Патрисия Корнуэлл

Суть доказательств

Эду — специальному агенту и другу

Пролог

13 августа

Ки-Уэст

Привет, М.

Тридцать дней минуло в отмеренных оттенках света и переменах ветра. Я слишком много думаю и совсем не мечтаю.

После полудня сижу обычно на веранде в «Луи». Пишу и смотрю на море. Какая мозаика цвета! От изумрудно-зеленого на отмелях до темно-синего на глубине. Небо исчезло где-то в бесконечности, и белые перышки облаков плывут, будто колечки дыма. У берега купаются отдыхающие, за рифами замерли на якоре шлюпки. Я вижу, но не слышу их, — все звуки смывает постоянный бриз. Веранда крытая, так что, когда вдруг налетает шторм — такое случается обычно ближе к вечеру, — я остаюсь за столиком, вдыхаю запах дождя и смотрю, как пробегает по воде зыбь — будто кто-то поглаживает мех животного против шерсти. Бывает так, что дождь льет, а солнце светит.

Мне никто не докучает. Я уже стала здесь своей, частью ресторанной семьи: командир — Зулу, черный лабрадор, гоняющийся за фрисби, а его команда — бродячие коты, забредающие сюда регулярно и терпеливо, молча ожидающие подачки. Четвероногие подопечные Луи питаются лучше, чем иные люди. На душе светлеет, когда видишь, что мир способен по-доброму относиться к своим созданиям. В общем, дни проходят размеренно и довольно приятно.

Страшно бывает ночами.

Когда мысли заползают в темные щели и начинают плести свою жуткую сеть, я бегу от них, ищу спасения на тесных улочках Старого города. Шумные бары влекут меня, как свет мошку. Уолт и Пи-Джей придают моим ночным блужданиям некую осмысленность и упорядоченность. Уолт приходит с работы первым: он занимается бизнесом — держит магазинчик на Мэллори-сквер, где торгует поделками из серебра, — к вечеру обычно покупатели уже не заходят в его лавочку. Мы открываем по бутылочке пива и ждем Пи-Джея. Потом шатаемся по барам и заканчиваем обычно у «Неряхи Джо». За то время, что я здесь, мы стали неразлучны. Надеюсь, они не разбредутся без меня. Их любовь уже не кажется мне больше чем-то из ряда вон выходящим. Как и многое другое. Кроме смерти, которую я вижу.

Мужчины тщедушны и скучны. Их глаза — окна, и, глядя в них, я обнаруживаю измученные души. СПИД — вот чума, поглощающая приношения этого крохотного островка. Странно, но мне здесь комфортно, среди изгнанных и умирающих. Хотя, может быть, многие из них еще меня переживут. Я лежу в постели, слушаю гудение вентилятора и не могу уснуть. Мысли лезут в голову. Мысли и картины того, как это случится.

Деться мне некуда. Я вспоминаю это каждый раз, когда звонит телефон. Я оборачиваюсь, едва услышав шаги за спиной. Каждый вечер я открываю шкаф, откидываю шторы, заглядываю под кровать и приставляю стул к двери.

Боже, как не хочется возвращаться домой.

Берилл

30 сентября

Ки-Уэст

Привет, М.

Вчера, когда мы сидели в «Луи» на веранде, Брент позвал меня к телефону. Сердце сразу запрыгало, но в трубке только щелкнуло и начались гудки.

Ты представить не можешь, как это на меня подействовало! Я ведь постоянно пытаюсь убедить себя, что бояться нечего, что виной всему мое воображение, способное довести до паранойи. Уж лучше бы он что-нибудь сказал, порадовался бы моему страху. Как ему удалось узнать, что я здесь? Как он нашел меня в городе? Одну из официанток зовут Стью. Она порвала со своим парнем и приехала с севера. Может быть, звонили ей, а Брент просто не разобрал и вместо Стью позвал Стро? Звонивший услышал чужой голос и повесил трубку.

И зачем только я всем сообщаю свое прозвище!

Так или иначе, будь я Берилл или Стро, мне страшно.

Книга не закончена, но денег почти не осталось, да и погода поменялась. Утро выдалось хмурое, дует сильный ветер. Я осталась сегодня дома, потому что на веранде в «Луи» работать невозможно. На улице мигают фонари. Пальмы от ветра похожи на вывернутые зонтики. Мир за окном стонет, как раненый, капли дождя бьют в стекло, и кажется, что Ки-Уэст осаждают какие-то темные силы.

Надо уезжать. Мне будет недоставать этого островка, не хватать Пи-Джея и Уолта. Благодаря им я чувствовала себя в безопасности. Они заботились обо мне. И что я буду делать, когда вернусь в Ричмонд? Может быть, сразу же и уеду, да вот только не знаю куда.

Берилл

1

Я положила письма туда, где они лежали, — в бумажный пакет, достала хирургические перчатки, засунула их в свой черный медицинский чемоданчик и, войдя в лифт, спустилась на первый этаж. В морг.

В выложенном плиткой коридоре было еще сыро после недавней уборки, а прозекторскую уже заперли. Выйдя из лифта, я прошла по диагонали к холодильнику из нержавеющей стали и потянула на себя тяжелую, массивную дверь. Изнутри привычно пахнуло холодом и скверным запахом. Долго искать нужную каталку не пришлось, причем я даже не смотрела на бирки — просто узнала торчащую из-под белой простыни тонкую, изящную ступню. Берилл Мэдисон я изучила с головы до пят.

Дымчато-голубые глаза бесстрастно смотрели из-под полуопущенных век; лицо казалось расслабленным, глубокие порезы, большая часть которых пришлась на левую сторону, побледнели. Шею раскроили до спины, перерезав подъязычную мышцу. Девять проникающих ран над левой грудью казались большими красными бутоньерками и располагались почти строго вертикально. Удары наносили быстро, один за другим, и с большой силой — кое-где на коже остались следы рукоятки. Порезы на руках, от запястий до плеч, разнились по длине — от четверти до четырех с половиной дюймов. Всего режущих ран насчитывалось двадцать семь, включая две на спине и не считая колотые на груди и шее, и все их жертва получила, пытаясь защититься от широкого, острого лезвия.

Мне не нужны были ни фотографии, ни диаграммы. Закрыв глаза, я видела перед собой лицо Берилл Мэдисон. Видела во всех отвратительных подробностях, что сделали с ней ненависть и злоба. Левое легкое проколото в четырех местах. Сонная артерия почти перерезана. Пострадали дуги аорты и маммарная артерия, пробиты сердце и околосердечная сумка. К тому моменту когда безумец практически обезглавил жертву, она уже была мертва.

Я пыталась понять, как такое могло случиться. Ей угрожали. Перепуганная до смерти, она сбежала в Ки-Уэст. Берилл Мэдисон не хотела умирать. И погибла в первую же ночь после возвращения в Ричмонд.

Зачем ты впустила его в дом? Почему ты это сделала?

Я поправила простыню и откатила тележку к задней стене холодильника. Завтра после полудня тело кремируют, а прах отправят в Калифорнию. В следующем месяце Берилл исполнилось бы тридцать шесть. Живых родственников у нее, похоже, не осталось, только сводная сестра во Фресно. Тяжелая дверь стальной камеры закрылась с глухим, всасывающим звуком.

Бетон парковочной площадки за офисом службы судебно-медицинской экспертизы прогрелся за день, в воздухе ощущался слабый запах креозота от расположенных неподалеку железнодорожных эстакад. Погода стояла не по сезону теплая. И это под самый Хеллоуин.

Боковая дверь была открыта, один из уборщиков поливал из шланга бетон. Увидев меня, он поднял шланг, так что я прошла под водяной аркой.

— А вы сегодня рано, доктор Скарпетта.

Часы показывали половину пятого, а уходила я обычно не раньше шести.

— Вас подвезти? — спросил уборщик.

— Спасибо, за мной приедут.

Я родилась в Майами, неплохо знала ту часть света, где скрывалась летом Берилл Мэдисон, и легко могла представить Ки-Уэст с его волшебными красками. Закрыв глаза, я видела его яркую зелень, необычайную голубизну неба и закаты, настолько кричаще роскошные, настолько вульгарно-цветистые, что такое могло сойти с рук только Творцу. Уж лучше было бы Берилл Мэдисон оставаться там и никогда не возвращаться в Ричмонд.

Сияющая как черное зеркало, новенькая «корона виктория» неспешно и с достоинством вплыла на стоянку. Ожидая увидеть знакомый потрепанный «плимут», я слегка растерялась, когда оконное стекло «форда» почти бесшумно скользнуло вниз.

— Ждешь автобуса или как?

В отполированной до блеска дверце отразилось мое удивленное лицо. Лейтенант Пит Марино безуспешно пытался изобразить пресыщенность жизнью и равнодушие к ее дарам. Электронный замок открылся с уверенным, твердым щелчком.

— Впечатляет, — сказала я, устраиваясь в шикарном интерьере автомобиля.

— Шла в придачу к назначению. — Он поддал газу. Мотор заревел. — Неплохо, а?

Замученные, хрипящие клячи ушли наконец-то в прошлое — Марино приобрел настоящего жеребца.

Доставая из пачки сигарету, я заметила дырку на приборной панели.

— Откуда это? Пытался подключить мигалку или только электробритву?

— Черт!.. — жалобно простонал лейтенант. — Какой-то придурок слямзил мой прикуриватель. На автомойке. Представляешь? На следующий же день после того, как я ее купил. Жуть, да? Сначала недоумки сломали щеткой антенну, и, пока я прочищал им мозги, кто-то спер прикуриватель. Так расстроился, что…

Иногда Марино напоминал мою мать.

— …увидел чертову дырку уже возле дома. — Он на секунду замолчал и, пока я искала в сумочке спички, выудил из кармана зажигалку и бросил мне на колени. — Как же так, док? А кто божился, что бросает курить?

— Я и бросаю. С завтрашнего дня.

* * *

В тот вечер, когда убили Берилл Мэдисон, мне сначала пришлось высидеть два часа на скучной опере, а потом в дорогущем английском пабе выслушивать напыщенные разглагольствования отставного судьи, поведение которого плохо соответствовало статусу человека, носившего почетный титул «ваша честь». У меня не было с собой пейджера, и полиция вызвала на место преступления моего заместителя Филдинга. Вот почему в дом убитой писательницы я отправлялась впервые.

Виндзор-Фармс не тот район, где убийства — привычное дело. Дома здесь большие, они расположены на идеально ухоженных участках в глубине от дороги. Большинство снабжены охранной сигнализацией и системой кондиционирования, так что открывать окна для проветривания помещения вовсе не обязательно. За деньги бессмертия не приобретешь, но купить некоторую долю безопасности на них можно. Раньше по служебным делам я здесь не бывала.

— Похоже, деньжата у нее водились, — заметила я, когда Марино остановился перед запрещающим знаком.

Старушка с белыми как снег волосами провела мимо пушистого мальтийца. Собачонка уставилась на нас, обнюхала травку и задрала лапу.

— Ну какой от нее толк! — неодобрительно пробормотал Марино, провожая старушку и ее любимца неодобрительным взглядом. — Ненавижу этих шавок. Только и знают, что тявкать до хрипоты да гадить в каждом углу. Хочешь завести собаку — возьми кого-нибудь клыкастого.

— Некоторым они нужны только лишь для компании, — отреагировала я.

— Да уж. — Лейтенант помолчал и, вспомнив мою последнюю реплику, пояснил: — Деньжата у Берилл Мэдисон точно были, но пошли, как я думаю, на строительство своего гнездышка. А все сбережения профукала в Краю Гомосеков.[1] Бумаги еще не разобрали.

— Их кто-то трогал?

— Не похоже. Между прочим, с писательством у нее неплохо получалось. В смысле зелени. Публиковалась под несколькими псевдонимами. Эдер Уайлдс, Эмили Стрэттон, Эдит Монтегю.

Имена ничего мне не говорили. Только Стрэттон показалось знакомым.

— Стрэттон… Ее второе имя.

— Может быть, от него и прозвище? Стро — Соломинка.

— Или оттого, что у нее светлые волосы, — напомнила я.

Волосы у Берилл были цвета меди, с выгоревшими на солнце золотистыми прядями, черты лица ровные и тонкие, фигура хрупкая. Возможно, ее находили красивой. Трудно сказать. Из прижизненных фотографий я видела только одну, на водительском удостоверении.

— Я разговаривал с ее сводной сестрой, — продолжал Марино. — Стро ее называли только близкие. Тот, кому она писала из Ки-Уэста, определенно входил в этот круг. Такое у меня сложилось впечатление. — Он поправил «козырек». — Только вот зачем понадобилось копировать собственные письма? Сколько ни думаю, понять не могу. А ты, док? Тебе попадались люди, которые делают фотокопии личных писем?

— Ты уже сказал, что она вообще много чего хранила.

— Точно. Это мне и не дает покоя. Предположим, тот псих угрожал ей несколько месяцев. Что делал? Что говорил? Не знаю. Ничего этого она не записывала. Ни звонки на магнитофон, ни даже время. Странно, да? Дамочка делает фотокопии личных писем, но не удосуживается записать ни слова из угроз, которыми ее стращал маньяк. Ты что-нибудь понимаешь?

— Не все думают так, как мы с тобой.

Лейтенант покачал головой:

— А я так скажу. Некоторые не думают потому, что голова у них забита кое-чем другим. Чем-то таким, о чем посторонним лучше не знать.

Машина свернула на подъездную дорогу и вскоре остановилась перед дверью гаража. Лужайка заросла травой, ведь за ней некому было ухаживать. Кое-где покачивались под ветром высокие одуванчики. Возле почтового ящика висела табличка с надписью «Продается». Переднюю дверь серого цвета запечатывала желтая полицейская лента.

— Колеса в гараже, — сказал Марино, когда мы вышли. — Очень даже приличная черная «хонда аккорд ЕХ». Думаю, тебе стоит на нее взглянуть. Есть кое-что интересное.

Я остановилась и огляделась. Косые, но еще теплые лучи солнца согревали плечи и шею, хотя в воздухе уже ощущалась прохлада. Нас окружала тишина, нарушаемая лишь нетерпеливым жужжанием осенних насекомых. Я медленно и глубоко вдохнула. Не знаю почему, но на меня вдруг навалилась усталость.

Дом, спроектированный в так называемом интернациональном стиле, отличался упрощенным силуэтом, горизонтальным передним фасадом из больших, опирающихся на пилястры первого этажа окон. Он отдаленно напоминал корабль с открытой нижней палубой. Построенный из плитняка и дорогого дерева, он мог бы принадлежать богатой молодой парочке — просторные комнаты, высокие потолки, много дорогого и неиспользованного пространства. Участок Берилл был последним на Уиндэм-Драйв, и это объясняло тот факт, почему никто ничего не видел и не слышал. С двух сторон его окружали дубы и сосны, создавая естественный барьер между Берилл и ближайшими соседями. Задний двор заканчивался крутым склоном глубокого, заросшего кустами и заваленного булыжниками оврага, за которым начинался, простираясь насколько хватало взгляда, густой, нетронутый лес.

— Черт! Бьюсь об заклад, у нее тут лани под окном ходили, — сказал Марино, когда мы обошли дом. — Ничего местечко, да? Выглядываешь из окна — и весь мир перед тобой. А зимой вид, наверно, вообще потрясающий. Не отказался бы от такой хижины. Разжигаешь камин, наливаешь бурбона в стаканчик, и больше ничего не надо — просто сидишь и смотришь на лес. Похоже, быть богатым не так уж и плохо.

— Особенно если ты при этом еще и жив.

— И то верно, — согласился Марино.

Сухие опавшие листья похрустывали под ногами. Мы обогнули западное крыло. Передняя дверь была на одном уровне с патио, и я заметила в ней «глазок». Он таращился на меня как пустой, невидящий глаз. Марино щелчком отбросил окурок, и тот, описав дугу, упал в траву. Пиджак лейтенант снял, оставшись в белой рубашке с короткими рукавами, расстегнутой вверху и смявшейся у левого плеча, где висела кобура. Над ремнем зеленовато-синих брюк колыхался живот.

Порывшись в карманах, Марино выудил ключ с желтой полицейской биркой и стал возиться с замком. Меня уже не впервые поразили его руки. Огромные, заскорузлые, сильные, они напоминали бейсбольные рукавицы. Ни музыкант, ни дантист из него никогда бы не получился. Лет пятидесяти с небольшим, с редеющими седыми волосами и давно потерявшим товарный вид лицом, лейтенант выглядел достаточно грозно, чтобы посеять сомнения в душе самого отчаянного правонарушителя. Большим копам вроде него драться приходится редко. Уличная шпана с появлением такого представителя закона обычно затихает, засовывая браваду в задний карман.

Мы вошли в прихожую и, остановившись в прямоугольнике света, натянули перчатки. В доме присутствовал тот характерный запах пыли, плесени и залежалого сыра, который сам собой появляется в запертых надолго помещениях. Хотя прибывшая по вызову оперативная бригада отдела ричмондского полицейского управления провела здесь несколько часов, все осталось на своих местах. Марино заверил меня, что дом выглядит точно так, как и при обнаружении тела Берилл Мэдисон двумя днями раньше. Он закрыл дверь и включил свет.

— Как видишь, — голос запрыгал эхом между стенами, — она впустила его сама. Никаких признаков взлома и насильственного проникновения не обнаружено. В доме установлена система сигнализации повышенного, тройного уровня надежности. — Марино привлек мое внимание к панели на стене возле входной двери. — Сейчас она отключена, но когда мы приехали сюда в тот вечер, завывала на полную. В общем-то поэтому ее и нашли так быстро.

Все началось со звонка. В начале двенадцатого ночи один из соседей Берилл набрал «911» и сообщил, что уже полчаса слышит вой сирены. К дому направили патрульную машину. Передняя дверь была приоткрыта. Через пару минут патрульный связался с участком и затребовал подкрепления.

В гостиной царил совершенный хаос. Стеклянный кофейный столик лежал на боку, выставив вперед свои хрупкие ножки. Коврик устилали осколки хрустальной пепельницы, пары стеклянных чаш в стиле ар-деко, цветочной вазы и растрепанные журналы. У стены — перевернутое кресло, обитое голубой кожей. Рядом — подушка от такого же голубого диванчика. На белой стене, слева от ведущей в холл двери, — темные пятна засохшей крови.

— Сигнализация срабатывает сразу или с задержкой? — спросила я.

— С задержкой. Дверь открывается, она срабатывает и жужжит секунд пятнадцать, прежде чем включиться на полную силу. Так что времени, чтобы ввести код, вполне достаточно.

— Тогда получается, что она открыла дверь, отключила сигнализацию, впустила гостя и снова ее включила, пока он был еще здесь. В противном случае сигнализация не сработала бы после того, как он ушел. Интересно.

— Да уж, интересней некуда.

Мы стояли в гостиной у опрокинутого стеклянного столика, припорошенного темно-серым порошком. Журналы на полу, новостные и литературные издания были далеко не новые.

— А свежие газеты и журналы кому-нибудь попадались? Если она купила здесь местную газету, то могла увидеть какой-то материал. Куда она отправилась, сойдя с самолета? Не мешало бы проверить.

Марино поиграл желваками. Он не терпел, когда ему указывали, что и как делать.

— Кое-что нашли в спальне наверху, там, где она оставила сумки и «дипломат». Обе газеты местные. «Майами геральд» и какой-то «Обзор» с перечислением всей предлагающейся к продаже недвижимости. Может, подумывала перебраться в Ки-Уэст? И та и другая вышли в понедельник. Скорее всего, она и купила их уже в самый последний момент перед посадкой, в аэропорту, когда возвращалась в Ричмонд.

— Хотелось бы узнать, что говорит ее риэлтор…

— Ничего, — перебил Марино. — Ему сказать нечего. Утверждает, что понятия не имел, куда Берилл уезжала, а в доме после ее отъезда побывал только раз. Им интересовалась одна молодая парочка. Цена показалась завышенной, и дальше разговора дело не пошло. Берилл просила за дом триста тысяч зеленых. — Он огляделся, с трудом сохраняя непроницаемое выражение на своем суровом лице. — Похоже на то, что теперь кто-то неплохо погреет руки.

— Вечером в аэропорту Берилл взяла такси. — Я упрямо старалась следовать за фактами и не давать Марино отвлекаться.

Он вытряхнул из пачки сигарету и ткнул ею, как указкой.

— Да. Квитанцию нашли вон там, в холле, на столике у двери. Таксиста уже проверили. Парня зовут Вудро Ханнел. Тупой как пробка. Сказал, что стоял в очереди на стоянке в аэропорту. Она села в его машину около восьми. В самый дождь. Высадил ее здесь, возле дома, минут через сорок. У нее было два чемодана. Парень донес их до двери и уехал. Заплатила двадцать шесть баксов, включая чаевые. Примерно полчаса спустя он уже взял другого пассажира. Там же, в аэропорту.

— Ты уверен или полагаешься только на то, что он сказал?

— Конечно, уверен. — Марино помял сигарету, постучал фильтром по пальцу. — Мы все проверили. Ханнел сказал правду. Дамочку он не трогал. Да и времени у него не было.

Я проследила за его взглядом и увидела темные пятна возле двери. Убийца наверняка перепачкался в крови. Таксист в окровавленной одежде вряд ли сел бы за руль и преспокойно вернулся в аэропорт за другим пассажиром.

— Дома она пробыла недолго. Приехала около девяти, а сосед позвонил в одиннадцать. К тому времени, по его словам, сигнализация работала уже полчаса, значит, убийца ушел около половины одиннадцатого.

— Верно, — согласился Марино. — Вот тут и начинается самое непонятное. Судя по тем письмам, леди кого-то боялась. И вот она возвращается тайком в город, запирается в доме, даже кладет сдачу, три восемьдесят, на кухонный стол — я тебе потом покажу — и вдруг… Звонок в дверь или что? Так или иначе, она впускает этого психа в дом и переустанавливает сигнализацию. О чем это говорит? О том, что они были знакомы.

— Я бы не стала категорически исключать незнакомца. Если он вел себя прилично и не показался ей подозрительным, она, возможно, поверила ему и почему-то впустила.

— В такой-то час? — Лейтенант с сомнением покачал головой. — С какой стати? Что он мог предложить? Подписку на журнал? Шоколадный батончик? В десять часов вечера?

Я не ответила. Потому что не знала, что ответить.

Мы остановились у двери, ведущей в холл.

— Это первая кровь, — сказал Марино, указывая взглядом на засохшие пятна на стене. — Здесь он ее ударил. Она побежала, он за ней. С ножом.

Я представила раны на лице и руках Берилл.

— Думаю, порезал ей левую руку, или лицо, или спину. Кровь на стене — капли с лезвия. Он замахнулся для второго удара, а капли с лезвия полетели на стену.

Пятна были эллиптической формы, около шести миллиметров в диаметре, и все более удлинялись по мере удаления от двери. Растянулись они никак не меньше чем на десять футов. Нападавший размахивал орудием убийства, как теннисист ракеткой. Какое чувство руководило им? Не злость, в этом я уже не сомневаюсь. Здесь было кое-что похуже.

Почему она его впустила?

— Судя по расположению пятен, он был здесь. — Марино отошел на несколько ярдов и остановился слева от двери. — Бьет ее еще раз, ранит, нож продолжает движение, и капли летят на стену. Следы, как видишь, начинаются отсюда. — Лейтенант указал на верхние пятна, находящиеся почти на высоте головы. Заканчивался кровавый пунктир в нескольких дюймах от пола. Марино с вызовом посмотрел на меня. — Ты ее осматривала. Что думаешь? Левша или нет?

Копы всегда об этом спрашивают. И сколько им ни объясняй, что гаданием я не занимаюсь, они все равно продолжают этим интересоваться.

— По одному лишь расположению пятен определить невозможно. — Во рту стало сухо, словно я наглоталась пыли. — Все зависит от положения убийцы относительно жертвы. Что касается колотых ран на груди, то они нанесены с небольшим наклоном слева направо. Так мог бы нанести удар левша. Но опять-таки все зависит от его положения относительно жертвы.

— Мне показалось интересным, что порезы есть только на левой стороне тела. Представьте, она убегает. Он нападает слева, а не справа. Нетрудно сделать вывод: убийца — левша.

— Все зависит от положения жертвы и нападающей стороны относительно друг друга, — снова, но уже нетерпеливо повторила я.

— Да, я понял, — буркнул Марино. — Все от чего-то зависит.

Пол в коридорчике был деревянным. Обведенные мелом пятна крови вели к лестнице футах в десяти налево от нас. Берилл бежала туда, к лестнице. Страх сильнее боли, и он гнал ее наверх. Почти у каждой ступеньки на левой стене остались длинные следы перепачканных кровью пальцев.

Черные пятна на полу, на стенах, на потолке. Берилл добежала до конца верхнего холла, где убийца оттеснил ее в угол. Здесь крови было много. Погоня возобновилась, когда она, наверное, проскочила мимо него в спальню и перебралась через кровать. Преследователь кровать обошел. Здесь Берилл швырнула в него «дипломат», или, что вероятнее, «дипломат» лежал на кровати и его просто сбросили оттуда. Полицейские нашли кейс с открытой крышкой на полу. Здесь же валялись высыпавшиеся бумаги, в том числе фотокопии писем из Ки-Уэста.

— Кроме писем было что-то еще? — спросила я.

— Квитанции, пара путеводителей, брошюра с картой города. Если хочешь, сделаю фотокопии.

— Пожалуйста.

— И еще стопка отпечатанных листов на туалетном столике. Вон там. Может быть, то, что она писала в Ки-Уэсте. На полях много карандашных пометок. Отпечатков нет, по крайней мере таких, которые могли бы о чем-то сказать. Пара мазков, непригодных для идентификации.

На кровати остался только голый матрас; покрывало и простыни со следами крови отправили в лабораторию. Силы иссякли, Берилл теряла контроль, слабела. Она выбралась в холл, где и упала — я помнила эту фотографию — на молитвенный коврик. На полу остались отпечатки ее окровавленных ладоней. Берилл еще смогла заползти в гостевую спальню за ванной, и там наконец ее настигла смерть.

— Я так думаю, — говорил Марино, — для него весь кайф был в погоне. Он мог бы схватить ее и убить сразу, еще в гостиной, но хотел растянуть удовольствие. Может, еще и ухмылялся при этом. Она кричит, убегает, падает, умоляет, а он идет за ней и улыбается. Потом она валится, и все — шоу закончено. Здесь он ее и добивает.

Комната была холодная, с преобладанием бледно-желтого цвета оттенка январского солнца. На деревянном полу у двуспальной кровати чернела высохшая лужа, на побеленной стене — черные полосы и брызги. Я помнила фотографии — Берилл лежит на спине, раскинув ноги, руки за головой, лицо повернуто к зашторенному окну. Без одежды. Рассматривая снимки, я не смогла определить даже цвет ее волос — видела только красное. Возле тела полицейские нашли окровавленные брюки. Блузка и белье исчезли.

— Ты упомянул таксиста, Ханнела, или как его там… Он запомнил, в чем она была одета, когда села к нему в аэропорту?

Марино пожал плечами:

— Было уже довольно темно. Парень сказал, что она была вроде бы в слаксах и куртке. Слаксы нашли рядом, а куртка висела на стуле в спальне. Так что, похоже, переодеться она не успела. Наверное, просто сняла куртку, бросила на стул и занялась чем-то. Блузку, белье, что-то еще, если что и было, убийца забрал с собой.

— Сувенир.

Марино стоял, вглядываясь в темное пятно на полу.

— По-моему, дело было так. Он валит ее здесь, срывает одежду, насилует или пытается это сделать. Потом бьет ножом в грудь и режет горло. Жаль только, не наследил. — Лейтенант имел в виду, что взятые мазки дали отрицательный результат на сперму. — Так что на ДНК рассчитывать не приходится.

— Если только мы не найдем его крови, — заметила я. — В противном случае о ДНК можно забыть.

— Волос тоже нет.

— Нет. Те, что нашли, принадлежат жертве.

В притихшем доме наши голоса звучали неестественно громко. Всюду, куда ни посмотри, взгляд натыкался на жуткие пятна. Я видела их, и перед глазами тут же вставала страшная картина: колотые раны на груди, отпечатавшиеся на коже следы рукоятки, зияющая, разверзшаяся, как распахнутый в крике рот, рана на шее. Я вышла в холл. Пыль раздражала легкие. Дышать становилось все труднее.

— Покажите, где нашли ее оружие.

Прибыв на место преступления, полицейские обнаружили автоматический пистолет Берилл на кухонном столе, рядом с микроволновкой. Пистолет был заряжен и стоял на предохранителе. Отпечатки на нем принадлежали убитой.

— Коробку с патронами она держала в столе около кровати, — сказал Марино. — Там же, наверное, лежал обычно и пистолет. Леди вернулась домой, отнесла наверх сумки, разобрала вещи, бросила тряпки в корзину в ванной и поставила в шкаф чемоданы. Тогда же, наверное, достала оружие. Значит, нервничала. Сильно нервничала. Бьюсь об заклад, дамочка проверила все комнаты и только потом спустилась. Будешь спорить, док?

— Хотела бы, да не могу.

Он огляделся.

— А сюда зашла, может быть, для того, чтобы перекусить.

— Может быть, да. А может быть, нет. В любом случае содержимое желудка не превысило пятидесяти миллиметров, то есть менее двух унций темно-бурой жидкости. Если она что-то и съела, пища к моменту смерти — или, точнее, к моменту нападения — успела полностью перевариться. Острый стресс или страх останавливает пищеварение. Если бы она что-то съела дома, пища осталась бы в желудке.

— Да тут и пожевать-то особенно нечего, — заметил Марино и, словно желая подчеркнуть важность этой детали, открыл холодильник.

Внутри мы увидели сморщенный лимон, два брикетика масла, кусочек заплесневевшего сыра «хаварти», приправы и бутылку тоника. В морозильной камере нашлось несколько упаковок куриных грудок, пара коробок «Ле меню» и рубленый бифштекс. Кулинария, очевидно, не являлась источником удовольствия для Берилл. Это была неизбежная необходимость. Я знала, как выглядит моя собственная кухня. Эта же угнетала своей стерильной чистотой. В просачивающихся через серые жалюзи полосках жидкого света висели редкие пылинки. Раковина и сливная полка были пустыми и сухими. Кухонная техника присутствовала здесь разве что в качестве украшения.

— А может, ей захотелось выпить, — продолжал делиться мыслями Марино.

— Тест на алкоголь отрицательный, — отмела я его предположение.

— Это еще не значит, что малышка не собиралась опрокинуть рюмашку.

Он открыл шкафчик над раковиной. Свободного места на трех полках почти не было: «Джек Дэниелс», «Чивас ригал», «Танкрей» и много еще чего. Мое внимание привлекла бутылка гаитянского рома «Барбанкур» пятнадцатилетней выдержки, стоявшая на верхней полке. Стоил он не меньше марочного шотландского виски.

Я сняла бутылку с полки и поставила ее на стол. Гербовая марка отсутствовала, печать вокруг позолоченной пробки осталась нетронутой.

— Думаю, это ее недавнее приобретение. Скорее всего, купила в Майами.

— То есть привезла с собой из Флориды?

— Наверное. Ясно только, что в выпивке она разбиралась. «Барбанкур» — отличная вещь.

— Тебе, док, виднее, — съязвил Марино. — Ты же у нас знаток.

Бутылка с ромом была чистая, хотя те, что стояли рядом, успели покрыться слоем пыли.

— Возможно, Берилл пришла в кухню именно за этим, — продолжала я. — Отнесла ром. Или подумывала побаловать себя парой глоточков на ночь. И тут в дверь позвонили.

— Может быть. Только это все равно не объясняет, почему она оставила оружие на столе, а не захватила с собой, когда пошла открывать. Она ведь кого-то боялась, верно? Вот почему я склоняюсь к мысли, что дамочка ждала гостей и знала убийцу. Подумай сама, док. Посмотри на все эти дорогущие бутылки. Она что же, по-твоему, пила в одиночку? Сомневаюсь. Логичнее предположить, что писательница все же позволяла себе немного развлечься в мужской компании. Может, тот, кого она ждала, ее и пришил.

— Другими словами, ты полагаешь, что убийца тот самый «М»? — спросила я.

— А ты такую возможность исключаешь?

В голосе лейтенанта появились агрессивные нотки. Он все еще мял незажженную сигарету, и это потихоньку начинало действовать мне на нервы.

— Я никаких возможностей не исключаю. И вполне, например, допускаю, что она вообще никого не ждала. Принесла в кухню бутылку, поставила на полку и, может быть, раздумывала, стоит ее открывать или нет. Нервничала — отсюда и пистолет на столе. Звонок или стук ее напугал…

— Точно, — перебил меня Марино. — Напугал. Тогда почему она пошла открывать эту чертову дверь, а пистолет оставила на столе?

— Она практиковалась?

— Практиковалась? — Лейтенант удивленно посмотрел мне в глаза. — В чем?

— В стрельбе.

— Черт… не знаю…

— Если Берилл не практиковалась, то еще не выработала в себе рефлекс. Постоянно держать при себе оружие не стало для нее автоматическим и необходимым действием. Ей приходилось напоминать себе об этом. Многие женщины носят с собой в сумочке газовый баллончик. Тем не менее пользуются им для самозащиты лишь некоторые из них. Остальные вспоминают про баллончик слишком поздно, потому что у них не сформирован навык самозащиты.

— Ну, не знаю…

Марино, может быть, и не знал, но я знала это точно. У меня в сумочке постоянно лежал револьвер «рюгер», заряженный патронами «силвертип» и обладающий огромной убойной силой. Но оружие я носила только потому, что регулярно, по нескольку раз в месяц, ходила в тир. Оставаясь одна дома, я чувствовала себя гораздо увереннее и комфортнее, когда рядом со мной лежал револьвер.

Было и еще кое-что. Я подумала о каминных принадлежностях, которые видела на стойке в гостиной. Там же, в той самой комнате, Берилл отбивалась от убийцы, но при этом ей и в голову не пришло воспользоваться кочергой или лопаткой для угля. У нее отсутствовал защитный рефлекс. Вместо того чтобы обороняться и драться, она предпочла прятаться и убегать. Сначала она убегала в Ки-Уэст, потом — по лестнице в спальню.

— Возможно, она плохо владела оружием, — объяснила я. — Не привыкла к нему. Представь ситуацию. В дверь звонят. Берилл вздрагивает. Ей уже страшно. Так страшно, что она забывает о пистолете. Она идет в гостиную и смотрит в «глазок». Мы не знаем, кого она там увидела, но с ним ее страхи никак не связаны. По крайней мере, Берилл доверяла ему настолько, что впустила в дом. Об оружии она забыла.

— Может, так оно и было. Или же она его ждала, — не уступал Марино.

— Допускаю. Но только при условии, что этот человек знал о ее возвращении.

— Значит, знал.

— И тогда, может быть, он и есть тот самый «М». — Сказав то, что лейтенант так хотел услышать, я поставила бутылку на место.

— Вот именно. Самое разумное объяснение, верно?

Я закрыла шкафчик.

— Ее терроризировали на протяжении нескольких месяцев. Она жила в постоянном страхе. В близкого друга верится с трудом, а появление незнакомого или малознакомого человека развеять ее подозрительность не могло.

Марино насупился, взглянул на часы и полез в карман за ключами. Берилл открыла дверь незнакомцу? Бессмыслица. Но еще бессмысленней предполагать, что такое мог сотворить с ней человек, которому она доверяла. Почему она его впустила? Я снова и снова задавала себе этот вопрос и не находила ответа.

Дом соединялся с гаражом коротким крытым переходом. Солнце уже спряталось за деревьями.

Громко щелкнул замок.

— Я сам зашел сюда только перед тем, как позвонить тебе, — сказал Марино. — Можно, конечно, было бы сделать это и раньше, но зачем? — Он пожал могучими плечами, словно желая убедить меня, что плечи эти при желании способны не только сорвать с петель дверь, но свалить дерево или сдвинуть мусорный контейнер. — Она сюда не заходила с тех самых пор, как уехала во Флориду. Ключ нашли не сразу.

Такого гаража я еще не видела: стены обиты деревянными панелями, на полу — изображение дракона, выложенного дорогой итальянской плиткой.

— Даже не верится, что это предназначалось для гаража. — Я покачала головой.

— Дверь гаражная. — Лейтенант вытащил еще какие-то ключи. — Неплохое местечко, а? И только для того, чтобы ваша тачка не промокла от дождя.

В гараже явно недоставало свежего воздуха и пахло пылью, зато не было ни пятнышка грязи. Отсутствовали и привычные для такого помещения вещи: газонокосилки или другие хозяйственные инструменты. Только в углу нашлось место для щетки и садовых грабель. Гараж скорее напоминал выставочный зал автосалона, в центре которого красовалась черная «хонда». Сияющая чистотой, машина выглядела совершенно новой, как будто на ней и не ездили.

Марино открыл переднюю дверцу:

— Будьте добры, садитесь.

Я без колебаний опустилась на мягкое сиденье, обтянутое кожей цвета слоновой кости.

Лейтенант отступил от машины.

— Ты просто посиди, ладно? Освойся. Оглядись. Постарайся ее почувствовать. А потом скажи, что приходит на ум.

— Хочешь, чтобы я ее завела?

Марино подал ключ.

— Тогда, пожалуйста, открой гаражную дверь, чтобы мы здесь не задохнулись.

Он нахмурился, оглянулся и, отыскав взглядом панель, нажал нужную кнопку.

Машина завелась, что называется, с пол-оборота. Двигатель сначала рыкнул, потом довольно заурчал. Заработало радио, зашумел кондиционер. Топливный бак был полон на четверть, спидометр показывал, что «хонда» прошла меньше семи тысяч миль, верхний люк оставался в приподнятом положении. На приборной панели лежала квитанция из химчистки, датированная 11 июля, когда Берилл сдала туда юбку и жакет. Вещи она, наверное, так и не успела забрать. На пассажирском сиденье я нашла чек из магазина от 12 июля. В тот день, в десять сорок, Берилл купила кочан салата, помидоры, огурцы, рубленый бифштекс, сыр, пакет апельсинового сока и пачку мятных конфеток. Покупка обошлась ей в десять долларов и тринадцать центов. Сдача с десятки составила восемьдесят семь центов.

Под чеком лежал узкий белый конверт. Пустой. Пустым оказался и светло-коричневый футляр из-под солнцезащитных очков «Рэй-Бэн».

На заднем сиденье я обнаружила теннисную ракетку «Уимблдон» и смятое белое полотенце. По махровой кайме маленькими синими буквами шла надпись «Теннисный клуб „Уэствуд“». Это же название было и на красной виниловой сумочке, лежавшей в шкафу в спальне Берилл.

Верный себе, самое главное Марино приберег «на потом». Я знала, что лейтенант уже все просмотрел и хочет, чтобы я увидела то же самое и высказала свое мнение. То, что он показывал, не было уликами. Убийца не заходил в гараж. Марино бросал приманку. Точнее, размахивал ею передо мной с того момента, когда мы вошли в дом. Меня эта привычка, мягко говоря, постоянно раздражала.

Я выключила двигатель, вышла из машины и толкнула дверцу, которая не захлопнулась, а закрылась, мягко, солидно, едва слышно.

Лейтенант выжидающе смотрел на меня.

— Есть пара вопросов.

— Валяй, док.

— «Уэствуд» — эксклюзивный клуб. Она была его членом?

Кивок.

— Ты проверил, когда она приходила туда в последний раз?

— В пятницу, двенадцатого июля, в десять утра. Занималась с инструктором. Брала один урок в неделю. Больше ни с кем не играла.

— Насколько я помню, Берилл вылетела из Ричмонда рано утром в субботу, тринадцатого июля, и прибыла в Майами в начале первого.

Снова кивок.

— Итак, она позанималась с инструктором и отправилась прямиком в магазин. Потом, вероятно, сходила в банк. Так или иначе, но в какой-то момент после похода в магазин Берилл вдруг решила уехать из города. Если бы она хотела остаться, вряд ли стала бы запасаться продуктами. Съесть купленное она не успела, продукты в холодильник тоже не убрала. Очевидно, выбросила все, кроме бифштекса, сыра и, возможно, мятных конфет.

— Вполне логично, — бесстрастно заметил Марино.

— Футляр от очков и прочие вещи остались на сиденье, — продолжала я. — Радио и кондиционер включены. Люк приоткрыт. Получается, что Берилл въехала в гараж, выключила двигатель и, не снимая очков, прошла в дом. Вопрос: не случилось ли что-то за то время, пока она возвращалась из теннисного клуба?

— Точно, док. У меня на этот счет сомнений нет. Обойди машину. Посмотри с другой стороны. Обрати внимание на дверцу.

Я обошла.

И все мои мысли тут же раскатились, как шары на бильярдном столе. На блестящей черной краске прямо под ручкой кто-то процарапал имя «Берилл» и заключил его в сердечко.

— Ничего себе шуточка, а? Из разряда тех, от которых мороз по коже.

— Если он сделал это, пока машина стояла на стоянке у клуба или возле магазина, его могли заметить. Скорее всего, заметили бы.

— Наверное. А раз не заметили, значит, он сделал это раньше. — Марино помолчал, сосредоточенно рассматривая рисунок. — Ты, док, давно смотрела на свою дверцу с другой стороны?

Несколько дней назад? Или даже неделю?

— Наша дамочка отправилась в бакалейный. — Лейтенант прикурил наконец проклятую сигарету. — Купила не так уж много. — Он жадно, глубоко затянулся. — Скорее всего, покупки поместились в один пакет, так? Моя жена, когда у нее один или два пакета, обычно ставит их на коврик или на свободное переднее сиденье. Вот и Берилл, наверное, обошла машину, чтобы открыть дверцу и поставить пакет. Стала открывать дверцу и увидела эту надпись. Может быть, она знала, что послание ей оставили в тот самый день. Может, не знала. Не важно. Но испугалась девочка сильнее некуда. Запаниковала. Что она делает дальше? Мчится домой или, возможно, в банк. Заказывает билет на ближайший рейс из Ричмонда и летит во Флориду.

Выйдя из гаража, мы направились к машине лейтенанта. Уже наступили сумерки, и температура воздуха быстро падала. Марино завел мотор, а я еще раз посмотрела на дом Берилл Мэдисон. Его острые углы размывала темнота, со стены смотрели черные провалы окон.

Внезапно над входом и в гостиной загорелся свет.

— Вот черт! — пробормотал Марино. — Так и напугать можно.

— Таймер, — сказала я.

— Все равно не смешно.

2

В долгом пути до дома меня сопровождала повисшая над Ричмондом полная луна. Свет фар выхватывал из темноты припозднившихся шутников с отвратительно корчившимися масками. Наверняка звонили сегодня и в мою дверь. В канун Дня Всех Святых мой дом пользовался особой популярностью, поскольку я, не имея собственных детей, всегда щедро одаривала конфетами соседских. Припасенные заранее и оставшиеся нераспакованными четыре пакета со сладостями придется раздать утром сотрудникам.

Телефон зазвонил, когда я только поднималась по ступенькам, но мне все же удалось схватить трубку до включения автоответчика. Голос показался сначала незнакомым.

— Кей? Это Марк. Слава богу, ты дома.

У меня перехватило дыхание.

Ощущение было такое, что Марк Джеймс говорил как будто со дна пустой цистерны. Звуковым фоном служил шум проносящихся машин.

— Где ты? — с трудом проговорила я, понимая, что не смогла скрыть нервозность.

— На Девяносто пятой, примерно в пятидесяти милях к северу от Ричмонда.

Я опустилась на край кровати.

— В телефонной будке, — продолжал Марк. — Объясни, как к тебе проехать. — В трубке зашумело, и он сделал паузу. — Мне нужно срочно с тобой повидаться. Я провел всю неделю в Вашингтоне, сегодня несколько раз пытался до тебя дозвониться, в конце концов решил рискнуть и взял машину. Ты не против?

Что я могла ответить?

— Посидим, выпьем, вспомним былое, — бубнил он. Тот, кто когда-то разбил мое сердце. — Я уже заказал номер в «Рэдиссоне». Завтра утренним рейсом вернусь в Чикаго. Подумал, что… Вообще-то мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Обсуждать что-то с Марком? Я не представляла, что́ мы можем обсуждать.

— Так ты не против? — снова спросил он.

Конечно, я была против! Еще как против!

— Разумеется, Марк. Буду рада тебя видеть.

Дав необходимые инструкции, я положила трубку и прошла в ванную: освежиться и подумать. Пятнадцать лет назад мы вместе учились в Школе права. Немалый срок. Золото волос потускнело под дымкой пепла. Голубизна глаз утратила сияние и блеск. За все эти годы мы ни разу не виделись. Беспристрастное зеркало ежедневно напоминало, что мне уже никогда не будет тридцать девять и что существует такая штука, как подтяжка лица. Марк остался в моей памяти двадцатичетырехлетним парнем, таким, каким и был в тот год, когда стал объектом страсти и зависимости, которые и привели меня в конце концов к полнейшему отчаянию. После того как все кончилось, у меня не осталось ничего, кроме работы.

Оказалось, что он по-прежнему быстро ездит и любит красивые автомобили. Не прошло и сорока пяти минут, как я открыла переднюю дверь и увидела его выходящим из взятого напрокат «стерлинга». Передо мной был тот Марк, каким я его помнила: подтянутый, высокий, с уверенной походкой. Легко взбежав по ступенькам, он сдержанно улыбнулся. Мы неуклюже обнялись и на секунду задержались в фойе, немного смущаясь и не зная, что сказать друг другу.

— По-прежнему предпочитаешь скотч? — спросила наконец я.

— В этом отношении ничего не изменилось, — ответил он, следуя за мной.

Достав из бара бутылку «Глен», я машинально приготовила скотч точно так, как готовила его много лет назад: на два пальца виски, лед и немного сельтерской. Двигаясь по кухне, я ощущала на себе его взгляд. Марк кивнул, взял стакан и, опустив глаза, медленно покачал его, как делал всегда в минуты напряжения. А я смогла наконец как следует рассмотреть знакомое лицо. Тонкие черты, высокие скулы, ясные серые глаза — все осталось прежним, и только на висках проступила седина.

Мой взгляд скользнул на кружащийся в стакане кусочек льда.

— Так ты работаешь в какой-то чикагской фирме?

Он откинулся на спинку стула, поднял голову и кивнул.

— Занимаюсь апелляциями, иногда выступаю в суде. Некоторое время назад случайно наткнулся на Дайснера. От него и узнал, что ты в Ричмонде.

Дайснер занимал в Чикаго должность главного судмедэксперта. Мы встречались на нескольких конференциях и даже работали в каком-то комитете. Он ни разу не упомянул, что знает Марка Джеймса. Откуда Дайснеру стало известно о нашем давнем знакомстве, для меня было загадкой.

Словно прочитав мои мысли, Марк объяснил:

— Я как-то рассказал ему, что знаю тебя по Школе права, и теперь он сам при случае всегда старается уколоть меня этим.

В это я могла поверить. Дайснер не отличался деликатностью, был агрессивен, как молодой козел, и не питал симпатии к адвокатам. Некоторые из его реплик и выходок в зале суда даже стали легендами.

— Как и большинство судмедэкспертов, Дайснер был склонен принимать сторону обвинения, и каждый, кто представляет убийцу, по его мнению, был плохим парнем. Он частенько разыскивает меня только для того, чтобы поведать о твоей очередной публикации или каком-нибудь жутком деле с твоим участием. Доктор Скарпетта. Знаменитая доктор Скарпетта. — Марк рассмеялся, но глаза его остались серьезными.

— Несправедливо говорить, что мы, судмедэксперты, всегда принимаем сторону обвинения, — ответила я. — Такое впечатление создается из-за того, что, когда улики на стороне защищающей стороны, дело просто не доходит до суда.

— Кей, я и сам все прекрасно знаю, — заметил он с легкой досадой, как человек, чью шутку просто не поняли. — Мне ясна твоя позиция. И на твоем месте я бы тоже стремился к тому, чтобы посадить всех этих ублюдков на горячую сковороду и отправить в пекло.

— Да, Марк, тебе ясна моя позиция, — начала я и остановилась.

Боже, все тот же старый спор. Невероятно. Мы пробыли вместе меньше пятнадцати минут, а уже схватились из-за того, из-за чего когда-то разошлись. Именно в этом вопросе нам никогда не удавалось достичь согласия. К тому времени когда мы познакомились в Джорджтаунской школе права, я уже была доктором медицины и вдоволь насмотрелась на темную сторону жизни, видела жестокость и трагедии невинных. Я своими руками прикасалась к окровавленным останкам. Для Марка же, блестящего выпускника престижного университета ассоциации «Лиги плюща», наихудшим преступником был тот, кто поцарапал гвоздем крыло его «ягуара». Адвокатом он собирался стать только потому, что адвокатами были его отец и дед. Я была католичкой — Марк протестантом. Я итальянкой — он англосаксом до мозга костей. Я выросла в бедной семье — Марк в одном из престижных кварталов Бостона. Когда-то я верила, что наш союз освящен Небесами.

— Ты не изменилась, Кей. Все такая же. Разве что, пожалуй, стала решительней. Жестче. Не хотел бы я столкнуться с тобой в суде.

— Я себя жесткой не считаю.

— Не принимай за критику. Я лишь хотел сказать, что выглядишь ты потрясающе. — Он пробежал взглядом по кухне. — Похоже, у тебя все в порядке. Счастлива?

— Мне нравится в Вирджинии. — Я отвела глаза. — Жаловаться не приходится. Разве что на зимы. Но Чикаго в этом отношении даст Ричмонду сто очков вперед. Там ведь зима шесть месяцев в году. И как только ты такое выносишь?

— Сказать по правде, до сих пор не привык. Тебе бы там не понравилось. Такой тепличный цветок, как ты, не протянул бы в Чикаго и месяца. — Он сделал глоток скотча. — Не замужем?

— Была.

— Хм-м-м. — Он наморщил лоб, припоминая что-то. — Тони… как же его? Помню, ты начала с ним встречаться… Да, Бенедетти. Не ошибся? Ты начала встречаться с ним на третьем курсе.

Вообще-то Марк меня удивил. Не думала, что он заметил. И уж тем более помнит.

— Мы развелись. Давно.

— Сочувствую, — тихо сказал он.

Я потянулась за стаканом.

— Встречаешься с кем-нибудь? — спросил Марк. — Есть на примете приятный парень?

— В данный момент ни с кем не встречаюсь И на примете никого нет. Ни приятных, ни иных.

Раньше бы Марк рассмеялся. Сейчас лишь сухо заметил:

— Я едва не женился пару лет назад, но не сложилось. Точнее, если уж быть честным до конца, в последний момент я просто запаниковал.

Мне как-то не верилось, что Марк так ни разу и не женился. И он снова будто прочел мои мысли.

— Это случилось уже после смерти Джанет. — Он помолчал, потом добавил: — Она умерла.

— Джанет?

Тающий кусочек льда застучал о стенку стакана.

— Мы познакомились уже после Джорджтауна, в Питсбурге. Она работала адвокатом по налоговым делам в одной фирме.

Я пристально посмотрела на него, удивленная тем, что вижу. Марк изменился. Та внутренняя сила, что когда-то привлекла меня к нему, ощущалась в нем и теперь, но стала иной. Может быть, более темной.

— Дорожное происшествие, — пояснил он. — Субботний вечер. Джанет отправилась за попкорном. Мы собирались посмотреть какой-то фильм. Пьяный водитель вылетел на ее полосу. У него даже фары не горели.

— Господи, Марк. Мне очень жаль. Это ужасно.

— Прошло уже восемь лет.

— Детей не было? — тихо спросила я.

Он покачал головой.

Некоторое время мы оба молчали.

— Моя фирма открывает представительство в округе Колумбия, — сказал Марк, когда наши взгляды встретились.

Я промолчала.

— Не исключено, что меня переведут туда. В последнее время творится что-то невероятное. Настоящая экспансия. Взяли сотню с лишним юристов, открыли офисы в Нью-Йорке, Атланте, Хьюстоне.

— И когда собираешься переехать? — спокойно спросила я.

— Думаю, к началу следующего года.

— Так ты уже твердо решил?

— Понимаешь, Кей, я сыт по горло этим чертовым Чикаго. Надо сменить обстановку. Хотел предупредить тебя заранее, поэтому и приехал. Ну, есть и еще одна причина, но эта главная. Представляешь, я перебираюсь в Ди-Си[2] и мы сталкиваемся в каком-нибудь ресторане или театре. Я буду жить в Северной Вирджинии, у тебя офис в Северной Вирджинии. Всякое случается. Мне бы не хотелось сюрпризов.

Я представила себе, как сижу в Центре Кеннеди и замечаю впереди Марка, склонившегося к ушку своей миленькой юной подружки. Старая боль напомнила о себе, и я ощущала ее почти физически. У Марка соперников не было — все мои эмоции сфокусировались исключительно на нем. Поначалу какая-то часть меня понимала, что чувство это не было взаимным. Потом смутное ощущение сменилось уверенностью.

— Это главная причина, — повторил он тоном адвоката, приступающего к изложению сути дела в суде. — Но есть и кое-что еще, не имеющее никакого отношения к нам лично.

Я молчала.

— Пару дней назад, здесь, в Ричмонде, убили одну женщину. Берилл Мэдисон…

Очевидно, я не смогла скрыть изумления, и Марк остановился.

— Мне в отель позвонил Бергер, один из наших партнеров. Он-то все и рассказал. Я хочу поговорить с тобой о…

— Но ты-то здесь при чем? — не выдержала я. — Ты ее знал?

— Немного. Встречался однажды, прошлой зимой в Нью-Йорке. Наш нью-йоркский офис специализируется на делах, связанных со сферой развлечений. У Берилл возникли проблемы с публикацией, споры по контракту, и она обратилась к «Орндорфф и Бергер», чтобы урегулировать разногласия. Так случилось, что я оказался в Нью-Йорке в тот самый день, когда мисс Мэдисон встречалась со Спарачино, юристом, который вел ее дело. Спарачино и пригласил меня на ланч с Берилл в «Алгонкине».

— Если упомянутый тобой спор может иметь пусть даже отдаленное отношение к ее убийству, тебе надо разговаривать не со мной, а с полицией, — раздраженно и уже начиная злиться, заявила я.

— Кей, в моей фирме никто не знает, что я разговариваю с тобой, понимаешь? Бергер позвонил мне совсем по другому вопросу. В ходе разговора он ненароком упомянул об убийстве Берилл Мэдисон, попросил просмотреть местные газеты, поискать информацию.

— Отлично. Иначе говоря, он попросил тебя выудить все, что можно, у бывшей… — Я почувствовала, что краснею, по шее поднималось тепло. У кого у бывшей? Как меня правильно назвать?

— Все совсем не так. — Тем не менее Марк отвел взгляд. — Я думал о тебе раньше… Собирался позвонить еще до разговора с Бергером. До того, как узнал о Берилл. Черт возьми, я дважды снимал трубку, чтобы набрать твой номер. Но не смог. И может быть, так и не позвонил бы, если бы Бергер не рассказал, что случилось. Считай, что Берилл стала поводом для звонка. Да, признаю. Но все было не так, как ты думаешь…

Я уже не слушала. Обиднее всего было то, что мне очень хотелось ему поверить.

— Если твоя фирма проявляет интерес к ее убийству, скажи, в чем именно заключается этот интерес.

Он ненадолго задумался.

— Не уверен, что наш интерес в данном случае имеет законное основание. Дело скорее личное. В некотором смысле это вопрос чести. Для тех из нас, кто знал ее живой, убийство стало шоком. Могу также сказать, что юридический спор, одной из сторон в котором выступала Берилл Мэдисон, касается подписанного восемь лет тому назад контракта. На нее оказывалось очень сильное давление. Случай крайне запутанный. В деле замешан Кэри Харпер.

— Романист? — недоуменно спросила я. — Тот самый Кэри Харпер?

— Как ты, наверное, знаешь, он живет неподалеку отсюда, в каком-то особняке в стиле восемнадцатого века. Да, Катлер-Гроув. Это на реке Джеймс, в Уильямсберге.

Я попыталась вспомнить, что знаю о Кэри Харпере, написавшем лет двадцать назад роман и получившем за него Пулитцеровскую премию. Легендарный затворник. Живет с сестрой. Или с тетей? Одно время о личной жизни знаменитости ходило немало самых разных слухов. Упорное нежелание Харпера давать интервью и принимать у себя журналистов порождало все новые и новые предположения.

Я закурила.

— Так и не бросила, — заметил Марк.

— Для этого потребовалось бы удаление лобной доли.

— В общем, мне известно немногое. Когда-то — Берилл было тогда лет около двадцати — у нее установились с Харпером некие отношения. Она даже жила с ним и его сестрой в одном доме. Берилл прочили блестящее будущее, к тому же она как будто заменила Харперу дочь, которой у него никогда не было. Стала его протеже. При его содействии ей удалось в двадцать два года опубликовать первый, весьма посредственный, роман под псевдонимом Стрэттон. Харпер даже согласился дать отзыв на обложку — несколько слов об открытом им талантливом авторе. Многие восприняли такой шаг современного классика с откровенным недоумением. Роман был не столько литературным произведением, сколько коммерческим проектом, а сам Харпер к тому времени ничего не писал уже более десяти лет.

— Но какое отношение это все имеет к спору из-за контракта?

Марк состроил кислую гримасу.

— Харпер, может быть, и простофиля, клюнувший на удочку юной обольстительницы, но он еще и дьявольски скрытен. Прежде чем запустить первую книгу мисс Мэдисон, он вынудил девушку подписать контракт, запрещавший публиковать какие-либо материалы о нем самом и отношениях с ним Берилл до смерти его самого и его сестры. Сейчас ему нет и шестидесяти, сестра на пару лет старше. Фактически контракт связывал Берилл пожизненно и не давал ей возможности написать мемуары, потому что она не могла это сделать, выбросив из них этого самого Харпера.

— Написать-то могла, — сказала я. — Только вряд ли они стали бы продаваться.

— Вот именно.

— Почему Берилл пользовалась псевдонимами? Это тоже было частью договоренности с ее покровителем?

— Думаю, да. Полагаю, Харпер хотел, чтобы Берилл оставалась его маленьким секретом. Он обеспечил ей литературный успех, но не спешил делиться ею с миром. Имя Берилл Мэдисон почти никому не известно, хотя книги ее пользовались спросом и приносили доход.

— Если я правильно тебя поняла, мисс Мэдисон намеревалась нарушить условия контракта и поэтому обратилась за советом к «Орндорфф и Бергер»?

Марк приложился к стакану.

— Позволь напомнить, что она не была моим клиентом и, следовательно, всех деталей этого дела я не знаю. У меня сложилось впечатление, что Берилл исписалась, исчерпала прежнюю тему и решила сотворить нечто значительное. Здесь мы подходим к тому, что ты, вероятно, уже знаешь. Очевидно, у нее возникли какие-то проблемы, ее запугивали, ей угрожали…

— Когда это началось?

— Прошлой зимой, примерно в то время, когда я познакомился с ней на том самом ланче. Где-то в конце февраля.

— Продолжай, — попросила я. История получалась интересная.

— Берилл понятия не имела, кто ее преследует. Началось ли это до того, как она взялась за воспоминания, или уже после, точно определить невозможно.

— И как же она собиралась обойти запрет на публикацию?

— Сомневаюсь, что ей удалось бы это сделать. Тактика Спарачино состояла в том, чтобы предложить Харперу выбор. Он мог бы дать согласие на публикацию, сотрудничать с автором и в результате обеспечить полную безопасность конечного продукта. Другими словами, Харпер получил бы ограниченное право на цензуру. В противном случае он повел бы себя как сукин сын, и тогда Спарачино прошелся бы по нему в газетах, «Шестидесяти минутах» и еще где только можно. Ситуация для Харпера складывалась незавидная. Он, конечно, мог бы подать на Берилл в суд и ее обязали бы выплатить штраф, но больших денег, по крайней мере в его понимании, у нее не было. К тому же скандал только поднял бы спрос на мемуары. Как ни поверни, Харпер оставался в проигрыше.

— Разве он не мог добиться судебного запрета на публикацию?

— Это повлекло бы за собой слишком много шуму. Да и остановка тиража дело дорогое. Пришлось бы раскошеливаться на несколько миллионов.

— И вот теперь Берилл мертва. — Я положила дымящуюся сигарету в пепельницу. — Книга, полагаю, не закончена. Харпер может ни о чем не тревожиться. Ты к этому клонишь, Марк? Харпер причастен к убийству?

— Я всего лишь знакомлю тебя с подоплекой нашего дела.

Он смотрел на меня ясными, чистыми глазами. Порой — я знала это по собственному опыту — они могли быть невероятно непроницаемыми.

— Что думаешь?

Мне показалось весьма странным, что Марк поделился со мной такими подробностями. Не важно, что Берилл не была его клиенткой. Согласно кодексу профессиональной этики юриста, сведения, полученные одним сотрудником фирмы, доступны только тем, кто в ней работал. Он практически преступил запретную черту, что было совершенно несвойственно тому осторожному и осмотрительному Марку Джеймсу, которого я помнила. С таким же успехом он мог бы заявиться ко мне домой с выставленной напоказ татуировкой.

— Думаю, тебе стоит поговорить об этом с лейтенантом Марино. Расследованием занимается он. Или, что еще лучше, я сама передам ему все, о чем ты рассказал. В любом случае он выйдет на вашу фирму, чтобы задать несколько вопросов.

— Отлично. Никаких проблем.

Мы помолчали. Я откашлялась.

— Какой она была?

— Я уже говорил, что видел ее только один раз. Но Берилл Мэдисон не из тех, кто легко забывается. Энергичная, остроумная, привлекательная, вся в белом. Чудный белоснежный костюм. На мой взгляд, довольно сдержанная. Тайн она хранила немало. В ней ощущалась непостижимая глубина. И еще она много пила. По крайней мере, в тот день. Пропустила за ланчем три коктейля. Помню, мне это показалось несколько чрезмерным, учитывая довольно раннее время. Но, может быть, это был единственный случай. Нервы, неприятности, напряжение… Случившееся не доставляло Берилл удовольствия, и к «Орндорфф и Бергер» она обратилась лишь по необходимости. Нисколько не сомневаюсь, что тот спор с Харпером ужасно ее угнетал.

— Что она пила?

— Извини?

— Три коктейля. Что именно она пила?

Марк нахмурился, потер щеку.

— Черт возьми, не помню. А это важно?

— Пока не знаю, — сказала я, припоминая, что видела в шкафчике. — Берилл рассказывала об угрозах в свой адрес? Я имею в виду — в твоем присутствии?

— Да, рассказывала. И Спарачино тоже упоминал об этом. Насколько я помню, она получала телефонные звонки весьма специфического характера. Звонил всегда один и тот же голос. Незнакомый. Так она, по крайней мере, говорила. Речь шла и о каких-то других странных событиях. Деталей не помню — как-никак почти год прошел.

— Она вела учет этих странных событий? Записывала их?

— Не знаю.

— И никаких предположений, кто и почему это делал?

— Мне показалось, что никаких. — Марк отодвинул стул.

Время приближалось к полуночи. Я уже проводила его до дверей, как вдруг кое-что вспомнила.

— Спарачино. Как его зовут?

— Роберт.

— А под инициал «М» он никак не подходит?

— Нет. — Марк удивленно посмотрел на меня.

Пауза затягивалась.

— Будь осторожнее за рулем.

— Спокойной ночи, Кей, — ответил он, задержавшись у двери.

Может быть, все дело в воображении, но в какой-то момент мне показалось, что Марк намеревается меня поцеловать. В следующую секунду он повернулся и сбежал по ступенькам крыльца. Вернувшись в дом, я услышала звук отъезжающего автомобиля.

Следующее утро выдалось, как всегда, суматошным. На «летучке» Филдинг сообщил, что на руках у нас пять вскрытий, включая «плавуна», то есть выловленное в реке и сильно разложившееся тело. Перспектива заниматься им, естественно, никого не обрадовала. Ричмонд прислал нам двух жертв последних перестрелок, одну из которых я успела осмотреть до поездки в суд, где выступила в качестве эксперта. Из суда — в медицинский колледж, на ланч с подшефными студентами. И все это время из моей головы не выходил разговор с Марком Джеймсом. Чем больше я старалась не думать о нем, тем чаще мысли возвращались к разговору с Марком. Он был осторожен. Упрям. Скрытен. Выйти на контакт после десяти лет молчания — это было несвойственно Марку.

После ланча я наконец не выдержала и позвонила Марино.

— Как раз собрался звякнуть, — начал лейтенант, не дав мне произнести и пары слов. — Я уже выхожу. Мы могли бы встретиться в офисе Бентона? Скажем, через час-полтора?

— А в чем дело? — Я еще не успела сказать ему, зачем звоню.

— Мне тут попали в руки заявления Берилл. Подумал, что ты тоже захочешь их увидеть.

Он положил трубку, как всегда, не попрощавшись.

В назначенное время я проехала по Ист-Грейс-стрит и припарковалась на платной автостоянке неподалеку от пункта назначения. Современное десятиэтажное офисное здание высилось маяком над унылым берегом, забитым выдающими себя за антикварные магазинами, лавчонками и крохотными этническими забегаловками, хвастающими «экзотической» кухней. По выщербленным тротуарам струились неспешные ручейки прохожих.

Задержавшись на минуту у проходной, я вошла в лифт и, поднявшись на пятый этаж, направилась к незаметной деревянной двери в конце коридора. Местонахождение ричмондского отделения ФБР держалось в большом секрете, и его офис был столь же непримечателен и скромен, как и агенты в штатском. Сидевший за столом в фойе молодой человек разговаривал по телефону. При моем появлении он прикрыл трубку ладонью и вопросительно вскинул брови. Я объяснила причину визита и получила предложение подождать.

Фойе было маленькое и обставлено в типично мужском стиле: мебель обита толстой темно-синей кожей, на кофейном столике разбросаны спортивные журналы. Фотографии бывших директоров ФБР на стене напоминали встречающийся в полицейских участках стенд «Их разыскивает полиция». Рядом висели обрамленные рамками почетные грамоты за служебные успехи и бронзовая табличка с именами сотрудников, погибших при исполнении служебных обязанностей. Дверь то и дело открывалась, и мимо, не удостаивая меня взглядом, проходили высокие, подтянутые мужчины в темных костюмах и солнцезащитных очках.

Бентон Уэсли, может быть, и был отлит по тому же казенно-прусскому образцу, что и остальные, но за годы нашего знакомства заслужил мое уважение. За стандартной внешностью скрывалась интересная личность. Переполнявшая Бентона энергия ощущалась даже сейчас, когда он сидел за письменным столом в неизменных темных брюках и белой накрахмаленной рубашке. Модный узкий галстук повязан идеальным узором, на ремне — черная кобура со служебным пистолетом. В офисе Уэсли носил оружие очень редко. Мы с ним давненько не встречались, но он не изменился: по-спортивному подтянут, по-мужски хорош собой. Что неизменно меня удивляло, так это преждевременная седина на висках.

— Извините, что заставил ждать. — Бентон улыбнулся.

У него было крепкое, уверенное рукопожатие, без малейших претензий на «мужественность». Некоторые из знакомых мне юристов и копов любят произвести впечатление, сжимая пальцы до хруста в костях.

— Марино здесь, — продолжал Бентон. — Мы уже уточнили с ним кое-какие детали и теперь готовы выслушать ваше мнение. — Он придержал дверь, пропуская меня в кабинет, и отправился за кофе.

— Компьютер ожил только вчера вечером, — сказал Марино. Удобно устроившись в кресле, он разглядывал новенький револьвер.

— Компьютер? Какой еще компьютер? — Неужели опять забыла сигареты? К счастью, нет. Как всегда, пачка оказалась на самом дне сумочки.

— Тот самый, в управлении. Чертова железяка постоянно ломается. В общем, я получил наконец копии заявлений. Интересные сочинения. По крайней мере, на мой взгляд.

— Заявления Берилл? — уточнила я.

— Точно. — Он положил револьвер на стол. — Занятная вещица. Везет же людям. Бентон получил его в качестве приза на прошлой неделе, когда ездил на совещание в Тампу. А я и двух баксов в лотерею ни разу не выиграл.

Стол Бентона был завален бумажками, папками, видеокассетами и большими пухлыми конвертами, вероятно, с фотографиями и отчетами по преступлениям, которые полиция сочла достойным внимания ФБР. За стеклом на полке красовались устрашающего вида образцы оружия — сабля, кастеты, африканское копье, самодельный пистолет, — охотничьи трофеи и подарки от благодарных протеже. Одна слегка пожелтевшая фотография демонстрировала Уильяма Уэбстера,[3] пожимающего руку Бентону на вертолетной площадке в Квантико. Ничто в кабинете не указывало на то, что у его хозяина есть жена и трое детей. Агенты ФБР, как и большинство полицейских, ревниво охраняют от посторонних свою частную жизнь, особенно если часто имеют дело со злом и ощущают на себе весь его ужас. Уэсли был профайлером, составлял психологические портреты подозреваемых и знал, что такое рассматривать фотографии изуродованных немыслимым образом жертв, а потом посещать места заключения и смотреть в глаза всяким Чарльзам Мэнсонам[4] и Тедам Банди.[5]

Бентон вернулся с двумя пластмассовыми чашками горячего кофе для меня и Марино. Он никогда не забывал, что я предпочитаю черный и что мне нужна пепельница.

Марино взял с колен тонкий конверт с копиями заявлений и начал их рассматривать.

— Начнем с того, что зарегистрированных заявлений всего три. Первое датировано понедельником, одиннадцатого марта. Поступило в половине десятого утра. Накануне вечером Берилл Мэдисон позвонила в службу «911» и попросила, чтобы к ней домой прислали полицейского. Сказала, что хочет подать жалобу. На звонок отреагировали не сразу, что и неудивительно, поскольку вечером дел у копов хватает и на улице. На следующее утро к ней отправили полицейского, э-э… Джима Рида, с пятилетним стажем службы. — Лейтенант вопросительно взглянул на меня.

Я покачала головой — имя Джима Рида было мне незнакомо.

— Согласно отчету Рида, заявительница пребывала в очень возбужденном состоянии. Утверждала, что накануне — то есть в воскресенье — в восемь пятнадцать вечера получила телефонный звонок угрожающего характера. Голос, опознанный мисс Мэдисон как принадлежащий мужчине, скорее всего белому, произнес следующее: «Держу пари, Берилл, ты по мне скучаешь. Но я всегда слежу за тобой, хотя ты меня и не видишь. Я наблюдаю за тобой. Ты можешь убежать, но не спрятаться». Далее, по утверждению заявительницы, неизвестный сказал, что видел, как она утром того же дня покупала газету перед магазином «7–11». Звонивший рассказал, как она была одета — «в красный облегающий костюм и без лифчика». Мисс Мэдисон подтвердила, что в воскресенье утром, примерно около десяти, действительно заезжала в «7–11» и была одета так, как описал звонивший. Она припарковалась возле магазина, купила в автомате «Вашингтон пост» и уехала, не заходя в магазин. Знакомых или подозрительных лиц заявительница не заметила. Мисс Мэдисон была очень расстроена случившимся и утверждала, что за ней, вероятно, кто-то следил. На вопрос, замечала ли она признаки слежки раньше, заявительница ответила отрицательно.

Марино перевернул страницу.

— Рид доложил, что мисс Мэдисон неохотно поделилась подробностями высказанной в ее адрес угрозы. В ответ на прямой вопрос она сообщила, что незнакомец говорил непристойности и даже сказал, что, когда он представляет ее без одежды, в нем просыпается желание убить ее. После этого, по словам мисс Мэдисон, она положила трубку.

Лейтенант пристроил отчет на край стола.

— И что же посоветовал ей офицер Рид? — спросила я.

— Ничего особенного. Порекомендовал вести учет звонков, записывать дату, время и ход разговора. Держать двери на замке, закрывать окна, подумать об установке сигнализации. При обнаружении подозрительных машин поблизости от дома записывать их регистрационные номера и звонить в полицию.

Я вспомнила, что говорил Марк о впечатлении от встречи с Берилл в прошлом феврале.

