Елена БЫКОВА

ПОРТРЕТ

Всю ночь лил дождь и продолжал лить. И от того, что он лил, дома было неприветливо и одиноко.

Всегда испытываешь чувство опустошённости после законченной работы. Вчера Нина сдала наконец очень важную для неё статью и сейчас чувствовала опустошённость и свободу.

Никуда не пойду сегодня, не буду включать телефон, и тут же привычным движением включила. Сразу раздался звонок.

Куда она потащится в дождь? Нина редко бывала дома. Ведь собиралась побыть одна, заняться домашними делами… Ну, ладно, опять она пойдёт в гости, будет сидеть целый вечер, вести никому не нужные разговоры и думать о своих делах. Но раз её просит Верочка…

Как разношёрстны гости в столовой. Что объединяло их? Может быть, только этот круглый стол красного дерева — стиль Чиппендейла, — заставленный закусками и винами? Верочка?

Она была хороша, как всегда, и глядя на неё, нельзя было подумать, что она переживает тяжёлые дни. Она узнала, что у мужа есть другая женщина.

Но, может, всё и обойдётся у них, думала Нина. Сейчас он уехал отдыхать, кажется с той, и Верочка «прожигает жизнь». Даже, наверно, всё обойдётся, надо знать её Бориса. Разве сможет он бросить обставленный дом, уют? Сколько вложено во всё это.

Да нет. А потом Верочка… От таких не уходят.

Верочка была хороша, хотя и в том возрасте, когда каждый день становится опасен, когда каждое утро с тревогой присматриваешься к себе в зеркале и ищешь новых следов увядания.

Что связывало Нину с ней? Такие разные судьбы, такие разные жизни, разные характеры. Для каждой из них жизнь другой являлась каким-то иным измерением. Она любила Верочку, и всё.

Как разношёрстны гости. Женщина, вернувшаяся из Америки, оказалась милейшим существом. Несмотря на свой преклонный возраст, была пёстро одета, накрашена, ногти покрыты ослепительно красным лаком, и пальчик, указательный пальчик, на правой руке не сгибался, очевидно, от старого перелома. Женщина принесла продать какие-то вещи, уговаривала их примерить, но Нине все они оказались малы. Женщина волновалась, но не от того, что они малы и она их не сможет продать, а от того, что не может порадовать Нину. Она всё время жестикулировала, а пальчик торчал, и это производило нелепо-смешное впечатление.

— Очень рекомендую вам…

— Люсичек, наш милый Люсичек, успокойтесь, — упрашивала Верочка.

Интересно, думала Нина о своей статье, как «враги» проглотят эту пилюлю. Пусть теперь попытаются объяснить энергетику мыщц при беге спортсмена-олимпийца на стометровке.

Примерка шла в спальне Верочки. А в столовой галдели гости. Верочка то и дело оставляла Нину с Люсичком, уходила и возвращалась.

Свою стометровку я пробегала. Нине удалось доказать, что главная масса энергия мышечной клетки выделяется совсем иным путём, чем до сих пор предполагали.

А Люсичек улыбалась, тут же забывала о своих тряпках, снова и снова возвращалась к рассказу о том, насколько сложнее ей было получить визу в Союз, чем уехать в Америку к своей родне, у которой она живёт уже несколько лет.

— Вы понимаете, — говорила она, — я одинокий человек, пенсионерка. Думала, поеду к своим, но это же не люди. Они ничего не понимают, ничего не хотят понять. Я увезла с собой урну с прахом мужа, не оставаться же ему здесь одному, думала похороню. Но разве мне позволили её похоронить? Её держать-то мне не разрешили, она лежала где-то в подвале. Вот я и приехала сюда.

Верочка по секрету шепнула Нине, что урну Люсичек запрятала со своими тряпками в багаж и сейчас всё никак её не дождётся. Сама прилетела, а урна ещё там с багажом, в трусики её завернула и сунула.

— А вот и Антон. Какой же вы молодец, что пришли! Заходите, Нина, иди, я познакомлю тебя!

