Ирина Лобусова

Флер Д’Оранж: Сердце Замка

© Ирина Лобусова, 2013

© Irina Lobusova, 2013

Max E-Publishing

2252 Keylon Dr.,West Bloomfield, MI 48324

Телефон +1 (248) 366-8311

Факс +1 (775) 542-2405

http://www.maxepublishing.com

http://www.maxepublishing.ru

Max E-Publishing – торговый знак компании Innovation Systems, Inc.

Все права защищены.

Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в какой-либо форме или какими-либо средствами, включая электронные, механические, фотокопирование, запись или другие, без письменного разрешения издателя. За информацией о получении разрешения на перепечатку или цитирование обращайтесь по адресу001@comcast.net.

1

Я лежала на самом краю обрыва. На моих губах был бензин. Я очень долго ощущала его отвратительный горький привкус. Наверное, именно из-за этого мерзкого вкуса я и пришла в себя. Впрочем, я плохо помню, как открыла глаза. Сразу был только вкус. И еще – край обрыва. Щеку ранило острой, похожей на камыши или осоку, травой. Было что-то общее с крапивой, если б не острые, зауженные кверху края, от губ до глазниц распоровшие мою щеку. Сначала я решила, что боль от крапивы – возможно, я коснулась ядовитого растения лицом, но, скорее всего, это было просто моим возвращением к жизни. На острых краях растения оставалась плотная корка засохшей крови. Засохшей крови… Очевидно, здесь я лежала давно. И все-таки… все-таки эта трава не была крапивой! Я совершенно не разбиралась в травах.

Рядом был обрыв. Очень близко, можно было протянуть руку над пропастью. Сильно несло дымом. Справа догорал бок нашего «форда». Теперь это была груда искореженных, черных железных костей, выплескивающих в воздух порции черного дыма. Груда обгоревшего бесполезного металлолома, вспыхнувшая сразу же во время взрыва. Я не знала сколько времени прошло, сколько догорал черный остов. Все, что я могла – только радоваться, что в мою сторону не долетают искры. Я помнила, сколько вылилось бензина. Очевидно, так произошло, когда мы летели в каньон. Острый запах вызывал рвотные позывы. Я совершенно не помнила взрыв.

Взрыв. То, что произошло, могло выглядеть так только со стороны. На самом деле все обстояло иначе. И правда заключается в том, что произошедший взрыв был моим приговором. Я убила человека. И, если я останусь жить, меня обвинят в убийстве. Рассудок четко сформулировал эту мысль. Я воспринимала ее на физическом уровне почти как реальное существо… Я совершила убийство. Сегодня я убила человека. Убила точно так же, как если бы на глазах у толпы выстрелила в него из пистолета или задушила – своими собственными руками. Боль… Сквозь боль хоть как-то можно воспринять эту реальность, заключенную всего в двух словах: выхода нет.

Интересно, сколько мне дадут? Лет пятнадцать? Может, если денег хватит на хорошего адвоката, и десять? Если кто-то вытащит меня отсюда, на «пожизненное» я точно не потяну… Впрочем, возможно, я уже отсюда не выйду. Вернее, не выползу. Скорей всего, меня добьют сразу, и если они так поступят, то, честное слово, я их пойму. Представляю себе суд: психопатка в инвалидном кресле! Да посмотреть на это зрелище сбегутся жители всех стран! «Известная журналистка оказалась убийцей…» – глупые заголовки газет… Наверное, бесплатная реклама имени – не так уж плохо. «Встать, суд идет!» – и я, в инвалидном кресле… тьфу, Господи! Если все это повод для шуток – значит, дела мои совсем плохи. Хуже просто не бывает. Значит, я останусь жить, и мне дадут целых пятнадцать лет…

Запах гари доносился волнами, изредка накрывая с головой плотным облаком невыносимой вони. Боль тоже накатывала приливом – то есть, то ее нет. Каньон. Мертвые цветы. Мои мертвые цветы, которые снились по ночам столько времени! Белые цветы снятся к убийству. К смерти. Теперь я знаю это точно.

Автомобильная катастрофа. Так подумает любой досужий сплетник, если случайно забредет сюда со стороны дороги. Очередное ДТП? Ничего подобного! Самое натуральное убийство! Я никого не хотела убивать, но этого человека… Существуют свидетели. Сколько их было, в той комнате? А сколько было тех комнат? Одна или две? Оленьи рога и столы для бильярда, и еще такая забавная лампа в виде охотничьей винтовки… Они все расскажут… Ни о чем не станут молчать. Кажется, падая, я повредила не только тело. Я повредила рассудок. И это мой рассудок теперь разговаривает обвиняющим вторым голосом, нахально разделяясь на множество голосов… Можно подумать, мне есть до него дело! Я и без этого уже успела себя обвинить. И не только сама себя. Разумеется, в этом списке сразу же прибавятся другие. Другие. Свидетели. Сколько их было? Зачем я разговаривала с ними? Зачем?

Холод… Холод в глазах… Я еще подумала тогда, что в душный июльский вечер холод в глазах – не так уж плохо, что – то типа вентиляции! Я еще могла думать.

– Зачем ты впутываешь во все это постороннего человека? Ты хоть понимаешь, что обрекаешь его на смерть?

– А кого я должна впутывать? Тебя? Может, тех, кто в соседней комнате? Каждого, кто сюда приехал? Ты думаешь, я сразу не поняла, что ни один из вас не тронется с места, чтобы отвезти меня в каньон? Привыкли прятаться за чужой спиной, так и будете сидеть всю жизнь в тепле, на чужой шее… Стая! Стая стервятников! Не двинетесь с места, так посмакуете мою смерть!

– Не сходи с ума!

– Уже давно сошла! Во мне нет ни капли рассудка! Как ты думаешь, если бы он был, я бы разговаривала сейчас с тобой, здесь?

Тогда я ошибалась. Рассудок был. Еще какой! Способный на длинные обвинительные лекции! Чтобы узнать это, мне нужно было пережить взрыв… Так. Мое психическое состояние можно оставить в стороне. Что же было потом?

– Ну хорошо, почему именно он?

– А ты сам как думаешь? Во-первых, из местных жителей он здесь в единственном экземпляре! А во-вторых, у него есть машина. И на этой машине он отвезет меня в каньон.

– Он будет знать, зачем?

– Думаю, нет. Конечно, нет! Я не такая сумасшедшая, как ты думаешь! Он будет твердо уверен в том, что я просто хочу снять окрестности для мистической телевизионной передачи. Это, собственно, все, что ему полагается знать.

– Ты хоть понимаешь, что если ты ведешь человека в пекло, не предупредив об опасности, то будешь ответственна за его смерть?

– Не говори глупостей! Это даже хорошо, что в машине нас будет двое. И если там, в каньоне, меня собираются убить, я постараюсь сделать все так, чтобы убили его, а не меня. Я подставлю его на свое место! И если его убьют, значит, такая у него судьба. Так и будет! Уж поверь, я не стану оплакивать его смерть!

– Ты страшная…

– Знаешь, я прошла слишком тяжелый путь, чтобы теперь, в конце этого пути, думать о пустых сантиментах. И я слишком многое поставила на карту. Можно сказать, все. И если я не привезу доказательства из каньона, для меня ничего уже не будет. Можно сказать, меня не будет тоже! Это мой последний шанс. Другого у меня нет. Поэтому мне все равно. Умрет он, не умрет – какое значение это может иметь? Какое значение имеет жизнь его, и таких, как он? Таких миллионы… Я достану доказательства во что бы то ни стало! И если ради этого мне нужно будет послать на смерть этого человека – я пошлю его на смерть! И не надо смотреть на меня такими глазами! Ты заложил бы душу дьяволу, только чтобы оказаться на моем месте! Но ты на нем не окажешься, не беспокойся! Об этом я точно позабочусь!

– Ты ошибаешься. Я не претендую на твое место – ни в эфирное время, ни в жизни. Почему ты везде ищешь врагов?

– Хочешь сказать, что я не права? Тогда зачем ты приехал сюда со мной? Твоя поездка была не обязательна. Просто ты уже знал, что я веду расследование, и что съемки мистической передачи – только повод…

– Я приехал по многим причинам. И про одну из них я уже говорил. Вторая: все-таки я – директор съемочной группы, и я отвечаю за людей. И третья: я хочу тебя удержать. Если не от глупостей, то хотя бы, от убийства.

– Вот как ты это называешь?

– Возможно.

– Не удержишь! И можешь отправляться обратно!

– Хорошо, тебя невозможно успокоить – с этим я согласен. Но я могу хотя бы обезопасить от тебя людей, за которых я отвечаю, и не дать тебе повод погубить кого-то из них!

– Значит, это именно ты уговорил их со мною не ездить, да? Я догадывалась! Вернее, так и думала! Как только ты сказал, что поедешь со мной, я сразу поняла, что попаду в ловушку. И ты мне заранее подстроил эту ловушку, не так ли? Постарался! Чтобы я не могла сдвинуться с места, чтобы никаким способом мне не удалось уехать с турбазы, выбраться из этого глухого угла? Но ты просчитался! Ты не принял в расчет две вещи: мою волю и то, что в бар турбазы заходят местные жители. И один из этих местных жителей отвезет меня в каньон потому, что я умею воспользоваться ситуацией! А ты не посмеешь запереть меня на ключ!

– Я не собирался тебя запирать. Просто я знаю, насколько далеко ты зашла. И знаю, что в каньоне тебя ждет смерть.

– Не меня! А того человека, которого я потащу за собой!

– Опомнись! Что же ты делаешь!

– Я достану доказательства любой ценой. Ты никогда меня не остановишь.

– Если с этим человеком что-то случится, я сделаю все, чтобы тебя обвинили в непредумышленном убийстве! Я сделаю так, что ты ответишь за его смерть!

– Прочь с моей дороги, идиот!

– Пожалуйста, подумай, хоть немного…

– Убирайся!

Кажется, я действительно отпихнула его с порога, больно толкнув в грудь. И даже захлопнув дверь перед его носом. Отвратительное поведение! Ничего не скажешь… Оленьи рога… Несколько столов для бильярда… И еще лампа над стойкой бара. Этот глупый разговор не значил ничего. Я твердо знала в тот момент: когда я приеду из каньона, мое будущее будет обеспечено. И на паршивенький телеканал (я и затеяла все это, чтобы справиться с собственной ненавистью, обретая хоть какое-то подобие спокойствия) уже никогда (и поможет мне хоть Бог, хоть Дьявол!), никогда не вернусь! Я преступила порог и вышла к своей жертве. Не оглядываясь назад… Но, так не бывает. Всегда приходится оглядываться. Наверное, самое время думать, захлебываясь болью и страхом… Думать на грани жизни и смерти, глотая кровь и гарь…

В середине каньона (именно там, где все произошло) подсыхали белые цветы самого невероятного вида. Таких мне никогда не приходилось встречать. Внешне они были похожи на белые цветы флер д’ оранжа, сорванные с апельсиновых деревьев. Цветы свадьбы, и одновременно – цветы смерти…

Мы лежали в самой сердцевине каньона – на поляне, за которой был глубокий обрыв. Я запомнила это еще по карте. Карту мы смотрели буквально за несколько минут до взрыва. Сверху было шоссе, спрятанное среди камней. Мы должны были найти дорогу до темноты. Помню, мы искали ее, спрятанную серой ядовитой змеей среди желтых камней, почему-то похожих на человеческие лица. Я узнавала в каждом камне лица знакомых, родственников, друзей и врагов. Так было, когда желтый и плоский солнечный диск выливал на нас щедрые порции раскаленного чужого июля. И, скорее всего, это все было от жары, но я просто ощущала себя в сердцевине какого-то чудовищного зверинца, где так бодро моргали мертвые, не видящие глазницы камней. Потому, что казалось – вместо камней были люди.

И еще потому, что приближался каньон. Я чувствовала это всем своим существом. Точно так же, как капли пота и плотный слой непонятной на вид мошкары, со всех сторон облепившей мои руки. Жара была невыносимой, поэтому мы открыли все окна в салон, но это помогло только тем, что в образовавшиеся отверстия сразу же хлынули черные тучи насекомых. Впрочем, выхода все равно не было. Вдобавок, меня жутко тошнило от жары, бензина, неправильной укладки камней, чудовищной дороги, плохих мыслей, от того, что на каждом повороте машина буксует, от того, что среди желтых камней ни единой живой души. И, скорей всего, до каньона еще один день пути, и какая-то чудовищная, разлившаяся по всему телу немота, сплошным белым облаком сковавшая мои ноги и руки.

И еще, разумеется, тишина, нарушаемая скользящими по камням протекторами шин. И, похожий на топленное масло, раскаленный июльский воздух. И, ощущение страха в тишине. Ужаса от того, что до каньона совсем близко.

Там, в салоне машины, я впервые поняла, насколько боялась именно такого пути. Все внутри цепенело, как бывает от лживых заверений человека, которому веришь. Собственно, я ему не лгала – говорила, что мне хотелось только снять каньон, – несколько кадров, минимум час, совершенно мало работы, – и вернуться обратно в город до темноты. Этому способствовало такое «замечательное» обстоятельство, как багажник форда, полный канистрами с бензином. Вся моя съемочная группа осталась на базе. Я обещала вернуться до темноты, зная прекрасно, что мне не верит ни один человек, как не верила я сама в свое скорое и счастливое возвращение. Так, в салоне машины я впервые поняла, что делаю что-то не то… Дело было не в рассказанных про каньон ужасах. Впервые я увидела его на случайно попавшей ко мне дискете, уже после того, как получила письмо. С этой дискеты получилось сделать качественную распечатку. Там был перевод текста, но мне почему-то не верилось в эту приоткрытую моим глазам древность.

Текст был бредом – сплошным повторением про какие-то белые цветы, высохшим белым цветом раскрывавшие мертвые при жизни души. Души, слухи, мистика – все это смотрелось очень даже смешно с плоского экрана современного монитора, если б не одна деталь… Длинный обруч на фотографии каньона (прямо над самим каньоном), похожий на что-то, что я уже видела прежде, и оставляющий какое-то странное ощущение в душе… Ощущение, которое я не могла объяснить. Только позже, уже отдав дискету обратно в архив, сквозь бесконечную череду моих мыслей об этом месте, я вдруг поняла: длинный обруч был огромным солнечным диском. Солнцем, меняющим не только форму, но и цвет.

Это был солнечный диск, похожий на вогнутую монету с расплавленными краями, словно диковинная, пришедшая не с земли брошь. Мне тогда удалось переписать этот странный файл, но дело было не в солнце и не в белых цветах. Снимки каньона были чем-то, что я уже видела прежде. Возможно, в своих снах. Так болеют только тем, что приходит ниоткуда. Из приоткрывшейся глубины… Так в бесконечную мертвую ночь внезапно ниоткуда приходит надежда. Надежда, которую совсем не ждешь. Но она приходит. Без всяких объяснений и смыслов. Наверное, именно так и пришел ко мне этот каньон.

Древний текст был о том, что на дне каньона в языческие времена был когда-то Храм Солнца. В Средневековье на дне каньона на поляне сжигали ведьм. Во времена инквизиции скалы были черны от разложенных в нем костров. Женщины от мала до велика из всех окрестных земель были уничтожены там. Во время второй мировой войны там совершали массовые расстрелы фашисты. Там же, поблизости, фашисты выжгли и вырезали целую деревню, которую позже никто так и не восстановил. А несколько лет назад, в современности, местность, связанную с каньоном, потряс новый и страшный скандал. Именно там покончили с собой члены какой-то тоталитарной секты, совершив массовое самосожжение. До этого секта собиралась в тех местах для своих ритуалов, во время которых они приносили человеческие жертвы из числа случайных прохожих, бродящих возле каньона с наступлением темноты. Жертв – людей! – живьем закапывали в землю.

Следствием (после массового самоубийства, когда все это удалось раскрыть) было выявлено, что сектанты успели закопать живыми в землю около двадцати человек. С тех пор, хотя больше никаких сект в каньоне не было, ни один человек не посмел бы появиться в тех местах с наступлением темноты – даже во время яркого белого дня ни один из местных, ни за какие деньги. Непонятные вещи (то есть те, которые нельзя было объяснить) продолжали происходить и по сей день. Исчезали случайно попавшие в каньон бомжи. Местные жители видели бесконечные толпы призраков… Впрочем, призраки появлялись и в окрестностях самой деревни, и возле небольшого городка поблизости. Наблюдали их, по всей видимости те, кто был славен на всю округу производством качественного дешевого самогона.

Советская власть попыталась бороться с предрассудками местных жителей, разбив на месте каньона фруктовый сад. Саженцы принялись. Все было хорошо. Но, прошло лишь несколько месяцев, как все деревья погибли. И вместо цветущего фруктового сада осталось целое кладбище черных мертвых деревьев – настоящий лес ужасов. Мертвые деревья убрали за одну ночь. Больше никто уже не пытался приблизиться к каньону. Власти оставили все попытки отвратить местных жителей от суеверий.

Дальше текст шел в таком же духе, постепенно смешиваясь в какую-то невообразимую муть! И завершалось все это перепечатками сплетен и легенд из центральных газет, а так же безграмотными домыслами провинциальных журналистов.

Еще за несколько дней до того, как взяла в архиве диск, где была собрана вся информация про каньон, я ничего не знала ни о самогоне местных жителей, ни о слухах и сплетнях, ни о ведьмах и глупых ужасах, от которых веяло дешевизной некачественной кинопродукции. Словно повторяющийся «ужастик» самого низкого качества (такой гадости полно у любого лотка в каждом переходе метро). Я ничего не знала о каньоне. И, возможно, не узнала бы о нем никогда. Нет, очевидно, все было предопределено заранее, и на моем жизненном пути должен был четко обозначиться путь в каньон. Позже, уже заказав в архиве диск с видами местности и обрывочной информацией, я поняла, что на самом деле многие знали про это место. Как про место зла на планете, известное людям, бороться с которым нельзя.

Потом меня заинтересовали карпатские легенды. Помню, как долго думала о мрачном и прекрасном колорите этой земли. Тогда я еще не повторяла слово «проклятие». Проклятие пришло потом. Я погибну и опять заговорят о проклятии. Тогда оживут мрачные легенды этой земли… Я все время чувствую их за спиной. Как будто здесь за тобой следят тысячи глаз. Местные жители любят рассказывать до сих пор, что каждый клочок этой земли был покрыт кровью. Сумеречная грань границы, горы между Трансильванией и Карпатами накладывают свой отпечаток на все. Трансильвании уже нет. Только мало кто помнит об этом. Жители этой земли верят во зло так, как не верит никто на земле. Посреди сказки лесов, гор и рек странно слышать об этом. На самом деле, нет наверное, более загадочного, и в то же время, более красивого места на всей земле. И, говорят, именно близость зла придает ему особую прелесть.

Про кровь – правда. Давным-давно. Я сама слышала об этом. Это было в те сумеречные, тяжелые годы, когда черной тенью беды была покрыта половина этой земли. Среди лесов и чистых рек были полонины, где горы трупов покрывали даже самый крошечный кусочек земли. А от крови не различить было даже травинки. Нашествие варваров было реальной угрозой существованию в этих землях людей. Адские всадники на черных конях с искривленными турецкими ятаганами пронеслись по прекрасной земле черным вихрем смерти и огня, уничтожая и даря смерть под зеленым знаменем пророка. За горные вершины и широкие поляны янычары Османской империи сражались не на жизнь – на смерть. И смерть встречая в лицо, встали грудью на защиту родной земли местные воины. Говорят, после таких битв в живых не оставался никто. И из поколения в поколение передавались рассказы о том, как после таких побоищ люди ходили в крови по щиколотку. Крови было так много, что ее отказывалась впитывать земля. Уже не могла впитать …Именно тогда пошло предание о том, что земля эта проклята.

Может быть, в те мрачные времена и возникла одна из самых пугающих легенд Карпат. Рассказывают о том, что однажды Бог победил Дьявола. Схватка была смертельной и победу одержал Бог. Чтобы не допустить темного царства зла на земле, он решил наказать своего противника. Спрятать его с глаз людей, чтоб забыли о нем вероломные людские сердца, падкие на всякую лживую истину. И заточил Бог дьявола под землей, а печатью поставил нерушимые горы. Бился, бился под землей Дьявол, рвался изо всех сил. И там, где бился он, горы раскалывались, возникали пропасти и ущелья, а на широких, ровных полонинах – горные каньоны и холмы. И стала неровной, изрезанной поверхность земли, и раскололись нерушимые твердыни… Горы стали рваной цепью, беспорядочно рассыпанной среди лесов. Так возникли карпатские горы. Это – конец официальной части легенды, но существует еще одна часть. Послесловие.

Я услышала ее впервые в маленьком городке – поселке рядом с Замком. И звучала она так: бился, бился Дьявол под землей, а потом затих на много веков. И забыл о нем Бог, полагая врага своего поверженным. Но Дьявол не прекратил думать о том, чтобы вырваться из-под земли, и однажды, когда внимание Бога было чем-то отвлечено, вырвался наружу из горной пропасти. Обманул Бога. И местом, где Дьявол сломал Божью печать, стал тот самый проклятый каньон. А невероятные белые цветы выросли в тех местах, где из-под земли цеплялись длинные острые когти Дьявола. Как насмешка над самым святым – над любовью и жизнью.

Продолжение легенды местный фольклор облачает дополнительным ужасом все, что связано с каньоном. Местные жители свято верят в конец легенды, а от того даже не делают попыток хоть как-то приблизиться к тайне каньона. Впрочем, замки в Карпатах пугают не меньше. Именно с замками связана древняя легенда о прародителе зла, об отце всего зла, о существе, в чем-то равном самому Дьяволу.

Рассказывают о прекрасном замке на вершине горы, обнесенном неприступными стенами. Высоко над землей стояла величественная цитадель из нерушимого серого камня. Говорили, что замок сложен был из осколков гранитной скалы, и что не было по твердости и прочности камню этому равных. Правил замком местный князь – справедливый и могущественный правитель. Люди любили его: хозяином был строгим, но справедливым, в обиду никого не давал, дарами природы и богатствами с людьми делился щедро, помогал нищим и больным, и никого не обижал без надобности. Край тот слыл очень богатым: в густых лесах водились невиданные звери с ценными мехами, в реках было изобилие рыбы, поля были плодородными и щедрыми, климат теплым и мягким. А в горах родились драгоценные камни цены небывалой.

Слава о замке и его властителе ширилась по всей земле. Такое богатство и благополучие не могло не вызывать зависти, и однажды на страну напали сарацины. Войско сарацинского короля вытаптывало поля, убивало мирных крестьян и вскоре, оставляя за собой только выжженную черную землю, подошло к замку. Сердце местного князя затопило болью и горечью от несправедливой обиды. И, собрав могущественную армию, поклялся он жестоко отомстить обидчикам родной земли, воевать с сарацинами до самой смерти. Войско князя разбило армию неприятеля, осаждавшую замок, и вторглось в страну сарацинов, чтобы добить уже поверженного врага. Разгром был полным. Сарацины получили жестокий урок, который должен был надолго отбить у них охоту вторгаться в земли князя. В походе была захвачена богатая добыча и множество пленников.

Одним из пленников был младший сын сарацинского короля – красивый и смелый юноша, принимавший участие в военном походе. Зная его ранг, князь отделил пленника от остальных, чтобы придать позорной смерти на глазах своего народа. Вскоре в замок проникли счастливые вести: армия князя, победив врагов, с триумфом возвращается назад. Единственная дочь князя, молодая и красивая девушка, вместе со знатными вельможами в замке встречала армию отца. Вот уже военные отряды промаршировали по площади замка. Вот уже огромные возы с добычей скрылись за дверями сокровищницы. Вот уже прогнали пленных – женщин и детей, захваченных в сарацинском походе. Вот уже вдалеке показался величественный силуэт отца на его боевом верном коне, когда… Перед князем пленники тащили клетку. А в клетке был сарацинский принц. Гордо, с мужественным лицом встречал он крики и издевательства толпы.

И когда княжна встретилась глазами с ним, сердце ее замерло сладко и мучительно. Она так мечтала встретить свою любовь, но даже не знала о том, что любовь бывает не только счастьем, но и непосильным горем. А сарацинский принц вздрогнул всем телом, но не отвел глаз. Не любовь поразила их обоих в тот момент, а черная беда и страшное горе. Княжна, единственная дочь своего отца, полюбила врага. Полюбила внезапно и отчаянно. До конца жизни.

Сарацинского принца заперли в глухом каземате, а отец в честь победы устроил великий пир. Во время пира княжна тихонько вытащила у отца ключ от каземата. Казнь принца должна была состояться через неделю, в местный религиозный праздник. В ночь после пира принцесса встретилась в казематах лицом к лицу со своей любовью. Молодые люди отчаянно полюбили друг друга, но у них оставалось только шесть ночей. Сарацинский король предложил невероятный по размеру выкуп за жизнь сына, но князь отверг его с презрением. Всей силой души он жаждал крови врага. Княжна не могла даже заикнуться о том, в кого она посмела влюбиться. Через три дня после пира отец сообщил девушке, что подобрал ей хорошего жениха и желает, чтобы свадьба состоялась скорее. Это известие едва не убило несчастную. И на пятую ночь влюбленные бежали из замка. Выследила их старая служанка, приставленная к княжне, и бросилась к князю.

Разъяренный князь сам, вместе с несколькими верными стражниками, бросился в погоню. И настиг влюбленных. Ударом меча князь снес голову с плеч принцу. А дочь связал и увез обратно в замок. Там, в замке, он отвел ее в самые дальние покои и собственноручно замуровал в каменной стене заживо. Это была чудовищная, страшная смерть. Князь укладывал камень за камнем, несмотря на слезы и мольбы дочери. В это время Дьявол, настоящий хозяин этих земель, обследовал свою территорию. Князь давно раздражал его своей добропорядочной жизнью. Увидев, как черные чувства затапливают князя с головой, Дьявол возликовал. Едва последний камень был уложен в страшную могилу княжны, Дьявол забрал душу князя. Но Бог не пожелал отдать эту душу Дьяволу безраздельно! Преступление князя должно было быть наказано по божеским законам. И вверг Бог душу князя в вечное проклятие – состояние между жизнью и смертью, обрек вечно страдать в поисках вечного успокоения и прощения. И позволил Бог Дьяволу сделать князя своим черным слугой – с тем, чтобы никогда не прекращались страдания проклятой души, чтобы проклятая душа никогда не нашла прощения. Так стал и замок проклятым из-за страшной тайны, хранящейся в его стенах. Замок стал мрачен и безлюден. Люди стали избегать селиться в этих сумрачных местах и богатый край начал приходить в запустение. И сковала край тот лютая зима со снегами и морозами. И застыла льдом бывшая цитадель.

А тень князя осталась бродить в замке. Каждую ночь, рыдая, эта проклятая тень бродит в окрестностях замка в поисках человека, которого просит найти могильник дочери и вымолить для него прощение. Сам указать место, где он замуровал дочь в стену, не может – это является частью проклятия. А найти это место невозможно, оно заколдовано навсегда. Никто не может к нему приблизиться. Когда человек, поддавшийся на мольбы или посулы проклятой души, не находит заколдованного места, душа князя приходит в ярость и уничтожает человека страшной, мучительной смертью. От того лучше не приближаться к проклятому замку с наступлением вечера, и ни в коем случае не оставаться на ночлег в его стенах.

Самым интересным в легенде является только одно: не известно точно, какой именно замок является проклятым! Это может быть любой замок, даже самый обычный музей. По преданию неизвестность является частью наложенного на замок проклятия. Днем замок может ничем не отличаться от остальных и принимать в свои стены людей. А вот с наступлением темноты он может меняться… Поэтому следует относиться с опаской к любому замку посреди этих гор – любой из них может быть проклятым.

Местные жители относятся к этой легенде с особым значением и никто никогда не задержится за крепостными замковыми стенами с наступлением темноты. Очень многие, кстати, считали проклятым замок, отреставрированный Виктором Алексеевым.

Легенда же «обросла» новыми сведениями в веках. Многие серьезно считают, что проклятый князь чем-то идентичен знаменитому Дракуле. Не как вампир (вампиры – привилегия Трансильвании), а как родоначальник темных сил зла, князь Темного легиона воинств Сатаны, опутавший прочными черными сетями эту землю. Кстати, в Карпатах вампиров называют проклятыми душами, и верят, что вампиром может стать человек, совершивший какое-то очень страшное преступление, и не получивший за него прощения. Но вампиров почему-то не связывают с каньоном. Здесь свято верят, что вампиры по ночам лазят по стенам и даже могут постучать в форточку, но каньон для них – слишком глубоко. Вампиры мелки для каньона. Каньон – дело рук прямиком Дьявола, и от этого (иногда) мороз по коже, как и от этих легенд. Слушая их (несколько дней назад, а кажется – уже прошло несколько веков!) я не задумывалась о том, что… Только вогнутый солнечный диск и боль. И за солнечными лучами, где-то там, далеко – далеко, серые мрачные стены проклятого замка…

2

Все началось очень просто. Так избито, почти без всякой фантазии. Был самый обыкновенный день. В студии я ждала, когда освободится монтажная. Передача была почти готова, мне осталось отмонтировать крохотный кусочек, минут на десять эфира, для которого я давным-давно сделала раскадровку. Я всегда делала черновую раскадровку сама, никому особенно не доверяя. Мне казалось, что если хоть в чем-то я стану полагаться на других больше, чем на саму себя, то пожалеть потом придется именно мне и, наверняка, пожалеть горько.

Работы было мало. Большая половина моей съемочной группы занималась мелкими текущими делами, а меньшая откровенно бездельничала, стараясь не попадаться на глаза начальству. Ко мне подошла моя редакторша – Света (из большей половины, занятой делами). Девчонка после института, она работала со мной второй месяц и ее работа мне нравилась гораздо больше, чем работа всех остальных. В ней была какая-то серьезность и вдумчивость, что очень импонировало там, где большинство намеренно демонстрировали нахальство и расхлябанность, в свободное от этой демонстрации время пытаясь подсидеть друг друга или создать новые и небывалые (по силе духа) сплетни. Итак, ко мне подошла Света и сказала:

– Мы получили очень странное письмо. Как вы думаете, о чем? Об убийствах! Я его открыла…

Удивляться письму не следовало. Мы получали достаточное количество писем, которые делились на две категории: возмущенные и ненормальные (в смысле, от психов). Ненормальные часто содержали угрозы или какие-то глупости, которые так и не дочитывались до конца. Но письмо про убийства – такого у нас, действительно, еще не было! Мы же были простым развлекательным шоу для домохозяек.

– Вообще-то мне посоветовали его выбросить, – продолжила Света, – но я решила, что вам следует посмотреть.

– И что в письме?

– Диск.

– Диск?

– Да, для компьютера, но очень странного вида. Понимаете, он весь поцарапанный… Мне даже показалось, что кто-то пытался изобразить цветы. В смысле, выцарапать цветы и какие-то поломанные ветки, вроде деревьев. Маленькие такие цветочки. Звучит не очень нормально, правда? Я так и не решилась вставить диск в компьютер. На нем может быть какой-то вирус. Мало ли какую гадость могут прислать. А если вируса нет, то все равно, вряд ли он будет работать. В общем, посмотрите.

– Откуда же ты узнала, что письмо про убийства?

– Из записки, вложенной в конверт. Вот она.

Света протянула мне обыкновенный листок бумаги (А4, такую бумагу используют обычно для ксерокса), на котором было написано «Лично. Мое имя и фамилия. Информация об убийствах, которые еще будут происходить». Вернее, не написано, а отпечатано на принтере, причем не очень хорошего качества – краска была не черная, а серая. Я не сомневалась, что принтер дешевый и очень старый.

– Конверт самый обыкновенный, почтовый, без марки. Адрес также отпечатан на принтере. Почтовый адрес нашей студии, на месте получателя – просто название передачи и ваша фамилия. Адреса отправителя нет. Да, и еще: на конверте не было никаких штампов. Он не шел по почте. Кто-то просто оставил его на вахте внизу.

– Кто это был, ты спросила?

– Спросила. И мне сказали следующее, и охранник, и вахтерша в два голоса: кто-то просто бросил конверт на пол, когда входная дверь приоткрылась. Вернее, выходили на улицу несколько сотрудников телецентра. Когда они вышли, в открытую дверь кто-то бросил конверт. Он упал на пол. Его увидел охранник. Поднял, прочитал адрес и вашу фамилию. Вышел на улицу посмотреть, кто доставил письмо таким странным образом, но возле входа не было никого…

– Странно.

– Очень странно! Мы никогда не получали таких странных писем! Но я все-таки решила не выбрасывать диск, а отдать вам.

– Молодец, правильно решила.

– Что же вы будете делать?

– Идем!

Мы вошли в небольшую редакционную комнату, в которой стоял старенький компьютер – на нем почти не работали и он не был подключен к нашей офисной сети. Так как компьютер не был связан со всеми остальными (из-за устаревшей модели и долгого срока работы), мне не было его жаль. К моему огромному удивлению, диск открылся сразу. Я открыла вордовский файл довольно большого объема…

– Но это не русский язык!

– Да, действительно. Текст написан на английском. Попробую перевести.

Это было письмо, адресованное лично мне. Письмо следующего содержания:

«Если мы с вами когда-нибудь встретимся, вы узнаете меня только по одному признаку: точно по такому же диску, на котором вырезаны цветы. Их существует всего два. Один я отправляю вам. Другой сохранится у меня лично, и когда-нибудь по нему вы сможете меня узнать. Возможно, я стану держать его в руках, чтобы вы увидели, а может, положу в карман пиджака, чтобы не привлекать вашего внимания – я еще не знаю, как все это произойдет. И встретимся ли мы с вами когда-либо. Но самое первое, что вам следует сделать – это внимательней вглядеться в изображение цветов. Это ключ ко всей истории, к той самой истории, о которой я пишу здесь.

Белые цветы. Про себя я называю их „флер д' оранж“, хотя те цветы, о которых идет речь, не растут на деревьях, как свадебные цветы апельсина. Знаете, почему я так их назвал?

Они похожи на свадебные букеты, которые молодые девушки держат в день свадьбы, на цветы, которыми украшают невест. Мне рассказывали старые люди, из жителей нашего поселка (кто еще остался в живых и не денется никуда, кто остался в поселке ожидать свою смерть, которая приближается к ним с таким же красивым белым лицом, как цветы „флер д'оранжа“), что в прежние времена существовал обычай вплетать эти цветы в свадебные венки, посвящая невест языческой Богине Солнца (именно она считалась покровительницей этих цветов). Атрибут, символизирующий „смерть“ незамужней девушки, и возрождение ее в новом качестве – в качестве замужней женщины. Одновременно – смерть и следующее за ней воскресение. Мне показалось это символичным. Символ любви и смерти, белые цветы, не имеющие ничего общего с невинностью или чистотой. Они становились посвящением этой символической смерти. Их посвящали этому древнему обычаю. И тогда считалось, что солнечные лучи будут хранить всю жизнь.

К сожалению, я не знаю, как называются белые цветы в научных кругах. Называть их „флер д’оранжем“ довольно безграмотно. Но в моей истории очень мало здравого смысла. Поэтому я решил позволить себе такую неточность.

В наших краях действительно много солнца. Оно осталось прежним, несмотря на то, что поменяло свой цвет. И девушки больше не вплетают белые цветы в свои венки. В наших краях мог бы быть целый лес апельсиновых деревьев, благоухающих всеми ароматами жизни. Но сады и леса в наших краях не живут. Вместо любви и свадеб поселилась смерть. А солнце для большинства жителей нашего поселка стало черным. Простите за лирическое отступление. О чем, собственно, мое письмо?

О доказательствах резонансных убийств и об истории, за которую (если бы вы жили за рубежом) вы могли бы получить Пулитцеровскую премию. Почему я отправляю это письмо вам? Вам – ведущей передачи со скандальным содержанием, где много эротики, глупой женской болтовни, но ни слова о коррупции и криминале? По двум причинам.

Во-первых потому, что вы кажетесь мне сильной личностью (хотя я читал, что вы довольно не счастливы в жизни). Вы производите впечатление человека волевого и амбициозного, и если вы решитесь добиться чего-то, вы, скорей всего, сможете это сделать. А во-вторых, ваша передача имеет настолько нейтральную репутацию, что если вы полезете в черный криминал, никто даже не догадается о возможной причине. Вам гораздо проще будет провести необходимое расследование и нажать каналы, какие следует, чем журналисту из передачи более политического или криминального свойства…»

Дочитав до этого места, я подняла глаза к Свете и сказала совершенно невинным тоном:

– Так, все понятно. Очередной псих. Этот бред даже не следует читать дальше. Я просто его уничтожу. Явно видно, что писал человек не в здоровом рассудке.

– Да, мне тоже так подумалось! – сказала Света, – Псих! Это вы в самую точку!

– Ага. Ну, ты можешь идти. Спасибо, что принесла письмо. Оно меня развлекло. Приноси, если будет что-то подобное. Иди! Я еще здесь побуду.

Света ушла. Я плотно закрыла за ней дверь и вернулась к компьютеру. Конечно, я кривила душой. Я лгала достаточно профессионально (научилась за годы, проведенные на телевидении), поэтому не сомневалась, что неопытная Света приняла за чистую монету каждое из моих слов. На самом деле, телевидение – цепь сомнительных историй. Все телевидение мира держится именно на таких сомнительных историях, и счастье, когда не надо за них платить. Обычно трогательные «повести» сочиняют мои редакторши (более опытные, чем Света). Редакторши пишут, а в париках и гриме снимаются безработные актеры (или студенты театральных вузов, чтобы подработать). Но я никогда не признаюсь в этом – даже под страхом смертной казни! Электронное письмо заинтересовало меня сразу.

И дело было не только в странном способе, которым письмо попало ко мне. Дело было в той особенной убежденности, которая чувствовалась за словами его автора. И (очень странно, но мне показалось именно так) автор словно рассчитывал, что я избавлюсь от компании (коллег, друзей, просто людей, находившихся вместе со мной в комнате), дочитав до какого-то определенного момента (например, про белые цветы, которые на самом деле не флер д’оранж), а потом продолжу читать письмо в гордом одиночестве (чтобы другие не своровали сенсацию). Кроме того, мне просто понравилось начало письма! В тайне я тосковала по капельке криминала, чтобы разбавить им программу(без криминала рано или поздно выдохнутся любые романтические истории. В этом мало кто признается, но так оно на самом деле и есть). В общем, письмо захватило меня настолько, что я принялась читать дальше.

«Извините за то, что пишу не на родном языке. Но я знаю, что вы владеете английским. И, кроме того, я преследую вполне определенную цель. Вы сможете продать эту историю зарубежным изданиям, а без перевода письма вы не сможете это сделать. Чтобы сэкономить ваше время, я делаю это сам. Дело не только в деньгах, которые вы сможете заработать. Дело в том, что окончание этой истории находится в чужой стране (и не в одной). В каких странах? В конце расследования вы все это выясните без труда. В моем письме вы найдете имя и адрес одного человека (он из зарубежного информационного агентства), которому вы сможете передать всю информацию. Он был в наших краях, крутился вокруг да около, но, к сожалению, ему так и не удалось собрать конкретные факты. К сожалению, в то время я тоже мало знал, поэтому так и не смог ему помочь. Поэтому, свяжитесь с ним прямо сейчас и расскажите о письме и о том, что вы сможете докопаться до сути. Он поймет, о чем идет речь. Собственно, вам останется лишь мелочь, ведь большую часть расследования провел я сам. Вам останется лишь перепроверить и убедиться в подлинности моей информации, и взять два главных доказательства, без которых любые разговоры о деле просто бессмысленны. Итак, два доказательства (важнее их ничего нет).

Первое: белые цветы. Когда вы достанете белые цветы, вы сможете доказать, что происходят убийства. Второе: оно хранится на дне каньона, и это – самое главное. За эту вещь расплатились жизнью большое количество людей. И если вы сможете достать эту вещь, их смерть не будет напрасной жертвой.

Итак, вступление вроде бы закончено, и мне остается перейти к главному – к делу, которое заставило меня написать это письмо. С чего начать? Наверное, с исчезновения одного человека… Нет, в этом исчезновении не было никакой сенсации. Он не был ни политиком, ни бизнесменом, ни звездой. Он был самым обыкновенным человеком, хотя и занимал высокую должность. Но не настолько высокую, чтобы из-за этого убивать. Не знаю даже, писали ли центральные газеты об этом деле. Речь идет о некоей местности, о центральном поселке, вернее, маленьком городке с живописным средневековым замком посреди леса, скалистых гор, обрывов, о месте с удивительно красивой природой. Горные реки, леса, впечатляющие горы, яркие поляны цветов – все это способствует тому, что в наши края приезжает очень много народу. У нас существует множество турбаз и пансионатов, которые круглый год принимают туристов. Зимой – это катание на лыжах по горным склонам, летом – реки, лес, которым покрыты горы и холмы. Плюс древние легенды. И цены на любой вкус – от высоких до самых низких.

Все это способствует тому, что в наших краях нет отбоя от приезжих туристов. А население маленького городка живет только за счет туристического бизнеса. Я – не исключение. Не стану писать, чем конкретно я занимаюсь. Упомяну лишь, что в своем городке я считаюсь достаточно обеспеченным человеком и мой маленький бизнес связан с торговлей.

Из культурных достопримечательностей нашего края можно упомянуть старинный средневековый замок, в котором теперь находится крупный краеведческий и археологический музей. В замке полностью сохранена экспозиция средневековья и его с огромным удовольствием посещают все туристы. Так как пойти особо некуда, то посетить замок приезжие считают своим долгом.

Второй нашей достопримечательностью считается каньон. Это место не природного происхождения. В этом каньоне в средневековье был, кажется, свинцовый рудник. Потом рудник забросили, все пришло в негодность, а каньон посреди гор провалился еще больше. Смотреть там не на что – потому, что там ничего и нет. Но есть дурная слава и плохие легенды. Я не буду пересказывать вам все мистические ужасы и тому подобное. О нашем каньоне не писал в прессе и не говорил по телеку только ленивый. Если вы потрудитесь поискать в Интернете информацию про наш каньон, вы получите ее в полном объеме и сможете самостоятельно прочитать все, что пишут про это темное место.

Я недаром упомянул наш каньон. Собственно, это и есть главное место действия всей истории. А можно сказать и так, и одно из главных действующих лиц (если позволено говорить так о неодушевленном предмете). Человек, который исчез, интересовался каньоном. Вначале – с исторической, археологической точки зрения. Человек, с исчезновения которого все началось, был директором археологического музея (то есть замка).

Три года назад на должность директора музея-заповедника (к тому времени археолого-краеведческий музей назывался именно так) был официально назначен Виктор Алексеев. Это был предприимчивый и довольно умный молодой человек. До того, как возглавить заповедник, он был директором местной школы и преподавал историю, будучи историком по образованию. Как он попал в заповедник? Огромный музейный комплекс остался без руководства, и областное начальство объявило официальный конкурс на должность директора музея. Конкурс состоял из многих пунктов: представить план разумной реконструкции и реставрации комплекса, составить список туристических мероприятий в рекламных целях, разработать новые экскурсионные маршруты по заповеднику, увеличить рентабельность убыточного предприятия и т. д. (я и не упомню всего).

Алексеев решил принять участие в конкурсе (надо сказать, он давно интересовался местным замком). Он составил подробный проект и отправился в областной центр. Без денег, разумеется, не обошлось, значительную часть средств ему пришлось потратить на то, чтобы подмазать нужных людей из областного начальства. Но, следует отдать должное, проект Алексеева действительно оказался самым лучшим. И через некоторое время он получил новую должность. Область сделала удачный выбор, лучше и быть не могло. Во-первых, Виктор Алексеев имел опыт руководящей работы. Во-вторых, он был историком по образованию, местным жителем и увлекался историей замка. А в-третьих, просто искренне любил и знал свое дело.

Откуда я знаю такие подробности? Поверьте, я знал про Алексеева все – он был достаточно близким мне человеком. Кем именно? Чтобы вы не догадались кто я такой, я не стану уточнять эту информацию. Итак, Виктор стал работать директором музея-заповедника и музей вступил в период своего расцвета.

Здания отреставрировали, замок получил известность и в туристических маршрутах, и в рекламных проспектах. Там даже снимали рекламу и фильмы. Помните рекламу по телевизору про королевское пиво? Про замок? Эту рекламу снимали именно там! О талантливой деятельности молодого директора музея (Алексееву было всего 34 года) писали в некоторых центральных газетах, а однажды пригласили в популярную телепередачу. Все было просто замечательно до тех пор, пока…

Дальше я сообщу вам те подробности, которых вы не найдете в милицейских протоколах, и уж тем более не упоминаются они в газетных статьях (если такие статьи есть). Перемены с Алексеевым произошли примерно за месяц до исчезновения, но об этих переменах могли знать только очень близкие ему люди. Виктор стал бояться. Бояться настолько, что не показывался на улице с наступлением темноты. Алексеев жил в частном доме с женой, двумя маленькими дочерьми и матерью жены. Внезапно он поменял ворота на бронированные, а во дворе посадил на цепь здоровенную злобную овчарку (которая, кстати сказать, пропала за день до исчезновения Виктора. Собаку так и не нашли. Скорей всего, ее выкрали и убили). Дома он не подходил к телефону (на все звонки отвечала только его жена). Каждые два дня менял номер мобильного, покупая новую сим-карту.

Но это еще не все. Ровно за месяц до своего исчезновения Алексеев нанял в областном центре охранника в частной охранной фирме. Этот охранник не только сопровождал его на работу и домой, но и сидел в кабинете, и жил в его доме – то есть, находился рядом с Алексеевым все 24 часа. Странное поведение было не понятно не только окружающим, но даже его собственной жене. Вера Алексеева догадывалась, что ее муж получает какие-то угрозы, но ничего не знала в точности (у Алексеева была привычка сохранять почти все в глубокой тайне).

История с охранником, кстати сказать, очень страшная история. Ровно за два дня до исчезновения Виктора охранник уехал обратно в город и больше не появлялся, а Алексеев объявил домашним, что его неприятности благополучно разрешились и он больше не нуждается в охране.

Итак, день исчезновения. Виктор Алексеев ушел с работы в 18.20 (его уход видели несколько сотрудников музея и сторож) и по проселочной дороге направился в сторону дома. Он был один. Но домой Алексеев не вернулся. В милицию обратилась на следующее утро Вера Алексеева, его жена. Но заявление у нее не приняли: по закону человек считается официально пропавшим только по прошествии трех дней. Заявления жены о том, что у них были хорошие отношения и он не мог вот так запросто покинуть семью, никто в расчет не брал. Когда же прошло три дня и Алексеев ни появился ни на работе, ни дома, заявление все-таки взяли… Началось расследование. Алексеева так и не нашли. Не было обнаружено никаких следов пропавшего человека. Проселочная дорога, по которой он обычно возвращался домой, шла через лес, не очень густой, скорей, небольшой пролесок возле горы. Дорога и вся местность вокруг были практически безлюдны в ту пору.

Виктор Алексеев исчез 14 ноября. Ноябрь – холодный, предзимний месяц и в это время года бывает очень мало туристов. Туристы появляются только в конце декабря, под Новый год. Конечно, некоторые приезжие все-таки были, но проселочная дорога находилась не в той стороне, куда они могли бы пройти. Эта дорога была достаточно далеко от турбаз и гостиниц, и вряд ли приезжие из других мест могли знать о ее существовании. Что же касается местных жителей, то никто из них не ходит вечером в лес. После каньона даже лес начал приобретать дурную славу.

Никаких следов Виктора Алексеева не нашли. Прошло больше двух месяцев. А в феврале и Вера Алексеева, и милиция получили очень странную информацию. В одной из областных газет вдруг появилось сообщение о том, что следы пропавшего директора музея, живого и невредимого, обнаружились в Греции. Что, якобы, Алексеев просто сбежал за границу, оставив семью. Жена бросилась в редакцию газеты. Журналист сообщил, что получил письмо от человека (с фамилией и адресом), который написал, что отдыхал в Греции и там столкнулся с Алексеевым (этот человек был бывшим сотрудником музея и, разумеется, не мог не знать в лицо своего бывшего директора). Человек написал, что это точно был Виктор Алексеев и он не мог ошибиться. Милиция стала проверять информацию и обнаружила, что из страны с оформленной греческой визой действительно выехал… Виктор Алексеев. Выехал три дня спустя после своего исчезновения. Запросили МИД Греции. Греки не ответили ничего определенного. Началась обычная бумажная канитель. А полтора месяца спустя, в начале апреля, Вера Алексеева вдруг нашла возле ворот своего дома бумажный пакет, на котором было напечатано ее имя и больше ничего. В пакете безо всякой записки находилось десять тысяч долларов. Буквально через несколько дней после того, как Вера Алексеева получила деньги, ей сообщили из милиции, что дело об исчезновении ее мужа закрыто, так как по имеющимся сведениям Виктор Алексеев выехал за пределы страны.

Вы спросите – ну и где тут криминал? А если я скажу вам, что Вера Алексеева не поверила и не верит до сих пор в то, что ее муж жив и просто выехал из страны, вы ответите, что это естественно. Какая женщина открыто признается в том, что ее бросили? Вы скажете так и будете не правы. У меня есть неопровержимые доказательства того, что Виктор Алексеев никогда не выезжал из страны и просто не мог находиться в Греции. У меня есть неопровержимые доказательства того, что Виктор Алексеев был убит и его труп был найден на дне того самого каньона. И существуют доказательства того, что Виктор Алексеев был не единственной жертвой убийств, которые происходили и будут происходить. И если не остановить эту страшную цепь смертей, количество жертв может увеличиться на несколько сотен…»

3

Дочитав до этого места, я позвонила в наш телевизионный архив и попросила работавшую там мою знакомую старушку найти мне подшивку газет из N-ской области за февраль этого года, и вообще поискать любую информацию о пропавшем директоре музея-заповедника.

– Можно будет подойти через час?

– Дорогая моя, я же не автомат. А N-ская область довольно далеко отсюда. Так что мне нужно время, чтобы найти подшивку газет. Через час я смогу найти разве что по нашей области, что-нибудь в нашем регионе.

– В нашем регионе?

– Ты знаешь, я вспомнила, что моя племянница – Машенька рассказывала подобную историю. Что-то о человеке, который столько лет обманывал семью, а потом сбежал заграницу с секретаршей… Да, вспомнила! Машенька сказала, что ее подругу обманули точно таким же образом, как тот мужик, о котором писали в газете! Тот мужик, который с секретаршей убежал от жены, хотя всю жизнь клялся, что свободное время проводил только на работе. И это был какой-то известный мужик. Что-то связанное с пивом, кажется… Пиво… Не помню… известное…

– Королевское пиво?

– Да, точно! Его имя было связано с королевским пивом! Я запомнила потому, что мой второй племянник из Нижнего Новгорода, только такое и пьет, когда приезжает ко мне погостить.

– И эта история была в одной из центральных газет?

– В какой же еще? Газеты других регионов в нашем городе продаются редко. А это была центральная газета. Именно ее я и смогу найти за час.

– Попытайтесь, пожалуйста! Я к вам заскочу.

– Ладно. Только я ни в чем не уверена.

Возле кабинета продюсера в очереди сидели несколько человек. В одном из них я опознала известного спортивного комментатора с другого канала. Увидев меня, он демонстративно отвернулся. Нагло минуя очередь (я могла позволить себе такую наглость), я кивнула новой секретарше (прежнюю уволили месяц назад не без моего участия) и вошла в кабинет в тот момент, когда верховное начальство всех высших ступеней (ну, прямо Господь Бог!) глубокомысленно беседовало по последней модели супердорогого мобильника, не обращая никакого внимания на мужчину, который с видом просителя сидел в кресле.

– Чего тебе? – брови нахмурились, но я не обратила никакого внимания.

– Очень срочно!

