Алёна Шапкина

Охота на слово

Под потолком, скупо освещая кирпичные стены, покачивалась лампа в жестяном абажуре. Света едва хватало, чтобы осветить зелёный стол с чайником на спиртовой горелке и приставленную в углу в тени винтовку-трёхлинейку.

За закрашенными суриком окнами сухо трещали далёкие выстрелы. Изредка им вторила артиллерия. Бу… бу… — доносились с востока тяжёлые раскаты, похожие на удары грома.

Савелий Игнатьевич аккуратно нацедил воды из железного чайника. Потом потянулся за сокровищем — кусковым рафинадом. И едва успел поймать кружку на краю стола. Стены в очередной раз мелко задрожали, на голову посыпалась крошка.

— Вот напасть-то, — кряхтя, пробормотал рабочий. — И когда же эти анархисты угомонятся?

— Теперича уже скоро, — одёрнув полы шинели, ответил нескладный парень с другого края стола.

Парня звали Тимошкой. Жуя серый хлеб, он махнул в окно длинной рукой и с видом знатока пояснил:

— Из сорокавосьмилинейных орудий бьют… Наши, мостяжартовские.

— А ты откуда знаешь? — отхлебнув кипятка и подняв голову, поинтересовался Савелий Игнатьевич.

— Так я же это… — рассмеялся Тимошка. — До отправки на фронт, считайте, полгода у Кадряна лямку тянул. Главным у нас был мастер Гардиевский. Как есть, первый деспот и нахудоносор. Чуть что не так — сразу «в холодную» или с винтовкой на плац. Или вовсе… на передовую.

— А мы — из Нижнего, — неторопливо отозвался Савелий Игнатьевич, дуя на кружку. — Слыхал, небось, про Красное Сормово?

Он посмотрел на Тимоху.

— Чаво? — оттянув двумя пальцами ухо, спросил молодой солдат.

— Сормово, говорю!!

— Да ну? — Глаза у Тимошки восхищённо расширились. — Неужто с того самого, где первая скачка была?

— Стачка, — завернув в бумажку недоеденный рафинад, поправил Савелий Игнатьевич.

— Вот я и говорю — птичка… Тьфу, стачка то есть.

Тимошка смутился, опустил кудлатую голову и покраснел, как варёный рак. Он обиженно пробормотал себе под нос:

— Всё-то слова не нашенские, сложные… Стачка… Либертарный… Специально их такие, что ли, выдумывают?

Савелий Игнатьевич, вытянув руку, потрепал Тимошу по плечу и участливо бросил:

— Ладно, не тушуйся. Лучше расскажи, что у тебя с ухом.

— А? — Солдат нелепо оттянул мочку.

— С ухом чего, спрашиваю!

Парень почесал голову, махнул ладонью и ответил:

— Так мы это… Тогда под Трыстенем стояли. Я сам-то на фронт случайно угодил. Когда в шестнадцатом году вся эта буза пошла, Гардиевский выбрал меня и ещё троих как зачинщиков и отправил на первую линию. В Галицию, где самые окопы. Ну, всё, думаю; конец тебе теперь, Тимошка… пожил-то трошки. Ан нет, уберегли святые угодники.

Солдат шумно отпил кипятка и пояснил:

— Как раз после Петрова дня, на Стожары[1], велели нам идти на немцев. Офицер выступал перед строем, красиво говорил. И вдруг гляжу — летит! Ву-ух! Накрыло нас сверху немецким снарядом-чумаданом. Встал кое-как, отрепался. Гляжу — матерь честнáя! Вся рота серыми мешками лежит, не отличишь. Стою, только сизые мушки в глазах порхают… Санитары бегут. Увезли меня в лизарет, подлечили. Вошкоту повывели… А тут раз — и леволюция. Ну, всё, думаю. Вот оно, моё заветное. Теперь-то уж точно конец войне.

Тимошка потёр руки, огляделся по сторонам и, наклонившись к столу, доверительно прошептал:

— Не зря бабке Ефросинье перед войной свина отнёс. Всё верно насоветовала. Загнёшь деревце в лесу — вернёшься живым. Вот теперича леволюцию доделаем, и поеду к себе домой, в Мохнатки. Женюсь на Таньке. С контузией теперь, понятно, обратно на фронт не возьмут. И слава те господи! — Парень истово перекрестился. — Как есть, сила крестная уберегла. Надо бы и батюшке в церковь занести. В благодарность за то, что молился за меня…

— Ты это брось, — сурово погрозил пальцем Савелий Игнатьевич. — Что это ещё за вредные пережитки и суеверия? Или у вас там пороси, как крапива, растут? Небось с сестрёнками-то раньше голодал?.. Молчишь? По глазам вижу, что голодал.

Парень, почесав рукав со споротыми нашивками, пожал плечами. Савелий Игнатьевич в сердцах махнул рукой.

— Олух ты, Тимоха! Тебе бы учиться надо, дремучий ты человек. А не по колдунам бегать… Нету бога. И чудес тоже нет. А есть дружба, честность и упорный труд. Уяснил?

— Уяснил, — тут же радостно расплылся в улыбке Тимошка. — Нету — ни бога, ни ведовства. А значит, когда колдунья, бабка Ефросинья, в следующий раз капусту клянчить зайдёт — перетопчется…

— Вот то-то же.

Савелий Игнатьевич, глядя в потолок, задумчиво покачал головой и развёл руками:

— Ты вот сам подумай, Тимоха. Жизнь — она ведь не с неба падает и не готовая нам даётся. Она вот этими мозолистыми руками делается… По крохам, по кирпичику. Нам, если так подумать, сейчас не церкви, а школы и ремесленные училища открывать нужно.

— Эй, безбожники, — послышался из тёмного угла голос, заставивший обоих вздрогнуть. — Вы меня кормить сегодня будете, или как? Либо отпусти́те — либо поесть чего-нибудь дайте, в конце концов!

Савелий Игнатьевич, нацедив в кружку воды, с кряхтеньем поднялся и направился к клети, где раньше хранился дворницкий инвентарь.

С той стороны стоял стройный человек в офицерской форме. В сумраке на его плечах золотом блеснули поручицкие погоны.

На вид офицеру можно было дать лет тридцать. Лицо гладко выбрито, а подстриженные усы придавали ему слегка смущённое выражение. Щека пленника была испачкана сажей, и он исподлобья смотрел на рабочего.

— Ну, чего тебе? — спросил Савелий Игнатьевич.

— Водички бы… горло промочить, — хрипло отозвался офицер.

Савелий Игнатьевич протянул кружку сквозь прутья. Пленник, двигая кадыком, жадно выпил воду. А потом неожиданно вцепился руками в ржавые штыри и, прильнув к решётке, зашептал:

— Слушайте, ну будьте же, наконец, человеком. Чего вам стоит? Отпустите. Говорю же я вам, ничего плохого не задумывал. Спешил домой к сестре. Просто хотел срезать дорогу…

Савелий Игнатьевич, помедлив, вздохнул… И, глядя на офицера, развёл руками.

— Не могу. Извини. Таков революционный порядок. Газовый завод — объект особой важности. А ты, уж прости, человек случайный, незнакомый…

Глаза офицера в темноте блеснули.

— В городе сейчас неразбериха, — продолжал Савелий Игнатьевич. — Стреляют. Сам посуди, откуда мне знать, что у тебя на уме? Может быть, ты вообще немецкий шпион? Может, ты завод взорвать хотел?.. Нет, прости. Не могу.

Савелий Игнатьевич покачал головой и направился обратно. Но не успел он отойти на несколько шагов, как в спину ему донёсся тихий голос:

— Может, вы денег хотите? У меня есть. Могу дать…

Савелий Игнатьевич остановился и резко развернулся. Поручик побледнел и отступил под его взглядом.

Рабочий нахмурился.

— Ты что же… Хочешь, чтобы я доверие своих товарищей продал?

Тимоха позади затаил дыхание. Савелий Игнатьевич говорил тихо, но каждое его слово вбивалось, как холодный пресс в деталь:

— Ты что предлагаешь, аспид? Чтобы я за деньги обманул тех, кто мне доверился? Чтобы я предал, значит, революцию, товарищей по партийной ячейке и лично товарища Лациса, который меня сюда наблюдать поставил?.. Ты это мне предлагаешь? Не будет этого, мышиная твоя душа!.. Слышишь?!

Поняв, что кричит, Савелий Игнатьевич замолчал на полуслове.

— Простите, — тихо отозвался из сумрака пленник. — Повсюду вымогают, вот и я тоже… замотался, наверное. Две недели — уже и не надеялся честных людей встретить.

Выйдя к ржавой решётке, офицер устало потёр рукой глаза и глухо сказал:

— Железнодорожные служащие совсем озверели… Пока с Кавказа добрался, не поверите — истратил двести рублей на одни билеты. Три месячных жалованья … и так по всей стране…

Он поднял глаза на рабочего и тихо предложил:

— Может быть, просто забудем это?

— Что значит «забудем»? — Савелий Игнатьевич тряхнул головой. — Ловко вы, значит, эксплуататоры трудового класса, устроились. Чуть что — сразу «забудем». Нетушки.

Рабочий рубанул ладонью воздух и подытожил:

— Решено. Завтра же, утром, отведу тебя в ЧК. Там разберутся, что ты за птица. Если правду говоришь, отпустят. А если нет — тогда извини. Революционное время.

— А зачем тянуть до утра? — вскинулся офицер. — Ведите сейчас.

— И отведу!

— Ведите. Всё равно конец один…

— А вот возьму и отведу, — упрямо повторил рабочий. — Эй, Тимоха!

Он обернулся к столу. Долговязый парень захлопал глазами:

— Чаво?

— Чаво, чаво… Давай ключи! И винтовку заодно прихвати. Будем пленного выводить.

Тимоха, позёвывая, встал рядом, держа винтовку в руках и покачиваясь, а Савелий Игнатьевич загремел ключами. Решётка со скрипом открылась.

— Выходи, ваше благородие.

Офицер шагнул в каморку, но Савелий Игнатьевич придержал его за плечо.

— Погоди…

Он повесил себе на плечо деревянную кобуру и, поправив её, кивнул:

— Теперь — можно.

Дверь открылась в ночную черноту, и в лицо ударил холодный порыв апрельского ветра.

Савелий Игнатьевич плотно запахнул пиджак и спустился по ступеням, на которые падал скупой свет фонаря. Потом повернулся к Тимохе и распорядился:

— Значит, так. До моего возвращения остаёшься за старшего. Никого в пятый газгольдер не пускать, кроме меня и товарища Лациса. Понял?

— Есть не пускать! — улыбнувшись, гаркнул Тимоха, приставив к плечу винтовку. — Служу трудовому народу!

— Пошли, — повернувшись к арестованному, сказал рабочий.

Они двинулись в сторону массивных заводских корпусов, где скупо светили желтоватые огни. Поручик, понурив плечи, шёл впереди. Под ногами хрустели обломки угля.

Лунный свет выхватил слева и справа огромные цилиндры газгольдеров. Над чёрными кучами кокса курился сизый дымок, в воздухе резко пахло аммиаком.

У забора в ночи мигнул красный огонёк папиросы, и неуверенный голос крикнул:

— Стой!.. Кто идёт?

Следом за голосом из темноты появился штык и в лицо ударил яркий луч фонаря.

— Да убери же, — с досадой пробормотал Савелий Игнатьевич. — Свой я. Председатель второго рабочего отряда мастер Ласточкин.

— Мандат есть? Покажи! — потребовал тот же голос.

