Они обсуждали королевскую свадьбу, как, впрочем, и вся Англия в то лето. Вместо тяжелых головных уборов на них были тонкие накидки — это позволяли непринужденность домашней обстановки и уединенность сада.

— Две сотни золотых крон, — восхищалась Сесилия.

Она, как всегда, была спокойной и добродушной. После рождения последнего ребенка Сесилия располнела и стала немного задыхаться при большой нагрузке.

— Это же уйма денег. Теперь мне понятно, почему милорд Уорвик был против этого.

— Нет, он был настроен против брака не из-за трат, а потому, что хочет установить союз с Францией. Он желает этого еще с тех пор, как подыскивал для короля французскую принцессу. Помнишь, какое возмущение у него вызвала весть о женитьбе короля на леди Грей?

— По-моему, этот брак оказался не таким уж плохим, — заметила Сесилия. — Двое детей. И скоро ждут третьего.

— Две дочери, не забывай, она родила ему девочек.

— Твоя матушка родила трех дочерей, прежде чем осчастливить вашего батюшку рождением наследника, — строго отозвалась Сесилия. — Я уверена, что король с одинаковой нежностью относится ко всем своим детям, будь то девочки или мальчики.

— О Маргаритка, ведь речь не идет о любви, — Хелен говорила несколько раздраженным тоном. — Монархи не заводят детей просто ради удовольствия иметь их, как обычные смертные. Король должен дать стране наследника, чтобы после смерти монарха не разразилась гражданская война.

— Ну да, кто же спорит, — примирительным тоном проговорила Сесилия, возвращаясь к предыдущей теме. — Этот брак с бургундцем должен быть выгодным для торговли.

— Пока никаких перемен. Герцог не сделал ничего, чтобы отменить запрет на торговлю английскими тканями.

Какое-то время они молчали, погруженные в свои мысли. Затем Сесилия снова решила сменить тему.

— Говоря о браке… — начала она. Хелен покачала головой.

— Я знаю все наперед. Ты будешь уговаривать меня, но лучше не надо.

— Но, дорогая Хелен, почему бы тебе не выйти замуж второй раз? Бедняга Джон уже четыре года как умер. Ты все так же привлекательна…

— Ты забываешь, — произнесла Хелен тихо, — что я бесплодна. Никому не нужна жена, не способная иметь детей.

— Но почему ты так уверена, что проблема в тебе, — резонно заметила Сесилия. — Ты никогда не думала о том, что проблема могла быть в Джоне? Наверняка ведь не скажешь. Возможно, все было в том, что он не мог иметь детей.

Хелен выглядела удивленной — видимо, это никогда не приходило ей в голову. Она, как и все, считала, что бесплодие бывает только по вине женщины. Мысль Сесилии показалась ей очень смелой, и Хелен уже знала для себя ответ.

— Это не имело бы значения, Маргаритка, ведь никто не поверил бы в это, даже если бы мы обе знали все точно. Давай не говорить об этом сейчас.

Она сделала глубокий вдох и оглянулась вокруг.

— О, как хорошо быть дома, даже короткое время!

— Почему бы тебе не переехать домой насовсем? — спросила Сесилия с надеждой в голосе. Она начала горячо уговаривать подругу: — О Хелен, пожалуйста! Ты составила бы мне компанию, да и для матушки это стало бы приятным сюрпризом и приободрило ее, я уверена, особенно если учесть, что Джон уехал из дому. Ты ведь знаешь, как она не любит отпускать нас из гнезда.

Джона, достигшего восемнадцатилетия, определили учеником к некоему Леонарду Бирну, известному в Лондоне ювелиру. Все знали, каким уважением и властью пользуются люди этой профессии, поэтому Джону повезло, да и Элеонора не скрывала того, что довольна перспективами, которые открывались перед ее сыном. Однако его отъезд стал для нее неприятным напоминанием о том, как Томас покинул дом ради учебы в колледже. Эти события не в лучшую сторону повлияли на характер Элеоноры, которая после разлуки с сыном довольно часто проявляла крутой нрав и стала раздражительной.

— Я хотела бы вернуться, но не могу оставить Изабеллу одну в городе.

— Бедняжка, как она?

— Ей не хуже, если говорить о ее телесном здоровье. Но ее рассудок с каждым днем становится все слабее. Иногда она не узнает меня. А временами даже вскрикивает, когда я захожу к ней, представляя меня дьяволом или еще чем-то таким.

Женщины набожно перекрестились при упоминании властителя тьмы. Хелен продолжила, несколько понизив голос:

— Маргаритка, ты знаешь, я иногда думаю, все ли в порядке с этим Эзрой Брэйзеном. Я видела страшные синяки и другие ужасные отметины на теле Изабеллы. Мне кажется… — Она остановилась, потому что боялась произнести вслух свои обвинения. — Ребенок тоже внушает мне опасения, он такой странный.

— Эдмунд?

— Да, ему уже скоро четыре года, а он едва говорит. Он почти не двигается, просто сидит в углу и смотрит на все взглядом… как тебе сказать? Не знаю, нормален ли он.

Лицо Сесилии хранило печальное выражение.

— О Хелен, но это ужасно! Как я могла забыть о несчастном Эдмунде?! Ведь он такого же возраста, что и моя Маргарет, а она такая чудесная малышка. Послушай, а не могли бы мы устроить так, чтобы Изабелла переехала сюда? Я уверена, что Эзра не хочет заботиться о ней, тем более что у нее, как ты говоришь, помрачение рассудка.

— Думаю, что мы могли бы попытаться это устроить, — с сомнением в голосе проговорила Хелен. — Я даже знаю, с кем мне нужно побеседовать на эту тему в первую очередь, — с матушкой. Она может уладить любой вопрос. Если она поговорит с Эзрой, то без труда убедит его. А где она? Я ее сегодня еще не видела. Она на мельнице?

Сесилия улыбнулась.

— Нет, сегодня она учит Тома ездить верхом.

— Уже? — Хелен рассмеялась. — Ему же только три года. Отчего она так волнуется?

— Нет, она не волнуется. Просто она очень привязана к этому ребенку. Хелен, с того самого дня, как он родился, она сразу же начала выделять его среди других детей. Она заботится о нем больше, чем о Ричарде в свое время. Она сама его одевает, присматривает за ним, играет, занимает его интересными разговорами. Вот теперь решила научить его держаться в седле. Как только матушка закончит с этим, клянусь, она примется учить его объезжать собственного жеребенка!

— Как странно, — задумчиво протянула Хелен. — Может, это связано с его именем. Я помню, что она очень холила Томаса, когда он был крошкой.

Сесилия покачала головой.

— Нет, дело в самом ребенке. Именно она настояла на этом имени, а мы зовем его только Томом. Может, он ей чем-то напомнил Томаса, поэтому она и решила, чтобы он носил это имя в честь своего героического дяди.

— Что ж, я предлагаю пойти и посмотреть, закончила ли она, — сказала Хелен, которая предпочитала не говорить, а действовать. — А вот и Джо. Сейчас мы узнаем, где она. Джо!

Джо остановился на полпути с корзиной роз в руках. Одной из его необременительных обязанностей было срезать цветы для букета в спальню Элеоноры. Он вопросительно посмотрел на двух леди.

— Ты не знаешь, где госпожа?

— Наверное, она только что вошла в дом, мадам. Она во дворе показывала Тому, как расседлывать лошадь.

— Совершенно в матушкином духе, — засмеялась Хелен. — Мы сами найдем ее.

— Расстегни подпругу, вот так, а теперь потяни ее на себя, — наставляла внука Элеонора. — Нет, нет, пусть он сам это попробует сделать, — раздраженным тоном обратилась она к слуге, который хотел помочь малышу.

— Разве это так уж обязательно, мадам, — настаивал слуга, который не понял, что от него требуется подчиниться. — Я могу его сделать за него. Молодой хозяин…

— Оставь все, как есть, иначе я сейчас надеру тебе уши! — сердито воскликнула Элеонора, замахиваясь, так что слуга поспешно отступил. — Еще как обязательно. Что за мужчина из него вырастет, если он не будет знать, как позаботиться о собственной лошади?! И как он проконтролирует твою работу, если не будет знать, правильно ли она сделана? Все, уходи. Я сама присмотрю за лошадьми.

Слуга словно испарился в страхе перед своей недовольной хозяйкой. Хелен и раньше замечала, что ее мать в последнее время была очень резкой, — так сильно она скучала по Джону.

— А теперь, Том, сними с него седло. Позволь мне посмотреть, как ты уводишь его. Погладь его, да, да, вот так. Скажи ему, что он хороший.

— Ты хороший, Герои, — послушно произнес Том, еле дотягиваясь до загривка лошади. — Бабушка, а зачем мне знать, как все делать? Если есть слуги…

— Том, что за вопрос?! А что, если ты окажешься без слуг? Что, если тебя призовет на службу король, как твоего дядю Томаса? Ты ему ответишь, что не можешь отправиться в поход: «О, простите, я не могу быть с вами, потому что не умею седлать собственную лошадь».

— Дядя Томас был храбрым, да, бабушка?

— Да, дитя мое. Он был не только храбрым, но еще и красивым. Настоящий джентльмен.

— Но его убили, да?

— Он погиб в бою, сражаясь на стороне милорда. Томас убил человека, который смертельно ранил его господина. И погиб сам, — произнесла Элеонора, которую переполняли эмоции.

Маленький Том на секунду задумался.

— Я бы не хотел умирать, бабушка, — решил он наконец. — Ведь тогда я не смог бы ездить верхом.

— Мы все когда-нибудь умрем, дитя мое. А когда мы умрем, то должны быть готовы рассказать Создателю, что наша жизнь не прошла напрасно, что мы были храбрыми и преданными, честными и искренними с теми, кого любили, что мы действовали по заповедям Божьим и подчинялись Его воле. Нам хочется, чтобы Бог оказался доволен нами, ведь так?

Том не мог рассуждать о таких серьезных вещах, но по интонации вопроса догадался, что от него требуется, и согласно кивнул. Он все еще думал над их разговором.

— Но, бабушка, а Бог был доволен тем, как умер дядя Томас?

— Бог радуется, когда мы защищаем правду. Когда мы не нарушаем своих обязательств. Если нам приходится умирать за справедливость, то Бог любит нас еще больше.

Но Элеоноре не удалось выглядеть убедительной в глазах внука. Жизнь казалась ему наполненной такими чудесными вещами, что он совсем не хотел думать о смерти. Про себя мальчик решил, что дядя Томас сделал бы намного лучше, если бы не погиб, но Том любил бабушку и хотел угодить ей и потому вслух произнес:

— Я бы хотел быть похожим на дядю Томаса, бабушка.

Он достиг своей цели, потому что бабушка наклонилась к нему и обняла, сказав таким немного смешным и странным голосом, который означал, что она пытается не заплакать:

— Ты будешь, как он, когда вырастешь и станешь мужчиной. Да благословит тебя Бог!

Затем она выпрямилась, унося с собой сладкий запах роз, который неизменно витал вокруг нее, и сказала:

— А теперь позволь мне посмотреть, как ты снимаешь уздечку.

Они как раз закончили и поворачивали к дому, держась за руки, когда их нашли другие члены семьи. Первыми их встретили Ричард, Нэд и Сесиль, которых только что отпустил после занятий мистер Дженни. Они бежали со всех ног в надежде увидеть молодого ястреба, который принадлежал Нэду. По крайней мере, Нэд и Сесиль точно собирались это сделать, а Ричард следовал за ними, как мотылек, которого манит свет огня. Ему исполнилось десять лет, он был довольно маленьким для своего возраста и рос тихими способным к наукам мальчиком. У Ричарда была привычка вздрагивать при любом неожиданном звуке, а еще он часто витал в каких-то своих детских мечтах, вместо того чтобы заниматься уроками или играми. Он обладал очень живым воображением и уже в этом возрасте сочинял стихотворения и песни. Девочки с удовольствием слушали его рассказы перед сном — у него в запасе всегда находилась какая-нибудь увлекательная история об эльфах и других сказочных существах. Элеонора предполагала, что ее сын унаследовал этот дар от Роберта, который тоже любил поэзию и музыку. Его схожесть с отцом она усматривала и в том, что Ричарда очень привлекали сильные характеры.

Нэд в девять лет был очень крепким ребенком. Он походил на мать: такой же светловолосый, как она, такой же энергичный, необыкновенно живой и вместе с тем мягкий. Сесиль в семь лет проявляла гораздо больше капризности и своенравия, чем ее брат. Обычно автором всех вытворяемых в доме шалостей называли именно ее. Она занималась вместе с братьями, потому что Эдуард сказал, что девочка должна получать такие же знания и образование, как и мальчики. Сесилия жаловалась, что ее дочь растет неуправляемой и хитрой, как лиса, и пока не видит в ней будущую леди.

Элеонора поддержала Эдуарда, сказав:

— Впереди еще много времени, чтобы освоить манеры леди. Когда ей исполнится десять, мы начнем подыскивать для нее жениха, вот тогда и займемся этим. Выучить же латынь и греческий за несколько недель ей вряд ли удастся, поэтому пусть продолжает учебу.

Сесиль росла красавицей, похожей на мать и цветом волос, и цветом кожи, напоминавшим нежный розовый лепесток. Маргарет, которой исполнилось четыре, тоже была симпатичной, пухленькой и румяной, однако в ней пока не угадывалось поражающей глаз красоты. Том не походил ни на мать, ни на отца. Он был копией своей бабушки: высокий, темноволосый, с яркими синими глазами, волевым подбородком и чувственным ртом. Возможно, именно это очевидное сходство и заставляло Элеонору по-особому относиться к нему. С момента его рождения она связывала с ним большие надежды.

Когда дети, забрав с собой и Тома, убежали со двора, появились Хелен и Сесилия. Они решили составить компанию Элеоноре и проводить ее в дом.

— Как Том справляется с верховой ездой? — поинтересовалась Хелен.

— Отлично, — с радостью в голосе ответила Элеонора. — Он очень крепкий для своего возраста мальчик, и у него прекрасное чувство равновесия. Из него получится отличный наездник.

— Матушка, не кажется ли вам, что Герои слишком велик для него? — спросила Сесилия с тревогой. — Не лучше ли обучать мальчика на Пэчворке, ведь он не такой крупный?

Элеонора вздохнула.

— Моя дорогая, ты совершенно не представляешь, о чем говоришь. Пэчворк просто пони, к тому же тягловый. Он, наверное, такой же широкий, как кровать. Как еще ребенок может научиться держаться в седле, подобно джентльмену, если не на лошади, которая подобает джентльмену?

— Я не об этом переживаю, матушка. Я только хочу, чтобы он дожил до того времени, когда его будут величать джентльменом.

Элеонора перекрестилась.

— Не говори так. Поверь мне, Маргаритка, он в большей безопасности на хорошей скаковой лошади, чем на пони, который только и умеет, что идти, куда его поманят. Доверься мне. Я ведь воспитала восьмерых детей.

— Да, матушка, я знаю, — немедленно пошла на примирение Сесилия, видя, что Элеонора начинает хмуриться.

— Кстати, именно об одном ребенке мы и собирались с тобой поговорить, — сказала Хелен.

Элеонора перевела взгляд с дочери на невестку и неожиданно улыбнулась.

— У вас такой серьезный вид. Ну что же, дорогие мои дочери давайте присядем и займемся шитьем, потому что добрая сотня рубашек еще должна быть сшита, и никто, кроме нас, этого не сделает. Заодно и обсудим ваши проблемы.

— Матушка, — начала Хелен, когда они сели в рабочей комнате Элеоноры с шитьем в руках, — я очень обеспокоена состоянием Изабеллы. Ее малыш мне тоже не нравится. Я как раз говорила Маргаритке об этом, и тут ей пришла в голову идея привести Изабеллу пожить здесь. Я бы тогда помогала вам присматривать за ней.

Элеонора даже не подняла головы от работы.

— Изабелла — замужняя дама. Только ее супруг вправе решать, что для нее будет лучше.

— Я знаю, матушка, но она не в себе. За Эдмундом нет ухода. Я уверена, что с ним не занимаются. Более того, он наверняка не получает даже достаточно еды. Эзра его отец, но мальчик из семьи Морландов, поэтому о нем следует позаботиться. Да и об Изабелле никто не печется должным образом. Мы что, будем сидеть сложа руки? Разве не наша обязанность что-то предпринять в такой ситуации?

Элеонора прекратила шить.

— Это такой сложный вопрос, дитя мое. Что касается мальчика, то, поскольку Эдмунд — будущий наследник, он должен получить все положенное. Я не думаю, что мистер Брэйзен станет возражать против такой постановки вопроса. Но этот ребенок всецело принадлежит отцу, поэтому именно ему решать, как воспитывать собственного сына. — Она остановила Хелен, которая хотела прервать ее рассуждения, и продолжила: — Позволь мне договорить. Возможно, однако, что он согласится оставить ребенка в нашем доме, как если бы он определил его в какую-нибудь богатую семью для получения образования. Обычно это происходит не раньше, чем мальчику исполнится семь или восемь лет, но в подобных обстоятельствах ему может понравиться ваша идея.

— А Изабелла? Что же будет с ней? — с волнением спросила Сесилия.

— Она другое дело. Она его жена. Он может делать с ней все, что ему заблагорассудится, даже просто игнорировать ее, бить ее, если такова его воля. Мы не имеем права вмешиваться, и ему может показаться неприличной наша уверенность в том, что мы позаботимся о ней лучше, чем он, ее муж.

— Но, матушка! — воскликнула Хелен.

— Но, матушка! — воскликнула Сесилия.

Элеонора вновь приступила к работе.

— Это неправильно, даже если все, что вы говорите, правда. Прекратите кудахтать, как куры перед лисой. Полагаю, в ваших словах есть здравый смысл, поэтому я предложу мистеру Брэйзену разделить с ним заботу о больной жене и маленьком ребенке, поскольку это непосильная нагрузка для него и его слуг, — с иронией в голосе Элеонора выделила последние слова. — Я намерена уже завтра переговорить с ним по этому вопросу. Спасибо, дети мои, за предложение.

Эзра Брэйзен был не чета Элеоноре Кортени в искусстве принимать решения и добиваться того, чего хочешь. Она стремительно вошла в дом и так же стремительно его покинула, договорившись, что Изабеллу и ребенка отправят в Морланд-Плэйс на следующий день. Она позволила ему сохранить достоинство в этой ситуации, притворившись, что эти договоренности носят временный характер. Но они оба понимали, что Изабелла не вернется в город.

Элеонора была откровенно шокирована состоянием дочери. Она никогда раньше не наносила визитов на Коуни-стрит: социальное положение ее дочери после замужества оказалось ниже, чем до него, поэтому Изабелла могла приезжать к матери, но не наоборот. Элеонора не была готова к тому, что увидела. Изабелла лежала на грязной постели, похоже, ее не купали несколько недель, так как от нее исходил неприятный запах, а в спутанных волосах ползали вши. Она была измождена до такой степени, что под ее глазами залегли глубокие тени, а щеки запали. Изабелла бормотала что-то невразумительное монотонным голосом, ее пальцы все время цеплялись за грязные простыни. Элеонора не могла поручиться, что ее дочь понимала, о чем ей говорят. Она даже не была уверена, что та узнала в Элеоноре свою мать.

— Она в гораздо худшем состоянии, чем я ожидала, — сказала Элеонора Эдуарду на следующий вечер, когда Изабеллу доставили домой, искупали и причесали. Дочь поселили в ее старой комнате, где уже была приготовлена чистая постель.

— А меня беспокоит ребенок, — поделился с матерью Эдуард. — Эдмунду уже скоро четыре, а он почти не говорит. Если вы сравните его с Маргарет…

— Дай ему время, — твердо произнесла Элеонора. — Дай ему время, и все образуется. Мистер Дженни утверждает, что мальчик не глуп. Он просто напуган. Ани рассказала, что он проявил трогательную благодарность, когда она искупала его и покормила.

— Такого худого ребенка в жизни еще не доводилось видеть, — сказал Эдуард. — Это преступление. Это стыд и срам, что один из Морландов терпел такое обращение.

— Теперь это не имеет значения. Ребенок у нас. Здесь он в полной безопасности. Меня бы не удивило, если бы я узнала об отъезде мистера Брэйзена из Йорка.

— Что вы хотите этим сказать, матушка?

— Не обращай внимания. Мы сильная семья, которая обладает властью. Какая польза от власти, если ты не можешь защитить собственную семью?

Глаза Элеоноры потемнели от ярости.

— А Хелен, нам ждать ее завтра? — спросил Эдуард.

— О да. Она намерена продать дом. Хелен будет делить с Изабеллой ее комнату. Она же и позаботится о сестре.

— Хелен отпустит своих слуг?

— Нет, я сказала, что мы найдем для них работу здесь. Мне не по себе, когда отпускают хорошего слугу. Ты знаешь, я думаю, что забота об Изабелле и ее ребенке принесет Хелен только пользу.

— О, вы имеете в виду, что он заменит ей детей, которых у нее нет? Да, я об этом не подумал.

За что бы ни взялась Элеонора, она всегда все делала быстро. Изабелла не пробыла дома еще и двух недель, как пришла весть о том, что Эзра Брэйзен покинул страну. О нем больше никогда не слышали. Уже спустя много лет нашлись такие, которые не сомневались, что Элеонора приказала его убить. Она была настолько богата, что могла нанять кого-нибудь за плату сделать это. Вопрос был в том, насколько мстительной была Элеонора.

Так или иначе, но она никогда больше не говорила о нем, кроме того, что «он взял на себя слишком много, когда связался с Морландами, потому что Морланды дружат с королями».

Исчезновение Брэйзена давало Элеоноре как опекунше Изабеллы полную власть над его мельницами, складами и землями, которыми она, впрочем, и так пользовалась. Мысль о складе заставила ее завести следующий разговор за обедом примерно неделю спустя.

— Подумайте, как мы делаем нашу ткань, — наставляла она членов семейства. — Что мы делаем в первую очередь? Отвозим шерсть, чтобы получить из нее пряжу, а затем везем пряжу ткачихам. Мы забираем готовую работу и отвозим ее на мельницу. Оттуда везем ее на склад. И со склада отправляем ее торговцам.

— Да, все так. Что из этого? — спросил Эдуард.

— Все эти поездки туда и обратно. Я так полагаю, шерсть путешествует миль двадцать, перед тем как попасть к нам в виде ткани.

— Возможно, но что же тут поделаешь? — удивился Эдуард.

Элеонора обвела всех торжествующим взглядом. Ее глаза встретились с глазами Джо. Она сразу увидела, что он понял ее мысль. Ее очень позабавило, что остальные так и не догадались, что она им собирается сказать.

— Ну, Джо, — с вызовом произнесла она, — что же? Вместо того чтобы возить шерсть рабочим…

— Приведите рабочих к шерсти, — закончил он за нее. Воцарилась тишина.

— Я не понимаю, в чем смысл? — спросил Эдуард.

— Понятно. Я поняла, — догадалась Маргаритка. — Эдуард, конечно, людям проще передвигаться, чем нам возить шерсть.

— Куда же им придется передвигаться? — все еще не мог сообразить Эдуард.

— В этом и заключается моя мысль, — сказала Элеонора. — Склад Брэйзена стоит на реке, в которую впадает ручей с мельницей. Выстраивается замечательный путь, но только для одной поездки. Все, что нам надо, так это возвести огромный сарай, или склад, или мастерскую у мельницы и делать все внутри. Если мы построим большое помещение, то там хватит места для всего.

Прядильщицы и ткачихи просто могут приходить туда и работать. Мы поставим там все необходимое, ведь мы только что получили из Франции ткацкие машины. Там же будут стоять и веретена. Нам придется подвозить шерсть к мастерским, а это основательно укорачивает путь. И все. Готовую ткань отвозим на мельницу. Дело сделано.

— Матушка, чудесно! — воскликнула Хелен. — Блестящая идея! Ведь это сэкономит огромные деньги на транспортировке…

— Кроме того, у нас появится возможность контролировать работу и проверять на месте, все ли делается как следует, — добавила Элеонора.

— Но как вы собираетесь убедить людей, что ходить на работу лучше, чем оставаться дома?

Вдруг подал голос Том, сидевший на дальнем конце стола:

— А им просто надо предложить больше денег.

Вновь наступила тишина.

— Том обещает стать не только великим дельцом, но и примерным джентльменом, — засмеялась Элеонора. — Я лично проблемы не вижу. Рабочие на ферме выходят в поле, так почему другие рабочие не могут прийти на свое рабочее место?

— В строительство придется вложить немалые деньги, — размышляла вслух Хелен.

— Все окупится, потому что мы сможем увеличить производство. Кроме того, благодаря контролю мы сумеем добиться еще лучшего качества.

— Матушка, позвольте мне дать вам деньги, которые я выручила за продажу дома. Мне нет смысла их беречь, ведь у меня не будет ребенка.

— Да благословит Бог твою доброту, Хелен. Я с радостью приму твои деньги, а тебя сделаю партнером в этом деле. Если ты надумаешь выйти замуж второй раз, то получишь их обратно, да еще и с прибылью к своему приданому.

Хелен вспыхнула, улыбнувшись.

— Не думаю, что решусь на брак. Но участвовать с вами в производстве ткани мне бы очень хотелось. Научите меня, матушка.

— Конечно, дитя мое. Обязательно отправимся вместе, да еще и Нэда прихватим с собой. Завтра мы поедем на мельницу.

На следующий день, который Элеонора планировала посвятить послеобеденной поездке с Нэдом, она решила, что было бы неплохо захватить с собой и Ричарда.

— Мужчина должен знать, откуда взялось его богатство, — сказала она, но слуга, которого она послала за сыном, доложил ей, что Ричарда нигде не могут найти.

— Ерунда, — не поверила Элеонора, — я же видела его за обедом. Он не мог уйти далеко. Иди же и поищи его. Спроси у других слуг. Возможно, он с мистером Дженни в классной комнате.

— Я уже искал там, мадам, но господин наставник не видел его.

— Тогда отправляйся в детскую. Иди, не стой здесь столбом!

Через полчаса стало ясно, что Ричарда нет в Морланд-Плэйсе.

— Может, он отправился в Микл Лит повидаться с Эллингом? — предположил Нэд. — Ему нравится слушать его истории.

Немедленно снарядили слугу в Микл Лит. На всякий случай еще одного слугу отправили в Двенадцать Деревьев — соседнее поместье, которое тоже принадлежало семье. Когда слуги вернулись и не принесли новостей, Элеонора начала всерьез беспокоиться.

— На него не похоже просто так шататься по округе. Если бы речь шла о Томе или о Сесили… Джо, пошли кого-нибудь в поместье господина Шоу, пусть поищут там. Куда же он мог пропасть? Джо, отправь двух слуг. Пусть они спросят у каждого, не видал ли кто-нибудь Ричарда. Его мог заметить кто-то из пастухов.

Наступил глубокий вечер, когда слуга, посланный в город, вернулся с вестью о том, что видел маленького господина, игравшего у дороги возле Микл Лита днем.

— Что он делал? С кем он был? — немедленно потребовала ответа Элеонора.

— Он был один, — нервничая, ответил слуга, которому было хорошо известно, что в состоянии раздражения или волнения Элеонора могла и собственноручно наказывать слуг. — Он просто сидел у дороги и играл камнями в траве.

— И никого не было поблизости? Разве тебе не показалось странным, что ребенок без присмотра, один, играет?

— О мадам, — извиняющимся тоном произнес слуга, — говоря по правде, мои мысли были заняты, так что я едва взглянул на мальчика. Я все думал о проповеднике…

— Каком проповеднике? Боже милостивый, дай мне терпения. О каком проповеднике?

— Ну, знаете, вот эти странствующие проповедники… Он сидел у дороги и читал какую-то проповедь. Ну, у них так заведено. Они читают проповеди для прохожих. Там уже собралось несколько человек, и я тоже попытался послушать его — так, на ходу, потому что у меня ведь были поручения…

— Можешь сейчас не оправдываться, — с нетерпением выкрикнула Элеонора, но Эдуард прервал ее, чтобы спросить более спокойно:

— Как ты думаешь, господин Ричард слушал проповедника?

— О хозяин, мне трудно сказать. Может быть. Он на него не смотрел, он же играл, ну… вы понимаете. Хотя вот теперь, когда я подумал, то вспомнил, что он сидел близко, так что мог и слушать его.

— Хорошо, теперь можешь идти, но будь готов, что тебя позовут. Ты нам снова можешь понадобиться.

Эдуард жестом отпустил слугу.

Когда тот ушел, Элеонора посмотрела на сына без особой надежды.

— Что ты думаешь?

— Я предполагаю, что его могли увести. Такие случаи известны, — сказал Эдуард.

— Никогда не думала, что буду проклинать тот день, когда мы поселились так близко от большой дороги. Целый день там шляются всякие бандиты и разбойники. Что же нам делать, Эдуард? Как бы я хотела, чтобы твой отец был жив… Я плохо соображаю!

— Что же с этим проповедником? — размышлял Эдуард. — Люди видели его. Они могли заметить, был ли он один или с мальчиком. Кто-то мог остановиться и поговорить с ним.

— Да, да! — в лихорадочном волнении воскликнула Элеонора. — Надо немедленно послать какого-нибудь надежного человека на поиски этого проповедника. Нужно отправить Оуэна. Нет, постой. Я сама пойду. Я не могу оставаться здесь в неведении. Я пойду вместе с Оуэном.

Ее никто не смог отговорить. Спустя короткое время Элеонора в сопровождении Оуэна и Джека отправилась на поиски проповедника. Все, что им удалось выяснить, сводилось к тому, что люди видели, как он покинул городские ворота. Возвращался ли он, наверняка никто не знал.

— Он мог выйти и через другие ворота на другом конце города, — сказал Оуэн. — Мадам, вам надо отправляться домой. Завтра на рассвете мы возобновим поиски. Спросим стражников на всех воротах. Сегодня мы ничего больше уже не сможем сделать.

Прошли две бессонные ночи и два дня бесплодных поисков. Морланды опросили всех, кого только можно: стражников у ворот, одиноких пастухов, работников на полях. Всем задавали один и тот же вопрос: «Не видели ли вы мальчика в зеленой курточке или странствующего проповедника?» Элеонора везде ходила в сопровождении Оуэна, Джо брал с собой Джека, а Эдуард искал брата с Холлом. Все они ходили разными дорогами. Ни у одного из них поиски не увенчались успехом. Они узнали, что проповедник покинул город, но тот ли это был проповедник, они не могли сказать наверняка. Проповедник же, который ушел из города, наверное, был каким-то волшебником, потому что напасть на его след так и не удалось.

Наступил третий день, суббота. Элеонора решила отправиться в церковь на службу и поспрашивать там — в этот день в церкви должны были собраться люди из разных мест. Она отстояла службу и молилась святому Кристоферу и святому Антонию, чтобы они помогли ей. Ее молитвы были услышаны, так как третий человек в церковном дворе, к которому она обратилась с вопросом, ответил ей:

— Да, госпожа, я видел проповедника, который уже две ночи останавливается в харчевне «Звезда». Я знаю, потому что живу напротив, и я видел его стоящим на улице и произносящим проповеди. Был ли с ним мальчик, я сказать не могу.

— Да благословит тебя Бог за эту весть, — воскликнула Элеонора.

Она немедленно подозвала Оуэна, и вместе они поспешили к харчевне.

Хозяин рассказал ей, что проповедник спит в комнатах наверху, а прибыл он с Севера в пятницу утром.

— Тогда он, вероятно, не тот, кого мы ищем, — сказала разочарованная Элеонора.

Но Оуэн предположил:

— Он мог в четверг покинуть город, а в пятницу уже вернуться. Эту странствующую братию не поймешь.

Они нашли проповедника завтракающим в задней комнате. Он сидел за голым столом и резал ножом кусок хлеба. Как только они вошли, он обратил к ним свой взгляд и ласково улыбнулся:

— Добро пожаловать, добро пожаловать. Не хотите ли сесть и пообедать со мной? У меня есть хлеб и чудесный эль, который пил еще наш праотец Адам. О миледи, вы можете не говорить. По вашим глазам я вижу, что вы мать, благословенная, как и все, кому дарованы дети. Он спит наверху, потому что поздно уснул вчера после нашего разговора. Мы почти всю ночь провели в беседе! Я знал, что вы придете за ним. Поэтому я остался в городе, хотя голос Господний призывает меня отправиться на Север, где земля страдает от постоянных войн и волнений. Он наверху, спит на сене, как наш милосердный Спаситель, стопами которого он желает пойти.

Проповедник махнул в сторону приставной лестницы, которая вела на крышу. Оуэн тут же стал подниматься наверх, а проповедник в это время отрезал еще один кусок хлеба и принялся медленно его жевать, получая видимое удовольствие от еды.

— Нельзя вкушать пищу в спешке, сестра моя. Надо помнить, кто подарил тебе каждую крошку. Еда, как молитва. А, вот и мой маленький друг.

Элеонора вскрикнула от облегчения, увидев, что Оуэн с ее сыном на руках спускается с лестницы.

— Где же ты был? Почему ты так бессовестно убежал? Я волновалась, — начала ругать мальчика Элеонора, как только закончила его обнимать. Теперь ей хотелось преподать ему урок послушания.

— Но, матушка, я же был с проповедником Томасом, — ответил ей Ричард, глядя на мать большими ясными глазами.

Элеоноре показалось, что он видит что-то еще, кроме окружающего его мира. Ричард продолжил:

— Я был в безопасности.

— Но откуда мне было знать это? Ты испорченный мальчик. Мы не знали, что с тобой сталось. Ведь могло произойти все что угодно.

— Но что могло произойти? Господу было известно, где я. Я был в такой же безопасности, как птицы. Вы же не назовете их испорченными.

— Такие вещи нельзя сравнивать, Ричард. Тебе не разрешается уходить просто так. У тебя есть обязательства перед своей семьей. Где твои туфли?

— Я отдал их нищему. Они нужны были ему больше, чем мне. Проповедник Томас ходит босиком. Матушка, я должен думать о семье больше, чем о Боге? Он позвал меня.

— Сын мой, Бог отдал тебя на попечение твоим родителям. Его воля в том, чтобы ты проявлял послушание и любовь, пока не достигнешь возраста мужчины, — обратился к нему проповедник. — Ступай, куда тебе велит твоя матушка. Бог будет ждать тебя, потому что Он узнал твое сердце.

— Почему вы не привели ребенка домой? — сердито спросил Оуэн.

Проповедник поднял на него глаза.

— Кто я такой, чтобы вмешиваться в Божий Промысел? Может, Его воля была в том, чтобы вы отправились на поиски. Может, вы должны были найти не только пропавшего ребенка, — ответил проповедник.

— Я благодарю вас за то, что приглядели за ним, — коротко сказала Элеонора, крепко держа за руку Ричарда. — Пусть вас не оставит Бог.

— Благословение Божье и вам, — ответил проповедник.

Он наблюдал, как они вышли на солнечный свет, и улыбка на миг озарила его лицо. Лошади уже ожидали их. Оуэн посадил Ричарда к себе за спину. Они потрусили вдоль затемненных улиц города по направлению к Микл Литу. Элеонора пребывала в глубокой задумчивости. Слова проповедника эхом отзывались в ее сердце: «…найти не только пропавшего ребенка». Что же он хотел этим сказать?

— Ричард, — обратилась она к сыну, когда они повернули на большую Южную дорогу.

— Да, матушка?

— Почему ты пошел с ним?

— Я пытался найти объяснения, — медленно произнес он. — Бог хочет меня для чего-то на земле. Мне хотелось понять зачем.

В устах такого маленького мальчика эти слова звучали как бессмыслица. Ему еще не исполнилось и десяти лет. Между тем, это не было бессмыслицей. Элеонора почувствовала что-то похожее на благоговение. В этом ребенке было заложено нечто, что дала ему не она. Казалось, он пережил прикосновение Божественного света. Возможно, проповедник был прав. «…Найти не только пропавшего ребенка».

Спустя месяц Ричарда отправили в колледж святого Уильяма. В этом здании, в тени деревьев, в царящей там торжественной атмосфере богослужений, ему было бы легче постигать голос Бога. Он должен был выполнять там обязанности служки у алтаря. Если ему была уготована эта стезя, то именно там он мог начать свой путь. Отсылать его в таком возрасте из дому, конечно, было рано, но та странная благодать, которая поселилась в нем, казалось, не давала места страхам. Элеонора утешала себя тем, что он находился очень близко от нее и она могла повидаться с ним, а он с ней, как только у кого-нибудь из них возникнет такое желание.

Глава восемнадцатая

Ужасными казались дни революционных потрясений, но они были позади. Все верили, что наконец всюду установился мир. Великий Уорвик и обезумевший брат короля Эдуарда Джордж Кларенс восстали против правящего монарха, вознамерившись захватить власть. То были ужасные дни: короля Эдуарда схватили и бросили в темницу, а бывшего короля Генриха снова короновали. Страной опять начала править Маргарита Французская с помощью Уорвика.

Но королю Эдуарду удалось бежать при поддержке младшего брата Ричарда Глостера, того самого, на эмблеме которого был изображен белый вепрь. Его девизом служили слова: «Верность — мой долг». Существенную помощь оказал им их зять герцог Бургундский. Они вернулись и нанесли последний сокрушительный удар Ланкастерам. Это была окончательная победа Йорков. Ричард Глостер сражался, как лев, несмотря на полученное ранение. Сумасшедший Джордж позорно бежал с поля битвы, как только понял, что она проиграна. Его братья даровали ему прощение. Но король Генрих был приговорен к смерти и казнен, потому что Эдуард усвоил урок: милосердие могло стоить ему королевства. Маргарита, уничтоженная и раздавленная смертью мужа и сына, который погиб при бегстве, была отослана в заточение во Францию, где содержалась в приличествующих ее положению условиях. Великий Уорвик, один из самых могущественных лордов Англии, был мертв. Он оказался убит в сражении против человека, которого сам же сделал королем.

Элеонора никогда не отрекалась от сына Ричарда Плантагенета, посылала ему деньги и людей и даже помогала ему бежать в Бургундию, подвернув опасности свою семью. Однако, по счастливому стечению обстоятельств, они почти не пострадали. Почти, потому что одна жертва все-таки была. Погибла бедная Изабелла. Она утратила всякую связь с реальностью, и все больше погружалась в кошмар, заново переживая смерть Люка и ужас супружеского рабства, через который ей довелось пройти в браке с Эзрой Брэйзеном. Крики, громкие шаги и общая суматоха сражения окончательно расстроили ее рассудок. Прежде чем кто-то успел заподозрить неладное, случилось самое худшее, и однажды утром Джо нашел ее лежавшей мертвой у болота. Ее наполовину засосала трясина.

Трудно было представить, как она могла очутиться там, потому что Изабелла едва могла пройти несколько шагов. Рассказывая об этом позже, Джо признался Элеоноре, что Изабелла ходила на свои тайные ночные встречи с Люком именно к тому месту, где была обнаружена мертвой. По иронии судьбы, она спустилась туда из той самой спальни и покинув ту самую кровать.

— Возможно, бедняжка вообразила, что она вернулась в свою юность, поэтому должна спуститься вниз на встречу со своим возлюбленным. Шум, который был слышен повсюду в ту беспокойную ночь, мог показаться ей обычным условным сигналом Люка. Она неуверенно держалась на ногах, поэтому легко могла поскользнуться и провалиться в трясину. Когда же она оказалась в ней, у нее уже не хватило сил выбраться.

Элеонора дернулась всем телом, представив столь ужасную картину.

— Может быть, так и было. Теперь мы этого не узнаем наверняка. Но я готова взять всю вину на себя. Если бы я не принуждала ее к этому браку, она осталась бы жива, проводила бы время в каком-нибудь монастыре, здоровая и невредимая. Кто знает, возможно, она была бы даже счастлива там.

Джо прикоснулся к ее руке.

— Все в руках Божьих, и ее судьба тоже.

Элеонора покачала головой, сохраняя трагическое выражение лица:

— Не может быть, чтобы она заслуживала такую судьбу, бедное дитя. Мне никогда не удастся забыть об этом.

Хелен была глубоко потрясена смертью сестры, так как должна была присматривать за Изабеллой. Она чувствовала, что не справилась со своими обязанностями. Именно в ту злосчастную ночь Хелен пришлось отлучиться в Микл Лит, чтобы присматривать за ранеными солдатами. Она не предполагала, что нечто подобное могло произойти в доме, полном людей — и членов семьи, и слуг. Хелен видела теперь для себя только один способ исправить случившееся — взять на себя заботу о сыне Изабеллы Эдмунде и попробовать заменить ему мать. Она отдалась своей новой роли со всем жаром души. Эдмунд почти не знал матери. В его памяти она осталась бесплотной тенью, так как либо была прикована к постели, либо вела себя очень странно. К Хелен он быстро привязался, и результаты вскоре дали о себе знать: Эдмунд стал более живым и вышел из душевного заточения, в котором находился первые четыре года своей жизни.

Смерть Изабеллы отозвалась болью в сердцах всех обитателей Морланд-Плэйса. Об этом несчастном случае почти не говорили, но ее печальная судьба волновала всех. После ее похорон в часовне появилась бронзовая табличка, установленная рядом с мемориалом в честь Томаса и Гарри. Надпись на ней гласила: «Изабелла Морланд. 1437–1469. Теперь в руках Господа».

В Морланд-Плэйсе снова готовились к встрече Ричарда Плантагенета. В прошлый раз, в тот далекий день, они ожидали Ричарда Плантагенета, герцога Йорка, и его герцогиню Сесилию, которая тогда только приходила в себя после рождения последнего ребенка. В этот раз им предстояло встретить того самого ребенка, который вырос и превратился в молодого красавца двадцати лет от роду. Они ожидали приезда Ричарда Плантагенета, герцога Глостера, младшего брата короля, главного претендента на королевский трон, с его герцогиней, новобрачной Анной Невилл, младшей дочерью Уорвика.

Элеонора испытала большую симпатию к молодому Ричарду, еще когда встретила его на ежемесячных поминаниях герцога Йорка, в 1461 году, почти одиннадцать лет назад. Он единственный из всех герцогских детей напомнил ей тогда Ричарда-отца. Его лицо хранило торжественное выражение. Тогда он носил символ графа Уорвика — медведя — и производил впечатление слабого юноши. Но теперь он вырос, повзрослел, в чертах его угадывалась зрелость очень способного мужчины, умного и серьезного. Он по-прежнему был изящного телосложения из-за своего невысокого роста и худобы, но благодаря постоянным упражнениям он имел очень развитую мускулатуру. Держался он прекрасно, так что даже самый большой его недоброжелатель вынужден был бы признать, что герцог обладал достоинством особы королевской крови.

Он женился на любви своего детства, так же как и его отец. Молодожены как раз совершали путешествие в Мидлхем — замок, где Ричард провел большую часть своего детства. После бесславной смерти Уорвика замок передали Ричарду, и они, направляясь туда, решили сделать остановку в Морланд-Плэйсе.

— Двор, я полагаю, не пришелся по вкусу вашей светлости, — сказала Элеонора за столом.

Ричард Глостер небрежно пожал плечами:

— Я никогда не был слишком привязан к роскоши. Его жена добавила мягким голосом:

— Милорд мечтает вдохнуть свежий воздух здешних мест. Только здесь мы чувствуем себя по-настоящему счастливыми.

— Легко могу понять вас. С тех пор как я попала в Йоркшир, у меня такие же ощущения.

Элеоноре понравилась Анна Невилл: в ее лице было что-то неуловимое, напоминающее ей Изабеллу. Анна, так же как и несчастная дочь Элеоноры, не могла называться красавицей: ее волосы не отливали золотым блеском, лицо покрывала россыпь веснушек, и рот ее был велик. Но когда она смотрела на Ричарда, ее озарял некий внутренний свет, который изменял ее внешность, добавляя красок и привлекательности. Даже стороннему наблюдателю было ясно, что она обожает своего мужа, а он отвечает ей полной взаимностью.

— Только недавно мне пришлось пережить время, когда казалось, что я уже не вдохну больше свежего воздуха, — сказала она. — Не найди меня Ричард… хотя теперь я знаю, что в случае необходимости смогу найти себе применение в качестве кухарки.

Они с мужем обменялись улыбками, в которых смешались любовь и печаль.

Из-за холодной погоды они обедали в зимней гостиной. Да и молодая чета настаивала на том, чтобы не устраивать в их честь пышного приема. Зимняя гостиная была недавно пристроена к большому холлу по приказу Эдуарда. Светские люди все больше усваивали привычку обедать в уединенных комнатах, а большие залы предназначались для особо торжественных случаев. Считалось, что время трапез в огромных помещениях постепенно уходит в прошлое. Однако Элеонора, хотя и чуткая ко всему новому настолько, что в свое время приказала построить дымоходы в доме, осталась в этом случае верна старой традиции и настаивала на том, чтобы большой холл использовался как и прежде, делая исключение для именитых гостей. Она чувствовала, что речь идет не о простом вкушении пищи, а о важной части их жизни, в которой должны присутствовать и слуги, и ее работники. Она все еще ощущала себя хозяйкой дома, и посему заставила всех подчиниться своему решению.

Но сегодняшний вечер всецело принадлежал высоким гостям, поэтому господские слуги, включая небольшую свиту Глостеров, обедали в большом холле, а герцог и герцогиня делили компанию в зимней гостиной с Элеонорой, Эдуардом, Хелен и Сесилией.

Поскольку никто не нарушал приватности их беседы, да и уютная обстановка располагала к откровенному разговору, Элеонора позволила себе смелый вопрос:

— Можно ли было бы рассчитывать на рассказ вашей светлости о том, как вы поженились? В свете ходит множество слухов, а мы очень хотели бы узнать правду из первых уст, если это, конечно, покажется вам удобным, ваша светлость.

Анна и Ричард обменялись взглядами, а затем Анна вымолвила:

— Если вам так интересно это услышать… хотя некоторые моменты все еще болезненно отзываются в моей памяти…

Жизнь Анны была полна тревог. Она обожала своего великого и блестящего отца, а когда он оказался предателем короля, ее состояние невозможно было описать, потому что, с одной стороны, он все еще оставался самым большим авторитетом для дочери, а с другой — мысль об измене брату ее дорогого Ричарда не могла оставить Анну равнодушной. Уорвик выдал замуж свою старшую дочь Изабель за брата короля Джорджа Кларенса, пообещав возвести его на трон вместо Эдуарда, да и Ричарда пытался увлечь заманчивыми перспективами славы. Но для Ричарда верховным законом была преданность королю Эдуарду, поэтому его не удалось переманить на сторону изменников. Уорвик обратился за поддержкой к другим силам, найдя сторонников в окружении королевы Маргариты, поэтому он выдал Анну замуж за сына Маргариты, бывшего принца Уэльса, которого тоже звали Эдуардом.

Анну выдали замуж во Франции. К великому разочарованию, она обнаружила в своем муже злобного и хитрого человека — очевидно, эти качества он впитал еще с молоком матери. Анна не могла не быть благодарной Маргарите, которая, просчитав свои ставки, решила расторгнуть их союз. Анне пришлось пережить ужасное путешествие по морю назад в Англию, во время которого у ее сестры Изабель начались роды, завершившиеся рождением мертвого ребенка.

Затем были сражение и бегство. После этого она получила ужасную новость о гибели отца. В то же самое время пришла и весть, несколько рассеявшая ее горе, — весть о том, что она стала вдовой: ее молодой муж был убит. Анну и Изабель отослали к коварному Джорджу, который вовремя переметнулся на другую сторону в надежде спасти свою шкуру и богатство. Наконец наступил чудесный момент ее встречи с Ричардом.

— Я всегда хотел жениться только на Анне. Еще когда мы были детьми, то говорили об этом. Разница была в том, что обычно дети забавляются подобными разговорами, а мы говорили совершенно серьезно. Как только я узнал, что Анна в безопасности, я немедленно отправился к Эдуарду и получил его разрешение на брак.

— Но, к сожалению, милорд Кларенс возражал, — с горечью сказала Анна.

Ричард неодобрительно покачал головой, словно прося ее не говорить ничего дурного о его брате, даже если он того заслуживал. Но Анна проявила настойчивость, потому что узнала много подлости от Кларенса.

— Здесь мы среди своих, Ричард. Госпожа Элеонора была другом вашего отца.

— Мой брат тоже неизменно уважительно отзывается о вас, — обратился к ней Ричард.

Элеонора улыбнулась в ответ:

— Я горда тем, что он ценит меня. Для меня было бы большой честью, если бы вся ваша семья считала меня своим другом.

— О, конечно, — горячо воскликнула Анна. — Я чувствую себя здесь, как дома. А вы, Ричард? Что ж, если продолжить рассказ, то милорд Кларенс, считая себя моим опекуном, претендовал на половину поместий моей матери, которые были завещаны мне. Но он не был моим опекуном, и, когда Ричард справедливо указал ему на это, заручившись поддержкой короля, Джордж просто отказал Ричарду во встрече со мной. Джордж заявил, что поскольку он, по словам Ричарда, не является моим опекуном, то его совершенно не интересует, где я могла бы находиться. А затем… — она вздрогнула от нахлынувших воспоминаний, — он приказал выкрасть меня из дома ночью и отправить к своему другу в Лондон. Меня переодели кухаркой и держали взаперти, морили холодом и голодом, избивали и заставляли спать в комнате, которая кишела крысами и тараканами. О, я и сейчас с ужасом вспоминаю запах готовящейся пищи! Мне казалось, что я пропитана им. Я делала все возможное, чтобы сбежать, но за мной следили.

Слушатели с сочувствием кивали головами. Быть захваченной в такой бесславный плен намного хуже, чем оказаться в заточении, где она могла бы рассчитывать на благородное обращение, которое предполагалось ее высоким происхождением. В этот момент лицо Анны озарилось внутренним светом, она наклонилась через стол и коснулась руки милорда.

— Но он нашел меня. Я не знаю, как он это сделал, но он нашел меня и спас. Он отправил меня в монастырь святого Мартина, где я была в полной безопасности.

— Затем начались долгие затяжные переговоры, — включился в рассказ Ричард. — Эдуард был всецело на моей стороне и выступал за брак с Анной. Он считал претензии брата на спорные поместья безосновательными. Но Джордж проявил упорство, он чувствовал себя ограбленным и думал, что у него отняли то, что принадлежало ему по праву.

Всем было ясно, что Ричард не осуждает своего брата и не объясняет поступки Джорджа жадностью и эгоистичностью его характера. Он убедил себя, что Джордж был сбит кем-то с пути или введен в заблуждение.

— В конце концов нам удалось достичь согласия. Я отказался от претензий на большое количество поместий…

— …но не на Севере Англии. Мидлхем мы отстояли, — вмешалась Анна.

— Да, Мидлхем мы не отдали. Мы хотим жить здесь постоянно. Он же отказывался от всех притязаний на Анну.

— Вы отказались от всех поместий, которые принадлежали вам по праву? — удивился Эдуард.

Он считал, что Ричард проиграл. Это озадачило его, но он не высказал своих сомнений вслух, хотя и не мог понять, почему в угоду герцогу Кларенсу была допущена явная несправедливость.

Ричард вдруг улыбнулся, и его улыбка была подобна лучу солнца, которое показалось из-за туч.

— Мне они были не нужны. Все, что я хотел получить, я получил. Анна со мной, — счастливый, он посмотрел на свою жену. — Мы поженились немедленно, чтобы никому не удалось помешать этому браку. Нам требовалось особое разрешение, поскольку Анна моя кузина, но мы не отважились ждать.

— Я рада, что ваша история имела счастливый конец, — радостно сказала Элеонора. — Значит, вы собираетесь постоянно жить на Севере? Это чудесная весть. Нам здесь необходимо мощное правительство, а вы уже показали себя мудрым и сильным государственным деятелем, милорд.

Ричард пристально посмотрел на нее своими серыми глазами — они не имели василькового оттенка, но очень живо напомнили Элеоноре глаза герцога Йорка. Отец Ричарда был блестящим военным и человеком кристальной чистоты, слишком честным, чтобы противостоять злу. Он принадлежал к той редкой породе людей, которые честь и верность ставят превыше всего. О Ричарде говорили, что никакой лжец не мог выдержать его проницательного взгляда. Те же самые черты угадывались и в его младшем сыне. Несмотря на то что ему было лишь двадцать лет, он уже проявил себя способным военачальником. Мудрость суждений и умение принимать важные государственные решения были редкостью и для человека, гораздо более старшего, а он был наделен этими талантами сполна. Девиз «Верность — мой долг» оказывался главной движущей силой его поступков, а его чистый взгляд приводил в трепет людей с нечистой совестью.

— Да, — ответил он. — Мы будем жить на Севере так долго, насколько нам будут позволять наши дела. Я предполагаю, что по каким-то государственным вопросам придется время от времени выезжать в Лондон, но мне не хотелось бы долго оставаться при дворе. Да и другие не будут в восторге от моего присутствия там.

— Мадам королева… — начала Анна, но Ричард остановил ее взглядом.

Элеонора легко сгладила паузу.

— Королева ждет еще одного ребенка? Говорят, что это вот-вот должно произойти. Большая удача, что их брак оказался таким плодовитым, но спальня женщины в это время закрыта для мужчины. Мой муж часто говорил, что во время моих родов хотел бы оказаться где-нибудь в Уэльсе, потому что чувствовал себя, как лис среди перепуганных кур.

За столом послышался смех, и неловкость была быстро сглажена. Герцог Глостер имел репутацию достаточно желчного и излишне серьезного человека, но если даже в этом и была доля правды, то в тот вечер он показал себя совсем другим человеком — любящим смеяться и находить радость в мелочах. По окончании ужина блюда убрали со стола, и детям, Нэду, Сесиль, Маргарет, Эдмунду и Тому, позволили войти и приветствовать именитых гостей. Они старались изо всех сил продемонстрировать свои хорошие манеры перед Анной и Ричардом, а те, в свою очередь, задали им вопросы о занятиях и играх, разговаривая в самой непринужденной манере, так что дети совершенно перестали смущаться и немало позабавили гостей.

Потом уже никто не мог вспомнить, как случилось, что спустя полчаса и взрослые, и дети начали играть в прятки, да еще с таким азартом, что в конце вечера все просто падали с ног от беготни и смеха. Когда же игру прекратили, дети по очереди стали развлекать собравшихся пением, а завершился импровизированный концерт исполнением любимой всеми песни «Лето», которую господин Дженни научил их петь хором. Элеонора увидела, что время уже позднее, и после произнесения вечерних молитв все отошли ко сну, а сладкие голоса детей все еще продолжали звучать в их памяти.