– У меня совсем нет времени.

– Всего пять минут! Это действительно очень важно!

– Ну, – нахмурился больше и повернулся к собеседнику с запредельно хмурым лицом, – Наш разговор закончен. Мы, кажется, решили все вопросы? Всего доброго!

Мужчина вышел. Я заперла за ним дверь, притворив ее особенно плотно.

– Ты не должна…

– Я знаю, – быстро уселась на стол, – Знаю, что не должна вот так бесцеремонно заходить к тебе в кабинет и запирать за собой дверь, как будто имею на это полное право. Но я действительно имею на это право! А то, что полдня редакция и техсотрудники будут судачить только о нас, мне плевать! По-моему, даже последняя собака возле телецентра знает, что я с тобой сплю.

– Я бы так не сказал.

– Если ты имеешь в виду твою жену, то она только рада от тебя избавиться таким путем. Путем полнейшего к тебе равнодушия.

– Кажется, это не твое дело.

– Возможно. Только в последнее время я испытываю к тебе тоже что-то похожее на ледяное вселенское равнодушие. И это равнодушие вовсе не означает, что я не буду больше с тобой спать. Жизнь так устроена, и все тут такие бездушные двуличные сволочи. И я такая же сволочь, и мне так же все равно…

– Понятно. Ты пришла ко мне философствовать? Я тебя действительно очень люблю, но у меня совершенно нет сейчас времени!

– Любишь! Как же! Даже последней собаке возле телецентра слышать это будет смешно! Обратил бы ты на меня внимание, если б я работала здесь уборщицей!

– Кажется, в том, что ты чуть выше уборщицы, моя заслуга, не так ли? Ну, наши взаимоотношения ты уже обсудила, что еще?

– Дело, которое потрясет мир!

– Так, хватит! Я занят, у меня люди, и у меня нет ни минуты слушать всякую чепуху…

– Но эту ты выслушаешь потому, что это касается нашей работы.

– Твоей! О моей ты понятия не имеешь! Даю пять минут. Постарайся объяснить в двух словах.

– Два слова, не больше.

Я соскользнула со стола в кресло, приняла важный деловой вид и кратко изложила основное содержание письма, которое уже успела прочитать полностью. А также добавила некоторые подробности, которые уже успела выудить из Интернета. Я говорила о самом главном, стараясь опускать живописующие детали и по мере того, как я продолжала говорить, все больше и больше темнело его лицо. Когда я закончила рассказ, он вообще закрыл лицо руками.

– О Господи… – застонав, откинулся на спинку кресла, – О, Господи! За что мне такое наказание?! Ты что от меня хочешь?!

– Как это – что? Я хочу заняться этой историей до конца, а потом…

– Все понятно. Снова поссорилась!

– С кем поссорилась? – совсем обалдела я.

– С мозгами!

Резко вскочив, он нервно заходил по комнате.

– Ты хоть понимаешь, с чем ты ко мне пришла? Чем все это пахнет? Если нет, я прямо скажу! Все это пахнет сумасшедшим домом!

– Что?! Да я прихожу к тебе с историей, которая может потрясти мир, а ты…

– Ты слышишь себя со стороны? Ты – ненормальная! Просто безнадежно больная! Честное слово, мне страшно тебя слушать! Ты всегда казалась мне женщиной эмоциональной, неуравновешенной, как все творческие личности, но то, что я слышу сейчас, просто психическая болезнь. Причем в прогрессирующей форме. Заниматься историей, которую выдумал какой-то маньяк! И еще называть этот шизофренический маразм историей!

– Почему ты так говоришь?

– Да потому, что во всем этом нет ни крупицы здравого смысла!

– По крайней мере, это не хуже, чем тот бред, который пишут мои редакторши.

– Да, бред. Ты несешь этот бред в эфир и под него рыдает большая часть женского населения нашей страны, принимая за чистую монету сентиментальные откровения безработных актрис, которым я, кстати сказать, совсем неплохо плачу. Этот бред имеет очень высокий рейтинг, и, следовательно, я продаю рекламное время по высокой цене. И, если честно, это все, что интересует меня в твоей передаче. Да, твои любовные истории выдуманные, наивные, но они сделаны намного лучше, чем тот маразм, с которым ты ко мне пришла. Для того, чтобы твоя нагловатая мордочка мелькала на экране, трудится целая группа людей, каждый из которых стоит намного больше, чем ты. Я не хотел начинать этот разговор в ближайшее время, думал подождать еще немного, но, кажется, именно сейчас его следует начать. В последнее время с тобой происходит что-то не то. Это творится настолько явно, что замечают все окружающие. Я понимаю, ты разуверилась и разочаровалась в жизни. У тебя затяжная депрессия, из которой ты все не можешь вылезть и поэтому много пьешь. Ты ходишь по студии со злобным отчужденным видом, вечно не в ладах с собой и от этого уже начала страдать твоя работа. Знаешь, что с тобой происходит? У тебя синдром человека, у которого все есть и который, не зная, чего бы еще захотеть, просто бесится с жиру! А между тем, ты напрасно о себе столько возомнила. Если твое место хоть чем-то и примечательно, то только потому, что таким сделал его я. На самом деле, на твоем месте хорошо бы выглядела любая дурочка со смазливым личиком! Я держу тебя здесь, но я же могу тебя и заменить, если, погрузившись в выдуманные переживания о бессмысленности своей жизни, ты забудешь о том, почему ты здесь находишься!

– Возможно, ты прав. А тебе не приходило в голову, что мои переживания о бессмысленности и бесцельности этой жизни имеют под собой реальную почву? Что мне до кошмара надоело играть роль смазливой дуры без капли мозгов, которую ты для меня соорудил? Что мне до тошноты надоело участвовать в этом нелепом спектакле без грамма хорошего вкуса? Впрочем, о чем говорить… Ты все равно не поймешь. И если я скажу, что благодаря этой истории у меня появилась цель в жизни, ты не сможешь понять даже этого.

– Какая цель? Для чего? Очередная погоня за призраками? Может, твоя бесконечная депрессия именно от этой погони?

– Может. Но только то, с чем я к тебе пришла – не призрак! И если я дойду до конца, то сделаю в своей жизни хоть что-то!

– Ну, допустим, будет какой-то конец. А дальше что? Я никогда не позволю тебе обнародовать всю эту чушь! Я не стану рисковать многим, выходя с таким в эфир, даже ради нашей связи! Риск слишком велик и он не оправдан. Кроме того, неизвестно, каких людей все это может затронуть. Я рискую потерять все, чего добился таким трудом, а ради чего? Ради амбициозных бредней какой-то депрессивной дуры? Нет уж, уволь! Ты не так много для меня значишь. Я просто заменю тебя на другую и в эфире, и в жизни. Возможно, мне давно уже следовало это сделать… А тебя я уволю. Да, дорогая. Прости. Если ты не прекратишь заниматься глупостями, я тебя уволю!

– Ну, почему ты мне не веришь?! Почему? Ведь все так ясно!..

– Ничего не ясно! Но, если уж ты так сильно хочешь, давай разберемся по порядку. Я потрачу на тебя еще немного времени, так и быть. Давай начнем с начала. Итак, речь сразу же зайдет об убийстве. У тебя есть официальные доказательства?

– Нет. Но будут…

– Значит, в данный момент их нет. А что ты можешь сказать о цветах? У тебя есть результаты химического анализа, экспертиза почвы?

– Нет, но…

– Ты можешь доказать, что человек, назвавшийся Виктором Алексеевым, покинул страну с фальшивым паспортом?

– Нет.

– Дальше уже конкретнее – об убийстве…

– Вот там как раз все написано ясно!

– Эксгумация трупа? Возможность снять отпечатки пальцев? Анализ ДНК? Исследование разложившегося трупа какого-то бомжа, который не имеет ничего общего с Виктором Алексеевым по внешним признакам? И это тело автор письма обещает выдать для эксгумации? Ты хотя бы понимаешь, чем это пахнет? Взять и спрятать труп, пусть даже неизвестный? Или какие-то части трупа? А как это звучит со стороны? Вслушайся: спрятанные части трупа! В поселке исчез молодой мужчина, 34 года. В каньоне неподалеку нашли труп бомжа. Бомж был стариком лет 75–80, со всеми признаками старения. То есть – морщинистое лицо, седые волосы и т. д. И твой автор письма утверждает, что неизвестный старик 80 лет и молодой мужчина 34-х лет – одно и то же лицо? Знаешь, это даже не смешно! Дальше – больше. История с каньоном не что иное, как плохой винегрет из дешевого триллера, фильма ужасов и чернушных статей самого низкого пошиба из бульварной прессы 90-х годов. Итак, давай подведем итог. Ты предлагаешь мне заняться историей, которая звучит более чем странно с точки зрения здравого смысла, причем без единого реального доказательства?

– Я достану доказательства!

– Дорогая! Нет! Даже если достанешь, мне все равно. Я не буду заниматься этой историей! Я же умный человек.

– Ладно, – я встала, – заявление об уходе писать сейчас? Или завтра?

– Подожди. Ты обиделась, да? Я не хотел тебя обидеть!

– Кажется, ты собирался меня уволить.

– Если будешь вести себя умно, то нет. И вообще, это была шутка! Ну, вот скажи, что тебя так привлекло в этом бреде? Что?

– Наверное, замок.

– Замок. Ладно. Если ты пообещаешь вести себя разумно и не наделать глупостей, я разрешу тебе подготовить передачу об этом замке и каньоне. Какую-то красивую передачу с природой, романтическими легендами. И без всяких убийств и трупов. Это немного освежит твой имидж. Что скажешь?

– Звучит неплохо.

– Вот, видишь! И не надо на меня обижаться! Я же стараюсь тебя понять.

Я направилась к двери.

– Подожди! Завтра мы увидимся, как всегда? Без изменений?

– Разумеется, без изменений, – я только пожала плечами.

Короткую и бессмысленную дорогу (бессмысленную только для меня: я не сомневалась, что многие за то, чтобы оказаться на моем месте, с радостью отдали бы свою жизнь) я прошла так, как проходила всегда.

Но это было только внешне. Не так обстояло на самом деле. Дело в том, что прицепилось ко мне что-то неотвязное, мысль, которую я все не могла от себя отогнать… Мысль о том, что все вокруг было серым. Только серым. Сплошное серое облако, плотной пеленой обволакивающее мой мозг. То самое облако, с которым я привыкла встречаться каждое утро.

Мой бессмысленный любовник (такой же бессмысленный, как и все вокруг меня) любил говорить пафосные, громко звучащие слова, не понимая их смысла. Депрессия – красивое и модное слово. Что он мог о ней знать? Что он мог знать обо мне? На самом-то деле, никаких депрессий и нет. Есть только одно. День, когда, встав с постели, ты открываешь окно и понимаешь, что мир вокруг тебя стал серым. И все теряется в этой серости, все теряет свой смысл. И все бессмысленно – любой поступок, взгляд, жест, никому не нужное слово… Ты продираешься сквозь туман, но не сможешь пройти сквозь него никогда. Можно оставлять рванные куски души на острых углах, но ничего из этого не выйдет. Не будет, не выйдет, не произойдет! Не будет никогда, ничего. Только серый туман. И в нем почему-то не хочется жить. Каждый день пытаешься встречать как ступень, но потом понимаешь, что все это не лестница, а гладкая, ровная дорога. К тому же заканчивающаяся тупиком. И этот тупик – твоя жизнь. Холодная, расчетливая и пустая. Потому, что все вокруг стало серым.

Я позвонила в архив.

– Для тебя кое-что есть. Заметка в центральной газете. Называется «Сбежавший интеллигент». Автор – Константин Сопиков. Это имя тебе что-то говорит?

– Многое. Спасибо большое. Забегу завтра днем. Подарок за мной. Надеюсь, вы отыщите мне также областные газеты?

Константин Сопиков был моим знакомым. Мне приходилось сталкиваться с ним не один раз, а однажды мы даже работали вместе над глупеньким проектом телевизионного рекламного ролика. Я позвонила к нему домой. Трубку взял его сожитель – молодой художник, вместе с которым мой приятель Сопиков жил уже пятый год, совершенно не скрывая своей связи.

– Котик уехал в командировку, будет через два дня, – недовольно пропищал бойфренд. Он не любил, когда Сопикову звонили женщины. Представляться и просить перезвонить я посчитала излишним.

Следующий звонок был для меня гораздо более важен. И, уж конечно, намного важней остальных. Чтобы его совершить, я заперлась в одной из редакционный комнат. Я дословно помнила текст электронного письма:

«Единственный человек, который сможет вам помочь, это Поль Верден. Он работает в информационном агентстве, которое собирает материал по всем странам СНГ. Агентство принадлежит крупнейшему газетному концерну на Западе. Учтите, все телефоны прослушиваются службой безопасности и тем самым подразделением с красивым названием, которое обозначает самый простой шпионаж. Как только вы позвоните в агентство, где работает Поль Верден, вас сразу же возьмут на заметку. Ваши телефоны поставят „на прослушку“, за передвижениями будут следить, и уже через несколько часов будут известны все ваши контакты. Поэтому, вам следует соблюдать максимальную осторожность. Вполне вероятно, что звонок в представительство „Тарквелл-пресс“ повлечет за собой крупные неприятности на вашем настоящем месте работы, но другого выхода у вас нет. Думаю, Поль Верден будет рад сотрудничеству с вами потому, что передвижения иностранца всегда более ограничены, к тому же он плохо знает русский язык. Вы сможете действовать более свободно, чем он, а он сделает так, что информация, собранная вами, станет первой важной ступенью в вашей будущей возможной карьере. Итак, Поль Верден, „Тарквелл-пресс“, номер телефона такой-то… И не забудьте показать ему это письмо».

Дрожащей рукой я набрала цифры на мобильнике. Меня немного смущал вопрос языка, но после коротких раздумий я решила перейти на английский. Я знала его неплохо, несмотря на то, что не заканчивала ни факультет журналистики (где иностранный был обязательным), ни «иняз». Я происходила из бедной семьи, и платить за поступление на такие факультеты моим родителям было не по средствам.

– Агентство «Тарквелл-пресс», чем можем быть вам полезны?

– Здравствуйте. Я хотела бы поговорить с Полем Верденом.

– Не могли бы вы представиться, пожалуйста?

Назвала имя, фамилию.

– Оставайтесь на линии, пожалуйста.

В трубке раздалась характерная музыка стандартной телефонной системы. Минуты через три мне ответил молодой женский голос (мне показалось, что голос какой-то безжизненный и печальный).

– Я слушаю вас.

– Мне нужен Поль Верден.

– Кто вы?

– Я не знакома с ним, но… Но мне очень нужно с ним поговорить. Мне дали этот номер телефона.

– Поговорить о чем?

– Я скажу это лично ему.

– Но прежде вам придется сказать это мне.

– Я даже не знаю, что вам сказать. Я журналист, веду развлекательную программу на телевидении. Мне в руки попала информация, которую я хотела бы обсудить с господином Верденом… Я знаю, что он собирает информацию такого рода. Речь идет о каньоне.

Мне показалось, что на том конце провода тяжело вздохнули.

– Меня зовут Сара Янг. Я смогу встретиться с вами завтра в девять утра по адресу нашего офиса.

И повесила трубку. Какая еще Сара Янг? Ни о какой женщине в письме не было сказано ни слова! Кто сказал, что американцы не сплетники? Звонок меня рассердил.

Какая-то нахалка лезет в дела своего коллеги, ничем при этом не брезгуя! Надо же так себя вести! И я тоже хороша – не поставила ее сразу на место. Теперь уже поздно перезванивать и хамить… На какое-то время я даже пожалела, что ввязалась в эту историю. После звонка в «Тарквелл-пресс» все выглядело уже не так хорошо.

После того, как охранник металлоискателем прошелся по мне лично и тщательно проверил сумку, меня провели в небольшую светлую комнату с мягким уголком, двумя компьютерами (которые совершенно не вписывались в интерьер), и окном, выходившим в тихий и уютный внутренний дворик. Ничего не скажешь, замечательное место для особняка. Поднявшись из-за столика, мне навстречу вышла молодая миловидная девушка лет двадцати пяти, натуральная блондинка с какой-то неопрятной прической, в очках, в черном свитере и темных брюках, без грамма косметики на бледном вытянутом лице.

– Я – Сара Янг. Вы договаривались о встрече со мной. Наверное, что-то показалось вам странным, поэтому я хочу объяснить… Я работала вместе с Полом. Я его доверенное лицо, поэтому вы можете говорить со мной так же откровенно, как с ним.

«Работала»? – она не правильно употребила время или я не правильно поняла?

– Благодарю за объяснение, но я предпочла бы личный разговор с господином Верденом.

– Я уполномочена вести любые разговоры от его имени.

– Даже разговоры о каньоне?

– Вы ничего не знаете, правда? – девушка открыто встретила мой взгляд, – вы не знаете ничего. Я поняла это еще по телефонному разговору.

– Что я должна знать?

– Поль умер.

От неожиданности у меня подкосились ноги.

– Умер?! Как это – умер?! Когда?!

– Пять дней назад. Он попал в автомобильную катастрофу.

Мне стало совсем нехорошо. Я села (вернее, свалилась) на мягкий диван.

– Но, это невозможно… О Господи… Умер… Вы хотите сказать, что его убили?!

Ничего не ответив, девушка отвернулась к окну, чтобы скрыть слезы.

– Послушайте, я… Я действительно ничего не знала. К Полю Вердену меня привело очень важное дело. Мне сказали, что он единственный человек, который поймет, о чем идет речь. А вы…

– Я была его женой, – девушка решительно повернулась ко мне, – и мы работали всегда вместе. У Пола не было от меня секретов.

Я обратила внимание на то, что она произносит его имя на английский (вернее, американский) манер. Еще до звонка я предположила, что Поль Верден имеет французское происхождение, но девушка явно была не француженкой.

– Хорошо. Я расскажу вам все.

– Я и так знаю, о чем вы хотите говорить. О каньоне.

– Да. О каньоне. И не только об этом. Но прежде – прочтите письмо.

Я встала и направилась к компьютеру. Внимательно все прочитав, она спросила:

– Как вы это получили?

– Совершенно случайно! – я рассказала подробности.

– Почему вы?

– Я не знаю. Автор письма посчитал, что я смогу. Теперь я и сама так считаю. Кажется, я смогу это сделать. У меня появилась определенная цель. Я хочу докопаться до правды…

– У вас ничего не получится.

– Простите?

– Я сказала: у вас ничего не выйдет, поэтому оставьте любую надежду на успех. Даже Пол не рассчитывал дойти до конца, а он был очень хорошим журналистом. Что бы там ни было, в этом проклятом каньоне, оно убило Пола. В последние дни он говорил, что это может его убить… А я не принимала его слова всерьез…

– Как он умер?

– Его машина столкнулась с грузовиком. Это произошло в самом центре города, на кольцевой дороге. Пол возвращался со встречи с одним депутатом, речь шла о политической информации (что-то типа обязательного интервью, нас обязывают делать такие вещи). Было двенадцать часов дня. Пол сам был за рулем. На встречную полосу выехал грузовик. Потом выяснилось, что водитель грузовика был пьян… Они столкнулись лоб в лоб. Пол умер на месте… Ваши власти постановили, что это был несчастный случай. Столкновение произошло по вине пьяного водителя грузовика… Но я так не думаю. Я не считаю это случайностью. Я думаю, что все произошло из-за того, что Пол занимался расследованием, связанным с каньоном. Его похоронили дома, во Франции, на семейном кладбище в пригороде Лиона, откуда он был родом. Вчера утром я опять вернулась в вашу страну. Я приехала, чтобы продолжить его работу. Сделать то, что он не успел. И я даже рада, что появились вы. Вместе у нас будет больше возможностей выяснить хотя бы что-то. Если не узнать истину, то хотя бы приблизиться к ней.

– Я обещаю вам это сделать.

– Хорошо. Если вы хоть что-то узнаете, если вам удастся распутать хоть часть истории (хотя на это я даю один процент из ста) и вы сможете представить любые доказательства (пусть даже из тех, что не станут рассматривать в суде), я гарантирую вам постоянное место в «Тарквелл-пресс», если это вас интересует…

– Еще как интересует!

– Хорошо, – девушка улыбнулась впервые с начала нашей встречи, – честно сказать, я не смотрю вашу передачу, она кажется мне глупой. Но, если вам удастся проявить себя с другой стороны, я буду рада предоставить вам возможность изменить свою жизнь. Я сделаю это ради Пола. Теперь, после того, как мы с вами обо всем договорились, вы можете начинать прямо сейчас.

– Если честно, я все время думаю только о полученном письме. Об этой истории. Может быть, вы мне расскажете, хотя бы немного, о том, что сумел найти Поль? Что он искал? Что ему удалось узнать? Чем он занимался, особенно в последние дни своей жизни? С кем встречался? Куда звонил? Ездил ли он в N-ский музей?

– Вы задаете мне так много вопросов и мне очень жаль, что я почти ничего не могу вам ответить. Не потому, что Пол мне не доверял, а потому, что ему удалось узнать очень мало. Начну с последнего вопроса. Пол ездил в музей-заповедник того маленького городка только один раз. А вот в самой области он побывал дважды. В первый раз его поездка была для рядового репортажа о провинции: что-то о развитии местного кустарного производства, о сохранении и расширении культурных традиций, о том, как местный замок был восстановлен практически из руин и превратился в приличный музей. Он поехал брать интервью у директора музея. Вот тогда, в этой первой поездке и произошло что-то, что очень изменило Пола. Это случилось во время беседы с директором. Тот рассказал ему что-то такое, от чего Пол буквально сошел с ума. Он забросил все свои дела и остался в N-ске на лишние пять дней, чем очень удивил и меня, и руководство нашего агентства. Дело в том, что именно в это время должен был приехать директор и владелец компании, мистер Тарквелл, и пропустить эту встречу Полу было практически невозможно. Встреча с генеральным директором была важна для карьеры Пола и он ждал ее несколько месяцев, ожидал с нетерпением! Когда я узнала, что Пол решил пропустить эту встречу, то очень удивилась. Мой муж не был легкомысленным человеком, наоборот, он всегда относился чересчур серьезно и к жизни, и к своим обязанностям, и даже ко мне.

Но, Пол сделал личный звонок мистеру Тарквеллу домой и сказал, что готовит самый сенсационный репортаж из всех, которые когда-либо выходили в агентстве. Мистер Тарквелл удивился, ничего не понял, перезвонил мне, но я ничего не смогла объяснить. Я только ответила, что если Пол посчитал нужным отменить встречу, значит, у него были очень веские причины. Сама я так не думала. То, что Пол отменил встречу с боссом, было для меня огромной неожиданностью. Все, что я знала о материале, который он собирает, это то, что в течение пяти дней в маленьком городке N-ске Пол вместе с директором музея ездят в каньон и даже ночуют там. Зачем? Этого Пол не объяснил. Очевидно, они не нашли то, что искали, потому, что Пол вернулся очень разочарованный и сказал, что сенсационный материал оказался сплошной ерундой.

Мне он рассказал только то, что директор говорил о каком-то незаконном любительском проекте, который будет иметь очень плохие последствия. После того, как директор отказался от сотрудничества с ними, эти люди (связанные с проектом) стали его преследовать и даже угрожать жизни. Но проект оказался ерундой, он не увидел доказательств. Еще Пол сказал очень странную вещь о том, что белые цветы все время оставались белыми – такими, как и должны быть. Мне даже показалось, что он немного повредился в уме. Фраза была уж очень странной… А он еще все время ее повторял… Я спросила о подробностях, но Пол вдруг резко прекратил разговор на эту тему. Больше он мне ничего не рассказывал и постепенно я совсем забыла об этой истории. Но, однажды, Пол услышал по телевизору в выпуске новостей о том, что директор музея исчез. Он сорвался с места и на следующий же день бросился в N-скую область. Там он находился недели две. Вернулся злой, разочарованный и очень грустный. Сказал, что директор музея Алексеев уехал в Грецию и бросил семью. Что его исчезновение – ложь, и оно совсем не связано с тем делом. Когда я начала приставать к нему с категорическим требованием подробностей, он ответил, что хочет меня защитить от непроверенных страшных слухов, от фантазий ненормальных людей, которые выдумали себе на голову всякие глупые вещи и могут им следовать.

В общем, мне практически ничего не удалось узнать. А за день до своей смерти Пол получил письмо. Адрес отправителя отсутствовал, но штамп был из той самой области. Это был диск с вырезанными цветами – точь в точь, как у вас. На нем было записано электронное письмо. После того, как Пол его прочитал, он срочно заказал билет на поезд в N-ск, куда должен был выехать на следующий день, сразу после дежурного интервью у депутата. Пол хотел выехать сразу, но встреча с депутатом была слишком важной (у мистера Тарквелла были связанные с этим финансовые интересы), и Поль не мог ее отменить. Я устроила скандал и потребовала поехать с ним в тот городок. Наконец, он сдался и заказал мне билет. Правда, из предосторожности, в другом вагоне. «В конце концов, ты обо всем узнаешь», – сказал мне Пол, – «так будет лучше, если ты увидишь все на месте своими глазами, сама побываешь в каньоне. Если же я расскажу тебе все сам, боюсь, ты мне просто не поверишь».

– «Но ты можешь, хотя бы, рассказать о том, что в письме? Что случилось»?

– «Могу. Цветы больше не белые». После того, как прочитал письмо, Пол уничтожил диск. Вот и все, что я знаю.

– Но хоть о чем-то он говорил?

– Только о каньоне. Ни о чем больше. Пола интересовал только каньон. Но я могу дать вам совет, с чего следует начать поиски. С тех людей, которые преследовали директора музея. Вам нужно узнать, что это были за люди, откуда они и что от него хотели. Кто бы они ни были, именно с них все началось.

Я покинула агентство «Тарквелл-пресс» с тяжелым сердцем. Мне не нравилось все то, что со мной произошло. Как бы фантастично ни звучала история, но необъяснимая смерть Поля Вердена – уже реальность. С первых же шагов я наткнулась на труп. Кому это может понравиться?! В добавок к тому, меня неотвязно мучило одно слово – каньон.

Позже я сидела за компьютером, вчитываясь в текст про каньон. Я не решилась сделать распечатку (и без тщательного изучения бреда у меня хватало своих забот), поэтому предпочла оставить все, как есть в самом тексте. Текст, конечно, был какой-то ахинеей. Я и не думала подобное отрицать. Только вот существовала одна вещь, против моей собственной воли, смущавшая все мои мысли. Я не могла спокойно думать об этом. Пожалуй, со временем я даже примирилась бы с тем, что не могу думать об этом… Если б не… Если б не сам каньон.

Он был мне невероятно знаком. Словно я, действительно, находилась там прежде. Так, как будто я всегда там была, проходя самые невероятные пути. Все всплывало: тучами мошкары, врывавшимися в душный салон машины вместе с оцепенением пустоты, не оставлявшим ничему места. Прежде.

4

Константин Сопиков – автор статьи в центральной газете о сбежавшем директоре музея, напустил на себя важно-пренебрежительный вид, словно я специально вторглась на его территорию. Причем вторглась нагло, не снимая грязных сапог. Мне был неприятен его вид. Было неприятно сидеть с ним в кафе. Но, другого выхода не было. К тому же, наш столик смотрелся так странно, если не сказать, смешно. Передо мной стояла маленькая чашка кофе со сливками, а перед Сопиковым теснились: блюдо шашлыка с жареным картофелем, три горячих бутерброда и бутылка красного вина. Мне он даже не подумал предложить чего-нибудь съестного. Было чертовски обидно. Дело заключалось, конечно, не в шашлыке (на деньги, которые были с собой, я могла заказать десять таких порций), а в том, что он уселся за столик и сделал заказ, демонстративно игнорируя меня, даже подчеркнул официанту, что второй прибор не потребуется. Разумеется, мне было плевать на его угощение, просто меня покоробило проявление столь «дружеских» и «добрых» ко мне чувств. Он словно говорил мне всем своим видом: «Раз уж ты обратилась по делу, то мы становимся не друзьями, а конкурентами, и здесь нет никакого места реверансам»!

Глядя на Сопикова, который и раньше-то не страдал хорошими манерами, я вспомнила народную мудрость: «хочешь потерять друга, заведи с ним общий бизнес». Я не собиралась заводить с Сопиковым общий бизнес. Просто меня привело к нему дело, случайно оказавшееся общим. И, глупый Сопиков, даже не подозревал, что информация, которой он располагает, имеет большую ценность. Разумеется, я не собиралась делиться с ним этими сведениями. А потому сделала вид, что ничего не замечаю и не понимаю, и спокойно заказала себе маленькую чашку кофе со сливками. Бестактное, грубое поведение Сопикова напрочь отбило у меня аппетит.

– Итак, – сказал Сопиков с набитым ртом, – итак, давай поконкретнее. Что конкретно ты от меня хочешь?

– Я уже объяснила.

– А почему ты считаешь, что я должен делать тебе одолжение?

– Одолжение?!

– Разумеется! Ты просишь меня разгласить конфиденциальную информацию, которая…

– Сопиков!

– Информацию, которую я достал с таким трудом!

– Просмотрев областные газеты в Интернете…

– Да как ты смеешь! – пухлое лицо Сопикова побагровело, – как ты смеешь мне такое говорить! Мы работаем совсем не так, как вы на этом своем ящике! Я никогда не дурил людей! От твоего якобы шоу несет пошлостью и хамством, а ты еще в чем-то пытаешься упрекать меня! Да, твою журналистскую деятельность следует просто запретить в приличном обществе, потому, что ты это общество разлагаешь! А ты еще…

– Успокойся, Сопиков. Я ни в чем тебя не упрекаю. Просто уточняю, что такая информация уже была…

– Никогда не была! Я использовал данные, проверенные четкими фактами…

– Может, попытаемся поговорить нормально и спокойно?

– А я только и делаю, что разговариваю нормально и спокойно, – Сопиков прищурился, – твой опыт на телевидении дает себя знать. Это вы там привыкли дурить людей, оперируя всякими выдуманными историями, да ждать, кто больше заплатит за всякую грязь. А я работаю иначе. У меня все факты выверены, статьи строго аргументированы, а, главное, всегда согласованы с крупным начальством во избежание всяких неприятностей в мой адрес. И если начальство говорит мне сделать материал, я его делаю.

– Так, – что-то начало проясняться, – ты хочешь сказать, что статья про сбежавшего директора музея была согласована с большим начальством? Или заказана большим начальством?

– Скорей, согласована… Ты не читала мой материал? Я так удачно и талантливо поднял острую социальную проблему текучести кадров. Вроде утечки мозгов. Я сделал социальный надрез прослойки потенциальных перебежчиков… Меня очень хвалили!

– Кто хвалил?

– Ну… зачем это тебе?

– Хвалил тот, кто одобрил такую статью? Кто?

– Разумеется, в работе над материалом я обращался к первоисточникам. К общественным лицам, которые поднимают такую важную проблему в своих выступлениях и в политических программах. Я советовался с человеком, который ведет довольно значимую политическую жизнь, и он полностью одобрил мой материал потому, что сам, по своей кристальной честности и прямоте, не может не осуждать таких, как этот директор музея. Он посчитал, что моя статья будет иметь широкий общественно-политический резонанс. Ты не могла не слышать о человеке, о котором я говорю. Это депутат Горянский.

– Горянский? – действительно, мне, как любому работнику СМИ, это имя говорило о многом.

– Да. Анатолий Павлович Горянский – народный депутат. Я советовался с ним по поводу моей статьи.

– Не понимаю. У Горянского достаточно нейтральная репутация политика, который никогда не был связан со скандалами – ни с мелкими, ни с крупными. Какое ему дело до N-ской области и, тем более, до директора провинциального музея?

– Во-первых, этот музей не провинциальный! Это заповедник, единственный в своем роде. Он известен на весь мир. А во-вторых, разумеется, ничего личного. Но, буквально пару дней назад Анатолий Павлович произносил речи на сессии парламента о том, как некоторые граждане пытаются покинуть страну любой ценой. Наша газета еще печатала выдержки из его выступления. И, получив информацию от одного из наших провинциальных собкоров, я решил, что вполне уместно и разумно будет, если эту историю прокомментирует именно Горянский. Он, кстати, сразу согласился.

– Значит, ты получил информацию от одного из собкоров. Ты проверял ее?

– Ну, разумеется! Ты меня просто удивляешь! Как я мог дать непроверенные факты в печать! Все абсолютно точно и верно, никаких сомнений быть не может! А что, собственно, тебя так волнует?

– Меня волнует, действительно ли Алексеев, директор музея, выехал за рубеж?

– Да, выехал. Можешь не сомневаться. Редакция запрашивала МИД. Виза, билет – все, как положено. В Афинах он даже отметился в посольстве. Правда, потом уехал. Я не знаю, в точности, где он сейчас, но, кажется, он переехал в Германию и подал там документы, чтобы получить вид на жительство. Мне говорили, что это действительно так. Но, я точно не знаю. Точно я могу утверждать только одно: Алексеев бросил свою семью, чтобы выехать в Грецию. Что еще ты хочешь знать?

– Значит, следы обрываются в Германии…

С набитым ртом Сопиков прошамкал, – Ефё нифефо не ифесно!

В этот час в кафе было много людей. Они постоянно сновали в проходах между столиками, заказывали еду, кивали знакомым… Все было обыденно и точно так же, как было всегда… Нет! В тот день все было не так, как было всегда! У меня была цель. А, значит, пространство вокруг обретало краски. Пусть пока это были лишь бледные пастельные тона – все равно: блеклая прозрачность этих невыразительных тонов была лучше, чем унылая серая безнадежность.

Я прекратила смотреть по сторонам и снова уставилась на Сопикова. Он жадно ел, тщательно рассматривая каждый кусок так, как это обычно делают очень алчные, скупые люди. Весь его упитанный вид был преисполнен того поганенького чувства самодовольства, которое для многих значит больше, чем любые достижения. Сопиков был доволен собой: свое положение и жирный кусок еды он никогда не променял бы ни на что. Ведь этот жирный кусок, щедро политый соусом, позволял с легкостью оставить за спиной все высшие (а, значит, такие хлопотные и зыбкие) материи. Я смотрела на него… Мне вдруг стало тоскливо. Вот он, здесь, сейчас, прямо передо мной: отнюдь не ведущий дешевенького развлекательного шоу (смешного шоу, вызывающего больше смеха, чем презрения), а серьезный обозреватель крупного издания, которое имеет вес и голос. Член Союза журналистов. Еще какой-то там член. Уверенный, солидный человек, жадно смакующий собственную упитанность.

Неужели это то, к чему я стремлюсь? Неужели хочу быть такой же, как он? Упиваться этим жирным самодовольством и с размаху плевать на все остальное? Я тяжело вздохнула. Сопиков этого не заметил. Он и не мог заметить. Он был слишком занят большим куском шашлыка, который с трудом пытался разрезать, и это было самой сложной его проблемой за весь сегодняшний день. Мимо проходящая дама случайно толкнула меня в спину. Что я здесь делаю? Что я вообще делаю? Смотрю, как Сопиков жрет на честно заработанные деньги, полученные за сомнительную историю о никому не нужном директоре провинциального музея? О директоре, которого ждут (а может быть, и оплакивают) только жена и две маленьких дочки?

Я была совсем близко к тому, чтобы встать и уйти. Уйти не оглядываясь, и больше никогда не видеть ни Сопикова, ни ему подобных. Я не знаю, почему не сделала так. Честное слово, никак не могу объяснить. Может, в тот момент в моей памяти вспылили слова из письма (больше похожие не на слова, а на толчок), о том, что мне будет легче заниматься этой историей, собирая информацию по крупицам, потому, что я никогда не была связана ни с криминалом, ни с политиками, ни с грязными историями из настоящей жизни. Впрочем, это было не все. Было еще одно обстоятельство, медленно всплывающее из глубин подсознания (интуиция?), до тех пор, пока не вышло на поверхность… Вот это – верней всего: благодаря мысли, пришедшей мне в голову, я уже не могла встать и уйти. Закончить разговор с Сопиковым было проще всего, а я никогда не искала легких путей (возможно, это и было моей главной трагедией). Я пристально посмотрела на своего собеседника и сказала:

– Сопиков, а с кем Виктор Алексеев выехал за границу?

Следом за этим вопросом раздался звук. Честно говоря, странный звук, металл по стеклу… Это Сопиков уронил обратно в тарелку нож и вилку.

– Ка… а… какой еще Алексеев?

– Как это, какой, Сопиков? – улыбаясь, по возможности обворожительно, я с удовольствием отмечала про себя, что Сопиков демонстрирует, по меньшей мере, нервозность, – Тот самый директор музея, о котором ты так хорошо информирован! Неужели Алексеев один выехал в Грецию? Никогда в это не поверю! Люди подобного типа редко бегут в одиночку! Обычно их к этому подговаривают. Наверняка он сбежал со своей любовницей, а? Ну признайся, Сопиков, ведь визу в Грецию выдавали на двоих человек? Или, все-таки, на одного?

Сопиков с шумом втянул в себя воздух и начал багроветь, как стоящий перед ним стакан вина.

– Я не понимаю! Какое отношение это имеет к моему рассказу?

– Самое прямое. Я хочу знать, выехал (то есть сбежал) Алексеев один или с любовницей? И с кем он был зарегистрирован при въезде в Грецию?

– Что за вздор ты несешь?! – Сопиков легонько хлопнул рукой по столу (скорей от растерянности, чем от возмущения), – Наверное, я сделал ошибку, вообще согласившись разговаривать с тобой об этой истории! Всеми забытой истории! Которая никого уже не интересует! Ты нагло пристаешь с глупыми вопросами, перевираешь полностью смысл сказанного мной и пытаешься извратить ситуацию в каком-то странном русле…

– Сопиков, Бог с тобой! Чего ж ты так бесишься? Я задала самый простой, невинный вопрос – только и всего! Что ж ты так сильно рассердился? Нервничаешь, весь красный, руки дрожат. Что случилось? Неужели ты не знаешь, с кем уехал Алексеев? Нет, допустить подобное я просто не могу! Предположить такое – значит, смертельно оскорбить тебя, так точно и серьезно работающего с любым фактическим материалом! А, тем более, с фактами такой нелицеприятной истории! Ты ведь так тщательно проверяешь всю информацию! Согласовываешь все сведения! Так неужели ты…

– Хватит юродствовать! – Сопиков почти визжал, голос пронзительный, как у поросенка и было это ужасно смешно (у такого солидного человека такой поросячий визг). Я быстро отвела глаза в сторону, чтобы не рассмеяться, – Да узнавать такие грязные подробности просто не пришло мне в голову! Это же ужас – искать во всем грязь! У нас крупное солидное издание, а не грязный, желтый, бульварный листок! Мы не позволяем себе копаться в грязи!

Сопиков закашлялся, залпом выпил бокал вина, потом отдышался и продолжил более спокойно:

– Я понимаю, почему тебя так интересует именно этот вопрос. Ты привыкла копаться в грязи. Как и большинство работников телевидения, ты привыкла к грязи и эту мерзость ты уже никогда не сможешь с себя отмыть. Следует только один раз взглянуть на твою передачу, чтобы понять, чего ты стоишь. Да от тебя несет грязью за километр, как от вокзального бомжа, и ты распространяешь вокруг себя зловоние! И сколько бы ты не прыскалась дорогими духами, ты все равно воняешь, как и твоя дешевая передача! И чтобы ты ни сделала, это все равно будет вонять! Признаться честно, занимаясь историей о сбежавшем директоре музея, я думал о более высоком, светлом. Я думал о человеке, так гнусно предающем свою страну, свое правительство, превращающем работу (занятие историей) в какой-то грязный фарс. Я думал, насколько низок такой поступок и как важно выносить подобные личные поступки на общественное осуждение, чтобы общество и коллектив знали в лицо подобных негодяев, разбирали их по косточкам, наказывали презрительным отношением к ним и семьям таких перебежчиков… Вот о чем я думал, а не о какой-то грязи ниже пояса, наподобие того – один он уехал или нет! Люди моего положения не думают о такой низости!

Сопиков замолчал. Его глаза рыскали по сторонам как мыши, попавшие в стеклянную банку. Он так тревожно ждал того, что я скажу в ответ на его внушительную тираду, что мне стало не по себе. А я… Я просто утонула в потоке его красноречия! Вот кому бы работать на телевидении в развлекательном шоу! Как чешет языком – ну, просто с ума сойти!

Я поняла все, как только он договорил до точки. Я поняла абсолютно все, и это понимание чуть не подбросило меня на стуле, как сильный разряд электрического тока. Дело в том, что Сопиков не знает, один выехал в Грецию Виктор Алексеев или нет! Сопиков понятия не имеет! Об этом факте его не проинформировали. Либо забыли, либо посчитали, что о подобном никому в голову не придет спрашивать, что незначительная история сама собой затихнет вдали и исчезнет в прошлом, как на воде исчезают круги. Сопиков не был готов к тому, что кому-то захочется копаться в бегстве директора провинциального музея и теперь он просто не знает, что ему говорить. Я застала его врасплох. Этим объясняются и нервозность, и оскорбления в мой адрес, и бегающие глаза… Сопиков ничего не знает! Но, если это так… Значит….

– Успокойся, Сопиков! Я совсем не хотела тебя обидеть!

– А по-моему, хотела!

– Нет, конечно нет! Успокойся! Ты говорил, что большинство информации передал тебе ваш провинциальный корреспондент…

– Я сам тщательно работал с фактическим материалом!

– И посчитал этот факт незначительным…

– Именно! Точно! Незначительным! – Сопиков бурно обрадовался подсказке, – Конечно! Я посчитал этот факт совсем мелким и незначительным и не подумал, что такой грязной мелочи стоит уделять внимание!

– Конечно. Я понимаю. А этот корреспондент – он часто передает информацию в ваше издание?

– Время от времени, если в N-ске произойдет что-то интересное. Происшествие с директором музея показалось мне интересным.

– Были отклики на твой материал?

– Только положительные!

– А жена Алексеева? Ты беседовал с ней?

– А зачем? Что это изменит? Нет, я не счел нужным ей звонить. Кстати, после выхода моей статьи она тоже не позвонила. Наверное, уже знала правду. Я использовал настоящие фамилии, но прошлой семейной жизни Алексеева касался весьма корректно.

– Понятно. И ты не сомневаешься ни в чем?

– Нет, конечно! Но, я не понимаю… Может, ты как-то объяснишь свой повышенный интерес?

– О, это легко! Историю о сбежавшем директоре раскопала одна из моих редакторш, но, прежде чем ее использовать, я решила выяснить, что к чему. А ты, все-таки, первоисточник…

– Вот именно! И, если ты будешь делать такую передачу, ты просто обязана меня пригласить!

– Ну, конечно! Обязательно приглашу.

– И Горянского?

– А вот насчет этого я не знаю Я не знаю, какие отношения и счеты у нашего продюсера с Горянским.

– Хорошие, можешь не сомневаться. У Горянского со всеми хорошие отношения!

– Если так, тогда приглашу. Но я не уверена, что буду делать такую передачу. Скорей всего, нет. Тема исчерпана, закрыта… Ты ее полностью исчерпал!

– Вот именно! Со мной тягаться трудно.

Сопиков себя очень любил. Мы распрощались довольно быстро, для приличия поболтав о пустяках. Сопиков потеплел, узнав, что я не собираюсь составлять ему конкуренцию. Я вышла из кафе, весьма довольная собой. Я узнала важную информацию: оказывается, Сопиков тайно работает на Горянского, ведь именно Горянский поручил Сопикову написать статью о пропавшем директоре музея. Разумеется, получив такую «указку сверху» никакую информацию Сопиков проверять не стал. Проверять даже не пришло ему в голову. И писал он так, как ему диктовал Горянский. И еще, у моего продюсера тоже есть с Горянским какие-то тайные дела, о которых Сопиков, как доверенное лицо, знает, а я нет, хотя и сплю с этим самым продюсером. Возможно даже, вскоре произойдет очередной «передел собственности» и Горянский после раздела собирается получить часть нашего канала. Все может быть. Впрочем, такие подробности меня уже не интересуют. Меня интересует другое: почему высокопоставленный богач Горянский вдруг заинтересовался судьбой ничтожного директора провинциального музея? Какое ему дело до всей этой истории? Я вспомнила письмо… Автор открыто писал о том, что все статьи, вся шумиха в прессе делались с одной целью – переключить внимание, отвлечь это неудобное общественное мнение, направить его на другое. Как странно… Более, чем странно…

Я стала вспоминать то, что знаю о Горянском, и вдруг поняла, что, несмотря на то, что знаю его в лицо, слышала о его предполагаемых общественных делах, знаю наизусть все его должности (одной из них он особенно гордится – депутатской), я не знаю о нем ничего. Безликий серый политик. Ничем не примечательное лицо – без пола и разума. Таких масса. Никаких отличительных черт. Все серое, смазанное, казенное, немного советское. Таких очень много, особенно в политических кругах. Ничего не сделает, ничем не проявится, пройдет его время – исчезнет и никто о нем не вспомнит. А место его займет точно такой же.

Впрочем, я слышала, что он богат: какой-то преуспевающий бизнес, связанный с «подъемом отечественного производителя». Но это богатство, вроде бы, чистое (если уж конкуренты не выкопали грязь перед выборами, может, этой самой грязи и нет)? Может ли эта безликая стандартная фигура быть связанной со скандальным делом? Депутат… В мозгах моих что-то щелкнуло. Я остановилась посреди шумного квартала, лихорадочно хватая мобильник. Депутат!

– Алло? Сара Янг? Я забыла задать вам очень важный вопрос! Как фамилия депутата, у которого Поль брал последнее интервью? Да, то самое интервью, после которого он погиб? К кому он ездил? Как его фамилия?

Я услышала четкий голос:

– Горянский.

Я вернулась в студию в отвратительном расположении духа. Разговор с Сопиковым выбил меня из колеи. Будучи довольно вспыльчивым человеком, я с трудом могла переносить оскорбления и хамство, и сама удивилась тому, что не вылила все вино из бутылки Сопикову на голову. Очевидно, я была задета этим письмом больше, чем сама думала. И, горя нетерпением поскорее приступить к своей цели (то есть распутыванию истории), я была так сильно увлечена этим, что все остальное просто теряла за какой-то стеной. Распутывание истории…. Конечно, звучит гораздо заманчивей, чем тот бред, который я несла в камеру каждый день. Но, прежде чем приступить к главной части (а именно, к распутыванию), следует выяснить самое важное: существует эта история как таковая или нет?

Что я выяснила с Сопиковым? Очень странные нити, которые тянутся не только в N-ский замок. Еще то, что Сопиков лжет. Каждое его слово – ложь, но только вот непонятно, по какой причине он лжет? Сознательно или нет? Если ему приказали повторять все то, что он говорил мне – значит Сопиков лжет бессознательно, автоматически, так, как лгал всегда. Если же Сопиков сам принялся анализировать кое-какие факты и пропажа директора музея показалась ему сомнительной, тогда он лжет сознательно, покрывая себя и тех, кто стоит за ним. В этом случае ситуация намного хуже: почуяв, что от моих расспросов может запахнуть жареным, Сопиков поспешит поставить в известность своих хозяев, и тогда…

А что – тогда? Я еще ничего не делаю, только расспрашиваю! Даже если Сопиков сомневается в пропаже, одних моих расспросов слишком мало, чтобы насторожиться. К тому же, история о редакторше, которая копалась в старых газетах, выглядит очень убедительно. Так мы поступаем всегда. Что же остается мне? Ждать! Продолжать делать то, что я делаю и ждать. Только в этом случае я увижу, как станет развиваться ситуация дальше. В любом случае, я не обнаружила той гладкости и слаженности в фактах, которая может показать ясней любых слов, что полученное мною письмо – фальшивка. Если так много вопросов возникает в начале, что же будет в конце?

Мне в голову пришла еще одна мысль. Дело в том, что издание, в котором работал Сопиков, действительно было очень престижным и крупным. Он был не единственным моим знакомым в этой газете, просто его я знала лучше, чем остальных. У меня была еще знакомая из экономического отдела и я немного знала главного редактора, хитрющую пробивную бабенку, любившую телевидение, регулярно мелькающую на различных каналах и потому, при любом удобном случае, крутившуюся возле телевизионщиков. Что ж, эту любовь к телевидению можно использовать… А вечером, кажется, намечалось какое-то мероприятие. Одно из миллиона важных мероприятий, на которые я никогда не хожу потому, что терпеть не могу светские тусовки. Одно время я рвала приглашения (чем приводила в холодную ярость нашего продюсера. И, так как наши отношения выходили некоторым образом за рамки деловых, то он рычал на меня еще и в не рабочее время), а потом просто стала выбрасывать в мусорную корзину. Тогда мои редакторши прекратили мне их отдавать, только ставили в известность на словах, и, если я не высказывала заинтересованности, забирали приглашения себе или делили между своими родственниками.

Но в этот вечер все было иначе и я уже не была такою, как прежде. Что ж, подарю моим разговорчивым девушкам тему для болтовни на целую неделю! Я решительно направилась в комнату редакторш.

Занятые кофе и сигаретами, они даже при моем появлении не сделали вид, что работают.

– Какое мероприятие сегодня вечером?

Все трое уставились, широко раскрыв глаза. Ну, еще бы! Удивление – будто я стою перед ними голой!

– Сегодня вечером намечалось какое-то серьезное мероприятие? Ну, шевелите мозгами! Быстро!

– Да, кажется… – проблеяла одна. Жаль, в комнате не было моей Светы. Она бы сразу сообразила, что к чему.

– Какое? Можно соображать быстрее?

– Презентация новой коллекции очень известного модельера. Освещение в прессе огромное…

– Приглашение было?

– Да, он прислал флайер лично вам, но вы же не ходите…

– Значит, так. Позвони в его пресс-службу и срочно узнай, представители каких изданий получили пригласительные и кто туда явится! Быстро! И держи флайер наготове, он может мне понадобится!

– Но это же работа на час, пока я всех обзвоню!

– Ну и что?

– Я собиралась домой – рабочий день уже закончен!

– А мне какое дело?

– Но ведь…

– Милая моя, ты будешь сидеть и звонить так, как я тебе сказала! А две твоих подруги тебе помогут и домой никто не пойдет!

– Это неслыханно!

– Если тебя что-то не устраивает, отправляйся работать дворником, а сюда утром даже не являйся! Мало того, что вы все целый день бездельничаете, дурака валяете и сидите у меня на голове, так еще, когда я прошу вас немного поработать, вместо дела я получаю в ответ какое-то жалкое куриное кудахтанье! Кажется, я сказала ясно, чего от вас жду? Вот и приступайте!

– А зачем это вам нужно? Вы же никуда не ходите! – высказалась вторая, более старшая и наглая.

– Еще пару вопросов и я точно скажу тебе – зачем! Чтобы поскорее тебя уволить, взять на твое место студентку, поручать в три раза больше работы и в три раза меньше ей платить. Еще вопросы есть?

Больше вопросов не было. Закрывая за собой дверь, я услышала, как кто-то из них прошептал отчетливо за моей спиной: «Как бы на твое место кого-то другого не взяли!», – и потом добавила ругательство. Я только улыбнулась. Знали бы они, как я мечтаю поскорее избавиться от этого своего места! Как я мечтаю, чтобы это место больше не было моим!

Через час список был готов. Ровно час – ни минутой раньше, ни минутой позже. Редакторша, к которой я обратилась, хлопнула листок бумаги передо мною на стол. Я быстро пробежала его глазами.

– Это все?

– Абсолютно все! Видите, я даже отметила, кто придет, а кто нет! Сведения точные.

– Молодец. Большое спасибо. Вы все можете идти домой.

Редакторша хмыкнула и исчезла из комнаты со скоростью ветра. Я вторично прочитала список. Мне повезло. В списке, который я держала в руках, среди тех, кто приглашен и придет, значилась моя знакомая – главный редактор издания, в котором работал Сопиков.