Савелий Игнатьевич полез в карман и достал кусок картона с печатью. Появившаяся словно ниоткуда рука взяла его, и голос по слогам прочитал:

— Все… российская чрезвычайная комиссия… борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и должностными преступлениями… Разрешается товарищу Ласточкину С. И., члену РКП (б) с тысяча девятьсот шестого года… Ого!.. — Голос уважительно замолк. — …посещать и покидать территорию завода в любое время, а также доставлять задержанных… с правом на ношение оружия. Подписано: исполняющий обязанности зампредседателя… товарищ Лацис М. И. и секретарь… товарищ Ксенофонтов И. К. …

Выступив из темноты, человек в картузе, с красным бантиком в петлице, бросил неприязненный взгляд на поручика и покачал головой.

— Офицер? Да ещё и дворянин, небось? Зря вы всё-таки с ними нянчитесь. Шлёпнуть бы его, как предлагает товарищ Комков, — и всех разговоров.

— Э, нет, — не согласился Савелий Игнатьевич. — Тут сперва разобраться надо. У нас хоть и революционный, а всё-таки порядок.

— Ну, ладно! — Человек вытащил изо рта раздавленную папиросу и махнул рукой. — Проходите!

За воротами было безлюдно и пустынно. Под ногами похрустывал гравий. Тихо шуршала трава.

Впереди серебристыми нитями блеснули рельсы, и из-за длинных коробок вагонов вынырнуло приземистое здание нижегородского вокзала…

И тут небо над головой быстро-быстро заполыхало синим, как от множества молний.

— Что такое? — Савелий Игнатьевич встревожился и сбился с шага. — Взорвалось, что ли, где-то?

— На северное сияние похоже, — пробормотал поручик, задрав кверху голову. — Красиво.

— Красиво ему… Да погоди же, я говорю! — крикнул Савелий Игнатьевич.

Догнав пленника, он погрозил пальцем и предупредил:

— Попробуешь бежать — поступлю по всей строгости.

— Не буду я бежать, — обиженно буркнул поручик. — Честное слово.

Рядом на путях зашипел паровоз, и огромный состав, трогаясь, загремел сцепками.

Мерцание над головой усилилось. Оно было похоже на свет огромной газовой горелки. Небо переливалось, вспыхивая то фиолетовым, то лимонно-жёлтым цветом.

В ушах надсадно загудело. Воздух стал плотным и душным, как перед грозой. По горлу резануло наждаком. Савелий Игнатьевич приложил руки к ушам, стараясь унять боль, и почувствовал на губах солёный привкус крови. Морщась, он оглянулся.

Рядом, присев и обхватив голову ладонями, раскачивался поручик. Он тоже что-то кричал, но звуки тонули, как в плотной вате.

А потом так же внезапно всё закончилось. Стало непривычно тихо. Савелий Игнатьевич выпрямился и перевёл дыхание.

Он стоял один в кромешной черноте. Ни единого огонька. Вокзал, только что бивший в глаза жёлтыми огнями, исчез. Вокруг темнели густые высокие заросли. С неба равнодушно светила луна.

— Матерь честная! — пробормотал ошарашенно Савелий Игнатьевич. — Да что же это такое?..

И тут же сердце ёкнуло от ужаса.

— А где задержанный?.. Эй, благородие! Ты здесь?!

Савелий Игнатьевич замер, тщетно вглядываясь в ночь. Откуда ни возьмись, налетел ветер, и огромное поле заколыхалось как живое. Пошло волнами. Остро запахло сухой травой и полынью.

— Эй, благородие! Хватит прятаться. Не то, предупреждаю, буду стрелять.

Савелий Игнатьевич ещё раз прислушался, потом вытащил из кобуры тяжёлый маузер и наугад двинулся вперёд. В ночи пронзительно закричала какая-то птица, и палец на холодном спусковом крючке дрогнул. Рабочий покачал головой и сдвинул палец.

Заросли сплелись в сплошную стену. Савелий Игнатьевич разорвал её стволом маузера… а за ней была следующая. И ещё.

Поле никак не заканчивалось. Сделав очередной шаг, рабочий выскочил на прогалину и нос к носу столкнулся с человеком в светлом. Человек вздрогнул. Это был поручик.

— А ну-ка, стой, — подняв оружие, скомандовал Савелий Игнатьевич. — Ишь чего удумал… бежать… Вот оно какое, оказывается… ваше честное слово.

— Я не бежал, — возразил офицер. — Я и сам не понял, что произошло. Я вас тоже искал.

Савелий Игнатьевич с трудом отдышался. Потом огляделся. Он понял, что стоит в глубокой канаве. Слева и справа, как живая изгородь, тянулись ряды растений с высокими шапками.

— М-да, занесла нас инфузория, — пробормотал Савелий Игнатьевич и шагнул в сторону.

— Погодите… Поле вокруг какое-то странное, — сказал офицер.

— Чего же в нём странного? — не понял рабочий. — Обычный бурьян, ничего особенного.

— Это не бурьян. Это горох и подсолнечник.

— Горох? — Савелий Игнатьевич пожал плечами. — И что с того?

Поручик вздохнул.

— Сразу видно, что вы не сельский житель. Ваш подчинённый, Тимофей, вам бы объяснил… В это время года подсолнух можно встретить разве что на Мамоновой даче или в саду у Греллей.

Рабочий поднял голову. И застыл. Наверху, в свете луны, нагло покачивался огромный цветок. И впрямь — подсолнух… в апреле.

Опомнившись, Савелий Игнатьевич шагнул к поручику и решительно двинул стволом маузера.

— Пошли.

— Куда это?

— Не важно. Слушайся представителя новой власти.

Поручик усмехнулся, но, заложив руки за спину, покорно двинулся вперёд между рядами зарослей. Борозда была неровной. В подошвы то и дело впивались камни и комья земли. Небо наверху медленно начинало светлеть.

— Тебя как зовут? — бросил Савелий Игнатьевич на ходу.

— А вам это зачем? — подозрительно отозвался пленник.

— Для порядка. Должен же я буду расписаться, кого сдал в ЧК.

— Олег Мякишев. Офицер русской армии.

— Ну а я — Ласточкин Савелий Игнатьевич, потомственный рабочий, семьдесят третьего года рождения. Прислан родной партячейкой на усиление органов ВЧК. Вот, скажи, Мякишев… — Рабочий помедлил. — А ты действительно дворянин и бывший землевладелец?

— Да, — буркнул поручик.

И, повернув голову, поинтересовался в ответ:

— А правду ли говорят, что теперь, после отмены чинов и привилегий, новая власть нас всех в расход пустит? Ну, как этот ваш, у ворот, предлагал?

Савелий Игнатьевич раздражённо помотал головой:

— Что ещё за глупости! Ты про человека с алым бантиком, что ли? Так он не наш. Он из эсеров. Просто бантик нацепил. Брехня это. Работайте, живите на здоровье. Никто не неволит.

— Тогда я что-то не пойму вашей власти, — шагая, тихо проговорил поручик. — Вроде с эсерами, а вроде и нет. Землю мою, дедовскую, полученную за восемьсот двенадцатый год, отобрали… чья она теперь?

Поручик пытливо посмотрел на рабочего.

— Земля теперь общая. В смысле народная, — убеждённо ответил Савелий Игнатьевич, переступая через борозду. — Ты что же думаешь, Мякишев… Кто у нас теперь власть? Ленин и временная диктатура пролетариата? Дзержинский и Брешковская?

Рабочий решительно рубанул ладонью воздух.

— Нет. Власть нынче — это народные советы. На каждом заводе и в каждой деревне будет свой совет. А из тех советов выберут главные советы. А уж те, самые главные советы, решат, какой стране быть. Всем народом будем строить новый мир. Без униженных и оскорблённых. Все будут счастливы…

— Утописты, — потрясённо прошептал Мякишев.

Рабочий открыл рот… И тут над полем прокатился железный стон, от которого зазвенело в ушах.

— Что это? — Савелий Игнатьевич вздрогнул. — Никак вокзал?

— Нет. Погодите…

Звук, похожий на великанский плач, опять повторился. Он тёк над тёмными зарослями, словно густая патока.

— Кажется, я узнаю колокола, — сказал поручик. — Малую утреню бьют…

Потом воздух прорезало низкое гудение, от которого пистолет в руке рабочего мелко завибрировал.

— Точно! — Мякишев обрадованно обернулся. — Тяжкий колокол как будто другой. Но зазвонные и малые — точно с Вознесенской… Мы совсем рядом. Это там!

Поручик махнул на звук рукой.

— Хорошо, идём, — согласился Савелий Игнатьевич.

Скоро ряды цветков с тёмными шапками стали ниже, а потом рабочий, охнув от неожиданности, шагнул на твёрдую глинистую дорогу. Уже почти рассвело.

Впереди за изгородью буйно разрослись липы, а над ними торчали два купола с крестами. Колокол наверху ударил в последний раз и затих.

Взглянув себе под ноги, Савелий Игнатьевич увидел, что ступает по ковру из жёлтых листьев. Ему стало не по себе. Ведь не могло же быть так, чтобы сентябрь наступил в апреле… Или всё-таки могло?

— Глупость какая-то, — глядя на купол, растерянно протянул Мякишев. — Место вроде то же самое. И липы знакомые. Но церковь как будто другая. Совсем новая. Вместо каменного забора — деревянная изгородь. А там, за оградой… поглядите-ка, избушки. Ничего не понимаю!

— Давайте войдём и спросим, — предложил рабочий, посмотрел на Мякишева и взялся за кованую ручку.

Дверь со скрипом отворилась, и они вошли в низкий закопчённый придел. Терпко пахло масляной гарью, тускло горели лампады и свечи в киотах. У стен переговаривались люди, кто-то надрывно кашлял. Впереди, под аркой, ярким золотом сверкнул иконостас.

Мякишев, войдя, опустил голову и сделал торопливое движение рукой. Разговоры сразу утихли. На них обернулось десятка два напряжённых глаз. Послышались шепотки.

Мужичок в синем армяке, смяв шапку, выступил вперёд. Заметив военную форму Мякишева, он подошёл к нему, поклонился и робко спросил:

— Моё почтение… Вы, барин, из какого войска будете? Наш или француз?

— Ты это о чём, любезный? — Поручик подозрительно огляделся по сторонам. — Свой я… русский. Шестьдесят шестая пехотная дивизия.

Несколько человек облегчённо выдохнули.

— Слава те, господи! — Мужчина в линялом армяке перекрестился. — Значит, поживём ещё немножко.

Он повернулся к Мякишеву и деликатно кашлянул:

— А ты сам-то откуда взялся, батюшка? Из Демидовского имения? Или из Разумовского? Неужто тебя тоже забыли?

— Что значит «забыли»? О чём это вы вообще говорите?

Мякишев оглянулся на Савелия Игнатьевича. И все взгляды враз устремились на рабочего. Мужчина почувствовал себя неловко в пиджаке, ведь все, кроме них двоих, одеты по-крестьянски.

— Ой, — заголосила вдруг какая-то женщина. — Неужели пастор немецкий? И при входе не крестился, я видела.

— Не дело это, — кивнув, согласился мужичок в армяке. — Чтобы лютерянин в наш храм ходил.

— Он не лютеранин, — возразил Мякишев, но его не слушали.

— А если он наш, почему на божницу поклон не кладёт? — выкрикнул из угла взъерошенный паренёк в монашеской одежде. — Вдруг он ератник[2] и чужеземный лазутчик?

Толпа угрожающе загудела, и каменный свод задрожал от голосов. Савелий Игнатьевич невольно отступил назад.

— Ти-хо! — отрывисто скомандовал Мякишев, и голоса разом стихли. — Ну что вы на человека напустились? Свой он, из мастеровых. Савелием зовут.

