Татьяна Воронцова

Не совсем мой, не совсем твоя

В любви женщины есть несправедливость

и слепота ко всему, чего она не любит.

Но и в знаемой любви женщины есть всегда

еще внезапность, и молния, и ночь рядом со светом.

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

Глава 1

Итак, это все-таки случилось. В возрасте двадцати пяти лет Ксения Климова, москвичка с высшим образованием, благополучная во всех отношениях, имеющая собственную жилплощадь и постоянное место работы, влюбилась без памяти. При том, что она собиралась замуж за москвича с высшим образованием, благополучного во всех отношениях… Какая чушь! Какая чушь! Все это вдребезги разбилось за одну минуту – минуту, когда она подняла глаза от тарелки и увидела, как в комнату входит Илона (вся сплошь шелка и бриллианты), а с ней этот парень.

Ксения почувствовала себя так, будто по голове ее ударили тупым, тяжелым предметом. Этакой мультипликационной кувалдой. С большим трудом она заставила себя отвести взгляд. Торопливо глотнула из бокала, поперхнулась и закашлялась.

– Все в порядке? – Сидящий рядом Игорь протянул ей салфетку.

Не зря ей не хотелось идти на эту вечеринку! С самого начала все пошло не так. На платье, которое она приготовила накануне, за полчаса до старта обнаружилось жирное пятно. С прошлого раза, конечно, тогда она его просто прополоскала с жидким мылом, а надо было сперва пятновыводителем… Короче, на маленьком черном платье пришлось поставить крест и довольствоваться юбкой из шелка тусса и темно-бордовой трикотажной кофточкой на пуговках. Получилось неплохо, но чувство незавершенности осталось. Украшения, подходящие к платью, были совершенно неуместны здесь, на фоне перламутровых пуговок и ажурной горловины, так что от них пришлось отказаться, а подбирать новые не было времени. В конце концов она решила: ладно, не все ли равно, на день рождения тетушки не обязательно наряжаться, как на бал. Тетке стукнуло сорок пять. Ну и кого она может пригласить? Таких же, как она сама, кумушек, которые на полном серьезе считают, что они «еще очень даже ничего», да начинающих лысеть ковбоев, половина из которых зашитые алкоголики, а остальные если не язвенники, то сердечники. Она бы и вовсе не пошла, забежала бы лучше как-нибудь на неделе поздравить, посидеть вдвоем на кухне за чашечкой чая, но матушка как назло подхватила грипп, отец заявил, что считает своим долгом дежурить у постели больной, так что если бы и Ксения начала придумывать отговорки, Вера обиделась бы на всю жизнь.

Игорь в соответствии с договоренностью подъехал к половине пятого и еще полчаса подпирал стены в прихожей, покуда терпению его не пришел конец.

– Мы едем или нет? Сколько можно вертеться перед зеркалом?

– Иду, иду, – отозвалась Ксения с досадой.

Влезла в сапоги, дернула вверх «молнию»… и порвала колготки.

Игорь застонал.

Они прибыли с опозданием на час. Веселье было в самом разгаре. Ксения попыталась свалить все на снегопад и пробки на дорогах, Игорь скептически улыбнулся, но ничто не могло испортить настроение имениннице, которая вдобавок ко всему недавно превратилась из старшего менеджера какой-то довольно крупной, даже в масштабах столицы, туристической компании (название все время вылетало у Ксении из головы) в коммерческого директора и сегодня ожидала появления на своем празднике вице-президента этой самой компании Илоны Борисовны Бельской, чья доброта и отзывчивость, а также постоянное стремление принимать самое деятельное участие в личной жизни сотрудников и послужили причиной долгожданного повышения.

Все оказалось не так плохо. Лысеющие ковбои шутили, временами даже удачно, произносили хвалебные речи в адрес «нашей несравненной Веры Аркадьевны», развлекались сами и развлекали кумушек, которые вопреки ожиданиям выглядели еще очень даже ничего. Кто-то из гостей учился с Верой в старших классах школы, кто-то в институте. Кто-то работал с ней вместе сто лет назад, кто-то сейчас. С точки зрения Ксении, это был достаточно серьезный риск – собрать за одним столом такую разношерстную компанию. Но Вера всегда умела ладить с людьми, так что через пять минут после завершения процедуры знакомства все уже общались между собой совершенно непринужденно, как будто съели вместе не только пуд соли, но еще и несколько пудов молотого красного перца, куркумы, кориандра и сушеного лаврового листа.

А потом появились эти двое. Блистательная Илона, которая двигалась и говорила так, словно весь мир лежал у ее ног, и молчаливый молодой человек – высокий, худощавый, слишком юный для мужа, слишком взрослый для сына, слишком элегантный для телохранителя. Вера представила опоздавших остальным гостям, но из-за проклятого кашля Ксения не расслышала его имени и наклонилась к соседке:

– Илона и кто? Как, она сказала, его зовут?

– Ник, – лаконично отозвалась крашенная в цвет спелой сливы Лариса, не то менеджер, не то бухгалтер из числа теткиных тур-подруг.

– Ага… это по-модному. А по-простому как? Николай?

Лариса сделала лицо, и сразу стало ясно, что ни Илона, ни ее спутник не вызывают у нее ни малейшей симпатии.

– Что не Николай – это точно. Девчонки однажды пристали к нему, когда он заехал за этой своей… – Лариса указала глазами на Илону, увлеченную салатом по-гречески, – а она как назло застряла на совещании. Девчонки ему кофе, печенье, то да се… Ну и спросили, может, Николай? А он: нет-нет, просто Ник.

Ксения украдкой взглянула на человека, пробуждающего во всех такое нездоровое любопытство. Очень светлая кожа. Очень темные волосы, отросшие почти до плеч, разделенные пробором посередине. Когда он встряхивал головой, отбрасывая их со лба, эти роскошные, прямые как у индейца, чисто вымытые волосы блестели в электрическом свете благородным антрацитовым блеском, способным вызвать зависть у любой кинозвезды. Ник… Если не Николай, то кто? Никанор?.. Никифор?.. Никодим?..

Увы, заботливая хозяйка предусмотрительно усадила именитых гостей поближе к себе, то есть на прямо противоположный от Ксении край стола, чтобы лично обеспечивать бесперебойное поступление заготовленных в большом количестве деликатесов, так что подслушать их разговор не было никакой возможности. Лишь изредка до Ксении доносились отдельные реплики или взрывы смеха, но смеялась и говорила в основном Илона. «Просто Ник» ограничивался тем, что отвечал на вопросы типа «Еще немного рыбки?.. Водочки или вина?..», да и то на последний вопрос за него ответила Илона, заявив во всеуслышание:

– Он водку не пьет!

Похоже, Нику потребовалось время, чтобы привыкнуть к этой мысли, но пререкаться он не стал и согласился на сухое вино. Вообще он не производил впечатления человека, склонного к конфликтам, однако в его чуть прищуренных серо-голубых глазах временами вспыхивала шальная искорка; на губах появлялась и сразу же исчезала абсолютно неподражаемая, наполовину елейная, наполовину саркастическая улыбка; вооруженная вилкой рука замирала над тарелкой, выдавая мгновенное оцепенение, которым он реагировал на своеобразные Илонины шутки, – и все вместе наводило на мысль, что за ним необходимо присматривать.

Быть может, Никита?..

– Он ее муж или как? – позволила себе поинтересоваться Ксения, предварительно убедившись, что Лариса уже достаточно пьяна.

– Или как, – был ответ. – У нее таких мужей знаешь сколько было… И ни один особо не задерживался. Но на этого она, видать, крепко запала. Уже четыре месяца с ним живет.

– Вместе живут?

– Ну да. В ее новой квартире на Сухаревской. Он этой квартирой и занимался, в смысле, ну… ремонт, отделка и тому подобное. То есть не сами ремонтные работы, а дизайн-проект. Он архитектор… – Лариса икнула, – ой… специалист по дизайну интерьеров и всяким там отделочным материалам.

Между тем у кого-то родился тост. Пришлось выслушивать всю эту ахинею, потом восторженно аплодировать, потом пить, закусывать… ох. Краем глаза Ксения не переставала наблюдать за Ником. Непринужденно держа за ножку бокал с красным вином, тот внимательно слушал невероятно разговорчивого типа в помятом сером пиджаке, которого звали, кажется, Сергей. Сидящая между ними Вера глуповато хихикала. Вот Сергей, отведав селедочки, выдал какой-то очередной затасканный комплимент, и она зарделась от удовольствия. С досады Ксения положила себе еще зеленого салата. Тетке следовало поменьше пить в такой день.

– Конечно, у них приличная разница в возрасте, – добавила Лариса, не переставая жевать, – но вообще-то ей всего-навсего сорок, так что…

– А ему?

– На вид не больше тридцати. Ну и что? Женщин в этом возрасте часто тянет на сладенькое.

– А мужчин? Таких, как этот…

Лариса качнулась к самому ее уху:

– Деньги, милочка, деньги… Говорят, она помогла ему расплатиться с какими-то долгами. Большими долгами. Но толком никто ничего не знает. И я тебе ничего не говорила, ясно?

– Но он же не мальчик с улицы, – растерянно проговорила Ксения. – Насколько я понимаю, у него есть образование, специальность, работа. Я слышала, дизайнеры неплохо зарабатывают.

– Думаю, речь идет совсем о других деньгах. Совсем о других.

– На что же ему могли понадобиться такие деньги? Такие, каких он сам не в состоянии заработать.

Лариса икнула еще раз. Глотнула мартини с апельсиновым соком.

– Да кто ж его знает? Может, наркотики. Может, азартные игры. Москва – город соблазнов.

Ксения перевела разговор на другую тему. Во-первых, стало ясно, что от Ларисы ничего путного не добьешься. Она обыкновенная сплетница, а сплетни, как известно, в большинстве случаев бывают весьма далеки от действительности. Во-вторых, не стоило особенно афишировать свой интерес к бойфренду этой светской львицы, этой Илоны. Сейчас Лариса захмелела, размякла, ей захотелось потрепаться, а к завтрашнему дню она протрезвеет и, чего доброго, пойдет и доложит, что молодая родственница Веры Аркадьевны позволяла себе… У тетки будут неприятности. Оно нам надо? Боже упаси.

Вскоре насытившиеся гости ощутили потребность размяться и начали потихоньку выбираться из-за стола. Некоторые бесцельно слонялись по квартире, переходя из комнаты в комнату и шумно восторгаясь Верочкиным безупречным вкусом в смысле ковров и занавесок. Другие ходили за ней по пятам из гостиной на кухню и обратно, пробуя навязать свою помощь в мероприятиях, связанных с переменой блюд. Ну и, разумеется, были еще желающие выкурить по сигаретке – эти сбивались в стаи на застекленной лоджии и на лестничной клетке. На лоджии оттягивались в основном дамы, на лестнице – джентльмены.

Игорь тоже улизнул на лестничную клетку, а предоставленная самой себе Ксения с упорством запрограммированного андроида отправилась на поиски затерявшегося где-то в дебрях трехкомнатной квартиры Ника. Чего она добивалась? На что могла рассчитывать? Задуматься об этом ей не давало странное, охватившее ее час назад лихорадочное чувство, которое она назвала бы вожделением, если бы это не звучало столь вульгарно. И тут уже можно было вести речь об утрате не только свободы воли, но и элементарного человеческого достоинства. Не думать. Не рассуждать. Просто принимать некий телепатический сигнал и идти на него, как крыса на запах сыра.

Она застала его за просмотром каких-то фотографий в сугубо дамском обществе, что в общем-то не делало ему чести. Альбом лежал на крышке фортепьяно (играла на нем не столько Вера, сколько покойная бабушка Настя), Ник сидел на вращающемся стуле и переворачивал страницы, а дамы, облепив его с трех сторон, чирикали, кудахтали и издавали серии других, не менее бессмысленных восклицаний.

В конце концов, оглушенный этими звуками птичьего двора, он медленно выпрямился, передал альбом стоящей рядом Вере и поднял крышку фортепьяно.

– Ой, а ты правда умеешь? – всплеснула руками голосистая, с пышными формами Тамара. – Ну так сыграй нам, а мы споем!

– Правда, парень, сбацай чего-нибудь! – крикнул, проходя мимо распахнутой двери, кто-то из мужчин.

– «Мурку» давай!..

Усмехнувшись, Ник сбацал им «Мурку», а потом, безо всякого перехода, заиграл Седьмой вальс Шопена. Посадка за инструментом у него была не совсем правильная, но длинные пальцы бегали по клавишам не менее уверенно, чем пальцы какого-нибудь признанного виртуоза. За Седьмым вальсом последовал Десятый. Похоже, Ник был большим поклонником Шопена. Он играл чисто, без помарок. И практически вслепую.

Дамы взволнованно перешептывались. Илона горделиво улыбалась.

– Какие будут пожелания? – спросил Ник с вежливой улыбкой.

Ксения, скромной серенькой мышкой сидящая в уголке, осмелилась подать голос:

– «Аппассионату».

И он посмотрел на нее удивленно и благодарно. Впервые посмотрел ей в глаза.

– Фу, это же такая скука! – поморщилась Илона, жестом шутливого протеста ероша его темные волосы.

Но он уже играл. Играл для девушки, с которой по большому счету даже не был знаком. Ну и что? Он задал вопрос. Изъявил готовность сыграть что-нибудь по заказу. Обычный вопрос, обычный ответ. И если «Мурка» имеет право на жизнь, то почему «Аппассионата» не имеет?..

Теперь, когда Ксения стала слушателем, а он исполнителем, она наконец получила возможность смотреть на него сколько душе угодно. На исполнителей ведь принято смотреть. Во всяком случае, не запрещено. Идиотка, твердила она себе, безнадежная, клиническая идиотка… Даже если он обратит на тебя внимание, даже если заметит, ну и что? Дело-то ведь не в том, нравишься ты ему или не нравишься, а в том, что он – этот мужчина, играющий сейчас «Аппассионату», – является собственностью г-жи Бельской, и какая-то там девчонка, пусть даже весьма хорошенькая и хитренькая, не вправе на него претендовать.

Не желать, не смотреть… Но как заставить себя отвернуться? Все внутренности Ксении (не только сердце, но и печень, и селезенка) болезненно сжимались, заставляя ее крепче впиваться ногтями в ладони. Кожа горела под одеждой. Кровь изменяла химический состав. Ксения чувствовала себя совершенно больной. Она хотела этого парня – хотела свирепо, плотоядно, – но не видела способа его заполучить. И от сознания полнейшей безысходности ей становилось все хуже и хуже. Это были подлинные страдания. Страдания Клелии и Джульетты.

Илона стояла за его спиной, исподтишка наблюдая за лицами присутствующих. Ее подведенные черным карандашом глаза молний, конечно, не метали, но смотрели довольно вызывающе. Ярко накрашенный рот беспрестанно подергивался и кривился, как будто Илона разжевала сырую оливку или еще какую-нибудь гадость, проглотить не смогла, а выплюнуть постеснялась. Ксения понимала, что вот сейчас пора бы уже встать и уйти, но не могла заставить себя оторвать задницу от стула. Отвести взгляд от лица пианиста, от его слишком тонких для мужчины рук.

Внезапно он прервал игру. Грациозно потянулся, уронил руки на колени. И улыбнулся Ксении, словно извиняясь:

– Это сложная вещь. Слишком сложная для меня.

Если бы в ответ она промолвила хотя бы пару слов, Илона получила бы прекрасный повод обвинить ее в заигрывании с чужим мужчиной. Поэтому она только кивнула и сделала вид, что задумалась о чем-то своем.

– Сложная? – Илона передернула плечами. О чем бы она ни говорила, голос ее звучал капризно, как у избалованного ребенка, который привык все делать назло. – Скорее, скучная. Не понимаю, как можно слушать такое занудство…

– Известно, что Ленин не выносил музыку Бетховена, – заметил Ник, тихонько наигрывая что-то невнятное. – Особенно «Аппассионату». Он считал, кстати, совершенно справедливо, что она способна воздействовать на человеческую психику, и всячески предостерегал от ее прослушивания своих соратников по революционной борьбе.

– Да ты что? – изумилась Тамара.

– Да. Дело в том, что Бетховен был гением. Его музыка, как и всякая гениальная музыка, активизирует пятый, нейросоматический контур мозга. При этом наступает гедонический кайф, эйфория. Человек чувствует себя по-настоящему счастливым. – Ник улыбнулся и мельком глянул на Ксению. – Также этот контур активизирует тантра-йога.

– Господи! – воскликнула в притворном ужасе Вера. – Никогда не думала, что наши бедные мозги имеют какие-то контуры.

– Контуры или уровни – это всего лишь понятия, предложенные одним весьма неглупым человеком для определения нейрологического пространства.

– Доктором Лири, – пробормотала Ксения.

И, не дожидаясь комментариев, встала и вышла из комнаты. Ей пришло в голову, что сейчас самое время посетить туалет.

Выходя из туалета, она столкнулась с Игорем.

– Ксюха! А я тебя везде ищу. Ты где пропадаешь?

– Да мы там фотографии смотрели. С Верой и ее подружками. Иди за стол, я сейчас.

Ловко вывернувшись из его объятий, она проскользнула в ванную. Повернулась к зеркалу и уставилась на свое отражение. В глазах диковатый блеск, на скулах лихорадочный румянец… Тяжелый случай.

Интересно, Ник еще играет для них? И если да, то что? Его пальцы, его улыбка… Обыкновенный альфонс? Очень может быть, хотя совершенно не похож. И выглядит не так, и ведет себя не так. Даже по отношению к Илоне. Никакой слащавости, никакого подобострастия. Спокойное достоинство самостоятельного человека.

Пока он играл, Ксения смотрела на него не отрываясь. С того места, где она сидела, было хорошо видно, как пальцы Илоны скользнули за ворот его рубахи, ласково пощекотали шею. А он еле заметно повел плечами. Не брезгливо, но недовольно. То ли ему не понравилось, что она трогает его на людях, то ли пальцы оказались слишком холодными. Должность пажа при богатой женщине – каково это? Временами, должно быть, неплохо. Просто делай, что тебе говорят…

Осторожный стук в дверь. Даже не стук, а деликатное постукивание. Эй, ну что за дела? Ксения щелкнула задвижкой, думая, что это, возможно, Игорь, и намереваясь тут же высказать ему все что думает… Но это оказался не Игорь.

Не теряя ни минуты, Ник втолкнул Ксению обратно в ванную, сам шагнул следом, повернулся и запер дверь на задвижку. Ксения попятилась, глядя на него во все глаза. Красивый, какой красивый… и так близко… Ничего умнее в голову не приходило.

Он повернулся. Осторожно взялся кончиками пальцев за ее подбородок. Нагнулся, испытующе вглядываясь в ее запрокинутое лицо. Она почувствовала дрожь под коленками. Боже… Его глаза показались ей восхитительными: серо-голубые, с лучистой короной на радужке. А губы – губы такие, что она даже задрожала от желания немедленно их поцеловать. Или укусить.

Не было ни слов, ни поцелуев. Молча Ник подтолкнул ее к раковине, мягким нажатием на плечи вынудил нагнуться, лечь грудью на закругленный край холодной мраморной плиты. Закинул ей на поясницу подол короткой шелковой юбки и одним движением сдернул ее крошечные трусики вместе с колготками.

Впоследствии Ксения не раз задумывалась, почему в эту захватывающую минуту ее ума и фантазии хватило только на то, чтобы стоять там с оттопыренной задницей в ожидании неизбежного и лениво припоминать, какое же на ней сегодня белье. Бордовое, кружевное… да, точно. Слава богу, что не то белое, итальянское, там, кажется, дырка… и вообще ему сто лет…

Руки чужого любовника нахально гуляли по ее телу, ощупывали бедра и живот. Потом она услышала звяканье пряжки ремня, шуршание брючной ткани… Он вошел в нее виртуозно, без малейших усилий. Как будто всю жизнь только тем и занимался, что насиловал незнакомых женщин в местах общего пользования. Удовольствие от этого варварски глубокого и в то же время желанного проникновения было настолько острым, что на минуту она почувствовала себя героиней романа Полин Реаж. Кто хочешь подходи и бери. Ее охватил жгучий стыд и сразу же вслед за этим – не менее жгучее наслаждение. Это просто жуть что такое… это… Пожалуй, ей еще не приходилось выдерживать такого мощного напора, такой чудовищной бесцеремонности!

Ну еще. Пусть это длится как можно дольше. Пусть все забудут о нас, пусть забудут, пусть…

* * *

Муж одной из теткиных подруг, который видел тетку впервые в жизни, толкал речь. Тетка плакала, ее подруга тоже. Публика рукоплескала. Пробравшись на свое место за столом, Ксения взяла рюмку с чем-то газированным и шепнула Игорю:

– По-моему, нам пора.

Он обеспокоенно глянул на нее:

– Тебе нехорошо?

– Да, что-то мутит. Наверное, от шампанского. А у тебя тут что? Сок? Давай поменяемся.

Игорь проворчал что-то насчет того, что он за рулем, нашел чистый стакан и плеснул Ксении яблочного сока.

Ник восседал рядом с Илоной (при Илоне), выпивал, закусывал, отвечал, когда к нему обращались, сдержанно посмеивался над шутками соседей. Пользуясь тем, что Илона утратила первоначальную бдительность, Мятый Пиджак начал подливать ему водочки, которая пришлась как нельзя более кстати, судя по выражению его лица. На Ксению он больше ни разу не взглянул.

Они отчалили первыми, как и подобает особам королевских кровей. Уважили именинницу, отметились, а дальше пусть народ гуляет в свое удовольствие. Вовремя уйти – это целое искусство. И госпожа Бельская владела им в совершенстве. Вера и еще несколько человек вышли их проводить. Ксения осталась за столом.

– А за мягкой мебелью моталась аж в Италию, – бубнила Лариса, словно их разговор ни на минуту не прерывался. – С ним, само собой. Без него представляю, что бы она там купила… Ты видела, как она одевается? Полное отсутствие вкуса. Как разбогатевшая челночница. Денег куры не клюют, а в голове… Единственное, что есть, – этакая хватка рыночной торговки. Но, сама понимаешь, для того, чтобы иметь право называться бизнес-леди, этого маловато. И дома у нее все в том же духе – сплошной имперский стиль…

Слушая ее, Ксения подумала, что бедная Илона, судя по всему, не так любима коллективом, как в своей гордыне воображает.

– А в прошлом году в день своего рождения она, знаешь, в чем на работу приперлась? В костюме из золотой парчи. Круто, да? Нет, покрой самый обыкновенный: юбка, жакет. Но цвет!.. Сказала, что костюмчик от Гуччи. Лучше бы прикупила что-нибудь на Черкизовском рынке.

Остальное было уже довольно утомительно. Ксения с трудом дождалась подходящего момента, чтобы объявить Вере о своем недомогании и под этим предлогом свалить по-тихому домой. Выходя из подъезда, она полезла в карман за перчатками и, к своему несказанному изумлению, обнаружила там, помимо перчаток, какой-то небольшой и явно посторонний предмет. Прямоугольный, плоский, гладкий. На ощупь она идентифицировала его как трубку мобильного телефона. Но ее трубка лежала на своем обычном месте, в сумочке. Откуда же эта? Кто-то перепутал дубленку? Попал по ошибке в чужой карман? Так, может, еще не поздно вернуться… Но трубка покоилась на самом дне кармана, под перчатками. Озадаченная, она чуть было не поделилась своим открытием с Игорем, но вовремя прикусила язык.

На пороге ее квартиры Игорь, естественно, начал напрашиваться на чашечку чая, но Ксения, сославшись на отвратительное самочувствие, ласково поцеловала его в щеку и выставила за дверь. Поскольку она никогда не боролась за репутацию покладистой девушки, это было в порядке вещей.

Оставшись одна, она первым делом извлекла из кармана НЕЧТО, при ближайшем рассмотрении действительно оказавшееся трубкой (довольно дорогой, между прочим), и внимательно обследовала, пытаясь понять, кому же она принадлежит. Трубку не засунули в ее карман по ошибке, трубку ей подбросили, и это мог быть только Ник. Но подобное предположение нуждается в доказательстве. Она решила начать с просмотра записной книжки. Ничего себе! Масса номеров и ни одного имени. Ни имен, ни инициалов – ничего. Как у секретного агента, работающего под прикрытием.

Ксения положила трубку на кухонный стол, прошла в комнату и начала раздеваться. Очень медленно: юбка, кофта, колготки, белье… Вид бордовых кружевных трусиков со следами преступного соития спровоцировал истерический припадок, которого она никак от себя не ожидала.

– Какая же я дура! Какая офигенная дура!

Раздетая, растрепанная Ксения металась по комнате, рвала на себе волосы, словом, и впрямь вела себя как последняя дура. Озадаченная ее завываниями, из кухни пришла Матильда, села в дверях и уставилась широко раскрытыми оранжевыми глазами. Встретив ее взгляд, Ксения вспомнила, что еще не выдала ей «вечернего мыша» – непростительный эгоизм! – накинула рубашку и побрела к холодильнику.

«Вечерний мышь» – так же, впрочем, как и «мышь утренний» – представлял собой мелко порубленный кусок антрекота, тщательно перемешанный с чайной ложкой «Фрискеса» и для пользы дела еще присыпанный сверху овсяными хлопьями «Экстра». Когда Матильда была еще неуклюжим, непутевым четырехмесячным зверенышем, словно сошедшим с лубочной картинки – круглые глаза цвета спелого апельсина, морда поперек себя шире, – Ксения ежедневно проворачивала через мясорубку говяжью вырезку, отварную морковь, картошку, зеленую фасоль и готовила для нее фрикадельки. Все знакомые просто дурели, а ей это было в радость. Тем более что Матильда, слава богу, никогда не страдала отсутствием аппетита. Создавая свой кулинарный шедевр, рекомендованный заводчиком и ветеринаром клуба, Ксения точно знала: продукт не пропадет.

В ожидании кормежки Матильда, как всегда, на некоторое время утрачивает свое знаменитое самообладание. Ее пронзительное «мр-р-ря!» служит Ксении дополнительным укором: сама наелась до отвала…

– Да не ори же так, бога ради, Матильда! Иди сюда… иди, моя девочка…

Присев на корточки, Ксения поглаживает крутой мохнатый бок, в то время как Матильда с утробным урчанием поглощает добычу. Ну да. Как смогла, так и добыла. Главным образом благодаря личному обаянию.

Но что же теперь делать? Как жить дальше?

Ксения чувствовала себя как узник, приговоренный к пожизненному заточению в сыром и мрачном склепе какого-нибудь средневекового монастыря. Склепом стала вся ее до недавнего времени вполне благополучная, размеренная жизнь.

Стоило закрыть глаза, и она снова видела себя предающейся пороку в чистенькой, опрятной, выложенной розовым кафелем теткиной ванной. Вот она – образованная, в меру раскрепощенная современная девушка – стоит, вцепившись в раковину, тупо глядя в сливное отверстие, в то время как пальцы насильника яростно тискают ее ягодицы. Наверняка останутся синяки. Разглядывая их перед зеркалом (завтра, не сегодня), она, вполне возможно, почувствует себя униженной, использованной, оскверненной (похмельный синдром плюс мещанские предрассудки), но сейчас она расценивает происходящее как исполнение своих самых заветных желаний. Быть может, предосудительных, но это как посмотреть.

Лежа в горячей ванне, Ксения прислушивалась к слабой ноющей боли внизу живота (несмотря на свой богемный вид, этот жиголо отымел ее довольно сурово) и мучила себя непревзойденными по живости воспоминаниями. Сколько времени они провели в этой ванной, этом тайном прибежище разврата?..

Ник трудился как одержимый. Почувствовав, что она готова закричать, он зажал ей рот ладонью, еще поддал жару и устроил ей такой феерический оргазм, что у нее в буквальном смысле слова земля ушла из-под ног. Если бы ему вздумалось отступить хоть на шаг, она бы просто упала. Брякнулась на пол, как сломанная кукла. Но он не отступил. Выпустив ее бедра, позволил ей распрямиться (не совсем, но так, чтобы было удобно) и, подавшись вперед, прижался грудью к ее спине. Жаркое мускулистое тело чужого мужчины… тяжелые удары его сердца… аромат какой-то туалетной воды…

Он больше не зажимал ей рот, но и не убирал руку от ее лица. Пальцы ласково поглаживали щеку, теребили мочку уха. Именно из-за них, этих ласк, а быть может, вопреки, Ксению охватило непреодолимое желание оставить на его теле какую-нибудь отметину. А заодно дать ему понять, насколько животную природу имеет ее страсть к нему. Лязгнув зубами, как волчица, она вцепилась в его запястье.

Ник напрягся, прижимая ее к себе. Стук его сердца и учащенное дыхание были единственными звуками в запертой на задвижку ванной комнате. О, так он из этих, из строптивцев. Стиснутые челюсти, привкус крови во рту… Заклеймить мерзавца! Вырвать у него стон!

Шальная мысль, что так, чего доброго, можно перегрызть ему сухожилие, заставила ее разжать зубы. Тогда только у него вырвалось что-то вроде облегченного вздоха. В то же мгновение он присел на корточки и укусил ее за задницу. Терзать зубами, правда, не стал, но прихватил на совесть. Ксения сердито зашипела, а он быстро встал, привел себя в порядок, напоследок провел круговым движением пальцев по ее укушенной ягодице и, не медля больше ни минуты, покинул помещение. Ни словечка, ни поцелуя… ничего.

– Матильда, взгляни, который час, – обратилась она к толстой усатой морде, просунувшейся в дверь. – Как ты думаешь, еще не поздно позвонить Светке?

Матильда негодующе крякнула, что, несомненно, означало: совсем ты спятила, сестрица, на часах половина двенадцатого, а у Светки двухлетний ребенок. Не произошло ничего такого, о чем бы ты не смогла рассказать ей завтра с утра.

Прежде чем забраться в постель, Ксения долго стояла перед зеркальной дверью платяного шкафа, разглядывая багровое пятно на правой ягодице. Даже не пятно, а отчетливо выраженный след зубов. Интересно, что там с его рукой? И что скажет по этому поводу его госпожа?

Трубку она положила на пол у изголовья кровати. Нырнула под одеяло, выключила свет, расслабилась… Тут же на край кровати с пола запрыгнул кто-то чрезвычайно упитанный, кто-то мохнатый и с громким урчанием принялся утаптывать спальное место. Под колыбельную, пропетую домашней хищницей, Ксения задремала. Задремали обе.

Долгая телефонная трель выхватила ее из сна, заставив задрожать с перепугу. Засыпая в нетрезвом виде, Ксения всегда спала беспокойно, даже когда ее не тревожили никакие посторонние звуки, а тут такое! В три часа ночи.

Она пошарила рукой по полу. Поднесла трубку к уху. Пробормотала сонно:

– Слушаю.

– Ксения? – Самый прекрасный голос в мире. – Ксения, это Ник. Мы можем увидеться?

– Сейчас?

– Завтра. Вернее, уже сегодня. – На всякий случай он уточнил: – В воскресенье.

– Ну… – начала Ксения, пробуя сосредоточиться.

– Пожалуйста, – произнес он с нажимом. – Мне нужна моя трубка. Там телефоны всех моих заказчиков, моих друзей…

– Зачем же ты мне ее подбросил?

– Чтобы позвонить.

Соображалка у него работает, это уже хорошо.

– Как ты узнал, что это моя дубленка?

Он чуть усмехнулся:

– По размеру.

Мысленно Ксения перебрала всех особ женского пола, почтивших своим присутствием теткину вечеринку, и его объяснение показалось ей правдоподобным. Всю жизнь, сколько она себя помнила, и Вера, и прочие близкие и дальние родственники при каждом удобном случае норовили ее подкормить. Чем-нибудь питательным: тортиками, пирожками… А когда Ксения оказывала сопротивление, дескать, фигура и все такое, начинали дружно причитать: какая фигура? какая фигура? нет у тебя никакой фигуры, одни кости!.. Так что дубленка тридцать четвертого европейского размера могла принадлежать только ей. Без вопросов.

– Ладно, – сказала она, чувствуя себя загнанной в угол. – Когда и где?

– Где тебе удобнее.

Конечно, можно было сказать: рядом с Ленинской библиотекой. Или: у входа в Политехнический музей. Но Ксения подумала, что после эпизода в ванной это будет выглядеть как дешевый понт, и сказала просто:

– Я живу недалеко от метро «Алексеевская». Там можно и встретиться. Ты на машине?

– Да.

– Из центра?

– Да.

– Слушай: проезжаешь метро, потом магазин «Союз», потом клуб «Белый медведь». Поворачиваешь направо и паркуешься напротив магазина «Партия». Я подойду. Запомнил? Что у тебя за машина?

Он назвал марку и номер машины, уточнил кое-какие топографические подробности и уже начал прощаться, когда черт дернул ее сказать:

– Хочу прояснить один момент. У меня нет привычки трахаться в чужих сортирах с незнакомыми мужчинами.

– У меня тоже, – отозвался Ник после паузы. – Ты считаешь, это стоит обсуждать?

– Нет. Не знаю. – Она прикусила губу и сбросила одеяло, потому что ее внезапно прошиб пот. – А ты считаешь, не стоит?

В трубке было так тихо… Ксения даже решила, что он отключился. Но потом опять услышала его голос:

– Поговорим об этом при встрече, ладно?

– Ладно. В пять часов.

– В пять часов.

Выпустив трубку из рук, Ксения стонала, как привидение в ночи. Тело ее корчилось и выгибалось на постели. Попытка взять его под контроль ни к чему не привела. Пятки в бешенстве колотили по скомканному одеялу, ногти царапали простыню… Да что же это за напасть? Это противоестественно, недопустимо! Увидеть парня и моментально сойти с ума. Да с ней и в пятнадцать лет такого не случалось. С ней вообще никогда такого не случалось. Все эти слюни про любовь-с-первого-взгляда, любовь-до-гроба и прочие формы заболевания не вызывали у нее ничего, кроме отвращения. Любовь?.. Химические процессы, протекающие в организме, не более того. Влюбилась – прими валерьянки. Сходи на работу, почитай книгу, купи себе новые туфли, и все как рукой снимет. Но на этот раз противоядие почему-то не действовало. Или надо просто набраться терпения?..

Матильда изображала копилку на краю письменного стола.

– Я влюбилась, – пожаловалась ей Ксения. – Ты можешь в это поверить?

Матильда посмотрела на нее с насмешливым сочувствием, совершила великолепный прыжок и заняла привычное место в ногах кровати.

Глава 2

Темно-зеленая «шкода-октавия» стояла точно напротив ярко освещенных окон магазина фирмы «Партия», а высокий мужчина в распахнутой куртке, с непокрытой головой стоял на тротуаре точно напротив машины. Уже стемнело. Легкие снежинки кружились в желтом свете горящих вдоль дороги фонарей. Ксения передвигалась очень осторожно, стараясь держаться поближе к забору. Потихонечку, не спеша… Еще успеешь на него насмотреться… Под ногами, слава богу, не хлюпает, однако вчерашняя слякоть успела замерзнуть и превратиться в противный ледок, на котором можно запросто навернуться на высоких каблуках – так что неизвестно, что хуже. Ну что за гадкий климат в этой стране! Если тепло, то непременно грязно. А если не грязно, то холодно и скользко. Если же не холодно и не грязно (так называемое лето), то душно и пыльно, хоть из дома не выходи.

Молча Ник сделал несколько шагов вперед и протянул руку, чтобы уберечь ее от падения. Тяжело дыша, Ксения вцепилась в эту тонкую крепкую руку и подняла голову.

Его глаза были совсем рядом. Серо-голубые, с золотистой короной на радужке – такие, какими она их и запомнила. Взгляд напряженный, без тени улыбки. Нервничает? С чего бы? Как правило, мужчины, однажды допущенные к телу, в дальнейшем держатся достаточно самоуверенно.

Белый снег, оседающий на темных волосах, придавал его облику нечто трагическое. Как будто сказочного принца заколдовали, крикнув ему «Замри!», и теперь он, беспомощный, отдан во власть стихиям: снег его заносит, ветер леденит губы… Бессознательным движением – расколдовать! оживить! – Ксения потянулась к его волосам, стряхнула снежные хлопья. Это можно было расценить как ласку, как небольшой аванс. Слегка улыбнувшись – наконец-то! – Ник поцеловал ее и тут же отпрянул, пристально всматриваясь в ее лицо. Боже, ну что за цирк?!

– Я замерзла, – сказала Ксения и полезла в сумочку. – Вот твоя трубка.

Он шагнул к машине и открыл дверцу.

– Садись.

Ксения внимательно посмотрела на него.

– Садись, – повторил Ник. – Ты можешь, конечно, повернуться и уйти, но позже ты об этом пожалеешь. Так же, как и я.

– Как бы мне не пришлось пожалеть, что я осталась.

Он пожал плечами:

– Решай сама.

Ксения вспомнила сладостные содрогания при свете галогеновых ламп… его руки на своих бедрах… Можешь повернуться и уйти. Разумеется! Именно так и следует поступить. Неужели ты хочешь иметь проблемы из-за какого-то мелкого авантюриста, который, укрывшись от жизненных бурь под крылом у богатой женщины, без зазрения совести ищет удовольствий на стороне? Рано или поздно Илона об этом узнает. Навряд ли она ограничится изгнанием фаворита из королевских покоев. Судя по тому, что болтают о ней сослуживцы, она вполне способна устроить вам обоим Вальпургиеву ночь. А ведь есть еще Игорь. В принципе он никогда не давал повода заподозрить себя в неумеренной агрессивности, но когда волк отстаивает свое право на волчицу или на территорию… Все, вежливо прощайся и уходи.

– Но в десять я должна быть дома, – предупредила Ксения, усаживаясь на пассажирское сиденье.

– Комендантский час?

– Вроде того.

В потоке машин «октавия» медленно двигалась по проспекту Мира. Снегопад не прекращался. Ник молчал, похоже, не испытывая при этом никакой неловкости, а Ксения просто не могла придумать, о чем бы с ним поговорить. О Бетховене?.. Только когда он начал перестраиваться, собираясь поворачивать налево, она вяло поинтересовалась:

– Куда мы едем?

Выяснилось, что они едут в «Итальянскую тратторию» на Садовом кольце. Что ж, не так плохо. Приятный интерьер, европейская кухня. Народу было немало, но свободный столик на двоих нашелся сразу же, причем у окна. Ксения любила сидеть у окна. Можно неторопливо потягивать вино, пребывая в праздности и сытости, и одновременно наблюдать за нескончаемой гонкой (гонкой за миражами, зримым воплощением которых являются деньги и общественное положение) по ту сторону оконного стекла. Со спокойной отрешенностью будды.

– Красное или белое? – спросил Ник, открывая карту вин. И поднял глаза на Ксению, которая изучала меню. – Мясо или рыба?

– Рыба.

– Рыба, – повторил он с укоризной. – Надеюсь, ты не вегетарианка?

– Нет. А что ты имеешь против вегетарианцев?

– Да в сущности ничего. Просто меня удивляют люди, следующие какой-то определенной доктрине. Почему именно этой доктрине? Почему не другой? Только потому, что в какой-то момент на вашем горизонте появился тот или иной фанатик с задатками лидера и мастерски навязал вам свою точку зрения?

– Так бывает не всегда.

– Не всегда. Но в большинстве случаев.

Эти слова заставили Ксению взглянуть на него с новым интересом. Восемь нейрологических контуров. Вот оно что.

– А тебе никогда не приходило в голову стать вегетарианкой? – не отставал Ник. – Или вступить в Общество защиты животных? Или в какой-нибудь тайный герметический орден?

– Нет, – сказала Ксения. – Если кто-то не ест мяса и не носит одежду из натурального меха, так и черт с ними. Мне нет до них никакого дела. Что касается герметического ордена, то это, конечно, интересно, но не до такой степени. Почитать о них я бы, пожалуй, не отказалась, но вступать в их ряды… А что, если через месяц мне это до смерти надоест?

Ник одобрительно усмехнулся:

– Ну что ж… Значит, рыба.

Сегодня на нем ярко-синяя рубашка, придающая серым глазам неправдоподобную синеву. Ворот распахнут, на шее поблескивает золотая цепочка. Интересно, что на ней? Крестик? А как же отрицание доктрин?

– Крест – не только христианский символ, – поясняет он в ответ на ее вопросительный взгляд. – Точнее, христиане были последними, кто приспособил его для своих надобностей.

– Кто же был первым?

– Пятьдесят тысяч лет тому назад созвездие Большой Медведицы имело вид правильного креста, и этот небесный символ был положен в основание всех мировых религий.

Так, значит, это не отрицание доктрин, а, наоборот, признание правомерности любой существующей доктрины. Любой, в том числе самой немыслимой. То, что немыслимо сегодня, завтра может показаться обоснованным и уместным. Ох, парень, только не смотри на меня так, будто ты готов трахнуть меня прямо здесь…

После рыбы, вина и всего остального с легкостью, достойной восхищения, он перешел к главному:

– У меня есть ключ от квартиры, где мне предстоит заниматься перепланировкой кухни и санузла. Хозяин – мой старый знакомый. Сейчас он в командировке. Поедешь?

Ксения аккуратно вытерла губы салфеткой и посмотрела ему в глаза.

– Да.

– Что будет, если ты не вернешься домой к десяти?

– А что будет, если ты не вернешься домой к десяти? – задала она встречный вопрос. – Я живу одна, Ник. В отличие от тебя. Так что если я говорю, что должна быть дома не позже десяти…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Достаточно. – Ровный голос, безжизненный взгляд. – Не будем терять время.

* * *

На белом свете не так много мужчин, которые знают, что такое правильный поцелуй – качественный, в меру продолжительный, доставляющий удовольствие обоим. Видимо, поэтому Ксения никогда не любила целоваться. Ну не нравится, и все тут! Кому нужны эти слюни? С детства она была патологически брезглива и в отличие от своих сверстников никогда ничего не тянула в рот. Ни собственный палец, ни пустышку, не говоря уж об игрушках и погремушках. В должное время, открыв для себя приятности секса, она научилась справляться с некоторыми из этих трудностей. Изредка соглашалась даже на поцелуи, правда, с большой неохотой. Мужчины обижались: ты неласковая. На что она резонно возражала: при чем тут ласки? Речь идет об элементарной чистоплотности.

Да-да, так оно и было. Все эти годы, вплоть до сегодняшнего дня. Личные качества любовника существа дела не меняли. Но этот парень!.. Ксения представить не могла, что такое возможно, пока не осознала со всей очевидностью, что хочет его поцелуев. Еще и еще. Как можно больше. С замиранием сердца ощущать скольжение языка по краю зубов, впитывать жар его дыхания… Она не только не испытывала отвращения, когда тянулась раскрытым ртом навстречу губам Ника, ей хотелось попробовать на вкус его всего – все, что можно и что нельзя.

Впрочем, он с самого начала дал ей понять, что никакого «нельзя» не существует. Ничто не запрещено. Все дозволено. Какое изысканное наслаждение: кувыркаться на чужих коврах в чужой квартире с чужим мужчиной, которого, быть может, видишь в последний раз. Без мыслей. Без страхов. Без забот.

На ковровое покрытие прямо посреди комнаты брошен шерстяной шотландский плед. Прикосновение к мягкому ворсу доставляет почти такое же удовольствие, как поглаживание кошачьего меха… или растрепанных волос лежащего на полу мужчины… Он лежит на спине, чуть запрокинув голову. Глаза закрыты, и тени на щеках – тени от ресниц, дрожащие, как и сами ресницы, – придают его облику нечто инфернальное. Тем более что настенные светильники в виде матовых полусфер заливают комнату кроваво-красным светом. Хозяин квартирки определенно большой оригинал.

Сегодня в порядке исключения Ксения согласилась побыть сверху, хотя эта позиция никогда не казалась ей привлекательной. Конечно, есть несомненные плюсы: можно смотреть на партнера, можно смотреть на себя. Можно следить за процессом, наблюдать его во всех подробностях. Можно наклониться низко-низко, как она сейчас, чтобы отвердевшие соски коснулись груди простертого на ковре мужчины, пощекотать его губы прядью волос, а затем прикусить легонько, как делают кошки или лисицы. Но есть и минусы, основной из которых заключается в том, что всякая доминирующая позиция требует повышенной активности.

– Устала?

Ник открыл глаза. Распластавшись на нем лягушкой, Ксения отозвалась блаженным «м-м-м…». Будет просто классно, если он догадается подмять ее под себя и отыметь со всей силой неукротимого вожделения, держа за горло. Истощить до предела. Выжать из нее все соки. С другой стороны, лежа вот так, можно до бесконечности наслаждаться мастерством его пальцев, лениво щекочущих ее ягодицы. В этих незатейливых ласках столько похоти, что голова идет кругом. Самые простые вещи он умудряется делать так, как никто другой.

Истолковав ее стон как подтверждение своих предположений, Ник перекатился с ней вместе и вот теперь действительно взялся за дело всерьез. Обнимая его обеими руками, чувствуя, как играют мускулы под повлажневшей кожей, Ксения задыхалась от восторга, спрашивая себя, не снится ли ей эта квартира, этот плед на полу и этот парень, способный превратить банальный половой акт в сеанс черной магии. Он овладевал женщиной с такой же легкостью, с какой делал вдох-выдох, и при этом задавал совершенно изумительный ритм, двигая бедрами точно в танце.

Громадные, в половину человеческого роста, колонки – это было первое, что бросилось Ксении в глаза, едва они вошли в комнату. Ник включил музыку. Даже то, что он выбрал «Dead Can Dance», говорило о многом. Молодой человек, который читает Тимоти Лири, играет на фортепьяно сонаты Бетховена, слушает психоделическую музыку, занимается дизайном интерьеров… и живет на деньги женщины вдвое старше себя, не отмеченной печатью интеллекта. Кто-то дает ей возможность заработать, бывший любовник или добрейший папочка. А может, просто повезло, как это порой случается, – повезло оказаться в нужное время, в нужном месте.

– Кажется, я начинаю завидовать Илоне.

Сраженная чудом одновременного оргазма, Ксения не сразу сообразила, что подобные мысли вслух могут показаться ему не похвалой, а верхом бестактности.

– Илоне? – с удивлением переспросил Ник.

– Если она ежедневно имеет такой секс…

– А кто тебе сказал, что она имеет ТАКОЙ секс? И что она имеет его всякий раз, когда ей этого хочется?

Он лежал на боку, подложив под голову согнутую руку. Не удержавшись, Ксения запустила пальцы в его длинные волосы, растрепала. Рука ее скользнула ниже, к плечу. Потом еще ниже. Эти ямочки на мускулистых ягодицах мужчины – о!..

– А разве нет? Разве ты вправе ей отказать?

– Конечно. Я же не секс-машина. Если я устал или просто не в настроении…

– Но ведь ты живешь на ее деньги.

Он скептически улыбнулся:

– Вижу, тебе успели кое-что порассказать.

– Да, – подтвердила Ксения, не переставая наблюдать за его лицом, – кое-что.

– Я не живу на ее деньги.

– Но…

– Я живу в ее квартире, это правда. – Ник посмотрел ей в глаза. – Но не на ее деньги. Время от времени она делает мне подарки. Ну, вроде этого… – Он пошарил рукой по ковру в поисках своего дорогущего мобильника. – Так ведь и я делаю ей подарки. Это нормально, не так ли?

– В общем, да. Правда, в этом случае возникает вопрос: при чем здесь я? Если у вас все так хорошо и замечательно. Какого черта надо было задирать мне юбку в теткиной ванной?

Она почувствовала тяжелую руку Ника на своем бедре. Теперь они лежали абсолютно симметрично, глядя друг другу в глаза.

– Согласен, я вел себя неосмотрительно, учитывая, что ты была с парнем вдвое здоровее меня. Но, знаешь, в тот момент ничто не казалось мне важным, кроме того, что должно было произойти. В ванной или где-то еще… Я подумал: если ты чувствуешь то же, что и я, ты дашь мне шанс. – Ник говорил, и, слушая его приглушенный голос, Ксения думала о том, что могла бы целую вечность наблюдать за движениями его губ. Нежных и в то же время по-мужски сурово очерченных губ. – Как видишь, все получилось. Значит, я не ошибся. – Он помолчал, продолжая поглаживать ее по ноге. – Давно я не хотел женщину так, как хочу тебя. И очень, очень давно не ложился с женщиной, которую имел неосторожность захотеть.

Так-так. Фактически он только что сделал признание, что Илона не является желанной для него, причем не является уже очень давно, если вообще являлась. Тем не менее он с ней живет, никуда от нее не уходит. В чем секрет? Деньги, милочка, деньги… Но он утверждает обратное. Кому же верить? Сейчас, когда из предметов одежды на нем только часы, можно с легкостью убедиться, что следов иглы на его теле нет. Значит, не наркотики. По крайней мере не тяжелые.

Стоя с ним вместе под душем (тоже, кстати, новые впечатления), Ксения с жадным интересом разглядывала его стройное, поджарое тело, которого он ничуть не стыдился. Здесь в отличие от комнаты свет был не красный, а обычный, белый, и при этом-то белом свете она впервые разглядела на предплечье его правой руки три странных пятна – в ряд, одно за другим. Точнее, не три пятна, а три круглых сморщенных шрама, каждый величиной с монету.

– Что это?

Нахмурившись, Ник провел по ним пальцами. Струи воды красиво стекали по рельефным мускулам его груди и плеч.

– То, от чего меня избавили деньги Илоны. – Он поднял голову и посмотрел на Ксению, окоченевшую от страшной догадки. – Я бы не плескался здесь с тобой под душем, если бы не она.

– Господи… – Стоящую под горячей водой Ксению внезапно охватила дрожь. – А сейчас? Сейчас тебе ничто не угрожает?

– Нет, нет… Все позади.

– Но ты ее должник. Так?

– Так. – Ник глубоко вздохнул. – Ладно, уж лучше я сам тебе расскажу, чем кто-то из этих кумушек…

Он сделал это в комнате, на том же самом пледе, под мрачные экзерсисы «Lesiem».

– Год назад я взял взаймы довольно крупную сумму у человека, которого считал своим другом. Мы договорились, что я буду расплачиваться постепенно, в зависимости от того, как пойдут дела. Через некоторое время я был вынужден уехать из Москвы… надолго, на четыре месяца, но я предупредил его… а когда вернулся, выяснилось, что деньги эти не совсем его и тот, кто имеет на них столько же прав, сколько этот мой друг, не согласен ждать и требует немедленного возвращения всей суммы. С процентами, разумеется.

Видя, как тяжело ему дается эта исповедь, Ксения дважды порывалась остановить его (хватит, Ник, я все поняла…), но он с непонятной решимостью продолжал:

– Для начала мне все объяснили по телефону. Но я отреагировал не так, как им хотелось. Тогда они решили познакомиться со мной поближе. Это было в самом начале июля. Первый по-настоящему жаркий летний день. У меня была назначена встреча с Илоной, в то время я как раз приступал к работе над отделкой ее новой квартиры. Мы собирались съездить в «Neuhaus», галерею дизайна и интерьера на Ленинградском проспекте, в «Domus Style» на 2-й Фрунзенской и, может быть, еще в пару мест. Она хотела, чтобы я ознакомил ее с современными тенденциями – так она выразилась. Ни о каком интиме речь тогда не шла. Она была заказчиком, я – исполнителем.

– Ты работаешь с какой-то определенной строительной бригадой?

– Да, у нашей конторы договор с пятью такими бригадами. Одна из них – моя. Я ее привел, и я же с ней работаю. Бригадир сидел со мной за одной партой в школе.

– Понятно. А что за контора?

– Дизайн-студия Олега Митрошина. Слышала?

– Да.

Очень модная контора. Специально для тех, у кого есть деньги и желание расстаться с ними ради оригинального интерьера, выполненного с учетом «современных тенденций».

– Илона предложила встретиться на Ленинградке, в районе метро «Сокол». Поскольку она привыкла передвигаться по городу на машине с водителем, я решил не гонять «октавию», к тому же рассчитывал по пути обсудить кое-какие дела. Не знаю, как долго они меня пасли, но только я вышел из метро и остановился у табачного киоска, к тротуару причалил здоровенный джип с черными стеклами, оттуда выскочили двое в спортивных костюмах, подхватили меня под руки и без разговоров затолкали внутрь. Двери захлопнулись, джип тронулся с места. Прямо как в кино. Я даже не успел сказать «ой».

Ксения представила себе эту картину, и ей стало нехорошо.

– Куда они тебя повезли?

– Да никуда! Сделали круг по кварталу и выкинули меня из машины практически на том же самом месте. Пятнадцати минут хватило, чтобы излечить меня от таких заболеваний, как высокомерие, заносчивость…

– Хватит, Ник. Прошу тебя.

– Да нет, по большому счету ничего страшного не произошло. Я сидел, прижатый к спинке заднего сиденья, справа и слева на меня ласково смотрели два вот таких кренделя с бритыми затылками, ну и спереди еще двое, считая водилу. Джип петлял по дворам, ребята проводили разъяснительную работу. – Ник хмуро улыбнулся, глядя на свою руку. – Один из них курил сигару.

Крепко зажмурив глаза, Ксения прижалась к нему всем телом, как будто запоздалые объятия случайной подруги могли избавить его от стыда и боли тех пятнадцати минут.

– Они дали мне три дня сроку, чтобы я достал денег. Три дня, а потом… ну, сама понимаешь. Я едва успел отдышаться и закурить сигарету, как подъехала Илона. «Ах, боже мой, Ник, что случилось? На тебе лица нет!» Стыдно сказать, но первые пять минут я вообще не мог выдавить из себя ни слова. Руки у меня тряслись, зубы стучали… Жалкое зрелище. Зато Илона оказалась на высоте. Тут же, с места не сходя, скормила мне таблетку феназепама, отправила Бориса (это ее водитель, по совместительству телохранитель, в прошлом кадровый офицер) за бутылкой минеральной воды, а потом велела ему брать курс на районный травмпункт. Тут я обрел дар речи и выразил свой протест, после чего было решено ограничиться ближайшей аптекой.

– Кажется, есть такой термин: «синдром Флоренс Найтингейл», – задумчиво проговорила Ксения, воспользовавшись паузой. – Это когда женщина оказывает мужчине первую помощь или ходит за больным, а потом влюбляется в него.

– Да, я слышал. Но это не наш случай.

– Что было дальше?

– Она накупила каких-то мазей, стерильных бинтов и прямо в машине наложила мне повязку. Сама! Своими руками. К тому времени я уже окончательно пришел в себя, и вся эта кутерьма начала меня страшно раздражать. Эта невозможная женщина вела себя так, словно я был раненым рыцарем-тамплиером, истекающим кровью у нее на руках. Черт! Я уже ругал себя за то, что дал усадить себя в ее машину. Надо было извиниться, перенести мероприятие на другой день и ехать домой. Ну ладно… В конце концов мне удалось убедить ее в том, что все в порядке, и мы занялись делом…

Звонок. Его трубка, лежащая на журнальном столике. Дотянувшись до нее, Ник бросил взгляд на дисплей. Чуть заметно поморщился. Музыка смолкла, и в воцарившейся тишине телефонные трели звучали как-то по-особенному требовательно.

– Это она?

– Да.

– Ты не хочешь ответить?

Он покачал головой.

– Что же ты ей скажешь? Потом, дома.

– Что ехал по Садовому кольцу, трубка лежала в кармане куртки, в салоне играла музыка и я не слышал звонка.

– Очень правдоподобно.

– А что, по-твоему, я должен сказать? Что уже третий час подряд бесстыдно изменяю ей с той самой молодой паршивкой, которая не далее как вчера пялилась на меня весь вечер, позабыв о приличиях?

– Так она заметила? – спросила Ксения с досадой.

– Рыбка моя, это было трудно не заметить.

– Черт!.. Значит, Игорь тоже заметил.

– Не знаю. Наверняка могу сказать только одно: он наблюдал за мной. И на прощание одарил не очень добрым взглядом.

– Этого только не хватало…

В самом деле: как бы он ни был хорош, этот продажный ангел с темным прошлым, пожертвовать ради него таким правильным и надежным человеком, как Игорь, было бы в высшей степени неразумно. Впрочем, пока что ты, кажется, не давала ему никакого повода для подозрений. Подумаешь, взгляды! Мало ли кто на кого обратил внимание на вечеринке. И вообще на Илону и ее парня обращали внимание буквально все. Конечно, твое сегодняшнее отсутствие… он мог уже десять раз позвонить тебе домой или на мобильный, а мобильный-то ты выключила… хм… тут надо хорошенько все обдумать.

– Это Илона меня так назвала? Молодая паршивка…

– Да, но не расстраивайся. Меня она назвала еще более грубым словом.

– И что ты ответил?

Ник пожал плечами:

– Ничего.

– А где она сейчас?

– Поехала к своей матери. Но судя по всему, уже вернулась.

– Ладно. – Ксения притянула его к себе. – Рассказывай дальше.

– Ты опоздаешь домой.

– Уже опоздала.

– Твой парень не устроит тебе сцену из итальянской жизни?

Слегка отстранившись, она заглянула в его смеющиеся глаза.

– Вот тебе он точно устроит сцену, если узнает, чем мы тут занимались.

Ник улыбнулся:

– Не страшно.

– Нет?.. Тогда рассказывай. Вы отправились в магазин…

– Да, и не в один. Ей требовалось все самое лучшее, самое дорогое. Паркет из состаренного дуба, обои «David Hicks» и «Cole & Son», керамика и сантехника «Villeroy & Boch», двери «Bartels»… Но я привык. Мне приходилось работать с такими клиентами. Целый день мы обсуждали стили и направления и строили планы, вернее, она посвящала меня в свои грандиозные планы по благоустройству только что приобретенного ею скромного пятикомнатного жилища в районе Сухаревской площади, а я пытался хоть как-то обуздать ее воображение.

– Могу себе представить! – Ксения тряслась от смеха.

– Да нет… боюсь, не можешь. К восьми часам вечера она наконец выдохлась и предложила зайти в кафе. Там, сидя напротив меня за столиком, она снова спросила: «Ник, что у тебя за проблемы?» Ну и я… короче, я все рассказал.

Он замолчал и уставился в стену. Немного подождав, Ксения запустила пальцы ему в волосы и несильно дернула.

– Ну?

– Это все. Она выслушала мой бред и достала из сумочки еще одну таблетку феназепама. «Скажи мне, как найти этих людей, и забудь об этом». Так я и сделал. Мне даже не пришлось встречаться с ними еще раз, чтобы передать деньги.

– Кто же с ними встречался? Илона?

– Не сама. Люди из ее службы безопасности.

– Ого! Да она крутая телка. Пожалуй, мне лучше не становиться у нее поперек дороги. – Простирая руки к небу, Ксения разразилась плаксивыми причитаниями: – Но я же не знала! Я ничего не знала! Почему меня никто не предупредил?..

– Поздновато для извинений, крошка, – процедил Ник, делая зверское лицо.

Ксения фыркнула и со всего размаху шлепнула его по заднице.

– Недурно. – Он поймал ее руку и поднес к губам. – Я могу ответить тем же?

– Лучше скажи, как скоро после этого ты с ней переспал?

– На следующий день. Она повела меня в «Метелицу» на какое-то увеселительное мероприятие, где меня чуть не стошнило от обилия отечественных поп-звезд, и поскольку, по ее мнению, мне было совершенно не в чем появиться на людях, купила мне костюм. Я позволил ей это сделать, чтобы не устраивать сцен в магазине, и весь вечер чувствовал себя приложением к этому костюму и к этой женщине. Так что во втором часу ночи, когда она велела Борису везти нас обоих домой, мне оставалось только нежно пожать ей ручку и ответить на ее пьяный поцелуй.

Не сдержавшись, Ксения ткнула его кулаком в подбородок.

– Только не говори, что это было для тебя неожиданностью.

– Нет, – ответил он спокойно. – Не было. До этого мы виделись уже неоднократно, даже если не считать той эпохальной встречи около метро «Сокол», и всякий раз она ясно давала понять, что я интересую ее не только как дизайнер.

– Ну и как? Все получилось?

– Конечно. Секс и сам по себе неплохая штука, а если женщина к тому же имеет приятную внешность и следит за собой…

– Но ты не стал бы ухаживать за такой женщиной, как Илона, если бы не ее деньги.

– Я не ухаживал за ней.

– Ты обратился к ней за помощью. Это одно и то же.

– Я не обращался, – поспешно возразил Ник, но по тону его сразу стало ясно, что в глубине души он сознает смехотворность подобных рассуждений. – Она сама предложила.

