Мы можем достигнуть единственной мудрости,

И это мудрость смирения…

Т. С. Элиот, «Ист Коукер»[1]

Глава 1

Один посреди бескрайней пустыни Мохаве, в два часа ночи, на скорости семьдесят миль в час, я чувствовал себя в безопасности и верил, что если и поджидали впереди ужасы, то до них оставалось еще много миль. Уже не первый раз в моей странной жизни безопасность обернулась иллюзией.

Я склонен всегда надеяться на лучшее, даже когда разъяренный трехсотфунтовый самоанский борец душит меня детской скакалкой. Между прочим, из той затруднительной ситуации я выпутался живым — в основном за счет того, что ухитрился добраться до его любимой шляпы поркпай, которая, как он верил, приносила удачу. Когда я бросил шляпу на манер фрисби, а он выпустил из рук скакалку, чтобы поймать свой головной убор, мне удалось дотянуться до крокетного молотка и удивить здоровяка ударом по гениталиям. Удар возымел поразительный эффект, поскольку на самоанце были лишь стринги. Извечная надежда на лучшее обычно меня не подводила.

Как бы то ни было, в полнолуние пустыня казалась не менее зловещей, чем пейзаж чужой планеты. Большая черная змея шоссе вилась меж некрутых подъемов и пологих спусков, по песчаным низинам, которые светились, словно от радиации, мимо неожиданно выраставших из земли нагромождений скал. Видневшиеся в них не то кварцитовые, не то какие-то другие прожилки в свете фар мотоцикла «Большой пес» вспыхивали огненными венами.

Несмотря на полную луну и три ослепительных ока мотоцикла, Мохаве утопала во тьме. Полуразличимые мескитовые деревья и заросли колючек щетинились во мраке и, казалось, так и норовили броситься на меня, словно стремительные враждебные звери, когда я мчался мимо.

Из-за широкого обтекателя и кофров мотоцикл «Большой пес» модели «Бульдог-нюхач» выглядел так, словно был создан для солидных семейных мужчин, но благодаря инжекторному V-образному двигателю объемом сто одиннадцать кубических дюймов выдавал скорость, которой позавидовал бы любой. Перед тем как свернуть на эту менее оживленную дорогу, я двигался по федеральной трассе, и быстрый поворот ручки газа позволял мне без труда обогнать любую легковушку или грузовик, тащившиеся впереди. Теперь я ехал на скорости семьдесят миль в час, удобно устроившись на низком сиденье. Резиновые опоры двигателя сводили вибрации к минимуму.

На мне были круглые мотоциклетные очки и углепластиковый шлем, оставлявший уши открытыми, однако завывания ветра и хриплый рев «Большого пса» заглушили звук, с которым меня нагнал «Кадиллак Эскалейд» с погашенными фарами. О своем присутствии водитель объявил оглушительным гудком, а потом врубил фары. Они вспышками отразились в моих зеркалах, и мне пришлось обернуться через плечо, чтобы увидеть: между нами не более пятидесяти футов. На таком расстоянии и на такой скорости внедорожник казался ужасающим чудищем.

Непрекращающиеся гудки наводили на мысль, что водитель либо пьян, либо под наркотой, а также что он либо поклонник агрессивного вождения, либо просто в настроении позабавиться в дурацкую игру «кто струсит первым». Просигналив первые ноты «Собачьего вальса», он слишком долго не отпускал гудок на последней, и я решил, что если человек так ведет себя, а потом не может вовремя остановиться, то вряд ли он опасный противник.

Как я успел выяснить, оптимальная скорость «Большого пса» составляла чуть больше восьмидесяти миль в час и он вполне годился для езды на сотне Я крутанул ручку газа, и мотоцикл жадно бросился поглощать асфальт, оставив «Кэдди» позади. На некоторое время.

В Мохаве был не самый разгар сезона насекомых, так что мне не пришлось глотать мотыльков и жесткокрылых жуков, пока я бормотал ругательства. Однако из-за того, что я сидел, напряженно выпрямившись, моя голова возвышалась над ветровым стеклом, и на той скорости, с которой я несся, теплый ночной воздух обветривал губы и жалил щеки.

Любой нормальный дерматолог отчитал бы меня за езду с открытым лицом по такой засушливой местности, но по множеству причин вряд ли можно было рассчитывать, что я отпраздную свой двадцать третий день рождения, так что перспектива выглядеть на два десятка лет старше, чем на самом деле, меня не беспокоила.

На этот раз я услышал приближение «Эскалейда». Тот ревел, словно злобный механоид из «Трансформеров». Фары были снова выключены, но водитель врубил их быстрее, чем я надеялся, и свет, вспыхнув в моих зеркалах, залил дорожное полотно вокруг.

Меньше пятидесяти футов.

Над внедорожником определенно поработали. Это не обычный «Кэдди», в котором мамочки возят детей на детскую площадку. Двигатель рокотал так, словно «Дженерал Моторс» выпускала «Боинги». Если «Кэдди» намеревался догнать меня и размазать по решетке радиатора — а явно так и было, — не мне соперничать с изготовленным на заказ двигателем, делавшим его королем дороги.

Автомобиль оснастили дополнительным мультитоновым гудком с запрограммированными отрывками знакомых мелодий, и теперь водитель громко дразнил меня началом известной песни Сонни и Шер.

«Большой пес» мог похвастать шестиступенчатой коробкой передач. Дополнительная передача и правосторонний шкив привода обеспечивали лучшую устойчивость и управляемость, чем у обычного мотоцикла. Широкая двухсотпятидесятимиллиметровая задняя шина придавала ощущение стабильности, а угол выноса вилки в тридцать четыре градуса вселял уверенность при маневрировании, хоть скорость и приближалась к трехзначному числу.

«Кэдди» исполнил первые семь нот песни «Луи Луи» группы «Кингсмен». А потом еще раз.

Моим единственным преимуществом могла стать маневренность. Я сполз пониже на сиденье, так чтобы воздух стекал по дуге ветрового стекла выше шлема, и решительно сосредоточился на трехполосном шоссе, выписывая «змейку» от одной обочины до другой. Я сидел низко над землей, а у «Эскалейда» центр тяжести располагался гораздо выше, чем у «Большого пса». Если бы водитель попытался сесть мне на хвост, внедорожник мог перевернуться.

Умный парень понял бы, что быстро догонит меня, если не станет повторять моих выкрутасов, а продолжит ехать по прямой. Не требовалось сложных расчетов, чтобы перехватить меня, пока я метался от одного края дороги к другому.

Третий сигнал «Луи Луи» возвестил о том, что водитель «Кэдди» либо не слишком умен, либо настолько пьян, что последовал бы за мной даже в огненную яму, не успев понять, что наделал. Еще один запрограммированный сигнал прогудел несколько нот, но я не узнал мелодию, хотя в голове всплыл образ почти забытого рокера Боя Джорджа.

Услышав визг тормозов, я оглянулся на «Эскалейд» и увидел, что тот накренился, шины задымились, а водитель резко вывернул руль вправо, чтобы избежать падения с северной обочины. Рисуя змейку по прямой автостраде, я вышел из очередного поворота, вознося благодарности справедливо расхваленному балансу «Большого пса», и тут же вошел в следующий вираж. Водитель резко свернул влево, «Кэдди», взвизгнув, оставил на асфальте полосу горячей резины, снова накренился и едва не соскользнул с южной обочины дороги, но, как было и в предыдущий раз, выровнялся, не успев опрокинуться.

На этот раз водитель переключился на обычный гудок, забыв о мелодиях, и просто сигналил не переставая. Видимо, думал, что сможет снести меня с мотоцикла звуковыми волнами.

Мой подробный рассказ может создать впечатление, что во время погони я оставался хладнокровным и собранным, но на самом деле я боялся, что в любой момент могу пожалеть о том, что на мне нет подгузника для взрослых.

Какие бы наркотики или напитки ни свели с ума водителя внедорожника, наполнив его кровожадной яростью, у него осталось достаточно соображения, чтобы понять: если он продолжит ехать за мной, то перевернет машину. Заняв среднюю из трех полос, он ликвидировал отставание и собирался перехватить мотоцикл между поворотами моего равнинного слалома.

«Большой пес» модели «Бульдог-нюхач» не предназначался для кросса. Его счастливая диета состояла из бетона и асфальта, и он хотел, чтобы им восхищались за плавные аэродинамические обводы, аэрографию и обилие хрома, а не за прочность и способность уверенно продираться через дикую местность.

Несмотря ни на что, я свернул с дороги. Говорят, нужда — мать изобретений, но она еще и бабка отчаяния. Шоссе возвышалось над уровнем пустыни примерно на два фута, и я съехал с обочины на такой скорости, что мотоцикл на мгновение взлетел, прежде чем приземлиться. От удара моя задница подскочила на сиденье, а ступни выбили дробь на подножках.

Хорошо, что здешняя пустыня представляла собой не россыпь мягких песчаных дюн и мертвых озер с высохшим в порошок илом. При езде по такой поверхности «Большой пес» увяз бы уже через сотню ярдов. Спустя тысячелетия палящего солнца и эрозийных ветров земля практически затвердела: магматические породы, богатые полевыми шпатами, ни единого деревца, кое-где шалфей, мескитовые деревья и прочая чахлая растительность, более сложная для опознания. Полноприводный «Эскалейд», возвышающийся над землей на огромных покрышках и более пригодный для езды по пересеченной местности, чем мой мотоцикл, съехал с шоссе следом за мной. Я рассчитывал найти какой-нибудь разлом или нависающий выступ, выдающийся достаточно сильно, чтобы скрыть меня, или, возможно, неожиданную гряду скал — что угодно, чтобы мой безумный преследователь потерял меня из виду. Потом я бы выключил фары, существенно снизил скорость и, ориентируясь только на свет луны и постоянно петляя, постарался как можно быстрее увеличить расстояние между нами. Со временем я бы нашел укромное местечко, заглушил мотоцикл и стал прислушиваться и ждать.

Внезапно пустыню залил яркий свет. Оглянувшись, я увидел на крыше «Эскалейда» рампу с мощными прожекторами, которые водитель включил только теперь. Пустыня передо мной напоминала сцену из раннего фильма Стивена Спилберга: далекая взлетно-посадочная полоса; взволнованные обаятельные ученые из секретной правительственной организации готовятся приветствовать делегацию добрых инопланетян и их космический корабль-носитель. Однако вместо ученых и инопланетян какой-то выродок с банджо из «Избавления» преследовал меня с самыми дурными намерениями.

В этих резких и далеко бьющих потоках света даже самые мелкие колючки растений отбрасывали длинные чернильно-черные тени. Бледная земля оказалась менее ухабистой, чем я надеялся. На такой открытой равнине найти укромное местечко не легче, чем обнаружить «Макдоналдс» с детской площадкой.

Несмотря на врожденный оптимизм и даже жизнерадостность, бывали случаи вроде этого, когда перед лицом опасности и безысходности мне казалось, что весь мир — это камера смертников и что последний прием пищи и впрямь станет для меня последним.

Я продолжал двигаться на север, вместо того чтобы повернуть обратно к шоссе, уверяя себя, что не умру в этом месте, что найду впереди убежище. Мне суждено умереть примерно в тридцати милях отсюда, в городке Пико Мундо, не сегодня, а завтра, или послезавтра, или послепослезавтра. К тому же причиной моей смерти станет не «Кадиллак Эскалейд». Мой конец будет вовсе не таким легким, вовсе не настолько быстрым и чистым. Внушив себе слабую надежду, я выпрямился на сиденье и улыбнулся в пасть теплой ночи.

Пока внедорожник нагонял меня, водитель вернулся к запрограммированным сигналам. На этот раз я узнал заглавные ноты «Карма хамелеон» группы «Калчер Клаб», солистом которой был Бой Джордж. Песня показалась мне настолько уместной, что я рассмеялся, и смех воодушевил бы меня, не прозвучи он чуточку безумно.

Я и не рассчитывал, что газовые амортизаторы, прорезиненные подножки и резиновые ручки «Большого пса» внесут столь весомый вклад в езду по бездорожью. Однако еще мне упорно казалось, что я несусь прямиком к какой-нибудь механической поломке, или столкновению с невидимым камнем, из-за которого вылечу из седла, или к гнезду гремучих змей, которые взметнутся в воздух в разгаре спаривания и, шипя, обрушатся мне на голову.

Извечный оптимизм временно отказал.

Я заметил впереди длинный, но пологий склон, ведущий к узкой ленте черноты. Огни «Эскалейда» осветили полосу более высокой земли, которая мерцала, словно мираж. Я не был уверен в том, что вижу: зрелище озадачивало не меньше, чем абстрактная картина из геометрических фигур, выполненная в бледно-бежевом и черном цветах. Однако на случай, если это то, что мне нужно, я прибавил газу.

Пришлось попетлять меж густыми зарослями пампасной травы, полумертвой от нехватки воды. Узкие пятифутовые листья, словно загнутые лезвия, наверняка были достаточно острыми, чтобы порезать меня. Многочисленные пушистые метелки раскачивались, как белые флаги капитуляции.

Преследовавший меня псих явно не состоял в клубе «Сьерра», потому что «Эскалейд» без колебаний пронесся по траве, оставив за собой просеку из сломанных и измочаленных растений. Он быстро меня нагонял.

Беспрерывно повторяющиеся характерные ноты «Карма хамелеон» и рев разогнавшегося двигателя внедорожника стали оглушающими, и я понял, что он, должно быть, совсем близко, футах в десяти позади меня. Я не посмел оглянуться.

На принятие правильного решения оставалось не больше трех-четырех секунд. Я увидел, что мои подозрения насчет местности впереди оправдались, и резко свернул вправо перед самым обрывом.

«Большой пес» вильнул, заднее колесо на миг зависло над краем бездны, прежде чем сцепиться с землей.

Переключилось ли вдруг внимание водителя на местность впереди или он по-прежнему был сосредоточен исключительно на мне — неведомо, но так или иначе масса и инерция «Эскалейда» были слишком большими, чтобы псих успел затормозить, да и до маневренности моего мотоцикла ему было далеко. Когда он пронесся мимо, меня обдало пылью и сухими ошметками пустынных растений. Большой внедорожник сорвался с края ущелья, продолжая громко сигналить «Карма хамелеон» во время своего короткого полета.

Благодаря четырехпоршневым тормозам «Большой пес» мог остановиться на долларе, а то и на десятицентовике. Я поставил его на подножку, слез и замер у обрыва. «Кэдди» летел капотом вниз, словно бомба, и его прожекторы подсвечивали конечный пункт назначения.

За тысячелетия ливневые паводки, ветра Мохаве и сейсмическая активность выточили расселину — примерно тридцати футов шириной наверху, меньше десяти — внизу и около пятидесяти футов глубиной. Рухнувший внедорожник испытал на прочность горную породу на дне расселины, и та одержала верх. Последняя нота мелодии «Калчер Клаб» прозвучала за мгновение до того, как до меня донесся звук удара. Прожекторы погасли. В неожиданно воцарившейся темноте внедорожник развалился на куски, обломки загремели по камням.

— Ого! — вырвалось у меня. Недостаточно остроумно для кино, но что сказал, то сказал. Я же не Том Круз.

Спустя несколько секунд расцвело пламя. Это был не взрыв, просто низко стелющийся огонь, тут же вспыхнувший выше и ярче. Овраг оказался ловушкой для перекати-поля, которое завалило все его дно. Сухие шарообразные кусты быстрее заполыхали к западу от обломков, в том направлении, куда вытек бензин из пробитого бака.

Склоны оврага были крутыми, но вполне доступными для спуска. Пока я бочком спешил вниз, с грацией пингвина на ходулях, из-под ног предательски сыпались камешки. Не знаю, почему мне в голову пришел именно этот невероятный образ. Видимо, избыток лет за просмотром старых мультиков Чака Джонса от «Уорнер Бразерс» прививает ген глупости.

Не меньшая глупость, что я, похоже, вошел в образ доброго самаритянина. Верно, водитель пытался меня убить, но его одержимость могла быть следствием опьянения, и вдруг в трезвом виде он приятнейший человек? Нельзя, чтобы он истек кровью или сгорел только из-за идиотского поведения за рулем. Иногда мой моральный кодекс сильно мешает в жизни, но от него никуда не деться — он словно заноза в мозгу, которую никак не вытащить.

Огонь полыхал по обеим сторонам «Эскалейда» и чуть слабее снизу, но пока не добрался до салона. На дне расселины скопилось так много сухого перекати-поля, что гореть тут будет еще долго.

Приблизившись к автомобилю, я увидел на задней двери аккуратно выведенные пиктограммы, похожие на египетские иероглифы, белые на черном фоне. Замерев на месте, я пересмотрел смысл встречи с неизвестным водителем.

Пару месяцев назад я посчитал необходимым изучить хорошо охраняемое поместье в горах Невады. Как оказалось, там держали похищенных детей. Их намеревались принести в жертву во время проведения сатанинского ритуала. Перед тем как обнаружить детей, я наткнулся на конюшню, полную старинных шкафов вместо лошадей. В тех шкафах стояли банки из толстого стекла, напоминающие глиняные горшки, с прозрачным консервирующим составом, крышки были заварены горелкой. В банках хранились сувениры с прошлых человеческих жертвоприношений — отрезанные головы с выпученными глазами и открытыми ртами, словно во власти вечного потрясения и ужаса, на лбах красовались надписи на том же пиктографическом языке, что и на задней двери «Эскалейда».

Мальчик из захолустного городка повстречал большое зло.

Водитель «Эскалейда» наткнулся на меня не случайно. Он узнал, каким маршрутом и когда я поеду, и устроил на меня охоту, несомненно намереваясь отплатить за нанесенный секте урон. Я убил многих из них. Однако они обладали впечатляющими ресурсами — на самом деле потусторонними, — и нам было еще далеко до конца выяснения отношений.

Мой этический кодекс не требовал спасать жизни жестоких убийц, как не требовал скормить себя акуле просто потому, что та проголодалась. Более того, я чувствовал, что обязан убивать кровожадных социопатов, чтобы не дать им погубить еще больше невинных людей. Обычно этот способ оказывался единственным, поскольку мало кто из них внимал уговорам, суровым предупреждениям и мудрости «Битлз», согласно которой все, что нам нужно, — это любовь.

Двери «Эскалейда» погнулись, но не открылись. Если кто-то и вылез через разбитое окно, я его не видел. Водитель — и пассажир, если он там был, — наверняка находились внутри. Возможно, мертвые. Как минимум сильно покалеченные. Вероятно, без сознания. Когда я повернул обратно, пламя, трещавшее под днищем, неожиданно отыскало путь внутрь и со свистом заполнило салон. Я не увидел внутри «Эскалейда» мечущихся теней и не услышал криков.

Я понятия не имел, как им стало известно о том, что я возвращался в Пико Мундо, когда и на чем собирался ехать. Но я обладал необычными талантами, способностями, связями, а значит, и они тоже. Может, я никогда не узнаю, как эти ублюдки меня обнаружили. Важно лишь, что они меня искали, и если нашли один раз, то могут сделать это снова.

Однако, если бы они знали, где я остановлюсь, когда доберусь до Пико Мундо, то не стали бы убивать меня по дороге. Проще повременить и разобраться со мной на месте, значит, ожидавшее меня убежище было по-прежнему безопасным.

Карабкаться вверх по глинистому склону оказалось труднее, чем спускаться. Я постоянно оглядывался, наполовину ожидая увидеть преследователя, этакого нелепого мстителя с горящими волосами и дымом, струящимся из перекошенного рта.

Выбравшись из расселины, я обернулся и увидел, что яркий очаг пламени распространился ярдов на шестьдесят к западу, от одного скопления сухого перекати-поля к другому. Должно быть, сланцевую породу пронизывали жилы пирита: в дрожащих отсветах огня желтые ленты сверкали ярче окружающего камня. Горящий «Эскалейд» скрипел и позвякивал. Эхо изменяло и искажало его металлические протесты до тех пор, пока я едва не поверил, что слышу снизу человеческие крики, страдающее многоголосье.

Я не видел их лиц. Не убивал их, только предоставил им возможность убить себя. Однако все равно казалось неправильным, что я не знаю лиц тех, кому позволил умереть.

Судя по всему, шум и огонь потревожили стаю летучих мышей. Они только недавно вернулись в свою пещеру в расселине после ночной кормежки и теперь, возмущенно пища, бросились врассыпную от усиливающегося жара. Их были многие сотни, может быть, тысячи; перепончатые крылья хлопали под треск пламени. Они поднялись к краю оврага, потом ушли вниз, только чтобы снова взлететь, рванули на восток, потом на запад, потом опять на восток, словно в растерянности, как будто искали что-то и не могли найти. Их пронзительные крики казались одновременно сердитыми и отчаянными.

Жизнь научила меня верить в предзнаменования.

Я обращал на них внимание, когда встречал.

Летучие мыши были предзнаменованием, и какое бы событие ни предвещали, оно не будет отмечено ни человеколюбием, ни гармонией, ни радостью.

Глава 2

Я вернулся домой, чтобы умереть и жить в смерти. Моя жизнь началась в пустынном городке Пико Мундо, штат Калифорния. Я оставался там до двадцати лет, пока не потерял самое важное. С тех пор, на протяжении двадцати одного месяца, я путешествовал в поисках цели и учился, отправляясь в те места, куда тянуло. Круг замкнулся, но это не должно удивлять. Мы приходим в этот мир, только чтобы уйти из него, пережив смену времен года под звездами, которые вращаются, потому что вращается мир. Мы приходим в неведении и приобретаем знания, которые в конце концов открывают нам наше бесконечное неведение. Круг — ключевой принцип человеческого существования.

Торговый центр «Зеленая луна» располагался на Грин-Мун-роуд, между старыми кварталами и более современными пригородами Пико Мундо. Сооружение было громадным, поскольку предполагалось, что оно будет обслуживать не только наш, но и другие города в округе, слишком маленькие, чтобы потянуть собственный торговый центр. Стенами песочного цвета, изогнутыми панелями и скругленными углами архитектор пытался навести на мысли о глинобитной конструкции. С учетом жары в Мохаве, окон было мало, а стекло виднелось только у нескольких входов, где пневматические двери когда-то расходились в стороны, приветствуя покупателей.

Торговый центр давно закрыли из-за истории с массовым убийством. Многие боялись, что его открытие спровоцирует какого-нибудь психа на еще более крупное убийство и погибнут не девятнадцать человек, как в тот день. Из сорока одного раненого несколько остались калеками на всю жизнь. «Старбакс», «Крейт-и-Бэррел», «Донна Каран» и другие компании отказались от аренды, опасаясь ассоциаций со столь ужасным местом. Владельцы комплекса проявили здравый смысл, что так редко встречается в современной Америке, и не потащили арендаторов в суд, а сообщили, что со временем здание снесут, а землю отдадут под элитное жилье.

Припарковав «Большого пса» на ближайшей улице, я вошел в торговый центр, когда до рассвета оставалось еще больше часа. В руках я нес наволочку, в которой лежали болторез, лом и молоток с резиновой ручкой, приехавший со мной с побережья. Освещая путь фонариком, я спустился по длинному широкому пандусу к огромной секционной гаражной двери, через которую раньше въезжали бесконечные грузовики с товарами для универмагов и множества маленьких магазинчиков.

Луна висела низко, далекие созвездия тускло мерцали, и даже в мае ночь в Мохаве была теплой, как молоко в детской бутылочке. Пандус уходил вниз, и по бетонным стенам, выраставшим по обеим сторонам от меня, скользили бледные отражения фонарика, словно меня сопровождали бестелесные спутники.

Я многое знал о призраках, обитающих в этом мире. Я видел тех, кто умер, но по тем или иным причинам не желал или не мог перейти в то место, что ждало дальше. Моя жизнь складывалась под влиянием этих задержавшихся мертвецов, их сожалений, надежд, потребностей, тоски. За двадцать два года своей жизни я привык даже злых духов встречать с хладнокровием, приберегая страх для отдельных все еще живых людей и ужасов, на которые они способны.

Слева от огромной подъемной двери находилась еще одна, обычных размеров, запертая сразу и на врезной замок, и на висячий. Я прислонил фонарик к дверной раме, направив луч вверх.

При помощи болтореза с длинными ручками срезал дужку с корпуса замка, выдернул ее из прорезей и отбросил замок в сторону.

Личинку замка невозможно было схватить плоскогубцами и вытащить из корпуса. Я достал из кармана рубашки стальное клинообразное сверло с широкой головкой и вбил в его скважину. Молоток отскочил, штифты в скважине взвизгнули, когда внутренности замка перекосило, и от удара дверь в раме загромыхала.

Меня не беспокоило, что поднятый шум привлечет нежелательное внимание. Заброшенный торговый центр окружала огромная стоянка. Ее нынче огораживал забор из сетки-рабицы, увенчанный колючей проволокой, чтобы отвадить романтически настроенных подростков на машинах, бездомных, пожитки которых умещались в магазинных тележках, и любых психов, которых притягивала кровопролитная история этого места. Полиция решила больше не патрулировать объект, потому что через несколько месяцев все здесь в любом случае пойдет под снос.

Моя версия «Видишь, на небе заря заиграла»[2] была короткой. Когда я целиком загнал сверло в замочную скважину, ригель свободно задребезжал в корпусе замка, и между дверью и стойкой дверной коробки появилась узкая щель, хотя сам ригель остался в запорной планке. Я воспользовался ломом и, изрядно попотев, вторгся в помещение, где раньше располагалась подземная зона разгрузки и гараж для автомобилей сотрудников торгового центра. Инструменты оставил у двери.

Я повар блюд быстрого приготовления, виртуоз сковороды, повелитель лопатки, творец оладий, таких воздушных, что они того и гляди вспорхнут с тарелки. Я повар блюд быстрого приготовления и не хочу быть никем другим, но многочисленные угрозы, с которыми я сталкивался, вынудили меня овладеть навыками, не нужными ни на кухне, ни в закусочной, — например, взломом и проникновением.

Покрытый пятнами бетон под ногами, над головой и по бокам. Потолок, поддерживаемый такими толстыми колоннами, что я не смог бы их обхватить. Подобно водолазу в скафандре и усиленном шлеме, который все равно ощущает колоссальную тяжесть океана, я ощущал огромную массу двухэтажного торгового центра и пары пристроенных трехэтажных универмагов. На мгновение я почувствовал себя погребенным, словно умер в тот день расправы и теперь был просто призраком, обитающим в этих катакомбах

Повсюду виднелись небольшие кучки мусора: разбитые доски сломанных упаковочных ящиков, пустые трухлявые картонные коробки, прочие предметы, не опознаваемые в свете фонаря и танце теней.

Резиновые подошвы моих кед не нарушали абсолютной тишины, словно я был бесплотен. Потом слева что-то зашуршало: Должно быть, я потревожил крысу в гнезде из мусора, но все равно сказал: «Эй!» Единственным ответом стало эхо, которое отразилось в темноте от колонн и вернулось ко мне сразу со всех сторон.

Когда я приходил сюда в последний раз, все кипело жизнью: разгружались многочисленные фуры, измученные работники при помощи автопогрузчиков, электрокаров и ручных тележек готовили товары к отправке на склады и в торговые залы.

Приподнятая платформа тянулась по всей длине огромного помещения. Я взобрался по встроенным стальным перекладинам, пересек ее и через широченные двойные двери попал в просторный коридор с выкрашенными в белый цвет бетонными стенами. Слева ожидали два грузовых лифта, но даже если они до сих пор работали, в чем я сомневался, мне не хотелось оказаться в их ограниченном пространстве. Я открыл дверь с надписью «Лестница» и зашагал вверх.

Из подсобного помещения на первом этаже я вышел в бывший универмаг. Похожее на пещеру здание заполняла тишина, и мне показалось, будто в безводной темноте плавает кто-то вроде акул, кружа за пределами досягаемости фонарика.

Иногда я замечал сущностей, которых никто не видит, — чернильно-черных, с постоянно меняющимися очертаниями, быстрых и гладких, как волки, но без лиц. Жуткие хищные тени способны проникнуть в комнату сквозь самую узкую щель между дверью и косяком или через замочную скважину. Я называл их бодэчами, правда, только потому, что приехавший однажды в Пико Мундо английский мальчик увидел их и дал им при мне это имя. Несколько секунд спустя потерявший управление грузовик размазал мальчика между бампером и бетонной стеной.

Этот был первый из моих знакомых, кто мог видеть мертвых и бодэчей. Позже я узнал, что бодэчи — мифические твари, обитающие на Британских островах. Считается, что по ночам они забираются в дома через печные трубы и уносят непослушных детей. Создания, которых видел я, были слишком настоящими, и их интересовали не только непослушные дети.

Бодэчи появлялись только накануне ужасающих событий: промышленный взрыв, обрушение дома престарелых во время землетрясения, массовое убийство в торговом центре. Они питались человеческими страданиями и смертью, словно были психовампирами, для которых наши ужас, боль и горе слаще крови.

Я не знал, откуда они приходят. Не знал, где скрываются, когда их не видно поблизости. Конечно, у меня были теории на этот счет, но все мои теории вместе взятые ничего не доказывали, кроме того, что я не Эйнштейн.

Если в дальних уголках темного зала и скрывались бодэчи, я бы вряд ли заметил их черные силуэты на черном фоне. Впрочем, в заброшенном универмаге я находился, скорее всего, один — здесь не было столько людей, которых можно расстрелять в количествах, привлекающих бодэчей. Они никогда не показывались ради одной смерти, или даже двух, или трех — любили массовое насилие.

В тот ужасный день я вышел из оживленного универмага в еще более оживленную прогулочную галерею, где располагались другие магазинчики, и увидел сотни, а может быть, даже тысячи бодэчей. Они толпились у балюстрады второго этажа и глядели вниз, возбужденные, подергивающиеся и пританцовывавшие в предвкушении бойни.

Я пришел к мысли, что они дразнили меня. Возможно, они всегда знали, что я их вижу. Возможно, вместо того, чтобы размазать меня потерявшим управление грузовиком по бетонной стене, они задумали привести меня к потере, к неизмеримому горю, рожденному этой потерей. Такое горе стало бы для них изысканным деликатесом.

В северном конце торгового центра, на первом этаже галереи, раньше работал сорокафутовый водопад. Вода сбегала по рукотворным скалам и текла на юг, впадая в пруд с кои[3]. От моря до моря страна строила сверкающие торговые центры, служившие местами развлечений в той же мере, что и местами для покупок. Пико Мундо гордился тем, что удовлетворяет пристрастие американцев к зрелищам даже во время покупки носков. Водопад больше не работал.

Подсвечивая путь фонариком, я шел по галерее на юг. Все вывески давно сняли. Я уже забыл, какой магазин где располагался. Некоторые витрины были разбиты, кучки стекла поблескивали вдоль платформ, на которых раньше крепились большие панели. Нетронутое стекло покрывал слой пыли.

Я приехал сюда полный решимости, но чем ближе подходил к южному концу здания, тем медленнее шевелился. Меня охватил холод, не имевший никакого отношения к температуре в заброшенном торговом центре. В памяти всплыли звуки выстрелов, крики, пронзительные вопли ужаса, шлеп-шлеп-шлеп ног по травертиновой плитке.

В южном конце галереи располагался второй универмаг, а перед ним, с левой стороны, когда-то было кафе-мороженое «Берк-и-Бейли», в котором Сторми Ллевеллин работала менеджером.

Над входом висел изорванный ярко-розовый тент с фестонами по краям. Я мысленно услышал визг пуль, расколотивших окна и двери, увидел, как Саймон Варнер в черном комбинезоне и черной горнолыжной маске водит штурмовой винтовкой слева-направо, справа-налево.

Он был копом. Во вторую очередь. В первую — обезумевшим сектантом. Их было четверо. Они убили одного из своих, и еще одного убил я. Двое оставшихся отбывали пожизненный срок в тюрьме, где по-прежнему поклонялись своему злобному господину.

В тот миг я почувствовал себя духом, павшим в забытом конфликте, будто тело мое бросили и оставили гнить на далеком поле. Я не осознавал, что переставляю ноги, и больше не слышал и не чувствовал своих шагов по грязному травертину. Я словно парил по направлению к кафе, будто белый луч исходил не от фонарика в моих руках, а от таинственного источника, и по воздуху нес меня к «Берк-и-Бейли».

Битое стекло смели в маленькие кучки. Острые осколки сверкали даже под тонким слоем пыли.

«Здесь лежат твои надежды и мечты, разбитые и сметенные в сторону», — подумал я.

Не получалось воскресить даже жалкое подобие того оптимизма, который обычно удавалось вызвать в самые гнетущие моменты.

Переступив порог, я мысленно увидел Сторми Ллевеллин такой, какой она была в тот день, одетая в рабочую форму: розовые туфли, белые носки, ярко-розовая юбка, блузка в розово-белую полоску и веселенькая розовая кепка. Она поклялась, что, когда у нее появится собственное кафе-мороженое — а это должно было случиться к ее двадцати четырем годам, если не раньше, — она не будет заставлять работников выряжаться в идиотскую униформу. Какой бы легкомысленной ни выглядела ее одежда, Сторми была несравненной красавицей: иссиня-черные волосы, загадочные темные глаза, прекрасное лицо и совершенное тело.

Была. Больше ее нет.

«Я думаю, ты выглядишь восхитительно».

«Я выгляжу как конфетная обертка».

Когда Саймон Варнер открыл стрельбу, Сторми стояла за прилавком. Возможно, когда окна разлетелись на осколки, она подняла глаза, увидела зловещую фигуру в маске и подумала не о смерти, а обо мне. Она всегда думала о других больше, чем о себе. Я верю, что ее последней мыслью в этом мире было не сожаление о том, что она умрет столь юной, а беспокойство обо мне, о том, что я останусь один на один со своим горем.

«Может, когда у меня будет собственное кафе, мы сможем работать вместе…»

«К мороженому меня не влечет. Я люблю жарить».

«Наверное, это правда».

«Что?»

«Противоположности притягиваются».

После того ужасного дня я не возвращался в «Берк-и-Бейли». Мне известно, что страдание очищает, что это пламя стоит вытерпеть, но существуют степени страдания, которым я не отваживался себя подвергать.

Столы и стулья убрали, так же как холодильники, аппараты для молочных коктейлей и прочее оборудование. На стене позади прилавка висел перечень сортов мороженого. На самой верхней строчке было указано название тогдашней новинки — «кокосово-вишнево-шоколадное».

Я помню, что назвал его вишнево-шоколадно-кокосовым, и Сторми меня исправила.

«Кокосово-вишнево-шоколадный шарик. Нужно все называть в правильной последовательности, и именно так, как сказала я, а не то можно нарваться на неприятности».

«Вот уж не думал, что в индустрии мороженого такие строгие грамматические правила».

«Если говорить по-твоему, то кто-то из слишком уж хитрых покупателей съест мороженое, а потом потребует деньги назад на том основании, что кокосового шарика не было. И не зови меня восхитительной. Восхитительны щенки».

Я открыл маленькую дверцу в конце длинного прилавка и ступил в рабочую зону, где Сторми обслуживала посетителей, когда началась стрельба. Луч фонарика осветил виниловую плитку, усыпанную пластмассовыми ложками, бело-розовыми пластиковыми трубочками и комками пыли, которые разлетались в стороны, когда я проходил мимо.

Полагаясь на интуицию, я остановился на том самом месте, где стояла Сторми, когда ее убили. Пятнам на полу было больше полутора лет, и я только коротко взглянул на них, прежде чем пройти мимо и сесть на пол.

Здесь находилась незыблемая точка, ось мира, вокруг которой повернулась моя жизнь. Здесь умерла Сторми.

Я выключил фонарик и сидел в темноте, настолько плотной, что казалось, будто весь свет в мире исчез и никогда не вернется.

После смерти ее дух на несколько дней задержался по эту сторону завесы. Моя скорбь была такой сильной, такой горькой, что я оказался не в состоянии ее выносить и некоторое время отрицал истинное положение вещей. Для меня призраки выглядят так же, как живые люди. Они не полупрозрачные. И не светятся от сверхъестественной энергии. Если я до них дотрагиваюсь, они материальны. Однако они не разговаривают, и молчание Сторми должно было сразу подсказать мне, что ее дух покинул тело, а передо мной стоит сущность девушки, которую я любил, ее прекрасная душа, но не сама девушка, целая и невредимая. Мое отрицание граничило с сумасшествием: я воображал наши разговоры, готовил еду, которую она не могла съесть, наливал вино, которое она не могла выпить, планировал свадьбу, которая никогда не могла состояться. Отчаянной тоской я много дней удерживал Сторми в этом мире, хотя она давно должна была перейти в следующий.

И теперь, сидя на полу за прилавком кафе-мороженого, я заговорил с ней, не беспокоясь о том, что мой паранормальный дар затянет ее обратно в этот многострадальный мир. Те, кто перешел в следующую жизнь, не возвращаются. Даже сила любви, какую бы глубокую любовь ни испытывал мужчина к женщине, не преодолеет преграду между нами.

— Уже недолго, — тихонько произнес я.

Мне чудилось, что она слышит мои слова, даже находясь в другом мире. Это может показаться вам странным, но со мной случались и более странные вещи. Когда лицом к лицу сталкиваешься с Шестиглазом, демоном с телом человека и головой быка, начинаешь шире смотреть на вещи относительно того, что возможно, а что нет.

К тому же у меня нет другого выбора, кроме как верить, что все наши жизни связаны. Только в этом случае исполнится данное нам со Сторми обещание.

Шесть лет назад, когда нам было по шестнадцать, мы отправились на ежегодную окружную ярмарку. В дальнем конце шатра стояла машина с предсказаниями. Мы бросили в нее четвертак и спросили, будет ли наш брак долгим и счастливым. Более обнадеживающей карточки и не представить: «Вам суждено навеки быть вместе».

Эта карточка висела в рамке под стеклом над кроватью Сторми, пока та была жива. Теперь я носил ее в бумажнике.

— Уже недолго, — снова прошептал я.

Я не верю, что можно представить любимый запах, вспомнить аромат так ясно, как некоторые мысленно слышат мелодии или видят места, в которых побывали давным-давно. И тем не менее, сидя в темном кафе, я уловил запах персикового шампуня Сторми. После смены в «Пико Мундо гриль» мои волосы пахли жиром и жареным луком, и она иногда давала мне этот шампунь. Мне так и не удалось найти нужную марку, и я не пользовался им уже много месяцев.

— Они идут в Пико Мундо. Еще больше сектантов. Вдохновленные теми, кто… убил тебя. Их больше не устраивают тихие ритуалы и человеческие жертвоприношения на тайных алтарях. То, что случилось здесь, навело их на мысли о более захватывающем способе… отправлять свою веру. По правде говоря, мне кажется, они уже в городе.

Как только я произнес эти слова, вдалеке послышался смех, а потом по торговому центру разнеслись голоса.

Я начал было подниматься на ноги, но лик тьмы залился румянцем света, и я остался под прилавком.

Глава 3

Незнакомцы вошли в бывшее кафе-мороженое, и голоса резко зазвучали громче. Если никто из них не хранил молчание, новоприбывших было трое: женщина и двое мужчин.

Опасаясь, что они решат заглянуть за прилавок или пройтись до его конца и посветить фонариками в зоне обслуживания, я юркнул в углубление, которое раньше занимал то ли холодильник, то ли какое-то другое кухонное оборудование. Паутина облепила мое лицо, подобно вуали, и защекотала ноздри, подстрекая чихнуть.

Пока я избавлялся от паутины и воображал себе ядовитых пауков, женщина спросила:

— Сколько убитых, Вольфганг? Именно здесь?

Голос у Вольфганга был хриплым. Вероятно, он выкурил бессчетное число сигарет и выпил немало неразбавленного, обжигающего горло виски.

— Четверо, в том числе беременная женщина.

Мне пришло в голову, что им наверняка бросились в глаза оставленные инструменты у двери, через которую я вломился. Впрочем, они, судя по всему, никого не искали, а стало быть, попали в торговый центр другим путем.

У второго мужчины голос был тихим, от природы мелодичным, но слишком медоточивым, словно его хозяин так навострился в обмане, что, даже находясь в компании ближайших товарищей и говоря от чистого сердца, не мог подстроить тон под ситуацию.

— Мать и ребенок сразу. Удивительно продуктивно. Двое по цене одной пули.

— Когда я сказал «четверо», я, разумеется, не посчитал нерожденного, — слегка раздраженно уточнил Вольфганг.

— Инкунабула, — произнесла женщина, но это слово ни о чем мне не говорило. — В числе девятнадцати убитых, о которых упоминалось в газете, его тоже нет. С чего ты вообще взял, что это так, Джонатан?

Вместо того чтобы ответить, Джонатан, специалист по вопросам продуктивности, сменил тему:

— Кто остальные трое?

— Молодой папаша с дочкой… — начал Вольфганг.

Я их знал. Роб Норвич, учитель английского старших классов, иногда по субботам завтракал в «Пико Мундо гриль» вместе с дочерью Эмили. Ему нравились мои картофельные оладьи. Его жена умерла от рака, когда Эмили было всего четыре года.

— Сколько лет было ребенку? — спросила женщина.

— Шесть, — ответил Вольфганг с придыханием, будто слово состояло из двух слогов, а не из одного.

Я недоумевал, кто эти люди и с какой целью заявились в торговый центр. Может, они из тех легионов безумцев, что обожают ужастики с пытками и порно? Приехали в отпуск и стремятся удовлетворить свое нездоровое любопытство, посещая места массовых убийств? А может, они не так уж невинны.

— Всего шесть. — Женщина словно смаковала возраст ребенка. — Варнера хорошо бы за нее наградили.

Саймон Варнер, злой коп, учинивший стрельбу в тот день.

Вольфганг знал все до мелочей:

— Лицо отца снесло выстрелом.

— Коронер, случайно, не выяснил, кого из них застрелили первым, папочкину дочку или папочку? — спросил Джонатан.

— Отца. Говорят, дочь цеплялась за жизнь еще с полчаса.

— Значит, она видела, как ему попали в лицо, — заключила женщина. Это гнетущее обстоятельство словно наполнило говорившую самодовольным удовлетворением.

Луч одного из фонариков скользнул по длинному перечню сортов мороженого — тот был по-прежнему виден мне из закутка, в котором я прятался, — и на миг замер у верхней строчки: «Кокосово-вишнево-шоколадное».

— Четвертая жертва — Бронуэн Ллевеллин, — продолжил Вольфганг. — Двадцать лет. Менеджер кафе.

Моя погибшая девушка. Ей не нравилось имя Бронуэн. Все звали ее Сторми.

— Симпатичная сучка, — добавил Вольфганг. — Ее фото крутили по телику больше других, потому что она была красоткой.

Луч света порыскал по перечню сортов мороженого и спустился по стене, на миг задержавшись на брызгах крови, прежде алых, а теперь цвета ржавчины.

— Чем важна эта Бронуэн Ллевеллин? — спросил Джонатан. — Из-за нее мы здесь?

— Отчасти. — Свет переполз с кровавых пятен дальше. — Было бы превосходно, если бы ее предали земле. Тогда мы бы выкопали труп и поморочили ему голову. Но ее кремировали да так и не похоронили.

Помимо способности видеть призраков, я обладаю даром, который Сторми называла психическим магнетизмом. Если я еду за рулем, или на велосипеде, или просто гуляю, все время сосредотачиваясь на имени или лице определенного человека, меня рано или поздно к нему притянет. Или его ко мне. Я не знал эту троицу, не думал о них перед их появлением, однако вот они, пожалуйста. Возможно, психический магнетизм сработал подсознательно — или это простое совпадение.

— У кого находится ее прах? — спросила женщина.

— Точно не знаю. Есть несколько вариантов.

Шаги удалились, расстояние приглушило свет фонариков.

Я выбрался из убежища, поднялся на ноги и поспешил к дверце у края прилавка. Несмотря на риск, следовало разузнать об этих людях побольше.

Глава 4

Во мраке виднелись только три темные фигуры, размахивающие световыми мечами. Неторопливо продвигаясь к северному концу торгового центра, они время от времени останавливались, чтобы сразиться с темнотой и рассмотреть то или иное примечательное место.

Я не отважился включить фонарик. Незнакомцы не замолкали, помогая мне оставаться незамеченным, но, последуй я за ними без оглядки, наверняка наступил бы на что-нибудь и шум привлек бы их внимание.

Дилемма разрешилась, когда мне на плечо легла чья-то рука. Я обернулся и столкнулся лицом к лицу с мягко светящимся мужчиной без лица. Пустые глазницы внимательно смотрели на меня из месива развороченной плоти и раздробленных костей.

После стольких лет сопричастия к сверхъестественному я стал невосприимчив к тому внезапному страху, что испытал бы любой другой на моем месте, коснись вдруг его в темноте чужая рука. Так же и отталкивающее лицо, а вернее, его отсутствие не вызывало у меня ни малейшего испуга, а лишь печаль и жалость.

Я предположил, что передо мной призрак Роба Норвича, погибшего в кафе-мороженом почти два года назад вместе с шестилетней Эмили. Дочка покинула этот мир, чего нельзя было сказать об отце.

Никогда прежде призраки не являлись мне сияющими. Я решил, что таким образом Роб дает понять, что будет освещать мой путь. Неважно, сиял он или нет, никто, кроме меня, его не видел. Свет озарял пол вокруг, но для Вольфганга, Джонатана и безымянной женщины он, скорее всего, остался бы невидимым.

Лицо призрака приобрело вид, который имело при жизни, раны затянулись. Робу было тридцать два: светлые волосы с залысинами, приятные черты и глаза цвета нежно-зеленой кожицы кактуса.

Он склонил голову набок, словно спрашивая, понятен ли мне его замысел, и я утвердительно кивнул, мол, догадался и доверяю. Мертвые не разговаривали. Не знаю почему.

Он поспешно провел меня к ближайшему эскалатору, теперь обесточенному. Рифленые стальные ступеньки застыли над высохшим резервуаром — бывшим прудом с кои. Я направился за призраком на второй этаж, на время оставив преследование жуткой троицы, которая меня весьма заинтересовала.

Я опасался, что давно не работающий эскалатор подведет и что-нибудь хрустнет или скрипнет под ногами, но мусора на ступеньках не было.

Добравшись до верха, я свернул за Робом Норвичем направо, а потом к северу. Я держался подальше от магазинных витрин и шел вдоль перил, перегнувшись через которые можно было увидеть, что творится на первом этаже, будь здесь больше света. Повсюду валялся мусор, но благодаря сиянию призрака мне удавалось перешагивать и обходить его, не издавая ни звука.

Этажом ниже подозрительная троица остановилась, лучи фонариков скрестились где-то подо мной. Возможно, на выщербинах от пуль в стене. Или на занимательном узоре из брызг крови.

Понадеявшись, что в отсветах фонариков удастся хотя бы примерно разобрать лица, я перегнулся через перила и вгляделся в незнакомцев. Однако с такого ракурса много увидеть не удалось.

Не знаю, что меня выдало. Уверен, что не издал ни звука. Может, я нечаянно потревожил какой-то мелкий мусор и тот вывалился меж стоек перил и упал на одного из мужчин. В меня неожиданно уперся луч фонарика. Яркий свет ослепил, и я не мог ясно различить ни мужчину, ни остальных.

Роб Норвич, мой давешний мертвый приятель, снова положил руку мне на плечо, и я повернулся к нему.

— Это он! Держите его! Убейте его! — завопил внизу Вольфганг.

Остатки иллюзий развеялись. Эти люди — вовсе не подсевшие на ужастики психи, которые бродят по торговому центру из-за его кровавого прошлого. Им было невдомек, что я здесь. Они заявились сюда, поскольку это место их вдохновляло. Они принадлежали к секте сатанистов, с которой я схлестнулся в Неваде, и прибыли в Пико Мундо, чтобы почтить убийц, устроивших стрельбу в торговом центре «Зеленая луна». Почтить их, совершив еще большее злодеяние в том же городе.

После событий в Неваде они понимали, что я, вероятно, единственный, кто способен расстроить их планы. Эта случайная встреча — если вообще хоть что-то в жизни случайно — подарила им возможность покончить со мной, повысить шансы на то, что их намерения останутся в тайне до тех пор, пока не станет слишком поздно.

Мой призрачный спутник-проводник поспешил к ближайшему из двух заброшенных универмагов, пристроенных с торцов торгового центра, — к южному. Судя по всему, у него была на уме стратегия отхода, но я за ним не последовал.

При жизни Роб был хорошим человеком, и я не опасался, что его дух желает мне зла и намеревается завести в лапы врагов.

Тем не менее мертвые не всегда надежны. В конце концов, по каким-то причинам они либо очень не хотели оставлять красоту и чудеса этого мира, либо боялись переходить в следующий мир, хотя к жизни им вернуться невозможно и здесь у них нет будущего. Они поступали неразумно в отношении самого важного для себя вопроса, поэтому безоглядно верить им — все равно что просить аудитора-налоговика помочь с налоговыми льготами, которые проглядел сам.

Теперь, когда Вольфганг и двое его спутников знали, где я, они, скорее всего, направятся к южному эскалатору. Это ближайший путь на второй этаж. Вряд ли я успел бы добраться до того пустого магазина прежде, чем они отрежут мне путь к отступлению.

Повернув к северу, я отважился прибавить шаг и уже удалился на приличное расстояние, когда что-то подвернулось мне под ногу и отлетело прочь.

— Он побежал в ту сторону! — выкрикнула женщина.

Причин скрываться в темноте и рисковать сломать шею больше не было. Я включил фонарик, прикрыв ладонью линзу, чтобы свет был не так заметен снизу.

Добежав до конца коридора, я услышал топот и металлический лязг: кто-то взбирался по северному эскалатору. По сравнению с южным собратом, по которому я поднялся тише мыши, его состояние явно оставляло желать лучшего. Темноту неожиданно пронзил луч света — преследователь добрался до середины ступенек.

Пневматические раздвижные двери в северный универмаг больше не работали, застыв в открытом положении. Я пронесся через них и оказался в бывшем храме роскоши, где некогда царил бог перерасхода. Многие витрины остались на месте. Я метнулся за них и, пригнувшись, побежал, пока не услышал, как перекрикиваются преследователи. Тогда я остановился и выключил фонарик.

Что же дальше?

Глава 5

Мой психический магнетизм срабатывал лучше всего, когда я искал человека, чьи лицо и имя знал, но обычно хватало чего-то одного. Несколько раз, когда я вызывал в уме образ нужного предмета, меня в конце концов к нему притягивало, однако вовсе не так быстро, как в случае с живым человеком.

Пока трое преследователей рассеивались по универмагу, я вообразил наволочку, в которой остались болторез, лом и молоток. Все это лежало у двери, через которую я попал в торговый центр.

Когда меня потянуло вперед, я еще раз огляделся, пригнулся и, стараясь поменьше шуметь, побежал. Я держался витрин: их передние и верхние части были стеклянными, зато задники сплошными. Они-то и заслоняли меня от сектантов, пока один из них не показался в проходе, по которому я двигался. На очередном перекрестке я свернул направо, оставив за спиной слабый свет далеких фонариков, отражавшийся от стен, колонн и стеклянных витрин.

Вперед, в темноту.

Никогда прежде мне не приходилось полагаться на психический магнетизм, чтобы пробраться через непроглядный мрак и попасть в нужное помещение. Я решил, что паранормальные способности немного стоят, если на пути к цели мой безумный дар влепит меня лбом в стену или отправит кувырком по лестнице, а то и в открытую шахту лифта. Разумеется, я уже мог и должен был ему доверять, как Человек-Паук доверял своей способности плести паутину, перелетая с одного небоскреба на другой, хотя даже малейший сбой в выделении паучьего шелка грозил падением с высоты в восемьдесят этажей.

Конечно, Человек-Паук — герой комиксов. Смерть такому не грозила, разве что компании-владелице взбрело бы в голову выбросить на помойку миллиарды долларов. Я же был настоящим человеком, и никто не спешил выкладывать за меня миллиарды.

Я погрузился в беспросветные глубины мрака, сначала неуверенно, скользя одной рукой по стеклу витрины. Другую руку вытянул вперед, в любой момент ожидая наткнуться на стену там, где ей быть не полагается. Ногой шарил по полу, чтобы не споткнуться о какую-нибудь выбоину или мусор.

С такой скоростью передвижения мне не сбежать от троицы преследователей, но даже если бы удалось ускользнуть, я бы умер от жажды или голода до того, как добрался бы до наволочки с инструментами, стоявшей перед моим мысленным взором.

Я всегда полагал, что мой дар был просто даром, а не следствием наличия редкого гена или благоприятного повреждения мозга, доставшегося мне из-за пристрастия матери к мартини во время беременности. Такой дар, как мой, казалось, исходил от некой высшей силы, и каким бы ни был ее источник — бог, или пришельцы, или волшебники из параллельной вселенной, где действует магия, — эта сила милостивая, поскольку я стремился помогать невинным и разить согрешивших. У меня не возникало желания использовать свои способности ни для того, чтобы скопить огромное богатство, ни чтобы править планетой — хоть железным кулаком, хоть бархатной перчаткой.

Почти полностью слепой, но верящий в свой психический магнетизм, подобно тому, как Паучок верил в свои способности плести паутину, а Хитрый койот — в ловушки компании «Акме» для поимки и убийства Дорожного бегуна, я вдохнул поглубже, слегка приподнялся и, сгорбившись, словно примат, поспешил вперед. Если на полу и был мусор, мне под ноги он не попался ни разу. Если и были препятствия на пути, мне они не встретились. Я интуитивно сворачивал туда-сюда, дивясь, как это у меня получается передвигаться так свободно и почти бесшумно.

Я всегда восторгался Стиви Уандером и Рэем Чарльзом, двумя слепцами, что сидели за роялями и не выдавали ни единой фальшивой ноты, полностью уверенные в том, где находятся их пальцы относительно клавиш. Меня охватило чувство родства с ними, хоть таланта к музыке у меня не больше, чем у камня. Расхрабрившись, я быстро и споро скользил во мраке, испытывая тот же трепет, что и во время игры Стиви и Рэя.

Преследователи окончательно отстали. Я не мог уловить ни отблеска фонариков, ни звуков погони, хотя, возможно, лишь потому, что сердце колотилось как бешеное, а прилившая к ушам кровь больше напоминала рев моего личного Ниагарского водопада.

Я задел что-то правым плечом — лишь слегка, но это меня обеспокоило. Я замер на месте, повернулся, поводил руками вокруг, как при игре в жмурки. Нащупал дверной проем. Холодный металлический косяк был слегка маслянистым на ощупь.

Мне показалось, я понял, где очутился. Судя по всему, это склад, на котором раньше хранились товары для спортивной секции. Отсюда вела лестница на нижний этаж, предназначенный только для сотрудников торгового центра. В день массового убийства, когда меня вел психический магнетизм и я отчаянно пытался найти Саймона Варнера до того, как тот начнет убивать, мне встретилась здесь симпатичная рыжеволосая девушка. Она деловито спускала коробки с заставленных полок и приветливо поздоровалась. Я ответил тем же и побежал дальше, на основной этаж, в любой момент ожидая услышать выстрелы — они раздались всего несколько минут спустя.

Теперь до меня доносился голос. Женский голос. Но принадлежал он не той рыжеволосой девушке, а преследовательнице. Она возбужденно кричала. Я был слишком далеко, чтобы разобрать все слова, но обрывки фраз долетали.

Торговый центр покинули много месяцев назад. Время не успело покрыть ковром пыли все вокруг, но кое-где остались следы, выдавшие, куда я направился.

Снаружи склада блеснул луч фонарика, за ним другой, третий. Преследователи оказались ближе, чем я рассчитывал.

Снова представив наволочку с инструментами, я поспешно пересек склад, остановился, нащупал дверной косяк там, где и ожидал, и вслепую ступил на первую ступеньку двух лестничных пролетов, уводящих в подполье торгового центра. Придерживаясь за перила, чтобы не потерять равновесие, я успел спуститься до средней площадки между этажами, когда сверху послышались голоса — может, не с самого склада, но поблизости от него.

Я бросился вниз по последнему пролету, осторожно приоткрыл пожарную дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, закрыл ее как можно тише и включил фонарик. В просторном служебном коридоре пыли накопилось гораздо меньше, чем на верхнем, напоминающем пещеру этаже продаж с высокими потолками. По пути сюда следов я не оставил, не оставлю и дальше.

С лестницы за моей спиной донесся нетерпеливый голос. Кто-то спускался.

Если вернуться тем же путем, поблизости спрятаться негде. Два грузовых лифта оснащены стальными решетками, а не сплошными раздвижными створками, и я никак не успевал добежать до двойных дверей, ведущих к разгрузочной платформе, прежде чем подоспеют сектанты.

Я повернул в другую сторону, к помещениям по левую сторону коридора. Метнулся к ближайшей двери, открыл ее, погасил фонарик и заскочил внутрь, как раз когда преследователи высыпали с лестницы.

Едва я тихонько прикрыл дверь, меня окутал смрад: воняло гнилью, серой и, как ни странно, аммиаком, причем так сильно, что я поперхнулся и на глазах выступили слезы. Я не смел углубиться в поджидавший живой кошмар, но и в коридор вернуться не мог. Осторожно сдвинувшись влево, я прижался спиной к стене.

Дверные петли издали пробирающий до костей скрежет, и дверь открылась. Безымянная женщина цветисто выругалась, выразив свое отвращение к неприятному запаху и зрелищу, которое высветил ее фонарик.

Помещение футов в сорок шириной заполняли кучки беловатого вещества с серыми прожилками и желтыми пятнами. Почти все они располагались ближе к дальней стене, некоторые поблескивали, другие высохли и потрескались. По ним торопливо сновали жуки, похожие на миниатюрные механические луноходы, исследующие поверхность безвоздушного мира. То тут, то там из отвратительной массы торчали темные, изломанные предметы, в которых я через миг узнал дохлых летучих мышей. К ним жуки относились с особым интересом.

Женщина прошлась лучом фонарика по тянувшейся от стены к стене решетке из металлических прутьев. Они располагались на фут ниже настоящего потолка, и на них, вероятно, цепляли товары в ожидании доставки наверх, в магазины. Покрытые коркой грязи прутья были не столь примечательны, как свисавшие с них летучие мыши. Большая часть преуспевающей крылатой колонии спала, но мельтешение света побудило нескольких открыть глаза, и те засверкали, как желто-оранжевые драгоценные камни.

Вольфганг, парень с пропитым голосом, выругался.

— Селена, закрой чертову дверь!

К счастью, Селена ее не захлопнула, а осторожно прикрыла. Словно невзначай сдвинула крышку гроба Дракулы и, не имея при себе ни чеснока, ни заостренного кола, понадеялась ускользнуть прочь прежде, чем томимый жаждой граф придет в себя.