Как не соответствовал радостный возглас Верочки тому, кого увидела Нина. Бритая голова, испитое лицо, насупленный взгляд. Вошедший мрачно ткнул ей руку.

— Я знаю, Антон, вы сейчас не пьёте, — сказала Верочка, — но, может быть, сделаете исключение для сегодняшнего вечера, для меня.

— Я не пью, — буркнул он.

Нине не надо было смотреть на Антона, она и так чувствовала, что всё ему здесь чуждо.

— Это необыкновенный художник, — шепнула Верочка. — Недавно он где-то наскандалил спьяну, отсидел пятнадцать суток. Видишь, его обрили. Займись им, развлеки. Отец у него умер…

Нине не составило труда увести его в другую комнату, где стоял рояль. Маленький, кабинетный, он был украшением комнаты. Его купили потому, что нельзя было не купить: такой прекрасный «Блютнер» продавался совсем недорого, а Верочке давно хотелось иметь в доме рояль. В нём отражалась великолепная в своей строгости павловская люстра. Верочка обладала искусством обставлять свой дом. Она уже забыла то время, когда присаживалась к инструменту. Но всё равно, он был нужен, хотя бы для того, чтобы кто-нибудь играл. Его регулярно настраивали.

— Вы играете? — опросила Нина, чтобы что-то спросить.

— Играю, но не буду, — ответил Антон.

— Я и не прошу вас, — улыбнулась она.

Он промолчал. И Нина поняла, что его смущает бритая голова, и чтоб вывести его из смущения, она как раз и заговорила об этом.

— Я, может быть, отстала, что, разве сменилась мода на волосы?

— Что вы отстали, незаметно. Но при чём тут мода? Меня обрили, вот и всё.

— А, кстати, вы брахицефал, и вам даже идёт бритая голова.

— Что вы рассматриваете меня, как жеребца?

— Отнюдь нет. Я думаю… Мне сказали, вы талантливый художник. Вера Николаевна мне сказала.

— Вера Николаевна не видела ни одной моей работы.

— Почему вы так мрачно смотрите на меня. Да и на всех, я заметила? Мне думается, человеку вашей профессии не должен быть свойственен такой взгляд. Вы портретист?

— Какое это имеет значение?

— Для меня — колоссальное. Я считаю, что портрет это самое высшее, что может быть в живописи.

— Отец мой тоже так считал, поэтому никогда и не писал портретов.

— А что же он писал?

— Картины.

— К сожалению, я не знаю его работ.

— Вы потеряли немного.

— Почему так?

— Да потому. Я любил отца, неплохо к нему относился, но это не значит, что я должен хвалить его. Был он рядовым, крепким картинщиком. И я всегда был равнодушен к его живописи.

— Значит, вы пишете портреты?

— Допустим. И что из этого следует?

— Допустим, я хочу заказать вам свой портрет.

— Почему мне? Разве мало портретистов, которые смогут вас написать?

— Сколько угодно, но я хочу, чтобы написали вы.

— Мало ли чего вы хотите.

— Пожалуй, не очень уж многого. Но вот увидеть себя вашими глазами мне почему-то захотелось. Мне даже это необходимо. Поверьте.

— Я сломал нож, — вдруг сказал Антон и протянул на ладони маленький ножичек, который он взял со столика и всё время вертел в руке. Лезвие сломалось пополам. Потрескавшаяся и загрубевшая, маленькая, почти детская рука как-то не соответствовала его крупному и сильному торсу.

Из столовой донёсся смех, и Верочка заглянула к ним в комнату.

— Вы не скучаете?

— Я — нет, — ответила Нина.

— Я забочусь только о тебе.

— Я сломал ваш ножик, — сказал ей Антон.

— К чему бы это? Кажется, есть какая-то примета, — задумалась Верочка. — Впрочем, я не верю в предрассудки. — И она исчезла.

— А я верю в приметы, — сказала Нина. — Несомненно, что это знак. К чему бы?

Антон улыбнулся, и лицо стало растерянным и беспомощным.

— Вы можете улыбаться сколько угодно, но я-то знаю, что это безусловно знак. И только надо правильно его прочесть. Сумеем ли мы?