– Но ты поделился с ней своими проблемами, втайне надеясь, что она поможет тебе их разрешить.

– Да. – Он высвободился из ее объятий и сел, поджав под себя одну ногу. Его по-мальчишески худощавое, в меру мускулистое тело, облитое красным светом, казалось изваянным из камня. – Ты права. Все именно так и было. Я знал, что не смогу собрать требуемую сумму ни за три дня, ни за три месяца. А вести с ними какие-то переговоры… – Ник покачал головой. – Знаешь, я никогда не считал себя храбрецом. Хотя, – добавил он после короткой паузы, – позволить каким-то ублюдкам изувечить себя или убить – это, на мой взгляд, не храбрость. Это глупость.

Ксения тоже села. Придвинулась вплотную, грудью ощущая незаметную внешне дрожь его спины.

– Все правильно. – Коснулась губами золотой цепочки у него на шее. Цепочки со скромным крестиком из двух прямых перекладин. – Ты все сделал правильно.

– У меня не было выхода. Вернее, мне показалось, что я его нашел. Что это и есть выход. – Ник обернулся, и она воспользовалась этим, чтобы прижаться щекой к его щеке. – Ты все еще хочешь меня?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Ну… девушкам нравятся герои. На худой конец, просто порядочные люди. Я же не могу сказать о себе ни того ни другого.

– Да наплевать…

Уже не скрывая своего нетерпения, Ксения потянула его назад, на себя.

– Подожди.

Он поставил диск. «Carmina Burana» – да, это то, что надо! В его расширенных зрачках – отблески пожарищ, бушующих глубоко внутри. Довольно заниматься самоуничижением, пора проявить себя в качестве захватчика и сексуального террориста. Волнующие изгибы тел, согласованные движения… музыка, от которой вскипает кровь… И вот они уже не люди, а монстры, человекозмеи. Не мужчина и женщина, представители одной из самых непримиримых пар противоположностей, а слуги Великого Агатового демона,[1] объединившие свое специфически мужское и специфически женское в единое целое, с тем чтобы осуществить магический ритуал.

– Боже… я совсем мертвая… – проговорила Ксения заплетающимся языком, тесно прижимаясь к груди Ника и прислушиваясь к частым ударам его сердца. – Ты, гнусный развратник…

– А с тобой невозможно иначе.

– Только не говори, что я лучшая женщина в твоей жизни.

– Так оно и есть. Как сказал старина Генри, никогда у меня не было такого плотного входа, такого гладкого, шелковистого, чистого, свежего входа…* А ты? Ты довольна? – Он рассмеялся, видя, как она энергично кивает. Потянул зубами прядь ее волос. – Есть что-нибудь такое, чего тебе хочется и чего я не сделал для тебя?

– Ты сделал все, что нужно.

– Ну может, какой-то каприз… какая-то маленькая прихоть, до которой я просто не додумался. Ты скажешь мне в следующий раз?

– А он будет, следующий раз?

Ник поцеловал ее в кончик носа.

– Обязательно.

Вспомнив про вчерашний укус, Ксения с любопытством осмотрела его запястье.

– Что сказала Илона?

– Ничего. Она не видела.

– То есть как?

– Ну, вообще-то в этой пресловутой квартире на Сухаревской у меня есть своя комната, где я провожу большую часть времени, свободного от работы и ухаживаний за чужими девушками. Илона не терпит вторжений в свою частную жизнь и призывает меня только тогда, когда нуждается в моих услугах.

– Ничего себе! – удивилась Ксения. – И тебя это устраивает?

– Какая разница? Это игра не по моим правилам. Хотя по большому счету – да. Устраивает. Я сижу там и играю в свои игрушки, в то время как на остальной территории происходят битвы и землетрясения. То почечная колика у мамы, то очередной запой у младшего братца, то развод у лучшей подруги, то внеплановая беременность у племянницы…

– Ты не участвуешь в жизни ее семьи?

– Нет. Однажды я был предъявлен им как аргумент в пользу бесспорной привлекательности Илоны и ее превосходства над прочими, растолстевшими и опустившимися женщинами семейства Бельских, но, кажется, результат получился не совсем такой, на какой она рассчитывала, так что теперь меня держат на расстоянии. – Все это он выложил на одном дыхании и довольно весело, хотя и с ноткой сарказма. – Читаю на твоем лице следующий вопрос: как можно так жить? Можно, если выработать в себе правильное отношение к происходящему. К примеру, начать рассматривать все это как своего рода эксперимент.

– Эксперимент?

– Вот именно. Как тебе это, приятель? Тошно, но не смеешь возразить? Горько, но предпочитаешь улыбаться через силу? Начинаешь терять лицо?.. Знаешь, когда с человеком происходят такие вещи, у него появляется возможность узнать о себе много нового.

* * *

Ксения вышла из машины, с отвращением глянула на грязную снежную кашу под ногами.

– Фу, гадость какая…

Ник вышел тоже, чтобы проводить ее до лифта.

– По-моему, в марте всегда так. Разве нет?

– Наверное… только за год я успеваю об этом забыть.

После сказочной атмосферы красной гостиной вид заснеженных московских улиц и унылых безлюдных дворов казался совершенно непереносимым. Обшарпанный подъезд, мокрые от грязи ступени… На лестничной площадке снова перегорела лампочка.

– Ну все, мне пора, – шепнула Ксения, прерывая поцелуй. – Матильда сидит голодная.

– Матильда? – удивился Ник.

– Кошка.

– Кошка… – Он одобрительно хмыкнул. – И на кого она похожа, твоя кошка?

– На плюшевого медведя.

– Плюшевый медведь… Дай я угадаю. Британская?

– Да. Голубая. Она уже совсем взрослая, моя девочка. Ей три года.

– Можно взглянуть?

– В другой раз, Ник. – Она ласково сжала его холодные пальцы. – Видишь, теперь у тебя есть повод зайти. Но не сегодня, пожалуйста. Мне нужно хоть немного поспать, завтра к десяти утра на работу.

– А где ты работаешь?

– Потом, потом… – Ксения уже пятилась к двери. – Все потом. Позвони мне, ладно?

Он улыбнулся, стоя одной ногой в кабине лифта. Потрясающий мужчина, полюбить которого – все равно что своими руками вырыть себе могилу. Любовник взбалмошной женщины, купившей его со всеми потрохами. Любить его… Глупость? Не то слово. Просто бред сумасшедшего!

– Ксюша, – окликнул он, продолжая придерживать двери. – Сколько тебе лет?

– Двадцать пять, – ответила она, отчего-то почувствовав себя уязвленной. – Это имеет значение?

– Может быть.

– А тебе?

– Двадцать девять.

– И что это значит?

– Это хороший знак. Числа, составляющие твой возраст и мой возраст – два, пять, два, девять, – в сумме дают восемнадцать. Единица и восьмерка в сумме дают девятку. Девять – это число сверхсовершенства. У нас все получится. – Он кивнул и отпустил двери, которые тут же начали закрываться. – Пока!

Матильда орала благим матом. Не есть с четырех часов дня – мыслимое ли дело! С дрожащими от негодования усами она ходила за Ксенией по пятам и, пока та раздевалась и мыла руки, то и дело норовила боднуть ее широким крепким лбом. Так, «мышь вечерний»… или, правильнее сказать, «мышь запоздалый»… такой недобросовестный, безответственный мышь… Покончив с приготовлением блюда и подав его на господский стол, Ксения со вздохом опустилась на табуретку. Удовлетворенное урчание из противоположного угла кухни свидетельствовало о том, что она прощена.

Ксения вошла в ванную, пустила теплую воду. Повернулась к зеркалу и встретилась взглядом с полоумной девицей, за считанные часы умудрившейся нарушить все правила, которым неуклонно следовала на протяжении последних десяти лет. Где твой здравый смысл, дорогуша? Где свойственная тебе практичность? Все пошло к черту. Горящие глаза, в голове полный сумбур – полюбуйся на себя. А душевный покой? А здоровье, наконец?..

Ну, насчет здоровья – это, положим, перебор. Навряд ли он болен какой-то дурной болезнью, в противном случае Илона не стала бы держать его при себе. Хотя если он склонен к случайным связям… А ты сама-то! Ты сама! До вчерашнего дня ты вроде бы тоже не считала себя склонной к случайным связям – и вдруг отмочила такое!.. С ума можно сойти.

Добравшись наконец до постели, она еще долго лежала, глядя в потолок, пробуя привести в порядок мысли и чувства. Совершив ритуальный обход владений, Матильда с грацией бегемота запрыгнула на кровать и заняла свое обычное место. Ее ровное, низкое урчание напоминало работу хорошо отлаженного двигателя. Мр-р-р… Он не наркоман. И на игрока тоже не похож. Мр-р-р… Что могло заставить нормального, молодого, здорового мужчину обратиться за помощью к женщине и даже добровольно продать себя в сексуальное рабство? Мр-р-р, мр-р-р… Интересно, знают ли об этом его родители? У него есть образование, есть связи, есть клиентура. Он привык сам зарабатывать на жизнь. Неужели нельзя было как-то иначе выйти из положения? Мр-р-р… И наконец, самый главный вопрос: на что же он занимал деньги?

* * *

Ник шагнул в темную прихожую, осторожно прикрыл дверь. Спит? Не спит?..

В гостиной возникло какое-то движение. Послышался звук шагов, звякнула посуда. Илона в длинном шелковом халате выскочила в холл, стремительно пересекла его по диагонали, с разбегу налетела на Ника, который едва успел повесить куртку на крючок, ударила ладонью по клавише выключателя и в бешенстве уставилась на него, невольно зажмурившегося от яркого света.

– Где ты был?

Ник почувствовал запах спиртного. Черт!.. Опять нагрузилась под завязку. Еженедельные визиты к мамочке этим обычно и заканчиваются.

– Дома.

– Не ври! – взвизгнула Илона. Покачнулась, но вовремя схватилась рукой за вешалку. – Я звонила! Звонила туда! Эта женщина сказала мне, что ты уже уехал. Это было в десять часов. Сейчас половина четвертого! Половина четвертого!.. Где ты был, сукин сын?

Ну все, понеслась коза по рельсам…

– Послушай, Илона…

– Я задала тебе вопрос. Отвечай!

Ник оглядел ее при беспощадном свете восьми галогеновых лампочек, вмонтированных в подвесной потолок. Набрякшие веки, всклокоченные волосы…

– Ложись спать, Илона. Завтра поговорим.

– Завтра? Когда ты придумаешь очередную ложь? – Она пьяно захохотала, глядя на него с такой лютой ненавистью, что ему стало не по себе. – Ах ты, грязный, продажный…

– Прекрати! – рявкнул он, боясь, как бы этими криками она не довела себя до приступа гипертонии.

Замахнувшись на него, она опять чуть было не потеряла равновесие.

Ник попятился.

– Скотина!

– Перестань. Ты слишком много выпила.

– Я бы не выпила столько, будь ты со мной!

– Я не могу сидеть с тобой с утра до ночи. Да ты и сама этого не хочешь. Я прихожу, когда бываю нужен, и до недавнего времени тебя это устраивало.

– Ты был нужен мне сегодня вечером, – заявила она упрямо.

– Я этого не знал. – Ник старался говорить спокойно, все еще надеясь разрешить конфликт мирным путем. – Ты уехала к матери. Я думал, что могу заняться своими делами. Или нет?

– Своими делами? И что же это за дела? Щупать девок в ночных клубах? – Ухватившись одной рукой за ручку входной двери, другой она попыталась ударить его по лицу, но он успел отшатнуться. Длинные ногти чиркнули по краю щеки, до крови расцарапав кожу. – Не смей отворачиваться, подлец! Думаешь, я не найду на тебя управу?..

Побагровевшая от злости Илона схватила первое, что попалось под руку – свои кожаные перчатки, и этими перчатками принялась ожесточенно хлестать его по щекам. Ник стоял без движения, даже не пытаясь прекратить этот произвол. Он в отличие от Илоны не чувствовал ни стыда, ни злости – одно только ледяное презрение. Вот она бьет его, как холопа, а через полчаса попросит его любви. И он примет ее в свои объятия и будет нашептывать ей в темноте: «Ну все, все… успокойся, милая, не плачь… я не сержусь… нет, я не брошу тебя… я никуда не уйду… все в порядке…»

Месяц назад, доведенный до полного отчаяния, он попросил: «Отпусти меня. Не беспокойся, я верну тебе все до копейки. Я готов пообещать это в присутствии свидетелей, а если надо, оформить в письменном виде». Но она сказала: «Нет. Я хочу, чтобы ты остался».

– Ну что? – Ник открыл глаза. – Полегчало тебе?

Илона не ответила. Халат на ней распахнулся, правая тапочка с меховым помпоном слетела с ноги. Она с трудом переводила дыхание, глядя на него маслянисто поблескивающими глазами, и он уже догадывался, что это значит. Скоро, очень скоро прозвучат слова: «Ах, Ники, мне так жаль…» И та же рука, что хладнокровно отвешивала удар за ударом, ласкающим движением коснется его груди, скользнет за пояс брюк…

Лицо горело. Поборов инстинктивное желание дотронуться до него пальцами, Ник взглянул на Илону.

– И что, по-твоему, ты сейчас сделала?

– Проучила дрянного мальчишку.

– Не совсем так. – Он покачал головой. – Только что несколькими взмахами руки ты разрушила всю хрупкую конструкцию, именуемую нашими взаимоотношениями, которую я старательно возводил на протяжении последних четырех месяцев. – Он немного помолчал и продолжил, по-прежнему не спуская с нее глаз: – Твоя беда в том, Илона, что ты не уважаешь мужчин, с которыми живешь. Ты считаешь их своей собственностью. И меня в еще большей степени, чем всех предыдущих.

– На то есть причина.

– Да, есть. Но зачем же без конца тыкать меня в это мордой, как щенка? В конце концов я честно выполняю свои обязательства.

– Постельные обязательства? – Илона улыбнулась со стиснутыми зубами. – Ты это имел в виду?

– И это тоже.

Тут, конечно, можно было и промолчать, но он сказал себе: с какой стати? Она-то позволяет себе всевозможные выпады и оскорбительные намеки. К тому же секрет своей непреодолимой зависимости от него, случайного и в общем-то неподходящего для нее партнера, она раскрыла ему сама: «Знаешь, у меня никогда не было оргазма. Ни с кем, кроме тебя». Он обомлел. «Но, Илона… я ведь не первый, не второй и даже не третий мужчина в твоей жизни». – «Ну да. Потому их и было столько. Я все время искала, искала и ждала. Я знала, что рано или поздно найдется тот, кто сумеет доставить мне настоящее удовольствие». Когда же он поинтересовался, а что она, в свою очередь, готова сделать, чтобы доставить ему удовольствие, ее глаза распахнулись от удивления: «Разве сам факт обладания женщиной не является для мужчины наивысшим счастьем и лучшим из удовольствий?» Очень скоро он убедился в том, что она на полном серьезе так считает. Все, о чем он ее просил, она находила грязным и абсолютно неприемлемым. «Ты с ума сошел? Только проститутки делают ЭТО». Спорить с ней не имело смысла. Илона не слышала никого, кроме себя.

– Черт! – Илона обессиленно прислонилась спиной к стене. Выражение ее лица из свирепого превратилось в жалобное. – Ну вот! Голова разболелась. – Морщась, она массировала пальцами виски. – Мне нужно прилечь. Помоги мне.

Ник только вздохнул. Все правильно. Так она обычно и выходит из положения. «Помоги мне… посиди со мной… положи руку мне на голову… ложись ко мне…» и так далее. Спустя полчаса голова уже не болит.

Он отвел ее в спальню и уложил в постель. Утопая в пуховых подушках (шелковые наволочки кораллового цвета с ручной вышивкой и соответствующий пододеяльник), Илона слабо постанывала с видом прихворнувшей императрицы.

– Лежи. Сейчас принесу тебе таблетку аспирина.

– Лучше валокордин.

– Нет, моя дорогая, валокордин нельзя после алкоголя.

– Как ты меня назвал? – пролепетала Илона.

При этом, он готов был поклясться, на глаза ее навернулись слезы.

– Когда? – осторожно переспросил Ник.

– Вот только что. – Илона заискивающе улыбнулась, пытаясь поймать его взгляд. – Дорогая. Ты сказал: моя дорогая. Значит, я тебе не слишком противна?

– Ну что ты несешь? – поморщился Ник. – Конечно, нет.

Проглотив таблетку, она попросила чашечку крепкого чая, желательно с лимоном и сахаром (да, и еще какую-нибудь конфетку из хрустальной вазочки), и Ник опять отправился на кухню, чтобы приготовить для нее все это и принести на маленьком серебряном подносе.

– Спасибо, милый. Мне уже намного лучше. Теперь поцелуй меня…

Склонившись над ней, он выполнил и эту просьбу тоже, а заодно поправил сползшее одеяло. Илона вцепилась в его руку.

– Ложись ко мне.

– Сейчас, сейчас… Должен же я по крайней мере принять душ.

– Давай, только поскорее.

– Пять минут!

Пять минут удалось растянуть на тридцать пять, в результате чего, возвратившись в спальню государыни императрицы, он обнаружил ее уже спящей. Вот это подарок! Не веря своему счастью, Ник бесшумно затворил дверь и на цыпочках удалился. Завтра, конечно, она будет дуться и называть его предателем, но на этот раз у него есть отмазка. Не привык он насиловать спящих женщин, это нехорошо, и тревожить больного человека ради такого ничтожного дела тоже считает недопустимым. Словом, как-нибудь отболтаемся. Теперь бы глоточек чего-нибудь успокоительного… чисто снять стресс.

Он обследовал содержимое бара и в конце концов остановился на коньяке. «Hine Extra». Не так плохо, правда? Давай, давай, продолжай себя утешать. Самый лучший коньяк, самый крутой мобильник, самый модный парикмахер-стилист… Стоит привыкнуть ко всему этому, и ты пропал. Выставочный экземпляр. Щегол в золоченой клетке.

С протяжным вздохом он опустился на диван, вытянул ноги, сделал глоток из стакана и обвел взглядом гостиную. Разбросанные по полу диванные подушки; переполненная пепельница (часть пепла просыпалась на ковер); на журнальном столике – мандариновые шкурки, смятые обертки от конфет, опустевшая на треть бутылка мартини и стакан со следами губной помады, из которого Илона заливала свою тоску.

Думаешь, я не найду на тебя управу?.. Найдешь, ясное дело, в этом можно не сомневаться. Найти управу на избалованного городского мальчика из семьи потомственных интеллигентов – что может быть проще? Вот только потом-то что мы будем делать? Об этом ты подумала, свет мой Илона Борисовна? Боюсь, после этого я уже не смогу быть таким покладистым.

Я звонила! Звонила туда! Эта женщина сказала… Вопреки обыкновению она позвонила ему домой, в Хамовники, и Каталина сказала ей, что он уже уехал. Уже уехал… А ведь он даже не заезжал! Ник потянулся за бутылкой, и большое овальное зеркало в бронзовой раме с беспристрастной жестокостью скопировало каждое его движение, дав возможность полюбоваться на устало опущенные плечи и хмурое, осунувшееся лицо. Смотри, смотри… Нравишься самому себе? Ты это заслужил. Смотри.

А ведь начиналось все не так уж плохо. И первое время ты наивно полагал, что между вами возможно что-то вроде… ну если не любви, то взаимной привязанности. Те две недели в Праге были просто сказочными. Илона открыла в себе способность наслаждаться сексом с мужчиной и не скрывала своего восторга и своей благодарности, которые проливались на тебя золотым дождем. Рестораны, музеи, театры… подарки, от которых ломились шкафы в гостиничном номере… От тебя же требовалось только одно: исправно функционировать ночью в постели, а днем украшать собой место подле своей госпожи. Жалкий идиот!.. Она наряжала тебя, как любимую куклу, и осыпала милостями до тех пор, пока ты был мил и послушен, но стоило ей обнаружить, что у тебя есть свои интересы, заметно отличающиеся от ее интересов, и собственное мнение, которое не всегда совпадает с ее мнением, как этой идиллии моментально пришел конец.

Прогулки по Пражскому Граду, по узким, как во времена мрачного Средневековья, улочкам Градчан… Собор Святого Витта с потрясающими витражами Альфонса Мухи, Картинная галерея с полотнами из коллекции Фердинанда II, базилика Святого Георгия с фресками XII–XIX веков (боже, я видел это собственными глазами!), дворец легендарного Валленштейна, отражающийся в зеркале одного из озер садово-паркового ансамбля, Карлов мост над быстрой, полноводной Влтавой… и прочее великолепие, о котором невозможно рассказать. Которое нужно видеть.

По вечерам, растянувшись на широкой кровати, Ник зачитывал вслух фрагменты из путеводителя:

– Тройский замок… находится в районе Троя, раскинувшемся вдоль реки Влтавы на северной окраине Праги… – Щекотал Илону, лежащую тут же, под боком. – Может, махнем туда завтра с утра? Не думаю, что далеко. Сейчас посмотрим по карте. Здесь все близко, дорогая… Граф Штернберг, один из выдающихся аристократов своего времени, поручил строительство архитектору Матэ. Матэ отстроил дворец в 1679–1865 годах. Образцом ему послужили классические итальянские виллы…

Дворцы привлекали Илону гораздо меньше, чем торговые центры, однако она соглашалась. Тогда еще соглашалась время от времени исполнять его прихоти.

– Или вот: Анежский монастырь… нет-нет, совсем рядом… здесь размещены коллекции Национальной галереи и Музея прикладного искусства… монастырь строился по указанию принцессы Анежки, сестры короля Вацлава Первого, для ордена кларисок. Позднее она сама постриглась в монахини и стала первой аббатисой нового монастыря.

Они бродили до глубокой ночи по Золотой улочке в непосредственной близости от башни Мигулка, и Ник рассказывал страшным голосом о темных делах астрологов и алхимиков, рожденных гением Кафки, который, кстати говоря, в 1912–1914 годах проживал в домике под номером 22. Именно домике, а не доме, поскольку под крышами малюсеньких, выкрашенных в разные цвета домишек было так тесно, что сам собой возникал вопрос: их построили для людей или для гномов? Их построили в конце XVI столетия для стрельцов Рудольфа II, а позже здесь поселились чеканщики по золоту, «златники».

Илона вскрикивала и крепче прижималась к Нику. Пальцы ее нервно теребили манжету его рукава.

– Это правда? Скажи, все это правда? Про красную и белую тинктуру, про Джона Ди, про Голема, про чернокнижников короля Рудольфа…

Выяснилось, что она чертовски суеверна и шарахается даже от собственной тени. Истории о гомункулах, о каббалистах, о черных и белых магах завораживали ее и одновременно пугали. Ей хотелось еще, но только чтобы при этом Ник был рядом и крепко держал ее за руку.

Неприятности, как правило, начинались в магазинах. Прикинув на себя очередной шарфик или кофтенку, Илона принималась за Ника: «Тебе нужен пиджак. Или хотя бы приличный пуловер. И брюки тоже не помешают». После этого она говорила уже исключительно с продавцом. «Как по-вашему, идет ему эта расцветка? А фасон? Не слишком свободно?» – «О да, мадам. У вашего мужа прекрасная фигура. Эта модель ее выгодно подчеркнет». – «Именно эта модель? А может, эта? Что скажете?..»

Однажды он взбунтовался: «Илона, ты это серьезно? Да посмотри повнимательнее, это же нельзя носить. Нет, нет и нет!» Что тут началось! «Ты ни черта не смыслишь… Что толку в твоем элитном образовании? У тебя нет вкуса… Ты не умеешь одеваться!» И так далее. Он пришел в ужас – главным образом от того, что она устроила скандал на людях. А ведь дело происходило не в самом дешевом месте. Илона визжала, как базарная торговка. Кончилось тем, что он вывел ее на улицу и категорически отказался от посещения соседней ювелирной лавочки. Чуть позже она попыталась прояснить ситуацию: «Ну что ты распсиховался? Нормальный пиджак». Ник был вежлив, но непреклонен: «Послушай, Илона, давай договоримся. Я люблю делать подарки и люблю получать подарки. Но что касается одежды… Позволь мне самому решать, что носить, а что – нет».

Сидя на широченном диване с бархатной обивкой малинового цвета и немыслимым количеством разномастных подушечек-думочек, посреди квартиры, которую сам отремонтировал и обставил, Ник из последних сил боролся с желанием вскочить, наспех покидать в спортивную сумку все необходимое и бежать, бежать со всех ног. Нет, не рискнул… Вместо этого сделал хороший глоток коньяка и теперь уже умышленно повернулся к зеркалу.

Хочешь поговорить? Крепко же ты влип, старина. Аж по самые уши. Не можешь уйти и не можешь остаться. И жаль ее, эту несчастную дуреху, у которой только и есть в жизни, что ее деньги, и зло берет… Какого черта она обращается с любовником, как с лакеем?

Ну ладно. По большому счету она права. Кем бы ты себя ни воображал и какими бы достоинствами, подлинными или мнимыми, ни обладал, для нее ты всего лишь живая игрушка вроде персидского кота. Разве она не оплатила право игнорировать твое мнение? Разве не обеспечила твое благополучие, твою безопасность?..

БЕЗОПАСНОСТЬ. Видимо, это закон. За безопасность неизменно расплачиваешься свободой. И пока ты свободен и очень, очень уязвим, тебе кажется, что важнее всего безопасность. А когда наконец оказываешься в безопасности, начинаешь понимать, что, пожалуй, все-таки свобода. Смешно!

Если бы ты только мог…

Молчи. Молчи. Не вздумай произнести ее имя. Не вздумай ее позвать.

Лада. Лада…

О нет, только не это! Когда же ты наконец оставишь ее в покое? Когда же дашь ей отдохнуть?..

* * *

Комната, благоухающая ароматом свежесрезанных роз. Розы в фарфоровых и керамических вазах, розы в литровых стеклянных банках, розы в пластмассовых ведрах, розы на подоконнике и просто на полу. Розы на кровати. Розы на подушке лежащей неподвижно бледной большеглазой девушки. Одна, ярко-красная, на груди, поверх кружевной рубашки. Розы повсюду…

Звуки музыки. Можно чуть погромче, но так, чтобы слышать друг друга… Как и розы, эта музыка повсюду – безумная, страстная, ликующая, растворяющая в бесконечном, уносящая прочь. Музыка, от которой вырастают крылья. Музыка, от которой дрожит каждый нерв.

– Слышишь?

– Да.

– Это сердце вселенной. Не бойся. В этом путешествии я буду твоим проводником.

– Ты пойдешь со мной?

– Да. Я буду рядом так долго, как только смогу. Я сумею найти дорогу назад. Я уже делал это, ты знаешь.

– Ник, послушай… послушай меня… Я не уйду далеко. Я буду твоим Хранителем. Понимаешь, что это значит?

– Да.

– Хотя бы первое время. Потом, наверное, уйду… Возможно, мне придется, как и всем остальным. Но я вернусь. Вернусь, чтобы встретить тебя, когда придет твое время. Помни об этом. Обещаешь?

– Буду помнить.

Глава 3

На работу она, конечно же, опоздала. За ее столом восседала Галька из магазина сантехники и трепалась по телефону. Увидев Ксению, приветливо помахала рукой, расплылась до ушей и всем телом изобразила готовность закругляться. Однако на другом конце провода ни о чем таком не догадывались, поэтому разговор продолжался еще минут десять, а то и больше. Ксения успела раздеться, вымыть руки, вскипятить чайник и полить филодендрон.

– Фу-у! – Галька театрально смахнула со лба несуществующие капли пота. – Извини, что так долго. Это, блин, моя мамашка. С ней вечно так. Решила позвонить ей по-быстрому, узнать про ее давление, ну и, сама понимаешь, зацепились языками… Курить пойдешь?

– Нет. Не сейчас. Мне нужно позвонить кое-куда.

– Фу-ты, ну-ты! Какие мы деловые! – пропела Галька и убралась восвояси.

Расположившись за столом, Ксения открыла рабочую тетрадь, чтобы пересчитать заказы, принятые ее напарницей за выходные. Грустно вздохнула, увидев, что их всего два, красным фломастером вывела на новой странице сегодняшнее число, 14 марта, и потянулась к телефонной трубке.

– Светик, привет. Ты как там?

– Да как обычно, – зевнула Светка. – Спать охота…

– Никто из моих не звонил тебе вчера вечером? Мама… или Игорь…

– Нет. – В Светкином голосе зазвучало любопытство: – А где ты была вчера вечером?

– У тебя.

Следующие десять минут ушли на то, чтобы ввести Светку в курс дела. Понизив голос и прикрывая трубку ладонью, Ксения старалась обойтись минимумом слов, в то время как Светка восторженно ахала, испускала сладостные стоны, словом, демонстрировала полное и безоговорочное одобрение с простительной долей зависти.

– Так что вчера вечером я была у тебя, – закончила Ксения, краем глаза поглядывая на супружескую пару, задумчиво созерцающую ее стенд с приличного расстояния и пока что не обнаруживающую никакого желания подойти поближе. – И уехала только в одиннадцать. Ясно?

– Ясно. – Ее подруга оправилась от радостного изумления и потребовала подробностей: – Ты с ним целовалась?

Зная об отношении Ксении к поцелуям, она, разумеется, не могла не задать этот вопрос.

– Да.

– Ничего себе! Может, еще скажешь, что у вас был оральный секс?

– Да.

– Боже! Ты это сделала! – Светка была в шоке. – А он?

Ксения вздохнула, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Ох… он-то, подлец, чего только не делал. В жизни не встречала такой развратной скотины.

Вердикт был вынесен без промедления:

– Ты влюблена.

– Похоже, – уныло отозвалась Ксения.

– Да точно тебе говорю! Ой, погоди… я только посажу Гошу на горшок… А где он живет? Ах да, ты же сказала… Но теперь-то, надеюсь, он съедет от своей бизнесменши? У него есть какая-нибудь квартира?

– Не знаю. Мы об этом не говорили.

– Но ведь жил же он где-то до того, как… Впрочем, ладно. Ты собираешься сказать Игорю?

– Не знаю, – повторила Ксения, чувствуя себя полной идиоткой. – А ты думаешь, уже пора? Все так… неопределенно.

– Ты не уверена в своих чувствах к Нику?

– Я не уверена в его чувствах ко мне.

– Понимаю. Кстати, что за имя такое – Ник? Никита на заграничный манер? Опять не знаешь? Да, тяжелый случай… Погоди, я сниму Гошу с горшка… Говоришь, запала на него прямо на вечеринке? А Игорь ничего не заметил?

– Ник считает, что заметил.

– Вот черт! Набьет он морду твоему Нику.

Ксения застонала.

В целом общение со Светкой пошло ей на пользу, не говоря уж о том, что теперь у нее было надежное алиби. Пообещав перезвонить, как только появятся свежие новости, Ксения повесила трубку и некоторое время выжидательно смотрела на новую парочку, притормозившую напротив ее экспозиции.

– Что вас интересует?

– У вас только шкафы-купе?

– Любая мебель по размерам заказчика, кроме мягкой.

– А материал? Натуральное дерево?

От такого предположения волосы у нее на голове встали дыбом, однако она нашла в себе силы сдержанно пояснить:

– ДСП. Мебель из натурального дерева, изготовленная по индивидуальному заказу, стоила бы на порядок дороже.

Парочка удалилась, оскорбленная в лучших чувствах, и Ксения, смирившись с тем, что работник из нее сегодня никакой, решила позвонить Вере.

– Ксюха! – обрадовалась Вера. – А я вчера весь вечер тебе звонила, никто трубку не снимал.

– Я к Светке ездила, – с полным сознанием своей безнаказанности соврала Ксения. – Вернулась в двенадцатом часу ночи.

– Ясненько… Ну как самочувствие? В субботу ты что-то раскисла.

– Да ерунда… Просто выпила лишнего. А вообще хочу тебе сказать, что все было просто классно. Ты молодец, Веруня. Еще раз поздравляю с повышением.

Вера рассыпалась в благодарностях, а потом (собственно, на это и был расчет) не утерпела и зашептала прямо в трубку:

– Как тебе Илона?

– Ты там одна, что ли, в офисе? – удивилась Ксения.

– Вообще-то нет, но конкретно сейчас одна… Ну? Что скажешь?

Действительно, что тут скажешь? Очень скользкий момент.

– Яркая женщина.

– А ее парень? Правда хорош? Глаз не оторвать.

Ксения чуть помедлила.

– Да, ничего… – вежливо соглашаясь, но не проявляя особого интереса.

Ну подумаешь, парень. В меру смазлив. В меру галантен. Таких тысячи.

– И на фортепьяно умеет, – взахлеб продолжала Вера. – Эх, где мои семнадцать лет!..

– А где он работает, ты не знаешь? – рискнула задать вопрос Ксения. – Кажется, кто-то говорил, что он архитектор.

– Кто-то… известно кто. Ларка – первая наша сплетница. Где работает? Немножко там, немножко тут. В сущности, самый обыкновенный раздолбай. Эти мальчики из МАрхИ… богемщики хреновы.

Ксения рассердилась. Вот еще одна любительница наклеивать ярлыки! Нет бы честно сказать: не знаю. А тихий голосок изнутри нашептывал ехидно: «А ты-то, дорогуша, много ли о нем знаешь? Только то, что он сам о себе рассказал. А с чего ты взяла, что все это правда?»

– Ладно, – сказала она Вере. – Забудь. Главное, что ты у нас такая умница. Мы все гордимся тобой – и я, и мама, и папа…

В таком духе они продолжали еще минут пять, после чего Вера, сообщив, что для полного счастья ей теперь не хватает только хорошего мужика, извинилась, сменила тон (из чего можно было сделать вывод, что в офисе появились посторонние) и очень мило распрощалась.

Между тем павильон понемногу наполнялся народом, который, прогуливаясь мимо стендов с керамической плиткой, паркетной доской, карнизами, пластиковыми окнами и осветительными приборами, время от времени обращал внимание на шкафы-купе.

– Э-э… девушка, а у вас шкафы на заказ?.. А что за материал?.. А цветовая гамма?.. А двери только раздвижные или могут быть и распашные?.. А какие дешевле?.. А замерщик выезжает на дом?.. Выезд бесплатный?.. А сроки изготовления?.. А предоплата?..

Ксения терпеливо отвечала на все вопросы, даже самые идиотские. Например:

– Плита немецкая, экологически чистая… А что это значит?

– Это значит, что связующие не содержат фенолформальдегидных смол.

– А почему я должен этому верить?

– Пожалуйста, могу предъявить гигиенический сертификат…

– Таких сертификатов я могу нарисовать вам целую сотню. Я собираюсь заказывать мебель в спальню, и мне нужны гарантии…

– Вы можете зайти на сайт производителя и ознакомиться со всей интересующей вас информацией…

– Да на сайте можно разместить все, что угодно!

– Какие же доказательства вы сочли бы убедительными?

– Ну… А нельзя ли, скажем, провести независимую экспертизу?

– За чей счет?

– За счет вашей фирмы, разумеется. Думаю, ваше руководство может себе это позволить. В конце концов вы должны быть заинтересованы во мне как в потенциальном заказчике.

Все. Приплыли. С молчаливым сочувствием Ксения смотрит на взрослого, солидного, хорошо одетого мужчину, который несет всю эту ахинею. Он, по всей видимости, даже не предполагает, что менеджерам торговых подразделений принимать заказы от таких вот клиентов, мягко говоря, не рекомендуется. Независимая экспертиза ради одного-единственного заказа? О господи… Что еще придумают эти люди?

Телефонные звонки бывают еще восхитительнее.

– Здравствуйте. Это шкафы?

Ну что ответить на подобный вопрос?

– Шкафы, тумбочки, столы… Что вас интересует?

– Э-э… прежде всего цена.

– Цена чего?

– Ну, того, что я собираюсь заказать.

– А что вы собираетесь заказать?..

И так далее.

Через полгода совместной работы Ксения и ее напарница Ольга, помимо обязательной рабочей тетради, завели бортовой журнал, куда скрупулезно заносили самые выдающиеся высказывания клиентов. «У вас стекла пуленепробиваемые? То есть я хотел сказать – небьющиеся?..»

К трем часам дня поток посетителей иссяк, и Ксения получила возможность перевести дух и еще раз обдумать создавшееся положение. Итак, ты твердо вознамерилась увести парня у Илоны Бельской. Что теперь? Сидеть и ждать, пока он позвонит? Или сделать какое-нибудь движение хвостом?

Дело кончилось тем, что она еще раз позвонила многострадальной Светке и поручила ей на досуге заглянуть в Интернет и отыскать номер телефона дизайн-студии Олега Митрошина. Ответный звонок поступил в 16.00. Ксения записала номер на ладони шариковой ручкой, отблагодарила Светку тысячей виртуальных поцелуев и принялась нервно полировать тряпкой зеркальную дверцу шкафа. Теперь следовало придумать, что им сказать.

Однажды она прочла: человеку свойственно принимать решение не тогда, когда он перебрал все возможные варианты и выбрал наилучший, а тогда, когда он уже просто устал от раздумий или же его время истекло. Теперь у нее появилась возможность на собственном опыте убедиться в том, что это правда. Устав от раздумий, она отложила тряпку, вернулась к столу и набрала продиктованный Светкой номер.

Ответил приятный мужской голос. Поздоровался, представился – все по регламенту. Твоя очередь, подружка. Смотри не ударь в грязь лицом.

Она набрала в легкие побольше воздуха…

– Здравствуйте, меня зовут Ксения, я представляю компанию «Веста-М», мебель по индивидуальным заказам. Мои знакомые, которые недавно воспользовались услугами вашей фирмы, рекомендовали мне обратиться к вам по вопросам взаимовыгодного сотрудничества. Если можно, я хотела бы поговорить с архитектором-дизайнером… – Ксения изобразила очаровательное замешательство. – К сожалению, мне известно только его имя – Ник. Он сейчас на месте?

Собеседник, ничуть не удивившись, отозвался доброжелательно:

– Одну минуту. Сейчас попробую выяснить. – Было слышно, как он крикнул в сторону: – Наташ, Верещагин сегодня в офисе?.. Нет?.. А будет?.. – И снова в трубку: – Он сейчас на объекте, но обещал подъехать часам к шести. Оставьте, пожалуйста, контактный телефон, и он вам обязательно перезвонит.

Ксения так и сделала.

Ее ужимки и прыжки на рабочем месте не ускользнули от бдительного ока продавцов-консультантов с соседних стендов. Наблюдая за ней, народ втихомолку тащился, потому что поведение влюбленного человека со стороны выглядит и в самом деле забавно.

– Ксень! – окликнула, проходя мимо, Ленка из пластиковых окон. – Ты хоть пообедала? Приходи ко мне, я колбаски купила. Кофе у тебя есть?..

В половине шестого раздался звонок. Ксения подскочила как ужаленная.

– Компания «Веста-М», менеджер Ксения.

Он заговорил, и стоило ей услышать этот ровный, неторопливый, кажущийся еще более низким по телефону голос, как вся она моментально покрылась мурашками.

– …думаю, лучше всего обсудить это при встрече, – говорил Ник, подыгрывая ей столь блестяще, что на долю секунды Ксения даже усомнилась в том, что он ее узнал. – Я могу подъехать к вам в офис. У вас имеется какая-нибудь печатная продукция: брошюры, каталоги?.. Отлично… – Постепенно до нее дошло, что он же звонит с работы и рядом наверняка трутся любознательные коллеги. – Сегодня не обещаю, но завтра часам к пяти постараюсь быть у вас. Это не слишком поздно?.. Значит, договорились. Расскажите, пожалуйста, как вас найти. Фрунзенская набережная, дом тридцать… «Росстройэкспо»… павильон… этаж… секция…

Повесив трубку, Ксения чуть не расплакалась. Завтра, не раньше пяти! Какой кошмар!.. Сердобольная Ленка принесла ей кусок торта «Чародейка», и она машинально проглотила его, не почувствовав вкуса.

В конце рабочего дня появился Игорь. Не снимая верхней одежды, подсел к ее столу, и Ксения покрылась мурашками вторично, представив на минуту, что Ник мог оказаться здесь в это же самое время.

– Ты где была вчера весь вечер? Я звонил.

– У Светки.

Игорь недоверчиво хмыкнул. Ксения не могла понять, то ли ее мнительность обострилась до предела, то ли он действительно разглядывает ее с повышенным вниманием. Что может быть не в порядке? Прическа?.. Макияж?.. Выражение лица?.. Украдкой она взглянула на себя в зеркало, вернее, в зеркальную дверцу шкафа. Вот именно, выражение лица. Испуганное, виноватое. И не надо быть большим психологом, чтобы догадаться: девочка попала в переплет.

– И когда же вернулась?

– Около двенадцати.

– Ничего себе! – Видно было, что Игорь верит ей все меньше и меньше. – Что это вы так засиделись?

Ксения пожала плечами:

– Время как-то незаметно пролетело. Сидели, болтали, Шурик открыл бутылку вина…

– А домой-то как добиралась? Поздно ведь, темно. В наших дворах, сама знаешь, по ночам черт знает что творится.

– Шурик посадил меня в такси.

Все больше и больше запутываясь во лжи, Ксения чувствовала себя отвратительно.

– Ладно, закрывай свою лавочку. – По неизвестной причине Игорь решил пощадить ее. – Я на машине. Отвезу тебя домой.

По дороге он рассеянно, но в целом довольно миролюбиво беседовал с ней о будничных делах, а по прибытии на место даже не намекнул, что рассчитывает на гостеприимство. Ксения расслабилась. И только переступив порог своей квартиры, повесив на плечики дубленку и размотав шерстяной шарф, мимоходом глянула на себя в зеркало – и остолбенела.

Прошел целый день. Ну почему, почему ей никто ничего не сказал? И сама упустила из виду, вот дура. Утром ведь специально напомнила себе: не расстегивать верхнюю пуговицу. Но во второй половине дня в павильоне стало жарко, да еще вся эта беготня с телефонными звонками, да всякие мысли дурацкие, да эти хи-хи, ха-ха со всех сторон… Короче, пуговица была расстегнута. Совершенно непроизвольно, автоматом. И у основания шеи всякий желающий мог легко обнаружить багровое пятно, оставшееся от чрезмерно пылкого поцелуя. На него-то и смотрел Игорь. Интересно, что при этом думал… Интересно, почему ничего не сказал… Интересно? О нет. Кажется, это не совсем правильное слово.

* * *

И вот наконец эта минута. Он идет к ней по проходу между выставочными стендами – высокий, улыбающийся, в распахнутой куртке. Его темные волосы, чуть-чуть не достающие плеч, пребывают в том продуманном беспорядке, который ничуть не портит, а, наоборот, красит их обладателя. Он идет, глядя только на нее, а все остальные особы женского пола бледнеют и падают в обморок прямо на рабочих местах.

– Привет, «Веста-М». – Ник отодвигает стул и усаживается напротив, точно так же, как накануне Игорь. – Хорошее название. Особенно радует эта буква «М» на конце. Что она означает? Что ваша «Веста» московского розлива?

Его глаза фантастического синего цвета, и сам он фантастически хорош собой.

– Вряд ли над этим задумывался кто-то, кроме тебя, – смеется Ксения, счастливая от того, что он рядом, хотя и с расцарапанной рожей.

На левой щеке – борозды запекшейся крови. Уже подсохшие. Приблизительно двухдневной давности.

– В таком случае, – говорит он, подавшись вперед и не сводя с нее горящих нетерпением глаз, – может быть, перейдем к вопросам взаимовыгодного сотрудничества? В котором часу ты закрываешься?

– В восемь. Ну… в половине восьмого.

– А дома надо быть не позже десяти?

– А тебе?

– До завтрашнего утра я совершенно свободен.

– Неужели? – приподнимает брови Ксения. На ней ее любимый приталенный жакет брусничного цвета, так что она абсолютно уверена в собственной неотразимости. – А как отнесется к твоему отсутствию мадам Бельская?

– О, это не проблема. Она отлично знает, что я встречаюсь с клиентами в любое удобное для них время.

Со скептической улыбкой Ксения разглядывает царапины на его щеке. Ей нравится, что Ник не делает никаких попыток их замаскировать или как-то объяснить их происхождение. Все ведь предельно ясно, правда?

– Ну хорошо, – произносит он после паузы. – Ты убедилась в том, что я действительно работаю там, где сказал. Какая еще информация тебе необходима?

– Извини.

– Ничего. – Ник встает и, продолжая изображать клиента, берет со стола брошюру с цветными фотографиями. – Сейчас почти шесть. Я погуляю по выставке до половины восьмого, а потом буду ждать тебя в машине. Справа от въездных ворот. Договорились?

– Да.

Как только он скрылся из виду, к ней подвалила Галька.

– Какой мужчина к тебе приходил! Обалдеть… Кто он такой?

– Просто клиент.

– Просто клиент!.. – Галька всплеснула руками. – Господи, Ксенька, да у тебя что, глаз нет? Это же не просто супер, а супер-супер-супер! Надо было хватать его, пока не поздно!

– Ну может, он закажет что-нибудь… – Ксения выдвинула ящик стола и принялась рыться в нем с озабоченным видом. – Обещал позвонить. Черт, да куда я засунула этот каталог фурнитуры?..

Машину она увидела сразу. Машину, а рядом Ника, который прогуливался по тротуару с сигаретой в зубах. Курящий мужчина. Несмотря на бесспорный вред для здоровья, это зрелище всегда казалось ей необычайно эротичным.

Он распахнул переднюю дверцу, дождался, пока она устроится на пассажирском сиденье, сам сел за руль, выехал на Фрунзенскую набережную и тогда только заговорил:

– Завтра ты работаешь?

– Нет. Завтра Ольга. У нас сменный график, два дня через два.

– Не возражаешь, если мы поедем туда же, где были в прошлый раз?

– На квартиру твоего старого знакомого? Не возражаю.

– Но сначала поужинаем где-нибудь, ладно? Я голодный как зверь. А ты?

Он взглянул на нее с невинной улыбкой, улыбкой обаятельного негодяя, и она тут же растаяла и перестала ругать себя за тот дурацкий звонок.

Ник включил музыку. Леонард Коэн, очень романтично. Откинувшись на подголовник, Ксения поглядывала сквозь ресницы на мелькающие за стеклом попутные машины, дома, заборы, витрины магазинов и все пыталась понять – как же так? Почему этот совершенно незнакомый мужчина вдруг стал ей ближе и желаннее, чем все остальные? Чем даже Игорь, самый преданный из поклонников… I’m your man.[2]

* * *

На этот раз все было несколько иначе. Спокойно, без спешки, без надрыва. Ксения даже позволила себе пройтись по квартире, которую мысленно окрестила «домом свиданий», и осмотреть напольные керамические вазы в этрусском стиле, раскрашенные маски, картины в простых деревянных рамах, разбросанные повсюду маленькие круглые и прямоугольные коврики ручной работы, громадную коллекцию песочных часов…

– Твой старый знакомый, он кто? Искусствовед? Сотрудник музея?

– Художник-декоратор, – откликнулся Ник из соседней комнаты.

– Вы давно знакомы?

– Целую вечность.

Ник появился на пороге, держа в руках большую плоскую коробку, похожую на коробку с красками. Через плечо его была переброшена какая-то атласная занавеска с золотым шитьем. В углу рта дымилась сигарета. В мундштуке! Ксения покатилась со смеху.

– Ты, возможно, не догадываешься, – начал он, раскладывая все это на журнальном столике, – но у меня есть мечта. Она появилась в тот день, когда я увидел тебя сидящей за столом рядом с этим атлетически сложенным красавцем по имени… Игорь, да.

Говоря, он не выпускал изо рта сигарету, поэтому речь его звучала не совсем внятно.

– Что это? – Ксения подошла поближе, с любопытством глядя на коробку.

– Театральный грим.

– Господи!

– Раздевайся. – Жестом фокусника Ник развернул занавеску, которая оказалась вовсе не занавеской, а чем-то вроде туники. – Я собираюсь поработать над твоим имиджем.

И вот она стоит перед ним совершенно обнаженная, вздрагивающая от прикосновения кисти, которая вначале покрывает ее лицо и грудь золотой краской, а потом, когда краска подсыхает, выводит по золоту причудливый черный орнамент. Черным же подведены, как на египетских фресках, ее глаза и брови, что делает ее похожей на супругу фараона.

Ник расчесывает ее волосы, длинную, ровно подстриженную челку. Надевает ей на шею странного вида украшение из плоских прямоугольных пластин. Пластины не шлифованные, шероховатые, а между ними на крученую шелковую нить нанизаны перламутровые бусины. Ксения с трудом узнает себя, знакомым остается только тело, но когда Ник торжественно облачает ее в расшитую золотом тунику, от прежней Ксении не остается совсем ничего. Свое лицо он тоже раскрашивает черным и золотым. Черные уреи[3] извиваются на щеках, черный контур подчеркивает верхние и нижние веки.

Медленно он кладет руки ей на плечи, поворачивает и подводит ее к зеркалу.

– Владычица Ра-неферу, – шепчут тронутые золотой краской губы. – Красота Ра, бога Солнца.

Не отходя от зеркала, вернее, от зеркальной дверцы шкафа (господи! и здесь тоже!), Ксения опускается на колени и смотрит, смотрит, смотрит как завороженная на своего прославленного господина, священного царя, коронованного богами, носителя Белой Короны Юга и Красной Короны Севера, правителя Нижнего и Верхнего Египта. И если фараон является богом на земле (а кто посмеет в этом усомниться?), то ему следует поклоняться, его следует почитать…

Бог – Вечен, вечен и бесконечен, и пребудет вовеки. Он существовал неисчислимые века и будет пребывать вовеки.[4]

Раскрашенное лицо бога с полуприкрытыми глазами склоняется над ней ниже и ниже, заставляя ее искать спасения в царстве грез. Руки бога скользят по ее распятому на ковре телу, язык бога глубоко проникает в ее рот. Как пожелаешь, солнцеподобный… Ты можешь любить меня как пожелаешь…

Ни один человек не знает, как познать Его. Имя Его остается сокровенным. Имя Его – тайна для детей Его. Имена Его бесчисленны, они различны, и никто не знает число их.

Ей нравится, что время от времени он начинает отдавать ей распоряжения: сделай то… сделай это… двигайся… повернись… Он говорит это тоном, не терпящим возражений. Так, словно ни минуты не сомневается в том, что приказ будет исполнен. От их разгоряченных тел поднимаются золотистые испарения. В воздухе тают прерывистые вздохи, обрывки слов, невнятные восклицания…

Бог есть отец богов и отец отцов всех божеств. Он заставил Свой голос звучать – и появились божества, и боги стали существовать после того, как Он заговорил устами Своими. Он есть великий Мастер, изначальный Гончар, который сотворил людей и богов руками Своими.

– Я знал, что в таком виде ты будешь неотразима.

– Да? Почему?

– Ну, эта твоя стрижка с челочкой «под египтянку»… Твои удлиненные глаза… Ты красишь волосы?

– Да.

– Так я и думал. Но зачем в черный цвет?

– А в какой еще? В рыжий?

– А какой твой собственный цвет?

– Темный шатен.

– Нужно взять краску на полтона темнее. Ладно, я сам тебе подберу…

Небеса покоятся на голове Его, и земля служит опорой Его ногам, небо скрывает дух Его, земля скрывает образ Его, и подземный мир заключает в себе тайну Его.

Позже, когда золото и сажа были смыты с лиц и тел и усталые любовники растянулись на ковре, почти не касаясь друг друга, пальцы Ксении, лениво скользнувшие сверху вниз по руке Ника, опять нащупали огрубевшие лунки шрамов. Не стоило – безусловно, не стоило! – напоминать ему об этом, но держать свои страхи при себе она была, увы, не способна.

– Ты уверен, что эти люди оставили тебя в покое?

Ник слегка вздрогнул и, чтобы это было не так заметно, изменил позу. Закинул руку за голову.

– Думаю, да. По крайней мере последние полгода они никак не напоминают о себе.

– А деньги? Ведь теперь ты должен Илоне… или нет?

– Я возвращаю ей понемногу. Надеюсь к следующему лету расплатиться окончательно. – Ник помолчал. – Сначала она отказывалась, уверяла, что это вовсе не обязательно – при условии, что я не променяю ее ни на какую другую женщину. Но я сказал, что считаю нелепым связывать себя такими обещаниями, поскольку у меня, как и у всякого человека, должно быть право выбора: жить с женщиной или уйти от нее. Более того, если она будет ставить вопрос таким образом, я уйду немедленно. После этого она сдалась. Поняла, что я не шучу.

– Ясно.

– Мы оба понимали, что если бы я согласился принять такую сумму в качестве подарка, то не смог бы уйти уже никогда.

– Ты и так не можешь, – удрученно заметила Ксения.

– Не могу. По крайней мере до тех пор, пока не рассчитаюсь с долгами. – Он повернул голову и некоторое время молча смотрел на нее, словно стараясь прочесть ее мысли. – Ты можешь сказать, что не намерена это терпеть, и будешь права.

– А ты сам? – шепотом спросила Ксения. – Ты-то как будешь это терпеть?

– Изо всех сил.

И вновь что-то помешало ей спросить: зачем тебе так срочно понадобились деньги, Ник? Чего ради ты влез в долги, спутался с этой жуткой стервой?.. Что-то помешало. Что-то. Интуитивное стремление оградить себя от ненужных переживаний, вот что. Позволить себе увлечься интересным мужчиной – это одно. А принять его со всеми проблемами – совсем другое. Три дня – не такой большой срок (суббота не в счет), чтобы успеть разобраться со своими мыслями и планами на будущее. Чуть позже… Время еще есть.

Глава 4

Спала она хорошо, аж до половины двенадцатого, несмотря на солнце, сочащееся сквозь щель между неплотно задернутыми шторами, и бурное негодование Матильды. Ее разбудил телефонный звонок.

– Ксюша, ты дома? Слава богу… Объясни, что происходит? Почему Игорь постоянно тебя разыскивает?

С видом христианской мученицы Ксения возвела глаза к потолку, радуясь, что видит это только Матильда.

– Мама, он разыскивает меня с воскресенья, а это не есть «постоянно». К тому же позавчера он меня разыскал. Он приезжал ко мне на работу.

– Прекрасно. Почему же вчера вечером он опять звонил мне и спрашивал, где ты?

– Понятия не имею.

– Раньше он так себя не вел. Может быть, есть причина?

Пришлось признаваться:

– Ну… я выключила мобильный.

– О!

– Мама!..

В таком духе могло продолжаться еще очень долго, но выбора не было. Ксения знала, что обязана выслушать все до конца.

– Только не говори, что ты уже взрослый человек и имеешь право поступать так, как считаешь нужным. Последнее время ты только и делаешь, что поступаешь так, как считаешь нужным, но что именно тебе нужно, никто не может понять, в особенности твой Игорь. Он вообще ничего не понимает.

– Если он чего-то не понимает, то это его проблема, а не моя.

– Да, но только, пожалуйста, учти, что эту самую свою проблему он может запросто сделать твоей. Не знаю, как тебе, но мне бы этого не хотелось, потому я и позвонила.

– Мама, – Ксения вздохнула, – все будет в порядке.

– Дай-то бог.

До конца недели ей удавалось изображать страшную занятость, впрочем, Игорь особо и не настаивал на встрече, поскольку сам допоздна засиживался на работе. Ему было достаточно телефонного разговора. В субботу по графику у нее был рабочий день, но вот в воскресенье отвертеться не удалось. Игорь явился без звонка прямо средь бела дня с предложением отправиться на прогулку в Александровский сад, а потом организовать романтический ужин… ну, скажем, в каком-нибудь японском ресторанчике, и Ксения так растерялась, что не сумела с ходу придумать убедительную отговорку.

С погодой повезло, и на том спасибо. Весеннее солнце растопило последние сугробы, к выходным улицы вымели, вычистили, так что пройтись по центру Москвы было даже приятно. Если только не думать о том, чем неизбежно закончится эта прогулка. Ужин, потом домой… «Я зайду на пять минут?..» Его руки, торопливо стаскивающие с нее одежду… В принципе это было неплохо. До того как появился Ник. Слушая рассказ о перипетиях офисных сражений (Игорь работал начальником отдела продаж на какой-то фирме, занимающейся импортом медицинского оборудования), Ксения кивала, улыбалась изо всех сил и думала о мужчине с серо-голубыми глазами и черными индейскими волосами, который ворвался в ее жизнь так внезапно и за считанные дни перевернул в ней все вверх дном. Что же будет дальше?

Как она и предполагала, секс с прежним партнером (многократно проверенным и, казалось бы, неплохим партнером) показался ей непростительно убогим. Она даже не сумела притвориться, что получает удовольствие. Игорь обиделся:

– Что с тобой? Плохо себя чувствуешь?

– Нет. – Врать уже надоело. – Нормально.

– Тогда что же?

– Знаешь… – Ксения села, спустив ноги с кровати, и потянулась за старой отцовской рубашкой, которая служила ей домашним халатом. – Я подумала, может, нам стоит сделать небольшой перерыв?

– Перерыв? – Игорь тут же напрягся. – Какой еще перерыв?

– В наших отношениях. Может, мы просто устали друг от друга?

Он быстро встал (Ксения уже направлялась в ванную) и преградил ей путь. Обеими руками взял ее за плечи. Требовательно заглянул в глаза.

– Эй, что за дела? У тебя есть другой?

Ксения почувствовала, как стукнуло сердце.

– О господи… ну почему сразу это…

– Потому что это напрашивается само собой. Ты избегаешь меня. Пропадаешь неизвестно где. Не отвечаешь на телефонные звонки. Мне кажется, я имею право знать, что происходит.

Не отвечая, Ксения попыталась высвободиться, но он не отпускал. Тогда, неожиданно для себя, она разрыдалась. Принято считать, что у женщин слезы всегда на подходе, но в данном случае все было не совсем так. В слезах ее видела разве что мама, ну и еще Светка. Но со Светкой-то она дружила с третьего класса, а Игорь ничем таким похвастаться не мог. Бурные рыдания девушки, которую он привык видеть спокойной и уравновешенной, привели его в замешательство.

– Ну ладно, ладно… Не плачь. Что я такого сказал?

– Пожалуйста, – всхлипывала Ксения, – не задавай мне никаких вопросов… я еще не готова об этом говорить… мне нужно время… пожалуйста… еще немного времени…

Рассерженный и сбитый с толку Игорь ушел.

Лежа на взбаламученной постели, Ксения дотянулась до телефонной трубки и набрала номер Ника. Услышав ее хриплый, дрожащий голос, он перепугался.

– Ксюша! Что случилось?

– Ты можешь приехать ко мне? Прямо сейчас. Ничего не случилось, просто я… Короче, приезжал Игорь, и мы с ним…

– …переспали, – договорил Ник со смешком.

– Да.

– В таком случае зачем же тебе нужен я? Прямо сейчас.

– Господи, ну как ты не понимаешь!.. – От отчаяния слезы хлынули рекой. – Мне это нужно, нужно! Я не смогу спать, если ты не приедешь… я не смогу жить. Ты должен, слышишь, должен приехать и переспать со мной после него. Я не могу оставаться такой, как сейчас. Ты должен снова сделать меня чистой!

– Ладно. – Минуту он соображал. Ксения ждала, затаив дыхание. – Через час или полтора. Раньше не получится. Я на Мичуринском проспекте.

– Хорошо. – Ксения сразу же расслабилась. – Хорошо, я буду ждать… Спасибо, Ник.

– За что? – переспросил он с иронией. – За то, что согласился приехать и трахнуть тебя? Ох, Ксенька… Ты просто сумасшедшая, так и знай. И я схожу с ума с тобой на пару.

Пять минут, не более того, она еще повалялась в постели, после чего решительно встала и отправилась на кухню – оценить стратегический запас продовольствия. Матильда устремилась за ней следом.

– Дорогая, ведь я тебя уже накормила! Нельзя же так, в самом деле. Посмотри на себя, ты скоро в дверь не пройдешь. Ой!.. Матильда! Я же упаду!..

Ходить взад-вперед по десятиметровой кухне, когда под ногами путается такая вот меховая бомба, – задача не из легких. И все же, пока Ник добирался с Мичуринского проспекта до Маломосковской улицы, Ксении удалось начистить целую кастрюлю картошки, поджарить купленное в замороженном виде филе судака в панировке и быстро-быстро накромсать в миску свежих огурчиков с зеленью. Звонок в дверь прозвучал в тот момент, когда она с лихорадочной поспешностью распихивала по углам невесть откуда взявшиеся и разложенные на самом виду совершенно фантастические вещи. Расческа со сломанными зубьями, блок питания неизвестно к чему, потрепанная колода «Таро», противозачаточные таблетки, коробка канцелярских кнопок…

И вот он здесь. Как всегда в первый момент, от взгляда на него замирает сердце.