5

Мы стояли в дорожной пробке, а мне казалось, что все мы медленно движемся в плотном тумане, хлопьями стелившемся над землей. Туман покрывает руки и волосы, крадет очертания человеческих тел, и ничего в нем не разглядеть, кроме жирных и скользких капель, тяжело оседающих на стекле автомобиля… Даже холод в этом тумане какой-то другой. Я не вижу своего лица. Мне не разглядеть его ни в зеркальце пудреницы, ни, тем более, в зеркале заднего вида. Но одно я знаю точно: оно не такое, как было раньше. Это измененное, чужое лицо.

Какое? Мне предстоит еще долго узнавать об этом. Возможно, даже искать в каких-то туманных лабиринтах. Но прежним оно не будет, и это, наверное, судьба… Впрочем, кроме меня еще никто не знает о том, что я поменяла лицо. Но когда я вхожу в красиво убранный зал дорогого ночного клуба, все взоры направлены в мою сторону. Меня не привыкли видеть в таких местах. Меня никто здесь не ждал. А, значит, реакция окружающих точно такая же, как если б я, действительно, вошла с чужим лицом или вообще без лица.

Сизые клочья дыма облаками плывут под потолком. Когда на тебя одновременно смотрит столько людей, ощущение приятное, ничего не скажешь, но… Но что-то в глубине меня противилось тому, чтобы это длилось долго. Бог словно услышал мои молитвы. Я была не настолько значительной особью, чтобы удерживать внимание так долго, поэтому вскоре я смогла спокойно двигаться через зал. Счастье еще, что времени хватило заехать домой переодеться. Если б не автомобильная пробка, я могла бы успеть к самому началу шоу… Может быть. А так, явилась намного позже начала, чтобы в темноте протискиваться между столиками. И вместо того, чтобы, как все нормальные люди, смотреть коллекцию, неистово глазеть по сторонам. На подиуме, наскоро сооруженном через танцпол, длинноногие тени двигались не в такт шумной музыке, демонстрируя блеклые разорванные тряпки вместо платьев, и, даже не морщась, ступали босыми пятками по металлическим пластинкам покрытия подиума, которые превращали почти в инквизиторскую пытку их нелепое дефиле. Молодой модельер (родственник одного известного члена правительства, а потому щедро получавший призы, награды и возможности) расхаживал между столиками с видом победителя, надменно здороваясь с окружающими.

Не миновал и меня. Увидев, что я сижу за столиком, он поспешил подлететь (наивный, рассчитывал, что я переквалифицировалась на телешоу про моду) и любезно поприветствовать. Глаза его округлились и стали похожи на две новенькие монетки. Мне захотелось сказать ему в лицо все, что я думаю об этих блеклых тряпках, уродливо свисавших с дистрофичных тел моделей, но в последнюю минуту сдержала себя. Какое мне дело до того, что претенциозный показ его коллекции – полная чушь, а самой коллекции не хватает вкуса, красоты, страсти, экспрессии… Звания и титулы, конечно, хорошая вещь, но в мире настоящего художника они значат не все… Даже если б я и сказала, он бы меня не услышал (с такими родственниками не принято слушать окружающих). И если уж в целом городе не нашлось порядочного журналиста, чтобы написать всю правду об этом нелепом зрелище, то что могу я одна? В глазах тех, кто сидит за этими столиками, я даже не журналист, а просто ведущая телевизионного шоу. Марионетка, не способная ни на что.

Дизайнер или модельер (почему-то каждый раз его называли по-разному) поспешил покинуть мое общество. Вздохнув с облегчением, я принялась осматриваться по сторонам. Та, кого я искала, сидела за столиком с известным артистом кино и директором крупной туристической фирмы, и отчаянно скучала в их обществе. Это было видно по тому, как широко она зевала, с риском вывернуть свою лошадиную челюсть. Лицо ее было недоуменным, словно она не понимала, зачем ее сюда пригласили. Но, очевидно, молодой выскочка решил использовать по максимуму все свои деньги и связи, чтобы собрать на показ коллекции как можно больше известных людей в разных областях, действуя по принципу – чем больше, тем лучше.

Отлично, моя «жертва» найдена. Подойти к ней я смогу только во время фуршета, так что придется ждать. Фуршет был накрыт в соседнем зале, и, когда все перешли туда, я не упустила ее из виду ни на миг. Улучив момент, когда, зажав в руке бокал с коньяком, дама осталась в гордом одиночестве, я двинулась к ней. Она стояла спиной, и, чтобы обратить на себя ее внимание, я легко толкнула ее в спину.

– Ах, извините, моя дорогая, это вы!

Лицо редакторши расплылось в любезной улыбке (ну, еще бы, я – работник телевидения), она поспешно подхватила меня под руку и увела в сторону от стола. Я заметила, что, судя по ее виду, этот бокал коньяка был далеко не первым…

– Я так удивленна, увидев вас здесь! Вы никогда не показываетесь на светских тусовках. Неужели изменили своим принципам? Или меняете профиль своего шоу?

– Можно сказать и так! Я действительно решила делать другую программу. Не ту, которой занимаюсь сейчас, а вторую. Это будет абсолютно новое шоу и в данный момент я подбираю для него материал!

– Неужели? – лицо редакторши выразило крайнюю степень заинтересованности, – Ах, как интересно! Расскажите подробнее, что же это будет за программа?

– О выдающихся людях. Может быть, одновременно о серьезных и развлекательных событиях. О женщинах, которые добились успеха на какой-нибудь мужской должности…

– Правда? Это очень интересно! Очень! Я с радостью могла бы вам помочь и в качестве участника, и…

– Кстати говоря, я действительно хотела предложить вам участие в какой-то из программ. Думаю, это будет очень интересно всем нашим зрителям…

– Я согласна! Согласна! – от восторга она чуть не хлопала в ладоши, и я поняла, что могу брать из нее любую информацию просто голыми руками. Конечно, мой способ был немного жестоким, но что поделаешь… На войне – как на войне. Тем более, что моя война пока партизанская. К тому же, я была уверена, что с ее предприимчивостью она не будет сильно страдать.

– Тогда мы специально встретимся и обговорим все подробности вашего участия. Но должна вас предупредить, что это будет не скоро. Возможно, через несколько месяцев. Одно могу сказать точно – это будет, когда я вернусь из отпуска.

– Вы собираетесь в отпуск?

– Да. В ближайшее время. Это будет небольшой творческий отпуск для разработки концепции новой программы, – тут я почти не лгала.

– И куда же вы поедете? Или останетесь в городе?

– Нет, конечно. Не останусь. Разве в этом городе можно нормально подумать или отдохнуть? Я уезжаю в замечательное место… Кстати, на это место меня навела ваша газета!

– Серьезно?

– Одна из моих редакторш наткнулась у вас на какую-то статью, где речь шла о замечательном туристском городке среди гор, со средневековым замком, лесом, каньоном, о котором рассказывают всякие ужасы… Городок N. Какие-то знакомые моей сотрудницы отдыхали в этом местечке и она долго рассказывала о том, как там замечательно! Какая прелесть этот замок! И лес, и горы! А воздух – по-настоящему целебный! И я решила поехать туда. Для отдыха места лучше не найти. Тем более, до N совсем не далеко ехать. Можно сказать, прекрасный курорт прямо под боком. Конечно, что я вам рассказываю, ведь все это вам известно лучше меня… Как вам повезло, что у вас в N есть свои корреспонденты и всегда можно туда поехать на денек-другой, совмещая отдых с делами… Тем более, если в N что-то интересное происходит, ваши корреспонденты сразу могут вызвать вас туда.

– Тут вы ошибаетесь, моя дорогая! Я никогда не была в N и не видела тех прелестей, которые вы так красочно описываете!

– Как это? А дела?

– Да никаких дел у нас там нет! И никаких корреспондентов – тем более! N– жуткая дыра, в которой абсолютно ничего не происходит! А зачем держать корреспондента в месте, где никогда ничего не случается! В тех краях у нас нет даже внештатников.

– Подождите! А мне кто-то сказал, что в N живет ваш собственный корреспондент!

– Я не знаю, кто сказал вам об этом, но тот человек ошибся. У нас никогда не было собкора в N.

– Даже внештатных информаторов, которые поставляют рассказы о разных событиях?

– Дорогая моя, в N никогда не бывает событий! Это просто маленькая деревушка с красивой природой и древними легендами – и больше ничего.

– Как странно… Но статья же в вашей газете была?

– Да. Была. По моему я припоминаю тот материал. Жуткий бред! О каком-то сбежавшем директоре чего-то… Подождите… Ах, да, конечно! Директоре замка-музея! Того самого замка, о котором вы говорили! Кстати, эту статью написал ваш приятель, Сопиков.

– Он мне уже не приятель. Мы с ним поссорились и больше не поддерживаем отношения.

– Это очень хорошо! Если мы с вами в будущем собираемся сотрудничать, нам не помешает говорить откровенно! Этот Сопиков – такая редкая сволочь! Просто мечтаю от него избавиться!

Сотрудничать! Я смотрела на нее, широко раскрыв глаза. Господи, с чего она это взяла? Ничего ж себе! Какая удивительная наглость! Положи такой в рот палец – откусит всю руку! Какое счастье, что я показала ей не свою руку, а всего лишь муляж.

– Правда? А мне казалось, Сопиков – ценный сотрудник.

– Вы ошибались! Мне с трудом приходится его терпеть! Сопиков имеет огромные связи и вовсю этим пользуется. Честно говоря, даже я не знаю всех его связей. Сейчас Сопиков – первое лицо в пресс-службе одного известного депутата, и через Сопикова этот тип пытается давить на нашу газету. Я вынуждена печатать все, что приносит мне Сопиков, и ничего не могу с этим поделать! Все, что пишет Сопиков для газеты, исходит целиком из проклятого пресс-центра. Сопиков – марионетка, шестерка, делает все, что ему говорят, но при этом держится очень нагло, высокомерно, давит на всех. За последние годы он набрался силы и очень изменился. Когда Сопиков принес мне ту писульку про сбежавшего директора, я вообще отказывалась ее печатать! Содержание советское, смысл нелепый, ни один факт не проверен, наглое вмешательство в частную жизнь человека. К тому же, написано плохо, глупо. Сопиков вообще плохо пишет. Я отказалась. В тот же день меня вызвали «на ковер» к очень большому начальству и велели поставить этот материал точно в том виде, как его принес Сопиков, да еще на первую полосу. Мне угрожали…, как и чем – не важно. У меня не было другого выхода и я поставила на первую полосу эту дурацкую статью. Мало того, что я напечатала этот бред, так еще с комментариями какой-то незначительной фигуры…

– Кого именно?

– Как же его… черт… сразу и не вспомнишь…. Какой-то депутат из массы… без громкого имени…

– Горянский?

– Точно!

– Подождите. А в чьем пресс-центре сейчас работает Сопиков?

Она назвала одно известное в политическом мире имя. Имя политика, в данный момент занимающего первые позиции в сфере власти, политика с громкой и яркой карьерой, никак не связанного ни с блеклым незначительным Горянским, ни с той восходящей политической звездой, с которой часто связывали наш канал. Я была в шоке! Никогда бы не подумала, что Сопиков может взлететь так высоко!

– Ходят слухи, – продолжала редактор, – это только слухи… между нами… вы понимаете… так вот, ходят слухи, что этот громкий политик, в пресс-службе которого работает Сопиков, просто марионетка, а за ним стоит кто-то другой… Кто-то другой управляет им, но кто именно – неизвестно. Говорят о каком-то страшном человеке с огромными деньгами. Деньги там просто невероятные – миллиарды долларов. Миллиарды… Никто даже не пытается выяснить правду, настолько могущественна эта тайная сила. Да и шепотом не сильно осмеливаются говорить. Я вам рассказываю, как своей… Демонстрирую свое доверие…

Я не сомневалась, что коньяк развязал ей язык. Эта информация была очень ценной. Действительно, я никогда не слышала о таком…

– Как же со всем этим связан Горянский?

– Горянский – просто шестерка, пустое место. Бесцветная, обыкновенная личность. Он не имеет никакого политического веса. Я сама долго удивлялась, зачем давать к статье комментарий такого неинтересного политика. Но мне никто не объяснил, зачем.

– Выходит, материал, который принес Сопиков, был написан в этом самом пресс-центре?

– Именно там! От точки до точки! Сопиков просто принес его мне, подписал своей фамилией. На самом деле, все было ему продиктовано и мне запретили что-либо менять.

– Но зачем? Какая ценность была в той незначительной статье?

– Я не знаю до сих пор. Для меня это загадка. Но такая загадка, которую я ни за что не хочу разгадывать!

Мы расстались как две подруги. Я клятвенно пообещала по возвращении из отпуска позвонить. Домой я вернулась окрыленная! Сопиков получил информацию именно в таком виде, в каком она вышла в газете! Этот факт внушает сомнение, он странный и подозрительный, и указывает, что дело не чисто. А значит, письмо – не ложь! Это именно то, что я стремилась узнать. Раз так, в письме – правда. Чистая правда, от первого до последнего слова. Теперь я знаю это так же, как знал Поль Верден. Но я знаю и другое – то, что силы, стоящие за этой историей, более опасные и могущественные, чем думал Поль.

6

Я лежала на краю обрыва, уткнувшись лицом в траву. Справа догорал обломками черных железных костей новенький «форд-сиерра». Я подняла голову и попыталась сплюнуть бензин с губ, но почувствовала дикую боль – очевидно, несколько передних зубов были выбиты при падении. Голова поднималась легко: прямо надо мной был желтый диск заходящей к ночи вогнутой солнечной монеты. Воздух был невыносим. Я никогда не думала, что горящий автомобиль – это прежде всего вонь, невыносимая тошнотворная вонь догорающей резины. Нужно было спешить. Я сделала попытку подняться. Я видела собственные руки. Мои ладони сплошь были изрезаны стеклом. Кое-где из ран торчали оставшиеся осколки.

Я совсем не чувствовала боли. Очевидно, во время падения я цеплялась за лобовое стекло. Кровь стекала вдоль кистей тощими теплыми струйками. Попыталась пошевелить пальцами, чтобы вынуть из порезов стекло, но мои пальцы были неподвижны. Мне хватило рук только на то, чтобы перевернуться на спину. Теперь я видела небо прямо над своим лицом. Оно было прозрачным. Я чувствовала прохладу, словно погружаясь в толщу уносящей с собой животворящей воды. Небо забирало мою боль, когда я прикладывала к нему руки… Так лежать было слишком хорошо. Слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Все внутри смешалось: запах бензина и ощущение крови, и боль, какая-то совершенно слепящая боль, наскоками выворачивающая черепные изгибы.

Небо звало с собой. Я подумала, что во время полета, скорей всего, видела именно его: это огромное прохладное небо, пришедшее, чтобы навсегда забрать мои муки. Но… Нужно было спешить. Я снова попыталась подняться, опираясь локтем о землю. От моей одежды почти ничего не осталось. Футболка была изодрана в клочья, на которых запеклась кровь. Юбка, словно специально ножом, была изрезана на длинные, махровые от крови на концах, полосы. Туфель не было. Очевидно, я потеряла их, когда все произошло. Правда, я понятия не имела, каким образом оказалась так далеко от «форда». Во время аварии я была там, внутри, я помнила это точно! Впрочем, кроме этого я больше не помнила ничего.

Я попыталась вспомнить, но мыслей не было, все ушло. Изнутри черепа что-то очень больно разбивалось на осколки, накрывая мои глаза пеленой, сквозь которую невозможно было разглядеть и понять ничего, кроме этой самой, слепившей до отупения, боли. Времени не было вспоминать. Время шло и я ясно чувствовала над собой его спешащие волны. Я хотела привстать, но все внутри вдруг разодрала такая боль, от которой бензин выплеснулся изо рта с непонятным и непривычным для меня звуком, диким и страшным потому, что подобного звука я не слышала никогда. Так не могло кричать человеческое существо, такое не могло быть порождением даже невыносимой боли. Я упала на траву и стала кататься по ней, чтобы понять это только потом. Понять… и посмотреть на свою ногу.

Вначале я подумала, что это пелена, болью застилавшая глаза. Моя правая нога была вывернута пяткой вперед. Из огромной раны на икре торчало два каких-то белесоватых обрывка, причинявших мне совершенно невыносимую боль, когда я попыталась сдвинуть ногу с места. Очевидно, треснула кость, именно поэтому боль была настолько сильной… А два белесоватых обрывка просто представляли собой оборванные, обнаженные сухожилия. Я подняла глаза в небо, чтобы не смотреть на свою ногу. Я чувствовала, что безумно боюсь на нее смотреть. Боюсь не от боли, а от того невыносимого ужаса, который будит в глубинах человеческого существа пролитая кровь. Мне было гораздо легче думать об этом, легче ощущать, чем смотреть. Смотреть я не могла. Такое зрелище грозило полной потерей рассудка.

Бок машины догорал. Я не видела больше огня. В небо вместе с вонью по-прежнему валили черные клочья дыма.

Это было первым, что я почувствовала: под ногтем – белый цветок, точно такой же, как и все остальные, выстилающие дно каньона. Он оказался совершенно случайно под моим ногтем, я раздавила его и почувствовала жирную жидкую слизь, оставляющую пятна на коже.

Несмотря на то, что внешне маленький цветок казался мертвым, засохшим, он был живой, и, обтирая его сок о землю, я заметила, что сумела отползти достаточно далеко от края обрыва. Я отвернулась так, чтобы не видеть ногу, и стала медленно перекатываться по земле, вдавливаясь в мягкий грунт локтями. Каждое движение отдавалось жуткой, невыносимой болью. Чтобы не выть, я жевала губы и чувствовала на подбородке свежую кровь, зная, что доползу, несмотря ни на что, доползу, хотя бы потому, что боль на самом деле была вызовом, который теперь я слышала и понимала так явно. Мне было нужно ползти несмотря ни на что. Нужно было доползти, чтобы узнать, остался ли он внутри машины. Он – человек, который меня сюда привез.

Там, внутри черепа, постоянно была теперь боль. Словно кто-то рвал кости. Я снова и снова пыталась вспомнить, что произошло. Но тот момент приходил всего лишь плотной обесцвеченной пустотой, оцепенением, безуспешно пытающимся парализовать мою волю. Мы наткнулись на камень? На обломок скалы? Управление было неисправным? Что произошло? Неисправность в двигателе, в моторе? Что случилось с машиной? Почему мы оказались в самой сердцевине каньона? Как мы падали? Почему мы упали именно сюда, совершив полет по такой неестественно вывернутой траектории? Почему мы оказались не возле края, если авария была вызвана естественными (а не искусственными) причинами? Как я очнулась? И почему я очнулась? Почему я смогла прийти в себя, потеряв столько крови? Может, потому, что не я была за рулем? Что же произошло? Где мы сорвались в пропасть? С какого камня, с какого отрезка дороги? Я убила его… Убила этого человека своей неистовой яростью. Неистовым желанием докопаться до цели. Что могла я сделать? В моей груди бушевал огонь. И мне казалось, его так много, этого огня, что хватит на всё. Даже на то, чтобы расплавить пули тех, кто станет ждать меня в этом каньоне.

Я почему-то все время думала, что это будут пули. Только пули. Я все время думала так. И мне было совершенно не жаль, что эти пули встретят его. Какое-то тупое равнодушие. Отупение ко всему, кроме этой неистовой ярости, которая была похожа… осталась похожа… неизвестно на что… Почему я не встретила этого человека в свой первый приезд в N? Может, все обошлось бы иначе? Только подумать! Каких-то несколько недель назад я была здесь, жила здесь, мы могли встретиться в любую минуту, но не встретились. Может, если бы я узнала его раньше, он стал бы мне ближе, как человек? Ближе – а, значит, дороже?

Безрассудство. Те, кто испытывает ко мне хоть самую маленькую симпатию (хоть один процент из ста) будут говорить именно так за моей спиной. Безрассудство. Те, кто не испытывает (а таких большинство), скажут – эгоизм и глупость. А те, кто меня ненавидит… Наверное, назовут убийцей. Наверное, правы будут они все. Все понятия верны. Я безрассудная, глупая эгоистка и убийца. Это факт и от этого факта не скроешься. Зная, что ждет меня тут, в каньоне, мне не следовало ехать прямо сюда (а еще тащить с собой на смерть невинного человека). Нужно было отправиться только с милицией или с полицией, или с кем-то еще. Например, с танковой дивизией и бронетранспортерами! Хорошенький был бы вид! Представление, чтобы обеспечить мне уютное место в ближайшем сумасшедшем доме! Вообще не следовало туда ехать! Нужно было попытаться раздобыть доказательства другим путем. Можно было бы… Нужно было бы… Господи… Только все эти красивые доводы рассудка не для меня.

То, что спрятано здесь, в каньоне, это конец. А если я иду, то иду до конца. Или вообще не иду. И точка. Можно утешиться только одним: второй раз меня не убьют. Наверняка тот, кто так жаждет моей смерти, видел взрыв. А после такого взрыва нельзя выжить. Никто не должен выжить. Они подумают так и спокойно уйдут. Но я никогда не поступаю, как должна.

Наверное, я тоже не должна была бы ехать в N в тот, первый раз. Впрочем, нет. Я поступила правильно. Жаль только, что я его не нашла. И не поняла, что через несколько недель здесь останется от меня только несколько камней, сорвавшихся вниз со склона узкой дороги…

На его руках были крошечные бисеринки пота, это я запомнила достаточно хорошо. Это было последним, что я запомнила хорошо – его руки, крепко сжавшие руль…

– Закрой окно.

– Я закрою, а ты прекрати курить.

– Не волнуйся ты так! Скоро попадешь в свой каньон.

– Не попаду, если ты сгоришь живьем. Курить в постели – идиотская привычка!

– А по-моему, вполне хорошая. И вообще, ты о моих привычках знаешь совсем немного.

– Какого черта ты решил, что я вообще хочу о них знать?

– Ну, тебе ведь нужно каким-то образом добраться до своего каньона.

– Да, разумеется… А знаешь, я не совсем понимаю, почему ты так легко согласился ехать со мной.

– А тебе и не надо это понимать. Пожалуйста, закрой окно. Холодно.

Как увязывалось все это? Просьба закрыть окно… Произошедшая катастрофа… Легкие скользящие движения рук вдоль руля… Я поймала себя на отвратительной мысли: мне хотелось прикоснуться к его руке, собирая губами выступивший на коже пот, в бесконечной непосредственности маленького, потерявшего небо, ребенка.

Но я уже давным-давно была не человеческим существом, а пустотой. И если б я вдруг сделала так, ничего из моего жеста он бы не понял. Он был просто человеком без имени и без лица, человеком в моей постели, попросившим закрыть окно и сказавшим, когда я все-таки его закрыла, что-то, навсегда ушедшее из моей памяти, оставшееся там, далеко, прошедшей ночью…

– Какой марки твоя машина?

– «Форд-сиерра». Это недорогой старый автомобиль. Ты всегда столько пьешь?

– Я пью только виски. Ничего больше.

– Кажется, я тебя уже где-то видел…

– Может быть.

– Вспомнил! По телевизору! Ты журналистка, ведешь передачу!

– Ну и что с того?

– Я стараюсь не пропустить ни одну из твоих передач. В жизни ты гораздо красивее, чем на экране. Зачем ты приехала сюда?

– Хочу снять каньон.

– Ты приехала одна?

– С половиной своей съемочной группы. Другая половина отказалась со мной ехать. А эти, я чувствую, уже готовы отказаться со мной пойти. Они ни за что не пойдут в каньон. А что тебя так интересует? Есть какие-то проблемы?

– Нет, ничего. В принципе, никаких проблем. Только твои сотрудники не одиноки в своем страхе. С тобой не пойдет и никто из местных. Ни за какие деньги не пойдет. А самостоятельно ты не найдешь дорогу. Если ты поедешь сама, то заблудишься в горах и с тобой произойдет трагедия. Вот увидишь.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я здесь живу. И раза два, наверное, был в каньоне.

– Зачем?

– Это удивительно красивое место! Его называют сердцем замка. Лучше я ничего в жизни не видел. Я хотел купить там участок земли. А потом передумал.

– Почему?

– Из местных жителей к этому каньону никто не подойдет даже белым днем, не говоря уж про наступление темноты. Да и приезжие, наслушавшиеся страшных рассказов, тоже. Легенды о каньоне – первое, что рассказывают приезжим. Разве ты не слышала о том, что это место создал сам Дьявол?

– Разумеется, мне довелось слышать этот бред. Впрочем, как и всей моей съемочной группе. Очевидно, из каких-то хитрых побуждений, местные жители решили оставить меня без работы. Все мои уже выучили кошмары про каньон наизусть и отказываются ехать со мной. А что касается Дьявола… Даже он не помешает мне сделать то, что я хочу.

– Ты слышала самую главную легенду?

– Их так много и все они – главные. Какую ты имеешь в виду? Впрочем, у меня достаточно своих дел, чтобы я еще успевала слушать всякую белиберду.

– Ты даже меня не собираешься выслушать?

– Почему же… Рассказывай, если уж тебе так хочется.

– Очень давно поспорили Дьявол и Бог. И был этот спор настолько глубоким, что Бог решил спрятать зарвавшегося падшего ангела в недра земли, чтобы он оставался там навечно. Но Дьявол не собирался сдаваться. Он собрал всю свою силу и стал биться из-под земли. А потом, вырвавшись на волю, проклял ту землю, которая принесла ему столько страданий. Проклял потому, что даже Дьявол может страдать. И стала земля, разрушенная Дьяволом, проклятой. Там навек поселилось страшное зло. А в тех местах, где он бился из-под земли, возникли холмы, впадины, трещины в земной коре. Так возникли наши местные горы.

– Это правда?

– Не знаю. Но никто не станет отрицать, что в этой земле действительно много зла.

– Например, каньон?

– Например, каньон… И все остальное.

– Насчет остального – ничего нового ты мне не скажешь! Все это детские сказки, они могут испугать разве что группу дошкольников. Впрочем, большинство взрослых людей так и не подтягивает свой разум к уровню хотя бы шести лет… Иногда смотришь, вроде взрослый мужчина, а по уму – от силы, три года!

– Ты это о ком?

– А, не важно. Так, вспомнила… Взять хотя бы директора группы, который со мной приехал. Делает вид, что сильно умный, осторожный, со здравым смыслом, а на самом деле – трусливый, как заяц! И завистливый! Ты слышал мудрость – «зависть происходит от трусости»?

– Нет.

– Очевидно, ты многого в жизни не слышал.

– Ты тоже.

– Неужели? Если ты имеешь в виду каньон, то я знаю о нем все!

– А легенду о душах ты слышала?

– Очередную глупость?

– Почему сразу глупость? Иногда стоит прислушаться к легендам, которые рассказывает простой народ. Говорят, что цветы в каньоне могут украсть человеческую душу. Это ловушка, расставленная Дьяволом. Человек прикасается к цветам, чтобы разглядеть их необычный вид и теряет свою душу потому, что цветы простирают невидимые нити и высасывают из тела вместе с душой жизненный сок. После того, как душа украдена, человек живет лишь несколько дней. Все эти дни он ходит, как зомби, не узнает своих близких, волосы и зубы у него выпадают, кожа чернеет… За несколько дней тело стареет на сорок лет, молодой превращается в старика… И в таком виде умирает. Самое главное то, что его никак нельзя спасти.

– Господи, какая чушь!

– А если я тебе скажу, что такое уже случалось с местными жителями?

– Что?

– Некоторое время назад, примерно год, месяцев десять-одиннадцать, один богач из города купил участок земли в каньоне и решил там что-то строить. Кажется, гостиницу, хотя его и отговаривали от этой затеи. Он нанял на стройку местных жителей из поселка, строительную бригаду пять человек. Так вот, они работали в каньоне ровно одну неделю с раннего утра до наступления темноты. А потом с ними произошло все точно так, как говорится в легенде! Зубы и волосы выпали, кожа почернела и все они превратились в слабоумных столетних стариков. А были это молодые парни, самому старшему из них было тридцать пять лет.

– И что произошло дальше?

– Все они умерли. Причем в одно и то же время. Умерли все пятеро! А главное, ни один врач не смог объяснить, от чего. После этого, богач в ужасе бежал из поселка, бросив и стройку, и участок. Рассказывали, что он перепугался настолько, что продал весь свой бизнес в городе и уехал за границу, подальше от наших мест. Теперь ни одного из местных жителей не загонишь в каньон даже за миллион долларов. Недаром каждый житель нашего поселка утверждает в голос, что вся земля здесь проклята.

– Да уж… просто нечего сказать…

– Вот видишь! А труп бомжа?

– Какой еще труп?

– В ноябре месяце в каньоне обнаружили труп старика. Кто-то из жителей поселка проезжал мимо и увидел, что в каньоне лежит человек. Пока ездили звонить в милицию, пока милиция приехала из города, прошло достаточно времени. Но когда подошли к телу, то увидели, что у трупа нет головы!

– Как это?

– А так! Кто-то взял и отрезал у трупа голову за то время, пока добиралась милиция.

– А зачем это сделали?

– Откуда мне знать? Да и никто этого не знает. Но, можешь мне поверить, что происшествие с отрезанной головой нагнало еще больше страху на местных жителей.

– А кто был этот старик? И почему решили, что это – старик?

– Тело было очень старое. Прямо почерневшее и высохшее. А старика так и не опознали. Скорей всего, это был какой-то бомж из города. Таких полно в наших местах. Приезжают сюда постоянно подкармливаться, своровать, где что плохо лежит. Это мог быть только приезжий – местный ни за что не полез бы в каньон.

– Значит, его убили именно там, в каньоне?

– А кто знает, где его убили, и убили ли! Может, сам умер от старости, переохлаждения или голода. Хотя, ходили слухи, что его застрелили. Наверное, полез в чей-то огород, хозяин выстрелил из ружья, а потом перепугался и решил выбросить труп в каньон. У нас бывали такие случаи.

– Это было в ноябре? В середине или в конце?

– Да ближе к концу, кажется. Помню, что уже лежал снег. Тогда эта история нагнала на всех такого страху, что люди запирались в домах и не выходили на улицу. А потом страх потихоньку прошел.

– Очень странная история. Все перемешано – трупы, цветы… И как эти цветы выглядят? Какое-то неисследованное растение?

– Они белого цвета. Название я не знаю. Они засохшие с виду, а раздавишь – полны сока потому, что живые! Понимаешь? Они засохшие только внешне.

– Засохшие только внешне… Ты хоть понимаешь, какая все это чушь? Подобного ботанического феномена не может существовать в природе, как бы ни старалось человеческое воображение его измыслить!

– Зря ты так!

– Ты сам ездил в каньон?

– Да, ездил. Был два раза. Я, кажется, тебе уже говорил…

– И что? Что-то с тобой случилось?

– Нет. В каньоне со мной не произошло ничего. А цветы там действительно есть. И странные. Очень интересные цветы.

– Чем?

– Белые. Вроде бы на вид засохшие. А возьмешь в руки, живые. Там дорога есть, спрятанная среди камней. Отыскать ее можно только до наступления темноты. Это первое, что тебе следует запомнить: если ты хочешь ехать в каньон, до темноты обязательно нужно вернуться…

7

Маленький городок N встретил меня запахом хвои, разлитым в воздухе, и чистеньким перроном, удивительно аккуратным для маленького провинциального городка. Когда я вышла из вагона, всей грудью вдыхая необыкновенный воздух (для меня, жительницы большого загазованного города, он был приятен так же, как изысканные духи), глядя на темные верхушки поросших лесом холмов, у меня возникло очень странное чувство… Чувство, словно после долгой дороги я вернулась домой. Наверное, я полюбила N в ту самую минуту, когда первый солнечный луч, вырвавшийся из гряды облаков, пронзил своим сиянием верхушки деревьев.

Эти деревья были так высоко, словно находились в небе, и оттого казалось, будто холмы накрыты бархатным покрывалом. Я полюбила городок в ту самую утреннюю минуту, когда, открытый всем взорам и беззащитный, он лежал передо мной внизу, с высоты вокзала как на ладони, сверкая, словно маленькое зеркальце, черепичными крышами неказистых домов. В ту самую минуту я почувствовала, как солнечный луч раздвигает в моей душе давящую темноту, и тогда я открыла навстречу ему свое сердце.

Этот зеленый кусочек земли поражал своим волшебством, магией, разлитой и в траве, и в воздухе. Зачарованная, я стояла на перроне долго, много дольше, чем должна бы стоять. Околдованная и забывшая об опасности, таящейся здесь. Опасность? Вернее, грозовая туча, на мгновение закрывшая это чистое небо и сделавшая все вокруг черным. Я вздохнула, поправила на плече тяжелую сумку и сошла вниз по ступенькам. Это означало, что я делаю шаг вперед, в будущее, наше общее будущее – свое и N, каким бы оно ни было.

Гостиницу я выбрала заранее, еще из города, и оттуда же заказала хороший номер. У меня не было ни желания, ни времени разглядывать гостиницу. Бросив сумку, я помчалась обратно на улицу. Ноги сами несли меня в то место, ради которого я приехала сюда. Я шла к замку. Мне не надо было спрашивать дорогу.

Замок возвышался над всем поселком, немой страж невидимой цитадели и, казалось, он был сразу со всех сторон. Замок казался огромным и, глядя в разные стороны, он встречал ответные людские взгляды своим застывшим спокойствием и острыми шпилями больших круглых башен. Я пошла вперед по главной дороге (наверное, единственной дороге в N, покрытой асфальтом) и очень скоро, миновав жилые домики и гостиницы (похоже, в N существуют только домики и многочисленные места для приезжих – турбазы, отели, пансионаты), поравнялась с пролеском, а через некоторое время и с настоящим лесом.

Это был смешанный лес, в котором росли и хвойные деревья, и лиственные (к примеру, дубы). Я помнила это еще из школьного учебника. Деревья окружали дорогу с обеих сторон и просветы между ними были скрыты далекой темнотой, несмотря на то, что стояло ясное солнечное утро. Под деревьями толстый слой мха и опавших листьев создали что-то вроде мягкой подушки, но почему-то ни за что на свете я не решилась бы туда ступить. Может быть потому, что, как городская жительница, я инстинктивно боялась леса. Леса, как таинственной загадки, которую я ни за что не решусь разгадать.

Я не сбилась с дороги. Вскоре на моем пути стали попадаться литые фонари и отделанные под старину указатели, на которых на нескольких языках было написано, что эта дорога ведет к замку, к краеведческому музею-заповеднику, являющемуся памятником архитектуры, относящемуся к 12–14 векам. Так как мне навстречу не попадалось больше ни домиков, ни гостиниц, я поняла, что уже вышла за границы самого N и двигаюсь к поселку возле каньона, который расположен сразу за замком, и что граница между этими двумя местечками является чисто символической. На дороге не было машин, и стало понятно, что я интуитивно вышла на пешеходный маршрут, и что машины с автобусами – призраки современной разросшейся цивилизации, ездят по другой дороге. Я наслаждалась прогулкой, опьяняясь чувством той мимолетной, светлой радости, которая не посещала мою душу множество долгих месяцев. Я словно вырвалась из оков, воспарила над этим лесом и, свободная, летела к пределу могущества человеческих сил и разума. Мою душу наполняло чувство удивительной, всеобъемлющей свободы, я ощущала себя очень сильной, словно действительно способна была двигать горы и совершать невозможное, как волшебные исполины из детских сказок. Призраки из моего прошлого остались далеко позади, равно как и то убожество, в котором я жила долгие годы. Глядя на величие видневшихся впереди стен, я удивлялась тем мелким страстям, которые, как черви, грызли когда-то мой мозг, а теперь не имеют никакого значения. Наверное, в то утро я чувствовала себя как птица, вырвавшаяся из клетки. Птица, сумевшая расправить свои уставшие смятые крылья и разглядеть чистое лазоревое небо высоко над собой.

Вскоре асфальтовое покрытие перешло в булыжники, я увидела несколько изящных решеток, ограждавших проход, и ступила на территорию замка. Миновав калитку с табличкой, на которой было написано то же, что и на указателях, я оказалась на небольшом подворье. Увы, это были не средневековые булыжники, а вполне современная плитка, которой была покрыта территория, где находились службы заповедника. Справа – двухэтажный корпус административного здания, путь к которому снова преграждала решетка с калиткой. На калитке висела табличка «посторонним вход запрещен». Слева были кассы, магазинчик в виде средневековой постройки, в котором продавались сувениры, экскурсионное бюро, туалеты, камера хранения, кафе, автобусные кассы и все остальное, что есть в любом музее мира, особенно если этот музей – огромный замок. Только за этой площадкой начиналась дорога, вымощенная настоящим, средневековым булыжником, камнем с выщерблинами и потертостями. Настоящим камнем замка, который сохранялся неизменным на протяжении многих веков.

К моему огромному удивлению, я увидела, что на своеобразном туристическом подворье находится очень много людей. А в отдалении разглядела даже стоянку для машин и автобусов. Я пошла к кассам, чтобы купить билет. Мне пришлось стоять в очереди. Лето – разгар туристического сезона. Я подождала пока целая группа любопытствующих в стандартных шортах, кепках, с фотоаппаратами на шее и бутылками пива иди минералки в руках получит свои билеты. Потом долго объясняла пожилой кассирше, что я хотела бы осмотреть замок в одиночестве, не примыкая ни к какой экскурсии. Кассирша недоумевала: все хотят быть в составе экскурсионной группы, послушать рассказ экскурсовода, чтобы не заблудиться, не потеряться и не отстать от всех. Тем более, что полные группы экскурсий отправляются каждый пять минут. Но я с трудом убедила старушку, что мне не свойственно стадное чувство, и едва не ляпнула, что мой поход в замок преследует совершенно другие цели.

– Тогда вы, наверное, историк. Вам не нужна экскурсия, если вы и так все знаете! – безапелляционно заявила старушка, все-таки продав мне одиночный билет.

Я улыбнулась и не стала ее разубеждать. Она бы все равно ничего не поняла. А то, что в школьном аттестате у меня была по истории тройка, не касалось никого, кроме меня. История… Наша преподавательница в институте любила повторять, что историю пишут для учебников, а не для людей. «Настоящая история, истинная связь времен», – говорила она, – «это то, что с первого взгляда остается в сердце». Тогда я не понимала ее слов и не думала о том, что однажды наступит день, когда застывшая музыка вечности останется в моем сердце.

Я миновала узкую дорогу (очевидно, раньше это был подвесной мост через ров, демонтированный в процессе реставрации) и остановилась, как вкопанная, высоко запрокинув голову. Он был прямо передо мной. Он был напротив меня. Замок. Огромный замок из прочного темного камня.

Я смотрела вверх. Спереди можно было видеть шпили только двух башен. Огромные, круглые, с острыми разрезами узких бойниц, застывшие башни напоминали немых стражей. Мне казалось, что это великаны, мановением руки злого волшебника превращенные в камень. Но однажды может наступить день, когда они сбросят каменные оковы и предстанут на свет в своей первозданной красе.

Замок был огромен. Он был воинственен и суров. Человек казался рядом с ним только крошечной пылинкой. Мое сердце защемило от удивительной суровой красоты, вливающейся в душу и кровь, суровой и жестокой красоты, от которой (я знала это) мне не найти спасения. Потому, что этот замок словно стал частью меня, я почти сроднилась с ним. Мне казалось (пусть звучит нелепо и странно), что этот гордый, величественный исполин ранен и просит моей защиты и помощи.

Я подошла совсем близко к стене и прикоснулась рукой к камню. Кто сказал, что камни застывшие и холодные? Он был шершавым и теплым, и пористым, и немного покрытым мхом, и своими морщинами напоминал человека. Я подумала о том, что камни действительно напоминают людей, все понимающих и способных видеть людей, по чьей-то злой воле лишенных речи. Что рассказали бы эти камни, если бы они умели говорить? Что рассказали бы о первобытном ужасе перед лицом неистовой злобы врага… О рое жалящих смертоносных стрел… О кипящих реках смолы… О падающих телах защитников цитадели и ужасе в глазах детей, которые прижимаются к камням этого города в поисках защиты от чудовищной ярости войны, бушующей за этими прочными стенами… Что рассказали бы они о мужестве тех, кто их отстоял… О не спящих стрелках в круглых воронках высоких башен, готовых грудью встретить свою смерть… Это была бы печальная бесконечная песнь величественной цитадели, способной выдержать натиск врагов и времени.

Я отступила назад, прикрывая рукой глаза от бьющего в них солнца. Твердыня. Именно так. Это слово возникло внезапно, объясняя мои мысли. Неприступная твердыня, способная выстоять в смерти, в огне и… Способная ли выстоять? Внезапно мою душу захлестнула волна боли и унижения, словно на какое-то неуловимое мгновение я стала одним из камней. Неужели я допущу, чтобы этому мужеству веков пришел конец? Чтобы памятник величию людей был уничтожен покровом какой-то постыдной тайны? Чтобы мужество этой земли уничтожилось вновь пришедшим злом, более страшным, чем орды осаждающих замок варваров? Кто знает, может мои дальние предки были в числе тех, кто ценой последней капли своей крови позволил твердыне устоять на этой земле? Так неужели я, потомок тех, кто боролся до конца, отдам на поругание память своих предков? Внезапно мне стало страшно… Я чувствовала себя так, словно стою одна против несметного полчища врагов… Кто сказал, что война всегда была мужским делом? Чушь! Теперь она пришла ко мне, эта война, она упала на мои плечи человеческими жизнями и невидимым проклятием поселка. И я не отступлю перед этим врагом, кто бы ни скрывался там, в темноте. Не отступлю, пусть даже мне придется отдать последнюю каплю своей крови!

Я прикоснулась рукой к камню, а мне казалось, что я прикоснулась к частичке мужества моих предков, и эта частичка перешла в меня. Ее хватило, чтобы сделать меня сильной. Очень сильной. Как воин твердыни. Я распрямила плечи, гордо подняла голову и шагнула вперед, в узкую арку прохода в замок, прямо под острыми подвесными воротами, которые теперь были надежно прикреплены к стене. Я шла между этих стен, чувствуя лишь тихую печаль, какую-то смутную грусть. Мужество осталось в моей душе, мужество было со мной, но там же была и печаль. Мне казалось, что эти стены словно мои обиженные друзья, которые нуждаются в помощи. Я провела рукой по выбоинам в каменной кладке, снова коснулась стен. Они устояли против полчищ врага и вот теперь, побежденные, печально смотрят мне вслед серыми проломами, словно живыми ранами…

Внезапно я вспомнила о человеке, любившем этот замок намного сильней, чем полюбила его я. Человека, чья жизнь неразрывно была связанна с этими серыми стенами. Виктора Алексеева, который вложил в замок частицу своей души. Да что частицу – огромную часть, он словно сросся живьем с этими стенами! Теперь я понимала слова автора письма о том, что даже предположить, что Виктор Алексеев бросил свой замок, было абсурдом! Он не мог его бросить! И не бросил его. Никогда. Я по настоящему поняла это.

Вскоре я оказалась во дворе замка, снова в толпе. По двору, вымощенному все тем же булыжником, ходили толпы людей, рассматривая хозяйственные службы, конюшни, оружейные, средневековый подъемник на стены, гостевой двор (что-то типа трактира для войск), красивый сводчатый вход в замок. Я тоже пошла по двору, рассматривая все это. До меня доносились обрывки экскурсий. Поблизости был сувенирный киоск. Я зашла и купила три вещи: набор открыток с изображениями замка и внутренних покоев, маленькую брошюрку с краткой историей замка и описаниями вторжений врага, которые выдержали эти стены, и брошюрку побольше – собрание легенд и фольклора. Во внутренние покои экскурсии впускали по очереди. Я несколько раз обошла двор, облазила все углы, совершенно забыв про время. Я нашла пробоину (вернее, пролом) в стене со стороны конюшен, которые примыкали к внутренним покоям и к оружейным, и с удивлением обнаружила, что часть дворца (так я назвала про себя внутренние покои) примыкает к административному корпусу вплотную, и что между ними нет стены. Судя по всему, эти два здания прекрасно сообщаются между собой, а, значит, внутри должен быть проход в административный корпус музея.

А где же находится Северная башня? Я вспомнила, что замок не был реставрирован весь, полностью. Тщательно отреставрировали только ту часть, куда пускают туристов (то есть место, где я сейчас нахожусь). В остальные же части проход закрыт потому, что ветхие каменные постройки представляют опасность для жизни. Это значит, что в сторону Северной башни (и еще другой) можно проникнуть, только обогнув все эти постройки. Но это невозможно потому, что здесь даже поставили стену. Проход есть только из административного здания, куда сегодня я собираюсь пролезть (а действительно, ведь глупо начинать расследование, не познакомившись с местом работы жертвы). Стоит ли мне пролезать в пресловутую Северную башню? Кстати, об этой башне автор письма упоминал как-то вскользь, сообщив только, что она беспокоила Алексеева, но не сказав, что именно было с нею связано. И вообще, причем какая-то башня в исчезновении директора музея? Вопрос! Я пришла к выводу, что нет, пока рисковать не стоит. Не стоит пролезать дальше, особенно до разговора с Верой Алексеевой.

Вера Алексеева была второй главной частью моего плана посещения N. А экскурсия в замок (заодно наведаться на работу к Алексееву) была частью первой. Я медленно еще раз обошла двор (думая о своих делах) и внезапно столкнулась со старушкой в форме служительницы музея.

– Я все на вас смотрю и смотрю, – старушка улыбнулась мне вполне дружелюбно, – почему же вы не заходите внутрь со своей экскурсией?

Я улыбнулась в ответ, старушка показалась мне симпатичной.

– А я осматриваю замок без экскурсии. Почему-то мне так больше нравится.

– Наверное, вы неординарный человек! Обычно такие туристы – редкость. Здесь всех тянет в толпу. Наверное, что-то тревожное носится в воздухе. Особенно, когда узнают от экскурсовода, что именно здесь, на этом месте, во дворе, в замке производились казни.

– Правда? Нет, я не чувствую ничего тревожного. Наоборот, мне захотелось осмотреть двор подробнее, вдохнуть, так сказать, воздух Средневековья…

– Здесь плохой воздух, в наших краях, – старушка с сомнением покачала головой, – и с каждым днем он становится все хуже и хуже… Многие уезжают из наших мест. И это обидно, потому, что они не вернутся…

– Не вернутся? – в растерянности повторила я.

– Нет. Здесь плохо жить. Это вам, приезжим, все выглядит красиво и в диковинку. А на самом деле, это плохая земля.

Старушка наклонилась ко мне и доверительно прошептала:

– Эта земля проклята Богом.

– Почему?

– Я выросла в этих краях. И мать моя, и бабка, и прабабка… Мои корни в этой земле, какой бы она ни была, эта земля тянет меня к себе, я впитала ее с материнским молоком, в ней меня и похоронят. Говорят, много веков назад в этом замке жил владыка, местный князь. Он развязал бессмысленную войну, напав на соседние земли, и однажды сюда пришла целая армия варваров. Их было такое великое множество, что князь испугался – с горсткой защитников он не смог бы удержать замок. Тогда в отчаянии он призвал на помощь Дьявола и весь легион темных сил, чтобы они помогли ему удержать цитадель. Сатана ответил на его призыв, наделив князя и его воинов бессмертием. Они уничтожили армию варваров, убивая всех без разбору, в том числе и тех, кто сдался им в плен и молил о пощаде. Говорят, что каждый клочок земли был залит кровью, но земля ее не впитывала. Она оставляла ее на поверхности… Крови было так много, что она поднималась все выше и выше. Тогда, видя это, Бог разверз землю, и в пропасть провалились и трупы варваров, и князь со всеми своими воинами. Они бились, стараясь вырваться из-под земли, и на том месте, где они хотели выйти на поверхность, возникли холмы, наши горы. А уходя под землю, князь проклял ее и все, что будет на ней. Дьявол наложил на эти места свою печать. С тех пор здесь вечно царит зло и гибнет все живое.

– Какая страшная легенда…

– Очень страшная и печальная! Некоторые верят в то, что это правда.

– А вы?

– Я не знаю. Я слишком мало читала на своем веку, чтобы судить о таких вещах. Буду читать, когда выйду на пенсию, а это будет еще не скоро.

– На пенсию?! – я отшатнулась в ужасе. На меня смотрели желтоватые, старческие глаза на морщинистом лице, обрамленном белыми волосами. Лицо старухи лет семидесяти-семидесяти пяти… Я не могла себе представить, что ей может быть меньше пятидесяти пяти лет. Это было невозможно! Заметив мой ужас, она горько улыбнулась:

– Вы решили, что я старуха. Я выгляжу лет на 75, и больше не смотрю на себя в зеркало. В наших краях все выглядят так. Никто не доживает до старости… На самом деле, мне 47 лет. Я еще не старуха. Но старость уже наложила на меня свою печать. Это проклятие князя… Оно вырвалось из-под земли. Вырвалось и уничтожает все живое…

Она засмеялась беззубым ртом, показывая воспаленные десна с редкими, черными, прогнившими зубами. Засмеялась, словно пугая меня… Потом махнула рукой и пошла прочь. Шаркающей старческой походкой. Чтобы не потерять сознание от ужаса, я вцепилась руками в какие-то деревянные перила, бывшие поблизости. Перед глазами все плыло. Я вспомнила лица служительниц замка, которые я видела: старушка в кассе, старушка, проверявшая билеты на входе, дежурные, присматривающие за порядком. Все они были старые. СТАРЫЕ! Страшная фигура удалялась от меня все дальше и дальше, и наконец полностью скрылась за выступом стены. Тогда я сделала то, чего не делала уже лет десять, не обращая внимание на то, что кто-то может на меня смотреть. Я перекрестилась.

Впереди большая группа туристов двигалась к входу во внутренние покои замка. Я изо всех сил помчалась догонять их, чтобы наконец-то войти во внутрь, и, когда поравнялась с ними, поняла, что на самом деле не бежала, а плелась, едва двигаясь.

Я вошла в прохладный зал последней, в зал, где темнота (или сумрак) была настолько густой, что казалось, ее можно разрезать ножом. Торжественный зал. Зал приемов. Зал праздничного пиршества или тризны? Я шла очень медленно, больше ни к чему не прикасаясь руками. Теперь мне было страшно и я уже не хотела потрогать ни темные камни стены, ни дубовые скамьи, ни огромный длинный стол, стоявший посередине. Темные портреты на стенах не отличались от самих стен. И мне показалось, что лиц на них не существует. Я боялась поднять глаза вверх и встретиться взглядом с кем-то из этих людей, прочитать в них упрек или священное таинство смерти. Пустые залы… Темные лица…

Большая группа туристов остановилась возле одной из стен. Кто-то слушал экскурсовода, кто-то говорил по мобильнику, кто-то жевал жвачку, уткнулся носом в проспект, или громко тянул в себя пиво из темной бутылки. Миновав людей, я тихонько прошла в конец зала и остановилась у огромного камина, верх которого был покрыт деревянной резьбой. На дереве была вырезана монограмма – очевидно, инициалы и герб последних владельцев. В камине никто не убирал сажу. Никто не чистил стены. Я вытянула руку вперед и коснулась пальцем темного пятна сажи, высохшего от времени. В этом конце зала тонули звуки. На мгновение мне захотелось поплыть в тишине. Заснуть в мягкой, баюкающей, ласково обволакивающей тело тишине… Заснуть и никогда не проснуться. На самом деле это сон. Просто сон. Этот кошмар не может существовать наяву, он мне всего лишь снится.

Завтра утром я проснусь дома, в своей уютной, хотя и одинокой, квартире, лениво потянусь, коснусь щекой мягкой простыни и, открыв глаза, встречу первый солнечный луч. Я проснусь и приму горячую ванну, и, погружаясь в воду, закрою глаза и стану думать о самых важных в мире проблемах: что надеть завтра на работу, позвонить ли одной знакомой или пока не стоит. И еще буду думать о свидании в конце недели с любовником, и еще о том, как ради меня он обманывает свою жену, и что мне это даже приятно, если честно… Я проснусь и все будет так же, как всегда. Может быть, на меня накатит та серая сплошная тоска, с которой я просыпалась столько времени… Но лучше пусть будет тоска, чем кошмар! Я не хочу больше видеть кошмарных снов! Я молода! Я хочу жить! Я имею право на жизнь и я хочу наслаждаться каждым мгновением, каждым днем, каждым дыханием ветра, каждым лучом солнца… Я хочу не воевать, а любить. Засыпать и просыпаться в чьих-то объятиях. Я хочу носить красивые платья и принимать ванны с ароматной солью. Верить в то, что все будет хорошо и видеть отражение счастливого лица в зеркале. Я хочу проснуться или заснуть и идти по траве, и чтобы в конце этого пути кто-то ждал меня. Кто-то, к кому я могу протянуть руки… Это не важно, что здесь и сейчас – темнота, что мне так холодно и этот леденящий холод пронизывает все тело, выворачивая душу до дрожи. А впереди – стена, и сзади – тоже, и со всех сторон… Этот зал для меня слишком большой! Наверное, как и весь этот замок. Что-то теплое, обжигающее кожу ползет по щеке. Нужно смахнуть рукой и открыть глаза, но я не могу. На моей руке – черное застывшее пятно сажи из погасшего камина. На моих глазах – клеймо ужаса. И я уже не понимаю, зачем пришла и куда иду. И это, наверное, самое страшное из всего, что может происходить в реальности.

Сзади было слишком много голосов, кто-то нечаянно толкнул в плечо так, что я чуть не упала и больно ударилась рукой о выступ каминной решетки. Я стояла почти в центре экскурсии. По крайней мере, в первых рядах. Я и не заметила, как они подошли, как зазвучала какая-то скучная речь прямо над моей головой о том, что несколько художественных мастерских занимались специальным литьем, чтобы восстановить утраченный после какой-то войны узор каминной решетки.

Протиснувшись между потных тел, я стала пробираться назад и наконец очутилась позади двери, в начале долгожданного коридора. Это был тот самый коридор, к которому я хотела пробраться, как только сюда вошла. Дело в том, что по моим предположениям, в конце этого коридора был тот самый проход в административную часть здания. Этот коридор находился за большим залом и я пробралась в него тайком, разглядев рядом с камином дверь, которая была открыта. Пока коридор был пуст, но мне следовало спешить – в любой момент в нем могли появиться люди. Я помнила о том, что экскурсии выпускали не все сразу, а по очереди, с промежутком минут в 7-10. Можно спорить на что угодно, что я единственная, кто тайком пробрался в какой-то неизвестный коридор, отбившись от группы. Счастье еще, что внутри замка нет охраны! Думать нет времени, нужно спешить. Нужно проверить, не ошиблась ли я в своих расчетах, ведь они могут быть и не верны.

8

Я побежала вперед, стараясь двигаться как можно тише. Массивные двери. Поворот налево, потом направо. Светильники на стенах современные, совсем не под старину. Что это за признак? В той части замка, из которой я пришла, все отреставрировано соответствующим образом! Очевидно, я миновала ту часть, в которую водят туристов. Еще один поворот. Вот она, долгожданная награда! Коридор преграждает бархатная веревка, точно такая же, как во всех музеях. На веревке болтается табличка: «Административная часть. Вход только для сотрудников музея. Посторонним проход запрещен». Какая замечательная табличка! В коридоре по-прежнему никого. Что ж, я, конечно, не сотрудник музея, но… Но Виктор Алексеев был сотрудником! Усмехнувшись (посмотрел бы на меня кто со стороны!), я легко отцепила веревку и вошла внутрь. Потом закрыла за собой проход так же, как было прежде.

В начале коридора было всего две двери, причем обе закрыты. Потом коридор дал резкий крен вправо и я оказалась в стеклянной галерее, которая шла через подворье с кассами, где продавались билеты. Я быстро прошла по ней и оказалась в небольшой комнате наподобие приемной, куда выходили еще две двери. В приемной сидела молоденькая девочка и что-то печатала на компьютере. Когда я вошла, она с удивлением уставилась на меня. Обрадовавшись, что наконец-то вижу молодое лицо, я вдохновилась:

– Добрый день. Я хотела бы поговорить с директором музея.

– А директора у нас нет! – сказала девушка, даже не спросив, кто я такая.

– Как это – нет? – удивилась я.

– Так. Еще не назначили. Есть одна сотрудница, она исполняющая обязанности, временно заменяет директора, до тех пор, пока кого-то сверху не назначат приказом.

– А с нею можно поговорить?

– Не-а. Ее сегодня не будет. Она уехала в город по делам. Вернется завтра после обеда.

– А у нее есть секретарь?

– Есть.

– А с секретарем можно поговорить?

– У вас какое-то срочное дело?

– Можно сказать и так!

– А секретарша на обеде! Все на обеде. Кроме меня. Сижу, печатаю проклятый отчет! Вы из города приехали?

– Из города.

– По вам сразу видно! У вас лицо знакомое. Вы случайно не журналистка?

– Журналистка!

– Здорово! А откуда?

Я назвала газету, в которой работал Сопиков. Девчонка присвистнула:

– Вот здорово! Своим расскажу – не поверят! Да вы садитесь, подождите. Секретарша придет через час. Она пошла домой обедать. Если хотите, я вам кофе сделаю.

– Не надо, спасибо. Вы здесь работаете?

– Нет. Только практику прохожу. Летом, временно, на месяц. Я студентка, в университете учусь. Нас прислали из города. Меня и еще несколько человек.

– Вам здесь нравится?

– Если честно, не очень. Здесь все люди какие-то странные… Заторможенные, что ли. А туристы – так те только и умеют, что пить пиво и жрать хот-доги, больше ничего. Не с кем даже поговорить!

– А секретарша давно здесь работает?

– Понятия не имею! Говорят, она еще при прежнем директоре работала.

– При прежнем директоре?

– Ага. Все говорят, что его грохнули. Убили, то есть… За долги, наверное.

– Убили?

– Точно! В поселке все так говорят. Не знаю, что с ним произошло на самом деле, но одно точно – он умер. Наверняка грохнули! С чего вдруг молодому умирать?

– А мне казалось, он уехал. Уволился и уехал…

– Не-а. Мы когда на практику только приехали, нам все уши про этого директора прожужжали! Он тут у них вроде местного героя! До сих пор все жалеют, что он умер. А начальство считает, что он был такой хороший директор, что на его место никого не могут назначить, никто не подходит. Уже все из-за этого перегрызлись.

– А почему же он герой?

– Поднял замок! Говорят, тут были сплошные развалины. В башнях, вообще – туалеты для бомжей. А он нашел бабки и такое отгрохал – сами видите! Крутой был мужик! Теперь тут такая красота – хоть кино снимай! А кстати, сюда постоянно какие-то киношники приезжают, только снимают они почему-то рекламу. Так что жизнь бурлит, только мимо меня. Ой, я тут с вами заболталась, а мне печатать отчет! Хочу сегодня его сдать и пораньше уйти.

– Ладно, печатай. Больше отвлекать не буду.

Девчонка снова уткнулась в компьютер, а я устроилась в уютном кресле и открыла брошюрку с легендами и местным фольклором. И первой, что я открыла, была легенда о каньоне.

«Из глубины веков пришла легенда о великом повелителе древности. Башни его замка были так высоки, что уходили далеко в небо. Крепость его была неприступной, а зубчатые верхушки стен охраняла целая армия самых лучших в мире стрелков, зоркостью своих глаз и меткостью стрел поражающих и днем, и ночью. Мудрый правитель любил свой народ и пользовался огромной любовью поданных. И даже последний бедняк из убогой лачуги знал о том, что найдет надежную защиту в момент беды за прочными стенами его цитадели. Завистливые соседи и злобные варвары из других государств часто поглядывали на плодородные равнины владений правителя, с глубокими реками, густыми лесами, прекрасной землей. Но слава великого воина, а так же слухи о сильнейшей армии и неприступной цитадели останавливали любые вражеские набеги»…

Я оторвалась от занятного чтения, подняла глаза вверх… Очередное творение местного фольклора. Что за напасть – легенда на легенде, в них сам черт ногу сломит! А может, это просто такой бизнес? Может, все это специально у них так поставлено, с легкой руки хитрого директора Алексеева? Способ заколачивать деньги, щедро запугивая желающих подобными низкосортными страшилками? Ведь не поленились же собрать все эти истории в отдельной книжечке и продавать достаточно широко! А может, это такой специальный аттракцион? А все слухи о проклятии поселка рассчитаны на широкую публику? А легенды штампуют сотнями специально нанятые «баснописцы» (таких «фольклорных творцов» за бесценок можно нанять в любой местной газете). Что касается старушек – служительниц музея, то, может быть, это просто маски, специально надетые для запугивания и приправленные красочными ужасами? Может, всех этих ужасов просто нет? А может, именно благодаря этой страшной славе здесь вовсю процветает туристический бизнес, ведь лучше всего туристы стекаются на мистику, дьявольщину, всевозможные привидения?

Ведь большинство любопытствующих (особенно хоть с каким-то интеллектуальным уровнем) предпочтут в первую очередь осмотреть замок Дракулы, а уж потом посмотреть какой-нибудь веселенький аттракцион! Кто знает… Может, все это просто специально задумано! Виктора Алексеева убили за финансовые долги. Кто-то из его родственников заболел мозгами и выдумал всю эту страшилку, а я, дура, попалась? Как же мне разобраться во всем этом? В переплетении легенд… Я уж и не помню их все! А чем больше я читаю, тем меньше мне все это нравится. Плюс голова, которая идет кругом с того момента, как в студии я вставила диск в компьютер! Вздохнув, я вернулась к красочной брошюрке и стала читать дальше:

«Но главной радостью и гордостью великого правителя этой земли была его единственная дочь. Слава о красоте девушки плыла над землей и опережала славу о силе и могуществе ее отца. Говорили, что красотой с ней могли соперничать только цветы. Полюбоваться на прекрасную принцессу приезжали послы из далеких земель и просто странствующие люди. Отец, не чаявший души в своей дочери, давным-давно, когда принцесса была еще ребенком, дал клятву в том, что выдаст свою дочь замуж только за того, кто придется ей по сердцу. С тех пор множество самых лучших женихов со всех краев просили руки прекрасной принцессы, но никому девушка не ответила взаимностью»…

Внезапно послышался шум. Девчонка, работающая за компьютером, вдруг резко вскочила со своего места и бросилась к окну. Это было широкое, большое окно, почти во всю стену, выходящее на туристическое подворье. Я обратила на него внимание сразу же, как вошла в комнату. Девчонка почти прилипла к стеклу. Я отложила брошюру на соседний стул, встала и пошла туда же, к окну, посмотреть, что именно заинтересовало ее настолько, что она бросила свою спешную работу.

Из замка медленно выезжали два автомобиля. Увидев их, я тихонько приоткрыла рот. Если что-то категорически не вязалось с понятием музея-заповедника в небольшом провинциальном поселке, так это те две машины, которые в данный момент уверенно прокладывали себе путь сквозь толпу зазевавшихся туристов! Эти два чуда современной техники были уместны возле дорогого ночного клуба или ресторана в центре шумного города, возле какого-то шикарного офиса, представительства крупной фирмы или банка, но только не здесь! Первым был серебристый джип, очень дорогая модель, с затемненными, почти черными стеклами. Вторым – мерседес представительского класса, новейшая эксклюзивная модель, только сошедшая с конвейера ручной сборки. Я вспомнила автомобильную программу, в которой видела репортаж о зарубежном автосалоне (кажется, в Швейцарии, точно не помню), где представляли именно эту новую модель мерседеса и говорили о том, что автомобиль еще не запущен в продажу. Стоимость колебалась от 350 до 900 тысяч евро. Я никогда даже не думала увидеть эту модель на улицах города, в котором работала и жила! И вот теперь ожившая картинка с телеэкрана медленно катила по маленькому провинциальному поселку. Да, было от чего застыть в изумлении. Широко раскрыв рот, девчонка уставилась на две шикарных машины горящими от возбуждения глазами. Мне подумалось: еще немного и эта маленькая дурочка побежит следом.

Потом пришло в голову, что такие машины прежде всего ассоциируются с бандитами. Но не просто с какими-то уголовниками, бригадными шестерками, а с солидными, преуспевающими бандитами с миллионными состояниями в солидных банках, о которых все думают, что они уважаемые члены общества. Машины медленно проехали по двору (джип впереди, мерседес сзади) и, ни разу ни посигналив (хотя некоторые люди попадались почти под колеса), скрылись в воротах замка. Стекла были так черны, что представлялось совершенно невозможным разглядеть, кто находится внутри.

– Кто это такие? – спросила я, когда девчонка грустно вернулась на свое место.

– Понятия не имею! – ответила она, – но много бы дала, чтобы узнать.

– Послушай… – я доверительно присела на краешек стола, – давай с тобой кое о чем поговорим.

– О чем? – ее глаза выражали живую заинтересованность.

– Как насчет того, чтобы оказать мне небольшую помощь? Разумеется, не безвозмездно! Как ты понимаешь, если мне что-то понадобится, я не поскуплюсь на расходы!

– Звучит заманчиво! – сказала девчонка, – что же вы хотите узнать?

– Меня интересуют разные вещи, в зависимости от обстоятельств… К примеру, в зависимости от моего разговора с секретаршей. Как насчет того, чтобы узнавать для меня кое-какую информацию о музее, если я попрошу?

– О музее?

– Конечно! О чем же еще?

– И вы за это мне хорошо заплатите?

– Заплачу.

– В принципе, я не против. Но я мало что знаю. Как я сказала, я здесь всего месяц и скоро вообще уезжаю домой.

– Но ты работаешь на компьютере, а, насколько я понимаю, все компьютеры соединены здесь общей сетью. Ты могла бы кое-что для меня прочитать, если понадобится.

– Послушайте, я не буду делать ничего незаконного!

– Упаси Бог! Зачем же так сразу? Неужели я похожа на уголовницу? Просто для моей статьи мне могут понадобится факты, о которых не захотят рассказать ни секретарша, ни директор. Или, допустим, мне понадобится кое-что перепроверить. Будет лучше, если мне поможет проверить информацию посторонний человек. К тому же, ты все равно скоро уедешь! Я не думаю, чтобы ты так сильно хотела здесь постоянно работать.

– Не дай Бог!

– Так не все ли равно?

– В принципе… Ладно. Уговорили. Так что вы хотите узнать?

– Я уже сказала: более подробно – после моего разговора с секретаршей. А пока давай начнем с этих машин. Ты видела их здесь прежде?

– Конечно! Они появляются раза два в неделю. Причем, только выезжают. Никто не видел, чтобы они въезжали в замок.

– Никто?

– Мы сто раз обсуждали это с девчонками! Как вы думаете, неужели мы могли не обратить на них внимание? Здесь происходит так мало интересного! А такие шикарные машины – это уже целое событие!

– Они появляются в одно и то же время и дни?

– Нет. Дни разные. А время… Чаще всего, они выезжают намного раньше, чем сегодня. Утром, как только я прихожу на работу. Но один раз я видела, что они выезжали так же поздно, как и сегодня.

– Ты знаешь, что это за машины? Откуда они?

– Из города. На них городские номера. А что за машины… Я пыталась узнать, но это не так-то просто. Одна из наших девчонок подкараулила место, откуда они выезжают. Из огороженной части замка, той, куда туристов не пускают, потому, что там не было реставрации. Там ходить очень опасно, камень может свалиться на голову, все такое ветхое и старое. Так вот, одна из наших девчонок пролезла туда и увидела, как эти машины стоят, дверцы закрыты. А возле джипа стоит молодой парень в черных очках и курит. Ну, она к нему подошла, начала кокетничать, она из всех нас самая красивая. Говорит ему – давай, мол, познакомимся и что это за машины… А парень сердито сказал – здесь, мол, находиться запрещено. Она засмеялась: «Кто запретил? Да я здесь работаю!» Тогда парень грубо и больно схватил ее за руку, поволок к ограде и вышвырнул. И сказал так страшно, что если она еще раз сюда сунется, он сломает ей руку и разобьет все лицо. Она так перепугалась, что до конца дня пряталась в своей комнате и ревела. Говорит, так страшно ей не было никогда. Ей даже показалось, что он ее пристрелит. Но пристрелить – это еще не так страшно, а вот разбить лицо… В общем, больше туда никто не совался. Говорят, там находится какая-то фирма из города. Еще прежний директор сдал часть замка этой фирме в аренду. Машины им принадлежат. А территорию они сами охраняют. Я помню, одна из сотрудниц как-то хотела пройти в ту часть замка, так из-под земли вдруг выросли два двухметровых лба и ее не пропустили.

– Ты знаешь, что это за фирма?

– Нет, конечно. Откуда я могу знать? Я ведь не директор!

– А что директор?

– Ничего! Ей все по барабану! Она туда даже не ходит. Она же не директор, а ио – исполняющая обязанности.

– Ты говоришь, машины только выезжают из замка?

– Да. Я никогда не видела, чтобы они въезжали. Я предполагаю, что они приезжают сюда ночью, когда здесь никого нет.

– Их всегда две?

– Нет. Иногда к ним присоединяется еще один джип. Черного цвета, с такими же мрачными окнами.

– Присоединяется каждую неделю?

– Нет. Это происходит время от времени. Кстати, у него тоже городские номера.

– Кто-то из сотрудников музея может знать о машинах больше?

– Больше, чем наша девчонка, которая залезла внутрь? Сомневаюсь!

– Кстати, что еще она видела там, внутри?

– Да, ничего! Просто стояли машины и парень рядом курил. Больше ничего.

– Ни ящиков? Ни коробок? Ни других людей? Ни машин?

– Нет. Абсолютно!

– Хм… Ладно, печатай свой отчет. Потом продолжим наш разговор.

– Как скажете!

– Я вернулась на свое место и вновь раскрыла брошюру. Нет, похоже, легенды-легендами, а проклятие поселка – совсем не туристический бизнес… Здесь происходит что-то странное. Только вот что?

«Принцесса отказывала принцам из самых богатых земель и знатным вельможам из собственного королевства, и каждый раз приводила в отчаяние своего отца. Однажды сарацинский король прислал к повелителю своего посла, и посол передал ему письмо. Король предлагал поженить их детей, выдать принцессу за его сына (который, однажды увидев девушку, давно был влюблен), объединить их королевства, создать одну могущественную империю и не допустить войну, которая рано или поздно возникнет между их державами. Король писал о численности его армии (а эти армия была в два раза многочисленнее, чем войско повелителя), о новых осадных орудиях, которые изобрели инженеры, об опыте долгих изнурительных осад и о множестве поражений вражеских войск. Король заканчивал свое письмо тем, что если его предложение не будет принято, он пойдет войной. Повелитель очень расстроился. Он понял, что в этой войне не сможет одержать победы. Его цитадель падет, а держава будет уничтожена. К тому же, предложенный могущественный союз был очень заманчивой и выгодной перспективой. Судьба дарила ему шанс, объединив земли, создать такую империю, равной которой еще не существовало. Повелитель приказал позвать свою дочь и, когда она вошла, дал ей прочитать письмо короля сарацинов.

Принцесса была умной девушкой. Прочитав, она поняла, какая опасность грозит ее земле. Отец спросил, каким будет ее решение. Но вместо ответа девушка только горько заплакала. Дело в том, что ее сердце хранило свою тайну. Прекрасная принцесса любила стрелка, простого солдата, одного из многочисленных защитников цитадели. Настолько простого и бедного, что об этой любви она не могла рассказать отцу. Принцесса ответила, что никогда не выйдет замуж за сына короля сарацинов. Отчаявшись, повелитель велел читать письмо короля на площади. Толпы народа собрались под окнами покоев принцессы. Женщины плакали и протягивали своих детей, моля защитить их от неминуемой смерти. Сердце принцессы не выдержало. Проплакав всю ночь, она пошла к отцу и сказала, что выйдет замуж за сарацинского принца.

Был назначен день свадьбы и богатое посольство жениха прибыло ко двору. Принцесса вежливо поздоровалась со своим женихом, милостиво приняла его подарки, но только приближенные видели, что девушка бледна больше, чем обычно. И был устроен роскошный свадебный пир для всех, где вино лилось рекой, а столы ломились от угощений.

В разгар пира принцесса незаметно выскользнула из-за стола, поднялась на крепостную стену замка и бросилась вниз. Когда ее тело упало на острые камни, небо почернело, ударила молния, загрохотал страшный гром и земля раскололась на две части. С криком выбежали все гости из-за стола… Но тело несчастной девушки исчезло, а на том месте, куда она упала, возник каньон. Утром все увидели, что дно и стены каньона поросли удивительно красивыми белыми цветами. Никто никогда не видел таких цветов, прежде они не росли в этих краях. Люди говорили о том, что в эти прекрасные цветы превратились капли крови несчастной принцессы. А эти цветы стали называть волшебными. Это цветы настоящей любви. Они приносят счастье только тем, кто выходит замуж за любимых. С тех пор в этих краях возник обычай: невесты украшают себя в день свадьбы белыми цветами, чтобы доказать избраннику искренность и чистоту своей любви… А каньон с тех давних времен называют сердцем замка».

Я захлопнула книжку. Красивая печальная легенда. Как странно, посреди множества проклятий, крови, убийств и дьявольских козней – красивая и чистая легенда о любви. Белые цветы на дне каньона. Каньон – сердце замка. Автор письма назвал цветы «флер д’оранжем». Конечно, они не имели никакого отношения к апельсиновым деревьям. Он назвал их так с иронией или потому, что они были символом? Символом любви и смерти? Цветы для счастливых невест, доказывающих искренность своей любви… Здесь мог бы расти сад апельсиновых деревьев, на которых распускались бы настоящие цветы «флер д’оранжа», даря радость невестам. А вместо этого выросла смерть. Вряд ли найдется хоть одна девушка, которая по доброй воле вплетет себе в волосы мертвую гнилушку. Ведь (снова по словам автора письма) мертвая гниль – это все, что осталось от прекрасных белых цветов.

Внезапно мне стало очень больно от моей прозаической мысли. Ну, почему красоту древней легенды способна уничтожить реальная жизнь? Но я не успела развить собственную боль, не успела дать ей обозначение или как-то определить свое отношение к этой боли. На брошюрку упала тень…

9

– Здравствуйте! Вы ждете меня?

Передо мной стояла худощавая женщина лет пятидесяти, в светлом брючном костюме и с тем деловитым выражением лица, которое часто застывает на лице профессиональных секретарш даже в повседневной жизни. Я поднялась с места и стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, произнесла:

– Если вы секретарь директора, значит, я жду вас.

– Я секретарь. У вас дело ко мне?

– Вообще-то, у меня дело к вашему директору! Но раз его нет…

– Простите?

– Может быть, мы пройдем в кабинет?

Женщина любезно улыбнулась и указала мне рукой путь. Вскоре мы сидели в креслах в кабинете директора. Это был тот самый кабинет, из которого Виктор Алексеев ушел домой вечером 14 ноября.

Усевшись поудобнее (в углу комнаты стоял довольно приличный мягкий уголок: диван, журнальный столик, несколько кресел), я стала плести легенду, которую выдумала еще по дороге в N. Я журналистка крупного издания, хотела писать очерк о замке на тему: «стоит ли использовать такие памятники архитектуры в киноиндустрии или не стоит». У меня была договоренность с директором, который обещал подготовить мне различные материалы. Потом меня внезапно отправили в зарубежную командировку на несколько месяцев. Теперь я, наконец, освободилась и вновь готова приступить к работе над очерком о замке и кино.

– Это просто замечательно, что в таком крупном издании будут писать о нашем замке! – обрадовалась секретарша, явно поверив в мою историю, – конечно, вы можете приступать к работе хоть сейчас! Мы подготовим все материалы, которые вам потребуются. Выпишем пропуск во все помещения…

– В том числе и в помещения, где не производилась реставрация?

– К сожалению, туда нельзя. Эти помещения закрыты. Очень большой риск для жизни. Там опасно находиться. У нас уже были случаи, когда от обвалов пострадало несколько сотрудников. Поэтому та территория закрыта наглухо и мы ждем реставрации, возможно, следующим летом.

– Но я слышала, что те помещения сданы в аренду какой-то фирме сейчас.

– Вы ошиблись. Действительно, раньше там сдавались несколько складов местным фирмам, производящим сувенирную продукцию, но теперь там уже никого нет. Мы выпишем вам пропуск во все помещения замка, где ходить нет никакой опасности!

– Прекрасно! Я хотела бы встретиться с директором.

– Пожалуйста! Завтра после обеда. Сегодня наш директор в отъезде. Впрочем, вы, наверное, знали прежнего директора. Сейчас он уже не работает.

– А что с ним случилось?

– Ну… Он уволился… говорят, что, вроде бы, умер… но точно ничего не известно… У нас сейчас работает человек, исполняющий обязанности директора до официального назначения… Но она ответит на все ваши вопросы.

– Это будет прекрасно! – я лучезарно улыбнулась, – Вы давно тут работаете?

– Да, давно.

– Наверное, и при прежнем директоре тоже?

Да, – мне показалось, что она вдруг запнулась, – и при прежнем тоже!

Внезапно меня осенило! Это было озарение, словно пришедшее свыше. Озарение, что эта женщина, со своей отработанной деловитостью, просто умело мне врет. Пристально глядя ей в глаза, я сказала:

– Ваш прежний директор, Николай Алексеенко, очень любил ваш замок. Помню, он рассказывал мне разные интересные истории…

– Да, – безличным тоном отозвалась она, – да.

Она не секретарша Виктора Алексеева! Все внутри пело от этого открытия! Она не секретарша! Я ее раскусила! Я специально назвала неправильно его имя, а она меня не поправила! Ни одна секретарша, проработавшая с кем-то множество лет, не смолчит, когда при ней переврут имя ее начальника. Эта женщина работает в музее недавно. Возможно, она даже не знает точного имени прежнего директора музея. Все внутри меня пело и я старалась из последних сил, чтобы не выдать своего ликования.

– Что ж, – я поднялась, давая понять, что мой визит окончен, – тогда выпишите мне пропуск.

Она выписала, поставила печать. Впрочем, пропуск мне не понадобится, но она об этом знать не может.

– Вы собираетесь немного пожить у нас в N? – спросила она.

– Нет. Я буду здесь всего несколько дней. Этого достаточно, чтобы собрать весь необходимый материал. Я сегодня прогулялась по замку и увидела очень много интересного.

– Правда? Действительно, у нас можно получить массу впечатлений!

Она вежливо проводила меня к выходу. Я вышла, закрыла за собой дверь, минут пять постояла в коридоре, потом тихонько приоткрыла дверь… Девчонка сидела за компьютером и, как мне показалось, ждала моего возвращения. Я поманила ее рукой, она вышла ко мне.

– Слушай меня внимательно! Кажется, для тебя появилось первое серьезное задание. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня узнала. Вот, держи (я дала ей 20 долларов), когда все выполнишь, получишь еще 30. Ты должна узнать следующее. Во-первых, сколько времени здесь работает эта секретарша. Когда она была принята на работу и где работала раньше. Во-вторых, ты узнаешь, когда была уволена предыдущая секретарша.

– Предыдущая? Но…

– Не перебивай! Предыдущая секретарша! До нее работала одна женщина. Я хочу узнать, когда она ушла. В третьих, мне нужно знать ее имя, фамилию и адрес. Посмотри в компьютере в отделе кадров или в архиве. Там должно быть все это!

– Вы говорите такие странные вещи… Мне казалось, что эта секретарша работает здесь вечность!

– Нет. Всего несколько месяцев. Я хочу узнать, что сталось с ее предшественницей. Постарайся сделать это сегодня.

Мы договорились, что я приду сюда, в приемную, ровно в пять, когда девушка закончит работу. Ради моего задания она решила задержаться. Что касается самой секретарши, то, по словам девчонки, когда директора нет, она уходит домой после трех часов.

В пять часов музей был почти пуст и последние посетители спешили поскорей сбежать от воспоминаний о прошлом. Я пришла немного раньше назначенного срока. В стеклянной галерее административной части было много людей. Сотрудники разбегались по домам. Никто не потребовал у меня пропуск. Девушка ждала меня за дверью и было заметно, что она нервничает. Схватила за руку и быстро потащила за собой:

– Идемте! Здесь нельзя свободно поговорить!

Мы свернули за угол, отворили дверь и оказались в женском туалете. С видом профессионального заговорщика девчонка проверила все кабинки и тогда только вздохнула спокойно, когда увидела, что в туалете никого, кроме нас, нет.

– Ух, и задали вы мне задачку! Честное слово… Никогда не думала, что это так трудно!

– Что – трудно? Найти человека?

– Нет. Попасть в какую-то странную историю! Когда я соглашалась выполнить для вас работу, я и не предполагала, во что все это выльется!

– Ты можешь рассказать более конкретно?

– Разумеется! Это я и делаю! В общем, когда вы сказали, что вас интересует информация о секретарше, я влезла в компьютер отдела кадров. Сделать это было очень просто. Информация о штатных сотрудниках полностью открыта и у всех на виду. Так вот, для начала я обнаружила, что в штатном расписании отсутствует должность секретаря! Но есть совершенно другая – заместитель директора. По ведомости штатного расписания секретарша числится заместителем директора музея (причем, официально назначенным приказом), ни больше, ни меньше! Представляете? И об этом не знает ни одна живая душа! Я стала открывать ее файл и обнаружила, что в нем нет абсолютно никакой информации! Ничего, кроме фамилии, имени, отчества, должности и номера приказа о назначении, но самого приказа – нет.

– Подожди… А копии документов? Выписки из трудовой книжки? Предыдущее место работы, в конце концов?

– Ничего! Абсолютно! И уж, тем более, никаких следов предыдущей секретарши! Я же вам говорю, что должность секретаря вообще официально не существует! Сначала я растерялась, а потом решила немножко полазить в личных файлах директора. Когда секретарша (которая на самом деле не секретарша) ушла домой, я тихонько пошла в кабинет и стала бродить по компьютеру директора, который не подключен к общей сети музея. Наконец я обнаружила то, что искала: небольшую папку, в которой содержалось все то, чего не было в файлах отдела кадров. Приказ о назначении заместителя директора, утвержденный областным начальством. Выписки с прежнего места работы. Копия паспорта. По паспорту ей 51 год. Она жительница города, живет и прописана в городе. Я нашла ее адрес в N, она снимает номер на одной комфортабельной турбазе. Это означает, что здесь она находится временно! Я не понимаю, зачем. Прежним местом ее работы была торговая компания в городе, одна довольно известная фирма, торгующая мебелью из дерева и металла, а так же металлической мебелью для баров, ресторанов, ночных клубов и т. д. Должность – старший менеджер по продажам. Там же была приписка о том, что в последние два года исполняла обязанности коммерческого директора. Как вам это, а? Что ее понесло в такое захолустье? И еще одна интересная вещь: я нигде не обнаружила сведений о ее зарплате. Это означает, что она получает совсем не ту сумму, которая указана официально в бухгалтерской ведомости. Возникает вопрос: кто же ей платит? Держите, я сделала распечатку с названием и адресом предыдущей фирмы, может, вам пригодится.

– Спасибо! Каким числом был датирован ее приказ о назначении на работу?

– 16 ноября этого года.

– Что? Повтори!

– 16 ноября этого года. А с предыдущей работы она уволена приказом от 14 ноября. Вы побледнели… Это что-то значит?

– Возможно… Ты узнала что-то еще?

– Разумеется! Когда я увидела, что она поступила на это место только 16 ноября, мне стало интересно, кто же работал на такой должности до 16 ноября. Я стала искать, но никаких следов не обнаружила. У меня есть приятель, классный компьютерщик. Я позвонила ему, сказала, что вышлю сейчас папку по электронной почте и попросила проверить, была ли изменена или стерта в ней какая-то информация. Сейчас есть такая программа, что можно узнать были стерты файлы или нет и даже восстановить их. Но восстановить только в том случае, если есть жесткий диск. Отвезти этот жесткий диск в город я ему не могла. Но я попросила проверить… Через час он прислал мне ответ: был один файл и достаточно объемный, который был уничтожен, стерт полностью! По объему этот файл был точно таким же, как и файл со всеми документами новой секретарши. Из этого я делаю вывод, что стерта была вся информация о предыдущей сотруднице. Кто-то уничтожил о ней всю информацию.

– Ты просто молодец! Тебе бы детективом работать!

– Но и это еще не все! Я принесла вам подарок, который обнаружила совершенно случайно. В той же самой папке находился интересный документ. Это договор между музеем и той самой торговой фирмой, где раньше работала секретарша, об аренде помещений музея в районе Северной башни. По этому договору фирма официально арендует помещения музея по согласованию с музейным руководством. Договор датирован 18 ноября этого года и подписан директором и заместителем директора (то есть нашей самозванной секретаршей). А вот еще две бумаги, официальные документы, заверяющие отношения между музеем и фирмой, подписанные только заместителем директора. Одна из этих бумаг – утверждение и разрешение на постройку в подвале музея мастерской по изготовлению металлической мебели. Таким образом, фирма, оказывается, существует здесь вполне официально! Вот, держите!

– Я просмотрела документы. К сожалению, это были всего лишь копии, без печати, но подписи виднелись на них довольно отчетливо. Это было гораздо больше, чем я могла ожидать.

– Вы мне еще что-то поручите?

– Нет, к сожалению. Ты сделала больше, чем достаточно.

– Я протянула девчонке 50 долларов вместо обещанных тридцати и мы расстались, весьма довольные друг другом.

10

Миловидное лицо молодой женщины казалось совсем белым. Она так и не пригласила меня войти. Человек, плохо знающий людскую природу, принял бы все это за равнодушие. Но я неплохо разбиралась в людях. И я поклялась бы на чем угодно, что все эти признаки, вместе взятые – все, что угодно, но только не равнодушие. Скорей, тревога, опустошенность, страх… Под белой маской лица женщины были скрыты тысячи очень глубоких эмоций! Эмоций, которые (и для этого требовалась недюжинная сила воли) она не выставляла напоказ.

В моем сознании я воображала ее прямой противоположностью той, что сейчас видела. На самом деле Вера Алексеева оказалась милой, очень привлекательной молодой женщиной, шатенкой небольшого роста, с пушистой копной коротко стриженых волос и огромными голубыми глазами, все время сохранявшими печальное выражение. Ее миниатюрная хрупкая фигурка была завернута в бесформенные темные тряпки (старье, которое почему-то принято носить в сельской местности), но это совершенно ее не портило.

– Мне кажется, наш разговор закончен, – в ее голосе с самого начала прозвучали твердые нотки.

– Нет, не закончен! И он не будет закончен, даже если вы закроете передо мной дверь! Впрочем, вы этого не сделаете.

– Почему не сделаю?

– Потому, что вы не верите в то, что ваш муж мило живет в Греции или в Германии, или где там еще…

– Женщина тяжело вздохнула, прислонилась к стене, но дверь все-таки не захлопнула.

– Зачем вам все это? Зачем вам вся эта грязь?

– Я уже говорила, кажется, несколько раз, что…

– Я поняла. Я выучила наизусть почти все, что вы мне сказали. Ваша история – страшная даже для тех, кто не связан с этим лично.

– Нет, не моя. Это не моя история, а ваша.

– У меня уже ничего нет.

– Даже веры в справедливость?

– Какую справедливость? Вы что, смеетесь надо мной? Виктор мертв!

– И вы не хотите, чтобы его убийцы понесли наказание?

– Не смешите меня! Я – простая женщина, у меня двое маленьких детей. И я понимаю только одну справедливость – вырастить моих детей. Теперь мне придется делать это самостоятельно. И рисковать их жизнью я не буду.

– Значит, вам угрожали?

– Я с самого начала была против! Я все поняла сразу, когда Виктор стал задерживаться на работе, все время нервничать, вздрагивать от малейшего шума… А потом привел в дом этого иностранца… Он совершенно не посчитался ни со мной, ни с детьми! И что произошло? Что хорошего вышло из поиска справедливости, которым занялся Виктор? Что он получил за свои принципы? Виктор мертв! Иностранец мертв! Дальше что? Моя очередь? Да, я плевать на все это хочу! Я и Вите с самого начала говорила – сделай все так, как они хотят, выполни их требования! А он умничал что-то о совести, о гражданском долге… Потом этого иностранца вислоухого притащил…

– Откуда вы знаете, что иностранец мертв?

– Мне сказали.

– Кто вам сказал?

– Какая разница!

– Я и так знаю, без вашего ответа. Вам сказали те люди, которые запугали своими угрозами! Те самые, кто убил и Виктора, и Поля Вердена!

– А если и так? Вы думаете, что я стану рисковать своими детьми? Я не Виктор! И у меня нет гражданского долга! Виктору было наплевать на детей, мне нет!

– А я вас ни о чем особенном и не прошу. Я не прошу от вас никаких публичных выступлений. Просто расскажите мне в двух словах все то, что вы знаете.

– И не подумаю! Уходите!

– Вера, вы читали газеты? Вам приятно, что в газетах грязно смакуют то, как директор известного музея сбежал за границу, бросив семью?

– Читала… В одной из газет писали, что Виктор сбежал со своей любовницей. Еще где-то поливали грязью его секретаршу… На самом деле его секретарше 55 лет, весь поселок ее знает. Она работала с Витей еще в школе, а потом он пригласил ее в музей. К сожалению, мне не удалось ее увидеть после исчезновения Виктора. Могу себе представить, как она плакала, если прочитала такое о себе в газетах. А что касается любовницы… Тем, кто знает Витю, кто знает, как мы жили с ним, подобное смешно даже предположить. Он был замечательным мужем. И у него никогда не было любовницы! И вообще, я не хочу обо всей этой чуши даже говорить! Неужели вы не понимаете, как мне больно? Неужели так трудно понять?!

– Вы хотите сказать, что все люди в поселке знают, что Виктор не сбежал заграницу? Что он мертв, его убили?

– Понимайте, как хотите!

– Я могу доказать, что Виктора убили.

– Ничего вы не можете! И никто не может! Вы никогда не сможете доказать главное – что труп бомжа с отрезанной головой и Виктор идентичны!

– А вы бы помогли мне это доказать?

– При чем тут я?

– У меня создалось впечатление, что автор письма не считает вас такой неосведомленной!

– Я прекрасно знаю, кто автор письма!

– Что?

– Но вам этого не скажу! Да, я знаю, кто написал это письмо, и зачем. Но он просчитался. Мне уже все равно!

– Он?

– Он, она – какая разница? Это все глупость! Все это бессмысленно!

– Вы не правы!

– Я прекрасно понимаю, чего вы добиваетесь! Вы добиваетесь престижной высокооплачиваемой работы, которую хотите получить любой ценой потому, что дешевка на телевидении вас не устраивает. Но почему вы решили, что я позволю вам получить эту работу через трупы моих детей?

– Вера! О Господи!

– Убирайтесь! Разговор окончен!

Мне ничего не оставалось, как уйти. И я ушла, миновав маленький огород (он же сад), закрыв на щеколду калитку. Дом семьи Алексеевых не поражал роскошью. О нем можно было сказать даже больше – владелец такого дома вряд ли имел средства на длительное пребывание заграницей. Хотя… Все может быть. Я сама знавала новых русских, которые ходили в старых рваных костюмах. Домик был бедный. Он ничем не отличался от домиков соседей, строения которых тоже были бедны. Покосившийся, одноэтажный, побеленный дешевой посеревшей известкой… Внезапно меня поразила одна вещь (вернее, я задумалась об этом, когда шла через огород).

Я пришла в шесть часов вечера. Еще было светло. Я знала, что у Веры Алексеевой двое детей – две маленькие дочери. А в шесть вечера дети обычно еще не спят. Кроме того, стоит прекрасный летний вечер. Почему же дом Алексеевой так тих и пуст? Почему не слышно детских голосов? Почему дети не играют во дворе? Дом Веры Алексеевой производил впечатление какой-то мрачной заброшенности… Как же все это странно…

Проверяя свои подозрения, я завернула за угол и пошла по другой улице, стараясь разглядеть дом Алексеевой с обратной стороны (то есть, с тыла). Сквозь буйную зелень соседского сада я разглядела сероватую стену ее дома и одно окно. Окно блестело черными провалами стекол без признаков занавесок или цветов. И было совсем не похоже, что именно в этот день Вера сняла занавески постирать. Окно выглядело так, словно на нем давным-давно не было никаких занавесок… Нет. Все это не так. Здесь что-то другое. Очевидно, она собралась бежать. Поэтому в доме и нет детей. Я застала ее случайно. Она не могла знать о моем приезде. В гостинице я записалась под чужим именем, а лишняя купюра заменила проверку моих документов. Другая прическа и темные очки дополнили картину. Меня невозможно было узнать! Да, но… Новая мысль поразила меня настолько, что я остановилась. Не знала о моем приезде, как же! Какая глупость! Новый человек приезжает в небольшой поселок, останавливается в единственной приличной гостинице, отправляется не в музей, не в лес, не в горы, а просто бродит по поселку и об этом не становится известно? В маленьком поселке, где нет никаких развлечений? Где единственное развлечение – приезжие?

Зная автора письма, Вера наверняка знала и то, кому именно он отправил письмо. И когда появилась приезжая женщина в гордом одиночестве, она моментально догадалась – кто я такая и зачем приехала в поселок. Поэтому, когда я проспала утром, потом гуляла по поселку и теряла время, она основательно подготовила свое бегство. Следовательно, она бежит и от бандитов, и от меня. Но тут получается логическая неувязка. Если Вера решила бежать от меня, зачем она все-таки со мной встретилась? Почему не исчезла еще утром? Стоп! Я поняла! Ответ только один. Она специально устроила встречу со мной, специально сыграла весь этот спектакль! Ведь, если хорошо вдуматься, то как произошла наша встреча? Вера Алексеева не впустила меня в дом. Она разговаривала, стоя на пороге, все время выходя вперед, то есть, во двор. Говорила она очень громко, с явными металлическими нотками. Следовательно, если кто-то наблюдал за домом, то не мог не слышать наш разговор во всех подробностях. Значит, она намеренно демонстрировала бандитам, что не собирается вступать со мной в переговоры. Все это Вера Алексеева делала специально.

Умозаключение мое было верным, но выводы из него напрашивались неутешительные. Во-первых, бандиты здесь, совсем рядом. Во-вторых, они знают о моем активном участии в этом деле. А в-третьих, мне необходимо любой ценой увидеться с Верой тайно, без свидетелей. Тут мне в голову пришла мысль, которая понравилась сразу, без долгих размышлений. Решив, что буду действовать только так, я стала обдумывать все детали по дороге в гостиницу.

План мой был очень прост. Ночью тайно пробраться в дом Веры и попытаться вызвать ее на откровенный разговор, о котором никто не узнает. Очень простой план. Я не сомневалась, что все у меня получится. Я приехала в N без машины. Да и торчать на проселочной дороге прямо перед домом смешно! Здесь не город. Здесь единственная машина на дороге – повод для сплетен на неделю. Впервые я обрадовалась разумной мысли, которая заставила меня запереть машину в городе, в гараже. Правду сказать, я стала жалеть об этом, как только уселась в поезд. Итак, первая часть моего плана состояла в том, чтобы незаметно выбраться из гостиницы. Я подозревала, что за мной следят. И хотя следом откровенно и нагло никто не шел, сомневаться в том, что на меня обратили внимание, было глупо.

Гостиница, в которой я остановилась, представляла собой приличную турбазу летнего типа с удобствами в номере, длинным мрачноватым коридором, но сама комната со светлыми обоями, кондиционером и мягкой мебелью была достаточно уютной. К счастью, моя комната была на первом этаже с внешней, фасадной стороны здания. Окна выходили на улицу, а не во двор. Включив яркий свет, я раскрыла шторы, чтобы комната хорошо просматривалась снаружи. Демонстративно переоделась в халат и включила душ. Затем, выключив свет и не закрыв шторы, улеглась в постель. Дальше все было так, как я задумала. Я выждала примерно час. Потом скатилась с кровати на пол, почти ползком добралась до противоположной стены, на которой находилось окно и там, стараясь двигаться бесшумно, переоделась в заранее приготовленные вещи: черные брюки, черный джемпер с высоким воротом и длинным рукавом, и даже повязала голову, чтобы скрыть светлые волосы черным платком. Потом вернулась к кровати и из нескольких полотенец соорудила что-то типа «куклы», напоминающей по форме человеческое тело. Открыла створку окна и, снова стараясь двигаться бесшумно, выпрыгнула наружу.

Ночь была очень теплая и темная. Небо затянули тучи. К счастью, за ними спряталась луна. Где-то вдалеке глухо лаяла собака, гремя цепью. Собачий лай и стрекотание кузнечиков – эти звуки громко разносились вокруг. Возле здания турбазы никого не было. Входная дверь неподалеку от моего окна была плотно заперта. Вокруг ни души. Маршрут своего движения я запомнила еще днем. Я уверенно пошла в правильную сторону, стараясь держаться поближе к заборам. Вот и нужный мне дом. Огород выглядел абсолютно пустым и тихим. Я знала, что у Веры нет собаки, поэтому легко перемахнула через деревянную ограду и шлепнулась на мягкую землю. Ничего ж себе приключение… Ночью в какой-то глухой деревне забираюсь в чужой дом, как вор… Посмотрел бы кто-то на меня со стороны! Господи милосердный! Не поймешь, что и делать – радоваться собственной сообразительности или с утра проситься в свободную палату ближайшего сумасшедшего дома. Вздохнув (и с этим вздохом отбросив все свои соображения и сомнения) я пригнулась и крадучись пошла к своей цели.

Все окна дома были темны, а дверь, разумеется, заперта. Я стала обходить дом. Мне повезло сразу же, как только я завернула за угол. Очевидно, это было окно кухни. Разбухшая от дождей и снега рама закрывалась плохо, образуя широкую щель. Мне ничего не стоило легонько придавить эту щель, чтобы открыть раму наружу. Я просунула пальцы в отверстие, надавила изо всех сил… Рама крякнула и подалась вперед. Мне повезло еще раз – вторая рама, которая была сразу за поломанной, оказалась не запертой на задвижку. Еще одно резкое движение и окно было открыто. А, главное, все прошло почти беззвучно! Я делала успехи на новом поприще! Пробралась внутрь, поблагодарив всех богов за то, что мои действия происходят в глухой деревне (где дома не ставят на сигнализацию), а не в городе. В городе я рисковала бы напороться на охрану, а это уже грозило уголовной статьей.

Я представила себе броские газетные заголовки и легко спрыгнула в темную комнату, действительно оказавшуюся кухней. Свет вспыхнул сразу же – ослепляюще яркий, сразу из всех углов и щелей (так в припадке паники показалось мне). Когда, немного приоткрыв глаза (в первое мгновение я закрыла их ладонью), смогла сориентироваться в окружающей обстановке, то увидела, что на пороге стоит Вера Алексеева с пистолетом в руке.

12

Камни попадались среди цветов. Словно маленькие островки, отколовшиеся от больших придорожных камней. Я не чувствовала боли, оставляя в размазанной цветочной жиже острые отпечатки вдавленных в землю локтей, перетаскивая то, что осталось от моего тела. Я смотрела на все происходящее со мной со странным равнодушием, если еще умела смотреть… Изображение представало в виде осколочных образов, как картинки в калейдоскопе. Какая-то бесконечная пустота, скатывающаяся сверху в кровоточащие обрывки, в десна, где остался от зубов только след, и где пустые места выбитых зубов были маленькой, невидимой смертью. Время шло по замедленной плоскости. Оборачиваясь, следом за собой я видела длинный, подсыхающий кровавый след, разделяющий цветы и землю. Гарь горящей машины приближалась к неровной линии моих шагов, которые больше не были шагами – только кровавой, тянущейся следом за мной, тенью… Я с трудом ворочала распухшим языком, пытаясь избавиться от слипшихся сгустков крови, мешающих открыть рот. Языком я пыталась определить, какие зубы выбиты. Постепенно боль внутри полости рта становилась все меньше и меньше, словно я почти сжилась с ней, приняла в себя как должное, примирила с ней свою душу. Нужно было крикнуть, чтобы там, в горящей машине, он услышал мой голос и понял, что я жива. Если только жив сам… Если только что-то долетит сквозь догорающий металлический гроб, отнявший человеческую жизнь. Возможно, самую бесценную человеческую жизнь для меня на целой замолчавшей планете.

Мысль о том, что я должна его позвать, была словно остановка на пути. Я застыла в месиве земли и цветов с отчаянием внутри разбитого мозга: я хотела кричать, я знала, что смогу кричать, но я не помнила его имя! Я не помнила, как его зовут! Разумеется, он говорил мне, там, в прошлом. Стертые черты и звуки наплывали сплошной пеленой, сводящей с ума… Но все, что я помнила, были только руки с мелкими бисеринками пота, руки, сжавшие руль… Это было самым последним, что я успела запомнить. Впрочем, я знала: вероятности, что он жив, нет. Я помнила, что он остался там, в горящей машине, а значит… Небо было синим и дарило прохладу, маня за собой. Я ползла к машине, ползла из последних сил, пытаясь подобраться поближе.

Остов машины догорел. С черного металла слезла краска, там почти не осталось стекла. Все стекло с избытком хранили в себе мои руки. Я не помнила его имени. Я не помнила его лица. Я не помнила времени, которое мы провели вместе. Я помнила только одно: жив он или мертв, я не позволю ему сгореть за мои грехи. Я вытащу его, даже если мне суждено погибнуть вместе с ним здесь, в каньоне, куда я стремилась.

С левой стороны обгоревшего остова машины бесформенной массой чернело нечто. Я усиленно ползла вперед, обдирая о камни обнаженные сухожилия разломанного бедра. Я спешила, чтобы отмахнуться от боли. Очевидно, именно этот момент приходил в мои сны, накатываясь какой-то особой волной: застывшая картина дикой и страшной пустоты. Дело было даже не в пришедшей опять боли. Это было самым первым, что я поняла, уткнувшись всем телом, своими переломанными, больными коленями в мягкую груду, не доползя до горящего форда, что-то почувствовав на пути. Я остановилась, чтобы понять: то, что ищу – это человек без лица, который лежит на земле. Рядом с этой истиной соседствовало только ощущение вновь появившейся боли.

Стеклом были нафаршированы мои ладони. И сколько я не пыталась, не смогла его приподнять, даже плюнув на боль, на собственные руки. Он лежал совсем рядом с горящим остовом машины. Он лежал спиной на камнях, широко раскинув в стороны руки, совсем целые, выделяющиеся на остальном фоне ярким белым пятном. Левая его нога была согнута в бедре (я поняла, увидев ее неестественное положение, что нога сломана). Правая по колено застряла в искореженной груде металлических горящих машинных костей. Там, возле колена, где железо соприкасалось с ногой, кожа и брюки были обуглены. Чудовищные подпалины на человеческой коже были знаком того, что он не успел уйти до конца. Очевидно, он просто вывалился. Выполз? Упал случайно? Или падал вместе с машиной? Я смогла бы ответить на этот вопрос, если б точно знала, что с нами произошло.

Машина почти догорела. Огня вблизи я не видела. Только отвратительная вонь и черные клочья густого дыма, продолжавшие уходить в небо из тлеющих, посмертных руин. Я обернулась. Обрыв был далеко. Был еще дальше дороги. Я не знала, откуда у меня взялись силы столько проползти. Тем не менее, это был вполне приличный отрезок – от машины до обрыва. Каким образом я могла оказаться так далеко? Только падая. Только если я упала из машины, которая летела в глубину каньона на большой скорости. Только если во время падения он вытолкнул меня из машины.

Я подползла ближе, не думая о том, сколько уйдет на это сил. Уткнулась ему в шею возле самого ворота рубашки, надеясь почувствовать теплоту кожи, которую не успела узнать. А раньше и не собиралась. Как печально и, наверное, глупо. Я не хотела чувствовать ничего. Просто лежать так, забывая, что есть боль, просто лежать, не думая ни о чем. Даже о том, что несмотря на погасший огонь, машина все-таки может взорваться в любую минуту. Я хорошо разбираюсь в машинах, чтобы это понять. Но мне хотелось совсем немного – маленького кусочка теплоты и спокойствия. Без боли, без мыслей. Особенно, мыслей о том, что человек, застрявший в этой проклятой машине – человек без лица. Я сумела разглядеть это.

В определенный момент, когда боль и желание спокойной тишины вдруг уступили место чему-то другому, я прекрасно поняла то, что на самом деле не было иллюзией. Наверное, этому способствовал каньон. Та безумная, давящая тишина, влившаяся в пустые машинные окна. Я готова была видеть, я готова была к тому, что мои глаза ясно и отчетливо увидят его лицо… Но все-таки внутренности вывернулись уничтожающей тошнотой. Его лицо выглядело так, словно камни забрали его облик.

Я смотрела на то, что осталось вместо его лица: распластанный вдоль земли кровоточащий бесформенный блин с синими жилами и свисающими, как ошметки, обгоревшими кусками кожи. Огромный распухший волдырь, где моя тошнота заново открыла мешанину красок (синего, красного и черного). Обезображенный кошмар, где мясо отставало от костей, обожженное невыносимейшей на земле болью… У него не было лица и волосы выгорели почти все, оставляя продолжение чудовищного волдыря обнаженным обугленным скальпом с синими венами и засохшей кровью там, где должны были быть его волосы.

Взрыв пришелся в центр его лица. На груди и шее от огня лопнула кожа. Он горел. Горел в машине, весь превращенный в огромный вздувшийся волдырь. Я никогда так близко не ощущала запах горелой кожи. Все внутри меня выворачивалось, подступая к глазам. Я еще смогла отползти, чтобы вырвать подальше от него какой-то зеленоватой отвратительной слизью, в которой попадались куски засохшей крови. Потом я некоторое время пыталась прийти в себя, вытирая рот о белые цветы, росшие в таком непомерном избытке на дне каньона. После рвоты мне стало легче и я смогла ползти дальше. Спазмы прошли, приучив меня воспринимать запах, как нечто должное. Я прекратила обращать внимание на его лицо и на остов машины. Я хотела узнать одно: есть ли в том, что осталось от его тела, хоть какие-то признаки жизни. Именно в тот момент я почувствовала свои руки с обреченностью, что буду всегда их ощущать такой болью… Всегда. Изрезанные стеклом, заскорузлые от крови ладони. Я ухватилась ими за то, что осталось от его рубашки, загоняя глубоко в свои раны стекло. Из них сразу же брызнули свежие струйки крови.

Он не поддавался. Сдвинуть его с места я не смогла. Обгорелым остовом машины прищемило его ногу. Я подползла еще ближе. Из глубины раскаленной машины на меня дохнуло страшным жаром. Его кость застряла между расплющенным сидением и дверцей. Я схватилась рукой прямо за металл. Резкой вспышкой что-то рвануло в глазах, заглушая в моем сознании остатки собственного крика Я очнулась. На руке, которой я схватила раскаленный металл, лопнула кожа. В этом было одно преимущество: из ладони выпало все стекло, но, несмотря на это, двинуть рукой я уже не могла, да и смотреть на подобие его лица, тоже уже не могла. Тем единственным, что я сумела в себе спасти, была способность абсолютно не воспринимать боль.

Я стала смотреть по сторонам в поисках чего-то тяжелого, чем можно вытащить его ногу из тисков. Мне повезло. В некотором отдалении я рассмотрела остатки расщепленного бревна. Научившись лавировать сломанным бедром, я уже могла передвигаться достаточно бодро. К лопнувшему остатку моей ладони присохли белые цветочные лепестки, но снять их оттуда у меня не было силы воли. Это была деревянная палка, вполне легкая для того, чтобы я могла потащить ее за собой. Я обхватила палку подмышкой, грудью, всем телом, ртом и так в обнимочку стала перекатываться с ней, вгоняя в живые остатки тела свежие зазубренные занозы. Я действовала палкой, как рычагом, вставив в маленькое отверстие между сидением и захлопнувшейся дверцей. Нескольких усилий мне хватило на то, чтобы внутри что-то щелкнуло и сквозь полуоткрывшуюся дверь вывалился обгоревший черный обрубок. Освободив его ногу, я стала его тащить, вцепившись содранными ногтями в целые куски его кожи.

В стороне коптил форд. Мы лежали в самом центре каньона. Больше у меня не было сил. Я лежала, уткнувшись лицом в его живот, совершенно не чувствуя никаких признаков жизни. Может быть, он давным-давно прекратил дышать. Может, уже не дышала и я… Я не знаю, что это было. Помню только широко раскрытые собственные глаза, рассматривающие сердце замка из самой его глубины.

Я уже была в N, но в каньоне оказалась впервые. Я действительно видела это зрелище в первый раз. Я закрыла лицо руками, заслоняясь от яркого солнца. У меня была какая-то странная привычка – закрывать лицо в самый неподходящий момент. Точно также я поступила в свой первый приезд в N, заслоняясь от пистолета Веры. Я вспомнила отчетливо ту минуту… Вспомнила охвативший меня страх.

Пистолет в руке Веры напоминал маленькую блестящую игрушку. Только почему-то от вида этой игрушки появился ледяной ком в желудке. Точка дула, похожая на тусклую пуговицу. Эта пуговица уставилась прямо мне в лицо.

– Не двигаться! – голос Веры прозвучал резко, так, как звучал во время нашей встречи, но мне стало плохо не от этого голоса (я почти не обратила на него внимания), а от мысли, что вот так запросто она может меня застрелить и на этом закончится все, и я погибну так нелепо и глупо, что рассказы о моей смерти будут вызывать только смех. Вера может меня застрелить. Она действительно может так сделать и будет совершенно права, ведь я тайком забралась в ее дом. Наверное, если она найдет ловкого адвоката, ее оправдают. А услуги этого ловкого адвоката ей с радостью оплатит мой бывший любовник, разумеется в рекламных целях, чтобы лишний раз пропиарить телеканал.

Не двигаясь, я смотрела на Веру, вместе с обледенением чувствуя какое-то странное равнодушие, настолько предательское и глупое, что мне даже захотелось попросить Веру поскорее стрелять. Теперь она выглядела совсем по-другому. Джинсы, куртка-ветровка, глухо застегнутая на змейку, кроссовки. Она была одета так, словно собиралась в дальнюю дорогу, и мое вторжение застигло ее буквально на пороге. А может, это и было так. Ее бледное лицо было застывшим, но глаза метали молнии. Мне даже показалось, что она меня не узнает. Вера замешкалась. Очевидно, как и я, она попала в нелепую и тяжелую ситуацию. Вера явно не знала, как должна поступить. Стрелять? Не стрелять? Секунды шли… Если б на моем месте была профессиональная бандитка, Вера давным-давно распрощалась бы с жизнью. Но ее замешательства мне хватило, чтобы прийти в себя. Быстро подняв руку, я сорвала с головы платок. Лицо Веры мгновенно расслабилось и, громко выдохнув: «О, Господи!», – она опустила пистолет вниз. Я поняла, что пули предназначались не мне и это немного меня успокоило.

– Вы… Снова вы, – голос ее предательски дрожал и было понятно, что она перенервничала не меньше меня.

– Вера, я прошу прощения за то, что я так вторглась в ваш дом… Я не хотела ничего плохого. Просто поговорить еще один раз.

– Как вы меня напугали!

– Да, наверное. Но у меня не было выбора. Я сразу поняла, что за вами следят.

– Господи… – внезапно Вера опустилась на какой-то стул, – Да ты хоть понимаешь, что я могла тебя застрелить?! Застрелить и сесть в тюрьму из-за наглой дуры, которая везде сует свой длинный нос? Я уже почти собралась стрелять! Я хотела начать стрелять в темноту, не включая свет, но потом какое-то шестое чувство подсказало все-таки щелкнуть выключателем и посмотреть, кто влез в окно! Какое счастье, что я включила свет! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Ты перепугала меня до смерти! Я думала, что умру на месте, когда услышала шум!

– Мне очень жаль…

– Засунь свои сожаления знаешь куда?! Ты – психопатка! Чертова психопатка! И я не лучше! Какого я вообще взяла этот пистолет?!

– Кто дал тебе пистолет, Вера?

– Один человек. Близкий мне человек. Для защиты. Сказал, что так я буду чувствовать себя в большей безопасности. Как ты узнала, что за мною следят? Ты их видела?

– Нет, я их не видела. Поняла из нашего разговора. Ты говорила слишком громко, слишком демонстративно, к тому же, не пригласила меня в дом. И тогда я поняла, что ты словно показываешь кому-то нашу встречу.

– Твоя правда. Они предупредили меня, что ты сюда приедешь. Сказали, как я должна с тобой говорить. Сказали, что убьют меня и детей, если я что-то сделаю не так, например, если соглашусь с тобой разговаривать о Викторе. Поэтому я так тебя и встретила. У меня не было другого выхода.

– Вера, где дети?

– В безопасном месте. Мне удалось их вывезти. Сама я тоже собираюсь бежать. Видишь, дом заброшен? Я бегу! Они не препятствуют мне в этом. Наоборот, поощряют мой отъезд. Бежать куда угодно, главное – быстро и подальше от всего этого. Оставаться здесь – слишком большой риск. Я даже не продаю дом, просто его бросаю. Витя бы одобрил мой поступок. Если уж появилась ты, то ты и вмешивайся, а я не могу. Идем.

– Вера провела меня в комнату без мебели, но с оставшейся на полу ковровой дорожкой.

– Садись, – она легко села на пол и я последовала ее примеру, – свет включать не будем. Это ни к чему. Я должна выскользнуть отсюда до рассвета. До того, как станет светло. Они расслабились после нашего с тобой разговора. Теперь за мной уже не следят, я проверяла. Поэтому сейчас самое время их обмануть. Утром, когда увидят, что дом пуст, выслеживать меня будет уже поздно. Да они и не будут выслеживать. Какой в этом смысл, если я не буду ни с кем говорить и они прекрасно это знают?

– Где они? Здесь, в поселке?

– Они везде! Ты даже не представляешь, какие люди во всем этом замешаны! Просто страшно! Здесь в поселке – простые шестерки, исполнители. Верхушка не здесь. Иностранец, которого привозил Витя, кажется, разобрался, кто верхушка. За это его и убили. По автомобильным авариям они мастера. Однажды они убрали целую семью такой вот автомобильной аварией – муж, жена и ребенок… За то, что муж отказался работать на них. У Вити не было машины, поэтому они не смогли разыграть случайную гибель. Решили идти другим путем. Я так понимаю, что тебе удалось незаметно выскользнуть из гостиницы и добраться сюда? Значит, ты тоже до рассвета должна оказаться в своем номере. Ты пришла только для того, чтобы со мною поговорить?

– Да. Только для этого.

– Так вот, я буду говорить! Я расскажу тебе все, что знаю и даже назову имена. А потом навсегда исчезну и дальше будет твоя очередь. Дай мне слово, что ты не станешь меня искать.

– Даю слово.

– Хорошо. Тогда слушай.

13

Все началось с того, что на работу к Вите явились двое хорошо одетых молодых людей из города. Они представились хозяевами строительной фирмы и сказали, что хотят взять в аренду у музея подвальное помещение в Северной башне, которое выходит к дороге на каньон. Виктор очень удивился. Он спросил, зачем им нужно это помещение, ведь в Северной башне не было реставрации и все подземные ходы в очень запущенном состоянии, там даже опасно ходить. И почему речь идет именно о Северной башне, ведь в замке восемь башен, все они с разными названиями. И остальные семь в гораздо лучшем состоянии, чем Северная. Северная башня всегда была самой ветхой и разрушенной. А в пяти из них вообще уже закончились реставрационные работы. Северная относилась по плану к тому участку, работы на котором по реставрации помещений будут проводиться только через несколько лет. Они лишь посмеялись над его вопросами. Казалось, эти вопросы очень их забавляют. Они сказали, что подземелье хорошо использовать для работ, связанных с полировкой, с изготовлением разного рода лаков. В подземельях башни можно установить подходящую аппаратуру потому, что температура воздуха там понижена в достаточной степени, к тому же, установка такой аппаратуры никому не будет мешать. А Северная башня им просто понравилась больше остальных. Кроме того, они считают, что там очень обширные подземные помещения. Плата за аренду, предложенная ими, повергла Виктора в шок. Она была настолько высокой, что невозможно даже себе представить. Они прямо сказали ему, что эти деньги не надо нигде проводить и не нужно оформлять арендный договор. Иными словами, эти деньги он сможет смело положить себе в карман. Можно вообще не говорить о том, что помещение используется для каких-то работ. Они будут находиться в подвалах башни, а Виктор станет молчать об их присутствии и никто ни о чем не узнает, ведь в Северной башне экскурсии не проводятся из-за аварийного состояния помещений. А большие деньги они будут платить непосредственно ему.

Надо понимать, каким человеком был мой муж: он был жутко осторожным, просто до неприличия. Если кому-то и можно было сделать такое предложение, то только не ему. У Вити был большой руководящий опыт и он сразу понял, что от этого предложения очень дурно пахнет. Всегда мерзко пахнет, если очень большие деньги предлагаются легко, буквально за просто так! Поэтому он решительно отказался, сказав, что помещения музея государственные и сдавать их в аренду частным фирмам запрещено. Если кто-то узнает об этом, у него будут очень большие неприятности. Но посетители не спешили уходить. Они сказали, что предложение очень выгодное, лучшего все равно никто не сделает. Если дело только в деньгах, они могут увеличить предложенную сумму и гарантировать, что у Виктора не будет никаких неприятностей от официальных инстанций. Никто его не тронет. Они дают ему неделю на размышления, а через неделю снова придут.

Помню, как в тот день Витя пришел домой очень расстроенный. Он очень хотел отвадить неприятных гостей, только не знал как. Через неделю они появились снова. Теперь тон их был угрожающий. Они прямо заявили, буквально с порога, что Вите придется принять все их условия и согласиться на предложение, а если он этого не сделает, ему будет по-настоящему плохо. Это была угроза и угроза серьезная. У этих людей были повадки бандитов и жаргон тоже. Сбросив с себя маску приличия, они стали теми, кто они есть – то есть, обычными бандитами. Они сказали, что если Виктор не согласится в ближайшем будущем, то они сами, без его ведома и согласия будут использовать помещения и плевать они на него хотели, и он ничего уже не сможет сделать. В общем, весь разговор прошел на повышенных тонах. Витя буквально заболел после этого разговора. Мы обсуждали с ним ситуацию почти каждую ночь. Витя не мог спать и мы все разговаривали, разговаривали до рассвета. Я советовала Вите принять их предложение. И дело было не в деньгах, а в безопасности, прежде всего – его безопасности, и, конечно, нашей семьи.

Я приводила ему пример, что использование музея в рекламе «Королевского» пива – точно такое же использование, как и сомнительная аренда. Но Витя отвечал, что если с пивом все было понятно и чисто, то здесь совершенно не ясно, для какой цели им нужен подвал. Что они будут там делать? Витя пытался наводить справки в городе о той фирме, которую они представляли. У Вити были хорошие связи и он мог получить важную информацию. Те сведения, которые он получил, выглядели совсем плохо. По адресу, указанному в визитке, никакой строительной фирмы не значилось. В городе фирма с таким названием никогда не была зарегистрирована, а по адресу на визитке, находилась самая обыкновенная жилая квартира. Правда, эта квартира сдавалась в наем, хозяева в ней не жили. Но в данный период времени квартира стояла пустая, ее никто не снимал. Вот, собственно, все, что удалось выяснить Вите. От этого он расстроился еще больше.

А ровно через неделю у Вити в кабинете появилась экскурсовод и сказала, что в Северной башне находятся какие-то люди. Они заносили туда большие коробки и металлические ящики, которые днем открыто привезли на двух грузовиках. Она очень удивилась, увидев людей в башне во время экскурсии, ведь все знали, что район Северной башни аварийный и там находиться нельзя. Вот и пришла к директору спросить. Виктор наплел ей про какие-то ремонтные работы по реставрации, которые начались раньше времени и поспешил туда. Теперь, пожалуй, следует рассказать о том, что представляет собой Северная башня. Днем вы можете сходить на нее посмотреть.

Это одна из четырех основных башен замка, одно из самых древних строений. Башня была построена очень добротно и крепко для защитных целей. Четыре башни возвели раньше, чем крепостные стены, для того, чтобы в них сразу же могли находиться лучники. В Средневековье так поступали всегда: сначала устанавливали крепкие башни, на которых размещались стрелки. Благодаря высоте укреплений они могли стрелять на дальнее расстояние. Под самими башнями строили подземные помещения, которые могли использоваться и как укрытие, и как тюрьма. Если Северная башня разрушилась от времени и находилась в плохом состоянии, то подземные сооружения были в отличном виде. Подвалы практически не пострадали от времени. Ни один ход не обвалился. Очевидно, в начале девятнадцатого века помещения под Северной башней использовали как винный погреб и даже укрепляли для этой цели. Именно этим можно объяснить хорошее состояние подземных ходов.

Таким образом, подземелье под Северной башней было глубже, звукоизолированнее всех остальных. Кроме того, там сохранялась одинаковая прохладная температура в любое время года. И это свойство было удивительным. Зима, лето, весна или осень – в подземелье Северной башни всегда было плюс 12. Но как винный погреб помещение использовали недолго. Там начали возникать какие-то испарения (кажется, из стен выделялась селитра, точно не могу сказать, не знаю), поэтому в помещениях нельзя было находиться долго. В последние годы туда вообще никто не заходил. У Виктора возникло правильное предположение почти сразу: он решил, что речь идет о каких-то химических опытах, к примеру, для изготовления новых наркотиков. Для опытов с химическими реактивами в подвалах была действительно подходящая среда. Кроме того, Северная башня имела еще одно преимущество (потом оно пришло Вите в голову, как и все остальное): дело в том, что Северная башня стояла на отдельной, изолированной от других дороге в каньон.

Выслушав женщину-экскурсовода, Витя поспешил в Северную башню и почти сразу же увидел произошедшие перемены. Там, где находился спуск вниз, в подземелье, установили современную бронированную дверь. Кроме того, подъезд к башне со стороны дороги был полностью очищен от накопившегося там мусора. О случившемся потом Виктор рассказывал, что увидел щель в этой бронированной двери, понял, что она не заперта и ее можно открыть. Поэтому он толкнул дверь и шагнул в темноту… Почти сразу на него обрушился сильный удар.

Через несколько часов Витю принесли домой без сознания. Его нашли сотрудники музея лежащим возле стены Северной башни, а рядом с ним на земле лежал большой камень, отколовшийся от стены. Все объясняли это несчастным случаем, говорили, что башня в ужасном состоянии, нуждается в ремонте, и страшно даже проходить мимо нее…

Дома Витя пришел в себя и категорически запретил мне сообщать о происшедшем в милицию. Пролежав несколько дней, он пошел на работу… И в то же утро к нему вновь пришли. Приехал очень важный человек в сопровождении двух охранников. Он дал Виктору свою визитку. Разговор пошел о том же самом. Но теперь было сказано уже прямо, что подвалы Северной башни будут использоваться для нужд современного химического производства, которое будет находиться в нашем поселке. Все совершенно законно. Если уж такой большой человек приезжает из города и открыто называет свое имя, то опасаться вообще нечего. А если Виктор будет упорствовать, чинить препятствия их работе, то с ним может произойти несчастный случай намного хуже, чем обыкновенный камень, упавший на голову… Тем более, что подвалы будут использоваться не постоянно, а периодами: месяца два, потом перерыв, потом еще несколько месяцев… Единственное, что остается Виктору в такой ситуации, это взять деньги и молчать.

Витя так и сделал… Но после визита этого человека он понял одно: если перед ним открыли такие карты (к примеру, имя настоящего хозяина происходящего в подвалах Северной башни), значит его твердо намерены убить. Сумма, которую получил Витя, была огромной. Ее хватило бы для покупки в городе нескольких квартир… Витя понял, что ему вынесен смертный приговор.

Он нанял охранника в частном агентстве в городе. В это самое время к нему в музей приехал иностранный журналист – Поль Верден. Француз, который был женат на американке, а потому работал на крупную американскую компанию. Вы наверняка не знали его лично, но этот француз был очень обаятельным человеком. Он располагал к себе людей. В его приезде Витя увидел шанс. Он подружился с журналистом и рассказал ему все. Вдвоем они стали следить за башней по ночам. Но в башне ничего не происходило. Потом иностранец уехал, а буквально через неделю после его отъезда из башни исчезли те люди, забрав все коробки и ящики. Виктор успокоился, он рассчитал охранника, стал спать по ночам. А потом… О том, что произошло потом, я знаю не больше вашего. Все было так, как написано в письме. Витя не вернулся домой 14 ноября. Я подняла панику, зная, что он не мог не вернуться домой… Вот, собственно, и все. Витя так и не вернулся домой. Никогда. Что он видел там ночью (и не одной ночью), я не знаю. Он мне об этом не говорил. Наверное, хотел меня защитить.

– Вера… Официальный договор на аренду Северной башни уже существует.

Я кратко рассказала все, что мне удалось узнать в музее. По мере моего рассказа лицо Веры вытягивалось все больше и больше и в конце концов стало совсем печальным.

– Подонки. Они все-таки добились своего!

– Добились. На место Виктора и его секретарши они поставили двух своих людей, которые служат теперь официальным прикрытием. Какая бы проверка не пришла – все в порядке. Документы существуют. Договора, разрешения… У меня есть пропуск во все помещения музея и я могла бы попытаться подойти к Северной башне поближе.

– Нет! – глаза Веры отчаянно блеснули, – нет и еще раз, нет! Не вздумай сделать такую глупость! Ты не знаешь этих людей, а я знаю! Они не остановятся ни перед чем! От тебя не останется даже следа! Понимаешь, все это слишком опасно. Башня наверняка хорошо охраняется. Они же не идиоты, чтобы оставить в своей усиленной охране хоть щелку. И потом, зачем совершать такой бессмысленный поступок? Ты и так знаешь больше, чем достаточно! Я считаю, теперь тебе нельзя даже близко подходить к этому музею.

– Пожалуй, ты права. Пожалуй, я так и сделаю. Честно говоря, я и сама считаю, что пока приближаться к Северной башне не стоит. Хорошо, я не пойду туда. Но знаешь, меня очень беспокоит одна вещь. В данный момент она стоит на первом месте. Это судьба прежней секретарши Виктора. Что случилось с ней? Вера, расскажи мне все, что ты знаешь!

– Я знаю не так много. После смерти Виктора я не видела ее ни разу. Но я как-то не задумывалась… Мне было не до нее… Тетя Лида была прекрасным человеком. Мы все ее так называли. Она работала секретарем в школе и, когда Витя стал директором, она стала его неоценимой помощницей. Сухонькая, подтянутая, с искоркой в хитрых светлых глазах, она умела и понять человека, и посмеяться с ним, если нужно. Ее любили дети потому, что она не была занудой, любили и учителя. Тетя Лида всю жизнь прожила в N. Судьба ее сложилась очень трагически. Муж был школьным учителем, у них была дочь. Он умер, когда дочь была совсем маленькой и тетя Лида осталась одна с ребенком на руках. Она всю жизнь проработала в этой школе здесь, в N. Ее дочь выросла и поехала в город поступать в институт. В городе она вышла замуж. Парень оказался наркоманом. Через несколько лет парень умер, а дочь тети Лиды попала в тюрьму за торговлю наркотиками. В тюрьме она заболела туберкулезом. Когда ее выпустили, это была уже не женщина, а развалина, ходячий труп. Тетя Лида забрала ее сюда. Она прожила всего полгода. Хоронили ее всем поселком и тетя Лида осталась совсем одна. После смерти дочери она разом превратилась в старуху, но работала по-прежнему хорошо. Работа осталась единственным, что было в ее жизни. Когда Витя стал директором музея, он забрал тетю Лиду с собой. Она ушла в музей с радостью: перемена работы – хоть какая-то перемена. Она работала с Витей все время, помогала справляться с делами на новой должности, часто приходила к нам по вечерам, играла с девочками, пела им песенки, читала сказки. Она была очень одинока. Тетя Лида жила в небольшом домике. В последнее время этот домик стал совсем старым, требовал ремонта. У нее было семь кошек. Она рассказывала, что разговаривает с ними. Я была у нее в домике несколько раз. У нее было чисто, уютно, хотя и бедно. На стене висели две огромные фотографии – мужа и дочери, когда дочь была еще совсем ребенком. Еще у нее был маленький огород, за которым она ухаживала сама. Вот, собственно, и все.

– Ты не видела ее после исчезновения мужа?

– Нет. Хотя, подожди… Да, в тот вечер, 14 ноября, когда Витя не вернулся, часов в восемь вечера я побежала к ней. Тетя Лида была дома, в халате. Она сказала, что Виктор ушел, как всегда, что в тот день у него не было никаких важных дел, никаких встреч. Он еще говорил ей перед уходом, что хочет успеть в магазин до закрытия, чтобы купить девочкам шоколадки, печенье, что-то вкусненькое на ужин… Он очень их любил… Узнав, что Витя не вернулся домой, сильно встревожилась и вдруг засобиралась. Мне тогда это еще показалось странным. Мы сидели в комнате, я вся в слезах, в истерике – Витя не вернулся домой. А она вдруг вся как-то подхватилась, быстро засобиралась и стала меня выпроваживать, словно не дождется, когда я уйду. Помню, я так сильно на нее обиделась, что решила больше к ней не ходить.

– Она стала спешить сразу после того, как ты сказала, что Витя не вернулся домой?

– Да. Сразу после этого. Я еще так рассердилась тогда…

– Она сказала, куда спешит?

– Нет… то есть, да… Сказала, что у племянницы какие-то неприятности и она собирается срочно ехать в город прямо утром. Тогда меня это так разозлило! Какая, к черту, племянница, если исчез Виктор! С этой племянницей (кстати сказать, это была родственница мужа, а не ее), они общались редко, та никогда не приезжала в N, а тетя Лида виделась с ней только когда бывала в городе, а это было очень не часто. Я помню, что здорово тогда взбесилась. Теперь это кажется мне странным… Очень странным… Мне не приходило в голову, что она тоже может быть причастна ко всей этой истории… А ведь действительно: она знала все дела Вити! Видела тех, кто к нему приходил. Могла, в конце концов, подслушать под дверью…

– Ты так и не видела ее с тех пор?

– Говорю же – нет. Мне было слишком тяжело. Я словно очутилась в каком-то кошмаре. Думаю, она все-таки поехала к племяннице в город. Но это все, что я знаю.

– Ладно. Давай ее адрес. И что ты знаешь о племяннице?

– У меня нет адреса племянницы, но я знаю, где она работает. Ее племянница – медсестра, ее зовут Анна, она работает в железнодорожной больнице в гинекологическом отделении. Фамилию не знаю. Она замужем, на фамилии мужа. Но, думаю, медсестру в больнице всегда можно найти.

– Ты говоришь, никогда не приезжала из города?

– Никогда! И я не думаю, что она стала бы делиться с тетей Лидой своими неприятностями. Это был явный предлог. Я еще тогда ей не поверила.

Вера написала мне на листке адрес тети Лиды, объяснила, как пройти к ее дому и все, что знала о племяннице Анне. Этих сведений было достаточно, чтобы попытаться узнать судьбу женщины. А меня сильно беспокоила ее судьба. Странно, что автор письма не упоминал о секретарше Виктора Алексеева. Но ему наверняка не пришло в голову, что она могла быть посвящена во все дела точно так же, как был посвящен сам директор музея…

Глубоко вздохнув, Вера продолжила свой рассказ.

– Угрозы начались примерно две недели назад. Сначала угрожающие звонки по телефону. Потом явились двое из города, на шестисотом «мерсе», в лучших бандитских традициях. Я сразу же поняла, что это те самые типы, которые приходили к Виктору вначале. Они и предупредили меня насчет разговора с тобой. Сказали, что журналиста убили. Убили за то, что он сунул свой длинный нос в чужие дела. Подтвердили, что Виктор тоже убит, а газетная грязная шумиха организована специально, чтоб отвести следы. Сказали, что убьют детей и меня, если буду болтать лишнее. А что болтать? Я ведь и не знаю ничего! Разве что визитка…

Она порылась в сумке и вытащила глянцевую визитную карточку.

– Возьми. Тебе она нужней.

– Это невозможно! – я прочитала имя, – Такого просто не может быть! Опиши этого человека внешне!

– Я могу сделать это только со слов Вити! Он говорил, что выглядит так…

Сомнения отпали сами собой. Все еще в потрясении, я спрятала визитку.

– Вера, послушай… У меня впечатление, что ты еще чего-то не договариваешь!

– Возможно. А с чего ты вдруг рассчитываешь на мою полную откровенность?

– Но мне показалось, что…

– Я и так наговорила достаточно! Можно было бы и помолчать… Но я сделала это ради Вити. Ладно, скажу тебе еще одну вещь. В саду, под старыми качелями, зарыт металлический ящик. Вырой (лопата в стенном шкафу возле входа в дом) и забери себе его содержимое. От того, что в нем находится, ты только не свихнись… Но это самое реальное доказательство. Оно существует. Оно есть. Вырой ящик только после того, как я уйду! – Вера встала и я поняла, что бессмысленно пытаться ее задерживать.

– Что-то еще? – я смотрела на нее в упор.

– Да. Еще две вещи. После смерти Вити я позвонила в город, чтобы узнать… В общем, узнала, что в городе нет частного охранного агентства с названием, в которое обращался Виктор. Значит, тот охранник был бандитом, приставленным к Вите специально той же бандой. И второе: за два дня до исчезновения Витя ездил в город и посещал хорошего стоматолога. У него сильно болел зуб. И стоматолог не только поставил несколько пломб, но и сделал рентген челюсти для будущей операции, которую Витя планировал оставить на весну. Вот фамилия врача и его адрес.

– Вера протянула мне какую-то бумажку.

– Это настолько важная информация? – удивилась я.

– Очень важная! – пристально посмотрев на меня, Вера пожала плечами и исчезла за дверью. Было слышно, как тихонько звякнула калитка. Я поняла, что Вера растворилась в темноте.

Я не знала, сколько прошло времени, час или больше, когда, двигаясь на ощупь, я вышла в сени. Мне повезло: вместе с лопатой в стенном шкафу оказался маленький фонарик на батарейках. Фонарик работал. Я включила его и направилась в сад. Ночь была черной. Такой густо темной ночь бывает только перед самым рассветом. Старые качели находились за домом и я нашла их без труда. Я стала копать мягкую, рыхлую землю и уже через некоторое время лопата уперлась во что-то очень твердое. Скрежет. Металл.

Вскоре ящик был извлечен на поверхность. Он был небольшой, плоский, совсем не тяжелый. Гладкий черный ящик с двумя замочками-защелками. В советских кинофильмах именно в таких металлических ящиках изображали хранящиеся секретные архивы. И вообще он напоминал какую-то канцелярскую принадлежность, непонятно как попавшую в этот сад. Я отряхнула землю с металлической крышки. Без труда открыла замки. Мне в лицо ударил тяжелый, густой запах плесени или земли. Не знаю в точности. Так и не смогла разобрать. Тусклого лучика фонарика мне хватило, чтобы разглядеть содержимое. Скорчившись, я упала на колени, лицом вниз и меня вырвало прямо на рыхлую жирную землю…

14

Каньон. Жар дневного солнца сменился освежающей прохладой наступающей ночи. Солнце стало скрываться за горизонтом. Отключенная на какое-то мгновение от собственной боли, я всего лишь молча наблюдала его закат, чувствуя нестерпимый запах останков нашего догорающего «форда».

Каньон – сердце замка. Огромная вогнутая чаша, полная белых цветов с устойчивым запахом гниющей, разлагающейся плоти. Я смотрела по сторонам с невероятной серой тоской… Все мои вещи навсегда остались в разбитой машине, и моя камера, и фотоаппарат, и мобильный телефон. Я собиралась сделать несколько кадров каньона, снять камерой пугающую легенду. Я никогда не думала, что мне так повезет – оказаться на закате солнца в каньоне, без малейшей надежды когда-то выбраться обратно. Впрочем, боль давала знать вполне ясно о том, что я не сумела бы сейчас удержать в руках ни камеру, ни фотоаппарат. Физически не смогла бы исполнить свое намерение. Но мысль об этом так же была пустотой. Все было уже не важно. Просто так существовал каньон сейчас, в данный момент, потрясающим заходом солнца, похожего на вогнутый обруч. Зрелище уносило боль, дезинфицируя раны своей удивительной красотой. Смерть? Что за глупость! Никакой смерти! Жизнь! Я так хочу жить! Дыхание жизни… Я иначе не могла бы назвать… словно совершенно случайно прикоснуться пока еще живой рукой: настоящее дыхание жизни. Солнце, раскатанное по огромной небесной простыне, заходило сразу с нескольких сторон, со многих углов, отражаясь в воздухе, как в хрустальной прозрачной призме, разбрасывая сияющие искры находящейся в воздухе чистоты, падающей белой росой на цветы, пробуждая во мне невероятную волю к жизни.

Завороженная открывшейся картиной, я фактически перестала ощущать боль. Я совершенно забыла о том, что вся почти разодрана на клочки. Боль, отчаяние, страх – все куда-то ушло. Я чувствовала свободу, испытывала, может быть, впервые в жизни. Полностью отделенная от своего тела, вслед за сияющим солнечным светом я поднималась высоко-высоко, в сверкающую хрустальную призму… Я чувствовала на губах вкус своего, больше никому не принадлежащего неба. Я отражалась в иных измерениях прежде царствующей в моей душе пустоты. Я не собиралась возвращаться назад к хаосу и ненависти, которые теперь мне довелось навечно покинуть. Я сама была ощущением воздуха. Никогда в жизни мне не дышалось так легко, никогда, никогда… Я глотала слезы, так и не рожденные на поверхность.

Я знала: со стороны все происходит, как боль. И, наверное, нет на свете зрелища трагичней, чем то, которое мы с ним представляем… Я, лежащая возле полумертвого (или уже мертвого) мужчины. Два полутрупа, в стороне от искореженной машины, два израненных, изничтоженных, окровавленных тела, больше не способных вообще ни на что, заживо замурованных болью в каком-то непроходимом, не пропускающем свет лабиринте…

Это, наверное, со стороны выглядело очень трагично – человек без лица, существо, рядом с которым я лежу, прежде бывшее обыкновенным мужчиной. Я так думала раньше – обыкновенным… Тот, имени которого я не помнила точно так же, как не помнила здорового, целого лица… Еще один, обреченный на то, чтобы уйти, промелькнуть прозрачной тенью вдоль моей жизни, не оставив своей обыкновенностью никакого заметного следа. Незнакомый, ничего не значащий ни в моей жизни, ни в чьей-либо еще. Все это было, наверное, так, если посмотреть со стороны. Так было со стороны, но ни в коем случае так не было на самом деле. Я просто шла по коридору, в котором дышалось необыкновенно легко. Я видела ослепительный свет в конце, приводящий меня к цели. Из последних сил стараясь идти, я сжимала чью-то ладонь, отвечающую мне довольно крепким пожатием. Это был кто-то знакомый, человек, которого я вела за собой, человек, который хотел и был способен идти со мной вдоль бесконечно длинного коридора, приводящего к ослепительному свету.

Я ощущала чувство такой свободы, которую не испытывала на земле. Я знала, что все происходит так потому, что я отделена от собственного тела. Нас обоих я видела словно со стороны: он, раскинув широко руки в обе стороны, лежа на спине, упирался в землю обугленной черной культей. Я, уткнувшись лицом в землю, одной рукой крепко обхватила его за шею, другая рука безжизненно и неподвижно лежит на земле. След засохшей крови, тот самый, который я тянула за собой по земле от остова машины. Белые цветы, примятые моим собственным телом. И все это в глубине каньона, в самой его сердцевине, один край которой завершался глубоким обрывом, другой находился достаточно далеко от обрыва со множеством камней. Посреди этих камней была спрятана дорога в каньон, дорога, которую мы на свою беду сумели найти, где падали вниз вместе с машиной, подгоняемые взрывом в воздухе. Впрочем, как произошел взрыв и как мы падали на самом деле я могла только предполагать.

Я хорошо видела горы за желтыми камнями, очень далекие горы с заходящим за них солнцем. Только с натяжкой их можно было назвать горами – просто большие желтые камни. Тем не менее, я видела их и видеть их мне было легко. И ничего невозможного больше не существовало, все можно было изменить. Это был отчетливый пейзаж того, к чему я шла. Это был каньон, который я видела в своих снах. Я понимала, почему мне легко. Я умерла или почти умерла, и отчетливая легкость – всего лишь состояние клинической смерти. Я умерла в том месте, к которому я так шла. В первых же кадрах, которые давно (целую вечность назад) я увидела на мониторе, мелькало что-то очень похожее: скопище белых цветов, уводящий в никуда коридор… Я не знала, что это мой коридор, по которому я буду идти, спрятав щеку на груди того, кого увела за собой… Я пришла в каньон, в место, ждущее только меня, теперь я точно это знала. Я всегда хотела знать именно это, не решаясь разрушить прежде знакомые иллюзии. Я лежала, впуская в легкие очищенный кислород испытанной впервые в жизни свободы.

Этот миг, когда я шла по коридору, я не могла променять ни на что, даже на собственную жизнь. Отделенная от тела, я ощущала путь легким светлым туннелем, у которого нет ни потолка, ни стен. Ощущение сразу же стало моим светом, легкостью, которую я должна была испытать… Верой, уносящей высоко вверх. Испытанием, выпавшим завершить мой путь. Я готова была лететь, я летела высоко, отраженная в хрустальной призме чистой прозрачности, ставшей моим небом…

Но что-то была не так. Что-то тянуло вниз, мешая испытать эту бесконечность до дна. Что-то, отталкивающее мои руки от гладкости несуществующих стен… Я пыталась оторвать это от своих рук и в результате сильно толкнула вниз… Вслед за этим мы стремительно полетели назад – мы оба…

Солнце закатывалось за желтые надгробия гор. Это был каньон, оставляющий меня в собственных недрах. Упав вниз, я почувствовала нехватку воздуха, в реальном мире существующую, наверное, как удар. Удар был стоном, который внезапно и четко зазвучал в голове. Я очнулась от стона, сдавившего разломанный череп железной рукой. Я очнулась от стона, сталью резанувшего мои нервы. Это стонал он, человек без лица. Он был жив. Жив! ЖИВ! Легкий звук прорывался в разрезы уничтоженных губ признаком еще оставшейся в нем жизни. Почему-то сразу исчез коридор, как будто и не было его никогда. Легкость сменилась раскаленной немотой, от которой я перестала чувствовать свое тело.

Я поняла, что была без сознания достаточно долго. Очевидно, все это время он приходил в себя и даже пытался что-то сказать. Тем остатком голоса, который едва сохранился в его теле. Я с трудом приподнялась на локтях, пытаясь взглянуть на часы. Теперь я осознавала ситуацию четко: от невыносимой боли и физического напряжения я потеряла сознание после того, как вытащила его из машины. В то время, пока я перенесла клиническую смерть, он пытался прийти в себя и наконец пришел. Именно поэтому что-то буквально вытолкнуло нас из туннеля: меня и человека, которого я вела за собой, то есть его. А значит, я отвечаю теперь не только за его смерть, но и за его жизнь.

Я его спасла, поэтому отвечаю за жизнь этого человека. Моя затея узнать время оказалась безуспешной. Скорее всего, я просто потеряла часы при падении, их не было на руке. Это снова вернуло меня к навязчивой мысли: как именно я могла упасть? Теперь я твердо знала (каким образом? – я еще не могла ответить на этот вопрос, но я прекрасно видела, чувствовала, понимала), что это именно он вытолкнул меня из машины. Очевидно, когда автомобиль только-только сорвался со скалы и еще не раздался взрыв. Я не видела следов огня на своей коже и одежде. У меня не было ожогов, только раны. Он открыл дверцу и вытолкнул меня, для того, чтобы меня спасти. Именно поэтому я оказалась так далеко от места падения машины. Именно поэтому я так сильно разбилась на острых камнях. Стекло же в руках было потому, что я пыталась уцепиться за лобовое стекло, инстинктивно боясь выпрыгивать. Он вытолкнул меня и остался в машине сам. Значит, он находился внутри в самый момент взрыва. Поэтому он так сильно обгорел. Да, но если он был в момент взрыва в машине – он не может остаться в живых! Как же это… Настоящее чудо, что ли? Он выжил в момент взрыва. Я отчетливо слышала его стон. Я не могла искусственно создать его в своем воображении. Значит, все-таки жив? По страшной маске его лица ничего нельзя было понять. Это был человек, который меня спас. Я буду жить тоже – в этом я ни секунды не сомневалась!

Человек без лица спас мою жизнь. Напрягаясь изо всех сил, разламывая собственный череп, я пыталась вспомнить имя лежащего передо мной мужчины. То, что я ничего не помню о нем, стало навязчивым кошмаром, похожим на тот, когда я открыла глаза возле обрыва. Тогда я почувствовала, что когда-то все уже видела. В своих снах. В липком бреду наплывающих четырех стен, вдоль долгих теней в непроходимом круге, из которого пыталась вырваться. Я открыла глаза, потом разглядела обрыв, потом все остальное. Я увидела кровь на траве, заставляющую заново ориентироваться в окружающей обстановке. И осознание того, что я попала в автомобильную катастрофу, и теперь уж точно нельзя ничего изменить. Я вздохнула с облегчением, вспомнив, что тот кошмарный момент уже пережила, а, значит, мне никогда не нужно будет переживать его вторично. Может быть, такие кошмары навевал сам каньон.

Место, в которое я обязательно должна была прийти. Квинтэссенция особенных, вполне различимых своей кошмарностью пробуждений. Естественно закономерная степень возвращения к тому, что прежде было различимо только во сне. Какая чушь лезет в разбитую голову… Как и то, что небо по-прежнему остается небом. Я его различала сотню, тысячу раз во сне. В дни, когда просыпалась в тяжелых облаках бесконечных депрессий. В дни, когда утро приходило как смерть и различался только бег запутанных бесконечностью коридоров, по которым до одурения, до настоящего безумия нужно было идти. Сны, только сны на самом деле всегда были иными. В них реальность представала легкостью, которая никогда не успевала прийти наяву. Это была та самая легкость, которую я испытала много позже в каньоне, в самой его сердцевине. Тогда я еще не знала о том, что где-то существует каньон. Я ничего не могла знать об этом в те дни, скатывающиеся в моей груди, с моих ног подобно оледенелой, дарующей смерть, лавине.

Позже (я поняла это в тот момент, когда испытала впервые страшную легкость отключения от жизни) я сопоставила разные вещи в уме, синхронно сложила в одно: это всегда был каньон, мечта о каньоне, истина, совершающая подвиг воскрешения любых безумных историй. Это был каньон, к которому я всегда шла до тоски. Необыкновенное открытие неизведанного, вполне способное расставить все по своим местам, даже самые низменные и грязные из моих побуждений.

Помню дни моей последней депрессии. Удушливые дни, накатывающие серой сплошной стеной. Разумеется, я нуждалась в чем-то, способном помочь мне вырваться из этой бесконечной тоски. Наверное, именно потому я и бросилась во всю эту историю, бросилась отчаянно, с головой, ничего не видя вокруг, неожиданно для всех, кто меня знал. И для тех, кто не знал, тоже. Я давно уже билась лбом об унылую безнадежность жизни, которая меня окружала: бессмысленная, автоматическая и порой унизительная работа на телевидении, извращенное понимание окружающих, чувство, что ты не человек, а бессмысленная марионетка в чьих-то жестоких руках. Я чувствовала, как постепенно и страшно стирается моя личность, как превращаюсь в тупую бездумную куклу, лишенную не только какой-либо внутренней выразительности, но и собственного достоинства. Я билась лбом обо все это и мне казалось, что я просто разбиваю лоб о железобетонную стену. Я всегда оставалась одна, даже наедине с бесчисленной, оголтелой толпой. От того мне представлялось, что есть во мне что-то нечеловеческое, звериное.

Я возвращалась домой от побед к боли, и победы мои представали такими, какие они есть на самом деле – никому не нужными. Так случилось, очень долго мне пришлось оставаться одной. После очередного и самого болезненного разрыва я осталась опустошенной не только внутренне, но и внешне. Моя работа в студии была единственным, чему я отдавала все силы. И вот как раз там все мои силы и не были нужны. Я пыталась найти себе какое-то применение: лезла в монтажную, пытаясь присутствовать на монтаже передачи, позже всех уходила из студии домой, и даже заменяла бы других, если б этому не воспротивился продюсер.

В сутках было двадцать четыре часа, для всех окружающих я делала вид, что мне до безумия не хватает в сутках часов, но все было не так. Время тянулось для меня не проходящей, чудовищной пыткой, которую по собственной воле я не могла прекратить. Я работала очень много и постоянно оставалась на том же самом месте. У меня не было возможности продвинуться в карьере по той причине, что больше некуда было продвигаться. И самым ужасным было то, что всех моих усилий не хватало, чтобы стать незаменимой. Я знала: случись что со мной сегодня, завтра на моем месте будет точно такая же смазливая дура, которая точно так же будет вести ту же самую программу. Просто на мое место продюсер поставит кого-то другого и все. Ничего не изменится. Моего отсутствия никто не заметит. У меня не было даже друга, которому я могла бы все это рассказать. Я знала: у успешных людей друзей не бывает. Если мне понадобился друг или подруга, следует срочно увольняться с работы. Потому, что, видя мое лицо на экране (даже если я скажу, что это самое лицо на экране стало моей пыткой), никто не станет испытывать ко мне дружеских чувств.

Когда я возвращалась домой одна, были только стены и потолок. Еще – телевизор, который зарос пылью. Это было единственной реальностью, которая существовала на самом деле. И я делала вид, что со всем этим мирюсь. Впрочем, я сама не была способна следить за быстрой сменой своих настроений. Я была одновременно и доброй, и злой, изводя всех окружающих своим невыносимым характером. Изводя буквально до жути. Сработаться со мной не мог никто. Изредка удушливая волна отчаяния захлестывала меня с головой и я думала, что больше не смогу выжить… Так было до каньона. Небольшие отголоски остались потом. Я изменилась, но еще не на много. Я имела шанс изменить свою жизнь, но все еще испытывала одиночество.

Одиночество – это какое-то потустороннее, лежащее в твоей постели существо, о котором ничего нельзя сказать. Иногда занят ая сторона кровати – еще большее одиночество от той пустоты, которую приносит наступившее утро. Утро с ярким обнажающим светом. Утро, раскрывающее шторы и душевные раны: чужое лицо на твоей подушке не имеет черт. Не человек. Не друг. Не любовник. Некто, не имеющий определения или звания. И когда пришло утро, я пошла к окну смотреть в слепое стекло, воспользоваться, как предлогом, светлеющим квадратом, чтобы начать тот разговор, который представлял для меня самую большую ценность. Разговор, ради которого я заняла вторую половину кровати, надеясь, что он больше не увидит моего лица.

– Я так рад, что между нами мир! Хотя, если честно, я и не открывал никаких военных действий. И не собирался их открывать. Это ты была в последнее время такая нервная, злая… Словно разом ополчилась на всех, а, главное, на меня.

Стекло отразило скрытую улыбку на моем лице. Интересно, он хоть представляет, что говорит? Как можно ополчиться на то, чего нет! Пустота – она и есть пустота, как бы не называла себя красивыми именами.

– Мне не хватало тебя! Ты даже не понимаешь, как ты мне нужна. Словно воздух… Я и не думал, что так сильно к тебе привязан. Но, знаешь, я даже рад, что это открыл. Теперь меня волнует любая мелочь, связанная с тобой. Я очень рад, что твоей сестре лучше и ее лечат хорошие врачи.

– Какой сестре?

– Вот видишь, ты настолько успокоилась, что почти забыла! Очень хорошо, что ты съездила к сестре и успокоилась!

Господи! Какое счастье, что он не видит моего лица. Но еще большее счастье, что в стандартном контракте между владельцем телеканала и сотрудником этого канала ничего не сказано о ближайших родственниках! И еще большее счастье, что продюсеру канала, одновременно владельцу и директору (прямо не должность у человека, а какая-то реклама: три в одном флаконе) ничего не положено знать о ближайших родственниках своих ведущих сотрудников, даже если их отношения давно вышли за рамки деловых.

Дело в том, что у меня никогда в жизни не было родной сестры! Скажу больше – у меня не было даже двоюродной или троюродной! Просто история с тяжело заболевшей сестрой была первой пришедшей мне в голову для того, чтобы взять срочный отпуск за свой счет на несколько дней и поехать в N.

Тогда, ворвавшись к нему в кабинет, я наплела что-то про огромную любовь к сестре и внезапную болезнь. А ровно через три часа, когда сочувствие моего любовника выразилось в том, что он обещал не высчитывать за пропущенные дни деньги, я сидела в вагоне поезда, катившего в N, думала, как стану разговаривать с Верой и на месте выяснять все обстоятельства, и даже не представляла, что я там найду…

– Да, конечно… я забыла, действительно… сестра почти здорова. С ней все хорошо… – Отличительной чертой, которую получаешь после длительной работы на телевидении, становится умение выдерживать свою лживую роль до конца. Какой бы ни была эта роль, ты все равно будешь держать ее до последнего и даже с улыбкой! Ведь от этой стойкости, направленной подчас на такую ерунду, зависит не только настоящее, но и будущее. От моей выносливости зависело еще больше – окончательный результат моего расследования, моей цели, к которой я должна была прийти. Поэтому, с самой любезной улыбкой изо всех, имеющихся в моем арсенале, я присела на краешек постели…

– Послушай, я хотела задать тебе один вопрос… Давно собиралась спросить, еще до отъезда к сестре. Только пообещай, что ты скажешь мне правду!

– Тебе скажу все, что угодно!

– Серьезно?

– Естественно! Почему ты все время во мне сомневаешься?

– Нет, тебе показалось… совсем недавно я слышала разговор и в этом разговоре упомянули очень интересную вещь… Скажи, что тебе говорит фамилия Горянский?

– Горянский? – от удивления от даже привстал, – депутат. Зачем он тебе? Пустое место, ноль.

– Это правда, что ты работаешь на него, что твой канал будет поддерживать Горянского на предстоящих выборах и ты даже собираешься продать ему часть акций телекомпании?

– Господи, какая чушь! Кто тебе сказал весь этот бред?! Впервые слышу такую нелепость! Мало того, что это возмутительная ложь, так еще и несусветная глупость! Кто тебе это сказал?

– Мне лично – никто. Просто я слышала разговор в кулуарах одной тусовки, болтали две журналистки. Знаешь, как бывает – бабские сплетни. А потом еще один человек упоминал, журналист из газеты… Сопиков его фамилия!

– Слышал я про Сопикова – дурак и подлец. Пустое место и вечный прихлебатель у тех, кто больше заплатит. Кроме того, он совершенно не владеет никакой информацией, просто не имеет доступа. Все, на что способны люди такого сорта – выдумать глупую, нелепую сплетню.

– Значит, ты считаешь, что это просто глупая сплетня?

– Совершенно идиотская! Я постараюсь тебе объяснить. Ты знаешь, с кем я в хороших отношениях? (назвал одну фамилию, очень известную и весомую в политических кругах). Этот человек имеет большое будущее и мой канал будет поддерживать его программу. Ты поняла, что я имею в виду?

– Вроде бы, да…

– Он в первом эшелоне власти. И здесь большие деньги. В смысле, с ним. Чего вдруг я должен рисковать всем ради шестерки, которая сегодня есть, а завтра – нет? Пойми, Горянский – политически бесполезная фигура. Пустое место, как я уже и сказал раньше! Ему никогда не выдвинуться в первый ряд и не сделать политическую карьеру. Да он и сам не хочет делать эту карьеру! Знаешь, какое у него прозвище? «Сельский депутат»! Потому, что он не умеет вести тонкую политическую игру и всегда держится несколько отстранено. Но человек он неплохой, следует отдать ему должное. Кроме того, всем известно, что Горянский – очень успешный бизнесмен. И в политику он пошел только для того, чтобы поддержать свой бизнес, получить дополнительные возможности, льготы. Возможно, изменить какую-то законодательную базу в свою пользу, повлиять экономически. То есть, Горянский – бизнесмен, а не политик. Он занят только своим бизнесом и на всем остальном фоне выглядит даже положительной фигурой в политическом плане, понимаешь? Он умный деловой мужик с железной хваткой, он понимает такие серьезные вещи касательно законов, налогов, бизнеса, какие любому краснобаю, делающему себе политическую рекламу разглагольствованиями с трибуны, просто не понять!

– Ты говоришь так, словно ему симпатизируешь!

– А Горянский действительно не вызывает у меня, как и у многих других, отрицательных эмоций! В первую очередь, он человек дела. А это всегда хорошо, в любой сфере, в том числе и в политике. Во вторую, он сумел занять очень интересную политическую позицию – нейтральную. Немногим это удается. Он не любит себя выпячивать. Не принимает участия в скандалах и не делает гадостей другим. Если человек, которого я буду поддерживать своим телеканалом, лидер по своей природе, то Горянский никогда не будет лидером. Он, скорее, купец. Знаешь, есть такая порода: купец – добряк. И это совсем не плохо. Я вообще считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Вот он, к примеру, и занимается своим.

– Какой же у него бизнес?

– Очень крупный. У него металлообрабатывающий комбинат. Он занимается промышленным производством. Раньше, еще при Советском Союзе, это был крупный металлургический завод или сталелитейный, я в этом вообще не разбираюсь. После развала Союза завод повис мертвым грузом, половину оборудования растащили. А потом Горянский приватизировал это мертвое производство и за какой-то год поднял из руин до крупнейшего промышленного концерна так, что поразил даже коллег в разных странах, которые с ним активно сотрудничают. Некоторые называли его промышленным гением. Горянский, действительно, поднял производство буквально с нуля. Теперь это крупнейший комбинат, производственные, автосборочные, литейные цеха. Один цех у него, кажется, занимается какими-то художественными работами: художественным тонким литьем. Он создал несколько тысяч новых рабочих мест. А, главное, его предприятие не только не убыточное, а очень прибыльное. Кажется, он даже запатентовал несколько изобретений. Точно не могу сказать, каких, я в этом не разбираюсь, но он изобрел что-то типа нового метода сварки металла и еще какие-то новые сплавы. Вроде новые виды металла, которые не режутся, не плавятся, не колются, прочней стали и более гибкие, чем металлопластик. Может, я что-то не так объяснил, но суть вроде верна. Короче – все производство Горянского связано с работами по металлу.

– Может, и с продажей металла за рубеж?

– С какой продажей? Наоборот, ему ввозят металл тоннами, как сырье, а он чего-то там из него изготавливает. Если серьезно, то я не думаю, что он замешан в такой торговле. Может, что-то незаконное и есть, но не громкое, и не очень криминальное. Помню, были разговоры о приватизации крупнейшего завода – о том, что Горянский сделал это незаконно, хапнул лакомый кусочек буквально за бесценок. Но дальше разговоров в кулуарах дело не шло. Ты же знаешь людей – все любят посплетничать. Люди любят судачить о тех, кто имеет деньги и чего-то добился в жизни.

– Значит, ты не допускаешь мысли, что Горянский связан с криминалом?

– Нет, конечно. Не тот тип. Я уверен, что он не связан. Денег, кстати, у него не так много, чтобы их количество имело явный криминальный оттенок. Нет, он просто хитрющий работяга, который быстро заработал капиталец и пролез наверх. Я даже допускаю мысль, что он незаконно захватил этот завод. Но верх, на который он забрался, для него – потолок. Дальше он все равно не пролезет никогда, да он и сам не хочет лезть дальше. Поэтому, никто не относится к нему серьезно. Так что подозрение в том, что я буду рисковать деньгами и положением, чтобы поддерживать ничем не примечательную личность, а потом ничего не получить взамен – просто смешно!

– А знаешь, я почему-то так и подумала, когда услышала…

– Наверное, потому, что ты – умная и разбираешься кое в чем.

– Ну, я почти не знаю твоих дел.

– А хочешь узнать больше?

– Нет. Мне достаточно того места, где я нахожусь.

– Есть вероятность, что однажды оно станет выше.

– Каким образом?

– Если в один прекрасный день я почувствую, что не могу без тебя жить!

Принято восхищаться внешним результатом роли. Но мало кто знает, каково оно – выдержать эту роль. Иногда бывают такие моменты, что не нужно и никаких результатов… Мне действительно было сложно сдержаться, чтобы не раскрыть рот и не сказать все, что я о нем думаю. То есть – не думаю и не хочу думать. К примеру, о том, что он навсегда останется для меня пустотой. И никогда не станет, так как никогда и не был, чем-то большим. Поэтому я спросила о единственном, что было самым важным, о том единственном, что имело для меня смысл.

– Где находится предприятие Горянского?

– Как, разве я об этом не сказал? В уездном городке N, в горах.

15

На следующее утро после разговора с Верой я отправилась к дому тети Лиды. Подошла вплотную к подножию одной из самых высоких и красивых гор и остановилась, рассматривая пейзаж, который действительно заслуживал внимания.

Утро в N было прекрасным. И хотя всю ночь после разговора с Верой Алексеевой (вернее, утро – я вернулась в гостиницу за час до рассвета) я не сомкнула глаз, головная боль еще не мешала мне наслаждаться природой. Честно говоря, почти всю дорогу от гостиницы до дома секретарши, тети Лиды, я бешено сражалась с чувством самосохранения. Оно было настолько сильным, что я едва не повернула назад. Инстинкт подсказывал мне как можно быстрей бежать на вокзал и уносить ноги из N. Первым же поездом. Но, если б я послушала этот инстинкт хоть раз в жизни, я не стояла бы сейчас возле подножия самой красивой горы.

Дом секретарши находился на окраине города. Это был район маленьких бедных домиков, словно прилепившихся к склону горы. Здесь не было ни турбаз, ни роскошных гостиниц. Некоторые домики напоминали лачуги и мне даже показалось, что кое-где стены из фанеры. Бедный район. Экскурсиям здесь нечего делать. Я завернула за угол, вступила в начало улицы и, вспомнив слова Веры, стала отсчитывать третий дом от угла. Один, два… Я застыла на месте, словно ноги мои приросли к земле. На месте третьего дома было пепелище. Черные, выжженные обломки досок, обугленная земля, на которой когда-то бушевало пламя. Пламя, уничтожившее все. Я стояла и смотрела на черную землю, на мрачный склон горы, нависающий над этим кошмаром. Никакого дома не было. Меня встретило черное пепелище. Еще в детстве я читала в какой-то книжке, что на месте пожара могут водиться призраки. Что ж, в моей ситуации это не плохо. Поймать бы какого-нибудь призрака и расспросить! Но я оборвала свои мысли, запретив думать в таком духе… Это место нагоняло мрачность, такую тоску, что…. Нет, думать в таком ключе тоже нельзя, слишком страшно.

Я обогнула жуткое место и подошла к воротам дома номер два. Это был аккуратненький, чисто выбеленный домик с занавесками на окнах и печной трубой. Деревянная калитка была закрыта. Я постучала в нее – никакого ответа. Наконец где-то вдалеке злобно залаял пес. Занавеска на окне дрогнула. Дверь домика раскрылась. К калитке шла высокая, злобная старуха в потертом ватнике (хотя было лето) и ярком турецком халате. На голове у нее были бигуди.

– Комнаты не сдаются! – злобно крикнула на ходу.

– Да, я не хочу снять комнату!

– Тогда чего тебе надо?

– Тетя Лида. Я ищу ее.

Старуха словно поперхнулась, лицо ее вытянулось и стало таким, будто она проглотила жердь. Тем не менее, сбавила тон, а в ее взгляде появилось любопытство. Она даже оперлась о калитку локтем, показывая, что пока не собирается уходить.

– Кто ты такая?

На мгновение я запнулась. Но, только на мгновение.

– Я ее племянница. Приехала из города.

– Что, за наследством приехала? – старуха злобно захихикала, потом ткнула рукой в пепелище, – так вот оно, твое наследство! Забирай! Целые миллионы!

– Простите? Вы о чем?

– О чем? Тетка еще осенью умерла, а ты только сейчас явилась? Хороша племянница! Слава Богу, который меня такой племянницей не наградил!

– Умерла? Она умерла осенью?

– Сгорела твоя тетка! Заживо сгорела вместе со своим домом и со своими кошками! А вместе с ней и мой сарай сгорел!

– Подождите! Как это произошло?

– А с чего вдруг я буду тебе рассказывать, свое время тратить?

Так. Понятно. В глазах старухи появилась хитрость. Я открыла сумку и дала ей деньги. Она схватила их мгновенно.

– Ладно, расскажу тебе все. Слушай. Было это 15 ноября. Тетка твоя еще на рассвете по каким-то делам уехала в город. Встала в половине пятого утра и пошла на первый поезд в город, на пять тридцать пять. Я видела, как она шла по дороге. Видела, как горел свет в ее окнах. Я еще окликнуть ее хотела, но она так быстро бежала, не оглядываясь, что пока я форточку открыла, она уже была за углом. Ну, целый день ничего не происходило. Дом стоял пустой. А вот вечером… Вечером она вернулась часов в восемь. Она очень медленно шла обратно и такая грустная, как никогда не была. Мне даже показалось, что она плакала. Отперла двери, вошла внутрь. Я слышала, как орали ее кошки. Потом видела, как в кухне зажегся свет. И вдруг раздался страшный взрыв (у меня в комнате выбило все стекла), а дом разом вспыхнул. Я никогда не видела, чтоб дом так полыхал! Он горел сразу со всех сторон, как огромный факел. Она не успела выйти. Было слышно, как она кричала, долго, а потом все обрушилось… Когда приехали пожарные, от дома остались только обугленные головешки. Счастье, что огонь на мой дом не перекинулся. Говорили потом, что у нее в кухне была утечка газа, поломка с газом, поэтому, когда она включила плиту и поднесла горящую спичку, раздался такой взрыв. Страшная штука эти газовые плиты! Лучше уж по старинке… То, что от вашей тети осталось, похоронили у нас на местном кладбище. Похороны пополам оплатили музей, где она работала и школа, в которой работала раньше. Хорошие были похороны, красивые! Было много учеников. Даже из города приехали. А ты, близкая родственница, даже не знала, стыд-то какой!

– Я была в зарубежной командировке. Меня не было в стране.

Ну, теперь знаешь. Сгорело твое наследство. А даже если б и не сгорело, все равно грош цена была ему! Из нашего поселка сейчас все, кто может, бегут. Как тараканы. Только одни старики и остаются, которым умирать негде. Я сама редко приезжаю сюда. У меня дети в городе, так я больше у них. Плохое здесь место, чтобы постоянно жить.

– А отчего дом так сразу вспыхнул?

– Говорили, от того, что все комнаты наполнились газом. За целый день… 15 ноября. Как сейчас помню.

– Вы целый день дома были?

– Ну, да. Я только два дня назад приехала, занималась уборкой.

– А к вам кто-то в тот день приходил? Может, соседи, еще кто?

– Подожди-ка… Кажется, в тот день у меня было двое ребят из города, из газовой компании, проверяли газовые приборы. Ну да, мы еще с соседями потом обсуждали: какая жалость, что в тот день газ проверяли, а ее дома не было и они ей ничего не исправили! Симпатичные такие ребята, студенты, наверное.

– А к тете Лиде они тоже заходили?

– Да, нет! Стучались! Но ее ж дома не было!

– А откуда вы узнали, что они из газовой компании?

– Так они сами сказали! И у соседей они тоже были. В нашем квартале.

– Понятно.

Мне, действительно, многое было понятно. Но, конечно, не все. Я распрощалась с соседкой, которая с подозрением уставилась мне вслед и зашагала обратно. В этот раз прямо к поезду. Больше ничто не могло удержать меня в N: Виктор Алексеев, Поль Верден. Неизвестные, безымянные жертвы. Я думала, что убийства на них закончились. Но, было еще одно. Убийство пожилой женщины, умело обставленное, как несчастный случай. Женщины, у которой никого не было. Одинокой настолько, что по вечерам она разговаривала с кошками. Кошек тоже убили. Вместе с ней. Я не ошиблась, когда какое-то внутреннее чутье заставило выяснять судьбу секретарши Виктора Алексеева. Эта несчастная женщина разделила его судьбу. Почему? Ответ напрашивался сам собой. И я догадывалась об ответе. Это только соседи могли судачить о том, что произошло с ней, когда она вернулась из города. Я то теперь знаю, что произошло с тетей Лидой. Я выяснила ее судьбу. Ее убили. Убили на следующий день после Виктора Алексеева.

В железнодорожной больнице работала моя одноклассница. Бывшая одноклассница, теперь врач-терапевт. Я не общалась с нею лет сто, но, тем не менее, быстро нашла ее телефон. Мне показалось даже, что она рада меня слышать. Когда я изложила свою просьбу, она сразу согласилась помочь.

– Анна? Конечно, я ее знаю! Она работает медсестрой в гинекологическом отделении, а раньше работала у нас в терапии. Отвратительная, злобная баба с гнусным характером! От нас ее перевели потому, что были постоянные жалобы: она грубила пациентам, забывала ставить капельницу, вымогала деньги. Помню, был большой скандал, на нее жаловались главврачу. Ее не уволили только потому, что у нее очень тяжелая судьба: трое детей, муж безработный алкоголик, один ребенок – даун. Жалко такую увольнять. Хоть и плохая медсестра, но как-то не по человечески. Ее перевели в гинекологию. Там она поумерила свой характер. Но есть поговорка – горбатого могила исправит! Я не знаю, зачем она так срочно понадобилась, но сомневаюсь, что тебя ждет хорошая встреча! Завтра у меня дежурство, приезжай в обед, когда все обходы уже закончатся, мы подойдем в отдел кадров и я попрошу дать тебе ее адрес. Мне они не откажут.

В два часа дня я стояла в приемном покое больницы, вдыхая резкий запах дезинфекции и медикаментов. Моя одноклассница располнела, сменила прическу, но осталась такой же жизнерадостной и добродушной, и белый халат очень ей шел. Через полчаса все было сделано. Мы вышли из комнаты с листком бумаги, на котором был записан адрес Анны.

– Слушай, зачем она тебе нужна? Хоть это ты можешь сказать?

– Понимаешь, она связана с одной историей о пожилой женщине, которая умерла в одиночестве и мне хотелось бы побеседовать с ней до того, как приглашать на программу.

– История о пожилой женщине? Мне все понятно! Если речь идет об Анне, значит, она просто не навещала ее и бросила умирать без ухода! Я права?

– Почти!

– Кто была эта женщина?

– Ее тетя. И, насколько я понимаю, Анна действительно навещала ее очень редко.

– Значит, совсем не навещала. Не удивлюсь, если она забыла, что у нее есть тетя!

На этой оптимистической ноте мы распрощались. Анна жила в стандартной девятиэтажке в новом районе. Я оставила машину возле подъезда, с опаской поглядывая на стайку подростков, куривших неподалеку, но наконец решила рискнуть. Я поднялась в лифте на восьмой этаж и позвонила в обшарпанную дверь. Мне долго не открывали. За дверьми слышалась какая-то возня: детские крики, стук ботинок. Наконец дверь открылась: двое мальчиков, лет восьми и десяти, весело побежали к лифту. За ними на пороге возникла их мать. Анне было под сорок. Это была худощавая рыжеволосая женщина среднего роста с громким голосом и одутловатым лицом. На ее лице застыло злое, обреченное выражение.

– Что надо?

– Я по поводу вашей тети из Н.

– Какой еще тети?

– Тети Лиды. Лидии…

Она даже не сделала попытки впустить меня в квартиру.

– Ну и что?

– Вы знаете, что ваша тетя умерла?

– Вы из милиции?

– Нет. Не из милиции.

– Тогда откуда?

– Я просто знала ее и…

– Слушайте, чего вы от меня хотите?

– С вами поговорить!

– А зачем мне с вами говорить? Эта сумасшедшая старуха меня не интересует! После смерти своей доченьки-уголовницы она совсем мозгами сдвинулась. Кроме того, она мне не тетя. Просто была женой какого-то из моих родственников. Сама все цеплялась ко мне, цеплялась, а зачем? Я ей сразу заявила: фиг тебе, сволочи старой, не заберу я тебя в город! Она, конечно, оправдывалась, что у нее такого и в мыслях не было, предлагала с детьми помогать, но кто их, склерозников, разберет!

– Она ведь была совсем не старая!

– Какая мне разница?

– Вы не хотите знать, отчего она умерла?

– Нет. Вы что, из поселка? Хотите взять у меня денег на похороны? Так ничего у вас не выйдет!

– Да, не нужны мне никакие деньги! К тому же, ваша тетя умерла еще в ноябре!

– Так зачем вы ко мне пришли?

– Я хотела узнать, когда вы видели ее в последний раз.

– Да в ноябре и видела! Явилась ко мне неожиданно… какого же числа это было… а, 15! Точно! Явилась 15 с утра, я еще на работу опаздывала, на дежурство.

– Зачем она пришла к вам?

– Да, явилась с ерундой! Бумажки две принесла, чтобы я отправила их по почте какой-то ее приятельнице в N. Я ей говорю: «Что, сама не можешь отдать»? А она прицепилась, как банный лист, отправь, да и все! Я и пообещала, чтоб от этой старой дуры отвязаться…

– Вы отправили эти письма?

– Нет, конечно! Делать мне нечего – деньги на конверты тратить и всякую ерунду отправлять! Бросила этот мусор куда-то…

– В котором часу тетя была у вас?

– С утра! В половине девятого. Я с девяти работаю, опаздывала, а тут она прицепилась. Я готова была что угодно пообещать, только чтобы ее выпроводить!

– Куда она пошла потом?

– Откуда я знаю?

– Но больше она не возвращалась к вам?

– Нет.

– Вы можете отдать мне те письма, которые она вам оставила?

– Да, ради Бога, если найду!

Она захлопнула дверь, прошло минут пять. Наконец, дверь открылась.

– Вот. Держите. Это ее письма. Буду рада, если вы уберете из моей квартиры этот мусор! И вообще, оставьте меня в покое! Вы мне уже надоели со своими расспросами!

– Вас даже не интересует наследство от тети?

– Какое наследство? Вы что, смеетесь? Я же знаю, что у нее ничего не было! Она была нищая, как церковная мышь! А эту ее халупу в деревне и за 500 долларов не продашь!

С этими словами она захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я вернулась домой обладательницей двух бесценных писем, написанных рукой тети Лиды. Тех писем, из-за которых ее убили.

Вернувшись домой, я закрыла наглухо двери, занавесила окна и, включив лампу, раскрыла бумажный листок. Первое письмо было адресовано Вере Алексеевой. И, насколько я поняла, это письмо существовало в единственном экземпляре.

«Дорогая моя девочка! Наверняка те деньги, которые ты обнаружила возле своей двери 15 ноября, вызвали у тебя тревогу. Ты будешь бояться, переживать. На самом деле это – твои деньги. Они принадлежат тебе, я поэтому и положила их под твою дверь. Они твои. Я взяла их именно для такой цели. Я не смогу отдать их тебе лично. И, возможно, Когда ты прочтешь это письмо, я буду уже в могиле. Сомневаюсь, что после всего меня оставят в живых. Но единственное, о чем я могу тебя просить – возьми деньги, продай свой дом и беги отсюда, беги поскорей, спасай своих девочек. Я, стоящая в могиле одной ногой, заклинаю тебя сохранить этот драгоценный дар: дар жизни.»

Дальше в письме рассказывалась ее история, та самая история, которую я уже могла предположить. Когда бандиты пришли к Виктору в кабинет через неделю после своего первого визита, она обратила внимание на странное поведение одного из них. Прежде чем зайти в кабинет, он остановился возле ее стола, заговорил с ней, спросил, не скучно ли тут работается, не хотела бы переехать в город, хороший ли директор… Она отвечала односложно, не вступая в долгий разговор. После ухода бандитов, когда она вошла в кабинет к Виктору, он сидел за столом, закрыв лицо руками, и в отчаянии раскачивался из стороны в сторону. Увидев ее, он сказал:

– Это конец. Теперь, точно – конец.

Обладая даром убеждения, она заставила его все рассказать. Виктор рассказал все. Тетя Лида пришла в ужас. Вдвоем они стали думать, как выйти из этой ситуации и как Виктору спасти свою семью. Но выхода не было. Когда тетя Лида вернулась домой в тот вечер, она увидела, что возле ее дома стоит джип. Из него вышел тот самый бандит, который заговаривал с ней в офисе. Без лишних слов он приступил прямо к делу. Он сказал, что от директора им нужна всего одна подпись. Он убедительно предлагает ей помочь на него воздействовать. В крайнем случае, стащить из сейфа его личную печать и подделать его подпись, она ведь наверняка умеет это делать. Они заплатят так хорошо, что она сможет купить однокомнатную квартиру в городе и уехать из этого места, где для нее столько тягостных воспоминаний. Он сказал, что знает всю ее жизнь. И предложил аванс десять тысяч долларов. Вначале она не соглашалась, но потом подумала, что эти деньги могут пригодиться Виктору, чтобы отправить в безопасное место Веру и детей. Она любила семью Виктора, как свою собственную.

Женщина решила обмануть бандитов и, делая вид, что согласна на их предложение, взяла деньги. Окрыленный легким успехом, бандит внезапно разоткровенничался и рассказал ей все. Очевидно, чтобы испугать бедную женщину и подавить ее своей солидностью. Он рассказал, что самые крупные дела их босс ведет с фирмами в одной очень развитой стране. Когда он ушел, тетя Лида уже знала, как действовать. Она решила предупредить посольство той страны, с которой бандиты имеют дела. Возможно, это было глупое и наивное решение. Но для несчастной женщины оно казалось наиболее реальным. Утром обсудив ситуацию с Виктором, они решили, что тетя Лида обратиться в посольство только в том случае, если с ним что-то случится. Она пообещала. Потом к Виктору заявился сам босс и она прочитала визитку, которую Виктор показал ей после их ухода. Потом бандиты исчезли. Просто взяли и исчезли. Тетя Лида и Виктор вздохнули свободно. Виктор даже отпустил свою охрану, которую нанял из города. Они решили, что для своих страшных целей бандиты нашли какое-то другое место и оставили их в покое. Если Виктор знал о том, что в Северной башне незаконно начались какие-то работы, то тетя Лида – нет. Очевидно, он не предупредил ее потому, что всерьез опасался за ее жизнь. Но 14 ноября Виктор не вернулся домой. Когда Вера, вся в слезах, прибежала к ней в дом, тетя Лида все поняла.

Она спровадила Веру домой и после ее ухода села писать письмо в посольство, в котором описывала все, что знала. Тетя Лида понимала, что после гибели Виктора (она не сомневалась, что его убили), она станет второй по счету и не питала никаких иллюзий относительно того, что ей оставят жизнь. Она переживала только об одном: успеть отдать письмо. Рано утром она положила деньги под дверь Веры и уехала в город, чтобы передать письмо. Она боялась отдать деньги лично потому, что догадывалась – за ней могут следить и не хотела впутывать в это дело Веру. Вот. Собственно и все. Это было короткое, обрывочное письмо, написанное в явной спешке. Мне было немного страшно его читать.

Вторым была копия того самого письма, которое тетя Лида собиралась отдать в посольство. Очевидно, несчастная женщина потратила на эти письма всю ночь. Она переписала письмо, оставив копию для Веры, в явной надежде, что, если с ней что-то случится и она не доедет до посольства, то Вера начнет действовать дальше. Бедная женщина даже не догадывалась, что Вера никогда не прочтет эти письма. Когда я дочитала до точки, прошло довольно много времени, это было очень длинное и подробное письмо. У меня было такое чувство, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я не могла дышать, не могла говорить, а перед глазами все плыло… И мне казалось, что я попала в какой-то другой мир. Мир, созданный извращенным, страшным разумом. Я не верила в то, что такое может происходить наяву. И, наверное, не поверила бы, если б у меня не было доказательств. Но они лежали передо мной на столе и мне казалось, что с каждой страницы на меня смотрят человеческие глаза. Сотни человеческих глаз. Ужасное ощущение… Я взяла телефон и, набрав номер Сары Янг, предупредила, что приеду утром к ней в офис и привезу с собой бомбу.

Когда я закончила читать вслух (я переводила на английский, ведь Сара не знала русского языка), лицо Сары сравнялось цветом с краской стен и было уже не белым, а лимонно-желтым. Она обхватила голову руками, взъерошила волосы и замогильным голосом произнесла:

– Это не правда! Это не может быть правдой!

– К сожалению, это правда, Сара. Правда от первой до последней строки и ради этого письма умер человек.

– Но кое что в нем все-таки осталось не ясным…

– Разумеется. Кое-чего она не знала. Но я собираюсь все узнать более подробно.

– Я не могу в это поверить.

– Я тоже.

– Хорошо, скажу иначе: это письмо никогда не попадало в посольство!

– Почему?

– Но как… как же… – Сара растерялась, – но, если бы посол это прочел, то…

– То, что бы он сделал?

– Я не знаю! Начал бы расследование. Принял меры!

– Сомневаюсь!

– Что? Почему ты сомневаешься?

– Потому, что прежде чем попасть прямо к послу, любой документ проходит через десятки рук. И на этом пути может затеряться.

– Так. Понятно, – Сара почти рывком поднялась с места, – поехали выяснять!

– Ты думаешь, это получится?

– У тебя, может, и нет. Но я – представитель «Тарквелл-пресс», со мной они будут считаться!

И мы поехали в посольство, в шикарный трехэтажный особняк с огромным количеством охраны в самом центре города. Прежде чем пройти внутрь, нам пришлось подвергнуться множеству процедур, причем предъявление документов и объяснение цели визита в письменном виде было самой легкой. Наконец, увидев документ из «Тарквелл – пресс», они все-таки приутихли, нас допустили внутрь и к нам вышла молодая представительная женщина, в которой я без труда опознала свою соотечественницу. Женщина представилась секретарем из отдела по работе с посетителями и в бессчетный раз спросила о цели визита. Сара Янг сказала, что нас очень интересует письмо, которое они получили утром или днем 15 ноября и что это письмо не могло остаться не замеченным. Женщина надменно подняла свои тонкие брови.

– Мы каждый день получаем десятки писем! Для работы с ними у нас существует специальный отдел! Вы имеете в виду какой-то официальный или государственный документ? Такие бумаги поступают к нам в работу по другим каналам.

– Нет, это письмо от женщины по фамилии (я назвала фамилию), жительницы поселка N.

– Жительницы поселка? – выражение ее лица стало таким, словно я спросила, есть ли у них тараканы.

– Именно! – сухо подтвердила Сара.

– И ради этого вы меня побеспокоили? – еще более надменно поднимая брови, заявила моя соотечественница.

– И еще больше побеспокоим, если вы нам не ответите! – пообещала Сара.

Женщина хотела что-то ответить, но потом вдруг вспомнив, что хамить иностранке и представителю крупного газетного синдиката не безопасно, передумала.

– Одну минуточку, я принесу журнал регистрации! – сказала она, – мы регистрируем все письма от частных лиц, которые к нам поступают.

И вышла, развернувшись на тонких каблуках. Сара презрительно хмыкнула (в тот момент я искренне простила ей это презрение). Она вернулась минут через десять, неся толстый журнал. Открыла нужную страницу.

– Давайте посмотрим… как, вы сказали, фамилия?

– Я повторила. Она провела пальцем по ряду фамилий.

– Вот, пожалуйста. Письмо от такой гражданки зарегистрировано не было!

– Не было? Но это невозможно! – сказала Сара.

– Не было, – повторила она, – такой фамилии в списке нет. Вот, посмотрите сами.

Я посмотрела. Действительно, тетя Лида в списке не значилась. Сара нахмурила брови. Она подумала о том же, о чем и я – что женщина не успела доехать до посольства. Но это было невероятно! Тетя Лида живая и здоровая 15 ноября в 8 вечера вернулась в N и только после 8 вечера ее убили.

Подождите… одну минуту… – сказала я, – когда вам приносят письма, вы их читаете?

– Разумеется! – сказала женщина.

– Особенно, когда вам говорят, что письмо очень важное, не так ли?

– Конечно! – подтвердила она еще холодней.

– Тогда посмотрите, вы когда-нибудь читали это? – я протянула ей копию письма тети Лиды. Женщина взяла, пробежала глазами по строчкам и вернула мне, не прочитав первую страницу. Ее лицо разгладилось.

– Неужели вы приехали ко мне из-за этой сумасшедшей? Успокойтесь! Мы хорошо работаем! Писем от больных людей мы не регистрируем!

– Значит, вы уже читали это письмо?

– Конечно, читала! Я ведь вспомнила! Я даже помню эту женщину: в возрасте, бедно одетая и вела себя, действительно, как больная.

– Как именно?

– Глаза бегали. Руки тряслись. Заикалась на каждом слове. Типичный портрет психически больного человека!

– Почему вы решили, что она психически больна?

– Вы это читали? И вы мне скажете, что это написал нормальный человек? Да у нас каждый день приходят такие же психи и за годы работы я уже научилась их различать! Чего я только здесь не видела! Помню, один требовал виллу и миллион долларов, и угрожал, что себя подожжет. А оказалось, его недавно выпустили из лечебницы! Другая угрожала убить своего ребенка, если мы не дадим ей политического убежища! В результате выяснилось, что у нее не было никакого ребенка! Еще одна писала бесконечные письма о том, что президент – ее потерянный в детстве сын! Еще один являлся с чертежами вечного двигателя и заявлял, что его не понимают в родной стране. Здесь бывают такие психи, что вам и не снилось! И вы считаете, что я не определю больного человека с первого взгляда? Да вы почитайте это до конца – сразу поймете, что написала психически больная! Я только первые строчки прочитала и мне все сразу стало ясно! Мне некогда возиться с бредом всякой сумасшедшей!

– И что же вы сделали?

– Сказала ей, что она должна обратиться к врачу. Она пыталась настаивать, заявляла, что в этом письме все правда. Впрочем, она не скандалила, вела себя тихо, но сразу было видно, что это больной человек! Конечно, я не стала это регистрировать и вернула ей письмо. Она его не взяла. Тогда я на ее глазах разорвала этот бред и отправила в мусорную корзину!

– Что вы сделали? – переспросила Сара с каким-то тихим ужасом.

– Я же сказала: на ее глазах разорвала письмо на клочки и отправила в мусорную корзину! После этого она заплакала и ушла. Ушла тихо, сама. Мне даже не пришлось вызывать охрану.

– Вы… вы… – Сара потеряла дар речи.

– Вы действительно могли так поступить? – я поспешила ей на выручку.

– Разумеется! Я хорошо исполняю свою работу! – заявила сотрудница посольства.

– Но почему вы не показали это письмо кому-то еще? Чтобы это письмо прочел еще кто-то, кроме вас?

– Потому, что в моей компетенции решать такие вопросы! – заявила она с апломбом.

– В вашей компетенции? – ядовито сказала Сара, – я уж постараюсь, чтобы у вас ее было поменьше!

Посольская дама не удостоила ее ответом.

– Все, у меня больше нет времени! – заявила она, – вы только это хотели узнать?

– Нет. Еще мы хотели узнать, каких работников принимают сюда на работу, – сказала Сара, – и еще о том, что место работы иногда следует менять. Особенно таким работникам, как вы.

Брови женщины изогнулись в дугу. Она явно не понимала, что ей говорили. Да здесь и не о чем было больше говорить. Мы молча вышли из посольства, сели в мою машину и вернулись обратно, в представительство «Тарквелл-пресс». Когда мы заперлись в кабинете, Сара сказала:

– Какой ужас! Я до сих пор не могу прийти в себя!

– Видишь, я оказалась права. До посла это письмо не дошло. Оно и не могло дойти…

– Бред сумасшедшей! – в возмущении повторила Сара, – подумать только!

Я печально покачала головой.

– Для таких, как она, все, что не соответствует узким рамкам ее мышления, останется бредом сумасшедшей, даже если она узнает, что цена этому бреду – человеческая жизнь.

– Я все время думаю об этой женщине, – сказала Сара, – думаю, как она одиноко бродила по городу, не зная, куда пойти со своим чудовищным грузом… понимая, что завтра для нее уже нет… От этого становится так страшно… И так сжимается сердце…

– Ей, действительно, некуда было пойти, – сказала я, – везде ее бы встретили точно так же. И, пока она ходила в этом проклятом городе, бандиты проникли в ее дом, подложили бомбу или что-то сделали с газом, чтобы, когда она вернется домой, раздался взрыв.

Мы замолчали. Обо всем этом действительно было лучше не говорить. Я первая нарушила молчание.

– Теперь я точно дойду до конца, – сказала я, – и узнаю то, что не узнала она. Во что бы то ни стало!

16

Я оставила на стоянке машину. Это был темно-синий «ниссан-премьера». Я водила его второй год. Это был подарок, который оставил мне самый страшный (и в то же время, бесконечно дорогой) человек. Я ненавидела его подарок и не могла не садиться за руль. Ощущение власти над тяжелым железным монстром захватывало с головой, за рулем я полностью уходила внутрь железного корпуса, оставляя только маленький, достаточный для меня резерв, чтобы обязательно куда-то уйти. Уйти, обгоняя незадачливые иномарки на поворотах. Я обожала прикасаться к машине рукой, долго вглядываясь, как на темном блестящем корпусе расплываются влажные теплые пятна от моих пальцев. Я обожала вдыхать запах бензина и гладить мягкую обивку салона рукой, проводить ладонями, полируя человечьим теплом блестящий, чисто вымытый корпус. Я любила смотреть, как сильный, красивый металлический зверь подчиняется одному повороту ключа, отдавая мне часть своей уверенности, своей силы. Я относилась к машине с какой-то ненормальной трогательностью. Это замечали даже самые невнимательные из моих друзей. С абсолютно не женским терпением и почти мужской гордостью я ставила машину на первое место в сфере своих домашних интересов. Я принимала мою машину вполне естественной частью моей не состоявшейся семьи, словно живое человеческое существо.

Это была моя гордость, мое безропотное, беспрекословное достижение и превосходство, мой друг и мой бог, часть моего существа. Иногда, врываясь на чересчур большой скорости в неуверенный заторможенный ритм ночных городов, я тихо разговаривала с этим зверем, растворяясь в голосе, звучащем в глубине салона. Ощущая себя больной и наслаждаясь звучащей в ответ тишиной. Без машины я не смогла бы жить. Иногда мне приходила в голову нелепость (особенно в кошмарных снах), что это – металлическое надгробие моей могилы.

В тот день я оставила машину на стоянке. Включила сигнализацию и осмотрелась. Темнота и вокруг, ничего… В это место я приехала совершенно случайно и еще утром я еще не знала, что вечером буду здесь. Дело в том, что днем мне на работу позвонила одна знакомая. Именно знакомая, так будет верней. Как правило, у успешных людей нет друзей, а у успешных женщин просто не может существовать подруг. Чем больше у тебя друзей, тем меньше ты стоишь. И никогда в жизни я не поехала бы в десять вечера (именно столько было на часах, когда я оставила на стоянке машину) в чужой дом к случайному человеку, если б не одно личное обстоятельство. Если б не открытие очень важной для меня истины, которая обнаружилась сразу, как только я вышла из автомобильного салона на свежий воздух. То, что я сумасшедшая (агрессивная буйная сумасшедшая) знали все вокруг, в том числе и я сама. Теперь, этим вечером я сделала важное и заключительное открытие: я не только сумасшедшая, я еще и полная идиотка!

В полдень в студии раздался телефонный звонок. Звонила приятельница, женщина, с которой я познакомилась на одной светской тусовке, где время от времени мне приходилось мелькать. Кажется, она была или модельером, или просто владела магазином женской одежды. А может, и то, и другое. Она сказала, что хочет сообщить мне важные новости об одном человеке, который когда-то имел для меня очень большое значение, и разрыв с которым я переживала так болезненно и тяжело до сих пор. О том самом, кто подарил мне машину. А вместе с машиной подарил ощущение, что для меня навсегда закончилась жизнь. Наверное, по всем законам нормальной человеческой логики сказанное совсем не должно было меня так заинтересовать. И новостям о бывшем любовнике следовало меня только разозлить, заставив швырнуть трубку. Но… Я никогда не поступала согласно логическим законам. И он был не просто бывший любовник. Он оставался огромной частью моей жизни и души. Просто поговорить о нем в прошлом – уже имело для меня смысл (пусть извращенный и болезненный, но все-таки смысл)! И я сказала, что обязательно приеду. Позже я поняла, что это был безошибочный ход. И, наверное, единственный способ меня выманить. Но тогда я еще не могла этого знать. Я просто пообещала, что заеду к ней домой, после работы, часов в десять.

Моя знакомая жила в старом городе на одной из центральных улиц. Фасад ее дома выходил на площадь, на которой располагалась большая автомобильная стоянка. Вдали мелькало яркими огнями какое-то ночное кафе. Из открытых дверей кафе доносилась приглушенная музыка. Несколько человек курили возле входа, но это было так от меня далеко, что они напоминали бесплотные тени. Я не обратила на них внимания и посчитала поэтому, что вокруг никого нет.

Обогнув стоянку, я завернула за угол и оказалась в сплошной темноте внутреннего двора дома. Темнота была настолько плотной, что я даже не разглядела вначале нужный подъезд. Я остановилась на пару минут, чтобы сориентироваться, и вдруг… Это было не безумием и уже не шестым чувством. Я отчетливо слышала шаги за спиной. За мной кто-то шел. На самом деле, это очень страшно – шаги в темноте. Я замерла на месте, прислушиваясь. Потом рванулась вперед. Впереди мелькнула железная дверь. В этот момент сзади что-то громко хлопнуло, ударилось о металл двери, выбив сноп искр. Выстрел. Выстрел в меня. Я не помнила, что делала в тот момент. Кричала или нет. На какое-то мгновение все застыло вокруг, превращая окружающее в немую картину. Словно мертвый мир, где никого нет и где я представляю собой идеальную мишень на фоне темной бронированной двери подъезда, которую все равно не сумею открыть. Я не открою эту дверь потому, что из моей памяти вылетели последние остатки нужного кода… Да и было бы смешно, если б в таких обстоятельствах я помнила нужный код.

Дальше все произошло очень быстро. Я бросилась ничком вниз, увидела открытую форточку подвального окна совсем вровень с землей. Рывок и я упала в массу стекла, поранив руку до крови, покатилась кубарем и шлепнулась лицом в жидкую зловонную грязь. Потом принялась ползти до тех пор, пока не уткнулась в войлочную обивку огромной трубы, из которой местами сквозь войлок капала вода. Я поняла, что попала в подвал, где проходили коммуникационные трубы. Грязь, куда я шлепнулась лицом, была вытекшей из трубы водой. Вжавшись в трубу всем телом, я замерла, боясь пошевелиться. Вскоре раздался звук, как будто кто-то пытался открыть окно. Очевидно, убийца нашел окно в подвал и пытался влезть внутрь.

Яркий луч карманного фонарика высветил грязь на полу подвала, принялся шарить по стенам, по потолку. Он меня не заметил. И что-то явно смущало его в том, что он увидел в подвале, смущало до такой степени, что он не решался прыгнуть за мной следом. Через несколько секунд я поняла, что именно. Мое спасение находилось не в подвале, как могло показаться вначале. По двору кто-то шел, громко разговаривая, до меня отчетливо доносились шумные голоса подвыпившей компании. Стукнув окном еще раз, он ушел, я слышала его быстрые удаляющиеся шаги. Компания поравнялась с подвалом. Мне следовало побыстрее выбираться из моего вонючего убежища. Он ушел, но у меня не было никаких гарантий, что он не вернется. Кое-как я выползла из под трубы, встала на ноги. Потом пошла вниз на ощупь. Под ногами громко чавкала грязь, а в одном месте я чуть не наступила на жирную крысу. То, что это крыса жирная, я поняла по громкому писку (писк такой силы отсутствует, если животное умирает от истощения).

Вскоре я почувствовала что-то вроде сквозняка, холодный ветер прямо впереди. И следом за этим уткнулась в дверь. К моему счастью, дверь не была закрытой. Я оказалась под лестницей в подъезде жилого дома. Мне ничего не стоило выйти обратно на улицу. Я не рискнула возвращаться к машине – убийца мог ждать меня там. Поэтому бросилась бегом к своему дому. К счастью, было не так далеко. А куда еще я могла пойти? В квартире я заперлась на все засовы, решив никому не сообщать о происшедшем. Кроме Сары Янг, которую я подняла с постели своим поздним звонком.

– Только что меня хотели убить.

– О Боже! Значит, они добрались и до тебя!

– Ну, не совсем добрались, как слышишь… Но больше я не позволю им это сделать. Я сама была виновата, поддавшись на такую глупую телефонную провокацию!

– Наверное, нужно сообщить…

– Нет. Я не думаю, что на меня нападут дома или по дороге на работу. Если б меня хотели убить по-настоящему, скорей всего они организовали бы это давно и не устроили бы такую дурацкую историю со звонком! Если же меня намеренно и так явно выманили с привычного маршрута, значит, их цель была совершенно другой. Я думаю, они хотели меня напугать. Поставить на место. Заставить отказаться от борьбы. Поэтому у меня остается один-единственный возможный выход.

– Какой?

– Открыто поехать в N и взять доказательства в каньоне. Другого выхода нет. Представь себе, что я решу действовать иначе. Если я даже сообщу о покушении, ну что я расскажу? О проклятии в поселке? О мертвых цветах, которые живые? Перескажу очередную легенду про злых духов? Как ты думаешь, куда меня после такого рассказа отправят? Вот видишь, значит, я должна забрать эти доказательства. Те самые доказательства, которые они прячут в проклятом каньоне. Это единственная возможность придать реальность всему. И здравый смысл. Кроме того, у нас остается не так много времени, если уж они решились играть в открытую и пугать меня выстрелами так явно, что эти выстрелы в центре города мог слышать любой. Поэтому я поеду в N. В каньон.

– Ты сможешь это сделать?

– Смогу. Я поеду в этот городок со всей съемочной группой, открыто, ни от кого не прячась. Я буду делать вид, что собираюсь снимать мистическую передачу про творящиеся в каньоне ужасы. Их не снимал только глупый или ленивый. Никто ничего не заподозрит.

– Это слишком опасный путь!

– Другого пути вообще нет! Единственная возможность дойти до конца – действовать только таким способом. И я не отступлю, что бы ни произошло! Теперь меня уже никто и ничто не остановит. Ты ведь помнишь, что у нас остается в запасе всего несколько дней. Сейчас доказательства находятся в каньоне, но уже через несколько дней их оттуда заберут. Они знают, что мне известно все. И про то, что доказательства скоро заберут, тоже. Именно поэтому нападение на меня произошло теперь, а не неделю назад. Это предупреждение, чтобы я не ездила сейчас в N. Они наивно думают, что такая мелочь может меня испугать. А я возьму и поеду!

– Если у тебя хватит смелости…

– Хватит! В конце концов, я действую для себя.

– Тогда действуй! Ты не хочешь, чтобы я поставила в известность власти?

– Тебе придется их поставить в известность, если я не вернусь.

– Хорошо. Действуй. Я буду за тебя молиться.

После разговора с Сарой я сделала еще два звонка. Первый – той знакомой, которая выманила меня в гости. Мне ответил автоответчик: «Всем привет, я в отъезде, буду через три недели. Расскажите мне все, что хотели и я вам перезвоню». Голос был совершенно другой. Не тот, который я слышала в трубке еще несколько часов назад. Не удивительно, что меня так легко обманули. Я разговаривала с ней по телефону всего несколько раз, очень давно. Последний раз – месяцев восемь назад. Разумеется, я не помнила ее голос. Вторым был звонок одной из общих знакомых. Я спросила у нее подробности об этой женщине и не ошиблась, знакомая действительно хорошо ее знала.

– Как, разве ты не знаешь? У нее сеть магазинов по городу, эксклюзивная женская одежда из Европы. Кстати, именно у нее одевается жена твоего продюсера.

А утром я увидела каньон. Сразу после того, как вышла из кабинета продюсера. Разрешение «высокого начальства телеканала» на съемки каньона в городке N было получено мною и утверждено по всей форме. Меня пытались отговорить от поездки, но как-то очень слабо и не выразительно.

– Ты уверена в том, что ты делаешь?

– Да, я уверена.

– А если из этих съемок ничего не получится?

– В каком смысле?

– А если никто из группы не захочет ехать в каньон, наслушавшись всех этих ужасов, что ты мне тут порассказывала, что тогда?

– Ничего. Я все равно доберусь до каньона, даже если мне придется кого-то убить. Я никогда не останавливаюсь на полдороге!

– Убить? Ты на такое пойдешь?

– А почему нет? Пойду! В убийстве нет ничего страшного, не так ли?

– О чем ты?

– Да так, ерунда пришла в голову…

– Ты так сильно хочешь снимать каньон?

– Это будет моя лучшая программа!

– Нет, далеко не лучшая. Ты просто отобьешь у людей сон и аппетит, и большинство зрителей попросту выключит телевизор.

– Я так не думаю. Наоборот, я считаю, что к экрану усядутся даже те, кто не собирался мою программу смотреть.

– Твоя уверенность поражает!

– Я уверена в том, что моя программа получится хорошей, вот и все!

– Ладно. Если ты так хочешь – поезжай. Делай как знаешь.

Разрешение получено, теперь я официально ехала снимать каньон.

Для всех окружающих я делала вид, что серьезно работаю над фактическим материалом, поэтому, выйдя из кабинета продюсера, я уселась к компьютеру вместе с одним из сотрудников. Мою машину еще ранним утром пригнали к зданию телецентра. Я попросила об этом продюсера, отдала ключи и он без лишних слов и объяснений отправил за машиной охранника.

Я увидела каньон. Он застрял случайным световым облаком на экране моего монитора.

– Смотришь какую-то чушь!

– Ну, смотрю. И что с того?

– Зачем это тебе?

– Я работаю, неужели не видно?

– Какой-то потусторонний бред?

– Очень может быть.

– Зачем?

– Я тебе уже ответила.

– Ничего ты ответила! Кто забил тебе этим голову?

– В каком смысле?

– Лезешь в это все. Зачем?

– А некуда лезть! Я и так во всем этом – по самую шею! Может, именно этот потусторонний бред поможет мне выбраться, а?

– Вечно ты бредишь! Если только, – сотрудник телеканала, унылый директор моей съемочной группы придвинул поближе стул, – если только кто-то очень хорошо не заплатил тебе за то, чтобы ты специально лезла во все это, не так ли?

– Ты не можешь выражаться яснее?

– Могу! Я могу сказать и прямо! Ты влезла в криминал!

– Откуда ты знаешь?

– Ходят разные слухи. О том, что ты влезла в черный криминал и еще о том, что тебя в последнее время слишком часто видят рядом с агентством «Тарквелл-пресс».

– Ну, одно с другим не связано!

– Связано, моя дорогая! Еще как связано! Ведь что такое «Тарквелл-пресс»? То же самое, что промышленный и гражданский шпионаж в советское время! Их интересует только грязь, криминал и больше ничего! Черный криминал, в котором можно содрать очень хорошие деньги. Открою тебе небольшой секрет: кое-кто из важных лиц уже звонил нашему продюсеру насчет тебя, выяснять, какого черта тебя понесло в «Тарквелл». Он тебе не говорил?

– Нет! Из каких важных лиц?

– Если он тебе ничего не сказал, значит положение серьезное и он собирается тебя им сдать. Да, моя дорогая, да! Вот так просто сдать и пустить в расход! Никто не станет тебя защищать и не надейся. Открою тебе еще один небольшой секрет: говорят, что ты как-то связана с сотрудницей «Тарквелла» по фамилии Янг. А на эту самую Янг уже было два покушения, организованных кем-то из важных лиц. Ты меня поняла?

– Откуда тебе это известно?

– Ну, в местном отделении «Тарквелл-пресс» работает много наших людей и один из них – мой. Так вот, мой человек уверен, что эта самая Янг плохо закончит в нашей стране. Возможно, даже не уедет обратно в Штаты. Кстати, об этой Янг спрашивали и нашего продюсера, о том, как именно ты связана с ней и что конкретно вас связывает.

– Я вижу, у тебя везде осведомители!

– Точно! А без этого в наше время никак нельзя! Без информации в нашей профессии ничего не получится. Если ты не владеешь информацией, иди смело торговать семечками! Чтоб ты знала, продюсер наш в конце беседы сказал, что о тебе им особенно беспокоиться не следует, потому, что из этой командировки ты вряд ли вернешься.

– Что?!

– Ты до сих пор ничего не поняла?

– Нет…

– Тебя в каньоне убьют! И спишут это убийство на несчастный случай!

– Ты знаешь это точно?

– Да уж, куда точней!

– И зачем ты предупреждаешь меня?

– По двум причинам. Первая: я хорошо к тебе отношусь и мне тебя жаль. А вторая: чтобы не ехать с тобой в эту поездку и не попасть в историю. Дело в том, что через месяц я ухожу с телеканала и собираюсь начать собственный бизнес. У меня уже все готово. И я не хочу в этом никаких помех! А ты – главная помеха. Если тебя там, в каньоне, убьют, меня затаскают по прокуратурам, а это никому не нужно в наше время! Поэтому я и рассказываю тебе все это, чтобы отговорить тебя от поездки, от этой страшной и непоправимой глупости!

– Но нельзя же вот так просто взять человека и убить! Останутся следы, свидетели.

– Можно, моя дорогая. Еще как можно! В месте, которое пользуется дурной славой, все спишут на несчастный случай! Еще один трагический несчастный случай, особенно, если существует проклятие поселка.

– Какое еще проклятие?

– Вот видишь, ты едешь туда, не зная элементарных вещей. Ты могла бы поинтересоваться, куда именно ты едешь!

– Что еще за проклятие?

– Статистика плюс сплетни. Надо сказать, страшная смесь! А поселок этот… Да, что говорить, нормальные жители почти все сбежали, остались либо алкоголики и психи, либо те, которым все равно, где умирать.

– Умирать?

– Разумеется! Там никто не доживает до старости. И за последние несколько лет не родился ни один ребенок. Женщины не могут выносить беременность: либо выкидывают сразу, либо плод умирает еще в утробе. Безо всяких объяснимых причин. Люди болеют непонятными болезнями, которые всегда заканчиваются смертельно. Начинается все с выпадения волос, потери веса. У многих отказывают почки и сердце. Картина не веселая. Официально этот поселок числится не в курортной зоне. Курортная зона – гостиницы, туристы, горы, красоты природы и современный сервис обслуживания, все это – N. А поселок возле самого каньона находится, за ее пределами. Я тебе больше скажу: неофициально он списан со всех документов. Горстку людей оставили на произвол судьбы умирать от необъяснимых причин. Если кто-то пытался интересоваться странными вещами, происходящими там, ему быстро и разными убедительными способами объясняли, что этого делать не следует. Так что, как видишь, страшным каньоном заинтересовалась не одна ты. Многие интересовались, только безуспешно. И на фоне всех этих попыток замалчивания стали нарастать странные слухи: об открывшейся временной дыре с излучением, в котором не может жить человек, об инопланетянах и, самый обширный слух – о проклятии, о том, что эта земля проклята дьяволом, что из-за количества пролитой в ней крови в разные века там сконцентрировано зло в чистом виде… Каковы бы ни были слухи, суть у них одна – проклятие. Сверхъестественное или не очень, но проклятие. Кое-кто из тех, кого остановили в расследовании причин, считал, что случаи необъяснимых заболеваний людей похожи на отравления тяжелыми металлами. Но только сразу возникает загвоздка – откуда в горном живописном поселке могут взяться тяжелые металлы, если сам каньон природного происхождения (на самом деле, эту впадину просто прозвали каньоном), а любое производство, связанное с металлами, за множество километров от поселка.

