Дьяков Виктор Елисеевич

ВЗОРВАННАЯ ТИШИНА сборник рассказов

ОТЛОЖЕННАЯ МЕСТЬ

Полковник Фурсов ожидал УАЗик к девяти часам, но минула уже половина десятого, а его всё не было. Фурсов, поглядывая на часы, прохаживался по пятачку, где обычно парковались гарнизонные легковушки и автобусы. На улице свежо, под ногами шуршали облетавшие с тополей  листья – конец сентября выдался хоть и не холодным, но ветреным. Полковник, вернувшись в гостиницу, хотел позвонить в полк, но раздумал и поднялся в свой номер.

Он был зол, ехать в расположение полка, который ему предстояло принимать, совсем не хотелось. Но то, что уже на второй день по приезду, ему, новому командиру, не удосуживаются вовремя подать машину... "Чёрт знает что... бардак ... Не иначе этот везунчик Савельев напоследок выкобенивается, дескать, всё равно полк примешь, а мне плевать, я уже, считай, в Москве, тю-тю ребята, жрите здесь говно и дальше, а я как белый человек жить буду",- обида обжигала Фурсова.

Стояла осень 1990 года. По Вооружённым Силам катилась волна пятисоттысячного сокращения, ходили слухи о новых, ещё более масштабных. Как желанна, живительна, спасительна эта

волна для одних, и как ужасна и губительна  для других. Фурсов не радовался, не для того он делал карьеру, "грыз землю" ... чтобы вот так в сорок три года уйти, когда только разохотился получать весомые звания, должности и сопутствующие этому блага. Конечно, его карьеру не сравнить с армейской блатотой, теми, кто в тридцать лет, не нюхая пороха и солдатских портянок, уже командовали полками, а в тридцать пять становились генералами. Но в своей, "сермяжной" среде Фурсов котировался весьма высоко: в тридцать семь "вышел" на полк, в сорок стал полковником. Всё позволяло лелеять робкие надежды и на святая святых ...

Перестройка и явившееся её следствием сокращение ставили крест на этих честолюбивых

замыслах. Полк, которым командовал Фурсов, сократили, а его самого переводили вот сюда, менять счастливчика-соседа, который уходил преподавателем в Академию. Вроде бы радоваться надо – остался на плаву, но Фурсов понимал – это тупик. Если начали сокращать полки, то за ними последуют дивизии, корпуса... уменьшится количество генеральских должностей и возможностей их получения. Нет, сейчас лучше куда-нибудь в сторону на тихую спокойную должность уйти, как это сумел сделать Савельев, переждать...

В дверь номера постучали, в комнату заглянул солдат водитель УАЗика:

- Товарищ полковник, я за вами.

Как и положено командирскому водителю это был рослый красивый парень в новом бушлате, и которому по армейским меркам давно уже пришла пора стричься. Из чего следовало, что он старослужащий, а бушлат либо снят с "молодого", либо получен от начальника вещевого склада за "особые" заслуги.

- Почему опоздали?- сидящий на койке Фурсов мельком взглянул на водителя и стал одевать только что снятые ботинки.

- Да тут...- водитель замялся,- на выезде был, подполковника Савельева возил.

"Так и есть, задаётся сынок ... С его связями, конечно, можно, но ведь и совесть иметь надо",- неприязнь к Савельеву вновь разгоралась,- "Ну ничего, подожди, полк-то не ты у меня, а я у тебя принимать буду, ты у меня двумя окладами не отделаешься". Фурсов завидовал, что у Савельева "рука" в Москве, что он на шесть лет его моложе, и, конечно, более всего, что он уходит из этой алтайской глуши в Москву, где у него не будет ни подчинённых, ни техники, ни боеготовности, из-за чего случаются выговора, несоответствия, задержки званий, снятия с должностей... Ох, как бы хотел Фурсов оказаться на его месте, перебраться на непыльную должность поближе к родным местам. Но увы, в то время когда мать Савельева работала машинисткой в Министерстве Обороны, его мать выращивала огурцы в Подмосковье.

В машине Фурсов несколько успокоился и подумал, что, вряд ли столь открыто Савельев посмеет обижать сменщика. Он решил "разговорить" водителя:

- А куда это ты возил командира?

- Да тут, кругом,- водитель, не отрывая глаз от дороги, сделал круговое движение головой,

как бы обводя все окрестности: военный городок, склады, ленту шоссе, степь, и смутно видневшиеся в тусклой дали предгорья.

- Сбежал, что ли кто?- спросил Фурсов, и когда водитель утвердительно кивнул головой, на его лицо обозначилось удивление – чего это командир полка сам ездит на поиски беглеца, как будто нет командиров дивизионов, рот, батарей...

- ЧП у нас, товарищ полковник,- понизив голос, сообщил водитель.- Вчера вечером сержант

из роты связи убежал. Всю ночь искали, а сегодня утром вон там, в рощице у речки нашли – повесился,- он энергично завертел баранку – машина сворачивала к КПП полка.

Фурсов окончательно остыл, уяснив, что причина, по которой машину за ним вовремя не послали более чем уважительная – труп в полку. Он уже не завидовал Савельеву, ибо отлично знал, какая жуткая нервотрёпка ожидала того в ближайшую неделю-полторы.

"Слава Богу, что я полк ещё даже не начал принимать",- с облегчением подумал Фурсов, выходя из машины у штаба полка. Кругом царила тревожная суматоха – все готовились к приезду комиссии из штаба корпуса, неминуемого следствия ЧП. Задача той комиссии, вывернуть всё на изнанку, начиная от боеготовности и кончая портянками и конспектами офицеров по маркистско-ленинской подготовке. Обычно это сопровождалось придирками не по делу, обязательным выпивоном и закусью задарма. Затем следовали оргвыводы, и с чувством выполненного долга комиссия уезжала назад в большой город, а униженные и оскорблённые оставались здесь, в степи... тащить службу, нести боевое дежурство, бороться с неуставщиной... переносить все тяготы и лишения...

2

Савельев сидел за столом в своём кабинете и выглядел в соответствии с ситуацией: мешки

под глазами, выступившая щетина и взгляд человека готовящегося к жестокой пытке. Фурсову было хорошо знакомо чувство, когда берёшь трубку и, стараясь не выдавать голосом волнения, начинаешь докладывать комкору о том, что во вверенном тебе полку случилось... Фурсов с искренним сочувствием во взгляде пожал Савельеву руку.

- Такие вот дела Александр Васильевич, слышал, труп у нас,- устало, с тоской сказал Савельев.- Так что с приёмо-сдачей придётся повременить... Ты уж извини.

- О чём разговор, Николаич, сам в той же шкуре хожу... В корпус доложил?

- Как нашли сразу,- так же пасмурно отвечал Савельев.

- Орал?

- Самого не было на месте, я начальнику штаба доложил. Завтра комиссию и дознавателей

ждём, должны бортом доставить.

- Ну, ничего, крепись, тебе это в последний раз,- попытался подбодрить Савельева Фурсов.- У тебя это который по счёту труп?

- Третий... Один когда ещё дивизионом командовал... дизелист антифриз выпил... второй

уже здесь, боец хе-бе в бензине постирал, а потом закурил... обгорел на восемьдесят процентов.

"Это ты после трупа на дивизионе сумел на повышение уйти?! Силён у тебя блат!"- вновь

позавидовал про себя Фурсов, а вслух сказал:

- У меня тоже был, неосторожное обращение с оружием, разводящий часового застрелил...

Драли потом так, будто я лично убил. Ох, не дай бог... Ты-то, считай, уже отмучился, а у меня

опять на шее будет пять сотен гавриков... Как говорится, в Армию берут всех под ряд, а спрашивают как с нормальных.

В дверь кабинета постучали.

- Разрешите,- в дверях стоял невысокий толстяк-капитан в очках. Это был командир ремонтно-технической роты.

- Ну что Кущак, как с гробом?- спросил его Савельев.

- Цинк нашли, к обеду готов будет.

- Хорошо. И вот ещё что, с роты связи для сопровождения тела на родину людей брать нецелесообразно, поэтому пару человек ваших возьмём, и ещё двух с технического дивизиона.

- Товарищ подполковник, у меня и так в наряд некого ставить...- заскулил капитан.

- Всё Кущак... свободны!- оборвал его Савельев, и тому ничего не оставалось, как выйти.

Савельев взялся за телефон:

- Дежурного по части... Вызовите ко мне майора Королькова... Это начхим, он труп повезёт, проинструктировать надо,- пояснил он свои действия Фурсову.

- А из-за чего, собственно, повесился этот сержант,- спросил Фурсов, стараясь удерживать на лице маску сострадания, - ерунда какая-нибудь, девчонка замуж вышла, письмо из дома?

- Да нет, Василич, тут не ерунда, дознавателям придётся поработать. – Савельев поморщился, явно через силу заставляя себя говорить о проишествии. – Хотя многое уже и сейчас понятно.

Он этой весной с учебки пришёл, со странностями парень, но чтобы до такого...  Командиром отделения в роте связи был, русский, а в подчинение к нему среди прочих два армянина попали с одного села. Отделение неполное народу всего пять человек двое всё время отсутствовали то командировки, то санчасть. В общем, он и эти армяне и составляли всё отделение. Сейчас выяснилось, что они его давно уже третировали, работать вместо себя заставляли, во внутреннем наряде он дежурный вместо них дневальным у тумбочки стоял, портянки, хе-бе их стирал. Наверное, ещё что-то было, раз до самоубийства довели, расследование покажет.

- Эти армяне старослужащие?

- В том-то и дело что нет, они с ним одного призыва.

- Тогда не так страшно, неуставняк на полк уже не повесят,- подсластил "пилюлю" Фурсов.

- Какой неуставняк, я совсем о другом... Как ты думаешь, почему в последнее время стало поступать так много морально слабых призывников... причём почему-то в основном с России, Украины, Молдавии, в общем, с Европы, а с Кавказа напротив чересчур сильные, напористые, так и норовят других подмять? Вроде одного возраста, но такое впечатление, что они старше, может в самом деле в горах мужают раньше? Ведь подобные сигналы давно уже идут, только вот до самоубийства не доходило.

- Ты только в межнациональную плоскость этот вопрос при комиссии не переводи... Ещё хуже будет, политрабочие развоняются, на полк ярлык навесят рассадника межнациональной розни,- предостерёг Фурсов, думая о себе, ведь дальше рулить в этом полку предстояло уже ему.

- Не знаю, как это всё прятать... На прошлой неделе трое казахов напали на двоих русских,

а до того узбеки с киргизами подрались. Раньше ведь не доходило до такого... Может потому, что славян в казарме было подавляющее большинство, а сейчас уже нет?...

- Разрешите!- в кабинет боком протиснулся рослый, могучего сложения майор лет сорока,

с пепельными волосами, густо выбивавшимися из-под фуражки.- Товарищ подполковник, майор

Корольков по вашему приказанию прибыл!

Будучи невысоким и субтильным Фурсов всегда испытывал смесь зависти и неприязни к людям такой стати. Но обладатель средних физических данных Савельев, по всему, этого комп-

лекса не имел и заговорил с майором подчёркнуто уважительно:

- Геннадий Петрович, вам поручается малоприятная, но ответственная задача.

- Гроб везти?- хмурое лицо майора свидетельствовало, что он предвидел такое поручение.

- Да... Мне посоветовали именно вас, как надёжного, исполнительного офицера. К тому же, я слышал, вам уже приходилось заниматься делами такого рода?

- До перевода сюда возил один раз,- без энтузиазма ответил майор.

- Ну вот, вам и карты в руки, - чтобы как-то разрядить гнетущую атмосферу Савельев изобразил нечто похожее на улыбку.

"Здоровый лоб... если родственники накинутся, отобьётся,- неприязненно подумал Фурсов.- Хотя, смотря куда везти, а то и забьют как мамонта, прецеденты были".

- А куда везти-то?- словно в продолжение мысли спросил Фурсов.

- Да вот... кстати, запишите адрес Геннадий Петрович,- Савельев начал диктовать, глядя в

свой "Ежедневник".- Московская область, Луховский район...- Фурсов слегка напрягся, ибо слышал начало домашнего адреса его матери,- ... город Лухов, улица...- Савельев назвал его родной город и улицу, на которой он прожил семнадцать лет и куда почти каждый год ездил в отпуска  ... дом номер... Фурсов не верил своим ушам – Савельев словно считывал адрес с конверта, которые он примерно раз в полтора месяца отправлял матери.

Всё совпадало... кроме квартиры. Квартиру Савельев назвал другую, но то оказалась квартира из того же подъезда, она располагалась на пятом этаже, а матери на первом... На пятом?... Догадка с головы до пят пронизала Фурсова – это же сын Аньки... До него как сквозь некрепкий сон доносились обрывки фраз Савельева инструктировавшего майора:

-...родителям про самоубийство ни в коем случае... при исполнении служебных обязанностей... сопровождающих бойцов самым тщательным образом проинструктируйте, чтобы не проговорились...

Чуть "отойдя" от оглушившей его догадки, Фурсов почувствовал необходимость остаться одному. Как только майор покинул кабинет, он обратился к Савельеву:

- Слышь, Николаич. Тебе сейчас не до меня, разгребай это дело, а я пока в гостинице побуду, как освободишься, дай знать.

Савельев удивлённо посмотрел на сменщика. Зная о вредном характере Фурсова, он не сомневался, что тот захочет присутствовать при работе комиссии и, помогая ей, набрать "баллы" в лице корпусного начальства, показать какое неважное хозяйство ему предстоит принимать, дабы понизить спрос с себя в будущем...

- Как хочешь. Только боюсь, это затянется. Может, в процессе расследования и в дела втянешься?

- Нет, не хочу у тебя над душой стоять, да и чего там втягиваться, что я молодой командир что ли, успею ещё навтягиваюсь.

- Хорошо,- согласился Савельев.- Сейчас я машину вызову.

- Не надо Николаич, машина сейчас тебе нужней, я до гостиницы и пешком дойду, воздухом подышу.

- Ну, как хочешь,- ещё более удивился Савельев.

3

От полка до жилого городка идти где-то с километр. Встречные офицеры и прапорщики козыряли, удивлённо глядя на идущего пешком полковника – заштатный гарнизон не Москва и здесь полковник фигура редкая и весомая. Фурсов шёл, не отвечая на приветствия, ни на что не отвлекаясь, он лихорадочно переваривал только что услышанное: сын Аньки Селивановой с пятого этажа, его бывшей одноклассницы повесился сегодня в этой унылой степи на брючном ремне, а сейчас для него мастерят цинковый гроб и этот медведеобразный майор повезёт его в Лухов...

В седьмом классе Аня как-то вдруг похорошела: на летние каникулы уходила угловатой и бесформенной, как и её сверстницы, а через три месяца её было не узнать – выросла, округлилась,

налилась. На неё стали заглядываться, а во время физкультуры специально приходили поглазеть в школьный спортзал даже старшеклассники: форма установленная в те годы на уроках физкультуры для девочек, белые майки и обтягивающие трусы, позволяла ей эффектно демонстрировать все свои достоинства. Аня довольно скоро освоилась с ролью школьной "королевы красоты" и вела себя соответствующим образом, вызывая жуткую зависть подруг. Училась она неважно, но ничуть от этого не страдала, а женщины и бабульки во дворе так и вовсе не сомневались, что ей учёба ни к чему, всё равно лучшего жениха отхватит. Саша Фурсов это знал со слов своей матери, у которой обычно то, что в голове, тут же оказывалось на языке.

Саше тоже нравилась Аня, но рослая красавица своего невзрачного соседа и одноклассника  откровенно игнорировала. Сколько раз он специально поджидал её в подъезде, чтобы вместе идти

в школу, но она, красноречиво смерив его взглядом, тут же убыстряла шаг, всем видом показывая, что не желает идти рядом с таким недомерком. Гулять с парнями, как правило, старше себя, она начала где-то с восьмого класса. Иногда ухажёры приезжали за ней на "Явах" и тогда Аня на виду

у всего двора независимо и гордо усаживалась за их широкие спины и мчалась куда-то...

Саша рос без отца. Невысокий, слабосильный, но злой и обидчивый, он часто бывал битым.

Он шёл в военное училище с целью, во что бы то ни стало сделать карьеру, возвыситься над теми, кто его унижал. Эта мысль вела его, помогала преодолевать препятствия, трудности, терпеть невзгоды, выжидать. Уже будучи курсантом, приезжая на каникулы он видел, как продолжала цвести его соседка. Но Аня по-прежнему не обращала на Сашу никакого внимания, хоть конечно и знала, что он станет офицером. Здесь Саша просчитался, поверив на слово матери, что офицеры живут на много лучше гражданских, и всякая девчонка только и мечтает о таком женихе. Мать рассуждала понятиями сороковых и пятидесятых годов, когда служба была ещё "городской", а на рубеже шестидесятых и семидесятых служба для не блатных стала уже в основном лесной, степной, полярной... и офицер в "цене" сильно упал. В общем, девушки на Сашу не кидались даже в маленьком Лухове. Потому походы на танцверанду в родном городе оказывались бесплодными. Там же он часто видел и Аню, пригласить которую на танец не решался, да и откровенно побаивался – рядом с ней всегда наблюдался "эскорт" из высоких, сильных, модных... Некоторым из них она позволяла во время танца себя тискать, держать руки ниже талии, а когда была в джинсах и короткой кофточке-разлетайке, то и запускать руки в промежуток между джинсами и кофточкой...

Именно тогда, "несолоно нахлебавшись" на танцверанде, Саша сам себе поклялся приехать в родной город при большом чине... доказать всем... заставить пожалеть Её. Ох, как он её ненавидел в тот момент, когда некий патлатый верзила при всех лапал её в танце, а она это благосклонно принимала... Ненавидел... и больше всего на свете хотел оказаться на месте того верзилы. Тогда же он поставил перед собой и ещё одну цель, во что бы то ни стало жениться на красавице, чтобы привезти её в свой двор, показать всем, доказать всем...

Фурсов поднялся к себе в номер и, не обращая внимания на подселённого к нему соседа, командировочного-подполковника, повалился на кровать и, уперев взгляд в потолок, застыл в недвижимой позе, чем привёл соседа в замешательство.

Пути Саши и Ани разошлись: он делал карьеру в глухих гарнизонах азиатской части Союза, она в родном городе бегала по танцам, отвергала многочисленные предложения о замужестве.

Во время его отпусков изредка, мельком, встречались, здоровались, но не перекидывались и парой слов. Замуж, несмотря на оптимистические прогнозы, Аня вышла довольно поздно, в двадцать четыре, будучи уже беременной, за какого-то шофёра-дальнобойщика, будто бы зарабатывающего большие деньги. "Начальник или сын начальника, видно не подвернулся",- злорадствовала мать Саши. Сам же он тогда ходил ещё в старлеях, и особой перспективы у него не намечалось.

Погрузившись в службу, Саша со временем перестал болезненно реагировать на известия об Ане, приходящие иногда в материнских письмах. Его неуёмное желание отомстить отошло, отложилось, заслонённое повседневными заботами. В двадцать семь и он женился, увы, не на красавице, просто так было надо. Ему неожиданно "засветила" заманчивая загранкомандировка сроком на два года, но туда холостяков не брали. Жениться пришлось, что называется, наспех, на случившейся рядом сестре сослуживца. Зато именно та командировка послужила, наконец, толчком к его служебному росту: по возвращении Фурсов без проблем поступил в Академию. Его мечты начали воплощаться в реальность - в тридцать четыре он заместитель, а в тридцать семь уже командир полка. Конечно, ничего не далось легко, недаром гласит молва: быть генералом нетрудно, но стать им очень тяжело. И у Фурсова наметилась эта чудесная перспектива - генеральская должность.

И вот всё... Всё эта проклятая Перестройка, сокращение Вооружённых Сил... и уже ничего

не светит. В сложившейся ситуации Фурсов даже завидовал этим сорокалетним капитанам и майорам, у которых нежданно-негаданно появилась своя перспектива – уволиться по сокращению

раньше срока, со всеми льготами и пенсией. У них появилась, а у него наоборот... Какая несправедливость. Он всё терпел и переносил, чтобы вытерпев, иметь возможность приказывать таким вот неудачникам, гордецам не умеющим лавировать и прогибаться, унижать в ещё большей степени, чем унижали его самого. Так за что же им такой подарок судьбы, а ему такой удар?

И в личной жизни Фурсов попытался воплотить свои мечты. Первая жена оказалась помехой – разве такой серой клуней должна быть жена командира полка, первая дама гарнизона. Он расстался с ней и ребёнком безболезненно: ни развод, ни алименты на службе никак не сказались. За него перспективного командира полка уже желали выйти не мало женщин, не обращая внимания на его далеко не гвардейскую внешность и скверный характер. Он получил, наконец, право выбирать. И он выбрал... красавицу, тоже разведённую офицерскую жену, бросившую своего непробивного мужа-майора. Они нашли друг друга, и шагать бы им рука об руку в едином порыве к путеводным генеральским звёздам... Правда у неё имелся ребёнок, и она получала алименты, а он их платил, но это же сущая чепуха, когда впереди такая перспектива... Сокращение выбило главную опору их семейного союза. Сразу, как от просадки фундамента в доме, стали возникать большие и малые трещины: чужой ребёнок раздражал его, необходимость переезда из одной дыры в другую, её... Если бы не совместный ребёнок, двухлетний сын, их бы уже ничего не связывало...

Словно зомби, повинуясь каким-то командам извне, Фурсов встал, оделся, пошёл в гарнизонную столовую, пообедал, вернулся в гостиницу и вновь застыл на койке в статичной позе. И всё это время в памяти оживали то крупные, то мелкие эпизоды былого.

Став полковником, Фурсов приезжал на родину с помпой, в мундире, с роскошной, разодетой в импортные тряпки женой, а мать заранее раззванивала по окрестностям, что её сын вышел в большие начальники и без пяти минут генерал. Вся эта "пропагандистская компания" на фоне его ровесников, одни из которых "сидели",  другие спились, третьи вкалывали или инженерили за гроши, конечно же, имела оглушительный успех. Он не сомневался, что ему завидуют те, кто когда-то обижали его, и сверстницы кляли себя, что вовремя не разглядели в бывшем замухрышке будущего генерала... Только соседка Аня продолжала не замечать его, при встречах всё также как и в молодости лишь снисходительно кивала – она по-прежнему держалась королевой. Это тем более удивляло, что личная жизнь у неё явно не заладилась. Её мужа, крепко "поддававшего", с дальних рейсов давно уже сняли, а потом и вообще доверяли только мойку машин. Квартиру он тоже получить не сумел и теперь две семьи, родители Ани, она и её муж с сыном теснились в двух комнатах на том же пятом этаже...

4

"Значит, Анькин сын повесился",- мстительное чувство, отложившееся где-то на задворках памяти, вновь всецело овладело сознанием Фурсова. Тем не менее он не испытывал чувства полного удовлетворения от того, что она так страшно наказана. Бог, богом, но он хотел наказать её и лично. "Нет, это ещё не всё... шоферюгу предпочла... сука, а меня в упор...". Он вспомнил, как инструктировал майора Савельев, чтобы тот ни в коем случае не говорил родителям про самоубийство, и что в документах тоже будет указано о гибели при исполнении служебных обязанностей. "Ах ты сука... чуть не героем её слизняка представят... от пьяни-шоферюги...".

Решение созрело окончательно. Позвонить матери можно было с гарнизонного узла связи. Но телефонистки в основном жёны офицеров и уже завтра про его звонок узнают все. Фурсов решил ехать на переговорный пункт в райцентр, расположенный неподалёку. Автобус пришлось ждать долго, но он, согреваемый жаждой мщения, не ощущал ни ветра, ни начавшегося дождя. Надвигался смурной осенний вечер. Офицерам не рекомендовалось с наступлением сумерек покидать гарнизон, так как в райцентре пошаливали... Но ничто не могло остановить Фурсова – он поставил перед собой очередную цель.

На переговорном пункте тоже пришлось ждать более получаса, прежде чем объявили:

- Лухов Московской области, вторая кабина.

Фурсов тщательно прикрыл дверь кабины и взял трубку.

- Алло мама, это ты?

- Саша... ты откуда звонишь? Что случилось?!

Мать не ожидала  звонка, ведь Фурсов звонил ей где-то с неделю назад ещё со старого места службы, сообщил, о своём переводе, и что теперь позвонит не скоро.

- С нового места... Дела вот принимать собираюсь,- он не решился сразу заговорить о главном.- У тебя как дела?

- Да какие сейчас у меня дела... в очередях... по магазинам целый день. Тут даже в наш ветеранский такие очереди, ты ж знаешь. Даже со старухами во дворе поговорить некогда. Дожди вот зарядили. У вас то, как там погода?

- Тут тоже дожди,- поддерживал Фурсов разговор, собираясь с духом.

- У тебя ничего не стряслось? Серёженька-то как не болеет?- мать спрашивала о маленьком сыне Фурсова от второго брака, о сыне от первого и о неродной дочери в телефонных разговорах между сыном и матерью говорить было не принято.

- Третьего дня, когда уезжал, всё нормально было.

- А чего ж это ты вдруг звонишь-то?- зная сына, мать не верила, что он может позвонить так скоро без веских причин.

Фурсов решил больше не тянуть:

- Слушай ма, какая сейчас фамилия у Аньки Селивановой из 54-й квартиры?

- А что такое?

- Да так...

- Сейчас... кажется Малькова, да муж у неё Мальков, точно. А тебе зачем?

- Значит сын её здесь, в этом полку служил, который я принимать буду.

- Да что ты! А почему служил, ведь его только прошлой осенью забрали... Да, точно помню, два дня пьянствовали, когда провожали, по ночам уснуть нельзя было, всё плясали да песни орали. Перевели что ли куда?

- Да нет, повесился он сегодня утром.

- Да что ты!...

- Да, вот так.

- Саша, а тебе за это никак не попадёт?!- забеспокоилась мать.

- Нет, я же полк ещё даже не начал принимать, прежний командир расхлёбывать будет.

- Ну, и слава богу... А точно повесился-то?... Чего ж это он, парень-то вроде не шабутной.

- Сейчас расследование идёт, вроде двое армян издевались над ним. Он здесь сержантом был, а они у него в подчинении. Так вот, не он ими, а они им командовали, издевались, портянки свои стирать заставляли, работать вместо себя, в общем, так запугали, что он не выдержал.

- Надо ж... Он и здесь-то какой-то затурканный был, рази ж можно такого в командёры, где ж такому с чёрными сладить... Неужто так затюкали, что повесился?

- Так и затюкали. Завтра гроб отправляют, дня через два-три у вас будет.

- Господи, горе-то какое и у Аньки и у Захаровны, и сын один и внук один. Отец-то что, напьётся и всего делов,- в голосе матери, тем не менее, не слышалось особой горечи.- Саш, а как...

- Время истекло, заканчивайте,- раздалось в трубке в связи с тем, что экономный Фурсов заказал всего пять минут.

- Мам, ну ладно, всё, до свидания. Недельки через две позвоню,- заторопился Фурсов.

На обратном пути, в автобусе Фурсов улыбался: он представил, как громила-майор привезёт тело и станет рассказывать о героической гибели анькиного сына, а весь двор, до самого последнего пьяницы, все уже всё будут знать. Он видел физиономию майора в тот момент, и он видел Её... Теперь ей предстояло из бывшей королевы переквалифицироваться в мать бездарно ушедшего из жизни труса. С этим ей предстояло жить дальше на глазах у всех, ведь городок невелик, и что знают в одном дворе, вскоре узнают и в других. А то, что мать доведёт их телефонный разговор до каждой квартиры в полном объёме, да ещё и от себя добавит, Фурсов не сомневался. Он уважал свою мать, и был её достойным сыном.

«ТОЧЕЧНЫЕ» СТРАСТИ

Отдельный зенитно-ракетный дивизион – "точка", располагался вокруг и на вершине господствующей над окрестными сопками горы. На вершине размещались радары и пусковые установки с ракетами, а у подножия – казарма, ДОСы, кочегарка, склады... Добраться до "точки" было непросто. С трёх сторон скалистый полуостров омывали воды водохранилища местами достигавшего в ширину десяти километров, ну а с четвёртой до обитаемых мест насчитывалось уже несколько десятков километров тех же гор. Особенности местонахождения диктовали и особые требования к кадровому комплектованию выброшенного в горы воинского подразделения. Что касается личного состава, то здесь никаких особых критериев не придерживались, разве, что откровенных кандидатов в уголовники не присылали, а вот офицеров...

Офицеры на эту "точку" назначались, или ссылались, только не имеющие детей школьного возраста – ближайшая школа находилась за водохранилищем. Таким образом, попадали сюда либо офицеры-холостяки, либо с маленькими детьми, то есть совсем молодые, либо немолодые забулдыги, брошенные жёнами. Но должность командира дивизиона она везде, хоть под Москвой, хоть здесь, в Богом забытых горах, "весила" одинаково, это подполковничья должность. Как можно ставить на неё молодого офицера, мальчишку? Другое дело если этот мальчишка имеет солидную "лапу" где-нибудь в высших "сферах". Тогда конечно можно поставить сравнительно юного капитана, или даже старлея командовать седыми перестарками вплоть до майоров. Но блатных "юношей" в горы на китайскую границу не заманишь, они предпочитали переносить тяготы и лишения в более благоприятных округах, и заграничных группах войск. Обычно в "Азии" на дивизионы "ставили" уже послуживших майоров и подполковников. Но у них, людей в возрасте, как правило, дети ходили в школу, так что, как ни крути, на этот дивизион приходилось ставить "молодого". А куда деваться?  Не разведённому же пьянице доверять дивизион с ракетами. И не только командира, но и замполита... Вот счастливчики, без роду, без племени, а выскочили на должности, с которых легко поступить в Академию... И вперёд безродные, в полковники, а то и в генералы. Должен же кто-то детям и внукам армейской аристократии хоть какую-то конкуренцию составить. Но всё это лишь при условии, если на той "точке" шею себе не свернут...

1

Капитан Безбородов, приняв доклад дежурного офицера, двухгодичника лейтенанта Стромынина, о проведении вечерней поверки, доложил по телефону в штаб полка находящегося за водохранилищем, что за прошедшие сутки в его дивизионе происшествий не случилось. Потом ещё походил по казарме. В спальном помещении царила тишина. Безбородов, однако, не обольщался, отлично зная, что это всего лишь коллективная солдатская хитрость – они ждали, когда командир пойдёт домой спать и тогда... Что начнётся в казарме при таком дежурном как "студент" Стромынин, который как мышь забьётся в канцелярии и носа оттуда не высунет, хоть убивай там!...

Безбородов тоже решил немного схитрить. Вышел на воздух, посмотрел на безоблачное, резко-континентальное августовское небо, ещё невысоко поднявшуюся луну... Дверь тихонько приоткрылась, осторожно выглянул дневальный. Увидев командира, он тут же вновь притворил её – казарма с сожалением узнала, что начинать послеотбойный бедлам ещё не время. Обычно еженочной концерт в исполнении "стариков" начинался с возгласа: "Старики, день прошёл!". В ответ с другого угла казармы следовало "Ну и ... с ним!". И дальше: "Эй, на тумбочке, сколько дедушке до дембеля осталось!?" И дневальный, если это "молодой", должен без запинки доложить количество дней до "приказа". Эта перекличка обычно заканчивалась хоровой тарабарщиной: "Ба-ба-ба... бу-бу-бу... бы-бы-бы" и, наконец, "старики" все вместе изрекали вожделенное: "Ба-бу-бы"- коллективную волю молодых организмов, второй год лишённых женского общества. Затем начиналась беготня "молодых" на кухню за припасённым поваром крепким чаем для "дедушек", подъём провинившихся, "борзых" салаг на ночное мытьё полов... То есть, начнётся всё то, с чем вышестоящее командование призывало вести беспощадную борьбу, выжигать "калёным железом".

Безбородов хоть и был ещё относительно молод, двадцать девять лет, но за восемь лет офицерской службы накопил некоторый опыт и имел достаточно здравого смысла, чтобы не кидаться с "шашкой наголо" на борьбу с этим злом. Где-то на уровне подкорки он чувствовал, что это выльется в сражение с "ветряными мельницами". Как и большинство его коллег, командиров других точек, превосходящих его и годами, и званиями, и опытом, под чьим командованием он набирался ума-разума до назначения сюда... В общем, он не столько боролся, сколько изображал служебное рвение. Изображал для начальства, проверяющих... для подчинённых ему солдат и офицеров.

Безбородов пошёл проверять караул. Дверь в караульное помещение открылась сразу же, едва он позвонил. Застёгнутый на все пуговицы начкар сержант Дашук доложил как положено.

"Из казармы позвонили, проследили куда иду",- констатировал готовность караула к его визиту Безбородов. В карауле всё "на мази": бодрствующая смена учит Устав караульной службы, отдыхающая спит... Безбородов подал команду "Караул в ружьё" и засёк время. Подъём и разбор оружия занял тридцать восемь секунд. Он поспрашивал обязанности и дал отбой. Пошли с Дашуком по постам. Часовых долго искать не пришлось - они встречали у границ постов окриком: "Стой, кто идёт!?" В общем, всё в норме, что Безбородов и отметил в постовой ведомости. Капитан допустил лишь одну неточность, время проверки он проставил не десять тридцать вечера, как это было на самом деле, а час тридцать ночи... Это являлось негласной договорённостью - командир не "дёргал" караул в середине ночи, а караульные молча соглашались, что он пишет другое время, дабы при проверке ведомости в штабе полка отметили: молодец Безбородов, ночью не спит, а караул проверяет, бдит... А полвторого ночи все они будут спать, и Безбородов дома, и Дашук, скинув сапоги и ремень и, посадив вместо себя разводящего недавно присланного с "учебки". Да и все  в караулке предадутся сну, разве что кого из "молодых" посадят на пару с разводящим бодрствовать. Скорее всего, будут спать и часовые, забравшись куда-нибудь в кабину транспортно-заряжающей машины, или в будку дежурного дизелиста. Безбородов, тем не менее, предпочитал не ловить спящих солдат на постах, и не только потому, что прижиматься к мягкому боку его Наташи куда приятнее - он не сомневался, что  никакой диверсант, свой или чужой в такую глушь, отрезанную от мира водой, горами не пойдёт, ноги собьёт, утонет, сорвётся в пропасть...

Шёл уже двенадцатый час, а командир еще не шёл домой, но все его перемещения мгновенно отслеживались, и кого-нибудь поймать за нарушением распорядка дня оказалось невозможно. Безбородов и не стремился к этому. То, что его слушаются, побаиваются, и в его присутствии в казарме царит образцовый порядок... Это и являлось основной целью его усилий. Его заместителей и прочих офицеров дивизиона так не "боялись". Впрочем, Безбородов понимал, что дело тут вовсе не в том, что он такой требовательный, а другие нет... У него больше власти, возможностей наказать, отомстить солдату, или наоборот поощрить, наградить, отправить в отпуск. Ведь именно он, капитан Безбородов, на этом клочке каменистой почвы полновластный хозяин и от его воли зависит очень многое. К тому же "рвать службу" у него весьма  весомый стимул, ведь ему ещё нет и тридцати, а он уже на такой должности. У него ещё есть "разбег" в три года для поступления в Академию, служебная перспектива. У других перспективы пока смутные. Такие всегда подставят ногу, завидуя, в надежде занять его место. Ну и ещё одна особенность таких "точек": здесь всегда присутствуют офицеры, которым вообще служба до фени. Это так называемые "пролетарии", производное от слова "пролёт". "Пролетарии" - офицеры, у которых вообще нет перспектив, их "поезд" уже ушёл, они пьют горькую... И с ними надо держать ухо востро, они подставят молодого командира точно так же, как и бессовестные карьеристы, хоть ничего лично для себя и не выиграют... просто из "спортивного" интереса.

Домой Безбородов пошёл где-то в половине двенадцатого. Наташа ждала его в халате одетом поверх ночной рубашки.

- У тебя всё в порядке?- она спросила с лёгким беспокойством, ставшим её неотъемлемым спутником за пять лет их совместной жизни.

Недаром жёны офицеров, которые по настоящему "тащили" службу, а не делали карьеру во всевозможных НИИ, или им подобных "воинских частях"... Так вот эти жёны никогда не говорят о своей жизни с мужем-офицером "мы жили", только "мы служили". И это действительно так, ведь своей отдельной жизни у жены офицера как бы и нет, тем более на "точке".

- Как обычно,- спокойно ответил Безбородов.- А ты что... ещё не ложилась?

Наташа не ответила. Впрочем, Безбородову нравилось, что жена почти никогда не ложилась спать, не дождавшись его.

- Колька спит?- спросил он о сыне.

- Да, набегался...  Как сел телевизор смотреть, так и уснул прямо на диване. Я его раздевать, а он даже не проснулся. Представляешь?- жена улыбнулась.

Безбородов прошёл во вторую комнату. Его четырёхлетний сынишка разметался на своей кроватке, воюя с кем-то во сне. Он поправил сбившееся одеяло и вышел, прикрыв дверь.

- Чай будешь пить?- осведомилась Наташа.

- Да нет... и спать тоже совсем не хочется,- Безбородов сел на диван и привлёк жену к себе.

- Ну, ты что?- чуть-чуть упиралась Наташа.

Он усадил её рядом, и, повалив, стал расстёгивать халат... Но Наташа как-то отстранённо отвечала на его ласки, будто думала о чём-то другом.

- Ты чего это как замороженная... Наташк?... Ну-ка очнись... Давай, давай... сама, сама...

- При свете не буду,- капризно надула губы жена.

- Тогда ночник включи и при нём... как я люблю...

А любил Безбородов, когда жена, сняв с себя всё, представала перед ним в матовом свете ночника. Наташа улыбнулась, но выполнять прихоть мужа явно не спешила.

- Подожди Дим... У тебя в казарме, в самом деле, всё в порядке?

- Да, а что?- уже во власти накатывавшего возбуждения отозвался Безбородов.

- Да так... чувство у меня какое-то.

- Какое чувство... о чём ты?- Безбородов тоном показывал недовольство, что Наташа медлит со "стриптизом".

- Понимаешь, мне не нравится, как ведёт себя в последние дни Ленка Овчинникова.

- Овчинникова ... а в чём дело?- изумился Безбородов, не понимая, чем может не нравиться Наташе поведение жены замполита, недавно отбывшего в отпуск.

- Знаешь, у женщин есть некоторые особенности в поведении... Ну, как тебе объяснить. В общем, после отъезда Стаса она как заново родилась. Ты не обращал на неё внимание в последние несколько дней?

- Ну, вот ещё, больно нужно на всякую страхолюдину внимание обращать, когда у меня жена красавица,- Безбородов вновь потянул Наташу к себе. На этот раз она без сопротивления села на его колено, которое сразу же стало неметь – за  годы супружества жена сильно прибавила в весе, но полнела равномерно, таким образом, очертания хорошей фигуры у неё сохранились, только заметно увеличились в объёме.

- Правильно... так и надо. Только посмотри у меня на кого-нибудь,- Наташа шутливо погрозила.

- Ну, так что... ложимся?- не придав значения беспокойству Наташи, Безбородов вновь нацелился на халат, одновременно пытаясь шевелить занемевшей ногой.

- Подожди Дим... успеешь... выслушай меня... Понимаешь, она вдруг стала по нескольку раз на день платья, кофточки, юбки менять. Не может это ни с того, ни с сего. Краситься стала, даже причёски из своих косм умудряется крутить.

- Ну и что?... Даже если она с ног до головы выкраситься, такой как ты не станет. Ты что завидуешь, что ли? Да ты мне в любом платье нравишься, а лучше без.

- Ну ладно... подожди...- Наташа мягко пыталась изгнать руку мужа у себя из-за пазухи.- Ты же не понимаешь ничего... Я почти не сомневаюсь, что у неё любовник...

Безбородов от неожиданности конвульсивно сжал ладонь.

- Ты что... больно же!- Наташа, соскочив с колена,  подбежала к торшеру и обнажила свою большую молочно-белую на фоне загорелого плеча грудь, ища след синяка или кровоподтёка.

- Извини... Что ты сказала... какой любовник?

- Не знаю,- Наташа, бросив обиженный взгляд, застегнула халат.- Но то, что она, оставшись без мужа, так себя ведёт...

- Как ведёт?... Может просто, когда на склад идёт так одевается?- предположил Безбородов, исходя из того, что замполитша работала заведующим дивизионного продсклада.

Её работа вызывала откровенную зависть прочих дивизионных дам – склад и магазин, другой работы для женщин на точке просто не существовало. Наташа была, пожалуй, единственной, кто не завидовал, хоть у неё и пылился в чемодане без пользы институтский диплом, ибо стать хозяйкой, ни продсклада, ни магазина, она никак не могла. Полковое командование строго соблюдала принцип: на отдалённых точках жену командира ни в коем случае нельзя ставить на материально-ответственные должности – уж очень много имелось примеров "семейного" воровства.

- Да при чём здесь склад?- раздражённо отреагировала Наташа.- Пока Стас тут находился, она туда в драной телогрейке ходила. Ты сам подумай, зачем она с ним дочку отправила, а сама не поехала? Ведь могла же тоже отпуск взять, а не взяла?

Безбородов задумался.

- Может она действительно хочет, чтобы кто-то внимание на неё обратил?...- проговорил он неуверенно.

- Уже... понимаешь, уже кто-то обратил. В этом у меня нет ни малейшего сомнения.

- Ну, с чего ты взяла?

- Ох, до чего же вы мужики тупые... Да со всего... Болеть она перестала, понимаешь. Всю неделю здоровая, свежая, цветёт и пахнет,- зло резюмировала Наташа.- Ты помнишь, какая она при Стасе ходила – краше в гроб кладут, от ветра шаталась, а сейчас чуть не летает.

- И что с того?

- Ну, ты даёшь,- Наташа разочарованно всплеснула руками,- мужик у неё появился... понимаешь?... Удовлетворяет её кто-то... в отличие от Стаса.

До Безбородова, наконец, дошло, что втолковывала ему жена. Нет, он не был тугодумом, но в таких интимных делах женщины оказываются, как правило, куда более догадливы. Действительно Ленка Овчинникова всё время ходила смурная, постоянно жаловалась на плохое самочувствие, ни чем конкретно при этом не болея. Ходили слухи, что причиной этого нездоровья являлся её муж Стас, замполит дивизиона капитан Овчинников. Стас, крепкий плечистый парень двадцати восьми лет, любил хвастать своей мускулистой фигурой, крутил "солнце" на перекладине, несколько раз жал двухпудовую гирю. Но на последнем курсе военно-политического училища его при разгрузке грузовика тяжело контузило бревном, сброшенным с кузова. Может по этой причине, может ещё по чему, но Стас год от году испытывал всё большие проблемы с потенцией...

- То есть как?- Безбородов всё-таки не мог до конца в это поверить... вернее не был готов... что во вверенном ему дивизионе... и кто, жена замполита, которой положено, исходя из должности мужа, быть образцом морального...

- Вот так Дима, очень просто. Надо что-то делать. Всё это может иметь самые серьёзные последствия и для нас.

Наташа переживала за мужа, ведь за всё происходящее на точке, в конце концов, придётся отвечать ему. И тогда... любая мелочь, не говоря уж о ЧП, может поставить точку в карьере офицера, которому не на кого рассчитывать кроме самого себя и Господа Бога. Безбородов тем более осознавал, к чему может привести "аморалка" на дивизионе. У него пропало желание смотреть "стриптиз", он напряжённо думал: "Кто же... кто ходит к ней?... Эти женаты... Холостяки-лейтенанты?... Вряд ли, у них постоянные конфликты с ней из-за доппайков... Кузменко?... То же маловероятно, от этого алкоголика проку не больше чем от Стаса... Стромынин?...  Этот вообще дитё пугливое, хотя чёрт его знает... Может быть, всё-таки, кто-то из женатых?..."

- Из офицеров вроде некому,- задумчиво произнёс Безбородов.- Неужто с солдатом?...

- А почему бы и нет,- усмехнулась Наташа.- Она же с ними на складе каждый день якшается, и в казарму ходит,- в её голосе было примерно поровну возмущения, брезгливости и ... любопытства, которое напрочь перебивало у неё желание спать, несмотря на столь позднее время.

- Нет... надо это точно выяснить. Может, всё-таки, тебе показалось?

- Если ты сомневаешься, то завтра я об этом с женщинами поговорю,- с обидой отреагировала Наташа.

- Нет-нет... ни в коем случае. Не надо раньше времени, слухи пойдут. Лучше мы так сделаем... я прямо сейчас в казарму схожу.

- Ты что, у солдат это выведывать собрался?- изумилась жена.

- Не совсем так... но, в общем, узнать кое-что надеюсь от них,- загадочно ответил Безбородов, одевая китель.

2

Он крался к казарме, прячась за обрамляющими строевой плац тополями. Он это делал, чтобы часовой у овощехранилища, если он случайно не спит, не мог его заметить и позвонить в караулку, а оттуда оповестить казарму... Впрочем, Безбородову нужна была вовсе не казарма, а расположенная рядом с ней старая кинобудка, вплотную стена к стене примыкающая к столовой. В этом небольшом помещении Стас хранил свои замполитские причиндалы: всевозможные стенды, плакаты, куски ватмана, запчасти к киноаппарату, усилительные колонки, проигрыватель, гуашь, тушь, краски... Когда уезжал, ключ оставил ему.

Безбородов сумел незаметно пройти к кинобудке, бесшумно открыть дверь и осторожно проникнуть в тесное заставленное помещение. Его интересовала задняя стенка, общая с дивизионной столовой. Задолго до Безбородова и Овчинникова, когда еще не построили дивизионный клуб, в этой стене пробили отверстия для киноаппарата и фильмы демонстрировали прямо на стене столовой, натянув на неё экран. Сейчас эти отверстия за ненадобностью заделали со стороны столовой тонким побелённым куском ДВП, а со стороны кинобудки забили всякой всячиной. Но если эту всячину вытащить... Это был тайный источник сведений замполита о "закулисной" казарменной жизни. Он обычно так же вот тихо прокрадывался в будку, вытаскивал из отверстий тряпки и, через неплотно прилегающее ДВП, подслушивал солдат. Стас, как-то не удержавшись, похвастал, что знает всё, что происходит в дивизионе. Безбородов такой сбор информации считал недостойной офицера, но сейчас было не до вопросов чести.

Его надежды оправдались – когда он вытащил из отверстий последнюю шапку-ушанку, то сразу же довольно отчётливо услышал голоса. Солдаты разговаривали свободно, не стесняясь. Как и следовало ожидать, с уходом командира казарма стала жить своей обычной "ночной" жизнью, неподвластной даже командиру дивизиона. В столовой "чаёвничали" двое старослужащих, телефонист ефрейтор Бут и командир отделения операторов ручного сопровождения сержант Новосельцев. Их Безбородов определил по голосам. В качестве "обслуги" по столовой бегал ещё кто-то из "молодых", но кто именно, понять было невозможно – он говорил мало и слишком тихо. Разговор шел обычный солдатский о том, о сём... что "молодые" пошли борзые, что они, то есть, нынешние "старики", совсем не такие были в пору своих первых шести месяцев службы. Вспоминали, как они тогда исправно тащили службу, безропотно вкалывали в кочегарке на "угле", уважали и слушались тогдашних "дедов", хоть и были те сволочи из сволочей, издевались так издевались. Разве они сейчас так поступают? Так нет же, нынешняя "молодёжь" совсем не хочет понимать человеческого к ним отношения: на постах спят, от работы отлынивают, ну как тут по зубам не съездить... Потом перешли на персоналии... Всё это интересно, любопытно, в другой бы раз... Но Безбородов хотел услышать сейчас совсем о другом.

Прошло минут десять. У Безбородова, приникшего к отверстию, уже начала ныть спина. В столовой шуршали обёртки от конфет, из чего следовало, что "дедушки" угощаются реквизированной у кого-то из "молодых" посылкой. Собеседники перешли к теме подготовки дембельских альбомов. У Бута здесь всё оказалось на "ходу": ему альбом делал секретчик Колесников, "черпак", умевший фотографировать, рисовать и писать каллиграфическим почерком. Новосельцев стал жаловаться, что у "молодого", которому он поручил свой альбом, совсем нет для этого времени. Он позавидовал Буту –  "пашущий" на него секретчик освобождён от нарядов, имеет возможность подолгу уединяться в своей секретной комнате, куда даже не все офицеры имели право доступа.

- А как там у него с фотками, которые мы ему поручали?- спросил Новосельцев.

- Да никак... Говорит, ничего не получается,- ответил Бут.

- Может ему по едалу дать, чтобы получилось? Он хоть пытался?

- Да вроде делал что-то. За лето несколько раз к офицерской бане подлазил с фотоаппаратом. Но, говорит, ни одной голой бабы не видел. Из бани, говорит, только голый Кузменко распаренный выскакивал, пьяный вдрабадан. Не его же щёлкать.

Безбородов насторожился. Хоть вновь услышанное не совсем то... но он ещё плотнее приник к отверстию ухом.

- Чёрт... я бы сейчас, чтобы голую бабу посмотреть!...- повысил голос Новосельцев. Именно так, когда видишь её в одежде, на улице там, или в магазине, стоит такая гордая, расфуфыренная и не знает, что у меня в кармане грязного бушлата фотка, где она вся голая.

- Баба бабе рознь. Здесь среди офицерш клёвых раз-два и обчёлся... И где они таких берут? Недаром офицеров санитарами называют, подбирают всяких уродин, сверху в ворота не пролезет, а снизу вместо ног прутья, - пренебрежительно отозвался Бут.

- Где ты здесь на точке лучше сыщешь. Я бы сейчас от любой из этих уродин не отказался... засадил бы по самые помидоры. Иной раз так припрёт ... Гаджи гад, сумел к замполитше подкатить, дерёт её уже неделю, а тут ходи и облизывайся...

Безбородов, наконец, услышал то, что хотел, но совсем этому не обрадовался – в глубине души он до этого момента всё ещё сохранял надежду, что Наташа напрасно "бьёт тревогу". Значит всё-таки она права и кто ... Гаджи Магомедханов, каптёр.

- А я бы такую не смог,- тем временем вновь скептически отозвался Бут.

- Можно подумать, что у тебя тут своя баба есть... Я как представлю как он её на складе, на мешках... Вот сука, с черножопым, получше не могла найти!- негодовал Новосельцев.

- Да брось ты завидовать. На неё смотреть-то противно, рожа страшная, ни жопы, ни сисек.

- Причём здесь рожа, пилоткой прикрыл и не смотри.

- Не, я так не могу,- не соглашался Бут.

- Ну, не знаю тогда кого тебе надо... Командиршу что ли, или Гридневу. Эти конечно бабы сочные и симпотные, но к ним же не подступиться. Думать надо о тех с кем можно… Как думаешь, если к Гаджи в пару набиться? Если ему даёт, может и мне даст, пока замполит в отпуске. Да и потом... На складе ведь закрыться можно. У замполита всё равно не стоит. Давай вместе подвалим?

- Не Паш, я не пойду, западло это... после каптёра.

- Ну, а кого ты здесь ещё...

- Просто не хочу я.

- Да брось... Как бабу голую увидишь, сразу захочешь, точно, по себе знаю.

- Нет, не захочу... Недели три назад, я линию тянул мимо ДОСов и летёхи этого, Зиновьева, бабу видел, так и не захотел, совсем даже наоборот.

- Она, что голая была?- с интересом спросил Новосельцев.

- Почти... в купальнике, бельё вывешивала.

- В купальнике это не совсем то.

- Когда руки подняла, одна сиська у неё из бюстгальтера выскочила. Я в кустах спрятался. Думаю, если вылезти, подумает специально подсматривал. Так и сидел, пока не ушла.

- Ну, и как?

- Да никак, сиськи как шиши, у меня, наверное, больше, смотреть не на что.

- Ну, тебе угодить, точно командиршу надо караулить, чтобы у неё выскочили, у неё как кирпичи...

Безбородов выбрался из кинобудки, после того как Бут с Новосельцевым доели посылку. Он узнал всё что хотел и даже больше. Мысли носились в голове хаотично, с лихорадочной быстротой. Он не ожидал, что его Наташа, так высоко котируется у солдат, мальчишек восемнадцати-двадцати лет, хотя сам тоже считал её самой красивой из всего женского населения точки, полутора десятка молодых, от двадцати двух до тридцати лет женщин. Его не возмущали солдатские солёности "сдобрившие" подслушанный разговор, неблагозвучные восхищения прелестями Наташи. Он закончил военное училище, и сам знал, что чувствуют и как отзываются о женщинах молодые люди, запертые в казарме.

Наташа так и не ложилась.

- Ну что узнал?- почему-то шёпотом спросила она, едва Безбородов вернулся.

- Узнал,- бесстрастно ответил он.

- Всё так, как я предполагала?

- Да.

- Кто?

- Что кто?- сделал вид, что не понял вопроса Безбородов.

- Кто к ней ходит?- в голосе жены сквозило нетерпение.

- Каптёр... Магомедханов.

- Что... Магомедханов?... Это такой симпатичный, стройный кавказец?

- Да.

Наташа изумлённо покачала головой:

- Ведь ему, наверное, где-то двадцать, а ей двадцать семь. Как же он такой гордый, да красивый, а она...

- Будто сама не знаешь, что солдаты все "голодные", и этот "голод" сильнее любой гордости, даже кавказской,- ответил Безбородов, с трудом стягивая сапоги.

- И всё-таки,- Наташа презрительно усмехалась.- Это тот каптёр, о котором ты говорил, что у него интересное имя и отчество?

- Да, и фамилия тоже, Магомедханов Гаджимагомед Шейхович.

- Надо же... какого любовника Ленка себе нашла, не иначе ханского рода... Что думаешь предпринять?

- Не знаю Наташ, давай спать, уже час ночи. Устал я жутко. Завтра на свежую голову...

Безбородов не мог не оценить проницательности жены. И в дальнейшем все действия связанные с её "открытием" обсуждал с ней. Наташа обязалась, по мере возможности, следить за Ленкой, а Безбородов срочно устроил ревизию в каптёрке у Магомедханова – он намеревался как можно скорее убрать его с дивизиона. Но ревизия ничего не дала, каптёр отчитался с мизерной недостачей. Оставалось одно, уволить его в первую, поощрительную партию. Однако это означало, что придётся отставить на более поздний срок того, кто действительно заслужил это право. И всё равно это не решало проблемы. Ведь поощрительная партия будет перед седьмым ноября, а сейчас ещё август... Однако хуже всего то, что в казарме все уже наверняка знают, что замполитша "даёт", и у каптёра скорее всего найдутся последователи. Значит надо избавляться и от замполита с его слабой "на передок" женой. Но это невозможно без "выноса сора из избы", доклада в политотдел полка. Ох, как не хотел Безбородов огласки, и потом без Стаса это было бы некорректно. Потому они с Наташей и порешили, пока не предпринимать никаких "громких" действий и дождаться возвращения из отпуска замполита.

3

Стас приехал, как и положено отпускнику, весёлый и посвежевший.

- Ну, как Питер?- с улыбкой поинтересовался Безбородов, пожимая ему руку.

- Стас с такой силой ответил на рукопожатие, что Безбородов, поморщившись от боли, невольно подумал: "Лучше бы у тебя в другом месте побольше силы было".

- Порядок, отдохнул на все сто. Перестройка, Указ о водке... ерунда всё это. Спиртного сколько хочешь. До пива, наконец, дорвался, а то последнее время оно мне чуть не каждую ночь снилось. Слышал новую поговорку: по стране несётся тройка Мишка, Райка, Перестройка... ха-ха... Сегодня тебя жду, я несколько бутылок "Невского" с собой привёз.

- Спасибо... вряд ли. Я ответственный сегодня,- отнекивался Безбородов. Он не хотел идти  к Овчинниковым, боясь в процессе общения, что-нибудь ненароком высказать... Он надеялся, что всё вскроется само-собой, без его участия... Так оно и вышло.

Дня через три после приезда замполита, в полдень, когда Безбородов сидел в канцелярии дивизиона, раздался звонок телефона.

- Товарищ капитан, вам супруга звонит,- раздался в трубке голос дежурного телефониста.

- Соедини,- отозвался Безбородов, пробегая глазами списки заступающих в караул солдат, которых ему через полтора часа предстояло инструктировать.

- Дима, срочно иди домой!- голос Наташи выдавал сильное волнение.

- Что случилось... с Колькой что-то?!- встревожился Безбородов, тем более что сын, со вчерашнего дня чихал и кашлял.

- Нет, с ним всё в порядке. Придёшь, узнаешь... только скорее.

От казармы до дома три минуты хода. Наташа ждала его на крыльце, она заметно нервничала. Пропустив мужа, она тут же закрыла дверь и тихо, чтобы не услышали соседи, через тонкие стены из сухой штукатурки, зашептала:

- Стас пошёл на склад... с топором... Ленку убивать!