– Привет, сумасшедшая девчонка. Чудненький у тебя халатик.

– О, черт… – Ксения мучительно краснеет. Целый час она носилась как угорелая по всей квартире, хватая поочередно то ложку, то плошку, то мокрую тряпку, а вот переодеться не догадалась. Так и встретила его в застиранной клетчатой рубахе пятидесятого размера и тапочках на босу ногу. – Извини.

– Ничего, ничего. В этом есть свой особый шарм. – Ник принюхивается с непосредственностью проголодавшегося человека. – Рыба?.. Хорошо, что я взял белое вино. – Он протягивает ей бутылку «Chablis» и пакет зеленого винограда. – Поставь на пятнадцать минут в холодильник. Не виноград. Вино.

Он проходит в квартиру, с любопытством оглядывается по сторонам, и у Ксении начинается паранойя. Шторы не подходят по цвету к обоям… покрывало вообще давно пора пустить на тряпки… о мягкие подлокотники кресла Матильда постоянно точит когти, и кое-где из-под гобеленовой обивки уже показался поролон… Кухня ничуть не лучше. Обычная серо-бежевая керамическая плитка на полу, обычные шкафчики российского производства, обычная, белая с цветочками, посуда. Что скажет или, хуже того, что подумает об этом человек с безупречным художественным вкусом, чья специальность – дизайн интерьера?..

Матильда сопровождает его, всем видом выражая полную боевую готовность. Впитывает незнакомые запахи, а заодно следит, чтобы он чего не натворил. Ник попробовал, присев на корточки, протянуть к ней руку, но она замерла на месте, уставясь на него немигающим взглядом, возмущенно подергивая хвостом, и ему пришлось отступить.

Когда было выпито вино и съедены последние маслины из банки, о которой Ксения вспомнила в последний момент, Ник расслабленно развалился на стуле и позволил себе немного критики:

– Огурчики у тебя с горечью. Шкурку нужно снимать.

– Вот свинья! Мог бы и промолчать.

– Ладно, не сердись. – Он примирительно улыбнулся. – На самом деле я рад, что ты позвонила.

– Я тоже. Я не хотела, думала, как-нибудь справлюсь, но потом поняла, что не могу. Не могу заниматься любовью ни с кем, кроме тебя.

– А твой парень? Он об этом знает?

Ксения покачала головой. Неожиданно к ней вернулась привычка ее детства – покусывать кончик ногтя на указательном пальце.

– Хочешь, чтобы я поговорил с ним?

– Господи, нет!.. Даже не представляю, что он сделает.

– Ну, это проще простого, – усмехнулся Ник. – Для начала, в соответствии с заведенным порядком, даст мне в морду. Потом потребует объяснений от тебя. Тут надо соблюдать известную осторожность, чтобы не допустить дальнейшего рукоприкладства. Правдиво отвечать на вопросы, сохранять спокойствие, смотреть в глаза. Не грубить. Не уходить от темы. Словом, вести себя как человек, привыкший отвечать за свои поступки. При таком положении вещей он, возможно, побесится еще недельку-другую, а потом успокоится и найдет себе новую подружку.

– Ты на его месте именно так бы и поступил?

– Я? Нет.

– Почему же ты думаешь, что он…

– Так поступает большинство.

Ксения собрала посуду, ополоснула виноград, высыпала в вазочку конфеты и вернулась за стол. Сидя на табуретке, вплотную придвинутой к батарее, Матильда наблюдала за ее перемещениями, но стоило Нику заговорить, сразу же перевела на него взгляд своих апельсиновых глаз.

– У тебя очень мило, – сообщил он, отрывая от веточки виноградину.

– Ничего особенного, – пробормотала Ксения. – Стандартная однокомнатная квартира в кирпичной многоэтажке.

– Ты не понимаешь. – Ник улыбнулся уголками рта. – Я живу в роскоши, лишенной души. Дорогие вещи, которые выбирали не по любви, а из соображений моды и престижа. А в этом доме… В этом доме есть хозяйка, – он посмотрел на Матильду, навострившую уши, – и маленькая принцесса, которую следует оберегать. Ты напрасно смеешься! Посмотри на нее. Уверен, если бы я имел глупость явиться сюда с недобрыми намерениями, она бы задала мне жару.

Матильда спрыгнула на пол, горделиво прошлась вокруг ножки стула и уселась на прежнее место. Жмурясь на свет настольной лампы – глазки-щелочки, щеки из-за спины видать, – она напоминала китайского мандарина.

– Я увидела ее на выставке кошек на ВВЦ, – смущенно сказала Ксения. – Вернее, она увидела меня… Я как раз приценивалась к маленькой гаване, заводчик даже посадил ее мне на руки, но тут гавана зашипела, и я поняла, что это не моя девочка. Моя девочка смотрела на меня из соседней клетки, из кучи своих братьев и сестер. Я подошла, поговорила с заводчиком и попросила разрешения посмотреть на нее поближе. Матильда ткнулась мне в руку и сказала: «Мяу, пожалуйста, забери меня отсюда». Через час мы были уже дома – вместе. Правда, первые два дня она просидела под кроватью, но ей же было всего-навсего четыре месяца. Совсем крошка.

Ник смотрел на нее не отрываясь, и его глаза казались уже не синими и не серыми, а черными, как нефть. Слышал ли он хоть слово? Призыв, приказ, мольба – сила этого взгляда была так велика, что Ксения почувствовала себя загипнотизированной.

– Что? – спросила она шепотом.

– Иди ко мне. – Он произнес это почти без звука, но она поняла. – Иди…

* * *

Лежа без сна, глядя в потолок, обнимая по-кошачьи прильнувшую к его плечу черноволосую девушку со стрижкой «под египтянку», Ник старался не думать о том, что ждет его завтра по возвращении домой (домой – в смысле к Илоне), но это настолько предсказуемо, что даже без особых размышлений вырисовывается довольно безрадостная картина.

Устал. Раньше получалось не обращать внимания, а теперь не очень. Учитывая, что она может ворваться в твою комнату в любое время дня и ночи, если ей самой не спится, и устроить тебе внеплановую головомойку, это, в принципе, неудивительно. Заподозрила измену? Наверняка. Стала чаще требовать секса, чуть ли не ежедневно, и соответственно чаще получать отказ. «Опомнись, Илона, я сегодня так наломался на работе, дай передохнуть!..» – «Наломался! Можно подумать, ты там вагоны разгружаешь! Сидишь целыми днями за компьютером. Ну, сгоняешь пару раз на какую-нибудь квартиру или в строительный магазин… Я, между прочим, тоже работаю! И ничего, не жалуюсь». Ну что на это сказать? Все без толку. Как говорит Старый Хэнк, это разговор коровы с лягушкой.

Старый Хэнк – это прозвище со школьной скамьи носил его приятель Георгий Градов. Тот самый, что доверил ему ключи от своей квартиры на улице Вавилова. Они и правда были знакомы тысячу лет, однако их отношения никогда не были панибратскими. Есть люди, которые просто умеют держать дистанцию, и Старый Хэнк был как раз из таких. Строго говоря, прозвище ему совершенно не подходило. Его следовало бы звать Вождь Белое Перо или Большой Гризли – за чисто индейскую невозмутимость и способность в повседневной жизни обходиться буквально десятком слов. «Здорово, Хэнк». – «Здорово». – «Как жизнь?» – «Все круто». – «Как на работе?» – «Ништяк». И все это при том, что Хэнк являлся обладателем диплома какого-то весьма престижного европейского университета, свободно говорил на трех языках, одинаково хорошо писал и маслом, и темперой, и акварелью, выставлялся в лучших салонах Москвы и Петербурга и слыл человеком с большим творческим потенциалом.

Лежащая рядом Ксения сладко вздыхает и устраивается поудобнее. Обнимает его своей тонкой рукой. Большая серая кошка с оранжевыми глазами, похожая на медведя-коалу, мурлычет в ногах кровати.

Час назад он начал было собираться восвояси, но девушка сказала: «Ты можешь остаться». Кошка всем своим видом сказала то же самое. К счастью, в трубке кончился аккумулятор, так что по поводу звонков можно было не переживать, но завтра-то, завтра…

– Ксюша, ты спишь? – шепчет он, опасаясь, что она не отзовется.

– Сплю. А ты? Ты не спишь? – Пауза, и затем: – О чем ты думаешь?

О чем? О твоем легком, гибком теле – таком гибком, что, кажется, его можно завязать узлом, – твоих поцелуях, твоей невинности, ради которой можно многое простить…

– А знаешь, это круто – уложить меня в постель, еще хранящую, как пишут в книгах, тепло другого мужчины.

– Ты такой брезгливый?

– Нет. Просто я подумал, что не многие женщины отважились бы на такое. Ты и правда сумасшедшая.

– Но я же все объяснила… – сонно бормочет Ксения, обнимая его за шею. – Я объяснила…

– Конечно. И твое объяснение по-своему примечательно.

С улицы доносятся характерные завывания – у одной из припаркованных под окнами машин сработала сигнализация. Типичные звуки московского двора.

– Не твоя? – на всякий случай спрашивает Ксения.

– Нет. – Минуту он напряженно думает, а потом говорит такое, что ее прямо-таки подбрасывает на постели: – Один из моих клиентов хочет, чтобы я смотался с ним вместе в Париж за люстрами, коврами и кое-какими аксессуарами для кухни и ванной комнаты. Поедешь со мной? Я в состоянии оплатить твой перелет и проживание в отеле, – видя ее лицо, он не может удержаться от смеха, – и даже не слишком безудержный шопинг… Ну что? Ты согласна? Недолго, всего неделя. Представь, в Париже сейчас плюс восемнадцать. В саду Тюильри цветут деревья и зеленеет трава…

– Но я же… Черт! Я никого не предупреждала, что собираюсь в отпуск! Весной у нас самая горячая пора. Да и вообще… если у тебя есть лишние деньги, не лучше ли отдать их Илоне?

– Не лучше. – Ник приподнимается на локте, просительно дотрагивается до ее руки. Его голос звучит так вкрадчиво, так интимно… Искуситель. – Не лучше, потому что неделя, проведенная с тобой вдвоем…

Он не договаривает из боязни показаться сентиментальным.

Ксения молчит. Соблазн велик, но сколько всяких «но»!

– Подумай, – продолжает упрашивать Ник. – Я не прошу тебя дать ответ прямо сейчас. Можно завтра. Но не позже, потому что если мы хотим улететь двадцать девятого или тридцатого, самое время заняться оформлением виз и билетов. Надеюсь, у тебя есть загранпаспорт?

– Двадцать девятого? – Она качает головой. – Это невозможно… А что я скажу родителям?

– Лучше всего сказать правду.

– Отличная мысль! – Слыша ее истерический смех, Ник понимает, что шансов практически нет. – Мама и папа, я завела себе любовника, мы встречаемся уже целую неделю, вы его ни разу в жизни не видели, но через десять дней я улетаю с ним в Париж. Господи!.. Они решат, что я спятила.

– Ну и что? Ведь ты уже совершеннолетняя, не так ли?

Давить на нее бесполезно. Она либо решится, либо нет. Он и не собирается давить – нет-нет, ни в коем случае, – но это маниакальное стремление сохранить их любовную связь в тайне от всего мира начинает вызывать у него недоумение и даже раздражение. Если уж на то пошло, именно он должен быть заинтересован в соблюдении режима секретности, но никак не она. Она не связана словом, не подвержена предрассудкам. В чем же дело, черт возьми?

Он прошелся до кухни, выпил чашечку чая (Матильда прошлась с ним за компанию), постоял у окна, полюбовался звездным небом, а вернувшись в комнату, спросил напрямик:

– В чем дело, Ксения? Ты мне не веришь? Считаешь проходимцем?

– Послушай, – простонала она в отчаянии, – мы ведь знакомы всего несколько дней! Может, через неделю ты и смотреть-то на меня не захочешь. Какой там, к черту, Париж…

Он казался абсолютно спокойным.

– Обещаю и в этом случае доставить тебя в Москву в целости и сохранности.

– Ну ладно. – Она продолжала взвешивать все «за» и «против». – С Ольгой я, допустим, договорюсь. Она отработает одну неделю без выходных, а следующую неделю я отработаю без выходных. Это нормально. Так поступают все менеджеры торговых подразделений, если кому-то из них нужно в отпуск или на свадьбу двоюродной сестрицы в Ханты-Мансийск… Ладно. Но что скажет мама?.. А Игорь?..

Ник стянул с себя джинсы и забрался под одеяло.

– У тебя есть время до двух часов дня. В два я тебе позвоню, чтобы услышать окончательный ответ. Если ты скажешь «да», вечером я заеду за твоим паспортом, и, кажется, нужна еще пара фотографий три на четыре. Если «нет»… ну, значит, ты не увидишь Дефанс, и Пале-Рояль, и набережную Монтебелло, и Люксембургский дворец, и «Мулен Руж», и Монмартр… не прогуляешься по Елисейским полям и по улице Риволи… не побываешь в Гранд Опера… не познакомишься с бесценными коллекциями Лувра… – Он зевнул и закрыл глаза. – Завтра. Ровно в два.

Ксения схватилась за голову.

* * *

Неожиданно воцарившаяся в отапливаемом помещении прохлада. Мгновенное онемение губ, точно от местной анестезии или поцелуя Снежной королевы. Вязкость времени, неизменно сопутствующая всякому парадоксальному контакту…

– Ты здесь?

– Да.

– Ты сердишься?

– Разве для этого есть причина?

– Причина – эта женщина в моей постели.

– Эта женщина не причинит тебе вреда. Но та, другая…

– А что другая?

Легкое жжение кожи лица. Странная, неосязаемая ласка. Сводящее с ума ощущение присутствия, безжалостно опровергаемое органами зрения и слуха…

– У нее черное сердце. Если ты не оставишь ее, она выпьет твою кровь как вампир.

– Это вряд ли.

– Будь осторожен. И когда придет время бежать, беги без оглядки.

Кошачье шипение из угла комнаты. Соленая влага, подсыхающая на щеках. И после этого – уже точно сон…

Глава 5

Он сидел за кухонным столом, листая журнал и прихлебывая остывший чай, когда в прихожей стукнула дверь и послышался голос Илоны:

– Эй! Кто-нибудь дома?

Как будто не видит его ботинки на коврике.

– Да, – отозвался Ник.

Вышел из кухни, принял у нее плащ, повесил в шкаф. Она бегло чмокнула его в щеку, испачкав губной помадой цвета цикламен. Вздохнув, Ник стер отпечаток бумажной салфеткой.

– Как прошел день? – весело поинтересовалась Илона.

О том, где он провел ночь с воскресенья на понедельник, до сих пор не было сказано ни слова.

– Неплохо. А у тебя?

– Очень даже неплохо. На следующей неделе едем смотреть новые отели. Наверное, Верку придется взять, Алку и Макса…

Продолжая болтать, она прошла в комнату. Сменила брючный костюм на трикотажную мини-юбку и облегающий топ с китайским воротником-стойкой. Юбка черная, топ – красные цветочки на розовом поле. Чулки в сеточку. Туфли на каблуке. Головокружительная альтернатива домашнему халату и тапочкам.

– …во-первых, Испания: Коста-Брава, Коста-Дорада. Потом еще Турция: Мармарис и Фетхие. И Родос: там недавно отстроили три отеля категории «А», как раз сейчас готовятся к открытию, набирают персонал… Поедешь со мной?

– Вряд ли. Я еду с Альбертом в Париж за тем немногим, что он не купил в Лондоне и Амстердаме.

– Альберт? – Илона нахмурилась. – Это тот старый хрен из Жуковки?

– Да.

Ник вернулся к своему недопитому чаю и недочитанному журналу.

Итак, она тоже уезжает… Что ж, это хорошо. Новые люди, новые впечатления, некогда будет мучить себя вопросами, с кем же на самом деле он уехал и куда. Ксения порадовала его согласием. Все-таки решилась в последний момент. Через неделю они уже будут бродить, взявшись за руки, по набережным Сены, пить кофе в крошечных забегаловках на бульваре Монпарнас, любоваться панорамой города с одной из платформ Эйфелевой башни…

Конечно, придется уделить какое-то время Альберту и его люстрам, учитывая, что клиент взял на себя большую часть его расходов и вдобавок намекнул, что если Ник надумает захватить с собой в качестве попутчицы какую-нибудь юную даму, то он со своей стороны будет только рад. «Вы еще очень молоды, друг мой. Вы должны весело проводить время. Когда вам будет столько же лет, сколько мне, и седые волосы, и больная жена, и сын-оболтус, и дочь на выданье, тогда вы сможете сказать: «Какие женщины? Дайте мне мягкий диван и пульт от телевизора». Но не сейчас, друг мой. Еще не сейчас». Да, со стариком придется повозиться, но, с одной стороны, он достаточно разумен для того, чтобы прислушиваться к мнению специалиста, а с другой – даже если выезжать на эту охоту за люстрами и прочей дребеденью в десять, как на работу, а возвращаться в семь, то все равно остаются еще вечера, и длинные ночи, и выходные…

Громко стуча каблуками по каменному полу (керамо-гранит, если быть совсем точным, разумеется, с подогревом), появилась Илона. В руках она держала свою красную кожаную сумочку, на ходу перетряхивая ее содержимое в поисках сигарет. Нашла. Бросила сумку на подоконник. Закурила нервно.

Ник продолжал читать.

– Кто перемыл всю посуду? – прозвучал вопрос, который его ничуть не удивил. – Опять ты? Олеська, сучка, ни черта не делает… Уволю паразитку…

Строго говоря, мытье посуды, как и ежедневная уборка всех помещений, входит в обязанности приходящей домработницы, но если Олеся уже ушла домой, а грязная посуда появилась снова, странно, не правда ли, оставлять ее в раковине до утра при том, что в квартире проживают не инвалиды, а нормальные взрослые люди.

– Я вымыл тарелку, вилку и нож. Только то, чем пользовался сам. Всю остальную посуду перемыла Олеся.

– Мог бы оставить… сколько раз тебе говорила… ей за это деньги платят…

Все остальное он пропустил мимо ушей, зная по опыту, что, если начать ей возражать, этот бессмысленный разговор будет продолжаться до глубокой ночи.

Изломав окурок в пепельнице, Илона налила себе чаю. Села боком к столу, положив ногу на ногу, поглядывая исподлобья на Ника. Ее рука с широким золотым браслетом и многочисленными золотыми кольцами быстро-быстро перемешивала ложечкой сахар, очевидно, согласуясь с каким-то внутренним ритмом – биением пульса или сменой прямо противоположных желаний…

– Сегодня, надеюсь, ты не очень устал на работе?

– Нет. А что? Ты хочешь предложить мне заняться перестановкой мебели? Или рвануть на ночь глядя в спортзал?

– Хочу поиграть с тобой в одну игру.

Минуту Ник молча смотрел в свою чашку, потом отложил журнал и перевел взгляд на Илону.

– Что за игра?

Можно было не спрашивать. Надменно вскинутая бровь, длинные отполированные ногти, барабанящие по краю стола… Жаждет крови? Несомненно. И уже готова привести в исполнение какой-то тщательно продуманный план.

Подтверждая худшие из его опасений, Илона протянула руку за сумочкой и, не вставая с места, выбросила на стол тяжелые стальные наручники. Не какую-то бутафорию из секс-шопа, а самые настоящие, какие защелкиваются на запястьях злодеев в финале полицейских боевиков. Ой-ой-ой!.. Ник театрально заслонил ладонью глаза. Не смеяться. Не смеяться.

– Обещаю не быть слишком суровой, если ты будешь послушным.

– Послушным? – Он все еще сражался со смехом, бьющимся ополоумевшей птицей где-то между грудной клеткой и гортанью. – Кого же я должен изобразить, чтобы поддержать твою игру? Нерадивого слугу? Провинившегося невольника? Я не возбуждаюсь от этого, Илона.

Она улыбнулась со стиснутыми зубами.

– Я не собираюсь тебя возбуждать. Я собираюсь указать тебе твое место.

– А… – Ник безучастно разглядывал лежащие между фарфоровыми чашками наручники. – Это другое дело.

Указать тебе твое место. Напомнить, кто здесь хозяин. Ах, моя драгоценная, как же ты это любишь… Но до ЭТОГО (он взял со стола наручники, взвесил их на ладони) дело пока не доходило.

– Ну что? – вызывающе спросила Илона, продолжая барабанить ногтями по дубовой столешнице. – Рискнешь или сдрейфишь?

– Ой, только не бери на понт, начальник, – протянул он с насмешкой в голосе.

Встал, ополоснул чашку, лишний раз обратив внимание на стерильную чистоту раковины и прямо-таки слепящий блеск всех без исключения хромированных деталей: ручек, подставок, крючков, полочек для специй, держателей для того-сего… Как на выставке. Олеська просто молодец.

– Итак? – Он повернулся к Илоне. – Каков сценарий? Ты собираешься указывать мне мое место здесь, на кухне? Или в ванной? Кстати, неплохая мысль… Если приковать меня за руки к этому новому немецкому полотенцесушителю, незабываемые впечатления мне гарантированы… Или в одной из комнат?

– Они гарантированы тебе в любом случае, – пообещала Леди Дракон, одарив его взглядом, от которого могла замерзнуть вода во всей отопительной системе. – Иди за мной. И захвати из кухни табуретку.

В гостиную? Нет, дальше… налево по коридору… ага, в спальню. Что ж, этого следовало ожидать.

– Ставь сюда. – Илона указала, куда именно. – Вплотную к спинке кровати. Теперь садись.

Он молча повиновался.

– Руки за спину.

Тут он все-таки фыркнул, чем привел в бешенство Илону.

– Руки за спину, я сказала!

Для того чтобы привести его в состояние жертвы, лишенной возможности сопротивляться, ей не потребовалось ни особого труда, ни особого воображения. Спинка кровати цвета темной бронзы, представляющая собой изысканное переплетение закрученных штопором вертикальных стоек и более или менее горизонтальных загогулин, идеально соответствовала ее замыслу. Обстановка соответствовала, клиент не протестовал. В самом деле, если уж ей так нравится строить из себя дуру, зачем портить ей удовольствие? Тем более что ничего сверхъестественного от него пока не требуется. Просунуть руки между прутьями спинки кровати, услышать лязг сомкнувшихся на запястьях «браслетов»… Проделать это с презрительной покорностью и, пользуясь случаем, проверить, как далеко она способна зайти. Вероятно, не дальше, чем какая-нибудь из ее подружек-нимфоманок, которая скорее всего и подкинула ей эту идею, или сексуально озабоченных героинь Тинто Брасса, которых мы регулярно видим на телеэкране. Все ее действия просчитывались на сто шагов вперед, и все же… все же какое-то болезненное любопытство (помимо естественного нежелания ссориться с ней перед отъездом) побуждало его подыгрывать ей.

– Вот так, – удовлетворенно вздохнула Илона. – Теперь ты мой, красавчик. – Пощекотала его сзади за шею. – Ну? Как самочувствие?

Первое, что он ощутил, – напряжение в плечах. Не то чтобы сильное, вполне терпимое, но Ник знал, что оно будет нарастать.

Он поморщился.

– Неприятно.

– Неприятно? Это все, что ты можешь сказать? – Илона дернула за цепь, соединяющую наручники. – А так?

Ник промолчал. Взгляд его упал на мраморную статуэтку Афродиты Книдской, стоящую на массивном комоде из красного дерева в окружении миллиона безделушек. Коробочки, шкатулочки, баночки с притираниями, флакончики с нюхательной солью, рассыпная пудра, кисточка для пудры, губная помада, глазные капли, снотворные пилюли, маникюрные ножницы, книга «Как похудеть за одну неделю на 20 кг», порванная золотая цепочка, резиновые перчатки (помилуй, боже!), зажигалка «Zippo»… Над комодом традиционно располагалось зеркало, и, сидя напротив, Ник мог видеть в нем себя – бледного, темноволосого, прикованного за руки к великолепной кованой решетке, и Илону – ярко накрашенную и разодетую, сидящую на кровати за его спиной.

– Эй, разве я не объяснила тебе правила игры? – воскликнула она с раздражением. – Я задаю вопрос – ты отвечаешь!

Он услышал скрежет и почувствовал, что стальные скобы плотнее сошлись на запястьях. Ого! Конечно, ободранные руки – еще не повод для паники, тем не менее завтра придется пониже опускать рукава, чтобы у любознательных сослуживцев не возникало ненужных вопросов.

– Послушай, Ники. – Илона глубоко вздохнула. – Я не хочу причинять тебе боль.

Он улыбнулся, зная, что она может видеть это в зеркале.

– На самом деле хочешь.

– Нет, но ты меня вынуждаешь.

– Неужели?

– Видишь ли, в чем дело. – Илона сползла с кровати, босиком прошлепала по ковру и остановилась прямо перед ним, загородив своим бюстом и комод, и зеркало. – Мне хочется побольше узнать о тебе. – В своей смехотворной юбочке и еще более смехотворной маечке она выглядела как провинциальная проститутка, осваивающая новую для себя специальность «dom», госпожи. – Есть вещи, которые меня по-настоящему интересуют, но о которых ты вряд ли расскажешь по доброй воле. Хотя… почему бы не попробовать? В конце концов, это в твоих интересах. Итак, приступим. Я буду спрашивать, ты – отвечать. Если ты безо всяких выкрутасов дашь исчерпывающие ответы на все предложенные вопросы, мы быстро покончим с этим и сможем заняться каким-нибудь более приятным делом. Если же я задам вопрос и не услышу ответа…

– …тебе придется найти способ меня разговорить, – закончил Ник и кивнул, давая понять, что знаком с правилами. – Звучит интригующе.

– Только не надо относиться к этому как к неудачной шутке. Будь хорошим мальчиком, Ники. Это очень просто: вопрос – ответ.

– А ты не наденешь черный кожаный корсет на шнуровке и лакированные сапоги?

Кончиками пальцев Илона любовно разгладила его темные брови, обрисовала скулы, вскользь коснулась губ. А потом со всего размаху влепила ему по физиономии. Солидно так влепила, его даже мотнуло на табуретке. Цепь лязгнула, натянулась… Вот дрянь!

Нарочито медленно он выпрямился. Шевельнул кистями рук, чувствуя, как саднит содранная кожа. Поднял глаза на Илону.

– Если хочешь, чтобы я играл в твои игры, детка, перво-наперво прекрати бить меня по лицу. Брось эту мерзкую привычку, слышишь? Я тебе не лакей.

– Да ну? – притворно изумилась та, не отдавая себе отчета и в нелепости своей позы (стопа правой ноги, согнутой в колене, упирается в щиколотку левой, руки разведены в стороны и одновременно воздеты вверх, как у плохого актера, пробующего изобразить танец Шивы), и в нелепости восклицаний. – Пощечины кажутся тебе оскорбительными! Может, ты предпочитаешь это? – В мгновение ока она подскочила к комоду, схватила зажигалку и лихо щелкнула ею прямо перед носом Ника, заставив его отпрянуть. – Или это? – Теперь из нижнего ящика появился широкий кожаный ремень с тяжеловесной пряжкой, который она изредка надевала с джинсами и ковбойскими сапогами в стиле вестерн. – Отвечай!

Ах да, конечно… Вопрос – ответ.

– Может быть.

Его негромкий голос и невозмутимый вид подтачивают ее решимость, заставляя испытывать неуместные колебания. Он нисколько не нервничает? Сомневается в серьезности ее намерений?

– Что значит «может быть»?

– Это значит, – поясняет Ник с улыбкой, – принципиальных возражений не имею.

Играя пряжкой ремня, Илона подходит так близко, что ее ноги, затянутые в сетчатые чулки, касаются его колен. Расширенные глаза, учащенное дыхание… Наверное, чувствует себя Жюльеттой и Мессалиной в одном лице. Если бы только зеркало на минуту оказалось ПЕРЕД ней, а не ПОЗАДИ нее, возможно, на белом свете стало бы одной иллюзией меньше.

– В детстве, наверное, ты был примерным мальчиком, да, Ники? Из тех, что никогда не устраивают драк на школьном дворе и учатся только на «хорошо» и «отлично».

– Угадала.

Закругленный кончик ремня, пахнущий кожей, скользит по его лицу, выписывает кривые на лбу и щеках. Ник закрывает глаза. Ему уже не смешно, а противно. Лучше бы ударила.

– И почему если красивый, то обязательно подлец? Это нечестно… – шепчет Илона, завороженная его мнимой беспомощностью. – К тебе мужики на улице не пристают?

– Бывает.

– Как же ты выходишь из положения?

– Очень просто. Говорю, что им нужен кто-то другой, не я.

– И они уходят ни с чем?

– Как правило, да. Настоящие гомосексуалы не агрессивны.

– Как правило, – повторяет Илона, не переставая ласкать его кончиком ремня. – Но у каждого правила есть исключения. Я права?

– Да.

– Говори… Рассказывай дальше.

Он медлит, борясь с отвращением. Что за дурацкий спектакль? Может, стоит сказать ей: слушай, детка, кончай ходить вокруг да около. Ведь все же понимают, что на самом деле тебя интересуют не отметки в моем школьном дневнике, и не специфика моих взаимоотношений с представителями сексуальных меньшинств, а причины моего неожиданного охлаждения к тебе, заступнице и благодетельнице. Слишком частые исчезновения из дома и вообще из поля зрения. Неожиданные проблемы с сотовой связью, неубедительная ложь… Ты хочешь знать, что происходит, но не хочешь, чтобы это знание изменило привычный ход вещей. Не задаешь конкретный вопрос из боязни услышать правдивый ответ.

– Да о чем тут рассказывать? Все банально до безобразия. Один чувак задумал снять другого чувака и заявил о своем намерении настолько прямо и откровенно, насколько позволяло ему знание родного языка. Второй обиделся и нахамил в ответ, за что и получил по морде. Все.

– Где это было?

– На автомобильной стоянке торгового центра «Мега».

– Что он тебе сказал?

– Ты хочешь, чтобы я повторил? – От удивления глаза его раскрываются широко-широко. – Но, Илона…

– Я хочу, чтобы ты повторил, – произносит она упрямо.

– Бога ради, зачем?

Плотно сжав губы, что, по-видимому, должно изображать еще не гнев, но высшую степень недовольства, Илона расстегивает одну за другой пуговицы его рубахи, распахивает ее нетерпеливым движением, после чего стягивает с плеч. Ник слегка подается вперед, чтобы дать ей возможность стянуть ее окончательно, затем снова прислоняется к решетке. Рубаха остается висеть на его скованных руках, и, глядя на свое отражение в зеркале (этакий ангел с перебитыми крыльями), он снова смеется – не то над Илоной, нежданно-негаданно ступившей на эту кривую дорожку и толком не представляющей, куда она заведет, не то над самим собой, имеющим глупость ее поощрять…

– Так что он тебе сказал? Тот тип, который клеил тебя на автостоянке.

– Не имеет значения.

– Отвечай, черт возьми!

– Смени пластинку, детка.

…поощрять? Правильнее сказать провоцировать, причем вполне сознательно. Сознательно и хладнокровно. Первое время он задавал себе вопрос: зачем? Зачем ей это понадобилось? Но вскоре нашел ответ. Ах да… Она видела тебя напуганным, дружище. Да что там! Она видела тебя полумертвым от страха. И хочет увидеть снова.

И правда, если кому-то удалось напугать парня до обморока, то, может, удастся и ей? Если взяться за дело как следует. Надеть на него наручники, пригрозить расправой… Как будто там, в чужой машине, увозящей тебя от станции метро «Сокол», самым страшным испытанием для твоей нервной системы было ожидание обещанной боли или сама боль. Все это шоу с заламыванием рук, клеймением горящей сигарой и прочими гнусностями. Нет, самым страшным было не это… Боль, пусть даже такая, от которой корчишься весь в поту, остается всего лишь неприятным ощущением, которое рано или поздно проходит. Но господи боже! Живому человеку всегда есть что терять. Есть, за кого бояться. И это – самый невыносимый из кошмаров. Они уходят один за другим, и ты умираешь с каждым по очереди. И когда остается кто-то один, один-единственный, уцелевший по недосмотру или недоразумению, ты понимаешь, что уже не согласен умереть с ним вместе. Что ты скорее умрешь не ВМЕСТЕ, а ВМЕСТО него.

Такие дела. А эта шальная бабенка, оплакивающая, как самую большую потерю в своей жизни, потерю норкового манто, которое проела моль, на полном серьезе считает, что взрослый мужчина ответит на ее угрозы чем-то, кроме смеха.

– Ладно, я задам другой вопрос. Когда и где ты впервые переспал с женщиной?

– Не важно.

– Важно или не важно – это мне решать! Отвечай!

– А если нет?

Голос Илоны становится хриплым от злости:

– Прекрати издеваться надо мной!

– Эй, а ты ничего не путаешь, детка? Посмотри повнимательнее. – Сидя в расслабленной позе, Ник позвякивает наручниками, не переставая наблюдать за ней из-под полуприкрытых век. – По-моему, это ты издеваешься надо мной. Правда, без особого успеха.

– Тебе приходилось заниматься любовью с девственницей?.. Ты принимал участие в групповом сексе?..

Вопросы следуют один за другим.

Он смеется.

– Какой страх был самым сильным страхом в твоей жизни?.. Какая боль была самой сильной болью в твоей жизни?..

Наконец фонтан ее красноречия иссяк. Вопросы, оставшиеся без ответов, печальными привидениями повисли в воздухе, сгустив атмосферу до состояния киселя.

– Думаешь, я не смогу тебя ударить? – осведомилась Илона.

Ноздри ее раздувались от ярости. Скосив глаза на ремень, которым она угрожающе похлопывала себя по ноге, Ник украдкой вздохнул и отвернулся, ничего не ответив.

Боже, какая скука! Сексуальные фантазии тринадцатилетней школьницы могут показаться более увлекательными. Та девчонка с пятого этажа, которая призналась тебе в любви прямо в лифте, а на следующий день дала почитать свой дневник… Вы с Ладой читали его вместе. Лада плакала и смеялась. Ты делал то же самое – втайне от нее. Девчонка оказалась настоящим монстром в мини-юбке. Ее дневные грезы и живость их описания заслуживали всяческих похвал. А тут: хочу ли я… могу ли я…

– Последний раз предупреждаю…

– Да хватит уже предупреждать! – рявкнул он так, что она попятилась. – Или делай, или не делай! Долго ты собираешься держать меня здесь, словно пса на привязи?

– Так ты этого хочешь? – захлопала глазами Илона.

– Да не я, а ты! – продолжал он тем же презрительным тоном, что вызвало у нее гневное изумление с примесью восхищения. – Ты этого хочешь. И я не понимаю, что тебя останавливает. Вот я сижу перед тобой, смиренный и покорный, как тебе того хотелось, и даже не помышляю ни о каком сопротивлении, а ты все никак не можешь собраться с силами для одного-единственного удара. Чего ты боишься, Илона? Ведь это у меня скованы руки, а не у тебя. Или ты думаешь, что если приведешь свою угрозу в исполнение, позже я проберусь в твою спальню и, одержимый жаждой мести, подвергну тебя той же самой процедуре? Это тебя пугает? Ну, признайся. Это?

– Щенок! – прошипела она, вздрагивая всем телом, что лишний раз подтвердило его догадку. – Ты не посмеешь.

– Еще как посмею! Я мужчина, находящийся в неплохой спортивной форме, а ты – всего лишь женщина, которая чаще ходит в солярий, чем в спортзал, так что справиться с тобой не составит никакого труда. Ну а там… там видно будет. Если ты согласишься отступить от своих правил и отважишься на какой-нибудь волнующий эксперимент…

Илона замахнулась для удара, но ее остановили окрик «Стой!» и свирепый взгляд, от которого по спине побежали мурашки.

– Кажется, ты хотела ударить меня по лицу?

– Я… – Она сглотнула. – Да пошел ты!

Он не сводил с нее глаз. Своих ясных, холодных, аквамариновых глаз, от взгляда которых она всегда слабела и начинала чувствовать себя деревенской дурочкой.

– Осторожнее, Илона. Я тоже умею быть грубым.

– Я тебя не боюсь, – глухо промолвила она, интонациями голоса опровергая это заявление.

– Ты боишься всего на свете. Неужели я – исключение?

– Ничего я не боюсь!

– Не боишься? – Ник запрокинул голову, нечаянно ударившись затылком о спинку кровати, и захохотал как безумный. – И это говорит человек, помешанный на бетонных заборах, железных дверях и квартирных сигнализациях. Господи, Илона, да ты же шагу не делаешь без телохранителя. Каждое твое появление на улице – это тщательно спланированная, просчитанная по минутам операция, как будто ты лидер какого-то политического движения, а улицы нашего города кишат вооруженными террористами, мечтающими расправиться с тобой. – Он заметил, как исказилось ее лицо, а рука с ремнем взметнулась вверх с явным намерением полоснуть его по губам, но даже не подумал закрыть рот: – Ты можешь говорить все, что угодно, и делать все, что угодно, потому что если кто и может меня напугать, то только не ты… Но прежде позволь мне процитировать одного человека, к мнению которого сегодня прислушиваются во всем цивилизованном мире. Если я навешу три висячих замка на решетчатые двери своего жилища, заведу огнестрельное оружие, собак и полицейского в комнате и буду при этом весело уверять, что ничего не боюсь, – то это верно и неверно одновременно. Мой страх заключен в висячих замках.[5]

В безмолвной ярости они уставились друг на друга. Один – не зная, чего ждать, другая – не зная, что делать.

От долгого пребывания в неудобной позе у Ника разболелась спина, поскольку большую часть времени он был вынужден сидеть, вплотную прижавшись к фигурной спинке кровати. Любая же попытка отстраниться приводила к тому, что к боли в спине немедленно присоединялась боль в плечах, не говоря уж об изнурительной борьбе с железом, вгрызающимся в запястья. Каждый из этих факторов, взятый в отдельности, не представлял собой серьезной проблемы, но вместе они изрядно действовали на нервы. Даже с закрытыми глазами он чувствовал на себе взгляд Илоны. Пристальный взгляд, изучающий взгляд. Можно было не спрашивать, о чем она думает. Она думала о том, как заставить его страдать.

– А что, если смогу? – услышал он ее шепот и открыл глаза.

– Не понял.

– Если я смогу тебя напугать. Что тогда?

Усмехнувшись, он покачал головой.

– Ты считаешь меня полным ничтожеством, правда?

– Нет. – Илона подошла поближе. Протянула руку, намереваясь погладить его по щеке, но он уклонился. – Не то чтобы ничтожеством, но… – Она все-таки погладила его, правда, не по щеке, а по волосам, и, ощутив трепетность ее прикосновений, он понял, что она уже все придумала. – Сын интеллигентных родителей. Умненький, воспитанный мальчик. Весь такой чистенький, аккуратненький, хорошо одетый… облизанный с головы до ног… Скажи, а ты вообще дрался хоть раз в своей жизни? Приходил домой грязный, рваный, с разбитым лицом?

– Я тебя умоляю… – поморщился Ник.

– А где ты ночевал последний раз?

– Последний раз – здесь.

– В тот последний раз, когда ты не ночевал здесь, – она изменила формулировку, а чтобы ему лучше думалось, хорошенько дернула его за волосы, – где ты ночевал?

Когда стало ясно, что отвечать он не собирается, Илона не спеша подошла к комоду, выдвинула один из ящиков и достала оттуда сначала удлинитель с трехметровым проводом, а затем электрические щипцы для завивки. Внимательно осмотрев то и другое, подключила удлинитель к розетке… к удлинителю, в свою очередь, щипцы… и с тяжелым вздохом, демонстрирующим всю глубину ее сожалений, повернулась к Нику. Ее улыбка напомнила ему улыбку Эль Драйвер из боевика «Убить Билла».

– Что-то ты побледнел, мой мальчик, – участливо проговорила она, помахивая постепенно нагревающимися щипцами в непосредственной близости от его лица. – Ну-ну, успокойся. Тебе достаточно сказать несколько слов, чтобы это прекратить.

Не переставая улыбаться, Илона поднесла щипцы еще ближе. Он не шелохнулся. Ближе, ближе…

– Не упрямься, дорогой. Скажи мне правду. В любом случае обещаю не портить тебе лицо. Ты был с женщиной, так? Вечером, когда ты вернулся с работы, от тебя все еще пахло духами. «Extravagance d’Amarige», очень стойкий аромат, я такими не пользуюсь.

Стараясь не двигаться, чтобы Илона не изувечила его просто по неосторожности, вдыхая запах раскаленного металла, Ник разглядывал ее – чуть задыхающуюся от возбуждения, с блестящими на лбу и на верхней губе капельками пота, с подтаявшими «стрелками» на глазах – и говорил себе: ну все, приплыли. Это даже нельзя назвать балансированием на грани фола. Это уже последняя глубина падения, полный абзац.

И не надо вставать в позу оскорбленной добродетели, мол, ничто не предвещало… Очень даже предвещало. Не так давно, разругавшись с ней на обратном пути из клуба «Кино», где он, по ее мнению, бессовестно флиртовал с какой-то певичкой никому не известного девичьего поп-коллектива, Ник наотрез отказался подниматься к ней в квартиру и заявил, что едет домой, в Хамовники. Илона промолчала, но как только машина остановилась около дома, бросила через плечо водителю: «Боря, проводи юношу до квартиры». Борис, косая сажень в плечах, окинул его с ног до головы ничего не выражающим взглядом, подошел вразвалочку, взял за руку повыше локтя и… как ребенка повел к подъезду. Стараясь не смотреть по сторонам, Ник послушно переставлял ноги – левую, правую, левую, правую – и думал только о том, как бы не уронить себя окончательно невольным стоном или гримасой. В лифте как назло – сплошные зеркала. Второй этаж… пятый… девятый… Когда наконец Илона открыла дверь и Борис со словами «твое место здесь, парень» втолкнул Ника в квартиру, у того уже чебурашки плавали в глазах.

– Ник, ты меня не слушаешь. Эй!.. – Щипцы для завивки переместились от лица к плечу и угрожающе зависли в сантиметре от кожи. – Где ты был и с кем? Я все равно заставлю тебя ответить на этот вопрос.

– Попробуй.

…Тогда-то и прозвенел первый звонок. Если ты с этого начинаешь, дорогая, то что же будет дальше? Вот так запросто отдать своего любовника на перевоспитание какому-то тупому громиле… Ну ладно, насчет тупого громилы – это, допустим, перебор. Борис – обычный, нормальный мужик, правда, здоровенный как мамонт. И все же она отдала тебя. Отдала. И что же ты сделал, герой? Может быть, оказал сопротивление? Ничего подобного. Дал привести себя, как осла в стойло. Вечером долго лежал без сна, прислушиваясь к ее шагам за дверью, к покашливанию, приглушенному голосу (болтала с кем-то по телефону). Двери не запирались, так что в принципе могла зайти в любой момент. Не зашла. Почувствовала, что это будет уже чересчур.

– Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Жаль, я не позволила тем людям встретиться с тобой еще разок, мой строптивый ангел. Возможно, это научило бы тебя относиться ко мне с большей благодарностью.

– Ты говорила «стой», и я стоял. Ты говорила «ложись», и я ложился… Я исполнял каждый твой каприз, а теперь ты обвиняешь меня в неблагодарности.

– У тебя есть другая женщина!

– Я не обязан хранить тебе верность.

– Ты!.. – Илона задохнулась от возмущения. – Ах ты, сволочь!

– Я должен тебе крупную сумму денег, и я ее верну. – Ник говорил негромко, монотонно, как будто зачитывал какой-то нудный законодательный акт. – Кроме того, между нами существует устная договоренность, в соответствии с которой я… – он на мгновение запнулся, – должен тебе еще кое-что, назовем это интимными услугами, которые я предоставляю по первому требованию. Твои претензии необоснованны. Извини, что напоминаю, но я не взял с тебя ни копейки за свою работу по перепланировке и отделке твоей квартиры. А я, между прочим, дорогой специалист. Мне платят банкиры, нефтяные магнаты, звезды шоу-бизнеса, депутаты Государственной думы. Я не мальчик из стриптиза, Илона. И если это обстоятельство мешает тебе чувствовать себя счастливой, давай перестанем мучить друг друга и разойдемся с миром. Прямо сейчас.

– Прямо сейчас, – шепнула она, наклоняясь к самому его уху, – у тебя будут другие заботы. Какая красивая рука…

Медленно она поднесла разомкнутые щипцы к его обнаженному плечу. Подумала и опустила чуть ниже. Медленно… Не обжигая, но давая возможность ощутить жар и, как следствие, страх. Стараясь сохранять полную неподвижность, Ник чувствовал, как сами собой напрягаются мышцы, сжимаются зубы, на висках выступает пот. Организм, черт его побери, реагировал на грозящую опасность выбросом адреналина в кровь – химическим процессом, контролировать который ему не удавалось при всем желании.

Ну же, чертова баба! Давай, не тяни.

– Рука… – задумчиво повторила Илона, – или все-таки лицо? Как ты думаешь, Ники, твоя подружка будет любить тебя со шрамами на щеках?

Вот тут-то он повернул голову и посмотрел ей в глаза.

* * *

– И что было дальше? – шепотом спросила Ксения, прижимаясь к нему всем телом. – Что она сделала?

– Ничего. – Ник устало усмехнулся. – Ты же видишь, на мне нет ни царапины. За исключением этого. – Он поднял обе руки, демонстрируя ссадины на запястьях. – Не думал, что наручники – такая мерзкая штука.

– Зачем ты ей разрешил? Мог бы просто сказать «нет» – и точка.

Ответ был несколько неожиданным:

– Из любопытства. Мне захотелось посмотреть, на что она способна. И на что способен я сам. – Некоторое время он молчал, очевидно, предаваясь воспоминаниям. – В каком-то смысле она права. Чистенький, аккуратненький, хорошо одетый… До недавнего времени мою жизнь можно было считать довольно-таки благополучной. Если забыть о том, что в возрасте семи лет я остался без матери…

Ксения вздрогнула.

– Боже!

– Да. Но отцу удалось сделать так… словом, мы это пережили.

Сегодня он снова остался на ночь, и это не вызвало у Ксении никакого протеста. При том, что она терпеть не могла посторонних у себя в постели и придерживалась твердого убеждения, что секс – это одно, а ночной сон – совсем другое. За все время знакомства Игорю удалось переночевать у нее буквально раз или два (клянусь, голова просто раскалывается… не могу же я сесть за руль в пьяном виде…), и всякий раз Ксения шла на это с крайней неохотой. Ей было жарко, неудобно. Присутствие под одеялом крупного мужского тела со специфическим запахом, которое вздыхало, ворочалось и вообще занимало слишком много места, стесняло и раздражало ее, не давая заснуть. С Ником все было иначе. Установив очередной рекорд по интенсивности и продолжительности полового акта, он погружался в сон почти мгновенно и спал тихо, как кошка. Его легкое дыхание убаюкивало Ксению, и часто она сама протягивала руку, чтобы в полудреме прикоснуться к нему, убедиться в том, что он здесь, рядом.

– Я старался вести себя разумно и прилично, как и положено цивилизованному человеку. Тщательно взвешивать слова, не совершать необдуманных поступков, не давать выхода непроизвольной агрессии. Я не сомневался в правильности такого поведения, пока наконец не обнаружил, что мало-помалу утратил способность противостоять даже самому примитивному террору.

– В наше время мужчина должен не охотиться на мамонта или воевать с гуронами, а зарабатывать деньги.

– Ты в самом деле так думаешь?

– Ну-у…

– Тогда помолчи. Дай мне сказать. – Ник слегка изменил позу, и лежащая рядом Матильда встала, выгнув спину, потопталась на одном месте и снова улеглась. – Илона, конечно, догадывалась об этой моей ущербности. Она видела меня в тот день, когда…

– Да перестань ты об этом думать!

– …но с тех пор многое изменилось.

– Так ты играл с Илоной в ее дурацкие игры только затем, чтобы доказать ей, что ты не боишься?

– Господи, нет! – Он рассмеялся. – Мне бы никогда не пришло в голову доказывать ей что-либо. Это абсолютно бесполезно.

– Но ты же сказал…

– Я сказал: мне захотелось посмотреть, на что мы оба способны. Сумеем ли мы разыграть этот фарс по всем правилам и каков будет финал.

– И на что же оказалась способна Илона?

– Ни на что.

– А ты?

– Только на то, чтобы, будучи жертвой, запугать ее до такой степени, что у нее навсегда пропала охота запугивать меня.

– И все же, как мне кажется, существовала ничтожная вероятность…

– Нет. – Ник покачал головой. – Не существовало.

– Почему ты так думаешь?

Он помолчал, прежде чем ответить:

– Потому что она еще более труслива, чем я.

Глава 6

Игорь всегда суетился в аэропорту. То он принимался ворчать, что они выбрали самую длинную очередь на регистрацию, то в сотый раз проверял наличие всех необходимых документов, то срывался с места и бежал посмотреть, не ожидается ли задержки рейса. А если Ксения за полчаса до посадки в самолет заявляла о своем желании посетить туалет, его негодованию не было предела. «Неужели нельзя было подумать об этом дома?» – «Ну, дома я вообще-то тоже…» – «Господи, да ты выпила целую бутылку минералки! О чем ты только думала, хотел бы я знать?» – «О том, что мы находимся в крупнейшем международном аэропорту, где, возможно, есть проблема с регистрацией, но с туалетами проблемы точно нет».

Стоя в той же очереди вместе с Ником, Ксения, конечно, большого удовольствия не получает, но по крайней мере не страдает из-за неадекватного поведения своего спутника. Ник спокоен как удав. При нем спортивная сумка весьма скромных размеров, и любимый чемодан Ксении по сравнению с ней выглядит просто огромным. А ведь взяла, кажется, только самое необходимое: кое-какую одежду, средства для волос, средства для лица, аптечку, фотоаппарат… еще фен с набором круглых щеток – те, что предлагает отель, как правило, совершенно непригодны для использования… еще небольшой дорожный утюг, мало ли что понадобится по-быстрому погладить… м-да.

Познакомиться с таинственным Альбертом ей так и не довелось, и слава богу. Тот вылетел утренним рейсом, воспользовавшись услугами авиакомпании «Air France». Ник же посчитал, что «Аэрофлоту» тоже можно доверять, тем более что до Парижа не больше трех часов лету. Выслушав его объяснения, Ксения только улыбнулась. Ей было велико наплевать, лететь ли самолетом или ехать на верблюде… Лишь бы с ним вместе.

– Есть хочешь? – спрашивает Ник, глядя на нее со смущенной улыбкой.

На нем тертые синие джинсы и распахнутая куртка цвета хаки. Под курткой – тонкий черный пуловер с треугольной горловиной.

– Нет. Хочу в магазин. Светка просила купить ей духи и туалетную воду для Шурика.

– Все это можно купить на месте, причем гораздо дешевле. В магазине при парфюмерной фабрике «Fragonard».

– С ума сойти! Есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь?

– О магазинах? Или о девушках, которые любят бегать по магазинам?

…Прежде чем разговор зашел о парфюмерии, Светка спросила: «Игорь знает, куда ты едешь и с кем?» – «Нет. Я так и не придумала, что ему сказать». – «Ну ты даешь! И как ты собираешься объяснить свое внезапное исчезновение? На целую неделю. Ты просто ненормальная». – «Я была бы еще более ненормальной, если бы сообщила ему об этом за день до отъезда». – «М-м… В этом что-то есть. Погоди, я посажу Гошу на горшок… Но своим-то ты в любом случае должна сказать!» – «Должна, – вздохнула Ксения. – Но пока не сказала». – «Сделай это как можно быстрее, – посоветовала Светка. – Ты же знаешь, что Игорь начнет названивать им, если ты не будешь отвечать на его звонки, а ты, как я понимаю, не собираешься отвечать на его звонки… так вот, они должны знать, что говорить ему, а чего не говорить. Да и вообще, не можешь же ты укатить не пойми с кем за границу, не предупредив родителей!» – «Не могу, – уныло согласилась Ксения. – Придется предупредить. А если он позвонит тебе?» – «Ну, я-то найду, что ему сказать. Погоди, я сниму Гошу с горшка… Кстати, ты будешь брать себе какой-нибудь парфюм в «Duty Free»?..»

– Я люблю улетать из Шереметьево-2. Здесь как-то поспокойнее, чем в Домодедово, – говорит Ник, задумчиво созерцая чемодан Ксении, который время от времени приходится передвигать пинком на двадцать сантиметров вперед. – Ты уверена, что ничего не забыла?

– Ну, – начинает она, пробуя воскресить в памяти список на четыре тетрадные страницы, – ведь в крайнем случае можно… – но замечает, что плечи его трясутся от смеха, и, плотно сжав губы, бьет его кулаком в живот.

Ник обхватывает ее обеими руками, и, вдохнув знакомый запах, являющийся для нее воплощением всего самого волнующего, самого сексуального, Ксения замирает в его объятиях. На них, разинув рот, смотрит девочка лет семи, одетая как Барби. Ее мать, одетая точно так же и вдобавок ко всему увешанная бижутерией, решительно поворачивает голову дочери в другую сторону.

Когда наконец вся эта волынка с регистрацией, паспортным контролем и посадкой в самолет оказывается позади, Ксения чувствует себя не просто удивленной, а ОЧЕНЬ удивленной. Этот парень – само совершенство. Ни одного промаха! Даже когда она, исключительно ради эксперимента, перед самой посадкой попросилась в туалет, Ник без слов указал ей нужное направление. Указал – и только. Не глянул многозначительно на часы, не намекнул, что ей следует поторопиться…

– Господи, я и забыла, до чего боюсь летать на самолетах.

– Это не страшнее, чем переходить улицу. Съешь конфетку.

– Лучше возьми меня за руку. Ты не будешь смеяться, если я закрою глаза?

…Она откладывала этот разговор до последнего, пока мать, заподозрив неладное, не предложила ей «заскочить на чашечку чая». Чаепитие состоялось позавчера. Ксения прошла в кухню, где уже кипел чайник, села за стол, сложила руки на коленях и объявила, как героиня подросткового телесериала:

– Мама, нам надо поговорить.

Ей казалось, что для сжатого изложения последних событий потребуется часов пять или шесть, но на деле она уложилась в двадцать минут. Мать слушала не перебивая, лишь изредка прихлебывая чай. Затем, убедившись в том, что Ксения иссякла, взяла из вазочки конфетку и подвела итог:

– Ты нашла себе другого мужчину и не знаешь, как сказать об этом Игорю. К тому же ты не настолько уверена в этом другом, чтобы открыто заявить о его существовании. Судя по всему, он не очень-то с тобой откровенен. Но ты околдована, ты увлечена и мечтаешь провести с ним волшебную неделю в Париже.

Ксения беспомощно кивнула. Так оно и есть.

– Чего же ты хочешь от меня? – последовал резонный вопрос. – Чтобы я убедила тебя согласиться на эту поездку? Или чтобы отговорила?

– Я не знаю, что делать, – вздохнула Ксения, снова чувствуя себя маленькой девочкой. – Что сказать Игорю?

– Ты не хочешь сказать ему правду?

Прежде чем ответить на этот вопрос, Ксения долго и сосредоточенно разглядывала знакомые рубиновые сережки матери, слегка хаотичную стрижку в стиле Анни Жирардо и насмешливые, с долей сочувствия, морщинки в уголках ее орехово-карих глаз.

– Хочу. Но боюсь, он устроит скандал.

– А ты готова к продолжению отношений, если вы с Ником через неделю расстанетесь? Не важно, по какой причине.

– Нет. – Ксения покачала головой. – Даже если… Нет.

– Значит, все равно придется это сделать. Сказать ему правду.

– Да, конечно… Только не сейчас. Не за день до отъезда. Я не хочу, чтобы он как-то помешал… Кто знает, что ему в голову взбредет?..

– Хорошего же ты мнения о человеке, с которым встречалась полтора года! И даже подумывала о замужестве, если мне не изменяет память.

– Да нет, – сбивчиво оправдывалась Ксения, – я не то хотела сказать. Но он же может… – Она стиснула пальцы. – А если он заявится в день отъезда и начнет выяснять отношения? А если…

– Ксения! – Строго глядя на нее поверх очков, мать постучала пальцем по столу. – Не заводи себя, слышишь? – Помолчала минуту, налила себе еще чаю и объявила таким тоном, каким оглашают приговор: – Ладно. Считай, что я не возражаю. В конце концов, ты уже достаточно взрослая и имеешь право принимать решения самостоятельно. Я даже готова соврать что-нибудь твоему Игорю, если только ты подскажешь, что именно. Но при одном условии. – Она посмотрела Ксении прямо в глаза. – Я хочу познакомиться с ним. С твоей новой любовью. С твоим Ником. Позвони ему и пригласи к нам на ужин.

– Сюда? – испугалась Ксения. – Но…

– Никаких «но». Я должна посмотреть на человека, который собирается на целую неделю увезти мою дочь из страны. Посмотреть на него и поговорить с ним. Понятно?

– Да. – Ксения кивнула. – Когда?

– Сегодня. В восемь вечера. И пусть попробует не приехать.

Ник согласился без колебаний, чем несказанно удивил их обеих. «В восемь? Понял, записываю адрес». И ровно в восемь появился с букетом темно-красных роз и улыбкой под названием «здравствуйте-дорогая-теща».

Что было дальше, Ксения так и не узнала. Матушка попросту выпроводила ее, заявив, что ей нужно побеседовать с молодым человеком с глазу на глаз. Ник просидел у нее два с половиной часа, но о чем там у них шла речь, рассказывать наотрез отказался. Отделался общими фразами. У тебя очаровательная мама… вы с ней очень похожи… И все в том же духе.

Очаровательная мама проявила не меньше черствости и упрямства. Вытянуть что-либо из нее было так же невозможно, как заставить петь глухонемого. В ярости Ксения пообещала отключить на всю неделю свой мобильник, на что последовал ответ: да ради бога, мобильного телефона Ника вполне достаточно.

Единственное, с чем не возникло никаких проблем, – это работа.

– Ладно, – сказала Ольга. – Поезжай в свой Париж. У меня на следующей неделе вроде бы никаких неотложных дел. Ну, а если появятся, договорюсь с Танькой из «Строительного мира». Счастливая, побегаешь там по магазинам… Так сколько раз в неделю поливать твой чертов филодендрон?..

* * *

Тридцать секунд – полет нормальный.

– Ты говоришь на каком-нибудь языке, кроме русского? – интересуется Ник, откинувшись на спинку сиденья и сонно наблюдая за Ксенией, сражающейся со своими фобиями.

– Нет. А ты?

– Ну… после защиты диплома я три года работал в ирландской архитектурной конторе «Murray O’Laoire Architects».

– В самой Ирландии?

– Да. А потом еще восемь месяцев в Норвегии.

– Почему же не остался?

Он закрывает глаза.

– Я собирался, но… кое-что случилось.

Задать вопрос или промолчать? Ксения выбирает последнее. По тому, как он запнулся, становится ясно, что случившееся относится скорее к разряду неприятных событий, нежели наоборот. Так стоит ли ворошить прошлое?

– А в Версаль мы сможем съездить?

– Конечно. Это в пригороде Парижа. – Ник лениво водит пальцем по карте, и Ксения ловит себя на том, что смотрит не на карту, а на его пальцы. Длинные, гибкие пальцы пианиста. – Садово-парковый ансамбль со знаменитыми фонтанами, которые сейчас скорее всего не работают… дворец Людовика XIV, Большой Трианон, Малый Трианон – я покажу тебе все. Кстати, в садах Большого и Малого Трианона до сих пор обитают привидения. Ты в курсе дела? Нет, я не смеюсь… Их видела такая куча народу, что этим в конце концов заинтересовалось ОПИ – Общество психических исследований. Первые сообщения о появлении призраков начали поступать в 1870 году и впоследствии поступали все чаще и чаще. Эксперты относились к ним с изрядной долей скепсиса, утверждая, что общественный парк – «наихудшее место для проверки истории с привидениями». В 1982 году прения все еще продолжались. И знаешь, что я думаю? Я думаю, они не закончатся никогда. Времена меняются, но люди… Даже в компании из пяти человек всегда найдется тот, кто думает больше других, замечает больше других, оценивает события правильнее других.

– Так ты веришь в эти истории? В истории о привидениях.

– А ты нет?

– Я бы рада поверить, но… – Ксения виновато качает головой, все еще думая, что он подшучивает над ней. – Есть вещи возможные и невозможные. Так вот, мне кажется…

Ник грозит ей пальцем, как любит делать ее матушка.