– Я вижу, ты очень хорошо информирован.

– Если честно, я собирал эту информацию для тебя. Моим другом был один из тех журналистов, кого остановили в расследовании, но про тяжелые металлы он успел рассказать.

– И как же его остановили?

– Вместе с женой и ребенком он погиб в автомобильной катастрофе.

– Его убили?

– Разумеется! О чем я тебе твержу битых полчаса!

– Мне очень жаль твоего друга. Но можешь не твердить. Это бесполезно.

– Послушай хотя бы один раз в жизни умный совет! Неужели так трудно послушать, что тебе говорят? Никому не нужно твое глупое мальчишество! Это совершенно не то, ради чего стоило бы рисковать своей собственной жизнью!

– В сущности, точно ты ничего и не можешь знать. Ты просто перестраховщик!

– Лучше живой перестраховщик, чем мертвая дура!

– Со мной ничего не случится.

– Посмотрим! Итак, твое слово окончательное? Я тебя ни в чем не убедил?

– Нет.

– Ты туда едешь?

– Да.

– Тогда на меня не рассчитывай. Я ни за что не полезу в этот твой каньон. У меня жена, дети. Я хочу жить. Можешь про меня забыть.

– Это я уже поняла.

– Я тебе скажу больше! Ты можешь не рассчитывать и на всех остальных. Ни на кого из всей съемочной группы. Они поедут, да, потому, что нуждаются в работе и их погонит приказ начальства. Приказ начальства, которое преследует свою выгоду – например, помочь кому-то убрать тебя с дороги. Они поедут, но не выйдут за пределы турбазы, не сдвинутся с места, чтобы тебе помочь. Я говорил с людьми и знаю их настроение. Они разделились на два лагеря: одни считают, что ты сумасшедшая, а другие считают, что ты просто дрянь, которая загребает личную выгоду чужой шкурой, дрянь, для которой ничего не значит человеческая жизнь. Но и те и другие тебя ненавидят.

– Мне абсолютно все равно.

– Понятно. Но я последний раз тебя прошу, не стоит этого делать! Ты погубишь и себя, и людей. Не нужно туда лезть. Так просто это не пройдет. Надо когда-то подумать и о людях, хотя бы раз в жизни.

– Сколько тебя знаю, ты всегда был трусом.

– Лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом.

– Кажется, подобное ты уже говорил. Но все твои слова – зря. Ничего со мною не произойдет.

– Насчет этой поездки у меня самые плохие предчувствия!

– Я не верю в предчувствия.

– А надо бы поверить…

– А я то думала…

– Больше не думай. У тебя это не получается. Возьми кого хочешь на мое место. Я лучше потеряю деньги, но сохраню жизнь. А ты и себя и других погубишь.

– Господи, да кто же вбил тебе в голову такую глупость! Да ничего со мной там не произойдет! И будем мы в тех местах всего день-два, не больше. Я просто сделаю несколько кадров, там, в самом каньоне, а потом все остальное добавлю на монтаже в студии. Все, что еще захочу, чтобы нагнать ужаса. Так что, все будет в порядке. Там же отличные места, красивая природа, хорошие базы отдыха. Люди специально деньги платят, чтобы поехать туда! И отдохнуть.

– Ты ведь едешь не отдыхать?

– Это не имеет значения.

– Я прошу тебя в последний раз, не нужно делать то, что ты задумала. Не лезь в то, в чем ничего не понимаешь. Просто так тебе это уже не сойдет.

– Уже был последний раз, а ты всегда был трусом и подкаблучником.

– Ты – страшная. Ты даже сама не понимаешь, насколько ты страшна.

17

Темная полночь за несколько дней до этого неприятного разговора. Скрытое почти полностью лицо в темноте. Лицо, на которое падает лишь небольшая полоска света. Ее недостаточно, чтобы все разглядеть. Тусклый свет порождает в душе ощущение холодной тревоги. Я сильно ощущаю эту тревогу, и мне не хорошо.

– Это что, конспиративная квартира? Как в фильмах про шпионов?

– Почти, – сидящая передо мной женщина улыбается, но глаза ее равнодушны и холодны. В них нет ни тени улыбки. Более того, я читаю в ее глазах точно такую же тревогу! Точно такую же, как та, что заживо сжирает меня. И еще – страх.

– Дело в том, что наше агентство имеет дело со множеством информации различного рода, и не всегда эта информация идет по официальным каналам. И сведения, которые мы получаем, тоже различны. Иногда очень неудобно назначать встречи в помещении агентства или людных местах. Для таких тайных встреч мы снимаем эту квартиру. Очень мало людей знают о ее существовании. Только те, кто занимает определенное положение в агентстве. Пол. Теперь я.

Мне почему-то вспомнились неприятные слухи о том, что «Тарквелл-пресс» связано со спецподразделениями ЦРУ и что многие сотрудники, находящиеся на работе здесь, были по совместительству профессиональными агентами. Но я выбросила эти воспоминания-слухи из головы. ЦРУ, ФБР – какая мне разница? Какое мне дело до всей этой шпионской чепухи, если в данный момент мой мозг занимают проблемы посерьезнее? Я внимательней вгляделась в холодное, невыразительное лицо женщины, сидящей передо мной.

– Я очень благодарна, Сара, за то, что ты мне принесла!

– Да, ты действительно можешь меня благодарить, потому, что мне было очень нелегко это сделать!

– Возникли проблемы?

– Можно сказать и так. Дело в том, что в тот момент, когда я занялась сбором сведений, я даже не предполагала, с чем мне придется столкнуться! Я думала, что все, что мне потребуется – просто данные о контейнерных перевозках некоей строительной фирмы. А на самом деле я попала в какой-то клубок. Ряд фиктивных фирм и фирмочек с фальшивыми адресами, зарегистрированные на подставных владельцев. Вместо юридических адресов – не существующие частные квартиры в районах, которых никогда не было на карте. Из одного вытекает другое, из другого – третье… Никогда не предполагала, что в вашей стране бизнес выглядит настолько запутанно!

– Это не бизнес, Сара! Это бандиты. Бандиты, которые очень часто спрятаны за фасадом громких и крупных фирм. Бандиты и коррупция – это все, что у нас есть.

– За годы пребывания здесь я очень хорошо это поняла. Но вернемся к нашему делу. Ты, конечно, знала, что строительной фирмы-заказчика не существует в природе?

– Не знала, но догадывалась.

– По официальной регистрации такой фирмы нет. Но есть бригада подрядчиков из сельской местности, которая занимается ремонтами. Офисом служит некая конторка, имеющая известность как охранное агентство, которое, конечно, официально не зарегистрировано… Следы из охраны тянутся в некий офис фирмы, занимающейся неизвестно чем, а оттуда уже в коммерческий банк, одним из филиалов которого числится крупная строительная фирма. Кстати, имеющая другое название и адрес регистрации, а также официального подставного владельца, которого везде показывают открыто… По поводу владельцев: в вашей литературе есть очень хороший роман, называется «Золотой теленок». Так там есть персонаж – Фунт, который за всех сидит. С нашей строительной компанией дело обстоит точно так же – подставной директор, подставной владелец и никто ничего не знает. И только у строительной фирмы нашелся этот список контейнерных перевозок. Потому, что только они имеют склад, официально зарегистрированный в N. Может быть, вы сможете угадать адрес склада?

– Попробую! Это адрес музея-заповедника?

– Точно! Итак, путем хитрости и подкупа нужных людей мне удалось достать смету контейнерных перевозок, которые выполняет для них одно частное авто-предприятие. Частное авто-предприятие это два шофера, купившие большой хороший трак в совместное пользование. Трак может перевозить контейнеры большого размера, и они занимаются тяжелыми грузоперевозками. Именно этих двух человек постоянно нанимает наша строительная фирмы. Мне удалось получить смету перевозок, вернее, не смету, а, скорее, график перевозок. Одного из этих шоферов разговорили (кто, как и за сколько, позволь не объяснять. Скажу лишь, что не было никакого криминала, только выпивка и деньги) и мы узнали самое главное: разницу между тем, что официально находится в бумагах и тем, как происходят рейсы на самом деле.

– А есть разница?

– Огромная! В бумагах написано следующее: перевозка груза из места назначения – это наш город в N по адресу склада. Вся перевозка на бумаге занимает четыре дня. В действительности же одна перевозка занимает две недели, то есть четырнадцать дней. И происходят они следующим образом. Пустая машина отправляется в N на адрес музея. Потом машина находится на импровизированной стоянке (кстати, расположенной рядом с Северной башней) несколько дней. По словам шофера, от двух до пяти дней. Потом ночью трак загружают плотно запечатанным контейнером и машина отправляется… Угадай, куда?

– В каньон!

– Совершенно верно. В определенное место в самом каньоне. Вот оно. Я отметила его на карте, видишь?

– Да.

– Когда машина подъезжает к этому месту, водитель получает приказ (ему звонят на мобильный) оставить грузовик на месте и уйти. Подъезжает легковушка – жигули, забирает водителя (на все рейсы отправляется только один человек, один и тот же постоянно, это условие) и отвозит на турбазу, где он проживает все то время, пока машина находится на стоянке музея. Он находится там еще двое суток. Потом за ним ночью приезжают жигули, отвозят в каньон, водитель забирает грузовик и ведет обратно на стоянку музея. Там машина находится еще трое суток, потом водитель на своем траке уезжает обратно домой. Ну, как?

– А контейнер?

– Контейнер он везет в каньон, а когда возвращается забрать машину, контейнер находится там же. То есть машина остается загруженной. Контейнер снимают только на стоянке музея.

– Кто же разгружает этот контейнер?

– Он не видел ни разу. Но в каньоне определенно находятся люди, которые его ждут.

– Он не боится риска, оставляя машину без присмотра?

– Это было условием работы и за соблюдение всех условий им платят столько, сколько они оба не заработают за несколько лет. Но самое главное условие – держать язык за зубами.

– Которое он нарушил.

– Об этом же никто не узнает!

– Как сказать… Давай теперь посмотрим время этих поездок.

– Все это происходит четыре раза в год. Вот, посмотри, за этот год: январь – с 17 по 30. Апрель – с 15 по 29.

– А прошлый год?

– Опять январь – с 16 по 28. Апрель – с 18 по 30. Июль – с 15 по 30. Октябрь – с 19 по 31. Это о чем-то тебе говорит?

– О многом! Надо просчитать закономерность. Если взять каждое из времен года, а их всего четыре, получается, они всегда ездят в средний месяц! Вот смотри: зима длится три месяца: декабрь, январь, февраль. Они ездят только в январе, это средний месяц из трех. Затем весна: март, апрель, май. Они едут в апреле. Лето и осень получается точно так же!

– Я поняла. То есть, всегда средний месяц и всегда вторая половина месяца.

– Правильно. Когда Поль ездил в N?

– Два раза. Первый раз в начале февраля, второй раз он был в начале июня и еще собирался перед своей гибелью, в начале июля…

– Февраль. Не мудрено, что он ничего не нашел в каньоне вместе с Алексеевым! Там ничего и не могло быть потому, что это что-то должно было появиться только в апреле.

Поэтому Поль и вернулся разочарованным. То же самое – июнь. Месяц, когда в каньоне снова ничего нет. А вот про июль он уже понял. Понял, но только не успел узнать, что речь идет про вторую половину месяца. Как Поль мог узнать про июль?

– Наверное, так же, как и я… Расспрашивать людей, кому-то заплатить… Наконец, он мог каким-то образом достать бумаги!

– Только ему не удалось разговорить шофера, поэтому он не узнал нужных чисел. Но мы их знаем!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что сейчас вторая половина июля! И это (что бы там ни было) находится в каньоне! Ты поняла, о чем я говорю? Значит, именно сейчас и нужно туда ехать!

– Но это же большой риск!

– Разумеется! Но, кроме риска, еще единственная возможность достать то, что они там прячут, то есть нужные доказательства! Сейчас мы можем взять это «нечто» просто голыми руками! И другого пути узнать правду у нас нет!

– Ты хотя бы примерно знаешь, о чем идет речь? Что они там прячут? Ради чего они убивают людей?

– Да. Боюсь, что сейчас, после разговора с тобой, точно могу сказать – да, знаю. Я знаю, что там находится. Я поняла это теперь.

Утром, после тревожной ночи, раздался еще более тревожный телефонный звонок. В трубке истерически кричал голос моей новой знакомой, Сары Янг:

– Они добрались до него! Они его убили!

– Ты о ком? До кого добрались?

– Они убили шофера! Вчера вечером! Когда мы разговаривали с тобой ночью, он уже был мертв! Они его убили! Труп нашли соседи, увидев открытую дверь его квартиры. Он жил один. Он был убит выстрелом в голову в собственной квартире. Пуля в лоб – и все. Лицо выглядит, как при жизни…

– Где ты могла видеть его лицо?

– Один из сотрудников принес криминальную хронику за неделю. Среди убийств мне попалось самое свежее – убийство шофера! Того самого. Я знаю его в лицо.

– Это плохо. Очень плохо. Значит, они теперь знают, какой информацией мы располагаем. Они знают, что мы получили подробную информацию от человека, который принимал во всем непосредственное участие. А это уже по-настоящему серьезно!

– Более чем! Я понимаю это еще лучше тебя… Теперь в каньон нельзя ехать ни в коем случае!

– Ничего подобного! Именно теперь и нужно ехать в каньон!

– Ты хочешь сказать, что поедешь, рискнешь, после всего этого?

– Еще ночью я тебе объясняла, что другого выхода у нас нет. К тому же, я предполагала, что шофера убьют. Помнишь, я на это тебе намекнула?

– Получается, что во всем виновата я…

– Не говори глупостей! Что ты могла сделать, чтобы помешать этому убийству? Абсолютно ничего! Твои слова никто не воспринял бы всерьез! Без доказательств все это, к сожалению, просто пустые слова. А вот когда у нас будут ощутимые, реальные доказательства, когда у нас будет образец того, что они прячут в каньоне, тогда все к нам прислушаются и никаких убийств больше не будет.

– Образец?

– Конечно! Неужели ты считаешь, что я смогу притащить на своих плечах целый контейнер.

Я услышала, как Сара усмехнулась, но потом быстро взяла себя в руки.

– Господи… Мне бы твою решительность… Все это так на меня действует…

– На меня тоже. Но что же делать… Я сама решила для себя, что другого пути у меня нет.

С тех пор прошло несколько дней. И вот теперь – лицо директора съемочной группы, той самой группы, которая отказывается ехать вместе со мной в каньон. Прошло всего несколько дней а, кажется, сто веков. И сквозь выстрелы, предупреждения и страх (мой страх, как бы я себе ни лгала, что его нет) повторяется то же самое, разговор о смерти… Как будто в мире, кроме этой проклятой смерти, больше ничего не осталось.

– Давай, рассказывай дальше. Только теперь не о слухах и сплетнях, а о настоящих смертях! Что ты слышал?

– В точности то же, что и ты. Только я, в отличие от тебя, умею сопоставлять факты и думать. В июле прошлого года там погибли трое сотрудников государственного телеканала – автомобильная катастрофа. Неизвестно по какой причине, но в их машине произошел взрыв бензобака. Они сгорели заживо. Позапрошлой осенью две студентки университета, которые проходили практику в местном музее, обе – жительницы нашего города, упали с камней обрыва там же, в каньоне, и разбились насмерть. До сих пор необъяснимо, что именно с ними произошло – убийство, самоубийство или трагический несчастный случай. Следствие по этому делу закрыли за недостатком улик. Прошлой зимой в том же самом месте упал с камней и точно так же разбился местный житель. Он катался на лыжах и случайно зацепился лыжами за край обрыва. Злые языки поговаривали, что он был сильно пьян. Но даже в пьяном виде любой человек знает наизусть те места, в которых он родился и прожил всю жизнь. Кроме того, несколько месяцев назад – убийство местного милиционера. Труп нашли в каньоне. Он был задушен. Убийцу не нашли до сих пор. Власти объявили, что, так как он расследовал дела о наркотиках, выслеживал местных жителей, которые держат плантации наркоты, его смерть – дело рук этих самых местных наркобаронов. Ничего не скажешь, версия звучит очень правдоподобно, но кто знает, что было на самом деле и на что он наткнулся в каньоне, когда за кем-то следил… Кстати, так же, как не найден его убийца, до сих пор не установлено как и зачем он попал в каньон, если плантации располагались в совершенно противоположной стороне поселка, и отчего произошло удушение. Экспертиза показала, что его задушили не руками и не каким-то предметом, например, шарфом, ремнем или веревкой, а удушье произошло так, как если бы ему вдруг не хватило воздуха, как будто тело на миг оказалось в пространстве, которое лишено воздуха. Секту, которая закапывала своих жертв живьем, мы вообще в расчет не берем. Об этом уже столько писалось и говорилось, что не осталось никаких темных мест. К тому же, это было самым давним из происшествий. Больше ничего подобного не происходило. Давай возьмем июнь месяц этого года, то есть месяц назад. Автомобильная катастрофа. Жители города, муж и жена, молодожены, отдыхали в N. Возвращались назад в город от знакомых, у которых жили в деревне. Машина сорвалась с камней. Они оба погибли. Совершенно непонятно. Дорога, по которой они должны были проезжать, находилась довольно далеко от того места, где они погибли. Дорога обратно в город находится в противоположной стороне! Непонятно, каким образом они оказались рядом с каньоном, на тупиковой дороге, которая не ведет никуда… Зачем они вообще туда поехали? Их знакомые в деревне, у которых они останавливались, ничего не смогли на этот вопрос ответить. Они просто не знали. Они думали, что их друзья возвращаются обратно в город, домой. Ну что, мало тебе?! Да ни один из жителей окрестных деревень не подойдет к этому проклятому каньону ни за какие деньги! Хоть ты осыпай их долларами! Там можно снимать фильмы ужасов без декораций. Это место Богом проклято! Это место Дьявола, его владения. Живой оттуда ты не вернешься, это я говорю тебе точно.

– Вот я и хочу понять, почему все так происходит. Кто-то должен разобраться до конца во всем этом кошмаре.

– Ты не разберешься. Есть особые, не подвластные человеческому разумению вещи. Ты никогда не слышала о черных временных дырах, через которые проникает на землю всякое зло? Ты погибнешь сама и погубишь людей. На твоем месте я бы этого не делал.

– А я поеду. Я все равно ничего не боюсь.

– Извини, но это тупой детский лепет. Бред несмышленыша, который ничего не соображает во взрослой жизни. Пора, наконец, стать взрослой. Ты же опытный, высокопрофессиональный журналист. Ты взрослая, вполне способная соображать самостоятельно, женщина. Одумайся, в конце концов.

– Мне надоел этот разговор. Я сказала тебе: я поеду и точка. Ничто меня не переубедит. И никто. И если я не найду на базе машину, я пойду туда пешком. Все. Закрыли тему. Как я сказала, так и будет!

18

Капли пота… Раскрытые стекла машины…Он…

– Ты не боишься?

– Боюсь. Я не думала, что так долго сюда ехать. Столько времени прошло…

– Это ничего. Ничего страшного. Не бойся.

– Извини, кажется, я втянула тебя в дикую авантюру. Я даже не предполагала, что тут не будет ни одной живой души.

– Ни во что ты меня не втянула. Я сам этого хотел. Мне самому стало интересно посмотреть, увидеть своими глазами, что будет. Я знаю, почему тебя так тянуло в каньон.

– Почему?

– Чтобы избавиться от невыносимого слоя грязи, забившего все поры твоей души. Я знаю. Со мной так было. Это твой путь. Путь, который именно ты должна пройти. За тебя его никто не пройдет. Каньон позвал тебя. И ты пошла к нему, подчиняясь ведущему тебя зову…

– Никто меня не звал… Все было не так.

– Так. Просто ты этого еще не знаешь.

– Я боюсь. Мне кажется, я делаю что-то не так.

– Не бойся.

– Странно.

– Что именно?

– Мы едем уже достаточно долго, правильно? За все это время не встретили ни души. Ну, меня это может удивить. Меня, приезжую из города, но ты ведь местный житель, ты-то должен был знать о царящей здесь пустоте! И атмосфера тут какая-то тревожная, что-то неприятное и тяжелое прямо чувствуется в воздухе. И вот что еще мне странно: как мог ты так легко согласиться на подобную авантюру? А ответ напрашивается сам собой: действительно, ты мог согласиться только преследую свои собственные цели.

– И какие цели, по-твоему, я преследую?

– Откуда мне знать?

– Ну, постарайся придумать – начало вышло очень хорошим!

– Возможно, ты собираешься меня убить.

– А зачем мне тебя убивать?

– Возможно, тебя специально наняли для этой цели!

– Ну, это не логично. Тогда я мог убить тебя еще ночью. За всю ночь у меня было время не только тебя убить, но и спрятать тело. Зачем мне нужно было столько ждать? К тому же, мы выехали в безлюдное место достаточно давно и мне ничего не стоило задушить тебя прямо в машине, все равно бы никто не увидел. А тело, найденное в каньоне, объяснили бы еще одной мистической случайностью. Но я ведь так не сделал, правильно? Более того, разве я веду себя угрожающе? Следовательно, в мои планы не входит тебя убивать.

– Это похоже на правду, но звучит слишком уж красиво. Тогда у тебя существует какая-то другая цель!

– Какая?

– Откуда я знаю!

– А тебе не пришло в голову, что я поехал только из-за тебя. Может, я влюбился в тебя с первого взгляда!

– Милый мой, я давно вышла из того возраста, когда верят в подобную чушь! К тому же, я старая женщина с отвратительным характером. Без косметики на меня невозможно без слез смотреть и вообще, я не подарок даже на экране, не то что в реальной жизни… Поэтому, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что в меня нельзя влюбиться с первого взгляда! И, скорей всего, в меня вообще нельзя влюбиться. Придумай что-нибудь другое. Эта сказка здесь не пройдет.

– Ты во всем ошиблась. На самом деле, ты просто замечательная, и я…

– Не смеши меня! И лучше не зли! Все, что во мне есть – это характер и, если в какие-то моменты я показалась тебе привлекательной, то, во-первых, потому, что сама решила быть такой, а во-вторых, это скоро пройдет!

– С тобой трудно спорить. Да я и не буду это делать. Просто поверь, что никакой цели у меня нет.

– Не поверю.

– Как хочешь!

– Кто ты вообще такой?

– Человек. Мужчина. Таких много.

– Не думаю. Вряд ли много таких, которые умеют врать так искусно. И чем же ты занимаешься, человек?

– Я ведь уже рассказывал, разве не помнишь?

– У меня плохо с памятью! Можешь повторить!

– Да, ради Бога! У меня маленький бизнес. На самом деле, это и бизнесом-то нельзя назвать, особенно для большого города. Так, несколько торговых лотков с сувенирами, ничего больше. Я самый обыкновенный человек. Живу вместе с матерью. Вернее, жил с ней раньше. Теперь мать переехала к сестре, помогать ей смотреть за детьми (у нее их двое), и я остался один. Женат не был, не встретил подходящую женщину. Вот, собственно, и все!

– И все? Ты хочешь сказать, что человек с такой скромной биографией способен очертя голову ринуться в зловещее место с заезжей авантюристкой?

– Как видишь, способен!

– Почему?

– Может, именно эту авантюристку я искал всю свою жизнь?

– Ты не боишься разочароваться?

– Я вообще ничего не боюсь!

– Еще несколько минут назад говорил, что тебе страшно…

– Нет. Такого я не говорил.

– Значит, мне показалось.

– Возможно, и все остальное тебе показалось тоже?

– Мы никогда не встречались прежде?

– Неужели ты не поняла, что наше знакомство всегда было односторонним?

– Односторонним?

– Я видел тебя по телевизору много раз, а ты меня – нет.

– Ты хочешь сказать, что я не могла тебя видеть раньше?

– Именно. Я почти не выезжал из своего поселка и уж тем более не вращался в кругах, в которых ты могла бы меня встретить. Но знаешь, твое настойчивое любопытство вынуждает меня задать точно такой же вопрос.

– Какой еще вопрос?

– Что нужно в каньоне тебе? Ты ведь приехала сюда не просто так. Почему ты бросаешься к первому встречному с машиной, только чтобы попасть в каньон? Почему люди, с которыми ты приехала, вся твоя съемочная группа, шарахаются от тебя, как от зачумленной? Что они знают о цели твоей поездки? Ведь эта цель – не съемки материала, правда? Вы приехали на хорошем микроавтобусе, который так и стоит на стоянке перед турбазой, но никто даже пальцем не пошевелил, чтобы тебя отвезти? Почему, если ты хочешь сделать несколько кадров каньона, как сказала мне, ты положила видеокамеру в багажник, а не держишь в руках? Почему ты так заметно нервничаешь? Почему все это происходит? Почему тебе известны слухи, те самые, о которых ты говорила мне ночью, которые совсем не должна знать ведущая развлекательного шоу? Какое тебе дело до этих деревенских сплетен? Даже я, местный житель, не знаю таких гадостных подробностей о каньоне… И почему тебя так интересуют именно эти подробности? Почему? Кто же, в таком случае, ты?

– Ты задаешь так много вопросов… Мне сразу на них и не ответить.

– А ты не отвечай сразу. Ты начинай по порядку, по одному.

– И не подумаю! Я вообще не буду тебе отвечать.

– Ты серьезно?

– Вполне. Ехать со мной или нет было твоим личным делом. И это решение не зависело от ответов на вопросы! Зачем же сейчас мне на них отвечать? Есть хорошая пословица: много будешь знать – скоро состаришься.

– В нашем поселке все старятся слишком быстро! Ты не можешь этого не знать.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ничего! Просто ты первая стала задавать мне вопросы. А я решил переадресовать их тебе.

– Решение, которое ничего не дает.

– Возможно. Но мне очень нравится твой голос. И еще мне нравится, что после моих вопросов ты стала нервничать еще больше, а твои глаза заблестели так тревожно. И вообще, с такой, как ты, не страшно оказаться на самом краю земли!

Капельки пота блестели в раскаленном солнце июля, я хотела прикоснуться губами к влажной коже рук… Я не помню, что было дальше. Боль осталась непреходящим отсчетом времени возле обрыва.

Он стонал. Наверное потому, что когда к нему вернулась какая-то часть сознания, он почувствовал боль. Теперь я явно слышала его голос. Я попыталась пошевелить левой рукой – той самой, на которой осталась кожа. Порезы подсохли, кое-где само повыпадало стекло. Желтым плотным навесом, непроходимой стеной ограждали внутренности каньона камни. Я услышала шипение, словно вокруг меня медленно собиралась тысяча ядовитых растревоженных змей. Солнечный луч блеснул ослепительной вспышкой.

Взрыв был такой силы, что меня подняло в воздух и отбросило на несколько шагов, заставив больно удариться об острые камни всем телом. Я почти ничего не видела, что-то вспыхнуло в самой сердцевине остова, очевидно, какой-то не догоревший бензин. Острые языки пламени лизали землю возле машины. Я представила, что было бы, если б я не успела вытащить его из машины, если б я не потащила его за собой. Этот взрыв был вторым и последним. Взрыв страшной силы, разрывающий на мелкие куски металл. Если бы мой спутник остался внутри, он не выжил бы… Выжить в пламени невозможно. И в сотый раз я поблагодарила небо за то, что мне удалось вытащить его из салона машины. Я действительно почувствовала удивительную благодарность к этому небу и даже к полумертвому, чужому мужчине за то, что он дышит, хоть и не много, и еще за то, что последний взрыв бензобака не разнес его, как металл, на куски.

Когда сознание медленно вернулось (вернее, когда прошла ударная волна, оглушившая меня на несколько очень страшных секунд), я поползла к нему, собираясь рассказать о втором взрыве не зная, смогу ли заговорить. Мне было легко на душе.

Легкость никуда не ушла. Легкость унесла с собой боль точно так же, как унесла его имя. Я тормошила его за обгоревшие плечи способной двигаться рукой и что-то пыталась бормотать вслух, выплевывая из рта засохшие куски крови. По полному отсутствию движений мертвой маски (остатков его лица) я пыталась разобрать, что он слышит из набора моих откровений. Я была уверенна в том, что он меня слышит. Слышит, несмотря ни на что! Несмотря на то, что у меня получаются не слова, а нечленораздельное бормотание… Все равно, он меня слышит. И легкость больше не была сплошной стеной. Легкость стала небом, упавшим, как шаль, на мои плечи.

Помню то, что произошло перед поездкой. Помню так же отчетливо, как и первый взрыв. Помню деревянную обивку стен, стойку бара. Оленьи рога на стене. Помню все, точно зная, что мне никогда не удастся забыть.

Он рождался одноцветной радугой неуклюжих мальчишеских движений. Он рождался музыкой неизведанной чарующей глубины. Зарождением новой жизни, чем-то новым, внезапно открывшимся для моих глаз… Он был маленьким не коронованным Богом в потаённых глубинах человеческого сознания, маленький кусочек вечности, растворяющийся необыкновенными радужными соцветиями искрящихся глаз. Я прижимала отражение его глаз к своему сердцу как драгоценные сверкающие изумруды, пытаясь спрятать в своей крови это ощущение света и солнца. Я ласкала кольца его волос, мягкий шелк, падающий на мои пальцы. Я прикасалась губами к шероховатой коже, спрятанной в темноте, не понимая, что такого особенного содержится в этом обыкновенном человеке.

Он был солнечным светом, ласкающим поверхность темного дна бездны. Я не видела ночи, я не видела мглы, ничего не видела, кроме шелка его волос и каких-то странных глаз, смотревших с выражением, которого я не понимала. Глаза оставляли маленькие точки в глубине пустоты, даря заново надежду и веру. Взявшиеся ниоткуда, эти мысли (парный шизофренический синдром) возносили меня к потолку парадоксом наступления истины: сразу же отправляясь в опасное место с первым встречным незнакомцем, подвергаю ли я опасности свою душу? Или, наоборот, спасу то, что осталось от моей души? И почему вдруг, забыв обо всем, я начинаю мечтать, как будто ничего не произойдет. Мечтать о надежде и вере.

Я определила его тип с первого взгляда. Наверное потому, что в определении людских типов у меня был наметанный глаз. Я встречала подобных мальчишек в неимоверных количествах. Все они были одинаковы. Такими амбициозными современными мальчишками были полны все коридоры телестудии, я проглатывала их с косточками и переваривала, как подыхающий от удушья, удав, подпитывая их энергией угасающие старые жилы моей абсурдной программы. Мальчики мечтали сделать карьеру на телевидении и попадали в мои лапы, все равно, как в жесткую бронированную клетку. Обожание, светившееся в их глазах, по большей степени было поддельным, злобным и очень фальшивым, похожим на поддельное электрическое тепло, возникающее от стандартной батарейки. А жизненные манеры, основанные на хватке и наглости, как-то меркли, когда через них пропускали высоковольтный ток. В общем, его порода была мне знакома. Я не любила таких людей. Он был точно такой же: поглощающий в баре коньяк маленький бизнесмен, надменный владелец темно-зеленого «форда-сиерры», не понимающий, что для наглости машина должна стоить намного больше.

Я поймала отражение его глаз в бокале с омерзительным пойлом, подарившим мне какое-то особенное размягчение мозгов. Это был гадостный напиток, ничем не напоминавший даже самый плохой виски. Я поймала два зрачка, плавающих в моем бокале вместе со льдом, точно так же, как раньше поймала отражение новой машины в оконном стекле. И лопатками почувствовала, что мой план в отношении поездки в каньон может осуществиться.

Я коснулась рукой своих волос (после тяжелой и утомительной поездки моя прическа напоминала распушившиеся обломанные перья) и решительно пошла вперед. Ленивые остатки моей съемочной группы в тот момент частично оккупировали единственный в баре бильярдный стол, пытаясь резаться в русский бильярд на деньги с местными завсегдатаями подобных увеселительных заведений. Возле стойки бара я заказала какой-то местный коктейль (и как только отпила глоток, сразу пожалела, что это сделала). Настала пора обдумывать дислокацию. Думать долго мне не пришлось. Я поймала спиной заинтересованный взгляд владельца машины и обернулась. Так впервые я увидела лицо человека, которого впоследствии мне предстояло и убить, и спасти.

Тогда, конечно же, я не могла и предположить такое странное сочетание. Но в тот, самый первый момент я не запомнила его лица, я не узнала бы его в толпе ни за что, только общие очертания массивной фигуры, похожей на сотню, тысячу других подобных фигур. Может, я не запомнила его лицо потому, что усиленно пыталась поймать его второй взгляд, понимая ясно и отчетливо бессильное безумие собственных поступков. Что-то очень большое, очень теплое, очень свежее и непонятное вдруг наплыло на меня ниоткуда. Там, в заплеванной забегаловке дешевого провинциального отеля. Я устала от людей и их слов, устала от самолета, устала от везущего к турбазе микроавтобуса, устала от пустоты и от собственных попыток вырваться из замкнутого круга. Виски с последним коктейлем образовали гремучую смесь, которой хватало для того, чтобы поднять меня к небу, а потом бросить обратно, об стол или об пол, разбивая кости, как ненужные слова и поступки. Я приехала только для того, чтобы отправиться в каньон. Я вела саму себя в этот каньон, принимая в кровь караулящее меня зло, открывая ему путь, подружившись с фальшивым, не нужным мне небом. Я чувствовала дыхание каньона даже на расстоянии целого миллиарда шагов, отделяющих меня от последнего, принимающего душу, предела. Я сжилась с этим и уже привыкла так жить.

Дыхание каньона – только зло и порок, сконцентрированные в достаточной для восприятия степени. Я давным-давно исчерпала в себе добро, я давно была грязью, была смертью и понимала – все это когда-то придет. Так раньше или позже – какая разница. Я отгоняла от души мне совершенно не нужные светлые тени. Я была готова на все, только чтобы на миг слиться с манящей в даль, притягивающей к себе чернотой, забирающей навсегда мои последние силы.

Я знала, что единственное место, способное теперь понять меня – это каньон. Единственное место, обрекающее меня заново родиться свежей, воскрешающей к жизни силой. Я могла бояться черноты потому, что сама была чернотой. Уходя в непробиваемую страшную мглу грязи и боли, ставшую необычайно притягательной и оттого немного тоскливой. Маленький владелец «форда» не мог этого знать. И было хорошо, что на лицах людей так редко отражаются тревожащие их черные тени. Он не мог знать о том, что я рвалась к каньону, как к последнему пределу окружающей меня темноты. К пустоте, способной воскресить мои душу и нервы. Я добивалась незыблемого права – выплеснуть из души заполнившую ее тьму, не причиняя никому боли и страха. Каньон был последним местом, способным меня спасти. Я и сама не понимала того, почему придаю ему такое значение. Я не хотела жить потому, что до безумия любила жизнь. Каньон существовал в моей душе как отверстие, выпускающее наружу темные силы, направляя их в определенное русло, разрушая все на собственном трагичном пути, калеча любые, прикоснувшиеся к этому истины. Каньон представлялся мне огромной чашей, способной впитывать в себя темные силы. И, подпитываясь капля за каплей, сохранить то, что могла дать концентрация всей этой черноты – жизнь, неведомую, неповторимую, а, главное, новую жизнь.

Кто же этот человек? Лампы закрывали его лицо. Но почему-то мне хотелось подойти к нему совсем близко. Идти, не понимая, что происходит, до конца. Каждое его движение было словно тень над землей. И, подчиняясь этой тени, я падала в какую-то пропасть, в которой никогда не находят ответов. На самом деле (я вспоминала это потом много раз), он сам первый подошел ко мне, хотя мне казалось, что это я шла к нему. Увидев меня в одиночестве возле стойки бара, он подошел сам.

В тот вечер единственным, что разговаривало со мной, было мое состояние холодного бешенства, сжиравшее мозг. Бешенство, словно замкнутое, крепко спаянное кольцо, из которого я не могла найти выхода. Я попала в западню. Я пыталась бороться с этой западней и мозг лихорадочно рвал свои клетки, чтобы найти выход. Выход в захолустье, где нет ни людей, ни машин! Выход в проклятом поселке, забытом Богом! Выход в глазах осуждающих меня людей, моим безумием лишь маскирующих собственную предательскую трусость! Я металась по бару захолустной дыры, металась, как раненый зверь в клетке. Алкоголь наполнял бессмысленным огнем все происходящее вокруг и все это было так нелепо и глупо.

Автостоянка перед турбазой представляла собой прямоугольник, словно слепленный из каких-то неровных линий. Волнистые, разорванные, эти линии (границы стоянки) местами поросли обильной травой. Когда мы только подъехали, я сразу поняла, что это дыра, причем явно не процветающая дыра вообще без клиентов. Деревянное здание выглядело перекошенным, а сама стоянка выглядела так, будто последний автомобиль останавливался на ней лет двадцать назад. На угловой вывеске бара не горело несколько букв. Название бара «Охотничий приют» читалось как «о…т. и…чий…р..ю..т», а лицо женщины за стойкой (как выяснилось впоследствии, она же являлась хозяйкой сего заведения) выглядело так, что сразу же хотелось предложить ей выпить. В общем, полная иллюстрация народной пословицы «я встретил вас, и стал заикой». Духи этой мадам заменял крепкий запах деревенского самогона (настолько крепкий, что казалось она даже обливается им). Дыра, одним словом! Дыра, способная вызвать только одно – злость. Я поняла, что все это было сделано специально для меня назло, в насмешку и не вызывало сомнений – кто это сделал. Тот, кто пытался убить двух зайцев одним выстрелом: сократить расходы и насолить мне, то есть, директор моей съемочной группы. К нему я и развернулась в ярости, как только мы вошли в холл дыры (вдобавок ко всему, в темноватом холле невыносимо воняло жареным луком).

– Ты это специально сделал, так?

– Да, – последовал наглый ответ, – я специально выбрал самую худшую турбазу из всех! Надеюсь, что ты тут не задержишься и поскорее уедешь!

– Можешь на это не рассчитывать! Я не уеду, даже если мне придется спать на голой земле!

– Посмотрим! Знаешь, это заведение на грани закрытия: хозяйка сильно спилась, а турбаза и бар почти разорены. К тому же, здесь почти нет удобств и никогда не было ремонта! Канализация забита, трубы проржавели и вышли из строя, стены покосившиеся, а крыша течет. Можешь не сомневаться, здесь действительно отвратительно!

– Что ж, вот тебе и придется здесь мучаться первому, потому, что я никуда не уеду. А что касается меня, то я могу вынести и худшее! Мне приходилось в жизни видеть условия намного хуже, так что я переживу.

И, гордо вскинув голову, уверенно пошла вперед. Мой энтузиазм несколько улетучился, когда, войдя в номер, я увидела выцветшие обои с пятнами от клопов, кровать с продавленной сеткой, вытертый коврик на полу, разваливающийся гардероб и окно в трещинах. Впечатление усугублял туалет – единственный в конце коридора, и, конечно, неисправный. Я почти выбежала из своей жуткой комнаты, пытаясь срочно взять себя в руки. Мое пребывание или не пребывание в подобном кошмаре зависело только от того, как скоро я отправлюсь в каньон и завершу там свои долгие поиски. Впрочем, я не сомневалась в том, что меня ждет… Когда, бросив сумку с вещами в комнате, я вышла на стоянку к микроавтобусу, на котором мы приехали, я увидела, что никакого ключа зажигания нет (хотя прошло всего десять минут с момента нашего приезда). Я бросилась к водителю. Тот удивленно сообщил, что ключ сразу же забрал директор группы и как вообще могло быть иначе?

– Верни мне ключ! Немедленно! – я ворвалась в номер, ничуть не лучше моего. Судя по спокойствию моего оппонента, его совсем не смущали плохие условия (или он не собирался здесь жить).

– Зачем тебе ключ?

– Я поеду в каньон!

– Разумеется, ты никуда не поедешь.

– Немедленно отдай мне ключ!

– И не подумаю!

– Но это же глупо! Я просто позвоню продюсеру и…

– И отправишься на тот свет уже этой ночью! Кстати, чтобы спасти твою идиотскую шкуру, я дал ему адрес совершенно другой гостиницы – комфортабельной, в туристическом центре поселка. Если тебя станут искать, никому не придет в голову, что ты можешь остановиться в такой дыре на отшибе! Тем более в дыре, которая через пару недель предназначена на снос!

– Еще более глупо! Я ведь вернусь в город, и…

– О нет, я надеюсь, у тебя хватит здравого смысла (если ты выберешься живой из всей этой передряги) не возвращаться на телеканал! Более того, даже там не показываться!

– Вот все и открылось! Ты специально хочешь выжить меня с канала, чтобы занять мое место!

– Тьфу, дура! Неужели ты так ничего и не поняла?

– Нет. Отдай мне ключ!

– А зачем?

– Я поеду в каньон! Поеду одна, если никто не хочет рисковать!

– Нет. Ключ ты не получишь. И никуда не поедешь. Это мое последнее слово.

Взбешенная, я вырвалась в коридор, в дикой ярости способная снести все на своем пути. Впереди послышалась негромкая музыка. Вскоре я оказалась перед дверью бара. Мы подъехали в сумерки, теперь же за окнами была густая, сплошная темнота. Я подумала, что в темноте ехать в каньон бессмысленно. Утро… Я сумею что-нибудь придумать до утра! Бог знает как, но отсюда я вырвусь! Может быть, в каньоне меня ждет засада, даже наверняка ждет, но это не имеет никакого значения! Главное только одно – добраться до каньона, и я доберусь туда, даже если мне придется идти пешком или ползти! Возможно, я и пойду пешком, на рассвете! Силы мои были на исходе, я почувствовала, что в данный момент имеет смысл выпить что-нибудь покрепче и думать дальше, до тех пор, пока не прояснятся мозги простой и доступной мыслью!

19

Я решительно толкнула дверь бара, обыкновенного провинциального бара с бильярдными столами, тихой музыкой и искусственными рогами на стенах. Мои сослуживцы уже успели облюбовать бар, до меня доносился звон посуды, стук бильярдных шаров, смех… Бар находился на отшибе и, кроме нас, в нем было еще несколько человек, судя по всему, местных завсегдатаев. Я подошла к стойке бара и заказала коктейль с водкой. Его налил пожилой бармен, горящий нетерпением вступить в разговор с приезжими из города. Я отвергла все его попытки вступления в разговор, отошла от стойки и, прежде чем опустилась за ближайший столик, дверь распахнулась.

В бар, немного сутулясь, вошел новый посетитель – светловолосый коренастый парень лет 25–27, в джинсах и черной футболке, с каким-то странным выражением лица, словно удивленным или рассеянным, и глазами, которые нетерпеливо бегали по сторонам, а в руке… В руке было нечто, похожее на ключи от машины. Ключи от машины! Стараясь, чтобы мое напряжение не стало заметным, я медленно прошла через весь бар и вышла на улицу. Так и есть, мои подозрения оказались верны. На стоянке, чуть поодаль от нашего микроавтобуса стоял автомобиль – «форд-сиерра», популярная недорогая модель, принадлежащий явно тому самому парню, который только что вошел в бар. Тут меня осенило решение, способное прийти в голову только когда подворачивается счастливый случай. Разумеется, теперь я точно попаду в каньон!

Тут послышались шаги и, обернувшись, я увидела, что на крыльцо турбазы вышел тот самый парень, владелец «форда». Он курил. На его лицо падал свет от неоновой вывески, довольно яркий свет, хотя не все буквы горели. Его лицо снова показалось мне очень странным. Оно было мне знакомо, словно я уже видела этого парня прежде. Но это было не так. У меня неплохая память на лица и мы не встречались раньше, но все-таки… Впрочем, какая разница. Бросив еще один беглый взгляд на автомобиль (словно последний раз утверждаясь в своем решении), я распрямила плечи и, гордо подняла голову, пошла вперед. Я шла по направлению к парню. Я была достаточно пьяна для того, чтобы сохранять вполне нормальный твердый расчет. Из моей съемочной группы никто не хотел ехать со мною в каньон. Из местных жителей ехать со мной никто не захочет ни за какие деньги. Взять напрокат машину здесь было негде.

Я проснулась от струйки дыма, щекотавшей мне ноздри. Он курил в темноте. С удивлением я обнаружила, что лежу у него на груди, свободной рукой он нежно гладит мои волосы, и что мне приятно такое пробуждение (а чем приятно, ни за что бы не смогла объяснить).

– Ты уже не спишь?

– Нет.

В темноте я заново открывала для себя его голос с непривычными нотками мужественной мужской стали. Честно говоря, в самом начале нашего знакомства он показался мне какой-то соплей. Но теперь его голос звучал твердо. Я давно уже не слышала таких голосов.

– Послушай, я хотел… – легкая пауза означала, что он облизнул пересохшие губы, настораживая меня этой непонятной нервозностью.

– Послушай, я хотел признаться тебе кое в чем…

– В чем?

– Понимаешь, я… не случайно появился в этом баре гостиницы. В тот вечер я пришел туда только потому, что приехала ты.

– Что?

– Я знал, что ты недавно приехала, поэтому быстро пришел.

Раньше мне казалось, что огонек его сигареты освещает слишком много. Теперь же тьма стала сплошной. Сгустившимся покрывалом, в котором я не видела ни просвета, ни выхода. Ощущение тревоги нарастало, как снежный ком.

– Но ты не мог знать, что я приеду именно в этот день, именно в эту дыру! (В моих ушах вдруг зазвучал предательский голос о том, что никому не придет в голову искать меня в дыре на отшибе, что в поисках меня станут прочесывать лишь комфортабельные отели в центре).

– Мог. Дело в том, что в каждой гостинице, на каждой турбазе города у меня есть свой человек, которому я плачу за сведения о приезжих. И каждый из моих людей должен сообщить, если однажды появишься ты. Я платил им специально, чтобы первым узнать о твоем приезде. Эти люди из гостиниц… Я не забыл ни одну дыру, даже такую, в которой тебя нашел. Обо всех, посещающих наши места, мне сообщали ночные портье, дежурные горничные, бармены, старшие менеджеры или хозяева. Из той жалкой дыры позвонила хозяйка сразу же, как только вы появились в холле. Там мало обслуживающего персонала, к тому же, эта хозяйка предпочитает все деньги зарабатывать сама.

– Так, – я резко села, отстранившись от него, стараясь изо всех сил, чтобы мой голос звучал спокойно. Так. Значит, ты просто за мною следил. Это верно?

– Можно сказать и так!

– И думая, что наша встреча случайность, я ошиблась?

– Да. Наша встреча не была случайностью. Я специально приехал на машине, догадываясь, что ты будешь искать возможность быстро попасть в каньон.

В каньон?! – это было уже слишком! От страха у меня потемнело в глазах и все спокойствие как рукой сняло, – Но откуда ты мог это знать?

– Я знал. Мне рассказала об этом Вера.

– Вера?

– Что за манера вечно переспрашивать? Вера! Вера Алексеева! Я ведь в самом начале сказал, что хочу кое в чем тебе признаться. Я родной брат Веры Алексеевой. И, так как мы всегда поддерживали тесные родственные отношения, секретов друг от друга у нас нет. Вера рассказала мне все: о твоем прошлом визите в N и о том, что ты интересовалась смертью Вити. Честно говоря, я пропустил почти весь ее рассказ мимо ушей, кроме одной части, той, где речь шла о тебе.

– Почему же, обо мне?

– Потому, что я интересовался тобой. Из рассказа Веры я сделал вывод, что ты еще появишься в наших краях. Хотя бы, из чистого любопытства. И, как видишь, я оказался прав.

– Ты рисковал в своих предположениях. Я могла и не приехать.

– Могла. Но я знал, что ты приедешь. Чувствовал, если хочешь.

– И долго ты ждал так моего приезда?

– Несколько месяцев.

– И все это время платил в гостиницах?

– Платил.

– Но это же сумасшедшие деньги! Почему?!

– Что ты хочешь услышать?

– Разве я не ясно задала вопрос? Какого черта ты устроил весь этот цирк? Зачем следил за мной? Зачем появился мне на глаза? Какого черта не признался сразу, что ты брат Веры? Что ты знаешь? На кого работаешь?

– Успокойся! Я ни на кого не работаю, только на себя. А следил за тобой и ждал только по одной причине. Видишь ли, я очень долгое время был в тебя влюблен. Но, конечно, понимал, что все это несерьезно. Я не из тех людей, которые глупо бегают за недоступными кумирами. Я понимал, что ты далека, как звезда. Просто ты была для меня неким светлым образом, который всегда значил очень много, но одновременно всегда имел неясные, расплывчатые очертания. И вот однажды у моей сестры случилась беда. Погиб Витя, хороший, близкий мне человек, можно сказать, мой друг. Погиб тайно, страшно, появилась вся эта буря сплетен и слухов. Страшно сказать, что пережила Вера из-за всего этого. Я помогал ей, у нее были еще какие-то друзья, которые тоже помогали ей пережить непоправимое… А потом вдруг появилась ты! Я, честно говоря, так и не понял, почему ты появилась. Это было, как гром среди ясного неба. Ты приблизилась, приобрела реальные контуры обыкновенного человека, а, главное, наша встреча стала доступной, ведь из рассказа Веры я понял, что ты еще раз обязательно приедешь сюда посмотреть каньон. Я стал ждать и твердо решил не отпускать тебя просто так, а попытаться с тобой увидеться, попытаться получить хоть какой-то шанс…

– Ты его не получил. И не получишь. Я не верю ни слову из твоей дешевой болтовни! Кто прислал письмо?

– Какое письмо? Куда?

– Ты разве не знаешь об этом?

– Нет. Первый раз слышу!

– Почему я тебе не верю?

– Не знаю.

– Что за друзья у Веры?

– Я не знаю всех ее друзей. Вера всегда была очень общительной, у нее совершенно разные знакомые.

– Что значит разные?

– Из противоположных социальных слоев, если можно сказать так. Ты – тому подтверждение. Ведь сумела Вера познакомиться со знаменитой телеведущей, да еще и вызвать ее в наш паршивенький крошечный городок?

– Почему ты думаешь, что меня вызвала сюда Вера?

– Кто же еще?

– А пистолет? Кто оставил ей пистолет?

Я, пистолет мой. Я знал, что ей угрожают. Вера сказала мне об этом и я купил пистолет, чтобы она могла себя защитить. А какое это имеет значение?

– Ты знал, что хранила Вера в саду? Знал, что она отдала мне?

– В саду? А что могла Вера хранить в саду? Старые грабли? Или черенок лопаты? А может, свои любовные письма? Неужели действительно любовные письма? И с кем у нее был роман?

– Не болтай чепухи!

– А ты не задавай глупых вопросов! Спроси еще, что она прятала под подушкой или в диване! Откуда я могу про это знать? Наверное, какие-то женские дела! Если б там было что-то существенное, она бы мне об этом сказала! А если не сказала, значит там была какая-то ерунда. Вера всегда была сложным человеком. Я люблю ее, я жалею ее, но я не могу знать обо всех ее поступках. В конце концов, Вера – взрослая женщина и у нее своя жизнь. Я не понимаю, какое отношение имеет все это к нам? К нашим взаимоотношениям?

– У нас нет никаких взаимоотношений. Надеюсь, ты не строишь иллюзий. Все, что мне от тебя нужно – только твоя машина!

– Это не так сложно понять.

– Разумеется!