Утром дом проснулся рано, поскольку гости намеревались отправиться в путь на заре. В часовне была организована месса, и после этого в большом холле подали завтрак. Ричард поблагодарил Элеонору, пока они сидели за столом, сказав, что тронут ее гостеприимством.

— Ваш визит осчастливил меня, ваша светлость, — ответила Элеонора, и эти слова были не просто проявлением вежливости — она говорила искренне.

— Прошу вас, давайте обойдемся без церемоний, госпожа Элеонора. Я чувствую себя так, как будто знаю вас всю свою жизнь, хотя, возможно, мои ощущения оправданны.

— Милорд, если вы настаиваете на том, чтобы мы обходились без церемоний, тогда я повторю, что ваш приезд явился для меня большой честью. Лорд-констебль Англии, управитель северных провинций — кто бы не почувствовал себя польщенным вниманием такого именитого человека?

— О, я полагаю, что истинное удовольствие от знакомства не зависит от званий человека, особенно если он их недостоин.

— Это не о вас, потому что вы их по праву заслуживаете. Вы так похожи на своего отца…

— Я хочу поблагодарить вас за добрые слова, госпожа Элеонора. Всем сердцем надеюсь и в будущем не потерять этого сходства. Я мечтаю быть достойным его имени. Давайте отставим в сторону комплименты, которые заставляют меня краснеть, поскольку я прежде всего воин, как и мой отец, и не привык к придворным манерам обхождения.

Элеонора рассмеялась.

— При дворе, как я слышала, любой комплимент сопровождается последующей просьбой об одолжении.

Ричард улыбнулся ей в ответ.

— Что же вы собираетесь попросить у меня?

— Прошу вас поверить мне, милорд, что я не расточала вам комплиментов, а лишь говорила правду.

— Это замечательно, потому что для меня нет ничего милее правды. Поэтому настаиваю, чтобы вы сказали мне, могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?

Они взглянули друг на друга, и в их глазах было взаимопонимание.

— Мой внук Нэд, — сказала Элеонора.

Ричард кивнул.

— Прекрасный мальчик, крепкий и смышленый.

— Его наставник вложил в него много сил, чтобы он преуспели в учебе, и в музыке, и в играх. Он получил много знаний о том, как правильно вести дела, поэтому однажды станет богатым человеком. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы он научился вращаться в высшем обществе. Я была бы вам более чем благодарна, если бы вы рекомендовали его…

— Для службы при дворе? — спросил Ричард.

— Так высоко мои надежды не поднимались, — проговорила Элеонора.

— Если бы он стал личным пажом короля, то, несомненно, прошел бы хорошую светскую школу, — сказал Ричард. — Придворная служба имеет еще одно преимущество: человек усваивает знания очень быстро. Мне он показался мальчиком с сильным характером, поэтому я не вижу опасности в том, чтобы ввести его в свет.

— Милорд, я не знаю, как благодарить вас.

— Так и поступим. Мне, как представителю своего брата в северных провинциях, хотелось бы сделать вам приятное.

Через час после наступления рассвета гости уже покинули дом. Они уехали, закутавшись в меха, поскольку на дворе стояла ветреная мартовская погода. Анна прекрасно держалась в седле, чем снова напомнила Элеоноре ее Изабеллу. Когда они обменялись привычными в таких случаях словами прощания, Элеонора, поддавшись порыву, обняла молодую жену Ричарда, и та ответила ей такими же теплыми объятиями.

— Да благословит вас Бог, — сказала Элеонора, и слезы выступили на ее глазах. — Вы обязательно будете счастливы вместе, потому что вы, как никто, этого заслуживаете.

— О, благодарю вас, — ответила Анна, а затем обратилась шепотом к Элеоноре: — Я так сильно его люблю.

Через мгновение они уже выехали со двора, держа путь на север, а Морланды поспешили внутрь, в тепло своего дома, чтобы вернуться к обычному течению жизни.

Лорд Ричард был человеком слова — уже в апреле, вскоре после известия о том, что королева счастливо разрешилась от бремени еще одной дочерью, Нэд отправился в Лондон, чтобы поступить на службу к королю. Ему еще не исполнилось и тринадцати, хотя он был хорошо развитым для своего возраста мальчиком, и было бы неудивительно увидеть в его глазах слезы при прощании с родным домом, который, возможно, ему не придется увидеть многие годы. Однако Нэд был настолько возбужден открывавшимися перспективами, что едва сдерживал свою радость. Сесилия же пролила немало горьких слез, думая о том, что ее мальчик уезжает от нее далеко и надолго.

Маленькая Сесиль тоже неожиданно дала волю слезам, а затем убежала в сад, где нарыдалась вдоволь. Крошка Эдмунд немедленно последовал за ней, желая утешить кузину. Когда Элеонора несколько позже наткнулась на нее, уже беззаботно играющую, то не выдержала и спросила, почему Сесиль расплакалась. Элеонора предположила, что она плакала от разлуки с любимым братом.

— О да, бабушка, мне было жаль, что Нэд покидает нас, — уклончиво ответила Сесиль.

— Но я вижу, что ты плакала не из-за этого. Рассказывай же, дитя мое! Чем были вызваны твои слезы?

— Мне тоже хотелось в Лондон, — неохотно призналась Сесиль. — Я думаю, что такая поездка — это самое замечательное событие в жизни. Мне было жаль, что я не родилась мальчиком. Так несправедливо, что именно им достается в жизни все самое интересное.

Элеонора отвернулась, чтобы скрыть улыбку, но внутренне содрогнулась при мысли, что Сесиль уже так сильно напоминает свою мятежную тетю Изабеллу.

Глава девятнадцатая

Элеонора закончила читать письмо и подняла взгляд на сидевших вокруг нее членов семьи.

— Ну, что же, — сказала она. — Что вы об этом думаете?

— Война с Францией, — задумчиво произнес Эдуард, и в его голосе были слышны нотки сомнения. — Я не знаю.

— Почему нет? — удивилась Хелен. — Почему мы не можем вернуть земли, которые испокон веков были нашими?

— Все не так просто, — проговорил Эдуард. — Я думал о торговле, о том, как война отразится на ней. Не стоит забывать, что мы полностью зависим от вывоза нашей ткани…

— О, ткань? Кого это сейчас волнует?! — порывисто выкрикнула Сесиль. — Какое это имеет значение, если мы должны думать о славе Англии, о солдатах, которые отправляются в поход, навстречу опасностям…

— Достаточно, — резко оборвала дочь Сесилия. — Не забывай, что солдаты могут быть убиты. Твой брат Нэд тоже там.

— Не стоит говорить о смерти, это плохая примета, — сказала Хелен, ее рука невольно коснулась плеча Эдмунда, словно она хотела удостовериться, что он слишком мал, чтобы отправиться на войну.

— Но все, что я говорю, правда, — воскликнула Сесилия. — Помните… — Однако она не стала произносить имена Томаса и Гарри вслух.

— Уж меня-то не убили бы, — сказал Том, подпрыгивая на месте от охватившего его возбуждения. — Я был бы очень-очень умным. Я бы держал меч вот так…

— Никуда ты не пойдешь, — презрительно бросила Сесиль. — Ты слишком мал.

— Ему уже почти девять, — защитила брата Маргарет, но Том не нуждался в чужом покровительстве, потому что и сам был в состоянии постоять за себя.

— Я подрасту и все равно отправлюсь в поход, — заявил он. — А ты навсегда останешься девчонкой, так что никуда не пойдешь.

— О, как я ненавижу быть девочкой! — выкрикнула Сесиль. — Это так несправедливо! Я хочу отправиться в поход вместе с Нэдом, я хочу сражаться на стороне короля, но не могу ничего такого сделать только потому, что я девочка.

— Ты сможешь внести свой вклад, — примиряющим тоном сказала Сесилия. — Когда ты выйдешь замуж, то подаришь своему мужу прекрасных сыновей. Это и будет твоя посильная помощь нашему делу.

— Я хочу выйти замуж за воина, — быстро ответила Сесиль.

— Ты выйдешь замуж за того, кого тебе найдет семья, — резко произнесла Элеонора.

Элеонора уже имела на примете жениха для Сесиль, которая в четырнадцать была настолько развита физически, что вполне была готова к обручению с перспективой сыграть свадьбу в следующем году. У Элеоноры установились хорошие деловые отношения с текстильщиком по имени Дженкин Баттс, у которого было не только два чудесных сына, но и порядочно золота в придачу. Старшего из них Элеонора выбрала мужем для Сесили. Дженкин Баттс был из йоменов, но женился на дочери джентльмена и добился обращения «господин» благодаря своим собственным заслугам. Возможно, сходство его жизненной истории с историей Роберта позволило Элеоноре быстро найти с ним общий язык, а мысль о том, что между их семьями могут возникнуть родственные отношения, вызывала у нее только положительные эмоции.

— Мне не нравится, что слово «хочу» не сходит у тебя с языка, — заметила она Сесиль, но та смело выдержала ее взгляд, ничуть не смущаясь. — Ты должна быть готова выполнить свои обязательства перед семьей. При этом тебе следует помнить, что некоторые вещи происходят независимо от того, хочешь ты этого или нет.

— Бабушка, но я не могу не хотеть. Я уверена, что ты желала того же самого, когда была в моем возрасте.

— Замолчи и придержи язык! — сердито отозвалась Элеонора. Сесилия неодобрительно покачала головой и сурово посмотрела на дочь:

— Сесиль, ты не должна так себя вести. Иди-ка лучше в классную комнату и почитай, что наш Господь говорил о покорности и послушании. Оставайся там, пока не образумишься.

Сесиль вышла из комнаты с мрачным выражением лица. Когда она исчезла из виду, Элеонора сказала:

— Этот ребенок становится неуправляемым.

— В последнее время я много размышлял, — произнес Эдуард неуверенно, — не подумать ли нам о новой гувернантке для нее. У меня такое чувство, что Ани не справляется с ней, и в ее возрасте это простительно.

— Ерунда, — отрезала Элеонора. — Ани моложе меня.

— Матушка, вы у нас особый случай, — Эдуард улыбнулся, глядя на мать. — Даже бедняга Джо не поспевает за вами. У меня уже немало седых волос, а вы… — он с восхищением посмотрел на Элеонору.

Ей уже было почти пятьдесят девять, но она сохранила такую же прямую осанку. Она по-прежнему была стройной, а ее черные волосы отдавали все таким же блеском, как и раньше, не тронутые ни сединой, ни временем. Если Элеонора и знала секрет сохранения этого насыщенного черного цвета, то об этом было известно только ее горничной. Ее яркие глаза поражали все тем же сапфировым оттенком. Самое главное, что она была все так же неутомима. Ани располнела с годами так, что, бегая за девочками, задыхалась. Джо, бывало, жаловался на боль в суставах, особенно если погода на дворе стояла сырая. Одну Элеонору время словно обошло стороной, не коснувшись своей жестокой рукой.

— А вы не становитесь старше, — сказал Эдуард, подходя к ней, чтобы поцеловать мать в щеку. — Нет ничего удивительного в том, что заяц считается колдовским животным.

— Прекрати, дитя мое, не говори неподобающих вещей, — пристыдила его Элеонора, но ее улыбка говорила, что она довольна услышанным. — Теперь, когда нас некому прерывать, мы можем вернуться к вопросу о войне. Наш державный монарх Эдуард нуждается в денежной поддержке. Он просит нас дать ему золота на благотворительные цели. Я понимаю, что «благотворительные цели» могут сравниться с налогом, который требуют от нас в очень мягкой форме, но вопрос о том, платить или нет, даже не стоит. Речь идет о сумме.

— Я считаю, что нам не стоит скупиться. Не нужно забывать, что Нэд связан со двором. На нем не самым лучшим образом отразится скромность нашего вклада. Раз он на службе у короля, мы не можем допустить, чтобы мальчик почувствовал хоть какую-то неловкость.

— Мне нравится ход твоих рассуждений, — заметила Элеонора, — ибо, какой бы глупой ни казалась мне эта война, раз король отправится на нее, то и Нэд будет его сопровождать.

— Есть еще одно обстоятельство, матушка, — произнес молодой Ричард, который до этого, по своей привычке, хранил полное молчание. После шестилетнего пребывания среди священников он окончательно утвердился в роли слушателя и наблюдателя. Теперь он снова был с семьей, потому что после учебы хотел окончательно определить свой дальнейший жизненный путь. Он еще не решил, хочет ли стать священником в приходе, уйти в монастырь или остаться в миру. Ему исполнилось шестнадцать лет. Он был приятной наружности, с мягкой линией рта и серьезным проницательным взглядом, в глазах его иногда плясали искорки смеха. Больше он не витал в облаках. Проведенные в затворничестве годы скорее приблизили юношу к внешнему миру повседневности, чем увели от него.

— Да, сын мой, — вопросительно произнесла Элеонора. Она с неизменным одобрением слушала замечания Ричарда.

— Эта кампания может свести на нет те волнения, которые наверняка привели бы к гражданской войне. Может быть, наш король надеется на то, что добьется мира внутри страны, если мобилизует всех на борьбу с внешним врагом.

В январе пришел призыв от Ричарда Глостера собраться под его знамена. Он должен был повести людей во Францию. Ричард, а не Кларенс, пообещал королю, что наберет сто двадцать вооруженных человек, включая себя, и тысячу лучников. Когда известие о призыве пришло в Морланд-Плэйс, Элеонора была готова отправить троих вооруженных воинов и двадцать лучников. Пока она была занята подготовкой ответа, Ричард нашел ее и спросил, может ли он отправиться с милордом во Францию.

— Ты, Ричард? — спросила изумленная Элеонора, которая не ожидала, что ее младший, такой мягкий сын решил принять участие в войне. Она считала его почти священником, полностью отданным в руки Господа. — Почему ты хочешь пойти на войну?

— Я чувствую, что это мой долг.

— Но, дитя мое, я подумала, что ты решил посвятить свою жизнь служению Господу. Я даже полагала, что ты готов отправиться служить в приход.

Ричард подошел к окну и взглянул на зеленые холмы, тянувшиеся на юге.

— Я очень много размышлял о своей жизни, пока был в колледже, — сказал он. — Чем больше я думал об этом, тем сильнее чувствовал, что избран Богом не для того, чтобы жить затворником. Я понял, что Бог хочет призвать меня нести Слово Божье в мир, который полон несправедливости и соблазнов. Именно в миру идет постоянная борьба добра и зла за души человеческие. Я хочу быть странствующим проповедником, как преподобный Томас. Только так я принесу больше всего пользы. Если я призван помочь людям, то обязан знать природу вещей и набраться опыта. Поэтому я должен отправиться во Францию. Вы меня понимаете, матушка?

Последний вопрос прозвучал почти жалобно, как будто он боялся, что мать может поднять его на смех. Но когда он обернулся, чтобы взглянуть на нее, ее глаза сияли любовью и восхищением.

— Я понимаю, сын мой. Я сообщу милорду Глостеру, что ты готов служить под его началом. О Ричард, как я рада! Ты младший из моих сыновей. Хотя я не стала бы противиться тому, чтобы ты выбрал для себя стезю священника, я очень довольна, что Бог распорядился так, чтобы ты оставался в миру.

Ричарду Глостеру был отправлен ответ, в котором Элеонора обещала милорду четверых вооруженных всадников, включая самого господина Ричарда Морланда, и двадцать лучников. В конце января 1475 года один из командующих вооруженными силами Глостера Бланк Синклер Персевен посетил Морланд-Плэйс, чтобы заранее выдать жалованье воинам и обсудить вопрос, касающийся обмундирования. Все воины, независимо от места назначения, должны были носить символ Глостера — изображение белого вепря.

— Господин должен прибыть двадцать шестого мая в Бархем-Доун, поблизости от Кентербери, — сообщили Морландам. — Милорд отправится по дороге через Йорк, поэтому вы можете присоединиться к нему там.

— Милорд собрал нужное число людей? — спросил Эдуард из интереса.

Глашатай довольно улыбнулся.

— Белый вепрь так храбр и решителен в сражении, что воины готовы немедленно стать под его знамена, — сказал он. — Милорд собрал на три сотни людей больше, чем планировал.

Стоял яркий майский день, когда все обитатели дома собрались во дворе, чтобы попрощаться с воинами, которые должны были присоединиться к славному войску герцога Глостера. Элеонора прошла с благословением сквозь ряды, останавливаясь перед каждым с добрым напутственным словом. Ее память неизменно возвращалась к тому утру четырнадцать лет назад, когда она отправляла на войну своих сыновей, чтобы никогда уже не увидеть их снова. Элеонора не могла поверить, что прошло так много лет с тех пор. Хелен тоже должна была помнить своего любимого мужа, который уезжал в тот же день. В ее глазах были слезы, когда она стояла с Эдмундом, которого теперь считала своим сыном, на ступеньках дома, наблюдая за происходящим. Форма воинов была яркого цвета, их голоса звучали бодро и весело. На одежде у каждого из них красовалось изображение белого вепря. Все как один мечтали отправиться в славный поход, предвкушая почести и богатые трофеи.

Последний, к кому подошла Элеонора, был ее сын, сидевший верхом на Лиарде, десятилетнем своенравном скакуне Изабеллы.

— Ричард, — сказал Элеонора, касаясь сына. Он улыбнулся ей, глядя сверху вниз. Ричард больше напоминал ей друга, а не сына. Ее младший ребенок, дитя, которого не суждено было увидеть Роберту.

— Твой отец гордился бы тобой. Исполняй свой военный долг достойно, верно служи милорду, как это делали твои братья. Пусть Бог будет настолько милостив к тебе и позволит вернуться домой целым и невредимым. Я не смогу обойтись без тебя, сынок.

— Я вернусь и выполню все, что вы мне велели, — твердо ответил Ричард, как будто действительно мог обозреть собственное будущее.

— Ты можешь встретить Нэда, я надеюсь, что так и будет. Передай ему, что мы его любим. Скажи, что мы ждем его после окончания кампании домой. А теперь тебе пора в дорогу. Да благословит тебя Господь.

— Пусть и вас хранит Бог, матушка.

Когда Элеонора отошла в сторону, он дал знак, и колонна двинулась вперед за ворота. Том и Маргарет приплясывали от возбуждения на месте. Все энергично махали солдатам, стоя на ступеньках, а когда те скрылись из виду, вошли в дом.

— Я надеюсь, что они с Нэдом окажутся вместе, — сказала Сесилия. — Он позаботится о нашем мальчике, ведь Ричард такой благоразумный. Никто и не подумает, что ему только шестнадцать.

Гарри тоже как раз исполнилось шестнадцать, когда он и его брат отправлялись на войну.

Согласно плану, войско Эдуарда — а это была самая мощная армия, которую когда-либо удавалось собрать королю для похода во Францию, она состояла из полутора тысяч вооруженных всадников и одиннадцати тысяч лучников, — должно было присоединиться к армии зятя короля, герцога Бургундского. Но еще до того, как английские солдаты пересекли Ла-Манш, стало известно, что Чарльз увел свое войско в другой поход и не встретит Эдуарда, как они договаривались. Когда герцог Бургундский все-таки приехал в лагерь англичан, то его сопровождала лишь небольшая группа стражников. Он высказал предположение, что армия Эдуарда достаточно сильна и без его поддержки. Как считал герцог, им легко будет нанести поражение французам. Возможно, сказал Чарльз, ему будет лучше присоединиться к Эдуарду у Рейма, когда кампания завершится и он сможет прибыть на церемонию коронации.

С этого момента судьба кампании, казалось, была предрешена. Когда новость о том, что на помощь рассчитывать не придется, дошла до солдат, их боевой дух упал. Некоторые полагали, что в создавшейся ситуации будет лучше отступить и немедленно вернуться домой. Были и такие, кто считал помощь герцога Бургундского ненужной и утверждали, что Эдуард справится с королем Луи и без него. Нэд и Ричард обсуждали эту тему особенно горячо. Они встречались довольно часто, потому что состояли на службе у родных братьев.

— Я очень надеюсь, что нам не придется отправляться домой, — сказал Нэд. — Я знаю, что король этого не хочет, хотя и не уверен в этом до конца.

— Милорд Глостер настаивает на сражении, — поддержал его Ричард.

— Да, если бы все наши военачальники были похожи на него, то у нас был бы неплохой шанс одержать победу, а пока… — Нэд лишь пожал плечами и одернул рукава своего жакета. Его манерность была результатом долгого пребывания среди придворных, его одежда была сшита по последней моде, и в этом Нэд превзошел даже своего отца, который всегда питал слабость к современным нарядам. Разница между Ричардом и Нэдом казалась огромной. Их отношения носили несколько странный характер: Ричард считался дядей Нэда, хотя фактически был на год старше его. С другой стороны, Нэд два года пробыл при дворе на королевской службе, и это позволяло ему чувствовать себя гораздо более искушенным во многих вопросах. Тем не менее они хорошо ладили, потому что испытывали друг к другу симпатию и были воспитаны как братья.

— Ну же, Нэд, — сказал Ричард, — не позволяй себе говорить лишнее.

— О Ричард, ты знаешь, что я прав, но я с тобой согласен. Человека украшают скромность и сдержанность.

— Почему ты так переживаешь, останемся ли мы здесь? Какая, в сущности, разница?

— Я хочу участвовать в сражениях. Ведь для этого я и прибыл сюда. Меня совершенно не привлекает возможность вернуться домой. Вернуться и признаться, что мы прошли так далеко лишь для того, чтобы от испуга передумать двигаться дальше. Да и, кроме всего прочего, жизнь при дворе такая скучная, ведь там всем заправляют дамы. Мадам королева… и все эти нежности…

— Мой господин находит придворный свет таким же, — мягко проговорил Ричард, убедившись, что их не подслушивают. — Мадам не испытывает к нему особой любви, как и он к ней, поэтому они предпочитают обмениваться любезными посланиями, оставаясь в разных концах королевства. Но однажды она заставит его приехать в Лондон, и — хлоп! — Ричард сделал движение, как будто поймал муху. — Она заманит его!

Нэд рассмеялся:

— Да ты знаешь не меньше меня, хотя и не бывал никогда при дворе. Что ж, мы на службе у милордов, поэтому должны действовать по их приказу. Но будь я королем, то дрался бы… И плевать мне на французов!

— Слова истинного англичанина, хотя и звучат не по-христиански, — засмеялся Ричард. — Пойдем и найдем немного эля в этом роскошном лагере. Давай споем несколько песен и представим, что мы в Морланд-Плэйсе, где нет места слабым мужчинам! Да, там нет диванных песиков, там каждый отвечает за свои поступки!

— Ты насмехаешься надо мной! — воскликнул Нэд, и, конечно, он был прав.

Если дела обстояли плохо, то это не значит, что они не могли бы обстоять еще хуже. К середине августа армия прошла много миль, разбила большое количество лагерей, произошли даже какие-то незначительные столкновения с разрозненными отрядами, но они до сих пор не видели ни одного солдата регулярной французской армии и не принимали участия ни в одном серьезном сражении. В стане англичан начала стремительно падать дисциплина. Кроме того, все труднее стало добывать провиант, потому что король Луи специально опустошил все поля, чтобы лишить противника пищи. Герцог Чарльз часто приезжал в английский лагерь, где сидел за столом короля, разделяя с ним еду и питье, однако его армия была от них так же далеко, как и армия Луи. По всем этим причинам двадцатого августа было принято решение передать королю Франции предложение о начале мирных переговоров. Депешу отправили с одним из освобожденных пленных.

Неожиданно быстро от Луи пришел ответ, в котором монарх с радостью принимал предложение о переговорах и намекал на очень выгодные условия при заключении мирного договора. Король сразу же созвал своих ближайших соратников на совещание. В нем принимали участие Глостер и Кларенс, Норфолк, Дорсет, Нотумберленд, Пемброк, Риверс, лорд Гастингс, Стэнли и Говард. Нэд, который был королевским сквайром, тоже присутствовал на этой памятной встрече. После ее окончания он немедленно поспешил к Ричарду поделиться новостями и своими впечатлениями.

— В письме король Луи фактически молит о мире и обещает, что щедро заплатит нам, если мы отправимся домой.

— Да уж, вряд ли ему доставляет радость видеть, как такая многочисленная армия бродит по его королевству, даже если она и не рвется в бой, — снисходительно заметил Ричард.

— Его королевство! Вы только послушайте! Он украл его у нас! — гневно произнес Нэд.

— А мы в свое время забрали его у французов, — уточнил Ричард. — Продолжай и не позволяй своим речам уводить тебя от сути. Садись вот здесь. С этого места тебе труднее будет вскакивать.

Он притоптал землю у костра. Нэд с брезгливой гримасой присел, Ричард устроился рядом, и они начали тихую беседу.

— Хорошо, — сказал Нэд. — Значит, мне можно продолжать? Как только король кончил читать письмо, все командиры заговорили в один голос. Из всего, что мне удалось услышать, я понял только, что они считают это замечательным предложением и целиком одобряют его. Милорд Дорсет прямо заявил, что лучше мирные договоренности, чем бродить по кругу еще один месяц, моря солдат голодом. «Почему нам следует бояться голода? — спросил милорд Говард. — Огромные запасы продовольствия находятся в городах. Нам остается только захватить их». — «Только захватить их… — произнес Гастингс. — Зачем рисковать и начинать сражение, если нам готовы заплатить, лишь бы мы отправились домой?» Затем выступил милорд Глостер и сказал: «У нас самая лучшая армия. Риск, на который мы решились бы, минимальный». А лорд Гастингс, после того как все замолчали, все-таки вставил: «Зачем нужно сражаться? Почему вас не устраивают деньги?» Глостер ему и ответил: «Потому что это не делает нам чести». Морланды обменялись многозначительными взглядами.

— Могу поспорить, что далеко не всем его ответ пришелся по душе, — заметил Ричард. — Подобными словами, да еще сказанными таким жестким тоном, легко нажить себе врагов.

— Ты прав. Наступила прямо-таки зловещая тишина. Все старались избегать встречаться с Глостером даже взглядом. Ты ведь знаешь, как он может посмотреть на человека…

— Еще бы! Мне ли не знать! — воскликнул Ричард. — Говорят, что его отец умел так же смотреть на людей, словно они из стекла. Всем казалось, что он насквозь видит душу человека.

— Да, всем это хорошо известно. Ну вот, а потом кто-то пробормотал: «Вам легко говорить, Глостер, у вас солдаты под контролем, а у нас половина армии неуправляема». А милорд им отвечает: «Это потому, что мои солдаты хотят сражаться. Они отправились в этот поход, чтобы добыть победу, и у них до сих пор боевое настроение». Но затем присоединился король и тихо сказал: «Я за мир, Дикон». Он говорил так, как будто предупреждал герцога, чтобы тот не перечил ему. Милорд же смело продолжил: «Я тоже, ваша светлость. Именно поэтому я говорю о том, что нам необходимо сражаться, чтобы завоевать мир, как подобает победителям, на тех условиях, которые мы будем вправе диктовать». Король послушал его и ответил: «Сражаться необязательно». После этого он отвернулся от милорда, словно давая понять, что обсуждение закончено.

— Но милорда это не остановило, — догадался Ричард.

— Ты прав. Он снова заговорил. Тишина стояла такая, что, упади иголка, было бы слышно. Первый раз в жизни он открыто пошел против короля. Очевидно, чувствовал, что правда на его стороне. Он сказал: «Народ Англии платит налоги и делает щедрые пожертвования, чтобы такая армия, как наша, могла появиться и отправиться покорять Францию. Воины пришли выполнить свой долг и сразиться. Просто получить золото и оставить французов в покое — значит подорвать престиж нашей короны». В этот момент кто-то из командиров тихо высказал свое одобрение, но было видно, что они не готовы выступить так же смело, как и милорд. Король мрачно взглянул на герцога, а затем покачал головой и слегка улыбнулся, сказав: «Хорошо, раз ты так настаиваешь, мы поставим этот вопрос на голосование».

— Можешь не продолжать, — Ричард решительно покачал головой. — Я уже догадываюсь. Лорд Ричард был единственным, кто выступил за боевые действия.

— Нет, не совсем. За него проголосовали милорд Норфолк и лорд Говард. Все остальные отдали свой голос за короля и мирные переговоры. Вот так дело и было улажено.

— Что ж, в конце концов, возможно, так будет лучше всего, — заключил Ричард. — Какая польза от того, чтобы умирали люди? Пусть уж лучше они вернутся домой, к женам и детям, возделывают свои земли двумя здоровыми руками и выращивают сыновей.

— Но это идет вразрез с понятием чести! — возмущенно произнес Нэд. — А если кому-то и была суждена гибель, то это была бы славная смерть за Англию и короля.

— Славную смерть суждено принимать только мученикам, — возразил Ричард с улыбкой. — Тебе не приходило в голову, что ты согласен с мнением моего господина, в то время как я разделяю позицию твоего? Приободрись, Нэд. Подумай, ведь ты отправишься домой без шрамов, а если они тебе так уж нужны, то ты легко можешь их получить от какого-нибудь разъяренного барана, когда приедем домой. Могу нарисовать тебе еще одну перспективу: можно утонуть, пересекая море. Так что — приободрись!

— Смейся сколько угодно, — сердито отозвался Нэд, — но я все равно жалею, что мы не будем сражаться.

— Об этом еще рано судить, — усмехнулся Ричард. — А если бы мы проиграли?

Условия, предложенные Луи, выглядели очень привлекательно, поэтому были немедленно приняты. Англичане обещали покинуть захваченные территории после подписания договора о перемирии на семь лет. Кроме того, предполагалось подписать и торговое соглашение. Луи должен был выплатить семьдесят пять тысяч крон, а Эдуарду полагалась ежегодная пенсия в размере пятидесяти тысяч крон. Французский монарх обещал женить дофина на старшей сестре короля Элизабет. Короли также подписали тайное взаимное соглашение на весь срок своего правления, по которому обещали оказывать помощь друг другу в случае мятежа своих подданных. Герцог Чарльз услышал о подписании договора и спешно приехал в лагерь Эдуарда, где начал упрекать его в совершении этого опрометчивого шага. Он отказался признавать мирные соглашения и снова присоединился к своим войскам, которые по-прежнему располагались на очень удаленном расстоянии. Чарльз долго питал надежду на то, что Эдуард разобьет Луи наголову, а его поставит своим наместником. Заключения союза между ними он не ожидал, поэтому такой исход событий стал для него неприятным сюрпризом.

Двадцать пятого августа две армии встретились и торжественным маршем прошли до Амьена, куда Луи выслал сто телег, нагруженных вином для англичан. В городе были накрыты столы, уставленные яствами из оленины и других деликатесных блюд. Воинам было разрешено развлекаться, пока Луи привечал Эдуарда. Ворота города были открыты, а солдаты получили бесплатную еду и бесплатное питье, горожанам же отдали приказ встречать англичан, как дорогих гостей.

Солдаты английской армии вошли в город в радостном праздничном настроении — им не дали сразиться, но им разрешали напиться! Только войско под предводительством Глостера сохраняло дисциплину. Его воины расположились чуть поодаль от остальных и были начеку, стражникам приказали наблюдать за обстановкой, а над натянутыми по всем правилам военной науки шатрами развевалось изображение белого вепря.

Нэд поискал Ричарда.

— Что же ты, не собираешься в город? — крикнул он ему.

Ричард лишь улыбнулся в ответ и отрицательно покачал головой.

— Видишь этот знак? — спросил он, указывая на белую эмблему на его груди. — Я в лагере Глостера.

— Это не имеет значения, — нетерпеливо ответил Нэд, — ведь сам король Луи сказал…

— Но наш милорд запретил нам, а мы подчиняемся только его приказам.

— Милорд запретил?! — Нэд не мог поверить тому, что слышит. — Но почему?

— Он сказал, что мы воины, а не крестьяне на ярмарке, поэтому должны вести себя подобающим образом, пока не получим увольнения, — Ричард очень похоже копировал своего господина. — А еще он сказал, что быть солдатами означает оставаться в лагере и подчиняться дисциплине. Нам запрещено входить в город, а если хоть одного воина найдут пьяным, то его примерно накажут.

— Бог ты мой! — в ужасе вскричал Нэд. — Как ваши солдаты? Наверное, в ярости?

— О, ты мало знаешь наших воинов, Нэд, дитя мое, — засмеялся Ричард. — Они его боготворят. Они сказали: «Старина Дик строгий господин, но он настоящий солдат, какого не сыщешь среди всех этих придворных». Только в нашем лагере слово «придворный» звучит как оскорбление. Так что иди, Нэд, веселись, но не напивайся. Будь осторожен и внимательно следи, чтобы тебя не ранили в какой-нибудь дешевой таверне.

— Я буду внимателен. Обещаю, что в дешевые таверны я и носа не покажу. Но я хотел бы, чтобы ты составил мне компанию, Дикон!

— Я испорчу тебе праздник, — сказал Ричард, — так что иди, но будь поосторожнее. Береги себя!

Гульба длилась четыре дня. Вскоре после начала этого праздника командиры с завистью посматривали на лагерь Глостера, в котором царили тишина и порядок. Там не было случаев пьяного дебоша, драк, воровства, проблем из-за присутствия женщин. Шатры не заваливались, а стражники всегда стояли на посту, еда подавалась по заведенному режиму. Кое-кто из генералов что-то пробормотал насчет Ахилла, который мрачно отсиживается в своем укрытии. Однако Эдуард публично дал высокую оценку действиям брата и наградил его несколькими поместьями, чтобы доказать свою любовь к нему, несмотря на занятую Ричардом позицию по отношению к заключенному договору.

Через четыре дня короли были озабочены только желанием поскорее подписать все соглашения, потому что опасались потерять контроль над армиями. Эдуард попросил у Луи разрешения вывести войска из города, чтобы построить их перед торжественным подписанием договора. Люди начали возвращаться в лагерь, одни бодрые и отдохнувшие, другие измотанные кутежами, а некоторые все еще пьяные и даже больные. Затем герцог Глостер вызвал к себе в шатер Ричарда. Тот немедленно явился, низко поклонился милорду и с любопытством посмотрел на него. «Старина Дик» сохранял мрачное выражение лица, но в глубине его ясных серых глаз таилось веселье.

— Король сообщил мне, что один воин из его ближайшего окружения все еще не вернулся из города, — сообщил он Ричарду. — Это твой брат. Доложили, что господина Морланда видели в последний раз танцующим с молодой дамой на городской площади. Это было вчера вечером. Думаю, что он все еще там. Я разрешаю тебе покинуть лагерь, отправиться на его поиски и по возможности заставить его прекратить выставлять себя на посмешище.

— Благодарю вас, милорд, — ответил Ричард.

— Ты серьезный парень, Ричард. Соображай быстро и возвращайся поскорей.

Ричард поклонился и вышел, а через мгновение уже можно было видеть, как он галопом скакал на Лиарде к городским воротам.

Нэд был удивлен не столько тем, что его разбудил Ричард, сколько тем, что он очнулся от праздничного забытья.

— О моя голова! — простонал он. — Если ты меня хоть капельку любишь, пожалуйста, Ричард, не тряси меня. Я жив? Что ты здесь делаешь? Вообще где я?

— Глупец, зеленый неопытный глупец, — сказал Ричард.

— Не такой уж зеленый, я ведь всего на год младше тебя.

— Но у меня намного больше здравого смысла, — с укором произнес Ричард.

— Нет, необязательно, — он возражал Ричарду, пытаясь сохранить достоинство. — Просто ты не сталкивался с искушениями. — Он снова закрыл глаза. — Кроме того, один раз позволить себе выпить лишнего не такой уж грех. Да и наказание за такой проступок приходит немедленно. Я чувствую себя ужасно.

— Нэд, — осторожно проговорил Ричард, — сколько из этих трех дней ты можешь восстановить в памяти?

— Ничего, — ответил Нэд, не открывая глаз. — Пусто. Должно быть, я очень здорово провел время.

— Ты не помнишь девушку по имени Джакоза?

— Нет. Кто она? Где я?

— Джакоза дочь Жана де Трувиля, городского мясника. Очень зажиточный человек, однако грубый и неотесанный, несмотря на приставку «де» в своем имени. Ты в его доме, в комнате для гостей, а Джакоза, твоя жена, сейчас внизу.

Нэд открыл глаза, моментально придя в себя.

— Моя кто?

Он попытался немедленно подняться, но невольно застонали схватился за голову.

— Как мне плохо. Не надо так шутить с самого утра, прошу тебя.

— Уже давно не утро, и я не шучу, — ответил Ричард.

— Нет, ты шутишь. Мне даже не нравится, как это звучит… Моя жена? Я не могу жениться, потому что я на королевской службе. Чтобы жениться, мне требуется специальное разрешение милорда.

— Я рад, что ты понимаешь всю серьезность своего положения, — тихо продолжал Ричард. — Я предлагаю тебе подняться и привести себя в порядок, хотя ты и не можешь побриться, пока не попадешь в лагерь.

— Хорошо, но ради Бога, скажи мне, что означает вся эта чепуха о моей жене.

Ричард помог племяннику подняться на ноги, а пока тот умывался, рассказывал ему все по порядку.

— Насколько я понял из рассказа торговца, французский которого совсем не такой, какому нас учил господин Дженни, ты сделал предложение девушке во время танцев на городской площади вчера утром. Очевидно, девушка вышла на площадь повеселиться, но толпа разделила ее с дуэньей. Ты увидел, что ей досаждают какие-то пьяные солдаты, и, как галантный джентльмен, решил позаботиться о девушке, хотя был пьян не меньше этих солдат.

— Мне нравится, как тщательно ты выбираешь слова… Надосаждали! Я представляю… Ладно, что дальше?

— Когда продолжилось веселье, ты объяснил девушке, какой ты замечательный молодой человек и предложил ей выйти за тебя замуж. Она привела тебя домой, где тебя встретили с распростертыми объятиями и начали щедро угощать, полагая, что их дочка подцепила прекрасного жениха.

— Бог ты мой, я начинаю вспоминать. Я еще подумал, до чего же они дружелюбные, все время похлопывают меня по плечу и накачивают вином. Однако должен тебе сказать, что девушку, хоть убей, не помню. Там девушек было полным-полно. Ты хочешь сказать, что меня так приветливо встретили потому, что их дочь собирается за меня замуж, а я жених? Тогда все в порядке. Тебе достаточно объяснить, что это была ошибка.

— Я должен это сделать? — язвительно спросил Ричард.

— Ну, твой французский намного лучше моего. Только потому, что я не очень хорошо знаю их язык, и произошла ошибка. Они поймут. В любом случае, они не могут держать меня здесь, мне скоро отправляться в поход. Не пойдут же они со мной в Англию.

Ричард печально посмотрел на него.

— Боюсь, у нас нет никакой возможности расторгнуть этот союз.

— Что ты хочешь этим сказать, Дикон? Ну, говори. Не считаешь ли ты, что я должен соблюсти договоренности, даже если не помню, как они были сделаны? Не удивлюсь, если девица все это выдумала. Я не помню ее, поэтому она наверняка не слишком хорошенькая.

— Хорошенькая или нет, но тебе придется на ней жениться, — сказал Ричард. — Вчера вечером — как бы выразиться помягче? — ты несколько опередил привычный в браке ход событий. Господин Трувиль не очень доволен, но он списывает это на твое состояние и любовь.

— Ты имеешь в виду?.. — Нэд с усилием сосредоточился, а затем улыбка медленно поползла по его лицу. — Я правда это сделал?

— Ты даже этого не помнишь? — с ударением спросил Ричард.

— Я помню, но смутно. Девушку не помню совсем, потому что было темно, как ты понимаешь, — улыбка погасла на его лице. — Так что, никакого выхода нет? — в его голосе звучала мольба.

Ричард покачал головой.

— Что же скажет король?

— Не о том переживаешь. Что скажет моя матушка? — мрачно сказал Ричард.

— Боже милосердный, я же совсем забыл о бабушке! Она ведь с меня живого шкуру сдерет!

— Очень похоже на то.

— Послушай, Дикон, она очень страшная, эта девица?

— Да нет же. Она очень приятная девушка, насколько я могу судить, но это не имеет никакого значения. Она младшая дочь французского мясника, так что для наследника Морланд-Плэйса не очень блестящая партия, знаешь ли. Моей матушке это точно придется не по нраву. Но тебе лучше спуститься и поговорить с ее родителями. Они тебя ждут.

Нэд застонал, но отряхнул одежду и последовал за своим дядей.

— Теперь я знаю, почему говорят, что выпивка — это зло. Никогда в жизни не возьму в рот и капли вина.

Семья собралась внизу в холле. Они были полны мрачных предчувствий и с волнением ждали, чтобы этот английский солдат в дорогой одежде развеял их страхи и согласился на свадьбу. Они понимали, что нет никакой возможности заставить его сделать это, особенно если учесть, что через несколько недель он уедет из страны. Их дочь тогда будет обесчещена, а найти ей новую партию будет не так легко.

Джакоза была в смятении, так как безумно влюбилась в красивого англичанина. Ее любовь ослепила ее настолько, что она не стала дожидаться свадебной церемонии, чтобы отдаться будущему мужу, хотя обручение можно было считать таким же незыблемым ритуалом, как и само венчание. Отец и мать не прекращали бранить ее вот уже полчаса, и она была готова расплакаться, ведь, пока они не начали ее ругать, ей и в голову не приходило, что он может уехать без нее.

Два молодых человека вошли в комнату, и обе стороны нервно приветствовали друг друга на французском. Нэд с интересом посмотрел на свою «жену» и с облегчением обнаружил, что она вполне ничего: симпатичная, пухленькая, темноглазая. Мягкие каштановые локоны обрамляли ее детское лицо. Она, конечно, не была похожа на его мать, признанную красавицу, но и уродливой ее нельзя было назвать. Сейчас в его голове начали всплывать смутные воспоминания о том, как он встретил ее на площади, но все дальнейшее представлялось сплошной путаницей.

Нэд тихо слушал, как Ричард говорил по-французски. Он взял на себя обязанность объясниться, хотя его знание языка было лишь немногим лучше, чем у Нэда. Французский, которому их научил господин Дженни, оказался для Трувилей таким же иностранным языком, как и их французский для Нэда и Ричарда. Отец семейства был высоким, лысым и худым мужчиной со впалыми щеками, что выглядело неожиданно, если вспомнить его профессию. Его кожа имела тот желтоватый оттенок, который юношам часто приходилось видеть у французов. В темных глазах Трувиля застыло меланхоличное выражение. Слушая Ричарда, он постоянно переводил взгляд с одного англичанина на другого. Его жена, напротив, была полной, даже несколько оплывшей — видимо, торговые запасы мужа пошли ей впрок, а ему, скорее, повредили; ее лицо хранило следы былой красоты, но излишняя полнота смазала ее черты, и теперь она производила впечатление грубой краснощекой торговки. «Совсем не во вкусе моей бабушки», — подумал Нэд.

Ему хватило знания французского, чтобы понять Ричарда, который объяснял Трувилям положение Нэда. В частности, он говорил, что Нэд состоит на службе у короля (при этих словах они заметно повеселели), поэтому ему необходимо получить разрешение монарха на брак, а уже потом вернуться за Джакозой. Затем он поинтересовался у отца невесты, какое приданое они дают за дочерью, готово ли оно, поскольку Нэд скоро отправится с армией в путь. Нэд не понял ответа, поэтому, волнуясь, обратился к Ричарду с вопросом: «Что он сказал?»

Ричард повернулся к нему:

— Лучше, чем я думал. Я готов был даже к тому, что за ней совсем нет приданого. Но он говорит, что дает за ней пятьдесят золотых крон, одежду и лошадь.

— Да уж, богатство! — фыркнул Нэд. — Если бы он сказал, что не дает за ней никакого приданого, я мог бы отказаться?

— Не забудь, что ты уже женился на ней, — строго остановил его Ричард. — Если ты совершаешь какие-то поступки, то приготовься отвечать за них. Я скажу ему, что мы вернемся за Джакозой, как только уладим все вопросы в лагере.

Немного погодя они уже держали путь к месту стоянки армии, оставив семью Трувилей все в том же напряженном ожидании, хотя и немного повеселевшими: ведь им теперь было известно, куда надо обратиться, если потребуется найти суженого их дочки. Ричард посадил Нэда сзади себя и пустил Лиарда вскачь по направлению к лагерю йоркширцев. По совету Ричарда Нэд решил попросить помощи у лорда Глостера. Морланды предстали перед суровым генералом, которому была рассказана вся история, приключившаяся с Нэдом.

Ричард Глостер внимательно их выслушал, а затем встал и начал мерить шагами шатер.

— Итак, ты хочешь жениться? Вернее, ты хочешь спасти честь своей невесты?

— Да, ваша светлость, — ответил Нэд, сбитый с толку пристальным взглядом серых глаз милорда.

— Ты поступил очень глупо. Несомненно, ты это уже осознал. Однако вынужден признать, что ты связан обещанием. Наверное, ты хочешь, чтобы я поговорил с королем об этой истории?

— Я не смею хотеть, ваша светлость… Я просто желал вашего совета, — заикаясь, проговорил Нэд.

Лицо Ричарда Плантагенета осветила неожиданная улыбка.

— Совета тебе следовало спрашивать у меня перед тем, как ты отправился в Амьен, дорогой мой. Интересно, что на это скажет твоя бабушка? А, парень?

Нэд произнес нечто нечленораздельное:

— Этот ужас мне еще предстоит пережить, ваша светлость.

— Король сейчас занят. Он подписывает соглашение с французским монархом. Да. Я остался за кулисами, — сказал он, отвечая на их взгляды. — Я не мог бы участвовать в этом, несмотря на то что мы имеем свершившийся факт, говоря языком закона. Но король вернется в лагерь к вечеру, и я найду возможность поговорить с ним на эту тему.

— Благодарю вас, ваша светлость. Вы так добры, — горячо проговорил Нэд.

Всем было известно, что мнение и совет брата король ценит превыше всего.

Глостер обратился к Ричарду:

— Ты пойдешь со мной. Возможно, сегодня у тебя будет шанс последний раз увидеть своего племянника. Через несколько дней мы выступим в поход.

Разговор короля с Нэдом был коротким — он занял паузу между обсуждением государственных дел. Нэд вспомнил рассказы бабушки о том, что Эдуард не пренебрегал даже самыми незначительными вопросами.

— Как я понял, тебе требуется мое разрешение на брак? — спросил король.

Он все еще поражал воображение своей статью, хотя спокойная жизнь, полная удовольствий, не способствовала стройности его фигуры. Король несколько раздался по сравнению с тем временем, когда только занял престол.

Нэд мрачно кивнул.

Король улыбнулся:

— Мой брат сообщил мне, что я не имею права ругать тебя, так как сам тайно женился, что не одобрялось многими. Ты бы согласился с этим?

— Ваша светлость, я…

— Знаю, что не посмеешь ответить согласием. Итак, ты решил жениться на этой девушке, поэтому мы мало что можем изменить в данной ситуации. Отправляйся завтра в город и делай так, как должен поступить при таких обстоятельствах. Совершайте брачную церемонию, а ее родителям скажи… Какое сегодня число? Двадцать девятое. Завтра тридцатое. Мы отправляемся назад первого сентября, так что скажи ее родителям, пусть их дочь будет готова выехать с нами в этот день.

— Благодарю вас, ваша светлость. Я очень признателен.

— Тогда можешь идти. Надеюсь, что она принесет тебе радость, Нэд. По крайней мере, ее семья не будет докучать тебе, находясь на таком большом расстоянии.

Когда Нэд покидал королевский шатер, он невольно подумал, что король, должно быть, крайне утомлен близостью родственников мадам королевы, если позволил себе высказаться в таком духе.

Король окликнул его.

— Между прочим, ты не думал, как к этому отнесется твоя семья? Вижу, что думал. Хорошо. Можешь не волноваться. Я улажу этот вопрос.

— Спасибо вам, ваша светлость.

На этот раз его благодарность была искренней, потому что семья не могла бы его строго наказать после вмешательства самого короля.

Серым туманным утром первого сентября английская армия начала поход домой, направляясь к побережью. Все командиры, кроме Ричарда Глостера, уезжали из Франции, став богаче, чем были. Им были даны большие взятки и обещаны пожизненные пенсии. Глостер принял в дар лишь новую лошадь, дав понять, что его невозможно подкупить. Солдаты уезжали, обогащенные опытом, и этого им должно было хватить. Нэд отбывал тоже не с пустыми руками — с ним в путь отправилась и его пухленькая француженка-жена, которая ехала позади него на толстом белом пони и безутешно рыдала от мысли, что она покидает свою родину навсегда. Проезжавшие мимо нее солдаты делали грубые замечания по поводу ее присутствия в рядах воинов, но, к счастью, эти замечания были понятны только Нэду.

Глава двадцатая

Прием, который устроили Нэду в Морланд-Плэйсе, не был таким ужасным, как он ожидал. Отчасти в этом была заслуга его дяди Ричарда, который добрался до поместья раньше и подготовил семью к мысли о переменах в семейном положении будущего наследника. Армия под предводительством Глостера пересекла Ла-Манш четвертого сентября. Они были одними из первых, кто достиг побережья, в то время как армия, во главе которой стоял король, добралась туда только к двадцать четвертому сентября. Именно поэтому к тому времени, как Нэд и его молодая жена только ступили на английскую землю, йоркширцы уже были дома. Лорд Глостер соизволил сделать остановку в Морланд-Плэйсе, чтобы лично помочь Ричарду объяснить ситуацию Элеоноре.

Хотя такой союз был мезальянсом для будущего владельца всех земель Морландов, расстроенными себя чувствовали родители — Эдуард и Сесилия. Что касается Элеоноры, то все ее силы ушли на осуждение соглашения и его условий.

— Разве для этого мы давали деньги? — сказала она милорду Глостеру. — Этот договор не будет популярен в народе. Я удивлена, что король пошел на такое.

— К счастью, народ не будет обвинять его, — Ричард вытянул ноги к огню. — Люди любят Эдуарда. Во всех грехах они готовы винить только его советников. Я ничуть не сомневаюсь, что этой зимой нам следует ожидать волнений в провинциях.

— А вас будут любить еще сильнее за то, что вы не побоялись выступить против, — проговорила Элеонора.

— Мне не доставило удовольствия противостоять брату. Я никогда раньше не выступал против него…

— Я знаю, но в этом случае вы не нарушили принципов. Вы остались верны ему. Он это понимает, я уверена.

— Хотелось бы надеяться. Но всегда найдутся такие, кто готов действовать не в мою пользу.

— Пока король благоволит к вам, вы можете позволить себе не учитывать мнения остальных, — сказала Элеонора. — При любом повороте событий северяне будут на вашей стороне.

— О, если бы только я мог провести здесь всю жизнь, — вздохнул лорд Ричард. — Здесь каждый понимает разницу между справедливым решением и несправедливым. Здесь преданность испрашивается и дается как дар, а обещания и клятвы не нарушаются. Южане совсем другие: сплошь обман и предательство, а за красивыми словами скрываются коварные планы, и у каждого припрятан кинжал в букете. Юг, как трясина, покрытая зеленой травкой. Она манит тебя, но стоит оступиться, и ты пропал.

Он поежился, и Элеонора с любопытством посмотрела на него.

— Чего вам бояться? — спросила она.

— Трудно сказать. Я простой человек, а жизнь полна сложностей. Многие вещи в действительности не такие, какими кажутся, а решения, которые выглядят легкими, принять вообще невозможно. Иногда даже добро не оказывается на пользу. Временами меня охватывает смутное предчувствие, что мне уготована темная судьба, что в мою жизнь войдет измена, и я приму ее, потому что слишком простодушен, чтобы распознать ловушку, — он поднял взгляд на Элеонору, как будто желал найти в ней поддержку. — Вы мудрее меня, — сказал он. — Я хотел бы, помогли мне.

— Вы хороший, достойный человек, — ответила Элеонора. — Нет другого такого, любимого народом. Что бы ни случилось, никто не поставит под сомнение ваши мотивы, а если вы позовете на помощь, то она непременно придет.

— Мне приятно разговаривать с вами, — произнес он, немного успокоенный. — Анна похожа на вас. Она выглядит хрупкой, но у нее твердый стержень внутри, у моей яблоньки. Завтра я увижу ее и нашего малыша. Как же я по ним соскучился! Дети растут так быстро, их трудно оставить даже на один день, не говоря уже о полугоде.

— Завтра вы будете дома, — подбодрила его Элеонора.

Они оба улыбнулись. Дом — хорошее слово, согревающее душу.

Итак, когда Нэд приехал в Морланд-Плэйс со своей новоявленной женой, сидевшей на белом пони, ему оказали несколько холодный прием — и только, да еще пришлось выдержать кое-какие замечания Элеоноры о сравнительно большой ценности пятидесяти крон, полученных в качестве приданого невесты.

Сесилия была в слезах, но она не могла долго сердиться, тем более что девушка напоминала ей ее саму, с той лишь разницей, что Сесилии не пришлось приезжать издалека. Эдуард прочитал сыну длинную нотацию, а затем больше не возвращался к этому вопросу, ибо что толку негодовать, если исправить ситуацию невозможно.

Тучи развеялись на удивление быстро. После первых дней жизни в новой обстановке Джакоза немного приободрилась, потому что по натуре была девушкой покладистой и доброй. Она любила своего Нэда страстно и была счастлива, когда он находился поблизости. Она немедленно начала учить язык своей новой семьи, который давался ей с большим трудом. Господин Дженни помогал ей, как мог. Ее поддразнивали дети. Кроме того, она была несколько ошеломлена красотой женской половины семейства Морландов, а общая обстановка роскоши приводила ее в трепет. Сырой и холодный климат тоже был для южанки источником постоянных тревог. Но в начале октября Джакоза подтвердила то, о чем подозревала с самого начала: она ждала ребенка. После этого известия ее положение приобрело новый статус — она стала полноправным членом семьи, обитающей в Морланд-Плэйсе.

— Мальчик, мадам, — провозгласила Ани с гордостью, словно она лично имела отношение к полу первенца Нэда.

Элеонора, сидевшая в беседке итальянского сада, вскинула глаза:

— Здоров?

— Конечно, мадам, — Ани как будто даже оскорбилась вопросом. — И дитя, и мать здоровы. Роды прошли легко, а ребенок, хоть и маленький, но абсолютно здоровый. Мать отдыхает, но, похоже, испытание схватками было для нее не очень трудным.

— Последний день апреля, — размышляла вслух Элеонора. — По любым подсчетам на месяц раньше. Интересно…

Ани точно знала, что имела в виду ее хозяйка.

— Лучше не думайте об этом, мадам, — сказала она.

Какая польза в том, чтобы ломать голову, наступила ли беременность Джакозы до встречи с пьяным английским солдатом или после нее.