– Вне чистой математики, говорил Араго, тому, кто произносит слово «невозможно», недостает осторожности.

Как только шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы, Ник включил мобильный и набрал чей-то номер.

– Каталина, мы уже на земле. Все в порядке. Целую, пока.

– Каталина? – Ксения подняла на него удивленные глаза.

– Моя мачеха. – Он чуть поморщился. – Не люблю этого слова. Вторая жена моего отца. Мне приходится звонить ей ежедневно, просто чтобы сообщить, что я жив-здоров. Если я не звоню, она не ложится спать. Это закон.

– Она не русская?

– Нет. Но она уже много лет живет в Москве. – Он призадумался. – Восемнадцать, если быть совсем точным. И говорит почти без акцента.

– Откуда же она?

– Из Румынии.

Ну вот. Еще одна фигура на шахматной доске. Мачеха из Румынии. Кто будет следующим?

Ник прижал ее голову к своему плечу.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Дай мне еще немного времени, и я тебе все расскажу. Ты нужна мне, Ксюша. Я никому не позволю нас разлучить. Все будет хорошо. Верь мне.

Синева его глаз… Человек с такими глазами может говорить только правду – ту правду, в которую верит сам.

Глава 7

Версаль, расположенный на юго-западе Парижа, был когда-то скромной деревушкой. В 1624 году Людовик XIII приказал построить там небольшой охотничий домик, который впоследствии был реконструирован Людовиком XIV. Свой современный вид дворец приобрел в 1690 году после долгих и масштабных работ под руководством Лево, Ардуэн-Мансара и Ленотра, причем последний в основном занимался планировкой грандиозного садово-паркового ансамбля…

О да, все это грандиозно, однако в путеводителе ни слова не сказано о таинственных происшествиях вблизи Малого Трианона – небольшого замка цвета слоновой кости, построенного Людовиком XV для маркизы де Помпадур, а при Людовике XVI перешедшего к королеве Марии Антуанетте, – а также расположенных на территории парка второстепенных постройках: ротонде под названием «Храм Любви», бельведере и стоящем на берегу пруда Королевском коттедже. Об этом ей рассказывает Ник, увлекая ее по усыпанной гравием дорожке от Большого Трианона к Малому, останавливаясь только затем, чтобы сфотографировать ее то на фоне роскошного фасада с парными колоннами розового мрамора, то рядом с пугающе огромным рододендроном.

– Первыми очевидцами более чем странных событий в садах Малого Трианона, чьи свидетельства принято считать достоверными, были две англичанки, Элеонора Джордан и Анна Моберли, посетившие Версаль в августе 1901 года. Во время прогулки они умудрились заблудиться и спросили дорогу у двух мужчин, которых приняли за садовников. «Садовники», одетые в серо-зеленые плащи и небольшие треуголки, велели им идти прямо, и вскоре подруги вышли к мостику и небольшому павильону. Около павильона сидел мужчина в плаще и шляпе с широкими полями, чья внешность почему-то показалась им устрашающей. Вообще к этому моменту обе дамы уже находились в чрезвычайно подавленном состоянии. Обеим было не по себе, обеих преследовали безотчетный страх и чувство нереальности происходящего. Им казалось, что они движутся во сне. К тому же вокруг неожиданно стало очень тихо, все краски поблекли, контуры предметов утратили первоначальную четкость. Этот третий мужчина, в свою очередь, указал им нужное направление, и вскоре Элеонора и Анна вышли к Малому Трианону. На маленьком стульчике в траве сидела женщина в парчовом платье, замеченная одной только Анной. Элеонора в это время наблюдала за молодым человеком, который выскочил из дома, громко хлопнув дверью, и бегом устремился прочь.

В следующий раз Элеонора и Анна приехали в Версаль летом 1904 года. Им не удалось обнаружить ни того окольного пути, который привел их к Малому Трианону три года тому назад, ни мостика, ни павильона. На том месте, где когда-то сидела женщина в парче, рос какой-то кустарник. После того как подруги познакомились с историей этого места, им пришло в голову, что они могли наблюдать призрак Малого Трианона времен Марии Антуанетты, более того, женщиной в траве могла быть сама королева, которая, как известно, очень любила свой сад. Одежду, запомнившуюся им из-за ее необычного фасона, в 1901 году уже никто не носил. Дверь, которой хлопнул молодой человек, оказалась в разрушенной части часовни. «Садовники» же больше всего походили на членов Берсейского братства, находившихся на службе у Марии Антуанетты.

После выхода книги Моберли и Джордан «Об одном приключении», где они подробно описали и попытались проанализировать вышеупомянутые события, в ОПИ стали поступать и другие сообщения от людей, переживших в Малом Трианоне нечто подобное. Кто-то из них, вероятно, находился под впечатлением от прочитанного, но другие (установить это было не так уж трудно) книгу ни разу не читали и даже не знали о ее существовании.

Я не буду перечислять все случаи, это займет слишком много времени, упомяну еще только об одном, который имел место не в прошлом веке, а каких-нибудь лет пять-шесть тому назад. На этот раз с необъяснимыми явлениями поочередно столкнулись несколько человек, прибывших в Версаль в составе группы реставраторов. Дело было летом. Их поселили в белом двухэтажном доме с островерхой кровлей и множеством балконов, известном как Королевский коттедж. Первая неделя прошла без происшествий. Ни звяканья цепей, ни горестных стонов в ночи – ничего. Затем одна из девушек заметила, что запертая ею накануне дверь наутро всякий раз оказывается приоткрытой, и поделилась своим наблюдением с подругой. Одновременно ее соседи начали жаловаться на странные ночные шумы в мансарде и (что уж вовсе невероятно) громкое лошадиное ржание под окнами, выходящими в парк. Реставрационные работы шли своим чередом, пока наконец нарастающее нервное напряжение не сделало обстановку в Королевском коттедже совершенно невыносимой. Кульминация наступила очень скоро…

Не переставая говорить, Ник подводит ее к пруду, на противоположном берегу которого под кронами высоких деревьев стоит тот самый коттедж. Те самые деревянные балкончики, та самая мансарда… брр… Ксения чувствует легкий холодок в спине и смеется, чтобы разогнать морок. Дом и правда выглядит потусторонним. Темные глазницы мансардных окон под козырьками, частые деревянные переплеты, крутые скаты кровли. Сквозная аркада, а над ней – длинный крытый балкон. На него-то и указывает Ник, сопровождая свой жест сообщением о том, что на этом балконе несчастные реставраторы неоднократно видели женскую фигуру в длинном белом платье, сотканном из тумана.

– Почему из тумана?

– Так надо. Не перебивай. Я только начал входить во вкус… Итак, кульминацией драмы стало явление одному из постояльцев призрачного всадника со шпагой наголо. Бедный чувак уверял, что видел собственными глазами, как вороной жеребец заржал и поднялся на дыбы, а всадник, вылитый д’Артаньян, выхватил шпагу из ножен и приготовился к атаке…

– Признайся, ты все это выдумал?

– Нет, клянусь! Если бы я взялся выдумывать, то выдумал бы что-нибудь поинтереснее. Все это чистая правда. По крайней мере так утверждали реставраторы. Трое из них покинули Версаль на следующий же день. Остальные – в течение недели.

Высокий камыш вдоль берега. Зеркальная гладь воды, в которой отражаются небо, деревья и белый двухэтажный дом, хранящий тайны минувшей эпохи.

– Так что тебе понравилось больше всего?

– Твои истории о привидениях.

– Фу!.. А фонтан Латоны? А Зеркальная галерея с плафоном кисти Лебрена?

– Ну-у, – начинает Ксения, любуясь проносящимися за окнами автомобиля чистенькими домиками, чистенькими тротуарами и чистейшими, ярко-зелеными, омытыми кратковременным весенним дождем, молодыми деревцами. – Все это классно, разумеется, но выглядит совершенно так же, как на фотографиях. Бюсты полководцев… зеркала, дублирующие оконные проемы… все действительно по-королевски. Но Малый Трианон…

Ник курит за рулем, бодрый и оживленный. Здесь, вдали от большой проблемы по имени Илона, он совершенно преобразился. Смеется, болтает… Черные волосы треплет ветер.

– …Малый Трианон, где витает дух мятежной королевы, где листья деревьев нашептывают друг другу о любви и предательстве, о заговорах и крушениях надежд.

– Какая патетика!

Рвущийся из динамиков голос Патрисии Каас.

Elle s’appelait Kennedy Rose…

– Какие у тебя планы на завтра?

– Лувр, – отвечает она, зевая и прикрывая рот сложенной картой Парижа.

– Это без меня… Но я подброшу тебя по дороге к Альберту.

Mais dites-moi quelle metamorphose…

Старина Альберт просто душка, благодаря его редкостной сговорчивости у них сегодня внеплановый выходной. Две умопомрачительные люстры уже оплачены, упакованы и ждут отправки в Москву. Осталась, как выразился Ник, «всякая бижутерия».

A fait d’une si jolie rose…

В кармане пробуждается телефон. Кто на этот раз? Мама?.. Светка?.. Дурацкий вопрос. Разумеется, Игорь. Господи, ну сколько можно? Стоя в очереди на паспортный контроль в парижском аэропорту Шарля де Голля, Ксения уже один раз ответила на его звонок. Исключительно для того, чтобы подтвердить, что все сказанное ее матерью – правда. Она в Париже вместе со своей двоюродной сестрой Маринкой. Да, не сказала, потому что была уверена в том, что ему это не понравится. Должна была сказать? Зачем? Чтобы за две недели до отъезда начать выслушивать его монологи отвергнутого рыцаря? Да, поступила по-свински… Да, проявила черствость и эгоизм… Обратный рейс? Ох, нет, только не сейчас… нужно лезть в сумку за билетами, а тут уже багаж… и автобус… созвонимся позже.

Une dame pour qui ses fils osent…

Тогда Ник промолчал, демонстративно отвернувшись в сторону, но сейчас не выдержал:

– Он что, до сих пор ничего не знает?

– Нет. Я решила отложить разговор… ну, по крайней мере до возвращения домой.

Не переставая следить за дорогой, Ник покачал головой. Хотел что-то сказать, но воздержался.

– О чем ты думаешь? – робко спросила Ксения.

– Не хотел бы я оказаться на его месте.

– Но я же…

– Когда надумаешь дать мне отставку, скажи сразу, договорились?

Самое ужасное, что он прав. Сменить партнера – на это у нее хватило мужества, а на то, чтобы честно признаться в этом, – нет.

De toute leur vie faire un defi,

De toute leur vie faire un defi…

* * *

Ксения вышла из ванной, продолжая вытирать полотенцем влажные волосы, бросила взгляд на лежащего поперек кровати Ника и невольно улыбнулась. Четыре дня совместного проживания в тесном гостиничном номере, а они все еще не надоели друг другу – фантастика! И хотя по три-четыре часа ежедневно он вынужден проводить в обществе неугомонного Альберта, все равно еще остается время на прогулки по набережной Сены, посещение музеев (музей д’Орсе, музей Родена, Центр Жоржа Помпиду, не говоря уж о Лувре, где можно провести полжизни, не чувствуя ни усталости, ни скуки) и походы по магазинам (Галерея Лафайетт, Торговый центр Дефанса), вроде бы бесцельные, но порой даже очень результативные. В гардеробе Ксении появились два костюмчика от «Benetton», брючки от «Mexx» и туфельки от «Bally». Ник с его отменным вкусом умудрялся из любой кучи тряпья интуитивно извлечь ту самую, единственную в своем роде вещицу, необходимую для завершения образа.

Ник говорил по телефону. Снова с этой женщиной, Каталиной. Больше он никому не звонил, и Ксения не сумела скрыть удивления:

– Мачеха… А твоя мать? Ты так и не сказал, что с ней…

– Несчастный случай.

– О!.. Извини.

– Ничего. – Он бросил на нее быстрый взгляд исподлобья. – Теперь самое время спросить об отце.

– Уже боюсь. – Ксения помедлила. – Он жив?

– Увы, нет. Обширный инфаркт. Три года назад.

– Господи!

– Да. Теперь у меня есть только Каталина. А у нее есть только я. – С натянутой улыбкой он развел руками. – Так сложилось.

– Ник. – Ксения смотрела на него во все глаза. – Я тебя не оставлю. То есть, конечно, если ты…

Он встал, подошел к ней вплотную, ласково провел рукой по ее мокрым волосам.

– Не нужно обещаний, милая. Ты и так делаешь для меня слишком много.

– Ничего я не делаю! – запротестовала она. – Ты сам говорил…

Машинально она подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и он тут же поцеловал ее, оборвав на полуслове. Сползающий с плеч махровый халат… отброшенная в сторону расческа… Завтра на голове будет черт знает что. Сказать ему? Глупости… Он только усмехнется, опрокидывая ее на измятые подушки, и станет еще более ненасытным.

– Нет, погоди! Не так быстро!

– Собираешься учить меня, девчонка?

– Но я не… ох…

– Только попробуй сказать, что я делаю что-то не так.

– Все так… пожалуйста, делай это почаще.

Секс по утрам и вечерам, хорошее настроение в течение целого дня – раньше в ее жизни ничего подобного не было. Да и не могло быть, учитывая ее привычки и образ жизни. Вот только его прошлое… все эти страшные потери и долговые обязательства… Расскажет ли он наконец, что произошло?

Глава 8

Ясный субботний день. День накануне отъезда. Взявшись за руки, они гуляют по набережной Монтебелло, где букинисты под навесами и прямо под открытым небом торгуют старинными и современными гравюрами, книгами и картинами. Отсюда же открывается великолепный вид на Нотр-Дам.

Ксения останавливается, чтобы сфотографировать южное окно-розетку. Витраж XIII века изображает Христа в окружении апостолов и мучеников, благословляющего как мудрых, так и неразумных дев. Очень символично… Тем временем Ник рассказывает ей о вкладе, который внес в строительство собора Виолле-ле-Дюк.

– …центральный ярус с ажурным окном-розеткой, а выше, видишь – галерея из узких, переплетающихся аркатур, объединяющая две боковые башни, которые, кстати говоря, так и не были завершены… именно здесь Виолле-ле-Дюк дал волю воображению: он создал ирреальный мир химер – гротескных фигур чудовищных монстров и птиц, иронично взирающих с высоты на копошащееся внизу человечество.

– Ник, – внезапно произносит Ксения.

– Что?

– Как ты думаешь, мы сможем быть вместе?

Он смотрит на нее не мигая. Делает шаг, еще шаг и медленно наклоняется к ее лицу. Его поцелуй с легким привкусом табака кажется ей неописуемо сладким. И в то же время именно этот искусный поцелуй пробуждает в ее душе самое недостойное из чувств – ревность. Мы вернемся в Москву, и он снова окажется в постели Илоны. Снова будет целовать ее (пусть не так же точно, но все же!) и раз за разом доводить до оргазма… Боже! Это невыносимо.

– Мы и так вместе, Ксюша.

– Не совсем, – произносит она с печальной улыбкой.

И минуту спустя уже жалеет о своих словах.

Разжав объятия, закуривая на ходу, Ник направляется к мосту. Его неторопливая походка исполнена достоинства. А что остается делать? Только идти вот так, с развернутыми плечами и приподнятым подбородком, зная, что вслед тебе смотрит НЕ СОВСЕМ твоя девушка, которой ты готов отдать всего себя. Всего, но НЕ СОВСЕМ.

Он стоит, облокотившись на каменный парапет моста, и сосредоточенно курит сигарету, не обращая внимания на заинтересованные взгляды проходящих мимо женщин. Ксения подходит и останавливается в двух шагах. Глядя вниз, на мутные воды Сены, оба молчат, сознавая бессмысленность всяких слов.

* * *

Монмартр. Узкие улочки, маленькие магазинчики, бесчисленные кафе… вращающаяся карусель, сахарные купола базилики Сакре-Кер… А лестница, знаменитая лестница – кого там только нет! Безработные художники с папками на коленях, легкомысленные студенты, любознательные туристы. Сидя на ступенях, они болтают, рисуют, курят, едят, читают газеты, убивают время.

Солнышко пригревает совсем по-летнему, так что Ник сбрасывает с себя куртку и перевешивает через плечо. Его темно-синяя рубаха в тонкую полоску полощется на ветру. Ксения раздеваться опасается, все-таки начало апреля. В Москве сейчас в лучшем случае плюс восемь, все ходят в демисезонных пальто и грустно вздыхают, если забывают дома перчатки.

– Конец XIX века, византийский стиль, – говорит Ник, стоя у подножия лестницы и почтительно разглядывая высящуюся на холме базилику. – Центральный купол на высоком барабане и вокруг него четыре небольших – явно восточного происхождения… Там, с другой стороны есть еще колокольня высотой 84 метра с одним из самых больших колоколов в мире. Он называется «Савоярд» и весит 19 тонн.

Ксения слушает и не слышит. В голове ее безостановочно крутятся слова, которые прозвучали час назад на мосту.

– Ты бывал здесь раньше?

– Да.

– С подружкой?

– С сестрой.

– О! Так у тебя есть сестра?

Пауза и затем:

– Была.

Холодный пот на лице. Стук в висках.

– Неужели и она тоже…

Короткий кивок. Голос, упавший до шепота:

– В сентябре прошлого года. Она долго болела… Инфаркт у отца случился после того, как ей поставили точный диагноз.

– Что за диагноз?

– Лейкемия. С начала февраля до начала июня – ровно четыре месяца я провел с ней вместе в одной из лучших швейцарских клиник. И когда они сказали, что не могут помочь ей жить, мы остались, чтобы они помогли ей умереть. В этой клинике разработаны специальные программы для безнадежных больных – методики, аналогичные методикам доктора Левина и доктора Кюблер-Росс. Слышала о таких?

– Читала кое-что.

– Значит, ты понимаешь.

Я не молю Тебя дать мне убежище от бед;

дай лишь бесстрашие, чтобы лицом к лицу

их встретить.[6]

– Ник, я хочу спросить.

– Спрашивай.

– Эта девочка, твоя сестра…

– Дочь Каталины. Лада.

– А сколько ей…

– Шестнадцать лет.

Я не прошу избавить меня от страданий;

дай мужество, чтобы их превозмочь.

– Она… это случилось там же, в Швейцарии?

– Нет, позже, в Москве. Но к тому времени мы были уже готовы. Я прошел весь этот путь вместе с Ладой. Я обещал, что буду с ней от начала до конца… или до нового начала. На это мне и понадобились деньги. Проживание, медицинское обслуживание, занятия в группе доктора Маргарет Келлер… К тому же Каталина потребовала, чтобы мы, как дети одного отца, прошли одинаковое обследование.

Не дай мне изнывать от страха и тревоги,

спасения безвольно ожидая;

дай мне надежду и терпение —

и я добьюсь свободы.

– И что же? Что показало обследование?

– Я здоров.

– А Илона, она об этом знала? Ты ей рассказал?

– Конечно. Когда я начал работать на Илону, Лада была еще жива.

– О господи…

Не дай мне трусом жить и уповать

лишь на твою спасительную милость;

но дай мне ощутить поддержку

Твоей руки, когда я буду падать.

* * *

Присев на ступени рядом с худым длинноволосым парнем в джинсовой куртке и вытертых до дыр голубых джинсах, Ник о чем-то говорит с ним вполголоса. Перебирает сложенные стопкой рисунки. Одобрительно кивает. Потом поворачивается и окликает Ксению, нацеливающуюся объективом на купола Сакре-Кер.

– Ксюша! Иди-ка сюда.

Растрепанный художник пробует повторить ее имя, но быстро сдается и с улыбкой манит ее рукой. Все ясно. Ник заказал ее портрет. Что ж, ладно, она ничего не имеет против.

Ее усаживают на маленький складной стульчик, и через четверть часа портрет готов. Прелестный рисунок мелком на картоне. Длинная, ровно подстриженная челка… огромные глаза, как у девочек из японских мультфильмов… Сходство потрясающее.

Ник расплачивается с художником, но тот не отпускает их, а принимается с жаром что-то объяснять или, может, просить, то и дело сбиваясь с английского на французский. Тем не менее Ник его понимает.

– Чего он хочет? – спрашивает заинтригованная Ксения.

Ник выглядит смущенным, но к смущению примешивается лукавство.

– Он хочет нарисовать мой портрет. Но не для меня, а для себя. Говорит, что влюбился в меня с первого взгляда.

– Черт! Ну ладно… пусть рисует. Оставить вас наедине?

Пока мальчики развлекаются, она прогуливается вдоль балюстрады, фотографирует то одно, то другое, с любопытством разглядывает француженок (кто во что одет) и приходит к неизбежному выводу, что по возвращении домой нужно срочно менять весь гардероб.

Телефонные трели прерывают ее грезы. К счастью, это не Игорь.

– Да, мама… Да, все в порядке…

Повернувшись к лестнице, она смотрит на Ника, который встает со складного стульчика, расправляет плечи, потягивается и делает шаг вперед, чтобы взглянуть на портрет. Художник тоже вскакивает со ступеней. Протягивает ему папку. Минуту они смотрят друг на друга. Затем одновременно переводят взгляд на рисунок.

– Завтра в шестнадцать двадцать… да… А Игорь тебе звонил?.. Я говорила с ним вчера вечером. Я сказала: в двадцать один ноль-ноль… как мы с тобой договаривались… А на самом-то деле есть такой рейс? Ты уточнила? Отлично… Я понимаю, мама, но и ты тоже пойми. Мы же не хотим, чтобы он приперся в аэропорт и устроил там какую-нибудь кошмарную сцену…

Внезапно, поддавшись какому-то внутреннему порыву, художник протягивает руку и дотрагивается до лица Ника. Робко, чуть ли не виновато, словно опасаясь какой-нибудь грубости с его стороны. Тот что-то говорит, стоя перед художником в непринужденной позе, засунув руки в карманы, щурясь против солнца.

– Конечно, поговорю. Я все ему объясню, но только не в присутствии Ника… Кстати, я видела тут в одном месте очень милую сумочку, замшевую, темно-бордовую. Мне кажется, она идеально подходит к твоим итальянским туфлям – тем, что ты купила осенью в «Олимпик-Плаза». Может, взять?.. Недорого, шестьдесят пять евро… Нет-нет, никаких бантиков и розочек… Ладно.

Подойдя, Ник целует ее в щеку. Потом оборачивается, ловит на себе восторженный взгляд художника и делает прощальный взмах рукой. Пока, парень. Приятно было познакомиться.

– Влюбился с первого взгляда, – подтрунивает Ксения на обратном пути к центру города. Они собираются пообедать в одном из ресторанчиков Лувра. – Ну-ну… И часто ты слышишь такие признания?

– Время от времени.

– Да ты что? – От удивления она даже приостанавливается. – Интересное кино… И как это было?

– Было что?

– То самое.

– Да никак! – Ник со смехом тянет ее за руку, принуждая идти дальше. – Глупая девчонка…

– Неужели ни разу?

– Ни разу. Хотя…

– Что?

– Однажды я был очень близок к этому, но… ничего не произошло.

– Расскажи, – тут же требует Ксения.

Почти как Илона. Почти… С той разницей, что Илоне хотелось заставить его говорить, а Ксения об этом просит.

– Ну, как-то раз я зашел в магазин джинсовой одежды банально купить себе штаны. И он был там, этот парень. Работал продавцом. Он помог мне с выбором модели, а когда я уже собрался расплачиваться, вдруг сказал, глядя мне прямо в глаза: «Парень, я от тебя без ума. Мы можем увидеться?» Руки у него дрожали. Он смотрел на меня, я – на него. Так прошло минут пять. В принципе у него были причины для беспокойства. То, что он позволил себе в рабочее время по отношению к клиенту… Я мог нажаловаться его начальству, а мог и сразу, с места не сходя, съездить ему по физиономии.

– Но ты не сделал ни того ни другого.

– Нет. То есть, конечно, первая реакция была именно такой: в морду без разговоров, а там пусть как хочет объясняет своему менеджеру, с чего это вдруг клиент взбрыкнул. Но, как ты уже догадалась, я этого не сделал. Почему? А черт его знает. Просто разобрало любопытство. Он был такой вежливый, такой обходительный, этот парень… И я подумал: почему бы нет?

– Ну а дальше?

– Вечером мы встретились на Пушкинской площади, и он повез меня к себе домой. Неплохая квартирка, приличный коньяк… Мы немного поболтали, но когда дошло до главного, он неожиданно сдрейфил. Может, с его стороны это тоже был всего лишь случайный экспромт, не знаю. В любом случае он не стал строить из себя коварного соблазнителя и честно признался, что чувствует себя полным идиотом. Поскольку я чувствовал себя примерно так же, мне было нетрудно его понять. Мы выпили еще по рюмочке и разошлись. Потом он еще звонил раз или два… вот, собственно, и все. Мое большое гей-приключение.

После обеда они долго бродят по египетским залам Лувра. Фотографировать разрешается, но желательно без вспышки. В благоговейном изумлении Ксения взирает снизу вверх на сокологолового Гора, а Гор с высоты своего постамента снисходительно взирает на нее. Длинный ряд стоящих вертикально саркофагов наводит на мысли о мумиях, которые возвращаются. А великолепная Сфинкс,[7] когда-то возлежавшая у входа в чью-то гробницу, а теперь охраняющая переход из одной галереи в другую, все еще способна вызвать легкую дрожь ужаса, смешанного с восторгом.

Поклоняюсь тебе, о Амен-Ра, ты, кто опирается на Маат. Ты проходишь небом, и каждое лицо видит тебя. Ты непознаваемый, и никакой язык не может описать твой облик. Ты слушаешь ушами своими и видишь глазами своими. Миллионы лет прошли над миром. Я не могу назвать числа тех, через которые ты прошел.[8]

Наконец Ник обессиленно опускается на широкую скамью в простенке между окнами.

– Ты не устала?

– Нет, – отвечает Ксения, продолжая кружить по залу. – А ты?

Взгляд Ника прикован к ее туфлям на высоком каблуке.

– А я что-то уже ни рукой, ни ногой…

– Слабак!

Горькая усмешка на его красивых губах.

– Мне уже приходилось это слышать.

– О! – спохватывается Ксения. – Извини. – Глаза ее жалобно округляются. – Я не то хотела сказать…

– Не важно. Иди сюда. Посиди со мной рядом.

Они сидят вдвоем в музейном зале среди саркофагов и каменных изваяний древних египетских богов. Скудное освещение способствует возникновению разного рода фантазий, от которых мороз по коже. Сгустившиеся по углам тени выглядят бездонными провалами, туннелями, ведущими в иные измерения. Шагнуть туда и оказаться неизвестно где, неизвестно кем. Отрешиться от реального настоящего с его суетой и бесконечными проблемами. Прожить чужую жизнь под покровительством чужих богов…

Ты проходишь через необозримые пространства, и требуются миллионы и сотни тысяч лет, чтобы их пройти; ты проходишь через них с миром и пролагаешь путь свой через водную пучину к месту, которое любишь; ты делаешь это в одно мгновение, а потом останавливаешься, заканчивая часы.

* * *

– Почему раньше не сказал?

– Не было необходимости.

– А сейчас?

– Сейчас мы с тобой… – Он сделал широкий жест, охватывающий весь гостиничный номер с набором стандартной мебели и развешанными, расставленными, разложенными повсюду личными вещами его обитателей. – Сейчас ты имеешь право знать.

– Понятно, – пробормотала Ксения, не понимая ровным счетом ничего.

И вот она сидит, поджав ноги, в большом мягком кресле и перелистывает толстую, изрядно потрепанную тетрадь в коричневом переплете. Не дневник, всего лишь тетрадь стихов. Поначалу она даже перепугалась, решив, что Ник вообще никогда не расстается с этой реликвией. Ничего себе братская любовь! Но он успокоил ее. Все совсем не так. Тетрадь хранится дома, в ящике письменного стола. Он взял ее, чтобы показать Ксении. Лада писала стихи с четырнадцати лет. И никто, кроме него и Каталины, этих стихов не читал.

Отпусти меня наконец на волю,

В плену я твоем уже тысячи лет.

Все тысячи лет с тобою я спорю,

Все тысячи лет мне спасенья нет.

Тысячи лет меня ты терзаешь,

Топишь в морях, на кострах печешь,

Тысячи лет ты мною играешь,

За грош покупаешь, за грош продаешь.

Ты резец, а я – молчаливый мрамор,

Ты рука, а я – податливый воск,

Я вулкан, а ты – бурлящая лава,

Я провод, а ты – электрический ток.

И каждый из нас обречен с колыбели

Пополнить ряды нерадивых рабов.

Ну что, не признала меня? Неужели?

Ведь я – Человек,

а ты – Любовь.

Обреченная девочка, пишущая о любви. Ксения почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. О любви… Да что она могла об этом знать в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет?..

Ник плещется в ванной. Его рубаха и джинсы, в которых он завтра отправится в аэропорт, висят на спинке стула. Его наполовину уложенная спортивная сумка стоит у стены. Его ботинки… Ксения пробует подавить вздох. Ей хочется видеть все это в своей квартире. Чтобы эти ботинки сорок четвертого размера каждый вечер стояли в прихожей. Чтобы эта рубашка и вон тот шерстяной пуловер тоже выходили из дома только затем, чтобы вернуться, и Матильда усаживалась бы на них всякий раз, когда усталый хозяин в рассеянности ронял их на кровать.

Она все-таки вздыхает. Вздыхает раз, другой… Господи Иисусе! Ведь завтра снова начнется! Рассерженный голос Игоря в телефонной трубке, укоризненные взгляды матери, полный сумбур в голове.

Сказать ему?.. Да, и как можно быстрее.

Может, позвонить прямо сейчас?.. Ага, чтобы он с самого утра дежурил в аэропорту. Этого только не хватало.

Когда же это сделать?.. Да прямо по возвращении домой, как только переступишь порог! Ну, после того как разденешься, разумеется… И примешь душ… И разберешь чемодан… И…

Глава 9

– Господи, ну извини! Извини! Я просто перепутала! Дело в том, что мы с самого начала настроились на вечерний рейс, но билетов не оказалось, и агент…

– Перепутала рейс? – Игорь себя не помнил от бешенства. – Ты что, с ума сошла? Или меня считаешь идиотом?

– Да нет, Маринка-то знала, а меня что-то переклинило. Вчера вечером спрашиваю ее: «Мы будем в Москве в двадцать один ноль-ноль?» А она мне: «Ты что, спятила? В шестнадцать двадцать…» Да что ты так нервничаешь? Ведь все же обошлось.

– Я хотел вас встретить.

– Нас встретил папа. Мы прекрасно добрались…

– Ксенька! С кем ты летала в Париж?

– С Маринкой. Это моя двоюродная сестра. Я разве не сказала?

– О’кей. – Он перевел дыхание. – Но если у этой твоей сестры в штанах то же самое, что у меня…

Влажными от волнения пальцами Ксения плотнее прижала трубку к уху. Это что, угроза? И как на нее следует реагировать?

– Когда мы увидимся? – спросил Игорь после паузы.

– Ну… думаю, скоро. Я должна еще позвонить Ольге насчет работы…

– Жду твоего звонка.

Он бросил трубку.

Не поверил. Сто пудов не поверил. Ой-ой-ой, Ксенечка, ну ты и попала…

Матильда сидела в чемодане поверх пакета с бельем. Морда у нее за последнюю неделю стала еще шире.

– Ну что, зайка моя? – невесело улыбнулась Ксения. – Бабушка хорошо тебя кормила?

– Мр-р, – ответила зайка низким басом.

Через полчаса Ксения уже лежала в ванне и болтала со Светкой.

– На Эйфелеву башню? Конечно, поднимались. Ничего там хорошего нет, кроме ветра… Да, и в Лувре были. Слушай, там нужно жить месяцев шесть, чтобы все посмотреть… Да не в Париже, а в самом Лувре. Господи, там столько всего!.. Он сфотографировал меня рядом с Гором. И с Моной Лизой тоже. Эта Мона Лиза, между нами говоря, слова доброго не стоит. Какая-то замухрышка под стеклом, чуть ли не в вакууме, представляешь? Чтобы краска с нее не осыпалась… чтобы наши дети могли на нее полюбоваться… чтобы твой Гоша лет через двадцать с нее угорал… ага… Лично мне гораздо больше нравятся модернисты в Центре Жоржа Помпиду: Брак, Малевич… И импрессионисты в музее Орсе: Моне, Ренуар… и еще этот, который все время балерин рисовал… точно, Эдгар Дега. Слушай, а Ван Гог! Бог ты мой! В оригинале он бесподобен… Да, ну так мы пошли пообедать в ресторане музея Орсе, и я заказала рыбу. Знаешь, что мне принесли? Что-то полусырое, серого цвета, с запахом тины. Я не смогла проглотить ни кусочка. Они не знают, что такое жареная рыба! Европа называется. Жрут каких-то слизняков…

Наслушавшись про красоты, Светка перешла к личному. И тут уж стало не до смеха. Что слышно от Игоря? Вы до сих пор не объяснились?.. За целую неделю едва перекинулись парой слов?.. Но почему? Почему ты так себя ведешь? Не пора ли ему наконец узнать правду? По этому поводу Ксения не смогла сказать ничего вразумительного.

Да и что она вообще могла? Только вспоминать залитые солнечным светом бульвары, теплый ветерок под навесами открытых кафе. Ник сидит, повернувшись боком к столу, положив ногу на ногу, и курит сигарету, время от времени лениво стряхивая пепел в принесенную официантом пепельницу. Его глаза серо-голубые на свету и фиалково-синие в тени. Вот он расстегивает две верхние пуговицы рубахи, так что становится видна поблескивающая на шее цепочка. Смотрит, щурясь против солнца, на сидящую напротив Ксению и неожиданно задает вопрос:

– Вы давно знакомы?

– Я и Игорь? – Она вздрагивает и некоторое время молчит. – Полтора года. А что?

– Ничего. Просто любопытно.

Только что они гуляли по примыкающему к Центру Помпиду пешеходному Кварталу Часов, который, по словам Ника, обязан своим названием знаменитому часовых дел мастеру Жаку Монестье, и разглядывали его часы из латуни и стали с электронным программным устройством. Каждый час можно слышать их бой, при этом фигура человечка, сжимающего в руках щит и меч, вступает в сражение с драконом, птицей и крабом, символизирующими три стихии – Землю, Воздух и Воду. Только что… А теперь он желает знать, отчего новая любовь с такой легкостью вытеснила из ее сердца старую.

– Не любовь, нет… Думаю, я никогда его не любила. Но поняла это только теперь. Все мои подруги с кем-то встречались, и мне тоже вроде как полагалось… ну, ты понимаешь.

– Понимаю. – Он делает глубокую затяжку и медленно сцеживает дым сквозь зубы. Смотрит ей в лицо тем же сонным, непривычно равнодушным взглядом, а потом спрашивает как ни в чем не бывало: – Еще по чашечке кофе?

Как же быстро пролетела эта неделя!

Церковь Сент-Эсташ недалеко от Центрального рынка – в высшей степени оригинальное и гармоничное смешение стилей. Планировка, аналогичная планировке собора Нотр-Дам… своды в стиле «пламенеющей» готики… и наконец фасад, декорированный колоннами тройного ордера, представляющими собой чистейший Ренессанс… Там Ник впервые позволил себе по-настоящему грубую выходку. Когда Ксения в очередной раз извлекла из сумки трезвонящий телефон и с отвращением уставилась на дисплей, не обнаруживая ни малейшего желания отозваться, он схватил ее за запястье и…

– Эй! Что ты делаешь?

Молниеносно, безо всяких усилий он разжал ее пальцы и завладел трубкой. Ее это поразило.

– Отдай!.. Не смей!..

Что еще она выкрикивала, ослепленная злыми слезами?

Не обращая внимания на ее вопли, Ник задумчиво смотрел на дисплей. Чего хотел? Ответить вместо нее? Запомнить номер? Неизвестно.

Вечером, после двух бокалов «Julienas», он был великолепен. Каким-то чудом он умудрялся улавливать самые глубинные, самые сокровенные ритмы ее тела. Сплетая его пальцы со своими, кусая губы от нетерпения, она ощущала нарастающий жар и ярость насилуемой варваром патрицианки. Чужой любовник – так, кажется, она его называла? Ах, подлец, и где только он успел научиться всему тому, чем радует ее сейчас?.. На гребне волны, возносящей обоих прямиком в небеса, он стиснул ее пальцы чуть ли не до хруста, так что вырвавшийся у нее крик был наполовину криком боли, и сам тихонько застонал от избытка чувств.

Этот слабый стон возбудил ее до крайности. Лежа на спине с тяжело бьющимся сердцем, она еще долго слышала его – страдальческий и чувственный стон неотразимого мужчины, на миг утратившего контроль над собой. Заодно вспомнился тот укус, которым она наградила его в теткиной ванной. А ссадины от наручников… боже! В эти минуты она чувствовала, что почти понимает Илону. Он способен пробуждать такие эмоции. О да, вполне.

Горю огнем – и не могу согреться…

Довольно причитать наперебой!

Я не умру, пока на месте сердца

Пульсирует спасительная боль.

Неотвратимы скорбные этапы.

Диагноз, как всегда, предельно прост.

Любовь. Неизлечимо. Снимем шляпы.

Лекарство от любви? Смешной вопрос.

Увы! Увы и ах!..

А ну вас к черту!

Не верю больше добрым докторам.

Пускай болит. Не больно только мертвым.

Все правильно, и нет причин для драм.

Глава 10

Снег таял с головокружительной быстротой. С крыш капало, по тротуарам текло. Вспоминая парижские плюс восемнадцать в тени, Ксения с радостью освобождалась от шапочек, шарфиков и перчаток, предвкушая момент, когда можно будет выйти на улицу в короткой юбке и туфлях на каблуке.

Ник показал ей практически полностью переоборудованные и отремонтированные кухню и санузел в квартире на улице Вавилова, и поскольку она еще не успела забыть, какими они были месяц назад, ее восторгам не было предела.

– И ты все это сам придумал? Ник, ты гений!

На полу керамо-гранит песчаного цвета с неровным краем. На стенах – плитка меньшего размера с ненавязчивым растительным орнаментом.

– Это «Diago», разумеется, – хвастался Ник, лаская плитку ладонью. – Вся прелесть этой техники заключается в том, что фон остается однотонным. Рисунок обозначен фактурой, он как будто впечатан в глазурь.

И правда, плитка напоминала экспонаты из музея палеонтологии. Древние окаменелости, на поверхности которых навеки остались отпечатки листьев и цветов. Огромная ванна, латунные смесители… Все вместе заставляло думать о древнеримских термах, тем более что архитектору удалось обойтись без набивших оскомину галогеновых лампочек в подвесном потолке. Мягкий золотистый свет лился из-под накладных декоративных панелей по периметру стен.

Кухня тоже претерпела значительные изменения. Дерево и керамика – что может быть лучше? Только стены и потолок остались белыми. Тяжелые бронзовые светильники, хозяйские картины в нарочито грубых деревянных рамах…

Очень серьезная девушка в рабочем комбинезоне мыла из тазика окно и не обращала на них ни малейшего внимания. Только буркнула «здрасьте» и тут же отвернулась. Ник сообщил, что ее зовут Тамара.

– Работа выполнена в полном объеме, в рекордно короткие сроки, – одобрительно заметила Ксения, мысленно спрашивая себя, где же ей больше хочется остаться навсегда – на кухне или в ванной?

– Да, и притом качественно, – согласился Ник. – Мои ребята всегда работают качественно. Правда, время от времени приходится их гонять…

– Ты умеешь кого-то гонять? – засмеялась Ксения.

– О! Ты плохо знаешь меня, моя девочка.

– Будет ли у меня возможность узнать тебя получше?

– Несомненно.

– Когда и где?

– Самое позднее – через час.

– У меня?

– Пусть будет у тебя.

* * *

Они увидели его одновременно. Сразу же, как только въехали во двор. Он стоял рядом со своей обшарпанной «тойотой» и курил сигарету. Ксения знала, что он курит только на вечеринках или когда находится на грани нервного срыва. И сейчас это не предвещало ничего хорошего.

Господи! О чем ты вообще думаешь, дуреха несчастная? Само его присутствие не предвещает ничего хорошего, а уж курит он при этом или прыгает на одной ножке, никакого значения не имеет… Она заметалась на переднем сиденье. Что же делать? Что делать?

– Спокойно, – сказал Ник, паркуясь рядом с «тойотой». – Без паники.

– Обещай, что не будешь с ним драться.

– Это просто. Главное, чтобы он не начал драться со мной.

Друг за другом они вышли из машины.

Не торопясь, Игорь обошел вокруг своей «тойоты» и преградил им путь. Ноги по ширине плеч, руки в карманах. Сказал, не выпуская изо рта сигарету:

– Ты? Так я и думал. – Он смотрел только на Ника. – Провожай ее и возвращайся. Если ты не спустишься через десять минут, я начинаю бить стекла твоей машины.

Ник молча кивнул, подталкивая Ксению к подъезду. Но та неожиданно уперлась.

– Никуда я не пойду!

Укоризненно покачав головой, Ник подтолкнул ее более настойчиво. Но она, вместо того чтобы следовать в заданном направлении, повернулась на сто восемьдесят градусов и, почти не соображая, что делает, в свою очередь, с силой толкнула обалдевшего Ника в грудь.

– Садись в машину и уезжай. Сейчас же!

Губы его чуть дрогнули, но не сложились в улыбку.

– Я уже большой мальчик, Ксения. Не надо говорить мне, что делать.

Пристальный взгляд, угрожающее поблескивание серо-синих глаз… И Ксения попятилась, прикусив губу. Внезапно ей пришло в голову, что она ведет себя в точности как Илона.

– Ладно, – пробормотала она. – Проводи меня хотя бы до лифта.

Игорь на нее даже не взглянул. Как и она на него. Словно чужие.

В ожидании лифта Ксения кусала губы, теребила замочек сумки, переступала с ноги на ногу… Ник сохранял спокойствие. О чем говорить, они не знали. Когда же двери наконец открылись, Ник ласково сжал ее пальцы и слегка подмигнул, делая шаг назад.

– Я позвоню.

Трясущейся рукой Ксения повернула ключ в замке, ворвалась в прихожую, сбросила пальто, сапоги. Черт, быстрее же!.. Перепрыгнула через изумленную Матильду, путающуюся, как обычно, под ногами, и прилипла к окну. В самое время. С высоты седьмого этажа ей удалось разглядеть Игоря и Ника, идущих по тротуару, а затем исчезающих за углом. Очевидно, в силу специфики обстоятельств для продолжения беседы был выбран задний двор, где в окружении голых деревьев стояли заброшенная голубятня, сломанные качели и очень популярный в летнее время столик для домино.

Руки у нее все еще тряслись. В полном смятении она описала два полных круга по комнате и, издав протяжный стон, кинулась к телефону.

– Ну, – сказала Светка, выслушав ее сбивчивый монолог, – произошло то, что должно было произойти. Честное слово, Ксенька, я на тебя поражаюсь. Если уж ты прятала этого своего красавца архитектора от всего белого света, я думала, у тебя хватит ума не приводить его домой.

– А куда? К тебе?

– Могли бы дождаться, пока в той квартире на Вавилова закончится уборка. Погоди, я посажу Гошу на горшок… Или, на худой конец, поехать к нему. Есть же у него какаяникакая квартира. Правда, насколько я понимаю, там живет его мачеха…

– Да я даже не знаю, что это за квартира! Вдруг там и приткнуться-то негде?

– Ну конечно! Квартира, где проживала семья из четырех человек. Определенно негде приткнуться.

– Светка! – в отчаянии закричала Ксения, чувствуя, что дуреет от всей этой бредятины. – Да при чем тут квартира? При чем тут квартира, когда, быть может, вот в эту самую минуту…

– Твой герой получает по портрету? – Светка пренебрежительно фыркнула. – Ну и что? Походит недельку с синяками. Там же с ним Игорек Савельев, а не Жан-Клод ван Дамм. Да и вообще неизвестно, чем дело кончится. Может, удастся обойтись без мордобоя. Погоди, я…

– Что? Снимешь Гошу с горшка? Господи, Светка, я с ума сойду… Ну что за идиоты? Что за чертовы идиоты?

– Ты сама их стравила. И не надо делать вид, что это не так. Могла бы мягко отшить своего Игорька… мол, извини, котик… ошибочка вышла… с кем не бывает…

– Да знаю я! Знаю! Не сыпь мне соль на раны.

Время шло. Ксения пластом лежала на кровати, уже не пытаясь рисовать в своем воображении картины кровопролитной схватки. Хватит, сколько можно. Матильда, этакая откормленная Сфинкс, лежала у нее на животе.

Телефон. Господи, наконец-то! Кто же из них?

– Все в порядке, – сказал Ник. – Гражданская панихида отменяется.

– Ник! Ты цел? Что у вас там стряслось?

– Ничего особенного. Поговорили и разошлись.

Ровный голос. Ни тени волнения.

– Поговорили? – Глупо, но Ксения почувствовала что-то вроде разочарования. – О чем же вы говорили?

Он чуть помедлил.

– Ты уверена, что тебе нужно об этом знать?

– Нет. Не уверена. – Колоссальное нервное напряжение схлынуло так внезапно, что она даже вспотела. – Где ты находишься? Ты… ты приедешь?

– Да. Чуть позже. Тут появилось одно небольшое дельце… Но я приеду, как только освобожусь.

Звонок в дверь прозвучал в тот момент, когда она, отгладив последнее полотенце, выключила утюг, сложила белье аккуратной стопочкой и приготовилась запихнуть его в шкаф. Слава тебе, господи! Но к радости примешивалась тревога. Вдруг они все же…

Как выяснилось, радость была преждевременной, а вот тревога вполне уместной. Гостем оказался не Ник, а Игорь. И что заставило ее распахнуть дверь, даже не посмотрев в глазок?..

– Привет, – сказал Игорь, решительно переступая порог. – Кажется, нам есть что сказать друг другу. Ты согласна?

– Да, – пробормотала Ксения. – Согласна. Кажется, есть…

Он прошел в комнату. Вызывающе огляделся по сторонам и, не увидев никого, кроме сидящей на подоконнике Матильды, глубоко вздохнул и опустился на стул. Он был мрачнее тучи. На лбу блестели капельки пота. Ксения обеспокоенно всматривалась в его лицо: действительно поговорили и разошлись или Ник решил пощадить ее нервную систему?

– Ну? – требовательно произнес Игорь. – Что скажешь?

Она пожала плечами, стараясь смотреть на него так же холодно, как он – на нее.

– Похоже, я совершила ошибку.

– Когда спуталась с этим плейбоем?

– Нет. Когда подумала, что это всерьез. – Она увидела недоумение в его глазах и пояснила с улыбкой: – У нас с тобой.

Игорь начал подниматься со стула. Она не шелохнулась.

– Как это понимать?

– Как понимать? – мягко переспросила Ксения. – По-моему, я выразилась достаточно ясно. Я знаю, что виновата перед тобой. Надо было сказать тебе сразу, но… – Прикусив губу, она покачала головой. – Как выяснилось, это не так просто. Сначала я не была уверена… потом не могла найти слов… Извини.

Лицо его вытянулось и застыло. Неизвестно, чего он ждал, но только не этого. Никак не этого!

– Черт! – вырвалось у него. – Что ты несешь, а? Да ты совсем ошалела.

Ксения терпеливо улыбнулась, но он ринулся к ней через всю комнату, и она содрогнулась от нехороших предчувствий. Улыбка сползла с ее лица.

– Ты хочешь сказать, – заговорил он сквозь зубы, стоя перед ней со сжатыми кулаками, – что я таскался за тобой, как дурак, целых полтора года, чтобы в конце концов услышать, что это была всего лишь мимолетная интрижка, девичий каприз, который ни к чему тебя не обязывает? Я потерял черт знает сколько времени… нервов… денег…

– Прекрати!

Упоминание о деньгах заставило ее брезгливо поморщиться. Но Игорь не мог прекратить. Ему было необходимо высказаться.

– Понимаю, я никогда не казался тебе удачным вариантом. Тем не менее ты предпочитала держать меня при себе. На всякий случай. Про запас. Я лез из кожи вон, а ты, оказывается, все это время мечтала о каком-нибудь пижоне вроде этого, который катал бы тебя в новенькой «октавии», водил по ресторанам, мотался за шмотками в Париж… – Губы его сжались в прямую линию. – Париж, черт возьми! А как же, на меньшее мы не согласны! – Ксения несколько раз порывалась что-то сказать, но он останавливал ее движением руки. – Нет-нет, не стоит возражать. Напрасный труд. Ты всегда знала себе цену. Купить сапоги на Савеловском рынке – это тебе западло. Ты точно знаешь, где продаются сапоги – в торговом центре «Охотный Ряд», на крайняк в ГУМе. – Он перевел дыхание. – Черт! Какая же ты сука!

– Если ты собираешься продолжать в том же духе, убирайся вон! – разозлилась Ксения. – Я уже сказала, что виновата, но это не дает тебе права…

– Сказала? Ты сказала?.. – Он оглушительно расхохотался, заставив Матильду напрячься и гневно прижать уши. – Ты что же, всерьез считаешь, что тебе достаточно сказать «пошел вон» и я уберусь восвояси и больше не стану обременять тебя своим присутствием? А ты неплохо устроилась, милая моя!

Его покрасневшее, перекошенное лицо уже внушало ей физическое отвращение. Надо же устроить такую безобразную сцену! И как самому не противно?

– Ни о чем я не мечтала (господи, и зачем я все это говорю?..). Я даже представить себе не могла, что такое возможно (объяснить ему, чтобы хоть немного успокоился…). Но потом…

– …потом появился он, с голливудской улыбкой и часами «Omega», и ты поняла: вот она, настоящая любовь! Признайся, как быстро вы договорились?

Ксения провела языком по пересохшим губам.

– Ну? – сощурился Игорь. – После всей этой лжи скажи хоть слово правды.

– В тот же день, – произнесла она сдавленным голосом.

– Что? – Он был сражен. – То есть…

– В тот же день. У Веры.

Минуту он смотрел себе под ноги.

Прислушиваясь к ударам своего сердца, Ксения на чем свет стоит ругала себя за прошлую нерешительность, но еще больше – за теперешнюю откровенность. Ложь, правда… а в итоге все равно скандал. Никогда еще она не слышала от него таких слов. Никогда он не позволял себе разговаривать с ней таким тоном. Похоже, он действительно не собирается мириться с существующим положением вещей. Что же в таком случае он намерен делать?

– То есть ты сделала это у меня под носом, – проговорил он с нарочитым спокойствием, которое напугало ее гораздо больше, чем его крик. – А потом милостиво позволила отвезти тебя домой. Ага… значит, так оно и было. А на следующий день, когда я позвонил, чтобы узнать, как дела, тебя не оказалось дома, а мобильный ты выключила, потому что поехала в гости к подруге. В гостях у подруги, само собой разумеется, положено выключать мобильный телефон. – Он усмехнулся и, помолчав, добавил: – Подругой, надо думать, был сексапильный брюнет по имени Ник.

Ксения молчала.

– Знаешь что? – произнес он отрывисто. – Ты не просто сука. Ты тупая сука. Мало того, что ты не в состоянии понять, что тебе уже не семнадцать, а двадцать пять, и через три-четыре года ты уже никому не будешь нужна, так ты еще, судя по всему, совершенно не отдаешь себе отчета в том, что поставила не на того жеребца. Очнись, дуреха! Этого парня тебе не видать как своих ушей!

Ксения по-прежнему молчала, вся дрожа. С подоконника донеслось шипение. Матильда бешено колотила хвостом по горшку с геранью.

– Неужели ты вообще ни черта не соображаешь? Он же просто крутит тебе мозги! Все его деньги – это деньги Илоны! Без нее он – ноль. Пустое место.

– Неправда.

Молчи. Не разговаривай с ним.

– Ты видела его руки? Как будто только что из маникюрного салона. А волосы? Я спросил, кто его причесывает. Тебе сказать? Ты только присядь, не то рухнешь.

– Замолчи! Слушать ничего не желаю!

– Ты втянула в эту гнусную интригу даже собственную мать! Знаешь, что она мне сказала? Да, Игорь, я согласна, Ксения ведет себя не очень красиво, но все же не забывай, что я ее мать, а не твоя. Не очень красиво!..

– Хватит! Сколько можно? Зачем ты вообще пришел?

– Зачем? А ты не догадываешься? Твой любовничек посоветовал обратиться к тебе за разъяснениями. Что бы мы с тобой ни делали, сколько бы ни возили друг друга мордой об асфальт, последнее слово все равно за ней – так он выразился. И в принципе я с ним согласен. Так что ты выбираешь? Нормальную жизнь с нормальным человеком, который, к сожалению, слишком привязан к тебе, чтобы просто плюнуть и уйти, оставив тебя наедине с твоим прогрессирующим безумием, или приятно возбуждающую, но совершенно бесперспективную связь с каким-то…

Руки Ника на ее бедрах… глаза, беспрестанно меняющие цвет… звук его голоса, низкого, чуть хрипловатого, произносящего с вопросительными интонациями: «Я совсем тебя замучил, да?..» И этот чужой – как ни странно, абсолютно чужой! – человек, выкрикивающий ей в лицо оскорбления, пусть заслуженные… Абсурд. Что он делает в ее доме?

Не дожидаясь, пока он озвучит полный перечень эпитетов, Ксения крикнула:

– Заткнись! – И добавила шепотом: – Козел…

И тут произошло нечто странное. В глазах у нее потемнело, но только на одно мгновение. Затем она увидела целый сноп разноцветных искр и услышала треск, как будто кто-то рубанул топором по сухому полену. А еще чуть погодя почувствовала напугавшую ее до смерти боль в переносице. Господи, что это? Конец света?

Нет, милая, все гораздо проще. Хорошим ударом кулака твой парень завалил тебя на кровать. И слава богу, что на кровать, не то пришлось бы тебе по всей комнате свои косточки собирать. Ну что, проморгалась?

Лежа на спине с запрокинутой головой, Ксения испуганно ощупывала лицо. Лоб раскалывался от боли. Только бы не сломал ничего… А если все-таки сломал? Господи, неужели он снова собирается…

Игорь навис над ней, и она инстинктивно зажмурилась, чтобы не видеть его искаженного бешенством лица. Выставила перед собой скрещенные руки. Он замахнулся вторично… Тяжелый меховой снаряд пролетел через всю комнату и чуть было не сбил с ног и его тоже. Игорь взвыл не своим голосом, завертелся волчком. Британская кошка, медалистка, чемпионка породы весом четыре с половиной килограмма повисла на его загривке и, испуская леденящие кровь вопли, принялась свирепо рвать его когтями.

– Черт! Ну что уставилась? – Игорь орал как полоумный. – Сделай же что-нибудь!

– Убирайся к черту!

– Убери свою тварь!

Матильда выла, как душа в чистилище.

– Мэтти, – позвала Ксения дрожащим голосом, – Мэтти, иди ко мне, моя девочка…

С горящими глазами, злобно прижатыми ушами, вздыбленной шерстью и рассекающим воздух, точно ведьмино помело, хвостом девочка казалась исчадием ада.

– Матильда!

Но контакта, конечно, не было и быть не могло. Разъяренная тигрица обороняла от врага источник отварной говядины и прочих жизненных благ.

Вконец ошалевший, с искусанной шеей и в кровь разодранными руками, Игорь с горем пополам добрался до входной двери. Дрожа всем телом, Ксения прислушивалась к его кряхтенью и стонам в прихожей, а когда дверь захлопнулась и воцарилась тишина, медленно села и осмелилась бросить взгляд на свое отражение в зеркальной двери шкафа.

Левый глаз постепенно заплывал, красное пятно в пол-лица обещало к утру превратиться в полноценный лиловый синяк.

– Господи, – простонала Ксения, – вот урод… – толком не представляя, кого имеет в виду, себя или Игоря.

Он ударил ее! Ударил кулаком. Уму непостижимо.

Пошатываясь, она дошла до ванной. Пустила холодную воду. Наклонилась над раковиной, прижала к лицу мокрые ладони… Внезапно спохватилась: Матильда!

– Матильда, ты где?

Ответом было негромкое, но свирепое рычание. Зверь возлежал на коврике у двери и стучал хвостом по паркету.

– Ну хватит, успокойся. – Ксения облизнула губы. Во рту стоял привкус крови. – Все позади.

Самой бы успокоиться… Дрожь била так, что знакомый номер удалось набрать только с третьей попытки.

– Ник, – промолвила она чуть слышно.

И тут же разрыдалась.

Как кружится голова! Прилечь… Вот так. Сосчитай до десяти.

– Ксения! Что с тобой? – кричал в трубку Ник. – Да говори же! Ты в порядке?

– Он ударил меня. Наверное, будет синяк.

Ему потребовалась минута, чтобы осознать услышанное.

– Голова кружится?

– Немного.

– Подташнивает?

– Нет.

– Приложи лед или просто мокрое полотенце. Я буду через двадцать минут.

Минуты в ожидании его приезда. Боль, молоточками стучащая в висках. Ничего, ничего… Нос, конечно, распух, но навряд ли там что-то сломано. Во всяком случае, кровь не течет. Лежа с полотенцем на лбу, Ксения не сводила глаз с циферблата часов.

* * *

Из районного травмпункта они вышли только в начале пятого. Народу было немного, но пока то да се… Ксения вообще была против этой поездки, но Ник настоял (ну, пожалуйста, ради моего спокойствия), так что пришлось сначала рассказывать дежурному врачу страшную историю о нападении пьяного хулигана, потом дожидаться рентгеновского снимка, потом выслушивать разного рода предостережения и рекомендации… От них голова разболелась еще больше. Ей сделали какой-то укол, после чего Ник наконец-то повез ее домой.

Он был очень бледен, но держался молодцом. Спокойствие, спокойствие и еще раз спокойствие.

– Теперь расскажи мне все с самого начала.

Ксения рассказала. Со всеми подробностями, включая нападение саблезубых тигров.

Ник выругался шепотом, чего раньше с ним никогда не случалось. Искоса посмотрел на Ксению.

– Прости, милая. Я не должен был оставлять вас наедине. Но он связно излагал свои мысли и выглядел вменяемым…

– Ты не виноват. Он мог подстеречь меня где угодно и когда угодно.

– И все же что заставило его распустить руки?

Ксения тяжело вздохнула.

– Я назвала его козлом.

Отрывистый смешок.

– Ах вот оно что… Тебе следовало бы знать, моя дорогая, что существует определенная категория мужчин, склонных принимать это близко к сердцу.

– Да? Интересно почему?

– Потому что они козлы и есть.

– Я знаю, но он первый начал! – оправдывалась Ксения. – Он назвал меня сукой. Тупой сукой.

Руки Ника дрогнули на рулевом колесе. Машину чудом не вынесло на встречную полосу.

– Знаешь что, – мягко произнес он после паузы, – пожалуй, не стоит обсуждать это на дороге.

Дома Ксения первым делом сварила кофе, нарезала на тарелочку сыр, колбасу. Ник стоял у окна, повернувшись к ней спиной, и, судя по всему, был занят каким-то важным и неотложным делом. Куда более важным, чем ужин (или обед?) на скорую руку. Заглянув ему за плечо, Ксения с негодованием обнаружила, что он листает записную книжку ее мобильного телефона.

– Эй, что ты делаешь?

– Тридцать шесть пятьдесят… – пробормотал Ник, не отрываясь от дисплея, – Игорь… Это он?

– Да. Но что ты собираешься…

Ник уже набирал номер.

Игорь ответил без колебаний, поскольку решил, что звонит Ксения.

– На том же месте, – вполголоса произнес Ник. – Через час. Если ты не появишься, завтра номер и марка твоей машины будут фигурировать в хронике дорожно-транспортных происшествий.

Он повернулся и посмотрел на Ксению, застывшую с разинутым ртом. Она ждала, что он скажет что-нибудь, попытается ее успокоить, но он даже не улыбнулся. Молча прошел в комнату, сел на пол и замер в позе Будды – с неестественно прямой спиной и полузакрытыми глазами. Замер, как будто заснул. Ксения вспомнила все, что читала об этом у Патанжали. Яма и пранаяма… асана и самадхи… концентрация и контроль… Контроль за дыханием, контроль за сознанием. Союз Существования и не-Существования. Состояние уничтожения индивидуальности.