— Так прочтите. Кто же вам мешает?

— А-а… Это не так просто. Во всяком случае, я убеждена, что это знак хороший. И для вас, и для меня.

— Пожалуйста, шутите!

— Совсем не шучу, говорю совершенно серьёзно.

— Вы придумщица. Но, может быть, это и не плохо. У меня не получается. А люди, которых я наделяю качествами для того, чтобы с ними общаться, если подумаю честно, просто дрянь, и скучно с ними смертельно.

— Ну знаете… Вот за это-то и надо брить головы.

— А я бы их не брил, а просто срезал.

— Срезать проще всего. А вот проникнуть в эту голову, понять и сохранить…

Он с интересом взглянул на Нину, и складка на его широком лбу разгладилась.

— Наконец-то вы взглянули на меня по-человечески. Ну так как же? Будете писать мой портрет?

— Так уж сразу и ответить?

— А зачем отвечать? Мне нужно, чтобы вы сразу начали писать.

— Что я вам, фокусник?

— Нет, не фокусник. Но это необходимо. И именно сегодня. Сейчас. Понимаете? Не только мне, но и вам. Поймите!

— Не понимаю.

— Вот в этом-то и всё дело, что не понимаете. А если бы поняли, всё было бы по-другому. Вы сами бы просили меня об этом. Разве вы не согласны с тем, что между художником и моделью должен существовать какой-то настрой, как это говорят теперь, коммуникабельность. Вы же не можете против этого возразить? Нет? Так вот, не всё ли равно, от чего она возникает. От того, что художник что-то увидел в модели и хочет взять это, обобщить, увековечить, или от того, что модель хочет послужить художнику. У модели возникла необходимость, чтобы её запечатлели, взяли то, чем она переполнена, ту энергию. Завтра я могу умереть, и вы уже лишитесь такой возможности.

— Вам-то зачем умирать?

— Ну, вы умрёте. И то, что может быть сделано сегодня, никогда уже не будет сделано. Ничего нельзя откладывать. Я вас очень прошу.

Весь этот разговор Нина начала в шутку, лишь для того, чтобы как-то расшевелить Антона. Но теперь она была уже сама во власти этой идеи — ей необходимо, чтобы сейчас, именно сейчас, этот человек написал её портрет.

— Портрет. Ведь это серьёзное дело, работа. Я три месяца не держал карандаша в руке.

— Но это и магия тоже. У вас может не быть другого такого случая. И я уже не буду такой. Пожалуйста, сделайте для меня.

— Я давно понял, что объяснять женщинам бесполезно, — сказал он, смягчаясь. — Ну, давайте попробуем, если вам уж так необходимо. На чём же мне вас рисовать?

Достать кусок бумаги в Верочкином доме оказалось не так просто. Загоревшись идеей портрета, Верочка, забыв про гостей, начала розыски.

— Этот безобразник и не подумал написать мой портрет, — шутила она и перебирала всё на свете, но бумаги так и не нашла, пока наконец не наткнулась в изящном секретере на бювар XIX века, который случайно купила когда-то. Печальным запахом старины пахла зелёная тиснённая золотом кожа. Несколько листов матовой потемневшей бумаги сохранились в нём.

— На этой, наверно, нельзя? — спросила Верочка.

— Ничего. Сойдёт, — сказал Антон.

— Посмотрите, какая она старая.

— Замечательная бумага.

Верочка принесла несколько роскошных паркеровских ручек со вставками, но он отказался от них. В качестве карандаша, которого в доме не оказалось, сошёл Верочкин для бровей.

Она притащила из кухни доску для резания хлеба.

— Ну чем не мольберт. Подойдёт?

Он положил бумагу на доску.

— Вполне!

— То-то. Я буду заглядывать к вам.

Милая Верочка, она так развеселилась. Нину поражала почти птичья её беззаботность. Вероятно, были заботы, тяготившие Верочку, но никому и в голову не приходило предположить о её заботах.

Но, может быть, всё это только кажущаяся бессмыслица действий, такая же, как и в природе — смена дней, у птиц — их оперений, перелёты. Может быть, в этом и только в этом — смысл жизни? А вся эта значимость деятельности, условности ценности — суета.

Антон несколько раз пересаживал Нину. Несколько раз заставил поворачиваться. Наконец нашёл нужное положение. Пристально взглядывая на неё, он начал быстро водить карандашом по бумаге.

И она испытывала волнение. Волнение и ответственность. Сидела молча и напряжённо.

— Расслабьтесь. Думайте о чём угодно.

Она подумала, что Антона она видит в этом доме в первый раз. И это странно, хотя в общем-то ничего странного в этом не было. Здесь люди сменялись часто. Верочке было необходимо это постоянное движение вокруг: звонки, приходы, уходы. Знакомства она завязывала очень легко и всё низала, низала людей, самых разных, разнородных, в пёстрые бусы, ожерелье, которыми украшала себя. И за это платила своим участием, заботой, доброжелательством. Ведь все они, кто там галдит сейчас, принимают здесь терапию её доброты.

И опять Нина вернулась к своим обычным размышлениям, которые почти никогда её не покидали. Ведь правда, люди теперь как никогда испытывают дефицит времени во всех своих делах и действиях. Нервная система в постоянной перегрузке, единственная мысль — надо сделать быстрее, в короткий срок. Время летит… Даже наверное, нервная система имеет те же механизмы появления перегрузки, что и мышечная. И терапия доброты адресуется прямо к энергетическим системам нервных клеток. Пожалуй, следующая моя статья и будет именно об этом, о терапии доброты.

Доброта, думала Нина. Доброта — это самый большой человеческий талант. Самое главное богатство.

— Они замучили бедного Люсика. Я позвала их, чтоб они купили себе по галстуку, а они расспрашивают его о космосе. Что она там знает об этом? — заговорила Верочка, снова войдя к ним. — Как движется портрет? Можно посмотреть?

Но Антон взглянул на неё так, что она отпрянула.

— Не буду, не буду! Ведь там, в Америке, её интересовали цены на шмотки, на продукты, а не космос. Кретины! А потом, кому это интересно? Путь к звёздам! Тем, кому плохо на Земле? Мне хорошо на Земле.

Это звучало шуткой в её устах, насмешкой, вызовом. Но это была правда, правда Верочки. Потому что главным законом её жизни было то, что ей хорошо на Земле. Да, её законом и её талантом.

И что собою представляет Нина, со всем своим заумством, по сравнению с этой Верочкиной победительной силой. По сравнению с её талантом не думать о завтрашнем дне, а если и думать, то только как о дне радостных свершений и ждать его только с этой единственной позиции! Очевидно, существует равновесие в мире и человечеству необходимы Верочки.

Ей бы памятник надо поставить, думала Нина. При жизни. При жизни потому, что бессмертие не нужно тем, кому хорошо на Земле.

— Вы давно знаете Веру Николаевну, — спросила она и тут же осеклась.

— Да разговаривайте, ради бога. Мне это нисколько не мешает, наоборот. А то из вас никак не вытащишь свободу. Вы вся какая-то сделанная. Разговаривайте, вы же любите поговорить.

— Вы откровенны.

Правда, как часто она сама себя упрекала за эту свою сделанность, напряжённость.

— Так вы давно её знаете?

— Меня притащили сюда, когда всё это стряслось, умер отец, ну и всякое другое. Меня пригрели, как и всех. Конечно, я благодарен…

— А почему вы не напишете её портрет?

— Не приходило в голову.

— Она просто создана для живописи. Синие-синие глаза, золотистые волосы, розовость.

— Вот вы её и напишите, Кстати, чем вы занимаетесь?

— В настоящий момент позирую вам.

— Позируете вы и не только в настоящий момент. Но я не об этом. Чем вы занимаетесь? Работаете?

— С утра до ночи.

— Над чем?

— Наши области очень похожи. Только вы приоткрываете мир средствами искусства, а мы науки. Я физиолог.

— Слишком широко, поконкретней.

— Как бы вам объяснить? Ещё с древних времён люди искали суть жизненной силы. А теперь мы её измеряем. Этим я и занимаюсь. Она перестала быть мифической, это всего лишь энергия распада одного из органических соединений.

— Я от этого далёк.

— Как сказать! Эта самая энергия сейчас выделяется в ваших нервных клетках, и очень интенсивно.

— Я этого не замечаю.

— В процессе творчества вы похожи на спринтера. У меня нет с собой прибора, я бы могла замерить, насколько больше сейчас вы поглощаете кислорода.

— Значит, смерть, по-вашему, тоже творчество?

— Конечно. Давно умер ваш отец?

— Не в этом дело. После него умирает всё вокруг.

— Не понимаю.

— Да это и не сразу поймёшь. Умирает то, что после него осталось.

— Его картины?

— Да нет. Они были и есть, добротные, посредственные, каким и был он сам. Умирают мои иллюзии. Ну, это лирика и никому она неинтересна.

— Мне интересна.

— Жена наплевала на меня, как только поняла, что я не собираюсь жить на средства папеньки, то есть маменьки. Но не в ней дело. Это уже всё прошло.

— А в чём же?

— Скучно слушать.

— Мне не скучно.

— Я возненавидел мать, сестричек…

— Почему?

— И они ещё изображают моих спасительниц. Поверьте, когда я попал в милицию, то две недели, что я подметал заводские дворы, были самыми счастливыми днями моей жизни. Дворником мне было легче.

— Что же вы замолчали?

— Я понял, что ненавижу свою мать. Вот чей портрет я бы написал, так это портрет моей мамочки. И напишу, будьте уверены. Захочет она этого или нет — всё равно напишу. Семейный портрет с сестричками.

— Но ведь искусство, — сказала Нина, — существует не только для того, чтобы обличать, но и возвышать. Показать человека в его совершенстве, каким бы он мог быть, для чего рождён.

— Да, вы правы, вы, конечно, правы… — как-то безучастно и машинально повторял он.

Его рука, его маленькая детская рука, то легко, то жёстко водила карандаш по бумаге, то почти не касалась её, то взлетала над ней, то начинала зло царапать, большим пальцем он иногда в разных местах растирал рисунок, и снова вступал карандаш. И во всём этом была такая свобода, такая власть, на секунду напоминавшая Нине власть дирижёра. Лицо его было спокойно, и только желваки ходили у скул.

И опять она испытала волнение — что он там создаёт на бумаге, каков будет её портрет?

— Ненавидели его при жизни, отравляли ему каждый день, — продолжал Антон. — И писал-то он серо из-за них. Цеплялись, мучали, считали эгоистом. Неделями не разговаривали. И какие преступления были за ним? Обычный мужчина, как и все. Ну, позволял там что-то иногда. Но нуждался в них. А они его пилили, пилили все втроём, хором. Поучали. А он без них не мог. Чудак. Я-то всё видел и тогда. Но он меня не слушал, не признавал, считал бездельником. Как он тяжко умирал. Перед смертью, кажется, пришло к нему прозрение. Но хитрят-то ведь все, даже умирающие. А сейчас они создают ему славу, ореол. Персональные выставки, мемориальный музей на родине, мастерская… Нашли себе смысл жизни.

— Может, раскаяние?

— Раскаяние? Не говорите глупостей. Какое может быть раскаяние? Они себя ни в чём не винят. Вор украдёт, ограбит — за это его накажут, посадят. Ненаказуемо, когда обворовывают твою жизнь, творчество. Они считают, что он им всем обязан. Они торгуют всем, что от него осталось. Монографию сейчас издают.

— Но почему же вы так возмущаетесь? Выставки, монографии — это же хорошо.

— Он был требовательный к себе. И скромный человек. Он этого бы им не позволил. Я знаю. Вот тут у него хватило бы смелости восстать. Но его уже нет. Вот вам ситуация. Может быть, вы и поймёте меня. Как мне с ними бороться? Не развенчивать же мне собственного отца? Сейчас удобней всего считать меня алкоголиком. Они же меня и «спасают». И выхода из всей этой мерзости я не вижу.

Он перестал рисовать, посмотрел на Нину, потом на доску с бумагой, потом опять на Нину. И начал что-то подтирать, теперь уже мизинцем.

— И всё-таки выход есть, — сказала Нина.

— Какой? Повеситься?

— Работать!

— Как это просто говорить! Вы думаете, работать мне легко?

— Понимаю. Нелегко. И всё-таки — работать.

— Ну, хорошо. Работать так работать. И я так думаю. Надеюсь, хочу надеяться. Можно же мне хотя бы надеяться?! — он швырнул карандаш. — Только не считайте себя, пожалуйста, ответственной за то, что я вам тут наговорил. Но вы ведь сами накручивали что-то там относительно художника, взаимосвязи с моделью, проникновения и всякое такое. Так вот, считайте, я всё это вам рассказал, чтобы постичь вас как натуру, это был приём, чтобы вытащить из вас… — он улыбнулся беспомощно и мягко.

И вдруг опять лицо его стало жёстким — Верочка ворвалась в комнату.

— Нина, Нина! Он позвонил. Понимаешь? Позвонил из Сочи. Сказал, скучаю. Зовёт, просит приехать. Говорит, всё устроит для моего отдыха.

«Не так он глуп, её Борис», — подумала Нина.

— Я так и знала.

— Я тоже знала, что этим кончится, но всё-таки мерзавец. И я, конечно, никуда не поеду, — засмеялась Верочка.

Сообщая всё это, Верочка забыла о присутствии Антона. Но спохватилась:

— Я вам мешаю?

— Да нет. Я уже закончил. Вот собственно всё, что мне удалось сделать, учитывая возможности, условия работы, обстановку и срок выполнения заказа.

— Вы писали ровно пятьдесят минут, — сказала Верочка, взглянув на свои синие часики.

— Я не думал о времени. То есть я думал о нём.

— Можно посмотреть? — и, не дожидаясь разрешения, Верочка взглянула.

Она растерянно молчала. Нина вдруг заволновалась.

— Что же вы сидите? Разрешаю разминку. Вы хорошо мне позировали.

Он встал, снял бумагу с доски, осторожно положил на стол.

— Я не уверен в карандаше. Надо бы под стекло, окантовать.

Верочка на цыпочках вышла из комнаты.

Нина могла ожидать чего угодно, только не этого. Совершилось чудо. Да, здесь, у неё на глазах совершилось чудо. Иначе этого нельзя было объяснить. Со старой, серой бумаги на Нину глядела её мать. Разительное сходство потрясало. Она смотрела на Нину и ещё куда-то, далеко. Это была её мать, любимая, незабвенная. Женщина высокой судьбы, хирург, учёный, человек того, уходящего, блистательного поколения подвижников. Её мать, образ которой Нина несла в себе как святыню. Всепонимающе, мудро и добро на неё смотрела её мать, только немного более молодая, чем Нина помнила её, более красивая, чем-то смутно и отдалённо похожая на Нину.

Что это? Как мог незнакомый Антон, из-под всей накипи, всех напластований, всех слоёв её жизни вытянуть и разглядеть дорогой для неё образ. Недосягаемый.

Верочка притащила с собой всю ватагу гостей. Они столпились у стола. Молчание длилось всего лишь несколько секунд. Потом все разом заговорили:

— Замечательно!

— Похоже, удивительно похоже!

— Не похож.

— Недостаточно похож.

— Какое это имеет значение! Кажется, Веласкес сказал — не похож сейчас, будет похож через пятьсот лет.

— Какая лёгкость. Вы только посмотрите, как написаны волосы.

— Реалистический портрет, и какая прелесть!

— А главное — красиво. Нет этого желания изуродовать человека, как это модно теперь у художников.

— Прелесть, прелесть.

Антон оставался совершенно обособленным среди этого хора восторгов. Лицо его ничего не выражало. А Нина была смущена.

Люсичек восторгалась больше всех:

— Чудесно, чудесно! — восклицала она и тыкала красным ноготком несгибаемого пальчика, своим бессменно указывающим перстом, прямо в бумагу. — Скажите, за сколько вы бы могли продать эту вещь?

— Мне она не принадлежит. Я подарил её своей модели.

— Не может быть! — воскликнула Люсичек и уронила очки. — В Америке она бы стоила сотни долларов. Нет, неужели вы подарили этот портрет? Не может быть!

Портрет сделался коронным номером программы сегодняшнего вечера.

— Следующий будет мой, — сказала Верочка. — Я даже знаю, где его повесить. У меня есть роскошная рама для него, я хотела вставить в неё зеркало. И всё же, — обратилась она к Антону, — если только вы не рассердитесь на меня, я бы что-то сделала с бумагой. Она такая скучная эта бумага, как грязная. Такой удивительный портрет. Сделайте что-нибудь. Может быть, можно как-нибудь её подкрасить, она всё портит.

— Это идея, — сказал Антон. — Я с вами совершенно согласен.

— Да не прикасайтесь вы к нему, ради бога. Ведь это маленький шедевр, и его можно только испортить. Послушайтесь меня! — взмолился один из гостей.

— Сегодня я слушаюсь только женщин, — сказал Антон, собираясь взять портрет.

— Но, может быть, правда, лучше не трогать, — остановила его Нина.

— Мы его обязательно тронем. Мы его только слегка подтонируем. Дайте мне его сюда.

— Нет, не отдам.

Антон рассмеялся, весело и озорно. Нина отметила, что он засмеялся в первый раз.

Верочка подливала Антону вино, он был оживлён и не отказывался.

— Не сопьётесь. Вы сегодня молодец, так чудесно поработали, вы сегодня добрый. Доброе вино не страшно, спиваются только от злого вина.

«Выпить, обязательно выпить», — думала Нина. Ей предложили коктейль «Верочка», его изобрели сегодня, здесь, и он был ледяной, розовый и прозрачный. Её обожгло. Ей протянули соломинку и повторили коктейль. И сразу пришла радость.

Только за полночь Нина собралась уходить, и Антон вызвался её проводить.

Целуя Нину на прощанье, Верочка шепнула ей:

— Желаю!..

— Мы ещё успеем к метро, — сказал Антон.

— Нет, ближе к стоянке такси.

— Имейте в виду, денег у меня нет.

Они направились к стоянке. Лил дождь, неистово и оголтело. Но сейчас для них он был третьим объединяющим началом.

— Дождь омоет весь наш континент, — сказала Нина и вспомнила, что слышала уже от кого-то эту дурацкую фразу.

— Пусть хлещет, я люблю дождь. Дворникам меньше работы.

— Я совсем не могу вас представить… Скажите, какие у вас волосы?

— Скоро увидите. Они-то отрастут.

Зелёный маячок такси раздвинул массу дождя.

— Мне провожать вас до дому? Но тогда мне не на чем будет вернуться к себе. У женщин я в долг не беру.

Ей так не хотелось оставлять его здесь, под дождём, одного.

Нет, только не сегодня. Она хочет остаться одна, со своим портретом. Антона она не предаст. И он знает это. Он знает, что уже существует в ней.

Антон открыл дверцу машины и улыбнулся.

Нина ехала домой, голова её кружилась. А улыбка, так меняющая его лицо, стояла у неё перед глазами. На груди под плащом в полиэтиленовом пакете, который подарила Люсичек, она держала портрет.

За окном по-прежнему лил дождь. Но как это ни странно, Нине казалось, что она не одна у себя. Портрет заполнил её дом.

Хотя бы в одну каплю быть похожей на него, думала Нина. Удастся ли ей когда-нибудь обрести ту мудрость, силу, широту, которыми богата была её мать. Удастся ли ей сделать в жизни большое, важное, нужное людям? Она вопомнила Антона и улыбнулась. Почему-то всё, что происходило до сих пор, как-то удивительно отодвинулось. Будто целая вечность отделила её от всего, и она чувствовала себя счастливей и добрее.

Content

Елена БЫКОВА
ПОРТРЕТ