Евгений Сухов

Русский вор

Часть I

Чеканка монет

Глава 1

Выгодное предложение

Сгустившиеся сумерки поначалу накрыли виллы, строенные на вершине горы, а потом добрались и до набережной, многолюдной в июньскую пору. На проспектах, бросая желтый дробящийся свет на брусчатку, уже полыхали газовые фонари, выманивая гостей из душных гостиниц к морскому берегу.

Комиссар полиции Монте-Карло Луи Кошон, как было заведено его предшественником, уважаемым Фернаном Жиле, назначенным на эту должность еще Наполеоном Третьим, осматривал вечерний город: проехал по центральной улице и свернул на широкую набережную. Здесь полицейская карета ненадолго остановилась — видно, комиссар любовался багряными бликами заходящего солнца, — а потом покатила дальше по каменистым склонам. Вытянувшись в длинную кривую линию, в точности отражающую гористый рельеф местности, стояли двухэтажные дома с небольшими цветочными участками перед фасадами, где предпочитали селиться люди со средним доходом: лавочники, мелкие буржуа, хозяева небольших гостиниц и магазинов. В крайнем доме проживал Рауль-Дюваль Трезеге, владевший скромным магазином по продаже французского антиквариата.

Кошон критическим взглядом осмотрел распускавшиеся цветы: видно, бизнес приносил немалый доход, если хозяин умудряется содержать в хорошем состоянии и дом, и приусадебный участок.

— Жорж, — крикнул он через открытое окно кареты, — останови у того крайнего дома.

— Хорошо, господин комиссар, — живо отозвался кучер.

Карета свернула с брусчатки в сторону апельсиновой рощицы. Под каучуковыми колесами громко захрустел гравий, а вскоре экипаж остановился у небольшой изгороди. Взяв с сиденья небольшой мешочек, Кошон открыл дверцу и направился к дому по узкой дорожке, посыпанной морским песком. Следом за ним, закинув оружие за плечи, поспешили карабинеры.

В окнах второго этажа полыхала керосиновая лампа, пробиваясь через занавешенное окно тусклым желтым светом. Комиссар подошел к порогу и, взявшись за большое чугунное кольцо, легонько постучал в дверь. Где-то в глубине первого этажа послышался негромкий звук, какой случается лишь при ударе крышки погреба об пол. В следующую минуту в коридоре раздалась тяжеловатая мужская поступь, после чего низкий голос поинтересовался:

— Кто там?

— Откройте, это комиссар полиции, — отвечал Луи Кошон.

За дверью установилась заповедная тишина. Луи не однажды приходилось наблюдать, как людей начинает трясти только при одном упоминании его имени или должности. В этот момент они, видимо, перебирают в памяти явные и мнимые грешки. Некоторые из этих людей, будучи совершенно безвинными, просто теряли дар речи. Порой выходило весьма забавно.

Ответ затягивался: или они не желают открывать комиссару полиции, или сейчас прячут в подвале особо опасного преступника.

Кошон, взявшись за кольцо, хотел было постучать еще раз, более требовательно, но дверь открылась и в проем просунулась косматая голова хозяина.

— Господин комиссар? — удивленно протянул тот, пытаясь натянутой улыбкой изобразить радушие.

— Можно пройти? — спросил Кошон. — А то очень неудобно разговаривать с вами через порог.

Дверь широко распахнулась, как если бы хозяин намеревался пригласить в свой дом все отделение полиции. Но вошли всего лишь трое полицейских, потеснив хозяина в глубину прихожей. Первым был комиссар, следом увязались долговязые карабинеры, задевая прикладами дверные косяки.

— Что же вы так, господин Трезеге? — спросил комиссар, буравя хозяина пристальным взглядом.

Рауль-Дюваль Трезеге виновато улыбнулся: с такими интонациями впору приговаривать к пожизненному заключению.

— Я вас не понимаю, о чем вы, господин комиссар?

Брови Кошона слегка дрогнули, после чего сместились к самой переносице, придавая его лицу грозный вид.

— Вы вчера были в казино?

В больших глазах хозяина блеснул свет от горящей лампы, сделав его лицо зловещим.

— Был, господин комиссар, — протянул Трезеге виновато, — я проиграл там две тысячи франков.

Кошон покачал головой.

— Ай, как нехорошо, господин Трезеге… Вы, видно, были очень расстроены, а потому оставили вот этот мешок с вашими коллекционными монетами. Очень хорошо, что швейцар их вовремя заметил и передал в полицейский участок. Иначе вам бы никогда не видать вашей коллекции.

Хозяин взял протянутый мешочек, внутри которого глухо звякнул металл.

— Спасибо… Хотя кому, кроме меня, нужен этот хлам?.. Но как вы догадались, что это именно мои деньги?

— Кто же в нашем городе не знает коллекционера Рауля-Дюваля Трезеге! — растянул губы в душевной улыбке Кошон. — Так что в следующий раз я советую вам не быть таким рассеянным.

Козырнув, комиссар полиции развернулся и вышел из дома, увлекая за собой скучающих карабинеров.

Закрыв дверь, хозяин дома глубоко и облегченно вздохнул.

В России Рауль-Дюваль Трезеге был известен под именем Валерий Михеевич Христофоров, значившийся в полицейской картотеке как один из самых известных фальшивомонетчиков. Родом он происходил из мелких саратовских крестьян, которые, не жалея живота своего, служили «царю-батюшке». Возможно, что и его ожидала бы военная доля, не откройся в нем недюжинный талант к рисованию. Воспротивившись воле отца, Валерий Христофоров оставил юнкерское училище и занялся художеством. Однако скоро выяснилось, что хлеб свободного художника скуден и зачастую неблагодарен. Вскоре юноша начал изготавливать античные монеты, выдавая их за настоящие. Древнеримские и древнегреческие образцы пользовались невероятным спросом у аристократии и коллекционеров, позволяли жить безбедно и даже посылать батюшке немалые суммы на поддержание родового имения. А вскоре Христофоров пришел к мысли, что куда выгоднее изготавливать деньги настоящего, чем прошлых исторических эпох. Смастерив штампы, он принялся чеканить монеты в небольшом съемном особняке, располагавшемся напротив полицейского участка.

Дела шли бойко, отчеканенные деньги были настолько хороши, что даже банкиры принимали их за настоящие. Но однажды, крепко перебрав, по собственной нерадивости, Христофоров попытался расплатиться в ресторане за штоф водки штампом полтины. По тому, как вытянулись лица сидящих за столом, он понял, что половые донесут на него в полицейский участок раньше, чем он поднимется из-за стола. В тот же час, не искушая более судьбу, он выехал во Францию, где занимался тем, что хорошо умел: особо нуждающимся за приличные деньги «лепил» фальшивые паспорта. И терпеливо ждал часа, когда можно будет заняться любимым делом, а именно чеканить фальшивые монеты…

Взяв мешок с деньгами, Христофоров уверенно развязал тесемку. Среди древних монет Римской империи и Эллады были две ценностью в одну и пять германских марок. На первый взгляд в них не было ничего особенного, и только всмотревшись, можно было увидеть, что края монеты слегка затерты, в чем повинны поврежденные штампы, многократно использовавшиеся. Это просто невероятная удача, что комиссар не рассматривал содержание мешка тщательным образом, иначе уже искал бы в его доме чеканные прессы.

От пришедшей мысли Валерия Михеевича бросило в пот. Промокнув взмокший лоб рукавом рубахи, он запоздало подумал о том, что стук в дверь раздался в тот самый момент, когда он открывал крышку погреба, где у него находились копировальные станки, и сейчас погреб манил черным зевом. Повернувшись к окнам, завешенным плотной цветастой материей, и убедившись, что за ним никто не наблюдает, Христофоров подошел к погребу и закрыл крышку.

Неожиданно на пороге скрипнула половица и в дверь негромко постучали. Валерий Михеевич нахмурился: неужели комиссар что-то почувствовал и вернулся? Стараясь не шуметь, он прошел по ковровой дорожке в коридор и затаился у двери. Снаружи не раздавалось ни звука.

Стук в дверь повторился, но на этот раз прозвучал несколько громче и требовательнее.

— Кто там? — недовольно спросил Христофоров.

— Это тот человек, которому вы в свое время очень помогли, — раздался из-за двери знакомый звонкий голос. — Мне бы хотелось с вами переговорить о важном деле.

Поколебавшись, Валерий Михеевич выдвинул щеколду и приоткрыл дверь. У порога стоял молодой мужчина с короткой рыжеватой бородкой, немногим более тридцати лет, в укороченном модном черном сюртуке и темных зауженных брюках.

— Это вы? — спросил Христофоров.

— Собственной персоной Леонид Варнаховский, — отвечал молодой мужчина. — Или вы ждали кого-то другого? Надеюсь вас не разочаровать. В прошлый раз мы с вами говорили о том, что неплохо было бы затеять собственное предприятие. Надеюсь, что наш разговор остается в силе?

Христофоров посмотрел на аллею, по которой несколько минут назад ушел комиссар с карабинерами, на кусты, возвышающиеся над невысокой изгородью. Ничего такого, что могло бы насторожить, а накатившая ночь лишь только подчеркивала важность разговора.

— Вы один?

— Комиссар полиции здесь будет точно неуместен.

— Вам может показаться это смешным, но он заходил ко мне за несколько минут до вашего появления.

Молодой мужчина негромко рассмеялся.

— Я едва не столкнулся с ним у самой калитки, и мне пришлось некоторое время посидеть в кустах, прежде чем он ушел от вас. — Слегка поморщившись, добавил: — В прошлый раз мы расстались с ним не самым лучшим образом. Просто я не хотел бы его расстраивать.

— Проходите, — предложил Христофоров, распахнув дверь пошире. — Что же нам у порога разговаривать?

Поблагодарив легким кивком, Варнаховский прошел в комнату.

* * *

Огонь камина охотно пожирал сухие ветки, брошенные аккуратной стопкой. Языки пламени, умирая в воздухе, бросали тени на стены, выкрашенные в сиреневый цвет, на громоздкую мебель эпохи Людовика XIV, на лица мужчин, сидящих в креслах с бокалами вина в руках.

Валерий Христофоров любил камин, нередко затапливая его даже в летнюю пору во время обильных дождей или для того, чтобы придать разговору располагающую доверительную атмосферу, — собственно, как и в этот раз. Древние люди не случайно наделяли огонь мистическими качествами, не позволяя ему погаснуть даже на мгновение, а уж они-то прекрасно осознавали, что значит уют! Нетрудно представить пещерного человека, развалившегося у костра на какой-нибудь разлапистой коряге — чем не кресло времен палеолита! Наверняка где-то внутри самого Валерия Михеевича тоже прятался дремучий язычник. Если не так, тогда откуда эта неистребимая тяга взирать на огонь по нескольку часов кряду?

Пламя понемногу стало ослабевать; как и всякое божество, оно требовало пищи, и Христофоров, подняв с пола несколько сухих веток, аккуратно положил их на огонь.

Он молчал, осмысливая предложение.

Его собеседником был бывший поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Леонид Назарович Варнаховский. Год назад «мастер» изготовил ему фальшивый паспорт на имя графа Анри д’Аркура из династии графов де Мортен. И теперь Варнаховский появился у него именно под этим именем. Отставной поручик был весьма любопытной личностью. Баловник и мошенник, что только увеличивало количество его друзей и сторонников, в Санкт-Петербурге он прославился многими чудачествами. Так, например, брал копытную мазь и щетку с длинной ручкой и отправлялся с приятелями туда, где царило пиршество. Затаившись у подоконника, они колотили в окно. На стук обычно отворялась оконная форточка, и в ней показывалась голова какого-нибудь расфранченного чиновника с вопросительной физиономией. Двое приятелей Варнаховского мигом хватали бедолагу за волосы, а третий, вооружившись щеткой с ваксой, вымазывал злосчастному франту лицо, после чего затейники с веселым гиканьем уезжали на тройке. Надо полагать, компании было весьма весело, в отличие от пострадавшего. Но это была, пожалуй, самая безобидная из их шалостей…

Весь могучий интеллект Варнаховского был направлен на то, чтобы организовывать многочисленные и хитроумные аферы, придумывая самые неожиданные решения для их воплощения. И, надо отдать ему должное, многие из них были претворены в жизнь, позволив поручику лейб-гвардии сколотить крупное состояние.

В России Варнаховский вместе с великим князем Николаем Константиновичем был замешан в краже иконы из царствующего дома. В отличие от великого князя, которого сослали сначала в Оренбург, а потом в Ташкент, капитану удалось избежать наказания. А несколькими днями позже после ссылки великого князя он умудрился продать какому-то американскому чудаку Зимний дворец.

Во Французской Ривьере Леонид Варнаховский отметился несколькими наделавшими много шума дуэлями; остановившись в апартаментах, предназначенных для представителей королевской крови, уехал не расплатившись; сумел облапошить знаменитый «Гранд Казино» на сотни тысяч франков, что повлекло за собой значительные неприятности в виде надзора полиции. Вскоре неугомонный поручик съехал из страны по поддельному паспорту, который для него изготовил Валерий Михеевич. Так что у французской полиции к Варнаховскому накопился личный счет.

При расставании Леонид сказал Христофорову, что был бы рад затеять с ним дело, которое тряхнуло бы всю Европу. И вот сейчас бывший гусар появился у его порога, чтобы получить согласие на свое предложение.

— Так вы согласны заняться чеканкой денег, уважаемый Валерий Михеевич? Дело весьма прибыльное, уверяю вас. Мы купим весь свет!

Предложение было интересное. Христофоров давно подыскивал компаньона, чтобы заняться настоящим делом. Окажись на месте Варнаховского не столь легковесный человек, пускающийся во всякого рода авантюры, он немедленно принял бы предложение. Но перед ним сидел тот самый поручик лейб-гвардии Варнаховский, что снискал себе в Петербурге славу отчаянного дуэлянта и скандалиста. Поговаривают, что российская полиция не успокоилась и до сих пор разыскивает его по всей Европе.

Откинувшись на спинку кресла, отставной гусар пустил в потолок тонкую струйку дыма и ободряюще улыбнулся.

Леонид Варнаховский обладал весьма представительной внешностью. В какой-то степени его можно было назвать эталоном мужественности и красоты. Перед таким колоритным экземпляром не могла устоять ни одна барышня. Кроме того, он обладал поистине гипнотической силой воздействия на окружающих. К этому можно добавить, что поручик лейб-гвардии имел острый ум, был невероятно интересным собеседником и разговаривал на десяти европейских языках практически без акцента.

Вот только свои невероятные способности он направлял на разного рода мошенничества и махинации, и, как правило, все они заканчивались невероятными скандалами, с обширнейшими публикациями в печати. Но, по странному провидению судьбы, Варнаховскому всякий раз удавалось избежать правосудия. Возможно, что за его плечами был сильный ангел-хранитель, что, не зная усталости, отводил от него одну неприятность за другой.

Следовало напрочь потерять рассудок, чтобы принять предложение отставного поручика. Слишком он был ярок, слишком умен, слишком много в нем было авантюризма. А чеканка денег — дело весьма тихое, не терпящее шумихи…

— Я принимаю ваше предложение, — услышал Христофоров собственный голос.

Варнаховский расслабленно улыбнулся:

— Нисколько не сомневался в вас, Валерий Михеевич.

— Возможно, я поступаю безрассудно, но мне бы хотелось попробовать себя в новом деле.

— Уверяю вас, вы не разочаруетесь. Мы растормошим старушку Европу!

— Вот этого мне как раз бы и не хотелось, — поморщился Христофоров. — Чеканка монет — дело весьма деликатное, тихое, я бы даже сказал, где-то интимное; чего же привлекать к себе внимание властей? За вами и так гоняется едва ли не вся полиция Европы.

— Вы правы, в последнее время у меня что-то не очень складывалось с власть предержащими. Обещаю вести себя тихо и не привлекать внимание полиции. Так с чего мы начнем?

— Теперь позвольте задать вам вопрос.

— Я весь внимание.

— Для чего вам это нужно?

— Хм… Если я скажу вам правду, вы не поверите.

— Отчего же не поверю? Я достаточно хорошо успел узнать вас, чтобы понять, когда вы говорите правду, а где, скажу так… слегка лукавите.

Пригубив вино, Варнаховский одобрительно кивнул. Хозяин дома прекрасно разбирался как в дипломатии, так и в вине и собрал превосходную коллекцию.

— Скажу вам честно, я по натуре авантюрист. Мне скучно просто коптить небо. Хочется какой-то встряски, которой я еще не испытывал. Вы даже представить себе не можете, сколько раз я становился неимоверно богатым, а сколько раз — бедным. Я наживал огромные состояния, чтобы на следующий день просадить все деньги в рулетку или спустить их на женщин. Поначалу такие качели волновали мое воображение, заставляли сердце стучаться чаще, а кровь — бежать сильнее. Но вскоре я понял, что ни богатство, ни тем более его потеря меня больше не взбудораживают. Захотелось попробовать нечто иное.

— И вы попробовали?

— О, да! Я влюблял в себя самых красивых и самых недоступных женщин. Они имели положение в обществе и безупречную репутацию. Признаюсь, я и сам не однажды терял голову. Если бы вы знали, сколько раз я находился на волосок от гибели, когда в темных комнатах с оружием в руках меня караулили их не в меру ревнивые мужья…

Хозяин дома сдержанно улыбнулся — многие похождения Леонида Варнаховского были известны широкой публике, а две-три истории попали даже на страницы столичных газет. Его любовным победам мог бы позавидовать даже легендарный Казанова. Писали о том, что два года назад у него был серьезный роман с бельгийской принцессой и что ради своего возлюбленного девица переодевалась в платье ткачихи и шла на окраину города, где было место проституткам и всякому сброду. А с немецкой герцогиней капитан встречался прямо в ее спальне, в то время как ее ревнивый муж играл в карты в соседней комнате со своими приятелями. Весьма пикантный способ, чтобы пощекотать себе нервы. Нетрудно представить, что бы с ним случилось, если бы прелюбодеяние обнаружилось… Не было бы никакого суда, ни тем более дуэли. Самое лучшее, на что он мог бы рассчитывать, так это на мгновенную кончину. Несмотря на молодость, Леонид имел большую биографию, какую не всегда встретишь даже у столетнего старца.

— Мне приходилось кое-что слышать о ваших похождениях, — сдержанно заметил Христофоров.

— Не сомневаюсь, — буркнул Варнаховский. — В конце концов я понял, что и это уже тоже не возбуждает мою кровь. Я стал искать нечто иное.

— Дуэль?

— Вот именно! Если бы вы знали, сколько раз я находился на волос от гибели. И всякий раз провидение каким-то образом оберегало меня. В могилу сходили мои противники, но не я! Однако скоро и это мне надоело…

— И вы решили отыскать новое развлечение — изготавливать фальшивые монеты?

— Вы правы, так оно и есть. Думаю, что из нас получится очень хороший союз.

— Хочу сказать, что вам чрезвычайно повезло. Раньше в Древнем Риме и Древней Греции за производство фальшивых монет казнили не только самого изготовителя, но и всех его родных и близких родственников. Но нам грозят всего лишь каторжные работы. Ну, при худшем раскладе, отсечение головы на гильотине.

Допив остатки вина, Варнаховский широко улыбнулся, показав безупречные зубы:

— Не знаю, как вас, но меня вполне устраивают такие правила игры. Нет ничего увлекательнее, чем играть в «русскую рулетку» с государством.

— Какие же деньги мы будем печатать? Полагаю, что франки?

— Предлагаю марки.

— Ах, вот оно как… Смелый поступок! Пожалуй, что на него мог решиться только такой отчаянный человек, как вы, капитан. Решили бросить вызов самому «железному канцлеру»?

— Именно! Предлагаю заняться чеканкой серебряных и золотых марок.

Глаза Христофорова вспыхнули азартом. Надо полагать, что это всего лишь небольшие отблески пожара, полыхавшего внутри.

— Марки очень непросты в изготовлении, — задумавшись, протянул Валерий Михеевич. — На них очень трудный рисунок, он имеет несколько степеней защиты…

— Так вы отказываетесь?

— Нет. Опыта мне не занимать; думаю, что оттиск изготовлю недели за две. Максимум за три. Сложнее будет с боковыми насечками, они весьма непростые. Хотя у меня имеются кое-какие идеи… Но здесь нужно будет поэкспериментировать.

— Скажу вам откровенно: было бы интересно изготовить клише по государственному образцу на золотые монеты. Это дело хоть и хлопотное, но вполне осуществимое.

— Узнаю ваш размах! — просиял Христофоров. — Если вы за что-то беретесь, так обязательно за что-нибудь масштабное. Если изготавливать монеты, так непременно золотые, если что-то продавать, так императорский дворец…

Леонид скупо улыбнулся. Христофоров напомнил ему историю, случившуюся приблизительно два года назад. Тогда он был начальником караула в Зимнем дворце. И надо было такому случиться, что к нему, приняв его за хозяина дворца, обратился американский бизнесмен с желанием купить Зимний дворец. Стараясь не показать удивление, Варнаховский назвал астрономическую сумму. Американец тотчас согласился, заявив, что деньги принесет на следующий день, а дворец после покупки разберет, погрузит его на корабль и соберет уже у себя в Техасе. На следующий день американец принес деньги в двух огромных чемоданах. Забрав их, Леонид тотчас отбыл во Францию, а о его мошенничестве долго еще судачили во всех российских газетах.

— Вы правы, так оно и есть.

— Хочу сказать, что у меня имеется сплав, который по ковкости не уступает золоту. Возможно, что он слегка красноват, но этот дефект можно заметить только при тщательном изучении, а потом монеты несложно будет подстарить, тогда он вовсе не будет виден, — все более зажигался Христофоров. — Даже если сдавить монету зубами!

— Что ж, это радует. Впоследствии мне бы хотелось наладить производство бумажных денег.

— Тут немного сложнее. Чеканку можно производить у меня в подвале, а типографский способ требует больших помещений. Одному мне не справиться — нужны хорошие граверы, необходимы типографские машины, оборудование…

— Все это будет, — кивнул Варнаховский. — Я поищу безлюдное место за городом, в какой-нибудь пустующей усадьбе. Детали для типографских станков будем заказывать в разных концах страны, чтобы не вызвать подозрения.

— Но хочу вас предупредить: одно дело — изготовить деньги, и совсем другое — распространить их. Это непросто! Большой риск.

— Не стоит волноваться, у меня есть идея. — Растянув широко губы в довольную улыбку, Варнаховский добавил: — Даже не одна…

— Что ж, очень хорошо.

— Теперь меня волнует вопрос: когда мы начнем заниматься изготовлением денег?

— Считайте, что мы уже начали, — заверил Валерий Михеевич.

Достав из кармана пухлый бумажник из темно-коричневой лайковой кожи, Варнаховский отсчитал три тысячи франков и протянул их Христофорову.

— Это вам на первое время; купите, что требуется.

— Здесь даже больше того, что нужно, — несколько смущенно отвечал фальшивомонетчик, не решаясь забрать деньги.

— Если останется, потратьте на собственные нужды.

— Как скажете…

— Я тут обратил внимание, что доска на крыльце скрипит; можно, например, починить ее.

Христофоров в широкой улыбке показал крупные желтоватые зубы.

— Это задумано специально, чтобы всегда знать, кто топчется на пороге.

— Что ж, разумно, не смею возражать. Вижу, что вы человек осторожный, это то, что нужно… Я, пожалуй, пойду.

Легко поднявшись, Варнаховский подхватил трость, стоявшую в углу, и размеренным шагом направился к двери. Взявшись за ручку, он малость помедлил, как если бы хотел что-то добавить, но потом решительно распахнул дверь и, стараясь не наступать на скрипучую ступеньку, шагнул в ночь.

Под ногами колюче похрустывал гравий — надо полагать, дополнительная предосторожность. Треск камушков слышен едва ли не за полверсты. Валерий Христофоров не так прост, как могло показаться поначалу.

На противоположной стороне дороги стояла высокая темно-синяя карета, запряженная четверкой лошадок вороной масти. Кони, показывая норов, призывно храпели, гневно постукивали копытами по гранитной брусчатке, потряхивали длинными гривами и, видно, с нетерпением ожидали той минуты, когда появится возможность пробежаться по широкой дороге, показывая свою лихость.

На высоких козлах, укрытых волчьей шкурой, сидел представительный возчик при широкой бороде, в полуцилиндре и укороченном сюртуке; по облику — настоящий молодец.

— Заждался, Евдоким? — спросил Леонид возчика, поигрывавшего кнутом.

— Наше дело привычное, — растягивая гласные, отвечал тот. — Пока господа ходють, так мы на козлах сиживаем.

Варнаховский нанял Евдокима около четырех лет назад, в первый свой приезд в Монте-Карло. Человеком он оказался весьма полезным; перебравшись во Францию за три года до Леонида, объездил все Лазурное побережье и знал в нем каждую лавку.

— Так куды мы едем, ваш бродь? — повернулся Евдоким.

— Давай в гостиницу. И еще вот что, чего ты мне все «вашим благородием» поминаешь? Чай, мы с тобой не в России.

— Как-то оно так попривычнее будет, ваш бродь. А потом, как же вас тогда величать-то? — захлопал глазами Евдоким.

— Ну, скажем… месье д’Аркур.

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся казак. — Скажете вы тоже, мусье! Уж лучше я буду звать вас господин д’Аркур. Но, пошла, милая! — тряхнул вожжами Евдоким, и застоявшиеся кони тронулись по брусчатке, помахивая кудлатыми головами.

Глава 2

Сделка состоялась

Хаим Шмуль содержал лавку в самом центре Берлина, на улице Курфюрстендамм, торгуя разного рода серебряными изделиями: канделябрами, подносами, столовыми приборами, мундштуками, тростями, браслетами, цепочками. Иначе говоря, всем тем, что вызывает живейший интерес даже у праздного гуляки, случайно перешагнувшего порог его заведения. А что означает иметь лавку в центральной части города? О, господа, это предполагает весьма большие преимущества! Богатый клиент не спешит расставаться с деньгами в первом подвернувшемся магазине — он терпеливо несет свое портмоне, набитое марками, в самый центр города, туда, где выбор товаров особенно красноречив, а уж там со своим разнообразным серебром его поджидает усердный и расторопный Шмуль. Ему останется лишь проявить немного участия к чаяниям покупателя, и тот ни за что не уйдет без приобретения. И уже в конце лета Хаим сумеет выполнить обещание, данное жене прошлой весной: свозить свою любимую жену Сару на воды для подлечивания застаревшей подагры. Сыну можно будет поменять старый сюртук на новый, сшитый по последней моде. Кроме прямых материальных благ, от большого количества посетителей имеются еще и моральные, дающие возможность покровительственно посматривать на менее удачливых коллег, расположившихся на окраине города, что всегда рады даже самому бедному туристу, случайно забредшему в их лавку.

По существу, улица Курфюрстендамм представляет собой широкий бульвар, по обе стороны которого располагались многочисленные рестораны и магазины. Так что в магазинчик Хаима Шмуля непременно заглядывали: кто из простого любопытства, а кто намеренно, чтобы прикупить к намечающемуся торжеству какую-нибудь очаровательную безделушку.

Торговля шла бойко, особенно в летний сезон, когда из России приезжали русские промышленники и купцы, а потому витрина с броским и дорогим товаром обновлялась еженедельно. Кроме того, Хаим имел художественный вкус и прекрасно понимал, как лучше расположить товар: какой следует поставить у самого входа, а какой целесообразно установить вдоль стен или поставить по углам. В общем, это была целая наука, которой лавочник Шмуль овладел в совершенстве.

Надо признать, что и товар у него был не бросовый, а самый что ни на есть эксклюзивный, штучный, рассчитанный на изысканного покупателя, какого всегда можно отыскать в богатом Берлине. Второй похожей вещи не отыскать во всей Германии, а все потому, что к своему делу Шмуль подходил с большой душой. Ведь лавка всего-то верхняя часть его многогранного бизнеса, так сказать, последняя его стадия, где он оборачивает его в цветастую оболочку и представляет на суд покупателю. А поначалу с куском серебра работает художник — родной племянник Хаима; он рисует подходящую модель, которую затем выливает другой мастер — его сын. А еще имеется тьма двоюродных и троюродных родственников, на всех углах нахваливающих его необыкновенный товар. Пятеро из них обходят все магазины в округе и изучают покупательский спрос и своевременно сообщают о нем Хаиму, предоставляя ему возможность всегда находиться на полшага впереди своих коллег. Так что без преувеличения можно сказать, что продажа серебряных изделий была семейным бизнесом. И на этом поприще Хаим сумел заполучить заслуженное признание.

В этот раз товар был особенно изумителен. Кроме канделябров с пятью отростками, выполненных в стиле Людовика XIV, были изготовлены столовые приборы на двенадцать персон для особо торжественных случаев, а также салфетницы, подносы, перечницы и солонки, — словом, все то, что способно радовать глаз и весьма подошло бы для особо торжественного случая. За прошедший день несколько человек интересовались столовым серебром, но морщили носы, когда Шмуль озвучивал цену. Однако лавочник не торопился снижать стоимость, понимая, что настоящего ценителя прекрасного дороговизной не смутить, а потом, на улице Курфюрстендамм прогуливалось немало людей, что выкладывали крупную сумму не торгуясь, — например, русские фабриканты. Так что следовало подождать своего покупателя, а старый Шмуль славился терпеливостью.

Сосчитав выручку, он невольно нахмурился — всего-то две с половиной сотни золотых монет! И это при том, что день был нерабочий — рождество святого Иоанна Крестителя — и большая часть буржуа высыпала на улицу, чтобы всласть потратить честно заработанные капиталы. Шмуль вздохнул: лавка «Хаим и сыновья» помнила лучшие времена.

Торговец выглянул в окно. Улица была полна народу, от обилия красок в одежде просто рябило в глазах. Мужчины были в дорогих сюртуках из легкой и тонкой ткани, в своем большинстве под руку с прекрасными спутницами, одетыми в длинные нарядные платья, впрочем, не мешавшие рассмотреть их башмачки и даже щиколотки прекрасных ножек. Но самое странное, будто бы сговорившись, никто из них не желал заходить в его заведение. Только иной раз какой-нибудь зевака осматривал стеклянную витрину, иногда задерживая взгляд на выставленные подсвечники и люстры, и тотчас спешил по намеченным делам, помахивая тросточкой.

Трижды за последний час в лавку забредали представительного вида мужчины, по всей видимости, буржуа. Один был невероятно тучный, бочкообразной наружности, с толстой сигарой в правом углу рта. Расспрашивая о каждом столовом приборе, он лишь перекладывал сигару из одного уголка рта в другой, но так ничего и не купил, оставив после себя лишь плотное облако дыма. Вторым был молодой человек в зауженных брючках и полосатом сюртуке. Расположившись у окна, он поинтересовался у приказчика стоимостью серебряного подстаканника и даже не охнул, когда тот назвал ему завышенную цену; похоже, что он даже ее не расслышал. Его интересовала дама в розовом платье и широкополой шляпке, что прошла мимо лавки под руку с крепким мужчиной в темном костюме. Трудно было сказать, что это был за человек: не то обманутый муж, решившись выследить возлюбленного своей супруги, не то офицер тайной полиции, следящий за контрабандистом. Он тотчас выскочил из магазина, как только молодые люди стали переходить на другую сторону улицы. Третьим был старик с аккуратной седеющей бородкой, зауженной книзу строптивым клинышком. Помахивая тоненькой изящной тросточкой с нефритовой рукоятью, он переходил от одного подсвечника к другому, тщательно рассматривал их, трогал рукой и даже дышал на них, свернув в трубочку тонкие синеватые губы. Единственное, чего он себе не позволял, так это пробовать их на зуб; а потом, разочарованно хмыкнув, потопал из лавки, покачивая ухоженной седой головой.

День неумолимо приближался к завершению. В лавку зашел мужчина лет тридцати пяти с короткой бородкой, но по тому, как он разглядывал товары, Шмуль понял, что тот вряд ли раскошелится на что-то значительное. Хаим уже хотел было распорядиться прибраться в складском помещении, чтобы уложить наиболее ценные образцы под замок, как неожиданно у самых окон лавки остановилась тяжелая парадная карета с княжеским гербом на дверях, запряженная шестеркой коней вороной масти. По обе стороны от кареты, в мундирах и при саблях, на рослых конях столь же представительной масти, сидели дюжие полицейские. Дверь кареты плавно распахнулась, и из нее в сопровождении двух мужчин неприметной внешности вышел высокий полнеющий вельможа со строгим взглядом из-под густых седеющих бровей и с рыжеватыми усами. Одет он был по последней моде: на голове, чуток наклонившись, держался полуцилиндр из атласной материи; сюртук черного цвета, под ним жилетка в мелкую продольную полоску, из-под которой выглядывала белоснежная рубашка со стоячим воротником; на сморщенной шее повязан шелковый синий галстук. Осмотревшись, вельможа неторопливым шагом направился в лавку Хаима. Один из сопровождавших предупредительно проскочил вперед и распахнул перед представительным господином дверь.

Лавочник невольно обмер, когда в помещение вошел рейхсканцлер Германской империи Отто Эдуард Леопольд Карл-Вильгельм-Фердинанд князь фон Бисмарк унд Шёнхаузен. Взгляд Шмуля невольно задержался на левой щеке канцлера, на которой выделялся глубокий кривой шрам, полученный в далекой молодости во время одной из дуэлей. Впрочем, несмотря на огромное количество поединков, это было первое и последнее его ранение. Канцлер был еще тот рубака!

Хаим невольно сглотнул, подумав о том, что с момента последней их встречи, случившейся четверть века назад в России, в Санкт-Петербурге, Бисмарк сильно состарился, однако из простого посла, каким он был в то время, превратился в «железного канцлера».

Лавка Шмуля находилась неподалеку от немецкого посольства, где он торговал большей частью свечами и спичками, и господин посол нередко забегал к нему за розжигом. Иногда они даже обменивались малозначащими фразами. И вряд ли он будет о нем помнить.

Бодро поздоровавшись, Отто Бисмарк произнес:

— Мне порекомендовали вашу лавку; сказали, что у вас продают лучшие столовые приборы во всем Берлине.

— Так оно и есть, господин рейхсканцлер, — с готовностью отозвался Шмуль, выходя из-за прилавка. — Какие именно столовые приборы вы желаете?

— Хм… Какие-нибудь торжественные, что ли… Завтра у моей супруги день ангела. Хотелось бы сделать ей приятное.

Шмуль едва улыбнулся, вспомнив молодую аристократку Иоганну фон Путткамер. Интересно, сохранила ли она свое очарование, каким славилась в молодые годы? Впрочем, на его вкус Иоганна была несколько сухощава.

— Да, конечно, господин рейхсканцлер, для вас у нас имеется очень красивый столовый набор. Этот эксклюзивный комплект будет украшением вашего семейного ужина.

Из соседней комнаты в шелковой ермолке на коротко стриженной курчавой голове вышел племянник Мойша, готовый исполнить любое указание дяди. За складскими дверьми что-то негромко стукнуло: вместо того чтобы раскладывать товары по своим местам, оставшиеся двое помощников прильнули к щели и теперь слушали его разговор с канцлером. Надо будет им задать, после того как удалится важный господин! И, обратившись к Мойше, застывшему в ожидании, Хаим сказал:

— Принеси приборы.

Мойша был малым расторопным, в точности, как и младшая сестра Шмуля; вот только ушла, бедная, очень рано, оставив на попечении старшего брата трехлетнего сына. Так что лет через двадцать будет на кого оставить лавку. Не разорит парень семейный бизнес!

Едва заметно кивнув, Мойша вытащил из шкафа небольшой кожаный футляр, в котором лежали ложки. Затем столь же осторожно извлек ножи в небольшом чемоданчике, выполненном из коричневой мягкой кожи; третьим был футляр из черной кожи, на крышке которого был оттиск самодовольного круглолицего буржуа с выпирающим брюхом и держащим в руках большую вилку. Его жизнерадостная физиономия должна была поднять настроение даже самому предвзятому покупателю.

Хаим не ошибся — взгляд канцлера остановился на жизнерадостном толстяке.

— Взгляните, господин рейхсканцлер, — сказал лавочник, откинув небольшие золоченые застежки. Помедлив, с некоторым торжеством открыл крышку чемоданчика.

В бархатных красных ячейках, располагаясь аккуратным рядком, лежали ножи с резными костяными ручками, на гладких лезвиях из легированной стали был вытеснен герб Германской империи.

Не удержавшись, Бисмарк взял один из ножей. Рукоять из слоновой кости удобно подогнана под ладонь; заточенная сталь сверкала, собирая на идеально ровной поверхности свет керосиновых ламп. Налюбовавшись изделием, Бисмарк с почтением уложил его в ячейку.

— Ваш товар великолепен!

Мойша расторопно открыл футляр с вилками и ложками.

— Вы не находите, что такие красивые вещи вызывают аппетит? — сказал канцлер, чем вызвал сдержанный смешок стоявших за его спиной чиновников. И уже серьезно, глянув на Шмуля через линзу очков, добавил: — А мне бы толстеть не следовало, впереди очень много работы. Так сколько я вам должен?

— Четыреста тридцать марок, господин канцлер, — отвечал лавочник, любезно растянув губы.

В общении Отто Бисмарк славился как весьма доступный человек.

— Цена впечатляет, — обронил он.

— Так же, как и товар.

— Возможно, — буркнул рейхсканцлер. — У вас найдется сдача с пятисот марок?

— Разумеется, господин канцлер, — с готовностью отозвался хозяин лавки.

Вытащив объемный бумажник, Бисмарк выудил из него двумя пальцами пять купюр голубого цвета с гербом объединенной Германии. Новое государство нуждалось в обновленных символах власти, и новоиспеченная денежная единица подходила для этого наилучшим образом. Наверняка Бисмарк испытывает нешуточную гордость всякий раз, когда смотрит на деньги с императорскими символами, — ведь именно во многом благодаря его личным усилиям многочисленные немецкие государства, сумев преодолеть собственные амбиции, сплотились в мощнейший монолит.

Взяв банкноты, Шмуль выдвинул ящик стола, где у него лежали деньги. Но неожиданно его лицо болезненно сжалось.

— Господин канцлер… Я не могу принять у вас эти деньги…

— Почему? — невольно вырвалось у князя.

— Они фальшивые, господин рейхсканцлер.

Лицо Бисмарка застыло, именно таким его приходится нередко видеть на многочисленных портретах.

— С чего вы это взяли? — после минутной паузы произнес он, усмехнувшись. — Наши деньги имеют восемь степеней защиты. Вряд ли в Европе найдется более надежная единица, чем германские марки.

— Смею с вами не согласиться, господин канцлер, — произнес Шмуль, набравшись мужества. — Посмотрите на герб Рейха…

— И что?

— Оперение у орла пропечатано нечетко, а корона на его голове слегка наклонена в сторону.

Отто Бисмарк всмотрелся. Этот лавочник оказался действительно необычайно глазастым. Оперение у орла больше походило на куриное.

— Хм, теперь я вижу, что вы правы.

— Если бы вы не были рейхсканцлером, я непременно вызвал бы полицию, чтобы вас арестовали.

Сопровождающие, стоявшие за спиной, сдержанно рассмеялись. Шутка понравилась.

— У кого-нибудь есть четыреста тридцать марок? — невесело глянул Бисмарк на сопровождающих.

— Возьмите, господин рейхсканцлер, — вышел вперед молодой русоволосый мужчина с короткой бородкой и протянул горсть золотых монет.

— Кто вы? Я вас не знаю.

— Я Оливер Краузе, занимаюсь коммерцией.

— Хм… Весьма неожиданно. Хорошо, я беру у вас деньги в долг. Как мне отдать вам его?

— Я живу на Фридрихштрассе, четырнадцать.

— Деньги вам принесут сегодня же вечером. Спасибо, вы очень любезны.

— Не стоит благодарности.

— Надеюсь, что ваши деньги не фальшивые…

Молодой человек весело рассмеялся:

— Всем известно, что вы большой шутник, господин канцлер.

Попрощавшись, он вышел из лавки.

Бисмарк протянул деньги хозяину лавки. Взяв золотые монеты, Хаим тщательно осмотрел каждую из них, после чего вынес свой вердикт:

— Все верно, господин канцлер, сделка состоялась. Мойша, упакуй товар господину рейхсканцлеру и снеси его в карету.

— Хорошо, дядя, — кивнул расторопный помощник.

Упаковав в матерчатые чехлы футляры со столовыми приборами, он ловко перевязал каждый из них красочными ленточками и торжественно понес к карете, где покупка была принята адъютантом канцлера, стоявшим у распахнутой двери.

— У меня такое чувство, что мы с вами как-то встречались, — задумчиво произнес Отто Бисмарк, — вот только я никак не могу припомнить, где именно.

— Так оно и было, господин рейхсканцлер, мы встречались с вами в России… в Санкт-Петербурге четверть века назад.

В глазах «железного канцлера» вспыхнули заинтересованные огоньки.

— Да-да, кажется, я вас вспомнил! У вас была лавка недалеко от нашего посольства. Я частенько покупал у вас спички. Ха-ха! Я все время их где-то забываю, очень скверная привычка! — Сунув в уголок рта свою неизменную трубку, он постучал себя по карманам и объявил: — Собственно, у меня и сейчас нет при себе коробка.

— Возьмите, господин канцлер, — пододвинул Хаим Шмуль коробок спичек.

— Благодарю… — Запалив в трубке табак, Бисмарк выдохнул тяжелое дымовое облачко. — Надеюсь как-нибудь рассчитаться с вами, — и, притронувшись двумя пальцами к полям цилиндра, вышел из лавки.

Глава 3

Должник

Начальник полиции Рейха Гельмут Вольф сидел напротив рейхсканцлера и терпеливо наблюдал за тем, как тот, достав из ящика стола свою любимую трубку из черного дерева с длинным покусанным мундштуком, принялся набивать ее душистым табаком. Движения Бисмарка выглядели умелыми и весьма старательными, создавалось впечатление, что сейчас для него не существует более значимой вещи, чем глоток дурманящего дыма.

За годы совместной работы Гельмут успел изучить Бисмарка, а потому мог предположить, что тот находится на грани бешенства. Своеобразная терапия с закладыванием табака в трубку позволяла ему сосредоточиться и выглядеть невозмутимым. Значительная часть душевных сил была направлена на то, чтобы противостоять собственной горячности, и надо отдать ему должное, что зачастую он был способен выглядеть флегматичным.

О вспыльчивости и бурной студенческой молодости говорил только шрам на щеке. Поговаривали, что едва ли не все споры будущий канцлер предпочитал решать через дуэль. Именно подобная горячность не позволила ему начать политическую карьеру сразу после университетской скамьи, и пришлось перебрать немало должностей, прежде чем Отто занял кресло депутата прусского королевства. И если прежде его называли «бешеным помещиком», то после первой же своей речи на собрании он прослыл «безумным депутатом». Что, впрочем, не помешало ему через двадцать с небольшим лет взобраться на вершину политического олимпа.

Выдохнув облачко дыма, Бисмарк откинулся на спинку стула, как если бы хотел спрятаться от дымовой завесы.

— Вы знаете, Гельмут, для чего я вас вызвал?

— Не могу знать, господин рейхсканцлер.

— Вот что, Гельмут, — неожиданно посуровел канцлер. — Вы знаете о том, что в настоящее время Рейх просто наполнен фальшивыми монетами и банкнотами?

— Смею возразить, господин рейхсканцлер, слово «наполнен» не совсем точно отражает нынешнюю ситуацию. Признаю, что фальшивые купюры поступили в обращение. Но мы усиленно работаем. Одна группа фальшивомонетчиков из пяти человек была накрыта четыре дня назад.

— Чем именно они занимались?

— Печатали банкноты. Но полагаю, что это не самые искусные фальшивомонетчики. По нашим данным, существуют и другие. Я бы сказал, весьма способные, если такие слова применимы к данному случаю.

— Вчера вечером я попал в скверную историю. Хотел расплатиться за столовый прибор купюрами, а хозяин лавки у меня их не принял! Обычный лавочник объяснил мне, что деньги фальшивые, и даже указал места, где фальшивомонетчики проявили небрежность.

Начальник полиции лишь кивнул. Историю, случившуюся с канцлером, ему рассказали накануне, так что он мог предположить повод для столь неожиданного приглашения в бундестаг. На его коленях лежала кожаная папка, а собранный в ней материал позволял ответить на многие вопросы.

— Я в курсе случившегося, господин рейхсканцлер. И уже принял кое-какие меры… Позвольте узнать, как попали к вам эти деньги?

Отто Бисмарк призадумался.

— Не могу сказать доподлинно, но, по всей видимости, через Имперский банк.

Начальник полиции не выразил удивления — лишь удовлетворенно кивнул.

— Возможно, что так оно и было. В наличии имеются банкноты очень высокого качества, не каждый банковский служащий может отличить их от настоящих.

— Вот даже как!

— В каждый банк мы дали соответствующие инструкции и надеемся, что в ближайшие двадцать четыре часа будут выявлены все фальшивые банкноты и монеты. Мы надеемся полностью вывести их из оборота.

— Этого недостаточно, — жестко произнес канцлер. — Фальшивомонетчики — государственные преступники! Они подрывают доверие к нашей денежной реформе, а следовательно, наносят ущерб всему Рейху! У вас имеется хотя бы предположение, что это за люди?

Положив курительную трубку на край стола, Бисмарк вперил взгляд в начальника полиции. Вольфу оставалось только набраться мужества, чтобы выдержать немигающий взгляд холодных бледно-голубых глаз. Как-то Бисмарк похвастался тем, что несколько раз принимал участие в медвежьей охоте (традиционной русской царской забаве), когда был послом в России; двух матерых самцов он сумел подстрелить из карабина собственноручно. Наверняка на медведя, бегущего прямо на него, он смотрел точно таким же немигающим взором. Начальнику полиции Вольфу сделалось немного не по себе. Ведь он всего лишь волк [1].

— У нас имеются кое-какие предположения. — Положив папку на стол, начальник полиции извлек из нее карту Рейха с обозначенными на ней флажками. — Значками помечены места, где встречены фальшивые купюры, — это Кенигсберг, Лейпциг, Берлин, Потсдам. Основная масса фальшивок приходится на Восточную Пруссию. Предполагаю, что фальшивомонетчики находятся где-то рядом. Не исключено, что в Кенигсберге, а то и в самом Берлине… В последние два дня именно там нами были выявлены фальшивки очень высокого качества; они практически ничем не отличаются от настоящих, за исключением небольшой помарки — в подделках водяной знак слегка размазан. И то… чтобы обнаружить этот дефект, следует очень внимательно присмотреться.

— И что это значит?

— Фальшивомонетчики набираются опыта и улучшают свою продукцию раз от раза.

— Может, деньги поступают из-за рубежа? — предположил Бисмарк. — Например, из Англии?

— Не думаю, — слегка помедлив с ответом, отвечал Вольф. — Нами выявлен слишком большой объем денежной массы первоклассного качества. Перевозить деньги в таком количестве — большой риск! На границе деньги могут обнаружить таможенники. Скорее всего, капиталы все-таки печатают и штампуют где-то на территории Германии.

— Какие фальшивки преобладают: монеты или купюры?

— Монеты. Изготовить их легче, оборудование компактное, его можно спрятать в любой комнате или подвале.

— Было бы замечательно, если бы в первую очередь вы отыскали именно этих любителей чеканки…

— Сделаем все возможное, господин рейхсканцлер.

— В ближайшие часы вы должны немедленно создать группу из специалистов по поимке фальшивомонетчиков, а я уж сделаю все возможное, чтобы надолго упечь их за решетку.

— Такая группа уже создана, господин рейхсканцлер. Но чтобы отловить всех, нужно время.

— Даю вам неделю. Надеюсь, в следующий раз я не попаду в неловкое положение, — недовольно буркнул Бисмарк, взяв со стола трубку. Разговор был закончен.

Уложив разложенные листки в кожаную папку, Вольф поднялся и вышел из кабинета.

Оставшись один, Бисмарк вызвал секретаря. Явившись, тот в ожидании застыл у стола канцлера.

— Вы ездили на Фридрихштрассе, четырнадцать?

— Да, господин канцлер, но деньги передать не удалось.

— Что значит «не удалось»? — взметнулись брови Бисмарка.

— Оливер Краузе там не проживает.

— А кто же там проживает? — удивленно спросил канцлер.

— Какой-то французский подданный по фамилии Трезеге.

— Он не знает, кто такой Оливер Краузе?

— Мы спрашивали у него об этом, но он ответил нам, что первый раз слышит такую фамилию.

Отто Бисмарк поморщился:

— Никогда не любил быть в долгу.

Глава 4

Фокус фальшивомонетчика

Гельмут Вольф подошел к большой настенной карте и воткнул красный флажок в город Мюнхен. Еще одна точка, где отыскались фальшивые деньги весьма высокого качества. Причем фальшивомонетчики действовали настолько дерзко, что покусились даже на золотую марку, подделать которую прежде считалось невозможно. Если дело и дальше пойдет столь стремительным образом, фальшивые деньги могут нанести значительный ущерб объединенной Германии.

Еще каких-то десять лет назад страна не знала единого денежного порядка. В ней существовало семь монетных систем: на севере Германии властвовал серебряный талер, в южной части — серебряный гульден; особняком стоял бременский золотой талер, пользовавшийся спросом по всей Европе. В стране также употреблялась валюта соседних стран, плюс бумажные деньги двадцати одного немецкого государства. Так что разобраться в этой мешанине было весьма непросто, что, в свою очередь, предоставляло большое поле деятельности для фальшивомонетчиков и разного рода мошенников. Германия была первой страной в Европе, перешедшей к золотому монометаллизму, в основу которого легла «золотая марка». А пять лет назад был создан центральный эмиссионный банк — Рейхсбанк, обязанный урегулировать денежное обращение.

Однако на деле все выходило гораздо труднее: еще оставались десятка три банков, которые не желали отказываться от эмиссионного права, чем значительно подрывали влияние и авторитет центрального банка. Существовали и внешние силы, стремящиеся разрыхлить финансовую государственность Германии и подорвать доверие к единой денежной системе: князья не успели позабыть того, что каждый из них совсем недавно имел собственную денежную систему. Возникал невольный вопрос: а не возникнет ли у княжеств желание печатать собственные деньги после фиаско единой денежной системы? Тогда объединенная Германия вернется к тому, с чего начала: каждое княжество пожелает иметь пусть небольшое, но собственное воинство. А это подразумевает пограничные конфликты, тяжело вздохнул Гельмут. Германии чрезвычайно повезло, что в этот сложный период рядом с императором Вильгельмом Первым находился такой дальновидный политик, как Отто Бисмарк.

Вытащив из ящика стола три монеты, Вольф достал лупу и принялся внимательно рассматривать каждую из них. Эти монеты сегодня утром принес ему адъютант Рихард Корф, заметив, что на них стоит обратить особое внимание.

Что ж, посмотрим, в чем там дело…

Первые две монеты были достоинством в одну и две марки, третья — в пять. На первый взгляд в них не было ничего особенного, и только всмотревшись, можно определить, что первая монета имеет слегка красноватый оттенок, а следовательно, вместо золота в сплав добавлено значительное количество меди. Государственные же монеты чеканились в девятисотой пробе в стандарте пять граммов на марку. Сколько же здесь тогда остается золота? Два грамма? Или, может быть, всего-то один? По всей Германии таких монет гуляет несколько тысяч, так что можно сказать, что ущерб Германии наносится колоссальный. И это не учитывая политического ущерба, способного привести к развалу страны…

Гельмут невольно крякнул и, взяв монету в две марки, принялся всматриваться в изображение кайзера. Рельефная поверхность была значительно поцарапана, а на подбородке императора глубоким следом просматривалась отметина. Возможно, что монету носили с ключами, отсюда и такие царапины. По цвету марка в точности совпадала с настоящей, вот только разве что выглядел кайзер на ней несколько суровее, чем был в действительности. А ведь со слов людей, кто его близко знает, император весьма вежливый и обходительный джентльмен со старомодными манерами.

И все-таки эта монета была фальшивой. Отличие ее состояло в том, что знаменитые бакенбарды императора, свисавшие едва ли не до плеч, на монете отчего-то выглядели значительно укороченными и были не столь курчавы, а на затылке волнистые волосы сбивались в какой-то легкомысленный пучок. Видно, штамп у фальшивомонетчиков порядком поизносился и требует серьезного ремонта, что, впрочем, только на руку криминальной полиции.

Судя по всему, талантливый фальшивомонетчик использовал весьма сложную и трудоемкую технологию. Он делал отливки настоящих монет, а потом в полученные формы заливал жидкий металл. Однако таким путем не удается достичь высокой степени идентификации, какая получалась при настоящей чеканке. Поверхность «слиточных» под лупой выглядит зернистой, встречаются и следы воздушных пузырьков. Но этот дефект фальшивомонетчик сумел скрыть за счет специальной технологии старения монет. И находилось немало покупателей, попадавшихся на эту удочку.

Взяв третью монетку достоинством в пять марок, начальник тайной полиции невольно прищелкнул языком от изумления: она ничем не отличалась от настоящей, если не считать того, что корона на голове Вильгельма Первого была не столь рельефной, как на подлинной монете. Бесспорно, фальшивомонетчик — человек весьма трудолюбивый, способен подмечать собственные ошибки, но, что самое скверное, невероятно талантлив. Шефу полиции и прежде приходилось иметь дело с фальшивомонетчиками, особенно запоминающимися были бременские преступники, где местные умельцы научились подделывать золотой талер, окрашивая его в желтую краску. Надо признать, она была весьма устойчивой и не стиралась даже после двух недель обращения. Ему приходилось иметь дело и с бумажными банкнотами, которые до объединения княжеств в единое государство печатали едва ли не во всех землях Германии, но большая их часть напоминала лишь фантики от конфет: водяные знаки не пропечатывались, а в словах были даже орфографические ошибки. Но этот случай был особенным — неизвестные фальшивомонетчики по своим способностям значительно превосходят всех остальных дельцов и, надо полагать, преподнесут еще немало неприятных сюрпризов.