В полной растерянности она бродила по квартире, переставляла с места на место всякие мелкие предметы, по очереди хватала с полки то детектив, то любовный роман, но ни читать, ни делать уборку на самом деле не хотелось. Левая половина лица выглядела так, будто… да, собственно, так оно и было: ее использовали в качестве боксерской груши. Но к чему, к чему такая дикость? Ведь смысла в этом нет ни малейшего. Просто выпустить пар? Фу, как низко… как примитивно…

Без четверти шесть Ник вышел из транса. И это был уже совершенно другой человек. С затаенным ужасом Ксения следила за тем, как он подходит к зеркалу, смотрит на себя с циничной улыбкой, а в глубине сощуренных глаз вспыхивает холодное пламя. О чем он предупреждает себя, стоя перед зеркалом в своей темно-синей рубахе в полоску и, кажется, даже не думая о том, чтобы накинуть куртку? О том, что бежавшего с поля боя ждет расстрел? Что побежденный должен сделать себе харакири?

Неторопливым движением он снимает с запястья часы. Расстегивает золотую цепочку. Ксения закрывает глаза, чтобы не видеть… не видеть этих приготовлений. О боже! Если бы можно было посадить его под замок и никуда не пускать!

– Ник… – Она пробует сглотнуть, но рот пересох. – Это вовсе ни к чему, правда…

Его ровные брови угрожающе сходятся на переносице. Медленно он поворачивается, прикладывает палец к губам, кивает на прощание и… уходит. Уходит, не сказав ни слова. Кусая ногти, Ксения еще некоторое время топчется под дверью, прислушиваясь к лязгу лифта, стуку захлопнувшейся за кем-то двери, чьим-то голосам этажом ниже…

Полежи на кровати. Посмотри телевизор. Или позвони Светке, наконец.

Но ничего этого ей не хочется. Как назло, все окна выходят на парадный подъезд. Сбегать, что ли, к соседям? Но это будет уже полнейшая психушка. Одеться и выйти на улицу? Ага… мало тебе одного синяка…

Чтобы хоть чем-то заняться, она позвонила Ольге. Так и так ее следовало предупредить.

– Извини, подруга, но, кажется, завтра я снова не выйду на работу. Мой бывший поставил мне синяк под глазом.

– Твою мать! – с выражением сказала Ольга. – Он что, совсем охренел?

– Похоже на то.

– А ты? Надеюсь, вправила ему мозги?

– Оль, – сказала Ксения, – ты вообще-то его видела?

– Ну, видела пару раз.

– По-твоему, я могу справиться с таким мастодонтом? Да мы когда в постель ложились, я каждый раз думала, что уже не встану.

Ольга хмыкнула:

– Этот твой теперешний, кажется, не намного мельче. Сколько в нем? Метр восемьдесят пять?

– Вроде того.

– Ну а я что говорю? Хрен редьки не слаще.

– Слаще, слаще!

Тонкие косточки, легкое дыхание… волосы, щекочущие ее запрокинутое лицо…

– Эх, Ксенька, – вздохнула завистливо Ольга, – везет тебе на высоких мужиков! Не то что мне… сплошные доходяги…

– Так выйдешь завтра вместо меня? – спросила Ксения. У нее возникло ощущение, что они съезжают с темы. – А я постараюсь побыстрее привести себя в порядок.

– Базара нет. Звони, как поправишься. И это… не бери в голову. Он того не стоит.

Время, кажется, остановилось. Почесывая толстые щеки развалившейся на подушке Матильды и слушая ее рокочущее «мр-р-р», она закрывает глаза и снова видит величественный фасад церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа, в XIV веке служившей королевской капеллой в Лувре. Церковь стоит на месте древнего языческого святилища эпохи Меровингов, и Ник с затаенной скорбью рассказывает ей историю этой династии – последней в Европе династии царей-жрецов.

– Своей сестре ты тоже рассказывал об этом? О длинноволосых королях, наделенных даром предвидения, которые понимали язык животных и могли исцелять наложением рук… о предательстве римско-католической церкви, об уцелевшей младшей ветви Меровингов…

– Рассказывал, когда ей этого хотелось. Но последние четыре месяца мы не очень много говорили. Мы старались освоить иные формы общения. Те, которые дали бы нам возможность поддерживать связь и в дальнейшем – после ее перехода.

Совершить переход… так же говорил о смерти Роберт Монро.

– Она была не совсем обычной девушкой, твоя сестра, не так ли?

– Да, – подтверждает он коротким кивком, глядя поверх ее головы. – Не совсем.

Тетрадь в коричневом переплете лежит под подушкой.

Ты не один. Я чувствую тебя.

Держись – ведь ты всегда так близко к краю!

Упорствуя, безумствуя, скорбя,

Иду след в след. Предвижу, предрекаю.

Не гостья, не подруга, не жена,

Вне всяких узаконенных понятий —

Я здесь. И к крестовинам всех распятий

Я заодно с тобой пригвождена.

И день за днем, всему наперекор,

Не веря ни в приветы, ни в прощанья,

На языке великого молчанья

Ведем мы бесконечный разговор.

Не совсем обычная девочка. Не совсем обычная ситуация. Ей требуется дорогостоящее лечение – брат везет ее в Цюрих. Она мечтает о Париже – брат везет ее в Париж. Он по уши в долгах, тем не менее бросает все, в том числе работу, и четыре месяца своей жизни посвящает тому, чтобы под руководством лучших европейских специалистов обучить ее искусству умирания. И даже сейчас, по прошествии времени, часто, сам того не замечая, говорит о ней так, будто она все еще жива.

…в любой погребальной практике присутствует предположение, что смерть не конец, а переход к другому состоянию. В своем исследовании малайской погребальной системы Роберт Херц показывает, что смерть воспринимается не как мгновенное окончательное событие, а как одна из фаз постепенного развития. Малайцы и другие народы считают смерть процессом, начинающимся с первых дней жизни, и эти взгляды находят отражение в их действиях. Момент, который мы называем смертью, для них не более чем промежуточное состояние, знак, что телом следует должным образом распорядиться.[9]

Было ли это свойственно им всегда, или этому их научили в группе доктора Маргарет Келлер?

Я – звездный твой двойник. И только мне

С тобою вместе плавиться в огне

Разверзшегося между нами ада.

Для нас обоих трубы протрубят…

Не бойся. Не препятствуй. Не досадуй.

Пойми, поверь – я чувствую тебя.

Грохнувший на площадке лифт заставил ее подскочить и покрыться холодным потом. Матильда зашипела. Топот и шарканье ног, приглушенные голоса, звуки борьбы… Ник спасается бегством, а Игорь его преследует? Игорь спасается бегством, а Ник стремится во что бы то ни стало добить ненавистного соперника? В любом случае соседи имеют полное право потребовать объяснений.

– Господи, дай мне пережить этот день, – пробормотала Ксения, устремляясь в прихожую.

Матильда была уже там, с раздутым хвостом и торчком стоящими ушами.

Дверь содрогнулась от удара. Кого-то приложили от души. С той стороны донесся тяжкий стон… Насмерть перепуганная Ксения трясущейся рукой повернула ключ в замке и едва успела отскочить в сторону. Дон Ильдефонсо рухнул, как обвалившийся кафедральный собор…[10] Именно эта фраза промелькнула в ее сознании, готовом капитулировать перед абсурдом происходящего. Именно так Игорь обрушился на пол к ее ногам, в то время как его противник, на деле оказавшийся далеко не таким хрупким, как она по своей наивности полагала, все пинал его, стоящего на четвереньках, пинал и никак не мог остановиться.

– Боже! – воскликнула Ксения, прижимаясь к стене и в ужасе глядя на Ника, непохожего не то что на себя самого, но и вообще на человека. – Зачем ты притащил его сюда?

– Я его не тащил, – с усмешкой отозвалось это существо, этот Нергал.[11] – Он шел своими ногами. Кажется, хотел что-то сказать. Эй! – Это предназначалось Игорю. – Ты не забыл, что хотел сказать?

Тот медленно поднял голову. Лицо вымазано землей, под носом – бурые потеки крови.

– Ну, в общем, – хрипло заговорил он, глядя на опухшее лицо Ксении, – извини, ладно? Я не думал, что так получится.

Она молчала. Ее подташнивало от вида и запаха крови, которой пропиталась одежда обоих безумцев, от трепыхания собственного сердца в груди, от всей этой гадости в целом.

Игорь поднялся на ноги. Морщась, ощупал челюсть. Двинулся вдоль стеночки к лифту. Ник ему не мешал. Несмотря на очевидную бессмысленность дальнейших переговоров, они продолжали обмениваться угрожающими взглядами и в конце концов снова сцепились. Прямо на лестничной клетке. Сокрушительные удары, хруст костей, кровавые брызги на выкрашенной масляной краской стене…

Оцепенело взирая на эту сцену, Ксения спрашивала себя, как можно, получив такой удар, сохранить ясность сознания, удержаться на ногах и буквально через секунду ответить на него таким же точно ударом? Серией ударов. Ее-то после одного пришлось везти в травмпункт! Мужчины – да из чего они вообще сделаны? Армированный бетон? Сталь-45?

Не выпуская противника из поля зрения, Ник сделал шаг назад. На ощупь, не глядя, нажал на кнопку вызова лифта. Его еще не успели угнать, так что двери сразу открылись, и оба психа ввалились в кабину, не переставая колошматить друг друга. Двери закрылись с коротким стуком, лифт пришел в движение.

Ксения застонала и, присев на корточки у стены, уткнулась лицом в ладони. Кончится когда-нибудь этот кошмар или нет? Ей хотелось, чтобы Ник снова оказался в ее постели, безо всяких ссадин и кровоподтеков.

Любовь моя, вернись ко мне! Сейчас же, сию минуту!..

Лифт уже поднимался вверх. Двери открылись, Ник шагнул на площадку. Один.

– Господи, – всхлипнула Ксения, поднимая голову, – а я уж думала, ты никогда не вернешься…

* * *

За окном поливает дождь. Его монотонный шелест убаюкивает, как мурлыканье Матильды. Некоторое время тому назад Матильда запрыгнула на кровать, потопталась, выбирая местечко помягче, после чего взобралась на живот лежащего без движения Ника, устроилась и включила мотор. Урр-мурр… урр-мурр… Без устали. Без остановки. В такие минуты Ксения частенько задавалась вопросом: а не трудно ли кошке мурлыкать? Приходится ли ей прилагать какие-то усилия, или это выходит само собой?

Поначалу Ник ласково поглаживал толстый плюшевый загривок, отчего мурлыканье становилось еще более громким и басовитым. Но вскоре рука его бессильно упала на одеяло. Он не спал, как и Ксения, несмотря на то что была уже глубокая ночь. Все никак не мог расслабиться и прекратить без конца перебирать в памяти омерзительные подробности своей неожиданно жестокой схватки с Игорем. Лежа рядом и изредка бросая взгляд на его профиль, Ксения видела, что глаза его открыты, а губы изогнуты в горькой усмешке. Беззвучной усмешке, от которой становилось не по себе.

Всю его одежду пришлось срочно отправить в стирку, и весь вечер он слонялся по дому в набедренной повязке из махрового полотенца. Из всей стопки полотенец Ксения умышленно выбрала нежно-розовое, с очаровательными розочками по краю, чтобы как-то его развлечь. Ник это оценил. Долго стоял перед зеркалом, с беспристрастным интересом разглядывая свое лицо (здоровенная ссадина на скуле под левым глазом, острый осколок на месте одного из зубов) и время от времени прикасаясь то к виску, то к подбородку, словно желая убедиться в сохранности черепа. Но при виде полотенца восторженно закатил глаза и улыбнулся – впервые за этот вечер.

– Не думала, что ты опустишься до драки, – сердито бросила Ксения, промывая перекисью водорода упомянутую ссадину. – Мне казалось, это не твой стиль.

– Не мой, – подтвердил Ник. – Но это не имеет значения. Некоторые из наших поступков продиктованы желанием, а некоторые – необходимостью. И те, что продиктованы необходимостью, приходится совершать… ну просто потому, что приходится. Это как визит к врачу – если вовремя не соберешься, после будет еще хуже.

– Да уж, про врачей – это как раз в тему. Ну-ка улыбнись… У тебя есть хороший стоматолог?

– Да.

– Один из твоих заказчиков, разумеется?

– Разумеется. – Кончиком пальца Ник осторожно нажал на уцелевшую половинку зуба. – Придется ставить коронку. – Покосился на Ксению. – Ну что? Золотую?

– Ага, – серьезно кивнула та, – с бриллиантовой крошкой…

И вот он лежит, уставившись в потолок, и все варит и варит в котелке эту кашу. Стресс от сознания свершившегося факта (факта гнусной и по большому счету бессмысленной драки) плюс элементарная физическая усталость не дают сомкнуть глаз. Ну никак! К тому же Ксения тоже не спит. К тому же ноет сломанный зуб… и ребра… и вообще все.

– А Илона? – некстати вспоминает Ксения. – Она вернулась из своей поездки?

– Нет.

– А когда?

– Во вторник, – помедлив, отвечает Ник. – Послезавтра.

– Она звонит?

– Каждый божий день.

– И ты, конечно, должен встретить ее праздничным салютом?

– Конечно, должен. Но навряд ли встречу.

– Некоторые из наших поступков продиктованы желанием, – с мстительным наслаждением цитирует Ксения, – а некоторые необходимостью… По-моему, как раз это и есть пример пресловутой необходимости. Драться или не драться с моим бывшим бойфрендом – в этом ты был свободен. Но сделал выбор в пользу драки. А что касается Илоны…

– Об этом можно рассуждать.

– А как рассуждаешь ты? Что или кто руководит твоими действиями?

– Ну, некий внутренний кодекс…

– Внутренний кодекс? Хм… Может, это и правильно.

– Правильно, не правильно… – пожимает плечами Ник. – Думаю, я никого не шокирую, если скажу, что большинство из нас независимо от формальной принадлежности к какой-либо социальной группе или религиозной конфессии предпочитают жить по собственным правилам. Мысль в принципе не новая. И даже не вполне моя. Кажется, я вычитал это у кого-то из классиков. Возможно, у Олдоса Хаксли.

– О нет, если мне не изменяет память, Олдосу Хаксли принадлежит другой прекрасный афоризм: не следует забывать о том, что каждый из нас может быть каким угодно.[12]

Глава 11

Она вернулась на день раньше. А вернувшись, не нашла его на месте. А не найдя его на месте, предприняла небольшое расследование и по ряду признаков установила, что он не появлялся уже дня два или три. И это в то время, когда ему надлежало сидеть здесь и чахнуть от тоски!

Илона позвонила ему на мобильный. Он ответил сразу: «О, ты уже дома?..» Даже не потрудился сделать вид, что обрадован. Слушая этот голос, в котором не было ни капли нежности, одно только холодное безразличие, она без труда могла представить себе его кислую мину. О, ты уже дома?.. Отличное приветствие после трех недель разлуки!

– Ты где?

– На работе.

– В офисе?

– Нет. В кафе.

– Далеко?

– На Покровке.

Он отвечал односложно – как всегда, когда был с клиентом. Впрочем, с таким же успехом он мог быть с другой женщиной.

В кафе. Наверняка то знаменитое лаунж-кафе, открывшееся не так давно при церкви Успения на Покровке. Ник восторгался его интерьером, в особенности узорчатыми зеркальными светильниками Марата Ка, которые тот, по слухам, изготовил своими руками. Илона побывала там как-то раз с ним вместе. Диваны, низкие столики, полумрак… А угощение так себе. Ничего особенного.

– Когда ты приедешь?

– М-м… думаю, завтра.

– Что? – Она задохнулась от возмущения. – Ты что, спятил?

– Если и спятил, то не сейчас. Приблизительно полгода тому назад.

Точно, он там с бабой…

– Ник! – На глаза ее навернулись слезы. Голос предательски задрожал. – Приезжай немедленно! Ты слышишь? Нам надо поговорить!

– Я же сказал: завтра. Сегодня я должен быть дома.

– Твой дом здесь!

– О нет, ты ошибаешься, – сказал он очень мягко. – Там твой дом, Илона. А мой… мой совсем в другом месте.

Ну что тут будешь делать? Оставалось только ждать. И поливать слезами подушку. А она-то, дура, накупила этой сволочи всяких безделушек… и шмотки не самые дешевые… правду говорят: сколько волка ни корми… И где его, паразита, носит? А главное, с кем? Как узнать? Кого спросить?.. Кусая ногти, Илона кружила по комнате. Знакомых у него хоть пруд пруди. То вернисаж, то выставка, то презентация. Мог подцепить кого угодно и где угодно. Личное обаяние, эрудиция, вкус – все при нем. Умеет завоевать расположение собеседника, говорит на двух языках… Дьявол, и такое сокровище фактически уплывает из рук!

Опустошив полбутылки мартини, Илона проплакала до двух часов ночи, в начале третьего наконец заснула, а в десять утра подскочила от телефонного звонка, не понимая, где она и что вообще происходит.

Звонили из офиса. Секретарша генерального директора вежливо сообщила, что господин директор только что подъехали и уже интересовались, в котором часу она планирует появиться на рабочем месте. С больной головой и опухшими глазами Илона ввалилась в офис в двенадцатом часу дня, спустила собак на одного из менеджеров, посмевшего припарковать свою «десятку» прямо под окнами ее кабинета, устроила разнос курильщикам, поливальщикам цветов и прочим лодырям и лоботрясам, с ненавистью посмотрела на трезвонящий на столе телефон, села, держась за голову, и хрипло потребовала кофе.

Телефон смолк, но вскоре зазвонил снова. С протяжным стоном Илона сняла трубку.

– Да, Бельская… С кем я говорю? По какому еще личному… Молодой человек, да что вы себе позволяете? Что?..

После этого она прикусила язык и следующие пять или семь минут просто молча слушала, постепенно меняясь в лице.

* * *

Первое, что он увидел, въезжая во двор, – ее машину с Борисом внутри. Борис читал газету, развалясь на водительском сиденье. По непонятной причине это зрелище вызвало у него какое-то смутное беспокойство. Девять вечера. Почему не отпустила водителя? Собралась куда-то? А если собралась, почему не предупредила?

Илона встретила его гробовым молчанием.

– Привет, – сказал он.

И хмуро улыбнулся.

Что-то здесь было не так. Но что – он пока еще не понял.

– Нагулялся? – спросила Илона с ехидцей.

Ник замер на месте. Так вот оно что! Сработал какой-то канал связи. И после воскресных событий нетрудно догадаться какой. Рассеянно он огляделся по сторонам. С появлением хозяйки порядок, который ему удавалось поддерживать в квартире при участии горничной, сменился обычным свинством. Банановая кожура, скорлупки от фисташек… про кофейные пятна на скатерти и окурки без счета можно вообще не упоминать. Рюмка с чем-то коричневым на донышке – пока он добирался из центра, разминалась в одиночку своим любимым шоколадным ликером. Ник поморщился. Эту липкую гадость он за напиток не считал.

– Надеюсь, ты объяснил девочке, что на продолжение можно не рассчитывать? – сладким голосом заговорила Илона. – Это ведь та малявка, правда? Веркина племянница. – Она плюхнулась в кресло, закинув ногу на ногу, и закурила сигарету, не спуская с Ника злых, презрительных, насмешливых глаз. – И что ты в ней нашел? Ни спереди, ни сзади… Впрочем, это дело вкуса.

Он уселся напротив. Спокойно встретил ее взгляд.

– Ты права.

– Еще бы! – Илона сделала глубокую затяжку. – Хотя не скажу, что меня это радует. В любом случае, – она нервно передернула плечами, – я собираюсь положить этому конец.

– Интересно как?

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, как дуэлянты в ожидании сигнала. Илона первая отвела взгляд, занявшись разворачиванием конфеты.

– Для начала я бы хотела с ней поговорить. Ты ведь знаешь номер ее телефона?

– Допустим.

Опять эта улыбка смертоносной блондинки, прячущей змею на дне чемодана с американскими долларами.

– Учти, сегодня я не настроена шутить.

– Рад слышать. Твои шутки на редкость бездарны.

В черных бархатных бриджах с атласными отворотами и кружевной блузке, натянутой на груди, Илона чем-то напоминала миссис Хенникер – хозяйку публичного дома из романа Даррелла-старшего. От нее так и разило строгой моралью и неподкупной честностью, как от хозяйки лучшего пансиона у моря. Говорила она тоном ядовитым и воинственным, держалась – словно аршин проглотила…[13] Не какую-то из девочек, а самое мадам, застывшую – рот в шоколаде, перед глазами клубится табачный дымок – в ожидании минуты, когда клиент наконец объявит, с какой же суммой он согласен расстаться.

– А рожу тебе кто разбил?

Он чуть было не сказал: «Тот, кто раскрыл тебе глаза на наши бесчинства». Но промолчал. В конце концов, это были только догадки.

– Так как я могу связаться с твоей нимфеткой? – повысила голос Илона. – Ее адрес и номер телефона.

Он смотрел на нее, не зная, плакать или смеяться. Эта женщина ужасала его и одновременно приводила в какое-то восторженное изумление, как абориген только что открытого архипелага. Можно было спросить, как спросила его Ксения: «Что заставляет тебя так поступать? Что или кто руководит твоими действиями?» Но в данном случае это было неуместно. Ник был совершенно уверен: она об этом даже не задумывается. Просто делает что хочет. Все что хочет…

– Разумеется, я могу выяснить это по своим каналам. Нет проблем. Но я решила, что проще спросить об этом у тебя.

– Ну, в общем, да, – со всей серьезностью подтвердил Ник. – Спросить действительно проще.

– А получить ответ?

Он улыбнулся:

– С этим сложнее.

Дальше события развивались по уже отработанному сценарию. Убедившись в том, что совладать со строптивым любовником в одиночку ей не удастся, Илона призвала томящегося от безделья Бориса, которому надлежало либо вытрясти из упрямца секретную информацию, либо отобрать у него мобильник, чтобы Илона смогла отыскать в записной книжке номер телефона разлучницы. Уяснив задачу, Борис приготовился выполнять. Наблюдая за его приближением, Ник горько усмехнулся. Чужими руками… ее излюбленная тактика.

Пока Илона дожидалась прибытия своего Рембо, а затем проводила инструктаж (только, умоляю, не бей, просто отбери у него трубку), Ник сел к роялю и заиграл «Аппассионату». Ни возмущения, ни страха он не испытывал. Хотя отлично знал, что трубку у него скорее всего отберут. Не сразу, но… Понятно же, что вырвать у человека какой-то предмет гораздо легче, чем вырвать у него признание. Признание… какая чушь… не хватало только, чтобы этот здоровяк начал вить из тебя веревки, как будто… как будто что?.. О-о, тут можно такого нафантазировать!..

Второй, эмоционально-территориальный контур мозга занимается исключительно силовой политикой. Этот «патриотический» контур присутствует у всех позвоночных и имеет возраст от 500 миллионов до миллиарда лет. В современном человеке он, по-видимому, сосредоточен в таламусе – «заднем» или «старом мозге» – и связан с мышцами.[14]

Своей обычной поступью борца тяжелого веса Борис приблизился к роялю. К белому, конечно же, к белому! Какой еще рояль мог найти себе место в этой гостиной?.. Помедлил, ощупывая взглядом фигуру пианиста, словно пытаясь определить, где же он держит телефон. Да тут и думать нечего: в нагрудном кармане рубахи. В кармане с клапаном и кнопкой. Но ты поди доберись до этого кармана!

С мрачной решимостью, как будто не Борису, а ей самой предстояло вступить в бой за право обладания заветной трубкой, этаким Граалем от сети Би Лайн, Илона прошла через всю гостиную и остановилась прямо у него за спиной. Он мог, не оборачиваясь, в мельчайших подробностях описать ее позу и выражение лица. Руки, скрещенные на груди, поджатые губы… Пальцы в перстнях – подумав о них, он вспомнил ее испуг несколько недель тому назад. Испуг, граничащий с паникой: «Посмотри, на мне золото почернело!..» В самом деле, стоило ей снять свои побрякушки, как стали видны черные разводы на запястьях и пальцах рук. Считается, что это свойственно серебру, но вот полюбуйтесь… «Чистить пробовала? – спросил ее Ник. – Цацки-то свои?» – «Да при чем здесь это? – причитала Илона. – При чем здесь это? Ох, да ни черта ты не понимаешь!» – «А что я должен понимать?» – «А то, что кто-то желает мне зла. Порчу на меня наводит. Ну, порча, сглаз – слыхал о таком?» Сперва он решил, что она шутит. Но нет, она говорила совершенно серьезно. Он принес ей книги Тимоти Лири и Роберта Антона Уилсона, но она не поняла в них ни слова. Тогда он сдался и предоставил ей часами обсуждать эту проблему с подругами, поочередно впадая то в неистовое благочестие, то в привычный скептицизм. «Надька с мужем соблюдают пост. Может, нам тоже надо?» – «А ты вообще знаешь, зачем это делается? И что собой представляет этот самый пост?» – «Ну, мясо не есть, колбасу… другие продукты животного происхождения…» – «Да? С чего бы это? Целый год есть, а потом вдруг бац – и не есть!..» – «Ну, обычай такой, понимаешь? Так принято!» – «А в церкви ты когда была последний раз?» – «А ты сам-то когда там был?» – «При чем тут я? Я не завожу разговоры о православных традициях». – «А разве пост соблюдают только православные? Я думала, остальные тоже». – «Да, но в разное время». – «А какое время самое подходящее?» Такие вот абсурдные диалоги происходили между ними довольно часто.

– Я не собираюсь обшаривать твои карманы, – процедил Борис. – Трубку на стол. Живо!

Не прекращая игры, Ник печально вздохнул. Итак, если не заострять внимание на том, что он назвал рояль столом, ситуация начинает переходить из разряда комичных в разряд идиотских. Через пару минут он повторит свое требование, я отвечу отказом – и что тогда? Правильнее всего оглушить меня ударом кулака, и пока я буду в отключке…

– Давай, парень. Не заставляй меня быть грубым.

– Откуда это? – невинно поинтересовался Ник. – «Убойная сила»? Или «Бандитский Петербург»?

– Отдай трубку, Ник, – подала голос Илона. – Добром прошу.

– Это мы обсудим чуть позже, а пока, – улыбнулся тот, – я хочу рассказать вам одну арабскую легенду, которая кажется мне поучительной. Когда Адам покинул рай, Господь послал к нему ангела Гавриила с тремя дарами, из которых он должен был выбрать один: достоинство, разум или веру. Без колебаний Адам выбрал разум. Тогда Гавриил приказал вере и достоинству вернуться обратно на небо. Но они отказались, сославшись на веление Господа никогда не покидать разум, где бы он ни был. Ибо сказано пророком: «Никогда не подчиняйтесь тому, в ком нет следов разума».

Молча они стояли и смотрели на него с двух сторон, точно пара королевских кобр. Он знал, что приводит их в замешательство – по крайней мере Илону. Хладнокровие. Ему полагалось трепыхаться, а он не трепыхался. Ему полагалось дрожать, а он не дрожал. Да и вообще для человека, которому грозила неминуемая расправа, он выглядел на удивление спокойным.

Если не употреблять этологических терминов, то эмоционально-территориальный контур – это то, что мы обычно называем «эго»…

С треском захлопнув крышку рояля (Ник едва не остался без пальцев, отдернув их в последний момент), Борис шагнул вперед.

– Ну ты, умник… – Одной рукой взял Ника за плечо, другой за запястье. Усмехнулся ему в лицо. – Знаешь, что сейчас будет?

Тот кивнул, усмехнувшись в ответ:

– Знаю.

Запястье онемело, пальцы непроизвольно разжались. Прислушиваясь к отчаянным протестам со стороны своей нервной системы, а заодно прикидывая, какая форма сопротивления будет наиболее эффективной в данном случае, Ник ждал. Подходящий для бегства момент был упущен безвозвратно. Да и захотел бы он воспользоваться им, если б даже и смог?..

Прежде чем перейти к делу, Борис еще раз взглянул на хозяйку.

– Можешь выйти, если хочешь.

– Нет. – Голос ее звучал хрипло. От возбуждения? От злости? – Я останусь.

– Не передумаешь?

– Мне нужна трубка, – угрюмо отозвалась Илона.

– Так подойди и возьми, – с ангельской улыбкой предложил Ник.

– Сейчас сам отдашь.

– Да ну?

Борис уже стоял за его спиной.

Знаешь, что сейчас будет? Еще бы! Знаю, потому что знаю Илону. Знаю, потому что знаю тебя, тупой боров. Ты мог скрутить меня, как дошколенка, дав ей возможность беспрепятственно извлечь из моего кармана проклятущую трубку, – но нет. Это было бы слишком просто. В этом случае (думаю, ты меня понимаешь) она бы чувствовала себя разочарованной. Ей нужна не трубка, вернее, не только трубка, но полный и окончательный триумф над ее обладателем, надо мной. Растоптать, подавить… Ей важен сам процесс.

И вот игра началась. Рывок, хруст сухожилий… боль, пронизывающая все суставы оттянутой за спину руки… мгновенный жаркий пот по всему телу… Вот это да! Ник без звука сложился пополам. Лег головой на крышку рояля. Он знал, что будет больно, но не ожидал, что до такой степени. Сердце подпрыгнуло и пошло выстукивать нескончаемый «SOS», заставляющий вибрировать ребра. Насыщенная адреналином кровь загрохотала в висках.

– Не валяй дурака, Ник, – посоветовала Илона, присаживаясь на корточки и с брезгливым состраданием разглядывая его лицо, покрытое каплями пота. – Отдай мне трубку, и забудем об этом.

– Не торопи меня, детка, – простонал Ник сквозь зубы. – Я только начал получать удовольствие.

– Все равно же ты это сделаешь. Раньше, позже… Сам знаешь, что сделаешь.

– Давай проверим, так это или нет.

Некоторое время она молчала, прислушиваясь к его затрудненному дыханию. Потом подняла голову и посмотрела на мрачного как туча Бориса.

– Ты сказал, можно считать, что трубка уже у меня в руках.

– Он так сказал? – Ник улыбнулся с закрытыми глазами. – Боюсь, это было… м-м… несколько преждевременно.

– Поговори у меня… – проворчал Кинг-Конг. – А ты, между прочим, – это предназначалось Илоне, – уже десять раз могла бы ее забрать. Вон она, в кармане рубахи. Давай, пока я его держу.

…эго представляет собой импринт этапа, на котором ребенок обучается ходьбе и туалетным процедурам.

Вывернутое плечо превратилось в очаг жгучей, ни на минуту не ослабевающей боли. Ник тихонько вздохнул. Самое время задать себе вопрос: сколько ты рассчитываешь продержаться? Две минуты? Пять?.. Левая рука неуверенно потянулась к клапану кармана. Отстегнула кнопку.

Сидящая на корточках Илона даже застонала от нетерпения. Она была уверена в том, что он вынимает трубку исключительно для того, чтобы передать ей. Как же! Держи карман шире! Он вынимал ее, чтобы крепко зажать в кулаке, а кулак подсунуть под левое колено. Вот так, дорогуша. А теперь посмотрим, как ты справишься с этой задачей.

Илона чертыхнулась вполголоса и полезла под стул.

– Крепко держит, подлец! – Она пыхтела, царапалась, но все без толку. – Не могу разжать пальцы. Боря, сделай же что-нибудь! Долго мне еще ползать тут, как… собаке?

– Ползают не собаки, – поправил Ник. – Ползают змеи.

Борис сделал одно неуловимое, но точно рассчитанное движение, и он забыл о том, что совсем недавно умел разговаривать, а минуту спустя – о том, что умел дышать. Ему хотелось провалиться во мрак небытия, при помощи какого-нибудь специального трюка отключить вегетативную нервную систему. Стать немым, глухим, неспособным к адекватному восприятию… Этот изверг знал свое дело – о да!

– Отдай! – шипела Илона, в кровь раздирая его руку. – Дай сюда, скотина…

Вынырнула из-под стула, в бешенстве залепила ему пощечину. Ник отвернулся, пряча глаза, чтобы, чего доброго, не вцепилась ногтями. Красная, взъерошенная, она уже почти ничего не соображала от злости, а дышала так же тяжело, как и он.

– Да заберешь ты наконец у него эту долбаную трубку или нет? – бесился Борис.

Похоже, ему все это уже порядком надоело.

Оно и понятно, мужик. Вместо того чтобы сидеть дома перед телевизором, пить пиво и смотреть футбол, занимаешься тут черт-те чем…

Читая мысли своей измученной жертвы, Борис вполголоса велел Илоне отойти подальше, одним ударом уложил ее (жертву, а не Илону) ничком на роскошный персидский ковер, немного поработал руками и вскоре получил желаемое.

– Дай сюда! – Задыхаясь от нетерпения, Илона выхватила у него трубку.

Почувствовав себя свободным, Ник поднялся на ноги, потихоньку отошел в сторону и присел на подлокотник кресла, массируя кисть руки. Но в отличие от этих двоих он знал, что это еще не конец. При просмотре его записной книжки их ждал сюрприз.

– Ах, чтоб тебе!.. – Илона смачно выругалась. Протянула трубку Борису. – Ты глянь, что делается. Нет, ты только глянь!

С сумрачным видом Борис созерцал дисплей. Всем присутствующим, включая его самого, было ясно: до дивана, телевизора и бутылки пива он доберется еще очень не скоро. Илона материлась, как грузчик. Ник улыбался торжествующей, слегка отрешенной улыбкой человека, чьи таланты наконец-то получили признание.

Что же такого примечательного было в его записной книжке? Что их так обескуражило? Да то же самое, что в свое время до крайности удивило Ксению: только номера. Номера без имен, без фамилий, без инициалов… Номера и все. Такое мог позволить себе только человек с феноменальной памятью. Что ж, память – это было единственное, что не подводило его ни при каких обстоятельствах.

– И что прикажете с этим делать? – в растерянности бормотала Илона, просматривая длинный список безымянных номеров. – Как во всем этом разобраться?

– Дерьмо, – прокомментировал Борис. И с любопытством взглянул на Ника. – Почему не отдал сразу?

– Не хотел портить вам удовольствие.

– Не хотел, но испортил.

– Да нет же, – возразил Ник. – Посмотри на хозяйку. Она так не думает. Она отлично знает, что самое интересное впереди. – И улыбнулся взбешенной Илоне: – Не так ли, детка?

– О чем ты? – прищурился Борис.

– О том, что отобрать у меня трубку – это плевое дело. Посмотри на меня и посмотри на себя. – Ник говорил о том же, о чем думал полчаса назад. – Но теперь, когда выяснилось, что этого недостаточно, перед тобой стоит уже другая задача. Хочешь знать какая? – Он вновь указал на Илону. – Спроси у нее.

Атмосфера в гостиной накалилась до такой степени, что казалось, еще немного – и здесь можно будет прикуривать без огня. Поставленный перед нелегким выбором Борис медленно переводил взгляд с Илоны на Ника и обратно. Худой длинноволосый мальчик-мужчина, в котором Илона души не чаяла и до сегодняшнего дня пылинке не давала на него упасть, с блуждающей улыбкой обкуренного хиппи стоял посреди комнаты и ждал, когда эти чужие и совершенно не симпатичные ему люди посоветуются и решат, что делать дальше.

– Что тебе от него нужно? – спросил Борис, обращаясь к Илоне.

Хороший вопрос. Ник и сам был не прочь услышать ответ, только не какой-то там первый попавшийся ответ, а настоящий, правдивый.

– Номер телефона его девчонки. Этой мелкой сучки. – Как ни странно, Илоне все же удалось взять себя в руки, по крайней мере заговорить человеческим голосом, без шипений и повизгиваний. – Который из них?

– Ты слышал вопрос, – мягко сказал Борис, глядя Нику в глаза.

Глядя в глаза, но замечая каждое движение. Так смотрят профессионалы.

– О да, – подтвердил тот с широкой улыбкой, обнажающей сломанный зуб. – Более того, я знал, что услышу его еще до того, как он прозвучал.

– Молодец. Но я не слышу ответа.

Ник пожал плечами.

– Он хочет сказать, что ты его не услышишь, – пояснила Илона.

Борис даже бровью не повел. Взгляд его пустых бесцветных глаз был по-прежнему устремлен на улыбающегося безумца.

– Итак? Я услышу ответ?

– Возможно, – отозвался Ник. – Но не обязательно. Что до меня, то я намерен сделать все, чтобы этого не произошло.

Обходя препятствия в виде кресел, дивана и журнального столика, Борис двинулся к нему через гостиную. И было видно, что мужик озверел.

Ник стал в стойку, приготовившись отразить нападение. Смешно? Разумеется, но его это не смущало. Пускай против Бориса он как юная девушка против бравого гренадера – наплевать. В любом случае он был исполнен решимости продать свою жизнь подороже.

С тем парнем, приятелем Ксении, все было иначе. В том, что они делали и что говорили, был подлинный интерес. Взаимный интерес. Несмотря на всю мерзость сложившейся ситуации, несмотря на гнусность и грязь… Нику был интересен тип, которого он вытеснил из сердца принцессы. Игорю – тип, на которого его променяли.

Здесь же ничего этого не было. Одна только беспросветная тупость и желание выслужиться перед работодателем.

Люди, у которых самый тяжелый импринт приходится на эмоционально-территориальный контур, обычно являются мускулотониками. Это означает, что большая часть их внимания и энергии сосредоточена в мышечных системах защиты-нападения… Они часто становятся культуристами, тяжелоатлетами и т. д. и необычайно увлечены демонстрацией своей физической силы.

Внимание, он идет… подпусти его поближе… а теперь давай, старина, пробил твой час! И Ник со всей дури навернул Борису стулом от дизайнера Марко Горини по голове. А потом добавил по загривку (тот нагнулся, пробуя увернуться) – да смачно так, с треском! Раздался рев минотавра… после чего минотавр перешел в наступление. И как у него репа не треснула, непонятно.

– Нет! – крикнула Илона, увидев, что Борис примеривается для удара. – Не по лицу! По лицу не бей!

Это вызвало у Ника приступ гомерического смеха. Ей разрешалось отвешивать ему пощечины по поводу и без повода, но чтобы мужчина!.. кулаком!.. Нет-нет, это абсолютно недопустимо. Какой бы поганой сволочью ни показал себя ее последний фаворит, нельзя лишать его последних остатков привлекательности. Товарный вид прежде всего.

Борис, понятное дело, мог укротить мерзавца и без мордобоя, но их разделял диван. А если не диван, то кресло. А если не кресло, то рояль. Потанцуем, дружище? Ах, ты так? Ну а я тогда эдак!.. Рок-н-ролл!

– Мебель, господи боже мой! – завопила Илона, в ужасе хватаясь за щеки. – Вы побьете мне мебель!

– Не паникуй, – бросил через плечо Борис. – Сейчас я его возьму.

И взял, конечно. Кто бы сомневался…

Уткнувшись носом в шерстяной ворс ковра, Ник вспоминал о том, как помогал Илоне подбирать подходящие по цвету портьеры и обивку для мягкой мебели. Он уже не покрывался испариной при мысли о возможных травмах и сопутствующих им болевых ощущениях. Плечи его тряслись от смеха.

– Ты, задница… – Борис забрал в горсть повлажневшие волосы у него на затылке и оттянул голову назад, чтобы заглянуть в лицо. – Ты думаешь, я с тобой что, в игрушки играю?

– Ты? Нет. В игрушки со мной играла Илона, а ты мочишь меня по всем правилам. Аж искры из глаз.

Про искры он упомянул зря, потому что сидящий на нем верхом громила не понял юмора и незамедлительно двинул его мордой об пол. И хотя на полу был ковер, удар получился что надо. Засохшая ссадина на скуле снова растрескалась и начала кровоточить.

– Черт, я же просила! – взвизгнула Илона.

– Да помню я, помню! – отозвался Борис с досадой. – Личико не портить, мебель не ломать… Принеси лучше полотенце.

В большинстве своем подобные типы вытесняются в военную сферу, где их склонности находят надлежащее этологическое применение в защите племенной территории. Анальная ориентация этого контура объясняет необычность военной речи, впервые отмеченную Норманом Мейлером: слово «задница» служит для обозначения личности в целом, а слово «дерьмо» – для обозначения окружающих обстоятельств.

Илона принесла полотенце – шоколадно-коричневое, махровое. Приподнимая голову, чтобы она смогла расстелить его на полу, Ник подумал, что пятна крови на нем будут почти не заметны. Разумно.

На какую-то долю секунды глаза их встретились. Борис как раз поинтересовался, не найдется ли у нее в хозяйстве чего-нибудь такого, чем можно связать поганцу руки, и Илона кивнула, подтверждая, что найдется. Вздрогнув, Ник уже приготовился услышать за своей спиной лязг наручников – тех самых, с которыми она познакомила его незадолго до своей поездки в теплые страны. Но нет, она принесла из ванной кусок обыкновенной бельевой веревки.

– Связывать-то зачем? – пробовал протестовать Ник. – Я и так уже твой. Ты сделал меня как сынка.

– Я смогу сказать, что сделал тебя как сынка, после того, как ты ответишь на все мои вопросы.

– Бог ты мой… Я чувствую себя персонажем вестерна.

Борис затянул первую петлю, и он моментально закрыл рот, отметив про себя, что полотенце пришлось как нельзя более кстати.

– Не слишком туго? – забеспокоилась Илона, чем вызвала у простертого на ковре Ника новый приступ безудержного веселья.

Борис внимательно посмотрел на Илону.

– Тебе все еще нужен тот номер телефона?

– Да, но… – Неожиданная хрипотца в ее голосе, обычно резком и визгливом, наводила на мысль, что, возможно, она все-таки понимает, что происходит. – Смотри, у него запястье распухло. Может, связки повреждены?

– Все может быть.

– А без этого никак нельзя? Мы же договаривались…

– Лицо ему портить нельзя, больно делать нельзя… – разозлился Борис. – Слушай, может, я домой пойду?

– Нет, но я не думала…

– Ну вот что, – раздельно проговорил тот. – Или ты сейчас же идешь на кухню, а мне предоставляешь полную свободу действий, или я бросаю все и еду домой. У меня, знаешь ли, есть дела поважнее, чем твоему ангелочку сопли подтирать.

– Ой, как ты не прав, мужик, – хриплым шепотом заговорил ангелочек, – ой, как не прав… Начнем с того, что никаких соплей ты мне не подтирал. И вряд ли тебе до такой степени повезет – не в этой жизни. Дальше…

Договорить ему не удалось. Боль от удара в спину была так сильна, что у него прервалось дыхание. Во рту появился стойкий привкус металла. Вдоль позвоночника волной прошла холодная дрожь. Попытавшись абстрагироваться от этих симптомов и потерпев неудачу, Ник глухо зарычал в полотенце. В который раз за этот вечер ему захотелось лишиться сознания. Или хотя бы временно утратить дар речи.

– Ох, да погоди же!.. – волком взвыла Илона. И метнулась к двери. – Не могу на это смотреть.

– Иди, иди, – добродушно проворчал Борис. – Свари пока кофейку. Я позову, когда он созреет для разговора.

Ник выпустил изо рта полотенце, которое терзал зубами, и окликнул:

– Илона!.. Постой, куда же ты? Не уходи. Будет весело.

Она обернулась. Увидела его лицо, его глаза… и стремглав выскочила из комнаты.

Глава 12

Он сидел на обтянутой клеенкой банкетке, наблюдая за тем, как хирург накладывает повязку, и думал: что, интересно, делает сейчас Ксения? Двенадцать ночи. Лежит, наверное, под одеялом, гладенькая и стройная, а рядом мурлычет этот грозный Царь Зверей. Точнее, Царица. Отсюда до ее дома рукой подать, но нет, нельзя. Нехорошо пугать девочку, в особенности после того, что ей пришлось пережить из-за грубости и хамства ее бывшего спутника жизни… бывшего ухажера… или как его лучше назвать… Черт, да не все ли равно? Ник устало потер пальцами лоб.

– Голова кружится? – хмуро спросил хирург.

– Есть немного.

Какое там «немного», просто вертолет. И почему, спрашивается? Вроде никаких серьезных повреждений, не считая порванных связок и гематомы на правом боку. Ни трещин, ни переломов… испорченный вечер, только и всего.

Однако у хирурга было свое мнение на этот счет.

– Ты на машине?

– Да.

– Сам добрался?

– Ну а как же еще?

– Посмотри мне в глаза. – Пауза и затем: – Кто-нибудь может за тобой приехать?

Ник задумался. Ксения, Каталина… Ни в коем случае. Кто же тогда? С горечью он осознал, что в плохую минуту ему фактически не к кому обратиться. Как же так? Вроде полно знакомых. То и дело звонят, куда-то приглашают…

– Да сам доеду.

– Об этом не может быть и речи! – заявил хирург. Сказал как отрезал. – Одного я тебя не отпущу.

Вошел второй дежурный, который только что занимался девушкой с инородным телом в носу. И как оно, господи помилуй, туда попало?..

– Ну как тут твой, с побоями?

Ник скорчил гримасу. Оценивающие взгляды медработников заставляли его чувствовать себя не личностью, а экспонатом. Неким случаем из медицинской практики (что у нас здесь? черепно-мозговая травма?.. а здесь? укус бешеного опоссума?..). Ему уже предложили зафиксировать побои на случай, если он намеревается преследовать обидчиков в судебном порядке. В ответ на это предложение он только покачал головой, не удержавшись от замечания, что фраза «кому я должен, всем прощаю», вероятно, была придумана специально для него.

– Сотрясения нет? – продолжал расспрашивать второй. – Давление в норме?

Он был еще моложе первого, лет тридцати или около того. То есть как сам Ник.

– Давление сто на семьдесят, – отвечал первый. – Для парня такой комплекции это, считай, упадок сил.

Оба замолчали, разглядывая Ника с комичной сосредоточенностью, точно прикидывая на глаз его рост и вес.

– Ладно, ладно, – сказал он, чувствуя зверскую усталость. – Сейчас попробую позвонить.

От обезболивающего он отказался, поскольку мечтал о рюмке коньяка. Так, ну и кто же у нас в полпервого ночи будет работать извозчиком и сестрой милосердия?

И тут все встало на свои места. Он набрал номер, услышал знакомый голос…

– Здорово, старина. Спишь?

– Нет.

– Один?

– Да.

– Можешь забрать меня из травмпункта? Я здесь с машиной.

Короткая пауза. Похоже, прикуривал сигарету.

– Куда ехать?

– Протопоповский переулок, дом 19.

– Травмпункт?

– Да. Там увидишь.

– О’кей, – сказал Старый Хэнк. – Оставайся на месте, брат. Буду минут через двадцать.

Он подъехал через полчаса. К этому времени Ник уже успел немного прийти в себя и даже начал жалеть о том, что зря побеспокоил человека среди ночи. Видя это и опасаясь, что он отзовет аварийно-спасательную экспедицию, оба хирурга и рентгенолог принялись дружно стращать его возможными приступами недомогания вплоть до обморока. А если за рулем? А если на скорости?

Наконец в длинном пустом коридоре послышались неторопливые шаги, дверь отворилась и высокого роста человек в черном длиннополом плаще переступил порог и тихим вкрадчивым голосом – голосом злого волшебника из сказки – сообщил всем присутствующим, что он прибыл за своим другом господином Верещагиным.

Его появление, как всегда, вызвало легкий переполох. Молоденькая девушка из регистратуры и дама бальзаковского возраста из рентгенкабинета прямо-таки остолбенели при виде такого шикарного мужчины. Осанка, походка, взгляд… Старина Хэнк и правда был элегантен до безобразия. Ну просто Кларк Гейбл в лучшие годы. Та самая зловещая элегантность, которая в сочетании с некоторой долей развязности придает человеку совершенно неповторимый шарм. «Этому нельзя научиться, – помнится, говорила одна из его подруг, которую в итоге он подло бросил, – это в крови».

Ник встал, чтобы пожать протянутую руку. Его качнуло. Издав невнятный возглас изумления, Хэнк придержал его за плечо.

– Извини, – сказал Ник, глядя ему в глаза. – Так получилось.

– Ладно, чувак, – проворчал образец элегантности. – Пора выдвигаться.

Полулежа на низкой кушетке, для удобства подсунув под спину подушку, а на ноги накинув шотландский клетчатый плед, Ник наблюдает за Хэнком, колдующим над парой высоких прозрачных стаканов, которые мерцают на зеркальном столике в неровном свете горящих в канделябре свечей.

– Запоминай движения, – бормочет долговязый магистр, слишком занятый, чтобы отбросить со лба темные, слегка вьющиеся пряди волос. – На ложечку кладешь кусочек сахара… сахар обязательно кусковой… и потихонечку начинаешь поливать его абсентом… таким вот образом…

Через прорези в плоских серебряных ложечках в стаканы стекает ярко-зеленый нектар. Ядовитая зелень, зелень субтропиков. Длинные смуглые пальцы ловко манипулируют бутылкой.

В машине Хэнк задал один всего вопрос: «Те же мудаки, что в прошлый раз?» И Ник с предельной откровенностью поведал ему о событиях последних недель. Сочинять на ходу небылицы было слишком гадко, отмалчиваться – того хуже. Учитывая, что чувак примчался через весь город по первому зову…

Хэнк слушал молча, с отрешенным видом. О том, что он все-таки слушает, свидетельствовали только слабые подергивания углов его рта. Тик, возникающий в минуты крайнего душевного напряжения. Мимо проносились горящие вдоль тротуаров фонари, моргающие круглыми глазами светофоры, залитые ярким светом витрины опустевших магазинов… огни большого города.

В какой-то момент Ник просто выдохся и умолк. Можно было еще много чего рассказать, но какой смысл?

– Адрес, телефон, – пробормотал Хэнк. – Если захочет, она это узнает.

– Но не от меня.

Он был уверен, что уж теперь-то Хэнк позволит себе какое-нибудь едкое замечание или тяжеловесную шуточку, отвечать на которые не было ни желания, ни сил, но тот лишь кивнул с понимающей усмешкой и не добавил больше ни слова.

С бессмысленной улыбкой Ник смотрит на омывающие стенки стаканов зеленые струи, потом переводит взгляд на свою забинтованную руку. Она все еще напоминает о себе резкой, дергающей болью в области запястья, но это уже не та боль и не то затмение, что нашло на него в подъезде Илониного дома, из-за чего по дороге от Сухаревской площади до Протопоповского переулка (ровно пятнадцать минут езды) руль плясал у него в руках, а светофоры показывали не по одному, а по три зеленых либо красных глаза одновременно.

– …а чтобы хорошо горело, абсент должен быть крепким, градусов под семьдесят.

Жестом фокусника Хэнк извлекает из кармана зажигалку. Щелчок – и кусочки сахара объяты языками пламени, которые лижут, и лижут, и лижут их, превращая в тягучий золотистый сироп, по капле стекающий туда же, в стаканы.

Хэнк ухмыляется во весь рот. Сахар роняет в стаканы золотые слезы. Это уже не первая доза, так что в гостиной царит атмосфера доверия и взаимопонимания.

– …но пошлая привычка закусывать портит все удовольствие. – Под действием чар Хэнк расслабился и начал произносить целые монологи. – Скажи честно, пришло бы тебе в голову закусывать… ну, к примеру, «Petrus» урожая 1990 года?

Ник в ужасе закатывает глаза.

– Ну ты скажешь, чувак!

Забравшись на кушетку, Хэнк протягивает ему стакан, устраивается поудобнее и устремляет на него пристальный взгляд. Делает глоток. Медленно проводит языком по верхней губе. Смысл этой пантомимы прост и ясен, и чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений, Ник улыбается и молча указывает глазами на место рядом с собой. Хочешь придвинуться ближе, мой вновь обретенный друг детства и соратник по играм? Смелее. Здесь нет никого, кто мог бы нас осудить.

– Трубка осталась у нее?

– Нет, у меня. Зачем она ей?

Трубка нашлась в прихожей, на тумбочке под зеркалом, куда положила ее, выходя из гостиной, Илона. Положила чисто машинально, поскольку все мысли ее в эту минуту были заняты коварством любовника, получившего-таки по заслугам, и початой бутылкой джина «Gordon», забытой на кухонном столе.

Когда Борис, усталый и злой, оставил свою жертву тихонько мычать в углу и пошел посовещаться с хозяйкой, Ник сказал себе, что самое время делать ноги, по стеночке добрался до прихожей, сунул ноги в ботинки, накинул на плечи куртку. В последний момент увидел злосчастную трубку и прихватил с собой. Борис и Илона сидели на кухне и дули джин с тоником. Они слышали, что он уходит, но не пытались его остановить.

– Потому что рано или поздно я вернусь, и они об этом знают.

– Вернешься? – Хэнк окидывает его испытующим взглядом. – После всего, что было, ты еще думаешь о возвращении?

– Видишь ли, я не вполне свободен в своих желаниях.

Усмехнувшись, Хэнк ставит на стол свой стакан, печально смотрит на то, что в нем осталось, а потом без предупреждения заваливается на спину и зевает, потягиваясь всем своим длинным мускулистым телом.

– Здесь не может быть никаких «не вполне», мой наивный друг. Ты либо свободен, либо нет. Как нельзя быть чуть-чуть беременным, так нельзя быть чуть-чуть свободным.

– А ты? – Ник подталкивает его локтем. – Ты свободен?

– Ха! Ну, насмешил… Хотя моя несвобода существенно отличается от твоей.

Размышляя о его словах, Ник то и дело прикладывается к стакану, пока наконец в глазах у него не начинают плавно кружить три канделябра с горящими свечами… шесть канделябров… Сосуды мягко пульсируют, насыщенные огнем. Это приятные ощущения, совсем непохожие на те, что приходят после рюмочки коньяка, не говоря уж про виски или водку. Комната расширяется до размеров бального зала, а затем вообще превосходит всякие мыслимые пределы. Стены? Они просто стекают вниз, точно сделанные из подтаявшего шоколада, и уходят, впитываются во что-то… во что-то, расстилающееся вокруг, насколько хватает глаз. Быть может, в ковер?

Ник понимает, что пошел глюк. Сопротивление бесполезно, лучше сразу и бесповоротно отдаться во власть химических процессов, происходящих в атакованном абсентом организме. Он знает, что такое скверный полет, будь то под градусом или под кайфом, и не хочет по глупости загонять себя в это бредовое состояние. Отдаться, отдаться… плыть по течению… Черт, неужели абсент заряжен? Да нет же… просто он и сам по себе достаточно… ну, того… говорят, им можно упиться до зеленых человечков… не до зеленых чертей, а до зеленых человечков – почувствуйте разницу…

Мало-помалу бредятина отступает. Ник поднимает голову и озирается, как человек, пришедший в сознание и обнаруживший себя на необитаемом острове. Все в порядке, никакой это не остров, а очень даже уютная гостиная в одной из московских квартир. Точнее, в квартире Старого Хэнка, отвязного типа со специфическим чувством юмора, который не прочь иной раз прикинуться этаким недотрогой и эстетом. Сам Хэнк тут же, в непосредственной близости, его голова покоится у Ника на коленях. Вот он открывает глаза и смотрит на своего старого приятеля долгим изучающим взглядом.

– Какую сумму ты ей должен?

Ну, силен чертяка! Вот так, даже не моргнув, начать с того же места, на каком остановился!

Ник ответил на вопрос, и Хэнк крякнул вполголоса.

– И что ты собираешься делать дальше?

– Пока не знаю. А что, есть предложения?

– Продай квартиру. Поживешь пока у меня. В августе я свалю в Дрезден, будешь тут как король.

– Квартиру? – Ник нахмурился. – Там живет Каталина.

– Каталина тебе не мать. Вторая жена твоего отца. А после смерти Лады… – Хэнк отвернулся, чтобы не встречаться с ним взглядом. – В конце концов снимешь ей какую-нибудь комнату на окраине… или квартирку попроще… Такие хоромы, да еще в Хамовниках, – это, согласись, чересчур для одинокой эксцентричной женщины неопределенного возраста и странного рода занятий. Что она там, кстати, поделывает? Изготавливает амулеты и талисманы? Гадает на внутренностях жертвенных животных?

– Продать квартиру? Нет, – сказал Ник. – Это исключено. И не только из-за Каталины. Я должен знать, что у меня есть дом, куда я смогу вернуться, если станет совсем хреново.

– Сейчас, – Хэнк кивнул на его забинтованную руку, – еще недостаточно хреново?

* * *

Он прожил у Хэнка четыре дня. Это были странные дни. Дни, наполненные бездельем, чередующимся со внезапными всплесками гиперактивности; пьяным, и не только от алкоголя, дурманом с редкими и непродолжительными периодами прозрения; все более глубоким взаимным узнаванием с неизбежными в таких случаях восторгами, удивлениями, негодованиями, открытой враждебностью, перемирием и новыми восторгами. Всякие бытовые мелочи вроде приготовления завтраков, обедов и ужинов хотя и имели место, но почему-то не накладывали отпечатка на общую картину.

Хэнк исчезал на какое-то время, потом возвращался, шел в мастерскую и принимался за работу. Присутствие Ника его не смущало, а временами даже вдохновляло. С сигаретой в одной руке и пепельницей в другой (впрочем, это могла быть и рюмка, и какая-нибудь книга типа «И-Цзин») Ник усаживался на циновку и погружался в чтение или другую разновидность медитации, а Хэнк, поглядывая на него краем глаза, делал быстрые наброски на листе бумаги. На холсте тем временем подсыхала грунтовка. Случалось, что художник подходил и слегка поворачивал голову натурщика или поправлял прядь его волос. Эти целомудренные прикосновения заставляли Ника вздрагивать, и часто он замечал, что Хэнк вздрагивает тоже. Вот чертовщина…

Запах масляной краски да и вообще вся обстановка мастерской действовали расслабляюще. Здесь, в этом параноидально-фантазийном мире, где демиургом был Хэнк и только Хэнк, ничто не могло произойти без его согласия. Здесь спадали все оковы, здесь забывались все предрассудки и неврозы. Просто сиди, покуривай и тащись от самого себя… Можешь глупо хихикать, нести любую ахинею – на лице владыки не дрогнет ни один мускул. Запечатлеть твое безумие – помимо этого, ему ничего от тебя не нужно.

К вечеру третьего дня Хэнк закончил своего Гермеса-Тота-Люцифера – бессмертного демона, по меткому замечанию Юнга, лучом смысла рассекающего хаотический мрак бытия. Вместе они долго стояли перед готовым шедевром, после чего гений потянулся, зевнул, шлепнул фамильярно своего натурщика по обтянутой джинсами заднице и предложил:

– Пошли забьем по косяку?

Все было честь по чести: курительная бумага размера экстра-лардж, керамическая тарелочка, полотняный мешочек с травой, дополнительно завернутый в полиэтилен… Они разлеглись на ковре в гостиной, разбросав вокруг валики и диванные подушки. Хэнк мастерски свернул косяк.

– Держи, старина. Трава – первый сорт. В Москве такой не найти.

– По-моему, в Москве можно найти все, что угодно.

– Только не это. – Хэнк самодовольно улыбнулся. – Пробуй.

Ник сделал пару глубоких затяжек, и его потащило. Он откинулся на подушку. Блаженство, экстаз – все это слова, семантические призраки, неспособные передать и сотой доли того, что ощущаешь в действительности. О святые небеса, вот это кайф! Ник затянулся еще разок. Где-то он читал, что запах настоящей марихуаны – это запах всех цветов мира. Всех цветов и трав. Поэзия…

Вскоре он услышал два голоса, самозабвенно рассуждающих, перебивая друг друга, о сравнительных достоинствах различных мировых религий…

– …но если уж рассуждать о христианстве, то мои симпатии скорее принадлежат фарисеям. Кстати, ты в курсе, что знаменитая фраза «Не делай другому того, чего не хочешь для себя» принадлежит не Иисусу, а Гиллелю?..

– …и еще неизвестно, кто лучше устроился, потому что быть буддой и быть бодхисаттвой – это разные вещи. Ведь отвернуться от мира – это может каждый укуренный говнюк, а принять мир…

– …на самом деле еретиками были не назареи во главе с Иаковом, братом Господним, и не несториане во главе с Несторием, патриархом Константинопольским, а апостол Павел, также известный как Савл Тарсянин, и его марионетка Симон Петр, позже провозглашенный первым епископом Рима…

– …индейский касик из Таоспуэбло однажды сказал Юнгу такую фразу: «Белым людям не следовало бы теснить нашу религию, ведь если она исчезнет и мы больше не сможем помогать Отцу-Солнцу двигаться по небу, то скоро весь мир увидит, как оно перестанет восходить». Это значит, что погаснет свет сознания и в наступившую ночь хлынут темные воды бессознательного…

– …и никогда я не прощу христианам убийства Ипатии и сожжения Александрийской библиотеки. А почему до сих пор недоступна для изучения большая часть информации, содержащейся в свитках из Наг-Хаммади?..

…еще чуть погодя – ощутил излившуюся с небес божественную благодать и принял сигнал от планетарного разума.

Что было дальше, сказать наверняка после уже не мог ни один из них, однако некоторые фрагменты мозаики складывались довольно четко. Вот Хэнк встает на четвереньки и начинает передвигаться ползком в направлении стойки с аппаратурой. Он хочет поменять CD-диск – и меняет, хотя это удается ему не сразу, не с первой попытки. Его сбивает с толку смех Ника, практически безостановочный, обрывающийся лишь на несколько секунд – пауза, необходимая для того, чтобы сделать затяжку, – а затем опять втягивающий Хэнка в стремительный водоворот необратимого, тотального безумия. Безумия с отчетливым сексуальным подтекстом. Не лишенного радости предвкушения. О, старина… мне нужно сказать тебе столько всего… Он ставит Клауса Шульца, увеличивает громкость и ползет обратно. На четвереньках. Его глаза горят, как у собаки Баскервилей. Это полный улет, братья мои.

Подползает. Выпрямляется. И, стоя на коленях, начинает зубами рвать пуговицы с рубахи сидящего на полу Ника. Взяв на отлет недокуренный косяк, тот запрокидывает голову и еще пуще хохочет, не делая ни малейших попыток спасти свой гардероб. Шепот Хэнка: «Тихо, тихо, не размахивай руками…» Рубаха, сползающая с плеч. Хэнк отбрасывает ее в сторону, скомканную, с оторванными пуговицами. Медленно приближает свое лицо к лицу Ника, свои губы к его губам. Смотрит в упор, не мигая. Что скажешь, дружище?.. Ник поощряет его едва заметным кивком головы. Собирается предупредить: сломанный зуб, острый край… Но не успевает. Лиственно-травянистый дух уносит его в необозримые просторы вселенной.

…По прошествии какого-то времени он проснулся и увидел себя лежащим в постели. Оп-ля! Это ж какая сво… Рядом послышался вздох, кто-то завозился, переворачиваясь с боку на бок. Час от часу не легче! Дружище Хэнк!..

В состоянии, близком к шоку, Ник несколько минут разглядывал его, а потом, как булгаковский Степа Лиходеев, трясущейся рукой провел по бедру, пытаясь определить, в джинсах он или нет. Но в отличие от Степы определил. Джинсов на нем не было. Он с усилием сглотнул и снова закрыл глаза. Постепенно возвращающееся ощущение собственного тела помогло ему убедиться без дальнейшего обследования, что из предметов одежды налицо только часы да золотая цепочка с латинским крестом. Через мгновение его (крест) накрыла сухая горячая ладонь. Ладонь Хэнка.

– Крест Запада, крест Жизни, crux immissa… Эта форма, напоминающая форму человеческого тела, раскинувшего руки для распятия, символизировала вечно рождающегося и вечно умирающего бога в Греции и Китае задолго до появления христианства. В Древнем Египте поднимающийся из сердца крест считался символом доброты.

– Эй, – шепотом позвал Ник, чувствуя себя полным кретином, – я не понял: было или не было?

Хэнк даже ухом не повел.

– Что ты имеешь в виду? Орально-генитальные контакты?

– Да пошел ты!

– А ты совсем ничего не помнишь?

– Ничего.

Хэнк зевнул со скучающей миной.

– Попробуй определить по косвенным признакам.

Голова гудела как колокол. По сравнению с этим признаком другие были ничто.

– Ну?

– Что «ну»?

– Есть какие-нибудь проблески?

– Нет, – честно признался Ник.

– А сердце твое тебе что подсказывает?

Было ясно, что Хэнк глумится, причем делает это с нескрываемым наслаждением. Стиснув зубы, Ник что есть силы двинул его локтем в бок. И сам застонал от боли. Пошевелил пальцами забинтованной руки.

– Господи, прямо как в анекдоте…

– Рассказывают другой анекдот, – перебил его Хэнк, которого прямо-таки распирало от восторга. – Один гей спрашивает другого: «Как ты думаешь, может ли быть дружба между мужчиной и… мужчиной?» – «Ну как тебе сказать… в принципе может… но рано или поздно природа возьмет свое».

– Заткнись, мать твою! – заорал Ник, прижимая его к кровати и с упоением круша его ребра кулаком здоровой руки.

– Я кормил его… – стонал Хэнк, – я поил его… и вот она, благодарность. Так получай же, ублюдок!

Через пять минут они уже катались по полу в чем мать родила и хохотали как полоумные.

Глава 13

Среди всей этой чехарды он, само собой, не забывал ежедневно звонить Каталине, зная, что для нее необязательно придумывать какие-то истории, ей вполне достаточно звука его голоса. С Ксенией было сложнее, но отмечаться все равно приходилось, ведь не мог же он исчезнуть на несколько дней безо всяких объяснений! Итак, он звонил Каталине, говорил, что страшно занят на работе (врал), но обещает появиться в самое ближайшее время – на этой неделе, в крайнем случае на следующей. Потом звонил Ксении, говорил, что любит (не врал), что страшно занят на работе, но в самое ближайшее время… Она сердилась, называла его подлым изменником (бедняжка, она-то ведь думала, что он у Илоны), однако Ник был непреклонен. Не сегодня. И не завтра. На этой неделе, в крайнем случае на следующей. Припереться к любимой девушке в таком виде? Нет-нет, это абсолютно невозможно!

Ксения уверяла, что с ней все в порядке. Синяк под глазом почти рассосался и совсем не виден под слоем тонального крема; она выходит на работу по графику; клиент попер, так что зарплата обещает быть не такой смешной, как в зимний период; Игорь не подает признаков жизни; к Матильде вернулся аппетит… словом, все в порядке. Слыша это, он складывал пальцы крестиком и стучал по дереву, потому что если бы хоть что-то было не в порядке, пришлось бы все бросить и бежать, невзирая на… да ни на что! А он все же ратовал за прекращение военных действий и урегулирование конфликта путем мирных переговоров. Ведь все уже, кажется, отвели душу, все убедились в его умственной неполноценности…

Илона не выдержала первой. То ли гормон взыграл по весне, то ли скучно стало. Она позвонила в девять вечера, когда Ник с Хэнком мирно смотрели после ужина телевизор, точно образцовая семейная пара, и спросила, заметно нервничая:

– Ну, ты как?

– А как ты думаешь? – ответил он вопросом на вопрос.

– Что с твоей рукой? Ты был у врача?

– Ничего особенного. Банальный перелом.

Он умышленно преувеличил масштабы катастрофы, тем более что жесткая повязка допускала подобную ложь. Хэнк сдержанно улыбнулся, не сводя глаз с экрана.

– Боже! – воскликнула Илона. – Тебе сделали рентген?

– Слушай, кончай это, – поморщился Ник, начиная терять терпение. – Что тебе надо?

– Ну… – Она помолчала. – Я только хотела узнать, когда ты приедешь.

Твое место здесь, парень… Он тяжело вздохнул.

– Завтра утром. Часов в десять. Устроит?

– Да, – поспешно согласилась она. И все-таки не утерпела: – Ты сейчас у нее?

– Нет.

– А где?

– До завтра, – сказал он.

И отключил телефон.

– Рвешь когти, – упрекнул Хэнк, после того как на экране замочили всех злодеев и спасли всех красавиц.

Ник отвернулся. И рад бы остаться, старина, но… Сколько можно наливаться тут абсентом и курить траву, пользуясь твоей добротой? К тому же пока я тут сижу, там, снаружи, никто не решает моих проблем. А как известно, ситуация, предоставленная самой себе, склонна развиваться от плохого к худшему.

– Не ходи туда, Никитушка, – просительно зашептал Хэнк. – Эта баба тебя доконает.

– Брось, Жоржик, – отмахнулся Ник. – Что может случиться?

– И то верно…

Улыбаясь уголками губ, Хэнк положил ему руку на плечо. Этот обычный для мужчины жест почему-то показался Нику жутко интимным. Минуту они молча смотрели друг другу в глаза.

По телевизору какая-то тупая реклама… балконная дверь приоткрыта, с улицы доносится собачий лай, женский голос, отчаянно призывающий Павлика, рокот мотора паркующегося во дворе автомобиля… Почему именно сейчас он обращает на эти звуки такое пристальное внимание? Рука школьного друга на плече. Четыре дня, которые привели к прорыву линии обороны и крушению всех бастионов, возводимых обеими сторонами на протяжении последних десяти лет.

– Ладно, пока ты здесь… – нарушил молчание Хэнк. Лицо его изменилось, сделавшись дерзким и ожесточенным, как у человека, готового совершить непоправимое. – Короче, у меня к тебе дело.

Ник изобразил сугубое внимание.

Покинув ненадолго помещение, Хэнк вернулся, держа в руках небольшую картонную коробочку, похожую на упаковку для лекарственных препаратов. Бросил перед Ником на стол. Тот придвинул ее к себе, распечатал и уставился на ряд ампул с бесцветной жидкостью, аккуратно уложенных на перфорированную бумагу. Глаза его расширились.

Хэнк внимательно следил за выражением его лица.

– Чистый «Sandoz», – благоговейно прошептал Ник. Руки у него задрожали. – Где взял?

– Где взял, где взял… Купил! – Хэнк присел рядом с ним на диван. – В Базеле.

– У производителя?

– Ясное дело. А ты где брал? Разве не там?

Телевизор продолжал вещать, там пошел вечерний блок новостей, но никто их не слушал.

– Как провез через кордон?

– Во внутреннем кармане пиджака.

Ник одобрительно кивнул. Он сам возил точно так же.

Чтобы дать ему время опомниться и привыкнуть к мысли о своем неизбежном (эта неизбежность была очевидной, как смена дня и ночи) участии в эксперименте, Хэнк встал, дошел до бара, побренчал там бутылками и вскоре вернулся к столу с двумя порциями шотландского виски. Ник машинально сделал глоток.

– Ладно. – Несмотря на уже упомянутую неизбежность и всю очевидность этой неизбежности, вопрос должен был прозвучать, и он прозвучал: – Чего ты хочешь от меня?

Хэнк смотрел на него в упор, без улыбки.

– Будешь моим гидом? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Ты сделал это для своей сестры. Теперь сделай для меня.

Ник закрыл глаза, откинулся на спинку дивана и некоторое время сидел без движения, мысленно перебирая все «за» и «против».

Не изменяй сознание ближнего без его (ее) согласия.

Не препятствуй ближнему изменять его (ее) сознание.[15]

– Сколько путешествий ты собираешься совершить?

– Не знаю. А ты что скажешь? Как часто их можно совершать, сколько времени продолжается полет, какое количество кислоты можно принять без угрозы передозировки – ничего этого я не знаю. Потому я и прошу твоей помощи, Ник.

Ответом было гробовое молчание. Ник сидел, сцепив руки на коленях, и смотрел в одну точку. Ты сделал это для своей сестры… Да, и не один раз. Но признайся, дружище, если бы ты об этом не знал, пришло бы тебе в голову подвергаться такому риску, даже имея достаточные основания?

– Ты не можешь мне отказать. Потому что если ты откажешь, я отправлюсь туда в одиночку и, возможно, уже не вернусь… или вернусь не вполне нормальным.

– Прессинг? – приподнял брови Ник.

– Точно, – улыбнулся Хэнк. – Ты обладаешь потрясающей способностью проникать в суть вещей.

– Ладно. – Ник покорно вздохнул. – Когда ты планируешь начать?

– Да хоть сейчас. Чем скорее, тем лучше.

– Что? – Его так и подбросило на диване. – Ты спятил, чувак? Хоть сейчас… Да ты уж который день не просыхаешь. Так дело не пойдет. Запомни: никакого алкоголя, никакой травы накануне путешествия. Здоровая пища, крепкий сон, секс без излишеств – иначе крышу тебе снесет начисто.

– В самом деле?

– Ты, блин, как с луны свалился. К каждому путешествию нужно тщательно готовиться. Это тебе не марихуана. Это сильнейший психоделик. Он изменит твое восприятие. И если ты нуждаешься во мне, ты должен делать то, что я скажу. Понял? Таковы мои условия. Беспрекословное повиновение, никакой самодеятельности.

– Понял. – Хэнк выглядел слегка пришибленным. Похоже, до него действительно начало доходить. – Когда мы сможем начать?

– Для начала выбери день. Как я уже сказал, никакой травы, никакого алкоголя… В доме есть транквилизаторы?

– Зачем?

– Чтобы в случае необходимости прервать хреновый трип. Это бывает не слишком часто, но все же бывает.

– С тобой тоже было?

– Да.

– Почему? – тихо спросил Хэнк. Он уже забыл про свое виски. – Этому есть какое-то объяснение?

– Ну, если боишься… самого сеанса или чего-то другого. Если нездоров. Если испытываешь чувство вины.

– Понятно.

– ЛСД-состояния носят освобождающий характер, это должно быть тебе известно. В обычном состоянии сознания существуют защитные программы, так называемые программы-блокаторы, которые противостоят программам, лежащим ниже уровня сознания, в том числе программам саморазрушения. ЛСД блокирует программы-блокаторы, и мозг начинает использовать весь свой потенциал. Таким образом, ответ на вопрос, отчего бывают хреновые трипы, одновременно является ответом на вопрос, зачем тебе гид. Если бы ты не был уверен в том, что несешь в себе программы саморазрушения, которые могут быть активизированы в результате неграмотно проведенного сеанса, думаю, ты не стал бы утруждать себя поисками гида.

Несколько секунд протекли в полной тишине. Кто из них выключил телевизор? Пульт лежал на столе, это мог сделать как один, так и другой, но кто же в итоге?.. Повернувшись вполоборота к Нику, Хэнк смотрел на него так, будто собирался убить. Лицо его блестело от пота.

– Черт подери, чувак, – негромко, но членораздельно произнес он. – Да ты экстрасенс!

Ник усмехнулся, не спуская с него глаз.

– Помнишь ту рыжую, с волосами ниже спины? – спросил Хэнк. – Ритку. Так вот, она прожила со мной месяцев семь или восемь, а потом я заставил ее сделать аборт. Денег дал и все такое… Она не хотела, рыдала тут в три ручья, но ты же знаешь, как я умею уговаривать. – Хэнк вспомнил про виски и сделал большой глоток. – Короче, во время операции что-то пошло не так, и после ей сказали, что детей у нее больше не будет.

– Ну и?..

– А я выставил ее через пару недель. Такие дела.

Он замолчал и уставился в пространство. Ник решил воздержаться от комментариев, зная, что при таком раскладе можно запросто схлопотать по физиономии. Риту Мелихову он помнил очень хорошо. Когда он готовился к защите диплома, она и ее подружка, две жизнерадостные второкурсницы, прибегали в аудиторию на первом этаже старого корпуса МАрхИ и делали всю черную работу за Генку Болотова, приятеля подружки. Вычерчивали ступени винтовых лестниц, разбивали стены на кирпичики, обводили тушью генплан… Ник посматривал на Риту, она посматривала тоже, но дальше этого дело не пошло. Трудно сказать почему. Возможно, он просто не проявил должного упорства. А спустя несколько лет встретил ее вместе с Хэнком в галерее «Риджина» на открытии его персональной выставки. Хэнк обнимал ее за талию с горделивой улыбкой собственника, а она так вообще была на седьмом небе от счастья. Красивая девочка с улыбкой Одри Хепберн… Неужели она до сих пор красит свои роскошные волосы в тот же умопомрачительно рыжий цвет?

– Иногда во время путешествий люди с отягощенной кармой попадают в странные пространства, где чувствуют себя не очень комфортно. У них начинается что-то вроде приступа паранойи с воплями, судорогами, слезами… вплоть до нанесения себе увечий. – Ник покосился на собеседника и, убедившись в том, что снова завладел его вниманием, продолжил: – Не бойся. Если с тобой начнет происходить что-то подобное, я тебя вытащу. Я смогу. У меня были хорошие учителя.

– Знаю. Потому я и обратился к тебе. – Хэнк потянул из пачки сигарету. Щелчок зажигалки, уплывающие к потолку колечки дыма… – А еще чем ты баловался? Тяжелые наркотики?.. Амфетамины?..

– Нет. Никогда. И тебе не советую. От этого дуреешь, брат.

Хэнк встал, прошелся босиком по мягкому ковру. Черные джинсы с небрежно подвернутыми штанинами, черная футболка навыпуск, расхлябанная походочка, нездоровая бледность, лихорадочный блеск глаз – вот он, маниакально-депрессивный гений начала третьего тысячелетия. Футболка болтается на тощем теле, как на палке, но Ник уже знает, что это оптический обман. Тощим Хэнк выглядит только в одежде. И если задаться целью, под этими дорогущими фирменными тряпками можно обнаружить достаточное количество мускулов и тестостерона.

Присмотревшись к одной из картин на стене, он вдруг понял, что прекрасная дриада, выглядывающая из громадного дупла в стволе могучего раскидистого дуба, – это рыжеволосая Рита. Изумрудное кружево листвы, узнаваемый, чисто «градовский», приглушенный и странно мерцающий свет… Белолицая дриада, окутанная облаком собственных волос, смотрит на тебя и в то же время сквозь тебя, как пьяная. Ее красота – это красота бессмертного, бестелесного существа, духа тенистых дубрав, глубоких оврагов и мшистых болот. Манящая и пугающая. Доступная и опасная.

– В нормальном случае полет продолжается от восьми до двенадцати часов. – Ник заставил себя отвернуться и продолжил инструктаж. – Сам понимаешь, никаких срочных дел ни в этот день, ни в последующий у тебя быть не должно. Никаких телефонных звонков, никаких гостей – только ты и твой гид. Между первым и вторым трипами должно пройти время. Минимум неделя. Эту неделю рекомендуется посвятить самоанализу.

– Будет о чем подумать, да?

Ник взглянул на него с тем особенным выражением дружелюбия, теплоты и легкой иронии, которое сразу же выдает опытного кислотника, уже прошедшего испытание раем и адом.

– Кислота – это триггер. Ты вернешься другим. Поверь мне.

* * *

В девять утра он уже стоял в дверях, отчаянно борясь с желанием плюнуть на все и остаться… ну хотя бы до вечера. Хэнк стоял тут же, в джинсах и вчерашней черной футболке, с дымящейся сигаретой в зубах.

– Пока, – пробормотал Ник, переступая порог. – Я позвоню.

Хэнк тронул его за манжету рукава.

– Верещагин, уходи с баркаса.

Голос, севший до хрипоты. Легкая гримаса, как будто табачный дым неожиданно оказался слишком горьким.

Продолжая смотреть на него в упор, Ник медленно кивнул:

– О’кей.

– Береги себя, Никита.

– Ты тоже, Георгий.

Ну все, пора. Выйти на площадку перед шахтой лифта, нажать на кнопку вызова, последний раз оглянуться, услышать эти слова:

– Ладно, увидимся, чувак.

– Да. – Ник еще раз кивнул. – Увидимся.

* * *

Прежде чем подняться в квартиру и вновь увидеть это лицо взбалмошной сорокалетней девочки с надутыми губами и нравственным кодексом неандертальца, прямо в салоне автомобиля он взрывает косяк, который свернул ему на дорожку Хэнк, и долго еще сидит, уставившись на панель приборов, пробуя осмыслить все, что произошло за эти дни.

Хэнк задумал грандиозное погружение, по времени это растянется месяца на три-четыре, но если этот погрязший в роскоши хиппи может позволить себе не работать (хотя, если разобраться, под кайфом-то как раз самая работа, офигенный наплыв бессознательного), то для него, Ника, это абсолютно неприемлемо. Придется наезжать к нему по два-три раза в неделю – проводить сеанс психоанализа и следить за тем, чтобы процесс самопознания не обернулся тяжелым психозом. Перепрограммирование мозга… Как человек, прошедший все стадии освоения внутреннего пространства под руководством доброжелательно настроенных специалистов, Ник был прекрасно осведомлен об опасностях, подстерегающих на этом пути. Сумеет ли он сделать для Хэнка то, что сделали для него год назад Маргарет Келлер и Джон Томпсон?

Бурлящий поток бессвязных мыслей резко меняет направление и устремляется в другое русло. Ксения, Ксения… Вожделенная дичь, за которой погнался, охваченный первобытным инстинктом. Накинул аркан – и сам оказался в сетях. Охотник и дичь поменялись местами. Хотя несправедливо было бы утверждать, что она ведет себя как охотник. Обычная мужская паранойя: мир полон женщин, одержимых желанием выскочить замуж… А на деле оказывается, что это далеко не так. Что ты сам хочешь этого куда больше, чем она. А она… она просто позволяет себя уговорить.

Подавив вздох, он смотрит на часы, потом на знакомый подъезд. Пора идти. В самом деле пора.

Ничего особенного. Просто войти, поздороваться, достать из шкафа спортивную сумку, собрать вещи. Поблагодарить за все. Повернуться и уйти. Первым делом она, конечно, ударится в слезы (раздосадованная Илона, шмыгающая красным, распухшим носом, – это зрелище для сильных духом), потом напомнит про деньги, потом опустится до угроз… Все к черту. Просто вставай и иди.

Ник выходит из машины, держа наготове брелок сигнализации, нажимает на кнопку, слышит привычное «квак-квак», роняет брелок в карман и уже поворачивается, чтобы идти, как вдруг…

Вернись! Ты забыл…

Что забыл? Он останавливается в недоумении. Лада, милая…

Забыл – что?

Там, под сиденьем. Вернись и возьми ЭТО.

Медленно, как под гипнозом, он поворачивается, смотрит на запертую «октавию», пытаясь понять, о чем идет речь. О! Разумеется! Но откуда ты… Все эти возгласы неуместны. Дрожащим пальцем он нажимает на кнопку, отключает сигнализацию, садится за руль, шарит левой рукой под сиденьем. Достает тяжелый металлический предмет, матово поблескивающий в лучах утреннего солнца, бьющего в глаза через лобовое стекло, засовывает предмет во внутренний карман куртки… Переводит дыхание и некоторое время разглядывает свои ладони, холодные и влажные.

Вернись и возьми… Значит ли это, что ОНО пригодится?

…Проходит час, и он выскакивает из подъезда с такой скоростью, как будто внутри бушует пожар. Несется к машине, держа в левой руке сумку с вещами, а в правой – наготове – брелок сигнализации. «Квак-квак». Бросить сумку на пассажирское сиденье. Ворваться в салон, устроиться за рулем. Попасть (и это самое трудное) ключом в замок зажигания. Уф-ф… Аккуратно вырулить за ворота, а там уж втопить так, что только пыль из-под колес!

Далеко он, правда, не уехал. Притормозил в районе Трубной площади и еще, наверное, полчаса сидел, откинувшись на спинку сиденья, тупо глядя сквозь стекло на проезжающие мимо автомобили, на спешащих по своим делам безликих пешеходов, на фасады окружающих зданий, на всю эту уличную суету.

Он чувствовал холодную дрожь в позвоночнике и быстрые, болезненные толчки своего сердца. Ни о чем не думал. Ни о чем не жалел. Наконец, убедившись в том, что пары марихуаны развеялись и можно продолжать путешествие по городу, нащупал в кармане телефонную трубку и набрал номер.

– Здорово, старина. Я возвращаюсь. Ты рад?

После чего коротко кивнул, как будто собеседник мог его видеть, завел машину и выехал на Петровский бульвар.

Глава 14

Ник смотрит на нее через стол, и его глаза темнее грозового неба. К тому же он непрерывно курит, что наводит на мысль о пережитом недавно стрессе. Какого рода был этот стресс, он уже намекнул ей по телефону, а сейчас собирается рассказать. Или делает вид, что собирается.

– Значит, ты забрал свои вещи? – уточняет Ксения, стараясь не смотреть на его забинтованную руку и уж тем более не думать о том, каким образом он заполучил эту травму.

– Да.

– А твой долг?

– Я пообещал вернуть его до конца месяца.

– Где же ты достанешь столько денег?

Он смотрит в сторону.

– Еще не знаю. Подумаю.

Они сидят в ресторане «Цветы» на 1-й Тверской-Ямской. В интерьерах первого и второго этажей безраздельно господствует ностальгический стиль детей цветов (отсюда название) с лаконичными формами и кислотной цветовой гаммой в духе семидесятых. Боковая стена обеденного зала, выкрашенная в розовый цвет, радует ритмическим рисунком из ярких полос скотча; на окнах красуются шарообразные светильники, то и дело меняющие цвет. Повсюду развешаны полотна знаменитого лондонского радикала Мауро Боначины. Дизайн пластиковых стульев и столов принадлежит Филиппу Старку. Об этом ей уже успел сообщить Ник, и теперь основная задача удержать все это в голове, чтобы блеснуть при случае перед кем-нибудь из подруг.

– И как она? Отпустила тебя без скандала?

Ник морщится, потирая переносицу. Видно, что ему действительно трудно об этом говорить.

– Она меня не отпускала. Мешала мне собирать вещи, хватала за руки… Кошмарная сцена. А когда увидела, что я уже иду к дверям, заорала не своим голосом «Боря!», и из кухни вышел этот амбал. Оказывается, все это время он был в квартире. Ждал команды.

Ксения бледнеет и сама это чувствует. Все тело под одеждой покрывается холодным потом. Эта повязка на правой руке…

– Нет-нет, все нормально. – Ник делает успокаивающий жест, прикладывается к бокалу. Красное калифорнийское вино жидковато на его вкус, но в принципе ничего. – Он до меня даже не дотронулся. Не успел.

– Ты сбежал?

– Да. Но сначала прострелил ему колено.

Он делает еще один большой глоток.

Ксения вздрагивает всем телом. Глаза у нее лезут на лоб.

– Черт, это непросто объяснить… – Ник на минуту прикрывает глаза. Голос его падает до шепота: – Дело в том, что последние несколько дней я жил у своего друга. У того самого, с улицы Вавилова. Ну а потом она позвонила и предложила поговорить. Я знал, что рано или поздно придется это сделать, и вот в воскресенье с самого утра собрался и поехал…

– Неужели он стал бы с тобой драться?

– Драться? – Ник усмехается одной стороной рта. – О чем ты говоришь? Я против него – все равно что Микки-Маус против Годзиллы. Думаю, ему были даны указания не выпускать меня из квартиры.

– А смысл? Или она собиралась до конца жизни держать тебя под домашним арестом?

– Не знаю, не спрашивал. Я был уже на полпути к свободе, как вдруг увидел, что этот хрен выходит из кухни, на руках у него кожаные перчатки без пальцев, а к поясу пристегнуты наручники. Ну и я тогда… – Ник умолкает, давая возможность официанту в очередной раз наполнить их бокалы, кивает с беглой улыбкой, произносит несколько ничего не значащих фраз и чуть погодя возвращается к прерванному повествованию: – Между нами было не больше метра. Я пальнул в него, он сложился, Илона завопила… Дальше не помню. Щелчок, провал, потом еще щелчок… Смотрю, я уже за рулем и разворачиваюсь посреди двора. Пистолет пневматический, убить-то из него не убьешь, разве что в глаз, но Хэнк, то есть Георгий, сказал: в случае чего целься в коленную чашечку. Ну, я так и сделал.

– Значит, это он дал тебе пистолет? Твой друг?

– Да. Я отказывался, но в конце концов взял. Сам не знаю почему. Взял, засунул под сиденье. А потом, в двух шагах от подъезда…

Сжавшись в комок на ядовито-зеленом пластиковом стуле, Ксения слушает уж вовсе фантастический рассказ о том, как мертвая девушка, чья тетрадь до сих пор лежит у нее под подушкой, преградила ему путь и приказала вернуться в машину за оружием.

– Ты видел ее?

– Нет. Я никогда ее не вижу, хотя временами очень хочется верить, что вижу… Всегда только голос. И ощущение присутствия. Понимаешь, о чем я?

Ксения молчит. Она понимает. Как понимает и то, что любые слова здесь неуместны.

Трудно отрицать, что каждый из нас несет в себе скрытую вторую систему, doppelganger, которая дополняет хорошо знакомую соматическую. Доказательства ее существования пополняются непрерывно, но нужно еще убедиться, что этот эфирный двойник, этот электрический дух может пережить дезорганизацию телесной материи и продолжать свое существование после клинической смерти.[16]

– Ты веришь? – настойчиво вопрошает Ник, заглядывая ей в лицо. – Веришь мне?

– Не знаю, что сказать. Со мной ничего подобного не случалось. Хотя с другой стороны, я никогда не теряла близкого человека… настолько близкого, чтобы мне захотелось общаться с ним после его смерти. – Заново проанализировав его слова, она делает неожиданное открытие: – Так, значит, с тобой это не в первый раз?

– Нет, не в первый.

– Она стала приходить к тебе сразу же после…

– Да. В течение первых трех дней я ощущал ее присутствие постоянно и практически без перерыва разговаривал с ней. Она была напугана, я ее успокаивал. Всю последующую неделю я чувствовал, как она понемногу осваивается, получая поддержку не только от меня, но и из каких-то других источников. В дальнейшем она совершенно успокоилась и сама начала поддерживать меня и Каталину.

– Каталина тоже слышит ее?

– Не так хорошо, как я, но в общем да – слышит.

– Что потом?

– Потом был рубеж в сорок дней, после него посещения почти прекратились. А последние два месяца…

– Опять?

– Да. – Ник обеспокоенно всматривается в ее лицо, и Ксения едва удерживается от желания встать, подойти к нему и обнять прямо здесь, посреди этого модного ресторана. – Ты не думаешь, что у меня нервное расстройство или что-то в этом роде? Что мне следует показаться доктору?

– Нет. Я уверена, что ты в порядке.

Руки их встречаются на светлой, цвета топленого молока, пластиковой поверхности стола. Пальцы Ника слегка подрагивают.

– Устала? – спрашивает он шепотом.

– Нет.

Мы знаем, что разделение тела и сознания – вполне обычное явление, у нас нет достаточных оснований накладывать на этот процесс пространственные или временные ограничения. Условия, сознательно контролируемые, помогающие достичь состояния отрешенности, весьма напоминают те, которые спонтанно возникают при анестезии, потере сознания в результате несчастного случая и умирании. Если разделение тела и сознания может происходить в живом организме, а мы находим этому достаточно подтверждений, тогда нет оснований отрицать, что оно может происходить и в организме, находящемся в том состоянии, которое следует за клинической смертью.

Ксения собирается спросить, как он оказался на улице Вавилова, если ему полагалось быть в Большом Сухаревском переулке. Последние несколько дней я жил у своего друга. Значит ли это, что была еще одна ссора? Не тогда ли он повредил запястье? Или ему повредили… Но вместо этого задает другой вопрос:

– Значит, ты живешь у Георгия? Но почему у него? Почему не у меня?

Ник смотрит на нее так долго и пристально, что у нее начинает щипать в глазах. Еще не хватало разреветься здесь, на глазах у всего честного народа.

– А ты хочешь, чтобы я жил у тебя?

– Да, хочу.

– Ну, – говорит он, еле шевеля губами, – так позови меня.

И слезы начинают капать ей на тарелку вопреки твердому намерению держать себя в руках.

* * *

Ксения читает при свете ночника. Читает, пока веки не наливаются свинцовой тяжестью. Перед глазами сгущается пелена, тетрадка падает на одеяло, и сил хватает только на то, чтобы протянуть руку и щелкнуть выключателем. Спать, спать… И вот тут начинается самое интересное. Лежа под одеялом рядом со спящим как младенец Ником, в комнате, погруженной в тишину и темноту, она с досадой обнаруживает, что сна ни в одном глазу. Что за ерунда? Казалось бы, насыщенный рабочий день, четыре заказа, бесконечные телефонные звонки; по дороге домой – продовольственный магазин; дома – приготовление ужина для себя и для голодного мужчины, не говоря уж о голодных домашних хищниках. Какая уж тут бессонница! А вот такая, самая что ни есть обыкновенная, со всеми классическими симптомами: матрас неудобный, подушка душная…

Справедливости ради следует сказать, что голодный мужчина внес свою лепту в приготовление ужина: вымыл овощи для салата и достал из шкафчика сковородку. Но конечно, начистить кастрюлю картошки с недействующей правой рукой ему оказалось не под силу. Зато он успел побывать в офисе, переделать там кучу дел, сбросить на флэшку всю необходимую для работы информацию и остаток дня провел за компьютером Ксении, устанавливая на него различные специальные программы: AutoCAD, 3 D-Max и так далее.

Его машину после долгих мытарств удалось-таки пристроить на охраняемую стоянку в десяти минутах ходьбы от дома, его штаны и рубашки – распихать по шкафам. Затем обрадовать родителей, затем… одним словом, ни минуты покоя.

Ник оказался человеком тихим, покладистым и уютным. Приятное удивление вызывала его аккуратность в быту. За неделю в Париже у нее в общем-то была возможность в этом убедиться, но, говорила она себе, гостиничный номер – это гостиничный номер, туда, строго говоря, приходишь только переночевать, к тому же регулярно наведывается горничная с мокрой тряпкой, в то время как городская квартира целиком на совести обитателей.

Ник вел себя образцово. Он мог разбросать по всей комнате коробочки от дисков, кабели, разъемы и прочую компьютерную дребедень, но его обувь после возвращения домой неизменно водворялась на одну и ту же полочку двухъярусной обувницы из магазина «IКЕА», с зубьев поселившейся в ванной комнате расчески никогда не свисали выпавшие волосинки, а уж оставить после себя немытую посуду для него было так же невозможно, как не спустить воду в унитазе.

«Да ты ни с кем не сможешь жить семьей! – смеялась Вера. – Нет такого человека, который отвечал бы всем твоим требованиям и при этом любил тебя всем сердцем и всей душой, даже не помышляя о том, чтобы выдвинуть встречный ультиматум». Получается, Верочка, ты была не права. Такой человек есть. И он тут, совсем рядом.

Свернувшись калачиком на левом боку, Ксения смотрит на темноволосый затылок Ника, слушает его ровное дыхание и вспоминает строки из коричневой тетради.

Кляну промозглый рассвет,

Гоню его от окна.

Рассвету здесь места нет,

Сегодня я не одна.

Сегодня мой царь со мной —

Впервые за много дней.

Сегодня он только мой,

Я – страж погасших огней.

Никаких дополнительных подробностей он ей не сообщил. Чего теперь следует ждать от Илоны? Если она такая крутая…

Ксения закрывает глаза, и перед ней возникает картина: Ник со спортивной сумкой через плечо и некий загадочный персонаж с белым пятном вместо лица, пробующий его остановить. Загадочный, потому что она никак не может понять, что заставляет его принимать столь деятельное участие в судьбе Илоны. Пусть водитель. Пусть телохранитель. Но не отец же он ей, в конце-то концов! И не джинн из бутылки, готовый исполнить любое ее желание. Кожаные перчатки без пальцев… наручники… Боже милостивый!

Спи, ибо только здесь

Ты можешь спокойно спать.

Забудь, чей ты муж, кто ты есть.

Спи, я умею ждать.

Других не помню имен,

Люблю – как живу, как дышу.

Храню твой недолгий сон

И большего не прошу.

Бессменная ночь без сна,

Бессонный дозор ночной…

Сегодня я не одна —

Сегодня мой царь со мной.

Ксения пробует представить Ника с пистолетом в левой руке. Ника, нажимающего на курок. Застывшее лицо, холодные глаза. Хэнк сказал… целься в коленную чашечку… я так и сделал. Позже она вернулась к этому эпизоду: «Не могу поверить, что ты стрелял в человека. Ладно бы он – но ты!..» Ник не рассердился, как можно было предположить, а проявил сдержанное любопытство: «По-твоему, на это способны только злодеи?» – «Нет, наверное… то есть при определенных обстоятельствах… Но ведь нормальному человеку нелегко на это решиться, правда?» На этот вопрос он ответил вопросом: «А почему ты считаешь меня нормальным?» И она умолкла в замешательстве. Действительно, почему?..

Чудно, что после всего этого криминала с сексуальным подтекстом Илона позвонила Нику на мобильный и обвинила его во всех смертных грехах. Дескать, никто не собирался причинять ему никакого вреда, он просто обкурился, это было видно невооруженным глазом, и сошел с винта, а бедный Борис между тем в ЦИТО и неизвестно, когда оттуда выйдет… Она визжала, как недорезанный поросенок, не давая Нику вставить ни слова, и в конце разговора ясно дала понять, что за все свои художества он заслуживает самого сурового наказания.

«Наказание» – именно так называет само себя мщение: с помощью лживого слова оно притворяется чистой совестью.[17]

По лицу Ника было видно, что ничего другого он и не ждал. «И что теперь? – с тревогой спросила Ксения, когда, устав от всей этой гадости, он попросту отключил телефон. – Как ты думаешь, что она может сделать?» – «Не знаю, – был ответ. – И стараюсь об этом не думать. Какой смысл отравлять себе жизнь?» Так-то оно так, но не думать совсем у нее не очень получалось, а думать о чем-то другом мешали бинты на его правой руке. Спасала только работа (за всеми консультациями и оформлением заказов день на выставочном стенде пролетал как час) да мелкие будничные дела, которых в связи с переменой социального статуса стало значительно больше.

Глава 15

Полуденное солнце, бьющее прямо в окна, вынудило их задернуть шторы, и в комнате воцарился приятный медово-золотистый полумрак. Лежа на великолепном ширазском ковре теплых, умиротворяющих оттенков, Хэнк покуривал обычную, без травы, сигарету и слушал рассказ про бедного Бориса.

– Думаю, ты сделал его инвалидом.

Ник поежился.

– Сам не знаю, как это случилось. Раз – и пистолет уже у меня в руке. Два – и мужик ревет как бронтозавр, а его штанина прямо на глазах пропитывается кровью. Три – и я уже в машине. Три секунды. Я даже не успел ни о чем подумать.

Когда контур биовыживания сигнализирует об опасности, все остальные виды ментальной деятельности прекращаются.[18]

– Ты спасал свою задницу, чувак. Это называется самооборона.

– Ты прав, но…

– Никаких «но». Кто разнес тебе в хлам весь сустав? – Хэнк кивком указал на его забинтованное запястье. – Ну-ка расскажи мне скорее, как ты чистишь зубы? А подтираешь задницу? Удобно тебе, а?..

– Боюсь, что теперь, после выхода из больницы, он вообще порвет меня на британский флаг.

– Ну, это мы еще посмотрим, – ворчливо произнес Хэнк.

Ник бросил на него быстрый взгляд исподлобья.

– Мы?..

Для первого полета спальня была выбрана не случайно, а на основании тщательного анализа ощущений, которые возникали у обоих исследователей по мере передвижения по квартире. Гостиная – очень высокий уровень вибраций, связанный с повышенной проходимостью и разнообразием психологических типов посетивших ее в разное время людей. Спальня для гостей – вибрации умеренные, но без требуемого оттенка доброжелательности, обеспечивающего душевный комфорт. Мастерская – не обсуждается из-за обилия специфических запахов, способных повлиять на работу мозга. Хозяйская спальня – вот оно. То, что надо. Идеальное место для релаксации с последующим выбросом во внутренний космос.

– Как самочувствие? – поинтересовался Ник, когда все приготовления были завершены и отважный путешественник расположился на ковре, готовый принять в кровь загадочное вещество, именуемое lysergic acid diethylamide.

– Нормально.

– Не боишься?

– Нет.

Ответ последовал после короткой паузы, из чего Ник сделал вывод, что это ложь. Или почти ложь.

– Не бойся. У ЛСД нет побочных действий. Ни аллергии, ни мигрени – ничего. Он лишь провоцирует мозговой взрыв, а направление удара определяется другими факторами.

– Я понял.

– Ты отключил телефон?

– Да.

– Гостей не ждешь?

– Нет.

Ник шагнул к прикроватной тумбочке, открыл картонную коробку с ампулами, внимательно осмотрел каждую. Так, здесь у нас полный порядок…

– И последний вопрос. – Он сорвал упаковку с одноразового шприца. – Зачем тебе это?

Хэнк встал, снял с полки книгу, полистал.

– Обращение к бессознательному – для нас вопрос жизни и смерти, ведь речь идет о духовном бытии или небытии. Люди, чьи сновидения ознакомили их с подобным опытом, начинают понимать, что драгоценный клад скрыт в водных глубинах, и стремятся достать его.[19] – Он захлопнул книгу. – Такой ответ тебя удовлетворит?

– Помнится, дальше, – промолвил Ник с сочувственной улыбкой, – там есть и другие слова. Но они всегда должны помнить, кем являются, ни при каких обстоятельствах не забывая о сознании. Только так можно сохранить земную точку опоры. Таких людей, говоря языком притчи, можно сравнить с рыбаками, в чьи сети попадает все, что плавает в водах… – Он внимательно посмотрел на Хэнка. – Да, и самое главное: не каждого ловца рыбы можно назвать рыбаком.

Тот взялся за пряжку ремня.

– Я слышал, для достижения эффекта полного освобождения рекомендуется снять с себя всю одежду.

– Сними, если хочешь.

– А ты?

– Ну и я, конечно, тоже. – Он еле заметно улыбнулся, глядя на Хэнка из-под нахмуренных бровей. – Поскольку я твой гид, я должен все время быть рядом с тобой.

– Очень на это надеюсь, – вздохнул Хэнк, вытягиваясь на ковре.

Ник ввел ему в мышцу бедра первоначальные сто микрограммов и прилег рядом, держа его за руку.

– Сейчас все предметы вокруг тебя начнут менять привычные формы. Не бойся. Сохраняй спокойствие. Ты будешь оставаться в сознании до конца путешествия, ты будешь слышать каждое мое слово, ты будешь уходить все дальше и дальше, а потом без проблем найдешь дорогу назад.

Хэнк тяжело дышал, глядя в потолок расширившимися глазами. Пальцы его судорожно сжимали руку Ника.

– Начинается, Ник, – выдохнул он со стоном. – Начинается! Я должен рассказывать обо всем, что вижу?

– Только о том, о чем хочешь рассказать.

– Это так… Боже, боже! У меня нет слов!

– Я знаю. – Ник ответил на его пожатие. – Это путешествие изменит тебя навсегда.

* * *

Ксения сняла трубку и услышала голос Веры. Вера орала как потерпевшая:

– Ксенька! Ты что делаешь, паршивка? Крутишь с Илониным парнем?

– Да, – ответила Ксения, чувствуя противный холодок в груди. – Ну и что?

Ее поразило, что Вера употребила то же слово, что и сама Илона: ПАРШИВКА.

– А ты знаешь, что он по уши в долгах? А ты знаешь…

Последовал длинный перечень порочащих Ника фактов вперемешку с домыслами, а временами и откровенным бредом. Ксения слушала не перебивая. Ничто из сказанного ее не заинтересовало, за исключением одной маленькой подробности из биографии водителя-телохранителя, пострадавшего от цельнометаллической пули, выпущенной из пневматического пистолета, которым воспользовался для самообороны (согласно Илониной версии – для нападения) совершенно обалдевший, укуренный до невменяемого состояния бывший королевский фаворит. Борис оказался дальним родственником Илоны, так что теперь за головой Ника охотилась не только она сама, но и весь клан Бельских.

– Спасибо, – сказала Ксения. – Я это учту.

– Учтешь? – Вера аж поперхнулась от возмущения. – Учтешь?.. А обо мне ты подумала, золотко? Ты в какое меня ставишь положение?

– Ты-то здесь при чем?

– При том, что я, блин, твоя любимая тетушка. А ты – моя любимая племянница. И именно в моем доме вы встретились и полюбили друг друга, ты и твой принц.

– Да? Кто тебе сказал?

– Илона, конечно.

– А ей кто сказал?

– Господи! Ты что, за дуру ее считаешь?

«Вообще-то да», – чуть было не сказала Ксения.

– Так ты звонишь по ее распоряжению?

– Ну-у… – протянула Вера. – Не только. – И вновь перешла в наступление: – Можно подумать, у меня есть выбор! Дорогуша, мне сорок пять. Если завтра меня уволят, куда, по-твоему, я смогу устроиться? Приемщицей в прачечную? Вахтером в заводскую проходную?

– Что, вопрос уже ставится таким образом?

Вера с шумом выпустила из себя воздух.

– Ты как малое дитя, Ксенька, ей-богу… Если я потеряю работу, кто меня будет кормить? Может, ты? Или твой друг сердечный? Ну в общем, это… кончай дурить, подруга. У тебя нормальный парень, нормальная работа и вообще… Тебе ведь не нужны проблемы, правда?

«Нормальный парень» – это, должно быть, Игорь. Вспомнив, как затрещал череп от удара здоровенного кулака, Ксения поморщилась и машинально повернулась к зеркалу. Все давно прошло. Прошло, но не забылось. Странно, что с тех самых пор он ни разу не напомнил о себе. Ни разу… В голову ей пришла неожиданная мысль. Ведь до сегодняшнего дня никаких наездов на Веру со стороны Илоны не было, да и быть не могло. Выходит, она не сама догадалась, что под маской неведомой разлучницы скрывается Ксения Климова. А что, если ей подсказали?

С большим трудом ей удалось переключить свое внимание на то, что говорила Вера. Впрочем, ничего интересного она уже не говорила. Так, обычный треп. Просто чтобы сгладить впечатление от своей грубости.

И на прощание:

– Так что ты уж не подведи меня, Ксенечка, ладно? У тебя этих мужиков еще будет – фигова туча. А у меня жизнь решается.

Немного подумав, Ксения позвонила матери. Надо же было выяснить, какие масштабы принимает военная операция. Та была уже в курсе дела. Вера решила вести наступление по всем фронтам.

– Ну и что ты об этом думаешь? – уныло поинтересовалась Ксения.

Ей не хотелось ссориться с семьей, но оставить Ника… мысль об этом причиняла ей почти физическую боль.

– А ты знала? – последовал встречный вопрос. – Об этих долгах, об этой женщине…

– Да. Он мне рассказал.

– Когда?

– В самом начале.

– Хм… И тебя это не смущало?

– Нет. Мама, я…

– А о том, что он пытался торговать своим телом, уже будучи знаком с тобой?

– Что? – Ксения так и села. – Кто тебе сказал?

– Вера. А ей, очевидно, та самая Илона Борисовна Бельская.

– Что же она сказала?

– Ну… что какой-то ее знакомый или знакомый ее знакомого видел Ника в клубе… не помню название… где есть спрос на красивых парней, которые не прочь заработать. Вероятно, он хотел побыстрее рассчитаться с ней и снова почувствовать себя свободным. Как я поняла, по-хорошему им договориться не удалось. Она не хотела его отпускать.

– Да, – глухо подтвердила Ксения. – Не хотела.

Внутри у нее все сжалось в тугой, пульсирующий комок. Ник, предлагающий себя за деньги… Нет. Нет. В это невозможно поверить. Он слишком чистоплотен. Слишком разборчив. И все же…

– Я этому не верю, – сказала она. – И никогда не поверю. Илона распускает эти слухи, чтобы я…

Слезы помешали ей договорить.

В трубке послышался вздох.

– Все оказалось немного сложнее, чем ты думала, правда?

– Но ты же видела его! Ты его видела, и он тебе понравился!

– Понравился. А как насчет стрельбы по живой мишени?

– Ах, так она и об этом тебе рассказала? Милая Вера! Добрейшей души человек!.. А о том, как ее ненаглядная Илона чуть не сожгла ему лицо электрическими щипцами для завивки – об этом она не упомянула? А о том… – Ксения остановилась и перевела дыхание. На том конце провода стояла мертвая тишина. – Мама, ты меня слушаешь? Кажется, нам надо поговорить еще раз.

– Согласна. Завтра ты работаешь?

– Нет.

– У Ника есть ключи?

– Да. – Она не стала говорить матери, что Ник сегодня ночует на улице Вавилова. С учетом всех обстоятельств это прозвучало бы несколько двусмысленно. – Я только накормлю Матильду и через сорок минут буду у тебя.

Разговорчик получился не из легких. Они засиделись до двенадцати ночи. Отец уже давным-давно съел свой ужин, посмотрел программу «Сегодня» по НТВ и завалился спать. Пришлось рассказать и о том, что сознательно утаила, и о том, о чем еще не имела понятия в прошлый раз. Поездка в Швейцарию, смерть Лады, гнилые разборки в джипе, сомнительный контракт с Илоной… Ежедневные звонки Каталине. Тетрадь в коричневом переплете. Драка с Игорем. Признание в ресторане «Цветы».

Дело кончилось бурными рыданиями в материнских объятиях.

– И что, по-твоему, я должна сделать? Прогнать его?

– Этого я не говорила.

– Но Вера…

– Вера взрослый человек. Она не вправе рассчитывать на то, что кто-то придет и решит ее проблемы.

– Да, но самая большая ее проблема – это я.

– Нет, Ксюша. Самая большая ее проблема – это она сама. Ее привычка положиться на знакомства. Ее любовь к легким деньгам. Ее маниакальное стремление оградить себя от малейшего беспокойства, от малейшей ответственности.

Ксения была поражена. Никогда еще мать не говорила так о своей младшей сестре.

– Знаешь, почему она так и не вышла замуж? Вовсе не потому, что не было достойных кандидатов. Их было хоть отбавляй. Просто ей не хотелось целыми днями торчать у плиты, стирать пеленки-распашонки, таскаться с ребенком по поликлиникам, недосыпать, недоедать… Она предпочитала сидеть в офисе с маникюром, а отпуск проводить с подругами на берегу Средиземного моря. Что ж, сейчас она имеет все, о чем мечтала: собственную квартиру, собственную машину, свободу от нудных домашних обязанностей, возможность проводить досуг где угодно и с кем угодно. И если в один прекрасный день она все это потеряет, виновницей будешь не ты. Не ты, моя дорогая, а податель благ. Та самая Илона, на которую она молится, как на икону. Илона – икона. Хм… кажется, я заговорила стихами.

– Значит, я могу послать ее куда подальше?

– С одной оговоркой, милая.

– Да?

– Все-таки Вера член семьи, поэтому, делая выбор в пользу Ника, ты должна быть твердо уверена в том, что любишь его.

Глава 16

Это было как гром среди ясного неба. Какой-то человек позвонил ей сначала на мобильный телефон, а потом на рабочий и, не называя себя, не пускаясь в долгие объяснения, очень серьезно предупредил, что если она в самое ближайшее время не разорвет отношения с известной личностью (имен традиционно не называем), то с ней вполне может произойти один из тех несчастных случае, которыми изобилуют газетные хроники: кирпич на голову, кислота в лицо…

Не дослушав, Ксения бросила трубку. В висках у нее застучали молоточки, ладони стали влажными от пота. Облизнув губы, она достала из ящика стола бортовой журнал, открыла на чистой странице и черным фломастером принялась старательно рисовать свой портрет. Ник как-то сказал, что она похожа на Линду Фиорентино. Те же глаза с поволокой, тот же подвижный рот… Рисуя, она не переставала размышлять.

Либо Вера, либо Игорь – больше некому. Скорее всего Игорь. Ясно одно: говорить об этом родителям ни в коем случае нельзя. Это тебе не Верочкины слезки «Ах, не губите мою молодую жизнь», это совсем другая песня. Да мать с отцом первые потребуют, чтобы она немедленно выставила вон этого героя-любовника, которого все хотят, и не лишала их права на спокойную старость. Позвонить Вере? Нет смысла. Даже если это ее рук (вернее, языка) дело, она все равно не признается, только начнет опять причитать: куда же я пойду?.. вахтером?.. дворником?.. смотрителем платных туалетов?..

Как назло Ник был снова у Хэнка и обещал появиться только завтра во второй половине дня. Как и в прошлый раз, он предупредил, что все телефоны – и городской, и мобильный – он вынужден отключить и связаться с ним на протяжении этого отрезка времени будет практически невозможно. Впрочем, городского телефона той квартиры она все равно не знала. Чем, интересно, они там занимаются? Этот парень, Хэнк, какой-то модный художник. Художник художнику глаз не выклюет, и все же… Прервать всякие контакты с внешним миром, запереться вдвоем на целые сутки – и что?

Ровно неделю назад после ночевки у Хэнка Ник вернулся домой в состоянии крайнего возбуждения. Мало ел, мало говорил, зато хватался за все подряд – вымыть посуду, вынести мусор, приделать новый карниз для штор, – а вечером никак не мог заснуть, все стоял на балконе в джинсах и распахнутой куртке на голое тело, закуривая одну сигарету за другой. Ксения дважды выходила к нему, заспанная, в одной рубашке: «Что тебя беспокоит, Ник? Что-то, о чем я не знаю? Снова Илона? Она тебе звонила?» – «Нет, нет. Все в порядке. Просто надо кое-что обдумать». – «Это касается нас с тобой?» – «На этот раз нет. Не обижайся. О нас с тобой я думаю все остальное время, а сейчас, как распоследний негодяй, только о себе самом».

Так что, явиться к ним без звонка? Ксения в задумчивости грызла фломастер. А если не откроют? А если не откроют, встать на лестничной клетке и орать во все горло: «Пожар! Пожар!» Этому ее научила Светка. Рекомендации для юных девственниц, подвергшихся нападению в подъезде жилого дома. Ладно, это можно решить на месте, а пока…

До конца рабочего дня оставалось еще два с половиной часа. И она позвонила Игорю. Надо же хотя бы попытаться прояснить ситуацию!

Он был в шоке.

– Ксения?

– Кому ты давал номер моего телефона?

– Я не… А кто тебе звонил?

– Мы встречались полтора года. Неужели ты не помнишь ничего хорошего? Да, я обидела тебя, обидела довольно сильно, но неужели ты решил, что если мне сожгут лицо кислотой или переедут машиной, это будет как раз то, чего я заслуживаю?

– Тебе угрожают? – помолчав, спросил Игорь.

Ксения вспомнила о данном себе обещании не применять ненормативную лексику.

– Разве я неясно выразилась?

– Черт тебя подери! – простонал Игорь с каким-то злобным отчаянием. – Какого хрена ты спуталась с этим…

– Ладно, пока, – сказала Ксения.

Она уже узнала все, что хотела.

– Подожди! – крикнул он. – Не отключайся. Я дал твой номер Бельской. Больше никому. Я просто хотел, чтобы она… чтобы он…

– Ясно.

– …чтобы он оставил тебя в покое.

– Я не хотела.

– Ведь он живет у тебя?

– Да.

– Мне ты никогда не предлагала пожить у тебя… И твоя зверюга его не дерет?

Она промолчала.

– Ты сейчас на работе? Да? – Кажется, мужик всерьез разволновался. – Но он по крайней мере встретит тебя?

– Даже если и встретит, – с горечью усмехнулась Ксения, – что, по-твоему, он сможет сделать?

– Хочешь, я тебя встречу?

– А ты что сможешь сделать?

– Черт, – прошептал Игорь. – Извини, а? Я – подлец. Ну извини…

– Пока.

Галька из сантехники позвала ее пить чай с медовыми пряниками, и, обсуждая вчерашний фильм с участием Пирса Броснана, она немного успокоилась. Больше никому звонить не надо. Тебе же русским языком было сказано: если в самое ближайшее время… Значит, несколько дней у тебя в запасе есть. Вернется Ник, ты ему все расскажешь, и он наверняка что-нибудь придумает. Главное, не поддаваться панике.

Но оказавшись за территорией выставочного комплекса, она поняла, что боится ехать домой. А вдруг во дворе… а вдруг в подъезде… а вдруг… Матильда голодная, но до утра небось не помрет. А что будет утром? Чем завтра отличается от сегодня? Сейчас и в девять вечера еще светло, и все равно ты стоишь столбом посреди Фрунзенской набережной и не знаешь, куда податься. То ли, пересилив свой страх, взять курс на метро «Алексеевская», то ли позвонить Светке и попроситься на ночлег. Но там ребенок, муж – свои проблемы. И потом, ну переночуешь ты там один раз, а дальше-то что?

Где-то неподалеку, кажется, в Несвижском переулке, живет эта женщина, Каталина. Квартира является собственностью Ника (он сам сказал, никто его за язык не тянул), но о том, чтобы продать ее или разменять, не могло быть и речи. Правда, там можно жить – четыре комнаты и пятнадцатиметровая кухня, места всем хватит, – но в этом случае придется мириться с соседством не совсем обычной женщины, у которой время от времени бывают не совсем обычные гости. В чем заключается необычность, он уточнять не стал.

Сейчас она, пожалуй, зашла бы… Если бы знала точный адрес. Зайти и увидеть все сразу: дом Ника, комнату Ника, мачеху Ника. Не ехать через весь город в грохочущем, душном вагоне метро. Забиться в норку и отсидеться хотя бы до его возвращения. Но Ник так и не выбрал время, чтобы познакомить их, а Ксения, которая в то время еще не собиралась менять место жительства, не проявила ни малейшей инициативы.

Вот и вход в метро. До чего же неохота! Сердце сжимается от дурных предчувствий. Свободное такси – быть может, это знак?.. Машина уже тронулась с места, когда Ксения осознала, что вместо собственного адреса назвала адрес Хэнка. Уж это, вне всякого сомнения, знак. Но как попасть в подъезд, если они не ответят на сигнал домофона? И как попасть в квартиру, если они не отзовутся ни на стук, ни на звонок?

Через полчаса она уже стояла во дворе громадного кирпичного дома на улице Вавилова и, запрокинув голову, смотрела на знакомые окна. Свет только в одной из комнат, и это не кухня и не гостиная. Скорее всего спальня. Двое мужчин в спальне – очень романтично! Она, разумеется, пробовала звонить Нику на мобильный, и всякий раз ответ был именно таким, какого следовало ожидать: аппарат абонента выключен… трам-пам-пам. Ладно, положим, в подъезд можно войти вместе с кем-нибудь из жильцов. А там… там видно будет. Это же московская квартира, а не бункер Саддама Хусейна. Несмотря на все запреты и предостережения, должен же быть какой-то способ проникнуть внутрь!

* * *

– Извини, извини… – в сотый раз шепчет Ксения, скорчившись на высоком табурете у барной стойки и все никак не решаясь проглотить знаменитый коктейль Джеймса Бонда, который приготовил для нее Ник.

На то, чтобы попасть в эту квартиру, у нее ушел целый час. Она стучала, звонила… опять стучала, опять звонила… пока вконец не измучилась. Изнутри не доносилось ни звука. Из соседних квартир начали выглядывать возмущенные граждане. Ошиблась этажом, милочка? Может быть, пригласить милицию? Тогда она спустилась вниз, побродила взад-вперед по тротуару и уселась на каменный бордюр.

– Ксения! – окликнули сверху.

Она подняла голову. На балконе пятого этажа стоял Ник в черном шелковом кимоно и манил ее рукой.

– Поднимайся, только тихо. Я тебе открою.

Так она оказалась в этой чудесной, залитой теплым золотистым светом кухне, где в результате недавнего ремонта появился даже скромный бар.

– Пей, милая. Этот коктейль нужно пить холодным.

– А что в нем?

– Все как положено: четыре части водки, одна часть сухого мартини, одна оливка, одна долька лимона. Взболтать, но не перемешивать.

– Крепкий, наверное. – Ксения делает один маленький глоток. – Здорово! Не думала, что это так вкусно.

– Да, старина Джеймс знает в этом толк.

Ник смотрит на нее с ласковой и слегка отрешенной улыбкой, которая почему-то пугает ее до дрожи. Черный шелк небрежно запахнутой куртки, черный шелк упавших на лоб волос… В этом кимоно он похож на заморского принца или на кинозвезду, наслаждающуюся редкими минутами отдыха в перерыве между съемками. Усталость чувствуется в каждом его движении. В том, как он облокачивается на черный мрамор стойки. В том, как пальцами зачесывает назад свои отросшие уже до плеч волосы.

– Тебе пора постричься, – рассеянно говорит Ксения.

И что это ей в голову взбрело? До того ли сейчас?..

– Пожалуй, – также рассеянно соглашается Ник, думая о другом.

О чем? Вероятно, о том, что побудило ее нарушить неприкосновенность периметра. Ксения уже успела рассказать ему и о зловещих звонках, и о подлом предательстве бывшего бойфренда, но в ответ пока не услышала ничего утешительного. Это просто вилы какие-то! Весь мир против нас!.. Очень тонкое наблюдение, однако за этим не стоило тащиться через весь город, а притащившись, еще целый час ломиться в запертую дверь.

Рассматривая глиняные горшки на полках, которые выглядят так, словно хозяин дома собственноручно вылепил их на гончарном круге, Ксения внезапно спохватывается:

– А где же Хэнк?

– Он… – Выражение глаз Ника неуловимо меняется, и Ксения наконец понимает, что здесь-то и зарыта собака. – В мастерской.

– Он знает, что я здесь?

– Нет. Он находится под действием препарата, изменяющего сознание. Любое несанкционированное вторжение из внешнего мира может ему повредить. Любая негативная эмоция, любой, даже самый незначительный, стресс.

– Мое появление – это стресс?

– Для него ты чужой человек. Чужой человек на его территории. Конечно, мы можем все объяснить, но в первый момент…

– Он принял наркотик? – спрашивает Ксения, уже догадываясь, каков будет ответ.

– Не наркотик. Психоделик.

– О господи… – Она закрывает глаза, потому что на какую-то более бурную реакцию у нее не хватает сил. – Зачем?

Ник пожимает плечами.

– Чтобы стать буддой.

– Ты смеешься?

– Нет, просто не знаю, как ответить на твой вопрос.

– А ты? – Она встревоженно заглядывает ему в лицо, и он не отводит глаз. – Ты тоже принял этот… препарат?

– Ни в коем случае. Я – его гид. А гид должен быть чистым.

– Что же ты делаешь для него как гид? Не допускаешь вторжений из внешнего мира?

– Не только. Моя задача проследить, чтобы он благополучно покинул это трехмерное пространство и благополучно вернулся назад. Чтобы не впал в депрессию. Чтобы не нанес себе никаких увечий.

– Но сейчас, когда ты со мной…

– Сейчас он рисует. Выплескивает все на бумагу. А на прошлой неделе писал маслом и темперой. Видела бы ты эти полотна! Очень скоро за них будут предлагать бешеные деньги.

Итак, где-то в стенах этого дома заряженный кислотой художник переживает катастрофический прорыв бессознательного, а они сидят и обсуждают происходящие с ним метаморфозы, как другие обсуждают планы на ближайшие выходные. Так же обстоятельно, так же невозмутимо. Ксения чувствует, что уже преодолела этап, когда признания, подобные этим, вызывают истерические припадки или взрывы негодования, и теперь просто старается принимать вещи такими, какие они есть.

– Ты тоже имеешь опыт кислотных путешествий?

– Да.

– Да?.. – Участившееся сердцебиение свидетельствует о том, что к ЭТОМУ она оказалась не готова. – Где же это было? В Москве?

– Нет, в Цюрихе. Я участвовал в международных семинарах, посвященных различным техникам расширения сознания. А потом вместе с Ладой занимался в группе доктора Маргарет Келлер. Там есть возможность получить представление не только о кислотных путешествиях, но также о длительной изоляции, регрессивном гипнозе, телепатической коммуникации и других специфических «трансовых» состояниях.

– И тебе действительно удалось пережить все эти состояния? У тебя получилось?

– Не сразу, но… в общем, да. Все получилось, как только я перестал бояться. Собственно, это и было целью наших занятий.

– А Лада? Она научилась не бояться?

– Она научилась не бояться, а я научился ей помогать. И когда ангел Аваддон заглянул ей в глаза, – кривоватой улыбкой он извиняется за метафору, – она ушла без страха.

Занавесь окно. Отключи телефон.

Разбуди всех нечистых, что спят по углам.

Прошепчи заклинанье имен вне времен

И под музыку «Битлз» отвори свой Сезам.

Пусть танцует луна. Пригласи же луну

На полуночный танец несбывшихся снов,

Не зови и не жди – и тогда я шагну

Под своды тобой возведенных шатров.

В глубине души Ксения начинает сомневаться, а правильно ли они поступают, продолжая этот разговор. В то же время она понимает, что ничего подобного больше не повторится. Если сейчас она что-то упустит, после ей уже никто ничего не объяснит. Ник бывает откровенен, но не настолько. Сегодняшнюю откровенность она заслужила тем, что подвергалась опасности ради него. Когда можно будет сказать, что все позади, он упрячет свои воспоминания в золотой ларец, ларец скормит киту, а кита выпустит в синее море.

– Ты все время был рядом?

– Да. Я принес ей розы, много роз, и расставил по всей комнате. Часть даже положил на постель. Я зажег свечи и включил Четвертую симфонию Бетховена. Потом я ввел ей немного кислоты, лег рядом и начал слушать ее дыхание. Мы разговаривали без слов. Вообще-то не впервые, но впервые так долго.

– Ты дал ей кислоту? Зачем?

– Чтобы облегчить переход.

– Оригинально.

– На самом деле нет. Олдос Хаксли тоже уходил под кислотой. И не он один.

– А ты не думал о том, что это… м-м, не вполне естественно?

– Нет. Она не должна была страдать, она не должна была бояться. Поэтому когда связь между нами стала ослабевать, я вкатил себе двести пятьдесят микрограммов и последовал за ней. Я проводил ее до самой переправы… а там добрейший паромщик дал мне пинка.

И опять поплывет под ногами паркет,

И опять закружатся, как листья, слова:

– Вот и ты.

– Вот и я.

– Ну, привет.

– Ну, привет.

Видишь, дама червей оказалась права.

И хранитель ключей от невидимых врат

Выдаст нам на двоих под залог полчаса,

И опять, вечный муж, вечный враг, вечный брат,

Мы с тобою друг другу заглянем в глаза.

Он говорит негромко, монотонно и, похоже, совершенно не задумывается над тем, какое впечатление производит на Ксению его рассказ. Он говорит, потому что должен сказать. Потому что считает это необходимым.

– А где была Каталина?

– В соседней комнате. Изредка она заходила, но не мешала нам.

– Она знала, что вы оба под кислотой?

– Да.

– Безумие…

Ник смотрит на нее без отрыва. Его глаза вспыхивают попеременно то сапфировым, то рубиновым светом. Этот коктейль Джеймса Бонда и в самом деле крепкая штука…

– Лада знала про Илону?

– Только то, что позволяло ей худо-бедно мириться с ее существованием.

– Выходит, она не знала главного.

– Не знала.

– И не пыталась узнать?

– Пыталась, конечно! – Ник тянется к стакану Ксении, одним глотком приканчивает согревшийся до комнатной температуры коктейль и тут же смешивает ей новый. Такой же, но холодный. – Чего только она не делала: и душила меня подушкой, и набрасывалась с кулаками…

Набрасывалась с кулаками?.. Ксения смотрит в свой стакан, и ее преследует одна неотвязная мысль, которую она из боязни попасть пальцем в небо пока что не решается озвучить. Лада, сестренка… Кем бы в действительности ни являлась эта юная леди, по отношению к Нику она вела себя не как сестра, а скорее как любовница. Да и Ник, если уж на то пошло, вел себя не как брат, а как любовник. Быть может, в этом он и пытается ей признаться?

Будут сучья трещать в ярко-рыжих кострах,

Объясненье в любви – как признанье вины,

Привкус крови на сжатых до боли губах —

Как предчувствие новой нелепой войны.

И опять мы не сможем секрет разгадать,

И еще раз отложим на тысячу лет…

Праздник встречи со мной будет кончен, когда

Ты плеснешь мне в бокал электрический свет.

Задумавшись, Ксения не сразу замечает, что Ник делает ей какие-то знаки глазами. В чем дело? Мы не одни?

На этот раз она угадала. В арочном проеме, разделяющем кухню и коридор, появляется долговязая фигура. Фигура мужчины. Он в таком же шелковом кимоно, что и Ник, но не черного, а темно-фиолетового цвета. Куртка нараспашку, завязки свисают чуть ли не до колен. На смуглой груди – египетский анх из черненого серебра. Символ вечной жизни.

Ник поднимается навстречу, и некоторое время они стоят, крепко держась за руки, завороженно глядя друг другу в глаза.

– Ну как ты? – шепотом спрашивает Ник.

– Роскошно… – Пальцы Хэнка заляпаны масляной краской, и когда он ласково прикасается к лицу Ника, на скуле у того остается синий мазок. – Я вернулся туда, откуда ты так поспешно увел меня в прошлый раз, и побеседовал с духом Меркурием.[20]

– Ты вошел в темные воды?

– Вошел и вышел.

– Отлично. Значит, бояться больше нечего.

– Я понял.

Ксения опускает голову, чтобы не видеть, как один мужчина гладит по лицу другого. Это зрелище странным образом возбуждает ее. Она так устала, что почти не чувствует своего тела, но взгляды, которыми обмениваются эти двое, рождают в ее душе некое сладостное томление. Если бы им пришло в голову заняться любовью прямо у нее на глазах, это доставило бы ей удовольствие. В то же время она изнывает от ревности. Какая дьявольская мешанина чувств!

– Это она? – Хэнк указывает перепачканным краской пальцем на Ксению, но сам на нее не смотрит.

Ник подтверждает кивком:

– Да.

– Именно так я ее и представлял.

Поняв, что единственным человеком, находящимся в состоянии стресса, является она сама, Ксения пробует убедить себя хоть немного расслабиться, и вскоре ей это удается. Неоценимую помощь оказывает коктейль Джеймса Бонда, который с каждым глотком становится все вкуснее. Ник еще изредка поглядывает на нее (на всякий случай), но напряжение первого момента уже миновало, так что через некоторое время успокаивается и он.

Стоя босиком на керамической плитке песчаного цвета, которой выложена вся кухня (на полу покрупнее, на участке стены рядом с плитой и раковиной – помельче), Хэнк заряжает кофеварку. Его замедленные движения наводят на мысль, что действие кислоты еще не закончилось. Когда дело доходит до расстановки на столе кофейных чашек, Ник все-таки решает вмешаться. В самое время – одну из них приходится ловить буквально на лету.

– Ты лучше присядь, братец, – советует Ник, ногой придвигая к нему табурет. – Я сам управлюсь.

Хэнк послушно садится и устремляет взгляд на Ксению. В его глазах сияние всех солнц, отблески всех костров. Ей становится немного не по себе.

– Я знаю, почему он выбрал тебя, – говорит он внезапно. – Знаю.

– Сейчас он все знает, – с улыбкой роняет Ник, поворачивая голову и делая чуть заметное движение бровями.

Это намек на то, что возражать не следует.

Ксения пробует выдавить из себя хоть что-то:

– Правда?

– Я заряжен, как ядерная боеголовка, – доверительно сообщает Хэнк, продолжая смотреть на нее в упор. – Но так даже лучше. Если бы я был чист, ты показалась бы мне другой.

– Зачем ты это делаешь? – шепотом спрашивает Ксения, стараясь не отвернуться, стараясь выдержать его пламенный взгляд. – Зачем это делал Ник, я могу понять. Из-за Лады. Но ты?..

– Я давно этого хотел. Но со мной не было того, кто рискнул бы взять на себя всю ответственность.

– Значит, это опасно?

– Конечно, – невозмутимо отвечает Хэнк. – Если ты так ДУМАЕШЬ.

– И что же? Что ты получил в итоге? Чего ты добился?

– Я видел подлинный мир. – С сияющим лицом он поворачивается к Нику. – Скажи ей, брат. Скажи ей то, что сказал мне. Откуда это? Не могу вспомнить.

– Вы думаете, что мир – это ваше представление о нем, – медленно произносит Ник, напряженно разглядывая цветочный узор на кофейной чашке, – и если вы не осознаете, что это заблуждение, и не откажетесь от него, то вся ваша жизнь превратится в одну гигантскую галлюцинацию.[21]

Позже она уже не могла вспомнить, как они оказались в гостиной. Все втроем. Играла музыка – незнакомая, но красивая. Хэнк вышел ненадолго и вернулся с папкой и коробочкой разноцветных мелков. Сложил все это на полу, подошел вплотную к Нику и, глядя ему в глаза, решительно сорвал с него шелковую куртку.

Ник стоял молча, с опущенными руками. Лицо его не выражало никаких чувств. Прекрасное изваяние. Жертва, в обнаженную грудь которой через мгновение вонзится нож.

Ксения вздрогнула, испугавшись собственных мыслей. А Хэнк уже стоял рядом и рвал одежду с нее тоже. Оказывается, он и не думал заниматься сексом с Ником. Он думал совсем о другом…

Ник взял ее чуть резче, чем следовало, и она крикнула, царапая ковер. О нет… ну вот опять… господи, да что с ним? Он вел себя как варвар. Обезумевший варвар. В попытках обуздать его хоть на короткое время Ксения вцепилась пальцами ему в волосы, а когда это не принесло желаемого результата, крепко укусила за плечо. Он зарычал, потом засмеялся.

– Сильнее, крошка!

Чувствуя, как бурлит в крови водка-мартини, она изо всех сил сжала зубы, сглотнула соленую слюну. Блеснувшее перед глазами лезвие чиркнуло по коже Ника, оставив на ней алый штрих. Вздрогнув, Ксения отпрянула, но чья-то мускулистая рука тут же ткнула ее носом в кровоточащий порез, как котенка в миску с молоком.

Ник тихонько застонал, когда она начала с жадностью высасывать кровь из ранки, но продолжал двигаться в том же беспощадном ритме, как будто это было для него делом чести – не дрогнуть, не сбиться… Хотя при чем здесь это? Ведь они не сражались друг с другом. Они никогда друг с другом не сражались! Открывая глаза, она видела над собой его лицо с закушенными губами, с мазком синей краски на скуле. Все прочее осталось снаружи, за занавесом его черных волос.

Острие ножа легонько, почти без боли, царапнуло ее плечо, и Ник, в свою очередь, припал губами к маленькой ранке. Темноглазый демон Хэнк с усмешкой поцеловал лезвие и отложил в сторону. Придавленная к полу тяжестью Ника, который тоже был явно не в себе, беспомощная, пьяная, она ужаснулась – что я делаю здесь, в компании этих сумасшедших кислотников? – а в следующую минуту уже извивалась змеей, стараясь сделать свое удовольствие и удовольствие своего мужчины еще более острым. Собственная нагота почему-то ни капли ее не смущала, как не смущала булгаковскую Маргариту нагота на балу у Сатаны. Опять коктейль Джеймса Бонда? Ох, слишком уж волшебные свойства ты приписываешь этому напитку…

Сидя у стены с папкой на коленях, Хэнк делал быстрые наброски с натуры. Один за другим. Они разлетались по комнате, как рекламные буклеты. Рвущая сердце музыка, дыхание, чередующееся со стонами, шуршание мелков по плотной бумаге… высшая степень помешательства.

Наутро, перебирая эти рисунки, Ксения была поражена совершенством композиции каждого, живостью линии, выразительностью штриха. Обычные наброски, сделанные за считанные минуты, они несли в себе энергетический заряд такой мощности, что при взгляде на них моментально повышалось кровяное давление. Разметавшиеся по ковру волосы грациозной женщины… согнутые в коленях тонкие ноги… Жесткие от напряжения мускулы на спине и плечах мужчины… волнующие ямочки на ягодицах… запрокинутая голова с приоткрытым в немом крике ртом… Чувствуя, что по спине побежали мурашки, Ксения отложила папку и поспешила в мастерскую.

Ник с Хэнком удалились туда сразу после завтрака, чтобы дать ей возможность привести себя в порядок, позвонить родителям, а главное – решить, что делать дальше: сидеть ли здесь, в этой шикарной, но чужой квартире, до тех пор, пока Ник не предпримет какие-нибудь меры по обеспечению ее безопасности, или ехать домой (в сопровождении того же Ника, разумеется) и сидеть уже там, скрашивая ожидание чтением книг, просмотром телепередач, телефонными разговорами со Светкой… а скорее всего мытьем полов, стиркой белья, чисткой картошки… Вспомнив про немытый пол и нестираное белье, не говоря уж про несчастную Матильду, она приняла окончательное решение – домой. Так будет легче объяснить свое вчерашнее отсутствие: «Ездили в гости, уже возвращаемся… ах, это был чистейший экспромт, Ник заехал за мной в конце рабочего дня, ну и… да, там и заночевали… все в полном порядке, никакого повода для беспокойства».

Она прошла по длинному коридору (темный паркет, деревянные плинтусы, белые крашеные стены) и остановилась перед распахнутой дверью мастерской.

– …эта вечная борьба сил света с силами тьмы и неизбежной победой сил света. На самом деле силы света никогда не побеждали. И не могут победить. И не должны побеждать. У каждого из нас есть своя тень, свое sol nigredo,[22] и чем бы мы стали без него? Формирование системы из пар противоположностей – обязательное условие для синтеза, поскольку именно синтез в конечном итоге и является нашей целью. Объединение, а не расторжение. Принятие, а не отрицание.

Ничего себе разговорчики! И это в десять утра.

Обняв друг друга за плечи, путешественник и его гид стояли перед мольбертом и рассматривали какую-то картину. При этом они азартно спорили, пересыпая нормальную, вразумительную речь словечками типа «трансцендентный», «интеграция», «персонификация»…

– …змееподобный Нус или Агатовый демон, который в эллинистическом синкретизме связывается с Гермесом. Этот древний дух представляет также и дух алхимии, который сегодня мы называем бессознательным. Хотя ранние христиане объявили его дьяволом, его нельзя считать тождественным злу; просто он обладает неудобным свойством существа, находящегося по ту сторону добра и зла… он в некотором смысле предшествует этим понятиям, как и сознанию в целом…

Ксения постучала пальцами по дверному косяку, и оба моментально умолкли.

– Можно?

– Что за вопрос? – с улыбкой повернулся к ней Хэнк. – Конечно!

Несколько картин расставлены в ряд у стены. Рассмотрев их по очереди, Ксения начала улавливать смысл случайно подслушанных слов. Светоносный Нус, дух алхимии… Гермес-Меркурий, величайший трикстер… У изображенного на одной из картин змееподобного существа с двенадцатилучевой короной на голове – лицо Ника. А некто, сжимающий в руке магический кадуцей, хотя и напоминает разрезом глаз и очертаниями губ того же Ника, буквально разит наповал хищной, бесстыдной, непобедимой женственностью, свойственной самым опасным из древних богинь.

– Нравится? – тихо спросил Ник, останавливаясь у нее за спиной.

– Да. Просто не знаю, что сказать.

– Он видел подлинный мир.

Ксения исподтишка взглянула на Хэнка. Сейчас он уже ничем не напоминал вчерашнего сумасшедшего. Более того, она чувствовала, что этот новый Хэнк, этот мрачноватый, элегантный и несомненно интересный мужчина внушает ей чуть ли не робость – и этому легко найти объяснение, в особенности если припомнить их с Ником ночной аттракцион на ковре.

Сам же Хэнк, что здесь, на фоне своих шедевров, что на кухне, во время завтрака с традиционной чашечкой кофе, ни малейшей неловкости в ее присутствии не ощущал. Любезно улыбался, пододвигал ей стул, говорил о том о сем, как будто не она несколько часов тому назад корчилась перед ним совершенно обнаженная, совершенно пьяная да вдобавок нанизанная на член такого же обнаженного, хотя и чуть менее пьяного, мужчины. Темные волосы, слегка вьющиеся на концах, темные сощуренные глаза… Ксения не сомневалась в том, что он пользуется огромным успехом у дам.

– Ну что? – спросил Ник, поправляя ее длинную челку, как будто она была маленькой девочкой, которая только что встала с постели. – Едем домой?

– Да, я уже позвонила маме.

– Я еду с вами, – объявил Хэнк. И посмотрел на Ника. – Проводим ее, а потом… – Глаза его стали еще темнее. – Кажется, у тебя есть кое-какие дела.

Ник спокойно встретил его взгляд.

– Да, но это мои дела, Георгий.

– Ты мой гид по кислотным пространствам. Я заинтересован в твоем благополучии.

– Все будет хорошо.

– Да, но я должен быть уверен, – копируя его интонации, произнес Хэнк. – И потому я еду с тобой.

Они стояли в одинаковых позах – прямая спина, приподнятый подбородок – и мерили друг друга уничтожающими взглядами, как фехтовальщики перед боем. Ксения молча повернулась и вышла, не дожидаясь, пока ее об этом попросят. Есть вещи, которых женщине лучше не знать.

* * *

Хэнк шевельнулся, глянул краем глаза на оставшуюся приоткрытой дверь.

– Верещагин, ты мне друг или нет?

– Я тебе друг, – осторожно отозвался Ник. – Но у меня есть проблема.

– Мы решим твою проблему. Сегодня же.

Тот помолчал.

– Я не беру в долг у друзей.

– Один раз, – улыбнулся Хэнк. – В порядке исключения. Чтобы дать мне возможность попросить кое-что взамен.

– Что именно?

– Ты окажешь мне услугу.

Ник молча взглянул на него.

– Ты познакомишь меня с Томпсоном и Келлер. Ведь ты до сих пор поддерживаешь с ними связь, не так ли? У тебя есть e-mail, у тебя есть номер телефона… – Хэнк улыбнулся шире. – Я прав?

– Да, – после паузы отозвался Ник. – Но учти, одного знакомства мало. Чтобы попасть в группу, нужно пройти полное медицинское обследование. Тесты, анализы и все такое прочее. Среди них есть обязательные, а есть рекомендуемые. От части рекомендуемых ты можешь отказаться, но чем толще в итоге окажется твоя медицинская карточка, тем больше у тебя шансов на успех.

Хэнк разглядывал его, щуря уголки глаз.

– Ты от чего-то отказывался?

Ник тяжело вздохнул.

– Я согласился даже на альгометрию.

– Ого! А это еще зачем?

– Джон обратил внимание на то, что я вздрагиваю, когда мне в вену входит игла.

Прикусив зубами сигарету, Хэнк оглянулся в поисках зажигалки. Ник протянул ему свою. В воздухе заклубился сизый дымок.

– Ладно, – после длительных раздумий нехотя произнес Ник. – Я принимаю твое предложение. У меня нет выбора.

– Наконец-то, брат мой, ты попал в самую точку.

Они обсудили детали. Хэнк считал, что к делу следует приступить незамедлительно.

– Я только сделаю один звонок…

– Думаешь, надо ехать в офис?

– Обязательно. Передача наличных должна состояться в присутствии свидетелей, причем не только с нашей стороны. А для закрепления эффекта она еще напишет нам расписочку…

– Там у них охрана при входе.

– Я же сказал, мне нужно сделать один звонок.

– У нас будет группа поддержки?

– Вроде того. – Хэнк снизошел до объяснений: – Двое ребят из Долгопрудного. Это ветераны «Альфы», вневедомственная охрана их не остановит.

Ник присвистнул:

– Ну и знакомства у тебя!

– Ой, кто бы говорил…

Ксения, с испуганными глазами и сумочкой на коленях, уже сидела в прихожей на кожаном пуфе и готова была по команде сорваться с места. Интересно, подумал Ник, подходя и целуя ее в щеку, как много ей удалось подслушать из нашей с Хэнком приватной беседы? Хотя, быть может, это и к лучшему. Меньше придется объяснять потом.

Глава 17

Проторчав полтора часа в пробке на Садовом кольце, Ник чувствует себя полностью обескровленным. Движение парализовано от Павелецкого до Курского вокзалов, а может, и дальше, до самой Сухаревской площади. Сухаревская… неужели ему теперь до конца жизни предстоит вспоминать об этом с содроганием? Интерьеры в стиле ампир с оглядкой на «современные тенденции» и нелюбимая женщина, с которой прожил полгода. Лязг наручников… визгливые вопли: «Блудливая тварь!.. гаденыш!..» Каменное лицо Бориса (родственник? полезный родственник…), запах шерсти от пыльного ворса ковра… Удастся ли это забыть?

Ровно неделю назад они вошли вчетвером в офис небезызвестной турфирмы на Мясницкой улице (двоих охранников попросту заперли в туалете, чтоб не путались под ногами, предварительно отобрав у них рации, мобильники и что там у них было на вооружении), прошли прямиком в кабинет вице-президента и в двух словах изложили суть дела. Илона вскочила из-за стола, выронив кофейную чашку, и потоки горячей коричневой жидкости залили ее мини-юбку цвета экрю. Говорил только Вадим – очень серьезный человек с неброской внешностью и легким акцентом уроженца стран Балтии. Ник знал, что во внутреннем кармане его пиджака находится записывающее устройство.

Вся операция заняла не больше пятнадцати минут. Во всяком случае, так ему показалось. Все двери, кроме заблокированной в первую же минуту входной двери, были распахнуты настежь. Сотрудники молча сидели за своими столами. Никого из высшего руководства, за исключением самой Илоны, на месте не оказалось (типичный случай везения), так что некому было произносить фразы типа «По какому праву?..» и «Вы ответите за этот произвол по всей строгости закона».

Стоя рядом с Хэнком, одетым, как и все члены его банды, в строгий черный костюм и белую рубаху с галстуком, Ник старался на Илону не смотреть, да и она только в самом начале затравленно взглянула на него один раз, вот и все. Ей было не до того.

Картинным жестом Вадим выбросил на стол перевязанную бумажной ленточкой пачку банковских купюр. Дрожа и потея, Илона призвала в кабинет девочку с машинкой, а также еще двух свидетелей из числа менеджеров. Машинка пересчитала купюры, и под инквизиторским взглядом Вадима Илона одним махом настрочила расписку. Сим удостоверяю, что такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года… мной, Бельской Илоной Борисовной, получена сумма в размере… что вышеозначенная сумма выплачена мне Верещагиным Никитой Леонидовичем… что не имею к нему никаких претензий… еще раз дата… подпись моя, подпись свидетелей… ВСЕ.

Трудно поверить, но после Курской начинается движение. Не слишком активное, но по сравнению с тем, что было… Он курит, стряхивая пепел в открытое окно и пытаясь припомнить, не просила ли Ксения купить по дороге хлеба или зелени, еще какой ерунды.

Ксенечка, малышка. Совершенно полоумная девчонка. Он думал, она станет для него своего рода отдушиной, которая поможет ему выносить кошмар совместной жизни с Илоной. А вышло так, что она стала… тем, кем стала. Маленьким солнцем, вокруг которого вот уже несколько месяцев подряд кружилась его вселенная. А последние три недели он только и делал, что нежился в его (точнее, ее) горячих лучах. Ксения гладила его рубашки, Ксения выбирала ему галстуки и носки. Он привозил с рынка картошку и вскрывал банки с огурцами, когда у нее не хватало на это сил. Ему даже удалось найти общий язык с ее чудаковатым папашей, что было не так-то просто, учитывая привычку этого милого человека все свое время проводить в лаборатории Института Микробиологии или же в своем отдельном кабинете (он был занят какой-то чрезвычайно важной научной работой), а изредка сталкиваясь с чадами и домочадцами, стараться свести все контакты к минимуму.

Уже при первом знакомстве Нику стало ясно, что глава семейства Климовых имеет весьма смутное представление о возрасте своей дочери, ее образовании и семейном положении. Не исключено, что он принял Ника за уже состоявшегося супруга, тем более что никто не пытался его в этом разубедить. Неплохой мужик, но замороченный. И вот они на пару взялись красить на даче забор.

Как двум слабым женщинам, Ксении и ее матери, удалось заманить неуловимого профессора на дачу, осталось загадкой. Ник же, получив приглашение, сразу понял, что обязан его принять. «Испытание дачей», как назвала это Ксения. Солнечная погода, километр новенького штакетника, две банки зеленой краски – красота! Разговор зашел о функции шишковидной железы, и позже Ник жалел только об одном: что краска, как и собственно забор, закончилась так быстро.

– …но в 1959 году Аарон Лернер из Йельского университета обнаружил, что шишковидное тело производит гормон, который он назвал мелатонином… еще год спустя выяснилось, что мелатонин получается из серотонина, очень странного вещества, содержащегося в финиках, бананах, сливах, но особенно в плодах диких смоковниц…

– …в Африке смоковницы считаются священными и их запрещено рубить, в Индии же они известны как «бо»… если верить преданию, как раз под таким деревом сидел и медитировал принц Сиддхартха Гаутама, когда ему открылись причины человеческого страдания – после этого его и стали называть Буддой…

– …молекула серотонина очень похожа на вещество, которое впервые было получено из ржаного зерна, зараженного грибком спорыньи, а позже было успешно синтезировано и получило торговое название «Delysid»… несмотря на то что с этим веществом на протяжении многих лет производилось множество опытов, до сих пор точно не известно, какое действие оно оказывает на мозг…

Эти воспоминания наводят его на грустные мысли. Завтра надо бы навестить Хэнка, а значит, зависнуть у него до послезавтрашнего утра. Ксения молчит (да и что тут скажешь?), но видно, что ее это напрягает. Она боится, что в один прекрасный день, отправляя своего друга в полет, он захочет и сам стать полноправным членом экипажа.

Страхи… Слишком много страхов ты принес в ее жизнь. И что ты можешь сказать в свое оправдание? Только то, что захотел ее – дико, безумно! – а потом оказался не в силах ее отпустить. Даже сейчас, когда вы живете вместе и каждое утро видите друг друга заспанными, неумытыми, с помятыми бледными лицами, сила взаимного притяжения так велика, что редкий день проходит без секса. Было ли раньше что-то подобное? Подобное – да, но не точно такое. Не такое.

Сворачивая направо перед зданием Склифа, Ник вновь обращает внимание на черный «BMW» пятой модели, который висит у него на хвосте аж от самой Таганки. Случайность? Скорее всего. Он-то уже привык замечать такие вещи, но не придавать им особого значения, потому что если начать за каждым углом видеть вооруженного бандита – это уже прямая дорога в психушку, а вот Ксюша перепугалась бы до смерти. Ты уверен, что все закончилось, Ник? Уверен?.. Он не сказал ей, что вчера, около двенадцати часов дня, Илона опять позвонила ему и попросила сопровождать ее на какое-то мероприятие в сад «Эрмитаж». Дескать, там будут люди, которые видели нас вместе, и сейчас не самый подходящий момент, чтобы ставить их в известность о нашем разрыве. По многим причинам это может сказаться на моем бизнесе. Последний раз, Ники, ну что тебе стоит?.. Он лишился дара речи.

Недалеко от «Алексеевской» «хвост» наконец-то отваливается и уходит в сторону завода «Металлист». Ник устало закуривает очередную сигарету, хотя во рту сушь и помойка, а маленькая бутылочка минеральной воды, которую он купил в магазине напротив офиса, уже давно опустела. На часах почти шесть. Неужели сегодня удастся пораньше вернуться домой? Если бы не эти чертовы пробки…

Он паркуется на стоянке. Продолжая сидеть в машине, отвечает на звонок одного из клиентов, в течение двух минут улаживает все недоразумения, после чего вываливается из салона и направляется к воротам. Кивает по пути пожилым охранникам в камуфляже и вскоре подходит к дому, который за последние три недели уже привык называть своим.

И тут из космоса поступает сигнал: ОПАСНОСТЬ!

Он останавливается так резко, как будто на его пути прямо из-под земли вдруг выросла каменная стена. Щуря глаза от напряжения, от разлитого в воздухе едкого привкуса враждебности, всматривается в знакомую до последней царапины дверь подъезда. Делает шаг вперед и протягивает руку, уже касаясь пальцами кнопок домофона.

Тяжелые удары сердца. Взмокшие ладони. Что это с тобой, парень? Надышался выхлопных газов на Садовом? Да еще та черная «пятерка»… Ладно, ты уж как-нибудь разберись со своей паранойей. В конце концов тебе уже не десять лет и пора бы… Вот так, правильно. Всего-то и делов: просто открыть дверь и войти. Не спеши…

В подъезде никого. Тишь да благодать, на площадке с почтовыми ящиками даже горит электрическая лампочка. Но на полпути к лифту Ник снова останавливается, потому что с ним начинает твориться нечто невообразимое. Это похоже на кошмарный сон, когда пытаешься двигаться вперед, но внезапно обнаруживаешь, что не можешь сделать ни шагу. Ноги вязнут в каком-то месиве, напоминающем густой клей, по всему телу выступает пот, а сердце вот-вот разорвется от ужаса и сознания неотвратимости надвигающейся катастрофы.

Лифт приходит в движение. Кто-то спускается вниз. Старушка божий одуванчик? Молодая мамаша с коляской? Компания подростков?.. Внутренний радар по-прежнему сигнализирует об опасности, хотя никаких объективных причин для этого как будто нет. Кабина останавливается на первом этаже. Ник пятится, не спуская глаз с автоматических дверей. Время прекращает свой бег. Боже!.. Двери еще не открылись, но волны негативной энергии накатывают одна за другой, так что можно уже не сомневаться: ЭТО придет оттуда…

Изморозь на губах, резкий толчок в область солнечного сплетения.

– Беги!

– От кого? И куда? Невозможно, пойми, при каждом раскате грома немедленно лезть под кровать.

– Никогда ты этого не делал, но теперь должен. Поворачивайся и беги!

Ноги точно приклеены к полу. Бежать? Да-да, именно! Выскочить из подъезда, домчаться до стоянки, прыгнуть в машину и через час быть уже у Хэнка. Выкурить с ним по сигаретке, позвонить Ксении…

– Беги, слышишь? Не стой, беги!

Медленно разъезжающиеся в разные стороны двери лифта. Темные фигуры с квадратными плечами и безжизненными взглядами одинаково пустых, холодных глаз. Усмешки, синхронно раскалывающие мертвенно-бледные лица – лица зомби из классической голливудской horror-эпопеи.

– Беги же!..

Бежать? Слишком поздно.

* * *

Ксения выключила фен, спрыснула лаком тщательно уложенные волосы… Звонок в дверь. Ник? Вот здорово, четверть восьмого, а он уже дома. Едва не наступив на хвост Матильде, которая, по своему обыкновению, разлеглась посреди коридора, она подбежала к двери, торопливо повернула ключ…

Ник шагнул в прихожую, закрывая лицо руками. По его растопыренным пальцам ручьями текла кровь. Руки от запястий до локтей были покрыты глубокими кровоточащими порезами. А когда он наконец опустил их и посмотрел на Ксению, она увидела, что точно такими же порезами покрыто его лицо.

Она не завизжала и не грохнулась в обморок. Стиснув зубы, взяла его за липкую от крови руку и повела в ванную. Он присел на бортик и сам пустил холодную воду. Зубы у него слегка постукивали. Но глаза оставались ясными, и голова, судя по всему, соображала не хуже, чем всегда.

– Чем тебя? Ножом? – спросила Ксения хрипло.

– Да. Только что. Внизу.

Он говорил отрывисто, делая паузы после каждого слова.

– Кто?

– Трое. Я их не знаю.

– Ник…

– Что?

Реки крови лились с его рук в раковину, и Ксения уже начала понемногу психовать.

– Что надо делать?

Ник закрыл кран, повернулся к зеркалу, минуту или две разглядывал свое окровавленное лицо, после чего громко застонал. Этот страшный стон заставил Ксению вздрогнуть и покрыться холодным потом.

– Ник!

– Извини. – Он тяжело дышал, вцепившись обеими руками в бортик ванной. – Я в порядке. Извини, детка… Больше это не повторится.

– Что делать?

– Мне нужно прилечь. Брось на кровать пару полотенец и помоги мне… У тебя есть нашатырь?

Стараясь ни о чем не думать, Ксения торопливо выполняла все его распоряжения. Полотенца… ватка с раствором аммиака… Дрожащей рукой Ник извлек из кармана мобильник и принялся листать записную книжку.

– Может, вызвать «скорую»? – беспомощно спросила Ксения.

Он успокаивающе улыбнулся:

– Видишь, я уже звоню. Сядь, не суетись. Посиди со мной. Тебя не мутит от вида крови?

– Нет. А тебя?

– Есть немного.

Он снова улыбнулся и приложил палец к губам, призывая ее к молчанию. Секунда… две… три… Наконец тот, чей номер он набрал, ответил на звонок.

– Вахтанг? Это Верещагин. Помнишь, ты говорил, что если мне понадобится твоя помощь… кажется, этот день настал.

Пока он излагал суть проблемы, Ксения собиралась. Джинсы, футболка, на всякий случай свитер, все-таки уже вечер… деньги, мобильный телефон… что еще? Захватить ли куртку для Ника? Там, куда им предстоит отправиться, ему окажут первую помощь и отпустят домой, или как?..

Ник прикрыл трубку ладонью.

– Ксюша, я могу дать твой адрес?

– Господи, а как же иначе?

– Ну, можно спуститься вниз…

– Ты сошел с ума.

– Да? Может, это и к лучшему.

Он закончил разговор. Изрезанная рука с трубкой опустилась на полотенце.

– Ну вот. Сейчас приедет машина. Меня отвезут в больницу, наложат швы… Все будет в порядке.

Ксения присела на край кровати. Похоже, больше делать нечего. Теперь остается только ждать.

– Далеко ехать?

– Открытое шоссе. В районе парка Лосиный остров.

– Это хорошая больница?

Ник отнял от лица полотенце, посмотрел на кровавые разводы.

– Одна из лучших в Москве.

– У тебя там кто, знакомый?

– Да.

– Хирург?

– Заведующий отделением.

– Полезное знакомство.

Пришла Матильда и улеглась Нику на живот. Ксения не знала, мешает ему это или помогает, но поскольку он никакого недовольства не проявлял, решила оставить их в покое. Свернувшись калачиком, толстая кошка завела свою песню. Незаметно для себя Ник задышал в такт ее урчанию, и вскоре нервная дрожь прошла. Мышцы расслабились. Ксении даже показалось, что он задремал.

А через неопределенный промежуток времени, который в действительности мог оказаться равным как двум часам, так и двум минутам, в дверь позвонили, и двое крепких парней в стандартной униформе медработников быстренько подхватили Ника под руки и повели к дверям.

Ксении был задан только один вопрос:

– Сопровождать будете?

Еще раз проверив, на месте ли его паспорт и страховой полис, она молча кивнула и последней вышла из квартиры.

* * *

Дома, когда он переступил порог, весь израненный, истекающий кровью, да и потом, до приезда «скорой», она не уронила ни слезинки – без того было чем заняться. Зато сейчас ее в полном смысле слова прорвало. Слезы льются безостановочно – потоки, струи, каскады слез.

– Ну хватит, хватит, – шепчет Ник, поглаживая ее забинтованной рукой.

Она лежит, свернувшись калачиком, у него под боком, уронив голову ему на грудь. Совсем как Матильда – только Матильда в этом случае мурлычет, а Ксения рыдает.

– Эй, царевна Несмеяна… Ты что, решила утопить меня в своих слезах?

Действительно, на его темно-синей футболке уже образовалось мокрое пятно.

– Да, хорошо… – всхлипывает Ксения. – Я сейчас… уже все…

В просторной двухместной палате, больше напоминающей гостиничный номер, причем не самый дешевый (персональный санузел с ванной, телевизор, кондиционер), уже час как выключен свет, но никто не спит. Нику сразу после наложения швов было велено снять джинсы и забраться под одеяло, а что касается Ксении, то она и не подумала раздеваться, хотя в результате повторных переговоров с незримым Вахтангом удалось добиться официального разрешения на ее ночевку в больнице.

Запах лекарств и стерильных бинтов раздражает ноздри.

– Сейчас не больно? – шепотом спрашивает Ксения, расстроенная тем, что он отказался от дополнительного укола.

– Нет. Так, чуть-чуть… Не думай об этом.

Он уже не гладит ее по плечу, просто обнимает. Пригревшись у него на груди, Ксения слушает ровные удары его сердца и вспоминает весь кошмарный путь сюда и еще более кошмарные часы ожидания под дверью операционной.

– И как только ты выдержал все это, не представляю…

– Видишь ли, – отвечает он с коротким смешком, – у меня не было выбора.

На его лице – длинные полоски пластыря, отмечающие путь лезвий. После того как их удалят, на этих местах останутся уродливые борозды шрамов, которые со временем сгладятся, но совсем не исчезнут. «Дело поправимое, – сказал молодой энергичный доктор с улыбкой Тома Круза. – Лазерная шлифовка, несколько инъекций, восстанавливающих пигментацию… Что? Голубушка моя, мы живем в XXI веке. Сегодня пластическая хирургия творит чудеса, взгляните на наших поп-звезд».

Но это ладно… ладно. Выходя из лифта следом за Ником и врачами со «скорой», на площадке первого этажа она увидела кровь. Его кровь. Прямо здесь, у всех под ногами. Боже!.. Вот тут-то ей и стало худо. К горлу подкатил комок. Один из зеленых халатов (явно не фельдшер, а врач) зорко глянул на нее, и, испугавшись, что слабонервных попросят удалиться, Ксения кое-как взяла себя в руки.

Звонит телефон.

– Да, – отвечает Ник. – Да, нормально. И температура тоже нормальная. – Мягким, приглушенным голосом, из чего можно заключить, что он говорит с Каталиной. – Думаю, в десять уже можно. Но тебе не обязательно приезжать так рано. Приезжай к двенадцати… Господь с тобой, какая еще курочка? Я же не в колонии строгого режима, а в ведомственной больнице. Здесь кормят. Да, она со мной. Хорошо. Обещаю. Спи спокойно. До завтра.

Каталина уже в курсе дела, потому что, учитывая существующую между ними договоренность, Ник просто не мог ей не позвонить. Другое дело, стоило ли посвящать ее во все подробности происшедшего. Ксения позволила себе выразить сомнения на этот счет, однако Ник с ней не согласился.

– Можно, конечно, щадя чувства своих родных и близких, в течение какого-то времени утаивать от них отдельные, особо шокирующие факты своей биографии, но рано или поздно наступает момент, когда приходится говорить правду. – Кончиками пальцев он легонько коснулся пластыря на левой щеке. – Как, по-твоему, мне удалось бы скрыть от нее ЭТО?

Соседняя кровать пустовала, и поначалу Ксения терпеливо отсиживалась на ней, но как только страсти улеглись и дежурная сестра унесла капельницу, осторожно перебралась к Нику. Ей нужно было слышать, как он дышит.

Господи, ну почему именно с ним произошла эта ужасная история?.. Хотя если бы на его месте оказался кто-то другой, то этот другой и фигурировал бы в качестве фаворита мадам Бельской на вечеринке у Веры. И не пробудил бы в ней, Ксении Климовой, такую безумную страсть. И не загорелся бы ответной страстью. И не накинулся бы на нее в теткиной ванной. И не повез бы ее в Париж…

Да, Париж. Неделя безмятежного счастья, а потом опять сплошной надрыв. Страх, с течением времени принимающий хроническую форму. Ненависть, которая постепенно становится преобладающей эмоцией, вытесняющей все остальные – даже счастливое сознание того, что возлюбленный (о чудо!) отвечает взаимностью.

Почему-то именно сейчас ей вспоминается самая первая прогулка по Парижу. Первая прогулка, первый вечер, первое удивление… Они бродили по ярко освещенным улицам, без конца сворачивая то направо, то налево, то спускаясь в подземные переходы, то внезапно оказываясь на мосту, так что Ксения совершенно утратила представление о пространстве-времени. Ноги у нее заплетались, голова шла кругом… К тому же, чтобы произвести впечатление на своего спутника, она целый день таскалась по городу в туфлях на каблуке, что, разумеется, вышло ей боком – последующие два дня обувью могли служить исключительно кроссовки.

И вдруг прямо перед ними выросла громадная, сверкающая огнями арка, за которой можно было разглядеть узенькую, чистенькую, необыкновенно привлекательную улочку. Над каждым крылечком горит симпатичный фонарик, в окнах трепещут кружевные занавесочки, а со ступеней прохожим приветливо кивают разодетые, как поп-звезды, темнокожие девушки с многообещающими улыбками.

– Ой! – опешила Ксения. – Где мы?

– Сен-Дени, – шепотом ответил Ник, наклоняясь к ее уху. – Как насчет вон той крошки в розовых чулочках? И эта, с голубыми волосами, тоже очень даже ничего…

– Это что, проститутки?

– Ш-ш-ш… жрицы любви.

Мимо них с озабоченным видом промчалась или, правильнее сказать, прошкандыбала волоокая жрица с таким пышным бюстом, что его приходилось поддерживать на бегу обеими руками. Лакированные босоножки на платформе процокали по асфальту, как копыта скаковой лошади, страдающей лишним весом. Стоя посреди улицы с разинутым ртом, Ксения молча провожала глазами ее необъятные, перекатывающиеся под красной кожаной юбчонкой ягодицы. Подобного изобилия ядреной, спелой плоти, к тому же выставленной напоказ с таким непревзойденным мастерством и солидной долей профессиональной гордости, ей еще видеть не приходилось.

– Вот это да! А ты с ними пробовал?

– Нет. Но давно мечтаю попробовать.

– Свинья!

– Ну давай же, решайся. Тебе какие нравятся, стройненькие или в теле?..

Разумеется, это был чистейший блеф. В постели с черномазой шлюхой, пусть даже с улицы Сен-Дени… нет-нет, это совершенно невозможно. Хотя, конечно, экзотика… Да к черту такую экзотику! С важным видом они прошествовали через весь квартал и вышли к какому-то бару, где выпили по рюмочке коньяка.

Как давно это было. Год назад? Триста лет назад?..

Ник вздрагивает в забытьи, и Ксения тотчас же приподнимает голову.

– Все в порядке, – шепчет он сонно. – Спи, котенок… Все хорошо.

– Я люблю тебя, Ник, – шепчет она в ответ. И внезапно осознает, что произносит эти слова впервые в жизни. – Слышишь? Я люблю тебя.

– Слышу. – Он молчит так долго, что она уже перестает надеяться на продолжение. – Я тоже тебя люблю. Я думал, что мы… – Он опять надолго замолкает. В темноте слышится только его тяжелое дыхание. – Не знаю… Впрочем, тебе решать.

– О чем ты?

– Кто бы ни стоял за всеми этими событиями, на этот раз он нанес мне действительно ощутимый удар.

– Ну, насколько я понимаю, выбор невелик. Либо Илона, либо Борис. Кто-то из этих двоих. Осталось только понять, кто именно.

– Навряд ли Борис.

– Ты прострелил ему колено. Думаешь, он это забыл?

– Думаю, нет.

– Илоне же, между нами говоря, вообще не на что на тебя обижаться. Тем более что ты полностью рассчитался с ней.

– Да, я рассчитался с ней, – нехотя соглашается Ник. – Но именно после того, как я с ней рассчитался, выяснилось, что ей нужны не только деньги.

– А что же?

– Ей нужен я.

– Ты? – сквозь зубы переспрашивает Ксения. – Или красивая игрушка?

Он вылезает из-под одеяла, морщась, натягивает джинсы. Его обработанные антисептиком раны явно побаливают, хотя он в этом не признается. В кармане куртки, висящей на спинке стула, – пачка сигарет. Непослушными пальцами Ник выцарапывает одну и, присев на подоконник, закуривает, надеясь на то, что теплый майский ветерок, врывающийся в открытое окно, унесет весь дым на улицу и никто ничего не заметит.

Подойдя вплотную, Ксения молча прижимается щекой к его плечу.

– Это Илона, – чуть слышно произносит Ник. – Ее работа.

– Ты уверен?

– Да. Если бы заказчиком был Борис, мне бы накидали как следует и дело с концом. Ну, переломали бы руки-ноги. А эти гады… они же меня, можно сказать, и не били. Перед ними стояла другая задача: испортить мне лицо. Лицо, понимаешь? И это значит, что заказчик – женщина.

Женщина, неожиданно потерявшая то, что, по ее мнению, принадлежало ей одной.

– Но ты же вернул ей деньги. Что еще нужно сделать, чтобы избавиться от нее?

– Мне надо подумать.

– Давай уедем в деревню. В какую-нибудь глухую деревню в Тульской губернии. Я буду доить корову, ты – рубить дрова…

– Разведем кур, кроликов… – Он тихонько смеется. Потом целует ее в затылок и ласково высвобождается из ее объятий. – Давай спать, Ксюша. Утро вечера мудренее.

Глава 18

Стоило Ксении встретить взгляд этих страстных, удлиненных, агатово-черных глаз, как она почувствовала себя полностью порабощенной. Плененной, очарованной, завороженной… Годилось любое из определений.

– Здравствуйте, меня зовут Каталина. А вы, конечно же, Ксения. Я знаю о вас все.

– Рада познакомиться, – пробормотала Ксения.

Стоя на пороге, Каталина продолжала разглядывать ее с любезной улыбкой, словно они повстречались на светской вечеринке. Мягкие широкие брюки в стиле марлен, короткий приталенный жакет, замшевые туфли явно не отечественного производства, замшевая сумка на длинном ремешке. Выбор истинной леди.

– Эй, не будь такой противной, – подал голос Ник, которого снова уложили под капельницу. – Лучше поцелуй меня.

В мгновение ока Каталина оказалась рядом. Склонилась над ним, осыпала поцелуями каждый незаклеенный пластырем квадратный сантиметр его кожи. Потом поднесла к его лицу раскрытую ладонь (Ксения обратила внимание на ее не длинные, но тщательно отполированные ногти, покрытые бесцветным лаком) и некоторое время держала, напряженно всматриваясь в стену. Из груди ее вырвался облегченный вздох. Губы торопливо зашептали что-то, из чего Ксении удалось разобрать только «отец душ наших» и «пресветлый ангел-хранитель».

– Это пройдет. – Присев на край кровати, Каталина ласково гладила Ника по забинтованным предплечьям. – Пройдет, мой мальчик. Не бойся.

– Она предупредила меня, – хрипло произнес Ник, глядя ей в глаза полными слез глазами. – Но я не послушал…

– Ничего, ничего… Могло быть хуже.

– Я знаю.

Ксения отвернулась. Их любовь друг к другу была столь очевидной, что заставила ее ревновать. К тому же на вид этой женщине было не больше сорока лет – фактически ровесница Илоны. Чуть больше, чуть меньше… но в матери она ему в любом случае не годилась. Это было ясно как божий день.

– Я говорила с лечащим врачом, – сообщила Каталина, подбирая с пола свою упавшую сумочку и вешая ее на спинку стула. – Он считает…

Пробормотав, что ей нужно позвонить, Ксения вышла из палаты и уселась на диван в просторном, светлом, заставленном комнатными растениями холле. Позвонить… А что сказать? Правду? Вот тут-то и начнется шоу! Ложь? Но за последние месяцы она так увязла во лжи, что, наполовину выбравшись, уже не хотела обратно.

Просидев в ступоре целых полчаса, она так никому и не позвонила. Теперь, когда Ник в безопасности (во всяком случае, временно), нужно не ломать голову над тем, как объяснить родителям свое исчезновение, а постараться как можно быстрее попасть домой. Цветы давным-давно следует полить. И Матильда со вчерашнего вечера сидит голодная… О том, что еще вчера она была озабочена главным образом собственной безопасностью, а не безопасностью Ника, она почему-то забыла.

Зато Ник не забыл. Это выяснилось минуту спустя, когда Ксения вошла в палату и посмотрела на них – на него и Каталину, – безмолвно спрашивая: ну что, наворковались?

– Ксюша, – начал Ник, – думаю, сегодня тебе не стоит ехать домой.

Она заморгала.

– Но я…

– Знаю, знаю: мама, Матильда… Но прошу тебя, пожалуйста, один-единственный раз прислушайся к моим словам.

– А разве я никогда…

– Пожалуйста, – повторил он с нажимом. – Без вопросов. Без возражений. Просто сделай, как я скажу. – Он перевел дыхание и, видя, что она молчит, продолжил: – Поезжай к Каталине и поживи у нее… ну хотя бы пару дней. Пусть мама накормит Матильду. Пусть Ольга поработает вместо тебя. До тех пор, пока…

– Пока – что?

– Мне нужно время, чтобы решить проблему. И делая это, я должен быть спокоен за тебя.

– Ты надеешься, лежа на больничной койке, за пару дней решить проблему, которую до этого не смог решить за год?

Ник переглянулся с Каталиной. Та сидела с невозмутимым видом и не обнаруживала ни малейшего желания вмешиваться.

Но Ксения уже знала, что придется ответить согласием. Присутствие Каталины само по себе делало отказ невозможным. Начни она сейчас показывать характер, и что подумает о ней эта женщина?

– Ну? Что не так? – настойчиво вопрошал Ник. – Каталина не возражает. Более того, она сама внесла это предложение. Места у нас предостаточно. Книги, компьютер… ну, словом, не соскучишься. Что тебе нужно? Зубная щетка и смена белья? Я дам тебе денег, и ты все купишь в соседнем магазине.

– Там все шкафы забиты Ладкиной одеждой, – улыбнулась ему Каталина. – Я все почистила, перестирала. Ты ведь не будешь возражать, если Ксения выберет себе по вкусу кофточку или платье?.. – Еще одна улыбка, теперь уже предназначенная Ксении: – В этом нет ничего плохого, поверьте. У моей дочери всегда была чудесная аура. Такая же, как и у вас.

Ксения несмело подняла глаза. Красивая женщина. На редкость красивая. Очень смуглая, оливкового цвета кожа. Густые черные волосы, собранные на затылке. Когда она говорила, уголки ее губ слегка приподнимались, как будто она собиралась улыбнуться. Слушать ее было приятно, хотя что-то все-таки настораживало. Акцент или какой-то неявный дефект речи… Откуда она? Из Румынии? Но это же было чуть ли не двадцать лет назад!

– Ладно, – сказала Ксения. – Но сначала я позвоню маме.

Обшаривая сумку в поисках телефона, она обдумывала предстоящий разговор. Ник в больнице… ничего страшного, но мы решили перестраховаться… говядина для Матильды в коричневой кастрюле, сухарики «Purina Special Care» на полочке рядом с гречневой крупой… Каталина немного нервничает, так что я решила погостить у нее день или два… Полный бред! Ладно. Ничего лучшего ты все равно не придумаешь. Набрать номер, услышать длинный гудок…

Но стоило ей припомнить, в каком виде, уходя, они оставили квартиру (пропитанные кровью полотенца на кровати, пятна крови на бортике ванны, пятна крови на полу), как вся ее решимость улетучилась как дым. Нажатием кнопки она отменила вызов и в отчаянии прошептала:

– Черт…

– В чем дело? – спросил Ник, приподнимаясь на постели.

Она объяснила.

– Знаешь что? Я сам с ней поговорю. Номер у меня есть. Да-да, и не спорь, так будет лучше всего. Поезжайте домой, обедайте, отдыхайте… вечером созвонимся.

Так она попала в эту таинственную квартиру в Несвижском переулке. В таинственную квартиру таинственной женщины, матери еще более таинственной девочки, которая подобно комете пронеслась через галактику под названием Ник, а затем угасла.

* * *

– Еще чаю? Нет? – Каталина откинулась на спинку стула и закурила сигарету. Ее бездонные глаза внимательно изучали лицо сидящей напротив Ксении. – Тебе не обязательно сидеть все время взаперти. Главное, не поддавайся соблазну мотнуться по-быстрому домой, проверить, как там дела.

Да уж, с учетом всех обстоятельств это было бы, мягко говоря, неразумно. К тому же она и так знала, как там дела. Мать перезвонила ей сразу же после разговора с Ником, а потом еще раз, уже с места событий. С замиранием сердца Ксения ждала ее первых слов, однако вместо кажущихся неизбежными воплей ужаса, услышала довольно бодрый отчет: квартира убрана, Матильда накормлена, цветы политы. После этого ей несколько полегчало, и она смогла сосредоточиться на вопросах, которыми засыпала ее Каталина.

Вопросы были самые разные. Как выяснилось, Каталина почти ничего не знала о характере взаимоотношений, связывающих Ника с Илоной Бельской. Пришлось рассказывать все с самого начала. Чаепитие растянулось на два часа, и когда Ксения наконец умолкла, Каталина дотянулась до ее руки и шепнула, проникновенно глядя ей в глаза: «Достань мне ее фотографию. Сможешь?» Та обессиленно кивнула. Ссадины, оставленные наручниками… порванные связки… изрезанное лицо… Все, что угодно, лишь бы оставить это в прошлом. Воздвигнуть между ним и этой тварью каменную стену. Уничтожить ее. Растоптать. Стереть с лица земли.

Здесь же, на подоконнике, расположились кошки Каталины. Три восхитительных сиамских чудовища классического окраса с хриплыми, гортанными голосами и гибкими, стройными, мускулистыми телами. Их изящные вытянутые мордочки в темно-коричневых масках были обращены в одну и ту же сторону – в сторону хозяйки и ее гостьи, острые уши плотно прижаты к головам. Все трое бешено колотили по подоконнику длинными, тонкими коричневыми хвостами и дружно щурили свои голубые миндалевидные глаза – казалось, этими глазами на Ксению смотрит все зло мира.

– Справа по коридору комната Ника. Дальше – комната Лады. Располагайся, где тебе больше нравится. – Каталина встала из-за стола, почесала подбородок потянувшейся к ней с громким урчанием Тисифоны. – Книги, альбомы с фотографиями, компьютер, музыкальный центр – все в твоем распоряжении. Я буду у себя. Если захочешь поговорить, приходи.

Тисифона увязалась за ней. Мегера и Алекто остались, чтобы присматривать за Ксенией. Она уже знала, что все три красотки из одного помета, а подкинула их Нику одна из его подруг, отбывающая со всей своей семьей на постоянное жительство в Канаду, так что по большому счету это были его кошки, хотя все заботы о них с самого начала легли на плечи Каталины.

Огромная четырехкомнатная квартира с огромной кухней, огромной ванной и двумя огромными лоджиями служит пристанищем одинокой сорокалетней женщине и выводку сиамских кошек. «У нее есть кто-нибудь? – поинтересовалась Ксения, узнав о таком положении вещей. – Я имею в виду – мужчина». – «Насколько мне известно, нет, – ответил Ник. – Тебя это удивляет?» Молодая, здоровая женщина… Впрочем, это ее личное дело. И потом, то, что она не водит к себе мужчин, еще не значит, что она ни с кем не встречается.

Квартира, конечно, нуждалась в ремонте (обычное дело – сапожник без сапог), но не казалась ни запущенной, ни захламленной.

Комната Ника – типичная берлога холостяка, который редко появляется дома. Все вещи лежали там, где он их оставил, когда заходил сюда в последний раз. Каталина, наверное, только пылесосит ковер на полу да смахивает пыль с книжных полок. Фотоаппарат на письменном столе, мятый льняной пиджак на подлокотнике кресла… А этот двустворчатый шкаф наверняка вмещает еще достаточное количество трусов, маек и рубашек, помимо тех, что прибыли сегодня в больницу вместе с Каталиной.

Комната Лады – это уже интереснее. Запах роз… может ли такое быть? Ксения присела на кровать, погладила шелковое покрывало. Тяжелый, матовый, шелестящий шелк тусса. По краю – широкая бархатная кайма. Мебель совсем простая, должно быть, из магазина «IKEA». Светлое дерево, ручки из белого металла. На комоде – фотография в рамке. Ксения встала, взяла ее в руки… и даже застонала от сердечной боли. Она-то всю жизнь считала, что таких красавиц можно увидеть только в кино. Но сегодня утром увидела Каталину, а теперь вот – ее шестнадцатилетнюю дочь. Огромные глаза с длиннющими черными ресницами, ослепительная улыбка, копна вьющихся черных волос. О таких принято говорить «жгучая брюнетка».

Ксения распахнула платяной шкаф. Ее внимание привлекла винного цвета блузка с изящным кружевным воротничком, кружевными манжетами и обилием рюшей. Похоже, натуральный шелк. А кружево – просто верх совершенства. Немного волнуясь, она стянула через голову свою темно-синюю футболку с надписью «Big Case» и облачилась в эту гламурную роскошь. Взглянула на себя в зеркало. У моей дочери всегда была чудесная аура… Вещица села идеально.

Заметив на подоконнике цветущие пышным цветом бегонии, Ксения устремилась туда. Ого, да тут не только бегонии, еще китайская роза!.. Мегера и Алекто ходили за ней по пятам и испускали протяжные, гнусавые вопли. Алекто, маленькая злючка, пробовала даже зашипеть, а когда Ксения, присев на корточки, протянула к ней руку, гневно замахнулась когтистой лапой. Из солидарности с сестрой Мегера зашипела тоже. Спина горбом, уши плотно прижаты к голове – не кошки, а кобры какие-то! Ксения понимала, что таким образом они протестуют против вторжения на их территорию, но все эти кошачьи штучки были оставлены ею без внимания. Сегодня они шипят, а завтра будут лезть на колени и выпрашивать лишний кусочек сосиски – знаем, знаем. С кошками у Ксении был контакт на подсознательном уровне.

В одном из ящиков стола она обнаружила альбом с фотографиями и толстую тетрадь в клеточку, точную копию той, что лежала у нее под подушкой. Так, сначала альбом.

Лада с матерью, Лада с подружками… Лада на пляже, в красивом красном купальнике и темных очках… Лада на каменном мосту через Сену на фоне собора Нотр-Дам. Фотографирует ее, конечно же, Ник. А вот и он сам, смеющийся и красивый до боли. Белая рубаха с коротким рукавом полощется на ветру, темные волосы лезут в глаза. Серия фотографий в Дефансе и Версале. Знакомые места. Ксения подавила вздох и перевернула страницу.