— Она не упомянула, был ли тот звонок от одиннадцатого марта первым или угрозы поступали и раньше?

Ответил Уэсли. Он взял отчет, пробежал взглядом страницу и покачал головой:

— Очевидно, поступали. Рид пишет, что звонки угрожающего характера поступали с начала года, но мисс Мэдисон не сообщила о них в полицию. Похоже, они были довольно редкими и не содержали конкретных деталей угрожающего характера.

— Она утверждала, что раньше ей звонил тот же самый человек?

— По ее словам, голос звучал так же, мягко и артикулированно, — ответил Марино, — и принадлежал белому мужчине. Ни у кого из ее знакомых такого голоса не было. Так, по крайней мере, она сказала. — Лейтенант развернул второй отчет. — Во вторник, в семь восемнадцать вечера, мисс Мэдисон позвонила офицеру Риду на пейджер и попросила срочно с ней встретиться. Он приехал к ней домой в начале девятого. Заявительница опять-таки пребывала в состоянии сильного возбуждения. Сообщила, что получила еще один звонок угрожающего характера и сразу же набрала номер пейджера Рида. Тот же голос, тот же мужчина. Содержание сообщения примерно такое же, что и раньше.

Марино начал читать отчет:

— «Я знаю, что ты скучаешь по мне, Берилл. Скоро я приду за тобой. Я знаю, где ты живешь, знаю о тебе все. Ты можешь убежать, но не спрятаться». Потом он сказал, что видел ее в новой машине, черной «хонде», и что это он сломал антенну накануне вечером, когда она припарковалась у дома. Заявительница подтвердила, что действительно оставляла машину возле дома и что утром во вторник обнаружила сломанную антенну. Антенна была сильно погнута и не работала. Рид осмотрел «хонду». Факт поломки им подтвержден.

— Какие меры принял офицер Рид? — спросила я.

Марино перевернул страницу.

— Посоветовал ставить машину в гараж. Мисс Мэдисон ответила, что никогда не пользовалась гаражом и собиралась переоборудовать его в офис. Он порекомендовал обратиться к соседям и спросить, заметили ли они что-то необычное. Далее Рид пишет, что мисс Мэдисон осведомилась, может ли она приобрести огнестрельное оружие.

— И все? А как насчет тех записей, что он попросил ее вести? Там что-нибудь о них говорится?

— Нет. В конфиденциальной части отчета сделана следующая приписка: «Реакция заявительницы на сломанную антенну представляется чрезмерной. Она была крайне расстроена и допустила оскорбление в адрес офицера». — Марино поднял голову. — Другими словами, Рид хочет сказать, что он не поверил ей. Может, она сломала антенну сама, а ерунду насчет звонков и угроз просто сочинила.

— Господи… — пробормотала я. — Какая глупость!

— Эй, док, подожди-ка с обвинениями. Ты же не представляешь, сколько таких жалоб поступает в полицию каждый день. Дамочки звонят постоянно. То к ним пристают, то их режут, то насилуют. Некоторые просто все выдумывают. Тормоза полетели, вот и захотелось внимания.

Разумеется, я все это прекрасно знала. Знала о выдуманных хворях и недомоганиях, проблемах с адаптацией и маниях, заставляющих людей не просто изобретать, но и причинять себе реальные увечья и страдания. Так что лекция Марино была лишней.

— Продолжайте. Что дальше?

Лейтенант положил на стол второй отчет и открыл третий.

— Шестого июля, в воскресенье, Берилл позвонила Риду в пятнадцать минут двенадцатого. Он приехал к ней домой в четыре часа дня. Заявительница встретила его откровенно враждебно и…

— Да уж, — бросила я. — Она прождала его едва ли не пять часов.

Марино пропустил мою реплику мимо ушей.

— Мисс Мэдисон заявила, что незнакомец позвонил ей в одиннадцать и сказал буквально следующее: «Все еще скучаешь, Берилл? Уже скоро. Я приходил за тобой прошлой ночью, но тебя не было дома. Осветлила волосы? Надеюсь, что нет». Мисс Мэдисон, по ее словам, попыталась поговорить с ним. Умоляла оставить ее в покое, спрашивала, кто он такой и почему ее преследует. Этот мерзавец ничего не ответил и повесил трубку. Мисс Мэдисон подтвердила, что предыдущим вечером ее действительно не было дома. На вопрос, где она провела ночь, мисс Мэдисон не ответила и сказала лишь, что уезжала из города.

— И чем же на этот раз ваш доблестный офицер Рид помог бедной женщине?

Марино посмотрел на меня пустыми глазами.

— Посоветовал завести собаку, на что она заявила, что не переносит животных из-за аллергии.

Уэсли открыл папку.

— Кей, ты оцениваешь события в свете ужасного преступления, случившегося по прошествии нескольких месяцев. Рид же рассматривал их с другой точки зрения. Попробуй поставить себя на его место. Молодая женщина живет одна. Время от времени с ней случаются приступы истерии. Рид делает все, что в его силах, даже дает ей номер своего пейджера. Реагирует быстро, по крайней мере сначала. Она же ведет себя уклончиво, на прямые вопросы не отвечает. Никаких доказательств не представляет. Поверь мне, тут бы любой засомневался.

— Окажись я в положении Рида, — вмешался Марино, — я бы точно подумал, что дамочка подвинулась от одиночества, соскучилась без мужского внимания и хочет, чтобы кто-нибудь погладил ее по шерстке. Или что ее бросил парень и она готовит сцену, чтобы устроить ему большие неприятности.

— Верно, — не сдержалась я. — Ты подумал бы то же самое, если бы ей угрожал муж или приятель. Ты бы никогда не поверил ей, и Берилл Мэдисон в любом случае была бы мертва.

— Может, и так, — возразил Марино. — Но в случае с мужем — предположим, что таковой бы у нее был, — я бы, по крайней мере, знал, кого подозревать. Я бы получил, черт возьми, ордер, а судья выписал постановление, чтобы этот псих не подходил к ней ближе чем на сто шагов.

— Тебе прекрасно известно, что запретительные судебные приказы не стоят даже потраченной на них бумаги, — вскипела я.

Злость выталкивала меня за границы самообладания. Не проходило года, чтобы на стол в анатомичке не поступало с полдюжины женщин, мужей и приятелей которых пытались сдержать запретительными постановлениями.

С минуту в кабинете стояла тишина.

— Предлагал ли офицер Рид прослушивать ее телефонную линию? — спросила я, обращаясь к Уэсли.

Он покачал головой:

— Это ничего бы не дало. Чтобы установить прослушивание, телефонной компании потребовался бы не только внушительный список звонков, но и убедительные доказательства того, что запугивание действительно имело место.

— У нее не было таких доказательств?

— К сожалению, не было. Прежде всего, Кей, мисс Мэдисон получала мало звонков. Те, о которых она сообщила, не позволяли сделать однозначный вывод о наличии угрозы. У нее не было даже записи звонков. Без всего этого разрешения на прослушку никто бы не дал.

— Судя по всему, — добавил Марино, — Берилл получала не более одного-двух звонков в месяц. И не вела их регистрацию, о которой ее просил Рид. А если и вела, то мы ее записей не нашли. Она даже не записала ничего на пленку.

— Боже мой! — пробормотала я. — Человека грозят убить, но, чтобы его жалобы приняли всерьез, требуется постановление конгресса.

Уэсли промолчал.

Марино хмыкнул.

— Ты ведь и сама в таком положении, док. Нет такой штуки, как превентивная медицина. Мы всего лишь чистильщики. Нам и шагу не дают ступить, пока не будет твердых улик. Вроде тела.

— По-моему, достаточно веским доказательством можно считать уже само поведение Берилл, — заметила я. — Прочти отчеты. Она выполняла практически все рекомендации офицера Рида. Он посоветовал установить сигнализацию — она установила. Порекомендовал ставить машину в гараж — она послушалась, хотя и собиралась переоборудовать гараж под офис. Спросила об оружии, а потом пошла и купила пистолет. И звонила Риду сразу после звонка убийцы. Не ждала, не тянула, а немедленно связывалась с полицией.

Бентон, вздохнув, начал раскладывать на столе фотокопии писем Берилл из Ки-Уэста, полицейские отчеты и фотографии, сделанные во дворе, в доме и, наконец, в спальне, где и нашли тело. Он раскладывал документы молча, с каменным лицом, посылая ясный сигнал, что пора идти дальше, что споры и препирательства пора прекратить. Что сделала и чего не сделала полиция, уже не важно. Важно поймать убийцу.

— Меня беспокоит отсутствие последовательности в его действиях. С одной стороны, характер и манера угроз указывают на психопатическую личность. На человека, преследовавшего и угрожавшего Берилл на протяжении нескольких месяцев, но не знавшего ее лично. Несомненно, что главное удовольствие ему доставляли фантазии. Это фаза предшествия. Он ее исчерпал. Удар последовал, когда она обманула его ожидания, уехав из города. Может быть, он испугался, что она исчезнет насовсем, и поэтому убил ее сразу после возвращения.

— То есть дамочка испортила ему праздник, — вставил Марино.

Уэсли продолжал разглядывать фотографии.

— Я вижу здесь сильную злость, ярость. И здесь же начинает проступать непоследовательность. Особенно это заметно вот тут. — Он постучал по фотографии. — У нее изуродовано лицо. Лицо — это и есть личность. В типичных случаях во время убийств, совершенных сексуальным садистом, лицо жертвы остается нетронутым. Она лишена индивидуальности. Она — символ. В некотором смысле в глазах убийцы она лишена лица. Она для него никто. Чаще всего объектом мутиляции[6] становятся области груди и половых органов. — Бентон помолчал, пожал плечами. — В убийстве Берилл присутствует личностный элемент. Порезы на лице, множественные раны на теле — явный выход за пределы необходимости. Все это указывает на то, что этот человек все-таки знал Берилл лично. Возможно, даже хорошо. Убийца был одержим именно ею. Но это не согласуется с наблюдением за ней издалека, преследованием, что характерно для постороннего, чужого.

Марино снова потянулся за револьвером и, покрутив бесцельно барабан, подал голос:

— Хотите услышать мое мнение? Думаю, у психа комплекс бога. Пока ты играешь по его правилам, он тебя не трогает. Берилл нарушила правила, когда уехала из города и повесила табличку «Продается». Забавы кончились. Поступил не по правилам — вот тебе наказание.

— Как бы ты его охарактеризовал? — спросила я Бентона.

— Белый. От двадцати пяти до тридцати пяти. Умен. Рос без отца. В детском возрасте, возможно, подвергся насилию. Физическому или психологическому. Может быть, тому и другому. Одиночка. Это, однако, не значит, что он живет один. Не исключено, что женат. Ведет двойную жизнь. Мир видит одного человека, но не замечает его темной стороны. Обсессивно-компульсивен. Вуайерист.

— Здорово! — съязвил Марино. — Такое описание подходит половине психов, с которыми я работал.

Уэсли пожал плечами:

— Может, я и ошибаюсь, Пит. Еще не разобрался. Вполне вероятно, что убийца какой-нибудь неудачник. Живет дома с матерью. Может быть, за ним кое-что уже числится. Может быть, лечился или сидел. Черт возьми, он вполне может работать в солидной охранной фирме и быть чистым как стеклышко. Похоже, наш объект обычно звонил Берилл вечером. Один дневной звонок, о котором нам известно, сделан в субботу. Мисс Мэдисон проводила большую часть времени дома. Он звонил тогда, когда было удобно ему, а не тогда, когда мог застать ее дома. Мне представляется, что у него обычный рабочий график, с девяти до пяти, и выходной уик-энд.

— Если только он не звонил ей с работы, — предположил Марино.

— Такая возможность не исключена, — согласился Уэсли.

— Как насчет возраста? Вы не допускаете, что он старше?

— Сомневаюсь. Хотя всякое может быть.

Потягивая успевший остыть кофе, я пересказала им все, что узнала накануне от Марка о конфликте из-за контракта и странных отношениях Берилл с Кэри Харпером. Марино и Уэсли слушали меня с нескрываемым любопытством. Во-первых, вечерний визит чикагского адвоката и впрямь не укладывался в рамки общепринятых стандартов поведения. Во-вторых, сама информация заставляла взглянуть на случившееся под новым углом. Ни Марино, ни Уэсли, ни мне — до разговора с Марком — и в голову не приходило, что в убийстве Берилл может быть какой-то мотив. Самый распространенный мотив в преступлениях на сексуальной почве — это отсутствие какого-либо мотива. Преступник делает то, что ему нравится, и тогда, когда подворачивается удобный случай.

— У меня есть приятель, коп, в Уильямсберге, — сказал Марино. — По его словам, Харпер — настоящий псих. Отшельник. Разъезжает в старом «роллс-ройсе» и ни с кем не разговаривает. Живет в громадном особняке над рекой, никогда никого не принимает. К тому же, док, Харпер — старик.

— Не такой уж и старик, — не согласилась я. — Ему всего-то пятьдесят с небольшим. Но живет он действительно уединенно. Если я правильно помню, с сестрой.

— Сомневаюсь, что в этом что-то есть. — Бентон заметно напрягся. — Но проверить не помешает, Пит. По крайней мере, Харпер может помочь нам установить личность того «М», которому писала Берилл. Очевидно, это был человек, которого она хорошо знала. Друг или любовник. Кто-то должен его знать. Выясним это — продвинемся вперед.

По лицу Марино было видно, что предложение Уэсли ему не понравилось.

— Не знаю, что из этого получится. Харпер со мной и разговаривать не станет, а прижать его мне нечем. К тому же я просто не верю, что это он уделал Берилл. Даже если есть мотив. На мой взгляд, старикан обставил бы все проще, а не растягивал на девять или десять месяцев. Да и голос его Берилл бы узнала.

— Он мог кого-то нанять, — заметил Уэсли.

— Верно. И мы нашли бы ее через неделю с аккуратной дыркой в затылке, — возразил Марино. — Наемные убийцы не запугивают жертв, не звонят им, не пользуются ножом и никого не насилуют.

— Большинство — да, — согласился Уэсли. — Но насчет изнасилования полной уверенности у нас нет. Семенной жидкости не обнаружено. — Он вопросительно взглянул на меня, и я кивнула. — Может быть, убийца импотент. Или же — такую возможность тоже не следует упускать из виду — тело намеренно расположили так, чтобы натолкнуть нас на мысль о сексуальном подтексте, хотя в действительности мотив был совсем иной. Все зависит от того, кого нанимали. Если мы, конечно, принимаем вариант с киллером. Например, если бы Берилл застрелили в разгар спора с Харпером, полиция поставила бы его во главе списка подозреваемых. Но если убийство выглядит как дело рук сексуального садиста, психопата, о Харпере никто и не вспомнит.

Я заметила, что Марино поглядывает на книжную полку. Его тяжелое, угловатое лицо покраснело, хотя в кабинете не было душно.

— Что еще вам известно о книжке, которую она писала? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

— Очень немногое. Книга задумывалась как автобиографическая и могла повредить репутации Харпера.

— И Берилл работала над ней в Ки-Уэсте?

— Наверное, да, но точно я сказать не могу.

Он замялся, виновато пожал плечами:

— Черт, понимаю, что вам такое не понравится, но ничего похожего на рукопись в доме не нашли.

Этому удивился даже Уэсли.

— А как же стопка листов в ее спальне?

— Ну да. — Марино достал сигареты. — Я их просмотрел. Очередной роман. Гражданская война, любовь и все такое. На автобиографию совсем не тянет.

— Заглавие или дата есть?

— Нет. Ни того ни другого. Если уж на то пошло, похоже, там не все. Вот такой толщины примерно. — Марино развел большой и указательный пальцы на дюйм. — Много приписок на полях, еще страниц десять написаны от руки.

— Нужно еще раз и более внимательно просмотреть все ее бумаги, компьютерные диски и точно определить, есть ли там автобиография или ее уже нет. Надо также выяснить, кто ее литературный агент или издатель. Не исключено, что, перед тем как покинуть Ки-Уэст, Берилл отправила рукопись кому-то из них по электронной почте. Мы должны точно знать, что она вернулась в Ричмонд без рукописи. Если же мисс Мэдисон привезла рукопись с собой и теперь ее нет, это по меньшей мере факт первостепенного значения.

Уэсли бросил взгляд на часы, отодвинул стул и с извиняющейся улыбкой поднялся.

— Прошу прощения, но через пять минут у меня другая встреча.

Он проводил нас в фойе.

Избавиться от Марино не удалось, лейтенант потянулся за мной к машине.

— Будь осмотрительна, док. — Я приготовилась выслушать дежурную лекцию из цикла «уличные премудрости». Инструктировать меня Марино мог часами. — Большинство женщин никогда не думают об осторожности. Бредут по улице и даже не замечают, что на них кто-то смотрит, что за ними следят. А когда подойдешь к машине и достанешь ключи, не поленись заглянуть под нее, о’кей? Просто удивительно, как женщины забывают о таких простых вещах. Вот ты ведешь машину и замечаешь, что за тобой кто-то следует. Что будешь делать?

Я промолчала.

— Отправляйся к ближайшему пожарному депо. Почему? Потому что там всегда кто-то есть. Даже в два часа ночи на Рождество. Это первое место, куда следует ехать.

Пережидая поток машин, я опустила руку в карман, где лежали ключи, и, бросив взгляд через улицу, заметила под щеткой «дворника» зловещий белый прямоугольник. Неужели бросила мало мелочи? Вот невезение!

— Они повсюду, — наставлял между тем Марино. — Лучше всего начать присматриваться, когда отправляешься домой или идешь за покупками.

Я наградила его уничтожающим взглядом и поспешила через дорогу.

— Эй, док, не злись, ладно? — сказал он, догоняя меня у машины. — Может, еще поблагодаришь когда-нибудь за то, что я порхаю тут с тобой, как ангел-хранитель.

Счетчик показывал, что оплаченное время истекло пятнадцать минут назад. Сорвав со стекла проклятый листок, я сунула его в карман рубашки.

— Будешь порхать в управление, лейтенант, посматривай по сторонам. Пожалуйста.

Марино проводил меня обиженной гримасой.

3

Проехав с десяток кварталов, я завернула на еще одну платную автостоянку и опустила в прожорливую щель два последних четвертака. На приборной доске моей служебной машины всегда стоит красная карточка с надписью «Судмедэксперт», но дорожная полиция упрямо делает вид, что ничего не замечает. Пару месяцев назад один коп набрался наглости и выписал штраф, когда я среди белого дня работала на месте преступления в центре города.

Торопливо взбежав по цементным ступенькам, я толкнула стеклянную дверь и, миновав вестибюль, вошла в главный филиал публичной библиотеки. Между столами, заваленными книгами, бесшумно сновали посетители. Окунувшись в атмосферу тщательно оберегаемой тишины, почтенной неторопливости и невольно проникшись ею, я сбавила шаг. У противоположной стены расположилась каталожная секция с аппаратами для чтения микрофильмов. Я достала ручку и начала выписывать книги, изданные Берилл Мэдисон под разными псевдонимами. Последнее произведение, роман о временах Гражданской войны, вышел полтора года назад под именем Эдит Монтегю. Скорее всего, это не имело никакого отношения к трагедии и Марк был прав. За последние десять лет Берилл опубликовала шесть романов. Ни об одном из них я ничего не слышала.

Потом наступила очередь периодики. Ничего. Берилл писала только романы. Я не нашла ни одной журнальной статьи, ни одного интервью. Может быть, поискать в газетах? Местная «Ричмонд таймс» опубликовала несколько рецензий на ее книги, но пользы от этого не было никакой, поскольку автор проходил в них под псевдонимом. Убийца же знал настоящее имя Берилл.

На экране проплывали одна за другой знакомые и незнакомые фамилии: Мейбери, Мейкон и, наконец, Мэдисон. Посвященная Берилл небольшая заметка в «Таймс» появилась в прошлом ноябре.

Автор выступает с лекцией.

Романистка Берилл Стрэттон Мэдисон прочтет лекцию «Дочерям американской революции»[7] в ближайшую среду в отеле «Джефферсон» на Адамс-стрит. Мисс Мэдисон, протеже лауреата Пулитцеровской премии Кэри Харпера, известна своими историческими драмами, действие которых разворачивается на фоне американской революции и Гражданской войны. Тема ее лекции — «Жизненность легенды как средство передачи факта».

Записав нужную информацию, я немного задержалась, чтобы просмотреть несколько книг Берилл.

В офисе ждала бумажная работа, но мое внимание постоянно переключалось на телефон. Это не твое дело. Я прекрасно понимала, что юрисдикция судмедэксперта не покрывает всю сферу компетенции полиции, но…

Из холла долетели громкие голоса уборщиц. Они всегда приходили к половине седьмого. Миссис Мактиг, значившаяся в газетной заметке одним из организаторов лекции, скорее всего, ушла домой. Номер телефона, который я списала в библиотеке, вероятно, принадлежал офису «Дочерей американской революции», и, следовательно, мне никто не ответит.

Но трубку взяли после второго гудка.

— Миссис Мактиг? — неуверенно спросила я.

— Что? О да. Я миссис Мактиг.

Было уже поздно, и мне ничего не оставалось, как перейти прямо к делу.

— Миссис Мактиг, вас беспокоит доктор Скарпетта.

— Доктор — кто?

— Скарпетта. Я судебно-медицинский эксперт и занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Берилл Мэдисон.

— О господи! Да-да, я читала. Боже мой! Какое несчастье! Она была такая милая, такая чудесная… Просто невероятно.

— Насколько мне известно, мисс Мэдисон выступала в прошлом ноябре перед собранием «Дочерей американской революции»…

— Мы ужасно обрадовались, когда она согласилась. Знаете, Берилл не часто соглашалась участвовать в публичных мероприятиях.

Судя по голосу, миссис Мактиг была весьма преклонного возраста, и я уже собиралась свернуть разговор, но дальше меня поджидал сюрприз.

— Понимаете, Берилл сделала для нас исключение. Иначе мы бы никогда ее не заполучили. Мой покойный муж был дружен с Кэри Харпером, писателем. Думаю, вы о нем слышали. Джо знал, как мне будет приятно, и договорился обо всем сам. Мне всегда нравились ее книги.

— Где вы живете, миссис Мактиг?

— В Гарденс.

Чемберлейн-Гарденс. Дом престарелых неподалеку от центра города. Одна из самых мрачных вех в моей профессиональной жизни. За последние несколько лет у меня было с десяток «клиентов» из этого и других подобного рода заведений.

— Вы не против, если я загляну к вам ненадолго по пути домой?

— Конечно нет. Приезжайте. Буду ждать. Как, вы сказали, вас зовут?

— Доктор Скарпетта, — медленно повторила я.

— Я в номере триста семьдесят восьмом. Поднимайтесь на лифте на третий этаж.

Местожительство может многое рассказать о человеке, так что я уже представляла, с кем буду иметь дело. Чемберлейн-Гарденс принимал пожилых людей определенного достатка, которым не приходилось рассчитывать только на государственное пенсионное обеспечение. Ежемесячные взносы значительно превышали те суммы, которые могли позволить себе большинство граждан, живущих на пенсию. Но при этом Чемберлейн-Гарденс, как и другие учреждения подобного профиля, был клеткой, пусть и позолоченной. Как в клетке ни хорошо, по доброй воле туда никто не стремится.

Расположенное к западу от центра, это современное кирпичное строение представлялось удручающим продуктом симбиоза больницы и отеля. Оставив машину на гостевой стоянке, я направилась к освещенной галерее главного входа. Вестибюль украшали репродукции Уильямсберга, повсюду стояли громоздкие хрустальные вазы с пестрыми букетами из шелковых цветов. На расстеленном от стены до стены красном ковре лежали дешевые восточные циновки. С потолка свисала тяжелая латунная люстра. На диванчике сидел старик с толстой тростью в руках и в твидовой английской шляпе. Блеклые глаза рассеянно смотрели в одну точку. По ковру ковыляла, опираясь на палку, жалкая старушка.

Расположившийся за столом молодой человек устало посмотрел на меня, но ни о чем не спросил, и я прошла прямиком к лифту. После некоторого ожидания двери наконец открылись и долго не закрывались, как бывает всегда там, где лифт обслуживает главным образом пожилых людей. Пока кабина добиралась до третьего этажа, я пробежала взглядом по прилепленным к стенам объявлениям и уведомлениям, напоминавшим о посещении музеев и ферм, карточных клубов, библиотек и крайнем сроке сдачи вышивок для Еврейского центра. Некоторые объявления касались давно минувших событий. Бывая в домах престарелых, носящих обычно кладбищенские названия, вроде Чемберлейн-Гарденс, Санниланд или Шелтеринг-Пайнс, я неизменно испытываю неприятные ощущения. А ведь рано или поздно моя мать тоже не сможет жить одна, и что мне тогда делать? В последний раз, когда мы разговаривали по телефону, она завела речь об эндопротезировании тазобедренного сустава.

Апартаменты миссис Мактиг находились налево по коридору. На мой стук ответили почти мгновенно. Дверь открыла сухонькая женщина с редкими, завитыми в тугие колечки волосами и желтым, как старая бумага, лицом. На щеках у нее рдели два ярких пятна румян, а туловище скрывал огромный белый кардиган. Я уловила цветочный аромат туалетной воды и запах сыра.

— Миссис Мактиг? Я Кей Скарпетта.

— Как мило, что вы зашли, — сказала хозяйка, похлопав меня по протянутой руке. — Выпьете чаю или чего-нибудь покрепче? У меня все найдется. На любой вкус. Я люблю портвейн.

Говоря это, она провела меня в маленькую гостиную и предложила кресло. Потом выключила телевизор и включила настольную лампу. Комната была заполнена вещами, как будто ее готовили для постановки «Аиды». Выцветший персидский ковер заставлен тяжелой мебелью: креслами, столиками, книжными шкафчиками, комодом, заполненным вещицами из стекла и тонкостенного фарфора. На стенах, теснясь друг к другу, висели картины, колокольчики и выполненные методом притирания рисунки.

Миссис Мактиг вернулась с маленьким серебряным подносом, на котором разместились хрустальный графинчик с портвейном, два парных бокала к нему и блюдечко с домашним печеньем. Наполнив бокалы, хозяйка протянула блюдечко и кружевную салфетку, старую, но чистую и аккуратно выглаженную. Весь этот ритуал занял довольно много времени. Наконец она опустилась на потертый край дивана, где и проводила, наверное, большую часть времени, читая или смотря телевизор. Судя по всему, навещали ее нечасто, и мой визит, пусть даже по печальному поводу, поднял миссис Мактиг настроение.

— Я судмедэксперт и, как уже говорила, работаю по делу мисс Мэдисон. В настоящий момент мы, следователи, почти ничего не знаем ни о самой Берилл, ни о людях, которые могли бы рассказать нам о ней.

Хозяйка сделала глоток портвейна. Выражение ее лица ничуть не изменилось, как будто я обратилась к глухому. Привыкшая иметь дело с полицейскими и адвокатами, я часто забываю, что в общении с остальным населением Земли требуется более тонкий подход. Печенье оказалось мягким, рассыпчатым и очень вкусным. Миссис Мактиг приняла мою похвалу с улыбкой.

— Спасибо. Берите, пожалуйста, еще. Угощайтесь. У меня его много.

Я решилась на вторую попытку.

— Миссис Мактиг, вы ведь были знакомы с Берилл Мэдисон еще до того, как пригласили ее выступить перед вашей группой прошлой осенью?

— Да, конечно. Хотя и не лично. Видите ли, мне всегда нравились ее книги. Исторические романы — мое любимое чтение.

— А как вы узнали, что это она их написала? Насколько мне известно, мисс Мэдисон пользовалась псевдонимами. Ни на обложке, ни в примечаниях подлинная фамилия автора не значится.

— Совершенно верно. Полагаю, я одна из очень немногих, кто знал настоящее имя автора. И только благодаря Джо.

— Джо — ваш муж? — уточнила я.

— Да. Они с мистером Харпером были друзьями. По крайней мере, в той степени, в какой кто-то может считаться другом мистера Харпера. Их связывал бизнес Джо. С этого и началось.

— Чем же занимался ваш муж? — Я уже поняла, что моя собеседница вовсе не такая рассеянная, как мне показалось вначале.

— Строительством. Когда мистер Харпер купил Катлер-Гроув, поместье находилось в ужасном состоянии и требовало ремонта. Джо провел там почти два года, контролируя ход восстановительных работ.

Конечно! Связь можно было установить еще раньше. «Мактиг контракторс» и «Мактиг ламбер компани» были двумя крупнейшими строительными компаниями в Ричмонде.

— Это началось более пятнадцати лет назад, — продолжала миссис Мактиг. — И примерно тогда же, бывая по делам в Катлер-Гроув, Джо познакомился с Берилл. Сначала она приезжала в поместье с мистером Харпером, а потом и поселилась в доме. Она была тогда совсем молоденькая. — Хозяйка помолчала. — Помню, Джо вернулся однажды оттуда и сказал, что мистер Харпер приютил одну красивую девушку, оказавшуюся талантливой писательницей. Думаю, она была сиротой. В общем, в ее жизни определенно случилось что-то печальное. — Миссис Мактиг осторожно поставила бокал на поднос, медленно прошествовала через комнату к секретеру и, выдвинув ящик, достала большой кремовый конверт.

— Вот, посмотрите. — Руки ее слегка дрожали. — У меня только одна их фотография.

В конверте, между двумя половинками согнутого пополам листа почтовой бумаги, лежала слегка передержанная черно-белая фотография. Двое высоких, импозантных, загорелых мужчин стояли по обе стороны от хрупкой, миловидной девушки. Все трое слегка щурились от бившего им в глаза яркого солнца.

— Это Джо. — Миссис Мактиг указала на того, что стоял слева от девушки, которая, как я уже догадалась, и была Берилл Мэдисон. Закатанные по локоть рукава рубашки обнажали мускулистые руки Джо Мактига, козырек бейсболки защищал глаза. Седоволосый, справа от Берилл, был мистером Кэри Харпером, как поспешила объяснить хозяйка. — Сфотографировались у реки. Джо еще занимался ремонтом. А мистер Харпер уже тогда был седой. Вы, наверное, слышали эту историю. Говорят, он поседел в тридцать с небольшим, когда писал «Острый угол».

— Так они сфотографировались у Катлер-Гроув?

— Да, там, у Катлер-Гроув.

Я снова перевела взгляд на Берилл Мэдисон. Для юной девушки лицо у нее было чересчур взрослое, словно она уже постигла мудрость и тайну жизни. Грустное лицо с печальными глазами много перенесшего, брошенного ребенка.

— Берилл здесь совсем еще ребенок.

— Ей, наверное, лет шестнадцать или семнадцать. — Я положила снимок в сложенный листок и засунула в конверт.

— Да, примерно так. Вряд ли больше. Я нашла эту фотографию уже после смерти Джо. Подозреваю, что ее вернул кто-то из его бывших работников. — Миссис Мактиг положила конверт на место и, снова усевшись на диван, добавила: — Думаю, они поладили потому, что Джо был очень надежен. На него всегда можно было положиться, и он никогда не позволял себе лишнего. Не сомневаюсь, что многое так и ушло с ним в могилу. — Она грустно улыбнулась и замолчала, уставившись в стену.

— Очевидно, мистер Харпер рассказал вашему мужу об успехе Берилл, когда ее начали издавать, — заметила я.

Миссис Мактиг удивленно взглянула на меня.

— А знаете, я даже не уверена, что узнала об этом от Джо. Понимаете, доктор… Скарпетта, да? Красивая фамилия. Испанская?

— Итальянская.

— О! Держу пари, вы прекрасно готовите.

— По крайней мере, делаю это с удовольствием, — сказала я, пригубив портвейн. — Так это мистер Харпер рассказал вашему мужу о книгах Берилл?

Она наморщила лоб.

— Интересно… Вы спрашиваете, а я вдруг поймала себя на том, что никогда об этом не думала. Да, должно быть, так. Не представляю, что Джо мог узнать об этом от кого-то другого. Так или иначе, он узнал, а когда вышел «Флаг чести», ее первый роман, Джо подарил его мне на Рождество.

Миссис Мактиг снова поднялась, порылась в книгах на полке и, вытащив внушительного объема книгу, протянула мне.

— С автографом, — с гордостью добавила она.

— Ее первая, — сказала я, открывая роман. Под автографом «Эмили Стрэттон» стояла дата десятилетней давности.

— Возможно, одна из немногих подписанных, — расцвела хозяйка. — Наверное, Джо получил ее через мистера Харпера. А как иначе?

— А других подписанных книг у вас нет?

— Берилл? Нет. Вообще-то у меня есть все ее книги. И все я прочитала. Некоторые по два-три раза. — Она помолчала, нерешительно поглядывая на меня, потом спросила: — Скажите, все случилось так, как писали газеты?

— Да. — Я не собиралась рассказывать ей всю правду. Истинные обстоятельства смерти Берилл были куда ужаснее, чем их представляла пресса.

Миссис Мактиг потянулась за печеньем. В глазах ее блеснули слезы.

— Расскажите мне о том ноябре. Она выступала перед «Дочерьми американской революции»?

— Да. В ноябре мы ежегодно устраиваем праздничный обед и приглашаем основного выступающего. Для нас это главное событие года. Я возглавляла тогда комитет, и все основные обязанности свалились на меня: все устроить, обо всем договориться и, главное, найти интересного докладчика. Разумеется, я с самого начала хотела пригласить Берилл, но сразу же наткнулась на препятствия. Во-первых, никто не знал, где ее найти. Ее телефона не было в справочнике, и я понятия не имела, где она живет. И подумать не могла, что Берилл Мэдисон здесь, в Ричмонде! В конце концов обратилась за помощью к Джо. — Она неловко улыбнулась. — Понимаете, мне хотелось сделать все самой, проверить себя. К тому же Джо был очень занят. В общем, однажды вечером муж набрал номер мистера Харпера, а на следующее утро у меня зазвонил телефон. Для меня это стало полнейшим сюрпризом. Я даже потеряла голос, когда она представилась.

Телефон. Мне почему-то даже не приходило в голову, что ее номера нет в справочнике. В отчете офицера Рида об этом не упоминалось. Знал ли Марино?

— К огромной моей радости, Берилл приняла приглашение, потом задала несколько самых обычных вопросов. Ее интересовало, какая будет аудитория. Я ответила: от двух до трех сотен человек. Мы уточнили дату, время, продолжительность выступления и все такое. Она была очень любезна и мила. Но не болтлива. И это было необычно. Берилл даже не принесла свои книги. Знаете, писатели всегда приносят свои книги. А потом подписывают и продают. Берилл сказала, что она так никогда не делает, и даже отказалась от гонорара. Это тоже необычно. Да, мне она показалась очень милой и скромной.

— В зале присутствовали только женщины? — спросила я.

Миссис Мактиг потерла виски, напрягая память.

— Кажется, кто-то привел мужей, но большинство, конечно, составляли женщины. Почти как всегда.

Ничего другого я и не ожидала. Вероятность того, что убийца оказался в тот ноябрьский день среди почитателей Берилл, была крайне мала.

— Мисс Мэдисон часто принимала подобные приглашения?

Моя собеседница решительно покачала головой:

— Нет-нет, что вы! Я точно знаю, что она их не принимала. По крайней мере, здесь. В противном случае я бы, несомненно, узнала и постаралась бы не пропустить такое событие. На меня Берилл произвела впечатление очень закрытой женщины. По-моему, она писала ради удовольствия, а вовсе не из-за внимания публики и популярности. Это объясняет, почему она пользовалась псевдонимами. Писатели, которые так тщательно оберегают свою частную жизнь, редко появляются перед публикой. Нисколько не сомневаюсь, что в моем случае исключение было сделано только благодаря просьбе мистера Харпера.

— Похоже, мистер Харпер очень ценил вашего мужа, — заметила я.

— Да, конечно. Очень ценил.

— А вы с ним знакомы?

— Да.

— И какое впечатление оставил на вас мистер Харпер?

— Мне он показался застенчивым и… несчастным. А еще я подумала, что он, наверное, ставит себя немного выше других. Но вообще-то мистер Харпер производит сильное впечатление. — Взгляд ее снова уперся в стену, но свет в глазах погас. — Мой муж очень сильно был к нему привязан и относился к своему другу с большим уважением.

— Когда вы в последний раз видели мистера Харпера?

— Джо умер прошлой весной.

— И после смерти мужа вы мистера Харпера больше не видели?

Она покачала головой и как будто удалилась в некое тайное, неведомое мне место скорби. Интересно было бы узнать, что именно связывало Кэри Харпера и мистера Мактига. Темные делишки? Уж не знакомство ли с писателем-затворником отравило семейную идиллию Мактигов? Или, может быть, все дело в грубости и эгоизме Харпера?

— Если я правильно понимаю, Кэри Харпер живет в Катлер-Гроув со своей сестрой? — спросила я.

Вместо ответа хозяйка поджала губы. Глаза ее наполнились слезами.

Я поставила бокал и убрала в сумочку блокнот.

Она проводила меня до двери.

— Берилл когда-нибудь писала вам или вашему мужу? — осторожно спросила я.

Миссис Мактиг снова покачала головой.

— Вы не знаете, у нее были друзья? Может быть, ваш муж кого-то упоминал?

Тот же молчаливый жест.

— Кого она могла называть «М»? Вы знаете кого-то, чье имя начиналось бы с буквы «М»?

Миссис Мактиг печально смотрела в пустой коридор. Мысли ее были где-то далеко, в том ушедшем времени, от которого остались только слезы.

— В двух ее романах есть «П» и «А». Кажется, это были шпионы северян. О боже, я, кажется, забыла выключить духовку! — Она быстро-быстро замигала, как будто в глаза светило яркое солнце. — Надеюсь, вы еще заглянете?

— С удовольствием. Было приятно с вами поговорить. — Я погладила ее по плечу, еще раз поблагодарила, повернулась и ушла.

Вернувшись домой, я первым делом позвонила матери и облегченно вздохнула, услышав обычную лекцию, пару рекомендаций и твердое уверение в том, что меня еще любят.

— У нас тут всю неделю было за восемьдесят, а в новостях говорили, что в Ричмонде около сорока. Господи, как вы там выживаете? Снег еще не выпал?

— Нет, мама, снег не выпал. Как твое бедро?

— А что с ним сделается? Бедро как бедро. Я вяжу плед. Подумала, что ты могла бы укрыть им ноги, когда работаешь в офисе. Люси о тебе спрашивала.

Я уже забыла, когда в последний раз разговаривала с племянницей.

— Трудится над каким-то научным проектом в школе. Подумать только, ну просто говорящий робот. На днях притащила ее домой, так бедный Синдбад с испугу спрятался под кровать…

Синдбад — отвратительный, жадный греховодник-кот — прибился к матери, когда она отправилась однажды за покупками в Майами-Бич. Понятие о гостеприимстве у него отсутствовало начисто. Когда я приезжала, он запрыгивал на холодильник, как настоящий лесной хищник, и следил за мной оттуда злобными глазами.

— Попробуй угадать, кого я вчера видела. — Желание поделиться с кем-то новостью распирало меня, а мать знала о моем прошлом едва ли не все. — Помнишь Марка Джеймса?

Молчание.

— Он был по делам в Вашингтоне и заезжал на минутку в Ричмонд.

— Конечно, помню.

— Надо было обсудить одно дело. Он ведь адвокат. Э-э… в Чикаго. — Я быстро отступала. — Его фирма открыла представительство в Вашингтоне. — Чем больше я говорила, тем сильнее сжималось неодобрительное кольцо материнского молчания. — Если помнишь…

— Перестань. Я лишь помню, что он едва не убил тебя, Кэти.

Когда она называла меня «Кэти», я чувствовала себя на десять лет старше.

4

Поскольку все научно-технические лаборатории службы судебно-медицинской экспертизы размещались в том же здании, где работала и я, ожидать отчетов не приходилось. Подобно мне, эксперты знали многое еще до того, как начинали их писать. Все улики по делу Берилл Мэдисон я сдала ровно неделю назад и не сомневалась, что Джони Хэмм уже составила по ним определенное мнение и готова поделиться своими предварительными заключениями. Вот почему, покончив с утренними делами, я захватила чашку кофе и поднялась на лифте на четвертый этаж.

Кабинет Джони, если можно так назвать крохотный закуток между лабораториями трасологического и химического анализов, находился в самом конце коридора. Когда я вошла, Джони сидела за черным столом, прильнув к окуляру стереоскопического микроскопа. Рядом лежал блокнот, страницы которого были испещрены аккуратными записями.

— Не вовремя? — осведомилась я.

— Вовремя не бывает, — ответила она, обернувшись через плечо.

Я пододвинула стул.

Джони — миниатюрная молодая женщина с черными короткими волосами и широко расставленными темными глазами — училась по вечерам и успевала воспитывать двух детишек. Она выглядела вечно усталой и слегка растрепанной. С другой стороны, то же можно было сказать и о других экспертах, включая меня.

— Как дела по убийству Берилл Мэдисон? Что-нибудь нашла?

— Больше, чем хотелось бы. — Она пролистала блокнот. — Кошмарное дело.

Я не удивилась, потому что сама отправила в лабораторию гору конвертов и пакетов с уликами. Окровавленное тело Берилл собирало на себя мусор, как липучка для мух. Особую трудность для исследования представляли волокна и нити, поскольку их требовалось сначала очистить и только потом класть под микроскоп. Каждый предмет опускали в отдельный контейнер, наполненный мыльным раствором, а уже потом сам контейнер ставили в ультразвуковую ванну. Избавившись от крови и грязи, раствор пропускали через стерильный бумажный фильтр, а исследуемый образец помещали на предметное стекло.

Джони провела пальцем по строчке.

— Вообще-то я бы предположила, что Берилл Мэдисон убили вне дома.

— Невозможно. Ее убили в комнате наверху, и с момента ее смерти до прибытия полиции прошло не так уж много времени.

— Понимаю. Начнем с тканей, характерных для ее дома. Три образца взяты с окровавленных участков коленей и ладоней. Это шерсть. Два образца темно-красные, один золотистый.

— Насколько я понимаю, они принадлежат молитвенному коврику из холла наверху?

— Да. Тестируемые образцы полностью совпадают с теми, что были предоставлены полицией для сравнения. Если Берилл Мэдисон стояла на коврике на четвереньках, то объяснить, как волоски попали на ладони и колени, нетрудно. Но это самое легкое.

Джони подтянула полочку с картонными коробочками, перебрала их и осторожно вытащила нужную. В коробке рядами лежали предметные стекла.

— Кроме этих ниток было еще много белых хлопчатобумажных волосков. Толку от них никакого, попасть на тело они могли где угодно. Думаю, это от белой простыни, которой накрывали тело. Я успела просмотреть с десяток других образцов, взятых с ее волос, окровавленных участков шеи и груди и из-под ногтей. Синтетика. — Она посмотрела на меня. — И они не совпадают с теми, что предоставила полиция.

— Ни с одеждой, ни с покрывалами с кровати?

Джони покачала головой:

— Ни с чем. Они посторонние, а поскольку взяты из-под ногтей и с окровавленных участков, то, скорее всего, они там появились в результате пассивного переноса с убийцы на жертву.

Неожиданный подарок! Когда Филдинг в конце концов дозвонился до меня той ночью, я распорядилась, чтобы он ждал меня в морге. Я приехала около часа пополуночи, и мы чуть ли не до утра изучали тело Берилл под лазером и снимали все, что к нему прилипло. Тогда все собранное представлялось мне бесполезным домашним мусором. Удивлял сам факт обнаружения десяти оставленных убийцей волокон. В большинстве случаев приходилось довольствоваться одной-двумя незнакомыми частицами и считать себя счастливчиком, если попадалось три или четыре. Я помнила немало случаев, когда не оставалось вообще ничего. Увидеть мельчайшие частицы, волоски, волокна очень трудно, а малейшее нарушение положения тела или легкое движение воздуха зачастую приводит к их перемещению еще до прибытия на место преступления судмедэксперта или доставки тела в морг.

— Что за синтетика?

— Олефин, акрил, нейлон, полиэтилен и динел, — ответила Джони. — Цвет варьируется: красный, синий, зеленый, золотистый, оранжевый. К тому же они и между собой не совпадают.

Она разложила образцы на предметном столике и наклонилась к окулярам.

— В продольном направлении одни бороздчатые, другие нет. Большинство содержат двуокись титана в разной концентрации. Это означает, что они полуматовые. Есть матовые. Есть блестящие. Диаметр довольно большой, близок к диаметру ковровых волокон, но профиль поперечного сечения меняется.

— То есть у нас есть десять волокон разного происхождения?

— По крайней мере, так представляется на данный момент. Они определенно атипичны. Если их оставил убийца, то получается, что он носил на себе весьма необычный набор волокон. Ясно, что более грубые — не от одежды, потому что они напоминают ковровые. Но и к коврам внутри дома не относятся. Странно вот еще что. Человек постоянно, на протяжении всего дня, цепляет на себя самые разные волокна и частицы, но долго на нем они не задерживаются. Вы садитесь, цепляете нитку, потом теряете ее, когда садитесь где-то еще, и цепляете совсем другую. Или частицы просто сдувает воздухом.

Я ничего не понимала. Джони перевернула страницу.

— Кроме того, доктор Скарпетта, я исследовала образцы, собранные методом вакуумной чистки. Тут, доложу я вам, чего только нет. Особенно в образце, взятом с молитвенного коврика. — Она дошла до списка и начала читать: — Табачный пепел, розоватые бумажные частицы, совпадающие с маркой на сигаретных пачках, стеклянные шарики, пара кусочков битого стекла от пивной бутылки и автомобильной фары. И, как обычно, разной величины остатки растений и насекомых и металлический шарик. Много соли.

— Соли? Столовой соли?

— Да, столовой.

— И все это было на молитвенном коврике?

— На нем и на полу в том месте, где обнаружили тело. То же самое на теле, под ногтями и в волосах.

Берилл не курила. Как могли попасть в ее дом табачный пепел и частицы бумаги от сигаретной пачки? Столовая соль ассоциируется с пищей, и в спальне наверху, а также на теле ей делать совершенно нечего.

— Марино принес шесть образцов. Все они с ковров и с тех участков пола, где нашли кровь, — продолжала Джони. — И еще я взглянула на контрольные образцы, взятые с ковров и пола в тех местах, где не обнаружено ни крови, ни следов борьбы и куда убийца, как предполагает полиция, не заходил. Они сильно отличаются. Вывод: значительную часть мусора, обнаруженного в образцах с места преступления, убийца носил с собой. Может быть, на подошвах обуви. Возможно, на одежде или в волосах. Мусор оставался везде, куда он заходил, где останавливался, к чему прикасался.

— Какой-то неряха, — пошутила я.

— Невооруженным глазом заметить эти частички практически невозможно, — напомнила вечно серьезная Джони. — Скорее всего, он и не догадывался, что носит на себе столько мусора.

Я пробежала взглядом по написанным от руки перечням. Пожалуй, лишь в двух из моих предыдущих дел мусора было так же много. Одно — когда тело нашли то ли на свалке, то ли в придорожной канаве, то ли на автостоянке. И второе — когда убитого перевозили с места преступления в кузове грузовика. К Берилл ни один из вариантов не подходил.

— Рассортируйте их по цвету. Какие волокна от одежды и какие от ковра?

— Нейлоновых волокон шесть: красный, темно-красный, синий, зеленый, зеленовато-желтый, темно-зеленый. Зеленые могут быть на самом деле черными, потому что черное под микроскопом не выглядит черным. Все эти волокна имеют грубую структуру и соотносятся с волокнами коврового типа. На мой взгляд, речь может идти о ковровом покрытии, используемом не в жилом помещении, а в автомобиле.

— Почему?

— На это указывает найденный мусор. Например, стеклянные шарики часто ассоциируются с отражающей краской, вроде той, что используется для окраски уличных знаков. Металлические шарики часто встречаются в образцах, взятых в автомобиле. Это шарики припоя, остающиеся при монтаже шасси. Их не видно, но они есть. Кусочки битого стекла — этого хватает везде, особенно на обочинах и на автостоянках. В салон машины они переносятся с обувью. То же относится и к сигаретному мусору. Что остается? Соль. Соль тоже указывает на автомобиль. Люди ходят в «Макдоналдс». Берут чипсы навынос. Едят в салоне. Думаю, соль можно найти едва ли не в каждой машине.

— Предположим, вы правы. Допустим, эти волокна от автомобильных ковриков. Но это не объясняет, почему у нас шесть разных нейлоновых ковровых волокон. Вряд ли кто-то держит в салоне шесть разных ковриков.

— Сомнительно, — согласилась Джони. — Но их ведь могли занести в машину извне. Может быть, убийца работает в таком месте, где постоянно сталкивается с разными ковриками. Может быть, он в течение дня бывает в нескольких машинах.

Я представила «хонду» Берилл, безупречно чистую как снаружи, так и внутри.

— Автомойка?

Джони задумчиво прикусила губу.

— Да, вполне может быть что-то вроде этого. Если он работает на автомойке, где чистят и салон, то, конечно, цепляет на себя кучу мусора. Другой вариант — автомеханик.

Я отпила остывшего кофе.

— Хорошо. Перейдем к четырем оставшимся волокнам. Что вы можете о них сказать?

Она бросила взгляд на страничку.

— Акрил, олефин, полиэтилен и динел. И опять-таки первые три соотносятся с волокнами коврового типа. Другое дело динел. Он вообще встречается не часто и ассоциируется обычно с искусственным мехом, париками и тому подобным. Но данное волокно очень тонкое и, пожалуй, могло использоваться в плательном материале.

— Других волокон, которые соответствовали бы пошивочным тканям, не было?

— Похоже, что так.

— Полиция считает, что на Берилл был брючный костюм светло-коричневого цвета…

Джони покачала головой:

— Это не динел. По крайней мере, к жакету и брюкам он отношения не имеет. Там материал смесовый, хлопок и полиэстер. Возможно, из динела была блузка, но ничего определенного сказать невозможно, пока нет самой блузки. — Она достала из коробки и положила на предметный стол еще один образец. — Что касается оранжевой нитки, то она единственная акриловая и имеет весьма необычный профиль поперечного сечения. Я, по крайней мере, такого еще не встречала.

Она быстро нарисовала три соединенных в центре кружочка, вызвавших в памяти трилистник клевера, только без стебля. Для получения волокон расплавленные или растворенные полимеры прогоняют через мелкие отверстия фильеры. Профиль поперечного сечения получающихся в результате нитей соответствует форме отверстия в фильере. Более обыденный пример — выдавливаемая из тюбика зубная паста. Сечения в форме трилистника я прежде тоже не встречала. Наиболее распространенные профили акриловых нитей — овал, круг, гриб, колокол.

— Вот, посмотрите. — Джони подвинулась, освобождая мне место.

Я приникла к окулярам. Волокно напоминало покрытую кляксами переплетенную ленту оранжевого цвета с черными крупинками двуокиси титана.

— Цвет, как видите, тоже весьма необычный. Оранжевый. Окрашенность неровная. Черные вкрапления призваны приглушать блеск волокна. И тем не менее оранжевый — это слишком ярко, слишком пестро, вульгарно. Он хорош для Хеллоуина, но не для одежды или коврового покрытия. Диаметр сечения довольно большой.

— То есть по диаметру волокно совпадает с ковровым, — предположила я. — Несмотря на слишком кричащий цвет.

— Допускаю, — без энтузиазма согласилась Джони.

Я постаралась вспомнить встречающиеся в повседневной жизни ярко-оранжевые предметы.

— Как насчет жилетов для дорожных рабочих? Цвет у них подходящий, а нитка легко может попасть в машину.

— Не похоже. Большинство таких жилетов шьют из нейлоновой ткани, а не из акриловой, и профиль у нее грубее, толще, чтобы не рвалась. То же относится к ветровкам и курткам, которыми пользуются дорожные полицейские и рабочие. И они тоже из гладкого и грубого нейлона. Чтобы не рвались. — Джони помолчала, потом добавила: — К тому же в такие нейлоновые нити вряд ли станут добавлять матирующее вещество — ведь чем ярче, тем лучше.

Я выпрямилась и отступила от микроскопа.

— Как бы там ни было, волокно настолько отличается от других, что, на мой взгляд, должно быть запатентовано. Даже если мы не найдем материала для сравнения, кто-то обязан его узнать.

— Желаю удачи.

— Понимаю. Намекаете, что в текстильной промышленности патенты оберегают так же ревниво, как обычные люди свои любовные похождения…

Джони помассировала шею и плечи.

— Не перестаю удивляться, как это федералы добились такого сотрудничества в деле Уэйна Уильямса. — Она имела в виду взволновавшие всю страну события в Атланте, где жертвами орудовавшего на протяжении двадцати двух месяцев серийного убийцы стали тридцать чернокожих детей. Найденные на телах двенадцати жертв фиброзные остатки помогли установить связь с квартирой и автомобилями, которыми пользовался Уильямс.

— Может быть, обратиться к Хэнуэллу? — предложила я. — Попросить его взглянуть на эти волокна? Особенно на оранжевую нитку.

Рой Хэнуэлл был специальным агентом ФБР и работал в лаборатории микроскопического анализа в Квантико. Именно он исследовал улики в деле Уильямса, после чего его услугами стремились воспользоваться едва ли не все следственные органы мира, посылавшие в Квантико разнообразные улики — от кашемира до паутины.

— Желаю удачи, — снова усмехнулась Джони.

— Вы ему позвоните?

— Вряд ли он согласится взглянуть на то, что уже исследовали другие. Вы же знаете федералов.

— Мы вместе ему позвоним, — пообещала я.

В офисе меня дожидались с полдюжины розовых стикеров с телефонными сообщениями. В глаза бросилось одно — с номером нью-йоркского коммутатора и припиской: «Марк. Пожалуйста, позвоните как можно скорее». Почему он в Нью-Йорке? Я могла предположить только одно: Марк встречается со Спарачино, адвокатом Берилл Мэдисон. Но почему «Орндорфф и Бергер» так интересуются ее убийством?

Марк снял трубку после первого же гудка.

— Когда ты в последний раз была в Нью-Йорке? — как ни в чем не бывало спросил он.

— Извини, что?

— Рейс «Ричмонд — Нью-Йорк». Самолет отправляется ровно через четыре часа. Ты можешь прилететь?

— В чем, собственно, дело? — спокойно спросила я, чувствуя, однако, как запрыгал пульс.

— Неразумно обсуждать детали по телефону, Кей.

— Неразумно лететь в Нью-Йорк, Марк.

— Пожалуйста. Это очень важно. Ты же понимаешь, что я бы не просил без веской причины.

— Это невозможно… — Долго подавлявшиеся чувства отчаянно сражались с благоразумием и, похоже, одерживали верх.

— Я провел все утро со Спарачино, — перебил он. — Вскрылись новые обстоятельства. Речь идет не только о Берилл, но и о тебе. Точнее, о твоей службе.

— О моей службе? — Я уже не могла поддерживать видимость спокойствия. — Что же такое вы обсуждали, если это касается моей службы?

— Пожалуйста, прилетай, — повторил Марк. — Пожалуйста.

Я колебалась.

— Я встречу тебя в Ла-Гуардиа. — Он не давал мне отступить. — Найдем тихое местечко и спокойно поговорим. Я уже обо всем договорился. Тебе нужно только забрать билет в окошке регистрации. Номер заказан, все улажено.

О боже, подумала я, вешая трубку, и в следующий момент, сама не знаю как, оказалась в приемной у Розы.

— Мне нужно сегодня быть в Нью-Йорке, — тоном, не допускающим вопросов, объяснила я секретарше. — Это касается дела Берилл Мэдисон. Завтра меня не будет.

В глаза Розе я старалась не смотреть. Секретарша не знала о Марке, но меня не оставляло чувство, что она прекрасно понимает интимные мотивы моего внезапного решения.

— По какому номеру можно с вами связаться? — спросила Роза.

— Пока не знаю.

Она тут же открыла календарь и начала вносить изменения в запланированное расписание встреч.

— Звонили из «Таймс». Что-то насчет статьи…

— Ерунда, — раздраженно бросила я. — Им нужна информация по убийству Берилл Мэдисон. Статья только предлог. Действуют по одной и той же схеме. Как только в городе случается громкое убийство, которое я отказываюсь обсуждать, так у репортеров мгновенно просыпается интерес к моей персоне — всем вдруг хочется узнать, когда я окончила колледж, есть ли у меня собачка, что я думаю о смертной казни и какие мои любимые фильм, цвет, блюдо и способ умерщвления.

— Понятно, отказываем, — пробормотала Роза, снимая трубку телефона.

Времени оставалось только на то, чтобы забежать домой, бросить в сумку самое необходимое и доехать до аэропорта. Как и обещал Марк, билет на мое имя был заказан. Устроившись в наполовину пустом салоне первого класса, я провела еще час, потягивая «Чивас» со льдом, листая журнал и вглядываясь в темнеющее за овальным иллюминатором небо. Мысли мои были так же мрачны и беспорядочны.

Я хотела увидеть Марка и понимала, что дело не в профессиональной необходимости, а в слабости, которую, казалось, давно удалось преодолеть. Нервное возбуждение сменялось отвращением к себе. Я не верила ему и в то же время отчаянно хотела верить. Он не тот Марк, которого ты когда-то знала, а даже если тот, вспомни, как он обошелся с тобой. Но что бы ни говорил рассудок, сердце затыкало уши.

Я пролистала двадцать страниц романа, написанного Берилл Мэдисон под псевдонимом Эдер Уайлдс, и ничего не поняла. Я не слишком люблю исторические романы, а этот, сказать по правде, ничем не выделялся на общем фоне. Писала Берилл хорошо, порой ее проза выливалась в настоящую песню, но сюжет хромал на обе ноги. Банальная история, сочиненная по незамысловатой формуле. Откровенно говоря, я засомневалась, что Берилл, останься она в живых, добилась бы успеха в современной художественной литературе.

Ворвавшийся в мои размышления голос пилота сообщил, что мы прибываем через десять минут. Раскинувшийся внизу город напоминал сияющую огнями монтажную плату, по шоссе ползли светлячки машин, на вершинах небоскребов тревожно мигали красные точки аварийной сигнализации.

Еще через несколько минут я достала с полки сумку и, спустившись по трапу, окунулась в сумасшедший водоворот Ла-Гуардиа. Чья-то рука сжала мой локоть. Я вздрогнула и обернулась. За спиной стоял Марк.

— Слава богу!

— Что? Приняла меня за грабителя? — сухо спросил он.

— Грабитель бы уже удрал.

— Наверное. — Он взял меня за руку и повел за собой к выходу. — У тебя только одна сумка?

— Да.

— Хорошо.

За рулем такси восседал бородатый сикх в красно-коричневом тюрбане, звали которого, если верить табличке на козырьке, Мунжар. С минуту они с Марком орали друг на друга, пока Мунжар не понял, куда нам нужно, и не закивал.

— Поесть ты, надеюсь, не успела.

— Подкрепилась орешками на борту… — Такси резко вильнуло, перескакивая с одной полосы на другую, и меня бросило на Марка.

— Возле отеля неплохой ресторан, — громко сказал он. — Если ты не против, поедим там, потому что ничего другого я в этом чертовом городе не знаю.

«Хорошо бы для начала добраться до отеля», — подумала я. Мунжар завел монолог о том, как он попал в эту страну, что он хотел найти здесь жену и что свадьба уже намечена на декабрь, хотя невесты на примете пока еще нет. Исчерпав одну тему, он поведал, что работает таксистом всего лишь третью неделю, а водить научился в родном Пенджабе, где уже в семь лет сел за руль трактора.

Машины шли плотно, бампер к бамперу, и желтые такси метались в темноте, как исполняющие дикий танец дервиши. Приближаясь к отелю, мы проехали мимо людей в вечерних туалетах, выстроившихся длинной очередью в Карнеги-холл. Яркие огни, меха и черные галстуки всколыхнули полузабытые воспоминания. Мы с Марком разделяли любовь к театру, симфонической музыке и опере.

Такси остановилось у «Омни» — внушительного здания рядом с театральным кварталом, на углу Пятьдесят пятой и Седьмой. Марк взял мою сумку, и я последовала за ним в элегантное фойе, где он зарегистрировал меня и попросил отнести багаж в номер. Минуту спустя мы уже шли по улице, и я хвалила себя за то, что предусмотрительно захватила пальто — к вечеру заметно похолодало, и в воздухе кружились первые снежинки. Через три квартала нас встретил «Галлаксер» — кошмар и ужас для каждой коровы и коронарных артерий и воплощение фантазий каждого истинного ценителя мяса. Витрина его представляла собой внушительную экспозицию достижений кулинарного искусства. Внутри находилось святилище для знаменитостей, приверженность которых гастрономической религии подтверждали удостоверенные подписями фотографии.

В зале было довольно шумно, а в коктейле явно ощущался избыток виски. Я закурила и огляделась. Столики стояли близко друг к другу, что типично для нью-йоркских ресторанов. Слева от нас увлеченно беседовали два бизнесмена, справа не было никого, позади симпатичный молодой человек сражался с «Нью-Йорк таймс» и кружкой пива. Я пристально посмотрела на Марка в надежде прочесть что-то на его лице, но заметила лишь напряженные морщинки у глаз.

— Так зачем все-таки ты вытащил меня сюда?

— Может быть, просто хотел с тобой пообедать, — ответил он, вертя в руках стакан со скотчем.

— А если серьезно?

— Я не шучу. Тебе разве не приятно? Расслабься. Насладись вечером.

— Как я могу расслабиться, если только и жду, когда же упадет бомба.

Он расстегнул пиджак.

— Давай сначала сделаем заказ, а уже потом поговорим.

И так было всегда. Марк заводил меня, но лишь только для того, чтобы потом обречь на ожидание. Может быть, таким образом проявлялось его адвокатское начало. Раньше это сводило меня с ума. Теперь, как выяснилось, тоже.

— Мне рекомендовали бифштексы, — сказал он, просмотрев меню. — Их я, пожалуй, и возьму. И еще салат со шпинатом. Никаких экспериментов. Кстати, стейки здесь, как говорят, лучшие в городе.

— Ты ни разу не был в «Галлаксере»? — удивилась я.

— Я — нет. Спарачино бывал.

— И он порекомендовал тебе этот ресторан? Надо полагать, и отель тоже? — спросила я, понукаемая проснувшейся паранойей.

— Разумеется, — ответил Марк, углубляясь в перечень вин. — Так у нас заведено. Клиенты прилетают в Нью-Йорк и останавливаются в «Омни», потому что фирме так удобнее.

— Обедают ваши клиенты тоже здесь?

— Спарачино бывал здесь не раз, обычно он ужинает здесь после театра. Поэтому и знает, куда пойти.

— Что еще знает Спарачино? Ты сообщил ему, что встречаешься со мной?

Марк посмотрел мне в глаза:

— Нет.

— Нет? И как же такое возможно, если размещает меня твоя фирма, а развлечения, отель и ресторан рекомендованы Спарачино?

— Отель, Кей, он рекомендовал не фирме, а мне. Надо же было где-то остановиться. Где-то поесть. Сегодня вечером Спарачино пригласил меня и еще пару адвокатов сходить развлечься. Я отказался, объяснил, что должен еще поработать, а потом перекушу где-нибудь поблизости. Спросил, что он порекомендует. И так далее.

Теперь я кое-что начала понимать, хотя, как это воспринимать, еще не решила. Получается, что «Орндорфф и Бергер» вовсе не оплачивает мое пребывание в Нью-Йорке. Выходит, за все платит Марк. И его фирме ничего об этом не известно.

Вернулся официант, и Марк сделал заказ. Я быстро теряла аппетит.

— Прилетел вчера вечером. Спарачино нашел меня в Чикаго утром и сказал, что нам нужно срочно встретиться. Как ты уже поняла, речь шла о Берилл Мэдисон. — Он вздохнул и опустил глаза.

— И что дальше? — Мне и без того было уже не по себе, а разъяснения Марка лишь усугубляли мое беспокойство.

Его вздох не предвещал ничего хорошего.

— Спарачино знает о моей… ну, о нас с тобой. Знает, что когда-то мы были… — Он умолк, нарвавшись на мой взгляд. — Кей…

— Ах ты, дрянь! — Я отодвинула стул и бросила на стол салфетку.

— Кей!

Марк схватил меня за локоть, заставив опуститься на стул. Я отбросила его руку, но все же села, стараясь удерживать рвущуюся наружу злость. Много лет назад в одном ресторане в Джорджтауне я сорвала с запястья подаренный Марком тяжелый золотой браслет и швырнула в его тарелку с супом-пюре из моллюсков. Глупый поступок, но это был один из редких в моей жизни моментов, когда я полностью утратила самообладание и устроила настоящую сцену.

— Послушай, — продолжал он, понизив голос, — я тебя ни за что не виню. Думай что хочешь, но это не так. И нашим прошлым я не пользуюсь. Выслушай меня, пожалуйста. Все очень сложно и запутанно. Есть вещи, о которых ты и представления не имеешь. Клянусь, я в первую очередь заботился о твоих интересах. Никто не знает, что я с тобой сейчас разговариваю. Если о нашей встрече проведают Спарачино или Бергер, меня распнут на первом попавшемся дереве.

Я промолчала, потому что была слишком расстроена и не могла соображать здраво.

Марк подался ко мне через стол.

— Подумай для начала вот о чем. Бергер гоняется за Спарачино, а Спарачино в данный момент нужна ты.

— Что? Спарачино нужна я? — вырвалось у меня помимо моей воли. — Да мы ни разу с ним не встречались. Зачем я ему понадобилась?

— Все из-за Берилл, — повторил он. — Дело в том, что Спарачино с самого начала был ее адвокатом. В нашу фирму он вошел только после открытия нью-йоркского отделения. До этого у него был частный бизнес. А нам требовался опытный юрист, хорошо знакомый со сферой индустрии развлечений. Спарачино прожил в Нью-Йорке более тридцати лет. У него здесь связи. У него клиенты. Все это он передал нам. Помнишь, я рассказывал, как познакомился с Берилл на ланче в «Алгонкине»?

Я кивнула — бушевавшее во мне пламя понемногу угасало.

— Так вот, Кей, я оказался там не случайно. Меня подослал Бергер.

— Зачем?

Марк оглянулся.

— Потому что Бергер был очень обеспокоен. Фирма только-только появилась в городе, а ты прекрасно понимаешь, как трудно закрепиться в Нью-Йорке, привлечь солидных клиентов, заработать хорошую репутацию. Меньше всего нам хотелось, чтобы какой-нибудь ловкач вроде Спарачино опорочил наше имя, провалил дело и загубил перспективы.

Он замолчал — появившийся официант поставил салаты и церемонно открыл бутылку совиньона. Марк сделал обязательный глоток, после чего бокалы были наполнены, и нас снова оставили в покое.

— Принимая Спарачино, старик Бергер уже знал, что это за человек — парень любит играть по своим правилам, без оглядки, рискованно и напористо. Кто-то скажет: что ж, такой у него стиль. Есть адвокаты консервативные, есть и такие, кому нравится устраивать шоу. Проблема в том, что лишь несколько месяцев назад Бергер и кое-кто еще начали понимать, насколько далеко готов зайти Спарачино. Помнишь дело Кристи Риггз?

В памяти что-то шевельнулось.

— Актриса, вышедшая замуж за футболиста?

Марк кивнул.

— Спарачино разыграл все от начала до конца. Кристи, малоизвестная модель, подрабатывала, снимаясь в рекламных роликах для телевидения. В то время, а это было два года назад, Леон Джонс не сходил с обложек журналов. Парочка познакомилась на какой-то вечеринке, и один фотограф щелкнул их в тот момент, когда они усаживались в «мазератти» Джонса. Следующая сцена — Кристи Риггз сидит в приемной «Орндорфф и Бергер» и дожидается Спарачино.

— Хочешь сказать, за всем случившимся стоял Спарачино? — удивилась я.

Кристи Риггз и Леон Джонс поженились год назад и развелись шесть месяцев спустя. Их бурные отношения и скандальный развод широко освещались телевизионщиками, вечер за вечером привлекая к экранам миллионы зрителей.

— Да. — Марк пригубил вино.

— Объясни.

— Спарачино делает ставку на Кристи. Шикарная женщина — умная, ловкая и амбициозная. Но самое главное ее достоинство — она встречается с Джонсом. Спарачино разрабатывает план игры. Она жаждет прославиться. Она хочет разбогатеть. Все, что от нее требуется, — это заманить Джонса в свои сети, а потом начать жаловаться репортерам, как ужасно ей с ним живется, какое он чудовище и все такое. Она обвиняет его в пьянстве и рукоприкладстве, утверждает, что Джонс психопат, что он балуется кокаином и колотит в щепки мебель. Следующая сцена — супруги разбегаются, и Кристи подписывает контракт на миллион долларов с известным издательством.

— Я уже начинаю сочувствовать бедняге Джонсу.

— Самое скверное, что он, похоже, действительно ее любил и совершенно не представлял, что его подставили. Парень сошел с рельсов и в конце концов оказался в клинике Бетти Форд. Он совершенно исчез с горизонта, никто о нем с тех пор и не слышал. Один из лучших квотербеков за всю историю американского футбола унижен, раздавлен, уничтожен, а благодарить за это следует не только Кристи Риггз, но и Спарачино. Шельмование, раздувание скандалов, сенсационность любой ценой — такое не в нашем стиле. «Орндорфф и Бергер» — почтенная, уважаемая фирма. Когда Бергер унюхал, чем занимается новый адвокат, старику это пришлось не по вкусу.

— Почему же тогда фирма просто не избавится от Спарачино? — спросила я, принимаясь за салат.

— Потому что доказательств у нас на данном этапе нет. А Спарачино знает все ходы-выходы и умеет где надо, как говорится, без мыла пролезть. В Нью-Йорке к нему не подобраться, здесь он неприступен. Связаться с ним — то же самое, что схватить змею. И держать опасно, и выпустить рискованно. А делишкам его нет конца. — Марк уже злился по-настоящему. — Стоит только присмотреться внимательнее и разобрать несколько случаев, где он разыгрывал целые спектакли, так остается только удивляться: как такое сходило человеку с рук?

— И какие же это были случаи? Можешь привести пример? — проклиная себя за любопытство, спросила я.

— Их множество. Один ловкач решает опубликовать неавторизованные биографии Элвиса, Джона Леннона и Синатры. Родственники умерших и живая знаменитость подают на автора в суд, чем сразу же привлекают внимание репортеров. Тему обсуждают в ток-шоу, ей посвящает статью журнал «Пипл». Так или иначе, книга все-таки выходит и благодаря бесплатной рекламе пользуется бешеной популярностью — люди считают, что дыма без огня не бывает и скандал — верный спутник пикантности. Метод Спарачино, как мы полагаем, состоит в том, чтобы представить автора на начальном этапе, а потом уйти за кулисы и втайне предложить «жертве» или «жертвам» деньги, чтобы поднять шумиху.

— Не знаешь, чему и верить. — Вообще-то я уже мало чему верила.

Принесли бифштексы.

— Но Берилл-то Мэдисон как попала к нему на крючок? — спросила я, когда официант удалился.

— Через Кэри Харпера. Такой вот любопытный поворот. На протяжении нескольких лет Спарачино представлял его интересы. Когда Берилл только появилась, Харпер порекомендовал девушке своего адвоката. Спарачино вел ее дела с самого начала, причем выступал сразу в нескольких ролях: агента, адвоката и покровителя. Думаю, мисс Мэдисон питала слабость к влиятельным пожилым мужчинам и легко попадала в зависимость от них. И все шло хорошо, пока она не решила написать ту самую автобиографию. Полагаю, что на первых порах Спарачино ее поддерживал. Может быть, даже сам подал эту идею. В любом случае после своего Великого Американского Романа Харпер не публиковал ничего значительного. Он стал историей и если и представлял для Спарачино какой-то интерес, то лишь в качестве потенциального объекта эксплуатации.

Слова Марка заставили меня задуматься.

— Возможно ли, что Спарачино вел игру с обоими? Другими словами, Берилл решает нарушить молчание и одновременно разорвать контракт с Харпером — и тут Спарачино начинает подыгрывать обеим сторонам. Уходит за кулисы и подталкивает Харпера к конфронтации.