— Бесполезно, я согласна с тобой, — произнесла Элеонора. — Нэд ею доволен. Но при таких обстоятельствах невольно задумаешься… Ладно, хватит об этом. Они все еще настаивают, чтобы ребенку дали это иностранное имя?

— Имя Поль взято из Библии, мадам, имя святого, — напомнила ей Ани.

— Но оно не английское, — упорствовала Элеонора.

Если человеку исполнилось шестьдесят, то ему положено иногда ворчать.

— Поль Морланд — мне не нравится, как это звучит. Но я полагаю, что Эдуард и Сесилия не возражают. Я не принимаю в этом участия.

Ани улыбнулась при мысли об Элеоноре, которую игнорируют, настолько это не вязалось с ее настоящим образом, а затем сказала:

— Хозяину понравилось бы это имя, мадам.

— Бедняжка Роберт выбирал для своих детей приличные имена, — произнесла Элеонора.

Она посмотрела на Ани и увидела, какой седой и сгорбленной та стала. Слезы выступили на глазах Элеоноры.

— Ани, неужели прошло уже двадцать лет, как он умер? Я иногда думаю, узнал ли бы он меня сейчас?

— Он по-прежнему любил бы вас, мадам, так же сильно, как и раньше.

Две женщины пристально посмотрели друг на друга, вспоминая годы, которые они прожили вместе. Внезапно их уединение нарушилось звуком детских голосов. Слышно было, как дети бежали и кричали за высокой живой изгородью.

— Чем там занимаются дети? — сердито крикнула Элеонора. — Моим детям никогда не позволялось так шуметь. Куда это они направляются без няни? Ани, кто должен быть с ними? Сесилия не имеет никакого представления о дисциплине и порядке. Я не знаю, куда катится молодежь. Ани, что же ты стоишь, пойди выясни, что там такое происходит.

Так громко шуметь могли только Том и Маргарет. Эдмунд тихо следовал за ними. Он все делал тихо. Они крикнули ему что-то, раздраженные тем, что он не разделял их энтузиазма.

— Эй, Эдмунд! Не отставай! Мы не будем тебя ждать вечно! Ты что, не можешь бежать быстрее?

Эдмунд показал, что может держаться наравне с ними, и дети рванули через парк, спрятавшись там под деревьями.

— Теперь нас не поймать, и никто не позовет назад в дом, — сказал Том с удовлетворением.

— За нами могут кого-нибудь послать, — предположила Маргарет, заметно волнуясь. — Разве ты не заметил, что бабушка сидела в саду, когда мы пробегали мимо?

Том покачал головой. Он выглядел озабоченным.

— Она точно кого-то послала, — сказал им Эдмунд. — Вы не видели, что она отправила Ани посмотреть, куда мы направляемся?

— А, тогда все в порядке, — быстро ответила Маргарет. — Ани не в состоянии быстро бегать. Она немножко пройдет и вернется. Скажет, что не нашла нас. Так что мы можем не возвращаться до ужина.

— Я могу вам кое-что показать, — неожиданно сказал Том. Ему было десять, а остальным — по одиннадцать, но чаще всего именно он был главным заводилой. Все с нетерпением посмотрели на него.

— Что? — требовательно спросила Маргарет. — Говори, а то я тебя ущипну.

— Я в любом случае собирался показать, — с достоинством произнес Том, — и готов поспорить, что ты меня не ущипнешь, если я сам не позволю.

Эдмунд перевел взгляд с него на нее, размышляя, стоит ли ждать еще одной ссоры между братом и сестрой. На этот раз Маргарет решила не идти дальше угроз, а просто сказала:

— Хорошо. Говори же.

— Нет, я собираюсь не говорить, а показать, но если только вы будете вести себя очень тихо.

Том повел их через лес по тропинке, которая углублялась в заросли. Опытный лесничий без труда угадал бы, что совсем недавно по этой тропинке проходил какой-то крупный зверь, а может, даже не один. Через некоторое время Том дал им знак замолчать и начал пробираться вперед с особой осторожностью. В конце концов они укрылись в зарослях кустарника и увидели оттуда двух лошадей, привязанных к дереву.

— Одна из лошадей принадлежит нам, — с негодованием воскликнула Маргарет, — ее украли?

— Шшш! — сразу же отозвался Том. — Пойдемте, нам дальше! Трое детей медленно и осторожно начали прокладывать себе дорогу, пока Том не остановился почти возле лошадей. Они увидели впереди небольшую поляну, на которой в траве лежала пара.

— Что они там делают? — спросила Маргарет, нарушая тишину.

— Они целуются, — объяснил взволнованный Том. Он напоминал ведущего, который не был уверен, понравится ли публике представление.

— Целуются, но и еще что-то, — с сомнением протянула Маргарет.

Наконец Эдмунд произнес то, о чем они не решались сказать вслух.

— Они спариваются, — без колебаний прошептал он. — Как овцы с баранами осенью. Я наблюдал в прошлом году. Но люди делают это не так, как животные.

Храня молчание, они простояли еще некоторое время.

— Это наша Сесиль и Генри Баттс, — со значением объявил Том, на случай если эта деталь ускользнула от внимания зрителей.

— Но ведь предполагается, что Сесиль выйдет замуж за Томаса Баттса, — сказала Маргарет. — Я слышала, как бабушка говорила об этом с мистером Баттсом.

— Может, ты не то услышала, — высказался Том.

Маргарет покачала головой.

— Нет, я уверена, что речь шла о Томасе. Он старший, поэтому я точно говорю. Бабушка не стала бы выдавать ее за младшего сына мистера Баттса.

— Тогда, возможно, Сесиль что-то перепутала, — решили они и успокоились на этом. Пара в траве приподнялась, потому что им показалось, что они услышали какой-то шум. Маленьким зрителям пришлось замереть на месте, а потом ретироваться в абсолютной тишине.

Генри Баттс сел и стряхнул опавшие листья с волос. Для юноши шестнадцати лет он был исключительно красив. Генри был на год старше Сесили, но уже танцевал, как придворный, и одевался по последней моде. Генри суждено было однажды стать очень богатым, поскольку он унаследовал состояние своей матери. Единственное, что не говорило в его пользу, — это то, что он не был старшим сыном своего отца и поместье со временем отошло бы к его брату.

— Ты слышала? — спросил он Сесиль.

Она сонно улыбнулась, лежа на подушке из травы, которую он ей устроил.

— Нет. Не волнуйся. Мы здесь в полной безопасности. Это, наверное, лошади.

— Да я беспокоюсь только из-за тебя. Если нас застукают, неприятности будут у тебя. О себе я не стал бы волноваться.

— Ничего со мной не случится. Если даже нас и найдут, им просто придется согласиться на наш брак, вот и все. Если ты боишься, что меня накажут, то напрасно. Никто меня не бьет, ни папа, ни мама. Они никого из нас никогда и пальцем не тронули. А моя гувернантка слишком стара и неуклюжа.

— Ну, а как твоя бабушка? Я слышал, она очень строгая. Она в прекрасных отношениях с моим отцом. Ты ведь знаешь, что они хотят выдать тебя замуж за Томаса.

— О, Томас! — с легким презрением в голосе произнесла Сесиль. — Кому он нужен как муж. Он же скучный, как ноябрьский день.

— Он мой брат. Он очень хороший человек, — защищаясь, произнес Генри.

— Но он и вполовину не такой красивый, как ты, — льстиво ответила Сесиль, проводя травинкой по лицу Генри. Он резко перевернулся и поймал Сесиль за руки, глядя сверху вниз на ее красивое кошачье лицо.

— Ты ведьма, — сказал он. — Наверное, ты заколдовала меня, как королева короля, чтобы заставить жениться на себе.

— Только вот я не старше тебя, да и точно не вдова, — парировала Сесиль. — Ты хотел бы на мне жениться?

— Ты ведь знаешь, что хотел бы. Но мой отец и твоя бабушка никогда этого не позволят, так что бесполезно даже думать о женитьбе.

— Кто знает, может найтись выход. А если найдется… ты ведь любишь меня, Генри?

— Да, да, и ты об этом знаешь, — горячо ответил он, склоняясь к ней для поцелуя.

Но на этот раз она капризно оттолкнула его и села.

— Нет, довольно. Время отправляться домой. Жена Нэда рожает, а я уехала. Может, у нее уже появился ребенок. Так что я должна вернуться, чтобы посмотреть…

— Твоя невестка рожает, а ты вот так взяла и уехала? — шокированный, Генри был не в силах сдержать удивления.

— О, большое дело! Кому интересны эта глупая Джакоза и ее глупый младенец? — Заметив выражение неодобрения на его лице, она поспешно добавила: — В любом случае мое присутствие бесполезно. Ей не стало бы легче. Мне бы не разрешили присутствовать при родах и не пустили бы дальше коридора. Генри, что ты так суетишься? Помоги мне встать!

Он взял ее за руку и потянул к себе. Она рванула с его головы шляпу и убежала, чтобы он погнался за ней. Генри нагнал ее возле места, где паслись их лошади, и обнял, совершенно забыв о своем недовольстве ее поведением.

— Ты ведьма, — пробормотал он, глядя ей в лицо.

Сесиль не могла назваться красавицей в классическом понимании этого слова: у нее было широковатое лицо, курносый нос, а рот слишком велик. Но все равно от ее привлекательности захватывало дух, настолько она казалась живой и милой. Тому, кто ее любил, ее лицо не могло не казаться прекрасным.

— Нет, не ведьма. Я просто одна из Морландов. И я должна отправляться немедленно домой, иначе меня выпорют.

В июле была запланирована большая церемония: тела герцога Йорка и графа Рутленда предполагалось эксгумировать в Понтерфакте и перевезти в Фазерингей для перезахоронения с почестями, подобающими отцу и брату короля. Эта обязанность была возложена на милорда Глостера, которому поручалось выступить официальным представителем двора, но в последнюю минуту король объявил, что он тоже будет присутствовать на церемонии. Очевидно, он хотел на время сбежать из Лондона, где как раз свирепствовала эпидемия оспы, которая, похоже, пока не собиралась утихать. Вполне возможно, что король желал присутствовать на церемонии перезахоронения, поскольку ожидался приезд именитых гостей, в том числе и послов многих иностранных держав.

Элеонора была приглашена на похоронную церемонию и последующее поминание, которое устраивалось в поместье Фазерингей. Ее сопровождали Эдуард и Сесилия. Лорд Ричард лично вручил ей приглашение, когда они встретились в городском холле в один из его частых приездов в Йорк.

— Насколько я понял, ожидается приезд гостей из посольства Франции, — сказал он ей. — Среди них будут Гулом Ресто и Луиде Марафи, купцы из славного города Руана, но с ними прибудет и некий купец из Амьена, чье имя выскочило у меня из головы…

— Неужели Трувиль, ваша светлость? — смеясь, спросила Элеонора.

— Вот именно. Каким-то образом ему удалось затесаться в эту компанию. Как он это сделал, ума не приложу. Не удивлюсь, если узнаю, что к этому проложил руку Эдуард. Он поразительно сентиментален. Поскольку Фазерингей находится по дороге в Йорк, то, я уверен, Трувиль будет счастлив нанести вам визит и своими глазами увидеть, кого произвела на свет его дочь.

Элеонора недовольно поморщилась, а затем сказала:

— Вы когда-нибудь видели этого Трувиля? Вы знаете его? Действительно ли невооруженным глазом видно, что он простолюдин?

— Я никогда не видел его, — извиняющимся тоном произнес Ричард, — но я слышал, что он вполне приличный человек. По крайней мере, у него репутация честного гражданина. Его ни за что не включили бы в число приглашенных, если бы его происхождение и манеры оставляли желать лучшего. Утешьтесь тем, что я приму его как гостя. Наверняка вы сможете последовать моему примеру?

Услышав это, Элеонора почувствовала себя пристыженной и тут же попросила прощения.

Кортеж покинул Понтерфакт двадцать четвертого июля, тела везли в великолепной колеснице, украшенной гербами Англии и Франции. Создавалось впечатление, что герцогу воздают почести, как королю. В колесницу впрягли шестерку вороных лошадей, украсив им гривы и покрыв богатыми попонами. Герцог Глостер следовал за катафалком, одетый в траурные одежды. Двадцать девятого июля процессия достигла поместья Фазерингей. Здесь тела были преданы земле после проведения торжественной службы, а затем в замке устроено грандиозное поминание, на котором присутствовал король.

Герцог Глостер вел себя на поминании очень сдержанно, держась несколько в стороне, так как его очень взволновала предшествующая церемония. Он хотел тихо посидеть с друзьями, но все равно нашел время приветствовать Элеонору, Эдуарда и Сесилию. Отец Джакозы был представлен семье. Ричарда немало позабавило, когда он наблюдал, как Элеонора разрывалась между желанием соблюсти приличия и явным нежеланием общаться с представленным ей гостем. Еще более забавным делал эту ситуацию тот факт, что французский у Элеоноры был намного лучше, чем у Эдуарда. Сесилия же практически им не владела, поэтому француз, естественно, обращался исключительно к Элеоноре. Тем не менее, Элеонора нашла время обсудить с членами своей семьи все последние новости из Лондона: там появилось новое изобретение господина Кокстона — печатный станок, который был установлен в Вестминстере. Говорили, что с его помощью можно изготовить столько экземпляров книги, сколько пожелаешь, и происходит это в мгновение ока. Изобретение Кокстона грозило оставить без работы тысячи писарей. Следующей темой для обсуждения стала оспа, ежедневно уносившая жизнь многих людей. Считалось, что в Англию ее завезли из Франции на каком-то торговом корабле.

Тридцать первого числа того же месяца Морланды отправились в Йорк, и Трувиль поехал вместе с ними. Он очень старался произвести хорошее впечатление, поэтому расточал похвалу по любому поводу: хвалил окружающий пейзаж, тучных овец, восхищался здоровым видом крестьянских детей и красотой англичанок. Про себя Элеонора порадовалась тому, что они не встретили по дороге разбойников (после возвращения армии из Франции в стране было неспокойно), иначе Трувилю пришлось бы искать повод похвалить и их.

Как бы ни относилась Элеонора к французу, наблюдать сцену встречи отца и дочери было очень трогательно. Они уже думали, что им никогда не суждено будет встретиться вновь — и вдруг это произошло, к тому же отец Джакозы познакомился с ее новой семьей. Трувиль впервые увидел своего внука, будущего наследника богатства Морландов. Полю исполнилось три месяца, и он рос здоровым малышом, несмотря на то что был маленьким и имел желтоватый цвет лица. Джакоза снова была беременна, словно решила таким образом развеять все сомнения в отцовстве Нэда. Это известие потрясло господина Трувиля. Он был в восторге оттого, что его дочь с таким рвением взялась за выполнение своей обязанности рожать Морландам наследников. В разговоре он часто возвращался к этой теме — настолько часто, что Элеонора сочла это переходящим всякие рамки приличия.

На следующий день после их приезда из поместья Фазерингей в честь господина Трувиля был устроен торжественный обед. Среди приглашенных были пара гостей, несколько представителей городской знати и друзья семьи, включая Дженкина Баттса и двух его сыновей. Все было организовано с величайшим размахом. Слуги, одетые в ливреи, были расставлены на каждом углу под строгим присмотром Джо, который стал седовласым и тонким, как трость, но не утратил своей проницательности и сметливости. Кроме того, обед должен был проходить под аккомпанемент музыкального квартета и хора из шести мальчиков.

Жаркое августовское солнце пробивалось сквозь витражи в холле. Чтобы гостям было прохладно, два маленьких мальчика приводили в действие придуманную Джо гениальную конструкцию, похожую на огромный веер, благодаря которому создавалось постоянное движение воздуха. Двери оставили открытыми, и во дворе, залитом солнечным светом, слышалось воркование голубей на свесах крыши. Собаки мирно дремали, если могли найти хотя бы полоску тени. Стены холла были украшены свежими зелеными ветвями, наполнявшими дом ароматом леса. Под ними сидели гости, болтая и веселясь от души. Яркие краски их шелковой одежды отливали блеском.

Повсюду царили гармония и роскошь, а если что-то и нарушало их, то замечал это только наблюдательный Джо и молча давал знак Элеоноре. Нэд, счастливый молодой отец, давно успел благополучно забыть, как выглядит его тесть, поэтому прибытие Трувиля стало для Нэда настоящим шоком, и он, как мог, старался с ним справиться. Нэд по-новому, с некоторым неудовольствием, смотрел и на свою пышечку-жену, лицо которой стало еще круглее, а кожа лоснилась от жира. Здесь же сидела и Сесиль, а рядом с ней — ее жених Томас Баттс. Сесиль разговаривала с ним надменно и держалась несколько отчужденно. В это же время она успевала заговорщически поглядывать своими чуть раскосыми кошачьими глазами на красавчика Генри.

После обеда гости отбыли, за исключением семьи Баттсов, которых пригласили остаться на ужин. Все вышли на свежий воздух прогуляться и посидеть в саду. Элеонора прохаживалась с Дженкином по саду, где были высажены разные лекарственные травы, — они, как всегда, обсуждали свои дела. Дженкина очень интересовала система размещения всего производственного цикла под одной крышей, которую внедрила у себя Элеонора. Они могли обсуждать улучшение этой системы часами. Эдуард ушел по делам, прихватив с собой Рейнольда. Сесилия и Хелен в сопровождении братьев Баттсов направились в итальянский сад и сидели там у фонтана, не переставая болтать и смеяться. Понаблюдав немного, как играют дети, Сесиль вскоре заскучала и ускользнула куда-то.

Генри Баттс вскоре после исчезновения Сесиль предложил принести фруктов и тоже ушел, а дети, бросив свои игры, всей гурьбой отправились гулять. Знойному усыпляющему дню, казалось, не будет конца. Когда в пять часов всех позвали на ужин, семья недосчиталась Сесиль и Генри.

— Генри был с нами, а затем пошел принести фруктов, — сказала Сесилия. — Я и забыла. Он, наверное, заснул в саду. Сегодня очень жарко.

— Джакоза и я пробыли в саду целый день, — откликнулся Нэд. — Генри не приходил туда.

Наступила короткая пауза, а затем Эдуард, ничего не подозревая, спросил:

— А где же Сесиль?

Элеонора бросила на сына испепеляющий взгляд. Она до последнего надеялась, что никому и в голову не придет связывать эти два имени, пока она сама не выяснит, в чем дело. Но ее опередили.

— Она ушла прогуляться, — сказала Хелен. — Я подумала, что она могла зайти в дом — такая жара может разморить кого угодно.

Снова воцарилось молчание. Все смотрели друг на друга. У каждого во взгляде читались одни и те же подозрения. Элеонора повернулась к Джо отдать распоряжение отослать на поиски молодых людей слуг, но в это мгновение в холл вбежали дети — Маргарет, Эдмунд и Том.

Элеонора не успела предупредить их вопросы, как Эдуард уже обратился к детям:

— Вы не видели нигде Сесиль и Генри Баттса? Маргарет невинно выболтала все тайны:

— О, они же в лесу…

Ее ручка взметнулась к губам, едва она поняла, что сказала что-то не то. Том, который соображал быстрее сестры, ткнул ее в спину, предупреждая, но уже было поздно.

— Что ты хочешь этим сказать — в лесу? Они что, вместе? — спросил Эдуард.

— Что они там делают? — выпалила Сесилия. Маргарет, покраснев, попыталась спасти ситуацию.

— О, они просто прогуливались вместе. Наверное, они случайно встретились.

Элеонора быстро перехватила инициативу.

— Джо, будь добр, пошли кого-нибудь туда. Давайте садиться за стол. Их мы ждать не будем.

— Но, матушка… — начал Эдуард.

У Томаса Баттса был несчастный вид, Дженкин Баттс был в ярости, а мсье Трувиль оказался озадачен больше всех, так как его английский не позволял ему понять, в чем дело.

— Не теперь, Эдуард, — твердо произнесла Элеонора, но строгий отец победил в Эдуарде послушного сына.

— Нет, матушка, я намерен выяснить, что происходит.

— Я тоже хочу этого, — заявил Дженкин, глядя на Томаса. — Тебе что-нибудь известно?

Томас покачал головой.

— Итак, Маргарет, сколько это уже длится? — строго обратился к дочери Эдуард.

Маргарет разразилась слезами.

— Я никому не хотела причинить зла, — рыдая, произнесла она. — Их нашел Том.

— Нашел? Что такое, Том?

— Мы пошли за ними просто так, для смеха, — уклончиво ответил Том.

— Сколько они уже встречаются?

— Я не знаю.

Том выглядел очень смущенным, но появление героев этой истории спасло его от дальнейших расспросов. Провинившиеся появились на пороге — раскрасневшиеся и запыхавшиеся от быстрой ходьбы. Слуга, которого отправили на их поиски, встретил их за воротами. Сесиль и Генри торопились домой, только недавно осознав, что они порядком опоздали к ужину.

— Простите меня за опоздание, — сказала Сесиль, сохраняя удивительное хладнокровие. — Я не слышала звонка.

— Где ты была? — гневно выстрелил вопросом Эдуард.

Сесиль перевела взгляд с одного лица на другое, затем посмотрела на Генри, понимая, что их тайна раскрыта, хотя не могла понять, когда и как это могло произойти. Она решила встретить неприятности стойко и смело заявила:

— Гуляла по лесу. Было жарко…

— Наглая, бесстыжая девчонка! — воскликнул Эдуард, после чего разразилась настоящая буря.

Дженкин на чем свет стоит ругал своего сына, а Эдуард дочку, Сесилия плакала, а дети, дрожа от страха, прижимались к Хелен и Элеоноре. Она одна пыталась прекратить громкую ссору, намекая на присутствие гостей.

— Мне плевать, — выкрикнула наконец Сесиль горячо. — Мы с Генри любим друг друга. Мы хотим пожениться.

— Да, это так, — заявил Генри, хотя не так уверенно, как Сесиль. Ему не хватало ее бесстрашия. — Нам суждено быть вместе, потому что мы созданы друг для друга.

— Ничего подобного, — отрезала Элеонора. — Сесиль обручена с Томасом. Никакие ваши обещания не изменят того, что должно произойти. Сесиль, ты пойдешь со мной, я хочу поговорить с тобой. Нет, Эдуард, позволь мне уладить этот вопрос. Не забывай, что мне приходилось делать это не раз. Господин Дженкин, я предлагаю вам спокойно объяснить своему сыну его ошибки. Хелен, присмотри за детьми. Сесилия, Эдуард, отведите всех к столу, а нас не ждите. Наш разговор может затянуться. Идите же, не спорьте.

Господин Дженкин, бросив на Элеонору благодарный взгляд, вывел Генри во двор. Его восхитила способность Элеоноры решать трудные вопросы. Убедившись, что все двинулись к столу, она дала Сесили знак следовать за ней. Элеонора повела девочку в любимый уголок сада и там уселась на каменную скамью, сложив руки на коленях. Она сидела с прямой, как струна, спиной, держа голову высоко, так что ее массивный головной убор имел вид купола, венчающего храм. Элеонора подавляла своим авторитетом, и Сесиль стояла перед ней, сохраняя мрачное и решительное выражение, хотя чувствовала себя уже не так уверенно, как пять минут назад.

Элеонора взирала на свою внучку, долго не говоря ни слова, и былое бесстрашие покинуло Сесиль. Элеонора намеренно вела такую игру, и когда она заговорила, то ее слова прозвучали тихо, но отчетливо и с особым значением.

— У тебя совершенно нет чувства стыда? Ты повела себя, как уличная девка, как дешевая потаскушка, да еще и выбрала для этого такой день, когда мы принимаем гостей. Ты хотела обесчестить свою семью, унизить ее в глазах собственного жениха и его отца, в глазах людей, которые вскоре заменят тебе нас. Может, Бог лишил тебя рассудка? Тебе всегда давали слишком много свободы, больше, чем получали мои дети, но я надеялась, что тебе дали и понятие о приличиях. В твое образование вложили немало сил, и ты могла бы усвоить, что нельзя так обманывать чужое доверие. Неужели уроки наставничества господина Дженни и Ани прошли даром?

— Я люблю Генри Баттса, и я хочу за него замуж, — пробормотала Сесиль, но уже не таким убежденным тоном.

— Чепуха, — отрезала Элеонора. Она произнесла это как само собой разумеющийся факт. Элеонора выглядела такой уверенной, что Сесиль невольно подчинилась. — Любовь приходит в браке. Женщина любит своего мужа. Он не твой муж, и он никогда им не будет.

— Но мы… мы созданы друг для друга.

— Нет, ты была обещана Томасу Баттсу, за которого ты и выйдешь замуж.

— Генри и я… мы… — Сесиль едва могла говорить, но Элеонора продолжила:

— Ты обручена с Томасом, поэтому, что бы ты ни сказала Генри или делала с ним, ничто не может изменить ход событий. Ты меня поняла? Даже если ты согрешила с ним, то это прелюбодеяние, но не препятствие к браку с Томасом.

Элеонора пристально посмотрела на внучку, и Сесиль, не выдержав ее взгляда, залилась краской, глаза ее наполнились слезами — она почувствовала, что ее воля столкнулась с волей более сильной. Она поняла, что проиграла, что вынуждена будет отступить.

Элеонора увидела, как сопротивление Сесиль рушится, и немедленно заговорила мягче и более ободряюще:

— Дитя мое, где твоя гордость? Как можно хотеть младшего брата, если милостивая судьба посылает тебе старшего? Ты Морланд. Томас — это прекрасная партия для тебя, а что такое Генри? Наши деньги вложены в ткань, и ты можешь приумножить семейное богатство, если выйдешь замуж за наследника успешного текстильщика, богатого купца господина Дженкина Баттса. Выйди замуж за Томаса — и твои сыновья будут богачами. Выйди замуж за Генри… — Элеонора пожала плечами. — Генри может быть хорошей партией для Маргарет, — коварно добавила она, зная, как сыграть на зависти Сесиль к более красивой сестре, — но именно ты старшая дочь в семье, так почему тебе должно достаться худшее?

— Но, Генри, я обещала… — слабо сопротивляясь, выдавила Сесиль.

Элеонора нанесла последний решающий удар:

— В этот самый момент Генри все отрицает перед своим отцом, говоря, что всем сердцем жалеет о том, что вообще встретил тебя.

— Правда?!

— О дитя мое, я все это видела раньше. Поверь мне, Томас лучше как человек, как муж, как партия. Неужели ты думаешь, что я дала бы согласие на твой брак, если бы не уверилась в том, что это самая лучшая партия из всех возможных? Разве не я знаю твою истинную цену? Подойди ко мне, моя крошка, моя девочка, и поцелуй меня. Ты мое сокровище, а теперь не плачь, потому что нам нет смысла начинать разговор заново.

— О бабушка, — всхлипывая, произнесла Сесиль, — я прошу у вас прощения, ведь я и не думала…

— Конечно, не думала, а впредь будешь думать. Вытри слезы, ущипни себя за щеки, давай пойдем в дом, и ты все исправишь. Ты будешь любезной с Томасом, потому что ты чуть не разбила ему сердце.

— А… господин Баттс?

— Я поговорю с ним. Мы просто не будем возвращаться к этому досадному эпизоду, вот и все.

— О, благодарю вас, бабушка, — горячо воскликнула Сесиль. Она посмотрела на Элеонору с признательностью и любовью.

После примирения они вошли в дом вместе.

Глава двадцать первая

Зеленоватый свет августовского вечера проникал в холл, затененный ветвями деревьев, и Сесиль сидела, как лесная фея, в своем платье цвета зеленого яблока и с уложенными в золотые косы волосами, — сидела на подушках и пела, аккомпанируя себе. Ее молодой голос звучал чисто. Она улыбнулась Томасу, который устроился рядом с ней, он выглядел абсолютно счастливым и довольным, как кот, наевшийся сливок. Случай, который был связан с именем его брата, казался теперь нелепым недоразумением.

Элеонора и Дженкин сидели чуть поодаль и тихо разговаривали.

— Я не знаю, как вы это сделали, но налицо полная капитуляция, — сказал Дженкин. — Она смотрит на него, как овечка на барашка.

Элеонора улыбнулась, но внезапно ее память озарило воспоминание о том, как ее свекор сказал Роберту в их первую брачную ночь: «Покрой эту овечку, как следует, и она подарит тебе красивого ягненочка». Какие только трюки порой выкидывает наша память, ведь отец Роберта уже сорок лет как умер, а Элеонора помнила каждую интонацию его голоса.

Она выбросила эти мысли из головы и сказала:

— Я думаю, что было бы неплохо поженить их как можно быстрее. Они уже долго обручены, поэтому необходимо сыграть свадьбу, пока никакие другие искушения не возникли на их пути.

— Я согласен, — ответил Дженкин. — Я знаю, что мы не будем спорить по поводу условий, госпожа. Ее приданое очень щедрое, не могу не признать. Я тоже не поскуплюсь. Они очень красивая пара, поэтому заслуживают не хорошего, а только лучшего.

— Они довольны. Давайте назначим свадьбу на этот месяц?

— Годится. Что вы скажете о тридцатом августа?

Они пришли к согласию, а затем Элеонора обратила свой взгляд к Генри, который прислонился к камину, отрешенно наблюдая за своей коварной возлюбленной.

— Что нам делать с этим молодым человеком? — спросила Элеонора, привлекая внимание Дженкина к его сыну. — Он единственный, кого явно не устраивает положение дел.

— О да, мы должны что-то придумать, иначе он может позариться на чужие угодья, желая вкусить запретного плода. Что, если мы сразу устроим и вторую свадьбу? Ваша младшая девочка очень подходящая кандидатура, а Генри получит состояние матери.

Элеонора взглянула на Маргарет, которая играла с мальчиками за столом. Она была прекрасна, как розовый бутон, но гладкая линия ее щек еще сохраняла округлость, свойственную детским лицам.

— Ей только двенадцать, — проговорила Элеонора. — Она слишком юная для замужества.

— Девиц выдают замуж и раньше, — заметил Дженкин.

— Знаю, но считаю, что четырнадцать лет — более подходящий возраст. К тому же Маргарет гораздо большее дитя, чем Сесиль в ее возрасте. Нет, такой вариант не пройдет, но все равно с Генри что-то надо делать.

Дженкин был немного обижен таким решительным отказом. У него возникло подозрение, что Элеонора просто не считает его сына достаточно выгодной партией. Однако, изменить ситуацию было не в его силах.

— Возможно, лучше, если Генри вообще переедет, — сказал он. — Я долго размышлял над тем, чтобы Генри занялся бизнесом, потому что нет ничего хуже молодого человека, которому нечем заняться, как только искать себе приключений. Ему шестнадцать, как раз подходящий возраст попробовать свои силы.

— Что у вас есть для него на примете?

— Мой помощник в Лондоне уже стареет, и я не сомневаюсь, что скоро он отойдет от дел. Как бы вы посмотрели на то, чтобы я отослал Генри к нему в Лондон освоить премудрости профессии, а со временем и занять место помощника?

— Чудесная мысль, — согласилась Элеонора. — Полная смена обстановки позволит ему выбросить Сесиль из головы.

Дженкин хитро взглянул на нее.

— Кто знает, может, в Лондоне ему повезет встретить молодую богатую девушку, на которой он женился, — сказал он, надеясь испугать Элеонору такой перспективой.

Но Элеонора быстро охладила его пыл.

— Боюсь, что этим надеждам не суждено сбыться, господин Баттс. Судя по моему опыту, стоит ожидать как раз обратного. Мой сын Джон, которого я послала в Лондон обучиться ювелирному мастерству несколько лет назад, как я узнала недавно, женился на женщине низкого происхождения и совершенно без денег. Он даже написал мне, прося помощи, но я, конечно, отказала. Возвращаясь к вашим словам, я бы скорее советовала предупредить Генри перед отправкой его в Лондон о последствиях неосторожных поступков, иначе вы можете получить, сами того не желая, невестку, которая вовсе не придется вам по вкусу.

Дженкин Баттс выглядел мрачным.

— Примите мое сочувствие, мадам, — торжественно произнес он. — Я очень надеюсь, что мне больше повезет с моим сыном, а удача улыбнется ему не так, как вашему.

Элеонора знала, что он пытается посадить ее на крючок, но лишь улыбнулась. Ей было хорошо известно, что Дженкин не представляет для нее никакой опасности, иначе она ни за что не сообщила бы ему о столь удручающем факте, как неудачная женитьба ее сына.

Господин Трувиль остался в Морланд-Плэйсе еще на некоторое время, поэтому ему посчастливилось стать свидетелем великолепного свадебного торжества. Эдуард и Сесилия решили наверстать упущенное поспешным браком своего сына и наследника, устроив пышный праздник для Сесиль. Они старались не замечать, что Нэд неодобрительно посматривает на свою ничем не примечательную жену, уже сильно раздавшуюся в ожидании ребенка. Сесиль была одета в золотистое платье поверх бледно-желтой нижней юбки. В украшении холла тоже преобладали золотые тона, чтобы подчеркнуть красоту невесты. Она выглядела, как молодая львица, дикая и неукрощенная. Томас, глядя на нее, не мог до конца поверить своему счастью. Он стоял рядом с ней, потрясенный ее красотой. Специально для Сесиль господин Дженкин заказал в Лондоне массивное обручальное кольцо с рубинами. Он же преподнес ей в качестве свадебного подарка великолепное жемчужное ожерелье тонкой работы, украшенное золотыми бусинами, и красивую лошадку, уже специально объезженную для всадницы. Он не хотел, чтобы его обвинили в скаредности, и настаивал на организации шикарного торжества.

Господин Трувиль покинул их на следующий день после свадебного банкета. Со слезами на глазах он заключил в объятия свою дочь, которую не надеялся встретить снова, поскольку счастливая возможность попасть в Англию вряд ли могла подвернуться еще раз. Джакоза рыдала так безутешно, что Элеонора в резкой форме приказала ей замолчать, чтобы ее слезы не повлияли на характер ребенка. Генри Баттс уехал в тот же день, ему предстояло присоединиться к компании отца и еще нескольких торговцев, которые направлялись в Кале, до самого Лондона. Их отъезд вызвал у Элеоноры вздох облегчения, так как она слишком легко сломила сопротивление внучки и опасалась, что Сесиль может оступиться снова, причем с намного более опасными последствиями, поскольку ее принудили к браку сложной психологической игрой.

Рождество в тот год отметили без особого размаха, потому что Джакоза была накануне родов и чувствовала себя плохо, очень страдая от сырости и холода, к которым так и не смогла привыкнуть. Кроме того, они получили печальную весть о смерти в родах герцогини Кларенс, Изабель Невилл. Произошло это трагическое событие двадцать второго декабря. Элеонора понимала, что в поместье Мидлхем это Рождество тоже будет омрачено, потому что Анна Глостер очень любила свою сестру. Потеряв уже так много близких людей, Анна, без сомнения, переживала эту смерть особенно тяжело.

Затем тридцатого декабря, ровно через восемь месяцев после рождения Поля, у Джакозы начались схватки, через несколько часов они закончились появлением на свет еще одного сына, маленького и хрупкого мальчика, которого решили немедленно окрестить и назвать в честь отца Эдуардом.

Ани, которая ухаживала за Джакозой, была сильно огорчена таким исходом и сказала Элеоноре:

— Она уже дважды не дотянула до положенного срока. Похоже, с ней что-то не так. Боюсь, так будет всегда.

— Что с ребенком? — спросила Элеонора.

— Он может и не выжить. Такой маленький и слабый. Будь сейчас лето, можно было бы надеяться, а в этом холоде он долго не протянет.

Сесиль, приехавшая в дом родителей на рождественские праздники со своим мужем и свекром, продемонстрировала неожиданную доброту к Джакозе: она подолгу сидела в ее комнате, стараясь развеселить несчастную разговорами. Она даже пыталась занять ее чтением вслух «Истории Трои», напечатанной на чудо-прессе мистера Кокстона в Вестминстере. Эта одна из первых изданных книг, очень дорогая, была подарком Томаса своей жене на Рождество. Книгу сумел достать и переслать Генри, который теперь обосновался в Лондоне. Сесиль была чрезвычайно горда таким вниманием и рада возможности похвастаться книгой. Она сама теперь ждала ребенка, поэтому не могла не сочувствовать своей невестке, которую раньше почти не замечала.

Джакоза не поправилась так скоро, как после первых родов. Ее состояние резко ухудшилось, когда третьего января ее крошка-сын покинул этот неприветливый холодный мир, ставший слишком большим испытанием для его маленького хрупкого тельца. Зима в тот год была особенно суровой. Несмотря на огонь, постоянно горевший в камине, несмотря на меховое покрывало на кровати, Джакоза никак не могла согреться. Она лежала, дрожащая и несчастная; ее приободряли лишь частые посещения Сесиль. Джакоза снова и снова переживала тот день, когда поддалась искушению и пошла за красивым английским солдатом, от всей души теперь жалея, что не повела себя иначе.

В январе пришла новость, что Чарльз Бургундский мертв. Он не оставил после себя сыновей, поэтому его единственной наследницей оказалась Мэри, его дочь. Эта весть была воспринята как настоящая драма, потому что города Фландрии считались важными для английской торговли тканями. Бургундия всегда выступала союзницей Англии и противницей Франции. Король Франции, узнав обо всем, немедленно объявил о присоединении бургундских земель к французской короне, приготовившись ввести на эти территории войска, чтобы защитить свои интересы. Если бы французская интрига удалась, это могло бы парализовать всю английскую торговлю. Король созвал совещание, и Ричард Глостер покинул свой замок и помчался верхом на встречу с братом. Эдуард находился в городе, когда мимо промчался кортеж. Он привез в Морланд-Плэйс свежую новость о том, что королю грозит еще одна опасность, но известно это лишь немногим: Джордж Кларенс, недавно овдовевший, уже вел переговоры по поводу женитьбы на Мэри Бургундской. Он снова решался на одну из своих безумных и опасных выходок, имевших целью украсть корону у брата.

— Однажды король прозреет и поймет, что нет конца порокам этого человека, — предсказала Элеонора. — Есть предел даже братской любви, и я удивлена только тому, что он до сих пор не переступил его.

— Насколько я понял, лорд Ричард не знает об этих слухах, никто не осмеливается сказать ему, ведь это может разбить ему сердце, — сказал Эдуард.

В конце марта холода наконец прекратились. С резким наступлением теплой погоды Морланд-Плэйс погрузился в бесконечные туманы. Джакоза все еще выздоравливала после родов, и Ани поделилась с Элеонорой своими опасениями, что жена Нэда уже никогда не поправится. Действительно, Джакоза была погружена в постоянную меланхолию, которая лишила ее прежнего спокойствия и добродушия. Нэд спал отдельно, и хотя делалось это для ее же блага, но в результате только усилило ее депрессию. Дело в том, что для Джакозы Англия была приятной страной, пока она связывалась в ее сознании с любовью Нэда. Теперь, когда она думала, что он разлюбил ее, жизнь уже не доставляла ей удовольствия.

Теплая туманная погода принесла с собой обычный «урожай» кашля и простуды. Гораздо серьезнее казался новый всплеск эпидемии оспы, охватившей в прошлом году Юг. На этот раз эпидемия приближалась к их дому. Она началась в Ковентри, а потом перекинулась на Морланд-Плэйс, выбрав самого слабого. Сначала болезнь не заметили: Джакоза постоянно чувствовала недомогание. Лишь случайно Элеонора обнаружила, что она серьезно больна. Однажды она вошла в комнату, когда Сесиль читала, по своему обыкновению желая утешить Джакозу. Элеонора намеревалась отправить внучку домой.

— Твой муж начнет удивляться, зачем он женился, если все свое время ты проводишь здесь, — весело произнесла она, а затем обернулась к Джакозе: — Как ты сегодня чувствуешь себя, дорогуша? Ты выглядишь значительно лучше, у тебя даже появился румянец.

Она наклонилась, чтобы отбросить волосы от лица Джакозы.

— Ты же вся горишь! — воскликнула она, приложив руку к ее лбу. Вдруг она увидела безошибочные признаки страшного недуга: маленькие, как луковички, подкожные нарывы.

Она побледнела, а Сесиль, увидев, как изменилось ее лицо, закричала:

— Бабушка, что такое?

Элеонора приложила палец к губам, потому что Джакозу нельзя было беспокоить. Она многозначительно указала на ее лоб.

Сесиль приложила руку ко лбу Джакозы, почувствовала нарывы, а затем ее глаза расширились от ужаса и она резко отдернула руку.

— Боже милосердный, спаси и сохрани! — она машинально перекрестилась, шепотом произнося слова. — Оспа… Мой ребенок! Я была с ней все время. О бабушка…

— Шшш! — Элеонора предупреждающе подняла руку. — Ее нельзя расстраивать. Выходи. Я сейчас присоединюсь к тебе.

— Что такое, бабушка? — спросила Джакоза, почувствовав беспокойство вокруг себя.

— Нет, ничего. Тебе надо отдохнуть. Сесиль чувствует себя нездоровой. Я лучше пришлю к тебе Ани. Ложись и не беспокойся.

Джакоза снова опустилась на подушки, но ее уже охватило лихорадочное состояние, так что она с трудом понимала слова Элеоноры. Она пробормотала что-то на французском — английский улетучился у нее из головы, как только ее настиг первый приступ болезни. Элеонора тихо вышла из комнаты, но Джакоза вряд ли обратила на это внимание. Сесиль ждала бабушку у двери. Она была вся в слезах.

— О бабушка, что теперь делать? Я точно заразилась от нее, ведь я была с ней все время. Ребенок, Боже, я потеряю ребенка… Зачем она появилась в нашей жизни, эта французская сучка?! Почему Нэд не женился, как нормальный человек, на нормальной приличной англичанке?! Что мне теперь делать, что же теперь будет…

— Замолчи. Иначе я тебя ударю, Сесиль, — резко оборвала ее Элеонора. — Во-первых, нет такой уж вероятности, что ты обязательно заболеешь оспой. Нет никой опасности и для ребенка. Но теперь тебе нельзя покидать дом, иначе ты можешь разнести инфекцию. Ты останешься здесь, пока опасность не минует. Джакоза слабая и больная, а ты молодая, сильная и здоровая. Ты выпьешь напиток, который я заварю тебе прямо сейчас, и будешь держаться подальше и от Джакозы, и от остальных членов семьи. Через неделю ты будешь в полной безопасности и поедешь домой. Теперь иди и позови ко мне Ани, а потом отправляйся в зимнюю гостиную, сиди и жди моего прихода.

Сесиль ушла, немного успокоенная словами Элеоноры. Вскоре появилась Хелен.

— Ани чувствует себя нехорошо, — сказала она, — она прилегла, а я подумала, что если плохо Джакозе, то вам понадоблюсь я, а не одна из горничных.

Элеонора рассказала ей о случившемся, и они не стали скрывать друг от друга страха, который ясно читался в их взглядах.

— И Ани тоже. Я молю Господа, чтобы это было не так.

— Мы все должны уповать на Господа. Матушка, как вы думаете, Сесиль может заразиться?

— Не знаю. У нее хорошие шансы, ведь она молодая и сильная. Но… не знаю. Хелен, я не хочу, чтобы ты находилась в этой комнате. Я сама справлюсь, а Беатрис мне поможет. Я не могу допустить, чтобы ты заболела.

— Нет, матушка, — твердо ответила Хелен. — Я лучше разбираюсь в травах, и вы это знаете. Вместе мы справимся.

Элеонора посмотрела на дочь с искренней признательностью:

— Какая ты у меня сильная, Хелен, — проговорила она. — Да, помоги мне. Я рада, что ты пришла. Давай подумаем, как нам действовать. Детей надо держать отдельно, а кого-нибудь следует отправить за доктором…

Ужасная тишина опустилась на Морланд-Плэйс, когда там поселилась болезнь и неутомимо совершала свою жуткую работу. Элеонора изолировала больных женщин, надеясь предупредить дальнейшее распространение эпидемии. Всю работу по уходу за больными выполняла сам Элеонора, а помогали ей Хелен, Лиз да еще ее собственная горничная. Сначала все шло хорошо, но на третий день слегли двое слуг, а на четвертый день Сесиль обнаружила страшные пятна на своей коже и немедленно прибежала к бабушке с криком о помощи. Она требовала, как дитя, чтобы ей сказали, что она не больна. Доктор немного приободрил их.

— Это оспа, но не в самой тяжелой форме, — заключил он. — Хорошие шансы есть у молодых и выносливых. Старые и слабые, боюсь, не в силах будут пережить эту напасть. Молодая госпожа может потерять ребенка, но ей лучше об этом не говорить, иначе это случится наверняка.

На пятый день умерла Джакоза. Последние два дня она провела в полубессознательном состоянии, бормоча что-то на своем родном языке, как будто представляла себя в родном Амьене, иногда она звала своего мужа. Нэд, конечно, не присутствовал при этом. Он был в другом крыле дома с теми, кого болезнь пощадила. Только когда господин Дженни пришел из другой половины дома, Нэд получил известие, что стал вдовцом. Он был очень подавлен, потому что по-своему был привязан к жене, а его сын, которому не исполнилось еще и года, теперь стал сиротой. С другой стороны, он не мог не чувствовать, что все случилось к лучшему. Нэд пообещал себе быть более осторожным при выборе второй жены и не повторять старых ошибок.

Новость о смерти Джакозы скрыли от Сесиль, потому что при последних вздохах своей невестки Сесиль начала рожать. Эти роды были долгими и тяжелыми. Хелен не отходила от нее, держа за руку и всячески стараясь приободрить. Сесиль была не из легких пациенток, она кричала намного громче, чем Джакоза, пережившая роды дважды. Когда Хелен попыталась успокоить ее, так как боялась, что своим криком Сесиль потревожит больных, та сердито выкрикнула:

— Что ты можешь знать об этом? У тебя же не было детей! Ты не понимаешь, как это больно!

Опечаленная, Хелен продолжала успокаивать Сесиль. Через восемь часов, перед рассветом, она родила ребенка. Это был мальчик, и он был мертв. Сесиль рыдала, несмотря на полное измождение. Ничто не могло ее утешить.

— Я хочу домой, — твердила она. — Я хочу к Томасу. Я хочу домой.

Элеонора была непреклонна. Она считала, что нельзя распространять инфекцию, но Сесиль доводила себя до приступов бесконечными слезами. Наконец Элеонора решила спросить совета доктора.

— У нее болезнь в легкой форме, — сказал тот. — Несколько пятен, никакой лихорадки, так что можно считать, что самое страшное позади. Если она чувствует себя хорошо, а ее муж не возражает, то пусть едет. Но когда она попадет домой, то должна оставаться в помещении и не выходить на улицу или в гости. Должно пройти пять дней после момента полного исчезновения пятен. Расскажите ей это и отпустите, когда она все запомнит.

Приехал Томас и забрал свою жену, которая цеплялась за него, словно утопающий за соломинку. Он крепко прижимал ее к себе. Было видно, что его любовь к ней нисколько не уменьшилась, а Элеонора с усмешкой вспомнила, как та не хотела выходить за него замуж. Да, брак изменил ее внучку.

— Пусть она забеременеет снова, — пробормотала Элеонора, когда молодая пара уехала. — Нет более надежного способа забыть о мертвом ребенке, чем родить нового ребенка и погрузиться в заботы о нем.

Ани умерла в тот же день. Ей было пятьдесят семь лет. Последнее время ее самочувствие было очень плохим, она задыхалась и жаловалась на частые боли в груди. Кроме того, у нее отекали ноги и ей стало трудно ходить. Хотя ее организм и сопротивлялся, как мог, оспе и даже казалось, что она выздоравливает, Ани умерла в одночасье. Врач сказал, что это бывает: сердце просто перестает биться без всякой видимой причины.

Потеря такого друга, помощницы и компаньонки подкосила силы Элеоноры. Весь дом скорбел, потому что Ани искренне любили. Она вынянчила три поколения Морландов, была с ними и в радости, и в горе. Она стала частью семьи, как если бы сама была одной из Морландов. Элеонора долго не могла заставить себя отойти от кровати, где покоилось тело Ани: она вспоминала разные жизненные ситуации, которые им довелось пережить вместе, ей вспомнилось, как именно Ани помогала ей сорок лет назад при рождении первой дочери, Анны.

Ани пожертвовала своим личным счастьем ради Элеоноры, она никогда не выходила замуж, желая остаться в услужении у хозяйки, хотя и была в свое время красивой, живой девушкой. Элеонора какое-то время надеялась, что Ани выйдет замуж за Джо, но этого не произошло. Джо полностью разделял чувства госпожи, тяжело переживая смерть верного друга, каким была для него Ани. Они выросли вместе, Элеонора, Ани и Джо; никто бы теперь не мог занять место столь преданной помощницы и милой подруги.

Свет в комнате почти померк, а Элеонору все еще ждала работа. Она бросила прощальный взгляд на полную седую женщину, которая в момент рождения Анны была худенькой и большеглазой, и слезы покатились по щекам Элеоноры. У нее пересохло в горле.

— Прощай, дорогой друг, — с трудом вымолвила она, испытывая боль, а затем вышла и тихо закрыла за собой дверь.

В коридоре она наткнулась на Хелен, которая искала мать.

— Матушка, я нехорошо себя чувствую, — сказала Хелен с легким вздохом, глядя в глаза матери, и страшный смысл сказанного был понятен им обеим.

Ветреным днем в конце апреля Хелен похоронили рядом с мужем в их семейном склепе. Дождь вперемешку с туманом мокрой пеленой окутывал все вокруг, а ветер безжалостно срывал лепестки с только начинавших цвести деревьев, бросая их на темную землю. Братья Хелен, Эдуард и Ричард, стояли, прислонившись друг к другу, и безутешно рыдали. Сесилия собрала вокруг себя плачущих детей, потрясенных смертью двух любимых людей — няни и тети. Элеонора стояла несколько в стороне, ее лицо не выражало никаких эмоций, но Джо, как всегда сопровождавший свою госпожу, знал, какая боль сжигает ее изнутри. Она слегка покачивалась, и он поддержал ее за руку, которую она с благодарностью приняла, нуждаясь в утешении.

Самое печальное зрелище представлял растерянный двенадцатилетний мальчик. Эдмунд не помнил Изабеллу — последние восемь лет Хелен заменяла ему мать: она утешала его в горе, она хвалила его за успехи, она пела ему песни, и именно ей он с радостью рассказывал о приключениях прожитого дня. Другие дети были больше привязаны к Ани, считая ее своим лучшим другом, и оплакивали ее уход, но Эдмунд всем сердцем принадлежал прекрасной Хелен, и эту женщину, которую он мог назвать своей мамой, теперь положили в черную сырую землю.

Жизнь никогда уже не будет такой, как прежде. Сесилия теперь примет на себя заботу о двух осиротевших мальчиках, а Элеонора уже отдала распоряжение перевести Лиз в гувернантки. Смерть была лишь частью жизни, она продолжалась, оставляя ушедших любимых в памяти, но для Эдмунда этот день никогда не будет просто днем — он не сможет его позабыть, потому что в этот день вместе с его названой матерью ушла и часть его души.

Страна живо отзывалась на все события, которые происходили в тот год: интриги сумасшедшего Джорджа, герцога Кларенса, поражали своей изощренностью. Те, кто уже, казалось, был готов ко всему, приходили в ужас от его новых выходок. У герцога была репутация пьяницы, поэтому многие люди снисходительно приписывали его поступки этой порочной страсти к вину. Другие, однако, считали его просто испорченным и злым, удивляясь долготерпению короля.

Элеонора верила, что герцог был безумным в прямом смысле этого слова.

— В его словах и действиях нет никакого смысла, — утверждала она.

В апреле, например, он послал вооруженных людей к дому женщины, которая была горничной у покойной Изабель Невилл. По его приказу несчастную вытащили из дома, судили и затем повесили по обвинению в отравлении своей госпожи. В мае он распространил слухи, что король практикует черную магию и готов подсыпать яд любому, кто проявит непокорность его воле. В том же месяце он поднял мятеж в Кембридже, чтобы возвести себя на престол, а в июне возобновил свои происки, снова вступив в переговоры о женитьбе на Мэри Бургундской. Главной своей целью он видел вооруженный захват власти.

Поэтому никто не удивился, когда король Эдуард призвал наконец брата к ответу, обвинил в государственной измене и приказал арестовать и заключить его в Тауэр. Удивление скорее вызвало то, что король долго не решался это сделать. Вопрос о судьбе Кларенса все еще не был решен. Казалось, исправить герцога невозможно, и если снова дать ему волю, то он немедленно начнет плести интриги. С другой стороны, бесконечно содержать его в Тауэре было бы неправильным, так как это привлекало бы внимание недовольных и постоянно омрачало бы жизнь короля Эдуарда.

В октябре Ричард Глостер первый раз за последние полтора года поехал в Лондон, чтобы испросить у монарха прощения для Кларенса.

— Он так простодушен, что не верит в рассказы о злодеяниях брата, — говорила Анна Невилл Элеоноре, когда они встретились в Йорке на церковной службе. — Для него, похоже, не имеет значения, сколько непростительных поступков тот совершает, Ричард готов прощать его бесконечно. Посмотрите, как Кларенс повел себя с поместьями моей матери, ведь половина из них принадлежали мне, а половина была завещана Изабель, но Ричард безропотно отдал их своему брату. Он слишком добр и мягкосердечен. Когда я пытаюсь поучать его, он говорит, что прощение понадобится нам всем в день Страшного Суда; как будто такой ответ может меня успокоить.

— Как вы думаете, что будет делать король? — спросила Элеонора.

— Не знаю, — ответила Анна, качая головой. — С одной стороны, я надеюсь, что он снова простит его, потому что Ричард не перенес бы казни брата. С другой…

— Никто не может чувствовать себя в безопасности, пока он будет иметь возможность творить беззаконие, — закончила за нее Элеонора.

Анна кивнула.

— И Джордж, должна вам сказать, не стал бы колебаться, принимая подобное решение, если бы дело касалось Эдуарда или Ричарда. Он бы хладнокровно их убил, если бы посчитал выгодным для себя. Он лишен всяких старомодных представлений о верности и порядочности по отношению к своей семье. Но Ричарду об этом говорить бесполезно.

Элеонора видела, что хотя Анна Невилл и обеспокоена ходом событий, тем не менее, она гордится поведением мужа и его благородством.

— Однако у меня есть подозрение, что на сей раз так просто это ему с рук не сойдет. Мадам королева ненавидит Кларенса. Она винит его в смерти ее отца. Теперь, когда он в Тауэре, она сделает все возможное, чтобы он остался там.

— Как велико ее истинное влияние на короля? — спросила Элеонора.