Поручик строго оглядел собравшихся:

— А теперь лучше объясните мне, где вокзал? И что это за место?

— Что-то ты диковинное вещаешь, батюшка. — Женщина рассмеялась. — Николу на Кобыле знаю. Никиту Готского — знаю. Троицу Сыромятную тоже знаю. Никакого «гокзала» не знаю… А это новая церковь Вознесения, что на Гороховом поле. И двадцати годков ещё нет, как выстроили. Вот, сидим, ждём. Думаем огненное крещение принять.

Савелий Игнатьевич только сейчас с удивлением заметил сваленные у стен охапки дров.

— Вы уж не взыщите, — продолжал мужичок в армяке. — Но говорят, враг в городе. У нас и огниво приготовлено. Не возьмёт нас антихрист. С детками малыми вместе и вознесёмся.

Поручик вздрогнул и огляделся:

— Вы что, совсем сдурели? Какой вражина?

— Чудно, как это вы, батюшка, такой удалой, а не знаете. — Женщина в платке покачала головой. — Истинно так. Враг иноземный в городе, с целым воинством.

Поручик переглянулся с рабочим и деловито поинтересовался:

— Много врага?

— Несметные тыщи!

— Не врёте? Что ещё известно?

Люди стали наперебой отвечать, шумя, как стая птиц по весне. Савелий Игнатьевич разобрал только слова «безбожники» и «грабят».

Мякишев, наклонившись к рабочему, озабоченно сказал:

— Плохо дело. Грабят уже по всему городу.

— Невозможно, — растерялся тот.

— Не знаю, — хмуро ответил поручик. — Похоже, анархисты, или кто-то ещё, взял верх над вашими. Здешние люди странно себя ведут, но другого объяснения я не вижу.

Взгляд Савелия Игнатьевича упал на охапки дров.

— Скажите, Мякишев… А что они говорили насчёт «огненного крещения»?

Поручик уставился на него.

— А вы не поняли, да?.. Да о самосожжении речь! Как у раскольников. О церкви ведь не говорят в народе — сгорела. Говорят: «вознеслась». А раз так, то и те, кто в ней, по идее, тоже…

— Жуть какая. Это надо остановить, — сказал Савелий Игнатьевич, решительно делая шаг.

Мякишев удержал его за локоть и покачал головой.

— Эй, Савелий Игнатьевич… Вы хотите осчастливить этих людей, а совсем их не знаете и не понимаете… Вот о чём, по-вашему, разговаривают те двое?

Он указал на бородатых мужиков в кафтанах, судя по лицам — отца и сына, тихо шептавшихся в углу.

— Не знаю. — Рабочий пожал плечами. — Наверное, о том, как лучше дать отпор врагу.

— Ага, как же! О свинце они говорят, поняли вы?

— О каком свинце?

Мякишев, пригладив усы, усмехнулся.

— О государственном. Который, по их словам, власти затопили в Красном пруду. И вот они думают, как бы под шумок этот свинец поднять и к рукам прибрать.

— Зачем? — не понял рабочий.

Поручик поморщился.

— Кто его знает, зачем. Может быть, крышу крыть. А может быть, продать тому, кто дороже даст. Они, между прочим, всерьёз обсуждали, сколько за пуд даст этот самый страшный «враг». А вы — общество взаимопомощи и братства… Либэртэ, эгалитэ, фратэрнитэ[3]. Мечтатели и утописты, леший вас дери. Как вы думаете изменить человека, исправить его шкурную природу?! Это никому не под силу.

— Ну нет уж, — решительно возразил Савелий Игнатьевич. — Это всё от тьмы и несознательности. Надо будет — и куркулей перевоспитаем. Откроем школы, библиотеки. Кино правильное снимем. Человек должен тянуться выше.

Савелий Игнатьевич, помедлив, пытливо оглядел Мякишева:

— Вот вы, скажите, когда-нибудь слышали про калужца Циолковского? Он вообще считает, что человек может взлететь на небо… Представляете? Где уж тут место богу?

— Это не нам решать, — перебил его Мякишев. — Я тоже читал. С ракетами — это когда ещё будет… А нам сейчас надо выяснить, что происходит в городе.

Перехватив брошенный в глубь церкви взгляд рабочего, Мякишев тронул его за локоть. И, наклонившись, тихо сказал:

— Я убедил их старшего пока не самосжигаться. И дал ещё один совет. Давайте пойдём и узнаем, что там за антихрист. А заодно причину этих странностей со временем. Здесь нам больше делать нечего.

К этому времени люди закончили совещаться, и вперёд, откашлявшись, выступил мужчина в армяке. Он протянул поручику свёрнутую грубую ткань и поклонился.

— Вот… всем миром решили. Тут офицер один оставил, сказал беречь. Но вы ведь нас защищать пришли, верно? Возьмите; вам она больше пригодится.

Поручик развернул ткань, и в неровном свете свечей блеснула сабля с богато украшенной рукоятью. Рядом лежали тёмные ножны.

— Спасибо. — Мякишев взял оружие за рукоять и пристально оглядел лезвие. — Добрая вещь.

Потом он отошёл в сторону и опустился на колено перед потемневшим ликом на стене. В наступившей тишине отчётливо прозвучал его голос:

— Возложенный на меня долг клянусь выполнять с полным напряжением сил, не щадя жизни ради блага Отечества.

Поднявшись, Мякишев завернул шашку в ткань, кивнул рабочему, и они вышли.

Ветер на улице стал сильнее. Его холодные порывы били в лицо, и жёлтые листья, кружась, падали под ноги.

Остановившись у изгороди, поручик посмотрел на уходящую вдаль улицу и задумчиво произнёс:

— Хорошее место для апфилирования[4]. Здесь бы пулемёт поставить. А ещё лучше — парочку «Гочкисов». Тогда никакой враг точно не пройдёт.

— Враг?.. — Савелий Игнатьевич вздрогнул. — Мякишев!..

Поручик выпрямился и замолчал. Савелий Игнатьевич пристально на него смотрел.

— Мякишев, вы мне опять что-то недоговариваете.

— О чём вы? — Мякишев невозмутимо встретил его взгляд.

Рабочий расстегнул кобуру и достал маузер.

— Говорите. Ну же.

Мякишев тяжело вздохнул.

— Ладно… От вас ничего не утаишь. Вот что: эти люди в церкви почему-то твёрдо уверены, что в городе — вооружённые чужаки. А некоторые утверждают, что это французы.

— Французы? Которые в Париже? Да вы шутите? — Савелий Игнатьевич едва не рассмеялся.

— Вот-вот. Я то же самое подумал. Но все говорят одно и то же. А некоторые даже изображают французскую речь. — Мякишев раздражённо дёрнул плечами. — Я не могу понять, где правда, а где — нет. Может быть, это выдумки. Или маскарад. Может быть, хитрюга Жозеф Нуланс[5] умудрился провезти десант в товарных вагонах… Или немцы прорвали фронт. Происходит что-то непонятное… и я хотел бы быть готовым к этому. Вот, собственно, и всё.

Он посмотрел на рабочего.

Савелий Игнатьевич помедлил, а потом неожиданно для себя шагнул к поручику и крепко пожал ему руку.

— Знаешь что, Мякишев… Ты не обижайся. Сам не знаю, что на меня нашло… Может быть, дело в нём. — Савелий Игнатьевич кивнул на пистолет.

Мякишев критически оглядел оружие и деловито заметил:

— Вы его неправильно держите.

— Что? — Савелий Игнатьевич растерянно посмотрел на маузер, а потом на поручика.

Мякишев ухоженными пальцами взял Савелия Игнатьевича за кисть.

— Ну да. Большой палец лучше класть сюда. И курок у вас не взведён… Вот, глядите.

Поручик натянул рычажок, и пистолет сухо щёлкнул. Савелий Игнатьевич охнул. Мякишев встревоженно на него посмотрел:

— Не пойму… Вы что, первый раз с маузером дело имеете?

Рабочий, смутившись, почесал лоб и буркнул:

— Откуда мне? Пострелушки в тире — мещанское развлечение. Пистолет стоит два моих годовых оклада. А у меня жена и трое ребятишек… В ЧК мне дали выстрелить пару раз, и всё. Потом выдали под расписку. Как его обратно-то разрядить?

— Вот. Теперь на предохранителе, — показал Мякишев.

— Спасибо…

Савелий Игнатьевич неловко убрал маузер в кобуру. Мякишев прикрепил шашку с ножнами на пояс. Переглянувшись, они зашагали бок о бок по пыльной дороге. Слева тянулись поля и сады, а справа — бревенчатые домики. Дорога стала твёрже, и вдоль неё появились кованые фонари.

За поворотом, из-за деревьев выросло огромное здание с колоннами, скрывавшееся за высоким забором. К нему вела аллея, обсаженная искусно подстриженными кустами. Ворота были заперты.

Мякишев заметно нахмурился. Простые избушки сменились добротными деревянными домами. Между ними светлыми пятнами выделялись роскошные особняки. Чем дальше, тем более озабоченным становилось его лицо.

Напротив очередного особняка поручик остановился.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он растерянно. — Здесь всё какое-то неправильное. Вот здесь должно быть здание Межевого института. А сейчас на нём почему-то демидовский герб… А вон там, глядите, — он указал рукой, — должны стоять корпуса табачной фабрики «Бостанжогло и сыновья». Сейчас, погодите…

Мякишев выудил из кармана ярко-красную, как пламя, пачку папирос «Али» и показал отпечатанный на ней адрес.

— Дом двадцать, корпус четыре… Вы видите здесь кирпичные корпуса? Вот и я о том же. — Он взглянул на рабочего.

Савелий Игнатьевич промолчал. Эти названия ему ничего не говорили, но он заметил другое. Почти все дома выглядели покинутыми. Ни над одной трубой не курился дымок, ни в одном окне не появились лица хозяев, хотя два человека на пустой дороге давно должны были привлечь внимание.

Не видно ни извозчиков, ни подвод. Город казался вымершим. С крыши с карканьем сорвалась ворона, и опять наступила тишина. Под ложечкой у рабочего заворочался страх.

Они миновали красивую ярусную церковь с круглым куполом, прятавшуюся в глубине за решёткой. Савелий Игнатьевич подёргал ворота.

— Заперто?

Поручик быстро перешёл на другую сторону и дёрнул дверь бревенчатого дома. Неожиданно она распахнулась, и поручик исчез в тёмном проёме. Савелий Игнатьевич напряженно застыл.

Через пару мгновений Мякишев появился с другой стороны и развёл руками.

— Внутри тоже никого…

Рабочий вздохнул:

— Да что же это такое? Куда все исчезли? Не сквозь землю они провалились, в самом деле?

— Надо найти высокое место и осмотреться, — решил поручик.

Песчаная дорога сделала резкий поворот, слилась с другой, и на пересечении вырос настоящий дворец. Крохотные стеклянные окошки отражали тусклый свет, а ватные облака над головой оттеняли зубья решёток.

— Стойте, — вдруг сказал Мякишев и замер.

— Что такое?

— Кажется, я знаю, в чём дело. — Поручик усмехнулся. — Да нет же… Такое говорить язык не поворачивается.

— О чём ты, Мякишев? — растерялся рабочий.

— Слушайте… — Поручик посмотрел на него. — Я понимаю, что это звучит дико… Но, по-моему, эта Басманная — не та, которая сейчас. А та, которая была много лет назад. Я точно знаю, что вот этот дом должен выглядеть иначе. А вот этот — вообще сгорел. Начало девятнадцатого века, я бы сказал. Мы как будто перенеслись в какой-то фантом.

— Это как в яркой книжечке англичанина Уэллса? — вспомнил Савелий Игнатьевич.

— Уэллс? Примерно. Или Тургенев.

Мякишев взволнованно потёр лоб:

— Да, это многое объясняет. И поведение тех людей… Хотя, с другой стороны, может быть, меня просто ранило, и на самом деле я сейчас лежу и вижу опийные грёзы. Может быть, это мне только мерещится… И не было ни Керенского, ни Февральской революции, ни позорной сдачи. И никакого рабочего Ласточкина тоже нет. А есть только я, Эрзерум и полевой госпиталь… и завтра Юденич поведёт войска в атаку к Босфору.

Вместо ответа Савелий Игнатьевич подошёл и молча ткнул Мякишева кулаком в бок.

— Простите, замечтался, — поручик потёр ушибленное место и натужно улыбнулся. — Довод действительно отличный. Достойный киника, я бы сказал…

— Кого? — вскинулся Савелий Игнатьевич.

— Диогена в бочке, — рассеянно отозвался Мякишев, изучая окна верхних этажей.

— А, тогда другое дело, — рабочий, успокоившись, кивнул. — Бочка — это понятно.

— Вот то, что нам нужно, — указал поручик. — Усадьба Мусина-Пушкина. Четыре этажа, выше не придумаешь. Давайте попробуем найти вход.

Они, тщетно дёргая все двери, обошли здание дворца. Мякишев остановился возле круглого балкончика, похожего на небольшую беседку, и задумался.

Потом его лицо осветила улыбка и он указал пальцем наверх.

— Ага, глядите. Одну ставню всё-таки закрыть забыли.

— Где?

— На втором этаже. Вы меня подсадите?

— Попробую, — кивнул рабочий.

Мякишев, поднявшись по прутьям, встал ему на плечо и уцепился руками за украшение балкона. Рабочий закряхтел от натуги. Мякишев быстро подтянулся и взобрался на балкон. Потом, оглядевшись, взялся за лепнину на стене и медленно пошёл по карнизу.

— Будьте осторожны, — предупредил Савелий Игнатьевич.

— Да, конечно, — ответил сверху Мякишев.

Поручик сделал шаг — и неожиданно его нога оскользнулась, и с дома посыпалась штукатурка. Савелий Игнатьевич с волнением смотрел на светлую фигурку, повисшую на уступе рядом с окном.

Несколько секунд светлая фигура раскачивалась в воздухе, а потом Мякишев медленно влез на выступ. Поручик, похожий снизу на букашку, подтянулся к чёрному квадрату, выделявшемуся в стене, и, взобравшись на раму, скрылся внутри.

Через несколько минут ворота открылись, и поручик, появившись с той стороны, отошёл в сторону, пропуская Савелия Игнатьевича вперёд.

— Вы уверены, что хозяева не будут возражать?

— Не будут, потому что это фантом! — крикнул Мякишев. — Призрак! — Он рассмеялся и развёл руками. — Здесь всё — призрак.

Савелий Игнатьевич вошёл в парадное, поднялся по белоснежной лестнице и очутился в огромном тёмном зале. Наверху сверкала хрустальными подвесками люстра, а у стен стояла богато украшенная мебель и светлели каминные изразцы. Рабочий растерянно застыл, не зная, куда идти.

— Я сейчас! — крикнул Мякишев и исчез.

Скоро он вернулся с горящей свечой и начал поочерёдно зажигать канделябры.

Зал осветился тусклыми жёлтыми огоньками и стал похож на волшебную пещеру из сказок.

— Нужно найти путь наверх, — деловито сказал Мякишев. — С крыши должен быть неплохой обзор. Вот, держите. — Он протянул рабочему второй подсвечник.

Они прошли через несколько огромных залов, где во тьме на стенах угадывались картины. Савелий Игнатьевич заглянул в боковой проём и, поведя свечой, увидел боковую лестницу. А потом свет отразился на золотой вязи множества корешков.

Ряды книжных полок шли до самого потолка, теряясь где-то в вышине.

— Олежа, идите сюда скорее! — крикнул он Мякишеву.

Поручик вошёл за ним и присвистнул.

— Ничего себе.

Савелий Игнатьевич подошёл к письменному столу, в беспорядке заваленному бумагами. Свет отразился от чернильницы, рядом с которой темнела старинная книга в толстом переплёте.

Она была настолько древней, что пожелтевшие страницы вывалились и были от руки пронумерованы свежими чернилами. В неровном пламени свечи темнели странные буквы. Рядом лежал лист бумаги, покрытый аккуратным почерком.

— Непонятно как-то написано, — рабочий взял лист и с трудом прочитал: — «Другого дни велми кровавые зори свет поведают… Чёрные тучи с моря идут, хотят прикрыть четыре солнца… А в них трепещут синие молнии… Быти грому великому, идти дождю стрелами с Дона великого… Ту ся копьём приломати, ту ся саблям потрусяти о шеломы половецкие, на реце на Каяле…» Представляете?

— Что? — Мякишев резко обернулся. — Как вы сказали? Каяле? Ну-ка, покажите, быстро!

Поручик подбежал к столу, наклонился к книге и дрожащими пальцами с шорохом перевернул страницы. Потом Мякишев схватился за голову и, бормоча как сумасшедший, начал листать страницу за страницей. Савелий Игнатьевич удивлённо смотрел на поручика.

Мякишев поднял на него глаза, на его лице застыла дикая улыбка. Он подскочил к рабочему и с силой обнял его.

— Дорогой Савелий Игнатьевич! Знаете, что вы нашли? Нет, не знаете… Это же оригинал «Слова о полку Игореве». — Подняв листы, поручик потряс ими перед собой. — Возможно, Мусин-Пушкин работал над ним незадолго до отъезда. Считается, что оригинал утерян в пожаре во время наполеоновского нашествия… А тут — лежит себе целёхонек! — Поручик рассмеялся.

— Ну-ну. — Савелий Игнатьевич смущённо вздохнул. — Вы хотите сказать, что мы сейчас находимся в усадьбе Мусина-Пушкина… Вернее, в её «призраке». И что это — его рабочий стол? А на нём — сгоревшая при пожаре книга? И это значит…

— Вы правы, — взволнованно ответил поручик.

Они переглянулись. Потом поручик, положив рукопись, бросился к лестнице и с грохотом взбежал вверх. Шаги затихли где-то наверху, а потом опять стали приближаться. Появившись на ступенях и тяжело дыша, Мякишев махнул рукой:

— Собирайтесь. Нам нужно срочно уходить!

— Что такое?

— Всё сходится! Мы здесь… и как раз начинается великий московский пожар восемьсот двенадцатого года.

— Вы уверены?

— Да. Смотрите!

Поручик подбежал к окну и указал вдаль. Над тёмными улицами в нескольких местах выделялись пятна такого же яркого цвета, как пачка папирос «Али». Их на глазах становилось всё больше. Один из алых всполохов взметнулся совсем близко, и на фоне пламени ярко выделился чёрный крест.

Савелий Игнатьевич почувствовал внутри холодок.

— Неужели это… наши друзья?

Прильнув к стеклу и приглядевшись, Мякишев успокоил его:

— Нет, это храм Трёх Святителей на Кулишках.

Поручик открыл окно, и в библиотеку, сбросив листы со стола, ворвался резкий порыв ветра.

— Дайте сюда пистолет, — обернувшись, сказал Мякишев.

— Зачем? — не понял рабочий.

— Не волнуйтесь. Мне нужен всего один патрон. Нет, не для себя. Кажется, я знаю, что делать.

Савелий Игнатьевич, помедлив, отдал маузер. Мякишев выставил руку в окно и, дождавшись, пока ветер переменится, выстрелил в воздух. Резкий звук разнёсся над пустынными улицами.

Они прислушались. Через несколько секунд ветер донёс с восточной стороны знакомые медовые переливы, в которые вплеталась тревожная нота.

— Всё в порядке, — пояснил Мякишев, закрывая ставни и возвращая оружие. — Я убедил старосту, чтобы они, услышав первые выстрелы, били набат, а потом уходили на восток, за реку. Нам ответили. Значит, сигнал принят.

Поручик огляделся и заметил на стене тонкую замшевую сумку. Он схватил её и стал складывать в неё пожелтевшие страницы.

— Я понял, зачем мы здесь, — сказал он. — Именно для этого — чтобы спасти от пожара «Слово…». Ну, вот. Кажется, всё.

Он обвёл глазами комнату и посмотрел на Савелия Игнатьевича.

— Идёмте.

Потушив на ходу свечи, они выбрались из особняка. Поручик нёс в одной руке сумку, а в другой — свёрток, который им дали люди в церкви.

Прямая как стрела улица уходила вдаль. А там, где висело низкое солнце, небо осветилось багровыми сполохами.

Савелий Игнатьевич, с трудом поспевая за Мякишевым, двинулся вместе с ним обратно. Уже знакомые дома оставались позади. Теперь в тёмных окнах и острых пиках заборов появилось что-то зловещее.

Ветер усилился. Стало холоднее.

— Постойте. Уж очень кости ломит, — пробормотал рабочий. — Зайти бы куда погреться.

Поручик достал и развернул ткань из-под ножен. Это оказалась огромная рваная рубаха с шитым воротом. Савелий Игнатьевич накинул её на себя, как мексиканское пончо, и поправил пистолет на боку.

— Вы похожи на американского ковбоя, — усмехнулся, оглядев его, Мякишев. — Надеюсь, мне не придётся с вами стреляться.

Савелий Игнатьевич молча спрятал кобуру под одежду. Откуда-то ещё донёсся тревожный звон колоколов.

— Давайте рассуждать логически, — говорил на ходу Мякишев. — Если это фантом, тогда всё происходит не по-настоящему… А если нет, тогда почему в городе так мало людей… Где, например, французы?

— Но пожар-то настоящий? — спросил Савелий Игнатьевич.

— Пожар… судя по всему, да, — пробормотал Мякишев и тут же воскликнул: — Проклятье, а я об этом не подумал! Мы с вами можем сгореть. Но что же нас всё-таки ждёт дальше…

Поручик не договорил. Из переулка, словно ниоткуда, появились несколько мужчин в странной одежде. Они были одеты по-старинному и напоминали конферансье в цирке — на каждом были высокие сапоги, жёлтые штаны и синяя куртка.

А у одного из них на плечах к тому же покачивались золотые эполеты. В руках у синих были длинные ружья со штыками, которые показались Савелию Игнатьевичу бутафорскими.

— Глядите-ка, Мякишев, — указывал пальцем рабочий, — похоже, тут какое-то представление.

Поручик обернулся и встревоженно сказал:

— Мне кажется, это не совсем представление. Савелий Игнатьевич, достаньте-ка ваш маузер…

— Вы с ума сошли, Мякишев? — Рабочий покачал головой. — Кто будет воевать в таком виде?

— Сегодня — никто… — отозвался поручик.

Синие уже заметили их. Человек в эполетах резко остановился и, вскинув руку, сказал:

— Вандё… фетгяф[6].

Савелий Игнатьевич заволновался. Чужаки разговаривали на какой-то тарабарщине.

Человек в эполетах выступил вперёд. Проигнорировав рабочего и оглядев погоны Мякишева, он, вращая глазами, с недоумением спросил на странном языке:

— Кетву бонсан, дкельармэ?[7]

Поручик, вытянувшись, отчеканил в ответ:

— Мэрюс! Колон досансуасантруа дёгуниб[8].

Незнакомец удовлетворённо кивнул, словно ждал такого ответа, и требовательно вытянул руку.

— Бон, — сказал он поручику. — Диси вузэт каптиф. Вотрэпэиси виф… Сивлетубонёр[9].

— Пердесёмаскарад, лёфранс этанантант бьянкомну[10]… — недовольно начал Мякишев.

Но человек в эполетах покачал головой, решительно ударил себя в грудь, на которой сверкала медная бляха, и резко перебил его:

— Нузавон даменэ каптифс деванлекомт дедюронель[11].

— Киавудоне сёдруа эсетордр?[12] — отрывисто поинтересовался у чужаков Мякишев, нащупывая на боку ножны.

— Лёмарешаль дюк детревиз![13] — выпрямившись, гаркнул в ответ солдат.

Ряженые солдаты угрожающе вскинули ружья.

— Кто это такие? Что за язык? О чём они говорят? — с тревогой оглядывая странных незнакомцев, спросил Савелий Игнатьевич.

Поручик ещё спросил о чём-то и, поморщившись, отдал саблю. Вернувшись к рабочему, Мякишев растерянно сказал:

— Язык — французский. Не могу поверить… Эти ненормальные люди… утверждают, что принадлежат к четвёртому корпусу армии его величества императора. Их старший, по имени Шарль-Франсуа, заявляет, что мы с вами арестованы. Он не причинит нам вреда, но у него приказ — доставить нас к своему командующему…

Мякишев криво усмехнулся и уточнил:

— К королю Неаполитанскому.

Савелий Игнатьевич растерялся от неожиданности.

— Чушь какая-то… К какому королю? Какого ещё императора? Бывшего самодержца Романова, что ли? Смещённого год назад? Или брата его… как его звать-то… Константина?

— Ни того, ни другого.

Мякишев ещё раз оглянулся на людей в странной одежде. Потом наклонился к рабочему и прошептал на ухо:

— Похоже, я был прав. Мы каким-то образом перенеслись в настоящий восемьсот двенадцатый год. Речь о Наполеоне Бонапарте Первом, императоре Франции.

— Глупость какая-то. Невозможно! — Савелий Игнатьевич решительно замотал головой. — Наполеон… Да он же умер давно! Мы это в школе учили. В тринадцатом году это на любой открытке было написано… Умер Наполеон, и всё его войско — тоже.

— Значит, не умерли, — убеждённо возразил Мякишев. — Получается, что здесь, где мы с вами находимся, Наполеон жив, и по-прежнему правитель Франции, Египта и половины Европы. К настоящему времени, напомню, захвативший Гродно, Смоленск и Москву и стоящий здесь со стотысячной французской армией.

— А Кутузов что же? — растерялся Савелий Игнатьевич.

— Кутузов…

Поручик задумался и ответил не сразу.

— Если я всё правильно понимаю и это не фантом, фельдмаршал с графом Ростопчиным сейчас втайне от Александра I отступают по Казанскому тракту. Туда же уходят обозы со всем, что удалось вывезти из города. Ну а Москве… Москве суждено сгореть, превратиться в головешки. После чего армия «двунадесяти языков», оставшись без еды и зимних квартир, будет наголову разбита под Березином… А величие Франции навсегда обратится в прах, и миром станет править Англия… Всё решено; письмо Ливена уже идёт к Гарденбергу. Смотрите… Да глядите же!

Взяв рабочего за плечо, поручик развернул его. Резко дёрнулись солдаты. Печные трубы выделялись над низкими домами изломанной чёрной линией, а за ними разгоралось багровое пламя.

Опять налетел ветер, и Савелий Игнатьевич уловил в воздухе запах гари.

— Смотрите! Вы видите? — крикнул поручик. — Город уже пылает с трёх сторон! Ещё чуть-чуть — и мы с вами здесь тоже заживо поджаримся.

— Тогда надо что-то делать… тушить, — Савелий Игнатьевич озирался по сторонам.

— Тушить? Да вы в своём уме? — Мякишев выразительно на него посмотрел. — Тут и сто пожарных расчётов не справятся. К тому же из города по приказу Ростопчина вывезли все пожарные трубы… — Он помотал головой. — Нет, это уже дело решённое. Москва сгорит и станет пирровым триумфом для французов.

Рабочий с тоской оглядел красивые здания вдоль улицы. Вспомнил ряды книг в библиотеке и с тяжёлым сердцем кивнул.

— Ладно, вы правы. Но тогда мы должны пробиваться к своим.

— Боюсь, не получится. — Мякишев покачал головой. — Если здесь всё такое же, как было в настоящем восемьсот двенадцатом году, то ближайший отсюда русский корпус — казаки Милорадовича. Но с ними сейчас сражается кавалерия Мюрата. Мы с вами отрезаны, Савелий Игнатьевич… отрезаны надёжно.

Тем временем солдат в канареечных штанах выступил вперёд и, положив руку на саблю, раздражённо буркнул:

— Лётам эпё, нотр буф этанто. Свивэ нуту, синон жвэ ву бранлэ убюшэ![14]

— Что он сказал? — встревожился Савелий Игнатьевич.

— Сказал, что, если мы сейчас же не пойдём вслед за ним, нам будет очень плохо, — ответил поручик сквозь сжатые зубы.

Савелий Игнатьевич попятился.

— Куда? В плен? К захватчикам? И вы, офицер, так спокойно говорите об этом?

— А вы? — вскинулся Мякишев. — Разве это не ваша партия выступала против войны?

— Лично я на собрании был за затягивание переговоров, — угрюмо ответил Савелий Игнатьевич. — И за агитацию в немецких войсках.

— Интересная позиция!

— Не хуже вашей, — парировал рабочий. — Признать, что фронт давно сдох. Или упорно делать вид, что это не так, укладывая новых Тимох в галицкую глину под песни союзников о дружбе, за английские и французские интересы…

Мякишев махнул рукой и устало потёр глаза.

— Простите. Наверное, я слишком устал. Сдача Эрзерума[15] плохо на меня подействовала. Идти в плен мне нравится не больше вашего. Но вы же сами не хотели стрелять в людей в чужой форме… а теперь уже поздно.

Савелий Игнатьевич с опаской взглянул на ружья в руках «синих». Молодые солдаты, совсем мальчишки, только лица уж очень серьёзные.

— Допустим, вы правы. — Рабочий повернулся к поручику. — Тогда скажите, как, по-вашему, эти французы с нами обойдутся? Как в Севастополе в Крымскую? Или как германцы в Галиции? Знаете, мне доводилось слышать про лагерь для русских пленных, Талерхоф… Говорят, там творится что-то жуткое.

— Я не знаю, — поручик честно пожал плечами. — Надеюсь, ничего страшного не случится. Через полгода будет Малоярославец, а потом — Березино. Армию Наполеона разобьют и нас обменяют на французских пленных. В крайнем случае, мы потеряем личные вещи. Что у нас в карманах ценного?

Поручик деловито ощупал на себе одежду.

— Так… Портсигар, сахар. Ещё какая-нибудь ерунда. С маузером они всё равно не разберутся. Стоит ли это того, чтобы рисковать жизнью? Ну так что? Идёмте?

— Да… наверное, вы правы.

Савелий Игнатьевич с тоской посмотрел на багровеющее небо, вздохнул и, согласно кивнув, зашагал вниз по улице. Французы, рассыпавшись неровной шеренгой, двинулись за ними.

Первые шаги давались с трудом, потом стало легче. Можно было не обращать внимания на острые штыки… И на странный язык, на котором разговаривали между собой чужаки. Впереди вызывающе маячили жёлтые штаны сержанта. Покачивались старинные ружья, позвякивали сабли о мостовую. Происходящее казалось каким-то ненастоящим. Игрушечным. Вроде бы это был плен. А вроде — и нет.

Потом улица сделала поворот, и Савелий Игнатьевич увидел впереди разбитый воз. Вокруг него лежали разбитые бутылки, но среди них были и целые. Солдаты, шумя, бросились рассовывать бутылки по карманам синих мундиров.

Двое солдат, откупорив бутылки, чокнулись ими и отпили прямо из горлышек.

К ужасу Савелия Игнатьевича, сержант не делал попыток им помешать, а, наоборот, улыбаясь, приглядывал за пленниками.

— Превратности войны, — Мякишеву стало неловко, и он отвёл глаза.

— Олежа, послушайте. А как же рукопись? — Савелий Игнатьевич встревоженно посмотрел на поручика. — Вы подумали, что будет со «Словом…»?

— Уверен, с ним ничего не случится, — отозвался Мякишев. — Французы — культурная нация. Русское дворянство недаром брало галльских гувернёров…

Они одновременно посмотрели на сумку на плече поручика.

Это не укрылось от предводителя французов. Чёрные глаза сержанта вспыхнули, как два фонаря.

— О, келькёаржан бьяняшэ? Донэзиси, виф[16]! — с азартом крикнул он и рывком выхватил сумку из рук опешившего Мякишева.

Француз открыл застёжки и запустил туда жирную пятерню. Пальцы заелозили в чреве сумки. Потом лицо солдата пошло пятнами. Он перекинул груз спутнику и раздражённо выругался:

— Мерд… Падаржан[17].

Молодой солдат, заглянув внутрь, вытащил рукопись. Он равнодушно оглядел её, пролистал грязным пальцем несколько страниц и с видом обиженного ребёнка пробормотал:

— Левьёпапье… сервера пур аллюмэ монпип[18].

Солдат свернул рукопись и хотел опустить в карман мундира, но тут на его запястье легли напряжённые пальцы.

— Отдай, — негромко, но настойчиво потребовал Мякишев. — Сетану[19].

— Куа?.. — растерялся солдат и, обернувшись, жалобно крикнул: — Месьелёсержант, лекаптиф резист![20]

Ремень натянулся. Сумка повисла в воздухе, раскачиваясь то в одну, то в другую сторону. Солдат, покраснев как рак, с сопением тянул её на себя, поручик — в другую сторону. Послышался хруст рвущейся ткани, и оба рухнули на землю. Сумка осталась в руках у поручика.

Всё произошло за считаные секунды. Другие солдаты застыли, переглядываясь.

Французский сержант опомнился и хрипло завопил:

— Лебрюлё!.. Озарм, франжян! Шаржэ, фюэ![21]

Выхватив саблю, он ринулся на Мякишева.

Поручик еле успел схватить с земли кусок оглобли и встретить ею удар. Солдаты в синем, выстроившись в линию, поставили на землю ружья и стали сосредоточенно забивать в них пыжи.

Француз, сопя, кружил вокруг Мякишева. Тому едва удавалось отбивать рассечённой палкой удары. Металл звенел о дерево, дерево в ответ глухо трещало.

Савелий Игнатьевич скинул с себя балахон, расстегнул кобуру и ощутил в руке мертвящий холод рукояти. Он поводил пистолетом из стороны в сторону, не решаясь выстрелить в человека. Нелегко это сделать, как оказалось.

— Плите же! — крикнул ему поручик. — Да плите же, леший вас возьми! Проклятье…

Сабля молнией сверкнула рядом с шеей Мякишева.

Рабочий прицелился и, зажмурившись, нажал на спусковой крючок. В руке оглушительно бабахнуло, глаза ослепила вспышка.

Француз остановился и вздрогнул. Сабля выпала из его руки и зазвенела о землю.

— Овьерж! Мэдуа, мэдуа…[22] — жалобно простонал сержант, поднеся трясущуюся руку к лицу. Двух пальцев на ней не хватало. Из раны алым ручьём хлестала кровь. Французы вскинули ружья.

— Прячьтесь, поручик! — крикнул Савелий Игнатьевич, первым бросаясь за ближайшую телегу.

Грянул залп, и улица окуталась едким дымом. Доска над головой хрустнула и покрылась мелкими дырочками.

Рабочий, высунувшись, огляделся: Мякишева нигде не было видно. Двое французов хлопотали возле сержанта.

Остальные чужаки сосредоточенно чистили шомполами ружья. Потом, достав белые бумажки, они надкусили их и высыпали содержимое в стволы.

— Эй, предупреждаю! Я шутить не буду! — крикнул Савелий Игнатьевич, поднимая маузер.

Присев на колено, французы дали новый залп. Рабочий, прищурившись, начал стрелять в ответ.

Над дорогой взметнулись жёлтые фонтанчики пыли. Один захватчик согнулся пополам, другие поспешно подхватили его.

— Репье! Репье![23] — отчаянно скомандовал молодой солдат.

Французы, поддерживая товарищей за руки, скрылись за углом. Посреди дороги остались лежать только скомканный синий мундир с золотыми эполетами и брошенная сабля.

Савелий Игнатьевич, подождав немного, высунулся и осторожно оглядел пустую улицу.

— Эй, Мякишев, вы здесь? — крикнул рабочий и напряжённо вслушался в тишину. — Вы живы?

Налетел ветер и стал трепать лежащий на земле мундир. Потом дверь ближайшей избы скрипнула и из неё, хромая на одну ногу, появился поручик. Он смущённо улыбнулся.

— Вы ранены? — с тревогой спросил Савелий Игнатьевич.

Поручик поморщился:

— Нет, просто ушиб колено. Французы ушли?

Рабочий кивнул. Мякишев поднял мундир и саблю с земли. Обернувшись к Савелию Игнатьевичу, он с энтузиазмом заметил:

— А у вас неплохо получается.

— Скажете тоже, — буркнул рабочий. — Лучше бы не выходило. Я привык работать руками, а не стрелять в людей.

— Однако вы спасли нам обоим жизнь, — заметил поручик.

— Да, наверное.

— Тогда нам надо уходить.

— Погодите… что это? — Рабочий, задержав поручика, замер.

В конце улицы, над деревянным домом неожиданно взметнулось алое пламя. Послышался грохот, и по улице навстречу им покатились горящие брёвна.

— Бежим! — повысил голос Мякишев. — Туда!

Дождавшись Савелия Игнатьевича, он, прихрамывая, свернул в переулок. Тут пока было тихо, но в воздухе уже витал запах горящего дерева. Савелий Игнатьевич, тяжело дыша, прислонился к стене и пробормотал:

— Кажется, теперь я понимаю, что чувствуют звери при лесном пожаре. Много у нас времени?

— Думаю, несколько минут, — ответил Мякишев. — Мы не можем идти на запад — там французы. Юг и восток теперь тоже отрезаны. Значит, остаётся север.

Рабочий кивнул. Они двинулись через сад и прошли между двух церквей, а потом впереди показался двухэтажный дом с колоннами. И небо над головой как будто расчистилось. Рабочий уже вздохнул спокойно — и тут впереди на улице появилось нечто. У Савелия Игнатьевича и слов не нашлось, как это назвать. Он просто увидел, что в воздухе двигается «пятно»: всё, что попадало за него, на секунду становилось размытым.

Пятно почти пропало на фоне светлой стены дома. А потом снова появилось, уже у деревьев. Оно было совсем рядом.

— Мякишев! — крикнул Савелий Игнатьевич. — Глядите, там!

— Вижу! Мне это тоже не нравится.

Рабочий выхватил маузер и, поколебавшись, прицелился. Когда до пятна оставался десяток метров, рабочий выстрелил. Пятно замерцало и превратилось в невысокую фигуру человека, одетого в чёрное. Человек удивлённо поднял на них глаза, словно впервые увидев. В руках у него был какой-то прибор.

Савелий Игнатьевич ещё раз нажал на спуск. По радужной плёнке, как по воде, пошла рябь. Пуля не причинила человеку никакого вреда. Теперь, когда их разделяло несколько шагов, рабочий ясно видел: у человека была короткая стрижка «ёжиком», под одеждой выделялись мускулы, а за спиной покачивалось что-то вроде рюкзака.

Человек в чёрном усмехнулся и вскинул руку, в которой было зажато что-то вроде небольшого утюга. Савелий Игнатьевич почувствовал слабость во всём теле и рухнул на дорогу.

Он очнулся в тёмном помещении. Сквозь узкое окошко пробивался луч света, бивший прямо в глаза. Пахло пряными травами и печной золой. Руки за спиной ныли от боли.

Оглядевшись, Савелий Игнатьевич понял, что сидит, привязанный, на стуле. Рядом заворочался поручик — он был в таком же положении. Мякишев поднял на него мутные глаза и невнятно спросил:

— Где мы?

— Не знаю, — ответил рабочий.

— На кухне, — подсказал из-за спины женский голос.

Савелий Игнатьевич, вздрогнув от неожиданности, обернулся. На третьем стуле, чуть поодаль, сидела молодая женщина в странном тёмном комбинезоне с множеством кармашков. На вид ей можно было дать лет двадцать пять. Русые волосы завязаны в хвост, чёлка растрепалась, на лбу темнел синяк.

Её руки, так же, как у них, стянуты за спиной.

— Кто вы? — растерянно спросил Мякишев.

— Наталья, — женщина вяло улыбнулась. — У вас, наверное, фигова туча вопросов, да? Вы ведь тоже не отсюда, правда?

— Я не совсем вас понимаю… — начал Мякишев, но Савелий Игнатьевич его перебил.

Раздражённо повернувшись к женщине, рабочий сказал:

— Послушайте, барышня… Если вы что-нибудь знаете — говорите прямо, а не ходите вокруг да около. Откуда взялось это мерцающее пятно? И почему на вас такой же костюм, как у того странного человека?

— За барышню спасибо, — Наталья рассмеялась. — Значит, угадала. Вас занесло сюда случайно. Судя по одежде, конец девятнадцатого века. Я угадала, верно?

— Нет. Чуть-чуть ошиблись, — Мякишев сдержанно улыбнулся в ответ. — Апрель восемнадцатого года.

— Надеюсь, я ни от чего важного вас там не оторвала? — спросила Наталья.

— Ну, не так чтобы…

Рабочий и поручик переглянулись.

— Погодите… — Мякишев резко выпрямил спину. — Что значит «не оторвали»? Вы хотите сказать, что это вы каким-то образом занесли нас сюда?

— Ну, не совсем, — смутилась Наталья, — хотя в некоторых группах есть чудики, которые так всерьёз утверждают. Просто у меня доступ к дешифратору. Вадик и Сергей прикрывают… Точнее, прикрывали группу. Зону для обмена выбирала тоже не я. Но джойстик держала я, если вы об этом… Прошу прощения, если чуть криво выражаюсь. — Она пожала плечами.

— Скажите, барышня…

Наталья обернулась, и Савелий Игнатьевич помедлил.

— А зачем тогда ваши друзья вас тоже привязали?

— Друзья, ага…

Она посмотрела на рабочего. Савелий Игнатьевич увидел, что ресницы у девушки тёмные, а брови — аккуратно выщипаны дугами. За ухом у Натальи висела изогнутая тёмная трубочка, похожая на какой-то прибор.

Наталья тихо ответила:

— Знаете, иногда вот веришь, что чел нормальный. Помогаешь ему, вечно отмазываешь по пустякам. А потом пустяки становятся всё мощнее и мощнее… Растут, как снежный ком… И однажды вдруг оказывается, что это совсем уже не пустяк… И тогда приходится выбирать, нормальный ли чел ты сам. Или какая-то, сорри, цельнолитая дура.

— Я понял только слово «цельнолитая», — вздохнул рабочий.

— Ладно, проехали. — Наталья смутилась и раздражённо мотнула локтем. — Фигня в том, что попала я сюда именно из-за вас. Точнее, из-за «Слова…».

Она с укоризной посмотрела на них обоих.

— Ну скажите, зачем вы утащили рукопись из древлехранилища? У меня было бы время понять, что Вадик за гусь. И что-нибудь придумать. А так Вадик засёк маячок первым, вырубил вас и поставил меня перед фактом. Я даже не успела вытащить парализатор — он уже саданул по мне лучом. Может быть, я что-нибудь успела бы сделать…

— А если нет? — спросил Мякишев. — Кстати, а зачем «Слово…» нужно вам? И для чего оно нужно Вадику?..

Дверь загремела, и все трое обернулись на звук. В помещение вошёл парень с копной рыжих волос. На нём был такой же тёмный комбинезон, но, в отличие от Натальи, кармашки у него топорщились от вещей. В руках парень держал несколько глиняных мисок.

— Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста, — неприветливо бросил он, ставя миску каждому на колени.

Когда он подошёл к Наталье, она вскинулась на него.

— Серёж, ты что, сдурел? Как я буду есть со связанными руками?

— А вот это не моё дело, — отозвался парень. — Вадик тебе по-хорошему предлагал? Предлагал. Ты заартачилась. Теперь привыкай кушать местную пищу.

Молодая женщина дёрнулась, как от удара током.

— Ты что… серьёзно? Хочешь оставить меня здесь? А ты забыл, как я тебе помогала… учила всему?

Парень отвёл взгляд и быстро ответил:

— Ничего не знаю, ничего не ведаю. Мои пятнадцать процентов. Моё дело — сторона.

Наталья сверкнула глазами.

— Вадик — ладно… Но ты-то что? За какие-то дебильные триста тысяч баксов предашь всё наше дело? Бросишь «Колодезь» и эти путешествия?

— Триста тысяч — это тоже неплохо. — Парень с довольным видом улыбнулся. — Домик на сочинском побережье себе куплю. Катьку туда привезу. Или Машку. Я ещё не решил. С крутой тачкой выбор большой.

— Какая же ты, сволочь, Серёжка… — с чувством протянула Наталья.

Серёжка развёл руками.

— Селяви. Ты нетолерантна, мать, но этот грех тебе простится.

И он вышел. С той стороны опять загремел замок.

Наталья опустила лицо и замолчала. Её плечи мелко вздрагивали. Савелий Игнатьевич понял, что она плачет.

— Ну, ладно… — начал он, но женщина подняла мокрое от слёз лицо, и рабочий осёкся.

— Да? — крикнула Наталья. — Я ещё понимаю — Вадик… Мы же почти два года были вместе. Допустим, надоели друг другу. Но Серёжка, блин… Я же к нему, как к дитю малому относилась… Нянчилась с ним, дура… Задания по матану помогала делать… Баллы в тестах подкручивала… Долбаная идиотка.

В углу деликатно откашлялся Мякишев.

— Зря вы на себя наговариваете. Я так понял, что этот ваш Вадик решил продать кому-то «Слово…»?

— Ага.

— И договорился с Сергеем. А вы, видимо, думали иначе…

— Что значит — думала? У нас группа по спасению редких ценностей… Мы архимедовские чертежи из Сиракуз вытаскивали. Можете поверить? Красивые, между прочим, штуки. Мы для музеев старались… А тут — опять всё это… баксы… тачки… два ствола…

— Прошу прощения, а что это за баксы такие? — спросил Мякишев.

— Вам лучше не знать, — раздражённо мотнула головой Наталья.

— По-моему, похоже на имя египетской богини Баст…

— Ага. И некоторые точно так же им поклоняются. — Она подняла глаза. — Слушайте, его надо остановить. Я не знаю, кому он предложил «Слово…», но теперь рукопись точно никто не увидит.

— Остановить… Легко сказать, — рабочий вздохнул. — Нам бы выбраться для начала.

Его взгляд упал в миску на коленях. Там лежал грязноватый белый ломоть, похожий на кусок сала. Савелий Игнатьевич буркнул:

— Мякишев, вам дали то же самое?

— Ага, Савелий Игнатьевич, — отозвался поручик. — Пища по Эрисману питательная, но, к сожалению, вредная для печени.

— Да ну вас, — в сердцах пробормотал рабочий. — Если бы можно было разрезать эти верёвки…

— Погодите. — Наталья вдруг перестала плакать и подняла голову. — Покажите-ка, что у вас там. Вы можете повернуться на стуле?

— Я — нет, — ответил из угла Мякишев.

— Попробую, — прокряхтел рабочий.

Савелий Игнатьевич приподнялся и, передвигая ногами, кое-как развернул стул боком.

— Слушайте… это же отлично! — сказала Наталья.

— Что значит «отлично»? — не понял рабочий.

— Вас, в отличие от меня, он связал обычной местной верёвкой, а не майларом. Можно попытаться её разрезать.

— Чем разрезать? — спросил Мякишев.

Наталья оглянулась на дверь, а потом чуть слышно прошептала:

— Я спрятала здесь вашу шашку. Но только… тихо!

— Вы? — Поручик вскинулся и громко зашептал в ответ: — Откуда вы знали, что нас запрут на кухне?

— Вадик так всегда делает, — тихо ответила Наталья. — Насмотрелся дешёвых американских фильмов и теперь привязывает всех, кто нас обнаружит, к стульям на кухне.

— И что, много вас, таких? — поинтересовался рабочий. — Которые по прошлому в шапке-невидимке ходят?

— Достаточно.

— Погодите, а что значит «дешёвые американские фильмы»? — не понял поручик. — Это примерно такие картины, какие снимает у нас Дранков[24]?

— Вроде того, — улыбнулась Наталья.

Потом она посерьёзнела и, наклонившись, сказала:

— Слушайте… У нас не так много времени. Вечером откроется окно, и тогда Вадик с Серёжей просто исчезнут. А мы навсегда останемся здесь. Шашка в печи, в топке. Вы… Вас зовут Мякишев, да?.. Вы, по-моему, к ней ближе всего.

— Я попробую достать зубами, — твёрдо сказал поручик.

Он наклонился и вытянул шею, упёршись лбом в белёную печь. Лицо Мякишева покраснело от натуги, послышался звук лязгнувших о металл зубов, и закопчённая железка со звоном полетела на деревянный пол.

Все трое застыли, прислушиваясь к звукам за дверью. Было тихо.

— Хорошо, можете продолжать, — прошептала Наталья.

Путы на стуле Мякишева натянулись, и он медленно, сантиметр за сантиметром, стал вытягивать шашку из печки. Потом, наклонив стул, поручик ловко поймал её на колени.

Поёрзав немного, Мякишев сказал:

— Кажется, у нас непредвиденные трудности. Шашку не вытащить одной рукой. Кто-то должен держать, а кто-то — тянуть.

— Может быть, зажать стулом ножны? — предложила Наталья, но поручик помотал головой.

— Если она упадёт, мы её уже не поднимем с пола. Надо придумать что-то такое, что сработает с первого раза.

Все трое задумались. Потом Савелия Игнатьевича вдруг осенило и он улыбнулся.

— А я ведь, кажется, знаю, что делать.

— Ну же?!

Рабочий вздохнул, собираясь с мыслями.

— Дело было в четырнадцатом году… Спускали мы на воду линкор «Императрица Екатерина»… родную сестрёнку «Марии». Наш сормовский завод туда рулевые муфты ставил. А корабли, когда спускают на воду, ставят на полозья. И знаете что? Я буду не я, если видел где-нибудь ещё такое же количество сала в бочках, какое стояло на причале. Четыреста шестьдесят пудов по двести рублей за пуд. Я потом специально узнавал.

Рабочий оглядел Мякишева и Наталью.

— Перед спуском полозья наса́ливают для лучшего трения… Понимаете вы меня, наконец?!

— Слушайте, вы — гений, — с восхищением произнес Мякишев и, оглядев остальных, быстро предложил: — Начинаем жевать?

— У меня это… в спине ути́н[25], — извиняющимся тоном сообщил рабочий.

— Давайте, — ответила Наталья.

Они наклонились к тарелкам и сосредоточенно задвигали щеками. Потом Наталья, придвинувшись, коснулась шашки.

— Попробуйте, — сказала она.

Мякишев зажал эфес зубами и, морщась, рывком сбросил ножны. Острый клинок, поймав луч света, блеснул в сумраке.

— Давайте, — сказал поручик Савелию Игнатьевичу.

Рабочий, кряхтя, подвинулся к нему и развернулся спиной. Послышался хруст перепиливаемой верёвки.

— Ну, скоро? — морщась, спросил Савелий Игнатьевич.

— Погодите… Ага, вот.

Рабочий почувствовал, что боль в руках неожиданно исчезла. Он вытянул перед собой кисти и стал их энергично разминать. Потом взял саблю у поручика и, примерившись, освободился сам.

Ноги от долгого сидения затекли, и Савелий Игнатьевич, встав, рухнул обратно на стул.

— Теперь ваша очередь, — сказал он Мякишеву.

Поручик, дождавшись, пока верёвка ослабнет, вскочил и бросился к Наталье. Шашка глухо стукнула по стулу.

— Да что же это такое… — пробормотал с досадой Мякишев. — Верёвка твёрже железа.

— Не парьтесь, не получится, — предупредила Наталья. — Надо развязывать.

Через несколько минут она встала и сделала несколько нетвёрдых шагов.

— Ладно. Это сейчас пройдёт. Кажется, тут где-то должен быть люк. Опа… вот он!

Мякишев, поспешив, помог отвалить тяжёлую доску в сторону. В глаза ударил яркий свет, и рабочий прикрыл лицо рукой. Потом он вылез вслед за остальными. Лаз выходил на задворки, и сразу за ним начинался запутанный переулок, петлявший между старыми двухэтажными домами.

Савелий Игнатьевич обошёл глубокую лужу, по которой бегали водомерки.

Поручик огляделся, держа шашку наготове, и повернулся к Наталье.

— Что будем делать дальше? Ваш Вадим наверняка вооружён.

— Ага. И не только парализатором. — Молодая женщина вздохнула и с мольбой посмотрела на поручика. — Вы уж постарайтесь ему сильно не навредить, ладно?

— Я попробую, — честно пообещал Мякишев.

— Погодите… — вмешался Савелий Игнатьевич. — А как быть с мерцающим пятном?

Наталья посмотрела на рабочего:

— Вы про защитное поле?

— Да, наверное… — Рабочий пожал плечами.

— Генератор тяжёлый. Вадик не может таскать его с собой вечно. Для нас главное — найти две вещи. Мой рюкзак, в нём небольшая коробочка вот такого размера — Наталья начертила в воздухе квадрат. — И…

— И «Слово о полку Игореве». Да, я понял, — ответил Мякишев. — Нам нужно штурмовать дом.

— Дверь наверняка охраняет Серёжка. Его нужно отвлечь, — заметила Наталья и уточнила: — Это опасно…

Все переглянулись. Савелий Игнатьевич вздохнул и сделал шаг вперёд.

— Ладно, чего уж там. — Он махнул рукой. — Либо спасёмся, либо вместе пропадём. Вы-то молодые. Если что, выберетесь.

Они, старательно пригибаясь, обошли дом. Поручик, держа в руке саблю, прижался к стене и кивнул.

Савелий Игнатьевич поднялся по ступеням. Сердце в груди оглушительно колотилось. Он вспомнил детей… И жену Дуняшу в переднике, хлопочущую у примуса.

Рабочий постучал кулаком в дверь. Прошло несколько секунд, и дверь отворилась. В проёме появилось лицо Серёжки:

— Вам чего?

— Вы, молодой человек, за кого — за царя или за Учредительное собрание? — наклонив голову, спросил Савелий Игнатьевич.

Глаза у парня расширились. Он уже повернул голову и открыл рот — и тут справа на него метнулась стремительная тень. Серёжка охнул, медленно закрыл глаза и покатился по ступеням. Упав на землю, он остался лежать на месте, раскинув руки. На его виске темнел багровый кровоподтёк.

Мякишев стоял рядом и осматривал тяжёлую рукоять сабли.

— Он… мёртв? — с волнением спросила Наталья.

— Нет. Просто оглушён. Минут пятнадцать пролежит, я думаю.

— Хорошо. Там дальше коридор в форме буквы «Г»… Вы помните мою просьбу? — Наталья подняла глаза.

Поручик молча кивнул. Они втроём, стараясь неслышно ступать по половицам, осторожно вошли в дом, и Мякишев в одиночку двинулся вперёд. Савелий Игнатьевич напряжённо следил за ним из-за угла. Выставив перед собой шашку, поручик легонько толкнул ею дверь перед собой.

Дверь тихо скрипнула. Поручик замер. Вдруг над головой оглушительно свистнуло. Стена напротив двери просто исчезла. На её месте зиял огромный проём.

В проёме, оглядываясь, появился Вадик. В руке у него был странный пистолет с раздутым ребристым стволом. Вадик поводил им из стороны в сторону, а потом сделал шаг.

И тут к его горлу прижалась блестящая сталь.

Мякишев медленно поднялся.

— Спокойно, спокойно… — Он протянул руку. — Пистолет сам отдашь?

Вадик растерялся. Его пальцы на рукояти побелели от напряжения. Поручик сделал движение шашкой, и на горле у Вадика отпечаталась красная линия.

— Отдам, — прохрипел он.

Мякишев забрал у него оружие и, подталкивая вперёд, исчез в комнате. Вслед за ним вошли Савелий Игнатьевич и Наталья.

Вадик сидел на деревянной кровати посредине, заложив стянутые тонким шнуром руки за бритую голову. Рядом стоял Мякишев.

Заметив Наталью, Вадик вздрогнул.

— Ты?..

— Я, — кивнула женщина, пристально глядя на него.

— Слушай, я не думал… — начал Вадик, но Наталья его перебила.

— Заткнись. Предатель.

— Ну и что с ними обоими теперь делать? — спросил Мякишев.

Наталья подняла с пола небольшой рюкзак, положила туда оба пистолета и остановилась рядом, сверля Вадика взглядом.

— Вот так, значит… Надоела и стала не нужна. Ты ведь хотел меня попросту слить? Да? Списать на допустимые потери? Ну вот и оставайся теперь здесь сам. — Наталья выставила перед его носом палец. — Только я, дорогой мой, поступлю лучше, чем ты думал обойтись со мной. Я, когда вернусь, просто честно всё расскажу нашим. А уж они решат, что с вами делать дальше. Может быть, вытащат. Но это буду решать не я и не мы здесь, а все работники «Колодезя».

Вадик обречённо кивнул. Наталья, наклонившись, что-то быстро сделала с Вадиковым рюкзаком.

— Да, и вот ещё что, — сказала Наталья, обернувшись с порога. — Решишь прогрессорствовать тут — не думай, что это сойдёт тебе с рук.

Они вышли из дома. Мякишев передвинул паренька подальше от ступеней и убрал шашку в ножны. Потом повесил на плечо кожаную сумку и взял в руку трофейный французский мундир.

— Ну, что теперь? — спросил он.

— Мы должны попасть в зону извлечения, — сказала Наталья.

— А это разве не здесь? — удивился рабочий.

— Нет. Это к северу от города, на Волоколамке. По-местному… район сельца Строково. Примерно восемьдесят вёрст.

— Ничего себе! — Савелий Игнатьевич присвистнул. — Это мы и за неделю не доберёмся.

— В городе французы, — напомнил Мякишев. — Скажите, а мы не можем использовать этот ваш… генератор?

— Там сложное управление, Вадик специально для этого обучался, — отозвалась Наталья и смущённо добавила: — К тому же я его… отключила.

— Итак, что мы имеем? — подытожил поручик. — У нас есть оружие, но воевать со всей французской армией мы не можем. Да и не должны. Верно?