Безбородов повернулся, было, бежать к продскладу, но Наташа буквально повисла на нём всем своим почти пятипудовым телом.

- Дима!... Я тебя прошу... только осторожнее... не подходи к нему близко... я так боюсь!

- Погоди... Да пусти ты!

Безбородов, наконец, освободился и чуть не бегом устремился к складу, путь к которому лежал через весь офицерский городок. Он не видел, но чувствовал любопытные взгляды из-за занавесок, прочих офицерш, отслеживающих столь необычное, для скучного точечного бытия событие: сначала к складу решительным шагом с топором и зверским лицом проследовал замполит, а через несколько минут вслед за ним чуть не галопом командир.

Глухие удары Безбородов услышал, ещё не видя самого склада. Стас остервенело колотил обухом топора по обитой железом двери дивизионного хранилища продуктов.

- Стас, ты чего это дверь ломаешь?- стараясь придать голосу шутливый оттенок, вымучив улыбку, спросил Безбородов, остановившись за два шага от замполита.

Стас посмотрел на него сквозь мутную поволоку в глазах, хотя спиртным от него не пахло.

Заговорил он с трудом, словно вдруг разучившись произносить слова:

- За... за... закрылись они... сууука... б...дь. Открывай!- Стас вновь заколотил в дверь.

- Погоди, погоди Стас... успокойся. Ты чего? Кто закрылся... может там и нет никого?- Безбородов осторожно приблизился на шаг.- Ну, чего ты разошёлся?

- Там... там она и не открывает... б...дина!

- Да что ты выдумываешь Стас?- Безбородов пытался отвлечь замполита разговором, про себя соображая: "Одна она там или с Магомедхановым?" В то же время он прикидывал возможность обезоружить явно не контролирующего себя Стаса.- Слушай Стас, брось ты... пойдём в канцелярию поговорим спокойно...

Вдруг на складе изнутри стали отпирать замок. Замполит вперился глазами в дверь, а Безбородов в его руку, сжимающую топор. Дверь, скрипнув петлями, отворилась, на пороге стола замполитша.

- Что случилось?- она всячески пыталась изобразить полное непонимание ситуации, даже сделала вид, что собирается зевнуть, де потому так долго не отпирала, что заснула... но в её глазах стоял безмерный ужас.

Стас, отбросив жену, ворвался в помещение склада. Вслед за ним, по-прежнему опасливо косясь на топор, последовал Безбородов. Стас кинулся в один угол, в другой – никого. Он бросил мутный взор на мешки с сахаром и крупой, сложенные на поддоне вдоль стены склада.

- Спрятала сука!- Стас зловеще подмигнул Безбородову и бросился к мешкам.

Но одной рукой сдвинуть эти мешки оказался не в состоянии даже он. Стас был вынужден положить топор. Лежал топор всего несколько секунд, после чего вновь оказался в руках, только уже у Безбородова. Замполит этого не заметил – он рьяно отшвыривал мешки. Безбородов с топором выбежал из склада и увидел неподалёку нервно переминающуюся Наташу.

- Иди домой!- крикнул ей, зашвыривая топор подальше в густую траву.

Когда он вернулся, Стас уже скинул с поддона десятка полтора тяжеленных мешков, оставалось ещё столько же. Ленка стояла ни жива, ни мертва, вытянувшись вверх, словно кол проглотила. "Где-то здесь этот воин Аллаха", - определил по её состоянию Безбородов и решил вновь отвлечь Стаса, попытаться увести:

- Стас кончай. Ты нам весь продовольственный запас перевернёшь... Нет здесь никого.

Замполит остановился. До его отуманенного сознания дошло, что среди мешков соблазнителя его жены действительно нет. Метнув полный ненависти взгляд на Ленку, он тут же перевёл его на дверь во второе помещение склада, где хранились наиболее ценные продукты: мясные консервы, сгущённое молоко и индивидуальные спецпайки на случай объявления большой тревоги.

- Ключи давай!

Связка дробно звякнула в её дрожащей руке. Стас вырвал ключи и с полминуты не мог попасть в прорезь. Наконец открыл... ворвался туда. Несколько успокоившийся, после метания топора в траву, Безбородов вновь замандражировал – Стас и без топора был очень опасен.

Но во втором помещении тоже никого не оказалось. Стас и здесь начал разбрасывать картонные коробки с консервами... И тут до чуткого уха Безбородова донёсся едва слышимый через толщу кирпичной стенки звук... звук, который издаёт при прыжке с высоты приземляющийся человек – кто-то спрыгнул с чердака склада. Безбородов взглянул на замполитшу... Та тоже услышала и буквально на глазах "отходила". Стас же увлечённый разбрасыванием коробок за их грохотом так ничего и не услышал.

- Кончай Стас. Здесь никого нет,- уже уверенно и спокойно произнёс Безбородов.

В свою очередь, осмелевшая Ленка вдруг коршуном накинулась на мужа:

- Что ты тут устроил паразит?!... Кто всё это теперь соберёт... у меня ведь тут всё подсчитано было! ... Гад ... идиотина, и так жизни нет!...

- Заткни поддувало, тварь!- закричал в ответ Стас, пиная ногами тяжёлые коробки.

- Дмитрий Сергеевич! Вы слышали как он на жену!... Будьте свидетелем... я начальнику политотдела жаловаться буду!

- Действительно Стас. Ну, разве так можно? Тебе, наверное, что-то привиделось.

Блуждающий взгляд Стаса упёрся в люк, ведущий на чердак и закрытый на задвижку.

- Давай лестницу!

- Сам бери... дурак стебанутый!!- почти визжала Ленка.

"Опоздал. Птичка, слава богу, упорхнула",- удовлетворённо думал Безбородов, помогая Стасу установить стремянку ...

С чердака Стас слез какой-то обессиленный – он лишился цели его сюда приведшей.

- Никого нет,- опустошённо произнёс он.

- А ты кого там собирался найти?- насмешливо спросил Безбородов.

- Сволочь... гад!... Сколько банок с супом разбил, за них же платить придётся!- замполитша вынимала из дощатого ящика осколки от поллитровых банок с консервированным рассольником.

- Пойдём Стас, пойдём,- Безбородов приобнял обмякшего замполита за ссутулившиеся плечи и повёл со склада, знаками показывая Ленке, чтобы та замолчала.

Она, тем не менее, не унималась:

- А кто мне теперь здесь порядок наведёт, я же эти мешки с места не сдвину!?

- Завтра, завтра... я дам людей,- отмахнулся от неё Безбородов.

- Может и в самом деле не было никого... а?- Стас спрашивал с явной надеждой.

- Ну, конечно... Мало ли что болтают. Если всему верить... Наплюй и забудь... Пойдём, я тебе спирту налью из своего НЗ. Проспишься, успокоишься. Всё в порядке, ты же сам убедился...

Они уединились в канцелярии... В этот день Безбородов не вышел инструктировать караул, перепоручив это дело начальнику штаба. Домой он пришёл покачиваясь, когда уже смеркалось.

- Ну что?- кинулась к нему Наташа и тут же отпрянула.- Ты что Дима, напился!?

- Пришлось,- вновь обдал её перегаром Безбородов.- Ты... ты заччем к складу приходила!? Я те сколь раз говорил!?...

Наташа поняла всё сразу, стащила с него сапоги, уложила спать...

4

Стас после "штурма" продсклада утих, словно выпустил там весь свой "пар". Несомненным было то, что он всё же уяснил для себя факт измены жены и... смирился. Политзанятия, политинформации он ещё кое-как проводил, но от всех прочих своих прямых и косвенных обязанностей самоустранился, словно утратив интерес к службе, к карьере, всему... Безбородова, впрочем, такое поведение Стаса вполне устраивало – он теперь не сомневался, что повторение случившегося на складе маловероятно. Но оставлять на точке такого замполита и тем более его жену было нельзя. О том же настоятельно жужжала в уши и Наташа, интуитивно чувствующая опасность, исходящую от Ленки, для них. Ведь им надо продержаться на точке без ЧП ещё год-полтора и тогда можно уже поступать в Академию, вырваться, наконец, из постылой, неблагоустроенной жизни офицеров низшего звена, выйти на "оперативный простор" – какая же капитанша не видит себя полковницей... генеральшей.

Безбородов уже был морально готов к "выносу сора из избы", докладу командиру полка и начальнику политотдела, после чего Стаса наверняка переведут... Но его параллельно мучила ещё одна загадка: на что намекал Новосельцев в том подслушанном разговоре с Бутом, какое задание они давали секретчику Колесникову, где и как тот должен фотографировать офицерских жён? Здесь Безбородов не мог посовещаться даже с Наташей.

Безбородов вызвал Колесникова незадолго до вечерней поверки с материалами фотоконтроля  последней "боевой работы" по условным самолётам противника. Колесников, плотный парень в очках из недоучившихся студентов, слыл отличным фотографом и представил как всегда безупречный фотоконтроль. Просматривая ещё мокрые фотографии, Безбородов, как бы невзначай, спросил:

- Есть сведения, что ты не по назначению используешь вверенную тебе фотоаппаратуру?

Спросил наудачу, без особой надежды на мгновенный успех. И если бы секретчик так же спокойно отверг обвинение... Но случилось невероятное, покрывшись потом Колесников сразу же "раскололся". Видимо он ощущал себя меж двух жерновов: с одной стороны "деды", со своим заданием, с другой офицеры, которые могли его запросто "застукать" за выполнением... Он сознался, что Новосельцев, страдающий на сексуальной почве, заставлял его выслеживать офицерских жён и снимать в пикантных позах, а фотографии передавать ему.

- Ну и как передавал?- сурово вопрошал Безбородов, сверля глазами, вытянувшегося перед ним по стойке смирно, секретчика.

- Никак нет, товарищ капитан. Я отговорился, что никого снять не смог.

- А ты, значит, и не снимал никого?- несколько успокоившись, продолжал допрос Безбородов. Но секретчик побагровел и... молчал.

- Чего молчишь... снимал или нет!?- повысил голос Безбородов.

- Извините... товарищ  капитан... снимал.

- То есть как!?- подскочил на стуле Безбородов.- Говоришь, не передавал, зачем же тогда снимал!?

Колесников опустил свою коротко стриженную очкастую голову. За дверью канцелярии прокричали построение на вечернюю поверку. Безбородов встал из-за стола, выглянул в дверь и сказал старшине, прохаживающемуся по казарме со списком личного состава:

- Колесникова в строю не будет. Мы здесь с ним фотоконтроль разбираем.

Прикрыв дверь, Безбородов, уже не садясь, в упор смотрел на секретчика.

- Ну... объясни?

- Я... я не передавал... но снимал.

Колесников виновато потупив глаза, шмыгнул носом. Безбородов усмехнулся. Он, конечно, понимал, что секретчик делал это для себя, но тут же улыбка соскользнула с его лица: "А что если он Наташу... в какой-нибудь позе?!"

- Где карточки, негативы!?

- Там... в секретке,- дрожащим голосом тихо отвечал секретчик.

- Кто-нибудь знает... видел!?

- Нет, товарищ капитан, никто.

- И друзья твои... твоего призыва!?

- Нет... клянусь, никто не знает,- сделал покаянное лицо секретчик.

Надо было изымать карточки и плёнку. Но идти в секретку, пока шла поверка, мимо строя нежелательно. Кто-нибудь, тот же Новосельцев, мог заподозрить по лицу с каким идёт секретчик, что в канцелярии происходил не просто разбор фотоконтроля. Потом его запросто могли "разговорить", как это сейчас сделал Безбородов. По всему секретчик не врал и карточки действительно пока не пошли по рукам.

- Откуда снимал?- спрашивал Безбородов, чтобы заполнить паузу до конца поверки.

- В основном сверху, с сопки, оттуда обзор хороший...

Они пошли в секретку минут через десять после команды "отбой". Колесников достал пачку фотокарточек. Он снимал женщин гуляющих с детьми, стирающих, вывешивающих бельё, возящихся на своих небольших огородиках возле ДОСов... Некоторые красовались на снимках в купальниках. Наташи не было ни на одном.

- Это всё?- Безбородов спрятал во внутренний карман кителя всю пачку и моточек плёнки.

- Ддда,- Колесников не мог удержать дробного стука своих зубов.

Именно эта дрожь навела Безбородова на мысль, что секретчик показал не всё и очень боится, не решается сказать всю правду.

- Слушай, если ты боишься Новосельцева... Я его в порошок сотру, он у меня после Нового Года уволится, если тебя хоть пальцем тронет. Не бойся, говори всё как есть. Я же вижу, что ты не всё отдал. Хочешь, чтобы я обыскал твою секретку? Если ещё что найду, пеняй на себя. Доложу в полк начальнику особого отдела, что ты рядом с секретными документами хранишь посторонние вещи... Ты же подписку давал, сам знаешь, дело подсудное,- пугнул на всякий случай Безбородов и тут же успокоил.- А если добровольно отдашь, всё между нами останется, обещаю.

Но Колесникову это обещание совсем не добавило храбрости. Мимика его лица по-прежнему отображала сильные внутренние мучения – он, казалось, вот-вот расплачется. Безбородов недоумевал: так бояться "дедов" секретчик не мог, на дивизионе не было стариковского беспредела. Он явно боялся кого-то другого... Безбородов наконец понял – секретчик боится его, боится сильно, панически. Его сердце учащённо забилось, он почувствовал, как и к его лицу приливает кровь – видимо этот интеллигентный очкарик всё-таки сфотографировал его Наташу.

- Давай, что там ещё... по-хорошему!- едва не сорвавшись на крик, приказал Безбородов.

Секретчик начал спешно шарить за металлическими шкафами набитыми секретной литературой и откуда-то, едва дотянувшись рукой, достал чёрный конверт и дрожащей рукой протянул Безбородову. В конверте лежала всего одна фотография. Безбородов вынул её...

Это произошло более месяца назад. Начало июля выдалось очень жарким. Днями зашкаливало за тридцать градусов, да и вечерами температура ниже двадцати не опускалась. Безбородов на правах командира топил баню для своей семьи по пятницам, в то время как остальные офицеры и их семьи мылись в субботу. Мыться отдельно заставила его жена. Брезгливая и чистоплотная Наташа предпочитала мыться с мужем, нежели в общей бане с прочими женщинами по субботам. В пятницу пока Безбородов протапливал, она отмывала полок стиральным порошком и поливала горячей водой. Вечером Безбородов приходил со службы, и они всей семьёй шли в отдраенную, стерильную баню.

В ту пятницу на точку к вечеру привезли молодое пополнение, только что прошедшее "курс молодого бойца" при управлении полка. Безбородов был вынужден задержаться, распределяя "молодых" по батареям, взводам и отделениям. Наташа уже собравшаяся в баню несколько раз нервно названивала ему, но он освободился только после десяти часов. В баню, они пошли уже затемно. Обычно Наташа сначала мыла сына, после чего Безбородов относил его домой и возвращался. В тот день, вернее ночь, когда он с сыном на руках выходил из бани, Наташе разомлевшей от жары, вдруг нестерпимо захотелось пить... Рядом с баней стояла цистерна, из которой брали холодную воду. Ночь стояла тёплая и безлунная – кто мог её увидеть кроме мужа, державшего на руках закутанного в тёплое одеяло и уже начавшего дремать Кольку.

- Подожди я попью... не могу жарко очень. А ты постой тут пока.- Она на всякий случай выглянула из двери в темень и скользнула к цистерне... открыла кран и, ополоснув выходное отверстие, приникла к нему губами. Видимо уж очень мучила Наташу жажда, раз её не остановил даже страх перед некипячёной, прямо из цистерны водой. Пила она где-то секунд десять...

Как секретчик оказался ночью после отбоя в районе офицерской бани с фотоаппаратом?... Кто же будет проверять где он, ведь ему нередко приходилось работать у себя в секретке и после отбоя... шифрограммы, срочные донесения... Колесников действительно оказался классным фотографом. Он поймал в кадр именно тот момент, когда Наташа на одной ноге, изогнувшись всем телом, прильнула к освежающей струе. Она как нарочно попала в полосу света падающего из широко открытой двери бани... Её ноги, грудь, живот... формы, что у таких женщин великий артист Смоктуновский называл "прелестными излишествами", её круглощёкое лицо выражало блаженство... Это была кустодиевская "Русская Венера" в позе фигуристки делающей "либелу". В отличие от Наташи Безбородов с сыном не попали в луч света и едва угадывались на заднем плане.

Безбородов молча спрятал фотографию, после чего тихо приказал:

- Негатив.

- Нету... я его сразу сжёг... клянусь!- лицо Колесникова было таким, что Безбородов поверил.

- Это единственный экземпляр?

- Клянусь ...- Колесников видимо не мог уже сдержаться и от страха испортил воздух, от чего в маленькой секретке стало трудно дышать.

- Хорошо,- Безбородов скривился и поспешил выйти.

От казармы он не пошёл сразу домой. Остановился на ярко освещённом фонарями дневного света плацу. Осторожно, словно из ограждавшей плац полутьмы кто-то мог подсмотреть, вынул фотографию. Улыбка тронула его губы. Как сумел её этот засранец запечатлеть! Но советовать Колесникову после Армии заняться художественной фотографией, он не будет. Хватит с него и того, что больше месяца в тиши своей секретки любовался его обнажённой, да ещё так соблазнительно изогнувшейся женой. Он и сам сейчас любовался. Жечь карточку жаль, но необходимо, жечь и молчать про всё это. В том, что будет молчать Колесников, Безбородов не сомневался...

Каптёр Магомедханов уволился в поощрительную партию. Никто из дембелей, претендующих на поощрительное увольнение не возмутились – все всё понимали. Перед Новым Годом перевели на другое место службы и замполита с его Ленкой. А Наташа со смехом рассказывала мужу, что в неё, кажется, влюбился очкастый солдат-секретчик – только её увидит, пунцовым становится, глаза прячет, просто чудеса.

НАВАЖДЕНИЕ

Обдуваемый степными ветрами заштатный гарнизон все три десятилетия своего существования жил размеренной жизнью. По службе офицеры, ввиду отдалённости от высоких штабов, росли умеренно, жили скучно, как и положено, в том месте "куда Макар телят не гонял". Комиссии, проверяющие, приезжали и уезжали, а в гарнизоне, состоящим из семи стандартных пятиэтажек, трёх казарм, плаца, клуба, столовой, автопарков, складов, магазина... ничего не менялось.

Перестройка тоже сначала не внесла особых подвижек в это монотонное существование. Но вот летом 1989 года в один из полков по замене прибыл некто капитан Голубянский... Капитан как капитан, ничем вроде не примечательный. Но в нём оказалась сокрытой жилка, которую идейные коммунисты пытались за годы советской власти из людей полностью вытравить – буржуазная, предпринимательская. Страна же, как раз переживала бум кооперативного движения и лихой капитан решил организовать нечто подобное и в гарнизоне. Это была студия кабельного телевидения, которую он соорудил в своей квартире. Невероятно, но "дело" Голубянского, в которое поначалу никто не верил (оттого и разрешили), не заглохло на корню. К началу девяностого года за умеренную плату по кабелям, переброшенным с крыши на крышу ДОСов в эфир, то бишь в квартиры офицеров, стала вещать кабельная студия, выходящая после десяти часов вечера. Политработники не могли допустить, чтобы офицеры переходили на "кабель" не посмотрев программу "Время", которая начиналась в девять часов. Но всё равно Политотдел дал промашку, ибо Голубянский "погнал" такое... А потом запрещать было поздно – большинство офицеров и их жён уже не представляли себе жизни без "кабеля", единственного "острого" развлечения в их жизни. Впрочем, уже и Политотделы стали не так сильны, как и сама советская власть – жить-то ей оставалось... всего-ничего.

1

Лена рассыпала макароны по пакетам. Из подсобки она слышала как Зинка, её напарница, кричала на старика-казаха, приехавшего в гарнизонный магазин из близлежащего райцентра, где в магазинах давно уже было, что называется, "шаром покати".

- Какая я тебе дочка?! ... Ты русский язык понимаешь?! ... Продовольственные товары только для жителей военного городка! ... Да мне плевать, что твои внуки голодные, рожайте меньше!...

Зинка, огромная, красная, злая влетела в подсобку.

- Заколебали эти калбиты! ... Дай пакет макарон, а то не отстанет!- схватив пакет, она выскочила к прилавку.- На, подавись! Но если кому скажешь, что я продала тебе, всё, здесь можешь больше не появляться!

Лена вынесла макароны на лотке в зал. Маленький раскосый старик, пряча пакет в авоську спешно покидал магазин.

- Лен... постой за прилавком, я покурю пойду,- Зинка скрылась в подсобке.

В магазин повалил народ, это начался обеденный перерыв у офицеров. Лена едва успевала отпускать покупателей, потому что Зинка покурив, видимо, не удержавшись "хлебнула". Во всяком случае, из подсобки она больше не вышла. Дождавшись, когда народ схлынул, к прилавку подошла Ирина Ахатова, жена сослуживца мужа Лены.

- Привет Лен.

- Здравствуй Ир. Что брать будешь?

- Да, у вас сегодня брать-то нечего,- Ирина пренебрежительно обвела взглядом полки гарнизонного магазина: трёхлитровые банки с томатным соком, пакеты с макаронами, крупой... – Сахар-то, когда завезут?

- Обещали на следующей неделе.

- Ясно... Слышь, Лен, я вот что. Приходите с Фаилем завтра к нам. Посидим, поболтаем. Я кролика в духовке приготовлю. Фильм по "кабелю" вместе посмотрим, у нас же в цвете идёт. Приходите Лен.

- Ой... Прям не знаю,- засомневалась Лена.- Как я Олеську-то брошу?

- Она у тебя что, годовалая? Знаешь, как у нас телек показывает? Говорят, завтра Голубянский крутую порнуху погонит. Приходите вместе посмотрим...

Дружба Лены и Ирины со стороны казалась странной. Ну, что может связывать двадцатичетырёхлетнюю Лену, скромную, женственную жену старшего лейтенанта Насырова, и тридцатилетнюю Ирину, грубую, разбитную жену капитана Ахатова? Может то, что они обе русские, а замужем за татарами? Хотя это чушь конечно. У Фаиля татарские только имя и фамилия. Ну, какой национальности может быть парень, воспитанный в советском детдоме и советском военном училище? А муж Ирины Сергей, вообще татарин только по отцу. Зато у Ахатовых, у одних из немногих в гарнизоне, имелся цветной телевизор с декодером ПАЛ-СЕКАМ, что позволяло принимать "кабель"  в цвете, тогда как подавляющее большинство прочих "клиентов" довольствовались чёрно-белым изображением. Этим обстоятельством Ирина частенько пользовалась, приглашая на семейный просмотр кинофильмов нужных ей людей. А  Лена, продавец, в ту эпоху товарного и продовольственного дефицита, являлась именно таким человеком.

После работы Лена забежала в садик забрала Олеську, и они пошли домой. Фаиль уже пришёл со службы. Разогретый ужин дожидался на столе в кухне. Когда кто-то из женщин бывал у Насыровых, они все отмечали заботливость и не привередливость мужа Лены. Разогреть или даже полностью приготовить ужин для задержавшейся на работе жены, постирать вещи дочурки – он всё это делал спокойно, как обычное для него дело. Поужинав и уложив спать Олеську, Лена вошла в комнату, где Фаиль смотрел программу "Время".

- Фаиль, Ирка Ахатова нас завтра к себе на ужин приглашает... Ну, и телек у них посмотрим цветной по "кабелю".

- Подожди Лен... Завтра я политинформацию в роте по текущим событиям провожу, надо последние известия записать,- Фаиль кратко фиксировал в своём блокноте основные сообщения…

Фаиль освободился, когда начались спортивные новости – спортом он не интересовался:

- Так, что ты там насчёт Ахатовых?...

Он довольно равнодушно выслушал Лену и всё оставил на её усмотрение:

- Как хочешь, можно и сходить. Завтра я могу попозже лечь, а вот сегодня нет. Мне к подъёму в казарме быть. Так что сейчас ложусь, а то не высплюсь.

- Как, ты уже спать?- недовольно упёрла руки в бёдра Лена.

- Да... Ты ведь всё равно кабельное смотреть будешь...

Лену буквально тянуло к экрану, когда начинал работать "кабель". Она смотрела всё, что показывал Голубянский. А тот умудрялся как-то добывать и показывать то, что в Союзе запрещалось изначально. И это смотрел весь городок, все офицеры и их жёны, загнав предварительно детей спать, смотрели бывшие октябрята, пионеры, комсомольцы, нынешние коммунисты, в чьи головы с детства вдалбливалось, что всякая там эротика, порно, это атрибут тлетворного влияния загнивающего, но почему-то никак не сгнивающего Запада. Они, в общем-то, верили, что это очень плохо... но так хотелось хоть одним глазком взглянуть.

В начале своей "деятельности" Голубянский крутил в основном боевики вперемешку с умеренной эротикой. Потом пошли "Эммануэль", "Калигула", "Лошадки Екатерины", "Распутин" и вообще откровенное "порно". Впечатлением от увиденного делились на службе, интересовались у Голубянского, что он покажет в следующий раз, делали "заказы" на повторы наиболее полюбившихся лент. Но особенно сильное впечатление эти фильмы произвели на женщин. Кое-кто из них отреагировали на "репертуар" Голубянского резко, воинственно отрицательно. Дескать, не было у нас такого кино и не надо. Большинство же хранило молчание... но смотрели регулярно и с интересом. Причём возраст в пристрастиях почти не имел значения. Сторонницами "кабеля" могли быть как молоденькие лейтенантши, так и жёны старших офицеров бальзаковского возраста и даже старше. Ведь то, что они увидели, явилось открытием для всех в равной степени.

Вскоре появились и первые "результаты" – резко возросло количество супружеских измен, явление в прошлом для гарнизона довольно редкое. На этой почве вспыхивали скандалы, разваливались семьи... Всё сильнее звучали голоса требующие закрыть, или ввести строгую цензуру на "продукцию" Голубянского. Но в среде отвечающих за моральное состояние офицеров и членов их семей политработников, увы, тоже по этому поводу возникли разногласия. В общем Голубянский отделался лишь лёгким внушением...

Лена смотрела телевизор, лёжа в постели. Фаиль спал рядом. В своей предыдущей жизни он научился засыпать при любых условиях, в том числе и при включённом телевизоре. Он никогда не мог досмотреть фильм до конца, тем более что ни эротика, ни порно его совершенно не волновали. Сейчас по "кабелю" шла итальянская эротическая семейная драма. Такие фильмы со смыслом, с настоящими страстями Лене нравились куда больше откровенной порнухи. В этом фильме главная героиня, молодая жена, ввиду частого отсутствия и невнимания к ней мужа, начала, сначала вроде бы без задней мысли, заигрывать с его младшим братом, пятнадцатилетним школьником... Фильм захватил Лену. Вот она вместе с героиней идёт в кино на вечерний сеанс, и как взрослая сопровождает двух школьников, брата мужа и девочку его одноклассницу и подружку. В разгар сеанса, в полутьме зала брат, сидящий между девочкой, отношения с которой достигли только уровня невинных поцелуев и женой старшего брата, которая дома нарочито смеётся над ним, подкалывает... Парень, держа в одной руке руку увлечённой фильмом девочки, другой упорно лезет под юбку жене брата. Та, боясь привлечь к себе внимание сидящих рядом зрителей, в конце концов, уступает в этой борьбе – рука мальчишки проникает туда куда стремилась...  Лена тоже инстинктивно сжимала колени, хоть ей между ног никто не лез...

После фильма она долго не могла уснуть, с ней происходило что-то необъяснимое. Она почему-то подумала о том, что с ней за двадцать четыре года жизни ничего подобного не случалось. Да на неё оглядывались, смотрели вслед, иногда даже восхищённо свистели. Ведь она была хоть и невысокой, но ладно сложённой, не полной, но с достаточно хорошо проявленными формами, с неброским, но приятным лицом. Тем не менее, ни здесь в гарнизоне, ни в её родном городе, где она выросла, училась в школе, в техникуме... нигде, ничего, ни разу... Даже с Фаилем всё у них получилось слишком спокойно и нравственно.

Они познакомились на танцах в военном училище, которое заканчивал Фаиль. Потом год встречались. Он был чуть старше её. До него Лена ни с кем не гуляла, и она не знала, как обычно парни ухаживают за девушками, тем более казалось Фаиль всё делает как надо, основательно, пристойно, без баловства. Он сразу дал понять, что имеет относительно неё самые серьёзные намерения. Подруги по техникуму откровенно её завидовали – такой хороший надёжный парень. Они часто ходили с ним в кино, но даже тогда Фаиль ни разу не попытался хоть как-то воспользоваться темнотой. Конечно, он прекрасный муж, заботливый отец, но уж очень в их отношениях всё пресно. А она... она, сама того не осознавая, ждала какой-то игры, шуток, слов о чувствах, похвалу, пусть даже солёную, её красоте. В техникуме подруги жаловались на своих парней: грубиян, только лапать... порвал что-то из одежды... Жаловались в основном со смехом, прозрачно намекая: во, как я его распалила. Лена всегда была спокойна на свиданиях и за своё тело, и за предметы туалета – Фаиль, казалось, сразу ухаживал за ней не как парень за девушкой, а как будущий муж, за будущей женой, и будто лет им было много больше, чем двадцать и девятнадцать...

2

Идти было недалеко, в соседний подъезд. Лена уложила Олесю где-то в половине десятого. Когда они с Фаилем позвонили в дверь к Ахатовым, их встретила недовольная Ирина:

- Ну, вы прям как эти... Я уж думала не придёте. Ждём вас ждём, за стол не садимся.

Ирина происходила из семьи вороватого прапорщика, который большую часть своей службы заведовал продскладом. Она с детства привыкла к даровым продуктам, широким застольям и манере изъясняться с помощью ненормативной лексики. Посылать супруга на три буквы при каждой семейной размолвке являлось для неё делом обычным, впрочем, муж тоже в долгу не оставался. Иногда они обменивались такими "любезностями" и при посторонних, не стеснялись и своего пятилетнего сына. Лену шокировали такие отношения, особенно матерная брань из уст относительно молодой женщины.

Муж Ирины Сергей хоть и принимал "правила игры" жены, но делал это вынужденно, он не слыл, ни грубияном, ни матершинником. Он имел "талант", который чаще всего и вызывал вспышки специфического "красноречия" у Ирины. Талант тот заключался в умении находить контакт с женщинами. Это было какое-то интуитивное чувство, позволяющее "расшифровать" женщину, проникнуть в её психологию. Он легко заговаривал, знакомился, находил общий язык. Офицеры, бывавшие с Сергеем в командировках, удивлялись как он, в общем-то, необщительный в мужской компании, легко, играючи "снимал баб". Тем более непонятно, что при таком таланте Сергей так промахнулся и женился на сущей мегере.

Сынишку Ирина тоже погнала спать чуть не на матах. Потом обе семьи сели за накрытый стол, а включённый телевизор уже выдавал «позывные» студии Голубянского. Едва успели выпить по первой: Лена чуть пригубила, а Ирина "хлопнула" на равне с мужиками... По "кабелю" шла западногерманская лента "Симона". И вновь это оказалась семейная драма, но насыщенная эротическими сценами. Ирина принесла из духовки кролика, Сергей с Фаилем фильм смотрели вполглаза, переговариваясь о служебных делах. Лена же видела происходящее на экране и ничего больше...

И в этом фильме главная героиня, молодая немка мучилась от невнимания мужа. Тот был азартным спортивным болельщиком, а жена... Жена больше всего желала, чтобы их уже приевшиеся супружеские отношения обрели утраченную остроту. Она хотела, чтобы муж, например, овладел ею в необычном месте, в машине, или на кухонном столе, чтобы не давал ей спокойно пройти мимо... Увы, супруг выполнял свои супружеские обязанности только в постели и в строго определённое время, в другое время он был поглощён работой и болел за спорт. В конце концов, во время вечеринки, именно на кухне её "зажал" приятель мужа...

Лена, поглощённая фильмом, ела, не чувствуя вкуса. Очнуться, оторваться от экрана её заставило... Она что-то почувствовала, инстинктивно повернула голову – на неё смотрел Сергей, смотрел, одновременно продолжая разговаривать с Фаилем, и вроде бы глядя в телевизор... Лена знала со слов других женщин о его командировочных "успехах", о том, что он никогда не ночует в гостиницах, потому что в любом кафе, ресторане легко заводит знакомства и уходит ночевать к  мимолётной знакомой. Сейчас он смотрел на неё. Это был спокойный, оценивающий, пронизывающий взгляд знатока. Она буквально ощущала энергию его взгляда на своей груди, бёдрах, ногах. Лена чувствовала, что её не только раздевают глазами, но и проникают в сознание, пытаются догадаться, чего она хочет... почему так увлечена фильмом? На экране тоже раздевали главную героиню фильма... только руками.

Ирина ничего не замечала, подкладывая гостям крольчатины, ждала похвалы своему кулинарному искусству... но не дождалась.

- Ну, ты что подруга?... Ешь, а не скажешь даже, как тебе кролик-то. Неужто, не понравилось?- наконец не выдержала явно обиженная хозяйка.

- Ой, Ир... извини. Всё очень вкусно, спасибо. Я просто... не знаю, на работе забегалась, отойти не могу,- оправдывалась Лена. В голове у неё действительно царил хаос, но не как следствие усталости от работы, а от фильма, взгляда Сергея, выпитого вина.

Фаиль не заметил того взгляда, как и реакции на него жены. Он немного, но в охотку выпил, хорошо закусил, поговорил во внеслужебной обстановке о службе со старшим товарищем и в хорошем настроении шёл домой. Телевизор он по обыкновению почти не смотрел. Он вообще не мог понять, что в таких фильмах может нравиться жене, но в силу своего спокойного, покладистого характера, не осуждал её, не вдавался в потёмки женской психологии.

3

Результатом работы кабельного телевидения стало не только падение нравственности. В некоторых семьях порнофильмы стимулировали не желание изменить, а эротическую фантазию супругов, обогащали их внутрисемейный сексуальный опыт. Наиболее болтливые жёны втихаря рассказывали подругам, что со "своим" они попробовали как в том кино. В общем, жить стало интереснее, жить стало веселей. Но в семье Насыровых всё оставалось по старому. Супружеские обязанности Фаиль выполнял, но ввиду того, что по ночам часто дежурил, делал это от силы два раза в неделю, а главное, уж очень безыскусно и буднично, словно работу выполнял. На его "фантазию" кабель совершенно не подействовал, а вот на Лену...

Лена выросла с пьяницей отцом и рано состарившейся матерью. В детстве ей пришлось увидеть столько жизненной грязи, в том числе и в сексуальных отношениях родителей. И вдруг, сейчас она уразумела, что эти отношения могут быть желанными, страстными... прекрасными. У них с Фаилем не было грязи... но не было и страсти, той увлекательной прелести, что она увидела в некоторых фильмах по "кабелю"...

Фаиля в очередной раз "посадили" на казарменное положение. Обычно это являлось следствием ЧП в подразделении. В роте случилась самоволка и теперь полковое командование обязало офицеров вплоть до "наведения уставного порядка" поочерёдно ночевать с подчинёнными в казарме. Но в этот же вечер из дому на ночь ушёл и капитан Ахатов. Он служил в другом подразделении и его на "казарму" никто не сажал. Жене он объяснил, что у них в дивизионе начались ночные тренировки на "технологическом потоке"...

Лена, накормив мужа ужином и проводив его, стала готовить завтрак, чтобы Фаиль, придя завтра после ночного бдения, мог сразу поесть. Чуть раньше Ирина провожала Сергея отборными матами, костеря заодно на чём свет стоит и полковое командование и неведомый ей "технологический поток". Скандальная, но недалёкая Ирина поверила мужу на слово.

Сергей вышел из подъезда, свернул за угол соседнего ДОСа и оттуда стал наблюдать за подъездом где жили Насыровы. Он дождался, когда появился Фаиль и скорым шагом пошёл в сторону расположения их полка. Постояв ещё, Сергей, в уже сгустившихся осенних сумерках, улучив момент, когда возле дома никого не было, скользнул в подъезд, из которого вышел Фаиль...

Звонок не удивил Лену. Мало ли что, соседка, или Фаиль чего-то забыл. Но на площадке стоял Сергей и смотрел на неё... смотрел также как тогда... Хотя нет, теперь в его взгляде была уверенность: он не сомневался, что догадался о даже ей самой не вполне понятных желаниях.

- Сергей?!... А Фаиль на службе, у него казарменное.

- Я знаю,- Сергей ответил тихо, косясь на двери соседних квартир. Он не волновался, он просто соблюдал осторожность, как всегда в общении с женщинами вне семьи.

Лена интуитивно догадывалась, зачем он пришёл. Чувствуя её колебания, он буквально двинулся на неё и она... отступила, давая ему возможность войти.

- Дочка спит?- спросил, едва дверь щёлкнула за ним английским замком.

- Спит,- в смятении едва слышно прошептала Лена.

Его руки уверенно легли ей на бёдра.

- Ты очень красивая... и нежная,- Сергей, измученный дома грубостью жены, просто не мог не сказать последнего комплимента. В то же время его руки по хозяйски, но удивительно ласково оглаживая её, проникли под халат... – Ну что же ты, приглашай... не в прихожей же стоять будем,- он слегка подтолкнул Лену, застывшую как в столбняке.

Лена очнулась, торопливо оправила халат, но повиноваться голосу разума была уже не в силах, не в силах заставить себя прогнать незваного гостя...

Сергей стал приходить к Лене едва ли не всякий раз, когда ночью отсутствовал Фаиль. Теперь "кабельные" фильмы они смотрели вместе, лёжа рядом... обнажённые. С Фаилем Лена никогда не лежала без ночной рубашки, как и не ходила перед ним совсем без одежды. Сергей раздевал её сам и требовал выполнять его прихоти: "А ну-ка повернись... заведи руки за голову... выгни бедро... в позу спящей Венеры..." Она повиновалась не без удовольствия, ибо видела как он "балдеет" от созерцания её тела. Ей совсем не было стыдно, она совершенно не стеснялась его глаз и своей наготы. Она впервые чувствовала себя  красивой женщиной, сводящей с ума весьма искушённого мужчину... Впрочем, так казалось ей, с ума же скорее сходила она.

Мастер "прелюдии" Сергей в "главном действии"  оказался, в общем-то, не так уж и силён. Но изощрённость его "приёмов" доведения партнёрши до экстаза производило на неискушённую Лену сильное впечатление. Если бы она имела "опыт" соития не со вторым мужчиной, а c несколькими, она бы наверняка осознала, что в "боевое положение" Сергей приводит себя слишком долго, а "кончает" напротив слишком быстро, что мужская сила у её Фаиля куда значительнее, чем у искусного, но потасканного бабника Сергея. Но, увы, она этого понять не могла...

Сергей уходил в середине ночи, проскальзывал в свой подъезд и, морщась в предчувствии "сердечной" встречи, поднятой с постели Ирины, звонил в свою квартиру...

4

"Застукали" их где-то через полтора месяца. Один из офицеров, живший в том же подъезде, что и Насыровы возвращался домой заполночь, после проверки несения караульной службы солдатами его подразделения. Он увидел выходящего от Лены Сергея. Сергей спокойно улыбнулся и приложил палец к губам, не сомневаясь, что невольный свидетель не проболтается из мужской солидарности. Но тот не удержался и рассказал своей жене, та... В общем, дошло до Ирины. Она стала следить и... выследила, перехватив мужа у самой насыровской квартиры.

Орастая прапорщицкая дочь никак не могла обойтись без вселенского шума. Встретив на следующий день на улице Фаиля, пребывающего в полном неведении, она вывалила на него всё «ведро» ... Она предложила ему жаловаться на Лену в руководство Военторга, а на Сергея в Политотдел... Побледнев как полотно Фаиль, однако, твёрдо ответил:

- Я никуда не пойду... В своей семье я сам разберусь.

Ирина всё же не могла так просто успокоиться. Она побежала в магазин и принародно вцепилась Лене в волосы, порвала на ней рабочий халат... Напарница Зинка, баба здоровенная, вытолкала Ирину из магазина и тут же закрыла его, объявив технический перерыв. Она, как могла, утешала подругу... А Лена боялась идти домой, ведь разъярённая Ирина, брызжа слюной поведала, что Фаиль всё знает и тоже ей "выпишет"...

После работы с опухшими, заплаканными глазами Лена пошла в садик за Олеськой. Но там ей сказали, что девочку уже забрал отец. Предчувствие придавило её. Лена медленно на нетвёрдых ногах шла домой. Абсолютно здоровая, не знавшая как болит сердце, она впервые ощутила боль в груди. "Вот и конец моей семейной жизни",- стучало в голове.

Стоял конец декабря, после морозов наступила оттепель. Офицеры тащили домой ёлки, дети играли в снежки, лепили снеговиков. Все вокруг весёлые, радостные, будто ждали, что после новогодних праздников, что-то в их жизни изменится. Что именно никто не представлял, но всё равно почему-то верили, надеялись. Лена, как и большинство аполитичных советских людей, Новый год любила больше других, идеологических праздников, ведь это был праздник семейный, уютный, тёплый...

Дверь открыли Фаиль с дочкой...

- А вот и наша мама!... Посмотри, какую ёлку мы с Олесей нарядили!

Лена ожидала чего угодно... Однако Фаиль вёл себя так, будто ничего не случилось. В комнате стояла уже наполовину наряженная ёлка. Дочка с восторгом перебирала игрушки, взахлёб убеждала отца, что этого петушка надо обязательно прицепить вот туда... На кухне совсем оторопевшую Лену как обычно ожидал разогретый ужин... Немного оправившись, она приняла "игру", стала помогать наряжать ёлку. Но от неё не укрылось, что в поведении мужа сквозила явная нарочитость. Он был чрезмерно предупредителен, заботлив, даже весел – таким он не бывал никогда. Лишь Олеся предавалась искренней радости – никогда ещё отец с матерью не уделяли ей так много внимания. Они словно сговорившись попеременно заигрывали с ней, разговаривали, интересовались, что было в детсаду – они словно убеждали друг-друга, что у них семья и дочь это связующее, скрепляющее её звено.

Но вот Олеся начала зевать и Лена отвела её спать. Они остались одни, и в квартире воцарилось молчание... Первым его нарушил Фаиль:

- Ты мне ничего не хочешь сказать?...

Лена, чтобы занять дрожащие руки, взялась штопать дочкины колготки. Она так и застыла с этими колготками, не говоря ни слова в ответ.

- Неужто, это правда?...

Лена по-прежнему молчала, но на её щёку выкатилась слеза... Лицо Фаиля стало серым – до этого момента он ещё на что-то надеялся.

- Ты его... он, что так тебе нравится?... Леночка я прошу тебя, скажи же что-нибудь?!- Фаиль вдруг резко повысил голос.

Лена, словно разбуженная этим восклицанием, судорожно, сбивчиво заговорила:

- Прости... прости меня... Сама не знаю... будто разум отшибло... Но ты не думай... никаких чувств, или ещё чего... наваждение какое-то. Я не знаю как... я так...

Она сидела на диване, не утирая слёз, бессильно опустив руки со штопкой...

Фаиль, немного помедлив, сел рядом

- Нам надо найти какой-то выход... Наверное, во всём есть и какая-то моя вина... Ты... ты скажи. Я, наверное, слишком неласков... или ещё что?

Лена утерла слёзы и удивлённо посмотрела на мужа, а он напротив избегал смотреть на неё, блуждал взглядом по стенам комнаты и говорил:

- Мы... мы же уже пятый год вместе... неужели всё впустую... Я не представляю, как я буду без тебя, без Олеси...

Фаиль хоть и сбивался, но не мямлил, не канючил, а как всегда говорил просто и ясно, без высокопарных слов, без надрыва. И это ещё ярче отражало, как он мучается и переживает.

Лена вновь залилась слезами и с рыданиями кинулась ему на шею. Фаиль сначала сидел отстранённо, потом неуверенно осторожно обнял её за талию.

- Сильнее... сильнее обними меня,- вдруг сквозь слёзы попросила она.

Фаиль инстинктивно прижал её... Она сверху положила свою маленькую ладошку на его широкую кисть... потянула её вниз, себе на бедро. Фаиль покраснел словно от натуги, но повиновался... Он понимал, что это необходимо сейчас сделать... необходимо этому научиться, как и многому другому, вытекающему из особенностей психологии его жены...

МЕТАМОРФОЗА

Зыков проснулся с головной болью. Она не отпускала его уже несколько недель, растекаясь от затылка, медленно заволакивая виски и лоб. Зыков начал с ней свыкаться: боль существовала как бы параллельно его сознанию, совсем не мешая думать. Только вот думы всё больше рождались тягостные, обращённые в прошлое – обычное самокопание нездорового человека, разменявшего шестой десяток лет.

Заглянув в комнату сына, Зыков убедился, что Андрей так и не приходил ночевать. К этому он тоже уже привык и потому излишнего волнения не испытал, если не считать, что голова отреагировала едва ощутимым выбросом ноющей лавы в направлении правого виска. Звонок телефона застал Зыкова в ванной. Наскоро вытершись, он взял трубку и услышал нарочито подобострастный голос Кузькина:

- Доброе утро Николай Семёнович, как спали, как самочувствие?

Холодная вода не принесла облегчения и Зыков не смог изобразить бодрость:

- Да так, неважно.

- Что такое, заболели!? - в голосе компаньона проскользнула подспудная радость.

- Да есть немножко,- уклончиво ответил Зыков

- Ну, так мне за вами заезжать?- теперь в голосе Кузькина чувствовалось и беспокойство.

"Боится сучёнок, что самому с работягами объясняться придётся", - без злости, равнодушно подумал Зыков, а в трубку сказал:

- Заезжай конечно, как вчера решили так и будет. Меня на завод подбросишь, а сам в банк.

- Ну, тогда лады, через двадцать минут я у вас,- ответил Кузькин, тоном подтверждая догадку шефа.

Кузькин опаздывал. Зыков в плаще, зябко ежась от порывов пронизывающего осеннего ветра, прохаживался возле своего подъезда, в надежде проветриться и взбодриться. Под ногами хлюпала грязная жижа, а в воздухе ощущался кисловатый привкус очередной порции отравы, втихаря  выброшенной под утро в атмосферу на каком-то из близлежащих предприятий. Зыков взглянул на свои "Роллекс", пожалуй, единственной вещи, по которой в данный момент его можно было причислить к категории "новых русских". Кроме времени часы выдали информацию, что сегодня 29 сентября 1998 года, вторник. Всё способствовало безрадостному умозаключению: "вот и ещё одна осень... осень жизни".

Звук клаксона прервал размышления. "Форд" Кузькина выруливал по полоске асфальта незанятой "ракушками" и, стоящими прямо под открытым небом, легковушками отечественного производства. Кузькин не только сигнализировал шефу о прибытии, но и привлекал внимание  жителей окрестных пятиэтажек-хрущёвок, владельцев этих презренных "москвичей" и "жигулей"- смотрите, завидуйте ... О своём "форде" Кузькин заботился, как о любимом дитя, чтобы не дай бог, никто не заподозрил, что его иномарка далеко не первой свежести, и приобретена с рук  всего за пять тысяч долларов. То есть, чтобы никто не догадался, что он не такой уж "крутой" бизнесмен ...

Зыков с иронией относился к 34-х летнему заместителю, он давно уже "просчитал" этого навязанного ему в компаньоны мелкого жулика, который без посторонней помощи не пошёл бы дальше завсклада. Отлично осознавал Зыков и то, что свое настоящее, а не нынешнее, в большей степени бутафорское, обогащение Кузькин связывает с занятием его директорского кресла. "А ведь у него не  так уж мало шансов", - эта мысль в последнее время нередко посещала Зыкова, реально оценивавшего состояние своего здоровья, подорванного ещё в "местах не столь отдалённых", катастрофически уменьшившуюся работоспособность, периодические "выключения"... Зыков, по натуре сугубо семейный человек, фактически не имел семьи: жена давно умерла, а сын  только портил отцу  кровь. Ох, как надеялся Кузькин на все эти "положительные" факторы, хоть и понимал, что пятьдесят два это ещё не возраст для потенциального покойника, но так ему хотелось поскорее сменить потрёпанный "форд" на новый "мерс".

В машине Кузькин не смог отказать себе в удовольствии ещё раз поинтересоваться самочувствием шефа, но тот в ответ лишь неопределённо махнул рукой. На Шоссе Энтузиастов несмотря на ранний час настоящее половодье транспорта. Чад от выхлопных труб повис едва видимым на фоне пасмурного утра серовато-прозрачным смогом. Трепетно относящийся к своему здоровью Кузькин, демонстративно поморщился и поднял стекло со своей стороны, как бы предлагая то же проделать и шефу. Но Зыков, будто ничего не видел и не ощущал. Даже когда свернули с грохочущей магистрали на относительно спокойную улицу и остановились у завода, он продолжал сидеть с отсутствующим видом.

- Приехали, Николай Семёнович, - Кузькин подхалимски осторожно сделал попытку вернуть шефа в реальность.

Зыкову понадобилось время, чтобы уяснить эти слова, хотя он мог...  Он мог без видимых усилий, перемножать в уме четырёхзначные числа, держать в памяти огромное количество информации: фактов, имён, дат, цифр, содержание целых документов... Около полуминуты Зыков осознавал слова Кузькина, потом молча открыл дверцу, намереваясь идти к проходной.

- Ну, так я в банк?- спросил Кузькин, видимо желая уточнить степень "съезда крыши" у Генерального.

Зыков вновь несколько секунд "переваривал" вопрос, а потом утвердительно кивнул:

- Давай, если что звони мне по мобильнику.

2

Опытный завод при оборонном НИИ, где ООО "ЦВЕТМЕТ" арендовало производственные мощности, переживал обычные для постсоветского периода трудности - он фактически не работал и существовал в основном за счёт сдачи оборудования и помещений в аренду. Генерального директора ООО встречал завпроизводством Рябушкин, 45-ти летний инженер-металлург, ранее трудившийся здесь же на отливке особо прочных  сплавов для всевозможных мирных и военных ракет. Сейчас в печах выплавляли алюминиевые 10-ти килограммовые бруски, пользующиеся спросом в первую очередь на зарубежном  рынке.

- Здравствуйте Николай Семёнович,- невысокий Рябушкин снизу вверх пытливо смотрел

Зыкову в глаза, надеясь предугадать, с чем пожаловал директор, разрешит ли нависшие как тяжёлые сосульки, грозящие раздавить фирму, проблемы: зарплаты, сырья, арендных платежей. Но лицо Зыкова было непроницаемо. Ответив на рукопожатие он молча проследовал в цех. Не будучи металлургом, Зыков за шесть лет директорства обрёл способность чувствовать этот цех, становой хребет его небольшой фирмы, которая в свою очередь являлась дочерней, входящей в более крупную корпорацию возглавляемую давним другом Зыкова Владимиром Михайловичем Кудряшовым. Ещё два месяца назад цех "звучал" по иному. Мерный гул пламени в печах накладывался на шум работающей электротали, снующих автокаров, перевозящих на поддонах "поленницы" алюминиевых брусков. Сюда же вплетались голоса: громкие командные Рябушкина и бригадиров, менее звучные рабочих. Сейчас чуткое ухо Зыкова сразу определило перемену: гул пламени в печах уже ни на что не накладывался. Рабочие, собравшиеся у дверей склада и что-то обсуждавшие, тут же стали торопливо расходиться, увидев директора.

Зыков и семенивший рядом Рябушкин, не останавливаясь пересекли цех и вошли на склад. Здесь "поленницы" серебристых болванок занимали более половины обширного помещения. Они были обвязаны стальной проволокой и приготовлены к отправке.

- Где экспортная партия?- вопрос Зыкова адресовался завскладу, который пересчитывал бруски в "вязанках".

- Вот Николай Семёнович, еще вчера приготовили,- длинный худой кладовщик в синем халате указал на "поленницы" стоявшие отдельно и увязанные в отличие от прочих проволокой без жёлтого коррозийного налёта.

- Завтра на десять часов заказаны машины. До обеда надо успеть погрузить и отправить,- Зыков уже оправился от утренней меланхолии и предстал перед подчинёнными в своём обычном рабочем состоянии. Он неосознанно оттягивал то, чего, тем не менее, избежать было невозможно. Постояв, он вздохнул и негромко распорядился, обращаясь к Рябушкину:

- Собери людей.

Давно ожидавший именно этой команды завпроизводством кивнул и пошёл в цех. Уже не первый день по заводу ходили слухи, что зыковскую фирму ждёт неминуемый крах. А раз так, то те, кто, польстившись на относительно высокие заработки, перебежали из НИИ в "ЦВЕТМЕТ" теперь должны униженно проситься назад... получать 300 рублей с трёх – четырёхмесячной задержкой. В фирме насчитывалось таких три десятка человек. Зыков платил им  1,5 - 2,5 тысячи в месяц. Причём зарплату до августа ни разу не задерживали.

Во внутреннем кармане Зыкова запищал "мобильник". Звонил Кудряшов:

- Коля привет. Ты почему вчера на мои звонки не отвечал? ... Где ты сейчас?

- В цеху,- обходя вопрос о вчерашнем, ответил Зыков.

- Как там у тебя обстановка?

- Хреново, сейчас с работягами объясняться буду.

- Ясно. Значит, твой дармоед Кузькин так и не достал деньги на зарплату?

- Не мой Володя, а твой. Не я его себе в компаньоны приглашал! - уколол Зыков друга за шестилетней давности компромисс, на который пошёл Кудряшов, пристроив вторым человеком в "ЦВЕТМЕТ" этого нагловатенького молодого человека со стороны, зятя какого-то таможенного чина. Взглянув на прислушивающегося к разговору кладовщика, Зыков отошёл подальше и заговорил тише.- Ну, кто ему сейчас под честное слово деньги даст? Будто сам не знаешь, какая обстановка. Всё же стоит, вся цепочка, сплошные неплатежи.

- Ты мне обстановку не объясняй, я не того боюсь. Мне не нравится твоё отношение к делу в последнее время. Я понимаю у тебя проблемы с Андреем, но сейчас не время хандрить. Соберись Коля, кризис на дворе, мы должны сейчас из кожи лезть...

- И что ты предлагаешь?- резко перебил Зыков и сделал знак подошедшему Рябушкину, чтобы тот обождал, пока он кончит разговор.

- Коля ты отлично знаешь, что я предлагаю. Съезди сам в банк, поговори. Кто такой ты и кто такой Кузькин.

- Он финансовый директор. Это его работа, пусть ездит.

- Всё так Коля, но сейчас не время в позу становиться. Производство надо спасать. Вон вчера у Прохорова, что то вроде бунта случилось. Его самого за грудки трясли, зарплату требовали. Ты что, того же хочешь!?- в голосе Кудряшова ощущалось нешуточное беспокойство.

- Да ну, неужто, месяц без зарплаты и сразу за грудки?- недоверчиво переспросил Зыков, ничуть, впрочем, не озаботясь, даже заулыбавшись.

- Он, конечно, сам дурак, набрал чёрти кого, но дело-то в том, что у него сейчас всё встало. Я боюсь как бы и у тебя... Съезди Коля сам в банк,- почти умолял Кудряшов.

- Ладно, Володя не паникуй раньше времени,- некоторая растерянность Кудряшова, напротив, как бы добавила уверенности Зыкову.- Пока поставщики бастуют, на мелких партиях сырья перебиваться будем. Я уже снабженцев разослал, чего-нибудь найдут, не в лесу, в Москве живём. И насчёт зарплаты не дрейфь. Своих я уговорю подождать. Думаю, меня за грудки не возьмут.

- Ну, как знаешь,- беспокойно вздохнула напоследок трубка.

Казалось, за тридцать с лишком лет голос Кудряшова совсем не изменился. В трубке он звучал также как и тогда, когда Зыков впервые его услышал, на общем собрании первокурсников только что поступивших в престижный московский экономический ВУЗ. Володя приходился сыном крупной номенклатурной шишки. Знакомством и дружбой с Кудряшовым Зыков был обязан своим недюжинным математическим способностям. Тот сразу выделил из немногочисленной среды робких провинциалов этого скромно одетого, говорящего с волжским "оканием" парня и использовал все годы учёбы прежде всего как ходячую ЭВМ.

Благодаря дружбе с мажором немало благ предназначенных Володе перепало и Коле. Хоть и с красным дипломом окончил он институт, но быть бы ему где-нибудь в заштате рядовым, а по- том старшим экономистом, написать годам к 35-ти кандидатскую, если повезёт попасть на преподавательскую работу, опять же в дыре, и годам к 50-ти защитить докторскую - максимум возможного для способного, но без связей советского человека. Однако у Зыкова получилось по-другому.  Кудряшов с синим дипломом стал для него мощным буксиром - они  вместе распределились в Москве, сначала НИИ, потом ГОСПЛАН...

3

Не смотрелся Зыков "новым русским". Молва рисовала отечественного нувориша обяза- тельно молодым человеком, говорящим с уголовным "акцентом". Но большинство предпринимателей в первые постсоветские годы вышло из опытных хозяйственников. И внешность у Зыкова была самая "хозяйственная": рост выше среднего, почти квадратный, но не мощный, а рыхлый, с выпирающим животом, с глубокими залысинами, обнажавшими высокий лоб, не благородный "сократовский", а скорее мыслителя сельского масштаба. Одет он в дорогой но мятый, давно нуждающийся в чистке плащ, из под которого двумя  неприглядными серыми столбами, без признаков глажки, ниспадали на не чищенные ботинки брюки. Вид солидного, но совершенно не следящего за собой вдовца, давал основания для рабочих называть Зыкова не иначе как "мешок с трухой", или ещё похуже. Впрочем, сейчас им было не до внешности их "горячо любимого" хозяина. Они с нескрываемой тревогой ждали оглашения судьбы фирмы, их собственной судьбы.

Зыков спокойно вышел к стоявшим полукругом рабочим. Он никогда не опасался их, возможно потому, что не являлся потомственным руководителем и детство провёл в бараках рабочего посёлка - он знал этот социальный тип не по-наслышке и не по учебникам. Кузькин, панически боявшийся общаться с рабочими, не раз жаловался шефу, что покрывается холодным потом, когда заходит в цех - ему казалось, что те только и ждут момента, чтобы столкнуть его прямо в плавильную печь. Зыков лишь посмеивался, отлично понимая, почему работяги стоящие смену у горячих печей, дышащие всякой дрянью, с руками в мазуте, ржавчине и порезах ненавидят этого хлыща,  высокомерного, лощёного, с холёными руками, одетого как денди... молодого. Особенно унизительно, когда тобой немолодым командует молодой, этакий хваткий, самоуверенный, преуспеваю- щий в новой жизни. Прохоров, директор такой же дочерней фирмы, которому явно завидовал  Кузькин, тоже был молодой да ранний. В этом видел Зыков одну из причин инцидента, о котором ему сообщил Кудряшов по телефону. А Зыков уже не молод, и этим сорока и пятидесятилетним рабочим не так зазорно терпеть его нытьё, выполнять распоряжения. Его матерную ругань воспринимали куда спокойнее, чем молчаливо-высокомерное дефилирование по цеху Кузькина.

Зыков начал говорить, лишь слегка повысив голос, как раз настолько, чтобы перекрыть гул печей и производственный шум, доносившийся из соседнего цеха, арендуемого фирмой по ремонту легковых автомобилей. Рабочие стояли рядом "взяв" директора в живое полукольцо.

- Ни для кого из вас не секрет, что после семнадцатого августа вся наша экономика вступила в полосу кризиса, который, судя по всему, углубляется,- Зыков остановился, понимая, что начал со слишком общих фраз и надо бы говорить попроще.- В общем, мужики, дело дрянь. Банки прекратили выплаты по счетам, возник дефицит наличности и организации, которым мы поставляли металл, не могут с нами за него расплатиться, ну а мы, естественно, с вами и с поставщиками. Всё застопорилось и когда эта пробка рассосётся неясно, но в ближайшее время  улучшения ожидать не приходится. - Зыков обвёл взглядом слушателей: хмурые, нездорового цвета лица людей по много лет проработавших на вредном литейном производстве... Но Зыков знал и другое. В советские времена на этом сверхсекретном заводе эти же рабочие и НТРовцы, работая над щедро финансируемыми проектами "оборонки" и "космоса", "заколачивали" по пятьсот – восемьсот рублей в месяц, на уровне академиков и генералов, при средней зарплате в стране сто пятьдесят – двести. Они смолоду избалованы непомерно высокими для рядовых рабочих и служащих заработками. Зыков на том и строил свой расчёт: они не должны стремиться назад, в НИИ на нищенскую зарплату и тем более вообще остаться без работы, они должны во что бы то ни стало цепляться за его фирму. Потому, обведя взглядом этих, некогда сверхпривилегированных советских рабочих, Зыков заговорил жёстче:

- Исходя из этого, ничем, что касается заработной платы, к сожалению, порадовать не могу.  Об этом месяце говорить не будем, он фактически прошёл, а вот в октябре...- Зыков подождал, какова будет реакция, но ее не последовало. - Финансовый директор сейчас в банке. Но даже если его миссия увенчается успехом, то мы сможем получить не более половины нужной суммы...

- Это что же получается, за август зарплату не дали, весь сентябрь без денег, а в октябре вы нам, может быть, только по половине заплатите?! - наконец из задних рядов небольшой толпы выплеснулось давно зреющее недовольство.

- Может быть... а может и не быть,- подтвердил с леденящим спокойствием  Зыков.

- Так что же, мы тут задарма, что ли вкалывали, здоровье гробили! - обстановка явно начала накаляться. Выкрикивали по-прежнему сзади, в то время как передние хмуро безмолвствовали. Это был добрый знак, говорящий о том, что рабочие далеко не едины в своём возмущении и многие ждут именно от директора разрешения ситуации.

- То, что вами заработано всё будет выплачено, но когда, этого я, к сожалению, сказать не  могу.- И тут же Зыков, не давая вырваться новому всплеску недовольства из задних рядов, пошёл с козырной карты.- Единственное, что я вам могу обещать твёрдо, это то, что производство свёрнуто не будет, и никто не будет сокращён и уволен, если сам того не пожелает.

Слова директора произвели должное впечатление: увольнения боялись все, но в разной мере. Зыков своим манёвром сумел отсечь крикунов, в основном грузчиков, самой низкооплачиваемой категории, от более высокооплачиваемых литейщиков и автокарщиков, которым было куда сложнее найти работу. Зыков действительно никого не хотел увольнять. За шесть лет методом от- бора ему удалось, наконец, подобрать постоянный производственный состав, в котором не осталось пьяниц, прогульщиков, лентяев и просто нежелательных. А процент крикунов - обязательный элемент любого, так называемого, трудового коллектива - был невелик.

- Но если кто всё-таки желает найти более подходящую работу, пожалуйста, никого не держим. Для расчёта деньги найдём, - в голосе директора уже слышались и угрожающие нотки с не- двусмысленным подтекстом: назад потом не примем, хоть в ноги падайте. - Вопросы есть?

Даже  разбитные крикуны-грузчики оказались не в состоянии мгновенно сформулировать свои вопросы. Расчёт Зыкова оказался верен.

Зыков запретил помещение, арендуемое для управления его фирмой называть офисом, как  это делалось повсеместно. Контора - только так именовался штаб "ЦВЕТМЕТа". Она располагалась неподалёку от завода, тоже в здании некогда сверхважного учреждения. Фирма здесь арендовала расположенные особняком четыре комнаты. Строгий пропускной режим остался в далёком прошлом. Потому бабульки-привратницы, сидевшие на месте бдительных вохровцев, пропускали, кого знали в лицо, даже без предъявления пропусков. Таким же образом проследовал через проходную и Зыков, миновав турникет, не глядя по сторонам, и по этой причине не заметивший как привратница указала на него худенькой девушке стоявшей на проходной:

- Ну, что же ты? ... Это же он прошёл...

Но девушка, видимо растерявшись, так и не решилась окликнуть Зыкова и только проводила взглядом его удаляющуюся спину.

В конторе если не считать Вали, тридцатидвухлетней секретарши, никого не было. Кузькин уехал в банк, а снабженцы, получив накануне задания, разъехались по Москве и области искать сырьё, то есть алюминиевый лом пригодный для переплавки, и который, по возможности, можно приобрести на "халяву", по дешёвке. Невысокая, с кривыми ногами Валя внешне так же соответствовала  "классическому" образу секретарши, как её шеф образу крутого "нового русского".

- Меня спрашивали?- поздоровавшись, спросил у неё Зыков.

- Вас с утра Владимир Михайлович искал, и поставщики факсами забросали.

- Понятно. Эти факсы Кузькину отдай, как приедет, пускай, что-нибудь сочинит в ответ. Больше ничего?

- Тут вас с утра какая-то девушка на проходной дожидается.

- Какая ещё девушка?- недоумённо переспросил Зыков.

- Не знаю, всё допытывалась, когда вы придёте.

- Если насчёт трудоустройства, объясни, что у нас нет вакансий. Не знаешь что ли как это делается?- Зыков говорил с лёгким раздражением.

- Я с ней только по телефону разговаривала,- обиженно отреагировала Валя,- она говорит, что по личному вопросу пришла.

- По личному?!- Зыков даже не стал копаться в своей памяти, никакой личной жизни после смерти его жены почти десять лет назад у него не было, если конечно не считать мучений с единственным сыном. - Ладно, некогда мне ерундой заниматься,- он не сомневался, что посетительница всё же приходила устраиваться на работу, ведь кругом идут повальные увольнения, вызванные кризисом.- Я у себя буду.

Зыков отпер свой кабинет. Узкая, похожая на пенал комната с высоким потолком и большим окном была погружена в полумрак. Он не стал ни открывать штор, ни включать свет, сел за свой рабочий стол и, вытянув ноги, откинулся в кресле. Всплеск энергии, вызванный визитом в цех, сменился депрессией. А ведь когда-то он мог работать, по десять-двенадцать часов кряду. Когда-то он ясно видел цель и стремился к ней, и у него было, для кого работать - сейчас не было ни того, ни другого.

4

Кудряшов в жизни Зыкова играл роль и ангела-хранителя, и сатаны-искусителя. Имея влиятельных покровителей, он шествовал по служебным ступеням, нигде не задерживаясь надолго, и всюду тянул за собой Зыкова. В ГОСПЛАНе, казалось, их обоих ждала блестящая карьера, но в се- редине семидесятых, Кудряшов, вообще склонный к авантюрам, вдруг делает крутой "вираж" и уходит в организацию занимающуюся реализацией импортного ширпотреба. Через некоторое время там же оказался и Зыков. Тут-то всё и началось.

То было время неимоверных очередей за импортными товарами: обувью, одеждой, косметикой... Партия и правительство, вбухивая сотни миллиардов, вырученные от продажи сибирской нефти, на космос, оборонку и внешнеполитическую экспансию, сподобились чуть побаловать "широкие массы трудящихся". Кто занимался распределением импорта, находился вблизи весьма соблазнительного "корыта". В непосредственной близости от него расположились, и молодой энергичный экономист Володя Кудряшов и его лучший друг и помощник Коля Зыков. Они плодотворно дополняли друг друга. Идеи, в результате которых реальная прибыль от проданных товаров  значительно превышала официально заявленную в отчётных документах, исходили от Кудряшова, а доводил их до ума и производил расчёты уже Зыков. Он же и оформлял всю документацию.

Период с 74-го по 82-й стали лучшими годами жизни Зыкова. Он полюбил раз и на всю жизнь, женился, у него родился сын, он был счастлив в семейной жизни... Он уже не думал о кан- дидатской, ибо смысл жизни видел в обеспечении семьи. И он её обеспечивал, "делая" дикие по тем временам деньги. Недаром про Брежнева говорили, что он и сам жить любил и другим давал. Под покровительством мощного кудряшовского клана "брать" удавалось настолько легко, почти официально, что к 80-м годам Зыков уже не сомневался в уверениях друга об отсутствии всякого риска. В это счастливое время Зыковы купили кооперативную квартиру, машину, построили дачу, объездили все курорты... мечтали о втором ребёнке. Он работал и нёс в дом, работал и нёс...

- Николай Семёнович, опять эта девушка звонила,- на пороге кабинета стояла Валя и вглядывалась в полумрак.

- Какая девушка? - Зыков с трудом отходил от полусна воспоминаний.

- Ну, которая на проходной... я же вам говорила.

- Ты выяснила, что же всё-таки ей от меня надо?

- Она говорит, что ей необходимо с вами поговорить.

Зыков тяжело вздохнул и обречённо проговорил:

- Ну что ж... раз она такая упорная. Проведи её...

Валя быстро сходила на проходную и вернулась с посетительницей. Это оказалась рослая и очень худая девушка в вязанной светлой кофточке и серой юбке, которая ей была явно велика.

- Здравствуйте,- голос вошедшей был робоким, почти испуганным.

Зыков вновь вздохнул и с явным неудовольствием поднялся из своего кресла, подошёл к окну и раздвинул плотные шторы.

- Прошу садиться,- вместо ответного " здравствуйте" произнёс Зыков. - Слушаю вас.

Девушка присела на краешек одного из стульев, предназначенных для посетителей. Недовольство, сквозившее в интонациях и всем облике хозяина кабинета, сковывало и без того стеснявшуюся посетительницу. Весь её вид мог бы вызвать у Зыкова сочувствие, или хотя бы жалость. Но он давно уже утратил чувствительность ко всякого рода переживаниям, исходящим от посторонних. Не сомневаясь, зачем пришла девушка, Зыков решил взять инициативу на себя:

- Если вы насчёт трудоустройства, то ничем помочь не могу. Мы в этом году уже провели сокращения в штате управленцев...

Он хотел как можно скорее выпроводить её, задёрнуть шторы и погрузиться вновь в действующую наркотически полудрёму воспоминаний. Только это сейчас приносило облегчение его уму и сердцу, как проигравшему сражение полководцу поиск роковой ошибки, неверного манёвра.

Всё рухнуло со смертью Брежнева. Спущенные Андроповым КГБшные ищейки стали, что называется, рвать и метать. "Коля вали всё на главбуха, и ты наверняка выпутаешься", - указывал Володя спасительный путь другу. У Кудряшовых имелись свои люди в КГБ и дело шло к тому, что срок "корячился" только главбуху. Так бы оно и вышло, но, несмотря на все уговоры Кудряшова и следователя, Зыков не смог оговорить сослуживца, повесить на него свои грехи. Это уже тянуло на "червонец", а то и больше и для болезненного главбуха было равносильно смертному приговору.

- Я по другому вопросу,- всё так же чуть слышно, не то проговорила, не то прошептала девушка.

Зыков вопросительно посмотрел на посетительницу. Перед ним на стуле, сжавшись, сидела молодая особа, в которой буквально всё указывало на неустроенность в жизни. Её худоба носила не столько природный, сколько благоприобретённый характер: заострённое лицо, лишённые  девичьей округлости угловатые плечи, узкие как у мальчишки бёдра, едва обозначенные под домотканной кофтёнкой груди, тонкие, не возбуждающие мужской глаз ноги. Зашитые в нескольких местах колготки довершали общую нелицеприятную картину. За всем этим как-то терялись те немногие достоинства, что просматривались во внешности девушки: маленькие, красивой формы кисти рук, большие карие глаза, густые тёмно-русые волосы. О возрасте просительницы судить было трудно. Её одновременно можно было считать и ещё не оформившейся молоденькой девушкой и уже пожившей и побитой судьбой женщиной.

- Что значит по другому? Вы имеете какое-нибудь отношение к нашей фирме, или кому-то из её сотрудников?

Если бы Зыкову сейчас не было по большому счёту наплевать на всё, что творится вокруг,  он, наверное, обратил бы внимание на поведение девушки: как ей неловко, как она смущается... Он бы понял, что, придя сюда, она переступила через себя, причём переступила не один раз, и вот уже здесь ей нестерпимо тяжело признаться, зачем она пришла. Но Зыков ничего не замечал, и лишь его последние слова подвигли девушку как-то разом раскрыть цель визита:

- Я имею отношение к вашему сыну,- то, как это она сказала свидетельствовало, что девушка в очередной раз переступила через стыд, гордость... через всё.

- Чтооо?!- от неожиданности Зыков повысил голос, и это окончательно добило посетительцу. Её бледное лицо заметно порозовело. Она вынула из пакета, который принесла с собой, платок, поднесла к глазам и всхлипнула.

- Прошу пояснить ваши слова! - Зыков заговорил ещё жёстче, с металлом в голосе, давая понять, что не верит ни одному её слову, и слезами его не проймёшь.

- Я... я беременна... и совсем без средств... если узнают на работе... извините,- посетительница уже не сдерживая слёз, в некрасивой позе скрючилась на стуле.

Но у Зыкова она вызывала не жалость, а брезгливость. "Гад ползучий... только этого мне ещё не хватало. Мало головной боли... совсем в могилу загонит... допьянствовал, доблядовался. Теперь эта тварь будет божиться, что именно он её обрюхатил". Негодование буквально распирало его и от покойного безразличия десятиминутной давности не осталось и следа - уйти в облюбованный мир грёз-воспоминаний опять не получалось, жизнь снова затягивала в свой водоворот.

Зыков был по настоящему счастлив в семейной жизни. Его жена хоть и москвичка, но про- исходила из простой малообеспеченной семьи, как и он. И когда Зыков стал приносить большие деньги, они зажили так, словно брали реванш за своё бедное детство и несытое существование всех предков. Сами небалованные в детстве они баловали сына. Приговор с конфискацией так потряс жену, что её незначительные до того проблемы с давлением вылились в серьёзную болезнь сердца и Андрей, добрый, но капризный мальчишка, фактически оказался на четыре года предоставлен самому себе. Нет, они не терпели нужду - Кудряшов помогал семье своего друга, но отца Андрею он заменить не мог. Из лучших побуждений, в периоды, когда жену Зыкова клали в больницу, Кудряшов давал  деньги Андрею, это, в конце концов, сыграло роковую роль - подросток пристрастился к спиртному и познал, что такое платные девочки.

- Я понимаю, что вы мне не верите... но... но это правда. Я беременна от Андрея и не знаю что делать. Домой, в Рязанскую область... У нас маленький городок, все друг друга знают, и у меня мама без работы осталась. А здесь у меня никого нет... мне не к кому ...

- А почему я об этом узнаю от вас, а не от него?- сурово перебил её Зыков.

- Я... мы ... мы поссорились.

- А как давно вы знакомы с моим сыном?- Зыков задавал вопросы, имея целью рано или поздно уличить посетительницу во лжи.

- Мы уже давно друг друга знаем...- девушка ещё больше покраснела, - но с ним были всего один раз... три месяца назад... Я ведь до него ни с кем,- она готова была провалиться от стыда.

"Ну, вот и сорвалась, артистка хорошая, а ума нет,- злорадно подумал Зыков,- лет-то, наверное, все 25-ть, а то и больше, а туда же, один раз, до него ни с кем, врёт и не поперхнётся".

- Вот что...- Зыков не знал, как называть свою собеседницу. Имени он её не спросил, а сейчас уже как-то неудобно спрашивать, не хотел он её называть и девушкой. - Мой сын  давно совершеннолетний и за свои поступки отвечает сам. Что же касается вашего бедственного положения, то я вам сочувствую. Но поймите и меня, в стране финансовый кризис,- Зыков достал портмоне, порылся в нём, раздумывая сколько дать, чтобы посетительница наверняка возмутилась, сбросила маску  и обнаружила свои истинные намерения. А они, несомненно, заключались в желании словить сыночка богатого папаши,  вешая "лапшу" на уши этому папаше. Он достал пятидесятирублёвую купюру и положил её на край стола вблизи девушки.

- Вот... не обессудьте, рабочим зарплату нечем платить, больше не в состоянии.

Зыков ожидал либо вспышки гнева и площадной брани проститутки, или... если она чрезмерно жадна, а может быть и давно без клиентов (кто на такую позарится), то схватит эти деньги и уйдёт...

Девушка медленно бледнела. Ни слова не говоря, она встала и вышла. В коридоре она долго не могла открыть замок, пока ей на помощь не пришла Валя.

5

С минуту Зыков тупо глядел на синеющую в углу стола пятидесятку. Молчаливый уход девушки его обескуражил. "Неужто так здорово отрепетировала роль? ... Не похоже... А может быть и в самом деле не врёт? ...Тогда получается... Да чего тут голову ломать, найти этого козла и всё выяснить". Он стал соображать, где сейчас может находиться сын: на квартире, в их загородном доме, у друзей... а может быть у девиц, ведь вторую ночь дома не ночует.

Зыкову повезло, уже первый звонок оказался удачным - сонный голос Андрея послышался в трубке, когда он набрал номер квартиры, из которой вышел три часа назад.

- Почему дома не ночевал... где ты шляешься по ночам?! - он хотел, было, учинить сыну  обычный разнос, но осёкся, вспомнив, что звонит не по мобильнику и Валя наверняка их прослушивает. В ответ сын только молча сопел в трубку.- Вот что, мне с тобой надо срочно поговорить... Ты меня понял?!- последние слова были произнесены с угрозой.

Явно струсивший Андрей ответил с дрожью в голосе:

- Понял... я сейчас к тебе приеду.

- Только побыстрей, не раскачивайся, ноги в руки и чтобы через полчаса был здесь.

Зыков нарочно ставил сыну нереальный срок прибытия, дабы его подогнать – на общественном транспорте от их квартиры до конторы за полчаса никак не добраться, а машину, стоящую в гараже загородного дома, он сыну не доверял. Впрочем, и сам Зыков на ней ездил крайне редко. Машина требовала определённой заботы, её могли угнать (то был новый  "Мерседес", предмет лютой зависти Кузькина), а он не хотел лишних хлопот. Потому Зыков и обязал компаньона стать ещё и чем-то вроде его бесплатного извозчика.

- Что-то случилось?- Андрей по голосу отца чувствовал, что по приезду ему предстоит не обычный отцовский выговор.

- Приедешь, узнаешь,- не захотел раскрывать для посторонних ушей семейную тайну Зыков.

Из тюрьмы Зыков вышел сильно постаревшим, с расстроенным здоровьем и начисто лишившись романтической составляющей своего мировоззрения. Он уже жалел, что опрометчиво отказался от предоставлявшейся возможности избежать срока, тем более что главбуха его благородство не спасло. Увы, тогда Зыков предпочёл лавры Дон-Кихота. Ему даже доставляло удовольствие вести полемику со следователем, доказывая глобальную неэффективность всей советской экономики. Он утверждал, что на данном фоне деяния таких как он фактически ничего не меняют,  ибо тех денег что они "наваривали" всё равно не увидели бы ни в нищей Сибири, ни в вечно недоедающем Поволжье, они всё равно провалились бы в чёрную дыру... Ох, как пожалел потом, уже в зоне о своей наивности Зыков. Там только её завсегдатаи, уголовники-воры чувствовали себя как дома, а такие как он "хозяйственники" являлись одной из низших "каст".

Андрей, конечно, появился позже срока указанного отцом. Примерно час Зыков то недвижимо сидел в кресле, то нервно мерил шагами кабинет. Пару раз звонил телефон: Валя сообщила, что к нему прорывается по межгороду кто-то из деловых партнёров, потом по мобильнику на него вышел один из снабженцев, желая согласовать цену на найденные им в какой-то организации несколько тонн алюминиевого лома. Партнёра Зыков проигнорировал, а вопрос с ценой решил со свойственным ему математическим анализом.

Андрей явно не выспался и ощущал последствия очередной попойки. Также по всему чувствовалось, что он не имеет ни малейшего представления о причине  вызова, и тем не мало озадачен. Ему шёл двадцать пятый год, он был высок и плечист, однако из-за мешков под глазами и уже появившихся зачатков обрюзглости смотрелся старше. Но за одеждой, в отличие от отца, он следил, и потому даже сейчас одет как всегда безупречно: прямые серые тонкой шерсти брюки и пиджак с двумя глубокими почти до талии разрезами сзади, на ногах  классические, эффектные туфли. Он никогда не тяготел к молодёжной моде и любил солидный, дорогой "прикид" - здесь сын пошёл в мать, которая тоже любила и умела одеваться.

- Садись,- Зыков указал на стул, где час с небольшим назад сидела девушка. Андрей плюхнулся на него и с вожделением посмотрел на графин с водой. Зыков выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, запер дверь, взял трубку телефона и отдал распоряжение Вале:

- Полчаса со мной никого не соединять. Если Владимир Михайлович позвонит, скажи, что я на завод отлучился.- Действия отца ещё больше насторожили Андрея, он даже перестал созерцать воду в графине. - Ты мне ничего не хочешь сообщить? - Зыков начал с  "прощупывания" почвы.

- А что я должен тебе сообщить? - Андрей удивлённо смотрел на отца.

- Ну, о жизни своей... о друзьях,- Зыков предпочёл не спрашивать напрямую о подругах.

- Папа, мы же с тобой столько раз уже об этом говорили... И чего тебе мои друзья?

- А то, что они вместе с тобой, или благодаря тебе транжирят не деньги своих родителей, а

твоего отца. Так что я в некотором роде являюсь и их спонсором, и потому имею право спросить!

Андрей скептически усмехнулся - разговор сворачивал в своё обычное тупиковое русло. Стоило ли из-за этого вызывать его.

- Пап, я попью,- Андрей схватил стакан, налил воды и с жадностью залпом выпил.

Хоть Зыков и освободился по амнистии, почти на год раньше срока, он не успел ни спасти жену - она была неизлечимо больна, ни сына - тогда ещё не казалось, что с ним всё так серьёзно. Вот тут-то у него в сорок с небольшим лет и появились первые признаки усталости от жизни. Тогда из прострации его довольно быстро вывел Кудряшов. Он, используя предоставленные Перестройкой возможности, уже легально занимался коммерцией, и ему как воздух был необходим Зыков. Так они вновь на пару стали делать деньги, только вот удовольствия от этого процесса Зыков год от года испытывал всё меньше. А сейчас стало очевидным, что все его достижения - фирма, деньги, загородный дом, "мерседес"...- оказывались ненужными. Пошёл уже четвёртый год как Андрей бросил институт. Зыков, по горло занятый делами фирмы, думал, что сына вылечит время - погуляет год, ну два и возьмётся за ум. Но "академические каникулы" затягивались: сын по прежнему со своими друзьями прогуливал в казино и ресторанах ежемесячно тысячу долларов, выдаваемую ему на "карманные расходы". Зыков пробовал сократить дотации, но привыкший сорить деньгами Андрей стал делать долги. А потом, не имея возможности отдавать, он стал появляться дома избитым, причём избитым со специфической жестокостью. Тюремный опыт сразу подсказал этническую принадлежность кредиторов сына. Зыков не на  шутку испугался и вновь стал давать деньги. Он не знал, как быть, как бороться с этой напастью, так как  Андрей наотрез отказывался менять образ жизни и таким образом ставил крест на своём будущем, делая ненужными и все усилия отца.

Вызвав сына, Зыков сам себе боялся признаться, чего он ожидает от этого разговора: а вдруг девушка говорила правду и этот ребёнок действительно от Андрея... то есть, о Господи яви чудо, его внук (мысль о внучке как-то не приходила в голову). Он не знал, как подступиться к этому щекотливому вопросу. "А что если он её даже не помнит?" Но надо с чего-то начинать.

- Тут ко мне с час назад одна твоя знакомая приходила.

- Какая ещё знакомая?- округлил глаза Андрей, вновь нацеливаясь на графин.

- Ну, такая худенькая, страшненькая,- желая ужалить сына, Зыков сгустил краски.

- Ты за кого меня принимаешь, я дешёвок не подбираю,- Андрей криво усмехнулся и взялся за графин.

От такого ответа у Зыкова даже заныло в груди, и он с решимостью обречённого выложил свой последний аргумент:

- Тем не менее, она утверждает, что беременна от тебя.

Андрей поперхнулся водой и секунд двадцать не мог прокашляться. Он вскочил и, даже не вытерев выступивших от кашля слёз, быстро заговорил:

- Вот уж не ожидал... прямо к тебе... надо же тихоня... Я же ей говорил, что достану деньги!

- Какие деньги?- настороженно, словно боясь спугнуть удачу, спросил Зыков.

- Какие, какие... На аборт, на что же ещё!

- Так она действительно беременна?- с прежней осторожностью выспрашивал Зыков.

- Конечно ... врать-то ей зачем. Глупо всё так вышло.

- И беременна от тебя, ты в этом уверен?

- Извини пап, но в том то всё и дело... тут уж никаких вариантов. И как меня на неё потянуло, ума не приложу. Теперь вот и у тебя лишние хлопоты. Я её предупреждал, что всё сам сделаю, подождать только просил. А она вот... Прямо к тебе...

От нервозности Зыкова не осталось и следа.

- Сядь,- приказал он сыну и тот, сразу почувствовав железную волю отца, повиновался.-

Расскажи мне всё об этой девушке.

- А что тут рассказывать? Денег ей надо на аборт и всё... Пап... ты дай мне, а то у меня уже

почти не осталось. В счёт будущего месяца, а... Клянусь, я их ей отдам.

- Заткнись!- почти закричал Зыков.- Я тебе такой аборт устрою! ...- Андрей затих, не пони- мая причины бешенства отца - не мог же он так разъяриться из-за нескольких сотен баксов.- Как её зовут и как вы познакомились?

- Наташа. А она разве не сказала тебе?

- Понятно. Давай дальше, не отвлекайся.

- Мы в институте вместе учились.

- Так, вы уже действительно давно знакомы. Почему же тогда она утверждает, что всего раз это самое... с тобой была, и вообще, что до тебя ни с кем? Ей же, наверное, как тебе, где-то 24-е?

- Пап, ты не понял. Она же, Наташка-то, не из этих, ну не из публичных... потому и залетела сразу. Сам посуди, разве проститутка или даже блядь дешёвая так влетит? Они знаешь как предохраняются, с ними можно иметь дело,- сын с некоторой опаской, но в то же время и с превос- ходством объяснял специфические премудрости несмышлёному в данных вопросах отцу.

- Она институт-то кончила, или тоже бросила?

- Почему бросила, нет... Просто отец у неё умер, когда она ещё на втором курсе была, с тех пор у неё с деньгами напряжёнка. Она сначала академ брала, потом на вечернее перешла. Днём работает в детсаде, вечером учится... на последнем курсе кажется.

- Понятно. Теперь выкладывай, как она в вашу компанию попала спаянную и споенную,- Зыков решил всё выяснить до мелочей, дабы не было никаких сомнений касательно принадлежности ребёнка.

- Да никогда она с нами не водилась, смеёшься что-ли. Я её совершенно случайно тогда встретил. Иду, а она навстречу. Здравствуй, здравствуй, как дела... Совсем дошла, смотреть страшно, хуже чем сейчас, кожа да кости. Про себя рассказала, без работы долго куковала, только устроилась, и видно, что голодная. Ну, я и решил угостить её. Она ведь сколько раз помогала мне тогда, я ведь, наверное, после первого же семестра вылетел, если бы не она. В общем,  в ресторан её пригласил, заказал... Она стеснялась сначала, а потом как налегла. Ну, а я  выпил... Она тоже развеселилась, говорит, на неделю наелась и тоже выпила немного, я её уговорил. Не надо было, конечно... Провожать её пошёл. В общем, там, где она работает,  в детском саду, она и ночует там же ... поздно уже было ... и мне вино в голову ударило, и её с непривычки развезло.

"Какая мерзость... пьяные в детсаду", - возмутился про себя Зыков, но тут же сообразил, что если бы не эта "мерзость" сейчас он по прежнему не видел бы ни малейшего света "в конце тоннеля".

- Пап, помоги ей, ты же можешь. Через дядю Володю. Хорошая ведь девка, хоть и уродина..

6

Зыков уже не слушал сына. Он прикидывал, высчитывал, строил планы. Всё обдумав, он тут же приступил к действиям:

- Вот что сынок, придётся тебе жениться.

Андрей сначала не поверил, что отец говорит серьёзно. Рассмеявшись, он поддержал "шутку":

- Прямо сейчас? – но, посмотрев ему в глаза, понял, что тот не шутит. - Ты что пап, в своём уме... зачем она мне?! ... Ты же видел её, на неё смотреть-то страшно!...

- Ну всё, кончай базар,- перебил Зыков,- Не такая уж она и страшная. А ты учитываешь, что она уже давно не живёт по-человечески. Тебя бы вот так, чтобы днём работал, а вечером на лекциях, да ещё не евши. Смог бы? Ты же за всю жизнь свою ещё ни дня не работал. А учился как? День в институте, неделю пьяный... А если её подкормить, выспаться дать вволю, массаж, бассейн,  одеть, обуть? Барыней поживёт, расцветёт, не узнать будет.

Андрей оказался совсем не готов к такому повороту в своей судьбе. Понятие "ребёнок" ассоциировалось у него всего лишь с чем-то хлопотным и нежелательным. В то же время у его отца понятие "внук" становилось основой всего его настоящего и будущего.

- А сейчас срочно едем к ней,- Зыков бросил взгляд на часы и решил, не мешкая приступить к первому этапу созревшего в его голове плана.

- К кому, к Наташке... зачем?!

- Как зачем... Ну, во-первых, я тут с ней не очень ласково обошёлся... В общем, извиниться  надо и её забрать.- Зыков вспомнил, в каком состоянии девушка покидала его кабинет, и вдруг испугался - самые страшные предположения полезли ему в голову, и он заторопился.

- Куда забрать,- по-прежнему не поспевал за мыслями отца Андрей.

- К нам, в загородный дом,- машинально ответил Зыков, спешно натягивая плащ.

- И что она там будет... жить что ли?

Тут уж Зыков не выдержал:

- Если тебе плевать, будет у тебя сын или нет, то там она будет вынашивать моего внука!

Провидение благоволило Зыкову. Когда он отпер дверь, в коридоре как раз появился вернувшийся из банка Кузькин, а это означало, что в их распоряжение поступала его машина. В кон- торе уже и кроме Кузькина толкался народ. Два снабженца поочерёдно сновали из своей комнаты к Вале, сверяя накладные, и тут же звонили на завод кладовщику, проделывая ту же операцию и с ним. В другой ситуации Зыков сразу бы насторожился: что такое, опять пару тонн потеряли? Но сейчас ему было не до того. Даже убитый вид Кузькина, явившегося из банка без денег, не произвёл на него впечатления. Увидев шефа, один из снабженцев подошёл к нему с какими-то бумагами, но тот отмахнулся:

- Некогда мне сейчас... Владимирыч,- обратился он к понурому Кузькину, ожидавшему разгона,- заводи машину, сейчас отвезёшь нас в одно место.

- Куда?- озадаченно спросил Кузькин, чутьём осознавая, что сегодня его ругать скорее всего не будут.

- А вот он покажет,- кивнул Зыков на Андрея.

То, что шеф уезжает улаживать какие-то дела сына, у сотрудников вызвало подъём - это означало, что до конца рабочего дня можно доработать без нервотрёпки, "посачковать", заняться своими делами, да и уйти домой пораньше. Руководство фирмы провожали, тем не менее, изображая максимум озабоченности и занятости - то был битый народ, служащие, имеющие за плечами десятилетия пребывания в различного рода советских учреждениях.

Несмотря на пасмурную погоду и собирающийся вот- вот начаться дождь, детский сад  сверкал, будто под солнечными лучами - видимо совсем недавно, этим летом, здесь произвели капитальный ремонт. Зыков заметно нервничал - не дай бог её здесь не окажется. Пока ехали, Кузькин деликатно не нарушал общего молчания, хоть его, конечно, и подмывало спросить... В детсаду было время обеда - все дети и большая часть персонала находились в столовой.

- Мне необходимо видеть вашу заведующую, - солидный вид Зыкова произвёл впечатление на какую-то старушку, видимо техничку, встретившуюся им в дверях, потому как та без дополнительных вопросов по утиному переваливаясь поспешила на поиски. Вскоре появилась разползшаяся женщина лет сорока пяти с ярко выраженным "руководящим" типом лица.

- Чем могу быть полезна?- она изучающе вглядывалась в Зыкова, пытаясь угадать, что он за птица, и как с ним себя держать.

- У вас работает Наташа... Как её фамилия?- спросил Зыков у стоящего за спиной сына.

- Корнеева.

- Да, Наташа Корнеева?

- Работает. Она уборщица. А что? - заведующая стала проявлять некоторую нервозность.

- Она сейчас здесь? - внешне спокойно, но с участившимся сердцебиением спросил Зыков.

- Да, она убирает второй этаж.

У Зыкова отлегло от сердца, но радоваться было ещё рано.

- Мы хотели бы её видеть.

- Пойдёмте, я вас провожу,- заведующая успокоилась, видимо решив, что от этих посетителей опасность ни ей, ни вверенному ей заведению исходить не может.

Когда поднялись на второй этаж, она позвала:

- Корнеева тут к тебе пришли,- и тут же обратилась к Зыкову,- Только вы не надолго, ей надо успеть сделать влажную уборку пока дети обедают,- при этом она и не собиралась оставлять посетителей наедине с уборщицей.

Как ни невзрачно выглядела Наташа в кабинете Зыкова, но здесь, без кофточки и юбки, в старом трико, в косынке повязанной по-деревенски, с грязной тряпкой в руках... Зыков с трудом узнал её, хоть и видел всего пару часов назад. Теперь он уже замечал то, на что не обращал внимания в кабинете, ибо смотрел взглядом не постороннего человека. Измученный вид с трудом разогнувшейся девушки вызвал у Зыкова беспокойство: "Ей же нельзя сейчас так работать, ведь это   вредно для НЕГО".

- Как вам не стыдно?! ... Вы за это понесёте ответственность!!- Зыков орал на опешившую от неожиданности заведующую так, как никогда  не орал на своих подчинённых.- Беременная женщина у вас тут пол моет, тяжести таскает ... я так этого не оставлю!

Ярость, с которой Зыков накинулся на заведующую, заставила буквально остолбенеть и  Андрея и Наташу. А заведующая, оказавшись в роли распекаемой начальством мелкой чиновницы, стала привычно оправдываться, совсем забыв, кем она в этих стенах является:

- Как... как беременная... я ничего не знала... она у нас недавно работает...

- Наташа, бросьте эту тряпку, пойдёмте отсюда! Вы больше здесь работать не будете!- Зыков говорил властно, но в глубине души очень боялся, что девушка, помня обиду, его не послушается и, что называется, пошлёт куда подальше. Но она сразу подчинилась эмоциональному приказу, оставила тряпку и робко попросила:

- Я только переоденусь.

- Да конечно. Мы внизу ждём, у машины, - Зыков, обдав напоследок негодующим взглядом совсем растерявшуюся заведующую, пошёл вниз, за ним  оглядываясь, будто боясь преследования шёл Андрей.

Наташа вышла отягощённая чемоданом и туго набитой сумкой. Зыков, увидев как она тростинкой сгибается под тяжестью и, беспокоясь о НЁМ, поспешил навстречу:

- Давайте вещи, я вам помогу.

- Да нет что вы, мне не тяжело,- засмущалась польщённая Наташа.

- Давайте, давайте, вам сейчас нельзя таскать тяжести... Наташа, подождите, мне надо вам кое-что сказать,- Зыков решил воспользоваться моментом, пока они стояли во дворе детсада и их не могли услышать ни Андрей, ни Кузькин, находящиеся в машине. - Я должен перед вами извиниться за то, что случилось сегодня... Я был совсем не готов к этому... В общем, простите пожалуйста, что я не поверил вам... и за деньги эти...

Наташа слушала, потупив взор. Она всё ещё не могла поверить в реальность происходящего, но ответить попыталась дипломатично:

- Вам не за что извиняться Николай Семёнович. Я сама во многом виновата, что не сумела вам ... я ... я... - договорить она не смогла из-за нахлынувших вдруг слёз.

- Ладно, всё, слава богу, позади,- пришёл ей на помощь Зыков,- вы правильно поступили, только надо бы ещё раньше прийти. Вам же нельзя сейчас так работать, ему же это вредно.

Наташа, справившись с чувствами, бросила быстрый вопросительный взгляд на Зыкова. В нём уже читалось не столько робости, сколько желания узнать истинную причину столь кардинального изменения его отношения к ней. Но одно она уже своим женским чутьём распознала безошибочно - отец Андрея хочет этого ребёнка. Однако скоротечность произошедшего немного пугала, что и вызвало следующий вопрос, который Наташа задала, оказавшись на заднем сиденье "форда" рядом с угрюмым Андреем:

- А куда мы сейчас едем?

- К нам в загородный дом,- с готовностью отвечал Зыков.- Это по Минскому шоссе, недалеко от окружной. Хорошее место. Дом двухэтажный, кирпичный, в охраняемом дачном посёлке.  Там всё есть, телефон, удобства. Места много, любую комнату, какая понравится, себе выберешь,- впервые хоть и не напрямую Зыков назвал Наташу на ты.- Назавтра надо будет вызвать врача, провести детальное обследование,- Зыков просто не мог сейчас не говорить о том, что его больше все-

го беспокоило.

Наташа в ответ промолчала, но вскоре не преминула выразить и свои интересы:

- Меня же теперь из сада уволят... А как же с учёбой, я ведь на вечернем ...

"Вот дурёха, у неё дитё зреет, а она чёрти о чём", - недоумевал про себя Зыков, но увидев в зеркале озабоченное лицо Наташи отдал должное её деловитости, чем никогда не мог похвастать его сын.

- Об этом не беспокойся, я тебя к нам в фирму устрою, а потом декретный отпуск оформим.

Кузькин, не отрывая глаз от дороги, удивлённо покосился на шефа: таких "фортелей" тот никогда себе не позволял, даже если просили очень нужные люди, не брал в штат "мёртвых душ".

- Да и вообще ты об институте пока не думай, успеешь. Какой у тебя срок?- как бы между делом вновь свернул на "свою" колею Зыков.

- Четвёртый месяц,- Наташа ответила чуть слышно, явно застеснявшись Кузькина, единственного для неё сейчас постороннего человека в этой машине.

Удастся ли заставить Андрея жениться, как к этому относится Наташа, да и вообще, как она себя поведёт дальше, а может быть с её помощью можно не только внуком обзавестись, но и Андрея из трясины вытащить? Всё это сейчас для Зыкова были вопросы второго плана. На ближайшие пять-шесть месяцев у него появилась генеральная цель - сделать всё возможное для благополучного появления на свет потомка. И прямо с машины, благо мобильник под рукой, он начал действовать в этом направлении. Уже более тридцати лет большинство его проблем  и создавал и решал Кудряшов и сейчас он первым делом позвонил ему:

- Привет Володя, это я... Не злись, она не по своей инициативе тебя за нос водила, это я ей приказал... Извини, больше не буду ... Не беспокойся, я всё сделаю, и в банк сам съезжу... За счёт экспортных поставок продержимся, завтра очередную партию отправляю... А что мой голос? ... Серьёзно, помолодел говоришь? ... Да ничего особенного, потом всё объясню... Слушай, давай о делах попозже. У меня к тебе просьба. Ты мне завтра врача-гинеколога, хорошего можешь устроить? ... За любые деньги, но чтобы ко мне на фазенду прибыл со всем оборудованием, надо полное обследование провести ... Не спрашивай ни о чём, потом всё объясню...

Кузькин внимательно и осторожно вёл "форд" по мокрому от моросящего дождя Минскому шоссе. Изредка, тщательно скрывая ненависть, он поглядывал на излучающее энергию и целеустремлённость лицо шефа. У Зыкова совсем не болела голова, и как минимум в ближайшие двадцать лет он умирать не собирался.

ОВСЯННИКОВ И МАША

В понедельник к началу смены Овсянников чуть опоздал. Впрочем, мастер его участка уже не ругал рабочих за небольшие, минут на десять-пятнадцать, задержки. Стояла весна 1997 года и некогда славный, орденоносный московский телевизионный завод "дышал на ладан". Постоянные перебои с комплектующими, внутренние неурядицы... в общем, в последнее время работали по полторы недели в месяц, летом завод вообще стоял, зарплату выдавали с двух-трёхмесячной задержкой...

- Привет Сергей, как наши дела,- поздоровался с мастером Овсянников.

- Как сажа... Сегодня и завтра выходим, потом опять гуляем, кинескопов нет,- пессимистично отозвался мастер.- С тобой сегодня на монтаже Маша работать будет.

- Лады,- на длинном лице Овсянникова обозначилось удовлетворение.

Он любил, когда с ним в паре работала Маша, молодая монтажница, виртуозно владевшая паяльником. Имея среднетехническое образование, она могла бы работать и регулировщицей... Но на ремонт и регулировку предпочитали ставить мужиков, причём мужиков постарше, таких как Овсянников, обладающих большим опытом работы.

Маша уже сидела на своём рабочем месте, расположенном за ремонтной установкой Овсянникова. Едва поздоровались, как регулировщики, работающие на окончательной "доводке" телевизоров понесли ему неисправные модули. Взамен Овсянников вручал им исправные из своего запаса. Бракованные он должен был как можно скорее отремонтировать и вновь выдать вместо следующих неисправных. Главная задача, ни в коем случае не заставлять ждать регулировщиков, не задерживать конвейер. Но бракованных модулей несли много, и если бы Овсянников найдя неисправную деталь, сам бы её выпаивал и впаивал новую... Это долгая канитель, особенно если менять приходилось, например, микросхему без колодки, или трансформатор. Потому в паре с "маэстро" всегда работала монтажница, выполнявшая "чёрную" работу.

В работе у Овсянникова напряжёнными обычно были первые полтора-два часа, пока он восстанавливал запас отремонтированных блоков. Двадцатилетний опыт работы позволял ему легко "читать" схемы, а иной раз с одного взгляда не прибегая к помощи спецустановки, осциллографа и тестера определять причину "недуга". Он передавал неисправный модуль через плечо и говорил, что и где надо заменить, а сам брался за следующий. Скорость, с какой Овсянников вычислял неисправности, приводила к тому, что он буквально "заваливал" своих напарниц. Потому он не любил, когда с ним работали монтажницы его возраста или вообще пожилые. Те паяли хоть и качественно, но не спеша, любили поговорить за жизнь... С Машей они работали, чуть ли не в автоматическом режиме. А это означало, что сейчас Овсянников уже через час создаст такой запас, что можно со спокойной совестью "перевести дух", а то и вообще отлучиться с рабочего места. А отлучиться ему необходимо. Ведь рабочих дней всего ничего, сегодня завтра, потом опять простой. За эти два дня ему надо успеть то, что раньше успевал за неделю. А за неделю Овсянников выносил с завода деталей и блоков на сумму равную его месячному заработку.

- Ну что Маш, ударно поработаем, потом отдыхаем?

- Конечно Коль, как всегда,- с улыбкой ответила Маша, невысокая, угловатая девушка, с грустными, добрыми глазами. Житейская смекалка, рассудительность удивительным образом сочетались в ней с доброжелательностью. Такое сочетание Овсянников объяснял родословной: её рано умерший отец был главным конструктором завода, мать тоже когда-то работала на заводе... монтажницей. Овсянников, искренне жалея Машу, мысленно сетовал, что природа не очень удачно распределила качества присущие нациям, к которым принадлежали её родители. Он считал, что Маше, куда бы легче жила, если бы в её характере было побольше этакого практичного, еврейского, а вот во внешности... Ей бы, в лице, в фигуре хоть немного русских черт. А так... ущербная внешность самого старого на планете народа не способствовала возникновению к ней интереса у парней. Бедная Маша, уже двадцать два, а никто даже не смотрит в её сторону. Вон подруга её Галя, на два года моложе, а уже невеста, скоро свадьба...

Галя, монтажница соседнего участка, появилась где-то через полчаса, в самый разгар работы. Когда она шла по участку, мужики, всё равно в каком возрасте, и чем бы не занимались, как по команде поворачивали в её сторону головы и провожали глазами. Вроде бы скромная, даже застенчивая Галя прекрасно осознавала свою "силу" и одевалась так, чтобы ещё её увеличить. По цеху она перемещалась без рабочего халата... Вельветовые брюки и тесная кофточка особенно выигрышно облегали её не очень объёмные, но красиво "вылепленные" грудь, бёдра, животик, к тому же будучи среднего роста она имела довольно длинные, красивой формы ноги. Увы, у Маши все эти достоинства оценивались с приставкой "не", и она это осознавала, конечно, завидовала, но зла подруге не желала.

- Маш, а Маш?- акая на распев, Галя подсела к Маше и беспокойно затараторила,- Слышала, наш участок сокращать будут наполовину...? Боюсь и меня... прям не знаю...

- Да не переживай ты. Ты молодая, тебя вряд ли сократят, со стариков начнут,- утешила Маша, выковыривая с помощью паяльника и пинцета неисправный транзистор из платы.

- А я вот слышала, у кого специального образования нет, тех тоже погонят. Тебе хорошо у тебя техникум и в институте вечернем учишься, а я?...

- А ты замуж выходишь... так что пусть муж тебя кормит, - Маша взялась за очередной модуль.

Упоминание о предстоящем замужестве сразу улучшило настроение Гали, её озабоченную мину тут же сменила счастливая улыбка.

- Ой, Маш... я же с тобой посоветоваться хотела. Мы вчера с Сашей насчёт свадебного путешествия думали, куда поехать. За границу хотим. Родители сложиться обещали и куда-нибудь тур купить. Как думаешь, куда лучше поехать?

- Куда вас несёт? Вы лучше эти деньги на доллары поменяйте и начинайте на отдельную квартиру копить. Жить надо одним,- посоветовала Маша, не отрываясь от работы.

- Верно...- словно сделав открытие, негромко произнесла Галя.- У моих две комнаты всего, а его родители, вообще в коммуналке живут... Ох и умная ты Машка... Ладно, побежала я.

"Кому ум, кому счастье",- подумал про себя Овсянников, провожая глазами соблазнительно виляющую вельветовым задом Галю. Он бросил через плечо  взгляд на Машу. Та была вся погружена в работу...

Но вот, наконец, поток неисправных модулей заметно уменьшился. Маша, сделав последний, подала его Овсянникову, посмотрела как он, вставив его в установку, проверил исправность...

- Ну что Коль, всё пока?

- Да Машунь... можно передохнуть.

На заводе все рабочие общались друг с другом на ты и по именам, независимо от возраста. И в том, что молодая девушка так запросто обращается к сорокадвухлетнему семейному мужику, не было ничего необычного. Так же все общались и с низшим "командным составом" мастерами и бригадирами. Другое дело средний и высший "комсостав". Начальникам цехов и их замам никто из рабочих, даже убелённых сединами не смел тыкать. Начальница цеха Завьялова Наталья Петровна в молодости работала чертёжницей в КБ у отца Маши и потому отчески её опекала. На это и рассчитывал сейчас Овсянников, надеясь "из первых рук" узнать, что же всё-таки ожидает цех и завод в ближайшем будущем.

- Слышь, Машунь! Сходи к Завьяловой, расспроси поточнее, что там с этим сокращением, а то болтают каждый раз по-разному, нервируют только,- обратился он к напарнице.

- Не хочется что-то. Ей сейчас не до меня, наверное,- не пошла навстречу Маша.

- Сходи, сходи... пока брака нет. Кому же, как не тебе, ты же вхожа к ней. Курить всё равно пойдёшь? Ну, так и зайди... мимо кабинета пойдёшь ведь.

На заводе курили абсолютное большинство женщин и девушек в возрасте до сорока лет. Среди мужчин, как ни странно было куда больше некурящих. Потому из цеховых курилок почти всегда слышался женский гомон. Те разговоры по стилистике мало отличались от мужских. Маша являлась, пожалуй, одной из немногих курильщиц, кто обходился в своей речи без мата.

Брака больше не несли, и Овсянников решил этим воспользоваться, для "проворачивания" своих "дел". Сложив отремонтированные модули в ящик, откуда их должны были забирать регулировщики, он, убедившись, что мастера нигде поблизости нет, пошёл в соседний цех… У соседей работа тоже шла ни шатко, ни валко. Овсянников прошёл в каптёрку к комплектовщику.

- Привет... Как тут у вас?- обратился он к толстому коротышку лет тридцати пяти.

- Так же как и у вас,- без энтузиазма ответил комплектовщик.- Микросхемы "Теслы" на модуль цветности будешь брать?- коротышка сразу же и сделал предложение.

- Сколько?

- Сотню по тысяче.

- Давай... Блоки СКД, СКМ есть?

- Не... Завтра подойди, должен получить... Эээ ... ты деньги-то давай...

- Извини... память девичья,- со смехом рассчитался Овсянников.

Начало положено. Теперь надо трясти других "поставщиков". Когда Овсянников вернулся на своё рабочее место, его уже дожидались пара бракованных модулей и Маша.

- Ну что Машунь, с Завьяловой поговорила?- спросил Овсянников, в тоже время, незаметно перекладывая из-под полы халата коробки с микросхемами в ящик своего стола.

- Поговорила,- ответила чем-то явно расстроенная Маша.

- Ну и что она?

- Она... Она тоже как пыльным мешком из-за угла трахнутая сидит... ничего толком... Говорит, наш завод вроде какоё-то белорус со всеми потрохами покупает... контрольный пакет акций у него будет. То ли смеётся, то ли плачет, не поймёшь. Говорит, нас всех взашей, а сюда своих с "Горизонта" наберёт. Расстроенная такая сидит, в кабинете валерьянкой пахнет.

- Час от часу не легче,- покачал головой Овсянников, берясь за неисправный модуль.- Паникует Петровна. Чтобы нас на улицу, а сюда с "Горизонта". С Минска, что ли их привезут? Бред. Это им, начальникам боязно, на их места новые хозяева, скорее всего, действительно свою команду поставят,- вслух рассуждал Овсянников.- Вот этот диод замени,- он передал Маше модуль.

То, что Завьялова держится на своём месте с трудом, не являлось ни для кого секретом. Во-первых, ей уже перевалило за пятьдесят, во-вторых, неплохо разбираясь в общей организации производства телевизоров, она как следствие "заушной" учёбы имела весьма смутные познания в радиотехнике, но главное, совсем не хотела "держать нос по ветру". Она демонстративно не снимала в своём кабинете портрет Ленина, в то время как все прочие заводские начальники проявляли вполне понятную "гибкость": кто срочно вывесил Ельцина, кто Зворыкина. Но Наталья Петровна Ельцина откровенно ненавидела, а изобретатель советской власти значил для неё куда больше, чем изобретатель телевизора, к тому же колчаковский офицер, белоэмигрант.

- Какой бред? Начнут с начальников и до нас доберутся. Вон, говорят, на АЗЛК директор армянин целыми цехами увольнял, а на их место из Еревана привозил,- возразила Маша.

Овсянникову, однако, было некогда переживать о будущем – его буквально держали за горло проблемы сегодняшнего дня. Самым крупный "поставщик", комплектовщица Зинка, его возраста, белокурая, квадратная без изгибов, продала большую коробку умножителей напряжения – самого ходового товара на радиорынках и в телеателье. У неё же Овсянников разжился позарез нужными ему блоками СКД, СКМ.

К Маше тем временем всё чаще подходили женщины. Они о чём-то с ней заговаривали, советовались, делились новостями. Даже старые работницы уважали Машу, прислушивались к ней. Но Овсянников не сомневался – Маша послала бы... променяла всех этих баб, на одного единственного, которого у неё никогда не было, и которого, возможно, и не будет. Её еврейский ум это понимал, её русская душа страдала, но не могла ожесточиться. Овсянников так часто работал с ней в паре, что прекрасно осознавал, что её гнетёт.

Но предаваться сочувствию было некогда. Комплектовщик с их участка Ваня Кравцов был не лучшим "поставщиком". Как всегда его пришлось уламывать – он боялся мастера. Лишь хруст денег в руках Овсянникова добавил ему храбрости. От Кравцова Овсянников унёс под халатом два блока питания и три модуля радиоканала. Маша, до того молча наблюдавшая за "параллельной" работой напарника, укоризненно заметила:

- Попадёшься ты когда-нибудь Коль.

- Когда Машенька... Попадаться уже некогда, завод вот-вот совсем встанет. Тут наоборот спешить надо. Ведь всё равно всё растащат,- резонно обосновал свои поступки Овсянников.

На обед Овсянников пошёл чуть раньше установленного распорядком времени – надо скорее поесть и успеть до окончания перерыва сделать "дело" на центральном заводском складе. К четырёхэтажному кирпичному зданию склада подходила железнодорожная ветка. По ней доставляли комплектующие с заводов-смежников, тут же грузили и отправляли готовые телевизоры. Когда-то завод изготовлял их почти полмиллиона штук в год... сейчас едва тридцать тысяч.

Визиты к пугливым "поставщикам" Овсянников всегда оставлял на последок. Так и в этот день, предпоследним был Ваня, последней... Кладовщица буквально сжалась, увидев Овсянникова. Это было её обычное состояние в первые минуты его визитов. Она ужасно нервничала... но всегда продавала самые дефицитные детали, которые каким-то замысловатым образом списывала по своей документации. И сейчас, помандражировав как обычно, она предложила импортные микропроцессоры на приёмные блоки дистанционного управления. Немного поторговавшись, Овсянников взял их, а потом ещё и упаковку "чайников", больших силовых транзисторов, применяемых в блоках питания и строчной развёртки.

После обеда работа почти встала. Рабочие шастали из цеха в цех, обсуждали быстро распространившуюся новость – завод покупает какой-то шустрый белорус. Мастера куда-то пропал, он делал свои "дела", и на участке царила анархия. Лишь Овсянников не слонялся и не занимался пустой болтовнёй. Он разбирал свою "добычу". Её оказалось так много, что вынести за раз было невозможно и часть приходилось отложить на завтра. Тут его "спугнул" регулировщик Евсеев.

- Коль, продай "чайников". А то я телеремонтом в своём подъезде занялся.

- Откуда они у меня?- недовольно отреагировал, опасливо озираясь, Овсянников.

- Да брось... я же знаю, что у тебя всё есть... продай.

- Сейчас нет... в другой раз, завтра... я тебе отложу,- отбрил просителя Овсянников. Ему не хотелось лезть за транзисторами, засветить для посторонних глаз свой товар. Хоть о его деятельности и так многие знали, но о масштабах торговли вряд ли догадывались. А, тут наверняка, увидев такую прорву деталей, раззвонит...

Мастер появился где-то часа через полтора после обеда.

- Всё на сегодня кончаем... по домам. Завтра приходим на час позже...- он обречённо махнул рукой.

Все стали уныло собираться, продолжая свой нескончаемый разговор-причитания о проклятых  дерьмократах разваливших страну, о заводских начальниках, разворовавших и пустивших под откос завод...

Овсянников дождался пока все уйдут, и тоже стал одеваться. Для него это была крайне ответственная процедура – расположить под одеждой выносимый "товар" так, чтобы ничего не выпирало, не лезло, не мешало движению, походке, чтобы не вызвав подозрений контроллёров проследовать проходную. Впрочем, на проходной тоже давно уже не "рвали службу". Бабульки-вахтёрши так же  озлоблены на начальство, и потому, если видели, что следующий через турникет работяга сам показывает пустую сумку, не обращали особого внимания на некоторые "диспропорции" в его фигуре. В общем, пронести незначительное количество деталей можно было спокойно... Но сегодня Овсянникову надо вынести много, очень много.

С микросхемами и транзисторами было более или менее просто – Овсянников насыпал их в карманы брюк, пальто, под рубашку вокруг талии. С целыми блоками сложнее. Один он взял под мышку, другой под другую, и его руки растопырились, как у "качка". Перед этим он привязал гроздья умножителей прямо к ноге ниже колена под брюками. Пальто одеть оказалось нелегко. Когда одел, подошёл к зеркалу. Из зеркала смотрел монструазный тип со слоновьими ногами и глыбообразным туловищем. Он казался ещё безобразнее на контрасте с худым, длинным лицом. Что-то выложить, оставить? Но он и так  оставил немало. А если завтра ещё что-то "обломиться" и тогда уж точно всего не вынести. Придётся оставить в шкафу на полторы недели, и никто не поручится за сохранность...

Маша сбегала к Гале, поболтала там с женщинами. Вернувшись, обнаружила, что на их участке уже никого нет, только возле зеркала топтался какой-то неестественно толстый мужик, у которого, казалось, вот-вот лопнет пальто.

- Ба... Коль, это ты, что ли!?- изумлённо спросила Маша.

- А... Машунь... да вот. Как думаешь, на проходной меня такого не повяжут?

- Да ты что... с ума сошёл?!

- Как рыцарь в панцире себя чувствую, ни согнуться, ни наклониться. Слушай Машунь, помоги... Пойди вперёд, отвлеки контролёршу, ты ведь их там всех знаешь. А я проскочу за тобой.

- Даже не знаю Коль... давай попробуем...

Маша пошла вперёд, Овсянников, походкой Буратино, следом.

- Маш, не торопись, помедленнее,- Овсянников не успевал за напарницей.

Маша оглянулась и, не удержавшись, прыснула со смеху:

- Ой Коль, не могу... Ты идёшь, словно в штаны наложил.

Овсянникову было не до смеха. Детали под одеждой, вроде бы не особенно беспокоившие его, когда он стоял, при движении вдруг стали проявлять норов. Особенно досаждали концы оловянной пайки на платах блоков, которые он нёс под мышками. Они буквально обдирали бока. Овсянников терпел, так как они уже вышли из производственного корпуса и шли по двору мимо компрессорной станции, за которой располагалась проходная.

- Подожди Маш... чёрт... впиваются падлы,- к блокам добавились "чайники", которых он почти сотню штук насыпал под рубашку, и они вонзали в него свои острые концы.

На проходной Маша направилась к кабинке, где дежурила старая знакомая её матери и завела с ней оживлённый разговор. Овсянников, силясь казаться непринуждённым, сунулся вслед и тут... Узкий продолговатый предмет, это могла быть только микросхема, вывалившаяся из коробки, стал падать из под рубашки в брюки, проваливаясь всё ниже... Овсянников похолодел. Если сейчас она вывалится прямо на пол!?... Потом его отведут к начальнику караула, расстегнут пальто... Всё это промелькнуло в его сознании в долю секунды, потому что в следующий момент щиколотку ожгла боль – микросхема застряла в носке, впившись контактами в кожу. Превозмогая желание вскрикнуть и скривить лицо, Овсянников из-за спины Маши, подал в окошко контролёрше свой пропуск, прошёл турникет и, что было мочи, заковылял к выходу...

Не доходя до метро, в сквере, Овсянников буквально рухнул на скамейку и, уже не сдерживая гримас и стонов, стал избавляться в первую очередь от наиболее чувствительных "пиявок". "Добыча" едва уместилась в его большой сумке, которую он на проходной всегда проносил в раскрытом виде, демонстрируя, что там пусто. Тут к нему подошла Маша.

- Ну, что живой?

- Да вроде. Изодрался весь, живого места нет. Спасибо Машунь, выручила. Хочешь, возьми чего-нибудь. Вот умножители, возьми пяток, в любом телеателье у тебя их с руками оторвут по пять тысяч за штуку... "чайников" вот десяток, по три тысячи каждый идёт.

- И на сколько здесь у тебя?- Маша кивнула на сумку.

- Если брать чистый доход за вычетом того, что я заплатил, что-то около восьмисот тысяч...

Месяц за это вкалываем, а тут за день... Семью Машунь кормить, одевать надо... сама понимаешь.

Ну, что возьмёшь?

- Не Коль... не сумею я...  продавать... ходить куда-то... не могу. И взять совестно... Извини.

- Ну вот... совестно ей. Начальство завод себе целый приватизировало по дешёвке. Хапнули, а сейчас его толкают на сторону. Им нас накалывать не совестно, а нам у них воровать совестно. Они и при коммуняках у корыта были и сейчас при деньгах, а мы значит нищие, но честные. Они же нас всю жизнь обворовывали, недоплачивали нам, пойми Машунь. Мне, отцу твоему недоплачивали. Отец твой, сколько телевизоров наконструировал, а потом по цехам бегал улучшал, да доводил, дни напролёт тут просиживал, я же помню? Вот здоровье-то и надорвал. Сколько ему было, когда умер... пятьдесят три? Он до пенсии даже не дотянул, на этих гадов вкалывая, а ты говоришь совестно. Они за эти деньги, что ему, мне недоплачивали, в большую политику поигрывали, Фиделя, всяких там Душ Сантошей содержали, а сейчас заводы себе поприватизировали и опять мы в дураках... Нее Машунь, я своё беру. Я у этого государство только ПТУ, ремеслуху поганую имел, а их детишки за мой счёт МГУ и МГИМО бесплатно позаканчивали, чтобы лёгкий хлеб иметь, политической трепологией заниматься. Нее, меня совесть не мучает. И тебя не должна, эти суки и тебе за отца твоего должны... На возьми,- Овсянников протягивал связку умножителей и горсть транзисторов,- Здесь больше чем на полста тысяч.

- Нет Коль... я не могу... я всё понимаю... но не могу, - Маша повернулась и чуть не бегом пошла к станции метро.

- Эээх, а ещё папа еврей...- с сожалением смотрел вслед Овсянников.

НЕМЕЦКИЙ СОЛДАТ

Солнечным июньским днём двухтысячного года молодцеватый старик, в котором сразу угадывался бывший офицер, провожал в Шереметьевском аэропорту свою дочь, зятя и внука. Они летели по турпутёвке на Кипр. Старик проследил из галереи за благополучным взлётом самолёта и уже собирался покидать аэропорт...

- Товарищ майор?!

Старик не отреагировал на этот обращённый к нему возглас. Ведь прошло уже пятнадцать лет, как он уволился в запас, к тому же уволился не майором, а подполковником. Но рослый худощавый, начавший седеть мужчина средних лет подошёл к нему вплотную, он приветливо улыбался. Старик с полминуты вглядывался в него, прежде чем они обнялись...

В ту декабрьскую ночь 1974 года выпал обильный снег. Всегда чутко спавшую жену майора Шутова разбудил какой-то неясный шум за окном. Прислушавшись, она так и не поняла, что это может быть. Муж, вернувшийся со службы, поздно спал крепко. Часы показывали половину седьмого... шум за окном не прекращался...

- Коль... Коля,- она потрясла мужа за плечо.

- Что такое,- почти сразу сбросил с себя оцепенение сна Шутов.

- Коль... у нас под окном кто-то возится... шум какой-то,- тревожно проговорила жена.

- Что... кто возится? Времени сколько?... Фу ты... рано же ещё..

- Под окном кто-то у нас... минут пять уже...

Шутов уловил тревогу в голосе жены и усилием воли отогнал последние остатки сна.

- Чёрт... темень же ещё,- он встал, одел галифе, валенки, накинул "танкач"...

Выйдя из дома, майор увидел солдата в бушлате, шапке с опущенными ушами и завязанными под подбородком, в руках у него была деревянная лопата. Он расчищал заваленную ночным снегопадом дорожку от казармы к крыльцу его квартиры.

- Кто такой!?- командирски крикнул Шутов.

Солдат прекратил работу, вытянулся по стройке смирно

- Рядовой Швайгерт, товарищ майор!

- Что здесь делаешь?

- Старшина приказал чистить дорожку от казармы к плацу.

- Ну, а зачем же ты её к ДОСам чистишь.

- Там я уже всё сделал, вот и решил дальше почистить...

Солдат стоял худой, длинный, изморозь от дыхания покрывала его брови и края нелепо завязанной под подбородком ушанки... Шутов догадывался, молодой солдат не захотел возвращаться в казарму до завтрака, где "старики" наверняка заставили бы его делать что-нибудь унизительное... он предпочёл сделать больший объём работы, нежели ему приказали, но не идти в казарму. Это было яснее ясного. Шутова удивило другое – солдат казарменным "пинкам" предпочёл труд, в то время как подавляющее большинство прочих новобранцев работать не любили, более того, некоторые предпочитали побои старослужащих любому труду...

- Всё... здесь работу заканчивай... Иди лучше от продсклада снег отбрось.

- Есть,- солдат чётко, насколько позволял снег, повернулся вместе с лопатой, которую он держал как карабин у ноги, и пошёл, пытаясь "печатать" строевой шаг.

Шутов взглянул на градусник, прикреплённый возле оконной рамы.  Ртутный столбик застыл возле отметки –26...

- Ну, что там было?- встретила его вопросом поднявшаяся с постели жена.

- Солдат это... снег чистил.

- Кто же это догадался его сюда прислать... опять старшина прогибается?

- Да нет, сам. Свою работу сделал и пашет себе дальше.

- Странно... Откуда он такой?- удивлённо спросила жена.

- Да ничего странного, последнего призыва, немец из деревни, из Кемеровской области.

- А, немец, ну тогда всё ясно... Смотри, как бы не заездили его. Он парень видимо безотказный, будет за всех работать.

- Я вот тоже боюсь... Ладно, давай ребят буди, скоро уже школьная машина подъедет,- Шутов взглянул на часы и пошёл к умывальнику бриться. Начинался очередной рабочий день командира отдельного зенитно-ракетного дивизиона майора Шутова...

Всю зиму рядовой Эдуард Швайгерт, что называется "пахал по чёрному", лопатил снег, ломом и киркой колол мёрзлый уголь и возил его на тачке в кочегарку, "драил" полы в казарме, перебирал гнилую картошку в овощехранилище, чистил "авгиевы конюшни" дивизионного подсобного хозяйства... После всего этого обычная боевая подготовка казалась лёгкой, шла в охотку, а политзанятия, так вообще приравнивались к отдыху. Далеко не каждый из "салаг" выдерживал эти первые полгода службы "от звонка, до звонка". Многие всячески пытались "шлангонуть", провалятся как можно дольше в санчасти, или пристроиться на какой-нибудь "не пыльной" должности, если повезёт, секретчиком, например, или каптёром. Швайгерт, тощий, жилистый, в чём душа держится, выдержал, с удивительным постоянством сочетая в себе трудолюбие и какую-то особую, немецкую исполнительность...

2

Дивизиону по договорённости с районной администрацией и рыбнадзором на побережье водохранилища выделили небольшую бухточку, куда специально наряжался солдат, который совместно с местным жителем, ветераном Отечественной войны, неким Самсонычем, занимался ловлей рыбы. Благодаря этому в дивизионе с весны по осень не переводилась свежая рыба. В тот год весной на "рыбалку" командировали старослужащего Петренко...

Шутов приехал на "рыбалку" забрать очередной улов... и обнаружил, что солдата там нет.

- В чём дело Самсоныч... где боец?

Старик-ветеран с улыбкой пожал плечами и пошёл доставать мешок с рыбой погружённый в воду, чтобы улов не протух...

- Да тут дело такое... молодое,- Самсоныч улыбался в свои седые усы.

- Какое ещё молодое... он что сбежал... самоволка!?

Шутов такого не мог ожидать. Ведь командировка на "рыбалку" в дивизионе расценивалась как поощрение. Загорать, купаться, дышать свежим воздухом, наслаждаться природой... Ведь это куда как лучше, чем нудное, размеренное распорядком дня казарменное житиё. Бежать отсюда, когда до дембеля осталось всего ничего... Шутов отказывался это понимать.

- Да ты не кипятись, Владимирыч, солдата твоего вины тут нет. Мушку он проглотил, понимаешь?

- Какую ещё мушку?- Шутов недоумённо воззрился на старого рыбака.

- Да есть тут... Понимаешь, три дня живёт, в первой половине июня, как сейчас. Кто её проглотит... ну случайно, на лету, всё, дня два потом как с ума  сходит. Мужик без бабы не может, а баба без мужика. Только здесь в наших местах такая водится, и только три дня в году. Потом то ли дохнет, то ли засыпает до следующего года. Помню, мы по молодости их в пироги запекали и девок угощали, так они потом...

- Так ты, что его тоже угостил?- хмуро перебил Шутов.

- Да ты что... случайно, наверное, проглотил. Я ему третьего дня говорю, пойдём сети проверим, а он, не могу, говорит, бабу хочу, мочи нет... и бегом на сопку, с неё на другую. Я вижу такое дело, говорю ему, вон вдоль берега беги, там через пять километров турбаза... там всегда, говорю, есть которые дают, а уж солдату-то всегда...

- Ты что старый рехнулся!? Где теперь его искать!?- закричал Шутов.

- Да не боись, сам вернётся... Всё одно не удержать было. Я его туда куда надо направил. А то убёг бы чёрти куда, ещё ссильничал кого. И сам бы срок схлопотал и тебя с ног до головы...

Не сразу до Шутова дошло, что старик поступил, пожалуй, верно. Петренко действительно на следующий день вернулся, и с "рыбалки" его тут же убрали. Послали другого, но он тоже по "протоптанной" тропке стал отлучаться на турбазу. На этот "боевой" пост нужен был особый солдат, который ни за что не бросит вверенный объект, останется верным приказу и уставу. Таким являлся рядовой Швайгерт.

Самсонычу новый напарник сразу пришёлся не по душе.

- Не человек, а механизм какой-то. Спрашиваю, ты водку пьёшь? Могу, говорит, но сейчас не положено... Говорю, ты с бабами то гулял? То же самое, сейчас не положено. Во... Ганс он и есть Ганс.

- Зато я за него спокоен. Для него приказ первое дело. Он настоящий немецкий солдат,- выражал свой взгляд Шутов.

- То-то и оно... Только мы таких вот настоящих били, хоть и приказы не всегда выполняли,- наставительно произнёс Самсоныч и недоброжелательно поглядел на Шутова, дескать, как же ты русский офицер можешь немецкими достоинствами восхищаться.

Но Шутов не зацикливался на итогах Отечественной войны, а немцев искренне уважал, считая, что у них многому можно поучится, и не только у западных, но и у своих, советских немцев.

Так Швайгерт окончательно утвердился в роли дивизионного рыбака, а вот Самсоныч... Старик не выдержал и в один из приездов Шутова заявил, что с этим фрицем больше не может оставаться ни дня. Он умолял Шутова прислать другого солдата, русского, хохла, хоть чучмека по-русски не разумеющего, но чтобы имел хоть какую-нибудь, как это потом стали называть, вредную привычку, хоть маленькую, курил например, или мог поговорить за жизнь... Шутов был неумолим и Самсоныч сбежал, плюнув на договорённость и обещанное денежное и материальное вознаграждение в виде нескольких ящиков тушёнки, сгущёнки, танковой куртки...

Впрочем, Швайгерт уже настолько освоился, что со всем рыбным хозяйством вполне управлялся один. На лодке он проверял поставленные в заливе сети, вынимал рыбу... При нём уловы резко выросли, ибо не одна рыбина не уходила налево, чем частенько грешил Самсоныч. Шутов не мог нарадоваться на своего нового "рыбака", удивительно неприхотливого, который совершенно не страдал от одиночества... Машина с дивизиона приходила два раза в неделю, привозила хлеб, консервы, крупу и увозила рыбу.

На "рыбалку" наведывались старые "клиенты" Самсоныча, те которым он по дешёвке продавал рыбу... Солдат был вооружён старым дробовиком, и любители халявы "повернули оглобли". В одну из июльских ночей, они предприняли попытку срезать сети вместе с уловом...

Лодка подплыла осторожно, но тихого плеска вёсел оказалось достаточно, чтобы разбудить чутко дремавшего в своём шалаше Швайгерта. Он прыгнул в лодку и что было сил погрёб, благо лодка с грабителями «подсвечивалась» как отражённым от воды, так и прямым лунным светом. Те не испугались, не без оснований считая ночь своей союзницей, к тому же были на "поддаче".

- Бросить сети и покинуть район акватории принадлежащей воинской части!- четко, как говорилось на инструктаже, скомандовал Швайгерт.

Любители даровой наживы увидели длинную, сухопарую фигуру солдата в коротком драном бушлате, из рукавов которого торчали тонкие руки... Мужики, их оказалось трое, при виде этого зрелища дружно рассмеялись.

- Греби отсюда, жердь фашистская, а то мы тебя сейчас немножко будем топить,- они отлично знали, кто караулит сети и били по национальному достоинству... По немецкому достоинству в СССР можно было бить не опасаясь расплаты... не то что по какому-нибудь гордому южно-нацменскому.

- Приказываю покинуть акваторию, иначе открываю огонь,- Швайгерт поднял ружьё.

Ночные воры конечно знали, что ружьё заряжено дробью, но оно в руках немца, а немец всегда выполнит приказ. Русский может подумать, раскинуть мозгами... Немец в таких случаях действует автоматом.

- Считаю до трёх... на счёт три стреляю!

Перспектива получить дроби, а то и пойти ко дну вместе с продырявленной лодкой, оказаться в воде и, не дай бог, запутаться в сетях, враз отрезвило мужиков.

- Эй ты... Ганс... ты того, не вздумай, под суд пойдёшь если утонем... Всё, уходим, подавись своими сетями... всё!...

3

И всё-таки Шутов был вынужден забрать Швайгерта с "рыбалки". После ночной попытки срезать сети он за него испугался. Ведь его могли подстеречь на берегу, отомстить. Майор отправил на берег другого, а Швайгерту объявил десять суток отпуска за отличную службу...

После отпуска Швайгерт, в отличие от прочих, продолжал служить так же как и до. Даже прослужив год, он продолжал трудиться как "молодой". Произведённый в сержанты, он претворял в жизнь армейский девиз "Делай как я", а не "Делай как я говорю". Последнего придерживались не только большинство других сержантов, но и многие офицеры. "Дедом" он стал тоже не типичным, не унижал, не заставлял молодых стирать свои портянки... но мог показать как их надо стирать, как навёртывать, чтобы не натереть ногу. Он личным примером учил, как надо держать в руках лопату, лом... как выполнять ружейных приёмы, упражнения на перекладине и брусьях. Он всё умел, а чего не умел, научился за время службы. Он уволился в звании старшего сержанта, в поощрительную партию. Не чающий в нём души Шутов, хотел "сделать" ему самое весомое поощрение для военнослужащего срочной службы, принять кандидатом в члены КПСС. К этому поощрению всеми правдами и неправдами стремились начинающие карьеристы, рассчитывающие выжать из своей службы все возможные "дивиденды". Швайгерт поблагодарил... но отказался. Сказал, что тогда дома ему как партийному обязательно навесят какую-нибудь должность, а он просто хотел работать... он любил работать. По той же причине отказался он и от права льготного поступления в ВУЗ... Он не хотел учиться, он хотел жить в деревне, своим домом, на земле, и более ничего, никаких карьер делать не хотел – редчайший экземпляр среди советских человеков.

Старший сержант Эдуард Швайгерт уволился осенью 1976 года. В 1977 он женился, на немке, своей односельчанке, а в 1978 у них родился первый ребёнок, сын. Они с женой много работали, но разбогатеть в советском колхозе даже работая "по чёрному" было нельзя. Для этого надо было "по чёрному" воровать. Зато в колхозе все были равны, никто не выделялся (кроме, конечно, начальства и кладовщиков), только кто-то при этом вкалывал, а кто-то пил да песни пел...

Перестройка ситуации не изменила, зато приоткрылся "железный занавес" и советские немцы стали потихоньку собираться на землю своих далёких предков, в фатерлянд. Одна, вторая семья уехали... Когда Союз рухнул, жить и работать в колхозе стало совсем не в моготу, а уходить в фермеры... в Сибири, тем более для немцев это оказалось очень сложно. Засобирались в Германию и Швайгерты. Но, пока суть да дело подошла пора служить в Армии сыну Эдуарда Виктору. Пришлось ждать, когда он отслужит. А служил он на Дальнем Востоке, в погранвойсках...

4

Ефрейтор Виктор Швайгерт вместе с начальником заставы совершали контрольный обход расположенных на границе "секретов". Начальник - молодой старший лейтенант... Да, да на майорскую должность, на заставу, на такой сложной границе как китайская, назначили старлея...

Назначили не потому, что был он какой-то особенный или блатной... Просто ставить больше оказалось некого. После развала Союза с офицерами в погранвойсках, особенно на заставах стало туго. Ведь мест, где "погранцам" служить было престижно, относительно спокойно и тепло: границы с Польшей, Чехословакией, Венгрией, Румынией... Этих границ не стало. Единственной "человеческой" границей остались рубежи с Финляндией и Норвегией... но там приходилось, что называется "сопли морозить". Тем более никто не хотел "гнить" на вновьобразованных южных  границах с бывшими "братьями", и традиционно "тяжких" границах с Монголией и Китаем. К тому же социальный и материальный статус офицера в девяностые годы настолько упал, что в военные училища при конкурсе полчеловека на место приходилось уже не отбирать, а брать под ряд... и пытаться сделать из них офицеров. Но из плохого полена и Буратино не получится.

Во время обхода старлей с ефрейтором спугнули двух нарушителей с китайской стороны. Они перешли пограничную речку, чтобы ловить лягушек, являющихся в Китае дорогим ресторанным деликатесом. Своих они почти всех уже переловили и съели... Нарушители побежали в разные стороны. Начальник заставы приказал ефрейтору преследовать одного, а сам устремился за вторым...

Ефрейтор Швайгерт догнал своего нарушителя у самого брода. Действуя строго по уставу, он сделал предупредительный выстрел в верх, заставив китайца остановиться... Когда тот повернулся и что-то бормоча стал приближаться, держа одну руку за спиной, ефрейтор не стал играться в героизм, а дал короткую очередь по ногам нарушителя. Тот взвыл, упал и выронил нож. Швайгерт связал ему руки и только после этого перевязал...

Начальника заставы нашли на следующий день... Он был обезоружен и убит... убит из своего же пистолета...

Старший сержант Андрей Швайгерт уволился в 1998 году, а в 2000-м вся семья преодолев массу препонов в основном из-за того, что Виктор как бывший солдат Российской Армии, будто бы мог являться носителем каких-то страшных государственных тайн... Но времена были уже не советские, с Германией отношения хорошие и Швайгертов в конце-концов выпустили...

5

- ...Значит уезжаете?- Шутов вытирал слезившиеся не то от воспоминаний, не то от болезни глаза.

- Да... вот так. Брат уже пять лет как под Ганновером живёт, нас ждёт,- Эдуард такой же мосластый, как и в молодости, указал на расположившихся в зале ожидания своё семейство, жену по-сельски крепко сколоченную немку и трёх детей, сына, копия отец, и двух дочерей, значительно более хрупких и миловидных чем мать.

- А вы кого-то встречаете... или провожаете?

- Да... дочь вот проводил... Она со своей семьёй за границу поехали, в отпуск

- Сколько лет прошло... я вашу дочь ещё девочкой помню. Я же на школьной машине часто с ней ездил, она в школу, а нас на рыбзавод работать возили...- Эдуард с удовольствием вспоминал эпизоды своей службы... - А как супруга ваша?

- Да болеет... вот даже дочь не смогла проводить, мне одному пришлось. Мы то уж старики...  А почему уезжаете-то... что плохо стало на Родине?- осторожно осведомился Шутов.

- Не хотели мы ехать... а надо,- Эдуард смущённо замолчал, улыбка сползла с его лица.

- Понимаю,- тяжело вздохнул Шутов.- Не хочешь, чтобы твои дети также как и ты вторым сортом себя чувствовали? Но ведь не все же так к вам относятся, ты же знаешь?...

- Не все, но таких как вы, по пальцам перечесть,- опустив глаза, тихо ответил Эдуард.

- Ну что ж тут поделать... ты не думай, я всё понимаю. Это всё пропаганда проклятая, как завели шарманку после войны, после сорок пятого, так до сих пор остановить не могут.. Раз немец так сволочь, фашист... Народ у нас больно уж на пропаганду падок... – Шутов словно оправдывался перед Эдуардом.- Моя бы воля, я бы всё сделал, все условия вам... Извини, такая уж у нас страна, труд здесь никогда в почёте не был, а вот бандиты... про них всегда песни слагали. Эх моя бы воля,- Шутов ссутулился и сразу из молодцеватого отставника превратился в немощного старика...

В глазах старого служаки стояли слёзы, сквозь них он наблюдал, как его солдат и другие  немцы уезжали из Шереметьева. А через Внуково, Домодедово, аэропорты многих российских городов, железнодорожные вокзалы, по автодорогам в Россию с юга им на смену валом валили другие нерусские люди. Только вот в отличие от русских немцев честно работать здесь, любить и защищать эту страну… В общем, это были совсем другие люди.

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ ЛИТЕРНЫЙ

Московские электрички достигали эту станцию уже на излёте. Преодолев полторы сотни вёрст, они выплёскивали здесь своих последних пассажиров, и устало плелись на запасной путь, в отстой, чтобы, переждав часа два-три пуститься в обратный путь...

Среди немногочисленных пассажиров на платформу неуверенно ступил представительный грузный старик с внушительной колодкой орденских планок на пиджаке. В глаза, прежде всего, бросалась эта колодка, ведь в 2001 году в живых оставалось совсем немного истинных участников второй мировой войны, а столько наград можно заслужить только на ней. "Параметры" колодки были следующие: четыре на шесть, то есть соответствовали двадцати четырём наградам. Причём те, кто понимали толк в этих разноцветных полосках, без труда определили бы, что три первых места занимали планки цветов ордена Славы... То есть, старик являлся полным кавалером этого солдатского ордена, что приравнивалось к званию Героя Советского Союза.

Опираясь на палку, старик сошёл с платформы, предварительно пропустив спешащих, суетящихся более молодых пассажиров. По всему чувствовалось, что сюда он попал впервые. Сначала старик направился в двухэтажное здание, где размещалась диспетчерская и станционная администрация. Оттуда вышел довольно быстро, чем-то явно недовольный и пошёл в посёлок, раскинувшийся сразу за станцией.

В конце лета, после необычной для центра России почти двухмесячной жары установились прохладные пасмурные дни. Посёлок под стать погоде смотрелся серым, хмурым. Его жители вступили в двадцать первый век не зная, что такое горячая вода в кране, тёплый туалет, здесь жили даже в построенных полвека назад сталинских бараках, некое подобие асфальта имелось только на центральной улице, вблизи здания поселковой администрации.

Старик останавливал встречных, о чём-то спрашивал... Видимо, никто не мог ответить на его вопросы, все, к кому он обращался, глядели на него недоумённо, отрицательно качали головами. Наконец, примерно после десятка неудач, он адресовал свой вопрос женщине лет пятидесяти. Та, подумав, куда-то повела его. Они свернула в проулок с разбитой колёсным трактором грунтовкой, и женщина указала на небольшой дом с палисадником, огороженный некогда ажурным, под "волну", а теперь накренившимся забором из высокого штакетника. Дом оказался под стать забору – он осел на один бок, но, тем не менее, смотрелся ещё достаточно крепким.

- Вот, заходите... Хозяина зовут Захар Фёдорович. Он здесь самый старый и всю жизнь на железной дороге проработал, старше его не найдёте,- сказала женщина.

- Спасибо вам... А собаки нет?- боязливо осведомился орденоносец.

- Да что вы... Заходите не бойтесь,- женщина скосила глаза на "колодку" ветерана. Она, по всему, удивлялась, как может человек, удостоенный стольких наград бояться какой-то собаки.

Старик осторожно вошёл. Во дворе чисто, от калитки к дому вела выложенная плитками дорожка. Он долго напрягая слабые глаза искал кнопку звонка на двери, но так и не нашёл. Постучал... потом сильнее. В доме возникло какое-то движение.

- Кто там,- послышался старческий женский голос.

- Эээ... кхе-кхе,- прокашлялся старик.- Извините... Я это... Я бы хотел с Захаром Фёдоровичем поговорить.

Дверь не отворилась, но занавеска на террасе откинулась, и кто-то оттуда на него смотрел. Рассматривание затянулось, и старик почувствовал себя неловко.

- Я его надолго не задержу... мне хотелось бы...

- Он в огороде... на задах, у бани. Дом обойдёте, и прямо по дорожке идите до бани,- послышался голос из-за так и не открывшейся двери.

- Чёрти что,- негромко чертыхнулся старик, и пошёл мимо дома в огород, разделённый на аккуратные грядки с уже начавшей желтеть разнообразной растительностью.

Старика, с рождения городского жителя, огородная флора не занимала. Хозяина он действительно нашёл в дальнем углу огорода у старой, но крепкой, как и дом, баньки. Тот выходил из её распахнутой двери, держа в руках блюдо с древесной золой, сделанное из большой консервной банки. По всему, он чистил печку.

- Здравствуйте! Вы Захар Фёдорович!?

Хозяин приблизительно того же возраста что и гость, но в отличие от городского старика, малоподвижного, чрезмерно располневшего, он был сухой, жилистый, устойчиво стоящий на своих кривоватых ногах без помощи палки.

- Ну, я,- хозяин, отложив своё самодельное блюдо, с критическим прищуром рассматривал гостя, в первую очередь его увесистую "колодку".

- Я пришёл к вам... в общем, я ищу... мне надо поговорить с человеком, который работал на этой железной дороге ещё в войну. Я с Москвы, проехал уже несколько таких вот посёлков, где живут железнодорожники, но нигде не нашёл...- гость сбивался, чего-то явно смущался, почему-то вдруг вспотел, хотя погода стояла довольно прохладная. Он вытащил платок, снял серую кепку и отёр лысину, окаймлённую редкой, совершенно седой порослью.- Вот только здесь... на вас указали.

- Кто указал?- подозрительно спросил хозяин, продолжая мерить глазами гостя.

- Не знаю...- совсем растерялся приезжий.- Женщина какая-то... Говорит, что вы самый старый из бывших железнодорожников, ещё в войну работать начинали...

- Иш ты... сказала. Ноги бы ей... и язык,- зло оскалил свои вставные челюсти местный старик.- Ну, работал, ну и что? Что за нужда-то у тебя?... Ладно, пойдём в беседку... вона, еле стоишь. Лет-то тебе сколь?- хозяин пошёл вперёд, гость следом... в такую же, как и все прочие постройки, словно вросшую в землю этаким боровичком, коренастую беседку.

Здесь, видимо, хозяин отдыхал в жаркую погоду, или тёплыми летними вечерами, на это указывало наличие койки, небольшого самодельного стола, тумбочки и табуретки.

- Садись,- хозяин кивнул на табурет, а сам опустился на скрипнувшую панцирной сеткой кровать. Так с какого года будешь-то?

- С двадцать третьего.

- С двадцать третьегооо!- удивлённо протянул хозяин.- А чего ж в таких годах и шляишси... дома чтоль не сидитси? Ишь с Москвы сюды приволокси... небось, квартера есть, и льгот по ноздри,- хозяин недоброжелательно кивнул на "колодку" гостя.- Я вот с двадцать шестого, а уж который год от дома дальше магазина не хожу... Сливу будешь? Ноне хорошая уродилась, аж ветки гнутся. Сейчас я свою старуху кликну...

- Нет, Захар Фёдорович, спасибо... у меня желудок слабый... Я ведь ненадолго, мне всего лишь узнать надо... если вы конечно в курсе.

- Что узнать-то, если я тебя первый раз вижу, о чём я могу быть в курсе-то?- хозяин, вновь скрипнув кроватными пружинами, подложил себе за спину подушку без наволочки.

- Вы... вы работали именно на этой железной дороге в конце сорок первого года... в ноябре-декабре?- гость смотрел на хозяина настороженно, с какой-то надеждой.

- Ну, допустим... работал. Лет-то уж сколь прошло. Тебе надо-то чего? Ты часом не писатель, может тебе чего надо о героическом труде в тылу во время войны? Так счас это уж не интересно никому, да и не помню я уж. Мне ж тогда всего пятнадцать годов было-то. Не успел в ремеслуху поступить, а мужиков с дороги почти всех мобилизовали, а нас сопляков и на путя, и на сцепку, потом и составы проверять приноровились. А куда деватьси, раз некому. Сутками, напролёт вкалывали. А кто вспомнит, спасибо скажет... а?- хозяин в сердцах махнул рукой.- Ты-то, вона, чай на фронте орденов-то нахватал? А нас тута не награждали, только вот здоровья смолоду не меньше высосали... Потом ещё и попрекали, почему-де не воевал... чуть ли не дезертиром... вроде как за бронь эту спрятался. А то, что на нас пацанов всю мужицкую работу навалили, это уже не в счёт... ещё и на фронт попасть успеть должон был...

Гость терпеливо выслушивал прорвавшуюся застарелую обиду, изредка поглядывая на часы, наконец, он вежливо перебил:

- Извините... я бы хотел успеть на ближайшую обратную электричку... Мне бы узнать... Помните ли вы чего-нибудь об одном эшелоне, который, возможно, прошёл через вашу станцию двадцать восьмого ноября сорок первого года?

- Ты что... ха-ха... думаешь я все поезда, что здесь проходили помню? Ну, ты даёшь... чудак-человек... Знаешь, сколько эшелонов я здесь осмотрел да обстучал?

- Понимаете... это был, по-видимому, не совсем обычный эшелон. Он именовался двадцать восьмой литерный. Может вы что-то о нём...- гость, не спускавший глаз с собеседника осёкся. Ироническая улыбка сползла с худого лица старого железнодорожника, едва он услышал номер.

- Двадцать восьмой?- он нахмурился.- А тебе это зачем?

- Да так... надо,- вновь почему-то смутился гость.- Я видите ли... Мне  необходимо знать, что это был за эшелон, куда следовал, что вёз... Я понимаю, вы удивлены, но думаю, сейчас это уже не представляет никакой тайны. Я, к сожалению, не могу сказать, зачем мне это, но поверьте мне это необходимо знать... если вы конечно помните. А если нет... Может, вы посоветуете к кому обратиться? Вы ведь наверняка знаете кого-то ещё из старых ...

- Зачем тебе,- угрюмо перебил хозяин,- и откуда ты знаешь про этот поезд?

Гость, поняв, что хозяин несомненно что-то знает, на глазах воспрянул духом:

- Понимаете, это долго рассказывать... да и если по правде, я не хочу говорить о том, что связывает меня с этим эшелоном, но я вас прошу...

Хозяин неожиданно не по старчески резко поднялся и, отвернувшись от гостя, стал смотреть на свой огород через застеклённые как на веранде стены беседки. Помолчав, он твёрдо произнёс?

- Вот что орденоносец, не знаю, чего ты хочешь, но пока ты мне всю правду не выложишь... ту про которую долго рассказывать, я тебе про тот эшелон ни слова не скажу... и никто не скажет. Не найдёшь больше... кто ещё помнит. От той жизни, что нам досталась, мало кто до старости дожил... Может, из тех, кто тогда здесь работал и в самом деле один я и остался. А в министерстве, в архиве ничего не узнаешь, только даром нервы издёргаешь. Здесь он прошёл тот литерный, через нашу станцию проследовал, да недалёко ушёл...

2

Зима в сорок первом случилась ранняя. Снег выпал в начале ноября, а в середине ударили по настоящему зимние холода. Природа пришла на помощь России, нещадно морозя рвущихся к Москве немцев. А вот южнее блокированного Ленинграда положение стабилизировалось. По обе стороны линии фронта войска собирались зимовать. Рыли и благоустраивали укрытия, землянки, блиндажи, запасались всевозможным топливом, в первую очередь дровами, ибо зима, судя по "прелюдии" предстояла жестокая и огонь в "тесной печурке" предстояло поддерживать постоянно.

В одну из студёных ноябрьских ночей полковой разведчик Володя Сытинов пошёл в обычный рейд на ту сторону к "фрицам", в надежде разжиться, если повезёт, "языком"... По-видимому, с той же целью на нашу сторону полз немецкий разведчик по имени Курт. Они столкнулись лоб в лоб на нейтральной полосе... Трудно предположить кто бы первым успел выстрелить, скорее всего одновременно... Они с минуту, показавшейся вечностью, смотрели в глаза друг друга, держа пальцы на спусковых крючках... молодые, сильные, ловкие... ведь в разведку, кого попадя не берут. Осветительная ракета озарила заснеженное поле и два белых бугорка на нём, двух солдат вражеских армий в зимних маскхалатах... Минута напряжённости прошла, Курт улыбнулся, отложил свой "шмайссер" и полез за пазуху... Немец достал пачку сигарет и протянул Володе...

Они стали встречаться регулярно, сигналя друг-дружке ночью фонариками и ползком добираясь до условленного места в воронке от авиабомбы. Между ними установились деловые, бартерные отношения. У немцев большим спросом пользовалась советская тушёнка и шерстяные вязаные вещи. Ну, а Володя получал от Курта зажигалки, губные гармошки, шоколад, шнапс... Потом Володя выгодно обменивал свои "трофеи" у полковых старшин, начальников вещевой и продовольственных служб. О его "торговле" прознал командир полка. Он вызвал разведчика и потребовал прекратить сношения с противником. Он был хороший мужик тот подполковник, и "закладывать" своего разведчика не хотел – просто за себя боялся.

Володя в очередной раз встретился с Куртом и как обычно на полурусском-полунемецком языке, с помощью жестикуляции объяснил ситуацию. Явно расстроенный Курт, поразмыслив, предложил "задобрить" володиного командира. Для этого он "организовал" Володе "языка", оберлейтенанта, который в свою очередь "не давал жизни" самому Курту. Он провёл Володю прямо к отхожему месту своих офицеров и подал знак когда "обер" пошёл облегчиться...

За "языка"-офицера Володя получил свою первую "Отвагу", но командир не "подобрел". Тогда Володя рассказал ему всё как есть про "языка". Командир схватился за голову, не зная как поступить – не дай бог всё вскроется. Это грозило трибуналом не только разведчику, но и ему лично... Впрочем, вскоре и самому командиру понадобились услуги Курта...

В полк с проверкой приезжал командующий армией и командир, зная генеральские слабости, захотел перед ним предстать в выгодном свете. Володя срочно "вызвал" Курта и заказал ему ящик коньяка. За него немец запросил полушубок с валенками – крепнущие день ото дня морозы определяли спрос... Командующему так понравился французский коньяк, что он недопитую половину ящика забрал с собой, пообещав "толкнуть" понравившегося ему командира полка на бригаду. Ну, а командир на радостях представил так услужившего ему Володю аж к "Красной звезде"...

Тем не менее, всё это могло очень плохо кончиться, потому что полковой особист через своих осведомителей дознался таки про нежелательные контакты разведчика Сытинова, и неблаговидную роль во всём этом командира полка. И не миновать бы Володе штрафной роты, а командиру ещё похуже, если бы... не двадцать восьмой литерный.

Когда командир вызвал Володю в свой штабной блиндаж, разведчик подумал, что подполковник заведёт свою старую "песню" про "монастырь" под который они оба будут подведены в случае... Но командир был не один, а с каким-то нездешним офицером. Незнакомец держался уверенно, по-хозяйски, а командир напротив заметно волновался.

- До нас дошли сведения, что вы имеете регулярные связи с немцами?- сразу начал допрос приезжий, чьих знаков различия Володя не разглядел, так как тот был в телогрейке одетой поверх гимнастёрки. Несмотря на успокаивающие знаки командира, Володя так растерялся, что буквально застыл в ступоре, не говоря в ответ ни слова. Ему уже мерещился трибунал...

- Так имеете или нет?- спокойно, без выражения переспросил приезжий.

- Боится он, товарищ полковник, имеет, но как я уже вам объяснял, это всё с моего ведома. Он сумел втереться в доверие к противнику и благодаря этому добывает сведения. Таким образом, он даже сумел взять ценного языка, офицера, за что представлен к награде...

- И ящик коньяка он тоже благодаря этому вам добыл?- перебил приезжий, показывая что он в курсе "теневых" дел полка.

Все эти подробности, конечно же, изложил в своем докладном рапорте полковой особист. Но судьбе было угодно распорядиться так, что володин неофициальный "канал" на ту сторону фронта оказался в тот момент нужен кому-то на очень большом "верху", и вместо трибунала разведчика ожидал очередной орден.

- Ваш знакомый с той стороны может организовать мне встречу с кем-нибудь из офицеров АБВЕРа?- перешёл тем временем к "делу" полковник.

- Не знаю... А что такое АБВЕР?- изумился Володя.

- Ну, а ещё разведчик... Что же вы не знаете, как называется армейская разведка немцев? Могли бы у своего приятеля осведомиться, а не только валенки на вино менять.

Володя вновь тревожно взглянул на своего командира, но тот тут же успокоил его:

- Так надо, товарищ полковник из Москвы, у него важное правительственное задание. Ему надо неофициально встретится с каким-нибудь немецким офицером-разведчиком...

Пришлось полковнику из Москвы ползти в "заветную" воронку вслед за Володей. С той стороны Курт также сопроводил немецкого офицера, правда, не столь высокого чина. Полковник после нескольких минут "стыковочных" переговоров, потребовал чтобы Володя покинул воронку и обождал вне её, пока он переговорит с немцем. То же немецкий офицер приказал Курту. Разговор наедине продолжался всего минут десять-пятнадцать... Володя неслышно подполз к воронке с другой стороны и вторую половину разговора кое-как сумел подслушать, благо говорили больше по-русски – немец лучше знал язык противника, чем полковник. Тем не менее, что-то уразуметь из доносившихся обрывков фраз оказалось трудно...

Полковник упорно втолковывал немцу, что двадцать восьмого ноября с такого-то вокзала в такое-то время отправится литерный поезд, под тем же что и дата отправления номером... Потом он сказал, что такое же сообщение будет передано и на других участках фронта. Немец уточнил время отправления эшелона, поинтересовался почему выбран столь странный способ сообщения. На что полковник раздражённо предложил вспомнить, какой сейчас день, и что таким образом намного быстрее... Потом... потом полковник не то попросил, не то пожелал, чтобы всё произошло где-нибудь в поле, подальше от населённых пунктов. Что именно Володя не понял. При расставании немец удовлетворённым голосом произнёс:

- Это большая ошибка, недоразумение, что мы воюем друг с другом, у нас же есть общий враг, о чём свидетельствует этот замечательный поступок вашего руководства...

Когда ползли назад, с лица полковника не сходило выражение, которое бывает у карточного шулера, удачно сыгравшим спрятанным в рукаве фальшивым козырем.

3

Скептическая с прищуром улыбка Захара Фёдоровича по мере рассказа гостя постепенно гасла, и ближе к концу повествования его морщинистое лицо выражало что-то вроде сострадания.

- Иш ты...- он покачал головой.- Тебя звать-то как?

- Владимир Карпович.

- Вот что, Карпыч, ты как насчёт того, чтобы пропустить по стакашку? У меня самогон старуха гонит чистый "Абсолют", ей бо...

- Благодарствую, не могу я... сердце, и почки барахлят, да и вообще здоровье... гнилой весь.

- Ну-ну... извини... понимаю... Здоровье-то на фронте оставил?

- Да как сказать... Может и там. После сорок первого меня из-под Ленинграда перебросили. О той встрече, что я организовал, начальство строго-настрого приказало молчать, а ещё лучше забыть... и наградили, "Красное знамя" дали,- гость ткнул в четвёртую по счёту планку, сразу за орденами Славы.- За "языка" всего "Отвагу", а за то что полковника с немцем свёл, аж "Знамя" отвалили. Потом я уж докумекал, что мне как бы отступного дали, чтобы молчал и перевели на другой фронт, с той же целью... Правда, перевод кстати оказался. В полку том мне уже не вмоготу стало. И особист волком смотрел, видит око да зуб неймёт, и зависть кругом.  Награждали-то тогда в начале войны очень редко, а я быстро два ордена и медаль отхватил, и все как-то не по делу, дуриком... Потом мне уж так не везло. Я и под Орлом был, и Днепр форсировал, и под Балатоном... Но за следующие награды уже кровью, здоровьем платить пришлось. Ранен был три раза, правда не тяжело, а вот при переправе, зимой в воду упал, воспаление лёгких схватил, еле до госпиталя довезли... Но демобилизовался вроде относительно здоровым, слава Богу не калекой, да и молодой ещё был. В общем можно сказать повезло.

- Ещё бы, не повезло, на передовой ведь воевал, да ещё разведчиком,- уже с уважением произнёс хозяин.

Но гость в ответ снисходительно улыбнулся:

- На передовой не разведчики в первую очередь гибнут, а рядовые пехотинцы... те, кто в атаки ходит, и атаки отражает... Ладно, это я к слову. Так вот, когда у меня дети ещё малые были, всё спрашивали, а сейчас внуки. За что дед этот орден, а этот? Это же всё враньё, что у них одни дискотеки да компьютеры на уме, они и интересуются, и поверишь, гордятся, что дед у них герой. Как до этого "Знамени" доходит, не знаю, что и говорить... Чую умирать уж скоро, а так и не знаю, о чём там говорили, зачем встречались, что за эшелон? Ерунда вроде, а как заноза в голове сидит, и сердце гложет. Понимаю, верно ты говоришь, правду мне никто не скажет, ни в министерстве, ни в архиве, только на вашего брата железнодорожника надежда.

- Ну, Карпыч, ты даёшь... У тебя как в той поговорке, седина в бороду, бес в ребро, только у тебя другой бес. Вона сколь лет жил и ничего, а тут на старости, вынь да положь... правду. А внукам... Соврал бы чего, ведь у тебя, поди, сколько случаев было за что надо наградить, а не наградили. Вот ты бы такой и прицепил к этому ордену,- хозяин скрипуче засмеялся.- Вона, сколь сейчас ветеранов, которые передовой и не нюхали. Повесят тоже планки эти медалей юбилейных и прут везде без очереди, все в льготах по уши. Они не стесняются, врут про подвиги свои направо-налево... Ты эт извини Карпыч, ты-то, конечно, заслужил, а эти?... Да рази ж это можно... да хоть бы два года в окопах, под пулями, в холоду, в сырости, и потом столько жить?... Они, брехуны эти за ваш счёт, настоящих фронтовиков, тех, что в земле давно, кто не дожил, сейчас жируют, их льготами пользуются. Таких как ты, сколь осталось то, раз-два и обчёлся, а тех, здоровье сберёгших? Ты эт... не обижайси. Разве не прав я?- хозяин вопросительно воззрился на гостя.

- Да я не обижаюсь... Прав, конечно. Все ребята мои, с кем я связь после войны держал, перемёрли, да и я уж в землю гляжу. А этих про кого ты тут... Думаю сейчас их процентов восемьдесят от всех оставшихся в живых ветеранов. На каждого настоящего фронтовика получается где-то четыре таких, что по штабам да тылам отирались, в заградотрядах сидели, или самый край войны захватили. А девчонок, тех медсестёр, что раненых из под огня вытаскивали, ещё меньше, одни ППЖухи живые остались орденами бренчат, что в постелях полковничих да генеральских заслужили. Да чёрт с ними... Мне самому... понимаешь, самому покоя нет. Ты скажи, а то... сам не знаю почему-то боязно с этим умирать. Если знаешь, помоги Фёдорыч.

Хозяин кряхтя стал шариться в тумбочке в поисках курева, но не нашёл и с недовольной миной вновь уселся на своё ложе. Он не торопился отвечать.

- Может, всё-таки выпьем?- он просительно посмотрел на гостя.- Разговор легче пойдёт, да и память прояснится.

- Ты как хочешь, а я не буду... Боюсь до дома не доеду.

- Один я не пью,- хозяин вздохнул и как-то обречённо заговорил.- Я тебе только то могу сказать, что в том эшелоне ехали эвакуированные, но кто... Слух тут пустили, что цельный эшелон одних евреев пойдёт, дескать, бегут кривые ружья.

- Что... весь эшелон, одних евреев?- недоверчиво спросил гость.

- То-то и оно семьями ехали, с детьми, с вещами, вагоны хорошие, не теплушки. А литерным пустили, чтобы, значит без задержки, строго по графику шёл. Я ведь проверял его, тогда на нашей станции все эшелоны тормозили, для осмотра ходовой части. У одного вагона букса не в порядке была. Доложил по начальству, а мне, не лезь, до следующего осмотра дотянет и ладно. Сверху, с Москвы его на контроле держали, что бы ни где не задерживался. Сейчас, как тебя послушал, и до меня дошло, неспроста всё это, специально гнали его.

- Куда, зачем?- не понимал гость.

- На тот свет... Эшелон этот в сорока километрах отсюда разбомбили, вдребезги. Кто там недалеко, в деревнях жил, говорили, что столько самолётов налетело, не один воинский эшелон не бомбили так. Никто там не уцелел. Да и как уцелеть было. Я когда его обстукивал всё удивлялся, зачем это к эшелону с эвакуированными, шедшим в тыл, два вагона с боеприпасами подцепили... Так бабахнуло, что ошмётки на несколько километров разбросало.

- Выходит, тот полковник немцам про этот эшелон говорил,- в прострации произнёс гость.

- Выходит, что так...  Да видишь ли в чём дело, не евреи там ехали. Я ведь помню их. Что вчера было не помню, а это... Мимо меня, за кипятком выскакивали. Люди-то в основном непростые, в польтах дорогих, шляпах, бабы тоже хорошо одетые. Рядом с ими даж неловко было в валенках да фуфайке замасленной. Добра тоже много везли. Потом наши ребята туда ездили... вещички, которые уцелели, подбирали. Я не ездил... на чужом горе не разживёшьси…

- Подожди, подожди,- перебил гость,- как не евреи? Ведь всё же сходится, именно этим полковник мог немцев заинтересовать, эшелон с евреями разбомбить.

Хозяин тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой.

- Тогда нам всё одно было, и народ мы простой, малограмотный, еврей ли нет ли, вряд ли отличили, тем более мы мальчишки. Нам все одно, раз хорошо одет да говорит учёно, значит еврей, а там ведь такие и ехали. Да был у нас один старик, лет шестидесяти с лишком, наставником его к нам мальцам приставили. А он по бабской части ужасный спец был, как начнёт рассказывать, сколь их за жизнь перепробовал. Так вот он нам с самого началу сказал не евреи это, ни одной, говорит, бабы-еврейки в том эшелоне не было, вот так. Ну, мы его на смех, дескать, ты что Филипыч шшупал их чтоль, онеж тут всего-то минут пятнадцать и стояли. А он и говорит, я каждую бабу по породе узнаю. Еврейка если толстая, то как студень рыхлая, а если худая, то чахлая и квёлая. А там бабы ехали, если худые так шустрые, быстрые, а если толстые, как из сбитьня, аж через шубы всё выпирает. Русские, говорит, то бабы были или хохлушки и по всему сытой породы, барских, да купеческих кровей. Ну мы тогда не поверили ему, думали блажит старый, цену себе набивает. Так и до сих пор здесь верят, что действительно так, евреи там ехали.

- И мне кажется что так,- задумчиво произнёс гость.

- Так да не так!- неожиданно повысил голос хозяин.- Сам подумай, зачем было ради евреев такие антимонии разводить? Угнали бы на Колыму, да заморозили, как всегда делали. Нет, этих ни как не могли они арестовать, видно знатные люди, всем известные. Втихаря хотели от них избавиться. А евреев... их и тогда в народе не больно любили, за них ответ бы не пришлось держать.

- С чего же ты Фёдорыч так решил... основываясь только на домыслах этого старого бабника?- по-прежнему не внимал доводам хозяина гость.

- А на всём... Не Филиппыч, я  и сам кое что видел... Тогда то молодой был, не понимал. Никому никогда не говорил, тебе вот первому... Поп православный в том эшелоне ехал, на платформу выходил... и не случайно ехал, с другими, теми в польтах и шапках дорогих разговаривал, с ними он был. Понимаешь?... Я то уж потом как старше стал допетрил, не мог поп с евреями ехать...

Гость сидел, как будто отключившись, уставившись в какую-то точку на стене беседки.

- Слышь, Карпыч... Не кори ты себя... ты в этом деле... Наверное, тот полковник и те кто его посылал не мучались опосля. Видно, каких-то важных в тот эшелон собрали, на которых власть зуб имела... чтобы всех разом, немецкими руками, и на войну списать... Давай-ка выпьем... а Карпыч?

- Дда... пожалуй... давай,- потерянно согласился гость.

- Вот это дело... Ты не боись, ежели что, я тебя в дому спать уложу... я мигом... у меня закусь, грузди солёные, на зубах хрустят, любой желудок примет,- тараторил повеселевший хозяин.

Через три часа два едва держащихся на ногах старика кое как доплелись до станционной платформы.

- Ну, зачем тебе ехать, Карпыч?- заплетающимся языком пытался отговорить гостя хозяин.

- Не могу Фёдорыч, дома с ума сойдут,- также невнятно отвечал гость.

- Да подожди... куда ты лезешь, не надо в вагон. Я тебя с комфортом отправлю, с сопровождающими. Пойдём в головной к машинисту,- хозяин тянул шатающегося гостя за рукав.

Выписывая кренделя, они дошли до первого вагона, готовящейся к отправке электрички, вызывая усмешки и недоброжелательные реплики, спешащих на посадку пассажиров:

- Нажрались... в чём душа держится... сто лет в обед, а туда же... а этот ветеран... хорош.

Старики доплелись до головы поезда, и Фёдорыч по-хозяйски громко постучал в кабину машиниста.

- Кто там ещё,- из окна высунулся мужчина лет тридцати пяти.- А это ты дядь Захар. Что сегодня праздник какой... с чего на бровях-то?- добродушно спросил машинист.

- Цыть!... Мишка, слушай меня внимательно.

- Слушаю, дядь Захар,- продолжал улыбаться машинист.

- Вот видишь человек... настоящий... герой, заслужённый, воевал... по настоящему воевал...

- Вижу,- теперь машинист с усмешкой обозревал второго, едва держащегося на ногах старика.

- Вот что... ты его там у себя посади... чтобы к сортиру поближе... понял... перебрали мы... иначе никак нельзя было... такое дело... И что бы ты его до самой Москвы довёз... потом мне доложишь. Понял?

- Понял дядь Захар, довезу,- уже без ухмылки, серьёзно отвечал машинист.

- Это ещё не всё... Как на вокзал привезёшь, сведи туда, где отдыхаете... от себя ни на шаг, положи, поспит пусть, а сам вот по этому номеру домой к нему позвонишь, за ним приедут,- Фёдорыч протянул машинисту листок из записной книжки,- И чтобы всё в точности... Человек заслужённый, герой... имеет все права...

ВЗОРВАННАЯ ТИШИНА

- Мам, ты опять на всю ночь?- Марина, обиженно насупившись, смотрела на мать.

- Да Мариш,- Надежда, придирчиво оглядывала себя в зеркале.- Ну ладно, кончай кукситься!- прикрикнула она на дочь.- Что ещё за капризы, ты уже большая, целых двенадцать лет. Не век же с матерью жить будешь.

- А если дедушка позвонит?- плаксивая гримаса не сходила с худенького лица девочки.

Теперь уже и Надежда недовольно скривила губы. Отец, когда узнавал об её очередном ночном "вояже", не мог сдержаться и крыл родную дочь матом, не стесняясь внучки. Из-за этого, прежде всего, Надежда и покинула родительский кров, купила собственную квартиру. Правда, особенно отдаляться от родителя она не собиралась, потому и квартиру присмотрела неподалёку. Для неё матери-одиночки помощь отца была просто необходима. Нет, отец у Надежды вполне положительный, но после смерти матери принимал слишком активное участие в жизни дочери и внучки. Но тридцатипятилетняя Надежда  всегда жила "своим умом", и давления извне, даже со стороны родного отца, не терпела. Возможно, по той же причине не сложилась у неё семейная жизнь и с отцом Марины...

Так или иначе, но Надежда всегда делала то, что хотела и почти всегда добивалась желаемого. Ещё на излёте советской эпохи, будучи "молодым специалистом", она настолько успешно внедряла "перестроечные новшества" в заплесневелую систему советской торговли, что её заметили и начали "двигать". Ну, а как наступила рыночная стихия её задатки "бизнесвумен" проявились во всём блеске. Пока пассивное большинство горевало по гарантированной советской "пайке",  причитало, что при капитализме, из бывших советских только "чёрные" да евреи смогут процветать...  Надежда настолько успешно опровергала это общественное мнение, что многие из её прежних знакомых, всерьёз засомневались – русская ли она. Она же сумела так "прокрутиться", что с девяносто шестого года возглавляла секцию большого супермаркета, входила в состав его руководства, имела валютный счёт, не говоря уж о квартире и машине.

Увы, в личной жизни... Нет, она не являлась чрезмерно деловой, или эмансипированной дамой и внешне у нее всё было в норме, кроме того, пользовалась услугами дорогих парикмахеров, косметологов... саунами-бассейнами, соответственно одевалась. Тем не менее... Впрочем, охотников на её руку находилось предостаточно, особенно среди иногородних и кавказцев. Кто же не захочет жениться на привлекательной москвичке, с деньгами, да ещё при таком "деле". Эти "плюсы" многократно перекрывали наличие такого "минуса" как Марина... Но Надежда на подобные сделки не шла, а что касается "джигитов" откровенно брезговала и побаивалась. В то же время у неё всегда были мужчины, но, как говорится, не для души, а для тела. Вот и сейчас, работавший у них художник Костя, в настоящее время холостяк, в прошлом дважды женатый, ждал её у себя в квартире, в Марьино. Вообще-то, конечно, всё должно происходить наоборот, мужчина обязан приезжать... с цветами, с шампанским. Но отправлять Марину к отцу, чтобы тот при ней материл её непутёвую, в его понимании, мать... Надежда предпочла и здесь взять на себя мужскую роль.

Уходя, Надежда беспокоилась за дочь, хотя оставляла таким образом её довольно часто, и вроде бы с ней ничего не могло случиться... Она строго-настрого запретила открывать кому-либо дверь. Ужин разогрет, и дочери нет нужды зажигать газ, телевизор "Грюндиг", не бывшие советские "Рубин" или "Витязь", сам не воспламенится...

- Если не дай Бог что-то, сразу звони дедушке,- как всегда инструктировала дочь Надежда.

Отец ещё скор на ногу и быстро будет здесь, что тут ему бежать от Кухмистерова до Гурьянова, не больше десяти минут. Ей от Марьино даже на машине дольше ехать.- Ну, всё доча... Поужинаешь, уроки повтори, телевизор долго не смотри. Чтобы не позже одиннадцати в постели лежала,- автоматом давала распоряжения Надежда, ничуть не сомневаясь, что Марина будет смотреть телек "до упора" и завтра еле встанет...- Утром я приеду, чтобы встала не как всегда...

Она не велела Марине запираться изнутри, а закрыла свою железную со сложным замком дверь сама, чтобы утром открыть её, не будя дочь. В общем, всё складывалось как обычно в этот вечер восьмого сентября в ночь на девятое.

2

Надежда намеренно приобрела не иномарку, а дешёвенький новый "Москвич", именуемой шофёрской братией "конструктор". Расчёт полностью оправдался: на неброскую машину не "положили глаз" угонщики, а недорого чинить её она имела возможность в гараже своей фирмы. Надежда свернула с Гурьянова на Кухмистерова, пересекла Полбина, "нырнула" в тоннель под железнодорожным полотном, выскочила на Люблинскую... У Кости она была около десяти часов вечера.

Нельзя сказать, что Костя очень уж нравился Надежде. Вернее он нравился ей... физически. Она тянулась к нему как тянется зрелая здоровая баба к здоровому мужику. К тому же она ещё никогда не имела такого стабильного, ничем не связанного любовника. Она просто привыкла к его рукам, телу, она хотела его... хотела уже днём, когда они виделись на работе, переносясь в мыслях в предстоящий вечер...

У Кости как всегда всё готово. Он встретил её в халате, на столе конфеты, зефир в шоколаде, бутылка армянского коньяка в пузатой бутылке. Бутылка уже почата, её хватало на два раза – они ведь встречались не для того чтобы пить. Костя был ровесником Надежды. Внешне он не походил на художника, скорее на бывшего спортсмена. Тем не менее, он являлся самым настоящим профессиональным живописцем с дипломом. По молодости, на рубеже восьмидесятых и девяностых, он даже участвовал в каких-то выставках художников-концептуалистов... Но у него хватило ума вовремя понять, что изо всей массы мнящих себя новоявленными Пикассо и Дали состоятся и станут в лучшем случае Кабаковыми или Глазуновыми лишь единицы. В общем, Костя променял риск живописного творчества на стабильное ремесленничество и стал художником-оформителем. Но ремесленником он был классным и фирму вполне устраивал.

Надежда прошла в ванну... откуда уже тоже вышла в одном халате. Они немного выпили, съели по шоколадной конфете, чтобы губы стали сладкими... От жизни надо получать удовольствие – в этом взгляды Надежды и Кости совпадали. Происходившие из простых семей, они отлично помнили, каким убогим удовольствиям предавались их предки. По большому счёту то были и не удовольствия вовсе, а, как и вся их жизнь, одни сплошные мучения. Ну, разве удовольствие даже умеренное потребление плохой советской водки типа "коленвал", плохой пищи, ношение плохой одежды, белья, обуви... тесные квартиры, где даже таинство совокупления происходило в одной комнате с вроде бы спящими детьми, на узких для двоих диванах, кроватях-полуторках?...

Коньяк приятно согревал, он снял усталость, принёс безмятежный покой. Надежда и Костя, слившись друг с другом в объятиях, медленно передвигались в танце без названия, в полумраке комнаты под тягучее танго, льющееся из колонок магнитолы. Это была обычная прелюдия их вечера. От коньяка стало жарковато. Он медленно развязывал пояс её халата, она в ответ его. Они целовали друг друга сладкими губами. После очередной порции коньяка двигались под музыку уже обнажёнными. Несколько месяцев назад, когда руки художника-оформителя впервые проникли под платье строгой заведующей, Костя с радостно отметил, что тело Надежды далеко не худое, как казалось в одежде, даже более того...

- Ты что совсем без костей?- удивлялся Костя, ощущая под пальцами только податливую мякоть.

Она же с удовлетворением констатировала, что не обманулась в ожиданиях: широкие плечи у Кости оказались свои, а не подложные, грудь и руки мускулистые. Их притягивало друг к другу... но не более чем на две ночи в неделю.

В тесных объятиях, медленно кружась под музыку, они доводили себя до "кондиции". Потом, когда кассета кончилась они, не отрываясь друг от друга, повалились на заранее приготовленную кровать... Они не спеша "смаковали" наслаждение, утоляли физическую "жажду"... она его силой, он её нежностью... Потом отдыхали лежа на кровати, ширина которой позволяла не касаться партнёра... Надежда вдруг встала и пошла в открытую балконную дверь.

- Надюшь, ты куда?- сыто окликнул её Костя.

- Душно... воздухом подышу.

Когда Надежда подошла к открытым створкам застекленного балкона, их нижний край оказался на уровне её плеч. Она стояла и смотрела на освещённую фонарями улицу, а оттуда не было видно, что женщина, высунувшая голову с балкона совсем без одежды. Она "пила" прохладный воздух. Впрочем, начало осени в Москве выдалось необыкновенно тёплым. И сейчас, несмотря на вечер, было, наверное, никак не меньше пятнадцати-шестнадцати градусов, а в нагретой солнцем за день бетонной коробке балкона на несколько градусов больше. Надежда так и стояла: её голова на относительно прохладной улице, а тело нежилось в куда более тёплой среде балкона. Костя, не вставая с постели, лицезрел обнажённую любовницу. Вот так сзади, когда она положила руки на раму стекления... её плечи казались удивительно узкими, хрупкими, а бёдра в сравнении широкими мощными. Хотелось натянуть холст, взять кисть...

Надежда любила эту своеобразную ночную тишину большого города. Откуда-то со стороны Люблинской улицы, самой оживлённой магистрали района, доходил... нет, не шум, а какой-то звуковой фон, образованный, даже ночью не прекращавшими своё течение, потоками машин. Но здесь, на параллельной улице движения ни никакого и звук, казалось, доносился из другого мира, из-за пределов этой вечной ночной прохлады, покоя, которые никто и ничто не может нарушить... этот мирный свет фонарей, темень окон спящих многоэтажных домов. Весь город был словно одеялом окутан этой успокаивающей гулкой тишиной...

3

Это произошло неожиданно и скоротечно. Тишину буквально взорвал какой-то неестественный звук-грохот. Его не с чем было сравнить... разве что со складывающимися циклопическими костяшками домино: тах-тах-тах-тах!!!... Они складывались где-то с полминуты, может чуть больше. Но это «тах-тах» было настолько зловеще, что, казалось, длилось дольше, тем более слилось с собственным, не менее грозным эхо. Грохот шёл со стороны Печатников...

- О, Господи, что это!?- жуткое предчувствие охватило Надежду.

Она обернулась и с ужасом посмотрела на Костю. Он, однако, не внял её тревоге.

- Наверное, на железной дороге что-то рвануло, или на литейно-механическом,- он лениво потянулся, продолжая с улыбкой рассматривать перепуганную, но обворожительную в своей наготе любовницу.

- Нет... это дальше... в нашей стороне... Что это может быть!?- Надежда, как была, кинулась в холл, туда, где висел телефон.- Мариша, доченька,- она судорожно набирала номер.

Трубку никто не брал. Надежда всё набирала и набирала – в ответ лишь длинные бесконечные гудки. Отчаявшись дозвонится до дочери, она набрала номер отца. Он ответил сразу, ибо тоже находился у телефона и тоже звонил в их квартиру...

- Папа... папа, что случилось!?

- Не знаю, взорвалось что-то тут рядом... стёкла чуть не повылетали, весь дом ходуном, уши вот до сих пор заложены. У вас-то всё в порядке, почему не отвечали, минут пять уж звоню?!

- Папа, я не дома!

- Как не дома, а откуда же звонишь!?

- Потом папа... скорей к Марише беги, она трубку не берёт.

- Где тебя по ночам... ребёнка одного бросила... хоть бы мне сказала, я бы с ней остался... Всё втихаря, с хахалями своими!...

- Потом папа... беги скорей, я тоже сейчас приеду?

- Бегу, бегу!

Надежда заметалась по квартире в поисках одежды. Ничего не понимавший Костя, на которого в отличие от полностью протрезвевшей Надежды, ещё сказывалось действие коньяка, с удовольствием наблюдал... От вида сотрясающихся округлостей у него вновь проснулось желание. Он встал, попытался обнять сзади...

- Ты что, с ума сошёл... пусти, козёл! - на голову ниже ростом и вдвое уже в плечах Надежда с такой силой толкнула Костю, что тот отлетел на кровать.

Только этот толчок и сопровождавшая его реплика заставили очень уж любящего свою персону Костю, попытаться врубиться в происходящее... Но Надежда спешно, не обращая внимания на него и его вопросы, одевалась. Не причёсываясь и даже не взглянув на себя в зеркало, она схватила свою сумочку и, не попрощавшись, кинулась прочь из квартиры.

Если бы не ночь, когда на дорогах нет интенсивного движения, Надежда наверняка совершила какое-нибудь ДТП – так она гнала машину. Выскочив на Кухмистерова, она увидела, что там, где среди прочих должен был находиться и её девятиэтажный, стандартный, семидесятых годов постройки дом... Он, кажется, стоял, но вот за ним явно что-то не то... там почему-то было слишком много прожекторного света... Надежда на высокой скорости пронеслась мимо кинотеатра "Тула", вывернула на Гурьянова... Точно такой же, как и их дом, стоявший рядом, окна в окна, а противоположной стороной на реку и цементный завод, дом, где на первом этаже располагался продовольственный магазин, куда были прикреплены все окрестные ветераны, в том числе и её отец... У этого дома отсутствовала середина... она рухнула, стояли, чернея безжизненными окнами, только крайние секции...

Надежда резко затормозила – в свете её фар отчаянно жестикулировал милиционер:

- Куда прёшь... сворачивай, не видишь что ли!

Надежда кое-как притулила машину и побежала к своему дому. Ещё издали, она среди прочего гомона услышала плачущий голос отца:

- Внучка у меня там... одна в квартире... Нет, я здесь не прописан!...

- Папа!- Надежда подбежала

Вокруг рухнувшего и их дома стояло оцепление, но и туда и оттуда сновали какие-то люди, кричали, командовали... На развалины были направлены фары с машин, и уже начавших работать подъёмных кранов.

- Надя, у тебя паспорт с собой, а то меня не пускают... говорят только, кто здесь прописан,- в глазах отца стояли слёзы бессилия.

Надежда взглянула в равнодушные, тупо-холодные глаза блюстителя порядка и поняла, он совсем не сочувствует не то, что плачущему старику... Наверное, в милицию пришёл недавно, не москвич, квартиры не имеет, ютится в общаге, а тут все в квартирах, по его мнению, жируют...

Надежде сейчас было не до расшифровки психологического портрета этого рядового мента. Просто она сразу поняла, что здесь ей к дому не пройти, ведь она тоже без документов, которые остались в квартире... Надежда кинулась вдоль оцепления. Со стороны их, внешне вроде бы не пострадавшего дома, оно оказалось куда реже. Из подъездов выбегали люди, выносили чемоданы, детей... они суетились, спешили. Из обрывков их громогласных разговоров она поняла, что существует опасность обрушения и их дома, что не только стёкла, но и многие перекрытия, лестничные пролёты, повреждены, многие двери, особенно железные перекосило, и они не открываются...

Надежда безошибочно выбрала этого молоденького милиционера. Он стоял явно на не очень важном участке, люди здесь не шли ни в ту, ни в другую сторону.

- Стойте женщина... куда вы!?- он как-то робко преградил ей путь.

- Послушайте молодой человек, у меня там, в квартире девочка осталась, я не знаю что с ней... и документы тоже там,- Надежда так посмотрела, что милиционер непроизвольно посторонился. Она, уже не глядя на него, уверенно прошла к дому, обогнула его и, выворачивая к своему подъезду, чуть не столкнулась с каким-то жильцом, принимавшем вещи из окна первого этажа.

- Вот... самое ценное... стереоаппаратуру... на дачу надо увезти, а то ведь залезут, стёкол-то нет,- жилец словно оправдывался, чтобы его случайно не приняли за мародёра.

Но Надежде его не слушала. Она взглянула на шестой этаж, нашла свои окна, но ничего, кроме того, что в рамах, как и во всех других, почти нет стёкол, не увидела... На лестничной клетке царило столпотворение, народ с вещами, напуганный, кричащий, толкающийся, ругающийся, успокаивающий плачущих детей... В основном все стремились вниз  к выходу. Надежда словно превратившись в снаряд-ПТУРС, ловкий, лавирующий, неостановимый, преодолела этот поток и достигла, наконец, двери своей квартиры, которую покинула три часа назад. Когда она, отперев замок, попыталась открыть дверь, та подалась лишь на несколько сантиметров – её перекосило. Надежда стала звать дочь. Но в квартире, казалось, никого не было. Она изо всех сил толкала стальную дверь, руками, плечом, не чувствуя боли... Этажом выше кто-то бухал чем-то тяжёлым по железу, видимо тоже открывали заклинившую дверь. Надежда побежала туда... Сосед сверху пришёл с кувалдой и ломом. После нескольких ударов Надежда, наконец, протиснулась в квартиру.

- Мариша, дочка, где ты!?- срывающимся голосом позвала Надежда. Кровать дочери оказалась пуста... Дочку она нашла спрятавшуюся среди её платьев в шкафу итальянской стенки.- Мариша!?...- она чуть не на руках вынесла дочь из шкафа и прижала к себе.

- Ма... ма... ма!!...- девочка мелко дрожала.- Ты... ты... почему так долго... здесь было так страшно... я... я... я так испугалась.

- Ну всё, всё милая... я здесь, успокойся. Ты почему к телефону не подошла? Тебе ведь и я, и дедушка звонил!

- Я... я... там... я хотела... там, на кухне... я упасть боялась?- дочь ещё сильнее задрожала.

- Куда упасть!?- не поняла Надежда.- Ну-ка что там,- она потянула дочь за собой на кухню, но Марина вдруг уперлась ногами.

- Нет, не ходи мам... там стены нет... ты упадёшь!

Надежда оставила дочь, прошла на кухню, где у них находился телефонный аппарат... На кухне было свежо как на улице, так как внешняя панель исчезла вместе с балконом. Надежда спешно вернулась в комнату, где её со страхом ожидала по-прежнему дрожащая дочь.

- Всё Маришенька, всё милая, не бойся, всё кончилось. Мы сейчас с тобой к дедушке поедем, он нас внизу ждёт. Ты там успокоишься, заснёшь. Давай одеваться.

Надежда представила, что пережила дочь, когда услышала звук выдавливаемых стёкол, страшный грохот рушащихся панелей взорванного рядом дома, этих гигантских костяшек домино. О том, что эти "костяшки" попутно давили, ломали... людей, ей в голову как-то не приходило, ей сейчас более всего было совестно перед дочерью...

Документы, деньги, ценности... самые необходимые вещи. Всё это заняло у Надежды не более четверти часа. Увидев состояние своей кухни, она тоже поверила, что дом вот-вот рухнет. Как ни странно, но закрыть дверь оказалось намного легче, чем открыть, во всяком случае, к посторонней помощи прибегать не пришлось. Об оставленных дома вещах, она почти не думала, хотя в квартире было что взять. Она спешила скорее увести дочь, да и сама нуждалась в срочной смене "декораций".

Нервное напряжение, которое до сих пор едва не полностью отключало её сознание от всего постороннего, концентрировавшее её внимание на стремлении в свою квартиру, к дочери... Это напряжение спало только тогда, когда Надежда, держа в одной руке руку Марины, а в другой туго набитую большую дорожную сумку, оказалась на улице. Вокруг стоял невообразимый шум, состоявший из криков, плача, стонов, ругани, воя сирен пожарных и санитарных машин, тарахтение передвижных энергоагрегатов. Рухнувшую часть соседнего дома освещали несколько десятков прожекторов. До Надежды, наконец, со всей жуткой очевидностью дошло, что под руинами погребены, погибли люди, фактически её соседи, которых она не знала, но встречалась много раз, мимоходом, их дети, учившиеся в рядом расположенной школе, где училась и её дочь...

- Мама, что это!?- Марина, широко открыв полные ужаса и недоумения глаза, указывала на развалины.

- Пойдём доча... пойдём скорее, нас дедушка ждёт,- Надежда буквально потащила Марину к оцеплению, откуда им уже призывно махал рукой отец.

- А Люда... Люда Костикова... её окна напротив наших были... Сейчас их нет... Она где сейчас жить будет?...

Надежда старалась не смотреть на развалины, над которыми, казалось, из-за прожекторов светился радужный нимб. Там  копошились люди в оранжевых комбинезонах.

- Мариша, внученька... ты цела, слава Богу,- отец кинулся к Марине.

- Дедушка пойдём к тебе скорее... я так испугалась... я телевизор смотрела, а тут как загрохочет, стёкла как полетят!...

Марина шла между дедом и матерью и уже не казалась напуганной, она даже с некоторым увлечением рассказывала о пережитом. Зато дрожь всё более и более охватывала Надежду. Она вдруг подумала, что взорвать точно так же могли не соседний, а их дом и... Как бы она тогда смогла жить!? Молния ударила рядом, уничтожив других... лишь обдав смертельным дуновением.

- Пап... сядь за руль. Я... я не могу,- стуча зубами, попросила Надежда.

Пока отец, по-старчески кряхтя, забирался в машину, тыкал, не попадая ключом в замок зажигания... Надежде словно обручем сдавливало голову, всё смешалось, и плачь, и причитания, и гневные проклятия... команды, переговоры по рации, шум подъезжающих и отъезжающих машин. Далёкая от веры, она про себя твердила какие-то подобия молитв, ибо настоящих не знала. За спасение дочери, своё... за души тех в кого ударила молния.

ПИСЬМО

Дроздов не мог привыкнуть к гаубицам. Даже бьющий скорее по нервам, чем по ушам протяжный звук залпов "ГРАДа" не так на него действовал, как эти тяжкие ухающие выстрелы. Голова непроизвольно втягивалась в плечи, туловище само собой сжималось, и оставалось в таком положении, пока грохот уносящегося вдаль снаряда не затихал, напоследок возвестя о себе едва слышимым всплеском далёкого разрыва.

- Не ссы сынок, это пока ещё не по тебе панихида,- с ухмылками прошли мимо, неся перед собой в согнутых руках по несколько буханок хлеба двое контрактников.- Наберут детей на войну,

а сопли утирать ...- дальше Дроздов не расслышал – подошла его очередь получать первое.

- Заснул... какая рота!?- кричал стоя на металлической подножке походной кухни нарядчик с черпаком в руке.

- Вторая, я из дозора, на двоих человек,- Дроздов подал котелки.

- Из дозора?... На, держи, поешь на последок. Сегодня ночью "духи" к тебе в гости придут, яйца резать, завтра петухом запоёшь,- нарядчик издевательски заржал.

Дроздова передёрнуло, схватив котелки со щами, он поспешил к следующему котлу за вторым. Здесь "банковал" сам повар, "дед"- сержант. Каши с тушёнкой в поданные крышки от котелков он положил явно мало. Дроздов не отходил.

- Чего встал, разводягой по лбу захотел? Двигай дальше, нечего очередь задерживать!- повар кривил красное лицо в угрожающих  гримасах.

Дроздов бросил исподлобья недобрый взгляд и нарочито неспешно отошёл.

- Чего зыркаешь!? ... Сейчас слезу по горбу настучу ... салабон!- ругался ему вслед повар, принимая следующие крышки от котелков.

Даже прослужив шесть месяцев Дроздов и его однопризывники вновь оказались самыми "молодыми" в полку. Ещё во время боёв в Дагестане погибло несколько "молодых" из Татарии и по этому поводу подняли шум... В общем, когда начались бои  в Чечне, прослуживших менее полугода в боевых подразделениях уже не оказалось. Таким образом, молодость "черпаков", солдат прослуживших по шесть месяцев, продлялась ещё на полгода. А это означало, что основная тяжесть службы опять ложилась на них: наряды, тяжёлая грязная работа – разгрузки-погрузки, рытьё траншей и окопов... Не контрактники же всем этим будут заниматься, не "деды", даже "годки" имели некоторое моральное право увильнуть.

В дозоре, муторном суточном дежурстве на выдвинутом за позиции батальона посту, тоже, в основном, службу несли "черпаки". Нагруженный обедом, Дроздов уже собирался идти на свой окопный пост, где его ожидал напарник, когда к нему подбежал Галеев. Однопризывник Дроздова, он по штату числился в их взводе, но благодаря умению писать плакатным пером и немного рисовать, сумел пристроиться при передвижном полковом клубе. В руках у клубного работника белела пачка конвертов. Они были в неплохих отношениях, и Галеев обратился к нему по-свойски:

- Толян, тебе письмо, толстое, с фоткой наверное. От бабы?

- Сунь в карман,- Дроздов подставил бок, отводя руку, занятую котелками.

Галеев сунул толстый конверт в карман бушлата и побежал дальше раздавать почту.

"От бабы... какой бабы, у меня и бабы-то никакой нет",- тоска от предчувствия охватила его, когда он мельком увидел адрес, написанный материнским почерком. Толщина конверта подсказывала, что мать, узнав, наконец, куда "загремел" её единственный сын, разволновалась, расплакалась... вот и накатала. Что-что, а писать-то она умеет, как-никак более двадцати лет русский и литературу в школе преподаёт. Дроздов, словно ощущая тяжесть материнских слов в своём кармане, сгорбившись как старик, шёл вверх по склону пологой горы, мимо КУНГов, палаток... В одной из палаток контрактников шёл гудёжь. Там располагались батальонные разведчики, они единственные в полку "соприкасались" с противником почти ежедневно. Им многое позволялось: они общались с офицерами до майора включительно на ты, у них всегда имелись спиртное и план... они несли самые настоящие потери... убитыми и ранеными. В палатке наверняка находился и Лунёв, тридцатидвухлетний разведчик, воевавший и в Афгане, и в первую чеченскую. Лунёв тоже пензенский, земляк, у него Дроздов пару раз просил заступничества, когда двадцатилетние "старики" чрезмерно его "напрягали".

Зона ответственности их взвода, это примерно двести метров на склоне горы, являющейся господствующей высотой,  которую оседлал дивизион "ГРАДа". Дальше, до следующей  высоты, где базировались самоходки, располагались позиции других взводов, рот и батальонов полка. Перед пехотными подразделениями стояла задачу не допустить "духов" в тыл, на позиции артиллеристов, которые в этой, пока ещё не очень контактной, войне являлись главными действующими лицами. Именно они, выдавливая огнём не обладавшего тяжёлым вооружением противника с позиций, вынуждали его отступать всё дальше вглубь Чечни, к Грозному. На следующем рубеже всё повторялось: захват господствующих высот, артиллерийский прессинг, разведрейды...

Дроздов спрыгнул в траншею хода сообщения и, пригнувшись, пошёл по нему к посту.

- Что так долго?! Тебя только за смертью посылать!... Что там на рубон?- в углу окопа полулежал на разостланной шинели Бедрицкий, крупный, но рыхлый уралец.

- Щи и каша рисовая.

- А третье?

- Кисель.

- Каши чего так мало?... Тебя всегда нажмут!

- Сам бы шёл!- беззлобно огрызнулся Дроздов и стал очищать полбуханки хлеба от попавшего на неё окопного мусора.

- Разве это жратва...- привычно запричитал Бедрицкий.- Сволочи... На смерть, гады, посылают, а ни мяса, ни свежатины... осень вон стоит, овощи, фрукты везде, а тут концентратами давят... воюй за них...

Дроздов не реагируя на скулёж напарника, начал хлебать ещё горячие щи. Ел не спеша – он оттягивал момент начала чтения письма, ибо не сомневался, что сильно расстроил мать, и она наверняка об этом написала. Но Бедрицкий всё же раздражал. Тоже деятель, разнылся, слушай тут его. Дроздов и сам бы с удовольствием поплакался, посетовал на свою разнесчастную судьбу, ему тоже здесь всё противно. И не столько кормёжка, "деды", прапор взводный, постоянные подкалывания контрактников, грязь, борьба со вшами, сны о тёплой бане... а в первую очередь, конечно, постоянная смертельная угроза, именуемая кем как: "духи", "чехи", "чёрные", "звери". Да и вся обстановка: ненависть местных жителей, беженцев, без труда читаемая во взглядах страшных старух, злых женщин, звероватых мальчишек ... эти горы, каменистая, едва поддающаяся лому и кирке почва, сырой холод по ночам, после относительно тёплых дней... Здесь на юге, в этой горной степи, он мёрз так, как никогда не мёрз у себя в Пензе, не спасали ни бушлат, ни уже выданное зимнее бельё.

Тем не менее, простуда почему-то не приставала, то, на что так рассчитывал Бедрицкий, да и Дроздов не отказался бы улечься в санчасть, или ещё лучше в госпиталь во Владикавказе, где и прокантоваться как можно дольше. А там... там может, или война кончится, или ещё какая-нибудь лазейка откроется... только не сюда, не на передовую. Бедрицкий даже интересовался у фельдшера, что будет, если полежать на земле без бушлата. Дроздов предпочитал, чтобы всё произошло само собой, без нанесения серьёзного ущерба здоровью. Хотя кто знает, что здесь лучше, здоровье сберегать, или... жизнь. С другой стороны, солдат срочной службы старались под огонь не посылать. За всё время, что полк продвигался от границы с Ингушетией, потери были в основном у контрактников, восемь убитых и более двух десятков раненых. Из срочников погиб только один, да и то не в бою: связист наткнулся на противопехотную мину незамеченную сапёрами. Зато больных, "косящих" под больных и прочих "шлангов", под различными предлогами отправляемых в тыл имелось предостаточно. В общем, статистика  пока была обнадёживающей.

Щи оказались недосолены, каша чуть тёплой, а кисель несладкий. Впрочем, Дроздов уже привык в Армии есть не получая удовольствия от пищи. Как-то, ещё в самом начале, так называемой, "контртеррористической операции" в полк приехал командующий группировкой, и, увидев, что солдат кормят перловкой, раскричался, пообещав разогнать всю тыловую службу. После того ни перловки, ни сечки, ни овсянки в рационе не стало, но и рис, и гречка, и пшёнка, приготовленные неумелыми полковыми поварами, теми же солдатами срочной службы, были не на много вкуснее.

- Не, так дальше жить нельзя,- Бедрицкий в сердцах бросил ложку, и она звонко стукнулась о дно котелка.- Тут если духи и не подстрелят, так желудок точно накроется... Когти надо рвать пока не поздно. Как думаешь?

Подобные разговоры напарник заводил не впервые и Дроздов отреагировал довольно вяло:

- Никак не думаю.

- У тебя, что кочан вместо головы?!

- А ты, что думаешь... в плен, что ли сдаться?!- вновь огрызнулся Дроздов, начиная мыть котелок, черпая воду из зелёного бачка-термоса.

- Ну, ты совсем дурной пацан... Этим разве можно сдаваться. Это если бы с американцами, или англичанами воевали,- мечтательно закатил глаза Бедрицкий.- Тем любо-дорого сдаться, у них в тюрьме лучше, чем у нас на воле. А этим зверям... ислам заставят принять, издеваться будут, нее... Я вот чего... слушай,- Бедрицкий понизил голос и опасливо обернулся, хотя ближайший пост находился метрах в трёхстах, и к ним даже по ходу сообщения невозможно подойти незамеченным.- Как думаешь если в ладонь себе стрельнуть, это больно?

Дроздов выплеснул воду из котелка за бруствер.

- У тебя что, крыша съехала... себя калечить?

- Так ведь наверняка комиссуют, или в госпиталь надолго ляжешь. А война эта на год, а то и больше. Десять раз убьют. До Грозного дойдём, штурмовать придётся. Там одними контрактниками не обойдутся, и мы пойдём... А это хана. Там они нас с подвалов, с чердаков мочить будут. Мужики, что в прошлый раз воевали, говорили, что там батальон за сутки выбивали. Нет, ты как хочешь, а я до Грозного тянуть не хочу, хоть как, но свалю отсюда.

- Дурак, за членовредительство судить будут. И искалечишься и в дисбат загремишь,- Дроздов тщательно отмывал скользкую после киселя кружку.

Дроздов не принимал всерьёз заявлений Бедрицкого, тот, чем ближе к вечеру, заводил подобные разговоры, постепенно скисая, и к темноте уже ничем не напоминал человека решившегося на самострел, а скорее побитую смертельно напуганную собаку. Он всегда шёл в дозор в паре с Дроздовым, зная, что тот никогда не проболтается о животном страхе, заставляющим его с наступлением темноты забиваться в угол окопа и всю ночь дрожать мелкой дрожью.

Сплошной линии обороны здесь не было. В обязанности дозорных  входило, вовремя заметить противника, поднять тревогу по телефону, или открыв огонь, вызвать подкрепление. Правда, на этом рубеже до столкновений пока не доходило. Будучи обнаруженными, боевики сразу же отходили в "зелёнку", не желая принимать бой на открытом пространстве.

Вот-вот должно начать темнеть, и надо спешить с чтением письма. Дроздов вздохнул, достал помявшийся в кармане конверт. Увидев его, Бедрицкий, встрепенулся:

- Что, почта была?

- Да, вот письмо от матери получил.

- А мне... мне не было?

- Не знаю, Галеев вот сунул... больше ничего не сказал. Нет, наверное, он же знает, что ты со мной в наряде.

- Что они там суки вола за ... тянут. Обещали же... Тут каждую минуту под смертью, а они там... сволочи.

Бедрицкий, как и Дроздов рос в "неполной" семье, без отца. Но у матери, универмаговской продавщицы, по его словам, всегда были хахали и нынешний со связями, обещал помочь.

Дроздов разорвал конверт и вынул пачку сложенных вдвое тетрадных листов, исписанных знакомым округлым почерком.

2

"Толенька, сынок, здравствуй. Наконец-то дождалась от тебя письма. Пиши как можно чаще, чтобы ни случилось. Господи, ты всё-таки попал в это пекло. За что такое наказание? И без того я всей жизнью наказана, тебе-то за что? Видно весь род наш невезучий. Прадеда твоего кулачили, а богаче его не трогали, деда на войну с язвой забрали, а его дружкам здоровым бронь сделали, он в могиле давно, а они, некоторые, и по сей день живы и здоровы.

Прости сынок, понесло меня, но не стану зачёркивать, рвать, и новый лист начинать, боюсь, остановлюсь и потом уже не смогу написать всё что хочу, духу не хватит. Ты прости меня Толя, что не сумела тебя от Армии уберечь. Кляну себя за дурацкую стеснительность мою. Господи, ведь у матери на первом месте должно быть её дитя, а всё остальное ерунда, чушь, мишура. Ведь знала, что новая война с чеченцами неизбежна, но думала, что ещё не скоро и ты успеешь отслужить. Забыла, что мы все невезучие, на авось понадеялась..."

Начался обстрел. Работал "ГРАД" с вершины горы. Воющие искрящиеся снаряды проносились над головой и отзывались эхом разрывов где-то за "зелёнкой". Продолжавшийся минут пятнадцать обстрел прекратился так же внезапно, как и начался, – видимо корректировщики сообщили что "духи" покинули обстреливаемый "квадрат". Тут же над вершинами гор проплыли несколько "вертушек" туда, куда только что летели снаряды.

Содержание письма пока что соответствовало ожиданиям. Дроздов с некоторым усилием вновь заставил себя читать - до конца послания было ещё далеко.

"... Могла, могла я тебя сынок избавить от призыва, наскрести, занять деньги, к отцу твоему, наконец, обратиться, сунуть кому надо, чтобы болезнь тебе выдумали, многие ведь так поступали. Прости, прости меня дуру, с принципами моими, будь они прокляты. Тебе, конечно, мои причитания не помогут, но я хочу хоть отчасти искупить свою вину перед тобой. Сейчас, конечно, всё от тебя зависит. Толя, сыночек, сделай всё, что в твоих силах, но останься жив, вернись оттуда. Прости за всё, за то, что рос без отца, детства нормального, даже образования я не сумела тебе дать, прости. Но сейчас надо думать о том, как тебе выжить, и для этого я хочу поделиться своим опытом. Не знаю, поможет ли это тебе, но сейчас это всё, что я могу для тебя сделать..."

- Что мать-то пишет?- спросил Бедрицкий, пытаясь сосредоточиться на мытье посуды.

- Да так, переживает,- не отрываясь от письма, ответил Дроздов.

- А моя не переживает... Я уж, сколько писем отправил, а она на три письма одним отвечает. Некогда, хахалей своих ублажает, сорок пять уже, а всё никак не нагуляется. Плевать ей, что меня тут каждый день угробить могут.

- Не может мать так к сыну относиться,- оторвался от чтения Дроздов.

- Ты мою не знаешь. Я ей на ... не нужен. Она мне сколько раз говорила, что я ей всю жизнь испоганил, из-за меня её замуж никто не взял.

- Всё равно не может,- убеждённо повторил Дроздов. Он встал, и осторожно выглянув из-за бруствера, убедился, что всё вокруг спокойно, хотя и без того днём активности от "духов" было ожидать трудно. Он сполз назад, в окоп и возобновил чтение.

"... Прошу тебя отнестись к тому, что расскажу дальше серьёзно, это может тебе пригодиться. Ты ведь знаешь, что я  училась в Краснодаре, в пединституте. Там работала старая знакомая твоей бабушки, она и помогла мне поступить. Но то, что меня вместе с несколькими другими выпускницами по распределению направили в Чечню, тогда это была Чечено-Ингушская АССР,  я никому никогда не рассказывала. Слухи про тамошние ужасы уже и тогда ходили, но они казались настолько невероятны, особенно для меня, приехавшей из центральной России, что я бы в них никогда не поверила, если бы сама не увидела. В то время отказаться от распределения, означало почти преступление, и мы поехали в этот райцентр, не хочу даже называть его, там везде, где большинство населения составляли чеченцы и ингуши, творилось то же. Власть же посылала нас, молоденьких девчонок, так же, как в обычный русский город или село. Тогда я сбежала буквально через несколько дней, как приехала, не успев даже выйти на работу. Потом имела массу неприятностей, даже диплома лишить грозили. Позднее, я узнала, что пережили мои подруги, там оставшиеся. Те из них, кто не находили чеченцев, которые за постель соглашались стать их защитниками и покровителями, подвергались каждодневным оскорблениям днём, а ночью баррикадировались в общежитии и выдерживали настоящую осаду, потому что к ним постоянно рвались местные джигиты. И всё равно насилий многим избежать не удалось, как правило, групповых. А потом женщины чеченки плевали им в лицо в школе и на улице, а мальчишки, их же ученики, швыряли камнями. Жаловаться, писать куда-то их отговаривала местная администрация, просто запугивали, и они молчали. И вырываясь оттуда, они молчали о своём позоре, молчат по сей день, и никогда не признаются.

Тебе трудно в это поверить, и, наверное, ты не понимаешь, зачем я тебе об этом пишу. Потерпи, прочитай всё до конца. Только сразу хочу тебя предупредить, чтобы ты не воспринимал чеченцев поголовно как нацию преступников. Просто в чеченской глубинке всегда была такая норма поведения в отношении к русским. Примерно то же можно сказать и обо всех прочих кавказских народах, но чеченцы всегда в таких делах "лидировали". А в своих семьях эти ночные насильники вполне могли быть отзывчивыми, вежливыми детьми, заботливыми отцами, мужьями, братьями. Я тебе об этом пишу, чтобы ты, не знающий Кавказа, понял, что из себя представляют люди, против которых тебя направила наша проклятая во все времена власть, а я не смогла тебя уберечь..."

Звонок полевого телефона заставил Дроздова вздрогнуть, он машинально взял трубку:

- Слушаю шестой.

- Это кто, Дроздов?- раздался в трубке сухой насмешливый голос.

- Так точно, товарищ прапорщик.

- Почему в четыре часа доклада не было?- голос приобрёл угрожающий оттенок.

Дроздов бросил тревожный взгляд на свои простенькие часы, на которые не позарился ни один "дед". Стрелки показывали уже половину пятого.

- Извините, товарищ прапорщик, запамятовали.

- Я то извиню, а духи как... у них тоже извинения попросишь!?... Смотреть в оба, есть разведданные, что этой ночью возможна вылазка диверсионной группы.

- Ясно товарищ прапорщик.

- Что тебе ясно, мудак!?... Проспите "духов", они вам бошки поотстригут и мамашам в посылках пришлют!... Не спать суки, проверять буду, если застукаю, обоим матки выверну! Понял!?

- Понял,- тихо ответил Дроздов, – перед ним рисовалась картина: мать открывает посылку...

- Взводный звонил... что сказал?- Бедрицкий домывал посуду.

- Чтобы не спали... ночью "духи" полезут.

- А чёрт... надо же... именно в наше дежурство.

"... Тогда я сумела бежать и вернуться в Пензу. Потом я познакомилась с твоим отцом. Он преподавал физкультуру в той школе, куда я кое-как устроилась. Понемногу всё стало забываться, но всё же я сама себе дала зарок, больше туда ни ногой. Но видно на роду мне было написано пережить то, от чего бежала. Я расскажу тебе то, что кроме твоего отца никто не знает. Лучше бы ты и дальше не знал истинную причину нашего развода, но раз ты там, то должен узнать и это. Тогда тебе исполнилось только три года. Твой отец очень хотел съездить в отпуск на юг. Но мы были ещё молодыми педагогами, а все профсоюзные путёвки распределяли между ветеранами и имеющими всякие педагогические отличия. Несмотря на моё противодействие, он настоял, чтобы мы поехали дикарями. Почему я  не уговорила его поехать в Крым, сама не знаю. Он был такой уверенный, сильный, имел разряд по САМБО, и мне так хотелось чувствовать себя за ним как за каменной стеной. Господи, да на какие стены можно надеяться на Кавказе, если там даже Закон не Закон. Тебя мы оставили у бабушки, а сами поехали, сняли в Адлере комнату, а через неделю вернулись, а ещё через месяц развелись.

Я знаю, для тебя наш развод всегда являлся загадкой. Ведь ты не верил моим отговоркам о несовместимости характеров. Но разве могла я тебе объяснить, что тебя отца, а меня мужа лишил Кавказ, нравы, привычки, сложившиеся там? Там всегда насиловали многих отдыхающих, да и не только отдыхающих. Местное русское население вытесняли из их станиц именно посредством "постановки на конвейер" русских женщин. Прибегать к защите закона было бесполезно, там всё от прокурора до последнего милиционера покупалось и продавалось. Самое большее, что удавалось, тем, кто не побоялся огласки, получить какую-то денежную компенсацию с родственников насильников. Но чаще в итоге случалась только огласка, позор. Этнические кавказцы всегда жили богаче русских и родовая взаимовыручка у них куда крепче, собрать деньги на адвокатов, подкуп судей и свидетелей для них не составляло труда. Потому многие пострадавшие всё скрывали.

Мы тоже предпочли скрыть. Это была группа подростков, четыре человека. Они ловили по побережью одиноких отдыхающих. "САМБО" твоему отцу не помогло, его просто ударили камнем по голове, и он потерял сознание, а мне зажали рот, чтобы не кричала. Мне тогда было двадцать восемь лет, твоему отцу тридцать, а тем лет по пятнадцать-шестнадцать, я таких учила. Кто они не знаю, всё происходило молча, так что нельзя было определить их национальность, хотя я и слышала, что в основном этим ремеслом на побережье промышляла абхазская и адыгейская молодёжь.

Твой отец предпочёл исправно платить алименты, чем жить с женой побывавшей под "чёрными мальчишками", а объяснил мучениями совести, что не сумел  защитить. Но сейчас не время об этом. Господи я так боюсь за тебя. Почему я тебе не рассказала всего этого раньше?  Стеснялась сынок, да и надеялась, что жизнь никогда не занёсёт тебя в это проклятое место... ".

Где-то справа, на противоположном фланге вспыхнула перестрелка, сначала автоматная, потом подключились ДШК и гранатомёты. Дроздов, оторвавшись от чтения, увидел, что у Бедрицкого начался очередной "вечерний приступ": наклонив голову, обхватил её руками, зажал уши и дрожал мелкой дрожью.

"... У кавказских народов, у горских в первую очередь, насилие над женщинами другой нации никогда не считалось преступлением. За насилие над соплеменницей у них по законам кровной мести положена смерть, даже ухаживание, лёгкий флирт чреват самыми тяжёлыми последствиями. Потому они и "отыгрываются" на других женщинах, на тех, за кого некому или не принято мстить. Это является одной из основ их менталитета,  в то же время служившим для них щитом от советской уравниловки, национальной обезлички. Они и в советское время при равных условиях были зажиточнее нас, а сейчас легче воспринимают рыночную стихию. Из средневековья проще войти в капитализм, нежели вернуться из нашего "социализма". Ни Российская империя, ни СССР, ни нынешняя Россия для них не являлись и не являются их страной, потому они всегда жили только для своих семей, родов, тейпов. Мы же всегда жили ради государства и заботу о самих себе перепоручали ему, надеясь, что оно нас защитит и накормит ..."

Дроздов вновь прервал чтение. Для него, впервые окунувшегося в такие проблемы, многое оказалось непонятно. Прочитанное напомнило случайно услышанный разговор капитана, командира их роты с каким-то офицером-танкистом. Фраза танкиста сейчас ожила в памяти:

- Когда через Ингушетию проходили, такое желание возникло все эти их дворцы, "Ауди" и "Тайоты" гусеницами подавить... Суки, золото в Магадане тоннами воруют, жируют за наш счёт и над нами же смеются...

И тут же мысли о золоте навеяли другое весьма жуткое воспоминание о его собственном разговоре с земляком, лихим разведчиком Лунёвым:

-... Видал земеля,- Лунёв показывал пригорошню золотых коронок, вырванных, где вместе с зубами, где нет. Дроздов в ужасе попятился от контрактника, а тот удовлетворённо хмыкнув, предложил.- Хочешь со мной, дело стоящее? Вон те развалины разберём, там наверняка многих засыпало, а то мне одному тяжело,- Лунёв указывал на остатки больших частных кирпичных домов, по которым, скорее всего, отработали "вертушки".

- Нее... – мотал головой ещё не обвыкшийся к цинизму войны Дроздов.

- Напрасно земеля, солдат на войне должен иметь законную добычу. Так было всегда, иначе зачем жизнью рисковать. Нам по контракту, то ли заплатят, что обещали, то ли нет, а вам так точно ничего не будет. Убьют – это ещё не самое страшное, а если, к примеру, калекой останешься, кому тогда ты будешь нужен, а? Подумай... Ты что думаешь, я мародёр?...  Я своё беру, то, что они у наших отцов и дедов обманом отняли. У твоей бабки или матери зубы золотые?

- Не знаю, нет, наверное, откуда деньги.

- И у моих тоже, железо с напылением. А здесь у каждой старухи и старика самое малое по десятку в пасти... чистое золото. Секёшь? Откуда оно у них, по северам и БАМам они сроду не работали? Всё это обман да разбой... Они не мы. Это у нас урка ни отца, ни матери не помнит, а деньги пропьёт. А у них, награбит в России, а потом домой вернётся и всех родичей подарками завалит, дом построит, машину купит, зубы из золота отцу с матерью поставит и живёт всеми уважаемый. Понял? Вот они эти дома,- Лунёв вновь кивнул на развалины,- а в подвалах наверняка старики их прятались... У тебя мать училка? Значит, всю жизнь за гроши работала. Вот и представь, то, что ей не доплачивали у этих в их пастях. Дембельнёшся подарок ей сделаешь. Почему наши матери не могут себе золотые зубы позволить, а эти запросто, в одной ведь стране жили? ...

"... Сейчас по всей России, даже женщины, молча одобряют эту войну, пока во всяком случае. Слова Путина о том, что изнасилование русской женщины в Чечне превратилось в забаву, вселило, прежде всего, в женщин среднего и старшего поколения надежду, что правительство наконец-то обратило внимание и на эту проблему. Вот только о том, что эта забава продолжается с незапамятных времён, и не только в Чечне, а по всему Кавказу, он не упомянул. Ведь тогда бы пришлось признать, что взаимная ненависть всегда была там частью межнациональных отношений. И то, за чем тебя послали сейчас сынок, это ни что иное, как очередная попытка заставить эти народы жить не своей, а нашей жизнью.

Толя я тебе всё это объясняю, чтобы у тебя не возникло желания мстить. Я знаю, что многие из тех, кто воевал в прошлый раз, именно с этой целью пошли на эту войну. Упаси тебя Бог. Не теряй головы сынок, ненависть плохой советчик. У Киплинга в стихотворении "Бремя белых", есть такие строки: "Ты светоч зажгёшь ума, чтобы в ответ услышать: нам милее египетская тьма". Это он писал о колонизаторской деятельности англичан в Индии. Англичане, в конце концов, уяснили тщетность своих усилий, и ушли из колоний. Увы, наши правители до сих пор не могут понять, что мы существуем в разных эпохах. Даже одетые в европейские костюмы и за рулём иномарок, подавляющее большинство из них душой в средневековье, в "египетской тьме". И не надо навязывать им другой образ жизни, они отвечают на это по своему, по средневековому и платить за "зажжение светоча ума"  уже пришлось мне, а сейчас тебе, таким как мы, тем невольникам, что сидят в их зинданах.

Толя, не верь во все эти великодержавные призывы правительства, они своих детей никогда не пошлют в Чечню. Как их предшественники-коммунисты оплачивали моей и других простых русских женщин честью внешнюю лояльность "гордых народов" к Советской Власти, так нынешние властители за счёт жизни и здоровья наших детей хотят удержать в составе России остатки колоний. Ты у меня на свете один единственный. Это проклятое государство в такой бедности держало основной народ страны, что даже двух детей иметь для большинства русских семей было проблемой. Зачем нужна такая колониальная система, где метрополия живёт хуже колоний, стоит ли из-за неё гибнуть? Я не хочу, чтобы Кавказ лишил меня и сына. Не будет тебя, я не смогу жить. Сынок сделай всё, что можешь и не можешь, но останься жив, хоть как, но останься. Не мсти им, не надо. Толенька, будь осторожен, на рожон не лезь, старайся держаться подальше от опасности, лучше где-нибудь в тылу. Хоть не вызывайся никуда добровольцем. Надеюсь то, что я тебе разъясняла, удержит тебя от необдуманных поступков. Но помни – они все нас ненавидят, даже если это и вполне благообразные внешне люди. Не верь им, им их "египетская тьма" всегда милее нашей, российской. Ненависть к нам наследуется ими из поколения в поколение, независимо от их самих, между нами столько крови и взаимных унижений. По-хорошему, мы не должны жить в одном государстве, но до осознания этого в нашем обществе ещё очень далеко. Да обрусели, притёрлись к нам многие нерусские народы, Кавказ никогда не притрётся. А на равных мы не сможем сосуществовать, всегда будем друг друга унижать, мы на государственном уровне, а они нас на бытовом.

Поэтому сынок, если избежать столкновения с ними не удастся, то убей, убей без колебаний, убей, но останься жив. Я хорошо знаю их систему воспитания, – если не убьёшь ты, любой из них убьёт тебя, жалость там всегда считалась признаком трусости, слабости, поверь мне сынок. Остерегайся любого из них, даже женщину, старика, ребёнка – они все могут тебя убить. Лучше убей ты, выстрели первым, но останься жив и вернись! Я тебя не призываю мстить, я хочу, чтобы ты остался жив.

Твоя мама.

П.С.  Сынок, как получишь письмо, сразу напиши ответ, мне необходимо знать, что ты его получил. И ещё, обязательно сожги его.

3

Дроздов нащупал в кармане бушлата зажигалку, высек огонь и поджёг листы. Они полыхнули неожиданно сильно, едва не опалив пальцы. Он бросил бумажно-огненный клубок и смотрел, как тот догорал, свиваясь в чёрную золу. День сменили кратковременные сумерки. Впрочем, и в полумраке Дроздов видел хорошо, много лучше чем любой другой человек с нормальным зрением – его зрение было уникальным. Именно из-за зрения его прямо из военкомата направили в снайперскую учебку. Но там же вскоре выяснился и его несовместимый со снайперской деятельностью недостаток – он не мог плавно нажимать на спусковой крючок, что-то в нервной системе не позволяло. Курок он "рвал" и, несмотря на отличное видение мишени даже в относительной темноте, его пули всегда ложились выше, или ниже "десятки". В "яблочко" он попадал только тогда, когда  долго целился. Отчисляя из учебки, ему объяснили: у снайпера в бою, такой роскоши, целится не спеша, никогда не бывает.

Дроздов выглянул за бруствер и стал смотреть в сторону "зелёнки", кустов у подножия горы, откуда обычно появлялась разведка "духов".

- Ты что, дырку в башке хочешь получить!?- крикнул со дна окопа своим лязгающим голосом Бедрицкий.

- Слушай "Бендер", а ты не хочешь прямо сейчас сделать ноги отсюда?- задумчиво глядя в прежнем направлении, спросил Дроздов.

- Это как... зачем?- голос Бедрицкого перестал лязгать и выражал крайнее удивление.

- Затем, что надоел ты мне,- спокойно ответил Дроздов и сполз в окоп.

- И куда же ты мне...  предлагаешь идти? - Бедрицкий расспрашивал уже с тревогой.

- Да хотя бы в расположение... в палатку... спать.

- Ты чё, меня же там как дезертира... а "деды", так точно отмудохают... Если бы ранение, какое лёгкое, в руку или плечо, так чтобы только кость не зацепить... касательное.

- Давай... я тебя раню, куда хочешь?!- с жутковатой весёлостью предложил Дроздов и, схватив лежавший в специальной нише автомат, клацнул затвором.- ...Ну, куда... в руку, ногу, а может в глаз!? Наверняка комиссуют... подчистую!

- Ты чё!... У тебя крыша, да?... Ведь не попадёшь как надо... А если искалечишь!?- Бедрицкий в ужасе отполз подальше.

Дроздов сумрачно рассмеялся и положил автомат.

- Ладно, не ссы, трясучка твоя опротивела, сколько можно дрожжи продавать... пошутил я.

- Нее... такие шутки не по мне. Тебе что-то мать написала?... Ты после письма какой-то другой стал... Нее... я так и скажу там, что ты рехнулся, с катушек сошёл,- Бедрицкий задом, на четвереньках стал пятиться к ходу сообщения, потом резко развернулся и в полусогнутом состоянии по-обезьяньи собрался, было, бежать.

- Автомат свой и манатки забери... а то точно отмудохают!

Бедрицкий вернулся, схватил в охапку автомат, бронежилет, подсумок, вещмешок и вновь кинулся прочь,- ему казалось, что у него  появилась веская причина покинуть передовую.

Темнело быстро. Минут через пятнадцать зазвонил телефон.

- Дроздов?! С тобой всё в порядке?!

- Так точно товарищ прапорщик, за время дежурства происшествий не случилось,- нарочито чётко, изображая служебное рвение, доложил Дроздов.

- Как это не случилось... Ты там что устроил, зачем ты этого урода напугал!? Он и без того придурок!- орал в трубку взводный.

- А какая разница, что с ним, что без него,- уже резче отвечал Дроздов.- Всё равно с него толку нет, забьётся в угол и всю ночь напролёт скулит да трясётся, сил уже нет терпеть его. Дайте кого другого. Сегодня же "духи" должны полезть, а с него какой помощник.

- Чего ж ты с утра-то молчал, мудак!? Где я тебе на ночь глядя замену найду!? ...  Ну уроды... Один торчать будешь!

- Лучше уж одному,- ответил Дроздов, отлично осознавая, что одного его не оставят, взводный расшибётся, но пришлёт замену.

Замены ждать пришлось ещё минут двадцать, к этому времени стало уже совсем темно, и с севера основательно потянул сырой противный ветерок. Новый напарник продвигался по ходу сообщения необычно осторожно, медленно: он нёс Дроздову ужин, и это был Галеев, оказавшийся на переднем крае в тёмное время суток впервые.

- Эй, Толян, слышь?!... Это я, Галеев, рубон тебе принёс!

Дроздов как-то напрочь забыл об ужине, хоть чувство голода и стало его постоянным спутником. Повесив автомат на шею, кажущийся квадратным в бронежилете, держа в одной руке котелок, а в другой вещмешок, задевая стенки траншеи неловко висящим на ремне оттопыренным штык-ножом, Галеев с шумом, на ощупь пробирался по ходу сообщения.

- Тебя что ли назначили?!- Дроздов с досадой сплюнул.- Что больше некого было!?

- А кого?... Второе отделение снаряды разгружать увезли. Всю ночь там вкалывать будут. У Кузьмы температура тридцать восемь, у Веньки чирии, шею повернуть не может, а у меня, как специально, с замполитом конфликт... Уфф... Пока шёл, раз пять чуть не долбанулся... Кого же сюда добром загонишь, дураков нет, - вздохнул Галеев.

- А ты что же, дурак значит?- Дроздов наскоро споласкивал ложку, втягивая ноздрями исходящий из котелка запах варёной гречки.

- Значит дурак... Не ты один. Все мы тут дураки, умные от Армии отмазались.

- Тебя замполит прогнал, что-ли?- главного полкового воспитателя все звали по прежнему, по-советски, замполитом. Дроздов спросил с ехидством, приступая к еде.

- Да идёт он...- Галеев не знал, что делать с бронежилетом, снимать или нет. Впервые оказавшись в дозоре, он опасался остаться без "панциря", в то же время в нём без привычки неудобно и тяжело. Рассмотрев лежащий в нише бронежилет Дроздова, он всё же решился и стал "рассупониваться". – Разозлился он на меня, специально наказал... я ему цифровую фотокамеру об камень шарахнул, дорогую, трофейную. Часа два орал, грозил в окопах сгноить... Ну и чёрт с ним, лучше уж здесь, чем бобиком у него. Тоже мне, ваше благородие, денщика из меня сделал... подумаешь, камеру разбил, будто он деньги за неё платил,- чувствовалось, что Галеев хоть и хорохорится, но сильно жалеет о потере "тёплого места". – Слышь Толян, ты мне покажь, что и как, как стрелять, куда стрелять.

- Ты что же и стрелять совсем не умеешь?- изумился Дроздов, не донеся ложку до рта.

- Совсем не совсем... Один раз... перед присягой стрелял, ещё во Владикавказе, а больше не довелось. Я ведь в клубе всё время сидел, плакаты, стенгазеты, фотки делал, писал да рисовал.

- Ну, ты даёшь, вояка!- Дроздов облизал ложку.- Обожди, чай допью.

Стали пускать осветительные ракеты.

- Наконец-то, давно пора,- с облегчением отреагировал Дроздов, зажмурившись от повисшего в высоте кратковременного источника света.- Вот смотри, присоединяешь магазин... передёргиваешь затвор... планку ставишь на автоматический огонь, или на одиночный... снимаешь с предохранителя... Понял?

- Понял. Ты мне покажи, как целиться.

- Нечего тебе целится, всё равно не попадёшь. Меня вон в учебке три месяца учили, и то, как следует не научили, а ты хочешь со второго раза, да ещё ночью в "духа" попасть. Это если он к тебе метров на десять подойдёт. Твоя задача сейчас...- Дроздов вдруг задумался, и словно на что-то решившись, хлопнул Галеева по плечу.- А задача твоя следующая. Я буду "духов" высматривать, я и в темноте как кошка вижу, а ты на стрёме, понял? Если, не дай бог, сегодня полезут, ты по моей команде, бежишь со страшной силой по траншее, вон туда. Там поворот и тоже бруствер насыпан, это запасная позиция. Сейчас ракета будет, я тебе покажу.

- Ага,- с готовностью, даже с каким-то детским азартом смотрел на Дроздова разжалованный клубный работник, воспринимавший пока ещё всё как игру.

- Как только я дам короткую очередь, ты выставляешь автомат за насыпь и начинаешь палить короткими очередями, трассирующими... Вот, я  тебе магазин с трассирующими пристегну... Помни, короткими, нажал на спуск, сосчитал раз-два и отпускай, а то у тебя патроны быстро кончатся. Три-четыре очереди дал, и смывайся, метров на десять-пятнадцать отбежал и снова три четыре очереди. Голову из траншеи не высовывай, только автомат. Потом ещё отбегаешь и по новой три-четыре очереди. Потом назад. Понял?

- Понял, а куда стрелять-то?

- Ты что, совсем тупой?  Туда,- Дроздов махнул рукой в сторону "зелёнки".

- Понятно. А зачем всё это. Я ведь так ни в кого не попаду, только запарюсь бегавши.

- Так нужно. Ты не бойся, опасности для тебя никакой, главное морду не высовывай. Над тобой пули свистеть будут, но ты не дрейфь, в траншее ты в безопасности. Только ко мне ближе той насыпи не приближайся.

- Понял, а долго так бегать.

- Пока тревожная группа не прибудет, минут десять. Ты рожки-то менять умеешь? Давай покажу...

Дроздов заметил их сразу, как только они выползли из "зелёнки". Их было двое, и они короткими перебежками продвигались от валуна к валуну, в промежутках между пусками ракет. Уже не первый раз на этом участке разведка "духов" появлялась вот так из кустов и, используя множество больших и малых камней, приближались к выдвинутому вперёд посту федералов. До сих пор эти вылазки пресекались взаимно корректно: дозор их вовремя обнаруживал, следовал доклад по телефону, на КП сразу же взвывала сирена, резко возрастала интенсивность пуска ракет и на подмогу спешила тревожная группа. Впрочем, уже одной сирены, или даже короткой очереди с поста оказывалось достаточно, чтобы "духи" сразу же "усекали", что обнаружены и, повернув назад, проворно исчезали в "зелёнке".

Сейчас Дроздов не доложил, и те двое продолжали перебегать, поднимаясь вверх по склону, всё дальше отдаляясь от линии  кустов. Метров за сто до поста, склон становился почти голым – Дроздов со товарищи два дня под прикрытием "пропалывали" этот участок. Лишь несколько каменных бугров, глубоко засевших в почве, сиротливо торчали здесь. Они долго не решались выйти на эту площадку, видимо надеясь, что их всё-таки заметят с поста, поднимут тревогу и у них появится моральное право вернуться в спасительную "зелёнку". Но Дроздов на этот раз решил не давать им такого права, и они вынуждены были, собравшись с духом, подавив дрожь и сомнения идти дальше, туда, откуда вернуться уже не так просто. Вернуться без веской причины, этого им не позволяли кандалы легендарной кавказской гордости и неминуемое обвинение в трусости, самое унизительное  для горца.

- Галей, беги, куда я тебе говорил, только тихо... не надо бронежилета,- шёпотом приказал Дроздов.

- А что уже идут?- сдавленно осведомился Галеев.- Надо позвонить.

- Я лучше знаю, что надо. Беги, и как услышишь мою очередь, начинай палить и бегать с места на место... только не высовывайся и близко ко мне не подходи.

Галеев скрылся в траншее, а Дроздов до боли в глазах всматривался в серый полумрак. Вспыхнула ракета. Двое уже ступили, вернее, вползли на голую площадку. Сейчас при свете они лежали недвижимо, стараясь слиться камуфляжным обмундированием с почвой. Они выглядели неестественно крупными, широкими. Видимо, под камуфляжем у них были длинные, тяжёлые "советские" бронежилеты с титановыми пластинами, а не короткие, лёгкие, щегольские импортные из кевлара, в которых "духи" любили позировать перед кинокамерами западных корреспондентов. "Значит, стрелять, скорее всего, придётся в голову",- подумал Дроздов, и сам удивился своему необычному спокойствию – казалось, что сейчас даже спусковой крючок он способен нажать плавно, без рывка.

Пара разделилась: один примостился с автоматом на изготовку за не выкорчеванным валуном – прикрывать, второй сделал бросок вперёд. Задача разведчиков была ясна: или незаметно подползти к окопу и, бросив гранату, сразу бежать назад, или, проникнув в окоп перерезать дозорных, и захватив их оружие вернуться к своим, гордо похваляясь трофеями, или, совсем уж джигитский поступок, зарезать одного и заминировать труп, а второго приволочь к себе живым. На большее такой маленькой группе рассчитывать не приходилось.

Очередная ракета. Двое застыли. Дроздов видел их, а они его нет – в бруствере было сделано хитрое маскирующее углубление, позволявшее оставаться не видимым снизу, со склона. До ближайшего оставалось метров шестьдесят-семьдесят, до второго, за валуном восемьдесят-девяносто. Дроздов даже успел различить серое лицо ближнего, - с бородой, не молодой и не старый, лет тридцать-тридцать пять. "Матери тогда было двадцать восемь, тем пятнадцать-шестнадцать, сейчас ей сорок четыре, значит этим должно быть тридцать один – тридцать два".

Когда вновь вспыхнула ракета, ближний находился уже метрах в пятидесяти. Со следующей позиции он мог бросить гранату - пора было начинать. Дроздов стал целить в дальнего, что за валуном. Тот, видимо, чувствовал себя в полной безопасности: его вязаная шапочка слишком уж беспечно высовывалась из-за камня, – бездействие Дроздова явно усыпило его бдительность. К тому же они знали, что мёрзнуть в дозоре у федералов всегда назначают первогодков, и если они так долго их не обнаружили, то наверняка спят. Изнеженные сопляки, не способные убить, дрожащие от одного звука гортанного акцента, видят во сне своих грудастых и задастых коров-мамаш.

Короткая очередь гулким эхом прорезала ночь, и пошла гулять отзвуками по распадку. Только что торчащая над валуном шапочка неестественно дёрнулась и пропала. Это было попадание в десятку. Видимо тот нерв, что не дал возможности Дроздову окончить снайперскую школу, наконец, успокоился и уже не мешал плавно спускать курок. Он целился недолго – ракета всё ещё горела. Ближний бородач распластался лицом вниз, стараясь втиснуться в каменистый склон. Ему некуда было деться, его уже никто не прикрывал, а бежать назад к камням далеко. Дроздов же ждал, что он побежит всё-таки назад, покажет спину, наклонится... и тогда появится возможность всадить очередь снизу, под бронежилет... в промежность.

Ракета погасла, Галеев очнулся и начал поливать из своего укрытия в небо трассерами. Духи тут же стали отвечать из "зелёнки" – оказывается их было там много, а эти двое всего лишь нечто вроде авангарда диверсионной группы. В свою очередь Галеев, бегая с места на место, создавал впечатление, что в траншее засел целый взвод. Сосредоточив весь огонь на изображавшем "море огня" клубном работнике, отряд в зелёнке лишил последнего прикрытия своего лежащего перед окопом товарища. Дроздов спокойно дожидался "света", не обращая внимания на надрывавшийся от звонков телефон. Он и так хорошо видел цель и если бы "дух" сделал хоть малейшие движение в любую сторону... Но "дух" лежал ничком, как мёртвый, оцепенел, а может молился... Взлетело сразу несколько ракет и стало светло как ярким днём, сигнал тревоги в тылу сливался с беспорядочной стрельбой... Уже было слышно, как с бряцанием приближается тревожная группа, когда Дроздов выпустил длинную очередь в голову застывшего в ужасе чеченца.

В СТА СОРОКА КИЛОМЕТРАХ ОТ МОСКВЫ

Андрей входил в вагон, постоянно оглядываясь, но, увы, Таня на платформе так и не появилась. Электричка плавно набирала ход, а он, опустившись на жёсткую скамейку, стал приводить в порядок мысли, вызванные перипетиями предыдущего часа.

Они с Таней собирались, как только установится хорошая погода, съездить к Озеру и провести там, уединившись в укромном месте на берегу, весь день. Такое место Андрей знал, благо исходил все берега Озера ещё мальчишкой. До самого его ухода в Армию они с отцом там рыбачили и охотились. Места то были, в общем-то, не совсем безопасные - к Озеру почти вплотную подступали топкие болота. Случались там и трагедии – изредка охотники пропадали без следа. Впрочем, мать Тани не потому "встала на дыбы" и не пустила с ним дочь. Нет, она не боялась, что они заблудятся, она боялась другого. Это и взбесило Андрея... и ещё больше реакция самой Тани – она как будто соглашалась с матерью. Она-то чего испугалась? Если уж на то пошло, сколько раз он мог её ... И до службы и сейчас, когда вернулся. И она отлично понимала, что ничего от этого не изменится – они всё равно поженятся, независимо от того случится это в брачную ночь, или раньше. Большинство подруг Тани по медучилищу уже не девочки. Может быть глупо, старомодно, но он берёг её, и ей это, кажется, нравилось. Она, впрочем, тоже вела себя несовременно. Симпатичная девчонка, немного "повёрнутая" на "Муммий Тролле", ждала его из Армии, писала, переживала, ни с кем не "ходила". Ждала, хоть и знала, что оттуда, где он служил, вернуться можно и "сдвинутым", и калекой, а то и вообще в "цинке". Таня фактически была его невестой, хоть об этом нигде и никогда ни он, ни она не обмолвились. Она дождалась, он вернулся живой и здоровый. И вот когда, казалось, все разлуки и испытания позади...

Возбуждённый бег мыслей прервал вал пассажиров подсевших в вагон на остановке в райцентре. В этом городке в будний день жара погнала к Озеру, самому большому водоёму в округе, довольно много народу. Инстинктивно чувствовать опасность... это качество сильно развилось у Андрея в Армии, особенно на втором году службы, когда их танковый полк перебросили сначала эшелоном в Моздок, а оттуда уже своим ходом в Чечню. Там Андрей, до того не часто, из-за дефицита горючего, садившийся за рычаги своей машины, стал настоящим, "обстрелянным" механиком-водителем. Ближе к дембелю, его уже не тошнило от крови и ошмётков человеческих тел на гусеницах, от чего в первый раз он едва не потерял сознание...

Эти трое вошли, разговаривая нарочито громко, с характерным акцентом. Вагон сразу притих. В последнее десятилетие двадцатого века большинство русских привыкли опасаться кавказцев, многие откровенно их боялись. Наверное, так же, как их предки боялись НКВД, ещё более древние родичи, татар, опричников ... В русской истории периодически случались такие времена, когда чуть не весь народ перед какой-то нацией, или карающей организацией испытывал инстинктивный страх. В райцентре выходцы с Кавказа стали компактно селиться где-то лет пять-шесть назад. И вот к двухтысячному году более двух десятков щегольских кирпичных домов выросли на одной из окраин городка, вытеснив убогие деревянные домики местных аборигенов. Видать, вошедшие в вагон молодые парни и являлись обитателями этих богатых крепких жилищ, или приехали туда к своим заякорившимся здесь родственникам. Однако гостями, по всему, они здесь себя чувствовать не хотели, только хозяевами.

Андрей отвлёкся от душевных самокопаний. Он вновь увидел перед собой лица похожие на те, что всего два месяца назад наблюдал, что называется, в прорезь прицела, то бишь в триплекс люка своего танка... и потом в виде окровавленных фрагментов тел на гусеницах. Двое ещё совсем молоды лет по семнадцать-восемнадцать, третий заметно старше, лет двадцати пяти, не меньше. Именно старший как кормчий шёл впереди, выискивая места, где они могли сесть все вместе. В райцентре как всегда вышло немало народу, и свободных мест было достаточно. Они разместились на скамейке через проход и на ряд впереди Андрея. Он обрадовался, что не напротив – там как раз тоже освободилась целая скамейка. Ему казалось, что при столь близком соседстве между ними, как между разнополярными тучами, обязательно бы возник "грозовой разряд".

Несколько успокоившись, Андрей, было, вновь вернулся к своим размышлениям... но громогласные голоса и смех новых пассажиров опять отвлёк его. Против кавказцев сидели трое, муж с женой и офицер, капитан-автомобилист. Андрей, зная, как негативно относится кавказская молодёжь к военным, решил, что они специально туда сели, чтобы спровоцировать какой-нибудь конфликт с офицером. Он весь внутренне собрался в готовности прийти на помощь капитану в случае необходимости. Сидевшая рядом с капитаном семейная пара, примерно лет сорока были, по всей видимости, дачниками. У них под ногами и сверху на полке лежали их разнообразные вещи. Опасения Андрея насчёт возможного направления агрессии не оправдались. Более того, старший из джигитов проявил к капитану неожиданно "участие". Из пакета, который нёс один из его молодых товарищей он достал пиво и одну из банок, открыв, протянул офицеру:

- Возьми капитан... Я сам служил, знаю, что это такое, собачья жизнь.

Сказал с превосходством и пренебрежением, но капитан взял и, поблагодарив кивком, тут же начал пить... Андрей немало удивился, на службе он имел дело совсем с другими офицерами. В свою очередь, выпив пива, джигиты почувствовали себя ещё свободнее. Они по-прежнему общались друг с другом громко, не обращая внимания на окружающих, смеялись взахлёб... пинали ногами мешающие им сумки супругов-дачников. В сумках, видимо, находилось что-то бьющееся. Женщина, наконец, набралась храбрости и что-то тихо им сказала. Старший ответил громко, с издёвкой:

- Да, что ты за своё барахло трясёшься... миллион, что ли везёшь!?

Кавказцы любили хвастать тем, что трепетно относятся к старшим. Но тот нюанс, что это касается только представителей их наций, обычно умалчивается. Говорить любой русской женщине ты, даже по возрасту годящейся им в матери, у горских юношей вошло в моду ещё с семидесятых годов. А к девяностым, когда начались боевые действия в Чечне, горцы, которые почти все симпатизировали чеченцам, словно забыли слово вы при разговоре с любым русским, кроме тех от которых в чём-то зависели. В реплике Старшего сквозило полная уверенность, что все русские, кроме горстки наделённых властью и должностями лиц, это обязательно нищие, не способные "делать" деньги.

Женщина притихла, более не решаясь препятствовать молодым джигитам пинать её сумки, вытирать о них ноги. Тем более, что муж, невзрачный, интеллигентского вида, побоялся поддержать её, а капитан, "купленный" банкой пива, смотрел куда-то в сторону, явно не собираясь ни во что ввязываться. Видя, что отпора ждать не от кого, Старший стал откровенно с усмешкой рассматривать женщину, некрасивую, в очках, но с большой грудью. Он перекинулся фразой на своём языке со спутниками, после чего они дружно рассмеялись, причём все трое глядели женщине на грудь. Та густо покраснела... Муж сидел рядом, словно слепой и глухой.

Ладно, пойдём, покурим,- сказал, как приказал Старший.

Поднимаясь, он вновь, вроде бы неловко, задел стоящую на полу сумку семейной пары. Качнувшись, он вдруг, словно падая, обеими руками опёрся на плечи женщины и тут же его руки соскользнули ей на грудь...

- Ой... что вы делаете?!- вскрикнула та.

Андрей весь напрягся.

- Чуть не упал... сумки тут свои порасставили, не пройти,- Старший с наглой улыбкой оттолкнулся от женщины, выпрямился и шагнул в проход. Его товарищи довольные последовали за ним ... Ни муж, ни капитан не тронулись с места, ни издали ни звука...

2

Троица как убыла курить, так больше и не вернулась, видимо ушли выискивать для своей агрессии более приятные объекты, чем немолодая русская баба. Однако Андрей не мог их забыть до самой своей остановки. Он помнил, как обнаглели в России приезжие джигиты после девяносто шестого года. Но тогда считалось, что это следствие поражения в той первой войне. Сейчас совсем другая ситуация, чеченцев, бесспорно, самую храбрую, то бишь, самую жестокую, самую уважаемую на Кавказе нацию, Россия бьёт и бьёт сильно. Он сам участвовал в этом. Почему же здесь под Москвой по-прежнему так боятся кавказцев?

Андрей успокоился, лишь выйдя из электрички. От платформы до Озера идти где-то с километр. Становилось всё жарче. День, как и ожидалось, выдался почти безоблачным и безветренным. Он шагал по высокой насыпной дороге, справа и слева белел и зеленел берёзовый лес. Его обгоняли следующие тем же путём автомобили, мотоциклы, велосипедисты – все стремились к воде, к прохладе.

Небольшой участок озёрного берега, метров пятьдесят, благодаря завезённому песку превратили в пляж. Сейчас его густо усеяли загорающие, а воду вблизи берега, купающиеся. Но Андрею вовсе не нужен был этот пляж, где и так почти негде приткнуться. Он знал, что стоит пойти вдоль берега по петляющей между деревьев охотничьей тропке, и там уже мало кого встретишь, ещё дальше и вообще никого. Овальной формы Озеро имело более километра в длину и полкилометра в ширину. И только в одном месте, там где в Озеро упиралась дорога-дамба вплотную к берегу не подступал лес, переходящий в болото. На противоположном берегу вообще за узкой полоской леса начиналась самая настоящая топь. Вот туда, куда никто из отдыхающих никогда не заходил, и собирался вести Таню Андрей. Там, вдали от всех, у него запримечен укромный уголок, маленький заливчик, где можно было уединиться в своё полное удовольствие, не стесняясь посторонних глаз. Андрей сейчас во всём винил уже не столько мать Тани, сколько её саму. Ведь именно её непонятная нерешительность привела к тому, что он вспылил и вот... оказался здесь один. А он так надеялся, что она кинется вслед, догонит его...

По тропке вдоль берега собирался идти не он один. Нашлись и ещё знатоки окрестностей, что предпочитали толкотне на пляже более или менее подходящий участок берега подальше. Впрочем, Андрей не сомневался, до его места, так далеко, вряд ли кто пойдёт. Зачем он шёл туда? Он и сам не мог объяснить, но что-то изнутри словно толкало его, какая-то необъяснимая мысль-надежда, что именно там он сможет успокоиться, проанализировать случившееся. Неужели Таня уже не так к нему относится как до Армии... что могло случиться... неужели она стала бояться его, бояться остаться с ним наедине, далеко от дома, в безлюдном месте?

Андрей свернул в сторону от пляжа, миновал избушку, где жил сторож, охранявший какое-то оборудование оставшееся от советского прошлого, когда из Озера добывали сопропель. Сопропель уже давно не качали и оборудование, хранящееся здесь же в больших ангарах, наверняка пришло в негодность. Но сторожа почему-то по-прежнему держали. В летнее время он имел к тому же немалый левый заработок: возле его избушки отдыхающие, приезжавшие на автомобилях и мотоциклах, за небольшую мзду оставляли свои транспортные средства. Сейчас здесь стояли "припаркованные" несколько автомашин и мотоциклов... Выделялась одна иномарка, сверкающая "Ауди" с областными номерами. Возле неё копошились её владельцы, семья, мужчина и женщина лет чуть за тридцать и мальчик лет десяти. Женщина видная, среднего роста блондинка в шортах, кроссовках и короткой кофточке, оставлявшей открытой верхнюю часть полного живота. Она недовольно покрикивала на мужа, вытаскивающего из багажника какие-то вещи:

- Ну, что ты копаешься?!... И так, сколько времени потеряли. Если займут наше место... я тебе тогда всё скажу!...

- Не займут... Кто туда попрётся,- лениво огрызался муж, невысокий потный мужичонка. - Может поближе расположимся где-нибудь?

- Где поближе?... Первый раз что ли... Здесь же кругом народ... Ни раздеться, ни шашлык пожарить спокойно... кругом рожи пьяные.

Андрей прошёл мимо, задержав взгляд на женщине. Он всегда невольно сравнивал красивых женщин с Таней. И сейчас тоже, как бы автоматом... Нет, Таня конечно пока ещё... но ведь она же ещё не женщина, а когда станет и у неё так же нальётся грудь, и округлятся бёдра, это уже сейчас видно, ведь ей ещё и девятнадцати нет. И женщиной её сделает он. Вот только... Опять на ум наползали воспоминания сегодняшнего утра.

Он уверенно шагал по тропке, отмахиваясь от лесных мошек, где перепрыгивал, где переходил по переброшенным жердям ручьи и речушки, впадающие в Озеро. То там, то здесь на берегу курились костры, слышались разговоры, песни, смех. Отдыхали семьями, компаниями, купались, надували резиновые лодки, ставили палатки, ловили рыбу удочками или бреднем. Лесники и рыбнадзор в послесоветское десятилетие фактически не функционировали по прямому назначению и отдыхающие делали что хотели. Чем дальше от дороги-дамбы, сторожа с избушкой, тем хуже натоптана тропа и реже попадались люди. Когда Андрей достиг места, где овал Озера переходил в закругление берег стал совершенно пустынным, впрочем, и удобных для отдыха мест здесь фактически не было – густой лес и кустарник вплотную примыкали к воде.

Андрей прошёл ещё метров триста и увидел "свой" залив. Озеро здесь вдавалось в лес, создавая уютный водоём с небольшим свободным от деревьев и кустов берегом-лужайкой. Андрей увидел не только остатки костров, которые жгли ещё они с отцом, но и более свежие кострища – видимо в последние годы это место облюбовал ещё кто-то. Он сел на чурбак, снял с плеча свою сумку, в которой лежали четыре бутылки пива... закуску должна была взять Таня. Только сейчас он почувствовал, что устал. Ему ничего не хотелось делать, ни раздеваться, ни купаться, даже открыть пиво и утолить жажду. Постепенно думы, словно дождавшись, когда он прекратит всякое движение, вновь овладели его сознанием...

Андрей вообще не собрался заходить в дом Тани. С вечера они уговорились, что он в восемь утра, негромко, чтобы не разбудить мать, стукнет ей в окно, а она будет готова... Но когда он стукнул, вышла не Таня, а её мать.

- Ты что это, жених, в окна стучишь? А ну-ка зайди.

Когда он вошёл, чем-то сильно смущённая Таня едва слышно ответила на его "здравствуй".

- Значит, на Озеро собрались?- в упор спросила мать.

- Да Екатерина Семёновна... день сегодня хороший будет... мы уже давно собирались... места там есть хорошие... вот хочу Тане показать,- как можно бодрее старался говорить Андрей, уже предчувствуя, что его ожидает не совсем приятный разговор, который, судя по всему, станет продолжением уже произошедшего между матерью и дочерью.

- Ну что ж, хорошо... Только вот что Андрей, неплохо бы и меня в ваши планы посвятить. Я мать всё-таки... А тут... вы одни, так далеко... мало ли что. Там же болота кругом.

- Да что вы? Мы же от берега никуда не пойдём, а болото оно же в стороне.

- Да я не о том... Пойми, я беспокоюсь за Таню.

- Да вы что, меня не знаете?...

- Знаю Андрюша... Но тогда ты ещё мальчиком был... Извини, но у меня кроме Тани никого нет. Ты только не подумай, что я чего-то против тебя... Но я как посмотрю по телевизору из этой Чечни репортажи... Когда ты служил, мы тут так за тебя переживали... Извини, но я очень боюсь за Таню... Ты уж подожди, поживи мирной жизнью, забудь всё это...

- Да вы что... со мной всё в порядке, я ведь ни ранен, ни контужен не был!

- Ты там такого в свои годы насмотрелся, чего другие за всю жизнь не увидят... у меня вот от телевизора кровь стынет. И потом, ты чем заниматься собираешься... как это сейчас говорят, по жизни, что делать?

- Как это?- не сразу смог ответить сбитый с толку Андрей.- Работать пойду.

- Когда?

- Как подыщу что-нибудь подходящее... Сами знаете в депо сокращения. Отец на что уж спец и то еле держится... По моей техникумовской специальности работу сейчас не найти. Везде менеджеры, брокеры, маклеры, дилеры нужны... В охрану, может, подамся.

- Понятно. Значит, как зарабатывать на жизнь ты пока что не знаешь?

- Ну, что вы такое... Придумаю что-нибудь,- начал нервничать Андрей и красноречиво посмотрел на Таню, ожидая от неё поддержки, в то же время сигнализируя глазами, что они могут опоздать на электричку. Но Таня, продолжая кусать губы, отвела глаза.

- Ты Андрей хочешь на меня обижайся, хочешь нет, но Таню с тобой я не отпущу...

3

- Молодой человек, вы наше место заняли!

Андрей вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла та самая женщина из иномарки с высокой грудью, в шортах. На её округлых щеках и лбу блестели капельки пота. Как, впрочем, и на оголённом пупке, который находился на уровне глаз сидящего Андрея, в самой непосредственной от них близости.

Женщина была сама уверенность. Скорее всего, эта семья, в которой она являлась непререкаемым лидером, сумела за послесоветское десятилетие достичь по российским провинциальным меркам некоторого материального благополучия. Того, когда собственный загородный дом с сауной и бассейном, или квартира в Москве ещё не по карману, а на подержанную, но внешне вполне респектабельную иномарку уже средств хватало. Наверное, в каком-то из близлежащих подмосковных городков у них имелась и квартира, отремонтированная по евростандарту, обставленная дорогой импортной мебелью. Видимо, кто-то из супругов, или оба работали в относительно преуспевающей фирме, а, может, и имели своё небольшое "дело". Можно было предположить, что именно ощущение того, что они несколько "возвысились" над общей массой придавало женщине эту уверенность. Она без тени смущения сгоняла со "своего" места этого, по всей видимости, простецкого парня-увальня, немодно подстриженного и неброско одетого.

Андрей, вырванный из тяжёлого сна свежих воспоминаний, хмуро глянул на женщину, не трогаясь с места.

- Если не верите, я могу показать мусор и консервные банки, которые мы здесь зарывали в прошлом году,- женщина говорила уже с небольшим раздражением.

Её муж с сыном тоже появились из-за кустов. Мужик, по всему, либо сильно устал, либо успел приложиться к бутылке – его заметно шатало. Он еле допёр огромных размеров рюкзак, возвышавшийся за его спиной. Мальчик тоже нёс в руках сумку и удочки.

- Да парень... Ты эт... того... Наше место, мы тут уже второй год отдыхаем... Ты эт... найди себе другое, берег большой,- мужик, видимо, всё-таки был на поддаче.

- Так что придётся вам подыскать другое место,- женщина говорила не терпящим возражений тоном, стояла подбоченясь, хоть и устала...

Андрей поднялся, и, вздохнув, пошёл прочь, волоча за собой сумку... Нет, он не испугался, да и кого тут бояться – этого едва стоящего на ногах главу семейства. Он не хотел ставить в неловкое положение женщину. Он вообще после службы стал жалеть женщин... русских женщин. В Чечне он видел, что русские бабы низведены до положения жалких запуганных существ. В отличие от злобных, горластых чеченок из лагеря беженцев в Ингушетии, требующих от России, чтобы она кормила их детей, детей боевиков убивающих русских солдат... Русские женщины-беженки даже боялись жаловаться, признаться, что с ними творили за три года их существования в независимой Ичкерии, по скольку раз ограбили, изнасиловали... Он видел столько обиженных женщин... поэтому эту обижать не хотел, хоть и вела себя она сейчас чрезмерно нагло. Андрей недолго шёл дальше вдоль берега. Через несколько десятков метров он наткнулся на поваленную осину, сел на неё и вновь погрузился в раздумья...

Конечно, во многом танину мать можно понять. Но, неужто она думает, что в Чечне он превратился в садиста и насильника? Ну не объяснишь же ей, что там со стороны федералов те же насилия случались крайне редко. Даже взрослые мужики, контрактники и те в основном брезговали, а уж среди мальчишек-срочников вообще даже разговоров таких не ходило. Нет, конечно, от баб бы никто не отказался, со своими, со связистками, медичками это всё было. Правда, перепадало в основном офицерам и тем же контрактникам, но чеченки – к ним почти все испытывали чисто физическое отвращение. Ну, как это ей... Да чёрт бы с ней, ещё не тёща, а уже указывает. Сама не смогла мужика удержать, дочь вон без отца растила, а туда же... воспитательница.

Со стороны заливчика пахнуло дымом – прогнавшая Андрея семья развела костёр. Оттуда же слышались приглушённые расстоянием голоса. Мальчишка видимо рвался купаться, а мать не пускала, не без оснований опасаясь коряг и топляка. Чуть погодя женщина, уверенная, что их никто не слышит, обрушила своё недовольство на мужа:

- Придти не успели, а ты уже нализался!... Неужто удержаться не можешь?!... На голодный желудок... развезёт ведь... машину опять мне вести придётся... всё настроение угробил!...

Ответов мужа Андрей не расслышал. Он достал бутылку пива, открыл, отпил... Поведение Тани явилось для него полной неожиданность. Пока он препирался с её матерью, она словно язык проглотила. Неужто, и она думает, что он в Армии совсем скурвился, превратился в аморального типа, бездельника не желающего работать? Стоит, молчит, какая-то чужая. И потом, когда хлопнул дверью... он ведь не очень спешил, и на платформе почти десять минут электричку ждал... и её. Может, мать не пустила? Захотела бы и мать не удержала... Значит, не захотела...

Тональность доносившихся со стороны заливчика голосов резко возросла. Только теперь  голоса женщины и ребёнка властно перекрыл кавказский акцент.

- Ты чоо сказал, ишак худой?!... Ты мою маму?!...

- Папа, папа... помогите!!- во весь голос кричал мальчик.

- Не трогайте его... идите отсюда щенки черножопые!- голос женщины был визгливо-испуганным, но, учитывая сказанное, она здесь в ста сорока километрах от Москвы всё же пока считала себя хозяйкой положения, в сравнении с теми, говорящими с акцентом.

Со стороны залива доносилась какая-то возня, вскрики, ругань, визг... Андрей, услышав как обозвала женщина тех, кто нарушил их семейное уединение, сразу осознал всю серьёзность ситуации. По всему, окрылённые тем, что так легко прогнали его, супруги в том же ключе заговорили и с невесть как забредшими сюда кавказцами. Более того, поддатый муж просто так, как это бывает в русском разговоре, послал их с обычной русской присказкой. Но те, кого послали, таких присказок в свой адрес обычно не терпят. Женщина ещё больше усугубила ситуацию. По всему и она никогда вот так близко не сталкивалась с людьми говорящими с таким акцентом, то есть они являли собой редкие для двухтысячного года экземпляры – русские не пуганные кавказцами.

Андрей напрямую ломанулся через кусты... Это была та же троица, что он видел в электричке. Они действительно ощущали здесь себя хозяевами, об этом говорило их поведение и в электричке... и здесь. Мужик в одних плавках лежал на земле лицом вниз и глухо стонал от боли, потому что один из младших джигитов сидел на нём, поднимая за волосы его голову, что бы он видел, что делает с его женой Старший... Второй молодой с той же целью перехватил за горло бьющегося в его руках пацана. Старший же свалил женщину. На ней оставалась лишь нижняя часть купальника, модные, высоко открывающие бёдра плавки, а бюстгальтер, уже сорванный с неё валялся в стороне, голубея на фоне зелёной травы. Старший стремился сорвать с неё и плавки, но это у него пока не получалось. Женщина визжа, сотрясая большой обнажённой грудью вцепилась в его руку ногтями.

- Ааа... ссука... царапаться... я тебя успокою!- шипел Старший, навалившись сверху на почти голую женщину.

Андрей замер в кустах, оценивая обстановку. В Чечне он отчётливо уяснил, что любые кавказцы противник всегда серьёзный, а если у них преимущество, лучше столкновений с ними избегать. Здесь налицо их явное преимущество: мужик с пацаном не помощники, тем более женщина. Он рисковал один остаться против троих и хоть закричись помощи ждать неоткуда – очень далеко. Тем временем муж и сын, первый в хмельном тумане, второй в бессилии наблюдали как крепкий  джигит в расстёгнутой рубашке, с волосатой грудью мял своими  смуглыми руками их жену и мать...  белотелую, приятно упитанную... с рассыпавшейся причёской, беззащитную.

Не сумев полностью оголить женщину, Старший захватил её пухлое как взбитое тесто предплечье и вывернул назад руку.

- Ой... не смей... больно... пусти сволочь!

- Мама... мама!- превозмогая удушье хрипел мальчик.

- Заткни ему пасть...- тяжело дыша, крикнул своему товарищу, державшему мальчика, Старший.- Но чтобы всё видел... пусть на всю жизнь запомнит, как кавказских людей оскорблять!...- выворачивая руку, он заставил женщину встать на колени...

Андрей понимал, что женщина, чьё лицо искажали гримасы сильной боли, уже почти не может сопротивляться. Но он всё не мог решить, как действовать – опрометчивость при столкновении с таким противником могла плохо кончится для него.

Под смех товарищей Старший, то заламывая, то чуть отпуская  руку, заставил стоящую на коленях женщину, откидываться назад, потом наоборот вперёд. При этом её груди колыхались в такт движению.

- Ну что подоим матушку Россию?- Старший, в очередной раз заставив женщину откинуться назад, схватил свободной рукой её груди и поочерёдно оттягивал их словно соски у коровы...

Женщина, хоть ей и было очень больно, нашла в себе силы крикнуть сыну, чтобы не смотрел. Но это оказалось невозможно – мальчик не мог отвернуть голову. "Дойка", видимо, показалась Старшему недостаточным унижением. Он звонко похлопал её по объёмистому животу:

- Во, брюхо... и всего одного родила. Такое большое нажрала, а толку мало. У наших женщин животы маленькие, а рожают они по-многу. Мужик, наверное, совсем дохлый у тебя? Настоящие мужчины на Кавказе, а ваши только пить умеют. Хочешь, мы тебе ещё одного прямо сейчас заделаем!?... Настоящего мужчину родишь, не то, что от этого...- гогот молодых джигитов заглушал стоны женщины.

Пока у Андрея созрел, наконец, в ходе лихорадочных раздумий план действий, Старший решил вернуться к своей первоначальной цели, благо теперь он уже беспрепятственно мог лишить женщину последнего оставшегося на ней клочка материи...

- Так говоришь черножопые!?... Ну что ж, пусть твой пацан посмотрит, что мы с твоей белой жопой сделаем. Он ухватился за узкую полоску материи на бёдрах женщины... Раздался треск рвущейся ткани... и модные трусики полетели вслед за бюстгальтером.

Женщина попыталась воспротивиться, но лишь вскрикнула от боли.

- Вот отсюда ты вылез,- сказал Старший, обращаясь к мальчику. Его тёмная ладонь, небольшая на фоне белых, незагорелых, очень полных бёдер женщины властно вторглась между её ног, пытаясь их раздвинуть... Женщина была развёрнута лицом к мужу и сыну, и Старший вновь заламывал ей руку...

Андрей со слов знал, как чеченцы издевались над русскими женщинами и девчонками. Но сам он никогда этого не видел. Возможно, даже желание увидеть нечто подобное в какой-то степени замедлило начало его действий. Он смотрел словно загипнотизированный на образчик "фирменного" кавказского действа, и не над деморализованными русскими жителями Чечни, а над красивой и гордой женщиной, матерью на глазах сына, и не на Кавказе, а в ста сорока километрах от Москвы. Женщина терпела из последних сил... Андрей словно очнулся – он не мог допустить, чтобы сын увидел, как мать под пыткой раздвинет ноги...

- Эй вы, отпустите бабу и пацана!... Нашли с кем сладить. Давайте со мной поиграйте... Ведь вы же говорите что мужчины? Так и деритесь с мужчинами,- Андрей вышел из кустов...

4

"Помните, наши танки – это стальные мускулы России. Мы должны раздавить этих злобных гнид, присосавшихся к белому телу нашей Родины и пьющих её кровь", - так напутствовал своих танкистов перед важными боями комбат. В сознании Андрея образ России всегда ассоциировался с женщиной. Но образ сформировался в его сознании неконкретный, размытый. Таня была слишком молода, чтобы олицетворять Родину-мать. Фигура на Мамаевом кургане в Волгограде ему не нравилась: воительница какая-то, плечи как у мужика и с мечом. Это защитники Родины должны быть плечистыми и сильными. Красивое тело зрелой женщины, бессовестно оголённое агрессивным джигитом, сейчас конкретизировало тот образ: нежное белое, податливое тело, в которое хищно погружает свои ладони молодой сильный зверь...

- Это ещё что за камикадзе объявился,- Старший оттолкнул женщину, и та прижимая к себе согнутую в локте руку, которую выворачивали и, прикрываясь другой, поспешила к рюкзаку, где лежала её одежда.

Молодые джигиты тоже удивлённо воззрились на Андрея. Но, если в голосе Старшего слышалось лишь презрительное любопытство, то в глазах молодых читалась явная тревога.

- Тебе что здоровым жить надоело?- ощерился фиксатым ртом Старший, разминая широкие плечи и направляясь к Андрею.- Махмуд, Осман, бросьте их... Обойдите этого защитника земли русской... чтобы не сбёг. Мы его вместе с этими сейчас...

Андрей слишком хорошо знал с кем имеет дело и потому ждать, когда его обойдут, не стал. Он бросился через кусты и встретил первого молодого на берегу неширокого ручья, который тому предстояло перепрыгнуть. Именно в момент прыжка, Андрей что было мочи ударил его ногой. С воплем тот свалился в ручей.

- Ай... Магомед, он меня ударил!- молодой явно кричал Старшему, а не второму, своему примерно ровеснику, топтавшемуся на том берегу ручья, не решавшемуся последовать за первым. Старший с проклятиями продирался через кусты.

Андрей не собирался вступать в единоборство с тремя сразу. Он просто хотел отвлечь их, увести подальше в лес, дать время семье оправиться, собрать вещи и покинуть место несостоявшегося пикника. Он помчался по извилистой тропке, перепрыгивая через поваленные деревья. Преследователи по такой "пересечённой" местности бегать явно не привыкли. Они спотыкались, падали, натыкались друг на друга. Года четыре назад Андрей таким образом убегал от разъярённого кабана-подранка, и сейчас он мог бы легко оторваться... Но тогда, потеряв его из виду, джигиты могли прекратить погоню, вернуться и выплеснуть своё раздражение на не успевшую уйти далеко семью. Андрей сбавил обороты, подпустил преследователей ближе. Единственно чего он опасался, так это пистолета, который вполне мог оказаться у джигитов. Он знал, что многие кавказцы в России свободно носят оружие и при случае пускают его в ход. Добежав до знакомой развилки тропинок, он свернул в сторону от Озера, к болоту. Преследователи, всё ближе видя мелькающую цветную рубашку Андрея, решили, что он вот-вот выдохнется, и в горячке погони не заметили, как густой лес сменило редколесье, как справа и слева от тропинки возникли подозрительные кочковатые покрытые мохом лужайки.

Андрей бежал к омуту, полоске воды метров в пять, пересекавшей узкую полоску твёрдой почвы, межу, по которой была проложена охотничья тропка. И дно омута, и всё вокруг являлось единой бездонной трясиной. Эта трясина образовалась в ходе торфоразработок. Торф выкачали ещё лет пятьдесят назад, а образовавшиеся пустоты постепенно затянуло водой и илом. Через омут обычно перебрасывали берёзовые жерди. Метров за пятьдесят, ориентируясь по приметам, Андрей резко прибавил ходу, чтобы иметь время спокойно, не потеряв равновесия перейти скрытую водой трясину и убрать за собой жерди. Не дай Бог, если жердей на месте не окажется... В таком случае они с отцом рубили специально посаженные на меже для укрепления почвы берёзы и перекидывали их. Но сейчас не было ни топора, ни времени... Жерди оказались на месте.

Андрей уже достаточно далеко увёл джигитов от Озера, и наверняка подвергшаяся нападению семья находилась уже вне досягаемости, на пути к своему "Ауди". Убрав за собой жерди, Андрей, успокаивая дыхание и сердцебиение, стал ждать преследователей. Увидев, что омут ни преодолеть, ни обойти невозможно, они наверняка покричат, погрозят да и повернут назад. Даже если у них пистолет, он легко спрячется за деревьями.

Андрей никак не мог ожидать, что обогнавший своих товарищей молодой джигит заметит омут слишком поздно и, неверно оценив его ширину, решит с ходу перемахнуть... Он допрыгнул чуть дальше середины и сразу провалился по пояс, в горячке рванулся вперёд и погрузился ещё больше. Подбежали другие двое.

- Ты что Осман!?- крикнул Старший.

- Вылезти не могу... тону,- сдавленно и как-то удивлённо ответил неудачливый преследователь. Он пытался повернуть назад, но у него ничего не получалось – тягучая холодная трясина цепко держала, затягивая всё глубже.

- Сейчас мы тебя вытащим!- Старший рванулся на помощь, но сам сразу же провалился по колено и едва вылез назад с помощью своего второго товарища.

Тот, что в омуте погрузился уже по грудь. Старший кинулся к ближайшим деревьям и принялся их наклонять, но ни одно не доставало.

- Помоги!...- уже обессилено хрипел утопающий, погрузившись почти по плечи.

Старший понял, помочь может только стоящий с той стороны омута Андрей – у его ног лежали жерди, которые он мог подать.

- Эй ты... слышь... брось палку!- не попросил, а приказал Старший.

Андрей в ответ лишь усмехнулся.

- Брось сука... убью!- Старший откуда-то у себя из брюк, сзади извлёк пистолет ТТ, который его предки, наверное, где-то хранили ещё со времён Отечественной войны.

Удивительно, как тот умудрялся прятать такой большой пистолет, что его совсем не было видно. Не переставая спокойно улыбаться, Андрей сделал два шага назад и встал под защиту большой толстой берёзы. Старший, взглянул на товарища, от которого торчали только вытянутая вверх и судорожно хватающая ртом воздух голова, да поднятые руки... и спрятал пистолет.

- Спаси его... брось палку... пожалуйста,- голос Старшего зазвучал моляще.

Впрочем, не изменившейся тон, а то, что утопающий буквально через десяток секунд уйдёт в болото и спасти его кроме него некому, заставило Андрея скорее инстинктивно, чем осознанно сделать то, что он совсем не хотел. Он схватил жердь и подал её тонувшему:

- Держи!

Вытащить утопающего оказалось непросто. В безуспешных попытках вырваться из илистого плена он потратил столько сил, что когда его руки вцепились в жердь, их уже почти не оставалось. Андрею пришлось немало попотеть, прежде чем мокрый и грязный, уже не выглядевший гордым сыном Кавказа, джигит оказался на твёрдом месте. Минут десять он без движения лежал, тяжело дыша и закрыв глаза, а его товарищи безмолвно наблюдали с той стороны. Нелегко оказалось и перевести его, нетвёрдо стоящего на ногах, источающего гнилостный запах, по жердям. На той стороне его подхватили под руки. Старший, оглянувшись, посмотрел на Андрея и, ничего не сказав, потащил повисшего на его плечах товарища...

Назад Андрей шёл не спеша, хотя ближе к вечеру всё сильнее донимали комары. По пути он подобрал свою сумку. На месте несостоявшегося семейного пикника остались свежие остатки костра, да разбросанные куски мяса от шашлыка... Возле избушки сторожа иномарка уже не стояла. Видимо, подвергшаяся нападению семья покинула берега Озера с максимально возможной скоростью. По тому, что ему никто не пришёл на помощь, Андрей понял, что они никому ничего не сообщила, оставив своего спасителя одного против троих. Андрей, впрочем, не обиделся, даже не удивился... Он удивлялся в Чечне, что полмиллиона русских, местных жителей не смогли в первую войну организовать никакого сопротивления чуть большему количеству чеченцев. Они бежали, отсиживались в своих квартирах, терпели поборы, издевательства, насилия, даже убийства близких, но взяться за оружие, или добывать его почти никому и в голову не пришло, как впоследствии и оказать помощь своей Армии... Сейчас Андрей уже ничему не удивлялся, он даже был рад, что всё обошлось тихо без стрельбы и огласки.

На платформе Андрей увидел ту же троицу. Тонувшего привели в более или менее нормальный вид. Одежду отчистили, и то что она мокрая и пахнет, можно было определить только подойдя совсем близко. "Утопленник" пребывал в глубоком трансе. Впрочем, и его товарищи вели себя сейчас смирно, никого не задевали, переговаривались вполголоса...

5

Едва электричка тронулась, Старший, пришедший из другого вагона, тихо обратился к Андрею:

- Пойдём в тамбур... поговорить надо.

В тамбуре он протянул пачку "Мальборо".

- Нет... не курю,- отказался Андрей.

- Правильно, дурная привычка. По утрам иногда от этого прокашляться не могу.

Тем не менее, сам Старший закурил и, подождав пока тамбур минуют проходящие из вагона в вагон пассажиры, сказал:

- Ты брата моего спас... Мы... Мы зло никогда не забываем... но и добро тоже. Чего хочешь? За брата я... Тысячу баксов хочешь...? Только с собой сейчас нет. Сойдём в городе, к нам пойдём. Если к нам не хочешь, на станции обожди, я быстро схожу, принесу. Не обману, клянусь... Или адрес свой давай, по почте вышлю... Не веришь?

- Верю... но не надо,- Андрей отрицательно покачал головой, глядя на бегущий мимо лесной массив.

- Я почему-то так и думал, что ты не согласишься... Тогда... Извини, но я хочу тебе кое что предложить. В ответ на твоё добро я хочу тебе добро сделать. Ты думаешь, мы бандиты? Ты ведь не знаешь нас, что наши предки...

- Знаю,- перебил его Андрей.

- Откуда?- слегка опешил Старший.

- Я только в мае из Армии... дембельнулся. В Чечне был.

- Поняяятно...- задумчиво протянул Старший.- Но мы не чеченцы. Я тоже служил, четыре года назад... На Севере в стройбате.

- А кто, если не чеченцы?- поинтересовался Андрей.

- Да так... с Кавказа,- ответил Старший, тоном давая понять, что не хочет называть свою национальность.- Чеченцы дураки, в драку кинулись, потерпеть не могут... Их бы детям, или внукам всё бы и так, без войны досталось...- Старший осёкся, тревожно взглянув на Андрея, но тот оставался по-прежнему спокойно-безразличным. – Ты это... если хочешь... Раз ты только из Армии... Может тебе с работой помочь? Я могу поговорить, и тебя в нашу фирму возьмут. Хорошие деньги получать будешь, в Москве работать... Ну что, согласен?

Андрей вновь отрицательно мотнул головой.

- Зря... Ты, наверное, думаешь, что к тебе у нас как к шестёрке относиться будут?... Настоящих мужчин мы уважаем. Вообще-то русских к нам не берут, но тебя возьмут, я обещаю.

- Нет, мне ничего не надо,- продолжал смотреть на завагонный пейзаж Андрей.

- Слушай, давай начистоту,- Старший заговорил громче, бросая недовольные взгляды на входящих в вагон пассажиров – электричка сделала очередную остановку.- Я понимаю почему ты не хочешь идти к нам. Ты воевал с чеченцами и потому...  Это глупая нация, хоть и храбрая. Обижаются, что мы их не поддержали. Зачем воевать, когда есть другие способы... Вы русские как народ обречены... Ты только не обижайся, но вас лет через тридцать, ну самое большее пятьдесят лет почти не останется.

- А куда же мы денемся?- Андрей недоверчиво улыбнулся.

- Пропадёте, вымрете... Не от чеченцев, сами по себе. Ваши бабы топмоделями, артистками, проститутками хотят быть, только не матерями. Нация, которая мало рожает детей обречена. Настанет время, когда у вас почти не будет солдат. Вот тогда и настанет наше время... ну не наше, а наших детей, внуков. У меня уже двое детей есть и ещё будут. А у тебя?... Вот видишь. Вопрос даже не в вас, а в том кто займёт вашу землю в будущем. Ну, Восток, Сибирь... там китайцы заселят, а вот здесь... это будет наша земля.

- А не помёрзнете? Ведь холодно здесь для вас?- вновь с усмешкой осведомился Андрей.

- Ничего... Лет через тридцать здесь станет так же тепло как на Кавказе. Ведь идёт глобальное потепление климата,- на полном серьёзе отвечал Старший.

- Ты сам всю эту теорию придумал, или услыхал от кого?

- Зачем сам. Наши старики давно уже всё продумали и подсчитали. Чеченцы потому и влипли в войну, что не стариков своих, а молодых отморозков слушали. Здесь и без войны всё наше... детей наших будет. Вот я тебе и советую, иди к нам. Только так ты и себе и детям своим будущее обеспечишь, хозяином, а не рабом будешь.

- Что-то не очень верю я в вашу теорию... На Западе, вон тоже рожают мало, а ничего, живут, да ещё как,- усомнился Андрей.

- У них столько земли нет, им заселять уже нечего. Но они тоже обречены. Пройдёт время и арабов во Франции станет больше чем французов, турок в Германии больше чем немцев. Поверь, к концу двадцать первого века вся Европа будет исламской. И никакое НАТО, никакие атомные бомбы не помогут, свою же территорию бомбить не будут. Вы, христиане, слишком распустили своих женщин, они у вас командуют, голыми ходят. Это вас и погубит. Я потому и не стерпел, когда эта голая баба нас посмела обозвать. Я её просто поучить хотел, на место поставить...

Электричка подъезжала к райцентру. Старший заспешил:

- Ты подумай... Я ведь теперь твой должник, брат тоже. Если надумаешь, вот здесь сойдёшь. Знаешь, где мы коттеджи строим? Там целая улица. Спроси Магомеда или Османа, это брат мой. Нас там все знают... Ну, бывай, жду тебя... И за брата, спасибо...

6

Весь оставшийся путь Андрей пребывал в задумчивости. На своей платформе он сразу же увидел синий в горошек сарафан Тани. Она спешно шла вдоль вагонов, вглядываясь в выходящих пассажиров. Увидев Андрея, она кинулась к нему:

- Андрюша, ну наконец! Я места не нахожу, к каждой электричке выскакиваю... Куда ты ездил?

- Да так, проветрился немного,- Андрей, широко улыбаясь, взял девушку под руку.

- Ты не злишься на меня?... Я маме уже всё высказала... Ведь ты из такого ада вернулся, тебе же отойти, отдохнуть надо... А она...  И я тоже хороша, как затмение какое нашло, прямо язык отнялся... Ты уж прости меня Андрюшенька,- на глазах Тани появились слёзы, и она доверительно привалилась своей русой головой к его плечу, готовая разрыдаться.

- Ты что Тань?... Успокойся... Люди же смотрят.

- А ты простишь меня?

- Да не за что... Ни в чём ты не виновата, и мать твоя тоже права.

- То есть как права?- Таня недоумённо смотрела на Андрея.

- Ну, в общем... Я тут подумал, время было... Действительно работу искать надо.

- Ой, да не спеши ты... Я училище заканчиваю, в больницу работать пойду, проживём.

- Никуда ты не пойдёшь,- словно отрубил Андрей.

- Как это?- ещё больше удивилась Таня. – Зачем же училась?... Я же медик.

- Это пригодится, а работать не будешь... Ну, разве что сначала, год... может два, не больше.

- А потом?- Таня совсем не понимала Андрея.

- А потом мы поженимся.

- Ну и что... разве я не буду работать?

- Не будешь,- вновь резко ответил Андрей. – Я с завтрашнего дня начинаю искать работу, такую, чтобы зарабатывать нормально... Москва вон рядом, там с подмосковной пропиской устроится всегда можно... и без чёрных обойтись,- последнюю фразу Андрей произнёс чуть слышно себе под нос.

- Что?- не расслышала Таня.

- Да так, ерунда,- не стал уточнять Андрей.

- А что же я буду делать, если не работать?... Мама сколько помню, только и говорит, самое страшное остаться без пенсии.

- Самое страшное - остаться без детей... Дома сидеть будешь.

- Это как?... Ты значит на работе, а я дома сиди. Что делать-то буду?

- Ох, Тань... вроде умная, а не поймёшь... Детей наших воспитывать будешь.

- Это всё можно совместить, все так делают. Работать, а ребёнка в ясли, потом в сад. Ты что  маленький, не знаешь,- улыбалась Таня.

- Это ты как маленькая. Я тебе говорю не ребёнка, а детей... Иначе... Ишь чего удумали, без войны... Нет, без третьей мировой это вряд ли выйдет,- вновь под нос закончил Андрей.

- Что иначе?

- Иначе паранджу на старости лет оденешь,- зло ответил Андрей.

Таня смотрела на Андрея не понимая, шутит он, или говорит всерьёз...

ДОЛГ

Владимир Сергеевич Сиротин на пятьдесят пятом году жизни, овдовев, вдруг осознал, что ему незачем жить. Пока здравствовала жена, Ольга, вопрос о смысле жизни не возникал – они жили друг для друга. Это было больше чем привычка – за тридцать лет совместной жизни супруги как бы стали одним целым. У них имелся сын, но удивительное дело, насколько родители с трудом переносили даже дневную разлуку, настолько сын был к ним обоим совершенно равнодушен. Закончив институт, он женился и сразу ушёл жить в просторную квартиру состоятельных родителей жены, а своих почти не вспоминал, тем более, что в их материальной помощи совершенно не нуждался. Да и какую помощь могли оказать отставной подполковник и его жена домохозяйка. Это в советское время подполковничья пенсия превышала большую часть зарплат рабочих и служащих, но после крушения Союза...

Впрочем, Сиротину с женой стало намного легче, когда сын их покинул. Они уже давно заметили что он, по мере взросления, всё с большим трудом терпел отца с матерью, их почти детское обожание друг друга. Ему не дано понять, как это родители могут быть счастливы просто разговаривая, созерцая друг друга... что они серьёзно, без рисовки влюблены один в другого на шестом десятке... когда в доме шаром покати и лишнего рубля днём с огнём... В свою новую семью он вошёл как рука в перчатку по размеру. Новые родственники сделали всё, чтобы отгородить от "пагубного влияния" родителей зятя и родившегося внука. Ведь мальчик должен расти в строго деловой обстановке, с детства готовиться к неминуемой схватке "за место под солнцем", а не слушать расслабляющие сентиментальные сюсюкания  бабушки и дедушки, их пустопорожние обмены комплиментами, слюнтяйскую заботу друг о друге...

Смерть жены для Сиротина оказалась равносильна тому, что он сам наполовину умер. Месяца два после он пребывал в полнейшем трансе, забывая есть, не различая дня и ночи... Потом медленно приходил в себя, всё более ощущая своё полное, глобальное одиночество. Впрочем, вскоре, нечто подобное цели существования на ближайшее время у него обозначилось. Это и побудило его к действию...

Они с женой имели небольшой НЗ в долларах. Сиротин взял деньги, пошёл на Рижский рынок. Там долго слонялся в надежде, что в нём проницательные торговцы сами увидят потенциального покупателя. Но к нему никто не подходил – видимо, его внешность была недостаточно "крутой". Тогда он сам подошёл к торговцу газовым и пневматическим оружием с физиономией а ля Сукачёв, набрался храбрости и...:

- Молодой человек... мне бы... я слышал, что здесь настоящий пистолет купить можно?...

- Ты что папаша... с бодуна что ли!?... А ну чеши отсюда,- парень тревожно заёрзал глазами по сторонам.

Сиротин  крайне смущённый, отошёл – купить оружие так же, как в фильме "Ворошиловский стрелок" не получилось. Он уже намеревался так и уйти с рынка "несолоно хлебавши", когда к нему кто-то неслышно подкрался сзади...

- Не оборачивайся... стой спокойно... Тебе ствол нужен?-

- Вообще-то да,- несколько растерянный от такого способа общения ответил Сиротин, вытянувшись по стойке смирно.

- Какой марки?

- Желательно Макаров... только с глушителем пожалуйста.

- Триста баксов.

- Хорошо.

- Патроны нужны?

- Да, конечно,- спохватился Сиротин,- четыре пачки.

- Бери шесть, на сто баксов для ровного счёта.

- Хорошо,- продолжал согласно кивать невидимому собеседнику Сиротин.

- Деньги давай.

- Но я хотел бы...

- Не боись. Давай бабки, стой здесь и через  десять минут ствол и патроны будут у тебя...

Как ни странно его не обманули. Дома Сиротин с интересом рассматривал этот пистолет с затёртым напильником номером. Откуда он, похищен со склада службы РАВ какой-нибудь воинской части, а может взят у убитого офицера в Чечне? Так или иначе, пистолет у него был. Требовалось лишь восстановить навыки в стрельбе. Когда-то Сиротин стрелял весьма прилично, но уже десять лет не держал в руках оружия. Для тренировки пришлось ехать на дачу... хоть и не хотелись. Ведь именно там его Оля была подвергнута жестокому избиению, пытке, следствием чего и явилась её смерть...

2

Дачу, вернее домик в селе, они с женой купили в девяносто первом, последнем советском году, и первом после его увольнения из Армии в запас. Какое-то пятое чувство подсказало им вложить часть скопленных за время службы денег во что-то. Они и купили недорого небольшой домик у старушки, собравшейся доживать век у дочери в городе. Домик с банькой, да ещё участок в шестнадцать соток. От Москвы, правда, далековато, но ближе цены оказались неподъёмны. Конечно, можно было пойти по пути большинства прочих отставников: встать на очередь на участок, дождаться и возвести там дачу но... Сиротин боялся, что на возведение домика, и возделывание участка-целины ни у него, и тем более у страдающей гипертонией Оли просто не хватит сил. На поверку оказалось, что они выиграли втройне: и здоровье сберегли, и дом с участком приобрели, и успели вложить деньги, которые обесценились после развала Союза.

Этот домик стал для них отрадой. Все их помыслы, после заботы друг о друге, так или иначе были связаны с ним. Супруги, люди далёкие от земли, вдруг открыли для себя неведомое ранее удовольствие, лицезреть как из посаженного ими семени созревает урожай, причём с каждым годом всё больший. Они с гордостью привозили плоды своих трудов, овощи, соленья, варенья в семью, где жил сын. Там пренебрежительно, со скептическими улыбками принимали их подарки. Но Сиротин с супругой как бы этого не замечали. Они продолжали жить никому не завидуя, умудряясь получать удовольствие от того немногого, что имели, и более всего от общения друг с другом.

Производя большую часть необходимых им растительных продуктов, супруги даже из небольшой пенсии Сиротина получили возможность откладывать. Так они накопили сумму необходимую для покупки сотового телефона и оплаты абонентских взносов. Особенно помогал такой телефон болезненно беспокоящейся за мужа Ольге. Теперь, даже при кратковременных расставаниях, она могла в любой момент с ним переговорить и избежать лишней сердечной боли. Она и стала инициатором этой покупки... Разве мог тогда подумать Сиротин, что именно телефон явится косвенной причиной её гибели... Провинциальные понятия всегда сильно отстают от столичных, примерно на несколько лет. Потому к двухтысячному году там ещё считалось, что обладателями "мобильников" могут быть только очень состоятельные люди. Сиротины, замкнутые друг на друга, очень мало контачили со всем остальным "родом людским"... и естественно с местными сельскими жителями. И хоть они купили старый, маленький домик, не имели машины, скромно одевались... в селе их почему-то считали богатыми. В русской провинции давно уже бытует устойчивое мнение, что все москвичи состоятельные, а тут ещё этот телефон.

Лето супруги, как правило, проводили в своём сельском домике. В тот день Ольга осталась там, а Сиротин поехал в Москву, проведать квартиру, полить цветы, купить некоторых "городских" продуктов, по которым они соскучились, и вернуться на следующий день. Вечером в условленное время, когда был льготный тариф, он попытался дозвониться из квартиры на "мобильник", который остался у Оли... Но она не ответила...

Их было четверо, двое в масках, вязаных шапках с прорезями для глаз, двое других лиц не прятали... Домик, который купили супруги находился на отшибе, с тыла его подпирал лес, соседи только с одной стороны, да и от них отделял широкий прогон. Налётчики, видимо, специально выждали момент, когда в доме осталась одна женщина. Они ворвались, когда уже смеркалось и вот-вот должен был позвонить Сиротин. Зажав хозяйке рот, они потребовали золото и "зелёных". Перепуганная Ольга честно созналась, что в доме кроме трёхсот рублей и её обручального кольца никаких ценностей нет. Ей не поверили и прямо как в заправском боевике начали пытать, одновременно переворачивая всё вверх дном в поисках...

Они, явно рисуясь, сначала просто били её, потом по "киношному" прибегли к помощи утюга... Когда и после всех этих "процедур" охрипшая от криков женщина продолжала стоять на своём... до налётчиков дошло, что они "лопухнулись" и вместо "богатеньких", нарвались на столичную нищету. Осознав ошибку, они совсем озверели, тем же утюгом сильно ударили женщину по голове. Один даже намеревался прибегнуть к сексуальному насилию – не уходить же совсем с "пустыми руками", тем более, что несмотря на возраст и гипертонию Оля внешне, по-женски смотрелась достаточно аппетитна. Этого не случилось только потому, что ей вдруг стало совсем плохо, она даже стала терять сознание. При таком "раскладе" налётчики предпочли срочно покинуть дом, предварительно хрястнув об пол злополучную трубу "мобильника"...

Примчавшийся утром с первой электричкой Сиротин, обеспокоенный, что Оля не вышла на связь... Он обнаружил жену в полузабытьи, в синяках, кровоподтёках и окровавленной головой. На её груди краснел отпечаток от утюга... на той самой груди, которую он столько лет с неослабевающим желанием нежно ласкал... целовал. С ней во время пытки случился микроинфаркт, и она в таком состоянии пролежала полночи на полу, где её бросили, а вторую половину на кровати, куда она кое как добралась, когда очнулась... Следователю она рассказала всё, что помнила. Налётчиков она не знала. Следствие почти сразу зашло в тупик. Олю же поместили в кардиологическое отделение одной из московских клиник.

Сиротин буквально дневал и ночевал возле неё. Его сразу предупредили, что жена, скорее всего, выйдет из больницы инвалидом – у неё стала плохо двигаться одна рука, её сильно утомляла обыкновенная ходьба, сердце стало "хватать" значительно чаще. Но Сиротин готов был быть при ней и сиделкой и нянькой, лишь бы она жила... Увы, когда спустя почти два месяца дело казалось пошло на поправку, в одну из ночей её разбил инсульт, она впала в забытьё и не приходя в сознание умерла... Умерла на его глазах, он как всегда находился рядом.

Это случилось уже осенью. Всю зиму Сиротин пребывал в сомнамбулическом состоянии, медленно осознавая сложившуюся реальность... Результатом этого осознания стало то, что он пошёл на рынок и купил пистолет...

3

Жители небольших населённых пунктов, расположенных неподалёку от железнодорожных станций, где останавливались московские электрички, имели счастье добираться до столицы относительно быстро, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В советские годы, когда вся российская провинция сидела на "голодном пайке", те электрички неофициально именовались продовольственными. В постсоветские годы, когда в провинции позакрывалось большинство предприятий, в столицу ездили в основном уже на работу...

Константин работал в Москве и вставал в четыре утра, чтобы успеть на первую электричку. Он работал сутки через трое и поднимался в такую рань дважды в неделю. Потом, после дежурства он сутки отсыпался, потом день ходил как чумной, и только на третий день входил в нормальную "колею"... и опять по новой. Сумасшедшая жизнь, но платили хорошо, а ближе и лучше устроиться было невозможно. В таком ритме Константин работал уже четвёртый год. Тяжело, но в свои тридцать пять, он пока  на здоровье не жаловался, разве что на ощущение постоянного недосыпа.

В тот памятный день Константин вернулся домой после дежурства как обычно с десятичасовой электричкой. Встревоженная жена, Татьяна, сообщила что их соседей, дачников-москвичей, этой ночью пытались ограбить, хозяйку сильно избили и там уже была милиция... Она испытывала угрызения, что не решилась никого позвать, когда ночью услышала дикие крики из дома соседей. Татьяна сразу поняла, что там происходит что-то необычное – скандалов между пожилыми супругами быть просто не могло. Она даже им завидовала, тому что у них в такие годы сохранились по настоящему тёплые, непоказушные отношения. Напугавшись, они с дочкой заперлись на все запоры и сидели в полной темноте, не включали телевизора, изображая, что в доме никого нет... Потом крики прекратились, и Татьяна в окно увидела, как в густых сумерках четыре тени метнулись от соседского дома к лесу. Она всю ночь не сомкнула глаз, но к соседям пойти так и не решилась. Утром вернулся муж соседки и, прибежав, попросил вызвать скорую и милицию, а сам поспешил назад, приводить в чувство жену.

Константин ни минуты не сомневался, чьих это рук дело. Дремучий интеллект его бывших дружков, сбитых с толку сотовым телефоном, вновь сыграл с ними злую шутку – полезли в дом, где нечего взять. Сам он "завязал" уже давно и накрепко. Хоть и было ему тогда всего восемнадцать, но у него хватило здравого смысла остановиться, ибо кореша были слишком невоздержанны. В отличие от них, он не пропивал с шумом добытые ночами деньги, не продавал за бутылку золотые украшения, что они "экспроприировали" у прибывающих из Москвы в тёмное время с последней электричкой дачников. Они их поджидали в леске, что располагался на пути от платформы к дачному посёлку. Ограбленные заявляли в местное отделение милиции, но там такие дела, как правило "замораживали", не желая наживать врагов в селе. Что такое дачники: приехали-уехали, а здесь все вместе жили, росли... хлебали одно "дерьмо". Константин занимался "бомбёжкой" почти до самой Армии и у него скопилось приличное количество часов, колец, серёг, цепочек... Он не стремился всё это как можно скорее реализовать, он прятал, копил... Предчувствие ему не изменило, он оказался в выигрыше: во первых с годами золото не девальвировалось, а главное, когда на его корешей "вышли" через продаваемые ими на базаре в райцентре ценности, он остался в стороне.

Кореша, родные братья Васька и Венька получили по пять лет, а Константин благополучно ушёл в Армию. Отслужив, он вскоре женился на Татьяне, своей бывшей однокласснице. Женился на доме... на хорошем доме с садом, гаражом, возделанным участком. Всё это осталось Татьяне от её погибших в одночасье, в автокатастрофе родителей. Она являлась единственной наследницей, а для такого хозяйства нужны были мужские руки...  У дома, впрочем, имелся и существенный недостаток – он располагался на окраине села, рядом с лесом. Но Константина это не смущало – разве ему кого-то, или чего-то бояться. Это его первого на селе ухаря, всегда боялись. Рисковым разбойным делом он больше не баловался, остепенился, влез в хозяйство... Он несколько лет искал работу и наконец нашёл... в Москве в охранной фирме. Венька и Вовка, "отбухав" первый срок, вскоре залетели на второй. Когда и его "отмотали", вернулись... они не узнали своего бывшего товарища, семейного, а главное зажиточного, имеющего дом полную чашу, машину... Константин естественно о старом уже и не помышлял, а вот братья к нормальной жизни, к работе после отсидок оказались уже не годны. Пути старых друзей разошлись. Меж бывшими "коллегами" существовал негласный договор: Константин нигде никогда не вставал "поперёк" бывших коллег, не давал на них компромата, а братья не "работали" вблизи жилища Константина...

И вот договор нарушен... Братья в последнее время всё чаше сходили с "катушек", много пили, не гнушались брать, что "плохо лежит" даже у своих соседей. С возрастом они совсем не изменились, оставаясь на четвёртом десятке теми же, что и в юности, агрессивными, бесшабашными... и нищими. А вот Константин давно был уже не тем. Мало того, что он прилично зарабатывал, он браконъерил в лесу и на окрестных водоёмах, втихую сбывал свои трофеи: шкурки бобров, лосятину, кабанятину, рыбу, которую не гнушался добывать с помощью толовых шашек. Он валил корабельные сосны в лесу, ночью до света привозил их домой и распускал на циркулярной пиле, продавал доски и брус дачникам. Ему завидовали односельчане, у которых не хватало духу, смелости, вот так же, не опасаясь лесников, рыбнадзора... завидовали и побаивались. О его доходах ходили слухи, иногда раздутые до нелепости, но пятнадцать тысяч зелёных в НЗ он действительно имел. Во всём остальном селе, в триста с лишком дворов, пожалуй, не набрать и половины той суммы. Деньги он копил, не позволяя ни себе, ни жене ничего лишнего и всё это ради...

Удивительное дело, этот расчётливый, холодный, жестокий человек никогда никого не любивший, включая и родную мать... У него появилось существо, которое он любил искренне, бескорыстно, больше самого себя... Нет, это была не жена, не любовница, первая принесла ему дом с хозяйством, вторая удовлетворяла возникающее иногда желание смены сексуальных ощущений... к ним обоим он был также равнодушен, как и ко всем... за исключением... Константин боготворил свою дочку Настю, которой исполнилось тринадцать лет. Всё что он делал в последние годы: рано вставал, далеко ездил на работу, рисковал в лесу и на озёрах, "пахал" на своём приусадебном участке, копил деньги... Всё это только ради неё. Настя росла красивой, бойкой, сметливой, не в мать, невзрачную и медлительную, не в отца, угрюмого, звероватого и необщительного. И отец и мать, когда ходили в школу учились неважно, а вот дочь... Симпатичная отличница Настя росла балованной, ни в грош не ставила мать, с малых лет сообразив, что в доме всем и вся является отец. С него же со временем она приспособилась "вить верёвки", выпрашивать почти всё что хотела: платья, туфли, "видик", музыкальный центр, парфюмерию, которой не только у подруг, у родной матери не имелось. Главным в её взаимоотношениях с отцом было не "переборщить", угадать его настроение, ни в коем случае не подойти со своей просьбой "не в добрый час". В таких случаях безграничная отцовская любовь тут же оборачивалась приступом ярости и тогда "домашняя принцесса" могла отведать и ремня. Но такое случалось крайне редко.

Те драгоценности, золото, добытые в юности были спрятаны в надёжном месте и ждали своего часа... когда Настя подрастёт. В своих мечтах Константин видел дочь студенткой престижного московского ВУЗа... Для этого он готов оплатить репетиторов, саму учёбу и, если потребуется, дать взятку. Ему человеку с восемью классами сельской школы казалось, что учёба, например в МГУ, откроет дочери, на которую он не пожалеет денег, оденет во всё самое дорогое и модное... откроет дорогу к знакомству с детьми состоятельных, важных людей, "новых" русских, крупных чиновников и им подобных "основняков", легальных хозяев жизни. Счастье дочери: высший круг "золотой" столичной молодёжи, настоящий достаток, путешествия за границу, модные курорты... в этом он видел и свой собственный смысл жизни.

4

Сиротин приехал на дачу. За десять лет супруги проводили здесь за исключением зимы большую часть своей жизни. Им удалось превратить старый домик с довольно запущенным участком, во вполне приспособленное для жизни и отдыха место: забор был поднят и выровнен, хорошо прополотые грядки смотрелись аккуратными "пирожками", дрова уложены в поленницу, перед домом цветы, на задах всевозможная овощная растительность... Сейчас здесь вновь всё оказалось брошено и запущено: весной ничего не посеяно, трава не скошена, сорняки торжествовали полную победу на грядках. Дом, в котором он не появлялся месяцев десять пах затхлостью... В последний раз он покидал его, когда Оля была ещё жива... Сейчас его жизнь как бы разделилась на до и после... с ней и без неё. После... без, это был уже совсем другой человек. Тот, добродушный, размякший от тридцатилетнего счастья сосуществования с любимой... остался там, за чертой. Этому, нынешнему в жизни оставалась одна забота – отдать долг. Дальше он не загадывал.

Сиротин аккуратно сложил оставшиеся в доме вещи Оли. Если бы он остался тем... прежним, он бы расплакался, прижимая к лицу её платья, халаты, перебирая бельё... Всё же слёзы навернулись на глаза, но то оказалась не более чем секундная слабость. Он собирался увезти всё это с собой вечером. А пока он обул резиновые сапоги, переоделся в афганку, оставшуюся у него со времён службы, взял корзину, на дне которой, прикрытый его курткой, лежал пистолет, и незаметно, маскируясь в вымахавшей почти в человеческий рост траве, вышел через заднюю калитку в лес.

Сиротин шёл хорошо знакомой ему лесной тропкой, по которой они вместе ходили за грибами и ягодами, просто гуляли, вдыхая целебный смолистый воздух соснового бора. Отойдя примерно с километр, он свернул в густые заросли низкорослого березняка вперемешку с орешником. Здесь долго прислушивался, и убедившись, что в этой части леса никого нет... Он нашёл более или менее подходящую полянку, повесил на чахлый берёзовый ствол самодельную мишень, отошёл на двадцать пять шагов и стал целиться...

Стрелять с глушителем было непривычно, зато не привлекало ничьего внимания, даже птицы не пугались этих тихих, казалось совсем неопасных хлопков. Расстреляв обойму, Сиротин понял, что стрелять так же, как привык он в Армии, на стрельбище, держа пистолет в вытянутой руке, а вторую заложив за спину, у него не получается. Он постарел и рука ослабла, к тому же за счёт глушителя пистолет стал тяжелее обычного "Макарова". Он попробовал стрелять, держа пистолет двумя руками. Результат стал заметно лучше. Сиротин выпустил две пачки, тридцать два патрона, последние восемь все оказались в мишени. Удовлетворившись, он спрятал оружие и пошёл назад. Ему оставалось переговорить с соседом и успеть на послеобеденную электричку, чтобы вернуться в Москву. Бегать, тренировать дыхание он собирался там, и, лишь когда на дорожках, разбитого неподалёку от его квартиры парка, его "дыхалка" придёт в норму... Свои последние "беговые" тренировки он собирался провести, здесь, в лесу, как и контрольную прикидку в стрельбе. Но сначала необходимо поговорить с соседом... обязательно поговорить...

День выдался жарким. Июль вообще стоял как никогда – ни дня ниже тридцати градусов. Константин был в отгуле, Татьяна на своей работе, на почте. Настя, крупная для своих лет девочка, плескалась в небольшом пять на шесть "бассейне", который отец в прошлом году вырыл специально для неё. Татьяна возражала: целых три сотки изымалось из полезной хозяйственной деятельности, и для чего, чтобы эта сопля... Константин работал во дворе, распускал на циркулярке доски на штакетник, собираясь обновлять забор. Изредка он поглядывал в сторону сада, туда откуда слышался плеск воды.

- Настенька... вылезай! Вода холодная, простудишься.

Воду в этот прудик, дно которого было забетонировано и выложено плиткой, он качал из колодца. По такой жаре вода настолько быстро испарялась, что подкачивать приходилось едва ли не каждый день, и она не успевала прогреваться.

- Да нет пап, нормальная вода,- дочь явно не собиралась выполнять отцовскую просьбу.

Прикрикнуть... приказать. Константин конечно мог... но пребывал настолько в благодушном настроении, что не мог заставить себя даже повысить голос на любимую дочь. Он выключил пилу и пошёл попробовать воду... То, что он увидел сначала поставило его в тупик, потом он хотел отругать дочь... но не смог. Настя блаженствовала в воде... в одной резиновой шапочке... Она бы никогда на такое не решилась, если бы дома находилась мать, но при отце...

- Ой пап... ну ты что... я даже не услышала как ты подошёл,- через прозрачную воду отчётливо просматривались уже хорошо обозначившиеся груди, округлившийся возле пупка животик...  всё розовое, нежное... на симпатичной загорелой мордашке обозначилась полустеснительная, полукокетливая улыбка...

- Ты эт...- отец засмущался куда более её...- ты чего голая-то сидишь, холодно ведь,- Константин с усилием отвёл глаза...

Он, конечно, видел дочь без одежды... мимолётом в приоткрытую дверь бани, когда она там мылась с матерью, но то были нечаянные мгновения. А сейчас... более всего его поразило, что она почти не стесняется его.

- Ты эт ... одень купальник-то, а тот мать вот-вот прийти должна... ругаться будет,- Константин, способный спокойно без колебаний убить кого угодно, здесь вдруг совершенно потерялся, и вот так почти молил её, дескать я-то не против, купайся как хочешь, но вот мать...

- Эй... Костя... тебя можно!?- кто-то стоял за забором у калитки и звал.

- А ну-ка быстро оденься,- голос Константина стал металлическим и дочь, мгновенно сообразив, что отец уже находится вне её "чар", проворно протянула руку к лежащему на "берегу" купальнику...

- Здорово Костя... Разговор есть,- Сиротин стоял у калитки и приветственно поднял руку.

- Привет Сергеич... Что-то долго тебя не было,- Константин открыл калитку, но не впустил соседа, а вышел сам и протянул ему руку.

- Скоро совсем не увидишь,- Сиротин широко улыбнулся.

- Что так... домишко свой продать решил?- догадался Константин.

- Да... Зачем он мне одному? Так что буду покупателей подыскивать.

- Понятно,- задумчиво поскрёб затылок Константин.- Только это... запущен он у тебя сильно, Сергеич. Ты бы сначала траву хотя бы скосил, и по мелочам, для вида кое что сделал.

- Ох, не знаю. Нет ни сил, ни желания... Слушай Кость, а ты покупателя не подскажешь, или того, сам не купишь?... Объединишь участки, и у тебя тогда больше тридцати соток будет. Ты мужик ещё молодой, работящий. Одной картошки сколько собрать сможешь. Машина у тебя есть, прицеп тоже. Загрузишь и в Москву. В зиму картошка по восемь ре кило идёт.

Константин в задумчивости морщил лоб. Предложение соседа было заманчиво. Он давно уже подумывал, что не мешало бы увеличить свои земельные владения, и самое удобное, конечно,  присоединить землю соседа. Вот только платить прижимистый Константин не хотел, вернее хотел приобрести и домик и землю соседа по дешёвке, благо тот явно жаждет избавиться от такой обузы. Всё это "провернулось" в голове Константина где-то в течении минуты. Получалось, что прошлогоднее нападение на соседку-дачницу и последовавшую затем её смерть можно сейчас с выгодой использовать...

- Что ж Сергеич, это надо обмозговать. А сколько ты хочешь за свою хибару и участок?- Константин спросил намеренно пренебрежительно, чтобы сосед не больно "раскатывал губы".

Сиротин внешне остался совершенно невозмутим и только краешком губ почти незаметно улыбался...

- Четыре тысячи долларов,- чётко отчеканил он.

- Сколько?!...- Константина настолько ошеломила эта несуразная цена, что он уже во второй раз за день растерялся, чего с ним вообще случалось крайне редко.

- Четыре,- на полном  серьёзе повторил Сиротин.

- Ты что старый, офонарел... за что?... За избу, которой больше шестидесяти лет, без фундамента и запущенный участок?... Ты эт... Сергеич... с горя умом не повредился,- Константин уже "пришёл в себя" и с усмешкой смотрел на соседа.

- А сколько бы ты дал?- по-прежнему без эмоций спросил Сиротин.

- Ну...- Константина всё-таки несколько сбила с толку чрезмерно высокая "стартовая" цена соседа и он не знал с чего начать самому... Он не хотел платить больше тысячи... но после четырёх предлагать тысячу было как-то неудобно...

- Здравствуй Настя!- поздоровался Сиротин.

- Здравствуйте дядя Володя,- последовало в ответ.

Константин нервно обернулся,- дочь, слава богу, в сарафане, вышла из сада и пошла в дом.

- Красавица у тебя растёт... Когда я её первый раз увидел ей года три было, а сейчас вон какая стала,- Сиротин загадочно улыбнулся.

- Ну, я думаю... тысяча двести... Самая красная цена за твои владения,- тем временем пришёл к окончательному решению Константин.

- Не Кость... ты что... это мало.

- Посуди сам, Сергеич, тебе никто не то что четыре, полторы не даст. Да ещё сколько денег истратишь объявления в газету эту... "Из рук в руки" давать. А нервы?... Ведь дело с незнакомыми людьми иметь придётся, а вдруг наколят, фальшивые баксы всунут. А со мной всё железно, всё сразу. В райцентре в один день всё оформим, лишнего рубля не заплатим, у меня там все знакомые,- убеждал Константин.

- Дадут Костя, дадут... все четыре дадут,- продолжал стоять на своём Сиротин.

- И где же ты найдёшь такого дуралея, который выложит такую прорву баксов, за твою гнилушку, да ещё в полтораста верстах от Москвы?- Константин начал слегка злится.

- Есть такие люди... Я свою землю с этим домом чеченцам продам,- негромко, даже вкрадчиво произнёс Сиротин.

Эффект получился... словно бомба разорвалась. У Константина будто ноги подкосились от

того неслышного разрыва, и он ухватился рукой за забор.

- Дом этот... он им не нужен, они его снесут, а тут кирпичный поставят, чеченцы за землю деньги дадут. А четыре тысячи для них это плёвая сумма... Красивая у тебя дочь... Ладно, заговорился я, как бы на электричку не опоздать. Я через неделю приеду... ты подумай пока...

Сиротин пошёл к себе, а Константин так и остался стоять, держась за свой забор...

5

Всю следующую неделю, пока Сиротин бегал в парке, приводя в норму своё дыхание и сердце, Константин... Константин, где бы ни был, чтобы ни делал... Он знал что такое чеченцы не по наслышке. С ними он сталкивался, когда служил в Армии. Если среди славян и прочих "спокойных" наций Союза ССР таких "крутых" как он насчитывались единичные экземпляры, то среди чеченцев абсолютное большинство. Причём, если таковые русские, украинцы, татары...  держались в казарме, как правило, одинокими волками, то чеченцы, ингуши, дагестанцы, сразу сбивались в волчьи стаи. Эти стаи буквально подминали, подчиняли себе целые подразделения. Десятка чеченцев вполне хватало чтобы "поставить на колени" роту в несколько десятков человек. Сосед, бывший офицер и конечно знает это. Сейчас в Чечне война и многие чеченские семьи бегут оттуда, те кто побогаче не голодают в лагерях беженцев, а ищут возможность зацепиться в России, приобрести недвижимость... А здесь место подходящее, и до Москвы прямая электричка. А Москву чеченцы "любят" особенно, ведь там можно "добывать" деньги. В особой цене у чеченцев земля. У них её всегда было мало. А здесь... Они действительно построят здесь большой кирпичный дом, вселятся большим семейством, ведь они по-многу рожают... к ним будут постоянно приезжать многочисленные родственники... с детьми, подростками. Там всегда будет много молодёжи... злой, агрессивной, смелой. Года через два, а то и раньше коренные жители побегут из села... как бегали солдаты его роты, бегали куда глаза глядят. Бегали все и "молодые" и "старики", от невероятной жестокости дружных джигитов, невероятной для молодых людей уже подвергнутых размягчающему действию европейской цивилизации.

Константину было плевать на односельчан, но он испугался за дочь. Ведь они будут рядом, будут его соседями. Чеченские подростки вспыльчивы, не терпят отказов. Он предчувствовал, что вполне может возникнуть ситуация, когда он не сможет защитить Настю. Он сам всегда с презрением относился к родителям, которые не могли обеспечить и защитить своих детей, то есть почти ко всем на селе... и вот он сам мог оказаться на их месте... Здесь в его родном селе всегда его боялись. И потому он был спокоен за дочь, никто нигде, ни в школе, ни на улице, никакой хулиганистый пацан не смел не то что пальцем тронуть, грубое слово ей сказать. Здесь все знали кто её отец, и что он никому не спустит, ни ребёнку, ни взрослому...

В конце-концов Константин несколько успокоился, решив, что сосед просто пугает, имея целью вытянуть из него как можно больше денег. Констатируя, что это ему очень даже удалось, Константин решился-таки поднять цену. Урвать по дешёвке, увы, не получалось.

Сиротин как и обещал приехал через неделю. На этот раз идти к Константину не пришлось, тот сам появился у него, едва он переступил порог своей избушки.

- Сергеич... к тебе можно?

Сиротин собирался отдохнуть с дороги, но при виде соседа изобразил радушие.

- Заходи Костя... Извини беспорядок... Сюда вот садись,- он освободил заваленный какими-то тряпками стул.- Ты подумал над моим предложением?

- Да... в общем. Сергеич, так и быть две тысячи я наскребу... в общем согласен,- торопливой скороговоркой произнёс Константин.

Сиротин никак не отреагировал. Он ввернул пробки, которые всегда выворачивал, когда уезжал в Москву, налил воду в электрочайник и включил его в сеть...

- Ты меня не понял Костя... Я не собираюсь с тобой торговаться. Мне нужны четыре, понимаешь, четыре тысячи... И я их получу, не от тебя так... Ну, я тебе уже говорил от кого...- Сиротин посмотрел в окно с открытой форточкой, привлечённый стуком калитки у соседа. Это Настя вышла из дома и видимо пошла гулять. Короткая кофточка, шорты... красиво очерченные полные ножки...- Красивая у тебя дочка,- опять со смыслом произнёс Сиротин.

У Константина от этих слов буквально мороз пошёл по спине, хотя на улице и в избе стояла духота. С усилием он заставил себя вновь "переключиться" на дело, ради которого пришёл:

- Побойся Бога, Сергеич, какие четыре?...

- Как хочешь Кость.

- Слушай Сергеич... я понимаю, ты здесь на всех обижен... за жену. Но это не наши, это гастролёры какие-то. В ту ночь я на дежурстве был, а жена... Она сама всего боится, да и какая с неё подмога. Не при чём мы здесь. Не надо Сергеич чеченцев, не за себя страшно, я то их знаю, за людей. Ты же служил, знаешь, как они к другим нациям относятся, какой терор наводят...Ты ж русский Сергеич,- Константин говорил необычным для себя просительным тоном.

- Не дави на жалость...- начал было Сиротин, но тут же как оборвал себя.- Ладно, сбавлю цену... так и быть, но и ты мне помоги.

- Всё чем могу, Сергеич,- воспрял духом Константин.

- Можешь, я в этом не сомневаюсь. Дело в том, что в милиции дело об избиении, а фактически убийстве моей жены под сукно положили. Я так понял, что никого уже не ищут. Вот ты и помоги, разузнай, кто и откуда.

- Да ты что, Сергеич!?- удовлетворение на лице Константина мгновенно сменило отчаяние.- Если менты никого найти не могут, я то как? Я ж говорю, не наши это, гостролёры. Где они сейчас, ищи ветра в поле.

- Ты мне сказки не рассказывай!- резко повысил голос Сиротин.- Какие гостролёры?! Твой дом в сравнении с этой избёнкой хоромы, девятка в гараже. А они почему-то не к тебе, а к нам сунулись. Местные это, у меня ни малейшего сомнения. Поэтому и милиция никого не ищет. Потом, двое в масках были. Значит боялись, что узнает... Хотя она и так почти никого здесь в лицо не знала... Перестраховались.

Константин сидел угрюмо уставившись в давно не метённый пол. Он никак не ожидал услышать то, что услышал. Когда была жива жена, сосед производил впечатление мягкого, недалёкого человека, которого мог легко "наколоть" любой деревенский алкаш. Так и случалось, когда к нему нанимались пахать электроплугом огород, когда продавали ему навоз на удобрения, горбыль на забор... Тогда Константин удивлялся, как он, такой слабохарактерный, непрактичный, сама простота, прослужил двадцать пять лет в Армии, дослужился до подполковника... Сейчас перед ним предстал совсем иной человек.

- Месяц сроку тебе... Узнаешь – сброшу цену. Нет – чеченам продам. Специально продам. Мне здесь никого не жаль. Нас здесь не пожалели. Этот заговор молчания, круговая порука... Они вам дорого обойдутся... Лучше узнай...

Примерно сутки после поступившего предложения... вернее ультиматума, Константин ничего не мог делать, хотя в огороде картофельная ботва буквально "стонала" от колорадского жука и подошла пора убирать озимый чеснок. Когда он пребывал в таком состоянии к нему боялась подходит даже Настя. Сейчас она так и не решалась попросить свозить её в Москву, купить к школе новые осенние сапоги, да такие, чтобы поразить подруг, а может быть и кое-кого из нищих учителей... Надо было переждать, но шли дни, а в настроении отца улучшение не происходило.

Лишь через пять дней после разговора с Сиротиным Константин принял решение – он не видел иного выхода. Все проблемы можно было решить только... Он пришёл к своим бывшим корешам под вечер и застал их тоже в весьма неважном состоянии духа... и тела. Недавно они "подломили" артельный сарай дачников, в котором хранились три лодочных мотора. Увы, дорого "толкнуть" моторы не удалось. Денег едва хватило на неделю "пития".

- О... кто к нам!...- посреди комнаты стоял Венька, длинный, худой, голый до пояса, с рёбрами, просматривающимися как у узника концлагеря. Он искренне обрадовался гостю.

- Привет братовья!- поздоровался Константин и мрачно оглядел жилище с грязными обоями, разбросанными в беспорядке обиходными предметами.

- Привет... Давненько ты к нам... – на койке, застеленной вытертым одеялом, лежал старший брат Васька, среднего роста, коренастый, в линялой майке и семейных трусах.- Зачем пожаловал? Ты ж просто так не ходишь,- тон Васьки был ироничным.

- А сегодня может и просто так, вас проведать,- усмехнулся Константин.- Завязывать, гляжу, не собираетесь. Смотрите, не век дядя ваш в ментовке сидеть будет... ещё срок схлопочите.

- Может и схлопочем. Тебе-то что за печаль?- по-прежнему лёжа огрызнулся Васька.

- Да такая вот... С прошлого года руки всё чешутся и одному и второму по е...лу съездить, да ноги переломать. Соседа моего зачем трясли?... Вы ж бабу его фактически угробили. Хоть бы меня сначала спросили, я бы вам сказал, что нищие они, брать нечего, кроме того мобильника на который вы позарились...

- Ну, ты даёшь... Скоро уж год с тех пор будет. Сколько молчал, а сейчас пришёл, забеспокоился, ха-ха,- засмеялся Васька.- Ладно, это дело прошлое, чего вспоминать... А то ведь и про тебя вспомнить можно, как ты дачников по черепушкам кастетом мочил... А мы тогда... кто ж знал что она... что сердце у неё плохо тянет? Ладно, чёрт с ним, умерла так умерла, чего уж... Сейчас только помянуть можно... Ты случайно на фанфурик нам не ссудишь, или это, выпивка твоя, закусь наша, и помянем заодно...

- Не ссужу,- Константин с грохотом выдвинул из под неубранного круглого стола табуретку и сел, показывая, что зашёл не для кратковременного визита.- Значит, тебе интересно, чего это я про тот случай заговорил?- Константин говорил только с Васькой, так как младший брат всегда выполнял при нём роль ведомого.

- Ну, так чего?- лениво с хрустом потянулся на своём ложе Васька.

- А того, что вас её мужик ищет.

- Во... Как это ищет... почему нас?- Васька сразу напрягся.

- Пока ещё не вас, а вообще... кто тогда ночью приходил. Ко мне за помощью обратился.

- Ну и что... пусть себе ищет... Ты ж нас не продашь?- Васька напряжённо снизу вверх смотрел на Константина. Тот молча отвёл глаза...- Не забывай, чем мы с тобой повязаны... Мы своё оттрубили, а ты ведь слинял тогда. Мы ж не заложили тебя.

- Ерунду городишь,- нехотя отвечал Константин,- не сел я с вами, потому что у меня голова на плечах, а у вас... Ладно, не затем я к вам пришёл, чтобы старое вспоминать, да делиться, кто кому должен. Закладывать я вас не собираюсь... Тут другое... Он уверен, что двое в масках местные были. Она же в лицо-то вас не знала, зачем вы маски-то напялили? Фильмов насмотрелись?

- Мы же не убивать её шли... Потом она же на улице опознать нас могла,- объяснил Васька и скрипнув кроватными пружинами сел на койке.- Он что, серьёзно попросил тебя помочь?

- Вроде того...

- А взамен чего... Ты же за так ничего не сделаешь... Наверное, обещал домишко свой с участком тебе по-дешевому отдать?- Васька заулыбался не сомневаясь в своёй догадке.

Константин не удивился проницательности бывшего кореша – Васька был очень даже неглуп, рассудителен... в отличие от брата. Только все эти качества проявлялись у него в периоды трезвости, то есть нечасто. Выдержав паузу и не реагируя на ухмылку Васьки, он подтвердил его догадку, лишь подкорректировав её:

- А за это он пообещал, как ты говоришь, свой дом и участок мне продать... а не чеченцам. А вот если не помогу... то не мне, а им...

Братья вытаращили на Константина глаза, а тот не глядя на них, мрачно усмехнулся.

- Ты чё... он что... чеченам продать хочет!?- наконец выдавил из себя Венька, видимо уже пуганный горцами где-то на зоне.- Во гад чё удумал.

- Ха-ха... молодец... действительно придумал, так придумал. Они всех тут на уши поставят... ха-ха,- Васька вдруг зашёлся в приступе дикого веселья.- Всем, всему селу воткнёт, по самые... По нонешнему времени лучше не отомстить, ха-ха!...

Брат его не поддержал, а продолжал с испугом смотреть на гостя... Константин, дождавшись когда Васька отсмеётся и утрёт выступившие слёзы, начал медленно говорить:

- Рано или поздно он вас вычислит... Не через меня, через других... Из-за страха, что здесь чёрные поселятся, вас продадут. За грабёж и избиение, привёдшие к смерти... В общем, уголовный кодекс вы лучше меня знаете...

- Так что же теперь делать... а? Кость, ты ж голова, подскажи,- растерянно конючил Венька, в то время как его брат, после нервного смеха словно отключился.

- То-то и оно... Если бы вы всегда меня слушали и срока бы не мотали, и жили не так,- Константин презрительным взглядом обвёл убогое жилище братьев.- А сейчас что, сейчас он банкует. Так и сказал, специально чеченцам продам, если никто не поможет вас найти, раз вы так, то я вот так. Он через месяц приедет, за ответом... и за клюквой сходить хочет... на болота... Секёте?...

Васька сразу словно очнулся.

- Ишь ты... на мокруху нас подбиваешь?- Васька в упор буравил глазами Константина.

- Я никого и никуда не подбиваю, я просто все вам объяснил, а решать и действовать, это уж ваше дело. Если конечно, вы предпочитаете лет двенадцать на нарах пропариться, то никакого базара нет, пожалуйста...

Васька опустил голову, собрал морщины на покатом лбу, задумался. Потом вскинув голову спросил:

- А точно... за клюквой-то?

- Точно, на болота пойдёт. Говорит давление у него после того случая гулять стало, а клюква лучшее лекарство.

- А ведь это можно провернуть... Там его можно по тихому, без свидетелей... и в трясину спустить... и никто никогда не найдёт,- вслух размышлял Васька.- Только надо и этих... Черепа с Сурком, с которыми мы его бабу потрошили, с собой взять.

- Зачем, что вдвоём с одним почти стариком не справитесь?- вставил реплику Константин.

- Так вернее... да и риск на всех поровну должен быть. Там вместе и здесь тоже вместе должны... Ладно, так и быть, принимаем твой план. Давай на пузырь,- потребовал Васька

- Да ты что,- опешил от неожиданности Константин.

- Давай, давай. Когда мы соседа твоего грохнем, ты у его родичей эту хибару почти задаром сторгуешь. Они от неё как чёрт от ладана отпихиваться будут, а ты тут как тут. Так что не жадись, полтинник гони, да быстрее, пока сотню не прошу.

Венька так до конца и не врубился в рассуждения брата, зато его требование денег на выпивку, сразу вызвало у него плотоядный блеск в глазах...

6

Сиротин приехал как и обещал в начале осени, к "клюквенному" сезону. Константин отдыхал после дежурства, но услышав пронзительный скрип    ржавых петель двери соседа поспешил к нему. На вопрос Сиротина он отреагировал просительно:

- Подожди Сергеич... я узнаю, клянусь тебе, намётки уже есть, ещё пару недель подожди.

- Ладно, так и быть... подожду,- Сиротин пытливо всматривался в лицо Константина.- А я вот, помнишь говорил, за клюквой собираюсь... Завтра хочу сходить. Не подскажешь куда лучше... так чтобы ведро с одного разу набрать? Рядом-то тут, наверное, уже всё обобрали?

- Что?... Конечно подскажу, о чём разговор. Я ведь все места знаю, с детства все болота облазил. Сейчас лучше всего на лепёхинские болота идти. Туда даже местные редко ходят. А клюквы там этот год прорва, не ведро, два соберёшь.

- Да ну... лепёхинские говоришь, где это?

- А вот... Дай бумагу и ручку, я тебе нарисую, как туда пройти.

Константин стал увлечённо рисовать маршрут пути к клюквенному "эльдорадо". Он сидел за столом, а Сиротин стоял сзади и усмехаясь губами следил как сосед вычерчивает путь...

- А это что?- он указал на овальные обозначения на плане.

- Это озёра... тут топко кругом. Ты с тропинки не сходи и вот тут,- Константин ткнул ручкой в промежуток между овалами,- бугор, тут самая клюква и есть.

"Меня, наверное, в эти самые озёра и порешили сбросить... трясина засосёт и всё..."- размышлял про себя Сиротин.

- Далековато, километра четыре, зато с клюквой будешь,- Константин протянул листок.

- Спасибо Костя... Ну что ж, прямо завтра с утра и схожу по твоему маршруту... Так, значит сначала вдоль ЛЭП, километра полтора, потом резко вправо...

Константин, не видя что Сиротин наблюдает за ним из-за занавесок своего окна, вышел от сеседа и не заходя к себе пошёл к центру села, где располагались магазины и административные учреждения. Там он зашёл в магазин, где работала его любовница, поговорил, вышел. Издали увидел дочь в окружении подруг, идущую из школы. Она выделялась, как цесарка выделяется на фоне простых куриц: выше, крупнее, красивее, лучше, ярче одета. Да и держалась Настя свободнее, раскованнее, громко разговаривала, смеялась. Константин не захотел сейчас встречаться с дочерью, он быстро вернулся в магазин, дождался когда щебечущая девичья стайка пройдёт мимо.

В неприглядный дом братьев проскользнул тихо, когда рядом никого не было. Он опасался что их не окажется дома... Они были на месте.

- Приехал,- с порога, возбуждённо сообщил Константин.

- Кто приехал?- не понял Венька стоящий у газовой плиты и варивший что-то вонючее.

- Кто-кто, дед пихто... Сосед...- огрызнулся Константин.

- Ну и что?- лениво спросил Васька. Он сидел на стуле и клеил прохудившиеся резиновые сапоги.

- Он завтра с утра на клюкву пойдёт... на лепёхинские болота.

- Иш ты... далёооко,- протянул Васька, не отрываясь от своего дела.- А ты почём знаешь?

- Он у меня сам спрашивал, где клюквы больше. Я ему и посоветовал и нарисовал как пройти... к самым озёрам.

- Понятно... хорошее место... Недаром я сапоги начал клеить, как чуял,- удовлетворённо заключил Васька...- Венька, прыгай на мотоцикл и мухой лети за Черепом и Сурком.

- Что... прямо сейчас?- младший брат растерянно вертел в руке поварёшку.

- А когда... Чтобы к ночи здесь были... У нас переночуют... с утра на "дело" идём. Не слышал что-ли?

- Может не надо?- скуляще пытался противиться Венька.

- Объясни ты ему... я уже не могу... терпежу нет с ним разговаривать!- обратился Васька к Константину, с раздражением бросая сапог на пол...

Сиротин тем временем сходил в лес и провёл контрольную пристрелку. Потом там же побегал, по пересечёнке, меж деревьями, рывками метров по сто, осторожно, чтобы нечаянно не выхлестнуть глаза ветками. Тренировки в парке не прошли даром – он легко без задышки выдерживал ускорения. Таким образом, он был полностью готов к завтрашнему походу "за клюквой". Единственно чего он сейчас опасался, что по его следу пойдут не все четверо прошлогодних налётчиков и разом с последним, оставшимся у него на этом свете, долгом не покончить...

В семь утра Сиротин с ведром в руках и рюкзаком за плечами вышел из дома в ранний туман. Он не спешил, чтобы преследователи случайно не потеряли его в условиях плохой видимости. Слежку он засёк едва туман начал рассеиваться, где-то на втором километре пути. Сиротин в разговоре с Константином намеренно соврал, что не знает дороги. Он ходил как-то на лепёхинские болота, к этим озёрам, правда не за ягодами, а на охоту с одним из местных сторожилов. Тот старик умер три года назад...

Преследователи не очень-то маскировались, а Сиротин делал вид, что не замечает идущих за ним следом, на расстоянии пятидесяти-шестидесяти метров... Их было четверо... четверо мужиков. Сердце Сиротина обволокла спокойная радость. Они были без ружья, по всему, уверены, что справятся с ним без лишнего шума. Четверо против одного – они не сомневались в успехе "предприятия", тем более в "надёжности" озёр, где вместо дна бездонная трясина.

Лох... Так называли меж собой преследователи соседа Константина. Так вот Лох спокойно шествовал к  болотам, где отродясь ни ягод, ни грибов не рождалось, и по данной причине там никого не должно было быть, разве что случайные охотники. Венька нервничал, а Череп с Сурком торопились, хотели напасть на Лоха как можно скорее, а не тащиться за ним до озёр – они не догадались одеть сапоги, и сильно от этого страдали. Васька зло и решительно пресёк их "самодеятельность"- в лесу сложно "с концами" спрятать труп...

Они неожиданно потеряли Лоха из виду, когда почти дошли да "места", когда лес сменило болотистое редколесье, уже вблизи озёр. Преследователи почти побежали вперёд, проскочили озёра... Лох словно сквозь землю провалился...

Сиротин сделал резкое ускорение на границе леса и болот. Он легко оторвался от преследователей, хоть те и были лет на двадцать моложе. Возле озёр Сиротин залёг в высокой осоке, чуть в стороне от тропы. Он знал это место, здесь они прятались с покойным сторожилом, выслеживая прилетавших на озёра уток. Преследователи, взмыленные, матерясь и вертя во все стороны головами, пробежали мимо. Он вынул из рюкзака пистолет, передёрнул затвор, поставил на предохранитель и вышел на тропу, отрезая им путь назад. Отходить от озёр не имело смысла – они ему нужны были для того же, для чего и преследователям, охотникам ставшими дичью.

Сиротин занял позицию за корневищем поваленного бурей дерева и стал ждать, когда преследователи повернут назад, сообразив, что впереди его нет. Он лишь колебался в способе исполнения "приговора": не мудрствуя перестрелять всех из засады... или, встав на тропе в позу кинематографического мстителя, сначала сказать этим гадам, за что он лишает их жизни. Подмывало, конечно, "толкнуть" речь, но он, в конце концов, предпочёл надёжность исполнения задуманного пафосному ритуалу...

Преследователи возвращались громко ругаясь:

- Сука... куда же он срыгнул... может в озеро свалился!? За клюквой полез и того?!... Да какая здесь к чёрту клюква!...

Впереди шел, с трудом переводя дыхание, неопрятный человек в кепке, под которой угадывался абсолютно голый череп. Сиротин перевёл "флажок" предохранителя вниз. Ему не надо было возбуждать себя мыслями, что вот наконец он сможет рассчитаться с теми кто убил его Олю... которую он считал для себя божьим даром, величайшей наградой в жизни... Обо всём этом он уже столько передумал, перестрадал... Он взял "на мушку" лысую голову  первого. Но тот двигался слишком быстро, к тому же постоянно поднимал руки, отодвигая мешающие ему ветки. Сиротин перевёл прицел на туловище, чтобы попасть наверняка...

Впередиидущий словно налетел на невидимое препятствие, вскрикнул и схватившись за грудь стал падать назад.

- Череп ты чего!?...- закричал идущий следом и подбежал к упавшему.

Лежащий в ответ только хрипел, пытаясь разорвать рубашку на груди. Сиротин воспользовался моментом, когда второй наклонился к упавшему и застыл неподвижной мишенью. Дистанция была всего метров десять, и он без труда попал точно в голову. Второй беззвучно, даже без стонов повалился на лысого – он был убит наповал.

- Вот он сука!- идущий третьим коренастый крепыш увидел высунувшегося из засады Сиротина.- Что делает... у него же шпалер с глухарём!

Скрываться больше не было смысла и Сиротин вышел из засады на тропу. Его решительный вид, да ещё с устрашающе длинным из-за набалдашника глушителя пистолетом, произвёл ошеломляющее впечатление на четвёртого, худого и длинного, идущего сзади. Он вдруг дико завизжал и повернувшись побежал прочь, тяжело шлёпая резиновыми сапогами, казавшимися огромными на его тонких ногах...

- Ну, сучара погоди... счас!- коренастый выхватил на мгновение блеснувшую короткой молнией финку и бросился на врага...

Он успел лишь обогнуть загромождавшие тропу лежащие тела, из которых нижнее продолжало хрипеть. Сиротин почти не целясь выстрелил ему в живут. Коренастый перегнулся пополам, сделав по инерции ещё два шага головой вперёд... В эту голову Сиротин стрелял уже в упор с расстояния не более двух-трёх шагов... Добивать, если кто ещё и дышал было некогда, Сиротин побежал за четвёртым. Он настиг его минут через пять-семь. На бегу целится было трудно... первая пуля прошла мимо, зато вторая угодив в тощую ягодицу, заставила Длинного взвыть и повалится на тропу. Так он и лежал... на боку, схватившись рукой за кровоточащие сзади брюки...

- Нне надо... я вас прошу... я не трогал вашей жены... и сюда не хотел идти,- лицо Длинного было мокро от слёз. Страх смерти вдруг пробудил в нём вежливость.

Сиротин подбежав, несколько раз глубоко вздохнул, приводя в норму дыхание и на всякий случай не подходя вплотную, прервал мучения этого нескладного человека... В обойме, вернее в патроннике, оставался последний патрон. Сиротин вставил новую обойму и вернулся к месту своей "засады". Лысый с простреленной грудью по-прежнему стонал, двое других смотрели спокойными, безразличными глазами. Сиротин прервал стоны...

Потом пришлось тащить "до кучи" Длинного. По пути с него сползли сапоги и голые пятки вылезавшие из рваных носков зловеще желтели. За сапогами тоже потом пришлось вернуться. Сиротин их всех сталкивал в озеро по очереди, притапливая жердиной. Дно, то есть трясина находилась где-то метрах в полутора под водой, и чтобы труп засосало приходилось помогать. Последними он утопил сапоги Длинного...

Сиротин вернулся к обеду. Он был измучен, как человек в одиночку разгрузивший вагон угля. Проходя мимо дома соседа, он пристально смерил взглядом стоящего на стрёме и мучевшгося ожиданием Константина.

- Привет Кость... Хреновое место ты мне посоветовал... нету там никакой клюквы...

Константин стоял бледный, прямой словно лом проглотил.

Сиротин пошёл дальше, потом остановился, обернулся.

- Никуда не ходи Костя... не бегай туда больше, засветишься, менты насядут,- тихо посоветовал он...  Константин всё услышал и всё понял.

Сиротин пошёл было дальше, но тут же вновь обернулся.

- А насчёт чечен не боись... дочку твою жалко... я же всё-таки русский. Вот только ты-то кто? ...

ПРИХОЖАЯ СМЕРТИ

Последние несколько лет Анна Ивановна чувствовала себя неважно, у неё болело буквально всё: сердце, глаза, голова, желудок, ноги... Врачи в районной поликлинике лишь разводили руками и были едины в своём мнении – возраст.

Анне Ивановне шёл семьдесят девятый год и она, хоть и осознавала, что умереть в таком возрасте далеко не противоестественно, всё же надеялась "протянуть" ещё несколько лет. Эта надежда основывалась на том, что её родители в своё время смогли "преодолеть" восьмидесятилетний рубеж. Правда, они жили в селе, а Анна Ивановна смолоду попала в Москву, до пенсии работала на вредном производстве... Но это, по её мнению, с лихвой должно было компенсироваться жизнью в городской квартире с удобствами и, конечно, её постоянной заботой о здоровье. Она регулярно навещала поликлинику и неукоснительно выполняла получаемые там предписания, покупала все прописываемые лекарства, как продаваемые по льготной цене, так и за полную плату, тратя на них значительную часть пенсии...

Тем не менее в одно "прекрасное" утро Анна Ивановна не смогла встать с постели. Вернее встала и тут же упала, у неё вдруг отказали левая рука и левая нога... Анна Ивановна жила одна. Её муж умер почти десять лет назад, дети, сын и дочь, жили своими семьями... Нет, она не ощущала себя одинокой, брошенной. Экономная во всём, кроме медикаментов, она вполне обходилась пенсией, более того у неё даже были некоторые сбережения. Своих детей она воспитала в том же духе, и как сама от них не зависела материально, так и они не "доили" её...

И вот тут, с трудом вскарабкавшись с пола на кровать, Анна Ивановна, возможно впервые в жизни, поняла, что без посторонней помощи никак не обойтись. Трудно было даже дотянуться до телефона... ещё труднее доползти до туалета...

После звонка сын и дочь примчались к ней с максимально возможной скоростью. Анна Ивановна всё ещё верила, что это  какой-то очередной рядовой недуг. Вот приедет врач, сделает укол, выпишет лекарства и всё пойдёт как прежде... Но дети не стали, как советовала им мать, вызывать участкового врача, они вызвали "скорую". Диагноз оказался беспощаден – инсульт, образовался тромб в той части мозга, которая "командовала" левой частью тела...

Так Анна Ивановна попала в женскую палату неврологического отделения энной горбольницы. Впрочем, сначала её положили прямо в холле больничного отделения. Больше суток пришлось ожидать, пока освободится место в палате. О, лучше бы оно не освобождалось. Во-первых, это была кровать на которой умерла больная, во-вторых... в-третьих... Анна Ивановна почти не двигала рукой и ногой, но голова у неё функционировала нормально. Она всё слышала, обоняла, видела... видела, правда, не очень хорошо, по причине болезни глаз...

В небольшой палате располагалось десять коек, с небольшими, на размер тумбочки, проходами. Две больные были совсем тяжёлые – они уже давно, с момента поступления не могли выйти из комы, но благодаря крепкому сердцу не умирали. Ещё три просто тяжёлые. Эти пребывали в сознании, но фактически не могли ни с кем общаться, потому что, кроме конечностей, у них отнялся и язык. Ещё две средне-тяжёлые, у них, как и у Анны Ивановны, была порожена только одна сторона. И, наконец, последние две больные готовились на выписку – они хоть и с трудом, поминутно хватаясь за стены и спинки кроватей, но могли передвигаться, и главное, что не могли остальные, самостоятельно принимать пищу и ходить в туалет. Почти у всех больных хотя бы днями должны были рядом находиться родственники, а у тяжёлых круглые сутки... кормить, подмывать, менять простыни, пододеяльники... В палате постоянно царил тяжёлый "туалетный" дух.

У этих почти недвижимых, но ещё живых русских старух не имелось денег и было мало детей, максимум двое. За некоторыми вообще ухаживать некому, а медперсонал... Дежурные медсёстры без дополнительной оплаты отказывались обмывать и выносить из-под больных – они получали нищенскую зарплату, а работа тяжёлая, грязная...

Кровать Анны Ивановны помещалась у окна. Возле неё днями поочерёдно дежурили дети.  Дочь, которая дежурила вторую половину дня, перед уходом домой одевала на мать памперс, потому что медсестры среди ночи не подходили к больным ставить "утку". Утром приходил сын, снимал с матери памперс, если было необходимо менял простыни... кормил её с ложечки завтраком...

2

- Ну что, мам, как спала?- нарочито бодро спрашивал сын

- Да так... никак,- мрачно, вытирая здоровой рукой слезящиеся глаза, ответила Анна Ивановна.

- Как это "никак"... тебе лучше?- удивился сын, ведь в предыдущие дни мать после ночи обычно жаловалась на боли, или на то, что медсестру не могла дозваться.

- Володь, ты мне глаза закапай?- попросила Анна Ивановна, не отвечая на вопрос.

Сын достал из тумбочки глазные капли, которыми мать пользовалась уже несколько лет, взял пипетку... Стали развозить завтрак.

- Ну, что мам, поедим? Сегодня манка.

- Не хочу я, сынок

- Эт ты брось, надо есть... Она не горячая, я попробовал.

Сын терпеливо кормил мать с ложечки, она несколько раз поперхнулась, закашлялась:

- Всё... не могу больше... кхе-кхе... горло узкое  стало, не лезет...

Анна Ивановна съела не более четверти порции. Другие больные, возле которых дежурили родственники, тоже с переменным успехом принимали пищу, "тяжёлым" её просто впихивали в рты. У кого же никого не было... таких в палате было две. Одна с грехом пополам могла поесть сама, вторая... К ней, когда уже собирали посуду, подходила медсестра, несколько раз тыкала в рот ложку с уже остывшей кашей...

Кровать рядом с Анной Ивановной освободилась – её обитательница пошла на выписку. Койка пустовала не более получаса. Едва заменили постельное бельё, как в палату на каталке завезли в сопровождении нескольких родственников крупную, внешне цветущую... Язык не поворачивался назвать эту женщину старухой, даже пожилой: у неё сохранились во всей красе пышные женские формы, и по настоящему здоровый цвет лица. Родственники шумно хлопотали вокруг, положили в тумбочку фрукты и прочую провизию... но минут через десять все распрощались... Оставшись одна, новая соседка попыталась дотянуться до чашки с соком, которую ей приготовили перед уходом родственники... Дотянуться, дотянулась, но удержать не смогла, уронила на пол...

- Что это там грохнуло?- вздрогнула Анна Ивановна.

- Это я уронила... извините,- виновато отозвалась новая соседка.- Вы мне не поможете?- почти моляще попросила она сына Анны Ивановны.

- Да-да, конечно,- сын собрал черепки разбитой чашки, налил сока в другую, подал...

Соседку звали Елизаветой Михайловной, но Анна Ивановна, узнав, что та моложе её на девять лет сразу стала звать её просто Лизой. Сначала Лиза излучала оптимизм, не сомневаясь, что здесь её непременно вылечат. Но где-то ближе к обеду, она захотела в туалет...

Единственную "грязную" услугу, которую медсёстры соглашались делать бесплатно – это днём ставить больным судно. С Лизой случился конфуз. Когда она вызвала медсестру, та оказалась физически не в состоянии подложить под неё "утку".

- Господи... сколько вы весите?!- с изумлением воскликнула медсестра, не сумев даже приподнять больную.

- Сто три,- смущённо ответила Лиза.

- Я вам что... Геракл, что ли?... Нет, я вас ворочать не буду... Вызывайте родственников.

Медсестра всё-таки кое-как подотнула "утку" и ушла, держась за поясницу.

- Что же мне делать,- со слезами жаловалась потом Лиза Анне Ивановне,- Мои совсем не могут со мной сидеть... у них же работа... Что ж мне теперь под себя ходить?

- И под себя сходишь... мы тут все ходим,- угрюмо отвечала Анна Ивановна.- А ты что это, в самделе, сто три весишь?

- Да... У меня кость крупная. Хоть и не кажусь очень толстой, а вешу много.

- Не бойся, здесь быстро похудеешь... кусок в горло не полезет,- пессиместически предположила Анна Ивановна.

Несмотря на "чёрный" юмор Лиза прониклась доверием к Анне Ивановне, как растерявшийся человек инстинктивно тянется к более стойкому, опытному...

Тем временем больным делали уколы, ставили капельницы. Больница, медперсонал выполняли только "технические" функции, почти все лекарства приобретали родственники больных. Анне Ивановне прописали капельницу. Медсестра с большим трудом "попала" в вену на её тонкой старческой руке. Пока "работала" капельница, сын придерживал руку матери, чтобы игла ненароком не выскочила. Кроме капельницы, её и "кололи", и кормили таблетками. Потом пришла врач, специалист по лечебной физкультуре. Она показала упражнения для разрабатывания поражённых конечностей. Анна Ивановна пыталась прилежно выполнять эти упражнения... но у неё почти ничего не получалось.

- Ну что, мам, размялась?- спросил сын, после того как мать "позанималась".

- Баловство всё это... Ты у врача был?

- Был.

- Ну, и что сказала?

- Говорит, процесс выздоравливания будет долгий. Сначала необходимо пройти полный курс лечения здесь, потом дома.

- Это я и без неё знаю,- недовольно отреагировала Анна Ивановна.- Тебе на работу когда?

- Да ты об этом не беспокойся, я в вечернюю смену сейчас.

- Это не дело... Ты что до обеда здесь, а после обеда работаешь?... Я-то думала ты отпросился.

Сын отмахнулся и пошёл мыть посуду. Когда пришёл, мать заставила его внимательно себя выслушать:

- Пока помню... Там у меня в ванной стирального порошка двадцать пачек припасено. Пополам с Лидой разделите... Варенья наварила... тоже разделите.

- Да ты что мам, сама ещё стирать будешь, да и варенье съешь...- пытался весело возражать сын.

- Помолчи... не перебивай...- Анна Ивановна с трудом глотала воздух,- а то забуду... Деньги там у меня... в сумке остались... не помню уж сколько. Что вы мне тут на лекарства истратили... возьмите... что останется тоже разделите. Ну, а книжка под ковром у меня, Лида знает... тоже пополам... немного там... уж сколько есть...

- Ну мам, ну хватит,- пытался остановить её сын, но Анна Ивановна упорно продолжала.

Она перечислила все свои вещи – кому что: детям, внукам, племянникам... в конце устало добавила:

- Квартиру только не продавайте... лучше сдавайте.

Анна Ивановна заставила сына повторить своё устное завещание. Тот сделал это с неудовольствием, многое напутал, забыл. Анна Ивановна закашлялась в негодовании, и сын поспешил исправиться. Лиза всё это время взирала на соседку с ужасом.

- Вы что же совсем не верите, что вас вылечат?- наконец не выдержала она.

- Не верю...- отрезала Анна Ивановна, и помолчав добавила.- Да и незачем.

- Что незачем?- не поняла Лиза.

- Вылечиваться мне незачем.

- Ну что вы... как же это... надо просто собраться, всю волю в кулак и заставить себя бороться за жизнь!

- Вот когда в следующий раз на "утку" захочешь... соберись в этот самый кулак...- Анна Ивановна раздражённо скосила глаза на повернувшуюся к ней и лежащую на боку соседку – сама она повернуться без посторонней помощи не могла.

Об этом вспомнил сын:

- Давай, ма, на боку полежим?

- Как хочешь,- равнодушно ответила Анна Ивановна.

- Надо... а то пролежни будут,- он осторожно повернул мать на бок и подложил подушку, чтобы она вновь не оказалась на спине.

3

Дочь меняла сына сразу после обеда. Во время "пересменки" происходило и гигиеническое обслуживание на половину недвижимого тела Анны Ивановны. Сын ворочал стонощую при слишком резких движениях мать, а дочь подмывала...

Когда сын ушёл, Анна Ивановна повторила "завещание" дочери. Когда та тоже попыталась возражать, мать и её заставила всё выучить на память. Дочь, тем не менее, не унималась:

- Мам, ну ты даёшь. Вон Лиза говорит, нельзя так откровенно надеяться на худшее, надо...

- Ты не Лизу, меня слушай,- перебила Анна Ивановна.- Ох хо-хо... С Катей-то так и не помирилась,- она вспомнила о младшей сестре, с которой уже несколько лет находилась в ссоре.- Потом передай ей, что я всё ей... что я очень хотела её видеть.

- Сама и скажешь... вот выпишишься...

Дочь оставалась до ужина. Покормив мать и снарядив её в памперс, она уезжала домой. Также уезжали и большинство прочих "сиделок" больных, которые были в состоянии позвать в случае надобности дежурную медсестру.

После обеда и к Лизе пришли... сразу трое: сноха, племянница и её муж. Они были веселы, принесли множество продуктов, видимо помня каким отменным аппетитом отличалась Лиза до того. Лиза с готовностью откликалась на их оптимизм... Племянница с мужем ушли, а сноха осталась, потому, что стала свидетельницей, как обихаживали дети Анну Ивановну... Она поняла, что свекровь стесняется попросить её... она всё сделала без её просьбы. Лиза невероятно смущалась... а потом со слезами благодарила. До ужина всё-таки сноха не осталась, но медсестре заплатила за излишние усилия по переворачиванию совсем не старушечьего тела свекрови.

После ужина, когда в палате, кроме больных остались только сиделки у "немых", Анна Ивановна спросила Лизу:

- Что ж это, столько народу к тебе ходит, а посидеть некому?

- Ой, что вы... Да разве они могут. Они живут в таком ритме, у них такая насыщенная жизнь. Мой сын... он научный работник, у него минуты свободной нет.

- Ты что само-то грамотная, что ли? Уж больно умно говоришь.

- Ну, как вам... Степени у меня к сожалению нет, но когда-то кандидатскую писала... не защитилась, правда.

- Ишь ты... Учёная, а дура... не поймёшь, что нам отсюда лучше в ящик, чем на выписку... И нам и родным лучше.

- Ну что вы опять... За жизнь надо бороться до последней возможности!- горячо возразила Лиза, совершенно не обидевшись на нелестное высказывание о себе.

- Борись. Вот только кто с тобой дома-то сидеть будет, если здесь уже на второй день никто не хочет? Ещё спасибо скажи, что у тебя сноха хорошая, а то бы так и лежала грязная. Думаешь, ты со своим центнером так же, как раньше, скакать будешь? С тобой ведь теперь кто-то всё время сидеть должон. Живёшь-то одна?

- Одна,- потерянно отозвалсь Лиза, осознавая слова соседки.

- Вот и я тоже... Что ж теперь детям всё бросить и возле нас сидеть? И сколь лет вот так-то? Они ж смерти твоей, как освобождения ждать будут... Как вот эти,- Анна Ивановна слабо махнула здоровой рукой в сторону, где дремала одна из круглосуточных сиделок.

- Ну, как же вы так... Нет... нас должны вылечить, так вылечить, чтобы мы могли жить полноценной жизнью!- упорно стояла на своём Лиза.

- У тебя деньги есть?

- Деньги... какие деньги... зачем?

- Какие-какие... большие. Чтобы тебя вылечили... как ты хочешь... полноценно?

- У меня полис... нас должны бесплатно лечить,- не очень уверенно ответила Лиза.

- Вот и говорю, что дура, хоть и учёная. А я вот с четырьмя классами, а кумекаю, что за тот полюс только в морг бесплатно свезут. Кого вылечат, тот не в таких палатах, и не в таких больницах лежит...- Анна Ивановна закашлялась, сначала тихо, потом кашель усилился...

Лиза хотела уже позвать сестру, но Анна Ивановна отрицательно замахала рукой...

Среди ночи больных, что были в сознании, разбудил какой-то шум. Это бегала и звала на помощь медсестру дочь лежащей в коме больной, потом забегала медсестра, дежурный врач. В коме больная лежала уже третий месяц и изо всех жизненных функций она выполняла только бессознательное потребление, переработку пищи и выделение продуктов переработки, которые убирали неотлучно находящиеся при ней родственники... Она скончалась.

- Ну, отмучилась...- сонно пробормотала Анна Ивановна.

- Господи... что же это! Я ведь с самого начала проснулась... её дочь минут пятнадцать сестру не могла найти, её на месте не было! Может, её можно было спасти, если бы сразу,- ужасалась и возмущалась Лиза.

- Да брось ты. Она и так, считай, мёртвая лежала, только родню мучила. Круглые сутки возле неё сидели. Они тоже отмучились, - Анна Ивановна вздохнув, закрыла глаза.

4

Сын Анны Ивановны подошёл, как обычно, к завтраку. Он выглядел уставшим, видимо не отдохнул как следует после вчерашней вечерней смены. На место умершей ночью больной поступила новая. Она была пожалуй самая "лёгкая" изо всех. Инсульт поразил у неё только одну ногу, все остальные органы действовали нормально. Её сопровождал сын средних лет, с лицом "не дурака выпить".

Наконец до больных снизошла и курирующая палату врач, женщина лет сорока, с невзрачным, безразличным лицом. Обойдя больных с дежурным вопросом "как самочувствие", она подошла к новенькой. Та заговорила с врачом необычайно громко, восторженным тоном, явно ставя целью, чтобы её услышала вся палата:

- Доктор, сколько может продлиться моё лечение!?

Что отвечала врач могли услышать только рядом стоящие и лежащие, зато громкоголосую больную...

- Нет, я не могу здесь быть больше двух недель... я работник РЭУ, меня там могут сразу на пенсию выгнать!

Стоящий рядом её сын таращил глаза да воротил нос от тяжёлого "палатного" духа. Тем временем его мать продолжала греметь:

- Как это кто? Никто. А разве обязательно, чтобы родственники сидели... Нет, мой сын не может... Поесть я и сама смогу, а в туалет... Разве медсёстры не помогут? Доктор, вы понимаете кто я? Я - коренная москвичка... я одна из первых активисток пионерского движения, комсомола... я была ударницей коммунистического труда. Вы должны создать мне условия...

- Какая энергичная женщина. Эта своего добьётся. Я вот так не умею требовать,- восхищалась новой больной Лиза.

- Ловченная... Такие везде вперёд лезут... без очереди. Небось партейной была, командовала. Ишь, и на работе её до сих пор держут, а ведь не многим меня моложе, выгнать боятся, скандал подымет... Нее, здесь тебе никто не подсобит, не у начальника, у смерти в прихожей,- негромко но зло проговорила Анна Ивановна.

Сын Анны Ивановны в это время поспешил за врачом, чтобы переговорить с глазу на глаз.

- Ну что вы, и так ужас после этой ночи, а вы ещё больше нагоняете... прихожая... скажете тоже,- недовольно отреагировала на слова соседки Лиза.

- Так оно и есть, прихожая... Ты сало-то уже начала скидовать, а то смотри и за деньги утку под тебя ставить откажутся.

Лиза ничего не ответила.

- Эй, Лизк, ты это, не обижайся... на меня не смотри, ты-то, может, ещё и выкарабкаешься, ты ж моложе меня... Я тебя чего задела-то. Я ведь таким как ты толстым бабам смолоду всегда завидовала, думала раз толстая, то питается хорошо. Сама-то я всегда худая была, а мужики на полных баб да девок больше смотрели.

- Да, не то, что сейчас,- легко отошла от обиды Лиза и заулыбалась,- Сейчас наоборот худые в моде.

- Да это ерунда... по телевизору только, а так тоже самое. А я вот голодала в молодости. Как в Москву в тридцать шестом приехала, так до самого пятидесятого году наесться не могла.

- Ой... а что ж так-то, голода вроде не было?

- Это у тебя не было. Родители небось грамотные, зарабатывали хорошо?

- Да, у меня и отец, и мать инженеры.

- А у меня подписаться не умели... в колхоз вовремя вступить не догадались, их и раскулачили. Детей много, поди прокорми, вот меня и отправили в Москву, дескать там сама прокормишься. Тут тётка моя жила. Она меня сначала в няньки к каким-то инженерам пристроила... Твои-то родители няньку не нанимали?

- Нет... никогда,- растерянно отвечала Лиза.

- А у тех голодно мне было. Ела, что от хозяев оставалось. Потом на фабрику устроилась, потом война, трудовой фронт – опять голод. Окопы рыли, рвы противотанковые, лес валили... Жрать хотелось, готова была корову целиком со шкурой съесть, а нас баландой из брюквы кормили. Поляки рядом с нами, пленные работали... всё удивлялись, как это женщины - и лес валят.

- А я в войну в эвакуации была, с родителями на Урале... У отца бронь, он на военном заводе работал. Помню трудно было, но то что вы говорите...- удивлённо качала головой Лиза.

Вернулся сын. Он выглядел чем-то сильно озабоченным. На вопрос матери ответил уклончиво и перевёл разговор на другую тему:

- Тебя Саша навестить хочет. В воскресенье, наверное, всей семьёй к тебе придём.

- Сашеньку не надо... ты что,- чуть не с испугом отреагировала Анна Ивановна, на возможное появление в палате внука.

- Почему это?- не понял опасений матери сын.

- Ты что, не понимаешь, что ли!?- Анна Ивановна закашлялась, и сын срочно приподнял ей подушку вместе с головой. Когда прокашлялась, с негодованием продолжила.- Что ему тут смотреть? Старухи кругом, как брёвна лежат... ссаные, сраные... Зачем мальчишке нюхать это?... Не хочу, чтобы он меня такую увидел...- Помолчала, не глядя на растерявшегося сына.- А так хочется  взглянуть на него, хоть ещё разочек...- из глаз Анны Ивановны потекли слёзы.

Сменившая сына дочь тоже выглядела усталой – вот уже несколько дней, чтобы успеть к матери, ей приходилось отпрашивалась с работы. Тем не менее, она всячески изображала бодрость и пыталась "развлечь" мать... Но куда более успешно это делала вновь поступившая "пионерка", развлекавшая всю палату. Громким, иногда срывающимся на фальцет голосом она без умолку вещала о своём славном жизненном пути. Эта неисправимая активистка взахлёб рассказывала, как она в войну тушила во время бомбёжек "зажигалки":

- Всё эвакуировались, а мы...

- А вы, Анна Ивановна, тоже в войну в Москве оставались? Наверное тоже "зажигалки" тушили?- устав слушать "пионерку", спросила Лиза.

- Тушила... сначала.

- А потом?

- Я ж тебе говорила, трудовой фронт... когда немец ближе к Москве подходить стал. Я на фабрике работала, фабрику эвакуировали, и начальство с ней, и тех кто возле начальства крутился, и работниц, что поопытнее. Ну а нас, молодых, почти всех на трудовой. "Зажигалки" это ерунда, отстояла на крыше пока бомбят и домой беги, и поешь и отогреешься... С трудового не сбежишь.

- Всё равно страшно, ведь бомбы кругом падают.

- Лучше уж такой страх... на час, чем целыми днями на холоду, в воде, в сырости, да в сапогах дырявых, с ломом или лопатой... Начальники все мужики, как конвоиры, орут, норму требуют. Какая там норма с голодухи... Кого посимпатичней ночами к себе в землянку тягали, особливо таких вот толстых, вроде тебя. А если артачились, потом ещё хужее бывало...

"Пионерка" тем временем уже повествовала о "героическом восстановлении народного хозяйства" в послевоенные годы. Она «трудилась» агитатором на какой-то стройке. Потом рассказала о своей жуткой любви к одному из крупных руководителей той стройки...

- Любовь... ради неё одной стоит жить,- прислушиваясь к рассказу вздохнула Лиза.- У меня муж уже шесть лет как умер... от рака. Поверите, он мне во снах является, и я одинокой себя не чувствую.

- Счастливая... Значит, по любви замуж вышла, - без зависти, равнодушно отозвалась Анна Ивановна.

- Конечно по любви. А разве можно иначе?- удивилась Лиза.

- Можно... Мне вот не повезло.

- Почему?

- Потому что родилась не вовремя... женихов наших на войне поубивало, не ясно, что ли. Кто с мово году и рядышком, считай, чуть не все несчастные. За кого попадя идти приходилось, за таких паразитов... а многие так и вообще не вышли, вековухами остались.

- И что ж это вы... как же это... разве можно без любви-то?- не могла поверить Лиза.

- Ты что... совсем дурочка что ли?- зло удивлялась в ответ Анна Ивановна.- Какая любовь, когда мужиков один-два на десять баб. Тут и калеки и старики, все в цене были...

Вернулась где-то пропадавшая дочь.

- Ты где бегала-то?- по инерции перенесла своё недовольство на неё Анна Ивановна.

- Да... в туалет ходила. Пошла, занято. Стою, жду. Тут за дверью как грохнется кто-то и стонет. Я медсестру позвала. Дверь с крючка сорвали, а там бабка с соседней палаты на полу и встать не может, ну мы её вдвоем кое как доволокли. На выписку идти должна была, ходила уже. Сестра говорит, наверное снова инсульт, тужиться стала - он её и разбил.

- Так ты, что там час целый стояла?- продолжала выражать неудовольствие Анна Ивановна.

- Час не час... Мне ведь потом после неё отмыться надо было. Она же там в своём ге плавала,- позволила себе чуть повысить голос и дочь...

Ночь Анна Ивановна перенесла плохо. Во сне ей слышался то лай, то крысиный писк. Она несколько раз просыпалась от приступов удушающего кашля... Кашель... она уже не сомневалась, что добьёт её именно он. Его приступы становились всё сильнее и продолжительнее, словно выворачивали наизнанку изношенные лёгкие, так долго вдыхавшие пыль ткацких цехов, кочегарок, ядовитый воздух завода "Клейтук"...

5

Наутро сын опять выглядел усталым.

"Ничего, недолго уж",- подумала про себя Анна Ивановна, а вслух поинтересовалась делами внука и снохи.

- Всё нормально,- буркнул в ответ сын и стал готовить мать к завтраку: помог вставить ей искусственные челюсти, отрегулировал поднимающееся изголовье кровати.

После завтрака пришла инструктор по лечебной гимнастике. Анна Ивановна опять нехотя и безуспешно пыталась вытянуть больную руку вверх... А вот "пионерка" так увлечённо принялась делать упражнения для своей ноги, что не прекратила их и после ухода врача.

- До тех пор буду делать, пока не вылечусь!- громко возвестила она.

Она не прекратила упражнения, и когда в палату пришёл её сын... Вдруг возник грохот, вызванный падением тела с койки... Потом Анна Ивановна услышала плачущий мужской крик:

- Мама... мамочка !! Помогите... вызовите врача... быстрей!

- Что там?- спросила Анна Ивановна, когда её сын, побежавший на крик, вернулся.

- С кровати упала... головой об пол... с упражнением этим... перестаралась,- ответил он взволнованно.

Противоположный угол палаты, тот где лежала "пионерка", Анна Ивановна различала плохо. Там мелькали белые халаты и слышалась дробь торопливых шагов.

- Мама... мама! Не покидай меня!- продолжал кричать сын "пионерки", выбегая вслед за каталкой, на которой куда-то спешно увозили его мать.

- Что это он... вроде по-русски, а как нерусский кричит?- спросила Анна Ивановна.

- Наверное, фильмов с дословным переводом насмотрелся. Так по-английски кричат, когда кто-то близкий умирает,- пояснил сын.

Потом пришло известие – "пионерку" срочно оперируют... А ближе к обеду в палате появилась сестра-хозяйка и сняла с её постели простыни, наволочку и пододеяльник... Смерть "пионерки", ещё утром такой бодрой и полной сил, очень сильно подействовала на Лизу:

- Господи... что же это? Она же почти здоровая была? Как же так... неужто ничего нельзя было сделать, ведь здесь же больница, врачи,- в глазах осунувшейся за эти дни Лизы стоял ужас.

- Ну и что, что больница... Разве это больница. Раньше начальников лечили, теперь богатых. А нас вот ни тогда, ни сейчас... Надо ж, и здесь без очереди успела,- мрачно отозвалась Анна Ивановна.

- Они нас должны... Мы же всё жизнь на государство работали...- растерянно пыталась стоять на своём Лиза.

Сын сходил к лечащему врачу и вернулся о чём-то задумавшись.

- Володь, чего ты?- спросила его Анна Ивановна.

- Да так... Тут такие лекари... вон почти здоровую угробили,- без энтузиазма ответил сын.- Слушай, ма, я тут с докторшей поговорил... в общем высказал ей, что они всем больным одно и то же лечение назначают: капельница, таблетки да ещё физкультура эта. Говорю, не может же у всех всё одинаково быть, ведь инсульт инсульту рознь. А она мне, если хотите, чтобы вашу маму конкретно лечили, необходимо сделать компьютерную томограмму. Как ты на это?

- Что это такое?... Да ну её, бестолку всё...- Анна Ивановна закашлялась, и сын тут же приподнял ей голову.

- Да ты не беспокойся, это совсем не больно. Тебя датчиками к компьютеру подключат и все твои болезни выявят. После этого уже станет ясно как тебя лечить. Может, тебе вовсе не то надо, что прописали. И кашель твой совсем мне не нравится... А они наобум лекарствами пичкают.

- Дорого?- тихо спросила Анна Ивановна.

- Что дорого?

- Этот самый компютер

- Да ты не беспокойся об этом.

- Не надо, Володь, не тратьтесь... без толку это.

Но сын не придал значения возражениям матери... Пришла дочь, и была проведена как обычно гигиеническая обработка тела Анны Ивановны... Потом брат и сестра вышли в коридор и о чём-то стали совещаться.

- Лиз, а Лиз... это дорого... компютер этот?- обратилась Анна Ивановна к соседке.

- Точно не знаю... Моим тоже предлагали, но у них сейчас совсем денег нет.

- Не... мои рубахи посымают, а заплотят... Эээх... и умереть по-человечьи не могу...

Сын попрощался до завтрашнего утра... Анна Ивановна смотрела на него и тоже прощалась... Сын не заметил слёз в глазах матери, а, может быть, просто отнёс их на счёт её застарелой глазной болезни...

После ухода сына, дочь завела свою обычную ободряющую "песню":

- Ну что мы сегодня такие кислые?

- Сестру... Катьку не забудьте позвать,- вдруг слабым голосом напомнила Анна Ивановна.

- Куда... сюда, что ли?- не поняла дочь.

- Как хоронить будете.

- Ты что, мам, опять за своё?

- Замолчь, Лидка, слушай меня... В церкви отпойте... из моих денег заплатите, там хватит... А компютер не надо... я и так...

Анна Ивановна закашлялась. У неё ещё имелись внутренние силы, чтобы воспротивиться приступу... но она не стала бороться, наоборот старалась кашлять сильнее, помогая удушью. Потом "покатило" само, как водяной вал от прорыва плотины – кашель всё усиливался.

- Мама, мама!! Сестра... скорее!!- кричала дочь, пытаясь поднять голову уже задыхавшейся матери.

Последнее, что увидела Анна Ивановна, лицо дочери в слезах и шприц в руках медсестры. Укола она уже не почувствовала...

НЕОБЫЧНАЯ ИСПОВЕДЬ

- Это блажь, конечно, но ведь жить-то ему осталась неделя... ну от силы две,- искренне сокрушался тюремный врач, крупный, рыхлый, поминутно отирающий платком потную шею – вентилятор почти не освежал, а зарешёченное окно "дышало" жарким уличным воздухом.

- Совсем никакой надежды? – напротив врача, с другой стороны стола, хаотично заваленного всевозможными медкнижками, историями болезни, рентгеновскими снимками... сидел священник в полном облачении. Среднего возраста, среднего роста, средней комплекции...  Если бы не ряса, крест на груди, бородка клинышком, внешне совершенно не примечательный. В отличие от врача он, во всяком случае внешне, стойко переносил жару, ни разу даже не отерев лба.

- Абсолютно. Как говорят в таких случаях, медицина бессильна. Процесс зашёл слишком далеко. Лёгкие у него слабые и обратился он поздно, да и, сами понимаете, возможности наши, увы... Жалко, парень вроде не плохой, не рецидив, первая ходка у него, по глупости с какой-то мелкой бандой связался,- продолжал сокрушаться врач.- И режим не нарушал никогда, а тут, как нашло на него. Хочу исповедоваться и всё. Мы сначала не реагировали, думали пошумит, да кончит. А он сильнее, забузил, суп на пол опрокинул, ругается. Усмирить хотели, да передумали, и без того чуть живой... Вот и решили вас побеспокоить.

- Каждый человек имеет право на исповедь, - произнёс священник и встал со стула.- Я готов, куда идти?

Для исповеди лучшего места чем изолятор не было. Больной лежал в нём один. Врач на всякий случай стал убеждать священника, что вероятность заразиться почти равна нулю, ибо процесс разрушения лёгких нетрадиционен, умирающий почти не кашлял и не выделял мокроты...

- Даже если бы он болел чумой, я бы всё равно его исповедовал, - спокойно, буднично прервал уверения доктора священник, направляясь в изолятор.

- Эээ... батюшка, надо бы халат одеть,- не очень уверенно сказал тюремный эскулап.

- Это обязательно?

- В общем да...- врач явно колебался.

- Я бы хотел без халата. Он должен видеть моё облачение...

В изоляторе, маленькой чистой, белой комнате было сравнительно прохладно. Стерильно-чистым, только бледно-жёлтым казался и человек лежащей на койке. Эта зловещая желтоватость особенно отчётливо проявлялась на ввалившихся щеках, тонкой кадыкастой шее и крупных костистых ладонях, лежащих поверх тёмно-синего "солдатского" одеяла. Неровно остриженная наголо голова казалась непропорционально большой в сравнении с очертаниями его явно "усохшего" тела. Глаза больного горели нездоровым лихорадочным огнём, как бы являя собой последний очаг жизни в этом обессиленном болезнью теле.

- Здравствуйте, сын мой... Вы хотели исповедоваться?

Когда священник входил в палату, больной даже не повернул в его сторону головы, неотрывно глядя в потолок. Когда же повернул... В его глазах читалось искреннее, неподдельное удивление. Видимо он, всё-таки, не верил обещанию администрации, что к нему, простому зеку, "мужику", "доходяге", вызовут священника с "воли".

- Вы... вы настоящий?- голос оказался слабым, и, казалось, больному приходилось тратить слишком много сил, чтобы произносить слова.

- Я отец Никодим, священник прихода, к которому территориально относится ваша колония.

- Вы будете меня исповедовать... правда?

Священник грустно улыбнулся.

- Как вас зовут?

- Николай.

- Вы крещённый?

- Да... меня маленького мама с бабушкой окрестили... в тайне от отца. Он у меня партийным был.

- Хорошо сын мой. А за что осуждены?

- Разбой, грабёж... в общем отпетый бандюга,- с сарказмом поведал больной.

- Зачем на себя наговаривать, сын мой,- священник дал понять, что он кое что знает.- Вы, наверное, хотите покаяться в содеянном?

- Да как вам... – больной словно собирался с силами.- Не то чтобы... Я просто не могу больше держать это в себе, оно как жжёт изнутри... Здесь меня вряд ли кто поймёт... Мне просто нужно чтобы меня выслушали, кто-нибудь с воли... но не простой человек. Вот я и решил, что лучше всего если это будет поп... извините, священник. Ведь все имеют право на исповедь, тем более умирающий.

- Да это так... Но почему вы считаете, что непременно умрёте. Всё в руках Божьих. Проникнетесь этой мыслью и не терзайте себя,- священник говорил так, что больной не мог не смотреть в его глаза... смотреть пристально, как бы пытаясь распознать – его просто успокаивают, или исповедник действительно является носителем какой-то высшей истины.

После паузы больной вздохнул и, словно уступая некоей воле извне произнёс:

- Да, пожалуй... всё... в руках... Я, наверное, начну... Можно?...

2

В Армию Николай ушёл в девяносто первом. Служил в ЗАБВО... Жуткий округ, особенно для таких как он "курортных" мальчиков. И там, в "диких степях Забайкалья", и по пути, пересекая Сибирь на поезде, в разношёрстной компании призывников... Он воочию убедился насколько неприглядна, бедна и не устроена Россия... к востоку от Волги. Призывники украинцы смеялись:

- Россия всегда голодала и будет голодать!

Призывники грузины смеялись:

- У нас сараи лучше чем здесь дома!

Мог бы посмеяться и Николай... Он родился и вырос на российском черноморском побережье, в маленьком курортном городишке. Пальмы, магнолии... виноград, мандарины, грецкие орехи, фундук, инжир... всё растёт, всё плодоносит, всё дёшево. Ну и конечно тёплое море. Всё это окружало его с рождения и казалось обычным, естественным. Он не мог знать, что почти вся остальная Россия живёт совсем в другом климате, и совсем по иному.

В Сибири Николай всё это ощутил в полной мере, осознал что такое дефицит продуктов питания, витаминов, понял почему летом в отпуска народ со всей страны стремится попасть к ним и в другие столь же тёплые места – они ехали греться, к солнцу, намёрзшись в одной седьмой части суши, самой холодной, где обитал человек. Его служба неофициально именовалась "через день на ремень"... Отслужив, и он ехал домой отогреться, отлежаться на пляже, наесться вволю фруктов, после двухлетнего концентратного питания. Служба заставила его искренне полюбить родные места. После сибирской "прививки", Николай уже не сомневался, что больше никогда их не покинет.

Однако шёл уже 1993 год. Пока Николай служил развалился, казавшийся великим и могучим Советский Союз. И когда он приехал... не узнал родного города. За это время на побережье хлынула и осела тьма разноплеменных беженцев и переселенцев. Впрочем, первые появились ещё после бакинских и сумгаитских погромов, спитакского землятресения. Армяне селились семьями у своих родственников, покупали дома, землю... Они были очень богаты, гораздо богаче местных русских. Та первая волна беженцев прошла относительно безболезненно, незаметно растворившись в массе куда более многочисленного местного славянского населения. Но с девяносто второго потоком пошли беженцы из-за пограничной реки Псоу, сначала абхазы, потом грузины... и опять армяне. Потом вообще началось не пойми что. Пользуясь ослаблением центральной власти на благодатные земли российского Причерноморья и Кубани устремились все кого сгоняли с насиженных мест: турки, курды, азербайджанцы... и опять армяне. Бежали и русские, бежали отовсюду из Закавказья, Средней Азии, Казахстана... Но купить дома на побережье им, как правило нищим, было не по карману. Следующие переселенческие волны уже не растворились в местном населении – переселенцев и беженцев стало слишком много, а многодетность их семейств привела к тому, что в школах и местах молодёжного досуга они стали преобладать, ощущать себя хозяевами положения.

Тем временем государственная курортная инфраструктура совсем развалилась. Отец и мать Николая, работавшие в санатории, остались без работы и жили огородом. Никуда не мог устроиться и он сам. Беженцы, в первую очередь армянские, благодаря родовой взаимовыручке и тому, что ещё в советские времена вкладывали деньги в не обесценивающееся золотые вещи, оказались самыми богатыми на побережье. Но в отличие от евреев они своё материальное превосходство не скрывали, а несдержанная молодёжь наоборот всячески выпячивала, нервируя обнищавших, не способных быстро приспособиться к переменам местных. Нагло, вызывающе вели себя и подростки, и дети, быстро сплачиваясь по этническому признаку.

Однажды мать Николая вместе с давнишней подружкой шла по улице, которую перегородила играющая компания армянских мальчишек среднего школьного возраста. Они шумели так, будто кроме них никого на свете не существует. Подруга сделала им замечание... Словно искра попала в сухую солому, мальчишки "вспыхнули" мгновенно. Под присказку: "Русская блядь, не ходи гулять", они забросали женщин камнями, а потом разбежались. Домой мать пришла, держась за разбитую голову. Взбешённый Николай хотел бежать искать тех мальчишек, ведь они наверняка жили неподалёку. Но деморализованные мать с отцом, буквально повиснув на нём, не пустили:

- Не ходи сынок... хуже будет... у них же братьев, родственников куча и денег мешки... Лучше уж потерпеть... а может и уехать куда-нибудь...

- Куда уехать?... Ведь мы здесь всю жизнь... ведь лучше наших в России мест нет, потому они и тут селятся!- кричал в ответ Николай.

Всё, что он наблюдал вокруг, вызывало бессильную злобу бывшего солдата. Агрессивные, деятельные пришельцы "делали погоду" едва ли не во всех сферах жизнедеятельности. На рынках доминировали азербайджанцы, за исключением мясного ряда, но и там не было ни одного славянина, мясом торговали только армяне. То что предлагали родители, продать дом и уехать, делали многие, покупателей-пришельцев оказалось более чем достаточно. Детско-подростковое хулиганство, острием направленное в первую очередь против женщин и молодёжи, уже давно опробовали на Кавказе и оно давало наилучшие результаты  - русские продавали дома и бежали. Тут и ещё одни претенденты на черноморское побережье объявились. Эти, правда, предъявляли права не беспочвенно. Активисты адыгейского националистического движения требовали возвращения как раз того участка побережья, где располагался родной город Николая. Он, якобы принадлежал адыгам до кавказской войны 19 века, когда царские войска вытеснили их в горы...

От всего этого голова Николая шла кругом, нервы были на пределе. Его бесила трусливая пассивность соседей, по старой советской привычке надеющихся на власть. А власть... местные начальники сохраняли "олимпийское" спокойствие – пришельцы, как правило, строго настрого запрещали своей молодой поросли трогать родню и детей крупных гражданских и милицейских чиновников. Губернатор края, правда, с высокой трибуны заявил, что происходит тихое вытеснение русского населения с черноморского побережья... Но дальше слов дело не шло. Выходцы из Закавказья продолжали без лишней суеты скупать дома, землю, заселяться со своими многочисленными чадами и домочадцами. Там, откуда они бежали, где сараи были лучше, чем дома в России, жить после развала Союза стало очень тяжело... голодно, холодно, темно. Из России больше не шли потоком дешёвые газ, электричество, хлеб... взамен поставляемых втридорога цитрусовых. Железная дорога на Сухуми и дальше, по которой шёл основной поток этого "товарообмена", позволяющий "захребетным" республикам сытно и безбедно существовать в советское время... Эта дорога заросла травой и по ней уже не ходили поезда.

В такой "критический" момент Николай встретил своего бывшего одноклассника. Фёдор в школьные годы слыл первым хулиганом. Из школы его "вытурили" в восьмом. Потом он "загудел" на "малолетку" за какую-то кражу. Через два года вышел и снова  сел уже во взрослую колонию. Пока Николай служил в Армии, Фёдор, что называется, служил в "других войсках". Бывшие одноклассники зашли в кафе заказали вина, разговорились. Вернее говорил в основном Николай. Он возмущался, стучал кулаком по столу, чуть не плача от негодования и бессилия... Федор не поддался его эмоциональному настрою. Он лишь посмеивался, а когда пришла пора расплачиваться остановил руку Николая, полезшим за последними рублями:

- Не надо... я угощаю.

Когда вышли из кафе, Фёдор уверенным голосом пожившего человека заявил:

- Вот что Коля, не хочешь бедным и больным жить, как все лохи, надо либо начальником, либо вором становиться, иначе бабки не сделать. Начальниками нам никак не стать, остаётся...

Фёдор предложил организовать кодлу и "трясти" богатых. Тогда в хмельной голове Николая сама собой возникла ассоциация  – богатые, это в основном нерусские. И он рвался их бить, грабить, этих пришельцев, что обустраивались на его Родине "всерьёз и надолго". Николай с радостью принял предложение...

В кодлу входили пять человек. Они на старенькой "Ниве" мотались по побережью, выискивая объекты для нападения. Изо всей пятёрки только сам Фёдор имел опыт пребывания в "зоне", остальные являлись "любителями". Естественно, авторитет "атамана" был непререкаем. Тем не менее Николай на заре их "деятельности" сделал попытку стать чем-то вроде мозгового центра. Сначала он предложил "наехать" на азербайджанцев, скупающих на границе у абхазов дешёвые мандарины и потом отправляющих их из Адлера вагонами в Москву, заставить платить дань. Фёдор в ответ рассмеялся, и без объяснения причин отклонил этот план. Тогда Николай предложил "тряхнуть" известных ему богатых армян, купивших дома. И снова план был отвергнут... В конце-концов Фёдор указал прожектёру его место:

- Ты в этом деле лох, потому делай, что тебе говорят и не рыпайся...

Сначала они не рисковали, лазили в пустовавшие дома, чьи хозяева приезжали только в "бархатный" сезон. Добыча оказалась невелика и её трудно было бы сбыть, но Фёдор имел контакты со скупщиками краденого. Наконец решились на настоящее дело. На побережье ещё с советских времён осело немало людей, купивших дома на деньги, заработанные на Крайнем Севере. Таких северян и решил тряхнуть Фёдор. Николая коробило от этого дела, но он подчинился, надеясь, что потренировавшись, они наконец начнут "бомбить" и столь ненавистных ему пришельцев.

Налётчики пришли ночью, под нехитрым предлогом проникли в дом, их лица скрывали маски. Северяне, муж и жена, оказались болезненными и бездетными, раньше времени состарившимися. Перепуганные, они отдали всё что у них было, а было у них всего-ничего. Их северные деньги сгорели ещё в первую гайдаровскую инфляцию, копить золотые вещи, как это делали из поколения в поколение армяне, они не были приучены. Николаю стало жаль этих несчастных, у которых государство сначала забрало здоровье, а потом и заработанные его ценой деньги. Фёдор, напротив, жалости не испытывал. "Раскалывая" хозяина дома, он так ударил его, что тот зашёлся в приступе кашля, походя оскорбил жену, сказав что такую старую дохлятину... никто не захочет. В конце-концов, забрав лишь обручальные кольца, и кое-что из мелких вещей, напоследок окончательно запугав хозяев, на случай если они вздумают заявить в милицию, парни покинули дом.

После этой "акции" Николай взбунтовался, кричал что больше не пойдёт грабить нищих. "Атаман" попытался поставить его на место, но не встретив поддержки у прочих рядовых, недовольных мизерной добычей, он пообещал, что в следующий раз они обязательно "бомбанут" богатый дом. А таковых на побережье всегда имелось немало, и при советской власти и после. Только если раньше роскошные "виллы" принадлежали либо известным людям, либо крупным начальникам, то сейчас неизвестно кому, ведь в девяностых разбогатело много и преступников, и случайных людей. Тем не менее, следующий "заход" тоже получился тренировочным. Они залезли в пустующий дом какого-то эмигрировавшего на Кипр грека. И опять добыча оказалась такова, что после реализации рядовым бойцам досталось, образно говоря, "губы помазать".

Наконец Фёдор на очередном сходе объявил, что надыбал настоящих, жирных клиентов, какого то московского скороспелого богача-лоха, купившего новый коттедж с бассейном и щедро сорящего деньгами. Николай согласился без особого восторга. Конечно, богатых надо трясти, заставлять делится, но "клиенты" опять оказались русские...

Стоял август, душная, тёмная, хоть коли глаза, ночь. Налётчики соблюдали осторожность, но когда лезли через забор возник шум, ещё больший, когда выдавливали стекло на первом этаже коттеджа... Хозяева муж и жена находились дома, налётчики это знали точно, но они ничего не услышали. Всё стало ясно, когда их обоих обнаружили в спальне на втором этаже – они спали почти в беспамятстве, будучи изрядно пьяными. Муж, лысоватый коротышка лет сорока с небольшим... жена, по всей видимости не первая, лет на пятнадцать моложе... В хмельном дурмане, разморённые жарой они лежали на огромной кровати ничем не прикрытые и совершенно обнажённые. Жирный мужик и женщина, тоже, по всей видимости, любящая поесть, но молодая и весьма аппетитная. Николай шёпотом советовал не трогать "бухих" хозяев, обшмонать дом и тихо уйти. Но у Фёдора при виде раскинувшегося во сне сытого тела женщины проснулся "аппетит"...

Мужик трезвел медленно, зато жена, едва почувствовав жадные руки "атамана" быстро очухалась, стала кричать, кусать, царапаться. "Атаман" резко ткнул её кулаком в мягкий живот. Женщина согнулась и заскулила как побитая собака. Зато сразу отрезвел хозяин дома:

- Ребята, берите всё, только её не трогайте!

- Не тронем, показывай... – взял инициативу на себя Николай.

Фёдору это не понравилось, но он сообразил, что в создавшейся обстановке лучше подавить "инстинкт" и как можно скорее и тише завершить "дело", тем более хозяйка сопротивляясь сорвала с него маску.

- Баксы, золото, барахло что подороже... быстро показывай...- утирая расцарапанную физиономию, закомандовал "атаман".

Но женщина, в отличие от мужа не собиралась безропотно расставаться с имуществом. Видимо "сладко есть и мягко спать" она стала сравнительно недавно, и как всякий насыщающийся вчерашний голодный не могла мыслить адекватно в подобной ситуации. Едва отойдя от боли, она вновь стала кричать:

- Гады... сволочи... Вы же русские!... – по произношению налётчиков она безошибочно установила их национальность...- Черные никогда со своими так не поступают, даже последние подонки!... Вы же трусы... трусы! В дом к чёрным залезть у вас кишка тонка... вы же их боитесь... только своих грабите!- винные пары, по всему, добавили ей смелости и совершенно избавили от естественной стыдливости, которую голая женщина испытывает в компании одетых мужчин.

- Заткнись, падла!- атаман вновь замахнулся, но Николай удержал, перехватив руку.

- Не надо, свяжем, заткнём рот, а он нам и так всё сам отдаст...

На этот раз добыча впервые оказалась значительной, но при дележе Николай напрямую обвинил "атамана":

- А ведь права та баба, боимся мы их, вернее ты.

Фёдор считал добытую "зелень" раскидывал на всех и в "общак" и... ничего не отвечал.

- Я ж тебе сколько раз предлагал... Их же "бомбить" - это святое дело. Они же нашу землю поганят, живут на ней, деньги делают, а делиться не хотят. Они же почти все богатые, сам знаешь.

Фёдор продолжал угрюмо молчать. Но не только Николай, и другие "рядовые" ждали от него объяснений. "Атаман" явно не хотел этой дискуссии, но деваться было некуда.

- Ничего я не боюсь... просто я знаю, что по чём! Я не зазря зону топтал, в жизни кое-что кумекаю, да и вам бы пора уже понять, кого можно "бомбит", а кого лучше обойти... чтобы не сгореть. Дурень ты... совсем обстановку не секёшь. Куда ты нас толкаешь? На азеров, что мандарины на границе покупают? Да ты знаешь под какой они «крышей»?... Там же их человек сорок и все со стволами. А армяне?... Да, золота у них полно, и в кубышках и во ртах... Но у них же человек по пять взрослых мужиков в каждом доме и у всех оружие и мелюзги без счёта, которая тоже за ножи сразу схватится. Даже если и выгорит, грабанём. Потом... потом что!? Они же сразу всю родню, всех земляков подымут, урок своих подключат. Нас в два счёта вычислят и хорошо если ментам сдадут, хуже если сами отомстят и не только нам, но и всем родным. Твоей матери, говоришь, ихние пацаны голову разбили... и похуже сделают. У Лёхи вон сестрёнка в школу ходит,- Фёдор кивнул на одного из "рядовых",- ей отомстят, поймают где-нибудь... Ты что нас всех подставить хочешь?!- с надрывом закончил свой монолог Фёдор.

Все, в том числе и Николай, молчали – никто не ожидал, что "атаман" так доходчиво всё объяснит.

- Значит "бомбить" можно только беззащитных... то есть русских?- наконец, после длительной паузы подал голос Николай.

- Почему только русских... греков вон... этих... хохлов, чувашей, мордву... да мало ли лошиных наций. А армян не надо, себе дороже будет, адыгов, ни в коем случае, с чеченами никогда не связывайтесь, не трогайте, месхетов тоже. Да что я вам... сами здесь выросли, знаете за кого будут мстить... Никого из них не задевайте, ни пацанов, ни баб...

После такого "откровения" Николай покинул кодлу Фёдора. Но на свободе гулял не долго. Кодлу вскоре повязали и бывшие кореша на допросах его "сдали"...

Зачатки туберкулёза появились у Николая ещё в Армии. Но своевременное возвращение в благодатные субтропики излечило его... почти. В зоне притаившаяся болезнь вновь заявила о себе. Губительные условия, губительный для него климат, ограниченные возможности тюремной медицины... Николай воспринял это как заслуженную кару. Постепенно его покидали силы, он тихо угасал. Но мысли, думы... Он не сразу пришёл к решению исповедоваться, ведь он не был верующим, вернее как-то не думал... о Боге. И вот теперь во всём случившемся он ощутил какую-то высший суд, высшую волю...

3

- Получается, что вы испытываете угрызения и раскаиваетесь не в том что грабили, а в том что грабили не тех? – священник за всё время, казалось, ни разу не мигнул, неотрывно глядя прямо в глаза больного.

- Не знаю, батюшка... не могу сказать точно... Правым себя не считаю, но и этих... тоже. Грабить?... Не знаю... но как-то бороться с ними надо было всё равно. Они же так нас всех в тундру загонят. Вроде, и думать мне о другом надо, как говорят, о душе. А я не могу, об этом все мысли. Я не могу понять, почему мы все, весь народ, оказались такими слабыми? Ведь таких врагов побеждали... французов, немцев. А эти... почему так боимся, уступаем во всём? Ведь и в Армии, и здесь в "зоне" то же самое. Неужто нам с детства туфту гнали, что русские народ храбрый, великий. А на деле... У нас в полку десять дагестанцев сумели роту на колени поставить... всех, и старослужащих, и салаг, все их боялись, работали вместо них, наряды тащили. Здесь, в зоне "опущенные" могут быть кем угодно, только не кавказцами, они все за своего вступятся, но "опустить"  не позволят. Глядя, на всё это я уже не верю, что наши предки могли побеждать и турок и татар, и весь Кавказ завоевать. Сейчас всё наоборот, бьют и унижают нас, везде, безнаказанно оскорбляют наших женщин, матерей и мы ничего не можем сделать в ответ. Как до войны доходит, как в Чечне, так что то можем, а вот так, в мирное время совершенно беззащитны...- больной помолчал.- Вы наверное думаете, что за дурь ему в голову взбрела перед смертью? – Николай с трудом изобразил некое подобие улыбки.

- Нет... но то, что вы совсем не похожи на тех, кого мне приходилось исповедовать, это факт. Я не могу сразу ответить на мучающие вас вопросы. А вот почему они ставят вас в тупик вполне понятно. В вас нет истинной веры, и оттого вы не можете без колебаний отличить истину от лжи.

- Вера? Что вы имеете в виду? То, что я не ходил в церковь?

- Нет... всё сложнее. В своей исповеди вы упомянули слова вашего подельника про то, кого можно грабить не опасаясь ни мести, ни отпора. Он перечислил греков, украинцев, чувашей, мордву... Ведь он, сам того не ведая, назвал только православные народы.

- Не знаю... я в этом не разбираюсь.

- То-то и оно... Все эти беззащитные почему-то оказались православными. Вам это не кажется странным?

- Я не знаю...- интерес к словам священника словно подпитал больного, его голос окреп.

- В прошедшем веке мы слишком часто совершали вселенские грехи, нарушали господние заповеди. Народы, совершившие такие грехи и не покаявшиеся исчезали с лика земного. И над нами, всеми православными висит такая опасность. Но чтобы покаяться, надо сначала осознать те грехи... свои, отцов, дедов. Но не только в покаянии спасение. Вы воочию убедились в нашей всенародной моральной слабости. А причину слабости вы пытались уяснить?

- Нет... то есть я пытался, но не нашёл для себя ответа.

- Если бы большинство наших людей мучились этим так же как вы... вопросом, почему мы такими стали? Мы бы нашли путь к спасению души народа нашего.

- Батюшка, я всё-таки так и не пойму в чём наш... этот вселенский грех... В том, что многие перестали верить в Бога, порушили церкви?

- Это уже следствие того большого греха. Он в том, что народ наш сотворив себе кумиров, подменил ими Господа в своём сознании. Человек не может без веры, если он не верит Господу, значит верит Сатане, его ставленникам.

- Ставленникам... это вы Ленина имеете в виду?

- Как именовать лжебога не имеет значения... ему нельзя поклоняться как Богу. Это самый тяжкий грех. За это кара постигла египтян, римлян, византийцев-ромеев и другие, некогда великие народы, чей след истёрся в Истории.

- Но почему тогда Бог допускает такие грехи?

- Бог не вмешивается в дела людские, он наблюдает куда идут, чем живут люди... народы и воздаёт по делам. За правду прибавляет, за неправду ... Нам надо много молиться, работать и делать добра, чтобы добро пересилило то зло, что мы творили, поддавшись чарам сатаны... Только не надо думать, что мы, ныне живущие, к тому злу не имеем отношения. Потомкам не уйти от ответственности, отцы, дети и внуки это одно целое.

- Ну, хорошо, мы грешили... а эти, которые сейчас нас унижают, вытесняют... они что праведники?

- Сын мой, гордыня и озлобление тоже тяжкий грех. И те малые народы, что избрали это оружие во взаимоотношениях с нами, впадают именно в этот грех. И дело тут не в том, что они какие-то особые, или плохие. Они борются за своё место под солнцем, за будущее своих детей и считают себя совершенно правыми... также как и наши предки после семнадцатого года. А то, что это они делают за счёт кого-то... это они грехом не считают... Мы должны осознать, что дело не в них... Вообще наша судьба не зависит от армян, азербайджанцев, чеченцев... также как она не зависит от американцев, или немцев. Она зависит от нас, всё дело только в нас. Это мы, потеряв веру, предав Бога, стали бессильными, разобщёнными, не чтим родителей, не защищаем братьев, сестёр, православных соседей. Мы настолько слабы, что даже не можем противостоять одурманенным гордыней и злобой маленьким народам, противостоять их бытовой агрессии. И если мы не обретём веру, не вернёмся в лоно Бога... мы тоже исчезнем.

- А эти... злые, гордые... они на наших землях поселятся?

- Не думаю... они ведь не верой сильны, а ненавистью, да крепостью семейно-клановых уз – это временный источник силы. И у них без истинной веры нет будущего.

- Так что же тогда будет... если мы?...- Николай рывком приподнял голову с подушки и вопросительно смотрел.

В изолятор, бесшумно приоткрыв дверь, заглянул врач, но увидев, что больной и священник увлечённо беседуют, тут же вновь осторожно прикрыл.

- Надо думать не о гибели... даже в отдалённой перспективе, а верить, что мы прозреем, покаемся, и с именем Господа вновь обретём силу. И вам, сын мой, тоже не о смерти думать надо.

Николай уже не мог держать голову на весу, он бессильно откинулся на подушку, продолжая неотрывно смотреть на священника, словно боясь упустить его из виду даже на секунду. Отец Никодим достал из складок рясы белоснежный платок отёр лоб и быстро перекрестился. Прочитав немой вопрос в глазах Николая он улыбнулся:

- Признаюсь, я не был готов к такого рода разговору... но с Божьей помощью...

Больной вдруг часто заморгал, будто собираясь заплакать. Впрочем, слёзы у него так и не появились, но он заметно разволновался.

- Батюшка... вы... я... спасибо... жаль,- Николай словно лишившись последних сил уже не мог прямо держать голову на подушке и уронил её вбок.

- Вам плохо!?- забеспокоился священник.

- Нет, нет... напротив,- упадок сил длился лишь мгновение,- мне давно не было так хорошо... покойно... Только обидно... что всё это... слишком поздно. Не знаю если бы я не умирал... наверное и исповедоваться бы не захотел... Верно говорите... гордыня, а если проще, по нашему, дурость. Все мы такие, задним умом... или как я, перед смертью, умнеем.

- Всё в руках Господа... за неправду он убавляет, а за правду прибавляет,- не забывайте от этом, - священник поднялся со стула.- Я бы мог призвать вас молится во спасение, оставить у вас тексты молитв, но думаю, это вам сейчас не нужно... главное, что у вас в душе...

Отец Никодим вновь оказался в колонии, через несколько месяцев, когда ветры гоняли по улицам степного города снежные вихри. Несколько заключённых выразили желание креститься.

После исполнения обряда, священник долго искал глазами среди тюремной администрации врача. Наконец узрел его. Поздоровавшись, спросил:

- Вы помните, летом я был у вас в больнице... я исповедовал умирающего заключённого?

Врач отреагировал мгновенно:

- Как же, как же, помню... Вы знаете, невероятно, но он выжил... да-да...

Сердце отца Никодима учащённо забилось и если бы... Он бы наверняка пал на колени, и воздал хвалу...

- ... Попраны все медицинские постулаты. Я показывал коллегам снимки его лёгких до и после. Не верят, говорят это снимки разных людей. За такое короткое время невозможно такое преображение. Чудеса! Он уже почти два месяца как выписался. Часто вижу его, он же под постоянным наблюдением. Сейчас такое впечатление, что он и не болел совсем. На работу уже ходит, надеется на досрочное. В последний раз когда приходил, послушал я его и говорю, кажется дорогой, в моей помощи ты больше не нуждаешься... Если хотите могу посодействовать, что бы вы могли с ним встретиться?

Отец Никодим покачав головой отошёл от, казалось, не собиравшегося умолкать врача. На лице священника была запечатлена не мирская удовлетворённость. Он не сомневался, что Николай и в его помощи больше не нуждается.

Content

Дьяков Виктор Елисеевич ВЗОРВАННАЯ ТИШИНА сборник рассказов