Я слышал, как троица переговаривается в коридоре, но не мог разобрать, о чем шла речь.

Вдыхая отвратительные запахи экскрементов, гнили и мускуса, я прижимался спиной к стене и ждал, что какая-нибудь летучая мышь обязательно пискнет. Пискнула одна. Потом другая.

Глава 6

Амарант.

Между спасением похищенных детей в Неваде и возвращением в Пико Мундо я два месяца прожил с Аннамарией в уютном трехспальном коттедже на побережье. В том самом доме, в конце мая, в ночь перед тем, как я отправился на «Большом псе» через Мохаве, мне приснился сон об амаранте.

Аннамарию я встретил в конце января на пирсе в городке Магик Бич, располагавшемся выше по побережью. Мы стали друзьями, но не любовниками. Однако не просто друзьями, ибо она, как, впрочем, и я, была большим, чем казалась.

Четыре месяца нашего знакомства она оставалась на восьмом месяце беременности. По ее словам, это продолжалось не восемь месяцев, а гораздо дольше и будет продолжаться впредь. Она никогда не рассказывала об отце ребенка и, похоже, вовсе не волновалась о будущем.

Многое из того, что она говорила, казалось бессмыслицей, но я ей доверял. Она окутала себя покровом тайны и преследовала цель, которую я не мог постичь, но никогда не лгала, никогда не предавала и излучала сострадание так же, как солнце излучает свет.

Не великая красавица, но и не простушка: безупречная кожа, большие темные глаза и длинные темные волосы. Она всегда ходила в кедах, брюках цвета хаки на резинке и мешковатых свитерах. Несмотря на огромный живот, она казалась миниатюрной и все время выглядела как беспризорный ребенок, хоть и заявляла, что ей восемнадцать.

Она иногда называла меня «молодой человек». Я был на четыре года старше Аннамарии, но эта ее привычка тоже казалась правильной.

Я знал ее всего пару часов, когда она сказала, что у нее есть враги, которые, если представится возможность, убьют ее саму и ее нерожденного ребенка. Она спросила, умру ли я за нее, и я, к собственному удивлению, ответил «да».

Хоть она и притворялась, что я ее доблестный защитник, ей приходилось вытаскивать меня из неприятных ситуаций гораздо чаще, чем мне ее.

В ночь, когда мне приснился сон об амаранте, я, Аннамария и девятилетний мальчишка по имени Тим спали в отдельных комнатах в коттедже. Золотистый ретривер Рафаэль делил постель с мальчиком. Тима мы спасли тремя месяцами раньше при ужасных обстоятельствах, и теперь другой семьи у него не было. Я писал об этом в седьмом томе своих мемуаров и не стану повторяться в восьмом.

В греческой мифологии амарант считался неувядающим цветком, целую вечность остающимся на пике красоты. Однако сон начался не с цветка.

Из мирного сновидения меня затянуло в хаос и какофонию кошмара. Вокруг слышались крики. Во многих голосах сквозил ужас, но не меньше половины из них были преисполнены ликования, и это беспокоило сильнее, чем испуганные вопли. В ткань человеческих голосов вплетались и другие гротескные звуки: урчание, улюлюканье и завывание, рев, визжание и лязг. Множество разноцветных огней дрожало и вращалось вокруг, но не давало света. Перед глазами, затуманивая зрение, мелькали красные, желтые и синие полосы. Я не мог понять даже то немногое, что видел: гигантское каменное колесо высотой в три-четыре этажа с ужасающей скоростью катилось прямиком на меня; лица раздувались, словно готовые лопнуть воздушные шары, а потом сморщивались, будто из них выкачали воздух; сотни рук одновременно хватали меня и отбрасывали в сторону…

Глава 7

В пустынях Калифорнии и Юго-Запада вольготно жилось самым разным видам летучих мышей. Я не слишком удивился, когда целая стая вылетела из зева пещеры на дне расселины, в которую угодил «Кадиллак Эскалейд», но никак не ожидал обнаружить летучих мышей в подвале торгового центра, даже если этот торговый центр давно забросили и решили снести. Видимо, где-то нашелся лаз — возможно, вентиляционная шахта или просвет между стенами, предназначенный для труб и электрических кабелей. Каждый раз после наступления темноты летучие мыши выбирались через него на охоту и возвращались до рассвета.

Первая встреча с ними показалась мне предзнаменованием, и теперь, когда лишь немного погодя я пообщался с этими созданиями еще теснее, сомнений не осталось: они что-то предвещали. С предзнаменованиями одна загвоздка — к ним не прилагались иллюстрированные брошюрки с объяснениями. Растолковать их не легче, чем, например, уловить смысл беседы между узбеком и эскимосом, чему, кстати, я однажды стал свидетелем. Понимая друг друга, они спорили, каждый на своем языке, чья причина убить меня весомее.

Впрочем, когда Селена закрыла дверь, оставив меня наедине с вонью, я больше волновался не о знаках и знамениях, а о том, как бы удержать пищу в желудке и не устроить второе извержение Везувия.

Я прислушивался к голосам в коридоре, к писку и шороху летучих мышей. Потревоженные светом фонарика и открывшейся дверью, теперь они успокаивались. Я поперхнулся, и этот звук, судя по всему, не слишком им понравился. Возможно, они приняли его за проявление критики, так что я твердо решил больше таких звуков не издавать, поскольку не любил никого обижать.

Оказавшись в ловушке меж сектантами и крылатой ордой, я попытался вспомнить все, что знал о летучих мышах. У моего друга Оззи Буна, четырехсотфунтового автора детективов-бестселлеров и моего наставника в писательском деле, был роман, в котором убийство с помощью летучих мышей используется в качестве ложного следа. Когда Оззи очаровывала новая сфера исследований, он настойчиво стремился поделиться с окружающими своими восторгами, независимо от того, насколько жуткой была тема. Впрочем, летучие мыши-вампиры не шли ни в какое сравнение с тем временем, когда он писал книгу, в которой личный повар накормил жертву кресс-салатом, зараженным крошечными яйцами печеночной двуустки.

Летучие мыши — единственные млекопитающие, способные летать. Летающие лемуры и летающие белки перебираются с дерева на дерево, пикируя. Крыльев, которыми можно хлопать, у них нет. Летучие мыши не запутываются в волосах людей, они не слепые. С помощью эхолокации летучая мышь находит дорогу даже в полнейшей темноте, и потому мне кажется, что из-за моего психического магнетизма между нами должна была возникнуть некая связь. Однако я ничего подобного не чувствовал. Да и никогда особо не разбирался во всей этой межвидовой чепухе. В Мохаве большая часть живности питалась насекомыми, немногие — цветками кактусов, лепестками шалфея и тому подобным. Но водились и летучие мыши — вампиры.

Вампиры были маленькими, дюйма четыре. Размером с обычную мышь. Весили чуть больше унции и за ночь могли выпить столько же крови. Одна летучая мышь-вампир никого не убьет, но тысяча способна нанести серьезный вред.

Может, эти летучие мыши — вампиры, а может, и нет.

Хотя, разумеется, они вампиры. Когда дело не касалось сковородок, мне все давалось нелегко.

Потревоженная колония летучих мышей притихла в беспроглядном мраке. Неугомонные полуночницы наконец слились в дреме со своими товарками, затерялись в сновидениях, которые я уж точно не буду даже пытаться представить. Шорох. Писк. Безобидные тихие звуки последних утомленных зверьков, устраивающихся поудобнее на утренний сон.

Умереть от укуса летучей мыши-вампира вовсе не так болезненно, как кажется. У них настолько острые зубы, что жертва ничего не чувствует. Людей они кусали редко, предпочитая пить кровь у цыплят, крупного рогатого скота, лошадей и оленей.

Это «редко» утешало гораздо слабее, чем, например, «никогда».

Голоса троих сектантов за закрытой дверью полностью смолкли. Однако тишина не означала, что они оставили попытки найти меня и вернулись к своим обычным делам — душить младенцев и мучить котят. Не хочу обидеть сатанистов, которые, возможно, это читают, но, как выяснилось, почитатели дьявола склонны к подлости и обману гораздо больше, чем, скажем, любой среднестатистический методист, и гордятся этим. Сектанты вполне могли затаиться во мраке на нижнем уровне торгового центра или в гараже и поджидать, пока я выдам себя. Тогда никто не даст за мою жизнь и цента.

Некоторые верят, что летучую мышь-вампира привлекает запах крови и что эти маленькие чудовища неистово набросятся на тебя, только если прольется кровь, хотя бы из крохотной ранки или царапины. Это не так. Летучие мыши инстинктивно знают, что любое существо, которое потеет, также кровоточит. Если одна-другая молекула пота, витая в воздухе, доберется до складок их ноздрей, они тут же дернут усиками, обнажат острые зубы, оближут тонкие губы и порадуются, что им заказали и доставили еду навынос.

С меня ручьем тек пот.

Что-то переползло с моей рубашки на горло и принялось исследовать контуры кадыка. С годами, после многочисленных потрясений и ужасных знакомств, мои нервы так закалились, что теперь походили на полупроводниковую схему. Видимо, на меня забрался один из тех жучков, что поедали мертвых летучих мышей среди куч помета, слишком легкий, чтобы почувствовать его сквозь одежду. Вместо того, чтобы завизжать, как Девочка-муфточка, я потянулся к горлу и поймал жучка в кулак.

Не хотелось пачкаться, и я не стал его давить. Хотел было выбросить обратно в кучу помета, но маленькое злобное создание впилось в руку, словно клещ.

У Оззи Буна был роман, в котором злодей бросил одну из своих жертв, агента Налогового управления, в яму, кишащую плотоядными жуками. Парень молотил руками, топал, отчаянно пытался выбраться, но ненасытные насекомые убили его за шесть минут и обглодали до костей за три часа десять минут — не так быстро, как пираньи, но все равно поразительно.

Временами мне хотелось, чтобы моим наставником была Даниэла Стил.

Я раскрыл правую ладонь, в которую мертвой хваткой вцепился жучок, соединил указательный и большой пальцы левой руки в мини-катапульту и запустил мелкого негодника в вонючую тьму.

Сектантов не было слышно уже несколько минут. То одна, то другая летучая мышь изредка шевелились, поудобнее укутываясь в крылья, словно в одеяло. Я задумался: был ли изгнанный жучок безрассуднее прочих или прямо сейчас по мне ползают и другие, исследуя обувь, взбираясь по джинсам?

Если нервы у меня закаленные, будто механические, то воображение, к сожалению, больше пристало бы впечатлительному гиперактивному четырехлетке, переевшему сладкого. Причем четырехлетке, который воспринимал смерть так же, как ветеран войны.

Я не сомневался, что в ближайшие дни умру в Пико Мундо, но сказал себе, что этот роковой момент еще не настал и что мне суждено расстаться с жизнью не от укуса жука. Можно было и успокоиться, но я слишком часто лгал себе в прошлом.

Я уже едва сдерживался, чтобы не броситься наутек от всех этих жуков, настоящих и воображаемых, от летучих мышей, спящих и неспящих, когда вдруг услышал, как хлопнула дверь где-то в дальнем конце подвала. Видимо, сектанты все еще пытались найти меня.

Я не видел их лиц. Мне были известны их имена, но и только. В голову пришла необычная мысль: если они меня убьют и мы рано или поздно встретимся на том свете, они меня узнают, а я их — нет.

Время шло, и я припомнил, что еще рассказывал Оззи Бун про летучих мышей. Достоверно известно, что в любой колонии самое малое тридцать процентов особей заражены бешенством.

Темнота была такой непроглядной, что делалось больно глазам, а зловонный воздух — таким густым, что вонь оседала мерзким привкусом во рту. Время от времени слышался шорох: плотоядные жучки обгладывали тушки зараженных бешенством летучих мышей. Обитатели колонии шевелились во сне, шелестя крыльями. Я подсознательно ждал, что они внезапно обратятся в бегство и докажут, что Оззи ошибался в том, что касалось их тяги к человеческим волосам. Ядовитая атмосфера с каждой мрачной минутой все больше давила на нервы. Из разлагающегося помета выделяется сернистый газ, в определенной концентрации смертоносный, и если здесь его недостаточно, чтобы я умер, то уж головокружение, а то и бред мне точно обеспечены. Крепло убеждение, что не за горами момент, когда, как космонавт в невесомости, я потеряю чувство верха и низа. Я знал, что если уроню фонарик, то просто не смогу его найти, а когда попытаюсь выбраться из комнаты, двери в нужном месте не окажется.

Неизвестно почему вся колония вдруг всполошилась. Летучие мыши сорвались с прутьев, за которые цеплялись. На первый взгляд, это был хаотичный полет, но, согласно Оззи, в любой стае летучих мышей всегда царил порядок, каждая особь знала свое место.

Я тут же скользнул по бетонной стене вниз и припал к полу, стараясь оказаться как можно ниже траектории их полета. Из-за пронзительного писка по коже поползли мурашки. Именно из-за писка летучие мыши считаются летающими грызунами, и хоть на самом деле никакие они не грызуны, мне мерещилось, что я очутился в каком-то безумном малобюджетном фильме о нашествии крыс.

Летучие мыши машут крыльями четырнадцать раз в секунду — еще один любопытный факт, спасибо Оззи. Ни одна меня не задела, но когда они пролетали мимо, я ощущал дуновения, доносившие еще более насыщенные ароматы: воздух в комнате перемешивался точно так же, как повар мешает половником суп в кастрюле.

Каким образом летучие мыши покидали комнату, неизвестно, но происходило это не около двери. У меня вибрировало в ушах в такт хлопанью крыльев, и я безудержно дрожал, пока число летунов значительно не уменьшилось. Когда улетели последние и на комнату опустилась тишина, я выпрямился во весь рост. Меня мутило.

Выбравшись из торгового центра, они вскоре поймут, что близится рассвет. Летучие мыши не принадлежали дневному миру, и как только тревога уляжется и инстинкт возьмет свое, они вернутся. Наверное, через минуту или две. Раздраженные. Летучие мыши способны испытывать гнев. Особенно летучие мыши-вампиры. Самцы частенько сражались. Мне не хотелось задерживаться и выяснять, проигнорируют ли они меня или, наоборот, направят на меня всю свою ярость.

Ручка двери представляла собой рычаг, открывавшийся почти бесшумно. Поморщившись, когда едва слышно скрипнули петли, я выглянул в служебный коридор. В нем царила такая же непроглядная темень, как в комнате за спиной.

Мгновение я прислушивался к жуткой тишине, вертя головой по сторонам. Если Вольфганг, Джонатан и Селена все еще шныряли где-то неподалеку, они бы услышали исход летучих мышей даже сквозь закрытую дверь, включили фонарики и обнаружили меня, когда предательски подвели петли.

Я переступил порог комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь. По сравнению с невыносимой вонью, от которой я только что сбежал, в коридоре пахло так хорошо, что мне захотелось шумно продышаться. Однако, чтобы не схлопотать пулю в голову, я сдержался. Прислушивался еще с полминуты, потом включил фонарик.

Закаленная нервная система дала сбой — я вздрогнул, когда меня схватили сзади за плечо. Обернувшись, я увидел Роба Норвича, своего недавнего призрака-проводника. Он больше не светился, а лицо его снова было разворочено выстрелом.

Глава 8

Как по мне, так ни пустые глазницы, ни обрубок носа, ни безгубый рот, ни раздробленные лицевые кости, ни другие ошметки кровавого месива на месте лица Роба Норвича не способствовали разговору — ни в мрачном подвале торгового центра, ни в солнечном парке.

— Сэр, вы должны перестать подкрадываться ко мне сзади, — прошептал я. — И я был бы признателен, если бы вы показывались со своим лицом.

Кровавое месиво исчезло, сменившись мягкими чертами учителя английского.

«Прости», — словно говорил он.

— Те трое — Вольфганг, Джонатан, Селена — все еще поблизости?

Он покачал головой.

— Они покинули торговый центр?

Он кивнул.

— Простите, что не пошел за вами в другой универмаг, сэр, но это было бы неверным решением.

Он снова кивнул.

Общаться с мертвецами гораздо скучнее, чем кажется. Постоянно приходить от этого в восторг способен только человек, влюбленный в собственный голос.

Задержавшиеся в нашем мире призраки находили меня обычно потому, что, осознавали они это или нет, хотели, чтобы я уговорил их двигаться дальше. Двое даже были знаменитостями, не желающими покидать реальность, в которой их обожало так много людей. Я писал о мистере Пресли и о мистере Синатра в предыдущих томах своих мемуаров. С ними обоими было гораздо тяжелее, чем, как мне казалось, будет с учителем английского.

— Могу я для вас что-нибудь сделать, мистер Норвич?

Он пожал плечами.

— Вы боитесь перейти на Другую сторону. В этом дело, сэр?

Он вытянул руку ладонью вниз и повертел ею. Жест неопределенности. Может, боялся, может, нет. Ему не хотелось связывать себя никакими убеждениями. Он умер, но все равно желал иметь свободу выбора. Работал учителем английского, но теперь ведет себя как юрист.

— Сэр, ваши жена и дочь уже там. Вы в это верите?

Он кивнул.

— Хотите к ним присоединиться?

Он кивнул. Вытянул обе руки ладонями кверху и вскинул брови, словно спрашивая о чем-то.

— Гадаете, каково там?

Он энергично кивнул.

— Ну сам я там не был, сэр, так что описать не получится. Но моя девушка Сторми Ллевеллин верила, что эта жизнь — первая из трех. Называла ее тренировочным лагерем. Говорила, что мы здесь лишь для того, чтобы подготовиться ко второй жизни в служении, и там нас ждет какое-то невообразимое приключение. Ей казалось, это будет что-то вроде «Властелина колец», только еще больше магии, опасностей, с кем-нибудь похуже орков, возможно, без эльфов — хотя она не имела ничего против них. Что-то вроде Толкина, но с налетом нуара, чтобы, если сняли фильм, то с Богартом и Митчемом в главных ролях. И, разумеется, с Джоном Уэйном.

Мистер Норвич не сводил с меня взгляда.

Пришла моя очередь пожать плечами.

— Я не говорю, что все так и есть, сэр. Это всего лишь теория Сторми. Знаете, как чистилище, но гораздо более красочное, чем мы привыкли думать. Впрочем, какой бы ни была вторая жизнь, в третьей, вечной, жизни все очень мило, приятно, весело и все такое.

Он склонил голову набок и оглядел меня, словно студента, который забыл прочитать домашнее задание и теперь пытается не опростоволоситься в обсуждении мильтоновского «Потерянного рая».

— Просто сделайте этот шаг, сэр. Что вам терять, кроме неприкаянных блужданий призраком там, где вам больше не место?

Мистер Норвич покачал головой — нет, мне не удалось его убедить — и дематериализовался. Только что был тут, а через миг исчез.

Ненавижу, когда они так делают. По-моему, это невежливо. Можно хотя бы помахать рукой на прощание или потрепать меня по голове.

Под дьявольскую симфонию писка и хлопанья множества крыльев колония летучих мышей вернулась в свою загородную пещеру. Зверьки сердились, что их согнали с насестов.

— Итак, знамение… И что же оно означает? — спросил я.

Закрытая дверь поведала мне не больше, чем бессловесный призрак учителя английского.

Включив фонарик, я покинул служебный коридор, миновал подземную разгрузочную платформу, спустился в гараж для сотрудников и добрался до раскуроченной двери, у которой осталась наволочка с инструментами взломщика.

Снаружи почти встало майское солнце. Безоблачное небо было сапфирово-синим на западе, голубым у меня над головой и кораллово-розовым, напоминающим старинный музыкальный автомат «Вурлитцер», на востоке.

На вершине пандуса, по которому раньше ежедневно съезжали огромные фуры, я остановился, чтобы отряхнуть рубашку, джинсы и ботинки. Казалось, все запачкано пометом. Как ни странно, мне посчастливилось не только избежать вонючей бомбежки, но и ни во что не вляпаться. Я нерешительно провел рукой по волосам, но каким-то чудом избежал и унизительного шампуня из какашек.

Так или иначе, мне требовался душ. Больше по желанию, чем по необходимости. Но не прямо сейчас.Я опасался, что один из сектантов остался в засаде. Ощущая себя мишенью, я преодолел, по личным ощущениям, акров сто асфальтобетона, прежде чем добрался до выхода. От цепи на воротах, ведущих к огороженной парковке, я избавился с помощью болтореза еще прежде.

Мотоцикл дожидался меня в жилом районе по соседству, среди скромных домиков и старых тенистых смоковниц. В такой час на улице никого не было, за исключением бродячего койота. Койот крался по улице, не желая заканчивать ночную охоту, и посматривал направо-налево в надежде поживиться на завтрак домашней кошкой или даже малышом, который не по слушался мать и отправился гулять без присмотра.

Водителю «Эскалейда», пытавшемуся сбить меня прошлой ночью, откуда-то было известно, что я путешествую по федеральной трассе на «Большом псе» модели «Бульдог-нюхач», поэтому логично, что и другие сектанты ориентировались в поисках на мотоцикл.

У меня не имелось при себе набора для маскировки, и я не собирался шнырять по Пико Мундоинкогни то, но привлекать излишнее внимание тоже не стоило.

Придется чуть позже избавиться от «Большого пса» и найти другое средство передвижения, но сперва меня ждала встреча, а других колес, чтобы до нее добраться, не было.

Я засунул наволочку с инструментами в подседельную сумку, напялил шлем и защитные очки. Отъехал от обочины и направился к койоту. Тот посторонился, но не испугался. Пока я катил мимо, койот следил за мной расчетливыми желтыми глазами хищника, обнажив острые зубы в презрительной усмешке.

Глава 9

Озеро Мало Суэрте возникло при строительстве плотины. Это был большой водоем сразу к востоку от Пико Мундо, с пристанью для яхт и песчаными пляжа ми вдоль всего северного берега. Около одного из тaких пляжей раскинулся парк, где устраивали пикники и тени финиковых пальм или под развесистыми ветвями массивных дубов.

В теплую погоду, а в округе Маравилья теплая по шла стояла большую часть года, парк пользовался популярностью, но поскольку в нем не было предусмотрено мест для кемпинга, я ни разу не видел, что-бы кто-нибудь устраивал здесь пикник через час после восхода. Оззи Бун расстелил белую скатерть на одном из бетонных столиков, установленных так, чтобы их нельзя было украсть, и расставил на ней несколько подогреваемых лотков.

Я проехал мимо него, мимо «Кадиллака», переделанного под его вес и габариты, и припарковал «Большого пса» за дубом, подальше от чужих глаз. Я не виделся с Оззи несколько месяцев, с тех самых пор, как он забрал меня из аббатства Святого Варфоломея в Сьерра-Неваде. Там я некоторое время прожил в гостевом домике, надеясь обрести мир и покой среди монахов, но лишь познал новую сторону тьмы.

Как писатель Оззи выступал в роли моего настав ника. Как человек — в роли моего приемного отца, в котором я так часто нуждался. Мой настоящий отец понятия не имел, как справиться со своим отцовством, да и никогда не выражал особого желания.

— Дорогой Одд! — Оззи заключил меня в медвежьи объятия. — Когда мы виделись в последний раз, у меня появились опасения, что ты теряешь в весе, а теперь в этом не осталось никаких сомнений. Ты тень прежнего себя.

— Ничего подобного, сэр. Я вешу столько же, сколько прежде. Может, я кажусь вам меньше, потому что вы сами увеличились в размерах?

— Я подтянутый мужчина весом в четыреста тридцать пять фунтов. А если буду придерживаться диеты, то к сентябрю надеюсь добрать до четырехсот пятидесяти.

— Я за вас беспокоюсь, — сказал я.

— Для такого нежного возраста, как твой, ты слишком много беспокоишься. Если ожирение — самое страшное, о чем нам следует беспокоиться, был бы идеальным. Но, наверное, ты заметил, что все обстоит несколько иначе.

— Да, сэр. Заметил.

В ведерке со льдом ждали своего часа пакет апельсинового сока и два пакета шоколадного молока. Еще Оззи привез два больших термоса с кофе. Он предложил налить мне чего-нибудь, и я выбрал черный кофе.

Кружка была большой и толстостенной, с надписью «Пико Мундо гриль» и логотипом закусочной, в которой я когда-то работал. Я рассудил, что она символизировала не только радость от моего возвращения, но и ненавязчивый совет вернуться к старой работе, пустить корни и прекратить блуждать в поисках тех вещей, что может дать только родной дом.

Подняв глаза, я увидел, что Оззи пристально наблюдает за тем, как я разглядываю кружку.

— Твое место здесь, Одди, — сказал он. — Рядом с теми, кто любит тебя больше всего на свете.

— Сэр, с нашей последней встречи вы не только набрали вес, но и превратились в медиума.

— Не нужно быть медиумом, чтобы понять, что у тебя на уме, Одди. Несмотря на твои заморочки, у тебя все на лице написано.

— Буду считать, что это комплимент.

— Это и был комплимент. — Оззи взял высокий стакан с шоколадным молоком, с наслаждением сделал два больших глотка, поставил его обратно и промокнул накладные усы бумажной салфеткой. — Когда ты позвонил, то говорил такими же загадками, как герои моих романов. С такой сдержанностью, словно использовал шифр. Почему нельзя было позавтракать у меня на кухне?

— Не хотел подвергать вас опасности, сэр. Вы уверены, что по дороге сюда за вами не следили?

Оззи вздохнул.

— Если бы за мной следили, мой дорогой мальчик, меня бы здесь не было. В какие неприятности ты вляпался на сей раз?

— Все те же, сэр. Сектанты, наподобие тех, что устроили стрельбу в торговом центре.

Оззи творил в «черном» жанре н, несмотря на пол ноту, считал, что при необходимости может состроить из себя крутого парня. У него и правда внушительные предплечья, да и храбрости не занимать. Однако, ког да я упомянул о стрельбе в торговом центре, у него на глазах навернулись слезы, ведь в какой-то мере он был приемным отцом не только для меня, но и для Сторми, которая лишилась родителей в раннем детстве.

— Они не местные, — продолжил я. — И хотят устроить нечто такое, что события двухлетней давности покажутся безделицей.

— В определенном смысле это и была безделица. — В глазах Оззи до сих пор стояли слезы. — Варвары только на безделицу и способны, как бы громко они ни кричали об обратном.

Кофе как раз немного остыл, чтобы его можно было пить.

— Сэр, мне неизвестно, сколько их приехало. Я не видел лиц, знаю только три имени. Боюсь, им удастся исполнить задуманное раньше, чем я успею им помешать.

Оззи допил шоколадное молоко, поставил стакан на белую скатерть и осторожно потер глаза основаниями пухлых ладоней, словно из-за недосыпа или усталости, хотя, разумеется, он просто осушал и загонял обратно слезы.

— Недавно в Неваде я пересекся с членами той же секты, и все закончилось для них не лучшим образом. Они хотят меня убить, и я не стану притворяться, что это так уж плохо, но предпочел бы разобраться с ними первым.

Оззи отнял ладони от лица.

— Сынок, если с тобой что-то случится, в этом не выйдет ничего хорошего. По крайней мере, для меня человек способен съесть не так уж много, чтобы отгородиться от мира, прежде чем потеряет аппетит.

Я редко лишался дара речи, но на этот раз не знал, что ответить, и замаскировал свой ступор парой глот ков кофе.

Оззи потянулся было к открытому пакету молока, торчащему из ведерка со льдом, но потом решил, что пока ему хватит.

— Полагаю, ты пронес ее через все свои приключения?

Я знал, что он имел в виду.

— Да, сэр.

Я поставил кружку, вытащил бумажник и достал из него карточку из гадального автомата.

Дрожащей рукой Оззи взял маленькую картонку с предсказанием. Казалось, он вчитывается в нее снова и снова, словно надеясь, что простенькая фраза преобразится у него на глазах. «Вам суждено навеки быть вместе». Конечно, слова не изменились. Учитывая источник и важность обещания, я не сомневался, что рано или поздно оно исполнится. Главное, избежать неудачи в том, ради чего я вернулся домой.

Я забрал карточку у Оззи и сунул ее обратно в бумажник.

— Что бы ни произошло в будущем, меня больше всего волнует, как бы из-за меня не погиб кто-нибудь из моих друзей. Если я это допущу... то не заслужу обещанное.

Мы одновременно обернулись на шум двигателя.

Патрульная полицейская машина подъехала по дорожке и остановилась на посыпанной гравием обочине, на половину в траве, в тени дуба, за «Кадиллаком» Оззи.

Уайатт Портер, начальник полиции Пико Мундо, выбрался из машины, закрыл дверцу и на миг замер, уставившись на нас поверх крыши. Пока я жил в Пико Мундо, мне посчастливилось обрести двух приемных отцов, и оба присоединились ко мне за завтраком в парке. Чифа[4] я не видел с тех самых пор, как покинул город девять месяцев назад. Последние его слова были: «Не знаю, что мы будем без тебя делать, сынок». Мы с ним делали все то же самое, что и раньше, а это большее, на что способен каждый из нас. Чиф хорошо выглядел для человека, получившего пулю в грудь и брошенного умирать, и у меня не хватало слов выразить, как я рад, что с ним все в порядке.

Он обогнул машину и направился к нам. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, но на лице чифа улыбки не было. Он кивнул Оззи и остановился прямо передо мной.

— Ты веришь в сны, Одди?

Чиф и еще пара человек знали о моих паранормальных способностях. За несколько последних лет мы с ним поработали над множеством дел, хотя он всегда умалчивал о моем вкладе и оберегал от участи звезды новостей.

— В сны? — переспросил я. — Некоторые сны — лишь результат игры разума, их не стоит принимать всерьез. Но мне кажется, вы говорите не о таких.

— На прошлой неделе, до того как ты позвонил, мне трижды приснился один и тот же сон, а я не из тех, с кем это обычно происходит.

Предвосхитив следующую фразу чифа Портера, Оззи спросил, что ему налить: сок, молоко или кофе.

Вместо ответа тот сказал мне:

— Перед тем как ты позвонил, мне трижды приснилось, что ты возвращаешься домой.

— И вот я здесь.

Чиф покачал головой. Его лицо с глазами словно у бассета и челюстями будто у ищейки служило доказательством существования гравитации. Он выглядел таким же серьезным, как само время.

— Мне снилось, что ты возвращаешься домой в гробу.

Глава 10

В первых четырех подогреваемых лотках обнаружились омлет с маслинами и кинзой, ветчина с пассерованным луком, жареный картофель и пахнущий попкорном рис с приправами и маслом, а в послед нем — тамале с говядиной и сыром. В большой миске с колотым льдом охлаждалось блюдо с клубникой, рядом стояла чашка с коричневым сахаром и порционной ложкой. Кроме того, были масло и варенье, а также корзинка с булочками — сладкими с корицей и обычными.

Мы вместе уселись за покрытый льняной скатертью стол. На бетонных скамейках лежали толстые виниловые подушки, которые любезно захватил с собой наш безмерный и безмерно гостеприимный хозяин.

Оззи занял место у торца бетонной плиты, я и Уайатт Портер — напротив друг друга. Мы ели и разговаривали. Поначалу вспоминали забавные случаи из истории Пико Мундо и пережитые вместе моменты. И хотя эти воспоминания были полны юмора, их окрашивала легкая меланхолия.

Мне чудилось в том завтраке нечто сакральное, но тогда я не мог объяснить, что именно. Сухой теплый воздух сохранял свежесть благодаря слабому ветер ку. Под кронами дубов, на земле, на столе и на нашей троице солнце рассыпало сверкающие сокровища — чеканные монетки золотого света. На деревьях чирикали воробьи и пели луговые жаворонки. Но не само место и не царящая здесь атмосфера освящали нашу встречу. Не великолепная еда, не разделенные воспоминания и даже не тот факт, что мы наконец-то встретились. Все это вносило свой вклад в настроение, но суть, истинная причина, по которой этот момент казался мне таким чистым и особенным, ускользала. На самом деле она ускользала от меня все время, что я пробыл в Пико Мундо.

Когда мы коснулись темы моего возвращения в го род, настроение у всех упало.

— Мы уже сталкивались с этим, — сказал чиф. — С таким же безумием. И понесли потери, однако до сих пор живы.

Оззи покачал головой, его многочисленные подбородки заходили ходуном.

— Нельзя допускать повторения того, что случилось в «Зеленой луне». Наш городок силен духом, но если его сердце изранят, он никогда не оправится.

Любой город можно убить, и не обязательно обращать его в пыль и пускать по ветру. Даже если в нем по-прежнему живут люди, он может стать городом-призраком.

Чиф уставился в кружку, словно был цыганкой, умевшей читать по кофейной гуще не хуже, чем по чайной заварке.

— На этот раз я не сваляю дурака.

— Уайатт Портер, вы никогда не валяли дура ка, — беспрекословно заявил Оззи. — Любого можно провести не так, так этак. Если бы преступники разучились дурить власти, работа копов превратилась бы в сущую ерунду и никто не стал бы читать мои детективы.

— Что бы они ни задумали, это должно стать самой громкой новостью года, — сказал я. — И это не просто косящие под сатанистов болваны, как было по запрошлым летом. Эти психи едва не угробили меня в Неваде. Их секта основана аж в тысяча пятьсот восьмидесятом году в Оксфорде, в Англии.

— Как правило, фанатики с внушительной историей невменяемости — крепкие орешки, — заметил Оззи. — Рвутся в бой как бешеные, но за несколько поколений научились обуздывать и направлять свой пыл.

— Это грозная сила, — заверил я. — Они поклоняются демону Меридиану, и хотя это звучит глупо, они опасны. Это не просто фанатские штучки, не просто жуткие костюмы, зловещие алтари с черными свечами, ритуальный секс и убийства. Они не просто воспевают зло, а усердно работают над тем, чтобы принести еще больше его в мир, навлечь на мир огромную волну ужаса, которая навсегда унесет надежду.

У чифа Портера явно пропал аппетит. Он уставился на недоеденную булочку с корицей, словно перед ним лежала тухлая рыбина.

— Почему плохим парням недостаточно просто грабануть банк или обчистить винный магазин?

— Этого вам и так хватает, сэр. Считайте, что не помешает немного разнообразия.

Он покачал головой.

— Нет, с каждым годом ограблений типа «жизнь или кошелек» все меньше. Меньше вырванных на ходу сумочек, меньше нормальных преступлений. Когда-то превышали скорость на десять-пятнадцать миль и час — я говорю о рядовых американцах, не о пере возчиках наркоты или койотах, транспортирующих нелегальных иммигрантов, — теперь же некоторые идиоты разгоняются до девяноста там, где разрешено только сорок. А когда пытаешься их остановить, они сбегают, хотя в этом нет никакого смысла, ведь у нас сеть их номера. Считают себя каскадерами, мастерами уклонения, а потом сбивают школьницу на пешеход ном переходе или целую семью в фургоне.

Поворот в нашей беседе никак не повлиял на аппетит Оззи.

— Возможно, это из-за «Ютуба», — предположил он, намазывая масло на булочку с корицей. — Полицейские погони набирают кучу просмотров. Каждому хочется вкусить славы.

— Дело не только в этом, — возразил чиф Портер. — Если раньше женщин убивали и насиловали, то теперь часто им отрезают губы и шлют нам по почте. Или выкалывают глаза и хранят в качестве сувенира дома в морозилке. Безумие расцвело пышным цветом.

Оззи подарил булочке с маслом отсрочку:

— Может, все из-за этих супергеройских фильмов с их суперзлодеями? Тем психопатам, которым раньше хватало убийств и изнасилований, теперь хочется попасть в фильм про Бэтмена и заделаться Джокером или Пингвином.

— Ни один настоящий злодей не захочет быть Пингвином, — вставил я.

— Норману Бейтсу было достаточно просто наряжаться своей мамашей и бросаться на людей с но жом, — сказал чиф Портер. — А вот Ганнибалу Лектеру уже приспичило отрезать лица и поедать печень жертв с бобами. Образцы для подражания стали более броскими.

— Не думаю, что дело в образцах для подражания, — сказал Оззи. — Может, это больше связано с темпами перемен в последние годы. Многовековой взгляд на мир, многовековые правила вдруг отбрасываются. Традиции высмеиваются и искореняются.

Мужчина — или женщина — с неустойчивой психи кой видит, что все рушится. «Основа расшаталась, мир захлестнули волны беззаконья»[5]. Психопата будоражит анархия, хаос в мире отражает хаос его внутренней жизни, подтверждает его убежденность в том, что все позволено, что он имеет право делать все, что и вздумается.

Чиф Портер допил остывший кофе и скривился — тo ли из-за горечи, то ли из-за темы разговора.

— Для тех из нас, кто твердо стоит на земле, при чины не важны. Нам приходится разгребать последствия. — Он казался самым усталым человеком в мире. — Одди, что сделать, чтобы остановить то, что нас ждет? Что нужно от меня?

с ждет? Что нужно от меня? — Пока не знаю, сэр. Мы выяснили, что их злодеяние запланировано на май, возможно, на эту неделю. Все.

— «Мы»? — Чиф выглядел озадаченным. — У тебя появились новые друзья?

— Вроде того.

— Тоже из органов?

— Не совсем.

— Когда я с ними встречусь?

— В свое время. Чиф, вы должны мне довериться. Мне не по душе скрывать от вас что бы то ни было, но сейчас по-другому никак.

— Этот город защищаю я, сынок. И не терплю самоуправства и тех, кто склонен к нему.

— Да, сэр. Но гут дело в другом.

Мы сцепились взглядами.

— Не доверять тебе — все равно что не доверять себе, — в конце концов вздохнул Портер. — Пока забудем о твоих друзьях. Что еще известно о плохих парнях?

— Только три имени: Вольфганг, Джонатан, Селе на. Возможно, это даже не их настоящие имена. Лиц я не видел. Если узнаю что-то полезное, сразу вам сообщу.

Озвучив свои теории о крахе общества, теперь Оззи обращался скорее к намазанной маслом булочке, чем к чифу или ко мне.

— Отлично, — произнес он и принялся за булочку.

— Где ты остановился? — спросил миф Портер.

— Не у старых друзей. Не хочу подвергать их риску.

— Карла по тебе скучает, сынок. Она была бы рада повидаться.

Карла — жена чифа, добрая и обходительная женщина. Всегда относилась ко мне гораздо лучше родной матери.

— И я был бы рад, сэр. Мы скоро повидаемся. Когда все закончится.

Мои слова заставили Оззи переключить внимание с булочки с корицей на меня.

— Значит, ты вернулся домой не ради того, чтобы умереть.

Я мог сказать, что вернулся в Пико Мундо вовсе не ради этого, но если бы смерть подстерегла меня во время миссии, то сожалений у меня не осталось бы и, более того, я бы переступил мрачный порог, испытывая скорее благодарность, нежели страх. Они наверняка расценили бы мои слова как предрасположенность к самоубийству. Но я ничем подобным не страдал, а лишь всем сердцем стремился к девушке, которую потерял. Незачем волновать самых близких друзей.

И поэтому я сказал:

— Нет, сэр. Я вернулся домой, потому что здесь во мне нуждаются. И потому, что она тоже здесь.

Несмотря на все мои заверения, тревога Оззи, похоже, ничуть не утихла.

— Ты хочешь сказать, ее прах.

— Да. И она, в каком-то смысле. Все мои воспоминания о ней отсюда.

Мои приемные отцы обменялись взглядами, но ни тот ни другой ничего не сказали. Я решил, что они созвонятся, как только покинут парк и доберутся до автострады.

Мы сложили лотки, тарелки, приборы и остатки еды в ящики и переносные холодильники и загрузили их в просторный багажник переделанного «Кадиллака».

— Клубнику оставьте, — сказал Оззи, в последний момент выхватив блюдо. — Утомленному путнику нужно что-то пожевать на трудном пути.

— Вы будете дома через пятнадцать минут, сэр.

— Это если ехать по кратчайшей дороге через жилые кварталы. А я, возможно, выберу более живописный маршрут.

— Это все было не обязательно, — сказал ему чиф Портер. — Хватило бы и коробки пончиков.

Оззи поджал губы и неодобрительно нахмурился.

— Какая банальность — пончики для полицейского. Я стараюсь избегать банальностей в жизни ничуть не меньше, чем в книгах.

Уайатт Портер всегда был человеком доброй души, но никогда не любил обниматься так, как Оззи Бун. Однако на этот раз и он захотел получить свою долю объятий.

— Не забудьте передать Карле, как я ее люблю, — произнес я, — и скажите, чтобы не переживала за меня.

— Хорошо, что ты вернулся, сынок. Надеюсь, дни скитаний остались для тебя позади.

Я проводил взглядом их автомобили.

Мое внимание внезапно переключилось на озеро: оттуда донеслось хлопанье крыльев и хриплый клекот.

Не то восемь, не то десять перелетных цапель опустились на границе пляжа и воды и рассеялись по берегу, не мешая друг другу охотиться. Больше трех футов ростом, полностью белые, за исключением желтых клювов и черных перепончатых лап, они, неторопливо ступая, исследовали мелководье и выискивали, чем поживиться на завтрак. Выудив верткую рыбешку, они запрокидывали головы, и добыча, еще живая, соскальзывала в их длинные скользкие глотки. Я поду мал, что, наверное, даже крохотная рыбка с малюсеньким мозгом способна испытывать ужас.

Глава 11

Ночь накануне возвращения в Пико Мундо. Коттедж у моря, в котором я, Аннамария и юный Тим спимв разных комнатах. Через открытые окна веет морем. Вместе с легчайшим ветерком доносится убаюкивающий шепот ласкового прибоя, разбивающегося о берег.

В тишине и размеренности коттеджа меня настиг сон, наполненный хаосом и какофонией. Пронзительные крики ужаса, крики ликования. Сквозь пятна света, туманящие зрение, злобно таращатся, наплывают, а потом истаивают чьи-то лица. Чужие руки тянут, толкают, дергают, хлопают. Словно под жуткими пытками, кто-то завывает, и блеет, и стрекочет, и стонет — в чужом, лишенном гармонии мире это сошло бы за музыку.

В жизни я не напивался ни разу, однако во сне, судя по всему, был пьян. Катался по земле, которая рыскала не хуже палубы корабля во время шторма, и обеими руками прижимал к груди урну, погребальнуюурну. Слышал, как выкрикиваю имя Сторми, но прах в урне принадлежал не ей. Мне было откуда- то известно, что это прах бессчетного числа умерших.

Вихрь размытого света вдруг разрезали ленты тьмы, и я испугался, что мне грозит слепота. Сердце стучало все громче, пока не заглушило все прочие источники звука.

Из бурлящей толпы, из тьмы и света, выступи ла Блоссом Роуздейл, единственный и неповторимый Счастливый Монстр, как она сама себя называла. Она выбрала это имя не потому, что питала отвращение к своему внешнему виду, а из-за того, что, вопреки любым страданиям, оставалась по- настоящему счастливой.

Я понял, что стою перед ней на одном колене, когда она протянула левую руку — изувеченную огнем, из пальцев только большой и указательный, — коснулась моего подбородка и приподняла мою склоненную голову. Мы оказались лицом к лицу.

— Одди, нет! — порывисто воскликнула она. — О нет, нет, нет!

Мы познакомились с ней в январе в Магик Бич и быстро подружились — неудачники, каждый по- своему. Сорок пять лет назад, когда ей было всего шесть, напившийся отец в порыве ярости сунул ее головой в бочку с мусором и поджег, плеснув керосина. Она опрокинула бочку и вылезла наружу, но к тому времени уже вся пылала. Врачи спасли одно ухо, отчасти восстановили нос, реконструировали губы. Волосы у нее больше не росли, а лицо было стянуто ужасными келоидными рубцами, которые не -юг сгладить ни один хирург.

Я никогда не видел в снах Блоссом, но она, выплыв из хаоса кошмара, помогла мне подняться на ноги и сказала, что нужно опереться на нее. По непонятным причинам я отгонял ее, настаивал, что приношу смерть всем, кто рядом, однако разубедить ее не удавалось. Она была всего пяти футов ростом и в два раза старше, но наполнила меня силой, необходимой, чтобы продраться сквозь множащийся бедлам, сквозь размытый свет и кружащие тени, сквозь море воплей туда, куда я и не догадывался, к тому, что оказалось в итоге амарантом.

Глава 12

За городской чертой Пико Мундо на участке в три-четыре акра стоял старый, но ухоженный дом. Это было двухэтажное строение в викторианском стиле с высоким крыльцом и белой резьбой с бледно-синей сиделкой. Длинная асфальтовая дорожка вела среди шейного ряда бархатных ясеней, чью весеннюю листву приглушила пыль, к дому, а от него — к длинной конюшне, которую переделали в гараж с пятью двойными дверьми на электропитании.

Когда я подъехал к конюшне, одна из дверей при поднялась. Я почти остановился, и из темных недр вышел на солнечный свет мужчина: высокий, худой, матерый. На нем были ботинки, джинсы, клетчатая рубашка и ковбойская шляпа, и он легко бы вписался в любой вестерн Джона Форда. Мужчина жестом пригласил меня в гараж, и я припарковал «Большого пса» там, где он указал.

Пока я снимал шлем и очки, ковбой представился.

На вид ему было за сорок, но из-за того, что он проводил много времени на свежем воздухе, лицо его, морщинистое и загорелое, словно кожа седла, выглядело старше.

— Дикон Буллок, родился и вырос в Техасе, последнее время живу в Пико Мундо. Огромнейшая честь познакомиться с тобой.

— Я обычный повар блюд быстрого приготовления, сэр. — Я положил шлем и очки на сиденье мотоцикла. Пожал ему руку. — Невелика честь.

Все морщинки на его лице словно сговорились и сложились в улыбку.

— Мне известна та же самая история, что и тебе, сынок. Не прячь свой свет от посторонних глаз.

— Да там и прятать особо нечего, — отозвался я.

— За тобой не следили?

— Нет, сэр.

— Готов прозакладывать свое ухо?

— Хоть оба сразу.

— Здесь у нас убежище, в котором хорошие парни могут отсидеться, и мы делаем все, чтобы они были в безопасности. Тебе дали телефон, над которым мы поколдовали?

Я достал из седельной сумки куртку, вытащил из нее смартфон и протянул его мистеру Буллоку.

Тот его включил, и первым на экране появилось не название сотового оператора или производителя телефона, а большой золотой восклицательный знак на черном фоне. Знак не исчезал, пока мистер Буллок не ввел пятизначный код, после чего нижняя точка превратилась в фотографию моего улыбающегося лица. Мистер Буллок довольно кивнул, выключил телефон и вернул его мне.

— Видишь ли, сынок, он не посылает сигнал о твоем местоположении, как все остальные дурацкие телефоны. И не идентифицирует владельца. Если тебе надо позвонить, или отправить смс, или посмотреть что-то в Интернете, пока ты здесь — да если и не здесь, — пользуйся только этим телефоном.

— Другого у меня и нет, сэр. Его дала мне миссис Фишер.

— Сама босс. Тогда ладно. Мне сказали, что ты путешествуешь налегке, как мушка-однодневка, но тебе не помешает обзавестись какими-никакими ломиками.

— Да, сэр.

Из отделения, в котором лежала куртка, я вытащил несессер с электрической бритвой и туалетными принадлежностями, а из второго — дорожную сумку с джинсами, парой футболок, нижним бельем и носками на смену.

— Они каким-то образом узнали, на чем я приеду. Пару часов назад у нас случилось небольшое недоразумение. Мотоцикл засвечен.

— Значит, раскромсаем его на куски и расплавим.

Я понял, что он говорит на полном серьезе.

— Это немного чересчур, вам не кажется?

— Ничуть, когда имеешь дело с теми парнями.

Я посмотрел на великолепного «Большого пса».

— Жаль.

— Давай-ка помогу. — Мистер Буллок забрал у меня сумку. — Больше всего ненавижу, когда от меня никакой пользы.

Я закрыл крышку кофра, и он добавил:

— Как я понял, приличной пушки у тебя нет.

— Ни приличной, ни неприличной, сэр.

У мистера Буллока были голубые глаза, и когда он щурился, казалось, что они делались ярче, будто цвет уплотнялся.

— Как вышло, что ты разъезжаешь по округе, полной мерзавцев, и всем этим пустошам, кишащим змеями и хищниками, без чертовой пушки?

— Не люблю оружие, мистер Буллок.

— Не обязательно его любить, чтобы понимать, что без него не обойтись. Я не люблю делать колоноскопию каждые пять лет, но стискиваю зубы, скидываю штаны и терплю.

— Колоноскопию я тоже никогда не делал.

— Ну у тебя еще возраст не тот. Заслужишь это радостное переживание, если доживешь до моих лет. Короче, в нашем убежище у всех должно быть оружие — и не в ящике комода, а всегда с собой. Устроишься, и я подберу тебе что-нибудь подходящее. Позавтракать успел?

— Да, причем плотно, сэр. Мне бы только добраться до кровати. Всю ночь не сомкнул глаз.

— Тогда пошли в дом, познакомишься с Мэйбель. Это моя жена. Она тебе понравится. Она всем нравится. Красавица. У нас не было гостей с тех пор, как здесь отсиживался космонавт, пока мы готовили ему документы на новое имя. Мэйбель истосковалась по приятным собеседникам.

Глава 13

Мэйбель Буллок оказалась миловидной дамой лет пятидесяти, опрятной и светловолосой. Она напомнила мне актрису из далекого прошлого — Донну Рид, кикой та предстала в фильме «Эта прекрасная жизнь». Когда мы зашли внутрь через заднюю дверь, Мэйбель стояла у кухонной раковины и чистила персики. На ней и было домашнее платье из тех, что женщины редко носили в последние годы, туфли с цветными союзками и белые носки.

Поначалу я не дождался от нее улыбки, но рукопожатие было крепким, а поведение — доброжелательным. Ее прямой пристальный взгляд изучал меня, словно вся история моей жизни читалась у меня в глазах в несколько коротких строк.

— Он еще не полностью выглаженный и синий, но очень близок к этому, — сказала миссис Буллок мужу.

— Я подумал, что именно так ты и решишь, — отозвался тот.

— Правда?

— С этим глупо спорить.

В седьмом томе своих мемуаров (это восьмой) я писал о загадочной организации, в которую меня приняла Эди Фишер. Миссис Фишер скоро появится в этой книге. Она и другие говорили, что для своего возраста я необыкновенно выглаженный и синий, но мне так и не удалось добиться объяснений, что означает этот несомненный комплимент. Я был среди них новичком, и полную правду о том, кто они и чего надеются достичь, мне явно намеревались открывать постепенно, по мере того, как я буду заслуживать очередную порцию знаний.

Мэйбель наконец улыбнулась, и ее улыбка оказалась одной из тех, от которых ощущаешь себя членом любящей семьи. Она взяла мою руку в свои ладони, но не затем, чтобы еще раз поздороваться, а чтобы мягко ее сжать.

— С огромным удовольствием поможем всем чем сможем, — сказала она.

— Спасибо, мэм. Не хочется быть вам обузой.

— У тебя это не выйдет, даже если ты очень постараешься. — Она снова взялась за овощечистку. — Я делаю персиковый пирог к обеду, твой любимый.

Я не стал спрашивать, откуда ей известно, какой именно пирог мне больше всего нравится. Она сама скажет — или не скажет. Среди этих людей новичку приходилось жить по их правилам, даже если некоторыми правилами с ним предпочитали не делиться.

— Персиковый пирог. Очень мило с вашей стороны, миссис Буллок.

— Пожалуйста, зови меня Мэйбель.

— Да, мэм. Спасибо. Но я не ложился прошлой ничью и, боюсь, просплю обед. Больше всего мне сейчас нужна кровать.

— Значит, у нас будет поздний обед или ранний ужин.

— У него нет пушки, — сказал Дикон Буллок.

Его жена сначала изумилась, потом посмотрела на меня с суровым неодобрением.

— Почему такой славный молодой человек ходит без оружия?

— Не люблю оружие.

— Оружие к тебе никаких чувств не испытывает. Нет причин плохо к нему относиться.

— Ну это как посмотреть.

Она взяла пистолет, который все это время лежал на стойке, с другой стороны от корзины с персиками.

— Этот «кольт» у меня со дня свадьбы.

— Как давно вы замужем, мэм?

Она бросила на мужа полный любви взгляд.

— Девятого августа исполнится двадцать восемь лет. И только шесть плохих дней в нашем семейном счастье.

Ухмылка Дикона потускнела.

— По моим подсчетам, только пять, дорогая.

Миссис Буллок взяла нож, чтобы порезать персик, который только что почистила.

— Даже если бы у нас обоих было по пять, не все они совпадают.

Мистер Буллок заметно поразился.

— И сколько дней из твоих шести не совпадают, по-твоему, с моими пятью?

— Думаю, пара.

— И что же это за пара дней, когда я думал, что у нас все хорошо, а ты — нет? Теперь не засну нормально, пока не выясню.

Миссис Буллок подмигнула мне и обратилась к мужу:

— Эти размышления пойдут тебе на пользу.

Мистер Буллок снял шляпу и принялся ею обмахиваться.

— Похоже, у меня есть чем заняться днем.

Его жена повернулась ко мне:

— Нравится тебе оружие или нет, ты, насколько я слышала, умеешь и не боишься его применять.

— К сожалению, это было необходимо.

— И снова будет. Каким пистолетом ты пользовался последним?

— «Глок» с пятнадцатизарядным магазином.

— Какого калибра? — уточнила она.

— Сорок пятого АСР.

— Это двадцать первая модель, Дик?

— Подозреваю, что да.

— Есть у нас один экземпляр для этого молодого человека?

— Есть, и не один.

— Одного хватит, — заверил я.

— Одди, Дик проводит тебя в твою комнату. Выспись как следует, если сможешь, и не волнуйся насчет ужина. Как будешь готов, так он и появится на столе.

— Спасибо, мэм. Вы очень добры.

— А вот этот господин насчитал пять дней, в которые он был с тобой не согласен. И зови меня Мэйбель.

— Да, мэм.

Мистер Буллок повел меня через дом. В комнатах стояли обитые мохером диваны, на спинках кресел лежали кружевные салфетки, тикали каминные и иже одни большие напольные часы, с декоративных подставок каскадом свешивались ухоженные папоротники. На стенах висели вышитые картины в рамах, на создание которых явно повлияли литографии «Карриер-и-Айвс»[6], между парчовыми портьерами вид J нелись кружевные занавески. Мне показалось, что я провалился в прошлое лет на сто, а то и больше.

В моей комнате все выглядело примерно так, словно я приехал в гости к бабушке. Разумеется, если бы та единственная бабушка, которую я знал, не была профессиональным игроком и любительницей спиртного и не проводила большую часть жизни в дороге, спеша поучаствовать в очередном незаконном покерном турнире с высокими ставками. Я любил Перл Шугаре, мать моей матери, но бабуля Шугаре скорее бы свернулась в комочек, как мокрица, и отдала концы, чем провела хоть один день в такой викторианской упорядоченности и покое.

Я же, напротив, мог совершенно спокойно оставаться в этой комнате хоть целый месяц. Это было долгожданное облегчение после хаоса и жестокости в моей жизни. Жаль, что времени не так много. Придется удовольствоваться восемью часами, не больше.

Кровать была заправлена. Справа на прикроватной тумбочке дожидался поднос, на котором стояли стакан и герметичный кувшин с водой со льдом, а рядом с кувшином — хрустальный графин со скотчем. Мистер Буллок сообщил, что по запросу доступны и другие напитки.

В маленьком смежном санузле не было ванны, но имелся душ.

— Прими горячий расслабляющий душ, уснешь как младенец, — посоветовал мистер Буллок.

— Думаю, вы правы.

— Не стесняйся, зови меня просто Дик. Все так делают.

— Спасибо, сэр.

— Пока ты принимаешь душ и чистишь зубы, я хожу за пистолетом, так что не закрывайся. Положу малыша в верхний ящик этой тумбочки.

Чуть позже, когда я вышел из душной ванной в халате, о котором тоже не забыли, и заглянул в ящик этой тумбочки, там обнаружился «глок» с двумя заряженными обоймами на пятнадцать патронов в дополнение к той, что уже была в пистолете.

При виде оружия я приуныл. Ну не из-за самого оружия, а из-за того, что почти наверняка придется им воспользоваться.

Из обоих окон открывался вид на двойной ряд бархатных ясеней и подъездную дорожку, уводящую к автостраде. Здесь, за городом, не было ни тротуаров, ни фонарей, только пара захудалых ферм, редкие ранчо, где разводили какую-нибудь породу лошадей, в основном четвертьмильную для забегов, много пыли да небо, блеклое от прожигающего солнца и сухого воздуха пустыни.

Я задернул портьеры, запер дверь, снял халат и скользнул под одеяло, радуясь, что в этом доме все в порядке с проветриванием. Ящик тумбочки оставил открытым, чтобы, если нужно, сразу добраться до пистолета.

Глава 14

Некоторые сны исполнены смысла, но большинство из них ничего не значат. Это часто трудно понять. Сон, сразивший меня в доме Буллоков, оказался гораздо более правдоподобным, чем фильм в 3D, и если бы ему понадобилось название, я бы остановился на варианте «Пловец». И во время пробуждения, и после у меня не было сомнений, что он исполнен смысла.

Я без усилий плыл под водой, едва шевеля ногами и не двигая руками. Меня словно несло течением, и либо мне не требовалось дышать, либо я мог дышать в воде, усваивая из нее кислород так же эффективно, как это делают рыбы. Я дрейфовал по затопленному центру Пико Мундо. Подлинные исторические здания соседствовали здесь с новостройками под старину — их возвели, когда в живописный центр города повалили туристы. На улочках располагалось множество специализированных магазинчиков, ресторанов, булочных и художественных галерей. Сквозь воду виднелись огни витрин и старомодных чугунных фонарей, каждый из которых венчали три сферы из матового стекла. Палисандровые деревья, росшие вдоль дорог, пестрели фиолетовыми цветами, и те колыхались в воде, будто на слабом ветру. Поначалу у меня было волшебное, напоенное верой в чудеса настроение, и я с восторгом скользил вперед, как в снах о полете из далекого детства.

Однако вскоре что-то изменилось. Я осознал, что мне снится вовсе не милая фантазия о подводной жизни, что я не найду в Пико Мундо ни русалок, ни водяных и что город затоплен. Затоплен, мертв, покинут навеки. Неуловимо изменилось освещение: теплое и гостеприимное сияние витрин стало холодным и отталкивающим. За стеклами магазинов теперь мелькали тени — испорченные товары плавали в затопленных помещениях.