– Ты всегда так откровенна?

– А ты?

– Почему ты считаешь, что я тебе солгал?

– Вся твоя история шита белыми нитками.

– Что именно так тебя настораживает?

– Откуда ты мог знать, что я приеду в конце июля?

– Я уже ответил на твой вопрос! Я не знал, когда точно ты приедешь. Я просто знал вообще, что ты приедешь!

– Не знаю почему, но по какой-то причине я тебе не верю.

– Это не страшно. Не веришь сейчас – поверишь потом. Я не собираюсь тебя торопить или подгонять. Я могу ждать столько, сколько ты хочешь. Могу ждать и тебя, и поездки в каньон.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, может, ты решишь отложить поездку на некоторое время…

– Не говори глупости! Не собираюсь я ничего откладывать!

– Как хочешь.

– Я не могу ждать! У меня нет на это времени. Либо мы едем завтра утром в каньон, либо я не собираюсь иметь с тобой ничего общего! Учти, с тобой или без тебя но я все равно туда поеду! Любой ценой. Любым путем. Так что хватит этих бессмысленных словесных извержений. С самого начала я предупреждала тебя обо всем. Я не собираюсь идти ни на какие компромиссы. Я собираюсь завтра быть в каньоне и заниматься своей работой. Больше я не намерена ничего выслушивать. Либо ты едешь завтра со мной, либо не едешь.

– Я еще не видел тебя такой.

– Ты меня вообще никакой не видел.

– Ладно. Пусть будет так. Хорошо. Смотри только, вдруг сама, первая, пожалеешь.

– Это угроза?

– Упаси Бог! Конечно, нет. Я просто…

– Значит, тема снята. Кстати, я тоже умею угрожать. Так что завтра мы с тобой едем в каньон.

– Тема снята. Завтра мы с тобой обязательно туда едем.

Я улыбнулась, потерлась о его плечо щекой. А потом вдруг вспомнила… Я вдруг вспомнила, что забыла спросить, как его имя.

Помню утро. Оно вернулось ко мне потом, один-единственный раз в жизни. Оно вернулось, когда я пришла в себя на краю обрыва, чувствуя дым, ощущая порезанную травой щеку, возрождающее преддверие жизни. Словно маленький фотографический щелчок. Помню утро. Пелену облачного сизого дыма. Горький вкус первой утренней сигареты. Горькое ощущение, что ночью что-то ушло. Наверное, важное, если я вдруг вспомнила об этом утром.

– Подожди!

– Я стояла, облокотившись о раскрытую дверцу машины. Он уже сидел за рулем. Я готовилась сесть в машину и ехать к своей цели. Было очень рано. Так рано я никогда не встаю. По хилым ступенькам гостиничного крыльца бежал парень из моей съемочной группы. Рыжий оператор. Новенький. На нескольких известных программах уже успевший сделать себе имя. Талантливый мальчик.

– Подожди!

Я обернулась. Он дышал тяжело, с трудом переводя дыхание. Очевидно, бежал с верхнего этажа, пытаясь меня догнать, до того, как машина скроется вдали.

– Подожди!

– Что?

– Может быть, ты не поедешь?

Я усмехнулась, нагибаясь, чтобы сесть в автомобиль, но он снова меня удержал.

– Ну хорошо, допустим, это твоя цель. Допустим, это для тебя очень важно и ты не передумаешь. Но ты, хотя бы, скоро вернешься?

– До захода солнца мы будем на месте.

– На всякий случай, я запишу номер этой машины. Мало ли что…

Мне стало смешно.

– Запиши.

– Не задерживайся, чтобы нам не пришлось тащить из города ментов.

– Если нужно будет искать, лучше ищите сами.

– Будь осторожна.

– Не волнуйся.

– Еще не поздно передумать.

– Ничего со мной не случится.

– Там опасно!

– Я вернусь.

– Мы все будем ждать, когда ты вернешься.

Я уловила нетерпеливый взгляд моего спутника в зеркале заднего вида.

– Мне пора. Не волнуйся. Все будет хорошо.

Я ободряюще улыбнулась ему и села в машину. За поворотом долго виднелся долговязый силуэт человека, провожающего глазами пыльный след нашего форда. Внезапно мой спутник остановил машину.

– Пока не поздно, давай вернемся.

– Нет.

– Ты едешь на смерть! Одумайся!

– Не болтай глупости!

– Мы умрем так же, как умерли все. Это проклятое страшное место. Место, которое создал сам Дьявол!

– Уходи. Я сама сяду за руль.

– Без меня ты не сможешь найти дорогу.

– Ничего, как-нибудь разберусь.

– Ты погибнешь!

– Ну и что? Зато рядом со мной никто не будет распускать слюни!

– Извини.

– Поехали дальше.

– Мы уехали еще не достаточно далеко. Еще не поздно вернуться.

– Убирайся из машины, сопливое ничтожество! Либо ты едешь дальше, либо я сама сейчас тебя вышвырну! И не тяни время! Мы должны вернуться обратно на турбазу до захода солнца! Я пообещала, что мы приедем до темноты!

– Ты пытаешься меня обмануть, правда? Довольно наивно пытаешься! Я ведь все прекрасно вижу. Это написано огромными буквами в твоих глазах. Ты собираешься остаться в каньоне и после темноты, возможно, и на всю ночь. Интересно только – что ты собираешься там делать?

– Что ты болтаешь?

– Интересно, чем же все-таки ты пытаешься заниматься? Кого-то выслеживать? Обманывать? Я все вижу! Наверное, за какие-то особенные грехи Бог наградил меня интуицией. Ты оставила в гостинице свой мобильный телефон. Оставила намеренно. Почему? Ты оставила его, чтобы тебя не стали искать с наступлением темноты. Значит, ты собралась в каньон всерьез и надолго.

– Если мне там понравится – может.

Скользкие от пота ладони. Мне хотелось снимать губами с них бусинки пота. Я прекрасно ощущала – делаю что-то не то. Но сильней и сильней меня подталкивала неизвестная сила и ничего не оставалось, кроме меня и него. Так существовал каньон в глубине моей души и, возможно, это были последние глубины. Всеми порами кожи я ощущала его близость.

Край монеты становился все уже, все реже. Наверное, я убила его в такой же мере, как и каньон. Я столкнула эту машину, как если бы сделала это своими собственными руками. Я сама не понимала, что делаю и как все произошло. Я оплакивала человека без лица в ореоле засыхающих, но остающихся живыми цветов. Обращаясь к Богу, я пыталась вспомнить слова молитвы…

Ясность, поразившая меня, казалось кристальной, как лучи солнца. Испорченное управление в машине. Бесконечная слежка и, наконец, приговор. И еще, навязчивая боль, мысль: в могилу, предназначенную для меня, я забрала и его. Изначально все было устроено так, чтобы ни один из нас не выжил. Какой наивной глупостью было думать, что я спасусь! Какой фальшивой нелепостью было предполагать, что его жизнь ничего для меня не стоит! Как тесно переплелись под оплавленными краями солнечной монеты две жизни – моя и его. Так тесно, как кровавые разломанные кости двух тел, из которых медленно уходит жизнь. Сухость, похожая на спазм, мучительно сдавила горло. Словно вызов, отчаянный вызов судьбе – рывок, сдвинуть искалеченное тело с мертвой точки хотя бы на полсантиметра! Внезапно обугленная материя футболки поддалась под рукой и на мою ладонь упало что-то.

Это был диск для компьютера, завернутый в носовой платок, на котором по всей белой плоскости виднелись ржавые пятна крови. Диск вывалился не из кармана, в его футболке не было карманов. Я поняла, что он был зашит изнутри, вшит в мягкую ткань, спрятан… Медленно, дрожащими руками я пыталась отодрать прилипшую материю от того, что было скрыто внутри. Наконец мне это удалось. Я перевернула. Это был диск с вырезанными цветами. Мои мысли стремительно соединились в бурный поток, ставший сплошным стремительным отчаянием. Горячая соленая жидкость затопила глаза, унося с собой очертания каньона и солнца…

Я оплакивала своего единственного друга, появившегося передо мной внезапно в такой страшный час. Я оплакивала собственное отчаяние, которое не могла объяснить, но от того оно было не менее мучительным. Я оплакивала свою слепоту: как могла не понять, как могла не догадаться о том, что единственным человеком, способным послать такое подробное электронное письмо, был только брат, родной брат Веры Алексеевой! Только он мог знать подробности, мог провести собственное расследование и потом обратиться ко мне… Той, еще способной двигаться рукой, краешками пальцев я ощущала кровавое месиво, оставшееся от его лица.

Мой спутник оказался автором письма, которое привело меня в каньон, тем самым человеком, который открыл для меня совсем иные грани жизни. Именно он, составив письмо и отправив его мне, заставил (вернее, помог мне) изменить собственную жизнь до такой степени, что я словно бы заново родилась на свет и заново стала ощущать себя человеком. Мой единственный тайный друг, он подарил мне кислород в тот момент, когда я задыхалась в тупике. Он отправил мне письмо. Как я могла не понять. А, не понимая ничего, я подарила ему эту страшную боль. Я превратила его в кровавое месиво, лежащее на этой враждебной земле. Кровавый сгусток чудовищной, отчаянной боли…

Человек без лица теперь значил для меня всё. Он значил для меня больше всех в целом огромном и уходящем в высоту мире. Заходило солнце. Внезапно последний солнечный сполох, упав на что-то, отразился огненным пламенем на камнях, причиняя боль моим глазам. С удивлением я повернула туда голову. Справа от меня солнце отражалось неистовым блеском от какого-то металлического предмета. Это было достаточно близко. Не думая о последствиях и о боли, я поползла вперед, оставляя кровавый след на земле, помогая себе раненной рукой, а другой прижимая к себе только что найденный диск. Рывок, еще один, еще один сантиметр боли, отвоеванный у этой земли.

Солнечные лучи ярко отражала воткнутая в землю полоска металла. Это была металлическая пластинка, полированная и достаточно твердая для того, чтобы копать землю. Какая-то деталь от взорвавшегося автомобиля, отлетевшая в сторону, а потому не почерневшая от копоти. Первое впечатление было именно таким. Но, когда подползла ближе, то поняла, что впечатление было ошибочным. На самом деле, это была совсем не деталь машины. Кто-то специально воткнул полоску металла в землю в этом месте. Кто-то пометил именно этот участок каньона, оставил своеобразную метку, которую мне выдало солнце. Я вытащила металл из земли, он подавался достаточно легко.

Теперь в моих руках оказалось что-то вроде лопатки. Не обращая внимания на боль, я принялась копать. Надежда придавала мне силы. Рыхлая влажная земля (почему она была рыхлой и влажной только в этом месте?) поддавалась легко. Объяснение было простым: здесь копали, и не один раз. Возможно даже, землю смачивали водой специально, чтобы она была мягкой и легко поддавалась. Я принялась копать еще более усердно. Представляю, каким зрелищем было все это со стороны! Труп, который сам роет себе могилу. Господи, как же смешно… Страшно смешно… Смех сквозь кровавые, никому не видные слезы. Только все это не так. Я не себе рою могилу! Я рою ее другим! Я уже вырыла ее и это – последний штрих. Последние комья земли… И каждый слой – истина, что я все ближе и ближе к своей цели. Я испытывала необычайную, поднимающую над землей легкость, совершенно позабыв про боль. Теперь путь, пройденный мной, уже не казался таким страшным, несмотря на цену, которую мне пришлось заплатить. От полного триумфа меня отделяла лишь полоска земли. Разумеется, я не могла испытывать боли.

С самого начала я поняла, что следует копать землю не вглубь. Вряд ли то, что в ней спрятано, спрятано глубоко. Я вырыла лишь небольшую ямку, когда металл во что-то уткнулся. Моя самодельная лопатка уперлась в твердую поверхность. Это находилось совсем близко от поверхности земли, как я и предполагала… Еще бы, близко. Если я смогла докопаться одной действующей рукой, балансируя на грани жизни и смерти, то те, кто ее прятал, явно не старались. Или совсем наоборот. Подумать только, если б не заходящее солнце, которое, отразившись на блестящей поверхности, ослепило мои глаза, я никогда бы ничего не нашла! Никогда в жизни! Вот и не верь после такого в судьбу. Ничего не скажешь, действительно, ирония.

Передвинув мою импровизированную лопатку на несколько сантиметров вниз и врезав ее в рыхлый чернозем, я не ощутила никакого упора. То же самое справа и слева. Итак, этот предмет овальной формы, и достаточно небольшой… Воодушевленная собственным открытием, я стала копать живее. А потом обратила внимание на землю, которую открывала слой за слоем. То, что комьями падало с моей лопатки, уже не было обычной землей. Рыхлое серое мертвое вещество немного напоминало пепел или слипшуюся пыль. То, что было зарыто здесь, обладало действительно ужасающей силой! Оно сумело уничтожить чернозем. Никогда я не слышала ни о чем подобном, и тем более не видела похожих химических реакций. Что-то, уничтожающее все вокруг и спрятанное так близко от поверхности. Еще несколько взмахов металлической пластиной, еще более страшный вид вырытой земли. Моим глазам предстал серебристый металлический цилиндр с плохо завинченной крышкой. То доказательство, ради которого я прошла весь этот путь. Я его нашла! Я нашла а, значит, моя жертва была не напрасной. Голова закружилась, как перед потерей сознания, но моя воля была сильней.

Я смотрела на металлический цилиндр – тайное проклятие поселка. Впрочем, он немного расплывался в моих глазах. И причиной этому была моя боль, вернувшаяся кажется, с новой, дьявольской силой… Слезы по щекам, раскаленной жидкостью уносящая каньон и расплавленные края солнца. Губы складывались в языческий ритуал пришедшей впервые в жизни молитвы. Я молилась этому небу и этому солнцу, этой проклятой и убитой земле.

– Не умирай… – я выплевывала засохшую кровь высшим благословением боли, моля человека, который не мог меня слышать, – не умирай… пожалуйста…

Мне хотелось кричать. Обхватив расколотый череп, я вдруг закричала диким голосом:

– Не умирай! Не умирай! Прости меня! Пожалуйста, прости меня!..

Я знала, больше ничего мне не понадобится в жизни, кроме одного. Только чтобы не умирал этот человек без лица, человек, которого я убила. Я? Или каньон? Или мы вместе, соединившись проклятой дьявольской парой? Эха не было среди гор. Были только слезы о моей растраченной жизни. Я раскачивалась над человеком без лица, имени которого я не помнила, раскачивалась в такт собственной боли, повторяя несколько слов как заученный речитатив:

– Не умирай…. Прости меня… не умирай… прости меня…

Я не плакала, хотя мои слезы существовали, только они были глубоко внутри глаз. Я просила небо и солнце, я просила каньон не лишать его жизни. Я готова была отдать абсолютно все, даже собственную жизнь, чтобы этот человек остался, даже если потом мне от этого будет хуже. Все равно. Все вокруг вторило мне в такт, отпевая его уходящую жизнь.

«Прости… прости… прости меня… Я не хотела… Я должна была остановиться… Я должна была спасти тебя… чувствовала, что поступаю не так… Я предвидела этот страшный уход из жизни. Я унесу с собой твою жизнь. Я буду любить тебя до безумия, так, как никто не любил тебя прежде. Ты станешь моим светом, моим дыханием, моей религией, моей верой и моей теплотой… Станешь моим Богом, моей законченной молитвой… Прости меня ради всего святого, прости за то, что я позволила тебя убить, что я не помешала тебя убить, зная, что может случиться в каньоне… Прости во имя окружающей меня пустоты. Прости во имя моей прежней искалеченной жизни…»

Я оплакивала без слез этого человека, ставшего вдруг самой большой моей ценностью за несколько часов отчаянного больного пути. Человека, умершего или близкого к смерти в самом расцвете жизни. Я оплакивала не созданный дом, не рожденных детей, не надетое свадебное платье, не пришедшую искренность неувиденной чистоты, не открытую жизнь обреченной к бессмертию жизни. Я выплескивала из собственного сердца прежде пройденные пути. Мне не нужно было теперь ничего, кроме человека, приходящего ко мне моей смертью. Он был светом, был болью, я поддерживала рукой его голову, умоляя вернуться хотя бы на одно-единственное мгновение. Я хотела быть с ним ради новой, возможной для нас обоих, жизни. Внезапно последний солнечный луч прорезал нависающую надо мной темноту. О чем это я… Ведь все будет не так! Совсем не так, если больше не существует проклятия! Нас найдут. И он будет жить. А когда он вернется в жизнь, все будет совсем по другому.

Надежда сдавила горло так, как может сдавить только боль. Острая надежда, как скальпель хирурга. Нас найдут. Рассказав об этом, солнечный свет уходил. Мысли складывались в слова, в те слова, которые я все-таки вырвала из своей смерти. Это было странное послание в форме письма. Послание, за которое я заплатила своей жизнью.

20

«Дорогая Сара, здесь, на этой кассете (какое счастье, что я захватила с собой диктофон и он каким-то божьим чудом не разбился при падении машины), я запишу всю историю каньона. Я расскажу все от начала до конца, выстрою все факты и события в цельный ряд, и когда ты услышишь эту страшную историю, ты поймешь, что я сделала то, что казалось невозможным. Я помню, как в самом начале, при нашей первой встрече ты сказала, что я не смогу сделать этого никогда. Моя единственная надежда, что нас найдут. Я надеюсь на это всем сердцем, глядя на последние лучи заходящего солнца. Но если нет… Что ж, я к этому готова. Я должна быть готовой ко всему, если уж мне хватило мужества пройти этот путь. Если нас не успеют найти, если в каньоне обнаружат только два трупа, эта кассета все равно попадет к тебе. Если она попадет к тебе, когда меня уже не будет на свете, расскажи миру о Дьяволе, которого я сумела прогнать. О Дьяволе, которого в этих местах больше нет. Не нужно никаких громкий слов, расскажи о том, что больше не существует проклятий этого маленького поселка. Все доказательства найдешь в моей квартире, все, кроме двух. Эти два – цветы и цилиндр, зарытый в земле, в каньоне. Будь очень осторожна и предупреди всех – к цилиндру нельзя прикасаться руками.

Первое, с чего мне хотелось бы начать, это стоматологическая карта, по которой вы сможете опознать труп Виктора Алексеева. Незадолго до своей смерти Виктор Алексеев посещал врача-стоматолога. У врача сохранился рентген челюсти. По зубным пломбам очень просто определить личность человека, идентифицировать его. Помните тот труп неизвестного старика, который был найден в каньоне? Он пролежал в каньоне всю ночь из-за бюрократических проволочек поселковой власти, а утром, когда все-таки приехали представители официальных органов из города, с ужасом было обнаружено, что у трупа исчезла голова. Кто-то прокрался ночью в каньон и отрезал трупу голову. Голову действительно отрезали два человека, которые тайком ночью пробрались в каньон.

Это были Вера Алексеева и ее родной брат – тот самый человек, который написал мне письмо, тот самый человек, труп которого, возможно, найдут рядом с моим в этом самом знаменитом каньоне… Тот самый человек, который привез меня сюда, чтобы я могла завершить то, что начала и поэтому попал вместе со мной в предназначенную мне страшную автомобильную катастрофу. Они отрезали голову трупа и унесли, чтобы опознать его по стоматологической карте и доказать насильственную смерть. Увы, им так и не удалось это сделать. Вера спрятала голову в металлический ящик, а сам ящик закопала в своем саду. Она отдала мне этот ящик, отдала голову Виктора, чтобы я имела на руках опознание по всей форме составленное врачом-стоматологом.

Я успела все это сделать. Официальное медицинское свидетельство хранится в моей квартире. Очень часто человека можно опознать по отпечаткам пальцев. Но тело Виктора было в таком состоянии, что отпечатков уже не существовало из-за большой степени трупного разложения. Руки начали разлагаться быстрее потому, что для лучшего эффекта (чтобы стереть отпечатки пальцев) их специально закопали в отравленную землю… Кстати, это самая первая ложь, с которой мы сталкиваемся на протяжении всей жуткой истории: неизвестное тело, найденное в каньоне, было не старым, а просто разлагающимся! Почему? Объясню чуть позже, когда расскажу обо всем.

Второе – копия письма тети Лиды, которое она пыталась отправить в посольство. Тетя Лида не знала событий в точности, она могла только предполагать их. Но именно благодаря ей я поняла абсурдную схему, по которой действовали эти… (не могу сказать люди). Помощь от ее письма была для меня неоценимой. Особенно то, как разумно и толково она разложила по полочкам те факты, которые были ей известны.

Третье и очень важное, о чем я хочу рассказать – визитка, которую так же, как и ящик, отдала мне Вера Алексеева. Визитку оставил человек, по чьему приказу и началась охота на Виктора. Тот самый босс, который присмотрел подвалы Северной башни для своих целей. На ней указано имя: Анатолий Павлович Горянский, депутат, директор металлообрабатывающего комбината. Сама по себе визитка не служила бы никаким доказательством (Горянский просто заявил бы, что визитку у него украли, что сотни таких визиток он раздает каждый день), если б не одно важное обстоятельство. На ней рукой самого Горянского (почерк очень просто можно установить экспертизой и доказать его подлинность) было написано следующее – „для Виктора Алексеева“ и номер мобильного телефона, по которому Виктору следует позвонить, если он передумает.

Впоследствии Горянский понял, какого дал маху! Позже эту визитку станут вымогать у Веры, угрожая жизни двух ее дочерей. Но Вере чудом удастся убедить бандитов, что никаких визиток Виктор ей не отдавал. Ей поверят. Вера сохранит эту визитку, как драгоценность, чтобы потом передать мне. Думаю, она прекрасно знала о письме, которое отправил мне брат. Наверняка у них не было секретов друг от друга. И еще, я полагаю, что Вера очень рассчитывала на то, что начнется расследование, если не из-за смерти Виктора, то из-за смерти иностранного журналиста Поля Вердена.

Теперь о Поле… Я понимаю, что для тебя это будет особенно больно, но я расскажу тебе о том, как и за что убили Поля. В то утро Поль поехал к Горянскому не для того, чтобы взять интервью. Поль решил поставить негодяя перед фактом, может быть, как-то напугать осведомленностью зарубежных средств массовой информации. К сожалению, Поль так и не понял до конца, с кем он имеет дело. Он, как и все остальные, попал под влияние легенды (вернее, сильного красивого и светлого образа, навязанного Горянским окружающему миру о себе) о преуспевающем честном бизнесмене, который занимается своим бизнесом и ничего не понимает в грязной политике. Думаю, что как только Поль договорился с ним о встрече, Горянский сразу же догадался обо всем и сделал соответствующие распоряжения.

Он знал о том, что Поль занимается распутыванием этой истории и был готов к тому, что рано или поздно Поль выйдет на него. Горянский был готов к звонку Поля (даже без объяснения цели своего визита). Поэтому Поль был убит так быстро – прямо на обратном пути. Предполагаю, что когда Поль только въезжал в ворота дома Горянского, машина, которая должна была его убить, стояла где-то наготове, поблизости. Почему же Горянский все-таки принял Поля? Тебе будет неприятно это читать, но мне кажется, что он просто развлекался, играя с иностранцем, как кошка с мышью… Даже если бы Поль приехал брать нейтральное интервью, он все равно был бы убит хотя бы потому, что Горянский все точно знал. К примеру, точно знал о том, что Поль ездил в N. несколько раз к Виктору Алексееву…

Кстати, способ, которым Горянский избавился от Поля Вердена, это тот же самый способ, которым он решил избавиться и от меня – автомобильная катастрофа. Господин Горянский у нас проверенный специалист по автомобильным катастрофам, уже не первый раз он избавляется он нежелательного „объекта“ таким способом. В случае со мной Горянский не рассчитал только одного: что в машине вместе со мной будет другой человек. Человек, способный отдать за меня свою жизнь, человек, который в момент взрыва спасет меня ценой собственной жизни, успеет вытолкнуть из летящего автомобиля, но не успеет выпрыгнуть сам. Благодаря любви этого человека, благодаря его мужеству я могу рассказать обо всем. Я, наверное, смогу даже больше – остаться в живых, даже в том случае, если его не спасут. Жить, просто жить ради того, чтобы его жертва не была напрасной.

Теперь подробнее о самой истории, о том, из-за чего погибли Виктор Алексеев, Поль Верден и был тяжело ранен тот человек, который стал для меня дороже всего на земле, мой запоздавший любимый…

Начну с самого начала. Представь себе довольно мерзкую и стандартную (для нашей страны) историю о человеке, который крадет документы (вернее, целый пакет документов) на крупный металлургический комбинат, который вот уже несколько лет стоит мертвым, никому не нужным грузом. Впрочем, ради справедливости следует сказать, что сам завод совсем не был ему нужен, как таковой. Он решил просто приобрести это место, плюс большое количество бесплатных стройматериалов. Или, на худой конец, корпуса завода, которые можно сдавать в аренду или просто продавать очень выгодно. Он и не думал оставить завод себе в качестве производства. Деньги у этого человека были большие: вот уже несколько лет он занимался одним из самых прибыльных дел – продавал металл за рубеж, тот самый металл, огромные залежи которого находились на том самом мертвом производственном гиганте (разумеется, этот человек был сотрудником завода в руководящем составе).

Итак, он крадет пакет документов (или немного подделывает бумаги – разница, собственно, небольшая). Несколько крупных взяток вышестоящим чиновникам и незаконная приватизация оформлена. Наш предприимчивый делец становится единственным владельцем крупного неприбыльного завода, получая его в полную свою собственность. Но, пока происходит процесс „оформления документов“, нашего героя посещает гениальная по своей простоте мысль: зачем продавать или разбирать комбинат, если его можно использовать? Зачем же продавать иностранцам чистый хороший металл, если, имея соответствующее оборудование, его можно переплавлять, разбавлять, уменьшать концентрацию, то есть дурить зарубежных покупателей, подсовывая им сплав вместо чистого (к примеру) алюминия. Может, с точки зрения технических терминов я не все назвала верно (я в металлах не разбираюсь, тем более в их производстве), но сама мысль верна. А мысль у нашего героя была такая: вместо того, чтобы продавать один кусок чистого алюминия один раз, его можно разбавить и по той же самой высокой цене продать три раза и получить не одну сумму от продажи, а три. Получив завод, он тратит еще некоторую сумму на его восстановление, оснащает современной аппаратурой плавильные цеха, закупает технику хорошего качества, нанимает первоклассных специалистов по металлу, самых лучших со всей страны (которые получают тройную зарплату за молчание) и начинает экспериментировать.

Затея увенчалась полным успехом и принесла немалые барыши. И так бы продолжалось до сих пор, завод работал бы, а наш делец совершенствовал свой теневой бизнес, если б не одно обстоятельство, вернее, случайность… Однажды, в качестве свежего сырья, он покупает по самой дешевой цене оборудование нескольких лабораторий одной воинской части. Это была давным-давно несуществующая воинская часть и лаборатории не использовались множество лет. Ее расформировали еще при советской власти по непонятной, как всем казалось, причине. Но в дальнейшем эта причина станет ясна. Строения и лаборатории на территории части стояли заброшенные и разворованные. Лаборатории представляли собой груду бесполезного металлолома и устаревших конструкций, в которых содержался металл, но только в сплавах. То есть для воров, которые всегда раст аскивают то, в чем содержится металл в чистом виде, эти лабораторные конструкции не представляли интереса по той причине, что отделить полезный металл в них можно было только на заводском, крупном промышленном оборудовании. Дальше происходит то, что принято называть случайностью или капризом судьбы.

Военная лаборатория оказывается секретным объектом, на котором в строжайшей тайне проводились опыты с радиоактивными веществами, опасные для жизни. В частности, там изучалось воздействие радиоактивных элементов на старение организма и составлялись новые, неизвестные в природе сплавы на основе радиации.

Губернатор области, в которой находится лаборатория, оказывается хорошим приятелем нашего заводского дельца и оборудование военных лабораторий (все оборудование) губернатор продает по дешевке нашему дельцу, буквально за копейки. Продает очень быстро потому, что заинтересован в хорошем участке земли, на котором находится бывшая воинская часть (в черте города, в престижном месте). Участок он собирается выгодно продать под застройку, а деньги положить себе в карман. Уже есть покупатель. Но покупатель ставит условие: избавиться от металлической рухляди, которую некуда девать. Не будет же сам покупатель возиться с этим громоздким бывшим имуществом. Ценность имеет только земля, а не ветхие бараки с грудами металлолома, который еще и содержит не металл, а непонятно что. Предприимчивый губернатор пользуется возможностью заработать очередную копейку и продает металлосодержащую рухлядь, предназначенную на свалку, своему приятелю – директору завода. Но о том, что это была за лаборатория и что конкретно там исследовалось он не сообщает. Возможно боится, что, узнай Горянский правду, он передумает покупать.

В цехах завода есть все необходимое для переработки этих конструкций, а, значит, выделить из них хоть что-то полезное не представляет труда. А губернатор хоть что-то заработает на куче металлолома, которую вначале собирался просто выбросить. Директор покупает металлоконструкции за смехотворную сумму. Все разбегаются, довольные выгодной сделкой. Заводские грузовики вывозят металлический мусор с территории бывшей воинской части. Как всегда, наш делец начинает переплавку металла (вернее, выплавку, если так можно сказать). Он отделяет ценные сплавы от других, не имеющих никакой ценности. И вот тут начинается самое главное.

Происходит такое, чего не ожидает никто. В кабинет к нашему дельцу заходит ошарашенный специалист по урану и рассказывает, что никому не нужная лабораторная рухлядь содержит три части вещества: первая – это оружейный плутоний, вторая – урансодержащий сплав. Этот сплав самый настоящий уран, который ценится дороже золота! Уран, даже граммы которого бесценны, а ведь тут речь идет не о граммах – о килограммах, возможно, даже тоннах! А третья – вещество непонятного происхождения, которое не берет ни один анализ.

Не успевая прийти в себя от шокирующего открытия, следом за первой, делец получает неожиданность номер два. На третий день после того, как был выделен уран, весь персонал, который работал над этим металлом (все семь человек во главе со специалистом по металлам, который и сделал открытие), находят мертвыми на своих рабочих местах. Причем, умершими необъяснимой страшной смертью: все трупы в состоянии разложения (причем по нормальным медицинским показателям тело не может разложиться так за несколько часов или даже за несколько дней), волос нет, лица опознать нельзя…

С огромным трудом и большими финансовыми затратами владельцу завода удается списать все это на несчастный случай. Разумеется, ему приходится слишком много заплатить, чтобы замять скандал. Он срочно нанимает высококлассных специалистов (по радиации, по металлу, по химическому оружию и т. д.), чтобы начать свое собственное расследование и выяснить, что именно произошло в мастерской и почему погибли люди, что их убило.

Оговоримся сразу, выяснять все обстоятельства он принимается не из гуманных соображений, не потому, что переживает из-за их смерти и не из-за того, что его так сильно волнует опасность для жизни других людей, которые придут работать в лабораторию на место погибших. А потому, что в той страшной мастерской находится свалившаяся ему на голову драгоценность в виде урана. И пока в мастерской все работы приостановлены, извлечь оттуда уран нет никакой возможности, ведь главное не только достать драгоценный уран, но и обезопасить его, то есть не потерять до продажи. Он понимает, что если снова что-то произойдет, списать происшествие на несчастный случай уже вряд ли удастся.

Первой версией было предположение о том, что о находке каким-то образом пронюхали конкуренты и поэтому убили работников мастерской. Расследование произведенное частным детективным агентством эту версию не подтвердило. Люди не были убиты. Они умерли вроде бы естественной смертью. Тогда возникла версия номер два: к смерти было причастно открытие о составе металла. И, вполне возможно, подобное действие производит как раз тот самый сплав, который нельзя определить ни одним анализом.

Отсюда следовал главный вопрос: как можно хранить металл, если там содержится нечто, убивающее всех, кто к нему прикоснется? Расследование двигалось полным ходом и через некоторое время был получен ответ. В нем и есть, собственно, разгадка всей нашей истории. Итак, приступаем к самому главному. Уран, выделенный из состава сплава в мастерской, оказался не совсем ураном.

Это был сплав неизвестного происхождения, полностью имитирующий все свойства урана. И отличить подделку было невозможно без тщательного и специфического (а также дорогостоящего) анализа который, кстати сказать, покупатель урана никогда не станет производить по той причине, что это просто не придет ему в голову, ведь чистый уран – уже большая редкость. Но после выделения урана из общей массы получается и другое вещество, которое остается после выделения (вернее, после распада в результате химических реакций) первоначального. Оно образуется в процессе химической реакции после плавки начального куска метала (я не специалист в химии и металлургии, поэтому не могу объяснить более подробно. Я могу рассказать только общими, простыми словами). Это и есть то неопределенное, смертельно опасное вещество.

Получается следующий процесс. Цельный кусок переплавляют, в результате чего появляется новое вещество, которое распадается на две части. Первая часть – это сплав, имитирующий уран (то есть, со всеми показателями настоящего урана). А вторая часть – химический отход, сильное радиоактивное вещество неизвестного происхождения (как я поняла, это вещество никогда не существовало раньше, поэтому его просто нельзя описать). Это вещество обладает необычайной силой: оно способно уничтожать все живое, все, что находится поблизости – людей, растения, животных путем сильного радиационного отравления – облучения, вследствие которого возникает реакция разложения.

Это вещество буквально уничтожает все живое, вызывая процессы быстрого старения организма буквально за пару часов. Живое человеческое тело распадается на куски как труп, гниющий в земле несколько месяцев. Причем, спасения от него нет. Вещество обладает такой силой, что действует даже через герметичный контейнер, в котором обычно хранят радиоактивные отходы, и через специальные костюмы радиационной защиты. Получаются два полюса: деньги и смерть. Уран и то, что несет гибель (обратная сторона дорогостоящего „урана“). Очевидно, сплав был результатом исследований, результатом военного эксперимента, который закрыли из-за того, что в процессе работы появилось это вещество – отход огромной бесконтрольной разрушительной силы. Вместо того, чтобы продолжать исследования дальше, эксперимент просто закрыли, а лабораторию забросили, бегло замаскировав остатки экспериментального металла под лабораторную рухлядь, чтобы скрыть все следы.

Именно этот экспериментальный сплав случайно и попал в руки нашего предприимчивого дельца. Скорей всего, он сумел найти тех ученых, которые работали в военных лабораториях и заставить их работать на себя. Именно этим можно объяснить то обстоятельство, что больше не было несчастных случаев. Думаю, ученых не надо было особо заставлять: наверняка большинство людей согласилось бы продолжать свою работу и получать за это большие деньги вместо того, чтобы в полном забвении прозябать на нищенскую пенсию.

Если бы наш владелец завода был другим человеком, возможно, он попросту выбросил бы свою страшную находку и забыл о ней. Возможно, он сделал бы это ради самого себя – чтобы не получить случайно страшный радиационный ожог. Возможно, здравый смысл или рассудок подсказали бы ему забыть такое открытие, наплевав даже на огромную прибыль, полученную страшной ценой. Все возможно. Если бы он был другим человеком.

Но наш герой (то есть, директор завода) видел только одно: фальшивый уран, о котором никто никогда не узнает, что он – фальшивый. Мнимый уран, который можно продать за огромные деньги… Все остальное, в том числе и чужая человеческая жизнь не имеет никакого значения. Ученые, проводившие процесс разделения двух сплавов, предложили следующий вариант: кое-какой относительной безопасности можно достичь, если, во-первых, проводить процесс плавки в подземном помещении с низкой температурой, но хорошей вентиляцией, в специальных костюмах для радиационной защиты, во-вторых, вещество в герметичном цилиндре захоронить в земле, желательно подальше от человеческого жилья, а, в третьих, момент перевозки цилиндра от лаборатории до места захоронения производить в специальном герметичном контейнере с определенной температурой. Все это нельзя было найти на металлургическом комбинате. Завод находился в черте города, там не существовало никаких подземных помещений, а строить их специально, даже за большие деньги, не было никакой технической возможности.

Через свои многочисленные подставные фирмы наш делец срочно принялся искать подходящее место (не отказываться же от своего замысла, в самом деле!). Он нашел это место совершенно случайно. Наверное, такие страшные случайности сплошь и рядом происходят в жизни. Предполагаю с большой долей уверенности, что его осенило однажды, когда по телевизору он увидел яркую, красочную рекламу „Королевского пива“, снятую в средневековом замке. Настоящий средневековый замок на отшибе, небольшой поселок среди гор. Он принялся наводить усиленные справки и понял, что это и есть то самое место, которое он так искал. Ведь там, в поселке, находится не только шикарный замок с нужными подземными помещениями, там же находится и каньон, дьявольское место с такой дурной славой!

А на человеческое суеверие и дурную славу можно, как известно, списать абсолютно все. Каньон с дурной славой и проклятиями! Каньон, обросший страшными легендами, к которому никто не подойдет даже близко! Так почему бы не добавить еще немного чудовищной славы этому самому каньону? Почему нет? А то, что поблизости есть человеческое жилье не имеет никакого значения! Что ж, его жителям просто не повезло. Кроме того, в самом замке существуют подземные помещения с хорошей вентиляцией. Например, бывший винный склад в Северной башне. С того самого момента, когда он выбрал место, где будет находиться его тайное производство и выбрал каньон, в котором безо всякой защиты будут хоронить опасные радиационные отходы (неизвестное вещество), маленький красивый поселок был обречен. Да что поселок… Поселок – только дома и дороги. Обречены были люди и обрекались они на страшную гибель – на смерть, о которой не могли даже подозревать.

Подвалы Северной башни были заняты самолично. Вернее, вначале директор завода делал попытки договориться по-хорошему с директором музея-заповедника, Виктором Алексеевым. Но, после того, как Алексеев категорически отказался от денег и от любых попыток наладить „сотрудничество“, он был попросту устранен. Алексеева убрали. Несчастный директор музея был обречен с самого начала, как только в его кабинет вошли люди со странным предложением об аренде подвалов Северной башни. Даже если б он согласился и взял деньги, осторожный делец все равно предпочел бы его убрать. Алексеев почувствовал это сразу. Наверное, посмотрел в глаза бандитам и прочитал, как в открытой книге, свою судьбу. Итак, подвалы Северной башни были заняты самовольно, нахрапом. Захоронение отходов шло своим чередом.

В поселке резко увеличилось количество смертей и болезней. Счета нашего дельца в зарубежных банках увеличивались с невероятной скоростью. В качестве прикрытия в самом музее теперь работали две бывших сотрудницы одной из многочисленных подставных фирм Горянского: новая секретарша и сотрудница, исполняющая обязанности директора. Они должны были гасить любые расспросы и разговоры. Трое любопытных (Алексеев, его секретарша и Поль Верден) были отправлены на тот свет. Чтобы не вызывать лишних подозрений и толков (разумеется, со стороны покупателей, на всех остальных ему было наплевать), плавка вещества производилась раз в три месяца и раз в три месяца в каньоне производилось захоронение страшного отхода.

Я не ошибусь, если предположу, что в земле каньона хранится много таких цилиндров. Чтобы понять это, стоит лишь взглянуть на цветы. Именно цветы стали символом тревоги, страшной тревоги, на которую никто не обратил внимания. Отходы уничтожали все живое, в том числе и растения. Прекрасные белоснежные цветы, росшие в каньоне, гордость этих мест, стали гнить. Но эта гниль была только внешне! Стоило разорвать гнилой цветок пополам, и оттуда капал сок. Цветы были живыми под страшными признаками отравления, они появлялись из земли живыми и разлагались внешне, сигнализируя своим странным состоянием о беде. Но на цветы никто не обращал внимания. Их странное превращение в гнилушки приписали проклятию поселка, тому, что Бог разгневался на эту дьявольскую землю. А чего еще ждать от темных, необразованных людей? Людское суеверие – страшная вещь! Бороться с ним практически невозможно. Если происходит что-то страшное и необъяснимое – значит, вмешивается нечистая сила. Что ж, в данном случае нечистая сила поселка выступила в лице нашего директора завода. Анатолий Павлович Горянский. Честный политик и преуспевающий бизнесмен или попросту – наш предприимчивый делец, директор и владелец металлургического завода. Вроде бы, все обстояло, как он хотел, но… Нашего героя подстерегала следующая по счету неожиданность. Неожиданность, свалившаяся как снег на голову, третья и последняя. Оказалось, что фальшивый уран по прошествии некоторого времени разлагается еще раз (вторично, уже просто так, без посторонних внешних вмешательств, сам по себе), выделяя тот же самый страшный радиационный отход. Именно эти сведения о том, что происходит с проданным ураном, о непонятных отравлениях, радиационных ожогах, гибели людей вез Горянскому иностранный журналист Поль Верден, надеясь припугнуть его тем, что он, Верден, располагая подробной информацией поднимет кампанию в зарубежных СМИ. Сопоставив случаи, попавшие в прессу о происшествиях в иностранных компаниях-покупателях Горянского и случаи в забытом Богом и людьми поселке возле туристического центра N., Поль срочно собрался в N., надеясь, что выследит в каньоне момент захоронения цилиндра.

В тот первый раз Поля Вердена и Виктора Алексеева постигла неудача. Высидев возле каньона несколько ночей, они не увидели ничего. И, естественно, они не могли знать точное время и месяц, когда происходило захоронение. Виктор не успел это узнать. Практически всю информацию о том, чем занимались в Северной башне замка, собрал Виктора Алексеев. Он следил за ними, разговорил нескольких рабочих. Его подробные записки о Горянском передала мне Вера вместе с визиткой и головой своего мужа. Когда в музее появился иностранный журналист, к тому же умный и симпатичный, Виктор воспринял это как шанс. Но шанс был одновременно его приговором. За Виктором ведь постоянно следили (даже подсунули вместо охранника своего человека, но Виктор не мог об этом знать). Разумеется, бандиты Горянского узнали о контактах Алексеева с Верденом, об их ночных дежурствах в каньоне. Вечером 14 ноября Виктора схватили на пустынной дороге домой, затолкали в машину, убили, а тело бросили в каньон на место последнего захоронения отхода, рассчитывая, что сильное излучение изуродует тело до неузнаваемости. Чтобы стереть отпечатки пальцев, его руки даже специально закопали в землю.

Но они не приняли в расчет мужество Веры и ее брата, проницательность секретарши тети Лиды и стоматологическую карту Виктора Алексеева. Что же касается меня, то информацию обо всем этом я достала из разных источников. К примеру, чтобы узнать о деятельности Горянского на его заводе, я нашла одного из его работников, незаконно уволенного и от того держащего на Горянского зуб. О том, что к смертям в поселке причастен Горянский, упоминалось в письме секретарши (в том самом письме, которое уничтожила сотрудница посольства, считая его бредом сумасшедшей). Тетя Лида видела визитку, читала имя и прямо упоминала это имя в своем письме. Она открыто писала о том, что Горянский тайно стоит во главе всей организации. Схема (по ее представлению) выглядела следующим образом.

Северная башня привлекла внимание бандитов по двум признакам. Во-первых потому, что именно там находилась самая разветвленная сеть подвалов, отлично сохранившихся до наших времен. Ведь раньше эти подвалы использовали как винный погреб. Там была отличная вентиляция, подходящий климат и все условия, чтобы устроить химическую лабораторию. Во-вторых, из-за ее отдаленности. Ведь Северная башня была единственным местом в замке, имеющим другой вход. И этот вход выходил на прямую дорогу к каньону. Если поставить заграждения между теми проходами, которые ведут к другим частям замка, то Северная башня превращается почти в отдельное строение. Таким образом, это был идеальный вариант для замыслов бандитов. Тетя Лида открыто писала о том, что в химической лаборатории, устроенной в башне замка (вернее, в подвалах) занимаются переработкой радиоактивных веществ без необходимых средств защиты и это производство уничтожает вокруг все живое: и растения, и людей. По мнению тети Лиды, Горянский занимался оружейным плутонием и ураном. Он получал какое-то сырье, производил из него уран и продавал за границу, в ту страну, о которой ей однажды проболтался бандит, пытавшийся склонить ее на их сторону. Она считала, что этот переработанный уран очень опасен не только для той местности, в которой его производят, но и для той страны, которая его покупает, опасен из-за нарушения техники безопасности и повышенной радиоактивности, возникшей в результате несовершенного производства.

Надо отдать ей справедливость в том, что она почти угадала. В своем письме, как факт, она приводила ужасное состояние белых цветов и ускоренное старение всех постоянных жителей поселка. Она не могла знать о фальшивом уране и о радиоактивном неизвестном отходе, который они прячут в каньоне. Но и те сведения, которые ей удалось получить, были слишком серьезны, чтобы Горянский мог оставить ее в живых.

Почему она так открыто писала именно об уране и оружейном плутонии? Однажды, когда она прохаживалась в окрестностях Северной башни (а тетя Лида вела свое собственное расследование), ее окликнул один их охранников производства Горянского. Этот охранник сидел в одной зоне вместе с ее дочерью, у них завязалось даже что-то вроде тюремного романа. Дочь все время показывала ему фотографию мамы, говорила, что она живет в N., и он узнал тетю Лиду. Он сказал, что любил ее дочь, хотел разыскать, когда его выпустили, но узнал, что она умерла от туберкулеза. Горянский освободил его досрочно, взял к себе на работу. Этот охранник и рассказал тете Лиде о том, что производство в башне очень плохое, опасное для жизни и он думает отсюда сбежать. На вопрос тети Лиды, что же там такое, он сказал, что в башне незаконно и без защиты производят радиационный уран и плутоний, который потом используют для производства оружия и что на торговле этим ураном их босс уже сделал миллиарды долларов.

Больше тетя Лида никогда не видела этого охранника. В своем письме она написала о том, что, очевидно, их беседу кто-то увидел, поэтому Горянский его убрал. Возможно, его даже пытали перед смертью. Она не исключала возможность, что Горянский узнал, что женщина получила информацию об истинном смысле „химического производства“. Откровенность бандита с секретаршей Алексеева была достаточной причиной для того, чтобы она стала второй жертвой. Тетя Лида написала обо всем этом. Она заканчивала письмо просьбой разобраться в незаконной деятельности депутата Горянского, прекратить его торговлю ураном и спасти от гибели поселок. Вернее, поселок и небольшой городок рядом, ведь опасность распространялась и на него. Это выстраданное письмо постигла плачевная участь. Но судьба женщины стала еще более плачевной. Я предполагаю, что, когда Горянский принял решение убрать с дороги Алексеева, он решил избавиться и от секретарши. Думаю, что следили за ними обоими. Но, на следующее утро после убийства Алексеева, секретаршу выпустили в город. Бандиты не знали, что тетя Лида написала письмо в посольство. Но они знали, что она второй посвященный, после Алексеева.

Когда она вернулась домой, ее убрали, но все-таки эта поездка не давала Горянскому покоя. И тогда ему пришла в голову идея со статьей. Он придумал, как объяснить исчезновение директора музея так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. И даже если секретарша успела кому-то сболтнуть, то его идея закроет всем рот и погасит любую шумиху. Через пресс-центр своего подставного политика Горянский заказал статью. Эту статью и состряпал Сопиков. После этого Горянский успокоился – теперь всем официально было известно, куда исчез директор музея. Вот, собственно, и все. Хотя нет, не все.

Договор об аренде, тот самый договор, по моей просьбе скопированный в музее, находится вместе с остальными бумагами и тоже является доказательством преступления. Особенно, если проследить место работы заместителя директора музея (или новой секретарши, как она сама себя называет) и узнать, какую карьеру она успела сделать под руководством Горянского. Он продумал даже такой хитрый ход: поставить на руководящие должности в музее своих людей, которые прикроют в случае необходимости.

Еще, наверное, надо сказать о том, что когда я читала письмо тети Лиды, мне несколько раз становилось очень страшно. У нее не было тех фактов, которые есть у меня, большей частью она руководствовалась своей интуицией, но поражало то, насколько ее догадки были верны. Особенно та догадка, что уран, который продавал Горянский, не был обыкновенным ураном.

Об уране, плутонии и страшном отходе я узнала из двух источников: из записок Виктора, который вел свое расследование, и из рассказа уборщицы, которая подслушивала разговоры ученых, нанятых Горянским для выяснения обстоятельств трагедии в мастерской завода. Я обманулась в продюсере своего канала, наивно предположив, что он не имеет никаких отношений с Горянским. Поймав его на первой лжи, я выяснила, что контрольный пакет акций канала давно принадлежит Горянскому, а продюсер – марионетка, которая пляшет под его дудку. Какой была первая ложь? Наш разговор, когда он проговорился, что Горянский торгует металлом! Про слухи об этом.

Но дело в том, что о Горянском никогда не было таких слухов (я выяснила это из достоверного источника – у Сопикова, который не мог не знать). Никто не знал о торговле металлом даже в нелепых обвинениях! Всем окружающим Горянский был известен лишь как удачливый торговец и все считали, что он занимается торговлей – продает мебель, оборудование, автомобили и т. д. Продюсер просто проговорился мне о том, о чем мог знать только приближенный Горянского. Очевидно, позже он понял, что сболтнул лишнее и срочно послал по моему следу убийцу, чтобы закрыть мне рот и реабилитироваться в глазах Горянского. Но было уже поздно. Что же касается автоперевозок, то это было только моей догадкой. Я не сомневалась, что Горянский открыто возьмет водителей с грузовиком для перевозки контейнера – у него хватало наглости ничего не скрывать. А зачем ему было таиться, если он давно привык к безнаказанности? Если прикрываясь другими людьми (к примеру, тем известным политиком, в пресс-центре которого официально числится журналист Сопиков), он привык распоряжаться властью, диктовать всем свои законы и чувствовать себя огромной силой – страшной потому, что она тайная. Он считал, что любое преступление сойдет ему с рук. Он не знал, что я найду те самые главные доказательства. В письме мне рассказал о них человек, которого я люблю. Цилиндр я раскопала раненной рукой сама.

Возможно, после того, как я вытащила его на поверхность, руки у меня больше не будет. Но будут прекрасные белые цветы, умершие при жизни. Я не знаю, как они называются. Не успела узнать. Цветы, подтверждающие искренность человеческой любви… После них родятся новые и, возможно, они будут жить. В маленьком и красивом, больше не проклятом поселке»

Когда я закончила говорить, что-то очень болезненное, очень терпкое заныло под разломанным ногтем. Я увидела белый цветок, попавший каким-то чудом под ноготь. Белый цветок. «Флер д' оранж» в сердце замка… Так с иронией назвал эти цветы тот, кого я люблю. Он знал старинную легенду о том, что в день свадьбы именно этими цветами раньше украшались местные невесты. Свадебный цветок. Символ света. Символ искренности, который дарят невестам. Что происходило дальше и как – я не помню. Только я хватала цветы в охапку, бросая в его уничтоженное лицо, расправляясь со счастьем, которого меня лишили. Он был весь осыпан цветочным дождем. Так, как будто цветы падали с живых деревьев… С настоящих деревьев, которые никогда не приносили мертвых плодов.

Я успокоилась, почувствовав новый приступ боли. Мне по-прежнему было легко. В глубине кто-то громко и отчетливо сказал: «Вас найдут. Все ведь знают – вы должны вернуться до захода солнца. Вас найдут. Он не умрет. Все будет хорошо. Посмотри – заходит солнце».

Сквозь край гор были видны блики заходящего солнца. Раскаленная монета с вогнутыми краями медленно уплывала за горизонт. Уходящие лучи бросали на землю длинную тень. Тень дарила святую надежду. Я наклонилась совсем низко, превозмогая боль, чтобы поцеловать его в разрез уничтоженных губ. Я боялась дышать, чтобы не вспугнуть его прерывистое дыхание, похожее на тонкую нить. Тонкую прерывистую нить теперь моей жизни. Я слышала удушливый, гнилостный запах лежащих на нем белых цветов. Их было так много в самой сердцевине каньона.

Content

Ирина Лобусова
Флер Д’Оранж: Сердце Замка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

12

13

14

15

16

17

18

19

20