Анна пожала плечами.

— Ему нравится тихая размеренная жизнь, она же постоянно докучает ему жалобами. Посмотрите, как он оскорбил Мэри Бургундскую, предложив ей в мужья брата королевы. Он решился на такой необдуманный поступок, потому что его принудила к этому королева.

— Та быстро отказала, — отметила Элеонора.

— Быстрее, чем даже Джорджу. Но этот случай показателен тем, что королева может влиять на короля. Ричард уехал просить помиловать брата, но королева ненавидит Ричарда так же сильно, как и Кларенса. Не думаю, чтобы его слова произвели какой-то эффект, несмотря на всю любовь Эдуарда к брату. — Она невольно вздрогнула и продолжила: — Я надеюсь, что вскоре этот вопрос решится так или иначе. Я не выношу, когда Ричард в отъезде. Мне спокойно, только когда он дома, когда он со мной на Севере, где люди любят нас и не замышляют заговоров, коварство которых невозможно понять человеку с открытым сердцем. Конечно здесь не живут ангелы, но если кто-то совершает неблаговидный поступок, то хотя бы можно понять его мотивы.

Но желанию Анны не суждено было сбыться. Ричард оставался при дворе всю зиму, провел там Рождество, а в январе 1478 года даже присутствовал на бракосочетании своего племянника Ричарда, младшего сына короля, и шестилетней наследницы герцога Норфолка. Ричард Глостер все время ходатайствовал о помиловании своего брата, а королева напевала королю в другое ухо совсем иную песню, настаивая на казни изменника. Парламент собрался специально, чтобы заслушать это дело. Эдуард объявил, что готов простить своего мятежного брата, если тот публично покается, но Кларенс отказался это делать, лишний раз доказав, что представляет прямую угрозу правлению монарха. Седьмого февраля Кларенса признали виновным и приговорили к казни.

Даже теперь Эдуард проявлял нерешительность, и мольбы Ричарда только усиливали ее. Он не мог убить своего брата. Уже всем казалось, что и на это раз Джордж выйдет сухим из воды. Но королева связалась со спикером парламента, который выступил перед Палатой лордов с просьбой исполнить приговор. Восемнадцатого февраля Кларенс был казнен в Тауэре. Ричард Глостер не стал ждать. Судебный процесс оставил у него в душе горький осадок. Несмотря на искреннюю любовь к брату и племянникам, он воспринял казнь Джорджа как сильный удар, который глубоко ранил его сердце. Он попросил разрешения короля покинуть двор немедленно и помчался на Север.

По пути он остановился на одну ночь в Морланд-Плэйсе и провел ночь за разговором с Элеонорой, изливая ей свои сомнения и печали. Она с сочувствием слушала.

— Я никогда не вернусь, — сказал он. — Только если крайняя необходимость заставит меня появиться там. Я хочу остаться в Мидлхеме и жить тихо и счастливо со своей Анной и Эдуардом. Благодарение Богу, король не слишком нуждается в моих услугах. Я нужен здесь, на Севере, где я выполняю свою работу, причем выполняю хорошо. Эдуард это знает, поэтому и отправил меня сюда. Я верю, верю всем сердцем, что, начни король все сначала, он подумал бы, прежде чем остановить свой выбор на этой женщине. Бог свидетель, она была ему хорошей женой, рожала детей, но она плохая женщина, и она завладела его умом. Она заставляет его плясать под свою дудку, ведь он делает вещи, о которых в другие времена не стал бы и думать. Лучше, если мы больше не будем встречаться.

Наконец выговорившись и успокоившись, Ричард поднял свои ясные серые глаза на Элеонору и сказал:

— Вы настоящий друг — выслушали меня, не прервав и не задав ни одного вопроса. Мне лучше было рассказать все это именно сейчас, а не в присутствии Анны. Она восприняла бы все это очень болезненно. Вы не возражаете?

— Нет, милорд. Я только рада, что смогла быть вам полезной. Он устало потер глаза, и его память снова обратилась к покойному брату.

— Мы вместе выросли, нас воспитывали одинаково — меня, его и еще Маргарет. Мы никогда не видели ни Эдуарда, ни Эдмунда — они всегда находились в Ладлоу. Джордж был заводилой. Он всегда придумывал всякие шалости, и мы с радостью шли за ним. Я не знаю, отчего у него был столь необузданный нрав. Матушка держала нас в строгости, а отец, когда бывал дома, вел себя, как суровый и набожный человек. Вы знали моего отца, да? Как у такого отца мог вырасти подобный сын?

Элеонора не ответила, зная, что он и не ждет ответа. Ему нужен был слушатель, которому можно было излить душу.

— Отец доверил нас заботам Эдуарда. Он сказал, чтобы тот думал о нас, беспокоился о нас. Эдуард приезжал к нам. Как он мог убить собственного брата?

Глаза Ричарда снова наполнились слезами.

— Это вино, это проклятое зелье во всем виновато. Он пил, пил, пока у него не наступало помутнение рассудка. Бедняга Джордж, я не могу его винить. Вино заставляло его совершать безумные поступки. Вино и привело его на плаху.

Он снова потер глаза и сказал, уставившись на огонь:

— Я уехал из Лондона сразу же. Везде эти разговоры… Мне казалось, что даже стены нашептывают мне ужасные истории о том, как Йорки убили собственную плоть и кровь. В Лондоне шутят, что Джордж так хотел утопить себя в вине, что в конце концов утонул. Хорошая эпитафия на могиле пьяницы, правда? У этих лондонцев острый язык. «Утонул в бокале вина» — как вам эта эпитафия на смерть брата короля?!

Книга третья

БЕЛЫЙ ВЕПРЬ

Глава двадцать вторая

Город Йорк заполнили толпы людей, многие преодолели огромное расстояние в надежде стать свидетелем торжественного шествия по случаю праздника Тела Господня, которое должно было начаться на заре и продолжиться до наступления сумерек, когда повсюду зажгут факелы. Счастливые владельцы домов, расположенных по пути торжественного шествия, сдавали комнаты внаем по девять, а иногда по десять шиллингов, потому что всегда находились желающие посмотреть на процессию с высоты, где никто не будет оттаптывать тебе ноги в уличной давке.

Морланды собирались наблюдать за шествием из дома господина Дженкина Баттса, который был удачно расположен напротив больницы святого Леонардо. Они приехали в город всей семьей: Элеонора, Эдуард, Сесилия, Нэд, Маргарет, Том, Эдмунд и маленький Поль, которому исполнилось четыре года. Слуги, работники и домашняя челядь — все прибыли в Йорк, поскольку это был их любимый праздник. С ними не было только Ричарда, который покинул отчий дом два года назад. Он ушел, не взяв с собой ничего, кроме одежды, и сказав, что собирается путешествовать по Англии и нести людям Слово Божье. Элеонора не стала его отговаривать, хотя и бесконечно страдала с его отъездом. В свое время она была рада тому, что после окончания колледжа святого Уильяма он решил не избирать стезю священника. Она надеялась, что ее сын обоснуется в Морланд-Плэйсе, женится и будет растить детей. Родив тринадцать детей, Элеонора осталась только с одним — ей тяжело было осознавать, что многие из них покинули ее. Дженкин и Элеонора состояли в гильдии торговцев тканями и одежды. Конечно, такие известные граждане, как они, были избраны и почетными членами комиссии по подготовке праздника. Комиссию возглавляли герцог и герцогиня Глостер, которые щедро жертвовали и время, и деньги на организацию шествия. Дженкин пожертвовал приличную сумму, чтобы повозки, на которых разыгрывались сцены из Библии, остановились перед его домом. Он сделал это ради Сесиль, которая только что родила второго ребенка, дочку Алису (первая ее девочка, Анна, появилась на свет через несколько дней после казни герцога Кларенса) и поэтому не смогла бы увидеть шествия.

В процессии принимали участие пятьдесят импровизированных театральных платформ, установленных на запряженных лошадьми повозках, в которых использовали некое подобие занавеса, чтобы скрывать сцену до самого момента представления. Каждая гильдия должна была подготовить показ одной библейской истории. Процессия двигалась очень долго, проезжая сначала по городским окрестностям, а потом по улицам, часто делая остановки и задерживаясь у домов, где были вывешены полотнища с гербами, чтобы дать очередное представление. Между остановками актеры подкреплялись вином и закуской, которыми их заранее снабдили в комиссии по подготовке праздника, поэтому не было ничего удивительного в том, что к концу дня все актеры, как правило, были навеселе.

К подготовке праздника подошли очень серьезно. Начиная с Великого Поста, стали отбирать лучших актеров. Костюмы и декорации, которые хранились на старых складах, в случае необходимости перешивали и переделывали, а тексты песен переписывали заново, если они были очень затерты. Всем, начиная от выбора актеров и заканчивая золочением декораций, занималась комиссия. Богатые горожане делали вклады, при этом существовала и система штрафов для тех гильдий, которые уклонялись по каким-то причинам от участия в празднике. Пошив роскошных костюмов, устройство пышных декораций, плата актерам, расходы на еду и напитки — все это делало праздник очень дорогим мероприятием, особенно если учесть, что нужно было организовать представление на пятидесяти повозках.

Библейские сюжеты, которые предстояло разыграть, распределялись по гильдиям: судовладельцы должны были изображать историю Ноева ковчега, неизменно вызывавшую приступы смеха, когда появлялись «животные», поскольку для правдоподобия актерам специально приделывали огромные деревянные головы, обшитые тканью или мехом. Рыбаки выбрали для постановки сюжет о Христе, идущем по морю Галилейскому. Торговцы вином, в гильдию которых до сих пор входил отец Люка Каннинга, представляли чудо превращения воды в вино в Канне (этот эпизод был связан с многочисленными возлияниями, но поскольку одним из персонажей пьесы был Спаситель, все актеры старались хранить на лице торжественное и серьезное выражение, так что к концу дня свадьба в их исполнении напоминала похороны). Ювелиры, гильдия которых считалась самой богатой, всегда разыгрывали прибытие трех князей с Востока. Они были одеты столь роскошно, что ехали отдельно на лошадях между повозками, а приветствовали их так, как если бы они были настоящими знатными вельможами.

Гильдия продавцов военных орудий представляла сцену, которая пользовалась неизменным успехом у публики: сам властитель тьмы являлся из потайной двери, сделанной на дне повозки, причем его появление сопровождалось шипением хлопушек и миганием огней. Торговцы мясом отвечали за представление сценки со стадом Гадаринских свиней, которая заканчивалась увечьями, синяками и порезами, когда свиньи бросались бежать с повозок, как того требовал сценарий. Портные инсценировали историю плащаницы Иосифа, которую делали такой великолепной и тяжелой, что она слепила глаза, а актеру, игравшему Иосифа, не так просто было в ней устоять. Какой бы сюжет ни брали для представления, он разыгрывался с размахом и большой эмоциональностью: Ирод и Иуда получались такими порочными, что некоторые зрители, не помня себя, бросались на сцену, чтобы наказать злодеев, а Господь и Абрам представали такими великолепными и одухотворенными, что вызывали у публики слезы благоговения.

Продавцы тканей очень серьезно отнеслись к выбору актеров, и каждый артист, который забывал свои слова, подвергался штрафу, хотя за кулисами и сидел специально оплачиваемый суфлер. Первая остановка планировалась у дома некоего господина Викхема, где герцог и герцогиня Глостер вместе со своим ближайшим окружением наблюдали за представлением. Они были приглашены в качестве гостей мэра, и необыкновенные яства и напитки подавались в таком количестве, что их вполне хватило бы до заката. Актеры старались изо всех сил. Эта сцена была поставлена так мастерски, что один из исполнителей от усердия свалился с повозки и пролежал пять минут без сознания. Его удалось привести в чувство только с помощью хорошей порции эля.

Вторая остановка и второе представление происходили у дома господина Баттса, находившегося так близко от первого дома, что детям достаточно было немного пробежать, чтобы успеть на выход любимых персонажей и там, и тут, что они и делали. На улице были толпы людей, но праздник традиционно считался днем доброты и великодушия, так что никто не боялся отпускать детей. У театральных платформ часто собирались целыми семьями, проводя время за веселыми разговорами. Дженкин по такому случаю приказал приготовить большое угощение: две дюжины батонов белого хлеба, пять жирных щук, много вина, целые корзины апельсинов, сладостей и имбирного печенья.

Сесиль родила ребенка только неделю назад, поэтому должна была оставаться в своей комнате, но ей не давали скучать. К ней постоянно заходили Сесилия, Элеонора и Маргарет. Гордый молодой отец также не преминул зайти к своей женушке. Маргарет пребывала в состоянии крайнего возбуждения, настолько сильно ее потрясло торжественное шествие. Она находила жизнь в Морланд-Плэйсе очень скучной, ее привлекали городские развлечения, вид богатых людей на улицах, возможность встретиться с самими придворными. Она часто поверяла сестре свои сокровенные желания, и самым сильным из них было желание жить в Лондоне, где каждый день, как она полагала, люди могут узнавать что-то новое о блестящей жизни королевского двора.

— Я рассуждала раньше, совсем как ты, — спокойным добрым голосом отвечала Сесиль. — Я думала, что только ради таких надежд и стоит жить, но теперь, когда у меня муж и двое детей, я думаю по-другому. Я счастлива здесь, потому что у меня есть мой дорогой Томас и мои девочки, Анна и Алиса. Мне нечего роптать на судьбу.

— Кто же спорит, — пожала плечами Маргарет. — Ты живешь в городе, все самое интересное происходит прямо под твоим окном. Кроме того, у тебя есть муж. А у меня нет, а как можно встретить подходящего человека, если я застряла в Морланд-Плэйсе?

— А как я встретила Томаса? Бабушка часто приезжает в город, так что не волнуйся, она выберет для тебя хорошего мужа. В любом случае, ты можешь приезжать ко мне так часто, как того пожелаешь. Ты знаешь, что я всегда рада тебя видеть.

— Я знаю, но это совсем другое, — продолжала жаловаться Маргарет, но внезапно ее внимание отвлеклось. — О, смотри! Кто тот потрясающий молодой человек? Ты только взгляни на мех на его платье! О, он увидел меня и поднял шляпу! — Маргарет вспыхнула и легонько махнула рукой невидимому прохожему.

Сесиль была возмущена.

— Маргарет! Немедленно отойди от окна! Ты ведешь себя, как публичная женщина, да еще и в моем доме! Что обо мне скажут люди? Ты испортишь мою репутацию! Ты слышишь меня, немедленно отойди!!!

— О, не строй из себя оскорбленную добродетель, — сказала Маргарет, отходя от окна, поскольку молодой человек уже скрылся из виду. — Ты забыла, как здорово проводила время до свадьбы, тогда, с Ге…

— Замолчи! Не смей даже упоминать об этом! — вспылила Сесиль. — О чем ты думаешь, когда говоришь такое?

— Но это же правда, я видела тебя собственными глазами…

— Отчего ты так немыслимо жестокосердна и вытаскиваешь на свет Божий мои старые грехи? Это было так давно, меня уже все простили.

— Я не думаю, что это были грехи, ты просто здорово повеселилась.

— Я не потерплю таких разговоров в своем доме больше. Если ты не можешь вести себя подобающим образом… — Сесиль была вся в слезах, и Маргарет немедленно бросилась успокаивать сестру, ведь вид из окна ее комнаты был гораздо лучше, чем из гостиной.

— О, все в порядке, Сесиль. Прости меня. Не плачь. Хочешь, я принесу сладостей или фруктов?

— Да, будь добра.

— А ты не станешь больше лить слезы? Какая умница! Я буду через мгновение. — И Маргарет убежала.

Внизу Элеонора и Дженкин сидели за бокалом вина, разбавленного водой, а остальные члены семьи стояли у окон, ожидая следующего представления и обсуждая то, которое им только что показали.

— …девять детей, — говорил Дженкин, — из них четыре девочки и два сына выжили; вы не можете сказать, что она пренебрегла своими обязанностями.

— Я согласна с вами, но какой ценой?

Стоявший у окна Эдуард, услышав обрывок их беседы, воскликнул:

— Не обращайте внимания на слова матушки, сэр, у нее врожденная неприязнь к королевам. Слышали бы вы, как она третировала предыдущую!

— Тише! Ты дерзкий мальчишка! — смеясь, произнесла Элеонора, а затем повернулась к своему собеседнику: — Вы прекрасно осведомлены о том, чем обернулось для всех нас ее пребывание при дворе: ее семейка, раздор, который она посеяла между королем и его братьями. Она никто, как бы ни старалась доказать свою родовитость по линии матери. Кто может гордиться французскими корнями? Ее дядя Жак…

— Они в Лондоне называют его лорд Джейке, — вспомнил Дженкин с улыбкой. — «Джейке» на лондонском наречии означает «хранитель денег короля». О, эти лондонцы не щадят никого. Ну, и она много сделала, чтобы восстановить репутацию двора. При предыдущем короле двор был бесчестием нашей страны. Иностранные послы уезжали с целым ворохом сплетен. Но вы бы слышали, как Генри сейчас описывает придворную жизнь… Там сейчас в цене образованность, а король очень строго относится к лишним тратам.

— Этим она пытается компенсировать свое низкое происхождение, — упрямо повторила Элеонора, но интерес к этой теме у нее уже угас, потому что ей захотелось узнать другое. — Так, как Генри бывает при дворе?

— О, часто, — с гордостью произнес Дженкин. — Он поставляет ткань для многих выдающихся личностей, включая саму королеву. Она делает большие заказы, так что дружеские отношения с ее величеством очень выгодны для процветания торговли. Он, как мой помощник…

— Он справляется? — спросила Элеонора, потому что ей надоело слушать об Элизабет Вудвилл. — Вы довольны, что отправили его в Лондон?

— Очень. У него пять помощников, а у тех в свою очередь еще пять. Он обслуживает только самых важных покупателей. Его везде принимают. Почти все вечера он выезжает, его постоянно приглашают на обеды. Генри часто преподносят подарки известные в Лондоне вельможи.

— Это, должно быть, вас очень радует, — сказала Элеонора, и как раз в этот момент, словно по сценарию, появилась Маргарет, которая хотела принести сладостей сестре.

— Какой красавицей стала ваша внучка, — тихо проговорил Дженкин.

— О да, мы ею очень гордимся. Она так же красива, как и ее матушка в свое время.

— Вы, наверное, подыскиваете для нее супруга? — самым невинным тоном спросил Дженкин.

Элеонора не ответила, прекрасно понимая, к чему он клонит.

— Помнится, мы когда-то обсуждали возможность союза вашей девочки и моего Генри.

— Неужели? — удивилась Элеонора. — Ах да, это было много лет назад. Она была тогда слишком юной.

— Но сейчас она выросла.

— Все равно мне не хочется отпускать ее. Нам спешить некуда. Женихи от нее никуда не денутся, даже если она останется дома еще на некоторое время.

На самом деле Элеонора уже имела на примете партию для Маргарет, джентльмена из Мидлхема, но она не желала посвящать в свои планы Дженкина. Она не хотела обидеть его, потому что связь их семей оказалась прочной, да и ее деловые отношения с ним складывались, как нельзя лучше. Ей хотелось избежать дальнейшего разговора в надежде на то, что подвернется удобный случай сообщить новости, когда понадобится. Генри был заманчивой партией, но не такой заманчивой, как джентльмен из окружения самого герцога Глостера.

— Объединение наших семейств привело к большому успеху, — снова заговорил Дженкин, — так что я бы с удовольствием укрепил наш союз еще одним браком.

В его голосе послышались нотки оскорбленного самолюбия.

Элеонора ответила ему обезоруживающей улыбкой, которая все еще могла выбить у мужчины почву из-под ног, вызвав в памяти образ той несравненной красавицы, какой она была в молодые годы.

— Я полностью разделяю ваши стремления, — проговорила она приятным голосом. — О, смотрите, подъезжает новая повозка. Давайте пойдем и посмотрим. Дети, потеснитесь!

Элеонора наклонилась к окну. К счастью, всем хватало места. Томас Баттс поднял на плечо свою маленькую дочку Анну, а затем увидел, как Поль старательно поднимается на цыпочки, чтобы лучше все рассмотреть. Тогда он поднял и его тоже, посадив на другое плечо. Дети посмотрели друг на друга поверх головы Томаса и робко улыбнулись. Элеоноре пришла в голову блестящая мысль.

Когда повозка тронулась с места, они с Дженкином вернулись к своим уютным креслам. Поль и Анна, которых Томас спустил на пол, отошли в уголок, где у Анны стояла игрушечная лошадка. Они начали тихо играть, сначала немного смущаясь, но потом уже болтая и чувствуя себя намного свободнее. Двухлетняя Анна была очень развитой девочкой, смелой и умной, поэтому четырехлетний Поль не посчитал ниже своего достоинства играть с такой малышкой.

— Я как раз думала о том, что вы говорили по поводу более близких связей наших семейств, — начала Элеонора.

— Да? — нетерпеливо ответил Дженкин. — Вы говорите о госпоже Маргарет…

— Нет. Я говорю о союзе, который уже складывается без нашего вмешательства.

Она многозначительно посмотрела на детей, игравших в углу. Дженкин проследил за ее взглядом, и его лицо выразило понимание: Элеонора предложила союз гораздо более важный, чем брак Маргарет и Генри, младших детей, чьи судьбы не играли большой роли. Если Сесиль и Томас не будут иметь сыновей, что казалось вероятным, так как Сесиль родила только двух детей за четыре года брака, да еще и девочек, которые выживают чаще мальчиков, то Анна станет наследницей всех поместий Дженкина. Поль Морланд же, первенец-внук Эдуарда — первенца Элеоноры, был законным наследником всего огромного состояния Морландов. Если эти дети свяжут свои судьбы, то все богатство окажется в одних надежных руках.

Такое предложение не могло не польстить самолюбию Дженкина. Социальное положение Морландов было несравненно выше положения его семьи, поэтому брак Поля Морланда оказывался вопросом гораздо более важным, чем брак Анны Баттс, даже если она и не окажется наследницей. Поль Морланд был обречен на то, чтобы однажды стать важной персоной. Предложить заключить такой союз значило оказать большую честь Дженкину, чего он не ожидал. Кроме того, подобное предложение, исходившее от Элеоноры, доказывало ему, что она действительно не хотела расставаться со своей внучкой еще год, а не пренебрегла его сыном, как недостойной партией.

Однако он не знал, что Элеонора с такой легкостью говорила об этом союзе, потому что он был делом отдаленного будущего. Пообещать брак между детьми, которые еще были крошками, куда легче, чем отказать Генри в руке Маргарет, которая уже созрела для брака. Кроме того, Элеонора вполне могла бы и расторгнуть обещанный союз, если бы посчитала нужным. Обручение в глазах церкви было таким же незыблемым, как брак, не имевшим обратной силы, но если в твоем кармане звенела монета, а сам ты обладал властью и влиянием, то заставить молчать голос неспокойной совести было легко. Достаточно иметь золото, чтобы купить папское разрешение на новый союз. Короли постоянно нарушали договоренности, которые касались обручений в детском возрасте, так что и Элеоноре это не возбранялось.

Дети продолжали играть, не подозревая, какие планы строятся на их счет и героями каких жизненных хитросплетений им предстояло стать. Элеонора и Дженкин поговорили о делах еще немного. До того как день угас, они пришли к соглашению, что обручение должно состояться сразу после окончания праздника Тела Христова.

— Ну, а саму свадьбу сыграем, как только Анна станет достаточно взрослой, — вопросительно сказал Дженкин, и в его голосе прозвучала надежда.

Это означало, что Анна могла быть выдана замуж уже в двенадцать лет.

— Пока ей не исполнится четырнадцать, — твердо ответила Элеонора. — Я уверена, что заключать брак раньше, чем девице исполнится четырнадцать лет, просто глупо.

Дженкин согласился, и оба остались довольны. Свадьба должна была состояться через двенадцать лет, а за двенадцать лет многое могло случиться.

Следующий день был посвящен более серьезным мероприятиям в программе празднования: все известные люди, принимавшие участие в подготовке торжеств, должны были пройти в церемониальном шествии. Оно начиналось у церкви Святой Троицы, той, в которой Морланды женились, в которой их отпевали с тех самых пор, как Элеонора приехала в Йорк. Затем процессия двигалась через весь город. Во главе шествия несли крест, за ним следовал хор, поющий гимн, а дальше шли представители торговых гильдий со своими флагами и эмблемами. Текстильщики по традиции замыкали шествие. Фигура Эдуарда хорошо выделялась на общем фоне: он был высоким и стройным, в длинном платье, отороченном мехом и подбитом в плечах, и в большой шляпе, украшенной драгоценной брошью, на его груди красовалась широкая, в два дюйма толщиной, золотая цепь.

За торговцами шли представители религиозных братств: святой Екатерины, святого Слова и других. Здесь же можно было увидеть людей, которых поддерживали в том или ином религиозном братстве, стариков, сирот или калек.

В центре процессии несли крест и знамя, вокруг которых собрались самые известные горожане, знаменитости и вельможи. Герцог и герцогиня Глостер с торжественным выражением на лице следовали в этой части процессии, и их примеру подражали все остальные. Элеонора занимала свое место, держалась прямо и была восхитительно одета. Никто не дал бы ей и половины тех лет, которые она прожила. Дженкин находился неподалеку, занимая не столь почетное место, как Элеонора, хотя и находясь в «престижных рядах».

Эта часть процессии была сопровождением того, что являлось сердцем шествия. Четыре священника несли паланкин под золотым балдахином. Там стояла серебряная рака, украшенная драгоценностями, с берилловой чашей, в которой покоились Святые Мощи. За ними следовал второй хор, состоящий из прелатов. Замыкали шествие главные чиновники города и другие выдающиеся граждане. Процессия пестрела красивыми флагами, крестами, факелами и огнями тонких свечей. Все были в роскошных платьях и изысканных украшениях. Процессия медленно двигалась по переполненным улицам — повсюду звучали хвалебные гимны. Зрители знали тексты гимнов наизусть и присоединялись к пению, музыка наполняла сердца людей счастьем и благодарностью Отцу Святому, сотворившему их и позволившему в благости Своей дожить до этого славного июньского дня.

Весь путь шествия был устлан свежим тростником, а каждый дом по пути процессии украшен гобеленами, вывешенными из окон и закрепленными на фронтальных перекладинах. Все входные двери были увиты зелеными ветками. На углах улиц развевались городские флаги, а над головами людей лился колокольный звон. Звонари на церковных колокольнях работали в этот день не покладая рук, заполняя воздух насыщенным бронзовым звоном.

Наконец они достигли конечной цели своего пути и подошли к кафедральному собору, где отслужили торжественную мессу, а позже священник прочитал прекрасную проповедь. Участники процессии зашли внутрь, а вся остальная публика толпилась у входа или во дворе, даже не видя мерцания свечей на алтаре и не слыша слов проповеди, а лишь догадываясь, когда следует преклонить колени, а когда присоединиться к общему пению.

Вечером устраивали праздничные пиршества, самым роскошным был банкету лорда-мэра. Ричард Глостер и Анна Невилл были почетными гостями на этом ужине. Элеонора тоже оказалась в числе приглашенных, в то время как Эдуард, Сесилия и Дженкин Баттс отправились на пиршество, устраиваемое гильдией текстильщиков, которая считалась второй по богатству после гильдии ювелиров. Две гильдии традиционно соперничали друг с другом в том, кто устроит лучший ужин, поэтому вино, еда и развлечения везде были отменного качества, а получить приглашение от одной из этих гильдий уже означало обеспечить себе прекрасный вечер.

Общая атмосфера на ужине у мэра была сдержанная и исполненная достоинства, но еда и напитки отличались не только изысканностью, но и разнообразием. Ричард и Анна пользовались большим уважением, поэтому стало традицией, что во время ужина они обходили гостей и беседовали с людьми, а не просто сидели, ловя благоговейные взгляды. Элеонора наблюдала, как они приближаются к ней, и с умилением заметила, что они знают многих гостей по именам. От ее внимания не ускользнуло и то, что люди обращаются к ним и за советом, и чтобы поделиться радостью, чувствуя, что государственные интересы для этих высоких гостей так же важны, как и незначительные события их повседневной жизни. Для Глостера не существовало мелочей, если дело касалось его подданных. Именно поэтому он был так любим всеми. Его брат Эдуард обладал таким же ценным качеством: о нем говорили, что он знает по именам всех важных людей в каждом городе, да и многих рангом пониже.

Лорд Ричард подошел и на правах личного друга улыбнулся Элеоноре.

— Ну, госпожа Элеонора, что вы хотите мне поведать, какие вопросы мне надо решить? — произнес он.

— У меня нет ни проблем, ни вопросов, ваша светлость, — ответила ему улыбкой Элеонора. — Единственное, что мне хотелось бы узнать: как ваши дела и как чувствуют себя миледи и ваш Эдуард, или граф Солсбери, что будет точнее?

— Эдуард в порядке, — ответил он. — Мы же старые друзья, не так ли? Анна и дети здоровы и веселы, хотя Анна худее, чем; мне хотелось бы ее видеть. Но она всегда была изящного телосложения.

Они оглянулись на герцогиню, которая стояла в нескольких шагах от них и была занята беседой. Она действительно была худощавой, но на ее щеках играл здоровый румянец, а ясные глаза блестели.

— Она выглядит замечательно, — отметила Элеонора.

— Благодарение Богу. Нам предстоит отправиться в Лондон сразу после окончания торжеств. Моя сестра Маргарет прибывает с визитом. Я буду очень рад встретиться с ней снова.

— О, какая радостная весть, — сказала Элеонора. — Когда вы виделись последний раз, ваша светлость? Могу предположить, что это было еще во Франции?

Ричард криво усмехнулся при воспоминании о той военной кампании.

— О да. Это было в 1475 году.

— На этот раз вы ждете ее с частным визитом?

— Подозреваю, что нет. Будет решаться вопрос о женитьбе, сын Максимилиана намерен вступить в брак с одной из моих племянниц, хотя время покажет.

Мэри Бургундская вышла замуж за князя Максимилиана из Германии, и именно о нем упомянул Ричард.

— Довольно об этом, вернемся к вам. Как ваши дела? Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?

Элеонора с сомнением посмотрела на него. Она знала по опыту, что вопрос Ричарда не был простой формальностью, и ей действительно хотелось кое о чем попросить. С другой стороны, она чувствовала, что высказывать какие-то просьбы в такой день было бы неудобно. Она колебалась.

— О, вижу, что попал в самую точку, — проницательно отметил он. — Говорите же.

— Я испытываю неловкость по поводу неуместности подобного разговора в такой праздничный день, как сегодня…

— Говорите, кроме вас об этом никто не подумал, — сказал лорд Ричард. Затем, увидев, что она неправильно истолковала его слова, мягко добавил: — Лучше поговорим сегодня, потому что я сразу же уеду в Лондон и пробуду там до осени, а потом, я уверен, мы поведем армию против шотландцев, поэтому вы можете не увидеться со мной до следующего года.

— Что ж, в таком случае, сэр… Я хотела просить вас о моем внуке Томе. Он лучший из всех моих мальчиков, если считать и моих сыновей, и моих внуков. Я надеялась, что вы могли бы взять его к себе в услужение.

— О, конечно, Элеонора! Я с радостью сделаю это. На Севере, как нигде, не хватает умных молодых людей. Я рад, что мне доведется приложить руку к его воспитанию. Знаю, что у нас не возникнет разногласий по поводу суммы его содержания, поэтому будем считать дело решенным, хорошо? Направьте его ко мне, как только я вернусь из Лондона.

Элеонора согласно кивнула головой, не имея возможности выразить свою благодарность, потому что герцога ожидали другие люди, которые тоже требовали к себе внимания. Ричард перешел к следующему гостю. Элеонора, однако, знала, что он человек слова, поэтому можно было считать, что Том, которому исполнилось пятнадцать только в начале этого месяца, в ближайшие несколько лет будет находиться в надежных руках. Судьба посылала ему лучший подарок.

Письмо, которое она получила, было длинным.

«Я обещал, бабушка, что буду прилежно сообщать вам обо всем, но, возможно, мое рвение превзойдет ваш интерес и утомит вас…»

«Этого точно не случится», — подумала Элеонора. Самая незначительная подробность о жизни Тома в замке Мидлхем представляла для нее огромный интерес.

«Что касается замка, то он стоит на склоне горы, возвышаясь над деревней. Окнами он выходит на небольшую реку, а сзади открывается вид на торфяники. Замок большой, серый и древний. Говорят, что он самый большой в Англии, построен триста лет назад, а в его стенах находится целая деревня, причем, побольше той, которая расположена на зеленом склоне за пределами замка.

Земля намного беднее, чем та, которую мы привыкли видеть в Йорке. Наши торфяники гораздо живописнее. Люди, которых мне довелось встретить в окрестностях, резче и грубее наших, хотя они набожны, серьезны и преданны. Я не сталкиваюсь с ними слишком часто, потому что нашей жизнью здесь управляют капеллан, гувернер, а помогает нам слуги.

Со мной тут еще несколько мальчиков, которые, как и я, будут проходить курс обучения. Они все из знатных семей, почти все младше меня, но между нами никто не делает разницы, а если совершим проступок, то наверняка получим одинаковые наказания.

Милорд и миледи очень благочестивы и набожны, поэтому мы стараемся им в этом следовать. Их сын, которого мы называем милорд граф, веселый мальчик. Ему семь лет и он очень способный. Его кузен, милорд Уорвик, не так быстро все схватывает, но оба учатся с нами по одной и той же программе.

Нас поднимают в пять утра и ведут на мессу. Летом, как мне сказали, подъем переносится на четыре или даже раньше, в зависимости от того, когда начинает светать. Затем мы трапезничаем в большом холле: нам подают хлеб, мясо и эль. Вместе с нами завтракают и конюхи, слуги, клерки, работники, находящиеся в услужении у герцога. После этого мы отправляемся на занятия с господином гувернером. Благодаря урокам господина Дженни я значительно обгоняю других мальчиков по французскому, латыни, праву, математике и астрономии. Благодаря вам, бабушка, я показал прекрасное владение искусством играть, петь и танцевать. Много времени занимает изучение придворного этикета, искусства декламации, письма, рыцарского и военного кодексов. Эти вещи мы должны знать назубок, если хотим служить при дворе или остаться в окружении милорда.

Мы обедаем в десять, а летом иногда в половине десятого, в большом холле. Милорд и миледи присутствуют за столом.

Нам не позволяется болтать. Затем днем нас вывозят на поля, заставляют облачиться в доспехи и обучают военному искусству. Моя лошадь самая лучшая, и я с гордостью рассказываю всем, что вы лично объезжали ее и кормили из собственных рук. То, что у моего скакуна такая хорошая поступь, очень помогает мне в овладении искусством «чистой езды».

Нас учат сражаться верхом, метать копье, а еще драться на земле, владеть мечом, кинжалом и секирой. Мы часто разыгрываем рыцарские турниры. Хотя они и ненастоящие, у наших мальчиков после таких турниров часто остаются шрамы. Без сомнения, у меня они тоже скоро появятся. Больше всего я люблю охоту с гончими и с соколом, потому что здесь я уверен в себе, как никто. Охота доставляет мне огромное удовольствие, правда, иногда я с трудом следую некоторым правилам этикета.

В четыре мы садимся ужинать. Конечно, к этому времени все чувствуют себя страшно уставшими. Затем мы играем, танцуем до девяти часов, после чего отправляемся спать. Часто на протяжении дня я представляю себе, как милорд мальчиком делал то же самое, что и мы сейчас. Может, он совершал такие же ошибки, переживал те же победы и получал такие же царапины, как и я. Вы знаете, бабушка, как изящно сложен милорд, но если бы вы увидели его в рубашке! Когда приходит моя очередь будить его светлость, я не могу не замечать, какие мускулистые у него руки. Он сам добился такого результата, каждый день делая специальные упражнения. У меня от таких упражнений по вечерам ноет все тело.

Самая большая честь, которой только можно удостоиться, это сопровождать милорда в пограничных рейдах против шотландцев. Слово «шотландец» считается здесь самым оскорбительным, шотландцев тут просто ненавидят. Если кто-то назовет другого этим словом, то его не только накажут, но еще и приговорят к выплате большого штрафа. Милорда ласково зовут «господин магистрат», потому что это не только главный наместник, но и местное название для отчаянных разбойников, которые промышляют на границе. В следующем году, как нам обещали, готовится настоящая война против шотландцев. Так что у нас у всех будет возможность показать, как хорошо мы научились владеть оружием. К этому времени я надеюсь стать умелым воином.

У меня заканчивается бумага, поэтому, бабушка, передайте мой нижайший поклон родителям и скажите им, что я стараюсь, как могу, чтобы набожность побеждала зов плоти. Успокойте их, скажите, что никаких тайных желаний заключить брак за их спиной у меня и в мыслях нет. Все мои помыслы с вами, бабушка, я думаю о вас каждый день. Люблю вас, ваш внук, Томас Морланд».

Свет почти погас на небосклоне, когда Элеонора закончила читать письмо. Она положила его на колени и прислонилась к стене у окна своей рабочей комнаты, где сидела, чтобы как можно дольше видеть свет дня. И еще так она старалась спрятаться от любопытных взглядов остальных членов семьи, ожидавших новостей. Сесилия, конечно, была немного обижена тем, что Томас не написал родной матери в первую очередь, и Элеоноре об этом было известно. Ничего, она прочтет это письмо в свое время. Сейчас пусть подождет. Элеонора хотела сосредоточиться, пока еще не разделила новости с другими, она хотела, чтобы образ Тома и то, о чем он написал, не замутнилось чужими словами.

Чтобы отрешиться от присутствия других, Элеонора закрыла глаза. Она почувствовала словно ласковое прикосновение холодной руки на своих щеках — это легкий ветер коснулся ее лица. То, что описал Том в письме, было знакомым и родным для Элеоноры, ибо такой жизнью жил замок ее детства, где были Белль и лорд Эдмунд. Она часто являлась свидетелем того, как обучали молодых отпрысков знатных семей, отданных в надежные руки их уважаемого господина. Внезапно память перенесла ее в тот день, когда она вот так же сидела у окна с шитьем в руках и мечтала о человеке, которого страстно любила и за которого так хотела выйти замуж. Именно в тот день ее жизнь круто переменилась и она навсегда покинула зеленый Юг…

Должно быть, она полностью отрешилась от реальности, потому что, внезапно придя в себя, почувствовала в комнате какое-то волнение, хотя и не могла определить, что произошло. Затем она увидела, что дверь в ее комнату открылась и появился Джо, почти бегом, насколько позволял его уже почтенный возраст. Судя по всему, он был очень взволнован и чем-то обеспокоен.

— Мадам! — закричал он. — Госпожа Элеонора!

Элеонора обратила к нему взор, но прежде чем Джо успел вымолвить хоть слово, в комнату вошел какой-то незнакомец. Высокий и худой, с выгоревшими на солнце волосами, с бородой, которую последний раз, похоже, подрезали ножом. Он выглядел уставшим после долгой дороги, его длинное платье из грубой коричневой шерсти было в пыли. Несмотря на холодную погоду, на ногах у него были только монашеские сандалии.

В комнате воцарилась звенящая тишина, и все с недоумением гадали, что это за человек и как он посмел появиться в их доме в таком виде. Затем он раскрыл объятия, широко улыбнулся, блеснув белыми зубами, и просто сказал:

— Матушка!

Уже через мгновение Элеонора очутилась возле него и крепко прижала его к себе, не обращая внимания на его грязную одежду.

— Ричард! Ты вернулся!

— Конечно, матушка! Вы ведь знали, что рано или поздно я появлюсь в вашей жизни.

— О сынок, расскажи нам, что ты делал все это время.

Все столпились вокруг него, желая немедленно поздороваться с ним после двух с половиной лет отсутствия. Только Джо стоял чуть поодаль, стараясь привлечь внимание Элеоноры. Когда ему наконец удалось это сделать, она увидела на его лице выражение озабоченности. С плохим предчувствием в сердце она спросила:

— Что, Джо, в чем дело?

— Мадам, — растерянно ответил он, указывая в сторону двери.

Ричард засмеялся и повернулся к двери.

— Все в порядке, матушка. Джо напомнил мне, что я пришел не один. Я привез к вам… свою жену, с которой хочу вас познакомить.

— Жену?

Неописуемое удивление выразилось на лице каждого.

— О да, я женился на прошлую Пасху. Это произошло в ее стране. Она с Севера. Это так далеко, что они не говорят там по-английски. Но я немного обучил ее, пока мы были в пути. Иди к нам, Констанция!

В дверном проеме, между взволнованным Джо и сияющим Ричардом, появилась маленькая изящная девушка, одетая, как иноземка. Ее платье не доставало до пола, открывая голые ноги. Волосы у девушки были темные и кудрявые, из-под копны волос застенчиво смотрели черные глаза.

— Моя жена, матушка, прошу любить и жаловать — Констанция.

Стало понятно, почему Джо находился в таком замешательстве. Она была просто босоногой цыганкой. К тому же беременной.

Глава двадцать третья

Волнение, вызванное приездом Ричарда и его жены, еще не скоро улеглось, хотя в первые минуты все были просто ошеломлены, чтобы как-то комментировать происходящее. Однако Элеонора воспользовалась первой же возможностью поговорить с сыном наедине, задать ему вопросы об обстоятельствах его женитьбы и о личности невесты.

— Констанция — это не настоящее ее имя, конечно, — беззаботно отозвался Ричард. Воспользовавшись теплой утренней погодой, они с Элеонорой прогуливались по саду. — Вы бы не смогли выговорить ее настоящее имя, но если перевести его на английский язык, то оно означает «верность», поэтому я назвал ее Констанция. Она не возражала.

— Но кто она? Ричард, где ты нашел ее? Кто ее родители? — сыпала вопросами Элеонора, с трудом сдерживаясь.

— Она Констанция Руад. Я познакомился с ней на северо-западном побережье Шотландии. А ее отец вождь племени, — объявил Ричард, немало позабавленный собственными ответами. — Вы удовлетворены?

— Конечно, нет, — сердито произнесла Элеонора.

— Конечно, нет, матушка. Вы же стоите на страже чистоты рядов нашей династии. Вас искренне волнует, чтобы никто из нас не связался с человеком низкого происхождения. Шотландская кровь не подходит.

Элеонора невольно вспомнила строки из письма Тома о том, что само слово «шотландец» является оскорблением, преследуемым по закону.

— Как ты мог решиться на такой брак, Ричард? Цыганка! Босоногая цыганка!

— Как я мог? Очень легко. Я нашел ее в деревне, куда отправился оказывать медицинскую помощь. Вождь пригласил меня остаться на время, какое я посчитаю нужным. Констанция меня очень увлекла, и вождь, видя это, в благодарность за мою помощь предложил ее мне в жены. Что я и сделал, по законам их клана.

— То есть не в церкви?

— Конечно, нет. У них есть специальные обряды, они бы показались вам очень любопытными, — сказал Ричард.

— Благодарение Господу! — воскликнула Элеонора, всплеснув руками от облегчения. — Тогда эта свадьба не может считаться законной, а следовательно, должна быть признана недействительной. Ее семья не будет возражать. Даже если им и придется узнать об этом. Мы можем найти какое-нибудь тихое, безопасное для нее место, где она сможет заниматься какой-нибудь легкой работой…

— Матушка! — Ричард остановил ее словесный поток, сделав это мягко, но достаточно твердо. — Она моя жена, она ждет от меня ребенка. Она не служанка, не моя прихоть и не моя ошибка. Она моя жена.

— Ерунда, Ричард, — резко ответила Элеонора. — Никто не стал бы держаться за такое сокровище. Если тебя не венчал священник, то ваш брак нельзя признать законным. Где контракт? Где ее приданое? Вот видишь…

— Матушка, вам придется смириться с тем, что она моя жена. Ее приданое — это ее смелость, которую она проявила своей готовностью разделить со мной хлеб, разделить все тяготы моей судьбы. Она пошла за мной без колебаний. Она согласилась путешествовать со мной по земле и нести людям Слово Божье, жить их заботами и мыслями. Она естественна, как творение природы, у нее пламенное сердце. Я думал, что вы будете польщены знакомством с ней, что вы научитесь у нее чему-нибудь. Матушка, я все еще верю, что не ошибался в вас.

— Польщена знакомством с нищей крестьянкой, да еще из Шотландии? — с негодованием воскликнула Элеонора. — Ты нанес оскорбление мне лично и всем, кто живет в этом доме, приведя эту девушку и притворяясь, что считаешь ее своей женой. Здесь она жить не может, только на правах служанки — не более того.

— А мы не собираемся жить здесь, — спокойно ответил Ричард. — Сразу после рождения ребенка мы снова отправимся в путь.

— О Ричард, не принимай мои слова буквально. Я не хотела обидеть тебя. Может, мы придумаем, как решить эту проблему. Не торопись, прошу тебя. Нет никакой необходимости покидать родной дом, поверь мне.

— Матушка, — улыбнулся Ричард, — это не имеет отношения к вам. Я и не собирался оставаться. Я пришел увидеться с вами, найти приют для Констанции и ребенка. Но потом я был намерен покинуть вас снова.

— Но почему, сынок? Ты и так долгое время провел в странствиях. Разве не пришло время остепениться? Для тебя найдется много работы. Я даже допускаю, что со временем примирюсь с этой женщиной. Она приспособится в нашему укладу, ты женишься на ней по закону, а потом…

— Нет, матушка. Сожалею, что доставил вам столько беспокойств, но я не останусь здесь, потому что это не мое призвание, не моя жизненная стезя. Я не хочу быть ни помещиком, ни текстильщиком, ни торговцем.

— Тогда кем ты видишь себя? Однажды ты сказал, что Бог призвал тебя к особой миссии. Что ты думаешь сейчас?

— О да, я по-прежнему скажу, что Он зовет меня. Именно поэтому я должен отправиться в путь, чтобы знакомиться с людьми, задавать им вопросы и слушать их, пытаясь найти ответ. Я не знаю точно, зачем Бог призывает меня, но я чувствую, что именно так должен сейчас поступать. Я должен узнать что-то важное до того, как понадоблюсь Ему. Я должен узнать людей, понять их желания, страхи, их способности.

Это звучало как ересь. Такие устремления не были характерны для настоящего сына христианской Церкви. Истинный христианин должен жить нормальной жизнью, которую диктовали ему правила католической религии: слушать мессы, читать Библию, следовать наставлениям священников. По этим правилам, никто не должен бродить босоногими по земле, да еще с цыганкой из шотландского племени. Даже странствующие проповедники ходили на церковную службу и строили свои проповеди на Библии. Но как Элеонора могла высказать все это Ричарду? Она искоса посмотрела на него, на его жуткую бороду, на странный свет в глазах. Она размышляла о том, не поразило ли ее сына безумие.

— Я не понимаю, — сказала она, помолчав.

Ричард наклонился к ней и поцеловал ее в высокий белый лоб.

— Матушка, это первые искренние слова, которые вы произнесли. Это делает вам честь! Я сам себя не понимаю, поэтому и должен отправиться в путь, чтобы задавать вопросы и искать на них ответы. Я должен знать, поэтому не могу оставаться на месте.

Губы Элеоноры задрожали — она не скрывала своих чувств:

— Значит, ты уедешь. У меня остался только Эдуард. Скажу тебе, что матерью быть нелегко…

— Матушка, не пытайтесь выглядеть слабой и беспомощной. Вы самая сильная, властная и великолепная женщина из всех, кого мне доводилось встречать на этой земле, а я исходил ее вдоль и поперек. Я бы ничуть не удивился, если бы вы оказались бессмертной! Давайте проведем это время, не омрачая нашей встречи. Прошу вас, дайте мне слово, что постараетесь быть любезной со своей новой невесткой.

Элеонору невольно передернуло, когда она услышала, что это создание может называться ее «невесткой». Она произнесла, сделав над собой усилие:

— Я постараюсь, насколько это в моих силах. Но она должна вести себя, как принято у нас. Я не могу поставить все с ног наголову только потому, что у нас появился новый человек.

— Она научится, без сомнения. Она очень легко приспосабливается, ведь она еще совсем юная. Ей нет еще и четырнадцати.

— Боже милосердный, — сказала Элеонора с состраданием.

Ребенок Констанции родился через неделю после их прибытия в Морланд-Плэйс. Всех это событие застало врасплох, так как девушка не могла вразумительно объяснить, когда ожидает появления на свет ребенка. Роды были быстрыми и легкими. У Ричарда родился мальчик, маленький, смуглый, темноволосый и темноглазый. «Как обезьянка», — с отвращением прокомментировала Сесилия.

Констанция ввела всех в состояние шока, когда через несколько часов после родов спустилась вниз. Она искренне не понимала, почему должна находиться в комнате целую неделю, ждать священника, а не может присоединиться к приятной компании. Неприличным им показалось и то, как легко ей дались роды. Казалось, она пришла в себя немедленно с первым вздохом ребенка.

— Как животное, — прокомментировала Сесилия. — Я представляю ее работающей в поле и рожающей ребенка легко и просто, как овца. Для женщины это прямо стыд какой-то.

Ричард же был рад тому, как прошли роды. Он не скрывали гордости поведением своей жены. Ребенка он назвал «красавчиком» и решил дать ему имя Элиджа, несмотря на яростное сопротивление семьи.

— Элиджа Морланд, — со вздохом произнесла Элеонора. — Представить себе не могу.

Но она прекратила бороться. Теперь она мечтала только о том, чтобы они поскорее покинули поместье, иначе жизнь его обитателей превратилась бы в одно сплошное недоразумение. Однако к новорожденному Элеонора испытывала самые теплые чувства.

Единственным человеком в доме, который полюбил Констанцию, был Нэд. Он заинтересовался ею настолько, что проводил с ней много часов вечерами.

— Она такая необычная, — пытался оправдаться он перед родителями. — Она не очень хорошо говорит по-английски, но с успехом обходится даже малым запасом слов. И ей есть что рассказать. Она поведала мне о своих героических предках и о битвах, в которых они участвовали против других племен. У них, оказывается, есть много всяких древних баллад и легенд.

— О да, мы видели, как ты часами разговаривал с ней, — сердито бросила Сесилия. — А мог бы и вспомнить, что она чужестранка, что она чужая жена, поэтому ты не должен с ней так много общаться. Ты подаешь плохой пример Маргарет.

— О, не волнуйтесь, Маргарет ее терпеть не может. Она скорее умрет, чем заговорит с Констанцией.

Затем Нэд обнаружил, что она хорошо ездит верхом. Он начал манкировать своими обязанностями и постоянно вывозил Констанцию на торфяники.

— Ей нужен свежий воздух, — опять пустился он в объяснения с родителями, доведенными до крайней степени раздражения. — Она не выносит быть запертой в четырех стенах.

— Так пусть Ричард займется ею, — отвечали они. — У тебя есть работа. Это неправильно, что вывозишь ее ты и вы проводите столько времени наедине. Кроме того, она ездит без седла, что просто неприлично. Она светит ногами, как публичная девка.

— Да она не умеет ездить в седле. Она так хорошо держится верхом и может справиться с любой лошадью, даже с самой строптивой! Наверное, у нее здорово получается их объезжать.

Его восторги по поводу Констанции не знали границ, но Ричард, которого просили положить конец этим выездам, только смеялся. Он сказал, что благодарен Нэду, который избавляет его от необходимости сопровождать жену и самому садиться в седло, от чего он уже давно отвык после своих долгих пеших странствий. Он добавил, что вполне доволен тем, что Господь даровал ему две ноги и ему не нужна никакая лошадь. Сесилии и Эдуарду только и оставалось, что надеяться, когда Ричард со своей половиной покинут дом. Они не могли не радоваться тому, что их приезд — это лишь короткий визит, который скоро окончится.

Перед Рождеством установилась непривычно теплая погода, и Элеонора начала думать, что Ричард с женой задержатся до весны. Она начала понемногу привыкать к присутствию в доме Констанции и даже находила некоторые положительные стороны в ее пребывании здесь: их ежедневные выезды с Нэдом на охоту обеспечивали дом свежей дичью, которая была приятным дополнением к солонине и запасам овощей, порядком надоевшим к январю-февралю. Но вот в конце января, несмотря на толстый слой снега и замерзшую землю, несмотря на ледяной ветер, Ричард и Констанция покинули Морланд-Плэйс пешком, как и пришли. С ними был их сын Элиджа, которому минуло только шесть недель.

Они не взяли с собой ничего, кроме хлеба и соленой рыбы, которых им должно было хватить на пару дней. Чтобы укрываться ночью, они унесли с собой длинный отрез грубой шерстяной ткани, днем Ричард нес ее, обернув ею плечи. Никто не пытался их остановить, но все равно чувствовалось печальное настроение членов семьи, которые собрались у двери, чтобы проводить пару. Они наблюдали за тем, как Ричард и Констанция оставляли на снегу маленькие темные следы.

— Как странно, — проговорила Сесилия, поворачиваясь, чтобы вернуться в дом. — Я рада, что они ушли. Она бы полностью перевернула весь наш дом, а какое влияние они могли оказать на детей, мне даже страшно представить.

Сесилия говорила так, словно пыталась убедить сама себя.

Элеонора осталась стоять на пороге дольше других, глядя на белую бескрайнюю равнину перед собой. Она обозревала ее отсутствующим взглядом, как будто пыталась понять что-то или увидеть то, что скрывается за горизонтом. Затем вздохнула и тоже повернулась к двери.

— Мы никогда не увидим их снова, — сказала она.

Осенью 1482 года Элеонора и Дженкин Баттс пришли к согласию по поводу брака Маргарет и Генри, которым к этому времени исполнилось восемнадцать и двадцать один. В таком возрасте мало кто оставался не в браке, особенно если учесть, что возможность их союза обсуждалась еще шесть лет назад. Элеонора потратила это время на поиски высокородных женихов, а Дженкин был доволен тем, что его сын все еще не женат и работает на него в Лондоне. Дженкин верил, что в конце концов ему удастся уговорить Элеонору согласиться на этот брак.

В декабре Генри прибыл на Рождество в Морланд-Плэйс, чтобы отпраздновать свадьбу. Это был его первый приезд из Лондона с тех пор, как отец отослал его из дому, чтобы разлучить с Сесиль. Генри приехал на великолепной лошади через два дня после праздника святого Николая в сопровождении слуги и был одет так роскошно, что даже Элеонора была поражена.

— Возможно, этот союз окажется более выгодным, чем я полагала, — прошептала она на ухо Эдуарду.

Эдуард, который считал себя знатоком моды, почувствовал, что ему могут утереть нос, поэтому отозвался очень язвительно:

— В его одежде цветов больше, чем у попугая.