Я пока не ощущал нехватки воздуха, продолжая вдыхать воду, но ощутил настоятельную потребность узнать, насколько глубоко погрузился город, озеро над ним или океан. Я греб руками, болтал ногами, пытаясь добраться до поверхности, но ничего не получалось, и я лишь продолжал дрейфовать над улицами. Чем дольше я безуспешно стремился наверх, тем страшнее мне становилось. В конце концов на меня снизошла уверенность, что этот затопленный мир — кладбище, дом самой Смерти, и что жизнь существует только на поверхности, до которой я должен доплыть, чтобы выжить.

Огни стали не просто холодными и неприветливыми, а зловещими, будто магазины были вовсе не магазинами, а жилищами чародеев, некромантов и колдунов-вуду, будто за их окнами вовсю практиковали черную магию и сатанизм. Боковым зрением я заметил, что рядом со мной что-то плывет, и, повернув голову, наткнулся на неподвижный взгляд трупа. Молодая женщина лет двадцати проплывала мимо. Руки eе безвольно висели, двигалась она только за счет слабого течения, голова была повернута ко мне. При жизни она, наверное, считалась красивой, с волосами цвета воронова крыла и серо-зелеными глазами, но теперь красота исчезла. Покрасневшие глаза выпучились, на лице застыло выражение непередаваемого ужаса, словно в последнее мгновение жизни она испытала столь безумный страх, что даже смерть не смогла разгладить ее черты.

Когда она проплыла мимо — почему-то течений несло ее быстрее, чем меня, — я ощутил смутный, леденящий кровь ужас, и дело было не только в трупе. Развернувшись, я обнаружил позади целую флотилию мертвецов — мужчин, женщин и детей. Сотни, а может, и тысячи дрейфовали в странно освещенном потоке, и ни один не раздулся от газов и не всплыл на поверхность, как произошло бы наяву.

Они плыли мимо меня — по бокам, сверху, снизу, — и я увидел, что у всех глаза навыкате, рты открыты, а на лицах застыло выражение крайнего испуга. В меня врезалась маленькая девочка лет семи. Ее длинные светлые волосы шевелились, как подвижные щупальца актинии, и меня передернуло от отвращения. Выпученные глаза вдруг задвигались, а из открытого рта вырвались пузырьки газа. Они лопались, коснувшись моих губ, и несли с собой лишь одно слово: «Контумакс».

Я подскочил на кровати, молотя руками и ногами но постели, словно утопающий в попытке вырваться из лап моря, которое тащит его на дно. Мне потребовалась секунда на то, чтобы осознать, что я спал, а потом проснулся, и еще секунда, чтобы вспомнить, где я заснул.

Время от времени я позволял себе бокал пива или красного вина, но никогда не любил напиваться. Мне не нравились крепкие напитки. Тем не менее я выудил пару кубиков льда из герметичного кувшина, бросил их в стакан и налил больше скотча, чем мне требовалось.

Подошел к одному из окон, потянув за шнур, открыл портьеры и раздвинул кружевные занавески. Потягивая скотч, я смотрел на колоннады бархатных ясеней, на сухую землю, на далекие пурпурные горы. Обжигающий виски постепенно прогнал холод, оставшийся после сна.

Пару месяцев назад, в Неваде, я освободил похищенных детей, которых хотели принести в жертву. Те сатанисты теперь планировали новое истязание для Пико Мундо. Они любили сложные церемонии, ритуалы, тайные пароли. У них было свое приветствие, эквивалент фашистскому «Хайль Гитлер». Первый сектант произносил «контумакс», что на латыни значит «дерзкий» или «непокорный», а второй отвечал «потестас», на латыни «власть». Таким образом они заявляли, что их сила происходит от попрания всего доброго.

Что это могло означать — целый город глубоко под водой?

Озеро Мало Суэрте — мекка для любителей гребли со всего Юго-Запада — занимало несколько тысяч акров. Недалеко от берега дно резко уходило на глубину. Озеро располагалось выше Пико Мундо, а сам город был выстроен в неглубокой засушливой котловине.

Я не знал ни средней глубины Мало Суэрте, ни его точной площади, ни то, как вычислить объем воды, удерживаемый дамбой. Но все равно не верилось, что внезапное обрушение дамбы потопит Пико Мундо, словно современную Атлантиду.

В нашем городе жили почти сорок тысяч человек. Множество районов, от богатых до бедных, бесконечное многообразие населения. Никто не ожидал катастрофы страшнее, чем, например, крупное землетрясение. Мы предвидели толчки, от которых однажды рухнут карнизы и потрескаются стены некоторых старейших строений, не укрепленные в соответствии со строительными нормами.

Конечно, случались ливневые паводки. Но эти неприятности быстро утекали если не по городской канализации, то по сети природных пересыхающих русел, над которыми были проложены наши улицы.

Я не осознавал, что допил весь скотч, пока не почувствовал вкус растаявшего льда.

Благодаря своему шестому чувству я видел сны, которые представлялись мне пророческими. Иногда их значение было ясным, а иногда весьма сложным для понимания. Именно поэтому мои паранормальные способности казались одновременно и даром, и проклятьем.

Если целенаправленно уничтожить дамбу, потоп причинит серьезный ущерб, десятки людей погибнут. Однако я с трудом мог представить, при каких условиях число утонувших достигнет сотен и тысяч.

Следовательно, кошмар был отчасти символичным, и полный его смысл можно выяснить только после некоторого анализа. Потоп, да, но должно быть что-то еще — вторая катастрофа в то же время, которая умножит эффект от разрушения дамбы.

Например?

Например...

Скотч не внушит ответ. Мне требовалось больше времени на раздумья. И более острый ум.

Глава 15

За пару минут до пяти часов я спустился на кухню. Сосновый сучковатый стол уже был накрыт к ужину. Когда я вошел, миссис Буллок наливала чай со льдом в три высоких стакана, будто была ясновидящей и предчувствовала точный момент моего появления.

— Выглядишь отдохнувшим, посвежевшим и готовым ко всему, кроме Судного дня, — заявила она. — Но где же пистолет, который дал тебе мой Дик?

— Не подумал, что нужно взять его на ужин, мэм.

— Молодой человек, ты должен брать его с собой везде, куда несут тебя ноги. Миссис Фишер говорит, что здравого смысла у тебя больше, чем у сотни человек, выбранных наугад из телефонного справочника.

Эди Фишер, которая сделала меня своим протеже и помогла освободить похищенных детей в Неваде, выступала главным меценатом, если не лидером нашей тайной организации. Она содержала не только это убежище, но и, видимо, обширную сеть преданных последователей и секретных учреждений. Ей было восемьдесят шесть лет, телосложением она походила на птичку и временами казалась загадочной донельзя. Однако при этом была достаточно богатой, достаточно мудрой и достаточно смелой, чтобы заслужить мое уважение.

— Если ты не хочешь выставить Эди, милейшую женщину по эту сторону вечности, дурочкой и лгуньей, — сказала миссис Буллок, — тебе лучше поспешить в свою комнату и быстренько прихватить пистолет.

— Да, мэм.

Когда я повернулся, чтобы уйти, она добавила:

— И не только пистолет, но и запасные обоймы к нему.

— Скоро вернусь.

Пару минут спустя, когда я вернулся с «глоком» и дополнительными обоймами, открылась задняя дверь и в кухню с дробовиком в руке шагнул мистер Буллок. При виде моего оружия он расплылся в широкой улыбке.

— Рад видеть, что ты оставил это свое глупое «не люблю оружие» и спустился как следует подготовленным.

— Он спустился беззащитным, словно олененок, — сказала его жена. — Я отправила его обратно привести себя в соответствующий вид.

Улыбка мистера Буллока растаяла, уступив место разочарованию.

— У нас тут война, молодой человек, даже если она настолько секретная, что большинство о ней не догадывается.

— Да, сэр. Я знаю. Прошу прощения. Больше не забуду правила. Куда мне это положить?

Миссис Буллок показала на пистолеты, лежавшие па столе возле двух тарелок.

— Лучше куда-нибудь под руку.

Пристроив «глок» и запасные обоймы рядом с третьей тарелкой, я принюхался:

— Пахнет вкусно.

— Мясной рулет в томатном соусе с кинзой по лучшему рецепту моей бабушки, лишь капельку измененный вашей покорной слугой, плюс подача, — отозвалась миссис Буллок и повернулась к мужу: — Вижу, ты жив, значит, тревога была ложной, как ты и думал.

— Чертов койот. — Мистер Буллок направился к чулану в углу за кухонными шкафчиками. — Шнырял вокруг, наверное, надеялся поймать цыпленка, хотя мы их даже не разводим, и запустил датчик движения.

Миссис Буллок показала на светлые окна:

— Рано им еще охотиться.

Вместо метлы и прочей подобной утвари в чулане обнаружилась оружейная стойка с еще одним дробовиком. Мистер Буллок поставил свой дробовик двенадцатого калибра рядом с первым и повесил шляпу на крючок.

— Этот был костлявей других. Может, слишком оголодал, чтобы ждать, пока солнце сядет.

Он помыл руки, и миссис Буллок подала традиционный семейный ужин: наполовину нарезанный мясной рулет на блюде, пюре со сливочным маслом в плошке, разные овощи на четырех тарелках, два соусника, чтобы не ждать очереди, и корзинку со сдобными булочками.

Когда мы расселись по местам, мистер Буллок прочитал короткую молитву, миссис Буллок сказала «аминь», и мы набросились на еду с жадностью портовых грузчиков, отработавших двойную смену в доках. На вкус все было превосходно.

Мистер Буллок наблюдал за тем, как я ем.

— Мэйбель, похоже, этому пареньку твоя готовка кажется еще более неземной, чем нашему космонавту.

— Все очень вкусно, мэм. Просто прекрасно.

— Высшая похвала из уст прославленного повара блюд быстрого приготовления. Я польщена.

— Зачем космонавту понадобились документы на новое имя?

Они переглянулись, и она вскинула брови, а он пожал плечами.

— Эди души в нем не чает, Дик, — сказала миссис Буллок. — И не примет демона за святого. Да ты и сам знаешь, что он сделал... тогда, в торговом центре.

— Тот космонавт что-то увидел там, наверху, — сказал Дик Буллок. — И, хоть ты тресни, не смог удержать язык за зубами.

— Наверху? — переспросил я.

Миссис Буллок воздела палец к потолку.

— В космосе.

— Он некоторое время пробыл на космической станции, занимался наукой или чем-то наподобие, — сказал ее муж. — Потом случилось это, и космонавту сказали, что он ничего не видел, хотя он-то чертовски хорошо знал, что видел.

— Вернувшись, он стал ходить и убеждать некоторых людей в том, что они должны знать правду, — продолжила миссис Буллок. — Но тем людям такое рассказывать не стоило. Все они начали за ним гоняться.

— Кто?

— ЦРУ, — сказал мистер Буллок.

— И ФБР, — добавила миссис Буллок.

— Налоговая.

— Управление по охране труда.

— Управление социального обеспечения.

— Библиотека Конгресса и бог знает кто еще.

Мгновение я раздумывал над услышанным.

— Как он попал к вам?

— Никак. Эди Фишер нашла его также, как и многих других, отвезла в одно место, чтобы ему сделали новое лицо, а потом сюда, чтобы мы позаботились о новых документах.

Я взял второй кусок мясного рулета.

— Что же он там увидел?

Оба промолчали.

— Я имею в виду, в космосе, — сказал я. — Что он там увидел, в космосе?

Миссис Буллок побледнела.

— Лучше не говорить об этом.

— Ничего хорошего не выйдет, — согласился ее муж.

— Дело не в доверии, Одди, — добавила она.

Мистер Буллок помрачнел.

— Поверь, лучше этого не знать. Я имею в виду, того, что там случилось.

— Если ты узнаешь о том, что описал космонавт, из головы это уже не выкинешь.

Миссис Буллок содрогнулась.

— Эти образы, — добавила она тоном, которым могла бы произнести «О ужас».

— Образы, — согласился мистер Буллок, побелев так, что его лицо превзошло белизной пюре.

— Они возвращаются, когда ты меньше всего ждешь. Кровь леденеет в жилах.

— Леденеет, — мрачно кивнул мистер Буллок.

Его жена тоже мрачно кивнула.

Так мы втроем сидели и кивали, пока вдруг мистер Буллок не повернул голову к окну над раковиной, услышав что-то тревожное.

Правая рука Мэйбель метнулась к пистолету у тарелки, сама она повернулась на стуле к тому же окну.

— Дик?

— Скорее всего, ерунда, — отозвался тот.

Я сидел лицом к привлекшему их внимание окну, но не видел ничего странного. И не слышал.

Они вглядывались в окно еще добрую минуту.

— Просто нервы шалят, — сказал наконец мистер Буллок.

— Уверен? — спросила Мэйбель.

— Уверен, учитывая то, в каком мире мы живем. Куда ни плюнь, везде поджидает западня.

Он снова принялся за еду, но ел левой рукой, держа правую на пистолете.

После ужина, который закончился в молчании, Мэйбель посмотрела на меня и одарила такой же ослепительной улыбкой, как Донна Рид — Джимми Стюарта в последней сцене «Этой прекрасной жизни».

— Одди, пора попробовать твой любимый персиковый пирог!

Миссис Буллок, похоже, снова повеселела, а вот ее муж хмуро глянул на окно, словно сомневался, что мы доживем до десерта.

Глава 16

Мистер Буллок снабдил меня наплечной кобурой, в которую вмещался и сам «глок», и запасные обоймы. Он стоял и одобрительно кивал, пока я, пожав плечами, натягивал ее на себя перед зеркалом во весь рост.

У мистера Буллока было два пиджака, на два больше, чем у меня: черный для похорон и зеленовато-голубой для всего, что он называл «когда тепло и нужно прилично выглядеть». Зеленовато-голубой он надевал всего раз, когда его друг устроил поминальную службу для своей любимой кошки в пустыне на стодесятиградусной жаре. Этот пиджак подходил к моей белой футболке, джинсам и белым кедам, но из-за пастельного оттенка я чувствовал себя немного щеголем.

— Важно только, что он достаточно свободный, чтобы скрыть оружие, которое носишь, — сказал мистер Буллок. — Телефон взял?

— Да, сэр.

— А фонарик, который я тебе дал?

— Он на комоде.

— А если попадешь в передрягу и фонарик понадобится тебе так же позарез, как звонок о губернаторском помиловании невиновному на электрическом стуле в последнюю минуту? А фонарика нет, потому что он лежит здесь, на комоде?

Мистер Буллок нашел его и отдал мне, а я сунул фонарик во внутренний карман пиджака.

Он поинтересовался, достаточно ли у меня денег, и я заверил его, что достаточно. Он попросил меня ныть осторожнее, и я пообещал. Он одернул лацканы пиджака и разгладил мне плечи, и я почувствовал себя как, будто меня провожают на первое свидание.

На кухне миссис Буллок настояла на том, чтобы обнять и поцеловать меня перед отъездом. Джеймс Бонд прощался с сотрудниками МИ-6 несколько по- другому.

Я говорил, что предпочел бы иметь неприметное средство передвижения. В последний час перед наступлением темноты Дик Буллок открыл двери бывшей конюшни дистанционным пультом и вручил мне ключи от одного из стоящих там автомобилей. Это оказался пятнадцатилетний «Форд Эксплорер» — побитый, поцарапанный и давно не мытый.

— Выглядит как старый облезлый мерин, верно? Но под капотом все как надо, горячий жеребец.

— Я хочу просто поездить по городу и осмотреться, а не удирать от погони.

Мистер Буллок кивнул и похлопал меня по плечу.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Но каждый раз, когда ты решаешь, что заслужил хоть чуточку молочных рек и кисельных берегов, на тебя сваливается куча навоза.

— Буду иметь в виду, сэр.

— Теперь вот что. Скажем, ты возвращаешься сюда после полуночи. Не забудь позвонить по номеру, который я тебе дал, чтобы я поднялся с постели и открыл дверь, а не пристрелил тебя. Номер вызубрил?

— Да, сэр. Но мне не хотелось бы вас беспокоить.

— У тебя это не выйдет при всем желании. Жена теперь вообще не спит, а мне хватает и часа.

— Потому что вы полностью выглаженный и синий? — спросил я.

Когда я впервые повстречал Эди Фишер, она заявила, что больше никогда не спит. Со временем мне стало понятно, что она говорит правду, но я по-прежнему недоумевал, почему она не нуждается во сне и что значит «полностью выглаженный и синий». Она пообещала, что со временем я все пойму. С такой странной жизнью, как моя, начинаешь спокойно относиться к чудачествам других людей.

— Мэйбель — выглаженная и синяя до кончиков пальцев, а мне еще есть куда расти. Будь поосторожнее, сынок. Не жди молочных рек и кисельных берегов, тогда тебе, возможно, что-нибудь и перепадет.

Он смотрел мне вслед, пока я выезжал из бывшей конюшни и удалялся по тоннелю из бархатных ясеней.

Повернув на автостраде направо, к Пико Мундо, я ощутил, что не просто возвращаюсь домой после долгого отсутствия. Я ощутил, причем сильнее, чем всегда, что где-то на тех улицах меня ждет свидание с судьбой — той судьбой, что была обещана мне на ярмарке «Мумией цыганки».

На востоке небо из синего превратилось в фиолетовое с атласным блеском. Словно апельсин в руках жонглера, заходящее солнце медленно скатывалось к горизонту, раздуваясь и приобретая кроваво-красный цвет.

Первым районом, в который я отправился, стал Джек Флэте, к западу от исторического центра. Пятьдесят лет назад его называли Джек Рэббит Флэте. Когда городские власти затеяли крестовый поход, что- вы повысить привлекательность исторического центрa, заведения вроде магазинов глушителей, шинных мастерских и ломбардов были вынуждены перебраться я в Джек Флэте. Район пришел в упадок, но в последнее время его начали облагораживать.

Я не мог сказать, какое ощущение искал, но в Джек Флэте оно не возникло. Когда раздувшееся солнце зависло на линии горизонта, залив город красноватым светом, я поехал дальше. Оштукатуренные стены светились красно-коричневым, каждое окно сверкало, как драгоценный камень. На землю ложились длинные черные тени, силуэты деревьев казались темными, словно поднимающиеся клубы дыма, а в лобовых пеклах едущих навстречу машин отражалось неистово пылающее небо, будто каждый водитель мчался к армагеддону.

Если в скором времени на город должен обрушиться тот или иной вид ада, то на улицах мне встретятся хотя бы один или два бодэча, невидимые для всех, кроме меня. Они будут красться и вынюхивать тех, кому суждено погибнуть, наслаждаться их запахом, пока жертвы спешат навстречу судьбе, восторгаться неизбежностью смерти, поглаживать этих людей руками и облизывать языками, чего те никогда не почувствуют.

Однако пи одного из этих безликих темных ценителей насилия не было видно.

Обнаружив себя на знакомой улице, я понял, что неосознанно заехал на Мэриголд-лейн. В этом районе дома в викторианском стиле словно целыми кварталами переместились из городов Восточного побережья, откуда в начале двадцатого столетия прибыли многие старейшие семьи Пико Мундо.

В еще красном, но уже тускнеющем свете я остановился у тротуара перед домом Розалии Санчес. Несколько лет, пока я жил в маленькой студии над ее гаражом, она была моей арендодательницей и другом.

Теперь ей уже должно исполниться шестьдесят пять. Ее лицо, словно у святой, выглядело утомленным из-за чрезмерной заботы о других, из-за потерь и горя, из-за терпеливого ожидания того, чего ей никогда не обрести в этой жизни.

В один из дней две тысячи первого года она проснулась и обнаружила, что ее горячо любимый муж Эрман умер во сне и лежит рядом, холодный и бледный, с одним закрытым глазом и вторым открытым, уставившимся в пустоту. Позже в том же году, все еще нося траур по мужу, она не поехала в давно запланированный отпуск в Новую Англию, куда они с Эрманом собирались вместе с тремя ее сестрами и их семьями. Утром одиннадцатого сентября Розалия проснулась и узнала из новостей, что самолет, на котором ее родные возвращались из Бостона, угнали и направили на одну из башен Всемирного торгового центра.

Потеряв всех родных в один год во время сна, не имея ребенка, в котором можно было бы найти утешение, Розалия слегка тронулась. Умом она понимала, иго все они умерли, но эмоции возобладали над рассудком. Она никогда не разговаривала о террористах и крушениях самолетов и не слушала подобных разговоров. Она решила верить в то, что вследствие какого-то редкого природного феномена все, кого она любила, стали невидимыми. Также она твердо придерживалась теории, что скоро этот эффект, подобно магнитному полю, подействует в обратном направлении и ее родные снова сделаются видимыми.

В ее помешательстве не было ни негодования, ни гнева, и она не представляла опасности ни для себя, ни для окружающих. Она продолжала содержать дом к чистоте, пекла в подарок друзьям и соседям изумительные кексы и печенье, посещала церковь и была благой силой для всех жителей района. И ждала, когда сс семья снова станет видимой.

Я никогда не знал, то ли это меня тянет к чудаковатым людям, то ли их притягивает ко мне. В любом случае их в моей жизни было немало, и они ее обогатили. Подозреваю, что эксцентричность если не всегда, то часто является ответом на боль, защитным механизмом против душевных мук, страданий и скорби. Уверен, что с отцом, который не сыграл в моей жизни никакой положительной роли, и с матерью, чье поведение частенько делало ее кандидатом в пациенты психиатрической клиники, я стал бы таким же чудным, как сейчас, даже не будь я проклят или одарен шестым чувством.

На Мэриголд-лейн не было видно ни одного бодэча.

Пока день истекал последним светом, я обнаружил, что остановился через дорогу от церкви Святого Варфоломея, не вполне понимая, как там оказался. Дядя Сторми, Шон Ллевеллин, до сих пор служил здесь приходским священником.

Многие из наших счастливейших моментов мы со Сторми разделили на звоннице колокольни Святого Варфоломея. Мы иногда поднимались на нее с корзинкой для пикника, чтобы пообедать среди огромных молчаливых колоколов, любуясь лучшим видом на Пико Мундо. Казалось, что в этой цитадели мы находимся выше любых ссор. Совместное будущее представлялось таким же долговечным, как город, на который мы смотрели.

Поскольку приближалась ночь, колокольня была освещена, и красный предупреждающий огонек для воздушных судов горел фиалом на вершине крыши. Моргая, я разглядывал башню и вспоминал, как впечатлил нас закат, когда мы со Сторми поднимались сюда в последний раз. Та ночь стала последней в ее жизни, хотя тогда мы не могли этого знать.

Ни один бодэч не ползал по ступенькам церкви, не взбирался по стене и не танцевал от восторга на крыше колокольни.

Без четырех минут семь. Я влился обратно в поток машин.

Сторми жила в четырехквартирном доме в трех кварталах от «Пико Мундо гриль». Не так уж и беспорядочно колеся по городу, я припарковался на другой стороне ее улицы.

Осиротев в детстве и работая продавцом, а потом менеджером в кафе-мороженом, Сторми считалась бедной, с какой стороны ни посмотри. Она обставляла комнаты предметами из комиссионных магазинов, и нее равно ее квартирка была стильной и уютной. Старые торшеры с шелковыми абажурами и бахромой из бисера. Викторианские скамеечки для ног с мягкими сиденьями и грубые копии стульев в стиле Стикли. биографии Максфилда Пэрриша[7]. Вазы из цветного стекла. Дешевые бронзовые статуэтки собак разных пород, расставленные на столах и подоконниках. Такая эклектичная мешанина не должна была позволить всем этим предметам сочетаться, но они сочетались, потому что Сторми обладала магией и умела видеть магию в повседневных вещах.

После ее гибели я переехал из студии над гаражом в эту квартиру. Прожил в ней год, пока не уехал из города. Вещи Сторми были упакованы и сложены в доме Оззи Буна. Я не смог избавиться ни от одной из них Все, что принадлежало Сторми, даже откровенная дешевка, было для меня сокровищем, воспоминанием, мгновением бессмертной, неповторимой любви.

Не знаю, сколько я просидел напротив дома, в котором она жила. Поехал дальше только после того, как перестал дрожать, а окружающий мир понемногу обрел четкость и прекратил расплываться перед глазами.

Теперь, когда вечер полностью заявил права на Пико Мундо, я сдался на милость интуиции и направился к городской площади. В ее центре располагался Мемориальный парк с красивой бронзовой скульптурной группой из трех солдат времен Второй мировой войны. В отличие от остальных улиц исторического района, четыре квартала, окружающие парк, были засажены не цветущими палисандровыми деревьями, а великолепными финиковыми пальмами с огромными кронами.

Парочки, оккупировавшие скамейки в парке, обнимались в свете тройных фонарей на кованых столбах. Разумеется, были открыты многие рестораны и специализированные магазинчики, обслуживающие как туристов, так и местных. Прохожие глазели на витрины, прогуливались от магазина к магазину с рожками мороженого в руках, потягивали кофе из «Старбакса», выгуливали собак, разговаривали и смеялись, возможно, мое восприятие исказила грусть, но складывалось ощущение, что многие из этих людей гуляют парами. Большая часть держалась за руки, словно массовка в романтическом фильме, когда снимают сцену, которая, по задумке режиссера, должна свидетельствовать о том, что жизнь — это прогулка в паре, как это было до легендарного Ноева ковчега и как всегда будет впредь.

Бодэчи в толпе не шныряли. Ни один не ползал под скамейками, на которых ворковали парочки.

Я покружил по площади, объехал улицы, но у меня так и не создалось ни малейшего впечатления, что и один прекрасный день город погрузится под воду и превратится в поселение утопленников и дрейфующих мертвецов. И действительно, если Пико Мундо суждено затонуть из-за обрушения дамбы Мало Суэрте, город не останется под водой в том виде, как это мне явилось во сне. Потоки воды причинят огромный ущерб: опрокинут и протащат по улицам машины, вырвут с корием деревья, сдернут навесы, разобьют окна... Послe подобной катастрофы даже при самом благоприятном сценарии не останется ни огонька, чего нельзя сказать о моем кошмаре.

Размышляя на эту тему, я второй раз объехал Мемориальный парк и увидел огромный баннер, который почему-то не заметил раньше. Он был натянут над перекрестком: большие красно-черные буквы на белом фоне объявляли о ежегодной весенней ярмарке округа Маравилья, которая уже началась. Веселье для всей семьи. Последняя из трех строк на баннере гласила: «Всемирно известный парк аттракционов братьев Сомбра».

В город вернулся праздник.

Парк аттракционов братьев Сомбра занимал ярмарочную площадь шесть лет назад, когда мы со Сторми обнаружили гадальную машину в игровом шатре.

Вам может прийти в голову, что это совпадение: я вернулся в Пико Мундо одновременно с братьями Сомбра, ожидая, что исполнится предсказание гадалки. Еще очень многое в нашем странном и многослойном мире оставалось для меня загадкой, но жизненный опыт, помимо прочего, сводился к тому, что совпадений не бывает.

Глава 17

Кассирша в билетном киоске под номером четыре оказалась полной женщиной с длинными каштановыми локонами. Чтобы посетители оставались допоздна и почаще тратили деньги, на ярмарке была организована лотерея с джекпотом. Я заплатил, и кассирша вручила мне входной билет.

— Голубчик, обязательно дождись большой лотереи в одиннадцать сорок пять. Три вечера подряд победители уходили до розыгрыша, и джекпот увеличился до двадцати двух тысяч долларов. Надо быть там, чтобы выиграть. Не выбрасывай билет. Сегодня твой вечер, голубчик.

Она так блаженно улыбалась, что эти ее заранее заготовленные слова показались мне настоящим пророчеством.

Интуиция, которая редко меня подводит, упорно подсказывала, что ярмарка таит секреты. Если бы я их разгадал, ответы помогли бы понять смысл ночного кошмара и природу нависшей над Пико Мундо угрозы. Сообщество работников ярмарки — карни — довольно закрытое, в целом они более законопослушны, чем обычные люди. Однако нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что несколько сатанистов могли затесаться н ряды «Братьев Сомбра» и остальные карни не подозревали об их дьявольской сути и остром интересе к терроризму.

Оплатив билет и попав на ярмарку, я первым делом направился к южному краю парка аттракционов, гдe в прошлом располагался длинный ряд шатров, предлагающих игры (не игровые автоматы) и сувениры. Развлечения тут были почти такими же, как раньше: «Дворец бинго», «Брось монетку», тир с духовыми ружьями, «Одежка-раскраска», когда художник аэрографом рисует на футболке любые картинки по вашему желанию, «Результат налицо», где с помощью аквагрима на вашем лице воплотят почти любую фантазию.

Я не собирался маскироваться, но когда дело дошло до ярмарки, передумал. По возможности лучше побродить неузнанным. Последние одиннадцать месяцев я не жил в Пико Мундо, но знал множество местных. Более того, после событий двухлетней давности в торговом центре «Зеленая луна» мои фотографии попали в газеты, и меня могли узнать многие из тех, с кем я не был знаком.

Некоторые из них обязательно скажут, что я герой, отчего мне станет неловко. Я никогда не считал себя героем, особенно если учесть, что даже при моем вмешательстве в тот день погибло девятнадцать человек. Почти также сильно меня беспокоило, что кто-нибудь из узнавших меня окажется сектантом, а на данный момент сектанты пытались меня убить.

Полог палатки «Результат налицо» был полностью откинут. Внутри висели увеличенные фотографии предыдущих клиентов, чьи лица послужили холстом для работавших здесь художников.

Мне стало интересно, как выглядели эти лица до того, как их разрисовали. Конечно, чистое лицо может оказаться ложью, а правдой — темнота за ним.

Симпатичная темноволосая женщина лет сорока сидела на стуле около стола, на котором были разложены кисточки, пузырьки с краской и маленькие пакетики с блестками самых разных цветов. Она касалась кисточкой и губкой лица девочки-подростка, замершей перед ней на другом стуле, рисуя вверх от подбородка и добравшись уже до лба. Получалась цветочная композиция, и казалось, будто девочка рассматривает мир сквозь букет полевых цветов. А может, эта девочки должна была стать луговой нимфой с лицом из цветов. Вторая девочка, подруга той, что сидела на стуле, наблюдала за работой уже в образе леопарда. Ее лицо насыщенного золотисто-оранжевого цвета было разрисовано черными пятнами и реалистичными усами.

В палатке работала и вторая художница. Она не была занята, а потому улыбнулась, вопросительно подняла бровь и жестом пригласила меня присесть на стул перед собой. Судя по внешности, эта художница приходилась первой дочерью. Привлекательная, с черными волосами и серо-зелеными глазами, это, несомненно, была та мертвая женщина из моего сна. Первый труп, проплывший мимо по затопленным улицам Пико Мундо.

— Как ты хочешь выглядеть? — спросила она, когда я опустился на стул.

— По-другому, — ответил я. — Полностью по-другому.

Мгновение она молча меня разглядывала.

— Я могу нарисовать любое из лиц, которые ты видишь на стенах, или что угодно другое. Любого персонажа или животное. Или нечто абстрактное.

— Удиви меня, — сказал я.

Она снова улыбнулась.

— Никто раньше не просил меня об этом. Никому не хочется рисковать и в итоге выглядеть глупо.

— Зачем тебе делать так, чтобы я выглядел глупо?

— О, я бы и не стала. Зачем мне это? Большинство людей хотят выглядеть круто, а между круто и глупо очень тонкая грань.

Мне понравился ее голос. Немного сиплый. Во сне она не разговаривала. «Контумакс» произнес труп девочки, принесенный вслед за ней.

— Как тебя зовут? — спросил я, пока она изучала пузырьки с краской, явно раздумывая, что именно нарисовать.

— Конни. А тебя?

— Норман. — Я подумал, что мы оба соврали. — Давно работаешь на ярмарке?

— Я на ней выросла. Чем ты занимаешься, Норман?

— Я библиотекарь.

Она поймала мой взгляд.

— Ты не похож на библиотекаря.

— А на кого похож?

— Ты похож на Итана, а не на Нормана и выглядишь скорее как морской котик или армейский рейнджер, а не библиотекарь.

— Вообще-то, нет. Я не крутой парень.

— По-настоящему крутые парни никогда не говорят, что они крутые.

— Некоторые говорят. А потом бьют тебя, чтобы это доказать.

— Ты не выглядишь побитым. — Она открыла пузырек с краской.

— Я избегаю конфликтов.

— Валишь другого парня первым, до того, как тот ударит?

— Предпочитаю бежать от таких со всех ног.

Она взяла кисточку.

— Пожалуйста, закрой глаза. И не открывай. Не хочу, чтобы в них попала краска.

Я закрыл глаза и спросил:

— Почему Итан?

— У меня есть старший брат Итан. Это древнееврейское имя, означает «постоянный», «уверенный».

— Он тоже разрисовывает лица?

— Его прочили в управляющие «Дворца бинго», который принадлежит моему отцу. Но он решил заниматься другим делом. Если кисточка щекочет, скажи мне, и я постараюсь по возможности рисовать губкой.

— Не щекочет. Чем занимается твой брат?

— Он морской котик.

Мне захотелось открыть глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, но я не стал этого делать.

— Должно быть, я немного похож на твоего брата.

— Ты совсем на него не похож. Но в тебе есть что-то от Итана.

— Это хорошо?

— Лучше не придумаешь.

— Ты меня засмущала.

— Итан сказал бы так же.

Работала она быстро и примерно через десять минут сказала, что можно посмотреть на результат, по еле чего вручила мне большое ручное зеркало.

Вокруг глаз была нарисована маска Арлекина. От волос до подбородка тянулся узор из черных и белых ромбов, таких идеально ровных, несмотря на контуры моего лица, что за этой четкой геометрией мои черты почти исчезли. Меня не узнала бы даже Сторми.

— Арлекин — клоун, — сказал я.

— Вернее, паяц. Когда я спросила, как ты хочешь выглядеть, ты сказал «по-другому, полностью по-другому». Не могу представить, кто отличается от тебя сильнее, чем паяц.

Я поймал ее пристальный взгляд.

— Конни, твои сны когда-нибудь сбывались?

Она ответила не сразу. Забрала у меня зеркало и положила его на стол. Потом встретилась со мной глазами, удержала взгляд и наконец сказала:

— Только однажды. Я не часто вижу сны.

— Это был сон о наводнении? О том, как затопило целый город?

Она взглянула на мать, которая закончила с под ростками и теперь работала с десятилетней девочкой, родители которой восхищенно наблюдали за процессом. Никто из них не обращал на нас внимания, но Конни все равно понизила голос.

— Нет. Не о наводнении. Это был сон про... про парня, который заходит сюда и говорит, что хочет выглядеть «по-другому, полностью по-другому».

Она говорила так серьезно, что я поверил.

— Приснился мне вчера ночью, — сказала она.

— Я попросил удивить меня, и тебе это только что удалось.

— Во сне я знала, что тот парень в беде, у него враги.

— Не знаю, что и сказать.

— Наверное, не надо ничего говорить. Если скажешь, твои проблемы могут перейти ко мне.

Я кивнул, вытащил бумажники заплатил.

— Не волнуйся, — сказала она мне вдогонку. — Тебя родная мать не узнает.

— Она и так не знает, — ответил я.

Глава 18

Замаскировавшись таким образом, я отправился искать то, не знаю что. У подавляющего большинства посетителей ярмарки лица разрисованы не были, однако людей с аквагримом хватало, и вроде бы никто не обращал на меня особого внимания.

Я шагал по главной аллее. «Ускоритель» мотал седоков из стороны в сторону. «Гусеница» тащила визжащих посетителей в темноту, двигаясь в тысячу раз быстрее, чем любая настоящая гусеница. Кабинка «Свободного падения» взмывала на двести футов, а потом летела вниз в якобы неконтролируемом свободном падении. Колесо обозрения поднимало и опускало пассажиров, потом снова поднимало и опускало словно было не обычным ярмарочным аттракционом, а метафорой к базовой модели человеческого существования.

Сложно веселиться на ярмарке или в парке развлечений и не осознавать, что подавляемый страх смерти — возможно, единственное постоянное чувство в человеческом сердце, даже если большую часть времени люди запирают его в подсознании, пока занимаются своими делами. Экстремальные аттракционы дарят нам возможность осознать этот постоянный страх высвободить напряжение от того, что его подавляют и обмануться иллюзией неуязвимости после благополучного приземления в «Свободном падении».

Ярмарка сверкала, все аттракционы были украшены лампочками, неоновыми трубками и мигающими огоньками. Над дорожкой в форме буквы «П» висели гирлянды разноцветных фонариков. На перекладине «П» установили грузовик с открытой платформой, а на ней — два больших вращающихся прожектора подключенных к пыхтящему бензиновому генератору. Их лучи были направлены в небо, подсвечивая подбрюшье армады облаков. Облака, словно дирижабли, молчаливо стягивались с юго-запада.

Разноцветные огни были призваны привлечь посетителей и создать праздничное настроение, но в атмосфере ярмарки чувствовались враждебность и угроза. Несомненно, это ощущал не только я. Посреди ослепительного блеска и яркого поддельного очарования затаилось нечто. Настороженная темнота наблюдала, ненавидела, ждала. Шесть лет назад я не чувствовал ее присутствия.

В теплом воздухе витали ароматы попкорна с маслом, яблок в карамели, сахарной ваты, корицы и сахара, выпечки чурро, однако, пробираясь сквозь пеструю ярмарочную толпу, я иногда замечал, что аппетитные запахи внезапно портились. На мгновение у корицы появлялся привкус серы, а масло для попкорна казалось прогорклым. Под притворным весельем ярмарки будто скрывалось опасное болото, в котором гнило и разлагалось нечто невообразимо ужасное.

Входом в комнату страха служила гигантская морда пеликана высотой в двадцать футов от подбородка до макушки и почти такой же ширины. Объемное изваяние было выполнено столь тщательно, что одновременно и пугало, и выглядело совершенно по-дурацки. Периодически из открытого рта вырывался рев, а с ним сильный поток воздуха. Воздух вылетал на аллею на добрые двадцать футов, заставая врасплох тех, кто сталкивался с подобным впервые, раздувал волосы прохожих и пугал так, что люди роняли попкорн на полпути из кулька в рот.

Безумные глаза великана вращались в глазницах, но я понимал, что перебарщиваю, думая, что он наблюдает именно за мной.

Зазывания уличных торговцев, грохот и свист каруселей, сливающиеся мелодии разных аттракционов, болтовня и смех нескольких тысяч голосов зажигали восторг в глазах многих. Для меня же все это звучало как пронзительная нестройная симфония, под которую ожидаешь увидеть орду бодэчей, подрагивающих и пританцовывающих в экстазе от предвкушения хаоса. Впрочем, в толпе я не заметил ни одного.

Через десять минут я подошел к большому шатру Вычурные буквы, вышитые на полотне над входом, обещали «Всевозможные предсказания». Чуть ниже располагалась приманка более мелким шрифтом: «Тридцать три шанса узнать будущее». Надписи были окружены символами, которые веками ассоциировались с гадалками и предсказателями: пентаграмма из пяти переплетенных букв «А», анкх, месяц в круге из семи звезд, раскрытая ладонь с глазом...

Это место притягивало и без психического магнетизма. Я наполовину убедил себя в том, что обнаружу на ярмарке сектантов, но истинной причиной моего прихода сюда, по большей части неосознанной, было стремление узнать, раздает ли еще предсказания автомат под названием «Мумия цыганки».

Как и в тот памятный вечер, шесть лет назад, пол от стены до стены был засыпан опилками, отчего весь шатер пропитался запахом древесины. Тридцать три гадальных автомата выстроились рядами: некоторые причудливые устройства относились к сороковым годам двадцатого века, другие были недавними изобретениями.

С помощью двух рычагов можно было управлять механической клешней — «Рукой судьбы», — чтобы выловить из стеклянного ящика один из раскрашенных деревянных шариков с номерами. Как только клешня захватывала шарик, требовалось нажать соответствующее число на клавиатуре, и вам выдавалась карточка г напечатанным предсказанием.

Погадать на будущее можно было и на видеоэкране, где за пятьдесят центов вам раздавали семь виртуальных игральных карт, лицом вниз, из которых требовалось выбрать три. Потом раздавали еще семь карт, из которых выбирались две, потом еще семь, из которых выбирались еще две. Затем все выбранные карты открывались, автомат печатал под каждой ее значение и оставлял единое предсказание.

Любая из тридцати одной оставшейся гадальной машины могла с механическим равнодушием поведать, предстоит вам долгая или короткая жизнь, счастливый или неудачный брак. Полтора-два десятка человек испытывали судьбу, переходя от одного аппарата к другому, если им не нравилось то, что предрек предыдущий.

В центре шатра, на возвышении, внутри маленького круглого стола сидела кассирша. Она разменивала долларовые купюры на четвертаки, когда отвлекалась от любовного романа Норы Робертс. Даже не присматриваясь, я знал, что найду то, что искал, поэтому раз менял пару долларов.

Как было и в тот давний вечер, «Мумия цыганки стояла в задней части шатра, словно шесть лет поджидала именно меня.

Глава 19

Семифутовый автомат отдаленно напоминал старинную телефонную будку. Нижние три фута были полностью закрыты, на верхних четырех три стены были стеклянными. В стеклянном отсеке сидела кар лица в костюме, какие носили цыгане только в старинных фильмах с Лоном Чейни, Белой Лугоши и Борисом Карлофф: черные балетки, черные шелковые штаны, красно-золотой шарф вместо пояса, красно-черныи шарф, повязанный вокруг головы. Она явно любила украшения: два ожерелья, кулон, несколько колец с массивными камнями и большие висячие серьги.

Ее узловатые, сморщенные, украшенные драгоценностями руки покоились на бедрах ладонями вниз. Зелень ногтей скорее напоминала плесень, а не лак.

Кожа ее была тонкой, как папиросная бумага. По крытая морщинами, она так плотно обтягивала череп, что казалось, порвется в любую секунду. Веки и губы карлицы были зашиты черной ниткой.

Если верить табличке, передо мной сидела мумия карлицы-цыганки, знаменитой предсказательницы из Европы восемнадцатого века. Пророчества славились такой точностью, что ее приглашали ко двору трех королевств, чтобы советовать монархам. На самом деле фигуру, скорее всего, создал какой-нибудь непритязательный скульптор, которому лучше работалось в состоянии опьянения.

Из чего бы ни была сделана мумия цыганки — мумифицированной плоти и костей или глины, проволок и резины, — она обладала определенной магией. Источник магии в нашем мире намного таинственнее, чем все объяснения, которые давали колдуны и чародеи. Магия распространена гораздо шире, чем способны понять люди, живущие в соответствии с ограниченным рациональным восприятием, распространенным и наше время.

Однажды вечером, когда нам со Сторми было по шестнадцать и мы думали, что состаримся вместе, мы пришли сюда, но другие мужчина и женщина, оба лет шадцати с небольшим, уже спрашивали совета у мумии. Они казались озадаченными полученным предсказанием, хотя для нас его смысл был ясен.

Каждый раз, опуская в автомат четвертак, женщина громко спрашивала; «Мумия цыганки, скажи нам, будем ли мы с Джонни долго и счастливо жить после свадьбы?»

Джонни читал карточки. Первая гласила: «Душ холодный ветер, каждая ночь длится тысячу лет». За тем автомат выдал: «Дурак прыгает с утеса, но зимнее озеро внизу замерзло». Следующая оказалась еще более зловещей: «Во фруктовом саду, где растут больные деревья, созревают ядовитые фрукты». Они были недовольны предсказательницей, но к восьмой карточке сердились больше друг на друга, чем на мудрую мумию, и препирались по поводу толкований, каждым раз упуская наиболее очевидный смысл.

С первой же монетки мы со Сторми получили «Вам суждено навеки быть вместе». Мы не стали тратить второй четвертак. Ничего больше нам знать не требовалось.

За шесть лет с моей первой просьбы автомат переделали так, чтобы брать за каждое предсказание по два четвертака. Гадание гаданием, но даже мертвым цыганам нужно учитывать инфляцию.

— Сколько мне еще ждать, прежде чем исполнится твое обещание? — пробормотал я.

За пятьдесят центов я получил карточку, но с обеих сторон было пусто.

Я предположил, что в любой стопке заранее напечатанных карточек, которые закладывали в машину, может попасться одна-две пустые.

Очередные пятьдесят центов принесли мне вторую карточку, на которой не было ни слова.

Я задумался: а не ждали ли меня? Может быть, прямо в эту минуту за мной кто-то наблюдает? Я осмотрелся по сторонам, но остальные посетители казались поглощенными разными чепуховыми пророками. Кассирша уткнулась носом в любовный роман.

Я разглядывал через стекло зашитые веки. Сторми утверждала, что, когда мы получили карточку, которую так желали Джонни и его девушка, мумифицированная карлица открыла один глаз и подмигнула. В том, что можно подмигнуть зашитым глазом, особенно когда суровая черная нить не порвана, смысла немного. Однако чем бы ни было подмигивание — проявлением магии или фантазией, в которую хотелось верить Сторми, — я никогда не подвергал сомнению ее слона, поскольку ей доставляло удовольствие считать, что но произошло на самом деле.

— Сколько мне еще ждать, прежде чем исполнится твое обещание? — снова спросил я.

Заплатил еще два четвертака, услышал, как монеты звякнули, упав в кассовый ящичек внутри машины, — и получил третью пустую карточку

После четвертой попытки, завершившейся с тем же результатом, я притворился, что заинтересовался соседними автоматами, и стал ждать, пока кто-нибудь потратит монеты на цыганку.

Прошло минут десять, прежде чем к машине подошли две девочки лет четырнадцати. Каждая опустила по пятьдесят центов, за что получила карточку и тут же показала ее подружке. Они обсудили значение предсказаний, похихикали, а потом поменялись карточками, по всей видимости предпочтя будущее друг друга. Поедая попкорн, они пошли дальше.

Ни одна из девочек не обращалась к цыганке громко, как велела инструкция над щелью для монет, и у меня не было возможности увидеть надписи на кар точках, которые они унесли с собой. Но совершенно очевидно те не были пустыми.

Вы скажете, что это всего лишь машина, что кар точки уложены в механизм в случайном порядке и четыре пустышки за два бакса — не более чем совпадение. Логично, и в случае с двумя девочками и другими посетителями, просившими совета у мумии цыганки, ваши доводы неопровержимы. Но в моей жизни регулярно происходили необъяснимые вещи, далеко не всегда имевшие отношение к моей способности видеть духов и находить дорогу при помощи психического магнетизма. Из-за прошлого опыта я не мог отделаться от убеждения, что четыре карточки без предсказаний вы пали бы мне, даже попроси я совета у мумии цыганки несколькими часами раньше — или позже.

Кроме того, шесть лет я верил в предсказание в моем бумажнике, и большую часть двух последних лет это обещание, а временами только оно, поддерживало меня. Перестать верить в «Мумию цыганки» было все равно что перестать верить в собственное существование.

Покидая шатер, я придумал два объяснения пустым карточкам. Первое — данное мне обещание не исполнится. Второе — мне осталось жить так мало, что у меня нет будущего, которое могла бы напророчить мумия.

Я предпочитал второе.

На выходе из шатра, пока я наблюдал за снующими по аллее людьми, меня накрыло ощущение, что время и на исходе. Я посмотрел на часы — без двадцати во семь. Толпа будет прибывать еще пару часов. Из-за розыгрыша джекпота ярмарка закроется за полночь, может быть, в час ночи. Если мне суждено выяснить рут что-то важное, у меня еще куча времени.

Я сосредоточился на имени Вольфганг и попытался мысленно услышать его пропитый голос. Если бы я увидел его лицо, когда он со спутниками преследовал меня по темному торговому центру, то психический магнетизм уже привел бы меня к нему. Однако голос Вольфганга был очень узнаваемым, и, скорее всего, все получится и без лица.

Свернув направо, я влился в толпу и зашагал в неисследованную часть ярмарки. Не прошел я и десяти шагов, как, неожиданно повернувшись, столкнулся с женщиной в красной юбке и зеленом топе в сеточку.

Я извинился, хотя, учитывая наряд, ей тоже следовало бы извиниться, и направился в ту сторону, откуда пришел. Мимо автодрома, где водители весело врезались друг в друга. Мимо силомера, где мускулистый мужчина махал кувалдой, пытаясь запустить звонок. К грузовику с платформой и двумя огромными вращающимися прожекторами. Ко множеству мелких раз влечений, которые занимали восточный край южного прохода. Никогда раньше психический магнетизм не срабатывал так быстро, никогда не тянул меня с такой силой и настойчивостью, как сейчас.

Глава 20

Меня тянуло вперед, вперед, вперед. Тянуло так сильно, что я едва не сорвался на бег, но, чтобы не привлекать внимание, окружающих, сдерживался изо всех сил. В редких случаях, когда мой необычный дар проявлял себя особенно мощно, я в некоторой степени оказывался в его власти и обычно мчался сломя голову, хоть и опасался угодить в беду, которую не за мечу, пока не станет слишком поздно.

Сотня человек собралась перед соседними шатра ми, где два зазывалы расхваливали свои аттракционы.

Я просочился сквозь толпу и скользнул между двумя большими шатрами, надеясь, что меня не заметят ни карни, ни охранники. Тени сгустились быстрее, чем я ожидал. Я немного сбавил шаг, побоявшись обо что-нибудь споткнуться и напороться на стальной пала точный штырь, а то и удавиться растянутой веревкой.

Именно такую смерть можно навлечь на себя, хоть и неумышленно, чтобы раз и навсегда доказать, что я не заслуживаю нежеланного ярлыка героя, что я обычный повар блюд быстрого приготовления, причем неуклюжий.

За шатрами склон спускался к подъездной дороге. Я быстро перебежал асфальт и снова перешел на шаг, оказавшись на противоположном склоне. Еще более темный и длинный, чем первый, он по колено зарос бурьяном.

Гвалт и суматоха ярмарки заметно стихли. Вокруг cтрекотал хор сверчков. Вечер был достаточно теплым, чтобы я начал беспокоиться насчет гремучих змей, которые по такой погоде любили охотиться в темноте как раз на сверчков и жаб.

У подножия холма находилась большая, усыпанная гравием площадка, в ярмарочную неделю служившая кемпингом для карни. Там имелись вода и электричество. На ней выстроились рядами по меньшей мере шести трейлеров и домов на колесах. Некоторые принадлежали независимым дельцам, работавшим на яр марке, и служили передвижными домами для них и их семей. Другими владели братья Сомбра и сдавали их в аренду тем, у кого не было собственного жилья.

Лет с двенадцати и пока мы со Сторми не стали парой, я зависал на ярмарке каждую ярмарочную неделю. Работал неполный день в палатке с едой — жарил гамбургеры и управлялся с фритюрницей. Там я впер вые и открыл в себе талант повара блюд быстрого приготовления. Я был знаком со многими карни, и большинство из них мне нравились. Они не вписывались в культуру нашего общества, как до некоторой степени

не вписывался в нее и я, хотя у них это было скорее по необходимости, чем по собственному выбору.

Меня притянуло на покрытые гравием дорожки между рядами трейлеров и домов на колесах. Большинство окон были темными — каждый трудоспособный член общины отправился на работу. Там, где оконное стекло согревал янтарный свет лампы, ста реющие родители или молодые матери с маленькими детьми ожидали возвращения любимых. Времени для общения с семьей оставалось немного — от закрытия ярмарки после полуночи до открытия, которое обычно происходило в полдень с понедельника по вторник и в одиннадцать утра по пятницам и субботам.

Я подошел к большому дому на колесах. Во многих окнах горел свет. Для создания уединенности штора на лобовом стекле была задернута, окна на обеих передних дверях закрывали жалюзи. Меня потянуло открыть дверь с пассажирской стороны, и я взялся было за ручку, но потом мне показалось, что я услышал приглушенные голоса. Я подавил порыв забраться внутрь — по крайней мере, этим путем.

Обойдя внушительное транспортное средство, я обнаружил вход сбоку. В верхней части двери имелось окошко, свет не горел. Я попробовал открыть дверь. Она была незапертой.

Иногда я думал, что мой сверхъестественный дар идет в комплекте с толикой безумия, пусть оно и не настолько сильное, чтобы запирать меня от греха подальше. Мое помешательство не угрожало никому, кроме меня.

Оззи Бун говорил, что любой талант — неважно, к написанию песен, романов или выслеживанию людей при помощи психического магнетизма — дается с обязательством использовать его на полную катушку, с ярой приверженностью, едва отличимой от невротической одержимости. Он считал, что писатель каждой новой книгой должен расширять границы, создавать истории, которые никогда не рассказывал прежде, использовать приемы, которые бросают вызов его дару.

Он говорил, что на самом деле приверженность на грани одержимости не просто обязательство, а необходимость, непременное условие, без которого писатель может с тем же успехом сунуть в рот дуло ружья и уйти из жизни, так, как это сделал Хемингуэй.

Оззи питал слабость к цветистым речам, и я находил это очаровательным и забавным. Однако, по его собственному признанию, он не жил согласно своим идеалам, и я задавался вопросом, а не была ли богатая жирами диета на шесть тысяч калорий в день его за медленным выстрелом из ружья.

Что касается психического магнетизма, если, конечно, считать его талантом, то, согласно философии Оззи, выбор у меня был только один: использовать его по максимуму и, невзирая ни на какие моральные аспекты, выпрыгнуть из самолета без парашюта, если он велит сделать именно это. Пока что от меня требовалось открыть заднюю дверь дома на колесах, чем я и занялся. Дверь даже не скрипнула, м что я вознес ей мысленную благодарность. Я шагнул внутрь, в почти темную комнату. Автомобиль был та ким большим и устойчивым, что даже не покачнулся под моим весом.

Через открытую внутреннюю дверь падал бледным свет. Его едва хватило, чтобы понять, что я оказался и спальне.

Я постоял, прислушиваясь, и через мгновение уловил тихие голоса двух мужчин в передней части дома Я не мог разобрать, что они говорили, а потому подо шел к открытой двери, встал сбоку и прижался левым ухом к косяку. Все равно было далековато, голоса оставались слишком приглушенными, и я мог понять лишь одно слово из десяти, причем ни одно из них, казалось, не принадлежало одному и тому же диалогу.

Осмелившись выглянуть из-за косяка, чтобы раз ведать территорию, я увидел справа открытую раздвижную дверь, а за ней ванную. За ванной располагалась зона кухни, выходившая в обеденный уголок.

Напротив ванной виднелся вход — видимо, во вторую спальню. Со своего места я не мог рассмотреть, что находится за ней слева, но решил, что там довольно просторная гостиная.

При других обстоятельствах я бы не отважился пройти дальше задней комнаты, но сегодня была не обычная ночь. С каждым часом предчувствие надвигающейся катастрофы давило все сильнее, в голове непроизвольно всплывали образы наводнения из сна. Другие кошмары обычно стирались из памяти тем быстрее, чем больше проходило времени с момента пробуждения, однако этот обосновался надолго. Подробностей прибавлялось каждый раз, как фрагменты кошмара вставали перед моим мысленным взором. Интенсивность его лишь возрастала по мере того, как мы приближались к событию, которое он предвещал.

Я достал «глок» из наплечной кобуры под бледно-голубым пиджаком и шагнул из темноты в короткий коридорчик между второй спальней и ванной. Не успел я переступить порог, как из передней части дома им колесах, которую я посчитал за гостиную, показались двое мужчин. Я застыл и, когда ни один из них не взглянул в мою сторону, бочком протиснулся в открытую дверь ванной.

Мужчины подошли к пассажирской двери и остановились, чтобы продолжить начатый разговор. Теперь мы находились ближе друг к другу, и мне было лучше их слышно.

— Все равно не понимаю.

— Не понимаешь? Чего не понимаешь? Он наверняка увидел всех троих.

— Ну и что?

— Берн Эклс думает, что парень непрост.

— В каком смысле непрост?

Берн Эклс, бывший полицейский из Пико Мундо, а также член сатанинской секты. Вместе с остальными спланировал стрельбу в торговом центре «Зеленая луна» — а заодно и взрыв, который не произошел.

Сейчас он отбывал пожизненный срок в тюрьме.

— Эклс точно не знает.

— Твою мать, Джим! Это уже перебор, тебе не кажется?

— Почему же? — спросил Джим.

— Потому... потому что мы тут наделали делов только из-за этого идиота Эклса, который знает непонятно что.

— Нет, пойми, Эклс пытался выяснить, что случилось, когда их нападение на торговый центр пошло наперекосяк.

— Но ты же сказал, будто он не знает, что случилось.

— У него есть теория. По его мнению, все это имеет смысл, только если у парня, который им помешал, имеется сила.

— Какая сила?

— Эклс считает, что всякая-разная, — сказал Джим.

— А вдруг у Эклса дерьмо вместо мозгов?

— Нет, Боб, он парень смышленый.

— Такой смышленый, что оказался до конца жизни за решеткой.

— Из-за того, что у того выродка имеется сила.

— Что за выродок? — спросил Боб.

— Эклс зовет его выродком.

Я ничуть не приметнее любого парня из толпы, но заподозрил, что речь обо мне.

— Это у нас сила, — сказал Боб.

— Контумакс.

— Потестас.

— Хайль Гитлер, — пробормотал я со своего подслушивающего поста на выходе из ванной.

— У нас сила темная, — сказал Джим. — Может, у выродка какая-то другая.

— Не нравится мне это слушать.

— А мне не нравится это говорить. Но в Неваде у него точно что-то было, верно? И кто лежит мертвый в пустыне — наши парни или этот выродок? Эклс прав. Какая-то сила.

— Эклс знает что-то конкретное или просто треплется?

— Начнем с того, что, один раз встретив, или дотронувшись, или даже просто увидев, выродок способен выследить тебя, где бы ты ни находился, — сказал Джим.

— Выследить? Как чертов Тонто[8]. или вроде того?

— Выследить с помощью силы.

— И что?

Глава 21

Покинув этот мир, я буду скучать по его невероятной красоте. Буду скучать по сложным и завораживающим уловкам, с помощью которых от нас скрыты шины мира, как бы они ни мучили и ни очаровывали пас. Буду скучать по доброте хороших людей, которые сочувствовали, пока другие ожесточались сердцем, которые испытали много зла, но не озлобились сами, которые избегли зависти в мире зависти, алчности — в мире алчности, которые ценили правду и не утонули в море лжи, ибо сияли и всю жизнь согревали меня своим светом.

Я не буду скучать по равнодушию перед лицом страданий, по ненависти, насилию, жестокости, жажде власти — всему тому, что проявляется в столь многих людях.

В гостиной дома на колесах двух мужчин и одну женщину заставили встать бок о бок на колени перед диваном. Каждому выстрелили в затылок, будто казнили, и они упали лицом в отвратительную жижу, сочившуюся из выходных отверстий от пуль.

Должно быть, убийство произошло до того, как я вошел в автомобиль, возможно, всего на несколько минут раньше, и на пистолетах наверняка были глушители.

Три жертвы, двое убийц, и тем не менее никаких следов борьбы. Я не мог не задуматься: неужели убитые, которые явно были заодно с убийцами, не понимали, что с ними сделают? Если предположить, чти они осознали свою участь, как только прибыли Джим и Боб, возможно ли, что строгая покорность секте вы нудила их уступить не сопротивляясь?

От последней мысли я похолодел. Если им так про мыли мозги, что они не были способны даже защитить собственные жизни, если они так глубоко преданы злу, что готовы принести себя в жертву на его алтарь, то сорвать план по уничтожению Пико Мундо может оказаться даже труднее, чем я думал.

Разумеется, это были те трое, что гнались за мной по заброшенному торговому центру едва ли шестнадцать часов назад. Вольфганг, Джонатан и Селена. Тог да я не разглядел их лиц, а теперь они уткнулись этими самыми изуродованными лицами в диванные подушки, не давая увидеть их и сейчас, чему я был только рад.

Их призраки не задержались в этом мире, что неудивительно. С годами я заметил, что задерживаются как хорошие люди, так и не очень, но по-настоящему плохие покидают сцену с последним ударом сердца.

Подозреваю, дело в том, что за ними имеется серьезный должок и кредитор желает вернуть его безотлагательно.

Я убрал «глок» в кобуру и с долей отвращения вы тащил бумажник из джинсов одного из мужчин. Из кармашка для кредиток достал водительские права штата Калифорния. Мужчину звали — по крайней мере, на это имя он получил права — Вольфганг Леопольд Шмидт. С фото на меня смотрел один из тех редких неандертальцев, которые считали, будто чистое бритье, дорогая стрижка, белоснежная рубашка и искренняя улыбка помогут им сойти за человека. Он ошибался.

Я бросил бумажник на пол и достал из кармана пиджака свой усовершенствованный, суперзащищенный неотслеживаемый смартфон. Когда я включил го, на черном фоне появился ярко-золотой восклицательный знак.

Эди Фишер, пожилая леди, основавшая секретную организацию, на которую работали Дик и Мэйбель Буллок, носила брошь в форме восклицательного знакаа из золота с бриллиантами и рубинами. Когда ее спрашивали, что означает этот восклицательный знак, ина отвечала по-разному: «Не теряй ни минуты!» или «Киви полнокровно!» или «Сестра, как это клево — быть мной!»

Перед тем как я отправился на вылазку в логово сектантов, она приколола брошь к рукаву свитера под моим бронежилетом и призналась, что восклицательный знак не означал ничего из этого. Когда я спросил, и чем же все-таки его смысл, она ответила: «Что бы он ни означал, это неважно». После чего отправила меня спасать семнадцать похищенных детей. Она пообещала. что брошь выведет меня оттуда живым, и сработала драгоценность или нет, но я и в самом деле выжил.

Я ввел в телефон код доступа. Восклицательным знак сменился моей улыбающейся физиономией, и телефон перестал казаться таким продвинутым, как пи латалось, но зато я смог сделать звонок.

Чиф Уайатт Портер ответил после третьего гудка.

— Сэр, простите, если нарушаю приятный вечер с миссис Портер, — сказал я.

— Не в первый раз, Одди. Все-таки здорово, чти ты вернулся в город.

— Сэр, я знаю, что ваш департамент составляет планы действий на случай чрезвычайных ситуаций. Меня интересует, знаете ли вы вот что: если дамба Мало Суэрте рухнет, затопит ли вода из озера город?

— С чего дамбе рушиться?

— Если вдруг ее кто-нибудь взорвет.

— Кто хочет ее взорвать?

— Может быть, и никто. — Я понял, что пялюсь на трех мертвецов, и повернулся к ним спиной. — Но если кто и захочет, так это члены сатанинской секты.

— Опять они. Я надеялся, что ты ошибся, когда упомянул их за завтраком.

— Если бы.

— В прошлый раз ублюдки меня подстрелили.

— Я помню, сэр.

— И что они находят во всей этой дьявольщине?

— Полагаю, ощущение цели.

— Могли бы помогать в приюте для животных.

— Вы правы, сэр. Но тогда не удастся напялить козлиные рога и устроить групповуху или прикончить кого-нибудь ради забавы.

— Никогда особо не задумывался о взрыве дамбы. Нужно поговорить со знающими людьми, накроет ли нас водой. Одно я знаю наверняка: ничего хорошего от подобного не жди.

— Может, отправите кого-нибудь проверить дамбу?

— Я сам туда съезжу на рассвете.

— Я имел в виду прямо сейчас, сэр.

— Уже почти восемь часов. В темноте много не разглядишь, сынок.

— Ну можно посмотреть, не припаркован ли на дамбе грузовик со взрывчаткой.

— Я думал, у нас разговор из разряда «что, если».

— Больше из разряда «что, если прямо сейчас».

— Такое впечатление, что ты вернулся не день назад, а намного раньше, столько всего уже успел взбаламутить.

— Я не терял времени, сэр.

— Ладно. Я съезжу на Мало Суэрте и посмотрю, что к чему.

— Наверное, вам придется послать туда помощников, сэр. Есть кое-что другое, с чем вы захотите разобраться лично.

— У нас только одна дамба. Что еще задумали изорвать эти идиоты?

— Они убили трех своих, вышибли им мозги.

У чифа вырвался вздох.

— Надо было уходить на пенсию, когда меня подстрелили.

— Вы еще молоды, сэр.

Я назвал ему производителя и модель автодома и описал его примерное расположение в ярмарочном кемпинге.

— Какой смысл убивать своих? — спросил он.

— Насколько я понял, они подумали, что я могу выследить этих троих и через них найти остальных.

— Ты и правда их выследил. Я приеду с бригадой криминалистов, и мы поговорим.

— Меня там не будет, сэр. Меня ждет другое дело, его нельзя отложить.

— Что за дело?

— Не узнаю, пока не начну действовать. Вы же помните, как это работает, когда я на охоте.

— Начинаю вспоминать. Ты ведь не станешь взваливать на себя непосильную ношу, а, Одди?

— Даже если и так, я все равно не узнаю, пока не окажусь на месте.

— Карла готовит для тебя свои знаменитые яблоки в тесте.

— Я их обожаю.

— Она столько сил потратила, сынок, что уж лучше тебе остаться в живых и опробовать их.

— На это и рассчитываю. — Я не стал рассказывать про четыре пустых карточки из автомата «Мумия цыганки».

Завершив звонок, я выключил телефон и, не оглядываясь на три мертвых тела, покинул дом на колесах через переднюю пассажирскую дверь.

Ночь оставалась вполне теплой для гремучих змей, ни настоящие змеи волновали меня меньше фигуральных. Джиму и Бобу не было смысла ошиваться в непосредственной близости и ждать, пока их свяжут с совершенными убийствами. С другой стороны, нельзя ожидать нормального поведения от парней, которые надеются, что, если в этом мире совершить достаточно зверств, можно заслужить прибыльное дельце по продаже дерьмовых сэндвичей в аду.

Я шел по темной дорожке между рядами трейлеров н домов на колесах, остро ощущая вес «глока» в на плечной кобуре, и прижимал правую ладонь к груди, будто страдал от изжоги, чтобы при необходимости быстрее выхватить оружие.

Глава 22

Я собирался вернуться на ярмарку и уже почти покинул кемпинг, когда между двумя большими автодомами показались двое мужчин. Во мраке я едва не наставил на них пистолет, но потом понял, что это не Джим и Боб.

Они приблизились, и мы встретились в пятне света от одного из немногих фонарей. Первый мужчина был высоким и мускулистым, в теннисках на босу HOI у и шортах. Его лысую голову, лицо и все тело покрывали татуировки. Второй, карлик, был одет в меховой костюм и нес под мышкой голову медвежонка, очень похожую на настоящую.

— Привет, чувак, — произнес коротышка.

— Привет, — отозвался я.

Они остановились передо мной, и по какой-то причине я тоже остановился, хотя должен был идти дальше.

Момент показался мне совершенно сюрреалистичным, но в то же время очень реальным. Рассматривая этих двоих, я тем не менее осознавал, что к северо-востоку лучи прожекторов рисуют эфемерные символы бесконечности на тяжелых облаках, все больше затягивающих небо; слышал, как вдалеке лязгает цепь американских горок, когда полные пассажиров вагонетки забираются на подъем перед очередным длинным спуском; ощущал запах пыли от кемпинга и аромат приближающегося дождя. До нас долетали самые разные мелодии ярмарки. Искаженные расстоянием, они мучили ту часть нас, что жаждет ощущений как противоядия ужасу, и одновременно вызывали неясную тревогу. Я подумал, что это сродни музыке, играв шей в замке принца Просперо из рассказа Эдгара По «Маска Красной смерти» в последние жуткие часы, когда тысяча кутил, уверенных в том, что стены аббатства не пропустят чуму, обнаруживают в своих рядах ни ела смерти в костюме, а потом у них из всех пор начинает сочиться кровь. Я слышал слабое хлопанье крыльев, когда невидимые ночные птицы или летучие мыши пролетали в темноте над головой; видел хрупких мотыльков, что в мнимом восторге порхали вокруг фонаря, а их увеличенные тени скользили по стенам ближайшего автодома и дрожали рябью на гравий ной площадке. Поток мелких деталей, передаваемый необъяснимо обострившимися чувствами, только подчеркивал сюрреалистичность стоявшей передо мной пары. Казалось, они шагнули сюда через разрыв в реальности откуда-то из-за грани.

«Лови момент», — сказал я себе, хотя тогда не мог внятно объяснить, что же это за момент.

— Крутое лицо, — сказал мужчина в татуировках.

Я едва не позабыл о своей клоунской маскировке.

— Конни постаралась.

— Ты знаешь Конни?

— Только потому, что она разрисовала мне лицо.

— Да, но это ее настоящее имя, — заметил коротышка.

На разукрашенном цветными чернилами лице здоровяка появилось подозрение.

— Ты кто такой?

— Прошу прощения?

— Ты карни? Не похож ты на карни.

— Нет, сэр. Обычный парень.

— Конни не открыла бы свое настоящее имя лоху, — сказал он, имея в виду посетителя ярмарки, того, кто не является членом их тесного клана.

— Я напомнил Конни ее брата, Итана.

Это откровение ошарашило обоих.

— Что думаешь, Олли? — спросил карлик спутника.

Олли не знал.

— Что думаешь, Лу?

— Она рассказывала ему о семье, будто он один из нас.

Они снова посмотрели на меня.

— Мне пора, — проговорил я, помолчав.

Олли снова нахмурился.

— Погоди, погоди, погоди.

— Я хочу пожать тебе руку, чувак, но не в этом медвежьем костюме, — сказал его маленький приятель. — Чтобы выбраться из этой проклятой штуки, потребуется время.

— Я пожму вашу лапу, — сказал я, протянув руку.

— Нет, так ничего не выйдет, -— возразил Лу.

— Совсем ничего, — согласился Олли.

— Положи руку мне на голову, — сказал Лу.

— Зачем?

— Я ее не укушу, клянусь. После того карлика в реалити-шоу люди думают, что мы все такие резкие. Я не резкий.

— Он не резкий, — подтвердил татуированный здоровяк. — Он кроткий, каким и кажется.

— Как тебя зовут, чувак?

— Норман, — солгал я.

— Послушай, Норман, я бы не обидел и гремучую имею, обвивающую мою ногу.

— Он бы не обидел и собственную мать, хотя эта жестокая сука чертовски этого заслуживает, — добавил Олли.

Лу пожал мохнатыми плечами, словно говоря, что мать есть мать, каких бы ошибок ни совершила. Философская точка зрения, которую я отчасти разделял.

— Слушай, Норман, пожалуйста, просто приложи руку к моей голове, чтобы я кое-что посмотрел. Это займет пару секунд, не больше.

Я колебался, и Олли добавил:

— Представь, что проверяешь, нет ли у него жара.

Мне хотелось уйти с ярмарки до того, как прибудет чиф Портер с бригадой криминалистов, однако просьба Лу меня заинтересовала, а интуиция по-прежнему настаивала, что момент тот самый. К тому же, несмотря на габариты Олли, эта парочка ничуть не казалась угрожающей. Они словно явились с бродвейского водевиля образца двадцатых годов двадцатого века прямиком на залитую светом гравийную сцену и хотели лишь развлекать публику.

Я притворился, что проверяю, нет ли у Лу жара, вызванного, например, медвежьим гриппом. Когда моя ладонь коснулась его лба, я ощутил необычное, но не неприятное покалывание, которое тут же прошло. Коротышка зажмурился и покачнулся, будто в этом медвежьем костюме у него подкосились колени.

Секунд через десять он открыл глаза и посмотрел на меня. По его щекам текли слезы.

Испугавшись, я отдернул руку от его лба.

— Хотел бы я помочь вам, мистер, — сказал он. — Очень хотел бы. Правда. Но мне до вас даль ко. Слишком далеко. Вы человек что надо. Лучше не придумаешь. И только вы можете сделать то, что вам нужно сделать.

Потом он совершил очень странный поступок, но столь же естественно, как поприветствовал меня словами «Привет, чувак» при встрече. Он обхватил мою ладонь своими медвежьими лапами и поцеловал ее.

Когда он поднял голову, его щеки были мокрыми, а непролитые слезы сверкали в огромных темных глазах, как далекие галактики.

Я не знал, что сказать, а он явно сказал все что хо тел. По-прежнему держа медвежью голову под мышкой, он отвернулся.

Слова и поведение товарища заметно потрясли Олли. Он обхватил меня своими ручищами, прижал к себе, отпустил.

— Береги себя, Норман.

— Его зовут не Норман, — заметил Лу, шаркая прочь.

Олли догнал друга и положил руку ему на плечо, вынуждая остановиться. Взглянул на меня.

— А как его зовут?

— Истина, — ответил Лу.

— Забавное имя.

— Сострадание, — добавил Лу.

— Его, что ли, так зовут?

— Верного имени не подобрать.

— Что ты увидел, когда он к тебе прикоснулся?

Коротышка взглянул на меня напоследок и покачал головой.

— Слишком много. Я увидел слишком много.

Татуированный здоровяк явно знал своего друга достаточно хорошо, чтобы понять, что это были его последние слова по теме. Они зашагали прочь, ни разу не обернувшись.

Потрясенный, я торопливо покинул кемпинг, поднялся по длинному склону, заросшему травой по колено, пересек подъездную дорогу и направился ко второму склону. Добравшись до верха, вернулся на аллею позади ярмарочных шатров и посмотрел на трейлеры и дома на колесах, выстроившиеся далеко внизу, как раз вовремя, чтобы увидеть, как в кемпинг въезжают те патрульные машины и фургон для перевозки трупов — с включенными мигалками, но без сирен.

Я мысленно вернулся к встрече с Лу и Олли и подумал, что если в мире существуют другие люди с исключительным даром, похожим на мой, то им наверняка так же трудно жить среди обычных людей, как мне. Возможно, чтобы сохранять рассудок и надежду, некоторым из них недостаточно лишь упростить свою жизнь: обитать в квартире с одной спальней, носить только джинсы и футболки, решить не усложнять все и не строить планы на будущее, работать на непритязательной работе, например, поваром блюд быстрой! приготовления или продавцом шин. Может, некоторым из них требуется отгородиться от общества больше, чем мне. Обремененные тем или иным сверхъестественным восприятием, а то и несколькими сразу, они могут обрести стабильность и в какой-то мере по кой на ярмарке, куда давным-давно принимают изгоев, мирных неудачников и «белых ворон» и где никто не стремится выведать тайны других.

Что бы ни увидел Лу, когда я прикоснулся к нему, его дар — или проклятие — отличался от моего. На верное, он не способен видеть призраков, но теперь он, скорее всего, знает, что на это способен я. Подозреваю, ему стали известны обо мне и другие вещи, возможно, даже суть страданий, которые мне придется вынести в последующие часы. Коротышка в костюме медведя комический персонаж шоу, карлик — без сомнения он перенес немало насмешек и издевательств. Однако очевидно, что он видел дальше и обладал большей мудростью, чем тридцать три механических оракула в шатре «Всевозможные предсказания».

Пройдя меж двух шатров, я снова оказался на яркой оживленной аллее. Я больше не пытался найти Вольфганга, Джонатана и Селену с помощью психического магнетизма, а сосредоточился на их убийцах, Джиме и Бобе.

Глава 23

В открытое окно спальни прибрежного коттеджа залетал приятный прохладный ветерок с моря, но я в испарине метался по постели. С меня ручьями тек пот. В моем диком кошмаре Счастливый Монстр Блоссом.

Роуздейл вела меня туда, где ждал амарант.

Все звуки умерли, кроме тех, что издавал я сам, словно внешний мир перестал существовать, слов но я и был теперь целым миром, оторванным и плывущим по воле волн в пустоте. Неистовое биение сердца, учащенное дыхание, каждый вдох гораздо глубже, чем нужно, и тяжелое дребезжание, некая вибрация, природу которой я понять не мог.

Лица и загадочные силуэты исчезли, остались только свет и тень. Перед глазами мелькали росчерки цвета, а иногда и волнистого мрака, и мне было очень страшно. Время от времени казалось, что Блоссом рядом, словно дух, но чаще я не ощущал ее присутствия.

Двигаюсь, двигаюсь вперед, двигаюсь с огромны ми усилиями, двигаюсь, но куда, к чему?

Физики утверждают, что время зародилось в Большом взрыве и является необходимым условием для расширения и развития вселенной. Все, что существует за пределами вселенной, существует вне времени, и никакой опыт не измеряется минутами. В сновидениях есть время, но не в том виде, как на яву. Оно странным образом искажается и больше некажется достоверным, словно на подсознательная уровне мы понимаем, что время преходяще, что эта не обязательное условие нашего существования что наступит момент, когда мы больше не будем и нем нуждаться.

Неважно, с Блоссом или без, мне чудилось, что я бреду много часов подряд и уже прошел приличное расстояние. Впрочем, вполне могло оказаться, что минуло всего несколько секунд, прежде чем я снова услышал посторонний звук. Раздался крик, и передо мной снова появилось лицо, на котором можно было сконцентрироваться.

Лицо принадлежало Уайатту Портеру, голос тоже. Он выкрикивал мое имя: — Одди!

Блоссом снова возникла рядом, поддерживая меня. Я пробивался вперед, сжимая урну с прахом.

Когда чиф в очередной раз выкрикнул мое имя, зрение очистилось еще больше. Я уткнулся в дуло его пистолета, которое вдруг увеличилось в диаметре до размеров пушечного жерла. Чиф выстрелил.

Глава 24

Когда я разыскивал Вольфганга, у меня не было его лица, чтобы связать с именем, но был узнаваемый хриплый голос, который помог нацелиться, сосредоточив мои мысли и дар. В случае же с Джимом и Бобом я краем глаза увидел их из задней части дома на колесах, но не разглядел лиц, и ни один из них не обладал опоминающимся голосом. Зная только имена, глупо надеяться поиграть в Тонто, как боялись они.

Я все еще был уверен, что ключ к плану сектантов и средство сорвать его находятся на ярмарке, но чем дольше прочесывал главную аллею, тем в большее уныние приходил от перспектив обнаружить добы чу. Я пытался лавировать в бурлящей толпе на площади, но волны прохожих сопротивлялись мне и, как прилив, постоянно меняли направление. У одних лица были остолбенелыми от возбуждения, у других утомленными от переизбытка безрадостного «веселья», но всегда — равнодушными ко мне, как равнодушно море, затягивающее пловца в предательское течение.

Каждый раз, когда я проходил мимо карусели, лошади с безумными глазами скакали вверх-вниз все более лихорадочно и каллиопа[9] гудела все неистовее, отчего мелодия становилась еще более фальшивой. Машинки на автодроме врезались одна в другую с большим самозабвением, их токоприемники вышибали все более яркие потоки искр из переплетения проводов над головой. Визги пассажиров «Гусеницы» из туннеля и вопли тех, кто стоял в клетках на быстр вращающейся, а затем наклоняющейся «Центрифуге», звучали не как выражение восторга, а как пред смертные крики охваченных ужасом людей, когда и терзает боль от смертельных ран. Посетители, спотыкаясь, выходили из комнаты страха через гигантскую вертушку, и их пронзительный смех был для моих ушей похож на безумное гоготанье из самых глубоких палат сумасшедшего дома. Все это время гигантское лицо великана рычало и выдувало воздух, заставая гуляющих врасплох.

Если я слишком сильно сосредоточусь на Джиме и Бобе, если буду искать их в мигающих огнях и быстрых тенях аттракционов слишком настойчиво, слишком торопливо, то рискую превратиться из охотник» в добычу из-за обратного эффекта психического магнетизма. Иногда, когда я слишком долго или слишком напористо пытался притянуться к цели, ее притягивало ко мне. В таких случаях я замечал тех, кого искал только после того, как эти люди замечали и узнавали меня. Опасно, если гоняешься за безжалостными убийцами.

Когда я применяю психический магнетизм, мое восприятие распахивается настежь. Жарящиеся бургеры, дизельные выхлопы генератора, затхлый пар от баков, в которых варилось в одной и той же воде слишком много хот-догов, сигаретный дым, приторные духи, человеческий пот, вонь лежалого навоза, долетавшая от вольеров, которые располагались в отдалении от главной аллеи. Свист, гудение, треск, грохот, шипение, звон, я больше не мог выносить смесь ароматов и тысячеголосый тарарам феерии братьев Сомбра.

Я решил сделать короткий перерыв и вернуться на главную аллею после успокаивающего визита в выставочный павильон. Многие художники, ремесленники и домохозяйки округа выставляли там свои товары и чествовали в соревнованиях за вожделенную награду года в различных категориях: от лоскутных одеял и вышитых подушек до керамики, от домашней выпечки и чили до элегантных венских кресел-качалок.

Пройдя мимо выставочного павильона к главной стоянке, где остался грязный раздолбанный «Форд Эксплорер», я понял, что, покинув главную аллею, все-таки сдвинулся с мертвой точки и наконец напал на след Джима и Боба.

Приближаясь к «Эксплореру», я насторожился. Я был наполовину уверен, что двое убийц выскочат из кузова пикапа, где поджидают меня в засаде, или появятся из-за какого-нибудь внедорожника. Стоянка была освещена лучше, чем кемпинг карни. Прежде чем сесть в «Эксплорер», я обошел автомобиль по кругу, заглянув через пыльные окна на заднее сиденье и в кузов. Хотелось убедиться, что, когда я сяду на место водителя, меня не подкараулит незваный пассажир, склонный стрелять людям в затылок или резан, горло.

На выезде со стоянки сомнений не осталось: Джим и Боб покинули ярмарку. Я почти ничего о них не знал, но словно распутывал и сматывал невидимую нить которую они оставили за собой. Увеличив скорость, я выехал на Марикопа-лейн, которая сначала петля ла по окраинам, а потом сворачивала к центру города. Повороты с одной улицы на другую казались мне продуманными... пока я не почувствовал, что потерял добычу.

В жилом районе я подъехал к тротуару, выключил двигатель и вышел из «Эксплорера». Остановился под раскидистым фикусом нитида, который почти все называют индейским лавром, хотя это не лавр и у него нет связи ни с одним индейским племенем. Встав спиной к дереву и пикапу, я наблюдал за ближайшими домами.

На улице царило безмолвие. Застывший воздух не вызывал ни малейшего шороха в густой листве фикуса. Пустые крылечки, на тротуарах ни души, никто даже не выгуливал собак. Во многих окнах горел свет, но я не слышал ни приглушенного бормотанья телевизоров, ни даже слабых отголосков музыки.

Плотные облака закрыли луну и звезды и висели низко, словно готовясь к неурочной буре. Казалось, на город давит тяжесть. Я бы не удивился, если бы реальность и мой сон внезапно соединились в одно целое и в густом воздухе, как в воде, по улицам поплыли тела мертвецов с выпученными глазами и искаженными от ужаса лицами.

Решив позвонить чифу Портеру, я включил телефон. Вдруг в конце квартала, из-за угла, который я недавно обогнул, показалась какая-то машина и на правилась в мою сторону. Волоски у меня на загривке стали дыбом.

Я стоял далеко от фонаря, скрывшись в тени, прижавшись к древнему фикусу. Сомневаюсь, что меня заметили. Соскользнув спиной вниз по дереву, я опустился на пешеходную дорожку, и между мной и машиной оказался массивный ствол, а потом еще и «Эксплорер». Может, это и не убийцы. Скорее всего, парочка безобидных стариков возвращалась домой с церковного ужина, болтая о мазях от геморроя или о чем там еще разговаривают пожилые пары.

Автомобиль приближался медленно, или мне так казалось, и точно притормозил, проезжая мимо «Эксплорера». Однако потом набрал скорость и поехал своей дорогой. Я рискнул выглянуть и увидел, что это белый внедорожник марки «Мерседес». Никто не высунулся в окно, чтобы расстрелять в меня «Магнум» триста пятьдесят седьмого калибра.

Мне не удалось разглядеть внутри машины ни лиц, ни хотя бы силуэтов, словно ею управляли не живые и не мертвые люди, которых я способен видеть, а нечто иное.

Моя богатая на события жизнь располагает к паранойе, но в целом я не опасаюсь, что под кроватью ночью прячется бука. Секта сатанистов испытывали мои нервы на прочность. Воспоминание о коллекции отрезанных голов в стеклянных банках в Неваде никак не стиралось из памяти.

Я встал на ноги, прислонился, как раньше, спиной к дереву и позвонил чифу Портеру. Тот ответил после второго гудка.

— Сэр, вы в доме на колесах?

— Там еще хозяйничают криминалисты. Мы обыщем его, как только они закончат и можно будет не беспокоиться испортить место преступления.

— А вы пока беседуете с другими карни в кемпинге?

— Они не самые разговорчивые ребята.

— Спросите, знают ли они Джима и Боба.

— Что еще за Джим и Боб?

— Мне известны только имена. Они убийцы-исполнители.

— Каждый знает кучу Джимов и Бобов. В одной Калифорнии их миллион.

— Эти Джим и Боб держатся вместе.

— Это сужает поиски до девятисот девяноста тысяч. Они карни?

— Понятия не имею. Но в палаточном лагере есть человек, который может оказаться вам полезным. Он вроде меня, но вам придется сделать вид, что вы этого не знаете.

— Он что, повар блюд быстрого приготовления?

— Нет, сэр. Я столкнулся с ним после того, как позвонил вам насчет убийц и ушел из дома на колесах. Он карни. У него что-то вроде шестого чувства. На самом деле. Какие именно возможности, пока непонятно.

— Как его зовут?

— О, конечно. Его зовут Лу. А его друга — Олли.

— Что еще за Лу и Олли?

— Фамилий не спрашивал, сэр. Но вы их легко найдете. Лу — карлик в костюме медведя. Олли — здоровяк, с головы до ног в татуировках.

— В костюме медведя?

— Не Олли, только Лу. И он его, скорее всего, уже снял. Наверное, Лу будет с вами более откровенным, если сказать ему, что вы знаете меня и знаете о моем даре. Кстати, для него я Норман.

За два дома справа от меня из двери показался муж чина и замер на темном крыльце. Я был так напряжен, что казалось, будто подозрительнее этого мужчины на крыльце я ничего в жизни не видел.

— Знаешь, Норман, не считая Карлы, я никогда никому не рассказывал о твоем даре, — сказал чиф.

Я не знал наверняка, заметил ли меня мужчина на крыльце, и понизил голос.

— Я очень признателен за то, что вы храните мою тайнц, чиф. Правда. Но если мы не найдем и не остановим этих парней, ситуация очень быстро станет отчаянной.

— Почему ты шепчешь?

— Какой-то парень вышел на крыльцо.

— Это Джим или Боб?

— Нет, сэр. Просто какой-то парень. Кажется.

Вспыхнул огонек зажигалки. Парень на крыльце вышел выкурить сигарету. По крайней мере, так это выглядело.

— Сынок, ты где? — позвал чиф Портер.

— Стою под фикусом нитида, жду озарения.

— Что такое фикус нитида?

Я поднял взгляд на паутину темных ветвей.

— Наверное, вы зовете его индейским лавром. Вы отправили кого-нибудь на дамбу?

— Сонни Векслер и Билли Мунди уже должны до браться туда.

— Двое ваших лучших людей. Хорошо, что вы от неслись к этому всерьез, сэр.

— Я всегда отношусь к тебе всерьез, сынок. Даже если речь идет о карлике в костюме медведя.

— Кстати, он приятный человечек. Не такой резкий, как тот из реалити-шоу.

— Случилось кое-что еще, — сказал чиф Портер. — Всего пару минут назад. Пришло предупреждение от нацбезопасности. Трое вооруженных охранников сопровождали груз С-4 от завода до склада оружия на военной базе.

— Пластиковая взрывчатка.

— Именно. Один из охранников убил двух других и скрылся с грузом.

— Сколько ее там?

— Под тысячу кило.

Ночь была теплая, но я поежился.

— Хватит, чтобы подорвать дамбу.

— Дважды, — уточнил чиф.

— Когда это произошло?

— Примерно три часа назад, но нам сообщили только что.

— Где?

— Думают, милях в тридцати отсюда. Федералы говорят, что не нужно волноваться, у них все под контролем. Они только что нашли грузовик. Взрывника была перегружена в другой транспорт.

— Какой именно?

— Остается только гадать. Когда федералы говорят, что у них все под контролем, это вовсе не значит, что дело обстоит именно так.

— Лучше бы мой дар не подвел, — сказал я.

— Очень на это надеюсь, сынок. Без тебя нам сейчас никак. Так почему ты назвал дерево фикусом дидида?

— Нитида. Это правильное название с точки зрения ботаники, сэр. Оззи Бун настаивает, что если писатель использует устоявшееся название дерева или любого другого растения, он все равно обязан знать его правильное ботаническое название. Оззи говорит, что, о чем бы вы ни писали, нужно знать гораздо больше по данной теме, чем остается на страницах, иначе у книги не будет глубины

— Значит, ты до сих пор пишешь мемуары.

— Да, сэр. По возможности.

— Тогда ты, наверное, много чего знаешь об индейских лаврах.

— Могу говорить о них часами.

— Я только что понял: у меня нет твоего номера.

Я продиктовал чифу номер своего мобильного.

— События развиваются быстро, — сказал он. — До связи.

Я завершил вызов.

В неподвижном воздухе чувствовался легкий сигаретный привкус. Парень на темном крыльце глубоко затянулся, и кончик его сигареты засветился ярко-оранжевым.

Наблюдая за ним, я вспомнил о фитиле динамитной шашки.

Пластиковая взрывчатка детонировала от электрического тока, а не от пламени, но меня все равно не покидала мысль о фитиле.

Глава 25

Я колесил по городу и думал: «Джим. Боб. Джим. Боб. Джим, Боб. Джим, Боб. Джим Боб, Джим Боб, Джим Боб, Джим Боб...» Хотя никто из убийц не говорил с южным акцентом, мне чудилось, что я пытаюсь выследить старого доброго парня-деревенщину с татуировкой флага Конфедерации где-нибудь на теле, этакого старого доброго Джима Боба с сочным шариком жевательного табака за щекой. В радиоприемнике его пикапа ноет Мерл Хаггард, а он разъезжает по округе с за ряженной винтовкой, высматривая опоссума, — хо чет застрелить его и принести домой своей женушке, чтобы та приготовила превосходное рагу и подала его г приправленной маслом кукурузной кашей и тушеной зеленью.

Психический магнетизм не работает, если я отвлекаюсь, а я отвлекся настолько, что это слово точно не передавало мое состояние. На моем паранормальном даре выслеживать людей мне мешало сосредоточиться не только слияние Джима и Боба в выдуманного парня-южанина. Я по-прежнему думал о своем сне, пережевая его, как Джим Боб свой табак. Еще мой мозг постоянно перескакивал на двойное название фикуса нигида и индейского лавра, которое не имело ника кого отношения к текущему кризису, кроме того, что об этом спросил чиф. Когда я не размышлял о фикусе нигида, на ум являлась полная женщина с густой гривой вьющихся каштановых волос, которая вручила мне входной билет и уверяла, что, если останусь на ярмарке, я выиграю крупную сумму за пятнадцать минут до полуночи. Когда полная кассирша на минуту покидала мои мысли, ее место занимали Лу в костюме медведя и мегататуированный Олли. Или «Мумия цыганки», выдающая пустые карточки. Или койот, стоявший на улице и нагло пялившийся на меня, пока я садился на «Большого пса» ранним утром, после того как оста вил заброшенный торговый центр летучим мышам и жукам, которые теперь считали его своим домом.

Также у меня появилось ощущение, что за мной следят. Я не переставая поглядывал в зеркало заднего вида. Трижды, когда едущий позади автомобиль казался подозрительным, я сворачивал на первом же перекрестке, но ни один за мной не последовал.

Только через пятнадцать минут после завершения разговора с чифом Портером я понял, что еду по автостраде к озеру Мало Суэрте со скоростью восемьдесят миль в час, на двадцать больше разрешенной. Решив, что мой психический магнетизм в тот момент функционировал даже хуже правительственной компьютерной системы за десять миллиардов долларов, я не рассчитывал найти Боба и Джима на дамбе. Либо я несся к Мало Суэрте, отчаявшись, в надежде найти новую ниточку к неуловимым мужчинам без лиц и фамилий, либо сработала интуиция, которая обычно меня не подводила.

Я вдруг вспомнил, что, хоть Джим и Боб не имели лиц, у меня их было два: с первым я родился, а второе нарисовала Конни на ярмарке. Охраняющие дамбу полицейские и так на взводе, поджидая вооруженных до зубов сектантов с тонной взрывчатки. Если я появлюсь раскрашенный под киношного психопата, терроризировавшего Готэм, может произойти трагическая ошибка. В конце концов, это мир трагических ошибок.

Мне не хотелось терять время и возвращаться че рез весь город в дальние предместья, где находилось убежище Буллоков, только затем, чтобы смыть маску. Если остановиться на заправке, чтобы воспользоваться уборной, придется просить ключ. Неизбежен утомительный разговор насчет моего разрисованного лица, которое вне ярмарки выглядело настолько же диковинным, насколько обычным на ее главной аллее.

Вместо того чтобы отправиться прямиком на дамбу, я поехал к парку на северном берегу, где этим утром завтракал с Оззи Буном и чифом Портером. На ночь парк закрывали. Я оставил «Эксплорер» на обо чине шоссе, перелез через ворота и в темноте прошел около тридцати ярдов к желто-оранжевому кирпичному зданию общественного туалета.

Два сенсорных фонаря, две двери. Обе заперты.

К счастью, вокруг туалета разбили ландшафт под пустыню, и не было недостатка в кактусах, суккулентах и, разумеется, декоративных камнях. Округ Маравилья не настолько процветал, чтобы позволить ночное патрулирование закрытого парка. Я подобрал два камня размером с апельсин, помедлил, ведь всю жизнь стремился быть добропорядочным гражданином, и бросил первый камень в окно. Вторым камнем сбил острые осколки по периметру рамы, подтянулся па подоконник и скользнул внутрь.

В прошлом я ни разу не вламывался в туалет, хотя это не тот пункт, который включаешь в резюме.

Включив фонарик, все-таки не оставшийся на ко» моде в убежище, я прошел к раздатчику бумажных полотенец — под ногами трескалось и хрустело стекло — и выдернул несколько штук. Встал у средней раковины из пяти, осмотрел себя в зеркале и убедился в мудром решении тщательно умыться. За пределами ярмарки маска Арлекина и узор из черно-белых ромбов выглядели до крайности зловеще.

Чтобы исполнить задуманное, света фонарика было маловато, но здравый смысл на пару с паранойей возражали против включения флуоресцентных ламп под потолком.

Закончив, я наклонился ближе к зеркалу. Насколько я мог судить, вся краска смылась. Но что-то в моем лице было не так.

Я никогда не был высокого мнения о своей внешности. Мне всегда казалось, что я обычный, и это меня устраивало, поскольку такая красивая девушка, как Сторми Ллевеллин, все-таки нашла причины полю бить меня.

Но теперь что-то в моем лице вызывало беспокойство, и чем дольше я смотрел на отражение, тем сильнее тревожился. Я сказал себе, что мое лицо искажено из-за такого света: как бы я ни направлял луч фонари ка, резкие тени высекали на нем более свирепое выражение, чем в жизни.

Но дело не только в свете. Это лицо не принадлежало повару блюд быстрого приготовления, которым я когда-то был, не принадлежало пареньку, вошедшему за руку со Сторми в шатер с игровыми автоматами, чтобы задать важный вопрос «Мумии цыганки». В моих глазах поселилась печаль. Я отвернулся от зеркала.

Я не видел лиц своих противников, за исключением фото Вольфганга на водительском удостоверении. Видели ли они злобу за своими масками, когда смотрелись в зеркало, и наступал ли момент, после которого они избегали зеркал?

Я думал выйти через дверь, но изнутри ее нельзя было ни запереть, ни отпереть. Когда я с фонариком и руке вылез через окно, первым делом мне в глаза бросился «Эксплорер», одиноко стоящий за воротами парка. Его освещали фары припаркованного позади внедорожника.

Белый внедорожник марки «Мерседес». Как тот, что медленно проехал мимо, пока я прятался за фикусом нитида, убедив себя, что автомобилем управляет пожилая пара, возвращающаяся с церковного ужина.

Если тогда в машине и сидели пенсионеры, то за прошедшее время се у них угнали. Двое мужчин, вовсе не пожилые, осматривали «Эксплорер». В свете фар их было хорошо видно, даже с расстояния в тридцать ярдов.

Обратный психический магнетизм. Джим и Боб.

Я слишком настойчиво думал о них, слишком упорно их разыскивал. У меня не было их лиц, чтобы связать с именами, не было даже узнаваемого голоса хотя бы одного из них, поэтому я не смог их найти. Но их при тянуло ко мне, вот они, пожалуйста.

Один из них как раз смотрел в мою сторону. Когда я вылез из разбитого окна, он указал на меня, и второй мужчина тоже повернулся ко мне. Меня выдавали сенсорные фонари над входами в туалет и тусклый луч моего фонарика, но внимание мужчин привлекли не они. Для них я был как магнит для железных опилок, и не заметить меня было невозможно.

Глава 26

Я мог убежать от них. Но ради чего? Без «Эксплорера» не обойтись. Чиф оказался прав, когда сказал, что события развиваются быстро. Какая бы катастро фа ни грозила сделать трагедию Пико Мундо важней шим событием года, она разразится в течение следующих нескольких часов, наверняка до рассвета. Если и оставалась надежда раскрыть и сорвать замыслы сек ты, мне нужно быть мобильным. Не выйдет гоняться за истиной пешком или полагаться на автостоп каждый раз, когда возникнет необходимость.

Мое преимущество заключалось в том, что люди, которых притягивало ко мне обратным психическим магнетизмом, не знали, что привело их к месту, где находился я. Они не испытывали побуждения разыскивать меня, не ощущали никакой влекущей силы.

Всегда находились оправдания тому, почему они отклонились от намеченного плана и отправились в места, посещать которые не собирались. Может, они говорили себе, что требуется время подумать о том, что делать дальше. Может, убеждали себя в том, что бесцельные блуждания на машине освободят голову и позволят тщательнее все взвесить. Как бы то ни было, они всегда очень удивлялись, увидев меня.

Я без колебаний пошел к главным воротам, будто меня нимало не волновали намерения этих мужчин, будто я считал, что те, кто водит внедорожники «Мерседес», все поголовно добропорядочные граждане, желающие своим ближним всего самого лучшего, а также чтобы закончился голод на земле и наступил мир во всем мире.

Наверное, им даже невдомек, кто я такой. Они не видели меня рядом с «Эксплорером», когда проезжали мимо него в городе. Верно, «Форд» снова здесь.

Должно быть, они озадачены, почему обратили на него внимание раньше и почему наткнулись на него сейчас, когда просто бесцельно колесили по округе, в милях оттого места, где встретили его впервые.

Не важно, догадались они насчет меня или нет, когда я подойду ближе, меня узнают. Секта начала по пеки, и уж старые фотографии из газет у них наверняка имелись. К тому времени, как я дойду до забора, мужчины меня узнают и на мгновение удивятся. На мгновение. Три-четыре секунды.

Еще мгновение они будут размышлять, что я здесь делаю в такой час, знаю ли о дамбе и взрывчатке и рассказал ли кому-нибудь о том, что знаю. Две-три секунды.

В следующее мгновение они, переглянувшись, по советуются при помощи слов или без них о дальнейших действиях. Да, им захочется меня убить, но также они могут решиться па захват, чтобы потом под пытками заставить меня выдать все, что я знаю об Эдн Фишер и ее организации. Это была такая же тайна, как их собственная, но во всех отношениях противоположная. Четыре-пять секунд.

Эти три мгновения отводили мне до ужаса узкую тропку к выживанию. На деле это была даже не троп ка, а канат, натянутая на высоте проволока, по кото рой я должен не пройти, а пробежать.

Я сделал вид, что ни о чем не подозреваю, и, подходя к ним в темноте, крикнул: — Привет!

Притворившись, что нахожусь в той стадии опьянения, которая определяется не столько заплетающимся языком, сколько слишком громкими и душевными разговорами, я также сделал вид, что принял их за рабочих парка. — Хотел в чертов туалет! Чего закрывать-то, ей богу? Пришлось выбить окно, потому что вы его за крыли!

Не было ни единого шанса попасть в них, стреляя через сетку-рабицу. Придется перелезть через забор прежде, чем они направят на меня оружие.

Выступив из темноты в рассеянный свет фар внедорожника, я притворился, что споткнулся, выругался и наклонил голову, чтобы скрыть лицо. Думаю, что начал карабкаться по сетке до того, как парни поняли, кто я такой. Когда они приближались к концу второго па трех мгновений, я добрался до верха.

Вместо того чтобы спрыгнуть по другую сторону во рот, я замер, вытащил из наплечной кобуры «глок» — на миг мне показалось, что он застрянет в зеленовато- голубом пиджаке, — и выстрелил в них сверху. Они слишком поздно потянулись за оружием. Первая пуля попала одному из мужчин в живот, и он завопил. Пистолет выскользнул из его руки, хотя он успел его выхватить. Вторая пуля попала другому мужчине прямо в лицо, снеся заднюю часть черепа, и он, без сомнения, пыл мертв еще до того, как рухнул на землю.

Раненный в живот мужчина лежал на спине, прижимая обе руки к животу, и от боли корчился, как раздав ленный жук. Его лицо исказилось от ужаса и мучений, и все же, когда я подошел ближе, он умолял оставить его в живых, хотя это принесло бы ему еще больше ужаса и мучений. Вместо того чтобы удовлетворить его мольбу, я выстрелил еще дважды, и он затих.

— Убийца, — произнес голос у меня за спиной.

Я резко повернулся навстречу новой угрозе, но там никого не было, кроме мертвого мужчины, которому выстрел пришелся в лицо. Я подождал, но он если и говорил, то не сделал этого снова.

Все время я был тверд как скала, но теперь начал дрожать, да так сильно, что испугался, как бы случаи но не выстрелить, и убрал пистолет в кобуру. Я трясся, как паралитик, и не знал, куда девать руки: сунуть в карманы, или пригладить волосы, или зажать под мышками, чтобы сдержать дрожь. Стоял, бессмысленно жестикулируя и давясь на каждом вдохе.

Я уже убивал ради спасения детей и других невинных. Я даже стрелял в женщин — в трех. Две пытались меня застрелить, а одна порезала бы меня на ленты, представься ей хоть полшанса. Убивать всегда тяжело. Какой бы порочной и явно злобной ни была мишень, убивать всегда тяжело. Но в этот раз необходимость убийства потрясла и встревожила меня как никогда сильно.

Эти мужчины не заслуживали ни капли жалости.

Они беспощадно казнили Вольфганга, Джонатана и Селену. Наверняка убили многих других, возможно, даже детей, которых их секта так любила приносить в жертву на кровавых алтарях.

Однако меня серьезно задели не сами их смерти. Меня потрясла совокупность совершенных мною убийств. Я убивал столь часто, что здесь и сейчас пересек некую моральную грань, за которой изменился навсегда, — грань, из-за которой нельзя вернуться к той личности, которой был прежде.

Неважно, в кого я превратился, я не мог сказать «хватит», не мог отказаться от борьбы. Мне не дано этого выбора, как было большую часть моей жизни. Что-то значительное и страшное случится с Пико Мундо, если секту не остановить. Мои ужас, вина и сожаление не шли ни в какое сравнение с тысячами смертей, которые я предвидел. Эту ответственность с меня не снимут, и отказаться от нее значило отказаться от обещанного мне желанного будущего — Сторми.

Нужно было убираться отсюда, пока кто-нибудь не проехал мимо и не увидел следы расправы. Из-за угрозы дамбе эту уединенную дорогу вполне может патрулировать полиция, и в случае чего ни моя дружба с Уайаттом Портером, ни даже непрошеная репутация героя не гарантируют свободу передвижения, которая так мне необходима на остаток ночи.

Впрочем, сначала нужно заглянуть в их бумажники. Нет. Не нужно. Хочется. Не ради денег. Но чтобы доказать себе кое-что.

Я старался шагать осторожно, с благодарностью посматривая на фары «Мерседеса», не желая наступить на кусок черепа, ошметки мозгов, клок волос или кожи.

Сев за руль «Эксплорера», я ощупал карманы джинсов, а потом и карманы пиджака в поисках ключей. Разволновался, решив, что выронил их где-то по дороге к общественному туалету в парке, но в послед нем кармане мои пальцы наткнулись на пластмассовое кольцо, а потом и на сам ключ.

Я развернулся и поехал на запад. В миле от входа в парк остановился на обочине.

Два бумажника, которые я забрал, лежали на пассажирском сиденье. Мои руки по-прежнему дрожали, пока я просматривал один, а потом и второй, ища удостоверения личности.

Мы живем в мире, где повсеместно случаются трагические ошибки. Белый «Мерседес» мог быть вовсе не тем самым, что я видел раньше. Возможно, мужчины, которых я застрелил, окажутся не теми, кем я думал. Я убил их, не выслушав ни слова из того, что они хотели сказать, не задав ни одного вопроса. Они выхватили пистолеты только после того, как я вытащил свой. Может, у них, в отличие от меня, имелись разрешения на ношение скрытого оружия, они были представителями властей и обладали законным правом спросить, что я делал в парке, когда он закрыт на ночь.

У обоих мужчин нашлись действующие водительские удостоверения штата Невада. Джеймс Мортон Стерлинг. Роберт Фостер Коукберри. Джим и Боб.

Мое облегчение было не столь полным, как я ожидал. Они действительно оказались теми, кем я их считал. Однако, хоть я и не совершил трагическую ошибку у ворот парка, очень даже могу совершить ее в следующий раз.

Вдалеке показался свет фар, с запада приближался автомобиль.

Я снова выехал на автостраду, и мгновение спустя мимо меня пронесся на восток пикап «Додж».

Примерно через минуту мертвецов обнаружат.

В Калифорнии закоренелых преступников часто выпускают на волю, когда они отсидели лишь малую часть своих сроков, поскольку теснота в тюрьмах считается наказанием, несоразмерным тяжести преступления. Но если вы разговариваете по телефону за рулем, к вам не проявят снисходительности. Рискнув навлечь на себя безжалостную силу закона, я позвонил чифу Портеру, не съезжая с шоссе.

— Сэр, скоро вам поступит звонок насчет белого внедорожника «Мерседес» и двух мертвых мужчин у ворот парка Мало Суэрте.

— С нашего разговора не прошло и тридцати минут.

— Да, сэр. У меня есть часы. Мужчин зовут Джеймс Мортон Стерлинг и Роберт Фостер Коукберри.

— Джим и Боб.

— Единственные и неповторимые.

— Подожди, возьму ручку. Так. Есть. Повтори-ка имена.

Я повторил.

— Водительские удостоверения обоим выдали в 11еваде.

— У тебя все нормально, Одди?

— Да. Разумеется. Все нормально.

— А по голосу не скажешь.

— На мне ни царапины, — заверил я.

Чиф хорошо меня знал и после паузы добавил:

— Не все раны кровоточат.

Мне не хотелось об этом говорить.

— У меня их водительские удостоверения, чиф Сейчас я еду на дамбу, так что оставлю их Сонни и Билли.

— Кстати, я побеседовал с мистером Донателлой.

— С кем?

— Лу Донателла. Ну тот, в костюме медведя. Хотя, когда я до него добрался, он был без костюма. Он с Олли пил кофе и уплетал Павловых[10]. Они изумительные. Пробовал когда-нибудь?

— Нет, сэр. Я даже не знаю, что это такое.

— Они изумительные, по-другому не объяснить. Лу сам их приготовил. Приятный малыш. Рассказал много полезного о Вольфганге Шмидте.

Впереди показался знак, обрамленный пластмассовыми светоотражающими пятиугольниками: «Дамба Мало Суэрте».

— Шмидт при покупке аттракциона заявил, что происходит из семьи карни, но Лу говорит, что парень такой же карни, как Моцарт. Лу обожает классическую музыку.

— Я сворачиваю на подъездную дорогу к дамбе, сэр. Перезвоню вам чуть позже.

— Что думаешь там найти, сынок?

— Не знаю. Меня просто... тянет туда.

— Уверен, что с тобой все нормально?

— Все хорошо.

— Перезвони когда сможешь. Я на связи. Похоже, по на всю ночь.

— Нет, сэр. Подозреваю, что все разрешится до полуночи.

— Будем надеяться, что ты прав, — сказал он.

«Будем надеяться, что я ошибаюсь», — подумал я.

Глава 27

Подъездная дорога тянулась по такой пересохшей почве, что в голову не придет мысль обнаружить в конце нее дамбу и большой водоем. Мои фары освещали голую землю по обеим сторонам дороги, разбросанные камни, редкие поросли безымянной травы. Ни мескитовых деревьев, ни кактусов.

Далеко на юге в облаках на горизонте вспыхивали дарницы — волнами ровного сияния, а не изломанными копьями. Наверное, в сорока-пятидесяти милях отсюда на пустыню обрушился ливень. Дождь не всегда доходит туда, где виден отсвет зарниц, и, возможно, в эту ночь над Пико Мундо не прольется ни капли.

Дамба Мало Суэрте не могла сравниться масштабами с таким чудом инженерной мысли, как, например, дамба Боулдер в Неваде. Жители Пико Мунди гордились званием «самого маленького в мире городка с населением сорок тысяч человек». Этот слоган, созданный торговой палатой, давал понять туристам, что мы можем предложить широкий выбор досуга и жилья, но при этом остаемся простыми людьми с житейской мудростью, непритязательными манерами и традициями принимать незнакомцев как своих родных. Можно отправиться в Боулдер, штат Невада, и покататься на лодке по озеру Мид за нарочито огромными плотинами. Конечно, если вас не пугают алчные казино, принадлежащие огромным корпорациям, которые заманивают в недалекий Вегас и каждую минуту пытаются запустить руки в ваши карманы. А можно приехать в Пико Мундо и насладиться лодочной про гулкой по озеру Мало Суэрте за дамбой практичного, вполне человеческого размера — сто двадцать футов в длину и тридцать восемь футов в высоту, — совсем не похожей на постройку в соседнем штате.

На нашей дамбе не было гидроэлектростанции, поскольку ее строили со скромным намерением создать чистое озеро для отдыха, которое во время засухи также использовалось в качестве источника воды для нескольких водохранилищ округа Маравилья ниже по течению. У северного края дамбы находился затвор шлюза и приземистое бетонное строение площадью около двадцати квадратных футов, из которого контролировался сброс воды. Оно походило на миниатюрную крепость: плоскую крышу окружал зубчатый парапет, окна были едва ли шире бойниц.

Когда я затормозил в конце подъездной дороги, Сонни Векслер и Билли Мунди стояли около своей патрульной машины. Один из них держал ружье. У второго в руках было что-то вроде укороченного автоматa, возможно «узи». К угрозе они отнеслись со всей серьезностью.

Судя по всему, они могли удаленно управлять фарами — дальний свет патрульной машины чуть не ослепил меня, когда я приблизился. Полицейские переместились за машину, используя ее как прикрытие — один за капот, второй за багажник, — и наставили на меня оружие, будто я был доктором Зло, начавшим кампанию по захвату мира.

Я выключил фары, опустил боковое стекло и высунул голову наружу, чтобы они видели, кто приехал. Они знали, что я хороший знакомый чифа. Более того, после событий в торговом центре «Зеленая луна» пару пет назад они были среди полицейских, настоявших на том, чтобы меня представили к награде за храбрость. Награда теперь хранилась вместе с вещами Сторми в доме Оззи Буна.

Сонни Векслер, большой и сильный, тихий, как монах, руки толщиной с икры борца сумо, осторожно приблизился к «Эксплореру» с ружьем на изготовку. Он держался на расстоянии, чтобы у Билли была хорошая позиция для стрельбы, если из машины покажется кто-нибудь еще.

— Одд, ты один?

Меня не оставляла мысль о стрельбе в парке, и я беспокоился, что голос и вернувшаяся дрожь дадут им повод усомниться во мне. Однако, когда я заговорил, голос звучал нормально, что, вероятно, характеризовало меня не с лучшей стороны.

— Да, сэр. Один.

— Чиф сказал, ты вернулся.

— Так и есть. Вернулся.

— Хорошо, что вернулся, — сказал Сонни, но ружье не опустил.

— Хорошо вернуться домой, — проговорил я.

— Знаешь, что происходит?

— Знаю, сэр. Я и дал чифу наводку.

— Почему бы тебе не выйти из машины, обойти ее и открыть все двери и кузов, чтобы мы посмотрели, что внутри? — предложил Сонни.

— Хорошо, сэр. — Я выбрался наружу через водительскую дверь.

— Дело не в том, что я тебе не доверяю, Одд.

— Я понимаю, сэр.

— Я доверяю тебе, как брату.

— Рад это слышать, сэр.

— Просто тебя могли заставить сюда приехать.

— Без проблем. — Я открыл заднюю дверь со стороны водителя.

— Не каждую ночь хотят взорвать дамбу.

— Старый скучный Пико Мундо, — согласился я, поднимая задний борт кузова.

После того как я открыл все двери, Сонни обошел «Форд», просмотрев его насквозь со всех углов.

Напряжение спало, мы втроем собрались около багажника их патрульного автомобиля, и они выключили фары при помощи пульта дистанционного управления. Билли Мунди не был исполином, как Сонни Векслер, но все же превосходил меня на несколько дюймов роста и тридцать фунтов мышц. Стоя с ними, я чувствовал себя Лу-медведем рядом с двумя Олли.

Вдоль однополосной дороги, пересекающей гребень, горели фонари. Ряд прожекторов освещал тело дамбы сверху. Она действительно выглядела жалкой по сравнению с дамбой Боулдер.

В облаках на юге снова замелькали зарницы, но слишком далеко, чтобы до нас докатились отзвуки грома. От этого зрелища меня почему-то передернуло.

— Слыхал о С-4? — спросил Сонни.

— Ага.

— Крайне опасная штука. Разрушительная. Кому такое могло прийти в голову?

— Знакомым Берна Эклса.

Мои слова их удивили. Они служили вместе с ним, и он был для них позором.

— Эклс, этот сукин сын, он же сидит до конца жизни, — сказал Билли.

— Эти люди посещают ту же церковь, если так можно выразиться.

Сонни покачал головой.

— Психи. Теперь в мире полно психов. Ничем хорошим это не кончится.

— С баптистами такого не случается, — заметил Билли.

— И даже с пресвитарианцами, — добавил Сонни. — Что мы можем для тебя сделать, Одд? Что заставило тебя проделать такой путь?

Отличный вопрос. Хотелось бы мне знать ответ на него.

— Чиф просто спросил, не съезжу ли я на дамбу и вроде бы осмотрюсь. Может, пройдусь по служебной дороге там, на гребне. В общем, просто гляну, что там, если там что-то есть, хотя, скорее всего, нету, но попробовать не помешает.

Я бормотал так жалко, так бессвязно, что не удивился бы, захоти они проверить уровень алкоголя у меня в крови.

Наверное, единственный плюс, когда люди считают тебя героем, заключается в том, что они воспринимают тебя всерьез, как бы глупо ни звучали твои слова Сонни и Билли мрачно кивнули, услышав в моем объяснении больше смысла, чем я в него вложил.

— Конечно, — сказал Сонни Векслер. — Хорошая мысль. Сходи осмотрись.

— Свежий взгляд, — кивнул Билли Мунди. — Никогда не помешает взглянуть на проблему свежим взглядом.

— Когда мы приехали, вокруг бродило несколько степных волков, — сказал Сонни. — Смелее обычных. Если полезут — кричи.

Некоторые жители округа Маравилья называли их степными волками, но большинству эти животные были известны как самые обычные койоты.

— Да, сэр, буду начеку, — сказал я. — Но стая койотов тревожит меня и вполовину не так сильно, как те ненормальные, что украли С-4.

— Чего мы ждем, так это шума самолета, — скакал Сонни.

— Если они погрузят взрывчатку в самолет и выставят таймер так, чтобы она сдетонировала, когда он врежется в дамбу, мы ничего не сможем поделать, — пояснил Сонни.

— Если услышишь самолет, лучше поступай как мы — беги сломя голову, — посоветовал Сонни.

— До самолета я бы никогда не додумался, — сказал я.

— Мы сами жалеем, что додумались, — кивнул Билли.

Глава 28

Зайдя с севера, я прошел больше половины гребня плотины, а потом перегнулся через перила и посмотрел вниз, на освещенный водослив, спускающийся к водобойному бассейну. Вода собиралась в бассейне, переливалась через порог в водобойный колодец, и оттуда ее контролируемый объем вытекал в сухое русло.

Ничего подозрительного я не заметил. Но, разумеется, я не знал, выглядело ли это место так, как должно. У меня не было ни малейшего представления, что я ищу.

Мне часто казалось, что моими психическими способностями следовало наделить человека с более высоким коэффициентом интеллекта, чему меня.

Со стороны озера воду освещали фонари, встроенные через равные промежутки в ограждение. Волны мягко плескались о сегментный затвор плотины, по всего на десять-пятнадцать футов дальше озеро казалось чернильно-черным, необъятным в безлунном беззвездной ночи.

В фильмах про Вторую мировую нацистские ныряльщики подобрались бы к цели подводой — к каким-нибудь мостовым опорам или кораблям в гавани — и высунулись на поверхность только для того, чтобы заложить взрывчатку. Я понятия не имел, сколько обученных водолазов потребуется, чтобы прикрепить на дамбу тонну С-4, но уж точно не меньше пятидесяти — по сорок фунтов взрывчатки на человека, целый косяк водолазов. Хотя нет. Это непрактично.

Лодка представлялась более вероятным вариантом, чем водолазы. Любой, кто охраняет дамбу, услышит приближающуюся лодку, особенно в такой тишине, но вряд ли сможет остановить ее вовремя, даже ели снимет рулевого снайперским выстрелом. А вот если у лодки электрический мотор, она может подобраться бесшумно, не подняв тревоги.

Сонни и Билли не упомянули об атаке с воды, но если они подумали о набитом взрывчаткой самолете, тo должны были учесть и лодку.

Когда я отвернулся от озера, у южного конца дамбы, за последними фонарями, мне почудилось какое-то шевеление, словно мрак там был не таким непроглядным. Я прищурился, но это не помогло, осталось только прежнее впечатление непрекращающегося шевеления.

Сунув руку под куртку и сжав пальцы на «глоке» и  кобуре, я пошел к югу, чтобы поближе взглянуть на тo, что там творится. Когда я был в двадцати футах от края дамбы, на меня обратились три пары пристальных, светящихся глаз, в которых отражались фонари.

Я остановился, и ночные гости выступили на несколько шагов из тени.

За последние месяцы койоты вновь и вновь возникали в моей жизни. В ночь перед смертью Сторми трое подкараулили меня около ржавого куонсетского ангара на территории заброшенной общины, в которой некогда жили люди, верившие, что человечество создали инопланетяне и скоро они вернутся. Всего за четыре месяца до того, как я оказался на гребне дамбы Мало Суэрте, стаи койотов угрожали мне в Магик Бич, штат Калифорния, где я переживал трудные, отчаянные времена.

В один из таких случаев со мной была Аннамария. Мы гуляли по заросшему обрыву каньона Гекаты и Магик Бич, когда к нам приблизилась стая койотов со столь очевидным намерением поужинать нами, что им не помешали бы слюнявчики Обычно койоты боятся людей и держатся от нас на расстоянии. Их можно прогнать громким шумом или брошенным камней даже если тот в них не попадет. Тем не менее стая, появившаяся из каньона Гекаты, совсем не выказывала страха.

В ту ночь у меня не было пистолета. Я не выносил пистолетов ни тогда, ни сейчас. Нас окружала трава, и я не мог найти никакого подручного оружия, которым частенько пользовался: ведра, швабры, садовых грабель, яблока «Гренни Смит» или кошки. Если метнуть кошку, она выместит ярость на том, в кого ее бросили. Если уж на то пошло, мне не нравилось швырять кошек, да и других животных, но время от времени, и опасных для жизни ситуациях, не оставалось ничего иного, кроме как схватить и метнуть кошку или злобного хорька.

Как бы то ни было, выяснилось, что меня нельзя назвать безоружным, потому что Аннамария сама по себе оказалась оружием. Она сообщила, что койоты — не те, кем выглядят, и вместо того, чтобы съежиться от страха, шагнула к ним, совершенно равно душная к их угрожаюшему поведению. Она заговорила с ними, словно они не кровожадные твари, а скорее непослушные заблудившиеся дети, которых нужно направить на путь истинный.

Теперь, несколько месяцев спустя, когда стая койотов с горящими глазами пробралась на гребень дамбы Мало Суэрте и осмелилась подкрасться ко мне, я не хотел в них стрелять. Я не стал звать на помощь Бонни и Билли, которые находились в пункте управления за пределами видимости, — не хотел, чтобы вообще стреляли в койотов. Мне хватит убийств на всю оставшуюся жизнь. Может, придется пойти на это снова, может, даже не раз, но я не обязан совершать это здесь и сейчас.

Прижав уши к головам, оскалив зубы, дыбом подняв шерсть на загривках и поджав хвосты, койоты нерешительно приближались ко мне. Каждая мышца и поджарых тел была напряжена. Это были костлявые особи, нуждавшиеся в хорошей пище, но не стоило делать ошибку, считая их слабыми. Будь я без пистолетa, одного койота оказалось бы достаточно, чтобы прикончить меня, если бы не удалось его испугать.

Я заговорил с ними, как разговаривала Аннамария с зубастой шайкой у каньона Гекаты:

— Вы только так выглядите. Вам здесь делать нечего.

Вожак стаи остановился, и двое других койотов приблизились к нему, выстроившись так, чтобы зайти с трех сторон. Их острые уши больше не прижимались к головам, а стояли торчком, словно им было интересно, что я сказал.

Пасти их распахнулись шире, и зверюги уставились на меня со злобными ухмылками.

Я опять повторил упрек Аннамарии:

— Остальной мир ваш... но не это место в настоящий момент.

В то время я не понимал, что означали ее слова. Теперь же мне казалось, что, возможно, понимаю.

Далеко к югу в тяжелых тучах мелькали вспышки зарниц, снова слишком далеко, чтобы до нас донесся гром.

Койоты стояли спиной к южному небу, и небесные вспышки были слишком слабыми, чтобы отбросить хотя бы бледный отсвет на окружавшую нас местность, но троица задрожала, словно знала про молнию и чувствовала ее.

— Я — не ваш. Теперь вы можете уходить.

Они не шли прочь, не сдвинулись даже на дюйм, но и не рычали.

Койоты в Магик Бич не сразу послушались Аннамарию. Они были упрямыми, а может, было упрямым то, что хотело их использовать, поэтому я повторил:

— Теперь вы можете уходить.

Хищная троица осматривалась по сторонам, словно не понимая, как попала сюда. Шерсть на загривках опала, и хотя они нервно облизывались, но больше не скалили жуткие клыки. Навострив уши и разглядывая меня без враждебности или голода, только с любопытством, они настороженно попятились.

— Можете уходить, — повторил я.

Они развернулись и скользнули с гребня дамбы в темноту, из которой появились. Остановились в бледним свете узкой полосы тени, отделявшей ярко освещенный гребень дамбы от чернеющей ночи.

Я увидел, что они смотрят на меня, и понял, что теперь они были только тем, чем казались: койотами или степными волками, как вам больше нравится. На короткое время в них вселился злой дух и пересилил их страх передо мной. Однако, несмотря на всю свою злобу, он был слабой сущностью, которая подчинилась простому приказу уйти, как только его присутствие обнаружили и дали ему отпор.

Койоты удалились в непроглядную тьму, исчезли, словно их никогда и не было. Я снова ощутил непостижимую природу мира, его глубоко скрытую и запутанную странность.

До этого момента, будучи неспособным понять, я часто задавался вопросом, кого Аннамария узнала н койотах в Магик Бич и почему решила, что сможет приказать им оставить нас в покое. Я видел неупокоенных призраков и бодэчей, чем бы они ни были, но не понял, что она, вероятно, видела других сущностей, неизвестных мне, например духов, которые никогда не были людьми, которых породило нечто более темное, чем худшие представители рода человеческого.

Я давно знал, что Аннамария обладает собственной силой, что у нее есть свои тщательно оберегаемые тайны. Она тоже была чем-то большим, чем казалась. Я пришел к выводу, что сила этой женщины, какова бы ни была ее природа, превосходила мою. Теперь я с досадой понимал, что не уловил того единственного, в чем мы были схожи. Некоторые видимые нам вещи оставались невидимыми для подавляющего большинства людей, даже если каждый из нас, вероятно, видел по-разному.

Снова подойдя к перилам, я посмотрел на гладь озера Мало Суэрте. Оно скрывалось под такой абсолют ной чернотой, что я не мог различить, где кончается вода и начинается берег. Опустив взгляд на плескавшуюся у дамбы воду, ее я тоже не разглядел — и туч вода была черной. Я знал, что она плещется о затвор плотины подо мной, только потому, что на поверхности колебались отражения фонарей с гребня дамбы.

Пока я так стоял, меня охватила уверенность, что с момента возвращения в Пико Мундо я смог разглядеть лишь злобную сущность, пытавшуюся использовать против меня трех койотов. Скоро свершится чудовищный террористический акт. Приблизительное место и общий характер угрозы явились мне в вещем сне или, если явились не полностью, то, по крайней мере, настойчиво указали на это.

Да, я видел то, чего не видели другие, но видеть — не значит понимать. Меня одарили проницательностью, которой позавидовал бы Шерлок Холмс, но я не обладал острым умом Шерлока, чтобы извлечь максимум из того, что видел. Холмс запросто приходил к разгадке тайны, имея меньше улик, чем я, и практически без насилия. Несмотря на мое отвращение к насилию, мне зачастую приходилось прибегать к грубой силе и выстрелами прокладывать путь к решению проблемы.

Когда Пико Мундо в прошлый раз угрожала опасность, я сложил все кусочки головоломки воедино на пару минут позже, чем следовало, и спас несколько потенциальных жертв. Но не девятнадцать убитых. И не ее.

Я посмотрел на наручные часы. Девять. Сквозь мои пальцы ускользали не только минуты, но и жизни тех, кого, возможно, не удастся спасти.

— Ну как? — спросил Сонни Векслер, когда я вернулся с дамбы. — Нашел что-нибудь?

— Вы подумали о лодке, сэр? С электрическим мотором?

Билли Мунди покачал головой.

— Лодка не сможет подойти достаточно близко. В сотне ярдов перед дамбой между берегами натянута крупноячеистая сеть из стальных тросов. Начинается примерно на два фута выше уровня полной воды и уходит в глубину почти до самого дна.

— Тросы диаметром с дюйм, —добавил Сонни. — Чтобы преодолеть ее, понадобятся ацетиленовые горелки и несколько часов времени. Что днем, что ночью привлечешь к себе много внимания.

— Сеть не подпускает лодки и гидроциклы отдыхающих близко к дамбе, — сказал Билли. — Если пловец окажется в воде, когда затвор плотины открыт, его может затянуть и сбросить по водоспуску. Или засосет течением в глубину, и он утонет.

— Можно поднять и опустить сеть автоматически? — спросил я.

— Конечно. Из пункта управления. Но туда никто не пройдет, пока мы охраняем это место.

— К тому же чиф отправил подкрепление, — сказал Сонни Векслер. — Еще два парня на подходе.

Я знал, почему чиф Портер принял это решение, и вспомнил о водительских удостоверениях Джима и Боба. Выудил пластиковые прямоугольники из кармана пиджака и отдал их Сонни.

— Я сказал чифу, что передам их вам. Они принадлежат заговорщикам. Очень плохие парни.

— Запоминающиеся лица. Мы узнаем их, если встретим, — сказал Билли Мунди, рассматривая удостоверения вместе с напарником.

— Вы их не встретите, — уточнил я. — Просто передайте удостоверения чифу.

Сонни нахмурился.

— Не встретим? А откуда вообще у тебя эти удостоверения?

— Чифу все об этом известно, сэр, — только и сказал я.

Их пристальные взгляды вызвали бы у большинства законопослушных граждан ощущение, что следует признаться в каком-нибудь преступлении.

Я не стал отводить взгляд, посмотрел в глаза сначала одному, потом другому. Они тоже не отводили взгляд.

Краем глаза я видел зарницы на юге, будто в плотных тучах на горизонте пролетал инопланетный космический корабль или исполинское существо из света, но гроза бушевала не здесь, не сейчас.

Наконец Сонни убрал удостоверения в нагрудный карман своей форменной рубашки.

— Я думал, ты просто вернулся домой, но, значит, все не так просто.

— Ну, сэр, я безусловно рад оказаться дома, здесь мое место. Но все всегда не так просто, как кажется.

— Что правда, то правда, — согласился Билли Мунди.

Сонни опустил одну из своих ручищ мне на плечо.

— Поосторожнее там, Одд.

— Да, сэр. Постараюсь.

Я добрался на «Эксплорере» до самой автострады, прежде чем до меня наконец дошло. Это была не самая приятная мысль, но я тотчас понял, что все так и есть.

Когда койоты подкрадывались ко мне на дамбе, они были большим, чем казались. Ими завладел некий темный дух.

И раньше днем, вскоре после заката, когда я повстречался с койотом на улице, где припарковал «Большого пса», тот койот тоже был большим, чем казался.

И в убежище, когда я спустился на кухню поужинать, а через заднюю дверь вошел Дикон Буллок с дробовиком в руках и его жена Мэйбель сказала:

«Вижу, ты жив, значит, тревога была ложной, как ты и думал».

«Чертов койот, — отозвался Дик. — Шнырял во круг, наверное, надеялся поймать цыпленка, хотя мы их даже не разводим, запустил датчик движения».

«Рано им еще охотиться», — показала миссис Буллок на светлые окна.

«Этот был костлявей других, — ответил ее муж. — Может, слишком оголодал, чтобы ждать, пока солнце сядет».

Тот койот, так же как другие, встретившиеся мне днем, наверное, был большим, чем казался.

Те четверо, что состояли в секте и устроили стрельбу в «Зеленой луне» — Эклс, Варнер, Госсет. Робертсон, — только прикидывались сатанистами. Им нравилось убивать. Жестокие садисты скрывали свои варварские склонности за мистической чепухой, не имеющей ничего общего с истинным поклонением дьяволу.

Как я уже говорил чифу Портеру сегодня днем, та секта, что владела уединенным имением в Неваде, относилась к сатанизму всерьез. Ее основали в Англии в одна тысяча пятьсот восьмидесятом году, и среди членов-учредителей были священнослужители и дворяне. За много поколений сектанты скопили огромное состояние, которое обеспечило им политическое влияние. Кроме того, за века они овладели природной сверхъестественной силой — недостаточной, чтобы помешать мне спасти похищенных детей и уничтожить то имение, но все же. Я подсмотрел церемонию, на которой они призывали демонических сущностей засвидетельствовать человеческие жертвоприношения. Возможно, им вполне по плечу использовать глаза и уши животных для удаленного наблюдения.

Тот койот, что потревожил датчик движения около убежища, мог оказаться пешкой сектантов — пешкой, с помощью которой они прощупывали охранную систему периметра и выявляли слабые места.

Я набрал номер, который попросил меня заучить мистер Буллок. Он сказал, что возьмет трубку, когдa бы я ни позвонил, даже среди ночи. Спустя четыре гудка включилась голосовая почта.

В ужасе от того, что позвонил слишком поздно, я оставил короткое сообщение:

— Это я, Одд Томас. Уходите из дома. Сейчас же!

Глава 29

На обратном пути в город я периодически посматривал в зеркало заднего вида. Хвоста вроде не было.

Я не отправился прямиком к убежищу и не стал проезжать мимо. На мой взгляд, это граничило с самоубийством. Я не был готов умереть, пока не остановлю — или сделаю все возможное, чтобы остановить, — ту катастрофу, что нависла над Пико Мундо.

Я хорошо знал свой родной городок, даже его сельские окраины. Когда вокруг потянулись лошадиные фермы, маленькие ранчо и участки необработанное земли, я свернул с двухполосного шоссе и припарке вал «Эксплорер» в рощице тополей, так чтобы его не было видно в свете фар проезжающих машин.

Заглушив двигатель, я снова позвонил Дику Буллоку, но он, как было и до этого, не ответил. Скорее-всего, это означало, что он мертв. Наверное, Мэйбель Буллок тоже мертва.

Возможно, убежище вычислили и захватили, а его хранителей убили из-за космонавта, который увидел в космосе нечто ужасающее и с тех пор скрывался от преследователей, или из-за какого-то другого злополучного беглеца, ненадолго обретшего там кров. Может быть. Однако я был убежден, что ответственность лежала на мне, что я невольно привел врагов к убежищу, приехав туда сегодня утром на «Большом псе».

Мэйбель приготовила мой любимый персиковый пирог. Обняла и поцеловала меня в щеку на прощание. Она и Дикон так мило подтрунивали друг над другом насчет того, сколько плохих дней, пять или шесть, накопилось за время их двадцативосьмилетнего брака. В следующие часы гнев сослужит мне хорошую службу, но к нему примешивалось серое отчаяние, которому приходилось сопротивляться.

Если Буллоки мертвы, в дом возвращаться совершенно незачем — да и не слишком это умно. Разве что убедиться в их смерти, но тогда я почти наверняка приближу свою собственную.

Однако если предположить, что они живы, то я обязан им помочь. Может, их обложили и они нуждаются в подкреплении. А может, одного из них бросили умирать раненого и его еще можно спасти.

Наш мир — поле битвы между добром и злом, и многие воины темной стороны всем известны. Благодаря террористам, диктаторам, торгующим ложью и ненавистью политикам, нечистым на руку бизнесменам, помешанным на власти чиновникам, коррумпированным полицейским, казнокрадам, уличным головорезам, насильникам и им подобным, ведущим свою войну, вечерние новости становятся красочными и тягостными.

Впрочем, у тех, кто сражается в темной армии, есть и тайные замыслы, намерения и цели, по сравнению с которыми их публичные злодеяния кажутся невинными детскими шалостями. Им помогают другие политики, которые скрывают свою ненависть и злобу, судьи, которые втайне ни во что не ставят закон, священники, которые при закрытых дверях поклоняются только деньгам или нежным телам детей, знаменитости, которые во весь голос кричат о любви к простым людям, а без камер неутомимо продвигают интересы высшей элиты...

В войне, невидимой большинству людей, принимают участие секретные ополчения, некорпоративные компании, незарегистрированные организации, философские движения, не выносящие свежего воздуха и солнечного света, тайные объединения помешанных, не осознающих собственное безумие, природные секты, секты ученых и религиозные секты. Я знал слишком хорошо, что в этой войне против порядка, добра и невинности замешано сверхъестественное зло, однако сверхъестественным был лишь один полк этой армии, и, как это ни удивительно, в нем насчитывалось гораздо меньше солдат, чем живых существ из плоти и крови, сражавшихся в прочих бесчисленных батальонах.

Два месяца назад на тихоокеанском шоссе я повстречал миссис Эди Фишер. Она проехала мимо на огромном лимузине. До тех пор я не осознавал, что на тон стороне, за которую я сражаюсь в этой тайной войне, тоже есть свои секретные ополчения и незарегистрированные организации, которые твердо намерены покончить со всеми вышеупомянутыми недоброжелателями и силами. Теперь у меня были такие соратники, как мистер и миссис Буллок, и ресурсы не хуже тех, какими располагал противник.

Те, кто сражался на нашей стороне, не оставляли друзей без поддержки. Никогда, никогда нельзя оставлять друга умирать в одиночестве.

Я миновал рощицу тополей и пересек тихую сельскую дорогу, дивясь про себя, насколько обыкновенной кажется ночь. Все ночи и дни казались такими, если не вглядываться в суть вещей. Я перелез через изгородь на пастбище, где днем лошади щипали нежную травку.

Небо было затянуто, и ориентироваться во мраке оставалось только по огням центра Пико Мундо, тускло отражавшимся от низких облаков. Если бы не мой психический магнетизм, я бы обязательно не раз споткнулся, упал или наступил в навозную лепешку. Сосредоточившись на образе викторианского дома в конце подъездной дорожки, петляющей меж рядами бархатных ясеней, я проследовал вдоль изгороди до угла, свернул направо и пошел дальше, пока шестое чувство не шепнуло мне снова перелезть через изгородь, пересечь посыпанную гравием дорожку и пойти по неогороженному полю.

Я держался подальше от конюшен и служебных построек, избегал редких домов с освещенными окнами. Через десять минут впереди показалась переделанная в гараж конюшня, где мой «Большой пес» дожидался уничтожения. Вытащив «глок» из кобуры, я крадучись направился к углу гаража, откуда было видно убежище.

Сквозь некоторые окна пробивался неяркий, приглушенный занавесками и портьерами свет, другие окна оставались темными. Задняя дверь была открыта, и я истолковал это так, что либо мистер и миссис Буллок успели сбежать, когда на них напали, либо убийцы сделали свое черное дело и убрались прочь.

Я обдумал оба варианта, но моя интуиция, которой обычно можно верить, не склонилась ни к одному из них.

Я постоял пару минут, прислушиваясь, но не уловил ничего подозрительного. Ночь выдалась тихая, и казалось, что все вокруг ушло глубоко под воду.

Я пересек двор и осторожно поднялся по четырем кирпичным ступенькам заднего крыльца.

Когда мы ужинали, окна на кухне были открыты, чтобы впустить внутрь поздний весенний свет. Теперь они скрывались за жалюзи.

Как это ни странно, крыльцо у меня под ногами даже не скрипнуло. Вроде бы крашеное дерево, а по ощущениям твердое, как бетон.

У открытой двери я помедлил, но потом, пригнувшись и сжав «глок» двумя руками, быстро скользнул внутрь.

Лампа над раковиной и еще одна над кухонной стойкой рассеивали мрак, но кухня была большой, и по углам таились тени. Обогнув обеденный стол, я едва не наступил в какую-то лужицу, почти невидимую на темном полу. Судя по более различимым алым брызгам на ближайших дверях и белой глянцевой мебели — кровь.

Глава 30

Дверь кладовки стояла распахнутой и вела в темноту. Я решил, что если меня кто и поджидал там, то уже давно бы застрелил.

Створчатой двери, ведущей из кухни в гостиную, не давало закрыться мертвое тело крупного мужчины, лежащего на пороге лицом вниз. Черные кеды, черные джинсы и черная футболка с длинными рукавами. Это не Дикон Буллок.

Обычно я не описываю, во что одет мертвец, как не описываю рисунок на десятидолларовой банкноте, которой оплачиваю бургер и картошку. Однако на сей раз это важно, потому что одет он был как наемный убийца. Помимо прочего, на нем красовались лыжная маска и резиновые перчатки.

Профессиональные убийцы, которых отправили зачистить убежище противника, должны подготовиться к отпору. Этот парень пошел на такое опасное дело явно не в одиночку. Скорее всего, в его команде человека три-четыре.

Из кухни вели две двери, вторая — в столовую. Я предпочел не тревожить мертвеца, валяющегося в месиве собственных телесных жидкостей, и вместо ярко освещенной гостиной повернул к столовой. В центре тускло сияла хрустальная люстра. Фиксатор высоты был передвинут в самое низкое положение, н в слабом свете казалось, что стол предназначен не для приема пищи, а для проведения спиритического сеанса.

За время своего пребывания в этом доме я ни разу не замечал той жуткой тишины, с которой вращались двери на петлях и звучали шаги. Я производил шума не больше, чем какое-нибудь привидение.

Полуоткрытая дверь слева вела в гостиную. Еще одна на другом конце комнаты — в кабинет. Дикон Буллок провел меня этим путем из кухни в мою компа ту наверху в самый первый раз.

На пороге кабинета лежал еще один довольно крупный мертвец, одетый вплоть до мельчайших де талей так же, как первый. Он не изверг содержимое кишечника и мочевого пузыря в смертельной агонии, как это произошло с его подельником, но зрелище все равно было не из приятных: голова вывернута вбок, сквозь одно из отверстий в лыжной маске виднеется неподвижный глаз, уставившийся в другой мир. Сов сем рядом с вытянутой рукой, на полу соседней комнаты, лежал пистолет с глушителем.

Я видел так мало лиц этих людей, что меня охватило искушение сдернуть с мертвеца лыжную маску. Я поборол его, ни с того ни с сего подумав: «Что ты будешь делать, если там окажется твое лицо?»

Не хотелось наступать ни в кровь, ни на труп, но избежать последнего не удалось из-за габаритов мертвеца и ограниченной ширины моего шага. Моя правая пятка коснулась пальцев его правой руки. К счастью, послышался слабый скрип резиновой перчатки по моей обуви — и я не споткнулся, хотя едва не выдал свое присутствие словами: «Прошу прощения, сэр».

Хуже всего пришлось в дверях. Прочесывая помещение, двери нужно зачищать как следует, быстро и пригнувшись, удерживая оружие двумя руками и поводя им в зависимости от ситуации слева направо или справа налево в поисках цели. Это известно даже поварам блюд быстрого приготовления. Двое угодивших под пули мужчин, одетых и вооруженных как профессиональные убийцы, были обучены и готовы к подобному развитию событий, но все равно лежали мертвыми в дверных проемах.

Кабинет слабо освещала единственная лампа в складчатом сине-шелковом абажуре. Все было заставлено массивной викторианской мебелью. Пара диванов в стиле Честерфилд, кресла с высокими спинками — отличные укрытия. Никто не выскочил на меня с пистолетом, хотя равномерное тиканье маятника в напольных часах словно отсчитывало последние секунды моей жизни.

Как было и в столовой, все шторы задернуты наглухо — возможно, чтобы снаружи нельзя было понять, где прячутся жильцы дома.

Широкая арка соединяла кабинет с передней. К моему облегчению, мертвецов на пороге не обнаружилось.

Передняя. Ни души. Справа входная дверь — закрыта. Слева от арки ярко освещенная гостиная. Напротив столовой и кабинета еще три комнаты, куда я пока не добрался.

Чутье подсказывало, что после того, как застрелили первых двух нападавших, события переместились па второй этаж. Я оглядел лестницу, сомневаясь, стоит ли идти наверх, не осмотрев оставшиеся комнаты.

У меня над головой вдруг послышалось «Ахкк», словно кто-то энергично прочистил горло, и тут же что-то глухо стукнуло по полу в комнате на втором этаже.

Если третий мужчина только что перешел в мир иной, а у меня были все основания так считать, удар вышел недостаточно громким. Пол позволял ступать мне тихонько, как кошке, и поглощал большую часть шума от валящихся наземь мертвецов, а значит, тиши на играла на руку Буллокам и это место приспособлено не только под убежище, но и под западню.

Напомнив себе, что в западню может неожиданно для себя попасться не только добыча, но и охотник, я тихо и осторожно пошел вверх по лестнице. Время от времени оглядываясь, приготовился к тому, что могу упереться носом в дуло пистолета, но никто не появлялся.

Глава 31

Добравшись до верха лестницы, я выглянул в коридор: по четыре двери с каждой стороны, на стенах между ними большие картины. Ни у одного порога мертвецов не было.

Первая дверь слева оказалась приоткрытой, внутри горела лампа. Я не видел комнату полностью, только ножку кровати, комод и маленькое кресло в углу. Распахнув дверь, я обнаружил, что комната пуста.

Примыкающие ванную и стенной шкаф мне осматривать не хотелось. Команда убийц не за тем явилась в дом, чтобы прятаться в стенных шкафах и за дверьми н ванную. Нападение требовало быстроты и постоянного перемещения, даже если, как, видимо, случилось здесь, что-то пошло не так.

В коридоре первая дверь справа от меня была от крыта настежь. Еще одна спальня. Третий здоровяк, одетый так же, как те двое внизу, лежал на спине, и с пего натекло столько, что впору было менять ковер.

Схожесть в одежде мертвецов начинала казаться надуманной, словно они состояли в какой-то странной панк-группе и по совместительству подрабатывали наемными убийцами.

Не буду надоедать разговорами о том, как забилось сердце и пересохло во рту. Уже не раз это описывал.

Ни разбитых зеркал, ни дырок в стенах, никакого видимого ущерба от растраченных впустую выстрелов — словно ни один из убийц не увернулся от пули.

Подобная некомпетентность представлялась маловероятной. Я подумал, что, наверное, что-то упускаю — что-то такое, от чего вполне могу схлопотать пулю в голову.

Тем не менее я безмолвно двинулся по коридору ко второй двери справа. Большая картина, на ко торой были изображены горы, нависшие над озером и омытые удивительным светом — возможно, копия одной из работ Альберта Бирштадта, — внезапно и беззвучно, будто сработала пневматика, растворилась в стене. Осталась только украшенная рама. На месте картины зиял проем в ту комнату, куда я направлялся. Мистер Буллок целился мне в лицо из пистолета с глушителем. К счастью, он проверил, кто перед ним. прежде чем вышибить мне мозги.

— Давай сюда! — шепнул он, вскинув брови.

Картина тихонько скользнула на место, а я подошел к двери, зашел в очередную спальню и обнаружил, что Мэйбель Буллок тоже жива. Она почти полностью притворила дверь, и ее муж поднес палец к губам.

Я увидел, что еще одна картина, возможно, копия другой работы того же Бирштадта, висит с этой стороны, в точности позади картины в коридоре, и, судя по всему, так же мгновенно сдвигается в сторону.

В руках миссис Буллок держала устройство, какого я прежде никогда не видел, шириной с мобильник и в два раза длиннее. Верхнюю половину занимал экран, под ним тянулись два ряда кнопок. На экране ничего не было, только холодный синий фон. Она взмахнула устройством от общей с коридором стены к стене между этой комнатой и соседней, словно фея-крестная — волшебной палочкой.

На синем экране появился красный силуэт из пикселей. Ничего определенного, лишь нечеткие, подрагивающие по краям очертания на синем фоне. Моя догадка: мы наблюдали за тепловым следом четвертого убийцы, пока тот осторожно осматривал смежную комнату.

Мэйбель медленно водила рукой справа налево так, чтобы красный контур оставался в центре синего экрана. Дикон подошел к большой картине, висящей слева от кровати. Эта выглядела как копия одной из работ Джона Сингера Сарджента. Дикон направил пистолет на картину, словно был художественным критиком со склонностью к насилию. Его жена нажала кнопку на устройстве. Картина скользнула в стену, осталась одна рама. Четвертый убийца стоял не далее чем в трех футах отдула пистолета мистера Буллока. Мистер Буллок выстрелил дважды, в упор, и убийца исчез из поля зрения, словно угодил в потайной люк в полу.

Я хотел что-то сказать, но мистер Булок нахмурился и снова приложил палец к губам. Потом приложил гот же палец к правому уху и надавил на устройство, напоминающее слуховой аппарат. Его я прежде не заметил. От уха вдоль бока спускался проводок, ведущий к небольшому, закрепленному на ремне предмету. Мистер Буллок послушал с полминуты и вытащил микрофон из уха.

— Дом говорит, чертовых дураков больше нет — пи снаружи, ни внутри.

— Кто такой Дом? — спросил я, посчитав, что это имя.

— Этот самый дом, сынок.

— Домашний компьютер, Одди, — пояснила миссис Буллок. — У него повсюду глаза и уши.

— Датчики веса, датчики тепла, целая куча датчиков.

— Значит, вы знали, что я здесь?

— Мы знали, — подтвердила миссис Буллок. — Но были слишком заняты тем, как выжить. Было не до просмотра видео и выяснений, кто еще явился.

— Приняли тебя за одного из тех ублюдков, — сказал мистер Буллок. — Прости, что чуть не отправил тебя на тот свет.

— Ничего страшного, сэр.

— Почему бы тебе не звать меня Диком?

— Хорошо, сэр.

Глава 32

Пока мы ждали команду по зачистке, Мэйбель Буллок настояла на том, чтобы все выпили кофе с ликером. Разлив кофе по кружкам, мы предпочли кухне столовую, поскольку мертвый мужчина, наполовину лежавший в столовой, умирая, не обделался в отличие от того, что наполовину лежал в кухне. В столовой лучше пахло. Буллоки сидели рядышком и обменивались частыми улыбками, которые я принял за выражение одобрения по поводу того, как действовали они в критической ситуации. Я сидел за столом напротив.

— Одди, мы думали, ты вернешься позже, — сказала миссис Буллок.

— Я сложил два и два и понял, что на убежище нападут. Простите, что навел их на вас.

Миссис Буллок казалась удивленной.

— О, помолчи, ты тут ни при чем. Это дурацкое недоразумение произошло не потому, что ты был здесь.

— Такие склоки приключаются время от времени, — заверил меня ее муж.

— Склоки?

— Свары, скандалы, называй их как хочешь.

— Время от времени они нацеливаются на одно из наших убежищ и заявляются, намереваясь устроить бойню, — сказала Мэйбель.

— Чтобы спланировать такую операцию, как сегодня, ублюдкам требуется время, — добавил мистер Буллок. — Наверняка они узнали о нас несколько недель назад, задолго до твоего появления.

— Возможно, они напали на след этого чудного места из-за космонавта, — сказала Мэйбель.

— Или из-за той милашки-балерины, — произнес мистер Буллок.

Его жена поморщилась и покачала головой.

— О, они так хотели заполучить милую девочку, что тысячи ублюдков перерезали бы себе горло, лишь бы появился хоть малейший шанс перерезать горло и ей.

— Эти склоки всегда так заканчиваются? — сиро сил я.

— Слава богу, нет, — Мэйбель улыбнулась мужу и снова повернулась ко мне. — Если бы все было так просто, эта война завершилась бы, не начавшись.

— Иногда в землю ложатся наши парни. — Дикон подмигнул жене. — Но не здесь и не сейчас.

— Не здесь и не сейчас, — повторил я.

Мысленно меня немного пошатывало от масштаба тайной борьбы, стоявшей за этими словами.

— Я не знал, что секта такая большая.

— Ты про сектантов, которые хотят добраться до тебя, дорогой? О, их не так уж много. Это не они и не им подобные убили бы нашего космонавта, попадись он им в лапы.

— И маленькую балерину, —добавил мистер Буллок.

— И того лейтенанта. Он заслужил большую медаль.

— И того комика много лет назад. Пришлось инсценировать его смерть и сделать ему новое лицо.

— Это не секта, — сказала Мэйбель. — Это образ мышления.

Мистер Буллок согласно кивнул.

— Они думают: «Чего я хочу и как это забрать у того, кто это имеет?»

— Они думают: «Кого я ненавижу или кому завитую больше всего и как от них избавиться?»

— Они думают: «В том, что моя жизнь катится под откос, виноват не я, это наверняка твоя вина, и ты заплатишь».

— Образ мышления, — сказал я. — Но таким же образом рассуждает куча народа.

— Недалеко не большинство, — возразила Мэйбель. — Не большинство, и это причина, по которой наше дело стоит того, чтобы его делали.

— Надеюсь, вы правы, мэм.

— Зови меня Мэйбель.

— Хорошо, мэм. Что теперь будет с вами?

— Со мной и Диком? Куда-нибудь переедем.

— Куда-нибудь?

— Куда сочтет нужным Эди Фишер. Чаще всего подальше от предыдущего места.

— Стало быть, команда по зачистке, о которой вы упоминали, разберется с телами?

— Это часть их работы.

— Что будет с домом?

— Команда по зачистке избавится от всех ловушек, устроит все так, как было до нас, сделает дом самым что ни на есть нормальным, чтобы его можно было продать. Ни одному убежищу не остаться убежищем, если про него прознали ублюдки.

Миссис Буллок допила свой кофе с ликером и улыбнулась:

— Мы прожили здесь три интересных года, накопили приятные воспоминания. Но человеку полезно время от времени переезжать, это не позволяет закиснуть.

Мистер Буллок полез в карман рубашки.

— Ненавижу, как он вибрирует, будто ящерица извивается.

Он достал мобильник, приложил к уху, три раза сказал «да», один раз «черт» и два раза «нет», после чего завершил звонок.

— Зачистка? — спросила его жена.

— Да. В этот раз им придется знатно потрудиться. Они подъедут минуты через две.

— Быстро они сюда добрались, — заметил я.

— Эта команда почти всегда поблизости, по большей части в Вегасе. Там им приходится убираться чаще, чем здесь.

— Они телепортировались или как? — спросил я, посмотрев на часы.

— Сегодня у нас были три ложные тревоги, — ответил мистер Буллок.

— Одна как раз перед ужином, — припомнил я.

— Сразу после этого я позвонил в Вегас, сказал им, что у нас, скорее всего, случится заварушка.

— Откуда вы знали, что тревоги не ложные?

— Одна ложная тревога в день действительно бывает ложной, — объяснила Мэйбель. — Но если их больше, то понимаешь, что они ничуть не менее настоящие, чем мои зубы.

— У вас прекрасные зубы. мэм.

— Спасибо, Одди. Я всегда говорю, что все стоящее начинается с приятной улыбки.

Мистер Буллок поднялся со стула.

— Леди босс прибудет сразу после команды.

Я вскочил на ноги.

— Вы имеете в виду миссис Фишер?

— Она едет с побережья и около шести часов доберется до города с тремя твоими друзьями. Это Аннамария, Тим и Блоссом Роуздейл, Счастливый Монстр. Эди скрывалась вместе с ними в каком-то безопасном месте, — сказал мистер Буллок. — Нам не положено знать, где именно. Да и не хочется. Теперь она едет сюда с командой зачистки, чтобы поболтать с тобой, сынок.

Когда мы втроем вышли на крыльцо, из-за темной колоннады бархатных ясеней показался грузовик с сорокафутовым контейнером и закрытый фургон. Ни на одном транспортном средстве не было указано название компании. Они проехали мимо дома и остановились на заднем дворе.

Супердлинный черный лимузин с тонированными стеклами, ехавший следом за фургоном, затормозил на подъездной дорожке рядом с крыльцом. Водитель выключил фары.

— Эди хочет встретиться с тобой в машине, сыпок, — сказал мистер Буллок. — Самые крутые ищейки в мире со своими зловредными электронными прослушками никогда не услышат ни слова из сказанного в этом лимузине. Садись вперед, потому что она сама за рулем.

Глава 33

Ночь перед возвращением в Пико Мундо. Море. Побережье. Коттедж. Аннамария и мальчик Тим спали в своих комнатах. А я в своей. На влажных от пота простынях.

Кошмарное сновидение, полное хаоса и какофонии.

Неопределенное место без подробностей, где светящиеся мазки красного, синего, золотого, белого и зеленого вращались и пульсировали, устремлялись ко мне и разлетались, словно бесформенные птицы из света. Место, полное резких звуков, музыки, слишком пронзительной и раздражающей чтобы называться музыкой, голосов, которые раз говаривали вроде бы на английском, но я не пони мал ни слова, воплей и криков паники. Окружавшие лица раздувались, сдувались и снова раздувались, но теперь я видел только их отдельные части: надвигающиеся из цветной круговерти глаза, распахнутый в крике рот, нос с похожими на пещеры ноздрями, нарумяненную щеку, ухо с большим серебряным кольцом в мочке.

Блоссом Роуздейл направляла меня сквозь безумие, поддерживая, словно пьяного, а я прижимал к груди урну с прахом. Из неразберихи выплыл чиф Уайатт Портер, выкрикивающий мое имя. Он наставил на меня пистолет, и дуло увеличилось до размеров пушечного жерла. Он выстрелил и под грохот выстрела снова исчез в окружающем аду. Блоссом повела меня дальше.

Во сне одно место часто сменяет другое безо всякой логики, и я обнаружил, что лежу спиной на твердой поверхности, вцепившись в урну — таинственную урну с прахом несметного числа умерших. Все пронзительные звуки — неблагозвучная музыка, резкие крики и вопли — утихли. Калейдоскоп ярких пятен света уступил место теплому золоти- тому свечению и мягкой серости.

Меня окружали три красивые женщины с лицами в бело-золотых перьях и рассматривали меня серьезными карими глазами. У них были носы и рты. а не клювы. Я отчаянно пытался удержать урну, но сильные руки забрали ее у меня, и не хватило сил сопротивляться. Я видел, что женщины-птицы разговаривают то ли со мной, то ли друг с дружкой, по не слышал слов. Появилось еще одно лицо — прекрасное, обгоревшее, изуродованное лицо мисс Блоссом Роуздейл. Рядом с Блоссом материализовалась Терри Стэмбау. Она владела «Пико Мундо гриль», взяла меня на работу, когда мне было шестнадцать, и помогла отточить мой природный талант, повысив с официанта до повара блюд быстрого приготовления.

Я попытался заговорить с Блоссом и Терри, но и меня пропал голос. Я не слышал, и меня не слышали Призраки не могут разговаривать, но они слышан, а стало быть, моя глухота доказывала, что я не умер.

Я на секунду закрыл глаза, а когда открыв то, судя по всему, остался один. Попытался осмотреться, но не смог поднять голову. Не смог сесть. Не смог пошевелить даже пальцем. Меня охватили паника. Я подумал, что меня парализовало. Но по том со мной заговорила Аннамария, и ее голос сразу успокоил меня, хоть я ее и не видел.

— Что ж, молодой человек, непростой у тебя выдался денек.

Очередная смена декораций во сне, и вот я сижу за столом напротив Аннамарии. Между нами широкая неглубокая миска, на дюйм заполненная водой, а на воде покоится изящный белый цветок размером больше канталупы[11]. Толстые белые лепестки, свободно торчащие по краям, спиралью сходятся к тугому центру.

Все четыре месяца нашей дружбы этот цветок, украшал комнаты, в которых жила Аннамария. В коттедже у моря всегда стояли миски с огромными цветами. Она утверждала, что срезает их с дерева по соседству. Я долго и упорно гулял по округе, но так и не нашел дерева с такими цветами.

В январе в городке Магик Бич Аннамария показала Блоссом Роуздейл какой-то магический фокус с помощью этого цветка, но я при этом не присутствовал. Иллюзия с цветком поразила и обрадовала Счастливого Монстра. Аннамария пообещала, что и свое время покажет фокус и мне. Она всегда говорила в своей вечно загадочной манере, что время еще не пришло — пока мне не приснился этот сон.

— Цветок — амарант, — произнесла она.

Висевший у меня на шее колокольчик размером с наперсток, подаренный этой женщиной, когда она просила, умру ли я за нее, нежно зазвенел, хотя я не двигался. Возможно, крошечный серебряный язычок бил о серебряную губу, чтобы призвать меня к какому-то заданию, отпраздновать предстоящую победу, а может быть, чтобы предупредить о смертельной опасности.

Аннамария начала обрывать самые крупные лепестки по краю и ронять их на стол. Они были толстыми, словно их снимали с воскового цветка. Сначала они светились снежно-белым светом на фоне дерева, потом желтели, а затем коричневели. Вскоре они начали увядать, едва слетая с ее пальцев. (Серебряный колокольчик звенел все быстрее, и громче.) Меня снова переполнил страх, когда лепестки начали выцветать и сморщиваться, прежде чем она успевала их срывать. Увядание цвете и ускорилось, переходя с одного лепестка на другой, быстро продвигаясь по спирали к центру. (Громче, серебряный колокольчик, громче, быстрее.) Я попытался попросить ее остановиться. Она убивала не цветок, она убивала меня. Я не мог говорить. Большие лепестки облетали с цветка сами по себе, словно кусочки головоломки с изображением избитого мужчины, быстро скручиваясь, выгибаясь, хрупкие, как кожа иссохшего трупа.

Я рванулся прочь, вынырнул из сна, потный и задыхающийся. Влажные простыни облепили меня, словно саван, будто я сидел не на кровати, а на гранитном столе в морге, где мне вот-вот собирались провести вскрытие.

Крохотный колокольчик на серебряной цепочке вокруг моей шеи прозвонил три раза, с каждым разом все менее настойчиво, чем в кошмаре, и за молчал.

Проснулся я поздно. Аннамария и юный Тим уже позавтракали и ушли куда-то вместе.

Приняв душ, я сложил необходимые вещи в несессер и дорожную сумку, которые, в свою очередь, погрузил в кофры «Большого пса».

Аннамария и Тим вернулись пешком в половине второго пополудни, пообедав в ресторанчике в городе. Когда мы освободили Тима от ужасающей участи в поместье Монтесито, мальчик не очень-то походил на мальчика, ни эмоционально, ни умственно. Он был гораздо старше своих лет, но, похоже, скаждым днем все больше забывал перенесенные невзгоды. И вскоре стал обычным непоседливым десятилеткой. Эта перемена — заслуга Аннамарии, по она отказалась объяснить, как ей удалось то, чего не смогли бы добиться целая армия психиатров и новейшие антидепрессанты.

Тим хотел переодеться в шорты для плавания и поискать на берегу ракушки, побродить по воде, немного поплавать. Когда он был на пляже, Аннамария предпочитала не упускать его из вида. Она утверждала, что беременна уже давно и останется беременной еще дольше, но отказывалась говорить, будет ли это ее первый ребенок. Поскольку ей восемнадцать, то, вероятнее всего, первый. Однако, судя по обращению с Тимом, она обладала мудростью и поведением достаточно опытной в материнстве женщины.

Пока мальчик развлекался у кромки прибоя, вытаскивая наполовину утопленные в песке ракушки для своей коллекции, мы стояли со стороны моря у ограды из штакетника, разделявшей траву во дворе и песок.

Между ясным небом и синим волнующимся морем летела на север стая бурых пеликанов.

— Итак, странный ты мой, прошлой ночью тебе приснился сон, и колокольчик призвал тебя к действию.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда известно все, — ответила она с загадочной улыбкой. — Сон, но не просто сон.

— Не просто сон, — согласился я. — В нем был чиф Портер, а значит, я, скорее всего, находился и Пико Мундо. Но не знаю, где точно.

— Еще с событий в Неваде ты знал, что секта нанесет удар по Пико Мундо.

— Ты тоже была во сне, — сказал я. — Ты будешь в Пико Мундо наяву?

— Утром я позвонила Эди Фишер. Мы с Тимом отправимся туда с ней. Ни за что это не пропущу, молодой человек.

— Что именно не пропустишь?

— Что бы то ни было.

— Опять ты за свое.

— За что?

— Напускаешь таинственность. Кстати, во сне ты меня напугала.

Она положила руку мне на плечо.

— Я приложу все усилия не пугать тебя по-настоящему.

Я наблюдал за Тимом, который с ликованием плясал в пене прибоя.

— Мне стоит бояться?

— Не того, что в Пико Мундо.

— Как. насчет того, что последует за Пико Мундо?

— Не планируй маршрут целиком, Одди. По одному месту за раз.

Глава 34

Когда я забрался на переднее сиденье лимузина и закрыл дверцу, миссис Фишер схватила мою ладонь в обе своих, притянула поближе и поцеловала меня в щеку.

— Дитя, — сказала она, — даже самого прелестного младенца в колыбельке не хочется расцеловать так, как тебя.

Она была дюймовочкой меньше пяти футов ростом, и, чтобы видеть дорогу, ей приходилось садиться на подушку. В свои восемьдесят шесть она была энергичнее и значительно предприимчивее любого среднестатистического карьериста тридцати с небольшим лет.

— Я скучал по вам, миссис Фишер.

— Я тоже по тебе скучала, мой дорогой водитель.

Как я подробно рассказывал в предпоследнем томе этих мемуаров, она наняла меня в качестве водителя в богатый на события день, большую часть которого провела за рулем сама.

— Но, конечно, — продолжила она своим мелодичным жизнерадостным голосом, — я помогала нашей небольшой сети единомышленников нейтрализовать как можно больше гадкой мрази. Обидно это говорить, но в наше опасное время ее развелось столько, что, боюсь, иногда мы не успеваем. Однако бывает...

Она посмотрела на крыльцо. Команда зачистки, присоединившись к мистеру и миссис Буллок, проследовала в дом.

— Однако бывает, что гадкая мразь сама находит к нам дорогу, избавляя от необходимости искать ее. — Она снова повернулась ко мне и нахмурилась. — Что такое, дорогой? Не похоже, что после успеха в Неваде ты радуешься, как следовало бы.

— Там погибло много людей, мэм.

— Да, погибло много похитителей и потенциальных детоубийц, но благодаря тебе все дети выжили. Не оплакивай смерть чудовищ, дорогой. Славь спасение невинных.

— Вы правы. Я знаю, что вы правы. Полагаю, меня тревожит не столько убийство убийц, сколько необходимость убивать их. Они вынуждают нас к этому.

— Мы не в полиции, дитя. Это война. Тайная война на доступном нам уровне, но тем не менее война. На войне меньше оттенков серого, чем в работе полиции.

Ее лицо — симметричное, с правильными чертами — было из тех, что не только красиво старятся, но также нажимают в глубине души кнопку «Бабушкина любовь»: вы всерьез воспринимаете все, что она говорит, и верите, что это мудро. Морщины покрывали ее мягкую кожу не беспорядочно, каждая линия была словно выполнена королевской швеей, причем так, чтобы создать мягкое и интеллигентное выражение.

— Мэм, когда мы в марте работали вместе, ваша сеть произвела на меня огромное впечатление, но только сейчас я начинаю понимать ее настоящий масштаб. Вы с Хитклиффом, должно быть, скопили изрядное состояние.

Хитклифф, ее муж, определенно был человеком многих талантов, в том числе и фокусником. Нет. Ее точные слова — «мог выступить в роли фокусника», го есть мог показаться кем захочет, и сделать это весьма убедительно.

— О, дорогой, не слишком нахваливай меня. У Хитклиффа уже было состояние не меньше, чем у Скруджа Макдака, когда он встретил меня и спас от участи посредственной актрисы. За все эти годы мои маленькие идеи добавили в котел всего пару сотен миллионов. В любом случае я не единственная, кто финансирует сопротивление. Скажи-ка, что опасного может случиться с твоим дорогим Пико Мундо?

Она не заглушила двигатель, чтобы не оставлять нас без кондиционированного воздуха в теплой пустынной ночи. Приборная панель была настроена на максимальную яркость, но освещение в лимузине оставалось приглушенным. Я ощущал себя закутанным в кокон и, как всегда в ее обществе, полностью защищенным от опасностей мира.

Я рассказал ей про сон о наводнении, про дамбу Мало Суэрте и тонну украденной взрывчатки.

— Но видите ли, мэм, я никогда не уверен в своих снах. Иногда они буквальные, а иногда только символичные. Если я должен жить с этим даром, то не понимаю, почему все не может быть более ясным.

Она с любовью потрепала меня по щеке.

— Дорогой мальчик, тогда ты был бы просто очередным глупым супергероем, который никогда по-настоящему не подвергается опасности.

— Я не против.

— Но тогда ты, возможно, стал бы слишком самоуверенным, заносчивым и высокомерным. Даже ты. А потом — как раз одним из тех, кому мешают мои друзья. Прелестное слово — «мешать», не правда ли?

— Мешать? Никогда об этом не думал, мэм.

— Так подумай, дорогой. Пожалуйста, подумай. Прелестное слово — «мешать». Препятствовать - действие не менее благородное, чем содействовать, если ты препятствуешь содействию зла. Чтобы выработать верную точку зрения, нам всегда приходится балансировать на грани провала, всегда помнить о возможности неправильного выбора.

— Вы говорите о свободе воли.

Миссис Фишер ущипнула меня за щеку.

— А вот и симпатичный повар блюд быстрого приготовления, который может спасти этот город. Ты уже почти полностью выглаженный и синий.

— Полностью выглаженный и синий... Я все еще не знаю, что это означает, мэм.

— О, не ломай себе голову. Когда придет время, все узнаешь. Ты же не к экзамену готовишься.

Она была в розовом брючном костюме и белой блузке с рюшами. На лацкане пиджака блестел золотой восклицательный знак с бриллиантами и рубинами.

— И что это означает, я тоже не знаю. Похожий знак появляется на том телефоне, что вы мне дали.

— Это что-то вроде логотипа, — сказала миссис Фишер. — У «Пепси» это круг с красно-бело-синими волнами. Или улыбающаяся корова на взбитых сливках «Люцерна».

— Коровы и сливки. Ладно, это я понимаю.

— Конечно, понимаешь. Улыбающаяся корова нравится всем. Улыбающаяся корова восхитительна, и взбитые сливки восхитительны.

— Но восклицательный знак...

— Помимо прочего, это обещание.

— Обещание чего?

— И еще декларация убеждений. У него много значений, дорогой, точно так же, как в этом мире у всего, на что ни укажи.

Я указал на нее.

Она указала на меня.

Я не удержался от смеха.

— Жаль, что Сторми вас не знала, мэм. Она посчитала бы вас клевой.

— Она была милой девочкой. Тогда еще Бронуэн, до того, как начала называть себя Сторми. Мы отлично поладили.

Я не встречал никого, кто мог бы сравниться многообразием улыбок с миссис Фишер. Возможно, дело в том, что за свою жизнь она испытала самые разные формы и степени счастья. На этот раз она одарила меня улыбкой, которую я порою уже видел прежде. Ее можно было назвать улыбкой приятного ожидания: голова склонена набок, синие глаза светятся от любопытства — как я отреагирую на ее откровение, — а еще от проказливой радости — меня удалось удивить.

— Вы знали Сторми? Как? Когда?

Миссис Фишер снова обхватила и крепко сжала мою ладонь своими двумя.

— После того как ее, оставшуюся сиротой, удочерила та отвратительная пара, наша небольшая организация вытащила девчушку из передряги.

Сторми было семь, когда ее родители погибли в авиакатастрофе, семь с половиной — когда ее удочерила богатая бездетная пара из Беверли-Хиллз. На второй неделе жизни в новом великолепном доме ее приемный отец заявился к ней в комнату после полуночи, вывалил свое хозяйство и стал прикасаться к ней так, как не подобает взрослым прикасаться к детям.

Сторми все еще сильно горевала по погибшим родителям. Униженная, пристыженная, испуганная, одинокая, запутавшаяся, она три месяца терпела извращенное поведение приемного отца, прежде чем в отчаянии обратилась за помощью.

— Но она рассказала все социальному работнику, который приходил с визитом от агентства по усыновлению, — вспомнил я.

— Да, дорогой. Именно так.

— Ее оттуда забрали. А потом... потом она жила в приюте при церкви Святого Варфоломея, пока не закончила школу.

— Верно, но ее не забирали из того дома неделю. Твоя любимая девушка так никогда и не поняла, что помог ей не первый социальный работник. Вообще- го, он бы ей никогда не помог.

Мне снова пришлось говорить об этом, снова обсуждать все, что рассказывала Сторми о перенесенном надругательстве, и я поймал себя на том, что в мои воспоминания вплетена душевная боль.

— Пара, которая удочерила Сторми... — начала миссис Фишер.

— Она называла их мистер и миссис Хеллборн[12]. Понятно, что это не их настоящая фамилия.

— Зато весьма подходящая. Мистер и миссис Хеллборн были не просто развращенными. Они развращали многих людей, что встречались им в жизни.

Первого социального работника удалось подкупить До другой служащей из того же агентства по опеке и попечительству дошли кое-какие слухи, и у нее появились подозрения. Она была одной из нас.

По мягкому тенору, по состраданию в глазах, по рукам, в которых она сжимала мою ладонь, миссис Фишер дала понять, что следующие ее слова, возможно, потрясут меня, но в этой буре она будет моим якорем.

— Хеллборны считали себя гражданами мира. В их случае это означало, что они ставили себя выше за конов любого города, штата или страны. Им довелось пожить в нескольких экзотических местах, где жизнь ценилась меньше, чем здесь. Ужасные места, где дети из трущоб уязвимы и часто рассматриваются как товар. Продажные власти позволяли Хеллборнам беспрепятственно потакать своим гнусным желаниям, однако они обзавелись определенной репутацией среди местных.

Мы со Сторми ни разу не занимались любовью. Сторми хотела окончательно убедиться, что я люблю ее саму, а не ищу физического удовольствия, которое она может подарить. Учитывая, через что она прошла, учитывая, что она справилась с тем, что сокрушило многих других, учитывая, каким самодостаточным и счастливым человеком она стала, я был бы первостепенным болваном, если бы стал упорствовать. Сторми хотела подождать до свадьбы, а я хотел того, чего хотела Сторми.

— Хеллборны собирались вывезти маленькую Бронуэн из страны на своей стошестидесятифутовой яхте, — сказала миссис Фишер. — Особняк в Беверли-Хиллз принадлежал их корпорации, зарегистрированной на Каймановых островах. Не привлекая лишнего внимания, корпорация выставила его на продажу. Те люди никогда бы не привезли твою девушку обратно. Никогда. И бог знает, чем бы для нее все закончилось.

Сперва мне показалось, что миссис Фишер рассказывает мне все это без видимой причины. Сторми больше не было. Не имело значения, что могло с ней случиться. Важно лишь то, что случилось с ней, пока она находилась во власти Хеллборнов, и годы спустя, в день, когда в торговый центр «Зеленая луна» явилось зло. Зачем останавливаться на ужасах, которые только могли произойти?

— Она была милейшим ребенком, — продолжила миссис Фишер. — Осиротевшая, пережившая плохое обращение, замученная, но уже тогда твердо решившая не мириться с ролью жертвы. Никогда больше. Я провела с ней всего два дня, но эти дни я никогда не забуду, Одди. Замечательная крошка: чуть больше сорока фунтов, едва ли выше садового гномика, но настроенная покорить весь мир.

— На самом деле ее ничто не могло напугать, — сказал я. — Иногда она боялась за меня, но за себя — никогда.

Миссис Фишер сжала мою ладонь.

— Славная девочка сказала, что ее имя, Бронуэн, звучит, как имя эльфа или феи, а она не такая. Она решила найти себе сильное имя. На второй день разыгрался ужасный шторм. Яркие вспышки молний. Ветер и гром, от которых сотрясалось здание. Она стояла у окна, наблюдая за грозой, совершенно не боясь, — так и нашла свое новое имя.

Я понял, что сжимаю руку миссис Фишер так сильно, что, наверное, делаю ей больно, хотя она даже не поморщилась, не говоря уже о том, чтобы отнять руку. Я ослабил хватку.

— Я никогда... никогда не знал, почему она выбрала имя Сторми. Знаете, оно так хорошо ей подходило, ведь в ней было столько силы, столько уверенности. При этом она совсем не стремилась к разрушению, чего не скажешь о шторме.

В коконе лимузина, под урчание двигателя, в приглушенном свете и прохладе, исходящей от приборных клапанов, я почти ощущал, что мы находимся не в простой машине. Мы вполне могли сидеть в более значимом транспортном средстве, возможно путешествующем в космосе или во времени в поисках мира, более безмятежного, чем наш, или будущего, в котором человечество некой великой милостью вновь обрело безгрешность и право первородства.

Когда я снова взглянул на миссис Фишер, брошка в виде восклицательного знака на ее лацкане сверкнула в свете приборной панели.

— Сначала я не мог понять, почему вы рассказываете мне все это. Но теперь понимаю.

— Я знала, что ты поймешь, дитя.

— Иногда, когда я жалею себя, мне кажется, что я создан, чтобы нести эту невозможную тяжесть, сокрушительную тяжесть от ее потери. У меня бывают моменты скорби и сомнений. Понимаете? Но на самом юле эта тяжесть — благословение, и мне не следует скорбеть. У меня тяжело на сердце, потому что я шал и любил ее. Эта тяжесть — совокупность всего, что у нас было, всех надежд и переживаний, смеха, пикников на колокольне Святого Варфоломея, приключений, в которые мы попадали из-за моего дара... Вели бы они увезли ее на яхте, если бы я никогда не повстречал ее, этой тяжести не было бы — но не было бы и воспоминаний, которые меня поддерживают.

Миссис Фишер улыбнулась и кивнула:

— Полностью синий и почти полностью выглаженный.

Глава 35

За несколько минут до того, как меня нашли сектанты, миссис Фишер съехала с двухполосного шоссе и остановилась на обочине, рядом с тополиной рощей, в которой я оставил «Форд Эксплорер». Она заглушила двигатель, выключила фары, выбралась из лимузина и обошла его, чтобы мы могли должным образом обняться.

Она была похожа на птичку, такая миниатюрная. Однако я подозревал, что любой, кто попытается напасть на нее или ограбить, обнаружит, что миниатюрность и преклонный возраст не гарантируют, что она окажется легкой мишенью.

Она проводила меня в темноту, к деревьям.

— Я хочу, чтобы ты знал: с Тимом все будет хорошо. На его счет не волнуйся. Кое-кто из наших примет его к себе в семью. Собаку, Рафаэля, тоже возьмут. У них уже есть золотистый ретривер и мальчик двенадцати лет, гак что у Тима будут две собаки и старший брат.

— Что, если к нему начнут возвращаться воспоминания о прошлом: кем он был и через что прошел?

— Они к нему не вернутся, дорогой. Аннамария уверила меня, что избавила его от тех воспоминаний К тому же он обзавелся новыми, и они послужат крепкой основой для счастливого будущего.

— Я знаю, что он помнит не то прошлое, которое прожил на самом деле, но не понимаю, как это возможно. Дело ведь не в гипнозе и не в наркотиках?

— Нет-нет-нет. Боже правый, ничего подобного.

— Тогда в чем?

— Все выглядит слегка загадочно, верно? Не забивай этим свою очаровательную голову.

— В марте вы сказали, что в конце концов я пойму истинную и скрытую природу мира, — напомнил я. — Она все еще от меня скрыта, мэм.

— Это не делает мои слова менее правдивыми, милый.

Я проникся к миссис Фишер любовью и полностью ей доверял. Однако временами наши разговоры были больше под стать чаепитию у Безумного Шляпника.

— Вы давно знаете Аннамарию, не правда ли? — спросил я. — Гораздо дольше меня.

— О да, мы знакомы целую вечность.

— Ей всего восемнадцать.

— Да, дорогой, ей уже целую вечность восемнадцать.

— Как так получается?

— В ее случае — превосходно.

Я помолчал.

— Знаете, я тоже могу сыграть в загадочность.

— Нет, не можешь, дорогой.

— Кто она?

— Не мне это тебе рассказывать, Одди.

— Так кто же мне расскажет?

— Она сама, когда придет время.

— И когда придет время?

— Ты поймешь, что время пришло, когда оно придет, конечно же. Ты задаешь столько вопросов, что тебе прямая дорога стать ведущим какой-нибудь викторины.

Я вздохнул и остановился у деревьев.

Не было видно ни луны, ни звезд. В окружающем темноте ее лицо казалось призрачным. Седые волосы покрывали голову, оставляя открытым только лицо, будто она состояла в каком-то монашеском ордене. Я не стал включать фонарик, поскольку за ее словами о ведущем викторины расслышал подавляемую печаль и мне показалось, что она силится сдержать слезы. Если эта встреча с миссис Эди Фишер — последняя, если это воспоминание о ней — последнее, я не хочу запомнить ее плачущей.

— Мы увидимся снова? — спросил я.

— Конечно, дорогой. Ты еще со всеми повидаешься. А теперь ответь-ка на вопрос. Что ты собираешься делать дальше?

— Вы узнаете о моем следующем ходе, когда придет время.

— Ты теряешь всю свою очаровательность, когда пытаешься играть в загадочность, дорогой. Это тебе совсем не идет.

— Простите.

— Твой маленький бунт закончился?

— Да, мэм. Дальше я собираюсь... Ну мне нужно поговорить с чифом Портером, выяснить, есть ли у него что-то новое на этого Вольфганга Шмидта, одного из сектантов.

— Да, один из тех трех, что получили пулю в затылок от своих же дружков.

— Откуда вы знаете?

Она ущипнула меня за щеку.

— Как я могу не знать, дорогой?

— Если мне позволено спросить, мэм, — а я уверен, что нет, — что собираетесь делать дальше вы?

— Я открытая книга, как всегда. Заберу Аннамарию и Блоссом Роуздейл оттуда, где они находятся, и на пару часов заеду на ярмарку.

— Э, нет. Это плохая идея, мэм. Я сам туда направляюсь. Думаю, именно там может произойти кое-что серьезное. Не обязательно что-то масштабное. Не отопление целого города. Но что-то плохое.

Она восторженно хлопнула в ладоши, словно девчонка.

— Но ведь это интереснее всего — отправиться туда, где что-то происходит!

Я снова обнял ее.

— Должно быть, Хитклифф был отличным парнем, мэм. — Я отпустил ее. — А теперь скажите мне прямо. Вы знаете, что произойдет сегодня ночью?

— Нет, Одди. Что бы ты ни думал, я всего лишь человек. Аннамария тоже человек, хоть и не обычный, как ты, несомненно, подозреваешь. Но тем не менее человек. Мы не знаем. Что бы ни произошло, это произойдет, потому что ты — и другие — сделаешь это возможным.

— Свобода воли, — сказал я.

— Свобода воли, — согласилась она. — Наш величайший дар, делающий жизнь стоящей, несмотря на всю сопутствующую боль.

— Мне пора. Время на исходе. Думаю, у всех нас.

Я увидел, что она кивнула, только по движению шапочки седых волос.

— Прощайте, миссис Фишер.

— До новой встречи, дорогой.

Она пошла обратно к лимузину, словно ее вел какой-то невидимый для меня источник света.

Я смотрел, как села она в огромный автомобиль и уехала. Она хорошо водила. Тогда, в марте, ее лучший друг и водитель в последние двадцать два года, Оскар Даннингэм, скончался от обширного инфаркта в возрасте девяноста двух лет. Они ужинали в роскошном ресторане в Мунлайт Бэй. Как только Оскар доел последнюю ложку восхитительного крем-брюле, его глаза широко раскрылись, он произнес: «Ох, я думаю, пришла пора попрощаться», — и мертвым откинулся на спинку стула. По словам миссис Фишер, обычно она оставляет двадцать пять процентов чаевых, но в тот раз оставила семьдесят пять, поскольку официант оказался достаточно любезен, чтобы вытереть струйку крем-брюле, стекавшую с подбородка Оскара. Еще ее порадовало, что помощник официанта, официант и метрдотель продолжали говорить об усопшем «гость» даже в то время, когда помогали потихоньку вынести его из зала. Большинство посетителей осталось в неведении относительно произошедшей смерти, а миссис Фишер поднесли от ресторана коробочку мятных шоколадок и карточку с соболезнованиями.

Мне бы понравилось работать у нее водителем. Уверен, платила она хорошо. Не говоря уж о прочих выгодах.

Я включил фонарик. Прошел между тополями к «Эксплореру». Сев за руль, вставил ключ в замок зажигания. Когда двигатель завелся, я посмотрел сквозь опыленное лобовое стекло между стволами деревьев на двухполосную дорогу. Далеко впереди вспыхнули огни.

Я бы выехал из-под прикрытия деревьев, если бы автомобиль не приближался так быстро. На такой узкой, извилистой, усеянной выбоинами дороге подобная скорость была безумием, почти самоубийством. Водителю явно требовалось добраться куда-то еще вчера. Или, возможно, добраться до кого-то.

Иногда интуиция щекочет, как паук, ползущий по тыльной стороне шеи. А иногда похожа на холодную механическую руку, которая на миг смыкается вокруг горла и не дает дышать. На этот раз была механическая рука.

Приближающийся автомобиль несся так быстро, что у меня не осталось ни единого шанса выехать на дорогу до того, как он перекроет путь. Теперь было видно, что фары располагаются высоко над дорожным покрытием, как это бывает у внедорожника на больших колесах или грузовика. Скорее всего, грузовик.

Я заглушил двигатель. Выбрался из «Эксплорера». Торопливо перешел к пассажирской двери, чтобы «Форд» оказался между мной и дорогой. Вытащил из наплечной кобуры «глок».

Я никогда не был человеком действия. Только притворялся им. Я всегда осознавал, что притворяюсь, отчаянно пытаясь вести себя как мистер Дэниел Крэйг или мистер Вин Дизель в их самых рискованных трюках, вследствие чего частенько чувствовал себя глупи во время всех этих прыжков, погонь и размахивания пистолетами, для которых и призывают человека действия.

Я казался себе спятившим поваром блюд быстрого приготовления. Припав к земле рядом с «Эксплорером», с «глоком» вместо лопатки в руке, я наблюдал за несущимся по дороге грузовиком.

«Не будь параноиком, — сказал я себе. — Прости кто-то торопится. Жена рожает, или сын проглотил целую пачку слабительного, а «Скорую» ждать не хочется. Они не ищут меня. Их не волнует, что я разрушу их планы. У них нот возможности меня выследить».

Грузовик снизил скорость. Заскрипели тормоза. Съехав с дороги, он свернул к тополиной роще и, подняв облако пыли, резко замер. Свет фар пронзил деревья, отсек тени, наверняка сорвал покров мрака с «Эксплорера». Я услышал звук, словно подняли подвижную стальную дверь в задней части грузовика, выглянул из-за многочисленных деревьев и мельком увидел, как несколько мужчин выгружают ящики.

Я вовсе не был пуленепробиваемым, словно какой-нибудь среднестатистический герой боевиков, а потому сунул «глок» в кобуру, повернулся спиной к «Эксплореру» и побежал вглубь рощи, стараясь не думать о деревьях и рассчитывая, что психический магнетизм не столкнет меня лбом с одним из них.

Глава 36

Никогда прежде я не полагался на свой дар, чтобы выбраться из темного леса, сосредоточившись на образе открытой местности. Конечно, до этого утра я также не использовал его, чтобы найти выход из непроглядного торгового центра, но это получилось. Возможно, это был день, когда все происходит впервые. Конечно, в любой жизни день, когда ты умираешь, — тоже первый.

Я держал правую руку перед лицом, чтобы не выколоть глаза веткой, левой касался деревьев, спешно пробираясь вперед. Узкие лезвия света фар грузовика рассекали рощу там, где тополя росли реже. Подлесок не затруднял движение, но толстый ковер сухих листьев громко хрустел под ногами, и если бы мои преследователи остановились и прислушались, им бы сразу стало понятно, куда я направляюсь.

Вместо того чтобы остановиться и прислушаться они открыли огонь. На миг я подумал, что меня, доджно быть, заметили и через несколько шагов я рухну под градом пуль. Но потом разлетелись стекла «Эксплорера», по металлическому корпусу забарабанила дробь выстрелов, лопнула пара шин, и не осталось сомнений, что они крушили внедорожник, решив, что я внутри. Обстрел был таким свирепым, что я не мы точно сказать, пользовались ли преследователи полностью автоматическим оружием или их приехало так много и они так старались, что только казалось, будто «Форд» разрывает в клочья парой «узи».

Последовали неизбежные рикошеты и промахи, я услышал, как пуля ударила в дерево. Если я правильно различил отдельный звук среди треска стрельбы, они пролетела совсем рядом, в паре дюймов от меня. Еще одна пуля просвистела сквозь листву. На мою голову и лицо посыпались ошметки коры и зелени. Третья пуля ударила словно топором по бревну, и это, вероятно, означало, что она высокоскоростная и, скорее всего, полая.

Земля пошла слегка под уклон. Если я правильно помнил окрестности, не слишком глубоко под землей залегал водоносный пласт. С какой бы силой ни жарило солнце Мохаве в течение дня, каждую ночь почва напитывалась влагой. Водоносный пласт утолял жажду тополей и наполнял колодцы местных фермеров, позволяя выращивать урожай. Обстрел «Эксплорера» закончился, и хоть в ушах у меня по-прежнему звенело, я слышал, что мертвые листья под ногами почти не хрустят. Выходящие на поверхность корни стали более заметными, в воздухе чувствовалась влага и запах гнили. Я помчался вниз по склону к обширной низине, где деревья немного раздавались, а под ногами хлюпало.

В лесу слышалось эхо голосов. За собственным учащенным дыханием я не мог разобрать слов, но воображал, как сектанты — а кто же еще? — перекрикивались, возможно, один раздавал указания, остальные откликались, подтверждая, что все поняли. Они прочешут лес цепочкой, разойдясь футов на десять друг от друга, в зависимости от того, сколько их всего.

Пробравшись через двадцать-тридцать ярдов леса, через низину, туда, где склон пошел вверх, я остановился, оглянулся и понял, что они выключили фары грузовика. Я ожидал увидеть лучи света, надеялся оценить численность преследователей, но лес окутался мраком. Они больше не перекрикивались. Не может быть, чтобы вся команда вернулась к грузовику и отправилась восвояси — не так быстро. Кроме того, я бы услышал, как заводят двигатель. И они не отступили бы после столь яростной погони, даже если не покончили со мной в «Эксплорере».

Они по-прежнему таились где-то там, среди тополей. Под покровом темноты. Соблюдая тишину,

Чем они занимались?

Прислушивались? Перезаряжали оружие после бурного воссоздания Дня высадки в Нормандии? Все вместе отливали?

Как по мне, оглушающая атака на «Эксплорер» бы глядела безумной, даже если они думали, что я внутри Конечно, мы находились в сельской местности, но не на темной стороне луны. Нас окружали рощи и большие поля, некоторые заброшенные, некоторые возделанные. Встречались и небольшие ранчо, на которых разводили лошадей — четвертьмильных и несколько других пород на продажу энтузиастам. В этих краях жили люди. Люди, непривычные к перестрелкам в ночное время. Если хоть кто-то из них вызовет полицию, благодаря властям охота на Одда Томаса прервется прежде, чем я получу пулю в голову и меня ритуально расчленят.

Я знал, что было опасно вот так стоять и слушать, что это напрасная трата времени. Но все равно стоял и слушал, поскольку не понимал, чем заняты преследователи и что происходит. В борьбе с грозным врагом не на жизнь, а на смерть нужно принимать решения на основании точных сведений. Нельзя каждый раз полагаться на интуицию, даже если ваша интуиция, как в моем случае, наверняка принесет состояние за колесом рулетки или за столом в блэкджек.

Прошло полминуты, прежде чем один из охотников, неудачно ступив, хрустнул листвой и выругался.

— Тихо! — приказал другой голос.

Каким-то образом они пробирались сквозь рощу без света.

Точных сведений не было, как не было объяснения их невидимости. Времени хватало только на то, что-бы на лету принять решение. Постаравшись изо всех сил сосредоточиться на образе открытой местности, я двинулся из влажной низины вверх по склону, петляя меж тополей. Шел быстро, насколько осмеливался. Я ощущал себя не таким ослепшим, как это было утром в торговом центре, но, безусловно, темнота сильно мешала.

Вдруг прямо надо мной десятка четыре птиц сорвались с ночных насестов, с шумом и гамом пронеслись сквозь листву и устремились ввысь. Если мои преследователи — опытные следопыты, способные определить направление по звуку, то переполошившаяся стая птиц укажет им мое примерное положение в лесу. Я резко свернул влево, полагая, что там восток, и пошел в обход пологого подъема в надежде, что поисковая цепочка стянется к тому месту, где я спугнул птиц. Если удастся миновать крайнего преследователя с восточной стороны группы, пока погоню перенаправляют на юго-запад, возможно, сумею оторваться и даже окончательно сбежать от них или, по крайней мере, выиграть время, чтобы все обдумать.

Открытая местность, открытая местность, открытая местность... Я хотел выбраться из рощи не меньше, чем пловец — из воды, когда замечает плавники акул. Однако даже с помощью психического магнетизма, даже несмотря на то что я не был полностью слеп в ночном лесу, у меня далеко не всегда получалось передвигаться так же быстро, как в кромешной тьме торгового центра. Ситуацию осложняли стволы деревьев, низко висящие ветви, выступающие корни. Я шел вперед, слушая, как снова хрустят опавшие листья под ногами, и надеясь, что звуки, которые издают преследователи, заглушают мои собственные.

Может, сказывалась паранойя, может, это было правдой, но я чувствовал, что моим преследователям тополя мешают вовсе не так сильно, как мне. Может быть, у них имелись приборы ночного видения. Одно из возможных объяснений. Вполне логично. Ресурсы секты — состояние, накопленное более чем за четыре с четвертью столетия, с их первых дней в Оксфорде, — позволяли приобрести практически все, что угодно. Или они могли похитить то, что нужно, как похитили взрывчатку. Я мало знал об очках ночного видения. Если уж на то пошло, не знал ничего. Мне казалось, что для работы подобных устройств необходимо, чтобы хотя бы светили звезды, чтобы имелся определенный минимум рассеянного света, благодаря которому расширяется поле зрения, но я мог ошибаться.

Больше беспокоила вероятность того, что они могли выследить меня с помощью сверхъестественной силы, находящейся за пределами моего понимания. Ни одного преследуемого на моем месте не посетило бы подобное подозрение. Однако жизнь приучила меня смотреть на вещи широко. Некоторые, вероятно, скажут, что взгляд этот был таким же широким — и пустым, — как аэродинамическая труба. Тем не менее прошлым мартом в Неваде я своими глазами увидел, что сектанты способны вызывать существ, рожденных не от мира сего. На заседании суда Томаса Одда даже самые нелепые подозрения имели право на жизнь.

Скорее всего, сосредоточение на открытой местности и попытка ускользнуть от погони противоречили друг другу. Эмоциональная потребность в свете, в надежде против основной животной потребности в укрытии, маскировке, убежище. На открытом месте меня легче обнаружить, а следовательно, там гораздо опаснее, чем в лесу. Этим противоречием можно объяснить, почему я споткнулся, налетел левым плечом на один ствол дерева, правым — на другой, поскользнулся, упал на одно колено, вскочил, а затем, не пройдя и десятка шагов, наткнулся на выступ скалы, по которому вскарабкался с изяществом человека в клоунских ботинках.

Пусть мое поведение все больше напоминало фарс, я продолжил уходить по дуге на восток, пока не выбрался, пошатываясь, из тополиной рощи недалеко от гребня холма. Дыхание с громким шумом вырывалось из груди. Я постарался успокоиться, задышал чаще и не так глубоко. Вдохи и выдохи только через рот. Сердце колотилось как сумасшедшее, но его им не слышно. Я преодолел последний подъем и оказался на ровном месте, среди грязи и дикой травы. Дальше путь преграждал белый забор из досок и проволочном сетки, тянущийся с востока на запад.

Из-за неослабевающей низкой облачности видимость в сельской местности была лучше, чем в лесу, но все равно все казалось тусклым. И это еще слабо сказано. Мне чудилось, будто в этой ночи и в этом месте скрыт некий тайный смысл, который мои глаза неспособны различить во мраке, а разум неспособен распознать.

Я глянул вдоль забора на запад, туда, откуда могла появиться из-за деревьев поисковая команда, если бы я действительно обошел крайнего человека в их цепочке. Никого. На случай, если они не стянулись к месту, где я потревожил птиц, а дышат мне в спину, нужно убраться с открытой полосы, где я представлял собой легкую мишень. Я оглядел пятифутовый забор, набросил спортивный пиджак мистера Буллока па проволоку, порвал ткань, высвобождая его, и спрьгнул на другую сторону, что бы там ни ожидало меня.

Глава 37

Я не помнил, что обнаружу за тополями, но сразу понял, где нахожусь: сады долины Маравилья. С севера на юг тянулись длинные ряды миндальных деревьев, посаженных с таким расчетом, чтобы уборочной технике было удобно стряхивать зрелые орехи с ветвей. Проходы между рядами были рассчитаны не только на ю, чтобы проехать трактору с корзинами, но и чтобы один ряд деревьев не слишком долго затенял соседний и течение дня, чтобы каждая сторона каждого дерева получала достаточно света, пока солнце путешествует от восхода к закату. Словно верные долгу стражники па посту, деревья уходили во тьму на пару сотен акров.

Я стремился как можно больше увеличить расстояние между собой и преследователями до того, как сектанты заберутся в сад и обыщут его, а потому побежал на восток вдоль ограждения из досок и проволочной сетки. Преодолев всего тридцать-сорок футов, я заметил, что облаченные в черное фигуры перелезают через забор футах в шестидесяти впереди, далеко от того места, где, как мне казалось, им полагалось появиться. В роще группа сектантов не свернула в ту сторону, откуда вспорхнула к небу стая птиц. Будто предугадав мои действия, они взяли восточнее.

Никто не крикнул. Меня не заметили.

Пригнувшись, я пробежал шесть футов на юг, к первому дереву в ближайшем ряду, и укрылся за ним, лихорадочно обдумывая, что делать дальше, в какую сторону двигаться, какой стратегии придерживаться.

Выглянув с восточной стороны дерева, я попытался пересчитать собравшихся у забора людей. Все в черном, они выделялись на фоне ночи, но не стояли па месте, затрудняя мне задачу. Как минимум шесть. Может, восемь. В любом случае их слишком много, неудачный расклад.

Мы снова оказались в подобии леса, но леса организованного, геометрического, предоставляющего меньше укрытия, чем естественный. Здесь они могут растянуться в более длинную цепь, и все равно каждый останется в зоне видимости соседей справа и слева. По-прежнему ни одного фонарика. Густота деревьев не станет препятствием для приборов ночного видения, как это было среди тополей. У них будет чистый обзор. Если я побегу по одному из открытых проходов, меня быстро обнаружат. Даже пересекая проход от одного ряда к другому, я привлеку к себе внимание, потому что с их точки зрения буду единственным движущимся объектом в теплом спокойствии миндальной рощи.

Придется держаться одного ряда деревьев, ближе к стволам, пригнув голову, чтобы не получить низкой веткой по лицу или горлу. И нужно двигаться. Они уже выстраивались в цепь, готовились прочесать рощу с севера на юг. Я повернул на юг, следуя своей тактике одного ряда. Я перемещался быстро, но поначалу отнюдь не бегом. В непосредственной близости от преследователей шум шагов выдаст меня за считаные мгновения. Нужно было уйти подальше, прежде чем помчаться во весь дух. Ступая быстрыми мелкими шагами, почти скользя по земле, я пытался вспомнить, далеко ли до южного конца сада. Сад был намного длиннее с севера на юг, чем с востока на запад. Сотни акров. Учитывая обстоятельства, смертельное расстояние.

Меня беспокоили птицы — еще один вероятный массовый исход из ветвей над головой, внезапный всплеск звука, который объявит: «Вот он!» Я прошел с тридцать ярдов, когда сова громко вопросила в ночи. Где-то в роще ей ответила вторая сова, и почти сразу же третья. Любой сад привлекает полевых мышей и иногда крыс, в зависимости от выращиваемых культур, а совы считают грызунов любого размера деликатесом. Остальные птицы предпочитают не устраиваться на ночлег там, где совы несут ночную вахту, потому что те не прочь закусить своими маленькими пернатыми собратьями.

Двигаясь все быстрее, длинными шагами, двигаясь, двигаясь, ожидая криков и выстрелов, я пытался вспомнить, что находится в конце сада. Я не припоминал ни дома, ни трейлера, никаких жилых помещений. Это место принадлежало крупной корпорации, не семье, и, насколько мне известно, никто не оставался на территории сада на ночь. Здесь была громадная перерабатывающая фабрика, где из зеленых плодов вынимали косточки, а затем гладкие миндальные зерна освобождали от твердой волокнистой скорлупы. Может, еще три-четыре подсобных строения: гаражи для уборочной техники и прочего оборудования, склады продукции, офисы. Если я выберусь живым из сада и между мной и преследователями окажется несколько (даний, от очков ночного видения им будет мало толку. Обшаривая пространство вокруг зданий, нельзя держаться цепью. Рано или поздно им придется разделиться, и у меня появится больше вариантов.

Ночью могли дежурить один или два охранника - не для того, чтобы патрулировать сад, но чтобы предотвратить кражу ценного оборудования и машин Это проблема. Не потому, что охранник, не подумав сперва пристрелит меня, а вопросы задаст уже в следующей жизни. Если сектантам у меня на хвосте хватило дерзости разнести в клочья «Эксплорер» из автоматического оружия в районе, где на шум вызывали полицию, они вполне способны приветить охранника пулями. Я не хотел брать на себя ответственность за то, что привел их к жертве. Оставалось надеяться, что постройки в саду защищены лишь добротными стальными дверями и ультрасовременными системами сигнализации.

Штук шесть сов, устроившихся по всему саду, периодически ухали друг другу. Их голоса отдавались пугающим эхом между деревьями, будто подгоняя меня — или подбадривая преследователей. Пришло время бежать во весь опор, не обращая внимания на создаваемый шум. Держась того же ряда деревьев, я широкими шагами рванул вперед, впечатывая ступни в землю, хватая ртом воздух и шумя так, что теперь слышал только ближайшую сову.

Мне казалось, невозможно бежать и стрелять одновременно — по крайней мере, не прицельно. Даже если меня заметят. Чтобы оставаться у меня на хвосте и не терять из виду, им придется воздерживаться от стрельбы и бежать в одном темпе со мной. Ошибочка: если у них «узи» или другие автоматы, можно переключиться со стрельбы одиночными патронами на стрельбу очередями. Один из них как раз это и сделал. В миндальной роще раздался резкий пулеметный стрекот, наверняка согнав с насестов даже бесстрашных сов. Цельнометаллические пули со страшной мощью впивались в стволы, громче, чем гвоздомет вбивает стальные стержни в балку, и достаточно громко, чтобы я различал эти удары среди выстрелов.

Низкая очередь врезалась в землю у меня за спиной, плечи и затылок обдало грязью и галькой. Я метнулся от одного края ряда к другому, уходя под прикрытие деревьев, и стал петлять между ними, все больше рискуя получить по голове крепкой веткой.

Вопль. Громкий, пронзительный, долгий вопль. Огонь внезапно прекратился, и я подумал, что, возможно, один из преследователей слишком резво сунулся вперед, обогнал стрелка и получил пару пуль

Пока страшные крики, словно нечто материальное, расползались по роще, я перестал кружить между деревьев и побежал вдоль западной стороны ряда. Горели ноги. Болела грудь. Каждый выдох горячий, словно из топки. Я больше не мог держать такой темп. Марафонец из меня примерно такой же, как человек действия.

Я подумал, что необходимость позаботиться о раненом вынудит пару преследователей отстать, тем самым увеличив мои шансы на выживание. Впереди в темноте показались бледные контуры — белые доски южной ограды. Если сектанты задержатся еще на десять-двадцать секунд, я успею перебраться через забор и хотя бы на время скрыться из виду. Прогремел выстрел, и крики прекратились. Еще один выстрел — скорее всего, чтобы убедиться, что кричавший замолчал навсегда. Они не из тех, кто бросает раненого товарища. Они из тех, кто прикончит его, чтобы не отвлекаться. Другого не следовало и ожидать, учитывая, что Джим и Боб казнили Вольфганга, Джонатана и Селену только потому, что я, предположительно, увидел их лица. Истинно верующие. Фанатики. Смерти они не боялись. По их мнению, смерть приходит вместе с наградой. Наверное, они думали, что в аду их ждут королевские почести. Расстрел товарища задержал их секунд на пять, если вообще задержал, но забор возвышался уже прямо передо мной.

Глава 38

Врезавшись в него, я ухватился за опоры, поднялся на цыпочки, перемахнул, словно обезьяна, через верх и, как раз когда за моей спиной градом посыпались выстрелы, свалился на землю по другую сторону забора. Проволочная сетка задергалась, зазвенела, а я, распластавшись, пополз прочь.

Спуск вел к нагромождению валунов, наваленных так, будто кто-то хотел перегородить вход в гавань. Я скользнул по ним в ливневый канал футов двенадцати шириной и футов десяти глубиной. Его стенки тоже были сложены из валунов.

Может быть, сектанты знали, что находится за забором, знали, что я мог стоять выпрямившись и не опасаться попасть на линию огня. Выстрелы снова смолкли. Через считаные секунды преследователи полезут через забор.

Климат в Мохаве не баловал дождями, но временами налетали бури такой силы, что все тут же начинали неудачно шутить насчет строительства ковчега. В городе продуманная и разветвленная дренажная система могла справиться даже с самыми сильными затяжными ливнями. Однако там, где не было городских улиц и ливневых стоков, бурлящие потоки либо образовывали временные озера, либо мчались по сухим руслам рек, образовавшимся за века таких потопов. Передо мной было как раз одно из таких русел, укрепленное по всей длине участка, чтобы защитить сад и предотвратить дальнейшее размывание почвы.

Пойди я направо, на запад, я бы в конце концов добрался до проселочной дороги. В такой час движение не слишком оживленное. Даже если получится поймать машину, водитель скорее пристрелит меня на месте, чем удастся сбежать от преследователей.

Я повернул на восток, к подсобным строениям. Если вы спасаетесь бегством, дренажный канал ничуть не безопаснее, чем длинный коридор, сам по себе имеющий много общего с дорожкой на стрельбище. Когда меня настигнут, спрятаться будет негде: наклонные стены канала были вовсе не такими, какими их создала бы природа. Валуны плотно пригнали дру1 к другу с особым расчетом, чтобы обеспечить устойчивость.

Далеко в ночи взвыла сирена. Надежды она мне не добавила. Даже если полиция отреагировала на вызов по «Эксплореру», им точно невдомек, что произошло в саду.

Промешкав на пару мгновений дольше, чем следовало, я наконец метнулся вправо и вскарабкался на огромные валуны. Может, преследователей чуть замедлило громоздкое оружие и прочее снаряжение, которое было у них с собой. Или, может, им понадобилась пара секунд, чтобы обнаружить меня после того, как сами добрались до канала. Как бы то ни было, прежде чем снова загремели выстрелы, я успел подняться до самого верха и помчался к ближайшему строению. Один короткий рывок. Несколько пуль просвистели мимо и срикошетили о камни. Последующая тишина наводила на мысль, что я оторвался от погони и преследователи решили, что нет смысла тратить боеприпасы.

Земля здесь была обильно посыпана гравием, чтобы не становилось слишком пыльно днем во время работы. Под ногами похрустывало. Я подошел к первому зданию, напоминавшему огромный амбар: два этажа, футов двести в длину, шестьдесят в ширину. По длинной стороне, на пару футов ниже карниза покатой крыши, тянулся ряд окошек, штук тридцать. Все темные. С короткой стороны виднелись двое больших подъемных ворот для грузовиков, а между ними — дверь для людей. Над каждыми воротами в пятне света висела мощная лампа, а еще выше — камера наблюдения.

Я опасался, что при столь ярком освещении стану легкой мишенью, но не хотел тратить время на обход. Я помчался по этой залитой светом сцене, надеясь, что до финального акта со смертью еще далеко. Мимо первых больших ворот. Мимо вторых. На углу направо. С очками ночного видения или без, в течение следующих секунд меня точно не увидят.

На расстоянии двадцать — двадцать пять ярдов от первого здания располагались три других, поменьше, но все равно больших, все разных форм и размеров. Одно деревянное, одно из бетона, покрытое штукатуркой. Я ринулся вперед, чтобы между мною и сектантами оказалось как можно больше стен. Сторожевое освещение сделалось более тусклым — обычные лампочки, а не прожекторы, как первые два. Меня окружали тени.

Слой гравия здесь был тоньше, но ступать бесшумно не получалось. С другой стороны, на ковре из сыпучих камешков от меня не оставалось следов.

Я уже вдоволь набегался, и просто, и под выстрелами. Температура воздуха была градусов семьдесят пять[13] или чуть выше. Вы сказали бы, что я вспотел как свинья. На самом деле свиньи не потеют — еще один факт, который я узнал от Оззи Буна. Оззи написал роман, в котором специалист по свиньям подучил трех хрюшек убить его врага. Так или иначе, во рту у меня пересохло, в горле першило, глаза щипало от соленого пота. Нужно было избавиться от погони и найти укрытие.

Прекрасно понимая, что остались считаные секунды на то, чтобы убраться подальше, прежде чем поисковая команда наводнит строения и станет проверять одно укромное место за другим, я подошел к задней части двухэтажного оштукатуренного здания. Лестничные перекладины, встроенные в стены и выкрашенные под цвет штукатурки, вели на плоскую крышу Их почти не было видно в тусклом свете упрятанной в клетку охранной лампы.

Думая об укромных местах, вы представляете, что заползаете подо что-то, или за что-то, или в какое-нибудь отверстие, но подобные укрытия легко оборачиваются ловушкой. Разумеется, я мог попасться и на крыше, но меня не заметят, пока я не высунусь за парапет. Единственный способ добраться до меня — по лестнице. Любой дурак, который заподозрит, что я затаился на крыше, и полезет наверх, расстанется с макушкой, как только угодит в поле моего зрения.

Я быстро вскарабкался по перекладинам. Парапет, опоясывающий плоскую крышу, был фута три высокой, может, немного выше. Я пополз на карачках через сорокафутовую крышу, намереваясь занять позицию прямо напротив лестницы.

На полпути я понял свою ошибку. Сорок футов — слишком далеко. Несмотря на отвращение к оружию, я научился им пользоваться, но снайпер из меня никакой. Да и «глок» с расстояния в сорок футов вовсе не так эффективен, как, скажем, с шести дюймов.

Пока я отползал обратно, послышался шорох шагов по гравию. Я не останавливался, производя гораздо меньше шума, чем охотники. Прижавшись спиной к парапету, сразу справа от лестницы, я вытащил «глок».

Какая бы темень ни стояла на крыше, я все равно различал бледную штукатурку парапета. Сядь я прямо напротив лестницы, любой заметил бы меня сразу, как только добрался бы до верха. Не считая пары низко расположенных вентиляционных труб, мой силуэт был единственным темным пятном на светлом фоне.

Сектантам гравий не понравился. Перемещаясь между строений, они пытались ступать осторожно, но мелкие камешки подводили. После нескольких подобных шагов каждый принимал одно и то же решение — броситься напролом, не обращая внимания на шум.

Им явно казалось, что излишняя осторожность опаснее, чем бесстрашный бросок вперед.

Отдаленная сирена смолкла. Патрульная машина разбиралась со стрельбой по «Эксплореру», а может, с чем-то еще, вовсе не имеющим отношения ни ко мне, ни к поисковой команде у меня на хвосте.

Прислушиваясь, не лезет ли кто по лестнице, я силился понять, каким образом эти люди находили меня снова и снова. После событий в Неваде они задумали отомстить и, чтобы дотянуться до меня, использовали все свои немалые ресурсы, все свои связи, начиная с политических кругов и закапчивая правоохранительными органами. Если бы они проведали о коттедже на побережье, где я жил пару месяцев, то попытались бы убить меня там. Они знали о «Большом псе», но явно понятия не имели, что тот дожидался своего часа в гараже коттеджа.

Левой рукой я нащупал на конце цепочки крошечный серебряный колокольчик. Вытащил его из-под футболки и зажал между большим и указательным пальцами. Стук сердца замедлился, страх ослабел.

Если мой враг с миллионами глаз остался слеп, когда речь зашла о коттедже, если нас не смогли там обнаружить, то неудача сектантов наверняка была связана с Аннамарией. Чем больше я размышлял, тем сильнее мне казалось, что в компании Аннамарии я не просто находился в безопасности, но и оставался для них невидимым. Почти с первого дня нашей встречи я знал, что она была большим, чем казалась, что ее странные слова в действительности обернутся простейшей истиной, если только понять, кто она такая, и осмыслить их, в соответствии с ее личностью. Я вспомнил, что говорила миссис Фишер: «Что бы ты ни думал, я всего лишь человек. Аннамария тоже человек, хоть и не обычный, как ты, несомненно, подозреваешь». Человек, но при этом больше чем человек. Человек с необычными способностями, по сравнению с которыми, если познать их в полной мере, мои паранормальные умения покажутся жалкими.

Мои преследователи все так же хрустели гравием, но уже не с таким пылом, как прежде. Число их тоже уменьшилось. От самого большого здания, которое я обследовал первым, доносились голоса, но я не мог разобрать слов.

Я вертел миниатюрный колокольчик между большим и указательным пальцами, наслаждаясь его гладкостью. Он оставался приятно прохладным. Ни теплая ночь, ни жар моего тела, ни трение гладкого серебра о пальцы не могли украсть его прохладу.

Итак, мотоцикл «Большой пес». Еще с марта, еще с Невады, я знал, что рано или поздно вернусь в Пико Мундо и что у сектантов имеются какие-то планы на мой родной городок. Еще я знал, что должен совершить эту поездку в одиночку и самостоятельно избавиться от угрозы — или не избавиться. Моя судьба, не важно, сбудется ли обещание на карточке гадалки, зависела от этого успеха или неудачи. Миссис Фишер настаивала на покупке автомобиля, но я беспокоился, что тогда Тим и Аннамария твердо вознамерятся отправиться вместе со мной. Я бы ни за что не подверг их такому риску. Кроме того, Блоссом Роуздейл продала свой дом в Магик Бич и собиралась присоединиться к нам, как только закончит все дела. Я не мог подвергать опасности и ее тоже. И наконец, что важнее всего, я не хотел полагаться на защиту, которую обеспечивало мне непосредственное присутствие Аннамарии. Это моя битва, и я должен был выиграть или проиграть ее собственными усилиями, собственными решениями, верным или ложным проявлением собственной свободной воли. Поэтому вместо автомобиля миссис Фишер купила мне «Большого пса».

Сектанты отыскали меня, когда я ехал домой, в Пико Мундо. И отыскали еще несколько раз после, причем не все их достижения можно отнести на счет обратного психического магнетизма. Если считать, что все так, как верят они, их покровитель — князь мира, а они способны черпать, по крайней мере, часть его темной силы. Может, затея найти и убить некоего повара блюд быстрого приготовления, обладающего парочкой несущественных психических способностей, которые не до конца ему подчиняются, — вовсе и не война для них, а забавная игра. Вполне возможно, что, несмотря на все богатство, ум, преданных друзей и мужество миссис Фишер, сектанты безнадежно нас превосходят.

Двумя этажами ниже шорох шагов по гравию стих. Я слушал, прикидывая, ушли они или просто затаились, дожидаясь, пока я выйду из укрытия. Голоса у главного здания смолкли еще парой минут раньше.

Я продолжал потирать колокольчик, но тот оставался все таким же прохладным и гладким. С меня ручьями тек пот, только большой и указательный пальцы были совершенно сухими.

Я напряженно прислушивался, пытаясь уловить бесшумную поступь на перекладинах. Ничего. Никто не карабкался наверх. Невозможно подняться по этой лестнице в абсолютной тишине.

Я чувствовал, что ночь движется, как движется море к берегу. Огромная волна темноты ширится подо мной — цунами под Пико Мундо, подокругом Маравилья — и поднимается на страшную высоту, с которой падет на нас, раздавит и сметет прочь. И не только город и округ, но и государство, и страну. Ощущение было таким сильным, что меня тянуло вскочить на ноги и оглядеть окрестности. Темнота словно на самом деле приобрела реальную массу и силу, чтобы окатить волной разрушений весь континент.

И тут самое большое здание садового комплекса тряхнул оглушительный взрыв.

Глава 39

Взрыв сотряс землю, строение подо мной содрогнулось, и я едва не прикусил язык — так клацнули зубы. После вспышки видеть в темноте стало гораздо труднее, чем мгновением раньше. Детонация прокатилась по саду громче самого сильного грома, который я слышал. В ушах не переставало торжественно звенеть, будто я находился не на крыше двухэтажного здания, а внутри колокольни собора.

Внезапно по крыше загрохотал ливень, но не из воды: обломки, щепки, куски дерева размером в руку, грязь и гравий, перекореженные, горячие, дымящиеся ошметки металла. Я закрыл глаза, отвернулся и накрыл голову обеими руками, пока с неба не перестало сыпаться.

Развороченная и горящая, огромная фабрика по переработке миндаля застонала, словно живой левиафан, и покосилась. От вида этих архитектурных мучений женщина внизу издала дикий восторженный клич, ее голос звенел от ликования. Ей ответил еще один сектант. Второй. Третий. Четвертый. Искривленная металлическая крыша растерзанного здания вспучилась и покоробилась. Заклепки отлетали, как попкорн, сварные швы расходились, пронзительно визжа, полосы листового металла отслаивались и, словно руки робота, царапали ночное небо. В низких облаках отразилась внезапная вспышка пламени.

На двести футов дальше, в другом конце того же здания, прозвучал второй взрыв, по мощности равный первому. Из-за расстояния вспышка показалась мне не такой яркой. Тишину ночи разорвало резким свистом мясницкого ножа. Оштукатуренное строение подо мной тряхнуло не так сильно, как в прошлый раз, но для перерабатывающей фабрики результат оказался гораздо более плачевным. Охваченное огнем огромное здание всколыхнулось от дальнего конца к ближнему, будто я смотрел не прямо на него, а наблюдал за отражением на покрывшейся рябью поверхности озера. Деревянные стропила, балки и болты щелкали, словно бич божий, несущие металлические конструкции визжали, деформируясь от ударной волны, а оконные стекла, уцелевшие после первого взрыва, разлетались вдребезги.

Поведение сектантов, когда они расстреляли «Эксплорер» и когда открыли по мне огонь в миндальном саду, граничило с безрассудством, но то, что происходило сейчас, было форменным безумием. Они не собирались взрывать здание, они заявились сюда только потому, что преследовали меня. Двери были заперты, окна расположены высоко, я не мог бы спрятаться внутри. Уничтожение перерабатывающей фабрики выглядело случайным и бессмысленным преступлением. Хуже того, создавалось впечатление, что оно было совершено импульсивно. Негодяи, наверное, подумали, что мне удалось уйти, разозлились и решили поднять себе настроение, а для этого нет ничего лучше, чем подорвать здание побольше. Подобную точку зрения с готовностью поддержала бы половина психопатов в мире — если бы, конечно, во время опроса они не занимались тем, что отрезали людям головы.

Я решил, что теперь можно отбросить последние сомнения насчет того, что тонну С-4 украла какая-то другая группа маньяков. Вина лежала именно на этих приверженцах демона Меридиана. Здесь взорвали самое большее несколько фунтов, а значит, оставалось еще более чем достаточно, чтобы разрушить дамбу Мало Суэрте, если таковы были их намерения. Bo3-j можно, взрыв дамбы — самое незначительное из них

Но если они действительно собирались совершить какое-то грандиозное злодейство, разрушение такого масштаба, что эта ночь должна будет попасть в учебники истории, разве не глупо терять время и рисковать тем, что выдадут истинную цель, взрывая фабрику по переработке орехов в миндальном саду? Просто из-за того, что я от них ускользнул и они обиделись? Должно быть, они потрясали кулаками, издавая крики, может быть, даже танцевали победные танцы. Похоже, они становились неуправляемыми. Дисциплина, отличавшая их замыслы в прошлом, таяла.

Огромные языки пламени выметнулись из-под крыши поврежденного здания, просочились сквозь каждую трещину в стенах, брызнули из маленьких, высоко расположенных окон. Сжавшись в комок за парапетом, я находился не дальше восьмидесяти-девяноста футов от огня. Жар выжал из меня больше пота, чем долгий забег по тополиной роще и миндальному саду. Часть стены рухнула, и дым, до этого момента поднимавшийся к небу, внезапно вырвался плотной серой массой из торца здания и устремился ко мне.

Нельзя было оставаться на крыше. Если дым меня не убьет, то вызовет приступ кашля, и это выдаст меня сектантам. Если им не захочется карабкаться наверх и вытаскивать меня с крыши, достаточно просто подождать, пока я задохнусь. Или можно взорвать это здание вместе со мной. Возможно, они уже заложили бруски С-4. Возможно, они решили уничтожить все постройки в саду.

Я выпрямился, повернулся к лестнице и посмотрел вниз, совершенно уверенный, что увижу ухмыляющееся лицо и дуло пистолета. Однако внизу меня никто не поджидал. Тут и там танцевали тени, но гравийная площадка между этим зданием и двумя другими довольно хорошо просматривалась в дрожащих отсветах пламени. Я надеялся, что сектанты либо собрались где-нибудь, чтобы понаблюдать за огненным представлением, либо вообще ушли.

Убрав «глок» в кобуру, я перелез на лестницу и начал спускаться. Крышу заволокло дымом. Я уже находился ниже основного облака, но в воздухе сильно запахло химическими веществами. У подножия лестницы я достал пистолет, осмотрелся, но никого не увидел.

Задержав дыхание, я побежал к двум оставшимся зданиям, к проходу между ними. Никто бы не услышал шагов по гравию за ревом пламени и шумом, с которым разрушалась обреченная фабрика.

Большие клочья пепла с серебряный доллар, подобно огромным серым снежинкам, кружась, падали на землю. Ливень горящих угольков, влекомый потоками тепла от свирепого пламени, обрушился на землю, когда эти потоки ослабли из-за расстояния. Каждый уголек таил в себе новый пожар, угоди он случайно в горючее. Я поморщился, когда один из них мазнул меня по лицу, стряхнул второй с пиджака и смахнул с волос еще один, умудрившись обжечь большой палец левой руки.

За двумя последними зданиями на восточном краю комплекса гравий уступал место голой земле. Здесь было гораздо темнее, чем на площадке, которую я только что покинул, хотя ночь все равно подсвечивалась пожаром. Мне удалось разглядеть ряд больших лоханей, длиной футов в двенадцать, шириной в шесть и глубиной в четыре, установленных на бетонных возвышениях. К каждой подходила изогнутая в виде вопросительного знака труба с краном на конце. Я понятия не имел, для чего предназначены лохани, но походили они на общественные ванны для расы гигантов.

Между лоханями и забором из досок и сетки простиралось двадцать футов голой земли, а дальше к востоку виднелись смутные очертания зарослей чапараля[14].

В теплые вечера, вроде этого, все здесь кишело ночной жизнью, хоть и не той, что предлагает эстрадный оркестр и напитки для взрослых. Тарантулы размером с кулак. Безобидные ящерицы и кролики. Опасные гремучие змеи. Койоты. Рыси.

Нужно было вернуться на ярмарку. Меня не покидало ощущение, что сектанты собираются там что-то устроить, а не просто используют парк аттракционов братьев Сомбра как прикрытие и штаб-квартиру для своей операции.

Внутри горящего здания что-то взорвалось, и осколки застучали, отскакивая от различных поверхностей в бушующем пламени. Я направился на юг, прячась за рядом лоханей, пока те не закончились. Низко пригнувшись, быстро, но не бегом я укрылся во втором саду, гораздо меньшем, чем первый.

Жар, пепел и дым остались далеко позади. Я снова услышал далекие сирены, им вторили зычные гудки — это спешили машины пожарных расчетов.

Как и ранее, я придерживался одного ряда деревьев и останавливался у каждого шестого, вглядываясь в лежащий впереди сад и стараясь дышать как можно медленнее и тише. Теперь я находился слишком далеко от горящего здания, и шум от его разрушения больше не обеспечивал мне защиту.

Я удерживался от соблазна оглянуться на пожар. Мои глаза еще не полностью привыкли к темноте, а лучше, чтобы это произошло как можно скорее.

Несмотря на отсутствие надгробий и памятников, ночной сад напоминал кладбище. Может, из-за ровных рядов, а может, из-за того, что я был уверен: облаченные в черное фигуры, безликие, как сама смерть, могут выйти из укрытия и появиться передо мной в любую секунду.

У двадцать четвертого дерева, шестого от конца сада, я замер, прислонившись спиной к стволу, и задержал дыхание. Мне показалось, что я услышал голос. Два голоса. Я сделал пару вдохов и снова прислушался, но не уловил ничего, кроме скребущегося в ветвях над головой хомяка или енота. Опять голоса. Разговаривали тихо, но не настолько тихо, как следовало бы. будь они высматривающими меня сектантами.

Нужно было определить их местоположение. Присев на корточки как можно ниже, но чтобы не скатиться до утиной походки, я переместился от двадцать четвертого дерева к двадцать пятому и наклонился сначала влево, а потом вправо, пытаясь определить точное место.

Незнакомцы молчали. Прижавшись спиной к мин дальнему дереву, я ждал, надеясь, что они замолчали не потому, что увидели или услышали меня.

Мои глаза снова привыкли к темноте, но это означало только то, что я слеп лишь наполовину. Если бы за деньги можно было купить что угодно, я бы позвонил миссис Фишер и попросил бы ее заплатить за отмену пелены облаков и возвращение луны.

Незнакомые мужчины снова заговорили, и, судя по тону, они были очень недовольны.

Я прокрался к двадцать шестому дереву, потом к двадцать седьмому.

На полпути к двадцать восьмому дереву я их заметил. Справа. Две фигуры в черном. Впереди, в конце прохода между этим рядом и следующим. Так близко.

Их, очевидно, поставили следить за открытым пространством шириной в десять футов, которое отделяло миндальные деревья от забора, отмечавшего южную границу садов долины Маравилья. Похоже, свои обязанности они исполняли не слишком усердно.

Я двинулся дальше, опасаясь, что в любой миг один из них посмотрит в мою сторону. Прижавшись спиной к двадцать восьмому дереву, второму от конца, я понял, что теперь нахожусь достаточно близко, чтобы подслушать разговор.

— Черт возьми, Эмори, этот псих ин за что сюда не пойдет.

— Ага, но нам приказано ждать здесь, — отозвался Эмори.

— Ты бы и шею свернул, целуя собственную задницу, если бы это приказал кто-нибудь из ближнего круга.

— Я не боюсь ближнего круга.

— Черта с два не боишься. Давай же, я хочу туда, где вся движуха.

— Я тоже, Карл. А кто не хочет?

— Ну движуха точно не здесь, — сказал Карл.

Эмори не ответил.

— Еще минут пять-шесть, и они, наверное, взорвут церковь.

— Что найдут, то и взорвут.

— Если церковь, я должен это увидеть.

— Тебе плевать на церковь.

— Не указывай мне, на что плевать.

— Ты запал на ферму, — сказал Эмори.

— Ты тоже. Ты же видел фотки — две девчонки и мамаша.

— Нам они в любом случае не достанутся.

— Но мы можем посмотреть.

— Я это уже видел. Много раз.

— Чушь собачья, чувак.

— Нам ни к чему неприятности.

— Только неприятности нам и нужны.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, ссыкло.

Эмори промолчал.

— Разве мы не анархристы? — недовольно спросил Карл.

— Правильно «анархисты». И нет, мы не анархисты.

— А я думал, что да.

— Мы правим, сея хаос. Это совсем другое.

— Нам нужно сотворить что-нибудь анархистское, — проныл Карл, словно обиженный ребенок.

Интеллектуальные споры сатанистов оказались менее остроумными, чем я ожидал.

— Слышишь сирены? — спросил Карл.

— Конечно, слышу. Пожарники.

— А за ними копы.

— Лучше бы они нас тут не застукали, — сказал Эмори.

— Наконец ты выдал что-то умное.

— До фермы еще минут десять.

— Так погнали, поучаствуем в движухе.

— Ладно. Ты прав.

— Еще бы не прав.

До меня донеслись шаги, шорох одежды. Выглянув из-за дерева, я увидел, что сектанты уходят в сторону забора.

Благоразумие требовало, чтобы я дал им уйти. Их было двое, и они были вооружены до зубов. Фактора неожиданности может не хватить, чтобы выйти из противостояния с ними живым.

Между тем сегодня была самая важная ночь, и избыточное благоразумие грозило поражением в игре.

Глава 40

Я вышел из-под деревьев в проход между рядами, прямо за спину Эмори и Карлу. Они шли к забору.

У одного на плече висела винтовка. Другой держал свою винтовку в руках, но, подойдя к забору, тоже закинул ее на плечо.

Мой живот словно наполнился коконами, из которых рвалась на свет целая стая бабочек со все еще влажными крылышками — это была дрожь нервного ожидания в сочетании с тошнотой.

Я следовал за сектантами, выжидая убойной позиции. Они ничего не слышали. Я находился так близко, что меня можно было учуять.

Держа «глок» обеими руками, я вытянул их вперед, встал в стойку и подождал, пока первый мужчина не начал карабкаться на забор.

— Стоять.

Они замерли, но всего на секунду, а потом парень, стоявший на земле, начал разворачиваться, одновременно сдергивая винтовку с плеча. Я дважды выстрелил в него, заметив, что на нем и в самом деле очки ночного видения.

При звуке выстрелов парень на заборе обернулся ко мне. После второго выстрела, когда его напарник упал, я сказал:

— Мне нужна только информация.

В черной одежде, лыжной маске и очках ночного видения он выглядел словно инопланетянин, защищенный от враждебной атмосферы Земли.

— Информация, — повторил я. —- Не хочу тебя убивать.

— Ага, как же. — Он отвернулся, вцепившись в забор.

— Что за ферма? — спросил я. — Что там происходит?

Дурак решил рискнуть и долезть до верха забора, потому что иначе не мог снять с плеча винтовку. Предпочитал скорее умереть, чем рассказать мне про намерения сектантов относительно дамбы и всего остального.

Я не мог позволить ему уйти. Выстрелил ему в спину. Это был не самый плохой поступок из тех, что мне приходилось совершать, но один из худших, наравне со многими.

Мужчина свалился с забора на спину, еще живой, глядя на меня сквозь очки, а я шагнул вперед и встал над ним. Он стиснул зубы, из его горла вырвался сдавленный крик боли, словно ему не хотелось доставлять мне удовольствия слышать, как он страдает.

Мне это не доставляло никакого удовольствия.

— Просто скажи, что должно произойти сегодня. Для чего все это?

Мои электронные часы не тикали. И тем не менее я слышал тиканье.

Вместо ответа он посоветовал мне совокупиться с самим собой таким образом, что любой, обладающий базовыми знаниями человеческой анатомии, посчитал бы это невозможным.

Он больше не мог сдерживаться и издал мучительный вопль.

Я выстрелил ему в затылок, положив конец боли.

Меня бросило в дрожь. Закрыв глаза, я попросил появления знака, который подтвердил бы, что совершенное мною необходимо. Всего один маленький знак. Большой не нужен. Один маленький, но неопровержимый знак. Я открыл глаза. Знака не было. Не сработало, и никогда не срабатывало.

Я опустился на колени рядом с первым убитым и снял с него очки. Провод соединял их с блоком питания, пристегнутым к штурмовому поясу. Я прицепил блок питания к своему ремню и надел очки.

Ночь засветилась зеленым. Среди зелени мелькала темнота, и довольно часто, но ее было гораздо меньше, чем до того, как я надел это вспомогательное устройство. Чтобы привыкнуть к зловещему цвету и искаженному восприятию, потребовалось несколько минут.

Сирены послышались ближе. Пожарные машины завывали так, будто подъезжали к саду, возможно, уже сворачивали с окружного шоссе. Полиция, должно быть, ехала следом. Пожарные и копы за пару минут разберутся, что взрывы вызваны не проблемами с газопроводом или другими случайными причинами. Доказательства взрыва обнаружить легко. Чиф Портер попросит дорожный патруль штата помочь людьми. Вскоре этот обычно тихий сельский район Пико Мундо наводнят полицейские, может быть, установят блокпосты на дорогах. И не все они меня знают и могут за меня поручиться.

Я забрал винтовку центрального боя у мужчины, не сумевшего перебраться через забор. Таким оружием мне пользоваться еще не доводилось.

Меня вырастила мать, которая была душевнобольной, но никогда не помещалась в лечебницу. Она притворялась, что имеет склонность к самоубийству, хотя бралась за пистолет, только чтобы запугивать собственного ребенка. Как следствие, я не любил оружие, но научился им пользоваться. Я начал его понимать, осознал, что это всего лишь инструмент и, по сути, зла в нем не больше, чем в клещах или гаечном ключе. Как я уже упоминал, иногда мне удавалось отбиться от врагов, применяя мою энциклопедию нетрадиционного оружия: например, кларнетом, гобоем и тромбоном (столкновение в магазине музыкальных инструментов), тремя ведрами с помоями для свиней (не в музыкальном магазине), мокрой шваброй, кокосами, спреем от ос и однажды действительно двенадцатитомной энциклопедией. Но часто именно огнестрельное оружие спасало мою жизнь и жизни тех, кто зависел от меня.

По собственному опыту погони через сад я знал, что эти полностью автоматические винтовки, такие же противозаконные, как ядерные чемоданчики, способны стрелять и одиночными патронами, и смертоносными очередями. Но не знал, ни на каком режиме стоит эта винтовка, ни как можно изменить режим. Я предположил, что она все еще на автоматической стрельбе. Не похоже, чтобы эти психи соблюдали без опасность, обращаясь с оружием.

К штурмовому поясу мертвого мужчины крепились четыре запасных магазина. В каждом было примерно по тридцать патронов. Я нашел на винтовке нужную кнопку, извлек полупустой магазин и вставил вместо него полный. Нащупал останов затвора. Нашел спусковой крючок. Это был предел моих знаний о подобном оружии. Придется учиться на ходу.

Я забрал у мертвого сатаниста запасной магазин и сунул его во внутренний карман пиджака, порвав под кладку. Мистер Буллок больше никогда не одолжит мне одежду. Второй запасной магазин я положил во внешний карман.

Закинув винтовку на плечо, я выпрямился и перелез через забор. Вот была бы ирония, если бы кто-нибудь выстрелил мне в спину, пока я карабкался.

В воображении я слышал Эмори и Карла.

«Еще минут пять-шесть, и они, наверное, взорвут церковь».

«Что найдут, то и взорвут».

До следующего взрыва оставалось уже не пять, а всего две-три минуты. Я не знал, о какой церкви шла речь, и у меня не было времени на поиски.

Хотя математика никогда не была моим сильным предметом, я мог сложить два и два. Команда, что преследовала меня в саду, могла оказаться не единственной выполняющей задание этой ночью. Они не собирались тратить всю взрывчатку, чтобы взорвать дамбу. Столько и не требовалось. Они взрывали все, что попадалось на пути.

«Разве мы не анархристы?»

«Правильно “анархисты”. И нет, мы не анархисты».

«А я думал, что да».

«Мы правим, сея хаос. Это совсем другое».

Поведение сектантов было не настолько безумным, как мне показалось сначала. У них имелась стратегия и тактические планы по ее выполнению. Фабрика по переработке миндаля и церковь служили отвлекающими маневрами. Все, что они взорвут в следующий час, призвано отвлечь и загрузить полицию, вызвать нехватку людей, когда понадобится справиться с главной угрозой.

Нужно было позвонить чифу Портеру, но на это просто не хватало времени. Я решил, что знаю, где находится ферма и кто та женщина и двое ее дочерей, которым грозит опасность. В таком хаосе полиция никогда не доберется туда вовремя.

«Ты запал на ферму».

«Ты тоже. Ты же видел фотки — две девчонки и мамаша».

«Нам они в любом случае не достанутся».

«Но мы можем посмотреть».

«Я это уже видел. Много раз».

В разгар хаоса, перед главным событием ночи, сектанты собирались выделить время на краткую религиозную церемонию. Они намеревались принести жертву, чтобы убедиться, что князь мира сего, его сатанинское величество, с благосклонностью отнесется к катастрофе, которую они надеялись обрушить на мой любимый Пико Мундо.

Три человеческие жертвы.

За оградой сада виднелась латаная-перелатаная однополосная асфальтовая дорога, проложенная много десятилетий назад. Она потрескалась и осыпалась по краям, местами поросла пучками травы и высохших сорняков. По бокам нависали калифорнийские каменные дубы, старые, как все деревья в округе Маравилья. Эта живописная дорога соединяла ближайшее окружное шоссе и ранчо «Голубое небо», место с богатой историей, как триумфальной, так и трагической

Я сразу повернул на восток, в зеленую ночь, в сторону от окружного шоссе, и побежал изо всех сил, стремясь спасти мать и двух дочерей, которые жили на ранчо. Если Эмори и Карл ничего не перепутали, у меня нет и десяти минут. Может быть, семь.

Или шесть.

Не прошло и пол минуты, как я резко остановился. До меня донесся звук, будто Господь с презрением захлопнул свою большую дверь в этот мир. Я почувствовал, как от взрыва задрожала земля под ногами. С каменных дубов с шуршанием слетело множество сухих листьев, засыпав и меня, и пространство вокруг, словно сама смерть, будучи в настроении подразниться, окропила меня своим эквивалентом святой воды.

Я развернулся на месте, всматриваясь в ночь. Шагнул между двумя дубами на южной обочине дороги. Яркий свет залил очки, и я сдвинул их на лоб. Где- то в миле к юго-западу взметнулся огненный столб в сотню или даже две сотни футов. На землю, словно несвоевременный фейерверк, обрушился ливень горящих обломков.

Ни одна церковь не вспыхнет так ярко и так быстро. Они взорвали что-то другое. Позже я узнал, что это было топливное хранилище департамента окружных автодорог, куда периодически доставлялся бензин в цистернах, чтобы обеспечивать топливом все транспортные средства, принадлежавшие округу и муниципалитетам. Связку С-4 с таймером привязали к проводу и опустили в подземный резервуар. От взрыва сотни галлонов горящего бензина выбросило высоко в воздух, а тысячи галлонов, оставшихся в лопнувшем резервуаре, загорелись.

Пока я стоял, пораженный наглостью сектантов и ужасающим масштабом вызванных — и будущих — разрушений, ночь сотряс еще один взрыв. Ближе, чем первый. Наверное, за четверть мили до ревущего бензинового пожара. За резкой вспышкой белого света последовал грохот, от которого вздрогнули дубы. Следом прокатилось эхо, будто Тор, скандинавский бог грома и бурь, расколол своим молотом Мьёльниром небесный свод.

Видимо, некая церковь только что превратилась в руины.

Почти два года назад, перед массовым убийством в торговом центре «Зеленая луна», четверка маньяков под предводительством Берна Эклса и Саймона Варнера помешала мне понять, что должно произойти. Если бы они не подкинули в мою квартиру труп и не подстрелили чифа Портера в ночь перед бойней, я бы быстрее сопоставил факты и мог бы приехать в торговый центр на пять минут раньше. Пусть этим более амбициозным сектантам не удалось убить меня в тополиной роще и миндальном саду, они все равно заставили меня бежать и отвлечься. Снова складывалось ощущение, что, когда начнется основная заварушка, мне, как было и раньше, не хватит решающих минут.

Я не стал ждать, пока вслед за взрывом разгорится пламя. Повернулся обратно на восток, надвинул очки ночного видения и рванул к ранчо «Голубое небо».

Глава 41

Справа от дороги простирались акры огороженных забором лугов. Промежутки между досками закрывала сетка-рабица. Тот же водоносный слой, что делал возможным существование миндального сада, обеспечивал сладкой травой и клевером породистых лошадей. Иногда днем можно было увидеть, как эти прекрасные животные пасутся.

Ранчо «Голубое небо» на протяжении двух поколений входило в тройку-четверку наиболее успешных хозяйств в Калифорнии и на всем Юго-западе. Они разводили четвертьмильную породу, а в качестве дополнительного бизнеса тренировали беговых лошадей. Бинг Торбольд с женой основали ранчо и дело. Их сын, Бинг-младший, поддержал семейную традицию и щже приумножил славу легендарных конюшен Торбольдов. Когда Бинг-младший слег из-за болезни и его сын, Картер Торбольд, принял бразды правления на десять лет раньше, чем планировалось, над ранчо замаячила угроза банкротства. Картер играл: не на скачках, в Вегасе. Таких, как он, в казино называют «китами» из-за толстых кошельков. Картер любил играть, но не мог похвастать ни подготовкой профессионального игрока в покер, ни даже долей удачи.

Дорогостоящее племенное поголовье было продано на завод в Аризоне. Без легендарных лошадей Торбольдов невозможно выращивать новых чемпионов, а потому земля и здания стоили меньше, чем могли бы, если бы лошади по-прежнему входили в активы ранчо.

Четырнадцать лет назад Дэйв и Лорен Эйнсворт купили ранчо по заниженной цене. Им было по двадцать пять лет. Они обладали скромным капиталом, глубокими познаниями о лошадях, желанием усердно работать и мудростью, поскольку понимали, что секрет успеха часто заключается в отсроченном вознаграждении. За десять лет они возродили дело и вывели призовую родословную, которая восхитила бы самого Бинга Торбольда. Потом Дэйв заболел раком и через полгода умер. С тех пор Лорен управляла ранчо и растила близняшек, Веронику и Викторию, работая за двоих. По всеобщему признанию, она преуспевала и обеих областях. Они с Дэйвом время от времени при водили девочек в «Пико Мундо гриль» и частенько садились у стойки, чтобы посмотреть на мое представление с лопатками, венчиком, большой вилкой и шумовкой. Это бывало весьма зрелищно, особенно если я старался для детской публики.

Когда дорога свернула направо, показался жилок дом: двухэтажный особняк в стиле Кентукки, белый с черной отделкой. На самом деле дом был меньше, чем на первый взгляд, поскольку впечатление грандиозности создавала опоясывающая его с трех сторон большая веранда. На веранде горели фонари, большая часть окон светилась. Очки ночного видения увеличили яркость до всепоглощающей зеленой вспышки, так что я снова сдвинул их на лоб.

Я бросил взгляд на светящийся циферблат наручных часов. Сколько осталось? Пять минут? Четыре? Может быть, всего три?

Лорен с дочками стояли на заднем дворе и смотре ли на запад, на колоссальное пламя, что вырывалось из топливного резервуара, и на чуть менее впечатляющий пожар, что разгорался, скорее всего, в дале кой церкви. Рядом настороженно замер золотистым лабрадор-ретривер Маггс. Я окликнул их и назвался торопливо перебежав с дороги на газон перед домом. Девочки, которым было почти двенадцать, со свойственной этому возрасту непосредственностью запищали от восторга и побежали ко мне. Маггс галопом понесся следом. Они не видели меня почти два года, по события этой ночи так поразили и распалили их воображение, что мое появление показалось обычным.

— Мистер Томас! Что это за пожары?

— Мистер Томас! Вы слышали взрывы?

— Они были ужасно громкими!

— Мы смотрели телевизор!

— Весь дом затрясся!

— Бум! Бум!

— Маггс вел себя как Скуби!

— Спрятался под кухонным столом!

Маггс сновал между нами, задевая наши ноги хвостом, тяжело дышал и улыбался, забыв о страхе и заразившись восторгом девочек.

Девочки были красивыми, со светлыми волосами матери и серыми глазами отца. Мужчины станут заглядываться, когда они вырастут, как прежде — да и до сих пор — заглядывались на их мать.

Лорен присоединилась к нам там, где веранда огибала дом. Она не разделяла легкомысленности девочек и шикнула на них, а когда увидела винтовку, поймала мой взгляд, и на ее лице отразилась тревога.

— Доверьтесь мне, — сказал я.

— Конечно.

— У вас есть оружие?

— Пистолет.

— Возьмите его. Поторопитесь. Отведите девочек на конюшню. Спрячьтесь там.

Она бросилась к крыльцу.

— Свет в доме не выключайте, — крикнул я вслед.

Вероника и Виктория остались со мной, по-прежнему возбужденные, но теперь еще и встревоженные.

— В чем дело, мистер Томас?

— Что случилось?

— С нами все будет в порядке?

— Все будет хорошо, — заверил я. — Маггс часто лает?

— Почти никогда, — ответила Вероника.

— Он иногда рычит, — добавила Виктория. — И иногда громко пукает.

— Почти никогда не пукает.

— Но когда пукает, окна дребезжат.

— Позаботьтесь о том, чтобы в конюшне он не лаял, — предупредил я.

Вероника удерживала взволнованного пса за ошейник.

Обе девочки повернулись к пожарам.

— На нас хотят сбросить бомбу? — спросила Виктория.

Не знаю, как я различал, кто из них Вероника, а кто Виктория, но различал.

— Никто не будет сбрасывать на вас бомбу, но вам нужно быть смелыми.

— Это мы можем, — сказала Вероника.

— Это мы уже делали, — добавила Виктория.

— Нам пришлось. Когда мы потеряли папочку, — пояснила Вероника.

Их мать выбежала из дома, закрыла за собой дверь и спустилась с крыльца. В руках у нее были пистолет и фонарик.

— Спрячьтесь как можно лучше, — сказал я. — И не зажигайте фонарик, пока я за вами не вернусь.

— Хорошо.

Мне послышался шум приближающегося двигателя.

Оглянувшись на колоннаду нависавших над дорогой дубов, я не увидел света фар, но все равно поторопил мать и девочек:

— Живее. Живее, живее, живее!

Трое людей и лабрадор обогнули дом и поспешили на восток, к конюшням и тренировочным дорожкам.

Я не сомневался в том, что Лорен последует моим инструкциям, и отошел от хорошо освещенного дома в темноту. Занял позицию за кустарником, откуда мог наблюдать за подъездной дорожкой.

Мне казалось, я знаю, как собирались поступить сектанты. Они не станут подъезжать прямиком к дому, не захотят, чтобы шум двигателя объявил об их прибытии. Вместо этого они перегородят автомобилем дорогу, чтобы никто не проехал мимо. Один человек останется с машиной. Остальные — четверо, пятеро или сколько их там — подойдут пешком. Двое со стороны главной двери. Двое-трое с черного входа, чтобы не дать Лорен и девочкам сбежать. Все с винтовками. Ударом ноги вышибут входную дверь. Может быть, для устрашения выпустят очередь в потолок. Ранчо «Голубое небо» стояло на отшибе. Любой, кто услышит далекие выстрелы, не сможет определить направление. Быстро передвигаясь по дому, нападающие нашли бы Лорен и девочек. Согнали бы их в одну комнату. Изнасиловали бы на глазах друг у друга. Унижение — важный элемент ритуального жертвоприношения. Унизить, вселить ужас, лишить достоинства, привести в отчаяние. Если бы их церковь вела пропагандистскую работу с населением, то на раздаточных материалах изображалась бы не раскрытая ладонь, а кулак. На импровизированном алтаре могли бы стоять черные свечи. Тех, кого предназначили в жертву, заставляли глотать пасту из корня танниса и грибы под названием «Перец дьявола». Скорее всего, церемония была бы быстрой. Пара гимнов «Славься, Сатана!», глоток крови. Для секты Меридиана это насыщенная ночь. После изнасилований они сразу перешли бы к ритуальному ножу. Никаких обычных предварительных пыток и увечий. Просто смертельный удар. Трижды.

Меня охватила холодная, управляемая ярость, сильнее любого гнева, который я испытывал прежде. Мне чудилось, что в одном теле существуют два Одда: повар блюд быстрого приготовления, который писал стихи любимой девушке и плакал над фильмами вроде «Языка нежности», и безжалостный убийца, который мог выстрелить человеку в спину. Темный Одд Томас считал подобное насилие оправданным, совершенным ради добра, ради защиты невинных. Другой Одд задавался вопросом: а всегда ли справедливо оправдание благими целями, к которому он так часто прибегал за последние два года, или, может, он слишком им злоупотреблял? Порой эти раздумья не давали мне заснуть по ночам. Однако, несмотря на все сомнения, ярость моя не угасла.

Я стоял на коленях за кустарником и вглядывался в дорогу. Мне не нравился запах, но дело было не в кустах с маленькими белыми цветочками, от которых веяло свежими листьями и легкой сладостью жасмина. Запах шел от меня, и мне казалось, что дело лишь отчасти в том, что я пропотел и что мои волосы и пиджак пропитались химикатами из серых хлопьев пепла. Возможно, одной из причин вони было усиливающееся разложение моей личности.

Если я проделал путь от праведника до карателя, то моя судьба может не совпасть с предсказанием «Мумии цыганки». Каратели присваивали себе власть, которой их не наделяли. Они принимали тщательно обоснованные решения убивать в количествах больших, чем было необходимо, чтобы спасти себя и нуждавшихся в защите невинных людей. Каратели нарушали социальный и сакральный порядок. В «Гамлете» принцу недоставало чистоты сердца и мужества, чтобы стать служителем Истины, как следовало бы, но из него вышел отменный каратель королевства. Самих карателей всегда карают. Принц не пережил пьесу. Моисей покарал три тысячи человек, но не увидел Землю Обетованную.

На ближайшем лугу, который начинался сразу за подстриженным газоном, пели сверчки и квакали жабы. Внезапно они замолчали, будто разом забыли все песни.

Глава 42

Стоя на коленях за кустами, я не смотрел ни на лево, на дом Эйнсвортов, ни направо, где всполохи бензинового пожара развертывались как знамена ада. Глаза снова привыкали к темноте.

Там, где дорога поворачивала с востока на юг, а потом вела к дому, из мрака появились темные силуэты. Разумеется, ярко освещенный дом вынудил их снять очки ночного видения.

Они подходили единой группой — сложно сосчитать. Сгрудившись, они представляли собой одну мишень — заманчиво. Но даже если бы они сохранили плотный строй до самого крыльца, у меня не было уверенности, что удастся положить всех. Мое оружие могло оказаться не переключенным на стрельбу очередями, и я не узнаю об этом, пока не нажму на спусковой крючок. Я находился слишком далеко, чтобы встать во весь рост и убить их по одному. Они успеют рассредоточиться, а я потеряю преимущество неожиданности. Кроме того, я не был снайпером. Я был убийцей в упор.

Я оставался на месте до тех пор, пока не смог их сосчитать. Четверо. Подойдя к дому, они разделились на пары, что подтверждало правильность моих догадок.

Кусты высотой по пояс ограничивали газон и располагались в двух футах друг от друга. Я поднялся на ноги и, пригибаясь, поспешил к задней части дома. Мой зеленовато-голубой пиджак явно не был хитом сезона. Подобный наряд больше подходил для выпускного вечера, чем для секретных операций. Я рассчитывал на темноту. И на то, что сектанты сосредоточатся больше на доме, чем на кустах в шестидесяти футах к западу от него. Как бы то ни было, секунды через три я скрылся за домом.

Никто не закричал и не выстрелил в меня.

Задняя часть дома соответствовала моим воспоминаниям Веранды с этой стороны не было. Вместо нее — большое, вымощенное плитами патио. Круглый стол под складным зонтом и шесть стульев. Два лежака, чтобы загорать, между ними столик. В дальнем конце патио — уличный кухонный комплекс: встроенное барбекю, четыре газовые конфорки под стальной крышкой, двойная раковина, холодильник под столешницей, место для хранения продуктов.

Я добежал до летней кухни и спрятался за нею с винтовкой наготове.

Судя по тому, что Карл сказал Эмори возле забора, сектанты тайно сфотографировали Лорен и близнецов — скорее всего, издалека, при помощи телеобъектива.

«Ты же видел фотки — две девчонки и мамаша».

Когда они разведывали округу, подбирая возможные цели для взрывов, им встретились Эйнсворты. Видимо, они сразу решили, что Лорен и девочки должны поучаствовать в их сатанинской церемонии, полной жестокости и секса, когда выдастся перерыв между разрушениями зданий. Они уже осмотрели территорию и знали, что находится на заднем дворе, а потому не станут рыскать вокруг уличной кухни в темноте, гадая, что это такое.

Несмотря на их обувь на мягкой подошве, я услышал, когда они появились. Один задел что-то из мебели, другой неодобрительно зашипел

Я начал осторожно выпрямляться, пока мой взгляд не скользнул поверх крышки барбекю. Двое сектантов стояли ко мне спиной, обратив все внимание на заднюю дверь. Их силуэты были хорошо различимы на фоне светлых кухонных окон.

С противоположной стороны дома послышался громкий треск и звон бьющегося стекла. Два других сектанта ногами выбили входную дверь. Пути назад не было. Ни для них, ни для меня.

Глава 43

Я никогда не испытывал ни сомнений, ни сожалений в промежутке между мыслью и действием, когда решение убить еще обратимо. В миг между действием и результатом я был способен только на страх и бурный восторг от столь рискованного свершения. Впрочем, было еще кое-что: я испытывал ужасную гордость от своей хитрости, от своей дерзости.

Стоя за кухонным комплексом, я выпрямился во весь рост. Отдача оказалась не такой сильной, как я ожидал. Винтовка все-таки была переключена на огонь очередями, но очередь, судя по всему, состояла всего из трех выстрелов, и того яростного потока пуль, что я воображал, не получилось. Тем не менее мужчина слева упал сразу же, и я направил винтовку на второго сектанта.

У него оказалась хорошая реакция. Разворачиваясь ко мне, он успел дать две очереди, хотя и без шансов попасть в цель. Он надеялся заставить меня пригнуться и таким образом выгадать решающую секунду. Я не пригнулся, а тоже отплатил двумя очередями, прошив левый бок противника. Его руки ослабли, так что третья, и последняя, очередь прошла низом, пробила керамическую плитку на передней части уличной кухни и фанеру или плотный картон под ней и растеряла свою энергию во внутренностях холодильника под столешницей. Я выпустил последнюю очередь, и приключение этого сектанта на ранчо «Голубое небо» завершилось.

Звук от падения тела оказался громче, чем сами выстрелы. Если я правильно догадался насчет того, что при нажатии на спусковой крючок вылетало по три пули, то я потратил двенадцать. Наверное, половину из них остановили два сектанта. Остальные расщепи ли деревянную обшивку задней стены дома, разбили стекла и повредили освещенную кухню, которая виднелась сквозь оконные проемы.

Все это произошло спустя мгновение после того, как два других сектанта выбили входную дверь. Им должно быть понятно: с их планом что-то ужасно не так. Они либо отступятся, либо будут придерживаться намеченных действий, и в последнем случае их уже не застать врасплох, как первых двух.

Разве что я буду двигаться быстро.

И мне немножко повезет.

Эти люди не были морскими котиками или армейскими рейнджерами, их не тренировали лучшие профессиональные военные в мире, они не закалялись в настоящей войне, где противник дает отпор. Они не обладали честью котиков и рейнджеров, не имели идеалов, которые заставляют встречать опасность, расправив плечи. Они были фанатиками, ими управляли эмоции, а не разум. Они стремились разрушать, а не охранять доброе и считали себя опасными, а значит, могущественными и превосходящими остальных. Однако быть опасным и быть могущественным — не одно и то же, и уж тем более это не дает оснований претендовать на превосходство. Как все варвары, они испытывали панику и растерянность, когда те разрушения, что они собирались учинить, оборачивались против них.

Их мог одолеть даже повар блюд быстрого приготовления в зеленовато-голубом пиджаке, не способный, несмотря на кучу подсказок, понять истинную и скрытую природу мира.

Падая, второй сектант ударился головой о край стола, заработав последнюю серьезную рану. К тому времени, как он поцеловал плитку, я уже бежал обратно. На этот раз я не полагался на прикрытие кустов, а держался ближе к дому.

Большинство, а то и все лампы первого этажа были включены. Проходя мимо окон, я внимательно осматривал комнаты. В последней обнаружил то, что искал. Выбившая дверь парочка покинула прихожую, но не продвинулась дальше гостиной, где их вынудила остановиться стрельба за домом. Один из них двинулся в сторону арки, ведущей в коридор.

Я выпустил восемнадцать оставшихся пуль, а потом прижался спиной к стене слева от окна. Выловив из кармана пиджака запасной магазин, вставил его в винтовку.

Подняв голову, я увидел фары на дороге, между рядами дубов. Однако автомобиль сектантов не приближался. Подмоги не ожидалось. Водитель на предельной скорости сдавал назад к окружному шоссе. Должно быть, стрельба заставила его пересмотреть отношение к долгу.

Я просунул голову в разбитое окно и увидел в гостиной мертвого мужчину. Наверное, он снял лыжную маску и очки ночного видения перед тем, как вломиться в дом. Бритая голова. Лицо повернуто ко мне. Рот открыт. Глаза открыты. На лице не отпечаталось ни боли, ни страха. Он казался озадаченным.

Четвертого члена секты и след простыл.

Мне не хотелось заходить в дом. Но выбора не было.

Глава 44

Действовать осторожно и действовать медленно иногда разные вещи. В определенных обстоятельствах импульс оказывается важнее осторожности, хотя никогда не следует забывать об осмотрительности. Я быстро поднялся по ступенькам, пересек крыльцо, убедился, что за дверью никого нет, и вошел в прихожую.

Коридор прямо передо мной вел на кухню в дальней части дома. Справа арка в гостиную. За ней лестница, тоже с правой стороны коридора. Видны один пролет и площадка между этажами. Еще две двери справа. Четыре двери слева. Дверь в кухню на противоположном конце коридора закрыта.

Тишина. Крови на полу нет. Четвертый сектант сбежал из гостиной целым и невредимым.

Мне не хотелось проверять комнаты, рискуя получить очередь из окна, попавшись на собственную хитрость. Четвертый сектант мог быть где угодно в доме... а мог и охотиться на меня снаружи.

Если широко распахнуть дверь, можно осмотреть большую часть комнаты и убедиться, что там никто не притаился. Но мгновение в дверном проеме было мгновением на волоске от смерти.

Поэт Йейтс писал: «Судьба людская такова:/Бессмертий нам дается два». Бессмертие перед рождением и бессмертие после. Только в жизни мы умираем много раз, от смертельной боли потери и от всех горестей и страхов, которыми обрушивается на нас этот мир. Я бы не умер в каждом дверном проеме, возможно, только в одном. Однако я бы ожидал смерти каждый раз, а ожидание смерти, совсем как психический магнетизм, могло притянуть ее ко мне.

С тех пор как я вернулся в Пико Мундо, моя интуиция обострилась и полностью заслуживала доверия. Когда же еще безоговорочно полагаться на нее, как не в самую важную ночь?

Я миновал двери, не заглядывая за них, прошел комнаты, вероятно, кладовку и, скорее всего, ванную. У третьей комнаты слева я остановился. Дверь была не закрыта, не широко открыта, а слегка приотворена. Я встал слева у косяка и распахнул ее. Услышав вместо выстрелов какой-то другой звук, наклонился вперед и осмелился высунуться.

Кабинет. Полки с книгами. Диван. Кресло и скамеечка для ног. Солидный стол красного дерева.

Четвертый сектант стоял позади стола в дальнем конце комнаты. Девушка. В черном, как все остальные. Жаркую лыжную маску, а также очки ночного видения она отложила в сторону — от них здесь не было толку. Она стояла, плотно прижав приклад винтовки к правому плечу, и целилась в дверь. Возможно, тот звук, что я уловил, был ее разочарованным всхлипом — он послышался снова, когда она безуспешно нажала на двухступенчатый спусковой крючок. Девушка несколько раз передернула затвор, но дослать патрон не вышло, если он там вообще был. Видимо, кончились боеприпасы. С недовольным воплем она бросила в меня оружие, и оно звякнуло о пол недалеко от двери.

Я пересек порог, ногой отпихнул бесполезную винтовку в сторону и встретил ее взгляд дулом собственной винтовки.

Она предпочла смотреть на меня, да еще с такой ненавистью и злобой, что я не сомневался: она желала, чтобы я умер, причем чрезвычайно болезненным образом.

Ответив не менее пристальным взглядом, я подумал, что на моем лице, должно быть, отражается странное сочетание ужаса и любопытства.

Судя по всему, она тоже немного боялась. Ее искаженное лицо напомнило мне лица утонувших людей в затопленном Пико Мундо из моего сна.

Но потом на смену ярости пришло смирение. Ее черты расслабились. Она тряхнула головой. Вытерла лицо ладонью. На секунду прикусила нижнюю губу. И тяжело вздохнула.

Теперь она взирала на меня с утомленным безразличием.

— Просто сделай это. Не играй со мной.

Скажу банальность, но внешность обманчива. Ее внешность оказалась подделкой высшего качества. Она была хорошенькой: кожа настолько безупречная, что не требовался макияж; широко расставленные голубые глаза, казавшиеся неспособными на коварство; золотистые волосы, которые впору запечатлеть художнику на картинах с ангелами; лоб, такой гладкий, словно она никогда не хмурилась от негативных эмоций. Однако не красота являлась основной составляющей обмана Она стояла передо мной в ореоле детской невинности, и эту невинность нарушала только винтовка, из которой она пыталась меня застрелить.

— Давай же, — повторила она.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Какая тебе разница?

— Сколько тебе лет?

Она не ответила.

— Тебе с ними не по пути, — сказал я.

— Только с ними мне и по пути.

— С этими маньяками?

— Они не маньяки.

— И кто же они тогда?

— Свободные люди, — ответила она.

— Свободные? Свободные от чего?

— От всего.

— Свобода от всего — это рабство.

— Вот как? И кто же меня поработил?

— Пустота.

Ее равнодушный вид теперь сочетался с безразличием в голосе, но не со словами, которые она выбирала:

— Просто убей меня, сволочь.

Я не нажал на спусковой крючок.

— Вся эта шумиха сегодня... Ради чего?

— Какая тебе разница?

— Это то, чем я занимаюсь. Это все, что я знаю. Какой смысл находиться здесь, если нам наплевать на то, что случится?

— Смысл в том, что смысла нет. — Я не мог понять, была ее апатия настоящей или притворной. — Быть, а потом не быть.

Мы уставились друг на друга, будто английский, на котором мы разговаривали, вдруг разделился на два разных языка. Потом она спросила:

— Кто ты?

— Я? Никто.

— Ты не простой парень.

— Самый обычный.

Ее глаза слегка расширились.

— Ты — это он.

— Ничего особенного.

Снова молчание. Если ей и правда все равно, чем это закончится, конец только один, и он будет мучить меня впоследствии.

— Не можешь убить девушку, верно? — спросила она.

— Уже убил нескольких.

— Не верю.

— Это правда. Хотел бы, чтобы это было не так.

— Но не безоружную девушку.

Я не стал подтверждать ее подозрения.

Она улыбнулась.

— Видишь, каково это?

— Каково что?

— Я знаю, что значит быть свободной, — сказала она. — Ты не свободен, иначе я бы уже распрощалась с жизнью.

Я понимал се логику. Это была логика душевнобольных.

— Итак, я могу просто взять и уйти, — сказала она.

— Нет. Я не могу этого допустить.

— Почему нет? У тебя должна быть веская причина. Твой образ мышления требует веских причин.

— Ты убийца.

— И ты — тоже, — сказала она.

— Нет. Я просто убиваю. А ты замышляешь убийства.

— Какая разница?

— Я убиваю убийц.

— Это такая загадка?

— Всего лишь правда.

— Я не понимаю, — сказала она.

— Да, не понимаешь, — с сожалением подтвердил я.

— И что дальше? — спросила она после паузы.

Я приметил дверь, обрамленную книжными полками.

— Может, это стенной шкаф. Открой, посмотрим.

Она сделала, как я велел, и за дверью действительно обнаружился стенной шкаф.

— Иди внутрь, — приказал я. — Я подопру ручку стулом, чтобы ты не могла выбраться. Потом вызову полицию.

— А если я этого не сделаю?

Я направил на нее винтовку.

— Тогда придется сделать тебе больно.

— Мы же вроде определились? Ты не убьешь безоружную девушку.

— Нет. Но ранить могу.

Она изучала меня, пытаясь найти выход из положения.

— Заходи в шкаф.

Она не пошевелилась.

— Заходи в шкаф.

Она так и не пошевелилась, поэтому я выпустил очередь из трех пуль в книжные полки рядом с ее левым бедром.

— Четыре дюйма, — сказал я. — Расстояние, которое отделило тебя от хромоты на всю жизнь.

И снова ее слова были слишком провокационными для равнодушного тона:

— Сколько девушек ты прикончил, праведник?

— Убил, — поправил я.

— Сколько? Тебе стыдно сказать, сколько?

— Троих.

— Всех за дело, да?

— Всех в порядке самообороны.

— И это оправдывает тебя в собственных глазах.

— Нет.

— Наверное, спишь как младенец?

— Давненько такого не бывало.

— Все ясно, ты — это он.

— Так же, как ты, я — никто, — сказал я. — Мы оба никто. Но мы разные.

— Скоро ты узнаешь, что мы не никто. Некоторые из нас гении.

— Гении творят, а не взрывают дома.

— Творят, значит? Подожди, и увидишь, что сотворят некоторые из нас.

— Так скажи мне.

Она помедлила, и я уже подумал, что она собралась поделиться тайной, которая ее волновала. Но потом она прикусила язык и спиной вперед шагнула в шкаф.

Я пересек комнату и начал закрывать за ней дверь, но она подставила ногу.

— Пожалуйста, не надо. У меня клаустрофобия, л я боюсь темноты.

— Ты и есть темнота, — сказал я.

Моя ошибка была в том, что я подошел к ней слишком близко. Она оказалась гибкой, словно угорь, и быстрой, как жалящая змея, — поднырнула под винтовку и неизвестно откуда вытащила нож.

Она хотела пырнуть меня в бок, и я попытался схватить ее за запястье. Лезвие не распороло мне живот, но острие проткнуло левую ладонь. У меня на глазах оно вышло с тыльной стороны ладони на дюйм, а то и больше, блестящее и скользкое от крови. Прежде чем она провернула нож и боль свалила меня с ног, я отшатнулся назад, ткнул в нее дулом винтовки и выпустил очередь, а следом еще одну.

Она упала в шкаф, приземлилась на пятую точку и ударилась затылком о полку. Посмотрела на свой развороченный живот, попыталась поднять руку к ранам, но, вероятно, обнаружила, что парализована ниже шеи.

Она подняла голову и встретилась со мной взглядом. Ненависть и злоба, с которыми она смотрела на меня поначалу, вернулись и разоблачили уродливое лицо за маской красоты.

— Убийца.

Я не стал спорить.

— До встречи в аду, убийца.

— Возможно. Но вы обманщики. Вы все обманщики. Вы обманывали меня весь вечер. Один отвлекающий маневр за другим. Сеяли сомнения. Надеялись посеять отчаяние. Хватит. Я больше не стану слушать.

Ее веки дрогнули, почти закрылись, потом распахнулись.

— Эй, пес. Это ты. Просто пес. Знаешь что?

— Что?

Ее голос охрип.

— Ты пес.

Она умирала.

— Ты пес?

Я не ответил.

Она нашла в себе силы подпустить в голос презрение:

— О да, ты пес.

— Я не хотел этого, — сказал я.

— Эй, пес, а документы у тебя есть?

Ее глаза начали стекленеть. Она была в этом мире только наполовину.

— Документы есть? — повторила она. — Ты... просто пес.

И умерла.

Я положил винтовку на стол. Нож, оказавшийся стилетом, застрял у меня в левой ладони. Боль не слишком ужасная, но довольно сильная. Я взялся за желтую рукоятку и аккуратно вытащил лезвие. Видимо, на выходе нож зацепил кость, а та задела нерв, поскольку я содрогнулся с головы до ног и меня пробил холодный, как ледяная вода, пот.

Глава 45

Время после пробуждения от сна об амаранте. Середина того дня, когда я уеду в Пико Мундо. Коттедж у моря. Юный Тим ищет ракушки и играет в прибое. Мы с Аннамарией стоим на песке, за оградой из штакетника, отделяющей двор от пляжа.

В тот день, как всегда, независимо от места и погоды, она облачилась в белые кеды, штаны цвета хаки и мешковатый свитер, не скрывающий беременность. Иногда свитер был розовым, порой желтым, голубым или светло-зеленым, но всегда в одном стиле. У меня сложилось странное впечатление, что Аннамария могла бы пройтись по пыльному, переполненному женщинами рынку за тысячу, даже две тысячи лет до нашего времени и оказалась бы там на своем месте, несмотря на кеды на резиновой подошве задолго до открытия резины, несмотря на ткани, которые тогда не производили, несмотря на то, что таких оттенков и густоты цвета в одежде в те годы не мог добиться ни один красильщик.

Аннамария наблюдала, как Тим ищет ракушки на берегу.

— Блоссом Роуздейл продала дом и закончила свои дела в Магик Бич. Сегодня вечером она присоединится к нам за ужином.

— Интересно, а надо ли ей это делать? — спросил я.

— Она хочет быть частью чего-то важного, странный ты мой. И она верит: то, что ты делаешь, очень важно.

— Но она была частью Магик. Бич. Важной частью. Ее все знали, знали шедевры, которые она создавала, и лоскутные одеяла, удостоенные национальных наград.

— Быть известной — не то же самое, что быть любимой.

— Но ее любили. В Магик Бич у нее было много друзей.

Аннамария положила руку мне на плечо. Она была миниатюрной, и ручки у нее были изящными. В те редкие случаи, когда она клала руку мне на плечо или брала мою ладонь своими двумя, чтобы внушить важность того, что собиралась сказать, меня всегда удивляла тяжесть ее прикосновения, сила ее хватки.

— Молодой человек, за свою короткую жизнь ты приобрел много друзей, и тебе повезло, что большая часть из них тебя любит., по-настоящему любит. Но редко кто может безоговорочно любить человека с таким лицом, какое осталось у Блоссом после огня.

— Но ее лицо по-своему прекрасно.

— Некоторые люди, — продолжила Аннамария, — будут тянуться к ней, потому что дружба с ней поддерживает образ, который они хотят навязать другим, помогает им чувствовать себя полными сострадания. терпимыми и достойными восхищения. Такие люди могут в каком-то смысле быть ее друзьями, даже могут до некоторой степени заботиться о ней. Но поскольку они всегда и почти полностью сосредоточены на себе, они не способны ее любить.

— Может, не все ее друзья такие, — предположил я.

— Другие станут дружить с ней из жалости, но к жалости очень часто — хоть и не всегда — примешивается молчаливая и иногда неосознанная доля презрения.

Я даже не пытался с этим спорить.

— Третьи станут дружить с ней из сочувствия, потому что тоже страдали, хотя и не так, как страдала она. Сочувствие — более благо родное чувство, чем жалость. Но если сочувствие — главная причина, по которой один человек тянется к другому, всегда будет существовать непреодолимая пропасть между дружбой и искренней любовью.

Меня огорчали мысли о том, что многие друзья Блоссом Роуздейл из Магик Бич по той или иной причине тянулись к ней из-за ее страданий, а не из- за ясного острого ума и огромного доброго сердца. Я отказывался верить, что тех, кто действительно любит ее, как Блоссом того заслуживала, было не так уж много.

Когда я поделился своими огорчениями с Аннамарией, она похлопала меня по плечу и сунула руки в карманы просторных штанов цвета хаки.

— Ее мать умерла, когда ей было четыре года. Сорок пять лет прошло с тех пор, как перепившийся отец поджег ее, шестилетнюю. Зачем в пятьдесят один год продавать дом, менять место жительства и ехать сюда, чтобы стать частью твоего дела, если бы она не почувствовала, что впервые в жизни ее хотели принять такую, какая она есть, что ею наконец-то дорожат за то, какая она на самом деле?

Так мы пришли к одному из тех редких моментов, когда я терял дар речи.

На мокром плотном песке, который мерно накрывало журчащим приливом, песчанка обнаружила что-то вкусное и теперь поклевывала пляж без присущей этим птичкам пугливости. Она кружила всего в паре футов от Тима, подбираясь все ближе, а мальчик стоял и наблюдал за ней, изумленный и завороженный.

— Но я знал Блоссом всего пару недель, — наконец вымолвил я.

Аннамария улыбнулась.

— Разве не поразительно?

— Если она хочет быть частью... моего дела, в чем бы оно ни заключалось, вдруг что-то случится? Вдруг я... перестану этим заниматься?

— Ты слишком молод, чтобы уйти на покой, странный мой.

— Вы знаете, что я имею в виду, мэм.

Аннамария смотрела на мальчика и песчанку, и я подумал, что она размышляет над тем, не побыть ли сегодня менее таинственной.

— Если ты не перестанешь заниматься тем, чем занимаешься, Блоссом найдет в Эди Фишер то, что нашла в нас, — сказала она.

— Но миссис Фишер восемьдесят шесть.

— Она не собирается уходить на пенсию в ближайшее время, молодой человек. Что бы ни случилось в Пико Мундо, Эди Фишер еще долго будет чем заняться. Ей понадобится водитель, ты ведь оказался не слишком подходящим для этой работы, Она сказала, что ты медлительный.

Тим нагнулся, не спугнув песчанку. Птичка посмотрела ему в глаза. Они уставились друг на друга. Тим протянул руку ладонью вверх, и птичка мгновение рассматривала ладонь, а потом продолжила клевать песок, теперь всего в нескольких дюймах от правой ноги мальчика.

— Вчерашний сон окончился амарантом, — сказал я.

— Цветком, который никогда не умирает.

— В моем сне он умер.

— Потому что это просто сон. Во сне вещи не всегда означают то, чем кажутся.

— Это из греческой мифологии. Я имею в виду амарант. Такого цветка не существует.

— Древние греки были мудрыми. Многое понимали.

— Большие белые цветы, которые всегда плавают у вас в мисках. Как тот, что сейчас на обеденном столе. И в гостиной. Что это за цветы?

Аннамария казалась одновременно веселой и предельно серьезной.

— Амаранты.

— Откуда вы их берете?

— Как я уже говорила, Одди, я срываю их с окрестных деревьев.

— Мэм, за последние пару месяцев я раз сто обошел все окрестности и ни разу не встретил таких цветов ни на одном дереве.

— Ну, дорогой, нужно знать, где искать, и нужно уметь находить место в округе, которое мало кто видит.

Песчанка клевала кусочки своего обеда на пляже, а Тим все так же держал руку вытянутой. Птичка еще раз взглянула на ладонь, повертела головой по сторонам и заняла насест. Ошарашенный Тим посмотрел на нас, будто говоря: «Вы это видите?»

— Поразительно, — произнес я.

— Как все вокруг нас, если смотреть правильно.

Песчанка вспорхнула с его руки, и Тим вскочил на ноги, наблюдая, как птичка взмывает в небо.

— Сегодня во время ужина с Блоссом... — сказал я.

— Да?

— Вы покажете мне фокус с амарантом? Вы обещали показать, мэм, но так и не показали.

— Это не фокус, странный ты мой. Это кое-что получше.

— Так вы покажете?

— Не сегодня вечером. Но скоро.

Улетая прочь, повторяя свое фьюить-фьюить-фьюить, песчанка превратилась в точку, а потом и вовсе исчезла, но, конечно, в тот. же миг неожиданно появилась на виду у тех, кто находился на берегу дальше к северу.

— Мэм?

— Да, Одди?

— Вы знаете истинную и скрытую природу мира?

— А ты как думаешь?

— Думаю, знаете. Наверное, я никогда ее не познаю. Не считая английского, я не очень-то хорошо учился в школе.

Глава 46

Рана на моей ладони была шириной больше дюйма и немного уже на тыльной стороне кисти, откуда вышло острие. Кровь текла, но не так сильно, как если бы безымянная девушка, напавшая на меня, перерезала артерию или вену. Можно сказать, повезло, потому что у меня не было времени ехать в неотложку

На первом этаже дома Эйнсвортов, в выдвижном ящике под раковиной в ванной, я обнаружил аптечку первой помощи. Лейкопластыри, марлевые салфетки, спирт для протирания, йод...

На тумбочке рядом с этой раковиной стояла декоративная бутылочка с жидким мылом. Я открыл краны, отрегулировал температуру воды, чтобы она была теплой, но не настолько, чтобы обострить боль в ране. Мыло пахло апельсинами. Намыливать раненую руку оказалось примерно так же весело, как сунуть ее в осиное гнездо.

Смыв пену, я продолжал держать руки под струей воды. Так можно было стоять всю ночь. Видимо, я находился в шоке. Я будто отключился, глядя на то, как в раковине пенится вода и сверкают розоватые пузырьки. Я сделал воду слишком горячей, и чем дольше держал под ней ладонь, тем сильнее жгло рану. Но я все равно стоял, смотрел на быстрый поток, морщась от боли, и терпел, поскольку меня охватило ощущение скорого откровения — откровения, имеющего отношение к воде, крови и боли. Я знал нечто важное, но не понимал, что именно знаю. Вода, кровь, боль...

Ощущение прошло, но боль осталась. Я не из тех, кому откровения давались легко.

Оставив воду включенной, я плеснул на входное и выходное отверстия раны спиртом для протирания, а затем йодом. Сквозь мои стиснутые зубы все время вырывались скулящие звуки, совсем не подобающие мужчине.

Я обернул левую ладонь маленьким полотенцем, чтобы не закапать кровью мраморную столешницу и пол. Правой рукой приготовил марлевые салфетки. Нашел пузырек с густой пахучей жидкостью, с кисточкой на крышке: такой жидкостью замазывали мелкие сочащиеся ранки, получалось что-то вроде пластичное искусственной кожи. Для серьезных порезов, в которые с лезвия могли попасть бактерии, это средство не подходило. Прививка от столбняка у меня имелась. Даже если запечатать в ране микробов, умру я не от заражения. Чтобы распространиться, инфекции требуется время, а я сомневался, что для этого его осталось достаточно. Медицинский клей высыхал быстро, и я наносил слой за слоем. Кровотечение на какое-то время прекратилось. Я наложил марлевые салфетки и обмотал лейкопластырь вокруг ладони.

Все это время я слушал, как невыключенная вода течет в раковину, булькает, попадая в сливное отверстие. В этих звуках мне слышались слова, торопливый мелодичный голос. Мне казалось, что все зависит от того, пойму ли я сказанное.

Я задумался о том, могли ли ножевое ранение и вынужденное убийство девушки вызвать у меня состояние шока и затуманить разум. Кожа моя была холодной и влажной. Легкое головокружение то накатывало, то отступало, то вновь накатывало. И то и другое — симптомы падения артериального давления, а это одна из причин физиологического шока.

Перебинтовав руку, я еще с полминуты смотрел на воду, но потом выключил ее, поскольку озарение так и не пришло.

Кожа по-прежнему была холодной и влажной, но дурнота вроде бы прошла.

Я опустил крышку унитаза. Сел. Неуклюже вытащил из кармана телефон. Вложил его в раненую руку. Здоровая рука тряслась, так что пришлось сосредоточиться, чтобы попасть по нужным цифрам. У чифа Портера было два мобильных телефона. Я решил, что по первому ему поступает куча звонков, и набрал номер, который знали только миссис Портер и я. Он ответил, попросил подождать и закончил разговор по другому телефону.

Когда он заговорил со мной, его голос казался измученным. Никогда раньше я не слышал чифа таким. Разумеется, он знал про взрывы, причем не только про те, что видел и наблюдал я, но и про другой, на складе на дальнем от ранчо конце города.

— Сегодня настоящий ад! — Чиф был в ярости. — Все эти психи, эти проклятые ничтожества!

— Сэр, все, что случилось до сих пор, не главное событие. Они отвлекают внимание, чтобы заставить вас распылить силы.

— Чтобы отвести подозрение от дамбы?

— Не думаю, что это будет дамба.

— После нашего разговора я отправил на Мало Суэрте четверых. Если дело не в дамбе, то мои парни нужны в другом месте.

Я засомневался.

— Я не знаю, дамба это или нет. Правда не знаю. Сэр, в доме Лорен Эйнсворт трое мертвых мужчин и одна мертвая женщина.

— Не сама Лорен?

— Нет, сэр. Она с девочками в безопасности.

— Слава богу.

— Это сектанты. Еще двое убитых сразу за садовым забором, что идет вдоль дороги к Эйнсвортам.

— Всего шестеро?

— Шестеро.

— Это ты их...

— Да, сэр, я. Их всех убил я. Они вынудили меня стать машиной смерти, и я... я больше не могу с этим справляться. — Мой голос сорвался, и несколько мгновений мне не удавалось выдавить ни слова.

— Сынок, с тобой все в порядке?

Голос вернулся, хотя показался чужим.

— Одна из них проткнула мне ножом ладонь, но все нормально. Я вынесу и не такое, но убивать больше не могу.

— Я скоро буду, Одди.

— Нет. Нет, сэр. Нет. Я ухожу отсюда, как только мы поговорим. Криминалисты закончили в автодоме?

— Да. Коронер увез тела.

— Вы провели обыск, что-нибудь нашли?

— Тайную кладовку: оружие, боеприпасы, тысяч сто наличными, паспорта и водительские удостоверения с их фото, но на другие имена.

— Вольфганг, Джонатан и Селена.

— На самом деле Вудро, Джереми и Сибил.

— Что вам о них известно?

— Мы над этим работаем. Похоже, кто-то из них, а может, и все трое — наркоманы. В холодильнике четыре десятка шприцев и куча ампул с наркотиком.

— Что за наркотик?

— Он на анализе в лаборатории.

— Вы на ярмарке?

— Только что ушел оттуда в...

— Возвращайтесь. Встретимся там. Может, это дамба, может, что-то еще. Но всей операцией руководят с ярмарки.

— Тут не может случиться ничего такого, чтобы затопило город.

— Не забывайте, иногда мои сны символичны, а не буквальны.

Даже когда чиф молчал, я чувствовал его тревогу.

— Сегодня вечером на ярмарке тысяч десять-двенадцать народа, — наконец сказал он.

Я бросил взгляд на наручные часы. Десять минут одиннадцатого.

— Если там что-нибудь произойдет, то не раньше, чем соберется толпа для розыгрыша джекпота, — произнес я. — Возможное время — одиннадцать сорок пять.

— Можем не успеть, Одди. Если они притащили сюда С-4, я должен эвакуировать ярмарку немедленно.

Ладонь пульсировала, как воспалившийся зуб.

— Чиф, у секты наверняка есть свои люди на ярмарке. Как только они увидят, что начинается эвакуация, они изменят время удара.

— Вдруг таймер уже запущен и они не могут ничего изменить?

— А вдруг детонатор — это мобильник и нужно всего лишь сделать звонок?

— Вот гады.

Я встал с унитаза, хотя сиденье было самое что ни на есть подходящее, если секта действительно готовилась смыть Пико Мундо с лица земли. И не только этот город. Возможно, гораздо больше.

— Я буквально хожу по грани, чиф.

— По какой грани?

— Правды. И понимания. Я почти вижу ее. Буду у вас через двадцать минут.

— Ты не успеешь.

— Самое позднее — без четверти одиннадцать.

— То есть у нас останется всего час.

— Встретимся у палатки с юго-западной стороны от главной аллеи. Называется «Результат налицо».

— Погоди-ка. В прошлый раз ты видел бодэчей на главной аллее?

— Нет, сэр.

— Ни одного? Тогда ярмарке ничего не грозит. Если бы это место собиралось взлететь на воздух, твои бодэчи тут бы кишмя кишели.

— Не уверен, сэр Я больше ни в чем не уверен. Возможно, они поняли, что я их вижу, и теперь манипулируют мной, не показываясь на глаза. До встречи.

Я завершил звонок, вышел из ванной в коридор первого этажа и обнаружил там поджидавшую меня мертвую девушку с огнестрельной раной в животе.

Глава 47

По-настоящему плохие люди редко задерживались по эту сторону. Когда их тела умирали, большинство покидало этот мир. Их словно высасывало из него самым огромным пылесосом во вселенной. Задерживались обычно те, кто в общем и целом были хорошими людьми, какие бы ошибки ни совершили в жизни. В день стрельбы в торговом центре «Зеленая луна», незадолго до гибели Сторми, я столкнулся с разгневанным призраком мужчины, который умер днем раньше и считал, что должен мне отплатить. С тех пор я ни разу не оказывался мишенью призрака. А потом безымянная девушка в черном, проткнувшая мне руку стилетом, неожиданно появилась в коридоре и, не став в смерти более деликатной, чем была в жизни, обозначила свой гнев, показав мне два пальца — средние на каждой руке.

Мертвые не разговаривали, но у них имелись способы донести свою точку зрения. Вдобавок к грубым жестам и безобидной пантомиме они могли устроить полтергейст. Когда мне было семнадцать, я лишился из-за полтергейста прекрасной стереосистемы.

Мне пришлось научиться скрывать страх в подобных ситуациях. Мой страх придавал им сил. Девушка злобно смотрела на меня, но я ответил хладнокровным взглядом.

— Уходи. Разве тебе не хочется увидеть, какую награду ты получишь за гранью?

Ранее, в кабинете, после того как девица швырнула в меня неисправную винтовку, ее лицо искажали ненависть и злоба. Она напомнила мне о лицах утонувших людей из сна, и я подумал, что в ее чертах сквозит еще и страх.

Сейчас в ней не было страха, только ненависть и злость, которые пылали так, что впору было жарить яичницу. И все равно на ум приходили дрейфующие мертвецы в затопленном Пико Мундо.

Она приложила к моим губам два пальца, явно обозначая, что больше не потерпит моих разговоров. Ее пальцы казались мне настоящими, как прикосновение любого призрака.

С быстротой кошки она попыталась вцепиться мне в правый глаз, будто хотела вырвать его из глазницы. Однако ни один призрак не способен навредить живому существу прикосновением, даже те из них, что гораздо злее. Этот мир принадлежал живым, а не мертвым. Их скрюченные пальцы и кулаки проходили сквозь нас. Их укусы не вызывали крови.

Когда она поняла, что ей не удастся ни ослепить, ни укусить меня, ее гнев усилился, перерос в ярость. Красота исказилась, словно отражение в зеркале комнаты страха. Обманчивое впечатление детской невинности уступило место истинной природе — жуткой и безжалостной злобе, ядовитой ненависти к тем, кто не разделяет ее страсть к жестокости и убийствам и кто не поклоняется грубой силе, как это делает она.

У призраков был только один способ навредить живым. Если их злость достаточно вызрела, если они ненавидели всякую добродетель и воспевали любую скверну, то иногда могли превращать свою демоническую ярость в ужасающую энергию и направлять ее в любую рукотворную вещь. Мы называем это полтергейстом.

Девушка вытянула обе руки ладонями вверх, будто была целительницей, которую охватил экстаз и которая провозглашает свою силу в шатре, полном отчаявшихся и легковерных, но на уме у нее вовсе не исцеление. С ее рук сорвались импульсы энергии, видимые, но не оказавшие на меня никакого эффекта, а вот двери в коридоре захлопнулись, а затем с грохотом распахнулись.

Одна из двух ковровых дорожек оторвалась от пола и, извиваясь, поползла по воздуху, словно гигантский плоский червь. Хлестнула по стене, сбила с крючков картины. Когда она подлетела ближе, я нагнулся, и она, шлепнув меня по спине, пролетела дальше и упала рядом с кухней.

Сам призрак взорвался вихрем исступленных движений: носился по коридору, отскакивал от стены к стене, заставлял лампочки мигать, а стены стонать, словно деревянные брусья под гипсокартоном скручивались. Столик в прихожей со стуком затанцевал по паркетному полу на негнущихся ножках и метнулся через арку в гостиную.

Полтергейсты способны высвобождать энергию, но не управлять ею, а потому могли навредить живому человеку только случайно. Они — сгустки слепой ярости, изматывающих терзаний.

Тем не менее меня вполне мог вырубить летающий стул, а бронзовая статуя-снаряд — и убить. Умереть с триумфом, победив секту, вовсе не плохо, даже, наверное, желательно. Однако я слишком далеко продвинулся и слишком высокую цену заплатил, чтобы лишиться головы из-за круглой стеклянной столешницы, запущенной на манер диска. Это привело бы меня в такое бешенство, что после смерти я бы и сам задержался в этом мире, пока не выместил гнев — устроил бы собственный полтергейст, хотя и не имел ничего против Эйнсвортов и их мебели.

Призрак, подобно вращающемуся дервишу, переместился из коридора в гостиную. Я услышал, как начали подлетать безделушки, легкая мебель и лампы, словно их срывало с мест торнадо, и побежал к входной двери. Мимо пронеслось иллюстрированное подарочное издание, толстый том, чьи глянцевые страницы хлопали, будто крылья. Что-то ударило меня в висок — конфетница, — упало на пол и разбилось. Из глаз у меня не посыпались звездочки, как это бывало у персонажей старых мультиков Чака Джонса, но появилось множество маленьких черных точек: они пытались слиться в единое целое и, ослепив, свалить меня на пол. Несмотря ни на что, я пробивался дальше, и к тому времени, как вышел за дверь, пересек крыльцо и, спотыкаясь, спустился по ступенькам, мое зрение прояснилось.

Я не ожидал, что призрак последует за мной. Обычно полтергейст буянил, как пьяные политики на пирушке, посвященной какой-нибудь конференции по образованию. Морской курорт, на котором обычно проходила конференция, был, по сути, борделем. Они изматывали себя и уезжали, забыв, что делали и по какому поводу собирались.

Торопясь к конюшне, располагавшейся дальше к востоку, я решил, что бесчинство в доме пошло на убыль, Я окликнул Лорен, и через минуту она показалась из темноты, настороженная и поначалу не решавшаяся включить фонарик.

— Где девочки? — спросил я.

Белки глаз Лорен светились во мраке, словно у совы, а голос дрожал:

— Я слышала стрельбу.

— Все кончилось.

К счастью, призрак в доме вымотался, а может, просто его энергия истощилась до такой степени, что ее хватало только на подушки и пледы. Ярость ослабла до истерического припадка.

— Что происходит? — спросила Лорен. — Что за чертовщина? Боже мой, взрывы, выстрелы, словно из пулеметов!

— Где девочки? — снова спросил я.

— Я велела им ждать. Ждать и готовиться дать деру, пока я не удостоверюсь, что опасность миновала.

— Вам не стоит возвращаться в дом. Там мертвецы.

— Какие мертвецы?

— Злодеи-мертвецы. Четверо. Еще двое в патио. Не нужно детям их видеть. И вам тоже. У вас есть друзья или родственники, у которых можно остановиться на время?

Она выглядела сбитой с толку, но все равно не теряла самообладания, и я понял, почему девочки такие собранные.

— Моя сестра Арлин. Она живет в холмах. Но в чем дело?

— Некогда объяснять. Где вы храните ключи от машины? Я схожу в дом и принесу.

— Ключи мы держим в машинах. Здесь нет нужды беспокоиться о преступности.

Она поняла, что сказала, взглянула на дом, потом на огромное бензиновое пламя вдалеке.

— Чем бы это ни было, оно закончилось?

— Нет. Отсюда нужно выбираться. Вам придется уехать.

— Хорошо.

— И быстро.

Я поднял левую руку, и она заметила повязку.

— Что с вами случилось?

— Пырнули ножом. Я мог бы повести вашу вторую машину, будь у меня больше времени. Но ехать нужно быстро, и рана откроется еще до того, как я доберусь до окружного шоссе. Давайте берите девочек, пора смываться отсюда, пока не случилось еще чего-нибудь.

На зов Лорен появились Вероника и Виктория в сопровождении лабрадора Маггса.

В памяти раздался голос умирающей в шкафу девушки: «Ты пес. Ода, ты пес».

Девочки вроде не плакали. Испуганные, но стойкие. Пес вилял хвостом.

Гараж находился в отдельном строении. Мы вошли через обычную дверь, расположенную между двумя рулонными воротами. Внутри стояли четыре машины: пикап «Форд» с удлиненным кузовом, «Форд Экспедишн», «БМВ» и «Форд Спортсмен Вуди» семьдесят четвертого года выпуска, который Дэйв, ее покойный муж, полностью отреставрировал и переделал под себя.

Я думал, что Лорен предпочтет «БМВ» за его мощь, но ее выбор пал на «Экспедишн». Она велела девочкам забраться на заднее сиденье, пристегнуться и уложить пса между собой, чтобы тот не пострадал.

— Когда я говорю «быстро», то имею в виду «к черту ограничения скорости», — сказал я. — Нужно подбросить меня на ярмарку, прежде чем отвезти девочек, и я уже должен быть на месте. Меня ждет чиф Уайатт Портер.

Прибегать к упоминанию связей было немного стыдно. Но почти все в Пико Мундо уважали чифа и восхищались им. Некоторые люди ошибочно считали меня героем, но мое мнимое геройство давно устарело. Я решил, что Лорен скорее пойдет на крайние меры, чтобы помочь чифу Портеру, чем донельзя чудаковатому повару блюд быстрого приготовления.

— Быстро — значит быстро. Поняла. — Она направилась к водительской двери. — Я пользуюсь «Экспедишн» намного чаше, чем остальными машинами. Могу как следует разогнаться.

Я опустился на пассажирское сиденье и закрыл дверь. Достал «глок» из наплечной кобуры под пиджаком, положил его себе на бедро, прежде чем пристегнуться. Потом взял его в руки.

Открывая большую гаражную дверь при помощи дистанционного пульта, Лорен посмотрела на пистолет, потом на меня.

— Что должно случиться?

— Не знаю.

На заднем сиденье близнецы уговаривали Маггса:

— Хороший мальчик, хороший песик, храбрый песик.

Лорен завела двигатель. Сняла ручник. Выехала в ночь. Потом, резко выкрутив руль, развернула «Экспедишн», переключила передачу и рванула прочь от гаража, не тратя время на то, чтобы опустить дверь.

Глава 48

Из Лорен Эйнсворт вышел бы чертовски хороший гонщик «Наскар». Впрочем, по тому, как она сочетала скорость и осторожность, было бы правильнее сравнить ее с водителем «Скорой». Я знал, что «Экспедишн» — машина мощная, но меня беспокоил ее завышенный центр тяжести, обычная проблема для любого внедорожника. Если слишком резко повернуть на дороге без соответствующего уклона, наши шансы перевернуться выше, чем на «БМВ». Не проехали мы и мили, как я перестал дергаться по этому поводу. Лорен полностью контролировала ситуацию: «Экспедишн» был перчаткой, а она — рукой внутри.

— Кто все взрывает? — спросила она, не отрывая взгляда от шоссе. — Что происходит на ярмарке, если тебе необходимо быть там еще вчера?

— Мне нужно подумать, Лорен. Извините, но мне нужно подумать. Поломать голову над одной загадкой.

— Значит, думай. А на меня не обращай внимания.

Первым делом я вспомнил девушку-сектантку, то, как выглядела она в кабинете, когда отшвырнула бесполезную винтовку. Ее лицо искажали злоба и ненависть. И тем не менее она напомнила мне о дрейфующих трупах из сна, на чьих лицах застыло выражение ужаса. Когда ее призрак появился в коридоре и устроил полтергейст, ненависть и ярость лишь усилились, стали демоническими — и снова я подумал об утопленниках из сна.

Я вспомнил последнюю сцену того водного кошмара: труп маленькой девочки лет семи, волосы шевелятся вокруг головы, пока течение проносит ее мимо. Выпученные покрасневшие глаза задвигались и сфокусировались на мне. Из открытого рта вырвались пузырьки воздуха. И с ними пришло слово: «Контумакс».

На этом моменте я вырвался из сна, с колотящимся сердцем подскочил на кровати, молотя руками и ногами по простыням. Меня ужаснуло не только видение затопленного Пико Мундо, но также — и, возможно, в первую очередь — белокурый ребенок, который произнес первое из двух слов приветствия сектантов: «Контумакс. Потестас». Выражало ли ее лицо крайний испуг? Нет. Если подумать, глаза выпучивались и вращались, а на лице была написана неистовая ярость, причем не просто ярость, а бешенство. Но столь юное дитя не могло быть членом секты. Она так меня напугала, что я проснулся, но не была тем, чем казалась, представляла собой не угрозу, а жертву.

Я подумал о Конни, сестре Итана, молодой женщине, которая разрисовала меня арлекином в палатке «Результат налицо». Волосы цвета воронова крыла и серо-зеленые глаза. Она тоже мне приснилась — утопленница, дрейфующая в жутком свете погруженного под воду города. Я спустился глубже в колодец памяти и попытался вызвать в воображении ту часть сна. Всплыл образ: лицо Конни, но не такое, как в жизни, и не такое, как во сне о смерти. Либо я неправильно запомнил выражение ее лица, когда проснулся от кошмара, либо неправильно припоминал его теперь. Мне казалось, что ее душит не ужас, а ярость. И не просто ярость, а свирепость, ненависть. А еще муки и страх. Причем страх не преобладал, как я подумал поначалу. Страх был лишь частью необычного клубка искаженных эмоций.

Мы въехали в более населенный район Пико Мундо и за очередным углом наткнулись на пробку. Лорен тут же развернула машину на сто восемьдесят градусов, вырулив по дуге обратно на перекресток, который мы только что миновали. Возмущенные водители своими пронзительными сигналами устроили ей целую симфонию Гершвина. Она помчалась по улице в другую сторону, а потом вильнула направо в проулок, который шел параллельно пробке в нужном нам направлении.

— Насколько безумно можно себя вести? — спросила она. — Что на кону, Одди? Скажи мне, что на кону.

— Все. — Меня несколько удивила та уверенность, с которой я это произнес. — На кону все. Тысячи жизней, целый город. Может, даже больше, намного больше.

— Тысячи? — Она бросила на меня потрясенный взгляд.

— Десятки тысяч. — Я говорил по наитию, осмысливая сон.

— Хуже, чем тогда... в торговом центре.

— Намного хуже. Неизмеримо хуже.

Проулок был узким. В него выходили задние двери всевозможных заведений, в том числе и ресторанов. В это время многие были открыты и запружены народом. Если бы мы ехали слишком быстро, то не успели бы затормозить, приди в голову какому-нибудь кухонному работнику неосторожно распахнуть дверь и выйти наружу.

Лорен вдавила педаль газа и тут же начала непрерывно сигналить, предупреждая всех, кто мог попасть нам под колеса. Шины цеплялись за старую брусчатку, какой хватало в Пико Мундо. Мы неслись мимо массивных мусорных баков, не имея права на ошибку.

Попытавшись отрешиться от пронзительных гудков, ревущего двигателя и постоянных взвизгов тормозов, я вернулся к головоломке. Если лица утопленников из сна выражали не ужас... Если страх и муки были не главным и лица исказились от криков ярости и ненависти, то кто они: жертвы насилия или виновники? И могли ли они быть одновременно и теми и другими?

Как я уже говорил чифу Портеру, некоторые из моих вещих снов буквальные, другие — метафорические. Смысл последних нужно разгадывать исходя из символических образов. У меня получались бесподобные воздушные оладьи каждый раз, как я смешивал тесто, но толковать сны так же надежно не получалось.

Иногда меня посещала мысль, что я все делал не так, что моя жизнь, цель и предназначение — совсем в другом. Возможно, лучшее, что я мог предложить, — это блюда быстрого приготовления высокого качества, а мои сверхъестественные способности всего лишь сродни таланту пукать по команде.Такой талант лучше подавлять, чем давать ему волю. Я не меньше остальных был подвержен самообману и гордыне, и они внушили мне чувство собственной важности.

Если жителям Пико Мундо суждено стать и жертвами, и виновниками насилия, если я ошибся и принял выражения ярости, ненависти и мук за ужас, то, возможно, я был не прав и насчет того, что образ наводнения нужно воспринимать буквально, каким бы реальным он ни казался. Может, никто не собирался взрывать дамбу. Может, нет никакого цунами. Но тогда что же означала вода?

— Приехали, — объявила Лорен Эйнсворт, остановившись на обочине напротив главного входа на ярмарку округа Маравилья.

Мон наручные часы показывали десять тридцать девять.

— Невероятно быстро, мэм. Я ваш должник.

Я сунул «глок» в кобуру.

Подняв голову, я увидел, что Лорен, которая до этого была как скала, дала волю эмоциям. По ее лицу струились слезы. Она склонилась над панелью, обняла меня рукой за плечи и притянула к себе, пока мы не встретились лбами.

— Не ты мой должник, Одди. Это я обязана тебе всем. Ты спас нам жизнь.

Я до сих пор не знал, какой ужас грозил городу. Возможно, Лорен с дочками умрет еще до рассвета.

— Отвезите девочек в дом вашей сестры в холмах, мэм. Может, там будет безопаснее.

Она поцеловала меня в щеку и отпустила, но близняшки тоже захотели поцеловать меня в щеку. Вероника, а за ней и Виктория, обе в слезах, перегнулись вперед с заднего сиденья. На этом прощание не закончилось.

Маггс соскочил на пол, встал на задние лапы и пролез вперед, оказавшись со мной нос к носу. Я не возражал против собачьих поцелуев, пока они ограничивались щекой, но у Маггса на уме было нечто иное. Наши глаза встретились, и он замер, уставившись на меня серьезным пронизывающим взглядом. Как было и во время знакомства с Лу Донателла, карликом в костюме медвежонка, я подумал, что момент тот самый. И так же, как во время знакомства с тем маленьким человечком, я понятия не имел, что хотел этим сказать.

Мы с Маггсом так долго смотрели друг другу в глаза, что мать с девочками заметили необычность нашего прощания — если, конечно, это было прощание. Наконец, пес помотал головой, захлопал висячими ушами и чихнул, прервав момент.

— Мне пора. — Я распахнул пассажирскую дверь.

Глава 49

В этот поздний час три билетные кассы на ярмарке были закрыты, работали только четвертая и пятая. Как было и раньше, я подошел к кассе под номером четыре. Полная женщина с длинными каштановыми локонами оказалась на месте и читала роман в мягкой обложке. Когда она отложила его в сторону, чтобы взять у меня деньги, я увидел, что это был «Последний укус» П. Освальда Буна, моего друга и наставника. Неудивительно, учитывая то, что он продал больше ста миллионов экземпляров своих детективов и что поклонников у него легион. Кассирша вручила мне входной билет.

— Умно поступил, что вернулся. Никогда не стоит уходить до большого розыгрыша. Чтобы выиграть, надо быть там. Сегодня твой вечер, голубчик. Сегодня твой вечер.

Столько народу на главной аллее я еще не видел. Недавние взрывы прогремели слишком далеко, чтобы их можно было расслышать за беспрестанной сутолокой и шумихой ярмарки. К каждому аттракциону стояли очереди, люди в два ряда теснились у игровых палаток, толпились перед шатрами. Я маневрировал, уклонялся, скользил сквозь толпу, постоянно извиняясь и радуясь, что извинения не стоят мне ни цента.

Первыми, кого я увидел, добравшись до палатки «Результат налицо», оказались три милые чернокожие девушки. Им было около двадцати, и они выглядели так похоже, что наверняка приходились друг другу сестрами. Одна из них сидела на стуле, и мать Конни работала над ее лицом при помощи кисти и губки. Девушку разрисовывали под стать сестрам, а они выглядели как женщины-птицы из моего сна об амаранте. Во сне я лежал на спине, сжимая урну с пеплом, и эти три красивые девушки с бело-золотыми перьями на лицах стояли рядом и смотрели на меня сверху вниз. Еще на меня смотрели Блоссом Роуздейл и Терри Стэмбау. Терри была не только преданнейшей фанаткой Элвиса, но также моей подругой и начальницей «Пико Мундо гриль».

Чиф Портер разговаривал с Конни в дальнем конце шатра. Художница заметила меня первой.

— Ты смыл грим.

— Да. Он мне так нравился, что я ходил бы в нем дни напролет, да только, когда я ненадолго покинул ярмарку, все словно с ума посходили.

— Хочешь, разрисую тебя по новой?

— Нет, спасибо. Мне нужно перекинуться парой слов с чифом.

Она перевела взгляд на мою левую руку.

— У тебя все нормально?

Я понял, что рана открылась. Кровь медленно пропитывала толстый слой марли.

— Пустяки, — заверил я. — Не поладил со степлером.

— Жаль, что здесь нет моего брата, — сказала Конни. — Помощь Итана тебе бы не помешала.

Конни явно не купилась на историю со степлером. Чтобы мы с чифом могли поговорить с глазу на глаз, она отошла к рабочему месту матери и стала смотреть, как доводят до совершенства лицо третьей девушки- птицы.

Я считал, что Уайатт Портер сохранит невозмутимость даже во время извержения вулкана, но в этот раз он казался совершенно измученным. Из-за челюстей словно у ищейки, мешков под глазами и набрякших век он напоминал всеми любимого дядюшку. Однако проницательный человек заметил бы в нем что-то от Роберта Митчема и понял, что за добродушным лицом скрывается жесткий, проницательный, серьезный представитель закона. Теперь он походил на Митчема еще сильнее, чем прежде: только дай ему повод ударить в челюсть, он будет продолжать бить даже после того, как сломает костяшки.

— Я говорил, что на ярмарке тысяч десять-двенадцать народу, но, по последним сведениям, их больше пятнадцати, — сказал он. — Шесть моих парней и девять человек из полиции штата наблюдают за главной аллеей, высматривают все подозрительное. Они в штатском, а стало быть, не спугнут этих безумных ублюдков, и те не нажмут на кнопку раньше времени.

Пятнадцать парней в пятнадцатитысячной толпе, которые понятия не имеют, что считать «подозрительным».

— Сэр, по телефону вы говорили, что Вольфганг купил пару аттракционов. Может, там все и начнется.

Чиф Портер покачал головой.

— Это было бы слишком легко. Со слов Лайонеля Сомбра, Вольфганг — его настоящее имя Вудро Криль — нанял к себе опытных карни. Все работали на братьев Сомбра пятнадцать, двадцать, а то и больше лет. В любом случае пару часов назад мы закрыли оба этих места на ночь под предлогом расследования и отпустили работников. Я оставил присматривать там моих ребят, Тейлора Пайпса и Пика Коркера. Похоже, сектантов это не встревожило, на кнопку никто не нажал.

Он указал на мою перевязанную руку, с которой капала кровь.

— Выглядит не лучшим образом, сынок.

— На вид не очень, но не болит, — солгал я.

Чиф Портер наблюдал, как посетители ярмарки, человеческое море во всем его бесконечном многообразии, текут мимо входа в палатку.

— Неправильно, что эти идиоты выглядят как все остальные. Можешь применить свой магнетизм и притянуть к нам парочку?

— У меня нет ни имен, ни лиц, ничего, на чем можно сосредоточиться, сэр. Что насчет тех двоих, Джонатана и Селены, которых тоже казнили в автодоме? О них что-нибудь известно?

— Их настоящие имена — Джереми и Сибил фон Вицлебен. Муж и жена. Оба имеют ученую степень.

Сотни различных мелодий носились взад-вперед по длинной аллее и, как правило, создавали ощущение праздника, хоть многие и ложились на слух не лучше, чем строчка прозы — на глаз больному дислексией читателю. Теперь же музыка постепенно скатывалась к какофонии.

— У тех двоих оказалось больше печатей в паспортах, чем блох на койоте, — продолжил чиф. — Они провели большую часть прошлого года в Венесуэле, а там сейчас настоящая помойка. Нехватка продовольствия, нормирование туалетной бумаги, безудержная инфляция, эскадроны смерти. Кто в здравом уме захочет провести там год?

— Ученые степени в какой области?

— Изучаем этот вопрос. Мне должны позвонить.

Мы стояли возле входа в палатку и наблюдали за главной аллеей. Казалось, что калейдоскоп ярмарочных огней становится все более ярким и неистовым. Глаза моргали быстрее. Импульсы проносились быстрее. Волны цвета преследовали друг друга по всевозможным волоконно-оптическим конструкциям все быстрее и быстрее.

Махнув на толпу, чиф едва не закричал от раздражения:

— Покажи мне хоть одного из этих поганых ублюдков, Одди! Ты видишь вещи, которых не вижу я. И всегда видел. Высмотри для меня кое-что. Мне и правда нужно, чтобы ты кое-что для меня высмотрел, сынок.

Мой разум все еще омывали мысли о сне про наводнение, который, очевидно, не был связан с наводнением; о койотах, которые были большим, чем просто койотами; о песчанке, что слетела с ладони Тима и исчезла у нас из виду только для того, чтобы попасться на глаза людям дальше по пляжу; об убежище, которое казалось насквозь викторианским, но было напичкано высокотехнологичными средствами защиты; об ангельском личике девушки-сектантки в доме Лорен и о злобном лице той же девушки, устроившей полтергейст...

Чифу позвонили, и, пока он отвечал, я попытался навести порядок у себя в голове. Стал изучать прохожих в нескольких футах от нас. Чиф был прав. Я всегда видел веши, которых он видеть не мог. Вещи, которые не видел никто другой. Почему не здесь, почему не сейчас, когда это так важно?

Чиф задал несколько коротких вопросов и как раз завершал вызов, когда я увидел двух прогуливающихся мужчин. Они, словно не зная забот в жизни, ели эскимо в шоколадной глазури, болтали, смеялись, наслаждались шумом и блеском ярмарки. Им было чуть за двадцать. Выглядели они как заезжие серферы: светловолосые, загорелые, подтянутые, в джинсах и футболках. У одного виднелась красно-черная татуировка, начинавшаяся на запястье правой руки и исчезавшая в рукаве футболки. Это была не обычная татуировка с изображением дракона, змеи или русалки, а последовательность иероглифов, какая-то фраза. Возможно, отрывок из молитвы сатанистов или дерзкое обещание, написанное отдельными символами того же пиктографического языка, что я видел в поместье секты в Неваде. Того же языка, что красовался на борту «Кадиллака Эскалейд», который пытался сбить меня, пока я возвращался на мотоцикле в Пико Мундо.

— Сэр, — позвал я, и чифа сразу насторожил мой тон. — Видите серферов с мороженым? Тот, что с татуировкой, один из них. А значит, и парень с ним тоже.

— Уверен?

— Да.

Отвернувшись от сектантов, чтобы те не заметили его интерес и не пустились бежать, чиф Портер отстегнул с пояса рацию. Она была размером с мобильный телефон. Он нажал на кнопку вызова и, прикрыв рацию, начал отдавать распоряжения пятнадцати полицейским в штатском.

— Прием. Палатка «Результат налицо», у входа. — Он описал двух мужчин. — Подходите, если рядом.

— Понял, — ответил один из полицейских.

— Если они решат покататься на аттракционе, то выйдут из толпы, и их можно будет взять по-тихому. И прижать, пока все не расскажут.

— Понял.

— Мне звонили с предварительным отчетом по Джереми и Сибил фон Вицлебен, — сказал мне чиф.

Едоки мороженого остановились понаблюдать за игрой в дартс с вращающимся колесом, связкой воздушных шаров и зазывалой, который развлекал участников забавной скороговоркой.

— Фон Вицлебены — микробиологи, оба. Она еще и эпидемиолог, специалист по эпидемическим заболеваниям. У него степень по вирусологии.

— Чем же они занимались в Венесуэле? — удивился я.

Утратив интерес к дартс, едоки мороженого пошли дальше по главной аллее, на восток.

— Чем-то таким, что возможно только там, где власти, суды и копы полностью продажные.

Едоки мороженого почти растворились в толпе.

— Черт, где мои парни? Нельзя спускать глаз с этих двоих, пока я не передам их ребятам в штатском.

— Я ими займусь, сэр.

— У тебя нет такой штуки, — он помахал портативной рацией, — а свою я отдать не могу.

Пока он спешил за удалявшимися едоками мороженого, все мысли и воспоминания, мелькающие у меня в голове, наконец соединились в одно целое.

Я стою перед раковиной в ванной комнате в доме Лорен Эйнсворт, наблюдаю, как бегущая из крана вода омывает рану на ладони. Вода слишком горячая, боль в руке усиливается, но я не делаю воду холоднее, потому что меня охватывает чувство скорого откровения. Откровение связано с водой, кровью и болью. Я осознаю, что знаю что-то, но не понимаю, что именно. Что-то насчет крови, ужасной боли и воды. Полная кассирша с каштановыми волосами говорит: «Сегодня твой вечер, голубчик. Сегодня твой вечер». «Мумия цыганки» и четыре пустые карточки. Четыре пустые карточки, не обещающие никакого будущего, совсем никакого будущего. Четыре, хотя хватило бы и одной, чтобы передать послание. Возможно, единственное, что я знал об истинной и скрытой природе мира, — совпадений не бывает. «Кадиллак Эскалейд» горит на дне расселины. Я разговариваю по телефону с чифом Портером, он рассказывает мне о Вольфганге, Джонатане и Селене, еще не зная, что на самом деле их зовут Вудро, Джереми и Сибил: «Похоже, кто-то из них, а может, и все трое — наркоманы... четыре десятка шприцев... куча ампул с наркотиком». Убегаю от погони через непроглядный мрак универмага, полагаясь на особенного пса-поводыря под названием психический магнетизм. Глаза в глаза с Маггсом. Микробиологи, эпидемиология, вирусология. Четыре пустые карточки, четыре предсказания смерти. Четыре всадника апокалипсиса: Мор, Война, Голод и Смерть. Ни одного бодэча. Почему нет бодэчей, если вот-вот должно свершиться массовое убийство? Умирающая девушка в стенном шкафу говорит: «Ты пес. О да, ты пес». Кровь, ужасная боль и вода. Мой верный пес-поводырь, старый добрый психический магнетизм, провел меня, ослепшего, через смертельно-непроглядный мрак универмага к рукотворной пещере летучих мышей. В любой колонии самое малое тридцать процентов особей заражены бешенством. Женщина с каштановыми волосами в билетной кассе под номером четыре читает роман Оззи Буна «Последний укус» — роман, в котором смерть из-за летучих мышей служит отвлекающим маневром. Совпадений не бывает. Умирающая девушка говорит: «Эй, пес, а документы у тебя есть?» Документы о вакцинации. Шприцы, ампулы с каким-то наркотиком. Нет, эти ампулы с вакциной. Кровь, ужасная боль и вода. Водобоязнь — другое название бешенства. Водобоязнь. Пара фактов, спасибо Оззи Буну: жертва бешенства страдает от сильной жажды, но любые попытки ее утолить вызывают жестокие, мучительные спазмы в горле, отсюда и название — водобоязнь. Глазные и лицевые мышцы парализует. Зараженные собаки пускают пену изо рта, беснуются и норовят покусать. Венесуэла — диктатура, практически террористическое государство. Первые два всадника апокалипсиса — Мор и Война. Мор — оружие в тайной войне, которая является частью истинной и скрытой природы мира. Бешенство — оружие. Сектанты вакцинированы, остальные нет. Ни одного бодэча, потому что сегодня произойдет лишь тайное заражение тысяч людей. Никто ничего не узнает. Смерть придет только через много дней, смерть и насилие. Люди начнут веста себя как бешеные псы, тогда и появятся бодэчи, легионы бодэчей. Песчанка улетает вдаль, исчезая для одного наблюдателя и появляясь для других. Чтобы заразить тысячи людей на главной аллее, бешенство должно распространяться по воздуху, невидимое для тех, кто его вдыхает. О нем известно только вакцинированным сектантам.

Взрывчатка была отвлекающим маневром.

Дамба никогда не была мишенью.

Все было не тем, чем казалось. Вернее, намного большим, чем казалось

Пятнадцать тысяч зараженных. И скольких еще они заразят, прежде чем проявятся симптомы?

Дело не ограничивалось Пико Мундо. Тайная война, в которой сражаются невидимые армии, должна была вот-вот разразиться.

— Норман, ты в порядке?

Я повернулся к Конни, которая положила ладонь мне на плечо. Видимо, мой ужас так бросался в глаза, что она дернулась, словно что-то в моем лице, в моих глазах ее испугало.

— Нет, не в порядке... верно?

— Мужчина по имени Вольфганг Шмидт, знала такого? — спросил я.

— Знала? С ним что-то случилось?

За прошедшие три часа новости о жестоком тройном убийстве в кемпинге карни не успели разлететься по всем уголкам ярмарки. Уайатт Портер постарался на славу.

— Знаешь такого? — переспросил я.

— Я знаю, кто он. Но не его.

— Он купил два аттракциона.

— Болтают, будто он вообще не из семьи карни. Норман, о твоей руке должен позаботиться врач.

— Какие аттракционы он купил?

— Они принадлежали Солли Никлсу. У Солли обнаружили рак легких, и он быстро догорал. Его дети не желали связывать жизнь с ярмаркой, поэтому он принял лучшее предложение. Шмидт переплатил.

— Какие аттракционы, Конни?

— Стрельбу по уткам и комнату страха.

В моей памяти воскрес вход в комнату страха: гигантская объемная скульптура морды великана, двадцать футов от подбородка до макушки, почти такой же ширины, детализированная и страшная, но вместе с тем совершенно дурацкая. Безумные глаза вращались в глазницах. Периодически из открытого рта вырывался рев, а с ним сильный поток сжатого воздуха. Воздух вылетал на аллею на добрые двадцать футов, пугая прохожих и раздувая им волосы.

Я выступил из-под навеса, но не в самую толчею, и принялся изучать толпу. От гудения каллиопы, сотни других мелодий, смеха и криков пассажиров экстремальных аттракционов, запахов и слепящих огней у меня немного кружилась голова. Чифа я не видел. Он ушел за едоками мороженого и исчез из виду.

— Норман, в чем дело? — спросила Конни меня.

Комната страха располагалась к востоку от этого конца ярмарки.

Я бросил взгляд на наручные часы. Ровно одиннадцать.

— Норман, твоя рука.

Сорок пять минут. Если только кто-нибудь не занервничает и не нажмет на кнопку раньше.

Я вклинился в толпу и поспешил на восток, к комнате страха.

Глава 50

Толпа на главной аллее была не просто толпой, а столпотворением, нескончаемой давкой человеческой плоти. Люди всех сортов и возрастов. Пожилые горожане с палочками, слуховыми аппаратами и бифокальными очками. Компании подростков, бунтующих посредством одежды и аксессуаров, но все равно одетых одинаково. Некоторые писали сообщения или играли на телефонах, несмотря на шумиху, требовавшую их внимания и долларов. Дети с сахарной ватой, мороженым и попкорном. Дети, которым следовало быть дома, в кроватях, но они находились здесь со своими родителями. Дети с разрисованными лицами, и ни один не изображал Смерть, хотя каждый станет маленьким ходячим мертвецом, если сектанты преуспеют. Невысокие мужчины с высокими женщинами. Толстые женщины с худыми мужчинами. Геи, гетеросексуалы и неопределившиеся. Демократы, республиканцы и те, которые, если их спросить, крикнут: «Против всех!» Богатые и бедные. Люди всех рас и всех конфессий, все — цели для тех, кто не верит в ценность человеческой жизни.

К тому времени как я добрался до комнаты страха, мне так и не попались на глаза ни чиф Портер, ни двое парней, за которыми он последовал. Глаза на гигантской морде великана не вращались, как раньше, а смотрели вперед. Чудовище больше не издавало угрожающий рев. Жуткую музыку выключили. Мигавшие раньше огоньки не горели. Между двумя столбами на входе был натянут шнур, а на нем висела простая табличка «Закрыто».

Я не посчитал разумным заходить в аттракцион прямо по пандусу на виду у всей ярмарки. Меня могли узнать, в том числе и сектанты.

Я думал, что, по правде говоря, вообще не очень-то разумно туда заходить, но уже устал сверх всякой меры, истекал кровью и испытывал ужас. Не выйдет просто купить мороженое, забраться на карусель и покататься на одном из лебедей: лебеди располагались между лошадками и предназначались для тех, кто был не в состоянии забраться в седло и держаться за латунные ручки.

Сделав вид, что я один из управляющих братьев Сомбра, я сунул кровоточащую руку под пиджак, словно пытался успокоить изжогу в животе или изобразить Наполеона, и выбрался из толпы. Прошел между комнатой страха и «Стеной смерти», где устраивал представления сорвиголова на мотоцикле. На высокой скорости он гонял параллельно земле по стене круговой пятнадцатифутовой арены, выполняя трюки, а посетители наблюдали за ним с ярусов трибун и ждали, пока что-нибудь пойдет не так и у него не останется ни одной целой кости. Как раз был перерыв, но в воздухе висели пары бензина от предыдущего шоу.

Большая часть ярмарочных аттракционов располагалась в шатрах, но у комнаты страха были дощатые стены и брезентовая крыша. Наверное, ее тысячу раз собирали и разбирали без происшествий, но сомневаюсь, что существовал инженер, который после внимательного осмотра этого сооружения не упал бы в обморок. Торец покрывали изображения призраков, вампиров и оборотней, но ни одно не шло ни в какое сравнение с ужасающим Микки-Маусом.

С задней стороны комнаты страха нашлась плохо подогнанная дверь с табличкой «Не входить. Только для сотрудников». Мало кто осмеливался забредать за аттракционы, но бывший владелец, Солли Никлс, явно верил в единообразие оформления: слова на двери выглядели так, словно их накорябали пальцем скелета, использовав вместо краски кровь.

Я думал, что дверь окажется запертой, но ничего подобного. Трудно было сказать, хорошо это или плохо.

Войдя внутрь, я очутился в маленьком тамбуре с десятифутовой лестницей, прибитой к стене. Четыре ступеньки слева. Четыре справа. И правые, и левые вели к двери.

Я попробовал открыть левую дверь. Она с трудом подалась наружу: с обратной стороны над ней горел знак «Аварийный выход». За дверью обнаружился узкий коридор, стены, пол и потолок которого были выкрашены в черный цвет. Эта комната страха представляла собой пешеходный лабиринт. Чудовища выскакивали из стен или сваливались с потолка, реагируя на датчики движения. Как правило, в лабиринте стояла непроглядная тьма, но теперь полоса дежурного освещения указывала путь. Сверху свисали слабо светящиеся резиновые пауки размером с пуделя.

До меня доносился шум ярмарки и гомон оживленной толпы, но здесь, похоже, не раздавалось ни звука.

Я толкнул правую дверь и обнаружил го же самое, только вместо пауков с потолка свисали сморщенные головы.

Чиф Портер сказал, что поручил Тейлору Пайпсу и Нику Коркеру следить за обоими аттракционами. Я знал их. Хорошие ребята.

Я собрался было их окликнуть, но потом передумал.

Я вызвал лица Тейлора и Ника перед мысленным взором и сосредоточился на их именах. Психический магнетизм потянул меня к лестнице. Мне понадобились обе руки, и боль в левой превратила подъем в пытку. Я оставлял на перекладинах кровавые следы, и это меня беспокоило — не из-за кровопотери, но потому, что я пытался вести себя тихо и у меня получалось, а кровь оставляла отпечатки, которые можно было заметить и отследить.

В десяти футах от пола вестибюля лестница упиралась в отверстие примерно в четыре фута шириной и больше шести высотой. Перекладины в стенах служили опорами, и я без труда слез с лестницы. Стены здесь были выкрашены в светло-серый, по полу тянулась непрерывная цепь огоньков. Ни резиновых пауков, ни сморщенных голов, ни прочих дешевых эффектов. Я предположил, что лабиринт находится подо мной и что этот проход позволяет работникам миновать комнату страха, не сталкиваясь с посетителями.

Я постоял, прислушиваясь, но так и не уловил никаких звуков внутри этих стен. Впрочем, шум, доносившийся с ярмарки, наверняка мог заглушить шарканье, поскрипывание и постукивание любого, кто передвигался также осторожно, как я.

Серый коридор закончился очередной лестницей, которая спускалась в шахту размером четыре на четыре фута. Моя левая рука не теряла чувствительности и болела по-прежнему, но с каждой минутой теряла подвижность, а значит, приносила все меньше пользы. Я старался по возможности держаться за перекладины пальцами, а не обхватывать их пронзенной ладонью, но спуск обернулся настоящим приключением: с меня сошло семь потов, сердце колотилось как сумасшедшее.

Внизу обнаружилась еще одна дверь. Открыв ее, я наткнулся на тело Тейлора Пайпса.

Глава 51

Его убили выстрелом в спину. Крови было немного, поскольку пуля попала в сердце и оно мгновенно перестало биться. Он не успел вытащить оружие. Тейлор Пайпс был парнем быстрым и смышленым, не из тех, кто даст застрелить себя в спину.

Помещение, в котором он встретил свой конец, насчитывало футов десять от двери до передней стены и, может, футов двадцать пять поперек. Я стоял позади головы великана и смотрел на заднюю поверхность его чудовищной морды. Со стороны главной аллеи было не видно, что морда состоит из двух частей, но с этой стороны соединительные болты и центральный шов бросались в глаза. Задние части глазных яблок, грозно вращающиеся, когда морда оживала, возвышались футов на шесть надо мной, а рот располагался прямо над полом.

Кроме двери, за которой скрывалась лестница в серый коридор, в комнате было еще четыре двери: две по бокам от той, из которой я вышел, и по одной в боковых стенах. Между дверей висели зеркала. В первом я словно распух от жира. Во втором стал тонким, как карандаш. В третьем отразился с огромной головой и миниатюрным телом. В четвертом — с огромным телом и головой не больше бейсбольного мяча. В пятом зеркале мои тело и голова извивались и скручивались, будто я был джинном из лампы. В каждом зеркале у меня кровоточила левая рука, и в каждом зеркале я держал в правой «глок».

Я предполагал, что все четыре двери вели в разные секции лабиринта и что посетители не однажды возвращались в это помещение, пытаясь выбраться на свободу. Сектант, заставший Тейлора врасплох, мог по той или иной причине уже покинуть комнату страха, а мог до сих пор скрываться где-то внутри. Так или иначе, он мог в любой момент вернуться через одну из пяти дверей.

Отвернувшись от последнего зеркала, я увидел то, что было так важно для меня во сне об амаранте, то, что я считал урной, — цилиндр из нержавеющей стали, примерно в полтора раза выше и шире, чем картонная коробка из-под молока.

Цилиндр помещался рядом со сверхмощным электрическим компрессором и сопутствующим оборудованием, в котором даже неуч-механик вроде меня признал источник чудовищных выдохов, сопровождавших яростный рев великана. Четырехдюймовая труба соединяла компрессор со ртом монстра.

Урна не могла быть ничем иным, кроме как контейнером с убийственным вирусом бешенства. Он содержался в виде взвеси в среде, которая безотказно доставит его в дыхание великана. Вирус с силой распылится по переполненной людьми главной аллее, захлестнет радостную толпу и понесется к многочисленным аттракционам в центре ярмарки. Смертоносная среда не должна была иметь ни вкуса, ни запаха, но могла выглядеть как легкий туман.

У Оззи Буна выходил роман о смертельном вирусе. Поскольку Оззи не мог удержаться от того, чтобы не поведать друзьям очаровательные подробности своего исследования по теме книги, я знал о вирусах больше, чем хотел бы, так же, как знал и о летучих мышах, печеночных двуустках, распространенности психических расстройств у клоунов и обучаемости свиней убийству.

Бактерии — чрезвычайно маленькие существа, но вирусы — еще меньше. Размеры больших вирусов составляют всего одну пятую от размеров средней бактерии, но подавляющее большинство на порядок меньше. Вирус гриппа насчитывает восемьдесят нанометров в диаметре. Вирусы такие крошечные, что в обычный микроскоп их не разглядеть. Их строение оставалось неизвестным вплоть до изобретения электронного микроскопа в одна тысяча девятьсот тридцать третьем году. В одну каплю воды могли поместиться миллиарды вирусов.

У вирусов нет ни одного из наших пяти чувств. Зато есть другое — единственное, в котором они нуждаются, — необъяснимая способность выявлять химический состав поверхности клеток тех видов, что служат им лучшими носителями. Выявив его, они притягиваются к нему. Можно сказать, что у вирусов одно чувство и что оно мало отличается от того, что я называю психическим магнетизмом.

Тем, кто не верит, что мир загадочен и многослоен, советую немного над этим поразмыслить.

В урне мог содержаться неисчислимый запас вируса бешенства, возможно, достаточный даже для того, чтобы заразить все население планеты. Пико Мундо превратится в точку отсчета, откуда эпидемия распространится по нескольким округам Калифорнии и Невады, а то и по всей стране и миру прежде, чем ее возьмут под контроль.

Из верхушки блестящего цилиндра торчала форсунка, окруженная поворотным сливным краником. Он был пока закрыт. Резиновый шланг соединял форсунку с отверстием, пробитым в четырехдюймовой трубе, через которую компрессор выпускал струи дыхания во внешний мир.

Я опустился на колени рядом с цилиндром и уже хотел было сорвать шланг с форсунки, когда дверь в западной части комнаты распахнулась и на пороге появился маленький человечек. На этот раз Лу Донателла был одет не в костюм медвежонка, а почти как я, за исключением того, что у него хватило вкуса не напялить зеленовато-голубой пиджак. Сжав пистолет обеими руками, он трижды выстрелил в человека за моей спиной, приближение которого я не услышал.

Трудно сосчитать, сколько раз в моей богатой на события жизни меня заставали врасплох, но ни один случай не мог сравниться с более чем своевременным прибытием Лу. После краткого знакомства в кемпинге карни решил стать моим союзником.

Наши взгляды встретились в обоюдном изумлении и удивлении. Я знал, что это не одно и то же, поскольку Оззи Бун в свое время объяснил мне разницу.

Заговорив, Лу подтвердил, что обладает экстрасенсорными способностями’

— Я это предвидел, но не знаю, что будет дальше.

Я едва успел отсоединить резиновый шланг от урны, как одно из зеркал, оказавшееся потайной дверью, распахнулось, словно крышка табакерки, и в меня выстрелил сектант. Лу выстрелил в ответ, и сектант, в свою очередь, убил Лу. Пуля попала мне в правую сторону груди, дышать было трудно, но сил и сноровки хватило, чтобы выстрелить в сектанта и закончить то, что начал мой товарищ.

Не считая смерти, мне осталось только отнести цилиндр из нержавеющей стали — урну из сна об амаранте — туда, где до него не дотянулись бы сектанты. Чиф Уайатт Портер знает, что надо сделать. Он всегда знал, что делать. Он один из двух моих приемных отцов и всегда приходил на помощь, когда моему настоящему отцу не было до меня дела.

Глава 52

Я вышел из комнаты страха через дверь, из которой появился Лу Донателла и спас мне жизнь. Повернул направо, поскольку поворот налево привел бы меня в лабиринт. Короткий коридорчик выводил к пандусу на входе для публики. Пистолет я выбросил, чтобы держать цилиндр с вирусом бешенства двумя руками, и теперь, пошатываясь, спустился по пандусу, скользнул мимо таблички «Закрыто» и свернул налево, в бурлящую толпу.

Я кричал, чтобы мне дали пройти, что я ранен и умираю. Заметив кровь, люди принимали мои слова всерьез. И еще серьезнее, когда я крикнул, что заражен и умираю. Это было наглой ложью, но в критической ситуации говоришь то, что должен, а переживать, напортачил или нет, будешь потом. Тех, кого привлекла новость об умирающем от огнестрельного ранения человеке, оттолкнула перспектива контакта с возможной инфекцией.

В этот миг я кое-что заметил, решив поначалу, что это галлюцинация, следствие кровопотери и шока. Некоторых людей в толпе мой взгляд пронизывал насквозь, будто рентгеном, хотя мне были видны только их сердца. Сердца не красные, а черные. Сердца не из мышц, а из металла. Не люди, а сердечные механизмы, тикающие, стучащие, блестящие от масла. Уверен, если их вскрыть, сердца будут выглядеть обыкновенно. Я увидел скрытую правду о них. От каждого из этих темных, механических на вид сердец к ярмарке тянулась черная нить, невидимая простому глазу пуповина. Она змеилась между водоворотами увеселений и мигающими огнями и словно вела к некоему затаившемуся кукловоду. Откуда-то я знал, что не все из этих людей сектанты, большинство причиняли зло собратьям, не нуждаясь в помощи преступной организации. Поднимая взгляд на их лица, я каждый раз видел то, чего они не видели в зеркалах: глаза как масляные озера, без цвета. И если эти люди не знали, кто я такой, то ужасающая по мощи сущность, смотревшая их глазами из своего далекого логова, меня знала и при виде моих страдании заставляла их, одного за другим, расплываться в довольных улыбках. Я отводил глаза и больше на них не смотрел.

В этом мире зло действует через бесчисленных посредников. Имя ему — легион. Но добро тоже действует через посредников, и их тоже легион.

Оставшееся мне время утекало практически так же, как во сне об амаранте. Я про него уже рассказывал. Неведомым образом я находил силы ковылять вперед. Зрение затуманилось, ярмарка превратилась в безликое место. Светящиеся мазки красного, синего, золотого, белого и зеленого вращались и пульсировали, устремлялись ко мне и разлетались, словно бесформенные птицы из света. Вопли и крики паники. Раздражающая и пронзительная музыка. Нет необходимости еще раз описывать этот ад.

Боль? О да, сокрушительная боль, не похожая ни на что из испытанного мной ранее. И пугающее чувство, будто я иду по высоко натянутой проволоке, на миг падаю, потом снова оказываюсь на проволоке, падаю в черную пустоту и снова выныриваю из нее.

Как было и во сне, появилась Блоссом Роуздейл и помогла мне удержаться на ногах. Я никогда раньше не видел, чтобы Счастливый Монстр плакала, и велел ей не лить слезы. Сказал, что знал, на что шел. Сказал, что шел к этому почти два года и, что бы меня ни ожидало, я не боюсь. Возможно, я и не сказал всего этого, но подумал, что сказал. Она продолжала плакать и помогала мне переставлять ноги.

Я не увидел сектанта у нас за спиной, последнего убийцу, который, несомненно, застрелил бы и меня, и Блоссом. Чиф Уайатт Портер снова оказался рядом, как всегда, когда я в нем нуждался. Он появился из ниоткуда, как было и во сне. Дуло его табельного пистолета раздувалось, пока не стало похожим на жерло пушки. Он выстрелил в психа прежде, чем псих выстрелил в нас.

В точности как во сне, я внезапно обнаружил, что лежу на спине на твердой поверхности. В отличие от сна я понял, что нахожусь в палатке «Результат налицо», на столе, где Конни, сестра Итана, держала свои многочисленные краски, кисточки и губки. Она смахнула все на пол, и меня уложили ждать «Скорой помощи», которая уже мчалась на место преступления.

Звуки ярмарки растворились, остались только тихие голоса, бормотание и плач, хотя в плаче не было необходимости. Три милые чернокожие девушки смотрели на меня серьезными карими глазами. Их лица покрывал узор из бело-золотистых перьев, а руки покоились на моих руках, на моем лбу, словно чтобы удержать меня в мире живых. Рядом стояла Терри, тоже пришедшая на ярмарку тем вечером. Терри Стэмбау и Блоссом Роуздейл, как во сне.

Кто-то велел всем отойти, чтобы не волновать меня, но я сказал «нет». Сказал, что хочу видеть их всех, видеть людей. Я хотел видеть не только тех людей, которых любил и знал, но и незнакомых. Я хотел видеть людей, потому что люди были моей жизнью. Хорошие и плохие, но хороших всегда встречалось гораздо больше, чем плохих. Они были моей жизнью, и я хотел, чтобы лица людей стали последним, что я увижу перед смертью в этом прекрасном и загадочном мире.

Во сне Уайатт Портер не стоял около стола, на котором я лежал, но оказался там в сбывшемся сне, так же как Эди Фишер, и Конни, и мать Конни. И я любил их всех — и тех, кого знал, и тех, кого не знал.

Думаю, моими последними словами были:

— Где Аннамария?

Как было и во сне, я закрыл глаза, открыл их и остался в одиночестве. Казалось, что меня парализовало. Я не мог пошевелить и пальцем. На миг меня охватила паника, но потом заговорила Аннамария, и ее голос сразу успокоил меня, хоть я ее и не видел.

— Что ж, молодой человек, непростой у тебя выдался денек.

Со свойственной сну плавностью я неведомым образом переместился на стул в палатке «Результат налицо». Мы с Аннамарией остались наедине и сидели за столом друг напротив друга.

Боли больше не было.

На столе стояла широкая неглубокая миска, на дюйм заполненная водой, а в воде плавал красивый белый цветок побольше канталупы. Его сияющие лепестки были толстыми, словно из воска.

— Цветок — амарант, — сказала Аннамария.

Один за другим она начала отрывать лепестки от цветка, пока полностью его не оборвала. Пара сотен лепестков амаранта рассеялись по столу вокруг миски.

— Ты всегда говорил, что хочешь увидеть фокус с цветком, — напомнила она. — Но это не фокус. У меня нет для тебя фокусов. Только то, что есть.

— Только то, что есть, — повторил я. — По- прежнему загадочно.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Больше никаких загадок.

Кучки лепестков на столе задвигались, хотя к ним никто не прикасался. На моих глазах цветок собрался в одно целое, снова стал тем изысканным цветком, который она уничтожила.

Как только последний лепесток встал на место, маленький серебряный колокольчик у меня на шее нежно зазвенел, серебряный язычок забился о серебряную губу.

— Кто вы? — спросил я.

— Ты знаешь, что такое аватар, молодой человек?

— Знаю. Это воплощение, в котором божество нисходит на Землю.

— Я не божество. Я не аватар в этом смысле, но для тебя — и для других до тебя — выступала чем-то вроде аватара. Я всего лишь человек. Давным-давно я родила дочь, а позже она родила маленького мальчика, и теперь я навечно всеобщая мать. Мать, которая любит тех, кто, как ты, был нелюбим собственной матерью на земле. Ты, молодой человек, лучший сын, какого могла бы пожелать любая мать, и тебе не нужно бояться того, что произойдет.

Серебряный колокольчик прозвонил еще раз, и я вдруг почувствовал, что сам стал цветком. Меня, так же как его, словно обрывали: кусочки отваливались и улетали в жуткую тьму, пока от меня совсем ничего не осталось.

В пустоте передо мной появилась фигура, и оказалась она ни много ни мало золотым вопросительным знаком. От точки до верхней дуги он возвышался не то на дюйм, не то на тысячу миль. Поскольку у меня не было тела, то не было и ощущения перспективы.

Вопросительный знак висел передо мной — или надо мной, или подо мной — достаточно долго, чтобы я начал гадать: а не нужно ли каким-то образом ответить? Пока я обдумывал, что сказать, вопросительный знак превратился в восклицательный, как на мобильном телефоне, что дала мне Эди Фишер.

Через мгновение восклицательный знак беззвучно взорвался вспышкой света. Черная пустота вокруг меня растаяла, и я обнаружил, что лечу в ровном синем сиянии, источник которого невозможно определить, паря, словно на крыльях, хотя у меня до сих пор не было тела. Синева уступила место яркому свету Мохаве. Неожиданно я оказался в центре Пико Мундо посреди залитого солнцем дня. Цвели палисандровые деревья, пели птицы, веяло чистотой и сладостью.

Теперь я был в своем обычном наряде: кеды, синие джинсы и белая футболка. Ни повязки на левой руке, ни ран на теле.

В городе стояла неестественная кладбищенская тишина. По улицам не курсировал транспорт, не передвигались пешеходы. Ни одной живой души. Мне показалось, что я вернулся в родной город, один, после того, как всех людей истребили, и меня охватила тревога.

Я зашагал вперед, не вполне уверенный, куда следовало идти. Через полквартала услышал торопливые шаги. В противоестественной тишине нельзя было точно определить, с какой стороны они приближались.

Не представляя, кто или что может меня преследовать, я остановился.

В следующий миг из-за угла показался Лу Донателла и помахал мне рукой. На нем тоже не было ни костюма медвежонка, ни одежды, в которой он ворвался в комнату страха, чтобы спасти меня. Так же как я, Лу облачился в кеды, синие джинсы и белую футболку, только на его футболке красовалась надпись «Мал да удал».

Все еще сбитый с толку, я решил, что вернулся к роли консультанта призраков, не перешедших на Другую сторону.

— Привет, чувак! — воскликнул Лу.

Если я слышал мертвых, а не только видел их, то, должно быть, я тоже мертв. Как цветок амарант... мертв и не мертв.

Лу схватил мою ладонь и сжал ее в своих.

— Сегодня вечером большое собрание в кинотеатре на площади. Жду не дождусь. Увидимся там, приятель.

Он заторопился дальше по делу, о котором я мог только догадываться. Пока я смотрел ему вслед, он обернулся, потряс кулаками и засмеялся.

— Разве не здорово? — спросил он.

Я смотрел на него до тех пор, пока он не завернул за следующий угол. Постепенно на меня снизошло понимание. Мне хотелось верить, что это понимание, осознание правды, а не просто отчаянная надежда.

Я изо всех сил рванул к дому, в котором Сторми снимала квартиру. В этом Пико Мундо я мог бегать гораздо быстрее, чем в старом, и не уставать.

Когда я в конце концов свернул на нужную улицу, то увидел, что на тротуаре напротив ее дома выстроились люди, которых я знал. Все они умерли и задержались в том мире, а потом с моей помошью наконец пересекли черту. Мой старый школьный учитель. Умерший молодым школьный друг. Юная проститутка, застреленная в месте, которое когда-то называлось «Церковь Шепчущей Кометы: бар «Топлесс», книжный магазин для взрослых и «Божественный бургер». Их было несколько десятков, в том числе и мистер Элвис Пресли и мистер Фрэнк Синатра. Вес — и мужчины, и женщины — были в кедах, синих джинсах и белых футболках, но у каждого в наряде присутствовала деталь-другая, отличающая его от остальных. У одного были закатаны отвороты на джинсах, у второго — рукава, у третьей на футболке вышит цветок.

Заметив меня, они замахали руками. Я так разволновался, что едва не рванул через дорогу, чтобы обнять их и обменяться рукопожатиями. Однако среди всех людей, что я любил, выделялась одна девушка, любовь к которой была самой чистой, и я не мог остановиться, прежде чем узнаю наверняка, что обещание «Мумии цыганки» исполнилось.

Я взбежал по ступеням ко входной двери с большим овальным витражом, как было и в другом Пико Мундо. Она не стала дожидаться, пока я войду и постучусь в ее квартиру, а распахнула дверь и бросилась в мои объятья на крыльце. Я поднял ее и закружил, удивленный, изумленный, такой счастливый, каким, думал, уже никогда не буду.

Сторми Ллевеллин в кедах, синих джинсах и белой футболке с розовыми эполетами на плечах. Красавица Сторми, невредимая, сияющая и смеющаяся, взирала на меня, пока я смотрел на ее лицо.

— Что так долго, поваренок ты мой? — спросила она.

Не успел я ответить, как Сторми добавила:

— Отпусти, отпусти меня, ну же, мне нужно кое- что тебе показать.

Когда я отпустил ее, она взяла меня за руку и повела в дом, по коридору, в свою квартиру. Здесь все было так же, как в другом Пико Мундо: старые торшеры с шелковыми абажурами и бахромой из бисера, стулья в стиле Стикли и на контрасте с ними викторианские скамеечки для ног, литографии Максфилда Пэрриша и вазы из цветного стекла.

Пока мы шли по коридору, она буквально захлебывалась словами:

— Что я тебе говорила, странный мой? Тренировочный лагерь! А что, я говорила, следует за тренировочным лагерем? Служба! И какой, я говорила, будет эта служба?

— Ты говорила, что это будет великое приключение, круче, чем могли бы вообразить все писатели приключенческих книг, вместе взятые. Ты говорила, что оно переплюнет Толкина и что после второй идет третья жизнь — вечная.

— Ты все-таки слушал, — сказала она. — Иногда я сомневалась, поваренок.

Она распахнула дверь встроенного шкафа и достала из него нечто похожее на арбалет. Это было произведение искусства, определенно из серебра, с изящной гравировкой от ложа до стремени.

— Здесь нет пистолетов, Одди. Никаких пистолетов. Знаю, тебе это понравится. В любом случае от них не было бы толку.

Она также вручила мне колчан коротких стрел с серебряными наконечниками.

— Здесь никто не убивает других людей. С этим покончено, со всеми этими ужасами. Ничего такого. Никто не ест животных, а животные не едят нас. Погоди, пока не поговоришь с ними. Я имею в виду, с животными. Это очень странно, но в хорошем смысле.

Она достала из шкафа и передала мне второй колчан с короткими стрелами. У этих наконечники были золотыми.

— Для чего все это? — озадаченно спросил я.

— Тут что-то вроде чистилища, но оно не душное и горестное, как мы всегда думали. О да, нас ждет искупление, приятель, ты уж поверь, но способ заслужить его совсем не такой, как ты ожидаешь. Истинная и скрытая природа мира здесь такая же, как там, откуда мы пришли, но тут она не скрытая.

Я положил арбалет и колчаны на ближайшее кресло.

— Нос чем мы воюем?

— О мой обожаемый повар, подожди, пока увидишь их. Они самые отвратительные и ужасные создания, и жутко коварные, и много чего может пойти не так. Но теперь ты всегда будешь знать, мы все здесь знаем, за что именно сражаемся и как правильно — сражаться за это. А теперь поцелуй меня.

Я подчинился.

Это все, что я могу рассказать тем, кто еще не здесь. Подозреваю, что мой друг, наставник и приемный отец, мистер Оззи Бун, который любил меня, как собственного сына, в своей неподражаемой манере добавит пятьдесят третью главу.

Глава 53

В начале вечера небо вспыхивало от далеких зарницу южного горизонта. Дождя мы не ждали: согласно прогнозу погоды, буря не должна была пересечь границу округа.

В последний час уходящего дня я устроился в своем сконструированном на заказ кресле. Можно было не опасаться, что оно проломится, пока я не наберу чудесный вес в пятьсот фунтов, если, конечно, это вообще случится.

Мой кот по кличке Ужасный Честер, свернувшись калачиком на диване, то дремал, то посматривал на меня с кажущимся презрением, однако я знал, что на самом деле это своего рода добрая издевка.

Отрешившись от чудовищных взрывов, которые устроила секта в отдаленных районах Пико Мундо, я потягивал «Кеймус Каберне Совиньон», пощипывал сыр и в третий раз перечитывал «Холодный дом», хотя книга была какой угодно, только не холодной и унылой. Я добрался до сто второй страницы, когда ровно в одиннадцать часов девятнадцать минут прогнозы метеорологов были опровергнуты. Вспышка молнии прожгла мрак и так ярко сверкнула в каждом окне, что, если бы сила тяжести не бросала мне вызов, я бы подскочил от неожиданности. За первой вспышкой тут же последовала вторая, столь же яркая. Небывалый раскат грома сотряс дом от дымохода до фундамента, оконные стекла завибрировали. Второй раскат превзошел первый, и бокал с вином, стоящий на столике рядом с моим креслом, закачался и едва не опрокинулся.

Как писатель-романист, а также человек, который никогда не переставал ребячиться, я обожаю зрелища. Отставив в сторонку вино, сыр и мистера Диккенса, я сумел с привычным напускным чувством собственного достоинства подняться с кресла, добраться до входной двери и выйти на крыльцо.

Я накопил богатый жизненный опыт, но ни разу не видел, чтобы так бесновалось небо. Гигантские молнии били безостановочно, ветвясь необычными узорами. Подсвеченные облака казались руинами древнего каменного города, который скользил вниз по горному склону, чтобы похоронить под собой Пико Мундо. Спустя минуту начался дождь. Потоки воды хлестали так, что слово «ливень» даже близко не могло описать творящееся безумие. Ни молнии, ни гром не утихали. Потом вдруг в один миг все завершилось. Я потрясенно посмотрел на наручные часы — ровно одиннадцать двадцать две. Вся буря длилась три минуты. Спустя час, когда я снова вышел на крыльцо, небо полностью очистилось, ярко сияли вечные звезды. Я решил, что укороченная буря — это нечто.

Сплю я обычно плохо. Сон представляется мне прелюдией к смерти, а я не люблю, когда напоминают об этой грядущей забаве.

Я перечитывал «Холодный дом», когда в первом часу ночи, во мраке горестного мая, Уайатт и Карла Портеры позвонили в дверь и принесли известия о смерти моего дорогого мальчика. Я сам едва не умер, когда это услышал. Я захотел умереть, и на этот раз не от переедания. Мы обнялись и постояли несколько мгновений в тишине: мои габариты позволяют обнять меня одновременно двоим. Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил, в какое время скончался Одди, но сам ответил на свой вопрос:

— В одиннадцать девятнадцать.

Портеры подтвердили мою догадку.

Мы немного посидели на кухне, выпили кофе, поделились воспоминаниями. В последующие дни это будет случаться часто. Поддавшись горю, я не раз нарушу образ прожженного жизнью автора крутых детективов.

После того как Уайатт и Карла ушли, ночь еще не кончилась, а рассвета я не желал. Мне больше не хотелось ни читать Диккенса, ни смаковать вино, ни пробовать сыр. Я направился в кабинет, чтобы отпереть металлический ящик, в котором хранились семь рукописей за авторством Одди — описания его приключений, мемуары, начинающиеся с истории о стрельбе в торговом центре «Зеленая луна» и смерти Сторми.

Он много написал за короткое время. Чувством слога он был одарен в той же мере, что и шестым чувством, хотя исключительная скромность никогда не позволила бы ему принять эту похвалу всерьез. По вполне понятным причинам эти семь книг нельзя было публиковать до его смерти.

В ту ночь я так и не отпер ящик. Войдя в кабинет, я обнаружил, что мой компьютер слегка гудит, хотя я выключил его несколько часов назад. Принтер выплевывал страницы, но я понятия не имел, что это могло быть.

Озадачившись, я взял из лотка распечатку и понял, что держу в руках восьмую, и последнюю, рукопись Одди. Я не просто удивился и изумился, как вы, должно быть, подумали. Удивление и изумление выражают мгновенное потрясение разума, когда происходит нечто неожиданное. Удивление — это эмоциональный отклик, а изумление — ментальный. Я же был ошеломлен. В ошеломлении я ждал, пока рукопись напечатается, и в ошеломлении отнес ее на кухню, где сварил себе кофе и устроился читать в еще одном укрепленном кресле.

Титульной страницы не было, поскольку он никогда не давал названий своим книгам. Это Одди оставил на меня. На первой странице ждало следующее незамысловатое послание:

«Сэр, вот и последняя стопка странных, страниц. Вы подумаете, что они не могли быть написаны в те пару часов, что прошли с момента моей смерти, но теперь я живу вне времени. Я могу выполнить работу всей жизни, пока с вашей стороны завесы пройдут считание минуты. Я знаю, что вы тяжело воспримете мой уход, поскольку вы добрый человек с мягким сердцем. Не скорбите по мне. Из этой истории вы узнаете, что у меня все хорошо. Главное обещание исполнено, и я нашел работу, которой, верите или нет, наслаждаюсь гораздо больше, чем приготовлением быстрых блюд в «Пико Мундо гриль». Я буду ужасно скучать, пока мы не увидимся снова.

Одд Томас».

Удивление, изумление, ошеломление и, наконец, благоговение. В благоговении разум пасует перед чем- то великим, значительным. Я спасовал безоговорочно.

Ужасный Честер был не из тех котов, что считали необходимым или хотя бы просто приятным утешать и искать утешения. Однако, пока я сидел за кухонным столом и читал рукопись моего горячо любимого друга, Честер прыгнул на мои широкие колени, свернулся калачиком и спал там, пока я не перевернул последнюю страницу.

Как было и в первых семи мемуарах, я изменил пару имен. Например, врагам Эди Фишер, которые не знают ее настоящего имени, оно вовсе ни к чему. Я придумал этот псевдоним, чтобы скрыть ее истинную личность и в этой книге, и в предыдущей — «Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью». Других изменений не вносил.

Для последней книги у меня всегда было только одно название — «Святой Томас». О, как бы ему не понравился этот «святой»! Он предпочел бы что-то вроде «Повар блюд быстрого приготовления встречает свой конец, или как никогда Странный», а может, «Нащупывая путь к вечности». Но какое слово лучше описывает молодого человека, который готов отдать жизнь за друга и даже невинного незнакомца и при этом думает, что сделал недостаточно?

Урну с его прахом я держу над камином в гостиной, рядом с урной Сторми. Время от времени посматриваю на них, когда читаю, и улыбаюсь при мысли о том, как он стал бы подшучивать над крутым писателем детективов, превратившимся в сентиментального дурака. Я ношу в своем бумажнике карточку, которую он носил в своем — «Вам суждено навеки быть вместе», — и смею полагать, что эти слова не только про Одда и Сторми, но про всех нас.

Примечания

1

Перевод А. Сергеева (здесь и далее прим. пер.).

2

Хор цыган «Видишь, на небе заря заиграла» (опера Верди «Трубадур») знаменит тем, что его сопровождают удары молота по наковальне.

3

Кои — крупные декоративные рыбы.

4

Чиф — начальник полиции (англ.).

5

Цитата из стихотворения «Второе пришествие» У. Б. Йейтса, перевод Г. Кружкова.

6

Натаниэль Карриер (1813— 1888) и Джеймс Айвс (1824— 1895 г.) — американские литографы, художники и издатели.

7

Максфилд Пэрриш (1870—1966) — американский художник и иллюстратор, знаменитый многочисленными работами на сказочные и мифологические сюжеты.

8

Тонто - — вымышленный персонаж, спутник Одинокого рейнджера, вместе с ним появлявшийся в большом количестве аме риканских телевизионных вестернов, радиопостановок и романов.

9

Каллиопа - большой паровой орган.

10

Пирожное или торт из безе и свежих фруктов. Назван в честь балерины Анны Матвеевны Павловой.

11

Канталупа - растение семейства тыквенных, разновидность дыни. В США слова «канталупа» и «дыня» часто являются синонимами.

12

«Порожденные адом» (букв пер. с англ.).

13

По Фаренгейту (23° по Цельсию).

14

Чапараль - кустарниковая растительность, распространен в узкой полосе Тихоокеанского побережья Калифорнии и на севере мексиканского нагорья (прим. рев.).

Content

Примечания