В дверь негромко и коротко постучали, после чего она приоткрылась, и на пороге предстал Рихард Корф. Высокий, светловолосый, невероятно гибкий, он был родом из северной Германии и происходил из семьи мелкопоместных дворян, некогда составлявших главную силу рыцарей-завоевателей. Какая именно причина заставила его изменить военным традициям и пойти на службу в полицию, оставалось загадкой, но свое дело он знал, и если будет столь же дотошен и впредь, то сумеет сделать неплохую карьеру в полицейском ведомстве.

— Вы сказали докладывать о каждом новом появлении фальшивых монет.

— Та-ак, — насторожился Гельмут, остановив взгляд на выпуклом, без единой морщины лбу Корфа. — Что-то новенькое?

— Именно так, господин Вольф.

Сделав вперед три больших шага, адъютант положил на стол небольшую коробочку и, как показалось Вольфу, с каким-то тайным торжеством открыл крышку. Начальник полиции невольно нахмурился: на черном матерчатом дне лежали две золотые монеты стоимостью в десять и двадцать марок. Фальшивомонетчики решили не останавливаться на достигнутом и принялись осваивать новые сферы.

— Откуда золотые марки?

— Из Мюнхена. Несколько таких же монет отыскалось в Бранденбурге и Ольденбурге, а также в Берлине.

Полноватые губы начальника полиции болезненно скривились. Названные земли располагались на значительном расстоянии друг от друга и совершенно не давали возможности предположить, откуда именно распространяются подделки. Не исключено, что в Германии существует не одна, а несколько групп талантливых фальшивомонетчиков. Полиции придется быть весьма расторопной, чтобы успевать за их перемещениями.

Но Гельмут Вольф отчего-то склонялся к тому, что изготовление фальшивых монет было делом одной шайки. Даже себе он не мог объяснить, откуда у него взялась подобная убежденность. Возможно, это называется опыт, интуиция (уж слишком одинаково хорошими получались все изготовленные монеты), и если бы не знать о мелких огрехах, которые можно было рассмотреть, лишь вооружившись лупой, то их можно было бы принять за настоящие.

И вот сейчас в становлении преступного дела возникла новая ступень — золотые монеты. По существу, изготовление подобных поддельных монет можно было бы назвать вершиной карьеры каждого фальшивомонетчика — не каждый из них отважится работать с таким капризным материалом, как золото.

Вольф поднял золотую монету в десять марок прусского образца и тщательнейшим образом принялся изучать. Ровным счетом никаких огрехов. Она выглядела как подлинная! Еще более нахмурился, заметив, как в язвительной улыбке дрогнул правый уголок рта адъютанта. Парень совершенно не спешил на выручку своему начальству и воспринимал положенные на стол «золотые монеты» как некоторую оригинальную головоломку для пытливого ума.

Что ж, попробуем справиться без подсказки… Вооружившись лупой, Гельмут не обнаружил на поверхности монеты даже малейших изъянов. На аверсе, застыв в золоте, куда-то вправо сосредоточенно и серьезно взирал Вильгельм Первый, а на оборотной стороне в центре монеты был запечатлен орел с приоткрытым клювом и расправленными крыльями, чьи перья напоминали заточенные копья. По краям монеты написана номинальная стоимость — десять марок. И в самом деле, головоломка выглядела не из простых.

Начальник полиции царапнул по поверхности иглой, но, к его удивлению, позолота выдержала глумление.

— Посмотрите на боковые насечки, — не выдержав, подсказал адъютант.

Вольф повернул монету узким краем и увидел, что через позолоту едва заметными крапинками проступает темно-серый цвет. Наверняка олово.

— Это единственный просчет фальшивомонетчиков. Позолота стирается по краям.

— Какой вес монеты?

— Почти такой же, как и у настоящей.

Начальник полиции всмотрелся в царапину. Обычно фальшивомонетчики покрывают монету позолотой, которая легко слезает даже от царапания гвоздем. Сейчас же поверхность была покрыта сплавом, не уступавшим по физическим свойствам золоту. Действующие фальшивомонетчики — люди не без способностей и сумели выделить сплав, который не отходит от разнородной поверхности даже при механическом воздействии. Что ж, тем более интересно будет их изловить.

Монеты чеканились из золота высшей, девятисотой пробы, практически лишенного какой бы то ни было примеси. За свою жизнь начальник полиции насмотрелся на них немало. Деньги со столь высокой концентрацией золота встречаются не часто и отличаются от прочих цветных металлов весом и ковкостью, но эта монета всецело соответствовала стандарту.

Вторая монета в двадцать марок должна была содержать более семи граммов золота, почти вдвое тяжелее предыдущей.

— Вес измеряли?

— Так точно, господин Вольф, — охотно отозвался адъютант. — По весу обе монеты соответствуют стандарту.

— Весьма занятно. Откуда именно эти монеты?

— Из Берлина.

— Вот как… Мне нужно побеседовать с человеком, который принес вам эти фальшивки.

— Он дожидается вас в приемной, господин Вольф.

Одно из лучших качеств адъютанта — предугадывать желание начальства, Рихард владел им в полной мере.

— Пусть войдет.

Адъютант удалился, оставив дверь приоткрытой, а еще через минуту порог кабинета перешагнул нескладный, тощий и очень высокий мужчина с длинными подковообразными усами. Даже в дорогом сюртуке итальянского покроя он выглядел несуразно, как если бы снял его с чужого плеча. Слегка вытянутое лицо выглядело угловатым, кожа пористая, подбородок раздвоенный, сильно расширяющийся книзу. Длинные руки выглядели необычайно сильными, с такими впору выкорчевывать пни; и только светлый, едва ли не до болезненности, цвет лица указывал на то, что большую часть времени он проводил в закрытом помещении.

— Садитесь, — дружелюбно предложил начальник полиции, указывая на свободный стул, стоявший сбоку от стола. — Представьтесь.

Мужчина неловко улыбнулся.

— Я Ганс Мюллер, работаю в ювелирном магазине на Брандмайерштрассе помощником управляющего. Хотя большей частью мне приходится стоять за прилавком, случается, что обслуживаю клиентов. А вчера вечером к нам пришел молодой представительный мужчина вместе с дамой. Сразу было видно, что он из высшего общества: манеры, умение хорошо говорить, уверенно держаться… Все было в его пользу. Он стал выбирать украшение для своей дамы…

— И что же он выбрал?

— Колье с изумрудами, потом алмазную заколку и брошь с десятью рубинами. Очень дорогие и красивые вещи. Вел себя так, будто его совершенно не интересуют цены. Так способны держаться только состоятельные люди, которых интересует лишь качество товара. Потом я сложил в сумку все, что он выбрал. Клиент расплатился со мной и ушел. И только в конце рабочего дня, когда я стал пересчитывать деньги, то обратил внимание на то, что через позолоту просвечивает серебряный металл. Тогда я понял, что эти монеты фальшивые.

— Можете подробно описать, как выглядел ваш клиент?

— Высокий, русоволосый, с длинными светлыми усами, загибающимися кверху…

— Может, в его внешности имелось нечто такое особенное, на что следовало бы обратить внимание? Подумайте.

— Не уверен, но, кажется, на подбородке у него имелся небольшой рубец.

— Это уже кое-что… А как выглядела женщина?

— Женщина была прехорошенькой. Худенькая на личико, губки слегка капризные. Но уверяю вас, это совершенно ее не портило! Скорее всего, наоборот, добавляло очарования.

— Вы могли бы узнать этих людей, если повстречали бы где-нибудь на улице?

— Пожалуй, что смог бы. Мужчина вел себя как настоящий аристократ из высшего общества. Не так часто в наш магазин заглядывают подобные люди.

— Сделаем вот что. Сейчас вы подробно опишете моим помощникам мужчину и женщину. Постарайтесь не упускать ни одной малейшей детали. Нам важно все. Рихард! — громко окликнул начальник полиции.

— Да, господин Вольф.

По-прежнему торжественный, с высоко поднятой головой. Адъютантам полагается часто сгибать шею, а парень ведет себя так, как если бы проглотил швабру. Должность адъютанта явно не для него.

— Отведешь нашего гостя к художникам, пусть они с его слов попробуют написать портрет клиента, а потом отправишь ориентировку во все отделения полиции Германии. Может, наш фигурант всплывет по каким-то другим делам.

Глава 5

В группе имеется информатор

Тяжелый экипаж, запряженный четверкой резвых лошадей, преодолел Цепной мост, заколесил мимо Летнего сада, в эту пору особенно многолюдного, и далее завернул на Фонтанку, к зданию Департамента полиции. Кабинет Александра Уварова, начальника Третьего делопроизводства, располагался на втором этаже, окна которого выходили на Фонтанку, куда спускался небольшой дощатый причал. Александр Петрович любил подолгу и с чашкой в руках простаивать у высоких окон, наблюдая за каретами, подъезжавшими к причалу.

— Герасим, попридержи лошадей, — распорядился Бобровин, и извозчик с широченной бородой и в полуцилиндре охотно натянул поводья, давая возможность действительному статскому советнику посмотреть на окна кабинета директора охранки. В какой-то степени Бобровин совершал своеобразный ритуал. Сложно было сказать, что он думал в этот момент, но всякий раз хмурился, когда портьеры были широко распахнуты. В этот раз завесы были плотно сдвинуты, и возчику даже показалось, как в глубине комнаты величаво проследовала тень.

— Погоняй! — приободренно произнес пассажир.

Действительный статский советник Кирилл Федорович Бобровин возглавлял в секретном делопроизводстве первую экспедицию, ведавшую политическими делами, а еще ей вменялось наблюдать за людьми, состоявшими под особым надзором. Через нее всегда проходили дела особой важности. Экспедиция обязана была знать общественное мнение о политической ситуации в стране и своевременно докладывать об этом первым чинам государства. А если того требовала необходимость, так и подправить общественное мнение в полезную для государя сторону. Так что важность своей работы Бобровин ощущал едва ли не ежечасно. Сегодняшний доклад был особо важным.

У решетчатых ворот стоял жандарм. Заприметив карету Бобровина, он потянул за створки, впустив лошадей во двор.

Внешне здание Департамента полиции выглядело весьма скромно. К нему примыкали служебные корпуса, изолированные друг от друга. В глубине двора располагались каретники, конюшня, многочисленные дощатые сараи, в которых хранилась всякая утварь. Так что обстановка была самая деловая. Не зная того, что в глубоких подвалах томятся узники, подворье вполне можно было бы принять за казначейское, а то и вовсе за какое-нибудь богоугодное заведение.

Кирилл Федорович наказал возчику дожидаться, а сам направился к парадному входу, у которого так же, с подобающим торжеством, стояло два жандарма аршинного роста. Заметив приближающееся начальство, они слегка приподняли гладко выбритые подбородки. Бобровин терпеливо подождал, пока жандарм расстарается и распахнет дверь перед «его превосходительством», и только после этого, нарочито не спеша, притиснув папку к телу левой рукой, вошел в мраморную прохладу здания.

Внутри оно было не в пример торжественнее. Вестибюль парадный и с огромными окнами. На второй этаж вела патетичная мраморная лестница; поговаривали, что под ней находится небольшое помещение, в котором начинается подземный ход, уводивший в сторону Инженерного замка. Бобровину не приходилось бывать в этой части здания, но ему доподлинно было известно, что в глубине оно не менее масштабно, чем снаружи, а винтовые лестницы, уводившие вниз, казались настолько длинными, что создавалось впечатление, будто бы они увлекали в преисподнюю.

Кирилл Федорович прошел через белый Люстровый зал, украшенный золотыми панелями. Кабинет начальника Третьего делопроизводства находился в правом крыле здания, куда уводила длинная красная ковровая дорожка. У широких окон стояли тропические растения: азалии, китайские розовые деревья, финиковые и бамбуковые пальмы, выглядевшие на фоне обоев раскаленного цвета настоящим оазисом. Одна из таких пальм находилась в кабинете Уварова, и Бобровин не однажды становился свидетелем того, как тот поливал цветок из небольшой зеленой лейки. Пожалуй, что ботанический сад, устроенный в стенах секретного отделения, был единственной слабостью его сиятельства графа Уварова.

Кирилл Федорович прошел мимо фикусов и пальм и повернул к широкой двери с бронзовой массивной ручкой. Открыв дверь, он оказался в просторной приемной, больше смахивающей на оранжерею, где преобладали орхидеи с лилиями.

— Александр Петрович вас уже ждет, — проговорил адъютант, молодой человек со светлыми волосами. Понизив голос, добавил: — Уже два раза о вас справлялся. Проходите!

Бобровин невольно посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось еще четыре минуты, а потому нетерпение шефа немного удивляло.

Уняв подступившее волнение, действительный статский советник прошел в кабинет. За небольшим столом на резных ножках, укрытым зеленым сукном, сидел действительный тайный советник Александр Петрович Уваров. Выглядел он озабоченно, а длинная морщина, что угловатой молнией резанула чело, лишь усиливала первое впечатление. Показав на свободный стул по правую сторону стола, он хмуро поинтересовался:

— Так что вы можете сказать?

Две недели назад в Петергофе были выявлены три активных члена «Народной воли», добивавшиеся свержения самодержавия. Они собирались убить государя во время его утренней прогулки. Обычно император останавливается в одном и том же месте, у большого фонтана, где Самсон раздирает пасть льву. Потом, неспешно отхлебнув несколько глотков минеральной воды, двигался дальше. В нескольких шагах от этого места была установлена урна с заложенной в ней бомбой. Государь Александр Третий не погиб лишь по чистой случайности: с утра шел дождь, отчего запал отсырел, и вместо предполагаемого взрыва произошел всего-то небольшой пшик. При последующем тщательнейшем расследовании было выявлено три фигуранта, причастных непосредственно к установке бомбы. Их тотчас отправили в Шлиссельбургскую крепость безо всякой надежды на то, что им когда-нибудь удастся выбраться с каменного острова.

Положив ладони на темно-коричневую папку, Бобровин уверенно произнес:

— У нас есть основания полагать, что нити заговора тянутся в Германию и в Болгарию. Сейчас там находится группа народовольцев, которые в ближайшее время планируют повторить теракт.

— Что касается Германии, я не удивлен, но Болгария?.. Кому же там досадил государь?

— Стефан Стамбулов. Сейчас он первый министр, но сравнительно недавно был одним из самых активных народовольцев.

— Да, я помню Стамбулова, — согласился Уваров. — Он учился в семинарии в Одессе, из которой его выгнали за революционную деятельность. Но откуда такая информация?

— В их группе имеется наш информатор.

— Кто он? Мужчина, женщина?

— Женщина… Ее зовут Феодосия Артузова. Она из приличной аристократической семьи. Запуталась. Так бывает.

— Ваш информатор не назвал, случайно, точную дату готовящегося покушения? — скрывая раздражение, спросил Уваров.

— В ближайшее время она готова назвать эту дату, если мы выплатим ей двадцать тысяч рублей.

Александр Петрович поморщился. Сумма показалась великоватой. За такие деньги он мог бы нанять целую дюжину агентов, однако интересы безопасности императора вынуждают пойти на чрезмерные траты. Лицо Уварова выражало крайнее неудовольствие, но решение было принято.

— Вы уверены, что она назовет точную дату?

— Она одна из тех, кто влияет на это решение, — отвечал действительный статский советник. — А потом ей просто не захочется ссориться с нами. Неизвестно, какими последствиями для нее это может обернуться.

— Тоже верно, — согласился Уваров, едва кивнув. — Пусть получит эти деньги, но ответ я должен знать немедленно.

— Сегодня же телеграфирую нашему резиденту Рачковскому, чтобы он вышел с нами на контакт.

— Вот и отлично. А теперь, что у нас по фальшивым деньгам?

Два месяца назад тайным и особым указом Александра Третьего на территории Германии было организовано производство фальшивых марок: некоторая ответная мера на активную деятельность Германии на международной арене и ее агрессивную политику по отношению к Российской империи. После победоносной русско-турецкой кампании по соглашению Берлинского конгресса России досталась всего-то Южная Бессарабия, в то время как изначально речь шла о выходе России к Средиземному морю. Неудачу в международной политике следовало связывать в большей степени с Германией, которая стремилась оттеснить Россию как можно дальше от морских берегов. А после объединения разрозненных германских княжеств в единое государство и усиления армии кайзер стал претендовать на роль лидера в Европе. Во взаимоотношениях России и Германии чувствовалась напряженность. Рейх всерьез готовился к пересмотру границ своих восточных территорий. Если это не так, тогда как же объяснить интерес Германии к военным секретам России? Только за последний месяц на заводах в Санкт-Петербурге было выявлено шесть человек шпионов! В прежние времена подобного не наблюдалось.

Поначалу фальшивые марки планировалось штамповать на Монетном императорском дворе, но потом решили отказаться от подобной идеи: возникали проблемы с доставкой денег через границу. Решено было наладить производство монет в Пруссии, под носом у самого «железного канцлера». Оставалось только отыскать подходящего для подобной деятельности человека. Он должен обладать авантюрным складом ума, быть в меру бесшабашным, хитрецом каких мало — и при этом оставаться баловнем судьбы. Скоро такой человек отыскался: бывший поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Леонид Назарович Варнаховский. Невероятный мот, прожигатель жизни, авантюрист, разыскиваемый уголовной полицией сразу по нескольким преступлениям о мошенничествах, он являлся идеальной фигурой для предстоящего дела. За те несколько месяцев, что Варнаховский находился в Европе, он успел прославиться многочисленными аферами, столкновениями с полицейскими и карабинерами, отметился полудюжиной дуэлей, о которых в сочных красках писали едва ли не все европейские газеты. Ему просто ничего не оставалось делать, как дать свое согласие: уж лучше заняться производством фальшивых денег, укрепляя экономическую мощь отечества, чем отправиться на каторгу за уголовные злодеяния.

— Месяц назад Варнаховский начеканил пробную партию монет. Некоторое время они ходили по территории Германии, а потом были выявлены. Но, надо сказать, они настолько искусно изготовлены, что правительство Германии обменивало их на настоящие.

— Варнаховский оказался не без способностей, — широко улыбнувшись, отвечал начальник Третьего департамента. — Но каким образом монеты были выявлены?

— Они оказались немного легче настоящих серебряных монет, а кроме того, боковые насечки на монетах были весьма скверного качества. Но уже следующая партия выглядела как настоящая. Вместо серебра он применял медно-никелевые сплавы, которые по своим физическим свойствам во многом напоминают серебро.

— Подсчитали, какой ущерб был нанесен Германии?

— Предположительно на шестьсот тысяч марок, — с гордостью отвечал Бобровин.

— Что ж, весьма неплохо, — одобрительно закивал Уваров.

— Но это только начало. В ближайшее время цифра будет значительно увеличена…

— И насколько?

— Предположительно до пяти миллионов. Мы планируем выпуск банкнот. Полагаю, что экономический ущерб будет составлять примерно до двух-трех миллионов марок в месяц. Если они будут и дальше работать с той же оперативностью, экономика Германии будет значительно подорвана. И сохранить существующий государственный строй не сумеют никакие центробежные силы. В настоящее время своей приоритетной задачей «железный канцлер» считает изловить фальшивомонетчиков, на их поимку брошены лучшие сыщики Рейха.

— Что ж, весьма неплохо, — удовлетворенно кивнул Уваров. — Вижу, что наш поручик справляется.

Бобровин согласно кивнул. В настоящее время велось острое соперничество между Россией и Австрией за влияние на Балканах. Решающее слово в этом споре могла сказать Германия, примкнув к Австрии. Так что пусть лучше кайзер занимается собственными внутренними проблемами, чем замахивается на геополитическое господство.

— В Магдебурге и Дрездене рабочим выдали зарплату серебряными марками, — продолжал Бобровин. — Как выяснилось впоследствии, все деньги оказались фальшивыми. Рабочие выразили недовольство; уже назревал бунт, но местные власти изъяли фальшивые деньги и поменяли их на настоящие.

— Чем же поддельные отличаются от настоящих? — заинтересованно спросил действительный тайный советник.

Улыбнувшись, Кирилл Бобровин положил на зеленое сукно серебряную монету достоинством в пять марок.

— Взгляните, ваше высокопревосходительство, это и есть фальшивка.

Взяв марку в руки, его сиятельство с любопытством осмотрел чеканный профиль императора. Ему не однажды приходилось держать в руках серебряные марки, так что он не без основания причислял себя к специалистам. Но продемонстрированная монета ничем не отличалась от настоящей; присутствовал даже характерный серебряный блеск, который практически невозможно подделать. Да и по весу она особенно не отличалась. А недостающие миллиграммы вряд ли можно было бы определить без технических приборов. Может, не столь точно нарисован орел? Всмотревшись в символ императорской власти, действительный тайный советник не обнаружил недостатка. Птица, разинув пасть, выставила наружу язык, как если бы хотела подразнить его.

— Что вы мне тут загадки-то устраиваете? — буркнул недовольно Уваров.

— Ваше сиятельство, а вы бы сбоку посмотрели, — широко растянув губы в довольной улыбке, подсказал Бобровин.

Повернув монету ребром, граф Уваров увидел частые мелкие насечки. Вот только от подлинных они отличались тем, что выглядели заметно стертыми.

— Насечки? — спросил граф.

— Именно так, ваше высокопревосходительство.

— Но в остальном я не нахожу отличий, — граф вернул монету.

— Они присутствуют. В монету добавлен медно-никелевый сплав.

— Но по цвету монета выглядит как настоящая.

— Это не совсем так, ваше высокопревосходительство. У фальшивой монеты слегка красноватый цвет, но его можно убрать, натирая монету ртутью.

— Ах, вот оно что…

— Я хотел спросить у вас, господин граф, как нам поступать, если Варнаховский вдруг попадет под наблюдение немецкой криминальной полиции?

— К тому, что происходит за территорией Российской империи, мы не имеем никакого отношения… Тем более к фальшивомонетчикам, — поморщился граф. — Я ясно выразился?

— Более чем… Но если Варнаховского поймают, то ему грозит пожизненная каторга, или даже гильотина… А он бы нам еще пригодился. Аферист с таким послужным списком встречается не часто.

Уваров нахмурился.

— Самое большое, что мы можем для него сделать, так это отслеживать сложные ситуации, что будут возникать вокруг него. Если вероятность ареста будет высокой, постараемся предупредить о грозящей опасности. Вам все понятно?

— Да, ваше высокопревосходительство, — с готовностью отозвался Бобровин.

Глава 6

Выгодное предложение

Управляющий Имперского банка господин Эберхард Гассман любил обедать в небольшом ресторанчике, находившемся в пяти минутах ходьбы от службы. Во-первых, в ресторанном меню его привлекали свиные ребрышки, до которых он был невероятно охоч. Готовились они на открытом огне, что добавляло им дополнительного аромата; прокопченные дымом, поджаренные до тонкой красноватой корочки, они будто бы сами просились в желудок. А во-вторых, здесь подавали французское вино. В зале ресторане у Гассмана даже имелся персональный стол. Обычно в его отсутствие на столе стояла небольшая табличка с надписью «Заказан», за что хозяину ресторана выдавалась добавочная оплата.

Забронированный столик имел существенное преимущество — он размещался у окна, которое выходило на центральный вход Оперного театра, и Эберхард всегда имел возможность любоваться молодыми артистками, что веселой стайкой спускались с высоких ступеней. Надо отметить, что некоторые из девушек выглядели прелестными созданиями, а управляющий банка всегда был открыт для необременительного романа… Вообще, первые его любовные фантазии были связаны именно с балеринами. Родительский дом располагался как раз напротив хореографического училища, и Эберхард имел возможность наблюдать за этим беспокойным племенем. Отец, один из крупнейших финансистов Пруссии, был горячим балетоманом и частенько водил подрастающего сына на премьерные балетные спектакли.

Едва управляющий вошел в ресторан, как к нему навстречу энергично двинулся официант. Господин Гассман не без усилия растянул губы в доброжелательной улыбке — единственное, что его раздражало в ресторане, так это французский интерьер, с недавнего времени вошедший в моду. Даже фраки у официантов и те были французские! Но искать другой интерьер — лишняя потеря времени, в радиусе нескольких кварталов аналогичная история. «Ладно, хоть кухня немецкая», — раздражаясь, думал Гассман Эберхард. Отчего-то несказанно его раздражало все французское — пожалуй, кроме вина. Да уж, что умеют эти лягушатники, то умеют…

— Когда вам принести ребрышки, господин Гассман? — широко улыбаясь, спросил официант.

Родом этот парень был из Саксонии, в Берлине проживал уже четвертый год, и в нем не было ничего иноземного, но сейчас Эберхарду вдруг отчетливо послышался французский акцент. С чего бы это? А может, хозяин ресторана вместе с интерьером решил привить своему персоналу и французский прононс? В таком случае ноги его больше не будет в этом заведении!

— Минут через десять, — буркнул управляющий. — И принесите мне, Ганс… итальянского красного, — заказал он против обыкновения.

Официант не выразил удивления — ему приходилось исполнять и не такие неожиданные заказы.

— Слушаюсь, господин Гассман, — и, убрав табличку, он удалился на кухню.

Устроившись у окна, управляющий принялся рассматривать прохожих. Весьма любопытное занятие, когда некуда торопиться: просто сидишь за ресторанным столиком в ожидании заказанного обеда. И выясняется такая милая подробность — оказывается, по центральной улице прогуливается немало прехорошеньких женщин, и некоторые из них вышли явно для того, чтобы завести удачное знакомство, а то и заполучить состоятельного покровителя.

Переполненная улица жила по своим законам: гремели тяжелые экипажи вельмож, с городской ратуши прозвучал бой часов, поторапливая обеденное время, раздавалась громкая речь. И, пробиваясь через двойное толстое стекло, будоража кровь, звучал девичий смех.

Подавляющее большинство людей, разгуливающих по центральной улице, были обыкновенными зеваками, а то и туристами, стремящимися облегчить свои кошельки. Практичного Гассмана всякий раз удивлял их необычный выбор. Ими приобретались несуразные и дорогие вещи: вазы, сделанные под старину, мебель, вышедшая из моды… Вчера один чудак купил антикварные часы, которые впору крепить разве что на родовом замке. А не лучше ли вложить потраченные деньги в акции и получать впоследствии стабильный доход?

Управляющий делил прохожих на три неравные категории. К первой, в которую входило подавляющее большинство, он относил зевак. Расфранченные, с высоко поднятыми головами, они норовили казаться состоятельной публикой. Заглядывали в каждый магазин, интересовались дорогой утварью, но, как правило, ничего не брали; услышав цену, отходили прочь, ссылаясь на то, что данная вещь не вписывается в интерьер. Другая часть публики, в основном представители мужского пола, появлялась на центральной улице для того, чтобы познакомиться с молоденькими модистками. Третья часть, их меньшинство, — обыкновенные туристы, прибывшие в Берлин полюбоваться достопримечательностями, а потому они таращились на каждый дом, увенчанный дворянским гербом.

Подошел официант, принесший на подносе, укрытом белым полотенцем с красной вышивкой, свиные ребрышки, разложенные на длинной полированной доске и аккуратно разделенные на равные части. На краю доски в полном порядке стояли специи, где главным «героем» был белый соус, налитый в небольшую аккуратную вазочку.

С точки зрения аристократа, каким являлся Эберхард Гассман, свиные ребрышки являлись не совсем изысканным блюдом — предпочтение чаще всего отдавалось французской или итальянской кухне, — но менять что-либо в своем меню он не желал, а потому поглощал мясо в огромном количестве, что совершенно не сказывалось на его сухопарой фигуре. Банкир оставался строен и поджар, как в лучшие годы своей жизни. И женщины не без основания посматривали в его сторону.

Отрезав кусочек мяса, управляющий тщательно прожевал его, запив небольшим глотком красного вина. Употребление пищи не требует суеты, в какой-то степени оно способствует философскому осмыслению. Эберхард может позволить себе никуда не торопиться, со вкусом жуя хорошо прожаренное мясо, зная, что его счет ежедневно увеличивается на круглую сумму. Даже если бы он спал по двадцать часов в сутки, то неизменно просыпался бы богатым человеком. Весьма приятное чувство, черт возьми!

С лестницы Оперного театра спускалась высокая красивая девушка в длинной юбке, отделанной зауженными воланами до самых бедер; поверх декольтированного лифа выглядывали белые внутренние рукава, перехваченные вышивкой; на груди — перекрещенная алая косынка, через которую просматривалась высокая сдобная грудь. На маленькой красивой голове шляпка в виде чепца, одетая таким образом, что ее передний край отодвигался на самые уши, и позволявшая видеть гладко зачесанные волосы, разделенные надвое аккуратным прямым пробором. Руки до самых локтей скрывали длинные перчатки, в деснице — длинный кружевной зонтик из клетчатой материи.

Гассман, позабыв про еду, с куском мяса у самого рта, затаив дыхание, наблюдал за девушкой, спускавшейся к тротуару. Он много дал бы, чтобы та разделила с ним трапезу. Ее плавная походка притягивала внимание мужчин, а она, будто королева бала, подняв острый подбородок, охапками собирала восхищенные взгляды.

Девушка пересекла мостовую и направилась в сторону ресторана, где обедал Эберхард. Его молитвы были услышаны — красавица решительно потянула на себя дверь, известив о своем приходе звоном двух колокольчиков, подвешенных у самого входа.

— Что желаете, фройляйн? — подскочил к гостье официант, слегка наклонившись.

— Ой! Я буквально на минуту, — надула красивые губки девушка. — Мне, пожалуйста, чашечку кофе и пирожное с кремом.

— Сей момент, — с готовностью отвечал официант и мгновенно удалился, взмахнув полотенцем.

Осмотрев небольшой зал, девушка направилась к свободному столику, тоже у окна, неподалеку от Эберхарда. Присев на стул, она стала смотреть на уличную суету, и Гассман в полной мере мог насладиться ее красотой. Аккуратная ухоженная головка покоилась на длинной гибкой шее. На висках небольшие завитки, волнующей пружиной спускавшиеся к плечам, а в небольших круглой формы ушках сверкали серьги с изумрудами.

Подошел официант и, выставив с небольшого серебряного подноса чашку кофе с пирожным, немедленно удалился.

Позабыв про еду, Гассман наблюдал за тем, как девушка поглощает горячий кофе: маленькими глотками, сложив губы, будто бы для поцелуя. Когда кофе был выпит и последний кусочек пирожного проглочен, она позвала:

— Господин гарсон, пожалуйста, счет.

Подскочивший официант вырвал из блокнота бумагу с записанной суммой.

— С вас полторы марки.

— Вы сказали, марки? — слегка смутившись, отвечала девушка.

— Именно так, уважаемая фройляйн. А вас что-то смущает?

— Дело в том, что у меня только талеры, а марки я не захватила.

— В нашем заведении мы берем только марки, — слегка нахмурился официант.

— Но как же так? — возмутилась девушка, приподняв голову; сейчас, настроенная воинственно, она была особенно прекрасна. — Ведь в соседнем ресторане берут талеры. Вчера вечером я покупала шляпку, также расплатилась талерами, а вы почему-то не желаете…

Официант выглядел строгим; в нем было что-то от полицейского сержанта, поймавшего за руку мелкого воришку. Девушку было жаль. Марка сменила талер уже десять лет назад, сразу после объединения Германии, но старая денежная единица, еще не изъятая из обращения банками, продолжала гулять по стране, хотя и не везде ее принимали за полноценную монету, а в некоторых местах и вовсе отказывались брать.

Официант, явно сочувствуя девушке, развел руками:

— Я даже не знаю, где вы их берете, уважаемая фройляйн, вся Германия уже давно расплачивается марками… Так что ничем не могу вам помочь. В противном случае, если вы не расплатитесь, мне придется выкладывать деньги из собственного кармана.

На маленькой узкой женской ладошке лежало несколько так называемых союзных талеров. Чеканный портрет Франца Иосифа на этот раз выглядел особенно задумчивым — даже император сочувствовал девушке.

— Что же мне делать? — в отчаянии спросила она.

Пожав плечами, официант произнес:

— Можете обменять ваши талеры в банке; думаю, что там войдут в ваше положение. Правда, за свою услугу банк берет значительные комиссионные.

— И где он?

— Здесь недалеко. Я могу подсказать вам, как пройти короткой дорогой.

— Позвольте, я вам помогу, — поднялся со своего места Эберхард Гассман. — Что же вам идти в банк, когда я его управляющий? Давайте я вам разменяю деньги здесь же, в ресторане. — Показав ровные зубы в широкой улыбке, добавил: — Мы предоставляем некоторым нашим клиентам подобную услугу, тем более таким хорошеньким, как вы, фройляйн. И с вас я совершенно не возьму никаких комиссионных.

Вытащив из кармана одну марку и пятьдесят пфеннигов, он протянул их официанту.

— Возьмите.

— Благодарю вас, господин Гассман, — отвечал официант, забирая деньги.

— Пожалуйста, — протянула девушка несколько талеров.

— Что вы, ни в коем случае! — возмутился управляющий. — Мне было приятно угостить вас.

— Я настаиваю, — в голосе девушки прозвучали требовательные интонации, воспротивиться которым Эберхард не посмел.

— Ну, прямо даже не знаю… Я могу взять, но с условием…

— Каким?

— Что вы непременно со мной пообедаете. Вы не против? — спросил он с надеждой.

— Хорошо, я согласна. Берите же деньги.

— Давайте завтра в это же время, — банкир забрал с узкой ладошки три монетки.

— Какой вы все-таки нетерпеливый…

— Что поделаешь, к этому обязывает работа.

— Как же мне вас называть?

— Позвольте представиться: управляющий Имперского банка барон Эберхард Гассман.

— А меня зовут Луиза Альтшулер, — просто ответила девушка. — Мне нужно идти.

Новая знакомая поднялась и направилась к выходу. Теперь, стоя с ней рядом, он с удивлением обнаружил, что девушка одного с ним роста, и не будь у него штиблет с удвоенной подошвой, в сравнении с ней он смотрелся бы и вовсе неловко.

Вышли на улицу, где их встретило многоголосье. Куда шла Луиза, Эберхард не знал; просто шагал с ней рядом, вдыхая аромат ее нежных духов, и очень надеялся, что девушка не уедет на первом же подвернувшемся экипаже. Банкиру даже казалось, что Луиза совершенно его не замечает, и только легкая улыбка, что иной раз раздвигала ее пухленькие губы, и легкое подрагивание длинных ресниц свидетельствовали о том, что это не так.

— Я вас случайно увидел, когда вы выходили из театра. Так вы балерина?

— Да. Неужели похоже?

— О да! Вас выдает осанка.

Некоторое время они шли молча.

— Позвольте спросить, откуда же у вас талеры, когда страна уже несколько лет расплачивается марками?

Меньше всего он хотел бы говорить с девушкой о делах. Но следовало как-то поддержать разговор. А финансовая тема — его конек!

— У моей бабушки целый сундук набит талерами. Я даже не знаю, сколько их там. Может, двадцать тысяч, а может, и сто! У нас их никто и никогда не считал. Мы просто брали из него, сколько нужно, вот и все, — просто отвечала Луиза.

В горле Эберхарда пересохло.

— Вы хотите сказать, что у вашей бабушки целый сундук талеров?

— Именно так. Это мое приданое. Так сказала бабушка. Но она не бывает против, если я иногда куплю на них что-нибудь из одежды.

Гассман едва кивнул. Судя по всему, старушка ни в чем не ограничивает внучку; чего стоят только ее роскошная юбка с воланами и башмачки, украшенные драгоценными камнями…

— Ваша бабушка не бедная.

— Да… В Саксонии у нас крупное поместье, оно приносит нам значительный доход.

— Но что вы будете делать с таким количеством талеров? — спросил Гассман и почувствовал в пальцах привычный зуд. Подобное ощущение он испытывал всякий раз перед выгодной сделкой. Надо признать, интуиция его никогда не подводила. — Надо обменять их на марки.

— Даже не знаю, — развела руками девушка. — Ведь это так хлопотно. Нужно найти человека, который бы взялся за это дело… А где его искать?

Управляющий слепил понимающее лицо. Он уже мысленно подсчитывал прибыль. Три новые марки приравниваются к одному талеру. Если старушка и в самом деле имеет сто тысяч талеров, то в таком случае, если проводить операцию через банк, получается триста тысяч марок, шесть тысяч из которых составят комиссионные. А если у старушки будет значительно больше… От предстоящих перспектив у Гассмана перехватило дыхание. Не каждый день подворачиваются подобные сделки, причем он заполучит целую кучу денег, не вставая с кресла.

— Чего же вам искать? — мило улыбнулся Гассман. — Я как раз управляющий Имперского банка и готов вам помочь.

Пухленькие губки девушки слегка поджались. Похоже, что она задумалась всерьез, как ей повыгоднее избавиться от бабушкиного хлама в сотню тысяч талеров.

— Ну-у, даже не знаю… удобно ли… А ведь в действительности денег там может быть значительно больше.

— Поймите меня правильно, я просто хочу вам помочь. Уверяю вас, Луиза, нужно обменять деньги в ближайшие дни; если вы этого не сделаете, то уже через месяц-другой может быть поздно. Накопления вашей бабушки превратятся в обыкновенный хлам, а мне бы этого не хотелось.

В объединенной Германии было всего шесть банков, имеющих лицензию на обмен талеров, и Имперский, в котором Гассман был управляющим, входил в их число. Глупо было бы отказать себе в удовольствии заработать деньги на ровном месте.

Остановившись, Луиза посмотрела на раскрасневшегося банкира. Эберхард уловил исходивший от девушки аромат и невольно сглотнул.

— Хорошо, вы меня уговорили. Надо что-то делать с этими старыми монетами, — вздохнула девушка.

— Давайте встретимся с вами завтра, — продолжал Гассман с некоторым подъемом, как если бы подобная мысль посетила его только что. — Скажем, в это же самое время перед входом в ресторан. Вы пересчитаете свои деньги, а я уже приготовлю для вас соответствующую наличность.

— Полагаю, что это прекрасная идея. Только давайте не завтра, а через два дня. Все-таки я живу за городом, дорога отнимает много времени; а потом, мне нужно будет привести себя в порядок.

— Господи, вы и так выглядите просто великолепно! Хорошо, пусть будет через два дня, — легко согласился банкир.

— Ох, какая же я все-таки неорганизованная! — вздохнула девушка. — Мне нужно идти. Я ведь обещала своей бабушке помочь по хозяйству.

— Я вас буду ждать, — сказал банкир. — Не забывайте!

— У меня в это время репетиция, я не задержусь.

На перекрестке, вытянувшись в длинную линию, стояли экипажи, терпеливо дожидавшиеся пассажиров. Девушка шагнула к первой, высокой синей повозке с открытым верхом и надувными шинами, и негромко произнесла адрес. Возница в сером сюртуке, ладно скроенном по плотной фигуре, и в полуцилиндре, залихватски сидевшем на самой макушке, смерил пассажирку долгим взглядом, как если бы оценивал платежеспособность, и произнес, слегка кивнув:

— Пожалуйста, фройляйн.

Подождав, пока девушка опустится на мягкие кресла, он взмахнул кнутом, и экипаж повернул в соседний переулок.

* * *

Извозчик остановился около мебельного магазина. В больших запыленных витринах стоял раскладной диван и два небольших кресла. Элиз Руше подошла к витрине, сделав вид, что поправляет шляпку, и посмотрела на мужчину, стоящего немного в сторонке. Что-то в его внешности ее насторожило — может, потому, что он совершенно не смотрел в ее сторону, а это было весьма удивительно. Но уже через минуту все прояснилось: тот поджидал девушку, переходящую дорогу. От сердца немного отлегло: за ней никто не следил, не пытался с ней заговорить или познакомиться; похоже, что она была безразлична целому городу.

Оно и к лучшему!

Элиз вошла в магазин и тотчас увидела мужчину, стоявшего неподалеку от входа и рассматривавшего невысокую тахту. Попробовав ткань на ощупь и, видно, окончательно разочаровавшись, он отошел к комоду из красного дерева. Заметив подошедшую женщину, негромко спросил:

— Как прошло?

— Именно так, как ты и задумывал, Леонид. Банкир клюнул!

Варнаховский одобрительно кивнул.

— Ты договорилась на сто тысяч?

— Да. Но добавила, что денег может быть больше. Потому что их «никто и никогда не считал».

— Отлично! Думаю, что Христофоров постарается наштамповать талеров побольше. У него еще впереди целый день. Если он все-таки не будет справляться, то я лично встану к прессу! Когда договорились встретиться?

— Завтра, в этот же час.

— Значит, у нас есть время. А теперь давай перекусим, а то я страшно голоден! Тут неподалеку имеется неплохой ресторан…

Глава 7

Совершенная подделка

Валерий Михеевич Христофоров считал себя фальшивомонетчиком по призванию. Изготовлять фальшивые деньги было для него такой же природной необходимостью, как пить, есть, спать. Это являлось своего рода страстью, точно такой же, какая наблюдается у скульптора, ваяющего фигуры, или у художника, пишущего картины. Только в изготовлении фальшивых монет Христофоров мог раскрыться всецело и понять истинные масштабы своего дарования. Приятно было осознавать, что он сумел облапошить не только сильнейшее государство, но и лучших специалистов, привлекаемых для изготовления денежных знаков.

Желание изготовлять фальшивые деньги было настолько давним, что порой Валерию Михеевичу казалось, будто бы он родился с ним. Подталкиваемый жаждой фальшивомонетчества, он полтора года прослужил в Императорском монетном дворе, где совершенствовал свое мастерство в изготовлении печатей. А набравшись значительного опыта, решил и сам заняться производством денег.

В совершенстве освоив граверное дело, Христофоров принялся за изготовление штампов. А вскоре в его коллекции появились шаблоны практически всех монет Европы. Но особой страстью для него являлось изготовление трафаретов монет многочисленных германских княжеств: пфенниги, гроши, шиллинги, крейцеры, талеры, гульдены, большинство из которых не отличалось высокой степенью защиты. И вот сейчас, обрадовавшись предложению Варнаховского, он всецело погрузился в интересную работу.

Вскоре после достопамятного разговора в Монте-Карло Леонид с Элиз и Христофоров покинули Францию. После некоторых размышлений они решили поселиться в Германии, а местом для жительства избрали Берлин. Валерий Михеевич поселился на самой окраине столицы, в небольшом доме с огромным глубоким подвалом, в котором установил печатный пресс. Работа была поставлена на поток, и вскоре фальшивые монеты приходилось выносить из подвала уже ведрами.

Леонид Варнаховский оказался малым расторопным, изготавливаемую продукцию он сбывал на рынке за половину стоимости у всевозможных торговцев. А через месяц фальшивые монеты заполонили всю Германию. Большая часть поддельных денег была очень высокого качества, даже в банках они принимались как настоящие. Этот период стал для авантюристов настоящим раем — в силу того, что наряду с настоящими монетами многих немецких княжеств в ходу оставались поддельные, которые зачастую невозможно было отличить от настоящих.

Правда, у фальшивых монет имелся весьма один качественный недостаток: они выглядели как новые. И тогда Христофоров придумал один способ, чтобы их состарить. На рессорах своей двуколки он разместил некую открытую емкость, в которой вперемешку с металлической стружкой, обильно пропитанной жиром, находились монеты. Когда двуколка проезжала по брусчатке или по непритязательной пыльной проселочной дороге, монеты принимали обильные пылевые или грязевые процедуры и быстро старились. А уж после этих процедур фальшивыми деньгами можно было безо всякого страха расплачиваться в любой столичной лавке.

* * *

Вечером к Валерию Михеевичу заехал Варнаховский и сказал, что нужно срочно продолжить чеканку талеров. Эти монеты у Христофорова были одними из любимых, и он не без гордости мог сказать, что научился изготавливать их столь великолепно, что они выглядели едва ли не лучше настоящих.

— Сколько нужно отпечатать монет? — спросил Христофоров.

— Полагаю, что тысяч десять… Если получится, то больше.

В углу стояли длинные прутья из сплава серебра и олова — заготовки для будущих монет. В ящике на столе лежали небольшие шарики для плавки. Взяв несколько шариков, Христофоров положил их на штамп, стоявший на раскаленной печи.

— Хм… Непростая работа, за один день не сделаешь, — признал он, наблюдая за тем, как шарики, расплавляясь, растекаются по форме. — Хотя попробую.

— Сколько потребуется времени?

В мастерской было жарко, Варнаховский чувствовал, как к спине прилипла рубаха; однако Христофоров, ловко справляясь с прессом, надавливая на него всем телом, совершенно не замечал неудобств. В лоток стали падать уже остывшие изготовленные монеты. Взяв одну из них в руки, Валерий Михеевич внимательно осмотрел поверхность. Она выглядела идеальной. Куда более идеальной, чем настоящая монета. Отсутствовала всякая зернистость и крохотные пузырьки, что непременно случаются даже на монетных дворах. Смущала лишь новизна, что совершенно не характерно для талеров, которым должно быть не менее двух десятков лет. Впрочем, этот недостаток можно легко устранить — всего-то перемазать монеты в помете и бросить под копыта лошадям. И уже через полчаса они будут выглядеть так, как если бы прошли через тысячу рук.

— Дня два.

— Хм… Два дня тоже устроит. Сделаешь столько, сколько успеешь, а там что-нибудь придумаем. Не забудь состарить монеты. Намечается весьма прибыльное дельце, — широко улыбнулся Леонид.

— А что с теми, которые я сделал в прошлый раз?

— Я их уже распространил, но одного мешка недосчитался. Подозреваю, что его просто выкрали из кареты.

Варнаховский вскоре ушел. Через три часа интенсивной работы Христофоров решил передохнуть, а заодно подсчитать количество изготовленных монет. Их оказалось без малого полторы тысячи. Весьма неплохо! Если дело и дальше пойдет таким образом, к концу рабочего дня он сумеет сделать больше половины заказа.

Передохнув, Валерий Михеевич установил нужные штампы и, поплевав на ладони, вновь взялся за пресс.

* * *

Гельмут Вольф взял талер и внимательно принялся изучать его через увеличительное стекло. Начальник полиции впервые видел столь совершенную подделку; у фальшивомонетчика, вне всякого сомнения, присутствовал большой талант. По внешнему облику монета весьма напоминала настоящую, отличаясь от нее разве что стертыми насечками на боках. У настоящих монет рубчики должны быть покрепче и порельефнее. А все потому, что неведомый фальшивомонетчик использовал сплав олова с серебром. Олово материал мягкий и стирается значительно быстрее, чем серебро. Но отличить их неискушенному гражданину чрезвычайно сложно, а потому они расползаются по Германии со скоростью заразной болезни. Порой Вольфу казалось, что фальшивых монет куда больше, чем настоящих.

На стене его кабинета висела карта Германии, где красными флажками он отмечал места обнаружения фальшивых монет. Вчера пришлось воткнуть дополнительно два флажка — в городах Росток и Котбус. Получалось, что большая часть фальшивых денег сосредотачивается в восточной части Германии. Оставалось только выявить город, в котором отмечается больше всего знаков, и тогда с большой долей вероятности можно было утверждать, что именно там фальшивомонетчики чеканят деньги.

Уже через неделю Вольф выделил два основных города: Берлин и Дрезден.

Начальник полиции подошел к карте и воткнул рядом с Берлином шесть красных флажков — теперь их было двадцать три. Гораздо больше, чем в каком-нибудь ином городе Германии, и на четыре больше, чем в Дрездене.

Поначалу ему казалось, что фальшивомонетчик расположился в Дрездене, именно на этот город прежде приходилось самое большое количество флажков. Вольф даже отправил в Саксонию сыщиков, чтобы те попытались отыскать логово фальшивомонетчика. Но вскоре он поменял свое мнение: в последние две недели число фальшивых монет неожиданно возросло в земле Бранденбург, и теперь у него уже не было сомнений в том, что фальшивомонетчик обосновался где-то в Берлине.

Рядом с объединенной картой Германии Гельмут повесил подробный план Берлина, на котором тоже было немало красных флажков. Больше всего фальшивых монет приходилось именно на западную часть города, и Вольф провел кривую линию, выделяя предполагаемый квадрат с логовом фальшивомонетчика. Вряд ли можно было считать, что он находится где-то на противоположной стороне улицы от полицейского участка, — наверняка засел где-нибудь на самой окраине и, запершись в подвале, чеканит деньги.

Что ж, следует уделять повышенное внимание именно западной части Берлина и, соблюдая должную конспирацию, обследовать город квадрат за квадратом.

На два часа дня Вольф назначил оперативное совещание с начальниками участков. Большая стрелка уже перевалила за десять минут третьего, но полицейские, рассевшись в приемной на мягких диванах, не спешили напоминать о себе.

Наконец Гельмут поднялся и распахнул дверь.

— Прошу, господа, входите!

Выстроившись в неровную цепь, будто бы следуя какому-то строго заведенному порядку, начальники участков вошли в просторный кабинет. Первым, гордо распрямив спину, вошел Мартин Альтшулер, проработавший в полиции более тридцати лет и считавшийся одним из наиболее опытных сотрудников. В какой-то момент его даже прочили на место самого Гельмута, однако не сложилось. Вторым порог кабинета перешагнул Альфред Вагнер. Молод, нахален, с непомерными амбициями и умными мозгами. Весьма редкая смесь в полицейском ремесле. Поговаривают, что на самом верху его кто-то очень активно проталкивал, но профессионал он был отменный, и Гельмут не возражал против его карьерного роста. Третьим в кабинет протиснулся полицейский Адольф Шнейдер: человек весьма крупной фактуры, но невысокого роста, с огромными залысинами. Шнейдер был типичным представителем древних баронов, предки которых участвовали еще во Втором крестовом походе, возглавляемом Фридрихом Барбароссой. Обычно человека с такой родословной ожидает служба в гвардии. Шнейдер мог бы сделать успешную карьеру при императорском дворе или продвинуться в Министерстве иностранных дел, но в силу каких-то труднообъяснимых причин выбрал полицейское поприще, ощутив к этому роду деятельности призвание. И надо отдать ему должное, что справлялся он со своими обязанностями весьма неплохо. По общественному положению барон был значительно выше остальных полицейских, прошедших впереди него, но он был не из тех людей, что толкаются локтями. Как и положено отпрыску славного рода, Шнейдер смотрел на слабости людей с подобающей снисходительностью. Иметь такого подчиненного было лестно. Далее, несколько торопливо, прошли следующие начальники участков. Замкнул строй рыжебородый Фердинанд Фишер, начальник четырнадцатого участка, человек преклонного возраста, ожидавший увольнения в ближайший месяц.

Повинуясь негласно установленному порядку, расселись за длинным столом.

— Господа, у нас имеются основания полагать, что фальшивомонетчик действует в Берлине. — Гельмут подошел к карте и обвел западную часть города. — Полагаю, что он находится именно здесь. — Карта была раскрашена в три цвета — зеленым была покрыта восточная часть Берлина, охватывающая полукругом окраину города; синим обозначена центральная часть, а вот западная часть была выделена красным. — Не далее как сегодня утром я имел неприятный разговор с канцлером, который дал нам всего лишь три дня на поимку преступника. Если этого не случится, моя карьера на этом будет завершена. Думаю, не следует говорить, что в этом случае станет с вами…

— Господин Вольф, у меня для вас есть интересное сообщение, — проговорил Альфред Вагнер. — Мы пришли именно к такому же выводу. В районе Шарлоттенбурга у нищих было обнаружено несколько сотен фальшивых серебряных монет. Каждого обладателя мы допросили в полицейском участке. Один из фигурантов признался, что выкрал мешок с деньгами в одной из карет, запряженной четверкой лошадей.

— Любопытно… А он вам сказал, какого цвета была карета?

— Дело происходило вечером, поэтому сказать точно он не мог. Не то темно-синего, не то темно-зеленого. Обычно в таких экипажах разъезжают вельможи. Запомнился извозчик — он был с большой густой бородой.

Начальник полиции лишь глубоко вздохнул.

— У нас в Германии половина извозчиков носит длинные бороды… Где же его искать? Что-нибудь конкретное он сообщил? — спросил Гельмут, чувствуя, что начинает терять терпение. — Как ему удалось вытащить деньги? Обычно фальшивомонетчики крайне осторожны.

— Карета остановилась у Оперного театра, в ней находился молодой мужчина лет тридцати пяти. Но как он выглядел, нищий не заметил. Просто увидел, что дверь экипажа была приоткрыта, а внутри ее стоял небольшой сундук. Бродяжка приоткрыл его и увидел, что там лежат какие-то небольшие мешочки. Он вытащил один из них и скрылся в толчее, а когда развязал, то увидел, что это серебряные талеры, числом триста. Он тотчас направился в магазин, где и был задержан полицейским за сбыт фальшивых монет.

— Что ж… полагаю, что этот сундук до самого верха был забит фальшивыми деньгами. Так что фальшивомонетчики работают с размахом. У меня такое ощущение, господа, что это не последний сюрприз. И все-таки наши поиски существенно снижаются. Теперь нам надо искать тяжелую карету с каким-то важным господином, любящим оперу… — Начальник полиции остановил тяжеловатый взгляд на Мартине Альтшулере, немедленно распорядился: — Вам следует, не выдавая себя, расспросить о карете и молодом человеке. Вашего доклада я буду ждать завтра в полдень.

— В Оперном театре у меня имеется информатор, — с готовностью отозвался Альтшулер. — Возможно, он что-то знает. Может быть, что фальшивомонетчик приезжал к какой-нибудь модистке или танцовщице.

— Это один из вариантов… Будем надеяться, что это так. Вы со своими людьми, — обратился Вольф к барону, — езжайте в западную часть Берлина, поднимите всю оперативную базу: проститутки, парикмахеры, извозчики, сапожники… всех тех, кто может быть нам полезен. Поспрашивайте об извозчике с большой бородой и о молодом господине. Может быть, отыщется что-то стоящее. А вы, господа, — обратился полицейский к остальным собравшимся, — контролируйте каждый магазин, каждый трактир, каждую лавку! Полагаю, что в ближайшие часы преступники дадут знать о себе. Все-таки целый сундук фальшивых монет — это кое-что значит. Ведь каким-то образом они должны его реализовать. Всех, кто расплачивается фальшивыми монетами или сдает их в банк, немедленно арестовывать. Меня не интересует ни их положение, ни чин, ни звание. Пусть лучше мы перестрахуемся, чем пропустим кого-то нужного.

— Могут быть большие неприятности.

— Ничего страшного не произойдет. А некоторым из них сидение в тюремной камере и вовсе пойдет на пользу. Позже извинимся. Ну, что, господа, за работу!

Глава 8

Приму ваши деньги!