Однако Генри продемонстрировал такие хорошие манеры, что за короткое время сумел очаровать всех членов семьи. Маргарет считала его самым красивым и изысканным джентльменом, которого ей только доводилось видеть. Она буквально молилась на свою счастливую судьбу. С ней Генри был особенно галантен, как и полагалось жениху. Он с огромным облегчением увидел, что она очень красива, так как боялся, как бы его невеста не оказалась уродиной, которую никто до сих пор не захотел взять в жены.

Некоторое напряжение возникло, только когда приехали Томас и Сесиль со своими детьми, четырехлетней Анной и двухлетней Алисой. Все ждали этого Рождества с некоторой опаской, размышляя о том, как может пройти встреча двух бывших влюбленных. Томас и Генри очень тепло поздоровались друг с другом, а Генри и Сесиль лишь обменялись формальным поцелуем и прохладным приветствием. В их взгляде читалось любопытство, но мимолетное, потому что они тут же разошлись в разные стороны. Ничто не шевельнулось в их памяти. Генри с недоумением думал о том, как он мог быть увлечен этой простушкой, этой довольной собой домохозяйкой, которая напомнила ему Сесилию. Она даже располнела после родов в точности, как ее матушка. Маргарет была намного красивее, живее и милее. Сесиль же подумала, что Генри слишком ярко одет. Связывая его внешний вид с характером, она предположила, что он самовлюбленный и ненадежный человек, которого и рядом нельзя поставить с ее дорогим Томасом. Момент встречи, который так страшил всех, прошел в высшей степени удовлетворительно. Их былая любовь умерла. Ее можно было похоронить и забыть.

Генри болтал без умолку. Он рассказывал о своей работе, о Лондоне, о жизни двора и о том, какого успеха он там добился.

— Расскажите нам о короле, — попросила Маргарет, как нетерпеливый ребенок. — Он, правда, так красив, как говорят?

— О да, — беззаботно ответил Генри. — По крайней мере, видно, что он когда-то был необыкновенным красавцем. Он все еще может очаровать вас настолько, что вы забудете и о его излишней полноте, и о том, что он устал, и о том, что его молодость давно в прошлом. Он очень много работает, а ночью любит погулять, хотя в последнее время король был болен, поэтому жизнь в городе немного приутихла.

— Что же королева думает о разгульной жизни короля? — бесстрашно спросила Маргарет, однако стараясь избегать взгляда матери.

Генри улыбнулся, обнажив белые зубы.

— Она не возражает. Именно королева и знакомит короля с большинством его пассий. Ей нравится быть королевой, а не женой короля.

— Она красива?

— Как снежная королева, — ответил Генри. — Прекрасная и холодная, как мрамор. Ее волосы похожи на золото, а глаза словно лед. Она как будто пронизывает вас взглядом. Никто не смеет перечить ей, даже король. Она обладает властью настоящей императрицы.

— Ее родственники часто находятся при дворе, я полагаю? — спросил Эдуард, надеясь переключить разговор на менее пикантные темы.

— Они везде. Двор так и называют: двор мадам Вудвилл. Даже иностранные послы приняли это неофициальное название. Однако недавно ее здорово осадили, — ухмыльнулся Генри. — Брат короля прибыл с визитом. Он почетный гость, и весь Лондон восхваляет его победы над шотландцами. Все в восторге от Глостера, и королеве приходится помалкивать и терпеть. Она его ненавидит, как самого лютого врага, хотя никто и не знает причины.

— Зло всегда ненавидит добро, — тихо произнесла Элеонора. — Мне видится здесь угроза герцогу.

Генри пожал плечами:

— Может, вы и правы. Но король просто счастлив, что его брат сейчас при дворе. Он проводит много времени в обществе Глостера, вспоминая старые добрые времена и строя планы на будущее. Королева скрежещет зубами и мечется по своим комнатам, как загнанный зверь. Она только и делает, что посылает шпионов разведать, о чем разговаривают венценосные братья.

Молодые люди рассмеялись, а старшее поколение хранило мрачное молчание.

— Милорд Глостер привез с собой много челяди и придворных? — поинтересовалась Элеонора.

Генри торжественно улыбнулся ей.

— Я знаю, почему вы спрашиваете. Я намеревался рассказать немедленно… Ваш внук приехал вместе с милордом. Мы встретились однажды, вскоре после его прибытия в Лондон. Я хотел пригласить его отобедать у меня, но у нас не было времени встретиться, ведь я как раз собирался в Йорк. Но вам наверняка будет приятно узнать, что он в добром здравии и шлет вам поклон. Он очень хорошо зарекомендовал себя в военной кампании, как я понял, потому что милорд о нем самого прекрасного мнении. Том очень скромный, он позволил себе лишь намекнуть на свое истинное высокое положение. Он показал мне рану, которую получил в битве. После нее останется очень впечатляющий шрам, скажу я вам. На все предплечье.

— Благодарение Богу, что он цел и невредим, — откликнулась Элеонора. — Рана заживает?

— Да, быстро. Том показался мне молодым человеком с приятным и легким характером, потому что милорд обычно призывает его к себе, когда впадает в меланхолию, что происходит довольно часто, насколько я понял. Милорд Глостер весьма достойный человек, но ему вряд ли приходится по вкусу двор мадам Вудвилл с его увеселениями.

— Увеселения, которые носят добродетельный характер, я уверена, пришлись бы ему по вкусу… — начала говорить Элеонора с металлом в голосе.

— Вы правы, — прервал ее речь Генри. — Но все равно там можно найти массу интересных людей: образованных, остроумных, гениальных, тонких ценителей прекрасного, искусств, науки. Возможно, что королева ведет себя, как тиран, возможно, что у нее не сердце, а ледышка, но именно ее усилиями двор стал предметом зависти всей Европы.

Он поставил Элеонору в двусмысленное положение: с одной стороны, она не могла не признать, что английский королевский двор лучший в мире, но с другой — не хотела оказывать честь мадам Вудвилл.

Пока она вела невидимую борьбу сама с собой, Генри продолжал:

— Между прочим, у меня есть еще одна новость, на этот раз она касается вашего сына.

— Моего сына? — удивилась Элеонора.

— Ричарда? — быстро спросил Эдуард.

— Нет, я имею в виду Джона. Хотя это только слухи, которые могут оказаться досужими сплетнями, но я слышал, причем из очень надежного источника, что Джон планирует второй раз жениться. — Элеонора отреагировала лишь строгим взглядом. — Я понимаю, что его первый брак не соответствовал ожиданиям семьи, поэтому не вызвал вашего одобрения. На этот раз его выбор остановился на даме из Девоншира, очень богатой вдове.

— Ее имя, сэр, вы не знаете, как ее зовут?

— Ничего более того, что сообщил вам. Лишь слухи, как я уже сказал.

— Возможно, ее знает моя дочь Анна, — объяснила Элеонора. — Если бы мне было известно ее имя, то я могла бы написать Анне и спросить. Но я напишу ей в любом случае, может, Джон продолжает с ней переписываться. Если эта женщина занимает высокое положение и богата, то он может рассчитывать на наше прощение за свою первую ошибку.

Генри подумал, что, скорее всего, Джон вообще не нуждается в их прощении, но решил оставить эти мысли при себе.

— Надеюсь, что я угодил вам новостями о членах вашей уважаемой семьи.

— Я предпочла бы услышать вести о Ричарде, а не о Джоне, — сказала Элеонора, но затем вспомнила о хороших манерах. — О, конечно, мы вам очень благодарны. Когда вы увидитесь с Томом в следующий раз, передайте ему заверение в нашей любви. Мы очень надеемся, что его господин отпустит его для короткого визита домой.

— Я смогу это сделать лично, — вспыхнув, произнесла Маргарет.

«О Господи, она же прекраснее, чем любая из придворных дам. Если одеть ее по моде, она произведет фурор. Мне будут завидовать», — думал Генри, глядя на свою улыбающуюся невесту.

Если бы Маргарет могла услышать эти мысли, она, несомненна, осталась бы довольна Генри.

Свадьбу отпраздновали второго января. Маргарет была одета в платье из красного бархата, длинные рукава которого украшал белый мех. Она была самой красивой из невест, которых только можно было себе представить на зимнем торжестве. Генри подарил ей белую собачку, крошечную и длинношерстную, со смешной вдавленной мордой. Говорили, что он заказал привезти ее из далекого Китая. Другим свадебным подарком стало ожерелье из великолепных рубинов и жемчуга. В этот момент Сесиль почувствовала слабые уколы зависти, потому что хотя Томас и был старшим сыном и должен был унаследовать отцовское имение, но Генри управлял собственным делом и, похоже, жил куда более интересной жизнью, которую Маргарет предстоит разделить с ним.

— Не могу дождаться того момента, когда отправлюсь в Лондон, увижу двор, Тауэр, короля и королеву, всех богатых и знатных вельмож, там обитающих. Генри пообещал, что представит меня ко двору при первой же возможности. А еще у меня появится много новых платьев, все будут приходить к нам с визитами и…

Сесиль проявила всю свою выдержку, чтобы дослушать болтовню сестры, не выдав своих истинных чувств. Она не могла забыть, что поездка в Лондон была ее мечтой. Она не могла забыть, что всегда хотела жить развлечениями, которые может дать только жизнь в большом городе. Йоркское общество, по ее мнению, было слишком провинциальным. Хотя она любила Томаса, все равно не могла забыть, что когда-то Генри любил ее, обещая именно ей, а не ее сестре, взять ее с собой в Лондон.

— Да, да, ты это уже не раз говорила, — прервала она сестру. Маргарет остановилась и изумленно уставилась на Сесиль.

— Сесиль, не может быть, чтобы ты мне завидовала или ревновала, правда? У тебя же такой великолепный дом, у тебя есть Томас и твои девочки, — провоцирующим тоном сказала она сестре.

— Конечно, я не завидую. Мне не хотелось бы отправляться ко двору, где я должна была бы вежливо склонять голову в присутствии королевы, этой мадам Вудвилл, — поправила она себя, повторяя слова Элеоноры. — Ты ведь знаешь, что говорит бабушка…

— Ха, бабушка! Она так часто любит повторять, как ненавидит королеву, только для того, чтобы никто не забыл, в каких она хороших отношениях с королем, — сказала Маргарет. — Я могу поспорить на свои жемчуга, что встреть она королеву, то была бы с ней милой и любезной.

— Неправда! — горячо воскликнула Сесиль. — Она любит милорда Глостера и ненавидит его врагов. Раз он наш покровитель, то и ты могла бы проявить к нему большее уважение.

— Я его уважаю, как мне и положено, — беззаботно проговорила Маргарет. — Я не понимаю только, почему нельзя, сохраняя уважение к Глостеру, быть вежливой с королевой. В конце концов, мы же не знаем, враги они или нет. Она ничего не сделала, чтобы навредить ему, — Маргарет сузила глаза. — В любом случае, дорогуша, я точно знаю, что ты согласилась бы поехать в Лондон, даже если бы это значило ползать на коленях перед королевой целыми днями. Так что не строй из себя оскорбленную добродетель.

Между сестрами пробежал холодок.

Вскоре после свадьбы пришла плохая новость: Максимилиан Бургундский пошел на мировую с королем Луи, уступив ему некоторые земли. Самое печальное, что он подписал с ним соглашение, в котором обещал не оказывать помощи англичанам. Дофин, сын Луи, которого планировали женить на принцессе Элизабет, теперь был обещан в мужья дочери Максимилиана. Луи Французский не только нарушил обещание, касающееся обручения, но и прекратил платить дань королю Эдуарду и английским аристократам, договоренности о которой они добились в результате прошлой военной кампании. Это был ощутимый удар, особенно если вспомнить, что бургундские земли были важным транспортным звеном в торговле между Англией и Европой. Кроме того, французское доминирование на побережье ставило под угрозу безопасность Англии, которой теперь следовало опасаться нападений.

Накануне февраля пришла более утешительная весть: лорду Ричарду за его большие заслуги перед королем даровано право бессрочного управления территориями на Северо-Западе Англии, что фактически делало его принцем большой части страны, простиравшейся от Йорка до границ Шотландии. Элеонора с облегчением вздохнула, поскольку эта новость означала, что Ричарду обеспечена безопасность, что он будет править собственным королевством в королевстве. Будучи сильным политиком, он сможет навести порядок, заставить работать правительство и сделать эти дикие земли цивилизованными, где будет царить закон.

Радость от этой новости затмила прочие волнующие известия, хотя и они не оставляли ее равнодушной. Англия утратила единственного союзника и теперь была совершенно беззащитна перед Францией. До них дошли слухи, что король был настолько потрясен новостями с континента, которые пришли буквально накануне Рождества, что не смог заставить себя участвовать в традиционных рождественских увеселениях. Лорд Ричард на них тоже не присутствовал. Должно быть, это Рождество в королевском дворце прошло очень скучно.

Ничто, однако, не могло омрачить радости Маргарет от предстоящего появления при дворе. Она приходила во все большее возбуждение при мысли о скором отъезде в Лондон вместе с красавцем-мужем. Они должны были покинуть Морланд-Плэйс на следующий день после Сретения, чтобы успеть обосноваться в лондонском доме до наступления Великого Поста. Маргарет предстояло научиться вести хозяйство и убедиться, что все запасы сделаны вовремя и в нужном количестве.

— Не беспокойся так, — шепнул ей Генри, когда они остались наедине. — Даже если чего-то не будет хватать, это не повод для волнения, потому что в Лондоне почти все можно купить, лишь бы только хватило золота. А у меня золото имеется.

— Лучше не говорить об этом бабушке, — захихикала Маргарет. — Она не перенесет, если не экономная хозяйка не будет наказана.

В самую последнюю минуту перед отъездом Сесиль отбросила свою холодную сдержанность и раскрыла объятия для сестры. Она умоляла ее написать ей.

— Я мечтаю узнать о твоей жизни в Лондоне. Боже, мы ведь можем никогда больше не встретиться. Мэг, пожалуйста, напиши мне!

Маргарет начала плакать по примеру сестры.

— О, конечно, Сесиль, я напишу. Прости меня, если я отвратительно вела себя. Я не хотела тебя обидеть. Как я буду скучать по тебе! Но мы обязательно встретимся вновь. Генри и я будем так богаты, что сможем путешествовать. А ты обязательно приедешь ко мне, чтобы увидеть все своими глазами.

— Не думаю, что такое возможно, — грустно произнесла Сесиль. — Если ты напишешь мне, то этого будет достаточно.

Сестры обнялись в последний раз. Маргарет и их сопровождающие отправились в свое долгое странствие, конечной целью которого должен был стать Лондон.

Глава двадцать четвертая

Вечером в начале мая Том сидел в компании своей сестры Маргарет и ее мужа Генри в их доме на Бишоп-стрит. Они ужинали. В тот день его господин Ричард Глостер созвал парламент и городских чиновников, чтобы дать торжественную клятву на верность королю Эдуарду Пятому, которому в ту пору исполнилось двенадцать лет. Этой присяге предшествовал ряд тревожных событий. Весь Лондон был охвачен страхом, но теперь все вздохнули с облегчением, полагая, что жизнь войдет в свое нормальное русло.

— Говорят, — прервал тишину Генри, — что лорд Говард отослал домой тридцать человек из своей свиты. Это означает, что он надеется на хороший исход событий.

— Во всем городе судачат только об одном, — сообщила Маргарет. — Все вельможные особы прибыли на коронацию, причем их сопровождает вооруженная охрана, поэтому невозможно найти ночлег. Но сегодня вечером через городские ворота хлынул просто поток людей.

— Как ты думаешь, что он предпримет теперь? — спросил Генри. — Я говорю о лорде-протекторе.

— Он сформирует Совет, — ответил Том, щедро разбавляя вино водой. — Это же очевидно. А вот кого он выберет… Думаю, он остановится на тех же самых людях, что и наш бывший король. В большинстве своем они были честными, трезвомыслящими порядочными.

— За исключением одного или двух экземпляров совсем иного рода, — заметил Генри сухо. — Ротергем не будет занимать должность канцлера, после того как бросился передавать Большую Печать королеве. Но, в конце концов, это можно объяснить, ведь он всегда был ей предан.

— О, эта женщина! — в отчаянии воскликнул Том. — Я не слышал этой истории в подробностях…

— А мы не слышали ее совсем, — быстро сказал Генри. — Выпей немного вина и расскажи нам все с самого начала. Мы же расскажем тебе, как все происходило здесь. Я не могу поверить, что прошло всего три месяца, как мы покинули Морланд-Плэйс после нашей свадьбы. У меня такое впечатление, что минули годы.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил Том. — Ведь совсем недавно, в конце февраля, милорд попрощался с королем и мы уехали в Йоркшир. Мы полагали, что никто из нас не увидит Лондон в ближайшие несколько лет. А теперь король мертв. Ему же было всего сорок, не так ли?

Генри кивнул.

— Все произошло так внезапно. Он простудился на рыбалке с друзьями, слег, чтобы никогда уже не подняться снова. Никто не знает, чему приписать такую скоропостижную смерть.

Они обменялись многозначительными взглядами. Наконец Маргарет не выдержала и произнесла вслух:

— Яд?

— Не думаю, что все так ужасно. Просто пробил его смертный час. Кто бы мог решиться? У него не было ни одного врага. Но какой разлад наступил с его уходом! Последнее, что он сделал, это сказал всем, что он оставляет милорда Глостера лордом-протектором королевства, а первое, что сделала мадам королева после смерти мужа, это начала плести интриги и строить коварные планы, как захватить власть и убрать с дороги Глостера, — Генри невольно передернуло. — Я клянусь, что начал думать о том, чтобы отвезти Маргарет в Морланд-Плэйс, несмотря на то что мы только что приехали. Таким растерянным я еще себя не чувствовал, да и не только я.

— Нет, в Мидлхеме не было растерянности, — сказал Том. — Хотя я не могу не признать, что там тоже было ужасно. Мы месяц как находились дома, и вдруг курьер принес такую весть. Милорд погрузился в печаль. Он по-настоящему любил брата. Больше всего его огорчало, что во время прощания в феврале он не знал, что видит его в последний раз. Я думаю, это даже хорошо, что события потом так закрутились, что милорду некогда было опомниться и предаваться горю. Он всегда следовал за королем, служил ему верой и правдой, поэтому, не возникни на горизонте такой опасности, он и не знал бы, как себя вести.

— Значит, он сразу понял, что не все ладно в королевстве?

— О да, пришло письмо от лорда Гастингса. Заметьте, не от королевы, не от членов Совета. В письме говорилось, что король мертв и, согласно его последней воле, все отдается под управление лорда-протектора, то есть милорда. Гастингс предлагал ему немедленно отправиться в Лондон. Обо всем остальном, я думаю, милорд догадался сам. Он написал королеве, обратился к Совету. Но никакого ответа не получил. Ему писал лишь лорд Гастингс, сообщая все более прискорбные новости. Еще человек Бекингема прислал весть о том, что его господин готов отдать под знамена герцога Глостера тысячу вооруженных воинов. Мы все знали, что, если королева получит власть, она не успокоится до тех пор, пока милорд, миледи и их сын не будут в могиле.

— Но почему же он не направился на Юг в сопровождении армии? — спросила Маргарет. — Лично я сделала бы только так. Я не стала бы полагаться на счастливый случай.

— Но как он мог так поступить? Мэг, подумай головой. Сделай он так, как ты говоришь, это выглядело бы как провокация, а сам милорд — как человек, который пытается захватить то, на что не имеет права. Нет, он должен был вести себя как ни в чем ни бывало. Он отправился на Юг в сопровождении нескольких джентльменов, все были в траурных одеждах. Им предстояло встретить нового короля в пути. Риверс сказал, что их встреча должна произойти в Нортемптоне. Я, между прочим, не понимаю этого человека.

— Риверса? Почему?

— Он не мог не знать, что замышляет королева. Ведь ему поручили доставить маленького короля в Лондон в сопровождении большой охраны, в тысячу человек. При этом он посылает любезнейшее письмо милорду, предлагая ему встретить короля в пути.

Скорее было бы объяснимо, если бы он помчался в Лондон, не входя ни с кем в переписку. Но он добирается до Нортемптона и вместо того, чтобы следовать договоренностям, отсылает армию короля в Стратфорд и короля с ними же, а сам едет на встречу с милордом один. Я просто не могу понять, что он замышлял.

— По-моему, он просто проявил нерешительность, колебания, — сказал Генри. — Наверное, он не так уж предан королеве. Риверс не знал, к какой из групп присоединиться. Что же произошло, когда они встретились?

— Он сообщил, что в Нортемптоне не хватило бы места для всех воинов и сопровождающих и короля, и милорда, поэтому посчитал нужным отослать армию короля в Стратфорд. Милорд никак не отреагировал на эти слова. Он просто посмотрел на него своим знаменитым пронизывающим взглядом, а затем пригласил отужинать с ним. Только они сели за стол, как появился Бекингем со своими людьми, поэтому образовалась некая партия…

Том начал вспоминать тот странный вечер.

— Они сидели в крошечной комнате. В центре стоял стол, окружный скамьями. На стенах повсюду горели свечи. И они сидели, три лорда, занятые тем, что непринужденно разговаривали, ели, пили. Они выглядели так, словно у них не было никаких забот… Словно находились вне времени…

— Они не обсуждали ситуацию, которая сложилась в королевстве?

— Нет! — воскликнул Том. — Они разговаривали, как друзья. Лорд Риверс, как вам известно, очень хорошо образован, остроумен, а лорд Бекингем очень живой, его речь — это всегда искусство. Милорд говорил меньше всех, он просто улыбался и посматривал то на одного, то на другого. Было видно, что он получает истинное наслаждение от вечера. Когда Риверс хотел отойти ко сну, милорд продержал его за разговором еще час. Складывалось такое впечатление, что он не хотел, чтобы вечер заканчивался.

— Возможно, так он пытался отвлечься от того, что ему предстояло решить, — предположила Маргарет. — Наверное, ему действительно нравился лорд Риверс, поэтому он хотел оттянуть его арест.

Том с сомнением покачал головой.

— Нет, думаю, что Риверс вызвал его уважение как талантливый человек, но искреннюю симпатию милорд испытывает только к добродетельным и нравственным людям.

— Говорят, что Риверс носит власяницу под рубашкой. Разве это не показатель его добродетели? — спросила Маргарет.

— Милорд всем сердцем был привязан к Кларенсу, — заметил Генри. — Однако его трудно было бы назвать добродетельным.

— Он был его братом, и это оправдывало Кларенса в глазах милорда. В любом случае, на следующий день на заре комнату Риверса взяли под стражу, а самого лорда по приказу Глостера арестовали. Затем милорд поскакал в Стратфорд и успел увидеться с королем как раз в тот момент, когда тот садился в седло. Это было нечто необыкновенное, — вспоминал Том. — Милорд подъехал к королю в сопровождении лишь нескольких джентльменов, которые даже не имели при себе оружия, а король стоял в окружении тысячи воинов. По правую руку от него находился лорд Ричард Грей, а по левую — сэр Томас Ваген, но никто из них не прервал беседы милорда и короля, не говоря уже о попытке вмешаться и остановить милорда.

— Что же он сделал? — спросил Генри.

— Он попросил короля выслушать его рассказ. Было видно, что король не верит ни одному слову милорда, потому что с младенчества воспитывался родней королевы, которая сообщала ему только то, что считала нужным и важным для собственных интересов. Но он выслушал милорда и принял его рассказ, как того требовали приличия. Милорд сказал, что будет верой и правдой служить королю, что он готов защищать интересы молодого монарха, поэтому Эдуарду ничего не оставалось делать, как только поблагодарить своего вельможного дядю. Затем милорд приказал арестовать Грея и Вагена, а воинам разойтись по домам. Он взял короля и отправился вместе с ним в Нортемптон.

— Воины вот так взяли и послушались его приказа? — удивилась Маргарет.

— Да, они просто разошлись. У них ведь не было командира, настоящего лидера, а милорд — военный человек от природы. Если они не знали его лично, то им все равно была хорошо известна его репутация. Добравшись до Нортемптона, мы расположились там в ожидании лорда Гастингса, который должен бы сообщить нам, когда королю безопаснее приехать в Лондон. Все прошло мирно. Ни сражений, ни стычек, ни смертей, только несколько невинных арестов — и все закончилось.

— Здесь было по-другому, — сказала Маргарет. — Всеобщее замешательство и паника.

— Когда сюда пришла новость, что короля захватил лорд-протектор, — поддержал ее Генри, — надо было видеть, что начало твориться в клане Вудвиллов! Они метались, как переполошенные куры, кричали друг на друга и роптали на судьбу. Королева оказалась не только беспринципной, но и просто глупой дамой, вместо того чтобы сидеть тихо и дожидаться вестей, она и ее сын маркиз бросились по ночному городу вытаскивать людей из кроватей и поднимать их на борьбу с лордом-протектором. Конечно, никто не откликнулся, поэтому, поняв, что остались без поддержки, они немедленно отправились в казначейство.

— В Вестминстер, — добавила Маргарет. — Поднялась невероятная паника, все было освещено огнями факелов, а несчастные стражники стояли, в отчаянии заламывая руки. Королева пыталась вытащить все: мебель, тарелки, гобелены, ткань, драгоценности…

— Не стоит забывать и о королевских сокровищах, которые хранятся в Тауэре, — криво усмехнулся Генри. — Их она тоже не собиралась оставлять.

— Она их забрала? — воскликнул шокированный Томас.

— О да, — подтвердила Маргарет. — Она приказала своим людям проломить дыру, чтобы в нее бросить все захваченное и спрятать там от посторонних глаз. Маленькие принцессы бегали и рыдали здесь же, они хотели спасти и свои маленькие сокровища. Принцесса Сесиль носилась с птицей в клетке, а маленький герцог Йорк держался крепко за руку королевы и взирал на все происходящее вокруг, как будто мир сошел с ума.

— Его можно понять, — заметил Генри. — Вся эта возня в Вестминстере вызвала самые дикие слухи, которые немедленно поползли по всему городу. Еще до наступления рассвета люди уже покидали Лондон вплавь, а некоторые пытались вооружиться и забаррикадироваться дома. Это была безумная ночь.

— Что делали вы? — спросил Том.

— Мы поехали домой, рассказывая всем, кого встречали по дороге, что им стоит последовать нашему примеру. Мы сидели дома, терпеливо дожидаясь приезда милорда Глостера. Мы знали, что нам нечего бояться. Лорд-протектор лишь спас короля и везет его в Лондон. Мы понимали, что эпоха Вудвиллов закончилась и все будет в порядке. Когда герцог вошел в город и с ним не было армии, все убедились, что он заслуживает доверия. Люди выстроились на улицах, чтобы приветствовать милорда.

— Я слышал, — сказал Том. — Я ехал как раз за ним. Еще я слышал, как люди ругали семейство королевы.

Они замолчали на мгновение, заново переживая те ужасные сцены, свидетелями которых стали за последние несколько недель. Затем Генри произнес серьезным тоном:

— Ему следует ждать нового всплеска сопротивления.

— От Вудвиллов? — спросил Том. — Но я уверен…

— Их много. Но я имел в виду не это. Посмотришь, будет много недовольных людей, ведь служить честно они не привыкли. Добродетель не в почете. Нечистые на руку чиновники хорошо себя чувствуют только при продажном правителе. Честная служба не приветствуется ими.

— Это не будет ничего значить до тех пор, пока большинство одобряет его действия, ценит его порядочность и силу. Конечно, ему надо быть готовым ко всяким заговорам, но в какие времена их не было? Когда король вырастет…

— Ты ведь сказал, что король не любит герцога. Что делать с этим? — спросил Генри.

— Он изменится. Если он выйдет из-под влияния семейства королевы, то поймет, что его дядя любит его. Он поймет, что герцог заслуживает доверия.

Генри лишь покачал головой.

— Хотелось бы мне быть таким же уверенным, как ты. Том, ты очень похож на своего господина, такой же простой, прямолинейный и доверчивый. Я долгое время жил в Лондоне, вращаясь при дворе, и понял, что все здесь не так просто. Большинство людей говорит одно, а делает совсем другое и руководствуется во всем только своими интересами.

— Как ты циничен, — засмеялся Том. — Видимо, ты действительно слишком долго пробыл в Лондоне. Свежий йоркширский воздух прочистил бы тебе мозги.

— К сожалению, мы в Лондоне, а не на Севере. Именно здесь могут возникнуть проблемы, — заметил Генри.

— Пока этого не случилось, давайте веселиться и праздновать. Я вижу своего дорогого брата, разве это не повод для радости?! Мы не виделись… три года? Давайте выпьем еще вина.

— Надеюсь, что мы будем видеть тебя часто, ведь милорд в Кросби, — сказал Генри.

Кросби находился в пяти минутах ходьбы от дома Генри и Маргарет.

— Я на это очень надеюсь. Однако полагаю, что мы будем очень заняты. Ближайшие несколько недель станут очень горячими.

— О, коронация, — улыбаясь, произнес Генри. — Как же это могло выскочить у меня из головы?

— Как только дата будет согласована, мы с ног собьемся, чтобы поспеть со всеми приготовлениями.

— А мы собьемся с ног, поспевая выполнять все ваши заказы, — добавил мечтательно Генри. — Смерть короля очень грустное событие, но возведение на престол нового — не могу не признать — очень выгодно для дела!

Время было насыщено событиями, и вначале все шло гладко. Ричард Глостер был утвержден парламентом в роли лорда-протектора. Юный король и его свита переехали в королевские апартаменты в Тауэре. Утвердили и состав нового Совета: в него вошли прежние члены, за исключением нескольких новых лиц, которые были всеми одобрены. Одна кандидатура, однако, не вызвала восторга — это кандидатура герцога Бекингема, который занял видный пост. На Ричарда произвело большое впечатление, как быстро лорд Бекингем предложил ему помощь, когда она была необходима. Милорд любил и живой характер герцога. Другие же члены Совета, такие как Гастингс, не разделяли мнения Глостера. Они считали Бекингема выскочкой, напористым и слишком активным человеком, который угрожал их положению в правительстве. По их мнению, Бекингем оказывал слишком большое влияние на милорда.

Но все происходило очень мирно. Ричард при первой же возможности послал за своей женой Анной, которая прибыла в Лондон пятого июня, поселившись в Кросби. Их сын Эдуард остался в Мидлхеме. Он был очень хрупким ребенком, который мог и не выдержать такой длинной поездки. Милорд не хотел рисковать, зная, какая нездоровая обстановка в Лондоне.

Том был свидетелем нежной встречи его господина с женой. Герцог сразу же повеселел. Том находился при лорде-протекторе уже долгое время. Ричард по натуре был одиноким волком, но тех, кого считал близкими людьми, любил держать при себе. Том был счастлив. Благодаря своему жизнелюбию и оптимистическому взгляду на мир, он часто служил милорду утешением, особенно когда политические проблемы и государственные заботы давили на милорда тяжелым грузом.

В день приезда леди Анны в Лондон были как раз отданы распоряжения насчет коронации, которая должна была состояться двадцать второго июня. Это значило, что на окончательную подготовку отпускалось меньше трех недель. Сделать предстояло очень многое, начиная от выбора сквайров, которые удостоятся посвящения в рыцарство по такому торжественному случаю, и заканчивая распределением мест на банкете после церемонии. Ричард работал до поздней ночи, отдавая одни приказы и подписывая другие. Его помощники мечтали выспаться, но их желанию не суждено было сбыться до тех пор, пока милорд сам не отойдет ко сну. В конце концов, Том набрался храбрости и решился обратиться к милорду, когда очередная кипа бумаг была разобрана.

— Милорд, завтра предстоит много работы. Не лучше ли немного отдохнуть? Леди Анна давно почивает.

Ричард поднял голову, его серые глаза с темными кругами от усталости сурово глянули на Тома. Затем его лицо смягчилось и он широко улыбнулся.

— Возможно, ты прав, мой друг, — сказал герцог. Он отложил перо и потянулся. — Ты, конечно, мечтаешь отоспаться?

— Я переживал только о вас, — сразу же ответил Том.

— Да, разумеется, — улыбнулся Ричард. — Я верю тебе. Ты же мне друг, не правда ли? Так хорошо знать, что тебя окружают люди, которым можно доверять. Враги повсюду. Но так всегда было на Юге. Лондон напоминает мне паутину интриг. Люди, которые плетут их против тебя, первыми будут клясться в дружбе.

— Кто же на этот раз, милорд? — тихо спросил Том.

Ему на ум пришла одна мысль… В городе не так уж сложно было отличить правду от вымысла.

Ричард пронзил Тома взглядом.

— Что тебе ведомо, Томас? — тихо спросил милорд.

— Всем известно, кто посещает короля, милорд, только вы об этом не знаете. Известно и то, что некая леди навещала королеву. У этой леди нет причин любить королеву, — начал Том осторожно.

Ричард выглядел раздраженным.

— Слухи, Том? У этих людей есть имена? Расскажи мне вес, что ты слышал. Здесь собрались все, кому я могу доверять.

В комнате находилось несколько верных помощников милорд. Том нервно сглотнул.

— Милорд, все знают, что лорд Гастингс навещает короля, когда вас нет там.

— Лорд Гастингс — член Совета. Он был другом покойного короля, моего брата, — невозмутимо ответил Ричард. — Продолжай, скажи, кто та женщина, о которой ты упомянул?

Том знал, что милорд понимает, о ком идет речь, ведь вместо слова «леди» он сказал «женщина».

— Госпожа Шорр, милорд, — произнес Том. — Говорят, что она решила покаяться перед королевой.

Джейн Шорр была любовницей короля, а теперь носила имя Гастингс. Все совпадало. Ричард вздохнул и опустил голову.

— Думаю, что ты прав. До меня самого доходили эти слухи. Никому ничего не говорить. Эта тайна не должна покинуть стен этой комнаты. У нас должно быть время подготовиться.

— Милорд, я думаю, что они нанесут нам удар, — не удержавшись, добавил Том. — У них мало времени… Они должны решиться действовать не позже двадцать второго из-за предстоящей коронации.

— Я прекрасно понимаю всю серьезность нашего положения. Но мы не можем выступить первыми, пока не будем знать наверняка, на что они рассчитывают. Вот потому-то ни одно слово не должно выйти за стены этой комнаты. Но зачем ему это делать?! Я верил, что он предан мне, ведь он был другом Эдуарда… — устало проговорил Ричард.

Осознать происходящее было нелегко, потому что Гастингс не любил королеву, не выносил ее многочисленной родни, заполонившей двор, а саму королеву считал своим личным врагом, так как она имела сильное влияние на короля.

— Он знает, что его величество любит свою мать. Он знает, как король привязан к родственникам королевы, — предположил Том. — Возможно, он хочет найти подход к королю, а для этого вынужден быть любезным и с королевой.

Ричард молча кивнул, погруженный в мрачные раздумья. Затем легкая усмешка озарила его лицо и он сказал:

— Интересно, почему люди рвутся к власти? Если бы они видели меня сейчас — видели, как я не поднимаю головы от бумаг, как я устал, как живу, страшась заговоров, разве они не порадовались бы втайне, что я, а не они, несу эту ношу? Я никогда не хотел власти, но это была моя доля, а я ни разу не отступал от того, что являлось для меня делом чести. Насколько легче было бы сейчас отступить и дать им то, чего они так жаждут, но я не могу этого допустить. Мне была доверена священная миссия, которую я обязан выполнить, пусть и ценой собственного спокойствия. Я не могу отступить, даже если это будет стоить мне жизни.

Наступила тишина, а затем он резко поднялся.

— Но вы уже напомнили мне, что я должен отдохнуть, а я все еще задерживаю вас. Очень хорошо. Я пойду… — Он заметил взволнованное лицо Тома и похлопал его легонько по плечу. — Не беспокойся, мой добрый друг. Бог видит нас, а Он никогда не посылает нам больше, чем мы в силах вынести.

Том смотрел, как он ушел в свою комнату: маленького роста, но с прямой осанкой, — человек, привыкший, чтобы ему подчинялись. Том подумал: «Конечно, вы правы, милорд, но ваша ноша не по плечу простому смертному».

Пятница, тринадцатое июня. Несчастливый день — день, в который моряки не поднимают парусов. В этот день любой разумный человек не станет искушать темные силы, а в своих поступках будет трижды осторожен. В Тауэре собрались члены Совета: Гастингс, Стэнли, Мортон, Ротергем, Бекингем, Говард, а также несколько советников Ричарда.

Ричард вел себя сдержаннее обычного. Он проснулся засветло. По суровому выражению его лица было понятно, что должно произойти нечто неприятное. Том сопровождал милорда до Тауэра, но его, как и остальных, конечно, не допустили в комнату, где проходило заседание Совета. Когда они подошли к двери, Том с удивлением обнаружил, что с противоположной стороны к ним направляются вооруженные стражники. Взглянув на лицо своего господина, он понял, что они прибыли по приказу Глостера. «Значит, все случится сегодня», — подумал Том. Остальные участники заседания находились в комнате, и Том взялся уже за ручку двери, когда Ричард жестом остановил его, повернувшись к капитану стражи.

— Вы помните, каковы должны быть ваши действия? — спросил он.

— Да, — ответил капитан уверенно.

— Хорошо, — сказал Ричард, но по лицу герцога было видно, что его состояние нельзя было охарактеризовать этим словом. Напротив, он чувствовал себя глубоко взволнованным и несчастным. Невидящим взглядом он обвел всех своих помощников. Воины, понимавшие, какие чувства обуревают милорда, смотрели на своего господина с состраданием. Наконец он решился, распрямил плечи и шагнул к двери. Его глаза встретились со взглядом Томаса.

— Стой у двери, — обратился он к Тому. — Стой и слушай. Как только услышишь, что я кричу «Измена!», немедленно распахни дверь, чтобы могла войти стража.

— Да, милорд, — ответил Том.

Он не имел права сказать ничего больше того, что сказал. В свой взгляд Том попытался вложить всю силу своей преданности и своего сочувствия. Когда он открыл дверь, на короткий миг перед ним предстала картина в комнате: там, у стола, сидели богато одетые советники, вставшие при появлении милорда. Разговор, который они вели приглушенными голосами, немедленно прекратился, а затем дверь захлопнулась.

Все завершилось через несколько минут. Дверь была очень толстой, и обычная беседа была бы не услышана, но Том приложил ухо к дубовому полотну и тут же до него донесся звук удара, как будто кто-то резко встал и перевернул стул. После этого раздалось главное: «Измена!» Слово это как будто пронзило сердце Тома. Он распахнул дверь и крикнул сам: «Измена!», словно это предали его. Лица сидевших за столом обратились к двери, Гастингс и Стэнли вскочили на ноги с кинжалами в руках наготове. Стул Стэнли был перевернут. Мортон и Ротергем побелели как мел, и было видно, что Мортон страшно разозлен, а Ротергем испуган. Бекингем, сжав кулаки, поднял руки вверх в знак триумфа. Говард смотрел на происходящее с мрачным выражением лица.

Мимо Тома пробежали солдаты, чтобы схватить советников. Том не отрываясь смотрел на милорда.

— Возьмите лорда Стэнли под стражу и сопроводите его к дому, а этих троих — в Тауэр, — тихо отдал приказ капитану Ричард.

— Есть, сэр!

Пленники под охраной стражи покинули комнату. Все завершилось. Но какой ценой? Все время возвращаясь к этому вопросу, Том, как ни старался, не мог стереть из памяти выражение лица Ричарда. Это не было выражение триумфа или негодования — это было выражение бесконечной печали и самого горького разочарования.

В тот же день, но несколько часов спустя в полном составе собрался Совет, чтобы решить судьбу заговорщиков. Гастингса приговорили к смертной казни. Лорд-протектор не встал на его защиту, ибо предательство Гастингса больно отозвалось в его сердце. Трех остальных оставили под стражей. В Нортемптоне были схвачены и арестованы еще три пленника: Риверс, Ваген и Грей. Их приговорили к смертной казни, так как они были в слишком близких отношениях с королевой и представляли угрозу спокойствию в стране.

Гастингса казнили в следующую пятницу, двадцатого июня. В это же время еще одного заговорщика, Мортона, которого считали самым опасным после казненного Гастингса, заточили в Брекнок, один из замков Бекингема. Ротергема посчитали слабым и неопасным, поэтому освободили, а Стэнли оставили под домашним арестом. На том же заседании было решено, что королева не имеет права держать брата короля как политического заложника в Вестминстере, после чего его отправили под надзором епископа Кентерберийского в королевские апартаменты в Тауэре.

Лондон угомонился и стал ждать коронации, которая была отложена. Ждать пришлось недолго. Восемнадцатого июня новый состав Совета собрался вновь. После его окончания видели людей, которые выходили из замка герцога с мрачными лицами. Что-то происходило, но даже Том, как он потом рассказывал Генри и Маргарет, не имел представления, чего все-таки следует ждать.

— Все держится в строжайшей тайне, что бы там ни замышлялось, — говорил он. — Но должно произойти нечто важное и значительное.

— Что это будет? — с любопытством произнесла Маргарет. — Еще один заговор?

— Не думаю, — после недолгих колебаний проговорил Том. — Лорд-протектор не выглядит несчастным или злым. Он просто озабочен. До меня дошли некоторые слухи… — Он сделал паузу, а затем скомкал собственную речь: — О нет, мне лучше ни о чем не говорить. Если это окажется неправдой… неважно. Я скажу, когда буду знать наверняка.

Генри и Маргарет, снедаемые любопытством, вынуждены были удовлетвориться этим.

В воскресенье лорд-протектор поехал послушать проповедь, которую читал Ральф Шаа, брат лорда-мэра Лондона. Милорда сопровождала его жена. С ним в путь отправились и все видные чиновники. Еще до того, как были произнесены первые слова проповеди, Том понял, что им предстоит услышать нечто чрезвычайно важное. Царила атмосфера приглушенного возбуждения, а лорд Бекингем раскраснелся, как ребенок в ожидании праздника Рождества. Он смеялся и веселил разными шутками своего господина, когда бок о бок они ехали каждый на своей лошади: Бекингем на кобылке ореховой масти, а Ричард — на своем великолепном жеребце. Том держался чуть поодаль и видел, как герцог несколько раз поморщился, словно показывая, что сейчас не время для шуток, однако не сделал никаких попыток остановить Бекингема.

Как было заведено традицией, проповедник огласил содержание предстоящей речи, и Том резко вдохнул, когда услышал: «Плохое семя не даст хороших всходов». Значит, слухи подтвердились. Проповедник начал с похвалы отцу Ричарда, который сражался и погиб, защищая дом Йорков, а затем он стал расточать похвалу самому лорду-протектору, рассказывая слушателям о высоких качествах герцога, о его карьере. Он упомянул самые великие его деяния, сказав, что именно такой человек и достоин стать королем.

Наступила пауза. Проповедник перевел дух, чтобы приступить к главной части своей речи. Том бросил взгляд на лицо своего господина, которое было видно в профиль: холодная линия рта, не издававшая ни единого чувства. Леди Анна кусала губы, а ее кожа на худеньком личике так побелела, что казалась прозрачной. Бекингем не скрывал своего приподнятого настроения, а Говард выглядел весьма довольным. Не было никаких сомнений в том, что все они знали заранее, какими будут следующие слова проповедника.

— Самими его деяниями нам было открыто, что он достоин занять место на королевском троне, так как лорд-протектор наделен таким правом самим Господом и законом страны, которая управляется королевской короной.

В полной тишине послышался нежный перелив бубенцов на уздечке чьей-то лошади, которая беспокойно приплясывала, я затем без паузы вдруг донеслось воркование голубя, гревшегося на крыше под лучами солнца. Бекингем нервно засмеялся, а потом раскашлялся. Никто больше не проронил ни звука.

— Нам недавно открылось, — продолжал проповедник своим звенящим голосом, — что наш покойный король Эдуард Четвертый женился на госпоже Элизабет Вудвилл, будучи уже в браке с госпожой Элеонорой Батлер, дочерью графа Шросбери. Таким образом, брак, заключенный с теперешней королевой, не может считаться законным, а дети, прижитые в этом союзе, не могут считаться законнорожденными. Итак, по причине, только что объявленной, дети Эдуарда не могут претендовать на корону, а дети покойного герцога Кларенса не войдут в число наследников из-за преступных деяний их отца, поэтому Ричард Глостер, лорд-протектор, объявляется единственным законным наследником Йорков и единственным законным претендентом на королевский престол Англии.

Итак, это произошло! Свершилось! Теперь все становилось на свои места. Эдуард, этот белокурый великан-красавец, неутомимый любовник, который заключил тайный союз с Элизабет Вудвилл, чтобы заманить ее в постель, просто повторил уже испытанный прием, отработанный на Элеоноре Батлер, ласки которой ему надоели. Если женщина была добродетельной, а мужчина хотел добиться ее расположения, то какой еще выход у него оставался? Многие джентльмены при дворе могли позволить себе использовать всякие ловушки, чтобы завладеть понравившейся дамой. Простой люд часто отступал от данных при обручении обещаний, так как мало что определялось ими. Но король не мог себе позволить попасть в такое двусмысленное положение. Отпрыски короля должны иметь безупречную родословную, чего теперь нельзя было сказать о детях Эдуарда.

Толпа ахнула, а потом тихие разговоры волной пронеслись среди стоявших. На некоторых лицах читалось искренне изумление, как заметил Том, но мало кто выглядел недовольным. Люди не поставили под сомнение слова проповедника. На лицах других людей можно было прочесть открытое облегчение. Даже упрямцы, которые не поверят в рассказанную историю, будут удовлетворены тем, что решался вопрос о двоевластии, которому неизменно сопутствуют плохо работающее правительство и бесконечные политические интриги. Бекингем обратился к Ричарду. Он поговорил с ним, склонив голову, после чего отошел, очевидно, по какому-то делу. Герцог Глостер и его жена в сопровождении своих помощников повернули лошадей и поехали домой, сохраняя непроницаемое выражение лица.

В замке Кросби они спешились, вошли в дом и поднялись по ступенькам на обед.

Том шел сразу за вельможной парой, поэтому хорошо слышал, как леди Анна сказала мужу тихим голосом:

— Значит, все правда?

— Да, это подтвердилось, — ответил Ричард. В его голосе не было ни торжества, ни злости, только бесконечная усталость. — Епископ Стиллингтон рассказал мне об этом на прошлой неделе, поскольку сам присутствовал на церемонии. Именно поэтому Эдуард и продержал его в заточении, чтобы не дать ему сказать правду. Я не мог понять тогда причин.

— Эдуард?.. Как он мог так поступить? Как он мог надеяться, что ему удастся скрыть правду?

— Леди, которая была обманута, умерла. Знал только Стиллингтон. Его предупредили об опасности, которая ему угрожает, если он поднимет этот вопрос. Все было бы в порядке, умри Эдуард, не оставив сына преемником. Если бы он прожил на несколько лет дольше, то мальчик наследовал бы трон по возрасту. Став королем, он сам решил бы, как ему поступить со Стиллингтоном.

— Но почему же Стиллингтон хранил молчание все эти годы? — воскликнула Анна.

— Пока Эдуард был жив, он не мог говорить. Его предупредили… а теперь он сказал, что не мог больше молчать. Он не мог допустить, чтобы незаконнорожденный ребенок унаследовал трон, который по праву принадлежит мне, — Ричард криво усмехнулся. — Напрасно он так позаботился о моих правах.

— Что же на это скажет королева? — размышляя, произнесла Анна.

— Ей уже все известно, — сказал Ричард. — Мне доложили об этом. Джордж каким-то образом проведал обо всем и сообщил королеве. Он ненавидел ее лютой ненавистью. Узнав секрет, он решил им воспользоваться, потому что это давало ему право самому занять трон. Именно поэтому королева так настаивала, чтобы его казнили. — Голос Ричарда звучал надломленно — он до сих пор переживал смерть своего безумного брата. — Эдуард был не без греха. Я понимаю это сейчас. В его интересах было заставить Джорджа молчать, а брат дал ему множество поводов для недовольства. Королева нашептывала Эдуарду в другое ухо, подливая масла в огонь. В конце концов ему пришлось решиться. Вот почему казнь состоялась тихо, без публики, на случай если Джорджу вдруг вздумалось бы обратиться к толпе со своими разоблачениями.

Наступила тишина. Перед дверью в комнату они остановились и внимательно посмотрели друг на друга. Ричард взял ее руку и погладил тонкие пальцы, глядя ей прямо в лицо, такое нежное и хрупкое. Он словно хотел заглянуть в ее душу.

— Анна, что еще я мог сделать? Бог свидетель — я не жажду королевской власти. Это последнее, что я бы сделал — взвалить на себя такую ношу. Моя дорогая, я знаю, что корона не делает счастливым. Но мальчик не может стать королем. Возможно, я мог бы добиться особых полномочий для мальчика Джорджа, но он еще совсем ребенок, какая польза будет от такого положения? Кроме того, я вижу, что он слабый и испорченный.

Ричард смотрел на жену почти с отчаянием, в его голосе звучала мольба, а она хранила молчание, она просто глядела на него.

— Это моя обязанность, мой долг. Более того, мы должны становиться другими, если сами сталкиваемся с переменами. Анна, скажи мне, что еще я мог бы сделать?

Наконец она вздохнула и опустила глаза. Она освободила руку, которую он все еще держал, а затем взяла его пальцы и поднесла к своим губам для поцелуя. Потом Анна приложила руку Ричарда к своей щеке и произнесла:

— Не было никакого другого выхода, теперь я это вижу. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы выполнить свои обязательства.

Она продолжала стоять с опущенными глазами, сохраняя на лице выражение озабоченности. Том увидел движение ее губ, когда она произнесла слово «Эдуард», выпрямилась и прошла в комнату. Потом он часто возвращался к этому моменту, размышляя, кого она имела в виду: покойного короля, его сына, которого предстояло лишить полномочий, или же своего сына, которому теперь суждено будет занять королевский трон. Пропуская ее вперед, Том услышал слова Ричарда:

— Ваш отец был бы очень доволен тем, как сложилась ситуация, — тихо сказал он Анне.

На следующий день, в среду, собрался парламент, чтобы обсудить, кому предстояло стать коронованной особой. Надо отметить, что он заранее определился с решением. Требовалось лишь формально заверить в парламентских протоколах тот факт, что принято единодушное решение просить Ричарда занять престол. В четверг, двадцать шестого июня, Палата общин обратилась к Ричарду Глостеру, лорду-протектору, с просьбой принять корону Англии. После его утвердительного ответа Ричарда громко приветствовали и провозгласили Ричардом Третьим.

Новость распространилась по Лондону со скоростью огня. Большинство было радо ей. Недовольство незначительного меньшинства было легко преодолено. Страна должна была получить короля, который уже показал себя опытным и мудрым правителем. Ричард был известен как храбрый военачальник и добродетельный человек. Полная казна, которая осталась после покойного короля Эдуарда, состав Совета, куда входили люди честные и грамотные, — все предвещало золотой век для Англии, и в народе о Ричарде говорили уже не иначе как о «добром, славном» короле.

В тот вечер Том гостил у Генри и Маргарет. Он очень сильно напился, отмечая с ними прекрасное будущее страны, которое ожидалось в связи с такой удачной развязкой событий. До того как он упал на стол, опьяненный вином, Том начал рыдать, оплакивая судьбу своих господ, мирная и спокойная жизнь которых в их родовом замке закончилась навсегда.

Глава двадцать пятая

Новость была воспринята в Морланд-Плэйсе с огромной радостью, к которой примешивалось и некоторое удивление. Элеонора пришла в себя первой и заявила, что в том, как сложились обстоятельства, усматриваются деяния небесные. Она добавила, что с самого начала знала: Ричард больше подходит на роль короля, чем его брат. Эдуард и Сесилия приняли это заявление с тихой улыбкой. Эдуард пошел еще дальше, крайне изумившись по поводу истории о «нечистой» женитьбе.

— Неужели это правда? — с сомнением в голосе сказал он.

— Наверное, эта версия возникла специально по такому случаю, — предположила Сесилия, чтобы спровоцировать свою свекровь. Сесилию иногда раздражали суждения Элеоноры, поэтому она сказала это скорее из вредности, а не потому что действительно так думала.

— Конечно, все сказанное истинно, — презрительно изрекла Элеонора. — У меня нет сострадания к этой мадам Вудвилл. Она использовала свое тело как приманку для короля. Ее интересовал трон, а не сам Эдуард. Если бы все делалось открыто, предыдущая договоренность монарха с другой дамой стала бы немедленно известна при дворе, и ничего подобного не случилось бы вообще.

— Все равно ей несладко, — вставила Сесиль, прибывшая в родительский дом с Томасом, как только услышала новости. — Представляю, какой это удар — держаться за этот брак, а потом вдруг выяснить, что это и не брак вовсе. После стольких лет и десяти детей…

— А как трудно было перенести эту ситуацию той леди, которая была его первой женой? — быстро добавил Томас, видя негодование Элеоноры, готовой взорваться оттого, что в ее доме кто-то может сочувствовать мадам Вудвилл. — Я хотел бы узнать, что произошло с ней?

— Она ушла в монастырь, где и умерла, я полагаю, — сказал Эдуард.

— Но почему же она промолчала, узнав о повторной женитьбе короля? — недоумевала Сесиль. — Даже если она не хотела быть королевой, то должна была удержать от незаконного брака другую женщину.

— Наверное, не хотела ухудшать и без того плохую ситуацию, — предположил Эдуард. — Она умерла в 1468-м, а король заключил этот злосчастный брак в 1464 году. Может, к тому времени она была больна и слаба, чтобы думать еще и об этом. Помните, что король был женат шесть месяцев, когда стало известно о его первом браке, поэтому та леди могла подумать, что слишком поздно признаваться в чем-то.

Сесиль выглядела как человек, который остался при своем мнении. Ее супруг произнес:

— Если что и указывает на правдивость истории, так это сходство ситуаций, в обоих случаях мы видим вдов, старше по возрасту, чем он, обе прекрасные и добродетельные…

Элеонора презрительно хмыкнула:

— …и обе согласились на тайный брак. Интересно, сколько таких «жен» короля Эдуарда найдется по всей стране?

— Возможно, — сказала Сесилия, — если бы матушка королева не была столь амбициозна, то наша королева тоже могла очутиться в монастыре, где и коротала бы свой век.

— Лучше бы так и произошло, — Эдуард вложил в свои слова необычную силу. — Представьте, как она должна себя чувствовать, прожив двадцать лет в грехе и родив десять детей. Она узнала потрясшую душу правду, когда уже привыкла быть королевой и править. Получается, что она теперь не имеет права смотреть свысока на таких созданий, как Джейн Шор.