Он посмотрел на Наталью, она кивнула.

— Далее, — продолжил Мякишев, — нам надо преодолеть расстояние примерно в…

— В сто тридцать километров, — быстро ответила Наталья, взглянув на небольшой прибор.

— Таким образом, нам нужны… лошади, — закончил Мякишев.

— Лошади? — Савелий Игнатьевич вскинулся. — Неплохо придумано. Да вот только где же мы их возьмём? Французы, небось, всех прибрали к рукам. Или вовсе поели…

— Кажется, я знаю, где, — ответил Мякишев и посмотрел на Наталью. — Каретный двор, я правильно понимаю?

Женщина кивнула и ответила:

— Это может прокатить. Но нам надо как-то обойти наполеоновскую армию. Не заходя при этом в сектор пожаров.

— А мы не будем её обходить, — улыбнувшись, ответил поручик. — Мы пройдём сквозь неё.

И он поднял синий мундир с эполетами.

— Предлагаете опять изображать пленников? — Савелий Игнатьевич вздохнул. — Ну, что же. Если надо… У нас есть деревенская одежда?

Он посмотрел на Наталью, и она кивнула.

Через несколько часов у заставы французских гренадеров появилась странная процессия. Впереди, насвистывая и размахивая шашкой, шёл сержант в форме жандармской части — штаны на нём были непривычно светлого оттенка, но издалека их можно было принять за жёлтые.

Позади, опустив лица, следовали молодая женщина со сплетёнными в косу волосами и немолодой ремесленник в добротной епанче.

Заметив их, высокий солдат в синей форме выпрямился и задорно крикнул:

— О, анкоркелкё мерлерюс?[26]

— Мэуи, монкамарад. — Мякишев, засмеявшись, небрежно отсалютовал рукой. — Жанпорт окомт дедюронель![27]

Савелий Игнатьевич сильнее вжал голову в плечи и метнул быстрый взгляд на Наталью, она в ответ крепче сжала его руку.

Мимо, подпрыгивая на ухабах, пронеслась карета, в которой горланили песни доблестные гвардейцы, за неполную неделю освоившие ремесло маркитантов.

Рабочий, поручик и женщина проскользнули мимо бивачных костров, возле которых были составлены в пирамиды ружья, и направились в сторону невысоких деревянных строений, откуда доносился запах навоза. Мякишев, оглядевшись, шагнул к коновязи и взял в руку поводья.

Заведя лошадей внутрь и закрыв за ними ворота, Мякишев с облегчением вздохнул, огляделся по сторонам и озабоченно пробормотал:

— Ну вот, все приличные экипажи уже разобрали.

Савелий Игнатьевич прошелся по сараю и обнаружил в глубине старые розвальни.

— Идите сюда! — замахав рукой, крикнул он.

— Это поедет? — с тревогой спросила Наталья.

— Колёса и ободы вроде сидят неплохо. — Савелий Игнатьевич постучал по ступице. — Остальное — как повезёт. Только вот беда, с лошадьми управляться я совсем не умею…

— Я умею, — коротко ответил Мякишев и подвёл первую лошадь к стойлу.

Через десять минут всё было готово. Наталья и Савелий Игнатьевич взобрались на сено на телеге и напряжённо смотрели на узкую полоску света. Поручик медленно толкнул ворота, запрыгнул на козлы и взял в руки вожжи.

— Но, пошла… — прикрикнул он. — Алле, алле!

Телега выкатилась и, набирая скорость, развернулась на мостовой. В спину им что-то кричали, но Мякишев, не сбавляя скорости, понёсся мимо торговых рядов, где гренадеры в белых фартуках продавали простым солдатам пиво из бочек.

Промелькнули последние фигуры в синем, и телега выехала на загородную дорогу. Поручик, не переставая настёгивать лошадей, одной рукой сбросил с себя французский мундир.

Постепенно лошади стали сбавлять ход, и Мякишев вскоре остановил телегу возле небольшого ручья.

— Всё, выдохлись лошадки. Долго ещё?

— Сейчас. Погодите. — Наталья смотрела в небольшой блестящий прямоугольник. — Два километра. В принципе, можно попробовать.

— Хорошо.

Они отошли от дороги в поле, и Наталья разложила перед собой устройство, у которого осветился экран вроде люмьеровского кино.

— Все готовы?

Она сделала движение рукой, и Савелий Игнатьевич почувствовал знакомое жжение в горле. А потом вдруг стало очень холодно.

Рабочий увидел, что они втроём стоят на заснеженной равнине, по которой метёт позёмка.

— В чём дело? — растерялся Савелий Игнатьевич. — Мы уже в вашем будущем?

— Нет, не думаю, — лицо Натальи стало озабоченным. — Погодите…

— Эй, смотрите! — крикнул, ёжась и потирая руки, Мякишев. — Там что-то вроде водонапорной башни.

Рабочий посмотрел в ту сторону, куда указал поручик, и увидел торчащие кирпичные развалины.

— Хорошо, пойдёмте скорее! — согласился он. — Так и околеть недолго.

За развалинами ветер бил в лицо не так сильно, и все трое прижались к стене. Наталья достала тёплые куртки, влезла в одну сама, а остальные протянула мужчинам.

— Наденьте. Нам придётся дождаться следующего окна.

— Сколько? — спросил Мякишев.

— Полчаса примерно. Точнее сказать не могу. Не то место…

— Скажите, — спросил поручик, — а почему вы не могли переместить нас прямо там? Или, например, возле газового завода?

— Потому что при переносе мы обмениваем два места, — пояснила Наталья. — То место переносится в будущее, а это — из будущего. И было бы неправильно оставлять город без газа накануне гражданской войны…

Она осеклась.

— Как вы сказали? Гражданская война? — Поручик вздрогнул. — У нас? Но кого с кем?

— Вы действительно хотите это знать? — Наталья взглянула на обоих.

Рабочий и поручик разом кивнули.

— Так вот, вы будете воевать друг с другом. Вы, — она посмотрела на Мякишева, — за ту Россию, которой уже нет. А вы, — она посмотрела на Савелия Игнатьевича, — за ту Россию, которую себе придумали.

— И кто победит? — отрывисто спросил Мякишев.

Наталья промолчала.

— Понятно, — сообразил поручик, — значит, по итогам проиграют все…

Ветер донёс с дороги слабый рокот. Рабочий подождал немного, а потом высунул голову. Из-за позёмки было трудно что-то разглядеть, но скоро на дороге появилась серая машина и множество чёрных точек. Машина была выкрашена серо-белыми пятнами, а на носу и бортах у неё темнели рубленые тевтонские кресты. Чёрные точки двигались по снегу, и в их руках Савелий Игнатьевич разглядел оружие, похожее на короткоствольные винтовки.

— Что это, Наталья? — с волнением спросил он.

— О, нет… — Женщина побледнела. — Видимо, из-за разницы веса сдвиг по сфере Римана вышел слишком большой. Мы с вами серьёзно влипли. Это немцы, и они движутся к городу.

— Немцы? — Мякишев выпрямился. — Войска кайзера прошли до столицы?

— Нет, не кайзеровские… другие немного, — Наталья вздохнула. — В другое время.

— Насколько я знаю, немцы — культурная нация… — неуверенно сказал Мякишев.

Савелий Игнатьевич раздражённо его оборвал:

— И чего же им, культурным, всё неймётся? Всё время лезут, и грабят, и жгут… Мёдом им у нас, что ли, намазано? Как считаете, Наталья? Намазано?

— Я считаю, что нас здесь неслабо видно в полевой бинокль, — ответила женщина.

И, словно в подтверждение её слов, пули выбили барабанную дробь над их головами. Серая машина окуталась дымом, и земля неподалёку взорвалась, осыпав рабочего сверху комьями земли.

Савелий Игнатьевич, тяжёло вздохнув, достал маузер и стал прикручивать его к деревянной кобуре, как к прикладу.

Наталья быстро расстегнула рюкзак и, покопавшись в нём, протянула Мякишеву пистолет с раздутым стволом.

— Держите.

— Какой, однако, он лёгкий. — Поручик покачал головой. — Сколько здесь патронов?

— Здесь не патроны. Здесь заряды. Камера с антипротонами и ускоритель… Ладно, долго объяснять. — Наталья махнула рукой. — Вот так ставится на минимум. Целитесь по яркой точке.

Они встали возле стены. Наталья, склонившись над люмьеровским экраном, нервно барабанила по нему пальцем и что-то бормотала. Выстрелы стрекотали, выбивая из кирпича мелкую крошку. Совсем рядом послышался новый взрыв.

Мякишев прицелился и нажал на спуск. Никакого звука не было.

Серая машина прокатилась ещё немного по полю. А потом остановилась и развалилась надвое, как спелый арбуз. Савелий Игнатьевич сглотнул, увидев, что снег под ней окрасился алым. Чёрные фигурки рухнули в снег и стали отвечать беглыми выстрелами.

— Долго ещё? — обернувшись через плечо, спросил поручик.

— Пятнадцать минут… наверное. Я не знаю точно.

— Хорошо.

— Ну что, Савелий Игнатьевич? Отменим на время наши разногласия? — Поручик протянул ему руку.

Рабочий молча пожал ладонь. И, прижав кобуру к плечу, взял на прицел первую чёрную фигурку.

Савелий Игнатьевич пытался представить, каким окажется Натальино будущее. Уж наверное, полным братства и равенства… Ещё он думал, как вернётся к себе в Нижний, к семье.

Когда до первой чёрной фигурки оставалось совсем немного, Савелий Игнатьевич вдруг подумал, что они будут делать с Мякишевым, вернувшись обратно в своё время. И можно ли им как-то избежать гражданской войны.

«Да, об этом стоит подумать», — решил рабочий, крепче вжал приклад в плечо и прицелился, при этом страстно не желая стрелять.

Примечания

1

Народные праздники: Петров день — 12 июля, Стожары — 16 июля.

2

Еретик или колдун (простонар.).

3

Свобода, равенство, братство (фр.), лозунг Великой французской революции 1789–1794 гг.

4

Продольный прострел улицы (воен.).

5

Жозеф Нуланс — посол Франции в России с 1917 года.

6

Внимание… будьте осторожны (фр.). (Далее в сносках французский перевод не оговаривается. — Ред.)

7

Кто вы такие, чёрт возьми? Из какой армии?

8

Русская армия… 263-й Гунибский полк.

9

Хорошо. С этого момента вы военнопленные. Дайте сюда вашу саблю. Живо, если хотите по-хорошему.

10

Кончайте этот маскарад. Франция, как и мы, входит в Антанту…

11

У нас приказ доставлять арестованных к графу Дюронелю.

12

Кто вам дал здесь такой приказ и такое право в России?

13

Маршал, герцог Тревизский.

14

До ужина осталось мало времени. Следуйте за нами — иначе я вас… (ругательства).

15

Город сдан туркам в феврале-марте 1918 года.

16

Гляди-ка, припрятали немного деньжат? Давайте сюда, живо!

17

Вот дерьмо. Тут нет денег.

18

Только старая бумага. Сгодится, чтобы раскуривать мою трубку.

19

Это наше.

20

Что?.. Господин сержант, арестованные сопротивляются!

21

Это поджигатели! К оружию, друзья! Заряжай, пли!

22

Матерь Божья! Мои пальцы, мои пальцы…

23

Отступаем.

24

Известная в 1914–1916 гг. киностудия.

25

Радикулит (простонар., диалект.).

26

О, ещё несколько русских птенчиков?

27

Ну, конечно, приятель! Я отдам их графу Дюронелю.

Content

Алёна Шапкина
Охота на слово

Примечания