После некоторого раздумья управляющий Имперского банка Эберхард Гассман решил обменять талеры на марки не в стенах банка, где требовалась строгая отчетность, а в личных апартаментах, которые он снимал для разного рода встреч. В конце концов, это его личное дело, его частный бизнес, и он имеет право заработать на этом. Проводи он обмен в помещениях банка, то пришлось бы отдавать приличный процент государству, чего очень не хотелось делать. А сумма выходила значительной…

Луиза подошла точно в назначенное время. Теперь на ней было облегающее синее платье, столь длинное, что не видно было даже щиколоток, а прехорошенькое личико пряталось под широкими полями соломенной шляпы.

Расположились у окна в полупустом зале ресторана. Гассман испытывал некоторое волнение. Состоявшаяся встреча больше походила на свидание, чем на деловой разговор. Близость красивой девушки пьянила. От обеда Луиза отказалась — предпочла лишь скромную чашечку кофе с кренделем. Управляющий решил последовать ее примеру. После того как заказ был исполнен, он, помешивая ложечкой сахар, спросил, с трудом скрывая интерес:

— Так сколько талеров вы насчитали?

Девушка сделала маленький глоток и подняла на управляющего зеленые глаза.

— Шестьсот тысяч, — равнодушно ответила она.

Чашечка с кофе застыла у самых губ управляющего, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы выглядеть равнодушным. С учетом обмена одного талера к трем маркам выходило, что чистой прибыли он должен получить около тридцати шести тысяч марок! Видно, ее бабка и в самом деле весьма состоятельная особа. Такие до сих пор встречаются даже в самой глухой провинции…

Так и не пригубив кофе, Гассман поставил чашку на блюдечко.

— И когда вы готовы поменять деньги?

— Могу сделать это прямо сейчас. — Показав на темно-синий экипаж с дворянским гербом на дверце, Луиза отвечала: — Деньги находятся у меня в карете.

— Вот как, — невольно подивился управляющий. — С вашей стороны это весьма неблагоразумно. Ведь вас могут просто ограбить.

Брови девушки удивленно взметнулись.

— Мне это даже и в голову не приходило. Ведь меня окружают такие милые люди… Неужели это возможно?

— Господи! Да вы просто небесное создание! — воскликнул Эберхард. — Неужели еще существуют такие девушки? В наше смутное время человека могут убить за несколько пфеннигов, а вы говорите о сундуке стоимостью почти в два миллиона марок!

— Рядом со мной будет управляющий имением; я уж надеюсь, что он сумеет защитить бедную девушку.

— Боже мой, — покачал головой банкир, — как вы все-таки наивны… Вас могут просто уговорить отдать им ваше богатство. Когда у человека появляются большие деньги, то находятся люди, которым они, как выясняется, тоже нужны позарез! Это могут быть ваши близкие подруги или родственники, знакомые или просто неизвестные люди. Они будут доказывать вам, что деньги нужны им гораздо больше, чем вам. Так что я предостерегаю вас от опрометчивых решений.

— Я постараюсь последовать вашему совету.

— Знаете, что я вам предлагаю…

— Что? — в ожидании посмотрела девушка на управляющего.

— Давайте обменяем ваши талеры на моей квартире.

— Не в банке? — удивившись, переспросила девушка, сделав очередной глоток.

Вопрос был ожидаемый. Кроме шести банков Германии, имеющих право обменивать старые монеты и банкноты, никто не мог заниматься подобными операциями. Но как объяснить этой очаровательной девушке, что стремление заработать гораздо сильнее страха быть привлеченным к уголовной ответственности?..

— Знаете, что я подумал… Банк обязательно возьмет с вас дополнительный процент; полагаю, что вы этого не желаете.

— Разумеется, нет, — длинные девичьи ресницы затрепетали.

— Я приму ваши деньги частным путем, а вы взамен получите казначейские билеты нашего банка.

— Но это будет законно?

— Вполне, — серьезно отвечал Гассман, стараясь смотреть прямо. — Я ведь управляющий, и мне удобно принимать деньги у себя на квартире.

— Ну, если так… — с заметным облегчением произнесла девушка, допив кофе.

Глянув на часы, Эберхард слегка покачал головой.

— Как бежит время, особенно с такой очаровательной девушкой!.. У меня ведь на сегодня намечена масса дел, и мне бы очень хотелось везде успеть. Если вы не возражаете, давайте займемся нашими делами прямо сейчас. Предлагаю проехать в мои апартаменты. Это недалеко. Вы ведь не возражаете?

— Конечно же нет, — отвечала девушка.

В ее голосе прозвучало какое-то торжество. Эберхард внимательно посмотрел на собеседницу, но увидел только наивные зеленые глаза провинциалки.

Прошли мимо официанта, почтительно согнувшегося — пожалованные чаевые он отработал сполна, — и вышли на многолюдную улицу. Карета управляющего, украшенная родовым рыцарским гербом, стояла у самого ресторана. Слуга, заметив выходящего хозяина, предупредительно распахнул дверь и тотчас поспешил на запятки кареты. Повернувшись к Луизе, управляющий обронил:

— Только не отставайте, тут недалеко.

— Не переживайте, не отстану, — пообещала девушка.

И вновь в ее голосе прозвучали какие-то зловещие интонации. А может, все-таки показалось? Улыбнувшись собственным страхам — чего только не покажется, когда на кону стоит около двух миллионов марок! — Гассман захлопнул дверцу. Через большие окна кареты он проследил за тем, как Луиза, слегка приподняв краешек платья, устроилась в кожаных креслах экипажа. Карета тронулась, спрятав девушку за проходящей мимо повозкой.

Еще минут через десять подъехали к небольшому особняку, на втором этаже которого находились апартаменты управляющего. Экипаж Луизы подкатил следом. Возчик, степенный дядька с огромной бородой, распахнул перед фройляйн дверцу, а потом вместе с подскочившим слугой, взявшись поудобнее за ручки, выволок из нутра кареты тяжеленный кованый сундук.

— Господа, — засуетился управляющий, — вот сюда. Лео, помоги! — прикрикнул он на замешкавшегося слугу. — Проходите, господа, я сейчас отопру вторую створку.

Двери широко распахнулись, и, сгибаясь под тяжестью, слуги внесли сундук в дом.

— Осторожнее, господа, осторожнее, сюда, по ковровой дорожке, — суетился управляющий. — Не расшибитесь!

Кроме него, в доме — через стенку — проживали прокурор со своей семьей и крупный чиновник из Министерства иностранных дел. Было бы настоящей катастрофой, если бы из разбитого сундука к ногам прокурора посыпались серебряным дождем бабушкины талеры…

Ломаясь в пояснице, внесли сундук на второй этаж и, задевая коваными углами косяки, ввалились в просторный кабинет. Следом, немного волнуясь, прошел управляющий, а за ним, беспечно подкрашивая губы, — Луиза.

— Ключи при вас? — спросил Эберхард, едва скрывая нетерпение.

— Да, с собой, — ответила девушка.

Сняв с плеча сумочку, сшитую из кожаных лоскутов, она вытащила миниатюрный ключ и, вставив в замочную скважину, повернула. Раздался мелодичный звон отворяемого замка.

— Позвольте, Луиза, я вам помогу, — шагнул вперед управляющий.

— Да, будьте любезны.

Приподняв крышку, Гассман увидел большое количество мешочков разного цвета, сложенных аккуратными рядами до самого верха. В горле тотчас пересохло.

— Надо полагать, что в каждом из этих мешочков находятся деньги? — спросил банкир.

— Да. Талеры.

В комнате, закрывая дверной проем, стоял слуга Фредерик, служивший еще отцу Гассмана. Горообразного облика, он производил удручающее впечатление на всякого, кто его видел. Через такое тело можно было пробиться только с помощью взрывчатки.

— Фредерик, постой за дверью, у меня с фройляйн Луизой будет серьезный разговор.

Молча поклонившись, слуга вышел за дверь. Эберхард подошел к сейфу, стоявшему в самом углу комнаты. Отомкнув его, он вытащил несколько пачек казначейских билетов, перетянутых банковскими лентами, и аккуратно разложил их на столе.

— Здесь ровно один миллион восемьсот тысяч марок. А теперь позвольте мне, фройляйн, убедиться в подлинности талеров.

— Пожалуйста, — охотно отозвалась Луиза. Показав на цветные мешочки, забитые деньгами, она добавила: — Выбирайте любой.

— Поймите меня правильно, Луиза, но порой у меня создается такое впечатление, что в Германии каждая вторая монета поддельная. Фальшивомонетчики очень преуспели в своем ремесле, — проговорил Эберхард, словно бы оправдываясь, — подчас требуется немало усилий, чтобы установить надежность монет. Это я вам говорю как управляющий банка.

Подняв мешочек, лежавший сверху, Гассман развязал его и высыпал на стол содержимое. С тщательностью, на которую способен только банковский служащий, принялся осматривать каждую монету. Одна из монет с потертой поверхностью его насторожила. Вытащив из кармана лупу, он принялся внимательно рассматривать голову орла. Что-то было не так в его гордом профиле: не то поворот головы был недостаточный, не то высунутый язык короче должного. Впрочем, при чеканке монет допускаются небольшие погрешности — тот самый случай, когда штамп слегка пообтерся. Взяв следующую монету, он убедился, что она лишена всяких дефектов.

Луиза, устроившись перед большим зеркалом, поправляла помаду в уголках губ. Подозрительность банкира ее совершенно не беспокоила. Похоже, что она даже не подозревала, что в Германии орудуют шайки фальшивомонетчиков и каждая десятая монета является фальшивой.

Гассман поднял очередной мешок и, осторожно высыпав его на стол, принялся рассматривать монеты. При беглом просмотре они выглядели совершенно одинаковыми, будто бы капли воды. Банкир отмечал лишь стертость, оставленную временем, что лишний раз указывало на их подлинность.

Девушка вздохнула. Процедура пересчета денег ее явно тяготила: уже были подкрашены губы, подведены глаза, примерено с десяток золотых украшений, имеющихся в сумочке, а этот зануда банкир желал осмотреть все монеты до единой. Деньги он изучал дотошно, рассматривая каждую, как если бы намеревался на них жениться. Трижды Луиза глубоко вздохнула, надеясь тем самым поторопить его; но, вооружившись крупной лупой, Гассман вел себя так, словно весь остальной свет перестал для него существовать.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вошел встревоженный слуга.

— Господин Гассман, полиция!

Управляющий мгновенно оторвал взгляд от денег, на его лице отобразилось замешательство.

— Что им нужно?

— Они ничего не объяснили, просто сказали, что им нужно переговорить с вами.

— Где они?

— Стоят за дверью.

Эберхард бросил взгляд на монеты, разложенные на столе. Чтобы собрать деньги и уложить их обратно в сундук, требовалось несколько минут, которых у него не было. Но если не сделать этого, тогда возникнет вопрос о незаконных финансовых операциях по обмену денег. Гассман нервно вздохнул. Вряд ли дело закончится обычной отставкой; будет служебное расследование, а материалы дела передадут в уголовную полицию.

Луиза выглядела совершенно спокойной. Эта накрашенная кукла не понимала того, что полиция может наложить арест на все деньги до окончания служебного расследования.

— Попробуйте задержать их минут на десять, — холодным тоном произнес Гассман, стараясь не смотреть на Луизу.

Длинные ресницы девушки затрепетали, и она спросила:

— Мы делаем что-то противозаконное?

Управляющий попытался улыбнуться, хотя чувствовал, что лицевой нерв стягивает неприятная судорога.

— Ну, что вы, фройляйн, — энергично возразил он, — мы с вами образец законопослушности.

Правый уголок рта поднялся на середину щеки, сделав улыбку асимметричной. Повернувшись к слуге, банкир строго сказал:

— Чего стоишь, Фредерик? Разве я неясно выразился?

— Слушаюсь, господин управляющий! — с готовностью отозвался слуга и тотчас вышел за дверь.

— Ну, что вы сидите? Складывайте деньги! — прикрикнул Эберхард на девушку, сбрасывая мешки в сундук. — Если полиция спросит, что мы здесь делаем, вы скажете, что вы моя любовница.

— Как вы со мной разговариваете?!

— Послушайте, уважаемая Луиза, у нас нет времени на какие-то препирательства. Если я перед вами виновен, то готов поклониться хоть в ноги… Но позже! А сейчас нам нужно сложить все деньги, иначе мы с вами останемся без гроша!

— Что вы такое говорите? — ахнула Луиза.

— То, что мы сейчас делаем, не вполне законно.

В коридоре послышалась уверенная поступь нескольких пар ног.

— Но ведь вы только что сказали…

— Господа полицейские, сюда нельзя! — раздавался взволнованный голос Фредерика. — Господин управляющий проводит очень важное совещание!

— Ах, вот как, — прозвучал саркастический голос. — Тогда почему же он не проводит его в своем банке?

Управляющий побелел, на минуту превратившись в статую. Мешочек с деньгами неожиданно выскользнул из его рук и зловеще брякнул об пол. Из раскрытой горловины выкатилась монетка и, описав полукруг, закатилась в угол, где и успокоилась.

— Не все совещания можно проводить в банке, — нашелся Фредерик.

— Что за чушь вы несете? — прозвучали строгие интонации. — Немедленно отойдите от двери, если не хотите, чтобы мы препроводили вас в полицейский участок.

Дверь распахнулась, и на пороге предстал молодой человек лет тридцати пяти в форме начальника полицейского участка, с короткой ухоженной бородкой. Из-за его спины вышли еще двое полицейских и заняли места по обе стороны от начальства — оба кряжистые, небольшого росточка, с тяжелой поступью, какая зачастую встречается у людей невысоких.

— Господин Гассман? — сурово спросил начальник участка.

— Он самый… Простите, с кем имею честь, так сказать, общаться…

— Начальник четырнадцатого полицейского участка Фишер. Позвольте узнать, чем вы здесь занимаетесь? И что это за деньги? Почему они не в банке? — спрашивал полицейский, не давая банкиру опомнится.

Управляющий понемногу приходил в себя; бледность ушла, вернув лицу прежний цвет. Улыбнувшись полицейскому, как старому знакомому, отвечал:

— Дело в том, что возникла необходимость пересчитать наличность, вот мы и решили этим заняться.

— Ах, вот оно что… — Начальник полиции подошел к столу, на котором лежали мешки с неубранными деньгами. Подняв один из них, он покачал его в руке, как бы пробуя на вес, мотнул головой, давая понять, что содержимое его впечатлило, а потом продолжил: — Господин управляющий, а вам разве не известно о том, что заниматься обменом могут только шесть аккредитованных банков?

— Прекрасно осведомлен, господин Фишер. Имперский банк как раз входит в их число, — широко улыбнулся Гассман.

— Но обмен должен осуществляться в стенах банка, и никак не частным образом. В противном случае такие действия считаются преступлением. А может, вы решили скрыть от объединенной Германии налоги? И это в то самое время, когда она особенно нуждается в деньгах!

— Вы меня не так поняли, господин полицейский, — льстивым тоном заговорил управляющий. — Я не пытался скрывать налоги… тем более в свою пользу. Просто у нас — так же, как и в полиции, — имеются свои служебные тайны, о которых мы не вправе распространяться…

— Ах, вот оно что, — понимающе протянул начальник полиции, — тогда это меняет дело. В нынешнее время, куда ни посмотришь, всюду секреты, тайны…

— Разрешите продолжить?.. Эту операцию нам нужно провести в кратчайшие сроки, именно для этих целей руководство банка подобрало подходящую квартиру.

— Все это весьма интересно, но сначала я должен отвезти все эти деньги в полицейский участок.

— Что?! — невольно выдохнул Гассман.

— Ничего не поделаешь, таков порядок. Только после того, как будет проведено расследование, вы можете забрать свои деньги.

— Как долго может тянуться следствие?

— Полагаю, что не меньше месяца.

— Боже мой! — управляющий схватился за голову. — Здесь только казначейских билетов на сумму около двух миллионов марок! Вы их тоже хотите забрать с собой?

— Разумеется, таков порядок. — Повернувшись к дюжим полицейским, Фишер распорядился: — Ну, чего вы встали? Взялись за сундук и тащите в полицейскую карету!

— Мы поедем с вами, — решительно произнес управляющий.

— Боюсь, что это невозможно. Вы забываете, что это полицейская карета, а не наемный экипаж.

— И что же нам делать?

— Я бы на вашем месте поехал в четырнадцатый полицейский участок. Сейчас туда как раз должен прибыть начальник полиции Рейха господин Вольф. Возможно, что вам удастся убедить его в своей правоте, и он выдаст вам деньги раньше положенного срока.

Полицейские, взявшись за сундук и сгибаясь под его тяжестью, поволокли его к выходу. Управляющий застыл в нерешительности.

— Чего вы встали? — поторопила Луиза. — Быстрее едем в четырнадцатое отделение!

— Вы правы. — Надев цилиндр, Гассман скорым шагом вышел из комнаты. А следом за ним, стуча каблучками, заторопилась Луиза.

У парадного входа стояла полицейская карета, на козлах которой восседал извозчик в сюртуке и с длинной русой бородой. Управляющему показалось, что он уже где-то встречал эти бесноватые глаза. Напрягая память, Эберхард пытался вспомнить, смутно осознавая, что увиденное связано с некоторой опасностью, но в этот момент парадная дверь приоткрылась и из нее, кряхтя, вышли полицейские. Управляющий невольно скрипнул зубами. Дав себе слово не оглядываться, он бодро зашагал к своему экипажу, стоявшему неподалеку, и, распахнув дверь, плюхнулся в кожаное кресло.

— Поехали, черт бы тебя побрал! — распорядился Гассман, и экипаж, тронувшись, тяжело покатил по брусчатке.

Глава 9

Особые приметы

В углу комнаты, небрежно сваленные, лежали грудой небольшие разноцветные мешочки. Один из них был слегка надорван, из него просыпалось несколько монет. Наклонившись, Гельмут Вольф поднял с пола затертый кругляш — видно, оброненный в спешке, — повертел его в ладони. На первый взгляд обыкновенный союзный талер, постепенно выводящийся из обращения после объединения Германии. Единственное, что отличало его от настоящей монеты, так это отсутствие рисок на ободке. Поговаривают, что именно Ньютон предложил королю делать на монетах подобные насечки, чтобы отличить настоящие монеты от фальшивых. В какой-то степени это был самый настоящий подарок королю и значительный удар по всем фальшивомонетчикам. Нанесение боковых рисок — весьма деликатный и трудоемкий процесс, требующий значительного профессионализма и специального оборудования, которое королевский монетный двор держал в строжайшем секрете. Так что несколько последующих десятилетий английские короли чеканили свои монеты без боязни, что их осмелится кто-то подделать. А вскоре этот опыт переняли остальные королевские дворы Европы. Прошло немало времени, прежде чем фальшивомонетчики научились производить риски на ободке. Но их насечки были не столь частыми, как у настоящих монет, а зачастую и вовсе выглядели кривыми. Так что фальшивые монеты легко можно было отличить от настоящих. Однако на этом экземпляре риски были частыми, как и подобает, и при этом идеально ровные, из чего можно было заключить, что над деньгами поработал настоящий мастер. Единственное, что отличало эту монету от настоящей, так это чуть меньший вес и светлая поверхность, не характерная для серебра.

Положив фальшивую монету на стол, начальник полиции поднял небольшой мешочек. Внутри глухо звякнуло. Так могут звенеть только монеты. Высыпав на стол деньги из мешка, Вольф разровнял их рукой и принялся тщательно разглядывать. Большинство монет были совершенно гладкими, безо всяких рисунков, представляя всего-то заготовки. Единственное, что их роднило, — насечки на ободках, выполненные безупречно.

Повернувшись к банкиру, начальник полиции осуждающе покачал головой.

— И это вы называете настоящими деньгами?

Гассман промокнул белоснежным платком выступивший на лбу пот. В комнате было довольно прохладно, окно широко распахнуто, никто не удосужился захлопнуть створки, но банкир потел так, как если бы находился в парной. Он напоминал свечу, таявшую под губительным зноем. Казалось, что за последние два часа он исхудал наполовину.

— Но кто же знал? — проскулил Гассман, едва сдерживая рыдания. — Монеты, что я рассматривал, были настоящими!

— А вот и нет! — нахмурился начальник полиции. — Они выглядели как настоящие, но таковыми не являлись. Просто их хорошо состарили. Очень известный прием… — Жалеть банкира Гельмут Вольф не собирался. Взяв очередную монету весьма искусной работы, он спросил, глядя прямо в раскрасневшееся лицо управляющего: — Как же это вас так угораздило? С вашим-то опытом…

— Прямо даже не знаю, просто наваждение какое-то нашло. А потом, эта фройляйн показалась мне такой милой… даже в голову не могло прийти, что она окажется отъявленной мошенницей! А этот полицейский, что пришел в дом, вел себя так уверенно, что у меня и в мыслях не было усомниться…

Управляющего распирало поделиться пережитым, и он был весьма рад, что в лице мрачноватого и сосредоточенного начальника полиции отыскал благодарного слушателя. Во всяком случае, за два часа общения тот ни разу его не перебил и не выглядел раздраженным.

…Произошедшая ситуация выглядела до банального просто. Фальшивомонетчики, зная о склонности Гассмана к обогащению, предложили ему заманчивую сделку, в результате которой он должен сколотить целое состояние. Операция была незаконной, а потому проводилась в строжайшей тайне, где молодая милая дама выступила в качестве приманки. Во время подсчета денег нагрянула полиция, которая забрала все припасенные деньги в качестве вещественных доказательств, назвав одураченному управляющему адрес полицейского участка. Весьма смело!

Гассман находился на грани разорения. И, надо полагать, это были не последние его неприятности: в ближайшее время его ожидало служебное расследование, которое вполне могло закончиться тюремным заключением.

— Значит, вы говорите, что двое полицейских выносили из вашей комнаты сундук с деньгами?

— Именно так, господин полицейский, — быстро отозвался Эберхард. Прошедшие два часа вполне достаточный срок, чтобы успокоиться, однако лицо банкира выглядело унылым; он напоминал пятилетнего ребенка, у которого только что отняли любимую игрушку. — Я тотчас поспешил к своей карете, чтобы приехать в полицейский участок.

Гельмут Вольф невольно хмыкнул. В долготерпении господину управляющему не откажешь — просидев в участке более двух часов и не дождавшись заветного груза, он, наконец, осознал, что его облапошили, и направился прямиком к начальнику полиции Рейха… Скверность ситуации усугублялась тем, что за то время, пока он дожидался «начальника участка», преступники могли добраться до французской границы и теперь наверняка подсмеиваются над незадачливым банкиром.

— Где лежали ваши деньги?

— Вот на этом столе, — в отчаянии произнес управляющий.

Гельмут Вольф едва кивнул. Мнимые полицейские хорошо подготовились и просчитали Гассмана. Как только тот вышел за дверь, они высыпали из сундука в угол мешки с фальшивыми деньгами, ставшими теперь ненужными, и положили в него легкие казначейские билеты, что принес с собой в сумке управляющий банка.

— Как выглядел преступник, представившийся начальником участка? — по-деловому спросил Вольф, прервав стенания управляющего.

— Молодой, лет тридцати пяти…

— Как он назвал себя?

— Господином Фишером. Сказал, что он начальник четырнадцатого отделения.

Начальник полиции Рейха не удержался от улыбки. Весьма оригинально, мошенник не без чувства юмора. Фишер действительно возглавлял четырнадцатое отделение, вот только ему было далеко за шестьдесят. Вряд ли мошенник будет родным племянником уважаемого полицейского.

— А как представилась мошенница?

— Она сказала, что ее зовут Луиза Альтшулер.

Ну да, конечно, как же еще может быть иначе… Ладно хоть, что она не представилась дочерью Мартина Альтшулера.

— Вы можете более подробно описать этого Фишера? Ваши показания помогут нам в поисках преступника.

— Господи, его лицо и сейчас у меня перед глазами! Господин полицейский начальник, он был из тех людей, которые почему-то сразу внушают доверие. Не знаю, чем это объяснить — может, взгляд у него такой пронзительный, а может, говорил он уверенно, но отчего-то хотелось его слушаться… Высокого роста, с небольшой бородкой… такой, как у вас… И вообще, он поступал в точности так, как это делают полицейские. Не суетился, не говорил много, знал, что любое его распоряжение будет выполнено… Даже не знаю, что на меня нашло, но я тоже поверил ему.

— Может, на его лице были какие-то особые приметы?

— Ничего такого… хотя постойте!.. На подбородке у него был небольшой шрам. Точно! Именно такой шрам бывает у завзятых дуэлянтов, как будто бы кто-то зацепил его кончиком шпаги.

— А двое других полицейских?

— Одинаковые они какие-то, — пожал плечами управляющий. — Я на них особого внимания и не обратил. Помню, что один помоложе, а другой немного постарше.

Вольф едва не крякнул от досады. Дело выглядело заведомо проигранным. В этом деле отсутствовала всякая возможность за что-то зацепиться.

— Можете назвать номера казначейских билетов?

— Да, они записаны, — приободрился управляющий. — Банкноты поступили в банк из Императорского монетного двора буквально накануне.

— Это уже кое-что…

Так или иначе, казначейские билеты на сумму почти в два миллиона марок не могут пропасть бесследно. Пусть не сразу, но они обязательно появятся через какое-то время. Однако времени как раз и не хватало — канцлер поставил задачу изловить преступников в ближайшие дни.

— Я могу быть свободен? Все-таки у меня служба…

— Сначала дадите подробнейшее описание этого шарлатана… и девушки. Мы попробуем сделать рисунки их портретов с ваших слов. Может, что и выйдет из этой затеи, — отвечал Вольф. — А потом можете идти по своим делам. Но советую вам не выходить из своего дома, вы можете понадобиться нам в любую минуту.

Управляющий Гассман в сопровождении полицейского ушел в участок, прихватив со стола несколько фальшивых талеров — надо полагать, в качестве сувенира. Гельмут невольно хмыкнул.

* * *

Уже через два часа начальник полиции Рейха созвал расширенное совещание, на котором присутствовали все начальники участков столицы, их заместители, управляющие банками и финансовые инспекторы. Присутствовавшие ожидали какого-то срочного сообщения — и не ошиблись. Вольф обвел взглядом всех присутствующих, стараясь каждому из них заглянуть в глаза, и заговорил:

— Господа, то, что сегодня происходит в эти дни, сравнимо разве что с войной, во время которой государство терпит колоссальные убытки. Сейчас в обороте страны гуляют сотни тысяч фальшивых монет, что весьма внушительно бьет по устройству нашего государства. Мы теряем доверие наших партнеров. Этому должен прийти конец в самое ближайшее время. Вы должны обращать внимание на каждого, кто расплачивается подобными монетами, и немедленно их задерживать. Во всех завтрашних газетах будут опубликованы изображения фальшивых денег с указанием верных признаков их отличия от настоящих. Нашими рекомендациями может воспользоваться даже дилетант. А теперь, господа, ознакомьтесь с этими бумагами.

Подскочил секретарь и положил перед каждым из присутствующих по несколько листков.

— На них напечатаны номера казначейских билетов, что оказались в руках преступников. Такие же бумаги я отправил в банки, почтовые отделения… во все места, где они подлежат приему. Уверен, что мошенники начнут расплачиваться казначейскими билетами в самое ближайшее время. Советую вам как можно внимательнее следить за вкладчиками. Не исключено, что преступники захотят разменять их на более мелкие купюры. Итак, господа, у нас с вами всего лишь три дня. А теперь за работу!

Громко зашаркали стулья, и присутствующие, соблюдая одним им ведомый порядок, вышли из комнаты.

Глава 10

Интересное предложение

Себастьян Клаузен руководил небольшой шайкой, промышлявшей подле вокзала. Занимались они тем, что продавали часы, выдавая их за золотые. Сговариваясь с извозчиком, могли иного деревенского простофилю отвезти в дорогую гостиницу, за что тоже имели дополнительный доход. Организовывали мошеннические лотереи. Могли подменить чемодан, а то и просто украсть. Все это были мелкие шалости, на которые привокзальная полиция, занятая более важными делами, смотрела сквозь пальцы. Все изменилось с месяц назад, когда к Себастьяну подошел высокий сутуловатый господин лет пятидесяти с хвостиком и сказал, что у него имеется для его людей настоящее дело. Обещал, что всего-то за месяц работы он сумеет сколотить сумму, которой хватит до самой старости.

Беседа проходила на лавочке в темном сквере, окруженном со всех сторон распускающимися каштанами. Один из них был особенно хорош — цветы были синего цвета, прежде он никогда не видел таких, и дерево походило на кусок неба.

— Не знаю вашего имени, господин… Но вы уверены, что обратились именно к тому человеку? — осторожно спросил Себастьян.

Жизнь приучила его с настороженностью относиться к разного рода знакомствам.

Скупо улыбнувшись, незнакомец в деталях поведал о нескольких кражах, произошедших на прошлой неделе. Причем в одной из них пострадал помощник прокурора, у которого украли чемодан с ценностями и деловыми бумагами. За информацию о пропавшем чемодане криминальная полиция обещала три тысячи марок. Следовательно, личный интерес незнакомца простирался куда дальше денег.

Разговор приобретал интересный оборот.

— Вы следили за мной? — спросил Себастьян, стараясь скрыть за напускной угрюмостью заинтересованность.

— Скажу так: нам важно иметь максимум информации о тех людях, с которыми мы планируем работать.

— Так вы не один?

— Нет. Так что вы ответите на мое предложение?

— Вы не сказали мне, чем собираетесь заниматься.

Незнакомец лишь усмехнулся.

— Большие деньги подразумевают большую конфиденциальность. Я могу рассказать вам это только после того, как вы дадите свое согласие.

— Любопытно знать, о какой сумме все-таки идет речь?

— О двадцати тысячах марок. Причем десять тысяч вы получаете сразу же, как только дадите свое согласие, а остальное — после того, как выполните поручение.

Себастьян задумался. Сумма была невероятно заманчивой. Даже в лучшие времена он не добывал больше пяти за целый год, а тут за какую-то любезность может получить в четыре раза больше.

— Хм… Вы меня заинтересовали. Хорошо, я согласен… Так в чем заключается моя работа?

— Вот вам первый аванс, — незнакомец сунул Себастьяну в ладонь серебряную монету.

Подкинув ее на ладони, тот произнес:

— Возможно, в иных обстоятельствах серебряную монету я посчитал бы большой удачей, но, кажется, разговор шел о куда большей сумме.

Незнакомец хмыкнул.

— Посмотрите внимательно на монетку. Вы не заметили в ней ничего особенного?

Клаузен повертел в ладони монету. На такие монеты за последние годы он насмотрелся достаточно. Ничем особенным она не отличалась от многих тысяч, что он видел ранее.

Пожав плечами, Себастьян отвечал:

— Ничего не нахожу, и что с того?

— Приятно слышать… Что же тогда можно сказать о других? Смею заметить, эта монета фальшивая.

— Вот оно что… Таких монет я передержал достаточно. — Себастьян взглянул на марку по-новому, пытаясь выведать изъян, но вновь ничего не обнаружил. — Никогда бы не подумал… Разве что малость легковата.

Незнакомец весело рассмеялся:

— Вот с весом у нее как раз все в порядке. Взгляните на орла…

— И что? — вновь подивился Себастьян.

В нем не было ничего примечательного — обыкновенный пернатый хищник; открыв клюв, он высунул язык, как если бы кто-то наступил ему на хвост.

— Не совсем четко обозначены контуры, — подсказал незнакомец.

Всмотревшись, Клаузен вынужден был согласиться: так оно и есть! Правда, контуры могли стереться от долгого употребления. Неизвестно еще, где она лежала — возможно, что на дороге, по которой разъезжают телеги.

— Разве только это…

— Таких монет я дам на двадцать тысяч марок. Десять тысяч будут ваши, остальные мои.

— Я полагал, что десять тысяч марок получу отдельно.

Незнакомец хмыкнул:

— А чем вас не устраивают эти деньги? Вы же считаете, что они настоящие. — Не дождавшись ответа, продолжил: — Полагаю, что мы договорились. Вам не нужно делать ничего особенного — просто расплачиваться за удовольствие деньгами, которые я вам приношу. И все!

— А вы не боитесь, что я могу просто исчезнуть с этими деньгами и не отдать вам причитающиеся десять тысяч?

— Не боюсь. Вам это невыгодно по той простой причине, что в следующий раз я принесу еще столько же, далее в два раза больше. А потом, вы работаете исключительно на вокзале, я знаю об этом… К вам здесь привыкли даже полицейские. Вы чувствуете здесь себя в относительной безопасности, тут слишком много случайных людей; даже если кто-то обнаружит фальшивые монеты, то вряд ли он будет связывать их появление именно с вашей шайкой. Изготовление денег требует специальных знаний, которыми вы не обладаете. Так что вы останетесь вне всяких подозрений и практически ничем не рискуете.

— За подобные знания могут отрубить голову, — сдержанно заметил Себастьян.

— Риск имеется, — согласился новый знакомый. — Вам следует соблюдать осторожность и не давать много денег в одни руки. Вот и все! А потом, полученная сумма вполне оправдывает любой риск. Кстати, можете называть меня Рихард.

— Рад знакомству, Рихард.

* * *

Дело оказалось даже проще, чем предполагал Себастьян. Полученные деньги разошлись в течение ближайших двух дней. Через своих приятелей Клаузен рассовывал фальшивки в многочисленные лавки, ютившиеся у вокзала, и пассажиры, получая за товар сдачу, даже не подозревали о том, что увозят поддельные монеты.

На следующей неделе, как и было оговорено, Рихард принес следующую партию марок, разошедшуюся столь же быстро. И опять никто из покупателей не усомнился в том, что деньги фальшивые.

Себастьян Клаузен, несмотря на склонность к риску, не любил играть втемную, и о людях, с которыми имел дело, предпочитал иметь как можно больше информации. Не исключено, что его хотят втянуть в хитроумную полицейскую комбинацию, в результате которой вся его шайка окажется в каземате. Поэтому после третьей передачи денег он решил проследить за Рихардом: а не отправится ли тот прямиком в полицейский участок? Но тот беспечно бродил по улицам, пересаживался с одного экипажа на другой, пока, наконец, не выехал на Фридрихштрассе. Остановился перед небольшим каменным домом, скрытым темно-коричневой черепицей. Спрятавшись за экипажем, Клаузен наблюдал за тем, как мужчина по-хозяйски толкнул калитку, а потом прошагал по узкой тропинке к дому. Достав длинный ключ, он открыл узкую, но толстую дверь и вошел вовнутрь. Себастьян посмотрел на номер дома — четырнадцать. Довольно хмыкнул: «Теперь ты никуда не денешься».

Глава 11

Настоящие деньги

Фальшивые монеты в массовом количестве стали обнаруживаться едва ли не сразу во всех немецких землях, как будто бы кто-то щедро разбросал их по всей стране. Соединив линиями места появления фальшивых монет, Гельмут Вольф вдруг увидел, что диаграмма сошлась в одном месте — в Берлине! Схема распространения фальшивых денег напоминала железнодорожные пути. И тут Вольфа осенило: ведь в первую очередь фальшивые деньги появлялись в городах, сообщающихся прямой железнодорожной веткой с Берлином! Следовательно, преступников нужно искать именно на вокзале. Хитро, однако, придумано — даже если обнаружится фальшивая монета, пострадавший уже будет на значительном расстоянии от обманщика.

Вызвав к себе начальника привокзальной полиции, Вольф спросил:

— Хорошо ли вы знаете своих подопечных?

Начальник привокзальной полиции Филипп Вебер — рыжий средних лет добродушный толстяк с отвислыми усами — чем-то неуловимым напоминал самого Бисмарка; во всяком случае, внешне он был столь же мрачен и суров. Надо полагать, что огромное брюхо Вебер приобрел не в погоне за преступниками, а за столом тутошнего ресторана, поедая мюнхенские сосиски с пивом.

На привокзальной площади Филипп Вебер прослужил тридцать лет; начинал от простого полицейского и знал привокзальную жизнь куда лучше, чем любой из преступников. Наверняка он должен был обидеться на заданный вопрос, но вместо этого широко улыбнулся, как если бы по достоинству оценил сказанную шутку, показав при этом желтоватые зубы.

— Господин начальник полиции, кому же тогда еще знать их, как не мне? Без малого тридцать лет на вокзале служу. Я их не только по физиономиям, а и по характеру знаю, — отвечал он с подкупающей простотой. — Они у меня вот где! — Вебер сжал кулак, поросший рыжеватыми волосами.

Вольф и сам начинал службу в привокзальной полиции и понимал, что Вебер, которого за глаза называли «Дедом», находился на своем месте. Кроме «залетных» преступников, которых всегда на вокзале было не счесть, существовали еще устойчивые шайки, контролировавшие бродяг, убогих, попрошаек. Надлежало предположить, что фальшивые деньги расходятся именно через них.

— Кто там среди них главный?

— Себастьян Клаузен, отменный мошенник, — с неприязнью отвечал Вебер. — Хотя и не без способностей.

— Откуда он?

— Сам он из Мюнхена, его отец был лучшим пекарем в городе. А сынок вон куда подался — шайку организовал…

— Он мог заниматься распространением фальшивых монет? — напрямую спросил начальник полиции Рейха.

— Прежде за ним такого не водилось. Он ведь мошенник. Может обмануть на пару марок, тем и живет. Бывает, что чемодан у кого упрет… Вокзал… Кто там не ворует?

— Если фальшивые деньги уходят с вокзала, он не может о них не знать, — заметил начальник полиции. — Установить за ним строжайшее наблюдение!

— Слушаюсь, господин Вольф!

— Я должен знать о каждом его шаге. С кем он встречается, с кем общается, кто у него друзья, куда он идет с вокзала. У меня должно быть на него полное досье!

— Сделаем, господин начальник полиции, — бодро отвечал Вебер, вытянувшись, отчего его живот сделался еще больше.

Вольф едва сдержался, чтобы не поморщиться.

* * *

Дело шло куда более споро, чем он мог предположить. С каждой марки Себастьян Клаузен зарабатывал пятьдесят пфеннигов, и уже мог назвать себя капиталистом средней руки. На вырученные деньги он сумел приобрести две сапожные мастерские и одну пекарню, и большую часть фальшивых денег сплавлял именно через них. Его отец, имевший булочную в Мюнхене, с раннего утра и до позднего вечера не отходил от печей — и при этом едва обеспечивал многодетную семью. А он, Себастьян, в день получает столько, сколько отец зарабатывал за месяц.

Однако в последние несколько дней Клаузен начинал испытывать некоторое беспокойство, возникшее, казалось бы, из ниоткуда. Ощущение такое, будто бы кто-то дышал ему в спину. Оборачиваясь, Себастьян видел вполне безобидную картину: пешеходов, спешащих по своим делам, тяжелые кареты, разъезжающие по дорогам, бродяг, выпрашивающих милостыню, ротозеев, разглядывающих броские витрины. На первый взгляд ни малейшего основания для беспокойства — и все-таки что-то было не так. Реальность как будто бы спряталась за густой туман, скрыв от взора свои радужные краски.

Нечто похожее он ощутил в прошлом году, когда хотел продать заезжему лавочнику ожерелье из ограненного стекла, выдавая его за алмазное. Что-то во внешности покупателя его насторожило: не то лукавость, прятавшаяся в глазах, не то холеные руки, какие не часто можно встретить у обычного лавочника. Прислушавшись к себе, Клаузен отошел в сторонку под удивленный взгляд покупателя. А часом позже тот задержал одного из сподручных Себастьяна за скупку краденого.

Два дня назад мошенник получил от Рихарда новую партию фальшивок — и наказ начать распространять их лишь через неделю. Однако соблазн заполучить большие деньги был настолько велик, что Себастьян не выдержал и вышел на вокзал уже на следующий день. А потом, риск был невелик — принесенные деньги выглядели столь совершенными, что он едва уловил их отличие от настоящих денег.

Клаузен остановился, прислушиваясь к внутреннему ощущению. Оно вновь дало о себе знать холодком под ребрами. Опасность ходила вокруг него кругами, как акула вокруг намеченной жертвы. Куда ни пойдет — а она уже рядом! В руках Себастьян держал небольшую сумку, наполненную фальшивыми монетами. За прошедшее время он без труда научился отличать поддельные деньги от настоящих и теперь дивился тому, что прежде этого не замечал. Хотя следовало отдать должное фальшивомонетчику — выполнены они были в самом деле великолепно! Надо было подержать в руках не одну сотню таких монет, чтобы научиться отличать фальшивую от настоящей.

Оглянувшись, Клаузен увидел молодую пару, поджидающую извозчика. Они вполне могут быть полицейскими: игра во влюбленных — один из любимых приемов тайных агентов. Немного сбоку увидел пожилую женщину, выбиравшую в лавке подходящий зонт — безобидный «божий одуванчик», решивший на старости лет поэкспериментировать с ярким цветом. Видно, ее укусила какая-то африканская муха, если к фиолетовому платью с рюшками она решила подобрать желтый цвет.

Не обнаружив ничего явно настораживающего, Себастьян направился к булочной. Вошел через служебный вход, где обычно сидел хозяин. Поставив на стол сумку, выгреб из нее горсть монет и сказал:

— Разнесешь сегодня, завтра принесу еще.

На лице хозяина, маленького полного человечка, отобразилась озабоченность.

— Мне кажется, что лучше обождать. Что-то на душе тревожно.

Беспокойство толстяка в точности совпадало с его собственным. Но, приняв беспечный вид, Себастьян отвечал:

— Ерунда! Дела идут лучше некуда. За прошлую неделю мы заработали двадцать тысяч марок. Разве ты разживешься такими деньгами в своей пекарне? — хмыкнул он, излучая уверенность.

— Вчера у меня отказались брать марку, — признался пекарь. — Пришлось дать другую.

— И что?

— Мне пришлось долго объяснять покупателю, что она настоящая, вот только не знаю, поверил он мне или нет. А сегодня один лавочник долго рассматривал мои монеты. А третий и вовсе потребовал, чтобы на сдачу я дал настоящие деньги.

— Ха-ха! — натянуто рассмеялся Себастьян. — Твои покупатели настоящие шутники. — Тебе нужно было сказать, что в пекарне ты прячешь чеканный станок.

Булочник выдвинул ящик стола и сгреб в него просыпанные фальшивки.

— Я так не могу. Это будет в последний раз, — толстяк поднял глаза на Себастьяна, уверенно выдержав его взгляд.

Возникла напряженная пауза. Клаузен понимал, что сейчас не самое подходящее время, чтобы навязывать собственные взгляды. С аргументами придется обождать.

— Ты немного устал, поговорим об этом позже.

Выйдя на улицу, Себастьян не обнаружил ни молодых людей, видно, умчавшихся куда-то на подъехавшей карете, ни старушку, выбиравшую пестрый зонт. Заложив руки за спину, неспешным шагом, как и подобает значительному человеку, он двинулся по тротуару в сторону галантерейной лавки. Приостановившись перед входом, как бы невзначай глянул через плечо и, обнаружив прежнюю картину — беспечность на лицах прохожих, — вошел вовнутрь.

Хозяином лавки был старый его знакомый Мартин Айгнер. Глядя на его благообразную аккуратно постриженную бородку с обильной сединой на висках, в нем невозможно было узнать бывшего форточника высшей квалификации, известного как Тощий Мартин. Прибавив в весе и сколотив значительный капитал, он навсегда завязал с опасным ремеслом и прикупил небольшую галантерейную лавку, приносившую ему значительный доход.

Клаузену пришлось не без труда отыскать подходящие слова, чтобы тот согласился распространять фальшивые монеты. Однако уже после первой реализованной партии старый приятель понял, что можно добывать большие деньги, не угождая покупателям, и теперь был одним из основных распространителей.

Заметив вошедшего Себастьяна, Мартин велел приказчику присмотреть за лавкой, а сам в сопровождении гостя направился в служебные помещения.

Едва Клаузен перешагнул комнату, хозяин закрыл дверь.

— Много? — с живым интересом спросил он.

— Пять тысяч, — Себастьян приподнял сумку.

Глаза Мартина блеснули азартом.

— Можно и больше, осилю! — горячо заверил бывший форточник.

— Хорошо, — согласился Клаузен, — в следующий раз принесу. — Высыпав на стол монеты, он спросил: — Ты ничего не замечал в последнее время?

— Это ты о чем? — удивленно воззрился Айгнер.

— Так… что-то все мерещится.

— Деньги расходятся, как печеные булочки, — хохотнул Мартин. — Никто даже и не догадывается, что получает фальшивые марки. — Себастьян помрачнел. — Или ты о чем-то другом?

Вот ведь толстокожий! У него самого душа не на месте, а этот все о прибыли думает.

— Нет, это я так… — кисло улыбнулся Клаузен. — Просто как-то день не заладился с самого утра.

Он вышел на улицу и, подхваченный толчеей, заторопился к следующей лавке, расположенной на краю площади. Народу там было поменьше, можно было осмотреться. И тут Себастьян вдруг увидел прежнюю старуху в фиолетовом платье с рюшками. В ее руках был все тот же желтый зонт, привлекающий к себе внимание. Остановившись перед дверью, Клаузен не решался распахнуть ее, чувствуя, как затылок начинает плавиться от приближающейся опасности. В следующую секунду крепкие руки ухватили его за плечи, на запястьях он почувствовал холод металла, сковавшего движения, и чей-то негромкий, но строгий голос, не терпящий возражений, объявил:

— Полиция! Дайте сумку!

Разжав пальцы, Себастьян отпустил сумку с деньгами. Ударившись о булыжник, содержимое недовольно звякнуло. Немедленно подкатила черная полицейская карета с зарешеченными окнами, раздавив широкими ободами чей-то холщовый мешок, и прежде чем Клаузена затолкали вовнутрь, он успел заметить бабку с зонтом, стоявшую на противоположной стороне улицы. Старушка беззубо улыбнулась, махнув ему рукой.

* * *

Себастьяна Клаузена, как особо опасного преступника, решено было поместить в Моабитскую тюрьму, представлявшую собой комплекс из пяти четырехэтажных корпусов, соединенных в форме веера. От других тюрем Берлина ее отличали невыносимые условия содержания заключенных и пытки, которые надзиратели нередко применяли в качестве воспитательной меры. Уже на второй день пребывания Себастьян должен был понять, что любезничать с ним в этих крепких стенах не собираются.

В здании тюрьмы у Гельмута Вольфа был собственный кабинет, куда он заявлялся, чтобы допросить арестованного. Сейчас был тот самый случай.

Откинувшись на спинку широкого кресла, Вольф сунул трубку в уголок рта и пыхнул горьким дымком. К трубке он приучился лет десять тому назад, сразу после объединения Германии. Отто Бисмарк, ставший символом Рейха, предпочитал исключительно трубки с крепким табаком, и в подражание великому человеку тотчас закурили все высшие чины полиции. Гельмут Вольф не стал исключением; вскоре, как и все, освоив трубку, он даже находил это занятие весьма приятным.

Заключенный Себастьян Клаузен сидел напротив него за небольшим столом, свесив левую руку вдоль тощего тела, а правая была пристегнута за запястье к небольшому металлическому кольцу, закрепленному на шероховатой стенке. Его приковали совсем не потому, что были основания для беспокойства, а, скорее всего, в качестве воспитательной меры. Посидит так распятым, поразмышляет о своем незавидном будущем, а там, глядишь, и надумает исповедаться.

Задавать вопросы Вольф не торопился, заставляя арестованного все сильнее ерзать на стуле. Вот когда он осознает, что сидит не на дощатом сиденье, а на раскаленной сковороде, тогда и можно будет задать первый вопрос. А сейчас самое время, чтобы насладиться первыми плодами победы.

Лавочники, причастные к сбыту фальшивых денег, были задержаны уже через несколько минут после ареста главного фигуранта, а еще через полчаса каждый из них был допрошен с пристрастием. Так что Гельмут представлял себе целостную картину, из которой следовало, что деньги к ним поступали через Клаузена, а впоследствии через многочисленных покупателей распространялись по всей Германии. Оставалось только докопаться, кто именно снабжал его фальшивыми деньгами.

Себастьян энергично заерзал, что должно было означать — арестованный созрел для обстоятельного ответа. Что ж, в таком случае самое время приступать!

Подавшись вперед, Вольф вынырнул из клубов табачного дыма и сказал:

— Посмотрите в окно.

Клаузен вытянул шею, стараясь понять, что творится за зарешеченным окном четвертого этажа, но увидел только корпус тюрьмы, выкрашенный в желтый цвет.

— Посмотрели? — заинтересованно спросил начальник полиции.

— А что, по-вашему, я должен там увидеть? — невесело буркнул распространитель фальшивок.

— Ах, все забываю, — рассеянно проговорил Вольф, — вы ведь пристегнуты… — Его низкий голос был преисполнен сочувствия. — Тогда я вам расскажу, если желаете… — Поднявшись, начальник полиции подошел к зарешеченному окну. — В центре тюремного двора стоит гильотина. Возле нее находится господин Питер Науман, именно он является распорядителем этой замечательной конструкции. Сегодня у него очень хлопотный день — он должен обезглавить восемь особо опасных преступников. Механизмы должны работать без сбоев, нужно следить за всеми трущимися деталями, потом тщательно протереть их ветошью… Сами подумайте, что будет — вот нажимаете вы на кнопку, а лезвие возьми и остановись в дюйме от вашей шеи. — Себастьян нервно сглотнул. — Вот видите, и вы тоже понимаете, — вдохновенно продолжал начальник полиции. — Возникнут некоторые неудобства для приговоренного, будут ненужные переживания… А тут голова разом отлетит в корзину, а приговоренный даже ничего не почувствует. Как известно, гильотина — лучшее средство от головной боли. Ха-ха!.. Хотите узнать, кто эти приговоренные? — Клаузен слушал начальника полиции с побелевшим лицом. — Четверо из них — всего-то шайка заурядных убийц. Грабили и убивали людей в Бранденбурге. Так что их совершенно не жаль… Остается лишь сокрушаться, что их не отловили раньше. Тогда жертв было бы значительно меньше. Пятой будет женщина. Представляете, убила спящего мужа! Она могла бы получить тюремный срок, но присяжные заседатели неожиданно для всех проголосовали за гильотину. Ее муж был деревенский староста и пользовался уважением односельчан. А потом, ее дело усугубляется тем, что она хотела уйти от супруга к молодому любовнику, прихватив с собой все драгоценности. Собственно, она была задержана соседями, когда складывала ценности в сумку. А хотите знать троих оставшихся? — Себастьян подавленно молчал. — Это ваши коллеги. Они подделывали казначейские билеты. Представьте себе, умные головы! Им бы в рейхстаге заседать, а они вот за какое дело взялись… О, господин Науман на нас посмотрел, это добрый знак! — Начальник полиции приветственно махнул рукой. — Видно, чувствует, что в ближайшее время ему предстоит работа. Он всегда чувствует… Бывало, идешь по коридору, а он навстречу. К вам, говорит, господин Вольф, скоро преступник прибудет, он мой клиент. И точно! Уже на следующий день выловим какого-нибудь смертоубийцу, а еще через неделю ему голову отрубят. А вот за два дня до вашего появления он встретил меня в тюремном дворе, бережно так взял под руку и повел в сторону гильотины. К вам, говорит, весьма любопытная личность прибудет. Пообещал специально для такого случая новую корзину заказать. — Повернувшись к фальшивомонетчику, едва не падавшему в обморок от страха, Вольф спросил резким голосом: — Это, случайно, он не про вас говорил?.. Да что же это с вами? Никак дурно сделалось, — посочувствовал Гельмут, возвращаясь на свое место. — Не дай бог, помрете, а мне потом начальство загривок намоет. Вроде бы я вас и не пугал совсем, голоса не повышал, старался говорить с вами ласково… Знаете, я ведь не с каждым так нежно разговариваю. Бывает, что о-го-го! Иногда и кулаком по столу могу стукнуть, а вы у меня отчего-то вызываете расположение. Что-то мне подсказывает, что мы с вами поладим… Так кто вам передавал деньги? Как он выглядел? Сколько раз он передавал вам деньги? На какую сумму? — В голосе начальника полиции послышались стальные нотки. Допрашивать он умел.

— Я… Я… не знаю, о чем вы говорите, господин полицейский, — нашелся Себастьян. — Произошло какое-то недоразумение…

— Это недоразумение, господин Клаузен, может стоить вам головы. И мне очень жаль вас. Вы должны помочь себе. Как объяснить тот факт, что в вашей сумке мы обнаружили почти тысячу фальшивых монет? Или вы будете говорить, что вам дали их на сдачу, когда вы покупали коробок спичек? Ха-ха! Вы остроумный человек. Я допускаю, что таких фальшивых монет может быть одна или две, сейчас их полно по всей Германии. Они даже у меня имеются. Хотите взглянуть? — Вытащив из кармана серебряную марку, он продолжил: — Вот, полюбуйтесь! Хороша? Тоже дали на сдачу. Но ваши монеты изготавливались в промышленном масштабе. Кроме того, последние несколько дней мы вели за вами надзор. Хотите послушать?.. — Себастьян отвернулся. — Каждый день вы выходили из дома ровно в восемь часов утра и на извозчике добирались до вокзальной площади, а там раздавали фальшивые монеты по лавкам. Мы провели в вашем доме обыск, сундук с монетами тоже нашли. Даже если вы больше ничего не скажете, дело уже можно передавать в суд, а дальше сами знаете, что вас ждет — Госпожа Гильотина!.. Знаете, я предлагаю вам сделку. Вы мне рассказываете все, что знаете, а я даю вам слово, — начальник полиции приложил руку к груди, — что спасу вас от смертной казни.

— Хорошо, — прохрипев, отвечал Клаузен. — Я согласен.

— Вот и прекрасно, — воодушевился Гельмут, — а то, я смотрю, вы совсем приуныли. А сейчас к вам даже румянец вернулся… Рассказывайте!

Подробно, стараясь не опускать даже малейшей детали, Себастьян принялся рассказывать о том, как познакомился с фальшивомонетчиком, и о том, как ему удалось выследить его жилище.

Стараясь соблюдать хладнокровие, начальник полиции поднес трубку ко рту. Однако она предательски дрогнула, и костяной мундштук стукнулся о зуб. Вытащив из папки рисунок, Вольф показал его Себастьяну.

— Это не он?

Внимательно всмотревшись в рисунок, Клаузен отвечал:

— Нет… Этот молодой, тот был постарше.

— Понятно, — Гельмут уложил на место рисунок. — На какой улице он проживает?

— Фридрихштрассе, четырнадцать, — уныло просипел арестованный.

— Поедете с нами. Дежурный! — громко крикнул начальник полиции.

В кабинет вошел высокий широкоплечий блондин с голубыми, будто бы кусочки неба, глазами.

— Пусть готовят экипаж, срочно выезжаем на Фридрихштрассе!

— А что делать с арестованным?

— Он поедет с нами! Только не забудьте нацепить на него наручники, а то не люблю я все эти фокусы…

Глава 12

А вот это уже горячо!

В огромной картонной коробке, укрытой пестрой материей, лежали казначейские билеты более чем на два миллиона марок. Не всякий день приходится зарабатывать по шестьсот тысяч марок на каждого. К сумме уже успели привыкнуть, и она не будоражила воображение, как в первые минуты, а воспринималась чем-то обыкновенным — например, как стол, за которым происходил разговор, или как комод, стоявший у стены. Но тем не менее деньги были настолько огромными, что на них можно было прожить лет триста, ни в чем себе не отказывая.

После совершенной аферы полиция Рейха ищет злоумышленников по всей стране, а потому самое благоразумное в их положении — затаиться на время в квартире и, попивая марочное вино, посматривать через окно за потугами полицейских. На столе уже скопилась целая кипа газет, однако читать их было лень.

Элиз, кокетливо моргая ресницами, прихорашивалась перед зеркалом, что, по мнению Варнаховского, было совершенно излишне. Девушка и так была чрезвычайно хороша!

Во вчерашней газете она прочитала заметку о том, что великий князь Николай Константинович, сосланный царем в Ташкент за кражу иконы, неожиданно сошелся с молодой казачкой, и после этого была невероятно грустна целый вечер. Наверняка на Элиз накатили воспоминания о том времени, когда великий князь дарил ей целые дворцы. Неожиданно Леонид поймал себя на ревности. Эта девушка была ему не безразлична, и болезненно было думать о том, что в сравнении с великим князем он безнадежно проигрывал.

Собственно, кто он такой? Обыкновенный дворянин, каких на Руси тысячи, да к тому же с авантюрными наклонностями, и, конечно же, ему невозможно тягаться с князьями царствующей фамилии. Для Варнаховского до сих пор оставалось большой загадкой, почему в соперничестве с великим князем она предпочла именно его. Иначе как причудами женского характера такой выбор не назовешь.

— А где ты нашел этих полицейских? — спросила Элиз.

Варнаховский довольно улыбнулся.

— Не поверишь, из театра! Предложил им сыграть легавых за пятьсот марок на каждого, и они с восторгом согласились. Причем сыграли на славу!

— Да, весьма правдоподобно. А ты не думаешь, что они могут нас выдать?

— Каким образом? — пожал плечами Леонид. — Ведь они не знают ни моего имени, ни того, где я живу. Вообще обо мне ничего не знают! Они восприняли происходящее как интересный спектакль. Я даже не уверен, ведают ли они, что произошло в действительности?

Взяв газету, лежавшую сверху, Варнаховский развернул ее и тотчас увидел на первой странице изображение монет, где стре́лками указывались места, по которым можно было бы отличить настоящую от фальшивой. Разобраться в этих нехитрых схемах был способен любой простофиля.

А вот это уже горячо!

Дальше в газете пытались обратить внимание на две отличительные особенности, на первый взгляд совершенно неуловимые: количество рисок на ободке монеты и неровный клюв орла, воспринимаемый за обыкновенную затертость. Пикантность ситуации заключалась в том, что монеты с таким дефектом Христофоров передал два дня назад сбытчикам, наказав им отдать их в лавки только через неделю. Из этого следует только одно: сбытчики находятся в руках полиции и сейчас дают показания против Христофорова. И задержание Валерия Михеевича всего лишь вопрос времени. Мастера следовало немедленно предупредить.

Варнаховского бросило в пот. Полицейские буквально наступали на его пятки. Он невольно обернулся на прихожую, словно ожидал громкого стука в дверь. Потом, поднявшись, надел сюртук, снял с крючка цилиндр и открыл дверь.

— Ты куда? — удивленно спросила Элиз.

Вечером они намеревались сходить в Имперский оперный театр. Обычно приготовления начинались часа за четыре до начала спектакля, и Элиз пребывала в приятном возбуждении. Подступало время, когда следовало подобрать подобающее платье и шляпку, и порой в этом важном процессе Варнаховский принимал живейшее участие.

— Я ненадолго, — не вдаваясь в подробности, отвечал Леонид. Прихватив тонкую трость, стоявшую в самом углу прихожей, вышел за дверь и сказал уже из-за порога: — Попробуй как-нибудь справиться без меня.

* * *

Взмахнув тростью, Варнаховский остановил тяжелую карету, запряженную парой белых жеребцов. Извозчик в черном высоком цилиндре и такого же цвета длинном сюртуке угодливо наклонился к бывшему лейб-гусару, с готовностью спросил:

— Куда прикажете ехать?

— Давай на Фридрихштрассе, — распорядился Леонид, ступая на подножку. — Только погоняй, голубчик!

Резво свистнула плеть, и широкие каучуковые обода бойко застучали по брусчатке. Мимо окон проносились высокие дома, раскрашенные в веселые цвета, бульвары, засаженные каштанами, магазины с большими витринами, каретами, стоявшими вдоль обочины. Далее пошла окраина: дома поплоше и поменьше, да и покрашены они были не столь нарядно, как в центре.

Велев остановиться на соседней улице, Варнаховский скорым шагом заторопился к Валерию Христофорову. Здесь, изрядно вдали от центра, было совершенно спокойно. Прежде чем повернуть к нужному дому, Леонид осмотрелся еще раз: полицейских не видно, окна в соседних домах зашторены, никто не смотрел в его сторону. Ровным счетом ничего такого, что могло бы напоминать засаду.

Выдохнув, Варнаховский, придавая своей походке легкомысленность, помахивая тростью, перешел улицу и направился к четырнадцатому дому. Прошел через калитку, протяжно скрипнувшую, и негромко постучал в дверь, открывшуюся через несколько секунд. Леонид прошел в полумрак прихожей и вместо приветствия сдержанно поинтересовался:

— Калитку специально не смазываете?

Христофоров, пропуская гостя в комнату, широко улыбнулся:

— Разумеется… Чтобы каждого гостя издалека слышно было. Пока он по дорожке идет, я его уже у двери жду.

Только сейчас Варнаховский обратил внимание на револьвер, что Христофоров держал в руках. Ох, не прост Валерий Михеевич!

Не вдаваясь в объяснения, Леонид коротко объявил:

— Нужно срочно уходить. С минуты на минуту здесь будет полиция!

Христофоров невольно сглотнул подступивший к горлу ком.

— В подвале чеканные станки, их нужно вынести!

Варнаховский прекрасно понимал отчаяние соратника. Печатный станок был уникален. Все его детали, чтобы не вызвать подозрение, заказывались в разных землях Германии, после чего Христофоров собрал их в единый безотказный механизм.

Бывший поручик отрицательно покачал головой.

— У нас не более пяти минут. Может, даже и этого нет… Взять самое необходимое и уходить, если не хотите закончить свою жизнь на гильотине!

— Я все понял, — с печалью отозвался Христофоров. — Я уже давно предчувствовал нечто подобное, уж как-то слишком гладко все шло… — Вытащив из шкафа неброскую черную сумку, сказал: — Здесь все самое необходимое и деньги на первое время. — И, широко улыбнувшись, добавил: — А остальное мы напечатаем.

— Чувство юмора не потеряли — что ж, это уже неплохо… Уходите за мной следом, встречаемся у меня дома, на Бранденбургштрассе, — сказал Варнаховский и, не прощаясь, вышел за дверь.

Беспечно, стараясь походить на праздного гуляку, Варнаховский вышел за калитку и, помахивая тростью, направился вдоль низкой изгороди. У перекрестка, выкрашенные в желтый цвет, стояли извозчики, терпеливо дожидавшиеся клиентов. Выбрав одну коляску с молодым веснушчатым возчиком, Варнаховский распорядился:

— Поезжай на Александерплац. Будешь расторопным — получишь две марки за скорость!

Унылое выражение тотчас сменилось откровенной заинтересованностью.

— Это мы мигом! — пообещал парень и весело взмахнул вожжами.

Леонид Варнаховский невольно хмыкнул, подумав о том, что немецкие извозчики мало чем отличаются от российских, а за серебряную монету готовы отвезти хоть к черту на рога. Впрочем, с этим стоит повременить…

Прежде чем коляска свернула за угол, он успел заметить, как Валерий Христофоров, закинув сумку за плечо, вышел из дома, торопливыми шагами пересек двор и распахнул калитку. В какой-то момент он приостановился у самого выхода, словно размышлял, а стоит ли делать решающий шаг, а потом, разок оглянувшись на брошенный дом, вышел на улицу и зашагал в противоположную сторону.

Леонид Варнаховский почувствовал облегчение. Худшее уже позади.

* * *

Полицейская карета повернула на Фридрихштрассе и остановилась точно у четырнадцатого дома. Калитка была настежь распахнута. Гельмута Вольфа охватило тревожное предчувствие.

— В этом доме? — повернулся он к арестованному, и Клаузен мелко закивал, сохраняя угодливое выражение:

— Именно так, господин начальник полиции. Там пролетка была, — кивнул он на противоположную сторону дороги, — я из-за нее наблюдал.

Шестеро полицейских, следовавших за Вольфом в соседней карете, уже повыскакивали на землю и заторопились в сторону дома. Через окна соседних домов на группу блюстителей порядка поглядывали любопытные. Район тихий, почти не упоминался в криминальных сводках, а потому происходящее представлялось диковинным.

Один из полицейских, подкравшись к двери, слегка потянул ее на себя. Дверь легко открылась, показав темный узкий проем. Еще одна скверная примета. По всей видимости, хозяин отсутствовал.

Уже не таясь, полицейские вошли в дом.

Снаружи дом виделся небольшим, очень уютным, с хорошо ухоженным садом; по периметру изгороди произрастала густая сирень, опьяняя дурманящим ароматом. Внутри дома обстоятельность. В комнатах чисто, каждая вещь лежит на своем месте. Очевидно, что хозяин большой аккуратист. В то же время становилось понятно, что он покидал дом в спешке: в чугунном котелке остывала рассыпчатая картошка, а на столе стояла чашка с наполовину выпитым кофе.

В доме не было ничего такого, что могло бы указать на присутствие фальшивомонетчика: ни образцов чеканных монет, ни заготовок, ни металлических прутьев… Обыкновенный дом, каких на окраине Берлина не одна сотня.

Полицейские обескуражено посматривали по сторонам. В этот момент они напоминали сорванцов, забравшихся в соседний огород, — вот сейчас объявится хозяин и устроит баловникам добрую трепку!

— Обыскать весь дом, — распорядился начальник полиции. — Чеканный станок должен быть где-то здесь.

Полицейские разошлись по комнатам и принялись тщательно обследовать каждый метр площади: простукивали стены, перекрытия, вскрывали полы. Пошел четвертый час поисков, однако обнаружить станок не удалось.

— Ищите, — в который раз приказывал Вольф, — он должен быть здесь! Подвал хорошо осмотрели?

— Да, господин начальник полиции, простучали каждый камень; кроме нескольких ящиков марочного вина, там ничего нет, — вытянулся по-военному начальник поисковой группы Мартин Альтшулер, отчего-то чувствовавший себя виноватым.

— Пока не найдем этот чертов станок, мы не сделаем отсюда и шагу! — пообещал Вольф.

Гельмут Вольф спустился в подвал, лично простучал все стены, но в ответ раздавался лишь глухой негромкий звук, свидетельствующий о монолитности. В подвале было сыро, на потолке толстым слоем нависала плесень. Слегка попахивало вином, однако ни разбитых склянок, ни черепков не видать. Хозяин был рачительным человеком и держал подвал в надлежащей чистоте.

Два часа назад был допрошен владелец дома. Как выяснилось, дом он сдал год назад мужчине, назвавшемуся французским гражданином Рауль-Дювалем Трезеге. Внешне постоялец напоминал того типа, что был описан Клаузеном. Платил француз исправно, выглядел весьма доброжелательно, а подозревать его в чем-то противозаконном, тем более в чеканке фальшивых денег, просто не приходило в голову. Правда, он мог позволить себе вино стоимостью в сотню марок за бутылку, но подобное чудачество преступлением не считалось. Даже для прижимистых французов.

Гельмут Вольф поднялся в комнаты. Было видно, что полицейские устали, и накопившееся раздражение удерживало лишь присутствие высокого начальства. В разных местах комнаты валялись вывороченные половые доски, в центре комнат стояли отодвинутые от стен секретеры и шкафы; картины, зеркала, фотографии лежали в углу, сваленные кучей; небольшие репродукции Берлина, семейные портреты в золоченых рамах, большое старинное зеркало — все это выглядело ненужным хламом. В дальних комнатах дома продолжало раздаваться мерное постукивание. В небольшой гостевой свернут персидский ковер, под ним широкие половицы, простуканные неоднократно.

Этот фальшивомонетчик хитрец, каких мало. Ему удалось наладить чеканку денег, которые мало чем отличались от настоящих, а припрятать мастерскую так, чтобы ее никто не нашел, для него и вовсе пустяк!

Гельмут Вольф прошел в небольшую комнату, видно, служившую кабинетом. Та же история: голые стены, сложенная в угол ковровая дорожка, открывавшая для обзора дощатый пол. Абсолютно ровный, лишенный каких бы то ни было изъянов, — ни ручек, спрятанных в толщу дерева, ни распилов на досках… ровным счетом ничего такого, что могло бы вызвать подозрение.

У самого окна, выходившего в густой тенистый сад, стоял громоздкий тяжелый стол. Вольф попробовал его подвинуть. Ни в какую! Такое впечатление, что стол просто врос широкими ножками в пол.

— Стол двигали? — прищурясь, спросил начальник полиции.

— Он очень тяжелый, — виновато опустив глаза, произнес начальник поисковой группы. — Но помещения под ним быть не должно, слишком мало места.

— Отодвинуть!

Взявшись за углы, четверо полицейских сдвинули стол. На полу блеснула узкая полоска металла. Присмотревшись, Вольф не без удивления понял, что это была мастерски замаскированная ручка.

— Я сам, — отстранил он одного из полицейских. Нагнувшись, ухватил ее обеими руками и потянул. Люк приподнялся, под ним оказалась узкая винтовая лестница, уходившая глубоко вниз.

— Посветите! — чуть дрогнувшим голосом произнес начальник полиции, понимая, что нашлось именно то, что искали.

Принесли канделябры с тремя зажженными свечами. Вольф, шагнув на лестницу, посветил в глубину, из которой ровными линиями с прямыми правильными углами проявился чеканный станок.

— Вот он! — торжественно объявил Гельмут и поспешно, будто бы мальчишка, потерявший терпение, спустился в подвал. За ним сошли остальные полицейские.

Помещение было небольшим — всего-то девять квадратных метров; стены его были выложены толстым белым камнем. Не удивительно, что подвал так долго искали. Здесь царила прохлада — вентиляция располагалась в углу и уходила в толщу стены. Так что здесь можно было даже жить.

Высокий пресс, находящийся сразу напротив входа, занимал целый угол. На нем россыпью лежали несколько формочек для монет. Рядом со станком — ведро, до половины заполненное испорченными монетами. Подняв одну из них, Вольф невольно хмыкнул. Этот фальшивомонетчик невероятно требователен к себе. Монеты мало чем отличались от настоящих — разве что немного перекошен ободок, — но он все равно решил их отбраковать.

— Господин начальник полиции, посмотрите сюда, — произнес один из полицейских, спустившихся следом.

Вольф подошел. В большой плетеной коробке, разделенной перегородкой, лежали марки и талеры. Их было много — возможно, что в каждом отсеке тысяч по десять. Фальшивомонетчик так торопился, что даже не соизволил забрать с собой приготовленную продукцию.

— Полагаю, что эти мошенники сюда уже больше не вернутся. Каким-то образом они сумели догадаться, что мы за ними придем. Чтобы собрать такой пресс, требуется очень много времени — может быть, полгода, а может, и год… Однако они им пожертвовали. Думаю, эти ребята не из тех, кто будет сидеть сложа руки. Что же они придумают в следующий раз?..

Часть II

Печатание фальшивок

Глава 13

Где найти гравера?

— Так что там с нашим подопечным… Варнаховским? — спросил действительный тайный советник Александр Уваров у Бобровина, сидевшего напротив.

Начальник первой экспедиции невольно нахмурился: связь с Варнаховским пропала около двух недель назад. Но серьезного повода для беспокойства не было: не исключено, что в силу своего авантюрного характера бывший поручик бросился в новое предприятие и по этой причине просто не давал о себе знать. Однако директор Третьего делопроизводства Департамента полиции, всегда имевший собственные источники информации, выражал обеспокоенность. Уварова нельзя было упрекнуть, что он перепроверяет данные, полученные подчиненными, но отчего-то сделалось неприятно.

Несколько дней назад Бобровин отдал распоряжение Всеволоду Рачковскому, начальнику зарубежной агентуры, проверить штаб-квартиру Варнаховского на Фридрихштрассе, четырнадцать. Ввиду особой важности дела, тот не стал перепоручать его связникам, а решил отправиться по адресу лично. Уже подходя к дому, он вдруг увидел, что тот выглядел подозрительно необитаемым. Не пожелав рисковать, Рачковский решил понаблюдать за особняком со стороны. И не ошибся! Вскоре подъехала полицейская карета, из которой вышел начальник полиции Рейха Гельмут Вольф. О чем-то обмолвившись с сопровождавшими его чинами, он прошел в дом.

В этот же день начальник первой экспедиции получил от Рачковского депешу о том, что штаб-квартира провалена и о судьбе бывшего поручика ему неведомо. Сообщение было скверным. А ведь Бобровин считал Варнаховского невероятным везунчиком… Начальник экспедиции рассчитывал прочитать в немецких газетах о крупном успехе берлинской полиции в борьбе с фальшивомонетчиками, однако репортеры, будто бы сговорившись, хранили молчание. А это могло означать только одно: полицейские вышли на след и не желали навредить следствию утечкой информации. У Бобровина отсутствовала всякая возможность проверить, насколько далеко они продвинулись в своем расследовании. И уж тем более он не представлял, где сейчас находится Варнаховский. Не исключено, что в это самое время тот дожидается своей участи в тюремном замке…

Начальник Третьего делопроизводства терпеливо дожидался ответа. Бобровину даже показалось, что его тонкие губы дрогнули в едкой усмешке.

— Полиции удалось выследить место, где чеканились монеты. Имеется ряд косвенных причин, по которым можно судить, что Варнаховскому и Христофорову удалось избежать ареста. Где они находятся в настоящее время, мне неизвестно, — последнюю фразу начальник экспедиции произнес с некоторым усилием.

— Ваши предположения?

— Хочется верить, что в настоящее время оба в безопасности. Просто решили залечь на дно, пока не утрясется вся эта шумиха с фальшивыми деньгами.

— Я тут навел кое-какие справки по своим каналам. Могу вам сказать, что Варнаховский на свободе. Во всяком случае, ни в одной тюрьме Германии его нет. Будем надеяться, что вскоре он объявится… — Неожиданно улыбнувшись, продолжил: — А знаете, ваш Варнаховский мне нравится все больше. Он не из тех людей, которых можно просто так арестовать. Весьма полезный агент! Жаль, что мы не обратили на него внимания раньше. — Немного помолчав, добавил: — В настоящее время в Германии складывается очень непростая ситуация. К власти приходят новые люди… Безусловно, «железный канцлер» Отто Бисмарк по-прежнему весьма влиятельная фигура, с ним считается сам кайзер. Он вовсю использует свою популярность. Трижды не получал большинство в рейхстаге — и трижды подавал прошение об отставке, но всякий раз кайзер настаивал на его службе. Надо сказать, что едва ли не все решения Бисмарка направлены на усиление Германии и во вред Российской империи. Он ведь два года работал в Петербурге послом… — Кирилл Федорович едва заметно кивнул — о деятельности Бисмарка в Петербурге он был наслышан немало. — Прекрасно говорит по-русски. А по матушке кроет так, что любого посадского мужика завидки возьмут! Бисмарк наделен немалым личным мужеством. Дважды зимой ходил на медведя, причем в обоих случаях зверь выбегал именно на Бисмарка, и всякий раз его рука оказывалась твердой.

— Кажется, в последний раз он отморозил ноги?

— Именно так. Даже стоял вопрос об их ампутации, но он не из тех людей, кто сдается. Он вылечился и сделался еще сильнее. Отто Бисмарк — один из немногих государственных иностранных деятелей, хорошо знающих Россию, причем как сильные, так и слабые ее стороны. Если он и дальше останется у власти, это может пагубно отразиться на России. Так что мы должны принять значительные меры, чтобы убрать его с поста канцлера, тем более что нынешняя ситуация весьма благоприятна для этого. У него масса недоброжелателей и откровенных врагов, которые просто хотели бы от него избавиться. А история с фальшивыми деньгами лишь увеличила количество его врагов.

— Он призывал к объединению Германии, не подозревая того, что может подставить под удар всю ее финансовую систему…

— Совершенно верно. При раздробленной Германии фальшивые монеты гуляли всего-то в пределах двух-трех княжеств, а сейчас они заполонили всю страну! Мне известно, что Бисмарк в очередной раз подал прошение об отставке, но кайзер его отклонил. Нам осталось лишь дожать «железного канцлера». Возможно, что изготовление фальшивых банкнот будет той каплей, что переполнит чашу терпения Вильгельма, и он сместит князя с должности. Так что с нетерпением ждем сообщений от Варнаховского и будем надеяться, что с ним все в порядке.

— Как только он даст о себе знать, я тотчас вам сообщу.

— Если он нуждается в средствах, мы переправим ему нужную сумму. Предстоящая игра стоит того.

* * *

Уже на следующий день Леонид Варнаховский направился к оставленному в спешке дому. Беспечно, как и подобает праздному гуляке, он прошел по противоположной стороне улицы и тотчас отметил приоткрытые занавески: полиция вела наблюдение за каждым прохожим. В доме ждали гостей. Еще двое полицейских, одетых в обыкновенные серые сюртуки, разгуливали по обе стороны улицы — на тот случай, если предстоит задерживать беглеца силой. В какой-то момент один из агентов с любопытством посмотрел на Леонида, лениво помахивающего тростью. В холодных глазах блюстителя порядка вспыхнул какой-то озороватый огонек, свидетельствующий о работе мысли; он даже подался вперед, как если бы хотел получше рассмотреть приближающегося Варнаховского, а потом, отвернувшись, затопал дальше. Для полицейских Леонид интереса не представлял.

В окнах дрогнула занавеска. В этот самый момент чьи-то внимательные глаза изучали его лицо, видимо сверяясь со словесным портретом. В висках гулко запульсировала кровь, сигнализируя об усиливающейся опасности. Варнаховский поймал себя на том, что ему хочется бежать прочь от опасного места, и только невероятным усилием воли он принялся лениво перебирать ногами, стараясь не показать внутреннего напряжения. Поравнявшись с полицейским агентом, слегка приостановился и, лениво растягивая слова, поинтересовался:

— Не подскажете, как пройти на Бюргерштрассе?

— За угол и прямо, — буркнул полицейский и, потеряв к Варнаховскому интерес, принялся наблюдать за подъезжающей каретой.

Тяжелый экипаж притормозил в двух десятках метрах, как раз напротив Фридрихштрассе, четырнадцать. Хотелось остановиться и посмотреть на пассажира черной кареты, но Леонид, преодолевая любопытство, поблагодарил сдержанным кивком и направился дальше.

Завернув за угол, Варнаховский испытал невероятное облегчение. Теперь нужно убираться отсюда как можно дальше! Махнув тростью проезжавшему возчику, он лихо вскочил в приостановивший экипаж и, расслабившись, откинулся на кожаные кресла.

* * *

Возчику Леонид велел остановиться в двух кварталах от своего дома. Щедро расплатившись, пошел пешком. Вытащив брегет, щелкнул крышкой. Христофоров дожидался его уже пятнадцать минут. Ничего страшного, Элиз займет его разговорами и угостит отваром из шиповника, до которого тот был невероятно охоч.

Усмехнувшись, бывший поручик поймал себя на мысли, что его невероятно заводит изготовление фальшивых монет. Пожалуй, это занятие будоражит куда сильнее, чем дуэль. Одно дело сражаться с заурядными обидчиками, и совсем другое — вызвать на поединок государство, которое никогда не прощает оплошностей. Самое малое, что ему грозит, — пожизненное заключение; но чем выше ставки, тем больше куш.

Варнаховский снял отдельный дом, располагавшийся на пересечении проспектов. Преимущество такого расположения заключалось в том, что подступы к нему просматривались одновременно с двух сторон, и при необходимости он мог уйти через черный ход, к которому примыкали густые кусты сирени.

Открыв дверь своим ключом, Леонид вошел в комнату, где Элиз подливала чаю Христофорову из фарфорового чайника.

— А вот и ты! — проговорила Элиз, радостно улыбнувшись. Варнаховский почувствовал, как по груди разошлась приятная теплота. Видеть Элиз ежечасно превратилось для него в смысл жизни. Даже странно, что прежде он мог обходиться без нее.

— Как продвигаются дела? — спросил Варнаховский, присаживаясь на свободный стул.

— Собираю печатный станок, дело спорится; правда, нужны кое-какие детали, — с воодушевлением отвечал Христофоров. — Но я уже заказал их по чертежам.

Леонид прекрасно понимал Валерия Михеевича, потому что они были замешены из одной глины, да и сотворены единым мастером. Для обоих риск — всего-то острая приправа, без которой жизнь будет невероятно скучной.

— Каждый печатный станок в Рейхе на особом учете, — заметил Варнаховский. — Изготовление деталей для печатного станка может вызвать подозрение.

— Не беспокойтесь, ваше благородие, — с прежним воодушевлением продолжал Христофоров. — Никто даже не поймет, что задумано. Всего-то какие-то детали для станков… А потом, я заказываю их в разных городах: в Ганновере, Бреслау, Лейпциге… — принялся перечислять он.

— Надеюсь, что так оно и есть.

— Осталось отыскать хороших граверов, чтобы нарисовали клише, и можно приступить к изготовлению граверных досок.

— А сами вы не можете этого сделать? — спросил Варнаховский.

— Разумеется, могу, — слегка смутившись, отвечал Христофоров, — но это может занять слишком много времени.

— Времени у нас нет, — согласился Леонид.

— Правда, не знаю, как заставить граверов нарисовать казначейские билеты, не вызывая у них подозрений. Если они что-то почувствуют, то уже при следующей встрече нас будет ждать полиция. Может, у вас имеются какие-нибудь идеи?

Элиз Руше сидела за соседним столиком и маленькими глотками отпивала из чашки кофе. За последние полгода она слегка поправилась, что совершенно не портило ее фигуру; наоборот, округлившиеся формы еще более подчеркивали ее природную женственность.

Сверкнув белыми зубами в широкой улыбке, Варнаховский произнес:

— Имеются.

Глава 14

Он нам необходим

Окончив Венскую академию художественных искусств, Томас Враницки полагал, что теперь заказы обрушатся на него нескончаемым потоком и через пару напряженных лет он займет место в ряду известнейших художников современности. Однако проходили дни, а заказов все не поступало. А то, что он получал, едва обеспечивало его пропитание. В основном Томас занимался тем, что разрисовывал фасады зданий каких-нибудь честолюбивых лавочников или разукрашивал стены открывшихся пивных.

А жизнь была полна соблазнов и всевозможных удовольствий, на которые у него просто не имелось средств. Можно было бы попросить денег у отца, весьма обеспеченного человека, но с тех самых пор, как он, вопреки его воле, вместо военной службы выбрал художественную академию, отношения разладились, а потому приходилось браться за любую работу. В последний раз у Томаса был заказ от мясника: выписал на стенах его дома всю многочисленную семью, включая престарелых родителей. Вышло весьма забавно, и всякий, кто проходил мимо здания, невольно задирал в восторге голову, чтобы рассмотреть детали. Женщина в сиреневом платье и в шляпке-чепце стояла в окружении пятерых детей, в то время как мясник держал на руках младшую дочь, в своем белом платье напоминавшую ангела. А родители счастливой пары, находясь на некотором отдалении, с милыми улыбками наблюдали за семейной идиллией.

Расписывая фасад дома, Томас представлял себя Микеланджело, трудящимся в Сикстинской капелле. Правда, разница была в том, что заказ великий итальянец получил от Римского папы, зная, что роспись переживет века; а сам Враницки рисовал по капризу преуспевающего честолюбивого лавочника, и его краски будут держаться до тех самых пор, пока дом не заполучит нового хозяина.

Надо признать, что мясник оплатил заказ на редкость щедро. Поначалу Томасу показалось, что выплаченных денег хватит года на два безбедной жизни. Но после того, как он отметил заказ в ресторане с друзьями, то выяснилось, что без работы ему не протянуть и недели.

Однажды в газете, оставленной в карете, он прочитал о том, что французской рекламной компании требуется высококвалифицированный гравер. Возможно, что наступил тот самый момент в его жизни, когда следовало отказаться от жизни свободного художника и перейти к солидному работодателю на внушительный оклад, полностью отвечающий его способностям и представлениям о сытой жизни.

Выпив чашку утреннего кофе и одевшись в свой любимый сюртук темно-голубого цвета в белую полоску, надев (больше для респектабельности) высокий цилиндр, Томас Враницки отправился в контору французской фирмы, размещавшейся в пятнадцати минутах ходьбы на Люксембургштрассе. Проходя мимо зеркальных витрин магазинов, не забывал смотреться. А что, хорош! Вид представительный, один сюртук стоит бог знает сколько денег… Если там и вправду люди деловые, они оценят его по достоинству.

Отыскав нужный дом, Томас потянул тяжелую дверь за массивную чугунную ручку и услышал, как в глубине комнаты задребезжал звонок. Распахнув дверь, он вошел в просторное помещение, пахнувшее краской. По всей видимости, ремонт здесь провели сравнительно недавно, так что даже не успел выветриться запах растворов.

У окна стоял большой дубовый стол, за которым сидел молодой мужчина лет тридцати пяти в дорогом синем сюртуке, представительной наружности, с короткой бородкой. Посмотрев на вошедшего, он спросил:

— Вы к кому?

— Я по объявлению, — несколько смущенно отвечал Томас.

— Присаживайтесь.

Поблагодарив легким кивком, Томас сел на предложенный стул, оперев руки на рукоять трости.

— Меня зовут Вольфганг Берг, — представился молодой господин, — я хозяин этого учреждения.

— А меня — Томас Враницки. Можно просто Томас.

— Итак, вы гравер? — дружелюбно поинтересовался хозяин, сцепив пальцы в замок.

— Да…

— Вам приходилось делать гравюры на дереве?

— Конечно. Я профессиональный художник. Признаюсь, делать гравюры — это одно из моих любимых занятий. Могу вас заверить, что они получаются у меня особенно хорошо.

— Похвально. — Откинувшись на спинку стула, Вольфганг Берг продолжил: — Мы всего лишь филиал французской фирмы, и вся наша деятельность направлена на Францию. Так что нам нужны хорошие граверы. Мы занимаемся рисованием лотерей, билетов, реклам, всевозможных прокламаций, плакатов. Признаюсь вам откровенно, до вас приходило четыре человека, и все они тоже уверяли, что могут отлично выполнить порученную работу. У нас имеется выбор… Все зависит от того, как вы исполните свое первое задание.

Томас Враницки ощутил легкое беспокойство. Вот оно как! Ему казалось, что он пришел самый первый, а до него уже заявилось несколько человек…

— В чем будет выражаться задание?

— Оно довольно непростое. — Открыв папку, лежавшую на столе, Берг вытащил из нее казначейский билет стоимостью в пятьдесят марок и сказал: — Вы должны будете скопировать лицевую сторону с идеальной точностью. — Едва улыбнувшись, добавил: — Разумеется, без цифр и номинала. Если у вас получится так, как нужно, ваша работа пойдет в качестве рекламной продукции нашей компании; если же нет… — молодой человек развел руками, — придется вам поискать новое место работы. — Убрав банкноту в папку, он спросил с улыбкой: — Надеюсь, у вас отыщется такой казначейский билет?

Томас почувствовал, как у него невольно зачесались ладони. Ему хотелось немедленно приступить к работе. По изготовлению гравюр он был одним из лучших студентов в академии, при этом чертил значительно быстрее многих. Предстоящая работа виделась ему приятной и нетрудной.

— Когда вам нужно принести копию? — по-деловому спросил Томас.

— Чем раньше вы ее сделаете, тем будет лучше, — отвечал Вольфганг Берг. — Тем быстрее сможете взяться за настоящую работу.

— Я принесу вам гравюру завтра утром, — уверенно отвечал Томас.

— Вот как? Похвальная оперативность! Другие просили на это несколько дней. Надеюсь, что при этом не пострадает качество.

— Не сомневайтесь. Мне бы только хотелось обговорить, так сказать, мое вознаграждение. На сколько я могу рассчитывать в месяц?

Хозяин тотчас сделался серьезным. Вопрос был не праздным, и отвечать на него подобало должным образом.

— Все будет зависеть от того, как вы будете выполнять свои заказы. Работа будет сдельная. Но полагаю, что при хорошей занятости вы станете получать не менее тысячи марок в месяц. А то и больше.

От расписанных перспектив у Томаса невольно перехватило дух. Не удержавшись, он широко, по-мальчишески, разлепил губы:

— Я смогу рассчитывать на аванс?

— Как только выполните испытательное задание и будете приняты в штат. Вас устроят пятьсот марок?

— Вполне, — просияв от счастья, произнес Томас, хваля себя за то, что не поленился подобрать газету, оставленную в экипаже каким-то ротозеем.

Будущность представлялась необременительной и богатой. Собственно, именно о такой он и мечтал при поступлении в Академию изобразительных искусств. Вряд ли с утра до вечера надо будет рисовать лотереи, билеты и прочую чепуху. Наверняка у него останется время для создания настоящих шедевров. Но главное, он сумеет доказать отцу, который считает его полным ничтожеством, что достойное место в жизни сын способен отыскать и без его помощи.

Попрощавшись, Томас Враницки вышел на многошумную улицу.

Вернувшись домой, он тотчас взялся за рисование. Казначейский билет оказался куда сложнее, чем это показалось ему поначалу: он изобиловал черточками и сеточками, едва различимыми глазом. Однако наибольшую трудность составляло оперение орла с многочисленными мельчайшими деталями. Художник, рисовавший казначейский билет, был весьма изобретателен и подготовил для фальшивомонетчиков немало ловушек — в одних случаях рисовал отдельные перья орла в мельчайшую клеточку, в других наделял их густой косой штриховкой. Взявшись за резец, Томас, не ошибившись ни разу, в точности скопировал узоры. Дальше оставалось за малым: прочертить рамку с вензелями и в нижнем правом углу поставить подпись директора банка.

Оставшаяся работа заняла еще часа четыре. К трем часам утра Томас полностью освободился. Взяв в руки гравюру, он осмотрел ее критическим взором. Работа получилась даже лучше, чем он предполагал. Схожесть была абсолютной; в точности были выдержаны даже тончайшие линии, что случается крайне редко. Надо полагать, что в этот вечер он был в ударе. Наградив себя бокалом крепкого красного вина, Томас довольно крякнул и отправился почивать. Ожидаемый день предстоял быть многообещающим.

Спал Враницки хорошо. Ему снилась его прежняя квартира, набитая громоздкими коваными сундуками и напоминавшая пещеру Аладдина. Томас всякий раз пытался приподнять крышку, но как только он дотрагивался до прохладной поверхности, тотчас пробуждался.

Ближе к условленному времени облачившись в свой лучший фрак и спрыснув себя дорогим парфюмом, он отправился на встречу с господином Вольфгангом Бергом. В этот раз звон колокольчика, висевшего над дверью конторы, показался ему необыкновенно милым. Хозяин фирмы сидел на прежнем месте, по-деловому шурша разложенными на столе бумагами. «Рассматривает многочисленные заказы, поступившие на фирму», — с уважением подумал Томас.

Скупо улыбнувшись, тем самым давая понять, что ради гостя готов оторваться от важных дел, Берг весьма сдержанно произнес, слегка выразив удивление:

— Вы уже пришли?

— Мы с вами договаривались именно на сегодня, — напомнил Томас, присаживаясь на предложенный стул.

— Да-да, вспоминаю, — поспешно подхватил Берг. — И как, справились?

— Справился, но пришлось немного потрудиться, — скромно отвечал Томас, не вдаваясь в подробности. Ведь не рассказывать же о том, что, прежде чем нарисовать гравюру на дереве, ему пришлось испортить не один лист бумаги, а сам он лег далеко за полночь, совершенно не ожидая от себя подобного трудолюбия. — Взгляните.

Вытащив из сумки гравюру, Враницки бережно протянул ее хозяину. Тот, взяв дощечку, без должного почтения рассматривал рисунок, как если бы это был обыкновенный лист бумаги. Повертел его со всех сторон, даже для чего-то начал разглядывать противоположную сторону. Томаса слегка покоробило, что взгляд Берга оставался столь же безучастным, как и в первые минуты знакомства.

Излишняя суровость делала его несколько старше.

— Что ж, выполнено весьма неплохо, — сдержанно отвечал заказчик, откладывая гравюру в сторону. — У вас, молодой человек, имеются способности к рисованию.

Томас едва не крякнул, услышав столь сдержанную оценку кропотливого труда. Выгравированная банкнота была лучшей его работой за последние месяцы. Он даже сам не ожидал от себя подобного прилежания, когда вычерчивал на листке бумаги едва заметные штрихи.

— Так, значит, вы берете меня на работу?

— А вы сможете нарисовать гравюру на металле?

— Разумеется. Мне приходилось делать гравюры даже на бокалах и чашах.

— Что ж, весьма похвально. Поздравляю вас, молодой человек, вы приняты на работу, — широко улыбнулся Вольфганг Берг. Его улыбка оказалась широкой и невероятно белозубой.

— Могу я рассчитывать на дополнительное вознаграждение? — понизив голос, спросил Томас. — В последнее время я немного поиздержался…

— Разумеется! — Выдвинув ящик стола, Берг достал пачку банкнот по пятьдесят марок и, отсчитав десять купюр, протянул их Томасу. — Пожалуйста!

— Благодарю вас, господин Берг! — Взяв деньги, тот положил их в карман, лихорадочно соображая, как следует распорядиться полученными деньгами.

В первую очередь следует отдать долг Гансу, иначе в следующий раз не стоит рассчитывать на длительный кредит. Потом как следует нужно отобедать в таверне на Брюкенштрассе: там весьма приличная колбаса с кровью. От одной этой мысли Томас почувствовал, как в желудке заурчало. А потом неподалеку от таверны находится казино, и он просто обязан попытать счастье. Должно же ему когда-нибудь повезти!

Из сладостных раздумий его вырвал глуховатый голос хозяина:

— Вы захватили с собой документы?

— Документы?..

— Хм… Вы же рассчитывали работать у нас на постоянной основе.

— Ах, да, конечно! — Вытащив паспорт, Томас положил его перед хозяином фирмы.

Переписав паспортные данные, Берг вернул документы.

— Пожалуйста. На сегодня вы свободны. Приходите завтра. Мы дадим вам нарисовать казначейские билеты номиналом в двадцать марок. В этот раз вам придется поработать на металле.

Попрощавшись, Томас ушел, думая о том, что начало нового рабочего дня следует отметить двумя кружками баварского пива. Будь он более внимателен, от него не укрылось бы любопытство, с которым его рассматривал Вольфганг Берг.

* * *

Через широкое окно, освещавшее стол, Варнаховский мог видеть, как Томас едва ли не вприпрыжку пересек проезжую часть, а там свернул за угол. Хмыкнув, Леонид подошел к двери и закрыл ее на задвижку. Они отыскали именно того человека, который требовался. На поиски ушло всего четыре дня.

После подачи объявления в газету к ним потоком хлынули все безработные художники, рассчитывающие на легкий хлеб. Семь из десяти были откровенно пьющими, рассчитывающими получить от нового хозяина несколько марок на опохмелку. Другие — невероятно лживые, обещавшие выполнить заказ к концу следующей недели. И только двое из тридцати оказались настоящими граверами. Каждый из них нарисовал разные стороны казначейских билетов; оставалось только изобразить цифры номинала и номера купюр и заняться приятным делом — тиражировать гравюру на печатном станке!

Леонид прошел в соседнюю комнату, в которой расположился Христофоров. Устроившись за столом, тот рассматривал отпечатанный казначейский билет и неодобрительно хмыкал.

Положив перед ним исполненную гравюру, Варнаховский спросил:

— Что вы на это скажете?

Некоторое время мастер с интересом рассматривал вырезанный рисунок, явно пытаясь отыскать изъян, потом положил гравюру под микроскоп.

— Да-а, — наконец удовлетворенно протянул он, — никакого дефекта. Знатная работа. Этот художник — настоящий талант! Не каждый день можно встретить нечто подобное. Его нельзя упускать.

— С сегодняшнего дня он у нас в штате.

— Очень хорошо.

— Как дела с другой стороной билета?

Христофоров довольно улыбнулся:

— Цифры на художественной матрице уже написал. Дело несложное. — Пододвинув к себе припасенную гравюру, добавил: — Теперь возьмусь за номер билета.

— Мне нужно знать об этом человеке все — род его занятий, круг интересов, с кем он встречается, что делает в свободное время, — заявил Леонид и несколько задумчиво добавил: — Было бы неплохо склонить его к изготовлению гравюрных досок. Что-то мне подсказывает: это именно тот человек, который нам необходим.

Глава 15

Проигрыш

Купив новую трость с костяным набалдашником, удобно вырезанную под пальцы, Томас Враницки направился к цветочному киоску. Выбрав семь ярко-красных роз, он вдохнул приторный аромат и, удовлетворенный, зашагал дальше по улице. Предстоящая жизнь виделась одним сплошным праздником. Трудно даже поверить, что каких-то несколько дней назад будущность виделась в беспросветном мраке. Его дело разрешил Господин Великий Случай. Не останови он пролетку, в которой кто-то оставил газету с объявлениями, так и не имел бы сейчас пятисот марок, что столь сладко греют душу. А ведь это только аванс! Заработал он эти деньги всего-то за день работы. Можно только предположить, какие суммы ожидают его в конце месяца. Просто дух захватывает от развернувшихся перспектив! Интересно, что скажет Гретхен, когда увидит его в новом сюртуке и в полуцилиндре? Лицо Томаса невольно приняло мечтательное выражение. В последний раз они очень скверно расстались… Теперь же наличность, шуршавшая в карманах, позволяла думать о том, что он сумеет загладить вину.

Подходя к дому Гретхен, Томас не заметил, что за ним следует немолодой мужчина неброского вида, державшийся на почтительном расстоянии. Заприметив подъезд, куда прошел художник, он, не останавливаясь, проследовал мимо. Еще через пятнадцать минут Враницки вышел из подъезда в сопровождении красивой девушки. Остановив карету, они направились в казино. Христофоров, назвав адрес, поколесил в противоположную сторону, а еще через пятнадцать минут был у Варнаховского. Аккуратно положив на стол старый черный цилиндр, он негромко докладывал:

— Могу предположить, что с работником нам повезло: беспечен и склонен к кутежам. В этой жизни его интересуют только удовольствия, вино и женщины. — Немного подумав, добавил: — Пожалуй, что женщин я поставил бы на первое место.

Леонид сдержанно улыбнулся. Возможно, что оброненное уточнение еще сыграет свою решающую роль.

— Чем же он занимался все это время?

— Например, большую часть сегодняшнего дня он потратил на поиски подходящего модного сюртука, цилиндра и штиблет.

— Что же он делал другую часть дня?

— Заходил в каждый трактир и дегустировал фирменные блюда. Потом купил цветов и направился к своей возлюбленной. Затем они вышли и направились в казино, где провели остаток вечера.

— Он выигрывает? — с любопытством поинтересовался Леонид Варнаховский.

— Вчера проиграл… Мне кажется, он из тех людей, которым никогда не стоит играть с судьбой в прятки. Им не везет в азартные игры! Но они с необъяснимой регулярностью садятся за карточный стол, чтобы просадить следующие деньги.

— Что ж, для нас это даже к лучшему. Пусть потратит все деньги, залезет в большие долги, тогда легче будет с ним разговаривать. Он сегодня тоже будет в казино?

— Да, обычно он появляется там в восемь часов вечера.

— Отлично! Посмотрю, насколько он хорош при игре в покер…

* * *

Замирение с Гретхен произошло куда быстрее, чем представлялось поначалу. Стоило только предстать у ее порога в новом костюме с дорогой костяной тростью, как она тотчас поняла, что в жизни ее кавалера произошли какие-то очень серьезные перемены в лучшую сторону. При этом Гретхен смотрела на него с таким обожанием, как если бы ему предложили расписать городской кафедральный собор. Тщательно подобранные слова, цветы и коробка ее любимых шоколадных конфет вкупе с шампанским сделали свое дело, и вскоре они переместились в спальную комнату, откуда выбрались только под самый вечер, когда уже на улице стали зажигать газовые фонари.

Плотно пообедав в небольшом, но весьма уютном ресторанчике, в котором им прислуживал немолодой обходительный официант с седой щеточкой усов на узкой губе, они направились в казино. Настроение было великолепное. Томас не сомневался в том, что в этот вечер обязательно сорвет большой куш. В последние дни все складывалось самым лучшим образом, и охотно верилось, что полоса невезения осталась где-то далеко позади, а впереди его ожидали только победы.

Доехав до казино и щедро расплатившись с извозчиком, Томас взяв девушку под локоток, зашел в просторное помещение, залитое светом. Сколько же здесь полыхало свечей? Пятьсот? Шестьсот? Пожалуй, что вся тысяча!

Враницки тотчас был узнан. Кроме многочисленных приятелей, любезно с ним расшаркивающихся, его узнавали и официанты и крупье — лепили жизнерадостные улыбки и раскланивались. Впрочем, за те деньжищи, что он оставлял в их заведении, они могли бы и в ноженьки бухнуться.

Остановившись у карточного столика, где как раз не хватало партнера, Томас приобнял девушку и сказал:

— Находись все время рядом, ты приносишь мне удачу.

— Я не уйду от стола до тех самых пор, пока ты не обыграешь казино, — твердо пообещала Гретхен.

Томас Враницки довольно улыбнулся. Отчего-то верилось, что так оно и случится.

Все иллюзии умерли после первой партии. Карты пришли такие, что за их раздачу крупье впору было выдрать руки. Однако проявив характер, Томас сидел за столом с таким самоуверенным видом, как если бы лучшего расклада не получал за всю свою жизнь, всякий раз удваивая ставки при следующем круге. Уже через полчаса игры он спустил не только полученный аванс, но и еще триста марок, что занял у приятеля, сидевшего за соседним столом (вот кому везло! — тот сортировал деньги по купюрам, заняв при этом едва ли не половину стола).

Вставая из-за стола, Томас понял, что он полностью опустошен, и не только финансово. От радужного настроения, с которым он пришел в казино, остались лишь только брызги. А Гретхен, вместо того чтобы поддержать его, вдруг начала дуться. Она была из той породы женщин, что всегда следуют лишь за победителем, и помани ее более удачливый человек, она незамедлительно бросится к нему. Раздражение, копившееся по каплям, грозилось прорваться. А вот этого делать как раз не следовало — еще не хватало ночевать в полицейском участке! Теперь все мысли Томаса были заняты тем, где бы отыскать деньги, чтобы продолжить игру. Несмотря на полный крах, молодому человеку отчего-то верилось, что ему повезет. Осталась всего-то самая малость, чтобы переломить удачу, и тогда из казино он выйдет, сгибаясь под тяжестью наличности.

— Господи, это вы? — услышал Томас за спиной знакомый голос.

Оглянувшись, он увидел Вольфганга Берга, добродушно улыбавшегося. В этот раз на нем был сюртук из темно-зеленой ткани и узкие брюки такого же цвета. Складывалось впечатление, что хозяин меняет сюртуки едва ли не ежедневно. Надо полагать, что рекламная фирма процветает, если он позволяет себе подобное расточительство. В тонкой холеной кисти серебряная трость с золотыми вставками — еще одна дорогая игрушка.

— Решил немного поиграть в рулетку, — кисловато улыбнулся Томас. Очень хотелось верить, что удалось сохранить положительное расположение духа.

— Вам повезло? — спросил Берг, с интересом посмотрев на спутницу Томаса.

— Самое главное, что я не проиграл, — заговорщицки посмотрел он на Гретхен.

Девушка кисловато улыбнулась — бахвальство возлюбленного было ей не по душе. Гретхен решила пересмотреть свои отношения с Томасом, тем более что один смазливый капитан артиллерии предложил ей провести с ней следующий вечер. Посмотрев на Томаса, проигрывающего очередную сотню марок, девушка обещала подумать.

— Пожалуй, вы правы, — сдержанно заметил Берг. — Я тоже иногда захаживаю в подобные заведения. Жизнь наша скучна и однообразна, а рулетка заставляет быстрее двигаться по жилам кровь, чего нам так часто не хватает в обычной жизни. Проиграешь тысячу-другую — и начинаешь на многие вещи смотреть по-новому.

Видно, Вольфганг Берг был из редкой породы любимчиков фортуны, что могли порассуждать о жизни не спеша, безболезненно проиграв при этом пару тысяч марок. Пожалуй, что их беспечности можно было только позавидовать.

— Полностью с вами согласен, господин Берг, — подхватил Враницки.

— Вы такая милая пара и так подходите друг другу, — задержал Вольфганг пытливый взгляд на хорошеньком личике Гретхен, заставив ее слегка смутиться. — Не буду вам мешать, молодые люди. — Повернувшись к Томасу, добавил: — Встретимся с вами завтра. У меня для вас имеется кое-какая интересная работа.

— Господин Берг, — несколько поспешнее и громче, чем следовало бы, произнес Враницки, заставив Вольфганга невольно обернуться. Натолкнувшись на несколько удивленный взгляд, Томас смутился. Берг терпеливо ждал продолжения, подбадривая юношу легкой улыбкой. — Дело в том, что я дома позабыл захватить деньги… Вы не могли бы меня выручить… ссудить некоторой суммой… в качестве аванса за следующую работу?

— Разумеется, друг мой! — с готовностью отвечал Берг; вытащив из сюртука огромное кожаное портмоне, раскрыл его — там аккуратным плотным рядком лежали банкноты. — Сколько вам нужно, говорите!

Он сунул тонкие изящные пальцы вовнутрь. Томас невольно сглотнул — этот Берг даже не подозревает, что такое нужда! Ах, как бы он сам хотел жить столь же легко, беззаботно и сытно…

— Право, мне как-то неловко, — замялся Враницки.

— Оставьте условности, друг мой, — покровительственным тоном проговорил Берг. — Теперь мы с вами одна команда. Не стесняйтесь, называйте сумму!

— Смог бы я, скажем, рассчитывать на… тысячу марок?

— Ах, какие пустяки! — весело рассмеялся Берг. — И стоит ли из-за этого так переживать? — Вытащив пачку банкнот, он отсчитал пять тысяч марок и протянул их Томасу: — Возьмите…

— Но это намного больше того, на что я рассчитывал, — не смел протянуть руку Томас.

— Берите… Они ваши! Все-таки вы молоды, вам нужны разного рода развлечения; а потом у вас такая очаровательная спутница, вы должны сделать ей что-нибудь приятное.

— Благодарю вас, господин Берг! — с жаром воскликнул Враницки.

— Не стоит благодарности, дорогой мой, — отмахнулся Вольфганг. — Тем более что мне это ничего не стоило. Ведь я их печатаю. Ха-ха!

Шутка была принята. Все трое дружно рассмеялись, невольно привлекая к себе внимание остальных посетителей казино. Попрощавшись, Берг вышел из казино. Некоторое время он стоял под газовыми фонарями, что бросали блики на его сухощавое хищное лицо, а потом подозвал стоявший неподалеку экипаж, запряженный четверкой лошадей, и уехал.

* * *

Вечер обещал принести удовольствие. Очень приятно было видеть глаза Гретхен, светившиеся нешуточным азартом, когда он ставил на разлинованное поле очередную фишку. Надо сказать, что ее сияющий взгляд доставлял Томасу не только удовольствие, но и приносил немалую удачу. В первый же час игры он сумел отыграть свой долг и выиграть еще три тысячи. Враницки уже прикидывал, сколько сможет выручить, если будет неотрывно сидеть за столом пять часов кряду, как вдруг неожиданно к их столику подошел какой-то слащавый капитан артиллерии. Он о чем-то очень энергично разговаривал с Гретхен, и девушка на каждое оброненное им слово заливалась веселым смехом. Видеть столь откровенное кокетство любимой было крайне неприятно; Томас даже невольно поморщился, изображая неудовольствие. Однако Гретхен упорно не желала замечать все его знаки и вела себя так, как если бы пришла в казино одна. Именно в этот самый момент Враницки потерял нить игры и сдал ставку, потеряв на этом пятьсот марок. Но как оказалось, это было только начало его крушения: уже в следующую партию с заведомо выигрышным раскладом он сумел проиграть втрое больше. А дальше неудачи последовали лавиной: не успел Враницки оглянуться, как проиграл пятнадцать тысяч марок, восемь из которых занял у приятелей. Это была катастрофа — такой суммы ему не заработать и за несколько лет… конечно, если только не поможет господин Берг…

Переживая проигрыш, Томас даже не заметил, как Гретхен, глянув на его опустевший стол, передернула плечиком и вышла из казино в сопровождении слащавого капитана. Ее исчезновение Враницки заметил в тот самый момент, когда капитан бережно подсаживал ее в одноколку за талию, что-то при этом шепнув ей на ухо, чем вызвал безудержно-веселый смех. Затем он обошел экипаж и, сев в высокое кожаное кресло, по-хозяйски взявшись за вожжи, поторопил холеную застоявшуюся лошадку.

Ревность обожгла грудь, и Враницки, не справляясь с нахлынувшими чувствами, глухо застонал.

— Вам плохо? — с тревогой спросил проходивший мимо официант.

— Нет, — едва улыбнулся Томас, — со мной все в порядке.

Когда шоковая боль миновала, он поднялся и не спеша поплелся домой. Прошедший вечер ожидаемых надежд не оправдал.

* * *

Ровно в девять часов утра Враницки явился на фирму. Господин Берг восседал за своим столом. В этот раз на нем был строгий сюртук серого цвета, однако за неброским цветом и показной взыскательностью покроя скрывалась внушительная цена. Надо полагать, что сшит он был на заказ.

— Как провели вечер? Надеюсь, что он удался? — задорно проговорил Берг, отрывая взгляд от разложенных листков.

Томас подошел поближе и, к своему удивлению, обнаружил, что Берг разглядывает копию ассигнации в пятьдесят марок. Вот только в этот раз на ней был серийный номер. Может, это какая-нибудь очередная рекламная акция?

— Не совсем, — признался Томас, сдавленно сглотнув. — Я проигрался…

— Вот как? — удивился Берг. — Вы проиграли все деньги?

— Все деньги, которые я у вас взял в качестве аванса. Проиграл даже то, что занял у приятелей.

— Ну-у, мне очень жаль, — развел руками Вольфганг.

Томас не знал, как приступить к сути дела. Наконец он разлепил губы:

— Знаете, у меня в настоящее время сложилась довольно сложная ситуация… Знаю, что к вам постоянно поступают заказы. Вы не могли бы, скажем…

— Вы изрядно поиздержались и решили попросить у меня еще денег, я так понимаю? — хмыкнул Берг.

Томас едва кивнул:

— Сейчас для меня началась какая-то черная полоса. Я уже задолжал крупную сумму… Никак не могу выбраться из этой ямы.

— Что ж, бывает, — Берг выглядел задумчивым. — Что ж, я готов помочь вам… в некотором роде. Даже более того, я позабуду про ваш долг и дам вам еще денег.

Враницки от неожиданности вытаращил глаза: ситуация выглядела не такой уж скверной, как это представлялось поначалу.

— Вы так щедры, господин Берг…

Хозяин сдержанно кивнул:

— Я это знаю… Правда, щедрым я бываю не для всех, — добавил он тотчас. — Но вы входите в число тех, которым я всегда рад помочь. И знаете почему?

Пожав плечами, Томас отвечал:

— Возможно, вы испытываете ко мне какое-то расположение.

— Совершенно верно. Ведь вы чертовски талантливы! Так нарисовать казначейский билет и при этом избежать множества ловушек, поставленных художниками Монетного двора, способен только поистине одаренный человек. Поверьте мне, подобную работу мы предлагали многим, но исполнить ее сумели только вы.

— Я очень рад, что моя работа вам понравилась.

— Вы знаете, чем мы здесь занимаемся?

— Во время знакомства вы сказали, что занимаетесь рекламой.

Неожиданно Вольфганг Берг рассмеялся. Смех у него оказался очень заразительным, невольно вызывая ответную реакцию. В доверительной беседе и в непринужденной обстановке Берг весьма веселый человек. Видно, громоздкий стол и офисная обстановка накладывают свой отпечаток, заставляя вести себя сдержаннее.

— Совершенно верно. Мы занимаемся рекламой государственных денег, а для этого печатаем фальшивые. И видите, — обвел он рукой дорогую обстановку, — это приносит определенные плоды. Во всяком случае, позволяет жить безбедно и даже скопить что-то на старость. Кстати, ваша гравюра сейчас в работе. Через несколько дней мы выпускаем новую партию казначейских билетов, и, поверьте, они совершенно не будут отличаться от настоящих.

В горле образовалась сухость. Томас невольно сглотнул.

— А вы не боитесь, что я расскажу о вас полиции?

Вольфганг Берг отрицательно покачал головой. Выглядел он совершенно спокойным.

— Не боюсь. Насколько я успел вас понять, вы склонны к риску; а потом, разве в вашей жизни могут помешать хорошие деньги?

— А вы знаете, что будет с вами, если вас все-таки поймают?

— Самое меньшее, что нам грозит, — пожизненная каторга. Но изготовлением фальшивых денег мы занимаемся уже давно и, как видите, находимся в добром здравии. — На лице Томаса промелькнуло сомнение. Осталось немного надавить. — И потом, мы не собираемся заниматься этим делом всю жизнь. Напечатаем ровно столько, чтобы нам хватило до глубокой старости, и будем поживать припеваючи. Сами представьте, какие возможности у вас развернутся, когда у вас появятся деньги. Нет, милый друг, я вам говорю не о тех жалких тысячах, что дал вам в качестве аванса, а о настоящих деньгах! Поверьте мне, все женщины мира будут ваши. А на ту легкомысленную девицу, что ушла с бравым капитаном, вы даже не взглянете!

— Вы и об этом знаете? — удивился Враницки.

— Мы много о чем знаем, дорогой Томас. Извините меня, но я даже знаю о том, что этот капитан отвел ее в дешевую гостиницу, где остановился. Гретхен ушла от него только утром.

Сжав кулаки, Томас невольно застонал. С мерзавкой было покончено. Она из тех девиц, что не любят ждать, развлечения всегда были для нее на первом месте.

— Так вы согласны?

— Хорошо, — выдавил из себя Томас, — что я должен делать?

— Вы должны изготовить гравюрные доски для печати. Сумеете?

— Попробую. Для художника моего уровня это будет несложно.

— А теперь самое время определиться с вашим гонораром. Десять тысяч марок в месяц вас устроит?

Томас невольно сглотнул. За год выходило целое состояние. Теперь жизнь представлялась ему не такой унылой, как поначалу.

— Вполне. Когда приступать?

— Что тянуть со столь важным делом? Давайте приступим прямо сейчас. В этой комнате имеется все самое необходимое. — Поднявшись с кресла, он толкнул соседнюю дверь. — Прошу вас, сударь!

Глава 16

Интересно взять за шкирку!

Вошел адъютант и, положив на стол шесть казначейских билетов, сказал:

— В нескольких лавках на Александерплац выявлено два десятка фальшивых билетов.

Гельмут Вольф взял один из казначейских билетов номиналом в двадцать марок и повертел его в ладонях. На первый взгляд фальшивка ничем не отличалась от настоящего билета. Выдержаны были все цвета, тональные переходы, даже рельеф рисунка в мельчайших тонкостях повторял настоящий. Фальшивка была изготовлена способом глубокой печати, что однозначно указывало на талант фальшивомонетчика. При глубокой печати мастер вынужден был вручную наносить тиснение на изготовленные подделки, однако все линии выглядели ровными. Рука ни разу не дрогнула, что указывало на невероятное мастерство фальшивомонетчика.

— Как определили?

— Вычислили по номерам билетов. Многие из них имеют один и тот же номер.

— Понятно.

Фальшивые банкноты и казначейские билеты гуляли по Рейху без малого уже год, однако дело не продвинулось ни на шаг; отсутствовала даже ниточка, за которую можно было бы зацепиться и потянуть.

Подделки выглядели почти совершенными. Проводились многочисленные анализы краски и бумаги, но эксперты в один голос утверждали, что они ничем не отличаются от подлинных. В заключении специалистов отмечалось, что банкноты и казначейские билеты были изготовлены одной и той же преступной группой. Уже трижды на протяжении последнего года начальник полиции обращался к руководству Имперского банка, чтобы те помогли выявить все фальшивые деньги, но всякий раз наталкивался на один и тот же ответ:

«Поддельные казначейские билеты настолько совершенны, что дилетанту невозможно достоверно выявить хотя бы один фальшивый признак. А потому, чтобы избежать неудовольствия среди населения, ничего более не остается, как исправно принимать фальшивые деньги и обменивать их на настоящие».

Впрочем, один точный признак все-таки существовал: на крупных партиях казначейских билетов всегда присутствовали одни и те же номера. Их можно было обнаружить только в том случае, если бы казначейские билеты поступали в массовом количестве, определять же поштучно не представлялось возможным.

Гельмут Вольф посмотрел на водяной знак: ничего такого, за что можно было бы зацепиться взглядом. Расправленные крылья орла были четко очерчены, никаких размывов или неровностей, свидетельствовавших о поддельности. В бессилии Вольф скомкал фальшивую банкноту — послышался подозрительный хруст. Начальник полиции достал из портмоне настоящую купюру и тоже помял ее. Хруст был, но он значительно отличался от того, что производила фальшивая банкнота.

Возможно, что это был единственный достоверный признак, по которому можно было идентифицировать фальшивые деньги. Но кому в голову придет мысль безжалостно мять казначейские билеты? Если подойти с подобным предложением к руководству Имперского банка, они просто посмеются.

Гельмут взял следующий билет. Его номер в точности совпадал с предыдущим. Надо отдать должное дотошности неизвестных лавочников, сумевших разглядеть одинаковые номера на разных билетах.

— Переписать номера всех фальшивых купюр и раздать их в банки и во все крупные магазины. Пусть охрана задерживает всякого, кто принесет билеты.

— Слушаюсь, господин начальник полиции, — отвечал адъютант.

Гельмут Вольф считался одним из лучших специалистов в Рейхе по фальшивомонетчикам, что благотворно отразилось на его карьере. Некоторое время назад он засадил за решетку преуспевающего коммерсанта Рудольфа Меркеля, печатавшего деньги на протяжении многих лет. Никто даже не мог и предположить, что солидный человек, имевший вес и уважение в высшем обществе, займется столь постыдным делом. Как позже объяснял сам Меркель, на изготовление фальшивых банкнот его подвигла нужда. Бизнес по продаже кожи неожиданно стал трещать по швам, он залез в долги и вместо того, чтобы усиленно зарабатывать деньги и спасать положение, принялся их печатать. Человеком он был талантливым и за десять лет непрерывного труда сумел напечатать почти три миллиона марок.

Возможно, что он и сейчас занимался бы тем же самым, если бы его не выдала брошенная любовница. Неудивительно — женщины не забывают обид. Но все-таки его фальшивки имели ряд существенных недостатков, главным из которых был нечеткий водяной знак. А потому марками можно было пользоваться только на окраине империи. По его банкнотам, выполненным зачастую не совсем качественно, было понятно, что работает одиночка. На рынок они поступали нечасто и, как правило, единично. А нынешние деньги, вне всякого сомнения, печатала какая-то очень талантливая и весьма плодовитая преступная группа. Об этом свидетельствует даже огромное количество фальшивок, гуляющих по Рейху.

За свою многолетнюю службу Гельмут Вольф сумел изловить около ста пятидесяти фальшивомонетчиков. Все они были разными, не похожими друг на друга, как по возрасту, так и по социальному происхождению. Шестеро из них были потомственными баронами. А на вопрос, почему они занялись изготовлением фальшивых денег, каждый из них отвечал примерно одно и то же: когда-то их предки не особенно зависели от сюзерена и могли печатать собственные монеты, так почему же не заняться тем же самым через несколько столетий?

Каждый из фальшивомонетчиков имел разные способности, принадлежал к разным социальным слоям… Но никогда прежде Вольф не сталкивался со столь организованной группой.

Что ж, тем более интересно будет взять их за шкирку!

* * *

Контора «Буквопечатающего телеграфного аппарата» располагалась близ ресторана «Мадрид». Отобедав, Леонид Варнаховский направился к телеграфу. Взяв бланк, он присел за стол и, макнув перо в чернила, принялся писать текст: «Пенька расходится хорошо. Надеюсь в следующий месяц увеличить оборот». И, написав адрес, коротко подписался: Леонидов .

— Девушка, примите, пожалуйста, телеграмму.

— С вас две марки.

Расплатившись, Варнаховский вышел из здания телеграфа, мимоходом отметил, что вокруг нет никого, кто мог бы вызвать настороженность, и, запрыгнув в легкий экипаж, назвал кучеру свой адрес.

…Утром следующего дня в кабинет чиновника Департамента полиции действительного статского советника Кирилла Федоровича Бобровина посыльный телеграфной компании принес телеграмму. Расписавшись в получении, хозяин кабинета прочитал телеграмму и расслабленно улыбнулся. На какое-то время Варнаховский исчез из поля зрения секретного отдела (имелись основания полагать, что он содержится под особым надзором в тюремном замке) и вот теперь дал о себе знать вновь. Бывший лейб-гусар не тот человек, чтобы дать себя запросто арестовать. Он сумел не только обмануть берлинскую полицию, но еще и занялся производством фальшивых купюр, заставив Германию на какое-то время отойти от международных дел и заняться внутренними проблемами, а отсутствие такого крупного конкурента заметно укрепляет авторитет России в Европе. Судя по тому, как заволновались финансовые круги Германии, свое предприятие Варнаховский проводил весьма успешно. Сегодня же нужно будет доложить о серьезном успехе шефу. Самое время, чтобы представить поручика Варнаховского к Императорскому и Царскому Ордену Святого Станислава. Заслужил!

Подумав, Бобровин взялся за ручку и быстро написал короткий текст:

«Рачковскому! Немедленно связаться с Варнаховским по данному адресу. Прикрепить к его группе, в виду особой важности задания, наиболее подготовленного агента. Желательно, чтобы это была женщина. О результатах доложить».

Вызвав адъютанта, он приложил телеграмму и распорядился:

— Немедленно отправить резиденту!

Глава 17

Ступайте, у меня много дел

Поднявшись из-за стола, кайзер Вильгельм ровным прямым шагом с любезной улыбкой направился на встречу вошедшему Отто Бисмарку. При встрече с кайзером канцлер всякий раз поражался невероятной разительности между профилем, что печатали на монетах, и настоящим Вильгельмом. На денежных знаках кайзер выглядел невероятно значительным и представлялся строгим, каким и должен быть отец нации, озабоченный нуждами империи. Настоящий же Вильгельм был доступным и смотрелся интереснее чеканного. На расстоянии вытянутой руки император напоминал Бисмарку родного деда, всегда заботящегося о собственном здоровье. В какой-то момент канцлеру даже показалось, что кайзер, как нередко случалось с дедом, чихнет и недовольно пробурчит: «Ну вот, опять простудился!»

Однако сего не произошло. Показав Бисмарку на свободный стул, на который канцлер тотчас опустился, Вильгельм занял собственное место — императорский трон с орлами, на котором прежде сиживал прусский король, его отец. Император был старомоден, любезен, смотрел на подданных ласково, никогда не повышал голоса и даже разнос делал с извиняющими интонациями, как если бы просил прощения. Но добродушная внешность Вильгельма во многом была обманчива; в действительности это был человек невероятного личного мужества, что он не раз доказал во время войн, выпавших на его долю, и большой твердости характера. Но с подданными он позволял себе быть по-домашнему строгим, как и положено чадолюбивому родителю со своими детьми.

Отто Бисмарк ловил себя на том, что порой таковое поведение кайзера его раздражало, однако ничего не оставалось делать, кроме как играть роль малопослушного отпрыска.

— Что же это вы, князь? — по-отечески спросил Вильгельм.

Бисмарк сделал непонимающее лицо, хотя о причине вызова его известили заблаговременно.

— А что такое, Ваше величество?

— Из Имперского банка мне сообщают о том, что число фальшивых денег за последний год значительно увеличилось. Сначала были монеты, а теперь — извольте: банкноты и казначейские банковские билеты… Это уж никуда не годится! Что же будет дальше, дорогой мой? Причем мне сказали, что казначейские билеты практически ничем не отличаются от настоящих.

Бисмарк сдержанно кашлянул:

— Отличия имеются, Ваше величество. Но они настолько несущественны, что без специального изучения их не выявить. А дилетанту и вовсе не отличить.

— Что говорят эксперты?

— Они утверждают, что, скорее всего, изготовлением казначейских билетов и банкнот занимается шайка, что прежде подделывала монеты. Чувствуется общий почерк. Фальшивомонетчики ни в чем не проявляют небрежности, для них важна любая мелочь. Фальшивые казначейские билеты имеют такое же невероятно высокое качество, что и монеты. И я присоединяюсь к их мнению.

— Вот как? — Кайзер упер в канцлера тяжеловатый взгляд. — Интересное замечание. Какое количество фальшивых банкнот гуляет сейчас по Рейху?

Бисмарк предвидел подобный вопрос, даже подготовил должный ответ соответствующей тональности: дескать, я, канцлер, обязан держать в своих руках нити государства; поимка же фальшивомонетчика хоть и важное дело, но далеко не приоритетное — в настоящее время куда важнее сцементировать экономику государства в единое целое, немало всего нужно решить и в сфере внешней политики… Но вопрос кайзера прозвучал таким образом, как если бы это была первоочередная задача империи, а стало быть, отвечать на него следовало соответствующим образом.

— Банкноты и фальшивые кредитные билеты присутствуют практически в каждом магазине, в каждой лавке. Выявить их — чрезвычайно сложная задача…

— И все-таки мне хотелось бы услышать цифру, — в словах Вильгельма послышалось едва различимое раздражение.

— По подсчетам экспертов, эта сумма составляет до трех миллионов марок. Может быть, даже пять…

В какой-то момент Бисмарку показалось, что кайзер крякнет, как это делал когда-то дед самого канцлера во время большой досады, но тот лишь плотно сжал губы и недовольно покачал головой.

— Да-а, — протянул он невесело.

В этом восклицании было все: переживание, досада, скрытый гнев, раздражение.

Бисмарк опустил взгляд: смотреть в глаза императору было неловко, словно бы канцлер самолично занимался изготовлением высококачественных фальшивок.

— Умножьте эту цифру в десять раз, и вы получите сумму, на которую фальшивомонетчики нанесли вред нашей экономики. С ними нужно разобраться, и как можно быстрее. А ведь в свое время вы утверждали, что объединение Германии отобьет охоту у фальшивомонетчиков производить поддельные деньги.

— Я и сейчас могу это сказать, Ваше величество.

«Железный канцлер» поднял тяжелый подбородок, не опасаясь императорского гнева, — все его решения были направлены на укрепление Германии. Вряд ли Вильгельм сидел бы на троне, не окажись рядом такого могучего союзника, как Бисмарк!

— У вас очень много врагов, Отто, — с сожалением произнес кайзер, назвав Бисмарка по имени, что делал чрезвычайно редко.

— Я это знаю. Многим мои реформы не нравятся. Но время лишь доказало, что я оказался прав. По сравнению с прошлыми десятилетиями Германия стала значительно сильнее!

— Я, как никто, ценю все ваши усилия по объединению и укреплению Германии. Именно поэтому в этом кабинете находитесь вы, а не кто-либо другой… Сколько раз вы подавали в отставку?

— Три, Ваше величество.

— Три раза… — задумчиво протянул кайзер. — Всякий раз это случалось после того, когда собрание рейхстага не соглашалось с вашими доводами, я так понимаю?

— У меня не было другого выхода убедить депутатов рейхстага в своей правоте.

— Вы многим рисковали.

— Я это знаю. Но мой род очень древний. Мои предки-рыцари служили прусским королям, а на их щитах были написаны слова Марка Аврелия: «Делай, что должно, и будь, что будет ». Так что я не мог поступить иначе.

Вильгельм понимающе кивнул:

— Вашу отставку я не принимал, и, как показало время, вы были правы. То, чего вы так яростно добивались, пошло на пользу Германии.

— Если моя отставка пойдет на пользу Германии, то я готов сделать это немедленно, — гордо произнес Бисмарк.

Губы императора тронула легкая усмешка. Сходство с дедом мгновенно пропало. Перед ним сидел человек, наделенный абсолютной государственной властью, нисколько не сомневающийся в том, что от его решения зависит судьба миллионов людей.

— Постарайтесь поймать фальшивомонетчиков в самое ближайшее время, князь. А то я действительно могу принять вашу отставку.

— Сделаю все от меня зависящее, Ваше величество, — отвечал Бисмарк, мысленно подбирая слова неудовольствия, какие он выскажет при встрече начальнику полиции Вольфу.

— Ступайте. У меня много дел.

Поднявшись, «железный канцлер» церемонно поклонился и ровной походкой вышел из кабинета.

Глава 18

Досадный промах

К окошку подошел молодой человек и, вытащив пачку новеньких банкнот, попросил:

— Дайте мне ценные бумаги Имперского банка на три тысячи марок… и Акционерного общества железных дорог на две тысячи. — Подкупающе широко улыбнувшись, добавил: — В последнее время они стремительно развиваются. Думаю, что за железными дорогами большое будущее.

— Вне всякого сомнения, — поспешно подтвердил служащий двенадцатого почтового отделения Пауль Бреме, забирая банкноты. — В последнее время их особенно усиленно скупают.

— Потом еще на три тысячи… — на какую-то секунду молодой человек умолк, разглядывая прилавок, — акции Морского акционерного общества.

— Прекрасный выбор, — похвалил служащий. — Вскоре они значительно подорожают. Только за последнюю неделю подросли на пять процентов.

Пересчитав деньги, Бреме бережно передал ценные бумаги. В почтовом отделении он работал уже четвертый год и понимал, что самое большее, чего он может добиться, — стать его начальником. Оклад возрастет ненамного, так что не стоит ждать от жизни каких-то значительных перемен. Пауль Бреме уже перешагнул тот возрастной рубеж, когда можно делать карьеру. Сейчас руководство все больше обращает внимание на молодых и честолюбивых, а его планида — как можно крепче держаться за свое рабочее место, чтобы не быть уволенным без выходного пособия.

Его всегда поражали такие молодые люди (и откуда они только берутся!), что за один раз могут купить ценных бумаг на сумму, равную его десятилетнему жалованью. Причем сегодняшний клиент не особенно изучал предмет, а просто скупал все то, что попадалось на глаза, как если бы хотел избавиться от огромного количества банкнот. Наверняка отпрыск какого-нибудь металлургического короля из Восточной Пруссии, а может быть, классный шулер (вон какие холеные руки!), который решил превратить свой выигрыш в ценные бумаги.

Стараясь не показать разом испортившегося настроения, Бреме широко улыбнулся и проводил молодого человека до дверей настороженным взглядом.

Вчера вечером из полиции пришло предписание, где приводились номера фальшивых банкнот в пятьдесят марок. Бумага лежала у Пауля на столе, и он неизменно заглядывал в нее всякий раз, как только получал деньги подобного номинала. Взяв банкноту, Бреме сравнил ее с выписанным номером — и даже не удивился тому, что совпали все цифры. Взяв следующую банкноту, он увидел, что она тоже фальшивая. Служащий нехорошо прищурился — теперь понятно, откуда у молодого человека такое благосостояние!

Между тем покупатель, помахивая дорогой тростью из черного коралла с золотыми вставками, уже пересек просторный холл и взялся за ручку двери. Выбежав из-за стойки, Пауль бросился к окну, где стояла одноколка молодого человека, запряженная серой породистой лошадью (надо полагать, что подобное удовольствие тоже стоит немалых денег!). Молодой человек по-хозяйски плюхнулся в высокое мягкое кожаное кресло и, взявшись за вожжи, весело поторопил коня. Дутые шины одноколки мягко покатили по булыжной мостовой, распугивая неторопливых прохожих. Бреме успел заметить номер одноколки: «32 RQ ». Вернувшись к своему окошку, он тотчас написал несколько слов на листке бумаги и подозвал к себе курьера.

— Альфред, немедленно отнеси эту записку в полицейский участок!

— Слушаюсь, господин Бреме! — живо отвечал курьер, надевая на голову картуз.

* * *

Уже через сорок минут начальник полиции Рейха Вольф был у почтового отделения.

— Как выглядел этот человек? — спросил он, буравя Бреме острым взглядом.

— Молодой. Лет двадцати пяти, светловолосый, волосы зачесаны назад. Прилично одетый.

— У него имеются какие-нибудь особые приметы? — спросил Вольф и, заметив, как служащий слегка замешкался, продолжил: — Может быть, он как-нибудь по-особенному ходил? Подволакивал ногу или, наоборот, подпрыгивал… Или как-то по-особому разговаривал… Знаете ли, люди бывают разные.

— Вспомнил! — обрадовано проговорил Пауль. — Когда он подавал деньги, я заметил у него на кисти небольшое родимое пятно, поросшее темными волосами.

Вольф слегка нахмурился.

— Вы уверены?

— Абсолютно! — радостно закивал служащий. — Я еще подумал поначалу, что это какая-то татуировка.

— А прежде он у вас бывал?

— Не припомню.

Начальник полиции удовлетворенно кивнул. В двенадцатом почтовом отделении работают необыкновенно глазастые люди. Вся полиция империи с ног сбилась, разыскивая фальшивомонетчиков, а рядовой служащий не только сумел разглядеть фальшивую банкноту, но даже описать преступника и его особые приметы.

— Теперь у вас будут ежедневно дежурить полицейские. Как только он появится, дайте им знать.

— Слушаюсь, господин Вольф! — поспешно отозвался Бреме.

— Я непременно расскажу о вашей наблюдательности министру связи. Мы с ним старинные приятели. — Сдержанно улыбнувшись, Гельмут добавил: — Вас ждет повышение.

Служащий, слегка покраснев, широко улыбнулся.

Попрощавшись, начальник полиции вышел из почтового отделения. На нем был обыкновенный серый длинный сюртук, какой предпочитают носить чиновники средней руки, высокий цилиндр и совсем недорогая старомодная трость. Внешне он ничем не отличался от прохожих, что спешили по улице. Видно, это одна из особенностей полицейских — сливаться с людской массой. От остальных людей Вольфа отличал цепкий взгляд светло-зеленых глаз, который подмечал всякое движение по ходу его пути.

К начальнику полиции тотчас подскочил Рихард Форшпрад — мужчина средних лет с густой седой шевелюрой. Именно в его полицейское отделение заявился курьер с запиской от почтового служащего, и даже сейчас, по прошествии двух часов, тот не растерял первоначального возбуждения. Его глаза сверкали, как у ищейки, направляющейся по нужному следу.

— Узнали, кому принадлежит одноколка?

— Так точно, господин Вольф. Она принадлежит Томасу Враницки. По указанному адресу он не проживает — скорее всего, снял квартиру где-то в другом месте.

Гельмут кивнул. Было бы слишком просто, если бы столь сложные дела решались в течение одного часа.

— Уверен, что он должен подойти в ближайшие дни. Установить за почтой наблюдение. Мы должны знать, куда он направляется, и выяснить, кто его сообщники. Провести инструктаж в почтовом отделении, как они должны действовать, когда появится фальшивомонетчик.

— Уже проведен. Каждый служащий знает, как ему поступать.

— Когда он появится, никаких арестов! Ничего такого, что могло бы насторожить преступников. Нужно организовать тщательное наблюдение. Наладить прямую связь почты и управления. Мы должны знать все с самой первой минуты его появления!

* * *

Томас подошел к зеркалу и невольно поморщился — за последний год он изрядно поправился. Надо что-то делать со складками, собравшимися на боках. Все лишние килограммы — следствие сытой жизни. Кто бы мог подумать, что печатанье фальшивых банкнот — не столь хлопотное дело, как это ему представлялось поначалу… За минувший год Томас скопил изрядную сумму. Значительная часть капитала была вложена в акции и другие ценные бумаги, приносящие весьма значительный доход. С прежней своей квартиры Томас съехал и теперь снимал большой особняк на Кеттенштрассе, на окраине города. Прежде в нем проживал бездетный прусский юнкер. На стенах гостиной висели портреты его предков в военных мундирах, трое из которых были генералами. Так что в окружении военных Враницки чувствовал себя весьма уверенно.

На кровати, скрутившись калачиком, спала Феодосия — последняя его девушка, с которой Томас сошелся три месяца назад. Пока она ему не надоела, но если вдруг неожиданно начнет проявлять характер, он всегда имеет возможность выставить ее чемодан за порог. Тем более что на ее место отыщется немало желающих. Не далее как вчера вечером мило улыбалась цветочница с соседней улицы; даже откровенно намекнула, что в ближайшее воскресенье тетка уезжает в Лейпциг и она не прочь пообщаться с обходительным господином.

Странное дело, но окружающие воспринимали его как родственника юнкера. Томас не спешил разубеждать, говорил степенно, держался уверенно и общался со всеми, невзирая на сословия, запросто. Его считали невероятно богатым: не каждый может позволить себе одноколку с племенным жеребцом; кроме того, едва ли не через день он менял сюртук, а рубашки — так и вовсе ежедневно, что тоже не могло остаться незамеченным.

Феодосия слегка повернулась, показав белоснежное бедро. Через прозрачную идеальную кожу просвечивали тонкие вены, напоминая реки с многочисленными протоками. Светлые волосы разметались по подушке. Кто же она по национальности? Кажется, полячка… Или все-таки русская? Впрочем, какая разница! Славянки — особое племя, они умеют любить так, как ни одна женщина. И относятся к своему избраннику, будто к единственному мужчине в своей жизни.

Подобное обстоятельство Томаса вполне устраивало. После того как Гретхен ушла с капитаном, отношения между ними разладились окончательно. Как выяснилось, для капитана она была всего лишь кратковременным эпизодом, которым он скрасил свою недельную командировку в Берлине. Надо полагать, что он даже не вспомнит теперь ее имени. Гретхен дважды пыталась наладить отношения, а в последний раз даже заявилась к нему домой, но Томас, проявляя характер, закрыл дверь перед ее носом. Теперь у него другая жизнь, полная приключений и авантюр; теперь он понимал, что мечтал именно о такой судьбе. Так что не самое подходящее время, чтобы тащить в будущее багаж неразрешенных проблем.

Одевшись, Враницки пошел на кухню, чтобы заварить кофе. Неожиданно за спиной скрипнула половица. Обернувшись, он увидел улыбающуюся Феодосию, закутавшуюся в простыню. Впрочем, последнего она могла бы и не делать — за те три месяца, что они знакомы, Томас сумел рассмотреть ее во всех деталях. Надо признать, что она была хороша в любом ракурсе.

— Ты уже проснулся? — спросила девушка.

Томас невольно прислушался к ее акценту. Все-таки она русская.

— Все забываю спросить тебя, Феодосия, откуда ты родом?

— Родилась в Варшаве, отец поляк, мать русская. А что?

— Просто акцент… Вот и подумалось.

— Хм… Никогда не думала, что у меня акцент. Ведь меня обучали немецкому языку с детства. Первый язык, на котором я начала говорить, был немецкий. Позже — русский… Ты куда-то уходишь?

Вода в чайнике закипела. Томас, стараясь не пролить и капли, заварил кофе. Эту процедуру он не доверял никому. В какой-то степени приготовление кофе позволяло ему сосредоточиться, распланировать день. Важно, чтобы кофе удался; если он получится невкусным, тогда скверно пройдет весь день.

Попробовав кофе, Враницки нашел его слегка горьковатым. Может, это не столь страшно?

— Сегодня будет непростой день. Нужно будет сходить в несколько мест, отдать распоряжения. А то без меня дело никак не двинется.

Феодосия вплотную подошла к Томасу. От девушки пахло грехом прошедшей страстной ночи. Дотронувшись ладонью до его щеки, она произнесла:

— Бедненький, ты совсем себя не бережешь.

Простыня слегка сползла с ее плеча, и Томас невольно перевел взор на ее безупречную грудь.

— Кто-то же должен заниматься делами. — Улыбнувшись, он добавил: — Одни спят, а другие работают.

Он сказал девушке чистую правду: нужно было скупить ценных бумаг на двадцать тысяч марок, а потом отвезти их Трезеге, компаньону господина Берга. Потом — узнать, какова судьба последней партии фальшивых казначейских билетов. По его мнению, они получились безупречными, даже директор Имперского банка вряд ли отличил бы их от настоящих. А потом по установившейся традиции следовало заглянуть в казино. Там его встречали как самого дорогого гостя. И странное дело — как только у него появлялись деньги, так тотчас ему начинало везти; редкий день обходился без выигранной тысячи марок.

Выпив кофе, Враницки почувствовал себя значительно лучше. Тело налилось живительной энергией. Теперь на очереди стояла небольшая проблема — выбрать из пяти сюртуков тот, в котором можно было бы появиться перед банковскими служащими. Немного подумав, решил остановиться на светло-коричневом сюртуке в мелкую белую полоску. Такой костюм позволял соблюсти деловой характер визита и в то же время подчеркнуть некоторую непринужденность общения. Дом на окраине Берлина был выбран еще по одной причине. Он имел большой винный подвал, куда тотчас были завезены печатные станки, а уже через неделю они работали на полную мощность. Так что для того, чтобы заполучить деньги, не нужно было отправляться куда-нибудь в банк — достаточно было всего лишь спуститься в подвал, напечатать нужное количество банкнот и отправиться в центр города за удовольствиями.

В углу подвала лежал целый чемодан банкнот. По каким-то причинам господин Берг распорядился выждать три недели, а уж только потом скупать ценные бумаги. Надо отдать ему должное, он обладал невероятным нюхом на опасность. Видно, и в этот раз тоже почувствовал какую-то угрозу. Однако так долго выжидать Томас не мог; для себя он решил, что это будет последнее его дело. Ценных бумаг у него скопилось столько, что их хватит на две безбедные жизни. Свои деньги он хранил в небольшой маленькой комнате в центре Берлина, куда заявлялся лишь поздним вечером, чтобы не столкнуться с соседями. Пересчитывал скупленные акции, чтобы поднять себе настроение, и вновь уходил.

Еще вчера вечером Томас решил уехать из Берлина, прихватив с собой чемодан с ценными бумагами. Но, проснувшись, решил, что ничего страшного не произойдет, если он в последний раз прикупит ценных бумаг. В этот дом он уже больше не вернется — прихватив заветный чемодан, сразу отправится в Париж. Хотя, возможно, сначала заедет в Монте-Карло. Для человека с большими деньгами там всегда отыщется подобающее место.

Девушка продолжала стоять в дверях. На какое-то время Томас задержал на ней взгляд и получил в ответ милую улыбку. Бедняжка, ведь она даже не подозревает, что они видятся сегодня в последний раз. В какой-то момент Враницки резануло сострадание: а что, если забрать ее с собой? Пожалуй, что лучшей спутницы не отыскать и через двадцать лет. Но он тут же отказался от этой идеи. Следует оставаться осторожным. Ей слишком много известно о его прошлой жизни.

— Когда тебя ждать? — спросила Феодосия. В голосе девушки прозвучала откровенная тревога, как если бы она почувствовала, что они видятся в последний раз.

— Сегодня у меня очень много дел, дорогая. Появлюсь только к ужину, — стараясь придать своему голосу как можно больше беспечности, отвечал Томас.

Сев в экипаж, он направился в противоположный конец города, в двенадцатое почтовое отделение.

Глава 19

Где печатные станки?

Дверь широко распахнулась, и Пауль Бреме сразу узнал молодого человека, расплатившегося за акции фальшивыми банкнотами. Он тотчас надавил на кнопку звонка. В соседней комнате от неожиданного трезвона встрепенулись дремавшие филеры. У них будет достаточно времени, чтобы выйти через запасной выход и занять позицию неподалеку от центральных дверей. Бреме даже невольно повернул голову в ту сторону, откуда должны были выйти полицейские. Их было двое: один худощавый и высокий, другой плотного сложения и коренастый. Одетые в укороченные сюртуки и полуцилиндры, они походили на обычных мелких служащих, что в этот час шастают по улице со всевозможными поручениями.

— Сегодня хороший день, не правда ли? — произнес молодой человек, протягивая пачку казначейских билетов.

— О, да! — энергично подхватил Бреме. — Говорят, что весь месяц будет такой же солнечный.

— Мне на три тысячи марок ценных бумаг Имперского банка и столько же Акционерного общества железных дорог.

Бреме аккуратно взял банкноты. По внешнему виду они ничем не отличались от других. Ни бумага, ни оттенки цвета не указывали на то, что они фальшивые; к своему немалому изумлению, служащий вдруг увидел, что даже номера не свидетельствовали о подделке. И все-таки что-то подсказывало Бреме, что банкноты не настоящие. Посмотрев на свет, он увидел, что водяной знак также без изъянов.

— Что-нибудь не так? — улыбнулся молодой человек. В его голосе послышалась откровенная ирония.

— Нет, все в порядке, — заверил Пауль. — Просто обычная процедура. Сейчас на рынке очень много фальшивых денег, у нас инструкции. — Отсчитав ценные бумаги, он протянул их покупателю. — Пожалуйста, возьмите.

— Благодарю, — весело отозвался молодой человек. В какой-то момент Паулю показалось, что на его губах мелькнула едкая усмешка. — Вы всегда так хорошо обслуживаете… В следующий раз я непременно напишу об этом в книге отзывов.

Покупатель ценных бумаг вышел из почтового отделения и уверенно прошел мимо филеров, разговаривающих между собой, прямиком к своему экипажу.

* * *

Что-то подсказывало Вольфу, что фальшивомонетчик объявится в ближайшие дни. И он не ошибся! Гельмут появился на месте за несколько минут до прихода Томаса Враницки. Это был тот самый редкий случай, когда начальник полиции лично руководил операцией.

Прямо перед ним остановилась одноколка, из которой с портфелем в руке вышел молодой человек. Посмотрев на номер, Вольф не удивился тому, что он в точности совпал с тем, что назвал наблюдательный почтовый служащий. Гельмут рассмотрел даже родинку, заросшую волосами. В отделении фальшивомонетчик пробыл недолго — ровно столько времени, чтобы обменять фальшивые банкноты на настоящие казначейские билеты.

Из запасного входа, беспечно помахивая тросточками, вышли два филера, лучшие во всем полицейском управлении, и заняли наблюдательную позицию неподалеку от входа.

Забравшись в одноколку, молодой человек, даже не посмотрев по сторонам, погнал лошадь по проспекту. Остановился он у ближайшего отделения банка. Привязав лошадь к столбу, помахивая кожаным портфелем, прошел через широко распахнутую дверь, гостеприимно отворенную перед ним швейцаром. Еще через пятнадцать минут он вышел, отвязав лошадь, вскочил на сиденье и заторопился дальше по улице. Через двести метров размещалось следующее подразделение банка. Фальшивомонетчик остановился в точности перед главным входом. В этот раз он задержался немного дольше.

На этой улице было не менее десяти филиалов различных банков, неужели он решил заехать в каждый из них? Адъютант сидел рядом и поглядывал на шефа.

— Может, стоит его задержать?

— Важно знать его сообщников. Пусть их раскроет!

Ближе к вечеру фальшивомонетчик остановился в небольшом ресторане, заказал сосисок и пива. Плотно поужинав, он поколесил на самую окраину Берлина.

— Интересно, куда это он направился? — в недоумении спросил адъютант.

— Вот сейчас мы это и узнаем, — буркнул начальник полиции.

Стараясь не отставать и в то же самое время держаться на значительном расстоянии, карета Вольфа проследовала по извилистым кривым улочкам Берлина. Становилось все интереснее.

Наконец Враницки остановился у одного из домов, привязал одноколку и вошел в подъезд. Тотчас, словно тень, за ним увязался один из филеров. Постояв у входа, он посмотрел, в какую квартиру поднимется подозреваемый, и подошел к начальнику полиции.

— Что скажешь, голубчик? — спросил Гельмут.

— Фигурант прошел на второй этаж, в девятую квартиру.

— Прекрасно! — радостно отозвался Вольф. — Сейчас нас ожидает самое интересное.

Неожиданно для себя самого он вдруг обнаружил, что переполняется возбуждением. Пожалуй, нечто подобное испытывалось им двадцать лет назад, когда он отлавливал шайку грабителей, державших в страхе центральную часть Пруссии.

Увлекая за собой полицейских, Вольф заторопился в черный провал подъезда. Быстро поднялся по узкой винтовой лестнице и устремился по длинному коридору, по обе стороны которого расположились двери. Остановившись у девятой квартиры, он громко постучал:

— Открывайте, полиция!

Некоторое время в квартире было тихо, после чего встревоженный голос спросил:

— А в чем, собственно, дело?

— Открывайте! Сейчас мы вам все объясним.

Через секунду стукнулась о косяк сброшенная цепочка, дверь приоткрылась, и Вольф, сопровождаемый полицейскими, вошел в комнату.

Его встретил испуганный взгляд фальшивомонетчика.

— Так в чем дело? Кто вы такие?!

— Я начальник полиции Рейха Вольф. Вы обвиняетесь в подделке фальшивых казначейских билетов. Мы проведем в вашей квартире обыск.

— У вас нет на это разрешения!

— У меня чрезвычайные полномочия от канцлера.

Округлив глаза, молодой человек произнес:

— Это какое-то недоразумение. Вы меня с кем-то спутали, я не фальшивомонетчик!

— Что у вас здесь? — показал тростью Вольф на портфель, стоявший у дверей.

— Там мои личные вещи.

— Откройте.

— Вы не имеете права! Вы не можете так просто врываться без ордера!

— Вы даже представить себе не можете, насколько высоки наши полномочия. Я могу запереть вас в каземат, а потом забыть про вас, скажем, эдак… на полгода! Вы этого от меня добиваетесь?

Томас Враницки нервно сглотнул. По тому, какими глазами смотрел на него начальник полиции, он понял, что тот говорит всерьез.

— Что вы от меня хотите?

— Я хочу знать, где находится типография. Мы следим за вами уже давно… — Покачав головой, Гельмут продолжил: — Неразумно с вашей стороны появляться в одном и том же почтовом отделении по несколько раз за неделю, расплачиваясь при этом фальшивыми банкнотами. Так что вы на это скажете?

Томас подавленно молчал, сглатывая подступившую к горлу горечь. Предчувствие не обманули, худшее произошло. Ему следовало еще вчера вечером уехать в Монте-Карло. Разве мог он предположить утром, что всего лишь двухчасовая задержка может обернуться для него двадцатилетней каторгой?

— Если я расскажу… я могу рассчитывать на снисхождение? — глухо спросил Томас, поднимая на начальника полиции потухшие глаза.

— Разумеется… Мои слова тоже кое-что значат. Итак, где находится типография?

— На Кеттенштрассе, пятнадцать.

— Что это за дом?

— Это дом одного престарелого юнкера, я снимаю его уже полгода. Типография находится в подвале. Вместе со мной живет девушка…

— Что за девушка?

— Уверяю вас, она к этому делу не имеет никакого отношения!

— Как ее зовут?

— Феодосия.

— Когда вы с ней познакомились?

— Три месяца назад. Она считает, что я невероятно богат и что я отпрыск этого самого юнкера.

— Кто организатор вашей банды?

— Главным будет Вольфганг Берг. Но я не знаю, где он живет, — в отчаянии произнес Томас.

— Не будем терять время, едем к вам, — Вольф направился к выходу. — И повторяю, все будет зависеть от вашей откровенности!

* * *

Наступившее утро не было похоже на предыдущее. Было в нем что-то роковое, не поддающееся описанию.

Феодосия подошла к окну и увидела, как Томас разместился на одноколке и, взмахнув вожжами, выехал на мостовую. Всякий раз, покидая дом, он непременно смотрел в окно, ловя ее глаза взглядом, и, махнув рукой в ответ, уезжал прочь. В этот раз все выглядело по-другому. Девушку охватила неосознанная тревога — походило на то, что он и не думает возвращаться! Обменяет банкноты на казначейские билеты и съедет в свой любимый Монте-Карло… Леонид Варнаховский предупреждал о подобном исходе, но Феодосия никак не предполагала, что это может произойти столь скоро.

Сбросив с себя простыню, девушка быстро оделась, поправила перед зеркалом шляпку, слегка сбившуюся набок, мимоходом отметила, что ей идет темно-зеленое платье с воланами, купленное накануне, и, набросив на лицо вуаль, вышла из комнаты.

Феодосия скорым шагом направилась на биржу извозчиков, находившуюся близ соседнего переулка, и, выбрав неброскую чистую повозку с огромными окнами, распорядилась:

— На Фердинандштрассе. И побыстрее!

* * *

Томас в сопровождении двух дюжих полицейских направился к своему дому. Еще каких-то два часа назад все его мысли занимали Ницца с Английским променадом и Монте-Карло с казино, и о своем прежнем доме он вспоминал, как о чем-то давно ушедшем. Но не прошло и восьми часов, как он вновь перешагнул его порог. Поезд на Монте-Карло отошел уже час назад, окончательно разбив его мечты о земном рае.

Глянув в окно, Враницки увидел, что окна зашторены, дом выглядел нежилым. Полицейские уверенно прошли в особняк, крепко стукнув дверью. Начальник полиции, приостановившись на крыльце, пропустил Томаса вперед и пошел следом.

Враницки, подталкиваемый одним из полицейских, вошел в дом.

— Так где ваша фройляйн? — спросил Вольф.

— Не знаю, — искренне удивился Томас. — Обычно в это время она бывает дома.

— Это вход в подвал? — показал Гельмут на кованую дверь с правой стороны от порога.

— Да, — глухо отвечал Томас.

— Печатные станки там?

— Да.

— Ну что ж, показывайте.

Двое полицейских с канделябрами в руках, на которых полыхало по три свечи, стараясь не поскользнуться на крутых ступенях, стали спускаться вниз. За ними, бросая длинные угловатые тени на толстую кладку из красных кирпичей, последовали остальные. Томас Враницки, слегка подталкиваемый могучим полицейским, шел в середине. В нос ударил запах застоявшейся плесени и сырости.

— Так где же ваши типографские станки, я вас спрашиваю? — грозно спросил Вольф, оглядывая пустое помещение.

Враницки невольно сглотнул. Теперь, оставшись без громоздких печатных станков, подвальное помещение выглядело огромным. Вдоль стен стояли лишь пустые потемневшие от времени и старости бочки из-под вина, опустошенные, по всей видимости, еще в позапрошлом веке, — безголосые свидетели родового величия.

— Они были здесь!..

— И куда же они, по-вашему, делись? Испарились?

— Я не знаю.

Начальник полиции поморщился и осуждающе покачал головой.

— Вижу, что вы не желаете быть со мной откровенным. Может, печатный станок находится совершенно в другом месте?

— Он стоял вот здесь, — в отчаянии топнул ногой Томас. Склонившись к полу, добавил: — Посмотрите, здесь даже остались от него следы.

Начальник полиции едко усмехнулся:

— Вижу, что вы большой фантазер. Здесь могло стоять все, что угодно — например, какой-нибудь сундук или ящик. Очень жаль, что нам с вами не удалось договориться. Видно, вам придется закончить свои дни на гильотине. Обыщите дом как следует, а задержанного увезти в крепость! Там найдут способ, чтобы развязать ему язык.

— Постойте! — взмолился Томас. — Я знаю, где находится другой фальшивомонетчик. Я передавал ему деньги!

— Вот как? Это уже интереснее. Как его зовут?

— Он представился как Трезеге. Но у него сильный славянский акцент; мне кажется, что он русский или поляк.

— Вы печатали деньги вместе с ним?

— Да.

— Почему не сказали о нем раньше?

— Посчитал это неважным.

Вольф внимательно посмотрел на задержанного.

— Ладно, разберемся с этим позже. Где он живет, знаете?

— Мне приходилось как-то бывать у него, — признался Томас, — но я не знаю его адрес.

— Дорогу сумеете показать?

— Сумею.

— Показывайте! — Гельмут слегка подтолкнул арестованного к выходу. — И постарайтесь использовать свой последний шанс. Если все то, что вы мне сказали, окажется неправдой… Тогда вас останется только пожалеть.

Глава 20

Это налет!

Место на пересечении Карлштрассе и Леопольдштрассе считалось среди извозчиков бойким, но для Фабиана, в силу каких-то причин, оно всегда оставалось неудачным, и ему приходилось выжидать пару часов кряду, прежде чем удавалось заполучить клиента.

Видно, и сегодняшний день из тех, что невольно заставлял чертыхаться. Клиенты, будто бы сговорившись, обходили повозку Фабиана стороной, выбирая более удачливых коллег. Извозчик обреченно взирал на оживленную улицу и с досадой думал о том, что если день и дальше будет идти столь же скверным образом, то у него не хватит денег, чтобы купить овса лошади. Следовало сменить место стоянки на какое-то другое, где пассажиры будут не столь капризными.

Фабиан уже взялся за вожжи, чтобы съехать с места, как вдруг увидел вышедшую из-за угла девицу в темно-зеленом платье с воланами и широкополой шляпке, направлявшуюся прямо к извозчичьей стоянке. Что-то подсказывало ему, что фройляйн выберет именно его. Так оно и получилось. Девушка прошла вдоль экипажей, выстроившихся рядком у тротуара, всматриваясь в лицо каждого извозчика, а потом неожиданно обратилась к нему:

— На Фердинандштрассе. И побыстрее!

Фабиан невольно распрямился, отчего его фигура приняла горделивый вид, а девушка, видно, расценив его приготовления по-своему, продолжила, как если бы предвидела возможный отказ:

— Плачу двойную цену, если довезете быстро!

— Сделаю все как нужно, фройляйн, можете не беспокоиться, — широко улыбнувшись, заверил извозчик. — Довезу в лучшем виде. Может, вас подсадить?

— Ничего, я сама, — отвечала девушка.

Приподняв краешек платья, она обнажила узкий носок ботиночка и уверенно поднялась по ступенькам.

* * *

Феодосия сошла за два квартала от дома Леонида Варнаховского и, опираясь на длинный узкий зонтик, зашагала по тротуару. Дважды она поймала довольно откровенные взгляды мужчин, но ни один из них не осмелился подойти к ней. Женщины в Европе имеют куда больше свободы, чем в России. Здесь, не вызывая осуждения, она могла в одиночестве прогуливаться по улицам, заходить в магазины, совершать покупки. Трудно представить подобную ситуацию где-нибудь в Санкт-Петербурге, где девушке надлежало появляться в сопровождении кого-нибудь из домочадцев, а то и слуги. Если все-таки барышня прогуливалась в одиночестве, то можно было смело утверждать, что это женщина легкого поведения вышла на многошумную улицу для того, чтобы заполучить клиента. К ней можно было спокойно подходить и договариваться о цене.

Феодосия прошла квартал и, сделав вид, что хочет перейти улицу, неприметно оглянулась. Не увидев слежки, она столь же ровной походкой миновала еще один квартал и свернула к нужному дому.

* * *

Леонид Варнаховский выходил из квартиры, когда раздался условный стук в дверь: два скорых удара и через небольшой интервал еще один.

— Кто там? — проявив осторожность, спросил он.

— Это я, — ответил из-за двери женский голос, по которому Варнаховский узнал Феодосию.

Открыв дверь, Леонид увидел, что барышня выглядела заметно встревоженной.

— Проходи, — пошире распахнул он дверь, пропуская ее в ярко освещенную прихожую.

Само появление Феодосии указывало на чрезвычайные обстоятельства: она была не из тех, кто будет тревожить понапрасну. О ней самой он знал весьма немного, да и характер барышни не располагал к откровенности. Ему было известно, что она из аристократической семьи и прежде была одним из активных членов организации «Народная воля». Затем неожиданно разочаровалась в идеалах борцов за счастье народа, поменяла свои политические убеждения и теперь столь же рьяно служила Департаменту полиции. А еще она была одним из доверенных людей (возможно, что даже самых доверенных) резидента заграничной агентуры господина Рачковского. Именно он порекомендовал ее Варнаховскому для дальнейшей работы. Леониду пришлось немало поломать голову, чтобы найти применение ее агентурным талантам. Вскоре была организована «случайная» встреча с Томасом, в результате чего тот накрепко в нее влюбился, а уже через неделю молодые люди вели совместное хозяйство. И, судя по тому, с какими глазами они поглядывали друг на дружку, у них все было замечательно.

Варнаховский имел основания подозревать, что в действительности главным объектом наблюдения являлся он сам и что Феодосия докладывает Рачковскому о всяком его перемещении.

— Что случилось? — спросил Леонид, когда Феодосия прошла в комнату.

— Мне кажется, что Томас уже не вернется.

— Что за новость?.. Почему?

— Накануне вечером он долго готовился к предстоящему дню: пересчитывал деньги, складывал их в портфель… И вообще, вел себя так, словно мы видимся с ним в последний раз.

— И это все? — поднял брови Варнаховский.

— Мне сложно это объяснить, но женщина всегда чувствует предстоящее расставание. Всякий раз, когда он уходил из дома, обязательно махал мне в окно с улицы рукой, а тут даже не посмотрел в мою сторону. Просто сел в экипаж и уехал, как если бы попросту вычеркнул меня из своей жизни. — Нахмурившись, девушка продолжала: — Я даже не исключаю того, что он может сдать нас полиции.

Выпуклый лоб Варнаховского прорезала глубокая складка, отчего он стал выглядеть значительно старше.

— Вот оно как… Честно говоря, я тоже предчувствовал нечто подобное, но никак не думал, что это может случиться столь скоро. — Хмыкнув, добавил: — Видно, господин Враницки считает, что заработал столько денег, что вполне может не думать о них в ближайшие пятьдесят лет. Весьма ошибочное мнение… Полиция может объявиться в его доме в любой момент. — Заложив руки за спину, Леонид прошелся по комнате, подошел к окну и, откинув занавеску, посмотрел вниз. Решение давалось нелегко. — Где я живу, он не знает… зато знает, где расположился Христофоров. Сделаем вот что: сейчас вы немедленно идите к Христофорову и сообщите ему об опасности. — Глянув на большие напольные часы, продолжил: — В это время он находится в Оперном театре, у него там своя ложа. А я попробую вывезти печатный станок. Встретимся через два часа здесь же, в квартире. Надеюсь, что вы не привели сюда шпиков? — прищурился Варнаховский.

— Вы забываете, с кем имеете дело, — холодно отвечала барышня.

— Ах, да! Действительно запамятовал, — широко улыбнулся Варнаховский, — вы ведь у нас из «Народной воли»…

* * *

— Вот этот дом, — глухо произнес Томас, когда полицейская карета подкатила к большому особняку с остроконечной крышей. — В это время Трезеге всегда дома.

Вольф внимательно посмотрел на посмурневшего арестованного.

— Что ж, милейший, молитесь, чтобы это было действительно так. Не спускайте с него глаз, — предупредил он полицейских, ступая на брусчатку.

Сопровождаемый адъютантом, начальник полиции пересек небольшой сад, заросший яблонями, и, остановившись перед дверью, подождал, когда полицейские обойдут дом, блокировав все выходы. Если фальшивомонетчик действительно в доме, то ему из него никуда не деться.

— Откройте, полиция! — постучал Вольф в дверь чугунным кольцом.

Некоторое время вслушивались в тишину, потом в глубине раздался чей-то голос, приглушенный толщиной двери:

— Какая еще полиция?

— Откройте, господин Трезеге, если не хотите крупных неприятностей.

Минутная пауза растянулась в вечность. Вольфу казалось, что она никогда не закончится. Он уже хотел было отдать приказ, чтобы взломали дверь, как она неожиданно отворилась и в узком проеме, подсвеченном свечами, он увидел немолодого узколицего человека с густой черной бородой.

— Что вам угодно, господин полицейский? — спросил хозяин. — Может, вы ошиблись дверью?

Вольф привык к тому, что практически каждый человек, будь он даже самый честный из людей, испытывает при встрече с полицией некоторое замешательство и невольно начинает перебирать в памяти мнимые и явные прегрешения. Но человек, стоявший перед ним, выглядел совершенно безмятежным, если не сказать, что равнодушным. И это Вольфу не понравилось.

Отодвинув хозяина вовнутрь, Гельмут прошел в глубину комнаты, следом устремилось четверо полицейских. А уже за ними, сцепленный наручниками, в сопровождении двух агентов прошел арестованный Враницки.

— Это он? — показал Вольф на хозяина дома.

Стараясь не смотреть в глаза Христофорову, стоявшему у стены под надзором полиции, Враницки глухо отвечал:

— Он самый.

— Откуда вы его знаете?

— Вместе с этим человеком мы печатали фальшивые деньги, а потом разносили их по лавочникам.

Хмыкнув, Христофоров отвечал:

— Молодой человек, я вас впервые вижу. Вы меня явно с кем-то перепутали.

— Продолжайте, — вновь повернувшись к задержанному, сказал Вольф. — Когда в последний раз печатали деньги?

— Позавчера мы напечатали около тридцати тысяч марок. Сегодня я должен был отнести этому господину половину… — Неожиданно Томас замолчал.

— Что же вы умолкли? — нетерпеливо поторопил Вольф. — Мы вас слушаем. Вы решили этих денег ему не относить, я вас правильно понимаю?

— Именно так, господин начальник полиции, — выдавил из себя Враницки. — Я решил купить на них акции и ценные бумаги, а потом уехать, чтобы никогда больше их не видеть!

— Что вы на это скажете, господин Трезеге… или как вас там еще?

— Я должен комментировать бред всякого проходимца? — поморщился Христофоров. — Я гражданин Франции. Отпустите меня немедленно! — Он попытался вырваться из крепких рук полицейских. — Я намерен связаться с консульством Франции!

— Что-то мне подсказывает, что вы не тот человек, из-за которого Франция захочет ссориться с Германией, — сухо отвечал начальник полиции. — Вижу, что у нас с вами будет долгий разговор… Обыскать дом!

Полицейские, гулко стуча каблуками по паркету, тотчас разошлись по комнатам. Захлопали многочисленные двери, послышался звук отодвигаемой мебели.

— Господин Вольф! — наконец раздался из дальней комнаты торжествующий возглас фельдфебеля. — Кажется, мы нашли.

Не пытаясь скрыть нетерпения, Гельмут быстрым шагом прошел по длинному коридору в дальнюю комнату и увидел агента, стоявшего над открытым чемоданом. Подняв на начальника полиции растерянный взгляд, тот произнес:

— Господин Вольф… Здесь деньги, много денег.

Гельмут заглянул в чемодан и увидел, что тот до самого верха заполнен банкнотами, аккуратно сложенными в пачки. Такое количество денег Вольфу не приходилось видеть за всю свою жизнь. Он даже не мог точно сказать, сколько в чемодане было купюр: может, сто тысяч, может, двести… А то и целый миллион!

— Приведите сюда господина Трезеге, — торжествуя, распорядился начальник полиции.

Привели хозяина дома, выглядевшего невозмутимым.

— И что вы на это скажете, господин Трезеге?..

Пожав плечами, тот холодно отвечал:

— А что я, по-вашему, должен сказать?

— Вы будете утверждать, что вы не фальшивомонетчик и не имеете к этим деньгам никакого отношения?

«Трезеге» апатично улыбнулся:

— Господин полицейский… не знаю, какой у вас там чин… утверждаю, что вы меня с кем-то спутали. Я не фальшивомонетчик, но к этим деньгам имею самое непосредственное отношение, потому что они мои! В прошлом году я получил солидное наследство, все ценности продал, а деньги сложил вот в этот чемодан. Или это противозаконно?

— Ах, вот оно как! И для чего вам такое количество наличности?

— Я хотел купить в Пруссии имение, а оставшиеся деньги вложить в акции.

— Сейчас мы посмотрим, что это за деньги… Где у нас господин Иосиф Кушман?

— Я здесь, господин начальник полиции, — вышел из-за спин стоявших рядком полицейских невысокий круглый человек в крупных очках с толстыми стеклами.

Он был одним из главных экспертов Имперского казначейского банка. Его слово при экспертизах фальшивых денег всегда было решающим, и, заручившись поддержкой банка, Гельмут Вольф на каждый выезд брал с собой именно Кушмана. Порой тому достаточно было всего лишь мимолетного взгляда, чтобы в груде настоящих банкнот выявить единственную фальшивку.

— Как вы думаете, сколько здесь денег?

— Думаю, что не меньше пятисот тысяч.

— Что вы можете сказать о них?

Эксперт коротким толстым пальцем подправил сползающие очки и, приблизившись на шаг, поднял верхнюю пачку. Сняв банковскую упаковку, он принялся тщательно рассматривать каждую банкноту. И чем пристальнее эксперт всматривался в разложенные банкноты, тем меньше Вольфу нравилась его реакция: он шевелил пухлыми губами, что-то нечленораздельно бормотал; вдруг покачал головой, зачем-то понюхал банкноты, а потом взял следующую пачку.

— Так что вы скажете, господин эксперт? — теряя терпение, спросил Вольф.

— Ну-у, здесь нужно более тщательное исследование. — Вытащив громоздкую лупу, он принялся изучать сеточку черточек в оперениях орла. Хмыкнул и невольно протянул: — Н-да!

— Что вы хотите этим сказать? — недовольно спросил начальник полиции.

— Я бы сказал, что эти деньги настоящие, — наконец, вынес вердикт эксперт.

— Что?! — невольно выдохнул Вольф. — Этого не может быть!

— Видите ли, я исхожу из фактов. Не подлежит сомнению то, что бумага самая что ни на есть настоящая. — Помяв ее в ладони, добавил: — Даже хрустит так же. Водяной знак идеальный, не искажен. Обычно фальшивомонетчикам он удается крайне редко, размываются края, а тут ничего такого мы не видим. — Перевернув банкноту, он продолжил, рассматривая короткие тоненькие штришки через лупу: — Фальшивомонетчикам очень трудно выдержать линии по сетке. В одном месте они могут быть одинаковой длины и равной толщины, а в другом, наоборот, может чередоваться длина и толщина линии. Мы, эксперты, называем такие вещи «ловушками». Фальшивомонетчики, как правило, в них попадаются. Никакой закономерности быть не должно, иначе мошенник ее усвоит. Это нужно просто знать. Здесь же соблюдены в точности все каноны!

— Такие линии могут произвести фальшивомонетчики?

— Их можно сделать на специальных гравировочных досках. Однако изготовление таких досок — само по себе настоящее искусство. — Эксперт взял следующую пачку денег и осмотрел ее столь же дотошным образом. — Я бы очень хотел сказать вам, что все эти деньги являются искусными фальшивками, но, к сожалению, — он развел руками, — а может быть, и к счастью, должен признать, что они настоящие.

— Это ваше окончательное решение? — обреченно спросил Вольф, холодея.

— Возможно, что где-то и затесались одна или две фальшивые банкноты… Это можно проверить только при углубленном исследовании. Но вы мне ответьте, где сейчас нет фальшивых денег? — Вольф промолчал, лишь только крепче сжав губы. — Вот и я о том же… Лично я буду рекомендовать Имперскому банку, чтобы он принял эти деньги.

— Теперь вы убедились, господин полицейский, что ваш человек лжет? — сурово подал голос Трезеге-Христофоров. — Я требую, чтобы меня немедленно освободили. Иначе я буду вынужден пожаловаться на ваш произвол министру внутренних дел, а то и самому кайзеру!

Из комнат один за другим возвращались полицейские. Встав в полукруг, они хранили молчание, дожидаясь распоряжения начальника полиции.

— Что у вас там? — хмуро поинтересовался Вольф у высоченного унтер-офицера.

— Ничего, господин начальник полиции, обыскали все комнаты.

— Чемодан с деньгами пересчитать и отнести ко мне в карету! — распорядился Вольф.

— Послушайте, это самый настоящий грабеж! Вы не имеете права! — возмутился Трезеге, подавшись вперед.

Крепкие руки полицейских ухватили его за плечи.

— А этого господина — в арестантскую карету; полагаю, что нам будет о чем с ним поговорить.

— Это произвол!

— Вы преувеличиваете, — спокойно отреагировал Вольф.

— Это самый настоящий бандитский налет! — продолжал возмущаться задержанный. — Вы решили забрать мои деньги, а чтобы я вам не мешал, решили упрятать меня за решетку!

Полицейские подхватили под руки сопротивлявшегося Трезеге-Христофорова и поволокли к выходу.

Глава 21

Четырьмя часами ранее…

«Травиата» была любимой оперой Валерия Христофорова. Он просмотрел ее более десяти раз, причем в разных странах и с разными исполнителями, но всякий раз переживал за героиню, как если бы смотрел впервые. С высоты ложи были видны красивые декорации особняка, в котором разместились действующие лица: Альфред Жермон и куртизанка Виолетта. Молодой гость произносит страстный тост про любовь, стараясь обратить на себя внимание знаменитой куртизанки. А когда это удается, то он, завороженный ее красотой и умом, признается ей в любви. Валерий Михеевич невольно напрягся, опасаясь пропустить хотя бы слово, сказанное в ответ. Далее следовал дуэт, в котором куртизанка уверяет юношу, что она не умеет любить, и передает ему цветок камелии, который он должен вернуть, как только цветок завянет… Неожиданно дверь в ложу распахнулась, и Христофоров, к своему немалому удивлению, увидел Феодосию. Невольно нахмурился, осознавая, что произошло нечто непредвиденное, иначе, зная его страсть к опере, она вряд ли стала бы его беспокоить.

— Что стряслось?

Валерий Михеевич недолюбливал Феодосию, даже не зная отчего. Просто не лежала к ней душа, и все тут! От нее как будто так и потягивало недоброй памяти Третьим отделением. Однако, в силу неких причин, Варнаховский всецело ей доверял.

— Я только что от Леонида, — произнесла взволнованно Феодосия.

По коже Христофорова пробежали неприятные мурашки, он едва удержался, чтобы не поежиться.

— Что там стряслось?

— Он сказал, чтобы вы немедленно ехали к нему. Возвращаться домой не стоит; не исключено, что там вас уже ожидает полиция.

— Томас? — коротко спросил Христофоров.

— Да. Его взяла полиция. Мы уверены, что он рассказал о вас Вольфу.

Христофоров посмотрел на сцену. Виолетта уже вручала цветок взволнованному юноше. Некоторое время на сцене было слышно только чистое сопрано актрисы, уверявшей юношу, что она не способна любить, но причина здесь была совершенно иной — просто юноша полюбил смертельно больную женщину, которая не смела открыть ему своих истинных чувств, чтобы не сделать его несчастным до конца жизни.

— Нужно рискнуть, — наконец, решился Христофоров, посмотрев на Феодосию. Грудь у барышни была высокой; странно, что он не замечал этого прежде. — В доме находится пятьсот тысяч марок, их обязательно нужно забрать!

— Если вас поймают, то могут казнить.

На лице девушки отразилось нечто похожее на сожаление. Возможно, что она не столь скверна́, как это показалось ему поначалу.

— Слишком много труда ушло на эти деньги.

Дотронувшись до его плеча, Феодосия печально улыбнулась:

— Тогда вам нужно поторопиться, у вас не так много времени.

Христофоров поднялся и, вздохнув, произнес:

— Впервые мне не удалось до конца посмотреть «Травиату».

* * *

Варнаховский нервно посмотрел на часы. Ожидание затягивалось. Христофорова все не было. В противоположном кресле, в длинном темно-зеленом платье, напоминая гибкую ящерицу, столь же изящную, как и опасную, сидела Феодосия и курила длинную тонкую сигарету из какого-то неестественно черного табака. Отчего-то показное спокойствие барышни раздражало Леонида невероятно. Сам он вряд ли сумел бы высиживать столь преспокойно, ни разу не посмотрев на часы. Варнаховский уже не сомневался в том, что Валерий Михеевич находится в руках полиции: прежде тот был образцом точности, как швейцарские часы. Оставалось надеяться на чудо, которое, как известно, случается крайне редко.

Взгляд Варнаховского упал на пепельницу, заполненную наполовину. Феодосия вообще не считалась с сигаретами; едва сделав две затяжки, она тут же прикуривала следующую, безжалостно вдавливая прежнюю в стекло пепельницы. Табачный дым отчего-то не желал рассеиваться, несмотря на распахнутое окно. Поднимаясь кверху, он скапливался в углах комнаты и зависал под потолком клочковатым туманом.

— Больше ждать не имеет смысла, — наконец произнес Леонид. — Христофоров в руках полиции.

— Что вы намерены делать?

Феодосия вновь вмяла сигарету в пепельницу, получилось как-то уж очень злобно. Через лопнувшую папиросную бумагу на скатерть просыпался табак.

— Надо узнать, где именно он находится, а потом уже что-то предпринимать.

— Полагаю, что им займется сам начальник полиции Рейха Гельмут Вольф. Все-таки не каждый день они отлавливают фальшивомонетчиков.

— Значит, придется обратиться к начальнику полиции, — в задумчивости протянул Варнаховский.

— И что вы ему скажете?

В какой-то момент барышня потянулась за сигаретой, но потом впихнула ее обратно в пачку.

Улыбнувшись каким-то своим мыслям, Леонид отвечал:

— Я найду подходящие слова, чтобы убедить его.

— С Христофоровым все кончено. Надо о нем забыть. Нужно идти дальше. Ему очень повезет, если его отправят куда-нибудь на рудники, а не на гильотину. Если вы пойдете к начальнику полиции, вас ожидает та же участь. Вряд ли мои кураторы пожелают вступаться за фальшивомонетчика.

— Очень напоминает официальное заявление, — хмыкнул Варнаховский.

— Можете понимать и так.

— Вы ничего не понимаете, милая дамочка. Я втравил его в эту историю, и я ему должен помочь.

— Мне придется сообщить о вашем решении Бобровину. Вряд ли ему понравится ваша самодеятельность.

— Мне нет дела ни до вашего Бобровина, ни до Уварова, а если говорить более откровенно, так и до самого государя императора. Я делаю то, что считаю нужным.

— Мне передать ваши слова их высокопревосходительству?

— Передайте, кому считаете нужным. Его сиятельство прекрасно знал, кого брал на службу. Лучше расскажите, что у вас имеется против Вольфа.

— Ничего. У него великолепный послужной список. Неподкупен, честен. Начальником полиции он стал не случайно.

— Лично для меня это ничего не меняет.

— Вижу, что вас не убедить, — вздохнула Феодосия. — Дело куда серьезнее, чем вам может показаться. Нам стало известно, что кайзер поставил Бисмарку условие: если фальшивомонетчики не будут найдены в ближайшее время, он отправит «железного канцлера» в отставку. То же самое ожидает и Вольфа.

— Кажется, я знаю, что нужно делать, — довольно осклабился Варнаховский.

Глава 22

Я — фальшивомонетчик

На следующий день Леонид проснулся рано, прекрасно осознавая, что день этот будет нелегким. Тщательно побрился, облачился в черный сюртук, поймал экипаж и направился к зданию имперской полиции.

Карета остановилась напротив огромного здания, выложенного снаружи плитами темно-серого гранита. Помпезное, высокое, в духе имперских традиций. Где-то на втором этаже располагался кабинет господина Вольфа.

Получив пропуск, Варнаховский поднялся в приемную начальника полиции, где его встретил русоволосый гигант с наивным взглядом.

— Как о вас доложить?

— Скажите ему, что я знаю, где находится главарь фальшивомонетчиков. — Лучезарно улыбнувшись, добавил: — Думаю, он не заставит меня томиться в приемной.

— Как вам будет угодно, — произнес адъютант и тотчас скрылся за дверью. Уже через несколько секунд он вновь появился в приемной и произнес, разглядывая с откровенным любопытством гостя: — Господин Вольф вас ждет.

Одернув сюртук, Варнаховский прошел в просторный кабинет начальника полиции. За большим столом из мореного дуба сидел худощавый человек в полицейском мундире с короткой прической и ухоженной небольшой бородкой. Острый пронзительный взгляд больших глаз будто бы буравил вошедшего. Скрыть от такого человека правду будет непросто.

Скупо улыбнувшись, он показал длинные глубокие морщины, что разрезали его сухие впалые щеки.

— Слушаю вас. Что вы хотели мне сообщить?

— Я и есть тот самый человек, который вам нужен.

— Что вы имеете в виду? — удивленно протянул Вольф.

— Я — фальшивомонетчик, если вам угодно. Именно я, и никто другой, организовал чеканку фальшивых монет, а когда вы узнали, где находится мастерская по их изготовлению, мне пришлось переключиться на изготовление банкнот и казначейских билетов.

— Однако… Вы меня удивляете. Это весьма смело. Вы так уверены, что сможете отсюда выйти после всего того, что сказали?

Вошедший поразительным образом напоминал человека с рисунка.

— Вне всякого сомнения, — сухо улыбнувшись, отвечал Варнаховский. — Чтобы со мной не случилась какая-нибудь неприятность, вы даже лично проводите меня до дверей.

— Хм… Я уже давно состою на полицейской службе, но столь наглое заявление слышу впервые. И что же вы желаете получить, так сказать, за свое сообщение? Вы же наверняка пришли с каким-то предложением, я так понимаю?

— Совершенно верно. Я хочу, чтобы вы освободили господина Трезеге.

— А вы наглец…

— Не без того. Иначе я никогда бы не взялся за изготовление фальшивок.

— А если я все-таки скажу «нет»? Что тогда?

— Мне известно, что ваша карьера — впрочем, как и самого господина канцлера, — висит на волоске. Мало изобличить преступников. Нужно еще найти типографию и станки, на которых печатались деньги. Это — лучшее доказательство того, что вы отловили именно тех фальшивомонетчиков, а не подстроили арест сами. Если вы отпустите господина Трезеге, я покажу вам, где находится типография.

— А вы не подумали о том, что я могу, так сказать, найти способ развязать вам язык? У нас в казематах немало мастеров, которые способны разговорить даже камень, — мило улыбнулся начальник полиции.

Леонид выдержал паузу, после чего сказал:

— Нечто подобное я и предполагал услышать. Разумеется, я могу проявить слабость и рассказать вам под пытками, где находится типография. Но я попробовал обезопасить себя. Недалеко от входа в управление находится мой человек. — Вольф невольно посмотрел на окно. Улыбнувшись, Варнаховский продолжал: — Не ищите его, не найдете… Если через час я не выйду из здания, то уже через полтора часа типография будет уничтожена. Надеюсь, что этот час я все-таки смогу продержаться и вы не сумеете развязать мне язык.

— Но вы забываете о такой мелочи, что в этом случае вы умрете на гильотине.

— Не берусь загадывать на будущее; все может закончиться совсем не так, как вам представляется. А что совершенно точно, так это то, что «железный канцлер» никогда не простит вам своей отставки.

— Занятное предложение, подобных прежде мне не делали… Пожалуй, что над ним стоит подумать. Кто вы?

— Я русский.

— Хм… Нечто подобное я предполагал, только русские могут быть такими безумцами. Мне нужно знать ваше имя. Можно ли вам доверять?

— Меня зовут Леонид Варнаховский, — и, чопорно наклонив голову, добавил: — К вашим услугам, поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

Начальник полиции Вольф старался не выдать удивления. Несколько дней назад от своего французского коллеги, начальника полиции Монте-Карло Луи Кошона, он получил депешу о том, что, по его оперативным данным, в Берлине может скрываться русский авантюрист международного масштаба Леонид Варнаховский. При обнаружении мошенника тот просил передать его Франции, где мошенник должен ответить за ряд афер, совершенных на ее территории.

Неожиданно начальник полиции рассмеялся:

— Ах, вот вы какой! Знаете, немало наслышан о ваших подвигах.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, господин Вольф. Так что же мы все-таки решим по нашему делу?

— Вы отважный человек.

— Профессия обязывает.

— О какой именно профессии вы говорите — о военной? Или о том, чем вы сейчас занимаетесь? — хмыкнул начальник полиции.

— Это как вам будет угодно. Наше время истекает; боюсь, что мой человек может меня не дождаться и уедет, что может значительно осложнить наши дальнейшие переговоры.

— А вы нетерпеливы, господин Варнаховский… Вижу, что вы именно тот человек, на которого можно положиться. Хорошо, я принимаю ваше предложение. Но у меня к вам имеется одно условие, без которого наша сделка не состоится.

— Какое же? — насторожился Варнаховский.

— Вы должны покинуть территорию Германии.

— Хорошо, — отвечал Варнаховский, немного подумав. Едва улыбнувшись, добавил: — Здесь у вас, в Пруссии, бесконечные дожди, а мне бы хотелось перебраться в какое-нибудь более теплое место.

— Но это еще не все.

— Слушаю вас.

— Одной типографии мало. Мне придется сообщить о том, что именно вы возглавляете шайку фальшивомонетчиков.

В этот раз Варнаховский думал значительно дольше. Во всех странах мира система правосудия всех строже карает именно фальшивомонетчиков. По большей части, его прежние мошенничества воспринимаются фемидой как сумасбродство пресыщенного всевозможными развлечениями и удовольствиями светского баловня. А фальшивомонетчики, пусть даже бывшие, находятся на особом учете у полиции. Между правоохранителями всех стран имеется негласная договоренность об обмене информацией о фальшивомонетчиках. Озабоченность министерств внутренних дел вполне объяснима: если преступник занимается изготовлением фальшивых банкнот в соседней стране, где же гарантия того, что он не примется за изготовление подделок в той, за которую ты в ответе? По этой причине многие фальшивомонетчики попадают в тюремные замки тотчас, как только пересекают границу. Чтобы избежать подобной участи, следовало изготовить фальшивые документы: хоть и преступление, но уж не столь тяжкое, как смертоубийство или чеканка фальшивых монет.

— В этом случае меня будут разыскивать по всей Европе, — угрюмо напомнил Варнаховский.

— Возможно… Но я как-то должен оправдаться перед правительством. Пусть поймут, что против меня действовал такой опытный преступник, как вы, господин Варнаховский. Итак, что вы скажете на мое предложение?

— Как сразу вы отпустите господина Трезеге?

— Сразу после того, как у меня будут гарантии, что вы верно указали мне место нахождения типографии.

— Даю вам слово дворянина и офицера, что вы получите типографию через час, как освободите Трезеге.

Усмехнувшись, Вольф произнес:

— Вы меня смущаете. Разве я должен верить вашему слову, познакомившись с вами поближе? Про вас столько всего говорят… Право, даже не знаю, где тут правда, а где ложь.

— Вот вы о чем… Даже мошенники и авантюристы имеют представления о чести. Господин начальник полиции, уж если мошенники моего уровня дают слово офицера и дворянина, то нарушить его для них — куда большее бесчестие, чем умереть на плахе.

На столе у начальника полиции лежали две папки. В первой из них он собирал свидетельские показания по шайке фальшивомонетчиков, пополнявшиеся едва ли не ежедневно, которую, как выяснилось, возглавляет господин Варнаховский. Во второй находились депеши от министерств соседних стран с просьбой о выдаче попавшегося преступника. Первая папка имела значительный объем — даже за половину совершенных злодеяний Варнаховскому надлежало познакомиться с гильотиной. Вторая папка была меньшей значимости; никто не стал бы выкручивать Вольфу руки, если бы он отмахнулся от очередной депеши. Но в то же время следовало показать, что просьбы коллег он держит под собственным контролем и делает все возможное, чтобы изловить злоумышленника.

— Хорошо, я согласен, — нажав на кнопку звонка, встроенного в стол, Гельмут вызвал адъютанта. — Рихард, пусть ко мне приведут господина Трезеге.

— Слушаюсь, господин Вольф.

Снова оказавшись наедине с Варнаховским, начальник полиции спросил:

— Надеюсь, вы не будете утверждать, что господин Трезеге француз?

— У вас хорошее чувство юмора, господин Вольф.

— Он тоже русский?

— Да.

— Я так и думал! Может, вы мне скажете, как его настоящая фамилия? Должен же я все-таки знать, кого освобождаю из-под стражи…

— Это вам лучше спросить у него, господин Вольф, я не имею права разглашать чужие тайны.

Через несколько минут двое полицейских привели Трезеге, совершенно не удивившегося, увидев в кабинете начальника полиции Варнаховского.

— Надеюсь, вам не надо представлять друг друга? — хмыкнул Вольф.

— Да, мы знакомы, — сдержанно отвечал бывший поручик.

Махнув ручку в чернильницу, Вольф широко расписался на пропуске и протянул его Христофорову.

— Можете быть свободны, ваше дело благополучно разрешилось. Надеюсь, что вижусь с вами в последний раз.

— Но при мне были деньги почти на пятьсот тысяч марок! — возмутился Христофоров.

— Боюсь, что в этом случае я ничем не могу вам помочь — деньги уже переданы в казначейство. Вам лучше обратиться к директору Имперского банка господину Эберхарду Гассману, — хмыкнул начальник полиции. — Пока его еще не уволили.

— Мы подумаем над вашим предложением, — учтиво произнес Леонид. — А сейчас просим разрешения откланяться.

— Вы дали слово дворянина и офицера, — напомнил Вольф, прежде чем Варнаховский с Трезеге вышли из кабинета.

— О таких вещах я не забываю. Вы получите типографию тотчас, как только мы выберемся отсюда.

* * *

Дождавшись, когда Варнаховский с Трезеге выйдут из кабинета, Вольф немедленно вызвал адъютанта.

— Кто у нас сегодня на наружном наблюдении?

— Фельдфебель Брунне и унтер-офицер Пельц.

Вольф удовлетворенно кивнул. Оба филера прошли серьезную армейскую школу, уже шесть лет служили в полиции и являлись едва ли не лучшими «топтунами» в управлении. Так было заведено: кроме основной работы, чтобы не привлекать к своей персоне повышенного внимания, филеры служили и в других местах. Брунне числился служащим на железной дороге, где вел наблюдение за всеми прибывающими, а Пельц работал приказчиком в торговой лавке в центральной части Берлина, что позволяло ему внимательно присматриваться ко всем подозрительным клиентам. Каждого из филеров начальник полиции знал по докладам, в которых они беспристрастно и со знанием дела описывали подозрительных людей, давая им при этом точные и весьма остроумные прозвища. У каждого, кто читал их отчеты, невольно вырисовывался образ фигуранта.

У фельдфебеля был один существенный недостаток — наблюдая за объектом, он заигрывался и, нарушая правила слежки, мог подойти к фигуранту на недопустимо близкое расстояние. Пельц, в отличие от напарника, был более осторожен, хотя излишняя предусмотрительность имела обратную сторону — фигурант мог уйти из-под наблюдения. Но подобные недостатки воспринимались как издержки профессии.

— Рихард, скажете филерам, чтобы они не упускали эту парочку ни на секунду! А Брунне наказать, чтобы вел себя поосмотрительнее. Мне важно знать, где скрываются фальшивомонетчики, а как только их логово будет обнаружено, следует тотчас приступить к аресту.

— Слушаюсь, господин Вольф, — вытянулся адъютант и тотчас скорым шагом вышел из кабинета.

На пропуске Варнаховского и Трезеге начальник полиции поставил неприметный знак, по которому дежурный, стоявший у входа, должен будет задержать их на пару минут под благовидным предлогом. Этого времени будет вполне достаточно, чтобы филеры могли выйти через запасной выход и занять подобающую позицию, а там незамеченными увязаться за фальшивомонетчиками.

Поднявшись из-за стола, Гельмут Вольф подошел к окну и слегка приоткрыл занавеску, открывавшую вид на широкую многошумную мостовую и краешек базарной площади, застроенной продовольственными магазинами. Напротив полицейского управления размещалась цветочная лавка, причем продажа роз не прекращалась даже в зимнее время, что вызывало немалое восхищение горожан.

Еще через минуту дверь полиции открылась, и на тротуар ступил Варнаховский, беззаботно помахивая длинной тростью с янтарным набалдашником, и Трезеге, слегка ссутулившийся. Надо полагать, что время, проведенное в казематах, не прошло для него бесследно. О чем-то коротко перемолвившись, они пересекли дорогу, пропустив тяжелую карету, запряженную четверкой, и направились к экипажу с золоченным дворянским гербом на дверце, на козлах которого, важно распрямив спину, сидел бородатый кучер. Едва фальшивомонетчики расположились в креслах, как из цветочного магазина вышли два человека в черных полуцилиндрах. В человеке плотного сложения и среднего росточка Вольф без труда узнал фельдфебеля Брунне, вторым был унтер-офицер Пельц.

Заприметив, как Брунне слегка прибавил шагу, направляясь к стоявшему у обочины экипажу, начальник полиции невольно поморщился и покачал головой. Фельдфебель увлекается, следует сделать ему внушение.

Экипаж с дворянским гербом тронулся, а следом за ним, держась на почтительном расстоянии, устремился другой, поплоше и понеприметнее, в котором и расположились филеры.

* * *

Большой глупостью было бы полагать, что господин Вольф отпустит их без должного сопровождения. Так оно и произошло. Едва Варнаховский с Христофоровым устроились в экипаже, как из цветочного магазина вышли двое. Один был плотный, с тоненькими щеголеватыми усиками на широкой верхней губе, невольно смахивающий на озороватого приказчика мясной лавки, а другой — высокий и худой, с вытянутым изможденным лицом, больше напоминающий отставного военного. Было в этой парочке что-то особенное, что отличало их от других прохожих. Неожиданно мужчина, шедший впереди, ускорил шаг (Варнаховский мысленно назвал его Мясником), как если бы не хотел отставать, и когда они сели в пролетку, то сомнения отпали — господин Вольф посадил им на хвост шпиков.

— Евдоким, ты не забыл, что нужно делать? — спросил Варнаховский у кучера перед тем, как расположиться в экипаже.

— Как же можно, ваше благородие, — почти обидевшись, протянул извозчик.

— Вот и славно, — с видимым облегчением проговорил Леонид и, закрыв дверцу экипажа, откинулся в кресле, обложенном мягкими подушками.

Карета тронулась. Проехав вдоль длинной улицы, Евдоким повернул на небольшую улочку, застроенную по обе стороны пятиэтажными домами. Глянув в заднее окно, Варнаховский невольно хмыкнул — за ними, будто бы привязанный, двигался экипаж, запряженный пегой лошадкой. Он то сокращал расстояние, едва не расшибая задок едущей впереди кареты, то вдруг значительно отставал. Леонид невольно усмехнулся — такая езда больше походила на игру в «кошки-мышки».

Евдоким вдруг попридержал лошадей и свернул в проходной двор, уводящий на параллельную улицу.

— Тпру, стоять! — натянул он поводья, останавливаясь под самой аркой, заблокировав выезд. — Все, ваше благородие, уходим! — Кучер сошел с козел и крепко привязал карету к торчавшему в стене крюку.

Варнаховский с Христофоровым вышли во двор, стараясь не привлекать к себе внимание, и неспешно направились к большой тяжелой золоченой карете, запряженной четверкой жеребцов, стоявшей на краю дороги подле ювелирного магазина. Поманив к себе подростка, толкавшегося у дверей магазина в надежде на скорый заработок, Леонид поинтересовался:

— Серебряную марку заработать хочешь?

Глаза мальчугана алчно вспыхнули угольками, на который как будто бы только что дохнул ветер.

— Хочу, господин. Что нужно делать?

Показав на карету, стоявшую под аркой, бывший лейб-гусар продолжил:

— Сейчас отсюда выскочат два господина. Один крепенький, среднего росточка и с тонкими усиками, а другой — высокий и худой, как оглобля. — Вытащив из кармана сюртука заготовленный конверт, протянул мальчугану. — Отдашь его толстяку. А вот тебе и марка… Да постой ты! — попридержал он за рукав пострела, метнувшегося было к арке. — Как только отдашь конверт, можешь смело просить у них еще десять марок, они жадничать не станут!

Губы мальчугана растянулись в довольной улыбке — видно, он уже обдумывал, куда потратить заполученные капиталы.

— Ну, чего стоишь? Ступай!

Евдоким привычно расположился на козлах золоченой кареты и, взяв в руки вожжи, терпеливо подождал, когда Варнаховский с Христофоровым залезут внутрь. А когда дверца громко захлопнулась, он весело тряхнул вожжами:

— Но, пошли, милые!

Глянув в окно кареты, Варнаховский увидел, как между каретой и стенкой арки, яростно стиснув зубы, протискивается Мясник. Получалось плохо; сюртук изрядно пообтерся, а тут лошади, чем-то неожиданно напуганные, рванулись вперед, сокрушая карету. В какой-то момент Леониду показалось, что карета разотрет шпика насмерть. Однако обошлось. Филер, разодрав полы сюртука, выскочил на волю. Обернувшись, он что-то кричал поотставшему товарищу, показывая на отъезжавшую карету, видно, осознавая тщетность преследования. В этот самый момент к нему подскочил малец и, сунув в руки конверт, что-то быстро залопотал. Дальнейшего Варнаховский не увидел: застоявшиеся лошади стремились перейти на галоп, и Евдоким, умело сдерживая прыть, повернул экипаж в переулок. Толстяка и мальчугана тотчас закрыли каштаны, буйно разросшиеся вдоль дороги.

Повернувшись к Христофорову, отчего-то вдруг затосковавшему, Леонид спросил:

— Документы готовы?

— Да.

— Прекрасно! И кто я теперь?

— Граф Филипп де Даммартен.

— Хм… А не слишком ли напыщенно?

Улыбнувшись, Христофоров продолжил:

— Не слишком. В ваших жилах теперь течет королевская кровь, так что при желании вы можете смело претендовать на французский престол.

— Этого еще не хватало! — невесело буркнул Варнаховский. — Ни к чему привлекать к себе внимание. Надо будет придумать что-нибудь менее броское, — и принялся глазеть на пробегающую панораму.

* * *

Сразу же после исчезновения Варнаховского и Трезеге начальник полиции Вольф распорядился перекрыть все выезды из города. Имелись основания полагать, что фальшивомонетчики будут задержаны в самые ближайшие часы. Однако прошло уже два часа, а вестей о задержании преступников не поступало. Существовало два варианта: или фальшивомонетчики пережидают, пока полицейские ослабят бдительность, или они находятся далеко от Берлина. Подумав, Гельмут решил, что первый вариант, скорее всего, отпадает — Варнаховский не из тех людей, что будут сидеть без дела. Остается второй: господин авантюрист приближается к границам Пруссии…

Еще через десять минут Вольф составил текст телеграммы, где подробно приводился словесный портрет преступников, и распорядился разослать депеши по всем таможенным заставам империи. Ничего более не оставалось, как запастись терпением и надеяться на благоприятный исход.

Сразу после этого вошел адъютант и коротко сообщил:

— Подошли филеры.

— Зови сюда этих кретинов! — зло произнес Вольф.

Негромко постучавшись, в кабинет начальника полиции вошли два понурых филера.

— Как же это вас так угораздило, господа? — Брови Гельмута сомкнулись над переносицей.

Застыв у самого порога и не осмеливаясь пройти в глубину комнаты даже на полшага, они с понурым видом выслушали начальника полиции.

— И это лучшие мои агенты! Что прикажете тогда думать о других?

— Господин начальник полиции, ведь тут…

— Разве я не сказал вам следить за каждым их шагом? — прервал оправдания унтер-офицера Вольф.

— Мы не отходили от них…

— Разве я не говорил вам о том, чтобы вы не спускали с них глаз?

— Мы выполняли все ваши инструкции, — заговорил фельдфебель, четко выговаривая каждое слово, — но кучер заблокировал каретой выезд, а сами они пересели в другую карету и скрылись.

— Что ж, умно…

— Видно, он заранее предполагал, что за ним будет установлено наблюдение, и поэтому поехал именно через эту арку.

— Вы запомнили номер кареты, в которой они укатили? — сурово спросил Вольф.

Разумеется, он не снимал ответственность с филеров, которые должны были дышать Варнаховскому в спину, но вместе с тем осознавал, что тот в первую очередь перехитрил его самого, всякий раз опережая Вольфа в затянувшемся противостоянии на полшага. Варнаховский просчитал его с самого начала, прекрасно понимая, что он, Вольф, не пожелает его задержать, а иначе вряд ли рискнул бы появиться в полицейском управлении. Предвидел, что за ним будет установлено наблюдение, вот потому и выбрал хитрый маршрут, позволивший сбросить «хвост».

— Карета была далеко, — отвечал фельдфебель. — Мы видели только, как она отходила. А потом, у нас не было полной уверенности, что это именно та карета, в которой прятались преступники.

Его напарник, долговязый унтер-офицер, держался немного позади и, подняв подбородок, подобострастно взирал на начальника полиции. Вот только рассмотреть его взгляд мешало синее пенсне в золотой оправе.

— Выяснили, кому принадлежит карета, которую оставил преступник? — вяло спросил Вольф.

Он вдруг почувствовал, что очень устал, следовало как можно быстрее выпроводить этих недотеп.

— Выяснили, господин Вольф, — охотно отозвался фельдфебель. — Она принадлежит барону фон дер Гребену.

Гельмут невольно поморщился, будто бы от зубной боли. Вряд ли барона фон дер Гребена можно подозревать в чем-то противозаконном, хотя бы в силу его преклонного возраста. Единственное, чем тот может грешить, так это игрой в карты, причем он проигрывает значительные суммы. Да вот еще, поговаривают, за неспособностью к чему-то большему предлагает хористкам из местного собора раздеться донага за значительную плату и разделить с ним трапезу, но вряд ли подобное предложение можно было назвать противозаконным. В конце концов, хористки отнюдь не дети, и скидывать платье насильно их никто не принуждает. А кроме того, барон в приятельских отношениях с самим Бисмарком, и вряд ли канцлеру понравятся поползновения на его старинного товарища. Этот русский невероятно хитрый малый; наверняка он знал об этом, когда использовал карету барона. Вот только под каким предлогом скуповатый старик одолжил ему экипаж?

— Вы хотите сказать, что барон фон дер Гребен как-то связан с фальшивомонетчиками? — еще более посуровел начальник полиции.

Долговязый поправил сползающее пенсне, и золотая оправа блеснула тонким лучиком.

Плотный фельдфебель сдержанно кашлянул в кулак; судя по всему, сдаваться он не собирался.

— Никак нет, господин Вольф! Час назад у нас с бароном был продолжительный разговор. Тот сказал, что накануне задержался в клубе и проиграл в покер молодому человеку, который вместо долга попросил у него карету на сутки для каких-то своих нужд. Кажется, он хотел произвести впечатление на женщину. Барону ничего не оставалось делать, как согласиться. Он очень сожалеет, что был втянут в эту скверную историю.

— Да уж, впечатление было что надо!.. Он описал вам человека, которому проигрался?

— Так точно, господин Вольф! — с готовностью отвечал фельдфебель. — По описанию он похож на фигуранта.

Самое скверное в этом деле было то, что русский элементарно его надул. И теперь Вольф не имеет ни подозреваемых, ни типографии. От злости на собственную беспечность хотелось скрежетать зубами, колотить кулаками по столу, швырнуть что-нибудь тяжелое в нерадивых филеров, стоявших навытяжку у порога. Но вместо всего этого Гельмут открыл коробку с дорогими сигарами и закурил, глубоко втягивая в легкие табачное облако.

— Когда мы погнались за уходящей каретой, к нам выскочил какой-то малец и сунул нам вот этот конверт. Сказал, что это для вас, — едва сдержал улыбку фельдфебель, вспомнив, как хитрец пытался выклянчить у него десять марок, сославшись на господина, передавшего конверт и утверждавшего, что деньги он должен получить именно с него.

— Это что еще такое? — недоверчиво спросил начальник полиции.

Запечатанный конверт был изрядно помят — видно, долгое время находился в кармане сюртука без должного бережения.

— Мы не стали вскрывать; подумали, что будет лучше, если это сделаете вы.

Взяв конверт, Вольф оторвал край и вытащил вчетверо сложенный листок. Развернув, прочитал:

«Уважаемый господин Вольф! Если Вы читаете это письмо, то, следовательно, мы живы-здоровы, чего и Вам от всей души желаем, и находимся далеко от Берлина. Не обессудьте, что это письмо я не отдаю Вам лично, а передаю через нарочного. Уж очень не хотелось бы мне коротать оставшиеся дни где-нибудь в каменоломне. Уверяю Вас, на дальнейшую жизнь у меня имеются весьма серьезные планы. Вы уж не очень ругайте своих филеров за нерадивость, авось в следующий раз они будут порасторопнее.

От данного слова не отказываюсь. Засим пишу Вам адрес, по которому Вы сможете отыскать типографию: Гюльтерштрассе, 17. Умоляю, будьте поосторожнее и не придавите себе ногу, когда будете вытаскивать станок, — уж слишком тяжела станина! Как видите, даже мошенники умеют держать слово. Обещаю Вам не докучать более фальшивыми купюрами. У Вас и без того достаточно хлопот.

Ваш покорный слуга, бывший поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Варнаховский Леонид Назарович.

P.S. Да, чуть было не забыл: при встрече непременно передавайте привет господину Бисмарку. К сожалению, я не знаком с ним накоротке, но, быть может, он вспомнит того простофилю, который одолжил ему в лавке четыреста тридцать марок. Правда, тогда я назвался именем Оливер Краузе, за что прошу его покорнейше извинить меня. Надеюсь, что с канцлером мы в расчете.

А на том кланяюсь».

Раздражение куда-то ушло. В опустевший участок души вползло умиротворение. Аккуратно сложив письмо, Вольф сунул его во внутренний карман.

— Выезжаем на Гюльтерштрассе, семнадцать, типография там!

Еще через час полицейские кареты выехали по указанному адресу и остановились у обыкновенного, ничем не примечательного дома на окраине Берлина. Мошенник не обманул: в небольшой прихожей стоял печатный станок. Допросили хозяина дома, но, как выяснилось, тот в нем не проживал и сдавал пустующее помещение милейшему молодому человеку лет тридцати пяти по имени Оливер Краузе. Вот только где тот находится в настоящее время, сказать не мог.

Глава 23

Аудиенция

В Берлине Бисмарка не оказалось. Как сообщили Гельмуту Вольфу в секретариате, канцлер выехал в свое имение во Фридрихсруэ, которое он получил в качестве подарка от кайзера Вильгельма после войны с Францией. В тот же вечер, понимая, что путь будет неблизким, начальник полиции повелел запрячь тяжелый экипаж четверкой лошадей, а еще через час отбыл в Восточную Пруссию. Вопреки ожиданиям, дорога утомительной не показалась. Обложившись мягкими подушками, Вольф раскинулся на широком мягком ложе и открыл глаза только под самое утро, когда стали подъезжать к имению рейхсканцлера.

Неожиданно из-за прореженных деревьев показалась крепостная стена, выложенная массивным красным гранитом, а в центре двора, возвышаясь едва ли не на полсотни метров, стоял замок с острой черной крышей. Со всех сторон крепость окружали рвы, заполненные водой. Сейчас, исполнявшие роль декорации, они изрядно поросли болотной травой. Извозчик немного попридержал карету подле небольшого горбатого мостка, а потом, набравшись лихости, взмахнул поводьями и крепко ожег спины лошадей. Дутые колеса кареты мягко перебрали сколоченные на мосту доски и вынесли карету через распахнутые ворота прямиком в широкий двор замка.

Привязав лошадей к столу, извозчик взял ведро и потопал к пруду, в котором плескались дикие утки.

Рейхсканцлер сидел на широкой дощатой скамейке и крепкими пожелтевшими зубами покусывал свою неизменную трубку, глядя на то, как на большом колесе от телеги, закрепленном на высоком толстом шесте, устраивает себе гнездо пара аистов. Выглядел Отто Бисмарк спокойным и даже где-то счастливым, что случалось с ним крайне редко. Глядя на этого пожилого человека в старом мундире защитного цвета и затертых высоких сапогах, мирно покуривающего трубку, в нем трудно было узнать человека, обладавшего в государстве едва ли не абсолютной властью. Великий человек тоже может выглядеть беззаботным.

Бисмарк всегда выступал законодателем моды. Достаточно ему будет в таком виде предстать на Александерплац, как половина министров поменяет визитные сюртуки на затертые мундиры времен австро-прусской войны.

— С какими новостями, Гельмут? — Канцлер вытащил изо рта трубку и жестом пригласил присесть рядом на лавку.

Поблагодарив, Вольф сел на краешек и так же, как Бисмарк, принялся наблюдать за крупным селезнем, гонявшим по пруду крикливую самочку.

— Я нашел типографию.

Торжествующую новость он старался огласить как можно более нейтральным голосом, но к собственному неудовольствию почувствовал, что в интонациях прозвучала бравада.

— Какой настырный, он ее совсем забьет! — показал канцлер концом трубки на селезня.

Гельмут не сумел сдержать улыбки. С трудом верилось, что Бисмарка может волновать что-то еще, кроме политики. Поговаривают, что в молодости он был не менее настырным, чем этот крикливый селезень. Как-то однажды государственный муж признался, что не чурался никакого греха и водил дружбу с дурными компаниями всякого рода, а к соседским крестьянкам относился как иноземец-завоеватель. Другим главным его грехом были карты: Отто умудрялся проигрывать все, что удавалось сберечь месяцами кропотливого хозяйствования. Он был шумен, задирист: до сих пор в Германии, смеясь, говорили о том, что Бисмарк имел обыкновение извещать друзей о своем прибытии выстрелами из охотничьего ружья в потолок. Как-то однажды он явился в гостиную соседа с лисой на поводке, а затем под громкие охотничьи выкрики отпустил ее. За неистовый нрав соседи прозвали его «бешеный Бисмарк». Весьма меткое прозвище!

Селезень загнал самку в густые камыши. Недовольно покрякав, она вдруг неожиданно успокоилась и соблаговолила принять ухаживания настойчивого кавалера. Кажется, семейная жизнь у пернатых заладилась, что вызвало на лице Отто Бисмарка широкую добродушную улыбку.

— У них будет все в порядке, господин рейхсканцлер, — отреагировал Вольф.

— Вижу, — хмыкнул «железный канцлер», выбивая пепел о край скамейки. — Похвально, господин Вольф; надеюсь, что преступники также арестованы, — повернулся он к начальнику полиции.

Гельмут всмотрелся в лицо рейхсканцлера, за последние месяцы сделавшееся еще более пожухлым. А его знаменитые отвислые усы были уже наполовину седые.

Вопрос был ожидаем. Вольф неоднократно повторял про себя ответ много раз, но так и не сумел подобрать ни точного слова, ни подобающей тональности.

— У нас очерчен круг подозреваемых. Кое-кто из этой шайки уже арестован; думаю, что в самое ближайшее время будут задержаны основные фигуранты. Правда, у нас возникли некоторые сложности…

— Что за сложности? — насторожился Бисмарк.

— Один из главных фигурантов, некто Леонид Варнаховский, по нашим оперативным данным, уже выехал за границу.

— Вот как? Куда именно, известно?

— Предположительно на восток, на Балканы.

— Он находится там под своей фамилией?

— У нас есть основания предполагать, что он выдает себя за французского графа.

— Этого еще не хватало! Кто он по национальности?

— Русский. Причем в свое время даже был адъютантом великого князя Николая Константиновича.

— Кажется, я слышал эту историю… А с Николаем Константиновичем знаком лично, — улыбнулся Бисмарк. — Тогда я служил дипломатом в Санкт-Петербурге и едва не надрал ему уши, когда он захотел отцепить от моего мундира орден. Рос он баловником!.. Сделаем вот что… Нужно узнать имя, под которым он скрывается, это очень важно! И сообщим о нем в Россию. У России с Балканами развиваются какие-то особые отношения; думаю, что местные власти не будут препятствовать выдаче фальшивомонетчика. Тем более что в Российской империи он объявлен в розыск. Ну, а мы со своей стороны подготовим соответствующее досье и передадим его русским.

Аудиенция подходила к концу.

— Как вам здесь? — неожиданно спросил Бисмарк и правой рукой, в которой была зажата трубка, обвел огромный двор с вытянутой вдоль стены конюшней, амбаром и домиком для прислуги.

— Здесь великолепно, господин канцлер, — с чувством ответил Вольф.

Сунув пустую трубку в уголок рта, князь проговорил:

— Мне тоже здесь очень нравится. Когда кайзер отправит меня в отставку, я поселюсь здесь… — Помолчав, добавил с некоторой грустью: — Полагаю, что навсегда.

Часть III

Претендент на престол

Глава 24

Самозванец

Начальник первой экспедиции действительный статский советник Кирилл Федорович Бобровин не без робости перешагнул приемную начальника Третьего делопроизводства Департамента полиции Александра Петровича Уварова. Повод для визита был пресерьезный…

Не далее как шесть месяцев назад вышел указ министра внутренних дел о выделении в распоряжение дворцового коменданта, полковника Карла Коха, возглавлявшего ко всему прочему личную охрану государя, нескольких тайных агентов, которым вменялось тайно беречь государя. Личная охрана Александра Третьего не отходила от него ни на шаг, сопровождала в каждое присутственное место. Вряд ли такая опека нравилась императору — он не без основания полагал, что имеет право на кое-какие личные тайны, в которые не обязан посвящать даже ближний круг. Несмотря на брак, государь позволял себе некоторые мужские слабости и наносил визиты своим возлюбленным, для чего нередко покидал дворец инкогнито. Порой Александр Александрович вел себя столь конспиративно (в частности, менял внешность), что гвардейцы полковника Коха распознать его не могли, а потому здесь требовался особый подход. И филеры первой экспедиции, которые глаз с него не спускали, как никто подходили для подобной деликатной роли.

Собственно, так оно и было все последующие недели. «Топтуны» не без улыбки наблюдали за всеми чудачествами и превращениями государя: то в обыкновенного разносчика с рыжей бородой, а то в кавалерийского полковника. Едва покинув Дворцовую площадь, государь тотчас ловил извозчика и уезжал восвояси к одной из своих фавориток. Филеры неотступно следовали за государем, терпеливо стояли поодаль, когда Александр входил в дом очередной прелестницы; меняясь, будто бы в карауле, ждали его у подъезда до самого утра, ежели свидание вдруг затягивалось.

Но в прошлый раз все пошло несколько иначе. И виной тому был проливной дождь. Император вышел через черный ход, кивнул гвардейцу, стоявшему у дверей, который в немалой степени был удивлен перевоплощением государя (не всякий раз приходилось видеть, чтобы за ночь борода выросла едва ли не вдвое), и направился к извозчичьей бирже, находившейся неподалеку.

Он не сделал и десяти шагов, как к нему на паре гнедых подкатил лихач, видно, принимая государя за старшего гвардейского офицера, спешащего на полковой кутеж: такой не обидит и наверняка отвалит серебра сверх меры. Александр перекинулся с извозчиком парой слов, и тот, довольно кивнув, охотно взялся за вожжи.

Следом за государем, как и положено, не уступая в удали лихачу, отправилась повозка с филерами. За время наблюдения они успели познакомиться с постоянными любовницами Александра, а потому им даже не следовало гадать, к какой именно из них он отправился. Знали наперед: если он поедет в сторону Дворцовой набережной, то в этом случае царь-батюшка направляется к графине Апраксиной, с которой поддерживает связь последние три года. (У филеров были серьезные основания полагать, что муж графини знает о маленьких приключениях своей супруги, но не придает этому большого значения. А потом, подобное поведение благоверной предоставляло графу личную свободу действий, и он немедленно завел три не обязывающие его связи с фрейлинами Ее императорского величества.) Ежели государь направится в сторону Конногвардейского бульвара, то, стало быть, желает навестить княгиню Плещееву, двадцатитрехлетнюю вдову, муж которой пал на дуэли три месяца назад. Первые два визита государя к вдове были утешительными, а потом он так втянулся, что редкую неделю не появлялся в ее доме.

Но извозчик, проехав вдоль Адмиралтейского проспекта, повернул на Невский. Филеры одобрительно переглянулись, подумав об одном: в этот раз государь решил проведать свою старинную фаворитку придворную статс-даму Варвару Гурскую. Являясь некогда любовницей государя, она нередко выступала посредницей в его многочисленных связях. Невольно напрашивалось предположение, что Его величество положил глаз на какую-то очаровательную фрейлину и, видно, будет просить статс-даму выступить в роли свахи.

За свои услуги Александр щедро расплачивался с Гурской: кроме причитающегося ей по праву ордена Святой Екатерины, она владела небольшим имением неподалеку от Северной столицы. Как правило, Александр выходил от придворной дамы далеко за полночь. Оно и неудивительно — они так давно знают друг друга, что им есть не только о чем поговорить, но и чем заняться.

Впрочем, в самом конце Невского проспекта проживала еще одна его любовница — Евдокия Тенешова, но заглядывал он к ней крайне редко, задерживался ненадолго, и филеры не без основания полагали, что наведывался он к ней только затем, чтобы повидаться со своей незаконнорожденной дочерью Фросей.

Но карета миновала дом статс-дамы Гурской и покатила далее по Невскому, а возничий, бравый малый в нарядном синем сюртуке, громко покрикивал на нерадивых прохожих, стремящихся перебежать дорогу перед самыми копытами лошадей.

Филеры глубокомысленно переглянулись: оказывается, у императора имелись неведомые им секреты. Извозчик докатил до Аничкова моста, предварительно обругав карету, торопившуюся навстречу, и повернул направо, на Фонтанку.

Становилось все более увлекательно. Прежде государь здесь не появлялся. Филеры, скрываясь в тени откинутого верха кареты, колесили следом, не отставая. Наконец, карета остановилась подле особняка, фасад которого был выкрашен в малиновый цвет. В этом доме проживал капитан 1-го ранга Иван Максимович Алексеев, отбывший третьего дня в кругосветное странствование. Кроме огромного роста и недюжинной силы, он славился еще и тем, что у него была прехорошенькая супруга Надежда Турбина, статс-дама императрицы. Как-то однажды, появившись с мужем на императорском балу, она была отмечена Александром Третьим; какое-то время они стояли в стороне и о чем-то мило разговаривали, вызывая нешуточную зависть у всех дам, кто в этот вечер пришел на бал. Но кто бы мог подумать, что мимолетная встреча будет иметь столь значимое продолжение, из-за которого государь способен оставить все свои привязанности…

Судя по всему, Александра Александровича уже дожидались: как только он взошел на крыльцо, дверь тотчас широко распахнулась и, впустив его вовнутрь, тотчас захлопнулась, спасая самодержца от любопытствующего взгляда.

Старшим в паре филеров был Иннокентий Степанов, окончивший школу тайных агентов пять лет назад. Подняв воротник и глянув на затянувшееся серой тучей небо, он велел напарнику нести вахту, сказав, что подъедет сменить его через пару часов. Дел у него к этому часу накопилось много, и первое из них — написать отчет о вчерашнем дне. Почему бы не сделать это сейчас, когда государь милуется с чужой женой…

Второй филер, расположившись у соседнего дома, понимал всю бессмысленность ожидания и по собственному опыту знал, что государь ранее чем через три часа из дома не выйдет. Ничего не оставалось делать, как позевывать и топтаться подле парадного подъезда до тех самых пор, пока не подойдет на смену напарник.

Дождь, как это всегда случается, пошел негаданно. Неожиданно в считаные минуты безобидная темно-серая дымка, сгустившись, превратилась в тяжелую тучу, беременную дождем, и вскоре разразился самый настоящий ливень, какой случается, быть может, три или четыре раза за лето.

Полагая, что государь пробудет в доме не менее часа, филер решил переждать дождь в булочной, размещавшейся по соседству, а заодно разогреть поостывшую кровь чаркой вина.

Кто бы мог подумать, что в это самое время Александр по какой-то одной ему ведомой причине выскочит под дождем из особняка и, поймав проезжавшего «ваньку», отправится во дворец. Добравшись до парадного подъезда без сопровождения, государь вдруг обнаружил, что денег у него не оказалось, и в залог платы он оставил кучеру собственную шинель из тонкого английского сукна. Когда из дворца вышел адъютант Александра Третьего, чтобы расплатиться с «ванькой» и забрать царскую шинель, то кучер ни в какую не соглашался отдавать дорогую вещь, полагая, что имеет дело с обыкновенным жульничеством. И только когда к недоверчивому вознице вышел личный извозчик государя (степенный Михаил Евграфович, которого знали все извозчики Санкт-Петербурга), «ванька» поверил, что подвозил самого государя, и за щедро пожалованное серебро вернул царскую шинель.

Состоявшийся случай имел нехорошие последствия для его личной охраны: гвардейцев, стоявших в карауле и прозевавших выход государя в город, отправили в Тобольск, а офицеров разослали по гарнизонам. Их сиятельство граф Уваров также был недоволен произошедшим, и Кирилл Бобровин ожидал предстоящего разгрома.

— Входите, — слабо улыбнувшись, проговорил секретарь, — Александр Петрович уже ждет вас.

Возможно, что улыбка у секретаря была самая обыкновенная, ничего не значащая, но в этот раз она показалась Бобровину невероятно иезуитской.

Не проронив ни слова, начальник первой экспедиции вошел в просторный кабинет, обставленный мебелью из черного дерева.

— Батенька, Кирилл Федорович, — обиженным тоном протянул Уваров, — это что же такое получается? — Бобровин внутренне сжался, стараясь подобрать подходящие слова для оправдания, но начальник Третьего делопроизводства неожиданно заговорил вновь: — Это что же делается с нашим подшефным?

— Следовало быть более осмотрительным, государь был…

— Помилуйте, о чем вы? — удивленно переспросил граф. — Я говорю о Леониде Варнаховском.

Бобровин сдержал вздох облегчения — уж о Варнаховском он не забывал. Вчерашним вечером Кирилл Федорович получил от него депешу, в которой тот сообщал, что уже неделю находится в болгарской столице, поселившись в одном из самых фешенебельных гостиниц.

— А что с ним?

— А вы, батенька, читаете газеты? — прищурился Уваров.

— Кхм… По долгу службы обязан.

— И что же вы там вычитали? — хитро посмотрел граф на примолкшего Бобровина и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Газету «Фигаро» пролистали?

— Ну-у, — неопределенно протянул Бобровин. — Кое-что просмотрел, секретарь принес сегодня утром.

— А я вот ознакомился подробнейшим образом… — И, взяв в руки вчетверо сложенную газету, Уваров прочитал: — «Русский аферист Леонид Варнаховский, прославившийся тем, что продал американскому бизнесмену Анри Моргану царский Зимний дворец в Санкт-Петербурге, а во Франции на сотни тысяч франков обыграл мошенническим путем одно из самых старых и респектабельных казино Европы «Grand Casino», объявился в Германии. Из наших достоверных источников известно, что длительное время вышеупомянутый аферист изготовлял фальшивые банкноты, не вызывавшие нарекания даже в Имперском банке. По данным немецкой полиции, фальшивомонетчику удалось заполучить свыше одного миллиона марок. Преступнику удалось скрыться от правосудия в России, где он находится под покровительством властей…» Что вы на это скажете, Кирилл Федорович? — отложив газету, спросил Александр Петрович.

— Я не терял с Варнаховским связь, в настоящее время он находится в Болгарии. Сообщение от него я получил вчера вечером, — несколько обиженно протянул Бобровин.

— Это еще не все, милостивый государь. — Граф взял следующую газету. — А хотите послушать, что пишут в пятничном номере «Франкфуртского обозрения»? — О чем пойдет речь, Бобровин не знал, а потому предпочитал хранить молчание. — Так вот я вам скажу… «Как стало нам известно, в немецких княжествах орудует мошенник европейского масштаба, бывший поручик русской армии Леонид Варнаховский. За ним числится целый ряд преступлений, связанных с подлогами и обманами. Он занимается тем, что одурачивает европейских ювелиров, продает фиктивные земли и поместья, преподносит в дар высоким особам лошадей, взятых напрокат… Впрочем, перечислять все его аферы не имеет смысла, это займет не одну газетную полосу. В Германии мошенник занимался тем, что чеканил фальшивые монеты, и, судя по тому, что так и не был пойман, занимался весьма успешно. Есть предположение, что русская тайная полиция воспользовалась криминальными талантами поручика Варнаховского, чтобы нанести значительный экономический урон Германии. Судя по тому, что в настоящее время немецкую биржу лихорадит, да и вряд ли отыщется магазин, в котором не обнаружилось бы фальшивой монеты, то можно смело сказать, что миссия поручика Варнаховского удалась…» — Уваров небрежно бросил на стол газету. — А теперь что вы скажете, любезнейший Кирилл Федорович?

Финиковая пальма, стоявшая близ окна, широким сачком из колючих веток старательно ловила поток света. Бобровин посмотрел прямо через ветки, отчего-то показавшиеся в эту минуту решетками тюремного замка, и заговорил:

— Полагаю, что Германия здесь ни при чем. У них своих проблем невпроворот. Во всем виноваты французы. Думаю, что они хотят стравить Германию и Россию, чтобы им легче было бы вернуть свои земли Эльзас и Лотарингию, потерянные во франко-прусской войне.

Уваров выглядел насупленным, как если бы у него были причины обижаться лично на Бобровина.

— Возможно, что в ваших словах имеется здравый смысл, — согласился он.

— Не следует забывать, что Франция выплатила Германии контрибуцию в пять миллиардов франков, и процветание Пруссии началось именно с этого момента, — продолжал Бобровин. — Однако сейчас в Германии назревает серьезный кризис, и они решили воспользоваться ситуацией, чтобы создать условия для отделения Эльзаса и Лотарингии от объединенной Германии. А уж с двумя княжествами французам будет справиться значительно легче.

— Пожалуй, что вы правы. Французы всегда были большими мастерами на разного рода политические провокации. Сейчас из Германии идет отток финансового капитала. Франция делает все возможное, чтобы создать дестабилизацию политической обстановки в Рейхе. Наиболее эффективный способ, чтобы добиться своей цели, — это разжечь рознь между немецкими княжествами. А там уже и до развала страны недалеко.

— Как отреагировала Германия на эту статью?

— Скверно, — признал Уваров. — Немецкие дипломаты уже обратились в наше посольство с требованиями о разъяснениях. Так что теперь нам будет что им ответить. Сегодня же передам аналогичную записку в Министерство иностранных дел… — Неожиданно улыбнувшись, граф продолжил: — А Варнаховский молодец! Весьма способный малый. Ловко он их провел с этими фальшивыми деньгами… Надо бы как-то дальше использовать его таланты. Где, вы говорите, он остановился?

— В Софии, в «Гранд отеле».

— Неудивительно… Господин Варнаховский не изменяет себе, он всегда предпочитал только самое лучшее. Под какой фамилией на этот раз?

После секундной паузы Кирилл Федорович ответил:

— На этот раз он выдает себя за великого князя Николая Константиновича.

— Что?! За великого князя? — невольно вырвалось у Александра Петровича. — Да как он посмел?! — Но так же неожиданно остыл, громко расхохотавшись. — Как это похоже на поручика Варнаховского… Значит, великий князь? Ха-ха!.. Николай Константинович… Ха-ха-ха! Может, оно и к лучшему. Надо покумекать, как получше обыграть эту ситуацию. Ведь к этому самозванцу мы все равно не имеем никакого отношения, — хитро прищурился Уваров. — А как придумаем, каким образом его использовать, так обязательно отправим к нему Рачковского.

Глава 25

Присылайте связника

«Гранд отель» располагался неподалеку от центра города, близ турецкой мечети Баня Баши. С огромного минарета, зеленый шпиль которого протыкал небо, пять раз в день муэдзин голосисто и очень протяжно звал верующих на молитву. Так что Леониду Варнаховскому предстояло просыпаться под звонкое песнопение, с ним же и вставать.

— По воскресеньям здесь, наверное, многолюдно? — посмотрел Варнаховский на сопровождавшего его портье.

Не столь часто в гостиницу заглядывают постояльцы, способные расплатиться за номер, месячная стоимость которого равна стоимости приличного дома в самом центре Софии.

— Что вы! Народ у нас не крикливый, расходятся рано, так же и засыпают. Если будут шуметь, так на то и полиция имеется, разом всех образумит! Так что вы скажете? Вам понравился номер?

— Что ты думаешь о гостинице, дорогая? — обратился Леонид к Элиз.

— Знаешь, милый, мне все здесь очень нравится.

— Вот и прекрасно, — воодушевился Варнаховский. — Мы платим вам за месяц вперед.

Портье не сумел сдержать ликования, подсчитывая прибыль.

— Простите, а как вас записать в регистрационной книге? У нас такой порядок, знаете ли… В последние дни в городе весьма неспокойно…

— Я понимаю, — добродушно улыбнулся Варнаховский. — Запишите, как есть… великий князь Николай Константинович Романов со своей супругой.

Рот портье невольно открылся от изумления. Рука, сжимавшая перо, невольно застыла у открытой страницы. Ему показалось, что он ослышался.

— Простите, как вы сказали?

— Извольте… Великий князь Николай Константинович Романов со своей дражайшей супругой. — И, понизив голос, продолжил: — Мы здесь инкогнито, не хотим вокруг себя никакой шумихи. А то, знаете ли… Мы давно хотели посетить Болгарию — и вот, наконец, мы здесь. Это наше свадебное путешествие.

— Ах, вот оно что! Вы не разочаруетесь, ваше высочество. Как же я вас понимаю! Нам очень лестно, что вы остановились именно в нашей гостинице, в нашем городе. Вам здесь будет хорошо. Поверьте, мы сделаем все возможное, чтобы вы чувствовали себя как дома!

— Думаю, что так оно и будет. Знаете, я бы все-таки хотел сохранить инкогнито. Хотя, понимаю, сделать это будет очень трудно, — в задумчивости протянул Варнаховский. — Вчера за мной целый день наблюдали два филера из секретного отдела Департамента полиции. Один высокий и сухой, как оглобля, а другой плотной позитуры. У высокого на правой щеке черная родинка, а у того, что поменьше, — бородавка на скуле. Вы их, случайно, не заприметили?

— Никак нет, ваше высочество! — подобострастно отвечал портье, усиленно соображая, как следует вести себя с гостем столь высокого ранга. Прежде великие князья в гостинице не останавливались.

— Отрадно. Наверняка уже где-то спрятались. Обычно они стоят неподалеку от входа и дожидаются, когда я выйду, а потом топают за мной как привязанные.

— Э-э… — Следовало как-то поддержать возникший разговор, но что говорить в подобной ситуации, портье не представлял, да и слов подходящих как-то не находилось. — Полагаю, что это утомляет.

— Не то слово! — неожиданно воодушевился великий князь, широко раскрыв глаза. — Я просто шагу не могу ступить! У меня к вам имеется одна небольшая просьба… Как, простите, вас величать?..

— Станислав Борков.

— Господин Борков, как только увидите этих людей, так непременно гоните их в шею!

— Можете не сомневаться, ваше высочество, мы так и поступим!

Вытащив кожаное портмоне, Варнаховский отсчитал причитающуюся сумму и протянул ее портье:

— Возьмите.

— Премного благодарен!

— А теперь я бы хотел отдохнуть. Знаете ли, путь из России неблизкий, я и моя жена очень устали. А потом, не помешало бы смыть с себя дорожную пыль.

— Разумеется, ваше высочество, — попятился к выходу портье, — не смею вас больше задерживать.

— Почему ты назвался великим князем? — с укоризной спросила Элиз, когда за плотно закрытой дверью раздались удаляющиеся шаги портье.

— Даже не знаю, — пожал плечами Леонид. — Просто как-то пришло в голову.

Элиз слегка нахмурилась.

— У меня такое впечатление, что ты продолжаешь соперничать с Николя. Уверяю тебя, милый, для меня он в прошлом. — Элиз обхватила Варнаховского за шею. — Ты лучше всех! И мне не нужно большей судьбы, как только находиться рядом с тобой…

От любимой женщины исходило тепло. Он давно понял, что там, где находилась Элиз, был его дом, пусть даже они жили в убогости третьесортной гостиницы.

— Я тебе не говорил?.. — Леонид приобнял Элиз.

В руках любимого мужчины девушка обмякла. Вот так и стояла бы рядом с ним, не шелохнувшись…

— О чем?

— Ты именно та женщина, которую я искал всю жизнь. Не хотелось бы говорить банальности, но именно с тобой я хотел бы встретить старость. А великим князем я назвался не случайно. Не верю я немецким газетам, что пишут об антипатии болгар к русским, освободившим их от турок.

— Хочешь это проверить на собственном примере?

— Считай, что так.

* * *

На следующий день в номер Варнаховского постучали. Открыв, он увидел Всеволода Рачковского, руководителя зарубежной агентуры.

— Никуда от вас не денешься, — хмуро обронил Леонид, неприязненно посмотрев на крупную физиономию агента.

— Забываете вы о нас, вот мы и напоминаем о себе время от времени.

— Забудешь тут, — хмыкнул Варнаховский.

— Бисмарк с ног сбился, разыскивая вас по всей Европе, а вы вот где расположились…

— Да, здесь недурно.

— Канцлер очень разозлен на вас. Он считает, что вы нанесли Германии значительный экономический ущерб. Теперь его карьера висит на волоске.

— Можно подумать, что печатать фальшивки была моя личная инициатива, — парировал Варнаховский.

— Да вы не кипятитесь… Позволите войти? — с усмешкой спросил Рачковский.

— Проходите, коли уж пришли, не выставлять же вас за порог.

— Благодарствуйте, вы очень любезны.

— Как вы узнали, что я нахожусь именно здесь?

— Он еще спрашивает… Теперь вы в Софии местная знаменитость. Весь город уже знает о том, что к ним пожаловал великий князь Николай Константинович.

— Я же предупредил портье не распространяться о моем прибытии, — буркнул Варнаховский.

— Вы меня умиляете, право, — расхохотался Рачковский. — А кто вас заставлял назваться великим князем? Я понимаю, в сравнении с вашими прежними грехами это всего лишь безобидная шалость… А вы шикарно расположились, — Рачковский прошел в широкую гостиную. — Впрочем, как и положено отпрыску царской крови. Ха-ха!

— Так вы заявились ко мне по какому-то делу или из праздного любопытства? — спросил Варнаховский, чувствуя, что понемногу теряет терпение.

— Дорогой вы мой Леонид… вы разрешите мне называть вас так? Как говорится, на правах старинного приятеля…

— Как вам будет угодно, — процедил сквозь зубы Варнаховский.

— Неужели вы думаете, что я буду тратить казенное время на какие-то пустые разговоры? Разумеется, я к вам пришел по делу. Уверен, что уже на следующий день в гостинице будет не протолкнуться от желающих повидаться с великим князем. Вам будут предлагать какие-то проекты, просить денег, настаивать, чтобы вы поучаствовали в каких-то сомнительных и полусомнительных предприятиях… Вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится. Но нам нужно знать только одно: есть ли возможность для свержения клики самозванцев, что сейчас находятся у власти? Они очень скверно относятся к России. Насколько сильна оппозиция, симпатизирующая русским, и можно ли рассчитывать на то, что оппозиция придет к власти? И на какие силы нужно опираться, чтобы отрешить самозванцев от власти?

Варнаховский пожал плечами.

— Вы думаете, это можно узнать у портье в гостинице?

— Я так не думаю. Следует подключить воображение. Сейчас в Болгарии творится кутерьма. Князь Александр Баттенбергский вновь куда-то съехал — по всей видимости, в Австрию. Болгария, если так можно выразиться, осталась без присмотра. И совершенно непонятно, чем все это может закончиться. Во главе временного правительства стоит Стефан Стамбулов. Без его одобрения в стране не делается ничего! Он навязал в Болгарии палочный режим; не думаю, что такая власть продержится очень долго. Возможно, что для нашего дела даже неплохо, что вы представились великим князем Николаем Константиновичем. В России великого князя считают едва ли не революционером. А на них сейчас в Европе, тем более в Болгарии, — подчеркнул Рачковский, — особый спрос. Муссируются слухи, что великий князь Николай якобы находится в оппозиции к самому царю! Было бы весьма неплохо, чтобы вы пошли на сближение со Стамбуловым и его сторонниками. Нам важно знать, о чем они думают. Вы должны стать одним из них!

— И как вы себе это представляете?

— Признаюсь откровенно, с трудом.

— Что Россия предприняла против Стамбулова?

— В ответ на его оппозицию наше правительство отозвало всех своих дипломатов и офицеров, служивших в болгарских войсках. Понятно, что такое положение дел бесконечно продолжаться не может. Болгары для нас братский народ… Мы не можем воздействовать на правительство официальным путем, потому что там нет наших официальных представителей, но можем это сделать, так сказать, неофициальным путем, через своих агентов. Вы именно тот человек, который нам подходит. Вы чрезвычайно ловки и изобретательны, хитрости в вас хватит на целую дюжину, и вы можете принести России большую пользу.

— В чем заключается моя основная задача?

— Сейчас на болгарский трон рвется целая толпа самозванцев: немецких, австрийских, французских. Вторая ваша задача заключается в том, чтобы знать обо всех их намерениях и следить за тем, кто в настоящее время ближе всех находится к трону. Мы же в это время будем готовить свою кандидатуру, а то и две… Авось кто-нибудь из них пройдет, — в задумчивости закончил свою мысль князь Рачковский.

— Задача посильная. Какая меня ожидает награда?

— Ха-ха-ха! — неожиданно рассмеялся Всеволод Рачковский. — Никак не думал, что вы столь честолюбивы. Вам нужен орден, полагаю? Он у вас уже есть — орден Святого Станислава.

— Благодарствую… Мне нужно, чтобы все те дела, что возбуждены против меня российской прокуратурой, были закрыты.

— Хм… — призадумался Рачковский. — Вы знаете, о чем просить. Сделать это будет непросто. Хотя я приложу все свои возможности для улаживания… всех шероховатостей. Вас устраивает мое обещание?

— Вполне.

— Третья ваша задача: собрать о Стамбулове наиболее полное досье, он нам интересен.

— Вы можете рассказать о нем в двух словах?

— Весьма темная личность. Мы наблюдаем за ним уже очень давно. Мне думается, что вы с ним сойдетесь. Не воспринимайте это за оскорбление, но он очень похож на вас. Я имею в виду по характеру. Он молод, не более тридцати лет, с задатками авантюриста международного масштаба. Сын трактирщика из Тырнова. Учился в Одессе в духовной семинарии, откуда был отчислен за связь с революционерами. Он и сейчас не прекратил с ними отношений. Во всяком случае, не единожды был замечен в их окружении и после. Среди революционеров пользуется немалым авторитетом. Не лишен таланта: сочиняет песни революционного содержания, с которыми проехал по всей Болгарии поднимать граждан против турок. Воевал в русско-турецкой войне в качестве добровольца, потом поселился в Тырнове и занялся адвокатской практикой, не имея даже юридического образования. Однако, зная традиции и обычаи болгар, весьма преуспел в этом деле и пользовался большим спросом среди населения. Сейчас, после отъезда принца Александра в Австрию, он возглавляет временное правительство, держащееся исключительно на палочном режиме. По одному только подозрению или вымыслу какого-нибудь шпиона безвинных людей арестовывают, сажают без суда и следствия в клоповник и бьют беспощадно палками или угревыми шкурами, набитыми песком. Недоброжелатели называют его «обер-палочник». Но даже в этом деле Стамбулов весьма преуспел: угревые шкуры, набитые песком, — это его личная выдумка. Такое орудие пытки имеет большое преимущество: боль от ударов страшная, но на теле не остается никаких следов истязания… Палочный режим в Болгарии нас не устраивает, так что мы очень рассчитываем на вашу помощь.

— Задача непростая, я могу не справиться.

— И это мне говорит человек, по вине которого в Германии разразился финансовый кризис? Вы скромны, батенька… Впрочем, это не порок.

— Я к тому, что могут потребоваться деньги. Как быть в таком случае?

— Деньги будут, если удастся отрешить Стамбулова от власти. Получите столько, сколько потребуется.

— Сделаю, что смогу.

— Вот и прекрасно! В последующие дни встречаться в вашей гостинице будет крайне опасно. Возможно, что кто-то может догадываться о моей скромной тайной миссии. Давайте сделаем вот что: какое-то время я буду проживать на Загребском бульваре, дом четыре. Это неподалеку от гостиницы «Золотой берег». Так что присылайте ко мне своего связника.

Приподняв шляпу, Рачковский вышел, оставив за собой незапертую дверь.

Глава 26

Ваше дело деликатное

Тремя часами позже в номер Леонида Варнаховского постучали вновь. Открыв дверь, он увидел перед собой невысокого молодого брюнета с умными глазами и хитроватым прищуром; узкий подбородок охвачен коротко стриженой бородкой.

— Вы великий князь Николай Константинович? — поинтересовался он с подкупающей улыбкой.

— Именно так, — не замедлив, ответил Варнаховский. — Простите, с кем имею дело?

— Стефан Стамбулов, — просто ответил молодой человек. — Надеюсь, вы обо мне уже слышали?

— В Болгарии только о вас и говорят, — отвечал Леонид. — Прошу вас, проходите!

Он вместе с гостем прошел в светлую огромную гостиную и предложил разместиться за небольшим столом, покрытым шелковой белой скатертью. Поймав недоуменный взгляд Стамбулова, оживленно заговорил:

— Понимаете, я здесь инкогнито, поэтому не держу никакой прислуги. Единственное, что я могу себе позволить, так это шикарный номер. Если вы хотите чаю…

— Не хочу вас утруждать… Впрочем, если вы не возражаете, я бы закурил.

— Сделайте одолжение.

Запалив сигарету, Стамбулов продолжил:

— Давайте сразу перейдем к делу.

— Готов выслушать вас со всем вниманием.

— Сейчас Болгария находится в крайне бедственном положении…

— Да, — легко согласился Варнаховский, — мне приходилось с этим столкнуться. Повсюду следы турецкого ига. Это просто ужасно!

— Вот видите, вы нас понимаете, как никто другой. Сейчас нам нужно практически заново воссоздавать свою экономику, требуются большие займы — порядка двадцати миллионов рублей. И это только на первое время. Вы располагаете большими связями по всей Европе и могли бы поспособствовать болгарскому народу…

— Кое-какие связи у меня действительно имеются, — не счел нужным отрицать Варнаховский. — Например, я накоротке с министром финансов Франции господином Полем Дювалли, весьма близко знаю директора национального банка господина Франсуа Жувене. Оба они весьма милые люди, и очень часто мы встречаемся за игрой в покер. В Германии у меня также масса влиятельных друзей и приятелей. Я лично знаком с рейхсканцлером. Герр Бисмарк не однажды говорил о том, что я могу обратиться к нему в случае финансовых затруднений. Мне кажется, что такой день наступил, и я могу поспособствовать поднятию вашей экономики. Думаю, что «железный канцлер» мне не откажет. Вас устроит цифра в пятнадцать миллионов марок серебром?

Стамбулов невольно сглотнул.

— Думаю, что да.

Слегка призадумавшись, Варнаховский продолжил столь же энергично:

— Хотя, конечно, исходя из печального содержания дел в государстве, цифру лучше всего довести до тридцати миллионов марок. Надеюсь, не возражаете?

— И вы еще спрашиваете, Николай Константинович!.. Конечно же, да!

— Вот и прекрасно.

— Мы знаем, что у вас не сложились отношения с вашим двоюродным братом…

— Это правда, — кивнул Варнаховский, закатив глаза. — Петербург для меня закрыт. Впрочем, как и Москва… С трудом мне удалось упросить государя отъехать ненадолго в Болгарию. В России меня считают едва ли не революционером. Признаюсь вам откровенно, у меня нет намерения возвращаться обратно.

— Как я вас понимаю! Можете оставаться в Болгарии столько, сколько вам заблагорассудится.

— Спасибо вам за гостеприимство.

Стамбулов нервно закурил вторую сигарету.

— Политическая ситуация в стране обостряется до крайности. Русский царь пытается поставить на болгарский престол своего кандидата — мингрельского князя, который служит у него всего-то генералом! Германия и Австрия, в соперничестве между собой, предлагают еще по одному кандидату на престол. Немалый интерес к Болгарии имеет и Франция, тоже навязывающая нам своего ставленника. Наша задача состоит в том, чтобы провалить все эти кандидатуры и выставить свою.

— Возможно, что это правильное решение.

— Мы очень надеемся на вашу поддержку.

— Обещаю, что со своей стороны сделаю все, что в моих силах.

— Ваше высочество, у меня к вам есть конкретное предложение.

— Слушаю вас.

— Мы решили, что именно вы должны стать болгарским царем.

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся Леонид. — Надо полагать, что это шутка? Право, забавно!

Стамбулов даже не улыбнулся. Его застывшее лицо выражало чрезвычайную озабоченность.

— Вижу, что вы удивлены моим предложением. Уверяю вас, оно обдумано и выверено. В данный момент я предлагаю вам взойти на престол не как частное лицо, а как первый министр Болгарии, и этот вопрос мы очень тщательно обсудили с коллегами. Лучшей кандидатуры, чем вы, не найти. Сами подумайте, почему не вы? Русский великий князь, состоите в родстве едва ли не со всеми королевскими дворами Европы… За вашей фамилией сама история! А потом, наконец, воспитание, образование… Страшно только подумать, куда может привести Болгарию этот полудикий мингрельский князь, если он станет болгарским царем! Он даже не умеет держать себя за столом… Болгария и все правительство очень надеются на ваше согласие.

— Честно говоря, я немного обескуражен. Ваше предложение для меня очень неожиданно… и лестно. Быть царем Болгарии — очень большая ответственность, я осознаю это. Мне необходимо как следует подумать.

— Я вас прекрасно понимаю, такое решение не принимается в ту же секунду, нужно все взвесить. А потом, вашу кандидатуру должно утвердить Народное собрание Болгарии… Но лично мое мнение такое — для Болгарии вы спасение! Само провидение привело вас в Софию в столь трудный для нашей родины час.

После того как Стамбулов ушел, некоторое время Варнаховский сидел неподвижно, осмысливая случившееся. Подобного исхода разговора он не мог предвидеть даже в самых смелых своих предположениях. И кому предложено место царя? Авантюристу и мошеннику, которого за махинации разного рода разыскивает криминальная полиция едва ли не всех европейских стран… Даже если он все-таки согласится, обман не может продолжаться бесконечно долго. Рано или поздно объявится настоящий великий князь Николай Константинович… В любом случае после инаугурации Россия тотчас выразит удивление случившимся фактом, и новоиспеченного царя прилюдно повесят на центральной площади города!

А может, все происходящее — бред, плод разгоряченного воображения? И состоявшийся разговор, как и сам Стамбулов, ему приснился? Но нет, в комнате все еще витал запах дорогого одеколона, оставленный первым министром, а в пепельнице лежали два придавленных окурка. Получается, реальность… Предложение занять болгарский престол было сделано официально и с согласия кабинета министров. Варнаховский едва не расхохотался — подобных случаев история еще не знала. Вот будет потеха, если он действительно станет болгарским царем при поддержке всего местного населения! Тогда его уже точно никто не свергнет…

С другой стороны, Стамбулов и его сторонники ставят на престол великого князя с тем расчетом, что формальная власть в стране будет по-прежнему оставаться в руках проходимцев, навязавших стране палочный режим. А сам он, в благодарность за предоставленный трон, останется бесполезной карикатурной фигурой…

Взяв листок бумаги, Леонид написал несколько фраз и прошел в небольшую отдельную комнату, где по праву слуги располагался Евдоким.

— Вот что, любезный, сейчас пойдешь по этому адресу и передашь ее хозяину. Скажешь, что срочно! Уразумел?

— А то как же, ваше благородие! — с готовностью отозвался кучер, надевая на голову картуз.

* * *

Всеволод Рачковский объявился уже через час. По-хозяйски рассевшись на стуле, где до него совсем недавно расположился Стефан Стамбулов, он, елейно улыбаясь, спросил:

— По правде говоря, я не рассчитывал на столь быструю встречу. Что произошло, милейший князь?

— Как вы и предвидели, ко мне приходил Стамбулов.

— Вот как? Быстро! У вас, оказывается, сегодня день визитов… И что же он вам предложил?

Леонид подробно рассказал о содержании разговора. К его удивлению, Рачковский воспринял предложение Стамбулова весьма серьезно, лишь только однажды дернулся правый уголок его рта, когда он услышал о сомнениях Варнаховского.

— И что же вы?..

— Я хотел посоветоваться с вами.

— Судя по вашему одухотворенному лицу, для себя вы уже все решили, а меня спрашиваете только для приличия.

— Мне важно знать ваше мнение.

— Что я могу сказать? Вы чертовски везучий человек! Там, где другому уже давно отрубили бы голову, вы получаете целое состояние. За вами гоняется едва ли не вся полиции Европы, а вы каким-то невероятным образом всякий раз ускользаете у нее из-под носа. Вы ведь даже и одного дня не провели в тюремном замке, верно?

— Да, здесь мне тоже повезло, — скромно подтвердил Варнаховский.

— И вот после стольких месяцев скитаний вы нашли для себя, сообразно вашим способностям и уму, самое подходящее местечко — трон болгарского государя… Похвально! — Рачковский слегка похлопал в ладоши. — Я просто восхищен вами. Сложно даже представить, какие невиданные высоты и какой масштаб приобретут ваши аферы, как только вы станете царем! Примите мои поздравления.

— Меня должно утвердить Народное собрание Болгарии, — скромно заметил Леонид.

— Уверен, что для вас это не препятствие; Стамбулов уже подготовил почву, иначе он не пришел бы. Видно, они к вам присматривались.

— Меня могут разоблачить, — сдержанно напомнил Варнаховский.

— Пустое! Когда вы станете царем, вам никто и ничто уже не помешает. Уверен, что следующим вашим шагом будет роспуск прежнего правительства, в результате чего добрая половина министров окажется в казематах… А если серьезно, — лицо Рачковского приняло подобающее случаю серьезное выражение, носогубные складки заметно углубились, — на мой взгляд, вы самая достойная кандидатура из всех тех, что сейчас хотят занять болгарский трон. Вы умны, образованны, в чем-то даже талантливы. А с вашим хитрым пронырливым умом Болгария выберется из той долговой ямы, в которой находится. Так что кто его знает… возможно, к болгарскому престолу вас подтолкнуло само провидение.

— Стамбулов так и сказал.

Всеволод Рачковский белозубо улыбнулся:

— Вот видите, мы с ним думаем одинаково. А что касается России… каким бы аферистом вы ни были, но в любом случае вы большой патриот империи и будете работать на сближение наших братских народов. Я сообщу о вашем решении господину Уварову; полагаю, что он сделает все возможное, чтобы поддержать вашу кандидатуру.

— Могут возникнуть осложнения с государем; он ведь знает, что великий князь Николай Константинович сейчас пребывает в Ташкенте.

На минуту Рачковский задумался.

— Ваше дело деликатное, слишком серьезное и необычайно сложное. Тут не все решает государь. Но если что-то пойдет иначе, полагаю, что он отступится от своих родственных чувств и встанет на сторону интересов России… А уж мы со своей стороны подберем подходящие слова, чтобы это произошло.

Глава 27

Интересный материал

Главный редактор еженедельника «Болгарские новости» Джон Барнет сидел за своим рабочим столом и, попыхивая толстой сигарой, перечитывал материал для следующего номера, который следовало передавать в печать. Новостью дня было то, что «серый кардинал» Болгарии Стамбулов вместе со своими министрами выдвинули на болгарский престол опального русского великого князя Николая Константиновича. Стамбулов время зря не терял: ему удалось заручиться поддержкой французского посла и турецкого султана Абдул-Гамида, так что у великого князя были весьма хорошие шансы взойти на болгарский престол. И это при большой нелюбви Стамбулова к русским… Следовательно, он нашел в кандидатуре Николая нечто такое, что отсутствовало у дюжины претендентов, толкавшихся у пустого трона. Великому князю оставалось, конечно, пройти голосование в Народном собрании, но оно было подконтрольно Стамбулову, и по большому счету данная процедура являлась всего лишь формальностью.

Фигура русского опального великого князя была крайне любопытна и вызывала у всех нешуточный интерес, который подкреплялся еще и тем, что Николай Константинович когда-то вступил в открытую конфронтацию со своим дядей, российским императором Александром Вторым. Барнету также было известно, что после смерти венценосного дяди великий князь Николай отписал его преемнику и своему двоюродному брату Александру Третьему о снисхождении, прося разрешения вернуться ему в Санкт-Петербург; однако в прошении ему было отказано.

Вчера вечером редакцию посетил заместитель посла, а в действительности резидент английской разведки на Балканах Эрик Холи — высокий представительный мужчина с холеной физиономией, гладко зачесанными назад волосами и манерами потомственного аристократа. А еще он был большим ценителем марочного вина и красивых женщин. Не отличаясь постоянностью, Холи менял дам так же часто, как собственные рубашки. Не было случая, чтобы дипломат дважды появился на официальных приемах с одной и той же красоткой. И это при том, что он был женат на добропорядочной женщине, родившей ему очаровательную двойню — девочку и мальчика. Его белокурые дети напоминали ангелов, которых он обожал невероятно.

От учтивой великосветской улыбки шпиона так и веяло опасностью — сродни той, какую может внушать только затаившаяся в засаде змея. Барнет не однажды был свидетелем того, как улыбающийся дипломат ломал карьеры самым высокопоставленным чиновникам. Несмотря на кажущуюся независимость, как английский гражданин Джон всецело зависел от этого холеного джентльмена, который лишь одним шевелением пальца мог в два счета отправить его обратно в Лондон. А возвращаться в Англию не хотелось. На это были причины. Во-первых, он успел прожить в Болгарии длительное время, обзавелся связями в политических кругах и полезными агентами, помогавшими делать газету предельно острой и популярной далеко за пределами Болгарии. А во-вторых, втайне от жены он всерьез увлекся молодой черноокой болгаркой, понимая, к своему немалому ужасу, что не готов расстаться с ней ни за что на свете. А потому английского шпиона Барнет встречал в офисе еженедельника как самого дорогого гостя: угождал, оказывал всевозможные знаки внимания и весело скалился на его скучные шутки, как если бы они были вершиной остроумия.

Однако в тот раз беседа потекла по неожиданному руслу. Заместитель посла был сдержан, немногословен и сухостью обращения подчеркивал официальный характер беседы. Положив на стол фотографии молодого мужчины, он спросил:

— Вы знаете этого человека?

Барнет взял в руки фотографию. Некоторое время он пристально ее рассматривал, лихорадочно соображая, где мог видеть эту остроносую физиономию (не иначе, как в полицейских сводках). Наконец уверенно ответил:

— Разумеется, господин посол, это международный аферист… Правда, подзабыл его фамилию.

Эрик Холи энергично и громко расхохотался, задрав кверху острый подбородок. Отсмеявшись, расслабленно произнес:

— А вы, господин Барнет, оказывается, весьма остроумный человек. Не ожидал. Мне бы очень хотелось, чтобы так оно и было, но боюсь, что правда несколько иная. Этот человек — русский великий князь Николай Константинович Романов, в настоящее время претендент на болгарский престол.

— Ах, вот оно что, — обескураживающе отозвался журналист.

— Если он станет болгарским царем, это будет большой просчет нашей дипломатии… Вот вам компрометирующий материал на великого князя, — положил он на стол тоненькую папку в синей обложке.

— Что именно от меня требуется?

— В своей газете вы должны выставить его в самом неблагоприятном свете перед болгарской общественностью.

— Понятно, — кивнул Барнет, дело было знакомым. — Разрешается что-то добавить от себя?

— Не рекомендуется. Впрочем, если что-то такое особенное, что будет похоже на правду… Справитесь?

— Мне приходилось заниматься подобным делом. Надеюсь, что у меня получится.

— Я в этом не сомневаюсь. Когда следует ждать вашего материала?

— Ну-у… думаю, что дней через десять, может, через недельку…

— Ситуация с регентством меняется каждый день. Неделя — это много! Можем дня на три, не больше. Вам понятно?

Поговаривают, что змея способна загипнотизировать свою жертву. Мелкие грызуны невольно застывают на месте, стоит им только встретиться глазами с холодным взором совершенного убийцы. Пресмыкающемуся остается только подползти поближе и заглотить жертву.

На какой-то миг Барнет превратился именно в такого беспомощного грызуна, когда посол остановил на нем свой ледяной взгляд. «Неужели он хочет сожрать меня с потрохами? — подумал редактор, чувствуя, как затылок начинает колоть от холода. — А ведь сможет!» Но уже в следующую секунду лицевой нерв пообмяк, растянувшись в доброжелательную улыбку. Именно таким Джон выглядел на приемах, очаровывая пышногрудых девиц.

— Сделаю все, что нужно.

Едва кивнув, посол удалился, оставив Барнета наедине со свалившейся проблемой. Первым делом главный редактор пролистал полученную папку — и понял, что материал получится оглушительный. Второе — посмотрел подшивки российских газет за последние три-четыре года, пытаясь выудить в них какой-нибудь скандальчик, связанный с великим князем. Однако газеты упорно хранили молчание, как если бы великого князя Николая не было вовсе. Подняв более поздние подшивки, Барнет вдруг с удивлением обнаружил, что имя Николая встречается едва ли не чаще, чем самого императора, — правда, в разделе «Скандальной хроники». А потом натолкнулся на маленькую заметку, в которой говорилось о том, что великий князь Николай Константинович отправлен в Ташкент. Главный редактор довольно хмыкнул, уяснив причину: августейшая фамилия отвернулась от своего грешного отпрыска, повычеркивала его имя из всех официальных документов, запретила упоминать его в газетах, да и где бы то ни было.

Далеко за полночь Джон Барнет прочитал все газеты, касающиеся последних лет жизни Николая Константиновича в России. Выходило весьма занятное чтение, и знакомство с чудачествами великого князя сумело выжать из англичанина пару снисходительных улыбок.

Потянувшись, главный редактор довольно зажмурился. Теперь он знал, о чем писать. Материал будет преинтереснейший, но это будет завтра. А сейчас — спать! Загасив керосиновую лампу, Барнет разделся и в хорошем настроении отправился почивать.

Глава 28

Господа, прошу угомониться!

Чтение утренних газет для Варнаховского было таким же обязательным ритуалом, как чашка крепкого кофе. Настроение было прекрасное — всего каких-то несколько дней отделяют его от болгарского царского престола! Леонид уже видел себя в мечтах сидящим на троне, одетым в пурпурную длинную мантию, в золотой короне, украшенной бриллиантами и изумрудами. На центральной площади перед новоиспеченным царем войска, приняв на караул, дают ему клятву на верность, звучит национальный гимн, народ ликует… И нет на земле в этот момент более счастливого человека, чем избранный народом царь.

Но червячок сомнения, не оставлявший его ни на секунду, подсказывал убираться подобру-поздорову, пока дело не зашло слишком далеко.

В какой-то момент Леонид едва было не поддался соблазну: хотелось ухватить в охапку Элиз, как всегда прихорашивающуюся перед зеркалом, и бежать как можно дальше от опасного места. Пожалуй, что лучше в Америку, к доверчивым простофилям — таким, как этот бизнесмен господин Генри Морган, пожелавший купить у него Зимний дворец…

Но уже в следующую секунду чертенок, казалось, прочно дремавший где-то на самом дне его души, неожиданно пробуждался и нашептывал в ухо: другой такой возможности проявить себя у тебя никогда не будет, так что не отказывайся!

Поколебавшись, Варнаховский вновь задвинул под кровать уже приготовленный чемодан и, запахнув полог, побрел за утренними газетами. Первая же прочитанная газета «Болгарские новости» повергла его в шок. На первой странице в качестве главной новости дня крупными буквами был напечатан заголовок:

«ВЕЛИКОКНЯЖЕСКИЙ МОШЕННИК».

А далее несколько меньшим шрифтом был набран текст:

«Сегодня главной новостью дня является то, что наиболее вероятной кандидатурой на болгарский престол становится русский великий князь Николай Романов. Эту сомнительную кандидатуру весьма усиленно поддерживает Стефан Стамбулов, с которым князь состоит в приятельских отношениях. Остается выяснить, что же это за человек Николай Романов и откуда его откопал господин Стамбулов.

Оказывается, в России великий князь — весьма знаменитая личность. До того, как его отправили в ссылку в Ташкент, ни одна криминальная хроника не обходила стороной его всевозможные чудачества. В шалостях великого князя Николая было место всему: от травли полицейских цирковыми медведями до шабаша в европейских гостиницах с женщинами сомнительного поведения. Чем еще знаменит великий князь, кроме того, что спускает медведей на стражей порядка? Оказывается, он активно занимается крупными спекуляциями на бирже. Еще он большой любитель брать деньги в долг и не возвращать. Именно таким образом от него пострадали петербургские купцы — почти на два миллиона рублей. А три года назад он выкрал из будуара своей матери икону, оклад которой был украшен драгоценными камнями. За это Николай был выслан на окраину Российской империи, в Ташкент.

Так что остается лишь гадать, каким именно образом он оказался на болгарской земле, когда ему следовало пребывать в Ташкенте?.. А не придется ли болгарским полицейским надевать на самозванца наручники и выдворять его из страны?

Великий князь Николай Романов не кто иной, как аферист высшей пробы, который смотрит на болгарский престол как на очередное прибыльное мошенничество. Каждый народ достоин того правителя, которого выбирает. Поздравляю вас, господа, с удачным выбором!»

— Проклятье! — отшвырнул газету в сторону Варнаховский.

— Что такое, милый? — встревоженно спросила Элиз, выйдя из будуара. — Ты чем-то расстроен?

— Ты представляешь, что они понаписали? — махнул газетой бывший лейб-гусар. — Это просто ужас! Я потребую от главного редактора немедленного опровержения!

Взяв газету, Элиз прочитала статью и, аккуратно свернув ее вчетверо, положила на край стола.

— Милый, тебе не стоит так волноваться, — примирительно произнесла она. — К тебе это не имеет никакого отношения. Пусть пишут все, что хотят, не принимай все это так близко к сердцу. Ведь ты же все-таки не великий князь Романов…

— Черта с два! Я не могу оставить это гнусное вранье без внимания. Именно теперь аз есмь великий князь Николай Константинович!

— Боже мой, — всплеснула женщина руками. — Как же тебя проняло! Неужели ты так хочешь быть болгарским царем? Ведь это же ужасно скучно! Посещать всевозможные приемы, встречи, балы…

— Элиз, ты явно издеваешься надо мной. — Скинув с себя халат, Варнаховский решительно направился в гардеробную. — Я заставлю этого мерзавца написать опровержение!

Быстро одевшись, он вышел из дома.

— Где этот Евдоким?

— Я здесь, ваше благородие, — выскочил следом слуга. — Куда прикажете?

Тряхнув газетой, Варнаховский сказал:

— Вот что, казак, давай езжай по этому адресу! Знаешь, где это?

Первое, что проделывал Евдоким, когда они приезжали в незнакомый город, так это тщательно объезжал его со всех сторон, стараясь запомнить названия улиц и номера домов. Оказываясь в каком-то районе вторично, кучер, обладая отменной памятью, уже без труда находил кратчайшую дорогу в нужный адрес. Не оплошал он и на этот раз. Потешно шевеля губами, казак прочитал название улицы и, широко улыбнувшись, показал крепкие, подпорченные желтизной зубы.

— Как же не знать, ваше благородие? Это отсюда в двух кварталах будет. А уже в трех, на самом углу, мамзельки поживают.

— Так ты уже и туда наведался?

— А то как же, ваше благородие! Без этого никак нельзя.

— Когда же ты успел? — неодобрительно протянул Леонид, покачав головой.

— Так я сразу красный фонарь заприметил, когда мы к отелю подъезжали. Вы-то вещички принялись раскладывать, ну а я туда поехал.

— Ожениться бы тебе надо…

— Я бы с радостью, ваше благородие, только где мне такую барышню отыскать, как ваша Элиз…

— Ты у меня не заговаривайся, — погрозил ему пальцем Варнаховский.

— Виноват-с, ваше благородие! — вытянулся в струну извозчик.

— Чего стоим? Поехали! — поторопил Леонид, открывая дверь кареты.

* * *

Здание редакции располагалось на первом этаже помпезного четырехэтажного здания, используемого под многочисленные магазины и небольшие лавки. Переулок, где находилась редакция, тоже был примечателен: с одной стороны — обыкновенный бордель, а по другую, маковкой пробивая небеса, стояла церковь. Так что смело можно сказать, что господин Барнет находился в самой гуще жизни и, видно, не однажды использовал близость к народу в своих репортажах.

Открыв входную дверь, Леонид Варнаховский увидел тучного человека, сюртук которого застегивался лишь на одну верхнюю пуговицу. Короткие ноги расставлены по-хозяйски широко, а в толстых пальцах, заросших рыжими волосами, он держал большую сигару, глубокомысленно посматривая через запыленное стекло на скучающих прохожих.

— Не подскажете, где находится главный редактор «Болгарских новостей» господин Барнет? — спросил Варнаховский.

Добродушного вида толстяк пустил в потолок облако табачного дыма и с любопытством спросил:

— А вы, собственно, по какому делу?

— Так вы его секретарь? — угрюмо поинтересовался Варнаховский.

— Видите ли… Я и есть главный редактор Барнет.

— Вот оно что… Так вот, я и есть Николай Константинович Романов собственной персоной!

— Премного рад…

— Какого черта вы написали обо мне несусветную чушь?! Я требую немедленного опровержения всего того, что было написано в вашей гнусной газетенке!

Главный редактор выглядел совершенно невозмутимым. По его беспристрастному лицу было понятно, что натура его была закалена, ему приходилось видеть еще и не такое.

— Хм, я вас представлял несколько иным. Поблагороднее, что ли…

— Уверяю вас, если бы мы говорили на русском языке, то я подобрал бы для нашей беседы куда более красноречивые выражения. По какому праву вы, совершенно не зная меня, вздумали называть меня мошенником?!

— У меня для этого были вполне веские основания. Они изложены в газете. А потом, неужели вы будете возражать против того, что это именно вы похитили икону из будуара своей матери?

Леонида переполнял гнев, он едва сдерживался.

— Не я! — искренне отвечал он. — Меня оклеветали. В этой лжи замешаны мои недоброжелатели. Если хотите знать, всю вину мне пришлось взять на себя, потому что нужно было спасать честь женщины… Если вы не напишете опровержения, то я вынужден буду вызвать вас на дуэль!

— Стало быть, вы поступили благородно?

— Как же еще может поступить великий князь из дома Романовых по отношению к женщине?

— Возможно, я подумаю над вашим предложением…

— Какое еще, к дьяволу, предложение? Это требование!

— Хорошо, пусть будет требование. Я подумаю над ним, но прежде чем дать положительный ответ, я должен ознакомиться с содержанием предположительного опровержения. И в каких именно выражениях и интонациях оно будет написано. Ведь оно может нанести непоправимый вред моей газете и нанести моральный ущерб лично мне. Вы не находите, что это вполне справедливое замечание?

— Возможно, что вы и правы, — не стал препираться Варнаховский.

— Что же мы стоим в коридоре? Давайте пройдемте ко мне в кабинет; уверяю вас, там за письменным столом вам будет думаться куда значительно проще.

Прошли в кабинет главного редактора. Возможно, что помещение могло выглядеть просторнее, если бы не огромные кипы газет, лежавшие вдоль стен и поднимавшиеся к потолку в несколько рядов. Еще с десяток папок отыскали себе приют на столе главного редактора. Похоже, что свой кабинет он использовал в качестве складского помещения. Стопки бумаг лежали даже на стульях.

— Прошу вас, садитесь, — широким жестом показал Барнет на второй стол, стоявший в самом углу кабинета и заваленный кипами каких-то исписанных бумаг — надо полагать, опусами, что не попали в газеты.

Отыскав небольшой свободный уголок на самом краешке стола, Варнаховский тотчас сочинил опровержение:

«Во вчерашнем номере газеты была опубликована статья о великом князе Николае Константиновиче Романове. Материал статьи содержал ложные сведения, порочащие его высочество. Смеем официально заявить, что ни одно из написанных слов не является правдой. Редакция с глубоким сожалением воспринимает напечатанный материал, и мы считаем своим долгом принести великому князю Николаю Константиновичу Романову свои искренние извинения».

— Возьмите, — протянул Леонид исписанный листок.

— Любопытно взглянуть, что вы там изложили…

Прочитав листок, главный редактор поморщился будто бы от зубной боли, после чего отрицательно покачал головой:

— К моему глубокому сожалению, опубликовать такое опровержение я не смогу. Это будет слишком унизительно — как для газеты, так и для меня лично.

— Ваше решение окончательное? — ледяным тоном спросил Варнаховский.

— Вне всякого сомнения, — хмыкнув, отвечал Барнет. — Вы бы освободили стол, господин Романов, сейчас он мне понадобится для работы.

— В таком случае ждите завтра моих секундантов.

— Разумеется! — с насмешкой подхватил главный редактор, переместив толстую сигару в противоположный уголок рта.

— Право выбора оружия я предоставляю вам.

— Это очень благородно с вашей стороны, вы настоящий князь!

Сухо попрощавшись, «его высочество» вышел прямиком в гомон многошумной улицы.

* * *

Вернувшись в гостиницу, Леонид послал за Христофоровым, а когда тот явился, окликнул из соседней комнаты и Евдокима. Рассадив гостей в мягкие кресла гостиной, он сказал:

— Вот что, господа, тут такое дело… Я потребовал удовлетворения от главного редактора, который написал мерзости о великом князе Николае. Иными словами, обо мне… Сами понимаете, оставаться в стороне я не мог. Вы будете моими секундантами.

— Ваше благородие, вы, видно, запамятовали, я ведь не дворянин… Как бы не напутать чего, — запротестовал Евдоким.

— Это дело поправимое. Как претендент на болгарский престол, я жалую тебе титул князя! Ты из какой станицы?

— Станица Поганово, — смутившись, ответил Евдоким.

— Ишь ты, чего только не услышишь… Теперь ты будешь князем Погановским. Ну как, подходит тебе эта фамилия?

Евдоким расплылся в довольной улыбке.

— Вот только грамотку бы соответствующую заполучить.

— Грамотка тебе будет, но только попозже, когда в цари выбьюсь. А вы, Валерий Михеевич, будете французским маркизом. Не возражаете против такого назначения?

— Как же можно!

— Вот и отлично. Сегодня же навестите мистера Барнета и проведите переговоры с его секундантами относительно предстоящей дуэли. Можете подтвердить мои слова, что право оружия остается за ним. Я проучу этого прохвоста! Впрочем, сначала вы вновь предложите ему написать опровержение.

— Не беспокойтесь, поручик, — заверил Христофоров, проникшись моментом, — не оплошаем, сделаем все, как нужно.

— Вам приходилось бывать секундантом?

— И не однажды. Так что кое-какой опыт у меня имеется. Насколько я понимаю, дело не терпит, так что позвольте откланяться и нанести визит этому прохвосту.

— С богом, господа! — Варнаховский поднялся, чтобы проводить гостей до порога.

* * *

Последующие два часа Леонид пребывал в приятном волнительном возбуждении. Он не принадлежал к тем людям, что перед каждой дуэлью отписывают духовную, а всегда рассчитывал на благоприятный исход дела. По собственному опыту поручик знал, что возбуждение тотчас уляжется, как только он отправится к месту предстоящей дуэли, сделавшись холодным, как кусок льда. А сейчас он решил побыть в обществе Элиз, которая даже не подозревала о предстоящей драме; был невероятно легок, остроумен, много шутил и доставил любимой женщине немало развеселых минут. Так что прогулка по вечерней Софии явно удалась.

Христофоров с Евдокимом вернулись около девяти часов вечера. Выглядели они понурыми.

— Барнет согласился написать опровержение? — спросил Варнаховский, встречая вошедших в гостиной.

— Отказался.

Леонид лишь пожал плечами.

— Что ж, меня это нисколько не удивляет. Мерзавец, он и есть мерзавец. И какое же оружие выбрал этот негодяй? — спросил он с неподдельным интересом.

— Он отказался драться на дуэли.

— Что?! — не сумел скрыть своего изумления Варнаховский. — Он испугался? Теперь его не примет ни один приличный дом.

Христофоров перевел взгляд на Евдокима, стоявшего сумрачным. Когда господа вели беседу, он предпочитал не встревать. Единственное, что мог себе позволить старый казак, так это широко улыбнуться.

— Тут совсем другое. Барнет сказал, что не может драться на дуэли, поскольку подобный поступок противоречит законам его страны.

— Ах, вот оно что, — отозвался Варнаховский, едва сдерживая клокотавший в груди гнев. — Он не хочет давать опровержения и в то же время не желает драться на дуэли… Ловко придумал! Ладно, я найду способ, чтобы его наказать. Где он может быть?

— Я тут уже поинтересовался… Что-то мне подсказывало, что вы захотите с ним повидаться.

— Еще бы! — Губы Варнаховского гневно дрогнули. — Я просто сгораю от предвкушения нашей встречи.

— Обычно в это время он находится в ресторане «Люксембург». Там великолепная кухня и отменный бильярд. По вечерам в заведении собирается вся местная пресса.

— Что же они там делают?

— Кто во что горазд, — пожал плечами Христофоров. — Наиболее азартные режутся в карты, подавляющее большинство пьет ракию, некоторые катают шары.

— Чего же мы стоим, господа? Выходим! Уж очень мне хочется поговорить с ним по душам…

* * *

Снаружи ресторан «Люксембург» больше напоминал обыкновенный магазин с большими витринами, где вместо предполагаемой одежды выставляли вешалки. Лишь вглядевшись, можно было понять, что в действительности это был гардероб. Бильярдный зал располагался на втором этаже здания, откуда раздавались ритмичные звонкие удары, чередовавшиеся с восторженными выкриками. Так восторгаться можно лишь в одном случае — когда игра идет на интерес.

— Ваше благородие, так, может, мне того… на облучке посидеть? — отчего-то оробел Евдоким.

— Уж не испугался ли ты, казак?

— Как-то мне в ваши господские дела не с руки соваться…

— Нет, братец, — возражал Варнаховский, — придется тебе все же со мной идти, как-никак теперь ты князь…

— Да какой же я князь! — в отчаянии махнул казак. — Все мое имущество — вот эти вороные лошадки, а уж ежели помрут, так и не соображу, что делать-то!

— Ничего, как болгарским царем стану, я тебе землицы подле Софии отпишу за преданную службу. Целый табун купишь! А уж там и оженишься на какой-нибудь герцогине…

— Скажете вы тоже, ваше благородие, — широко заулыбался казак, показав прокуренные зубы. Разговор доставлял ему удовольствие.

— Видно, мне надо будет всерьез за тебя взяться. А то так и помрешь бобылем… Кнут давай!

Протянув плеть, Евдоким подивился:

— А кнут-то вам зачем, ваше благородие?

— Он мне вместо трости, — заверил Варнаховский.

— Ну, коли так…

Прошли в ресторан. Навстречу вошедшим ступил огромного роста метрдотель в черном идеально отглаженном фраке.

— Желаете отобедать, господа? — лучезарно улыбаясь, спросил он, поправляя тонкий галстук. — У нас великолепная кухня!

— Мы по делу… Нам бы хотелось повидаться с господином Барнетом. Где его можно найти? — любезно поинтересовался Варнаховский, покручивая в руке хлыст.

— Он находится в бильярдной, на втором этаже. Как всегда… Вас проводить?

— Ничего, спасибо за хлопоты. Мы доберемся, — заверил Леонид, быстрым шагом устремившись прямо на стук бильярдных шаров.

Поднявшись по широкой лестнице, устланной широкой зеленой ковровой дорожкой, он подошел к бильярдному столу, подле которого, опершись рукой на стол, возвышался Барнет.

Учтиво поклонившись, Варнаховский сказал:

— Мистер Барнет, секунданты сказали мне, что вы отказываетесь напечатать опровержение, коего я потребовал.

— Совершенно верно, князь, у нас с вами был разговор по этому поводу. Я не хочу повторяться.

— Мне казалось, что вы еще подумаете.

— Вы ошиблись. Не намерен! Подобному бреду просто нет места в моей газете, — холодно отвечал главный редактор.

— Ах, вот как… И, насколько я понимаю, вы отказываетесь принять мой вызов на дуэль?

Главный редактор мелко рассмеялся, явно издеваясь:

— Разумеется, не собираюсь! По английским законам дуэли строго запрещены, а дуэлянты приравниваются к убийцам. Мне бы не хотелось провести остаток дней в замке Тауэр.

— Стало быть, вы отказываетесь дать мне какое-либо из требуемых удовлетворений?

— Несомненно, князь, — усмехнулся главный редактор, — извините, запамятовал, как вас звать… Впрочем, я не обязан помнить имя каждого проходимца.

Едва он произнес последние слова, как хлыст Варнаховского врезался ему в лицо, раздирая кожу. Следующий удар пришелся по голове и спине.

— Это тебе за все, надменный англичанин! Научись сначала разговаривать с людьми! Вот тебе, получай еще!.. — «Великий князь» продолжал стегать главного редактора под изумленные взгляды собравшихся. — Ты не хотел принимать моего вызова, так теперь я наношу тебе самое гнусное оскорбление, какое только можно придумать!

— Господа, господа! Прошу вас угомониться! — завопил невесть откуда появившийся метрдотель с вытаращенными от ужаса глазами.

Швырнув кнут в угол, Варнаховский, увлекая за собой секундантов, быстро спустился по парадной лестнице.

— Лихо вы его отделали, ваше благородие! — в восторге проговорил Евдоким, едва успевая за Варнаховским. — И все по мордасам да по мордасам! Любо-дорого глазеть!

Прошли в фойе, миновали толпу, перепуганно расступившуюся, и оказались на улице.

— Весьма любопытно, что же напишут завтра местные газетенки, — сказал Варнаховский, улыбнувшись каким-то своим мыслям.

— Погорячились вы, ваше высочество, можно было как-то поделикатнее, что ли… — осуждающе покачал головой Валерий Михеевич.

— Должен же я был как-то защитить свою честь… Ну, чего встал? — повернулся Леонид к Евдокиму. — Подавай лошадей, не пешком же нам топать!

Глава 29

Подходящая кандидатура

— Голубчик, Александр Петрович, что же это такое получается? — недоуменно вскинул брови государь Александр Третий. — Сейчас все газеты Европы только о том и пишут, что великий князь Николай Константинович намеревается занять болгарский стол, и в этом деле все видят инициативу русского царя! Неужели им не известно, что Николя отстранен от царствующего дома и находится в ссылке, в Ташкенте, под надзором полиции? И к августейшей фамилии не имеет более никакого отношения!

Подобный разговор был неизбежен, для Уварова это было очевидно. Другое дело, что он никак не ожидал его столь скоро. Не прошло даже двух недель, как Леонид Варнаховский объявился в Софии, выдавая себя за опального великого князя Николая Константиновича, а во дворах Европы о нем только и говорят. Вот что значит удачно подобранная кандидатура!

Сделавшись популярным, Варнаховский невольно притягивал к себе внимание заинтересованных лиц, которые принялись изучать его более пристально, как самого вероятного кандидата на болгарский престол. И рано или поздно раскроется такая неприятная пикантность, что он всего лишь русский мошенник, скрывающийся под чужим именем и бежавший в Западную Европу от преследования российской криминальной полиции. Эта была оборотная сторона его претендентства.

— Ваше величество, я не хотел беспокоить вас раньше времени, но мне известно об этом. Сейчас на болгарский престол претендуют не менее десяти кандидатов; одних поддерживает Англия, других — Франция, третьих — Германия, четвертых — Австрия… Мы тоже были должны выдвинуть своего кандидата.

— Но позвольте, что это за человек? Я ничего о нем не знаю! Кто он такой и почему назвался Николаем Константиновичем? — возмущенно проговорил государь. — За такое, знаете ли… — покачал он головой. — Я могу потребовать к ответу! Хоть Николя и отстранен от августейшего двора, но он все-таки мой двоюродный брат, и с этим ничего не поделаешь… Нужно наказать болгарским властям, чтобы они немедленно задержали этого самозванца и передали его нам!

Разговор происходил в Царском Селе, в рабочем кабинете государя, в котором он обычно принимал чиновников с текущими докладами. Кабинет был просторный, очень удобный для работы, сообщался через широкие двустворчатые двери с коридором, по одну сторону которого размещались жилые помещения, а по другую находились высокие окна, упиравшиеся едва ли не в потолок. Стены кабинета были оклеены темно-зелеными обоями (любимый цвет государя). С левой стороны от входа висел портрет отца, Александра Второго, в окружении сыновей, немного пониже — матушки Марии Александровны, в девичестве Марии Гессен-Дармштадтской. В аккурат напротив окон, по обе стороны от камина, были развешаны картины художников эпохи Возрождения, где центральное место занимали полотна Сандро Боттичелли, наиболее почитаемого государем. Первая картина, занимавшая едва ли не половину стены, называлась «Поклонение волхвов», другая, поменьше, — «Мадонна делла Лоджия», исполненная крупным планом. Стол для беседы, укрытый зеленым сукном, размещался в самом центре кабинета. На краю стола стояли графин из фарфорового стекла и две чашки. Надо полагать, для погашения жара, что нередко случается после крепкой беседы.

Александр Уваров невольно посмотрел на царя: внутреннее раздражение проявлялось в нем лишь в слегка нахмуренных бровях. К стене был придвинут еще один стол, по всей видимости, рабочий, — неряшливо, как у какого-нибудь конторского служащего, заваленный толстыми папками с бумагами.

— Ваше величество, я еще не все сказал. За Николая Константиновича себя выдает тайный агент Департамента полиции, бывший поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Леонид Варнаховский.

Александр Третий нахмурился, отчего на выпуклом лбу обозначилась кривая морщина.

— Кажется, я о нем кое-что слышал…

— Нисколько не сомневаюсь в этом, Ваше величество. В России за ним числится такое огромное количество подвигов, что даже за треть из них его можно было бы отправить на каторгу лет на двадцать! Но он невероятно ловок и умен и как никто другой подходит для предстоящего дела. Сейчас у нас с Болгарией почти нет никаких дипломатических отношений, так что за его действия мы не несем никакой ответственности. Однако если ему удастся занять болгарский престол, Россия от этого только выиграет.

— Но его же могут разоблачить! Вы думали об этом?

— Думал… И поэтому пришел к вам. Ваше величество, интересы империи значат гораздо больше личностных обид. В случае успеха нашей операции этот прохвост сумеет преподнести вам Болгарию на блюдечке, и царствующий дом будет просто обязан признать его великим князем Николаем Константиновичем.

Александр Уваров уверенно выдержал тяжеловатый государев взор. В какой-то момент ему захотелось налить водички из фарфорового графина, чтобы своевременно погасить в глубине грудной клетки назревающий жар, но он сумел перебороть накатившее желание.

— Право, даже не знаю, как вам ответить… Уж никак не ожидал подобного поворота. Честно говоря, я хотел учинить вам разнос, а вы вон куда повернули… Если, конечно, государственные интересы… Куда же без них… — Император вздохнул. — А что прикажете делать с настоящим великим князем? Уж не думаете ли вы, чтобы я отдал приказ умертвить двоюродного брата?

— Это совсем ни к чему, Ваше величество…

— Спасибо за милость, — делано наклонил голову государь.

— …Из Ташкента его можно будет переместить куда-нибудь в другое место. В какую-нибудь глухомань: Якутск, Иркутск, Вологду… можно даже отправить на Сахалин в Александровск. Поменять ему имя и взять с него слово, что он не обесчестит августейшую фамилию досадными откровениями, а уже через год о нем все позабудут.

— Я смотрю, вы уже все продумали, — невесело буркнул Александр Третий.

— Служу государю и отечеству, Ваше величество! — охотно откликнулся Уваров, сделав вид, что не понял иронии.

— А что же будет, если этому Варнаховскому не удастся занять болгарский престол?

— В этом случае у нас будет достаточно времени, чтобы подготовить нового достойного кандидата. Насколько мне известно, мингрельский князь выдвигается по вашей инициативе?

— Верно. Что вы о нем скажете?

— Совершенно безнадежная кандидатура. У болгар он не пользуется никаким авторитетом и не сумеет пройти Народное собрание.

— Вот как? — удивленно проговорил царь. — Впервые об этом слышу. И что же в нем скверного?

— В первую очередь отсутствие воспитания, Ваше величество. По отношению к своим будущим подданным он ведет себя весьма чванливо, имеет дикий и необузданный нрав, весьма падок на женщин и даже не обращает внимания на сопровождающих их мужей и братьев. Я бы даже сказал, что всех женщин Болгарии он считает едва ли не личной собственностью.

— Не ожидал… При встречах генерал производит весьма благоприятное впечатление, — недовольно покачал головой Александр.

— А что же ему еще остается делать, когда он беседует с государем?

— И какое же ваше мнение, Александр Петрович?

— В случае возможной неудачи нужно подыскивать на болгарский престол новую кандидатуру, желательно славянина. А сейчас лучшей кандидатуры, чем из дома Романовых, не сыскать — русский царствующий дом абсолютно лоялен к болгарскому народу, к его обычаям и традициям, — уверенно заключил Уваров. — Болгары это знают и поддерживают Николая Романова.

— Кажется, вы хотели сказать, Варнаховского? — прищурился государь.

— Именно так, — не сумел удержаться от улыбки Уваров.

— Кажется, я вас понял, — тяжело вздохнул император. — Что ж, будем исходить из государственных интересов. Кажется, у меня есть подходящая кандидатура… А сейчас извините меня, мне нужно готовиться к отъезду. Еду в Феодосию, ненадолго. Так что, как вернусь, тотчас вызову вас к себе.

Глава 30

Покушение на государя

Улыбнувшись, Стефан Стамбулов показал ряд мелких зубов, отчего его лицо, больше смахивающее на мордочку мелкого грызуна, приобрело еще более заостренные черты.

— После того случая в ресторане «Люксембург» вы сделались невероятно популярным. Сумели показать свой характер, мы не ошиблись в вас. Именно такой человек и нужен нашему государству: решительный, смелый и, простите меня, тяжелый на руку. А иначе ничего не сделаешь! Порой нам приходится идти на непопулярные меры. Знаете, как меня называют в Болгарии? — неожиданно спросил он.

— Не имею понятия, — слукавил Варнаховский.

— Обер-палочник! Ха-ха! Согласитесь, остроумно. Но как же нам обойтись без кнута, когда народ не желает слушаться? Так что, князь, я вас очень хорошо понимаю. А ведь они совсем забыли о том, что еще недавно при турецком режиме только при одном подозрении в заговоре болгар сажали на кол! Турки увозили к себе наших жен, насиловали наших дочерей, разрушали церкви… — Улыбнувшись вновь, добавил: — Так что мои методы по сравнению с турецкими — всего лишь невинная забава.

Шевельнув пальцем, Стамбулов посмотрел на официанта, вытянувшегося подле стола. Его требование мгновенно было услышано, и в опустевшие бокалы полилось рубиновое бордо.

— С радостью хочу вам сообщить, что Народное собрание Болгарии единодушно поддержало вашу кандидатуру на престол. Я вас поздравляю! Осталось последнее — чтобы кандидатуру одобрил султан, — сказал Стамбулов, сделав небольшой глоток. — Абдул-Гамид весьма влиятельный человек, от его мнения очень много зависит. Нам нельзя этого забывать. А потом, при султане всегда находятся представители глав других государств, без поддержки которых нам просто не обойтись. Мы должны подготовить соответствующую почву для вашего признания в Европе. Сами подумайте, что может случиться с вами лично и что будет испытывать Болгария, если державы Европы вас не признают.

Вино оказалось в меру терпким. Промокнув губы салфеткой, Варнаховский энергично подхватил разговор:

— Полностью с вами согласен. Нужно заручиться поддержкой султана. Кроме того, я смогу вести там переговоры о займе. Сейчас Болгария находится в крайне бедственном положении.

Стамбулов удовлетворенно кивнул:

— Было бы неплохо, если бы вам удалось добиться займа в ближайшее время. Еще до того, как вы взойдете на престол.

— Сделаю все возможное.

— Со своей стороны я вам дам несколько писем к влиятельным людям, состоящим при султане. Они кое-чем нам обязаны, так что, надеюсь, поспособствуют тому, чтобы у Абдул-Гамида о вас сложилось самое благоприятное впечатление и он принял вас благосклонно. Хотя кое-что меня смущает, — нахмурившись, произнес Стамбулов.

У Варнаховского тревожно екнуло сердце. Что-то подсказывало ему переждать свое избрание где-нибудь подальше от Болгарии, и Константинополь представлялся ему для этого наиболее благоприятным местом. Страшно было просто подумать о том, что с ним станется, если вдруг обман откроется. Самое меньшее, что его ожидает, так это высылка из страны как русского шпиона. Но действительность может быть куда более суровой: повесят прилюдно где-нибудь на площади или молчком задушат в темнице, а потом сбросят труп в Дунай.

— Что именно? — выдавил из себя Леонид, стараясь выглядеть равнодушным.

— Русский царь сделает все возможное, чтобы провалить вашу кандидатуру.

— И что вы намереваетесь делать?

— Нужно сделать так, чтобы в России в это время было не до вас.

— Что вы имеете в виду? — стараясь не выдать своего волнения, спросил Варнаховский, понимая, что это главная причина их сегодняшней встречи.

— Я поспособствовал тому, чтобы на царя было организовано покушение.

— Каким образом?

— Я ведь до сих пор являюсь членом организации «Народная воля».

— Вот как? — сделал удивленное лицо Варнаховский.

— Долгое время я жил в России, у меня там много друзей. Мои собственные интересы совпадают с интересами моих российских друзей. В настоящее время они испытывают нехватку средств. Так что я профинансировал покушение на царя. Надеюсь, что оно будет удачным!

— И когда оно состоится? — сглотнув, спросил Леонид.

— Через три дня, именно в это время будет решаться судьба болгарского престола.

— А где именно планируется покушение?

— У станции Борки, когда он будет возвращаться с юга.

— Вижу, что вы подготовились основательно, — через силу улыбнулся Варнаховский.

— Даже более, чем вы думаете, — весело отвечал первый министр. Вино добавило ему настроения. — Я даже позаботился о вашем гардеробе и вашем парикмахере.

— Уверяю вас, это излишне. Я одеваюсь в лучших магазинах Европы, и парикмахеры у меня только самые хорошие.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, ваше высочество. Но вы не совсем верно представляете дворцовый этикет в Османской империи, я же изучил его досконально. В этом вопросе решающую роль может сыграть любая мелочь. Например, цвет вашего костюма или даже длина волос.

— Кажется, я вас понимаю…

— Вот и отлично! Мои люди подберут для вас все, что нужно, даже постригут соответствующим образом, чтобы никого не раздражать при турецком дворе. Мы просто не имеем права рисковать.

— Хорошо, вы меня убедили, — сдался Варнаховский.

* * *

Надев темный плащ и надвинув на самые глаза цилиндр с широкими полями, Леонид вышел из дома. Немного постоял у крыльца, пытаясь определить, не скрывается ли кто в кустах у дома, и, убедившись, что пребывает в одиночестве, смело шагнул в сгустившийся сумрак.

На улицах Софии безлюдно. Порой встречались отдельные прохожие, но, заметив высокую фигуру, обернутую в темный плащ, будто бы в саван, тотчас убыстряли шаги. Оно и к лучшему — лишние глаза без надобности.

Добравшись до небольшого парка, на самом краю которого светлой крышей обозначался небольшой двухэтажный особняк, Варнаховский постучал в дверь. На его стук отозвались не сразу. Некоторое время пришлось напряженно вслушиваться в тишину, а потом вдруг откуда-то из глубины прозвучал встревоженный мужской голос, и дом ожил многими звуками. Мелко и надоедливо в глубине комнаты затявкала собачонка, потом звонко что-то брякнуло — очевидно, где-то на лестнице — и покатилось по ступеням. А еще через минуту послышались громкие шаги.

— Кто там? — спросили из-за двери.

— Это я, — негромко произнес Варнаховский.

С минуту за дверью стояла тишина; очевидно, хозяин особняка принимал трудное решение: впускать ли нежданного гостя? Затем громыхнула щеколда — хозяин сделал выбор, — и дверь открылась.

В проеме, в длинном бархатном бордового цвета халате и такого же цвета колпаке, в широких тапочках на босу ногу, предстал глава заграничной агентуры. Выглядел он очень по-домашнему.

— Проходите, чего на крыльце стоять, — пригласил хозяин. Когда Варнаховский прошел в прихожую, аккуратно сняв цилиндр, невесело напомнил: — Мы же договаривались, что можем встретиться только в крайнем случае. Еще не хватало, чтобы мной заинтересовались люди Стамбулова. Между прочим, по официальным документам я французский граф.

— Поздравляю… Сейчас именно тот крайний случай.

— Что у вас стряслось?

— Ко мне приходил Стамбулов.

— И что? — насторожился Рачковский.

— Он сказал, что через три дня состоится покушение на царя.

— Откуда у него такие данные?

— Он утверждает, что сам его организовал, чтобы отвлечь российские власти от предстоящих выборов на болгарский престол.

— Вот оно как… Он многое поставил на карту. Значит, вы уверены, что это серьезно?

— Абсолютно! Он назвал даже место, где оно должно состояться.

— И где?

— У станции Борки, когда государь будет возвращаться с юга.

— Дьявол! Надо немедленно отписать депешу в Петербург! Пусть примут все меры к спасению государя.

* * *

Получив депешу от начальника заграничной агентуры Всеволода Рачковского, Кирилл Федорович Бобровин тотчас направился к Александру Петровичу Уварову. Несмотря на поздний час, директор Третьего делопроизводства Департамента полиции оставался на месте. Бобровин застал шефа за весьма трогательным делом — граф бережно поливал из зеленой лейки свою любимую финиковую пальму. Потрогав колючие ветки, удовлетворенно хмыкнул: не далее как неделю назад он пересадил ее в большую дубовую кадку. Судя по всему, дереву понравилось новое жилище, и теперь оно пустило острый зеленый отросток.

Выслушав доклад начальника первой экспедиции, действительный тайный советник призадумался. Наконец он спросил:

— Вы знаете обстановку в России?

Неожиданный вопрос поставил Бобровина в тупик. После секундной паузы тот нашелся:

— Знаю, ваше сиятельство, это моя работа.

— Вот и прекрасно. Следовательно, мне не нужно объяснять вам детали. Хочу вам сказать, что наш государь мягок, но с непотребным нигилизмом бороться умеет… Где, вы говорите, намечается покушение?

— У станции Борки, когда он будет возвращаться с юга.

— Отдам жандармам распоряжение, пусть сделают все возможное, чтобы предотвратить теракт. Всех, кто будет замешан в покушении на государя, отправим в Шлиссельбургскую крепость. А то и повесим!

Глава 31

Секретное послание

Парикмахер явился точно в назначенное время.

— Николай! — громко позвала Варнаховского Элиз. — У нас гости. Прибыл господин парикмахер, он хотел бы тебя постричь и побрить.

Элиз, не испытывая душевных мук, уже называла Варнаховского Николаем, и Леонид подмечал в ее плутоватых глазах, что подобная игра начинает ей нравиться. Прежний ее возлюбленный также был Николаем, и тоже великим князем, так что для нее мало что изменилось.

Бывший лейб-гусар вышел в гостиную, где увидел парикмахера и еще двоих мужчин из Народного собрания, с которыми его как-то познакомил Стефан Стамбулов. Один был постарше, невероятно тощий, немногим за тридцать, с русой короткой бородкой; другому было лет двадцать пять, он производил впечатление весьма сумрачного человека. Поздоровавшись, Варнаховский обратился к парикмахеру:

— Прошу вас сюда, — и показал на большое зеркало, перед которым стояло кресло. — Что же вы стоите? Надеюсь, вы принесли с собой приборы?

— Принес, — несколько сконфуженно проговорил парикмахер.

— Раскладывайте, время не терпит, — несколько раздраженно отреагировал на медлительность парикмахера Варнаховский, усаживаясь в кресло. — Вот ваш стол, инструменты можете положить сюда.

— В самом деле, господин Жевков, давайте по-быстрому, — поторопил парикмахера тощий болгарин с короткой жиденькой бородкой. — У нас очень мало времени, скоро отходит пароход на Константинополь, нужно успеть!

— Я очень рад выполнить ваш заказ, но… — несколько обескуражено заговорил парикмахер.

— Так в чем же дело? — все более раздражаясь, спросил Леонид.

— Меня позвали сюда, чтобы я постриг великого князя Николая Константиновича.

— И в чем же дело? Кто же я, по-вашему? — помрачнев, спросил Варнаховский.

— Видите ли, ваша личность мне незнакома… Хотя если всмотреться, то вы мне напоминаете одного авантюриста… Дело в том, что я читаю газеты и узнал вас по фотографии, вы очень похожи на известного проходимца поручика Варнаховского. В Монте-Карло он обчистил казино, в Германии занимался производством фальшивых денег, а в Болгарии решил стать царем. Браво, браво!.. Это воистину по-лейбгусарски. Поздравляю!

Переборов смятение, Леонид проговорил:

— Вы обознались, я и есть Николай Константинович.

— Ха-ха! Право, вы меня рассмешили! Дело в том, что я пять лет брил и стриг в Петербурге великого князя, пока его не отправили на ссылку в Ташкент. На шее у него была большая черная родинка. Я всегда стриг его чрезвычайно аккуратно, чтобы не поцарапать ее. Допускаю, ваше высочество, что вы могли измениться до неузнаваемости, но уж родинка, надеюсь, у вас должна остаться… Покажите мне ее!

— В своем ли вы уме?! — в негодовании воскликнул Леонид Варнаховский. — Вы говорите полную чушь! Я претендент на болгарский престол Николай Константинович Романов!

— Господа, что происходит?.. — попытался вмешаться бородач.

— Романов, говорите? — скептически хмыкнул парикмахер. — А только я могу сказать, что у меня имеется фотография Николая Константиновича с дарственной подписью, которую он мне подарил незадолго до своей ссылки в Ташкент. И эту фотографию я покажу Стамбулову!

Парикмахер побросал в саквояж инструменты и, не прощаясь, вышел из комнаты; следом за ним вышел бородач, а уже затем, еще более нахмурившись, выскочил молодой человек. Зло хлопнула входная дверь, предвещая большие неприятности.

Обернувшись, Леонид увидел Элиз, прислонившуюся к дверному косяку. Ее лицо было бледным.

— Ты все слышала? — глухо спросил Варнаховский, осознавая крушение надежд. Подобное состояние можно было оценить не иначе, как «земля уходит из-под ног».

— Да.

— У нас осталось полчаса, чтобы съехать из города.

— Мне надо собрать вещи, чемодан…

— Никаких чемоданов! Портье должен видеть, что мы просто выходим на прогулку. Иначе нас задержат прежде, чем мы пересечем улицу.

— Я поняла.

Открыв шкатулку, Элиз сложила в небольшую кожаную сумочку драгоценности. Распахнув шкаф, с сожалением произнесла:

— Здесь соболиная шуба, манто из норки, а потом еще…

— Все это придется оставить, — прервал перечисления женщины Варнаховский. — Не забудь взять документы.

— И кто ты теперь?

Раскрыв толстый бумажник, Варнаховский вытащил из него паспорт в темно-синей обложке и с некоторым торжеством объявил:

— Теперь я подданный Франции, граф де Дюнуа.

— Поздравляю вас, ваше сиятельство. Вы произошли от незаконнорожденного сына герцога Орлеанского.

— Весьма любопытно, я даже не подозревал… Нужно будет как-нибудь пообстоятельнее покопаться в своей родословной. Во всяком случае, надеюсь, что во Франции мою персону встретят с сочувствием. Там в чести незаконнорожденные отпрыски королевских особ… Евдоким! — громко выкрикнул Варнаховский.

— Туточки я, ваше благородие!

— Готовь лошадей! Уезжаем, насовсем.

— Слушаюсь! — Казак даже не удивился. — И куды?

— А тебе какая разница?! — вскипел Варнаховский.

— Понял! — отвечал кучер, сбегая по лестнице.

* * *

Аккуратно, без спешки, как и подобает людям состоятельным и не обремененным заботами, Варнаховский с Элиз спустились по широкой мраморной лестнице отеля. Остановились у высокой конторки, за которой стоял улыбающийся портье, взиравший на них с ожиданием.

— Я отлучусь на полчаса, — сказал Варнаховский. — Боюсь, что в мое отсутствие может появиться мой друг Стефан Стамбулов…

— Вы с ним договаривались о встрече? — проявил любопытство портье.

— Да, договорился. Он должен подойти в течение часа…

— Вы что-то хотели ему передать?

— Передайте, пожалуйста, вот этот конверт. Скажете, что он может отыскать меня по этому адресу. Это недалеко.

— Непременно передам, господин Романов, — с почтением забрал портье заклеенный конверт.

— Пойдем, дорогая, полчаса вечерней прогулки нам совсем не повредят.

Варнаховский с Элиз вышли из просторного роскошного вестибюля прямо в духоту наступившего вечера и направились к стоявшей подле обочины карете.

Евдоким, взобравшись на козлы, смиренно дожидался Варнаховского.

— Куда мы, ваш бродь?

— К черту на рога!

— Эко вы хватили! — в восхищении отозвался кучер.

— Дорогу-то отыщешь? — с сомнением спросил Варнаховский.

— Сумею, — заверил казак. — Тпру, стоять! — попридержал он застоявшихся лошадей. Дождавшись, когда Элиз Руше, подобрав длинные подолы платья, сядет в креслах, а Варнаховский займет место подле, Евдоким, привычно перекрестившись, энергично взмахнул поводьями и произнес: — С богом!

Карета тронулась и, покачиваясь на сильных гибких рессорах, покатила по булыжной мостовой.

* * *

Ровно через полчаса, как и предупреждал господин Романов, в гостиницу в сопровождении вооруженных жандармов вбежал глава временного правительства Стамбулов.

— Где Романов?! — закричал он в бешенстве.

Портье невольно поежился — никогда прежде он не видел первого министра таким разъяренным.

— Не могу знать, но господин Романов передал вам вот это, — протянул он Стамбулову конверт.

— Проклятье! — воскликнул временщик, забирая письмо. — Он что-нибудь сказал?

— Ничего.

Оторвав край конверта, Стамбулов вытащил вчетверо сложенный листок и прочитал короткий текст:

«Вам, верно, любопытно, где я нахожусь? С удовольствием отвечу. Ступайте точно по этому адресу…»

Ниже был нарисован громадный кукиш с задиристо торчащим большим пальцем.

* * *

Подняв воротник сюртука, Всеволод Рачковский посмотрел на потемневшее небо. Следовало быть более предусмотрительным и захватить с собой зонт — дождь грозил разразиться с минуты на минуту. Помахивая тросточкой, он пересек бульвар и направился к поджидавшей карете. Распахнув дверцу, немало удивился, когда увидел молодого человека, сидящего на кожаных креслах.

— Позвольте! — возвысил голос Рачковский. — Мне кажется, вы ошиблись каретой.

Молодой человек усмирил гнев Рачковского добродушной улыбкой и произнес:

— Всеволод Ефимович, не так громко, нас могут услышать.

В Софии Рачковский находился как французский подданный, приехавший по коммерческим делам. Но даже собственная агентура не подозревала о его взаправдашнем титуле, не знала его полного имени, а в случае надобности обращаясь к нему не иначе как «господин Григорьев», совершенно не подозревая о том, что это был один из его многочисленных псевдонимов. Его подлинное имя, а уж тем более фамилия были спрятаны за фальшивыми паспортами так же надежно, как смерть Кощея Бессмертного. Назвать его по фамилии мог только тайный агент, наделенный чрезвычайными полномочиями.

— Слушаю вас, — полностью совладав с собой, произнес Рачковский.

— Давайте я перейду сразу к делу.

— Сделайте одолжение.

— Уваров просил передать вам вот это предписание, — протянул он узкий конверт из плотной бумаги.

— Что в нем? — спросил Рачковский и тотчас обругал себя за вопрос. Руководителю зарубежной агентуры подобает вести себя посдержаннее.

Подушечки пальцев ощущали шероховатую поверхность бумаги. Конверт хотелось вскрыть тотчас, но Всеволод понимал, что не следовало уподобляться нетерпеливому юнцу, получившему послание от милой возлюбленной. Надлежало до конца доиграть начертанную роль — флегматичного, скупого на эмоции барина.

Повертев конверт в ладонях, Рачковский под слабую улыбку посыльного сунул конверт во внутренний карман сюртука.

— Надеюсь, что вы отыщете в нем нечто интересное.

— Не сомневайтесь, так оно и будет, — вяло отозвался Рачковский.

Распахнув широко дверцу, агент вышел из кареты, тотчас растворившись в ночи. Некоторое время были слышны его шаги, тревожившие слежавшийся гравий, потом смолкли и они.

Распечатав конверт, Рачковский прочитал послание господина Уварова. Отданное распоряжение не удивило, ситуацию можно было предвидеть. Было бы странно, если бы повернулось как-то иначе. Хотя, конечно, оно и жаль…

— Трогай, — выкрикнул Рачковский извозчику, заскучавшему на козлах.

Глава 32

Спасибо за предупреждение

До Вены добирались вчетвером: Евдоким за кучера, Варнаховский, Элиз и Христофоров, который теперь всюду представлялся немецким бароном. Оставалось большущей загадкой: почему пограничников не удивил его чудовищный акцент? Впрочем, существовало единственное объяснение: полагали, что барон разговаривает на одном из диалектов, которыми столь богата немецкая земля.

Потом Христофоров пропал на два дня в казино, где умудрился за час проиграть три тысячи флоринов, и, стараясь больше не искушать судьбу, решил податься в спокойную Данию, которая отчего-то напоминала ему Санкт-Петербург. Варнаховский и Элиз решили на какое-то время задержаться в столице Австро-Венгрии: ожидалась грандиозная премьера оперы «Лакме», и пропустить столь значительное событие было бы преступно! А потом в Вене и без оперы было немало интересных мест, которые стоило непременно посетить. Правда, в летний сезон в Вену съезжалась российская аристократия, и на старинных улочках города можно было запросто встретить какого-нибудь петербургского приятеля. Следовало быть настороже и вертеть головы во все стороны, дабы не случилось конфуза. Как-никак отныне Леонид французский граф!

Но покудова от давнишних знакомств бог миловал. Правда, совсем невзначай у дворца Хофбург Варнаховский едва не столкнулся с графом Дмитрием Шереметевым, с которым несколько раз играл за одним карточным столом. Но его сиятельство находился в сопровождении молодой дамы и определенно ничего вокруг не замечал.

После спектакля возвращались в приподнятом настроении. Премьера удалась! Можно было задержаться в Вене еще на пару недель, но, опять-таки, многократно возрастал риск быть узнанным. Где гарантия того, что кто-нибудь не бросится с радостным криком на шею, чтобы повспоминать разудалую корнетскую юность… Так что рисковать не следовало. То, что не дослушали в Вене, можно будет сделать в Италии, где собраны едва ли не лучшие голоса мира.

Швейцар встречал их у входа в гостиницу, широко распахивая дверь, видно рассчитывая на щедрые чаевые. В своих предположениях он не ошибался: сунув в его широкую ладонь пригоршню крейцеров, Варнаховский не стал дожидаться обязательного поклона, лишь услышал пожелание «доброго вечера» и прошел в вестибюль.

— Я так устала, — произнесла Элиз. Прижавшись к его плечу, она посмотрела на Леонида снизу в его глаза и добавила тихо: — Но я так счастлива…

Уже пошел четвертый год, как они были вместе, однако эта женщина продолжала сводить его с ума. Только от одной мысли о предстоящей близости у Леонида начинала кружиться голова и пересыхало в горле.

— Я так хочу остаться с тобой вдвоем…

— Ждать недолго, — неожиданно осипшим голосом произнес Варнаховский. — Нам нужно только подняться на второй этаж, пройти к себе в номер и закрыться ото всех на замок.

На пролетах лестницы, застывшие в мраморе, их приветствовали Дионис с чашей в руках и Ариадна, увенчанная венцом. Все складывалось как нельзя лучше. В чем-то с Дионисом они были похожи — тот тоже в свое время похитил прекрасную Ариадну, чтобы вступить с ней в брак.

Прошли в номер, благоухавший свежими букетами хризантем. Леонид, едва справляясь с нарастающим желанием, обнял девушку за плечи и притянул к себе.

— Ты торопишься, милый, — с придыханием заметила Элиз. — Сейчас ты напоминаешь нетерпеливого гимназиста. Давай пройдем в комнату.

Неожиданно в глубине комнаты полыхнуло пламя от свечей.

«Что за дьявол!» — невольно выругался Варнаховский.

В проеме двери, сжимая в правой руке револьвер, а в левой — канделябр с тремя свечами, стоял Всеволод Рачковский. Лицо его выглядело суровым. Отстранившись, Элиз с ужасом наблюдала за приближающимся агентом.

— Рачковский, может быть, вы мне объясните, что все это значит?! — гневно произнес Варнаховский, чувствуя себя совершенно беспомощным под направленным в грудь пистолетом.

— Все изменилось, поручик, вы теперь лишний. Что поделаешь, у большой политики свои правила. — В его голосе прозвучали нотки сожаления. — Если бы вы стали болгарским царем, тогда мы оберегали бы вас, как могли; а так получается, что на политическом поле вы стали лишней фигурой и даже компрометируете августейшую фамилию.

— Чего же вы медлите? Стреляйте! Только ради всего святого, не трогайте Элиз, она здесь ни при чем, вы сами прекрасно это знаете.

— Знаю, поручик, знаю, — произнес Рачковский, опуская револьвер, — и поэтому я здесь. Несколько дней назад мною была получена депеша с приказом разыскать и убрать вас. Признаюсь откровенно, в какой-то степени я даже привязался к вам. А потом, меня всегда поражали ваши хитроумные мошеннические комбинации. С таким даром вам прямая дорога в заграничный отдел разведки. Жаль только, что в Петербурге посчитали по-иному, а убедить директорат в обратном я не сумел.

— Что же вас останавливает?

— Вы мне симпатичны, Варнаховский, я пришел предупредить вас. Считайте мое появление в гостинице неким подарком к вашим прежним заслугам. У вас всего лишь несколько часов. Утром я просто обязан буду отдать приказ о вашем устранении. Вас будут искать по всей Европе; уверен, что вам не удастся спрятаться даже в тюремном замке. Агенты первой экспедиции не успокоятся до тех самых пор, пока не устранят вас.

— Спасибо за предупреждение, князь… Не ожидал от вас подобной любезности.

Рачковский грустно улыбнулся.

— Знаете, я сам не ожидал от себя подобного. Во всяком случае, прежде я ни разу не нарушал приказа.

— Куда же вы советуете мне съезжать?

— Полагаю, что лучше всего в Америку. Это едва ли не единственное место на земле, где вас не будут искать. Кроме того, таких, как вы, там наберется немало. Если вы промедлите хотя бы на час, — Рачковский развел руками, — то вам не поможет даже Богородица.

— Я вас понял. Как вы меня нашли? Шереметев?

Рачковский печально улыбнулся:

— Мы с ним старинные приятели. А теперь позвольте откланяться… — Протянув канделябр Варнаховскому, князь сказал: — Это вам.

И походкой прирожденного аристократа вышел из номера.

Глава 33

Прощание

До отъезда курьерского поезда на Марсель оставалось ровно два часа. Самые нетерпеливые уже осаждали длинное здание вокзала, а некоторые из них — очевидно, особо романтичные натуры — вышли на перрон. Есть в этом нечто такое — встречать поезда, пусть даже это не твой состав.

— Дорогая, побудь здесь немного, я скоро подойду, — сказал Варнаховский, бережно взяв ладонь Элиз в свою.

В глазах девушки промелькнуло беспокойство.

— Ты меня не оставишь?

— Как ты могла подумать такое? Я хоть и авантюрист, но с честью у меня все в порядке, — с улыбкой заметил Варнаховский.

— Иногда ты называешь меня Ариадной, — упрекнула Элиз.

— Верно, — легко согласился Леонид, — потому что ты невероятно красива.

— Но, по легенде, Тесей оставил Ариадну спящей, потому что не захотел брать ее с собой в Афины.

— Ты слишком часто читаешь мифы. Не забывай, в этой сказке есть и вторая версия: Дионис украл у Тезея Ариадну, в которую был бесконечно влюблен, чтобы жениться на ней. — Варнаховский подошел к девушке вплотную и, обхватив ладонями ее голову, продолжил: — Я скорее Дионис, чем Тезей…

— Я это знаю.

— Не переживай, все будет хорошо.

* * *

Варнаховский пересек привокзальную площадь и направился в сторону большого тихого здания с небольшими узкими окнами, в котором располагалась городская больница. Уверенно прошел через металлическую калитку и направился в здание морга — одноэтажное вытянутое белое здание. Дверь морга оказалась открытой. В небольшом помещении, пропахшем тленом и химикалиями, кряжистый широкоплечий санитар пил чай из закопченной кружки, сидя за низким столиком.

— Вы к кому? — удивленно спросил он.

Леонид слепил горестное лицо:

— Дело в том, что я пришел к кузену; мне сказали, что его поместили сюда.

На лице санитара отразилось дежурное сочувствие, исчезнувшее со следующим глотком чая.

— Вот оно как, — не то посочувствовал, не то порадовался он. — Когда же поступил ваш кузен?

— Мне сказали, что где-то с неделю назад.

— Ишь ты, как раз на праздники приходится… В это время у нас всегда много покойников. Где же его тут отыщешь! У нас ведь сюда разные поступают: с больниц, с богаделен, в драках порезанных много, бродяг всяких, беспаспортных… Не оставлять же их на улице!

— Не оставлять, — охотно согласился Варнаховский.

— Так что не успеваем хоронить. Как же его звали?

— Феликс. Но при себе паспорта у него не было, по приметам отыскали.

— Ах, вот оно что… А как он выглядел?

— Похож на меня, роста такого же, немного помоложе будет.

Махнув рукой, санитар сказал:

— Да они теперь все на одно лицо.

— Могу я попрощаться с кузеном?

— С этим делом у нас строго, — замялся санитар, вытирая ладони о край халата. — Разрешение начальства требуется.

— Так ведь сейчас никого нет.

— То-то и оно что нет, придется вам подождать до утра. А там уж и посмотрите.

— Его заберет моя сестра. Сегодня я уезжаю в Милан, мне бы только попрощаться… — Сунув руку в карман, Леонид Варнаховский вытащил два флорина. — Вот, возьмите, это вам за хлопоты, только поймите меня правильно.

Санитар тыльной стороной ладони потер на скуле проступившую седую щетину, а потом обреченно вздохнул:

— Ну что же с вами поделаешь! Умеете вы уговаривать. Пойдемте, только чтоб недолго…

Открыв дверь, санитар впустил Варнаховского в полутемное помещение, потом прошел сам. При взгляде на трупы, разложенные на столах, у него невольно зародились мысли о вурдалаках и прочей нечисти.

— С этой стороны у нас те, кто удосужился помереть своей смертью, — хорошо поставленным голосом экскурсовода заговорил санитар. — А здесь — те, кому помогли. Кого в драке зашибли, кого карета переехала, а кто и руки на себя наложил…

Леонид шагал за санитаром, всматриваясь в застывшие лица покойников, молодых и старых. Наконец его внимание привлек мужчина с коротко стриженой бородкой, одетый в дорогой зеленый сюртук со следами крови. Внутри невольно сжалось, как если бы он всмотрелся в собственное неподвижное отражение.

— Вот он, — остановился Варнаховский, показав на чернобородого мужчину.

Санитар повернулся и, посмотрев на покойника, вынес вердикт:

— Э-э-э-э… Похож. А ведь он у нас, того… неопознанным лежал.

— Извините меня, но я бы хотел попрощаться с кузеном наедине.

— Оно, конечно, так, — с некоторым сомнением протянул санитар, — а только у нас порядок строгий, не полагается.

Вытащив еще флорин, Леонид сунул его в ладонь санитару.

— Кхм… — уложил тот деньги в верхний карман халата. — Я, конечно, понимаю… Это такое дело… Вы тут прощайтесь, а я за дверью постою.

Дождавшись, пока санитар уйдет, Варнаховский вытащил свой паспорт и сунул его во внутренний карман сюртука покойника. Теперь у того появилось имя: «отставной поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Леонид Назарович Варнаховский ». Покойник хранил невозмутимость и, по всему видать, совершенно не возражал против смены фамилии. Оно и к лучшему!

Быстрым шагом Леонид миновал столы с мертвецами и вышел из покойницкой. С души малость отлегло. Теперь немедленно на вокзал!

— Простились? — полюбопытствовал санитар, увидев Варнаховского. На затертой дощечке лежали куски нарезанного хлеба и две ярко-красные помидорки: к трапезе он готовился основательно.

— Да, теперь он не будет на меня в обиде, — коротко отвечал Варнаховский и вышел из морга.

Глава 34

Славный был плут!

Открыв утреннюю газету, Всеволод Рачковский тотчас обратил внимание на броский заголовок:

«УБИЙСТВО ПРЕТЕНДЕНТАНА БОЛГАРСКИЙ ПРЕСТОЛ».

Князь углубился в чтение.

«Вчера на русском кладбище в Вене был похоронен поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Леонид Варнаховский. Шесть дней назад с глубокой раной в груди и без признаков жизни его подобрали близ собора Святого Стефана и доставили в морг госпиталя для бедняков при французской миссии. В последний путь на катафалке, взятом напрокат, его проводил монах с двумя соотечественниками. А русский цветочный магазин выделил небольшой венок, перевязанный трехцветным флагом.

Как нам удалось выяснить, Леонид Варнаховский — это тот самый знаменитый аферист, что обманул самый респектабельный игорный дом в Монте-Карло «Гранд Казино». Именно он умудрился «продать» русский императорский дворец заезжему бизнесмену Генриху Моргану. Он наладил производство фальшивых денег в Германии, что привело страну к значительному кризису. Скрываясь от преследования полиции, Варнаховский обосновался в Болгарии, где выдавал себя за великого князя Николая Романова, изъявив желание стать болгарским царем. Народное собрание Болгарии единодушно проголосовало за его кандидатуру, однако за день до его избрания он был изобличен и вынужден был бежать из страны.

Следует сообщить, что почти во всех европейских государствах Леонид Варнаховский был объявлен в розыск. Будем надеяться, что неисправимый дуэлянт, мошенник и авантюрист останется под могильной плитой навсегда…»

Рачковский сложил газету. На душе отчего-то сделалось скверно. Уж такого конца для поручика Варнаховского он не желал. Родись тот в другое время, из него получился бы крупный политический деятель. Ему просто не повезло.

— Макар! — громко позвал князь.

— Что желаете, ваше сиятельство?

— Вот что, дурень, принеси-ка мне чарку водки. И закуску какую-нибудь.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — заторопился на кухню слуга.

Через несколько минут тот явился, держа в руках поднос, на котором стояла запотелая чарка водки и два ломтика хлеба, укрытых сырокопченой колбасой.

Осторожно взяв чарку, Рачковский произнес:

— На помин души раба божьего Леонида Назаровича Варнаховского.

Шумно выдохнув, он в один глоток выпил содержимое и, едва поморщившись, закусил хлебом с колбаской.

Скверное настроение малость отошло. Вспомнилось хорошее. «А славный был плут! — Хмурое лицо начальника заграничной российской агентуры осветилось улыбкой. — Мне тебя будет не хватать».

* * *

На противоположном конце планеты, в городе Нью-Йорке, подданный Франции граф де Дюнуа перечитывал европейские газеты, доставленные час назад. Скверно, что с европейскими новостями приходится знакомиться со значительным опозданием. Оно и понятно — все-таки им приходится преодолевать Атлантический океан. Статья во французской газете «Фигаро» его заинтересовала особенно. Называлась она «Убийство российского мошенника». Прочитав ее с интересом, французский граф победно улыбнулся: жаль, что отсутствует фотография покойника, был бы дополнительный повод для шуток.

— Элиз, — позвал он молодую красивую женщину. — Ты не хочешь взглянуть? — протянул он ей газету.

— А что это такое?

— Здесь пишут о том, что с месяц назад был убит Леонид Варнаховский, известный в Европе как международный аферист и мошенник.

— Вот как…

Женщина углубилась в чтение. Прочитав статью, она обняла за плечи супруга.

— Теперь я не сомневаюсь, что мы будем жить долго.

— Я очень на это рассчитываю. А еще хотелось бы прожить счастливо…

Эпилог

В сентябре 1894 года во время охоты в Беловежье Александр Третий почувствовал себя скверно. Берлинский профессор Эрнст Лейден, срочно приехавший по вызову в Россию, нашел у государя острое воспаление почек. А еще через месяц царь скончался в своем дворце в Ливадии, в возрасте сорока девяти лет.

В июне 1888 года трон объединенной Германии занял молодой честолюбивый Вильгельм Второй. Не пожелав находиться в тени влиятельного канцлера, он вынудил стареющего Бисмарка подать в отставку. В качестве компенсации «железный канцлер» получил почетный титул герцога и звание генерал-полковника кавалерии. Еще через несколько лет экс-канцлер принял участие в коронации всероссийского императора Николая Второго. Умер Бисмарк в почтенном возрасте. После тяжелой болезни, придя ненадолго в сознание, «железный канцлер» произнес:

— Я умираю, но с точки зрения интересов государства — это невозможно!

Действительный тайный советник, граф Александр Петрович Уваров указом императора вскоре был отправлен в отставку и последующие двадцать лет, до самой своей смерти, проживал в своем родовом имении Обухово под Смоленском. Место начальника Третьего делопроизводства Департамента полиции занял начальник первой экспедиции действительный статский советник Кирилл Федорович Бобровин. Поначалу он хотел избавиться от декоративной финиковой пальмы, необычайно разросшейся за последние годы, выставив ее в коридор, но потом передумал. И теперь всякое утро, придя на службу, поливал ее из миниатюрной зеленой лейки. У государя Александра Третьего Бобровин пользовался особым расположением: только за два первых года на новом посту он сумел раскрыть четыре террористических заговора, направленных против государя и его семьи, за что был отмечен Императорским орденом Святого Равноапостольного князя Владимира 2-й степени.

Спустя пять лет после переезда в Америку супруги Дюнуа (точнее, Леонид Варнаховский и Элиз Руше) получили американское гражданство. Однако авантюрная жилка не позволяла отставному поручику сидеть без дела: граф занялся сбором денег на строительство Транссибирской магистрали и, сколотив значительный капитал, уехал во Францию, где прожил до конца жизни в Коломбо (небольшом городишке под Парижем). Соседи-иммигранты помнили его как высокого худого старика, одетого во френч с золотыми погонами. На его груди сверкали золотая цепочка от часов и орден Святого Станислава. Слегка крючковатый нос делал его похожим на стервятника. Шевелюра графа была точно такой же густой и черной, как и в молодости, лишь борода и усы сделались белоснежного цвета, а широко открытые глаза молодо сверкали из-под густых мохнатых бровей. При знакомстве, видно, памятуя о своем былом претендентстве, он представлялся не иначе, как «его высочество». Рядом с ним всегда была миниатюрная привлекательная молодящаяся старушка. Судя по правильным чертам лица, в молодости она была весьма обворожительной. Ей приписывали многочисленные романы, в том числе и с великим князем Николаем Константиновичем Романовым, но трудно было сказать, насколько это было правдой.

Валерий Михеевич Христофоров вскоре вернулся в Монте-Карло, где вновь занялся коллекционированием монет и среди коллег пользовался немалым уважением. Комиссар полиции Луи Кошон любил заходить к нему по вечерам, чтобы послушать интересные истории об античных монетах. Порой приятели засиживались до самого утра, попивая сладкое итальянское вино. С Леонидом Варнаховским Христофоров больше не встречался и, сиживая порой на крыльце, широко улыбался, вспоминая занятного малого, поручика лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

Евдоким последовал в Америку следом за Варнаховским. Продав карету и лошадей, он обзавелся небольшой квартирой в Нью-Йорке, а вскоре женился на пышногрудой красавице Варваре, дочке от эмигрантов первого поколения, которая за восемь лет родила ему семь детей: шесть мальчиков и одну девочку. Более от жизни он ничего не желал. Правда, когда тосковал по дому, мог на неделю уйти в запой, а то вспоминал про забавные чудачества своего хозяина Леонида Варнаховского, где находилось место и для его скромной персоны.

Стефану Стамбулову, прослывшему в Болгарии неустанным Казановой, после скандальной истории с женой военного министра пришлось уйти в отставку. А годом позже он подвергся нападению со стороны нескольких неизвестных лиц, нанесших ему тяжкие раны, от которых через три дня умер в страшных мучениях.

Примечания

1

Вольф по-немецки «волк».

Content

Евгений Сухов
Русский вор

Часть I Чеканка монет

Глава 1 Выгодное предложение

Глава 2 Сделка состоялась

Глава 3 Должник

Глава 4 Фокус фальшивомонетчика

Глава 5 В группе имеется информатор

Глава 6 Выгодное предложение

Глава 7 Совершенная подделка

Глава 8 Приму ваши деньги!

Глава 9 Особые приметы

Глава 10 Интересное предложение

Глава 11 Настоящие деньги

Глава 12 А вот это уже горячо!

Часть II Печатание фальшивок

Глава 13 Где найти гравера?

Глава 14 Он нам необходим

Глава 15 Проигрыш

Глава 16 Интересно взять за шкирку!

Глава 17 Ступайте, у меня много дел

Глава 18 Досадный промах

Глава 19 Где печатные станки?

Глава 20 Это налет!

Глава 21 Четырьмя часами ранее…

Глава 22 Я — фальшивомонетчик

Глава 23 Аудиенция

Часть III Претендент на престол

Глава 24 Самозванец

Глава 25 Присылайте связника

Глава 26 Ваше дело деликатное

Глава 27 Интересный материал

Глава 28 Господа, прошу угомониться!

Глава 29 Подходящая кандидатура

Глава 30 Покушение на государя

Глава 31 Секретное послание

Глава 32 Спасибо за предупреждение

Глава 33 Прощание

Глава 34 Славный был плут!

Эпилог