— Не думаю, что нам надо ее жалеть, — проговорила Элеонора. — В своем письме Том говорит, что ей все было известно еще со времени казни герцога Кларенса. Мы ведь знаем, что у нее были дети и после этого. Она родила еще двоих. Будь она добродетельной не только на словах, то избегала бы королевского ложа. Она же думала, что эта история никогда не выплывет наружу. Надеялась, что ей суждено быть королевой до конца дней своих. Амбиции, не подкрепленные нравственными принципами, становятся опасными.

Наступила пауза, которую никто не спешил прервать, ибо возразить на доводы Элеоноры было нечем.

Затем Томас переменил тему и более бодрым голосом произнес:

— Я слышал, что коронация назначена на шестое июля, то следующую субботу. Герцог, похоже, времени даром не теряет.

— Все распоряжения были отданы давно, еще для юного Эдуарда. Теперь придется внести лишь некоторые изменения, — сказал Эдуард. — Как жаль, что нас не предупредили заранее, тогда мы могли бы поехать в Лондон и остановиться у Генри и Маргарет. Такое событие…

— Но папа, — воскликнула Сесиль, загораясь идеей, — мы еще можем успеть!

— Нет, времени осталось совсем мало, ведь до Лондона десять дней езды, — покачал головой Эдуард.

— Нет, совсем нет. Вы прекрасно знаете, что можно успеть доехать и за пять дней, если не тратить времени на остановки. Дороги в это время года хорошие, так что мы легко можем преодолевать и сорок, и пятьдесят миль в день. Если мы выедем завтра утром, то окажемся в Лондоне в субботу вечером. Надо только постараться.

— Глупости, Сесиль, — остановил ее Эдуард, но она поспешила его перебить:

— Нет, вовсе не глупости. Это замечательная мысль. Как часто вам выпадает шанс посмотреть коронацию? А эта коронация дорогого нашему сердцу человека, нашего милорда, герцога Глостера, который спал под нашей крышей и вкушал с нашего стола…

— Сесиль права, — неожиданно вмешалась Элеонора.

Молодая дама немедленно обратила нетерпеливый взор в сторону своего нового сторонника.

— Бабушка, вы поедете?

— Будь я в твоем возрасте, то поехала бы без раздумий. То, что ты говоришь, истинная правда. Я сожалею только о том, что я не моложе лет на тридцать. Но мне не под силу выдержать такую долгую поездку. А ты, Эдуард, ведь ты молодой мужчина по сравнению со мной.

— Вот так-то! — торжествующе произнесла Сесиль. — Кто же поедет? Томас? Нэд, кузен Эдмунд? Кстати, где он? Давайте их спросим.

— Они сейчас в поместье Шоу, — сказал Эдуард. — Честно говоря, я не знаю…

— Я не поеду, — твердо произнесла Сесилия. — Я слишком грузная для такой быстрой езды. Хотя, конечно, я с удовольствием присоединилась бы к вам. Почему бы тебе не поехать, Эдуард?

Ты увидишься с Маргарет и нашим маленьким Томом, а главное, сможешь привезти нам новости и рассказать, во что все были одеты, кто что делал.

Эдуарда больше не пришлось уговаривать. Он не покидал Морланд-Плэйса много лет, а в Лондоне вообще никогда не был, поэтому предложение о поездке на коронацию Ричарда звучало большим искушением. Когда Нэд и Эдмунд вернулись после осмотра поместья Шоу, Нэд сразу же согласился ехать, а Эдмунд лишь покачал головой и сказал в характерной для него спокойной манере, что он не поедет. Никаких причин он не назвал. Сесиль попыталась нажать на него, но Элеонора махнула ей, приказав оставить его в покое. Эдмунд всегда отличался странностями, и Элеоноре не хотелось, чтобы его слишком жизнелюбивая кузина беспокоила его. Остаток дня все провели в спешных приготовлениях: отбирали лучших лошадей для поездки, укладывали платья, заготавливали провизию, а слуги запоминали все распоряжения, потому что Морланды не мыслили такой дороги без сопровождения.

На следующий день весь дом уже был на ногах в три часа утра. Прозвучала месса, а в пять часов лошадей подвели к двери. Эдуард, Нэд, Томас и Сесиль оседлали скакунов и были готовы отправиться в путь.

— Передайте Тому наши заверения в любви, — напутствовала их Элеонора.

— Передайте наши заверения в любви всем, — поправила ее Сесилия. — О, постарайтесь запомнить мельчайшие подробности, чтобы вам было что рассказать нам, когда вернетесь.

— Да, мы все сделаем, — выкрикнула ее дочь. Она помахала своим двум девочкам, которых привезли только за день до этого. Они должны были дожидаться приезда Сесиль и Томаса под присмотром гувернанток Элеоноры. Сесиль натянула поводья, и через секунду они тронулись в путь в свете утреннего солнца.

— Жаль, что я не могу поехать с ними, — вздохнула Элеонор, поворачиваясь назад к двери. — У старости есть свои недостатки, как я теперь вижу…

Ее руку взял семилетний Поль.

— Не печальтесь, бабушка, — сказал он. — Я ведь остаюсь с вами. А еще у нас будет гостить Анна. Нам будет весело — правда.

Элеонора улыбнулась, взглянув на своего темноглазого маленького правнука, который в своей собственной семье выглядел этаким чужеземцем. Именно ему однажды отойдет все, что она заработала, все, что ей принадлежит.

Она улыбнулась снова и наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб.

— Нет, дитя мое, я не печальна. Я рада, что ты остаешься со мной. Давай пойдем в сад и соберем кое-каких трав для Жака.

— Конечно, я потом их сам ему отнесу, — сказал Поль нетерпеливо. — Анна может пойти с нами?

Он взял свою кузину и будущую невесту за руку.

— Я знаю, почему ты хочешь сам отнести Жаку травы. Ты думаешь, что Жак даст тебе в награду маленький кусочек пирога. Не пытайся отвертеться. Я знаю, что права. Но тебе делает честь то, что ты хотел поделиться с Анной. Я разрешаю тебе пойти и приказать Жаку дать тебе три кусочка, еще один для твоей второй кузины Алисы.

Поль, который не очень беспокоился по поводу Алисы, улыбнулся счастливой улыбкой и пошел, держась за руку своей прабабушки, в солнечный сад. Жизнь казалась ему прекрасной, ведь его ожидали вкусный пирог и Анна, которая будет радовать его своим присутствием несколько недель.

Путники подъехали к воротам Лондона как раз перед наступлением комендантского часа. Их остановили городские стражники и спросили, куда они направляются. По их сильному акценту можно было определить, что они северяне, поэтому, услышав, что Морланды прибыли из Йорка, стражники немедленно стали дружелюбными и разговорчивыми.

— На коронацию, да? Тогда вы как раз вовремя. В десять часов объявляется комендантский час, таков приказ короля. Он не хочет допускать беспорядков на улицах, как было при бывшем короле. Никаких драк, никаких преступлений, никаких нападений на иноземцев или Вудвиллов.

— Как по мне, то последнее правило можно и немножко нарушить, — усмехнулся второй стражник. — Я на стороне нашего милорда, и всегда был. Я не против, чтобы семейка мадам узнала, почем фунт лиха. Ладно, мы здесь для другого, с прошлого понедельника ходим и проверяем порядок на улицах. Куда же вы направляетесь? Остановиться уже негде. Даже если бы вы приехали пораньше, и то могли бы рассчитывать разве что на курятник. Все места заняты.

— Ну, с этим у нас проблем не будет, — произнесла Сесиль, не дав кому-нибудь открыть рот. — Мы собираемся остановиться у родственников, моей сестры и ее мужа. А мой брат служит у короля. Он один из его оруженосцев.

— Правда? — поразился первый стражник. — Ничего себе! Проезжайте, миледи, и вы, джентльмены тоже. Все в порядке, Джек. Слово сестры оруженосца самого короля нас устраивает, не так ли?

В доме на Бишопсгейт-стрит произошла трогательная встреча. Братья Баттсы обменялись крепкими рукопожатиями. Сесиль и Маргарет бросились друг другу в объятия, а Нэд бесцеремонно похлопал всех по плечу. Эдуард не мог сдержать слез гордости. Все это время белая китайская собачонка Маргарет бегала кругами, как детская игрушка на веревке, и смешно лаяла без перерыва.

— Как же хорошо увидеть вас снова, — вздохнула Маргарет, когда все немного успокоились. — Как жаль, что Эдмунд не с вами. Почему?

— Но ты ведь знаешь Эдмунда, — пожал плечами Нэд. — А где Том? Я думал, что сегодня он уж непременно будет с вами.

— Сомневаюсь, чтобы он мог прийти, даже если бы знал о вашем приезде, — сказал Генри. — Он ведь один из оруженосцев короля и все время будет занят, особенно сегодня вечером.

— Он стал такой важный! — Маргарет не могла унять своего восторга. — Вы просто представить себе не можете. Том ближе всех стоит к королю. Как жаль, что вы не прибыли раньше! Вы пропустили сегодняшнюю процессию по городу. Это было великолепное зрелище. Тома выбрали одним из семи оруженосцев для охраны короля. Мы стояли у дороги и наблюдали за происходящим, да, Генри? Я уверена, что он видел нас, только, конечно, не мог нам помахать…

— Да, я полагаю, что не мог, — улыбнулся Эдуард. — Успокойся, дитя мое, ты тараторишь, как сорока.

— Ах, это было такое захватывающее зрелище! Том выглядел потрясающе. Он был самым красивым из всех. В шикарном малиновом сюртуке, в платье из бело-золотой ткани, а чулки…

— Я уверен, что сейчас не лучшее время утомлять наших гостей рассказами о чулках Тома, дорогая, — тактично прервал ее Генри. Он повернулся к остальным, а затем снова обратился к Маргарет: — Они совершили долгое путешествие. Должно быть, хорошо было бы что-нибудь перекусить и выпить.

— О, конечно, — Маргарет наконец опомнилась от нахлынувших чувств. — Я позову слугу немедленно.

— Спроси у него, где нам разместить всех гостей, — добавил Генри и повернулся к остальным. — Когда коронация завершится, мы сможем найти для вас очень удобное место на постоялом дворе по соседству, но сейчас, даю гарантию, вы не найдете никакого места для ночлега в окрестностях от Гринвича до Челси. Возможно, вам даже придется смириться с тем, чтобы пару ночей провести на полу.

— Да все в порядке, — Нэд беззаботно махнул рукой, словно отметая всякие трудности. — Какая разница, если мы уже здесь, а после той бешеной скачки, которую нам пришлось вынести, я мог бы заснуть стоя. Вы представляете: мы во вторник утром еще были дома!

— О, неужели? — воскликнул Генри. — Но почему вы выехали так поздно? Ай, как глупо с моей стороны: вы же не получали никаких вестей, а я был так занят, что забыл, как быстро сменялись события.

— Насколько я полагаю, заказов на ткань сейчас гораздо больше, чем обычно? — спросил Эдуард, заинтересованный деловой стороной вопроса.

— Точнее не скажешь, сэр, — гордо отозвался Генри. — Я ежедневно вижусь с господином Коти, он подбирает королевский гардероб. Очень разумный человек. Он намекнул мне, что король настроен давать заказы только мне, потому что он в дружеских отношениях с госпожой Морланд. Я выжал из этого преимущества все, что мог. Ну, например, мне поступил заказ почти на семьдесят тысяч пуховок, по двадцать шиллингов за тысячу…

— Великолепно! — воскликнул Томас.

Всем стало ясно, что они собираются пуститься в долгое обсуждение дел, цен на ткань, и Эдуард с удовольствием присоединится к ним. Нэд и Сесиль обменялись взглядами. Деловая сторона жизни интересовала их меньше всего.

— Как же так, господин Генри, что вы даже не поинтересовались здоровьем ваших племянниц? — воскликнула Сесиль. — Какой же вы после этого дядя?

— А еще у вас есть племянник, позвольте напомнить, — сказал Нэд, делая вид, что чувствует себя оскорбленным.

— А когда мы увидим Тома? — не дав Генри что-то ответить, продолжала атаковать его вопросами Сесиль.

Нэд покачал головой.

— Нет, так не годится, Сесиль. Гнаться за двумя зайцами — плохая привычка. Видишь, он не знает, на какой вопрос отвечать.

Генри засмеялся.

— Вижу, что вы не изменились. Конечно, я начну с вопроса о моих племянницах и племяннике, но когда придет Маргарет. А Том… Я надеюсь, что он присоединится к нам завтра, сразу после церемонии. Мы устраиваем праздничный ужин, поэтому рассчитываем, что он придет, как только его участие в процессии уже не потребуется. Он прислуживает на королевском пиру, и если Тому выпадет очередь присутствовать при первой или второй смене блюд, то он прибудет к восьми часам. В крайнем случае, к девяти.

В этот момент вернулась Маргарет, за ней шли слуги с подносами. Гостям подали еду и вино.

— Наконец-то, — произнес Генри. — Теперь мы можем занять места за столом и поговорить о делах семейных, а вы придете в себя после нелегкой дороги. Дорогой отец, благословите нас.

Улицы были заполнены толпами людей. Так продолжалось весь день, от рассвета до заката. Люди оделись в лучшие одежды и были в приподнятом настроении, несмотря на жару. Солнце нещадно палило в безоблачном небе. Только возле реки ощущалось дуновение прохладного ветерка. По лицам людей градом стекал пот, но они продолжали стоять в ожидании своего монарха. В истории Англии не было другой подобной коронации, которая вызвала бы такое стечение гостей. Было приглашено столько господ, что на территории аббатства не оставалось места даже для небольшого числа простолюдинов. Морландам удалось выбрать место, откуда открывался замечательный вид на красную ковровую дорожку, простиравшуюся от Вестминстера до аббатства. Именно она и должна была определить маршрут процессии. Наконец начался парад: сначала до толпы, которая уже неистовствовала, донеслись звуки труб королевских глашатаев, а потом к ним присоединились музыканты и певцы. Затем появились священники, которые несли огромный крест, за ними следовали аббаты в черных, белых и коричневых одеяниях, а епископы были облачены в столь роскошные платья, что могли соперничать в этом с лордами.

Далее шествовали пэры, они несли королевские регалии — мечи, скипетр, державу и крест, украшенные немыслимым количеством драгоценностей. Новоиспеченный герцог Норфолк, друг Ричарда Джон Говард, нес саму корону — великую золотую корону святого Эдуарда, усыпанную великолепными драгоценными камнями, ослепительно сиявшими на пурпурном бархате. Замыкал шествие сам король Ричард.

Он шел босиком под шатром из золотой ткани, натянутой на четырех шестах, увитых золотыми листьями. Его длинное платье было сшито из пурпурного бархата, отороченного горностаем, а сюртук из золотистой парчи украшали белые розы и солнечные диски, символизирующие дом Йорков. Приветственные крики народа достигли крещендо.

— Он выглядит так благородно! — воскликнула Сесиль. Ее лицо выражало неописуемый восторг. — Но при этом он так серьезен. Да благословит его Бог!

Маргарет была менее набожной.

— Шатер несут бароны Пяти портов[13], — заметила она.

— О, я знаю, — ответила ей Сесиль. Затем она обернулась к Генри: — Это правда, что вам позволили оставить шатер и шесты к нему в качестве платы?

— Да, полагаю, что так и будет, — сказал Генри.

— А кто этот светловолосый мужчина, который держит шлейф короля? — поинтересовался Томас.

— Это герцог Бекингем, — пояснил Генри.

— Его одежда может сравниться по красоте с нарядом самого короля, — заметил Эдуард.

— А вот и королева! — воскликнул Генри.

— Разве она не красавица?! Смотрите, какие у нее длинные волосы, как у девушки!

— Да, она прекрасна!

— А кто несет ее шлейф? — спросил Эдуард.

— Это леди Стэнли, — Маргарет была не очень уверена в этом.

— Да, но кто она?

— Это Маргарет Бофор, — объяснил Эдуард. — Она племянница лорда Эдмунда Бофора, которая вышла замуж за незаконнорожденного сына королевы Екатерины Валуа.

— Чрезвычайно любезно для короля, — прокомментировал Нэд, — позволить представителю клана Ланкастеров исполнить такую почетную роль.

— Он хочет предупредить любую возможность ссор и вражды, — сказал Генри. — Последнюю неделю он посвятил тому, что пытался всех помирить. Обратите внимание, сколько гостей, и все приняли приглашение, поспешив явиться. Лорд Стэнли участвовал в заговоре Гастингса, но милорд простил его и отпустил на свободу, а теперь леди Стэнли сопровождает саму королеву.

— Она опасная женщина, — начал Эдуард, но его голос заглушил крик Нэда.

— Том! Том! Посмотрите же скорее! Ну, не красавец ли он! О, он увидел нас, голову дам на отсечение! Том! Ой! Вон там! — Нэд без устали махал рукой.

Том, конечно, не ответил им, но всю семью захлестывали эмоции от мысли, что их Том участвует в таком торжественном событии. Процессия проследовала в аббатство. Хотя двери были распахнуты, толпа не могла видеть, что происходит внутри. Однако из уст в уста в мгновение ока передавались комментарии, так что все были в курсе событий. Сначала была проведена специальная церемониальная служба, а затем хор исполнил «Тебе, Господи», и в установившейся благоговейной тишине разнеслись звуки церковного пения. По окончании службы король и королева причастились, а затем под звуки фанфар вышли на солнечный свет. Церковный елей все еще блестел на их волосах. Музыка заиграла с новой силой, орган по-прежнему звучал, а королевские музыканты словно соперничали со звеневшими колоколами, переливы которых были слышны по всему Лондону. Толпа громко приветствовала приближение монархов, а процессия медленно двигалась к Вестминстеру. Король и королева улыбались и махали народу, пока шествовали по красной бархатной дорожке, а люди не переставая бросали им под ноги цветы и выкрикивали слова благословения. У многих на глазах блестели слезы счастья.

Когда процессия вернулась к Вестминстеру, Морланды покинули свой пост и направились домой. Уже минул полдень, а у них еще маковой росинки во рту не было. Королевский банкет должен был начаться в четыре и продолжиться далеко затемно, но обычному зрителю такое зрелище не покажут. Для простого люда официальная часть торжества закончилась. Наступило время праздновать в кругу семьи и друзей.

— Как же я хочу, чтобы Том присоединился к нам, — сказала Маргарет, когда они забрали своих лошадей. — Интересно, его лошадь здесь или он прибудет по реке?

— О, пир будет проходить в Белом зале, — сказал Генри. — Не забывай, что он ехал следом за королем. Если он будет прислуживать королю во время первой подачи блюд, то освободится к шести часам.

— А что входит в его обязанности? — с любопытством спросила Сесиль.

— Он стоит за спиной короля, — начал объяснять Генри, — как только еда или питье касаются губ короля, Том и еще один паж разворачивают над головой монарха сословный флаг. Точно такую же процедуру проделывают и помощники королевы.

— Ну, у него еще не самая трудная роль, — заметила Маргарет. — Двое пажей должны лежать пред королем лицом вниз на протяжении всего пира. Им ничего не удастся увидеть.

— Они не будут в обиде, — засмеялся Генри. — Могу поспорить, что сотни мальчиков в городе пожертвовали бы своей правой рукой за такую честь — все равно, лежать лицом вниз или нет!

— Я смею заверить вас, что это так. О Генри, говорят, что сегодня будут разливать вино. Давайте пойдем и посмотрим.

— А что думаете вы, отец, Сесиль? Некоторые гильдии решили зажаривать целых быков прямо на улице. Там наверняка будут музыка и танцы. Пойдемте?

— О, без сомнений! — воскликнула Сесиль. — Такого веселья я и не представляла.

Остальные согласно кивнули головой.

— Хорошо, — сказал Генри. — Оставим лошадей дома и пройдемся пешком, а затем часов в пять вернемся к ужину.

В половине девятого, когда Том ехал по городу, солнце еще не погасло. Было светло, однако повсюду зажгли факелы, огонь которых на углах улиц соперничал с огнем костров, где жарились на вертелах быки и поросята. Лондон давал праздник, и все его жители были приглашены. Вино лилось рекой, а в качестве закуски предлагалось жареное мясо и хлеб. Везде продавались пирожки. Многие продавцы, видя, что вино разливают бесплатно, поддавались доброму порыву и раздавали свой товар.

Скрипачи и волынщики веселили танцующие пары. Девушки нарядились в праздничную одежду, в волосах у них были цветы. Парни пытались перещеголять друг друга, соревнуясь в прыжках, их лица раскраснелись. Дети бегали вокруг, под ногами у танцующих вертелись собаки, пытаясь выхватить куски мяса из рук людей, уже слишком опьяневших, чтобы погнаться за ними. Реку заполнили лодки, ялики и кораблики с веселящимися людьми. На корме неизменно висели фонари, свет которых отражался в водной глади. Песни и смех эхом отзывались на зеленом берегу.

Том ехал не торопясь, наслаждаясь видом, который открывался ему по пути. Изредка какая-то девушка высовывалась из окна, пытаясь дотянуться до него рукой и взъерошить ему волосы, либо бросала цветок, прося остановиться и составить ей компанию. Он только широко улыбался в ответ, продолжая ехать. Том был красивым юношей, а богатая одежда и уверенная манера поведения, выработанная привычкой вращаться в знатных домах, привлекали к нему повышенное внимание женского пола. Он часто получал недвусмысленные предложения от девушек.

Его ожидал очень теплый прием в доме на Бишопсгейт-стрит: отец, сестра и брат, которых он не видел уже три года, крепко обняли его и расцеловали.

— Ну, Том, снимай же немедленно этот ужасный старый плащ, — суетилась вокруг него Маргарет. — Бог ты мой, где же ты его раздобыл?

— Это первое, что попалось мне под руку. Кажется, он принадлежит какому-то лакею. Но мне ведь надо было скрыть этот красный сатиновый костюм!

— Да на тебе все еще одежда с коронации!

— Тихо, Мэг, не надо, чтобы об этом знали! — остановил Том Маргарет. — Я снял верхнее платье золотистого цвета. Если бы мистер Козине узнал, что я брал его из гардеробной, он бы заточил меня в Тауэр. Но я воспользовался случаем и нашел сюртук и чулки, иначе до сих пор не добрался бы сюда. Сесиль, ты цветешь, как июньская роза. Как чудесно видеть вас снова! Как все? Как матушка, дети, бабушка? Эдмунд не приехал? Ну да, кто-то же должен следить за делами… А как старина Джо и господин Дженни? Вы представить себе не можете, как я соскучился!

— Бабушка передавала тебе сердечный привет и свои заверения в любви, — наконец удалось вставить слово Эдуарду. — Твоя матушка будет очень горда, когда узнает, что ты занимал почетное место в коронационной процессии.

— Том, садись и пригуби вина. Тебе придется многое наверстать, чтобы догнать нас, — смеясь, сказал Генри. — Расскажи нам о банкете. Наверное, вид был необыкновенный.

— Особенно для тех, кто лежал лицом вниз на полу. О, я шучу! Мэг, прошу тебя, убери эту собаку. Я уверен, она собирается схватить мою ногу, как какую-то старую кость.

— Без тебя Морланд-Плэйс стал тихим. Нам тебя очень не хватало.

— Благословенно тихим, я бы добавил, учитывая, что там нет ни меня, ни Маргарет, ведь мы донимали весь дом своими шалостями. Господин Дженни считал нас неисправимыми. О, наш добрый старый наставник… Как он?

— Немного поседел, немного постарел, — сказал Эдуард. — На уроках он иногда засыпает. Если бы Поль не был таким послушным ребенком, то бегал бы по диким просторам без присмотра, потому что господину Дженни все равно его не догнать. Но — да пребудет благословение на этом мальчике! — когда учитель просыпается, Поль все еще сидит и ждет его тихо, как мышка.

Том не мог сдержать смеха.

— Представьте себе, что я и Мэгги замерли в ожидании, когда же проснется наш господин Дженни! Да этот малыш, должно быть, ангел во плоти.

— Могу поспорить, что наш папа был таким же в его возрасте, — заметила Сесиль.

— Нас держали в гораздо большей строгости, — возразил Эдуард. — Нэда тоже. Но ваша бабушка, похоже, ослабила вожжи, когда дело дошло до младшеньких.

— Как я ей благодарен, — сказал Том. — Наверное, Нэд ее измотал.

— Я был сама добродетель. Правда, отец? — с негодованием отозвался Нэд.

В ответ послышался смех, прерванный громким стуком в дверь. Он был слышен даже в верхних комнатах.

— Да кто же это может быть? — воскликнула в недоумении Маргарет.

Генри подошел к окну и выглянул, но было темно, и тот, кто пришел, был скрыт тенью дома. Наступила тишина, прерываемая только спором, который доносился снизу, а затем появился слуга и обратился к Генри.

— Мужчина внизу, сэр, желает видеть вас.

— Что за мужчина? — весело отозвался Генри. — Кто бы это ни был, сегодня такой вечер, что мы обязаны пригласить его на бокал вина. Кто это, Мэтью?

— Странный тип, разбойник какой-то, но… — Мэтью остановился, а затем нерешительно продолжил: — Только он говорит, что он дядюшка мадам.

Услышав эти слова, Нэд вскочил на ноги.

— Ричард! — закричал он. — Должно быть, это Ричард. Немедленно приведите его. Генри, скажи ему, чтобы он провел его сюда. Я твердо уверен, что это брат моего отца Ричард.

— Проведи его, Мэтью, — кивнул Генри, и слуга вышел. — Что все это значит?

— Мой брат Ричард, — сказал им Эдуард. — Разве ты не помнишь его? Он был дома перед тем, как ты отправился в Лондон, а после этого стал странствующим проповедником. С тех пор он только один раз появлялся дома.

— Конечно, теперь я его вспомнил. Вы вместе были во Франции, да, Нэд?

— О да, я только молюсь, чтобы это был он…

В это мгновение появился Мэтью и провел к ним «разбойника».

Ричард был в той же самой хламиде из грубого полотна, подвязанной поясом, которая была на нем в прошлый раз. Его борода доставала ему до груди, волосы выгорели на солнце. За спиной у Ричарда был привязан простой мешок, а в руках он нес крошечного ребенка. Рядом с ним стоял еще один ребенок, облаченный в какие-то лохмотья. Малыш взирал на собравшихся темными, серьезными, как у обезьянки, глазами.

— Дикон! — закричал Нэд и побежал к ним, раскрыв объятия. — Это ты! Как замечательно, что ты приехал!

— Нэд, мой дорогой Нэд! — Ричард на миг как будто лишился дара речи. — Но что ты здесь делаешь? Эдуард, Сесиль, Том… Я и не предполагал встретить вас здесь.

— Ричард, проходи же, — пригласила его Маргарет. — Мэтью, принеси вина моему дядюшке. Позволь мне подержать ребенка.

— А где Констанция? — спросил Нэд, когда Маргарет освободила Ричарда от его ноши. Ричард в большом замешательстве переводил взгляд с одного лица на другое. Они увидели, как он бледен, от них не укрылось и то, как сильно он похудел, хотя борода и скрывала это на расстоянии.

— Дай же мне ребенка, — повторила Маргарет, протягивая руки.

Ричард встретился с ней глазами.

— Ребенок болен, как мне кажется. Именно это и заставило меня прийти. Ребенку нужен уход. Я не знаю, что с ним делать.

— Дикон, а где же Констанция? — снова обратился к нему с вопросом Нэд, явно взволнованный.

Ричард посмотрел на него затравленным взглядом.

— Она умерла. Констанции нет. Она умерла на дороге две недели назад. Она никак не могла прийти в себя после рождения Мики. Я думал, нам надо где-то остановиться, и направился сюда. Она не выдержала этого пути. Констанция умерла под Ридингом, и монахи похоронили ее.

— Но чем же ты кормил малютку? — спросила Сесиль, совершенно сбитая с толку.

В этот момент Маргарет не сдержала крика:

— Бог мой! Ребенок просто кожа и кости. Он, наверное, умирает с голоду!

Эдуард решил ненавязчиво взять инициативу в свои руки.

— Ричард, тебе лучше сесть, а Мэтью пусть принесет вина и еды, — тихо произнес он. — И для Элиджи тоже. Дитя мое, не бойся, подойди сюда. Здесь собрались твои друзья.

Маленький замухрышка еще крепче прижался к отцу. Он не проронил ни слова, настороженно глядя на незнакомцев.

— Маргарет, что-то надо сделать с малюткой, У тебя есть какая-нибудь надежная женщина?

— Дайте подумать… О да, самая подходящая — это Мэри, у нее есть собственные дети, — вспомнила Маргарет.

— Тогда решено. Мэтью, отнеси ребенка Мэри. Пусть она его накормит, вымоет и присмотрит за ним. Пусть скажет, болен малыш или просто голоден. Когда узнаешь, немедленно сообщи своей госпоже.

— Да, сэр, — сказал Мэтью.

Он взял в руки грязный сверток и вышел, пытаясь скрыть отвращение, которое вызвала у него такая неподобающая просьба. Вскоре он вернулся без ребенка, но с подносом, на котором нес хлеб и мясо для Ричарда и тарелку горячей каши для маленького мальчика. Слуга сообщил, что Мэри присматривает за крохой, а когда что-то станет ясно наверняка, то госпоже тут же доложат.

Ричард и его старший сын сели за стол. Было видно, что еда доставляет им истинное наслаждение, потому что до этого они пару дней почти ничего не ели. Остальные члены семейства собрались вокруг и молча, с состраданием глядели на них. Они не хотели торопить Ричарда с рассказом о том, что же все-таки произошло. Еда, похоже, вернула ему силы, и отрешенное выражение постепенно стерлось с его лица. Теперь он выглядел взволнованным и несчастным.

Том пытался немного поднять ему настроение, сказав:

— Представить себе не могу, как можно было остаться голодным, когда сегодня на всех улицах зажаривают целых быков.

— Правда? Кто? А почему? — удивился Ричард. — Я ничего не видел, потому что мы держались маленьких улочек. Но все равно даже там было много людей.

— Так, несколько человек вышли отметить коронацию нашего великого монарха Ричарда Третьего, — сказал Том.

— Она произошла сегодня? Я забыл об этом. Я потерял счет дням. Наверное, я не скажу даже, какой сейчас месяц. Все потеряло смысл с тех пор, как умерла Констанция.

— Дикон, расскажи, как это произошло, — мягко настаивал Нэд. — Сможешь ли ты поведать нам об этом несчастье? Бедняжка… Мне она так нравилась.

— Да, я помню, Нэд. Ты часто выезжал с ней на торфяники. Ты так хорошо к ней относился. Все было бы намного лучше, если бы я оставил ее в Морланд-Плэйсе. Может, она и сейчас каталась бы с тобой верхом. Там она была счастлива…

Он прервал свою речь, очевидно взволнованный собственными воспоминаниями. Малыш в оборванной одежде подвинулся к нему ближе и дернул за рукав. Ричард похлопал его по маленькой ладошке в ответ, принимая утешение сына.

— Что же произошло? — упорствовал Нэд.

Он и Ричард выросли вместе как братья. Никто не был так близок Ричарду, поэтому Нэд чувствовал себя вправе попытаться встряхнуть его и вывести из этого подавленного состояния.

— У нас должен был родиться еще один ребенок, — наконец вымолвил Ричард. — В прошлом году, зимой. Но он умер еще до того, как появился на свет. Он словно выскользнул из нее. Она была как испуганная овечка. Мы тогда находились в Уэльсе. Там так холодно зимовать. Мне кажется, что после этого Констанция так и не смогла согреться, как будто, потеряв ребенка, она приобрела вечный холод. Мы пошли на юг, потом на восток, чтобы оказаться ближе к теплым местам. Долгое время оставались в Котсволдсе — там я помогал ей на овцеферме. Затем мы снова снялись с места и двинулись в путь. В Солсбери Констанция сообщила мне о том, что беременна…

Он остановился, и Нэд вручил ему чашу с вином. Ричард отпил большой глоток, и ему как будто тут же стало легче. Он продолжил:

— Констанция всегда была сильной, тихой и спокойной. Она напоминала мне пони. У нее была легкая поступь, даже когда дитя находилось внутри нее, это не делало ее грузной. У нее были маленькие ножки. Ее словно вовсе не донимала пыль. Мы перезимовали возле Винчестера, а затем продолжили путь. Потом стали идти медленнее — Констанции становилось хуже, а возле Ридингса мы остановились. Здесь родился мальчик, в конце мая. Мы снова двинулись в путь, но она не чувствовала себя так, как раньше. Констанция жаловалась на боли. Ей трудно было ходить. Затем она подхватила лихорадку, а через два дня ее не стало.

Ричард потер рукой лицо, словно хотел стереть воспоминания о боли, которую испытывал. Его лицо было искажено горем.

— Женщина, акушерка… сказала…

— Что? — почти выкрикнул Нэд.

Ричард шумно вдохнул, как будто его давили рыдания.

— Она сказала, что я не имел права заставлять свою жену странствовать вместе с собой. Она сказала, что именно я… повинен в ее смерти.

— Но это не была твоя вина! — воскликнул Нэд. — Женщины ведь иногда умирают в родах.

Ричард не принял этих слов утешения. Он закрыл лицо. Его слова звучали приглушенно:

— Эта женщина сказала, что Констанция могла остаться жива, а умерла потому, что ей пришлось слишком быстро встать на ноги. Если бы ребенок родился в нормальных домашних условиях, то она бы не умерла.

В комнате воцарилась тишина. Слышались лишь прерывистые всхлипывания Ричарда. Элиджа тоже плакал, но беззвучно — только слезы катились по его щекам, оставляя мокрые бороздки на грязном личике.

Наконец Сесиль не выдержала и подошла к Ричарду. Обняв его, она сказала:

— Ты не знаешь наверняка. Она могла умереть, даже если бы ребенок родился дома. Женщины действительно умирают в родах, такова воля Божья. Так что успокойся, помолчи. Я думаю, что ты очень устал, ведь ты долго странствовал и ничего не ел. Почему бы тебе не пойти прилечь и отдохнуть? А малыш, Элиджа, ты пойдешь со мной? Я твоя кузина. Возьмешь меня за руку? Умница, хороший мальчик. Пойдем. Мы поднимемся наверх…

Так, мягкими уговорами, успокаивая их, она увела Ричарда и его сына, мальчика она держала за руку, а его отца поддерживала за талию. Остальные молча наблюдали, как они вышли из комнаты и тихо притворили за собой дверь. Ни у кого не было желания продолжать разговор. Сцена, свидетелями которой они стали, была слишком тяжелой.

— Бедняжка Констанция! — наконец вымолвил Нэд. — Да и Дикона мне так жаль! Но я уверен, что он со временем оправится от горя этой утраты, ведь все мы рано или поздно умираем. Давайте не будем омрачать сегодняшний праздник грустными мыслями. Будем надеяться на лучшее. Может, он вернется домой, и это доставит бабушке удовольствие.

— Нэд прав, — согласился Том. — Давайте приободримся. Это славный день для Англии.

Они просидели еще час, проведя его в приятной беседе. Потом они отошли ко сну, но каждый сохранил в своей памяти рассказ Ричарда, искренне сопереживая его беде.

В последующие несколько дней они все так или иначе возвращались к истории Ричарда. Отдых и еда восстановили его силы. Малютка, как оказалось, просто страдал от голода. Старший мальчик Ричарда в хороших домашних условиях чудесным образом превратился в очень приятного живого ребенка. Сесиль взяла на себя заботу о нем: она сожгла его лохмотья, искупала, одела в новое платье. Он оказался красивым малышом. Его волосы были не черными, как им показалось раньше, а темно-каштановыми, и Сесиль с большим удовольствием расчесывала и завивала его. Новые наряды Элидже подобрали тоже под цвет его волос. Мальчик был очень застенчивый и робкий. Он почти ни с кем не разговаривал, но постепенно под влиянием терпеливой Сесиль Элиджа стал чувствовать себя более непринужденно, хотя появление остальных членов семейства, похоже, по-прежнему словно накладывало на его уста печать молчания.

Все пытались выведать у Ричарда его дальнейшие планы, и выяснилось, что никаких планов у него нет, кроме того чтобы продолжать прежнюю скитальческую жизнь. Он ждал, когда ему подтвердят, что его ребенок вне опасности.

Сесиль не выдержала первой. Теряя терпение, она загнала его в угол и прямо заявила:

— Дети поедут со мной в Морланд-Плэйс.

Ричард казался удивленным.

— Я не собирался отправляться на Север так скоро. Я хотел двигаться дальше на восток. Думаю, что обитатели Восточной Англии очень отличаются от всех остальных.

— Ты можешь делать, что тебе заблагорассудится, Ричард, — раздраженно ответила ему Сесиль. — Хочешь, отправляйся на восток, хочешь, следуй по любому другому направлению стрелки компаса, но дети поедут со мной в Йорк.

Ричард покачал головой:

— Моя дорогая, ты не понимаешь. Мои дети отправятся со мной. Может, я и нанесу визит домой… в следующем году или через два года.

— Нет, это ты не понимаешь! — воскликнула Сесиль. — Ты не имеешь права брать таких маленьких детей в столь трудный путь. Как ты собираешься кормить малютку? Ты ведь почти уморил его голодом до смерти! Ты хочешь попытаться снова? А что ты намерен делать зимой? Тебе придется нести их сразу двоих, потому что Элиджа не может идти своими маленькими ножками по снегу.

Ричард задумался.

— Не буду скрывать, Мика вызывал у меня массу хлопот. Я мог бы доставать молоко, но только когда мы проходили бы по заселенной местности, но дети все время хотят есть, а я иногда попадаю в необитаемые места. Да, здесь я вижу трудности.

— Трудности! Так невозможно! Ребенок нуждается в еде и тепле, иначе он умрет. Такова правда, Ричард! Ты хочешь смерти своему ребенку?

— Нет, конечно нет. Наверное, ты права. Лучше, если вы заберете Мику с собой…

— И Мику, и Элиджу.

Ричард проявил упрямство:

— Нет, Элиджу я не отдам. Меня нельзя разлучать с ним. Он привык к странствиям еще с младенчества. Если вы заберете мальчика, я могу не увидеть его много лет. Он меня забудет…

— Тогда тебе лучше отправиться в Йорк вместе с нами, где и обосноваться с детьми.

— Нет, не могу. Я не могу бросить свое дело. Просто взять и забыть, зачем Бог призвал меня.

— Дядюшка Ричард, прошу вас посмотреть на этого ребенка, — сказала Сесиль. — Он растет. Ему требуются нормальный дом и хорошее воспитание. Ему нужны занятия, для того чтобы вырасти образованным джентльменом. А с тобой он станет диким, как звереныш! Он не сможет занять достойного места в обществе, если не получит хорошего образования.

— Почтенные мужи охотно разговаривают со мной, — с достоинством возразил Ричард.

— Потому что ты воспитывался в приличном доме, — уточнила Сесиль. — Потом ты сам выбрал себе путь. Имеешь ли ты право выбирать такую же судьбу для своих детей?

— Это лучшая из жизней, когда ты выполняешь заветы Бога. У меня есть обязательства…

— Возможно, — резко прервала его Сесиль. — Единственное, чего я не понимаю: как ты можешь чувствовать обязательства перед посторонними людьми и при этом совершенно забывать о своем долге перед родными?

Ричард посмотрел на нее широко открытыми от удивления глазами.

— Ты не веришь в мое призвание? Ты не веришь, что я иду на Божий зов?

Ясный взгляд голубых глаз Сесиль не замутился от смущения.

— Откровенно говоря, нет. Я думаю, что ты просто живешь так, потому что это доставляет тебе удовольствие. Однако это не меняет того неоспоримого факта, что раз уж у тебя есть дети, то они нуждаются в нормальном воспитании.

Ричард погрузился в раздумье.

— Я не могу перестать жить так, как живу, — наконец вымолвил он. — Я не могу жить в доме. Он меня душит. Нет, я не вернусь домой. Еще не время. Позволь мне забрать детей с собой. Хотя бы до конца лета. Затем я обещаю прийти в Йорк.

— Я сказала тебе: делай, как считаешь нужным, но дети поедут в Йорк со мной.

Он вздохнул.

— Чему быть, того не миновать. Но это тяжкое испытание, когда у мужчины отнимают его отпрысков.

— Ты можешь не расставаться с ними. Для этого тебе просто надо отправиться с нами.

— Еще нет! — в отчаянии выкрикнул он.

Он смотрел мимо нее, уставившись в окно, словно из темницы.

— Еще нет. Да, забери их. Может, я все же направлюсь на север, а не на восток. Если я пойму, что никак не проживу без детей, я вернусь. Позаботься о них, чтобы они не забыли меня. Я вернусь.

Он встал и пошел к двери.

— Куда же ты направляешься? — спросила Сесиль, одновременно и испуганная, и удивленная.

— Назад, — ответил он, словно не ожидал такого вопроса. — Назад в свою жизнь.

— Вот так? Прямо сейчас? Даже не попрощавшись?

— Нет причины оставаться дольше. А детям я лучше не буду говорить «До свидания». Тогда не будет слишком больно.

Он повернулся и вышел.

Сесиль подбежала к окну, а через секунду увидела, как он вышел на улицу, неся с собой свою нехитрую поклажу. Он не взял с собой ничего. Ричард осмотрелся по сторонам, а потом спешно двинулся на восток. Сесиль была поражена, наблюдая за ним, пока он не скрылся из виду. Она чувствовала, что ее обманули, ведь теперь ей придется объяснять всем, куда делся Ричард, не сказав никому ни слова, а Элидже сообщить, что отец покинул его.

— Почему я? — произнесла Сесиль сердито. — Ну почему все время я?!

Глава двадцать шестая

Элеонора была весьма удивлена, когда путешественники вернулись из Лондона в начале августа с двумя новыми детьми, которые должны были занять место в детской Морландов, под неусыпным оком ее гувернанток и горничных. К удивлению примешивалась и радость, поскольку Поль, как и его отец раньше, должен был отправиться на службу при королевском дворе. Теперь в доме опять будут привычно звучать детские голоса — на этот раз малышей Ричарда. Элеонора была вынуждена признать, что в последнее время ее дети и внуки не слишком радовали ее появлением наследников, и ниточка, которая тянулась в будущее клана Морландов, вдруг показалась ей очень тонкой. Она решила, что должна заняться поиском подходящих жен для Нэда и Эдмунда. По поводу достойной кандидатуры для Тома она намерена была переговорить с самим королем.

Однако до сих пор у нее почти не было свободного времени подумать об этом, поскольку Элеонора, как и многие другие видные граждане Йорка, была занята приготовлениями к приезду короля, который намечался на конец месяца. Почти сразу же после проведения коронации Ричард занялся текущими политическими делами. Он был хорошо известен северянам, поэтому решил посетить Йорк тридцатого числа. Йорк считался королевским городом. Его жители хотели, чтобы прием, который они окажут земляку, по теплоте и пышности превзошел прием в любом другом городе Англии.

Для Элеоноры этот визит имел особое значение, так как означал, что ей предстоит встреча с любимым внуком. Часто после возвращения своих родных из Лондона она заставляла их по нескольку раз пересказывать все подробности коронации, какие только они могли вспомнить. Ей нравилось слушать о том, что Том принимал непосредственное участие в торжественном шествии. Теперь же она предвкушала, как Том лично расскажет ей то, что, возможно, было скрыто от глаз обычных зрителей.

В субботу тридцатого августа король, королева и их сын принц Эдуард торжественно прибыли в город, войдя в него через ворота Микл Лит в сопровождении большой свиты, состоящей сплошь из великолепно одетых знатных вельмож, епископов и придворных. Принц был настолько маленьким и хрупким, что его носили повсюду под шатром. По обе стороны от него ехали его кузены: Уорвик, сын Кларенса, и Линкольн, сын сестры королевы, Элизабет. Мэр, олдермены[14], другие первые лица города и известные горожане ожидали приближение кавалькады за воротами.

Элеонора находилась среди тех, кто участвовал в торжественной встрече короля. Она была в темно-красном платье. Верхом на вороной лошади, да еще в таком ярком наряде, ее невозможно было не заметить, поэтому она первой после мэра и олдерменов приветствовала короля и королеву.

— Это самый счастливый день в моей жизни, — произнесла она со слезами на глазах.

Ричард искренне улыбнулся ей.

— Возможно, в нашей тоже, — сказал он. — Приезд в Йорк для нас равносилен приезду домой.

Том ехал сразу за королем в группе других оруженосцев, которыми управлял сэр Джеймс Тирелл, давний друг короля. Элеонора смогла лишь обменяться взглядом со своим внуком, потому что заговорить при таких обстоятельствах означало бы нарушить правила этикета. Кавалькада всадников двинулась дальше и вошла в город. Когда Элеонора въезжала в городские ворота, она подняла взгляд и внезапно вспомнила своего возлюбленного Ричарда, отрубленная голова которого была выставлена здесь на всеобщее обозрение, окровавленная и увенчанная шутовской соломенной короной.

«Вот и повернулось колесо истории», — подумала она. Он, только он должен был стать королем, но лучший из его сыновей занял трон, поэтому имя Йорка не ушло в небытие. Он для нее был король, самый замечательный король, которого только знала история Англии. «Покойся с миром, любимый. Все хорошо теперь. Все завершилось, как было задумано».

Сразу за воротами их ожидала огромная толпа ликующих горожан в праздничных нарядах. Люди держали в руках флаги с изображением солнечного светила, белых роз и белого вепря, который был личной эмблемой короля. Пока королевская чета ехала по городу, было показано несколько торжественных представлений. Улицы были украшены превосходными гобеленами, написанными на полотнищах ткани приветствиями и зелеными ветками. Когда они доехали до кафедрального собора, мэр произнес приветственную речь и продемонстрировал подарки, приготовленные горожанами для монарха и его супруги.

В ответ Ричард выразил благодарность за тот прием, который он получил от любимых земляков.

— Вы так тепло приветствовали нас, что нам хотелось бы по-особому чествовать этот город. Как вам известно, сын наш Эдуард — принц Уэльса и граф Честера. Мы намерены провести церемонию инвеституры[15] именно здесь, в Йорке, чтобы показать, как довольны этим славным городом и его славными людьми.

После слов Ричарда послышался громкий крик одобрения, так как это действительно была невиданная честь. Сразу же был определен день недели, подходящий для проведения торжеств, а господин Козине получил в Лондоне заказ на большое количество ткани и одежды для пошива церемониальных костюмов.

Следующие семь дней были посвящены официальным мероприятиям, официальным и частным обедам, ибо все в Йорке спешили засвидетельствовать свое почтение королю и королеве. Поскольку организация предстоящей инвеституры принца отнимала очень много времени, Том не смог вырваться домой, но Элеоноре удалось увидеться с ним, когда он прислуживал на королевском обеде, куда была приглашена и она. Они выкроили время для приятной беседы. Элеонора имела возможность поговорить и с королем тоже, причем непринужденная манера, в которой проходило их общение, не осталась незамеченной и вызвала сильную зависть у злопыхателей. Элеонора в шестьдесят семь могла позволить себе то, что другим смертным и не снилось, так как она обладала чувством собственного достоинства.

Ричард не скрывал своего восхищения этой женщиной и открыто говорил ей комплименты по поводу ее красоты. На ее лице по-прежнему прекрасно очерчивалась линия скул, а белый льняной головной убор придавал ее коже алебастровый оттенок. Глаза Элеоноры все еще ярко сияли, ослепляя синевой. В тот день она была одета в небесно-голубое бархатное платье, которое подчеркивало необычный цвет ее очей.

— Вам, наверное, довелось увидеть немало перемен, — сказал ей Ричард.

— Вы совершенно правы. Когда я еще была молоденькой девушкой, страна была погружена в хаос, творилось беззаконие, а фермы пустовали. Сейчас я наблюдаю мир и порядок. Страна процветает, торговля приносит доход, везде роскошествуют богачи, у нас хорошее и стабильно работающее правительство, а фермы благоустроены.

— Север по-прежнему дикий, — заметил Ричард, — но и его мы потихоньку приводим в норму. У меня большие планы: на северных территориях необходимо организовать деятельность отдельного Совета. Лондон слишком далеко. Совет северных провинций кажется мне хорошим решением проблемы. Я думаю, что во главе поставлю Линкольна. Он честный, серьезный парень, который предан интересам семьи, и он сможет контролировать Уорвика, оказывая на него облагораживающее влияние.

«Это то, о чем я всегда мечтала. Мои сыновья погибли в борьбе за наше дело, под знаменем вашего отца, но сегодняшнее появление короля доказывает, что мои сыновья сложили свои головы не напрасно», — так размышляла Элеонора. Этот суровый, по-военному строгий человек с открытым взглядом честных серых глаз стал достойной заменой своему отцу, Ричарду Йорку. Когда церемония инвеституры была завершена, Тому удалось на неделю приехать в отчий дом. Там активно обсуждали его будущее.

— Я хочу остаться на службе у короля, — сказал он отцу и матери, к полному восторгу Элеоноры. — Я теперь вхожу в число семи оруженосцев короля. Уверен, что король вскоре предложит мне пост при дворе, потому что он из тех людей, которые по достоинству ценят честность и преданность. Он как-то упомянул при мне, что хочет подыскать для меня подходящую партию, как только все утрясется.

— Но это же замечательно, Том. Твое будущее представляется мне обеспеченным, — ответила его матушка. — Единственное, что заставляет меня грустить, так это мысль о том, что ты будешь в Лондоне. Это так далеко. Мы едва ли сможем видеться с тобой.

— Но я могу находиться и не в Лондоне, — возразил ей Том. — Здесь будет делаться много назначений. Королева и принц вскоре вернутся в Мидлхем, и меня могут отправить вместе с ними. Как вам известно, король намерен собрать придворный штат для Уорвика и Линкольна. Говорят, что двух других принцев, сыновей покойного короля милорда Бастарда и милорда Йорка, отправят сюда. Возможно, я получу место при них, хотя надеюсь на лучшее. Конечно, я с сожалением думаю о разлуке с вами, но все же больше всего хочу быть со своим королем. Я верю, что получу место при дворе и останусь на службе у нашего монарха.

— Вот это настоящий Морланд, — зааплодировала Элеонора.

— О матушка, — вздохнула Сесилия.

— Не переживай так, Дейзи, ведь ты знаешь, что есть вещи, которые превыше семьи, — преданность королю и служба. Я рада, что Том это понимает. Обязательства Нэда я вижу совсем в другом — он должен жениться снова. У него должны появиться дети, и мы добьемся, чтобы он так и сделал. Он совсем, как ты, Том. Нэд очень любит расточать комплименты и уделять внимание дамам, на которых не собирается жениться.

Том широко улыбнулся в ответ.

— О бабушка, при дворе короля Ричарда такие вещи не поощряются, уверяю вас. у Нэда гораздо больше возможностей, чему меня, если говорить об этом.

В октябре идиллическая картина была грубо нарушена. Коварный конспиратор Мортон организовал еще один заговор, в который ему удалось втянуть тщеславного и легкомысленного Бекингема. Став правой рукой короля, лорд Бекингем испытал головокружение от успехов. Благодаря покровительству монарха и его искренней дружбе Бекингем сумел сколотить немалое богатство и узнать вкус славы. Теперь его обуяла жажда власти.

Он представлял себя новоявленным герцогом Уорвиком — «делателем королей», и, подобно героям прошлой истории, обнаружил в своем короле не так много достоинств, как ожидал. На самом деле Бекингем хотел бы видеть в короле более слабого правителя, на которого можно было бы легко оказывать влияние. Мортон, который опутал своей шпионской сетью и Англию, и Францию, подсказал Бекингему выход. Нет, страну не устроил бы прежний мальчик-король, так как незаконность его пребывания на троне была доказана, но другая кандидатура, чья родословная не вызывала бы таких нареканий, подошла бы для планов заговорщиков. Морланды обсуждали новости.

— Генрих Тидр? — изумилась потрясенная Элеонора.

— Теперь он величает себя Тюдором. Считает, что так его имя приобретает большую благозвучность, — сказал Эдуард.

— Но кто же он? — хотел непременно знать Нэд. — Каким образом он связан с троном?

— Он сын леди Стэнли, — ответил Эдуард. — Помнишь, я указал тебе на нее, когда она несла шлейф королевы на церемонии возведения на престол?

— Но Тидр не может претендовать на трон! — воскликнула разъяренная Элеонора.

— Он претендует на него, ссылаясь на родословную своей матери, — проговорила Сесиль ровным голосом. — Она последняя из рода Ланкастеров.

— Она дочь старшего сына из рода Бофоров, — пояснил Эдуард, — а поскольку в роду не осталось сыновей, то она автоматически становится наследницей, хотя что это значит?

— Именно, Эдуард, — поддержала сына Элеонора, — это ничего не значит. Ланкастеры — потомки Джона Гонта[16], а Бофоры родились от его союза с любовницей. Такой союз не имеет права называться праведным или законным, поэтому они не могут претендовать на трон ни при каких условиях. Милорд Бастард имеет больше прав на трон, но даже он на него не претендует.

— Этот Генрих по обеим родительским линиям унаследовал грехи, так ведь? — спросил Нэд. — Не вы ли говорили, отец…

— Да, правда, — сказал Эдуард. — Его отец Эдмунд Тидр…

— …был незаконным сыном королевы Екатерины и ее валлийского любовника, — закончила за него Элеонора. — Должно быть, Бекингем сошел с ума. Страна никогда не примет такого претендента на престол, даже если им удастся сразиться с королевской армией.

— В стране осталось много сторонников Ланкастаров, — осторожно заметил Эдуард, не желая расстраивать Элеонору.

— Не хватит, чтобы одержать победу! — выкрикнула она в ответ.

— А еще надо помнить о Вудвиллах…

— Они-то с какой стати будут помогать Бекингему? — удивленно произнесла Элеонора.

— Мадам Элизабет знает, что ее сын не сможет стать королем, однако она не будет против того, чтобы трон заняла ее дочь, став королевой.

Элеонора сразу поняла замысел, и ее лицо исказилось гримасой отвращения.

— Выдать замуж принцессу Елизавету за Генриха Тидра? Хороша же будет королевская чета! Незаконнорожденная королева и такого же непонятного происхождения король, а правят всем Бекингем и Мортон при поддержке французских вояк! Боже милостивый, я удивляюсь только тому, что земля до сих пор не разверзлась и не поглотила их всех, ибо люди, в голове которых мог созреть такой план, не заслуживают снисхождения.

Беспокоиться было не о чем. Волнения продолжались меньше месяца. Мятежники были приструнены. Бекингема и некоторых других зачинщиков приговорили к смертной казни, а Мортону удалось бежать во Францию. Там он присоединился к Генриху Тидру, корабль которого болтался в море пару недель, пока Тидр не услышал о полном провале восстания, после чего вернулся во Францию. Страна, которая жила, затаив дыхание, теперь расслабилась и вернулась к нормальной жизни, тем более что король и королева прибыли в Лондон для празднования Рождества.

В январе состоялось рабочее заседание парламента, посвященное вопросам установления законности и порядка. В марте бывшая королева Элизабет Вудвилл решилась все-таки покинуть свое прибежище и присоединиться ко двору вместе со своими дочерьми. Ричард даровал ей прощение, несмотря на ее активное участие в заговорах. Он назначил Элизабет Вудвилл неплохое содержание, а к ее дочерям относился очень хорошо. Король даже пообещал подыскать им достойных мужей и не обидеть приданым, когда придет время выдавать девушек замуж. Сыновей Эдуарда, бывшего короля, отправили ко двору их кузена, графа Линкольна. Там они содержались в поистине королевских условиях, а воспитывались так же, как и сам Ричард, когда он мальчиком жил в Мидлхеме. Принцам предстояло разделить компанию с сыном Кларенса, Уорвиком, с их кузеном Линкольном и с юным Джоном Глостером, незаконным сыном короля Ричарда, который появился на свет еще до его женитьбы на Анне. Мидлхем был исключительно приятным местом, где молодые люди могли получить все необходимые знания, вырасти здоровыми и сильными: здесь их обучали обращаться с оружием, танцевать, вести светскую беседу. Здесь молодые люди превращались в настоящих придворных.

И вот, когда казалось, что судьба начинает благоволить к Ричарду, она вдруг нанесла страшный удар. В самом начале апреля курьер из Мидлхема отправился через Йорк к королю, чтобы сообщить ужасную весть о смерти принца Уэльского. Курьер застал монархов в Ноттингеме, где на лето расположился двор. Они намеревались несколько позже отправиться на Север и увидеться с сыном и остальными обитателями замка.

— Это было ужасно, — рассказывал позже Том. — Меня не было, когда пришла новость, но как только я услышал ее, то немедленно отправился в личные королевские покои, хотя была и не моя очередь стоять на страже. Помощники короля собрались группами и молчали, чувствуя собственное бессилие что-либо сделать. Во всех остальных комнатах царила полная неразбериха. Королева, обхватив себя руками, стояла на коленях на полу и раскачивалась вперед-назад, издавая звуки раненого зверя. Она не плакала, не рыдала — она кричала. Это был ее единственный ребенок, и у нее не могло быть другого. Затем вошел король. Я не мог заставить себя взглянуть на его лицо. Он рухнул на колени рядом с королевой и заключил ее в свои объятия. Он держал ее так крепко, что вены проступили на его шее, но не проронил ни звука. Затем королева начала плакать.

Том остановился, не в силах продолжать — эта печальная сцена все еще стояла перед его глазами.

— Горе ее не знало границ. Мальчик, как сообщили, заболел, а потом внезапно у него начались колики, от которых он и умер. Позже одна из женщин сказала мне, что у нее было видение: ребенок в агонии звал своего отца. Принц умер девятого апреля, в тот самый день, что и король Эдуард. Король Ричард заперся в своей комнате, не желая никого видеть. Единственным звуком, доносившимся из комнаты, был плач королевы, которая бесконечно проливала слезы. Рыдания королевы стали подобны ветру, который зимой слышен за окнами дома. Казалось, что ее плач проник в самое сердце и не покинет его уже никогда.

В конце месяца король, королева и наиболее приближенные отправились на Север на похороны принца. Они остановились в замке Мидлхем, откуда Том и получил разрешение на недельный отпуск. Он навестил своих родных в Морланд-Плэйсе.

— Как королева переносит смерть сына? Ей хотя бы немного лучше? — спросила Тома его мать.

— Боюсь, что нет. Она выглядит очень больной и уставшей. Кажется, что она стала еще тоньше, чем прежде. Она всегда была очень хрупкой, но этот удар сломил ее. Ребенок не отличался крепким здоровьем, но они не ожидали такого конца.

— Если это были кишечные колики, то они всегда застают человека врасплох. Иногда ничто не предвещает беды. Именно поэтому их часто путают с отравлением, — сказала Элеонора. — Я помню, как твой дедушка рассказывал о смерти своего брата, который умер скоропостижно от такой же болезни. Как ужасно потерять ребенка, тем более когда он единственный.

— Королеве нельзя больше иметь детей. Таково заключение докторов. Именно поэтому она и рыдает так безутешно. Ей кажется, что она подвела и своего сына, и своего мужа. Король пытается хоть как-то утешить ее, но мало что помогает. Кроме одного… — Том сделал паузу. — Я слышал, как он просил у нее прощения за то, что сделал ее королевой. Я не все понял, но как мне представляется, он говорил о том, что не будь она королевой, то могла бы постоянно находиться с сыном, ни на минуту не оставляя его без присмотра и заботы.

— Все это не имеет значения, — Элеонора печально покачала головой. — Забота или какой-то особенный уход не спасли бы его от этих колик. Они приходят внезапно и убивают быстро.

Вскоре после этого они получили новости из Лондона: Маргарет родила своего первенца, которого они назвали Генри в честь отца. Эта весть несколько приободрила семью, так как вопрос о женитьбе Нэда все еще не был решен. Через некоторое время прибыл курьер, который привез многообещающую новость. Письмо было от короля и адресовано Элеоноре.

«Я не забыл о той услуге, которую Вы просили меня оказать Вам еще в прошлом году. Она касалась выбора невесты для Вашего внука Томаса — моего верного слуги. Мое внимание привлекла дама, которая, на мой взгляд, идеально подошла бы для такого союза. Ее зовут Арабелла Зуке. Она одна из фрейлин королевы. Эта дама — дочь джентльмена, живущего около Ноттингема. Она кузина лорда Зуке из Ковентри, которого Вы наверняка знаете.

К этому джентльмену я питаю большое уважение.

Если Вас удовлетворяет мой выбор, то прошу отправить отца Томаса в Ноттингем. Томас же пусть едет вместе с ним, поскольку там он присоединится ко двору. Господин Зуке будет уведомлен о предстоящем визите. Если Вас устроят условия, в чем я почти не сомневаюсь, обручение может быть назначено немедленно».

— Как любезно с его стороны помнить о вашей просьбе, особенно, если учесть его личные печальные обстоятельства, — сказала Сесилия, пораженная этим поступком короля.

— Он король, — ответила Элеонора, — а королю приходится управлять государством, невзирая на постигшее его горе. Но ты права. Это более чем любезно. Он добр. Что это за девушка, Том? Ты знаешь ее?

Том зарделся.

— О да, я знаю ее немного. Она в свите королевы. Арабелла появилась, когда ко двору прибыли принцессы. Она очень хорошая. Вполне вероятно, что со временем она станет одной из личных помощниц королевы.

— Какая честь, — взволнованно произнесла Сесилия, Эдуард сказал с улыбкой:

— Я полагаю, что король действует и в своих, и в наших интересах. Если он выдаст замуж приближенную королевы за одного из собственных помощников, то удвоит шансы того, что они навсегда останутся в его услужении. Сколько ей лет, Том?

— О, я полагаю, что четырнадцать или пятнадцать. Я не уверен… Она очень красивая. У нее золотистые волосы, а глаза такие необычные, серо-зеленого оттенка, словно подернуты дымкой…

Нэд оглушительно расхохотался.

— Он знает ее совсем «немножко», а уже успел заметить и дымку, и все прочее. Ты же выдал себя! Сколько ты уже ухаживаешь за ней, Том? Когда это заметил король?

— Нет, ничего подобного. Я имею в виду… — заикаясь, проговорил Том, но от этого Нэд рассмеялся еще больше.

— Понимаете теперь, бабушка, что это не честь, оказываемая нашей семье, а отчаянная попытка короля спасти Тома от неприятностей, в которые он может попасть со своей зеленоглазой богиней…

— Ничего подобного! — взорвался Том. Он хотел было протестовать, но Элеонора похлопала его по руке и засмеялась:

— О Том, неужели ты не понимаешь, что тебя просто дразнят? Довольно, Нэд! Том, расскажи нам, что ты еще знаешь о ней, кроме ее глаз и волос. Дитя мое, скажи, кто ее отец? Из богатой ли она семьи? Хорошее ли у нее образование?

— Она очень хорошая девушка, с какой стороны ни посмотреть. Бабушка, она играет и поет замечательно. Она танцует, как ангел. Она часто помогает принцессе Сесиль в ее занятиях, поэтому, должно быть, она умна. Нам нравятся одинаковые книги и стихи. Она ездит верхом лучше меня.

— Да, я понимаю, что она само совершенство, но из какой она семьи?

— Не думаю, что ее мать жива. Во всяком случае, я не слышал, чтобы она упоминала о ней, но часто с большой нежностью вспоминает своего отца. Не уверен, что они очень богаты, но это знатная семья, потому что у них есть фамильный герб.

— Ну, мы за деньгами не гонимся, — вздохнула Элеонора. — Если мальчик доволен, я полагаю, это не станет препятствием.

Сесилия подскочила как ужаленная.

— Вы очень снисходительны во всем, что касается Тома. Мадам, я не понимаю, какое значение имеет согласие или несогласие мальчика в этом вопросе. Не помню, чтобы вы руководствовались такими принципами, когда дело касалось других союзов.

Элеонора бросила на свою толстушку-невестку испепеляющий взгляд:

— Когда поступает предложение от самого короля, то оно не обсуждается, предполагаются ли там деньги или нет. Если же союз обещает быть выгодным и приятным, то почему мальчику и не быть довольным? После выбора, которым нас «порадовали» Нэд и мой сын Ричард, мы должны быть счастливы, что Том приведет в семью дочь джентльмена, у которого есть собственный фамильный герб.

— Я только хотела сказать, — горячась, начала Сесилия, но ее прервал Нэд:

— Мой дорогой брат, Том, позволь мне поздравить тебя с тем, что ты собираешься жениться на девушке по своему выбору! Я чувствую, что и сам должен сделать что-то в этом духе, ибо теперь мне стало очевидно, как сильно я разочаровывал своих родных. Бабушка, я хочу извиниться за все свои холостяцкие причуды. Наконец на меня снизошло озарение и я понял, отчего вы так ругаете меня.

— Дерзкий мальчишка. Я даже не знаю, кто из вас более избалован, ты или Том. Но ты напомнил мне о моих обязательствах. Я должна найти для тебя жену, для тебя и Эдмунда, причем быстро.

Сесилия, которую так явно поставили на место, сказала:

— Матушка, но Эдуард является главой семейства, поэтому это его обязанность — искать мальчикам жен. Его, а не ваша.

Элеонора даже бровью не повела в ответ. Она просто обдала свою невестку ледяным холодом, а потом перевела взгляд на горничную:

— Пойди и найди Джо. Пусть проверят, не нуждается ли в чем-нибудь посланник короля. Передай ему, что мы скоро садимся ужинать.

Сесилия все еще была настроена спорить:

— А это еще одна вещь, которая вызывает у меня недоумение. Почему мы должны трапезничать в холле? Я не знаю ни одной другой известной семьи, которая следовала бы этой старой моде. Все едят в холле только по случаю большого пира. У нас такая чудесная зимняя гостиная…

— Пока я жива, — с достоинством снежной королевы произнесла Элеонора, — мы будем собираться в большом холле. Эта традиция уходит корнями в историю, и я не стану ее нарушать. Когда я умру, делайте, как вам заблагорассудится. Но и тогда вспоминайте, что вы чураетесь людей, от которых зависит ваше богатство. От них и от… овец!

— Бабушка, вы сказали просто великолепно! — не в силах сдержать восхищения, произнес Том и взял ее под руку. — Мы можем попросить Рейнольда пригнать сюда маленькую отару. Если постараться, то она как раз поместится в холле. Затем мы произнесем наше особое благословение. Буду Бога благодарить…

— …за то, что заставил овец платить! — закончил за него Нэд слова, которые без устали повторяли ему еще с младенчества.

Эдуард и Сесилия обменялись взглядами. Представить себе Эдуарда главой семейства после сцены, подобной этой, было не просто трудно, а невозможно! Царствование Элеоноры оборвется только с ее смертью.

Ужин никогда не отличался большой изысканностью, разве что для особого случая или для именитого гостя изменялось меню. Обычно же подавали хлеб, мясо и эль. Но время ужина всегда было очень приятным, потому что Элеоноре нравилось, чтобы играла музыка, чтобы присутствовали все дети, даже самые маленькие (сегодня нянька спустилась на руках с малышом Микой, за которым неусыпно присматривала гувернантка Лиз). Господин Дженни больше не служил в семье. Он отошел от дел и вместе с другими слугами, которые по возрасту не могли уже выполнять свою работу, поселился в поместье Микл Лит. У Поля был новый гувернер — молодой блестящий учитель по имени Хадл, который прекрасно ладил со своим подопечным. Полю исполнилось восемь. Совсем недавно новый наставник приступил и к обучению Элиджи, которому было три с половиной года.

После ужина семья осталась в холле, каждый был занят своим делом: кто-то шил, кто-то вырезал по дереву. Элеоноре нравилось это спокойное время, когда вся ее семья была в сборе, когда велась приятная беседа, и часы незаметно пролетали в песнях, танцах или играх.

Элеонора обратилась к Эдмунду:

— Как я рада, что Сесиль привезла детей Ричарда. Через два года Поль уедет, а что прикажете делать мистеру Хадлу? Теперь же ему придется заниматься с Элиджей, а затем подойдет и очередь Мики.

В этот момент она увидела Джо, входящего в холл с выражением любопытства на лице. Еще до того, как он произнес хоть слово, Элеонора догадалась, что он скажет.

Джо не хотелось на этот раз выглядеть растерянным. Сохраняя строгость, словно он собрался объявить о визите лорда, он произнес:

— Господин Ричард здесь, мадам.

— Проведи его немедленно, Джо. Чего он там ждет?

— Он не был уверен, захотите ли вы его видеть, мадам.

— Какая чепуха! Это его дом. Он может появляться здесь, когда пожелает.

— Тогда я приведу его, — сказал Джо.

Через мгновение Ричард уже стоял перед ней, оборванный и без вещей, как обычно. Однако чувствовалось, что в этот раз ему недостает его самоуверенности.

— Как странно, Дикон, что ты всегда прибываешь в самое подходящее время, — проговорила Элеонора ровным голосом. — Я как раз думала о тебе, а разговор мы вели о твоих сыновьях.

— Это мои дети? — спросил он, глядя на красивых черноглазых малышей и не веря собственным глазам. Он не видел их уже год, и они очень выросли за это время.

— Конечно, — сказала Элеонора. — Ты знаешь, дорогой мой, мне иногда кажется, что я могу вызвать твое появление одними своими мыслями о тебе. Ты хотя бы настоящий? Не какой-нибудь странствующий дух?!

— Я стою перед вами наяву, матушка, но чувствую, что я бродил слишком долго, всю свою жизнь. Я не собирался появляться здесь сегодня, но проходил мимо и увидел огни. Внезапно я почувствовал желание оказаться здесь, с вами. Я знал, что найду вас дома. Я так и представлял себе эту сцену. Она же не менялась всю мою жизнь. Затем я подошел к двери и вдруг испугался. Мне пришла в голову мысль, что я ничего не сделал для своей семьи. Почему вам привечать меня, за что?! Я подумал, что разбил ваше материнское сердце и вы не захотите принять меня назад. Но тут залаяли собаки, вышел Джо, и я назвался.

— Я хочу твоего возвращения, Ричард, — вымолвила Элеонора. — Это твой дом.

Она раскрыла объятия, и этот великан как будто на миг превратился в маленького мальчика. Он зарылся головой в ее колени, покрытые шелком платья, словно снова стал ребенком.

— О Дикон, мой дорогой любимый сыночек, — пробормотала она.

— Я дома, матушка, — сказал он.

— Сесиль стала первым человеком, кто изменил мое мнение, — начал Ричард. В тот же вечер, но позже он уже сидел умытый и одетый в одежду Эдуарда. Он сел на пол у ног матери, облокотился на ее колени и продолжил разговор. Его собственный сын Элиджа устроился рядом, неотрывно глядя на отца и держа его за руку так крепко, словно боялся, что тот снова исчезнет.

— Она сказала, что я пренебрег собственными обязанностями, — проговорил Ричард, — и ее слова не выходили у меня из головы все время, пока я странствовал. Наконец я понял, что она права. Но к тому времени я уже убедил себя, что вы ни за что не простите меня. Лучшее, что я мог сделать, — это исчезнуть из вашей жизни навсегда.

— Чтобы понять простые истины, тебе всегда требовалось гораздо больше времени, чем другим людям, — ответила ему на это Элеонора.

— Сейчас, когда ты здесь, тебе не надо ничего бояться, — поддержал брата Эдуард. — У нас очень много работы, а людей не хватает, особенно теперь, когда Том постоянно при дворе, а Эдмунд проводит несколько дней в неделю в поместье Шоу.

— Я уже не успеваю делать все так быстро, как раньше, — сказала Элеонора. — Мне достаточно сложно проводить весь день в седле. Думаю, что ты мог бы оказать нам неоценимую услугу, если бы взял на себя обязанности управлять тем делом, которое Дженкин называет «фабрикой». У меня там замечательные помощники, но они работают гораздо лучше, когда за ними есть кому присматривать.

— Если я справлюсь, то буду… Однако мне придется восстановить все в памяти. Мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я имел дело с тканями и их производством.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Сесилия. — А когда тебе доводилось с ними работать?

— Я знаю, как стригут овец, я знаю, как ухаживают за ягнятами, — усмехаясь, ответил он. — Именно этим я зарабатывал на жизнь во время странствий. Я стриг овец, пересчитывал их, закалывал их. Может, на ту работу, о которой упомянула матушка, поставить проверенного человека, а меня отправить делать то, что у меня хорошо получается?

— На фабрике ты принесешь самую ощутимую пользу, — не согласилась Элеонора. — Ты хорошо ладишь с простыми людьми, и они тебя любят. У меня тоже это здорово получалось, но Эдуард тут безнадежен.

— О матушка…

— Эдуард, я не сказала ничего обидного. Ты джентльмен до мозга костей. Ты слишком мягок в обращении со слугами.

— Но ты тоже очень деликатна, — указал Эдуард.

— Да, конечно, но я имела дело с твоим дедушкой, когда только вышла замуж, — сказала она. — Это было для меня хорошей школой. Ричард, но ты должен одеваться, как подобает джентльмену. Люди не проявят к тебе должного уважения, если ты появишься перед ними этаким бродягой-монахом. И я их пойму, между прочим. Тебе лучше отправиться завтра в Йорк и увидеться с нашим портным. Том поедет с тобой. У него хороший вкус, так что он тебе подскажет все, что нужно. Том, денег не жалеть.

— Такие приказы, бабушка, мне по душе, — улыбнулся Том.

— Я тоже поеду с ними, — быстро отозвался Нэд, — мне нужно новое короткое платье.

— Но у тебя есть работа, — грубо оборвал его Эдуард.

— Подождет, — беззаботно отмахнулся Нэд. — Том скоро покинет нас, так что мне хотелось бы как можно больше времени провести в его компании.

— Меня прошу не впутывать в ваши споры, — замахав руками, воскликнул Том.

Братья улыбнулись друг другу.

— А вообще-то, — вмешалась в разговор Сесилия, — зачем тебе понадобилось новое платье? У тебя ведь есть прекрасное голубое…

— Но оно не подходит к моим желтым чулкам, матушка. Вы сами сказали, что я выгляжу как невесть кто рядом с Томом.

— Ну вот, ты снова используешь меня как щит, — запротестовал Том.

— Похоже, эта поездка обещает неприятности, — заметил Ричард. — Лучше я отправлюсь один. В любом случае, мне бы хотелось навестить Сесиль и Томаса. Может, Томас и отведет меня к портному.

— Какая замечательная мысль, — воскликнул Нэд. — Мы все будем рады увидеться с Сесиль и Томасом, правда, Том?

— Да? Ну, конечно, хорошо. Все делается так поспешно. Наверное, нам пора.

— Я не знаю, что вы там замышляете, — проговорила Элеонора, — но вы правильно сказали, что Том не так часто появляется дома. Нэд, я думаю, что справлюсь с твоей частью работы, пока тебя не будет. Однако не могу не признать, что ты слишком часто отлучаешься в город и пренебрегаешь своими обязанностями.

— Не буду, бабушка, я готов торжественно пообещать. Вот посмотрите, — загадочно добавил он.

Она решила оставить это без внимания.

— Что все это значит? — спросил Том своего брата в тот же вечер, когда они уже легли спать.

Он говорил шепотом, чтобы не побеспокоить Ричарда и мистера Хадла, которые спали в той же комнате.

— Что ты хотел?

— О, у меня был очень хороший план. Мне позарез надо попасть в город завтра, но так, чтобы об этом никто не знал. Мы позаботимся об одежде для Ричарда, затем оставим его у Сесилии. Скажем ему, что заберем его позже. Ты отправишься со мной, потому что ты мне понадобишься.

— Зачем?

— Увидишь, Том. Все будет очень увлекательно, но это тайна. Мне нужна твоя поддержка. Бабушка рассвирепеет, могу сказать точно.

— Знаешь, я лучше буду иметь дело с рассвирепевшим быком, чем с нашей бабушкой, которую только глупец может сознательно доводить до ярости. Но я полагаю, что должен помочь тебе. Что ты задумал, ничего преступного, надеюсь?

— Нет, наоборот. Все окажется чудесно. Ты хороший друг Том. Ах, старина, я знал, что могу на тебя положиться.

На следующее утро, как только ворота открылись, молодые люди всей компанией отправились в город. Они поехали прямиком к портному, который обслуживал всю семью Морландов. Их приняли весьма вежливо, ибо они считались ценными клиентами. Том же привык к тому, что он заметная фигура, поэтому ему показалось, что с ним были недостаточно любезны. Он взирал на помощников портного с открытой антипатией, даже с негодованием. Нэд вел себя в обычной благодушной манере. Том помог выбрать покрой и фасон платья. Ричарда поворачивали то в ту, то в другую сторону, измеряли, обертывали тканью, как будто он был не живым человеком, а каким-то манекеном.

— Ну, — заключил Нэд, — кажется, все в порядке. Вы выполните заказ как можно быстрее и отошлете все в Морланд-Плэйс, хорошо? Завтра?

— Все, кроме парчового сюртука, господин Морланд, — произнес портной, — потому что парча требует дополнительной примерки, а вам ведь не хотелось бы иметь топорно сделанную работу?

— Конечно, нет, — согласился Нэд. — Хорошо, можете не торопиться с парчой. Мой дядюшка походит в шелковых нарядах, пока вы не приготовите все остальное.

— Да, сэр, конечно. До пятницы все будет готово, обещаю. Желаю вам приятного дня, джентльмены.

На улице Нэд утер пот со лба.

— Фух! Там точно становилось жарко, мне не показалось?

— Просто на тебя там бросали очень жаркие взгляды, — весело отозвался Том.

— Не надо так громко, ради Бога, — прошипел Нэд, незаметно глядя на Ричарда, чтобы убедиться, что он ничего не заметил, но тот, похоже, отключился от внешнего мира.

— А теперь, дядюшка, — обратился Нэд к Ричарду, как будто дразня его, — если вы сможете взгромоздить свои старые кости на эту лошадь, мы поможем вам доехать до дома Сесили. Это близко.

Они добрались до места за десять минут, и Ричард только-только успел обнять Сесиль и ее детей, как Нэд, дернув Тома за рукав, сказал:

— Сиси, у меня срочное дело, поэтому мы сейчас уедем. Мы оставим Ричарда у тебя, а потом заберем его. Хорошо?

— Пожалуй, — проговорила озадаченная Сесиль. — Вы вернетесь к обеду?

— Я не знаю. Который час? Половина девятого? Вы садитесь за стол через час?

— Нет, в десять. Мы не едим так рано, как вы. Все-таки мы в городе.

— Не знаю, вернемся ли мы к десяти. Надеюсь, что да. В любом случае, нам пора отправляться. Пока, будем позже.

— Что все это означает? — недоуменно спросил Том, когда они вышли на улицу. — Куда мы направляемся?

— В седло! Не медли! — вскакивая на лошадь, выкрикнул Нэд. — Мы отправляемся в церковь!

— В церковь? Зачем?

— Жениться, — Нэд повернулся к брату через плечо, так как они уже оседлали лошадей и Том семенил за ним по узкой улице.

— Меня женить? — выкрикнул не своим голосом Том, пришпоривая лошадь.

— Нет, пока не тебя, — ответил ему с усмешкой Нэд. — Счастливчик сегодня я! Быстрее, мы опоздаем!

У входа в крошечную церковь на улице Крукс они спешились, отдали поводья стоявшему там бродяге, пообещав ему награду, если он присмотрит за лошадьми.

— Все в порядке. Мы не опоздали. Ее еще нет здесь, — не скрывая счастья в голосе, произнес Нэд. Постепенно вокруг двух богато одетых всадников начала собираться толпа зевак.

— А ты не боишься, что она не придет? — с любопытством поинтересовался Том.

— Нет, она точно появится здесь с минуты на минуту.

— Кто она, ты уже наконец можешь открыться?

— Я думал, что ты раскрыл мой секрет сегодня утром, — весело произнес Нэд. — Разве ты не заметил одного из помощников портного, который как будто хотел испепелить меня взглядом?

— Да, припоминаю. Не хочешь ли ты сказать, что женишься на нем?

— Конечно, нет! Осел! Я женюсь на его дочери!

— Нэд, я надеюсь, что ты шутишь?

— Я совершенно серьезен. Мы обручены уже несколько месяцев, но держали это в секрете. Теперь она беременна, поэтому пришло время открыться. Ее отец думает, что я верчусь вокруг нее с гнусными намерениями, поэтому и смотрит на меня так. Однако он не смеет сказать мне что-то, потому что боится своего хозяина, который может легко вышвырнуть его вон, если он будет цепляться к его лучшим клиентам. Но если так будет долго продолжаться, отец девушки наймет каких-нибудь разбойников, которые подстерегут меня ночью.

— Нэд, но почему ты остановил свой выбор на ней? — Том был совершенно сбит с толку.

— Вот и она! Тихо! Сейчас ты и сам это поймешь!

К ним приближалась маленькая фигурка. Несмотря на жаркую летнюю погоду, она была закутана в плащ из тонкой шерсти с глубоко опущенным капюшоном. Нэд бросился к ней навстречу, взял за руки и подвел к своему брату. «Да, теперь я вижу», — подумал Том, когда она сняла с головы капюшон и распахнула плащ.

Девушка была красивой и изящной: с темными волосами, на которые она натянула тонкую льняную вуаль, с замечательно белой кожей и здоровым румянцем на щеках. Губы ее ярко алели. Довершали портрет красавицы безупречные зубы и великолепные темные глаза. На вид ей было не больше тринадцати или четырнадцати лет. Она взирала на Нэда с нескрываемым обожанием.

— Том, познакомься. Это Ребекка. Ребекка, посмотри на моего дорогого брата, который, как я смею надеяться, скоро полюбит тебя так же сильно, как и я. Но я не хочу, чтобы моя любовь сравнивалась по силе с его, потому что в моего брата и так влюбляются все девушки, стоит им только взглянуть на него.

— Добрый день, — робко сказала она, протягивая ему руку.

— Добрый день, Ребекка, — ответил Том.

Он поцеловал ее в обе щеки. Том понимал, что Нэд совершает очень большую ошибку, но уже поздно было что-то менять.

— Сними же этот ужасный плащ, дитя мое, — скомандовал ей Нэд. — Ты в том платье, которое я прислал тебе?

Под шерстяным плащом, скрывающим ее красоту, оказалось платье из небесно-голубого льна. Она вытащила венок из июньских белых цветов и надела его себе на голову поверх вуали.

— Теперь можем продолжить. Господин служитель, вы там? А вот и вы. Давайте приступим, как мы и договаривались. Тогда вы получите плату и новые подсвечники для вашего алтаря.

Побитый жизнью старый служитель вышел из темноты храма, мигая на солнечный свет. Казалось, что он всю жизнь просидел, как филин в своем дупле. Его одежда была изношенной и старой. Судя по всему, жизнь при храме святого Креста не принесла ему никаких богатств.

— Мне бы не хотелось проводить церемонию без разрешения отца, — с сомнением в голосе сказал он.

Нэд посмотрел сурово.

— Так, мы уже не раз обсуждали это. Вам известно, что ее отец не заботится о ней. Я буду ей надежной опорой, и я намного богаче. И потом, неужели вы допустите, чтобы ребенок появился на свет без благословения Церкви? Не смущайся, любовь моя, он знает причину нашей спешки и волнений. Это и убедило его помочь нам.

— Да, это правда, сэр, — со вздохом ответил служитель церкви.

— Так давайте побыстрее закончим. У вас есть книга? Тогда приступим.

Церковнослужитель провел церемонию срывающимся голосом. Нэд вытащил кольцо и надел его на тонкий белый пальчик своей невесты. Дело было сделано. Свадьба проходила так скромно, что торжественную службу не проводили.

— Не переживай, — успокоил Нэд Ребекку, целуя ее, — я все восполню позже. Ты получишь все, чего только твоя душа пожелает. Том, иди же сюда, поцелуй мою жену и пожелай нам счастья.

— От всей души желаю вам радости, — сказал Том, обмениваясь рукопожатием с Нэдом. Затем он поцеловал новобрачную и добавил: — Да благословит вас Бог. Я надеюсь, что вы будете счастливы и у вас родится много сыновей.

Возле церкви собралась небольшая толпа, многие смеялись и аплодировали, хотя нашлись и такие, кто начал возмущаться тем, что богачи, мол, пользуются бедностью несчастных девушек и доводят их до греха. Том подумал, что им надо отправиться куда-нибудь по случаю такого события. Внезапно его озарила счастливая мысль.

— Ребекка, я должен купить тебе свадебный подарок! У меня ничего нет с собой, так как я не знал, что отправляюсь на свадьбу, но теперь мы можем пойти и выбрать тебе подарок, который придется тебе по душе.

— Какая хорошая идея, Том! Мальчик, приведи-ка лошадей. Вот тебе пенни. Ребекка, позволь мне подсадить тебя. О, благодарение Богу, что ты такая легкая, как перышко! Я так дрожу, что не знаю, как и быть. Держись крепче за гриву. Вот так! Отправляемся!

Том предложил сделать подарок, за что Нэд был ему чрезвычайно признателен, и не столько за сам дар, сколько за то, что брат сумел заполнить неловкую паузу в череде событий. Они поехали к лавкам, где были выставлены разные товары. После долгих поисков смущенная Ребекка остановила свой выбор на изящном золотом браслете, очень простом, но тонкой работы. Том потратил на него все свое содержание и за этот, и за следующий месяц. Затем они вновь отправились к дому Сесили, спохватившись, что время обеда давно прошло. Нэд был этому рад, так как хотел, чтобы встреча была непринужденной. Они остановились перед дверью. Нэд поднял глаза и заметил лицо, которое мелькнуло в окне. Оно быстро исчезло.

— Что ж, нас увидели. Теперь пришло время объясниться.

Сказать было нечего. Дело было решено, и никто не хотел вмешиваться в чужую жизнь. Все пытались проявить любезное отношение к Ребекке, но девушка была очень застенчива. Робкая от природы, она к тому же еще необыкновенно нервничала, понимая, что гроза впереди, ждет ее дома. Ребекка намеревалась поехать туда в тот же день. Сесиль отвела Нэда в сторону и задала ему несколько вопросов.

— Как ты с ней познакомился? Она сказала мне, что ее дом в Шемблсе, а я уверена, что ты не знаешь никого из живущих там.

— Я встретил ее в первый раз у портного, — объяснил он ей. — Она случайно зашла туда однажды, когда приносила обед своему отцу. Я влюбился в нее с первого взгляда. Именно поэтому у меня появилось в этом году так много новой одежды. Мне надо было найти причину выбираться в город. Но ее отец такой подозрительный!

— Но почему ты не мог сказать ему, что намерен жениться на его дочери?

— Ты его не знаешь. Он прямиком пошел бы к бабушке и продал ей эту информацию за возможно высокую цену.

— Не принимая во внимание счастье дочери? Неужели он не желал бы хорошего мужа для своей дочери?

— Он не такой! Он ненавидит бедняжку. Она его дочь от первой жены, которая была еврейкой. Он женился на ней, чтобы заполучить дело тестя, своего хозяина, но, когда хозяин умер, обнаружилось, что тот оставил все другой своей дочери. Отец Ребекки возненавидел бедную женщину и перенес свою ненависть на ее дочь. Сейчас он женат второй раз, так что у бедняжки очень тяжелая жизнь.

— Да, все выглядит очень трогательно, — согласилась Сесиль, — но я не понимаю, что скажет тебе на это бабушка.

— Она ведь хотела моей женитьбы.

— Ну, думаю, не совсем такой, — мрачно ответила Сесиль.

— Сиси, поедем со мной. Я знаю, что ты сможешь уговорить всех.

— О нет, уволь! Ричард замолвит за тебя словечко, да, Дикон? — сказала Сесиль, заметив приближающегося к ним Ричарда.

— Если хотите, — ответил тот. — Я не вижу другого выхода в такой ситуации, раз она ждет ребенка. Но когда я смотрю на нее, у меня просто мурашки бегут по коже. Она так похожа на Констанцию!

— Конечно, как же я раньше этого не заметила?! — воскликнула Сесиль. — Может, поэтому ты и влюбился в нее? Тебе ведь очень нравилась Констанция?

— Я не знаю. Я не задумывался об этом. Не я выбрал Ребекку, а Бог определил ее мне в жены. Я не мог оттолкнуть бедняжку!

— Если ты собираешься этими аргументами убедить бабушку, то советую тебе их пересмотреть. Просто напирай на то, что она ждет от тебя ребенка, — предложила Сесиль, не слишком уверенная в надежности своего совета.

— О да, — вздохнул Нэд. — Ладно, не я первый. Ричард поступил так же. И ничего, ему сошло это с рук. А как благодушно бабушка отнеслась к леди, которая предназначена для Тома! Я доверюсь доброй удаче.

Сесиль вздохнула.

— Лучше бы ты доверился доброму здравому смыслу, причем с самого начала всех этих любовных историй, — язвительно сказала она.

Однако в ее словах было много доброты.

Глава двадцать седьмая

Сесилия рыдала, Эдуард рвал и метал, но ужаснее всего выглядела реакция Элеоноры. Она просто окинула Нэда ледяным презрительным взглядом, в котором чувствовалась и обида. Элеонора была в гневе, но выразила его в абсолютной холодности, которую как раз и было труднее всего вынести. Элеонора правила железной рукой, за что ее и любили. Эдуард высказался за то, чтобы считать женитьбу незаконной, заплатить отступные, предпринять самые решительные шаги, но внезапно Элеонора воспротивилась этому.

— Нет, — заявила она, — пусть Нэд живет с осознанием того, какую ошибку он совершил. Если у нее родится ребенок, мы ничего не решим аннулированием этого брака, а добьемся лишь того, что через двадцать лет здесь появится вереница молодчиков, претендующих на наследство. Мы должны принять его выбор, эту девушку. Нэд станет взрослее и полностью осознает всю недопустимость такого свободного поведения. Он поймет на собственном горьком опыте, как наказуемо следовать своим прихотям в ущерб интересам семьи.

После этого она вышла в сад и долго гуляла там, меряя шагами тропинку взад и вперед. Том наблюдал за ней из окна. Он увидел Джо, как тот прошелся с ней по саду, оживленно беседуя, но потом покинул госпожу по ее же приказу, который она дала своему верному слуге легким взмахом руки. Когда Джо ушел, Тому показалось, что Элеонора опустила голову. Она очень осунулась, и это было особенно заметно, если вспомнить ее всегда прямую осанку. Том не мог выдержать ее несчастного вида. Он поспешил к ней.

Найдя ее в саду, Том молча взял бабушку за руку и, приноравливаясь к ее шагу, пошел с ней по дорожкам сада. Сохраняя холодное и отстраненное выражение лица, она снова высоко держала голову, потому что не могла позволить хоть кому-то видеть себя расстроенной.

Наконец Том не выдержал:

— Не надо чувствовать себя несчастной, бабушка, вы же знаете, сделанного не воротишь.

— Но такой выбор! Том, он женился на… Она же никто! Неужели у него совсем нет понятия о достоинстве, ведь он должен стать наследником целого состояния! Где-то мы совершили большую ошибку, когда воспитывали его. Я знаю, что Ричард тоже подвел нас таким же образом, но он всегда отличался странностями поведения, и он был младшим сыном в семье, то есть его брак не имел большого значения. Но Нэд… Быть таким непослушным, необязательным! Должно быть, он просто не знает, что такое уважение к близким.

— Нет, бабушка, это не так. Нэд переживает. Он искренне сожалеет, что оскорбил ваши чувства.

— Зачем же он так себя повел? Он глубоко сожалеет, что его обман раскрылся. Собственный же поступок, как мне кажется, его ничуть не смущает.

Том мучительно искал ответ, который удовлетворил бы ее.

— Он показал бы слабость своего характера, если бы сожалел о случившемся, не так ли, бабушка? Это свидетельствовало бы о том, что он сделал все, не обдумав, впопыхах.

— А как еще можно расценивать подобную женитьбу? — язвительно спросила Элеонора.

— Конечно, все получилось не так, как полагается, — задумчиво протянул Том. — Он влюбился, и это было ошибкой; он начал ухаживать за дамой, и это было еще большей ошибкой. Когда же стали известны последствия его поступков, то он понял, что должен взять за них ответственность. Нэд не бросил девушку, которая фактически стала его женой. Он заключил с ней официальный брак и привел ее домой на законных основаниях, зная, что рискует навсегда потерять ваше расположение, а это для него самая высокая цена риска, бабушка.

Элеонора посмотрела на Тома скептически.

— И это ты называешь ответственным поведением?

— Да, именно это я и называю ответственным поведением, — ответил Том храбро. — Он мог просто получить удовольствие и бросить девушку, обрекая ее этим на голод и позор, потому что отец наверняка выбросил бы ее из дома на верную смерть. Он мог бы так поступить, ведь многие так и делают. Он же поступил благородно: если Нэд оступился в чем-то, то готов искупить свою вину. Он взвалил на себя эту ношу и рискнул любовью своих родных.

— Почему ты защищаешь его, Том? — удивилась Элеонора. — Я же вижу, что ты не такой. Ты бы так не поступил.

— Я не выступаю в качестве его адвоката. Просто мне кажется, что я его понимаю. А еще я не могу вынести вашего несчастного вида.

— Несчастного?

— Я не хочу, чтобы вы думали о его поступке как о проявлении неуважения к вам и к имени, которое мы все с гордостью носим. Он очень заботится о семье.

— И ты полагаешь, что неуважение Нэда ко мне могло лишить меня сна? — строго спросила Элеонора.

Том сжал ее руку и улыбнулся.

— Моя дорогая бабушка, я могу определить, что вы несчастны, даже если об этом никто другой больше и не догадывается.

Элеонора с любовью улыбнулась ему в ответ.

— Это умеет делать еще один человек, — уточнила она.

— Джо?

— Как ты догадался?

— Я увидел его через окно. Что он вам говорил?

— Все, что ты теперь сказал, но не так эмоционально, выражая гораздо больше почтения.

— Он любит вас, бабушка?

Элеонора подняла брови в знак удивления.

— Он был рядом со мной чуть ли не с детства.

Эти слова с натяжкой можно было считать ответом, и Элеонора, не желая углубляться в тему, вернулась к более животрепещущим проблемам.

— Хуже всего, что Нэд совершил это дважды. Твои доводы были бы уместны и могли бы извинить его поведение, если бы он поступил так впервые, но нет… Он сделал это дважды!

Том задумался на мгновение, а потом неожиданно спросил:

— Вам это никого не напоминает?

— Кого же?

— Кое-кого, кто дважды тайно вступал в брак, выбирая себе в жены даму ниже себя по социальному положению. Вы этого человека очень уважали. Кто это?

Элеонора уставилась на него с недоумением.

— Кого ты имеешь в виду, дитя мое? Неужели короля Эдуарда?

— Именно его. Два несчастливых брака, секретных брака, неравных брака, но с женщинами, которых он полюбил. Нэд был при дворе и находился в услужении у короля три года.

— Ты пытаешься доказать мне, что он ведет себя так, потому что так вел себя его господин? — Элеонора была ошеломлена.

— Это не так смешно, как может показаться, бабушка. Все восхищались королем Эдуардом. Любой человек, который удостаивался близкого знакомства с ним, немедленно попадал под его влияние, словно король умел околдовывать окружающих. Когда ты выполняешь обязанности пажа, то пытаешься копировать поведение своего господина, и вам это известно. Именно поэтому все стараются, как могут, найти достойного господина своим детям, чтобы они имели перед глазами образец для подражания. Что может быть более естественным для Нэда, чем стать таким же любвеобильным и романтичным, как король Эдуард? В результате же пострадала его нравственность. Спорить не буду.

Элеонора задумалась.

— Полагаю, что ты прав, — наконец вымолвила она. — Я простила ему первую ошибку только потому, что сам король хлопотал за него. Интересно, неужели в твоих словах есть зерно истины?

Они обошли сад еще пару раз. Каждый был погружен в собственные раздумья. Затем Том сказал:

— В любом случае, бабушка, я могу тебя утешить тем, что женитьба Нэда принесет нашему роду новых отпрысков. А в следующем году, когда я женюсь на Арабелле…

— Я молюсь каждый день, чтобы дожить до того дня, когда увижу твоих детей, Том. Конечно, я рада, что ты получил место при дворе, но ведь это означает, что нам надолго придется расстаться.

— Нет, я смогу приезжать довольно часто, — заверил ее Том. — Вы же знаете, как король любит Север Англии. Смею надеяться, что он каждый год будет приезжать в Йорк, чтобы провести какое-то время в Мидлхеме. Я буду рядом и смогу вырваться.

— Я так на это надеюсь, дитя мое, я так на это надеюсь! — произнесла Элеонора. Она остановилась и повернулась к нему. Поддавшись минутному порыву, она заключила его лицо в свои руки. Он был так красив: высокие скулы и темно-синие глаза. Этот ребенок держал ее за руку, когда ему не исполнилось и года. Она гуляла с ним по саду, учила его ездить верхом, петь и играть. Она определила его ко двору. Его карьера всегда была предметом ее пристального внимания.

— О, мой дорогой Том, — сказала она. — Когда твой дедушка приехал на Юг, чтобы познакомиться со мной, он привез мне много подарков, среди которых были очень ценные вещи, красивая ткань, кубки с гравировками… Но еще он привез с собой щенка своей любимой собаки, самого лучшего из выводка. Всегда найдется такой, который лучше остальных, превосходит своих братьев во всем. Лучший из всех. — Она поцеловала его в лоб. — Пусть тебя благословит Господь, дитя мое.

Она отпустила его, и они пошли назад к дому в тишине, снова, как и раньше, держась за руки.

Ребекка чувствовала себя глубоко несчастной. Ужасная сцена, которая ждала их по приезде, была испытанием сама по себе. Однако то, что последовало далее, было еще хуже. Бабушка, которую она так боялась, оказалась не такой уж грозной, потому что просто игнорировала ее, продолжая заниматься своими делами, но мать Нэда превратила жизнь Ребекки в настоящий ад. Она преследовала ее повсюду, критикуя каждый ее шаг. Вскоре Сесилия поняла, что Ребекка не умеет ни читать, ни писать, ни считать, отчего пришла в ужас и дала понять невестке всю ее никчемность.

— Как ты могла претендовать на то, чтобы стать хозяйкой такого большого дома?! Как же ты будешь следить за всеми счетами, если не умеешь даже складывать цифры? Как ты можешь отдавать приказы по дому, если не умеешь писать? Слуги имеют большее образование, чем ты! Как же они могут уважать тебя и выполнять твои распоряжения?

Бесполезно было бы объяснять Сесилии, что Ребекка вовсе не ждала такого: она просто влюбилась в ее сына и вышла за него замуж, потому что была беременна. Она хотела сбежать из ненавистного отцовского дома. Сесилия и слушать не хотела ее робкие сбивчивые объяснения. Иногда Ребекке казалось, что она наказана за свой грех, иногда она даже жалела, что не осталась дома, уж лучше было спать в жалком чулане, бегать по поручениям отца и мачехи, выслушивая бесконечные проклятия. Здесь было гораздо больше дел, а значит, и гораздо больше возможностей ошибиться. Язвительные, ранящие в самое сердце замечания Сесилии были даже хуже, чем оплеухи мачехи или побои отца. Боль от них быстро забывалась, а вот унижение, которое она испытывала в Морланд-Плэйсе, оставляло след — Ребекка становилась еще застенчивее, а оттого еще более неуклюжей.

Если бы Нэд поддержал ее, Ребекке было бы легче выносить такое обращение, но он большую часть времени отсутствовал. Нэд сказал, что ему придется работать дополнительно, чтобы искупить свою вину перед родителями. Каждое утро он уезжал по каким-то делам, а возвращался иногда только к ужину. Вечерами после ужина он занимался интересными играми, которые нравились ему, но были не под силу ей. Она не умела играть в шахматы. Ребекка знала какие-то карточные игры, но они были незнакомы ее мужу. Она умела петь, но не знала песен, которые было принято исполнять в их доме. Музыкальными инструментами она не владела вовсе.

Она росла сама по себе, поэтому не знала тех игр, в которые играли в доме ее мужа. Научиться же или понять их смысл у нее не получалось, потому что они играли так азартно, что им было недосуг пускаться в объяснения. Чужаков они просто не принимали. Да, да, она чувствовала себя именно чужаком. Ребекка проводила большую часть дня в одиночестве. Сесилия, обнаружив, что невестка умеет хорошо шить, хотя вышивание так и осталось для нее непостижимым искусством, ежедневно нагружала ее немыслимым количеством работы. Рубашки, простыни и другое постельное белье мелькали перед ней нескончаемой чередой, причем сидела она в какой-то маленькой кладовой. Так Ребекка и проводила свои дни, одна, в пустой комнате, с грудой шитья, стирая пальцы в кровь. Лишь изредка она поглядывала в окно, чтобы увидеть солнце и зеленые поля. За свое старание она не получала даже похвалы, хотя часто только ценой нечеловеческих усилий справлялась с дневной нормой своей тяжелой работы.

По вечерам она сидела в холле, пока вся семья была занята играми и другими развлечениями. По ночам, когда они уже находились в постели, Нэд иногда занимался с ней любовью, хотя и это нельзя было сравнить с тем, как все происходило до их злосчастного брака, ведь они делили спальню с другими. Муж не проявлял своего желания каждую ночь, а временами просто отворачивался и засыпал, не проронив ни слова. Прошел месяц ее жизни в поместье, и выяснилось, что она не беременна, что это была ложная тревога. Нэд разъярился так, словно она была во всем виновата. Он решил, что Ребекка заманила его в ловушку. Он стал разговаривать с ней сквозь зубы, а о былой любви не было и речи. Муж перестал прикасаться к ней и вел себя так холодно, будто ее не существовало.

Она чувствовала себя глубоко несчастной в доме Морландов. Сидя одна в рабочей комнате, она часто проливала слезы. Однажды, как раз перед ужином, Ребекка выскользнула из дома и побрела в сад, где уселась в тени дерева и начала безудержно рыдать. Вдруг она почувствовала, как чья-то рука нерешительно погладила ее по голове, словно утешая. «Нэд!» — подумала она. Он любит ее, он пришел, чтобы осушить ее слезы и заключить в свои объятия. Она подняла заплаканное лицо и повернулась, схватив ласкающую руку в знак благодарности. Но вдруг увидела, что это не рука ее мужа: это был не Нэд, а его кузен Эдмунд.

— Я подумала… — начала говорить она, но внезапно горе захлестнуло ее с новой силой, и ее слова потонули в новом потоке рыданий.

Эдмунд уселся рядом с ней на траву и молча внимательно смотрел на нее. Он решил дать ей выплакаться, поэтому только гладил девушку по голове и по плечам, как если бы утешал раненого зверька. Эдмунд несомненно был одним из Морландов, но каким-то непостижимым образом его лицо оказалось лишенным свойственной им всем красоты. У него были не совсем правильные черты лица, немного асимметричные, не такие большие глаза, как у Тома, и не такие выразительные. Волосам Эдмунда тоже не хватало яркости, они были тускло-каштановые. Он не обладал особой привлекательностью, был тихим и очень необщительным, поэтому казалось, что у него и характер не очень сильный. Эдмунд делал работу тихо, а развлекался чтением.

— Почему ты такая несчастная? — спросил он ее. Его голос был ровным, как будто он боялся интонацией выдать свои чувства. — К тебе относятся недобро?

— Моя свекровь, — ответила Ребекка быстро. — Она ненавидит меня. Все меня презирают, потому что у меня нет образования, потому что я не из богатой семьи. Даже Нэд относится ко мне с пренебрежением и жалеет, что женился. Да и я жалею об этом, — закончила она страстно.

— Почему же ты вышла за него? — сказал Эдмунд тихо, не из любопытства, а желая помочь ей.

— Потому что я полюбила его.

Эдмунд подождал, что она скажет еще, и Ребекка честно добавила:

— А еще я хотела убежать из дома.

— Там ты не чувствовала себя счастливой?

— Да.

— Ты не любила своих родителей?

— Моя мама умерла. У меня есть только мачеха, которая просто не выносит меня. Отец же даже не хотел моего рождения. А ты? Что произошло с твоими родителями?

— У меня не было отца, — ответил Эдмунд, — зато у меня было две матери. — Ребекка подумала, что он шутит, поэтому вопросительно улыбнулась. Эдмунд не улыбнулся в ответ и продолжил: — Моя первая мама утонула в трясине, вон там.

— О! — Ребекка не была уверена, как должна реагировать, поэтому посмотрела на него и сказала: — Как же это произошло?

— Она влюбилась в лебедя, который жил на болотах. Она всегда подкармливала его крошками со своей тарелки, а ночами часто спускалась к нему, подходила к краю трясины, и он превращался в человека, прекрасного принца. Они встречались и разговаривали, когда прогуливались там до захода луны. Потом он снова превращался в лебедя, а моя мама оставалась на берегу. Сердце ее каждый раз словно разбивалось заново.

Ребекка не могла отвести взгляда от Эдмунда, слушая его с открытым ртом. Она никогда не слышала подобных историй.

— Однажды она пошла к ведьме, чтобы попросить ее освободить принца от заклятия, так чтобы они могли пожениться. Но ведьма оказалась той самой злой колдуньей, которая и заколдовала принца. Она рассердилась и хотела наказать мою маму за то, что та влюбилась в принца. Она сказала моей маме, что чары снять невозможно, но она знает способ, как превратить человека в лебедя. Тогда моя мама сказала: «Назови его мне, ведь тогда я смогу быть со своим возлюбленным навсегда! Лебеди находят себе пару лишь однажды, поэтому мы никогда не расстанемся». Ведьма дала ей пузырек с жидкостью со словами: «Когда исчезнет луна, а принц превратится в лебедя, выпей это до дна и последуй за ним. Как только твои ноги коснутся водной глади, ты тоже превратишься в лебедя».

Он остановился, искоса посмотрев на Ребекку. Ее слезы давно высохли, и она полностью погрузилась в историю, которую он ей рассказывал. О своей печали она позабыла.

— Что дальше? — спросила Ребекка, затаив дыхание.

— Ведьма обманула ее. В пузырьке была обычная вода. Когда мама выпила ее и стала на поверхность воды, трясина поглотила ее. Она утонула.

— О! — с болью выдохнула Ребекка. — А что же принц?

— Он остался лебедем, но никогда больше не покидал этих мест и не нашел себе вторую половину. Он все еще здесь. Ты можешь увидеть его отсюда. Он плавает и грустит. Так будет, пока он не покинет этот мир и не встретит своей любви в мире ином.

— Как печально, — прошептала Ребекка. Затем она поняла, что он рассказал ей сказку. — Это просто легенда, да? Почему ты мне ее рассказал?

— Чтобы ты перестала печалиться. У меня ведь получилось, правда?

— Да… да. Я почти забыла о собственных…

— Заботах?

— О да. Я тоже раньше, когда спала в своем чулане, иногда рассказывала себе всякие истории, чтобы отвлечься. Но я не такая умная. Историй я знаю совсем мало, — печально закончила она. — Так что это не всегда мне помогало.

— Я делаю так, — сказал Эдмунд, — чтобы, как и ты, забывать о тяготах жизни, но мне кажется, что истории других людей интереснее, чем мои.

— Откуда ты знаешь? Как ты можешь заставить людей рассказывать свои истории? — спросила она.

В присутствии Эдмунда Ребекка перестала чувствовать себя робкой и скованной. Он разговаривал с ней ровно, без этого высокомерного выражения на лице — так, как будто она была членом его семьи.

— Я читаю их в книгах, — объяснил он. — Их написали давно, так давно, что многие авторы уже умерли.

— О! — с разочарованием протянула она. Она-то надеялась, что он расскажет ей какой-нибудь секрет, который поможет и ей.

— Почему ты удивилась? — спросил он.

— Я не умею ни читать, ни писать, — грустно призналась она. — Меня никто не обучал.

Внезапно Эдмунд улыбнулся. Немногие видели его улыбающимся. Ребекка же, посмотрев на его лицо, озаренное светом улыбки, с недоумением спросила себя, как она могла подумать, что он не красавец.

— Я могу научить тебя, — предложил он.

— Правда? Ты бы мог? Но я не такая умная. Это тяжело?

— Только поначалу, но когда это становится привычкой, это легче, чем разговаривать.

Он взял книгу, которую держал открытой (Эдмунд читал ее в саду, пока не услышал плач Ребекки), и протянул ее девушке. Она не отрываясь смотрела на страницу, испещренную крошечными черными значками.

— Правда? — прошептала она, словно он пообещал ей чудо. — Ты умеешь посмотреть на значки и сказать, что они говорят тебе?

— О да, — произнес он с улыбкой.

— И так каждый раз?

— И так каждый раз.

Ребекка с вызовом указала на отрывок текста.

— О чем здесь говорится?

Он посмотрел и ответил:

— О путешествии.

Она уставилась на страницу снова. Какие-то закорючки непонятного характера, как будто сложенные как попало, а если знать ключ, то тебе открывается тайна. «Путешествие». Действительно чудо. Можно ли было научить ее так, чтобы и ее глаза смотрели на эти значки и видели то же, что видел Эдмунд. Она хотела, чтобы и ей открылись скрытые сокровища. Это казалось невероятным. Она подняла на него взгляд, и ее руки погладили страницу почти с нежностью.

— Неужели ты мог бы научить меня? Это похоже на чудо.

— Я научу тебя, — ответил он ей. — Я обещаю. Правда.

Его глаза посмотрели на нее так многозначительно, что внезапно она почувствовала, как сильно бьется ее сердце, как кровь отливает от ее щек, как останавливается дыхание. Губы Ребекки приоткрылись, а Эдмунд продолжал смотреть на нее, и его рука непроизвольно коснулась ее ладони, лежащей на книге. Эдмунд тихо ласкал ее тонкие маленькие пальчики.

Страна переживала мирный период. Правление короля Ричарда ознаменовалось процветанием и победой справедливости, но при дворе настроение оставалось печальным, несмотря на всю искусственную веселость по случаю рождественских праздников. Королева так и не оправилась после смерти сына, но теперь истинная причина ее недомоганий стала известна врачам. Том сообщал в своем письме:

«Моя дорогая госпожа, хотя и облаченная в одно из великолепнейших платьев, выглядела подавленной. Ее болезненный вид подчеркивался присутствием рядом с ней цветущей золотоволосой красавицы принцессы Элизабет, которая была одета потрясающе, как царица. Король ни на шаг не отходил от моей госпожи. Он старался изо всех сил играть роль радушного хозяина, но его печаль нельзя было скрыть. Единственное, что принесло облегчение, было прибытие глашатая с вестью о том, что валлиец наверняка высадится этим летом на острове. Король воскликнул: «Благодарение Богу!» Он понял, что близится время активных действий.

После Рождества королева слегла. Судьба словно решила испытать моего господина, потому что доктора велели милорду избегать спальни королевы и самого ее присутствия из-за инфекционного характера болезни. Ему разрешили лишь короткие посещения. Милорд кричал от отчаяния, ведь со смертью сына он потерял все, а теперь и жена покидала его в темноте и одиночестве безрадостного существования. Он заперся в своей комнате и на долгие недели погрузился в работу, однако она могла отвлечь от тяжелых дум короля — но не мужа. Несмотря на личную трагедию, он ни на секунду не пренебрег своими обязанностями монарха: милорд даже заказал новые наряды для милорда Бастарда, которые должны были отослать в Шериф Хаттон. Король назначил своего сына, Джона Глостера, управителем в Кале, и сразу же поползли слухи, что он собирается узаконить Джона, чтобы сделать его своим наследником, на что король официально объявил милорда Линкольна своим преемником, а после него — графа Уорвика. Во всем он пытается следовать строгим правилам и порядку.

Наступил март, и королева умерла. День был ужасным. Я помню слова своего господина о том, что его оставили во мгле. Когда она умирала, солнце исчезло с небосклона, хотя был полдень. Темнота поглотила нас. Она накрыла всю землю, поэтому и вы знаете час смерти королевы, час ужаса, поразившего наши сердца. Люди на улицах падали на колени и молили у небес пощады. Животные на полях сбивались в стадо и кричали так, что кровь стыла в жилах.

Королева покинула нас под покровом этой страшной тьмы. Король кричал и рыдал, а мы думали, что пришел конец света, ибо казалось, что солнце больше не появится на небе и мы сгинем в кромешной тьме вслед за нашей госпожой.

Небо сжалилось над нами, и солнце осветило горизонт, но король не радовался его теплу. Мне кажется, его душа все еще пребывает в темноте, потому что нет в нем того огня, который был раньше. Не успели похоронить королеву, как среди придворных пошли слухи, что король рад смерти своей супруги, потому что его руки теперь развязаны для женитьбы на принцессе Элизабет. На собственной племяннице! Пусть проклятие поразит тех, кто не гнушается такой клеветы. Милорд собрал своих помощников в Вестминстере, чтобы официально сообщить, что не имеет намерений повторно вступать в брак. Сама принцесса была очень расстроена смертью своей госпожи, которую искренне любила. Милорд решил отправить Элизабет к ее братьям в Шериф Хаттон, где она могла бы немного прийти в себя.

Сейчас мой бедный господин, который никогда не увлекался охотой, выезжает каждый день верхом. Он берет с собой соколов и проезжает многие мили, охотясь за дичью, чтобы хоть как-то заполнить душевную пустоту, не думать о понесенных утратах. Я полагаю, что если бы не его железная воля и сила его духа, он просто сошел бы с ума, ведь никогда еще муж так беззаветно не любил своей жены, как он, нуждавшийся в ее ежесекундном присутствии».

Английские шпионы на континенте сообщали о передвижениях валлийца и предупредили Ричарда Глостера, что Генрих Тидр заручился поддержкой короля Франции, который обеспечил его и деньгами, и людьми для вторжения этим летом в Англию. С ним были Мортон, его дядя Джаспер Тидр и граф Оксфорд. Если бы он появился на острове, то мог бы рассчитывать на поддержку в Уэльсе и на юго-западе, где все еще обитали многие из клана Ланкастеров, желавшие захвата власти. Английская армия должна была приготовиться к отражению нашествия самозванца, поэтому в богатые семьи были разосланы гонцы с просьбой о деньгах. На этот раз король ждал не пожертвований, а просил о займе, который корона возместит позже. Некоторых попросили о сумме в пятьдесят фунтов. Морланды и другие богатые семьи дали по сотне фунтов. Кроме того, Морланды, как всегда, обещали дать армии людей: двух вооруженных всадников и двадцать стрелков.

— Если дойдет до сражения, — заявил Ричард Морланд, — то я хотел бы отправиться на войну.

— Я бы тоже этого хотел, бабушка, — нетерпеливо сказал Нэд. Ричарду уже наскучила жизнь на одном месте, а Нэд всегда тяготился добродетельным существованием. Теперь же, когда он больше не был влюблен в свою жену, его ничто не удерживало дома. Итак, Элеонора могла пообещать королю четырех вооруженных всадников. В июне двор снова прибыл в Ноттингем, центральное расположение которого было очень удобно для защиты, если бы она понадобилась. Король привел всех в боевую готовность, отдав приказ шерифам по первому же зову привести армию под его знамена.

В конце июня лорд Стэнли прибыл к королю и попросил его разрешения отойти от дел и удалиться в свои поместья. С тех пор как был раскрыт заговор Гастингса, Ричард не выпускал Стэнли из поля зрения. Как только лорду даровали прощение и выпустили из заключения, его держали при дворе, чтобы он все время был на глазах у короля. О его непостоянстве ходили легенды. Он переходил из одного лагеря в другой так часто, что о нем говорили, будто он сам не знает, к кому переметнется в следующую минуту. Король, державший лорда Стэнли при себе, не сомневался, что ему будет известно обо всех поступках этого перебежчика.

И вот теперь, как раз накануне ожидаемого вторжения, он попросил разрешения покинуть короля. Жена лорда Стэнли была матерью предводителя врагов короны. Момент был подходящим, для того чтобы заключить Стэнли под стражу и не отпускать до окончания военных действий.

Но король колебался.

— Ваша светлость, сэр… вы не можете позволить ему покинуть двор! — кричали его советники в один голос. — Он немедленно переметнется на другую сторону.

— Он сказал мне, что ему будет легче организовать защиту, если он будет дома. Он прав, — ответил на это Ричард.

— Но ему будет легче организовать своих людей не для защиты короны, а для поддержки Тидра, — указывали советники.

— Это правда, но я все равно позволю ему уйти.

— Но почему? Ваша светлость, зачем?! Его надо просто запереть на некоторое время, чтобы он не предал вас.

Том заранее знал ответ, который даст король. Он не мог не восхищаться таким человеком, но все равно тревожное предчувствие снедало Тома.

— Человек может быть верным, — сказал король, — но он не может быть принужден к верности. Если Стэнли хочет предать нас, то он просто станет нашим врагом, с которым мы сразимся в честном бою.

Стэнли благополучно уехал, и страна погрузилась в ожидание. Стояли жаркие летние дни. В Ноттингеме король часто выезжал на охоту, и Том сопровождал его, выполняя обязанности сокольничего. Его господин был сдержан и вежлив, как обычно, но воспринимал все отстраненно, словно в нем навсегда поселилась неизбывная печаль. Том чувствовал это, ему хотелось хоть как-то облегчить боль своего короля, поэтому он старался ни на минуту не покидать его. Том спал, когда почивал король, а в остальные часы всегда находился рядом, как верный слуга, готовый разделить со своим господином и счастье, и невзгоды.

Июль закончился, пришел август. Король с близкими помощниками охотились в Шервудском лесу, останавливаясь иногда на ночлег в Бествуде. Именно там и нашел их уставший от быстрой езды курьер, прискакавший на загнанной лошади. Это случилось одиннадцатого августа, в четверг. Он привез весть о том, что Тидр высадился на английскую землю с французским войском, а произошло это в прошлое воскресенье, седьмого августа.

Двадцать первого августа армии сошлись у деревни под названием Саттон Чейни, в десяти милях от Лейсестера и в двух милях от Босворта. Лагерь разбили погожим, но душным вечером. Английская армия стояла на высоте с восточной стороны, а армия Тидра заняла позицию на равнине, с запада. К северу от них был лорд Стэнли, который располагал значительными силами. Он отказался выполнить приказ Ричарда присоединиться к войску, поэтому ожидалось, что он окажет помощь французским солдатам Тидра, но и к ним он пока не примкнул. Перебежчик по натуре, он знал, что никто не верит в победу валлийца, поэтому, несмотря на данные жене обещания, лорд Стэнли воздерживался от каких-либо действий и ждал, чем обернется сражение. Ричард был настолько незлопамятным, что готов был принять помощь «блудного лорда» в случае его раскаяния даже в последний момент.

Когда наступила темнота, король созвал своих военачальников для последнего обсуждения предстоящего боя. Было решено, что Джон Говард и герцог Норфолк выступят на равнину, а силы короля будут брошены на северо-западное направление, чтобы удержать людей Стэнли от нападения на фланг Норфолка. Третью часть армии, под началом Нортумберленда, король не брал в расчет, хотя и не показывал этого открыто. Нортумберленд не поспешил быстро откликнуться на призыв короля о помощи, так что, вполне вероятно, его могло не быть во время предстоящего утреннего сражения. Он дрался на стороне отца Ричарда, герцога Йорка, он выступал за дом Белой Розы, когда за корону сражался брат Ричарда. Возможно, он просто устал от военных баталий. Ричард решил поставить своих людей севернее и западнее от равнины, продемонстрировав такой тактикой, что не рассчитывает на поддержку Нортумберленда.

Совет завершился, военачальники разошлись по своим местам, а король решил обойти лагерь. Том наблюдал за ним, пытаясь понять его истинное настроение. Король прошел мимо группы воинов, собравшихся у костров. Он вглядывался в их лица, иногда просил проверить оружие в ножнах или тетиву в луке. Он вел себя, как и подобает настоящему генералу. Все солдаты приветствовали его бодро и отзывались о нем почтительно, с большим уважением. За его спиной они называли его «старина Дик» или «мастер Дикон» — так слуги говорят о строгом, но справедливом господине. Они были рады сражаться под его знаменами. Оказаться под предводительством лучшего из лучших было почетно. У Тидра не было ни малейшего шанса.

Проходя дальше, он на мгновение остановился у гребня холма, чтобы посмотреть через равнину на французский лагерь. Огни их костров мерцали в темноте, подобно светлячкам. Царила такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как разговаривают в лагере противника. По равнине как будто проносился шепот, доносимый легким ветром. Может, это был звук конского ржания вдалеке? Или это повар ставил котел на огонь? А возможно, кто-то готовил меч к битве?

Королевский взор затем перенесся к дальним огням, туда, где был разбит лагерь Стэнли. Том увидел лицо своего господина в профиль: его брови сдвинулись, лицо стало жестким. Что же предпримет Стэнли? Короля могла сразить только измена, только предательство утяжелило бы его ношу. Легкий ветер взъерошил волосы Ричарда, и он вздрогнул и поежился, словно от холода. Том подошел ближе.

— Ваша светлость желали бы вина, перед тем как отойти ко сну?

Ричард резко обернулся на звук его голоса. Видимо, он не смог сразу справиться со своими эмоциями, потому что Том успел заметить на его лице выражение нечеловеческой печали. Увиденное горько поразило Тома. Через мгновение Ричард уже пришел в себя, и снова предстал перед ним храбрым воином. Король был мрачен, но уверен в себе.

— У нас хорошая позиция, — обратился он к своему оруженосцу. — Наши солдаты лучше. Бог явит нам Свое решение. Если мы проиграем завтра, Англии придет конец. Она задохнется и умрет под французским игом.

— Мы победим, сэр, мы должны победить, — горячо откликнулся Том.

Ричард пристально посмотрел на него, но потом овладел собой и произнес, положив руку на плечо своего верного слуги:

— Мы пойдем и посмотрим на лошадей, ты и я. Затем мы отправимся спать, потому что завтра нам предстоит тяжелый день.

Вскоре они разошлись, и король отправился в свой шатер. Том не мог уснуть и бродил по лагерю. Он желал скорого начала битвы и делился своим настроением с теми, кто не спал. Он вдохновлял других своим стремлением задать жару противнику. Но в душе Том хранил боль своего хозяина, которая прожгла его, как клеймо. О чем он там раздумывал, когда стоял на холме? Не о битве. Может быть, он вспоминал Анну и своего сына, иначе что еще могло вызвать такое отчаяние, такое чувство безысходности?

Перед наступлением рассвета в лагере началось движение. Начальники будили солдат, а повара готовили завтрак. Конюхи кормили лошадей и вычищали их. Король был у себя, его лицо хранило следы усталости и хронического недосыпания. Пажи одели его в золоченые латы. Он появился, когда армия уже собралась и построилась. Том шел за ним, держа в руках королевский шлем. Вокруг него стояли также другие оруженосцы и личная стража — у всех на доспехах была эмблема белого вепря. На костюмах королевских глашатаев были изображены леопарды как символ Англии и лилии, символизировавшие Францию. Конюх вел под уздцы королевского скакуна, который выгибал шею и приплясывал от возбуждения. Лошадь была украшена по-королевски, чтобы быть достойной своего седока. Из шатра вышел не изнеженный король, а мужественный военачальник, не знающий страха, не полагающийся на слепую удачу. Он быстро обвел взглядом своих людей, затем посмотрел на небо, чтобы понять, велика ли вероятность дождя. Том вспомнил, что бабушка часто говорила ему о том, как похож Ричард на отца — величайшего полководца своего времени. Перед Томом в тот день предстал Ричард Йорк — он оседлал скакуна и водрузил на голову шлем, увенчанный тонкой золотой короной.

Армия тихо разошлась по своим позициям, причем в битве должны были принимать участие и восемьдесят человек из личной охраны короля. Они передвинулись к западу, заняв место у гребня холма, а люди Норфолка рассеялись по склону. Нортумберленд оставался в Чейни, чтобы отразить возможную атаку Стэнли. Войска Тидра и французов были разбиты на три части, которые заняли позиции на равнине. Армии противников по численности почти были равны. Если бы Нортумберленд не привел своих людей, а Стэнли имел возможность выступить на стороне валлийца, то армия Ричарда в два раза уступала бы мятежникам по численности солдат.

Тидр первым ринулся в атаку. Он использовал малую артиллерию, чтобы двинуться на подножие холма. Норфолк, украшенный эмблемой серебристого льва, ответил градом стрел, и потери понесли обе стороны. Люди Оксфорда были вынуждены отступить под натиском армии Ричарда. Зазвучали трубы, противники снова бросились навстречу друг другу. Под звон клинков обе линии сомкнулись в рукопашной схватке. Стоя на холме, Ричард мог наблюдать за ходом сражения. Он отправлял подкрепление, как только видел, что английские воины терпят поражение и линия их обороны ослабевает. В центре был Джек Норфолк, который дрался как лев, а рядом с отцом стоял его сын. Далее видны были сражающиеся лорд Феррерз и лорд Зуке, кузен невесты Тома. Они без устали раздавали удары направо и налево, защищая фланги. Вновь прозвучала труба в лагере Тидра. Противник перестроился. После короткого затишья битва разгорелась с новой силой.

К вершине холма промчался вестник, сообщивший Ричарду о том, что самозванец обнаружен: он был верхом, в окружении пятисот людей, которые, похоже, до последнего оставались в резерве. В этот самый момент пришла печальная весть — лорд Норфолк и лорд Феррерз пали в битве. Времени для раздумий не оставалось. Король бросил подкрепление на передовую, а вестника немедленно отправили к Нортумберленду с приказом примкнуть к сражающимся. Вскоре пришел и ответ: «Гордый Нортумберленд хочет остаться на месте, чтобы отразить возможную атаку Стэнли».

Гэтсби, один из королевских секретарей, подошел к Ричарду.

— Сэр, нам следует отступить, пока битва еще не проиграна, — произнес он. — Завтра мы можем собрать больше воинов и атаковать противника.

— Нет, — ответил Ричард, — дело должно быть решено здесь и сегодня.

— Люди Стэнли могут нанести нам удар в любой момент… — продолжал секретарь.

Но король лишь оборвал его нетерпеливым взмахом руки.

— Мой шлем, — подозвал он Тома. — Мы отправляемся за Генри Тидром.

Послышался радостный боевой клич. За королем были готовы отправиться его самые верные люди, служившие ему не за страх, а за совесть. Том оглянулся и увидел Френсиса Ловелла, на доспехах которого был его свой личный символ — бегущая гончая, Джона Кенделла, королевского секретаря, Рэдклиффа, Эштона, Стаффорда, сэра Роберта Брекенбери — констебля Тауэра, примчавшегося из Лондона со своими воинами. Вокруг Ричарда собрались и все его пажи, и другие оруженосцы, некоторые из них еще не вышли из мальчишеского возраста. В общей сложности их было восемьдесят против пятисот людей Тидра. Но их было достаточно, так как убей они валлийца, и армия мятежников распалась бы сама собой. Смерть предводителя означала бы разгром врага и его бегство. Стэнли немедленно перешел бы на нужную сторону. Их жизнь теперь целиком зависела от их победы.

Издав воинственный клич, Ричард пустил лошадь вскачь вниз по холму, и его люди ринулись за ним, вторя ему победно и грозно. Они принадлежали ему душой и телом. Том пришпоривал коня, а его взгляд неотступно следовал за фигурой, увенчанной золотой короной. Из-под конских копыт летели комья земли. На поле боя развевались знамена Англии с изображением креста святого Георгия и белого вепря — символа Глостера. Все войско бросилось вскачь по равнине. Вдруг они оказались под самым носом у облаченных в красные туники воинов Стэнли, которые тоже направлялись к валлийцу, стоявшему под флагом с изображением красного дракона.

Лошади заржали, мелькающие в воздухе секиры бросали солнечные блики и вспыхивали, как языки пламени. Дикий крик сотрясал воздух, кровь смешивалась с пылью. Жестокие удары следовали с обеих сторон, а когда они достигали цели, то слышался нечеловеческий стон, подхватываемый бесконечным потоком людей, ожидавших своего смертного часа и не желавших так просто расставаться с жизнью. Ловелл и сэр Роберт Перси дрались рядом с Ричардом, а Том занял место с другой стороны. За ним сражался Рэдклифф. Шаг за шагом они продвигались в гущу битвы, пронзая тела противников, пробираясь к валлийцу, местонахождение которого можно было определить по соломенному цвету волос. Он сидел верхом и трясся от страха, глядя, как на него надвигается смерть.

Люди Ричарда находились в нескольких ярдах от самозванца, и король поверг знамя противника, втоптав в пыль изображение красного дракона. Вдруг Рэдклифф с диким криком указал на приближение страшной беды: люди Стэнли решили присоединиться к сражению в полном составе. Они мчались на воинов Ричарда, которые один за другим падали замертво. Уже знаменосец короля пал на поле боя, но сам король продолжал биться так яростно, что остальные не поспевали за ним.

— Предательство! Измена! — прогремел он.

Том услышал в его крике рев раненого зверя и почувствовал, как замерло его сердце. Хватая ртом воздух, с затуманившимся от слез взором, Том яростно бросился вперед, стараясь ни на шаг не отстать от своего господина, который размахивал окровавленной секирой, окруженный со всех сторон мечами врагов.

— Милорд!!! — выкрикнул Том. На мгновение его взгляд выхватил побелевшее лицо Ричарда. Он был уверен, что король услышал его крик, но затем мощный удар поразил его самого, и он упал. Королевские доспехи пронзила дюжина мечей, и король с ужасным криком тоже упал на землю, на его устах так и застыло невысказанное слово, и он покинул этот мир.

Разгромленные остатки английской армии последнего английского короля спасались бегством, уходя на Север и на Юг страны. Жители Йорка, включая людей Морландов, все еще находились в пути. Обязанность распустить воинов лежала на Нортумберленде, но он ее не выполнил, поэтому они ничего не знали о ходе событий до вечера пятницы, девятнадцатого. Они пришли перед самым рассветом двадцатого числа, но к десяти часам двадцать второго, когда битва была уже закончена, даже не добрались до Лейсестера. Услышав печальные вести, они повернули домой. Их сердца переполняли горечь и стыд.

Двадцать третьего числа, в то самое время, когда Джон Спонериз, член городского совета, рассказывал все новости мэру и муниципальным чиновникам Йорка, до Морланд-Плэйса добрался грязный и окровавленный воин в надежде получить убежище.

Семья собралась в большом холле. Элеонора опустилась рядом с ним на колени и собственноручно перевязала ему ужасную рану на плече. Сесилия и Ребекка умыли его и поднесли к губам раненого чашу с вином. Как только к нему вернулись силы, он начал безудержно плакать — его худенькое тело сотрясалось от рыданий. Он был одним из оруженосцев, и белый вепрь на его одежде был залит кровью. Спасшийся юноша служил вместе с Томом, хотя и был моложе. Сбиваясь, он рассказал всю историю с самого начала, не пытаясь сдерживать душивших его рыданий. Наконец он дошел до кульминации своего повествования.

— Том? Что с ним? — воскликнула Сесилия, перебивая его рассказ о предательстве Стэнли.

— Он погиб. Он и король — они пали в одно мгновение.

Сесилия не могла сдержать крика. Она закрыла лицо, а Элеонора уставилась в пустоту, словно пытаясь прожечь ее огнем своих синих глаз. Ее лицо побелело от напряжения.

— Мечи, мечи со всех сторон, — рыдал юноша. — Никого не было видно из-за этих мечей. Когда король упал, все бросились на него, как злая свора. Казалось, что эти предатели, эти изменники не успокоятся, пока не убедятся в его смерти, так велик был их страх перед ним. О мой милорд! Мой король!

Он прервал свой рассказ, не в силах продолжать.

Руки Элеоноры, которые все еще перевязывали рану, замерли, словно ее сердце остановилось. Ей показалось, что оно уже никогда не будет биться с прежней силой.

— Мастер Рэдклифф был мертв, но сэр Френсис отозвал нас назад, тех, кто уцелел в бою. Мы добрались до холма и остановились. Мы увидели, как предатель Стэнли снял с головы мертвого короля шлем, увенчанный короной, и надел его на валлийца. В этот момент мне нечем было дышать, но худшее было впереди.

Юноша замолчал. Элеонора прошептала:

— Продолжай же.

— Мы поспешили на дорогу, ведущую в Лейсестер, но через некоторое время я почувствовал, как слабею от полученной раны. Я не мог поспевать за остальными, поэтому вышел на обочину. Услышав, что приближаются солдаты, я спрятался в придорожном рве. Показался валлиец, на голове у него красовалась корона нашего милорда. Пусть Господь поразит нашего врага в самое сердце, потому что это сердце предателя. С ним были его солдаты — валлийцы и французы. Они сыпали проклятия и богохульствовали, насмехаясь над нашим королем, скаля зубы, пусть их поразит кара небесная…

— Тише. Дитя мое, перестань проклинать их. Помни… — Она не могла заставить себя закончить фразу. — Помни, кто пал в этом бою.

Юноша жадно вдохнул. Его трясло.

— О моя добрая госпожа, — прошептал он, — если бы вы слышали, как он кричал, когда они убивали его. Я не смогу забыть это крик до конца дней своих, ни во сне, ни наяву. А потом эти грязные оборванцы, эти шакалы обнажили тело короля, не оставив даже клочка ткани, чтобы прикрыть его чресла. Они бросили его поперек пони, как забитого на охоте оленя. Они страшно насмехались над покойным, пока ехали, и называли его преступником и каторжником.

Слушателей охватил ужас.

— Коронованного монарха!.. — выкрикнул Эдуард надломленным голосом.

— Как они посмели… — Сесилия раскачивалась из стороны в сторону, как женщина, переживающая схватки.

Элеонора закусила губы от боли, и на них выступила кровь.

— Ересь, богохульство, — с ужасом прошептала Элеонора, широко раскрыв глаза. Она перекрестилась. — О Боже милосердный, что же теперь будет с нами, если такой пес пришел к власти? Бог мой, неужели мы все теперь погибнем, если подобное ничтожество может надругаться над самим королем? О Ричард, Ричард…

— Они прошли совсем близко от меня, — продолжил свой рассказа юноша, — но я уже не боялся, что они обнаружат меня. Смерть была мне милее, когда я увидел своего господина, на теле которого было больше ран, чем пальцев на руках. Каждый полученный им удар отзывался одним и тем же словом: «Измена!» Его вид вызывал желание мести в сердце каждого благородного мужа. — Он снова начал рыдать.

— Остановись, больше не говори ни слова! — воскликнул Эдуард, опасавшийся за рассудок женщин, слушавших такой страшный рассказ. — Тебе надо отдохнуть.

— Мне хочется выплакаться, — сказала Элеонора. — Сотни лет траура и стенаний не смогут в полной мере воздать должное злодеяниям дня сегодняшнего. Наш благородный король умер, а подлый валлиец, рожденный от гнилого корня, примерил его корону. Кто знает, какие преступления нам придется увидеть завтра.

Позже Морланды, которые не смогли принять участия в битве, будут чувствовать, что из-за предательского поведения Нортумберленда они опоздали и не выполнили своего долга перед господином, который ждал их и рассчитывал на их поддержку. Позже будет сделана памятная запись в анналах истории города Йорка: «В этот день наш доблестный король Ричард был подло предан и убит, о чем весь город глубоко скорбит».

На следующее утро оруженосец собрался в путь.

— Куда ты отправишься теперь? — спросил его Нэд.

— На свою родину. Затем… Я не знаю. Сейчас мой король — это милорд Линкольн. Я буду ждать, когда он призовет нас всех под свои знамена.

Нэд покачал головой.

— Если он не скрылся, то валлиец уже схватил его и приказал убить. Его главной целью сейчас будет двор в Шериф Хаттоне, потому что там находились все основные претенденты на королевский трон. Валлиец никого не пощадит, чтобы быть уверенным в своем завтрашнем дне. Линкольн, Уорвик, даже сыновья Эдуарда станут для него теперь живым кошмаром. Он не успокоится, пока не убьет их всех.

— Если так, то я перейду границу и дождусь своего часа, — ответил юноша. — Но одно знаю точно: я должен отомстить Нортумберленду. Как только окончилась битва, он подошел к валлийцу и преклонил перед ним колени. Да будет проклята его жизнь до скончания века. Даже если мне придется ждать вечность, то и тогда я не забуду, что должен отплатить гордецу Пэрси!

— Если этому суждено сбыться, то пусть Бог пребудет с тобой. Я на твоей стороне. Как мне хотелось бы поменяться местами с тобой или даже с моим бедным братом! — воскликнул Нэд.

— Вашей вины в том не было, — ответил парень. — До свидания!

— До свидания! Пусть Господь уберет все препятствия на твоем пути, а дорога твоя будет быстрой и гладкой.

Глава двадцать восьмая

Генри Тидр, или Тюдор, как он на том настаивал, вошел в Лондон в сентябре. Здесь он вскоре принял придворных из Шериф Хаттона, распустив армию после окончания сражения. Среди захваченных были Уорвик, Джон Глостер, милорд Бастард и его брат, Маргарет Солсбери, принцесса Елизавета и принцесса Сесиль, младшие братья Линкольна. Самому Линкольну удалось пересечь море и присоединиться к своей тете Маргарет Бургундской. Принцесс определили ко двору Генриха, а наследников трона поместили в Тауэр. Генрих намерен был решить, что с ними делать, но позже.

Он короновался тридцатого октября. На церемонию явились лишь некоторые из приглашенных. Третьего ноября Генрих созвал парламент, чтобы принять акт о своем королевском статусе по праву победителя в сражении при Босворте. Парламент принял две важные поправки. В первой король Ричард и двадцать восемь пэров объявлялись изменниками, а их поместья подлежали конфискации в пользу королевского казначейства. Это делалось на основании того, что Генрих объявлялся королем еще за день до сражения при Босворте. Таким образом, все, кто принимал участие в памятной битве не на стороне короля, автоматически становились государственными изменниками. В парламенте и на улицах Лондона поднялся страшный шум по этому поводу, а некоторые даже позволили себе публично высказываться против подобного беззакония, ибо отныне ничто не гарантировало человеку безопасности.

Следующей поправкой аннулировался акт о провозглашении детей Эдуарда незаконнорожденными и объявлении Ричарда единственным претендентом на престол. Эта поправка против всяких правил и традиций была принята без зачитывания вслух. Все копии акта о праве Ричарда на коронацию подлежали сожжению — нарушение этого приказа каралось смертной казнью. Истинное значение происходящего ускользнуло от простого люда, но помещикам и пэрам было понятно, чего следует ожидать в ближайшем будущем.

— Он хочет жениться на принцессе Елизавете, — заключил Эдуард, когда новость достигла Йорка.

— Конечно, хочет, — презрительно отозвалась Элеонора, — а тем, что он отменил коронационное право Ричарда и объявил детей Эдуарда рожденными от официального брака, Генрих надеется крепче ухватиться за трон, который он украл. Но ты забываешь об одной важной вещи.

— Какой?

— Если он утверждает, что Елизавета — законнорожденная дочь, то он должен признать и всех ее братьев и сестер, а это означает…

— Конечно! Милорд Бастард автоматически становится главным претендентом на трон. Он наш законный король. Эдуард Пятый.

— Сын мой, наверное, ты непроходимо глуп, иначе не стал бы возвещать об этом таким радостным тоном, — усмехнулась Элеонора. — Разве не понятно, что теперь милорд Бастард будет убит?

Лицо Эдуарда потемнело от осознания страшной правды.

— О да. Простите меня, матушка. Что же Генрих предпримет, как вы полагаете? Он не может публично казнить их всех. Их не в чем обвинить.

— Смею предположить, у него найдется в запасе какая-нибудь уловка. Однако суд только напомнит людям, кто на самом деле король. Нет, по моему разумению, он избавится от них тихо.

Однажды они просто исчезнут, и мы о них больше ничего не услышим.

— А другие? — выкрикнул Эдуард. — Уорвик? Братья Линкольна?

— Пока они надежно связаны с ним. Наверное, он будет избавляться от них по одному. Как только появится такая возможность, он ее не упустит, поскольку понимает, что в его жилах течет меньше королевской крови, чем у них.

В январе Генрих Тюдор женился на принцессе Елизавете, которую в Лондоне многие искренне любили, но так же искренне сожалели о ее судьбе, потому что в глазах народа брак с валлийцем нельзя было назвать завидным. Генри и Маргарет все еще находились в Лондоне. Маргарет ожидала появления на свет своего второго ребенка. И она, и ее муж смогли стать свидетелями свадебной процессии. Принцесса не выглядела счастливой. Но когда мать валлийца прибыла ко двору, ни у кого не возникло сомнений по поводу того, кто на самом деле будет королевой при Тюдоре. Она отреклась от предателя Стэнли, чтобы быть свободной от брачных обязательств перед ним. Он проводил все свое время у себя в поместье, а она неотлучно находилась в Лондоне.

Нэд по делам приехал весной в Лондон. Он остановился у сестры и ее мужа. Нэд поделился с ними теми опасениями, которые высказала Элеонора по поводу дальнейшей судьбы братьев принцессы.

— Нас преследуют такие же страхи, — ответил Генри. — По правде говоря, мне не нравится оставаться здесь. Маргарет чувствует себя такой подавленной, да и я не могу не ощущать своей уязвимости при новой власти. Однако полагаю, что мы должны остаться здесь, пока не родится ребенок, ведь нам предстоит долгая и трудная поездка, особенно с малышом. Но как только мы будем в состоянии путешествовать, то немедленно отправимся в путь. Свое дело я оставлю на помощников, да и дел теперь не будет много. Этот двор не отличается изысканностью вкуса. Валлиец одевается, как пастух, и заставляет принцесс перешивать платья. Даже если бы они и нуждались в моих услугах, не знаю, захотелось ли бы мне их оказывать.

— Мне искренне жаль принцессу, — грустно проговорила Маргарет. — Как ужасно быть выданной замуж за убийцу собственного дяди, который держит взаперти всю семью, а роль мужа выполняет по отношению к своей матери.

— Это уж чересчур, Мэг, — произнес Генри предостерегающе.

— Но он не относится к принцессе, как к жене, — возразила Маргарет. — Никто не видит бедняжку, а его мать в это время принимает послов и проводит какие-то советы со своим сыном, которые длятся часами и при этом никому не позволяется их беспокоить.

— Не переживай так из-за этого. Мы все равно скоро уедем отсюда. Ребенок должен родиться в июне. Значит, уже в июле мы можем планировать поездку. Дома мы окажемся к концу месяца.

— Как раз успеете ко дню рождения бабушки, — сказал Нэд, первый раз за вечер улыбнувшись. — В августе ей исполнится семьдесят. Мы думаем организовать специальное торжество: большой пир и много музыки, как она любит.

— Какая замечательная мысль! Конечно, нам хотелось бы успеть к этому времени. А как она, между прочим? — спросил Генри.

— О, ты же знаешь бабушку. Она никогда не меняется. Хотя мне кажется, она очень сдала за последний год. Она похожа на колосок, такая же изящная и прямая. Но она уже очень долго живет.

— Дольше других. Она старше всех, кого я знаю, — весело отозвалась Маргарет. — А это серьезный повод отпраздновать такое событие.

— Когда вы приедете, — сказал Нэд, — не забудьте, что валлийца ни за что нельзя называть королем. Она этого не потерпит, а ее язык теперь, когда короля убили, вообще никого не щадит.

Жарким днем в середине июня Маргарет родила прекрасного крупного мальчика, которого назвали Ричардом. В тот же день, семнадцатого июня, по городу поползли ужасные слухи. Лондон шептался. Сэр Джеймс Тирелл получил личное помилование от нового короля, простившего ему все обиды, так сказать, неосознанно нанесенные во времена старого правителя. Ему предложили получить на одну ночь ключи от Тауэра через голову констебля. Такое было невозможно во времена короля Ричарда.

Блекенбери, погибший в бою при Босворте, ни за что не позволил бы передать свои обязанности кому-то другому, не узнав причины. Но при Генрихе Тидре царил деспотизм, и никто не осмелился перечить ему, так как все боялись возможной мести. Новый констебль Тауэра показал, что будет исправно исполнять роль верного придворного при новом короле.

Семнадцатого числа в город просочились слухи о том, что принц Эдуард и герцог Йорк исчезли. Говорили об этом тихо и неуверенно: с одной стороны, никто не знал, на что решится Тидр в будущем, а с другой — все жалели принцессу и не хотели, чтобы она услышала об этом.

Генри постарался скрыть печальную весть от Маргарет, пока она еще не оправилась после родов. Но когда она все же узнала об этом, то пришла в неописуемое волнение.

— Я хочу домой, мне надо уехать отсюда, — страстно просила она. — Я все время думаю о бедной принцессе. Я не желаю становиться свидетельницей того, как коварством и интригами уничтожат всех остальных. Я хочу в Йоркшир, где чистый воздух, где каждый знает, кому он предан. Там все понимают значение верности.

— Мы немедленно поедем, как только это будет возможно. Тише, моя дорогая. Потерпи, пожалуйста. Через месяц мы уедем. И потом, может, это просто слухи. Ты же знаешь, как слухи иногда возникают из ниоткуда.

Его слова немного утешили Маргарет, но шестого июля то, что казалось неточной вестью, подтвердилось. Сэр Джеймс получил второе прощение от короля и новое назначение. Через два дня Маргарет и Генри забрали детей — месячного Ричарда и годовалого Генри, своих слуг, китайскую собачку Маргарет и отправились в путь. Они хотели покинуть печальный Лондон, где бедняжку принцессу держали в заточении, которое продолжится всю ее жизнь. Они поехали по старой римской дороге, ведущей на северо-восток. Палило жаркое июльское солнце, и их поездка напоминала побег из темницы вперед, к свету.

Пиршество по случаю дня рождения Элеоноры Морланд было устроено с размахом и великолепием, которые трудно было себе представить. На стол подали больше пятидесяти блюд, включая жареного павлина, хвост которого каким-то хитроумным способом поварам удалось раскрыть, так что гости могли созерцать оперение птицы во всей красе. Поражал воображение и пирог, испеченный в форме замка, — даже маленькие флаги развевались на его крошечных смотровых башнях. Конечно, по традиции на стол не подали зайчатины, но вместо этого было приготовлено блюдо исключительно изысканное: сахарный белый заяц сидел на задних лапах и отбивался от нападавшего на него сокола. Это было произведение кулинарного искусства, созданное как комплимент Элеоноре. Она не могла не отметить, как хитро была выбрана тема. Заяц, который отбивается от сокола! Кто заказал это блюдо? Почему? Может, для того, чтобы напомнить Элеоноре, что сокол был символом ее давно умершего возлюбленного, Ричарда Йорка?

Мысли об этом занимали ее на протяжении целого дня. Ее окружала семья. Она видела, как счастливы ее домочадцы и слуги, потому что для них она была сердцем дома, старой гордой королевой, которая правила жестко, но справедливо. В основе всех поступков Элеоноры лежала любовь. Из всех ее детей с ней были только Эдуард и Ричард, потому что Анна не смогла приехать, ссылаясь на возраст (ей было уже больше пятидесяти, у нее у самой было много детей, которых Элеонора не видела, ведь ее дочь уехала после замужества на Юг Англии).

Элеонора сосредоточилась на внуках, которые доставляли ей массу радостей. Вот сидели Нэд и Ребекка, его жена. Она очень изменилась с того времени, как Эдмунд взялся за ее обучение. Ребекка ждала ребенка, хотя Нэд и казался удивленным этим фактом. А вот Сесиль и Томас, Маргарет и ее Генри. Они принадлежали к процветающему классу. Они были богаты и счастливы, и от них зависело благополучие Англии. В детской находились Элиджа и Мика, ее внуки, первому исполнилось пять лет, второму — три года. Мальчики прекрасно успевали под руководством своего нового наставника, и их несчастное младенчество, похоже, было забыто.

Далее за столом сидели ее правнуки: десятилетний Поль, гордость клана Морландов. Теперь он не будет при дворе короля, потому что Ричард погиб, но Элеонора не сомневалась, что найдет знатный дом, в котором Поль проведет несколько лет. Возможно, это будет дом герцога Норфолка, сына Джека Норфолка. Поль рос очень красивым мальчиком, легким и приятным в общении, похожим в этом на своего отца, но несколько серьезнее Нэда. Возможно, Поль чем-то напоминал Тома. Наконец, здесь же находились и дети от Баттсов: Анна, Алиса, Ричард и Генри. У них были прекрасные родители, которые могли позаботиться о старомодном, но от этого более надежном воспитании своих детей. Их кровь вновь соединится с кровью Морландов, чтобы добавить им силы. Анне суждено было выйти замуж за Поля. Теперь Элеонора не сомневалась в этом. Ребекка, возможно, родит еще сыновей и дочерей, и они породнятся с Баттсами. Эта фамилия нравилась Элеоноре, ибо принадлежала сильным и здоровым йоменам.

Все принесли подарки для именинницы. Подарки, независимо от их стоимости, были очень ценными, поскольку были преподнесены с любовью. От внуков она получила необыкновенной красоты гобелен, затканный фигурами. Он предназначался для ее спальни. На нем был изображен райский сад, полный цветов и зверей, вымышленных и реальных. Там были розы, люпины, колокольчики, маргаритки, анютины глазки и вьюнки, левкои, которые расцветали под копытами единорогов, лошадей и овечек. И еще леопарды, лисы, грифоны, а белый вепрь с золотым ошейником был просто красавцем. В центре белый заяц перескакивал через ветку вереска. Над ним порхали птицы самых ярких расцветок, а высоко в ветвях сидел белый сокол.

Зрелище было захватывающим, и Элеонора не могла отвести глаз от этой работы. Она постоянно возвращалась взглядом к подарку и восхищалась им, приводя своими эмоциями в восторг всех остальных. Ей подарили драгоценности, мебель, посуду, книги, ткань, но гобелен, подаренный внуками, был выше всех похвал.

Когда пир завершился и музыканты взялись за свои инструменты, а певцы стали услаждать слух гостей пением, началось представление на сюжет старинной легенды. Потом пошли танцы, и Эдуард торжественно повел свою матушку первой. Затем с ней танцевал Нэд, а потом и Поль настоял на том, что по праву законного наследника должен станцевать с ней. После трех танцев Элеонора побледнела и стала задыхаться. Ей пришлось сесть, чтобы прийти в себя.

— Я слишком стара, чтобы танцевать так подолгу и в таком темпе! — сказала она. — Я получу удовольствие от того, как танцуете вы. Всем приказываю продолжать танцы!

Она заняла свое место и в ответ на взволнованное выражение лица Джо улыбнулась, не скрывая своего счастья. Он наклонился, чтобы наполнить ее чашу снова и заметил, что она не должна переутомляться.

— Я великолепно себя чувствую, — сказала она. — Ты так заботишься обо мне, что иначе и быть не могло.

Джо легонько коснулся ее руки. Этот жест мог показаться кому-то случайным, но так он проявлял свои чувства уже многие годы. Никто, кроме него, не ухаживал за Элеонорой за столом и не наполнял ее чаши. Джо подарил ей шар слоновой кости, который открывался, в нем обнаруживался такой же, но поменьше, тот открывался снова, и в нем был шарик еще меньшего размера, и так еще несколько раз. Этот подарок Элеонора прикрепила к своему поясу рядом с молитвенником. Большего одобрения своего выбора Джо не смел ожидать.

— Все выглядят так чудесно, правда? — произнесла она, обращаясь к Джо. Она наблюдала, как танцоры делают па и подпрыгивают под музыку. — Семью нельзя сломить. Дети играют, как ягнята, старшее поколение мирно пощипывает травку на своих пастбищах. Кто бы ни занял трон, валлиец или какой-нибудь другой самозванец, он не сможет одолеть нас.

— Бог об этом позаботится, мадам, — ответил Джо. — Валлиец надеется править, как во Франции, наводя страх и повышая налоги.

— О нет, мы из более прочного материала, — возразила Элеонора. — Нас так легко не одолеть. Я все время переживала после смерти короля…

— Мне это известно, — произнес Джо.

— Но теперь в моей душе поселился покой. Я знаю, что он никак не сможет нам навредить. — Она обратила к нему взгляд своих все еще прекрасных глаз. — Некоторые из нас умирают, мы все умрем однажды, но семья вечна. Ты этого не чувствуешь?

Он кивнул, выражая свое полное согласие с ее словами.

— Мне вчера приснился такой чудесный сон, Джо, — продолжала она. — Как наяву. Я бежала по торфяникам, по направлению к поместью Шоу. Я мчалась, спасаясь бегством, но затем странный голос зазвучал в моем сердце. Я услышала, как мне сказали, что я могу лететь, если пожелаю. Словно какая-то невидимая сила подняла меня в воздух. Я полетела без усилий, словно оседлав ветер. Я посмотрела вниз, увидела Морланд-Плэйс, наши земли, овец, пасущихся на лугу, потом увидела, как люди заходят в дом и выходят из него, причем там были слуги и члены нашей семьи. Люди шли бесконечно. Видно было, как каждый занимался своим делом. Я улетела, но покой снизошел на мою душу.

Она остановилась.

— Какой странный сон, госпожа, — проговорил Джо.

— Но это был очень хороший сон, — сказала она.

— Да, хороший.

— Теперь, бабушка, вам надо отдохнуть, чтобы снова потанцевать со мной, — произнес Том.

Она обернулась и вздрогнула. Нет, не Том, конечно. Это был Нэд. Их голоса звучали так похоже!

— Я отдохнула. Ты можешь взять меня за руку. Но не быстро. Не забывай, как я стара.

— Мы здесь как раз для того, чтобы не забыть об этом, — весело отозвался Нэд. — Хотя по правде говоря, бабушка, выглядите вы так молодо, что либо говорите неправду о своем возрасте, либо вы колдунья, которая знает секрет вечной молодости, а значит, никогда не постареет.

— Ах ты, мальчишка, пойдем же, — рассмеялась Элеонора. — Любой сразу поймет, что ты был при дворе. Где еще могут научить так умело льстить? Твой дедушка однажды сказал, что я не постарею, но это было тридцать лет назад. Если бы он увидел меня сейчас, боюсь, он не повторил бы своих слов.

— Тогда я вызвал бы его на дуэль. Вы королева сегодняшнего вечера, вы королева моего сердца… — начал говорить Нэд.

— Прекрати немедленно, Нэд. Ты меня очень смешишь. Так не годится.

Он поцеловал ее руку.

— Все, что вы делаете, уместно и прилично. Вы настоящая королева.

Она продолжала танцевать до самого вечера. Около полуночи слуги затушили факелы. Все разошлись по спальням. Нэд и Ричард принесли гобелен в комнату Элеоноры и повесили его временно поверх старого.

— Завтра мы сделаем все как положено, — сказали они. — Мы хотим, чтобы завтра утром он был первым, что вы увидите.

— Благодарю вас, — ответила она. — Пусть вас благословит Бог. Дети мои, вы подарили мне самый чудесный день.

— Надеюсь, что утром вы не будете чувствовать себя утомленной, — вымолвил Ричард. — Я хочу, чтобы вы сопровождали меня завтра на фабрику. Помните об этом? Там есть несколько дел, которые потребуют вашего внимания.

— Это когда же я была уставшей? — с вызовом ответила Элеонора. — Если что-то должно быть сделано, мы это обязательно сделаем.

Когда на следующее утро горничная пришла открыть шторы, а это было в пять утра, она взглянула на лицо спящей и немедленно пошла будить своего хозяина. Однако первым подошел к постели Элеоноры Джо, чтобы послушать ее дыхание и попробовать пульс.

— Слишком переутомилась после вчерашних танцев, — поставил он свой диагноз, но, встретив взволнованный взгляд Эдуарда, сказал, что лучше всего вызвать доктора.

Врач произнес то же самое.

— Для ее возраста картина может оказаться и иной. У нее крепкое сложение. Если она отдохнет, то встанет и будет как новенькая. Пока сказать трудно. Вызовите меня, если понадобится. В любом случае, я приду завтра.

Элеонора проснулась в девять часов. Первое, что она увидела, был подарок внуков — гобелен. Над ней стоял Джо. Его лицо выражало тревогу и надежду, а взгляд его глаз затуманился.

— О госпожа, Элеонора… Я здесь с самого утра. Я боялся…

— Который час?

— Уже девять. Вчера вы слишком много танцевали. Вы должны отдохнуть и набраться сил. Я пришлю вам обед в комнату…

— Матушка… — Сесилия рвалась к ней.

— Помогите мне подняться, — попросила Элеонора.

Она чувствовала себя очень слабой и не могла шелохнуться. Они приподняли ее на подушках. Она увидела, что в комнате горничная и Ребекка. Они тихо сидели у окна.

— Я ослабела, как малое дитя. Прошу вас, отодвиньтесь от окна. Я хочу увидеть, что там. Так лучше. Нет, Джо, никакого обеда. Я устала. Просто посидите в тишине. Я хочу помолчать.

Она попросила Джо остаться с ней на случай, если ей что-то понадобится.

— Ты более спокойный курьер, чем все эти дамы.

— Да, мадам. Но доктор…

— Тихо, мне не нужен доктор. Я просто утомлена. Джо, мне приснился тот же самый сон. Я на торфяниках — вот такой же вид, сейчас за окном. Воздух такой чистый и свежий, а свет яркий. Я никак не могла к нему привыкнуть, когда впервые приехала на Север. Теперь я не мыслю своей жизни без него. Тут даже вереск пахнет иначе. Здесь по-особому жужжат пчелы, а цветы радуют глаз, как нигде в другом месте. Раньше мне так хотелось назад на Юг, но теперь это мой дом. Я не хочу расставаться с торфяниками. Я не покину Север. Ричард любил эти места. Том тоже. Я рада, что Том был с Ричардом до самого конца. Том должен был погибнуть. О, не удивляйся! Он не смог бы жить, зная, что его господин сложил голову в бою.

Она помолчала некоторое время, глядя в окно. Затем снова посмотрела на гобелен, внимательно изучая его, и улыбнулась. Заяц был изображен так искусно, что выглядел живым, но и очень хитро: казалось, будто на его мордочке застыла улыбка. Лиса смотрела на зайца, подбираясь к нему в траве, но тот прыгал через вереск, зная, что ему ничего не угрожает. Он смотрел прямо на Элеонору, словно говоря: «Я знаю, что у меня есть враги, но я их не боюсь». Белый вепрь, белая роза, сокол, солнце в его сиянии… Морланды так тесно были связаны с домом Йорков, что на гобелене переплетение их судеб выглядело естественным. Тот, кто заказывал его, знал всю правду.

— Джо, тебе всегда было известно о Ричарде Йорке? — спросила она через некоторое время.

— Да, — тихо отозвался он.

Она протянула ему руку, слабую, едва способную оторваться от постели, но он подал ей свою. Ее пальцы сжали его ладонь.

— Прости, ты осуждал меня?

Он покачал головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Бедный Джо, — прошептала она. — Никто больше не догадывался об этом, да?

— Никто, — ответил он.

Элеонора ожидала такого ответа. Она вздохнула с удовлетворением и закрыла глаза. Джо посмотрел на нее. Ее лицо было белым как мрамор, а волосы, как всегда, лежали вокруг головы роскошной черной волной. Она была самолюбива настолько, что не хотела быть седой, но никто не знал, как она обманывала время. Джо плохо видел. Он смотрел на нее своим затуманившимся взглядом и видел ее такой, какой она была много лет назад, — девушкой неописуемой красоты, в которую он влюбился, как только увидел.

Она снова открыла глаза, улыбнулась ему, и его губы задрожали. Он уже был стариком, которому было позволительно плакать. Она с пониманием отвела взгляд и вновь обратилась к виду за окном. Ее пальцы сильнее сжали руку Джо.

— Открой окно, — попросила она. — Я хочу почувствовать воздух, напоенный ароматами.

Ребекка тихо поднялась и открыла окно, а Джо боялся посмотреть на свою госпожу, которая отвернулась от него, скрывая смущение.

— Как пахнет, — тихо сказала она. Она глубоко вздохнула и выдохнула.

Джо ждал следующего вдоха, но наступила тишина. Когда он опустил взор, то увидел, как разжались ее тонкие белые пальцы. Слезы подступили к его глазам, он собрался сказать что-то, но передумал. Нет, он хотел продлить это мгновение, когда она принадлежала только ему. Потом появится ее семья и заберет ее у него. Для него больше не будет места ни в ее жизни, ни в ее смерти.

Так старый человек сидел у кровати, прикасаясь рукой к своей мертвой госпоже. Его взгляд плохо различал все вокруг, но он продолжал смотреть в окно на раскинувшиеся зеленые земли, по которым белый заяц будет прыгать вечно, обманывая время, не старея и не умирая.

Послесловие

До середины прошлого века XV век фактически игнорировался в исторической науке, и этот факт, как и почти полное отсутствие первоисточников этого периода, а также сомнительность трактовок событий XV века в последующее время создали для нас образ XV века таким же далеким, как Средневековье.

Однако сейчас появились работы, дающие внушающую доверие информацию об этом отрезке истории. К ним относятся труды профессора Краймза «Сторонники Ланкастеров, Йорков и Генрих VII» и Коры Сколфилд «Жизнь и правление короля Эдуарда IV».

Пол Мюррей Кендалл в книге «Ричард III» живо и интересно рассказывает о двух крупных исторических личностях XV века — Ричарде III и Эдуарде IV.

Весьма ценным источником информации об исторической и социальной картине того периода является непревзойденная работа г-на Тревельяна «Английская общественная история».

В дополнение к перечисленным могут быть указаны и такие важные работы:

York Civic Records.

Warkwarths Chronicle.

The Ceoyland Chronicle and Continuations.

The Cely Papers.

The Paston Letters.

William of Worcester's Annales Rerum Anglicarum.

Memoirs of Phillipe de Commynes.

Список научной литературы

Chrimes S. В. English Constitutional Ideas in the CISth.

Constain T. B. The Last Plantagenets.

Derry T. K. & Blakeway M. G. The Making of Britain.

Kendall P. M. The Yorkist Age.

Laver James. A History of Costume.

Quennell M. & С. В. М. A History of Everyday Things in England.

Rowse A. L Bosworth Field.

Turner Sharon. History of England During the Middle Ages.

Wilkinson B. The Later Middle Ages in England.

Williams С. Н. England: The Yorkist Kings.

1

Йомен — мелкий землевладелец. (Здесь и далее — примечание переводчика.)

2

Belle (фр.) — красивая.

3

Ляпис-лазурь — драгоценный камень ярко-голубого оттенка.

4

День всех святых по традиции отмечается первого ноября, а следующий день посвящается поминанию всех умерших.

5

Начало квартала года в Англии совпадало со сроками платежей и приходилось на 25 марта, 24 июня, 29 сентября и 25 декабря.

6

Игра слов: labour (англ.) — труд, роды.

7

Бейлиф — управляющий имением в Англии.

8

Мартынов день отмечался 11 ноября.

9

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство.

10

Праздник урожая отмечался 1 августа.

11

Fait accompli (фр.) — свершившийся акт.

12

Дриада — героиня древнегреческих мифов, выполняющая роль лесного духа.

13

Пять портов — средневековая конфедерация пяти портовых городов в Англии.

14

Олдермен — член муниципального совета в Англии.

15

Инвеститура — формальное введение в должность или во владение.

16

Джон Гонт — герцог Ланкастерский (1340–1399).

Content

Синтия Харрод-Иглз
Династия

Книга первая БЕЛЫЙ ЗАЯЦ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Книга вторая БЕЛАЯ РОЗА

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Книга третья БЕЛЫЙ ВЕПРЬ

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Послесловие

1