Совсем незнакомые места! Башни, шпили, мосты, булыжные мостовые, подстриженные газоны… Цюрих. Лада и Ник в компании жизнерадостных людей разного пола и возраста, с энтузиазмом позирующих на фоне круглого фонтана, расположенного, судя по всему, во внутреннем дворе какого-то здания. Вестибюль того же здания, Ладу обнимает за плечи темноволосый мужчина лет сорока с внешностью университетского преподавателя, Ника – стройная женщина в джинсах и коротком свитере, со стрижкой, как у Мирей Дарк. Маргарет Келлер? А мужчина не иначе как Джон Томпсон. Приятные лица.

Ксения отложила альбом и раскрыла тетрадь. Так уж вышло, что она раскрылась не на первой странице, а в том месте, где к рисунку, выполненному черным фломастером, были подклеены фрагменты фотографий. На рисунке были изображены мужчина и женщина, причем вся сакральная символика однозначно свидетельствовала о том, что это Осирис и Исида. У Исиды было лицо Лады, у Осириса – лицо Ника.

Но Исида и Осирис не только брат и сестра! Они – супружеская чета. Rex и Regina,[23] воссоединение которых знаменует победу над смертью.

Ксения медленно листала дневник. В том, что это дневник, можно было не сомневаться. Краткие записи от руки – торопливые, восторженные, трогательные, наивные. Она сидела здесь, девочка с глазами газели, и исписывала страницу за страницей, как барышня прошлого века. Цитаты из классиков… стихотворения Ахматовой, Ратушинской… и этот рисунок.

Ах, Ник, ты должен был сказать мне. Хотя, с другой стороны, когда приходится до всего доходить своим умом, никакое открытие уже не способно травмировать так, как травмирует порой несвоевременно услышанная, пусть даже от самого близкого человека, новость.

Кем была для тебя Лада? Твоей противоположностью, с которой ты мечтал соединиться и в конце концов сделал это, по крайней мере так тебе казалось. Царицей, если ты – Царь; Луной, если ты – Солнце. То, что между вами было – не просто связь, о нет. Любовная алхимия, ни больше ни меньше. «Химическая свадьба», высший акт единения.

Царь – потенциальный нарушитель райского состояния невинности… и он является царем именно потому, что способен на этот грех…[24]

Теперь-то я, конечно, стану уверять, что всегда это знала. Что только дурак мог столько времени игнорировать те деликатные, но абсолютно прозрачные намеки, которыми изобиловали все твои воспоминания о Ладе.

Конфликт между мирским и духовным, скрытый в мифе о любви Матери и Сына, был развит христианством до мистического брака жениха (Христа) и невесты (Церкви), тогда как алхимики перенесли его в физическую плоскость и выразили в конъюнкции Солнца и Луны. Христианское разрешение конфликта чисто духовное, физические отношения полов превращаются в аллегорию или же – совершенно нелогично – в грех, который увековечивает или даже усиливает первородный грех в райском саду. Алхимия, с другой стороны, возводит самый ужасающий грех любви – инцест – в символ единения противоположностей, надеясь таким образом вернуться в золотой век. Для обоих направлений разрешение лежит в экстраполяции единения полов на другую основу: в первом случае на духовную, во втором на материальную. Но ни одно из них не помещает проблему туда, где она возникла – в душу человека.

Несомненно, это волновало вас обоих. Доказательство – сей рукописный документ. Дети невежественной, духовно стерильной эпохи, вы ошибочно полагали, что нуждаетесь в оправдании. Но оправданием служила сама ваша любовь.

…ранее проблема казалась лежащей вне психики. Инцест был священным браком богов, мистической прерогативой царей, жреческим ритуалом и так далее. Во всех этих случаях мы имеем дело с архетипом коллективного бессознательного, который по мере развития сознания оказывает все большее влияние на сознательную жизнь. Сейчас определенно кажется, что духовные аллегории жениха и невесты, не говоря уже о полностью забытой алхимической конъюнкции, настолько изгладились из сознания, что инцест можно встретить только в криминалистике и сексопатологии.

Ксения постучалась и, получив разрешение, вошла. Следом за ней просочились кошки. Из-за того, что вся мебель была низкой, а потолок, наоборот, высоким, комната казалась полупустой. Настольная лампа с украшенным японскими иероглифами тканым абажуром освещала только разложенные под ней полукругом гадальные карты и Каталину, сидящую в кресле с Тисифоной на коленях.

– Вы знали? – тихо спросила Ксения, прижимая к груди тетрадь.

Мегера и Алекто вскарабкались на спинку кресла и замерли там, свесив головы и вытянув шеи, точно злобные горгульи. Улыбаясь краешками рта, Каталина подняла голову и, повернувшись сначала к одной, потом к другой, позволила им коснуться мокрыми носами своих щек. Когда после этого ритуала она снова обратила взгляд на Ксению, та увидела, что лицо ее осталось таким же безмятежным, как прежде.

– Конечно, я знала. Как я могла не знать? Но решила не вмешиваться, тем более что оба, несмотря на… м-м… некоторую двусмысленность ситуации, были довольны и счастливы.

– У Лады были другие мужчины? Кроме Ника.

– Нет. Он был первым и последним. – Все это она сообщила без малейших признаков смущения или замешательства и понимающе улыбнулась, глядя на вытянувшееся лицо Ксении. – Сигарету?..

– Нет, спасибо… А у Ника в то время были еще подружки?

– Незадолго до… – она едва заметно передернула плечами, не желая придумывать никакого названия для того, что произошло между Ником и ее дочерью, – он расстался с девушкой, которая вела себя не совсем правильно. И вдруг обнаружил рядом с собой другую девушку, достойную любви ничуть не меньше, чем ее предшественница. Он не смог устоять, только и всего. А она… она давно была готова.

Сегодня врач знает, что проблема инцеста практически универсальна, и когда привычные иллюзии отходят на задний план, она тут же выходит на поверхность. Но обычно ему известна только патологическая сторона, он находится в плену одиозности этого слова, не обращаясь к уроку истории, говорящему, что сия болезненная тайна консультационного кабинета – всего лишь эмбриональная форма вечной проблемы, которая в сфере духовной аллегории и в ранних фазах естественных наук создала символику величайшей важности.

– Вы не говорили с ним об этом?

– Нет, – ответила Каталина спокойно. – Зачем?

– Ну… просто потому, что это не является нормой поведения. Не каждый брат оказывается в постели со своей сестрой.

– К тому времени Леонида уже год как не было в живых. Единственной нашей опорой был Ник. Мы все жили на деньги, которые он зарабатывал. Я не могла указывать ему, что делать, а чего не делать. К тому же я видела, что Ладе близость с ним однозначно идет на пользу. Она чувствовала себя принцессой из сказки – воистину любимой, воистину желанной – и хорошо понимала, что другой возможности почувствовать это ей может и не представиться.

Психопатологическая проблема инцеста заключается в том, что инцест есть аберрантная, естественная форма единения противоположностей, – единения, которое никогда не рассматривалось осознанно как задача психологии, а если подобные мысли и появлялись у кого-нибудь, то ненадолго.

– Значит, вы это одобряли?

– Какая разница, бог мой?

– И все же… – пробормотала Ксения.

– Да, я считала, что эти дети заслуживают счастья, какую бы цену за него ни пришлось заплатить. Я люблю Ника. Всегда любила.

– Не совсем обычная ситуация, правда?

Каталина глубоко вздохнула.

– Посмотри на меня повнимательнее. Ничего не замечаешь? Я валашская цыганка. Леонид привез меня в Москву, когда мне было всего девятнадцать. Я была готова к тому, что его родственники меня возненавидят. Так и случилось. Но этот мальчик, его сын… он мне слова плохого не сказал. Ни тогда, ни потом.

Ксения уже собралась уходить, как вдруг Каталина спросила, глядя на нее так же холодно и недоверчиво, как голубоглазые сиамские сестрички:

– А ты… ты любишь его?

– Да, – ответила та смущаясь.

– Уверена?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что он любит тебя очень сильно. Почти так же сильно, как Ладу. И мне бы хотелось, чтобы на этот раз он получил все, чего заслуживает.

– Да, – прошептала Ксения, – мне тоже.

Сидя почти без движения, Каталина легонько почесывала указательным пальцем подбородок раскинувшейся у нее на коленях Тисифоны. Прелестная шелковая бестия урчала от удовольствия.

– Ты уже решила, где будешь спать? Возьми в шкафу рубашку, ночью может быть прохладно. Спокойной ночи.

Сдержанность этой женщины в сочетании с дикой, неправдоподобной красотой делали ее в глазах Ксении какой-то мифической фигурой наподобие феи Морганы. Но главное – исходящее от нее ощущение силы. Скрытого могущества, непостижимого для разума.

Ей страшно хотелось переночевать в комнате Лады, но из уважения к чувствам Каталины она устроилась в комнате Ника. И только начала засыпать, как за дверью заголосила какая-то из эриний. Вой сопровождался настойчивым царапаньем. Поминая недобрым словом тех тайских монахов, которые много веков тому назад начали разводить этих чудных зверушек для охраны монастырей, Ксения сползла с кровати и выглянула в коридор. Ну, точно она – все та же несносная Алекто!

– Гадкая девчонка, – шепотом сказала ей Ксения. – Ладно, заходи… Но если ты будешь орать, я тебя выкину!

Спустя некоторое время по ее ногам кто-то деловито прошелся, а потом, окончательно обнаглев, заполз под одеяло. Гибкое шелковистое существо с вибрирующими боками свернулось калачиком у нее под мышкой, промурлыкало «доброй ночи» и, блаженно вздохнув, затихло. Ксения улыбнулась, не открывая глаз. Представила себе толстую морду Матильды, мысленно поцеловала ее в мокрый нос, вздохнула вслед за Алекто и мгновенно провалилась в сон.

Глава 19

Подумав, она решила не предупреждать Веру о своем визите и сделала вид, что завалилась к ней просто так, экспромтом. Вера как раз собиралась ужинать. Появление Ксении с тортиком «Панчо» и охапкой белых хризантем повергло ее в шок, но в то же время приятно удивило. Они не созванивались с того дня, когда Ксения получила выговор за свое недостойное поведение, и то, что сегодня она первая сделала шаг к примирению, говорило о полном осознании ею собственной неправоты.

Выпив по рюмочке муската, а после ужина – по чашке чая и еще по рюмочке муската, они перешли в гостиную, где провели около часа за приятной болтовней и разглядыванием старых фотографий. В какой-то момент Вера отлучилась к телефону, и Ксения, воспользовавшись ее отсутствием, быстренько вытащила из альбома фотографию Илоны, восседающей за столом с бокалом вина в руке. С той памятной вечеринки, разумеется. Лицо крупным планом, обилие драгоценностей… Высокомерие и тупость в блестящей упаковке.

Тогда же ей стали известны возмутительные подробности дерзкого налета на офис (выражение Веры) банды вооруженных преступников с Ником во главе. Точно зная, что «преступники» были вооружены только пневматическими пистолетами да собственной беспримерной наглостью, Ксения тем не менее отнеслась к свидетельству очевидца с должным вниманием. В нужных местах громко вскрикивала, округляя глаза от ужаса, и прижимала ладони к щекам.

Ник был назван паразитом, отморозком и неблагодарной сволочью. Из-за него бедняжка Илона до самого вечера глотала корвалол. О том, что бедняжка Илона уже нашла отличный способ рассчитаться с ним за пережитый стресс, ни Вере, ни остальным сотрудникам, само собой, было ничего не известно.

Вечером того же дня фотография попала в руки Каталины. О том, что было дальше, Ксения узнала опять-таки от Веры, правда, неделю спустя.

Около восьми вечера недавно вернувшийся к своим обязанностям Борис въехал во двор господского дома в Большом Сухаревском переулке. Усталая и недовольная г-жа Бельская покинула салон автомобиля и, брезгливо перешагивая через лужи (только что прошел дождь), направилась к подъезду. Внимание ее привлекла женщина, одиноко стоящая у стены шагах в десяти или пятнадцати. Зловещая фигура, с ног до головы одетая в черное. Непроизвольно Илона замедлила шаг. Цыганка (а это была, несомненно, цыганка – в длинной юбке с оборками, с длинными, до пояса, волосами и узорчатой, черное на черном, шалью на плечах) смотрела на нее в упор, не мигая, и этот горящий ненавистью взгляд буквально пригвоздил Илону к месту. Руки-ноги ей больше не повиновалось, мозги не соображали, сердце не билось. Конец. Она чувствовала себя полностью парализованной. Безвозвратно погибшей.

Медленно, очень медленно цыганка подняла левую руку, беззвучно произнесла несколько слов и, не спуская глаз со стоящей как истукан Илоны, дунула на нее с ладони. Усмехнулась, покачала головой и скрылась в соседнем подъезде.

Тут как раз подоспел Борис, с опозданием заподозривший неладное. Илона все еще пребывала в ступоре. Кое-как ему удалось привести ее в чувство, но когда оба кинулись разыскивать черную колдунью, ее уже и след простыл. Там, где она стояла, не удалось обнаружить ничего, кроме фотографии – обычной цветной фотографии десять на пятнадцать, пришпиленной к земле длинным ржавым гвоздем. Гвоздь пронзал бумагу точно в том месте, где у сидящей за столом Илоны располагалось сердце. Когда Борис поднял снимок и вытащил гвоздь, на месте сердца образовалась дырка с рваными краями. Илона посмотрела на нее расширившимися от ужаса глазами и села своей обтянутой новыми брюками от «Prada» задницей прямо на мокрый асфальт.

Борис отвел ее домой, где она сразу же проглотила таблетку своего любимого феназепама и улеглась в постель, а сам еще долго рыскал по соседнему подъезду, звонил во все двери и расспрашивал жильцов. Тщетно. Проклятая ведьма как сквозь землю провалилась.

К вечеру следующего дня все лицо Илоны покрылось красными шелушащимися пятнышками, которые быстро расползлись по всему телу. Один врач, другой, третий… Да что они понимают, эти врачи?.. Псориаз! Где это видано, чтобы у чистоплотной, материально обеспеченной женщины, проживающей в столице, ни с того ни с сего вдруг начался какой-то поганый псориаз? Ведь это же что-то вроде педикулеза, разве нет? Этим страдают только бомжи и вокзальные проститутки… Между тем доктора в один голос твердили, что нет, бомжи здесь совершенно ни при чем. Псориаз – это специфическая реакция организма на стрессовые состояния или затяжные депрессии. То есть, по сути дела, это заболевание нервной системы, которое нуждается в длительном и упорном лечении.

Встретившись с Каталиной в больничном коридоре, Ксения спросила:

– Что вы с ней сделали?

Та безразлично пожала плечами:

– Я ничего не делала. Подумай сама. Я цыганка, я попросила фотографию… разве нужно было еще что-то делать?

– Вы хотите сказать…

– Расспросив Ника, а потом тебя, я поняла, что она суеверна. Суеверный человек не требует особых хлопот. Собственное суеверие пожирает его с потрохами.

Веру, конечно, уволили. Иначе и быть не могло. Увидев фотографию, Илона сейчас же догадалась, где и когда ее сделали, и у нее появились вполне конкретные предположения относительно того, каким образом фотография попала к черной колдунье. Будучи приперта к стенке, Вера категорически отрицала всякую свою причастность к интригам против ее величества, однако в конце концов призналась, что после недавнего и в общем-то совершенно незапланированного визита племянницы из ее альбома исчезла одна из фотографий. Какая именно? В тот вечер ей так и не удалось этого вспомнить. Она подумала, что Ксения забрала свою. Вера понятия не имела о том, что она замышляет. Обратиться к ведьме – это же уму непостижимо! Это варварство какое-то! Бесстыдство! Мракобесие!

Никакие поклоны и приседания ей не помогли. Ее уволили в тот же день. Единственным звеном, выпавшим из цепочки, оказалась, как это ни парадоксально, виновница торжества Каталина. Илона так и не сообразила, что цыганка во дворе и мачеха Ника – одно и то же лицо.

– Ну вот, она высказала все, что обо мне думает, и теперь снова не желает со мной общаться, – убитым голосом сообщила матери Ксения. – А ведь я всего-навсего сперла какую-то дурацкую фотографию!

– Хо-хо! – откликнулась та, гремя сковородками. – Всего-навсего сперла фотографию, всего-навсего отдала ее цыганке…

– Но Каталина не причинила ей никакого вреда! Она сама мне сказала, и я ей верю. Она сказала, что ее род один из самых древних в Европе. И что женщины этого рода никогда не занимались черными делами. Илона просто дура. Суеверная дура. И я… я жалею только о том, что не мне она обязана счастьем ежедневно видеть в зеркале свое опухшее, покрытое корками лицо!

– Ты любишь человека, который пострадал из-за нее, и это тебя извиняет. Что касается Веры, то, думаю, в ближайшее время мы найдем выход из положения. Во всяком случае, с голоду она не помрет, это точно… И вообще ей давно уже следовало уволиться из этой компании. В тот самый день, когда она узнала правду о тебе и Никите. Нет же, ей было жаль себя, жаль своей зарплаты… все как всегда. Так что наша Вера, строго говоря, тоже получила по заслугам.

– Здорово ты приложила свою младшую сестренку.

– А где ты видела сестер, которые дружат?

От матери же она услышала еще один комментарий, который ее позабавил:

– Знаешь, я даже рада, что она (речь шла уже не о Вере, а об Илоне) приписывает все эти злодейства тебе, а не Каталине. Оказывается, новая подружка Ника водит знакомство с цыганами и в случае чего может напустить на человека черт знает какую холеру! Очень хорошо. Пусть так и думает. Это заставит ее держаться от тебя подальше.

Ксения попыталась представить изящную, утонченную, высокообразованную Каталину в облике зловещей цыганки, наводящей чары на ни в чем не повинную жертву, – и не смогла. Это было слишком дико, слишком невероятно.

* * *

Гуляя с Ником по больничному парку, Ксения рассказывает ему о проделках эриний, которых регулярно навещает, к вящему негодованию Матильды. Их запахи заставляют мордастую собственницу брезгливо топорщить усы и расфуфыривать хвост.

Первой навстречу Ксении кидалась Алекто. Каталина уверяла, что маленькая негодяйка чует ее за версту. Она еще только подходила к подъезду, а Алекто уже завывала от нетерпения на тумбочке около входной двери. Дальше – согласно ритуалу. Взлететь шагнувшей в квартиру Ксении на плечо, ткнуться в шею, обмусолить мочку уха – и все это, непрерывно мурлыча, вздыхая, пофыркивая, постанывая и издавая еще тысячу звуков, казалось бы несвойственных кошачьему племени.

Ксения вернулась домой неделю назад, как только Ник счел это возможным.

– Все в порядке, Ксюша. Можешь ничего не бояться.

– Откуда такая уверенность?

Он промолчал.

– Ты говорил с ней? – не отставала Ксения. – С Илоной.

– Да.

– Ты сам ей позвонил?

– Не я. Она.

– Вот сука! После всего, что… – Ей потребовалась минута, чтобы овладеть собой. Минута, полная солнечных лучей, пробивающихся сквозь зеленую листву, и соловьиных трелей в ветвях густого кустарника по обе стороны аллеи. – Какого черта ей было нужно?

Ник усмехнулся, поглаживая пальцем один из жутковатых шрамов на щеке.

– Она просила, чтобы с нее сняли порчу. Избавили ее от этого ужасного псориаза и этой ужасной бессонницы. Врачи ничем не могут ей помочь. Она даже в церковь ходила, представляешь? Батюшка выслушал ее и наложил епитимью. Трижды в день читать «Отче наш», трижды в день еще что-то, перед сном «Покаянный канон» – и так в течение десяти дней. При этом пост, воздержание и прочее. Не пить, не курить, не сквернословить… – Он снова усмехнулся. – Ее хватило на один день. После чего она плюнула на молитвы и решила прибегнуть к более простому и действенному средству – заключить со мной сделку. Я обязуюсь избавить ее от всех напастей, а она обещает исчезнуть из моей жизни навсегда.

– Блин, – буркнула Ксения, глядя на носы своих кроссовок, – как же ты ее избавишь? Я хочу сказать, кто может избавить ее от того зла, которое она сама себе причинила?

– Ну может, достаточно просто сказать, что я ее прощаю, и весь ее невроз пройдет сам собой?

– А ты готов? – спросила Ксения шепотом, поворачиваясь и глядя ему в глаза. – Готов сказать, что ты ее прощаешь?

Его лицо уже не пересекают полоски пластыря. Накануне сняли и швы, так что теперь ничто не мешает оценить ущерб, причиненный ему наемниками этой достойной женщины. Спасибо хоть края порезов оказались ровными и сошлись безо всяких узлов и уплотнений.

– Готов, если это послужит гарантией твоей безопасности.

– Если… – пробормотала Ксения. – А если нет? Ведь есть еще Борис.

«Он не потерял ничего от своей красоты, – сказала Каталина, которая увидела его первой. – Но его обаяние стало темным, как у Таммуза». Таммуз или не Таммуз, но нечто демоническое в его облике и впрямь появилось.

– С Борисом поговорили.

– Господи! – перепугалась Ксения. – И как он после этого разговора? На ногах-то стоит?

Ник посмотрел на нее с упреком.

– Поговорили – это значит поговорили.

Интересно кто? Не иначе как Вадим…

– И что же?

– Как мы и предполагали, он здесь ни при чем. О нем можно забыть. Он уже сыт по горло всеми этими разборками и хочет только одного: спокойно дожить до пенсии. Илона даже не посчитала нужным оплатить его лечение, так что теперь он для нее всего лишь придаток к рулевому колесу, ничего более. Что ж, мужика можно понять.

…а может, и сам Хэнк, этому типу тоже палец в рот не клади. Не кто иной, как он, подсунул Нику тот пневматический пистолет, из которого вылетела цельнометаллическая пуля, пробившая коленную чашечку Бориса.

Хэнк тоже навещал Ника в больнице, и хотя Ксения ни разу с ним здесь не встречалась, она повсюду обнаруживала следы его недавнего присутствия. Любимые сигареты Ника, две книги Джона Лилли, CD-плейер с наушниками, пачка лазерных дисков с программами Института Монро… Однажды она стала свидетельницей их телефонного разговора. Ник произнес не так уж много слов, но среди них были такие, как «сверхсознание», «синхронизация мозговой активности», «интегративный опыт». По всей видимости, недавние трагические события ничуть не охладили его пыл, и он, как истинный гуру, собирался любой ценой поддерживать в своих учениках стремление к духовному совершенству.

Вахтанга же, благодаря которому Ник мог наслаждаться всеми удобствами отдельной палаты и первоклассным медицинским обслуживанием, она и вовсе ни разу не видела, только слышала постоянно: Вахтанг сказал то, Вахтанг сказал это, нужно посоветоваться с Вахтангом… После снятия швов Ник начал было собираться домой, но Каталина, вызвавшаяся согласовать этот вопрос с заведующим, вернулась с известием, что вести речь о выписке можно будет только после консультации в отделении пластической хирургии, а это произойдет не раньше завтрашнего утра. Невидимый и практически неуловимый Вахтанг мало-помалу превращался в какую-то нуминозную фигуру. Его приказы не обсуждались, любое, даже самое робкое, возражение было равносильно богохульству.

– Бог ты мой! – с непритворным ужасом вымолвил Ник, впервые увидев себя в зеркале. – На кого я стал похож…

– На дурака! – отрезала Ксения. – Слушай, я купила на рынке немного клубники. Положи в холодильник, если не будешь есть сразу… Что? ЧТО?

Бледный, подавленный, ошеломленный, он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

– Ник, что с тобой? Тебе плохо?

Ксения осторожно коснулась пальцами его лба, перечеркнутого багровой лентой шрама.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он хриплым шепотом.

– Конечно. – Она спокойно встретила его взгляд, моментально прояснившийся и преобразивший все лицо. – Почему ты спрашиваешь?

Он пожал плечами, улыбаясь во весь рот счастливой, глуповатой улыбкой влюбленного мальчишки.

– Так принято. Ну, я должен спросить, понимаешь? Это называется «сделать предложение».

– А-а… Понятно.

Привстав на цыпочки, Ксения дотянулась губами до его губ. Руки Ника обвились вокруг ее туловища, приподняли, оторвали от пола… Ох, так ведь и упасть недолго!

Задыхаясь от смеха, они кружились по больничной палате, то и дело натыкаясь на мебель и производя ужасный, непотребный шум.

– Так-так, – сварливо начала, появляясь в дверях, дежурная медсестра, – это что еще за карнавал?

Объяснять не хотелось (да и кого это касается, кроме них двоих), поэтому они выскочили из палаты, сбежали по лестнице на первый этаж, пересекли вестибюль, а уж оттуда, держась за руки и придурковато хихикая, рванули в парк и затерялись в лабиринте тенистых аллей.

– Ладно, если не в понедельник, то во вторник я точно отсюда вырвусь, – возбужденно говорил Ник, глядя на Ксению горящими от предчувствия близких перемен глазами, как будто и не жил с ней целых три недели полноценной семейной жизнью, как будто все только начиналось… – Это невыносимо – торчать столько времени среди этих больных и убогих, постепенно тоже начиная чувствовать себя полнейшей развалиной. Завтрак, обед, ужин… вечерний просмотр телепередач… заглавный аттракцион – визит лечащего врача… Черт! У меня дел невпроворот! Телефон просто разрывается. Олег, конечно, по мере сил окучивает моих клиентов, но среди них, увы, встречаются такие, кто не желает иметь дела ни с кем, кроме меня.

– Только не заставляй меня выступать в белом платье с кружевными оборками. Брючный костюм цвета ванили, в крайнем случае юбка и жакет…

– А как же иначе? И фата до пола, и венок из атласных розочек на голове…

– Фу! Скажи, что ты это не всерьез!

– Очень даже всерьез!

– Где твой вкус? Где чувство меры?

– Вкус вкусом, моя дорогая, но есть же еще традиции…

– К черту традиции!

– Ну может, хотя бы одну атласную розочку в прическу?

– Тиран! В задницу себе засунь эту розочку…

– О-о, это так сексуально…

– В зубы я тебе ее дам, чтоб молчал…

– А может, лучше…

– Господи, дай мне силы… чувствую, моя жизнь с этим человеком превратится в сущий ад…

Глава 20

– …ну, и он сделал мне предложение.

– Да ты что? – Светка испустила долгий счастливый вздох. – Ох, Ксенька, я так рада за тебя, честное слово! Что вам подарить на свадьбу? Постельное белье у тебя есть? А столовый сервиз на двенадцать персон?

– Кошмар какой! – ужаснулась Ксения. – Лучше подари корзинку для Матильды.

– Корзинку для твоей толстухи и обжоры я уже дарила. В позапрошлом году. И что с ней стало?

– Ну, Матильда точила когти…

– …и сточила ее до основания. Погоди, я…

– Посадишь Гошу на горшок? Ох уж этот Гоша…

– А тебя не пугают его эксперименты с наркотиками?

– То, чем он увлекся с подачи швейцарских психологов, – это, конечно, нелегальный продукт, но и не наркотик. Это психоделик. Их вообще полно, и во многих странах Европы, и в США психотерапевты успешно используют их в своей практике. Конечно, не ЛСД. Другие препараты, в основном синтезированные из различных метамфетаминов и триптаминов. Они не вызывают привыкания и не причиняют вреда здоровью. Они просто взламывают барьер между сознанием и подсознанием. – Услышав в ответ гробовое молчание, она сочла нужным пояснить: – Я посвятила этому вопросу довольно много времени. Пошарила в Интернете, почитала кое-что… Знаешь, поначалу я тоже боялась. Просто с ума сходила. Но теперь я спокойна.

– Ну, раз так… – с сомнением протянула Светка.

– Ник знает, что делает.

– Что ж, тебе виднее. – Это прозвучало немного зловеще, но Ксения решила не забивать себе голову. – А твоим родителям он нравится?

– Ты не поверишь, но да. Мама от него без ума. Папа не подает виду, но в целом ведет себя очень дружелюбно – настолько, насколько это вообще возможно. Вера, правда, все еще крутит носом, считает себя безвинно пострадавшей. Но на днях какой-то папин знакомый предложил ей работу в одной из крупнейших фармацевтических компаний (оклад, соцпакет, бесплатные обеды), так что слишком громко выражать свое недовольство она остерегается.

– Ну и слава богу. Погоди, я…

– Снимешь Гошу с горшка?

– М-м… А что Игорь?

Ксения тяжело вздохнула. Ну что Игорь? Что Игорь?.. Что еще о нем можно сказать, кроме того, что с ним покончено?

– Он звонил на прошлой неделе.

– Чего хотел?

– Хотел встретиться, поговорить.

– А ты что?

– Я ему все объяснила.

– А он что?

– Светка, прекрати! – взмолилась Ксения.

– Думаешь, у него остались чувства к тебе?

– Может, и остались. Только это ничего не меняет.

И дело даже не в том, что он подбил глаз своей девушке, а после этого дал номер ее телефона сопернице, которая мечтала до нее добраться. Просто между ними никогда не было любви. Того, что придает отношениям между людьми ценность и смысл. Того, что делает эти отношения достойными пролитой крови. Не было любви, была привычка и некоторая взаимная симпатия. Вещи сами по себе не плохие, но исключающие всякое движение вперед. Лишенные творческого потенциала.

– Пожалуй, ты права. И мне, если честно, этот твой парень нравится гораздо больше, чем тот… Он тебе подходит.

– Надеюсь.

– А эта женщина… эта Илона… она все еще любит его?

– Господи, ну откуда мне знать? Я же не пифия, в конце-то концов!

На самом деле она много думала об этом. Глядя на Ника, лежащего на больничной койке (черные волосы на белой подушке, пронзительная синева только что казавшихся серыми глаз), она пробовала поставить себя на место Илоны и в отдельные моменты начинала понимать, какие чувства пробуждает в ней этот немногословный, сексуально привлекательный, чуть-чуть странноватый мужчина.

Его уязвимость в сочетании со стойкостью, самообладание в сочетании с дерзостью – о, как это возбуждает! Свойственная ему постоянная погруженность в себя, в мир собственных фантазмов. Только что он был с вами, и вот уже его с вами нет, хотя об этом свидетельствует лишь застывшая улыбка да некоторая отстраненность во взгляде… В иные минуты его хочется растерзать, в иные – зацеловать до потери сознания. Диковинный зверь, которого, возможно, удастся изловить, но не удастся удержать в клетке.

Убить его или отпустить на свободу? Выбирай одно из двух, потому что пытаться его приручить – дело заведомо безнадежное.

Убить?.. Жаль его.

Отпустить?.. Жаль себя.

Так вот и мечешься туда-сюда, отравленная легковоспламеняющейся смесью своих мучительных, противоречивых желаний.

* * *

Сидя на лавочке напротив фонтана «Каменный цветок», он закуривал одну сигарету за другой, а Илона все говорила, и говорила, и говорила… Казалось, ее не заставит умолкнуть даже второе пришествие Христа.

– Я здесь ни при чем, Ник, клянусь. Не знаю кто… Может, Борис. Он всегда тебя недолюбливал.

Ник молчал. Ему надоело ходить по кругу. За последние полчаса Илона столько раз меняла свои показания, что если бы дело происходило в кабинете следователя, ее уже давным-давно отправили бы за решетку. То «я здесь ни при чем», то «прости ради бога, я была сама не своя», «на меня нашло какое-то затмение», «я перестала контролировать свои действия»…

Она сама пошла на этот разговор. Сама предложила встретиться. Но когда они добрели по Главной аллее до фонтана и уселись на лавочку (впервые на его памяти Илона появилась на людях без охраны, очевидно, надеясь, что этот жест доброй воли не останется незамеченным), выяснилось, что она совершенно не представляет, о чем с ним говорить.

– По-твоему, это нормально – то, что я вынуждена жрать горстями таблетки и каждый вечер обмазываться с ног до головы какой-то гадостью? Посмотри на меня. Я выгляжу как дерьмо. Я вся чешусь. Я перестала спать. Ты должен что-то сделать, слышишь? Это… это бесчеловечно!

– Мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус…

Он закурил следующую сигарету. Его слегка подташнивало, но он не мог понять, это от никотина или от близкого присутствия Илоны.

– Что? – переспросила она удивленно.

– Ничего.

Ник заставил себя посмотреть ей в глаза. Она заморгала и потупилась. Похоже, его новый имидж производил на нее устрашающее впечатление, хотя несколько минут тому назад она с жаром это отрицала.

– Скажи мне только одно, Илона: почему лицо? Они могли сделать со мной все, что угодно, покалечить как угодно… Но кроме рук и лица, не пострадало больше ничего. Почему?

Она больше не отпиралась.

– Я не могла позволить им избить тебя или покалечить. Но я подумала… – она сглотнула, – что если что-нибудь произойдет с твоим лицом, эта женщина… эта девушка… ну, твоя подруга… – признание давалось ей нелегко, но она уже поняла, что без него не обойтись, – она бросит тебя.

– Бросит? – Впервые за все утро Ник взглянул на нее с непритворным интересом. – Из-за чего? Из-за шрамов на лице?

– Черт… – прошептала Илона, кусая губы. – Как глупо.

– Да уж.

Взгляд его переместился с густо напудренного поверх тонального крема лица Илоны на искрящиеся в солнечных лучах струи воды, образующие гигантский фонтан.

…не могла позволить им избить тебя или покалечить. Почему же не могла? Ведь ты много чего позволяла себе, моя дорогая. Такого, что и вспоминать не хочется. Такого, что многим нашим согражданам случается видеть только в кино.

Хотя современный человек верит, что он может менять себя безгранично или изменяться под внешним воздействием, перед нами встает поразительный или, скорее, ужасающий факт, что, несмотря на цивилизацию и христианское воспитание, он все еще, подобно животному, пребывает в рабстве инстинктов и поэтому в любой момент может пасть жертвой таящегося внутри его зверя. Эта всеобщая истина, более чем какая-либо другая, не зависит от образования, культуры, языка, традиций, расы и места жительства.[25]

– Какой кошмар, – заговорила Илона, зябко передергивая плечами. – Какой невыносимый кошмар…

– Ты о моем лице? – с иронией осведомился Ник.

Специально для этой встречи он, по примеру Хэнка, оделся во все черное (Каталина сказала, черный цвет нейтрализует любой негатив), и это было настолько непривычно, что он сам временами пугался, встречаясь глазами со своим отражением в зеркальных витринах и темных стеклах павильонов.

– Господи, Ник… – прошептала она, глядя на него с неописуемым выражением ужаса, благоговения и отвращения, словно он был каким-то языческим божеством, явившимся своим почитателям в разгар древней мистерии. – Ты… ты стал еще красивее.

Усмехнувшись, он покачал головой.

– Я говорю правду! Правду! – горячилась Илона, не сознавая, насколько комично это выглядит со стороны. – Не веришь? Я… – Понизив голос, она просительно протянула к нему руки. – Я не могу без тебя, Ник. Вернись ко мне, пожалуйста. Клянусь, с этой минуты все будет по-другому!

Он почувствовал внезапный приступ отвращения, как будто по его телу под рубахой проползла змея.

– Илона, опомнись.

– Ну почему ты не хочешь мне поверить? Ведь я люблю тебя! Люблю!

Она заглядывала ему в глаза, теребила за рукав пиджака. Маленькая девочка, которая выпрашивает у родителей новую игрушку, отказываясь верить в то, что на ее покупку нет средств.

– Может, и любишь, – согласно кивнул Ник. – На свой изысканный манер.

– Господи! – зарыдала Илона (следующим номером программы должно было стать падение на спину с закатыванием глаз и дрыганьем ногами). – Какой же ты… бессердечный!

– Давай оставим в покое мои душевные качества. Я был твоим должником. Я рассчитался с тобой в соответствии с договоренностью. Скажи, у тебя есть ко мне еще какие-то претензии?

– Нет. Я же написала в той бумаге…

– Речь не о бумагах.

Она немного помолчала. Выдохнула почти без звука:

– Нет.

– Хорошо. В данный момент я тоже не имею к тебе никаких претензий. Все может закончиться прямо сейчас, и если ты немного подумаешь, то согласишься, что это наилучший вариант для нас обоих. Забудь обо мне, и взамен я обещаю забыть о тебе.

Ей это не понравилось. Задрожавшая нижняя губа выдала вспыхнувшее раздражение.

– Звучит как угроза.

– Не угроза. – Ник холодно улыбнулся. – Предупреждение. Я хочу, чтобы ты поняла: твое благополучие зависит только от тебя.

– Что ты имеешь в виду?

Он поднялся на ноги. Расстегнул пуговицы и показал ей маленькую черную штучку, подвешенную к внутреннему карману пиджака.

– Боже! – Илона побледнела.

Он кивнул:

– Да. Наш разговор записывается. Так что если через месяц, или через год, или через десять лет тебе станет скучно и ты решишь напомнить о себе таким, – Ник указал на свое исчерченное шрамами лицо, – или каким-то иным способом, мне будет что сказать суду присяжных.

– Сволочь! – взвизгнула Илона, багровея под слоем тонального крема.

– Я пришлю к тебе курьера с копией, чтобы ты не сомневалась.

– Сво…

Бросив взгляд на ее скрюченные пальцы, Ник подумал, что сейчас она, пожалуй, с большим удовольствием придушила бы его.

Илона тяжело дышала. По ее виску ползла струйка окрашенного в цвет пудры пота.

– Да, ты вернул мне деньги. Но ведь это не твои деньги! Это деньги того типа, что приходил с тобой вместе в мой офис. И ты считаешь себя свободным? Да ни черта подобного! Просто теперь ты должен не мне, а ему. Так где же она – твоя свобода, к которой ты так стремишься?

И тут ему вновь, как в самом начале их бесплодной, изначально порочной связи, стало жаль ее. О боже! За сорок лет жизни эта ничем не примечательная, но и не безнадежная в общем-то женщина так ничего и не поняла.

– Ум связывает человека, ум же его освобождает. Если я думаю абсолютно свободно, то, живу ли я в мире или в лесу, в чем моя несвобода или мои оковы? Я дитя Бога, сын Царя Царей, кто может связать меня?[26]

Сжавшись в комок, Илона молча провожала глазами его удаляющуюся фигуру. Ей было точно известно, что этого человека она больше не увидит. А если и увидит, то мельком и на расстоянии. Как жить без него? Так же, как раньше – до той минуты, когда впервые увидела его обворожительную улыбку и серо-голубые глаза с лучистой короной на радужке. Но это вряд ли возможно. Теперь, после всего. Хотя, с другой стороны, какие могут быть варианты?

И ведь сам по себе план был не так уж и плох. Подманить его поближе, окружить непривычной для него роскошью, дать ему ощущение комфорта и безопасности… Но все работало до тех пор, пока он не осознал, что навязанная ему роль – это роль марионетки и что другой роли в этом спектакле для него нет.

Существовал ли способ его удержать? Да, конечно. Но для этого, как она уже убедилась, пришлось бы здорово потрудиться. Изменить либо его, либо себя. Но изменить его, к сожалению, не удалось. А изменить себя…

…этот мир придуман не нами, – гремел репродуктор на Главной аллее, – этот мир придуман не мной…

В будний день, в одиннадцать утра громадная территория ВВЦ выглядела унылой и безлюдной. А после того как Ник ушел, Илоне начало казаться, что их здесь вообще только двое: она и этот чертов репродуктор.

Надо же до такого додуматься – сделать запись их сегодняшнего разговора! Разговора, во время которого она фактически призналась в своем соучастии… Нет, он не посмеет пустить ее в ход. А если посмеет?

…а мир устроен так, что все возможно в нем, – заливался репродуктор, – но после ничего исправить нельзя…

Илона встала, надела солнцезащитные очки, застегнула на все пуговицы жакет из ярко-бирюзовой тафты и, стуча каблуками, двинулась по аллее к Центральному входу. Туда, где ждал ее новенький шикарный автомобиль. С новым водителем, по совместительству телохранителем.

Глава 21

– Нет-нет! – Ксения решительно трясет головой и тянется за апельсиновым соком. – С меня хватит. Знаю я этот твой Джеймс-Бонд-коктейль.

Хэнк не настаивает. Рядом с ним на высоком табурете сидит правильный чувак, который разделяет его пристрастие к крепким напиткам, ну а девушки… девушки могут переходить на чай с конфетами.

Рыжеволосая Рита тоже решает взять тайм-аут.

– Ой, как сегодня штормит, – смеется она, вылезая из-за стола и направляясь к кухонному шкафчику, чтобы снять с полки жестянку с кофе. – Кто-нибудь, подержите меня, или я упаду!

И падает, конечно! Прямехонько Хэнку в объятия.

Пока они барахтаются на полу, Ник успевает открыть дверцу шкафа и перебрать с полдюжины самых разных банок, пакетов и коробок, но искомого кофе среди них нет. Ксения присоединяется к поискам, рассыпает случайно обнаруженные кофейные зерна по всей кухне и таким образом вносит в общий бардак свою долю безумия. Следующие полчаса все ползают на четвереньках, сталкиваясь задами, и собирают зерна под ангельское пение Сары Брайтман.

Собираясь на посиделки к Хэнку, они никак не рассчитывали встретить здесь Риту, но когда она вышла им навстречу – радостная и сияющая, в ореоле своих золотисто-рыжих волос, – в глубине глаз Ника вспыхнула какая-то искра, заставившая Ксению заподозрить, что на самом деле он не так уж и удивлен. Позже выяснилось, что она переехала к Хэнку неделю назад. Для этого ему пришлось просидеть под дверью ее квартиры день, ночь и еще день. На вторую ночь разъяренные соседи вызвали милицию, и, чтобы предотвратить столкновение бывшего возлюбленного с сотрудниками правоохранительных органов, Рита была вынуждена пересмотреть свою позицию и впустить его в дом. Там, на глазах у ее изумленной мамы и еще более изумленной двоюродной тетушки из Урюпинска, Хэнк ползал перед ней на коленях до тех пор, пока она не достала с полки чемодан и не начала укладывать вещи. Ждать до утра или ехать куда-либо без нее он категорически отказывался.

Рита взглянула на изуродованное шрамами лицо Ника и, всхлипнув, повисла у него на шее.

– Господи боже мой! И кто мог такое сделать, какая падла? – Она повернулась к стоящей рядом Ксении. – Он был самым красивым мальчиком в МАрхИ… – Улыбнулась сквозь слезы. – Ну ничего. От него еще могут быть очень красивые дети.

Ксения обомлела.

– Не обращай внимания, – посоветовал Хэнк. – Она всегда так. Говорит то, что думает. Что думает, то и говорит.

– Не вижу в этом ничего плохого, – пожал плечами Ник. И поцеловал Риту в мокрую щеку. – Рад видеть тебя, Рыжая.

Ну вот. Общими усилиями все кофейные зерна собраны наконец обратно в пакет, и начинаются поиски кофемолки. Ведь стояла же тут, в буфете… ничего подобного, вчера я своими глазами видела ее на подоконнике… господи, будет ли в этом доме хоть какой-то порядок?..

Между делом Хэнк сообщает:

– Вчера я получил e-mail от Джона Томпсона.

– Да? – Ник застывает с незажженной сигаретой в зубах. – И что же?

– Он будет рад видеть нас в своем офисе, – Хэнк говорит это таким тоном, что сразу становится ясно: речь идет о нем и его рыжеволосой подруге, – в любое удобное для нас время, при условии, что мы известим его за два-три дня до предполагаемого визита.

– Он предложил вам поучаствовать в семинарах?

– Да. Но помимо этого, мы надеемся на помощь в решении одной деликатной проблемы…

Ник кивает и прикуривает наконец от зажигалки, которую затем передает Рите.

– Я тоже получил от него письмо. Он умоляет меня больше не проводить с тобой никаких ЛСД-сессий до тех пор, пока они с Маргарет не будут иметь на руках результатов хотя бы заочного тестирования. Ты получил анкету?

– Да.

– Заполнил?

– Пока нет.

– Когда начнешь, не торопись. Будь внимателен. Эти вопросы – плод труда дипломированных психологов. Ответить на них не так просто, как кажется.

– Но почему Джон считает, что мы должны приостановить сессии? Из его письма я понял, что он считает тебя опытным гидом и вообще продвинутым в этом плане человеком.

– Он боится, что в домашних условиях мне не удастся создать обстановку, подобную той, что они создают в своем Центре психических исследований.

Все эти разговоры больше не вызывают у Ксении никакого внутреннего протеста. Ник развеял все ее страхи, разрешил все недоразумения, и теперь она с готовностью поддерживает Хэнка в его стремлении познать самого себя.

Швейцарец переживает не по делу. Ник знает все, что положено знать хорошему гиду, и вдобавок обладает интуитивным чувством прекрасного. Мастер антуража, он создавал потрясающую обстановку для полетов. Он сумел помочь Хэнку преодолеть страх первых минут, когда «врата восприятия» внезапно распахиваются настежь и человек начинает ощущать, как его прежняя личность, его привычная скорлупа, разваливается на части и он становится тем, кем в сущности был всегда – сгустком энергии, чистым сознанием, для которого в этом новом, только что открытом мире не существует абсолютно никаких границ.

Интересно, что страх пришел к Хэнку не в начале первого, а в начале второго путешествия. Ник ввел ему двести пятьдесят миллиграммов, и его понесло вперед с такой скоростью, что он не успевал ничего осознать. Звуки, мысли, образы – все слилось в один ревущий, бурлящий поток, и этот поток захлестнул его с головой. Тогда-то он и крикнул: «Я схожу с ума! Дай мне эту таблетку! Скорее!» Но Ник не стал в спешном порядке пичкать его транквилизаторами. Вместо этого он лег рядом с Хэнком и зашептал: «Видишь вон ту маленькую дверь в конце коридора? Войди в нее. Не бойся. Там ты встретишь друзей, которые помогут тебе справиться с паникой. Там ты сможешь отдохнуть. Ну?.. Входи!» И Хэнк вошел. То, что он там увидел, превзошло все его ожидания. И хотя сам он впоследствии об этом не распространялся, кое-какие предположения казались вполне правдоподобными, в особенности если знать, что сделал для его успешной эвакуации из опасной зоны Ник. А сделал он буквально следующее: снял со стены картину с рыжеволосой дриадой и поставил на пол перед заблудившимся странником. Результатом было быстрое восстановление утраченного душевного равновесия, успешное освоение нового пространства и благополучное возвращение назад.

«Почему ты не дал мне транквилизатор?» – поинтересовался Хэнк на другой день после сеанса. «Я не сторонник прерывания полетов, – ответил Ник. – Это может привести к развитию трудноизлечимой фобии. Задача гида – не тянуть своего подопечного за волосы из воды всякий раз, когда он начинает тонуть, а научить его даже во время шторма уверенно держаться на плаву».

Хэнк не может больше ждать, пока отыщется кофемолка и сварится кофе. Решив, что две совершеннолетние девушки вполне способны справиться с этим самостоятельно, он увлекает Ника в мастерскую – обсудить новые проекты.

В одном из шкафчиков Ксения обнаруживает кофемолку и с радостным возгласом извлекает ее на свет божий.

– Я начинаю верить в то, что мы победим. В этом доме есть фильтры для кофеварки?

Но Рита продолжает думать о своем.

– Он изменился, – говорит она с улыбкой, принимаясь за мытье посуды. – С ним стало легче общаться.

Кофе готов. Пора звать мужчин. Стараясь ступать как можно тише, Ксения крадется по коридору и, пользуясь случаем, разглядывает развешанные по стенам мандалы. Совсем недавно их еще не было. По крайней мере в таком количестве. Выполненные акварелью на толстой шершавой бумаге, они производят впечатление чего-то воистину подлинного и прекрасного. Словно закодированная в таинственных символах бессмертная мудрость предков. И лишь посвященный унаследует ее…

Как и в прошлый раз, Ксения останавливается в двух шагах от приоткрытой двери мастерской и, сдерживая дыхание, прислушивается к беседе двух посвященных.

– Само человеческое сознание можно отождествить с одним из инфернальных богов, таких как Осирис, Аттис, Таммуз и прочих, поскольку сознание, по Юнгу, ведет воистину «безбожное» существование, выпадая из божественной целостности. Человек обрел сознание в результате акта неповиновения: откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло…[27]

– Заходи, дорогая, – невозмутимо говорит Ник. – Аромат кофе, который ты принесла с собой из кухни, невозможно не почувствовать.

Переступив порог, Ксения не может удержаться от восторженного восклицания. Не всякий ЛСД-трип хорош для творчества, но Хэнку в этом смысле определенно повезло. Его картины представляют собой нечто в высшей степени оригинальное, причем не столько по смыслу, сколько по технике исполнения. Широкие, многоцветные мазки, образующие фон, с тщательной проработкой отдельных фрагментов, на которых и следует сконцентрировать внимание. Тропическое буйство красок, и вдруг в левом нижнем углу почти человеческая фигура, одна или несколько, что-то вроде юнговских архетипов: Великая Мать, Мудрый Старец или некие Высшие Существа в просторных белых одеяниях, с бесстрастными ликами и фосфоресцирующими глазами. Здесь и космические глубины, пронизанные ярчайшим светом, и видения Града Божьего, какие могли бы посетить великого Антонио Гауди… не говоря уж про бесконечное чередование бездн и высей, восходов и закатов – всю эту торжественную манифестацию, непременную спутницу всех мистических озарений. Но техника, техника!.. Его кистью, вероятно, водил сам Аполлон.

– Мальчики, мы будем пить кофе?

Это Рита. Взгляд, которым окидывает ее Хэнк, может заставить любую женщину позеленеть от зависти, если только рядом с этой женщиной не стоит такой мужчина, как Ник.

Ксения чувствует: что-то изменилось. Что-то изменилось в каждом из них. Как будто в своих поисках священного Грааля они еще на шаг приблизились к заветному городу, заветной пещере, заветному камню, отмеченным на потрепанной карте.

Еще на шаг. Но нужно продолжать движение.

* * *

С чистым полотенцем, переброшенным через плечо, Ник заходит в ванную и первое, что видит, – свое отражение в зеркале. Привыкай, парень. Это лицо ты будешь видеть теперь во всех зеркалах.

Вздохнув, он вешает полотенце на крючок, а когда снова поворачивается, чтобы приступить к процедуре умывания, в зеркале отражается уже не одно лицо, а два. Крик застревает у него в гортани. Не может быть. Ведь он уже смирился с тем, что ему не дано ее видеть. Не видеть, только слышать. И вот…

* * *

– Почему я вижу тебя? Значит ли это, что ты решила уйти… уйти окончательно?

– Да.

Взмах длинных ресниц. Улыбка, делающая губы еще прекраснее.

– Но почему?

– Потому что теперь я спокойна. Спокойна за тебя.

– Но мы еще встретимся?

– Конечно. Ведь я обещала, помнишь?

– Когда я выдохну свое последнее дыхание…

Легкий кивок. Тонкие, полупрозрачные пальцы, с холодящей сердце нежностью перебирающие его волосы.

– Да. Позаботься о том, чтобы в эту минуту рядом с тобой оказался кто-то, у кого хватило бы мудрости и терпения сказать тебе те же слова, что сказал мне ты.

«Если ты видишь блеск – это Блеск Предвечного Света Просветленной Яви. Помни это. Это твое теперешнее Сознание, не заполненное впечатлениями, звуками, картинками, запахами, воспринимает Само Себя, что и есть настоящая Реальность.

Твой собственный ум, больше небытийный, зияющий вечностью, – это не пустота или беспамятство. Предоставленный только себе, он сверкает, вспыхивает, горит – это и есть твое настоящее очищенное Сознание.

Твои Сознание и Сверкающий Ум – нераздельны, это одно и то же. Их союз и есть Дхарма Кайя, состояние Совершенного Озарения Предвечным Светом».[28]

– Ты знаешь, что я там, где мне положено быть. И я знаю, что ты там, где тебе положено быть. Мы встретимся, когда придет время, а пока…

– Еще минуту! Пожалуйста.

Протянутая рука. Влажные пальцы оставляют на зеркале мутные следы. Нет, лучше не касаться, не затуманивать этот уже начавший расплываться образ.

– У тебя есть мужчина. У тебя есть женщина. Люби их. Помни: только любовь имеет значение. Остальное неважно.

«Твое Сознание, зияющее, растворенное и нераздельное с Великим Блеском Предвечности, не имеет рождения и не знает смерти. Оно само и есть Вечный Свет – Будда Амитаба».

* * *

Ксения еще не спит. Когда он входит в комнату и неслышно прикрывает за собой дверь, ее аккуратная темная головка приподнимается с подушки, тонкая рука тянется к его руке.

– Что так долго? Я не могла заснуть.

– Сладкая моя… Я был бы разочарован, если бы пришел и застал тебя спящей.

Он стягивает с нее одеяло, отбрасывает в сторону. Ложится рядом, и Ксения с легким ужасом обнаруживает, что он весь дрожит.

– Ник, что с тобой? Что случилось?

Он не отвечает.

Тыльной стороной ладони она проводит по его щеке, и ладонь становится влажной.

– Ты говорил с ней?

– Не только. Я видел ее. Видел, понимаешь?

Ник наклоняется к лицу Ксении, кончиком языка обводит контур ее губ. В городских квартирах не бывает кромешной тьмы, поэтому ей хорошо видно, как блестят от слез его глаза, как страдальчески хмурятся густые ровные брови.

– Она отпустила тебя?

– Да.

Ксения украдкой вздыхает. Ей вспоминается вчерашний день, когда они по случаю хорошей погоды решили высадить на могиле Лады давным-давно проросшие в баночках из-под йогуртов бархатцы и петунии. Получилось просто здорово. Они привели в порядок маленький участок земли за свежевыкрашенной оградкой, отмыли и отполировали до блеска гранитную плиту с очень скромной надписью безо всяких изображений и только начали складывать садовый инвентарь в пластиковый пакет, как вдруг внимание их привлекла странная фигура, появившаяся неподалеку. Женщина в белом платье-футляре до колен а-ля Джеки Кеннеди, в белой широкополой шляпе и темных очках. На шляпке – розовый бант. Этот бант почему-то заставил Ксению предположить, что на дорожке между длинными рядами могил стоит Илона… Ник тоже смотрел на нее.

Каким образом Илона могла оказаться на кладбище, если она знать не знала, где похоронена Лада? А даже если и знала, как могла она оказаться здесь в то же самое время, что и они? Все это представлялось в высшей степени невероятным, однако было в этой женщине что-то такое, что приковало к ней на короткое время их мысли и взгляды.

А если все-таки?.. Ну и что? И пусть. Да нет, быть того не может… Тогда кто же это? Что же это? О, пустяки, ничего особенного. Просто призрак из прошлого. Вот он был – и вот его нет. Простучал каблуками по асфальту и исчез за чугунными воротами. «Ну что? – опомнился Ник. – Ты готова? Ничего не забыла?» Ксения вытерла руки влажной салфеткой. Огляделась по сторонам. Нет, вроде бы ничего…

За стеной тоже не спят. С громким стуком захлопывается балконная дверь. Слышится хихиканье Риты. Потом хрипловатый басок Хэнка. Интересно, чем они там занимаются в два часа ночи?

– Ник, я боюсь…

– Чего?

Действительно, чего теперь-то? Но это слишком трудно объяснить.

– Как ты думаешь, у нас получится?..

– Получится.

– Но я ни разу…

– Я тебе помогу. Хоть ты и сама, как я успел заметить, неплохо держишься на плаву.

– Эй, да ты даже не слушаешь! Ты меня не слушаешь! Я хотела сказать – а вдруг мы не сможем… Подожди, не перебивай!

– Сможем.

– Ох, ну почему твой ответ все время опережает мой вопрос?

– Потому что мы сможем все.

Ксения закрывает глаза, чтобы полностью отдаться ощущениям. По ее коже пробегают электрические разряды, и в каждой клетке звучит голос Ника, шепчущий в лучезарной тьме, которая уже совсем и не тьма:

– …поэтому я поднимусь и войду в город, и буду искать на улицах и широких дорогах целомудренную деву для брака, миловидную лицом, еще более телом, еще более прекрасную в своих одеждах, чтобы она откатила камень от двери моей гробницы и дала мне крылья, подобные крыльям голубя, и я взлечу с ней в небеса, а затем скажу: я жив навеки и останусь с ней, ибо Царица стоит одесную меня, в золоченых одеждах, окруженная многообразием…[29]

Тот вечер, когда он закрыл за собой дверь ванной комнаты и шагнул к тебе, оставив снаружи всех этих людей, собравшихся выпить за теткино драгоценное здоровье, и свою нелюбимую любовницу, и всю свою прошлую жизнь… Тот вечер – о да, вспомни все заново. Осмысли, возрадуйся и ужаснись, потому что в тот вечер за дверью осталось многое… И многое пришло из того, что могло бы пройти стороной.

– О Царица небес, явись, поспеши, любовь моя, невеста моя, скажи, возлюбленная, своему любимому, какого рода и как велико твое искусство… скажи своему любимому, который ищет и молит: я цветок полей и лилия долин, я матерь чистой любви, и страха, и знания, и святой надежды.

Примечания

1

Великий Агатовый демон – важнейший алхимический персонаж, змеевидный демон хтонического плодородия, подобный «гению» города. Сабеи, которые принесли Агатового демона в Средневековье как духа-покровителя магической процедуры, отождествляли его с Гермесом и Орфеем. Олимпиодор упоминает его как «более тайного ангела», уробороса, из-за чего позже он стал синонимом Меркурия.

2

Я твой мужчина (англ.) – композиция Леонарда Коэна.

3

Урей (уреус) – священная змея, символ власти фараона на земле и на небе.

4

Здесь и до конца главы: Уоллис Бадж. Египетская религия. Египетская магия / Пер.: «Новый Акрополь».

5

Адлер Альфред. О нервическом характере / Пер. И.В. Стефанович.

6

Здесь и далее: Тагор Рабиндранат. Сбор плодов / Пер. К. Семенова.

7

Сфинкс (Сфинга) – в греческой мифологии дочь Эхидны и Тифона (по другой версии Эхидны и ее собственного сына Ортра, пса Гериона, убитого Гераклом), чей образ символизирует загадку и страх. – Примеч. авт.

8

Из «Папируса Хунефера», Британский музей, № 9901. Уоллис Бадж. Египетская религия. Египетская магия/Пер.: «Новый Акрополь».

9

Уотсон Л. Ошибка Ромео / Пер. Н.Г. Кротовской

10

О. Генри. Короли и капуста / Пер. К. Чуковского.

11

Нергал (букв. «безжалостный», «беспощадный») – вавилонский бог подземного мира, повелевающий войной, болезнями и всевозможными разрушениями.

12

Хаксли Олдос. Луденские бесы / Пер. Э. Вороновой.

13

Даррелл Лоренс. Бунт Афродиты / Пер. В. Минушина.

14

Здесь и до конца главы: Уилсон Р.А. Психология эволюции / Пер. Я. Невструева.

15

«Две заповеди для Нейрологической эпохи» доктора Тимоти Лири, цит. по: Уилсон Р.А. Психология эволюции / Пер. Я. Невструева.

16

Здесь и до конца главы: Уотсон Л. Ошибка Ромео / Пер. Н.Г. Кротовской.

17

Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Пер. Ю.М. Антоновского.

18

Уилсон Р.А. Психология эволюции / Пер. Я. Невструева.

19

Юнг К.Г. Происхождение архетипов коллективного бессознательного / Пер. А.А. Спектор.

20

Дух Меркурий – алхимический термин, обозначает посредника между враждующими элементами, миротворца и создателя единства. Меркурий алхимиков – это «дух истины», sapientia Dei, именно он является тем, кто проникает в глубины материи, и обретение его есть donum Spiritus Sancti.

21

Робертсон Дэвис. Мантикора / Пер. Г. Крылова.

22

Sol nigredo – черное солнце (лат.), алхимический термин.

23

Rex и Regina – Царь и Царица (лат.), алхимические термины.

24

Здесь и до конца главы: Юнг К.Г. Таинство воссоединения / Пер. А.А. Спектор.

25

Юнг К.Г. Таинство воссоединения / Пер. А.А. Спектор.

26

Шри Рамакришна. Парамахамса / Пер. О. Чистякова.

27

Книга Бытия 3:5.

28

Здесь и далее: Бардо Тедол (Тибетская Книга Мертвых), текст В.И. ЭвансВенца / Пер. Е. Цветкова.

29

Здесь и до конца: «Aurora Consurgens» («Восходящая заря») – алхимический трактат, приписываемый святому Фоме Аквинскому (XIII век) / Пер. А.А. Спектор.

Content

Татьяна Воронцова
Не совсем мой, не совсем твоя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания