Наталья Горбачева

Без любви жить нельзя

Предисловие

Написать учебник, научающий человека распознавать действие Божественного Промысла, невозможно. «Дух дышит, где хочет» (Ин. 3:8) и, кроме того, каждый человек уникален, что, собственно, и «заставляет» Божественную Любовь уникально действовать в жизни каждого. Но попытаться научиться видеть Бога в своей обыденной жизни можно, используя опыт других, уже услышавших таинственные Божественные «толчки» в своем сердце. Описание подобного опыта, несомненно, присутствует в рассказах известной и церковному, и светскому читателю писательницы Н. Б. Горбачевой.

Привлекает простота, сочность стиля и искренность рассказчицы. Несмотря на обилие в тексте местоимения «я», при чтении это «я» непостижимым образом отступает на задний план, и читатель окунается в атмосферу вездеприсутствия Божия. Современный человек, желая обратиться к Богу, всюду ищет чудес, особого «знамения», а Бог открывается ему в простой повседневности. Хотя, впрочем, и некоторые особенные «знамения» в рассказах Н.Б. Горбачевой тоже присутствуют. Но, описывая их, автор умеет многие важные вещи объяснить без слов, вернее, «между строк». Во всяком случае, читателю, еще не знакомому со святоотеческой литературой, будет ясно, что духовное качество «чуда» опознается не иначе как по его духовным плодам, всегда устремленным к единой цели — направить к Богу человеческое сердце. Но чудо более великое — когда человек не теряет этот, однажды обретенный, вектор христианской жизни, несмотря на множество соблазнов. Это, может, и есть самое главное чудо, описанное в этой книге.

Исключительно трезвый взгляд автора на духовные реальности позволяет ей выявлять Божественный зов к человеку там, где более всего бывает разных суеверий. Таков, например, сон «ОльгИванны», в котором давно умершая соседка стучит в ее окно и просит соли, после чего героиня рассказа наяву вспоминает, что никогда еще не читала заупокойных молитв по ней. Но почему сон приснился только спустя десятилетия после смерти? И здесь — редкий случай, когда автор явно помогает читателю найти ответ: «Ольг Иванна» долгим подвигом жизни по заповедям приобрела истинную христианскую любовь и веру, сделавшись той самой «солью земли», которая защищает мир от гниения и разложения. Может, кто-то увидит «частичку» себя в персонаже, который занимается научной апологией христианства, еще не познав, что суть христианства — в любви к ближнему; а прочитав рассказ о «Сирийском чуде», задумается над тем, что христианская вера и легковерие — разные вещи. Описание автором случившегося в паломничестве на Синай приводит к пониманию, в чем смысл посещения святыни, вызывает желание последовать благому примеру.

Предлагаемая читателю книга читается легко, но побуждает, как кажется, к работе, прежде всего человеческой воли. Хочу ли я увидеть Бога в своей жизни? Не будет ли страшно от видения этих «повседневных» действий Божественной любви? И почему может быть страшно, если Бог есть Любовь? Не потому ли, что ощущения Бога как Любви еще нет, а нет потому, что еще хочется жить только «по-своему», чтобы никто и ничто твоей жизни не мешало?

Каждый читатель непременно задаст свои собственные вопросы, но они будут. Книга никого не оставит равнодушным. И это самое главное.

Н. Н. Павлюченков, кандидат богословия, кандидат философских наук, преподаватель миссионерского факультета ПСТГУ

Бог терпел и нам велел

Первый свой приезд в Псково-Печерский монастырь связываю я с явным вмешательством Промысла Божия в мою тридцатилетнюю жизнь. Время — середина восьмидесятых прошлого века. О моей вере тогда не было и речи. Я не знала Бога, но Он мне уже тогда весточки посылал…

После окончания ВГИКа я стажировалась на киностудии им. Горького (с любимой студенческой приставкой — «опыта»). И вот «дружным творческим коллективом» поехали мы на экскурсию в Таллин — столицу советской заграницы. Я любила ездить в Прибалтику — «дохнуть свежим воздухом свободы». «Дохнули» тогда, помнится, удачно и в высшей степени интеллигентно — жили в самой гостинице «Виру», прорвались в какой-то ночной ресторан, попали в варьете, смогли купить по несколько бутылок на брата ликера Vana Tallinn. Ну и вообще — бродили по Старому городу, улочки которого сохранили свой облик со времен Средневековья — той таинственной «эпохи Возрождения», до которой, как тогда нас учили, сермяжная Русь так и не доросла. О том, что у православной России особый талант среди народов, за который она получила наименование Святая Русь, мы тогда даже не слышали…

И вот после славного времяпровождения в Таллине случился большой конфуз. Собрав всех утром в холле гостиницы, наша групповод объявила, что потеряла обратные билеты на поезд. Молодая девчонка пыталась объяснить туристам, как ее это угораздило, сейчас не припомню… Извечные русские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» ребром встали перед группой советской творческой интеллигенции. Из гостиницы «Виру» нас выставили, как положено, в двенадцать дня, а поезд в Москву отправлялся только вечером. Билетов на него, естественно, не было, да и денег у туристов — тоже. Возникла какая-то до смешного безвыходная ситуация.

Но тогда, при СССР, Эстония приходилась еще России братской республикой, и люди добрее были. Мы все, человек двадцать, во главе с рыдающей групповодкой, решительно отправились в таллинское турбюро. Переговоры сначала не клеились, мы поняли, что местными усилиями проблему не решить. Тогда групповодка настояла, чтобы позвонили в Москву — раз, потом еще и еще раз. Наконец каким-то образом договорились, что нас отправят из Таллина на автобусе.

Только к ночи пригнали видавший виды ободранный автобус «Турист». Это, конечно, было не по-братски. Даже провинившаяся групповодка возмутилась. Но делать нечего — сели. С утра моросил холодный прибалтийский дождь, который теперь сделался ненавистным даже в Старом городе — все устали и проголодались, а автобус оказался теплым да еще и с бутербродами.

От того, что все-таки добились своего и едем в Москву, настроение не у всех было отвратительным. Наши оптимисты стали жалеть непутевую групповодку, потому что в Москве ее ждал как минимум строгий выговор или даже увольнение с работы с «волчьим билетом». По дороге, перед тем как заснуть, великодушно решили, что соберемся и пойдем просить начальство турбюро, чтобы ее не сильно наказывали — с кем не бывает!

Нашего русского водителя звали Саша. Надо заметить, что он решился на настоящий подвиг, когда согласился ехать на раздолбанном автобусе тысячу километров без напарника. Мы еще в Таллине возмущались, почему так, товарищи эстонцы, он же нас угробит, дайте второго водителя. Но товарищи категорически отказывались это делать, чтобы мы, в свою очередь, отказались от поездки на автобусе и разрешили ситуацию как-то по-другому. Получилось бы, что и указ из центра выполнен, и лишних проблем — отправлять чужих туристов за свой счет — нет. Но Саша очень просто сказал: «Да не волнуйтесь вы, доедем с Божьей помощью» — и тем самым почему-то вселил в москвичей уверенность в благополучном исходе. Наша группа была молодежной, хотелось новых приключений, а киносюжет сам просился в руки. Уверена, что Сашино «с Божьей помощью» никто тогда даже и не услышал. И вряд ли кто знал, что это такое… Кстати, как потом выяснилось, бутерброды для группы были за его счет.

Ночью, по-моему, все спали как убитые, кроме, конечно, Саши. Рано утром, впотьмах, разбудил нас его голос, дребезжащий через микрофон: «Подъем! Зеленая стоянка! Выходим размяться! Подъем! Подъем!» Растормошив спящую публику, водитель соскочил с подножки автобуса и растворился в негустом тумане. С полчаса мы ждали его, строя всякие предположения, самое страшное из которых «вот, тихоня, завез на погибель несчастных русских туристов». Когда чуть рассвело и туман стал рассеиваться, кто-то первый углядел и крикнул: «Ничего себе! Тут монастырь! Какой-то неразрушенный!..» Делать нечего, пришлось вылезать из автобуса — «глянуть на достопримечательность». Зевая и поеживаясь от холода, вышли, но не все, половина осталась досыпать. Автобус стоял на ровной площадке метрах в тридцати от мощных стен неизвестного монастыря. Ворота были чуть приоткрыты, и в них, суетливо крестясь, прошмыгивали какие-то странные люди — в основном старушки и старики… Не туристы — факт! Для меня это зрелище было полно восторга первооткрывателя, всегда возникавшего, когда я, студентка ВГИКа, ездила с курсом в Белые столбы, в Госфильмофонд, смотреть культовые «зарубежные фильмы», о существовании которых советский зритель и не подозревал. И здесь — настоящее кино, итальянский неореализм! Куда спешили эти сумрачные, плохо одетые люди? Неужели это происходит у нас, в советской стране?

Перед монастырскими вратами еще несколько вышедших из автобуса человек затормозили и внутрь войти не решились — мало ли что, все-таки культовое сооружение, а мы трудимся на идеологическом фронте! Со мной двинулись двое или трое — не помню, потому что вообще мало что запомнилось из этого первого посещения монастыря. В память врезался лишь эпизод, как я спускаюсь по крутой, вымощенной камнем дороге вниз, к Успенской пещерной церкви. Смотрела все время на камни, боялась упасть. На удивление, внизу топталось порядочно народа. Было воскресенье. Видимо, кончилась ранняя литургия. В храм я не зашла, потому что совсем ничего не знала про эту жизнь, а экскурсовода — не было. Увидев, что все скапливаются около какой-то палатки, решила — дают «дефицит», и тоже подошла. Внутри, как оказалось, эта лавка-палатка была увешана иконами — небольшого размера, аляповатыми и откровенно «самопальными», то есть сделанными не теперешним фабричным способом. Эти иконы представляли собой наклеенные на картонки черно-белые и редко — цветные фотографии, но и их народ бойко раскупал. Подобный ажиотаж мне был непонятен…

Я повернулась, чтобы пойти назад, но увидела Сашу, выходящего из церкви с каким-то человеком в черном, монахом. Они недолго поговорили и разошлись. Я повернулась к палаточным иконам, чтобы он меня не заметил. Тут мой взгляд упал на одну из цветных фотографий. Меня поразила необыкновенная красота Божией Матери, на ней изображенной. Я протиснулась к самому прилавку и спросила: «Сколько стоит?» Монах обернулся на икону и сказал: «Десять рублей». «Как десять?» — возмутилась я такой непомерно высокой цене. «Сестра, — ласково ответил монах. — Никто же не заставляет тебя покупать». Я обиделась и отошла в нерешительности… Подумала — надо все-таки что-то купить на память, наверняка больше никогда сюда не попаду… И купила. В кармане оставались последние три трешки и рубль с мелочью. Надо заметить, что в те времена городская булка стоила семь копеек.

Я вышла за монастырские ворота и глянула в сторону автобуса: показалось, что его нет, уехал… На несколько мгновений меня охватила настоящая, до тошноты паника. Даже подумалось: всё, погибла. Холодно, голодно и несколько гривенников в кармане. В монастыре не помогут — это вам не турбюро. Я взглянула на купленную икону — зачем она мне! Пойду верну, не отдадут деньги — скандал устрою, пронеслось в голове. С тоской снова посмотрела в сторону автобуса — он стоял на прежнем месте как ни в чем не бывало. Это было какое-то наваждение. Еще проскользнула мысль — а вдруг не наш? Неважно, буду умолять вывезти меня отсюда и без оглядки побежала к автобусу.

Все наши сидели на своих местах и спали. Проходя мимо водителя, тихо спросила: «Что это за монастырь?» Он так же тихо ответил: «Псково-Печерский». И всё. Я подумала, что из этого приключения можно сделать хорошую новеллу. Спать не хотелось. За долгую дорогу навертелся в голове целый сценарий. Сейчас бы назвали: мистический триллер с бабушками-изуверками. Какой же он был глупый! Не знала еще я, что во времена гонений спасли Русскую Церковь именно прихожанки-бабушки «в белых платочках» и прошедшие войну хромые дедушки, подобные увиденным мною в монастыре: они не давали закрывать храмы, молились в них, не боясь репрессий, тайно крестили внуков…

Благополучно, «с Божией помощью» доехав до Москвы, хмурые и уставшие, все молча вышли из автобуса, помахали Саше ручкой и сразу же забыли о нем. Хорошо, что хорошо кончается. В редакции еще целый месяц мы бурно обсуждали происшествие с потерянными билетами, но о монастыре — ни слова, будто и не было его. Про Сашу поминали вскользь: он был, как мы поняли, «верующий», пиши — «сумасшедший». К тому же не монах ли?..

Мне не давала покоя мысль, зачем потратила я целых десять рублей на ненужную фотографию иконы. На эти деньги можно было бы взять у перекупщиков какой-нибудь хороший альбом мирового художника. А лучше — оставить на черный день: на десять рублей запросто можно протянуть две, а то и три недели… Состояние, когда в кошельке восемь копеек и впереди — мрак неизвестности, мне, как человеку свободной профессии, было уже знакомо.

Засунула я икону в какие-то книжки. Изредка она попадалась мне на глаза — и снова: зачем? Что с ней делать — непонятно, а выбросить — рука не поднималась. Именно из-за красоты Изображенной на ней. Во всех переездах икона следовала за мной. Наступил момент, когда в моем доме появились и первые сознательно купленные иконы. И тогда очень захотелось мне узнать, как называется привезенный из Псково-Печерского монастыря образ Пресвятой Богородицы. Но еще несколько лет сделать это было затруднительно. Книги по иконописи найти было трудно, знакомые, «подкованные» в этом деле, у меня тогда отсутствовали…

Тайна иконы открылась в нужный момент. Спотыкаясь и падая, я уже шла по жизни с верой, знала евангельское «многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» [1], но не могла и предположить, как много Господь посылает этих скорбей и болезней, чтобы очистить душу человека от накопившихся грехов… Часто исповедовалась, искала духовных людей, говорила со священниками. Так разрешались какие-то проблемы. Но очередной волной к моей жизни прибивало новые испытания и искушения… Было от чего унывать. В один из таких тоскливых моментов ко мне в руки попала книга «Иконы Божией Матери». Я стала ее рассматривать. Сначала многие изображения казались одинаковыми: Богородица с Младенцем Христом. Но ангелы… ангелы, как на моей, были только у «Страстной». На вид, казалось, два таких веселых ангела у лика Богородицы, которые будто забавляли какими-то игрушками Богомладенца. Но не радостно Младенец взирает на ангелов, ибо держали они — орудия страстей (страданий) Господних в последние часы Его земной жизни: крест, губку на трости и копие. На Кресте Спаситель был распят; губкой, пропитанной уксусом, Ему смачивали уста; копием воин пронзил Его, желая удостовериться в Его смерти. «Господи! — захотелось крикнуть. — Господи, за что? За что эти страдания Безгрешному?»

«За твои и всего мира грехи…» — ясно отпечатлелось в душе. «Бог терпел и нам велел», — вспомнилась вдруг пословица. «Терпеть велел». Почему надо терпеть? Сколько? В тогдашних моих несчастьях священники, к которым я обращалась за советом, утешали: «Терпи, пройдет»… Сколько же терпеть, нет сил! «Терпи, больше, чем человек может вынести, Бог испытаний не пошлет», — отвечали мне… Всем сердцем я поняла это, разглядывая в памятный день Страстную икону Божией Матери. Будто бы случайно лет пятнадцать назад купленная в Псково-Печерском монастыре, она предназначалась именно мне. Почему? Как оказалось, день ее памяти приходился на день моего рождения. Это что-то знаменательное… И я успокоилась. До нового девятого вала. Опытно я теперь знала, что в любой тяжелой ситуации Господь пошлет в свой срок и утешение… Милосердный Бог терпел и нам велел. Он же терпит нас.

Неискушен — неискусен [2]

До некоторого времени мне как-то удавалось справляться с жизненными проблемами самой, в основном — терпением… Я даже посмеивалась над теми, кто рвался разрубить жизненный узел с помощью старца. Много ли их, истинных старцев, дало наше время? Точно я знала об одном — архимандрите Иоанне (Крестьянкине), который в Псково-Печерском монастыре был духовником братии. Я бы и поехала к нему, нескладух в жизни хватало, но останавливало высокое его звание «духовник братии». Кто я, грешная душа, чтобы занимать духовного человека глупостями своей обычной жизни? Потерплю лучше.

Слышала от одной, которая ездила за тридевять земель, от другой, нашедшей старца в противоположном углу России, от третьей, обретшей старца рядом, в Сергиевой лавре: «Вот батюшка помолился…» — и всё стало на свои места. Но с детства я была научена, что человеку самому надо прилагать много усилий, чтобы чего-то добиться в жизни или изменить ее. Разве можно надеяться только на чьи-то молитвы? Получается как в анекдоте: «В городе нешуточное наводнение, вода прибывает, все спасаются, как могут. Только Ваня сидит на крыше и ждет, когда его Бог спасет. Одна лодка проплывает, другая, третья, люди предлагают спуститься с крыши и плыть с ними подальше от стихийного бедствия, но Ваня всем отвечает, что Бог его спасет. Так и утонул. И вот уже на том свете предъявляет он претензию Самому Всевышнему, почему Он его не спас. И был ему ответ: Я же тебе три лодки посылал, почему не спасался…» Я боялась быть похожей на этого Ваню…

Годам к сорока наступил тот самый момент, когда ничего другого не оставалось, как искать по себе молитвенников, потому что кризис наступил по всем вертикалям и горизонталям моей жизни…

В течение нескольких лет до этого жила я в гражданском браке — как то водилось у творческой интеллигенции — с человеком, профессия которого гордо звалась физик-теоретик. В юности, помню, грела меня высказанная не раз мысль, что хочется выйти замуж только за гения, чтобы посвятить ему жизнь… Откуда взялась эта мысль? Она витала в воздухе. В то время в СССР физику окружал ореол романтики, быть физиком считалось очень престижно, кипели споры между «физиками» и «лириками» с явным преимуществом «физиков». К началу перестройки «новые песни придумала жизнь», но я, видимо, так и осталась под влиянием своего «идеалистического инфантилизма», который и сыграл со мною злую шутку.

Влюбилась я в физика из Академии наук, и совсем не за человеческие качества, а из жалости, что «жена его не понимала и создавала такие условия, при которых думать и творить невозможно». Подумала, какая глупая жена, если не дает такому талантливому человеку реализовывать себя. Вот он — тот самый непризнанный гений, о котором мечтала… Творческих успехов у меня не было и в помине, дай, думаю, помогу человеку умному и симпатичному возможностью творить, как ему хочется. Впрочем, пора было и замуж выходить. Через неделю после нашего случайного знакомства и нескольких взаимообогащающих разговоров Вадик переехал ко мне в коммуналку и занял одну из двух моих комнат.

А мы случайно повстречались,

Мой самый главный человек.

Благословляю ту случайность

И благодарен ей навек… —

с радостью подпевала Анне Герман. Но быстро поняла — это засада!

Я и не предполагала, что у умных физиков-теоретиков ум бывает какой-то однобокий, одержимый единственной, необъяснимой страстью «познать тайны Вселенной».

— Для чего? — удивлялась я.

— Ради научного прогресса! — отвечал Вадим.

— Что это такое? Каковы его критерии?

— Научный прогресс — это процесс непрерывного, расширяющегося и углубляющегося познания окружающего мира, освоение микро— и макрокосмоса, — слышала я известный ответ.

Наши споры были нескончаемы.

— А вот американский физик Джонатан Хюбнер считает, что уровень прогресса замедляется начиная с 1873 года. Потому что некоторые направления науки и техники не развиваются из-за их экономической невыгодности и потом… Способность людей поглощать знания подходит к концу, и в результате делать новые открытия становится все труднее. Прогресс твой потихоньку сдувается, — усмехалась я.

— Да, — соглашался Вадим. — Изобретатели прошлого использовали те идеи, до которых было легче всего «дотянуться», а теперь приходится прилагать всё больше усилий для решения более сложных проблем. Но главное, из-за массы уже накопленных знаний ученым приходится тратить гораздо больше времени на образование, период их активной жизни, посвященный собственно научной деятельности, становится короче. Открытия теперь требуют больше времени. Нобелевские лауреаты стареют, и это о многом говорит… Вот мне сорок лет, и я бьюсь над одной проблемой, но, понимаешь, мне не хватает знаний доказать.

— Ты хочешь получить Нобелевку?

— Почему бы нет? — серьезно отвечал он. — Ох, и заживем мы с тобой, Наташик, тогда…

— Хорошо. Скажи, зачем нужны эти новые открытия? Чтобы полететь на Марс? И там яблони посадить… Или изобрести новое оружие? Нет, не так. Чтобы придумать и внедрить в человечество новую болезнь и потом заняться созданием новой вакцины против нее? Главное — все при деле.

— Строго говоря, критериев прогресса не существует, — соглашался Вадим. — Большинство людей думает, что прогресс знаменуется только улучшением жизни населения. В истории же человечества часто бывало так, что при явном движении вперед подавляющему большинству населения жить становилось хуже.

— И тогда в чем смысл прогресса?

— В том, чтобы человек мог гордиться собой!

— Ну… Это обычное искушение Адама, которому диавол предложил: будьте как боги. Ты хочешь быть таким богом?

— Хочу.

Поначалу я не могла четко сформулировать свое отношение к этому «хочу». С одной стороны, солдат, не мечтающий стать генералом, так и останется солдатом. Но с другой — нехорошо в этом победоносном шествии идти, не замечая, что делаешь больно другим, по головам. Нет, не по головам знакомых академических ученых ради научной карьеры… Вадима почему-то совсем не заботило то, что происходит с его пятнадцатилетним сыном — ведь трудный возраст! К тому же, что его мать, бывшая жена моего физика, потеряла в перестройку работу.

Вадим считал себя «верующим в душе», но не был крещен. Он спорил с позиции «чистого разума». Я же в спорах и первых ссорах пыталась протолкнуть мысль о безнравственности современной науки.

— Вы, ученые, свой любопытный ум суете безо всякой опаски в глубочайшие глубины мироздания — в полной уверенности, что имеете право, — возмущалась я. — Желаете, как говорил один мой знакомый, «взять Бога за бороду». Никто не думает, что случайно можно выпустить джинна из бутылки. И всё! Третья мировая! Понимаешь?

— Ты, Наташик, преувеличиваешь, как всегда, — улыбался Вадим. — А давай пообедаем? Что там у нас сегодня?

— Кусок хлеба с селедкой и кипяток, согласно твоей зарплате… Мои деньги кончились.

— Обещали выдать всенепременно! Дорогой Наташик, давай будем выше этих денежных расчетов, которые убивают любовь… Хорошо? Вечером ты, кажется, борщ варила, я обонял его прекрасный запах даже в своей келье…

Вадиму нравилось, как я готовила, хвалил, что — «лучше бывшей жены».

— Хорошо. Только есть будем молча, — просила я. Наши споры начинали сильно утомлять меня.

— Конечно, как скажешь… То, что ты говоришь, очень интересно. Мы, ученые, действительно как-то не задумываемся о последствиях… Над этим стоит «поразмыслять»…

И он снова и снова ловил меня на слове… Наша совместная жизнь превратилась в сплошную говорильню. Если Вадим не сидел за какой-нибудь очередной книгой в моей второй комнате — «своей келье», как называл ее, то непременно оттачивал на мне остроту своего «философского» ума. В сущности, его ум нельзя было назвать однобоким: Вадим, в отличие от меня, был очень начитан и в классической, и современной литературе, прекрасно разбирался в музыке, профессионально играл в теннис. Когда он успел все это освоить, удивлялась я. Настоящий человек Возрождения. А я — обычная «образованщина», поэтому в разговоре с ним могла доносить лишь общий, но важный для меня смысл:

— Уверена на двести процентов, что человек никогда не сможет открыть даже малую часть тайн Вселенной, потому что ее Бог создал, а не старший научный сотрудник, хоть бы и физик-теоретик. Это во-первых. Во-вторых, есть тайны, перед которыми нужно просто склонить смиренно голову — например, зачатие ребенка или попроще — сезонная смена погоды. Если человек настырно начнет туда совать свой нос, это будет означать, что он замахнулся спорить с Богом. Переделывать то, что Он так премудро создал. Согласен?

— Ну… только отчасти… — пожимал он плечами. — Ты, оказывается, просто ригористка!

— …А в-третьих, если все тайны будут разгаданы, физикам-теоретикам нечем будет заняться! И зарплату платить не будут совсем. Мне тут халтурку подкинули, пойду поредактирую… Товарищи ученые, доценты с кандидатами! Замучались вы с иксами, запутались в нулях…

— Сидите, разлагаете молекулы на атомы, — подхватил он песню Высоцкого. — Забыв, что разлагается картофель на полях…

— Считаю эту мысль очень глубокой… — пока еще мягко намекала я, начиная догадываться, что в бывшей семье он занимался исключительно самообразованием, отчего и произошел разрыв.

Много раз я предлагала Вадиму креститься, чтобы повенчаться. Но он «не видел в этом смысла» и даже цитировал Евангелие: «И жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его» [3]. Наконец я твердо сказала, что в таком случае нам придется расстаться, потому что не хочу жить в блудном грехе и боюсь в таком состоянии причащаться. «Ради меня» Вадим согласился креститься и после крещения попросил называть себя только полным именем Вадим. Старое уменьшительное Вадик, которое он до того любил, совершенно ему разонравилось.

Я не понимала смысла его работы. Он все время писал и переписывал какие-то статьи, искал, куда их определить, по-прежнему много читал научной, философской и художественной литературы. При этом уговаривал меня писать «в стол», потому что я «очень талантливый человек и нельзя зарывать свой талант в землю». Неделями он не ходил в институт — потому что там «сидеть негде», приносил мизерную зарплату — потому что «всё рухнуло в перестройку и наука теперь никому не нужна». Это была не новость. Мой одноклассник, с красным дипломом окончивший МФТИ и подавший большие надежды в науке, ради семьи переквалифицировался в торговца холодильным оборудованием. Сама я старалась подработать, где только возможно. Что делать — жизнь! И надо было как-то к ней приспосабливаться. С телевидения я ушла — стало противно печь «жареные факты» и «вешать лапшу на уши» бедному телезрителю, которому после идеологически выдержанных и во многом чистых зрелищ советского «застоя» стали предлагать бульварное искусство одуревших от появившейся свободы «самовыражения наизнанку» творцов.

В течение целого года за копейки я подвизалась «классной дамой» в открывшейся православной гимназии. Моей обязанностью было сидеть на уроках и следить за поведением учеников — прекрасная должность при двух высших образованиях… Другой работы, чтобы без ущерба для души, не находилось. Наверно, Бог дал мне возможность спокойно обдумать свою нынешнюю ситуацию: на уроках было полно свободного времени. Но ничего существенного в голову не приходило. Думалось лишь об одном… Мамаши моих учеников были младше меня. У меня должны быть вот такие же по возрасту дети… Разговор о детях Вадим не заводил. Однажды я сама подняла эту тему.

— Наташик, ну зачем двум талантливым людям дети? Мы их только испортим. Признанный факт, — ответил он.

Было в этом рациональное зерно — сколько несчастных детей выросло у знаменитых талантов… Себя я талантом считать никак не могла и даже смирилась с мыслью, что моя творческая карьера закончилась, едва успев начаться. Но чем больше я узнавала Вадима, тем меньше мне хотелось для своего ребенка такого папашу, как он. Вопрос повис в воздухе. Чем прогневала Тебя, Господи, часто воздыхала я. Почему не даешь мне детей? Наверно, я не смогу их хорошо воспитать.

— Ты зря ушла с телевидения, — поднял он другую тему…

— Почему же зря? У них теперь главные герои экстрасенсы, проститутки и бандюки. Буду писать «в стол», ты же этого хотел… — насмешливо ответила я. — Вопрос в другом: кто будет носить в дом деньги?

— Бог управит, Наташик, не переживай, Бог управит, — Вадим после крещения быстро усвоил православную терминологию. Его память была очень цепкой. — Нам ведь с тобой немного надо…

— У меня пальто зимнего нет… Вадим, ты слышишь? Холодно в куртке зимой…

— Хочешь, чтобы я бросил свое научное рукоделие и пошел в работяги? — он по привычке давил на жалость.

— У нас семья или что?

— Ну, хорошо, хорошо, давай повенчаемся. Если ты так хочешь… Хоть в это воскресенье.

— Спасибо за одолжение, не стоит. Не пойму, чего хочешь ты. Если заниматься только наукой, а не семьей — живи один. Хоть в бочке, как Диоген. Наука — это служение, а не халява, — хлопнула я дверью и пошла «пожалиться» к своей девяностолетней соседке по коммуналке Анне Вячеславне, с которой мы к тому времени очень сблизились…

— Деточка, я не имею никакого права вмешиваться в вашу личную жизнь… — внимательно выслушав меня, ответила она. — Но если хотите знать мое мнение… Я вам прочту прекрасное стихотворение Степана Щипачева… — и мастерски продекламировала.

Любовью дорожить умейте,

С годами дорожить вдвойне.

Любовь — не вздохи на скамейке

И не прогулки при луне.

Все будет: слякоть и пороша.

Ведь вместе надо жизнь прожить.

Любовь с хорошей песней схожа,

А песню не легко сложить.

— Гоните его в шею, — улыбнулась она, как бы стесняясь своих слов.

— Но он же сам должен понять, что надо уйти! — воскликнула я.

— У него здесь, — Анна Вячеславна приложила руку к сердцу, — пусто.

— Да у него здесь, — я постучала костяшками пальцев по своему лбу, — черная дыра! Шизик-теоретик…

Поняв, что Вадим — герой совсем не моего романа, я очень долго не могла решиться на разрыв: нелегко расставаться с иллюзиями, и первой была та, что человек может исправить другого человека… Действительно, это под силу только Богу. К тому же Вадиму было некуда идти. Добрый муж перевез ко мне из бывшего дома около двух тысяч томов библиотеки, а «своим» оставил трехкомнатную квартиру, к слову сказать, тещину. Я поначалу обрадовалась такому неожиданному книжному богатству — мой физик собирал тщательно и много лет личную библиотеку: «доставал», выискивал, выменивал, целое дело… Но мало-помалу мне открылось, что и собирание книг, и чтение, и приобретение новых знаний, став самоцелью, превращается в натурального идола. Это мало отличается от того, как фанаты творят себе кумира из какой-нибудь «звезды», богачи — из денег, спортсмены — из наград, писатели — из славы. Умный и талантливый Вадим оказался обычным идолопоклонником… Лиши его этих книг — сойдет с ума… Книги были его «собеседниками». Люди интересовали его лишь постольку поскольку…

Из-за того, что он был почему-то не в состоянии сделать карьеру в физике, из-за неуверенности в себе, из страха одиночества Вадим сделался актером. Когда приходили друзья, он был само обаяние, радушие и гостеприимство. Он «обаял» моих провинциальных родственников, даже священников в нашей церкви, куда мы стали ходить туда вместе после его крещения. Пытаясь разубедить его очередную жертву в том, что он в действительности безжалостный и самолюбивый и я первая подпала под его «обаяние», тем самым только подливала масла в огонь. Злой и самолюбивой мегерой, которая не ценит такой талант, стали считать меня… Пришлось по-христиански смиряться и с этим: меня действительно стала раздражать и его библиотека, и он сам до такой степени, что хотелось бежать куда глаза глядят из моей уютной, с огромным трудом доставшейся коммуналки с прекрасной соседкой. Я стала злой, а думала, что добрая…

Только две мои близкие подруги знали истинное положение вещей и в унисон гудели: «Да выгони ты этого шизика, выстави вещи на лестничную клетку — и привет семье. Такой не пропадет. Он же из тебя все соки высосет…»

Нет, думала я, они москвички и не понимают, что нельзя выгонять человека на улицу, сама я сколько скиталась по разным углам, когда приехала в Москву, — никому такого ужаса не пожелаю. А у него никакого житейского опыта… И все-таки он талантливый ученый. И наверно, я его еще чуть-чуть люблю… Да и вообще не в этом дело. Моя новоначальная христианская совесть еще не могла ясно различать, что такое хорошо и что такое плохо. Лет десять назад, рассуждая по-житейски, я бы в два счета разбежалась с ним. А как поступить по-христиански?

Вадим все время говорил, что, если надоест, он вернется к жене. Набравшись смелости, я позвонила его бывшей поинтересоваться, не заберет ли она его обратно?

— Барышня… Как вас зовут? Кажется, Наталья… Наталья, вы не представляете, какую вы оказали услугу, что избавили меня от него, — устало ответила она. — Мы сменили все замки. Ноги его здесь больше не будет!

— А если он захочет разменять вашу квартиру?

— Он? Никогда он этого не сделает. Всего вам хорошего. — И в трубке загудело.

После звонка меня одолела изматывающая душу рефлексия — бесконечное пережевывание произошедшей с Вадимом встречи и ее последствий: где я сделала ошибку, можно ли было поступить по-другому, что теперь делать, ведь случайного ничего нет? Что-то я должна понять, чего совершенно не понимала. Встреча, конечно, злосчастная, но ведь она подтолкнула человека к крещению, открыла путь ко спасению, надо проявить к заблудшему христианскую любовь и самой научиться любить не за что-то, а несмотря ни на что… Видимо, теперь он — мой крест. Надо венчаться, уговаривала я себя. Но потом вдруг обнаруживалась какая-нибудь мелочь, например, что пока я была в гимназии, Вадим съел жареную курицу, которая была рассчитана на три дня. Он оправдывался тем, что «был голоден и не заметил, как съел». Но чтобы купить еще курицу, надо было простоять в очереди три часа, а в очередях Вадим не стоял принципиально, потому что «ненавидел коммунистическую власть», которая как раз в тот период начала рушиться… Нет, никакого венчания!

О моем самокопании он, думаю, даже не подозревал. Заметив, что мое раздражение начинает выплескивается через край, он становился человечнее. Мог раздобыть денег и привезти с овощной базы мешок картошки… смешно! Или на последние деньги купить букет роз — несмешно.

Теперь он рыскал по Москве в погоне за книгами православных издательств, которые впервые после революции стали возникать на отечественной почве. Вадик читал их так же запойно, как прежде по профилю своих исследований — квантовой физике и, например, философии науки.

— Наташик, хочу всё знать, — радовался он. — Какого богатства духа мы были лишены. Чувствую себя первооткрывателем!

Я тоже впервые читала эти книги — ласточки духовного русского возрождения: Добротолюбие, жития святых, писания Святых Отцов, но первооткрывателем себя не чувствовала. Наоборот, то, о чем они писали — о душе, о страстях, о борьбе с ними, об истинной радости и настоящем горе, — не казалось мне непонятным и чужим, но родным и близким. Радостью было сознавать, что мои представления об этих духовных величинах были скорее верны, чем неверны. Откуда взялось это сердечное понимание слов святых и сопереживание их опыту, удивлялась я, если из всего «духовного» мы «проходили» «научный коммунизм», марксистско-ленинскую философию и какую-то там диалектику — даже во ВГИКе. Плюс мы, вгиковские студенты, насмотрелись в Госфильмофонде разных зарубежных фильмов, которые для советского зрителя были табу. Более всего привлекала нас тогда романтизация одиночной криминальной борьбы с буржуазным государством: «Бонни и Клайд», «На последнем дыхании» и поэтизация обычной порнухи: «Последнее танго в Париже», «Эммануэль»… Всё это вскоре в примитивном виде хлынуло на наши экраны.

«Душа по природе своей христианка», — прочла я у Тертуллиана. И сродное, конечно, тянется к сродному… Слава Богу, что жажда святыни не совсем погибла в моей душе…

Но зачем Бог столкнул меня с Вадиком, чужим для моей души человеком. Оказалось, что мы с ним были совершенно разные люди — перпендикулярные во всем, но я не могла никак избавиться от его присутствия в моем доме. Он опутал меня какой-то паутиной, в которую я угодила, словно муха. Священники из нашего храма благословляли «дружеское» сожительство, им тоже трудно было разобраться в происходящем — все мы были тогда молоды и неопытны… особенно духовно.

Пришлось самой учиться молитве. Множество раз просила я: «Господи, избави меня от него! Откуда взялся на мою голову, помоги, вцепился в меня, как клещ… Я же умру. Избавь, помоги, защити от этой силы бесовской».

Ожесточение за несколько месяцев дошло, кажется, до предела. Я, интеллигентная барышня, начала драться с Вадимом — даже не подозревала, что способна на это. Обычно поводом к рукоприкладству был мой крик души: «Уходи», на что он отвечал: «Сама приютила. Отец N велел меня терпеть». Впрочем, и Вадим, старший научный сотрудник Академии наук, не без удовольствия распускал руки.

Однажды в тяжелом молчании сидели мы за обеденным столом на кухне — друг против друга. Без раздражения я не могла слышать звука его голоса. Вдруг Вадим начал делиться своими восторгами от только что прочитанной книги Дионисия Ареопагита «О Небесной иерархии».

— Тебе нужно ее обязательно прочесть, Наташик. Так долго ее искал… Это учение о девяти чинах небесных существ, от Серафимов до Ангелов. Что-то хлеб черствый, нет другого?

Я заткнула уши, но Вадим продолжал что-то говорить. Тогда я, как разворачивающаяся пружина, вскочила с табуретки и выброшенными вперед руками уже была готова вцепиться через стол в его волосы.

Вдруг в этом полете я замерла на самой высокой точке траектории, потому что произошло что-то невероятное… Реальность исчезла, а мое «я» («в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает» [4]) оказалось в каком-то неизвестном пространстве среди мириад добрейших ангелов; все они были заряжены такой любовью ко мне, что огромности ее было невозможно выдержать более мгновения. Мне открылось, что ангельский мир с любовным и сочувственным вниманием наблюдает за моей жизнью и готов прийти на помощь — в ту же секунду, когда повелит Господь…

И я снова оказалась в нашей коммунальной кухне; обмякшая и совершенно умиротворенная, плюхнулась на свою табуретку.

— Ты знаешь, что сейчас было?

— Чуть не убила меня, — усмехнулся Вадим.

— Я была в раю.

— Больная. — Он резко отодвинул тарелку и ушел.

Полная умиления, я еще долго сидела на месте, пытаясь вообразить произошедшее. Но человеческие представления об этом откровении походили лишь на двухмерную фотографию какого-то многомерного мира…

Только благодаря этому поддержавшему меня дивному чуду проявления ангельской любви я поняла, что встреча с физиком-шизиком не была случайной. По неведомым причинам она была попущена Богом. На этом сердечном знании я продержалась еще несколько лет — до моих сорока. С Вадимом мы разбежались по разным комнатам коммуналки. Я пыталась относиться к нему просто как к соседу, но он продолжал жалить меня своим острым языком. Моей «подушкой для слез» стала дорогая соседка Анна Вячеславна. Не понимая, почему мы никак не расстанемся, она только повторяла:

— Ближние пока научат — намучат…

Покаялась я в своем поспешном решении «спасти гения». Нас не учили в юности, что к серьезным вещам — к браку, выбору профессии, к дружбе надо и подходить серьезно, проверять и испытывать людей прежде, чем связать себя с ними какими-то узами. «Что делается на всю жизнь, то лучше сделать нескоро, нежели торопливо», — советовал святитель Филарет Московский. Как жаль, что не читала его раньше…

Теперь только оставалось наблюдать второй акт драмы в коммуналке: Вадим надел на себя маску показного благочестия, умело жонглировал православными терминами, дурил этим людей, оставаясь эгоистичным и самонадеянным. Глядя на это, свои душевные силы я сознательно стала тратить на то, чтобы ни в коей мере этому не уподобиться. Получалось настоящее, принятое в науке доказательство от противного. Для чего же Бог попустил в моей биографии все эти горькие факты? А для того, что практика жизни в замкнутом пространстве коммуналки [5] — точно в пустыне — дала мне возможность увидеть и в какой-то мере изучить главные человеческие страсти и начать их в себе изживать. И еще, вероятно, для того, чтобы исполнить евангельское слово: «…сам искушен быв, может и искушаемым помощи» [6].

Нашей, уже «братско-сестринской любви» с Вадимом предстояло выдержать еще одно, самое тяжелое испытание. Я уговорила его поехать пожить в Оптину пустынь, чтобы хоть немного отдохнуть в одиночестве. Но оттуда он приехал окрыленный новой идеей, которая, оказывается, втайне у него давно зрела и которую в оптинском монастыре одобрил «очень духовный иеромонах». Идея заключалась в том, что надо написать книгу — симбиоз квантовой физики, богословия, философии и прочих наук, которая доказывала существование Бога. Я приняла это за шутку:

— Удивлена, кто там тебе это мог благословить… Тоже какой-нибудь бывший физик? Ты такой же богослов, как я королева Англии. Год как крестился… Иисус Христос — Бог! — готовил Себя к проповеди постом и молитвой. Феофан Затворник двадцать пять лет в затворе сидел, прежде чем…

— Нет, нет, — отвечал Вадим, не вслушиваясь, по обыкновению, в мои неприятные для него речи. — Это прекрасная идея. Я напишу книгу, для интеллектуалов, на их языке. Прочитав ее, они поверят в Бога. Ученым важны доказательства на уровне последних открытий квантовой и ядерной физики. Я соберу их. Наташик, это же Нобелевская премия! И ты… ты вдохновила меня, дала возможность, подвигла меня на это…

— Ты понимаешь, на что замахнулся? — ужасалась я. — У тебя крыша уже в пути съехала.

— Нет, нет. У меня есть единомысленные… Это такое счастье!

— Вот вас всех собрать и в психушку-то и отправить…

Но работа закипела. Нашлись сочувствующие этой идее и даже спонсор программы, которую одобрили на высоком уровне. Стали появляться в моем доме из духовных птенцов молодые люди, с которым шло обсуждение будущей книги… И не только с молодыми, но и со старыми заслуженными физиками и философами. Вадим стал подолгу пропадать в библиотеках, ходить на какие-то семинары. От него услышала я о диаконе Андрее Кураеве, который собирал, как Пугачева, полные залы. Общественная жизнь, отходя от «застойной» спячки, закипела. Всё было ново, обнадеживающе, далекоидуще… Спросонья не все попали в нужную колею, но это выяснялось спустя годы. Вадим угодил конечно же не туда, где проповедовали смирение, очищение себя от страстей, покаяние в грехах, любовь к ближнему.

В моей коммуналке он написал книгу, которая, по его мнению, была призвана «привести к Богу всех интеллектуалов». Эти три года показались мне адской вечностью. Мало-помалу и у меня стало «сносить крышу», потому что когда на черное сто раз скажут белое, ты начинаешь сомневаться… Я стала сомневаться, может, действительно можно невероятно трудным для моего понимания языком физики доказать существование Бога. Ангелы на небеси забыли меня…

Книгу напечатали, хвалили и начинающие богословы много обсуждали. Я только удивлялась, как они разобрались в сложнейших математических и физических выкладках книги. На единственном философском семинаре в московском монастыре ученые монахи высказали Вадиму соборное определение, что он сильно заблуждается, по крайней мере в своих богословских посылах и выводах. Вадим ничтоже сумняшеся ответил им, что они не поняли его уникальной теории; и теперь он всю жизнь потратит на ее популяризацию.

Анна Вячеславна уже ничем не могла меня утешить… Я стала похожа на тяжелобольную — потеряла аппетит, похудела, осунулась, совсем перестала следить за собой. Зато, окрыленный своей безумной идеей, цвел Вадим, который советовал мне почаще выходить на воздух, гулять вместе с ним… Только не это!

Священники в нашей церкви грустно разводили руками, не решаясь что-либо советовать. Меня благословили чаще причащаться — раз в две недели, потом еженедельно. После причастия становилось легче. Но к концу недели душу снова окутывал полнейший мрак, парализовало волю. Хотелось просто закрыть глаза и умереть. Из последних сил я заставляла себя идти на следующую воскресную литургию.

И вдруг наш настоятель твердо сказал:

— Вам надо поговорить со старцем. Другого выхода я не вижу. Непонятно, что там у вас происходит.

— С каким старцем? — безнадежно спросила я.

— С Иоанном Крестьянкиным… Просите его молитв.

— Как же я с ним встречусь? Там, говорят, целые толпы к нему…

— Поезжайте, поезжайте, Бог управит. Благословляю, в Псково-Печерский монастырь, — и настоятель широко осенил меня священническим крестом… — Завтра же поезжайте!..

Без любви жить нельзя

Я уже сидела в поезде, мчавшемся в Печоры, но какая-то сила принуждала на каждой станции выскочить из вагона и вернуться в Москву. Не давала покоя навязчивая мысль: кому ты там нужна в этом монастыре со своими проблемками? И что может измениться, если расскажешь свою печальную повесть о несостоявшихся Ромео и Джульетте какому-то старцу, пусть даже и отцу Иоанну (Крестьянкину). Выслушает он, погладит по голове, скажет что-то назидательное из Евангелия, помолится и что? Чудо произойдет?

Чем дальше от Москвы, тем грустнее становилось — давило сознание, что ничего в моей жизни измениться не может. Исключительно за послушание настоятелю еду — в настоящий тупик, потому что это последнее средство. Если не поможет — останется только караул кричать.

Поезд прибывал вечером, надо было еще найти ночлег: мне дали пару адресов, сказали, рядом с монастырем. В те времена найти паломнику хороший ночлег было сродни выигрышу «Запорожца» в лотерейный билет. Первая квартира оказалась внизу двухэтажного кирпичного дома, нашла быстро. Древняя маленькая старушка, искоса оглядев меня с порога, спросила:

— Завтра дрова нарубишь?

— Бабуль, вообще-то болею я, не могу… — без обмана ответила я. — Не умею.

— Дя? — крякнула она. — Тут, мила, работать надо за ночлег-ти. И-и!

— Может, что полегче будет поработать?

— Полегче, мила, я и сама, — раздумывала она и, кажется, уже хотела захлопнуть перед моим носом расшатанную дверь.

В это самое время в подъезд зашел мужчина. Увидев нас, крикнул:

— Хозяйка, на постой берешь?

— Беру, мил, беру, — закудахтала старушка.

— А меня? — захныкала я. — Где я ночью искать буду?

— Да проходи. — Мужчина подтолкнул меня внутрь.

— Ето твоя воля, мил, девок ноне не беру, дрова привезли на зиму.

— Сейчас же весна… — сказала я, решив поймать старушку на слове.

— И-и, нехристь, — ответила она.

Мужчина толкнул меня в плечо, чтобы замолчала.

Выяснилось, что кудахтала не старушка, а несколько куриц, которые жили в квартире за загородкой около печки. Рядом с ними нам и велено было располагаться — на расстеленных по полу грязных матрасах.

— А простыни нет? — спросила я непонятно у кого: старушка скрылась в другой комнате.

— Вы что, первый раз? — удивился мужчина. — С собой надо возить. Ладно, у меня две простыни. — И он кинул мне вытащенную из рюкзака ткань. — Укрываться придется куртками. Ничего, слава Богу, тепло.

— Господи, куда я попала, — с испугом вздохнула я. — Люди как при царе Горохе живут.

— Ну, девушка, это уж кому как повезет. А вы не из боязливых?

— А что с Богом-то бояться? Не убьете ведь… а тырить у меня нечего, — спокойно сказала я, хотя желание было одно — бежать.

Та кошмарная для новоначального паломника ночь запомнилась надолго: куры квохтали, мужчина храпел, голову дурил жар от печки, преследовали какие-то странные звуки и шорохи… Только к утру, когда уже забрезжил рассвет, я заснула. Кто-то задел плечо, перешагивая через меня. Проснувшись, не поняла, где я?..

— Спишь, мила… — услышала хозяйкин голос. — Наш-ти на братскую молебну ушел. Ты из городских, что ль?

— Из Москвы, да… — ответила я, решив, что в этом курятнике ни за что не останусь.

— Обедню-ти продрыхла, поди хоть дрова покидай…

— Можно я поем сначала?

— Вона кипяток в кастрюле, — кивнула она на печь. — Выходи потом-то.

В ее отсутствие я рассмотрела при дневном свете комнату: нищета и грязь, чокнуться можно! С порога заглянула на хозяйскую половину: зашторенное окно, топчан, сбитый из досок стол с какой-то амбарной книгой, табуретки, несколько старых икон в красном углу. Я не удержалась — переступила порог, приоткрыла обложку замусоленной книги: аккуратным почерком в нее были вписаны какие-то молитвы и акафисты. Господи, что же это за уничиженное православие такое! А может, она сектантка?

Хорошо, что чашку с ложкой из дома захватила. «Кипяток» был температуры тела. Навела в нем растворимого кофе, достала бутерброд с сыром. Тоска зеленая… Зачем я сюда приехала?

Но когда вышла, уже с дорожной сумкой, во двор, на свежем воздухе, на солнце сразу как-то полегчало. Невдалеке хозяйка складывала поленницу наколотых дров. Я хотела незаметно проскользнуть мимо, но она крикнула:

— Сюды давай!

Представилось мне, будто это Анна Вячеславна поленьями ворочает, и так жалко стало старушку. Бросила на скамейку сумку и подошла к ней.

— Рукавицы-то хоть есть?

— Каки-таки рукавицы! — Старушка повернула ко мне голову, не отвлекаясь от работы.

В чем была, встала и я на конвейер. Она подавала мне поленья, а я складывала их повыше. Физический труд — это, конечно, духовное лекарство. За час монотонной работы вместе с потом вышла и хандра… Тут как раз подошел и другой жилец, позвал нас чаю попить с монастырскими пирожками. У него и кипятильник был, и сахар, и даже спички — вооруженный такой на все случаи паломник оказался. Спросила я у него, как к Крестьянкину попасть.

— Не знаю… — ответил он. — Я после молебна успел переговорить. Поколю дровишки, вечером и уеду.

— Ну вот… — огорчилась я.

— Не переживайте, простыню вам оставлю. Мне ее тоже один когда-то дал.

— Да я не про нее…

— Ну а какие еще проблемы? Дорогу осилит идущий, как говорится, — улыбнулся он. — Зайдите в пещеры, помолитесь. Бросайте все и бегите, там какая-то делегация в двенадцать приедет, может, с ней в пещеры попадете.

Толчок был дан. Я взяла с собой деньги и паспорт. Кресты на куполах монастырских храмов были видны от дома, дорога — прямая. По пути нахлынуло вдруг радостное чувство, что меня приняли в какой-то духовный оборот, пустили с горки — и я мчусь навстречу новым открытиям. Старое прошло, уже в вечности… Я стиснута обстоятельствами, но моя воля — свободна! Свободна избирать то, что важно для меня в этой жизни, а важно — следовать заповедям, идти за Христом — и будь что будет! Настоящее творчество — это сама жизнь, которая предлагает порой то, что ни предвидеть, ни придумать невозможно. И вслед за этим мажорным откровением пришло другое: к отцу Иоанну не попаду…

Я подошла к монастырским воротам, ничего не узнавая: лет десять прошло с того случайного утреннего заезда сюда из Таллина. Сколько же за это время воды утекло… Я снова спускалась по крутой, вымощенной камнем дороге вниз, к Успенской пещерной церкви. Как единственную старую знакомую, хотелось увидеть ту иконную лавку, в которой купила за десять рублей первую икону. Но лавки не было. Зато моя древняя хозяйка, наверно, из тех самых «странных», как тогда казалось, старушек и стариков, которые «суетливо крестясь, прошмыгивали в ворота монастыря»… Теперь мне бы и в голову не пришло так подумать.

Никакой делегации не предвиделось, народу на территории монастыря почти не было. Вход в пещеры и в Успенский храм был закрыт. Подойдя к будке дежурного, спросила:

— Скажите, пожалуйста… как попасть к отцу Иоанну?

— Пишите записку, передайте келейнице. Если надо, сам вызовет, — ответил он, наверно, тыщу раз повторенную фразу и закрыл окошечко.

— Где писать? — крикнула я.

Он кивнул на дверь келейного корпуса. Когда осторожно открыла дверь, пахнуло аппетитным запахом щей из кухни.

При входе в углу стоял стол, на нем лежали карандаши, бумаги не было. Завалялся у меня в сумке блокнотик. Перекрестившись на икону, села за стол, взяла карандаш. Что писать, не знала. Как расскажешь про мою жизнь с Вадимом на маленьком листочке? Невозможно. Промучившись с полчаса, решила писать записку в другом месте — у хозяйки, что ли… Пошла на разведку насчет обеда — покормили: всего-то щи с картошкой, а вкусно.

Решила погулять по окрестностям, подумать. Весеннее солнце припекало, вокруг монастыря, по склонам, пробивалась трава. Свернув в лесок — впервые увидела целые поляны синих очаровательных печерских синих подснежников — чудо какое-то, а в Москве снег не растаял… Ну почему люди не живут в любви и мире? Совсем не хотелось думать о проблемах, сам монастырский воздух умиротворял и успокаивал.

На вечерней службе народа было немного. Хоть бы одним глазком посмотреть на отца Иоанна, мечтала я. Если выйдет, может, он по своей прозорливости сам поймет, что хочу попросить у него совета… Отец Иоанн, отец Иоанн, взывала я. Но ничего чудесного не происходило. Уже к самому горлу подкатило: надо на что-то решаться! Некоторое время я наблюдала за одним высоким полным монахом — очень он мне чем-то нравился. Нехорошо, конечно, отвлекать монаха от молитвы, но я все же подошла к нему и сказала:

— Простите. Меня благословили обратиться к отцу Иоанну, но я к нему не могу попасть. Помогите мне, пожалуйста.

— Как же я могу помочь? — серьезно спросил монах.

— Мой вопрос, кажется, не такой серьезный. Может, надо к кому-нибудь другому… Я совсем измучилась.

— А какой же у вас вопрос?

— Ну так… про сожителя.

Он на несколько секунд задумался, а потом с улыбкой сказал:

— Тогда вам надо к игумену N. Непременно, — сказал и отвернулся.

Больше я не решалась беспокоить монаха. Он назвал мудреное имя игумена, которого я раньше никогда не слышала, и, опасаясь забыть, стала часто повторять его про себя. Где же искать этого игумена? И успокоилась: будет день, будет и пища…

Ночь около печки прошла без приключений — устала, да и храп не беспокоил, куры тихими прикинулись. Завела я свой будильник на шесть и сразу заснула.

А рано утром отправилась на разведку. Попала к самому началу литургии в Сретенском храме. Служа´щим был небольшого роста батюшка. Еще только увидев его, я сразу почувствовала какую-то родственную душу. Бывает же такое! Перед концом службы спросила у соседки, кто служит.

— Игумен N.

— Вот так чудеса! — удивилась я. — А где бы его поймать?

— Жди у келейного корпуса… где трапезная.

За послушание незнакомой женщине побежала я к будке дежурного. Ждала игумена около часа, замерзла, беспокоиться стала: куда он мог деться? Наконец, увидела: идет — на плечах развевающаяся монашеская черная мантия и наметка на голове; какие-то люди все время подходили под его благословение, на ходу он что-то отвечал — и светился такой завораживающей светлой улыбкой…

— Отец N, не могли бы вы со мной поговорить? — выдохнула я, когда он проходил мимо и зачем-то прибавила: — Жизнь моя на волоске…

— На волоске? Сколько продержитесь? — остановился он и улыбнулся.

— Не знаю… Сил больше нет!

— Это надо поправить, — ласково ответил игумен. — Поднимайтесь на второй этаж, вот как раз над этими дверьми.

— Спасибо вам большое, — сказала я, слезы потекли сами собой.

Поднявшись на второй этаж, я остановилась у окна, пытаясь сосредоточиться, но буквально через несколько минут подошел игумен, уже в будничном, без мантии и наметки. Он пригласил в комнату, находившуюся рядом с окном, оставив незакрытой дверь. Тут же налетели любопытные, стали заглядывать. Ждали чего-то. Им же все слышно будет, опечалилась я. Ну что за манера лезть в чужую жизнь!

Игумен махнул рукой, и люди отошли от двери. После прочитанного «Царю Небесный…» он повернулся от икон ко мне и спросил:

— Что же вы желаете у меня спросить?

— Ой, не знаю, как и начать. Меня вообще-то благословили к отцу Иоанну, но мне кажется, не пробьюсь к нему да и история такая, обычная…

— Про несостоявшихся Ромео и Джульетту? — спросил он.

Внутри у меня похолодело: они что — все тут могут мысли читать?

— Примерно так… — усмехнулась я. — Можно расскажу?

— Расскажите… коль так попались.

И я, перескакивая с одного на другое, стала рассказывать историю нашей встречи с Вадимом, горького с ним жительства, пыталась сбивчиво растолковать про его книгу, через которую он — ни много ни мало — собирается всех интеллектуалов привести к Богу — это же бред… Монах внимательно слушал, иногда кивал в подтверждение, что понимает переполнявшие меня эмоции. Говорила я с полчаса и вдруг поняла, что начинаю повторяться. Слезы из глаз текли ручьями, я даже перестала их вытирать. Стало неудобно и за эту свою несдержанность, и за то, что отнимаю время у игумена. Решив «закругляться», под конец рассказала, что приходские священники не знают, «что с нами делать» — вроде бы оба прекрасные люди, умные, интеллигентные, многообещающие… А поскольку брак невенчанный, некоторые советуют жить вместе, но «как брат с сестрой».

— То есть без супружеских отношений… — замялась я, думая, что смущаю монаха. — Но тогда откуда взяться детям? И что это за семья?

— Какие уж тут супружеские отношения! — с сомнением покачал головой игумен.

— Что делать-то? — всхлипнула я.

— Делать? Всё уж сделано… и еще раз скажу: без любви жить нельзя! — ласково сказал батюшка.

— Нельзя? — удивилась я. — А как же терпение, смирение…

— Можно и потерпеть, если нравится каторга. Каждому не возбраняется по силам терпеть.

Ответ монаха поразил до глубины души.

— Это каторга? — переспросила я.

— А как еще это назвать? Каторга, когда нет любви.

От такого простого и ясного определения я опешила. Все предыдущие споры и разговоры с ближними и дальними о наших с Вадимом «непростых отношениях» были разрешены в один миг: «Это каторга». Сколько за пять лет пришлось мне услышать советов — от семейных и одиноких, от священников и родственников, но никто не догадался сказать: «Без любви жить нельзя». Это совершенно неожиданно сделал средних лет незнакомый до сегодняшнего дня монах, и я в один миг поверила ему, как родному доброму отцу. Действительно все просто: когда нет любви, зачем придумывать иные объяснения? Только чтобы совершенно запутаться в них и в итоге сломать собственную жизнь. Этот монашеский ответ был именно мне, не Васе, не Маше, не Саше, лично мне … Так умеют говорить старцы.

Эти мысли пронеслись как молния, разрядившая мою житейскую атмосферу, но совсем ее не поменяла, дальше-то что? Надо что-то делать…

Игумен, будто зная мои мысли, сказал:

— Вам нужно расстаться и посмотреть, что каждый друг для друга значит. Увидеть это, там и решить.

— Ему некуда идти… — снова заплакала я. — Давно б расстались, наверно…

— Не беда, — сказал игумен, глядя на меня с состраданием сердечным. — Помолимся…

— Да? — переспросила я, а про себя усмехнулась, не имея веры в его слова. Сколько я пыталась найти Вадиму жилье — бесполезно, а он, видишь ли, «помолится»… и с неба, что ли, комната вдруг свалится?

Разговор закончился, игумен благословил меня, пожелал Ангела в дорогу, и мы расстались.

Случилось чудо. После долгих месяцев тоски ко мне вернулась радость жизни, стало легко на душе — весь мир бы сейчас обняла. какой батюшка удивительный… В ушах стояло: «Без любви жить нельзя». Хоть и говорил он про семейные отношения, но, наверно, имел в виду вообще христианскую любовь. Сегодня я узнала, что она реально существует… Несомненно, игумен N имел в себе эту любовь и с избытком излил ее на меня. Ни от кого не видела я такого глубоко сочувствия, как от него. Никто никогда не жалел меня так, как он, разве только Ангелы на небеси. В несколько минут он излечил меня от застаревшего уныния. Подобные мысли занимали меня в то время, когда, не замечая ни крутого спуска, ни тяжелого подъема, несколько раз обошла я вокруг монастыря.

Только не верила я, что по молитве игумена Вадим сам уйдет. Не верила — и всё! Потому что за пять лет жизни с ним каких только попыток разойтись не предпринималось и все безуспешные.

В знакомом дворе мужчина колол дрова, стало быть, у моей хозяйки новый постоялец. Решив подмогнуть, подняла с земли несколько полешек и пошла к поленнице. Из подъезда вдруг выскочила хозяйка и заверещала:

— Отойтить, говорю! Не трогай-ти!

— Да я же помочь хочу! — сказала я.

— Девок не беру, сбирай манатки! — не успокаивалась старушенция.

— Я не за ночлег, просто так помогу…

— Сбирай манатки! — не слушала она.

— Да пожалуйста… — рассмеялась я.

Обратный билет был на завтра, и вряд ли возможно поменять его на сегодняшний вечерний поезд. Но ночевать в Печорах больше не хотелось. И я помолилась: если получила ответ на свой вопрос, то пусть появится билет на сегодня, а если его не будет, значит, надо прорываться к отцу Иоанну. С тем и пошла на автостанцию, дождалась автобуса до вокзала, села. Остановки через две в автобус запрыгнул мужчина, который из салона на улицу крикнул другому мужчине:

— Я сдам и сразу вернусь, жарьте уже картошку!

На ловца и зверь бежит.

— Вы случайно не на Москву сдаете? — подскочила я к нему.

— На Москву… а что?

— На сегодня?

— Да…

— Отдайте мне этот билет, пожалуйста, — обрадовалась я. — Сейчас деньги отдам. Можете дальше и не ехать.

Мужчина вынул из кармана билет. Я полезла за деньгами.

— Но мне все равно придется побывать на вокзале, взять на завтра…

— Так у меня же на завтра билет! — засмеялась я. — Просто поменяемся и все!

И мы поменялись синими листками железнодорожных билетов, на которых тогда еще не печатали фамилию пассажира.

— Вот ведь какая молитва у отца Иоанна, — удивился мужчина. — Сказал, что до вокзала не доеду… Я даже испугался. Думал, в аварию попаду, а он вон что имел в виду. Вы ведь к нему приезжали?

— К нему, но думала, что не попала. А оказывается, попала. — И из глаз вдруг выкатились две слезы. — Какие они тут все… — Я даже не смогла договорить.

— А давайте к нам! — предложил мужчина, когда автобус остановился на следующей остановке. — У вас же еще уйма времени.

Таким образом я попала в дом к одной монахине, которая разрешила мне останавливаться у нее в последующие приезды в Печоры. Ее домик на отшибе состоял из трех небольших чистых комнат: в одной жила она, в двух других могло разместиться пять-шесть паломников. Чужих она не пускала, но благодаря чудесному обмену билетами по молитве отца Иоанна я тоже сделалась «своей». На монашеской кухоньке узнала я немало монастырских преданий и баек, о которых не имела ни малейшего представления. По каким-то одному Богу известным причинам собравшиеся в одном месте люди дали мне понять, как далеко отстою я «от духовной жизни». Однако меня это мало огорчило: присутствующие сами были опутаны паутиной собственных скорбей, болезней и искушений. Они уговаривали все-таки добиться встречи с отцом Иоанном, но я отнекивалась тем, что уже получила совет и нет сил повторить свой рассказ кому бы то ни было, даже Иоанну Крестьянкину. Да и зачем, если уже получила ответ на свой вопрос. Из-за своего упрямства я чуть не лишилась статуса «своей»… Но кончилось миром, по-христиански испросили мы друг у друга прощения, и это понравилось более всяких баек.

До вокзала провожались всей компанией, о существовании которой еще несколько часов назад я не подозревала. Матушка отправилась на вечернюю службу. И я пожалела, что не осталась еще на день — именно из-за Всенощной и утренней литургии. Это был мне урок на будущее. Но так удивительно все сплелось в тот приезд — не разделишь, пожалуй.

Вернувшись в Москву, в ожидании участи, я стала меньше реагировать на Вадима, хотя раздражал он меня по-прежнему. Спустя несколько дней мне почему-то очень захотелось позвонить одному знакомому режиссеру: подумала, может, работу какую-нибудь подкинет? Но работы не было, и я спросила:

— Случайно у тебя нет знакомых, которые могли бы сдать комнату хорошему человеку?

— Совершенно случайно и секретно — есть, — ответил он.

В течение следующей недели мы выясняли с Вадимом отношения, о чем лучше не вспоминать… Сказала, что он должен уйти, и встретила, конечно, бурное сопротивление. Устав от бесконечных пререканий, я чуть было не согласилась назначить ему «последний испытательный срок». Но, помня игуменское «вам надо расстаться и посмотреть…», обливаясь внутри слезами, заставила Вадима собрать вещи и переехать в предложенную комнату.

— Наташик, понял. Я должен исправиться. Я исправлюсь и вернусь к тебе таким, как ты хочешь, — сказал при расставании. — Мне будет очень трудно.

— Мне тоже, — ответила я.

Хлопнула дверь, отрезав прошлое.

Душа ныла в ожидании, когда он «исправится и вернется». Вадим не возвращался и не давал о себе знать. Только через режиссера, предложившего комнату, я узнавала, что у него все в порядке, быт как-то наладился.

Обрыдлый нарушитель моего спокойствия исчез, но лучше от этого мне не стало: замучило чувство вины. Постоянный анализ переживаний, размышления о дальнейшем одиночестве одним словом, интеллигентская рефлексия извела меня вконец. Месяца два прошло в борениях. Наконец я решилась снова ехать в Печорский монастырь к игумену N вопросить: что же дальше?

Остановилась у доброй монахини: она сразу вспомнила меня.

— Как мне отыскать этого игумена N?

— А ты помолись, так где-нибудь и встретишь, — ответила она. — Помоги тебе, Господи.

Не знаю, по чьей молитве, но я увидела игумена на монастырском дворе сразу, как только спустилась вниз. Он куда-то торопился.

— Батюшка, благословите! — кинулась я навстречу ему.

Он внимательно глянул на меня, благословил и двинулся дальше.

— Мне надо с вами поговорить!

— Спешу, не могу! — услышала я.

Я не поняла, узнал он меня или нет? Перед всенощной я пришла пораньше и снова увидела его — направляющимся на богослужение.

— Отец N, — встала я на его пути. — Пожалуйста, поговорите со мной.

— Какой разговор, иду на службу, — не очень любезно, как мне показалось, ответил он.

Еле дождавшись утра, побежала я в монастырь и после литургии, как и вчера, встретила на монастырском дворе бегущего по делам батюшку. Он сам остановился, узнав меня, и с улыбкой сказал:

— Гостей много. Ничего не получится.

Мне показалось, что он просто издевается. И всё: тут же атаковали меня осуждающие помыслы. Вот ведь говорил: «Без любви жить нельзя», а сам… где же ваша любовь, отец игумен, неужели не видите, как я страдаю, или не хотите помочь? Тогда грош цена вашему совету… Хорошо, сегодня гости, а завтра — проводы гостей?

На следующий день снова на монастырском дворе встретился игумен и бросил на бегу, будто дразнил меня:

— Бегу, бегу…

Как я ошиблась, это совсем не отец Иоанн…

Обратные билеты были на вечерний поезд. Мысли о том, что я обманулась, когда попросила совета у игумена N, доводили меня до крайней степени возбуждения, почти до исступления. И что с этим теперь делать? Как жить дальше? Я забрала свою сумку от матушки, которая почувствовала мое взвинченное состояние, но мне не хотелось разговаривать теперь с монахами вообще: строят из себя много…

Матушка, прощаясь, улыбнулась мне многозначительной улыбкой:

— Ничего… Этапы большого пути…

— Родная винтовка, горячая пуля, лети! — с ехидцей подхватила я. — Спасибо за приют, за ласку.

Я ушла, решительно настроенная больше не приезжать в Печоры. Напоследок захотелось помолиться в древней Успенской церкви. Народу было мало, своим чередом шла всенощная. Я не молилась, а в мыслях продолжала укорять игумена: аж из Москвы приехала, время, деньги потратила, а он даже пяти минут не нашел поговорить… Никогда больше не приеду! Боясь опоздать на поезд, я часто смотрела на часы. Несколько раз хотела выйти из церкви, но какая-то сила удерживала: сначала на десять минут. Потом на пять, еще на пару минуток, на минуту — ведь больше сюда не приеду… Наконец я решительно пошла к выходу, взялась за отполированную тысячами ладоней ручку входной двери, потянула на себя. Дверь приоткрылась, и я увидела игумена N, который, входя в церковь, держал в этот момент ручку той же двери с внешней стороны. Я не хотела его и видеть, а Бог свел. Эта «случайность» так поразила, что из моей головы мгновенно выскочили все дурные мысли.

— Уезжаю… — жалобно произнесла я.

На пороге игумен благословил меня и ласково сказал:

— С Богом! Ангела в дорогу…

Я вышла из церкви и, хотя надо было поспешать на поезд, медленно побрела в гору, раздумывая, не вернуться ли назад, чтобы попросить у игумена прощения за возведенные на него напраслины. От стыда стало даже жарко. И все-таки рванула к автобусу, надеясь, что скоро снова приеду и тогда…

Ночью в поезде не спалось, я и не ложилась, раздумывая над неисповедимыми путями Божиими в своей жизни. Часто, не понимая, мы их не и не принимаем. Приходится Богу постоянно устраивать маленькие чудеса, чтобы направить самонадеянного человека в правильную сторону. Вот не встреть я игумена, так и уехала бы с обидой на него и, Бог весть, каких глупостей натворила. И как Господь в последний момент, уже не надеясь на мою духовную трезвость, разрушил бесовское наваждение — умилительно и даже смешно. Батюшка же мне в прошлый раз все сказал: «Надо расстаться и посмотреть, что значим друг для друга…» Мы с Вадимом расстались, но еще «не увидели». Я не выполнила его предыдущего совета, что он мог добавить к нему? Ничего. Поэтому и «бегал» от меня.

Через несколько месяцев я узнала — случайно, что Вадим женился. Это был удар ниже пояса, но вопрос, что я для него «значу», отпал сам собой.

Спустя несколько лет я ясно ощутила, что именно по молитвам дорогого батюшки жизнь моя мало-помалу стала входить в нужное русло.

С первой моей встречи с игуменом N прошло лет десять. Еще три-четыре раза за это время побывала я в Печорах; однажды — со своей знакомой, которая приезжала к отцу Адриану и настойчиво рекомендовала мне обратиться к нему за советом, но так и не уговорила… С игуменом N я больше не встречалась и даже не знала, обитает ли он в Псково-Печерской обители или его перевели в другой монастырь, жив ли он вообще. Но поминать его в молитвах сделалось моей потребностью.

И вот однажды перед Пасхой мне так захотелось его увидеть… Его «без любви жить нельзя» отпечатлелось в сердце навсегда. Недолго думая, на Пасхальной седмице я двинула в ставший приграничным город Печоры — теперь с пересадкой во Пскове. У меня было единственное желание — поблагодарить батюшку за молитву и совет. Был солнечный теплый день, на душе как никогда пасхальная радость, которую могла прогнать единственная весть: игумена N больше нет в монастыре…

Я подошла к будке дежурного и поприветствовала:

— Христос воскресе! Скажите, а игумена N можно увидеть?

— Воистину, — ответил дежурный. — А игумена N у нас нет.

— Как нет?

— У нас есть архимандрит N. Вам кого нужно?

— Архимандрит… — расстроилась я. — Наверно, его, да… а как его увидеть?

Дежурный набрал номер и в узенькое окошко протянул мне трубку:

— Говорите…

— Кто это? — растерялась я.

— Он…

— Он? Батюшка, Христос воскресе! — крикнула я в трубку.

— Воистину воскресе… — ответил мужской голос, я узнала его. И больше ничего не могла выдавить из себя. — Что же вы молчите?

— Я привезла вам книги, свои, подарить… Когда можно? Я вам так благодарна… приезжала к вам десять лет назад, а вот теперь…

— Поднимайтесь, милости просим.

С тех пор прошло еще почти десять лет. Доныне каждые полгода я приезжаю в Печоры — к святым чудотворцам Псково-Печерским и к здравствующему ныне дорогому архимандриту N, советы и молитвы которого держат меня на плаву в бурном море житейском. Псково-Печерская обитель не закрывалась и в советские времена, сохраняя преемственность духоносных старцев. Архимандрит N — один из них.

Клавдия и Иоанн

В один из приездов в Псково-Печерский монастырь я сразу заказала сорокоусты о здравии и упокоении близких родственников. Денег осталось только на обратный плацкартный билет, стоивший 25 тысяч, и пять тысяч рублей на непредвиденные расходы. Дело происходило в то время, когда деньги стали быстро обесцениваться. Поскольку я приехала в монастырь по благословению, то уж как-нибудь вернусь домой… Но в голову лезли всякие страшилки, а вдруг плацкартных билетов не будет, что тогда? Или заболею и надо будет купить лекарство?

В общем, бабушке Клаве и деду Ивану я поминовение не заказала. Денег что-то жалко стало… И в оправдание причину нашла: не сильно-то они меня при жизни любили, не то что другие мои бабушка и дед. Началась целодневная борьба. Стою на службе — только и думаю, заказать или не заказать: нужно как раз пять тысяч на двоих. Все-таки не заказала. Когда вышла после литургии из Успенской церкви, увидела, что собралась паломническая экскурсия в пещеры. Я быстренько пристроилась. Повезло… С иеромонахом, сопровождавшим группу подростков, ходили мы по лабиринтам темных загадочных пещер. У каждого в руках зажженная свеча, освещавшая небольшое пространство, но — никакого страха. Иеромонах обо всем рассказывал доходчиво: у детей был неподдельный интерес к происходящему.

И вот, в конце очередного пещерного тоннеля показался свет. Подойдя вплотную, увидели канунный стол. За столом возвышался большой крест, за крестом — тупик. Горящие на кануне поминальные свечи освещали небольшую пещеру до закоулков. Дети спрашивают: «А для чего тут такой стол стоит?» «За усопших свечки ставить, — ответил монах. — Если умрет у вас кто-нибудь, например, Клавдия или Иоанн…» Больше я ничего не слышала. Словно током ударило: это же он про моих деда с бабушкой сказал! Нет, надо обязательно заказать поминовение.

После пещер поехала на вокзал, купила плацкартный билет за 25 тысяч, погуляла по окрестностям. К вечерней службе вернулась в монастырь. На службе я стояла с той же неотвязной мыслью — заказать или не заказать сорокоуст. Снова жалко — дорога длинная, поесть даже не на что будет… После службы подошла к иеромонаху, рассказала — так, мол, и так. Он отвечает: «Не надо, оставь деньги себе». Отошла от иеромонаха опять с недоумением. И деда с бабушкой жалко, и себя…

А через час надо было уезжать. Побрела домой. Матушке, у которой жила, рассказала всё по порядку. Она перекрестилась и сказала: «Слава Богу за всё!»

Собирая свои вещи, я об одном только и думала: надо было все-таки заказать поминовение, а то уезжаю с чувством, будто предала Клавдию и Иоанна.

На пороге после прощания матушка вдруг и говорит: «Слушай, сестричка, мы тут целый месяц собираем на сорок сорокоустов; за них подешевле возьмут, по тысяче. У нас как раз двух имен не хватает…»

В этом было разрешение всех моих сомнений. Какая же радость залила душу! Поймет ли ее человек неверующий? А бабушку Клаву с дедом Иваном я после этого случая очень полюбила, хоть и посмертно.

Два платка

При жизни знаменитого псково— печерского старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина) не было воли Божией попасть мне к нему на совет. Теперь, после блаженной кончины старца, каждый раз приезжая в его родную обитель, хожу в «Богом зданные» пещеры, где положен его гроб, чтобы помолиться за упокой души и — веря в его святость — попросить молитвенной помощи в духовных и житейских нуждах.

Память об отце Иоанне не умаляется, свидетельствуя о его угодном Богу монашеском подвиге и праведном житии. Духовные чада архимандрита Иоанна (Крестьянкина), живущие во многих городах и весях как в России, так и за рубежом, сохраняют в сердцах светлый образ своего духовного отца — великого молитвенника, доброго и мудрого наставника. Не редкость услышать от них рассказы о случаях чудесной молитвенной помощи отца Иоанна и его прозорливости — порой просто невероятной способности предвидеть будущее.

Эту историю рассказала певчая Алевтина, с которой несколько лет пели мы в церковном народном хоре нашего храма. Алевтина в одной из паломнических поездок познакомилась с пожилыми супругами Фотинией и Александром, с которыми впоследствии еще не раз путешествовала по святым местам. Однажды зашел разговор об отце Иоанне (Крестьянкине); оказалось, что Александр был его духовным чадом. Будучи верующим человеком и архитектором по профессии, он часто бывал в Псково-Печерском монастыре по каким-то строительным делам. Первая жена Александра умерла, дети выросли. И как-то беседуя с отцом Иоанном, он посетовал, как скучно и грустно жить одному. Батюшка ответил, что ничего не препятствует жениться: он честный вдовец, еще не старый. Конечно, нужна подруга жизни, особенно людям искусства, которые, занятые своими творческими мыслями, бывают как дети… За ними ухаживать нужно…

— Где ж я найду такую женщину? — удивился Александр. — Да еще подругу… У меня была одна жена с юности. Тогда с трудом выбрал, а сейчас не знаю, как и взглянуть на этих женщин. Все на одно лицо, а что внутри, поди разбери…

— Да вы не волнуйтесь, — улыбнулся отец Иоанн. — Вы ее быстро узнаете. У нее будет два платка на голове.

— Как это? — не понял Александр.

— А вот так, — батюшка сделал жест, будто завязывает под подбородком платок.

Александр вышел от своего старца в недоумении полнейшем. Человек, не знающий отца Иоанна, мог бы, чего доброго, и обидеться на его юродивые слова. Но чада знали, что просто так он ничего не говорит.

Вернувшись в Москву, Александр несколько месяцев ходил сам не свой, не понимая, что означают сии платки. В каком месте он их должен увидеть? На улице, в конторе, в подъезде, на совещании, в церкви, в самолете? И почему два? Женщина та, случаем, не сумасшедшая? Вот благословил так благословил старец… А может, он как-то в иносказательном духе сказал про платки? Тогда в чем иносказание?

Фотиния в это время звалась Светланой и была человеком совсем нецерковным, но, как говорила, с «Богом в душе». Впоследствии она, конечно, поняла, как насчет этого сильно заблуждалась, подобно многим другим интеллигентным, но «не любящим попов» людям. Однажды собрались они с коллегами по работе в турпоездку в Ленинград — Псков — Печоры. Когда явились в монастыре, она, не обращая внимания на «условности», вошла в Михайловский собор без головного платка. Собственно, она даже и не знала, что существует правило для женщин — на богослужении покрывать голову. Какой-то монах подошел к ней и строго внушил, чтобы она надела платок. Или вышла из церкви. Светлана расстроилась, очень ей внутри понравилось. Монахи пели так хорошо, будто в зале им. Чайковского — и никаких очередей за билетами. Тогда мужчины-сослуживцы, видя расстройство дамы, сообразили связать свои отглаженные носовые платки, и из двух больших получился головной платок ей. В другой раз она, может, ни за что бы не надела такое. Но тогда платки эти должны были решить ее судьбу.

В тот день на службе в Михайловском соборе оказался и приехавший в монастырь Александр. Каким образом он заметил эти два платка на голове Светланы, сразу или нет, он забыл. Но когда увидел на голове хорошо одетой женщины два связанных носовых платка, он в полном смысле остолбенел. Так, столбом, подошел к Светлане и остановился, глядя на нее. Ей показалось, что мужчине сделалось дурно от летней жары. И спросила:

— Вам не нужна помощь? Вам плохо?

— Очень… — выдохнул он.

Светлана осторожно, взяв под локоть, отвела Александра в сторонку, посадила на скамейку, потом они вышли на воздух… Ему полегчало — женщина сразу понравилась… Вскоре они поженились.

Духов день

Познакомилась я с Анной Вячеславной, когда ей было восемьдесят девять лет. Она оказалась моей соседкой по московской коммуналке, куда я въехала после мытарств бездомного существования в столице, которая, как известно, «слезам не верит». Таких старых людей я еще не встречала и поначалу испугалась, что соседка непременно пребывает в старческом маразме. Но дай Бог каждому такой ясности ума и чистоты души, какими обладала моя дорогая Анна Вячеславна; шесть лет жизни рядом с ней стали настоящим Божиим подарком.

Анна Вячеславна в свои «под девяносто» была прекрасной рассказчицей. Я любила слушать правильную, чистую русскую речь потомственной дворянки, которую ей удалось сохранить во всех путях своих; вряд ли теперь правильно передам ее на бумаге… Рассказы моей соседки всегда походили на маленький спектакль: были важны и ее акценты, и выражение милого морщинистого лица, и чудесная улыбка, и печать старческой мудрости во всем ее облике…

Молодость Анны Вячеславны прошла на Украине, в Золотоноше, о которой она могла вспоминать часами. В жизни не слыхала про Золотоношу, но благодаря рассказам соседки этот маленький городок возвысился в моих глазах до полулегендарного. Начнем с того, что он существовал уже во времена Киевской Руси. О происхождении нежного названия Зо-ло-то-но-ша сложено много легенд, разумеется, связанных с золотом, которое здесь прятали. То татары — награбленные сокровища, то казаки хоронили отобранное у турок и поляков золото, которое впоследствии так никто и не обнаружил. Скорее всего, название город получил от блестящих разливов местной речки Золотоношки. А речка, если рассуждать по-ученому, своим названием обязана природным особенностям: ее дно, покрытое песчаными наносами, сияло будто золото, из-за примесей слюды золотистого цвета. Поселение располагалось почти на неприступном острове рядом с древним торговым путем — Царьградской дорогой и имело удобное оборонное и выгодное географическое положение. Уже в начале семнадцатого века Золотоноша упоминается как город, обнесенный валом, а чуть позже — как могучая крепость, на вооружении которой стояли пушки и гаковницы. Еженедельно в городе проходили торги, а ежегодно устраивались ярмарки. Горожане получили право создать ремесленное братство, самому городу было даровано Магдебургское право (то есть право экономическую и общественно-политическую жизнь регулировать собственными законами). В конце восемнадцатого века Золотоноша получила и герб.

Казаки и крестьяне Золотоноши бились с французами в 1812-м. В городе было даже сформировано крестьянское ополчение Золотоношского уезда.

— Господи! Анна Вячеславна, ну откуда вы все это знаете?

— Ну как же, Наташенька, — удивлялась Анна Вячеславна. — Я ведь в гимназии училась. У нас прекрасно, прекрасно преподавали отечественную историю. Это очень важно для молодого человека. Если он не узнает своей истории — он не сможет любить то место, где живет… Ах, какая чудесная жизнь была в Золотоноше… Какой это был уютный городок… Когда мы туда приехали, там, знаете, так поднялась промышленность, — она в восторге складывала свои аккуратные ладошки у груди. — Открылись чугунолитейный и кирпичный заводы. Работал завод газовых и фруктовых вод, детишкам выносили в полдень — прямо к воротам целые бачки необыкновенно вкусных газированных соков. Такие, знаете, фундыки-мундыки. Да… Еще был уксусный заводик, и одна наша гимназистка из старшего класса отравилась уксусом от «нераздэленной» любви. Какая глупая девочка. Только желудок испортила. Начальница гимназии так переживала, неужели она не могла подумать о ней… Мы жили у маслобойни, а чуть дальше крупорушка шумела. С одного холма были видны все четыре мельницы. Они так весело крутились… Ах, если бы не война…

— Что такое крупорушка? — перебила я.

— Ну как же… Крупу дробили: грешневую, ячмень, пшеничку. Золотоноша была культурным центром, да, да… не улыбайтесь. Несколько церквей, а рядом с Золотоношей был большой монастырь, Покровский… нет, кажется, Красногорский. Говорили, что его основал какой-то монах из Константинополя, которому Богородица повелела отправиться на Русь и указала место возле Золотоноши, в горе. И что же вы думаете? Другой бы и не почесался, а этот герой пошел и дошел. Выкопал пещеру и стал в ней жить. Золотоношская ребятня часто лазала по холмам возле монастыря, искала ту пещеру. Все, помню, тогда очень хвалили игумению Нонну, при ней чуть не тысяча монахинь стало. Представьте себе, деточка, на десять тысяч жителей в Золотоноше существовали женская и мужская гимназии, не каждый город может похвастаться! Еще сельскохозяйственная школа. Я чуть не пошла по этой линии, знаете ли. Была бы не хорошим бухгалтэром, а плохим зоовэтэринаром. А театр… С этого-то прекрасного местного театра началась карьера моей кузины Наташи Ужвий… Она очень известной артисткой стала… Народную дали. Потом три Сталинских премии получила, четыре ордена Ленина. Ах, как я ей горжусь, деточка, как горжусь. В Киеве улица ее имени есть и, кажется, еще в Харькове. А вы, Наташенька, смотрели кинофильм «Бриллиантовая рука» и другой еще… «Кавказская пленница». Такие кинокомэдии удивительные…

— Кто же их не смотрел, Анна Вячеславна… Сто раз!

— Да, да, — радовалась она. — Вы знаете, сценарист этих кинокомэдий Яков Костюковский родился в Золотоноше, кажется, в двадцать втором или двадцать первом году. Я его родителей знала, тоже очень веселые люди были. Золотоноша была очень культурным центром, даже представить невозможно.

Молодость незлопамятна… Она пришлась у Анны Вячеславны на самые тяжелые годы двадцатого века, но в ее душе остались только светлые воспоминания. Может, конечно, это зависит от человека…

К Золотоноше Анну Вячеславну прибил повеявший еще до революции ветер страшных перемен. Ее семья жила на Волыни, граничащей с Галицией. В самом начале Первой мировой территория Галиции стала театром военных действий. Множество подданных Российской империи стали беженцами, устремившимися в глубь России, подальше от войны. Анна Вячеславна всегда подчеркивала, что ее семье повезло оказаться в «первой волне». Через год родной городок на целых пять лет был занят оккупационными немецкими, австро-венгерскими и польскими войсками и тогда уже начался массовый исход населения на восток.

Бросив дома, две семьи — матери Анны Вячеславны и ее сестры, которые на двоих имели тринадцать душ детей, погрузили свой скарб на две открытые платформы и поехали, не ведая куда, — куда поезд повезет. Была осень 1914 года. Через несколько дней пути начался проливной дождь, и они решили остаться на той станции, где стоял локомотив. Это и была Золотоноша. Без лишних разговоров начальник станции разрешил им занести вещи в небольшой зал ожидания, а маленьких детей с матерями устроил на ночь в своем доме. Назавтра они пошли просить помощи. Куда? Конечно, в церковь. Через несколько дней двум семействам безвозмездно подыскали небольшой домик на окраине. С него и началось обустройство жизни в Золотоноше. Анна Вячеславна рассказывала невероятные для наших дней вещи. Дочка священника в течение целого года привозила в колясочке с другого конца городка обед из трех блюд и ужин для двух семей беженцев из семнадцати человек.

Анюте, которая получала домашнее образование, в это время было тринадцать лет. Золотоношская гимназия притягивала ее словно магнит. Некоторое время ей удавалось пробираться на занятия в классы: она садилась на «камчатке», а то и пряталась под партой. Однажды ее выгнал из класса учитель латинского языка, подумав, что она не выучила урока. А латыни Анюта совсем не знала. Она вышла в рекреацию и, потеряв бдительность, расплакалась у окна. К ней незаметно подошла начальница гимназии и стала допрашивать, в чем дело. Тут всё и выяснилось.

— Вы не имеете права здесь учиться, потому что вы не учились в гимназии, — строго сказала начальница.

— Но я хочу учиться, — плакала Анюта.

— Знаете, милочка, если все будут учиться в гимназии, некому будет полы мыть.

— Пусть моют те, кто не хочет учиться, а я очень хочу… — твердо ответила девочка. — Мама меня больше не может учить, у нее на руках еще трое детей и младенец.

Ответ начальнице понравился. Она проэкзаменовала девочку-беженку и приняла в гимназию на казенный счет. Латынь Анюте она преподавала сама.

Спустя несколько недель начальница вызвала ее к себе в кабинет и объявила, что договорилась с хозяином маслобойни и богатым купцом: у них на дому Анюта будет заниматься с неуспевающими дочками-гимназистками по арифметике, истории и русскому языку. Ее должны были кормить и платить назначенную начальницей сумму. Почти каждый день Анюта пешком вышагивала версты в противоположные концы города к своим подопечным, успевая еще учиться в гимназии. В течение нескольких месяцев репетиторство было единственным весомым заработком для обеих семей беженцев.

— У моей дорогой начальницы был твердый взгляд на задачу жизни. И знаете какой? Как можно больше отдавать времени, сил и работы для исполнения своего долга. Она постоянно внушала гимназисткам эту мысль о долге, об их нравственном долге хорошо учиться, заниматься серьезным чтением, помогать своим младшим братьям и сестрам, только не предаваться праздности и глупым развлечениям… — более семидесяти лет Анна Вячеславна помнила завет своей «обожаемой» начальницы. — Однажды я прямо в гимназии упала в обморок от переутомления. Начальница попросила перенести меня к себе в кабинет и положить на страшный для гимназисток кожаный диванчик. На него она всегда сажала провинившихся для разговора. Я, представьте, никак не могла на этом диванчике прийти в себя и успокоиться. Начальница — какая была тонкая натура — заметила это, позвали извозчика, и меня отвезли домой. Она велела мне десять дней не появляться в гимназии, отдыхать. А назавтра к нам привезли мешок сахара. Вы не представляете, что значил в те годы целый мешок сахара… Нет, вы этого, конечно, не представляете! Знаете, что я скажу, деточка… если бы не начальница гимназии, мы бы не выжили. А у нас никто не умер, никто… — Она устало прикрыла глаза: наговорилась.

— А вы молитесь за нее? — однажды вдруг осторожно спросила я.

— Ах! — всплеснула руками моя соседка. — Что вы говорите! Какая я неблагодарная… Черная неблагодарность… Устала что-то … — и она ушла в свою комнату.

Вечером я заглянула к ней. Анна Вячеславна, по обычаю, сидела за своим видавшим виды секретером с включенной настольной лампой и молилась «о дорогих покойниках». Я слышала, как она перечисляла заученные имена давно умерших родственников, знакомых, друзей. Окончание в этот раз был новым.

— Господи, упокой чистую душу моей начальницы гимназии… дворянской девицы Алевтины Валерьевны. Такая красавица, даже замуж из-за нас не вышла, ой-ой-ой… Искателей руки было много, из Черкасс один майор приезжал… — тихонько шептала моя старушка. — За свои добрые дела она в раю, я знаю, знаю… Но я, неблагодарная, забыла свою благодетельницу. Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! — запричитала она и тяжело вздохнула. — Неблагодарная…

Поняв, что с соседкой все в порядке, я прикрыла дверь и ушла к себе.

На следующий день Анна Вячеславна долго не выходила в нашу коммунальную кухню. Не заболела ли от переживаний? Пошла узнавать.

— Анна Вячеславна, Анна Вячеславна! — громко постучала ей в комнату.

Наконец она отозвалась:

— А, Наташенька, дружочек, заходите, рада вас видеть.

— Анна Вячеславна, ну что же вы до сих пор не завтракаете!

— Нет, нет, молока попила. А вот смотрите, что я обнаружила… Письма из Золотоноши. Сижу читаю. Так, знаете ли, вся погрузилась в дорогие воспоминания… Какая чудесная была жизнь…

Эту «находку» — перевязанную красной ленточкой пачку писем — Анна Вячеславна «находила» не раз.

— Как здорово, Анна Вячеславна. Рада за вас. Ну читайте, читайте, пойду.

— Как бы я хотела вам прочесть некоторые чудесные строчки. Там, конечно, никаких личных тайн нет. Мы вот даже стихи друг другу переписывали. Вот послушайте:

В тени задумчивого сада,

Где по обрыву, над рекой,

Ползет зеленая ограда

Кустов акации густой,

Где так жасмин благоухает,

Где ива плачет над водой, —

В прозрачных сумерках мелькает

Твой образ стройный и живой…

— Это Надсон, — перебила я.

— Вы знаете эти стихи, дорогая Наташенька?

— Немного, — вздохнула я, потому что слышала мелодекламацию Анны Вячеславны уже много раз.

— Такой несчастный был этот Надсон и прожил всего двадцать пять лет… Им так все увлекались. А какие еще его стихи вы знаете?

— Анна Вячеславна, мне надо бежать. Давайте как-нибудь вечерком соберемся…

— Да, да, прекрасная идея, — согласилась она с радостью. — И я вам прочту описания Золотоноши из письма моей рано умершей подруги Валечки… Вы не пожалеете и оцените как литэратор. Женечка обещал через неделю прийти, как он обрадуется, что я нашла эти письма…

— Ну ждите, — усмехнулась я, имея в виду ее «через неделю». За девяностолетней старушкой досматривала я, родственники давно самоустранились.

Последующие дни ситуация постепенно накалялась. Анна Вячеславна жила каким-то особенным в этот раз ожиданием встречи с сыном, наверно из-за обнаруженной в себе «неблагодарности к обожаемой начальнице гимназии». Она часто повторяла мне историю про «найденные» письма, которым «так обрадуется Женечка». Но я-то знала, что сыну до этих писем… дела нет. Он скажет ей: «Аня, я сто раз слышал про них, у тебя склероз». Мать он называл почему-то Аней.

— Вообще свинство, Анна Вячеславна, что он так редко к вам приходит, — пыталась я возмущаться. — Он думает, что вы Духом Святым питаетесь?

— Деточка, но он же занят. Часто болеет…

— Чем же этот пенсионер со стажем так сильно занят? На метро до нас пять остановок без пересадки.

— Нет, там все время какие-то дела. Он любит с друзьями встречаться. Они, знаете, со школы дружат — больше полвека… Такие славные ребята, веселые! На гитаре играют, в походы ходят… Не пропускают ни одной театральной премьеры! Кто-то у них билетики достает, кажется, Валера. Это же ведь невероятно трудно. Но у него, знаете ли, связи в театральных кругах…

Об этом я тоже много раз слышала и старалась не ругаться. Но сейчас мне показалось, что необходимо умерить радостное ожидание соседки.

— Вот бы и устроили показательный поход к вам, — жестко сказала я. — В квартире убрались бы, окна помыли. Запас продуктов сделали: колбасы достали, сыру хорошего, гречки, сгущенки, туалетной бумаги принесли бы… Всё на меня надеются! А на каком основании, скажите, пожалуйста?

— Я вижу, деточка, вы не в духе… — печально ответила Анна Вячеславна.

— Да, я не в духе! Надоело слышать, какой ваш Женечка распрекрасный…

Она вздохнула, покачала головой и отправилась восвояси по длинному коммунальному коридору, вздрогнула плечиками, когда я с силой распахнула свою дверь.

И вот долгожданный день настал. С порога радостная Анна Вячеславна сказала сыну:

— Здравствуй, здравствуй, Женечка. Ты удивишься, но я обнаружила в своем секретэре пачку писем из Золотоноши.

Женя, который облагородил нашу коммуналку запахом дорогого парфюма, нагнулся, чмокнул ее в щеку и сказал:

— Аня, у тебя склероз.

Я пошла на кухню ставить чайник: у меня в гостях была знакомая супружеская пара. Отправившись минут через десять звать их к столу, я увидела, как раскрылась соседкина дверь и вышел Женя. За ним семенила Анна Вячеславна.

— Женечка, ну что ж ты так быстро уходишь. Я очень по тебе соскучилась… Как Игорек? Не болеет?

— Аня, я же говорил тебе, что сегодня всей компанией идем на Таганку.

— Да, да, — упавшим голосом ответила Анна Вячеславна. — Я вижу ты в выходном костюме…

— Ну, давай! — Он чмокнул ее в щеку и исчез за дверями.

Я попыталась как-то развеселить ее, но старушка не слышала меня; тяжело ступая, она зашаркала в свою комнату.

Мы пили чай и болтали на кухне довольно долго, так что инцидент с Женей забылся. И вдруг появилась Анна Вячеславна, с лицом мертвенной бледности и с каким-то бессмысленным выражением. Правильней сказать: лица на ней не было. Она окинула всех мутным взглядом и сказала:

— Я выброшусь из окна…

Чего-то подобного я и ожидала. Хотелось побежать на Таганку, найти веселую Женину компанию и надавать всем пендюлей. Вот был бы настоящий спектакль, а не брехтовская сомнительная притча о проститутке «Добрый человек из Сезуана»! Женечка пятый раз пошел на этот знаменитый — тем, что там играл Высоцкий, спектакль — тащи´ться от глупого «парадокса» таганского зрелища. «Боги (какие боги? не иначе, черти) спустились на Землю, долго и безуспешно ищут хотя бы одного доброго человека, — прочла я в рекламном проспекте спектакля, который Женя принес матери позапрошлый раз. — И, наконец, находят… проституку из Сезуана по имени Шен Те. Она единственная, кто открыл им двери, когда они просили ночлега. Парадокс ее жизни в том, что чем больше она делает добра окружающим людям, тем больше бед обрушивается на нее саму…» Потому, видимо, что Женя любит смотреть такие спектакли со странной идеологией, он и не делает добра… Чтобы беды не обрушились на его уже седую голову. Как ранят душу старушки-мамы его раз в декаду пятнадцатиминутные посещения, он даже не задумывается. А я не рассказываю — бесполезно!

— Анна Вячеславна! — выдохнула я. — Успокойтесь, пожалуйста… мы с вами!

— Нет, нет, я совершенно никому не нужна, — прикрыла она веки, из-под которых скатились две крупные слезы, и прислонилась к стене.

Мы усадили ее за стол, налили чаю и все вместе попытались как-то развеселить, но она только тяжело дышала. Сделав знак, чтобы все замолчали, а лучше бы ушли в комнату, я обняла и прижала ее к себе, чувствуя, как колотится старое сердце… Так мы просидели с полчаса.

Потом я довела ее до комнаты и уложила в постель. Кажется, она заснула.

Я представила, что теперь в течение целой недели Анна Вячеславна будет в раздрызганном состоянии и придется за ней усиленно наблюдать: не шутка ведь произнести «выброшусь из окна». Только этого не хватало!

Несколько раз за вечер я наведывалась к ней в комнату: было темно и тихо. Уже ближе к ночи, заглянув в ее дверь, увидела, что Анна Вячеславна сидит на своем обычном месте за секретером под лампой, в белой косыночке: стало быть, молится о своих покойниках.

Только тут вспомнила я, что если завтра — день Святой Троицы, значит, сегодня была Троицкая родительская суббота. В те времена я только воцерковлялась и малодушно подумала, может, не ходить завтра в церковь — мало ли, что старушке в голову придет… И служба на Троицу длинная…

Но с утра все-таки заставила себя пойти на службу, хоть и с опозданием. Помолилась, чтобы Анна Вячеславна пришла в себя. Коленопреклоненные молитвы, когда почти час стоишь коленями на разложенной по церковному полу траве, не показались в этот раз очень длинными. Когда принесла домой освященные березовые ветки, в нашей коммуналке стало совсем празднично: запахло свежестью, рощей… Наконец, я села на кухне, словно на природе, за свой «утренний» — во второй половине дня кофе. Тянула время, потому что боялась идти в комнату к соседке. Не хотелось спугнуть хорошее свое настроение — редкую тогда гостью… Очень любила я совет одного французского режиссера: «Если барометр показывает ясно, не стучи по нему».

Так сидела я, морально готовясь пойти к Анне Вячеславне — а вдруг там уже хладный труп?

И вдруг Анна Вячеславна сама появилась на кухне. Вид у нее был, если сказать одним словом — блаженный. Розовенькая, какая-то легкая, симпатичная, веселая. Контраст со вчерашним был немыслимый, трудно даже поверить…

— Анна Вячеславна, сегодня Троица! Поздравляю вас с Троицей!

— Деточка… Троица? Да, это когда березки приносят.

— День рождения Церкви сегодня, знаете?

— А вы ее поздравили? — весело спросила соседка.

Я расхохоталась:

— В общем, да… А что случилось? Вы такая какая-то счастливая сегодня. Женя приходил?

— Женечка… не приходил. Он через неделю придет… Наташенька, вы вчера заходили ко мне в комнату? — осторожно спросила она.

— Заглядывала.

— А свет включали?

— Нет!

— Не включали? — почему-то не верила она. — А вы знаете… Я вчера была чем-то расстроена. Очень было нехорошо, очень… Не хотела даже молиться за моих дорогих покойников.

— Да какая уж тут молитва! — не удержалась я вставить колкость. — Только сядьте, пожалуйста, я вам кофе сварю. И что?

Она машинально присела на табуретку.

— Все-таки поднялась старушка, включила эту свою маленькую лампочку… и, знаете, Наташенька, так горько мне стало, одиноко как-то. Я даже не могла никого вспомнить. Сижу как старый пень. — С ее лица даже при этих словах не сходила блаженная улыбка.

— Вы не старый пень! А самый что ни на есть могучий… Вот вы сидите и что дальше?

— Дальше? Я и говорю: Господи, вот столько я за них молюсь, а может, всё это обман и на том свете ничего и нет? На земле ничего скушно и там ничего нет… Вот если бы кто-нибудь мне оттуда мигнул. Так и говорю: одним глазком мигнуть можно? И вдруг в комнате стало так светло — будто свет включили и вот такие по всей комнате языки, яркие языки, как в печке такие… языки огненные — падают, падают. — Анна Вячеславна стала вертеть кистями, показывая, как они, извиваясь, падали… — И стало мне так весело! Вы не включали свет?

Я оторопела от неожиданного признания. Здесь, в комнате за моей стеной…

— Да это же Сам Дух Святой к вам сошел, Анна Вячеславна! Конечно! В виде огненных языков…

— Нет… этого не может быть… нет, нет, — отрицалась она.

— Да почему же не может! — восклицала я в восторге. — Надо же такому быть! У меня за стенкой — Дух Святой Лично… вот так чудо! И не отрицайте! По вам видно, что это так. Это Он вас так преобразил! Вчера была смерть смертью, и какая вы сегодня… Настоящий Божий одуванчик! Вот теперь я знаю, как выглядит Божий одуванчик! И день был вчера подходящий — Троицкая родительская суббота. Мы за них молимся, а они за нас! Вы попросили, вот вас Господь и утешил. Дух Святой — Он же Утешитель. Дорогая Анна Вячеславна, это Дух Святой! Подождите!

— Да, да именно утешил, — засмеялась она. — Такая радость на душе всю ночь. Я еще и не спала совсем. Вот до сей минуты не спала и спать не хочется…

Мне вдруг тоже передалась радость соседки, помимо воли я запела «Царю Небесный, Утешителю…» и это чудная молитва к Духу Святому сама собой вертелась в моей голове всю неделю…

Я пошла в свою комнату, порылась в книгах и возвратилась на кухню с двумя.

— Вот слушайте, Анна Вячеславна, из Деяний Апостольских: «И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках…» [7] А вот что преподобный Макарий Великий написал, — нашла я в другой книге. — Дух Божий «когда хочет — бывает неизреченным упокоением; когда хочет — бывает огнем, пожирающим всякую нечистоту греха; когда хочет — бывает радованием и миром, чтобы душа на самом опыте насладилась благостью и сладостью Его».

— Да, да, да. — Анна Вячеславна кивала головой почти на каждом слове, но мысли ее были где-то совсем в другом месте.

А назавтра был День Святого Духа, мой самый любимый после Пасхи праздник. Почему? Не знаю. Поначалу мне просто очень нравилось его название Духов день…

Вернувшись домой после духовской службы, я сварила, наконец, чашку вожделенного «утреннего кофе». Но пить не смогла, сидела под впечатлением вчерашнего чуда в какой-то отрешенности от мира. И даже не поняла, когда на пороге кухни появилась Анна Вячеславна.

— Наташенька… вы уже вернулись? Как хорошо. Вы знаете, когда с тобой происходит что-то чудесное, хочется этим с кем-то поделиться. Как горем…

Я напряглась, думая услышать про новое горе, но Анна Вячеславна на огорченного человека все-таки была не похожа…

— Анна Вячеславна, пожалуйста, не говорите загадками…

— Наташенька, вы знаете… Если бы мне когда-нибудь сказали, что такое возможно, не поверила бы… В Золотоноше Закон Божий нам преподавал очень духовный священник, Иоанникий. Но и ему не поверила бы. Сегодня утром снова приходил Святой Дух…

— Как? В светлой комнате? Было видно? — Моя чашка поскользнулась на ровном месте и упала на колени, выплеснув кофе… — Ну, Анна Вячеславна! Это за гранью… — и не смогла досказать. От нахлынувшего умиления сами собой потекли внезапные слезы.

— Мне до сих пор так весело, ничего не соображаю, — удивленно сказала она. — Я, кажется, два дня не ела и не спала…

— Это плохо! Сейчас борща разогрею…

— Силы появились… Хочу выйти на улицу.

— Вот это дело! — обрадовалась я, потому что соседка на улицу почти не выходила. — Анна Вячеславна, одевайтесь, я покушаю. Это вы Духом Святым напитались, а я голодная…

Через полчаса мы вышли из дома и сели на скамейку в нашем скверике. Анна Вячеславна блаженно улыбалась и совсем не хотела разговаривать, даже рассказывать про любимую Золотоношу. Я, глядя в синее-синее небо, размышляла о том, почему о вчерашнем и сегодняшнем чуде знаем только мы двое? Правильно сказала моя старушка: этой радостью хочется поделиться с кем-то так же, как и горем.

Но нет никого рядом. Женя с его мадам, конечно, скажут, что старушке привиделось. И тогдашние мои друзья, все родственники были далеки от веры. А Дух насильно не пристает к человеку… «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» [8].

— Анна Вячеславна, как я вас люблю, — обняла я ее.

— Дорогая Наташенька… Самый близкий мне человек. Я так благодарна Богу за встречу с вами…

— Как я благодарна, Анна Вячеславна, вы даже представить не можете… — поцеловала я мою старушку.

Это и есть праздник души. Духов день.

Про котов. Харакири

Господь печется о всякой созданной им твари. Про букашек конкретных примеров привести не могу, но то, как Его Промысл действует в жизни известных мне котов, — расскажу.

В самом начале моего коммунального жития, когда с Анной Вячеславной мы еще близко не сошлись и не подружились, было дело, впала я в сильное уныние — от неустроенности жизни и полной бесперспективности моих творческих трудов. Договорами и не пахло. Годами писать «в стол» ради того, что когда-нибудь «оценят», — было не для меня. Всё давно сказано, что можно к этому добавить!.. Я бесцельно слонялась по комнатам, не в силах заняться самым обычным трудом — ни пыль протереть, ни книжку почитать, ни суп сварить… Подолгу глядела в окно, как в телевизор: там происходила какая-то жизнь, но ни ей до меня, ни мне до нее не было никакого дела. Говорить ни с кем не хотелось, потому что разговоры сводились к одним жалобам на жизнь. Многие мои знакомые молодые «творцы» находились в похожем состоянии. Казалось, ничто меня уже не обрадует и не утешит, так и состарюсь… Пошевеливалась в сознании мысль — завести себе живое существо. Хомячка, например. Они забавные: посадил в банку — дал макаронину, и смейся, как он заталкивает ее за щеки. Но хомяк живет на свете два-три года. Привыкнешь к нему, а он помрет. Опять стресс.

Я очень люблю котов — они всегда жили и у родителей, и у бабушек с дедушками. Но кота надо кормить, а я сама сижу на овсянке без масла… Так и продолжалось мое унылое житие.

В тот благословенный день на двери булочной я прочла объявление: «Срочно требуется дворник». Ну что ж — дворник так дворник! Для представителя советской творческой интеллигенции испытание метлой и веником — как боевое крещение. Собиралась я, наверное, неделю. И вот, одевшись пострашнее, я отправилась в ЖЭК. На углу дома, где находился этот самый ЖЭК, стоял мужичок с коробкой. Из коробки с воплями пытались вылезти маленькие котята, а он их заталкивал обратно. Котят было с десяток — разношерстных и разномастных. Хорошеньких, но худущих…

— Ну ты, брат, настоящий заводчик, — усмехнулась я.

— Возьми, а? — подмигнул мужичок.

— По подвалам, что ли, насобирал?

— Так точно. Начальница, — он кивнул в сторону ЖЭКа, — приказала.

— И куда? — насторожилась я.

— Куда-куда, не знаешь куда? Чикнуть. Да куда ж вы лезете!

— А на «птичку» отвезти нельзя?

— Там такого добра… Ну возьми хоть одного.

— Бедные котята. Я не могу, — не очень решительно ответила я.

— Возьми на почин. Часок постою и… — подмигнул мужичок. — И буду делать харакири.

Я от ужаса зажмурилась, развернулась и сделала шаг прочь от него. Мужичок за спиной рассмеялся:

— Этот точно твой! Глянь, прыгнул.

По моей спине на плечо вскарабкался котенок. Так и осталось тайной, сам ли котенок прыгнул или мужичок на меня его бросил. Котенок прижался к уху и замурлыкал.

— Надо ж, чертенок, как прыгнул. Бери, твой.

Котенок, правда, будто прилепился ко мне. Пока я раздумывала, бросать ли его обратно в коробку, мужичок сказал:

— Пойду, по подъездам раскидаю, — перешагнул через оградку — и только его и видели.

Я забыла, куда шла. Спрятала котенка за пазуху и побрела домой. По дороге зашла в «Домовую кухню» и купила ему с витрины последнюю мясную котлету — повезло, за этими котлетами очередь час стояла. Мне самой не досталось, да и не баловалась я такими деликатесами. Три дня котенок уплетал эту котлету, сваренную с овсянкой и пил молоко. Потом пришлось снова идти в Домовую кухню. Там сказали, что ни сегодня, ни завтра мясных котлет не будет. Только морковные и капустные. Побегала же я за этими котлетами. В те времена продукты в основном «доставали». В мясном магазине в открытой продаже лежали только суповые наборы из костей. Котенка ничего это не интересовало, после подвальной голодухи он лопал за обе щеки, а потом выделывал невероятные кульбиты. Я смеялась так, что Анна Вячеславна, стукнув в дверь, однажды заглянула ко мне в комнату и застала нас обоих на месте преступления. Я не говорила ей, что в квартире появился маленький палевый зверек, боялась, что не разрешит держать кота в коммунальной квартире.

— Что это у вас, крыса завелась? — серьезно спросила она.

— Какая крыса, Анна Вячеславна… Это, наоборот, кот.

— Дайте-ка глянуть…

Я сунула ей в руки хулигана, а котенок, понимая, видимо, что решается его судьба, аккуратно залез к ней на плечо, и прильнув к уху, замурлыкал — как было со мной.

— Вы его не кормите, — упрекнула Анна Вячеславна. — Худой какой.

— Не видели, какой он был, — оправдывалась я.

— Дорогой котик, я сейчас молока тебе принесу, — Анна Вячеславна зашаркала к себе.

Так котенок, единогласно названный Лёпа (ласковое от Леопольда), стал общим. Это событие и положило начало нашей с Анной Вячеславной дружбы. В квартире заметно повеселело. Вскоре мне предложили написать два сценария на «Научпопе» — на студии научно-популярных фильмов. Я не раздумывая согласилась. Один фильм назывался «Ультразвуковой дефектоскоп», другой — «Корпускулярно-волновой дуализм». В общем, надо было сильно напрячься, чтобы разобраться в теме. Волей-неволей от уныния я избавилась. И начало этому процессу, несомненно, положил маленький котенок. Господь знал, чем меня утешить.

Выросший в огромного котяру Лёпа в солнечную погоду целыми днями сидел в комнате соседки, любил греться на солнышке, которое во всей нашей квартире показывалось лишь в одном окне Анны Вячеславны. Кот с легкостью запрыгивал на форточку, а с нее спрыгивал в широкое пространство между старыми рамами, где нежился в теплых солнечных лучах. Полнейшую преданность моей особе он проявлял таким образом. Когда я возвращалась домой и еще только нажимала внизу кнопку седьмого этажа лифта, кот, слышащий какие-то мистические позывные, выскакивал из своего убежища и всегда встречал меня у двери. Анна Вячеславна с радостью спешила за ним к входной двери встречать меня. О своих «философских беседах» с котом моя одинокая соседка часто с юмором рассказывала на кухне, называя его не иначе как «мой дорогой котик». Лёпа имел ярко выраженный любвеобильный характер. Гости вызывали в нем положительные эмоции. К знакомым и любимым людям он запрыгивал на спину, к тем, кто, по его мнению, обижал меня, — никогда. С этим котом я написала первые мои книги — развалившись, он часами лежал на столе, за которым я печатала… На улицу Лёпа не бегал и квартиру не метил. В общем, другого кота на этом ответственном месте представить было невозможно.

Кнезь

Однажды вечером в нашей коммуналке раздался пронзительный звонок. Так поздно мы никого не ждали… Лёпа подбежал к двери и стал отчаянно царапать ее.

— Ты что, обалдел? Брысь-брысь! — шлепнула я кота, но он сильнее вцепился в старый дерматин, отодрал целый кусок и умчался. — Кто тебе там не понравился, Лёпа? — удивилась я. Такого он никогда себе не позволял.

Снова раздался звонок.

— Кто там? — спросила я.

— Откройте, пожалуйста, — донеслось из-за двери. — Дайте покушать…

Приоткрыв через цепочку дверь, я увидела высокого монаха во всем черном. Но уже в следующую секунду поняла, что это не монах, а какой-то парень, не по ноябрьским холодам одетый, вернее — раздетый, в одном свитерке, с лицом землистого цвета, с синяками под глазами.

— Дайте, пожалуйста, покушать, — сказал он. — Пожалуйста…

— Подожди, — ответила я и пошла на кухню, но в глазах все еще стоял черный монах…

Я пожарила яичницу, намазала маслом хлеб и пошла к двери. Но как просунуть тарелку в щель? Господи, помилуй! И открыла защелку, передала еду.

— А попить можно? Горячего…

Закрыв дверь, пошла за чаем, положила в чашку варенья, размешала. Он выпил и сказал:

— Пожалуйста, можно я у вас переночую? Прямо у дверей, на пороге.

— Спятил? Как я тебя пущу в дом, ты кто?

— Три дня не спал, не ел, меня ограбили. Пожалуйста, пустите…

Не знаю, почему я ему поверила, может, привидевшийся монах сыграл в том роль. Я пошла по длинному коридору к соседке, обдумывая, что сказать.

— Анна Вячеславна, к нам один мужчина просится переночевать. Его ограбили. Без одежды, несчастный какой-то… Можно пустить?

— Пустить? — удивилась она. — Дорогая Наташенька, всё, что вы ни сделаете, всё слава Богу! Что-то у меня лампочка перегорела…

Я вкрутила в прикроватный торшер новую и пошла назад.

Постояла у двери, прислушалась. И все же распахнула ее, в образовавшийся проем кивнула ему, чтобы зашел.

— Я тебя закрою на ключ. Ведро для туалета принесу, — сказала я и провела в комнату, в которой жил Вадим. — Хочешь еще есть?

Он отрицательно помотал головой, смахнул указательным пальцем слезу.

Поздним утром за его дверью не было слышно никаких звуков. Мне представилось, что когда открою дверь, он тюкнет мне по голове топором… Да нет у него никакого топора, рассердилась я и открыла. Он лежал на диване с закрытыми глазами. Умер, что ли?

— Алё! Эй! Ты живой?

Он разлепил веки и спросил:

— Можно я еще полежу?

— Ну, лежи! — ответила я. — Тебе плохо?

— Избили.

Он пролежал до следующего утра, пил только воду. Анна Вячеславна так переживала: «Как можно, человека до смерти избили», что у нее самой поднялось давление, пришлось отхаживать и старушку.

Когда я снова открыла дверь второй комнаты, парень сидел на диване и смотрел в одну точку.

— Ну как?

— Плохо… какие-то шишки по телу пошли.

Действительно, на теле выскочили какие-то шишаки величиной с грецкий орех, я видела своими глазами.

— Вызову «скорую»…

— Нет, не надо, пожалуйста… — сказал он.

— Почему? Хочешь помереть, неизвестно, что тебе отбили. Я все-таки вызову…

Он с трудом поднялся и сказал:

— Не надо, я уйду.

Я не знала, что делать. Он стал натягивать ботинки — небомжовые, нормальные человеческие ботинки.

— Ладно, полежи еще. Пойду куплю тебе мазь гепариновую…

Он рухнул на диван:

— Спасибо.

— Тебя как зовут-то?

— Сергей.

— Крещеный?

— Нет…

— Хочешь креститься?

— Да…

— Лежи тогда, — разрешила я и ушла за лекарством. Дверь на ключ больше не закрывала.

Да, ситуация… Только этого не хватало. Я вообще-то первый свой роман писала — по шесть страниц в день.

Встретив во дворе знакомую, я стала расспрашивать, не знает ли она, от чего могут появиться на теле странные шишки. Пришлось признаться, на ком они выскакивают…

— Сумасшедшая! — обалдела знакомая. — Не соображаешь, что делаешь? Сразу не прибил, но таки прибьет. Ничего про человека не знает — и пустила в свой дом. Бабка там твоя одна с ним осталась?

— Да не прибьет, он не такой… — стала оправдываться я.

— Вызывай милицию. А помрет если у тебя? Да ты потом во всю жизнь не отмоешься. Убийство прикосячат, подумала об этом? Вызывай милицию, а то я сама вызову! — она была настроена решительно.

— Ну тогда уже лучше «скорую». Ладно, спасибо за совет. Вызову.

Действительно, не дай Бог он помрет, можно ставить крест на писательской карьере. Как-то я об этом не подумала.

Вернувшись домой, я сказала:

— Сергей, я все-таки вызову «скорую»!

— Не надо, пожалуйста, я не умру.

— А если умрешь?

Он помолчал, потом сказал:

— До крещения не умру, поверьте…

Ничем другим меня подкупить было невозможно. Я отдала мазь и пошла на кухню. Трехдневная гора посуды была вымыта, и Анна Вячеславна рассматривала, как чистая посуда ловко была разложена на моем столе.

— Наташенька, а откуда у нас этот любезный молодой человек появился, Сереженька? Такой порядок навел.

— Что же это он, притворяется? — воскликнула я. — Это, Анна Вячеславна, тот, которого избили.

— Какие негодяи, какие негодяи, такого человека избить, — стала сокрушаться соседка. — Надо в милицию заявить. Пусть найдут хулиганов и накажут.

— Накажут… — вздохнула я. — Интересно, кто окажется крайним?

Я вошла в комнату: он сидел на стуле.

— Значит, так, Сергей, мне совершенно некогда, — сказала ему. — Сам ешь, что найдешь на кухне, меня не трогай. И быстрее выздоравливай. Понял?

— Постараюсь… — ответил он. — Может, завтра уже уйду…

— Как завтра? А креститься?

— Не хочу вам мешать.

— Ничего, потерплю. Ты про веру христианскую хоть что-то знаешь?

— Немного… — выдохнул он, дышать ему было тяжело. — Иисус Христос, Пасха, Троица. В Поминальный день дедов вспоминаю.

— Принесу тебе книгу, почитаешь. Чтобы как-то подготовиться к крещению.

— Голова сильно болит, не смогу читать, — отказался он.

— Господи, помилуй. Таблетку дать?

— Не пью таблеток.

— Что же с тобой делать? — глянула я на его смуглое, осунувшееся и почерневшее лицо.

— Вы идите, занимайтесь своими делами. Посплю…

— Родным твоим надо позвонить, — вспомнила я.

— Не надо, пожалуйста, не мучьте меня.

Он лег и отвернулся к стене. И я оставила его в покое, только принесла крещенской воды и окропила его и всю комнату.

Из двенадцати страниц, которые должна была написать за два дня, смогла написать только две: попробуй сосредоточиться, когда в соседней комнате незнакомый мужик, да еще и помирает. У меня совершенно не было на него ни времени, ни сил. Но пришлось заниматься. Через день шишки его втянулись обратно. Он заметил, что после крещенской воды. Прошла еще неделя. В нашей коммуналке его было не видно и не слышно. Только каждое утро на завтрак появлялась на кухне вкусная каша и сервированный общепитовскими тарелками стол. Посуда и пол, как в сказке, мылись сами собой. А когда Сергей сделал генеральную уборку у Анны Вячеславны, она сказала мне:

— Такой приятный молодой человек. Может, он поживет у нас?

— Может… — неуверенно ответила я. — Только мы же про него ничего не знаем.

— Что вы, Наташенька! Он мне столько про себя рассказывал интересного. — Она сложила у груди ладошки вместе, как делала всегда, когда чему-то очень удивлялась. — Симпатичный молодой человек. Знаете, он мне даже напоминает одного князя. Жил у нас в Золотоноше князь Богуш Корецкий. Высокий такой, стройный, с зачесанными кверху рыжими усами и со шведской бородкой…

— Ха-ха! — усмехнулась я. — Серега, конечно, кнезь настоящий! Вот сказанула Анна Вячеславна… Небритый недели две, а рыжие усы — накладные, что ли? И что же он вам рассказал про себя?

— Он, представляете, Наташенька, с пятнадцати лет в колонии сидел, а потом женился, девочка у него есть, дочка Оленька.

— Да… — только и оставалось мне сказать.

Надо, решила я, хотя бы четыре страницы сегодня написать, а за две по плану ненаписанные — обязательно допросить жильца.

Вечером я позвала его на кухню и сказала:

— Сергей, я просто хочу узнать, что ты за человек… Кто тебя избил, как попал в Москву. Какие планы? Расскажи что хочешь.

У него дрогнул мускул на лице. Говорить он начал через большую паузу.

— Если бы не вы, не выжил бы… За три дня ни один человек не выслушал, куска хлеба не дал, из подъезда один фраер веником выгнал, только бомжи дали пивка из слюнявой бутылки… — Когда он говорил, что-то присвистывало у него внутри.

— Ну, дорогой, кто же сейчас пустит в дом незнакомого человека. Тут не старосветские помещики живут.

— Желаю им, чтобы не оказались на моем месте!

— Бог судья! Дальше? — я старалась держаться сурово.

Он рассказал, что последние два года жил тем, что возил молдавские ковры ручной работы в Сибирь, продавал их на рынке в городе, где жила жена с дочкой. Тяжелая работа в буквальном смысле. Ковры продаст — снова едет в Молдавию за товаром. В дороге он никогда не пил, а в последний раз — бес попутал. Познакомился с попутчиками, нашли общий язык — вроде приличные муж с женой… Приехали в Москву, не хотелось расставаться, потому что настроение поганое было. С женой нелады начались: не нравилась ей эта его работа, а другую — где возьмешь с отметкой в паспорте! И вот зашли они с этой парой в привокзальную кафешку. Там незаметно они клофелин в его стакан и прыснули. Очнулся раздетый, без денег и документов в неизвестном районе. Кто бил — не помнит. Бомжи, наверно, сняли куртку, хорошо хоть ботинки оставили. Когда я спросила, почему он в милицию не обратился, Сергей в ответ только хмыкнул. Тогда у меня еще не было практики по спасению посылаемых на мою голову бомжей, и я не знала «тонкостей» их отношений с милицией.

— Но ты же не бомж? Могли бы помочь.

— Да, зря не помогли, — поморщился он. — Сидел я на второй день в каком-то парке на лавке. Голова трещала, даже холода не чувствовал. Сел рядом со мной какой-то мент и вдруг к виску приставил пистолет.

— Господи, помилуй! Какой ужас! Почему?

— Потренироваться, наверно. Что-то требовал от меня, а я не понимал. Может, он и избил. Место пустынное. Лучше б застрелил.

— А тебе не привиделось? — спросил я.

— Может… Что-то опять плохо. Я полежу?

— Конечно… И какие у тебя перспективы? — все же спросила я.

— Жена, если честно, выгнала. Хоть я всю квартиру своими руками отделал. Без дочки не знаю, как жить… Родители просто заболеют, когда узнают, сколько денег пропало. Там и ихние были.

Тут зашла на кухню Анна Вячеславна и сказала:

— Знаете, Наташенька, я все перепутала… Да, склероз, Женечка прав… Целый день думала: что-то не так…

— Анна Вячеславна, ну что еще не так? — вздохнула я.

— Князь Богуш Корецкий не жил в Золотоноше. Вернее, может, он и жил, но только давным-давно. Я вспомнила. Этот вельможный князь оставил такой документ — духовное завещание, в котором впервые упоминается Золотоноша. И вы знаете, какой год? Я вам скажу: 1576.

— Стремная бабушка! — удивился Сергей. — Таких еще не видел.

— Сереженька, вы здесь? Не заметила. Простите, оторвала вас от беседы. А вы утречком передвинете мне стол поближе к окну? Плохо видеть стала.

— Пойдемте, сейчас передвину… — ответил Сергей. — Вы закончили допрос? — повернулся он ко мне.

Что я должна была ответить?

— Идите, кнезь!

По моему настоянию он все-таки позвонил родителям, которым кратко сказал буквально несколько слов, что жив и волноваться не надо. Ни про жену, ни про дочку не было сказано ни слова.

Сложившаяся в нашей коммуналке волею судеб обстановка меня даже устраивала. Сергей бесшумно занимался по хозяйству, хорошо готовил, развлекал Анну Вячеславну. Я только удивлялась, что в его поведении могло не устраивать жену? После эгоиста Вадима с его бесконечными умными разговорами с Сергеем в быту было легко и просто. От его искреннего служения нам, двум одиноким женщинам, в коммуналке повеяло свежим ветерком каких-то счастливых перемен. Я еще страдала от разрыва с моим физиком, перебирала в уме нескладухи нашего совместного жительства, в чем-то винила себя, Вадима теперь во многом оправдывала: можно было, наверно, и потерпеть еще. По приговору отца N, он исчез из нашей коммуналки, но какова его дальнейшая судьба я еще не знала и надеялась, что мой физик-богослов изменится, как обещал, и вернется…

Сергей от непрекращающейся слабости часто лежал на диване, но никакие уговоры обратиться к врачам на него не действовали. Все, казалось, ждали, что ситуация разрешится как-то сама собой…

Он восемь лет отсидел в колонии за то, что, по его словам, взял «по доброте» на себя чью-то вину и ему, малолетке, дали меньший срок. Мне было тогда странно, что Сергей никого не обвинял, и жалел лишь об одном — о том, что очень не нравилось теперь жене. По дурости на зоне сделал себе наколки — не одну-две, а изукрасил ноги, руки, туловище сверху донизу, так что теперь ходил всегда в рубашке с длинными рукавами и закрытым воротом. Да, суровую школу жизни прошел он с самой юности, вот почему у него такая стойкость и дисциплина…

Отношение его ко мне было подчеркнуто вежливое, спокойно уважительное и по-мужски покровительственное, как к представительнице слабого пола. Это успокаивало и заряжало меня положительной энергией. Держался Сергей независимо, но не нагло. Может, правда, у него в роду были какие-нибудь аристократы? Не удивилась бы.

В разноплановом романе, который я писала, к моему удивлению, неожиданно появилась криминальная тема, которой поначалу не предусматривалось. Впервые в моем писательстве я столкнулась с известным феноменом: герои, которых придумываешь ты, в определенный момент начинают действовать по собственной логике… Первые сто страниц романа один герой в моем писательском воображении представлялся священником, скрывающимся от властей. И вдруг оказалось, что он — никакой не священник, а беглый рецидивист. В перипетиях криминальной жизни я мало понимала, поэтому и боялась писать. Не окажись в этот момент «под рукой» Сергея, я бы постаралась заставить героя-уголовника сделаться снова гонимым священником. И это, как сейчас понимаю, привело бы к полному провалу сюжета, действие которого время происходило в 1950-е годы. Несколько вечеров просидели мы с Сергеем на кухне, он «консультировал» меня по теме… Так и взялась я развивать криминальную тему и новое напряжение сюжета сильно продвинуло роман дальше!

Личной жизни друг друга мы старались не касаться. Иногда наши разговоры направлялись и в нужное для Сергея русло. Рассказывала я ему про заповеди Божии, про церковные праздники, про мое понимание христианских понятий веры, надежды и любви, про человеческие страсти — зачитывала ему целые страницы творений Святых Отцов, про грех и как с ним бороться. Из уважения ли ко мне он внимательно все слушал или слова действительно ложились ему на душу, Бог весть. Но его немногословие мне нравилось.

Прошел месяц, а я все оттягивала разговор о конкретной дате крещения… Настоятель нашей церкви, узнав о моем жильце, благословил крестить его бесплатно и побыстрее… Сергей воспринял это с радостью. Тогда я стала убеждать его, что перед крещением необходимо исповедаться за всю жизнь.

— В крещении тебе простятся все грехи, и внутренне ты изменишься. Но невозможно не думать о тех людях, которых ты вольно или невольно толкнул на грех и которые продолжают сеять какое-нибудь зло. Плоды твоего греха живут на земле и дают новые всходы. Понимаешь?

— Это я — плод греха других, — ответил он. — Мне не в чем каяться.

— Так уж и не в чем? — сказала я и сделала большую паузу, которую он не собирался заполнять. — Ну, подумай, вот ты по глупости за кого-то сел. Благородно? Хорошо, положим, что так. Но ты выгородил преступника, который по своей безнаказанности, может, дальше творит беззакония.

— Я не знаю этого.

— Смотри, чего ты добился, когда взял чужую вину на себя… Юность просидел в колонии. Парень умный, но без образования. Жена, мне кажется, тебе до конца тоже не доверяет… — осторожно предположила я.

— Это наши дела.

— Да, но дочка может вырасти без отца, каково ей?

— Не надо об этом. Не мучьте меня! — Сергей повернулся, чтобы уйти. — Что даст это покаяние!

— Подожди, — остановила я. — Послушай про меня, может, понятней будет… Я вот книгу сейчас пишу, а до этого на радио, на телевидении работала. Писала тексты. И всегда думала о том, что мои слова как-то влияют на умы людей. Если хоть немного солгу — по незнанию, или «так приказали», или хочется что-то приукрасить, или, наоборот, сгустить краски, то эта неправда начинает сама собой множиться и приобретать масштабы. У нас до сих пор верят всякому печатному слову или тому, что по радио сказали…

— Это да, как бараны, — согласился Сергей.

— Нет, просто у каждого своя профессия и люди вправе доверять журналистам, писателям, сценаристам, режиссерам, как любому другому профессионалу. Но у нас теперь многие «творцы» и знать не хотят евангельское предостережение, что «за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» [9]. Когда там это Суд будет, да и будет ли вообще, дай-ка мы здесь вволю покуражимся…

— Вы настоящая христианка, таких мало.

— Нет, не настоящая: не святая. Я только учусь, — засмеялась я. — Может, сама об ответственности за свое слово я никогда и не задумалась бы, но еще во ВГИКе на глаза попалась одна притча про писателя и убийцу. Я запомнила ее на всю жизнь.

— Интересно… — сказал Сергей, и я впервые увидела на его лице положительную эмоцию. — Что в этой притче такого?..

— Мораль сей басни такова… Значит, попали вместе в ад два человека: разбойник и известный писатель. Довелось им восчувствовать огнь неугасимый. У разбойника, понятно, полыхает вовсю: много народу загубил в жизни, у писателя еле горит. Но проходит какое-то время, и у разбойника огонь постепенно стал затихать, а под писателем — с каждым годом все сильнее и сильнее. Стал писатель возмущаться, спросил у чертей, почему такая несправедливость, ведь он никого не убил… А они ему отвечают: родные молились за упокой разбойничьей души, а те, кого обидел, простили ему. Само имя разбойника забылось, и больше не пугают им детей, а вот твои книжки до сих пор читают. Все больше и больше народу в твои бредовые идейки верит, пример с твоих м-м-мерзких героев берут, а потому прямиком к нам попадает. И чем больше народу твои вирши прочтет, тем сильнее огонь под тобой…

— И вы во все это правда верите? — усмехнулся Сергей.

— Во что: в адские муки, в воздаяние за гробом, в милосердие Божие к тому разбойнику?

— Ну да, во все это.

— Конечно верю, поэтому и боюсь согрешить в своей писанине.

— Но почему вы верите?

— Потому что в Евангелии так написано, — сказала я. — Достаточно?

— Но что тогда вера — один страх?

— Вера, по прекрасному определению апостола Павла, «есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» [10]. Вот покрестишься, начнешь читать Евангелие, изучать христианство, и твой страх рассеется как дым. Давай, Серега, решать проблемы по мере поступления…

— Но вы ведь не пишете, как тот писатель из ада?

— Стремлюсь, конечно, сеять разумное, доброе, пишу с оглядкой на Бога. Но кто знает, человек слаб… Каюсь на исповеди в том, что невольно могла написать нечто, что соблазнит читателя…

— И что с этого? Если люди уже прочли ваши книги и заразились вашей ложью, как у того писателя в аду. Что даст ваша исповедь?

— Сергей, невозможно предугадать все последствия моего покаяния в мировом масштабе, это тебе не дважды два четыре. Исповедь — таинство. Я прошу у Бога прощения за свои какие-то неправильные слова, Он же милосердно уничтожает их негативные последствия. Бог, Он все может.

— Сложновато как-то…

— Очень просто. Тысячу раз скажи «халва», во рту сладко не станет. Так и здесь. Ты начни свой путь к Богу и сам все выяснишь, что да как… Жизнь во Христе, то есть по заповедям, нужна, а не разговоры.

Я выдала ему чистую тетрадь, попросив написать в ней исповедь — в свободной форме, чтобы отдать священнику.

— Не переживай! — ободрила его. — За разглашение тайны исповеди священника лишают сана. Тебе просто необходимо исповедаться за всю жизнь.

Целый день Сергей не выходил из комнаты, даже не ел. Только пил крепкий чай, чифирил…

Через день мы пошли в церковь. Оказалось, что крестик он носил давно — с тех пор, как выжил в колонии после ножевого ранения.

На крестинах, кроме меня, никого не было: от крестных Сергей категорически отказался, чтобы «никому не пришлось за него отвечать на том свете».

После крещения священник поздравил нового члена Церкви и сказал ему напутственное слово:

— У тебя, как и у многих взрослых, долго живших нецерковной жизнью, грех становится привычкой, врастает в натуру. Тебе, дорогой во Христе Сергий, ныне были прощены все грехи, но греховная привычка очень сильна, и ты, даже не замечая, можешь снова начать грешить прежними грехами. Избавиться от этого можно только частой исповедью. Так ты закроешь дорогу ко греху в самом себе, а добрыми делами с Божией помощью постепенно исцелишь свою жизнь. Труд непростой. Каждое твое доброе дело, каждая молитва, каждое приношение Богу будет приближать тебя к вожделенной цели вечного спасения. Аминь.

— Аминь, — повторил Сергей, не очень, кажется, поняв смысл напутствия; мне показалось, что более оно было обращено ко мне. — Можно идти?

— Грядите с миром! — улыбнулся священник и широко благословил нас крестом.

Как только мы вышли за ограду церкви, Сергей неуверенно сказал:

— Мне стало очень легко. Очень, очень легко. Так не бывает.

— Еще как бывает! — воскликнула я. — Благодари тех добрых людей, которые тебе клофелинчику подсыпали и ускорили вхождение в Церковь! Чувствуешь связь событий?

— Не надо об этом теперь, — сказал Сергей и замкнулся.

Дома я подарила ему молитвослов, с которым он скрылся в своей комнате. Приготовив обед, позвала всех к столу. Анна Вячеславна с радостью засеменила на кухню, Сергея надо было упрашивать — не любил вокруг себя суеты. Выпить вина он отказался наотрез, но нам разлил кагорчика по бокалам и сказал:

— Спасибо, что вы есть.

— Сереженька, у вас сегодня второе рождение, в жизнь вечную. И я вот вам подарок припасла… ложечку серебряную. — Анна Вячеславна, словно фокусница, достала из кармана старинную чайную ложку.

— Что вы, бабушка, не возьму, нет, не обижайтесь.

Он так и не взял серебра.

Вечером позвонил знакомый режиссер по каким-то делам, и я с восторгом рассказала ему о случившемся: как явился в квартиру Сергей и вот теперь крещен.

— Слушай, это прекрасный сюжет. Я переговорю с начальством.

— Какой еще сюжет, Федечка!

— Ты что, не понимаешь? Это о том, в чем так нуждается современный мир, — о человеческой взаимопомощи.

— Нет, Федя! Это о евангельской заповеди любви к ближнему. У меня срослось — но только с Серегой. С другими — могло не выйти… Здесь явный Промысл Божий о нем.

— Тем более! — воскликнул Федя. — Вот и скажешь об этом. Церковь у нас начинает подниматься из руин, а люди совсем забыли, как жить по-христиански. Примеров положительных нет, понимаешь? С кого брать?

— Нет, не хочу… Да и он не согласится.

— Уговорим. Наталья, друг, страна нуждается в герое, а я в сюжете. Денежек тебе подкинем, как автору сценария.

Я подумала, может, в этом есть сермяжная правда… Предоставим слово народу в лице Сергея, как он на это посмотрит? Он на удивление посмотрел положительно, уговорил его красноречивый режиссер. Согласие Сергея означало, в частности, и то, что он не боится обнаружить себя. Значит, никакого криминала за ним нет, прекрасно!

Буквально через день нагрянула съемочная группа. Когда Федя увидел героя, воскликнул:

— Слушай, Наталья, какая фактура, удивлен… Он, правда, на князя похож. Хорош. У тебя с ним ничего такого?..

— Да что ты, Федечка! Нам, дворовым людям, строго-настрого запрещено приближаться к князьям на десять сажо́н… — ответила я и, увидев вспыхнувший нездоровый творческий блеск в режиссерских глазах, добавила: — Значит, так, Федя, предупреждаю. Если ты сделаешь сюжет под названием «вот и встретились два одиночества, развели при дороге костер», можешь забыть мой телефон навсегда.

— Нет, ну что ты! Как договорились. Представляешь, в Евангелии притчу о милосердном самарянине нашел, процитируем… Сюжетец небольшой разрешили — минут на двенадцать — пятнадцать.

— Ты даже в Евангелие заглянул, Федя? О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! И тебя таки задело! За это можно всё отдать!

— Стараемся, ты у нас деушка суровая!

Пока устанавливали аппаратуру, обсудили, о чем будем рассказывать. На камеру мы с Сергеем говорили отдельно и друг друга не слышали — в этом, по мнению режиссера, была изюминка сюжета. Оператор слушал меня с нескрываемым интересом, так что даже в камеру забывал смотреть. А я что? Как обычно. Про веру говорила, про то, что ничего в этом мире случайного не бывает, что Сергей с юности столько незаслуженных наказаний и скорбей перенес, его можно назвать любимцем Бога: «Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает»[11] и что я многому хотела бы у Сергея поучиться: его выдержке, мудрому отношению к обстоятельствам, умению послужить людям.

В перерыве я случайно услышала разговор оператора и режиссера.

— Сколько снимал, таких отчаянных теток не видел… Про Бога шпарит как по писаному, даже интересно стало. Слушай, а она не врет, что этого бомжа с улицы взяла? — спросил оператор.

— Да какая разница, Михайлов. Больше крупных планов давай, глаза, рот, руки. Красивая тетка и говорить умеет. Сюжет на ура пойдет! И не тырься в нее, взбрыкнуть может! — ответил Федя.

После интервью режиссер попросил снять кадры, как мы вместе с Сергеем сидим на кухне за столом, о чем-то говорим…

— Ни за что! — объявила я. — Если бы месяц назад его, избитого, снимали, тогда — да, было бы просто наглядное пособие… А теперь сладкая парочка выйдет. Тили-тили-тесто, жених и невеста… Федя, мы же договорились — про милость к падшим снимаем, а не «как выйти замуж за бомжа»!

— Ладно, ладно, не переживай! Еще старушку снимем, зови на кухню! — приказал режиссер.

— Старушку зовут Анна Вячеславовна. Тебе надо — ты и зови! — ответила я.

— Ты же у нас за автора, — занервничал режиссер. — Ну, пожалуйста, могу сам позвать.

После интервью со «старушкой» Федя, почесывая затылок, сказал:

— Ну, таких людей не бывает!

— Ага, — согласилась я. — Еще один снежный человек забрел в мою коммуналку. Не забудь пригласить на монтаж.

Но на монтаж сюжета меня никто не приглашал недели три, Федя каждый раз отнекивался разными причинами. И я даже забыла про съемки.

После этих съемок Сергей занервничал: надо было как-то определяться с последующей жизнью. Его очень тяготило, что «проедает мои деньги». Я попыталась найти ему работу, но этим надо было заниматься, а у меня случился невозможный дефицит времени.

— Подожди, — уговаривала я Сергея. — Мне осталось месяца полтора. Допишу, займусь тобой. Деньги пока есть. Думай так, что тебе Бог время дает, чтобы укрепиться в вере. Книги читай. Почаще в церковь заходи, молись, чтобы Господь управил твой дальнейший путь.

Сергей действительно бывал в церкви, молился. С помощью моих друзей он был теперь одет по сезону и выглядел почти как денди. На воскресную литургию мы ходили вместе, и уже поползли слухи, суть которых однажды высказала одна досужая бабка:

— А чё ж не венчаетесь? Нехорошо.

— Мне надо уезжать, — твердил Сергей. — Хватит чудес ждать!

— Давай дождемся сюжета, посмотрим, чего там Федя сотворил, дам тебе на билет денег…

— Чего мне смотреть, вам надо было, вы и смотрите, — резко ответил он.

Назревал конфликт. Анна Вячеславна тоже заметила, что Сергей сильно нервничает. Однажды я вернулась из издательства и почувствовала звенящую тишину в доме. Рванув на себя дверь его комнаты, я сразу увидела, что на столе больше не стоит фотография его дочери. Лежала бумажка, на которой было написано: «Вы уж извените меня, что я так поступил. Но я больше не могу». Все свои вещи Сергей забрал с собой.

Первым чувством была обида — не мог по-человечески попрощаться? Потом обида уступила место горечи — вот тебе и благодарность… Только к вечеру я немного успокоилась, почитав Святых Отцов. Все они были единогласны: сделал добро — жди искушений. Апостол Петр говорит: «Что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки? Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу. Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его»[12]. Преподобный авва Дорофей свидетельствует: «Кто совершит дело, угодное Богу, того непременно постигнет искушение; ибо всякому доброму делу или предшествует, или последует искушение, да и то, что делается ради Бога, не может быть твердым, если не будет испытано искушением». Любимый Исаак Сирин заставляет даже радоваться: «Не тот любитель добродетели, кто с борением делает добро, но тот, кто с радостию приемлет последующие за тем бедствия». С радостью были нелады… Я вдумалась в слова «с радостию приемлет последующие за тем бедствия». Но бедствий-то пока нет, слава Богу. Почему же не радоваться? Потому что ты к нему привязалась, напрашивался ответ…

Когда Анна Вячеславна вышла на кухню, я сказала:

— А Сергея-то больше нет у нас…

— Да, вы знаете, Наташенька, он пришел, попрощался со мной так ласково, ручку поцеловал, как заправский кавалер. Ну конечно, у него же дела.

— Какие там дела! — усмехнулась я.

— А что он сказал вам на прощание?

— Что, что! Прощай, и ничего не обещай, и ничего не говори…

— Это как-то невежливо, — покачала головой соседка. — Может, вы не все расслышали?

— Может… А куда он отправился, не сказал?

— У него ведь жена, дочка… к ним, наверно. Куда же еще?

Через пару дней постиг меня новый удар. На федеральном канале — на огромную зрительскую аудиторию — был показан снятый Федей сюжет, на монтаж которого меня не допустили и времени выхода не сообщили. О прошедшем эфире я узнала из того, что стали звонить знакомые даже из других городов и поздравлять с «отличным парнем, которого я себе нашла чудесным образом». Сначала я объясняла, что снимали совсем не о том, а потом просто отвечала:

— Уже сбежал.

Позвонил и Вадим.

— Поздравляю! Так вот на кого ты меня променяла! — язвительно сказал он. — Любишь ты мужичков своим интеллектом задавить, а потом за горло и в койку, сиречь — в церковь! Добрые дела в тайне делаются, читай первоисточник.

Сам он уже повенчался с одной «бывшей известной в провинции артисткой», которая, «придя к вере, бросила лицедейство и для смирения» теперь работала уборщицей в нашем храме. Она «долго молилась», чтобы Господь послал ей верующего мужа вместо бывшего, неверующего главного режиссера провинциального театра. Вот Он и послал ей по сердцу ее. Но я еще этого не знала и ответила, оправдываясь, не обращая внимания на его хамский тон:

— Я даже не видела кина… Но, наверно, там совсем не про то…

Федя долго скрывался от меня, но когда, наконец, я его поймала на телефоне, он тоже стал оправдываться:

— Наталья, ты понимаешь, рано еще нашему зрителю про Христа говорить… Да и начальство настаивало на мелодраме. Знаешь, какой рейтинг у сюжета? Его уже дважды повторяли.

— Господи, помилуй! С кем я связалась! Федя, ты же интеллигентный парень… был.

Время на выяснение отношений отсутствовало, надо было дописывать роман. Но обида на всё и вся душила меня, не давая сосредоточиться. За эти дни я должна была написать больше двух десятков страниц текста. Господи, помилуй, взывала я, Господи, помилуй. Хотелось сдаться, бросить роман с его нечеловеческими сроками! Но Господь вдруг дал мне возможность еще раз убедиться, что ничего случайного не бывает. Я вдруг догадалась, каким образом завершить одну из главных интриг романа, в которой страсти были нагнетены до кипения. Героиню жизнь побила так, что выхода, казалось, не было. И именно благодаря своему тогдашнему раздрызганному душевному состоянию, сердцем я поняла: ей надо простить предательство и пожалеть предателей. С большим облегчением я так и поступила — и в своей душе, и в жизни моей героини. Все стало на свои места. Роман был закончен в срок.

Меня долго не покидало чувство, что я вышла на свободу после долгого заключения. И может, потому прояснилось для меня и состояние Сергея, когда у него произошло это в буквальном смысле…

Через пару месяцев МихАбр, директор издательства, предложил написать мне другой роман.

— Про что хочешь, только с динамичным сюжетом, могешь, — похвалил он и снова определил нечеловеческие сроки.

Выбора, кроме темы, у меня не было. А тема появилась сама собой. Одна моя институтская знакомая в поисках истины забрела совсем не туда — попала в тоталитарную секту. Я немного изучила этот вопрос и решила написать повесть-расследование, почему человек попадается на удочку сектантов…

Процесс пошел, ежедневная норма «листажа» рассчитана…

И вдруг позвонил Сергей.

— Где ты? — обрадовалась я.

— Проездом… — сказал он усталым, тихим голосом.

— Ну, заходи, что ли…

Когда я увидела беглеца, весь вид выдавал серьезную болезнь. Мы по старой традиции почти молча попили на кухне чая. Я не стала его пытать о жизни: судя по состоянию, он все равно не сказал бы ничего вразумительного.

— Слушай, у тебя какие-то желтые глаза, — присмотрелась я.

— Это от усталости. У меня температура.

Шкала термометра мгновенно поднялась до сорока. Сергей снова отказался от «скорой» и слег в «своей» комнате. На следующее утро его белки на глазах были ярко-лимонного цвета.

— У тебя желтуха, — испугалась я. — Она ведь заразная…

— Я сейчас уйду…

— Ну что ты несешь! Поздняк метаться! Тебя надо срочно в больницу, иначе загнешься!

«Скорую» он почему-то ненавидел. Сергей с трудом оделся, и я повела его в поликлинику. В регистратуре на нас сразу стали орать в три глотки, зачем пришли заражать всех, и вызвали «скорую». Врач спустилась вниз и написала направление. Его забрали.

— А мне что делать? — спросила я у врача.

— Ждите три недели, при первых признаках желтухи — немедленно в стационар, — ласково ответила та.

— А как-то обеззаразить помещение?

— Сделайте влажную уборку квартиры с хлоркой.

— А вы не должны? — поинтересовалась я.

— Обязательная санобработка отменена. Теперь спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Это были «лихие девяностые»…

Оставалось одно верное средство. Я заказала водосвятный молебен Спасителю и окропила квартиру святой водой и — Бог миловал — не заразилась.

Знакомые с радостью восприняли возвращение Сергея. Узнав о его болезни, давали мне на его лечение какие-то деньги — хотя у всех тогда было с ними туго.

Сергей пролежал в инфекционной больше месяца, к нему не пускали, я только регулярно возила ему фрукты и мед, все необходимое. Возвращаясь из больницы, садилась за свою писанину, как я называю свой писательский труд. Но как же трудно было сосредоточиться. По опыту я знала: когда пишешь, из дома выходить нельзя. Книги в буквальном смысле «высиживаются» и даже если хлеб кончается — приходится какое-то время жить без хлеба. А тут два раза в неделю в больницу — как на работу ездила…

Вернулся он из больницы совсем слабым, пришлось обеспечить ему усиленное питание.

— Видишь, Господь опять тебя вернул сюда, значит, что-то в Москве должно решиться… Ну, должно же, обязательно должно, — говорила я, хотя не видела никаких перспектив.

Повторилась та же история… Чуть придя в себя, он начал помогать нам с Анной Вячеславной, тосковал без работы. Я не могла заняться ее поисками, потому что снова оказалась в цейтноте. Мы только ходили вместе на всенощную и литургию в нашу церковь, где его принимали уже за своего… Сергей нравился всем. С ним интересно было поговорить на темы, совсем неизвестные московскому интеллигенту… Его заглазное прозвище «кнезь» так и прилепилось к нему.

Он опять был без денег, и это его, конечно, угнетало… Грузчиком устроиться не мог — врачи не разрешали, пока печень не восстановится. Я показывала ему доллары, которые МихАбр заплатил мне за роман, и убеждала:

— Есть пока деньги, не переживай. Ну что-то же должно произойти…

И оно произошло. Вернувшись однажды домой, я снова почувствовала в доме звенящую тишину. Рванула дверь его комнаты — никого. Вещей его не было. Почувствовав неладное, я вернулась в свою комнату, полезла в коробку, где лежали все мои деньги, — там было пусто. Это был удар под дых. Не делай добра, не получишь зла — вертелось в голове. Мне было так плохо, что, забыв о ежедневном листаже, я побежала в церковь. Немного успокоившись по дороге, я вдруг поняла: в происшедшем не было случайности, потому что открылось Божие предвидение. Ненавистный МихАбр за предыдущий роман заплатил мне только часть гонорара и целых полгода, ссылаясь на разные обстоятельства, кормил меня «завтраками». А оказалось, он сохранял мои деньги… Я срочно вернулась домой, позвонила в издательство, меня соединили с директором. МихАбр, услышав мой срывающийся голос, вдруг сказал, чтобы «не дергалась», на неделе отдаст остальные деньги. Выходит, что и он был орудием Промысла Божия, а сколько я с ним ругалась…

Я старалась не думать о поступке Сергея: не могла ни осуждать его, ни оправдывать. На следующий день все-таки пошла на исповедь к одному нашему благоразумному батюшке, с младенчества воспитанному в священнической семье, — ему доверяла безоговорочно.

Когда он услышал краткую историю кражи, спросил:

— Значит, он знал, где деньги лежали?

— Знал, — вздохнула я.

— Ты и виновата. Разве можно так человека соблазнять!

— Да… Безумная глупость. Поэтому и прибежала на исповедь. Каюсь. Очень тяжело сознавать, что сама подтолкнула человека на смертный грех.

Священник накрыл меня епитрахилью, прочел разрешительную молитву и допустил до причастия. Немного полегчало.

Расслабляться было некогда — не написанными оставались еще полкниги. Как выручал теперь этот каторжный труд! Промыслительным было и то, что не было времени принимать «соболезнования», поэтому мало кому я рассказала о поступке Сергея. Пусть остается в памяти народа доброжелательным «кнезем». Те, кто узнали, конечно, возмущались. Но что толку от этого? Я чувствовала, как ужасно должно быть у него теперь на душе. Лишь бы не попал в какую-нибудь передрягу… Бог ему судья.

В глубине души я оставалась с надеждой, что он появится — и именно с деньгами, которые будут позарез нужны в какой-нибудь тяжелой жизненной ситуации. Он как бы взял у меня взаймы… Но постепенно и эта надежда угасла, я почти забыла о нем, лишь продолжала поминать Сергея, которого навсегда вписала в свой синодик.

Прошло лет десять. Моя близкая знакомая, иконописец, отправилась в один из далеких северных русских монастырей — ей позвонили, попросили приехать и взять на реставрацию несколько старых икон; она так и не поняла, кто порекомендовал ее настоятелю.

— И знаешь, кого я там видела? Ни за что не догадаешься… Там твой кнезь обитает, — вернувшись с Севера, доложила она.

— Как? — судорожно сглотнула я подступивший к горлу ком.

— Такой же кнезь, тонкий и стройный, только сильно похудел…

И она рассказала, что он был послушником в монастыре, работал на конюшне. Сначала она не могла понять, почему, завидев ее, парень сразу скрывался с глаз долой. Лицо знакомое — а вспомнить не могла, кто это… Только сев в поезд — поняла, что это Сергей.

— Не может быть, — сто раз повторила я.

— Да почему ж не может! — радостно уговаривала она. — Совершенно закономерная концовка. Ему деваться больше некуда, мир вытолкнул. И будет хорошим монахом, смиренным… Нет ничего тайного, что не стало бы явным, тот случай! Это тебе в утешение…

— Я тебя прошу, позвони настоятелю и узнай, та ли у него фамилия… Может, это не он. Нет, это не он.

Дозвониться удалось месяца через полтора.

— Он это… — передала знакомая ответ игумена. — И представляешь, его постригли неделю назад.

— Слава Тебе, Господи! Значит, покаялся… — выдохнула я и в эту секунду все, до самой последней капельки простила ему.

И вдруг сам собой всплыл перед глазами тот неизвестный монах, которого я увидела в первые секунды явления в нашу коммуналку Сергея. Это было сбывшееся теперь знамение милости Божией. Дивны дела Твои, Господи! Радость обуяла меня ни с чем несравнимая: Серега — инок!

Я рассказала об этом своему духовнику.

— Да… лучше всех кнезь наш устроился. — Священник стал машинально гладить свою бороду, что означало крайнее удивление. — Как ведь, а? А тебе угораздило: всего за две тыщи баксов на всю жизнь молитвенника обрела. Как закручено-то. Вот и попробуй тут не сказать: слава Богу за всё!

— Да он теперь за всех знаемых будет молиться лет пятьдесят… Всем повезло!

Первый роман

Чтобы состояться в творческой профессии, необходимо счастливое стечение обстоятельств: талант кто-то должен заметить, поверить в него, дать возможность реализовываться. Нужен, как теперь говорят, продюсер. Для певца — музыкальный, для актера — кинопродюсер, для писателя — писательский. Меня «вычислил» директор одного большого издательства, Михаил Абрамович, в прошлом сам писатель. Как? До сих пор ума не приложу…

В начале девяностых стали появляться на российском телевидении первые бразильские сериалы «Рабыня Изаура», «Сеньорита» — такие наивные, чистые, по сравнению с тем, что снимается сейчас, с динамичным сюжетом. Мгновенно родился читательский спрос на книгу «по сериалу». И вот собралась небольшая группа знакомых друг с другом сценаристов, выпускников ВГИКа, которые по заданию издательства — «в четыре руки» написали требуемую книгу под вымышленным именем «бразильского писателя». Для профессионала, как оказалось, подобный коллективный труд не представляет большой сложности, главное — «списаться», чтобы по стилю куски были неотличимы. Мы разделили между собой эпизоды — и вперед, «авраамовы рабы», радуйтесь: вам повезло! Действительно, для нас, молодых, литературное рабство давало возможность зарабатывать, сняв с себя позорное наименование «тунеядца», потому что если не было литзаказов — а их не было, — выпускник творческого вуза автоматически попадал в разряд тунеядцев и при советской власти мог быть выслан из Москвы за 101-й километр… Поэтому советская творческая интеллигенция за счастье почитала устроиться дворником или истопником в котельной. Еще и угол с кроватью давали.

Сериал был в срок воплощен в книгу, и я несколько успокоилась насчет своей будущности: на телестудии дублировали новый сериал, намечалась новая работа и для «бразильских писателей». Но внезапно гарантированно и хорошо оплаченные сериалы были напрочь вымараны из моей творческой биографии властной рукой «самого» Михаила Абрамовича. МихАбр, как за глаза звали директора издательства, вызвал меня в свой страшный для новичка кабинет и сказал:

— Про сериалы забудь, халтурщица.

Он внушительно встал, сгреб с полки три толстенных тома и бросил на стол перед моим носом. На обложке верхней книги я прочла фамилию тогда мне неизвестную.

— Известный сибирский писатель, — сказал МихАбр. — Недавно умер. Вот три его романа. Прочти. Можешь брать любых героев, любые времена — здесь этого добра достаточно. Напишешь продолжение. Страниц восемьсот по две тысячи знаков. Даю полгода. Время пошло… Да… с родственниками о правах договорились. Имя на обложке будет его жены. Но деньги тебе дадим. Это тебе не рабыня Изаура… Вопросы есть?

Я, что называется, остолбенела. Язык пересох. Сердце упало.

— Да вы что, Михаил Абрамович… Я таких толстых книг давно и не читаю. Тут за одну читку деньги надо брать, а написать целый томище…

— Ты всё поняла? — перебил он и сел за свой огромный рабочий стол, позвонил секретарше. — Принеси хороший пакет, быстренько. Настя, пакет нужен… любой не дырявый.

Через тридцать секунд вбежала Настя с пакетом.

— Положи сюда эти книги и проводи… Напои писательшу чаем за счет издательства. Пирожное есть? Угости, и пусть катится домой.

— Прощайте, Михаил Абрамович! — осмелилась сказать я, чувствуя свое полное творческое бессилие.

— Через три дня позвонишь, и запомни: другой работы для тебя здесь не будет! — ответил он.

Я вышла в приемную. Села на стул и заплакала.

— Да ты не обращай внимания на грубости, — утешала Настя.

— Это ни при чем… — не могла я успокоиться. — Велел мне за полгода роман в восемьсот машинописных страниц накатать.

— Одной? — удивилась секретарша. Наступила тяжелая пауза. — Чай тебе, что ли, сделать?

— Нет, пойду… — сказала я и открыла дверь.

— Он никому такого не предлагал, тебе первой, — растерянно сказала Настя.

— Я не напишу.

— Прям… — отмахнулась секретарша. — Напишешь! У МихАбра глаз — алмаз. Он тоже нервничает. Представь, решился на тебя, никому не известную тетку, поставить. Давай, не подводи мужика. Плохо напишешь, родственники откажутся от романа.

— Обо мне хоть кто-то подумал?

— Да ты тут при чем? Пиши знай, баллы зарабатывай…

Было похоже на то, что на меня вывалили пять тонн песка, и я оказалась под завалом. Только к утру как-то смогла из-под него выкарабкаться. Раскрыла толстую книгу неизвестного мне известного сибирского писателя… Одну, другую… стала читать. И мне понравилось! Язык, стиль, герои, содержание — о судьбе староверов-беспоповцев, вынужденных скрываться на Севере, а потом оказавшихся в Сибири. Три огромные эпопеи я проглотила за неделю.

Позвонила МихАбру. В качестве приветствия он произнес свое знаменитое:

— Ну?

— Наверно, я возьмусь.

— Приходи на днях, подпишем договор. Чао.

Через несколько дней мне исполнялось сорок лет, а я еще и не начинала своей писательской карьеры. Тогда это было причиной стойкого уныния — так называемой депрессии. Было от чего унывать: семьи нет, первую свою инженерскую профессию забыла, в новой — сколько уже времени никаких подвижек и перспектив. Из родного города уехала, в Москве никаких связей не приобрела. Бросила синицу в руках, за журавля в небе не ухватилась…

Пару месяцев назад, правда, была в Псково-Печерском — это когда игумен N от меня бегал. Но в самый первый раз он же помолился и по его молитве Вадим ушел. И вдруг я вспомнила, как батюшка спросил меня:

— А детки есть?

— Нет… — с грустью ответила я.

— Слава Богу, — с радостью ответил монах. — «Незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу» [13]. Не отказывайтесь.

Я тогда совершенно не поняла, о чем игумен толковал мне. А теперь его слова вдруг всплыли в памяти и, кажется, как раз вовремя. Сорок лет — какое-то мистическое число лет… Пророк Моисей, например, достигнув невероятных высот при дворе фараона, именно в сорок лет убежал из Египта на Синай, а потом в монотонной пустыни еще сорок лет странствовал со стадами своего тестя Иофора, созревая к великому делу — вывести единоплеменников в Землю обетованную… Даже пророку нужно время для созревания души, что говорить о современном писателе… Может, и мои прожитые годы не были бесцельными? Душа накапливала опыт — житейский, творческий, духовный.

Символично ли, но именно в день сорокалетнего юбилея был подписан мой первый серьезный договор. По этому поводу в издательстве даже распили бутылку шампанского. На душе был праздник. Но недолго. На следующий же день начались писательские будни, о тяжести которых мне только предстояло узнать…

Первый абзац — половина успеха, говорили классики. Целых три дня я просидела за письменным столом, пытаясь его сочинить. И — безрезультатно. Хотелось лезть на стены. Бросить всё. Улететь на Луну. Подсчитала, что в течение следующих шести месяцев я должна писать ежедневно примерно по четыре с половиной страницы оригинального текста. Если не болеть, не уставать, не ходить в гости, не гулять в осеннем лесу. А если все-таки отвлекаться на такое безделье, то листаж возрастет до шести страниц в день, а то и до семи. Об этом при подписании договора я даже и не думала… Договор был драконовским, как и весь беспредел перестроечных лет. Если я не укладываюсь в срок, то за каждый просроченный день договор предусматривал наказание автора деньгами. На обдумывание замысла и хотя бы примерного плана восьмисотстраничного будущего романа времени не отводилось. У меня не будет времени писать сначала от руки, как принято у настоящих писателей, править рукопись и только потом перепечатывать набело. Выходило, что надо сразу бить исправленный в мозгах текст на машинке. Компьютеров тогда не было, и тексты набирали на пишущей машинке в несколько закладок — листок, копирка, листок, копирка… Чтобы исправить какое-то предложение или даже слово, надо было затереть буковки на пяти закладках…

Сказать, что в завершение этого каторжного труда меня ждут большие деньги — это только если сравнивать с полным безденежьем. Хватит примерно на год весьма умеренной жизни. Ничего похожего на обывательское представление о писательстве: ни тебе ласкательства издателей, ни ожидания таинственной музы, ни вдохновенного труда — «ни дня без строчки», ни даже призрака будущего успеха!

Однако я чувствовала, что мне вдруг дан серьезный шанс. Если не справлюсь с заданием, можно будет поставить жирный крест и на писательской карьере. В кинематографе была просто беда, количество фильмов сократилось до последнего предела. Советский период кино с его въедливыми редакторскими худсоветами, длинным съемочным периодом, тщательным подбором сюжета, актеров, натуры, финансированием от государства закончился. Профессиональные сценаристы стали не нужны. Режиссер, нашедший деньги на кино, сделался хуже всякого политизированного худсовета, который хотя бы следил, чтобы фильм оправдывал название «художественный».

Но ведь существуют способы взять неприступный писательский Иерихон! Где те трубы, от которых его стены рухнут?

Я заказала в церкви молебен «на начало всякого доброго дела». Пришла домой, села за стол — все равно не идет. Тогда уже позвонила духовнику и услышала простой совет:

— Давай так: помолилась, села и стала писать…

Чудны дела Твои, Господи! Совет помог. Я прочла канон ангелу-хранителю, села за стол и, ухватившись за пришедшее в голову первое же слово-зацепку, начала навертывать на него повествование — так от малой случайной песчинки в раковине зачинается жемчужина. В принципе, писателем может стать любой. Кто может помолиться, сесть и начать писать. Не просто писать, а писать и писать — с утра и до позднего вечера выдавливать из себя необходимые предложения из миллиона других человеческих словосочетаний. Ежедневно, методично, не ожидая «вдохновения», без ропота. Не ради славы, но по указанию евангельской притчи не зарывать талант в землю.

С меня каждый месяц требовали листаж. И я приносила в издательство по сто — сто пятьдесят страниц. Наборщицы каждый раз спрашивали:

— Что там дальше? Так интересно…

— Не знаю, — пожимала я плечами и шла домой думать, что там дальше.

Взялась писать я не легкое чтиво. Вышедшая книга имела вполне серьезную аннотацию. «На долю героев романа выпали страшные испытания военных и послевоенных лет — плен, лагерь, психушка. Смогли ли они выстоять и не сломаться среди лжи и лицемерия советской действительности? Неожиданные повороты сюжета, неподдельный драматизм происходящего превращает книгу в захватывающее чтение. В романе есть любовь и измены, поиски клада и приключения на золотых приисках, и многое другое…» Надо сказать, что герои романа жили какой-то отдельной от меня жизнью и сами управляли сюжетом. Но мало того. Они были словно живые, и я сама невольно переживала за них. Эмоции порой захлестывали так, что приходилось пить успокаивающее. Понять, куда стремится действие, было подчас так тяжело, что от напряжения неизвестности я переставала есть и спать. Только пила чай. И когда буксовавший роман начинал двигаться дальше — это была радость из радостей… И хороший обед в придачу.

Полгода, из которых полтора месяца разворачивалась в нашей коммуналке драматическая история с бомжом Сергеем, я видела только пишущую машинку и стопку напечатанных листов, стараясь во что бы то ни стало ежедневно увеличивать ее на положенную норму в шесть печатных страниц. К концу недели я изнемогала. Утром воскресенья я заставляла себя встать и идти на раннюю литургию, причащалась. Приходила домой — валилась в постель, вставая к обеду — со свежими мозгами. И снова за машинку. Такого подвига я от себя не ожидала. МихАбр звонил мне в начале каждого месяца и противно спрашивал, сколько написала. Хотелось крикнуть этому злому гению: «Нисколько», но я отвечала: «Как договорились». Усталость накапливалась — встать утром с постели и раскочегарить мозги — превращалось в тяжелую и нудную заботу до самого обеда. Открыв глаза, я видела стоящую на столе пишущую машинку, и настроение мгновенно портилось. Попробуй тут напиши что-нибудь жизнеутверждающее, хотя именно об этом и был роман.

Когда осталось три дня до окончания договора, ненаписанными оставались самые трудные сорок страниц из восьмисот — окончание, где должны были сойтись все линии романа. И их еще надо было придумать. Тут я сломалась — до позднего вечера слонялась по квартире без единой мысли в голове. Не помогало ничего. Ни молитва, ни кофе, ни холодный душ, ни ласковые ободряющие слова моей дорогой соседки Анны Вячеславны — ни-че-го. Побродив по квартире, я ложилась на диван и плакала. Кому нужны эти муки творчества…

Вечером позвонила близкая знакомая, иконописец, и настороженно спросила, всё ли в порядке.

— Порядок — это хаос, к которому привыкли! — неприветливо ответила я. — Не хочу ни с кем разговаривать!

— Мне такой страшный сон сегодня приснился про тебя… — сказала она.

— Страшнее моей жизни ничего нет! Что за сон-то?

— Представляешь, мне приснилось, что тебе осталось писать сорок страниц, а ты не можешь…

— Что-что? — удивилась я. — Мне правда осталось сорок страниц, представляешь? И что дальше?

— Всё. У меня прямо сердце заныло, как тебе плохо.

— Кто-то сказал это во сне?

— Никто. Просто вот такой образ в сердце вошел: сорок страниц и нет никаких сил. Ангел-хранитель твой, думаю, сказал.

Я никак не могла сообразить, как во сне приснилось то, что я сама узнала меньше суток назад, подсчитав ненаписанные страницы. Но ведь Бог всюду и везде и знает абсолютно всё. Значит, Он мои муки видит и послал ангела, чтобы утешить. После мучительного дня у меня вдруг стало ясно и светло на душе. Есть Бог, есть! Ура!

— Ты что затихла? Наташ… — забеспокоилась моя знакомая.

— Позвони через три дня. Я закончу роман.

Сорок страниц оригинального текста, написанные за три дня, так и остались моим непревзойденным писательским рекордом. Поставив последнюю точку, я как будто проснулась. Оглянувшись вокруг, увидела наконец царящий в доме хаос, который разобрать не могла еще месяца два от полнейшего душевного опустошения и физического истощения. Я даже не представляла, что может быть такая суперапатия. Много ночей после завершения книги снились мне мои герои, и я прокручивала в голове их дальнейшие судьбы. Это было похоже на паранойю.

Как выздоравливающий после тяжелой болезни человек, я постепенно возвращалась к нормальной жизни.

Книгу быстро набрали и сверстали. Вдруг МихАбр вызвал меня к себе и сказал, что печатать ее не будет. Ко мне претензий нет. Это он с родственниками сибирского писателя что-то не поделил. Видимо, деньги…

Что же получается! Я согласилась с тем, что моей фамилии на обложке не будет. Но не было договора, что книгу совсем не опубликуют… Как же так? Значит, полугодовой изнурительный творческий труд — коту под хвост? И напишу ли что-нибудь еще? Тогда я очень в этом сомневалась.

Работы опять не было…

Однажды после службы я подошла к настоятелю нашего храма и сказала, что написанный мной роман не хотят публиковать.

— Что, денег не платят? — спросил он.

— Он не под моей фамилией должен выйти…

— Как это? — удивился настоятель, который совсем не знал премудростей книжного бизнеса.

— Ну… такой договор, понимаете?

Настоятель пожал плечами, не зная, что и отвечать. Некоторое время мы стояли молча. Но по его виду я поняла, что священник молится…

— А вы не расстраивайтесь! — вдруг весело сказал он. — Выйдет роман. Под вашей фамилией! — и перекрестил меня.

И я совершенно успокоилась. Тем временем МихАбр предложил писать следующую книгу. Детектив. Написала про то, как люди в секты попадают. Потом про жену Пушкина. За эту книгу получила Диплом международной книжной ярмарки.

Прошло лет пять. Вызывает к себе Мих Абр и говорит мне:

— Где там твой роман? Надеюсь, не пристроила?

— Да нет, жду.

— Чего ждешь?

— Как Бог пристроит.

— Она опять про свое! — взорвался он. — Это я тебе помогаю, а не Бог. Поняла? Значит, другое предложение. Напечатаем твой роман под фамилией Х. Будто по неизданной рукописи. Знаешь такого?

— Конечно. Писатель был хороший. На том свете, что ли, написал?

— Знаю, язык у тебя острый. Попридержи, — предупредил директор издательства. — Тащи свой роман. Деньги заплатим очень приличные. Надо же тебе выбиваться из нищеты.

— Не, не принесу, — отказалась я. — На том свете придется отвечать за эти игры…

— Так… — заиграл желваками МихАбр.

— Даже и не в этом дело. Знаете, какая история произошла… — и я рассказала о пророчестве нашего настоятеля. — И вообще тогда у меня имени не было, а теперь несколько книг вышло. Хочу, чтобы и та моей была.

МихАбр понял, что уговаривать бесполезно, наигранно вздохнул, поиграл желваками и сказал:

— Ты хоть и фамилию приобрела, а как была чайником, так им и осталась. Значит, от денег отказываешься…

— Я не отказываюсь от денег. Но больно уж роман хорош, я его недавно перечитала. Первый раз за пять лет смогла, а то всё тошнило от этой шестидюймовой стопки бумаги, — призналась я. — Мне приятно, что я его автор…

— Значит, хочешь свое имя поставить? Хорошо. Без вопросов. Но и без денег. Ты же не Х.!

Роман был издан под моей фамилией — за символический гонорар. Как, впрочем, и все остальные книги. Но мне не стыдно за них. Сплю спокойно.

Прекрасная Натали

Крестилась я в 33 года, сознательно. Стали попадать в мои руки «христианского младенца» первые брошюрки и книжки религиозной тематики. Бывало, это чтение нагоняло на меня поистине благой страх. Запомнились, например, истории про святителей Митрофана Воронежского и Филарета Московского. Первый под угрозой смертной казни не пошел в Воронежский дворец царя Петра I, пока он не убрал оттуда языческие скульптуры. А второй отказался освящать Триумфальную арку в Москве из-за того, что была украшена языческими изображениями. Ночью Филарету Мудрому явился преподобный Сергий Радонежский и укрепил его в этом решении.

Значит, всё это не безделица. И я беспощадно избавилась от «бытового язычества»: от деревянной скульптуры какого-то божка, от подаренной ритуальной африканской маски, от настенного календаря с красочными драконами и любимой статуэтки веселого «чертика».

Интересуясь по молодости модным «тайным знанием», которое привлекало некоей загадочностью идеологии в условиях общества «развитого социализма», почитывала я и эзотерические книги Блаватской, Рериха, Даниила Андреева, его невнятную «Розу мира». У интеллигентов было хорошим тоном во что бы то ни стало «достать» их в «самиздатском» варианте вместе с альбомом репродукций культового Сальвадора Дали. В один прекрасный день всю эту компанию я вынесла на помойку как антихристианский мусор.

Когда показалось, что внешняя чистка моего жилища закончилась, на глаза попалась совершенно ошеломившая меня история из «Луга духовного» Иоанна Мосха о подвижнике Кириаке, жившем при Иордане. Однажды он увидел во сне Пресвятую Богородицу, Которая вместе с евангелистом Иоанном Богословом и Иоанном Крестителем стояли вне его кельи. Кириак просил святых гостей войти к нему и сотворить в келье молитву. Но Она сурово ответила ему, что в келье — Ее враг, и удалилась. Кириак пробудился в скорби и стал испытывать свою совесть, не согрешил ли он против Матери Божией. Но и помысла не было чем-то оскорбить Ее. Чтобы рассеять свою скорбь, он стал читать книгу одного христианского святого. В конце книги нашел Кириак высказывания знаменитого ересиарха нечестивого Нестория, который считал, что Пресвятую Деву Марию не следует называть Богородицей, так как она родила не Бога, а только человека. Тогда Кириак сообразил, кто в его келье был врагом Пресвятой Богородицы. Тут же он возвратил книгу владельцу, сказав, что принесла она ему не столько пользы, сколько вреда, и Кириак поведал ему о своем сновидении. Хозяин книги немедленно вырезал из нее слова Нестория и предал пламени, сказав: «Да не останется и в моей келье враг Пресвятой Богородицы!»

Подобно этим двум благочестивым мужам я испугалась, нет ли в моей библиотеке врагов Матери Божией. Но как их узнать? Стала перебирать книги — но, увы! Творений ересиархов я и не собирала, а непристойные писания принадлежали мировой классике. На всякий случай отдала «Лолиту» Набокова и «Декамерон» Боккаччо и несколько других книг, содержание которых было мне неприятно. А каким оно покажется Пресвятой Богородице — достойной почитания больше Херувимов и по славе Своей несравненно выше Серафимов?

Мой страх не был наигранным или странным. В день, когда впервые вошла в церковь, я подумала: миллионы православных до меня жили по тем правилам и законам, которые установили Святые Отцы; изучай их и следуй им, какими бы неудобными или непонятными они тебе ни казались поначалу; поймешь все постепенно. «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» [14]. И если блаженный Иоанн Мосх в своем собрании назидательных притч поместил рассказ о том, почему Богородица не вошла в жилище Кириака, то Пречистая может обнаружить вражину и у меня… Несколько недель я испытывала трепет при одной мысли об этом. Дело осложнялось тем, что Вадим перетащил ко мне свою огромную библиотеку и какие там книги, я не знала…

И вот приснился мне сон. Некий величественный священник в великолепных красных одеяниях, в митре на голове, появился в комнате — там, где находилась библиотека. Я сказала ему: «Посмотри книги». Ласково глянув на меня, он стал по одной перебирать тома, одновременно разговаривая со мной. Разговор был длинный, о чем — почти не запомнилось, но как будто учил меня жизни. Наконец этот великий муж протянул мне сложенные одна на другую четыре красные толстые книги. На верхней было написано: «Пушкин». Я очень удивилась: «Выбросить?» — «Нет, — ответил он. — Обрати внимание». Потом своей щекой он прислонился к моей и через это прикосновение по моему телу побежало ласковое тепло, которое совершенно успокоило мой мятущийся дух. Я проснулась с радостной мыслью: святитель Николай посетил. Но тут же стала отгонять ее от себя: с какой стати Угодник Божий снизойдет к моей худости… Однако врагов в своей библиотеке я больше не искала, успокоилась.

Три года я пыталась разгадать сон. Что за Пушкин, почему Пушкин? Что-то такое случалось в жизни, и казалось: вот-вот всё станет ясно… например, некоторое время мне очень досаждал человек по фамилии Пушкин, ситуация потом разрешилась совсем не так, как во сне… Или поехала я с подругой в Ленинград на белые ночи полюбоваться. И хотя уговорились мы пару дней только по Питеру гулять, упросила я ее обязательно в Царское Село съездить — нынешний город Пушкин Ленинградской области: втемяшилась в голову мысль, что должно было там что-то важное произойти. Но только зря полдня потеряли: был последний день месяца, и музеи оказались закрытыми.

Мало-помалу я забыла о сне. Не до него было: МихАбр давно ничего не придумывал для меня, перебивалась какими-то статейками. Застой в творческом процессе для писателя сопровождается легким унынием. Чтобы развеяться, поехала я в издательство — разведать про перспективы… Перекинулась несколькими словами с наличными редакторами.

— Для меня что-то есть?

— Зайди через пару недель, — услышала я в одной комнате.

— Книжку сдаем, сейчас некогда… — отфутболили в другой. А в третьей вообще сказали:

— Лютует Абрамыч, разогнать издательство собрался!

Вот и весь сказ. С перспективами негусто. Все были заняты, при деле, да еще и с зарплатой.

Вдруг я увидела МихАбра, выходящего из кабинета, и не успела спрятаться.

— А!.. Про тебя-то и забыл! — заметив меня, крикнул он. — Всех перебрал, ну-ка заходи, заходи…

— Михаил Абрамович, я тороплюсь… в другое издательство!

— Не слышу? — наклонился он в мою сторону и крикнул секретарше: — Настя, наша сумасшедшая пришла, как же мы про нее забыли!

Выглянула Настя и тоже:

— Правда, а про нее забыли… Не задерживай, Натуля!

Я вошла в кабинет как на заклание.

— Садись, ты как? Чай? Кофе? — спросил МихАбр.

— Потанцуем… — хмуро ответила я.

— Прекрасная идея! Пре-кра-сна-я, — развеселился шеф. — Значит, так. Листов пятнадцать — восемнадцать. Напишешь нам про жену Пушкина. Знаешь, как ее зовут? Твоя тезка.

— Давайте лучше напишу про корпускулярно-волновой дуализм.

— Что? — переспросил он. — А… это твоя шутка. Понял.

— Какая шутка! — возмутилась я. — Мне — что про тезку писать, что про корпускулярно-волновой дуализм. Одинаковое нулевое знание. Что-то когда-то проходили. И всё.

— Ну и что? Руки мне не скручивай, этих фокусов не люблю, — строго сказал Мих Абр. — Другой работы не будет. Я тебе много времени дам — месяцев пять.

— На четыреста исторических страниц — пять месяцев?

— А ты хочешь пять лет? Тогда иди в другое издательство. Всё, свободна. Настенька, чай она пьет в другом издательстве, — он завернул входящую в кабинет секретаршу с подносом.

— Михаил Абрамович, это же нож в спину, — заскулила я.

— Кому? Нож в спину благодетеля…

Я закрыла глаза, чтобы не видеть его напрягшихся желваков. И тут сам собой всплыл в сознании сон. «Пушкин. Обрати внимание»…

— Какое сегодня число? — встрепенулась я.

— Шестнадцатое. Месяц знаешь какой? Декабрь… К июню надо написать, — начал новый приступ МихАбр. — Иди подумай, через три дня придешь, договор подпишем.

Шестнадцатое декабря, через три дня — девятнадцатое. Память святителя Николая. Сон приобретал объем, наполнялся смыслом… В голове появилась мысль, явно не моя: надо ее реабилитировать. Кого ее? Наталью Гончарову… По дороге домой я чуть под машину не попала, разговаривая с невидимым собеседником. Вернее, я вопрошала: да как же ее реабилитировать, если сама про нее знаю в объеме школьной программы. А там как учили: молодая жена Пушкина, кокетка, явилась причиной смерти великого поэта. Я никогда в это не верила, зная о пушкинском африканском нраве, но и разбираться не было желания… В ответ на все мои недоумения был один ответ: «Надо ее реабилитировать».

Порывшись в своей библиотеке, я обнаружила, что у меня почти не было литературы о Пушкине; про его жену и говорить нечего. Как же так, дорогая редакция, просто смешно… Чего они все хотят от меня? Наваждение какое-то…

В день празднования Николы зимнего я была на литургии, причастилась. На молебне просила Угодника, чтобы разрешил свою шараду.

После церкви пришла в издательство. Подождала, пока МихАбр освободится, вошла в кабинет. Поглядел он на меня и сказал свое знаменитое:

— Ну?

— Баранки гну, — по-писательски веско ответила я.

— Это ты можешь. Зачем пришла-то?

— Как? А…

— Значит, согласна, — кивнул он.

— Да не согласна, а выбора нет.

— Тогда иди еще подумай, через три дня приходи, подпишем договор.

Еще три дня дрожать, нет, спасибо. И рубанула сплеча:

— Или сегодня подписывайте или никогда.

МихАбр даже телефонную трубку от уха отодвинул:

— Ты как со мной разговариваешь, директива партии?

Я поднялась со стула: подташнивало от какой-то безнадеги. Ну почему я должна снова бросаться на амбразуру? Может, на дамский роман согласиться?

— Настюшка, подпиши с ней договор, — сказал в трубку МихАбр. — А то сбежит… — и сердито глянул на меня, — вязать надо. Сроки те же, да.

Договор по моему настоянию был подписан в тот же день, и этот факт давал основание полагать, что покровительствует мне именно святитель Николай, Мирлийкийский чудотворец.

Для кого тут и сказке конец, а для меня только начиналась страда — страдание. Первые две недели я пребывала в полуобморочном состоянии, почитывая имеющуюся в наличии пушкиниану. Страшными призраками на моем творческом горизонте вставали пушкинисты — люди, посвятившие себя изучению жизни и творчества «солнца нашей поэзии». Сколько копий ими сломано! Сколько диссертаций защищено… Мне, полному дилетанту в этом вопросе, оставалось только жаловаться своим близким и дальним на кровожадного МихАбра, который решил, видимо, выставить меня на посмешище всему миру. Я просто сумасшедшая, если согласилась писать книгу про жену Пушкина. Но, вспоминая трехгодичной давности сон, я брала себя в руки…

Результатом звонков и посещений знакомых было то, что в моем доме быстро собралась вся известная пушкиниана, многие книги которой тогда, в доисторические времена без Интернета, были практически недоступны рядовому читателю. Но теперь большая их часть — томов сорок — лежали стопками около моего дивана. Я начала их проглатывать — одну за одной, и вскоре в моей голове, как в доме Облонских, всё смешалось. Друзья, недруги, дамы света и тьмы из «донжуанского списка» Пушкина пытались мне по-своему рассказать про него. Натали всегда оказывалась где-то на задворках его шумной жизни, и ее искреннее смирение перед обстоятельствами невольно выпячивалось, становясь главной чертой ее характера. И когда сам поэт в письме жене написал: «Я мало Богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для нас…» — я поняла, какова она. Наталья Гончарова была глубоко верующей, любящей и умной женой великого человека, об этом и была написана книга. Но поначалу идея показалась мне очень новаторской.

Я позвонила в издательство, требуя себе консультанта, и мне дали телефон одной известной пушкинистки. Прекрасно понимая, что она в два счета положит меня на лопатки, я медлила звонить. Наконец, набравшись храбрости, я набрала номер. Полусонный голос начал меня лениво терзать: «А кто вы? А что вы? А зачем вы?..» Филологическими регалиями похвастаться я не могла, поэтому сразу вступила в бой, развивая мысль, что только сквозь призму религиозности Натальи Гончаровой можно понять ее жизнь. «Она была христианка в полном смысле этого слова, вспоминала про мать Александра Арапова. Грубые нападки, язвительные уколы уязвляли неповинное сердце, но горький протест или ропот возмущения никогда не срывался с ее уст». Сам Пушкин писал ей: «…а душу твою люблю больше твоего лица» Но почему-то никто никогда не придавал этому значения. Миф о жене Пушкина как о бездушной красавице, погубившей величайшего русского поэта, был дорог многим поколениям исследователей, а вслед за ними — миллионам читающей публики, здравый смысл в оценке ее личности был утрачен еще на заре научного пушкиноведения… Выслушав мой панегирик, пушкинистка встрепенулась, сменила тон и заинтересованно предложила прийти к ней в институт и поговорить.

В издательстве мне сказали, судя по реакции, я на правильном пути. Никуда не надо ходить, а срочно начинать писать… Легко сказать! Прошло уже полтора месяца из пяти, а у меня все еще недоставало решимости начать. Наконец я назначила себе последний срок для начала работы — в день смерти Пушкина. На панихиде 11 февраля (29 января по старому стилю), помолившись об упокоении душ болярина Александра и его супруги Натальи, я слезно просила их помочь мне написать про них…

Работа предстояла тяжелая: опять листаж, опять ни дня без пяти страниц! Но теперь можно составить целую книгу о том, как невидимый помощник направлял мои мысли, указывал на ошибки и неточности, подсказывал, где найти нужную информацию, подобрать цитату.

Ну, например… Какой-то не благоволивший к красавице исследователь, не сильно задумываясь, написал, что «по пятницам она постилась». Мне было непонятно, почему она, верующая христианка, не соблюдала пост и в среду? Искать объяснений не было времени. Но буквально через полчаса, наобум открыв какую-то книгу, я увидела дословную цитату, сообщающую о том, что пятница, день смерти мужа, стала траурным днем для Натальи Николаевны. До конца жизни в пятницу она никуда не выезжала, «предавалась печальным воспоминаниям и целый день ничего не ела». Что называется, почувствуйте разницу. Так постепенно расхожие обвинения в адрес первой красавицы Петербурга и любимой женщины Пушкина рассыпались в прах сами собой… Книга так и называлась — «Прекрасная Натали»…

Она была закончена в срок, быстро напечатана и выдержала несколько переизданий. Спустя полтора года после подписания договора, в самый день Николы летнего она получила диплом Международной книжной ярмарки. И современные пушкинисты, открестившись от своих товарищей по цеху, которые на протяжении десятилетий вольно или невольно марали в грязи «чистейшей прелести чистейший образец», на заседании оценочной комиссии с восторгом кричали: «Прекрасная книжка!», а в дипломе написали, что он дан «за большую исследовательскую работу и правдивое жизнеописание Натальи Гончаровой-Пушкиной-Ланской». Знали бы они, что «большая исследовательская работа» продолжалась полтора месяца! Теперь я точно знаю, что правильная идея удесятеряет силы, а с помощью Божией можно сделать по-человечески невозможное.

Книга была написана в преддверии двухсотлетнего юбилея со дня рождения Пушкина. Долгонько смиренной христианке Наталье Гончаровой-Пушкиной-Ланской пришлось ждать восстановления своего доброго имени.

Спустя некоторое время я случайно встретилась с Екатериной, прапрапрапраправнучкой Пушкина, на лицо она была — вылитая Надежда Осиповна, мать поэта. Катя сказала мне слова, не сравнимые ни с какими наградами: «Спасибо вам за книгу от всего пушкинского рода». После этого с радостным чувством исполненного долга я отслужила благодарственный молебен чудотворцу Николаю. Потому что конец — делу венец.

Бог не есть Бог мертвых, но живых

Приближался 95-летний юбилей Анны Вячеславны. Я расстаралась, чтобы про нее сняли хотя бы небольшой сюжет для телевидения. И вот в нашу квартиру ввалилась съемочная группа.

— Где клиент? — деловито спросил незнакомый мне режиссер.

Я указала на дверь. В комнате Анны Вячеславны начался предъсъемочный хаос — подключали аппаратуру, определяли места съемок. Наконец, внимательно посмотрев на старушку, режиссер сказал:

— Пусть сидит там, двигать не будем, а то рассыпется.

Перед камерой Анна Вячеславна не робела, потому что своими подслеповатыми глазами не видела ни ее, ни киношников. Она говорила уверенно, здраво, образно — так, как она говорила обычно. Моя соседка покорила всех с первой минуты. Режиссер стал делать знаки оператору, чтобы снимал только крупным планом. Монитор выдавал картинку, достойную кисти художника: морщинистое, с полуопущенными веками, лицо мудрой старицы.

Анна Вячеславна рассказывала про свою жизнь — то, о чем мы предварительно с ней договорились. Лишь изредка я подсказывала, что сказать дальше. Минут через сорок она изнемогла, от сухости во рту губы перестали двигаться. Отпив несколько глотков из любимой своей чашки, она, вздохнув, сказала:

— Вот сколько вздора наговорила. Лишь бы Женечка не увидел.

Все стали убеждать, что, наоборот, всё очень интересно. А растроганный режиссер попросил Анну Вячеславну сказать что-нибудь такое… ну, чего никто другой в силу, так сказать, ее почтенных лет не знает… Моя старушка не смутилась, прикрыла на минуту глаза, оперлась головой на локоть. И, подумав, устремила выразительный взгляд прямо на камеру.

— Когда зимой пришло маме время родить, в тот день отец нечаянно топором отрубил себе палец. Некому было затопить печь, мама родила меня в декабре в очень холодной комнате. Я часто болела и не чаяла дожить до двадцати лет. А проскрипела, вишь, почти до ста… Деточки! Я прожила длинную жизнь, видела начало и конец многих судеб. Некоторые начинались так туго и неладно… Но потом как-то выпрямлялись. Другие, наоборот, предвещали прекрасную будущность, однако кончались весьма-весьма печально. Всё в руках Божиих. Да… — вздохнула она. — Иногда затоскую, хочу кому-то позвонить — живой ведь в гроб не ляжешь… Возьму телефонную книжку — много там имен… А позвонить некому — все в могиле. Муж, родные, знакомые, сослуживцы… Это трудно пережить. Я стала никому не нужна… У моего дорогого сына Женечки, которому самому за семьдесят, своя жизнь…

Наступила пауза. Все подумали, что Анна Вячеславна заплачет, и режиссер решил прекратить съемку. Но она, как дирижер, взмахнула своей маленькой аккуратной ладошкой и твердо сказала:

— Я счастливый человек. Да-да… Умираю счастливой. Благодаря моей дорогой соседке. Девяносто лет мне пришлось жить, чтобы дождаться встречи с ней. Дорогая Наташенька… у меня таких прекрасных друзей никогда не было. Я всё, знаете ли, любила музэи, романчик почитать, пиэсу в театре посмотреть. А в церковь-то не ходила, — сокрушенно произнесла она. — Вы знаете, какие были времена. Опиум для народа… Дорогая моя соседка вернула меня к вере; мне теперь не страшно умирать. Совсем не страшно. Там… я встречу всех дорогих моих родных… И жду этого с нетерпением. Наташенька потом ко мне придет. И вы, деточки…

Звукорежиссер с оператором с усмешкой переглянулись, мол, крыша у старушки все-таки поехала! Анна Вячеславна замолчала, голова от старческой слабости склонилась на грудь. В комнате стало тихо-тихо. Наверно, все подумали о смерти.

— Нет, она не умерла, — успокоила я.

— Хоть и в коммуналке, повезло тебе с такой старушенцией пожить, — сказал мне режиссер.

— Очень.

— Как бы нам проходик снять? Она на ногах-то стоит?

Через полчаса, когда отсняли детали ее жилища для перебивки крупных планов в сюжете, я растормошила Анну Вячеславну и попросила пройти по нашему длинному коммунальному коридору. Анна Вячеславна послушно вышла из комнаты и, как обычно, слегка придерживаясь рукой за стену, медленно пошла на камеру. Но, видимо, от волнения она забыла свой маршрут на кухню, повернула направо раньше, уткнулась в стену, стала искать выход… Силы совсем оставили ее.

— Нет, всё… — выдохнула она и стала падать. Режиссер еле успел подхватить ее.

В полузабытьи Анна Вячеславна до вечера пролежала на своей кровати, а назавтра очень сокрушалась, что не попрощалась с киношниками. Сюжет, как говорили, вышел очень пронзительный. Особенно для меня. Я поняла, что Анну Вячеславну оставлять одну в огромной квартире больше нельзя. Мы жили вдвоем, но приближалось лето, я собиралась уезжать на дачу. В прошлом году у меня на сердце кошки скребли при расставании. Она и вида не подала, как тяжело ей остаться одной, пожелала хорошего отдыха. Я уехала за четыреста километров от Москвы на все лето. Но недели через две мне стало так муторно на душе, казалось, должно что-то что-то нехорошее произойти. Я боялась, что слепенькая моя соседка оставит открытым газ, или устроит потоп, или дверь проходимцам откроет… Я не выдержала и вернулась в Москву. Когда я открыла входную дверь, Анна Вячеславна отработанным маршрутом на кухню проходила как раз мимо нее.

— Анна Вячеславна, жива!

— Кто это? Наташенька? Дорогая моя деточка… Я так молилась, так молилась, чтобы вы приехали, — всплеснула она ладошками. — Подарок! Божий подарок!

— Так вот кто меня отдыха лишил, молитвенница вы наша! — рассердилась я.

Анна Вячеславна, радостная, зашаркала на кухню ставить чайник. Так и осталась я на всё лето в Москве. Но теперь я не могла и на несколько дней отъехать: Анна Вячеславна слабела на глазах.

Через несколько дней заглянул, как всегда на полчасика, ее сын. Когда он уходил, я выдала ему, что больше не могу быть сиделкой его 95-летней матери, мне нужно надолго уехать, а старушку одну оставлять — бесчеловечно.

— И что же вы хотите? — сощурился он. — Она прекрасно себя чувствует.

— Вы должны ее забрать к себе, — отрезала я, а сердце заныло.

— Хм… Совсем она этого не хочет. Ей одной лучше.

— Она не одна, она со мной. И уезжать не хочет от меня.

— Вы… как-то много о себе думаете, — интеллигентно подковырнул он. — Я заметил, что все верующие такие какие-то… Ну хорошо, я поговорю с супругой, если она вам так противна.

— Да-да, поговорите, пора… Ей уже пора.

— Странный какой-то разговор, — сказал он, хлопая дверью.

Я тоже иначе представляла себе этот разговор… Обидно, хотя бы элементарное спасибо сказал за то, что день и ночь в течение шести лет находилась рядом с его матерью. Впрочем, зачем мне его спасибо. Спасибо Анне Вячеславне, что была со мною, преподав множество уроков терпения и смирения…

Я со страхом думала, как преподнесу новость старушке, и решила, что надо прощальный ужин устроить… Однако сценарий прощания был написан не мной. Через неделю, работая в своей комнате, я услышала, что к Анне Вячеславне кто-то пришел. Через полчаса послышался какой-то необычный шум в коридоре. Выглянув, я увидела, что в открытую дверь квартиры сын уже выводит по-уличному одетую Анну Вячеславну. Ни те здрасте, ни до свидания…

— Анна Вячеславна! — крикнула я.

Она обернулась.

— Деточка, меня Женечка в гости…

— Мама, давай, давай, машина ждет. — Он подтолкнул ее к выходу.

— Анна Вячеславна! Мы же не попрощались.

Дверь захлопнулась. В тот день работать я больше не могла. Какое ужасное расставание. Господи, почему? Успокоила себя тем, что можно ведь перезваниваться и в гости к ней приехать…

Я уехала на дачу, а когда вернулась, в комнате Анны Вячеславны жила молодая семейная пара — какие-то родственники. О ее здоровье отзывались так, что «Анна Вячеславна никого не узнает. Ждут смерти со дня на день». Но она не приходила еще несколько месяцев. И вот позвонили мне с этим печальным известием. Похороны на Даниловом кладбище, приду ли я? Конечно!

Проводить в последний путь новопреставленную Анну пришел только ее сын с супругой. Они стояли не с печальными, а мрачными лицами — лучше не подходи!.. А мне так хотелось броситься им на шею и расцеловать за то, что они привезли дорогую мою покойницу на отпевание, не сделали это «заочно», не сожгли в крематории.

В храме стоял единственный гроб. Боязно было подходить к телу — уже без души — близкого человека. Каким он стал? Хладным трупом или… Анна Вячеславна была похожа на спящего человека, на лице ее отобразилась спокойная улыбка. Казалось, что покойница сейчас поднимется со своего смертного ложа и заговорит… Такое я увидела тогда впервые.

— Смотрите, она улыбается! — воскликнула я.

Супруга мрачно посмотрела на меня и раздраженно сказала:

— Господи, что вы несете! Ну как покойник может улыбаться! Подумайте, Наташа! У вас же высшее образование, — и обернулась к мужу. — Женя, поди узнай, почему так долго! — И Женя покорно пошел исполнять приказ своей супруги, доктора технических наук.

Я стояла около гроба не в состоянии оторваться от улыбающегося лица Анны Вячеславны, хотелось узнать, что она там видит, чему радуется? Мне стало легко-легко на душе. В памяти всплыла евангельская история, когда Господь воскресил дочку начальника синагоги, сказав: «Не плачьте; она не умерла, но спит» [15].

Доктор наук не выдержала и, дернув меня за локоть, сказала:

— Наташа, вы как-то неприлично… Что вы там увидели!

— Говорю же — улыбку!

Я отправилась писать записки и ставить свечки, а когда вернулась, увидела, что привезли еще два гроба, в них тоже лежали старушки-покойницы.

— Вы посмотрите, посмотрите! — неожиданно оттаяла невестка Анны Вячеславны и снова дернула меня за рукав. — Наша-то улыбается, а эти какие-то злющие лежат!

— Царство всем Небесное. Анна Вячеславна праведницей была.

— Да-да-да, моя свекровь выгодно отличается…

Подошедший священник не дал ей докончить фразу. Началось отпевание, после которого лицо новопреставленной Анны просто засияло.

— Посмотрите, батюшка, наша покойница как улыбается! — с гордостью сказала женщина-ученая. Я было подумала, что сейчас перевернутся с ног на голову все ее советские представления о жизни и смерти. Но похоже, ей просто приятно было похвалиться.

— Со святыми упокой, как говорится, — кивнул батюшка. — Прощайтесь.

Супруги подошли с разных сторон ко гробу, наклонились, что-то пошептали и отошли. Я приложилась к венчику и, отходя от гроба, услышала голос супруги:

— Батюшка, скажите, пожалуйста, такое часто бывает?

— Бывает, а что ж. Бог не есть Бог мертвых, но живых, — буднично ответил батюшка и дал знак закрывать гробы.

После похорон меня пригласили на поминки. В квартире, на кухне, был накрыт стол на троих. Никто больше не пришел почтить память умершей, даже внук, которому Анна Вячеславна отписала комнату. Не видел он последней улыбки своей мудрой бабушки. Бог давал шанс что-то понять, но он им не воспользовался. И это чудное мгновение никогда не повторится…

За столом Женя рассказал несколько анекдотов про театральные пристрастия Анны Вячеславны, которые я знала наизусть. Супруги пытались втянуть меня в обсуждение нашумевшей свадьбы Пугачевой с Киркоровым. В общем, надо было как-то сворачивать разговоры, и я попросила показать комнату, где дожила свой век Анна Вячеславна, чтобы поскорее откланяться.

Открывая дверь в комнату покойной, Женя устало сказал:

— Мы маму из морга забирали, в морге она лежала… Лучше бы дома оставили.

— Женя, это больше не обсуждается. Труп в доме, зачем! — строго сказала супруга.

— Ну хорошо, хорошо, — покорно согласился он и указал на разросшийся куст чайной розы около ее диванчика. — А сегодня утром я зашел в ее комнату и — видите? Три цветка гибискуса расцвели. На нем бутонов ведь не было! Что это такое?

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — произнесла я явившиеся мне в ту секунду слова и только после этого удивилась. — Вот это да! Троицу прославила наша Анна Вячеславна…

— Чудо, по-вашему? — резко перебила супруга. — Бутоны были.

— Не было! Ты когда последний раз сюда заходила? — упрекнул Женя. — Ничего не было. Значит, чудо.

— Я не переношу этот религиозный фанатизм. Бутоны были, мы их просто не видели.

— А я верю, что их не было, — сказала я. — Царствие Небесное новопреставленной Анне. Мне нужно идти…

У входных дверей супруга, глядя на меня в упор, произнесла прощальную фразу:

— Анна Вячеславна сказала нам, что подарила вам две серебряные столовые ложки.

— Было дело, у нее их и оставалось всего две, — ответила я.

— Мы знаем. Ложки, может, и не драгоценные, но все же антикварные, — пояснила она. — Во всяком случае, мы уверены, что вы их не украли. И поддерживаем Анну Вячеславну в этом даре. Вы очень хорошо с ней ужились, — похвалила женщина-доктор наук. — Спасибо.

Меня словно ушатом помоев облили.

— На здоровье!

Да, бедной моей старушке только и оставалось жить в этой квартире, «не узнавая никого»… Это было последнее ее жизненное испытание.

По дороге домой я почем зря ругала себя, зачем пошла на эти «поминки», знала ведь, что «ученая» дама обязательно какую-нибудь гадость сделает. В нашей коммуналке она навестила свою свекровь три раза за шесть лет и каждый раз пеняла мне, что я незаконно поставила свой «громоздкий» буфет в общем коридоре, даже орала: «Уберите его немедленно!» Какое ей дело до моего буфета в моей коммуналке!

Но с другой стороны, утешала я себя, я бы не узнала про эти чудесные три цветка гибискуса… Настроение было преотвратительное. Но, видно, моя новопреставленная соседка помолилась на том свете, и день все-таки окончился замечательно…

В арке своего дома я нос к носу столкнулась с одной своей знакомицей по дому — восьмидесятилетней Таисией. Это была бойкая верующая старушка. Я давненько ее не встречала, думала даже, не померла ли?

— Слава Богу, жива! Таисия, где ж ты пропадала?

— Вот слушай! Слушай, слушай, что я тебе скажу, — скороговоркой ответила Таисия и потащила меня в укромный уголок — к помойке. — Ты знаешь, что моя старшая сестра померла? Вот, не знаешь. А сегодня сороковины. Каждый день на панихиде стою. А всё никак не успокоюсь. Расскажу тебе, только не смейся!

— Да уж какой смех! Сегодня соседку похоронила.

— Анну-то? — ахнула Таисия. — Господь таки прибрал. Царствие, Царствие ей Небесное. Ничего такого не было на похоронах?

— Было!.. — ответила я и собралась рассказывать про улыбку и бутоны.

— Нет, слушай меня, — перебила Таисия. — Незадолго до смерти мы с Марией повздорили. Ну, пустяк… Но никто уступить не желает. А тут она взяла и померла. Болела, конечно. Пособоровали. Ей-то Бог простил вздор наш, а меня так зажгло, так зажгло, почему не смирилась перед старшей сестрой… Веришь?

— Да неужели не верю!

— Молодец. И что ты думаешь? Ты только не смейся. На похоронах, вот после как батюшка сказал: прощайтесь, я подошла ко гробу-то и в голове держу мысль эту: прости, мол, меня, Мария, прости за всё, чем обидела. И, шальная такая непутевая, думаю, как бы она знак какой подала. И вот она лежит в гробу, такая уже не наша… Глаза навеки закрыты. И вдруг — один глаз открылся на секунду. И закрылся. Веришь?

Мне вдруг стало опять так хорошо на душе, и я твердо сказала:

— Верю, Таисия!

— Ну вот, хорошо… — Она внимательно посмотрела на меня, не шучу ли? — А мне ведь никто не верит, что она глаз открывала, никто не видел потому что…

— Кому надо, тот бы увидел. Ты же с ней как с живой говорила, вот она тебе по-живому и ответила.

— Ай, молодец ты, ученая. Думаешь, она меня простила?

— Бог простил.

— Ой-ой-ой! — всплеснула руками Таисия. — Благодать-то какая. За что же мне, такой грешной… Значит, было.

— Было, — подтвердила я. — Не сомневайся. Никому больше не говори. Мертвые воскреснут — не поверят, а ты им всего лишь про глаз!

И мы пошли ко мне, душевно посидели, наших новопреставленных с молитвой помянули. Да, истинно, Бог не есть Бог мертвых, но живых…

Михаил Архангел

Как-то перед праздником Михаила Архангела в софринской иконной лавке я увидела его образ с умилительно красивым ликом, решила купить. Денег наскребла — иконка была хоть и небольшая, но писаная. Почему-то именно ее мне захотелось подарить МихАбру. Он не был иудеем, исповедовавшим религию Моисея, но оставался неверующим евреем, выросшим при советский власти. Однако воинствующим атеистом назвать его было тоже нельзя.

Свое православное исповедание я не выпячивала, но и не скрывала, когда дело касалось возможного нарушения заповеди. И директор издательства относился к этому в общем с пониманием. Однажды МихАбра, наверно, осенило свыше, и он сделал мне предложение из ряда вон:

— А напиши-ка ты какую-нибудь книгу, чтобы люди поверили в твоего Бога.

— Один мой знакомый ученый уже написал… Решил, что прочтут ее физики и прям всем физическим сообществом в верующие подадутся, — сказала я, с содроганием вспомнив про книгу Вадима.

— Ну, он ученую книгу написал, а ты давай такую, художественную… — серьезно ответил МихАбр.

Напрасно было дискутировать, доказывая, что Библия давно написана, но много ли верующих? Поэтому ответила:

— Вы тыщу книжек безбожных и безнравственных издадите, а мне предлагаете написать одну, чтобы обезвредить вашу мощнейшую агитацию. Неравны силы-то. Была бы я гигантом мысли… А так, хоть некоторым бы помочь.

Очень удивился МихАбр, что я отказалась. И даже обиделся.

Теперь, предлагая мне работу, он делал превентивное внушение:

— Народ любит секс везде, а не твое ханжество. Давай без этих своих заморочек, ясно?

Имелось в виду мое православное мировоззрение. И приходилось лавировать между мифическими чудовищами Сциллой и Харибдой: и в слове не нагрешить, и написать так, чтобы продавалось… Не идти на поводу невзыскательных вкусов издателей, желающих лишь «делать бабки», и при этом заинтересовать читателей серьезными вещами, популярно рассказанными. Решение подобных задачек со многими неизвестными как раз и прибавляло писательского опыта. Но каждый раз, сдавая книгу в набор, я боялась, что МихАбр «завернет» ее из-за отсутствия пресловутого секса. Долгое время Бог миловал.

От МихАбра в издательстве стонали все, ротация работников происходила каждые два года. Но всегда находились новые соискатели успеха. И издательская машина твердым курсом двигалась в указанном директором направлении.

После каждой книги я тоже хотела уйти от него. Гнет его воли был порой просто невыносим. Но в другом издательстве будет ли лучше? Один мудрый человек сказал мне однажды: сиди на одном месте до тех пор, пока не погонят или станет невыносимо, выжимай из ситуации всё — тогда только и поймешь что-то про жизнь… Гнать меня не гнали, но часто подумывала: невыносимо или можно еще потерпеть? Каторжный литературный труд продолжался. Единственным утешением было высказывание на эту тему знакомого священника: «Зато праздности нет…»

МихАбр любил провести со мной «отеческую» беседу примерно такого содержания.

— Ну как ты живешь? Уму непостижимо. Без мужиков. Без радости. Без денег. Думаешь, потомки поблагодарят? Глупость несусветная. Поверь моему опыту, который, между прочим, вывел тебя, никому не известную дуреху, в люди. А ты что? Красивая девка. Всё киснешь и киснешь. Тьфу, смотреть тошно! — в сердцах плевался МихАбр.

— Да не кисну я… И радуюсь больше, чем вы. По крайней мере, дольше. У меня вечность впереди…

— Понятно! — он махнул рукой, мол, бесполезно разговаривать, много времени у директора издательства отнимаю и начал перебирать какие-то бумажки. — Что с тебя и взять! Наркоманка. Всё пишешь и пишешь… Без этого жить не можешь. Настоящая наркоманка…

— Могу, только зарабатывать деньги по-другому затрудняюсь. Поздняк метаться, как говорят.

— Какие деньги! — МихАбр переходил на ор. — Это ты называешь деньгами?

— Сколько уж платите, — усмехалась я.

— Уж что пишешь… Говорят тебе: пиши дамские романы. Как пирожки пойдут у тебя.

— Да не могу я. Не знаю я этой дамской жизни… Фигню всякую писать…

— А через не могу? — наступал он. — Фигня? Ты не только наркоманка, еще и сильно себе на уме. Как там у вас о гордыне говорится? Смертный грех?

— Как посмотреть… — отбивалась я.

— Найди себе мужика и успокойся. С ума сойдешь со своей религией.

— Это вы с ума сойдете, — выкрикнула я. — У меня еще молитв будете просить.

Метая громы и молнии, МихАбр, чтобы слышно было за стенкой, заорал:

— Пошла вон! С глаз моих долой! И не появляйся больше!

Я знала, что как только он придумает для меня что-нибудь новенькое, вызовет к себе через секретаршу, и к этим разгонам даже привыкла. Хотя, конечно, каждый раз трясло. Бил он по самым больным местам.

И вот этому-то деспоту я решила подарить икону Михаила Архангела. Мысль была наверняка не моя, но внушенная сверху. Несколько дней прошло в раздумьях — как преподнести икону, когда подарить, на каком основании… «Когда» разрешилось в день покупки иконы: позвонила секретарша и вызвала к МихАбру точно в архангельский день. Считай — знак свыше и начинай готовиться к «отеческому» наставлению и какому-нибудь сюрпризу. Если разговор закончится скандалом, то, конечно, икону не получит, а если поговорим по-людски — тогда по обстоятельствам… Основание для подарка? В знак благодарности и признательности, что заметил «девочку с улицы». Правда, в последующие несколько лет жизни в космическом темпе — две-три книги в год — работа была на износ и времени не оставалось ни на что. Но книги-то написаны и изданы, а я поверила в себя. Талант в землю не зарыла — исключительно благодаря ему. Сколько раз я хотела бросить свое писательство, но МихАбр жестко и авторитарно каждый раз умел заставить меня писать и не сойти с дистанции.

Другой вопрос, примет ли он, еврей, икону. Но должен же он знать, что в контексте Ветхого Завета Архистратиг Михаил есть глава ангельского воинства и защитник народа Израиля…

В издательство появилась я к концу рабочего дня, откладывая и откладывая свой вынужденный визит.

— Слушай, тебя МихАбр с самого утра ждет, — воскликнула Настя. — Чего так припозднилась?

— Я что, по повестке?

Но Настя ответа моего не слышала, потому что уже звонила ему в кабинет. Дверь изнутри открылась, на пороге стоял МихАбр. Мрачный как туча, он мотнул головой, мол, заходи. Меня прошиб холодный пот, вся жизнь, как в случае смертельной опасности, пронеслась пред глазами…

— Садись. Ты что пришла? — нервничал он, сверля меня глазами из-за своего огромного стола.

— Так вызывали же…

— А… Да, вызывал. Ну как ты? Мужика нашла?

— Только вы в моем сердце, Михаил Абрамович, — ответила я, стараясь быть спокойной: начинается… Сейчас вот встану и уйду. Что этот дядька возомнил о себе?

Я даже привстала.

— Сиди! — приказал он миролюбиво. — Слушай… только тебе одной могу рассказать. Ты же у нас инженер человеческих душ…

— Как выразился острослов Юрий Олеша, а Сталин подхватил, ему понравилось… Спасибо, Михаил Абрамович, за комплимент. Как всегда в точку, — обиделась я.

— Какая же ты язва. Нет, только тебе могу пожаловаться… Слушай! К нам в издательство пришла одна редакторша. Деваха такая, ух… с формами. — МихАбр соорудил руками в воздухе нечто округлое. — И ты представляешь, она у меня из головы не идет. Всё время ее представляю. А уж если на летучке напротив сядет — я не могу, понимаешь? Не могу, завалить хочется. Изо всех сил сдерживаю себя. Ты понимаешь? Что это? Я измучился. И никому не могу сказать… Сейчас заговорил о ней — ой… — Он судорожно сглотнул. — Скоро на стены полезу.

Таким жалким я его даже представить не могла… Значит, ничего человеческое ему не чуждо, есть надежда.

— Это бес, — спокойно сказала я. — Бес блуда к вам прицепился.

— Да за что же? — вскричал он.

Мне стало так жалко МихАбра… Почти семидесятилетний мужичина, пропустивший через свою постель, как я слышала, не одну соискательницу литуспеха, искренне удивляется, почему прицепился к нему бес блуда.

— Бывает… — жалеючи вздохнула я.

— Что делать? Это невыносимо. У тебя было такое?

— Бог миловал пока…

Способ избавиться от беса блуда приводит Древний Патерик. Один египетский отшельник пребывал в уединенной келье в пустынном. Одна блудница, услышав о нем, за вознаграждение сговорилась с некими юношами низложить подвижника. Вечером постучала она в двери кельи и со слезами сказала, что заблудилась. Сжалившись над нею, старец ввел ее во дворик, а сам затворился в келье. Женщина стала кричать, что ее терзают звери! Пришлось отшельнику впустить ее внутрь. Тогда диавол начал разжигать в нем похоть к ней. Видя нападение врага, он встал и зажег свечу, говоря себе: «Испытай себя здесь, можешь ли перенести вечный огонь?» И, положив свой палец на свечу, стал жечь его, не чувствуя боли от сильного блудного разжения плоти. До утра он сжег все пальцы. Блудница, наблюдая за этим, окаменела от страха. Утром к подвижнику пришли юноши, чтобы спросить о женщине, приходила ли она? Отшельник ответил, что она спит в келье. Войдя туда, они увидели ее мертвою. Тогда он показал юношам свои сожженные пальцы и сказал: «Вот что сделала со мною эта дочь диавола! Но Писание говорит: „Не воздавай злом за зло“». Отшельник сотворил молитву и воскресил ее. Все остальное время жизни блудница проводила в чистоте.

Победивший блудную страсть может и одержимым ею помочь. Святой отшельник, помоги Михаилу… Абрамовичу, стала молиться я про себя.

— Ты что молчишь? — спросил МихАбр.

— У меня есть одна знакомая, художница. Муж ее тоже был художником, который однажды рассказал ей о жене своего друга. Друг куда-то уехал и попросил присмотреть за ней. И вот художник видит, как жена друга открывает окно и зовет с улицы первого попавшегося гражданина, чтобы удовлетворить свою страсть. И делала это много раз. Художник отругал ее, стал стыдить, но этим только подлил масла в огонь. Женщина стала любовницей мужа моей знакомой. Уже спустя лет десять после развода с ним моя художница вдруг вспомнила про ту блудливую женщину и в сердцах осудила, мол, какая же она похотливая тварь! И тут же сама почувствовала в одно мгновение такую похоть, что в пору было бросаться на первого встречного. Неделю она боролась с собой, потому что какая-то упорная, сверхчеловеческая сила завладела ее волей. Насилие шло извне и изматывало до изнеможения. С огромным трудом ей удавалось прожить день, чтобы не сделать последнего шага. Ни есть, ни пить не могла, осталось единственное скотское желание — удовлетворить свою похоть.

— Да неужели это есть? В наше время? — затаив дыхание, слушал мэтр. — И что: открыла окно?

— Нет, побежала в церковь, рассказала духовнику, чуть не рыдая, упросила его прочитать какие-нибудь молитвы против этой одержимости бесом блуда.

— Ну? — прищурился МихАбр.

— Батюшка — я его знаю, вынес требник и прочел молитву. Она стояла на коленях и вдруг почувствовала, будто что-то вязкое поползло по спине вниз. И ушло в пол. Вот тогда только наваждение прошло. С ужасом об этом вспоминает.

— В жизни бы не поверил, если бы сам не вляпался. Что мне-то делать?

— Не знаю. Мучиться дальше, — ответила я.

— Утешила, называется…

— Вы же не пойдете в церковь? Надо покаяться.

— В чем каяться, если это бес. Сама себе противоречишь! Это он ко мне пристал, а не я к нему!

— Ну так не давайте ему повода цепляться!

— Давай проще, без философии, — торопил МихАбр. — Ты что хочешь, чтобы я опозорился?

— Ну что вы! — искренне воскликнула я. — Я вас, можно сказать, люблю…

— Это ты врешь! — махнул он рукой. — Хотя вас, христиан, не поймешь! Может, и правда. Говори, что делать, у меня через десять минут серьезная встреча.

И тут я достала из сумки иконку Архистратига Божиего Михаила и поставила перед директором издательства.

— Вот вам дарю в день Михаила Архангела, молитесь ему, чтобы отогнал беса. Его почитают как победителя злых духов.

— О! — как ребенок обрадовался Мих Абр. — Молодец!

Он вдруг схватил ее и поцеловал. И посмотрел на меня радостно:

— И у меня сползло… дела…

— Слава Богу! — обрадовалась и я, потому что не привыкла видеть его такой размазней. Все-таки МихАбр должен быть МихАбром, иначе не получилось бы у него создать большое издательство. А уж в этом издательстве каждый пишет, как он дышит. Выбор всегда есть.

Размен

По прошествии сорока дней после смерти Анны Вячеславны я решилась на размен нашей коммуналки. Тогда еще разменивали по старинке — составляли «цепочки», в которой, как меня пугали, могло участвовать до двух десятков квартир и комнат. Надо было писать объявления, искать подходящие варианты, договариваться со многими людьми, смотреть квартиры… Я даже не представляла, как к этому подступиться. Мадам, как я называла невестку Анны Вячеславны, на размен согласилась, заявив, что знает, как всё это делается. Получив благословение священника, я предложила другой стороне заказать молебен и помолиться об удачном окончании дела. Мадам строгим голосом сказала:

— Наташа, вы думаете, что квартира с неба упадет? Тут надо поработать, милый человек, а не так, как вы, — все дома сидите.

— Я некоторым образом свободный художник, Инна Виленовна. Дома работаю, — ответила я в телефонную трубку.

— Так и просидите всю жизнь… Поверьте моему научному опыту, надо как-то шевелиться, а не по церквам бегать.

— Вот видите, я шевелюсь…

— Времени нет на пустые разговоры с вами. Что-то появится, я сообщу, — оборвала мадам и бросила трубку.

Вскоре я прочла ее объявление в газете «Из рук в руки», от которого стало не по себе. Трехкомнатную нашу квартиру она предлагала разменять на две равноценные однокомнатные, тут же появились соискатели. Я позвонила мадам и вежливо попросила ее дать другое объявление: трехкомнатную на двух— и однокомнатную.

— Вы в своем уме, Наташа? Мы так будем размениваться до второго пришествия, — возмущенно ответила она. — А Игорьку негде жить.

Игорек — это внук Анны Вячеславны.

— Он же у вас живет, в отдельной комнате, — сказала я.

— Он собирается жениться, скоро.

— В пятьдесят лет пора! Но я очень сомневаюсь в его намерениях…

— Следите, милый человек, за собой! Не пойму, что вам не нравится? У нас площадь двадцать метров, а у вас двадцать два. Но главное — зачем вам, одинокой, двухкомнатная?

Я сделала небольшую паузу, раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три, чтобы не ответить ей так же — какой-нибудь гадостью, и, стараясь быть спокойной, поправила:

— У вас площадь восемнадцать с половиной, а у меня двадцать четыре. Это раз. И у меня две отдельные комнаты. Лично буду составлять цепочку, — твердо сказала я, но на душе стало тоскливо-тоскливо. Это мероприятие затянется на полжизни. У нас хоть и в сталинском доме, но очень неудобная для одной семьи квартира с длинным коридором и большой площадью территории «общего пользования». После войны специально коммуналки разводили, чтобы люди жили не в семье, а в «коллективе» со всеми вытекающими последствиями — склоками, скандалами, подсматриваниями и подслушиваниями. Целый класс таких нелюбимых страной граждан появился, для которых сосед по коммуналке — настоящий враг.

Мадам с удовольствием взялась лепить из меня коммунального врага, чтобы оправдать покушение на мою собственность. Она знала, что заступиться за меня некому. Это и есть черная неблагодарность… Вечером она позвонила со своим ультиматумом.

— Ваша доля в квартире, мы подсчитали, составляет пятьдесят процентов, а наша — сорок три. На свои пятьдесят семь можете хоть трехкомнатную выменять. Имейте в виду, нашей площади я ни полметра вам не отдам.

— Спаси вас Бог, Инна Виленовна, вы добрая женщина…

— Да, не вы первая это говорите, — не поняв юмора, ответила мадам. — Я поручила составлять цепочку одной знакомой, сделает за месяц. Но за это придется заплатить. И заживете вы наконец по-человечески. Нельзя же всю жизнь по коммуналкам слоняться…

— Вашими молитвами… — ответила я на ее выпад, чтобы не довести разговор до коммунального скандала. Большую часть жизни я прожила с родителями в огромной трехкомнатной квартире в центре большого областного города. Можно сказать, около кремля. — Имейте в виду, что я перееду только в двухкомнатную! — но энтузиазма в моем голосе не было.

Мадам, наоборот, рассмеялась в трубку:

— У вас завышенная самооценка, милый человек.

Весь месяц я тоскливо со всех сторон обдумывала невеселую мысль, что придется-таки ехать в однокомнатную квартиру из своих двух комнат. Цепочка, которую я пыталась составить, оборвалась на третьем шаге. Дилетанту надо было бросить всё и заниматься одним разменом. У меня на это ни сил, ни времени не было.

Почаще стала заходить в церковь, ставила свечки, молилась, чтобы дело сдвинулось. Но и месяц прошел, и второй. Никто не интересовался нашей квартирой, хотя мадам уверяла, что «всё в процессе».

Мне советовали обратиться в агентства недвижимости, которые только стали появляться. Размен через «куплю-продажу» был делом новым, непонятным. Тогда казалось, что это самый верный способ потерять и деньги, и недвижимость… Я позвонила в одну из таких фирм. Выслушав мои условия, продавец недвижимости сказал:

— Будет вам двухкомнатная квартира. В Бирюлево-товарном.

Я почти согласилась на Бирюлево-товарное, потому что поняла: с мадам каши не сваришь, она всю душу вымотает, но сделает по-своему. Уезжать с проспекта Мира, конечно, совсем не хотелось. Во-первых, почти центр… Но главное, душа прикипела к намоленному Знаменскому храму, который не закрывался в годину гонений.

Вдруг мадам заявила, что сын Игорек жениться раздумал, заболел, квартирой заниматься некогда. Молодая семейная пара из комнаты Анны Вячеславны в спешном порядке съехала, и должны были заселиться какие-то другие люди, тоже якобы родственники. Обиженные молодые проговорились, что на самом деле мадам просто решила сдавать комнату чужим людям. С молодыми я как-то уживалась, они за комнату не платили и вели себя скромно. Но кто явится на их место? Если такие, как мадам, миру в нашей коммуналке придет конец. Было от чего заунывать.

Я сама позвонила ей. Состоялся нелицеприятный, на повышенных тонах разговор. Пословицу «Договор дороже денег» было бессмысленно даже упоминать. В ход пошла тяжелая артиллерия. Я выкрикивала: «Вы не имеете права», «никого не пущу», «врежу новый замок», «сообщу налоговой инспекции» и тому подобные аргументы. На советского доктора «философских» наук всё это не сильно действовало. В конце разговора мадам подвела свой итог:

— М-да! Вот она наша творческая интеллигенция. Только на глотку умеет брать. Вы — прирожденная скандалистка. Бедная моя свекровь не выдержала, убежала от вас.

— И у вас вскорости умерла…

Мадам замолчала, а потом отчеканила:

— Ни пяди вам площади не уступлю. Ни пяди! — произнеся это так, что мороз по коже пополз. — И уберите свой буфет из коридора!

– À la guerre comme à la guerre!

— Что, что? — с угрозой переспросила мадам.

— Французская пословица. На войне, как на войне! — сказала я. — А вот русская: «Враг хотел пировать, а пришлось горевать», — и бросила трубку.

У мадам оказалась настоящая бульдожья хватка: «ни пяди она не отдаст», будто я фашистский захватчик. Ладно бы, чего-то в жизни не хватало, но ее дом был — полная чаша, жизнь катилась по накатанной номенклатурной колее. Недавно мадам отметила 75-летний юбилей, и мне казалось странным, что она, занимаясь всю жизнь «философией», так и не поняла: пора о душе думать, а не тленные сокровища на земле собирать. На тот свет ничего не возьмешь, кроме добрых дел. Знала я, конечно, что она для Игорька собирает, своего пятидесятилетнего оболтуса, лентяя и разгильдяя с младых ногтей, чтобы окончательно погубить его. Потому что леность и праздность до добра не доводят. Анна Вячеславна много переживала о своем непутевом бездетном единственном внуке, о неправильном его воспитании, но смирялась, старалась не говорить резких осудительных слов — ни о внуке, ни о его родителях, хмурилась, когда я начинала их ругать. И вот сейчас, когда хотелось просто убить мадам — морально, конечно, я чувствовала, что Анна Вячеславна будто наблюдает за мной с того света и — хмурится. Оставалось одно: проглотить обиду и свыкнуться с мыслью, что справедливого и быстрого размена не будет.

Но попробуй проглоти, когда тебя от нее трясет. На следующий день я отправилась в наш храм на исповедь. Батюшка разрешил меня, кающуюся грешницу, хотя к причастию не допустил, пока пребываю в такой нелюбви к ближнему. Ну какая она мне ближняя, думала я, скорее бы уж дальней стала и сердилась на батюшку, который знал про все страсти-мордасти вокруг моей коммуналки и даже пожалеть меня не хотел… Подумав, то есть помолившись про себя, он только сказал, кивая на чудотворную икону:

— Молись мученику Трифону, он жилищные дела устраивает. Молебен закажи и всех участников туда впиши. Это и будет твой акт любви к ним.

Я не очень верила в то, что каждый святой «отвечает» за определенные человеческие нужды. А если их перепутать?..

Ну хорошо, молебен так молебен. После литургии отстояла и молебен, просила святого Трифона поскорее и получше квартиру разменять.

Слава Богу, трясти меня перестало. Будущее выглядело уже не так мрачно. Неделя прошла своим чередом.

И вот — исторический звонок.

— Наташа, ну как там у вас? — послышался вкрадчивый голос мадам. — Новости есть?

— Новостей нет. А у вас?

— Мы тут посовещались: Женя, Игорек. И вот что… Вы уж, пожалуйста, как-то там по своим каналам посодействуйте размену.

— По каким каналам? — не поняла я.

— Ну, религиозным. Помолитесь, что ли. Женя особенно вас просит. В память Анны Вячеславны. Разъедемся — и гора с плеч. Но чтобы по-честному. Иначе мы не согласимся.

— Инна Виленовна, даже не сомневайтесь!

Что там у них произошло, осталось неизвестным. Главное выяснилось потом, и в которой уже раз я удивилась мудрому Промыслу Божиему. Но всё по порядку.

Я подошла к тому же священнику и спросила, кому еще молебен заказать. Он благословил: мученику Трифону, святителям Николаю и Спиридону Тримифунтскому.

— А как, всем сразу? — спросила я.

— Приходи каждое воскресенье и молись.

— Благословите.

— Бог благословит, — улыбнулся священник. — Ничего. Прорвемся!

После трех молебнов, как ни странно, страх перед агентствами недвижимости как-то поутих. Я отправилась в одну из контор, которая существует до сих пор — вот уже почти двадцать лет, и озвучила свои условия. Мне сразу же предложили переехать в Марьино, на самую окраину Москвы.

— Нет, — говорю. — Я никуда не уеду от своей церкви.

Ребята из агентства пожали плечами, мол, постараются мне помочь, но ничего не обещают. К огромному удивлению, назавтра мне позвонили и сказали, что есть подходящий вариант. Двухкомнатная квартира на улице Трифоновской.

— Трифоновской? Разве такая есть? Где?

— В десяти минутах ходьбы от вашей Знаменской церкви.

Невероятно. Я не могла поверить. Где-то был подвох.

— А что моим соседям?

— Им однокомнатная квартира в кирпичном доме с балконом. Хороший район. Они согласны.

Нет, все-таки здесь какая-то закавыка, не верила я. Мы пошли смотреть квартиру. Двор подходящий, дом кирпичный… Но сама квартира оказалась в плохом состоянии — снятый после пожара паркет, ободранные стены, грубая перепланировка, разделившая одну смежную комнату на две. Получалась даже трехкомнатная квартира. (Потом, когда мы с мадам уже ударили по рукам, я польстила ей — какая она прозорливица — трехкомнатную квартиру мне напророчила «на мои 57 процентов».)

— Я не могу въехать, тут такой ремонтище надо делать… — расстроилась я. — У меня нет денег.

— Хорошо, — загадочно ответил риелтор. — Завтра мы вам перезвоним.

Назавтра мне сказали, что ремонт будет сделан в течение десяти дней, и я срочно должна переезжать. Срочно! Я сомневалась, потому что все сильно смахивало на сказку. Где-то есть подвох, но я никак не могла понять, где?

— Я не успею за десять дней собраться… И денег на переезд у меня нет, — отговаривалась я.

— Вас перевезут бесплатно. Через десять дней вы должны освободить свои комнаты. Это условие. Соглашайтесь. Вы станете первым человеком в нашей практике, который при переезде улучшил свои жилищные условия, — начал нервничать риелтор. — Почему вы не соглашаетесь?

— Скажите, а у вас всё по-честному? Вы меня не обманываете? — это был глас вопиющего в пустыне. — Я не лишусь своей собственности?

— Да нет же! Почему вы такая недоверчивая?

— Хорошо, согласна, — сказала я с чувством, что прыгаю в пропасть без парашюта.

— Да не переживайте вы так, — облегченно вздохнул риелтор. — Вам просто повезло!

Я вышла из подъезда, вступила на тротуар той улицы, на которой, Бог даст, придется жить… Если, конечно, правда, что повезло. Оглянулась. Через дорогу за забором была большая площадка, заросшая травой, а посреди нее — небольшой, судя по всему, древний храм. Заброшенный и жалкий. Стала спрашивать прохожих, не знают ли, что это за церковь. Никто не знал. Наконец увидела гуляющего старичка. Он-то мне и поведал, что церковь — во имя мученика Трифона, а улица, на которой мы стояли, названа Трифоновской в честь именно этого святого. Невероятно! Так вот кто взял меня под защиту! Больше всего меня тогда удивило, что несмотря на людское пренебрежение его памяти на земле, с небес он все равно помогает нуждающимся!

Я рванула вперед, нагнала риелтора у самого метро, чуть не сбив его с ног. Мобильников еще не было.

— Валера, Валерочка! Пожалуйста, я на Трифоновскую перееду. Только на Трифоновскую.

— Ну, договорились же! — рассердился он. — Беда с вами, верующими!

— С нами победа! — рассмеялась я.

Действительно, ремонт начался. Я каждый день читала акафист мученику Трифону. Молдаване работали не за страх, а за совесть. Паркет уложили и покрыли лаком, поклеили недорогие, но симпатичные обои, окна покрасили, поменяли купленную мной сантехнику. В день переезда к моему старому подъезду подогнали огромную машину, «качки» затащили в нее мои пожитки и аккуратно вытащили их на новом месте.

Я совсем не ожидала узнать о том промыслительном стечении обстоятельств, которые привели к чуду «улучшения жилищных условий при размене». Но и это открылось. После того как все владельцы недвижимости собрались у юриста и оформили сделку, богатый армянин, купивший нашу коммуналку, открыл бутылку шампанского и произнес по-восточному витиеватый тост, в котором поблагодарил всех участников… Мадам, конечно, приняла благодарность исключительно на свой счет.

Армянин пожелал подвезти меня и по дороге не удержался рассказать, сколько разных неприятностей пришлось ему претерпеть, пока он не остановился на нашей коммуналке. Человек заработал много денег, приехал в Москву, чтобы купить своей семье квартиру именно в моем районе, потому что там жили его престарелые родители. Казалось, чего проще? Выбирай вариант, плати деньги и живи на здоровье. Он выбирает первый вариант. Вроде обо всем договорились, начали искать варианты. Но коммуналки — дело тонкое, большие очень трудно расселить. Начинается: одного это не устраивает, другого — то, кто-то вообще передумал и прочая, прочая. Или: все согласны на условия, потом, как правило, люди начинают сатанеть от алчности, мол, богатый армянин, знаем мы таких… и предъявлять немыслимые требования. Договор расторгается, всё начинается сначала. За год он перебрал 57 (опять 57 — счастливое несчастливое число!) вариантов. И на этом числе сломался. В какой-то день они решили, что все — вместе с родителями переезжают в пятикомнатную квартиру на Арбате, хотя по многим причинам это было им неудобно. Армянину остался памятен тот день — 14 февраля. И я запомнила, что мадам позвонила мне с предложением воспользоваться «религиозными каналами» — тоже 14 февраля. А в начале марта бедному богачу позвонили и предложили 58-й — мой вариант.

Машина остановилась около нового моего жилища. Армянин выскочил из машины и, обежав ее, открыл дверцу, подал мне руку и с широкой белозубой улыбкой сказал:

— Знаете, джаник, когда я вошел к вам в комнату и увидел иконы, сердце подсказало, что у нас всё получится! Спасибо, джаник, вся наша семья вам очень благодарна. — Он поцеловал мне руку и, как фокусник, надел на палец тонкой работы золотое колечко. — Нет, нет, не отказывайтесь, всем будет обида.

Только несколько лет спустя я узнала, что 14 февраля — день памяти святого мученика Трифона. Недавно мы отметили двадцатилетие со дня возобновления богослужения в его храме.

Про котов. Кот Трифоновский

Мой кот Лёпа тоже переехал на Трифоновскую, продолжая ублажать писательское сердце. Прожив на свете двенадцать лет, умер он от мочекаменной болезни. Лекарства не помогли. Кот перед смертью сильно мучился, и я, страдая, не могла решить, усыпить его или ждать естественного конца. Мой мужественный кот, отказываясь от еды, но еще через силу лакая воду, приползал ко мне и жалобно мяукал, чтобы я положила его на его «писательское» место. Не смогла я сама лишить его жизни, только молилась, чтобы Господь поскорее забрал его. Помер он в тот момент, когда меня не было дома. И это была трагедия. Мы очень привязываемся к братьям нашим меньшим, но я — особенно, потому что работала дома и практически не расставалась с котом. Он был частью моего образа жизни.

Была я точно безутешная вдова — на что ни посмотрю, везде кот мерещится. Вроде и церковным человеком стала и знала, что нельзя так ни к чему привязываться, — а поди ж ты, ревела и никак не могла успокоиться. Посреди недели вечером пришлось даже бежать в монастырь — там во время всенощной исповедовали. Спасибо иеромонаху — не поднял меня на смех, уговаривал успокоиться.

— Да если бы могла, не прибежала бы к вам… — со слезами сказала я.

— Тяжелая, тяжелая потеря для одинокого человека, помню… — согласился священник и прочел разрешительную молитву. — Господь помоги рабе Божией…

И вроде полегчало. Но тут друзья стали утешать, звонили знакомые, предлагали помощь, в основном в виде советов взять другого кота. От этого сердце снова начинало ныть. Я ни за что не хотела брать другого кота — снова эти переживания, не хочу…

Вскоре приехала ко мне погостить из другого города дочка подруги. Утром девочка рассказала, что во сне видела какого-то черного кота, бегающего по моей квартире.

— Не говори мне ничего, — замахала я руками. — Не говори!

— Нет, ну такой странный сон, как на самом деле. Я проснулась и даже посмотрела под кровать, нет ли там кота…

— Всё, дружок, пожалуйста…

— Тетя Наташа, вам надо другого завести и успокоитесь…

— Да что ты там понимаешь, — отмахнулась я. — Тема закрыта, поняла?..

— У меня так у подружки было. Сейчас другого и не вспоминают.

— Замолчи, замолчи!

В середине дня позвонила какая-то бабушка и, представившись подругой Гали, которая живет на моей лестничной площадке, сказала:

— Я вам сейчас принесу кота, Галя сказала, что у вас помер. Очень хороший котенок, к туалету приучен. Бесплатно.

Бабушка перла как танк, не слушая моих отговорок. Я зажмурила глаза, крикнула:

— Нет! — и бросила трубку.

Через час надо было отправляться на всенощную под наш престольный праздник — завтра память мученика Трифона. Меня как током ударило: «Трифоновский кот, Трифон мне его посылает»… Телефона звонившей я не знала и решила, если она сама завтра проявится — значит, кот для меня…

Назавтра — я только вернулась домой после праздничной литургии, раздался звонок:

— С праздником! Видела вас в храме… — это был голос вчерашней бабушки. — Может, все-таки возьмете котика? Я вам принесу.

— Не надо! — опять заплакала я. Но тут вспомнила о своем решении. — Где вы живете?

— Недалеко от вас. В следующем дворе. Очень хороший котик.

Она назвала адрес и через пару часов — пока не закончился праздничный день, который длится от всенощной до всенощной, я была в нужной квартире. Не раздеваясь, прошла на кухню. Между ногами проскользнула кошка.

— Какая огромная! — удивилась я.

— Мамаша, — ответила бабушка. — Вот только этого, вашего, надо поймать, очень прыткий. Посидите.

В этот момент котенок сам зашел на кухню, прыгнул в кресло, сел нога за ногу, прижавшись спиной к подлокотнику, и уставился на меня. В такой позе он просидел с полчаса — все то время, что я находилась в чужой квартире.

— Ой! Что это с ним? Он так ни с кем… — пожала плечами бабушка.

— А почему он такой большой, говорите три месяца, а выглядит на полгода.

— Большие они у нас. Порода такая, — бабушка была приветливой и словоохотливой. — Кошка как окотится, два месяца даю на рост и в переход несу. Прям расхватывают. Красивые котята…

Красивые-то красивые, да Лёпа был светлым, а этот черный в разводах, неизвестно какой характер… И вообще — всего только три недели, как помер Лёпа, а я уж другого собралась брать. Нехорошо как-то.

— А этого почему не отдали?

— Вот не знаю… — вскинула руки бабушка. — Он был один у кошки. Всё думала завтра-послезавтра, а он и вырос. Куда его теперь! Тут молдаванка одна ремонт у нас делала, так сказала, что к себе домой заберет…

— Да, в Молдавии, наверно, котов не хватает! — усмехнулась я.

— Вот и я думаю — выбросит где-нибудь на границе. Жалко…

Мне стало смешно, что котенок сидел нога за ногу, и лестно — что не сводил с меня глаз.

— Ну что, пернатый, пойдешь ко мне? — подняла я его ножку, но котенок не шелохнулся.

— Берите, не пожалеете. Вишь, цирк какой устроил! Если не понравится, вернете.

— Как же я смогу его вернуть, если возьму. Тут так: или — или. А когда он родился? — спросила я, оттягивая решение, которого никак не могла принять. Я хоть и разговаривала, но и молилась: Господи, брать или не брать?

— На Казанскую родился, — ответила бабушка, как будто речь шла о ее внучке´.

— Вот так кот! — удивилась я. — Православный… Где у вас телефон. Надо позвонить.

Я прошла к телефону и позвонила знакомому священнику, он оказался дома. Объяснила в двух словах ситуацию и спросила:

— Как благословите, батюшка, брать или не брать котенка?

— Бери, — рассмеялся он. — А то писать плохо будешь. Только Трифоном не называй.

Я вернулась на кухню, взяла кота за шкирку, сунула за пазуху. До самого дома он не издал ни единого писка, в новой квартире быстренько всё обнюхал и пропал. Я облазила все закоулочки, на мои «кис-кис» он не отвечал. Оставалось сделать единственный вывод: кот хоть и притворился тихоней, но сдох от разрыва сердца. Только этого не хватало. Вот тебе и Трифон-мученик…

Мне подкинули срочную работу, и потому некогда было заниматься поисками трупа. Подумала: найду по запаху.

На исходе первых суток котенок сам вышел из своего убежища, прыгнул, как ни в чем не бывало, на мой рабочий стол и замяукал, мол, я же голодный.

— Обормот! Ну ты и обормот! — обрадовалась я.

Так его и назвала — Мотя. Он быстро избавил меня от «вдовьей» болезни. Характер у Моти оказался покладистый, без вредных привычек. С ним я написала остальные свои книги.

Его преданность и любовь снова и снова наводит на размышления — вот так бы и нам, людям. Не зря же преподобный Нектарий Оптинский, очень любивший кошек, говорил, что из всех животных именно они первыми войдут в рай.

По грибы

Однажды не пришлось мне приехать на дачу летом, а получилось лишь в середине сентября — к осенним грибам. Родители уже вернулись в город, большой — бывший деревенский, а теперь дачный дом стоял нетопленый, хорошо было бы разжечь дровишки… Но я так соскучилась по нашей речке с кувшинками и лилиями, по лесам и деревенским просторам, что решила сразу идти в сосновый бор: везший меня со станции таксист сказал, что белых — хоть косой коси. Был четвертый час, можно сказать, вечера. Зашла только в дом напротив — к нашей «молочнице» Ольге Ивановне — доложиться, что приехала и собираюсь идти за грибами. Она всплеснула руками — поздно уж в лес! Но на пару часов, до сумерек, можно прогуляться, ладно… Да и белых-то мало, прошел слой.

До леса надо было полчаса пёхать. Но на свежем воздухе ноги неслись сами, а глаза без устали цеплялись за роскошные цвета осени. В Москве деревья стояли еще зеленые, а здесь — просто Пушкин!

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса…

Только без унылой поры, сразу — очей очарованье.

Обошла я все ближние свои грибные места. Нашла пару переросших боровиков, несколько подберезовиков, сыроежки, даже рыжик — на вечернюю жареху хватит.

Сосны в лесу отбрасывали длинные тени — солнце опускалось все ниже и ниже. Грибов, пожалуй, больше не найти. Я вышла на лесную дорогу и повернула назад, к дому. Вот один изгиб дороги, другой… Вдруг солнце зашло за облака. В ином освещении знакомый лес принял незнакомое обличье. Так поздно я, пожалуй, в наш бор не ходила. Дорога разделялась на три, я, не раздумывая, свернула направо, прошла метров сто и прямо на обочине увидела красавца — молоденький белый гриб. Жареха будет знатная! Прошла еще немного — опять гриб, чуть дальше — еще. И тут меня осенило: не по той дороге возвращаюсь. Когда только шла в лес, я не могла не заметить этих грибов. Побежала назад, выбрала правильное направление, на котором должна была быть новая развилка. Но, пройдя с километр и не встретив нужной развилки, поняла: опять не та дорога. Снова вернулась.

Я стояла среди трех дорог и не могла сообразить, на которую из них вступить. Солнце отбрасывало последние косые лучи, сориентироваться по которым никак не удавалось. Присмотревшись, увидела, что дорог не три, но с полузаросшей — целых четыре… Тут я окончательно поняла, что заблудилась. Меня словно парализовало: не удавалось сосредоточиться и понять, как я могла потерять вдоль и поперек исхоженную дорогу в знакомом бору, в каком месте взяла неправильное направление? Оправданием служило то, что приехала на дачу не совсем здоровой, вчера еще была высокая температура. Зачем тогда понесло тебя в лес, ругала я себя. Ни одной молитвы не прочла, Ольгу Ивановну не послушалась. Господи, прости мою самонадеянность, взмолилась я от всего сердца, помоги мне выбраться…

Чуда не произошло, наоборот, ясно представилось, что придется мне ночевать в лесу. Воспаление легких обеспечено. Неизвестно еще, что с головой от ночных страхов произойдет. Но все-таки мысли немного успокоились.

Я решила пойти по самой широкой лесной дороге, которая километров через пять могла вывести на трассу — в противоположной стороне от дачи. Хотелось бросить корзину с ненавистными грибами — все руки оттянула, но решила, что она может стать оружием, если вдруг наткнусь на диких кабанов, которые ночью выходят искать себе пропитание.

Очень долго я шагала без остановки, откуда только силы взялись! Но вот совсем стемнело, дорога стала сливаться с окружающим лесом. Я остановилась — дальше идти было бессмысленно. Трассы нет, значит, опять зашла куда-то не туда. Всё, это место ночевки. Поймет ли Ольга Ивановна, что я заблудилась? Лучше не надо, что она может сделать? Только переполох устроить!

Я прислонилась к сосне и прислушалась к ночным шорохам. Господи, как переживу эту ночь? Оставалось только молиться. Десятки уже раз повторила «Богородице Дево…», и в какой-то момент мне показалось, что невдалеке прошуршала машина, а потом слегка пахнуло бензином. Трасса?! Чтобы это проверить, надо было шагнуть в сторону от дороги и пройти лесом. Страшно, но ночевать в лесу — страшнее.

Господи, благослови! И я шагнула в темные дебри. Продираясь сквозь ельник, через несколько минут я вышла на трассу. Господи, слава Тебе! Трасса — это громко сказано. Так называют у нас неширокую асфальтированную дорогу на Павлово. Неосвещенная дорога, на небе ни звездочки, машин уже нет, провинция. Я не могла разобрать даже, в какую сторону идти.

Наконец вдали прорезались маленькие огоньки фар. Подъезжавший грузовик сильно тарахтел по колдобинам. Странно, что он их совсем не объезжает! Я стала голосовать. Грузовик затормозил, открылась дверца, и к своему ужасу, увидела двух молодых парней.

— Говорю же не привидение! — крикнул один и заржал. — Живая тетка. Из леса, что ли? Чё-та ты припозднилась. Садись, — и протянул руку. — Чё ждешь, торопимся. Да не боись. Мы пьяные.

— А вы из Павлова или в Павлово? — тянула я время. Лучше уж ночевать в лесу.

— А тебе куда надо?

— До станции.

— Садись. В ту сторону и едем. Не, ты правда из леса? С приветом от Лешего?

Я показала им корзину с грибами.

— На Бабу-ягу вроде не похожа.

— Езжайте, ребята, я на метле как-нибудь…

Парни дружно заржали.

— Не, я тебе говорил, что тетки здесь клёвые, — загоготал тот, что сидел за рулем. — Садись, Яга. Поедешь с нами, а то мы одни заснём. На свадьбе угулялись.

— Куда едете-то?

— Куда-куда! В Москву.

— Я с утра из Москвы, — вздохнула я, не решаясь сесть.

— А мы из Баден-Бадена, — заржали оба. — Ладно, не боись, мы сами тебя боимся. Думали, что привидение.

И я села в машину. Ста смертям не бывать, а одной не миновать.

— Пить хочу, умираю! — От жажды мой язык еле двигался.

Тот, что сидел рядом, услужливо предложил хлебнуть коньяка.

— Воды! — взмолилась я. — Пять часов проплутала.

— Витек, ты понял? И в штаны не наклала. Я б на такой женился, — сказал шофер.

— Ничё так, — подтвердил другой. — Она, наверно, мужа в лесу кокнула. Га-га-га! Теперь свободная.

— От жажды умру… — я повторила свою просьбу, стараясь не обращать внимания на их пьяные шутки, но держась-таки за дверную ручку, чтобы в случае чего выскочить из грузовика.

— Нет воды, только коньяк, — протянул сосед бутылку.

— Ладно, на станции из колодца попью, — сказала я.

— А мы тебя с собой возьмем. В Москву, — поддал газу водитель.

— Спасибо. Только из Москвы. До станции целой довезите.

Стали они допытываться, точно ли я из Москвы, задавая дурацкие вопросы. Я, пытаясь юморить, отвечала. Развеселились ребята, а у меня — сердце в пятки: вот-вот в кювет кувыркнемся. Из-за тарахтения грузовика половину слов не было слышно. Когда же кончится эта мука!

Сидевший рядом со мной допил бутылку коньяка и стал шарить по моей талии.

— Убери руки! — заорала я.

— Ты чё! — обалдел сосед. — Дай бутылку выброшу.

Он повертел ручкой на двери, открыл окно и выбросил стеклянную тару прямо под колеса. В другой раз сказала бы крепкое словцо, но теперь слова надо было выбирать.

— Вася, не плюй в колодец, — крикнула я соседу в ухо, — а то сам на такую бутылку наскочешь.

— Да ладно, — вяло махнул рукой сосед. — Не умничай!

Все замолчали. И водителя, и шофера клонило в сон. Где же станция, Господи? Может, это вообще не та трасса? Господи помилуй, спаси и сохрани. Я забыла все свои лесные приключения…

— Ребята, не спим, не спим! — хлопала я в ладоши перед их ушами.

— Не тарахти! — отмахивался мой сосед.

Наконец я увидела знакомые огоньки. Когда до переезда оставалось метров сто, я скомандовала:

— Тормозим!

— В Москву едем, — начался снова пьяный бред. — Будешь нас веселить.

— Тормози, говорю, а то выпрыгну, — заорала я, потому что выйти мне надо было именно здесь, на повороте к станции, а от переезда — придется возвращаться. Я приоткрыла дверцу грузовика.

— Тормози, Леха! Достала эта экстремалка, — сказал сосед. — Чем расплачиваться будешь?

Я спрыгнула с подножки и, ощутив ласковый ветерок свободы, сказала снизу:

— Спасибо, парни! Помолюсь о вас.

— Д-дай адресочек-то, — стал заикаться Вася. Совсем худо ему стало.

— Адресочек? Храм мученика Трифона.

— Чё правда, не поедешь? — спросил водитель Лёха.

— С самоубийцами? Спасибо, — ответила я и хотела было разразиться проповедью, но язык, как и все тело, устал донельзя. — Вы вот что… За переездом будет проселочная дорога направо — в дубовую рощу. Проспитесь там, не то прямо в ад попадете.

— К ч-чертям? Не, не поп-падем, — пообещал Вася заплетающимся языком.

— Дай Бог, — вздохнула я.

— П-прощай, если что…

Дверца захлопнулась, грузовик рванул с места. Глянула я на него сзади, перекрестила. Как доехала на нем живая? Верно, надо было за этих парней кому-то помолиться, вот и послал мне Господь этот шальную трехтонку. А что, хорошие парни — ни одного матерного слова не сказали! Ангелы, дорогие, доставьте Василия и Алексия по назначению…

Пристанционный поселок уже спал — редко где светилось окошко. Я знала, что никто не откроет, если попроситься переночевать. Да и самой боязно: не знаешь, на кого нарвешься. Такое лукавое время… Доковыляв до колодца, я напилась воды. Иначе не знаю, выдержала ли еще восемь километров пути до дома!

Когда горящие огоньки скрылись из виду, в полной темноте сразу напал страх. «Ну чего бояться?», уговаривала я себя. Проселочная дорога шла все больше полем, разбойников здесь не водится, волки не бегают, собаки все знакомые; шорохи — это деревья неодушевленные на обочине шумят. А поди ж ты — страшно. В лесу-то как собиралась ночевать? Уговоры не помогали. Тогда я стала молиться вслух: громко читала подряд все молитвы, которые знала. Читала и думала: «Что же ты орешь, ведь внимание к себе привлекаешь!» Прекращала молитву — снова нападал животный страх. Но когда молилась — чувствовала, что на меня словно опускалась какая-то защитная оболочка. Об этом не расскажешь, надо пережить.

Чтобы срезать три километра пути, можно было свернуть на заброшенную узкоколейку, по которой лет тридцать назад вывозили торф из нашего поселка. По ней и днем-то не каждый соглашался идти, а ночью… Сильная усталость, оказывается, придает смелости. Когда я свернула с дороги, мне стало вдруг себя жалко до слез… Господи, за что? Захлестнула обида на весь мир — сидят себе людишки в теплых и светлых жилищах, никто обо мне даже не вспомнит! Шла я медленно. Узкоколейка обросла дикой малиной. Корзина цеплялась за кусты, казалось, что тебя все время кто-то дергает за руку. Мои молитвословия стали прерывистыми: каждый раз, когда спотыкалась о какую-нибудь корягу, из головы вылетала вся последовательность слов, и я начинала сначала. В конце концов я перестала повторять и слова, только иногда выкрикивала: «Господи! Господи!» Но это и была настоящая молитва — из самой глубины сердца.

Перед мостом через нашу речку последний полукилометровый отрезок узкоколейки пролегал среди поля и сохранялся незаросшим — ни деревьев, ни малины. Насыпь возвышалась над окружающим пространством, на горизонте стали видны цепочки огоньков дальнего жилья. До дома оставалось идти совсем немного. Я остановилась и оглянулась. Красота неземная! Небо с мириадами звезд начиналось прямо от горизонта; над головой простирался Млечный Путь, который пересекали светящиеся точки летящих самолетов. Дай Бог им не упасть и не сбиться с маршрута. Сбоку обнаружился ковш Большой Медведицы, по которой ориентируются мореплаватели. Как хорошо, что я заблудилась не в море… Злоба на весь мир исчезла. Какие-то люди сейчас так же, как и я, выкарабкиваются из беды. Как помочь им? Только молитвой. Молитва помогает, если в это верить. Иоанн Кронштадтский об этом как-то очень хорошо сказал, обязательно надо найти точную цитату… От души попросила я святителя Николая о терпящих бедствия в море и на суше и с чувством исполненного христианского долга двинулась дальше.

Но тут я увидела, что со стороны моста приближаются двое — свет их фонариков прыгал в темноте в разные стороны. Сердце заколотилось: бандиты! Живут у нас на поселке двое освободившихся из зоны… Никто, кроме них, не пойдет сейчас по узкоколейке, электрички на сегодня закончились. Надо как-то спасаться — прыгнуть с насыпи, что ли. Ногу ведь сломаю… Фонарики приближались.

— Наташа, ты? — услышала я женский голос.

— Я…

— Живая? Федь, она… — всхлипнула женщина.

— Валентина, ну всё, всё, не разводи тут озёр, — сурово одернул мужчина супругу, закурил, потом сказал мне: Давай, что ль, корзину-то! Боец, не бросила. А вообще, с тебя бутылка!

— Да хоть три!

Мы обнялись, как родные. Этих людей — мужа и жену в поселке я видела, но даже имен не знала. Ольга Ивановна заставила их ночью идти на станцию к знакомым, чтобы утром заявить о моей пропаже в милицию — пусть лес прочесывают. А сами деревенские — осенью на буднях уже мало народа живет — решили сами спозаранку в лес идти. Валя и Федор довели меня до дома чин чинарем — с двумя фонариками. Так-то любой ночью сможет!..

У Ольги Ивановны на крыльце горел свет. Я постучала в дверь. Потом в окошко. Она долго открывала свои запоры, но смело распахнула дверь. И никого не увидела: я сидела на ступеньке, потому что ноги совсем не держали.

— Кто тут? — Она стала вглядываться в темноту.

— Я… — донеслось снизу.

— Ты? — радостно воскликнула Ольга Ивановна. — Когда ж ты явилась?

— Только что. Трофимовы привели.

— Заходи в дом. Холодно.

— Не… Дайте попить… Чаю, только теплого. Лимон есть?

Я выпила несколько чашек подряд.

— Всё, пошла спать… — Я наконец нашла силы встать.

— Ну иди, иди… — с облегчением сказала Ольга Ивановна. — А я вижу: света у тебя всё нет и нет, сколько раз стучала в окно и дом обошла… Так и поняла: заблудилась девка. Не знаю, что и делать. Темно, в лес не пойдешь! Акафист Николе три раза прочитала. Четвертый раз начала. Вдруг слышу, будто ты меня зовешь. Ты звала меня по имени?

— Нет, постучала.

— А меня кто-то окликнул: сразу сердце в пятки. Ну, думаю, это ты уже с того света…

— Больше в лес не пойду!

— Ты? — засмеялась Ольга Ивановна. — Завтра побежишь. Тебя разве удержишь! Теперь знаешь, как дорогу домой искать…

— Ой, лучше не надо… — зажмурилась я.

— Наперед не загадаешь, лучше или хуже… Ну иди спать-то, завтра расскажешь.

Действительно, мысль, что в лес больше не смогу ходить, не давала покоя. Назавтра я отлеживалась, а через день — с утречка побежала, осенний слой белых пошел. В жизни нет случайностей — это само по себе чудо. Для чего-то Господь попустил мне заблудиться — не ради же того, чтобы внушить страх перед лесом. Нет… Так собираются крупицы духовного и молитвенного опыта. Только преодолевая жизненные испытания и побеждая искушения, можно этот опыт приобрести. Даже в таком малом деле, как поход за грибами.

А цитата праведного Иоанна Кронштадтского дословно звучит так: «На молитве всегда твердо верь и помни, что каждая мысль твоя и каждое слово твое могут, несомненно, могут быть делом».

Сны Ольги Ивановны

Соль земли

Ольга Ивановна была старожилом нашего теперь уже дачного поселка, в котором жила с юности, считай, более полувека. Она срослась с этим местом и очень любила его. Ее цепкая память хранила огромное количество житейских историй — не верится, что она никуда не выезжала за пределы Березова. Вся ее тяжелая жизнь трудящегося человека состояла из событий местного масштаба — бед и радостей двух-трех сотен людей, которые так же, как и она, редко покидали свои дома. Ольга Ивановна очень переживала, что на ее глазах история поселка становится никому ненужной и неинтересной — даже выросшим здесь детям и внукам местных старожилов. И память о живших в поселке людях исчезает, будто и не жили вовсе. Однажды завели мы опять на эту тему разговор.

— ОльгИванна, это естественный процесс, — я взялась объяснять по-научному. — Целые цивилизации исчезали, кто о них теперь помнит? Торф выбрали, работы больше нет. Старожилы в поселке, можно сказать, вымирают, их дома покупают дачники. Кому-то и по наследству они достаются, но все равно — дачникам, которые приезжают только на лето. Будут тут они историей с географией заниматься…

Мы сидели на ее кухне-веранде. Как всегда, всё у нее было чистенько и аккуратно. Ольга Ивановна любила, чтобы и в мыслях зло и добро были распознаны, препарированы и разложены в голове по полочкам. Она разлила чай по чашкам, а к чаю по обычаю выложила на стол все, чем была богата.

— Вот слушай, — наконец сказала, начав немного издалека, — у нас, когда дедушка какой-нибудь умирал, да в старости, говорили — хорошую жизнь прожил. И это была правда — как перед Богом. Потому что вся его жизнь на глазах прошла: людей уважал, трудился, ни с кем не ссорился. Внуков вон вырастил, а то и правнуков. Посмотрим, говорили, как они — в деда ли пойдут? А внуки сейчас про такого деда и знать не хотят. Приехали незнамо откуда, огородили железным забором дедов дом и зажили, ни с кем не знаясь. Думают, что если сортир у них в деревне теплый и антенна десять метров, так умнее нас, стариков… Мне тут правнучка заявила, что я пережиток прошлого…

— Что это вдруг? — засмеялась я от такого неожиданного заявления. — Круто!

— Спроси у нее! — расстроилась Ольга Ивановна. — Потому что в пятнадцать лет — уже звезда. Так и говорит: я — звезда. Звезданулась девка. Заблудились они в городе: одни дома вокруг, а людей нет… Звезды только остались.

— Да не в этом дело: в городе ли, в деревне жить. В Бога люди не верят и поэтому не стыдятся ни-че-го. Удобно так жить. Захотел — нахамил, захотел — на соседские сотки забор свой передвинул, захотел — родительского наследства лишил, захотел — всю ночь песни горланю. Настроение такое — и весь поселок не спит!

— Я ж говорю: одни звезды кругом … — согласилась Ольга Ивановна. — А звезда что: чиркнула огнем по небу и сгорела совсем…

— Это метеориты.

— Вот именно. Даже не звезды, а обломки какие-то, — жестко сказала Ольга Ивановна как будто и не мне, а своей правнучке. Очень она за нее переживала. — А знаешь, за что Верушка меня обозвала пережитком? Я ей свой сон рассказала.

— Сон? Понятно тогда, — ответила я, но все же поинтересовалась.

— Новый, что ли, сон?

— Да… такой… как ты говоришь, привет с того света…

У Ольги Ивановны вдруг увлажнились глаза, вот-вот заплачет. Она вытерла их краем головного платка, отошла, зажгла газ, поставила на плитку остывший чайник. А когда вернулась на место, глаза ее снова стали ясными, а лицо как-то размякло, подобрело.

— Такой сон… не привет, а бальзам с того света… Подружку вспомнила. Вот они не понимают, которые неверующие, что живы усопшие, да?

— Не докажешь! — согласилась я.

— Ну, слушай теперь про сон. Я ведь за всех умерших в поселке молюсь… по утрам-то. Человек триста поминаю.

— Так… — удивилась я. — Об этом подвиге еще не слыхала.

— Да какой подвиг! — отмахнулась Ольга Ивановна.

— Как же вы их вспоминаете, по синодику, что ли?

— По чему?

— Они у вас записаны где-то?

— Да нет, — задумчиво ответила она, вглядываясь в уличное окно, перед которым мы и сидели. Занавеску потрогала, головой покачала, потом, находясь под каким-то сильным впечатлением, твердо сказала: — Вот сюда прям глянула.

— Да кто глянул-то?

— Анюта.

— С того света?

— Прямо с того света.

Я попыталась вернуть Ольгу Ивановну к началу разговора:

— Хорошо. А как же вы имена помните тех, за кого молитесь?

— Ну как… Я вот здесь сажусь, как сейчас, и начинаю вспоминать людей по домам. Сначала, на краю, мамин, где теперь Дрочевы живут. Вот помолюсь за упокой мамы, папы, сестры, потом дальше — где теперь Соломины живут, там раньше жили Бокины Василь Гаврилыч и Ольга Матвеевна, за них помолюсь, потом следующий дом. И так все обхожу до другого конца улицы, потом перехожу на наш порядок и иду обратно — до вашего дома и дальше. За отца твоего помолюсь, потом за твоих бабушек и дедушек Клавдию и Иоанна, Зою и Степана. Они хоть здесь и не жили, но видела их, приезжали.

— ОльгИванна… — от неожиданного признания, что поминает она моих бабок и дедов, у самой слезы вдруг потекли. — Спасибо, дорогой мой человечище!

— Ну а как же! Ты же их любила? Любила… — будто оправдываясь, сказала Ольга Ивановна. — И я их люблю за то, что ты их любила. Хорошие они люди были…

Посидели мы некоторое время молча, потом снова про сон я вспомнила:

— А дальше-то что?

— Вот помяну я всех на нашей улице, на другую перехожу точно так же — от начала до конца. Потом вспоминаю тех, кто в той стороне, что за канавой, жил. Там сейчас мало народу, а раньше самый центр был. На одном месте в дому несколько семей менялись. Потом вот этот двухэтажный дом поминаю, в котором было семейное общежитие. Там мало народу у нас померло. Молодые были, разъехались, и уж теперь не знаю, живы ли, нет ли… Теперь про сон. Вчера во сне я видела вот эту картину, как я сижу за этим вот столом… и будто поминаю вот так по домам усопших. И вдруг вижу, как в это окно, — Ольга Ивановна ткнула пальцем, — заглядывает с улицы женщина. Я узнала ее — Анюта Самокатова. И будто хочет у меня попросить соли, а у нее, значит, соли нет. И так смотрит на меня жалостливо-жалостливо.

— И что?

— Несколько раз заглядывала: пропадет и снова заглянет. Я не пойму, что ей надо. Соли, но вроде и не соли… Так и не поняла — проснулась. И как только открыла глаза, сразу мне все разъяснилось. Я же ее не поминаю! Мы с ней одногодки, дружили даже, недолго, правда… Она быстро из поселка уехала. А потом, я слышала, в родах померла…

— А почему же именно она приснилась? Многие ведь тоже уезжали отсюда… — вмешалась я.

— Ну, немногие, — сказала Ольга Ивановна. — В пятидесятые годы не больно-то куда уехать можно было. Везде голодно, в деревне даже сытней — огородами жили, скотиной. Здесь работа была: торф вот разрабатывали, тяжелая доля… И мужчинам, и женщинам доставалось. Потаскай-ка корзины по два пуда… Анюта в клубе работала, прислали ее по разнарядке к нам. Красавица была… Поехала она однажды на станцию на какую-то комсомольскую свадьбу, а там гармонист ее приметил и в город увез. Не знаю, как они жили, но молодой умерла. Очень тогда все ее жалели. Такая красавица, как артистка. Долго ее помнили в поселке.

— Так… — задумалась я. — Но все равно непонятно, почему она именно вчера приснилась. И почему вы ее не поминали? Просто забыли?

— Наверно, вчера у нее как раз день смерти был. Помню, что умерла она в конце июля. Вот как сейчас на дворе. Ай, как же я ее столько лет не поминала, — сокрушалась Ольга Ивановна. — А забыла почему, скажу. Значит, начинаю я поминать с мамы, потом дом Соломиных, потом наш бывший, когда я еще скотину держала, и мы с Ваней жили напротив вас, помнишь?

— Конечно, за молоком к вам ходили прямо через дорогу…

— Ну вот. А раньше на месте Соломиных Бокины жили. А между нашим домом и Бокиным стоял такой неказистый домишко бабушки одной. Анюта в нем угол снимала. Потом бабушка-то померла, Анюта уехала с гармонистом, дом и рухнул. Доломали мы его, а землю с соседями поделили. Совсем я про него забыла, а вишь, Анюта напомнила.

— А Анюта эта ваша — верующая была? — поинтересовалась я.

— Ну кто там тогда об этом думал, — махнула рукой Ольга Ивановна. — Жили и жили, на работе ухайдакаешься, домой приползешь — там огород, скотина. Прилег на подушку — и тебя нет. А вот Анюта такая была душа — не от мира сего, я так и думала, что долго не проживет. Ай, какой сладкий бальзам на душу пролился, что вспомнила о ней… — и по ее лицу потекли слезы.

— Царствие Небесное Анне, — воздохнула и я. — А вы, ОльгИванн, молодец, что не напридумывали себе ничего такого…

— Какого? — смутилась она. — Ты про что?

— Ну, типа, что она вас на тот свет зовет, что скоро помрете…

— Что ж, помру, конечно. Когда смерть придет, не раньше… — засмеялась Ольга Ивановна и прибавила свою любимую присказку: — Я здесь еще не наработалась. А за Анюту сегодня и молилась, и каялась, как же это я про нее забыла!

— Ну теперь понятно: настоящий пережиток, — улыбнулась я. — Верушка ваша в корень зрит.

Какие-то там, на небе, свои законы действуют. У нас тут так: всех забытых покойников Церковь за богослужением ежедневно поминает безымянно — вместе со всеми «прежде почившими» православными христианами. Но почему-то одна из «прежде почивших» спустя полвека после смерти вдруг стала нуждаться в молитве об упокоении еще живущей на земле давней своей подруги…

Понять сон очень помогла Анютина просьба о соли. Своим последователям Господь сказал: «Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям» [16]. Видно, к старости мудрая и добрая Ольга Ивановна приобрела такую любовь и веру, которые и есть признак настоящего христианина, она, можно сказать, сделалась той «солью земли», которая защищает мир от гниения и разложения. Восемьдесят лет жизни понадобилось ей для этого чудесного преображения в истинную рабу Божию, молитвы которых Господь слышит быстро. Этим как раз и подтверждаются слова древнего христианского писателя Тертуллиана о том, что христианами не рождаются, а становятся. Вот до чего богословски глубокие сны снились обычной сельской жительнице.

Про петуха

Когда этот свой сон в общих чертах Ольга Ивановна рассказала впервые, от смеха я чуть под стол не свалилась. Но в сущности это грустная история о загробных мытарствах одной заблудшей души и об истинности евангельских слов: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день Суда» [17].

Предыстория была такова. Когда Ольга Ивановна жила еще в старом своем доме и держала скотину, напротив нее через дорогу стоял дом пожилых супругов Егора и Таисии. Дети их выросли и уехали в город. Остались они на хозяйстве одни. Сам-то был когда-то работящим мужичком, но болезни одолели, и он все больше сидел на завалинке. Таисия стала попивать, и это дело скрыть уже было невозможно. Хозяйство стало хиреть: куры в поисках корма разбегались по всей улице, козы забредали на чужие огороды, кот еще как-то держался, из дома не убегал, мышей научился ловить.

Однажды Таисия явилась во двор Ольги Ивановны с разноцветным петушком и кинула его под ноги хозяйке дома. Петушок завертелся на одном месте как юла. Таисия объявила, что эта птица случайно забежала к Ольге Ивановне во двор и кто-то ее там покалечил.

— Забежать он, конечно, мог, — спокойно ответила Ольга Ивановна, — ты ж не кормишь, а у меня скотина не голодует. Только отродясь мы не калечили чужих кур.

— Видела я, как Иван твой палками кидался, выгонял петуха моего. Теперь вот помрет.

— Ты погляди, может, вши его заели… Золой присыпь.

Спросила-таки Ольга Ивановна у мужа, не задел ли он чем чужого куренка.

— Она еще на той неделе всем жаловалась, что последний петух подыхать собрался, — ответил Иван. — Самогон Тайка гонит, как бы дом не подпалила, мы опять у ней виноваты будем…

На следующий день, когда Ольга Ивановна отдыхала на уличной скамейке у ворот, Таисия выскочила из своей калитки и — прямо к ней. Под мышкой болталась голова петуха, в руках — лопата. Бросив дохлую птицу к ногам Ольги Ивановны, Таисия принялась снимать лопатой дерн около скамейки.

— Ты что, оглашенная, удумала!

Таисия, не останавливаясь, прокричала:

— Погиб петушок-то от ваших побоев! Здесь закопаю.

— А ну-ка иди отсюда, соседушка, подобру-поздорову… — поднялась с места Ольга Ивановна и схватив метлу, погнала непрошеную гостью восвояси.

Потом она Егору сказала, чтобы приструнил жену, совсем сдурела.

У Ольги Ивановны к осени подросли цыплята. И жалко ей стало Таисию, вроде остепенилась она. Кур в зиму осталось у нее раз, два и обчелся. А петуха совсем нет. Помрут и эти курицы от скуки… Вызвала она на улицу Таисию и говорит:

— Если ты считаешь, что мы твоего петуха убили, я тебе предлагаю взамен взять у меня другого. Выбери, какого хочешь.

Таисия, не раздумывая, в чем была, перешла дорогу, вошла во двор Ольги Ивановны, деловито проследовала на скотный двор, выбрала самого справного серого петушка и, даже не поблагодарив, приплюсовала его к своему хозяйству.

В конце марта, ночью, около полуночи, Таисия умерла. На следующий день приехала из города дочка — готовить похороны и поминки. Зашла к Ольге Ивановне. Поговорили, поплакали. И вдруг дочка говорит:

— Мне сегодня ночью такой странный сон приснился про маму. Будто выходит она из своей калитки с петухом, подходит к вашей скамейке, ставит на нее петуха и мне строго так три раза говорит: «Верни Карасевым петуха».

— Батюшки! — всплеснула Ольга Ивановна руками. Фамилия ее была Карасева.

— Что? — испугалась дочка. — Что это означает?

— Не знаю… А петух-то какого цвета был?

— Серого. Вон у вас такие бегают…

— Батюшки!

— Что?

— Прости, Господи! — сказала Ольга Ивановна и стала успокаивать дочку новопреставленной Таисии. — Снам-то, говорят, не надо верить. Вот и не верь теперь…

— Она вам ничего не задолжала? Скажите, я верну…

Ольга Ивановна обняла гостью и задумчиво сказала, дочка, может, и не слышала этих слов:

— Петухом-то Христос предупреждал Петра, что предаст Его…

Поминки

Мать Ольги Ивановны была верующей. Перед самой смертью старушка просила привезти ей священника. Дело происходило лет сорок назад. Священника добыть в поселок было практически невозможно. Единственная на большую округу действующая церковь отстояла на тридцать километров. Ольга Ивановна стала уговаривать ее, мол, ничего, и так отпоем, по-заочному, другие умирают без священника, и тут Бог простит. Старушка сжала губы и перестала разговаривать совсем. День лежит, другой, третий, неделю… Тогда Ольга Ивановна, отвергнув все свои неотложные хозяйственные заботы, решилась со своим Ваней ехать за батюшкой.

Вывели они из гаража трехколесный мотоцикл «Урал», на котором корм скотине возили, и поехали в старинный городок, в котором церковь не закрывалась. Хорошо еще погода была той осенью сносная — холодновато, но без дождя. Выехали они затемно, через час рассвело — они еще только полдороги проехали. Увидели, по шоссе человек идет, руку поднимает, тормозит транспорт. Ну что ж — остановились, посадили третьего сзади водителя на свой «раздолбай», спросили: куда? А пассажир отвечает: в церковь… Да как же это! И им в церковь. Оказалось, что это священник на службу спешил из дома. За десять километров жил, а при церкви ночевать власти не разрешали. Так отстояли они в тот день и литургию, и панихиду, и крещение младенца, съели по просфоре — и в обратный путь, с батюшкой. Вернулись домой в сумерках. Старушка лежала на железной кровати одетая во все «смертное». Кто ей помог, неведомо…

Батюшка исповедал ее, пособоровал и причастил запасными дарами. А после сказал:

— Придется ночевать у вас. Завтра отпою, вы уж меня обратно доставьте…

Карасевы подумали, что священника куда-то на отпевание уже позвали, а оказалось, про старушку-маму он говорил. Утром встали, а она уже отошла, холодная лежит, ручки на груди крестообразно сложены. Священник тут же и отпел усопшую. Он торопился. Прощаясь, сказал живым:

— Христианская кончина… Безболезненна, непостыдна, мирна… Дай-то Бог и нам так, — а повернувшись к усопшей, попросил: — Помолись раба Божия, Анна, за нас, грешных, буде обретешь благоволение в глазах Господних.

Батюшке наложили в люльку еды, и Ваня отвез его в церковь — тридцать километров туда, тридцать обратно. Дочкам-комсомолкам наказали, чтобы — упаси Бог! — не проговорились о священнике.

Только когда Ваня вернулся, Ольга Ивановна разнесла по поселку весть, что мать скончалась.

Похоронили Анну на третий день, устроили поминки. Поросенка зарезали, соседка Таисия ведро самогона нагнала. Ольга Ивановна никак не могла пойти против порядков общества — всех так провожали в последний путь. Мало было радостей в жизни, одна нескончаемая тяжелая работа. А тут законный повод расслабиться. На второй день еще полведра выпили на опохмелку.

До девятого дня собирались пожилые женщины «читать» — те, конечно, не пили. Читали написанные от руки молитвы по потрепанной общей тетради. На девятый день Ольга Ивановна поставила на поминальный стол только собственной выделки сидр. Некоторые даже обиделись: не по-людски так «тощщо» мать поминать. Дальше жизнь покатила своим чередом.

Ольга Ивановна все сорок дней читала заупокойную литию, текст которой, напечатанный, наверно, через десятую копирку, дал приезжавший священник. Некоторые слова было и не разглядеть. И спросить не у кого.

Перед сороковинами старушка-мама приснилась Галине, сестре Ольги Ивановны. Будто бы сидела она на лавке около своего дома вместе с внучками. К ним вышла из дома сестра и очень удивилась.

— Мама, ты же умерла! — сказала во сне Галина.

Покойница тут же исчезла…

Сестра рассказала сон Ольге Ивановне, та отругала ее, зачем такую глупость сморозила, обидела мать. Что значит умерла? В Царствии Небесном она теперь пребывает…

В канун сорокового дня, когда снова готовились к великому застолью после кладбища, самой Ольге Ивановне приснился тот же сон: мама сидит на лавке у дома в окружении теперь ее дочек. И вот Ольга Ивановна, памятуя, как от неосторожного слова дух исчез, стала во сне думать, какой бы вопрос задать матери, чтобы она не обиделась.

— Мама, ты видишь нас? — наконец решилась Ольга Ивановна.

— Когда позволено… — бесстрастно ответила помолодевшая мать.

— А молитвы наши до тебя доходят?

Покойница сжала сердито губы:

— Твои доходят маленько. Другие не молятся…

Не знала живая, какой бы вопрос еще задать.

— Мама… А Бог есть?

— Есть, не сомневайся, — твердо ответила Анна и растворилась словно дым.

Ольга Ивановна проснулась радостная и какая-то окрыленная.

Первым делом она слила самогонку в две четверти и спустила в подвал. После кладбища столы были накрыты без спиртного. А так все, как положено: кутья, блины с клюквенным киселем, щи с кислой капустой и котлеты с картошкой. Народ долго не задерживался и на удивление сильно не возмущался. В конце пришли женщины «читать». Помолились, покушали. Ольга Ивановна рассказала свой сон. Фоминична, верующая древняя старушка, поглядела на нее долгим ласковым взглядом и сказала:

— Счастливая ты, Олюшко, ишь как… Самый главный вопрос мамашеньке задала. Не каждый и удумает… Спаси тя Христос! Теперь Анна за нас молиться будет.

Крестный ход

В начале лета загорелся огромный заброшенный торфяник около нашего дачного поселка. Жары не было; судя по всему, роковую роль сыграл незатушенный костер или брошенный окурок где-то в глубине торфяного болота. Горящий торфяник — опасная стихия, он горит, невзирая на время года и погодные условия. При наружном наблюдении пожар иногда трудно даже заметить — тлеет себе в недрах огонь и выедает целые подземные пропасти, в которые может угодить и человек, и машина, про зверей и говорить нечего. Так незаметно подобралась беда и к нашему поселку: вдруг задымились выросшие на торфяном болоте леса — то в одном месте, то в другом. Где тушить — непонятно.

Когда я приехала из Москвы на дачу, ландшафт около поселка был уже обезображен — сгорел ближний березовый лес, в который ходили за малиной. Огонь вырвался наружу — стали загораться сосенки около дороги прямо за околицей. В этот день вызвали пожарную машину. Пожарные приехали, поинтересовались: где воды набрать? В речке конечно, только спуск крутой, не подъедешь… Так и уехали. И пока ветер дул в сторону от поселка, оставалась надежда, что не загоримся. Но на следующий день ветер переменился и задул в нашу сторону. Дело запахло пожаром уже в самом поселке. Приехавшая со станции пожарная машина, заправленная водой, вряд ли смогла теперь чем-то помочь… Деревья на глазах загорались сразу на протяжении десятков метров.

Всё это я видела из окна своего дома, стоявшего почти у околицы. Многие дачные жители вышли копать траншею вдоль дороги, чтобы огонь не перекинулся на дома. Было даже смешно: лопатами, в основном женщины, они копали ямку за ямкой в то время, когда огонь был уже совсем рядом… Борьба лилипутов с Гулливером. Я потом спрашивала, почему не предпринимали серьезных усилий заранее, ведь можно было вызвать спецтехнику, в сельсовете кулаком постучать и достучаться-таки до ответственных за противопожарную безопасность. Но как всегда: подумали, авось пронесет. Да и не видели дачники таких катаклизмов на своем веку. Представление о них имели только старожилы.

Я отправилась к Ольге Ивановне на другой конец улицы узнать, что она на этот счет скажет. Что она могла сказать? Ситуацию остается теперь только на волю Божию отпустить. Выгорит всё со стороны болота на километры, через десяток лет новый лес начнет расти. Перспектива вырисовывалась нерадостная — в течение ближайших десяти лет видеть из своего окна черное пожарище…

— Вам-то хорошо, вы с другого края живете… А если на дома огонь перекинется? — спросила я Ольгу Ивановну.

— Может, конечно, если буря начнется, — согласилась она. Никакое бедствие не могло заставить ее оторваться от дела. — Вот налив розовый нападал. Посушить хочу, — кивнула она на таз с яблоками…

— А буря-то откуда? — не впервые удивилась я ее спокойствию.

— Когда леса горят, внизу знаешь какой горячий воздух делается! А наверху холодный, вот они и начнут засасывать друг друга. Буря страшная поднимается. В детстве видела такое — огромные сосны до земли склонялись, а ветер свистел, так что барабанные перепонки лопались… — изобразила Ольга Ивановна, закрывая ладоням уши.

— Где, здесь, в Березове?

— На родине, севернее, откуда мы приехали… Мама покойница говорила: здесь жара с холодом борется, а на небе добро со злом. Бог прогневался. Ветер, глянь, усиливается.

— Так и будем ждать, когда уже засвистит?

— Упустили время. Вчера пожарные приезжали — спасибо сельсовету таких охломоновцев прислал, поискать еще! А сегодня чего приехали, огороды поливать? Теперь только авиация поможет. Никому только мы не нужны! — подытожила Ольга Ивановна, продолжая резать яблоки. — Одним словом, беда! На небе — ни тучки… Гарь еще ядовитой бывает. У нас, слава Богу, торф ничего, терпеть можно!

Хоть это утешило…

— ОльгИванн, а давайте крестным ходом пойдем, — вдруг предложила я и сама удивилась: за секунду до этого у меня и мысли такой не было.

— Да с кем же мы пойдем? — оторвалась на минутку от яблок Ольга Ивановна. — Засмеют…

— Дураки будут! А что в поселке верующих нет? — ухватилась я за идею.

— Есть кой-какие, — пожала плечами она.

— Ну вот, соберемся и пойдем. Прямо сейчас.

— Да никуда никто не двинется, — определенно высказалась Ольга Ивановна.

— Как же не двинутся, если верующие?

— Не хотят, чтобы люди знали, — уклончиво ответила она. — Никого не вытащишь.

— Ведь настоящее народное бедствие! Ну что ж они!

— Не пойдут! — твердо сказала Ольга Ивановна. — Ни за что!

— Тогда это неверующие, — определила я.

— Это Бог судья. Только вот не пойдут и всё!

— Тогда пошли вдвоём.

— Да какой же из нас двоих ход?

— Прекрасный! — воодушевилась я, чувствуя, что какая-то сила внутри меня разрушает всякую боязнь. — Что сказал Христос? «Где двое или трое соберутся во имя Моё, там Я среди них» [18].

— Наташ… ты какая-то оголтелая… Безудержная, — внимательно посмотрела на меня Ольга Ивановна.

— ОльгИванн, вы такая же, между прочим, — ответила я.

— Да? — засмеялась она.

— А вы думаете, почему я к вам все время бегаю? На себя со стороны посмотреть. Ну что, пошли?

— А как? — В ее голосе появилась решительность.

— Не знаю. Ну примерно так… Берем иконы и друг за другом с молитвой мимо пожара.

Ольга Ивановна полезла за божницу и достала яйцо.

— У нас знаешь как? В пожар пасхальное яйцо бросают, помогает…

— А это не суеверие?

— Я верю, — твердо сказала она, — что помогает.

— Берите.

Почему-то мы засуетились, заспешили. Ольга Ивановна сняла с иконной полки «Неопалимую купину» — выцветшую бумажную в серебристом дешевом окладе иконку, которой было не меньше ста лет. По дороге я зашла домой, взяла софринского «Спасителя». Мы были — в чем были. Я в ситцевом халате и шлепанцах, Ольга Ивановна даже фартук не сняла, только покрыла голову косынкой. Приставив иконы к животам, мы пошли вдоль дороги. Людям, которые копали заградительную траншею, было не до нас, долго в нашу сторону не глядели. Только в спину кто-то крикнул:

— Лопату лучше бы взяли… демонстранты!

Некоторое время за нами бежали несколько мальцов, которые поинтересовались, как тот персонаж из «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»: «А что это вы тут делаете?»

— Бога молим, чтобы дождь пошел… Айда с нами.

— Не-е-е, — и дети оставили наше молебное шествие. — Тут интересней!

Справа горел лес, слева был наш поселок. Ольга Ивановна бросила в огонь яйцо, мы перекрестились и пошли дальше, читая все известные молитвы — каждая свою. Иногда воздыхали: «Господи, затуши пожар! Спаси, Господи!» Мы с полчаса шагали по дороге, которая уводила в знакомый грибной лес. Торфяное болото сменилось прекрасным сосняком с высоченными прямыми деревьями. Пожар остался позади, но ветер бушевал вовсю и мог в любой момент подкинуть огонька сюда. До слез было жалко — такая красота и вдруг сгорит. Невозможно!

Мы дошли до Суховой поляны, на которой когда-то росли сочные травы, ее косили собственники для своей скотины. Ныне скотина перевелась, и вся Сухова заросла сухостоем по пояс. И вдруг мы увидели, что метрах в пятидесяти от нас горит трава!

— Вона как огонь лес обошел. За Суховой ведь тоже болото, — расстроилась Ольга Ивановна. — Беда, беда! Господи, беда!

Мы видели, как порывы ветра перекидывали по траве огонь сразу на несколько метров. Я была полна решимости идти дальше по дороге, но Ольга Ивановна сказала:

— Давай быстро назад! Сейчас гадюки поползут из огня!

Повернули назад, я подумала про себя, какая Ольга Ивановна маловерная. Не будут же эти гадюки на нас бросаться! Тогда я, городская, рубила сплеча и только набиралась опыта летней сельской жизни. Бог попускал тогда жить слишком бесстрашно. Видимо, для того, чтобы больше шишек набить и больше выводов сделать.

Когда мы возвратились к поселку, народ перестал копать свои бороздки, наблюдая за приближением пожара с дороги. На нас даже внимания не обратили. Огонь зловеще полыхал совсем рядом. Мы с Ольгой Ивановной обошли самочинным крестным ходом мой дом, потом ее и разошлись.

Войдя в свой дом, я вдруг почувствовала себя просто отвратительно, до тошноты, и рухнула на свою кровать. Подумала — гари надышалась. Спустя, может, минут пять застучали по крыше капли дождя — всё сильнее и сильнее. Я заставила себя встать и подойти к окну. Внезапный ливень набирал силу, небо было затянуто светлыми даже не тучами, а облаками. Откуда они взялись среди ясного неба! Я помню первую свою мысль: «Зачем мы только этот крестный ход затеяли, дождь и без нас пошел. Теперь засмеют…»

Эту обидную мысль я долго мусолила на разные лады. Напала на меня и странная болезнь — вдруг поднялась высокая температура, и все тело стало точно расслабленное: я не владела им, не могла встать, взять в руки ложку, зачерпнуть воды, удержать яблоко.

Обрушившись сплошной стеной, ливень лил натурально как из ведра — целые сутки. Когда он перестал, полегчало и мне до того, что я смогла выйти из дома. Огня не было. Непонятно, куда исчезала вода, — от таких осадков должна была разлиться наша речка. Но случилось лишь то, что у дачников слегка затопило грядки. Впоследствии я узнала: чтобы потушить квадратный метр торфяного пожара, нужна целая тонна воды.

Чудо было таким невероятным, что я отказывалась верить в него, решила, что произошла удивительная случайность. Я дошла до речки, на высоком берегу сидели те самые пацанята, которые спрашивали «а что это вы тут делаете?», когда мы с Ольгой Ивановной шагали крестным ходом. Пацанята, завидев меня издалека, стали толкать друг друга, мол, вон она… И когда я проходила мимо, хором радостно воскликнули:

— Здравствуйте!

Потом соло выступил Степка:

— А видите, как Бог помог…

Компания глядела на меня широко открытыми глазами.

— Да? — удивилась я. — Здорово! — и стала спускаться вниз, к речке.

Внизу снова подступил приступ тошноты. Я развернулась и стала карабкаться по тропинке наверх. Компания следила за мной с интересом. Степка внятнее стал доносить мысль:

— А вот видите, какой ливень вдруг пошел, что весь огонь затушил…

— Здорово! — ответила я.

— Это вы домолились, — сказал другой.

— Вдруг полил, ниоткуда взялся! — сказал Степка. — А мы не верили.

— Да? Нет, верить надо обязательно… — Я согласилась с мыслью и пошла домой.

Прошла мимо дома Ольги Ивановны, но даже желания не возникло зайти к ней и разузнать про внезапный ливень.

Еще три дня я пролежала с температурой, с лицом землистого цвета. Но хворь тела была несравнима с муками напавшего на душу уныния. Невозможно было молиться и даже просто думать о чем-то хорошем. Был момент, когда захотелось утопиться в речке, хорошо, что я была не в силах идти дальше обеденного стола.

Через три дня соседи пригласили на знатную уху — в нашей речке поймали метровую щуку. Родители силком, под руки притащили меня на другую улицу и усадили за стол. Все радовались, обсуждая ту щуку, которая еще час назад была жива. Я не могла ни есть, ни пить, ни объяснить, что со мной происходит. С большим трудом я сдерживала в себе крик, чтобы все замол-чали! «Господи… Господи, — сумела я произнести внутри себя. — Господи, помилуй!» И вдруг — в одно мгновение вся хворь и мука оставили меня, будто и не было! Целая скала с души свалилась. Все сразу стали родными и близкими. Господи, как мало человеку надо! Я влилась в веселый разговор, выпила, как все, водочки. И заплакала. Отчего — тоже не могла объяснить. Все, конечно, подумали — от того, что болезнь ушла, даже видимым образом. Я порозовела, и народ обрадовался:

— Давно бы так… Водка от всех болезней… Сразу на человека стала похожа…

— Колдунья она у нас, — вдруг сказал кто-то.

— Колдунья, колдунья, — поддержал народ.

— Глупостей только не надо говорить… — оборвала я.

— Какие же глупости? Кто ливень вызвал? Мы, понимаешь, отправились на станцию, солнышко светит, птички поют. Дошли до середины, и вдруг ни с того ни с сего ливанул дождичек. Мы в секунду до ниточки промокли, еле до станции нагишом дошли… Чья работа?

— Я-то тут при чем?

— Мы тебе очень-очень благодарны, — закричал народ усиленными водочкой голосами. — Молодец! Колдуй в том же духе…

— Знаете что! — обиделась я. — Выбирайте выражения: я не колдунья.

— Один фиг: наколдовали, намолилась… С этой своей старушкой-подружкой… Ха-ха-ха! Выпьем за потушенный пожар!

— Что ж вы такое несете, нехристи! Колдовство и молитва — совершенно разные вещи, — попыталась я вразумить теплую компанию. — Могли бы сейчас на головешках сидеть!

— Могли! Но не сидим! Водочку вот пьем! Значит, любит нас твой Бог!

Перекричать пьяный базар было невозможно. И я ушла, услышав вслед:

— Молодца, молись дальше. Знаем теперь, к кому обращаться.

Не стала я читать им проповедь, мол, обращаться надо к Богу и вообще благодарить Его, когда, например, спас от пожара. Глас вопиющего в пустыне.

Наконец дотащилась я до Ольги Ивановны. Увидев меня, она кинулась навстречу, обняла, словно мать родная, и выдохнула:

— Жива… Как дьявол-то на тебя набросился… Давай поедим, я щец сварила, с тушенкой. Всё жду, жду, когда же ты придешь. Ай-яй-яй, дите ты мое…

И мы обе хором всхлипнули.

— Тяжело как было, — наконец сказала я.

— Еще б не тяжело!..

— А вы знаете про мою болезнь? — удивленно спросила я.

— Как же не знать, — удивилась Ольга Ивановна. — По три раза на день прибегала. Тебе разве ничего не сказали?

— Нет…

— Ну, Бог с ними со всеми! — сказала она, пододвигая ко мне миску наваристых щей. — Кушай, кушай! Ничего, пройдет. Это они не хотят Божиего чуда признавать…

— А что, всё-таки чудо? — спросила я.

— Как хочешь, так и всяк думай! Свернулся огонь-то, нету… Ты почаще в лес сейчас ходи, от людей бегай, а то такого наговорят. Меня уже колдуньей прозвали.

— И меня тоже, — рассмеялась я.

— Ничего, переживем и это. За неблагодарных Бог благодарит. Мы этого дьявола прогоним, — и Ольга Ивановна потешно затопала ногами. — У-ух, пошел! Не трожь Наташечку! Ты кушай, кушай, душа моя…

И это ласковое «душа моя» в одночасье привязало меня к ней на всю оставшуюся вечность.

«Моисей, что ты вопиешь ко Мне?»

Столь «эффективный» крестный ход, который совершили с Ольгой Ивановной, имел последствия, о которых стоит рассказать. Случившаяся после него внезапная, тяжелая и необъяснимая моя болезнь сыграла роль хорошей вакцины против тщеславных помыслов при случающихся чудесах; с другой стороны, научила меня не бросаться сразу на любую амбразуру, но сначала поразмыслить и помолиться, чтобы узнать волю Божию на сей предмет. Но самое главное — не дала развиться «звездной болезни» приписывать себе лавры «чудотворицы», а относить чудеса исключительно вмешательству Бога, который «где хочет, нарушает естества чин», вплоть до изменения законов природы.

«Просите, и дано будет вам» [19] — эти слова Христа Спасителя явным образом исполнились во время нашего моления о прекращении пожара. А когда исполнились, то придали дерзновения, то есть смелости, решительности в молитвах и упования, что Бог их слышит. В последующие годы неоднократно собирались мы на крестные ходы в нашем дачном поселке. Строго говоря, наши хождения с молитвой так назвать нельзя. В крестном ходе обязательно должен участвовать хотя бы один священник, а у нас такого никогда не было. Узнав об этом, я испугалась своего самочиния. Но недоумение вскоре разрешил один известный архиерей, который сказал мне: «Зачем называть ваши благие шествия крестным ходом? Можно ведь обозначить их как соборное моление… В церкви люди стоят и молятся. А вы молитесь, находясь в движении. Это не противоречит евангельскому слову „Должно всегда молиться и не унывать“[20]».

Мы именно старались не унывать. Вот, например, наступило лето, хорошее, теплое. Картошка зацвела, малина и черника в лесу множество завязей пустила, земляника зелененькими ягодками покрылась… Ждем хорошего урожая. И что же? Две недели дождя нет, три, месяц. Несладкая земляника только в самых глухих местах созревает, где влага осталась, малина сохнет, черника не наливается, картошку даже жук глодать перестал: листья повяли. Или наоборот, бывало, несколько недель подряд льет дождь, местной флоре остается только киснуть — в прямом и переносном смысле. На памяти и печально знаменитая засуха 2010 года: леса горят, по трассе невозможно ехать — дымом заволокло, за ночь и наш поселок дымом покрывает — не продохнуть. В подобных случаях с Ольгой Ивановной решаем — пора «крестный ход» устраивать. Было таких ходов у нас десятка полтора. Прибавлялись люди к соборным молениям понемногу — пожилые две-три женщины приходили, порой маленьких внуков приводили. Поначалу обходили мы вокруг поселка с молитвами в потемках, не хотели, чтобы народ над нами смеялся, — себе же в осуждение. Почти не было случая, чтобы в разгар засухи ночью или с утречка после этого не прошел бы дождик. Люди не верили, что по молитве дождь спустился, обличали нас во лжи, мол, кто-то где-то метеопрогноз услышал, что дождь обещали, вот и пошли, «чудотворцы». Мы не спорили. Вольному воля, спасенному рай.

Не всегда наши молитвы приносили желаемый плод. Одно невероятно дождливое лето так и осталось дождливым, и почти весь дачный урожай сгнил. Постепенно мы стали выходить «из подполья» — устраивали наши хождения с иконами днем — это уже когда храм на станции восстановили и по телевизору настоящие крестные ходы стали показывать. Нецерковный народ иногда и сам стал намекать:

— Надо бы сходить, а? Дождя давно нет.

— Только с вами… — отвечала я.

— Не, куда нам, с детства вере не научены, — любят отговариваться неверы.

— Надо же когда-то начинать…

— Нет, поздно… доживем как-нибудь так.

— Ну и поливайте из шланга, — говорю я. Или по-другому: — Бог не поливальщик, ему души ваши важны… Чудеса в решете на сегодня отменяются.

Как ни скажи им, всё равно обидятся…

А сколько сил стоило поначалу поднять наших людей на соборное моление, мало кто знает! Лично мне как Бог дает, так и хорошо, от огорода не кормлюсь, как многие дачники, картошку-моркошку не сажаю, ягод в лесу — если не на продажу — хватит при любой погоде… Но ради общего дела почему ж не постараться. Соборность — это единство народа на основе общих ценностей. Разрушенные народные ценности надо как-то потихоньку восстанавливать, пусть даже в отдельно взятом поселке. Соборное моление — это и есть восстановление наших традиционных ценностей и ради этого стоит потрудиться. Награда мне лично измеряется не в мешках картошки, а в улучшении морального климата в нашем поселке. Из былой Санта-Барбары он постепенно превращается в нашу малую родину.

За годы наших «крестных ходов» молодежь повзрослела и перешла в разряд среднего поколения дачников, у которого свои детки появились. И вот некоторые из юных граждан, с младенчества носимые в церковь и знакомые с азами веры, на «крестный ход» смотрят уже как на «давнюю традицию». К засухе 2010 года им было от «трех до пяти». Пятилетний продвинутый Тёма из интеллигентного творческого семейства первым забил тревогу, прибежал ко мне и сквозь мокрую марлевую повязку завопил:

— Теть Наташ! Тебя еще дым не задохнул? А мы задохнулись, тебя не колышет?

— Что же делать, Темочка? — серьезно спрашиваю я. — Я не хочу, чтобы вы задыхались.

— Что, что! Богу молиться, неужели не понимаете? Мы с пацанами на футбольном поле собрались уже, берите иконы и пошли с нами.

— Прямо сейчас?

— Ну а что же еще ждать от этой жары?

И вот мы договариваемся, что Тёма «с пацанами» — от четырех до пятнадцати лет — соберет народ к традиционному сборному пункту посреди поселка, у дома Ольги Ивановны. Прихожу к семнадцати ноль-ноль. И вижу: вот она, явная победа света над тьмою. Полтора десятка взрослых, «пацаны», девочки и бабушки с малышами — всего человек тридцать — ждут сигнала к началу. Мужчин — двое. У каждого, даже у младенцев, в руках домашние иконки. Прочла я предначертательные молитвы, и народ парами тронулся в путь по знакомому маршруту — обходными тропинками и дорожками вокруг поселка. Взрослые поют хором молитвы, а дети время от времени звонко с выражением кричат:

— Господи, подай нам дождичка!

Мы останавливаемся на каждом повороте и крестим стороны света. Через десять минут ребятня, конечно, устает идти чинно и благородно и сминает свои ряды. Я сначала тихо, потом активнее начинаю их одергивать, мамаши разводят шалунов в стороны. Еще идем минут десять, опять начинаются ненужные шутки и прибаутки, между «Господи, подай нам дождичка!» звенит детский хохот.

Я останавливаю «крестный ход», делаю сердитое-сердитое лицо, при этом сердце мое тает от умиления, какие у нас хорошие детки — вот идут, молятся, как могут, и начинаю легкую проповедь. О том, что, если что-то просишь у Бога, ни в коем случае нельзя баловаться, наоборот, стараться быть серьезным, как никогда.

— Поняли?

— Поняли, — хором ответили присмиревшие дети.

Именно в этот момент начал моросить потихоньку дождик и не переставал с полчаса. Дети радовались как дети: запрыгали, радостно закричали. Взрослые хоть и вышли просить дождя, но с трудом верили, что получают просимое.

— Это детская молитва, — сказал один из мужчин, вытирая то ли слезы, то ли капли дождя. — Мы так не можем молиться.

— Да, Василь Евсеич, Бог один, молельщики не одинаковы. А ты гляди на детей и учись, — весело ответила начальнику соседнего городка Ольга Ивановна; недавно он построил летний дом в нашем поселке. — И с каждым разом-то и прибавляй веры по чайной ложке. Десять ложек — уже сто грамм. А сто — целый килограмм, варенье варить можно. Вот… А что дождик накрапывать стал — слава Богу! И не было бы дождя — тоже слава Ему!

Пошли мы дальше замыкать круг. Около дома Ольги Ивановны остановились, постояли под дождичком — почти два месяца его не было. И даже те, кто с трудом поначалу решился на этот ход, спрашивали, когда еще пойдем. И целую неделю собирались мы вместе ради благого дела. В Ильин день отслужили благословленный архиереем молебен с водосвятием в церкви на станции. Народу собралось — как два наших «крестных хода», человек пятьдесят. Вот и все молельщики. Как же не быть засухе…

По прошествии семнадцати лет после первого нашего «крестного хода» с Ольгой Ивановной узнала я еще об одном удивительном факте. На высоком берегу речки нашего дачного поселка за эти годы рукастый доктор химических наук построил своими руками двухэтажный дом, похожий на замок. Николай сначала думал — для своих маленьких детей, но оказалось, уже для внуков. Наше знакомство было шапочным, то есть кивали друг другу при встречах. Николай был прекрасным семьянином, трудягой, успешным ученым. Он был членом современного научного сообщества, которое познает Вселенную, не принимая в расчет существование Бога, Творца изучаемого мира. Его равнодушие в вопросах веры и постоянная занятость не давали поводов познакомиться поближе.

Дом Николай построил, и наступила очередь огородить его. Участки у жителей в нашем Березове не меньше тридцати соток, а у него и все сорок; забор по периметру оказался больше ста пятидесяти метров. Делал забор прошлым летом сам Николай со своим зятем-помощником. Каждый, кто шел на речку, видел, как добротно и с умом ставили они, заливая цементом, железные столбы, приваривали к ним металлические перекладины, а потом на них крепили ровненькие доски — не сплошняком, а с просветами. Весь отпуск и все выходные дни с утра и до захода солнца Николай посвятил строительству, стараясь за сезон с забором управиться.

И вот Николай приступил к окраске возведенного забора. Ему предстояло несколько раз покрыть все пространство квадратных метров заборной доски: сначала пропиткой, потом краской. Работа нудная и потому утомительная. Все идут на речку, а Николай жарится на солнцепеке в трудах праведных. Решила я развлечь его разговорами. Для начала вспомнила про Тома Сойера, который в наказание получил задание покрасить длиннющий забор и повернул дело так, что забор покрасили другие мальчишки, оплатив право принять участие в столь увлекательном мероприятии своими «сокровищами». Посмеялись и решили перенять практику литературного героя.

В следующий раз поговорили о школьной химии, потом о поселковых новостях. Николай благодарно отзывался на мои разговоры: и от работы особо не отвлекаю, и время быстрее течет.

Так продолжалось дня три. Я ходила на речку купаться, а возвращаясь, на часок останавливалась потрепаться с ним о том о сем — по нашей общей дачной привычке.

И вот однажды, бросив свою кисточку в банку с водой, чтобы не застыла, он приготовился сказать мне что-то важное. Это было видно по его напряженному взгляду. За те несколько секунд, что Николай сверлил меня этим непонятным взглядом, я вспомнила все свои «прегрешения», за которые обычно цепляли меня неверующие дачники: зачем я крестные ходы без священника устраиваю, почему каждое воскресенье езжу в церковь, для чего «хватаю» на улице детей и вдалбливаю им про Бога и даже по какой причине не боюсь ходить в лес одна…

— А ты знаешь, что ты мне жизнь спасла? — вдруг услышала я и подумала: ну, это что-то новенькое, сейчас сцепимся.

— В смысле?

— Что в смысле! Жизнь спасла, говорю… — внушительно сказал Николай. — И вот тогда я понял, что Бог есть!

— Интересно… — все равно не верила я, что нет здесь подвоха.

— Помнишь, вы с Ольгой Ивановной ходили своим крестным ходом и вызвали ливень, пожар затушили…

— А разве ты знаешь об этом?

— Все же знают, не притворяйся! — сморщился он досадливо. Я действительно даже не подозревала, что «все знают», да еще и столько лет помнят. Плохо все-таки я думаю о людях, они лучше…

— И как же это… дело было? — почему-то засмеялась я.

— Тогда все стали заградительную канаву копать, — начал Николай, отчетливо проговаривая каждое слово. — Я тоже копал, Степка с пацанами еще тут вертелись. Потом они побежали за вами, а когда вернулись, мне показалось, что одного нет. Где, спрашиваю, а они мне в лес машут, мол, там остался. Выпорол я потом Степку за вранье, на всю жизнь запомнил!

— Значит, никто не пропадал?

— Нет, конечно, пацаны по глупости сказали, а я рванул в горящий лес, куда они мне махнули. Бегал, кричал, звал… но недолго. Дыма было полно, и я почему-то оказался в кольце огня. Со всех четырех сторон огонь несся прямо на меня, ветер страшенный был. В момент я понял, что всё, конец мне, спрятаться некуда, сгорю… Фу… — выдохнул Николай. — Я никому об этом не рассказывал. Страшное дело! Пожарище внутри леса был сумасшедший!

Я молчала. Трудно поверить, что человек пережил такую жуть и много лет никому об этом ни словом не обмолвился. Мне вдруг показалось, что Николай поставил высокий кирпичного цвета забор специально, чтобы оградить себя от пережитого в злосчастный день, и теперь именно поэтому может исторгнуть из своей души мутный осадок своего животного страха за жизнь… Я оказалась подходящим слушателем. Что-то такое фрейдистское… Всё-таки ученый.

— И тут я услышал твой истошный крик! — вдруг сказал он.

— Когда? — спросила я, поняв, что мои предыдущие умазаключения были невпопад. Надо дослушать человека, а потом делать выводы.

— Когда в кольцо огня попал. Я услышал твой истошный крик, и огонь в то же мгновение стал как-то расступаться, обратился вспять, не знаю, как сказать… И я вышел живой. Почти без ожогов, так только вот здесь по рукам, — показал Николай. — Тогда мне стало ясно, что Бог есть, — и он снова взялся за кисть.

— Ничего себе, рассказик, — растерянно сказала я, потому что даже не знала, как на него реагировать.

— Так что спасибо тебе… — И Николай начал красить свой забор.

— Почему же ты столько лет ничего не говорил?

— Что говорить? Всякое в жизни бывает! Сегодня, наверное, на солнце разморило, краской надышался, вот и сказал.

В общем, кремень ученый. Он красил свой забор, а я стала в сторонку, в тень, и своими вопросами старалась вытащить еще какие-то детали происшедшего.

— Это ведь чудо.

— Ну, чудо, и что? — ответил он.

— Надо же, чтобы люди узнали…

— Зачем?

— Это же чудо, — повторила я, — что ты от неминуемой смерти спасся.

— Ты теперь разнесешь всё это… чего я и боялся. Не надо, — сказал Николай, но чувствовалось, что поговорить на эту тему ему хотелось.

— Не хочешь, не разнесу! Мне самой интересно. А почему же ты неверующим остался?

— После того случая я сознательно крестился.

— Но в церковь не ходишь, креста не носишь… еще одного чуда ждешь? А вдруг не доживешь?

— Знаешь, некогда. Да и так хорошо. Смотри: солнце, птицы поют, трава зеленая, огурцы пошли, у нас и помидоры уже в теплице краснеют, — отговаривался он. — Потом как-нибудь. Уйду с работы, ты меня научишь.

Подобных очень предсказуемых разговоров, что «на пенсии в церковь пойдем», или что «Бог в душе», или что «я безгрешен», наслышалась я немало. По опыту зная, что уговоры в этом случае не только бесполезны, но и приводят к раздражению и даже ссорам, за лучшее я почла раскланяться. За таких крещеных я просто подаю записки о здравии и жду, когда Господь Сам просветит их сердца.

— Будем ждать, надеюсь, не вечно. Успехов в покраске! — пожелала я и отправилась к Ольге Ивановне.

С ней мы обсудили услышанное мной от Николая в деталях и очень порадовались о милости Божией, ему явленной.

— Я б после такого… не знаю, святой, наверно, стала. Забыла бы всё и только Богу молилась, — воскликнула Ольга Ивановна. — Вот ведь какие твердолобые!

— Да нет, ОльгИванн… — возразила я. — Вы же знаете Николая. Он очень хороший человек. Но большой ученый. Что-то там пока не срабатывает в мозгах. Представляете, целых семнадцать лет, бедолага, пытается по-научному объяснить себе это чудо. Мозги расплавились, а не получается. Решился поэтому мне высказать. Считаю, что это огромный шаг вперед. Я одного не пойму, почему он говорит, что истошный крик был именно мой… Странно. Мы с ним тогда были вообще незнакомы. Может, он всё это придумал?

Ольга Ивановна напряженно задумалась. Ей не хотелось разочаровываться.

— Зачем ему придумывать! Совсем не нужно ни по каким статьям! — уверенно сказала она. — Всё-таки ученый… Должен же правду говорить. Какая-то тут закавыка… Ничего, узнаем… когда помрем.

— Хотелось бы пораньше, — засмеялась я. — ОльгИванн, вы только никому не рассказывайте, я обещала…

Несколько месяцев меня мучил вопрос, почему Николай автором истошного крика решил сделать меня.

Отправилась я к своим хорошим знакомым по даче, которые помнили тот пожар. Среднее поколение этого семейства было тогда молодым, ничего вразумительного могло не ответить, но я надеялась на их пожилых родителей. Но не они, а именно их дочь Ирочка пролила некий свет на дела давно минувших дней. Она, в ту пору семнадцатилетняя девушка, подтвердила, что действительно Николай копал вместе со всеми заградительный ров во время пожара, а потом вдруг куда-то исчез. Вернулся он минут через двадцать — какой-то взъерошенный, без своей знаменитой соломенной шляпы, в обгоревшей рубашке. Его даже никто и не расспрашивал, что случилось, не до того было…

— А вы слышали какие-нибудь крики? О помощи, например?

— Да нет вроде…

На этом расследование закончилось.

По сложившейся традиции осенью я отправилась в Псково-Печерский монастырь к архимандриту N, своему старцу. Среди прочего рассказала ему историю про залитый ливнем пожар и про Николая, задав мучивший меня вопрос:

— Как он мог услышать мой голос, если мы не были знакомы…

Батюшка сразу и ответил, будто заранее знал о моем недоумении. Он, как всегда, подкрепил свои слова примером из Библии.

— Пророк Моисей вывел из Египта около двух миллионов человек. Фараон вскоре пожалел, что выпустил евреев, и вместе с войском пустился за ними в погоню. Египтяне настигли ушедших возле Чермного моря. Возроптал народ на Моисея, что он обрек израильтян на верную смерть, поставив между бушующим морем и разъяренным воинством фараона. А что Моисей? Его уста запеклись кровью от горя, когда увидел, какую тяжкую ношу взвалил на себя. Он не мог произнести ни слова, только мыслью обращался к Богу. И Господь услышал не слово, а терзание сердца Пророка. «Моисей, что ты вопиешь ко Мне?» — и избавил израильтян от гибели. Море расступилось, и роптавший народ израильский прошел по дну, не замочив ног… Понятно?

— В общих чертах, — ответила я.

— Почему же в общих! Вы, когда шли с иконами, хоть и произносили слова молитв, но именно сердцем более всего переживали. Это и был ваш вопль к Богу, который ученый и услышал. А как узнал его — это тайна Божественная. Какой он у вас самоотверженный человек — бросился чужого мальчишку спасать не раздумывая. Господь милость Свою и явил: по его и вашим молитвам спас дорогое для вас место и людей от пожара.

— Неужели так бывает?

— Как же не бывает, если вы сами мне об этом рассказали, — улыбнулся батюшка. — Читайте Библию… Господь чрез нее наш ум просвещает, предлагая и ответы на многие вопросы.

Трудно не согласиться.

Сирийское «чудо»

Помню, когда и от кого я впервые услышала про это «чудо». Однажды я отправилась в паломническую поездку в Переславль-Залесский с заездом в Годеново к Животворящему кресту. Группа подобралась спокойная, тихая, без пассионарных личностей, задвинутых на неприятие ИНН или паспортов «с бесовскими чипами». За два дня посетили несколько монастырей, помолились на службах, набрали святынь, перезнакомились…

К экскурсоводу Вере тоже никаких претензий не было — знающая, расторопная. Кроме одной. Настораживало убожество ее внешнего вида. Средних лет Вера была одета в длинную, линялую, неопределимого темного цвета юбку, какую-то старушечью кофту, которую прикрывала черная вельветовая куртка. Дополнительным аксессуаром служил видавший виды рюкзак и неснимаемый головной платок с печатным изображением какой-то иконы на макушке. Многое знала Вера, но некоторые, как мне кажется, важные вещи прошли мимо ее сознания. В дореволюционном русском языке было выражение «кобеднишная одежда», означавшее самый лучший наряд, который надевался только для похода в храм, к обедне. Впрочем, представители любого сословия, выходя в люди, не старались специально одеваться похуже…

Возвращались в Москву уже в сумерках. Когда я проходила на свое место в автобусе, еще раз глянула на наряд нашего экскурсовода, хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, спросить о личной жизни, может, у нее какая-нибудь трагедия в жизни произошла, и ей теперь не до себя… Но настроение у Веры было прекрасное, просматривая свои бумаги, почти каждому проходящему она говорила приятное слово, даже приторно-приятное.

— Я вам перешлю хороший канончик, помню… Доченька ваша довольна?.. Водички набрали, молодцы, целую канистрочку… Деточка, радость моя, выкини вот этот мусор…

Плохой вкус, конечно, не грех, вздыхала я про себя; «грех» — понятие не вкусовое, а нравственное. Но все-таки вкус нужно в себе воспитывать — следуя исключительно евангельской заповеди: «Когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое…»[21], то есть старайся выглядеть не уныло, пусть и твоя располагающая внешность становится «рекламой» Православия. Очень люблю к месту цитируемый документ раннехристианских времен — письмо к Диогнету: «Христиане не различаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особых городов, не употребляют какого-либо необыкновенного наречия и ведут жизнь, ничем не отличную от других… Но… следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни…» «Православнутый», как метко определил народ, стиль одежды — и не монах, и не мирской, по моим наблюдениям, свидетельствует лишь о внутренней несвободе отдельных верующих, решивших, что дурновкусие подчеркивает их «смирение». Но куда тут до смирения: подобное фарисейское уничижение обличает, как правило, еще и полную кашу в голове. В ней вроде и всё правильно, по-христиански разложено, но чуть в сторону от заученного, сразу мимо полки падает.

В ближайшие полчаса это моя выстраданная опытом мысль, к несчастью, подтвердилась. После того как Вера восторженно, с выражением прочла благодарственный акафист «Слава Богу за всё!», с тем же восторгом она стала рассказывать паломникам историю, которая звучала примерно так.

Богатый мусульманин из Саудовской Аравии имел любимую супругу. Но омрачало их жизнь то, что она никак не могла родить. К врачам они обращались, совершали хадж в Мекку, жертвовали на мечети, но ничто не помогало… Родные все настойчивее требовали развода с бездетной женщиной, но мусульманин любил свою жену больше всего на свете. И вот супруги решили отправиться в свое последнее совместное путешествие в Сирию, чтобы поклониться местным мусульманским святыням. По прилете в Дамаск они наняли таксиста, который, узнав о горе супругов, посоветовал им побывать в древнем женском монастыре под Дамаском, который называется Панагия Сайдания. Первое — греческое слово, означающее «Пресвятая», второе — арабское «наша Госпожа». Мусульмане смутились, монастырь-то православный, но водитель сказал, что там находится чудотворная икона Пресвятой Богородицы, написанная самим апостолом Лукой; к ней приходят помолиться люди любых верований, и больше всего Божия Матерь помогает именно бездетным семьям. Все эти случаи документально подтверждены. Супруги после уговоров водителя решили ехать в Сиднайский монастырь, пообещав в случае рождения ребенка пожертвовать монастырю 80 тысяч долларов, а водителю — еще 20 тысяч.

Через девять месяцев у саудовской четы родился наследник. Счастливый отец сразу же отправился в Дамаск исполнять обещанное, для этого связался с тем самым водителем, попросил встретить его в аэропорту. Тот приехал с двумя «охранниками». По дороге в монастырь машина неожиданно свернула в безлюдное место, после чего эти трое жестоко расправились с мусульманином, отрезав ему ноги, руки и голову.

В этом месте рассказа сидевшие в автобусе испуганно вскрикнули. Я невольно призадумалась: как же они его пилили? Усыпили, что ли, сначала? И какой пилой? Электрической или обычной?

— Страшное дело. До чего алчность доводит… — сказала Вера и сделала таинственную паузу. — Но слушайте, что дальше произошло. Деньги и драгоценности эти разбойники забрали себе, а расчлененный труп сложили в багажник, поехали искать, где можно спрятать.

На одной из национальных автострад машина вдруг заглохла, и они остановились посреди дороги. Все трое вышли посмотреть, что случилось с мотором. Какой-то проезжий водитель остановился, чтобы помочь им, но они отказались от помощи, боясь, что их страшное преступление будет раскрыто. Мотоциклист успел заметить, что из багажника машины капает кровь, и вызвал полицию, поскольку те трое показались ему подозрительными. Явились полицейские и, увидев кровь на асфальте, приказали открыть багажник. Словно сомнамбулы они приподняли крышку багажника… и вдруг на глазах у всех саудовец встал на ноги — живой и невредимый, и, показав на кадык, сказал: «Прямо сейчас эта Панагия закончила зашивать мне шею, вот здесь после того, как зашила остальные части тела». Трое преступников тут же лишились рассудка.

— Невероятно! Вот это да! Где же этот мусульманин? — посыпалось со всех сторон.

Лишь мужчина сзади вздохнул:

— Ну и бред!

— Сказочница! — согласилась я. — Или в голове каша.

— Она, наверно, на вшивость народ проверяет… — предположил мужчина сзади. — Поверят или нет?

Народ заглотил наживку с аппетитом и стал интересоваться подробностями. Почему об этом чуде не пишут? Кто-то исследовал его? Пришел ли мусульманин к христианской вере?

— Первоначально обследование пострадавшего проводили в Дамаске местные врачи, которые подтвердили, что швы действительно были наложены совсем недавно, — доложила Вера. — Очень удивлялись, как удалось соединить заново все, вплоть до разорванных нервных окончаний и мельчайших сосудов! Врачи решили, что были использованы какие-то неизвестные технологии. Потом к делу подключились и военные медики США. Американская сторона в итоге сделала вывод, что происшедшее — следствие «вмешательства НЛО», и засекретила данную информацию. А наши перекрестились и сказали: «И слава Богу!»

— Да уж! — поддержал народ. — Американцы народ такой, намутят — и в сторону!

Мы ехали в темноте ноябрьского позднего вечера. Мне вспомнилась детская страшилка: «Черной-черной ночью в черном-черном доме в черной-черной комнате в черном-черном шкафу сидит черный-черный ч…» Да, он точно где-то тут сидел и покатывался со смеху… Тем временем Вера продолжала отвечать на вопросы пассажиров:

— Арабские СМИ ничего не сообщают о христианском чуде, это и понятно, потому что событие не способствует укреплению веры в ислам. Но почему наши источники информации замалчивают его, непонятно. В православных странах — Сербии, Болгарии, Греции, на греческом Кипре — весть о сирийском чуде уже разошлась. Я лично слышала от одного монаха, что о воскрешении мусульманина рассказывал известный сербский богослов, владыка Афанасий, выступая перед насельниками Сретенского монастыря и на конференции «Церковь и эсхатология».

Когда приехали в Москву, не все паломники сразу покинули автобус, несколько человек окружили Веру, обсуждая «сирийское чудо» — до тех пор, пока водитель не попросил их выйти, рабочий день давно кончился. Некоторое время и я не уходила, стояла поодаль под зонтом, наблюдая продолжавшееся обсуждение случая с мусульманином самых упертых православных, которые не замечали падавшего мокрого снега с дождем. Хотелось крикнуть им: «Люди, это же сказка!», но потом поняла, что «процесс пошел»: трудно разубедить человека, жаждущего «чудес».

Я забыла об этом «чуде» на следующий же день. Но недели через две позвонила мне знакомая и взахлеб стала рассказывать о сирийском «чуде», о котором также услышала в паломнической поездке.

— Экскурсовода, случаем, не Вера звали?

— Нет, Надежда.

— А как она была одета?

— Не помню, как-то так… Ты что-то слышала об этом чуде?

— Слышала…

— Ты представляешь, все СМИ специально замалчивают о нем…

— Солидарна. Это враки, — перебила я.

— Ну, знаешь… Отвергать такое невероятное чудо, какие были в древности, это в духе наших СМИ.

— Ты про преподобного Иоанна Дамаскина слышала?

— Ну конечно… — с обидой в голосе сказала моя знакомая.

— Преподобный Иоанн Дамаскин — величайший христианский святой. Иконоборцев в восьмом веке обличал своими писаниями, тех, кто в Византийской империи иконы сжигал. А был при этом визирем у Дамасского халифа, мусульманина. Оклеветали иконоборцы человека перед халифом, подложное письмо ему подбросили. И халиф лучшему другу, с которым вместе воспитывался, кисть отрубил за то, что якобы этой рукой письмо написал императору, возбуждая против халифа воевать. А твой мусульманин из Саудовской Аравии кто был, чем прославился, как хоть зовут-то его?

— Это же всё в тайне держится, понимаешь?

— Нет, не понимаю. Ради чего тайна? Иоанн Дамаскин всю ночь молился перед иконой Богородицы, и Она исцелила его, кисть руки приросла. Тогда он серебряную кисть к той иконе привесил, появилась икона «Троеручица». От великолепного визирства своего Иоанн отказался и ушел в монастырь. Ясно и понятно, для чего величайшее чудо с кистью было явлено. А тут расчленили, зашили… Тебе не смешно?

— Нет, — с обидой сказала знакомая. — Ладно, вижу, ты не в духе. А я верю.

— На здоровье. Прости, я занята.

В течение следующего месяца мне звонили и рассказывали про «сирийское чудо» еще несколько знакомых, в основном женщины, многие с высшим образованием. Случилось какое-то массовое помешательство и бороться с ним — как? Только просвещать людей. Что я и старалась делать, хотя иногда хотелось просто орать на них — неужели мозги самим включить нельзя? Большинство не хотели вникать ни в какие разумные доводы, но некоторые в конце концов соглашались, что да, странное какое-то чудо. Месяца через три разговоры про «чудо» стали сходить на нет.

Через полгода позвонила мне знакомая монахиня, главный редактор одного православного издания, в котором мне пришлось работать литературным редактором и автором. Она спросила у меня, слышала ли я про «сирийское чудо».

— Слышала… А что такое? — насторожилась я.

— Хорошо, что ты знаешь. Напиши, пожалуйста, нам про него.

— В каком смысле? — не поняла я.

— В обычном. Что такое великое чудо, как в древности. И доказывает истинность Православия.

— Прости, матушка. Оно доказывает только глупость православных.

— Давай не будем… Наш батюшка благословил об этом написать. Мне тут кое-какие подробности этого чуда рассказали. Как в НАСА этого мусульманина исследовали и что выяснили. Хорошо бы вставить что-то из жития преподобного Иоанна Дамаскина.

— Я не буду писать.

— Хорошо, — мягко согласилась главный редактор. — Найдем другого.

— Матушка, не советую, — с нажимом произнесла я. — Это утка.

— Бог с тобой, Наташа! Ты знаешь, про какого батюшку я говорю… Он благословил написать, ты ему не веришь?

— Значит, так, — сурово ответила я. — Если ты опубликуешь эту статью, я уйду из журнала.

— Ну почему? Что тебе не нравится?

— Мне не нравится всё, вся эта возня около «чуда». Семь раз подумай об ответственности! Если этого не было, какую ложь будешь распространять…

— Я тебе потом перезвоню, — матушка внезапно прекратила разговор.

До этого я была совершенно уверена, что никакого «сирийского чуда» не существует, но тут что-то и во мне поколебалось. Уверенность ушла, и явившееся на ее место сомнение начала грызть мою душу. Стала я рассуждать: что изменится, если это чудо действительно было? Или не было? И пришла к выводу — для меня совершенно ничего не изменится. Я как веровала в Господа Иисуса Христа, так и буду продолжать это делать. На этом я и успокоилась. Через несколько дней матушка позвонила вновь и бодро сказала:

— Наташа… Наверно, ты была права. Знаешь, я позвонила в Представительство нашей Церкви в Дамаске, спросила у них, слышали ли они что-нибудь про это «сирийское чудо». Молодой человек очень удивился. Они ничего не знают про это…

— Вот видишь! — обрадовалась я.

— Он, правда, сказал, что они живут там достаточно изолированно, может, эта новость прошло мимо них. Но все-таки о таком событии, наверно, узнали бы…

— Конечно!

— На Рождество в Дамаске соберутся восточные патриархи, он спросит у них, наверняка они знают точно…

У меня сердце в пятки ушло — вот это высота! Матушка-главный редактор, в похвалу будет сказано, умеет прислушиваться к критике и дело аж до восточных патриархов довела.

На рождественские каникулы я уехала из Москвы и целый месяц не знала ответа восточных патриархов. Все это время душу грызло сомнение а вдруг это правда? Я уже вернулась в Москву, но матушка не звонила. Сама я звонить боялась…

Наконец в трубке услышала ее голос:

— Наташа, поздравляю со Святками. Как ты?

— Хорошо, слава Богу… Ты звонила в Дамаск?

— Да, конечно! — радостно воскликнула матушка.

— И что?..

— Патриархи ничего об этом мусульманине не слышали, хотя монастырь Сайдания — очень известный на Востоке. Секретарь сказал, что эту байку кто-то специально для русских придумал. В шутку ли, специально ли, проверить, как у православных с мозгами… Выходит, плоховато…

Слава Тебе, показавшему нам Свет!

Не знаю, что чувствует человек, который выиграл миллион, но у меня была такая радость, будто я выиграла гораздо больше!..

Путь на Иерусалим…

Я никогда даже не мечтала попасть в город мира — Иерусалим, священный город трех религий. Долгое время это было просто неосуществимо для большинства наших граждан, а когда реклама паломнических туров в Святую Землю стала такой же обычной, как «сделай паузу, скушай Твикс», всё стало упираться в отсутствие нужной суммы денег; к тому же несколько лет я постоянно болела… Но, может, важнее материальных причин была причина духовная. Мне пришлось объездить много русских монастырей; хотя бы раз в год старалась паломничать в Дивеево, к любимому святому батюшке Серафиму. Много раз молилась на его чудесной Канавке, по которой прошла Своими стопами Пресвятая Богородица. «Кто Канавку с молитвой пройдет да полтораста Богородиц прочтет, тому всё тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев!» — эти слова Саровского чудотворца были настолько созвучны моей душе, что никуда больше и не тянуло. Многие мои знакомые побывали на Святой Земле, потекли красочные рассказы о том, что там видели и слышали, какие прекрасные и незабываемые ощущения пережили, невероятные духовные опыты получили… Я слушала с интересом и была рада за всех, кто побывал на Святой Земле. Но эти рассказы не возбуждали во мне желания отправиться в Иерусалим, ибо никаких «звонков сверху» не было еще слышно. Я твердо усвоила, что жизнь состоит из обстоятельств, посылаемых Промыслом Божиим, которые как-то сами последовательно или внезапно возникают на моем пути — на пути шествия к Богу; соваться со своей греховной волей в замысел Божий бывает даже опасно. Достигнув профессионального признания и набравшись житейского опыта, я поняла, что следовать воле Божией каждодневно, а не мечтать о несбыточном — есть наилучший способ жизни на земле; тогда все случающееся с человеком знает свой час и приносит пользу или, во всяком случае, не вредит. Долго и незаметно выстраивался в моей судьбе путь к святыням мест, связанных с жизнью и крестной смертью Господа Иисуса Христа и Его Матери… Писательский труд — профессия творческая; многие представляют его себе как поток нескончаемого вдохновения, интересных встреч, оваций и встреч с читателями. Это бывает, но очень редко. Основное занятие писателя — это неподвижное сидение за рабочим столом часами — изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год — если твои книги печатают… Не просто, конечно, сидение, но сидение, сопровождающееся напряженным мыслительным процессом… В общем, многолетнее творческое сидение привело к тяжелой болезни моей дыхательной системы. И когда вырулила я из очередного воспаления легких, один опытный пульмонолог сказал: «Вам необходимо пару раз съездить в Египет, на Красное море, но не на недельку, а дней на пятнадцать — двадцать. Сухой морской климат вас исцелит. Черное море не на пользу, для вас слишком холодное»… Насчет Черного моря доктор был прав — после купания в нем мне становилось только хуже.

Египет так Египет… Но «где деньги, Зин?», тем более на три недели минимум — как сказали врачи. Поначалу на этот несбыточный совет я хотела махнуть рукой. Но в душе вдруг поднялось непреодолимое желание увидеть библейское Красное море, которое три с половиной тысячи лет назад евреи перешли «яко по суху» во время бегства из Египта. Недолго думая, я отправилась в ближайшее тур-агентство, чтобы прицениться и понять, в какое именно место побережья ехать.

В офисе мне предложили подождать, потому что девушка-менеджер занималась с супружеской парой, сидевшей напротив нее за столом. Как я поняла, они пришли сдавать свои путевки. В Египет. В Нувейбу. В пятизвездочный отель. Всё включено.

— Очень сожалеем, что вы не сможете лететь и потеряли свои деньги, не надо было тянуть до последнего дня, — при расставании сказала супругам менеджер.

— Мы до последнего дня надеялись, что летим. Но обстоятельства сильнее нас… — не совсем грустно вздохнула женщина-клиент. — Мужу предложили хорошую работу: или сегодня, или никогда…

— Надеемся, что в следующий раз вы обратитесь снова к нам, — улыбнулась менеджер и добавила, будто специально для меня: — Кому-то повезет по вашему туру за треть цены съездить…

Этим счастливчиком оказалась я, путешественник-дилетант, который представлял, что египетские пляжи находятся только в Шарм-эль-Шейхе и Хургаде. Но менеджер уверила меня, что Нувейба — тихий курорт, именно для людей семейных и «среднего возраста». Вылетать надо было меньше чем через сутки и на двенадцать дней. Условия меня устраивали. Главное, что не надо думать лишнего, выбирая, сравнивая места предполагаемого отдыха, чего я делать на «отлично» не умею. Решено всё за меня: когда, куда, на сколько. Заглянув дома в Интернет, я неожиданно расстроилась: эта тридцатикилометровая Нувейба состоит из нескольких одиноких отелей посреди огромного пустынного берега Акабского залива. Никаких развлечений, ни тебе старого города, ни восточного рынка, как в Шарме. И отзывы — так себе… Чуть не побежала сдавать свой тур обратно. Но не сдала. Потому что прочла, что Нувейба — ближайшее к монастырю Святой Екатерины место, всего около сотни километров. Непременно надо туда съездить! Будет ли еще такая возможность?

До самого расселения в египетском отеле ждала я каких-нибудь неприятностей, всё-таки горящая путевка… Но их не было, начались одни приятности. Синее море, песчаный пляж с удобными лежаками под широкими камышовыми зонтами, морской бриз, смешанный с сухим воздухом пустыни и ароматом олеандров, белые домики, пальмы и повсюду разноцветные деревья цветущей бугенвилии, в которых щебетали неведомые птицы, зеленая сочная трава, экзотические цветы на клумбах. Море — местами даже горячее, в котором можно плавать и час, и два, не чувствуя холода. Ресторан с видом на горы, богатый шведский стол, восточные сладости. Я купила себе ласты и маску, с которыми стала плавать вдоль рифов, рассматривая фантастическую по красоте флору и фауну. Чудны дела Твои, Господи! Для кого сотворил Ты такое удивительное разнообразие рыб — неужели только для заезжих туристов? Именно в этом огромном аквариуме Красного моря впервые ощутимо почувствовала я невероятную творческую мощь и благость нашего Создателя… В рукотворном оазисе мои легкие расправились и задышали наконец в полную грудь. Забыв обо всем на свете, я погрузилась в состояние беззаботной радости, желая, чтобы оно продолжалось подольше.

Про невероятно трудный Исход евреев из Египта хотелось тоже думать попроще: бежать от фараона на берег теплого Красного моря под явным водительством Бога, который предпосылал беглецам столпы облачный днем и огненный ночью — это не в колодках в морозную Сибирь пёхать… Пребывая в «египетских» приятностях, старалась я иногда и посерьезней поразмышлять о сорокалетних странствованиях евреев по пустыне, пытаясь представить, как это происходило в действительности. После того как я воочию увидела побережье египетской пустыни — настоящее место ветхозаветного действа Исхода, некоторые мои представления об этом событии поколебались, именно потому, что были книжными. Интерес исподволь подогревался… Вспомнила увиденный случайно пару лет назад фильм одного американского археолога-любителя, который доказывает, что переход через Чермное море был именно здесь, на огромной плоской территории пляжа Нувейба… Очень интересно, так ли это было на самом деле… Чтобы не ломать на отдыхе бедную мою голову, решила: как бы то ни было, главное — Исход в Землю обетованную, где суждено было родиться Спасителю, свершился.

До моего возвращения в Москву оставалось три дня. Вечером сидела я на веранде ресторана, наслаждаясь морскими пейзажами: время от времени неспешно проплывали большие и малые кораблики; через неширокий залив находилась другая страна — Саудовская Аравия. Вот и на ее берегу во множестве стали зажигаться мерцающие цепочки огоньков…

Мою идиллию нарушила группка пришедших русских туристов, которая расположилась недалеко от моего столика. Говорили они громко и эмоционально: обсуждали свою вчерашнюю поездку на Синай. Восторги этих неофитов были приправлены махровым суеверием, будто бы всем, кто дошел до вершины горы Моисея, прощаются грехи. Откуда они это взяли? Глупость же, а люди верят… Их разговоры вызывали во мне нарастающее раздражение и в конце концов разбили мое dolce far niente — прекрасное ничегонеделание.

Но это был «звонок сверху». Я совсем забыла о том, что хотела посетить монастырь Святой Екатерины, находящийся у подножия горы Моисея, на которую и забирались вчера туристы. Я испугалась: из отеля на Синай группы собираются, кажется, только два раза в неделю, я могла не успеть. Господи, но такого не может быть, не может быть, не может быть… с этой утешительной мыслью я заснула.

После завтрака я подошла к представителю турагентства, бойкому парню лет двадцати пяти. Он сказал, что следующая ночная группа на Синай отправится только через два дня, в субботу. В воскресенье мой отдых заканчивался, утром предстояло ехать в аэропорт.

— Как же так? Это невозможно… — расстроилась я.

— Не переживайте. Вы совершенно ничего не теряете, — ответил наш человек. — Тяжеленный подъем, специально для сумасшедших! Очень советую проехаться на джипах по пустыне. Познакомитесь с бедуинами, которые покатают на верблюдах, потом угостят шашлыком из верблюжатины. Увидите заход солнца, услышите тишину пустыни, очаруетесь звездным ночным небом… Одно место осталось на завтра — для вас.

— Нет, пожалуйста, сделайте что-нибудь, — я стала канючить и даже приврала: — Мне необходимо попасть на Синай, мне позвонили, у меня там встреча.

— Если встреча, поезжайте на такси. Могу вызвать знакомого водителя, «левых» машин не берите, очень опасно, — предупредил представитель.

— А сколько стоит?

— Довезти и привезти? — уточнил он.

— Я бы хотела забраться на гору.

— Не знаю… Дорого, если ему надо будет еще ждать. Я позвоню, хорошо… Подождите немного, — сказал представитель и занялся подошедшими хорошенькими туристками.

Увидев, что я расположилась ждать в холле, он отрицательным жестом помахал рукой.

— Я позвоню вам в номер… Какой у вас — пятьсот шестой?

До полудня я сидела в своем пятьсот шестом, хотя это были лучшие утренние часы без палящего солнца. Сосчитала наличные доллары — двести. Неужели не хватит? Открыла свой молитвослов и стала читать подряд пять напечатанных в нем канонов и акафистов. Прошел час, другой, никто в номер не звонил. Я снова отправилась к стойке Reception в главном здании отеля. Нашего представителя на месте не было. Спросила у администратора, где он.

— Ущ-ол Колья. Прихади вечерам, — ответил араб. — Ет файв-о-клок, пожже.

Как же я себя ругала, что проворонила поездку на Синай, и сама себя успокаивала: приеду через год и сразу же, сразу же… В эту минуту я заметила представителя, вышедшего из магазинчика в холле, и рванула к нему.

— Николай, — чуть не сбила его с ног. — Почему же вы не звоните мне?

— А… Саид запросил семьсот долларов, вы согласны?.. — вспомнил он меня и, увидев мое кислое лицо, добавил: — Ну, вот поэтому и не звоню.

— Я всё утро просидела в номере, ждала…

— Напрасно, — улыбнулся он на ходу. — Я бы вас обязательно нашел. Простите, бегу…

«Напишу на тебя ругательный отзыв», — со злостью подумала я…

Пообедав, пошла добирать ультрафиолет на пляж, на котором в это время почти никого не было. Купаться не хотелось, ничего не хотелось… Прикрывшись полотенцем, легла я в тени тента и заснула. Снились обрывки каких-то историй, в которых мне приходилось все время от кого-то убегать, перепрыгивая пропасти, перебегая дорогу перед носом автомобиля, перелетая с крыши на крышу, выныривая из трубы и прочая мутота. Наконец, окончательно обессилев, я кинулась лицом вниз на зеленой лужайке, сразу кто-то начал меня трясти за плечо со словами: «Мадам, проснитесь! Проснитесь, мадам».

Я открыла глаза. Надо мной стоял представитель и тряс за плечо.

— Еле нашел вас, — обрадовался он. — Быстренько собирайтесь, мадам. Через час за вами заедет автобус, уже выехал из Табы. У них есть свободное место, пожалуйста, вам надо быстро собраться.

— Куда? — не поняла я.

— На Синай, вы же хотели.

Я вскочила с лежака как птичка, только что не полетела от радости, не знала, как благодарить Николая. До сих пор поминаю его в молитвах, а тогда, помню, сказала:

— У вас есть какая-нибудь книга жалоб и предложений? Я напишу про вас, какой вы добрый и отзывчивый…

Через полчаса, проинструктированная, во что одеться и как себя вести, я сидела в холле отеля. Автобус опаздывал, солнце зашло за горы, надвигалась ночь, которая здесь наступает очень быстро. Было обидно, что гор в темноте не увидишь… Вот ведь натура человеческая, всегда чем-то недовольна.

Ехали до места часа два, никаких объяснений русская девушка-гид не давала, а может, уже всё рассказала до меня. Многие спали в преддверии ночного восхождения. Я пыталась вспомнить всё, что вынесла из чтения Ветхого Завета. Но кроме общих обстоятельств Исхода, вспомнить ничего не могла…

Когда выходили из автобуса, гид раздала всем фонарики, которые прикрепляются ко лбу, как у шахтеров. Мне фонарика не досталось, «левым» паломникам не положено. У самой подошвы горы сопровождающая во втором часу черной южной ночи передала нас проводнику-бедуину.

— Это Али, не отставайте от него, потому что здесь искать никто никого не будет. Теперь ваша группа называется «Ромашка». Желаю ей в полном составе дойти до вершины и встретить рассвет. И не забывайте: тому, кто дойдет до вершины, простятся все грехи.

— Как же так, дорогая редакция, деньги-то плочены, — стал ерничать высокий спортивный парень. — Половину-то хоть простят, кто не дойдет?

— Женщины вас не бросят, дойдете, — ехидно ответила гид.

— Вас поняли. По дороге советуете нагрешить, чтоб там простилось… — заржал другой хохмач. — Будем стараться!..

— Можете не ходить, бесполезно, — встряла я в разговор. — Грехи автоматически не прощаются. Рекламная сказочка.

Народ затаился, притих. Тогда я с искренним пафосом продолжила:

— Здесь не горнолыжная трасса в Крылатском! Это священная гора, люди! На этом месте Бог являлся Моисею в кусте горящем. Когда Моисей в священном трепете захотел подойти посмотреть на это чудо, Бог повелел ему снять обувь, ибо место, на котором он стоял, есть земля святая.

— Тю… А как же без обуви? — послышался из темноты голос.

— Молча и с молитвой, — жестко ответила я и пошла вперед.

— Женщина, не умничайте, люди отдыхают, — услышала в свой адрес сзади.

Человек триста начали подъем. Группа за группой. Слышались обрывки разноязыких разговоров. Я внедрилась в группу поляков-католиков, которые шли молча и сосредоточенно, никто из мужчин не курил. Минут через десять кто-то тронул меня за руку.

— Извините, — сказала по-русски женщина. — Почему вы сказали, что на вершине грехи не простятся?

Вероятно, это было не самое подходящее время, но по дороге я стала с полной серьезностью объяснять женщине, что грехи прощаются только на исповеди у священника и для начала надо хотя бы назвать их. Эдак и убийца поднимется на гору и что ему — пожалуйте, вот тебе прощение? Или разворовал миллионы, поднялся наверх, получил отпущение — и воруй дальше? Можно снова на Синай приехать… Женщина сочувственно кивала, а я до смешного часто спотыкалась: невозможно было много говорить и двигаться без фонарика. Подошли другие тетеньки, на ходу стали задавать другие вопросы — самые элементарные, вплоть до того, как правильно креститься. Ликбез продолжался с полчаса. Полякам шум надоел.

— Рanowie! Proszę się zatrzymać. Idź z grupy. Идите со своей группой…

Женщины позвали меня назад, в группу, с которой я приехала.

Тут стройных рядов, как у поляков и других иностранцев, не наблюдалось. Загадочна русская душа: слышались шутки, смех, мужики, как дети, баловались фонариками, заигрывали в темноте с барышнями. Около меня собралась группа в несколько человек, люди пытались выудить подробности того, куда, собственно, мы идем в ночи? Многие понятия не имели, что именно здесь Бог дал Моисею те десять заповедей, по которым до сих пор живет мир. А в монастыре Святой Екатерины доныне растет куст Неопалимой купины, из которого Моисей слышал Божие повеление вывести свой народ из сытого Египта в страну неизвестную… Пологая дорога сужалась, становилась все круче, говорить было тяжело. Пришлось замолчать. Кто-то сунул мне в руки фонарик.

Одолевали бедуины со своим: «Камель, мадам!», их одногорбые верблюды-дромадеры шли напролом, только успевай расступаться. Вонь от них распространялась почти до вершины. Мы обходили гору по спирали, с левой стороны ничем не огражденная дорога обрывалась в темную пропасть, верблюды шли по самой кромке, и становилось порой страшно — вдруг упадут сами или скинут зазевавшегося туриста. Или туристку, все-таки взгромоздившуюся на «корабль пустыни» и издававшую при всяком повороте истошные крики. Наш проворный проводник Али в белой бедуинской хламиде подгонял нашу группу в одинаковых бейсболках разукрашенной палкой:

— Ромащ-ка! Ромащка! Быстро-быстро. Рассвет, быстро!

Не знаю, о чем думали другие, но мои мысли невольно вертелись вокруг ветхозаветных евреев, вышедших из Египта и бродивших в окрестностях этой горы в течение сорока лет… Бедный, бедный Моисей… «Почему Ты мучишь раба Твоего? — жаловался он Богу. — И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа этого?»

Казалось странным, что на двух передышках-остановках бедуины продавали в магазинчиках кока-колу и жвачку… Подкрепиться бы манной…

После четырех часов восхождения голова звенела единственной мыслью — доползти до вершины. Сердцебиение зашкаливало, дыхания не хватало. Зачем нужны эти муки? «Разве мало было гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыню?» — роптали евреи на Моисея. Последняя часть пути оказалась самой трудной. Верблюды дальше не шли. Дорога закончилась, вверх вели около семисот высоких каменных ступеней. Идти можно было только друг за другом, лишь иногда на пути попадались ниши, в которых удавалось немного передохнуть. Я оказалась в числе самых последних. Начинало светать. Как ночь, так и день рождались очень быстро. Наверху были уже слышны победные вопли покоривших вершину. Я смирилась с мыслью, что не увидеть мне этот рассвет… Али носился между отставшими, кричал: «Ромащка! Ромащка! Рассвет, быстро!» — и за руку подтягивал выбившихся из сил туристов-паломников на верхние ступени.

И как только нога последнего человека вступила на плоскую вершину горы, из-за горизонта показался край светила, его розовый свет развеял темноту. Красное солнце вырастало на глазах, освещая лежащие внизу вершины Синайских гор, которые заполнили всё пространство вокруг. Восторг неописуемый! В этот момент все стали дорогими и близкими…

Спускалась я по другой дороге. Раньше это был обычный паломнический путь, теперь немногие отваживаются лично пересчитать 3750 крутых cтупеней древней монашеской тропы. Я не желала подвигов, просто заблудилась: где-то неправильно свернула и не попала на прежний широкий серпантин, казавшийся теперь верхом удобства. Не знаю, как там, но на монашеской тропе виды открывались завораживающие — голые коричнево-фиолетовые скалы, которые веками обтачивал художник-ветер, выдувая причудливые формы и силуэты. С раннего утра сильно припекало солнце. Бедные трясущиеся мои ноги во все время трехчасового спуска не знали отдыха. Когда я теряла направление тропы, внезапно появлялся Али, бегавший по горам словно козочка, и, указывая дорогу, подбадривал: «Молодца, Ромащка, лева… права… форвардс!..»

Не для того ли мне надо было заблудиться, чтобы на монашеской тропе своими глазами увидеть две полуразрушенные каменные арки, которые разрешили недоумение, откуда взялось современное суеверие о прощении грехов на вершине горы Моисея. Оказывается, в древности подобных ворот-арок было десять. У каждой арки сидел священник, которому паломник исповедовал свои грехи по одной из десяти заповедей. Когда пилигрим добирался до вершины, то был уже испытан строгими монахами по всем десяти заповедям: только поэтому и получал прощение исповеданных грехов. Никаких чудес!

В монастырь Святой Екатерины наша гид решила завести свою уставшую группу буквально минут на десять, ссылаясь на дефицит времени: слишком медленно спускались. Сразу пошли в монастырскую лавку. Гид очень рекомендовала купить — и побольше — серебряные «кольца святой Екатерины».

— Эти кольца являются символом крепкого брака… — сказала она.

— А не подскажете почему? — спросила я. — Святая Екатерина ведь замуж никогда не выходила…

Народ насторожился.

— Не умничайте, женщина, — снова услышала я.

— Хорошо, тогда я скажу. Святая Екатерина при всех своих талантах — уме, красоте и доброте — дала обет стать невестой Христовой, по-современному, монахиней. Тогда Господь явился ей и в знак своего согласия подарил обручальное кольцо.

Два главных хохмача группы понимающе переглянулись и, не успев еще заплатить за колечки, бросили их обратно в коробку.

— Нет-нет, вы обязательно купите, — остановила я. — Эти кольца освящены на мощах святой Екатерины, которые хранятся в монастыре. Это будет ваша святыня… Молитесь великомученице, она обязательно поможет в трудных обстоятельствах.

— Нинуль, нам неясно, — в наступившей тишине обратился к гиду высокий спортивный парень. — Деньги уплочены, почему не идем смотреть мощи? Ты чё-та много ошибок делаешь…

Гид метнула на меня испепеляющий взгляд, сказала:

— Валерочка, специально для тебя, — и повела группу по извилистому переходу внутрь монастыря.

На небольшой территории, которую только и могут посетить паломники, толклось множество разноязычного народа. Везде были очереди — посмотреть на куст Неопалимой купины, потрогать колодец Моисея, приложиться к частице мощей святой Екатерины в Преображенском храме. Спортивный изо всех сил изображал заинтересованность, хотя ему было непонятно и скучно.

— Вы бы нам чего-нибудь рассказали, — попросил он меня.

— Неэтично при гиде.

— Да ладно! Нинуля нам баки заколотила, что поедем грехи с себя снимать, мы и двинулись. Но я не жалею, красиво там наверху. Нинуль, пусть женщина расскажет, она, видать, подкованная… Ученье свет, а неученых тьма. Тебе еще учиться и учиться.

В монастыре осталась примерно треть группы, остальные уже сидели в автобусе. Оставшаяся треть молчаливо выразила солидарность со словами Валеры.

— Ну, хорошо… — с запинкой согласилась я. — Будем считать, что монастырь осмотрели…

Как в этот момент я ругала себя, что решилась ехать на Синай не подготовившись: вот понадобились знания, а их в голове — кот наплакал. Но у меня ведь не было времени перед отлетом. Народ ждал. И тут ясно вошло в меня повеление: «Говори!»

— Давайте только выйдем, — попросила я.

Мы вышли за крепостные монастырские стены, и по дороге к автобусу я начала рассказывать про великомученицу Екатерину, про Прекрасного Иосифа, сына Иакова, которого из зависти братья продали в Египет, про сны Иосифа и его возвышение при фараоне, про 400-летнее пребывание племени Авраамова в языческой стране Египте, про пророка Моисея, воспитанного египетской царевной — про всё, что приходило в голову и выстраивалось в простой, доходчивый рассказ.

Наконец остаток группы погрузился в автобус, и мы отправились в обратный путь. Некоторое время я продолжала говорить в микрофон; это было не в новинку, в молодости года два пришлось поработать и экскурсоводом… Но усталость одолевала всех, и рассказ безболезненно сошел на нет.

Мой отель по дороге был первым. Когда автобус остановился, спортивный Валера подошел к микрофону и громко крикнул: «Подъем!» Многие с испугом открыли глаза. Тогда он продолжил:

— А теперь поблагодарим ученого человека за правильный рассказ. Спасибо, Наталья! Нинуль, а ты учись…

И группа зааплодировала. Было до слез трогательно…

Добравшись до номера, я рухнула в постель и провалилась в сон до ужина. Поужинав, чуть не за столом заснула до следующего дня. Утром я открыла глаза с чувством необыкновенной радости и необыкновенной бодрости во всем теле. Сначала не могла вспомнить — что случилось? А… чудесная поездка на Синай…

В душе будто разомкнулись какие-то цепи, сдерживавшие надежду и желание побывать в городе мира. Ветхий Завет был пройден. Для меня открылся путь на Иерусалим…

На чистом пляже с песком, примятым катком, мои следы оказалась первыми. С маской и ластами сразу нырнула в море. Не все рыбы еще проснулись, немногие выплыли из коралловых убежищ, прозрачность воды была изумительной, первозданной. Откуда ни возьмись, из морских глубин приплыла стая голубеньких рыбешек. Издалека она представляла собой четко ограниченную длинную «кишку» большого диаметра, от малейшего движения всё множество рыбок мгновенно принимало одинаковое направление. Зрелище невероятное… Вдруг стая направилась прямо на меня, «кишка» замкнулась и огромным бубликом закружилась вокруг моего тела. Прямо перед глазами замельтешили рыбки, их чешуя переливалась разными цветами. Как конфетти на Новый год. Они точно приветствовали раннюю пловчиху и в течение нескольких минут показывали разные фокусы: крутились то по часовой стрелке, то вдруг разом меняли направление на противоположное, повертывались ко мне то синим боком, то розоватым, то вдруг делались зелеными — в зависимости от освещения. От рыбьих выкрутасов сделалось весело-весело, жаль, что ни одного человека в море не было… Наконец таинственный бублик разомкнулся, снова превратился в толстую «кишку» и уплыл.

Потом я отправилась на завтрак. Набрала на поднос обычный ассортимент, села за стол, но никак не могла притронуться к блюдам. Внутри бил непрекращающийся источник радости, ею хотелось поделиться со всеми, рассказать про рыбок, про свою мечту попасть в Иерусалим, про преодоление себя в восхождении на синайскую гору… Напротив меня сидел серьезный мужчина, который тщательно пережевывал пищу, за соседним столом хныкал мальчик, его отчитывала мать, дальше сидела хмурая молодая пара, наверно поссорились, еще дальше компания парней, разливавшая спиртное из спрятанной в сумке бутылки, несколько женщин коллективно рассматривали свои солнечные ожоги… Обычная жизнь…

Товарищ генерал

Никогда я не ездила в санатории. На хороший санаторий не было денег, да и как определить, где он, этот хороший санаторий? Попадешь в комнату с какой-нибудь любительницей потрепаться, да еще и воинствующей атеисткой… Нет, спасибо. Это не отдых. Отдыхать предпочитаю в нашем дачном поселке Березове, где умеренный физический труд на воздухе после многомесячного сидения за письменным столом исцеляет лучше всяких лекарей… Но это летом. И по молодости.

На пенсии, конечно, разговор другой. Иногда так скрутит, что о санатории только и мечтаешь. Но — помечтаешь, помечтаешь — и успокоишься: нет воли Божией. А на нет и суда нет. Тогда еду в Псково-Печерский монастырь: приложусь к святыням, попрошу помолиться о себе дорогого моего архимандрита N, скажет он мне мудрое духовное слово — и отпускает… налаживается здоровье. Просто чудеса! И летом — снова на дачу!

Но однажды мне была назначена командировка от Бога, пришлось съездить в санаторий… И это отдельная история.

В Подмосковье живет одноклассник, хороший друг. Повезло мне с чудесными школьными годами. У нас был очень дружный класс — десять человек переженились, которые в своих пяти семьях пятнадцать детей родили! Более сорока лет почти все мы по возможности общаемся, хотя и живем в разных городах. Наше школьное братство без натяжки можно назвать семьей. Друзья детства — это, наверное, самые искренние друзья, которые знают тебя настоящего, такого, каким ты был в те времена, когда еще не достиг «степеней известных». Как ни смешно, мы до сих пор друг друга ласково зовем школьными кличками: Кузя, Езер, Стив, простите — Макака, Рыжая, Кубик, Лапоть. Меня называли Туся, моего подмосковного друга-одноклассника, не помню почему — Шура Шэ, хотя он был Олег…

Олег ныне подполковник медслужбы. Ежегодно ему полагается в военный санаторий за четверть цены путевка, его жене Вике — за полцены с бесплатным проездом в купейном вагоне туда и обратно. Последний раз Вика ездила с мужем в санаторий лет двадцать назад, у них принято отдыхать раздельно. И вот несколько раз Олег, отправляясь в свой военный санаторий, подбивал меня съездить с ним вместо жены, в смысле — за полцены путевки с бесплатным проездом в оба конца. Никогда всерьез над этим предложением я не задумывалась. Обычно он ездил осенью, когда у меня было полно работы, к тому же после лета я была еще в форме. Но главное, Олег — человек нудноватый. С таким отдых, хоть и практически бесплатный, тоже не подарок… Он смиренно с этим соглашался.

Года два назад к зиме после очень напряженной многомесячной писанины и тяжелой «идеологической войны» с игуменом К. я стала совсем разваливаться: накрыл с головой синдром хронической усталости… А Шура Шэ почему-то наметил свой отдых на конец декабря. Когда он позвонил и снова предложил мне ехать в военный санаторий, я задумалась… На выбор предлагались Солнечногорск, Ессентуки и Пятигорск. Олег со знанием дела стал расписывать, какие там прекрасные условия, врачи, климат. Ему скучно было ехать одному, потому что не мастак он был заводить знакомства.

Но я задумалась не об этом. В Пятигорске живет моя родная по отцу тетка с кузеном, которых я не видела лет пятнадцать. Мы переписывались, и я знала, что дядя Сандро, муж тетки, уже третий год находится в расслаблении, потерял память, только ест, смотрит телевизор и спит. Я очень любила дядьку — он был такой веселый и добрый, бывший фронтовик… Трудно было представить его в таком плачевном полурастительном состоянии… Но как я могла помочь? Только молилась… Его восьмидесятилетнее сердце было здоровым, угасать могло еще несколько лет.

Преподобный Серафим Саровский научал Н.А. Мотовилова всегда рассуждать, «в Духе ли Божием вы обретаетесь или нет». Я вдруг почувствовала непреодолимое и радостное — такое бывает только от Духа — желание повидать дядю Сандро, вероятно перед смертью.

— Олег, едем! — больше не раздумывая, позвонила ему.

— Туся, куда? — обрадовался он. — В Пятигорск? — догадался он, потому что всегда передавал моей тетке посылочки, когда ездил в тамошний санаторий.

— Викушка, поди, заревнует…

— Не-е… если с тобой, Туся, боюсь, загордится…

— Ладно, поправим перекос, — засмеялась я. — Слушай, только ведь надо будет по ее паспорту ехать…

— Фотка маленькая, вы обе черненькие, возраст один, не переживай. Да вы просто одно лицо, — без сомнения ответил Олег.

— А если в тюрьму посадят?

— Скучно будет нам без тебя… — вздохнул он. — Ладно, не боись, пронесет. В Пятигорске такой санаторий — класс! На Машуке, тетка твоя почти рядом живет… Туся, не пожалеешь.

— А генералы там водятся? Может, мне пора замуж? — спросила почему-то я.

— Водятся! Их там в это время пропасть… — воскликнул он. — Найдем тебе какого-нибудь на старость…

Я помолилась, как всегда молилась о предстоящем деле: если поездка «правильная и нужная», Господь все Сам устроит, в противном случае — пусть начнутся непреодолимые препятствия. И первым таким препятствием могло стать решение Вики. Мы-то думали, что жена Олега с удовольствием даст нам возможность отдохнуть, но чужая душа — потемки, вдруг Вика будет совсем не в восторге от нашей затеи.

Через день она позвонила мне сама и мило заворковала:

— Натулечка, это такой прекрасный вариант… Я всегда боюсь отпускать Олега одного… Он такой рассеянный с улицы Бассейной. Однажды полчемодана вещей забыл, знаешь эту историю?

— Кто ж ее не знает, Вика…

— А ты за моим профессором присмотришь, да?

— Викочка, конечно. Не сумлевайся!

— Но вы ведь будете жить в разных номерах… — сказала она.

— Вика, ну как же в разных? Мы же будем числиться мужем и женой, кто нас в разные поселит, сама подумай?

— Нет. Ну…

— Я тебе честное пионэрское даю, что не буду к нему приставать. А он храпит?

— Храпит, — ответила она и спохватилась, — совсем немного. Ты не думай… Я тебе беруши положу.

— Так… — задумалась я. — Это не отдых!

— Натулечка, нет-нет, ты его в бок всегда толкай, главное, чтобы на спине не спал… — И далее Вика стала давать мне советы, как присматривать за ее мужем.

— Хорошо, — отвечала я. — Как скажешь. Будем звонить. Через день. Каждый день, хорошо. Аспирин не давать. Не объедаться. Холодное не пить. Понято. Гулять перед сном. Носки стирать ежедневно, ладно. Поздравить второго дочку, запомнила. Паспорт не потеряем. На Новый год не напьемся. Вообще-то Рождественский пост. Вика, я все усвоила. Провожать и встречать не будешь — ясное дело.

— А как это по-божески? — вдруг неуверенно спросила она. — Не обман?

— Вика, поживем — увидим… В плане денег, думаю, это «награда нашла героя», — твердо сказала я. — В жизни я не получила отпускных и никаких больничных…

— Да, да, ужасно, — сразу согласилась она. — Это несправедливо. Поезжайте, поезжайте, я очень рада. Только звоните через день.

— Ты же сказала ежедневно…

— Нет, — чуть подумав, ответила Вика. — Можете даже раз в три дня. Больше, главное, гуляйте! Вытаскивай его на прогулки, прям за шкирку!

— Викочка, в ножки кланяюсь, дорогая!

Никаких других помех не случилось…

Проводница в «мой» паспорт даже не заглянула. И вот мы с Олегом уже сидели в купе поезда, мчавшегося по направлению Кавминвод. Забытый дух легкого авантюризма раскрасил ближайшее будущее веселыми красками. Добрые лица, приветливые разговоры, улыбки и расслабленные движения почти всех пассажиров предвещали предстоящую вожделенную праздность.

— Как меняются люди в лучшую сторону, отправляясь на санаторно-курортное лечение, — поделилась я своим наблюдением с Олегом.

— Зато обратно поедут невеселые.

— Почему? — удивилась я. — Отдохнули, полечились…

— Поквакали на воле — и снова в тину. К семье, к работе, к одиночеству… Это у тебя все не как у людей: сейчас как загнанная лошадь, а назад — веселенькая помчишься, весь поезд на ушах стоять будет!

— Так плохо выгляжу? — Я посмотрела на себя в зеркало. — Тут освещение плохое. Зато красивая душа! Слушай, а у генералов души-то есть? А с чего я повеселею? Что молчишь?

— Дел всяких наделаешь, чую…

— Чуешь правду? — засмеялась я и чмокнула его в щечку, пытаясь войти в роль жены. — И я чую.

Про первое дело рассказала Олегу примерно так. Ради дядьки моего Сандро, чую, поездка затеяна, ждет душа его, когда приеду за полторы тыщи верст и позову к нему священника. Пора ему к вечности готовиться — собороваться и причаститься. Сколько уже раз я просила тетку привезти домой батюшку… Не понимают.

Проверка на дорогах прошла отлично. Расставаясь, все пассажиры, с кем успели познакомиться, приглашали нас, «такую симпатичную и интеллигентную супружескую пару» в свои санатории «на чашечку коньячку»…

В Пятигорске была сущая весна — после противной московской снежной каши под ногами и тяжелого низкого неба. Здорово! Если еще и подлечат — просто чудо! Оставалось пройти последнее испытание. Я с опаской зашла в огромный кабинет принимающего врача. Глаза ее были молодые и колючие, изучающие. Хотя мы заранее обговорили все свои «враки», я испугалась: такая вычислит, это же военный санаторий. Вжавшись в кресло, я обняла лицо ладонями, делая вид, что страдаю от зубной боли. Олега она расспрашивала очень любезно, потом повернулась ко мне:

— Виктория Валентиновна, теперь поговорим о вас.

Олег толкнул меня под столом ногой, чтобы я сосредоточилась.

— А кто ваша супруга? — вдруг спросила врач. — Очень знакомое лицо, вы по телевизору не выступали?

— Она? — тут споткнулся Олег. О телевидении мы как-то совсем забыли… — Она у меня… молодец. Вика всю ночь мучилась зубной болью. Таблетки забыли, представляете?

Врач достала из ящика какие-то таблетки, протянула мне. Я проглотила сразу две. Она куда-то позвонила, чтобы принесли воды, и стала оформлять карту, все-таки искоса поглядывая на меня.

— Это иммунитет упал, ничего, у нас подлечитесь, — сказала врач, вручая нам санаторные карты.

Выйдя из кабинета, я рухнула на стул и запричитала:

— Куда меня понесло, все из-за тебя, Шура Шэ! Никаких нервов на такой дурацкий отдых не хватит.

— Туся, успокойся. На тебя, кроме генералов, никто больше и не взглянет. Соберись, тряпка!

Из кабинета вдруг вышла врач и внимательно посмотрела на меня:

— Вам плохо, Виктория Валентиновна?

— Нет, нет, мне хорошо… На т-таблетку аллергия, н-наверно.

— Надо было предупредить, — строго сказала она. — Обязательно скажите лечащему. Может, вам машину вызвать?

— Нет, — вступил Олег. — Это какая-то бабская дурь, — и глянул на меня уничтожающе.

— Выбирай, пожалуйста, выражения, — «вспылила» я.

— Желаю хорошего отдыха! — понимающе вздохнула врач и поцокала каблучками дальше.

— Фу… — выдохнула я. — Господи, помилуй нас, грешных…

— Туся, не задерживай режим, на обед пора.

Место, где расположены старые корпуса, было изумительное, воздух — пьянящий, тишина — только птички чирикали. Чудесную панораму из старых двухэтажных «генеральских» домиков-вилл нарушал пятиэтажный панельный корпус. Надо ведь было так постараться в советские времена испортить пейзаж! Номер в пятиэтажке дали нам стандартный, маломерный: две деревянные кровати, холодильник, телевизор, балкон. «Не, не отдых», — снова подумала я, представив как три недели придется толочься с чужим мужем в этом маленьком замкнутом пространстве.

— Шура Шэ, мне кажется, мы с тобой разругаемся на всю оставшуюся жизнь. Это не отдых!

— Да успокойся, Туся! Вспомни, для чего тебя сюда Бог заслал, терпи теперь.

— Шура, не учите меня жить, лучше помогите материально, — сказала я. — Послушай, а в генеральские номера нельзя перебраться? Там, поди, двухкомнатные.

— Пошли о-бе-дать!

И мы пошли обедать. В огромной зале была накрыта только четверть столов. Мертвый сезон. Я это, конечно, быстро оценила: обслуживание — прекрасное, врачи внимательные — народу мало. Процедур — дают, сколько выдержишь, очередей на грязь нет. На ночь я выпила снотворное и Олегова храпа не слышала. Но генеральские домики не давали мне покоя…

На следующий день пошли мы пешочком вниз с Машука на процедуры в новый корпус, а после зашли в церковь рядом — поставить благодарственные свечки за благополучный приезд.

— Давай еще за генеральский корпус, что ли, поставим… — сказал Олег. — Помолись.

И мы помолились, а потом зашли в администрацию — отдали рапорт начальнику санатория о нашем желании переселиться. На следующий день нам разрешили перемещение — с очень небольшой доплатой.

— Генералов, видимо, нет, — грустно сказала я.

— Видимо… Корпус целый пустует. Такое только зимой бывает. Но не переживай, подвезут. К Новому году, — сказал Шура Шэ. — Генералы просто еще не знают, что ты здесь…

Переезд в огромную, с высокими потолками комнату совершенно примирил с жизнью. Чугунный балкон манил каждую минуту: какие с его высоты открывались красивые виды — кино! В ясную погоду вдалеке, через весь город, были видны даже снежные вершины Эльбруса. Мы разнесли кровати в разные стороны, поставили между ними кресла со столом, и у каждого появилась своя территория.

Вскоре я зашла к тетке в гости. Грустно было видеть дядю Сандро: он не узнал меня, но широко улыбнулся, как это делал всегда при встрече.

— Он живет в каком-то своем мире, — сказала она. — Слабеет, на ноги не встает. Иногда и меня не узнает, тогда не кушает, боится, может, что отравят… Не знаю, что у него в голове. У меня сплошные проблемы. Таскать его — сколько сил надо.

— Тетечка Сонечка, — я погладила ее по руке, — надо позвать священника подготовить… Соборовать…

— Это к смерти? Нет, нет, нет, — замахала она руками. — Даже не говори. Мы никогда этого не делали, обойдемся…

— Бог ждет, когда наш добрый Сандро окажется готовым к отходу в мир иной…

— Не пугай меня, — тетка поднялась со стула и пошла в другую комнату. — Покажу тебе, сколько про него писали в наших газетах. Я все это храню.

Я придвинулась к больному.

— Дядя Саша, дорогой Сандро… неужели ты меня не узнаешь, я Наташа, твоя племянница, Натацвали, помнишь, ты меня так звал?

Он некоторое время смотрел на меня внимательно, но потом опустил глаза, будто стеснялся своего беспамятства. Я обняла его, он не сопротивлялся.

Пришла тетка, стала ворошить старые газетные вырезки.

— Уверена, Бог зачтет Саше добрые дела и не пошлет в ад. Он никогда никому не делал зла, — сказала тетка.

— Но этого мало для спасения, тетечка, дорогая… Если он всю жизнь жил без Христа…

— Время было такое, ничего не поделаешь. Ты вот уже разбираешься во всем этом, а для меня — темный лес. Я вообще горжусь тобою, — улыбнулась тетка, желая закончить неприятный для нее разговор. — Вот уж прославила наш род, так прославила. У меня, между прочим, все говорят, тоже литературный талант…

— Тетечка Соня, послушайте, не об этом сейчас речь, — не поддалась я на комплименты. — Рай для Сандро закрыт, понимаете? Душа на том свете будет мучиться. Надо пособоровать, пока он не лишился последнего разума.

Тетка ни с какого бока не хотела слушать про священника. Мы почитали вырезки, поразглядывали старые фотографии. Когда уходила, дядя Сандро повернулся в кресле и сказал на прощание:

— Очень было приятно с вами познакомиться. Вы очень хороший человек, приходите еще.

До слез было жалко этого могучего до недавнего времени человека…

Когда я пересказала Олегу содержание нашей беседы, он грустно сказал:

— Не согласится тетка, ни в жисть.

— Знаешь что! — крикнула я. — Оракул нашелся! Нет бы утешить…

— Ладно, пошли на ужин, — произнес Олег любимый призыв. — Может, генералов подвезли…

В столовой было уже мало народа. Через стол от нас сидели двое мужчин — один постарше, другой примерно нашего возраста. Обсуждая новость, они весело смеялись. Я даже позавидовала и, проходя мимо, зачем-то сказала:

— Над чем смеемся? Над собой смеемся.

— Здрасте, — кивнул «молодой».

— А можете с нами посмеяться, мы не против… — сказал «старый».

Так мы оказались в их номере. Я была почти уверена, что они пригласили нас на «чашечку коньячка». Назавтра можно было пригласить их в гости к нам — чем еще развлекаться серьезным людям в санатории после процедур — не на дискотеку же идти! Но попили мы чаю, поговорили о нашем переезде в «генеральский» корпус, удостоверились, что пригласившие нас, оказывается, живут в большом двухкомнатном номере, хоть и в пятиэтажке… и темы исчерпались. «Молодой» — высокий и симпатичный человек — имел усталый вид, прилег на кровать. Поговорил он еще с Олегом, бывшим военврачом, про свои больные почки, пожаловался, что за четверть века ни одна медкомиссия не выявила его давнишней серьезной болезни — и вдруг — на тебе!

— Такой Промысл Божий о вас, — вклинилась я в их разговор. — Наверно, вам уже нужно начинать каяться…

— Туся, не трогай человека! Ему и так плохо.

— Туся? А разве не Вика? — удивился «молодой».

— Вика, Вика, — спохватился Олег. — Тусей ее в школе дразнили, мы же в одном классе учились… Туся-Пуся такая…

С этого момента разговор как-то заладился.

— Простите, не расслышала, как вас зовут? — спросила я.

— Можете звать меня просто Витек. Мой сосед Толь Толич, — ответил «молодой» и поднялся с кровати, сел за стол.

— Как-то неудобно…

«Витек», как оказалось, до недавнего времени был военным летчиком. Да… Не каждый день встретишь летавшего на боевые задания военного летчика… Не рисуясь, с самоиронией, рассказал он несколько смешных и грустных баек про свою смелую профессию.

— А убивать приходилось? Сверху… — спросила я.

Виктор переглянулся с Толь Толичем и ответил:

— По приказу. Мы люди подвластные, военные… Караван духов с наркотиками в пустыне расстреливал, — выдал он, наверно, военную тайну. — Это нелюди.

— Не мы их создали, не нам судить. Это другой мир, другие законы…

— Да? — усмехнулся Виктор. — Может, вы и правы… Ладно, было и было, быльем поросло.

— Это все равно убийство, без срока давности. Убийство мирных жителей. Не на войне…

— Туся, прекрати, пожалуйста, не порти всем настроение… — вступился Олег.

Виктор встал, судорожно сглотнул:

— Вы серьезно?

— Смертный грех, — ответила я. — Но лучше поговорить со священником. В любом случае — каяться.

— Не знал… — задумчиво произнес Виктор.

— У вас, наверно, в последнее время много неприятностей… каких-то внезапных, — предположила я.

Виктор пожал плечами, что означало утвердительный ответ. Он выглядел жалким и подавленным. Мне даже на мгновение показалось, что на его лице — страшная смертная маска.

— Вы простите, зря в душу полезла, — сказала я. — Но и случайных встреч не бывает, верите в это?

— Не бывает… — подтвердил Виктор. — Да, что-то мне плоховатенько, давайте отложим разговоры…

По дороге домой Олег ругал меня почем зря: политес не соблюла.

— Какой тебе еще политес! За ним смерть стоит…

— Да? — удивился Олег. — А я не видел…

— В штаны бы наложил, если бы увидел… — отрезала я.

— Ну ладно, ладно, Туся. Я не против. Вообще Витек мне тоже понравился. Знал я одного военного летчика, циник еще тот… Давай погуляем и Вике позвоним…

Отзвонились мы Вике, погуляли до ломоты в коленях и с чистой совестью отправились спать. Олег, правда, нудел, что я неправильно лечусь и его с панталыку сбиваю: после «тяжелых» процедур обязательно надо поспать два-три часика, а не устраивать пешие марафоны и вообще вести себя поспокойней и не строить из себя…

— Знаешь что… — я решила прекратить этот поток сознания.

— Знаю. Скажешь мне сейчас какую-нито га-адость.

— Сейчас подумаю… Поэты, как оказывается, не совсем бесполезные для общества люди. Вот хочется, например, сказать г-а-а-дость, а тут, кстати, и вспомнишь стих:

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

— Главное, чтобы он под вашими ногами не уплыл, — сказал Олег.

— Ты про что это? — насторожилась я.

— Про Витька. Туся, что-то глазки засверкали у тебя… Наверно, это любов…

— Ошибаешься, Шура Шэ, это зверь на ловца бежит, — рассмеялась я и пропела веселый куплетик:

Как хорошо быть генералом,

Как хорошо быть генералом,

Лучшей работы

Я вам, сеньоры,

Не назову!

В ту ночь Олег особенно сильно храпел. Хотела я попинать его в бок, как советовала жена. Но решила воспользоваться ситуацией, чтобы поработать над собой — посмиряться. Однако утром я проспала завтрак, на который встать решительно не могла. Олег принес мне парочку котлет в кармане и привет от Витька. За этот привет я простила ему свою бессонную ночь, но предупредила:

— Олег, когда он придет вечером, это ко мне, сильно не встревай, хорошо?

— Бедный Витек, попался… — Он покачал головой. — А вдруг не придет?

— А мы помолимся.

После обеда мы, конечно, не смогли вырваться из объятий ленивца Морфеюшки: санаторные процедуры все-таки расслабляют. Но часам к четырем вечера храп снова разбудил меня. Смиряться я теперь не стала:

— Вставай, лентяй! В жизни всегда есть место подвигу! Вставай, — толкала я в бок Олега до тех пор, пока он не изволил подняться.

— Ну чего тебе неймется! — стонал он. — Пропал мой законный отдых… с кем связался… с фанатичкой связался. О горе мне, горе!

Недалеко от санатория находится знаменитый Провал — озеро в горе с термальными водами. Встали мы с Олегом у парапета рядом с Провалом и по очереди, меняясь на каждом кондаке и икосе, прочли акафист святителю Николаю, чтобы Угодник Божий стал помощником в благом деле. Поужинав, вернулись в номер и стали ждать.

Витек постучал в нашу дверь часов в девять вечера. Сели пить чай, разговор не клеился.

— Собственно, я хотел спросить по поводу духов… на которых я с самолета расстреливал, — начал гость. — Получается, что я убийца?

— Совсем не хочу вас пугать… — заикнулась я, но он перебил:

— Да давайте на «ты» перейдем. Про такие дела только с близкими говорят…

Мы с Олегом незаметно радостно переглянулись.

— Да зови меня хоть Шура Шэ, как Туся, — воскликнул Олег.

— Вы ведь верующие… — скорее утвердительно сказал Витек.

— Верующие, — подтвердила я. — Но для друга должны открыть страшную тайну… Мы не муж и жена.

— Да я понял, — без запинки ответил гость.

— О! Это как же?

— Так же… Вы какие-то не такие, как все, правда… Такие очень примерные, не знаю, как сказать. Может, как брат и сестра… Толь Толич вроде старый и мудрый мужик, а не понял фишку.

— Ты что ж, следил за нами? — поинтересовался Олег.

— Летчик я, а не сыщик… не обижай.

— Шура Шэ, рыбак рыбака видит издалека! Виктор, он такой человечище… с душой. Хочешь о вере поговорить? — спросила я.

— Да, есть вопросы, — кивнул Виктор.

Часа три говорили мы о вере, о Боге и Его Церкви, о людях святых и грешных. Виктор задавал и провокационные вопросы, высказывал свои недоумения и сомнения, но это были вопросы новоначального, ответы на которые есть в любом катехизисе…

— Подкованные вы в этом деле, молодцы, — подвел итог Виктор. — Совсем вас замучил, да?

— Мучь, пожалуйста, и дальше. Обожаю такое мучение, когда вижу человека, стремящегося ко Христу: редкая это птица из Красной книги, — улыбнулась я. — Только какой-то ты подозрительно бледный…

— Устал, — Виктор пошел к выходу, у двери остановился. — Все-таки не понимаю, зачем вам время на меня тратить, вечерний нарзан пропустили. Мир все равно не изменится… И я тоже…

— Витек, Туся из тебя человека сделает, не сомневайся, и как миленького в рай загонит, — пообещал Олег.

— Врет и не краснеет, — парировала я. — Ты, Вить, с ним поосторожней. Вот один современный старец сказал: «У христиан нет задачи изменить мир, у нас есть задача свидетельствовать о Христе». Это Иоанн Крестьянкин так сказал, слышал о нем?

— Нет.

— О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух… Завидую тебе, Витя, — сказала на прощанье.

Олег пошел его провожать, а я сделала три земных поклона. Настроение было преотличное.

Еще два вечера Виктор просидел у нас, его вопросы уже были посложнее, чувствовалось, что человек много думал на темы веры и жизни по вере. С Божией помощью ответы нашлись…

— Пять лет назад я крестился и потом долго искал людей, с которыми можно было что-то обсудить. Но не находил, — жаловался Виктор. — Одни вообще ничего не знают, других и слушать не буду, зная их жизнь, батюшка все время занят. Теперь вообще не до этого: сильно болею, на работе проблем выше крыши. Настроение препоганое. Никогда такого не было даже в Афгане…

— Вить, а ты исповедуешься, причащаешься? — спросила я.

— Ни разу! Но в церковь иногда ходил.

— Как — ни разу? За пять лет ни разу? — удивилась я. — Как же это, дорогая редакция? Как же тут не быть поганому настроению… Христос сказал: «Я есть хлеб жизни…» Витечка, невозможно быть членом Церкви, не причащаясь Тела и Крови Христова. В древности тот, кто не причастился, побывав в Церкви, отлучался от нее, потому что это считалось оскорблением Господа. Впоследствии соборное правило установили: если кто-то не причащался более трех недель без особой причины, тот тем самым сам себя отлучал от Церкви.

— Я ж тебе говорю: никто мне ничего не объяснил. Теперь я понял, ладно. Вернусь домой, постараюсь причаститься.

— Нет, Витечка, ты причастишься здесь. На наших глазах.

— Нет, нет, нет… Сил нет, надо как-то готовиться к причастию. Я не могу с бухты-барахты!

— Почему с бухты-барахты? Вместе подготовимся, — настаивала я.

— Нет, — упирался Виктор.

— Через причастие Святых Тайн мы соединяемся друг с другом и со Христом, Витя! Значит, ты не хочешь нам стать братом во Христе? Именно в этом смысле мы с Олегом брат и сестра, тебе же это так понравилось… — заходила я с разных сторон.

Наступила долгая пауза.

— Витек, ты от Туси не отцепишься, знаю по себе. Она как клещ, — сказал свое веское слово Олег.

— Ладно, — впервые улыбнулся Виктор. — Хочу быть как вы!

Весь следующий вечер мы вместе записывали грехи Виктора на отдельный листок, который он должен был подать священнику на исповеди.

— Не всё знаю, что за грех считать, — сказал он в самом начале, и мы ему помогли.

— Первым делом: женщины, вино, карты? — спросила я.

— Было… — вздохнул он.

— Пиши: блудил, время в праздности губил.

— Так точно!

— Но это же до крещения? — вступился Олег.

— Перед Крещением положено взрослому человеку провести генеральную исповедь, — ответила я. — Давайте дальше…

Таким образом исписали мы листок с двух сторон.

— Вить, понял, как надо?

— Так точно!

— Ну а теперь сам припиши то, в чем хочешь признаться только Богу.

— Так точно! — отрапортовал Виктор, что-то дописал и сказал: — У меня еще вот такой грех: к подчиненным я чересчур строгий.

— В каком смысле? — спросила я.

— Ну… Наказываю за опоздания, потом… вот с утра приду — они у меня за компутером сидят: кто пасьянс раскладывает, кто порнушку смотрит, кто чай пьет. И если матом ругаются, не люблю. Когда слов не понимают, наказываю. Они меня за глаза называют «церьберь» — цербер. Как этот грех-то написать?

— Как у Пушкина, да? — и я продекламировала:

В саду служанки, на грядах,

Сбирали ягоды в кустах

И хором по наказу пели.

Ты их, как пушкинская барыня, заставляешь работать и ругаешь за мат. Кому ж такое понравится! Учреждение-то военное?

— Примерно так, — кивнул Виктор.

— Ну и молодец, правильно делаешь, — сказал Олег. — Молиться за них еще надо. Научишься — будешь идеальным начальником.

Потом мы прочитали вслух Правило ко причастию и стали решать, когда идти в церковь.

— Давайте прямо завтра, — сказал Виктор. — Отозвать меня могут. Полвосьмого у ворот будет стоять машина.

На том и расстались. Положили мы с Олегом по десятку земных поклонов и легли спать.

Утром Виктор уже ждал у машины — приехало такси. Когда поехали, Виктор, обернувшись к нам с переднего сиденья, с тревогой сказал:

— Сегодня в пять утра позвонил водитель служебки: у матери случился инсульт, приехать не может… Что бы это значило?

— Банально, — вздохнула я. — Даже предупреждать тебя не хотелось. Знаю много случаев: вот человек наконец собрался с духом и решил идти в церковь каяться. В этот момент бес подножку-то и подставляет: руку человек внезапно ломает, глазом на сучок натыкается, температура сорок два поднимается, ключ от квартиры пропадает… И не идет грешник на радость бесу в церковь — ни в этот день, ни в последующие. А ты не поддался, взял и вызвал такси, крепкий ты наш орешек.

— Я бы не поверил, честно, — ответил Виктор. — Женщину жалко.

— Воля Божия, — сказал Олег. — Помолимся за ее здравие.

На богослужении я иногда бросала взгляды на Виктора, стоящего в очереди исповедающихся. Издалека было видно, что он переживал: высокий военный летчик, как пацан, переминался с ноги на ногу, вздрагивал головой, несколько раз уступил свою очередь, так что к священнику подошел последним. Он осторожно подал батюшке свои исписанные грехами листки. Священник, видимо, читать отказался и стал его расспрашивать — довольно долго и, наконец, накрыл Виктора епитрахилью. Когда из алтаря вынесли чашу, Виктор, неумело скрестив руки на груди, подошел и впервые в жизни причастился.

Кто чему в этой жизни радуется; а я вместе с ангелами: «…бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся» [22]. По поводу этой радости мы с Олегом позволили себе вместо пропущенного санаторного завтрака и утренних процедур посидеть в уютненьком кафе на Цветнике. Ни Виктора, ни Толь Толича в течение этого и следующего дня мы нигде не встречали… Был странный звонок на мой мобильник: никто не отвечал. Но мало ли… В конце концов мы решили вечерком пойти в панельный корпус узнать, что с ними? Когда вошли в холл, увидели веселую парочку — Виктора и Толь Толича, рядом с ними стоял большой чемодан. Виктор, какой-то помолодевший, подтянутый, обрадовался нам:

— Вот… Уезжаю, не досидев срока…

— Ну что ж… жалко, — грустно ответила я — его «срок» кончался только через неделю. — Где же ты пропадал?

— За шубами на рынок ездили, шуб накупили — вишь, какой чемодан, — рассмеялся Толь Толич.

— Фи, какая проза!

Ко входу подкатила машина, водитель вошел в здание, кивнул Виктору и забрал чемодан.

— Ну, до свидания. — Виктор пожал руку Олегу и галантно поцеловал мою ладонь. — Спасибо вам.

— Эх, Витек, Туся меня одного теперь загрызет от тоски… — вздохнул и Олег.

— С какой тоски! — засмеялся Виктор. — У нее тут непаханое поле деятельности.

— Благодарствуйте, — обиделась я. — Тратишь тут на вас последние силы, а вы молчком и в кусты. Случайно бы не зашли сюда, так и не попрощались бы с тобой, брат…

— Сама говорила, что после причастия надо вести себя благоговейно и благочинно, вот и старался. А тут вызвали на работу. Я молился, чтобы вы пришли, как учила… — улыбнулся Виктор.

— Да ты чудотворец! — воскликнул Олег. — Молись теперь, чтобы Туся с генералом познакомилась, всю плешь мне проела: где генералы, где генералы? Рожу я их, что ли?

— Зачем это ей? — удивился Виктор.

— Как зачем? — Я театрально всплеснула руками. — Подружкам рассказывать, что с живым генералом знакома. Чтоб завидовали.

— Да? Тогда можешь говорить, что знакома… — по-простецки сказал Виктор.

— В смысле? — не поняла я.

— Толь Толич, объясни писателю…

— Витя у нас генерал, — объяснил тот. — Ге-не-рал живой, можно дотронуться.

Я вдруг расхохоталась: жизнь пишет сценарий, который и в голову не придет! Вот, оказывается, какой генерал все время крутился у меня в голове, вот ради кого Господь организовал отдых в военном санатории, помочь надо было русскому генералу сделать первый шаг к Божией Церкви…

— Вить, ой… Товарищ генерал! Скажи, ты, конечно, случайно попал в этот санаторий, да?

— Неслучайно случайно… сам не понял. Внезапно обнаружили болезнь, срочно сделали операцию и вдруг вне отпуска отправили сюда на реабилитацию… Вот и думай. Ну, всё, труба зовет…

Мы вышли из здания. Водитель услужливо открыл дверцу машины. Виктор улучил момент, повернулся ко мне и сказал:

— Это я тебе утром звонил, запомни номер. Будет нужна помощь — звоните — и ты, и Олег. Христиане должны друг другу помогать…

— Спасибо, брат… При таких генералах можно было бы не переживать за Россию! — Я не удержалась и поцеловала его в щеку.

Генерал дал поцеловать себя три раза — по обычаю христианского приветствия. И уехал.

Вдохновленная духовной победой, я приступила к тетке. Еще пару раз заходила я к ней в гости и настойчиво просила вызвать на дом священника.

— Это самая важная вещь, которую нужно сейчас для нашего Сандро сделать, — уговаривала я. — Душа его томится на земле, всем тяжело смотреть на это его растительное существование. Болезнь неизлечима. Отпустите его на покой. В соборовании прощаются человеку все неисповеданные за жизнь и забытые грехи. Господь ждет этой последней милости к нему родственников. Ну пожалуйста, тетечка, поверьте, что так надо. И я уеду со спокойной душой…

Я почувствовала, что ее сердце склоняется к моей просьбе. Последней каплей стала рассказанная мною история про обращение ко Христу генерала… Она этому очень удивилась и сказала то, что удивило меня:

— А Сандро наш был солдатом, и Бог хранил его всю войну. Ни одного ранения…

Через несколько дней пришел священник, которого мы с Олегом пригласили из церкви около санатория. Он исповедал — впервые в жизни — мою тетку, обоих причастил и соборовал.

Когда священник ушел, тетя Соня сказала:

— А ведь правда полегчало, какой-то камень с души свалился…

На «отдых» оставались последние три дня, и я уже стала молить Бога, чтобы не посылал больше никого. Тяжелая это работа — миссионерство.

По слову Олега на обратном пути из Пятигорска в Москву я фонтанировала весельем — душа пела… Завязались новые знакомства. Пассажиры соседних купе по очереди постоянно заходили к нам в гости. Я знала, что среди них два-три человека готовы стать верующими, и им нужен только толчок. Эти обязательно позвонят…

Наша с Олегом санаторная история стала хитом на очередной встрече с одноклассниками… Правда, рассказывали мы в основном байки, как выдавали себя за мужа и жену. Не все еще готовы слушать «глупости» про верующего генерала и умирающего дядьку…

Сандро тихо скончался через месяц. Я сообщила об этом генералу, и он по-военному обещал сорок дней молиться за упокой его светлой души. Слава Богу за всё!

Про котов. Израильский кот

Как только отменили визы в Израиль, я напросилась в гости к своей однокласснице Алене Майлер, которую в нашем дружном классе прозвали Мюллер. Она жила в предместье Ашкелона, вблизи сектора Газа и по телефону пугала, что с палестинской стороны долетают до них порой снаряды… Когда я приехала, она мне даже показала остатки воронки около дома и следы осколков на двери. Чудом ее не было в этот момент дома, в котором ударной волной все стекла повыбивало. Но совсем не хотелось думать о войне. Ведь я — на Святой Земле, это предел мечтаний для верующего! Газа и Ашкелон — древнейшие города мира, не раз упоминаемые в Библии. На этом небольшом клочке земли между Газой и Аскалоном (как называется Ашкелон в Библии) зародилось пятнадцать веков назад палестинское монашество, где-то до сих пор существуют развалины монастыря аввы Серида, в котором подвизались знаменитые преподобные авва Дорофей, Варсонофий Великий и Иоанн Пророк. Сколько читано обо всем этом — и вот тебе въяве… В первые дни казалось, что дух этих великих святых витает рядом… Но обычный человек не может долго пребывать в духовном напряжении. И я спустилась на грешную землю. Первыми, кого я увидела, были кошки. Несчастные голодные кошки — с котятами и без. Во множестве они бегали по территории закрытой школы, где жила и преподавала Алена. Питались в основном отбросами, которые находили в помойных контейнерах. Вид у некоторых был столь жалкий, что хотелось тут же позвонить в Международный фонд охраны животных: «Товарищи, так же нельзя издеваться над братьями нашими меньшими». Но организация эта была далеко, а законов Израиля в этом отношении я не знала. Решив действовать собственными силами, стала прикармливать диких маленьких, со слезящимися глазами котят около помойки, а остальных, по возможности, около дома. Конечно, думала я, ситуация в корне не изменится за те три недели, что я проживу здесь, но… может, что-то и изменится. В Москве, между прочим, в подвале моего дома живет от пятнадцати до двадцати кошек, потому крыс и мышей во дворе нет. Кошачьи энтузиасты кормят их ежедневно, правда, котят раздавать они поручают мне. Сначала я очень злилась, но практика показала, что по молитве все пристраиваются в «добрые руки».

— Наташка (это по школьной привычке, нежное наименование), — сказала вскоре Алена. — Около дома котов не корми. Целое стадо уже по кустам прячется… Ты уедешь, я кормить их не буду, некогда. А они будут сидеть и ждать. Нет. Давай у помойки всех!

— Мюллер, ну Мюллер, какая ты строгая не по годам… — канючила я.

— Нет! Ты сейчас такая добрая, а я потом окажусь злой. Корми, пожалуйста, у помойки. И только ночью, чтобы никто не видел. Мне по шапке надают. Да, да, еще как, тут тебе не Россия.

Было и грустно, и смешно, что такой приземленный диалог происходит на Святой Земле, где, казалось, всё должно было происходить не так, как обычно на грешной земле, а как-то так по-библейски, читай — как в раю.

Понятно, что я не имею права лезть со своим уставом в чужой монастырь и доставлять Алене неприятности. Стала я кормить котов ночью у помойки, она мне и денег подкидывала.

И всё же произошло маленькое чудо, которое до сих пор радует мое сердце.

Повадились ходить к дому двое: старушка-мать и полугодовалый котишка необыкновенного окраса — по-научному табби — с затейливым рисунком ярко-рыжего цвета. В Москве такого кота продали бы за бешеные деньги. Кошка была диковата, а справный котишка все время терся у ног и чуть ли не по-человечески намекал, что очень хочет, чтобы взяли его в хорошую семью, он будет такой ласковый, такой умный. Он мне уже и на плечи запрыгивал, и на коленях спал. До слез было жалко котишку — по его ободранной мамаше я представляла его аналогичное будущее. Стала я раздумывать, как бы его в Москву отправить и в хорошие руки отдать. Можно, например, дать снотворную таблетку и в ручной клади перевезти. И пусть Моссад ищет… У меня так знакомые финны провезли котенка через границу. Но это, правда, на поезде…

В общем, шансы на московскую прописку у котишки падали с каждым днем.

К концу моего пребывания у Алены в ее доме устроили прощальный ужин, на который приехала ее дочь с зятем и внуками и двое других одноклассников, эмигрировавших в Израиль лет двадцать назад с семьями. Сидели мы под тенью трехметрового кактуса. У нас была общая дружная юность, разговоры не смолкали. Дети моих эмигрантов слушали нас, раскрыв рот. И даже слегка завидовали, как весело нам удавалось жить в СССР. У них представление об этой жизни было книжно-газетное, негативное. Они еще не поняли, что времена не выбирают, а юность только одна.

— Знаете, тут один котенок ко мне приходит, — вдруг заговорщически произнесла я. — Такая лапа, красавец, хочет отдаться в хорошие руки. Но что-то я его не вижу сейчас.

К этому заявлению отнеслись как к междометию. Увы и ах! Я злилась на рыжего котенка — где же он? Ведь решается его судьба. Время — к закату, еще полчаса, и все разъедутся.

Котенок с мамашей появились, когда все встали из-за стола и рассовывали по машинам вещи. Я схватила котенка и закричала:

— Вот, явился. Он где-то в кустах весь вечер за нами наблюдал, просто боялся выйти. Такой хорошенький, посмотрите.

Все согласились, что действительно очень милый.

— Возьмите его кто-нибудь. Он будет ого-го котище! Не пожалеете.

— Наташка! Такого добра по всему Израилю знаешь сколько! — Алена взяла его из моих рук и отбросила подальше.

Но котенок не обиделся, вскочил на бревно и начался цирк — он вертелся, крутился, бегал за хвостом и скакал кандебобером. Дети окружили котенка и стали хохотать. К ним присоединились взрослые. Было очень уморительно.

— Берем его, — сказал Гриша, Аленин зять.

— Нет! — запротестовала его жена. — Ни за что! У нас маленькие дети!

— Поэтому и берем, — сказал Гриша.

Я занервничала — не стать бы мне причиной семейного разлада… Но как выяснилось, Гриша был бойцом израильского спецназа и его слово было твердое как камень. Жена не стала выяснять отношения, дети запрыгали от радости, а Алена сказала мне:

— Ну ты и подсуропила…

— Ленк, ты еще такие слова помнишь? — засмеялась я.

Гости разъехались, Алена надулась на меня и не разговаривала. К ночи позвонила ее дочка. До меня доносились только частые восклицания: произошло что-то чрезвычайное, мне почему-то подумалось, что раньше времени придется паковать чемодан.

Алена вышла из кухни и кинулась мне на шею:

— Наташка… О!.. Твой кот не был в перчатках!

— В каких перчатках? — не поняла я.

— Пословица такая у евреев: «Кошка в перчатках мышей не ловит». — Алена имела филологическое образование. — Они назвали его Фуку, по-японски счастье. Гриша японским увлекается.

— Да что же случилось, скажешь, наконец?

Оказалось, что когда семейство Алениной дочери вернулось в Иерусалим, первым бросился в ванную комнату котишка. Вскоре зашел туда Гриша, думая, что новый жилец ищет свой туалет. Но котишка, оказывается, почуял добычу. В зубах он держал еще живого скорпиона, который каким-то образом заполз в дом — рядом была Иудейская пустыня. Был ли он ядовитый или не очень, выяснять не стали. Котишка принял боевую позу, когда пытались скорпиона отобрать, — видимо, это был деликатес.

Фуку сразу же стал членом семьи, Алена жалуется, что дети больше скучают по нему, чем по бабушке…

Герой нашего времени

Начиная с четвертого века, на заре зарождения христианского монашества, появились святые, которых прозвали Великими — за совершенство исполнения евангельских заповедей, непоколебимую веру, христианскую мудрость, аскетические подвиги и — как следствие жизни во Христе — за явленные ими просто сказочные чудеса. Их имена суть святые Антоний, Феодосий, Пахомий, Пимен, Макарий, Василий, Афанасий Великие и многие другие…

Но и нашему веку Бог даровал поистине великого подвижника, которого во всем мире знают как старец Паисий Святогорец. И если про древних святых сохранилось немного подробностей того, каким невероятно трудным подвижничеством шли они к святости, то про житие старца Паисия написаны тома книг.

Старец Паисий (мирское имя Арсений Эзнепидис), грек, родился в 1924 году в Малой Азии. Вскоре произошел Обмен населения: греки из Малой Азии переселились в Грецию, а жившие в Греции турки — в Турцию, так грудным ребенком Арсений был привезен в Грецию, в маленький городок Коница, где будущий старец вырос и получил начальное образование. С детских лет Арсений жил как подвижник. Наслаждаясь чтением житий святых, он усердно, с чрезвычайной ревностью и удивительной для возраста бескомпромиссностью стремился подражать их подвигам, упражнялся в непрестанной молитве, стараясь при этом развить в себе любовь к людям и Богу и смирение. В юности Арсений выучился ремеслу плотника, желая и в этом быть похожим на Христа. Когда в Греции началась Гражданская война (1944–1948) между правительственной армией и мятежниками-коммунистами, Арсений Эзнепидис был призван в действующую армию, получил воинскую специальность радиста и три с половиной года служил Родине. В армии он продолжал подвижническую жизнь, отличался отвагой, самопожертвованием, высокой христианской нравственностью и многообразными дарованиями. Отдав долг Отечеству, Арсений наконец встал на избранный с детства монашеский путь. Еще будучи мирянином, он не раз переживал божественные опыты жизни во Христе. Но когда он стал монахом, особое благоволение к нему святых, Пресвятой Богородицы и Самого Господа сделалось очевиднейшим. Отец Паисий подвизался на Святой горе Афон, в монастыре Стомион в Конице и на Святой горе Синай. Он проводил свою жизнь в безвестности, но случилось, как сказано в Евангелии: «…не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под спудом, но на свещник, да светит всем в доме» [23]. Зажегши свет непоколебимой веры в сердце отца Паисия, Бог в свое время отдал его людям. Многие и многие приходили к старцу и находили руководство и утешение, исцеление и покой своим измученным душам. Целыми днями без устали старец Паисий забирал у людей их боль, расточая божественное утешение. Сам же он последние десятилетия жизни был очень болен: ему отняли большую часть легких. Мало кто догадывался об этом.

В июле 1994 года после поистине мученических страданий, которые, по словам самого старца, доставили ему пользу большую, чем подвижническое делание всей предыдущей жизни, он почил о Господе. Местом его упокоения стал Иоанно-Богословский монастырь, расположенный близ селения Суроти, неподалеку от греческих Салоник, куда доныне нескончаемым потоком паломничают люди со всего света…

Лет двести тому назад какой-то монах спросил Саровского старца Серафима: «Почему мы, батюшка, не имеем такой строгой жизни, какую вели древние подвижники благочестия?» — «Потому, — отвечал преподобный Серафим, — что не имеем к тому решимости. Если бы решимость имели, то и жили бы так, как отцы, древле просиявшие подвигами и благочестием: потому что благодать и помощь Божия к верным и всем сердцем ищущим Господа ныне та же, какая была и прежде…» Удивительные эти слова чудотворца Серафима — с тех пор, как я их прочла, не переставали давать мне пищу для размышлений. И не раз перечитанное житие Паисия Святогорца сделалось для меня яркой иллюстрацией слов преподобного Серафима Саровского. О Паисии хотелось узнавать больше и больше, до мельчайших подробностей, о каждом его шажке по лестнице, ведущей на Небо…

Я всматривалась в его жизнь, а он, вероятно, молился обо мне. И вот какая история вышла…

В Иерусалиме я познакомилась с игуменом К. из Москвы, которого и в нашей Миссии, и в Горненском монастыре хорошо знали. Целый вечер мы оживленно беседовали на разные темы. Узнав о моем авторстве известных и ему книг и о том, что моя профессия — сценарист, отец игумен предложил принять участие в создании многосерийного фильма про Паисия Святогорца, который задумали сделать в православном продюсерском центре.

— Это будет первый в России фильм о греческом подвижнике, — подчеркнул игумен. — Очень важно сейчас рассказать о таком герое нашего времени, чтобы молодежь захотела подражать ему.

— Вряд ли он герой нашего времени, скорее укор нашего времени, — засомневалась я. — И кто сможет подражать его подвижнической жизни? Это ведь не Дима Билан или кто-то там еще из попсы…

— А ты напиши так, чтобы он стал героем для молодежи, — известный игумен по-свойски сразу перешел на «ты».

— Мне кажется, достаточно показать, что Паисий — святой нашего времени и святость в мире не иссякла.

— Что, отказываешься? — улыбнулся игумен.

— Заманчивое предложение, тем более сделанное во Святой Земле. Но и ответственность колоссальная, — высказала игумену свои опасения. — Вряд ли я в теме. Надо так много знать про старца Паисия… Попробуй расскажи о нем множеству людей так, чтобы они вдохновились его житием в наше бездуховное время… У вас есть идеи?

— Ну а чего тут думать? Все же как на ладони…

— Но, может, на вашей, не на моей… Мне нужно время, чтобы созрела идея и план фильма, очень важно правильные акценты расставить… Тогда выстрелит. Подготовительной работы много: в архивах, с людьми, с книгами… И вообще скоро лето, моим мозгам надо хоть немного отдохнуть — очень много и аврально целый год писала…

Игумен понимающе кивал головой…

— Значит, отказываешься?

— Давайте отложим разговор до Москвы. Я тут помолюсь, Господь что-то да и подскажет…

— В Москве сразу позвони мне… — благословил батюшка.

Игумен К. назначил мне встречу сразу после моего возвращения из Иерусалима домой. Он сам позвонил. Добиться вразумительного ответа на вопросы, для какой аудитории фильм предназначен, какова его концепция, кто режиссер, как будет строиться работа в кино и фотоархивах, какова, в конце концов, наша материальная база, на этой встрече я не смогла. Как и на нескольких других. Ответом были только общие слова и магическое «у нас есть благословение Святой горы». Но нет спонсора. На «благословение» меня уже не возьмешь, не афонские монахи ведь фильм будут делать… А насчет спонсоров… Попыталась я озвучить ту простую идею, что если фильм будет делаться профессионально, талантливо, ярко, Паисий Святогорец сам спонсоров пошлет. И опять игумен понимающе кивал головой и со знанием дела рассказывал, как мы поедем в Грецию, в Турцию и на Синай снимать «натуру» — места, где жил старец от младенчества до смерти. А использовать будем повествование одной очень известной книги, в которой подробно описывается его житие. Есть разрешение праводержателей экранизировать ее…

— Прекрасно! Только не нужно забывать, что это не экранизация романа, где создатели имеют полную свободу художественного и морального выбора, — волнуясь, говорила я. — У нас не любовь-морковь! Мне кажется, что житийный фильм сродни доказательству сложной теоремы. Четко, ясно и понятно, красиво, в зрительных образах надо доказать ни много ни мало святость подвижника. Думаете, просто?

Игумен с теплой покровительственной улыбкой отвечал:

— Вот мы тебя и выбрали. Думаю, не ошиблись.

— Отец К.! Неужели вы не понимаете, что нужно выработать единомыслие. Собираться, всё обмозговывать и — не один раз! Потому что — те-о-ре-ма. Надо до-ка-зать!

— Ты поезжай, отдохни… — благословил игумен. — Возьми житие, почитай… Изучи… Подумай…

— Дайте мне хотя бы полгода на изучение предмета.

— Это много… К Новому году надо все закончить.

— Восемь серий? Это невозможно!

— Невозможное человекам возможно Богу… — улыбаясь, игумен процитировал евангелиста Луку. — Бог поможет.

Мне надоело биться с работодателями. Это порой тяжелее, чем сделать саму работу. А здесь — вообще не профессионалы… Смех: и что-то хотят сделать с кондачка. Гениальное. «Чтобы на Афоне фильм приняли…» — замахнулся игумен. Помоги Бог развеять это заблуждение!

Закончив текущую авральную работу, я уехала на дачу. «Отдохнуть и изучить» мне не дали. И это не по-христиански. Недели через три явочным порядком из Москвы в Березов — всего какие-то четыреста километров — водитель продюсерского центра привез мне ноутбук с приказом писать сценарий — две первые серии: в начале осени мы должны снимать на родине Арсения Эзнепидеса в Малой Азии, то есть в современной Турции. Срок написания — месяц. Ни литературы — кроме той, главной житийной книги, ни даже Интернета под рукой не было… Но, успокоив себя тем, что надо написать хотя бы «рыбу», запершись в доме среди увядающего и ароматного лета, я начала мозговую атаку. Может, действительно первые сценарии про детство и юность старца Паисия не очень сложные для написания, утешала я себя… За неудобным обеденным столом на кухне целыми днями я составляла два пятнадцатистраничных произведения. Пришлось отменить долгожданный день рождения в конце августа, на который с удовольствием собирались все мои березовские друзья. Народ, конечно, меня простил — с условием, что банкет переносится на другое время. Но все уже начали разъезжаться перед началом учебного года…

Чтобы проверить эффект написанного, я дала почитать готовые сценарии нашему доктору химических наук Николаю, приехавшему на выходные в Березов. Он был очень удивлен: «Неужели этот Паисий жил в наше время?»

— Да, всего лишь лет двадцать назад скончался… А тебе понятно, о чем здесь написано? — с пристрастием вопросила я.

— Если он в детстве уже был такой… да… — почесал затылок доктор химнаук. — Из головы не выходит, какой был ребенок, как к Богу стремился…

— Тебе интересно, как его жизнь сложилась дальше?

— Конечно! — воскликнул Николай. — Если без православного занудства вашего снять… Тарковский отдыхает со своим «Зеркалом».

— При чем здесь «Зеркало»? Это же поток сознания! Сам-то ты понял, про что оно, это «Зеркало».

— Нет, ну говорят же шедевр, я это имел в виду. А кто режиссер? Здорово может получиться.

Но здорово не получилось.

Прочитав отправленные интернет-почтой сценарии, игумен К. по телефону сделал такие замечания, которых не должно бы и быть, если с самого начала к созданию фильма подошли профессионально. Ладно, снова взялась за работу, хотя уже второй слой грибов прошел — мимо меня. Отдыха в этом году не получится! Переписывать было трудно, потому что главная идея фильма все равно отсутствовала — так, какие-то соображения.

И вдруг новый звонок. Игумен К. через своего преданного секретаря Валерию передал:

— Наталья… вы простите… батюшка сказал, что восемь серий снимать не будем, а только две. Мы нашли спонсора на два фильма: проектом заинтересовалось телевидение, но до конца августа надо представить сценарии. Мы решили — это будет про то, как старец подвизался на Святой горе Афон и о его посмертных чудесах. Надо быстренько набросать другие сценарии — хотя бы один, про Афон. За три дня сможете? М-мы уговорили их подождать ч-чуть-чуть. Напишете?

— Нет, — взревела я. — Если вы такие умные, пишите сами…

— Вы п-простите, что так п-получилось. Но мы п-правда не знали…

— Вы халтурщики, — с горечью ответила я и выключила мобильник.

Через полчаса позвонил игумен и ласковым голосом стал уговаривать набросать хотя бы план основных эпизодов, которые нужно снять на Афоне.

— Мы через пару недель летим с режиссером на Афон, поснимаем. А потом ты уже окончательно это дело оформишь… Договорились?

Я понимала, что это бред, но он снова как-то уговорил меня. Пять дней я не ела, не пила, пытаясь составить канву сюжета. Из Москвы вестей не было. В начале сентября позвонила Валерия и сказала:

— Наталья, батюшка благословил лететь в Грецию: мне, вам и переводчице.

— Зачем? — не поняла я.

— Снимать, — объяснила секретарь.

— Что снимать?

— Серию о его кончине. Мы же говорили об этом. Одна из намеченных двух серий. О его смерти, прижизненных и посмертных чудесах.

— У вас прямо по Евангелию: «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамений» [24] и чудес. А как же без сценария снимать? Ничего? Что Бог на душу положит?

— Мы поедем и снимем интервью с людьми, которые знали старца, — не обращая внимания на мою иронию, уверенно ответила Валерия.

— А какие вопросы будете людям задавать? — поинтересовалась я.

— У нас еще две недели. Вы успеете придумать… Нам только нужны ваши паспортные данные, чтобы билет купить.

— Нет, Валерия, вопросов придумывать не буду и никуда с вами не поеду.

— Вы нас бросаете?

— Я закончила институт кинематографии, знаете, да?..

— Да, мы знаем, конечно…

— Там нас учили, что создание фильма, хорошего, конечно, фильма — очень энергозатратный процесс. Думать надо много… Если вы можете как-то по-другому — научите меня!

— Хорошо, я передам всё батюшке.

— Передайте. Жду ответа.

Но обо мне как будто забыли. Жалко было потраченного впустую времени, несостоявшегося дня рождения, себя, лишенную законного отдыха и, кажется, гонораров…

Я стала надолго уходить в лес, который только и успокаивал. Бродила от поляны к поляне и почти не находила грибов, потому что была погружена в воображаемые споры с игуменом, доказывая порочность подобного делания и предлагая тактические и стратегические кинематографические ходы. И все время просила старца Паисия быть свидетелем этих мысленных разговоров и к игумену в них обращалась не как к зарвавшемуся дилетанту, но выбирая выражения, с полным уважением к сану… Однажды так увлеклась, что забрела в неизвестную чащобу — под вечер, когда солнце начинало уже закатываться за горизонт. Я села на поваленное дерево с упавшим сердцем, вспоминая, какие страхи пережила, когда заблудилась в лесу лет пятнадать назад. И теперь наступаю на те же палки…

— Паисий, это всё из-за тебя. Что мне теперь делать… Паисий…

С полчаса я сидела не в состоянии никуда двинуться… А в лесу сгущались сумерки. И вдруг услышала отдаленный лай, который становился всё ближе, ближе. Через несколько минут из темных елок прямо на меня выскочил Бой, березовский общественный огромный кобель, который часто сопровождал компанию наших тетушек… Он-то и вывел меня на дорогу. Хорошая собака… Побежала, как оказалось, в лес сама по себе! Несомненно, это старец Паисий дал Бою такое задание!

От игумена не было никаких вестей. Мне позвонили, когда я уже вернулась в Москву, и пригласили на встречу со съемочной группой. Настроение у режиссера, и у игумена, и у Валерии было радостное. Они взахлеб рассказывали мне про съемки: игумен с режиссером полтора дня снимали на Афоне, а секретарь игумена Валерия с переводчицей — неделю в Греции.

— Представляете, за неделю мы сняли двадцать часов интервью, семнадцать человек согласились! — восклицала Валерия. Этот восторг дилетанта мне был хорошо знаком. Многим кажется — дай только в руки камеру, попутный ветер сам вознесет в гении. Иллюзия и самонадеянность.

— И что? — хмуро ответила я. — Как вы это всё упихнете в двадцатишестиминутный фильм?

— Мы вас попросим… Вы же не откажете?

Я была почти уверена, что откажу, ждала только последнего сигнала.

— А что же вы на Афоне снимали? — грустно спросила я режиссера.

— Из-за того, что вы не написали сценария, пришлось на ходу перестраиваться… — нелюбезно ответил тот.

— Одесную или ошуюю? — усмехнулась я.

— Что? — не понял он.

— На правую или на левую сторону перестраивались? — перевела я.

— Ну, вы тут поговорите, — натянуто улыбнулся игумен, — у меня встреча. Да, Наталья, задание такое. Будем экранизировать пятнадцатую и шестнадцатую главу нашей главной житийной книги. Съемок больше не будет, материала достаточно. Какие-то фотографии нам подкинули, хроника есть… — сказал он так уверенно, будто всю жизнь делал фильмы.

— Посмотреть бы сначала, что вы наснимали.

— Решим, — ответил игумен и ушел.

— Так вот, — с места в карьер затараторил режиссер. — Поскольку сценария про Афон не было, я придумал такую хорошую вещицу. Режиссерский прием.

— Интересно, — сказала я, хотя, судя по манерам режиссера, придумать он мог разве что… Оправдались худшие мои опасения.

— Я книжку-то эту про Паисия до Афона не читал. Потрясающая, конечно… Потрясающий человек…

— О! Я рада, что он вам понравился, — похвалила я. — Как же вы снимали, если даже жития не прочли?

— Поэтому и прекрасная идея пришла в голову! Я много поснимал нашего игумена К. с этой вот житийной книгой в руках: он с ней все время ходит, сидит читает, даже у кельи Панагуда, где принимал старец. Знаете? — спросил режиссер.

— В смысле? Что он в Панагуде какое-то время жил? Кажется, что-то такое слышала… — с не понятой режиссером иронией ответила я.

— Очень красивые афонские виды кругом. Есть что вставлять, когда не хватит основного материала. Вообще идея такая, что вот человек, игумен даже, так поражен житием старца Паисия, что не выпускает его из рук. Напитывается, так сказать, везде и постоянно.

— Дык кто будет героем нашего времени — игумен К.? — съязвила я.

— При чем здесь?.. — воскликнул режиссер и, видимо поняв, что тут какая-то закавыка, повернулся к Валерии и сказал: — Всё! Достала! Сценария не написала, а лезет… Теперь только через игумена буду с ней общаться.

— Ты, брат, настоящий Расфеллини, — сказала я и поднялась, чтобы уйти.

За мной поднялась Валерия, мы объяснились с ней в коридоре.

— Это кто? — спросила я. — Где вы его откопали?

— Наталья! Наталья… не волнуйтесь, — испуганно заговорила Валерия. — Мы его поправим. А режиссер он хороший, много фильмов сделал. У каждого творческого человека могут быть всякие тараканы. У вас ведь тоже есть?

— У меня нет. Потравила еще в перестройку.

— В общем да… но, в конце концов, всем надо спасаться. И ему тоже. Вот он через фильм и спасается… Делает, что может.

— Да? Помоги ему Господи. И вам, — ответила я и откланялась.

Меня трясло до самого дома — с кем связалась? Сколько времени потеряла, ведь с самого начала мне это дело показалось сомнительным. На что купилась? В Иерусалиме, видите ли, познакомилась с игуменом. Там что, бесы отдыхают и не плетут своих опасных сетей? Сколько уже раз попадалась я на многообещающее прилагательное «православный» — православный гомеопат, православный режиссер, православный продюсерский центр… А православного оказывалось там было только название. Нередко прикрываются им бесталанные или непрофессиональные люди. Как хорошо сказал Паисий Святогорец: «Простота и благоговение — это и есть православный дух, в котором почивает Христос. Сегодня духовным людям часто не хватает простоты — той святой простоты, которая восстанавливает силы души. Не отказавшись от мирского духа, не начав вести себя просто, то есть не думая, как на тебя посмотрят или что о тебе скажут другие, человек не вступает в родство с Богом, со святыми. Для того чтобы вступить в такое родство, необходимо начать жить в духовном пространстве. Чем с большею простотой ведет себя человек — особенно в монашеском общежитии, — тем глаже, „обкатанней“ он становится, потому что стираются выпуклости страстей. Если же это не так, то он старается сфабриковать из себя человека ложного. Поэтому, для того чтобы уподобиться ангелам, постараемся сбросить с себя костюмы мирского карнавала… Люди мирские заботятся о том, чтобы был чистым их двор. Их не интересует, замусорен ли их дом изнутри. Они чистят двор и заметают сор внутрь дома. „Людям, — говорят, — виден двор, дом изнутри они не видят“. То есть пусть я буду замусорен внутри, но не извне. Им хочется, чтобы другие ими любовались. Люди же духовные заботятся о том, чтобы дом был чист внутри. Их не волнует, что скажут о них люди, потому что Христос обитает в доме — в сердце, а не во дворе.

Однако бывает, что и духовные люди ведут себя напоказ, по-мирски и, скажем более определенно, по-фарисейски. Такие люди думают не о том, как попасть в рай, к Богу, но о том, как в этой жизни показаться хорошими. Они лишают себя всех духовных радостей, тогда как они могли бы переживать райское состояние уже здесь. И, таким образом, они остаются людьми перстными. Они стараются вести духовную жизнь по мирским обычаям. Однако внутри они пусты — Бога в них нет.

К несчастью, мирской дух оказал сильное влияние даже на духовных людей. А если люди духовные действуют и думают по-мирски, то что остается делать и думать людям мирским…» [25]

Почему снова меня угораздило вляпаться в «православный продюсерский центр»? Не надо уши развешивать, больше думать и молиться… Но ведь на Гробе Господнем я молилась от всего сердца? И вдруг что-то ласковое и понятное вошло в душу: «Это новый твой опыт, дерзай…»

Я просмотрела пятнадцатую, потом шестнадцатую главу, которую «съемочная группа» собиралась «экранизировать»: там были собраны воспоминания о совершенных старцем чудесах. Народ это любит… Помолится старец — бах! исцеление, помолился еще — бух! деньги посыпались… Многие теперь именно за такими чудесами к старцам стремятся в уверенности, что не надо в себе ничего менять, каяться, не надо бороться с грехами и страстями. «Лукавый и прелюбодейный род ищет знамения, обличил Господь фарисеев и сказал твердо: и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка». Знамение же пророка Ионы — это проповедь покаяния: Иона по слову Божию возвестил гибель городу Ниневии, если он не покается, горожане покаялись, и Господь сменил гнев свой на милость.

Настоящих старцев на такую жаждущую чудес ораву найти невозможно — это «штучный Божий товар». Тут и появляются факиры, «лжестарцы», льстящие толпе. Факиром в фильме игумена К. создатели желают сделать и старца Паисия, который действительно непрерывно творил чудеса… но надо при этом знать о его равноангельской многотрудной и многоболезненной жизни, его совершенной любви к Богу и людям, которую он возгревал в душе от самых отроческих лет, за что Господь и сделал его истинным чудотворцем. Рассказывать людям о величайшем подвижничестве старца Паисия у игумена К. времени нет…

На следующий день я позвонила Валерии и почти час объясняла эту свою позицию. Она выслушала со вниманием и, как всегда, ответила:

— Я передам батюшке…

Мне показалось, что она поняла мое стремление помочь делу…

Утром Валерия отзвонилась:

— Батюшка не благословил вам смотреть отснятый нами материал.

— Что? — Я поначалу и не поняла, о чем речь. — Чем же это я так провинилась?

— Вы считаете, что после того, что вы вчера нам выдали, возможна совместная работа?

— А что не так я «выдала»? Сказала, что у вас получится очередной фильм из серии «Православные чудеса двадцать первого века»?

— У нас другое мнение.

— Не смею вас больше тревожить. Всего хорошего! — быстро свернула я разговор от внезапно появившейся боли: показалось, что мне со всей силы под дых наподдали.

Упав на диван, я свернулась калачиком. Мир рухнул — драгоценный мир души… Но уже к вечеру почувствовала себя свободно и легко, будто с бедной моей души свалился огромный камень. Игумен К. так и не позвонил. Ни тебе спасибо, ни до свидания, ни денег. Настоящий герой нашего времени.

А старец Паисий, он ведь такой простец, совсем не герой. Говорит, не богословствуя, но, как показало время, духовно. И духовность он усматривает в обычных будничных делах, что наверняка согреет душу и поможет самому обычному, «непродвинутому» в православии и далекому от высоких откровений человеку. Он учит просто и ясно — как ежеминутно выполнять заповеди Божии и в наш безбожный век. А его чудеса — это уже тяжелая артиллерия для тех, кто очень сильно заблудился в жизни — до смертельного риска.

…«Раньше у меня на Родине, в Фарасах, говорили: „Если у тебя есть работа, то не оставляй ее на завтра. Если у тебя есть хорошее кушанье, то оставь его на завтра — может прийти гость“. Сейчас думают так: „Работу оставим, может, завтра придет кто-нибудь и нам поможет. А хорошее кушанье давай-ка съедим сами сегодня же вечером!“ Большинство людей нынче вращаются вокруг себя, думают только о себе самих. Предположим, пошел проливной дождь. Вот увидите: большинство из вас подумают о том, не развешено ли у них белье, и побегут его снимать. Плохого в этом нет, но дальше этого они не идут. Белье, если и намокнет, высохнет снова. А каково тем, кто в это время молотит на току? Больно ли вам за них, помолитесь ли вы за них? Или в грозу, когда сверкают молнии, еще вопрос, найдутся ли пять-шесть душ, чтобы вспомнить о тех бедолагах, что работают на поле, или о тех, кто держит теплицы. То есть человек не думает о другом человеке, не выходит из своего „я“, но постоянно вращается вокруг себя самого. Однако, вращаясь вокруг себя, он имеет своим центром себя, а не Христа. Он вне той оси, которая есть Христос. Если человек хочет достигнуть того, чтобы думать о ближнем, то его ум должен быть сначала [утвержден] во Христе. Тогда он думает и о ближнем, а потом думает и о животных, и о всей природе. Его „радиостанция“ включена, и как только приходит сигнал — он спешит на помощь. Если же ум его не во Христе, то не работает его сердце, и поэтому он не любит ни Христа, ни ближнего, ни тем более природу — животных, деревья, растения. Если вы будете вести себя так, как сейчас, то как вам дойти до общения с животными, с птицами?! Если птица упадет с крыши, то вы будете ее кормить, но если же не упадет, то вы об этом и не подумаете. Я вижу птиц и говорю: „Надо их, бедных, покормить!“ — сыплю крошки и водичку ставлю, чтобы они попили. Вижу на деревьях больные ветви, тут же хочу их обрезать, чтобы они не заразили других ветвей. Или бьется, хлопает дверь, окно — ум мой идет туда. Себя, если мне что-то нужно, забуду, но погляжу: не поломалась бы дверь, окно, не было бы какого вреда. О себе я думаю между делом. Если кто-то думает и болеет о творениях, то насколько больше он думает о них Творце! Если же человек не ведет себя так, то как он придет в согласие с Богом? И еще: выходя на улицу, бросьте взгляд вокруг. Может быть, кто-то или по невниманию, или по злобе (желаю, чтобы никто не делал зла) что-то бросил, и занялся огонь, поэтому поглядите. Это тоже относится к духовной области, потому что и в этом взгляде присутствует любовь. Я, когда выхожу из каливы, погляжу вниз, погляжу на крышу, понюхаю, не пахнет ли горелым. Другое дело, если у тебя такая вера, что если начнется пожар и ты станешь молиться, то пожар потухнет.

Если же такого нет, то надо действовать [и по-человечески]. Или, когда слышны громовые раскаты, я прислушиваюсь, что это: пушка, учения идут, что-то подрывают? Туда сразу же направляется мой ум, и я начинаю молиться о происходящем. С тем, кто безразличен к себе от любви к другим, пребывает великое Божие попечение, и все люди заботятся о нем»[26].

Ищите и обрящете

Через пару месяцев мне предстояло лететь в Иерусалим поработать в Горненском монастыре. Огорчение, связанное с «творческим» конфликтом, перелетело со мной моря и не оставляло даже в городе мира. Не так было обидно, что меня без объяснений выставили из проекта — дело не новое даже у верующих; смущало желание игумена К. снимать про удивительного Паисия Святогорца по-наполеоновски: «…ввязаться в драку, а там будет видно», его «новый проект» напоминал обычный пиар-ход. В нескольких изданиях я уже видела многообещающую рекламу будущего — где восьми-, где четырехсерийного фильма, с моей фамилием в качестве «известного сценариста», а в журнале самого продюсерского центра — и с номером банковского счета, на который люди, любящие великого старца, непременно будут переводить деньги.

С Божией помощью запустили литературный проект, ради которого случилась моя командировка в Иерусалим. Несколько дней впереди были свободны. Подолгу сидела я на скамейке напротив Гроба Господня вблизи мраморной чаши — омфала, символизирующей христианский «пуп земли»; вспоминала ближних и дальних, просила у Бога помощи в их нуждах. С утра в храме народа мало и можно было без очереди зайти внутрь Кувуклии, приложиться к святому месту, где Христос воскрес. Так бы и сидела здесь… Народ постепенно прибывал, нарастал гул человеческих голосов, люди начинали беспорядочное движение по каменному полу вокруг Кувуклии. Но это не мешало, душа замирала от благодарности за возможность спокойно молиться там, куда стремятся миллионы христиан. Будет ли еще такая необыкновенная возможность, Бог весть… Забывались все обиды, душа наполнялась жалостью к обидчикам. Что с ними сделаешь… Прав поэт:

Каждый пишет, как он слышит,

каждый слышит, как он дышит,

как он дышит, так и пишет,

не стараясь угодить…

Так природа захотела,

почему — не наше дело,

для чего — не нам судить.

В Миссии мне вдруг сделали предложение съездить с паломнической группой на Синай, в монастырь Святой Екатерины.

— Я была там. Не хочу никуда ехать. Нет сил взбираться на гору. Мне бы тихонечко отдохнуть после всех этих стрессов, — отговаривалась я от поездки.

Уговаривали меня два дня: и группа подобралась серьезная, и сопровождающая монахиня — из духовных. Наконец стало даже смешно: люди мечтают о таком паломничестве, а я кочевряжусь. Нехорошо.

Рано утром автобус отправился в путь. Впервые я ехала на Синай из Нувейбы, из тех мест, где совершался ветхозаветный Исход евреев из Египта. Теперь предстоял обратный путь: почему-то казалось, будто я что-то забыла на Синае. Ну что я могла там забыть? Единственное: не побывала на ночной литургии в храме Святой Троицы на вершине горы Моисея. Значит, все-таки нужно подниматься. Под интересный и поучительный рассказ сопровождающей монахини Р. с содроганием вспоминалось позапрошлогоднее мое карабкание на гору Заповедей…

Когда часам к одиннадцати наш автобус подкатил к израильской границе на окраине Эйлата, перед воротами мы увидели огромную толпу. Оказалось, что по случаю мусульманского праздника граница целые сутки была закрыта и лишь несколько часов назад снова открылась. Арабы шумели, передавали через головы своих веселых маленьких детей, беременные падали в обморок, мужчины тихой сапой пытались продвигать свои семейства, ступая по ногам ожидающих. Наши выделялись полной покорностью обстоятельствам: никакого ропота, несмотря на палящее солнце и давку. Это приятно удивило с самого начала. Внутри пограничного пункта в течение целых шести часов пришлось двигаться в плотно сомкнутой толпе — ни поесть, ни попить, ни в туалет отойти было невозможно. Группа старалась держаться вместе, и тут я рассмотрела, что почти наполовину она состояла из женщин 70–80 лет. Никто из них не выразил ни малейшего неудовольствия, наоборот, старушки радовались испытанию. Неужели они еще собираются подниматься ночью на гору? Действительно, удивительная группа… Смирению в иных случаях можно научиться только от имеющих смирение. Это был тот случай: ради одного этого надо было отправиться в путешествие.

На египетскую землю мы вступили около семи вечера. В полной темноте еще часа три ехали до монастыря на египетском автобусе. Многие дремали, не замечая крутых поворотов автобуса на просторах Синайского полуострова, мне не спалось — как спички в глаза вставили. Монахиня-гид ничего уже не рассказывала, и мы с ней легко разговорились. Слово за слово, я снова с обидой вспомнила историю о создании фильма. Монахиня, не перебивая, выслушала меня и отвернулась к окну. За окном в свете луны проносились невероятные, какие-то космические горные пейзажи.

— Простите, мать Р., не нужно было всё это вам рассказывать. Сама осуждаю, и вас в грех ввожу…

— Нет-нет, — обернулась она со слезинкой на щеке. — Я почитаю старца Паисия. Очень жаль, что так произошло…

Разговор на этом оборвался.

К монастырю Святой Екатерины подъехали мы в половине одиннадцатого ночи. Нас быстро распределили по номерам, открыли трапезную, хорошо накормили. Сопровождавший группу священник назначил на полночь литургию в храме мученика Трифона: за монастырскими вратами, в костнице, на втором этаже церковь освящена в честь моего любимого святого — Трифона. Я подумала, что после такого тяжелого переезда группа откажется не только от литургии, но и от восхождения. Каково же было удивление, когда наши «старушки» радостно захлопали в ладоши, приветствуя грядущее… Оставалось полчаса на отдых.

В нашем холодном номере-келье стояло пять кроватей, но никто из паломниц не ложился, кроме меня. Одолевал тяжелый сон, я никак не могла согреться под несколькими пледами… Раздражали громкие голоса, которые перед полночью несколько раз звали меня к литургии.

— Не могу. На гору точно не взойду…

— Пойдите хотя бы на службу…

— Дорогой мученик Трифон, не могу… — чуть не плакала я, не в силах пошевельнуться.

Паломницы так и ушли без меня. Потух свет, я согрелась и совершенно безыдейно провалилась в сон. Утром проснулась от яркого света. О людях в комнате напоминали разбросанные вещи. С грустью вспомнила, что не пошла со всеми на службу к Трифону и на вершину: сейчас бы не отказалась… Часы показывали без четверти шесть. Мухой соскочила с кровати: можно успеть на литургию в сам монастырь! Через несколько минут я уже подходила к высоченным стенам средневековой крепости. По дороге наконец неторопливо рассмотрела величественное местоположение синайского монастыря — в ущелье между двумя горными хребтами в зеленом оазисе, питающемся водой единственного колодца времен Моисея, расположенного внутри обители.

Никакого подобия «святых врат» нет: в монастырь попадают через небольшую дверь в стене, около которой собрались несколько человек. Вскоре калитка открылась и, пригнувшись, нынешние паломники подобно тысячам древних пилигримов, вошли внутрь. Гуськом за привратником прошагали в главный храм-кафоликон. Гулко отдавались в пустом пространстве наши шаги по каменным плитам. Литургия шла на греческом. Монотонное греческое пение одного-единственного монаха непривычно русской душе. Но чтобы в этом полуторатысячелетнем храме, хранителе великих святынь и церковных древностей, грянул бы какой-нибудь наш соборный хор — такого и вообразить невозможно. Тихо шла служба, и молиться было легко. Спокойно поставила свечи, медленно прочла свой синодик. В древние ливанского кедра церковные врата вошла группа румын, женщины тихо расселись по стасидиям, мужчины чинно выстроились вдоль стен. Я почувствовала умилительное благоговение, которое старец Паисий определяет как «страх Божий, духовную чуткость и особое доброе чувство к Богу». Редчайшие минуты, которые были положены в копилку и моего духовного опыта; теперь о них вспоминаешь как о потерянном рае… Наверное, это и должна была я опытно пережить там, где продолжает расти живая святыня — куст Неопалимой купины. Вот, значит, что я «забыла» на Синае!.. Редко кто из наших паломников имеет возможность присутствовать на литургии в том месте, которое Господь освятил Своим присутствием, явившись Моисею в несгорающем кусте терновника, которому уже более трех с половиной лет. И это само по себе чудо!

Лишь к самому концу утренней службы первые паломники заканчивают свой спуск: редко кто после ночного восхождения находит силы зайти в храм. В это время из алтаря для поклонения выносят два ковчежца с мощами великомученицы Екатерины, после чего каждый паломник получает от монаха то самое кольцо святой Екатерины с изображением сердца и словами ΑΓΙΑ ΑΙΚΑΤΕΡΙΝΑ (святая Екатерина).

Только три средних лет женщины из нашей группы оказались в этот момент в храме. Раскрасневшиеся и счастливые лица — преодолели себя, дошли до вершины, увидели божественную красоту синайского рассвета…

— Больше ни за какие коврижки не пойду, очень тяжело, — сказала прихрамывающая.

— Не зарекайся! — засмеялись другие. — Бабульки наши доковыляли, одна только в гостинице и осталась, побоялась идти, давление… Вот жалеть-то будет!

— Нет, надо всё по силам делать. Экстрим, к чему?! Бог везде.

С этими женщинами по окончании литургии мы попали вместе с румынами в придел Неопалимой купины, устроенный над ее корнями. Сняли по традиции обувь. Не знаю, как у них, но у меня мурашки по спине забегали от великого таинства этого места… Как я могла отказываться от этой поездки, уму непостижимо…

За завтраком бурно обсуждалось восхождение — мне этот восторг был уже знаком. Самой невероятной новостью было то, что две восьмидесятилетние женщины безо всяких кемелов сами дошагали до вершины. И даже мученицами не выглядели. Это вам не в сериал тыриться! Вот что делает благодать Божия. Жалели меня и еще одну восьмидесятилетнюю учительницу, которой стало плохо после семичасовой задержки на границе. А мне, в свою очередь, было жаль тех, кто не смог помолиться на утренней службе в самом древнем монастыре христианского мира и попасть в придел Купины.

Когда до отъезда оставалось с полчаса, вдруг открылось то главное, ради чего ангел-хранитель и привел меня на Синай. Но я опять не сразу поняла и не вдруг согласилась…

Уже сложив свои вещички в автобусе, стояла я снаружи, в последний, как думала, раз оглядывая величественные горы, древние монастырские строения, вдыхая густой воздух пустыни.

— Наталья, вы с нами не поедете, — услышала я голос монахини Р.

— Приказано здесь умереть? — пошутила я.

— Нет. Вам дадут проводника, и вы пойдете к отшельнице Марии, ученице старца Паисия.

— Зачем? — испугалась я.

— Как — зачем? У вас же есть проблема? С фильмом…

— Кажется, уже нет…

— Есть, есть, — улыбнулась матушка. — Вам надо с ней посоветоваться. Она, правда, говорит на английском. Ничего, поймете с Божией помощью…

— Вы меня подождете? — смутилась я.

— Зачем же нам вас ждать… До скита отшельницы километров семь. Есть договоренность с Мусой, он поселит вас на сутки в одноместном номере. А завтра сядете на такси, доедете до израильской границы. Такси восемьдесят долларов, если у вас нет, я вам дам.

— Восемьдесят долларов? — Меня словно парализовало, но не из-за денег.

Читали мы, что паломничество есть религиозный подвиг. Раньше человек оставлял свой надежный мир — дом, семью и становился «в путь шествующим» — беззащитным. А мы, паломники последних времен: приехали, покормили, поднялись, увезли. А если один остаешься, без автобуса, сразу страх берет. И никаких тебе духовных запросов. Эх, паломница! Туристка… А я-то размечталась…

— Тридцать за номер и двадцать от границы до Иерусалима доехать… Долларов сто пятьдесят всего, — продолжала арифметику наша гид. — Вытаскивайте свои вещи, пошли к Мусе.

— Только за послушание… — согласилась я с каменным сердцем.

Группа нога за ногу подтягивалась к автобусу — ведь сутки не спали. Вокруг нас организовался кружок слушающих.

— Так вот почему хитрая Наталья не пошла на гору. Силы берегла для такого дела… — сказал кто-то из наших. — Я бы сейчас не задумываясь пошел к той Марии. Везет же некоторым!

— Мне, например, — мягко перевела разговор матушка. — Такой хорошей группы еще не попадалось… Ни разу не спросили, будем ли купаться в Красном море… Первейший вопрос, когда люди на Синай едут…

— Неужели на это еще время тратить? — загалдели довольные похвалой паломницы. — Ну, народ, зачем только едут!

Монахиня Р. сопроводила меня в офис директора гостиницы, представила Мусе. Тот согласно закивал, позвал кого-то, и через минуту появился мой проводник — бедуин лет двадцати. Он переговорил с Мусой и сказал мне на русском:

— Дватцать доляр.

Мусса вручил ему ключи. Симпатичный бедуин подхватил мою сумку и потащил в новый номер. Я было рванула за ним, но Муса затормозил, пропел под Боба Марли:

— Don’t worry, be happy. — И перевел: — Не парься, буть счастливий.

Я вдруг поняла, что всё правильно, всё как надо… И ничего я «не забыла» на Синае. Господь по Своему всеблагому Промыслу открывает всё новые и новые духовные горизонты. Только благодари!

— Пойдем с группой проститься, скажите им что-нибудь ласковое, они такие уставшие, — попросила матушка.

— Что я могу сказать, если даже на гору с ними не поднялась…

— Ну, что-нибудь, — улыбнулась матушка. — Постарайтесь!

Пока шли к автобусу, она удивила новым для меня открытием. Оказывается, скит Марии-отшельницы расположен рядом с местом аскетических подвигов знаменитого Иоанна Лествичника — святого шестого века. И в его каменную пещерку-келью можно зайти, взяв у какого-то абуны (отца) Михаила ключ.

— Поторопитесь, он еще должен быть в алтаре…

В автобусе все уже сидели на своих местах. Матушка вручила мне микрофон, сорок пар глаз устремились на меня.

— Дорогие… Спасибо вам… — запинаясь, начала я. — Ваше духовное воодушевление, особенно наших дорогих бабушек и прабабушек, помогло мне в том, чтобы решиться на одиночное плавание… Без вас я бы, наверно, не смогла!

— Не надо нас хвалить! — донеслось с последних рядов. К этому присоединились другие голоса. — Не хвалите, а то возгордимся! Старцы не советуют…

— Услышав похвалу себе, вспомни свои недостатки, говорил святитель Филарет, — вдруг вспомнила я. — Знаете, в школе бывают отличники. Их сначала все хвалят, хвалят… А в жизни потом им бывает тяжело: захваливают ребят до того, что они начинают верить в свое превосходство. Нам, двоечникам в духовной жизни, почему похвалу не принимать? Двоечник радуется, когда его похвалят хотя бы за тройку! Так нормально?

— Нормально! — захлопали в автобусе. — Ждем рассказа, как вы побывали у Марии!

— Если Бог даст… Помолитесь, чтобы с пользой сходила.

— Помоги, Господи! — дружно закричала группа.

Через пять минут автобуса и след простыл.

Я вернулась в пустой кафоликон, села в стасидию… Всё равно не хочется никуда идти, пронеслось в голове, тут посижу… Но через несколько минут появился служитель, который стал делать знаки, что храм закрывается.

— Абуна Михаил, где? — спросила я. — Абуна Михаил…

Служитель махнул рукой непонятно куда, но уточнил:

— Абуна Михаил алтар…

— В алтаре?

— Алтар, алтар… — повторил он.

— Спасибо, спасибо…

Наверно, абуна услышал наш разговор и сам вышел навстречу. Я сложила руки для благословения:

— Евлогитэ´! — робко, впервые произнесла я греческое «благословите» с неправильным ударением.

Священник в облачении с улыбкой благословил и повернулся, чтобы уйти.

— Простите! Евлогитэ´… Ключ от кельи Иоанна Лествичника можно?

Абуна не понимал. Не зная, как назвать преподобного по-гречески, я стала изображать, будто карабкаюсь по лестнице:

— Джон, Джон… Уou understand? Понимаете? Джон Лествичник. Give me the key, — мои эмоции били через край, но слов не хватало.

— О! John Climacus, ωάννης της Κλίµακος… — наконец понял абуна. В моем бедном мозгу два раза кликнуло Климакус. — Паспорт.

— Паспорт? Зачем? А… Конечно… — вынув из сумки, передала священнику паспорт.

Через некоторое время абуна вручил мне вынесенные из алтаря старинные ключи весом килограмма полтора. Проводник-бедуин по имени Калаб ждал за воротами монастыря, откуда и началось мое новейшее паломничество. Конечно, оно не было похоже на древний, часто трагический путь пилигрима. В сумке бутылка воды, половина дороги — асфальтированная, ангажированный проводник. И при том — свобода! Это сладкое слово — свобода! На целые сутки! На Синае! Ехавшие в автобусах паломники-туристы казались мне теперь точно сидящими в клетке.

Хорошо, что я споткнулась о камень, в кровь сбив палец, не то вознеслась бы от восторгов на небо и разбилась бы. А так — только прихрамывала.

Перекидываясь несложными русскими предложениями с Калабом, мы добрались до бедуинского поселка на равнине, где раньше был стан ветхозаветных евреев, а теперь жила обслуга монастыря. Я предполагала увидеть экзотику: палатки, рядом с которыми загоны для скота, кипящие котлы, чумазые дети. Но несколько улиц сплошь состояли из домов простейшей архитектуры: камень на камень, кирпич на кирпич, но с водопроводом и балконами, увитыми цветущими лианами, на крышах — тарелки антенн. А вокруг — горы… горы… горы… Ночью бывает очень холодно, днем невыносимо жарко. Интересно, как бедные бедуины выдерживают это однообразие? Калаб вдруг ответил на мой внутренний вопрос, не чудо ли?

— Бедуинчики не любят ехать из Синая — там скучьно…

Вероятно, завидев нас из амбразур-окошек, несколько мужчин один за другим выходили на балконы, на улицу, приветствуя и приглашая в дом. Калаб, вероятно, отвечал, что мы торопимся, тогда нам делали приглашение зайти на обратном пути. Из одного дома вышла женщина, оказалось, мать моего проводника. Переговорив, она вынесла из дома какой-то пластырь и наклеила на мой палец. Часто-часто замахала руками, когда я предложила ей деньги.

— Нет, нет… Гость, нельзя, после будем чай-кофе… — перевел ее жест Калаб.

Зашли мы в бедуинскую лавку, тут была беда: продавался батат, зеленый перец и какие-то в фантиках фундыки-мундыки, как говорила Анна Вячеславна, то есть сладкая дребедень. Небогато. Батат — тоже сладкий, может, у Марии диабет, а перец — он и на Синае перец. Только очень большой. Я купила восемь перцев, которые потянули почти на три килограмма, и почувствовала себя ученицей, направляющейся к настоящей амме, то есть матери-пустыннице. И страшно вдруг стало — что-то она скажет, ведь, наверно, прозорливая. Мария, как сказала монахиня Р., может к посетителю вообще из своего домика не выйти. А если она не выйдет… значит… Что значит? И залепили голову всякие мысли-страшилки. И как я буду объяснять отшельнице свою проблему на английском, когда по-русски сказать быстро трудно. Зачем только поддалась на уговоры матушки Р. Сейчас сидела бы себе спокойно в автобусе, уже к границе подъезжала бы… Но вспомнила, что внезапную смуту в душе сеет бес. Как с ним бороться? Иисусовой молитвой. Но лучше смириться с обстоятельствами и просить у Бога помощи. Господи, приму от Марии всё, что она скажет и сделает, и если ничего не скажет и не сделает — тоже приму. Помоги, Господи, успокоиться.

Поселок мы миновали, асфальт кончился, дорога превратилась в еле заметную тропинку в ущелье между двумя грядами гор. Иногда тропинка совсем терялась среди камней, бедуин частенько убегал вперед и откуда-нибудь сверху кричал: право, лево! Проводник называется… Самой приходилось идти очень аккуратно. Спуск-подъем, спуск-подъем, прохладно в тени, жарко на солнце. От напряжения пот шел градом. Хорошо еще, что раненый палец от бедуинского пластыря перестал болеть.

— Сколько еще идти? — задыхаясь, кричала я.

— Недолго-недолго, — каждый раз слышала в ответ.

— Другое можешь сказать? — рассердилась я.

— Немецкий, польский, сербский, английский, арабский, еврейский, какой хочешь? — невозмутимо спросил бедуин. Был он в горах как рыба в воде и, конечно, не понимал моих страданий от движения по очень пересеченной местности с резкоконтинентальной погодой.

— Хорошо, что я ночью не поднималась на гору… — пожаловалась я.

— Да, хорошо. Бил бы капут! — ответил Калаб.

— Кто бил?

— Капут.

Тут я невольно рассмеялась. Нет, бедуин мой знал, что тяжела дорога для бледнолицей европейки…

— Зови меня калабок, — выдал он заготовленную шутку. — Разрешу. Только не съешь, как лис.

Я захохотала, подумав о том, что истинно все мы — дети Единого Бога. Одна семья. Кто мне это бедуин, никогда больше и не увижу, а вот ведь утешил шуткой, как родной. Разве можно было представить, что по пути к келье сурового аскета Иоанна Лествичника придется весело, от души смеяться… Православие — все-таки жизнеутверждающая религия! Калаб был христианином с крестом на шее.

— Откуда ты так хорошо знаешь язык?

— Немецкий, польский, сербский, английский, арабский, еврейский? Туристов много… — Калаб вдруг устремил взгляд ввысь. — Твой Джон Климакус.

В ущелье, на краю возвышенности, в густой тени, которую отбрасывала гора, вырисовывались очертания небольшого храма. С новой энергией я стала карабкаться вверх, задыхаясь от восторга. Иоанн Лествичник — это же классика христианства.

С юности подвизался он в Синайской пустыне — сначала в монастыре, потом в гранитной пещере; его называли «вторым» или «новым» Моисеем. После сорокалетнего отшельничества преподобного Иоанна упросили стать игуменом Синайского монастыря. Братия и сомолитвенники, зная мудрость и духовные дарования старца, уговорили его написать руководство для монахов, что и было сделано. Так появился знаменитый аскетический трактат «Лествица, возводящая к небесам», тридцать глав которой разъясняют греховные страсти и христианские добродетели. Отказываясь от первых и приобретая последние, подвижник по ступеням восходит к духовному совершенству… Незадолго до смерти Иоанн Лествичник снова ушел на безмолвие в прежнюю пещеру, где и скончался.

Небольшой храм и указывал именно на близость этой пещеры в скале, свидетельницу духовных поражений и побед великого святого. Дверь в нее открывалась старинными ключами, которые дал абуна Михаил. Я готова была снять обувь и прыгать по острым камням, раздирая ноги в кровь… Поймет ли мое благоговение перед святыней этого жилища неверующий? Бог весть…

Внутри небольшого пространства кельи-пещерки преподобного Иоанна было выдолблено каменное ложе и низкий столик; углубления в стене чернели от множества прогоревших свечей. Поставила и я свою свечку — за всех, кого только встретила в жизни. Да дарует Господь по молитвам здесь бывших святых полезное живым, а усопших упокоит в селениях праведных.

Сев на ступени перед входом, я стала обозревать окрестности: горы, горы и горы, голые камни, которые меняют лишь цвет в зависимости от времени суток и сезона. Оглушающее безмолвие. Тот же самый пейзаж четырнадцать веков назад был перед глазами Иоанна Лествичника, в этом суровом месте он стал святым… Чудо, что я оказалась здесь. Много прочитано про синайских подвижников, но насколько яснее и объемнее воспринимается их мир, когда собственными глазами увидишь суровые места невероятных монашеских подвигов…

Калаб не дал пофилософствовать.

— Мария! Не ждем теперь!

Когда подошли к обрыву возвышения, на котором стояла церковь, внизу стал виден небольшой оазис среди камней: по прямой метров двести. Вид сверху: за каменными стенами домик отшельницы, небольшие хозпостройки, несколько грядок и высоких деревьев. Значит, там был какой-то источник…

— Кричи!

— Что? — сжалась вся моя внутренность.

— Мария, Мария.

Вдохнув побольше воздуха, сверху вниз я крикнула:

— Ма-ри-я!.. Ма-ри-я! — и замерла. — Мария!

Вскоре внизу показалась черная игрушечная фигурка, вышедшая из домика.

— Мария, — подтвердил Калаб. — Вниз! — и увлек меня за руку за собою.

Внутренне я готовилась к этой встрече и вдруг поняла: не знаю, о чем говорить с отшельницей. Калаб потянул меня за собой, взяв за руку — по камням, между камней, через расщелины. Он очень торопился. Скит все приближался, увеличиваясь в размерах, прятался за свои высокие стены, и, наконец, я увидела Марию, ожидавшую за воротами. Взгляд ее был пронзительный.

— Who are you?

— Наталья… Монахиня Р. послала меня… ой, как это по-английски… послала меня к вам… Сестра Р. из Иерусалима! Sister Р.!

— Oh!.. Sister Р.? Yes, I know… — признала Мария. Глаза ее показались мне голубыми и бездонными. Она была похожа на очень красивую молодую бабушку из сказки братьев Гримм.

— Ой, вот я вам принесла еду, — английский напрочь вышибло из головы. — Калаб, отдай, пожалуйста…

Калаб протянул ей пакет с перцами плюс какие-то печенюшки еще из Иерусалима, монастырский хлеб. Мария приветливо кивнула знакомому ей проводнику, с благодарностью приняла приношение. Мне стало стыдно, что пожалела деньги на фундыки-мундыки, хотя это, может, и не монашеская еда…

— Вот еще… Масло от Николая Угодника из Бари, — достав из сумки, протянула ей фирменный пузырек. — И крем от варикоза. — Мой тюбик был наполовину пуст.

Мария и это с благодарностью приняла. Господи, почему раньше не узнала, что у нее больные ноги, я бы мешок этого крема привезла. Она как будто прочла мысли.

— It’s enough, thank you. What do you want?

— Хочу сказать о старце Паисии Святогорце… Геронда Паисий…

— Oh! Γέροντας Παΐσιος, — воскликнула Мария.

Тут меня понесло. Получилось полное «смешение языков французского с нижегородским», то есть русского с английским. Я пыталась рассказать о проблемах со съемками фильма про старца Паисия Святогорца, из-за которых отказалась быть сценаристом: делается он без должной подготовки, составляется только из кусков интервью с греками, в которых речь идет лишь о чудесах без рассказа о его невероятных аскетических подвигах: эдакий волшебник с палочкой…

— So it is impossible to do. Paisius have good study, — серьезно сказала Мария.

— Ой, не поняла! What did you say?

Мария повторила свою фразу, но я все равно не могла понять ее простого английского предложения. Тогда Калаб, с интересом следивший за беседой, перевел:

— Мария говорит: Так не делать. Паисия надо хорошо учить.

— Учить? — не поняла я.

— Как это по русский? — подыскивал слово Калаб. — Study… Изучение… Хорошо изучение.

— Хорошо изучить? — подсказала я.

— Да, да, — ответил Калаб.

Разговор был закончен, Мария дала это понять отрывистым вопросом:

— What else?

— Больше ничего… Помолитесь, — мотнула я головой и назвала имена своего старца и игумена К.

Мария приоткрыла калитку и сказала:

— You need to go to the Paisius.

Потом она обратилась к Калабу, заговорив с ним по-арабски. Калаб, показывая рукой вверх, перевел мне:

— Надо быстро ходить Паисий. Галактион, Епистимия. За монастырем. Иди вверх, в храм. Мария презент тебе дает.

Я поняла только одно: аудиенция закончена и мне теперь нужно подняться к церкви Иоанна Лествичника.

Калитка отшельницы затворилась. Стало так грустно… Я побежала вверх и с высоты еще раз смогла увидеть отшельницу: внутри дворика Мария, прихрамывая, прошла к дому и скрылась за дверьми. Больше я не оглядывалась.

Калаб догнал меня у храма и передал Мариино благословение: пакет с миндальными орехами и стручками рожкового дерева. На несколько минут мы вошли в церковь Лествичника. Я успела лишь прочесть свой синодик, и Калаб стал торопить меня:

— Идем в гости. Мама будет чай для тебя…

Это было очень кстати. Обратная дорога по каменной тропинке меж двух цепей гор не казалась больше угрюмой несмотря на то, что удлинялись тени, сгущался в сумерках воздух, окрестности приобретали фантастический вид. Радостно шагала я назад, получив ответ на свой вопрос: правильным был мой отказ участвовать в фильме о Паисии Святогорце, который делался небрежно и на скорую руку. Теперь я жалела об одном: что не было у меня камеры, заснять живую отшельницу, ученицу святого старца. Если бы, конечно, она дала согласие на съемки… Она бы обязательно сказала про старца что-то откровенное, известное только таким подвижницам-отшельницам, как она…

Когда дошли до дома Калаба, нас ожидала небольшая толпа его родственников и друзей — молодые мужчины были в белоснежных длинных рубахах поверх белых штанов. Чем они здесь так хорошо стирают одежду?.. Некоторые из мужчин бедуинов казались настоящими голливудскими красавцами; наконец, я увидела и их женщин, хранительниц нехитрого домашнего очага. Из дома на балкон, где мы разместились, вышли мать и сестра Калаба с чайной бедуинской церемонией. Может, они чуть и проигрывали во внешности мужчинам, но гостеприимная их улыбка была заряжена таким теплом, что поневоле вспомнился праотец всех верующих Авраам. Наверно, с подобным безыскусным радушием встречал он своих гостей, среди которых явились и Три Ангела. Простые нравы, простая жизнь среди вечных гор… много ли человеку надо…

Прощаясь с Калабом в монастыре, мы договорились, что назавтра он поведет меня в келью Галактиона и Епистимии, где подвизался старец Паисий.

Утром посчастливилось мне помолиться еще на одной литургии в самом древнем православном монастыре. Снова вынесли из алтаря ковчежец с мощами святой Екатерины, и, приложившись к ним, в благословение я получила еще одно кольцо…

После завтрака Калаб не пришел. Около ресторана сидели пожилые бедуины в белом, единственным занятием которых был курение кальяна. Языков они не знали, и я только могла взывать к ним: «Калаб! Калаб?!» Один из них позвонил куда-то и после окончания бурного разговора сказал: «Калаб нет». И показал, что Калаб сладко спит! Вот тебе и простая жизнь… Цивилизация на марше: вчера и представить было невозможно, что мой проводник может не сдержать слово…

Но, может, мне уже не надо никуда ходить: одолевала усталость последних дней, к тому же на одиннадцать было заказано такси до границы… Казалось, что я полна впечатлениями под завязку. Наверное, надо спокойно посидеть оставшиеся два часа и просто глядеть на священные горы, благо есть такая возможность… Прости, дорогой старец Паисий. Но физические силы у обычного человека конечны, а благодати, как у тебя, преодолеть себя нет… Я села за столик и стала наблюдать за забавными кошками, которые на разный манер выпрашивали себе пропитание. Кошки, они и на Синае кошки.

Вдруг кто-то тронул меня за плечо:

— Мадам. Пошли Галактион Епистимья… пять доляр.

Я обернулась. Мальчишка лет пятнадцати звал меня на новый подвиг.

— Сколько туда идти?

— Пять доляр.

Я повторила фразу по-английски.

— Хаф аур… Польчаса… — ответил мальчишка.

— Ну, пошли… — поднялась я со своего насиженного местечка и выдохнула: — Господи, благослови!

Поначалу мы шли по пологой части дороги, по которой паломники поднимаются на гору Моисея, но потом свернули налево, начался не сильно трудный подъем. Через некоторое время стал виден и небольшой скит святых Галактиона и Епистимии, около которого, по житию, полтора года подвизался на Синае старец Паисий.

— Там жил Паисий?

— Паисий там! — Мальчишка, который все время шмыгал носом, махнул рукой к вершине.

— Почему? Он же жил в Галактионе и Епистимии…

— Там! — снова махнул вверх проводник.

— А сколько туда идти?

— Ван аур. Час. Десять доляр.

— Как час? Час туда, час назад? У меня же такси… Да еще в гору подниматься? — Я никак не могла сообразить, что делать.

— Да, десять доляр.

Мы стояли на развилке: одна пологая тропинка вела к скиту влево, другая поднималась круто вверх.

— Десять доляр, десять доляр, — канючил и шмыгал носом бедуинчик.

— Не успею, не поднимаюсь, умру! Это как на гору Моисея, — отговаривалась я, ожидая какого-нибудь знака.

Тут я увидела, как из скита вышли два монаха и стали спускаться к нам.

— Где Паисий? — наобум спросила греков, когда они приблизились.

Оба сразу же указали вверх.

— Евлогите! — обреченно попросила я, но не поняла, что ответили они мне на греческом. Только монашеские одобрительные улыбки стали пропуском к Паисию.

Я поползла вверх за бедуинчиком, который еще и торопился, зная, что у меня нет времени.

— Стой! — кричала я ему, когда, казалось, сердце выпрыгнет из груди.

Он спускался ко мне и прикладывал мою ладонь к своему сердцу, которое тоже колотилось. Оказывается, и на бедуинское сердце такой подъем — нагрузка.

На практике убеждалась я, что, читая жития святых, мы совсем не представляем, сколько им приходилось себя преодолевать. Сидишь себе на диване в уютной комнате и читаешь с умным видом, будто что-то понимаешь:

«— Геронда, как Вы жили на Синае? — спросил старца один человек.

Старец Паисий ответил:

— Моей пищей был чай с сухарями, которые я делал сам. Я раскатывал тонкий лист теста и высушивал его на солнце. Эти сухари были настолько жесткими, что разбивались, как стекло. Иногда я варил толченый рис в консервной банке. Эта банка была и кофейником, и кастрюлей, и тарелкой, и кружкой. Всё мое хозяйство состояло из этой банки да одной ложечки — чуть поменьше столовой…»

Паисий ходил без ботинок, которые носил в своей монашеской сумке и обувался, только когда спускался в монастырь либо встречал кого-то на дороге. Днем в Синайской пустыне песок и камни нагреваются так сильно, что бедуины, зарывая в раскаленный песок яйца, варят их; ночью камни остывают, становясь словно лед.

Но духовная брань, которую в этих условиях вел старец с духами злобы, не поддается никакому описанию. В самом начале своего синайского подвижничества монах Паисий решил подняться в келью Галактиона и Епистимии и прожить там две недели, не спускаясь в монастырь. Позже старец рассказывал: «Что я пережил там, наверху, от диавола за эти пятнадцать дней, нельзя выразить. Это невозможно себе представить! Я чувствовал себя так, словно был пригвожден ко Кресту».

Что чувствовала я? Солнце стояло хоть и невысоко, но уже жарило, голова была мокрая от пота, который, капая с лица, застилал глаза, поэтому часто спотыкалась, но ни разу не упала. Я чувствовала поддержку отшельницы и тех терпеливых паломников и паломниц, с которыми приехала на Синай. Молитвы в этой пустыне, казалось, материализовывались и были неотъемлемыми элементами окружающего пространства — как горы, небо, облака, воздух, ветер, пустынные травки. И чей-то молитвенный зов настойчиво звал наверх, будто кто-то вел меня за руку.

По мере приближения к келье Паисия душа постепенно наполнялась необыкновенной радостью, которую нельзя сравнить ни с каким мирским счастьем. Старец называл Синайскую пустыню сладкой и говорил: «Пустыня избавляет человека от страстей. Если ты отнесешься к пустыне с почтением и подстроишь себя под нее, то она даст тебе прочувствовать свое утешение». Возможно, малую толику этого утешения по молитве Паисия Святогорца почувствовала и я…

Наконец тропинка, в очередной раз вильнувшая между скал, вывела к площадке, с которой открылся далекий вид на скит старца Паисия. Высоко в горах вдруг появилась цивильная пологая дорога с перилами.

— Паисий тут ходиль, — сказал мальчишка-проводник, шмыгая простуженным носом.

— Здорово!

— Тут, тут, — потянул Он в какую-то расщелину.

— Зачем? — испугалась я. — Не трогай меня!

— Тут, тут, идем, идем! — он настойчиво отводил от дороги.

— Не пойду! — заверещала я.

— Боись не надо… — Мальчишка сам испугался. — Там Паисий…

Чего пугаться, опомнилась я, ведь под молитвенным щитом нахожусь, беднягу перепугала. Я достала из сумки платок и протянула ему.

— Возьми, возьми! Сморкайся! — показала я.

— Красивий, маму дам! — Он засунул платок в карман штанов.

— Дорогой ребенок, — воскликнула моя душа, потому что радость вернулась. — Куда идем?

— Тут, тут, — показывал он путь.

Из расщелины метров через пятьдесят мы вышли на небольшую площадку, с которой открывалась величественная панорама Синайских гор — до самого горизонта.

— Какая красота…

— Моисей там, — мальчишка указал на ближайшую высокую гору.

— Это гора Моисея?

— Да, да, да… Паисий тут сидит часто.

Это надо было понимать так, что здесь старец любил молиться. Удивительное место, невидимо хранящее следы присутствия великого старца… Жалко, нет времени побыть здесь…

— Спасибо тебе, — сказала я. — Ты отличный проводник! Паисий любил бедуинов.

— Любит, любит, — подтвердил мальчишка и посмотрел на свой мобильник. — Идем, идем. Время, время.

Наконец мы дошли до небольшого скита на середине горы. Место, где подвизался Паисий, теперь охраняли стены в два человеческих роста. Мой проводник лег поодаль на камни прямо под солнцем и стал с интересом наблюдать за мной. Перед закрытой дверью я прочла свой синодик, почти явственно ощущая, что вовлечена в какой-то огромный, неудержимый и сладостный, духовный поток всех стремящихся ко Христу. По-другому затрудняюсь объяснить и более нигде такого не испытывала…

Уже спустившись вниз, у самого монастыря Екатерины, заметила, что мальчишка совсем перестал шмыгать носом. Я отдала ему десять долларов, и мы расстались, довольные друг другом. На сборы оставалось десять минут.

Ровно в одиннадцать я стояла перед офисом Мусы. Моим такси оказался подержанный пикап с симпатичным бедуином. В последнюю минуту прибежал мальчишка-проводник и сунул мне в руки большой камень с изображением «купины». Такие камни бедуины находят на горе Святой Екатерины и продают паломникам. Мой «тянул» доллара на три — целое сокровище!

— Презент, презент! — замахал руками мой проводник, когда я полезла за деньгами.

Очень жаль, что я ничем, кроме улыбки, не могла его отблагодарить.

До границы ехали часа три — сначала дорога петляла среди гор, потом неслась по равнине. Муса подобрал прекрасного водителя — смешливого и хорошо говорящего по-русски парня. Он показал мне много пустынных достопримечательностей, о которых вряд ли знают гиды. Отъехав километров сто, мы остановились. И я увидела посреди уже далекой-далекой цепи гор возвышающуюся вершину — это и была самая высокая гора Синая — Св. Екатерины. Прощай или до свидания?

Ближе к морю незаметный глазу спуск был в действительности столь значителен, что стало закладывать в ушах. И вот пейзаж преобразился: теперь не горы, а Красное море стало его яркой доминантой, вдоль которого предстояло ехать еще часа полтора.

Времени было достаточно, чтобы спокойно подумать и в который раз признать: неисповедимы пути Господни. Весьма неприятная встреча с игуменом К. обернулась чудесной во многих отношениях поездкой на Синай, которая принесла моей душе несомненную пользу. Но, полагаю, случилось это только потому, что я искренне стремилась узнать истину. «Просите и дано будет вам; ищите и найдете; стучите и отворят вам» [27] …

Цветная вкладка

Икона Божией Матери «Страстная»

Гюстав Доре. Сошествие Святого Духа

Портрет Н.Н. Гончаровой. Рис. А.С. Пушкина. Чернила, «Медный всадник», 6 октября 1833 г., Болдино (фрагмент листа)

А.П. Брюллов. Портрет Н.Н. Пушкиной. 1831–1832 гг.

К. Лаш. Портрет Пушкиной-Ланской. 1856 г.

Храм мученика Трифона в Напрудном

Кот Трифоновский

Ольга Ивановна

Пятигорские дядюшка и тетушка

Генеральский корпус

Березовские пейзажи

Окраины Иерусалима

Кот Израильский

На сборе маслин в Горненском монастыре в Иерусалиме

Куст неопалимой купины в монастыре св. Екатерины на Синае

У врат Храма Гроба Господня после ночной литургии

Вход в келью-пещеру преподобного Иоанна Лествичника

Храм преподобного Иоанна Лествичника

С ключами от кельи-пещеры преподобного Иоанна Лествичника

Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь

Скит, где жил на Синае Паисий Святогорец

Бедуин-проводник у исповедальных врат на горе Моисея

Скит отшельницы

С проводником-бедуином

Краткий отдых на «монашеской тропе»

Спуск с горы Моисея

Примечания

1

Деян. 14:22.

2

Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его. (Иак 1.12)

3

1 Кор. 7:13.

4

2 Кор. 12:1–4.

5

«Сиди в своей келье — она тебя научит всему». Преподобный Арсений Великий.

6

Евр. 2, 18.

7

Деян. 2:2–4.

8

Ин. 3, 8.

9

Мф. 12:36.

10

Евр. 11:1.

11

Евр. 1:6.

12

1 Пет. 2: 20, 21.

13

1 Кор. 7:34.

14

Евр. 13:8.

15

Лк. 8:52.

16

Мф. 5:13.

17

Мф. 12:36.

18

Мф. 18:20.

19

Мф. 7:7.

20

Мф. 7:7.

21

Мф. 6, 17.

22

Лк. 15:10.

23

Мф. 5: 14–15.

24

Мф. 12:39.

25

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. С болью и любовью о современном человеке. Слова. Т. I. http://verapravoslavnaya.ru/?Paisii_Svyatogorec_Slova_1

26

Старец Паисий Святогорец. Духовное пробуждение. Т. 2 http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/osnovy/paisiy_svyatogorets_duhovnoe_probuzhdenie_all.shtml

27

Мф. 7: 7–8.

Content

Наталья Горбачева
Без любви жить нельзя

Предисловие

Бог терпел и нам велел

Неискушен — неискусен

Без любви жить нельзя

Клавдия и Иоанн

Два платка

Духов день

Про котов. Харакири

Кнезь

Первый роман

Прекрасная Натали

Бог не есть Бог мертвых, но живых

Михаил Архангел

Размен

Про котов. Кот Трифоновский

По грибы

Сны Ольги Ивановны

Соль земли

Про петуха

Поминки

Крестный ход

«Моисей, что ты вопиешь ко Мне?»

Сирийское «чудо»

Путь на Иерусалим…

Товарищ генерал

Про котов. Израильский кот

Герой нашего времени

Ищите и обрящете

Цветная вкладка

Примечания