Марк долил вина в бокалы.

— Допускаю, что так оно и было. Спарачино натравливал одного на другого, а Харпер и Берилл ни о чем не догадывались. Как я уже сказал, такое вполне в его духе.

Некоторое время мы молча жевали бифштексы. «Галлаксер» в полной мере соответствовал своей репутации: мясо можно было резать вилкой.

Наконец Марк поднял голову.

— Знаешь, что самое ужасное? В тот день, когда мы встретились в «Алгонкине» и Берилл упомянула, что ей угрожают, я, уже неплохо зная Спарачино… — Он замялся и отвел глаза. — Сказать по правде…

— Ты ей не поверил, — закончила я за него.

— Нет, — признался он. — Не поверил. Откровенно говоря, подумал, что готовится очередной рекламный трюк, цель которого — обеспечить хорошую продажу будущей книги. И разумеется, заподозрил, что за спиной мисс Мэдисон стоит Спарачино. А телефонные угрозы лишь дополнение к сражению с Харпером из-за контракта. Вот почему я не придал тогда значения тому, что она говорила. И как выясняется, ошибся.

— Так далеко Спарачино бы не пошел, — с полувопросительной интонацией заметила я. — Ты же не хочешь сказать…

— Вообще-то я допускаю, что он мог раззадорить Харпера настолько, что тот разозлился, заявился к ней и — кто знает? — не сдержался. Или же Харпер сам нанял кого-то для грязной работы.

— Если так, — тихо сказала я, — то ему определенно есть что скрывать о том времени, когда Берилл жила в его доме.

— Возможно, — отозвался Марк, возвращаясь к бифштексу. — И даже если скрывать особенно нечего, Харпер знает Спарачино, знает его методы. Правда или выдумка — не важно. Когда Спарачино нужен скандал, он его устраивает. А потом никто и не вспомнит, чем дело кончилось, — в памяти останутся только обвинения.

— И теперь ему нужна я? Не понимаю. Зачем? Как я во все это вписываюсь?

— Объясняю. Все просто. Спарачино ищет рукопись Берилл. Теперь, после того что случилось с автором, книга — настоящая сенсация. — Марк посмотрел на меня. — Он полагает, что рукопись передали тебе. Как вещественное доказательство. Теперь она пропала.

Я подлила соуса и, выдержав паузу, спокойно спросила:

— Почему ты думаешь, что она пропала?

— Не знаю как, но Спарачино удалось раздобыть полицейский отчет. Полагаю, ты его видела?

— В нем нет ничего особенного.

Марк усмехнулся.

— Позволь напомнить. На последней странице приведен перечень собранных вещественных доказательств. В нем значатся бумаги, обнаруженные на полу в спальне, и некая рукопись с туалетного столика.

«Боже, — подумала я. — Марино действительно нашел рукопись. Да вот только рукопись была не та».

— Сегодня утром Спарачино разговаривал со следователем, лейтенантом по фамилии Марино. Тот сказал, что у полиции рукописи нет, что все вещественные доказательства переданы в лабораторию, которая расположена в твоем здании. Предложил Спарачино позвонить судебно-медицинскому эксперту. Другими словами, тебе.

— Так заведено. Полицейские отсылают всех ко мне, а я — к ним.

— Попробуй убедить в этом Спарачино. Он утверждает, что рукопись передали тебе. Вместе с телом Берилл. А теперь она пропала. И виновата в пропаже твоя служба.

— Смешно!

— Неужели? — Марк задумчиво посмотрел на меня, и я вдруг почувствовала себя так, словно оказалась под перекрестным допросом. — Это правда, что некоторые улики попадают к тебе вместе с телом и ты лично передаешь их под расписку в лабораторию или же хранишь у себя?

Я не стала отрицать очевидное.

— Так было в случае с Берилл?

Мне стало не по себе.

— Не совсем. Вещественные доказательства, обнаруженные на месте преступления, например любые бумаги личного характера, передаются в лабораторию полицией, а не мной. Большая часть того, что взяли из дома Берилл, находится в полицейском управлении.

— Попробуй убедить в этом Спарачино, — снова сказал он.

— Что касается рукописи, то я ее даже не видела. У меня ее нет и не было. И насколько я знаю, рукописи вообще не было.

— Не было? Ты имеешь в виду, что рукописи не было в доме? Что копы ее не нашли?

— Нет. То, что они нашли, — совсем другое. Это другая рукопись. Старая. Возможно, одной из уже опубликованных книг. К тому же неполная, всего страниц двести. Лежала на туалетном столике в спальне. Марино забрал ее, чтобы проверить на отпечатки пальцев — возможно, убийца к ней прикасался.

Марк откинулся на спинку стула.

— Если вы ее не нашли, то где же она тогда? — тихо и немного растерянно спросил он.

— Не представляю. — Я пожала плечами. — Где угодно. Может, Берилл отправила ее кому-то по электронной почте.

— У нее есть компьютер?

— Да.

— Вы проверили жесткий диск?

— В ее компьютере нет жесткого диска, только два накопителя на гибком магнитном диске. Марино их проверяет. Что там, я не знаю.

— Нескладно получается. Даже если она отправляла рукопись электронной почтой, то наверняка сделала копию, и эта копия должна быть где-то в доме.

— А мне странным представляется другое, — язвительно заметила я. — Почему копии нет у ее покровителя, Спарачино? В то, что он не видел книгу, поверить трудно. Я бы предположила, что у него есть черновик. Или, может быть, даже окончательный вариант.

— Он утверждает, что у него ничего нет, и я склонен ему верить по одной простой причине. О Берилл известно, что она была очень скрытной, особенно в отношении того, что писала. Написанного никому, включая Спарачино, не показывала до самого конца. Держала его в курсе дела, сообщала, как идет работа. Писала, звонила, рассказывала. В последний раз, если ему верить, они разговаривали около месяца назад. Берилл сообщила, что занимается редактурой и что книга должна быть готова к сдаче в начале следующего года.

— Месяц назад? — настороженно переспросила я. — Они виделись?

— Она звонила.

— Откуда?

— Черт, я не знаю. Наверное, из Ричмонда.

— Это он тебе так сказал?

— Нет, Спарачино не упоминал, откуда она звонила. А что?

Я с деланым равнодушием пожала плечами:

— Ничего особенного. Просто ее некоторое время не было в городе. Интересно, знал ли Спарачино, куда она уезжала.

— А полиция этого не знает?

— Полиция много чего не знает, — уклончиво сказала я.

— Это не ответ.

— А чего ты ждешь, Марк? Мы вообще не вправе обсуждать это дело. Я и так рассказала тебе слишком много. И мне до сих пор не вполне понятен твой интерес.

— К тому же ты до сих пор не уверена в чистоте моих мотивов, — усмехнулся он. — Подозреваешь, что я пригласил тебя сюда и повел в ресторан только потому, что мне нужна информация.

— Откровенно говоря, такие подозрения есть. — Я посмотрела ему в глаза.

— Я обеспокоен, Кей. — В его лице, все еще сохранявшем власть над моими чувствами, ощущалось тревожное напряжение.

Мне стоило немалых усилий отвести взгляд.

— Спарачино что-то задумал. Я не хочу, чтобы у тебя возникли неприятности. — Он разлил по бокалам остатки вина.

— Что он может, Марк? Позвонить мне и потребовать рукопись, которой у меня нет? Что?

— Мне почему-то кажется, что Спарачино что-то знает насчет рукописи. Что ее у тебя нет. Проблема в том, что важно не это. Да, ему нужна книга. И рано или поздно он ее все равно раздобудет. Должен раздобыть, если только она не пропала окончательно и бесповоротно. Спарачино — исполнитель завещания Берилл.

— Очень удобно.

— Я просто знаю, что он что-то задумал, — пробормотал, словно разговаривая сам с собой, Марк.

— Очередной рекламный проект? — шутливо заметила я.

Он отпил вина.

— Уж не знаю, что там у него на уме, — продолжала я, — но, по крайней мере, меня Спарачино в свои махинации не втянет.

— А вот я вполне могу это представить.

Мой шутливый тон не подействовал на Марка — он остался серьезен.

— Так поделись, пожалуйста, со мной.

— Хорошо. Вот тебе заголовок: «Главный судмедэксперт отказывается вернуть скандальную рукопись».

Я рассмеялась.

— Какая нелепость!

Он даже не улыбнулся.

— Подумай. Откровенная автобиография, написанная писательницей, долгие годы предпочитающей оставаться в тени, которая была зверски убита накануне публикации. Рукопись исчезает. Против судмедэксперта выдвинуты обвинения в краже. Да что там! Чертова рукопись исчезла из морга! Боже! Когда книжка наконец выйдет, она мгновенно станет сенсационным бестселлером, а голливудские компании будут драться за право ее экранизировать.

— Меня это не тревожит, — без особой убежденности сказала я. — Все притянуто за уши. Только домыслы и отсутствие фактов. Нет, такой вариант невозможен.

— Ты плохо знаешь Спарачино. Он фокусник. Может создать что угодно из чего угодно. Будь начеку, Кей. Помни, что случилось с Леоном Джонсом, — предупредил Марк. Он оглянулся, отыскивая глазами официанта, и взгляд вдруг словно приклеился к входной двери. — А, черт!

Я едва сдержалась, чтобы не обернуться. Я даже не подняла головы, пока у нашего столика не остановился высокий мужчина.

— Марк? Добрый вечер. А я так и думал, что найду вас здесь.

Ему было около шестидесяти, маленькие серо-голубые глаза, которым явно недоставало тепла, придавали мясистому лицу жесткое выражение. Говорил он негромко и мягко, дышал тяжело, с натугой, как будто с трудом переносил собственное грузное тело.

— Захотелось вдруг прогуляться, старина, выпить в хорошей компании. — Мужчина расстегнул кашемировое пальто, повернулся ко мне, протянул руку и улыбнулся. — Невероятная встреча. Роберт Спарачино.

— Кей Скарпетта, — с поразившим меня самообладанием ответила я.

5

Как-то так получилось, что выпивка со Спарачино затянулась на целый час. Это было ужасно. Он вел себя так, словно понятия не имел, кто я такая. Но я прекрасно понимала, что встреча вряд ли была случайной. В таком мегаполисе, как Нью-Йорк, могло ли быть иначе?

— Ты уверен, что он не знал о моем приезде? — спросила я Марка.

— Не представляю, как он мог узнать об этом.

Мы возвращались по Пятьдесят пятой улице, и я ощущала тревогу Марка — так напряженно он сжимал пальцами мой локоть. Карнеги-холл уже опустел, прохожих почти не встречалось. Было около часа ночи, и мои мысли слегка путались от алкоголя, а нервы были натянуты до предела.

Спарачино проглотил несколько порций «Гранд Марнье» и после каждого пропущенного бокала становился все более разговорчивым и льстивым.

— Он своего не упустит. Думаешь, набрался и утром уже ничего не вспомнит? Черта с два. Всегда начеку, даже когда спит.

— Спасибо, успокоил.

Пройдя через фойе, мы направились к лифту. Поднимались молча, не глядя друг на друга, наблюдая за мельканием цифр на световом табло. Расстеленный во всю длину коридора ковер приглушал шаги. Переступив порог, я впервые за вечер испытала облегчение — сумка стояла у кровати.

— Ты где-то рядом?

— Через два номера от твоего. — Марк рассеянно огляделся. — Угостишь стаканчиком на ночь?

— У меня с собой ничего нет…

— Не сомневаюсь, в баре обязательно что-нибудь найдется. По собственному опыту знаю.

Стаканчик на ночь был мне нужен, как дырка в голове.

— Интересно, что же задумал Спарачино?

Бар представлял собой небольшой холодильник, заполненный пивом, вином и крошечными бутылочками с более крепкими напитками.

— Он видел нас вместе. Что дальше?

— Зависит от того, что я ему скажу.

Я подала ему пластмассовый стаканчик со скотчем.

— Хорошо, тогда позволь мне сформулировать вопрос несколько иначе. Что ты собираешься ему сказать?

— Что-нибудь совру.

Я опустилась на край кровати.

Марк пододвинул стул. Наши колени почти соприкасались.

— Скажу, что пытался выудить из тебя кое-какую информацию. Скажу, что хотел ему помочь.

— Что использовал меня. — Мысли рассыпались, как карточные домики. — Что у тебя есть ко мне подходы. Потому что когда-то мы были вместе.

— Да.

— И все это ложь? — вырвалось у меня.

Марк рассмеялся, а я вдруг вспомнила, как сходила с ума от одного лишь этого смеха.

— Не вижу ничего смешного. — В комнате было жарко. Лицо горело от выпитого скотча. — Если все это вранье, то что же тогда правда?

Марк все еще улыбался, и его глаза не отпускали меня.

— Кей, я всегда говорил тебе правду. — Он помолчал, потом наклонился и прикоснулся к моей щеке, а мне стало страшно — я жаждала поцелуя.

— Почему бы тебе не задержаться? Хотя бы до завтрашнего вечера? Утром мы могли бы поговорить со Спарачино.

— Нет. Именно этого он от меня и ждет.

— Как скажешь. Тебе решать.

Потом, когда Марк наконец ушел, я лежала на кровати, глядя в темноту и чувствуя прохладную пустоту рядом. В те давние дни он никогда не оставался на ночь, и по утрам я бродила по комнате, собирая разбросанную одежду, стаканы, тарелки, бутылки из-под вина и полные окурков пепельницы. Тогда курили мы оба. Засиживались допоздна, до двух-трех ночи, болтали, смеялись, ласкались, пили и курили. И еще спорили. Как я ненавидела эти споры, слишком часто переходившие в злобный обмен репликами, когда на удар отвечали ударом, на выпад — выпадом, на цитату из кодекса — философским высказыванием. И я постоянно ждала, когда же он скажет, что любит меня. Но не дождалась. По утрам я просыпалась с тем же ощущением пустоты, которое познала еще ребенком, когда после Рождества помогала матери собирать разбросанную упаковочную бумагу.

Я сама не знала, чего хочу. Может быть, не знала этого никогда. Эмоциональная разобщенность никогда не компенсировалась близостью, и тем не менее я не извлекла для себя никаких уроков и ничему не научилась. Ничего не изменилось. Все осталось по-прежнему. Стоило Марку протянуть руку, и я бы потеряла остатки рассудка. Желанию чуждо благоразумие, и потребность в близости неистребима. Много лет я не позволяла себе вспоминать давние картины: горячие губы… жадные руки… ненасытный голод страсти… Теперь эти воспоминания снова мучили меня.

Накануне я забыла предупредить, чтобы меня разбудили утром, и не стала заводить будильник, но поставила свои внутренние часы на шесть и проснулась точно вовремя. Сидя на кровати, я чувствовала себя так же отвратительно, как и выглядела. Горячий душ и последующие процедуры не помогли спрятать темные мешки под глазами и замаскировать бледность. Яркий свет в ванной и зеркало явили меня самой себе с жестокой откровенностью. Я позвонила в «Юнайтед эйрлайнз» и ровно в семь уже стучала в дверь номера Марка.

— Привет. — Он неприятно поразил меня свежестью и бодростью. — Передумала?

— Да. — Знакомый запах одеколона в одно мгновение перетряхнул мои мысли, как кусочки разноцветного стекла в калейдоскопе.

— Я так и знал.

— Откуда ты мог это знать?

— Ты никогда не увиливала от драки, — сказал Марк, глядя на меня в зеркало, перед которым завязывал галстук.

Встретиться договорились в офисе «Орндорфф и Бергер» после ланча. Фойе фирмы производило впечатление безжизненного космического пространства. Над черным ковром высилась массивная черная консоль; солидный латунный блок служил столом, дополненным двумя черными акриловыми стульями. Никакой другой мебели не было — ни картин, ни растений в горшочках, только несколько гнутых, искореженных скульптурных форм, разбросанных по помещению, как куски ворвавшейся в пустоту шрапнели.

— Чем могу помочь? — Секретарша привычно улыбнулась из глубины своей рубки.

Прежде чем я успела ответить, неразличимая на фоне темной стены дверь бесшумно отворилась и Марк, забрав сумку, повел меня по длинному, широкому коридору. Мы проходили мимо просторных кабинетов с большими окнами, предлагавшими взглянуть на серую панораму Манхэттена. Ни одной живой души я пока не встретила — наверное, все ушли на ланч.

— Кто же проектировал ваше фойе? — прошептала я.

— Ты его увидишь, — пообещал Марк.

Кабинет Спарачино был вдвое больше остальных; эбонитовую глыбу письменного стола с разбросанными пресс-папье из полированного камня окружали стены книг. Сам адвокат звезд сцены и воротил развлекательного бизнеса в дорогом костюме а-ля Джон Готти,[8] из нагрудного кармана которого выглядывал уголок кроваво-красного платка, совсем не отреагировал на наше появление. Мало того, он даже не взглянул на нас, пока мы не сели. «Не самый радушный прием», — подумала я.

— Вы, полагаю, собрались на ланч, — произнес наконец хозяин кабинета, закрывая папку и буравя меня холодными серо-голубыми глазами. — Обещаю, доктор Скарпетта, что долго вас не задержу. Мы с Марком уточняли кое-какие детали, касающиеся дела моего клиента, Берилл Мэдисон. Как ее адвокат и исполнитель завещания, я обязан прояснить некоторые вопросы и уверен, что вы окажете мне полное содействие.

Я молчала, безуспешно стараясь отыскать пепельницу.

— Роберту нужны ее бумаги, — тоном беспристрастного свидетеля добавил Марк. — В частности, Кей, рукопись книги, над которой мисс Мэдисон работала в последнее время. Я уже объяснил ему раньше, что служба судебно-медицинской экспертизы не хранит личные вещи, по крайней мере в данном случае.

Мы обсудили нашу тактику за завтраком и решили, что Марк «обработает» Спарачино до моего прихода. Сейчас же у меня появилось неприятное чувство, что «обрабатывают» как раз меня.

Я посмотрела Спарачино в глаза.

— Находящиеся в моем офисе предметы являются вещественными доказательствами. Среди них нет никаких бумаг, которые могли бы вам понадобиться.

— Хотите сказать, что у вас нет рукописи?

— Совершенно верно.

— И вы не знаете, где она?

— Даже не представляю.

Его лицо ничуть не изменилось.

— Что ж, похоже, у нас возникла проблема. — Он открыл папку и достал фотокопию документа, в котором я узнала полицейский отчет по делу Берилл Мэдисон. — Как явствует из отчета полиции, на месте преступления была обнаружена рукопись. И вот теперь мне говорят, что никакой рукописи нет. Как это следует понимать?

— Страницы рукописи действительно были обнаружены, — ответила я. — Но не думаю, что вас интересуют именно они, мистер Спарачино. Насколько я могу судить, они не являются частью последней работы Берилл, и, главное, мне их не передавали.

— Сколько там было страниц?

— Вообще-то я их не видела.

— А кто видел?

— Лейтенант Марино. И разговаривать вам следует с ним.

— С ним я уже разговаривал. Лейтенант сказал, что передал рукопись вам.

Невероятно! Я была уверена, что Марино не мог так сказать.

— Скорее всего, вы неправильно его поняли. Должно быть, лейтенант имел в виду, что передал часть рукописи в лабораторию Бюро судебной экспертизы, которая располагается в одном здании с моей службой. Переданные страницы предположительно являются частью более ранней работы. Добавлю, что Бюро судебной экспертизы — совершенно отдельное подразделение.

Я посмотрела украдкой на Марка — он сидел с каменным лицом и отчаянно потел.

Скрипнула кожаная обивка кресла — Спарачино наконец пошевелился.

— Буду откровенен с вами, доктор Скарпетта. Я вам не верю.

— Кому верить, а кому нет — дело ваше, — сдержанно ответила я.

— Я много размышлял над этим случаем, — столь же сдержанно продолжал адвокат. — По существу, рукопись не представляет ничего ценного, если вы не понимаете ее значимости для определенных лиц. Есть по меньшей мере два человека, не включая издателей, готовых хорошо заплатить за книгу, над которой мисс Мэдисон работала перед смертью.

— Все это не имеет ко мне никакого отношения. У меня нет упомянутой вами рукописи. Более того, ее у меня никогда не было.

— Но у кого-то же она есть. — Он повернулся к окну. — Я знал Берилл лучше, чем кто-либо другой, доктор Скарпетта. Знал ее привычки. Ее довольно долго не было дома, а с момента возвращения до убийства прошло всего несколько часов. Трудно поверить, что она вернулась без рукописи. Следовательно, рукопись была либо при ней, либо где-то рядом. В кабинете, в кейсе, в чемодане. — Холодные серо-голубые глазки впились в меня. — У нее не было сейфа в банке, и в другом месте она в любом случае хранить рукопись не стала бы. Уехав из города, Берилл взяла ее с собой, чтобы поработать над книгой. Очевидно, что при возвращении в Ричмонд рукопись находилась при ней.

— Вы уверены? — спросила я. — Не забывайте, что мисс Мэдисон отсутствовала довольно долго.

Марк на меня не смотрел.

Спарачино откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Я знал, что Берилл нет дома, и несколько недель пытался с ней связаться. Она позвонила около месяца назад. Сообщила, что находится, цитирую, «в безопасном месте», но, где именно, не уточнила. Сказала, что работает над книгой. Допытываться я не стал. Берилл сбежала из Ричмонда из-за угроз маньяка. Где она скрывается, мне было не важно, лишь бы работала и выполняла условия контракта. Вы, возможно, считаете меня бесчувственным, но в моем бизнесе приходится быть прагматичным.

— Мы не знаем, куда уезжала Берилл, — пояснил Марк. — А Марино поделиться этой информацией вряд ли захочет.

Реплика неприятно резанула слух. Как будто он и Спарачино заодно.

— Мне понимать это как вопрос?

— Именно так. Мне нужно знать, где Берилл провела лето, — вмешался Спарачино. — В любом случае, рано или поздно, станет известно, что последние месяцы Берилл провела в Северной Каролине, Вашингтоне, Техасе или где-то еще. Но мне нужно знать это сейчас. Вы упорно пытаетесь убедить меня, что рукописи у вас нет. Полиция утверждает, что ее нет и у них. Чтобы прояснить этот вопрос окончательно, я должен знать, куда уезжала Берилл. Только таким образом можно проследить путь рукописи. Может быть, кто-то отвозил Берилл в аэропорт. Может быть, она завела друзей там, где скрывалась. Может быть, кто-то знает, что случилось с книгой. Например, была ли рукопись при ней, когда Берилл садилась в самолет?

— За такого рода информацией вам придется обратиться к лейтенанту Марино, — ответила я. — Я не вправе обсуждать с вами детали расследования.

— На это я и не рассчитываю. У вас могут быть две причины отказаться помочь мне: либо вы знаете, что книга была у Берилл, когда она вылетала в Ричмонд, либо рукопись передали вам вместе с телом, но потом она исчезла. — Спарачино выдержал паузу и вдруг, вцепившись в меня взглядом, резко спросил: — Сколько вам заплатили Харпер или его сестра, чтобы вы передали книгу им?

Марк по-прежнему сидел с отсутствующим видом, словно происходящее совершенно его не касалось.

— Сколько? Десять тысяч? Двадцать? Пятьдесят?

— Полагаю, мистер Спарачино, больше нам разговаривать не о чем. — Я потянулась за сумочкой.

— А вот я думаю иначе, доктор Скарпетта. — Небрежно перебрав бумаги, он бросил на стол пару сколотых страниц.

В груди похолодело. Я узнала фотокопии статей, появившихся в ричмондских газетах чуть более года назад. Глаза пробежали по хорошо знакомым строчкам.

СУДМЕДЭКСПЕРТ ОБВИНЯЕТСЯ В КРАЖЕ

По утверждениям жены Тимоти Смейзерса, застреленного в прошлом месяце около своего дома, в момент смерти ее муж имел при себе золотые часы, золотое кольцо и 85 долларов наличными. Супруга была свидетельницей убийства, совершенного, как полагают, бывшим служащим Смейзерса. Все эти ценности, согласно показаниям полицейских и членов бригады службы спасения, вместе с телом поступили в службу судебно-медицинской экспертизы.

Были и другие статьи, но читать их не имело смысла — все они на разные лады перепевали одну и ту же песню. Дело Смейзерса получило скандальную огласку, и на мою службу вылили не одно ведро помоев.

Я отдала бумаги Марку. Спарачино поймал меня на крючок, и все, что оставалось, это хотя бы не дергаться.

— Если вы прочли эти бумаги до конца, то знаете, что по данному случаю проведено полное расследование и мои подчиненные были освобождены от каких-либо подозрений.

— Да, расследование действительно проводилось, и вы лично сдали указанные ценности под расписку в погребальную контору. Но случилось это потом, а сначала вещи пропали. И миссис Смейзерс до сих пор придерживается того мнения, что сотрудники службы судебно-медицинской экспертизы обокрали убитого. Я разговаривал с ней.

— Обвинения с ее службы сняли, — подал голос Марк, успевший просмотреть остальные статьи. — Здесь сказано, что миссис Смейзерс получила чек на сумму, соответствующую оценочной стоимости заявленных вещей.

— Совершенно верно, — холодно добавила я.

— Но только вот ценника на чувства пока еще не придумали, — заметил Спарачино. — Вы могли бы выписать чек на десятикратно большую сумму, но и тогда не компенсировали бы причиненного безутешной вдове морального ущерба.

Иначе как шутку интерпретировать это замечание я не могла. Безутешная вдова — именно ее полиция и подозревала в организации убийства собственного мужа — горевала недолго, и не успела вырасти трава на могиле Тимоти Смейзерса, как она выскочила замуж за весьма состоятельного вдовца.

— К тому же, — продолжал Спарачино, — как следует из данных статей, ваша служба не смогла должным образом подтвердить соответствующей распиской факт передачи ценностей покойного в погребальную контору. Подробности мне известны. Квитанция была якобы утеряна вашим администратором, который перешел впоследствии на другую работу. Вы утверждали одно, погребальная контора — другое, а вопрос так и не был решен по существу. По крайней мере, насколько мне это представляется. Вас спасло то, что сейчас никому не хочется ворошить прошлое.

— Ты это к чему, Роберт? — вяло спросил Марк.

Спарачино косо посмотрел на него и снова перевел взгляд на меня.

— Дело Смейзерсов, к несчастью, не последнее из подобного рода обвинений. В июле прошлого года ваша служба получила тело пожилого джентльмена по имени Генри Джексон, умершего вследствие естественных причин. В момент смерти у него в кармане было пятьдесят два доллара наличными. Деньги опять-таки исчезли, и вам пришлось выписывать чек сыну умершего. Об этом факте молодой человек рассказал в телевизионной программе новостей. Видеопленка с записью его жалобы у меня есть, так что при желании ее можно посмотреть.

— Джексон действительно попал к нам с указанной суммой в кармане. — Я чувствовала, что начинаю заводиться. — К тому времени тело сильно разложилось и деньги провоняли так, что на них не позарился бы самый жалкий воришка. Не знаю, что случилось с ними потом, но полагаю, их сожгли вместе с протухшей и кишевшей червями одеждой Джексона.

— Господи… — пробормотал Марк.

— У вас проблемы, доктор Скарпетта, — улыбнулся Спарачино.

— Проблемы есть у всех, — бросила я, поднимаясь. — Хотите получить вещи Берилл Мэдисон, обращайтесь к полиции.

— Мне очень жаль, — заговорил Марк, когда мы вошли в кабину лифта. — Я и представить себе не мог, что этот мерзавец так за тебя возьмется. Тебе следовало рассказать…

— Рассказать? — Я недоверчиво посмотрела на него. — Рассказать что? О чем?

— О тех пропавших вещах, о статьях в газете. Ведь Спарачино как раз и кормится таким дерьмом. Я-то ничего не знал, и в результате мы оба попали в ловушку. Черт!

— Я ни о чем тебе не рассказала, потому что эта чушь не имеет ровным счетом никакого отношения к делу Берилл. Случаи, о которых ты упомянул, не более чем буря в стакане воды! — Мне пришлось сделать паузу, чтобы не сорваться на крик. — Подобное происходит постоянно, когда полиция сталкивается с разложившимися трупами и когда людям приходится часами возиться с тем, что от них осталось.

— Пожалуйста, не злись на меня.

— Я не злюсь!

— Послушай, Кей, я предупреждал тебя насчет Спарачино. И сейчас я хочу лишь защитить тебя от него.

— Может быть, Марк, дело в другом — я не уверена, что ты хочешь именно этого.

Мы продолжали спорить, пока не вышли на тротуар. Движение практически остановилось. Выли сирены, пищали гудки, ворчали двигатели, и мне казалось, что нервы мои вот-вот лопнут от напряжения. Наконец появилось такси. Марк открыл заднюю дверцу, поставил на пол сумку и протянул шоферу пару бумажек. И только тогда до меня дошло, что именно происходит. Он не собирался меня провожать. Он отправлял меня в аэропорт — одну и даже не угостив ланчем. Прежде чем я успела опустить стекло и сказать хоть что-то, машина тронулась с места.

Я приехала в Ла-Гуардиа за три часа до рейса. Злая, оскорбленная, униженная и растерянная. Такие расставания не по мне. Отыскав в баре свободный стул, я закурила и заказала выпивку. Сизый дымок медленно поднялся к потолку, рассеиваясь в прокуренном воздухе. Докурив, я направилась к телефону-автомату, бросила монету и набрала номер.

— «Орндорфф и Бергер», — ответил равнодушный женский голос.

Я представила черную консоль и сидящего за ней робота.

— Марка Джеймса, пожалуйста.

Пауза заняла пару секунд.

— Извините, но вы, должно быть, ошиблись номером.

— Он из чикагского офиса. Находится здесь временно. И должен быть на месте, потому что я встречалась с ним сегодня.

— Подождите, пожалуйста.

Минуты две из трубки доносились только звуки «Бейкер-стрит» Джерри Рафферти.

— Извините, мэм, — подала наконец голос секретарша, — но у нас никого с таким именем нет.

— Мы встречались с ним в вашем фойе примерно два часа назад, — теряя терпение, бросила я.

— Я проверила, мэм. Извините, вы, наверное, перепутали нас с какой-то другой фирмой.

Чертыхаясь про себя, я повесила трубку. Потом позвонила в справочную. Получила номер чикагского офиса «Орндорфф и Бергер». Ввела номер кредитной карточки. Я решила, что оставлю ему сообщение с просьбой позвонить в Ричмонд как можно скорее.

Секретарша в Чикаго разрушила мой план одним предложением:

— Извините, мэм, но никакого Марка Джеймса в нашей фирме нет.

У меня похолодело в груди.

6

В телефонном справочнике Чикаго значилось пять Марков Джеймсов и три М. Джеймса. Вернувшись домой, я попробовала позвонить на все номера, и каждый раз мне отвечали либо женщины, либо незнакомые мужчины. Совершенно сбитая с толку, я не могла уснуть.

Только на следующее утро мне пришло в голову позвонить Дайснеру, главному судмедэксперту Чикаго, на которого Марк ссылался в разговоре.

Решив действовать напрямую, я ограничилась обычными вступительными фразами и сразу перешла к делу.

— Прошу извинить, но я пытаюсь разыскать Марка Джеймса, чикагского юриста. Вы, возможно, его знаете.

— Джеймс… Марк Джеймс… — задумчиво повторил Дайснер. — Боюсь вас огорчить, Кей, но это имя мне незнакомо. Говорите, он юрист и работает в Чикаго?

— Да. В «Орндорфф и Бергер». — Надежда еще не умерла, но уже едва теплилась.

— «Орндорфф и Бергер»? Знаю. Весьма почтенная фирма. Но вот имя… э-э… Марк Джеймс… Нет, не припоминаю. — Я услышала, как он открывает ящик и перелистывает страницы. Прошло не меньше минуты, прежде чем Дайснер снова взял трубку. — Нет, Кей. В «Желтых страницах» такого нет.

Я поблагодарила его, положила трубку, налила еще одну чашку черного кофе и подошла к окну, за которым висела пустая кормушка для птиц. Серое утро обещало дождь. На работе наверняка скопилось столько бумаг, что без бульдозера и не справиться. Была суббота, а понедельник выпал на праздничный день. В офисе пусто, люди вовсю наслаждаются трехдневным уик-эндом. Мне бы следовало пойти туда и, воспользовавшись тишиной и покоем, привести в порядок все дела, но я никуда не пошла. К черту порядок! Мысли снова и снова возвращались к Марку. Он исчез, пропал, растворился, как будто и не существовал вовсе, а был всего лишь плодом моего воображения. Пытаясь разобраться в случившемся, я лишь все больше путалась в собственных мыслях. Что же, черт возьми, происходит?

Дойдя до грани отчаяния, я даже позвонила в справочную и попросила дать мне номер Роберта Спарачино. К счастью для меня, в общедоступном списке адвоката не оказалось. Звонок ему был бы для меня равносилен самоубийству. Марк солгал. Сказал, что работает в «Орндорфф и Бергер». Что живет в Чикаго. Что знает Дайснера. Все оказалось ложью! Я не отходила далеко от телефона, втайне надеясь, что Марк все же позвонит. Убралась в доме. Постирала. Погладила. Приготовила томатный соус и фрикадельки. Просмотрела почту.

Телефон зазвонил только в пятом часу.

— Привет, док! Ты дома! — приветствовал меня знакомый голос. — Не стал бы беспокоить в выходной, но в другое время тебя не найти. Звонил вчера. И позавчера. Вот и решил удостовериться, что у тебя все в порядке.

Марино снова примерял на себя роль ангела-хранителя.

— У меня тут видеопленка, — продолжал он. — Хочу, чтоб ты тоже взглянула. Подумал, может быть, заскочу по пути… У тебя видик есть?

Идиотский вопрос! Марино прекрасно знал, что видеомагнитофон у меня есть, потому что уже не раз «заскакивал» с кассетами раньше.

— Что за запись? — спросила я.

— Допрос одного олуха по делу Берилл Мэдисон. Провозился с ним целое утро.

Он замолчал. По опыту общения с Марино я чувствовала, что лейтенант доволен собой. В последнее время он все чаще обращался с предложениями посмотреть на что-то и высказать свое мнение. Отчасти я объясняла этот феномен тем, что он спас мне жизнь и тот жуткий случай как бы объединил нас в весьма неподходящую со всех точек зрения пару.

— Ты на дежурстве?

— А когда я не на дежурстве? — проворчал он.

— Серьезно.

— Только без протокола, ладно? Закончил в четыре, но жена укатила в Джерси навестить мать, а у меня «хвостов» больше, чем у семи кошек.

Жена уехала. Дети выросли. Хмурая, противная суббота. Марино не хотелось возвращаться в пустой дом. Да и мне у себя было не слишком весело. Я посмотрела на булькающую на огне кастрюлю с соусом.

— Буду дома, так что заезжай со своей пленкой. Посмотрим вместе. Ты спагетти любишь?

Он заколебался.

— Ну-у…

— С фрикадельками. И я уже собираюсь готовить пасту. Поешь со мной?

— Да, — сказал он. — Пожалуй, не откажусь.

Когда Берилл Мэдисон требовалось помыть машину, она обычно посещала автомойку «Мастеруош» в районе Саутсайд. Чтобы узнать это, Марино всего лишь обзвонил все дорогие автомойки города. Таких, где клиенту предлагали полный набор современных услуг, оказалось не очень много, всего около дюжины. Обслуживание по программе «суперделюкс», как сообщил Марино, стоило пятнадцать долларов.

— Чертовски повезло, — продолжал он, цепляя спагетти на вилку с помощью суповой ложки. — Парни пропускают за день по семьдесят, а то и по сто тачек. Думаешь, кто-то может запомнить какую-то черную «хонду»? Черта с два.

Лейтенанта Марино распирало от гордости. Лейтенант Марино — удачливый охотник. Он добыл крупную дичь. Вручая ему неделю назад предварительный отчет, я уже знала, что будут проверены все автомойки в городе. Если в пустыне есть хотя бы один кустик, будьте уверены: Марино его найдет и обойдет вокруг не один раз.

— Я на них вчера вышел, — продолжал он. — «Мастеруош» в моем списке стоял едва ли не на последнем месте. Из-за месторасположения. Сначала думал, что Берилл таскала свою игрушку куда-нибудь в район Вест-Энда. Но нет, оказывается, каталась в Саутсайд. А знаешь почему? Потому что там еще и запчасти продаются. Первый раз приехала туда вскоре после покупки машины, в прошлом декабре. Грунтовка и покраска. Работа на сотню баксов. Потом открыла там счет, стала постоянным клиентом и получила скидку — два бакса с каждой мойки.

— Так ты ее и нашел, да? Потому что Берилл попала в список постоянных клиентов?

— Точно. Компьютера у них нет, пришлось перерыть гору бумаг. И все-таки квитанцию я откопал. Прикинул, когда Берилл вступила в клуб, и учел, в каком состоянии была ее машина. А главное, принял в расчет, что она приезжала туда незадолго до бегства в Ки-Уэст. Ну и, конечно, просмотрел все ее бумаги, квитанции.

— Рабочие на автомойке во что одеты?

— Ничего оранжевого, что могло бы соответствовать той дурацкой нитке. Большинство в джинсах и кроссовках. На всех форменные синие рубашки с белой вышивкой на кармашке. Я там все осмотрел. Ничего необычного не заметил. Разве что барабаны с белыми полотенцами. Они ими машины вытирают. Помнишь белое волокно?

— Да, рассчитывать особенно не на что, — сказала я, отодвигая тарелку. Хорошо, что у Марино по крайней мере с аппетитом все было в порядке. У меня после Нью-Йорка желудок как будто перевязан узлом. Наблюдая за гостем, я никак не могла решить, стоит ли рассказывать ему о случившемся.

— Может быть, и не на что. Но один парень меня зацепил.

Я ждала.

— Зовут его Эл Хант. Двадцать восемь лет. Белый. Я на него сразу нацелился. Он у них вроде как за старшего. Пригляделся и вижу: парень не на своем месте. Чистенький, аккуратный, гладко выбритый. Такому не на мойке ошиваться, а в офисе сидеть, в костюмчике и при галстуке. Ну и стал я думать: а что такой красавчик на этой помойке делает? — Марино вытер тарелку кусочком хлеба. — Подваливаю к нему и завожу разговор. Спрашиваю о Берилл. Показываю карточку. Ту, с водительского удостоверения. Интересуюсь, видел ли он ее здесь. И тут — бум! Парень начинает дергаться.

Я подумала, что, пожалуй, тоже начала бы дергаться, если бы ко мне подвалил кто-то вроде Марино. Лейтенант наверняка припер беднягу к стене и не отпускал, пока не вырвал ответ.

— И что потом? — спросила я.

— Заходим мы с ним внутрь, садимся за столик, берем кофе и переходим к серьезному разговору. Этот Эл Хант, оказывается, совсем не прост. Начать с того, что окончил школу. Получил степень магистра по психологии. Отработал два года санитаром в «Метрополитене». Невероятно, да? Я спрашиваю, мол, зачем ты сменил лечебницу на автомойку, и тут выясняется, что хозяин этой проклятой дыры — его старик. Оказывается, папаша Хант раскинул сети по всему городу. «Мастеруош» — только один из его проектов, а еще у него с десяток парковок и половина развалюх в трущобах на Нортсайде. Я, естественно, делаю вывод, что из юного Эла готовят наследника всей этой вонючей империи. Так?

Рассказ получался интересный.

— А вот и нет. Впечатление обманчиво, и хоть малыш Эл выглядит на все сто, костюмчик ему не носить и в папашины башмаки не влезть, понятно? Перевожу. Эл — неудачник. Старик ему не доверяет и за свой стол не пускает. Потолок для бедняги — указывать придуркам на мойке, как полировать крыло и выравнивать бампер. В общем, я присмотрелся и вижу: у парня здесь не все в порядке. — Лейтенант повертел пальцем у виска.

— Может, стоило поговорить с отцом? — сказала я.

— Ага. И старик Хант признается, что у наследника крыша едет?

— И что дальше?

— А вот посмотри кассету, док. Я ее сам записал. Целое утро провозился с Элом Хантом в управлении. Любит парень потрепаться: заведется — не остановишь. К тому же его очень интересует, что случилось с Берилл. Сказал, что прочитал об этом в газете…

— Как он узнал, кто она такая? Газеты ее фотографий не печатали, по телевидению их тоже не показывали. Как он узнал ее имя?

— По его словам, он и понятия не имел, кто она такая, та блондинка, что приезжала на мойку, пока я не показал фотографию с водительского удостоверения. Тут он разыграл сцену — мол, потрясен до глубины души. Внимательно меня слушал, буквально впивался в каждое слово и уж слишком был напряжен для человека, который всего-то и видел ее пару раз, и то издалека. — Марино положил на стол смятую салфетку. — Короче, док, тебе лучше самой все услышать.

Я поставила кофе, убрала со стола грязную посуду, мы перешли в гостиную и сели к телевизору. Место действия я узнала сразу, потому что видела его множество раз. Комната для допросов в управлении полиции представляла собой маленький, обитый панелями закуток, посреди которого стоял голый стол. Возле двери был выключатель, и только посвященный или опытный специалист заметил бы отсутствие верхнего шурупа. С другой стороны крохотного отверстия находился кабинет видеозаписи, оборудованный специальной широкоугольной камерой.

На первый взгляд Эл Хант держался уверенно. Светловолосый, с залысинами, немного одутловатый, он был бы не лишен привлекательности, если бы не безвольный, срезанный подбородок, из-за которого лицо как будто терялось в шее. В кожаной красно-коричневой куртке и джинсах, с банкой «севен-ап» в руке, Эл сидел за столом, не спуская глаз с Марино, и только стиснувшие жестянку пальцы выдавали его напряжение.

«— Так что такого в ней было особенного, в Берилл Мэдисон? — спросил Марино. — Почему ты обратил на нее внимание? У вас же на мойке каждый день по сотне машин. Ты же не будешь утверждать, что запоминаешь всех клиентов?

— Я запоминаю гораздо больше лиц, чем вы можете себе представить, — ответил Хант. — Особенно постоянных клиентов. Я, может быть, плохо помню имена, но лица запоминаются лучше, потому что большинство из тех, кто к нам приезжает, обычно выходят, когда машину моют. Многие приглядывают…

— Приглядывают?

— Да, приглядывают за мойщиками, чтобы все было сделано как положено. Некоторые даже берут полотенца и помогают вытирать, особенно если не слишком торопятся. Есть и такие, что просто не могут стоять в стороне и ничего не делать.

— И что же, Берилл была из таких? Приглядывала?

— Нет, сэр. У нас есть пара скамеек, так Берилл обычно выходила и сидела там. Читала книжку или газету. На других она внимания не обращала, и особенно общительной и дружелюбной я бы ее не назвал. Наверное, поэтому она мне и запомнилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Что она посылала сигналы. А я их принимал.

— Сигналы?

— Люди посылают самые разные сигналы, — объяснил Хант. — Я их принимаю, потому что настроен на них. Сигналы могут многое рассказать о человеке.

— А я, Эл? Я тоже посылаю сигналы?

— Да, сэр. Сигналы посылают все.

— И какие же посылаю я?

— Бледно-красные, — с совершенно серьезным лицом ответил Хант.

— Что? — Марино на мгновение растерялся.

— Я воспринимаю сигналы как цвета. Вам это, может быть, кажется странным, но такое явление довольно распространено. Среди нас есть люди, которые чувствуют исходящее от других сияние. Оно бывает разного цвета. Это и есть сигналы. Те, что идут от вас, бледно-красные. Теплые, но и агрессивные. Вроде предупреждающих. То есть они притягивают, но при этом и предполагают некоторую опасность…»

Марино остановил пленку и хитро улыбнулся.

— Ну что? Разве парень не псих?

— Я бы сказала, что он тебя расшифровал. Теплый, агрессивный и опасный.

— Чепуха, док. Малый — совершенная бестолочь. Послушать его, так все население какая-то ходячая радуга.

— То, что он говорит, имеет некоторое психологическое основание, — сухо ответила я. — Различные эмоции действительно ассоциируются с определенными цветами. На основании этого, в частности, выбирают цвета для публичных мест, гостиничных номеров, учреждений. Синий, например, ассоциируется с депрессией. В психиатрических клиниках практически нет помещений, окрашенных синей краской. Красный — сердитый, агрессивный, страстный. Черный — зловещий, угрожающий, нездоровый. Ну и так далее. Если не ошибаюсь, Хант получил степень магистра психологии, ведь так?

Марино мои замечания пришлись не по вкусу, и он снова включил видеомагнитофон.

«— Вероятно, все дело в роли, которую вы играете, — продолжал Хант. — Вы детектив, и сейчас вам нужна моя помощь, но вы также не доверяете мне и можете стать опасны, если я что-то скрою от вас. Это та часть сигнала, которую я назвал бы предупреждающей. Другая часть, теплая, — это ваша чуткость, дружелюбие, отзывчивость. Вам хочется, чтобы люди доверяли вам. Может быть, вы и сами тянетесь к людям. Вы жестки в поступках, но хотите нравиться другим…

— Ладно, — перебил лейтенант. — Как насчет Берилл Мэдисон? Ее цвета ты тоже принимал?

— Да, конечно. Именно это меня в ней и поразило. Она была другая. Совершенно другая.

— Как это? — Марино подался назад, и стул под ним жалобно скрипнул.

— Она была как бы в стороне от всего. Надменная, равнодушная, отчужденная. Я ощущал арктические цвета. Серо-голубой, бледно-желтый, как слабый солнечный свет, и белый. Белый был такой холодный, что казался горячим сухим льдом. Дотронься — и обожжет руку. Именно вот эта белая часть и была другой. Обычно женщины испускают сигналы пастельных тонов. Чаще всего они совпадают с цветом одежды, которую носят. Розовый, желтый, голубой, зеленый. Есть дамы пассивные, невозмутимые, прохладные. Иногда попадаются с темными насыщенными красками: темно-синей, красной или красно-коричневой. Это более сильный, агрессивный тип. Такая может быть юристом, врачом, бизнес-леди. Они и костюмы носят подобных же цветов. Выходят из машины и стоят. Наблюдают за работой. Такие ничего не пропустят. Ни полоски пыли на ветровом стекле, ни комочка грязи под крылом. Заметят и укажут. Не постесняются.

— Тебе такие женщины нравятся? — спросил Марино.

Эл Хант замялся, потом покачал головой:

— Нет, сэр. Если честно…

Марино рассмеялся и наклонился вперед.

— Эй, приятель, успокойся. Мне они тоже не нравятся. Больше по вкусу те, малышки пастельных тонов, про которых ты говорил.

Я уколола лейтенанта неодобрительным взглядом.

Он, похоже, даже не заметил.

— Расскажи подробнее о Берилл. Что еще ты прочел по ее сигналам? — спросил Марино на экране.

Хант нахмурился, наморщил лоб.

— Пастельные тона в ее спектре… в общем-то ничего необычного, но только я не интерпретировал бы их как слабые или пассивные. Они были, как я сказал, не столько теплые, цветочные, сколько холодные, арктические. Берилл как будто предупреждала мир, чтобы он оставил ее в покое, держался от нее подальше.

— Хочешь сказать, она была фригидна?

Эл Хант занервничал: опустил глаза, стиснул банку.

— Нет, сэр, я бы так не сказал. Нет, мне совсем другое пришло в голову. Отстраненность. Отдаленность. Как будто между ней и всеми остальными лежит огромная пустыня. Как будто, чтобы дойти до нее, надо преодолеть большое расстояние. Но если вы подойдете, если она позволит вам подойти, то тогда вы ощутите ее накал. Вы даже можете обжечься и сгореть. Вот здесь, в этой части, и начинались те белые, огненно-белые сигналы, которые так поразили меня. В ней ощущалось очень сильное напряжение. Я понимал, что она сложный и очень умный человек. Даже когда Берилл сидела на скамейке, совсем одна, никого не замечая, мозг ее продолжал работать. Она, сама того не желая, воспринимала все происходящее вокруг. Далекая, как звезда. Звезды ведь кажутся нам холодными, верно? А на самом деле они горячие, как Солнце. Вот и Берилл была такая.

— Как, по-твоему, она замужем или нет?

— Обручального кольца у нее точно не было, — уверенно ответил Хант. — Поэтому я и решил, что она не замужем. В машине ничего такого, что говорило бы об обратном, я не заметил.

— Не понял. — Марино на экране, похоже, немного опешил. — Как это ты мог определить что-то по машине?

— Это случилось, если не ошибаюсь, во второй ее приезд. Один из наших ребят занимался чисткой салона, и я тоже туда заглянул. Так вот, там не было ничего мужского. Зонтик, например… Он лежал сзади, на полу. Обычный складной зонтик, какие носят женщины. Голубой, а не черный с большой деревянной ручкой, какие предпочитают мужчины. Она везла вещи из химчистки, и они тоже лежали сзади, в пластмассовых мешках. Мне они показались женскими. Большинство замужних женщин, если едут в химчистку или прачечную, прихватывают и вещи мужа. Потом багажник. Ни инструментов, ни проводов, ничего мужского. Вам, сэр, это может показаться странным, но когда видишь по сотне машин в день, то начинаешь замечать такого рода детали автоматически, даже не думая.

— Ну, о ней-то ты думал, — сказал Марино. — А что, Эл, тебе не приходило в голову пригласить ее на свидание, а? Ты уверен, что не знал, как ее зовут? Ты ведь мог посмотреть на ярлычок из химчистки? Или взглянуть на какой-нибудь конверт в бардачке?

Хант покачал головой:

— Я не знал ее имени. Может быть, потому, что не хотел его знать.

— Почему?

— Ну… трудно сказать… — Он опять смутился, занервничал.

— Перестань, Эл Хант. Мне ты можешь сказать. Я бы, может, и сам такую пригласил! Симпатичная, интересная леди, а? Почему бы не разведать потихоньку, как ее зовут, и, кто знает, позвонить однажды вечерком, а?

— Нет, я ни о чем таком не думал, — ответил Хант, разглядывая собственные руки. — И ничего такого не делал. Даже не пытался.

— Почему же?

Молчание.

— Может, потому, что когда-то у тебя была такая женщина, а потом ты об нее обжегся?

Молчание.

— Послушай, Эл, всякое случается. И не с тобой одним.

— В колледже, — едва слышно заговорил Эл Хант, — я встречался с одной девушкой. Два года. А закончилось тем, что она ушла к парню из медицинского. Такие женщины… им нужны мужчины определенного типа. Знаете, когда они начинают подумывать, что пришло время остепениться, завести семью.

— Да, они ищут тех, кто побогаче, — продолжил Марино, и в его голосе явственно проступили резкие нотки. — Адвокатов, врачей, банкиров. Парни с автомоек им не нужны.

Хант вскинул голову.

— Я не работал тогда на автомойке.

— Не важно, Эл. Холодные красотки вроде Берилл Мэдисон вряд ли для таких, как ты, верно? Бьюсь об заклад, она бы и не узнала тебя, если б ты случайно наткнулся на нее на улице или врезался в ее чертову машину…

— Не говорите так…

— А что? Это неправда? Или она тебя узнала? Так, может, у тебя к ней что-то было, к Берилл, а? — безжалостно долбил Марино. — Может, ты запал на эту надменную дамочку? Запал так, что только о ней и думал. Фантазировал. Воображал. Представлял, как встречаешься с ней, как гуляешь, как трахаешь ее. Может, тебе просто смелости недоставало поговорить с ней напрямую, потому что ты знал, что она скажет, и боялся, а? Ты ведь считал себя недостойным ее…

— Прекратите! Вы приписываете мне то, чего не было! Перестаньте! Хватит! — Хант сорвался на визгливый крик. — Оставьте меня в покое!

Марино бесстрастно смотрел на него через стол.

— Что, Эл? Узнал своего старика? — Лейтенант закурил. — Папаша Хант! Он ведь считает своего единственного сына неудачником, верно? Гребаным извращенцем. Слабаком. Потому что сын не такой, как он. Потому что сын не мерзавец, которого интересует только свой карман и которому наплевать, что там чувствуют другие и как они живут. — Марино выдохнул струю дыма. Голос его, когда он снова заговорил, звучал по-другому, мягче. — Я знаю, кто такой папаша Хант. Всемогущий старина Хант. Знаю, что́ он говорил о тебе своим приятелям. Что ты голубой, что ему стыдно за тебя, потому что ты пошел работать санитаром в клинику. Ты ведь, Эл, подался на мойку только из-за того, что отец пригрозил оставить тебя без гроша.

— Вы знаете? Откуда? Кто вам сказал? — Хант изумленно уставился на лейтенанта.

— Я много чего знаю. Знаю, например, что в „Метрополитене“ о тебе хорошего мнения. Что ты был добр и терпелив. Они жалеют, что ты ушел. Ты был чуткий и отзывчивый. Чувствовал чужую боль. И может быть, слишком остро ее чувствовал, а, Эл? Вот почему ты ни с кем не встречался, сторонился девушек. Ты боишься. Ты черт знает как боялся Берилл, верно?

Хант глубоко вздохнул, переводя дыхание.

— Поэтому ты и не хотел знать ее имя? Чтобы не поддаться соблазну, не позвонить, не совершить какую-то глупость?

— Я просто ее заметил, — нервно ответил Хант. — Честное слово, ничего больше. И я вовсе не думал о ней так, как вы здесь все представили. Я просто… просто… не мог не замечать ее. Но никаких мыслей не было. И я ни разу с ней не разговаривал до того последнего случая…»

Марино подался вперед и нажал кнопку «стоп».

— Обрати внимание, док, это важно. — Он вдруг повернулся и пристально посмотрел на меня. — Эй, ты в порядке?

— Ты слишком жестоко с ним разговаривал…

— Жестоко? Сразу видно, док, что ты мало видела меня за работой. Я бываю жестоким, но не в этом случае.

— Извини. Я и забыла, что в гостях у меня Аттила.

— Но я же играл, — обиделся Марино.

— Тогда тебя надо номинировать на «Оскара».

— Перестань, док.

— Ты совершенно его деморализовал.

— Так надо, док. Человека нужно встряхнуть как следует, чтобы расшевелить, чтобы заставить его сказать то, в чем он никогда бы не признался. — Марино повернулся к телевизору и включил видеомагнитофон. — Дальше самое интересное, док. Самое важное. Не пропусти.

«— Когда это было? — спросил лейтенант на экране. — Когда она приезжала к вам в последний раз?

— Точно число не помню, — ответил Хант. — Примерно пару месяцев назад. Помню, что была пятница, и время… ммм… где-то ближе к полудню. Я потому запомнил, что в тот день мы с отцом договорились сходить на ланч вместе. У нас так заведено — встречаться по пятницам за ланчем, обсуждать дела… — Он поднес к губам банку „севен-ап“. — В пятницу я обычно одеваюсь поприличнее. В тот раз даже галстук повязал.

— Итак, в ту пятницу Берилл приехала помыть машину, — напомнил Марино. — И вы с ней поговорили?

— Вообще-то она заговорила первой, — уточнил Хант. — Машину уже помыли, когда она подошла ко мне и сказала, что пролила что-то в багажнике. Попросила посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать. Подняла крышку. Коврик был мокрый. Наверное, положила в багажник продукты и пакет с апельсиновым соком порвался. Поэтому и приехала.

— Когда Берилл приехала на мойку, продукты еще лежали в багажнике?

— Нет.

— Помнишь, в чем она была?

Хант помолчал.

— В теннисном костюме. И в темных очках. Похоже, возвращалась с корта. Я потому и запомнил, что никогда раньше в такой одежде ее не видел. Раньше она одевалась по-другому. В багажнике лежали ракетка и еще какие-то вещи, и она забрала их оттуда и переложила на заднее сиденье.

Марино достал из кармана блокнот, полистал страницы.

— Это не могла быть пятница двенадцатого июля?

— Возможно.

— Помнишь что-то еще? Она что-нибудь говорила?

— Вела себя почти дружелюбно. Я это хорошо помню. Наверное, потому, что я согласился ей помочь, хотя мог бы и отказать. Мог бы отправить в мастерскую, где с нее взяли бы тридцать долларов. Но мне хотелось ей помочь. И пока ребята работали, я все время оставался около машины. Вот тогда и заметил кое-что на пассажирской дверце. Как будто кто-то взял ключ и выцарапал под ручкой сердечко и какие-то слова. Я спросил, когда это случилось, и она тут же подошла посмотреть. Подошла, увидела и словно окаменела. Даже побледнела. Только тогда и заметила это в первый раз. Я попытался ее успокоить. Сказал, что она ни в чем не виновата. Что не надо расстраиваться. Хотя как тут не расстраиваться. „Хонда“ у нее была совсем еще новенькая, ни царапинки, и надо же, какой-то гад так ее попортил. А может, мальчишки. Бездельников хватает.

— Что еще она сказала? Не объяснила, откуда это взялось?

— Нет, сэр. Ничего такого она не говорила. По-моему, она очень сильно испугалась и не знала, что делать. Стояла и смотрела молча. Потом спросила, есть ли где-нибудь поблизости телефон. Я ответил, что внутри есть платный. Когда она вышла, машина была уже готова, так что она села и уехала».

Марино остановил видеомагнитофон и вытащил кассету. Вспомнив про кофе, я сходила в кухню и вернулась с двумя чашками.

— Похоже, ответ на один вопрос мы получили.

— Да. — Марино потянулся за сливками и сахаром. — Как я представляю, Берилл воспользовалась телефоном, чтобы позвонить в банк или заказать билет на самолет. Та милая валентинка на дверце стала последней каплей, переполнившей ее терпение. Она запаниковала. С мойки поехала прямиком в банк. Я проверил. В пятницу, двенадцатого июля, в двенадцать пятьдесят Берилл Мэдисон сняла около десяти тысяч и закрыла счет. Она была у них постоянным клиентом, так что никаких проблем не возникло.

— Деньги взяла туристическими чеками?

— А вот и нет. Наличными. Важный факт. Похоже, она больше опасалась того, что ее найдут, чем того, что ограбят. Дальше Берилл везде намеревалась расплачиваться наличными, потому что по кредиткам и дорожным чекам можно проследить ее путь.

— Сильно же ее, должно быть, напугали, — тихо проговорила я. — Подумать только, носить при себе такую сумму. Я бы свихнулась от страха.

Марино закурил. Я последовала его примеру.

— Как думаешь, то сердечко могли выцарапать, пока ее машина была на автостоянке?

— Этот же вопрос я задал и Ханту. Хотел посмотреть, как он отреагирует. Так вот парень клялся, что на мойке это сделать невозможно, что кто-нибудь обязательно бы заметил. Не знаю, не уверен. На этих чертовых мойках пятьдесят центов на сиденье оставишь — и те подгребут. Вор на воре. Все подметают подчистую. Мелочь, зонтики, чековые книжки. А спросишь — никто ничего не видел. Черт, да Хант сам мог это сделать.

— Он действительно немного чудной, — согласилась я. — Его странная реакция на Берилл… Почему из сотен клиентов Хант выделил именно ее? Часто она там бывала? Приезжала, может, пару раз в месяц?

Марино кивнул.

— Да, но вот он видел ее как неоновый знак. Парень может быть невиновен как ягненок. А может и наоборот.

Марк сказал о Берилл, что она не из тех, кого легко забыть.

Мы молча потягивали кофе. Мои мысли опять свернули в темный лабиринт. Марк. Почему его не было в списке сотрудников «Орндорфф и Бергер»? Мне хотелось верить, что этому есть какое-то логическое объяснение, что налицо некая элементарная ошибка. Может быть, имя исключили из справочника умышленно или фирма переходила на компьютеризированную систему учета и ему присвоили неправильный код. Может быть, обе секретарши лишь недавно пришли в фирму и еще не знали всех юристов. Но почему Марка нет в справочниках Чикаго?

— Послушай, док, тебя, похоже, что-то гложет? — обратился ко мне Марино. — Я это сразу заметил, как только пришел.

— Просто устала.

— Чепуха. — Он отхлебнул кофе. — Роза сказала, что ты уезжала. И как Нью-Йорк? Поболтала со Спарачино?

Я едва не поперхнулась.

— Когда она тебе об этом сказала?

— Не важно. И не набрасывайся на нее с упреками. Роза только сообщила, что тебя нет в городе. Куда, к кому, зачем — это я уже сам выяснил. По своим каналам.

— Как?

— Ты же сама мне сказала, вот как. И не отпирайся, ладно? Итак, о чем вы говорили со Спарачино?

— Он сослался на разговор с тобой. Может, для начала ты со мной поделишься? — предложила я.

— Делиться особенно нечем. — Марино потушил сигарету. — Позавчера позвонил мне домой. Вечером. Только не спрашивай, откуда этот хрен узнал мое имя и номер телефона. Заявил, что ему нужны бумаги Берилл. Я сказал, что ничем не могу помочь. В общем, уперся. Договориться мы, пожалуй, могли бы, да только он полез в бутылку. Раскомандовался, стал изображать из себя фараона египетского. Кричал, что исполняет ее завещание. Начал угрожать.

— И ты поступил как настоящий джентльмен — направил эту акулу ко мне.

Марино непонимающе уставился на меня:

— Нет, конечно. О тебе вообще речи не было.

— Уверен?

— Разумеется, уверен, черт возьми. Весь разговор длился минуты три, не больше. Повторяю, о тебе не было ни слова.

— А как насчет рукописи, которая упомянута в полицейском отчете? О ней Спарачино спрашивал?

— Спрашивал. В подробности я не вдавался, сказал только, что все ее бумаги изучаются как вещественные доказательства. Сослался на то, что не могу обсуждать детали следствия.

— Ты не сказал, что рукопись, которую нашли в спальне, передана мне?

— Что за чертовщина, док? Конечно нет. — Марино как-то странно посмотрел на меня. — С какой стати? Это же неправда. Вандер при мне проверил страницы на отпечатки. Потом я забрал рукопись с собой. Сейчас она лежит в комнате хранения вещдоков вместе с остальным дерьмом. — Он помолчал. — А почему ты об этом спрашиваешь? Что тебе сказал Спарачино?

Я сходила за кофе, а вернувшись, рассказала Марино все. Он выслушал молча, а когда я закончила, посмотрел на меня так, будто услышал нечто невероятное. А в его глазах было нечто такое, что совершенно выбило меня из колеи. Я вдруг подумала, что впервые вижу Марино испуганным.

— Что будешь делать, если он позвонит?

— Кто позвонит? Марк?

— Нет, Красная Шапочка, — съязвил он.

— Попрошу объяснений. Спрошу, действительно ли он работает в «Орндорфф и Бергер», действительно ли живет в Чикаго и как вышло, что его имени нет в справочниках. — Это прозвучало настолько неубедительно, что я в отчаянии всплеснула руками. — Не знаю! В любом случае я постараюсь выяснить, что, черт возьми, происходит.

Марино отвернулся. Поиграл желваками.

— Ты, наверное, думаешь, что Марк… связан как-то со Спарачино, вовлечен в какую-то преступную деятельность… — Я понимала, что облекаю в слова собственные жуткие подозрения.

Он зло вытряхнул из пачки сигарету и закурил.

— А что еще мне думать? Ты не видела своего бывшего Ромео пятнадцать лет, не разговаривала с ним, не слышала о нем ни слова и понятия не имеешь, где он был и чем занимался. И вдруг на тебе — явился не запылился. Что ты о нем знаешь? Ничего. Только то, что он тебе наплел…

Мы оба вздрогнули от резкого звонка телефона. Я вскочила, машинально бросив взгляд на часы, и прошла в кухню. Было около десяти. Я сняла трубку. Сердце сжалось от страха.

— Кей?

— Марк? — К горлу подступил комок. — Где ты?

— Дома. Вернулся в Чикаго, только что вошел. Мы…

— Я пыталась дозвониться тебе. В Нью-Йорк и в Чикаго. Звонила в офис… из аэропорта…

Пауза затягивалась.

— Послушай, у меня сейчас нет времени. Я только хотел сказать, что сожалею, как все прошло. Позвоню.

— Где ты? — снова спросила я. — Марк? Марк?

Из трубки донеслись короткие гудки.

7

Назавтра было воскресенье. Я проспала и даже не слышала звонок будильника. Проспала службу. Проспала ланч. Из кровати выбралась совершенно разбитая и с тяжелой головой. Я не помнила, что мне снилось, но знала, что ничего приятного не видела.

Телефон зазвонил в начале восьмого, когда я нарезала лук и перец для омлета, съесть который, как выяснилось, было не суждено. Через несколько минут я уже мчалась по темному 64-му Восточному шоссе, поглядывая на прилепленный к приборной доске клочок бумаги с наспех нацарапанными координатами Катлер-Гроув. Мысли блуждали по замкнутому кругу, перемалывая полученную скудную информацию. Убит Кэри Харпер. Час назад он вернулся домой из какой-то уильямсбергской таверны и подвергся нападению, когда вышел из машины. Все произошло очень быстро. Преступление совершено с особой жестокостью. Кэри Харперу, как и Берилл Мэдисон, перерезали горло.

Уже стемнело, и густые клочья тумана отбрасывали свет фар мне в глаза. Видимость упала почти до нуля, и шоссе, по которому я проезжала сотни раз, стало вдруг странно чужим. Ориентиры пропали, и я уже не совсем представляла, где нахожусь. Беспокойства добавили и появившиеся за спиной огни. Темная машина, разглядеть которую не удалось, пронеслась мимо в опасной близости, но не исчезла в темноте, а сбавила скорость и вскоре снова оказалась у меня за спиной. На протяжении нескольких миль чужой автомобиль упрямо держался на одной дистанции, прибавляя, когда прибавляла я, и сбрасывая ход, когда я убирала газ. Мало того, таинственный преследователь и с шоссе свернул вслед за мной.

Мне было не по себе: дорога на карте не обозначена, чужой автомобиль следовал за мной как привязанный, а револьвер остался дома. Моим единственным оружием был газовый баллончик, постоянно валявшийся в аптечке. Наконец за поворотом появился большой особняк, «пятачок» перед которым заполнили полицейские машины и карета «скорой помощи».

— Слава богу… — облегченно выдохнула я, выезжая в круг света.

Мой преследователь тоже остановился, едва не уткнувшись мне в бампер. Дверца открылась, и из машины, к моему полнейшему изумлению, вылез Марино.

— Вот так сюрприз! — раздраженно воскликнула я.

— Да уж, сюрпризов хватает, — проворчал он, поднимая воротник пальто и поворачиваясь к старому белому «роллс-ройсу», припаркованному к заднему входу и окруженному переносными прожекторами. — Дело дрянь. Больше мне сказать нечего. Дело дрянь.

Копов здесь было с избытком. В ярком искусственном свете их лица казались неестественно бледными. Громко ворчали моторы. В сыром, холодном воздухе плавали обрывки реплик. Попискивало радио. Желтая лента заключала место преступления в зловещий прямоугольник.

К нам подошел мужчина в старой кожаной куртке.

— Доктор Скарпетта? Детектив Потит.

Я открыла чемоданчик, достала пару резиновых перчаток и фонарик.

— Тело никто не трогал, — сообщил детектив. — Все сделано так, как нам рекомендовал доктор Уоттс.

Доктор Уоттс был терапевтом, одним из пятисот официально назначенных патологоанатомов штата и десяти величайших зануд в моем рейтинге. Получив от полиции уведомление о случившемся, он сразу же позвонил мне. Согласно должностной инструкции, главного судмедэксперта надлежало незамедлительно извещать о любом случае с подозрением на насильственную смерть, если речь шла об известной личности. Уоттс же взял за правило по мере возможности перекладывать на чужие плечи все дела, дабы не затруднять себя бумажной волокитой. На место преступления он старался не выезжать вообще, а потому я нисколько не удивилась, не обнаружив его здесь.

— Приехал почти одновременно с опергруппой, — объяснил Потит, — и могу заверить, доктор, что ребята ограничились необходимым минимумом. Тело не переворачивали, одежду не снимали. Только удостоверились, что он уже мертв.

— Спасибо, — рассеянно бросила я.

— Похоже, его сначала ударили по голове, а потом зарезали. Может, застрелили. Здесь повсюду рассыпана дробь. Сами сейчас увидите. Орудия убийства не нашли. Приехал он примерно без четверти семь, припарковался в этом самом месте. Скорее всего, подвергся нападению, как только вышел из машины.

Детектив посмотрел на белый «роллс-ройс», скрытый густыми тенями окружавших дом высоких старых деревьев.

— Когда вы приехали, дверь со стороны водителя была открыта? — спросила я.

— Нет, мэм. Ключи валялись на земле. Вероятно, он держал их в руке, когда упал. Как я уже сказал, мы здесь ничего не трогали, ждали вас. Конечно, если бы погода испортилась… — Потит посмотрел на затянутое серыми тучами небо. — Как бы дождь не пошел. Или даже снег. В салон заглянули — там все в порядке, никаких следов борьбы. Я так думаю, что нападавший поджидал его за кустами. Точно могу сказать одно: все произошло очень быстро. Его сестра говорит, что выстрела не слышала. Ни выстрела, ни чего-то еще.

Я оставила его с Марино, а сама поднырнула под желтую ленту и, машинально поглядывая под ноги, подошла к «роллс-ройсу». Автомобиль стоял параллельно дому, примерно в десяти футах от ступенек. Обойдя украшенный характерным орнаментом капот, я остановилась и достала фотоаппарат.

Кэри Харпер лежал на спине, голова почти касалась переднего колеса. Белое крыло было забрызгано кровью, бежевый свитер грубой вязки стал красным. Рядом валялась связка ключей. В безжалостно-ярком свете прожекторов все, на что я смотрела, казалось красным. Седые волосы слиплись от крови, лицо изуродовано жестоким ударом тупым предметом, в нескольких местах рассекшим кожу. Горло перерезано от уха до уха, так что голова почти отделилась от шеи. И повсюду, куда бы я ни направляла фонарь, блестели, подобно крохотным капелькам росы, мелкие дробинки. Их были сотни — на теле, вокруг него, даже на капоте. Дробинки, которыми не стреляли.

Я обошла убитого, сфотографировав его с нескольких точек, потом присела, достала длинный химический градусник и, осторожно приподняв свитер, засунула его под левую подмышку. Температура тела составляла 92,4 градуса, температура воздуха 31 градус. В таких условиях тело остывало со скоростью примерно три градуса в час, поскольку Харпер был довольно легко одет и не отличался плотным сложением. В мелких мышцах уже наблюдалось трупное окоченение. По моим расчетам, он был мертв менее двух часов.

Теперь мне предстояло отыскать трасологические улики, которые могли не пережить путешествия до морга. Волокна, волоски и все прочее, что прилипло к крови, я отнесла ко второй очереди. В первую же очередь меня интересовали свободные частицы. Медленно водя фонариком, я осматривала тело и землю в непосредственной близости от погибшего. Узкий луч выхватил что-то рядом с шеей. Я наклонилась — это был маленький зеленоватый комочек чего-то очень похожего на пластилин. К нему приклеилось несколько дробинок. Я аккуратно подняла комочек и положила в пластиковый конверт. В этот момент задняя дверь вдруг открылась, и я, подняв голову, увидела в фойе женщину с широко открытыми от ужаса глазами. Рядом с ней, держа в руке планшет, стоял полицейский.

Дверь оставалась открытой недолго. Марино и Потит, поднырнув под оградительную ленту, подошли к дому, и полицейский с планшетом присоединился к ним.

— С ней кто-нибудь останется? — спросила я.

— Да, конечно, — ответил Потит, выдыхая струйку пара. — Мисс Харпер сказала, что ожидает подругу, так что с ней все в порядке. Мы оставим неподалеку пару постов на случай, если преступник вдруг надумает вернуться. — А что ищем, док?

Он стоял надо мной, засунув руки в карманы куртки, притопывая на месте от холода. Пошел снег. Первые снежинки размером с десятицентовик, кружась, спускались на землю из темноты.

— Орудия убийства, — ответила я, указывая окровавленным пальцем. — Раны на голове и лице нанесены тупым предметом. Что касается шеи, то здесь явно орудовали неким острым инструментом. Теперь о дробинках. Они не деформированы и в ткани тела не проникли.

Марино, очевидно не ожидавший услышать такое заключение, растерянно огляделся.

— Я тоже так подумал, — кивнул Потит. — Из ружья вроде бы никто не стрелял, но наверняка, конечно, сказать еще нельзя. Тогда получается, что мы ищем не дробовик, а нож и что-то вроде… например, домкрата?

— Может быть, но не обязательно. Пока могу с уверенностью сказать только о том, что шею перерезали чем-то острым, а голову разбили чем-то тупым и без выступов.

— Хотелось бы поопределеннее, док, — нахмурился Потит.

— Да, хотелось бы, — согласилась я.

Насчет дроби кое-какие подозрения у меня уже возникли, но высказывать их вслух я, основываясь на собственном печальном опыте, не спешила. Обобщения часто воспринимаются буквально, и я хорошо помнила, как полицейские при осмотре места преступления не заметили окровавленную булавку в гостиной жертвы, потому что были сориентированы на нечто похожее на пестик для колки льда.

— Можно уносить, — сказала я, выпрямляясь и стягивая перчатки.

Харпера завернули в чистую белую простыню и положили в специальный мешок с «молнией». «Скорая помощь» мигнула огнями, медленно развернулась и покатила по темной пустынной дороге. Ни сирен, ни мигалки — спешить некуда, когда везешь мертвеца. Снегопад усилился, снежинки налипали на волосы, одежду.

— Уезжаешь? — спросил Марино.

— А что, опять за мной потянешься? — хмуро ответила я.

Лейтенант уставился на старенький «роллс-ройс», по-прежнему стоявший в круге света на краю «пятачка». Пятна крови на гравии постепенно исчезали под белым снежным саваном.

— Я за тобой не тянулся, — сказал Марино. — Получил сообщение по радио, когда возвращался в Ричмонд…

— Возвращался в Ричмонд? — перебила я. — И откуда же ты возвращался?

— Отсюда. — Лейтенант опустил руку в карман. Звякнули ключи. — Харпер, оказывается, был завсегдатаем «Таверны Калпепера». Вот я туда и рванул, думал поговорить. Просидели мы с ним, может, полчаса, а потом он послал меня куда подальше. И сам умотал. Что мне оставалось? Покатил домой. Миль за пятнадцать до Ричмонда получил сообщение от диспетчера, что меня разыскивает Потит и что Харпера нашли убитым. Пришлось поворачивать. Смотрю, знакомая тачка. Ну, я и решил сесть на хвост, чтобы ты ненароком не заблудилась.

— Хочешь сказать, что ты разговаривал с Харпером в таверне перед самым убийством?

— Точно. Потом он уехал, а еще минут через пять получил по голове возле собственного дома. — Лейтенант развел руками, покачал головой и направился к своей машине. — Мне еще надо потолковать с Потитом, уточнить кое-что. А утром жди в гости. Хочу поприсутствовать при вскрытии, если не возражаешь.

Я проводила его взглядом и стала собирать вещи. Марино уехал. Холодало. Я уселась в свой «плимут» и повернула ключ зажигания. «Дворники» дернулись, прочертили полосу в тонком слое снега и остановились на середине ветрового стекла. Двигатель предпринял еще одну неудачную попытку вернуться к жизни и категорически отказался от последующих.

* * *

Библиотека Харпера оказалась уютной, теплой комнатой с красными персидскими ковриками и прекрасной антикварной мебелью из дорогих пород дерева. Диван определенно вышел из-под резца самого Чиппендейла,[9] и мне впервые выпала честь сидеть на такой роскоши. Высокий потолок украшала узорчатая лепнина в стиле рококо, вдоль стен выстроились книжные шкафы. Большинство книг было в кожаных переплетах. В мраморном камине потрескивали поленья.

Подавшись вперед, я протянула к огню озябшие руки и перевела взгляд на висевший над каминной полкой портрет. Изображенная на нем миловидная девочка в белом платье сидела на скамеечке. Длинные светлые волосы, в руке серебряная расческа. Лицо неясно мерцало в поднимающейся от камина волне жара, под густыми ресницами блестели глаза, влажные губы приоткрылись, глубокий вырез платья слегка обнажал молочно-белую неоформившуюся грудь. Кто она и почему портрет выставлен именно в библиотеке, на почетном месте? Размышляя над этим, я не сразу заметила сестру Кэри Харпера, которая вошла в комнату, неслышно притворив за собой дверь.

— Я подумала, это поможет вам согреться. — Она протянула мне бокал с вином, поставила поднос на кофейный столик и опустилась в мягкое, обитое красным бархатом кресло, убрав ноги в одну сторону, как и полагается настоящей леди, получившей должное воспитание.

— Спасибо, — сказала я и еще раз извинилась.

Аккумулятор в машине приказал долго жить, и никакие мои усилия по его реанимации успеха не имели. Полицейские, узнав о поломке, пообещали отвезти меня в Ричмонд, как только закончат осмотр места преступления. Выбор был невелик, а мерзнуть еще час под снегом или в машине не хотелось. Так что я постучала в заднюю дверь и напросилась в гости.

Потягивая мелкими глотками вино, мисс Харпер рассеянно смотрела на огонь. Элегантная и ухоженная, она служила живым дополнением к собранным в этой комнате прекрасным, стильным и дорогим вещам. Патрицианское лицо обрамляли серебристо-белые волосы. Высокие скулы, тонкие, выразительные черты лица, несколько долговязая, но гибкая фигура под бежевым свитером и вельветовой юбкой. Глядя на Стерлинг Харпер, никто бы не осмелился назвать ее старой девой.

Хозяйка молчала. Снег оставлял на оконном стекле следы своих холодных поцелуев, под карнизом глухо постанывал ветер. Жить в этом доме одной? Я бы определенно не смогла.

— У вас есть родственники?

— Живых не осталось.

— Извините, мисс Харпер…

— Перестаньте повторять одно и то же, доктор Скарпетта.

Она подняла бокал, и в свете камина блеснуло кольцо с крупным изумрудом. Ее глаза смотрели на меня почти бесстрастно, от недавнего ужаса не осталось и следа. Самообладанию хозяйки можно было только позавидовать.

— Кэри следовало быть осторожнее, — вдруг произнесла мисс Харпер. — Самое поразительное для меня то, как это случилось. Никогда бы не подумала, что у кого-то хватит смелости пробраться к дому и поджидать его здесь.

— И вы ничего не слышали?

— Слышала только, как он подъехал. Потом ничего. Я подождала, а когда он не пришел, открыла дверь. И сразу же набрала «911».

— Ваш брат посещал другие места, кроме «Таверны Калпепера»?

— Нет. Он никуда больше не ходил. — Взгляд ее скользнул в сторону. — Я предупреждала его, напоминала об опасностях нашего времени. Понимаете, он всегда брал с собой наличные. А зацепить мог любого. У Кэри это отлично получалось. Обычно он не задерживался у «Калпепера» надолго. Час, самое большее, два. Говорил, что ходит туда за вдохновением, пообщаться с простыми людьми. После «Острого угла» Кэри больше нечего было сказать.

Я прочитала роман, когда училась в Корнеллском университете и сохранила только общее впечатление: готический Юг, насилие, инцест, расизм — все это подано через восприятие молодого писателя, живущего на вирджинской ферме. На меня книга подействовала угнетающе.

— Мой брат был из числа тех незадачливых талантов, которых хватило только на один роман, — добавила мисс Харпер.

— Такова судьба многих прекрасных авторов.

— Он прожил все в юности, — тем же бесстрастным тоном продолжала она. — После этого в нем ничего не осталось, кроме отчаяния доживающего свои дни человека. Каждая очередная попытка написать что-то новое заканчивалась провалом, бумага летела в огонь, и он сидел перед камином, насупясь и глядя, как пламя пожирает страницы. А потом бродил по дому, словно рассерженный бык. А потом снова садился за работу. Так продолжалось долгие годы.

— Вы слишком суровы к брату, — осторожно заметила я.

— Я так же сурова и к себе, доктор Скарпетта, — ответила она, когда наши взгляды встретились. — Мы с Кэри одного поля ягоды. Разница между нами в том, что я никогда не ощущала потребности анализировать то, что невозможно изменить. Он же постоянно копался в себе, препарировал собственную натуру, ворошил прошлое, изучал сформировавшие его силы. Тем и заработал Пулитцеровскую премию. Я же предпочитала не вести борьбу с очевидными вещами.

— Что же это?

— Род Харперов иссяк и исчерпал себя. После нас уже никого не будет.

Вино было недорогое, молодое бургундское, сухое и со слабым металлическим привкусом. Долго ли еще будут работать полицейские? Мне вроде бы послышалось урчание мотора. Приехали за моим «плимутом»?

— Я приняла это как волю судьбы — ухаживать за братом, заботиться о нем, как-то скрасить угасание семьи. Я буду скучать по Кэри только как по брату. И не собираюсь сидеть здесь и распространяться о том, какой он был чудесный. — Она отпила еще вина. — Вы, наверное, считаете меня холодной и бездушной.

Я бы, пожалуй, выразилась иначе.

— Ценю вашу откровенность.

— У Кэри было воображение, он мог испытывать сильные чувства. У меня нет ни того ни другого. Будь иначе, я бы не справилась. И уж определенно не смогла бы здесь жить.

— Живя в таком доме, чувствуешь себя отрезанным от мира, — сказала я, решив, что именно это имеет в виду мисс Харпер.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем? — спросила я, доставая сигареты.

— Еще вина? — предложила мисс Харпер. Одна половина ее лица оставалась в тени, и оно казалось разрезанной пополам маской.

— Нет, спасибо.

— Нам не следовало сюда переезжать. В этом доме никогда не случалось ничего хорошего.

Пустота в ее глазах дышала холодом.

— Что вы намереваетесь делать, мисс Харпер? Останетесь здесь?

— Мне некуда идти, доктор Скарпетта.

— Думаю, продать Катлер-Гроув было бы нетрудно. — Мое внимание снова привлек портрет над каминной полкой. Девушка в белом платье загадочно улыбалась из полутьмы, словно намекая на одной ей известные тайны.

— Трудно отказаться от кислородной подушки, доктор Скарпетта.

— Простите?

— Я слишком стара для перемен. Слишком стара, чтобы стремиться улучшить свое здоровье и строить новые отношения. За меня дышит прошлое. Это моя жизнь. Вы еще молоды, доктор Скарпетта, но придет день, и вы тоже поймете, каково это — оглядываться назад. Вы поймете, что от этого не уйти. Увидите, что ваша личная история тянет вас туда, в знакомые комнаты, где и случилось то, что дало ход цепи событий, которые в конечном итоге разобщили вас с жизнью. Жесткие стулья былых несчастий со временем станут уютнее, а друзья, обманувшие ваши ожидания, ближе и роднее. Вы поспешите в объятия боли, той самой, от которой когда-то бежали. Вот и все, что я могу сказать. Так легче.

Я не могла это слушать и, чтобы сменить тему, спросила напрямик:

— Вы можете предположить, кто мог сделать такое с вашим братом?

Она молча смотрела на огонь.

— А как насчет Берилл? — не отставала я.

— Я лишь знаю, что до того, как это случилось, ее преследовали на протяжении нескольких месяцев.

— Нескольких месяцев? — недоверчиво переспросила я.

— Мы с Берилл были очень близки.

— И вы знали, что ее преследуют?

— Да. Ей угрожали.

— Она сама сказала вам об этом?

— Конечно.

Марино уже просмотрел все телефонные счета Берилл Мэдисон. Никаких звонков в Уильямсберг там не было. Не нашел он и писем. Ни от мисс Харпер, ни от ее брата.

— Так, значит, вы много лет поддерживали с ней тесные отношения?

— Очень тесные. По крайней мере, настолько тесные, насколько это позволяли обстоятельства. Я имею в виду книгу, над которой она работала, и явное нарушение договоренности с моим братом. Получилось очень некрасиво. Кэри был в ярости.

— Как он узнал о книге? Может быть, Берилл сама ему сказала?

— Не Берилл, ее адвокат.

— Спарачино?

— Что именно он сказал Кэри, я не знаю. — Голос пожилой дамы изменился, стал жестче. — Так или иначе, моего брата известили о планах Берилл. И вероятно, сообщили какие-то детали, достаточно неприятные, чтобы вывести его из равновесия. Этот адвокат только подогревал инцидент, действуя за кулисами. Сновал между ними, от Берилл к Кэри, от него к ней, и перед каждым выставлялся союзником.

— Вам известно, где сейчас эта книга? — осторожно спросила я. — Она у Спарачино? Может быть, ее уже готовят к печати?

— Он позвонил Кэри несколько дней назад. Я услышала только часть разговора, но поняла, что рукопись пропала. Упоминалась ваша служба. Я слышала, как Кэри сказал что-то насчет судмедэксперта. Вероятно, речь шла о вас. Он очень рассердился. Похоже, мистер Спарачино пытался удостовериться в том, что рукописи у моего брата нет.

— А вы такую возможность не допускаете?

— Берилл никогда бы не отдала рукопись Кэри, — с чувством ответила мисс Харпер. — Такое даже представить себе невозможно. Он был категорически против того, что она делала.

Мы помолчали. Я первой не выдержала тишины:

— Мисс Харпер, чего так боялся ваш брат?

— Жизни.

Я ждала продолжения. Она смотрела на огонь.

— И чем больше он ее боялся, тем дальше от нее отступал. Затворничество меняет сознание. Выворачивает наизнанку, раскручивает мысли так, что они разлетаются в стороны. Думаю, мой брат любил только одного человека. Берилл. Цеплялся за нее. Отчаянно хотел удержать при себе. И не желал ни с кем ее делить. В какой-то момент Кэри решил, что она предала его, что он больше не властен над ней. И тогда его безумие приняло крайние формы. Вероятно, ему представилось, что она сочиняет о нем невообразимые гадости, выставляет на всеобщее обозрение нашу частную жизнь.

Мисс Харпер снова потянулась за бокалом. Рука ее дрожала. О брате она говорила так, будто он умер много лет назад. Даже его имя она произносила как-то жестко. Колодец любви к брату у этой женщины был выложен кирпичами боли и гнева.

— У нас с Кэри никого не было, когда появилась Берилл. Родители умерли. Мы остались вдвоем. С Кэри было нелегко. Это дьявол, пишущий как ангел. Он нуждался в близком человеке. А я согласилась помочь ему оставить свой след в этом мире.

— Такие жертвы часто сопровождаются обидой, — рискнула вставить я.

Молчание. Отсвет пламени играл на ее окаменевшем лице.

— Как вы нашли Берилл?

— Это она нас нашла. Берилл жила тогда во Фресно с отцом и мачехой. Писала. Писательство было ее страстью, ее манией. — Мисс Харпер уже не смотрела на меня и, похоже, говорила не столько со мной, сколько с огнем в камине. — Однажды Кэри через своего издателя получил от нее письмо. К нему прилагался написанный от руки рассказ. Я до сих пор его помню. Способности у нее были. И воображение. Но все это требовало развития и шлифовки. Они начали переписываться, а потом, через несколько месяцев, Кэри пригласил ее к нам и послал ей билет. Вскоре он купил этот дом и взялся его реставрировать. Для нее. Чудесная, очаровательная девушка. Она принесла в его жизнь сказку.

— А в вашу?

Мисс Харпер ответила не сразу. Прогоревшие поленья зашуршали и рассыпались, разбрасывая искры.

— Не скажу, что в нашей жизни после ее приезда не было осложнений. Я видела, что происходит между ними.

— Между вашим братом и Берилл?

— Я не хотела, чтобы наш дом стал для нее тюрьмой. Кэри же стремился во что бы то ни стало удержать Берилл, сохранить ее только для себя. Из-за этого он ее и потерял.

— Вы очень любили Берилл?

— Это трудно объяснить. — Голос ее дрогнул. — Порой бывало очень тяжело.

Вопросов накопилось много, и я понимала, что другого шанса получить ответы может и не представиться.

— Ваш брат не хотел, чтобы вы поддерживали с ней отношения?

— Не хотел. Особенно в последние месяцы, из-за книги. Кэри отказался от нее, лишил ее всего, что завещал. Ее имя было запрещено упоминать в этом доме. Он не позволял мне поддерживать с ней никаких контактов.

— Но вы поддерживали.

— Мы очень мало общались, — сдержанно сказала она.

— Вам, должно быть, пришлось нелегко. Потерять связь с дорогим человеком…

Огонь по-прежнему привлекал хозяйку больше, чем гостья.

— Мисс Харпер, когда вы узнали о ее смерти?

Она не ответила.

— Вам кто-то позвонил?

— Услышала по радио на следующее утро, — прошептала она. — Боже, какой ужас…

Больше она не произнесла ни слова. Я не могла ни исцелить ее раны, ни даже смягчить ее боль. И как ни хотела предложить утешение и сочувствие, нужные слова не приходили. Мы долго сидели молча. Когда я наконец взглянула украдкой на часы, они показывали почти полночь.

В доме было тихо. Слишком тихо, с тревогой поняла я.

После теплой библиотеки прихожая показалась холодной, как пустой собор. Я отворила заднюю дверь и ахнула. Снег не только продолжал идти — началась метель. Подъездная дорожка и «пятачок» скрылись под толстым белым покрывалом. Следы колес едва угадывались. Чертовы копы уехали, забыв про меня. Мой служебный «плимут» утащили еще раньше, поэтому им даже и в голову не пришло, что я нахожусь в доме. Черт! Черт! Черт!

Когда я вернулась в библиотеку, мисс Харпер подкладывала в камин дрова.

— Похоже, обо мне забыли. — Я так расстроилась, что не смогла это скрыть. — Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Боюсь, что нет, — равнодушно ответила она. — Телефон отключился вскоре после того, как уехали полицейские. У нас такое часто случается из-за непогоды.

Я смотрела, как мисс Харпер тычет кочергой в полено. Видела тянущиеся вверх ленточки дыма и прыгающие в трубу искры.

Я забыла…

И вспомнила только сейчас.

— Ваша подруга…

Она запихнула полено подальше.

— Полиция сказала, что вы ждете подругу…

Мисс Харпер медленно выпрямилась и повернулась ко мне раскрасневшимся от жара лицом:

— Да, доктор Скарпетта. Спасибо, что пришли. Вы очень любезны.

8

Мисс Харпер принесла еще вина. Часы на лестничной площадке мелодично пробили двенадцать.

— Часы… — вздохнула хозяйка. — Опаздывают на десять минут. Давно…

Телефоны в особняке действительно не работали. Идти в город пешком по занесенной снегом дороге? Я поняла, что придется здесь переночевать.

Брат умер. Берилл умерла. Осталась только мисс Харпер. Я закурила и сделала еще глоток вина.

Мисс Харпер не могла убить Берилл и брата, она просто была слишком слаба физически. А если убийца охотится и за ней? Если он вернется?

Револьвер остался дома.

Потит обещал, что полиция будет патрулировать местность.

На чем? На снегоходах?

Словно издалека донесся голос хозяйки.

— Извините. — Я вымученно улыбнулась.

— Мне кажется, вы замерзли, — проговорила она.

Мисс Харпер снова опустилась в кресло и повернулась к огню. Ее лицо выражало достоинство и умиротворенность. В камине прыгало и гудело пламя, ветер, врываясь в трубу, разбрасывал пепел. Но все же мое присутствие, похоже, ободряло хозяйку. На ее месте я тоже вряд ли захотела бы остаться в такую ночь одна.

— Спасибо, я в порядке, — соврала я. Мне действительно было холодно.

— Принести вам свитер?

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Мне ничего не нужно.

— Этот дом невозможно согреть, — продолжала она. — Слишком высокие потолки. И теплоизоляции нет. Впрочем, человек ко всему привыкает.

Я подумала о своем теплом домике в Ричмонде. О широкой кровати с жестким матрасом и электрическим одеялом. О блоке сигарет на полочке у холодильника и бутылке доброго виски в баре. И представила стылую, пыльную комнату на втором этаже особняка.

— Я прекрасно устроюсь здесь. На диване.

— Чепуха. Огонь скоро погаснет. — Она по-прежнему смотрела в камин, но пальцы нервно вертели пуговицу на свитере.

Попробовать еще раз?

— Мисс Харпер, как вы думаете, кто мог это сделать? С Берилл, с вашим братом? И почему?

— Полагаю, это один и тот же человек. — Она произнесла это твердо, без тени сомнения.

— Может быть.

— Мне бы хотелось чем-то вам помочь, но это уже не важно. Что сделано, то сделано.

— И вы не хотите, чтобы он понес наказание?

— Какой прок от наказания? Совершённого уже не поправить.

— А Берилл? Разве она не хотела бы, чтобы его поймали?

Мисс Харпер повернулась ко мне.

— Жаль, что вы не знали Берилл.

— Да, жаль, но мне кажется, что я уже знаю ее. Немного.

— Это трудно объяснить…

— Вы и не обязаны ничего объяснять.

— Все могло бы быть так чудесно…

На какое-то мгновение боль вырвалась наружу, исказив ее черты, но уже в следующую секунду мисс Харпер овладела собой. Она не договорила, но я поняла, что ей хотелось сказать. Все могло бы быть так чудесно… потому что теперь никто не разлучил бы этих двух женщин. Двух подруг. Жизнь пуста, когда ты один, когда некого любить.

— Мне очень жаль. Мне ужасно жаль, мисс Харпер.

Она вздохнула и отвернулась.

— Середина ноября, и уже снег. Так рано… Скоро опять наступит оттепель. Утром вы сможете уехать. Думаю, к тому времени о вас вспомнят. Хорошо, что вы пришли.

Она как будто знала, что я приеду. Я не могла избавиться от чувства, что мисс Харпер неким образом все спланировала. Но, конечно, это было невозможно.

— Я хочу попросить вас кое о чем.

— О чем, мисс Харпер?

— Приезжайте сюда весной. В апреле. — Она смотрела в камин и как будто обращалась не ко мне, а к кому-то другому, кого здесь не было.

— С удовольствием.

— Расцветут незабудки. Луг будет голубым. Это мое любимое время года. Мы с Берилл обычно выходили и собирали букет. Вы когда-нибудь присматривались к незабудкам? Или вы из тех, кто все принимает за данность и не обращает внимания на мелочи? Они такие красивые, если смотреть на них вблизи. Такие красивые, словно сделаны из фарфора и раскрашены рукой самого Господа. Мы вплетали их в волосы и ставили в вазы по всему дому. Мы с Берилл. Пообещайте, что вернетесь в апреле. Обещаете, да? — Она повернулась, и столько мольбы было в ее взгляде, что мне стало больно.

— Да, конечно. Обещаю, — ответила я совершенно искренне.

— Вам приготовить что-то особенное на завтрак? — спросила мисс Харпер, поднимаясь.

— Меня устроит все, что вы готовите себе.

— Продукты найдете в холодильнике, — как-то странно сказала она. — Берите вино, и я провожу вас наверх.

Поднимаясь по украшенной тонкой резьбой лестнице, хозяйка держалась за перила. Верхнего света здесь не было, только лампы на стене. Спертый воздух отдавал подвальным холодом.

— Если что-то понадобится, я буду в комнате по другую сторону коридора. Третья дверь, — сказала она, впуская меня в маленькую спальню.

Мебель была дорогая, красного дерева, с мозаичными инкрустациями. На оклеенных голубыми обоями стенах висели написанные маслом картины: цветы и речные пейзажи. На кровати под высоким балдахином высилась горка одеял. Приоткрытая дверь вела в выложенную плиткой ванную. Здесь тоже попахивало плесенью и пылью, как будто окна никогда не открывались и покой комнаты не тревожило ничто, кроме воспоминаний. Похоже, спальня пустовала много лет.

— В верхнем ящике найдете фланелевый халат. Чистые полотенца и все необходимое в ванной. Устроитесь?

— Да, спасибо. — Я улыбнулась ей. — Доброй ночи.

Дверь запиралась на довольно хлипкую задвижку. В ящике, кроме халата, больше ничего не было. Лежавший под ним пакетик-саше давно потерял аромат. Остальные ящики оказались пустыми. В ванной я обнаружила завернутую в целлофан зубную щетку, маленький тюбик зубной пасты, кусочек лавандового мыла, которым ни разу не пользовались, и, как и обещала хозяйка, стопку чистых полотенец. Раковина была совершенно сухая, а когда я повернула золоченую рукоятку, из крана потекла ржавая вода. Прошла, казалось, вечность, прежде чем вода стала чистой и достаточно теплой, чтобы я решилась ополоснуть лицо.

Халат, старый, но чистый, был того же, что и незабудки, выцветшего голубого цвета. Я легла, натянула на себя одеяло и только потом выключила лампу. Подушка оказалась слишком высокой, и мне пришлось изрядно ее помять, чтобы придать подходящую форму. Дрожа от холода, с торчащим из-под одеяла посиневшим носом, я лежала, вглядываясь в темноту, в комнате, где когда-то жила Берилл. Вина уже не осталось. В доме было так тихо, что казалось, если прислушаться, можно услышать, как падает за окном снег.

В какой-то момент сон все же сморил меня, но ненадолго. Очнулась я внезапно, резко открыв глаза и боясь пошевелиться. Бешено колотилось сердце. Кошмар исчез, но страх остался, и я не сразу вспомнила, где нахожусь. Меня разбудил какой-то шум. Но был ли этот шум реальный или он тоже мне приснился? В ванной подтекал кран, и капли с раздражающе долгими интервалами падали в раковину. Где-то за пределами моей запертой на засов спальни едва слышно скрипнули половицы.

Мысли, цепляясь и путаясь, пронеслись по кругу. Дерево скрипит при падении температуры. Мыши. Кто-то прошел по коридору. Я задержала дыхание. Прислушалась. Мягкие, осторожные шаги прошелестели за дверью. Мисс Харпер. Похоже, спустилась вниз. Уснуть не получалось. Я ворочалась и металась, наверное, с час; в конце концов включила лампу и выбралась из постели. Часы показывали половину четвертого, и о сне не стоило даже и мечтать. Дрожа в чужом фланелевом халате, я накинула пальто, отодвинула задвижку и осторожно направилась по коридору к проступающему в темноте изогнутому силуэту лестничных перил. Холодный холл освещался лишь зыбким мерцанием луны, сочившимся через два оконца по обе стороны от входной двери. Снег прекратился, на небе сияли звезды. Деревья и кусты застыли, облитые белой глазурью. В надежде на сохранивший тепло камин я пробралась в библиотеку.

Мисс Харпер сидела на диване, закутавшись в вязаную шерстяную шаль. Взгляд ее, как и раньше, был устремлен на угасающее пламя, на щеках блестели слезы, которые она не потрудилась смахнуть. Тихонько откашлявшись, чтобы не напугать, я позвала ее по имени.

Хозяйка не шевельнулась.

— Мисс Харпер? — повторила я уже громче. — Извините, но мне показалось…

Откинувшись на резную спинку дивана, она, не мигая, смотрела прямо перед собой. Я подошла, опустилась рядом и поднесла руку к ее шее. Голова качнулась. Кожа была еще теплая, но пульс не прощупывался. Я стащила мисс Харпер на коврик и приникла губами к сухим губам, отчаянно пытаясь вдохнуть жизнь в легкие, заставить биться сердце. Сколько это продолжалось, не знаю. Когда я наконец сдалась, губы мои онемели, мышцы спины и рук дрожали, всю меня просто колотила дрожь.

Телефоны по-прежнему не работали. Я не могла никому позвонить. Я ничего не могла сделать. Я стояла у окна библиотеки и смотрела сквозь слезы на невероятную белизну, залитую бледным светом луны. За рекой тьма сгущалась, и все, что было там, терялось во мраке. Мне удалось втащить тело на диван. Я укрыла покойную шалью. Огонь в камине догорел, и юная девушка на портрете отступила в тень. Смерть Стерлинг Харпер застала меня врасплох и оглушила. Я села на коврик у камина и долго смотрела на умирающее пламя. Оживить его тоже было выше моих сил. Впрочем, я и не пыталась это сделать.

Я не плакала, когда умер отец. Он болел так долго, несколько лет, что мне пришлось научиться гасить свои эмоции. Большую часть моего детства он пролежал в постели, а когда наконец умер однажды вечером, страшное горе матери загнало меня на холм отчужденности, и там, на казавшейся безопасной и неуязвимой позиции, я довела до совершенства искусство созерцания обломков моей семьи.

С невозмутимым, как казалось со стороны, спокойствием взирала я на анархию, захлестнувшую мать и младшую сестру, Дороти, которая со дня рождения отличалась поразительным нарциссизмом и полной безответственностью. Я молча отошла в сторону от их шумных, крикливых споров и стычек. Я бежала от них, чтобы спастись, чтобы не видеть этих бесконечных войн. После школы я, вместо того чтобы возвращаться домой, работала у «Серых сестер» или просиживала часами в библиотеке, где постепенно осознавала свое опережающее сверстников умственное взросление и те плоды, которые оно может принести. Меня увлекали естественные науки, и особенно биология человека. В пятнадцать лет моей любимой книгой, основой самообразования, движущей силой прозрения стала «Анатомия Грея».[10] Я собиралась уехать из Майами и поступить в колледж. В эпоху, когда женщины подались в учителя, секретарши и домохозяйки, я намеревалась стать врачом.

Я училась на пятерки, занималась теннисом и читала, читала, читала, а тем временем мои родные вели бесконечную войну, напоминая тех ранних конфедератов, которые упрямо сражались и после победы северян. Меня мало интересовали свидания, у меня было мало друзей. Окончив школу в числе первых, я поступила в Корнеллский университет на полную стипендию. Потом были Медицинский центр Джонса Хопкинса, Школа права в Джорджтауне и возвращение в Медицинский центр Хопкинса на освободившееся место патологоанатома. Я весьма смутно представляла, что делаю. Избранная карьера постоянно возвращала меня на место ужасного преступления, к смерти отца. Я препарировала смерть и тысячи раз складывала ее заново. Я постигла ее коды и несла ее в суд. Я познала ее механизмы. Но ничто, никакие знания не вернули к жизни моего отца, и ребенок во мне так и не освободился от печали.

Под шипение угасающих углей на меня снизошел беспокойный сон.

Моя тюрьма материализовалась постепенно, в холодной, неприветливой просини рассвета. Боль прострелила спину и ноги, когда я неуклюже поднялась и шагнула к окну. Солнце бледным яйцом повисло над серой полоской реки. На фоне белого снега чернели стволы деревьев. Камин остыл. А в моем воспаленном мозгу стучали два вопроса. Умерла бы мисс Харпер, если бы меня здесь не было? Момент для смерти, когда в доме такая гостья, и впрямь весьма удобный. Почему она спустилась в библиотеку? Воображение рисовало картину: мисс Харпер идет по лестнице, подбрасывает в огонь полено и располагается на диване. И вот, пока она сидела, всматриваясь в язычки пламени, сердце вдруг остановилось. Или, может быть, в конце своей жизни она смотрела на портрет?

Я зажгла все лампы. Пододвинула к камину стул. Встала на него и приподняла картину. Вблизи портрет выглядел совершенно обычным, весь его будоражащий воображение эффект терялся в мягких тонах красок и сдержанных мазках. Я спрыгнула и положила картину на пол, стряхнув многолетнюю пыль. Ни даты, ни подписи. К тому же при ближайшем рассмотрении полотно оказалось не таким уж и старым. Вероятно, краски приглушили намеренно, потому что потрескаться они не успели.

Перевернув картину, я осмотрела коричневую бумажную подложку. На ней стояла золотая печать с выгравированным названием уильямсбергской художественной мастерской. Я записала информацию в блокнот и, забравшись на стул, повесила портрет на место. Потом присела перед камином, достала ручку и стала разгребать пепел. Обугленные куски дерева покрывала странная белая зола, рассыпавшаяся при первом же прикосновении. Под ней оказался комок чего-то, напоминающего расплавленный пластик.

— Без обид, док, ладно? — пробурчал Марино, выруливая со стоянки. — Выглядишь ты неважно.

— Большое спасибо, — пробормотала я.

— Только не обижайся. Похоже, выспаться не удалось.

Когда я утром не явилась на вскрытие тела Кэри Харпера, Марино сразу же позвонил в уильямсбергскую полицию, и через полчаса перед особняком, лязгая цепями и оставляя черный след на слежавшейся белой целине, появился внедорожник, из которого вылезли два смущенных копа. После угнетающе долгой, но неизбежной череды вопросов тело Стерлинг Харпер погрузили в примчавшуюся карету «скорой помощи» и увезли в Ричмонд. Меня же на полицейской машине доставили в уильямсбергское отделение, где снабдили кофе и пончиками. Туда же приехал и Марино.

— Ни за какие коврижки не остался бы в этом доме на всю ночь, — продолжал лейтенант. — Меня бы и холод не остановил. Лучше задницу отморозить, чем просидеть ночь с мертвяком…

— Знаешь Принцесс-стрит? — перебила его я.

— А что такое? — Отражение в зеркале повернулось ко мне.

Снег под солнцем как будто горел, но дорога быстро превращалась в сплошную раскисшую колею.

— Есть адрес: дом пятьдесят семь по Принцесс-стрит, — сказала я тоном требовательного пассажира, желающего, чтобы его доставили к самому подъезду.

Нужное строение отыскалось в конце исторического квартала города, между двумя магазинчиками на Мерчант-сквер. На недавно открытой стоянке стояло с десяток машин, крыши которых прикрывал нетронутый снежный покров. Галерея «Виллидж фрейм» была, к счастью, открыта.

От расспросов Марино воздержался, вероятно понимая, что я не в том настроении, чтобы удовлетворять его любопытство. Единственный посетитель, молодой человек в черном пальто, лениво перебирал постеры. За прилавком молодая женщина с длинными светлыми волосами стучала пальцем по кнопкам калькулятора.

— Чем могу помочь? — вежливо осведомилась она.

— Скажите, вы давно здесь работаете?

Блондинка холодно и с сомнением оглядела меня с ног до головы, и я с опозданием поняла, что выгляжу, должно быть, не слишком представительно. Спать пришлось в пальто. Волосы растрепались. Подняв руку, чтобы убрать выбившуюся прядь, я обнаружила, что вдобавок ко всему ухитрилась потерять сережку. Пришлось назвать себя и предъявить в подтверждение тонкий черный бумажник с латунной бляхой судмедэксперта.

— Два года, — ответила она.

— Меня интересует картина, для которой ваша мастерская изготовила раму, но это было, скорее всего, еще до вас. Портрет. Привозил его, по-видимому, Кэри Харпер.

— О господи. Я слышала в новостях сегодня утром. То, что с ним случилось… Ужасно. — Девушка помолчала, потом добавила: — Вам надо поговорить с мистером Хилджманом. — Она вышла через заднюю дверь.

Мистер Хилджман, солидный джентльмен в твидовом костюме, ничего определенного сказать не мог.

— Кэри Харпер не посещал нас несколько лет, и никто из сотрудников хорошо его не знает. По крайней мере, так мне представляется.

Такое объяснение меня не устраивало.

— Мистер Хилджман, над камином в библиотеке Кэри Харпера висит портрет светловолосой девочки. Раму для картины изготовили в вашей мастерской, вероятно, много лет назад. Вы что-нибудь помните об этом?

Серые глаза за круглыми стеклами очков смотрели на меня так же равнодушно.

— Портрет кажется очень старым, — объяснила я. — Вероятно, хорошая имитация. Не совсем обычно решена тема. Девочке на портрете лет девять-десять, самое большее двенадцать, но одета она как молодая женщина, в одежду белого цвета. Сидит на скамеечке, в руке — серебряная щетка для волос.

Мысленно я укорила себя за то, что не сделала фотографию. «Полароид» лежал в саквояже, но такая мысль почему-то не пришла мне в голову. Я была слишком расстроена случившимся.

В глазах мистера Хилджмана наконец что-то вспыхнуло.

— Знаете, я, кажется, припоминаю, о чем вы говорите. Очень милая, но при этом весьма необычная девочка. Да-да. Я бы сказал, вызывает определенные мысли.

Я не стала его подстегивать.

— Это было… гм… лет пятнадцать назад, не меньше. Дайте-ка подумать. — Он прикрыл глаза. Потом покачал головой. — Нет. Не я.

— Не вы? Что не вы?

— Раму делал не я. Клара. Моя помощница. Она тогда здесь работала. Полагаю… нет, я совершенно уверен, что ее делала Клара. Довольно дорогая работа, впрочем, картина, откровенно говоря, того не стоила. Портрет не был так уж хорош. Хотя вообще-то, — добавил он, нахмурившись, — одна из самых удачных попыток…

— Ее? — снова вмешалась я. — Вы имеете в виду Клару?

— Я говорю о Стерлинг Харпер. — Мистер Хилджман с любопытством посмотрел на меня. — Она художник. — Он помолчал. — В те времена мисс Харпер много писала. У них в доме, насколько я понимаю, была студия. Я там, разумеется, не бывал. Она часто приезжала к нам, привозила свои работы. Главным образом натюрморты, пейзажи. Если не ошибаюсь, та картина, которая вас заинтересовала, ее единственный портрет.

— И давно она его написала?

— Как я уже сказал, лет пятнадцать назад.

— Ей кто-то позировал?

— Смею предположить, портрет писали с фотографии… — Он поморщил лоб. — Знаете, я вряд ли смогу ответить на ваш вопрос. Если мисс Харпер кто-то и позировал, то я этого не знаю.

Мне удалось скрыть удивление. Берилл в то время было лет шестнадцать — семнадцать, и жила она в Катлер-Гроув. Неужели мистер Хилджман и люди, жившие тогда в городе, не знали об этом?

— Весьма печальная история… Такие талантливые, интеллигентные люди. Ни семьи, ни детей.

— А друзья?

— Видите ли, я с ними не был знаком лично.

«И такой возможности у вас больше не будет», — мысленно добавила я.

На стоянке Марино протирал ветровое стекло куском замши. Растаявший снег и оставленная дорожниками соль не лучшим образом сказались на ослепительном облике новенькой машины, что заметно испортило лейтенанту настроение. На тротуаре под водительской дверцей валялись окурки — что пепельницу можно опорожнить в другом месте, Марино и в голову не пришло.

Мы сели и накинули ремни.

— Два вопроса, — начала я. — В библиотеке особняка висит портрет девочки, раму для которого мисс Харпер, по-видимому, заказывала в этой мастерской лет пятнадцать тому назад.

Он вытащил зажигалку.

— Берилл Мэдисон?

— Возможно, на портрете изображена Берилл. Но ко времени знакомства с Харперами ей было около семнадцати, а девочке на картине едва ли больше двенадцати. Да и представлена она на картине весьма любопытно. В стиле Лолиты…

— М-м?

— Сексуально, — раздраженно пояснила я. — Девочка на портрете показана чувственной молодой женщиной.

— Ого. Так ты хочешь сказать, что Кэри Харпер был тайным педофилом?

— Ну, во-первых, портрет написала его сестра.

— Вот дерьмо! — прокомментировал Марино.

— Во-вторых, у меня сложилось впечатление, что владелец художественной мастерской до сих пор не в курсе того, что Берилл вообще жила у Харперов. Интересно, знали ли об этом другие? А если нет, то как такое было возможно? Она прожила в особняке несколько лет. И Катлер-Гроув — не где-то у черта на куличках, а всего лишь в двух милях от города. Небольшого городка, где все друг друга знают.

Лейтенант не произнес ни слова.

— Конечно, — продолжала я, не дождавшись его реакции, — вполне возможно, что все это досужие домыслы. Жили они замкнуто. Допускаю, что Кэри Харпер нарочно прятал Берилл от окружающего мира. В любом случае ситуация представляется не совсем здоровой. Но к их смерти это может не иметь никакого отношения.

— Черт! — фыркнул Марино. — Нездоровая, как же. Я бы поискал другое слово. И какими бы затворниками они ни были, это не объясняет, почему о ней никто не знал. Такого не может быть. Разве что девочку держали под замком или на цепи, прикованной к кровати. Проклятые извращенцы. Ненавижу педиков. Ненавижу эту мразь, которая кладет глаз на детей. Понимаешь? — Он посмотрел на меня и тут же перевел взгляд на дорогу. — Ненавижу. И у меня снова такое чувство…

— Какое чувство?

— Что Мистер Пулитцеровский Лауреат угрохал Берилл. Она собиралась написать о нем книгу, перетряхнуть, так сказать, грязное бельишко. Он узнал, струхнул, заявился к ней вечерком и ножичек с собой захватил.

— Тогда кто убил его?

— Может, полоумная сестричка.

Кто бы ни убил Кэри Харпера, у него хватило сил сбить писателя с ног и перерезать ему горло. Женской работой здесь не пахло. По крайней мере, я ни разу не сталкивалась со случаем, когда женщина совершала бы нечто подобное.

Помолчав, Марино спросил:

— Как тебе хозяйка? Слабоумием не страдала?

— Особа довольно эксцентричная, но не слабоумная.

— Сумасшедшая?

— Нет.

— Судя по тому, что ты рассказала, я бы не назвал ее реакцию на убийство брата адекватной.

— У нее был шок. Когда у людей шок, они не всегда реагируют адекватно.

— Думаешь, самоубийство?

— Весьма вероятно.

— Нашла какие-нибудь препараты?

— Только те лекарства, что продаются без рецепта. Ничего серьезного.

— Внешние повреждения?

— Не заметила.

— Так ты знаешь, от чего она, черт возьми, умерла? — спросил Пит и снова, оторвавшись от дороги, посмотрел на меня.

— Нет. На данный момент у меня нет абсолютно никаких предположений.

— Ты, наверное, возвращаешься в Катлер-Гроув? — спросила я, когда Марино припарковался за моим офисом.

— Прям дрожу от нетерпения, — проворчал он. — Иди домой и выспись как следует.

— Не забудь осмотреть пишущую машинку Кэри Харпера.

Марино достал из кармана зажигалку.

— Марку, модель и все использованные ленты, — напомнила я.

Он закурил.

— И проверь, какая есть в доме почтовая и писчая бумага. Я бы предложила еще собрать золу в камине. Сохранить ее очень трудно и…

— Не обижайся, док, но ты напоминаешь мою мамашу.

— Я серьезно, Марино!

— Конечно, серьезно. И я серьезно — иди и выспись.

Как и я, лейтенант пребывал не в лучшем настроении и, скорее всего, тоже не выспался.

Подъездная площадка пустовала, на цементном полу чернели масляные пятна. Внутри морга назойливо жужжали лампы дневного света и гудели генераторы — в рабочие дни этот шум терялся в общей деловой суете. Я вошла в холодильник и, как всегда, невольно задержала дыхание, когда в лицо ударил сдобренный неприятным запахом поток воздуха.

Их тела лежали на каталках у левой стены. Я подняла синтетическую простыню, прикрывавшую Стерлинг Харпер, и, наверное, из-за усталости вдруг ощутила невероятную слабость. Колени задрожали, пальцы разжались, и саквояж упал под ноги. Перед моими глазами предстало утонченно-красивое лицо с расширившимися от ужаса глазами, когда она, открыв заднюю дверь, увидела меня в окровавленных перчатках над телом ее брата. Теперь они оба были здесь, брат и сестра. Я опустила простыню на безжизненное, как резиновая маска, лицо. Со всех сторон меня окружали голые ступни с висящими на них бирками.

Еще только войдя в холодильник, я заметила под каталкой Стерлинг Харпер желтую упаковку из-под фотопленки, но, лишь наклонившись за саквояжем, взглянула на нее внимательнее и заметила кое-что необычное. Коробка была из-под пленки «Кодак», тридцать пять миллиметров, двадцать четыре кадра. Мы же, в соответствии с заключенным контрактом, пользовались пленкой «Фуджи» на тридцать шесть кадров. Санитары, доставившие тело мисс Харпер, давно ушли и никаких фотографий они бы делать не стали.

Я вышла в коридор и сразу обратила внимание на мигающее световое табло лифта. Кабина остановилась на втором этаже. В здании кто-то был! Возможно, всего лишь охранник, совершавший дежурный обход. Но если учесть коробку из-под пленки… По спине побежали мурашки. Крепко сжимая ручку саквояжа, я двинулась вверх по лестнице, остановилась на площадке второго этажа и осторожно приоткрыла дверь. Двери кабинетов восточного крыла были закрыты, свет потушен. Я повернула направо, в главный коридор, миновала пустой класс, библиотеку, кабинет Филдинга. Пусто. Тихо. Никого. На всякий случай я решила заглянуть в свой офис и позвонить охраннику.

Страх парализует. На какое-то мгновение мой мозг отключился, а ноги приросли к полу. Незнакомец работал ловко и бесшумно, перебирая карточки в выдвинутом ящике. Воротник темно-синей куртки поднят, верхняя часть лица скрыта большими очками с затемненными стеклами, на руках хирургические перчатки. С мощного, как у борца, плеча свисал фотоаппарат на широком кожаном ремне. Мне незваный гость показался здоровенным и крепким, как каменная стена. Отступить, спрятаться было уже невозможно. Руки в перчатках замерли.

Меня спас рефлекс. Когда незнакомец повернулся и сделал первый шаг, саквояж уже летел к нему по дуге, как снаряд молотобойца. Удар пришелся как раз между ног и с такой силой, что очки свалились на пол. Незнакомец согнулся от боли, предоставив мне прекрасный шанс нанести удар ногой по лодыжке. Он рухнул, ударившись ребрами об объектив фотоаппарата.

Рассыпая содержимое, я уже шарила в саквояже, где всегда лежал баллончик со слезоточивым газом. Густая струя ударила в лицо — мой противник взревел, вцепился пальцами в глаза и покатился по полу. Я схватила телефон и набрала знакомый номер. Потом еще раз, для пущей уверенности, брызнула незнакомцу в лицо. По коридору уже бежал охранник. Немного погодя примчались копы. Задержанный истерично требовал отвезти его в больницу, но у полицейских жалобные вопли сочувствия не вызвали. Мужчину скрутили, заковали в наручники и потащили в машину.

Судя по водительскому удостоверению, звали его Джеб Прайс, ему было тридцать четыре года, и проживал он в Вашингтоне, округ Колумбия. За поясом брюк мистер Прайс носил автоматический «смит-вессон» калибра девять миллиметров с четырнадцатью патронами в обойме и одним в стволе.

Я не помнила, как добралась до приемной, где на доске висели ключи от выделенной мне временно другой служебной машины, и пришла в себя, только когда уже в сумерках подъехала к собственному дому. Только тогда я заметила, что сижу за рулем темно-синего фургона — огромного, предназначенного для перевозки тел, с занавешенным задним окошком и складным трапом в багажном отделении. Автомобиль представлял собой нечто среднее между семейным фургоном и катафалком, а припарковать его оказалось, на мой взгляд, немногим легче, чем пришвартовать к причалу яхту английской королевы.

Я не стала ни прослушивать поступившие сообщения, ни отключать автоответчик, а прямиком, как зомби, проковыляла наверх. Болело правое плечо. Ныл локоть. Пальцы на руке онемели. Сложив одежду на стуле, я приняла горячую ванну и наконец без сил упала на кровать. Сон. Глубокий-глубокий. Как погружение в небытие. Как умирание. Тьма обступала, сгущалась, и я пыталась плыть в ней, но тело, словно свинцовое, опускалось вниз…

Звонок стоявшего у кровати телефона оборвал автоответчик.

— …не знаю, когда смогу перезвонить, поэтому слушай. Пожалуйста, Кей, слушай внимательно. Я знаю про Кэри Харпера…

Сердце заколотилось, и я открыла глаза. Настойчивый голос Марка вывел меня из ступора.

— …пожалуйста, держись от этого дела подальше. Не вмешивайся. Пожалуйста. Позвоню, как только смогу…

К тому времени как я дотянулась до трубки и поднесла ее к уху, голос уже сменили частые гудки. Я прослушала сообщение сначала, упала на подушку и расплакалась.

9

На следующее утро Марино появился в морге в тот момент, когда я делала Y-образный разрез грудной клетки на теле Кэри Харпера.

Раздвинув ребра, я вынула из грудной клетки весь блок органов. Марино молча наблюдал за моими манипуляциями. В раковинах журчала вода, звякали хирургические инструменты, в противоположном углу скрежетала о брусок сталь — один из ассистентов натачивал длинный нож. На утро были запланированы четыре вскрытия, и все секционные столы оказались заняты.

Поскольку Марино не изъявлял желания поделиться информацией добровольно, мне пришлось заговорить первой:

— Выяснил что-нибудь о Джебе Прайсе?

— На него ни черта нет, — ответил лейтенант, отводя глаза. — Не был арестован, не привлекался, не штрафовался по-крупному. Ничего. И петь тоже отказывается. А если б запел, то, наверное, выдал бы партию сопрано. Здорово ты его угостила. Я перед уходом заглянул к парням из отдела идентификации. Они там проявляют пленку из его фотоаппарата. Принесу снимки, как только будут готовы.

— Посмотрел?

— Взглянул на негативы.

— И?

— Там только то, что он снимал в морге. Харперы.

Ничего другого не стоило и ждать.

— Только не говори, что он работает на какую-то желтую газетенку, — пошутила я.

— Ха, размечталась.

Я подняла голову. Марино был не в том настроении, чтобы шутить: растрепаннее обычного, с двумя свежими порезами на подбородке, глаза налиты кровью.

— Репортеры не таскают с собой автоматический пистолет, заряженный «глейзерами». И когда на них поднажмешь, начинают ныть, изворачиваться, просят монетку, чтобы позвонить адвокату. Нет, этот парень не газетчик. Настоящий профи. Вскрыл замок. Выбрал понедельник, праздничный день, когда в морге никого нет. Тачку его нашли в трех кварталах отсюда, на стоянке возле «Фарм фреш». Машина взята напрокат вместе с сотовым телефоном. В багажнике куча запасных обойм. Хватит на небольшую армию. Плюс автоматический «Мак-10» и кевларовый бронежилет. Хорош репортер.

— Насчет профи у меня уверенности нет, — сказала я, вставляя в скальпель новое лезвие. — Профессионалы работают аккуратно, а этот оставил коробку от пленки в холодильнике. И еще. Время выбрано не самое удачное, гораздо безопаснее было бы проникнуть в морг часа в два-три ночи, а не среди белого дня.

— Ты права. С коробкой у него вышла промашка, — согласился Марино. — А вот время… Я понимаю, почему он полез днем. Предположим, заявляются ребята из похоронного бюро или бригада привозит очередное тело. Видят Прайса, так? Вид у него вполне пристойный, может прикинуться, что работает здесь. А теперь подумай, как отвертеться, если тебя застукали в два часа ночи. То-то и оно, что сказать нечего.

Так или иначе, но Джеб Прайс явно отправлялся не на прогулку и настроен был вполне серьезно. Патроны «глейзер», о которых упомянул Марино, страшная штука. Начиненные мелкой дробью, они рвут человеческую плоть, как свинцовый град. «Мак-10» — любимая игрушка террористов и наркобаронов, и пользуются ими везде, от Центральной Америки до Ближнего Востока. А также в моем родном Майами.

— Подумай, может, стоит поставить замок на холодильник, — добавил Марино.

— Уже позвонила.

С замками мы тянули несколько лет. Тела доставляют в холодильник не только днем, в рабочие часы, но и вечером, и даже ночью. Значит, охранников нужно обеспечить ключами. Дежурных судмедэкспертов тоже. Люди начнут возмущаться. Неизбежно возникнут проблемы. Черт, как же я устала от этих дурацких проблем!

Вопросительный взгляд Марино напомнил о лежащем на столе теле. Впрочем, для определения причины смерти вскрытие и не требовалось. При желании можно было обойтись даже без судмедэксперта.

— Многочисленные проломы черепа и повреждения мозга, — объяснила я.

— Горло перерезали напоследок, как и в случае с Берилл?

— Рассечены яремные вены и сонные артерии, однако внутренние органы не слишком бледные. При наличии кровяного давления он умер бы от кровопотери за несколько минут. Другими словами, Харпер умер не от потери крови. Причиной смерти стали повреждения головного мозга. Он скончался еще до того, как ему перерезали горло.

— Как насчет защитных ран?

— Нет. — Я отложила скальпель и стала один за другим разгибать закоченевшие пальцы. — Ни сломанных ногтей, ни порезов, ни ушибов. Он даже не пытался отвести удар.

— Наверное, он так и не понял, что случилось. Приехал, когда стемнело. Убийца уже поджидал его у дома. Скорее всего, прятался в кустах. Харпер припарковался, вышел из машины и, вероятно, закрывал дверцу, когда тот выскочил и огрел его чем-то сзади по голове.

— Сужение канала двадцать процентов, — пробормотала я, отыскивая взглядом ручку.

— Харпер сразу же упал, и псих добивал его уже лежачего.

— Двадцать процентов. — Я записала цифры на пустом конверте из-под перчаток. — Шрамов от предыдущих инфарктов нет. Сердце здоровое, но немного увеличенное. Кальциноз аорты. Атеросклероз средней степени.

— А потом перерезал горло. Чтобы наверняка.

Я посмотрела на Марино.

— Ему надо было знать наверняка, что Харпер мертв, — повторил Марино.

— Не уверена, что он руководствовался рассудком. Посмотри на него, Марино. — Я указала скальпелем на треснувший как орех череп. — Нанесено по меньшей мере семь очень сильных ударов. Чтобы убить, хватило бы и одного. И после этого нападавший еще и перерезал горло. Это уже явно лишнее. Перебор, как и в случае с Берилл.

— Ладно. Перебор. Не буду спорить. Я только хочу сказать, что в обоих случаях убийца действовал наверняка. Чтобы не было ни малейшего шанса выжить. Потому что если отрезаешь кому-то голову, то можешь не беспокоиться, что твоя жертва оживет и поведает кому-то всю историю.

Я начала собирать содержимое желудка в картонный контейнер, и Марино состроил гримасу.

— Можешь не трудиться. Я и так скажу, что он ел. Сам это видел. Орешки и два мартини.

Орешки к моменту смерти едва успели перевариться. Кроме них в желудке присутствовала коричневатая, отдающая алкоголем жидкость.

— Ты от него хоть что-нибудь узнал?

— Ни черта.

Наклеивая ярлычок, я мимолетно взглянула на Марино. Лейтенант пожал плечами.

— Я видел в таверне. Тянул тоник с лаймом. Зашел примерно без четверти пять. Ровно в пять появился Харпер.

— Как ты узнал, что это он?

Почки выглядели вполне здоровыми. Я положила их на весы и записала вес на том же пустом конверте.

— По седым волосам. Такую гриву не пропустишь. Потит точно его описал, так что я сразу его узнал, — объяснил Марино. — Садится он за отдельный столик, ничего никому не говорит, заказывает «как обычно» и ждет. Грызет орешки. Я наблюдаю. Потом встаю, подхожу, придвигаю стул и представляюсь. Он говорит, что помочь мне ничем не может и разговаривать со мной не желает. Я не отступаю, начинаю поджимать, рассказываю, что Берилл долго угрожали, спрашиваю, знал ли он об этом. Отвечает, что не знал. И с таким, знаешь, недовольным видом…

— Думаешь, Харпер сказал тебе правду?

— Не знаю, — ответил Марино, стряхивая на пол пепел. — Потом я спрашиваю его, где он был в ночь убийства. Харпер отвечает, что был, как всегда, в таверне, а потом вернулся домой. Я задаю следующий вопрос: может ли его сестра подтвердить алиби? Ответ: ее не было дома. Ну как?

Моя рука со скальпелем застыла в воздухе.

— И где же она была?

— Уезжала из города.

— Куда, не сказал?

— Нет. Сказал вот что, цитирую: «Это ее дело. Меня не спрашивайте». — Марино поморщился, глядя, как я режу на куски печень, и вздохнул. — Когда-то я больше всего любил печенку с луком. Даже не верится, да? Не знаю ни одного копа, который бы побывал на вскрытии и не отказался от…

Его заглушил визг пилы — я приступила к черепу. Марино все-таки не выдержал и отступил — в едком воздухе повисла костная пыль. Если даже тело в хорошем состоянии, запах при вскрытии не самый приятный. Да и визуально зрелище не для слабонервных — это вам не на Мэри Поппинс любоваться. Надо отдать должное Марино. Он приходил в морг всегда, даже в самых тяжелых случаях.

Мозг был мягкий, с многочисленными рваными порезами, но крови мало, что подтверждало мое первоначальное предположение: после первого удара Харпер прожил недолго. Ему повезло хотя бы в том, что смерть наступила быстро. В отличие от Берилл, он не успел испугаться и ощутить боль. Не молил о пощаде. Были и другие отличия. Харпер не получал угроз, по крайней мере мы о них не знали. Отсутствовал и сексуальный подтекст. Его ударили тупым предметом, но не закололи, и вся одежда осталась при нем.

— В кошельке было сто шестьдесят восемь долларов, — сказала я. — Часы и золотое кольцо с печаткой у меня.

— А ожерелье? — спросил Марино.

Я недоуменно посмотрела на него, не понимая, о чем идет речь.

— Харпер носил на шее толстую золотую цепь с какой-то монетой. На монете было изображено что-то вроде герба. Я сам видел. В таверне.

— Привезли его без нее. Да и на месте я вчера ничего такого не… — Я осеклась. Вчера? Конечно, не вчера. Харпера убили в воскресенье вечером. Сегодня вторник. Я совершенно потеряла чувство времени. Два последних дня прошли как будто во сне, и, не прослушай я утром сообщение Марка, его звонок, возможно, тоже попал бы в этот провал.

— Значит, тот хмырь забрал ее с собой. Еще один сувенир, — подвел итог Марино.

— Не складывается. Можно понять, почему он взял сувенир в случае с Берилл — при условии, что ее убийство дело рук ненормального, одержимого навязчивой идеей. Но зачем ему сувенир от Харпера?

— Может, как трофей? — предположил Марино. — Знаешь, как шкура для охотника. А может, там орудовал профи, у которого слабость к таким вещицам. Коллекцию собирает.

— По-моему, профессионалам надо быть поосторожнее с уликами, — возразила я.

— Да, это ты так думаешь. А посмотри на Джеба Прайса — профи, а наследил. Вот и вся твоя логика, — ухмыльнулся Марино.

Я стащила перчатки, наклеила этикетки на пробирки с образцами, собрала бумаги, и мы пошли наверх.

На столе в кабинете лежала оставленная Розой газета. Заголовки на первой странице кричали об убийстве Кэри Харпера и внезапной смерти его сестры, но мне в глаза бросилась сопроводительная врезка. Настроение моментально испортилось.

ГЛАВНЫЙ СУДМЕДЭКСПЕРТ

ОБВИНЯЕТСЯ В УТЕРЕ СКАНДАЛЬНОЙ РУКОПИСИ

В выходных данных значился Нью-Йорк, материал принадлежал «Ассошиэйтед Пресс», и речь в заметке шла о моей «схватке» с проникшим в морг человеком по имени Джеб Прайс. За бездоказательным утверждением о моей причастности к «исчезновению» рукописи явно чувствовалось влияние Спарачино. Источником информации о Джебе Прайсе наверняка был полицейский отчет. Просматривая листочки с телефонными сообщениями, я отметила, что интерес ко мне проявляют главным образом репортеры.

— Ты проверил ее компьютер?

Марино подобрал газету.

— Да, проверил.

— И что? Нашел книжку, из-за которой столько шума?

Лейтенант пробегал глазами первую страницу.

— Нет.

— Нет? — От огорчения я даже всплеснула руками. — Нет в компьютере? И как же это могло случиться, если Берилл работала над ней на компе?

— Меня не спрашивай. Я лишь сообщаю, что просмотрел все папки и файлы и, должно быть, с десяток дисков. Ничего свежего, одно старье. По-моему, ее прежние романы. Никакой личной информации, ни слова о Харпере. Нашел несколько давних писем, в том числе два, адресованных Спарачино. Ничего интересного.

— Может быть, перед отъездом в Ки-Уэст она спрятала диски в надежном месте?

— Может быть. Но нам их не найти.

В кабинет вошел Филдинг. В рабочей форме, с выступающими из коротких рукавов зеленой куртки здоровенными руками и следами талька на пальцах и запястьях он был похож на борца. В каком-то смысле так оно и было: Филдинг стремился к физическому совершенству и бог знает сколько времени тратил на занятия бодибилдингом. На мой взгляд, его одержимость созданием идеального тела была обратно пропорциональна одержимости работой. Компетентный заместитель, он находился на этой должности немногим более года и уже проявлял признаки морального истощения. Согласно моей теории, Филдинг мог продержаться еще пару лет, после чего либо уйти в более спокойный и удобный с финансовой точки зрения мир больничной патологии, либо стать прямым наследником Невероятного Халка.[11]

— Мне придется еще поработать со Стерлинг Харпер, — сообщил он, беспокойно кружа у стола. — Содержание алкоголя ноль-ноль-три, в желудке ничего настораживающего. Ни кровотечений, ни необычных запахов. Сердце в порядке, признаков перенесенных инфарктов не наблюдается, коронарные сосуды чистые. Мозг в норме. И все-таки что-то в ней есть. Печень увеличена, около двух с половиной тысяч граммов, селезенка около тысячи, капсула утолщена.

— Метастазы?

— Не заметил.

— Проверьте быстренько под микроскопом.

Филдинг кивнул и торопливо вышел.

Марино вопросительно посмотрел на меня.

— Может быть все что угодно, — ответила я. — Лейкемия, лимфома, какое-то коллагеновое заболевание. Селезенка и лимфатические узлы — часть иммунной системы. Другими словами, селезенка почти всегда имеет отношение к болезням крови. Что касается увеличения печени, то в постановке диагноза это нам, скорее всего, не поможет. В любом случае точно ничего не скажу, пока не проверю гистологические изменения.

— Тебе не хочется иногда поговорить на английском? — Марино закурил. — Изложи своими словами, что такое нарыл Доктор Шварценеггер.

— Ее иммунная система реагировала на что-то. То есть мисс Харпер была больна.

— Больна настолько, что умерла прямо на диване?

— Ты имеешь в виду внезапность смерти? Сомневаюсь.

— А как насчет лекарств? Может, она выпила целый пузырек или наглоталась таблеток, а упаковку бросила в огонь, поэтому мы и не нашли в доме никаких лекарств, кроме тех, что продаются без рецепта. Кстати, это может объяснить, откуда в камине появился тот расплавленный пластик.

Передозировка, естественно, стояла на одном из первых мест в моем списке возможных причин смерти, но волноваться сейчас по этому поводу не имело смысла. Как ни проси, как ни умоляй, как ни требуй — результаты токсикологической экспертизы, несмотря на все обещания рассмотреть дело в первоочередном порядке, будут готовы не раньше чем через несколько дней, а то и недель.

Что же касается брата мисс Харпер, то некое подобие теории у меня уже сложилось.

— Думаю, Кэри Харпера ударили чем-то вроде самодельной биты. Может быть, куском металлической трубы, наполненной для тяжести дробью, а конец, чтобы дробь не высыпалась, заделали пластилином. После нескольких ударов пластилин отвалился и дробь разлетелась.

Марино задумчиво стряхнул пепел. На сей раз в пепельницу.

— Не знаю. Со снаряжением Джеба Прайса такая самоделка не согласуется. С другой стороны, старушка вроде мисс Харпер до этого бы просто не додумалась.

— То есть ни пластилина, ни замазки, ни дроби ты в доме не нашел.

Он удрученно покачал головой:

— Ни черта я там не нашел.

Оставшуюся часть дня мне не давал покоя телефон.

Сообщения о моей предполагаемой роли в исчезновении «таинственной и бесценной рукописи» и раздутые до неприличия описания о «схватке с неизвестным», вторгшимся в мой офис, заполнили страницы печатных изданий, звучали по радио и занимали немалое время в теленовостях. Одни репортеры добивались интервью, другие кружили по парковочной площадке и толпились в фойе с готовыми к бою микрофонами и фотоаппаратами. Один местный диктор, не сумев получить «эксклюзивную информацию», выдал в эфир высосанную из пальца байку о том, что я, оказывается, единственная в стране женщина-судмедэксперт, которая «носит не резиновые, а золотые перчатки». Ситуация быстро выходила из-под контроля, и я все чаще вспоминала предупреждения Марка, сожалея, что не отнеслась к ним с достаточной серьезностью. Спарачино определенно превращал мою жизнь в кошмар.

Томас Этридж IV никогда не связывался со мной через Розу и, когда возникала необходимость, всегда звонил по прямому телефону. Так случилось и теперь. Услышав в трубке его голос, я в общем-то не удивилась. Скорее обрадовалась. Ближе к вечеру мы встретились в моем кабинете. По возрасту он вполне годился мне в отцы. Этридж принадлежал к тому типу людей, в которых простота и сердечность молодости со временем трансформируются в монументальность духа. С лицом Уинстона Черчилля, он мог бы восседать в английском парламенте или дымить сигарой в великосветской гостиной. Мы с ним всегда прекрасно ладили.

— Рекламный трюк? Думаешь, Кей, в это кто-то поверит? — Главный прокурор штата покачал головой, рассеянно перебирая пальцами звенья золотой цепочки карманных часов.

— У меня такое чувство, что даже ты мне не поверишь.

Вместо ответа он вынул толстую черную ручку «монблан» и медленно открутил колпачок.

— Я даже не думаю о том, что кто-то успеет поверить или не поверить мне. Мои подозрения, Том, не основаны на чем-то конкретном. Я пытаюсь как-то противостоять атакам Спарачино, но его они только подзадорят.

— И тебе кажется, что ты в полной изоляции, да, Кей? Чувствуешь себя маленькой девочкой, заблудившейся в лесу?

— Да. Только не кажется, а так оно и есть, Том.

— Подобные ситуации нередко развиваются, следуя своей собственной логике, и на некотором этапе начинают жить самостоятельной жизнью, — задумчиво произнес он. — Проблема в том, чтобы пресечь такое развитие в зародыше, не возбуждая еще большего общественного внимания.

Этридж потер усталые глаза за стеклами очков в толстой роговой оправе, открыл блокнот и разделил чистую желтоватую страницу вертикальной линией: слева преимущества, справа недостатки. Чего преимущества и чего недостатки? Минуту или две он писал, потом, закончив работу — одна колонка получилась заметно длиннее другой, — откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня и нахмурился.

— Кей, тебе не приходило в голову, что ты увлекаешься своим делом гораздо сильнее, чем твои предшественники?

— С предшественниками незнакома.

Он улыбнулся:

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Честно говоря, никогда об этом не думала.

— Другого я от тебя и не ожидал, — внезапно отреагировал Этридж. — А знаешь почему? Потому что ты чертовски сосредоточенна. Ты думаешь только об одном. В этом и заключается одна из причин того, что я поддержал твое назначение. Как плюс — ты ничего не упускаешь, ты прекрасный судмедэксперт и отличный администратор. Как минус — слишком часто подвергаешь себя опасности. Достаточно вспомнить хотя бы те прошлогодние случаи с задушенными девушками. Да, убийства, возможно, так и остались бы нераскрытыми. Да, возможно, погибли бы другие женщины. Но ведь и тебе самой расследование едва не стоило жизни… И вот теперь вчерашний случай. — Он помолчал, покачал головой и рассмеялся. — Хотя, должен признать, получилось впечатляюще. Я слушал радио, так там сказали, что ты его просто уделала. Это правда?

— Не совсем, — ответила я, чувствуя себя довольно скверно.

— Выяснили, кто он такой и что искал в твоем офисе?

— Пока нет. Известно лишь, что он заходил в холодильник и фотографировал тела Кэри и Стерлинг Харпер. Файлы, в которых он рылся здесь, никакой дополнительной информации не дают.

— Они у тебя расположены в алфавитном порядке?

— Да. Прайс просматривал ящик «М — Н».

— М? Мэдисон?

— Возможно. Но ее дело хранится в главном офисе. В моей картотеке на нее ничего нет.

После короткой паузы Этридж постучал пальцем по блокноту.

— Я записывал все, что знаю об этих последних смертях. Берилл Мэдисон, Кэри Харпер, Стерлинг Харпер. Налицо все атрибуты мистического романа, не так ли? И плюс ко всему еще эта исчезнувшая рукопись, притягивающая к делу офис главного судмедэксперта. Я хочу дать тебе две рекомендации. Первая: если кто-то позвонит и спросит о рукописи, отправляй его ко мне. Думаю, это значительно облегчит тебе жизнь. Не удивлюсь, если кое-кого удастся привлечь за клевету. Я дам указания своим ребятам, попробуем остановить кампанию в самом начале и не дать ей разрастись. И вторая: я хочу, чтобы ты стала похожа на айсберг.

— Что именно ты имеешь в виду?

— То, что выступающая над водой часть намного меньше скрытой. Это не значит, что я отвожу тебе скромную роль, хотя в наших общих интересах, чтобы ты не привлекала к себе ненужного внимания. Поменьше заявлений для прессы, поменьше публичности. Это твоя надводная часть. Чем она меньше, тем лучше. А вот другая часть, невидимая, подводная, пусть будет значительной и важной. Эта часть — твоя работа по делу, твоя активность, твоя, если хочешь, вовлеченность в него.

— Вовлеченность? — возмутилась я. — Другими словами, я должна исполнять свои обязанности, только свои обязанности и ничего, кроме своих обязанностей? И при этом держаться в тени.

— И да и нет. Да, ты занимаешься своей работой. А вот держаться в тени… Боюсь, оградить свою службу от внешних влияний тебе вряд ли удастся. — Этридж помолчал, играя цепочкой, потом слегка подался вперед и положил руки на стол. — Видишь ли, я немного знаком с Робертом Спарачино.

— Ты с ним встречался?

— Имел несчастье познакомиться в Школе права.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Да-да, Колумбийский университет, пятьдесят первый год. Самоуверенный, с серьезными изъянами в воспитании, болезненно полный молодой человек. При этом очень способный. Мог бы закончить лучше всех и пойти на государственную службу, если бы кое-кто не стал ему поперек дороги. — Этридж усмехнулся. — Вышло так, что в Вашингтон, работать на Хьюго Блэка,[12] отправился я, а Роберт остался в Нью-Йорке.

— И что же, он тебя простил? — Ситуация разворачивалась новой гранью, и в голове у меня уже пускали ростки новые подозрения. — По-моему, Спарачино не из тех, кто легко отказывается от первенства. Не представляю, что он мог забыть, как его обошли.

— Ну, открытку на Рождество всегда присылает, — сухо заметил прокурор. — Стандартный компьютерный бланк, штамп вместо подписи, ошибка в имени получателя. Достаточно обезличено и небрежно, чтобы сойти за оскорбление.

Теперь я стала понимать, почему Этридж пожелал перевести сражение со Спарачино на поле прокуратуры штата. И все же полной уверенности не было.

— Ты же не думаешь, что он создает проблемы мне, чтобы поквитаться с тобой?

— А что ты думаешь? Что пропавшая рукопись — всего лишь уловка для сведения старых счетов? Что весь этот шум поднят только ради того, чтобы, фигурально выражаясь, поставить старому однокурснику фонарь под глазом? — Прокурор невесело усмехнулся. — Не знаю. На мой взгляд, только этим его мотивация не исчерпывается.

— Но дополнительным стимулом вполне может быть. Спарачино точно знает, что любой процедурный промах со стороны моего ведомства, любой потенциально угрожающий судебным разбирательством казус станет предметом разбирательства со стороны прокурора штата. Ты же сам говоришь мне о его мстительности.

Этридж кивнул и, негромко постукивая пальцами по столу, заговорил:

— Позволь рассказать тебе одну историю. Я слышал ее в университете. Роберт Спарачино рос в неполной семье, только с матерью. Отец ушел от них и зарабатывал немалые деньги на Уолл-стрит. Несколько раз в году мальчик посещал родителя. Был он не по годам развит, много читал и, очевидно, мечтал войти в литературный мир. Находясь однажды в Нью-Йорке, Роберт уговорил отца взять его на ланч в «Алгонкин» в тот день, когда там должна была быть Дороти Паркер со своей компанией. Согласно широко распространенной версии этой истории, которую сам Спарачино в состоянии сильного подпития поведал нескольким своим дружкам в университете, мальчику было тогда не больше девяти-десяти лет. Тем не менее он все тщательно спланировал: в подходящий момент должен был подойти к столу знаменитости, протянуть руку и произнести примерно такие слова: «Мисс Паркер, для меня огромное удовольствие познакомиться с вами». Ну и так далее. Вышло, однако, совсем по-другому. Приблизившись к столу, Роберт сказал: «Мисс Паркер, доставить вам удовольствие для меня огромная честь». На что писательница ответила так: «Немало мужчин обращались ко мне с таким предложением, но таких юных среди них еще не было». Присутствовавшие расхохотались, и этот смех стал для Спарачино величайшим унижением в его жизни.

Я представила картину — полноватый мальчик протягивает потную ручонку и произносит неудачно сформулированную фразу, — но желания смеяться не возникло. Будь я на его месте, а на месте Дороти Паркер кто-то из кумиров моего детства, не знаю, удалось бы мне когда-нибудь забыть такую обиду.

— Для чего я тебе это рассказал? — продолжал Этридж. — Только для того, чтобы подчеркнуть сказанное ранее. Делясь этим эпизодом со своими приятелями по университету, он был пьян, но пообещал, что когда-нибудь заставит Дороти Паркер и ее окружение считаться с Робертом Спарачино, а не насмехаться над ним. И что же? — Прокурор выжидающе посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: — А то, что сейчас Спарачино — один из влиятельнейших адвокатов, работающих в сфере книжного бизнеса. Он общается с редакторами, агентами, писателями, которые, может быть ненавидя его в душе, считают неблагоразумным относиться к нему без почтительного уважения. Говорят, он регулярно обедает в «Алгонкине» и предпочитает подписывать контракты именно там, несомненно посмеиваясь в душе над Дороти Паркер и показывая палец ее призраку. — Этридж перевел дух. — Ну как? По-твоему, это небылица?

— Не думаю. Звучит вполне убедительно даже для того, кто не разбирается в психологии.

— И вот что я предлагаю, — глядя мне в глаза, сказал главный прокурор штата. — Позволь мне самому заниматься этим типом. Я хочу, чтобы ты по мере возможности вообще не контактировала с ним. Его нельзя недооценивать, Кей. Ты будешь думать, что сообщила ему очень мало, но он прочтет остальное между строк. Спарачино — мастер делать правильные выводы, основываясь на минимуме информации. Я не знаю, какие отношения на самом деле связывали Спарачино с Берилл Мэдисон и Харперами и в чем его нынешний интерес. Скорее всего, он преследует несколько целей, и я не уверен, что все они чисты и благородны. В любом случае я не хочу, чтобы он получил какую-либо информацию помимо той, что уже раздобыл.

— У него уже есть, например, полицейский отчет по делу Берилл Мэдисон, — сказала я. — Только не спрашивай, где он его нашел.

— Изобретательности ему не занимать, — признал Этридж. — Советую обратить внимание на отчетную документацию. Ограничить доступ. Отсылать отчеты строго в срок и только туда, куда их и должно отправлять. Как говорится, прижми крышку поплотнее, усиль охрану, держи все файлы под замком. Предупреди сотрудников, чтобы не давали информацию кому попало и проверяли тех, кто за ней обращается. Спарачино подбирает все, до последней крошки, и каждую мелочь использует в собственных целях. Для него это игра. Пострадать могут многие, в том числе и ты, Кей. Я уж не говорю о тех сюрпризах, которые могут поджидать нас в суде. Как бы не пришлось переносить заседание куда-нибудь в Антарктиду.

— Возможно, он и рассчитывает именно на такую реакцию.

— Что я выступлю в роли громоотвода? Сам полезу на ринг, вместо того чтобы выпускать кого-то из помощников?

Я кивнула:

— Не исключаю.

Если у Этриджа еще оставались какие-то сомнения, то я была уверена на все сто. Целью предпринятой Спарачино атаки не могла быть такая мелочь, как главный судмедэксперт штата. С другой стороны, адвокат не имел возможности нанести удар непосредственно по главному прокурору штата, которого окружала плотная стена защиты из охранников, секретарей и помощников. Вот почему Спарачино сосредоточился на мне и, надо признать, достиг желаемого результата. Мысль о том, что меня просто-напросто использовали, потянула за собой другую. Марк. Какова его роль во всем этом спектакле?

Словно прочитав мои мысли, Этридж медленно кивнул:

— Я знаю, что ты чувствуешь, Кей, и понимаю тебя. Но сейчас нужно забыть про гордость и набраться терпения. Мне не обойтись без твоей помощи.

Я слушала.

— Спарачино заманил нас в свой «парк развлечений», и я подозреваю, что билетом на выход может быть только та самая рукопись, которой все вдруг так заинтересовались. По-твоему, ее можно найти?

Я почувствовала, как вспыхнули щеки.

— У меня нет рукописи, Том. И в моем офисе ее не было…

Он твердо посмотрел мне в глаза и поднял руку.

— Кей, вопрос в другом. В твой офис много чего не попадает, но тем не менее тебе удается отыскать нужное. Рецепт на лекарство, жалобу на боль в груди, суицидальные намерения… У тебя нет права принуждать, зато есть право расследовать. И порой ты узнаешь то, чем люди никогда бы не поделились с полицией.

— Я не могу быть простым свидетелем, Том.

— Ты — свидетель-эксперт. Я и сам не хочу принижать твой уровень.

— Что касается копов, то они лучшие следователи, чем я. И знаешь почему? Потому что они не ждут от людей правды.

— А ты ждешь правды?

— Любой медик вправе рассчитывать на откровенность. Нельзя лечить, если пациент тебе не доверяет, не говорит правды, по крайней мере той, какой он ее себе представляет. Да, большинство врачей рассчитывают на то, что их подопечные им не лгут.

— Кей, это общие слова.

— Я не хочу оказаться в положении…

— Кей, послушай меня. Согласно кодексу, судебно-медицинский эксперт должен исследовать причину и вид смерти и доложить о результатах своих исследований в письменном виде. Толковать это положение можно как угодно широко. Фактически ты наделена правом вести полное расследование. Единственное, чего ты не можешь, так это арестовать кого-то. Мы оба прекрасно понимаем, что полиция никогда не найдет рукопись. Мы также понимаем, что найти ее по силам только тебе. — Он помолчал, глядя мне в глаза, и негромко добавил: — Для тебя, твоего доброго имени это гораздо важнее, чем для них.

Что я могла сделать? Этридж объявил Спарачино войну, и меня поставили в строй.

— Найди рукопись, Кей. — Главный прокурор посмотрел на часы. — Я тебя знаю. Ты подумаешь, поищешь и найдешь. Или, по крайней мере, узнаешь, что с ней случилось. Умерли три человека. Один из них лауреат Пулитцеровской премии, талант которого я глубоко уважаю. Мы должны докопаться до сути дела. Все относящееся к Спарачино докладывай лично мне. Ты ведь постараешься, не так ли?

— Да, сэр, — ответила я. — Конечно, постараюсь.

Я начала с того, что озадачила своих экспертов.

Исследование документов — одна из тех немногих научных процедур, при проведении которых ответ может появиться прямо у нас на глазах. Он конкретен, как бумага, и осязаем, как чернила. К концу рабочего дня в пятницу мы трое, руководитель отдела по имени Уилл, Марино и я, чувствовали себя как выжатые лимоны.

Я и сама толком не знала, что ищу и на что рассчитываю. Наверное, проще всего было бы с самого начала твердо решить, что мисс Харпер сожгла в камине пропавшую рукопись Берилл. Тогда мы могли бы предположить, что Берилл вверила свой труд давней подруге, которая, обнаружив в книге некие разоблачительные откровения, решила скрыть их от мира, предав рукопись огню. Самое главное, мы могли бы заключить, что означенная рукопись, в конце концов, не пропала с места преступления.

Однако ни объем, ни тип исследуемой бумаги сделать такой вывод не позволяли. В нашем распоряжении оказалось несколько обгорелых фрагментов размером не больше десятицентовой монеты, непригодных для изучения с помощью оснащенного инфракрасным фильтром видеокомпаратора. Не приходилось рассчитывать ни на технические средства, ни на химические тесты, поскольку сохранившиеся кусочки представляли собой всего лишь свернувшиеся комочки пепла, настолько ломкие, что мы не рискнули достать их из принесенной Марино картонной коробки. Чтобы не допустить даже малейшего движения воздуха, все двери в лаборатории были закрыты, все вентиляторы выключены.

Работа сводилась к кропотливому поиску разрозненных обрывков, извлечению их с помощью пинцета из коробки и к попыткам разобрать написанное слово за словом. Пока мы установили лишь то, что мисс Харпер сожгла неустановленное количество листов тряпичной бумаги с неким текстом, отпечатанным на машинке с использованием угольной красящей ленты. Бумага, изготовленная из древесной массы, при сжигании чернеет, в то время как бумага из хлопка отличается невероятной чистотой, и ее пепел похож на те самые невесомые белые завитки, которые и были найдены в камине мисс Харпер. Несгоревшие фрагменты позволили определить ее тип. И, наконец, наш последний вывод основывался на том, что уголь не горит. Некоторые слова были представлены полностью и четко выделялись на белом фоне тонких пепельных фрагментов. От большинства же осталось лишь по нескольку букв, так что восстановить целое оказалось не легче, чем докопаться до смысла предсказаний, изложенных на тех крохотных записочках, что хранятся в серединке китайского печенья.

— «Парв», — медленно, по буквам прочитал Уилл. Лицо его осунулось, глаза за толстыми стеклами старомодных очков в черной пластмассовой оправе покраснели, но ему еще удавалось сохранять терпение.

Я добавила часть слова к списку, занимавшему в блокноте не более половины страницы.

— Парв… парв… парвовирус. — Уилл пожал плечами. — Больше ничего на ум не приходит.

— Парв… — повторила я. — Парв… парвеню?

— Парвеню? — хмуро повторил Марино. — Это еще что за хрень?

— Честолюбец, карьерист, — объяснила я.

— Чушь какая-то, — пробормотал Уилл. — Я такими словами не пользуюсь.

— Ими вообще мало кто пользуется, — согласилась я. От постоянного напряжения разболелась голова, а пузырек с аврилом, к несчастью, остался в сумочке у меня в кабинете.

— Слова, слова, слова, — запыхтел Марино. — Никогда в жизни не видел такую чертову прорву слов. А половину их ни разу и не слышал, о чем ничуть не жалею.

Он сидел на стуле, положив ноги на стол, и держал перед собой листок с копией того, что Уилл разобрал на ленте, снятой с печатной машинки Кэри Харпера. Лента была не угольная, а следовательно, листы, сожженные мисс Харпер в камине, вышли не из машинки ее брата. Похоже, романист предпринял еще одну попытку сочинить вторую книгу, но работал неравномерно, наскоками. Большая часть того, что читал Марино, могла показаться бессмыслицей. Я просмотрела текст раньше и сделала для себя вывод, что Харпер, вероятно, искал вдохновение в бутылке.

— Интересно, можно ли загнать кому-то такое дерьмо? — пробормотал лейтенант.

Уилл извлек из пепла очередной фрагмент.

— Стоит какой-то знаменитости отдать концы, — продолжал Марино, — как тут же появляются желающие продать пару страничек. Чаще всего это мусор, который бедняга и показывать-то никому не собирался.

— Ага. Соберут по строчке и издадут как творческое завещание. А назовут, например, так: «Крошки со стола литературного банкета».

— Что?

— Не важно. Здесь больше десяти страниц не наберется, — рассеянно заметила я. — Книгу из этого не составишь.

— Да. Напечатают в «Эсквайре» или, может, в «Плейбое». Наверное, пару баксов срубить можно, — сказал Марино.

— Это слово определенно обозначает имя собственное: фамилию, название компании, места или чего-то еще, — размышлял Уилл. — «Ко» написано с заглавной буквы.

— Интересно. Очень интересно.

Марино поднялся со стула.

— Осторожнее. Не дышите, — предупредил Уилл, ловко, словно скальпелем, орудуя пинцетом с зажатой между зубчиками белой пушинкой, на которой выделялись черные буквы «бор Ко».

— Компания, колледж, комитет, — перечисляла я. Адреналин взбодрил кровь, усталость отступила.

— Да, но что тогда означает «бор»? — спросил Марино.

— Энн-Арбор? — предложил Уилл.

— Может быть, какой-то округ в Вирджинии?

Как мы ни старались, вспомнить округ, название которого заканчивалось бы на «бор», так и не смогли.

— Ладно, — махнул рукой Марино, — а как в сочетании с «Ко»?

— Что-то вроде «Харбор компани»?

Я сняла с полки телефонный справочник. Предприятий со словом «Харбор» оказалось пять: «Харбор Ист», «Харбор Саут», «Харбор Виллидж», «Харбор Импортс» и «Харбор Сквер».

— Похоже, не там ищем, — подытожил Марино.

Расширение зоны поиска результатов не дало: справочная не предложила ничего нового, в районе Уильямсберга подходящих названий тоже не нашлось. Единственный улов — жилой комплекс.

Я позвонила детективу Потиту в уильямсбергскую полицию, но и ему на ум пришел только тот же самый набор.

— Может, не стоит и цепляться? — с затаенной надеждой спросил Марино.

Уилл склонился над коробкой.

Марино заглянул в мой список.

Чаще всего в нем встречались слова «ты», «я», «мое». Другие полные слова представляли собой обязательный связующий элемент распространенных речевых конструкций: «и», «да», «тот», «этот», «который» и артикли. Было и несколько более специфических слов: «город», «дом», «знаю», «пожалуйста», «работа», «думаю», «скучаю» и «боюсь». Что касается неполных слов, то об их роли в прежней жизни оставалось только догадываться. Пожалуй, чаще других встречалось «ужасн», «ужас» и «ужа». Нюансы, конечно, были утеряны безвозвратно. Что имел в виду автор? Вариантов набиралось несколько. «Это так ужасно». «Я ужасно расстроен». «Ужасно по тебе скучаю». «Ужасно мило с вашей стороны».

Еще мы нашли несколько останков имени «Стерлинг» и примерно столько же «Кэри».

— Нисколько не сомневаюсь, что мисс Харпер сожгла личные письма. На это указывают и использованные слова, и тип бумаги.

Уилл согласился.

— Ты не помнишь, в доме Берилл Мэдисон нашли почтовую бумагу? — спросила я лейтенанта.

— Только бумагу для компьютера и для пишущей машинки. Больше ничего. Тряпичной, о которой ты мне все уши прожужжала, не было.

— В ее принтере красящая лента, — напомнил Уилл, цепляя на крючок очередную добычу. — Наверное, то же самое.

Я посмотрела — еще одна заглавная «К».

— Компьютер и принтер у нее одной марки, «Ланьер». Пожалуй, было бы неплохо проверить, чем она пользовалась раньше.

— Я просмотрел все ее чеки.

— За сколько лет?

— За сколько лет было, за столько и просмотрел. Пять или шесть.

— И что? Один и тот же компьютер?

— Нет, компьютер она сменила, а вот принтер один и тот же. Что-то там тысяча шестьсот. С «ромашкой».[13] И ленту она всегда покупала одну и ту же. Но что было раньше, мы ничего не знаем.

— Понятно.

— Рад слышать, док, что тебе что-то понятно, — проворчал Марино, потирая поясницу. — Я, например, ни черта не понимаю.

10

Национальная академия ФБР в Квантико представляет собой оазис из стекла и камня в бушующем море войны понарошку. Мне навсегда запомнился первый визит сюда несколько лет назад. Ложиться и вставать приходилось под непрерывный треск выстрелов, а когда в одном месте я ошиблась с поворотом, меня едва не переехал танк.

Мы приехали в Квантико утром в пятницу. Встречу организовал Бентон Уэсли, и Марино заметно оживился и подтянулся, завидев фонтан и флаги академии. Переступив порог просторного солнечного вестибюля нового корпуса, не только похожего на высококлассный отель, но и заслужившего прозвище «Квантико-Хилтон», лейтенант прибавил ходу, и я отчаянно засеменила, стараясь не отстать от него. Марино сдал дежурному оружие, назвал наши имена, и нам вручили временные пропуска. Дежурный позвонил Уэсли и, получив подтверждение допуска, пропустил нас дальше.

Секции кабинетов, аудиторий и лабораторий соединялись лабиринтом стеклянных переходов, так что из здания в здание можно было переходить, не высовывая носа на улицу. Каждый раз, посещая Квантико, я неизменно терялась. Марино же шагал уверенно, по-видимому отдавая себе отчет в том, куда движется, и мне ничего не оставалось, как только покорно следовать за ним по пятам и наблюдать парад курсантов в разных формах. В красных рубашках и брюках хаки — полицейские. В серых рубашках и черных, заправленных в сапоги брюках — новобранцы АКН.[14] Ветераны щеголяли во всем черном. Новички ФБР носили голубое и хаки. На общем фоне выделялись агенты элитного подразделения по освобождению заложников. Как женщины, так и мужчины служили образцом воплощения бодрости, здоровья и силы духа. В их поведении, манере держаться, выражении лица и речи явственно, как запах ружейной смазки, ощущались армейская сдержанность и замаскированное чувство превосходства.

В кабине служебного лифта Марино нажал кнопку с буквами «НН». Тайное бомбоубежище Гувера располагается на глубине шестидесяти футов, двумя этажами ниже стрелкового тира. В том, что академия поместила отдел поведенческих структур ближе к преисподней, чем к небесам, прослеживалась не лишенная основания логика. Названия отдела периодически меняются (последний раз, как я слышала, профайлеров назвали агентами уголовных расследований), но работа остается той же. В мире никогда не переведутся психопаты, социопаты, маньяки и прочие любители получать удовольствие, причиняя мучения другим.

Выйдя из кабины, мы проследовали по унылому, серому коридору. Ожидавший гостей Уэсли встретил нас у двери кабинета и провел в скромный конференц-зал, где за длинным полированным столом сидел Рой Хэнуэлл. Знаменитый эксперт, похоже, плохо запоминал лица — или, может, это касалось только меня, — поэтому я представилась.

— Конечно, конечно, доктор Скарпетта. Как вы? — по обыкновению осведомился он, пожимая мне руку. — Все в порядке?

Уэсли закрыл дверь. Марино огляделся, не обнаружив пепельницы, нахмурился и достал из мусорной корзины пустую банку из-под колы. Я не без труда подавила импульс вынуть из сумочки свою пачку. К курению в академии относились примерно так же, как в палате интенсивной терапии.

Мятая на спине белая рубашка, тени под глазами, озабоченность во взгляде свидетельствовали о том, что и Уэсли приходится нелегко. Порывшись в папке, он достал нужные бумаги и незамедлительно перешел к делу:

— Что нового по Стерлинг Харпер?

Накануне вечером я еще раз просмотрела ее гистологические слайды. То, что я обнаружила, меня в общем-то не удивило, однако и к пониманию причин внезапной смерти не приблизило.

— У нее была хроническая миелоидная лейкемия.

Уэсли вскинул голову:

— Это и есть причина смерти?

— Нет. Вообще-то я даже не уверена, что мисс Харпер знала о существовании этой болезни.

— Интересно, — протянул Уэсли. — Выходит, можно быть больным лейкемией и не догадываться об этом?

— В самом начале хроническая лейкемия почти незаметна. Это довольно коварная болезнь. Проявляется в ночной потливости, слабости, потере веса. Симптомы не слишком характерные. С другой стороны, не исключено, что заболевание все же диагностировали, но потом наступила ремиссия. Так или иначе, о бластном кризе говорить не приходится. Прогрессивных лейкемических инфильтраций не отмечено, от каких-либо значительных инфекций она не страдала.

Хэнуэлл озадаченно посмотрел на меня.

— В таком случае что же ее убило?

— Не знаю, — призналась я.

— Лекарства? — делая пометки, спросил Уэсли.

— Токсикологи пошли по второму кругу тестов. Согласно предварительному отчету, содержание алкоголя в крови — ноль-ноль-три. Кроме того, она приняла декстрометорфан. Это средство от кашля, входящее в состав многих продающихся без рецепта супрессантов. В ванной наверху нашли наполовину пустой пузырек робитуссина.

— То есть он тут тоже ни при чем, — пробормотал Уэсли.

— Ничего страшного не случилось бы, даже если бы она выпила целый пузырек, — сказала я. — Согласна, выглядит странно, но что есть, то есть.

— Держите меня в курсе дела, ладно? Как только появится что-то новенькое, сразу же сообщите. — Уэсли перевернул еще пару страниц. — Пойдем дальше. Рой исследовал волокна, обнаруженные в доме Берилл Мэдисон. Давайте поговорим об этом. А потом, Пит, Кей, — он посмотрел на нас обоих, — я хотел бы обсудить с вами еще кое-что.

Судя по всему, ему было не до веселья, и я все больше проникалась мыслью, что вызвали нас совсем не для того, чтобы сообщить нечто приятное. Хэнуэлл, как обычно, держался невозмутимо. Тусклые, неопределенного цвета волосы, такие же брови, серые глаза и серый костюм — унылая, скучная, навевающая сон однотонность. Мне он всегда казался бесцветным, равнодушным, полусонным и непробиваемо-безмятежным. Настолько безмятежным, что порой возникало желание проверить, есть ли у него вообще кровяное давление.

— Прежде всего, доктор Скарпетта, скажу, что представленные образцы — за одним исключением — не таят в себе особых сюрпризов. Это касается как краски, так и профиля поперечного сечения. Изучив их, я пришел к выводу, что все шесть имеют разное происхождение. Этим заключением я уже поделился с вашим экспертом, и она со мной полностью согласна. Четыре образца соответствуют материалам, используемым в качестве автомобильных ковриков.

— Как вы это определили? — спросил Марино.

— Нейлоновая обивка и коврики очень быстро портятся под действием солнечного света и тепла, — сказал Хэнуэлл. — Если материал не обработан металлизированной краской, содержащей термальные и ультрафиолетовые стабилизаторы, напольное покрытие весьма быстро выцветает или рассыпается. С помощью рентгеноскопии мне удалось обнаружить ничтожное присутствие металла в четырех образцах нейлоновых волокон. Я не могу с полной уверенностью утверждать, что они из напольного покрытия, но, по крайней мере, с ним совпадают.

— А проследить марку и модель можно? — продолжал допытываться Марино.

— Боюсь, что нет. За исключением случаев, когда речь идет о некоем необычном волокне с запатентованными свойствами, проследить такую вещь до изготовителя представляется невозможным, особенно если транспортное средство было произведено в Японии. Позвольте привести пример. Исходным продуктом для коврового покрытия в «тойоте» служат пластмассовые катышки, которые поставляются из нашей страны в Японию. Там их добавляют в волокно, и материал возвращается в Штаты, где из него делают коврики. Затем эти коврики отправляются в Японию, и ими комплектуется готовый автомобиль.

Слушая Хэнуэлла, можно было впасть в отчаяние.

— Впрочем, с отечественными машинами головной боли бывает не меньше. Например, «крайслер» может получать некий краситель для тех же ковриков от трех разных поставщиков. Проходит какое-то время, и руководство корпорации принимает решение поменять одних поставщиков на других. Допустим, лейтенант, у нас с вами одинаковые машины, черный «ле барон» с интерьером «бургунди» восемьдесят седьмого года. Так вот, поставщики коврового покрытия у нас могут быть разные. К чему я все это рассказываю? К тому, что единственный заслуживающий внимания пункт во всех представленных для рассмотрения нейлоновых образцах — это их несовпадение. Два могут быть из домашнего напольного покрытия, а четыре — из автомобильных ковриков. Цвет и профиль сечения меняются. Принимаем в расчет олефин, динел, акриловое волокно и получаем весьма любопытное, я бы сказал, «рагу».

— Очевидно, — перебил эксперта Уэсли, — наш убийца в силу профессиональных обязанностей или какого-то рода деятельности контактирует с многочисленными и разнообразными ковровыми покрытиями. И тогда получается, что в момент убийства Берилл Мэдисон он был одет во что-то такое, к чему все эти волокна по какой-то причине пристали.

«Шерсть, — подумала я. — Или вельвет. Или фланель. Но тогда почему на месте преступления не нашли ни шерстяных, ни окрашенных хлопчатобумажных волокон, которые должен был оставить убийца?»

— Как насчет динела?

— Он обычно ассоциируется с женским платьем. С париками, искусственным мехом. — Хэнуэлл пожал плечами.

— Обычно — да, но не исключительно, — заметила я. — Рубашка или слаксы из динела электризуются, как и полиэфир, так что к ним бы тоже много чего пристало. Вот и возможное объяснение того, почему убийца оставил так много следов.

— Согласен, — кивнул Хэнуэлл.

— Так, может, этот упырь был в парике, — задумчиво произнес Марино. — Мы знаем, что Берилл впустила его в дом. Следовательно, она его не боялась. Большинство женщин открыли бы дверь… кому? Другой женщине.

— Полагаешь, мы имеем дело с трансвеститом? — спросил Уэсли.

— Допускаю, — ответил Марино. — Их же от настоящих женщин и не отличишь. Такие бывают малышки, что дух захватывает. Да, поганое дело. Я и сам пару раз едва не попался — хорошо, пригляделся к личику.

— Если преступник был переодет, — заметила я, — то как же тогда быть с волокнами? Мы предположили, что он цепляет их на работе, но на работе ведь он не может находиться переодетым в женщину.

— Если только не работает в таком виде на улице, — тут же добавил Марино. — Скачет всю ночь из машины в машину или катается по полу в мотелях.

— В таком случае выбор жертвы выглядит бессмысленным, — вставила я.

Марино покачал головой:

— Зато становится понятно, почему отсутствовала семенная жидкость. Мужчины-трансвеститы… педики… эти женщин не насилуют.

— Но и не убивают.

Хэнуэлл посмотрел на часы.

— Я упомянул исключение. Это та самая оранжевая акриловая нить, которая вас так заинтересовала. — Серые глаза смотрели на меня удручающе бесстрастно.

— С сечением в форме трилистника.

— Совершенно верно, — кивнул эксперт. — Форма, что и говорить, весьма необычная. Ее назначение — скрывать грязь и рассеивать свет. Найти такой материал, насколько мне известно, можно сейчас только в «плимутах», производившихся в конце семидесятых, — там эти волокна присутствовали в нейлоновых ковриках. Профиль поперечного сечения полностью совпадает с профилем нити из дела Берилл Мэдисон.

— Но у нас нить акриловая, а не нейлоновая, — напомнила я.

— Верно, доктор Скарпетта. Я упомянул о «плимутах» только для того, чтобы продемонстрировать уникальные свойства данного волокна. Итак, у нас не нейлоновое, а акриловое волокно. Это первое. Второе: яркие цвета, такие как оранжевый, почти никогда не используются в производстве автомобильных ковриков. Следовательно, мы можем исключить несколько возможных вариантов происхождения данной нити, включая и производство тех самых «плимутов» в конце семидесятых. Я бы вообще исключил из рассмотрения все автомобили.

— Значит, ничего похожего на наше оранжевое волокно вы прежде не видели? — спросил Марино.

— Как раз к этому я и подхожу. — Хэнуэлл замялся.

— В прошлом году нам попалась нить во всех отношениях идентичная данной, оранжевой, — подхватил Уэсли. — Исследовал ее тоже Рой. Нить обнаружили в «Боинге-747», который пытались захватить в аэропорту Афин. Вы, наверное, помните тот случай.

Молчание.

Даже Марино не нашелся что сказать.

Уэсли вздохнул, и я поняла, что дальше последует главное: то, ради чего он нас и пригласил.

— Угонщики убили двух находившихся на борту американских солдат и сбросили их тела на взлетную полосу. Первым — Чета Рамси, двадцатичетырехлетнего морского пехотинца. Оранжевую нитку нашли в крови на левом ухе.

— Что-нибудь из интерьера самолета? — спросила я.

— Похоже, что нет, — ответил Хэнуэлл. — Мы сравнивали ее с чем только можно: с напольным покрытием, обивкой сидений, одеялами. Ни одного совпадения. Вообще ничего похожего. Либо Рамси подцепил волокно где-то в другом месте — а такой вариант представляется маловероятным, поскольку нить прилипла к крови, — либо имел место пассивный перенос от одного из террористов. Есть и третий вариант: волокно попало на него от кого-то из находившихся на борту пассажиров, но в таком случае тот человек должен был физически контактировать с Рамси после ранения. Из показаний свидетелей явствует, что никто из них к нему не приближался. Сразу же после захвата Рамси увели в переднюю часть салона, подальше от заложников, избили, застрелили, завернули тело в одеяло и выбросили на летное поле. Одеяло, кстати, было светло-коричневое.

Первым подал голос Марино. Судя по тону, новость окончательно испортила ему настроение.

— Может, объясните, какое, черт возьми, отношение имеет захват самолета в Греции к убийству двух писателей в Вирджинии?

— Оранжевое волокно связывает по меньшей мере два случая, — ответил Хэнуэлл. — Захват лайнера и смерть Берилл Мэдисон. При этом, лейтенант, я вовсе не имею в виду, что эти два преступления действительно как-то связаны. Но оранжевая нить настолько необычна, настолько уникальна, что мы волей-неволей вынуждены допустить возможность наличия некоего общего фактора у происшествия в Афинах и ричмондской трагедии.

Возможность? Хэнуэлл, конечно, осторожничал. Оба случая определенно что-то связывало. Человек, место, орудие. Одно из трех. В памяти медленно всплывали подробности афинского дела.

— Террористов так и не допросили. Двое погибли. Еще двое ухитрились скрыться, и, если я правильно помню, их так и не поймали.

Уэсли кивнул.

— А есть ли основания утверждать, что они действительно были террористами? — спросила я.

— Обнаружить их связь с какой-либо из известных групп нам не удалось, — ответил он после паузы. — Предположение базируется на сделанном ими антиамериканском заявлении. Самолет был американский. Треть пассажиров — граждане США.

— Как были одеты угонщики?

— В гражданскую одежду. Слаксы, рубашки — ничего необычного.

— И никаких оранжевых волокон на телах двух убитых угонщиков не нашли?

— Мы не знаем, — вступил в разговор Хэнуэлл. — Расстреляли их на бетонной площадке у ангара, а мы действовали недостаточно расторопно. Востребовать тела и перевезти их в Штаты вместе с убитыми солдатами не успели. Греческие власти прислали нам только отчет по оранжевому волокну. Исследовать одежду убитых или изучить обнаруженные улики возможности не было. Скорее всего, многое просто безвозвратно пропало. Но даже если бы на теле убитого угонщика и нашлись еще волокна, установить их происхождение мы, вероятно, все равно бы не смогли.

— Послушайте-ка, что это вы такое говорите? — возмутился Марино. — Что же получается? Что мы имеем сбежавшего угонщика, террориста, который убивает теперь в Вирджинии?

— К сожалению, Пит, такой вариант полностью исключать нельзя. При всей его кажущейся невероятности.

— Итак, принадлежность четверки угонщиков к какой-либо известной террористической группе не установлена, — заговорила я, вытягивая из памяти новые детали. — Цели их неизвестны, личности тоже. Мы лишь знаем, что двое были ливанцами, а еще двое, те, что сбежали, предположительно греками. Помнится, тогда писали, что истинной целью террористов мог быть американский посол, намеревавшийся лететь тем же рейсом со своей семьей.

— Верно, — подтвердил Уэсли. — После того как американское посольство в Париже несколькими днями ранее подверглось обстрелу, посол — он, кстати, находился в отпуске — изменил планы, хотя официально об этом и не сообщалось.

Глядя куда-то мимо меня, Уэсли задумчиво постукивал ручкой о палец.

— Мы не исключаем и еще один вариант. Угонщики были профессионалами, нанятыми кем-то специально для захвата или убийства посла.

— Ладно-ладно, — нетерпеливо перебил его Марино. — Никто не исключает и того, что Берилл Мэдисон и Кэри Харпер убил сработавший под психопата наемный киллер.

— Полагаю, нам нужно прежде всего попытаться установить происхождение оранжевого волокна. — Я помолчала и все же решилась: — И может быть, стоит присмотреться к Спарачино, проверить, не был ли он как-то связан с послом.

Уэсли промолчал.

Марино опустил голову и, вытащив перочинный ножичек, занялся ногтем большого пальца.

Хэнуэлл огляделся и, обнаружив, что вопросов к нему, похоже, ни у кого больше нет, извинился и вышел из комнаты.

Марино закурил.

— Если хотите знать мое мнение, — сказал он, выдувая струю дыма, — все это становится похожим на игру в прятки в темноте. Одно с другим не складывается. Объясните мне, кому придет в голову нанимать террориста-чужака, чтобы пришить дамочку-сочинительницу и бывшего романиста, за десять лет не написавшего ни одной строчки.

— Не знаю. Все зависит от того, какие у кого связи. Да что говорить, Пит, много от чего зависит. Ты и сам знаешь. Что нам остается? Только работать с теми уликами, которые у нас есть. Ничем другим мы не располагаем. Кстати, о том, что есть. Джеб Прайс.

— Его отпустили, — брякнул Марино.

Я подумала, что ослышалась.

— Когда? — спросил Уэсли.

— Вчера. Отпустили под залог. В пятьдесят штук.

— Может, объяснишь, как это у него получилось? — Больше всего меня возмутило, что Марино ничего не сказал мне об этом раньше.

— Объясню, док. Тайны тут нет.

Освободиться под залог можно тремя способами: во-первых, под собственную гарантию; во-вторых, под залог денежных средств или собственности; в-третьих, с помощью поручителя, который назначает гонорар в десять процентов суммы залога и требует определенных гарантий того, что не останется с пустыми руками, если обвиняемому вздумается покинуть город. Джеб Прайс, как сообщил Марино, выбрал последний вариант.

— Мне нужно знать, как это ему удалось, — повторила я и, закурив, пододвинула поближе банку из-под колы.

— Я знаю один верный ход. Прайс позвонил своему адвокату, тот открыл в банке счет условного депонирования и переслал расчетную книжку Лаки.

— Лаки?

— Ты не знаешь Лаки? «Гарантийная компания Лаки». На Семнадцатой улице. Расположена удобно, всего в квартале от городской тюрьмы. Для задержанных контора Чарли Лаки что-то вроде ломбарда. Мы с Чарли давно знакомы, иногда перекидываемся парой слов. Может подсказать, дать наводку, а может и затянуть рот на веревочку. В данном случае так и получилось. Как я ни старался, как ни прижимал, Лаки не поддался и имя адвоката не назвал. Но мне почему-то кажется, что он не местный.

— Ясно одно: связи у Прайса хорошие, — вздохнула я.

— Точно, — хмуро согласился Уэсли.

— И он так ничего и не сказал?

— Воспользовался правом хранить молчание, — пожал плечами Марино.

— А как насчет его арсенала? — спросил Уэсли, записывая что-то на листок. — Проверил парня через БАТО?[15]

— Все зарегистрировано на его имя. Имеет разрешение на ношение скрытого оружия. Выдано шесть лет назад каким-то старикашкой-судьей в Северной Вирджинии. Судья давно вышел в отставку и переселился на юг. Согласно представленной информации, Прайс не женат, в момент получения лицензии работал в Вашингтоне на валютной бирже Финкльштейна. И знаете что? Этого Финкльштейна как волной смыло.

— Что слышно из УАТ?[16]

— Ничего особенного. На него зарегистрирован «БМВ». Адрес указан вашингтонский, квартира неподалеку от Дюпон-Серкл, но наш клиент, похоже, съехал оттуда прошлой зимой. В бюро проката числится лицом свободной профессии. Работу мы продолжаем. Послали запрос в налоговую службу, хотим получить декларацию за последние пять лет.

— Как, по-твоему, он не может быть частным сыщиком? — спросила я.

— Только не в округе Колумбия.

Уэсли поднял голову:

— Кей, его кто-то нанял. Для чего, мы не знаем. Ясно, что задание свое Прайс провалил. Тот, кто стоит за ним, скорее всего, повторит попытку. Я не хочу, чтобы ты наткнулась на следующего.

— И что я должна сказать? Что тоже этого не хочу?

— Я имею в виду, — тоном строгого родителя продолжал Уэсли, — что тебе нужно стараться избегать потенциально опасных ситуаций. Например, не оставаться в офисе после окончания рабочего дня, когда в здании уже никого нет. И не только по выходным. Ты работаешь до шести, а то и до семи вечера. В это время все уже дома. На стоянку ты идешь одна. Это опасно. Может быть, стоит уходить в пять?

— Постараюсь об этом не забыть.

— А уж если задерживаешься, позвони охраннику и попроси проводить до машины, — упрямо наставлял Уэсли.

— Черт возьми, в крайнем случае позвони мне, — предложил свои услуги Марино. — Сбрось на пейджер. А если меня нет, скажи диспетчеру, чтобы прислали машину.

«Отлично, — подумала я. — Доверься Марино и, может быть, если повезет, к полуночи попадешь домой».

— Просто не забывай об осторожности. — Уэсли не спускал с меня глаз. — В конце концов, дело-то серьезное. Убиты два человека. Убийца на свободе. И выбор жертв, и мотивация достаточно необычны, так что возможно все.

По пути домой я повторяла его слова. Если возможно все, то нет ничего невозможного. Один плюс один будет… Сколько? Два? Или, может, три? Смерть Стерлинг Харпер не вписывалась в уравнение с Берилл Мэдисон и ее братом. А если?..

— Ты сказал, что в ночь убийства Берилл Стерлинг Харпер не было в городе. Что-нибудь об этом узнал? — спросила я Марино.

— Ничего.

— Как, по-твоему, если она куда-то уезжала, то кто сидел за рулем? Сама?

— Нет. Машина у Харперов только одна, белый «роллс», и в ночь убийства Берилл на ней ездил Харпер.

— Откуда ты знаешь?

— Навел справки в «Таверне Калпепера». В тот вечер он прикатил туда в обычное время. Посидел и уехал около половины седьмого.

В понедельник, на традиционной утренней «летучке», я объявила сотрудникам, что ухожу в отпуск. В свете последних событий никто, похоже, этому не удивился.

Все сошлись во мнении, что схватка с Джебом Прайсом выбила меня из колеи, что мне нужно отдохнуть, может быть, уехать, спрятать голову в песок. Куда именно я собиралась, никто не знал. Не знала и я сама. Я просто ушла — под облегченный вздох секретарши, оставив заваленный бумагами стол.

Вернувшись домой, я прежде всего обзвонила все авиалинии, обслуживающие ричмондский аэропорт Бэрда, самый удобный для Стерлинг Харпер.

— Да, мне известно, что штраф составляет двадцать процентов, — сказала я менеджеру «Ю-Эс эруэйз». — Но вы неверно меня поняли. Я не меняю билет. Случай давний, и мне нужно знать, попала ли она вообще на тот рейс.

— Так билет был не ваш?

— Нет. — Я теряла терпение, потому что объясняла одно и то же в третий раз. — Билет был выписан на имя Стерлинг Харпер.

— Тогда ей необходимо связаться с нами лично.

— Стерлинг Харпер умерла и не может связаться с вами лично.

Затянувшаяся пауза наводила на некоторые размышления.

— Она умерла примерно в то же время, когда собиралась улететь, — продолжала я. — Если бы вы всего-навсего заглянули в компьютер…

И так далее.

После третьего или четвертого звонка стало чуть-чуть полегче. Я всего лишь механически повторяла одни и те же фразы. В списках пассажиров «Ю-Эс эруэйз» Стерлинг Харпер не значилась. Такой же ответ дали компьютеры «Дельты», «Юнайтед эйрлайнз», «Американ эйрлайнз», «Истерн эйрлайнз». Получалось, что в последнюю неделю октября, когда была убита Берилл Мэдисон, Стерлинг Харпер никуда из Ричмонда не улетала. И не уезжала на автомобиле. Относительно автобуса у меня были серьезные сомнения. Оставались поезда. Агент «Амтрака» сказал, что у него завис компьютер, и предложил перезвонить попозже. Я повесила трубку — раздался звонок в дверь.

Часовая стрелка не добралась и до полудня. День выдался ясный, с морозцем. Солнце нарисовало белые четырехугольники на полу гостиной и весело подмигивало, отражаясь от ветрового стекла незнакомой серебристой «мазды», остановившейся на моей дорожке. Светловолосый, с бледным, нездоровым лицом молодой человек отступил от передней двери и стоял, потупив голову и пряча уши за поднятым воротником кожаной куртки. Я опустила «рюгер» в карман жилета и отодвинула засов. Молодой человек поднял голову. И только тогда я его узнала.

— Доктор Скарпетта? — нерешительно спросил он.

Я осталась стоять в дверном проеме, отнюдь не спеша пропускать его в дом и сжимая тяжелую рукоять револьвера.

— Простите, что явился вот так, без предупреждения, — произнес он. — Я звонил в офис, но мне сказали, что вы в отпуске. Нашел ваш номер в справочнике, позвонил, было занято. Вот и решил, что вы дома. Мне действительно необходимо поговорить с вами. Можно войти?

В жизни он выглядел еще безобиднее, чем на видеопленке, которую приносил Марино.

— Поговорить о чем? — сурово спросила я.

— О Берилл Мэдисон. Э-э… меня зовут Эл Хант. Я не отниму у вас много времени. Обещаю.

Я отступила от двери, и Хант вошел. Меня поразило его лицо, бледное, как алебастр. Опускаясь на диван в гостиной, Хант скользнул взглядом по рукоятке пистолета, высунувшейся из моего кармана, когда я села в кресло на безопасном расстоянии от гостя.

— Э-э… у вас пистолет?

— Да, у меня пистолет.

— Мне… я не люблю оружие.

— Любить его особенно не за что, — согласилась я.

— Отец однажды взял меня на охоту. Давно, еще в детстве. И он подстрелил косулю. Она так кричала. Косуля. Лежала на боку и кричала. Я бы никогда не смог ни в кого выстрелить.

— Вы знали Берилл Мэдисон? — спросила я.

— Полиция… полицейские расспрашивали меня о ней. — Он запнулся. — Лейтенант Марино. Да, лейтенант Марино. Сначала приехал на автомойку, где я работаю, и разговаривал со мной там. А потом пригласил в полицейское управление. Мы с ним долго говорили. Она приезжала к нам на автомойку. Так я с ней и познакомился.

Хант говорил медленно, неуверенно, запинаясь, а мне хотелось спросить, волны какого цвета исходят от меня. Серо-голубой, цвет холодной, твердой стали? Может быть, с ярко-красным отливом, потому что мне тревожно и я напряжена до предела? Приказать ему уйти? Выгнать? Позвонить в полицию? Невероятным было уже то, что он сидел в моем доме, а я ничего не предпринимала. Наверное, сыграли роль откровенная беспардонность с его стороны и неуемное любопытство с моей.

— Мистер Хант…

— Пожалуйста, называйте меня Эл.

— Хорошо, Эл. Зачем вы пришли? Что хотите рассказать? Если у вас есть какая-то информация, поговорите об этом с лейтенантом Марино.

Хант залился краской. Он опустил голову и принялся рассматривать сложенные на коленях руки.

— То, что я хочу рассказать, не попадает в категорию информации для полиции. Я подумал, что вы поймете меня лучше.

— Почему вы так подумали? Вы же не знаете меня.

— Вы позаботились о Берилл. После смерти. Женщины, как правило, более интуитивны и более сострадательны, чем мужчины.

Может быть, все и впрямь объяснялось вот так просто. Может быть, Хант пришел ко мне с надеждой, что я не унижу, не оскорблю его. Он смотрел на меня умоляюще, глазами раненого зверя, в которых уже металась тень паники.

— С вами когда-нибудь бывало так, что вы знали что-то наверняка, не имея ни малейших доказательств в поддержку этой веры?

— Я не ясновидящая, если вы имеете в виду именно это.

— Но у вас же было такое чувство, да? — Он смотрел на меня почти с отчаянием. — Вы же понимаете, о чем я спрашиваю, да?

— Да. Думаю, что понимаю, Эл.

Он облегченно вздохнул.

— Я знаю кое-что, доктор Скарпетта. Знаю, кто убил Берилл.

Я промолчала.

— Знаю его. Знаю, что он думает, что чувствует, почему это сделал. Если я расскажу вам все, пообещайте, что не побежите сразу в полицию, а сначала взвешенно и тщательно все обдумаете. Полицейские… они не поймут. Вы меня понимаете, доктор Скарпетта?

— Обещаю вам, Эл, что обдумаю все, сказанное вами, самым тщательным образом.

Гость подался вперед. Глаза его на бледном, как у портретов Эль Греко, лице вспыхнули. Я инстинктивно сжала ребристую рукоятку револьвера.

— Полиция меня не поймет. Они просто не способны понять. Например, почему я бросил психологию. У меня ведь степень магистра. И что? Я работал санитаром, а теперь работаю на автомойке. Вы же не думаете, что они поймут, почему это произошло?

Я молчала.

— В детстве я мечтал стать психологом, социальным работником, может быть, даже психиатром. У меня это получилось само собой, без всяких усилий. Я должен был пойти в этом направлении. Туда, куда подсказывал мой талант.

— Но выбрали другой путь. Почему?

Он отвел глаза.

— Потому что тот путь стал бы для меня гибельным. То, что во мне есть… то, что со мной случается… я не могу это контролировать. Я так проникаюсь проблемами других, что моя собственная личность, человек, который и есть я, теряется, задыхается, исчезает. Я понял это только тогда, когда попал в психиатрическое заведение. Для невменяемых преступников. Это… это было частью моей работы… дипломной работы. — Хант как будто забыл, зачем пришел. Его уносило в сторону. — Никогда этого не забуду. Фрэнки. У Фрэнки была параноидная шизофрения. Он насмерть забил свою мать. Поленом. Я знал Фрэнки. Я прошел с ним через всю его жизнь. До того зимнего дня.

Я сказал: «Фрэнки, Фрэнки, что на тебя нашло? Ты помнишь, что чувствовал, что видел, когда это случилось?»

Он рассказал, что сидел на стуле перед камином, смотрел, как гаснет огонь, и вот тогда они заговорили сами. Стали ему нашептывать. Они говорили ему страшные вещи. Насмехались над ним. Потом в комнату вошла его мать. Она посмотрела на него, и он вдруг увидел это в ее глазах. Голоса так кричали, что он уже не мог думать, а потом… Потом он очнулся, мокрый, липкий, и у нее… У нее не было лица. А голоса все шептали. После того я долго не мог уснуть. Стоило закрыть глаза, как я видел Фрэнки… плачущего, перепачканного кровью матери. Я понял его. Понял, что он сделал. И каждый раз, когда кто-то рассказывал мне свою историю, со мной происходило то же самое.

Я сидела спокойно, отключив воображение, войдя в роль врача, клинициста, отгороженного от пациента белым халатом.

— А у вас, Эл, когда-нибудь возникало желание кого-то убить?

— Такое бывает с каждым, — ответил он, когда наши взгляды встретились.

— С каждым? Вы уверены? Вы действительно так думаете?

— Да. Это есть в каждом из нас. Абсолютно в каждом.

— И кого же вам хотелось убить?

— У меня нет пистолета, нет вообще ничего… э… опасного. Потому что я не хочу поддаваться импульсу. Стоит лишь представить, как вы что-то делаете, соотнести себя с механизмом действия, и все. Дверь треснула. Это может случиться. Все мерзости, все те отвратительные злодейства, что происходят в мире, начинаются с мысли. Все рождается в голове. Мы не плохие и не хорошие. — Голос его дрожал. — Даже те, кого считают сумасшедшими, делают то, что делают, не просто так, а по тем или иным причинам.

— И какая же причина стояла за тем, что случилось с Берилл Мэдисон?

Я знала, что мне нужно и как достичь цели. Я мыслила ясно и последовательно. Но приходилось напрячь все силы, чтобы блокировать лезущие в голову картины: черные пятна на стенах, колотые раны на груди, аккуратно расставленные на полке книги, терпеливо ждущие, когда их прочитают.

— Тот, кто это сделал, любил ее.

— Вам не кажется, что он выбрал довольно жестокий способ доказать свою любовь?

— Любовь бывает жестокой.

— Вы любили Берилл?

— Мы были с ней очень похожи.

— Чем?

— Тем, что не попадали в общий ритм. — Он снова опустил голову. — Одинокие, восприимчивые, непонятые. Вот почему она отдалилась от людей, стала такой настороженной, никого к себе не подпускала. Я ничего о ней не знаю… то есть… я хочу сказать, что мне никто о ней не рассказывал. Но я чувствовал, что в ней это есть. Чувствовал очень остро. Она ценила себя, понимала, кто она такая и чего стоит. Но цена, которую ей пришлось заплатить за то, чтобы быть другой, оказалась слишком высокой. И ее это злило. Оскорбляло. Что случилось, я не знаю. Что-то обидело ее. Ранило. И рана не зажила. Этим она и была мне дорога. Мне хотелось протянуть ей руку, помочь, потому что я знал, что смог бы ее понять.

— Почему же не помогли? Почему не протянули руку?

— Так сложилось. Обстоятельства… Может быть, если бы я встретил ее в каком-то другом месте…

— Расскажите мне о том, кто сделал это с ней. Как вы думаете, он мог бы помочь ей, протянуть руку, если бы обстоятельства сложились иначе?

— Нет.

— Нет? Почему, Эл?

— Потому что он был неадекватен и понимал это.

Случившаяся с ним внезапная перемена застала меня врасплох. Мой гость вдруг стал психологом. Голос зазвучал спокойнее, увереннее. Хант сосредоточился, крепко стиснул пальцы.

— Он очень невысокого мнения о себе и не способен конструктивно выражать чувства. Влечение оборачивается одержимостью, любовь становится патологической. Любить для него означает владеть, потому что он не уверен в себе, чувствует себя недостойным этого чувства. Поэтому его легко испугать. Он видит угрозу там, где ее нет. Когда его тайная любовь не находит отклика, им все сильнее овладевает навязчивая идея. Фиксация на предмете своего вожделения усиливается настолько, что ограничивает его способность реагировать и функционировать. Это примерно то же самое, что и голоса, разговаривавшие с Фрэнки. Что-то управляет им. Что-то, чего он не контролирует.

— Он разумен?

— В достаточной степени.

— А как с образованием?

— Он не способен функционировать на доступном интеллектуальном уровне.

— Но почему она? Почему он выбрал именно Берилл Мэдисон?

— У нее есть то, чего нет у него: свобода, слава. — Отвечая, Хант неотрывно смотрел в пустоту. — Он думает, что может понравиться ей, но дело не только в этом. Он хочет обладать теми качествами, которыми обделен сам. Обладать ею. В каком-то смысле он хочет быть ею.

— Так он знал, что Берилл писательница?

— От него трудно что-то скрыть. Так или иначе, он узнал это, узнал так много, что в какой-то момент, когда Берилл начала догадываться, замечать что-то, ей стало страшно. Страшно оттого, что он сумел так близко к ней подойти, нарушить все границы.

— Расскажите о той ночи. Что тогда случилось, Эл?

— Я знаю только то, что писали в газетах.

— Но вы же анализировали то, что прочли? И что у вас получилось?

— Она была дома, — медленно начал Хант. — Уже стемнело, когда он позвонил в дверь. Наверное, она его впустила. Потом, еще до полуночи, он ушел, и тогда сработала сигнализация. Он заколол ее. Насмерть. В тех статьях проскальзывал намек на сексуальный мотив.

— А вы можете предположить, что именно там произошло? — спросила я напрямик. — У вас есть своя теория? Можете выйти за рамки того, что писали газеты?

Хант подался вперед. Он снова стал другим. Наблюдателем. Или, скорее, свидетелем. Глаза вспыхнули, нижняя губа задрожала.

— Я вижу… вижу… сцены.

— Какие сцены?

— Я вижу то, о чем не хотел бы рассказывать полиции.

— Я не из полиции.

— Они не поймут. Не поймут, как можно видеть и чувствовать то, о чем не можешь знать. У меня было так с Фрэнки. И с другими. — Он моргнул, сдерживая слезы. — Я могу видеть то, что случилось, и понимать это, хотя и не знаю деталей. Но детали не всегда важны. В большинстве случаев о них никто не знает. Вы ведь понимаете почему, да?

— Не уверена, что…

— Потому что Фрэнки и другие, такие как он, они ведь тоже не знают деталей! Это как после несчастья, какого-то страшного случая. Вы просто ничего не помните. Сознание возвращается потом, вы будто просыпаетесь после кошмара. Приходите в себя и видите, что все плохо. Что у матери нет больше лица. Или что Берилл лежит в крови… мертвая. У таких, как Фрэнки, просветление наступает тогда, когда они уже бегут или у двери появляется полицейский, а они даже не помнят, что звонили в полицию.

— Вы хотите сказать, что убийца Берилл не помнит, что именно он сделал? — осторожно спросила я.

Хант кивнул.

— Уверены?

— Самые опытные психиатры могут расспрашивать его хоть миллион лет, но точного воспроизведения случившегося все равно никогда не добьются. Правды никто никогда не узнает. Ее нужно воссоздать, вывести из того, что есть.

— Вы так и поступили. Воссоздали и вывели.

Хант нервно облизал губу.

— Хотите, чтобы я рассказал, что вижу?

— Да.

— Ладно. — Он кивнул. — С момента его первого контакта с ней прошло много времени. Но Берилл не знала о его существовании, не замечала его как личность, хотя, наверное, видела где-то раньше. Видела, но не отдавала себе в этом отчета. Отчаяние и одержимость ею привели этого человека к ее дому. Что-то подтолкнуло его. В нем как будто сработала пружина. Он должен был предстать перед ней, явиться ей.

— Что же это за пружина? Что им двигало?

— Не знаю.

— А что он чувствовал, когда отправился к ней?

Хант закрыл глаза.

— Злость. Он был зол, потому что не мог сделать все так, как ему хотелось.

— То есть не мог… иметь с ней отношения?

Хант медленно покачал головой. Глаза его оставались закрытыми.

— Нет, может быть, и поэтому тоже, но это как бы верхний слой. Корни уходили глубже. Он злился потому, что у него с самого начала все получалось не так.

— С самого начала? То есть с детства?

— Да.

— Его кто-то сильно обидел? Над ним надругались?

— В эмоциональном плане.

— Кто же?

— Мать. Убив Берилл, он убил свою мать.

— Вы ведь изучаете книги по судебной психиатрии, верно, Эл? Вы их читаете?

Хант открыл глаза и посмотрел на меня так, словно ничего не слышал. Помолчав, он продолжил:

— Вы должны понимать, что он много раз представлял себе этот момент. Их встречу. Поступок не было импульсивным в том смысле, что он просто сорвался и помчался вдруг к ее дому. Выбор времени, возможно, был случаен, но метод он разрабатывал долго и скрупулезно, во всех деталях. Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы Берилл испугалась и не открыла ему дверь, ведь тогда она позвонила бы в полицию, дала его описание. И даже если бы его не задержали, маска была бы уже сорвана и он никогда бы не смог приблизиться к ней снова. Он придумал безукоризненный план, гарантированную от провала схему, нечто такое, что ни в коем случае не возбудило бы ее подозрений. Появившись в тот вечер у ее дверей, он внушал доверие, располагал к себе. И она его впустила.

Я представила человека в фойе Берилл. У него не было лица, и я различила лишь неясную фигуру на пороге. Потом блеснула сталь — он представился ей с оружием в руке. С оружием, которое принес, чтобы убить ее.

— И вот тогда все и сломалось, — монотонно продолжал Хант. — Он не помнил, что именно произошло дальше. Ее паника, ее страх — ему это было неприятно. Он не продумал как следует эту часть ритуала. Когда Берилл отступила, отвернулась от него, когда он увидел ужас в ее глазах и когда она побежала, только тогда он ясно осознал, что отвергнут. Только тогда он понял, что делает, и презрение и ненависть к себе самому выразились в презрении и ненависти к ней. В ярости. Он утратил контроль и моментально стал тем, кем был по сути. Убийцей. Разрушителем. Бездумным дикарем, способным только причинять боль. Ее крики, ее кровь ужаснули его. И чем больше он резал, чем больше разрушал лик храма, которому так долго поклонялся, тем отвратительнее выглядели обломки.

Хант посмотрел на меня. Его глаза казались пустыми. Эмоции ушли, и осунувшееся лицо уже ничего не выражало.

— Вы можете это понять, доктор Скарпетта?

— Я слушаю.

— Он есть во всех нас.

— А его мучит раскаяние?

— Ему неведомы такие чувства. Вряд ли ему хорошо от того, что он совершил. Возможно, он даже не вполне сознает, что сделал. Он в смятении. Для него Берилл остается живой. Он думает о ней, снова и снова переживает их встречи и глубже всего, сильнее всего ту, последнюю, потому что в миг смерти она думала о нем, а это величайшая человеческая близость. Он воображает, что она и после смерти думает о нем. И в то же время рациональная его половина испытывает неудовлетворение и обиду. Человек не может полностью принадлежать другому человеку — вот что он начинает постепенно постигать.

— Что вы имеете в виду?

— Содеянное, вероятно, не произвело желаемого эффекта. Он не уверен в том, что они стали ближе, как никогда не был уверен и в настоящей близости своей матери. В нем крепнет недоверие. К тому же есть другие люди, имеющие больше законных оснований на близость к Берилл, чем он.

— Например?

— Полиция. — Хант помолчал. — И вы.

— Потому что мы расследуем убийство? — спросила я, чувствуя пробежавший по спине холодок.

— Да.

— Потому что мы занимаемся ее делом и наши отношения с ней более тесные, чем его?

— Да.

— И к чему это приведет?

— Кэри Харпер мертв.

— Он убил Харпера?

— Да.

Я взяла из пачки сигарету. Закурила.

— Почему?

— То, что он сделал с Берилл, было порождением любви, — ответил Хант. — То, что он сделал с Харпером, было порождением ненависти. Сейчас им движет ненависть. Опасность угрожает всем, кто так или иначе связан с Берилл. Я хотел рассказать обо всем этом лейтенанту Марино. Полиции. Но какой смысл? Он… они просто решили бы, что у меня не все дома.

Я выпустила дым и задала главный вопрос:

— Кто он, Эл? Кто убил Берилл?

Мой гость сдвинулся к краю дивана и потер лицо руками. На бледных щеках остались красные пятна.

— Джим-Джим… — прошептал он.

— Джим-Джим? — переспросила я. Пепел с сигареты упал мимо пепельницы.

— Не знаю. — Голос у него вдруг сорвался. — Я просто слышу это имя у себя в голове. Постоянно. Слышу и слышу.

Я замерла.

— Это было давно… еще в больнице «Валгалла»…

— В клинике для душевнобольных? Джим-Джим был пациентом, когда вы работали там?

— Не уверен. — Глаза его потемнели от собиравшихся в грозовую тучу эмоций. — Я слышу имя и вижу то место. Ко мне возвращаются плохие воспоминания. Меня как будто засасывает в канализацию. Это было так давно. Многое забылось. Джим-Джим. Джим-Джим. Будто паровоз пыхтит. Беспрерывно. Безостановочно. У меня из-за этого голова болит.

— Когда это было? — требовательно спросила я.

— Десять лет назад! — выкрикнул он.

Десять лет назад? Я вдруг поняла, что Хант не мог в то время работать над диссертацией. Десять лет назад он был еще подростком.

— Эл, вы ведь не работали в то время в клинике, верно? Вы сами были там пациентом?

Хант вздрогнул, закрыл лицо руками и заплакал. А когда немного успокоился, разговаривать уже не захотел. Пробормотав, что опаздывает на встречу, он буквально выбежал из дома. Сердце у меня колотилось как бешеное. Я налила кофе и прошлась по комнате, раздумывая, что делать дальше. Мысли разметал тревожный звонок телефона. Я вздрогнула и схватила трубку.

— Кей Скарпетта?

— Да, слушаю.

— Это Джон из «Амтрака». Я наконец-то нашел нужную вам информацию. Сейчас… Вот. Стерлинг Харпер купила билет на виргинский поезд двадцать седьмого октября. Обратный — на тридцать первое. По моим данным, билетом она воспользовалась. Либо она сама, либо кто-то еще. Время вам нужно?

— Да, пожалуйста. — Я потянулась за ручкой. — Какие в билете указаны станции?

— Деревни во Фредериксберге, конечная — Балтимор.

Я пыталась связаться с Марино. Его не было. Вернулся лейтенант только вечером и сам позвонил мне, чтобы сообщить новости.

— Мне приехать? — спросила я, оправившись от шока.

— Нет смысла, — донесся голос Марино. — Дело совершенно ясное. Он написал записку и приколол к трусам. Ничего особенного. Ему очень жаль, но дальше он так не может. Вот и все. Ничего подозрительного. Мы уже собираемся уходить. К тому же здесь док Коулман.

Я положила трубку. Эл Хант вернулся домой, в кирпичный особняк в Джинтер-парке, где жил с родителями. В кабинете отца он взял листок и ручку. Спустился в подвал. Вытащил из брюк черный кожаный ремень. Туфли и брюки оставил на полу. Когда через час хозяйка дома отправилась в расположенную в подвале прачечную, она нашла своего единственного сына висящим в петле.

11

Дождь начался после полуночи, а к утру, когда температура упала, мир покрылся стеклянной пленкой. В субботу я осталась дома. Мысли снова и снова возвращались к разговору с Элом Хантом. Меня угнетало чувство вины. Как и каждый, кого когда-либо задело самоубийство знакомого человека, я терзала себя упреками за то, что ничего не сделала, чтобы его остановить.

Я добавила Эла к списку. Теперь в нем было четверо. Двое стали жертвами злобного маньяка, еще двое умерли своей смертью, и тем не менее все четыре случая были как-то связаны между собой. Возможно, оранжевой нитью. В субботу и воскресенье я работала дома, может быть, потому, что в офисе чувствовала бы себя ненужной — ведь я находилась в отпуске. Там все прекрасно шло и без меня. Люди тянулись ко мне, обращались за советом и… умирали. Главный прокурор штата попросил о помощи, а я ничего не смогла ему предложить.

У меня осталось только одно оружие. Я сидела у компьютера, приводя в порядок мысли и записи, обложившись справочниками и держа под рукой телефон.

С Марино в эти дни мы не виделись и встретились только в понедельник утром на железнодорожной станции Стэплз-Милл-роуд. Было темно и ветрено, но воздух согревало теплое дыхание двигателей. Пахло маслом. Мы прошли между двумя поездами, отыскали свой вагон и, заняв места, возобновили начатый на станции разговор.

— Доктор Мастерсон оказался не из болтливых, — сказала я, осторожно опуская на пол дорожную сумку. Разговор с психиатром Эла Ханта состоялся накануне. — По-моему, он помнит его гораздо лучше, чем готов признать… И почему только мне всегда достаются сиденья со сломанной подножкой?

Марино широко зевнул, не потрудившись, разумеется, прикрыть рот, и опустил свою подножку. У него все работало. Поменяться местами он не предложил. Если бы предложил, я бы согласилась.

— Так сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Рановато для психушки.

— Да. Тяжелая форма депрессии.

— Я так и подумал.

— То есть?

— Такие всегда в депрессии.

— Какие такие?

— Ну, скажем так: пока я разговаривал с парнем, слово «гомик» приходило на ум чаще обычного.

Я подумала, что слово «гомик» вообще не выходит у Марино из головы, когда он разговаривает с теми, кто не похож на него.

Поезд плавно, тихо и почти незаметно, как лодка от пирса, отошел от платформы.

— Жаль, что не записала разговора. — Марино снова зевнул.

— С доктором Мастерсоном?

— Нет, с Хантом. Когда он завалился к тебе в гости.

— Теперь это уже не важно.

— Не скажи. По-моему, парень чертовски много знал. Хотел бы я с ним потолковать еще разок.

Сказанное Хантом имело бы значение, если бы он не повесился, а его алиби не было бы стопроцентно непробиваемым. Полиция только что не разобрала дом на кирпичики. Ничего, что связывало бы Эла Ханта с убийством Берилл Мэдисон и Кэри Харпера, обнаружить не удалось. Более того, в первом случае Хант обедал с родителями в загородном клубе, а во втором ходил с ними же в оперу. Полиция проверяла показания — Ханты говорили правду.

Вагон тряхнуло, потом качнуло. В темноте злобно свистнул гудок. Мы катили на север.

— Это все из-за истории с Берилл, — бубнил Марино. — Хочешь знать мое мнение? Он настолько отождествлял себя с убийцей, что начал потихоньку сходить с рельсов и, когда понял, чем это пахнет, полез в петлю.

— У меня другое мнение. Думаю, Берилл открыла старую рану. Напомнила ему о том, что он не способен иметь отношения с женщинами.

— Похоже, они оба, Хант и убийца, одного поля ягоды. У обоих проблемы с женщинами. Оба неудачники.

— Хант не проявлял агрессии и не был склонен к насилию.

— А может, его тянуло, ты ж не знаешь? Он понял, что не в силах противиться, и… — Марино закончил мысль выразительным жестом.

— Мы не знаем, кто убил Берилл и Харпера, — напомнила я. — Мы ничего не знаем об убийце. Мы не знаем мотива. Сравнивать убийцу с Хантом нет оснований. Может быть, он того же поля ягода, что и Джеб Прайс. Или некто по кличке Джим-Джим.

— Джим-Джим, вот еще сказала! — фыркнул Марино.

— Мы не можем сейчас никого исключать.

— Да уж. Наткнешься на этого Джим-Джима, выпускника «Валгаллы» и террориста по совместительству, разгуливающего с оранжевыми нитками на рукаве, звякни, ладно? — Он заворочался, устроился поудобнее и, закрыв глаза, пробормотал: — Мне нужен отпуск.

— Мне тоже. Мне нужен отпуск от тебя.

Накануне вечером позвонил Бентон Уэсли. Мы поговорили о Ханте, и я упомянула, куда и зачем иду. Он сразу же заявил, что отправляться одной неразумно, и посоветовал привлечь к этому делу Марино. Я бы не имела ничего против, но поездка обернулась сущим кошмаром. На утренний поезд, в 6.35, свободных мест не оказалось, и Марино взял билеты на еще более ранний, отправляющийся в 4.48. В три я заехала в офис за пенопластовым ящиком, который лежал теперь в дорожной сумке. Я не выспалась, чувствовала себя разбитой и злилась на весь свет. Джеб Прайс и ему подобные могли не беспокоиться: их миссию — свести меня в могилу — успешно выполнял мой ангел-хранитель, лейтенант Марино.

Остальные пассажиры выключили верхний свет и преспокойно дремали. Поезд неспешно тащился через Ашленд, мимо аккуратных, чистеньких каркасных домиков. «Что за люди в них живут?» — думала я, глядя на темные окна и голые флагштоки, приветствовавшие нас с пустынных крылечек. Потянулись сонные витрины, парикмахерская, магазин канцтоваров, банк. Мы обогнули кампус колледжа Рэндольф-Мейкон с его строениями в георгианском стиле и припорошенной снежком спортивной площадкой с выстроившимися рядком разноцветными санями. Поезд набирал ход. За городом открылись глинистые берега и темнеющий за ними лес. Легкое, ритмичное покачивание убаюкивало. Я прислонилась к спинке сиденья и закрыла глаза. По мере удаления от Ричмонда напряжение постепенно отпускало, по телу растекалось тепло. Незаметно для себя я задремала.

Примерно через час случайный толчок вывел меня из полузабытья. Я открыла глаза — за стеклом синел рассвет, и мы проезжали Квантико-Крик. На застывшей свинцовой воде слегка покачивались лодки. Я подумала о Марке. Вспомнила нашу ночь в Нью-Йорке и более ранние времена из казавшегося таким далеким прошлого. После того загадочного послания на автоответчик никаких других вестей от него не было. Где он и что делает? Я хотела бы это знать и вместе с тем боялась, что открою нечто неприятное, может быть, даже страшное.

Марино, проснувшись, тупо уставился на меня. Пришло время завтрака и сигарет, причем необязательно именно в таком порядке.

Вагон-ресторан примерно наполовину заполняли пребывающие в полукоматозном состоянии личности. Таких можно встретить везде, на каждой автобусной или железнодорожной станции Америки, и везде они выглядят одинаково, и везде чувствуют себя как дома. Молодой человек сонно покачивался в такт музыке, звучавшей в его наушниках. Усталая женщина держала на руках ребенка. Пожилая пара забавлялась картишками. Мы отыскали свободный столик в углу, и пока Марино делал заказ у стойки, я успела закурить. Лейтенант принес сэндвич с ветчиной и яйцом, единственным достоинством которого было то, что его успели разогреть. Кофе оказался вполне сносным.

Разорвав зубами целлофановую упаковку, Марино бросил взгляд на мою дорожную сумку. В ней лежал пенопластовый ящик с образцами печени Стерлинг Харпер, пробирками с ее кровью и содержимым желудка. Все это было обложено сухим льдом.

— И скоро оттает? — поинтересовался лейтенант.

— Не беспокойся, времени у нас много. Только бы не пустили в объезд.

— Насчет времени ты права. Чего-чего, а его нам девать просто некуда. Может, расскажешь про тот сироп от кашля? Знаю, ты уже объясняла, но я как-то плохо соображаю ночью.

— И не только ночью. Уже утро, а ты никак не проснешься.

— Послушай, док, ты когда-нибудь устаешь?

— Ох, Марино, я так устала, что даже не знаю, доживу ли до конца поездки.

— Ну-ну, перестань, ты мне нужна живая. Сам я эти потроха ни за что не повезу.

Я вздохнула и заговорила неторопливо и размеренно, как диктор, начитывающий на пленку лекцию.

— Активным ингредиентом обнаруженного в ванной комнате мисс Харпер сиропа от кашля служит декстрометорфан, аналог кодеина. В умеренных дозах он безвреден. Он является D-изомером сложного вещества, название которого тебе ни о чем не говорит…

— Неужели? Откуда ты знаешь, что оно мне ни о чем не говорит? А может, говорит?

— Триметокси-N-метилморфинан.

— Ладно, док, твоя взяла. Не слыхал. Ну и словечко, язык сломаешь.

— Есть еще один препарат, являющийся L-изомером того же вещества. L-изомер называется левометорфаном и обладает мощным наркотическим действием, которое примерно в пять раз превосходит действие морфина. Отличить один изомер от другого можно только с помощью оптического прибора, поляриметра. Декстрометорфан отклоняет свет вправо, тогда как левометорфан — влево.

— Другими словами, без этой штуковины два лекарства не различишь, — заключил Марино.

— По крайней мере, при проведении обычных токсикологических тестов это невозможно. Левометорфан легко спутать с декстрометорфаном, потому что у них одинаковый состав. Единственное отличие состоит только в том, что они по-разному отклоняют свет. То же наблюдается и в случае с D-сахарозой и L-сахарозой. Они тоже отклоняют свет в противоположных направлениях, хотя структурно обе являются дисахаридами. D-сахароза — обычный столовый сахар, а L-сахароза никакой питательной ценности для человека не имеет.

— Не уверен, что дошло, — признался Марино, потирая глаза. — Если они одинаковые, то почему разные?

— Представь, что декстрометорфан и левометорфан — близнецы. Люди они разные, но выглядят одинаково. Только у одного рабочая рука правая, а у другого левая. Один практически безвреден, другой вполне может убить. Ну как, понял?

— Вроде бы. И сколько надо принять этого левометорфана, чтобы отправиться в мир иной?

— Думаю, мисс Харпер хватило бы тридцати миллиграммов. Или пятнадцати двухмиллиграммовых таблеток.

— Допустим, она их приняла. Что дальше?

— А дальше глубокая кома и смерть.

— Как, по-твоему, она знала всю эту ерунду про изомеры?

— Не исключено. Нам известно, что у нее был рак. Мы также можем подозревать, что мисс Харпер хотела скрыть самоубийство. На это указывает расплавленный пластик в камине и пепел чего-то еще, что она сожгла перед смертью. Возможно, сироп от кашля оставлен на полке специально для того, чтобы сбить нас со следа. Так что в общем-то я и не удивилась, когда тесты показали наличие декстрометорфана.

Родственников у Стерлинг Харпер не было, друзей — в лучшем случае — мало, и она не произвела на меня впечатление бывалой путешественницы. Узнав о ее недавней поездке в Балтимор, я сразу же подумала о больнице Джонса Хопкинса с прекрасной онкологической клиникой, считающейся одной из лучших в мире. Несколько коротких звонков по телефону подтвердили мое предположение: мисс Харпер действительно периодически посещала клинику, где у нее брали анализы крови и костного мозга. Такие анализы проводят обычно при онкологическом заболевании, которое она тщательно от всех скрывала. Потом я получила данные анализов, и разрозненные кусочки мозаики заняли вдруг свои места. В нашей лаборатории поляриметра не было, и провести тест на левометорфан мы не могли. К счастью, доктор Исмаил из балтиморской клиники обещал оказать помощь, если я доставлю ему необходимые образцы.

Было около семи, и мы подъезжали к границе округа Колумбия. Тянувшиеся за окном леса и болота сменились вдруг городскими постройками, между деревьями мелькнул белым пятном Мемориал Джефферсона. Высокие офисные здания так близко подходили к железнодорожному полотну, что за безукоризненно чистыми стеклами окон можно было рассмотреть цветы в горшочках и абажуры на лампах. Потом поезд вильнул и, как крот в нору, устремился в туннель под Моллом.

Доктора Исмаила мы отыскали в фармакологической лаборатории онкологической клиники. Я открыла сумку и поставила на стол пенопластовый ящик.

— Здесь те образцы, о которых мы говорили? — с улыбкой спросил он.

— Да. Они заморожены. Мы к вам прямиком с вокзала.

— Что ж, если концентрация достаточная, я смогу дать ответ через день-два.

— А что вы собираетесь с ними делать? — полюбопытствовал Марино, оглядывая лабораторию, которая, на мой взгляд, ничем не отличалась от остальных.

— Все просто, — снисходительно ответил доктор Исмаил. — Сначала получим экстракт содержимого желудка. Это самая трудная и продолжительная часть исследования. Потом поместим экстракт в поляриметр, с виду похожий на обычный телескоп, только с поворотными линзами. Смотрим в окуляр и крутим объектив. Вправо и влево. Если в представленном образце содержится декстрометорфан, луч будет отклоняться вправо и свет в поле кадра становиться ярче по мере вращения объектива вправо. В случае с левометорфаном все будет наоборот.

Найдя в лице Марино внимательного слушателя, доктор объяснил, что левометорфан используется как сильное болеутоляющее средство, которое выписывают почти всем больным раком. Поскольку лекарство разработали здесь, клиника с целью изучения терапевтического диапазона вела учет всех пациентов, получавших его по рецепту.

— Мисс Харпер приезжала к нам каждые два месяца. Мы проводили анализ костного мозга и крови и каждый раз обеспечивали ее запасом лекарства, что составляло около двухсот пятидесяти таблеток по два миллиграмма каждая. Давайте посмотрим… — Доктор Исмаил разгладил страницы толстого журнала. — Так… Последний раз она приезжала к нам двадцать восьмого октября. У нее должно было остаться по меньшей мере семьдесят пять, а то и сто таблеток.

— Мы их не нашли, — сказала я.

— Жаль. Очень жаль. — Он поднял голову и посмотрел на меня грустными глазами. — Все шло хорошо. Она отлично держалась. Очень приятная женщина. Я всегда с удовольствием общался и с ней, и с ее дочерью.

Мы с Марино переглянулись.

— Вы сказали, с дочерью? — спросила я после паузы.

— Мне так показалось… Молодая женщина. Блондинка…

— Она была с мисс Харпер в последний раз? — перебил его Марино. — В конце октября?

Доктор Исмаил наморщил лоб.

— Нет. По крайней мере, в клинике я ее не видел. Мисс Харпер была одна.

— Сколько лет мисс Харпер приезжала сюда?

— Точно не помню, нужно посмотреть регистрационную карту. Но не меньше двух лет.

— И эта молодая женщина всегда ее сопровождала?

— Вначале не всегда, но последний год, насколько я помню, они всегда приходили вместе. Кроме того, октябрьского визита. Должен признать, на меня это произвело сильное впечатление. Приятно, когда больной получает такую поддержку со стороны родственников. К сожалению, чаще случается иначе.

— Где останавливалась мисс Харпер, когда приезжала в Балтимор? — спросил Марино.

— Большинство наших пациентов останавливаются в расположенных поблизости отелях, но мисс Харпер особенно нравилась бухта.

Нервное напряжение и недостаток сна сказались на быстроте моей реакции.

— А вы не знаете, в каком отеле? — не отставал Марино.

— Нет. Даже не представляю.

У меня перед глазами как будто вспыхнули обрывки отпечатанных на белых завитках пепла слов.

— Извините, доктор Исмаил, у вас есть телефонный справочник?

Через пятнадцать минут мы с Марино уже стояли на улице и высматривали такси. Ярко светило солнце, но воздух был прохладный.

— Черт. Надеюсь, ты права, — повторил лейтенант.

— Скоро узнаем, — ответила я, безуспешно пытаясь скрыть волнение.

В деловом разделе телефонного справочника значился отель под названием «Харбор-Корт» — «бор Ко», «бор К» с обожженных клочков бумаги. Отель относился к числу самых роскошных в городе и находился через улицу от Харбор-Плейс.

— Я скажу тебе, что у меня в голове не укладывается, — продолжал Марино, провожая взглядом очередное промчавшееся мимо такси. — С чего такая секретность? Мисс Харпер решила свести счеты с жизнью, да? Ладно, пусть. Но зачем заметать следы? Сжигать бумаги? Ты что-нибудь понимаешь?

— Мисс Харпер была гордая женщина и, скорее всего, считала самоубийство постыдным деянием. Наверное, она хотела, чтобы ее смерть выглядела естественной, и, может быть, поэтому выбрала для последнего шага ночь, когда в доме была я.

— Почему?

— Возможно, не хотела, чтобы ее тело нашли только через неделю. — Машины пролетали мимо, и я уже начала подумывать, не лучше ли отправиться пешком.

— Думаешь, она знала насчет всех этих изомеров?

— Думаю, знала.

— С какой стати?

— С такой, что мисс Харпер хотела уйти из жизни достойно. Я допускаю, что она уже давно планировала самоубийство на случай обострения болезни, так как не хотела ни страдать сама, ни мучить своими страданиями других. Левометорфан — идеальный выбор. Искать его, при наличии в доме средства от кашля, никто никогда бы не стал.

— Ловко. — Марино махнул рукой, и такси, слава богу, повернуло в нашу сторону и подкатило к тротуару. — Знаешь, я ее зауважал.

— Это трагедия. Настоящая трагедия.

— Как посмотреть. — Он сунул в рот жевательную резинку и с ожесточением задвигал челюстями. — Я бы, к примеру, не хотел оказаться на больничной койке с трубкой в носу. Может быть, поступил бы так же.

— Она покончила с собой не из-за рака.

— Понимаю. — Мы шагнули к машине. — Но одно с другим связано. Ей и без того оставалось недолго, а тут сначала убивают Берилл, потом брата. — Он пожал плечами. — Какой смысл коптить небо?

Такси влилось в общий поток. Я назвала адрес. Минут десять мы ехали молча, потом машина свернула под узкую арку и выползла в широкий мощеный дворик с многочисленными клумбами и крохотными деревцами. Швейцар во фраке и цилиндре мгновенно взял меня под локоть и сопроводил в великолепный, ярко освещенный вестибюль, отделанный в розово-кремовой гамме. Все здесь было чистеньким, новеньким, блестящим: прекрасная мебель, свежие цветы, вышколенный персонал, услужливый, расторопный, но не навязчивый.

Нас провели в офис. Менеджер отеля, мистер Т. М. Бланд, если верить латунной табличке на отполированном до блеска письменном столе, увидев нас, быстро закончил телефонный разговор. Марино не стал тратить время на любезности и сразу же перешел к делу.

— Список наших гостей — документ конфиденциальный, — радушно улыбаясь, ответил мистер Бланд.

Не дожидаясь приглашения и не обращая внимания на плакат с предостерегающей надписью «У нас не курят. Спасибо», Марино занял кожаное кресло, закурил и помахал перед менеджером полицейским жетоном.

— Пит Марино, — лаконично сообщил он. — Управление полиции Ричмонда, отдел убийств. Со мной доктор Кей Скарпетта, главный судмедэксперт штата Вирджиния. Можете не сомневаться, мы понимаем, что у вас тут все конфиденциально. Такое отношение к клиентам заслуживает уважения. Но вот какое дело: Стерлинг Харпер мертва. Ее брат, Кэри Харпер, тоже мертв. Мало того, еще и Берилл Мэдисон мертва. Кэри Харпер и мисс Мэдисон убиты. Что случилось с мисс Харпер, мы пока не знаем. Поэтому и пришли.

— Я читаю газеты, детектив. — Мистер Бланд стрельнул в меня взглядом. — Разумеется, наш отель всегда готов оказать властям любую необходимую помощь.

— Итак, они останавливались у вас…

— Кэри Харпер никогда не был нашим гостем.

— Но его сестра и мисс Берилл Мэдисон были.

— Совершенно верно.

— Как часто они у вас останавливались и когда это было в последний раз?

— Извините, мне нужно проверить регистрацию. — Мистер Бланд поднялся. — Будьте добры немного подождать.

Минут через пятнадцать он вернулся с компьютерной распечаткой, которую передал Марино.

— Как видите, за последние полтора года мисс Харпер и Берилл Мэдисон шесть раз почтили нас своим вниманием.

— То есть они останавливались здесь примерно раз в два месяца, — заметила я, пробегая глазами по столбику дат. — За исключением последней недели августа и конца октября, когда мисс Харпер была одна.

Менеджер кивнул.

— С какой целью они приезжали в Балтимор? — спросил Марино.

— Возможно, по делам. За покупками. Или просто отдохнуть. Не знаю. Мы не следим за нашими гостями.

— Меня ваши гости тоже не интересуют, — проворчал Марино, — если только не попадают на кладбище. Вы заметили что-нибудь необычное в поведении двух леди за то время, что они находились здесь? Расскажите, чем они занимались.

Улыбка окончательно сползла с лица мистера Бланда. Он взял со стола ручку с золотым пером, повертел ее, как будто забыл, для чего она предназначена, опустил в нагрудный карман розовой рубашки и робко откашлялся.

— Я могу говорить лишь о том, что видел сам.

— Большего и не требуется.

— Приезжали они обычно порознь. Мисс Харпер вечером, Берилл Мэдисон на следующий день. Выезжали тоже в разное время и никогда вместе. Почти никогда не пользовались одним и тем же видом транспорта. Например, я ни разу не видел, чтобы они вместе садились в такси.

— Из отеля обе отправлялись на железнодорожный вокзал? — поинтересовалась я.

— Мисс Мэдисон, по-моему, чаще уезжала в аэропорт, а мисс Харпер… да, она обычно пользовалась поездом.

— Как они устраивались в отеле?

— Да, — вставил Марино. — В бумажке ничего про это не сказано. — Он постучал пальцем по распечатке. — Какой номер брали? Двухместный или одноместный? Ну, с двумя кроватями или с одной?

Мистер Бланд слегка покраснел.

— Леди всегда останавливалась в двухместном номере с видом на бухту. И раз уж это так вас интересует, детектив, они пользовались правами гостей отеля. Только имейте в виду, эта информация конфиденциальная.

— Я что, по-вашему, похож на репортера?

— Подождите, — вмешалась я. — Вы хотите сказать, мистер Бланд, что они останавливались у вас бесплатно?

— Совершенно верно, мэм.

— Может, объясните? — насторожился Марино.

— Таково было пожелание Джозефа Мактига, — с достоинством ответил менеджер.

— Извините? — Я подалась вперед. — Джозефа Мактига? Подрядчика из Ричмонда? Того самого Мактига?

— Покойный мистер Мактиг занимался застройкой набережной. Его холдинг является одним из крупнейших держателей акций этого отеля. Исполняя пожелания мистера Мактига, мы всегда, даже после его смерти, проявляли к мисс Харпер максимум внимания.

Через несколько минут мы с Марино уже садились в такси. Право отблагодарить швейцара долларовой монетой лейтенант любезно предоставил мне.

— Может, ты скажешь мне, кто такой, черт побери, этот Джозеф Мактиг? — спросил Марино, захлопывая дверцу. — Что-то подсказывает мне, что ты его знаешь.

— Я навещала его вдову в Ричмонде. В Чемберлейн-Гарденс. Вспомни. Я рассказывала.

— Черт возьми!

— Да, для меня это стало сюрпризом.

— И что, по-твоему, из этого следует?

Я и сама не знала, но кое-какие выводы напрашивались сами собой.

— Вообще все немного странно, — продолжал Марино. — Начать с того, что мисс Харпер уезжала поездом, а Берилл почему-то улетала. Спрашивается, какой смысл, если обеим по пути.

— Ничего странного. Очевидно, они просто не могли путешествовать вместе. Не могли позволить себе такой риск. Из-за Кэри Харпера. Он ведь запретил сестре общаться с Берилл. Представь, что было бы, если бы Харпер приехал встречать ее на вокзал и увидел бы их вместе. А может быть…

— Что? — не выдержал паузы Марино.

— Может быть, мисс Харпер помогала Берилл с книгой, рассказывала о семье, снабжала информацией…

Марино отвернулся к окну.

— Хочешь знать, что я думаю?

— Что?

— Эти две дамочки — тайные лесбиянки.

Таксист бросил любопытный взгляд в зеркало заднего вида.

— Думаю, они действительно любили друг друга, — согласилась я.

— И крутили романчик? Срывались каждые пару месяцев в Балтимор и думали, что их здесь никто не видит.

Я промолчала.

— А что? — не сдавался Марино. — Может, поэтому Берилл и решила сбежать в Ки-Уэст. Это ж дом родной для всей розовой братии.

— Твоя гомофобия отвратительна. И утомительна. Будь осторожнее, а то как бы люди не стали задавать вопросы о тебе.

— Да уж, — буркнул Марино.

Я только вздохнула.

— Тут ведь какой вариант просматривается, — продолжал Марино. — Берилл, пока отсиживалась там, вполне могла найти себе подружку.

— Вот и проверь.

— Ну уж нет. В эту проклятую американскую столицу СПИДа и москитов меня и медом не заманишь. А уж тратить время на болтовню с кучкой педиков…

— Местная полиция проверила ее контакты? Ты отправлял запрос? — перебила я Марино.

— Да, ребята поводили носом. Поручение не из приятных. Парни ничего не ели, пили только воду. Один из тех, о ком она писала, сейчас умирает от СПИДа. Копы перчаток не снимали.

— Когда разговаривали?

— Да, беседовали в хирургических масках, представляешь? Ничего полезного не выяснили. Так, по мелочам.

— Конечно, — возмутилась я. — Вряд ли стоит рассчитывать на сотрудничество, если относишься к человеку как к прокаженному.

— Хочешь знать мое мнение? Взять бы пилу да отпилить к чертям этот кусок Флориды. Пусть себе плывет…

— Как хорошо, что твоим мнением никто не интересовался.

В Ричмонд мы вернулись уже вечером, и дома меня ждал с десяток телефонных сообщений.

Надеясь, что среди них есть и от Марка, я села на кровать с бокалом вина и включила автоответчик.

Берта, моя уборщица, сообщала, что слегла с простудой и в ближайшие два дня не придет. Главный прокурор предлагал встретиться за завтраком и обсудить вопросы, связанные с поданными исками. Три репортера один за другим требовали прокомментировать последнюю новость. Мама интересовалась, что я предпочитаю на Рождество: индейку или ветчину, — завуалированная попытка выяснить, может ли она рассчитывать на мое присутствие, по крайней мере, в этот праздник.

Следующий голос, негромкий, с придыханием, я не узнала.

— У тебя такие чудесные светлые волосы. Натуральные или ты их осветляешь, Кей? Я оставил для тебя небольшой подарок на заднем крыльце.

Сдерживая рвущийся страх, с «рюгером» в руке, я еще раз перемотала пленку. Спокойный, размеренный, тихий, чуть громче шепота, голос. Белый мужчина. Ни акцента, ни эмоций. Я торопливо прошла по комнатам, включая везде свет, вздрагивая от звука собственных шагов. Выбежала в кухню. Заднее крыльцо было за ней. С колотящимся сердцем остановилась у вентиляционного окна. Подняла револьвер и чуть-чуть раздвинула занавески.

Над крыльцом, отгоняя с лужайки тьму и вычерчивая силуэты деревьев на границе участка, горел свет. Тихо. Пустынно. Я взялась за дверную ручку, выждала какое-то время и отодвинула засов.

Дверь открылась. Что-то едва слышно брякнуло о дерево. Я выглянула и, увидев, что висит на ручке, захлопнула дверь с такой силой, что в окнах задребезжали стекла.

Марино, судя по голосу, уже успел лечь в постель.

— Давай сюда! Сейчас же! — крикнула я в трубку на пару октав пронзительнее обычного.

— Оставайся на месте! — строго приказал он. — Не открывай никому, пока я не приеду. Поняла? Я уже выхожу.

Четыре патрульные машины выстроились у моего дома. Длинные пальцы фонариков обшаривали ближайшие кусты, скользили по деревьям. Полицейские работали молча.

— Бригада выехала, — сказал Марино, ставя на мой кухонный стол портативную рацию. — Сильно сомневаюсь, что он еще бродит где-то рядом, но убедиться лишний раз не помешает.

Я впервые видела его в джинсах. Лейтенант выглядел бы почти стильно, если бы не белые спортивные носки, дешевые мокасины и серый свитер на размер меньше нужного. Кухню заполнял запах свежесваренного кофе. Сварила я его столько, что хватило бы на всех соседей. Взгляд мой метался по комнате, ища какое-нибудь занятие.

— А теперь расскажи все по порядку еще раз, — сказал Марино, чиркая зажигалкой. — Только медленно, с толком и расстановкой.

— Я прослушивала сообщения на автоответчике. Дошла до последнего. Услышала голос белого мужчины. Молодой. Послушай сам. Он сказал что-то насчет моих волос. Хотел знать, крашеные они у меня или нет. Потом добавил, что оставил подарок на заднем крыльце. Я вышла на кухню, выглянула в окно и ничего не увидела. Сама не знаю, чего ждала. Может, коробки с какой-нибудь мерзостью, перевязанной ленточкой. Когда открыла дверь, услышала, как что-то царапнуло о дерево. Эта штука висела на ручке.

Пластиковый пакет для вещдоков лежал на середине стола. И в нем «подарок» — необычный золотой медальон на толстой золотой цепочке.

— Ты его видел на Харпере тогда, в таверне? — спросила я.

— Да. — Марино поиграл желваками. — Точно. И теперь уже ясно, у кого он был все это время. Наш приятель снял его с тела Харпера, и вот тебе рождественский подарок. Похоже, он испытывает к тебе теплые чувства.

— Перестань! — раздраженно бросила я.

— Послушай, док, дело серьезное. — Лейтенант взял пакет в руки, рассматривая медальон через пластик. — Ты заметила, застежка погнута? И колечко на конце тоже. Цепочка, наверное, порвалась, когда он срывал ее с шеи Харпера. Потом поправил плоскогубцами. Может, еще и сам носил. Вот дерьмо! — Он стряхнул пепел. — Ты повреждений на шее не заметила?

— От шеи мало что осталось, — тупо напомнила я.

— Видела когда-нибудь такой медальон?

— Нет.

Рисунок на золоте напоминал герб, но никаких надписей не было, кроме выгравированной на обратной стороне даты — 1906.

— Судя по клейму ювелира, медальон английский. Отметки обозначают, когда, где и кем он был изготовлен. Думаю, надо обратиться к ювелиру. Ясно, что не итальянский…

— Док…

— Восемнадцатикаратное золото обозначают числом семьсот пятьдесят, у четырнадцатикаратного обозначение пятьсот…

— Док…

— У меня есть знакомый ювелир-консультант в Швейцарии…

— Эй, послушай меня, — не выдержал Марино. — Это не важно. Ты понимаешь меня?

Я лепетала как истеричка.

— Даже если мы проследим всех владельцев этой цепочки и нарисуем какое-нибудь гребаное фамильное дерево, самое важное все равно не узнаем. А самое важное для нас — имя того ублюдка, что повесил эту штуковину тебе на дверь. — Он вздохнул, помолчал и продолжил уже мягче: — В этом доме есть выпивка? Бренди. У тебя водится бренди?

— Ты же на работе.

— Да не мне, — рассмеялся Марино. — Тебе надо выпить. Иди и плесни на донышко. Вот столько. — Он показал два пальца. — Потом потолкуем.

Я отошла к бару и вернулась с крохотной рюмкой. Бренди обожгло горло, кровь мгновенно разнесла по телу тепло. Дрожь внутри утихла. Меня уже не трясло. Марино наблюдал за мной с любопытством ученого. Его пристальный взгляд заставил меня заметить то, на что я до сих пор не обращала внимания. На мне все еще был тот самый мятый костюм, в котором я ездила в Балтимор. Колготки безжалостно впились в талию и пузырились на коленях. Жутко захотелось умыться и почистить зубы. Чесалась голова. Хорошо еще, что рядом не было зеркала.

— Он тебя предупреждает, — тихо заговорил Марино. — И слов, как мы знаем, на ветер он не бросает.

— Хочет попугать. Знает, что я занимаюсь этим делом. Дразнит. Играет на нервах. Психопаты нередко изводят следователей или даже подбрасывают им сувениры. — Я и сама не верила тому, что говорю, а уж Марино и подавно.

— Мы будем за тобой наблюдать. Выставим охрану возле дома. И запомни пару простых правил. Следуй им «от» и «до». Без глупостей. — Он посмотрел мне в глаза. — Прежде всего по мере возможности радикально измени привычный распорядок дня. Если ходишь в магазин по пятницам, начни ходить по средам и выбери другой магазин. Не выходи из дома или из машины, пока не осмотришься. Заметишь что-то необычное, например припаркованную на улице незнакомую машину или чужака на своем участке, немедленно возвращайся домой, запирай все двери и звони в полицию. Если, войдя в дом, что-то почувствуешь, сразу же уходи и вызывай полицию. Попроси, чтобы кто-нибудь вошел вместе с тобой, и пройди с ним по всем комнатам.

— У меня же сигнализация.

— У Берилл тоже была сигнализация.

— Она сама его впустила.

— Не открывай дверь никому, в ком не уверена на сто процентов.

— И что же, по-твоему, он может обойти сигнализацию?

— Все возможно.

То же самое говорил мне недавно Уэсли.

— Не задерживайся в офисе допоздна и не выходи, если рядом никого нет. То же самое и по утрам. Ты обычно приезжаешь затемно, на стоянке пусто — приезжай попозже. Не выключай автоответчик. Записывай все. Получишь еще один звонок, сразу же сообщи мне. Будут продолжаться, поставим твою линию на прослушку.

— Что ж Берилл не поставили? — Я уже начала злиться.

Марино промолчал.

— Так что? И как быть с моими правами? Надеюсь, вторгаться в личную жизнь никто не будет? По крайней мере, до тех пор, пока меня не придушат, а?

— Хочешь, я у тебя переночую? Устроюсь на диванчике, — спокойно предложил Марино.

Я представила, как это будет выглядеть утром. Марино в трусах и обтягивающей живот майке шлепает босиком в направлении ванной. Крышку на унитазе он, конечно, не закроет…

— Не беспокойся.

— У тебя ведь есть разрешение на ношение оружия?

— На скрытое ношение? Нет.

Он отодвинул стул и поднялся.

— Потолкую утром с судьей Райнхардом. Выпишем тебе разрешение.

Вот и все. Часы показывали полночь.

Через минуту я осталась одна. Сон не шел. Я выпила еще рюмку бренди. Потом еще. Легла. Уставилась в потолок. Если неприятности — ваши частые гости, начинаешь задаваться вопросом, а не сами ли вы их приглашаете. Некоторые как магнит притягивают к себе разные проблемы и опасности. Может быть, Этридж был прав, когда сказал, что я, излишне увлекаясь расследованием, сама подвергаю себя риску. Мне и раньше доводилось попадать в ситуации, когда до путешествия в вечность оставался всего лишь один шаг.

В конце концов усталость взяла свое. Я уснула. Мне снилось, что Этридж прожег сигарой дырку в жилетке. Филдинг, делая укол, никак не мог найти артерию и исколол тело так, что оно стало напоминать подушечку для булавок. Марино скакал на детской лошадке, и я точно знала, что он обязательно упадет.

12

Рано утром я стояла у окна гостиной, всматриваясь в тени на моем участке.

«Плимут» из ремонта еще не вернули, и я, глядя на стоящий напротив дома фургон через едва разведенные шторы, думала о том, может ли спрятаться под ним взрослый мужчина. Спрятаться и схватить меня за ногу, когда я стану открывать дверцу. Убивать меня ему не обязательно — я и сама умру с перепугу. Улица была пуста, тусклый свет фонарей едва пробивался сквозь дымку тумана. Никого не видно. Ничего не слышно. Все как обычно. Наверное, и Кэри Харпер, возвращаясь домой из таверны, не заметил ничего странного.

До завтрака с главным прокурором оставалось меньше получаса — чтобы не опоздать, нужно было набраться смелости, выйти за дверь и преодолеть расстояние в тридцать футов до машины. Я еще раз прошлась взглядом по кустам, растянувшимся невысокой стеной за передней лужайкой. Их силуэты вырисовывались все четче на фоне светлеющего неба. Над ними сиял круглый диск луны. В ее свете серебрилась прихваченная изморозью трава.

Как он подбирался к их домам? Как подобрался к моему дому? Скорее всего, на машине. Странно, но над этим вопросом, похоже, до сих пор никто как следует не задумывался. Даже Бентон ничего не сказал, хотя средство передвижения — такой же важный пункт в составлении профиля преступника, как возраст, пол и расовая принадлежность. Перед глазами снова встало необычно хмурое лицо Уэсли во время нашего последнего разговора в Квантико.

Своим беспокойством я поделилась за завтраком с Этриджем.

— Полагаю, дело в том, что Уэсли просто не обо всем тебе говорит, — пожал плечами прокурор.

— Раньше он всегда был со мной откровенен.

— Не забывай, Кей, что Бюро — особенная организация, и там предпочитают держать рот на замке.

— Обычно он охотно делился со мной своими теориями, высказывал разные мнения, но в данном случае все не так. У меня создалось впечатление, что у него просто нет времени на эти дела. Да и ведет он себя как-то странно. Серьезен, даже угрюм, в глаза не смотрит. — Я перевела дыхание. — Уэсли изменился, и, должна признаться, это мне действует на нервы.

— Думаешь, от тебя что-то скрывают? — спросил Этридж.

— Думаю, что да, Том.

— И чувствуешь себя немного параноиком, а, Кей?

— Не без того.

— А мне ты доверяешь? Веришь, что я на твоей стороне и забочусь в первую очередь о твоих интересах?

Я кивнула и снова перевела дыхание.

Мы сидели в обеденном зале отеля «Капитолий», излюбленном месте встреч политиков и плутократов. В трех столиках от нас расположился сенатор Партин, его изрезанное морщинами лицо заметно отличалось от того, что мелькало нередко на экранах телевизоров. Сенатор разговаривал о чем-то с молодым человеком, которого я видела где-то, но вспомнить, где именно, никак не могла.

— Большинство из нас в тяжелые времена испытывают подобные чувства. Нам кажется, что мы одиноки, всеми брошены, что мы одни в дремучем лесу. — Говоря это, Этридж сочувственно смотрел на меня.

— Так и есть, я одна в лесу. Но только мне это не кажется — такова реальность.

— Я понимаю озабоченность Уэсли.

— Конечно.

— Меня беспокоит, Кей, что ты строишь свои теории на интуиции, что идешь на поводу у инстинкта. Иногда такой путь ведет к беде.

— Может быть. Но порой к беде ведет и другой путь, когда люди чрезмерно все усложняют. Убийство же чаще всего удручающе примитивно.

— Не всегда, Кей.

— Почти всегда, Том.

— Ты не думаешь, что Спарачино каким-то образом причастен к этим смертям?

— Я думаю, что мы не можем позволить себе объяснять все случившееся его махинациями. Не исключено, что Спарачино и убийца идут параллельными курсами. Они оба опасны. Даже смертельно опасны. Но они разные. И никак не связаны. Ими движут разные силы.

— По-твоему, исчезнувшая рукопись тут ни при чем?

— Не знаю.

— И прогресса в этом направлении нет?

Разговор все более напоминал допрос, и я чувствовала себя неловко, как школьница, не выполнившая домашнее задание. Уж лучше бы и не спрашивал.

— Нет, Том. Я не знаю, где она.

— Возможно ли, что Стерлинг Харпер сожгла рукопись в камине перед смертью?

— Не думаю. Мы исследовали обгоревшие клочки бумаги. Эксперт пришел к заключению, что в камине сожгли высококачественную, дорогую бумагу. Такую используют для переписки или составления важных юридических документов. Вряд ли кому-то придет в голову расходовать ее на черновик книги. Скорее всего, мисс Харпер уничтожила какие-то личные документы, письма.

— Письма от Берилл Мэдисон?

— Это мы еще не установили, — ответила я, хотя лично для себя такую возможность уже исключила.

— Может быть, письма Кэри Харпера?

— Его письма нашли в доме. Впечатление такое, что все на месте и их давно не трогали.

— Если письма были от Берилл Мэдисон, зачем мисс Харпер их сжигать?

— Не знаю, — снова ответила я, понимая, что Этридж думает о Спарачино.

Да, Спарачино. Вот уж кому не откажешь в решительности. Мне уже показали поданное им исковое заявление, все тридцать три страницы. Адвокат обвинял меня, полицию, губернатора. Роза рассказала по телефону, что ей несколько раз звонили из журнала «Пипл», а один репортер, изгнанный охранником из фойе, снимал мой офис с автостоянки. Похоже, слава бежала впереди меня. А еще я становилась специалистом по отказу от комментариев и улепетыванию от газетчиков.

— Думаешь, мы имеем дело с психопатом? — в лоб спросил Этридж.

Как бы ни запутывала дело оранжевая акриловая нить, указывавшая на возможную связь убийцы с угонщиками самолета, версия с психопатом представлялась более вероятной, о чем я и сказала прокурору.

Он опустил голову, помолчал, а когда поднял глаза, то их выражение сразило меня наповал. Печаль, боль, сочувствие…

— Кей, — начал Этридж, — мне нелегко это говорить… — Я потянулась за печеньем. — И все же ты должна знать. Что бы ни происходило вокруг тебя, какого бы мнения ты лично ни придерживалась, я не могу оставлять тебя в неведении.

Есть уже не хотелось. Я решила, что лучше закурить.

— У меня есть один знакомый. Скажу так, он имеет отношение к Министерству юстиции…

— Если это касается Спарачино…

— Это касается Марка Джеймса.

Я была бы не так потрясена, если б он выругался.

— И что Марк?

— Может быть, мне бы следовало задать этот вопрос тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Несколько недель назад вас видели вместе в Нью-Йорке. В ресторане «Галлаксер». — Наступила неловкая пауза, и Этридж, прочистив горло, не к месту добавил: — Уж и не помню, когда я там был. — Дым от сигареты струйкой поднимался вверх. — Стейки там замечательные…

— Перестань, Том, — тихо сказала я.

— В былые времена там собиралось много ирландцев. Вот уж любители выпить да поболтать…

— Прекрати, черт возьми! — Получилось излишне громко.

Сенатор Партин повернулся и посмотрел в нашу сторону. Взгляд его на мгновение задержался на Этридже, потом перешел на меня. Подлетевший к столику официант подлил кофе и осведомился, не нужно ли нам что-то еще. Мне вдруг стало жарко.

— Хватит нести ерунду, Том. Кто меня видел?

Прокурор покачал головой:

— Важно другое: откуда ты его знаешь?

— Мы давно знакомы.

— Это не ответ.

— Еще со Школы права.

— Вы были близки?

— Да.

— Интимно?

— Господи, Том!

— Извини, Кей. Это важно. — Он промокнул салфеткой губы, пододвинул чашку с кофе и обвел взглядом зал. Этридж явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Известно, что вы провели вместе ночь в Нью-Йорке. В «Омни».

У меня вспыхнули щеки.

— Мне нет никакого дела до твоей личной жизни, Кей. Сомневаюсь, что это вообще кого-то интересует. Но данный случай — исключение. Мне очень жаль. — Он еще раз прокашлялся и наконец посмотрел мне в глаза. — Будь оно проклято! Приятелем Марка, Спарачино, вплотную занимается Министерство юстиции.

— Приятелем?

— Все очень серьезно, Кей, — продолжал Этридж. — Я не знаю, каким был Марк Джеймс, когда ты с ним познакомилась, но хорошо знаю, каким он стал. Я видел его досье. После того как вас заметили вместе, я провел небольшое расследование. Семь лет назад у Марка Джеймса случилась неприятная история в Таллахасси. Рэкет. Мошенничество. В общем, его осудили на несколько лет. Он даже посидел в тюрьме. Закончилось тем, что Джеймс сошелся со Спарачино, которого подозревают в связях с организованной преступностью.

Наверное, я сильно побледнела, потому что Этридж быстро протянул мне стакан воды и терпеливо выждал несколько секунд, понадобившихся для того, чтобы взять себя в руки. Но, когда наши глаза снова встретились, он не стал уходить от темы, а продолжал с того, на чем остановился.

— Марк Джеймс никогда не работал в «Орндорфф и Бергер». В фирме о нем никто не слышал. Что и неудивительно, поскольку он, похоже, никогда не занимался адвокатской деятельностью. Его лишили лицензии. Сейчас Марк Джеймс не более чем личный помощник Спарачино.

— Спарачино работает в «Орндорфф и Бергер»? — поинтересовалась я.

— Да, работает. Его сфера — индустрия развлечений. Здесь Джеймс тебя не обманул.

Я промолчала, изо всех сил сдерживая подступившие к глазам слезы.

— Держись от него подальше, Кей, — негромко предупредил Этридж. — Ради бога, порви с ним. Что бы между вами ни было, порви с ним.

— Рвать нечего, Том, — дрожащим голосом ответила я. — Между нами ничего нет.

— Когда ты разговаривала или виделась с ним в последний раз?

— Несколько недель назад. Он мне звонил. Разговор занял не больше тридцати секунд.

Этридж кивнул, как будто ничего иного и не ожидал.

— Ему не позавидуешь. Знаешь, преступникам живется не так уж сладко. Сомневаюсь, что Марк Джеймс может позволить себе долго разговаривать по телефону. Он бы и с тобой на контакт ни за что не вышел, если бы не крайняя необходимость. Расскажи, как ты оказалась с ним в Нью-Йорке.

— Он сказал, что хочет со мной увидеться. Что ему нужно предупредить меня насчет Спарачино. — Я опустила глаза.

— И что же? Он тебя действительно предупредил?

— Да.

— Что он сказал?

— Примерно то же самое, что только что говорил ты.

— Зачем? Зачем Марку понадобилось предупреждать тебя?

— Он объяснил, что хочет меня защитить.

— И ты ему веришь?

— Черт возьми, я уже не знаю, кому верить.

— Ты его любишь?

Я промолчала, только посмотрела на него в упор.

Этридж поднял руку.

— Пойми, Кей, мне нужно знать, насколько ты уязвима. Ради бога, не думай, что мне приятно вести этот разговор и задавать такие вопросы.

— Вот и ты, Том, не думай, что мне все это доставляет удовольствие.

Мой голос прозвучал немного резковато. Этридж взял с колен салфетку, аккуратно сложил ее и подсунул под тарелку.

— Я боюсь, Кей, — произнес он настолько тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы услышать его. — Боюсь, что Марк Джеймс может доставить тебе очень большие неприятности. Есть основания полагать, что за вторжением в твой офис стоит именно он. В таком случае…

— Какие основания? — перебила я, повышая голос. — О чем ты говоришь, Том? Какие у тебя могут быть основания… — Слова застряли в горле, потому что у нашего столика появился вдруг сенатор Партин и его молодой спутник. Я даже не заметила, как они поднялись из-за стола и подошли. Судя по выражению их лиц, оба понимали, во что вмешиваются.

— Джон, рад тебя видеть. — Этридж отодвинул стул. — Ты ведь знаком с Кей Скарпетта, нашим главным судмедэкспертом?

— Конечно, конечно. Здравствуйте, доктор Скарпетта. Надеюсь, все в порядке? — Он с вежливой улыбкой пожал мне руку. — Познакомьтесь, мой сын Скотт.

Мне сразу же бросилось в глаза, что сын явно пошел не в отца и не унаследовал ни его грубоватых черт, ни мощного телосложения. Передо мной стоял высокий, красивый, по-спортивному подтянутый молодой человек с великолепными черными волосами. Ему было за двадцать, и он смотрел на меня с высокомерным любопытством, граничащим с дерзостью. Недолгая дружеская беседа не помогла избавиться от напряжения, и, когда отец с сыном наконец оставили нас в покое, лучше мне не стало. Официант принес еще кофе и удалился.

— Где-то я его уже видела.

— Кого? Джона?

— Нет-нет. С сенатором мы встречались и раньше. Его сына, Скотта. Лицо показалось очень знакомым.

Этридж пожал плечами:

— По телевизору. — Он мельком взглянул на часы. — Скотт Партин — актер. По крайней мере, пытается таковым стать. По-моему, сыграл пару ролей в каких-то сериалах.

— О боже… — прошептала я.

— Может быть, даже снялся в двух-трех фильмах. Побывал в Калифорнии, сейчас живет в Нью-Йорке.

— Нет!

Этридж опустил чашку и с беспокойством посмотрел на меня.

— Как он мог узнать, что мы здесь встречаемся? — спросила я, понизив голос.

Память не подвела: я прокрутила эпизод с обедом в «Галлаксере» и вспомнила. Одинокий молодой человек, лениво потягивавший пиво за столиком в углу зала.

— Понятия не имею, Кей. — Глаза Этриджа озорно блеснули. — Но, откровенно говоря, не удивлен. Молодой Партин уже несколько дней следует за мной как тень.

— Это ведь не твой контакт из Министерства юстиции…

— Упаси господи. — Прокурор покачал головой.

— Спарачино?

— Не исключаю такой возможности. По крайней мере, это объяснимо, не так ли, Кей?

— Объяснимо? Но зачем ему преследовать тебя?

Этридж проверил счет.

— Чтобы знать, что происходит. Шпионить. Запугивать. — Он поднял голову. — Выбор за тобой, Кей.

Скотт Партин, как мне показалось, принадлежал к той породе немногословных и уверенных в себе молодых людей, которые производят впечатление одним своим угрюмым великолепием. В «Галлаксере» он читал «Нью-Йорк таймс» и с хмурым видом пил пиво. Если я и заметила его, то лишь потому, что такие красавчики, как и роскошные букеты цветов, невольно притягивают к себе всеобщее внимание.

Спускаясь с Марино на первый этаж нашего здания, я вдруг почувствовала, что должна поделиться с ним своим открытием.

— Ошибиться я не могла. Это точно был он. Сидел через два столика от нас в «Галлаксере».

— Один? Никого больше?

— Совершенно один. Читал газету, пил пиво. По-моему, ничего не ел, но точно не помню.

Мы вошли в архив, встретивший нас запахом картона и пыли.

Еще одна ложь. Получалось, что Марк врал мне едва ли не на каждом шагу. Он сказал, что Спарачино не знал о моем приезде в Нью-Йорк, а встреча в ресторане произошла по нелепой случайности. Присутствие молодого Партина в «Галлаксере» могло означать только одно: его направили туда следить за мной, а раз так, то Спарачино наверняка знал, что я буду там с Марком.

— Ну, это еще как посмотреть, — заметил Марино, пробираясь между заставленными пыльными коробками стеллажами. — Жизнь в Большом Яблоке[17] недешевая, и можно предположить, что юный Партин подрабатывает, выполняя кое-какие поручения Спарачино. Его могли послать следить не за тобой, а за Марком. Вспомни, именно Спарачино порекомендовал Марку тот ресторан. По крайней мере, так сказал тебе сам Марк. Итак, Спарачино имел основания предполагать, что в тот вечер Марк будет обедать в «Галлаксере». Он приказывает Партину отправиться туда и выяснить, с кем встречается Марк. Партин идет, садится за столик, пьет пиво, и тут появляетесь вы. Он выходит, звонит своему шефу и сообщает последнюю информацию. Есть контакт! В следующий момент в зал входит сам Спарачино.

Как бы мне хотелось в это верить!

— Имей в виду, это всего лишь предположение, — добавил Марино.

Хотелось, но не верилось. Снова и снова я повторяла себе, что правда состоит в другом: Марк предал меня, и он не адвокат, а преступник, отсидевший срок в тюрьме.

— Учитывать надо все возможности.

— Конечно, — пробормотала я.

Пройдя по узкому полутемному коридору, мы остановились перед тяжелой металлической дверью. За ней находился стеклянный тир, где специалисты-баллистики тестировали «грязное» оружие. Сумрачное прохладное помещение, казалось, пропахло свинцом. На полках вдоль стены лежали десятки самых разных пистолетов, револьверов, дробовиков, винтовок и автоматов, конфискованных у владельцев по решению суда и переданных затем в лабораторию. Дальняя стена представляла собой стальной щит, испещренный тысячами следов от пуль самого разного калибра. Марино направился к куче сваленных в углу голов, туловищ, рук и ног. Выглядела эта куча отвратительно, напоминая массовое захоронение где-нибудь в Освенциме.

— Ты ведь белое мясо предпочитаешь? — спросил Марино, вытаскивая бледно-розовый мужской торс.

Я промолчала и, открыв чемоданчик, достала свой «рюгер». Марино тем временем приспособил к туловищу голову с европеоидными чертами, темными волосами и карими глазами и водрузил манекен на ящик у стальной плиты примерно в тридцати шагах от меня.

— У тебя одна обойма, чтобы отправить парня к праотцам. — Он вытащил из-за пояса автоматический десятимиллиметровый, проверил предохранитель и протянул пистолет мне, как и положено, рукояткой вперед. — Счастливого Рождества.

— Спасибо, не надо, — вежливо ответила я.

— Док, с этой своей штуковиной ты и опомниться не успеешь, как окажешься не у дел.

— Если промахнусь.

— Чепуха, все промахиваются. Но ведь «рюгер» перезарядить ты уже не успеешь.

— И все-таки я предпочитаю пользоваться своим. У твоего слишком большой разброс.

— Зато какая убойная сила!

— Знаю, но у меня «силвертип», а это тоже не шутка.

Мне уже доводилось стрелять из девятимиллиметрового, и симпатией к нему я не прониклась. Во-первых, мой точнее. Во-вторых, автоматическое оружие не так надежно и часто заедает. Менять качество на количество я не собиралась. К тому же в таких делах немаловажное значение имеет привычка.

— Свалить можно и одной пулей, — сказала я, опуская наушники.

— Ну да, если влепишь между глаз.

Поддерживая правую руку левой, я потянула за спусковой крючок. Первая пуля в голову, еще три в грудь, пятая зацепила плечо. Все случилось очень быстро. Манекен слетел с ящика и с грохотом ударился о стальную стену.

Не говоря ни слова, Марино положил девятимиллиметровый на стол и вынул из наплечной кобуры служебный револьвер. Похоже, мой отказ оскорбил его лучшие чувства. Я понимала, что раздобыть для меня пистолет стоило ему немалых трудов и лейтенант рассчитывал на заслуженную благодарность.

— Спасибо, Марино.

Барабан с щелчком встал на место.

Я попыталась исправить положение, добавив, что ценю его заботу, но он уже либо не слышал, либо не слушал.

Все шесть пуль попали в цель, в подпрыгивающую голову манекена. Вторая порция свинца растерзала туловище. Воздух наполнился кисловатым запахом пороха. «Да, — подумала я, — такого лучше не злить — дольше проживешь».

— Нет ничего лучше, чем расстрелять лежачего.

— Ты права, док, — сказал он, снимая наушники. — С этим ничто не сравнится.

Мы опустили деревянную фрамугу и прикрепили к ней стандартную бумажную мишень. Расстреляв коробку патронов и оставшись вполне довольной результатом — по крайней мере, все мои пули поразили противоположную стену, — я выстрелила пару «силвертипов», чтобы прочистить канал ствола, и, взяв тряпку, обильно смочила ее раствором «хопп № 9». Запах раствора неизменно напоминал Квантико.

— Хочешь знать мое мнение? — бросил Марино, также прочищая ствол. — Тебе дома нужно иметь ружье.

Я молча убрала «рюгер» в чемоданчик.

— Что-нибудь вроде самозарядного «ремингтона». Пятнадцать пуль тридцать второго калибра. Прикинь сама. В три раза больше, чем у тебя в барабане. Разок угостишь — добавки не попросит.

— Марино, — устало сказала я, — все в порядке, понимаешь? И мне не нужен целый арсенал.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Представляешь, каково это, когда ты стреляешь, а ему хоть бы хны?

— Нет, не представляю.

— А вот со мной такое бывало. Как-то в Нью-Йорке я разрядил всю обойму в одного мерзавца, клиента психушки. Четыре пули в грудь. И его это не остановило. Я раньше про такое только у Стивена Кинга читал. Прямо-таки живой мертвец.

Я выудила из кармана халата пару чистых салфеток и начала вытирать руки от смазки.

— Тот псих, что гонялся за Берилл по дому, он из таких, док. Точно тебе говорю. Стоит завестись, и его уже не остановишь.

— А что тот… в Нью-Йорке? Он умер? — рискнула спросить я.

— Да. В «скорой помощи». Мы с ним вместе ехали, в одной машине. Та еще выдалась поездочка.

— Тебе сильно досталось?

На лице Марино не дрогнул ни один мускул.

— Не сильно. Наложили семьдесят восемь швов. Ты же меня без рубашки ни разу не видела? Вот, лучше и не надо. У него был нож.

— Господи… — прошептала я.

— С тех пор я ножи не люблю.

— Я тоже.

Мы направились к выходу. От масла, растворителя и пороха осталось неприятное ощущение, как будто я пару дней не принимала душ. Многие даже не представляют, до чего это грязное дело — стрельба.

Марино сунул руку в карман, достал бумажник и, порывшись, протянул мне небольшую белую карточку.

— Но я же еще и запрос не оформляла, — пробормотала я, глядя на лицензию, дававшую мне право носить скрытое оружие.

— Ну, понимаешь, судья Райнхард мне кое-чем обязан.

— Спасибо, Марино.

Он улыбнулся и придержал дверь.

Вопреки указаниям Уэсли и Марино и элементарному здравому смыслу я задержалась на работе, а когда опомнилась, уже стемнело и на стоянке никого не осталось. Лучше бы не заходила; одного взгляда на календарь хватило, чтобы испортить себе настроение.

Роза систематически реорганизовывала мою жизнь. Назначенные встречи переносились, передвигались и даже отменялись, лекции и демонстрационные занятия передавались Филдингу. Мой непосредственный начальник, глава департамента здравоохранения, после трех неудавшихся попыток застать меня на месте осведомился, уж не случилось ли со мной чего.

Филдинг с замещением вполне справлялся, что неудивительно. Роза печатала ему протоколы вскрытий, то есть делала его работу, а не мою. Солнце все так же вставало и садилось, дела на службе катились как по маслу, и мне оставалось только гордиться тем, какую замечательную команду я подобрала. Наверное, примерно то же самое чувствовал Господь после того, как закончил творческий процесс и понял, что никому уже больше не нужен.

Вместо того чтобы отправиться с работы домой, я завернула в Чемберлейн-Гарденс. На стенах кабины лифта висели те же просроченные извещения и объявления. Со мной поднималась сморщенная, иссохшая старушка. Вцепившись в свою палку, как птичка в ветку, она неотрывно таращилась на меня печальными водянистыми глазами.

Я не предупредила миссис Мактиг, что приеду, и, когда после настойчивого стука дверь номера 378 наконец отворилась, она недоуменно уставилась на меня через порог, за которым теснилась мебель и гремел телевизор.

— Миссис Мактиг? — На всякий случай я снова представилась. — Вы меня помните?

Лицо прояснилось, дверь открылась шире.

— Да. Конечно! Как замечательно, что вы заглянули. Проходите, пожалуйста.

На ней были розовый стеганый халат и такие же тапочки. Впустив меня в гостиную, миссис Мактиг выключила телевизор и убрала с дивана плед. На столике стоял поднос с орешками, печеньем и недопитым стаканом сока. Перед моим приходом вдова сидела на диване, смотрела вечерние новости и щелкала орешки.

— Извините, пожалуйста, что помешала. Мне нужно было вас предупредить о своем приходе.

— Не извиняйтесь, вы совсем не помешали. Выпьете что-нибудь? — быстро предложила она.

Я вежливо отказалась и, пока она прибиралась, присела на край дивана. Мне вспомнилась моя бабушка, неизменно сохранявшая присутствие духа и бодрость. Даже когда вокруг ее ушей начала загнивать плоть. Сердце сжалось от боли. Летом, за год до смерти, она прилетела в Майами, и однажды мы отправились с ней за покупками. Посреди «Вулворта» булавка, на которой держался ее импровизированный подгузник из мужских плавок и гигиенических тампонов, расстегнулась, и все сползло к коленям. Мы поспешили в дамскую комнату, давясь от смеха, и мне стоило больших трудов удержать под контролем свой собственный мочевой пузырь.

— Говорят, сегодня может пойти снег, — заметила миссис Мактиг, усаживаясь на другом конце дивана.

— Да, на улице довольно сыро, — рассеянно ответила я, раздумывая, как подступить к неприятному для хозяйки разговору. — И весьма холодно. Не люблю ездить в снег.

— Зато, может быть, у нас наконец-таки будет настоящее, белое Рождество. Это что-то особенное, правда?

— Правда. — Я уже обвела взглядом комнату, но так и не обнаружила того, что искала, — пишущей машинки.

— Не могу припомнить, когда в последний раз на Рождество лежал снег.

Неуклюжим разговором о снеге миссис Мактиг пыталась прикрыть нараставшее беспокойство, но получалось у нее плохо. Она понимала, что я пришла не просто так, а принесла какие-то плохие новости.

— Вы точно ничего не хотите? Может быть, бокал портвейна?

— Нет, спасибо.

Молчание.

Пора решаться.

— Миссис Мактиг. — Она посмотрела на меня по-детски беззащитно и тревожно. — Вы не могли бы еще раз показать мне ту фотографию? Помните? Ту, что показывали, когда я была у вас в прошлый раз?

Застывшая на бледных, тонких губах чахлая улыбка напоминала старый шрам.

— Ту, с Берилл Мэдисон.

— Ах да, конечно.

Старушка медленно поднялась и покорно поплелась к секретеру. На ее лице, когда я попросила показать также конверт с бумагой, отразился то ли страх, то ли недоумение.

Бумагу я узнала сразу, как только прикоснулась к сложенному пополам кремовому листку, — та самая, из двадцатифунтовой пачки. На просвет был хорошо виден и водяной знак Крейна. На фотографию я едва взглянула, чем окончательно сбила миссис Мактиг с толку.

— Извините. Вы, должно быть, не совсем понимаете, что я делаю.

Она не нашлась что сказать.

— Интересно, фотография выглядит более старой, чем бумага.

— Да, так и есть. — Ее испуганные глаза настороженно следили за моими манипуляциями. — Фотографию я нашла среди бумаг Джо, а в конверт ее положила для сохранности.

— Это ваша бумага?

— Нет. Разумеется, нет. — Она поднесла к губам стакан с соком, осторожно сделала глоток и поставила стакан на место. — Бумага мужа, но выбрала ее я. Очень хорошая, дорогая, для солидного бизнеса. После его смерти остались и бумага, и конверты. Мне, как понимаете, много не надо.

Задать следующий вопрос можно было только напрямую.

— Скажите, пожалуйста, у вас есть пишущая машинка?

— У меня нет, а у мужа была. Я отдала ее дочери. Она живет в Фоллс-Черч. Я-то письма пишу от руки. Не так, конечно, много, как раньше… с моим артритом…

— А вы не помните, какой марки была машинка?

— Ох, дорогуша, я не знаю. Помню только, что она была электрическая и довольно новая. Джо менял машинки едва ли не каждый год. Знаете, когда появились компьютеры, он все равно продолжал вести переписку по старинке. Берт — это его менеджер — несколько лет уговаривал Джо перейти на компьютеры, но так и не уговорил.

— Машинка была у него в офисе или дома?

— И здесь и там. Он часто приносил работу домой и засиживался в кабинете допоздна.

— Ваш муж переписывался с Харперами?

В какой-то момент из рукава халата выскользнула салфетка, и теперь миссис Мактиг нервно теребила ее дрожащими пальцами.

— Мне очень жаль, что приходится задавать так много вопросов, — мягко сказала я.

Она рассматривала сухие, сморщенные руки с тонкой, полупрозрачной кожей и молчала.

— Пожалуйста. Это очень важно, иначе бы я не спрашивала.

— Из-за нее? — Салфетка погибала у меня на глазах.

— Из-за Стерлинг Харпер.

— Да.

— Пожалуйста, миссис Мактиг, расскажите, что знаете.

— Она была очень красивая. Такая обходительная, вежливая. Настоящая леди…

— Ваш муж переписывался с мисс Харпер?

— Думаю, что да. Да.

— Почему вы так уверены в этом?

— Раз или два я заставала его, когда… когда он писал ей. Он говорил, что это по делам.

Я промолчала.

— Да. Мой Джо. — Она улыбнулась, глядя вдаль мертвыми глазами. — Такой уж он был. Кавалер. Как говорили раньше, дамский угодник. Знаете, он всегда целовал даме руку. С ним любая чувствовала себя королевой.

— А мисс Харпер, она ему тоже писала? — Бередить старую рану не хотелось, но я твердо намеревалась довести дело до конца.

— Этого я не знаю.

— Он ей писал, а она не отвечала?

— Джо любил писать. У него это было в крови. Говорил, что когда-нибудь напишет книгу. И знаете, всегда много читал.

— Понятно, почему они так сдружились с Кэри Харпером.

— Мистер Харпер часто ему звонил, когда был чем-то расстроен или у него что-то не получалось. Звонил Джо, и они долго разговаривали. На самые разные темы. О литературе. Обо всем на свете. — От салфетки остались клочки, и миссис Мактиг скручивала их в жгутики. — Джо обожал Фолкнера, и еще ему очень нравились Хемингуэй и Достоевский. Когда мы начали встречаться, он писал мне такие прекрасные письма. Вы и представить себе не можете…

Письма. Вроде тех. Что он уже в зрелом возрасте писал другой своей любимой. Роскошной, великолепной, незамужней Стерлинг Харпер. Письма, которые та сожгла перед тем, как уйти из жизни. Сожгла, чтобы не разбивать сердце его вдове.

— Так вы их нашли? — едва слышно вымолвила она.

— Нашли — что?

— Его письма к ней?

— Нет. — Возможно, это была самая милосердная полуправда из всех, что я когда-либо говорила. — Ничего такого мы не нашли. Никаких писем от вашего мужа в личных бумагах Харперов полиция не обнаружила. Ни писем, ни почтовой бумаги с его фирменным бланком, ничего.

Она немного расслабилась, не услышав того, что подкрепило бы ее подозрения.

— Вы когда-нибудь встречались с ними? Может быть, бывали в Катлер-Гроув или принимали их у себя?

— Да-да. Дважды, если не ошибаюсь. Однажды мистер Харпер приезжал на вечеринку. И один раз они у нас заночевали. Втроем. Харперы и Берилл Мэдисон.

Во мне проснулся угасший было интерес.

— Когда это случилось, не помните? Когда они ночевали у вас?

— За несколько месяцев до смерти Джо. В самом начале года, через месяц или два после того, как Берилл выступала у нас на собрании. Да, это определенно было в феврале, потому что у нас еще стояла рождественская елка. Принимать ее… для меня это был настоящий подарок.

— Вы имеете в виду Берилл?

— Да! Я так обрадовалась! Они втроем, кажется, ездили в Нью-Йорк по делам. По-моему, встречались с агентом Берилл. Оттуда прилетели в Ричмонд, а поскольку было уже поздно, заночевали у нас. То есть заночевали только Харперы, потому что Берилл ведь жила в городе. Поздно вечером Джо сам отвез ее домой. А наутро отвез и Харперов. В Уильямсберг.

— Вам что-нибудь запомнилось о том вечере?

— Немного. Помню, что я приготовила баранью ногу, а они опаздывали, потому что в аэропорту потеряли багаж мистера Харпера.

Почти год назад. Тогда Берилл уже начала получать письма с угрозами. По крайней мере, так нам представлялось на основании имеющейся информации.

— Приехали уставшие, — продолжала миссис Мактиг. — Но мой Джо такой молодец. Лучшего хозяина не сыскать. Гостей принимать умел.

Не тогда ли она все поняла? Не тогда ли заметила, как муж смотрит на другую женщину? Не тогда ли догадалась, что он влюблен в Стерлинг Харпер?

Я хорошо помнила, каким был Марк в наши последние дни вместе. Помнила тот отстраненный, чужой взгляд. Именно его глаза сказали все. Я видела, что он смотрит на меня, но думает о ком-то другом. И все же, зная и понимая, я не верила до конца инстинкту, не хотела верить, что мой Марк любит другую. Надежда жила, пока он сам все мне не сказал.

— Кей, мне очень жаль, — угрюмо пробурчал он, когда мы в последний раз пили кофе по-ирландски в нашем любимом баре в Джорджтауне. В тот день с серого неба падали пушистые снежинки, и мимо проходили парочки в теплых куртках и ярких вязаных шарфах. — Ты знаешь, я люблю тебя.

— Но не так, как люблю тебя я. — Сердце сжалось. Никогда в жизни мне не было так больно.

Марк опустил глаза.

— Я не хотел, чтобы так получилось.

— Конечно, не хотел.

— Прости. Мне действительно очень жаль.

Я ему верила. Верила, что не хотел. Верила, что жаль. Да вот только от этого ровным счетом ничего не менялось.

Я не знала ее имени, потому что не желала знать. По крайней мере, это была не та женщина, на которой он потом женился. Не Джанет, которая погибла. Хотя, возможно, он и здесь соврал.

— …сильно не в духе.

— Простите, что вы сказали? — спросила я, отгоняя непрошеные воспоминания и сосредотачиваясь на миссис Мактиг.

— Мистер Харпер. — На нее как будто накатила волна усталости. — Он так расстроился из-за багажа. К счастью, потом все утряслось и сумки быстро вернули. — Миссис Мактиг помолчала. — Господи, сейчас это кажется таким далеким, а ведь на самом деле времени прошло немного.

— А Берилл? Какой вы ее запомнили? Какой она была в тот вечер?

— Все они ушли. Все умерли.

Сложив руки на коленях, она смотрела в свое темное, пустое зеркало. Все умерли, кроме нее. Все гости того памятного, такого прекрасного и такого страшного вечера превратились в призраков.

— Мы говорим о них, миссис Мактиг. А значит, они с нами.

— Да. — Глаза ее наполнились слезами.

— Нам нужна их помощь, а им — наша.

Она кивнула.

— Расскажите о том вечере, — снова попросила я. — О Берилл.

— Она была очень тихая. Я помню, как она смотрела на огонь.

— Что еще?

— Что-то случилось.

— Что? Что случилось, миссис Мактиг?

— Мне показалось, что между ними что-то произошло. Между ней и мистером Харпером.

— Почему вам так показалось? Они поругались?

— Это было уже после того, как мальчик доставил багаж. Мистер Харпер открыл сумку и достал пакет с какими-то бумагами. Он очень много пил…

— И что потом?

— Мистер Харпер повел себя довольно… странно. Сначала накричал на них, на сестру и на Берилл, а потом бросил бумаги в огонь. Мне запомнились его слова: «Вот что я об этом думаю! Дрянь! Мусор!»

— А вы не знаете, что именно он сжег? Может быть, документы? Например, контракт?

— Не думаю. — Миссис Мактиг покачала головой. — Помню, у меня сложилось впечатление, что это была рукопись Берилл. И злился он больше на нее.

«Автобиография, — подумала я. — Вероятно, мисс Харпер, Берилл и Спарачино встречались в Нью-Йорке, чтобы обсудить ее детали с Кэри Харпером. И именно это так разозлило последнего, что он потерял над собой контроль».

— Джо даже пришлось вмешаться, — добавила миссис Мактиг. Она сидела в той же позе, сплетя на коленях побелевшие от напряжения пальцы.

— Что же он сделал?

— Отвез ее домой. Берилл Мэдисон. — Она со страхом посмотрела на меня. — Вот почему это случилось. Да-да, я знаю.

— Почему это случилось?

— Вот почему они все умерли. Я знаю. Я почувствовала это тогда. Страшное чувство.

— Вы можете его описать — это чувство?

— Вот почему они все умерли, — повторила миссис Мактиг. — В тот вечер в комнате было столько ненависти!

13

Больница «Валгалла» располагалась в тихом уголке округа Албемарль, куда меня в течение года периодически приводили обязательства перед Вирджинским университетом. Проезжая по автостраде, я часто видела угрюмое кирпичное строение на вершине далекого холма, но ни разу не посещала это заведение ни по личным, ни по служебным делам.

Размещавшийся там роскошный отель для богатых и знаменитых обанкротился в годы депрессии, и его приобрели три брата-психиатра, вознамерившиеся основать что-то вроде лечебницы в духе Фрейда, курорта для душевнобольных, куда располагающие средствами семьи могли бы сбывать плоды своих генетических прегрешений, слабоумных стариков и распрограммированных подростков.

Меня совсем не удивило, что Эл Хант еще подростком провел в «Валгалле» несколько месяцев. Неприятным сюрпризом стало явное нежелание лечащего врача обсуждать данный конкретный случай. За профессиональной любезностью доктора Уорнера Мастерсона скрывалась скала секретности, способная противостоять самым напористым дознавателям. Я знала, что он не хочет разговаривать со мной. Он знал, что не может уклониться от разговора.

Оставив машину на усыпанной мелким гравием стоянке для гостей, я вошла в вестибюль с викторианской мебелью, восточными коврами и тяжелыми шторами на резных карнизах. Не успела я понять, к кому здесь обратиться, как за спиной прозвучал мужской голос:

— Доктор Скарпетта?

Я обернулась — передо мной стоял высокий, стройный чернокожий мужчина в синем, европейского покроя костюме. В волосах мелькала благородная седина, скулы и лоб отвечали аристократическим стандартам.

— Уорнер Мастерсон, к вашим услугам. — Он широко улыбнулся и протянул руку.

Лицо его показалось знакомым, и я уже собиралась спросить, не встречались ли мы раньше, но он опередил меня, сообщив, что узнал меня по фотографиям в газетах. Чаще всего такие фотографии появлялись не в самые приятные моменты моей жизни, так что напоминание о них удовольствия мне не доставило.

— Давайте пройдем в мой офис, — любезно предложил он. — Надеюсь, доехали без проблем? Могу предложить вам что-нибудь? Кофе? Содовую?

Мы уже шли по длинному коридору, и я изо всех сил старалась не отставать. Немалая часть человечества даже не догадывается о том, какое неудобство причиняют короткие ноги, а вот мне частенько приходится оказываться в неприятном положении пыхтящего паровозика, затесавшегося в компанию скоростных поездов. В конце коридора доктор Мастерсон наконец оглянулся, подождал меня и, открыв дверь, с улыбкой пропустил в кабинет. Не дожидаясь приглашения, я опустилась в кресло, воспользовавшись паузой, чтобы отдышаться. Мастерсон устроился за столом и принялся набивать табаком дорогую вересковую трубку.

— Не стоит, наверное, и говорить, доктор Скарпетта, — неторопливо, словно обдумывая каждое слово, заговорил он, пододвигая к себе пухлую папку, — как я огорчился, узнав о смерти Эла Ханта.

— Но неожиданностью она для вас не стала?

— В общем-то нет.

— Пока мы разговариваем, я хотела бы просмотреть его досье.

Возникшая пауза едва не вынудила меня напомнить уважаемому психиатру, что я имею законное право доступа ко всем относящимся к делу документам. В последний момент доктор Мастерсон снова улыбнулся и подтолкнул папку в мою сторону.

— Разумеется.

Я открыла ее, стараясь не обращать внимания на проплывающие над головой и обволакивающие меня ароматическим благовонием клубы сизого дыма. Стандартные формуляры, заполняемые при приеме пациентов и по результатам физического осмотра, не таили в себе ничего неожиданного. Утром 10 апреля, одиннадцать лет назад, поступивший в «Валгаллу» Эл Хант пребывал в полном физическом здравии. А вот картина, сложившаяся в результате обследования его психологического состояния, свидетельствовала о другом.

— Поступил в состоянии кататонии? — спросила я.

— Скорее глубокой депрессии. На вопросы не отвечал. Не смог сказать, почему попал сюда. Он вообще ничего не мог сказать. Крайняя эмоциональная истощенность. Мы не смогли даже провести ни тест Стэнфорда-Бине, ни Миннесотский многофакторный личностный опросник, и их пришлось перенести на более поздний срок.

Я обнаружила эти данные, перевернув пару страниц. По тесту интеллектуальных способностей Стэнфорда-Бине Эл Хант набрал 130 баллов. Впрочем, сомнений в его сообразительности у меня не было и раньше. Что же касается Миннесотского теста, то показатели Ханта не отвечали критериям ни шизофрении, ни органического психоза. Согласно заключению доктора Мастерсона, пациент страдал от «шизотипического расстройства личности, проявлявшегося в форме кратковременного реактивного психоза, когда он, закрывшись в ванной, порезал запястье столовым ножом». Нанесенные поверхностные раны были лишь суицидальным жестом, мольбой о помощи, но никак не серьезной попыткой лишить себя жизни. Мать отвезла сына в ближайшую больницу, откуда его отпустили после оказания необходимой помощи. На следующий день Эл Хант поступил в «Валгаллу». В разговоре с врачом приемного отделения миссис Хант призналась, что эпизоду в ванной предшествовал «инцидент» за обедом, когда «ее муж сорвался и накричал на сына».

— Сначала, — продолжал доктор Мастерсон, — Эл держался в стороне от всех, отказывался участвовать в групповых занятиях, сеансах трудотерапии и прочих обязательных для каждого пациента мероприятиях. Лечение антидепрессантами значимого эффекта не давало, и во время сеансов мне стоило немалых трудов выжать из него хотя бы слово.

Поскольку никакого улучшения после первой недели не наступило, доктор Мастерсон решился применить электроконвульсивную терапию, или ЭКТ, что равносильно перезагрузке компьютера в противовес поиску ошибок. Конечным результатом такого метода может стать восстановление проводящих путей нервной системы головного мозга, своего рода повторное вправление, или, выражаясь компьютерным языком, ресинхронизация, дающая надежду на избавление от проблемных моментов психики. Но, как правило, электроконвульсивную терапию стараются не использовать в случае с юными пациентами.

— И что ЭКТ? Вы ее применили? — спросила я, не обнаружив в папке никаких соответствующих записей.

— Нет. Именно тогда, когда я уже решил, что никаких других альтернатив не осталось, случилось маленькое чудо. Произошло оно однажды утром, во время психодрамы.

— Объясните подробнее, как вы проводили психодраму в том конкретном случае, — попросила я, воспользовавшись возникшей паузой, когда Мастерсон раскуривал потухшую трубку.

— Обычно вначале устраивается что-то вроде разминки. В тот раз пациентов построили в ряд и попросили имитировать цветы. Тюльпаны, нарциссы, маргаритки — любые, по собственному выбору. Разумеется, выбор цветка позволял врачу сделать определенные выводы. Эл Хант участвовал в групповом занятии впервые. Описывал круги руками, наклонял голову. — Доктор продемонстрировал движения. На мой взгляд, Мастерсон больше напоминал слона, чем цветок. — Терапевт спросила, какой цветок он показывает, и Эл ответил: «Анютины глазки».[18]

Я промолчала. Мы вызвали из прошлого несчастного, одинокого подростка, и мне было бесконечно жаль его.

— Конечно, сначала мы предположили, что выбор Эла является ответом на отношение к нему отца. — Мастерсон снял очки и тщательно и неторопливо, как делал вообще все, стал протирать стекла носовым платком. — Женственные черты, определенная утонченность, даже хрупкость, несомненно, вызывали насмешки и оскорбления со стороны отца. Однако, как мы вскоре выяснили, дело было не только в этом. — Доктор водрузил очки на переносицу и пристально посмотрел на меня. — Вы знаете о цветовых ассоциациях Эла?

— Немного.

— Анютины глазки — синоним цвета.

— Да. Темно-фиолетового.

— Именно такой цвет получается при смешении синего цвета депрессии и красного цвета ярости, агрессии. Цвет синяков, кровоподтеков, боли. И цвет Эла. Он сказал, что именно такой исходит от его души.

— Очень интенсивный. Цвет страсти.

— Эл Хант и был таким, доктор Скарпетта. Впечатлительным, пылким, глубоким. Вы слышали о том, что он считал себя ясновидящим?

— Кое-что.

— Магическое мышление Эла включало в себя ясновидение, телепатию и многое другое. Особенно отчетливо эти свойства проявлялись в моменты сильного стресса, когда он действительно верил в свою способность читать мысли других людей.

— А на самом деле?

— Эл обладал очень сильной интуицией. — Доктор снова чиркнул зажигалкой. — Должен признать, сделанные им выводы и просто наблюдения часто свидетельствовали о глубокой проницательности, и именно в этом заключалась одна из его проблем. Он ощущал, что думают другие, и чувствовал, а порой как будто знал наперед, как они поступят или что уже сделали. Трудности, как я упомянул в нашем телефонном разговоре, начинались тогда, когда Эл проецировал свои восприятия вовне. Тогда он просто терялся, растворялся в других, возбуждался, впадал в паранойю. Частично потому, что его собственное эго было слишком слабым. Подобно воде, оно принимало форму заполняемого сосуда или, если пользоваться клише, персонифицировало Вселенную.

— Опасная тенденция, — заметила я.

— Да уж. Как-никак, Эла с нами больше нет.

— Итак, по-вашему, он считал себя эмпатом?

— Определенно.

— Но такое заключение представляется несовместимым с диагнозом. Люди, страдающие пограничными расстройствами личности, обычно не питают к окружающим никаких чувств.

— В том-то и особенность магического мышления Эла, доктор Скарпетта. Свою социальную неприспособленность он объяснял непомерной эмпатией к другим. Эл Хант совершенно искренне верил, что чувствует и даже испытывает на себе боль окружающих, знает их мысли. Но фактически он жил в состоянии социальной изоляции.

— В больнице, где он работал санитаром, сотрудники отмечают его тактичность, умение найти подход к больному, — напомнила я.

— И неудивительно, — стоял на своем доктор Мастерсон. — Эл работал санитаром в пункте первой помощи. В стационаре он долго бы не продержался. Эл мог быть очень внимателен, но только при условии, что обстоятельства не вынуждали бы его к сближению с пациентом, к формированию привязанности, установлению отношений.

— Это объясняет, почему он сумел получить степень магистра, но оказался не способен продолжить психиатрическую практику.

— Совершенно верно.

— Как складывались его отношения с отцом?

— Они не сложились. Мистер Хант — человек жесткий, суровый, требовательный и властный. В его понимании воспитание сына состоит в том, чтобы выбить из него все, что понимается как слабость, и выковать настоящего мужчину. Элу просто недоставало эмоциональной прочности, чтобы противостоять постоянному давлению, запугиванию, казарменной муштре, которые, по мнению отца, должны были подготовить его к жизни. Из отцовской «учебки» он периодически перебегал под крыло матери, что тоже не способствовало формированию ясного представления о себе. Вы и без меня знаете, доктор Скарпетта, что многие мужчины-гомосексуалисты выросли в семьях, главы которых разъезжают в пикапах с дробовиком на коленях и наклейками с флагом конфедератов на бампере.

Я подумала о Марино. У него был взрослый сын, о котором лейтенант никогда не рассказывал и который жил где-то на западе.

— Хотите сказать, что Эл был гомосексуалистом?

— Я лишь хочу сказать, что он был слишком неустойчив, что над ним довлело ощущение собственной неадекватности и что в силу этого он не мог устанавливать какие-либо интимные отношения. Что касается гомосексуального опыта, то, насколько мне известно, его у Эла не было. — Мастерсон произнес это с непроницаемым лицом, посасывая трубку и глядя поверх моей головы.

— Что же произошло в тот день на психодраме? Вы упомянули о маленьком чуде. С чем оно связано? С его имитацией анютиных глазок? Или с чем-то еще?

— Разминка, так сказать, приоткрыла дверцу, но чудом — будем называть это так — стал в высшей степени страстный диалог с отцом, роль которого исполнял пустой стул в центре комнаты. На определенной стадии диалога терапевт почувствовал, что происходит, и, сев на стул, стал подавать реплики от лица Ханта-старшего. К тому моменту Эл так увлекся, что находился в состоянии, близком к трансу. Он уже не мог отличить реальное от воображаемого, и в конце концов гнев прорвался.

— В чем это проявилось? Эл повел себя агрессивно?

— Он разрыдался.

— Что говорил его «отец»?

— Ничего особенного. Критиковал, указывал на недостатки, упрекал в отсутствии мужественности. Эл был сверхчувствителен к критике. Отчасти причина его проблем крылась именно в этом. Он считал, что остро чувствует других, тогда как на деле воспринимал только себя.

— У Эла был прикрепленный социальный работник? — спросила я, листая страницы и не находя записей терапевта.

— Конечно.

— Кто? — Похоже, в досье недоставало нескольких страниц.

— Тот самый терапевт, о котором я только что упоминал, — вежливо ответил Мастерсон.

— Тот, что проводил психодраму? — уточнила я.

Доктор кивнул.

— Он еще работает у вас?

— Нет, Джима у нас больше…

— Джима? — перебила я. — Его звали Джим?

Мастерсон принялся выбивать трубку.

— Как его фамилия? Где он сейчас живет?

— К сожалению, Джим Барнс умер. Погиб несколько лет назад в дорожной аварии.

— Когда именно это случилось?

Теперь доктор снова принялся протирать очки.

— Точно не помню, лет восемь-девять назад.

— Можете рассказать подробнее? Где, при каких обстоятельствах?

— Деталей я не помню.

— Очень жаль, — сказала я, сделав вид, что потеряла интерес к Джиму Барнсу.

— Нужно ли понимать так, что вы считаете Эла Ханта подозреваемым в вашем деле?

— Есть два дела. Два убийства.

— Предположим.

— Прежде всего, доктор Мастерсон, считать кого-то подозреваемым или не считать не входит в сферу моей компетенции. Это дело полиции. Я занимаюсь сбором информации об Эле Ханте, чтобы установить, свойственно ли ему суицидальное мышление.

— А разве могут быть в этом какие-то сомнения? В конце концов, Эл Хант повесился, не так ли? Или речь может идти и не о самоубийстве?

— Он был странновато одет, — сухо ответила я. — Рубашка и спущенные брюки. Такое обычно наводит на размышления.

— Вы имеете в виду аутоэротическую асфиксию? — Мастерсон удивленно вскинул брови. — Случайная смерть при мастурбации?

— Я бы хотела исключить такую возможность.

— Понимаю. Семья может оспорить ваше заключение в случае возникновения проблем со страховкой.

— Мы принимаем во внимание все возможные варианты.

— У вас действительно есть сомнения относительно того, что случилось? — Он нахмурился.

— Нет. Эл Хант покончил с собой. Думаю, он спустился в подвал именно для этого, а брюки, скорее всего, сползли, когда он вынул ремень. Эл Хант повесился на собственном ремне.

— Хорошо. Возможно, доктор Скарпетта, я помогу вам прояснить еще один вопрос. Эл никогда не проявлял агрессивных тенденций. Насколько я знаю, вред он причинил только одному человеку — самому себе.

Я поверила ему. Но также уверилась в том, что Мастерсон о многом умалчивает, а забывчивость и неопределенность ответов есть не что иное, как тщательно рассчитанный ход. Джим Барнс — вот о ком я думала. Джим-Джим.

Пора менять тему.

— Долго ли Эл находился у вас?

— По-моему, четыре месяца.

— Вы заключали его в изолятор?

— У нас, в «Валгалле», изолятора как такового нет. Есть камера — у нас ее называют «чулан», — в которой мы содержим психотических пациентов, представляющих опасность для самих себя. Невменяемых преступников «Валгалла» не принимает.

— Эл попадал в эту камеру?

— Такой необходимости не возникало.

— Что ж, спасибо за внимание, — сказала я, поднимаясь. — Вы обяжете меня, если пришлете фотокопию этого досье.

— С удовольствием. — Мастерсон приветливо улыбнулся, но глаз на меня не поднял. — Если что-то понадобится, звоните, не стесняйтесь — я всегда к вашим услугам.

Возвращаясь в вестибюль по длинному пустынному коридору, я думала, не допустила ли ошибку, не расспросив доктора о Фрэнки. И все же инстинкт подсказывал, что пока упоминать это имя не следует. Чулан. Камера для буйных. Эл Хант упомянул о невменяемых преступниках. Что это, плод воображения или ошибка? По словам доктора Мастерсона, изолятора в «Валгалле» нет. Но это не значит, что в чулане не содержался некто по имени Фрэнки. Может быть, потом наступило улучшение и его перевели в другое отделение? Может быть, Фрэнки всего лишь вообразил, что убил свою мать, выдал желаемое за содеянное?

Фрэнки насмерть забил свою мать. Поленом. Кэри Харпера забили насмерть обрезком железной трубы.

В офис я вернулась, когда уже стемнело. Даже уборщицы ушли. Я села за стол и включила компьютер. Экран ожил, а еще через несколько секунд передо мной открылось дело Джима Барнса. Трагический инцидент случился девять лет назад, двадцать первого апреля, в округе Албемарль. Причина смерти — «закрытая черепно-мозговая травма». Содержание алкоголя в крови вдвое превышало допустимый уровень, кроме того, в бардачке нашли нортриплин и амитриптилин. Похоже, у Джима Барнса были проблемы.

В офисе компьютерного анализа, расположенном, к счастью, на одном этаже со мной, нашелся древний аппарат для чтения микрофильмов. Приземистая машина напоминала статуэтку сидящего Будды. Мои навыки обращения с аудиовизуальной техникой оставляли желать лучшего, и все же, порывшись в фильмотеке, я нашла то, что искала, и даже заправила пленку в аппарат. По экрану поползли смазанные, нечеткие строчки текстов. К тому времени, когда очередь дошла до полицейского отчета, написанного от руки, у меня уже болели глаза. Я остановила пленку и подстроила резкость.

В пятницу вечером, около десяти сорока пяти, «БМВ» Барнса 1973 года выпуска мчался на большой скорости по автостраде И-64. В какой-то момент водитель не справился с управлением, проскочил разделительную полосу и вылетел с трассы. Прокрутив пленку, я нашла отчет судмедэксперта. В разделе для заметок некий доктор Браун написал, что в тот день погибшего уволили из больницы «Валгалла», где он занимал должность социального работника. Свидетели показали, что, покидая больницу примерно в пять часов пополудни, Барнс находился в состоянии сильного возбуждения. Он не был женат и умер на тридцать первом году жизни.

Иногда расследование убийства напоминает блуждания по незнакомому городу. Вы вроде бы натыкаетесь на нужную улицу и идете по ней. Если повезет, она, может быть, выведет вас к главному проспекту. Возможно ли, чтобы погибший девять лет назад врач имел отношение к недавним убийствам Берилл Мэдисон и Кэри Харпера? И все же я чувствовала, что нашла нужную ниточку или звено.

Конечно, можно было бы порасспросить сотрудников «Валгаллы», но я ничуть не сомневалась, что доктор Мастерсон уже предупредил всех, кто что-то знал, и приказал помалкивать. На следующее утро, в субботу, я позвонила в Центр Джонса Хопкинса, рассчитывая застать на месте доктора Исмаила. Мне повезло. Доктор подтвердил мои предположения: анализ образцов крови и содержимого желудка показали, что незадолго до смерти Стерлинг Харпер приняла левометорфан, а уровень его присутствия в крови, девять миллиграммов на литр, никак не мог быть следствием случайной ошибки. Мисс Харпер покончила с собой, приняв меры к тому, чтобы в обычных обстоятельствах ее смерть была приписана к естественным причинам.

— Она знала, что обычные токсикологические тесты показывают присутствие только декстрометорфана и не обнаруживают левометорфан?

— Не помню, чтобы мы обсуждали с ней этот вопрос, — сказал доктор. — Но мисс Харпер живо интересовалась деталями лечения и расспрашивала о применяемых препаратах. Не исключено, что дополнительную информацию по данному вопросу она могла получить в нашей медицинской библиотеке. По крайней мере, когда я впервые прописал левометорфан, мисс Харпер подробно расспрашивала меня о механизме его действия. Это было несколько лет назад. Лекарство экспериментальное, и она, что вполне понятно, испытывала некоторое беспокойство…

Доктор Исмаил еще что-то говорил о своей пациентке, но я уже не слушала. Доказать, что мисс Харпер намеренно оставила пузырек из-под сиропа от кашля в камине с расчетом на то, что я найду его там, было невозможно, но у меня сомнений на этот счет уже не оставалось. Она твердо решила уйти из жизни достойно, избежав посмертных упреков, однако при этом не хотела умирать в одиночестве.

Попрощавшись с доктором Исмаилом, я положила трубку, приготовила чашку горячего чая и подошла к окну. День выдался солнечный и тихий. Сэмми, одна из немногих сохранившихся в Ричмонде белок-альбиносов, снова опустошал мою кормушку для птиц. На мгновение наши глаза встретились, и зверек — с обсыпанной шелухой грудкой и выгнутым вопросительным знаком ободранным белым хвостом — замер, продолжая, однако, сосредоточенно двигать челюстями. Мы познакомились прошлой зимой, когда я, очищая от снега стекло, заметила пытающегося перепрыгнуть с ветки на кормушку бельчонка. Деревянная конусообразная крыша обледенела, и маленький охотник постоянно соскальзывал и падал на землю. В конце концов его отчаянные усилия увенчались заслуженным успехом. Потом я частенько приносила Сэмми горсть орехов и в результате так привыкла к нему, что уже беспокоилась, когда он пропадал, и радовалась, когда он возвращался, чтобы в очередной раз разграбить кормушку.

Допив чай, я присела на край стола, вооружилась ручкой и блокнотом, подтянула поближе телефон и набрала номер «Валгаллы».

— Джини Сэмпл, пожалуйста, — сказала я, не представляясь.

— Это пациентка, мэм? — спросила дежурная сестра.

— Нет. Она у вас работает… по крайней мере, работала раньше. Мы с ней давно не виделись.

— Минутку, пожалуйста.

Пауза оказалась недолгой.

— Извините, мэм, но Джини Сэмпл у нас не числится.

Черт! Но как же так? Имя значилось в отчете судмедэксперта, и там же был указан ее телефон. Телефон «Валгаллы». Или доктор Браун ошибся? Прошло десять лет. За десять лет много чего могло измениться. Мисс Сэмпл могла переехать. Или выйти замуж.

— Извините, Сэмпл — ее девичья фамилия.

— А какая у нее фамилия сейчас, вы знаете?

— Мне так неудобно… Конечно…

— Джин Уилсон?

— Э…

— В списке сотрудников есть некая Джин Уилсон, — продолжала дежурная. — Трудотерапевт. Секундочку. — В трубке послышался шелест бумаг. — Да, ее девичья фамилия Сэмпл. Но по уик-эндам она не работает. Будет в понедельник, с восьми утра. Оставите сообщение?

— А вы не могли бы сказать, как с ней связаться?

— Мы не вправе давать такую информацию, мэм. — В голосе дежурной зазвучали нотки подозрительности. — Если вы назовете себя и скажете номер телефона, то я передам миссис Уилсон, чтобы она перезвонила вам.

— Боюсь, к понедельнику меня здесь уже не будет. — Я помолчала секунду и со вздохом сожаления добавила: — Спасибо. Попробую еще раз, когда снова приеду в Ричмонд. А можно ей написать в «Валгаллу»?

— Конечно, мэм.

— Тогда, пожалуйста, продиктуйте ваш адрес.

Она продиктовала.

— А как зовут ее мужа?

Снова пауза.

— Кажется, Скип.

Скип? Скип может быть прозвищем Лесли.

— Мистер Скип или Лесли Уилсон, — пробормотала я, записывая. — Большое вам спасибо.

Справочная служба назвала мне Лесли Уилсона в Шарлотсвилле, Л. П. Уилсона и Л. Т. Уилсона в Ричмонде. Оставалось только найти нужный вариант. Я снова сняла трубку. Мужчина, ответивший на звонок, адресовавшийся Л. Т. Уилсону, сообщил, что Джини куда-то ушла и вернется домой через час.

Я понимала, что отвечать на вопросы, которые задает по телефону незнакомый человек, никто не станет. Джини Уилсон объявит, что должна предварительно посоветоваться с доктором Мастерсоном, и на том моя ниточка оборвется. Гораздо труднее отказать тому, кто вдруг заявится к вам лично, позвонит в дверь, представится главным судмедэкспертом штата да еще предъявит служебный жетон.

В джинсах и красном пуловере Джини Сэмпл-Уилсон выглядела никак не старше тридцати. Бойкая брюнетка с дружелюбным взглядом, рассыпанными по щекам веснушками и завязанными в хвост длинными волосами располагала к общению. В гостиной перед телевизором сидели на ковре два мальчика. Мультфильмы занимали их больше, чем незнакомая гостья.

— Вы давно работаете в «Валгалле»? — спросила я.

Она замялась.

— Мм… почти двенадцать лет.

Я даже вздохнула от облегчения. Джини Уилсон работала в больнице не только девять лет назад, когда уволили Джима Барнса, но даже и тогда, когда там лечился Эл Хант.

Она все еще стояла в проходе. На дорожке были две машины, включая мою. Похоже, муж уехал. Вот и хорошо.

— Я расследую убийства Берилл Мэдисон и Кэри Харпера.

В ее глазах мелькнуло удивление:

— Но что вам нужно от меня? Я никого из них не знала и…

— Можно войти?

— О, конечно. Извините. Пожалуйста.

Мы прошли в маленькую кухню, застеленную линолеумом и уставленную недорогой мебелью с жаропрочным пластиковым покрытием. На стенах висели деревянные шкафчики. Все было безупречно чисто, контейнеры с крупами аккуратно выстроились на холодильнике, полочки заставлены большими стеклянными банками с рисом, макаронами и печеньем. Из крана текла вода. В духовке, судя по запаху, что-то готовилось.

Следуя выбранной тактике, я решила сломить возможное сопротивление откровенностью и прямотой.

— Миссис Уилсон, в качестве подозреваемого по обоим делам проходил Эл Хант, бывший пациентом «Валгаллы» около одиннадцати лет тому назад. Он знал Берилл Мэдисон.

— Эл Хант? — растерянно повторила она.

— Вы его помните?

Джини покачала головой.

— Но вы же работали в «Валгалле» двенадцать лет назад?

— Вообще-то одиннадцать с половиной.

— Как я уже сказала, Эл Хант лечился одиннадцать лет назад.

— Не припоминаю.

— На прошлой неделе он покончил с собой.

Она еще больше растерялась.

— Я разговаривала с ним незадолго до смерти, миссис Уилсон. Его социальный работник погиб в автомобильной аварии девять лет назад. Джим Барнс. Меня интересует он.

Джини насторожилась.

— И вы думаете, что самоубийство как-то связано с Джимом?

Не ответить на этот вопрос я не могла.

— За несколько часов до происшествия Джима Барнса уволили из больницы. Ваша фамилия — ваша девичья фамилия — значится в отчете судмедэксперта, миссис Уилсон.

— Видите ли… — Она запнулась. — Понимаете, у полиции были кое-какие сомнения. Они подозревали самоубийство. Меня расспрашивали. Врач, коронер… Не помню. В общем, звонил какой-то мужчина.

— Доктор Браун?

— Может быть… не знаю.

— Почему он хотел с вами поговорить, миссис Уилсон?

— Ну, наверное, потому, что я одной из последних видела его живым. Он, кажется, приехал в больницу, и Бетти посоветовала ему поговорить со мной.

— Бетти?

— Да, она дежурила в приемной.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали все, что помните об увольнении Джима Барнса.

Джини поднялась, чтобы проверить духовку. Секундной паузы хватило, чтобы успокоиться и собраться. Мне даже показалось, что она рассердилась.

— Доктор Скарпетта, о мертвых не принято отзываться плохо, но Джим был не очень приятным человеком. В «Валгалле» о нем сложилось не самое хорошее мнение, а выгнать его следовало еще раньше.

— Из-за чего сложилось такое мнение?

— Понимаете, пациенты много говорят. И им не всегда стоит верить. Понять, где правда, а где ложь, бывает нелегко. Доктор Мастерсон да и другие врачи часто выслушивали жалобы на Барнса, но доказательств не было, пока очередной инцидент не случился в присутствии свидетеля. Произошло это в то самое утро. После полудня Джима уволили, а вечером он разбился.

— Свидетелем того инцидента, как я понимаю, были вы?

— Да. — Она твердо посмотрела мне в глаза.

— Что же случилось?

— Я шла через вестибюль к доктору Мастерсону, и меня окликнула Бетти. Она дежурила в приемной и… Томми, Клей, а ну-ка потише!

Вопли в гостиной не только не стихли, но стали еще громче. Кто-то с бешеной быстротой переключал каналы, и спор грозил перерасти в драку.

Миссис Уилсон устало поднялась и вышла из кухни. Я услышала приглушенные шлепки — похоже, наказание распределилось поровну, — и вопли прекратились. Впрочем, персонажи мультиков смирением не отличались и, судя по звукам, поливали друг друга из автоматов.

— На чем мы остановились? — спросила хозяйка, вернувшись на кухню.

— Вы сказали, что вас окликнула Бетти, — напомнила я.

— Ах да. Она подозвала меня и сказала, что звонит мать Джима, что звонок междугородный и что ей срочно нужен сын. Почему она звонила, я так и не узнала. Бетти попросила найти Джима. Он был на психодраме, в танцзале. Понимаете, у нас в «Валгалле» есть танцзал, которым мы пользуемся на начальном этапе лечения. Например, в субботу вечером устраиваем вечеринки с танцами. Там и сцена, и площадка для оркестра. Вы, наверное, знаете, что когда-то «Валгалла» была отелем, так вот зал с той поры и остался. В общем, я проскользнула через заднюю дверь и когда увидела, что там происходит, то не поверила своим глазам. — Глаза у Джини Уилсон блестели от негодования, пальцы теребили край скатерти. — Стояла и смотрела. Джим стоял на сцене спиной ко мне и с ним еще пять или шесть пациентов. Они сидели на стульях, повернувшись так, чтобы не видеть, что он делает с одним из них. Это была девочка лет тринадцати. Ее звали Рита. Риту изнасиловал отчим, и она не разговаривала — речевая дисфункция. Джим пытался заставить ее воссоздать эпизод.

— Эпизод с изнасилованием? — уточнила я.

— Чертов ублюдок! Извините. Сколько лет прошло, а как вспомню…

— Понимаю.

— Потом он, конечно, клялся, что ничего такого не делал. Всегда врал, дрянь. Все отрицал. Но я же видела. И отлично поняла, что он делает. Разыгрывал роль отчима, а бедняжка Рита так испугалась, что и шелохнуться не могла. Как будто застыла. Джим наклонился к ней и говорил… В танцзале очень хорошая акустика, и мне все было слышно. Для своих тринадцати лет Рита была очень зрелая, физически развитая девочка. И Джим спрашивал: «Он так это делал, Рита?» Спрашивал и… трогал. Вроде как ласкал. Я незаметно вышла, и он ничего не заметил. А через несколько минут Джима вызвал доктор Мастерсон, и я повторила все в его присутствии.

Так вот почему доктор Мастерсон не пожелал обсуждать со мной Джима Барнса. Вот почему в досье Эла Ханта недоставало нескольких страниц. Если информация о случившемся станет достоянием общественности — пусть даже по прошествии стольких лет, — репутация заведения пострадает очень серьезно.

— Вы подозревали, что Джим Барнс занимался подобным и раньше, не так ли?

— Судя по некоторым жалобам, так оно и было, — кивнула Джини Уилсон.

— Жаловались только женщины?

— Не только.

— То есть жалобы поступали и от пациентов-мужчин?

— Да. По крайней мере, от одного парня. Но тогда его словам никто не поверил. У него были какие-то проблемы сексуального характера, что-то связанное с растлением несовершеннолетних. Для Джима самый подходящий тип жертвы — ну кто поверит такому бедняге?

— Вы не помните, как звали этого пациента?

Джини наморщила лоб.

— Не помню. Сколько времени прошло. — Она потерла виски. — Фрэнк… Фрэнки. Да, точно. Некоторые из пациентов звали его Фрэнки. А вот фамилию не помню.

— Сколько лет ему было? — стараясь не выдавать волнения, спросила я.

— М-м… Лет семнадцать… восемнадцать.

— Что вы помните о Фрэнки? Это важно. Очень важно.

Зазвонил таймер. Миссис Уилсон отодвинула стул, подошла к плите и вынула из духовки пирог. Потом заглянула в гостиную, где вроде бы воцарился мир, и вернулась к столу.

— Припоминаю, что после приема его почти сразу отправили в чулан. Потом перевели на второй этаж, в мужское отделение. Я занималась с ним трудотерапией. — Она задумалась, поглаживая пальцем подбородок. — Он был очень старательный. Мы делали кожаные ремни, еще кое-что. Ему нравилось вязать, плести, а это, согласитесь, довольно необычно. Большинство мужчин-пациентов отказываются от такой работы, им больше по душе делать пепельницы или заниматься кожей. Фрэнки был очень креативен, и у него неплохо получалось. А еще выделялся своей прилежностью и аккуратностью. Всегда приводил в порядок рабочее место, подбирал мусор с пола. Терпеть не мог, когда что-то было не на месте, а уж грязь просто не выносил. — Она замолчала и посмотрела на меня.

— Когда он пожаловался на Джима Барнса?

— Вскоре после того, как я начала работать в «Валгалле». — Джини нахмурилась. — По-моему, Фрэнки провел у нас чуть больше месяца, когда поступила первая жалоба. Он рассказал кому-то из пациентов, а уже тот передал доктору Мастерсону.

— А имени этого пациента вы не помните? Того, которому пожаловался Фрэнки?

Она покачала головой:

— Нет.

— Может быть, Эл Хант? Вы сказали, что работали в «Валгалле» еще недолго. Хант был там одиннадцать лет назад, провел у вас весну и лето.

— Эла Ханта я не помню.

— Они с Фрэнки были примерно одного возраста, — добавила я.

— Хм… интересно… — Джини вдруг просияла. — Фрэнки сдружился с одним пареньком. Точно. Такой светленький, тихий, очень застенчивый. Но имени я не помню.

— У Эла Ханта были светлые волосы.

Молчание.

— И он был тихий и застенчивый, — не выдержала я.

— Господи… — пробормотала Джини. — Так это он и был! И вы говорите, он покончил с собой на прошлой неделе?

— Да.

— Он рассказывал вам о Джиме?

— Эл Хант упомянул какого-то Джим-Джима.

— Джим-Джим, — повторила она. — Нет, не помню…

— Расскажите еще о Фрэнки. Что с ним было потом?

— Он провел у нас два или три месяца.

— И вернулся домой?

— Вроде бы да. Кажется, он жил с отцом. А мать… По-моему, мать бросила его, когда он был еще маленький. Что-то в этом роде. Что-то печальное. Но ведь это же можно сказать едва ли не о каждом из пациентов «Валгаллы». — Она вздохнула. — Сколько времени прошло. Я уже и не думала… Фрэнки… Интересно, что с ним теперь.

— А вы ничего не слышали?

— Абсолютно ничего. — Джини смотрела на меня, и я вдруг поняла — что-то к ней возвращается. В глубине ее глаз как будто собирались облачка страха. — Двое убиты. Вы же не думаете, что Фрэнки…

Я промолчала.

— Я не замечала в нем агрессивности. Скорее наоборот. Он был спокойный и даже мягкий.

Джини ждала. Я молчала.

— То есть… это я его таким знала. Он всегда смотрел на меня, делал все, что я говорила.

— Вы ему нравились.

— Он даже связал для меня шарф. Я только сейчас вспомнила. Красно-бело-голубой. Совсем из головы вылетело. Интересно, куда я его… — Она тряхнула головой. — Кажется, отдала ребятам из Армии спасения. Фрэнки… да, наверное, он и впрямь в меня влюбился. — Джини рассмеялась. Немного нервно.

— Миссис Уилсон, как выглядел Фрэнки?

— Высокий, худощавый, с темными волосами. — Она на секунду закрыла глаза. — Довольно незаметный. И не сказать, что привлекательный. Наверное, я бы лучше его запомнила, будь он красавчиком или уродом. А так… ничего особенного.

— В досье хранятся фотографии пациентов?

— Нет.

Она помолчала, потом с удивлением взглянула на меня и неуверенно произнесла:

— Он заикался. Да, точно, заикался.

— Извините?

— Иногда Фрэнки заикался. Когда сильно волновался или нервничал.

Джим-Джим.

Именно это и имел в виду Эл Хант. Рассказывая Элу о том, что сделал или пытался сделать Джим Барнс, Фрэнки волновался. И следовательно, заикался. Потом он заикался каждый раз, когда говорил с Хантом о Джиме Барнсе. Джим-Джим!

Попрощавшись с Джини Уилсон, я вышла на улицу и свернула к первому попавшемуся на глаза телефону. И надо же — чертов Марино отправился в боулинг-клуб!

14

Понедельник накатил приливом низких серых туч, окутавших подножие Голубого хребта и скрывших из глаз «Валгаллу». Ветер бил в лицо, и когда мы наконец припарковались на стоянке, в ветровое стекло уже постукивали мелкие, похожие на крупу снежинки.

— Черт! — жалобно пробормотал Марино. — Вот только этого нам и недоставало для полного счастья.

— То ли еще будет, — заверила я лейтенанта, отворачиваясь от впивающихся в щеку ледяных колючек, и, наклонив голову, поспешила к главному входу. Марино молча последовал за мной.

Доктор Мастерсон дожидался нас в вестибюле с принужденной улыбкой на каменном лице. Обменявшись рукопожатием, мужчины враждебно, как два кота, посмотрели друг на друга. Я даже не попыталась ослабить возникшее напряжение. Доктор вел игру, от которой меня уже тошнило. Он располагал необходимой информацией, и мы приехали, чтобы получить ее, какой бы неприятной для больницы она ни была. От доктора Мастерсона зависело одно: поделится он с ней добровольно, признав неизбежное, или выложит под давлением, по постановлению суда. Выбор оставался за ним. Не тратя время на любезности, мы прошли в офис. На этот раз доктор плотно закрыл дверь.

— Итак, чем могу помочь теперь? — спросил он, едва опустившись на стул.

— Нам нужна информация, — ответила я.

— Разумеется. Но, доктор Скарпетта, — продолжал Мастерсон, обращаясь исключительно ко мне и как будто не замечая Марино, — вы ведь ознакомились с досье Эла Ханта, а я рассказал все, что помню…

Марино поднял руку.

— Неужели все? — Он достал сигареты. — Что ж, если у вас так плохо с памятью, мы ее освежим. И сегодня нас интересует не только Эл Хант.

— Не понимаю.

— Нас интересует его приятель.

— Какой еще приятель? — Доктор холодно взглянул на лейтенанта.

— Имя Фрэнки вам что-нибудь говорит?

Мастерсон принялся протирать очки; похоже, этим приемом он пользовался чаще всего, надеясь протянуть время.

— В одно время с Элом Хантом у вас был еще один пациент, паренек по имени Фрэнки, — добавил Марино.

— Боюсь…

— А вы не бойтесь, док. Просто скажите, кто такой Фрэнки.

— В «Валгалле» одновременно пребывает до трехсот пациентов, лейтенант. И вряд ли справедливо требовать, чтобы я знал по имени каждого, особенно тех, кто находился здесь несколько недель или даже меньше.

— Хотите сказать, что Фрэнки пробыл у вас недолго?

Мастерсон потянулся за трубкой. Он понял, что допустил промашку, и злился на себя.

— Ничего подобного, лейтенант. Вы неверно истолковали мои слова. — Трубка была его второй уловкой, позволявшей выиграть драгоценные секунды. — Но, возможно, я и смогу его вспомнить, если… Что еще вам известно о нем, кроме того, что он «приятель Эла Ханта»? Мне нужны дополнительные данные.

Я поняла, что пора вмешаться.

— Очевидно, находясь в вашем заведении, Эл Хант подружился с кем-то по имени Фрэнки. Эл сам упомянул о нем в разговоре со мной. У нас есть основания полагать, что по прибытии сюда этот пациент провел какое-то время в чулане, а затем был переведен на другой этаж, где и познакомился с Хантом. Мы также располагаем описанием Фрэнки — высокий, худощавый, с темными волосами. Любил вязать. Согласитесь, такое увлечение среди мужчин-пациентов встречается весьма редко.

— Все это вам рассказал Эл Хант? — бесстрастно спросил Мастерсон.

— Фрэнки также отличался исключительной аккуратностью, — добавила я, избегая ответа на вопрос.

— Сомневаюсь, что увлечение пациента вязанием могло привлечь к нему мое внимание, — заметил доктор, раскуривая трубку.

— И еще, — продолжала я, с трудом сохраняя терпение, — он заикался, когда сильно нервничал.

— Гм. Одна из наиболее распространенных причин заикания — спазматическая дисфония. Если так, соответствующая запись должна быть в различительном диагнозе. Это уже кое-что… для начала.

— Для начала перестаньте нести чушь, — буркнул Марино.

— Послушайте, лейтенант, — снисходительно улыбнулся Мастерсон, — мне совершенно непонятна ваша враждебность.

— Да уж, конечно, непонятна. Но это поправимо. Мне ничего не стоит получить ордер, и тогда вам придется отвечать уже за соучастие в убийстве. И разговаривать мы будем не здесь, а в полиции. Вам больше по вкусу такой вариант?

— Знаете, я не намерен больше выслушивать ваши оскорбления, — с невозмутимым спокойствием ответил доктор. — И ваши угрозы, лейтенант, меня не пугают.

— А я не терплю, когда меня пытаются водить за нос, — отрезал Марино.

— Кто такой Фрэнки? — спросила я, понимая, что разговор заходит в тупик.

Мастерсон повернулся ко мне.

— Повторяю, я не могу ответить на ваш вопрос вот так, с ходу. Но если соблаговолите подождать, попробую найти что-нибудь в компьютере.

— Спасибо. Мы подождем здесь.

Он поднялся и вышел из офиса.

— Кусок дерьма, — проворчал лейтенант с явным расчетом на то, чтобы его услышала не только я.

— Перестань.

— Подумай сама, док. Молодых тут можно по пальцам пересчитать. Бьюсь об заклад, что процентов семьдесят пять здешних пациентов — старики, которым перевалило за шестьдесят. А раз так, то молодежь и запоминается лучше, согласна? Этот хмырь прекрасно знает, кто такой Фрэнки. Знает даже, какой у него был размер тапочек.

— Возможно.

— Никаких «возможно», док. Говорю тебе, твой приятель просто водит нас за нос.

— И будет водить, пока ты не угомонишься и не перестанешь пререкаться по пустякам.

— Вот же дерьмо! — Марино поднялся, подошел к окну и раздвинул шторы. День обещал быть таким же серым и ненастным, как и утро. — Терпеть не могу, когда мне врут. Попомни мои слова, док, если придется, я ему задницу прищемлю. Знаешь, я этих психиатров на дух не переношу. Подсунь им на лечение Джека Потрошителя, они и бровью не поведут. Будут врать, выворачиваться, вилять, уложат мерзавца в постельку и станут кормить с ложечки куриным супчиком, как будто он какой-нибудь Мистер Американский Яблочный Пирог. — Лейтенант помолчал, потом непонятно к чему добавил: — Ладно, хоть снег перестал.

Я подождала, пока он вернется на место.

— Думаю, насчет соучастия в убийстве ты перегнул палку.

— Зато подействовало, верно?

— Не загоняй его в угол. Дай шанс.

Марино угрюмо уставился в зашторенное окно.

— Надеюсь, Мастерсон уже понял, что сотрудничать с нами в его же интересах, — добавила я.

— Но играть с ним в кошки-мышки не в моих интересах. Пока мы тут кресла протираем, этот псих Фрэнки разгуливает по городу и вынашивает свои грязные планы. А может, и придумал уже что-то, и часики уже тикают.

Я невольно представила свой дом в тихом квартале, покачивающийся на дверной ручке медальон Кэри Харпера и вкрадчивый голос из автоответчика: «У тебя такие чудесные светлые волосы. Натуральные или ты их осветляешь?» Странно. Какое значение имеет для него цвет волос? В чем смысл этого вопроса?

Я вздохнула.

— Если Фрэнки действительно тот, кого мы ищем, то никакой связи между убийствами и Спарачино может и не быть.

— Посмотрим, — бросил Марино, закуривая вторую сигарету и сверля недовольным взглядом дверь.

— Что значит «посмотрим»? Хочешь сказать…

— Знаешь, док, я и сам порой удивляюсь, как одно влечет за собой другое, — загадочно заметил он.

— Что? Что «одно» и что «другое»? Ты можешь выражаться яснее?

Лейтенант посмотрел на часы:

— Черт, где его только носит! Может, уже свалил на ланч?

— Будем надеяться, что мистер Мастерсон ищет информацию на нашего Фрэнки.

— Да уж, на него надейся…

— Так что ты имел в виду? Как одно ведет за собой другое? — снова спросила я. — Объясни толком.

— Скажем так, у меня предчувствие. Что-то говорит мне, что, если бы не та дурацкая рукопись Берилл, все трое были бы живы. Да и Хант, скорее всего, тоже.

— Не знаю. Не уверена.

— Конечно, не уверена. Ты же такая, черт возьми, объективная. А вот я уверен. — Он повернулся ко мне. Потер усталые, покрасневшие глаза. — Есть у меня такое чувство, понимаешь? И оно подсказывает, что между Спарачино и книгой существует связь. Она существует между убийцей и Берилл. А потом одно потянуло за собой другое. После Берилл наш псих мочит Харпера. Мисс Харпер принимает лошадиную дозу пилюль, потому что у нее уже нет сил слоняться по пустому особняку, зная, что рак грызет ее изнутри. И наконец, Хант спускается в чертов подвал со спущенными подштанниками и вешается на ремне.

Странное оранжевое волокно с необычным сечением, рукопись Берилл, Спарачино, Джеб Прайс, сынок сенатора Партина, миссис Мактиг, Марк… Все они были частями, связками, членами некоего пазла, сложить который мне никак не удавалось. Все они необъяснимым образом сходились к тому, кого звали Фрэнки.

Марино был прав. Одно ведет к другому. Убийство никогда не возникает из ничего. Зло не рождается из вакуума. Так просто не бывает.

— Есть предположения, что это может быть за связь?

— В том-то и дело, что ни черта у меня нет.

Марино зевнул, и в этот момент Мастерсон вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Я с удовлетворением отметила, что вернулся он не с пустыми руками, а со стопкой папок.

— Прежде всего, — заговорил доктор, не глядя на нас, — я не нашел ни одного пациента, которого звали бы Фрэнки. Полагаю, это было его прозвище. Далее. Я просмотрел списки, исходя из предоставленных вами параметров времени, возраста и пола, и отобрал шесть белых мужчин, исключая Эла Ханта, проходивших лечение в «Валгалле» в указанный вами временной отрезок. Возраст — от тринадцати до двадцати четырех.

— Давайте сделаем так, док, — почти миролюбиво предложил Марино, — мы полистаем бумажки, а вы пока покурите.

— Исходя из требований конфиденциальности, лейтенант, предпочитаю иной вариант. Я даю краткую характеристику каждого, и если кто-то вызовет у вас интерес, мы рассмотрим его более детально. Устраивает?

— Устраивает, — поспешно согласилась я, бросив предостерегающий взгляд на Марино.

— Тогда начнем. — Доктор открыл верхнюю папку. — Девятнадцать лет. Из Хайленд-парка, штат Иллинойс. Поступил в декабре тысяча девятьсот семьдесят восьмого. Злоупотребление наркотиками, особенно героином. — Он перевернул страницу. — Рост — пять футов восемь дюймов. Вес — сто семьдесят фунтов. Глаза карие. Волосы русые. Курс лечения — три месяца.

— Эл Хант поступил только в апреле следующего года, — напомнила я. — Так что встретиться здесь они не могли.

— Да, вы правы, доктор Скарпетта. Эту деталь я упустил. Итак, вычеркиваем. — Мастерсон отложил папку на край стола, а я снова посмотрела на Марино — лейтенант сидел набычившись и, казалось, был готов взорваться.

Доктор открыл вторую папку и пробежал глазами по строчкам.

— Кто у нас здесь? Так, четырнадцать лет, блондин, голубые глаза, пять футов и три дюйма, сто пятьдесят фунтов. Принят в феврале тысяча девятьсот семьдесят девятого, выписан через шесть месяцев. Расстройство социального поведения, фрагментарные галлюцинации… Диагноз — шизофрения спонтанного или гебефренического типа.

— Может, объясните, что это еще за хрень? — встрял Марино.

— Заболевание проявляется в алогичности поведения, эксцентричных поступках, крайней социальной самоизоляции и других странностях в поведении. Например… — Мастерсон заглянул на другую страницу, — он уходит утром из дома, чтобы поехать на автобусе в школу. Но там не появляется. Позднее его находят сидящим под деревом с блокнотом, заполненным непонятными, бессодержательными рисунками.

— Ага. А теперь он знаменитый художник и живет в Нью-Йорке, — съязвил Марино. — Как его зовут? Фрэнк? Франклин? Или что?

— Нет. Его имя начинается совсем с другой буквы.

— Ладно. Кто там дальше?

— Дальше… Двадцать два года. Из Делавэра. Рыжие волосы, светлые глаза… м-м, пять футов десять дюймов. Вес — сто пятьдесят. Поступил в марте тысяча девятьсот семьдесят девятого, выписали в июне. Согласно поставленному диагнозу, страдал органическим психозом, осложненным бредовым расстройством. Сопутствующие факторы… височная эпилепсия… злоупотребление марихуаной. Осложнения… дисфорическая депрессия и попытки кастрировать себя как реакция на бред.

— Дисфорическая? Это как понимать? — поинтересовался Марино.

— Беспокойство, волнение, угнетенное состояние.

— Это до или после того, как парень попытался сменить баритон на сопрано?

Доктор Мастерсон недовольно поморщился. Меня реплики Марино тоже начали понемногу раздражать.

— Следующий, — буркнул лейтенант тоном сержанта, которому подсунули для воспитания пару маменькиных сынков.

— Четвертый. Восемнадцать лет. Волосы черные, глаза карие. Пять футов девять дюймов. Сто сорок два фунта. Поступил в мае тысяча девятьсот семьдесят девятого. Диагноз — шизофрения параноидного типа. — Доктор перевернул страницу и протянул руку за трубкой. — Несфокусированная злость. Беспокойство. Неуверенность в гендерной идентичности. Страх, что его могут принять за гомосексуалиста. Симптомы психоза появились, очевидно, после того, как в мужском туалете к нему обратился гомосексуалист…

— Притормозите-ка здесь, док. — Марино на мгновение опередил меня. — С этим надо разобраться поподробнее. Сколько он пробыл в «Валгалле»?

Мастерсон чиркнул зажигалкой. Попыхтел, раскуривая трубку. Перелистал страницы.

— Десять недель.

— То есть он вполне мог состыковаться с Элом Хантом?

— Совершенно верно.

— Значит, к парню подошли в туалете и он растерял свои шарики? Что дальше? Какой там психоз?

Доктор нацепил очки.

— Эпизод спровоцировал бредовое восприятие. Он решил, что Бог разговаривает с ним, отдает ему приказы.

— Какие приказы? — Марино подался вперед.

— Здесь не указано. Ничего специфического. Говорится только, что пациент странно выражался.

— И у него параноидная шизофрения?

— Да.

— Давайте уточним. Какие еще симптомы?

— Симптомы ясно выражены, соответствуют классическому описанию. Утрата ассоциативных связей, бред, галлюцинации. Возможны бредовая ревность, крайняя обостренность межличностных отношений, конфликтность, в некоторых случаях стремление к насилию.

— Откуда он прибыл? — спросила я.

— Из Мэриленда.

— Черт! — проворчал Марино. — Жил с родителями?

— С отцом.

— Вы уверены, что речь идет о параноидной, а не о недифференцированной шизофрении? — спросила я.

Различие имело большое значение. Для шизофреников недифференцированного типа часто характерно в высшей степени дезорганизованное поведение. Обычно они просто не способны спланировать преступление и избежать последующего ареста. Тот же, кого мы искали, не только совершил два преднамеренных убийства, но и успешно скрылся от правосудия.

— Совершенно уверен, — твердо ответил Мастерсон и, немного помолчав, добавил: — Занятно. Имя пациента — Фрэнк. — Он протянул нам папку. — Посмотрите.

Фрэнк Итан Эймс. Фрэнк И., то есть Фрэнки, покинул «Валгаллу» в июле 1979-го и вскоре, как явствовало из сделанной тогда же доктором Мастерсоном пометки, убежал из своего дома в Мэриленде.

— Откуда вы узнали, что он сбежал из дома? — спросил Марино, отрывая взгляд от документа. — Как узнали, что с ним случилось потом, после выписки?

— Мне позвонил его отец. Он был очень расстроен.

— И что дальше?

— Дальше? Ничего. Видите ли, лейтенант, Фрэнк достиг полного совершеннолетия и мог поступать как ему угодно.

— Вы не помните, здесь кто-нибудь называет его Фрэнки? — спросила я.

Мастерсон покачал головой.

— А Джим Барнс? Он был его социальным работником?

— Да, — нехотя признал доктор.

— Между ними случались конфликты? Я имею в виду Фрэнка Эймса и Джима Барнса.

— Возможно, — неуверенно произнес Мастерсон.

— Какого рода?

— Предположительно сексуального характера. Ради бога, доктор Скарпетта, вы же видите, что я пытаюсь помочь. Возможно, вы примете во внимание всю деликатность ситуации.

— Деликатность? Конечно, док. Примем, — ответил Марино. — Пресс-релиз выпускать точно не станем.

— Итак, Фрэнк знал Эла Ханта, — подытожила я и вопросительно посмотрела на доктора Мастерсона, ожидая продолжения.

Отступать было поздно, и психиатр сдержанно кивнул. Держался он уже не самоуверенно, как вначале, а напряженно.

— Да. Именно Эл Хант и выступил тогда с обвинениями.

— Бинго, — пробормотал под нос Марино.

— Что вы имеете в виду? С какими обвинениями?

— Я имею в виду, что Эл Хант пожаловался на одного из наших работников. — Понимая уязвимость своей позиции, Мастерсон заговорил по-другому: — Мы попытались расспросить Фрэнка, но он наотрез отказался отвечать на наши вопросы. Такой сердитый и совершенно закрытый молодой человек. Принимать какие-либо меры на основании одного лишь заявления Ханта, без сотрудничества со стороны Эймса, я не мог.

Мы с Марино молчали. Мастерсон окончательно разнервничался.

— Извините, но помочь вам в поисках Фрэнка не в моих силах. Больше мне ничего о нем не известно. В последний раз я слышал о нем лет семь или восемь назад, и опять-таки от его отца.

— Что послужило причиной разговора? — осведомилась я.

— Мистер Эймс сам позвонил мне.

— Зачем?

— Хотел узнать, не располагаю ли я какими-либо сведениями о Фрэнке.

— И что вы ему сказали?

— То же, что и вам. К сожалению, я ничем не мог ему помочь.

— Почему мистер Эймс связался с вами? Что послужило причиной звонка? — Я замерла в ожидании ответа, зная, что от него зависит едва ли не все.

— Он хотел разыскать сына и надеялся, что я подскажу, где его искать. Умерла его мать. То есть мать Фрэнка.

— Где она умерла и что случилось?

— Во Фрипорте, штат Мэн. При невыясненных обстоятельствах.

— Она умерла своей смертью?

— Нет. — Доктор Мастерсон отвел глаза. — Повторяю, я не знаю деталей.

Детали мы узнали довольно быстро. Марино позвонил в управление полиции Фрипорта и получил ответ. Миссис Уилма Эймс умерла 15 января 1983 года после того, как подверглась жестокому избиению со стороны «грабителя», проникшего в дом, пока она ходила по магазинам. Ей было сорок два года, и она красилась под блондинку. Убийство осталось нераскрытым.

Ни у меня, ни у Марино сомнений относительно личности «грабителя» не оставалось.

— Так, может, Хант действительно был ясновидящим, а? Он ведь еще тогда знал, что Фрэнк собирается убить мать, а случилось это намного позже. Через несколько лет после того, как они вышли из психушки.

Мы сидели за столом на кухне, рассеянно наблюдая за ухищрениями подбирающегося к кормушке Сэмми. Марино подвез меня до дома, а я пригласила его на кофе.

— Ты уверен, что Фрэнки в последние годы не работал у Ханта на автомойке?

— Я просмотрел их документы, и никакой Фрэнк или Фрэнки Эймс мне не попадался.

— Имя он мог изменить.

— Скорее всего, он так и сделал после того, как пришиб свою старушку. Наверняка сообразил, что полиция будет его искать. — Марино отхлебнул кофе. — Плохо то, что у нас нет более свежего описания, а заведения вроде «Мастеруош» — это проходной двор. Одни уходят, другие приходят, и подолгу там никто не задерживается. Кто месяц отработает, кто неделю, а некоторых и на пару дней не хватает. Представляешь, сколько парней подходят под описание «высокий, худощавый и темноволосый»? Список фамилий у меня есть. Проверяем…

Казалось бы, мы подошли очень близко к разгадке, но конца еще не было видно.

— Волокна указывают на автомойку, — заговорила я. — Хант работал на мойке, куда заезжала Берилл, и, вполне вероятно, знал убийцу. Понимаешь, к чему я веду? Эл Хант знал, что Фрэнки убил свою мать, потому что они встречались после «Валгаллы». Вероятнее всего, Фрэнки работал у Ханта. Может быть, относительно недавно. Там же, на мойке, он в первый раз и увидел Берилл.

Марино устало вздохнул.

— На мойке тридцать шесть человек. Все черные, док, за исключением одиннадцати. Из одиннадцати белых шестеро — женщины. Сколько остается? Пять. Троим из них нет и двадцати, а значит, когда Фрэнки отдыхал в «Валгалле», им было лет по восемь или девять. Не складывается. Двое других тоже не подходят. По разным причинам.

— По каким причинам?

— Во-первых, их приняли на работу в последние две недели, когда Берилл там и не появлялась. Во-вторых, физические параметры совсем другие. Один парень рыжий, второй коротышка, как ты.

— Большое спасибо.

— Я продолжаю проверку. — Он отвернулся от окна — Сэмми уже забрался в кормушку — и посмотрел на меня. — А ты, док?

— Что я?

— В твоем офисе еще помнят, что ты там работаешь?

Вопрос показался мне довольно странным.

— Не беспокойся, все под контролем.

— В этом-то я и не уверен.

— Зато я уверена.

Но Марино не собирался сдаваться.

— По-моему, док, тебе пора возвращаться.

— Не раньше чем через пару дней, — твердо ответила я. — Нужно найти рукопись Берилл. Об этом меня попросил Этридж. А в рукописи может отыскаться и ключ ко всей этой истории.

— Ладно. Ты только не забывай мои правила. — Он отодвинул стол и поднялся.

— Я очень осторожна.

— И от него ничего?

— Ничего. Ни звонков. Ни сообщений. Никаких сигналов.

— Ладно. Имей в виду, что он и Берилл звонил не каждый день.

Это я помнила и без Марино. Слушать очередную лекцию не хотелось.

— Если позвонит, я просто скажу: «Привет, Фрэнки. В чем дело?»

— Эй, док, это не шутки. — Он остановился в прихожей и обернулся. — Ты ведь пошутила, правда?

— Конечно. — Я улыбнулась и похлопала его по спине.

— Серьезно, док. Ничего такого. Услышишь его на автоответчике — не поднимай трубку.

Я открыла дверь, и Марино, сделав шаг, замер от ужаса.

— Вот же, мать твою!.. — Он соскочил с крыльца и, вертя как сумасшедший головой, зачем-то потянулся за револьвером.

На моей дорожке, раздуваемый зимним ветром, полыхал пожар.

На фоне черной, беззвездной ночи новенький «форд» Марино напоминал адский костер — огонь метался в бешеном танце, вытягивая оранжевые языки к серебряному полумесяцу. Придя в себя, я схватила лейтенанта за рукав и втащила в дом. Вдалеке взвыла сирена, и в ту же секунду грохнул взрыв — взорвался бензобак. Огненный шар рванулся в небо, осветив окна гостиной и разбросав искры, от которых вспыхнули деревца кизила на краю двора.

— Бог ты мой! — вскрикнула я, и в этот момент в доме погас свет.

Мечась в темноте как обезумевший бык, Марино тыкал пальцем в кнопки рации и клял все на свете:

— Гребаный подонок! Гребаный подонок!

Я отослала Марино после того, как обгорелые останки его новенькой машины увезли на платформе присланного грузовика. Лейтенант хотел остаться на ночь, но я возражала, указывая на то, что о моей безопасности позаботятся полицейские патрули. Он требовал, чтобы я отправилась в отель, я стояла на своем. Каждому из нас было чем заняться. Мой двор превратился в черное болото из золы, над которым висела зловонная туманная дымка. Столбик с почтовым ящиком походил на сгоревшую спичку, с полдюжины кизиловых деревьев погибли безвозвратно. Но самое главное, мне нужно было остаться одной.

Уже за полночь, когда я разделась при свете свечи, зазвонил телефон. Голос Фрэнки растекался по комнате подобно смрадным, ядовитым испарениям, отравляя самый воздух, которым я дышала, оскверняя мое единственное убежище.

Сидя на краю кровати, я тупо смотрела на помигивающий глазок автоответчика. Желчь подступила к горлу. Сердце глухо колотилось о ребра. Огонек погас.

— …надо было остаться и посмотреть. Как получилось, Кей? Впечатляюще? Разве не замечательно? Мне не нравится, Кей, когда у тебя дома другие мужчины. Теперь ты это знаешь, да? Теперь знаешь…

Автоответчик остановился, и глазок снова замигал. В колеблющемся пламени свечи молча подрагивали тени на стене. Я закрыла глаза и сделала несколько медленных, глубоких вдохов. Как же такое могло случиться? Неужели все происходит со мной?

Я знала, что нужно делать. То же, что сделала Берилл Мэдисон, испытавшая такой же страх при виде выцарапанного на дверце машины сердечка. Дрожащими руками я выдвинула ящик прикроватного столика и достала справочник. Заказала билет. Выдержала паузу. И набрала номер Бентона Уэсли.

Если он и спал, то проснулся мгновенно.

— Не советую, Кей. Нет и нет. Ни при каких обстоятельствах. Послушай меня, Кей…

— У меня нет выбора, Бентон. Я просто хочу, чтобы кто-то знал, где я. Если хочешь, можешь сообщить Марино. Только не вмешивайся, ладно? Пожалуйста. Рукопись…

— Кей, подожди…

— Мне надо ее найти. А где искать, я, кажется, знаю.

— Кей, остановись! Мы должны все обсудить. Ты сейчас не в том состоянии…

— Послушай, — перебила его я. — Что ты мне предлагаешь? Сидеть дома и ждать, пока этот ублюдок постучит в дверь или взорвет мою машину? Если я здесь останусь, мне не жить. Неужели ты еще этого не понял?

— Твой дом на сигнализации. У тебя есть оружие. И машину он взорвать не сможет, если в ней кто-то сидит. Мне звонил Марино. Рассказал, что случилось. Картина уже почти ясна. Кто-то смочил бензином тряпку и засунул в бензобак. Обнаружены следы. Он открыл…

— Господи, Бентон, да ты меня не слушаешь!

— Кей!

Я положила трубку и не стала отвечать, когда он перезвонил. Молча выслушала протесты, обещания, предупреждения. Перед глазами стояла жуткая картина: пылающая машина, разлетающиеся искры, грозный рев огня и тугие струи воды, бьющие из змеящихся по улице шлангов. Но не это подтолкнуло меня к принятию решения, а крохотное обуглившееся тельце в конце дорожки. Бензобак, должно быть, взорвался в тот самый момент, когда напуганный огнем Сэмми удирал по проводу. В какой-то момент его лапки одновременно коснулись заземления и линии. Двадцать тысяч вольт прошли через бельчонка, превратив его в головешку и выбив предохранитель.

Когда я нашла Сэмми, во мне что-то сломалось. Я положила его в коробку из-под обуви и закопала в саду, понимая, что утром просто не перенесу этого ужаса.

Сборы продолжались недолго. Свет еще не дали, и я спустилась по полутемной лестнице. Выпила бренди. Закурила. Повторила. Я сидела у бара, положив перед собой «рюгер», и ждала. За окном ветер раскачивал фонари. О сне не стоило и мечтать. В конце концов дрожь в руках унялась, шум в ушах стих. Я схватила чемодан, выскочила за дверь, заперла замок и, стараясь не обращать внимания на разгромленный двор, метнулась к машине. На пустынной улице мне не встретилось ни одной из обещанных патрульных машин. Приехав около пяти в аэропорт, я прошла в дамскую комнату, достала из сумочки револьвер, разрядила его и положила в дорожный чемодан.

15

Ровно в полдень я спустилась по трапу на прогретый солнцем бетон международного аэропорта Майами и, пройдя в главный вестибюль, села у столика, наполовину скрытого пальмами. Положила купленную по пути местную газету, поставила чашку с кофе; оглянувшись, сняла теплый шерстяной блейзер и закатала рукава. Блузка уже промокла от пота, капельки которого еще катились по спине. Глаза болели от недосыпания, голова раскалывалась, а заметка на первой странице «Геральд» ничуть не улучшила настроения. На снимке в левом нижнем углу пожарные поливали из шлангов полыхающую машину. Сцену впечатляюще дополнили горящие деревья, струи воды и клубящийся дым. Подпись внизу гласила:

ВЗРЫВ ПОЛИЦЕЙСКОЙ МАШИНЫ

Ричмондские пожарные тушат охваченную огнем машину детектива из отдела убийств на одной из тихих улочек города. В момент взрыва в автомобиле «форд ЛДТ» никого не было. Пострадавших нет. Предполагается поджог.

Слава богу, репортерам хватило ума не упомянуть фамилию владельца дома, рядом с которым стояла машина. Тем не менее я понимала, что мама, увидев фотографию, начнет волноваться и постарается связаться со мной. Я даже знала, что она скажет: «Уж лучше бы ты вернулась домой, Кей. Ричмонд совершенно ужасный город. Тем более что у нас построили новый корпус судебно-медицинской экспертизы. Прекрасное здание, такое только в кино и увидишь». Удивительно, но ей как-то удавалось не замечать, что в нашем родном испаноговорящем Майами перестрелки, стычки на расовой почве, мафиозные разборки, изнасилования и грабежи случаются куда чаще, чем в Вирджинии и Британском содружестве, вместе взятых.

Ладно, матери можно позвонить и попозже. Тем более что сил разговаривать с ней — прости, Господи, — у меня не было.

Потушив сигарету и зажав под мышкой сумочку, я встала из-за стола и влилась в шумный поток тропических нарядов, пакетов «дьюти фри» и чужой речи, медленно текущий в направлении багажной карусели.

Напряжение схлынуло лишь несколько часов спустя, когда я на взятой напрокат машине проезжала по мосту Севен-Майл. По одну сторону от меня раскинулся Мексиканский залив, по другую — Атлантический океан. Посматривая то налево, то направо, я пыталась вспомнить, когда в последний раз посещала Ки-Уэст. С Тони мы точно там не бывали, хотя моих родных навещали довольно регулярно. Получалось, что в Ки-Уэст я ездила с Марком.

Его страсть к пляжам, воде и солнцу не была безответной. Если природа и благоволила к кому-то, то в списке ее любимчиков Марк занимал не последнее место. Однажды, уже не помню, в каком году, мы с ним провели у нас целую неделю. И если год не запомнился, то другие детали прочно засели в памяти. Я отчетливо, словно это было вчера, помнила его мешковатые белые шорты и теплое прикосновение его пальцев. Взявшись за руки, мы гуляли по берегу, бесконечной полосе влажного, прохладного песка. Я помнила его поразительно белозубую улыбку, казавшуюся ослепительной на фоне его загорелого до цвета меди лица. Помнила, как он радовался, находя акульи зубы и раковины. Помнила, как сама улыбалась из-под широкополой шляпы. Но лучше всего я помнила и не могла забыть, как любила парня по имени Марк Джеймс. Любила так, как не любила никого и ничто другое в этом мире.

Что же изменило его? В то, что Марк перешел во вражеский лагерь, как полагал Этридж, верилось с трудом, но иного объяснения не было. Воспитанный в тепличных условиях, он пользовался плодами своего положения легко и непринужденно, но никогда не опускался до бесчестия. Не был жестоким. Я не замечала за ним снисходительного отношения к тем, кому повезло в жизни меньше. Не замечала и стремления манипулировать теми, кто не мог устоять перед его чарами. Единственный его грех — он недостаточно меня любил. Теперь, достигнув середины жизни, я могла простить ему этот недостаток. А вот обмана и нечестности простить не могла. Не могла простить и того, что он стал другим человеком, перестав быть тем, кого я когда-то уважала и любила. Не могла простить за то, что он перестал быть Марком.

Миновав госпиталь № 1 Военно-морского флота США, я свернула на протянувшийся вдоль берега бульвар Рузвельта и вскоре уже пробиралась по запутанным улочкам Ки-Уэста. Теплое солнце выкрасило их в белый цвет, тени от тропических крон тихо пританцовывали под ветерком на узких тротуарах. Под уходящим в бесконечность голубым небом высились громадные пальмы и красные деревья. Растянувшиеся вдоль дороги заросли бугенвиллей и гибискуса скрывали магазинчики и домики с верандами под пурпурными и красными навесами. Я обгоняла пешеходов в сандалиях и шортах и нескончаемый парад мопедов. Детей встречалось мало, зато мужчин непропорционально много.

«Ла Конча» оказалась высоким отелем розового цвета с открытыми террасами и роскошными тропическими насаждениями. Проблем с размещением не возникало, наверное, потому, что туристический сезон открывался здесь не раньше третьей недели декабря. И все же, оставив машину на полупустой стоянке и войдя в выглядевший несколько заброшенным вестибюль, я невольно вспомнила, что говорил Марино. Никогда в жизни мне не встречалось так много однополых пар. Только здесь становилось ясно, что за здоровым обличьем крохотного островка кроется другая, больная жизнь. Было такое ощущение, словно меня окружают умирающие. Возможно, из-за своей работы, связанной с теоретически повышенным риском заболеть, я не боялась подхватить гепатит или СПИД. Меня не беспокоили гомосексуалисты. С возрастом я все больше проникалась убеждением, что любовь может проявлять себя по-разному, что в ней нет установленных норм «правильного» и «неправильного» и что значение имеет только то, насколько искренне она выражается.

Получив от портье свою кредитку, я спросила, как пройти к лифтам, и в конце концов добралась-таки до комнаты на пятом этаже, разделась, заползла на кровать и отключилась на ближайшие четырнадцать часов.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего, и теперь я тоже ничем, если не считать револьвера в сумочке, не отличалась от других туристов. Моя добровольно возложенная на себя миссия заключалась в том, чтобы обшарить остров, население которого, включая гостей, составляло тридцать тысяч человек, и найти двух мужчин, о которых я знала только то, что одного зовут Пи-Джей, а другого Уолт. Из писем Берилл мне было известно, что они друзья и живут в меблированных комнатах, где останавливалась и она сама. Никакой другой информацией я не владела и все надежды возлагала на заведение под названием «Луи».

К поискам я приступила, вооружившись картой города, купленной в сувенирном киоске в холле отеля. Прошла по улице Дюваль, забитой магазинчиками и ресторанчиками с живописными балконами, вызывающими ассоциации с Французским кварталом Нового Орлеана. Прогулялась вдоль выставленных на продажу картин и всевозможных поделок. Поглазела на витрины бутиков, продающих экзотические растения, шелка и шоколад «Перуджино». Постояла на перекрестке, наблюдая за ярко-желтыми вагончиками туристического поезда «Конч тур». И чем дальше я шла, тем лучше понимала, почему Берилл Мэдисон так не хотелось уезжать отсюда. Зловещее присутствие Фрэнки ощущалось все слабее и слабее, и к тому времени, когда я повернула на Саут-стрит, он казался таким же далеким и нереальным, как промозглый ричмондский декабрь.

Ресторан «Луи» обнаружился на углу улиц Вернон и Уэддел. Деревянные полы поражали безупречной чистотой, желто-оранжевые льняные скатерти казались приклеенными к столам, их украшали вазы с благоухающими цветами. Через прохладный обеденный зал меня провели на террасу с великолепным видом на ослепительно синее море, уходящее к далекому горизонту навстречу голубому небу. Насыщенный ароматами моря воздух покачивал пальмы и свисающие с потолка корзиночки с живыми растениями. У самых моих ног начинался Атлантический океан, украшенный белыми пятнышками парусов стоящих на якоре лодок. Заказав ром с тоником, я огляделась: интересно, не здесь ли писала свои письма Берилл?

Почти все столики были заняты, но мой находился чуть в стороне от остальных, в углу, ближе к перилам. Слева от меня короткая, в четыре ступеньки, лестница вела вниз, к широкому настилу, на котором, расположившись возле бара, загорала группа молодых людей обоего пола. Мускулистый паренек в желтых плавках щелчком отправил в воду окурок, поднялся, лениво потянулся и направился за пивом к бородатому бармену, в глазах которого отвращение к работе совмещалось с тоской по безвозвратной молодости.

Время шло. Я давно съела салат и суп из моллюсков. Наконец молодые люди спустились на берег, с шумом плюхнулись в море и взяли курс на одну из стоящих на якоре лодок. Я расплатилась по счету и подошла к бармену. Откинувшись на спинку плетеного стула, он читал книжку в потрепанной обложке.

— Что хотите? — проворчал бородач, неспешно поднимаясь и откладывая книгу в сторону.

— Вы не продаете сигареты? Автомата внутри я что-то не заметила.

— Вон там, видите? — Он кивком указал на полочку за спиной. Выбор был не ахти какой, но я все же нашла себе курево по вкусу.

Бармен бросил на стойку пачку, взял с меня — возмутительно! — два доллара и не проявил никакой радости, получив пятьдесят центов в качестве чаевых. Зеленые глаза, отнюдь не светящиеся доброжелательностью, иссушенное солнцем морщинистое лицо, густая темная борода с проседью. У меня почему-то создалось впечатление, что в Ки-Уэсте сия малоприятная личность провела значительную часть своей безрадостной жизни.

— Можно вас кое о чем спросить? — осведомилась я.

— Вы уже спросили, мэм.

Я улыбнулась:

— Верно. Спросила. И хочу спросить еще кое о чем. Вы давно здесь работаете?

— Пятый год. — Он взял полотенце и принялся полировать стойку.

— Тогда вы должны знать молодую женщину, называвшуюся именем Стро. — Судя по письмам, свое настоящее имя Берилл здесь не упоминала.

— Стро? — Он нахмурился.

— Так она себя называла. Светловолосая, изящная, хорошенькая. В конце лета она приходила сюда едва ли не каждый вечер. Сидела за столиком на террасе и писала.

Бармен поднял голову и в упор посмотрел на меня:

— Она вам кто? Подруга?

— Она мой пациент. — Врать не хотелось, так что пришлось ограничиться полуправдой.

— Вот как? — Густые брови полезли вверх. — Пациент? А вы ее врач?

— Именно так.

— Что ж, теперь ей от вас толку мало, док. Уж извините. — Бармен опустился на стул, откинулся на спинку, но книжку не взял — выжидал.

— Понимаю. Я знаю, что она умерла.

— Да, должен признаться, новость не из приятных. Пару недель назад к нам сюда привалили копы. Со всем своим набором инструментов. Так вот, док, я скажу вам то же, что сказали им мои знакомые: здесь никто понятия не имеет, что с ней случилось. Тихая, спокойная была… настоящая леди. Сидела обычно вон там. — Он указал на столик почти рядом с тем, за которым только что сидела я. — Сидела, никому не мешала, занималась своим делом.

— Вы с ней познакомились?

— Конечно. — Он пожал плечами. — Иногда вместе выпивали. Она предпочитала «Корону» с лаймом. Но я бы не сказал, что кто-то сошелся с ней близко. В том смысле, что вряд ли кто-то даже знает, откуда она приехала, кроме того, что откуда-то с севера.

— Ричмонд, Вирджиния.

— Знаете, — продолжал бородач, — сюда ведь многие приезжают. Такое уж это место, Ки-Уэст. Живи сам и давай жить другим — такой здесь порядок. Много художников, артистов. Из тех, у кого что-то не заладилось. Стро ничем не отличалась от большинства других — да вот только большинство других такой смертью не умирают. — Он почесал бороду и покачал головой. — Да, верится с трудом. Как подумаешь, так не по себе становится.

Я закурила.

— На многие вопросы ответов так и нет.

— Точно. Например, какого черта вы курите? Уж доктора-то вроде бы должны знать, а?

— Отвратительная, вредная привычка. Да, знаю. А еще я люблю выпить. Как насчет рома с тоником? «Барбанкур» с лимоном, пожалуйста.

— Четырех— или восьмилетний? Вам какой? — Он явно проверял уровень моей компетентности.

— Двадцатипятилетний, если найдется.

— Нет. Такой только на островах сыщется. Мягкий… м-м-м… слезу вышибает.

— Тогда самый лучший из того, что у вас есть.

Бородач ткнул пальцем в знакомую янтарную бутылку с пятью звездочками на этикетке. Ром «Барбанкур» пятнадцатилетней выдержки. Похожий я видела в шкафчике на кухне у Берилл.

— Отлично.

Бармен ухмыльнулся, бодро поднялся со стула и принялся за дело с ловкостью жонглера: выхватил пробку, подбросил бутылку, не унижаясь до мерного стаканчика, на глазок плеснул нужную порцию жидкого гаитянского золота, добавил искрящегося тоника, одним движением ножа отхватил идеально ровный кружок лайма, свежего, как будто только что сорванного с ветки, выжал его в стакан и нанизал сморщенный остаток на тонкую стеклянную грань. Потом вытер руки полотенцем, заткнул его за пояс линялых джинсов, катнул по стойке картонный кружок и преподнес произведение своего искусства мне. Лучшего рома с тоником я еще не пробовала, о чем и сообщила бармену после первого глотка.

— За счет заведения, — сказал он, отмахиваясь от протянутой десятки и доставая свою пачку. — Вот такие врачи по мне — и курят, и в выпивке толк знают. Я вам так скажу, — продолжал бородач, чиркая спичкой. — Осточертело слушать этих некурящих праведников. Понимаете, о чем я? Такое наговорят, что чувствуешь себя преступником. А по-моему, так: живи сам и другим не мешай.

— Согласна.

Мы оба с удовольствием затянулись.

— Всегда найдут чем уколоть. Ешь не так, пьешь не так, встречаешься не с тем.

— Да, люди слишком часто бывают крайне поверхностны в суждениях и чересчур суровы.

— Аминь.

Он снова сел на стул, укрывшись в тени барной полки. Солнце припекало макушку.

— Итак, вы ее врач. И что, позвольте спросить, хотите здесь узнать?

— Меня интересуют некоторые обстоятельства, предшествовавшие ее смерти. Они очень запутанны, и я надеюсь, что ее друзья помогут кое-что прояснить…

— Минутку. — Он сел ровнее. — Вы называете себя врачом. А что вы лечите?

— Я ее осматривала…

— Когда?

— После смерти.

— Черт! То есть вы — гробовщик?

— Я — судебно-медицинский эксперт.

— Коронер?

— Можно и так сказать.

— Черт! — Он недоверчиво покачал головой. — Вот уж ни за что бы не догадался.

Был ли это комплимент или наоборот, я так и не поняла.

— А что, полиция всегда отправляет — как вы сказали? — да, судмедэксперта выведывать информацию?

— Меня никто не посылал. Я здесь по собственной инициативе.

— Почему? — Он посмотрел на меня с легким прищуром. — Путь ведь неблизкий.

— Мне нужно знать, что с ней случилось. Знать не для полиции, для себя.

— Так, значит, полиция вас не посылала?

— Копы мной не командуют и посылать никуда не могут.

— Это хорошо. — Бармен рассмеялся. — Это мне нравится.

Я сделала еще глоток.

— Только и знают, что орать. Воображают себя младшими братьями Рэмбо. — Он раздавил в пепельнице сигарету. — Явились… В резиновых перчатках. Боже мой! А что подумали наши клиенты? Отправились к Бренту, это наш бывший официант. Парень в больнице, при смерти, так эти придурки нацепили хирургические маски и ближе чем на десять футов даже подходить боялись. Как будто он Тифозная Мэри.[19] Ей-богу, даже если б я что-то и знал про Берилл, точно бы им не сказал.

Услышав имя, я посмотрела на него, и, когда наши взгляды встретились, мы оба поняли: он проболтался.

— Берилл?

Бармен молча откинулся на спинку стула.

— Так вы знали, что ее звали Берилл?

— Я же говорю, приходили копы, задавали вопросы, говорили о ней. — Он отвел глаза, поерзал и потянулся за сигаретами. Врун из моего бармена был никудышный.

— С вами они разговаривали?

— Нет. Я как увидел, что происходит, так сразу свалил.

— Почему?

— Не люблю копов. У меня «барракуда». Развалюха, постарше меня, наверное, будет. Уж не знаю почему, но полиция на меня окрысилась. Проходу не дают. То за одно штраф выпишут, то за другое. Ходят, задницы свои жирные таскают, жить людям не дают. Стволы, черные очки… как будто из сериала выползли.

— Вы знали ее имя еще тогда, когда она жила здесь, — негромко сказала я. — Знали, что ее зовут Берилл. Берилл Мэдисон. Вы знали это еще до того, как сюда явилась полиция.

— А если и знал, что с того? В чем проблема?

— Она была очень скрытная, — с чувством ответила я. — Не хотела, чтобы местные знали, кто она такая. И никому свое имя не называла. Платила за все наличными, чтобы не пользоваться кредиткой, потому что кредитку можно отследить. Ее преследовали, а она убегала. Не хотела умирать.

Теперь уже бармен смотрел на меня во все глаза.

— Пожалуйста, расскажите, что знаете. Пожалуйста. У меня такое чувство, что вы ее друг.

Ничего не сказав, он вышел из-за бара, прошел мимо меня и начал собирать пустые бутылки, банки и прочий мусор, оставшийся после молодежи.

Я молча потягивала ром. У берега плескались девушки. Немного дальше загорелый красавец разворачивал парус, готовясь выйти в море. Шептались о чем-то пальмы. По песку, сторонясь набегающей волны, пробежал черный лабрадор.

— Зулу, — пробормотала я.

Бармен остановился и посмотрел в мою сторону.

— Что вы сказали?

— Зулу, — повторила я. — В одном из своих писем Берилл упомянула о нем и ваших кошках. В том смысле, что в «Луи» бродячие животные питаются лучше, чем иные люди.

— Что за письма?

— Берилл отсюда написала несколько писем. Мы нашли их в ее спальне, уже после убийства. Она писала, что стала частью ресторанной семьи, что это место — самое прекрасное в мире. Ей не нужно было отсюда уезжать. Ей не следовало возвращаться в Ричмонд.

Мой голос звучал так, словно принадлежал кому-то другому, берег вдруг задрожал и стал расплываться. Постоянное недосыпание, стрессы и ром навалились на меня, а солнце, похоже, окончательно высушило мозги.

Вернувшись на место, бармен заговорил. Негромко, сдержанно, мягко.

— Не знаю, что вам сказать, но в одном вы правы: я действительно был ее другом.

Я повернулась к нему:

— Спасибо. Мне бы тоже хотелось быть ее другом. В каком-то смысле так оно и есть.

Он смущенно опустил глаза, но я уже заметила, как смягчилось морщинистое лицо.

— Никогда не скажешь, кто тот, а кто не тот. В наше чертово время ни в чем нельзя быть уверенным.

Скрытое в этих словах послание все же пробилось сквозь туман в моей голове.

— Здесь уже кто-то был, да? Кто-то, кто расспрашивал о Берилл? Не из полиции. И этот кто-то показался вам не тем, да?

Он плеснул себе колы.

— Так был? Кто? — тревожно повторила я.

— Имени не знаю, не представился. — Бармен приложился к стакану. Вытер губы. — Какой-то красавчик. Молодой, лет двадцати с небольшим. Темные волосы. Модный прикид. Как будто сошел со страниц «Джи-Кью». Нарисовался тут пару недель назад. Назвался вроде как частным детективом.

Сын сенатора Партина.

— Интересовался, где останавливалась Берилл.

— Вы ему сказали?

— Черта с два. Я с ним даже разговаривать не стал.

— А другие? Кто-нибудь мог ему что-то сказать?

— Вряд ли!

— Почему вряд ли? И… вы скажете, как вас зовут?

— Вряд ли, потому что этого никто не знал, кроме меня и одного приятеля. А как меня зовут, я вам скажу. Но только если вы скажете, как вас зовут.

— Кей Скарпетта.

— Приятно познакомиться. А меня — Питер. Питер Джонс. Друзья называют меня Пи-Джеем.

Пи-Джей жил в паре кварталов от «Луи», в крохотном домишке, из последних сил сдерживающем наступление тропических джунглей. Заросли были настолько густые, что я никогда не заметила бы обшарпанное строеньице, если б не припаркованная перед ним «барракуда». Одного взгляда на это транспортное средство было достаточно, чтобы понять, почему полиция «не дает жить» его владельцу. Росписи, сделанные в жутковатом психоделическом стиле шестидесятых и покрывавшие громадные колеса, спойлеры, крылья и все прочие поверхности, казалось, перекочевали сюда со стен подземки.

— Моя малышка, — сообщил Пи-Джей, ласково постучав по капоту.

— Да уж, — буркнула я.

— Она у меня с шестнадцати лет.

— Берегите ее, — искренне пожелала я, ныряя под ветки в прохладную, сумрачную тень.

— У меня тут тесновато, — извинился он, отпирая дверь. — Наверху вторая спальня и туалет. Берилл жила там. Со временем, может, сдам кому-нибудь. Но вообще-то я жильцов отбираю строго.

Гостиную заполняла мебель, собранная, наверное, на свалках: диван, пухленькое кресло в страшноватых розовых и голубых тонах, несколько разномастных ламп, сооруженных из кораллов и раковин, и кофейный столик, бывший в своей прошлой жизни дубовой дверью. Остальное убранство составляли роскошные кокосы, морские звезды и прочие предметы приморского городка. Повсюду валялись газеты, разрозненная обувь и пивные банки. Сыроватый воздух отдавал плесенью.

— Как Берилл узнала, что вы сдаете комнату? — спросила я, усаживаясь на диване.

— В «Луи», — ответил Пи-Джей, включая две или три лампы. — Поначалу она остановилась в «Оушн ки», приличном отеле в центре, но быстро сообразила, во что ей это выльется, если она задержится здесь на месяц-другой. — Он уселся в кресло. — А разговорились мы с ней на третий или четвертый раз. Берилл приходила на ланч. Заказывала только салат и садилась в сторонке. Сидит, смотрит на море. Она тогда еще ничего не писала. Все это было немного странно. Мы ведь обычно только и делаем, что болтаем, а тут… В общем, в тот день она подошла к бару, облокотилась на перила и… все. Время идет, она стоит, смотрит вдаль. Наверное, мне стало ее жалко.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Может быть, потому, что вид у нее был уж больно потерянный. Невеселый. В общем, я с ней заговорил. Попробовал. С ней это было нелегко.

— Да, открытой ее не назовешь, — согласилась я.

— Начал я с простого, задал пару обычных вопросов: «Откуда приехали? Впервые у нас или уже бывали?» Иногда она отвечала, иногда нет. В общем, она меня вроде как и не замечала. Сам не знаю, но что-то меня удержало возле нее. Спросил, что бы она хотела выпить. Ну и потихоньку дело тронулось. То есть я ее зацепил. Угостил кое-чем из наших фирменных напитков. Для начала «Короной» с лаймом. Ей жутко понравилось. Потом «Барбанкур» попробовала. Тот, что и вы сегодня. Это уже настоящая вещь. В общем, она вроде как оттаяла.

— Не сомневаюсь.

Пи-Джей улыбнулся:

— Ну да, вы-то в этом деле толк знаете. Я нарочно смешал покрепче. Поболтали мы о том о сем, а потом она спросила, где здесь можно снять комнату. Ну, я и сказал, что комната у меня у самого есть, и пригласил ее посмотреть. Заходите, говорю, попозже, если захотите. Было воскресенье, а в воскресенье я всегда рано заканчиваю.

— И что же, пришла?

— Я и сам удивился. Не думал, что появится. А она пришла. Сама нашла, никого не спрашивала. К тому времени и Уолт вернулся. Он обычно задерживается допоздна, все торгует. Сели мы втроем и так душевно поболтали… Потом сводили ее в Старый город. А закончили у «Неряхи Джо». Она же писательница, так что слушать ее было одно удовольствие. Про Хемингуэя могла говорить часами. Умница, я вам так скажу.

— Уолт продавал серебро, верно? На Мэллори-сквер.

— А вы откуда знаете? — изумился Пи-Джей.

— Из писем Берилл, — напомнила я.

Он вдруг как-то сразу погрустнел.

— Еще она упоминала про «Неряху Джо». По-моему, Берилл очень к вам привязалась. К вам и к Уолту.

— Да, мы тогда были неразлучны. — Он поднял с пола журнал и бросил его на столик.

— Вы двое были, наверное, ее единственными друзьями.

— Берилл особенная. — Пи-Джей посмотрел на меня. — Особенная. Я таких никогда не встречал. И уже не встречу. Надо было только пробиться сквозь стену, узнать ее получше. Да, умница, — повторил он задумчиво, глядя на облупленный потолок. — Мне нравилось ее слушать. Бывало, такое скажет… — Он щелкнул пальцами. — Я бы десять лет голову ломал, а все равно бы не придумал. У меня сестра вроде нее. Преподает английский в школе. В Денвере. А вот я со словами не дружу. До того как стать барменом, я много чего перепробовал. И на стройке работал, и кирпичи клал, и плотником… Даже горшки одно время лепил. Пока чуть ноги с голоду не протянул. Сюда приехал из-за Уолта. А встретились мы с ним в Миссисипи. Поверите, на автобусной станции. Разговорились так, что не заметили, как прикатили в Луизиану. Поболтались там, а через пару месяцев перебрались сюда. Так-то вот. — Он вздохнул. — Десять лет минуло. А у меня, кроме этой дыры, и нет ничего.

— Вам еще жить да жить, Пи-Джей.

— Точно. — Он снова вздохнул, отвернулся и закрыл глаза.

— А где сейчас Уолт?

— В Лодердейле. Пока.

— Мне очень жаль.

— Такое случается. Что тут скажешь?

Мы помолчали. Я решила, что пора рискнуть.

— Берилл писала здесь книгу.

— Верно. Писала. Если не болталась с нами, то обязательно корпела над этой чертовой книгой.

— Книга пропала.

Пи-Джей промолчал.

— Тот якобы частный детектив, о котором вы упоминали, и некоторые другие люди весьма заинтересованы в ней. Впрочем, это вы уже знаете. Думаю, что знаете.

Он по-прежнему молчал.

— У вас нет веских причин доверять мне, но я надеюсь, что вы меня выслушаете. Мне необходимо найти рукопись. Ту рукопись, над которой работала Берилл, пока жила здесь. В Ричмонд она ее с собой из Ки-Уэста не привезла. Вы можете мне помочь?

Пи-Джей открыл наконец глаза.

— При всем уважении к вам, доктор Скарпетта, с какой стати я должен вам помогать? С какой стати должен нарушать обещание?

— Так вы обещали Берилл, что никому ничего не скажете?

— Не важно, что я обещал. И я задал вопрос первым.

Я глубоко вздохнула и подалась вперед. Под ногами лежал грязный золотисто-желтый ковер.

— У меня нет убедительной причины просить вас нарушить обещание.

— Чепуха. Не будь причины, вы бы меня не расспрашивали.

— Берилл рассказывала вам о нем?

— Вы имеете в виду того психа, который ее преследовал?

— Да.

— Рассказывала. — Он вдруг поднялся. — Не знаю, как вы, но я бы выпил пива.

— Пожалуйста. — Я решила не отказываться от предложенного угощения, даже вопреки протестам здравого смысла — голова еще кружилась после рома.

Возвратившись из кухни, он вручил мне холодную, запотевшую бутылку «Короны», в широком горлышке которой покачивался клинышек лайма. Вкус был изумительный.

Пи-Джей снова устроился в кресле.

— Стро, то есть Берилл… теперь я, наверное, могу называть ее так… Так вот, Берилл была чертовски напугана. Мне и самому, когда я все это услышал, стало не по себе. Хотя и не скажу, что это так уж меня удивило. Я предложил ей остаться здесь. Просто так, бесплатно. Понимаю, звучит странно, но для нас с Уолтом она стала вроде как сестрой. И тот гад, он все испоганил.

В его голосе прозвучала такая злость, что я даже поежилась.

— То есть?

— Ушел Уолт. Ушел, когда все это услышал. Не знаю… он изменился, Уолт. Не скажу, что только из-за ее рассказа, были и другие причины. Понимаете, проблем у нас и раньше хватало. Но тогда… он как-то сразу отдалился, перестал разговаривать. А однажды утром ушел. Просто взял и ушел.

— Когда это случилось? — спросила я. — После того, как в ресторане побывала полиция, да?

Он кивнул.

— Мне он тоже все испоганил, — тихо сказала я.

— Вам? Как это? Я понимаю, что у вас из-за него проблемы, но лично вас они же не касаются?

— Кошмар Берилл стал моим кошмаром. Я живу в нем, Пи-Джей. — Не сводя с меня глаз, он приложился к бутылке. — И я тоже убегаю, как и Берилл. По той же причине. От него.

— Черт, у меня мозги от этого пухнут. — Пи-Джей покачал головой. — В чем дело? О чем вы толкуете?

— Видели фотографию на первой странице сегодняшней «Геральд»? Снимок сгоревшей в Ричмонде полицейской машины?

— Ну да, — озадаченно произнес он. — Вроде как видел.

— Так вот, машина сгорела перед моим домом. Мы с детективом разговаривали на кухне, когда ее подожгли. И это уже не первый случай. Понимаете, он взялся за меня.

— Кто, черт возьми?

Я ответила, хотя и подозревала, что он и без того все понял.

— Тот, кто убил Берилл. Тот, кто убил потом ее наставника, Кэри Харпера. Она ведь о нем упоминала, не так ли?

— И не раз. Черт! Поверить не могу…

— Пожалуйста, Пи-Джей, помогите мне.

— Чем помочь? — Он так разволновался, что вскочил и прошелся по комнате. — Но почему этот скот преследует вас?

— Он психопат. Есть такое понятие — бредовая ревность. Мания. У него параноидная шизофрения. Он ненавидит всех, кто был так или иначе связан с Берилл. Не знаю почему. Но я должна выяснить, кто он такой. Должна его найти.

— Так я же, черт возьми, тоже не знаю, кто он такой и где прячется. А знал бы, так нашел бы сам и башку ему открутил к чертям собачьим!

— Мне нужна рукопись.

— Рукопись-то тут при чем? — вскипел он.

И тогда я все ему рассказала. О Кэри Харпере и медальоне. О телефонных звонках и волокнах. Об автобиографической книге, которую писала Берилл и в исчезновении которой обвинили меня. Я выложила ему все, и чем больше рассказывала, тем сильнее сжималась от страха моя душа. Никогда я еще не обсуждала детали дела с человеком, который не имел к нему ни малейшего отношения, не был ни следователем, ни прокурором. Дослушав меня, Пи-Джей молча вышел из комнаты, а когда вернулся, в руках у него был армейский рюкзак.

— Здесь. — Он бросил рюкзак мне на колени и негромко добавил: — Прости, Берилл, я бы никогда ее не отдал. Прости.

Откинув брезентовый клапан, я осторожно вытащила пакет примерно с тысячью страниц напечатанного текста и с нацарапанными от руки пометками. Там же лежали четыре компьютерных дискеты, перехваченные широкой резиновой лентой.

— Берилл сказала, чтобы мы, если с ней что-то случится, никому ее не отдавали. Мы обещали.

— Спасибо, Питер. Да благословит вас Бог, — сказала я и, помолчав, задала последний вопрос: — Берилл упоминала кого-нибудь, чье имя начинается с буквы «М»? — Он взял со столика пиво, но пить не стал. — Вы знаете, кто это?

— Откуда вы взяли это «М»? — спросил Пи-Джей.

— Из ее писем. Она писала их некоему «М».

— «М» означает «Мэдисон». Берилл писала самой себе.

— Мы нашли два письма. Они лежали на полу в спальне. В обоих говорилось о вас с Уолтом, а адресованы они были «М».

— Знаю.

— Знаете? Откуда?

— Я все понял, когда вы упомянули Зулу и котов. Понял, что вы читали те письма. Потому я вам и поверил.

— Получается, вы тоже их читали?

Пи-Джей кивнул.

— Оригиналов мы не нашли, только фотокопии, — прошептала я.

— Потому что она все сожгла.

— Все, но не книгу.

— Книгу — нет. Перед отъездом Берилл сказала, что не знает, куда отправится потом и что будет делать, если тот урод по-прежнему будет ее преследовать. Сказала, что позвонит и сообщит адрес, по которому нужно отправить рукопись. Если же вестей от нее не будет, мы должны оставить рукопись при себе и никому не передавать. Вестей не было. Черт возьми, она так и не позвонила. — Он отвернулся, вытер глаза, перевел дыхание. — Понимаете, книга была ее надеждой. Надеждой остаться среди живых. Она до конца верила, что все еще исправится.

— Что сожгла Берилл?

— Дневник. Ну, не совсем дневник. Письма, которые писала себе. Говорила, что это ее терапия и что она не хочет, чтобы их кто-то прочитал. Там было разное. Ее самые сокровенные мысли. Берилл сожгла его перед отъездом. Все, кроме двух писем.

— Тех, что мы нашли, — прошептала я. — Но почему она не сожгла эти два? Почему сохранила их?

— Хотела, чтобы они остались у нас с Уолтом.

— На память?

— Вроде того. — Пи-Джей снова потер глаза и закрылся бутылкой. — Сказала, что оставляет нам частицу себя. Перед этим… перед тем, как все сжечь, она сделала фотокопии. Их взяла себе, а нам отдала оригиналы. Сказала, что мы всегда будем вместе, если сбережем эти письма.

Мы вышли из дома. Я повернулась и обняла его на прощание.

Солнце садилось, и пальмы казались выгравированными силуэтами на фоне догорающего пламени. Толпы людей стекались к барам, повсюду звучали смех и музыка, в окнах уже зажигали огни. Город ожил и повеселел. Я шла пружинящей, уверенной походкой, придерживая висящий на плече рюкзак. Впервые за несколько недель меня ничто не давило, не грызло, не мучило. Я была счастлива. И как следствие, оказалась совершенно не готова к тому, что ждало меня в номере отеля.

16

Я точно знала, что не могла оставить свет включенным, а потому решила, что погасить лампу позабыла горничная, приходившая сменить постельное белье и вытряхнуть пепельницу. Закрыв за собой дверь и негромко мурлыча что-то под нос, я направилась к ванной, когда вдруг почувствовала, что в номере есть кто-то еще.

Марк сидел на стуле возле окна. Перед ним стоял раскрытый кейс. Я нерешительно застыла на месте, наши взгляды встретились, и ужас сжал мое сердце.

Он был в сером шерстяном костюме и, судя по брошенной у кровати сумке, только что прибыл из аэропорта. Будь у меня что-то вроде счетчика душевного состояния, стрелка наверняка бы запрыгнула на красную отметку. Его прислал Спарачино! Я подумала о лежащем в сумочке «рюгере», но тут же отбросила эту мысль: никогда и ни при каких обстоятельствах я не смогла бы повернуть оружие против Марка Джеймса, а уж тем более спустить курок.

— Как ты вошел? — спросила я, не двигаясь с места.

— Назвался твоим мужем. — Он опустил руку в карман и вытащил гостиничный ключ с номерком.

— Негодяй. — Сердце колотилось все сильнее.

Он побледнел и отвел глаза.

— Кей…

— Боже, какой же ты негодяй!

— Кей, меня прислал Бентон Уэсли. Пожалуйста, выслушай. — Он поднялся и шагнул ко мне.

Не найдя, что ответить, я молча наблюдала за ним. Марк достал бутылку виски, прошел к бару, бросил в стакан льда. Все это он делал неторопливо, без резких движений, как будто поставил целью не провоцировать меня на крайние действия. Вид у него был усталый.

— Ты уже поела?

Оттолкнув предложенный стакан, я прошла к туалетному столику. Бросила рюкзак и сумочку.

— А я голоден как волк. — Он расстегнул ворот рубашки, стащил галстук. — Представь, было три пересадки. После завтрака только орешками и кормился.

Я молчала.

— Заказ я уже сделал, — продолжал Марк. — На двоих. Надеюсь, к тому времени аппетит у тебя появится.

За окном лилово-серые облака повисли над гудящими улочками Старого города. Марк пододвинул стул, сбросил туфли и положил ноги на кровать.

— Дай знать, когда будешь готова выслушать объяснение.

— Что бы ты ни сказал, я ничему не поверю.

Мой холодный тон, похоже, ничуть его не задел.

— Справедливо. Ты не поверишь, но вот я привык жить во лжи. К тому же за это неплохо платят.

— Да, — эхом откликнулась я. — И получается у тебя неплохо. Как ты меня нашел? Только не ссылайся на Бентона. Он не знает, в каком отеле я остановилась, а их на острове не меньше полусотни, не считая пансионов.

— Верно, отелей здесь хватает, но мне, чтобы найти тебя, хватило ровно одного звонка.

Я устало опустилась на кровать.

Марк вынул из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое брошюру и протянул ее мне.

— Узнаешь?

Это была памятка для туристов и гостей Ки-Уэста. Та самая, которую Марино нашел в спальне Берилл и фотокопия которой лежала в папке по ее делу. Я просматривала ее несколько раз. На одной стороне был напечатан список отелей, магазинов и достопримечательностей, а другая представляла собой карту городу, дополненную рекламными объявлениями, одно из которых приглашало именно в этот отель. Запав в память, именно оно и подсказало, где остановиться по прибытии в Ки-Уэст.

— Бентон дозвонился до меня только вчера после полудня. Был очень расстроен, сообщил, что ты умчалась сюда. Мы попытались вычислить, где тебя искать. Наверное, в деле Берилл есть копия этой памятки. Он предположил, что ты тоже ее видела и даже, может быть, сделала себе копию. В общем, мы решили, что начать поиски следует, ориентируясь на брошюрку.

— Откуда она у тебя?

— Купил в аэропорту. Рекламы других отелей не было, и я первым делом позвонил сюда. Номер ты заказала на свое имя.

— Все так. Похоже, заметать следы я еще не научилась.

— Да, беглянка из тебя никудышная.

— Ты прав, отель я выбрала именно из памятки. «Холидей инн» на Дюваль. Запоминается легко. К тому же я подумала, что Берилл, впервые приехав в Ки-Уэст, могла остановиться здесь же. По крайней мере, провести здесь первую ночь.

— И что? — Марк поднял стакан. — Берилл останавливалась здесь?

— Нет.

В дверь постучали. Марк неслышно скользнул к двери и вынул из-за пояса пистолет. Я сжалась от страха. Он посмотрел в «глазок», убрал пистолет и открыл дверь. Молодая женщина вкатила тележку с заказанным обедом и, получив от Марка деньги, приветливо улыбнулась.

— Спасибо, мистер Скарпетта. Надеюсь, вам понравятся наши стейки.

— Почему ты представился моим мужем? — раздраженно спросила я.

— Спать я буду на полу, но, по крайней мере, одна ты здесь не останешься, — ответил Марк, перенося подносы на столик у окна и откупоривая бутылку с вином. Потом снял пиджак, бросил его на кровать и, вынув пистолет, положил рядом с моей сумочкой и рюкзаком.

Лишь когда он сел, я спросила насчет оружия.

— Это маленькое чудовище — мой единственный друг, — сказал он, орудуя ножом. — Полагаю, ты свой «рюгер» тоже захватила. В рюкзаке?

— Ошибаешься, в сумочке, — усмехнулась я. — А теперь объясни, откуда ты знаешь, что у меня именно «рюгер»?

— Бентон сказал. И еще сообщил, что у тебя есть разрешение на скрытое ношение оружия и что в последние дни ты без этой штуки из дому не выходишь. — Он отпил вина. — Гм, неплохо.

— А размер моего платья Бентон тебе не сообщил? — поинтересовалась я, заставляя себя поесть, хотя желудок и просил воздержаться от этого.

— Ну, это я и без него знаю. Ты по-прежнему носишь восьмой и выглядишь так же хорошо, как и тогда, в Джорджтауне. Нет, даже лучше.

— Я была бы очень признательна, если бы ты прекратил разыгрывать из себя обольстительного мерзавца и объяснил, откуда тебе известно имя Бентона Уэсли и когда ты успел так близко с ним сойтись.

— Кей, с Бентоном я познакомился раньше тебя. — Он отложил вилку и, подняв голову, спокойно выдержал мой сердитый взгляд. — Неужели ты еще не поняла? Неужели тебе, как младенцу, надо все разжевывать?

— Да уж, разжуй, пожалуйста. И напиши большими красивыми буквами вот на этой стене. Потому что я не знаю, чему верить. Я не узнаю тебя. Говоря откровенно, я чертовски тебя боюсь.

Он откинулся на спинку стула. Таким серьезным Марка Джеймса я не видела еще никогда.

— Мне очень жаль, Кей, что все так получилось. Что ты боишься меня и не доверяешь мне. Но так и должно быть, потому что лишь очень немногие знают, кто такой Марк Джеймс на самом деле. Должен признаться, я и сам частенько забываю об этом. Объяснить тебе все раньше я не мог, но теперь, слава богу, имею на это право. — Он помолчал, потом добавил: — Бентон был моим наставником в академии задолго до того, как ты познакомилась с ним.

— Ты работаешь на ФБР? — изумленно спросила я. — Ты — агент?

— Да.

— Нет. — В голове у меня все смешалось. — Нет! На этот раз, черт возьми, я тебе не поверю!

Не говоря ни слова, Марк встал, подошел к столику с телефоном и набрал номер.

— Подойди сюда. — Он протянул мне трубку.

— Алло? — Я сразу узнала знакомый голос.

— Бентон?

— Кей? Ты в порядке?

— Здесь Марк Джеймс. Он меня нашел. И я в порядке.

— Слава богу! Ты в надежных руках. Уверен, он все объяснит.

— Не сомневаюсь. Спасибо, Бентон. До свидания.

Марк взял у меня трубку и положил на рычаг. Мы вернулись к столу. Прежде чем заговорить, он долго смотрел на меня.

— После смерти Джейн я оставил адвокатскую практику. Почему, сам не знаю, но это уже не важно. Занимался оперативной работой в Денвере. Потом ушел под прикрытие. Прикрытием послужил «Орндорфф и Бергер».

— Надеюсь, ты не собираешься открыть мне глаза на Спарачино? Что он тоже работал на федералов? — спросила я, чувствуя, что начинаю дрожать.

— Нет, конечно нет. — Он отвел взгляд.

— В чем он замешан?

— Из последних нарушений — обман Берилл Мэдисон, махинация с ее авторскими гонорарами. Обычные для него проделки. Как я уже говорил, он настраивал ее против Кэри Харпера, а Харпера против нее, готовил большой скандал, чтобы привлечь к книге нездоровое внимание. Ничего, в сущности, нового.

— Значит, то, что ты рассказывал о нем в Нью-Йорке, правда?

— Правда, но не вся. Всей правды я рассказать тебе не мог.

— Спарачино знал, что я прилетаю в Нью-Йорк? — Этот вопрос мучил меня несколько недель.

— Да, знал. Я все подстроил, чтобы вытащить побольше информации и склонить тебя к разговору с ним. Он понимал, что ты никогда не согласишься встретиться. Поэтому я согласился выманить тебя и доставить к нему.

— Господи…

— Думал, что все под контролем. Думал, что он не следит за мной. И только в ресторане понял, что все пошло к чертям.

— Почему?

— Потому что Спарачино посадил мне на хвост сынка сенатора Партина. Я давно знал, что этот парень у него на подхвате. Жизнь в Нью-Йорке недешевая, а роли дают не всегда, даже в рекламных роликах. Наверное, Спарачино заподозрил меня в двойной игре.

— Но зачем посылать Партина? Разве он не понимал, что ты его узнаешь?

— Спарачино не догадывался, что мне известно о роли сынка сенатора. Увидев парня в ресторане, я сразу понял: его задача состоит в том, чтобы удостовериться, что ты прилетела, что ты со мной, и известить об этом Спарачино. Этот проходимец любит загребать жар чужими руками. Как в случае с Джебом Прайсом, которого он отправил почистить твой офис.

— Хочешь сказать, что Джеб Прайс — еще один бедный, нуждающийся актер?

— Нет. Мы арестовали его в Нью-Джерси на прошлой неделе. Больше он уже никого не побеспокоит.

— Насчет Дайснера ты, надо полагать, тоже соврал.

— Он есть в моей легенде, но реально я с ним не знаком.

— Твой визит в Ричмонд тоже был частью игры? — сдерживая слезы, спросила я.

Марк подлил вина.

— Вообще-то я прилетел тогда из Нью-Йорка по поручению Спарачино. Добыть информацию по убийству Берилл.

Мы помолчали. Сердце уже не колотилось, слезы отступили.

— Он как-то причастен к ее убийству?

— Я поначалу так и думал. Предполагал, что Спарачино мог зайти слишком далеко, заиграться с Харпером и тот сорвался и убил Берилл. Но потом погиб сам Харпер, а каких-либо улик Спарачино найти не удалось. Думаю, он просто параноик и хотел, чтобы я выяснил все, что мог, о смерти Берилл.

— Может быть, его беспокоило, что полиция найдет в кабинете Берилл какие-то документы, подтверждающие факты махинации с ее гонорарами?

— Может быть. Что я точно знаю, так это то, что ему очень нужна рукопись. Насчет остального — не уверен.

— А его обвинения, заявления в суд, война с прокурором штата?

— Шум в прессе ему только на руку — дополнительная реклама. Этриджа он ненавидит и будет рад его унижению, а еще больше отставке.

— Здесь уже побывал Скотт Партин. Не так давно. Задавал вопросы о Берилл Мэдисон.

— Интересно, — только и сказал Марк, с аппетитом уминая стейк.

— Ты давно связан со Спарачино?

— Более двух лет.

— Господи…

— Готовились очень долго и тщательно. Бюро разработало подходящую легенду. Меня познакомили со Спарачино под именем Пола Баркера, юриста, охотника до быстрых денег. Все устроили так, чтобы он клюнул. Разумеется, Спарачино навел справки, а когда кое-какие детали не сошлись, вызвал меня на откровенный разговор. Потребовал объяснений. Я признался, что живу под чужой фамилией, что участвую в федеральной программе защиты свидетелей. Короче говоря, он поверил, что в прошлой жизни я имел отношение к нелегальному бизнесу в Таллахасси, был арестован, но дал важные показания, за что получил амнистию и шанс начать вторую жизнь.

— Ты действительно имел отношение к нелегальному бизнесу?

— Нет.

— А вот у Этриджа на этот счет другое мнение. Он даже уверен, что ты сидел в тюрьме.

— Удивляться нечему, Кей. Бюро тесно контактирует со Службой федеральных маршалов. Надо признаться, на бумаге Марк Джеймс, которого ты знаешь, выглядит изрядным мерзавцем. Преступивший черту закона, дисквалифицированный адвокат, отсидевший к тому же два года за решеткой.

— Сотрудничество Спарачино с «Орндорфф и Бергер», как я понимаю, тоже прикрытие?

— Да.

— Но для чего все это, Марк? Не могу поверить, что дело только в мошенничестве с договорами и раздувании публичных скандалов.

— У нас есть основания полагать, что он отмывает деньги для мафии. Деньги от наркоторговли. Связан с организованной преступностью, контролирующей казино. Тут завязаны многие политики, судьи, прокуроры. Масштабы этой сети ты даже представить себе не можешь. Кое-какой информацией мы уже располагали, но нам не хватало признательных показаний, верных улик. Поэтому в игру ввели меня. Чем больше я копал, тем больше открывалось. Три месяца растянулись до шести, а дальше счет пошел на годы.

— Не понимаю. Его фирма действует на вполне законных основаниях.

— В Нью-Йорке Спарачино чувствует себя как рыба в воде. У него там огромное влияние. У него власть. В «Орндорфф и Бергер» не имеют представления о его истинных делах. Я на них никогда не работал. Они обо мне даже не слышали.

— Но Спарачино ведь знает, кто ты. Я сама слышала, как он называл тебя Марком.

— Да, он знает мое настоящее имя. Как я уже сказал, Бюро разработало операцию очень тщательно. Всю мою жизнь переписали. Проследив бумажный след, ты найдешь Марка Джеймса, которого вряд ли узнаешь и который определенно не вызовет ничего, кроме отвращения. — Он нахмурился. — Со Спарачино мы договорились, что Марком он будет называть меня только в твоем присутствии. Все остальное время я для него — Пол. Я работал на него. Я даже жил у него дома. Он считает меня своим вторым сыном.

— Я знаю, что в «Орндорфф и Бергер» о тебе не слышали. Пыталась дозвониться, искала тебя в Нью-Йорке и Чикаго. Даже разговаривала с Дайснером. Везде одно и то же: мы такого не знаем. Пусть я никудышная беглянка, но и из тебя шпион не лучше.

Он немного помолчал.

— Бюро пришлось меня отозвать, Кей. На сцену вышла ты, и я многим рисковал. Я боялся за тебя и наделал немало глупостей.

— Не знаю, что и сказать.

— А ты и не говори. Пей вино, смотри на луну, любуйся пейзажем.

Но всего этого мне было уже мало — меня неудержимо влекло к Марку Джеймсу.

— Есть еще кое-что, чего я не понимаю.

— Ты многого не понимаешь, Кей, и никогда не поймешь. Мы на несколько лет потеряли друг друга из виду, и всего, что случилось, за один вечер не расскажешь.

— Подожди. Ты сказал, что Спарачино поручил тебе выведать у меня все, что я знаю об убийстве Берилл. Но откуда ему известно, что мы вообще были знакомы? Это ты рассказал?

— Разговор завел он. Вскоре после убийства Берилл Мэдисон. Тогда же прозвучало и твое имя как главного судмедэксперта Вирджинии. Я запаниковал. Не хотел, чтобы он втягивал тебя в свои сети. Решил, что лучше мне самому выйти с тобой на связь.

— Ценю твою галантность, — съязвила я.

— Спасибо, — кивнул он. — Пришлось сказать, что мы когда-то встречались. Я хотел, чтобы он сам предложил мне заняться тобой. И он клюнул.

— И это все?

— Ну, боюсь, я руководствовался и другими мотивами.

— Какими же?

— Наверное, соблазнился перспективой снова увидеть тебя.

— Это я уже слышала.

— Я не врал.

— А сейчас? Врешь?

— Не вру, Кей. Клянусь.

Я вдруг вспомнила, что так и не переоделась, что на мне рубашка поло и шорты, что волосы грязные, а тело липкое от пота. Извинившись, я вышла из-за стола и скрылась в ванной. Пока меня не было, Марк успел уснуть. На кровати.

Он застонал, когда я села рядом.

— Спарачино очень опасный человек. — Волосы у Марка остались такими же мягкими.

— Точно, — пробормотал он.

— Это он посылал сюда Партина. Но откуда ему знать, что Берилл вообще была в Ки-Уэсте?

— Она сама звонила ему отсюда. И сама же проговорилась.

Я кивнула. Да, Берилл до самого конца зависела от своего адвоката и полагалась на него, но, очевидно, и у нее появились сомнения в чистоте его помыслов. Иначе она передала бы рукопись ему, а не оставила малознакомому бармену по имени Пи-Джей.

— Что бы он сделал, если бы узнал, что ты здесь? — тихо спросила я. — Что бы он сделал, если бы узнал, что мы здесь? Вдвоем.

— Позавидовал бы мне.

— Серьезно.

— Возможно, попытался бы убить, если бы рассчитывал, что это сойдет ему с рук.

— Но ведь он не узнает?

Он обнял меня, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Никто не узнает.

На следующее утро нас разбудило солнце. Мы занялись любовью, а потом снова уснули, не разжимая объятий.

Пока Марк принимал душ и брился, я стояла у окна, и никогда еще солнце не светило так ярко, небо не было таким голубым, а краски такими ослепительно свежими. Мы могли остаться здесь, на острове, купить домик и до конца дней любить друг друга. Я бы снова, как в детстве, ездила на велосипеде, играла в теннис и бросила бы курить. Помирилась бы с родными, принимала бы у себя Люси, пила бы пиво на террасе в «Луи» и подружилась с Пи-Джеем. Я бы любовалась закатами и возносила молитвы за упокой души Берилл Мэдисон, чья ужасная смерть придала моей жизни новое значение и вернула способность любить.

После завтрака я открыла рюкзак и на глазах изумленного Марка вытащила пакет с рукописью и четырьмя дисками.

— Это то, о чем я подумал? — спросил он.

— Да, это именно то, о чем ты подумал.

— И где же ты ее раскопала?

— Берилл оставила рукопись одному другу.

Через минуту мы уже сидели на кровати, положив перед собой рукопись, и я рассказывала Марку о встрече с Пи-Джеем.

Время шло, миновал полдень, а мы так и не выходили из комнаты, только вынесли в коридор грязную посуду и получили заказанные сэндвичи. Мы почти не разговаривали, увлеченные разворачивающейся на наших глазах невероятной историей Берилл Мэдисон. Не раз и не два я отворачивалась, смахивая навернувшиеся на глаза слезы.

Рожденная в бурю певчая птичка. Яркий цветок, цеплявшийся за ветки страшной жизни, — вот кем была Берилл. После смерти матери отец привел в дом чужую женщину. Не в силах вынести жестокую реальность, Берилл научилась создавать для себя другую действительность. Литература стала для нее способом выживания, как живопись для глухих и музыка для слепых. Из слов рождался мир, который я могла осязать, обонять, представлять и чувствовать.

Отношения с Харперами складывались непросто, напряженно и путано. Все трое представляли собой стихию летучую, неуловимую, переменчивую и, собравшись вместе под крышей сказочного особняка над рекой извечных мечтаний, соединились в настоящую грозовую тучу. Именно для Берилл Кэри Харпер отреставрировал этот величественный дом, и именно там, в спальне наверху, где спала и я, он однажды ночью лишил ее девственности. В ту пору ей едва исполнилось шестнадцать.

Когда на следующее утро Берилл не спустилась к завтраку, Стерлинг Харпер сама поднялась к ней в комнату и обнаружила заплаканную девушку свернувшейся калачиком на кровати. Не находя в себе сил признать факт изнасилования Берилл знаменитым братом, мисс Харпер повела против демонов своего дома войска. Она не сказала ни слова Берилл, не стала вмешиваться в ее отношения с братом, но удалилась к себе, заперла дверь и легла спать.

Одним разом все не закончилось. Унижение продолжалось неделю за неделей, постепенно сходя на нет по причине дряхления Пулитцеровского лауреата, и в конце концов закончилось его импотенцией, чему немало способствовали злоупотребление алкоголем и наркотиками. Когда река доходов от издания его единственной книги превратилась в ручеек, а семейное наследство оказалось исчерпанным, Харпер попросил о помощи своего друга Джозефа Мактига. Последний, обратив внимание на плачевное состояние финансов знаменитого писателя, «не только устранил сомнения в его платежеспособности, но и обеспечил материальный уровень, позволяющий как удовлетворять потребности в самом лучшем виски, так и баловать себя кокаином».

После того как Берилл уехала, мисс Харпер написала ее портрет, который повесила в библиотеке, — портрет ребенка, лишенного невинности. Он стал вечным молчаливым укором брату. Он все больше пил, все меньше писал и к тому же начал страдать от бессонницы. У него вошло в привычку посещать «Таверну Калпепера». Стерлинг Харпер не возражала, используя свободное время для общения с Берилл по телефону. Последний удар по их отношениям последовал, когда Берилл, поощряемая Спарачино, начала писать, нарушая контрактные обязательства, книгу воспоминаний.

Книга дала ей возможность заново оценить собственную жизнь и, говоря ее словами, «сохранить красоту моей подруги Стерлинг, как сохраняют, положив между страницами, полевой цветок». К работе она приступила вскоре после того, как у мисс Харпер обнаружили рак. Связывавшие их узы выдержали все испытания, их любовь друг к другу пережила разлуку.

Разумеется, было в книге и другое: пространные отступления, посвященные написанным Берилл романам, истории их создания. Перечитывая отрывки из ранних работ, я вспомнила страницы, обнаруженные после смерти Берилл в ее спальне. Может быть, они содержали отобранные для автобиографии цитаты? Трудно сказать. Во многих отношениях Берилл оставалась загадкой, и, что было у нее на уме, приходилось только догадываться. И все же я понимала, что книга получилась необыкновенно интересная и достаточно скандальная, чтобы напугать Кэри Харпера и заинтриговать Спарачино.

Чего в книге не было, так это даже малейшего намека на Фрэнки, на тот ужас, который преследовал ее в последние месяцы. Может быть, Берилл просто не нашла сил рассказать о еще одном свалившемся на нее испытании. Может быть, надеялась, что беда со временем рассеется.

Мы уже приближались к концу, когда Марк тронул меня за плечо.

— Что? — не отрываясь от книги, спросила я.

— Кей, посмотри сюда. — Он провел пальцем по начальным строчкам двадцать пятой главы, которую я уже прочитала. Присмотревшись, я поняла, что он имеет в виду: страница была фотокопией, а не оригиналом, как все остальные. — Ты вроде бы сказала, что это единственный экземпляр, — напомнил Марк.

— Странно. Я именно так и считала.

— Может быть, она сделала копию, а потом просто перепутала страницы.

— Похоже, так и случилось, — согласилась я. — Но в таком случае где копия?

— Понятия не имею.

— Ты уверен, что у Спарачино ее нет?

— Если бы была, я б наверняка знал об этом. Я обшарил не только его офис, но и обыскал весь дом. К тому же Спарачино не удержался бы и обязательно поделился со мной такой новостью.

— Думаю, пора навестить Пи-Джея.

В ресторане нам сказали, что у Пи-Джея выходной. Дома его тоже не оказалось. На островок уже надвигались сумерки, когда нам удалось обнаружить бармена у «Неряхи Джо». К тому времени он едва держался на ногах. Я перехватила его у бара и за руку отвела к столику.

— Марк Джеймс, мой друг. — Мне было не до пространных объяснений.

Пи-Джей молча салютовал Марку бутылкой, пару раз моргнул и с нескрываемым восхищением уставился на моего мускулистого спутника.

— Рукопись Берилл. — В заведении было шумно, и мне приходилось чуть ли не кричать. — Вы не помните, она сделала с нее копию?

Покачиваясь в такт музыке и поглаживая горлышко бутылки, бармен покачал головой:

— Не знаю. Если и сделала, то мне, по крайней мере, ничего не сказала.

— Но она могла это сделать? — не отставала я. — Например, когда копировала письма, которые потом отдала вам?

Пи-Джей пожал плечами. Лицо его раскраснелось, по щекам катились капельки пота. Он был пьян, и мои слова просто не доходили до его затуманенного алкоголем сознания.

От Марка помощи было никакой, и я предприняла еще одну попытку:

— Берилл брала с собой рукопись, когда ходила делать фотокопии писем?

— …Как Боги и Баколл… — грубоватым баритоном подхватил Пи-Джей вместе с толпой. — Как Боги и Баколл…[20]

— Пи-Джей! — резко крикнула я.

— Эй! — возмутился бармен, поворачиваясь к сцене. — Это ж моя любимая песня!

Мне ничего не оставалось, как оставить его в покое и терпеливо ждать, когда закончится песня, чтобы повторить свой вопрос. Пи-Джей допил пиво и с удивительной ясностью ответил:

— Я знаю только, что Берилл весь день таскала этот рюкзак с собой. Рюкзак дал я, ей же надо было положить куда-то свое барахло. Фотокопии она делала в «Копи-Кэт» или где-то еще. Вот так. — Он вытащил сигарету. — Может, книга была у нее с собой. Может, она и ее скопировала. Вместе с письмами. Не знаю. То, что Берилл отдала мне, я передал вам.

— Вчера, — напомнила я.

— Точно, вчера. Вчера… — Он мечтательно закрыл глаза.

— Спасибо, Пи-Джей.

Бармен лишь кивнул. Мы поднялись и, пробившись через плотную толпу, выбрались из бара на свежий воздух.

— Что называется, бесплодная попытка, — обронил Марк, поворачивая к отелю.

— Может быть. И все же, на мой взгляд, Берилл скопировала рукопись вместе с письмами. Трудно представить, что она оставила книгу Пи-Джею, не позаботившись о запасном варианте.

— Согласен. Тем более что твоего знакомого трудно назвать надежным хранителем.

— Вообще-то на него вполне можно положиться. Сегодня он просто немного увлекся.

— Увлекся? Да у него крыша поехала.

— Наверное, ты ему понравился.

— Если Берилл сделала копию и взяла ее с собой в Ричмонд, то, скорее всего, рукопись забрал убийца.

— То есть Фрэнки.

— Вот и объяснение, почему его следующей жертвой стал Кэри Харпер. В нашем приятеле взыграла ревность. Мысль о том, что Харпер сделал с Берилл, сводила его с ума. Из рукописи он узнал о привычке романиста посещать «Таверну Калпепера».

— Верно.

— Дальше все просто. Фрэнки оставалось только выбрать удобный момент и подкараулить Харпера у дома.

— Харпер под мухой, — подхватила я. — Он выходит из машины… темно… место уединенное…

— Странно только, что Фрэнки не добрался до Стерлинг Харпер.

— Может быть, отложил до следующего раза.

— Не исключено. Да вот только другого случая уже не представилось. Она его опередила.

Взявшись за руки, мы молча шли по тротуару. Стемнело. Ветер шуршал кронами деревьев. Я невольно замедляла шаг, страшась того, что ожидало нас впереди. И лишь когда мы поднялись в номер и открыли бутылку вина, я все же решилась задать мучивший меня вопрос:

— Что дальше, Марк?

— Я возвращаюсь в Вашингтон. — Он отвернулся к окну. — Мне нужно быть там завтра. Отчет и новое задание. — От его вздоха у меня едва не разорвалось сердце. — А что потом… не знаю.

— А что бы ты сам хотел?

— Не знаю, Кей. Даже не представляю, что меня ждет. — Он все так же смотрел в окно. — Знаю только, что ты из Ричмонда не уедешь.

— Нет, из Ричмонда я не уеду. По крайней мере, не сейчас. Работа — моя жизнь.

— Так было всегда. Моя жизнь тоже работа. Так что нам с тобой не до дипломатии.

Его слова рвали мне душу, но я понимала, что Марк прав. К глазам подступили слезы.

Мы лежали обнявшись, пока он не уснул. Осторожно встав, я подошла к окну и долго сидела на стуле. Курила. Думала.

Небо на востоке порозовело.

Я прошла в душ. Горячая вода помогла хоть немного расслабиться. Сомнения улеглись, решимость окрепла. Накинув халат, я вышла из окутанной паром ванной. Марк уже встал и заказывал по телефону завтрак.

— Возвращаюсь в Ричмонд, — твердо сказала я, опускаясь рядом с ним на кровать.

Он нахмурился.

— Не самая хорошая мысль, Кей.

— Рукопись у меня, ты уезжаешь, а оставаться здесь и ждать одной, пока появится Фрэнки, Скотт Партин или сам Спарачино, мне не хочется.

— Фрэнки еще не нашли, — запротестовал он. — Возвращаться в Ричмонд слишком рискованно. Я договорюсь, за тобой здесь присмотрят. Или переезжай в Майами. Так даже лучше. Поживешь с семьей.

— Нет.

— Кей…

— Марк, Фрэнки, может быть, уже умотал из Ричмонда. Сколько его будут искать, неизвестно. А если не найдут вообще? И что тогда? До конца жизни прятаться во Флориде?

Он молчал.

Я взяла его за руку.

— Не хочу ломать себе жизнь из-за какого-то мерзавца. Не хочу и не позволю. И запугать себя ему не дам. Я позвоню Марино, чтобы встретил меня в аэропорту.

Марк обнял меня за плечи и привлек к себе.

— Возвращайся со мной в Вашингтон. Или побудь какое-то время в Квантико.

Я покачала головой:

— Со мной ничего не случится.

Он вздохнул:

— У меня из головы не выходит Берилл. То, что с ней случилось…

Я тоже не могла об этом забыть.

* * *

Мы попрощались в аэропорту Майами. Я поцеловала Марка и, не оборачиваясь, зашагала к самолету. Сил уже не оставалось, ни физических, ни эмоциональных, и большую часть времени, за исключением пересадки в Атланте, я проспала в кресле.

Марино встретил меня в зале ожидания. Заметив мое состояние, он не стал приставать с расспросами, и мы молча направились к выходу. Яркие рождественские огни и предпраздничное настроение окружающих только усугубляли охватившую меня депрессию. Ничего хорошего праздники не предвещали. Я не знала, когда снова увижу Марка и увижу ли его вообще. Настроение совсем упало, когда, простояв с полчаса у лениво ползущей карусели, мы с Марино так и не дождались моего чемодана. За это время лейтенант успел провести короткий допрос. Терпение мое в конце концов лопнуло. Заполнив бланк, на что ушло почти столько же времени, я села в свою машину и поехала домой. Марино следовал за мной на своей.

Вечер выдался темный и дождливый, так что я не слишком огорчилась при виде своего разгромленного дворика. Марино уже поведал, что поиски Фрэнки пока ни к чему не привели. Свою миссию мой «ангел-хранитель» выполнил до конца. Сначала он с фонариком обошел дом и лишь тогда, когда окончательно убедился, что с домом все в порядке, позволил мне войти. Потом мы вместе проверили все комнаты. Марино всюду включал свет, открывал шкафы, а в спальне даже заглянул под кровать.

Завершив обход, мы прошли в кухню, собираясь выпить кофе, но тут на портативной рации лейтенанта замигал глазок вызова: «— Двести пятнадцатый, десять — тридцать три…»

— Чтоб тебя! — пробормотал Марино, выхватывая рацию из кармана пиджака.

Код десять — тридцать три означал «мэйдей», срочный вызов. Между стенами кухни рикошетом, как пули, запрыгали короткие, пронзительные радиосигналы. Патрульные машины, приняв призыв о помощи, срывались с места. Неподалеку от моего дома, в ночном магазине, ранили офицера полиции.

— Семь-ноль-семь, десять — тридцать три! — рявкнул Марино, уведомляя дежурного, что принял вызов. — Сволочи! Уолтерса подстрелили. Он же еще совсем мальчишка. — Лейтенант выбежал за дверь и, повернувшись, крикнул: — Запри дверь, док, и никому не открывай. Я пришлю сюда пару ребят в форме.

Вернувшись на кухню, я прошла из угла в угол, потом плеснула виски и села у окна. По крыше и стеклам уныло барабанил дождь. Мой чемодан потеряли, а с ним и револьвер. Я не стала говорить об этом Марино. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Хорошо еще, что рукопись Берилл лежала не в чемодане, а в сумочке. В ожидании обещанных полицейских я решила перечитать некоторые места рукописи.

Звонок прозвенел около полуночи, изрядно меня напугав. Я приникла к «глазку», но вместо полицейских увидела бледного молодого человека в темном дождевике и форменной фуражке. Повернувшись спиной к ветру, мокрый и продрогший, он прижимал к груди планшет.

— В чем дело? — крикнула я.

— Курьерская служба «Омега». Из аэропорта Бэрда, мэм, — отозвался он. — У меня ваш чемодан.

— Слава богу! — облегченно вздохнула я и, отключив сигнализацию, открыла дверь.

Ужас пронзил меня секундой позже, когда он, войдя в прихожую, поставил на пол мой чемодан. Я вдруг вспомнила, что, заполняя бланк, указала не домашний, а служебный адрес!

17

Из-под козырька на лоб свисала черная прядка.

— Вам только нужно расп-п-писаться здесь, мэм, — сказал он, не глядя мне в глаза, и протянул планшет.

В моей голове звучали другие голоса.

* * *

Они опаздывали, потому что в аэропорту потеряли багаж мистера Харпера.

У тебя такие чудесные светлые волосы. Натуральные или ты их осветляешь, Кей?

Все они ушли. Все умерли.

В прошлом году нам попалась нить, во всех отношениях идентичная данной, оранжевой. Исследовал ее тоже Рой. Нить обнаружили в «Боинге-747».

Это было уже после того, как мальчик доставил багаж.

Рука в коричневой кожаной перчатке… Я взяла предложенную ручку и планшет.

— Будьте добры открыть чемодан. — Чей это голос? Неужели мой? — Я ничего не подпишу, пока не удостоверюсь, что все вещи на месте.

В его глазах отразилось смятение. Взгляд метнулся к чемодану, и в этот момент я его ударила. Среагировать он не успел. Край планшета врезался в горло, и я сорвалась с места, как испуганный зверь. Сердце колотилось бешеным галопом. Я добежала до столовой, когда услышала за спиной его шаги. В кухню! Гладкий линолеум едва не сыграл со мной злую шутку. Я пролетела мимо стола, сорвала висевший на стене возле холодильника огнетушитель и успела развернуться, так что, когда он ворвался в комнату, его встретила упругая струя сухого порошка. Он ахнул и инстинктивно вскинул руки, защищая глаза. Нож выпал из разжавшихся рук и скользнул по полу. Я схватила с плиты сковородку и, размахнувшись ею, как теннисной ракеткой, ударила его в живот. Он согнулся, и второй удар пришелся в лицо. Что-то хрустнуло. Наверное, хрящ. Похоже, я сломала ему нос и, возможно, выбила пару зубов. Если его это и остановило, то лишь на пару секунд. Ослепленный порошком, он с хрипом рухнул на колени и, шаря одной рукой по полу, другой успел схватить меня за лодыжку. Я рубанула его сковородкой сверху, отшвырнула нож и выскочила из кухни, успев зацепиться бедром за острый угол стола и въехать плечом в дверной косяк.

Всхлипывая, глотая слезы и совершенно потеряв ориентацию, я все же добралась до чемодана, выкопала из-под одежды револьвер и загнала в барабан два патрона. И тут он набросился на меня. Я слышала шум дождя и его хриплое дыхание. Видела острие ножа в нескольких дюймах от моего горла. С третьего раза боек ударил наконец по капсюлю. Из дула полыхнул огонь. Уши заложило от грохота выстрела. Пуля разорвала живот и отбросила моего противника на пару футов. Он еще попытался подняться, глядя на меня остекленевшими глазами. Еще попытался сказать что-то и даже шевельнул ножом. В ушах у меня звенело. Держа «рюгер» двумя дрожащими руками, я набрала в легкие воздух, задержала дыхание и послала вторую пулю ему в грудь. Едкая пороховая вонь смешалась со сладковатым запахом крови, и свет померк в глазах Фрэнки Эймса.

За окном завывал ветер, дождь бил в стену, и кровь Фрэнки медленно растекалась по полированному дубовому полу, а я сидела, дрожа и плача, пока телефон не зазвонил, должно быть, уже в пятый раз.

— Марино, — прошептала я. — О боже, Марино!

Я вернулась на работу только после того, как тело Фрэнки Эймса забрали из морга, а его кровь смыли со стального стола и прогнали по трубам в сточные воды городской канализации. Я не жалела, что убила его. Я жалела лишь о том, что такая тварь жила в нашем мире.

— Судя по всему, — рассказывал Марино, глядя на меня из-за скопившейся на столе груды бумаг, один вид которых вгонял меня в депрессию, — Фрэнки объявился в Ричмонде год назад, в прошлом октябре. По крайней мере, именно с этого времени он снимал квартирку на Редд-стрит. Пару недель спустя поступил на работу в службу доставки утерянного багажа. У «Омеги» контракт с аэропортом.

Я молча вскрыла еще один конверт и, скользнув взглядом по первым строчкам, отправила в мусорную корзину очередную бумажку.

— Парни, что работают на «Омегу», пользуются собственными машинами. У Фрэнки был «меркьюри-линкс» тысяча девятьсот восемьдесят первого года выпуска. В январе у него полетела трансмиссия, а деньжат на ремонт не хватало. А без машины нет работы. Вот тогда-то, я думаю, он и обратился за помощью к Элу Ханту.

— А раньше они контактировали? — безразлично спросила я.

— У меня на этот счет сомнений нет, — ответил Марино. — Бентон того же мнения.

— И на чем основываются твои предположения?

— Начнем с того, что полтора года назад, как выясняется, Фрэнки жил в Батлере, в Пенсильвании. Мы просмотрели телефонные счета старика Ханта за последние пять лет. Представляешь, он их все хранит — на случай проверки. За то время, что Фрэнки жил в Пенсильвании, Хантам пять раз звонили из Батлера. Еще раньше им несколько раз звонили из Дувра, что в Делавере, и неоднократно из Хейгерстауна, Мэриленд.

— Звонил Фрэнки?

— Проверяем. Но я почти уверен, что Фрэнки время от времени позванивал своему приятелю и рассказывал, что он сделал со своей мамочкой. Вот почему Эл Хант так много о нем знал. Так что никакой он был не ясновидящий. У меня такое впечатление, что чем сильнее у Фрэнки съезжала крыша, тем ближе он подбирался к Ричмонду. А потом — бац! Год назад этот ублюдок появился в нашем милом городке, и все началось.

— Как насчет автомойки Ханта? Фрэнки там часто бывал?

— Ребята рассказывают, что парень, соответствующий описанию Фрэнки, приезжал туда время от времени начиная примерно с января. Мы нашли февральскую квитанцию на переборку двигателя «меркьюри». Работа на пятьсот баксов. Оплатил, по-видимому, Хант.

— Ты не выяснил, Фрэнки был там в тот день, когда туда приезжала Берилл?

— Думаю, именно тогда все и началось. Первый раз он ее увидел, когда привозил багаж Харперов в дом Мактига в прошлом январе. Предположим, что второй раз он мог увидеть ее на мойке, когда приезжал клянчить деньги у Ханта. И вот тогда его осенило. Он решил, что Берилл послала ему сама судьба. Допускаю, что Фрэнки начал за ней следить. Может быть, увидел ее в третий раз в аэропорту, когда она улетала в Балтимор.

— Как, по-твоему, Фрэнки разговаривал с Хантом о Берилл?

— Трудно сказать. Но я такой вариант вполне допускаю. Тогда и самоубийство Ханта легче объяснить. Он понимал, что случилось. Понимал, что его психованный дружок убил Берилл. Хант наверняка чувствовал себя виноватым.

Я повертела головой — лежавший секунду назад под рукой календарный штемпель таинственным образом исчез. Болело все тело, а правое плечо было бы неплохо проверить на рентгене. Что касается душевного состояния, то тут помощи ждать не приходилось. Я и сама не знала, что со мной происходит, и чувствовала себя словно в чужом теле. Напряжение не спадало, мне не удавалось расслабиться, и я даже не могла усидеть спокойно на одном месте.

— В силу бредового мышления Фрэнки приписывал некое серьезное значение своим встречам с Берилл. Он видит ее в доме Мактигов. Видит на автомойке. Видит в аэропорту. Это побуждает его к дальнейшим действиям.

— Ага. Шизик воображает, что с ним говорит Бог, что Господь приказывает ему выйти на контакт с хорошенькой блондинкой.

Вошла секретарша. Я молча взяла у нее розовый листок с очередным телефонным сообщением и добавила к стопке таких же.

— Какого цвета у него машина?

Еще один конверт. Машина Фрэнки стояла у меня во дворе. Я видела ее, когда к дому с включенными мигалками подкатили полицейские, но цвет не запомнила. В памяти вообще не осталось никаких деталей.

— Темно-синяя.

— И никто из соседей не заметил возле дома Берилл темно-синий «меркьюри»?

Марино покачал головой:

— В темноте, если ехать с выключенными фарами, тебя никто не заметит.

— Ты прав.

— А что касается другого вечера, то он, скорее всего, оставил машину где-то у дороги, не доезжая до дома Харпера, а остаток пути прошел пешком. — Лейтенант помолчал. — Обшивка на водительском сиденье почти что сгнила.

— Извини, что? — Я подняла глаза от письма.

— Обшивка сгнила, и Фрэнки подложил одеяло. Умыкнул, должно быть, с какого-то самолета.

— Ты имеешь в виду оранжевую нить?

— Тесты еще не все провели, но мы думаем, что так оно и есть. В одеяло вплетены оранжево-красные нити. Фрэнки, наверное, сидел на нем, когда ехал к Берилл. Вот тебе и террористы. Кто-то делает пересадку и прихватывает с собой одеяло с оранжевой ниткой. В результате оно попадает на тот злополучный самолет в Греции. Раз — и сошлось! Нитка прилипает к обритому морпеху. Представляешь, сколько волокон переносится с самолета на самолет?

— Даже и думать об этом не хочу. — Я раздраженно отложила письмо — похоже, почтовый мусор целой страны стекался прямиком в мой офис. — Так вот почему Фрэнки притащил с собой столько волокон. Работал в багажном отделении. Шатался по всему аэропорту, и не исключено, что даже забирался в самолеты. Одному Богу известно, сколько всего к нему цеплялось.

— Ребята в «Омеге» носят светло-коричневые форменные рубашки. Из динела, — добавил Марино.

— Интересно.

— А то ты не знаешь. — Лейтенант пристально посмотрел на меня. — Как раз в такой он к тебе и заявился.

Но я действительно не помнила! В памяти остались только темный дождевик и окровавленное лицо с белыми пятнами порошка из огнетушителя.

— Ладно. Пока все складывается. Но вот что непонятно: откуда у него номер телефона Берилл? В справочнике его нет. И как он узнал, что она возвращается в Ричмонд из Ки-Уэста именно вечером, двадцать девятого октября? И раз на то пошло, то как, черт возьми, он пронюхал, что я тоже прилетела?

— Все просто — компьютеры. Там вся информация о пассажирах, включая домашние адреса и номера телефонов, расписания рейсов. Скорее всего, Фрэнки удавалось подбираться к компьютерам, когда вокруг никого не было. Может быть, ночью или рано утром. Ты же знаешь, что такое аэропорт. А на Фрэнки никто особенно и внимания не обращал. Болтуном он не был, держался тихо и незаметно. Шнырял себе, как кот по дому.

— Судя по тесту Стэнфорда-Бине, — заметила я, хлопая сухим штемпелем по очередной бумажке, — уровень интеллекта у него выше среднего.

Марино промолчал.

— Ай-кью за сто двадцать.

— Да, слышу, — раздраженно бросил лейтенант.

— Я просто сообщаю.

— Черт! Ты что, док, серьезно воспринимаешь всю эту чепуху с тестами?

— Это хороший индикатор.

— Но не откровение свыше.

— Нет, я этого и не говорю.

— А я, может, даже рад, что не знаю, какой у меня коэффициент.

— Пройди тестирование. Это никогда не поздно сделать.

— Надеюсь, результат будет получше, чем в боулинге. Все, больше мне сказать нечего.

— Вовсе не обязательно, что лучше. Тем более если ты и шары катаешь плохо…

— Про последний раз и вспоминать не хочется.

Я сняла очки и осторожно потерла глаза. Голова раскалывалась, и мне казалось, что боль поселилась в ней навечно.

— Пока мы с Бентоном остановились на том, что номер телефона Берилл он взял из компьютера, а уже потом начал отслеживать ее полеты. Таким же, наверное, образом узнал, что она улетела в июле в Майами. Ну, после того, как он выцарапал «привет» на дверце.

— И когда он мог это сделать? — Я пододвинула мусорную корзину.

— Когда Берилл летала в Балтимор, то оставляла машину в аэропорту. Последний раз в начале июля, меньше чем за неделю до того, как она обнаружила то сердечко.

— Так он сделал это, пока машина находилась на стоянке в аэропорту?

— А ты что думаешь?

— Вполне возможно.

— Вот и я того же мнения.

— Потом Берилл летит в Ки-Уэст, — продолжала я, не прекращая сражения с почтой. — А Фрэнки проверяет по компьютеру, на какое число у нее обратный билет. Больше ничего и не надо.

— Да. В тот вечер, двадцать девятого октября, он все рассчитал, разложил по полочкам. У него был доступ в багажное отделение. Вероятнее всего, багаж Фрэнки забрал, когда его поставили на конвейерную ленту. Нашел по биркам и незаметно снял. Из заявления Берилл мы знаем, что пропала коричневая дорожная сумка.

Точно тот же прием он повторил и в случае со мной. Выяснил по компьютеру, когда я возвращаюсь из Флориды. Украл мой чемодан. А потом предстал у меня на пороге. И я его впустила.

Еще одно письмо. Приглашение от губернатора на прием, состоявшийся неделю назад. Наверное, меня заменял Филдинг. Приглашение полетело в корзину.

Марино рассказывал, что́ именно полиция обнаружила в квартире Фрэнки Эймса в Нортсайде.

Пропавшую сумку Берилл нашли в спальне; в ней лежали окровавленная блузка и белье. В служившем столом сундуке рядом с кроватью валялись порнографические журналы самого откровенного содержания и мешочек со свинцовой дробью. Именно ею Фрэнки наполнил отрезок трубы, которым до смерти забил Кэри Харпера. Там же хранились конверт с компьютерными дискетами и фотокопия рукописи, включая оригинальную первую страницу двадцать пятой главы, которая попала туда по ошибке. Согласно теории Бентона Уэсли, Фрэнки читал рукопись в кровати, держа рядом с собой белье убитой. Может быть. Наверняка я знала одно: у Берилл не было ни единого шанса. Позвонив в дверь, он представился курьером и предъявил ее кожаную сумку. Даже если бы она вспомнила, что уже видела его однажды, когда он привозил багаж Кэри Харпера в дом Джозефа Мактига, для подозрений не было ни малейших оснований. В конце концов, я попалась на тот же крючок.

— Если бы она его не впустила…

«Пластмассовый нож для вскрытия писем пропал. И куда же он мог завалиться?»

— Все логично, — пожал плечами Марино. — Она клюнула на форму и улыбку. К тому же он принес ей сумку, а значит, и рукопись. Снял камень с души. Она рада. Благодарна. Открывает дверь, отключает сигнализацию и приглашает его войти.

— Но зачем тогда переустанавливать сигнализацию? У меня примерно такая же охранная система. И у меня тоже бывают порой курьеры. Если система включена, я отключаю ее и открываю дверь. Если человек внушает доверие, приглашаю его войти. Но при этом не переустанавливаю сигнализацию, чтобы через несколько минут, когда посыльный уйдет, снова ее отключить и переустановить.

— Ты когда-нибудь ключи в машине забывала?

— При чем здесь ключи?

— Сначала ответь на вопрос.

— Конечно, забывала.

«Вот и ножик — оказывается, он лежал у меня на коленях».

— Как это случается? В новых моделях есть всякие хитрые штучки, чтобы водитель не забывал ключи, но… — Марино выразительно развел руками.

— Верно. Штучки такие есть, и инструкции я знаю наизусть, но ситуация все равно повторяется: захлопываю дверцу и вижу, что забыла вытащить ключ из зажигания.

— У меня такое чувство, что с Берилл именно так и случилось. Сигнализацию она поставила после того, как посыпались угрозы. А чтобы не забыть включать систему, доводила прием до автоматизма. И довела. Как только закрывалась дверь, Берилл сразу же вводила код. — Он вздохнул и перевел взгляд на мой книжный шкаф. — Чудно́. Оставляет оружие в кухне и выключает систему, впустив в дом незнакомого человека. Надо ж так себя накрутить. Думаю, с психикой у нее было не в порядке.

Я поправила стопку токсикологических отчетов. Отодвинула свидетельства о смерти. Посмотрела на выросшую рядом с микроскопом гору распечаток. От всего этого опускались руки.

— Господи, — недовольно проворчал Марино, — да ты хоть минутку спокойно посидеть можешь? Подожди хотя бы, пока я уйду.

— Не забывай, у меня первый рабочий день. Я ничего не могу поделать с собой. Посмотри на эти груды бумаг. Можно подумать, меня не было здесь по меньшей мере целый год. Да я и за месяц их не разгребу.

— Загляну к тебе завтра, часиков в восемь вечера. Ставлю десятку, что ты со всем справишься.

— Большое тебе спасибо.

— Народ у тебя хороший. Сами знают, что делать. Ну что тебе не нравится? В чем дело?

— Ни в чем. — Я закурила и тут же стала искать пепельницу.

Марино взял ее с края стола и поставил поближе.

— Перестань, ты же знаешь, что нужна им.

— Незаменимых нет.

— Точно. Я так и знал, что ты об этом и думаешь.

— Ни о чем я не думаю. Я просто сегодня очень рассеянная. Несобранная.

Я потянулась к полке слева, чтобы достать ежедневник. До конца недели все мои встречи были отменены, об этом позаботилась Роза. А потом наступит Рождество. Хотелось плакать.

Марино стряхнул пепел.

— Скажи-ка лучше, док, что там за книгу написала Берилл.

— Это история ее жизни. Пронзительная и откровенная. Рвет душу и наполняет радостью сердце. — Слезы все-таки навернулись на глаза. — Невероятная книга.

— Ну, надеюсь, ее все же издадут. В каком-то смысле Берилл останется с нами. Ну, ты понимаешь.

— Можешь не объяснять, я прекрасно тебя понимаю. — Я перевела дыхание. — Марк обещал помочь разобраться, что к чему. Спарачино к бумагам Берилл точно не подпустят.

— Да уж. Тем более что ему грозят большие неприятности. Марк рассказал про письмо?

— Да, рассказал.

Одно из писем Спарачино, обнаруженных Марино в доме Берилл, приобрело новое значение после того, как Марк прочитал рукопись.

Мне было очень интересно узнать, что Джо помог Кэри. Тем более что я сам их познакомил вскоре после того, как Кэри купил этот прекрасный дом. И должен сказать, для меня сия новость не стала сюрпризом. Джо всегда был одним из самых щедрых людей, которых я когда-либо имел удовольствие знать. С нетерпением жду от вас новых весточек.

Скорее всего, Берилл и сама не понимала, о чем идет речь. Упоминая в своей книге о Джозефе Мактиге, она вплотную подошла к опасной и запретной теме незаконных махинаций своего адвоката, занимавшегося помимо прочего созданием фиктивных корпораций для отмывания грязных денег. Марк полагал, что Мактиг, имевший обширные связи в деловых и финансовых кругах, по меньшей мере догадывался о преступных комбинациях Спарачино и что его помощь отчаянно нуждавшемуся Кэри Харперу была не вполне законной. Не зная о содержании рукописи и опасаясь, что Берилл может ненароком раскрыть какие-то его тайны, адвокат пустился во все тяжкие, чтобы раздобыть книгу. Так что за его стремлением во что бы то ни стало заполучить рукопись стояла не только жадность.

— То-то, наверное, обрадовался, когда узнал, что Берилл убита. Он же мог делать с книгой все что угодно. Например, изъять опасные места. А потом обстряпать дельце, продать рукопись да еще и руки на этом нагреть. Желающих ее купить — после такой-то шумихи! — думаю, нашлось бы немало. Толкнул бы какому-нибудь таблоиду вместе с фотографиями мертвых Харперов…

— Тех фотографий, что сделал Джеб Прайс, Спарачино так и не получил, — напомнила я. — Слава богу.

— Не важно. Я к тому, что за чертовой книжкой выстроилась бы очередь. Хватали бы даже те, кто раньше на нее бы и не глянул. Может, даже я…

— А жаль, — пробормотала я. — Книга великолепная. Тебе бы стоило почитать.

Дверь открылась, и мы оба повернулись. На этот раз Роза внесла длинную белую коробку, перевязанную роскошным красным бантом. Оглянувшись и не найдя свободного места, она просто сунула ее мне в руки.

— Какого еще… — начала я, но остановилась и, положив коробку на колени, развязала атласную ленту. Роза и Марино с любопытством наблюдали. Внутри, на мягкой подстилке из зеленой тисненой бумаги, лежали две дюжины великолепнейших, сияющих, как рубины, красных роз. Закрыв глаза, я наклонилась и вдохнула их аромат. Потом открыла маленький белый конвертик.

«Когда становится невмоготу, пора становиться на лыжи. В Аспене, после Рождества. Сломай ногу и присоединяйся. Люблю, Марк».

Примечания

1

Игра слов: Key West и Queer (англ. — похожий на гомика) West. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания переводчика.)

2

Имеется в виду Вашингтон, округ Колумбия. (Прим. ред.)

3

У э б с т е р Уильям Х е д ж к о к — государственный деятель, юрист. В 1978–1987 гг. — директор Федерального бюро расследований.

4

Ч а р л ь з Миллз М э н с о н (род. 1934) — американский преступник, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 г. совершили ряд жестоких убийств. (Прим. ред.)

5

Теодор Роберт «Т е д» Б а н д и (1946–1989) — американский серийный убийца, известный под прозвищем «нейлоновый убийца». Точное число его жертв неизвестно: оно колеблется в пределах от 26 до более 100, общее количество преступлений — 35. Банди был признан виновным в десятках убийств и казнен на электрическом стуле во Флориде. (Прим. ред.)

6

Отделение части конечности. (Прим. ред.)

7

«Дочери американской революции» — женская общественная организация, объединяющая потомков участников Войны за независимость. Создана в 1890 году. Выступает за «сохранение идеалов американизма».

8

Д ж о н Джозеф Г о т т и Младший (1940–2002) — босс семьи Гамбино в 1986–1992 гг., получил прозвище «тефлоновый дон», так как длительное время ему удавалось избегать наказания. (Прим. ред.)

9

Томас Ч и п п е н д е й л (1718–1779) — крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма. (Прим. ред.)

10

«Анатомия Грея» — популярный англоязычный учебник анатомии человека, признанный классическим. Впервые учебник был издан в Великобритании под названием «Анатомия Грея: описательная и хирургическая теория» в 1858 году, через год — в США. (Прим. ред.)

11

«Невероятный Халк» — американский фантастический боевик, снятый по одноименному комиксу, главный герой которого в гневном состоянии мутирует, превращаясь в зеленого монстра. (Прим. ред.)

12

Х ь ю г о Лафайет Б л э к (1886–1971) — американский политик и юрист.

13

«Ромашка» (daisy wheek — англ.) — лепестковый литероноситель, печатающая головка с металлическими или пластмассовыми печатающими элементами у лепестковых принтеров. Имеет форму ромашки, на каждый лепесток которой нанесены литеры.

14

АКН — сокр. от Агентства США по контролю за применением законов о наркотиках.

15

БАТО — Бюро по контролю за алкоголем, табаком и огнестрельным оружием.

16

УАТ — Управление автомобильного транспорта.

17

Так часто называют Нью-Йорк. (Прим. ред.)

18

Анютины глазки — по-англ. pansy. Это слово имеет также значение «гомосексуалист».

19

Тифозная Мэри — Мэри Маллон. Повариха-ирландка, которая, работая во многих американских семьях, заразила брюшным тифом более 50 человек, из которых трое умерли. Была бациллоносителем, однако сама обладала иммунитетом к болезни. Вошла в историю под прозвищем Тифозная Мэри. В 1907–1910 и в 1914–1938 гг. принудительно содержалась в изоляции в одной из больниц Нью-Йорка.

20

…Как Боги и Баколл… — слова из песни Берти Хиггинса «Ки-Ларго». Боги и Баколл — Хамфри Богарт и Лорен Баколл.

Content

Патрисия Корнуэлл
Суть доказательств

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания