Избранное

ПОЭЗИЯ ПРОЗЫ

В одном из своих рассказов Леонид Гурунц нарисовал древнее пшатовое дерево, стоящее на каменистой земле у подножья высокой горы в Карабахе. Чтобы вскормить богатырский ствол, отягощенный мохнатыми ветвями, дерево вонзило глубоко в камни свои корни — толстые, как слоновые ноги, и острые, как мечи. И его не сгибает буря и не старит время. Возле него течет прохладный ручей, утоляющий жажду путника. Каждый раз, задумываясь о родном очаге, писатель с волнением вспоминает это могучее дерево. Образ древнего пшата как символ Родины и жизнестойкости народа проходит через многие его произведения, проникнутые трепетной любовью к родному краю.

Леонид Караханович Гурунц родился 7 января 1913 года в селе Норшен (ныне Мартунинского района Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджанской ССР). Здесь прошли его детство и тревожная юность. В поисках хлеба крестьяне покидали свои насиженные места и уходили на заработки в «черный город» — Баку. Среди них был и отец будущего писателя — рабочий-литейщик.

Трудовую деятельность Леонид Гурунц начинал в Баку — был разнорабочим, учеником токаря. Перед самой войной он окончил исторический факультет Азербайджанского государственного университета. С первого и до последнего дня Великой Отечественной войны Л. Гурунц находился в рядах Советской Армии, а после демобилизации работал в Баку на радио. Переехав в 1949 году в Ереван, сотрудничал в республиканской газете «Коммунист», выходящей на русском языке. К этому времени он был уже автором романа «Карабахская поэма» (1947).

Писать Леонид Гурунц стал довольно рано. Первый его рассказ был опубликован в 1931 году в московском журнале «Говорит СССР». С тех пор он выпустил в Москве, Ереване и Баку более двадцати книг — романов, повестей, новелл и публицистики. Лучшие из них переводились на языки народов нашей страны, неоднократно издавались за рубежом.

Есть еще одна область деятельности Гурунца, которая сопутствует ему с начала творческой биографии. Это — журналистика, ставшая его второй профессией. Он часто выступает в прессе с острыми, проблемными статьями и очерками. В качестве специального корреспондента Гурунц печатался на страницах «Известий», «Литературной газеты», журнала «Новый мир». Беспокойная профессия журналиста позволяет ему постоянно быть в гуще жизни, соприкасаться с насущными проблемами современности.

Советское правительство высоко оценило творчество Л. Гурунца — в 1973 году, в связи с шестидесятилетием со дня рождения, он был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Около полувека плодотворно трудится в литературе Л. Гурунц. Широкую известность заслуженно принес ему роман «Карабахская поэма». Это — самое значительное произведение в творчестве писателя, его «главная книга», пользующаяся большим успехом у читателей. По достоинству оценила ее и критика.

«Карабахская поэма», — писала критик Вера Смирнова, — это армянский «Кола Брюньон». Я ее хорошо помню и люблю за ее поэтичность, за прелестные образы стариков и детей».

Книга Леонида Гурунца повествует о дореволюционном Карабахе и первых годах установления в Азербайджане Советской власти. В судьбах ее героев отразилась судьба самого армянского народа, испытавшего много бед и страданий, прежде чем он обрел свободу и подлинное человеческое счастье. По глубине проникновения в историческую эпоху, силе художественного обобщения и яркости образов «Карабахская поэма» Л. Гурунца стоит в ряду таких книг в армянской советской литературе, как «История одной жизни» Ст. Зорьяна, «Детство» Г. Маари, «Ширак» Ахавни, «Вторая жизнь» Н. Зарьяна, переведенных на русский язык и знакомых читателю.

Характерной особенностью многих произведений Леонида Гурунца, как и «Карабахской поэмы», является их автобиографичность.

Сложные внутренние процессы, характерные для дореволюционной деревни — обострение классовых противоречий, нарастание народного возмущения, социальное прозрение деревенской бедноты, — даны в романе в бесхитростном восприятии мальчика-подростка, от лица которого ведется повествование. Свежесть чувства и непосредственность восприятий героя Л. Гурунца придают роману особую лирическую интонацию и романтическую взволнованность.

Литовский поэт Юстинас Марцинкявичюс, говоря об источниках творческого вдохновения, замечал:

«…все, что я вижу и чувствую, что пережил и испытал, что пережили и испытали другие, — все это мое. Мою биографию составляет и бытие моей родной деревни, моего народа, а в широком смысле — и всего земного шара»[1].

Слитность с родной землей и народом, сопричастность к биографии страны и эпохи присущи и прозе Леонида Гурунца. Хорошо об этом сказано в рассказе «Дороги», раскрывающем творческое кредо писателя: бегут в разные стороны от его родного села дороги, но одна из них выходит на большак, затем идет все дальше и дальше и, пересекая многие границы, города и веси, соединяет «маленькое село со всем миром».

Таково и село Нгер, где происходят события «Карабахской поэмы». Издревле, еще «со времен Адама», стоит оно, словно застыв под тяжестью веков и скал. И кажется, затерялось глухое село в безбрежном крае — «за семью горами, за семью морями». Но и до него доходят, отдаваясь эхом в горах, раскаты грозовых бурь — Октябрьской революции и Бакинской коммуны, потрясших основы старого мира — мира насилия и произвола, нищеты и мрака. И сюда приходит великая правда Времени — правда Ленина и Шаумяна, открывшая бедному люду новый путь к жизни, к свету.

Так биография маленького горного села под пером писателя перерастает в летопись исторических судеб народа, а лирическая исповедь автора органически сливается с эпическим изображением действительности, придающим роману Гурунца масштабность историко-революционного полотна.

«Откуда я? — Я из моего детства». Эти слова Антуана Сент-Экзюпери могли бы стать эпиграфом к «Карабахской поэме» Л. Гурунца — о становлении детской души, омраченной бедами и страданиями родного народа и озаренной светлой мечтой о будущем. Это книга о формировании психологии и характера молодого человека, о его первой любви, первом открытии мира, постижении сущности добра и зла.

Вместе с юным героем романа — крестьянским парнишкой Арсеном, мы совершаем путешествие в далекую страну детства, которую «всегда два месяца светят, два солнца греют», несмотря ни на какие невзгоды и тревоги времени.

Воспоминания о безвозвратном прошлом всегда вызывают элегическую грусть. Глубоким лиризмом пронизаны страницы «Карабахской поэмы». Подобно лирической прозе русских «деревенских» писателей, «элегические устремления» Леонида Гурунца в прошлое родного села обращены «к тем духовным и нравственным ценностям», которые «вырабатывал народ за века своего трудового существования и которые живы для современности»[2].

Мы знакомимся с семьей Мартиросянов — с отцом и матерью Арсена, его дедушкой и бабушкой. Это простые труженики села, которые всю жизнь отбывали барщину на чужих полях. Отец Арсена батрачит у богатея Вартазара, а мать и бабушка молят бога, чтобы сохранилась их единственная кормилица — корова Марал. Бабушка даже украсила ее лоб амулетами из лоскутков — от дурного глаза и всякого несчастья. Но не помогли ни амулеты бабушки, ни ежедневные молитвы матери: корову увели люди Вартазара за уплату долгов. С щемящей болью заканчивает этот эпизод автор:

«Мы долго стояли, застыв у крыльца и неизвестно почему сняв шапки, словно в доме лежал покойник».

Писатель правдиво показывает нарастание протеста крестьянства против существующих порядков, против безжалостной эксплуатации бедняков со стороны сельских мироедов и царских чиновников. В числе протестующих нгерцев и отец Арсена. Он становится на защиту «крамольного» учителя Михаила и за убийство стражников осуждается на каторгу. Маленький Арсен потрясен случившимся и в то же время гордится своим отцом: ведь он хотел спасти его старого школьного учителя. Когда же арестованных вели мимо села и Арсен увидел среди них закованного в кандалы отца, он уже по-взрослому подумал: «Дорога в Сибирь, оказывается, лежит через Нгер». Мальчик бросился к арестованным, но перед его лицом скрестились два штыка.

«Отец поднял голову. Высокий, угловатый, он и теперь казался великаном. Его черная борода, разметавшаяся по груди, намокла от дождя и блестела».

Таким несгибающимся под тяжестью бед остался в сердце Арсена образ его отца.

Но, пожалуй, главным героем в «Карабахской поэме» выступает дед Арсена — уста (мастер) Оан. Потомственный гончар, — гончарное ремесло одно из древних в Армении, — он является живым носителем национальных традиций и высоких нравственных устоев, хранителем народной мудрости и житейского опыта. Не случайно Арсен так тянется к своему милому деду, почувствовав таящуюся в нем огромную притягательную силу. Взволнованным обращением к нему начинается и кончается «Карабахская поэма». В эпилоге романа, словно не желая расставаться с ним, автор восклицает:

«Как вырвать тебя из мрака забвенья, мой дед, мой полубог, мой добрый домашний гений?!»

Многим был обязан Арсен своему деду. «Тропинка гончаров», по которой каждый день шел он в мастерскую Оана, вывела его на большую дорогу жизни. Здесь «все мерилось по труду: и благо, и зло, и нищета, и честь, и бесчестье». Не потому ли так жадно ловит Арсен каждое слово деда, ждет от него ответа на тысячи вопросов, роящихся в его детском воображении? Уста Оан «комментирует» своему внуку бурные события в стране, отголоски которых слышатся в далеких горах Карабаха, — первая мировая война, революции в России и на Кавказе. Многого ему еще не понять, но сердцем он чует, что дед говорит нечто очень важное, касающееся его, их села, народа.

Из уст деда впервые Арсен услышал слово «братство»: «Братство гончаров», созданное уста Оаном, где все мастера работают сообща; братство народов — армян и азербайджанцев, двух карабахских сел, Нгера и Узунлара, живущих в мире и дружбе как добрые соседи, — не могли омрачить националисты никакими провокациями. Дед объясняет Арсену, который дружит с азербайджанским мальчиком Азизом: нас с Узунларом не рассорить, с соседями незачем враждовать — они нам не враги, у армян и азербайджанцев есть общие враги — местные богатеи, царизм, дашнаки и мусаватисты, против которых и надо воевать. На душе Арсена отлегло: значит, Азиза не тронут. И наступает нравственное прозрение.

В памяти автора сохранились колоритные образы людей из народа. Это дядя Мухан, прозванный односельчанами чудаком за то, что он, мечтая приобрести хотя бы клочок земли, разгребал руками каменистую почву, совершая поистине сизифов труд. Это неутомимый шутник-балагур дед Аракел — бывалый солдат, которого трудно было переспорить. Это вездесущая тетушка Мариам-баджи, разносчица сельских новостей («Скажешь ей на коготок, она перескажет с локоток»).

С достоверностью бытописателя воссоздает Л. Гурунц в «Карабахской поэме» жизнь села Нгер с его патриархальными обычаями и нравами, народными поверьями, празднествами, играми, песнями… Широким потоком вливается в повествование фольклорная стихия. Но Гурунц не идеализирует патриархальную старину. Социальный взгляд писателя на прошлое схватывает острые классовые противоречия в армянской деревне начала века. В правдивом изображении народной жизни, в глубоком раскрытии социальных процессов во всей их сложности и многообразии — достоинства «Карабахской поэмы».

Перед читателем проходят самобытные образы нгерцев. У каждого из них свой характер, своя судьба. Это и безземельные крестьяне, вечно гнувшие спину на богатеев. Это и бедный мастеровой люд, сельские пролетарии — гончар Апет, каменщик Саркис, жестянщик Авак, угольщик Шаэн, которые трудятся в поте лица, чтобы заработать себе на кусок хлеба. Рядом с ними плетельщик корзин Новруз-ами и лудильщик Наби, разделившие участь своих братьев армян. Общность социального положения нгерцев объединяет их для борьбы за новую жизнь.

Со страниц романа встают мрачные фигуры из мира собственничества — толстосумов Вартазара и Согомона-аги[3]. Они были «из тех хозяев, которые подсчитывают каждый кусок, попавший в рот батраку». Это они, при поддержке дашнакской банды, мутят воду в округе: подстрекают отсталые элементы на межнациональную вражду, преследуют партизан и их семьи, запугивают забитых крестьян, бесчинствуют. Но дни их уже были сочтены…

Память, говорит Леонид Гурунц, больше всего сохраняет контрасты — свет и тени, радости и горести, и, оглядываясь в прошлое, он видит «лучезарное сияние и густые черные тучи». На этом контрасте выстроена и «Карабахская поэма»: горести и страдания народа, над которым висели черные тучи, и лучезарное сияние детства, которому автор поет вдохновенный гимн:

«О детство, детство! Пусть много в нем было горя, обид и лишений, но были и радости, маленькое счастье, которое не могли отнять ни богачи, ни царские стражники. Детство всегда неуязвимо».

Леонид Гурунц показывает мир глазами Арсена и его сверстников, на чью долю выпали суровые испытания. Образы деревенских мальчишек выписаны с тонким проникновением в детскую психологию, с подлинным поэтическим вдохновением и с любовью. Прекрасный знаток детской души, Гурунц наделяет своих маленьких героев индивидуальными чертами характера. Вот Аво — брат Арсена, заводила всех игр, неистощимый на выдумки, про которого даже взрослые говорили, что он сквозь игольное ушко пройдет. Вот Сурен с его постоянной клятвой — «Не видать мне матери-отца»; рыжий Айказ — до того рыжий, что всех так и подмывало крикнуть: «Пожар!»; обжора Варужан, уплетавший все, что попадалось под руку; Васак, прозванный Воске-Ксак («золотой мешок) — за то, что любил приврать; Арам Мудрый, читающий разные книжки, и многие, многие другие ребята, полюбившиеся читателю своей непосредственностью, милой наивностью. И конечно же, девочки — Арфик, Асмик, Арусяк, в которых влюбляются мальчишки в из-за которых происходило немало драк и потасовок.

Но суровая правда жизни врывается и в лучезарный мир детских сказок, опровергая их счастливые концы. Рано повзрослев, мальчишки тянутся к делам своих отцов и, в жажде свершить романтический подвит, помогают партизанам очистить село от дашнакского отребья. С ликованием они встречают красноармейцев, освободивших навсегда Нгер. Среди них и русский солдат Николай, сообщивший трагическую весть о гибели на войне отца Арсена.

«Дядя, а какая она, Россия?» — допытывается Арсен. Обращаясь к осиротевшим братьям — Арсену и Аво, солдат отвечает: «Блаженной памяти Мурад, ваш родитель и мой фронтовой друг, всегда говорил: «Николай, а что, если бы не было России? Плохо было бы: мои дети не увидели бы света». Правду говорил ваш родитель. Плохо было бы всем без России…» Глубоко запали в душу Арсена слова отца и русского солдата, принесшего свободу его Родине…

Логическим продолжением «Карабахской поэмы» явились последующие романы и повести Леонида Гурунца — «Золотое утро» (1953), «Горы высокие» (1957), «Шумит Воротан» (1963), «Мой милый Шушикенд» (1969), дилогия «Сказание о моем селе» и «С крыши моего села» (1975—1976). В них показаны огромные изменения, происшедшие в социально-экономической и духовной жизни армянского крестьянства за годы советской власти в Карабахе и Зангезуре — в Армении. Л. Гурунц проникновенно рассказывает о дружбе армян и азербайджанцев, живущих единой семьей и вместе строящих новую жизнь.

Как и в «Карабахской поэме», писателя по-прежнему волнуют нравственные категории человеческого бытия. «Если есть в мирное время битва, — говорит он в своем «Сказании…», — так это битва за душу человека, за то окошечко, через которое открывается ему мир. И окошечко это, через которое он смотрит на мир, должно быть ясным». Гурунц влюблен в своей родной Карабах — «Мекку его души», как удачно выразился один из критиков.

Леонид Гурунц хорошо знает и любит родную землю. Палитра художника богата красками, тончайшими оттенками. Поистине это сарьяновская живопись. Горы, поля, сады, ручьи, травы, цветы, времена года — все это оживает под пером писателя. Глаз его зорок, одна точно подмеченная деталь воссоздает целую картину природы. Запоминается рассказ о сборе тута[4] — сладких ягод огромного дерева с роскошной кроной, прозванного «шах-тутом» («царь-тутом»). Великолепно описание наступления осени:

«Видели ли вы, как умирает земля?

Тихо в золотистых садах, тепло, как летом, поляны клубятся зеленью, на ветках ореха и тута висит роса, с пронзительным криком проносятся над ними ласточки, вы глохнете от звона цикад, а уже где-то внутри, скрытое от глаз, идет увядание… Листья нехотя, не веря еще в близость смерти, осыпаются с деревьев. Они долго кружатся над землей, будто выбирая себе место, куда упасть. С вершин гор набегают серые облака. Прошла и для них золотая пора, когда высоко, беспечно и царственно, как белые лебеди, они плавали в небе.

С утра до ночи идет дождь, то ударяя ливнем, то припуская косой, нескончаемой нитью. Небо снова низко упало, обливаясь слезами, и, казалось, оплакивало свое утраченное величие. Вот воистину: у неба осенью глаза на мокром месте».

Это проза поэта!

Леониду Гурунцу свойственно поэтическое видение мира. Вот почему его произведения определяют как лирическую прозу. Лиризм и поэтичность, образная метафоричность языка, музыкальность ритмико-интонационного строя речи — основные качества писательского почерка Гурунца. Автор словно ведет доверительный, задушевный, неторопливый разговор с читателем. Он часто «входит» в повествование, выражая свое отношение к событиям, героям, — ненавязчиво, с тактом, без резонерства. Глубокие раздумья то и дело сменяются добродушным юмором или легкой иронией.

Лирическая форма повествования, сказовая манера письма у Л. Гурунца достигают совершенства и, я бы сказал, ювелирного мастерства в жанрах «малой прозы» — рассказах, миниатюрах, притчах, побасенках, афоризмах и т. п., в которых проявляется редкое дарование писателя. Многие из них по емкости философской мысли, яркой образности схожи со стихотворениями в прозе. В них причудливо сплетаются народная мудрость, восточная метафоричность и акварельная живопись словом.

«Ландыши цветут, едва уберется зима. Хитряга подснежник выглядывает уже из проталин, не дожидаясь весны. Но есть растение, которое, прежде чем выбросить свой цвет, сто лет по капле набирает силы…»

Это о столетнике, но, разумеется, не только о нем… Или:

«Блеск молнии осветил дерево… Минутой раньше не было ни дерева, ни морщин на коре… Был у меня друг, ничем не примечательный. Даже в доме, где он жил, не все знали его: тихий такой, в тени. Но ударил час — он открылся перед всеми, как то дерево в блеске молнии».

Таким «блеском молнии» высвечивает Гурунц и героев своих книг.

Рассказы-миниатюры Леонида Гурунца собраны в книжках: «Камни моего очага» (1959), «Гуси летят» (1963), «Пшатовое дерево» (1964) и в итоговой — «Ясаман[5] — обидчивое дерево» (1971), Это своего рода записные книжки писателя, наброски, этюды-раздумья о жизни, воспоминания о прошлом, штрихи к портретам современников, мысли вслух, пейзажные зарисовки… При чтении их возникают ассоциации с мозаикой, орнаментом, со старинными армянскими короткими рассказами-притчами Мхитара Гоша и Вардана Айгекци или же с произведениями армянских художников-миниатюристов в древних рукописях.

Леонид Гурунц, армянин по национальности, пишет по-русски, что вполне объяснимо в наше время, когда русский язык стал вторым родным языком для всех народов Советского Союза. И подобных примеров немало в советской многонациональной литературе: дагестанец Эффенди Капиев, эстонец Ганс Леберехт, киргиз Чингиз Айтматов, казах Ануар Алимжанов, адыгеец Аскер Евтых, узбек Тимур Пулатов, чукотский писатель Юрий Рытхэу. Они органически входят в литературы своих народов. И не только национальной тематикой, но и всем строем образного мышления. Средствами русского языка они передают национально-своеобразное в жизни родного народа, словно мысленно «переводят» говор своих земляков.

Леонид Гурунц с детства приобщался к русскому языку, как и юные герои его «Карабахской поэмы». Ребята внимательно слушают Арама Мудрого, читающего «Тараса Бульбу» Гоголя. Арсен декламирует стихи Пушкина и Лермонтова, почувствовав в них что-то близкое и родное. «Несясь меж дымных облаков, он любит бури роковые, и пену рек, и шум дубров…» Когда он читал эти строки, ему казалось, что Лермонтов написал их «про Карабах». А при встрече с Николаем, услышав от него слова отца о России, Арсен произносит: «О могучий русский язык! Не в эти ли вечера ты осенил меня счастливым крылом?..» Русские писатели входили в его поэтический мир вместе с эпосом «Давид Сасунский», стихами Туманяна и Варужана, пьесами Ширванзаде, которые ребята играли в любительских спектаклях.

…Эпиграфом к сборнику новелл «Ясаман — обидчивое дерево» Л. Гурунц взял притчу Э. Капиева:

«— Почему твои песни так коротки? — спросили раз птицу, — Или у тебя не хватает дыхания?

— У меня очень много песен, и я хотела бы поведать их все».

Мы уверены, что Леонид Гурунц еще поведает читателям свои новые «песни».

СЕРГЕЙ ДАРОНЯН

КАРАБАХСКАЯ ПОЭМА

Роман

Памяти моей матери, Сатеник Акоповне Аванесян, посвящаю

Автор

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я тысячу жизней отдам тебе

За горе твое, за детей твоих,

Одну только жизнь оставлю себе,

И ту — чтобы славу твою воспеть.

Аветик Исаакян

I

Под вечер дед любил сидеть на камне возле ворот.

Днем он работал в гончарной, вместе с моим отцом выделывал из желтой глины кувшины и горшки, а в сумерки неизменно сиживал на своем излюбленном камне величественно и важно, как на троне.

Мимо него проходили селяне. Дед не упускал случая, чтобы не остановить, не поговорить с каждым. Его интересовало решительно все: хороша ли трава на горе Лулу, обильна ли жатва и как поддается лепке глина?

Если кто-нибудь проезжал, не пожелав ему доброго вечера, дед сердился и, призывая к себе моего младшего брата, говорил:

— Аво, сбегай посмотри, кто это проехал на осле, Передай ему, что не в конюшню въезжает, пусть спешится.

Пока брат мчался по пыльной улочке вслед неизвестному человеку, дед говорил мне о странностях нравов, о вселенной, даже о бессмертии души.

Аво возвращался с точным донесением.

— Я так и знал! — сердился дед. — Кто станет проезжать по селу на осле, если не Апет? Невежа!

Мы знали, что с Апетом у деда были старые счеты: он обжигал кувшины лучше деда и легче сбывал их.

Переждав бурю, я доставал из-за пазухи согретый телом ломоть хлеба и протягивал деду:

— Дед, сделай мне верблюжонка.

Дед широко улыбался, оставлял старый трех[6], который латал, и брал хлеб.

— И мне, — говорил Аво, подсаживаясь с другого бока.

У нас вошло в привычку каждый вечер играть в верблюжонка. Дед умело разжигал наши страсти. Наклонив голову набок, с веселым азартом он принюхивался к хлебу, причмокивал губами, щелкал языком, откусывая от него то с одного, то с другого края. Откусит, понюхает и снова откусит, придавая убывающему куску хлеба все новые и новые причудливые формы.

Мы визжали и хлопали в ладоши, находя в фигурах поразительное сходство то с верблюжонком, то с бахрами[7], которыми, по словам деда, кишел лес. Однако на этот раз дед не встретил наших восхищенных глаз. Только что он собрался откусить первый кусочек и уже наклонил для этого голову набок, как Аво остановил его:

— Дед, не надо верблюжонка! Сделай мне Нжде![8]

Дед глотнул слюну, поперхнулся, испуганно повел глазами:

— Что ты, Аво?

— Я хочу Нжде, — заупрямился брат.

Дед с надеждой посмотрел на меня, ища поддержки, но я дал брату присягу в верности и потому ответил холодно:

— Аво сам Нжде… Он знает, что говорит.

И, побежав домой, я вынес оттуда как вещественное доказательство военные доспехи брата.

Дед потрогал пустые гильзы патронташа, выкрашенный красный палаш, покачал головой и по забывчивости съел весь наш вечерний пай.

От села, петляя, шла узкая тропинка. По обе ее стороны до самой нашей гончарной тянулись сарайчики. Это мастерские ремесленников. Каких только звуков не услышишь на этой тропинке, пока дойдешь до гончарной. В других местах если на все село один кузнец или лудильщик — считай, что через край. А тут — лудильщик на лудильщике, бондарь на бондаре. И все с «голосами», от которых прямо глохнешь.

Но есть еще тропинка гончаров, где пристройки и сарайчики уже не нужны. Их заменяют лисьи норки, уходящие в горы. Лисьи норки — это наши мастерские, мастерские гончаров.

Я гончар, будущий гончар, который не должен всерьез принимать весь этот громыхающий, ухающий мехами, полный звоном жести и перестука молотков ремесленный ряд. Но, идя в гончарную или возвращаясь из нее, я задерживаюсь, останавливаюсь возле каждой мастерской. Мало сказать, задерживаюсь. Любуюсь. Кому не интересно посмотреть, как какой-нибудь Савад мастерит свистульки? Или дядя Сако, что из конского волоса делает сито! Как не заглядеться на жестянщика Авака, из-под рук которого выходили хохлатые петушки, которыми потом украшались многие крыши домов. А кузнец Кара Герасим, мимо которого тоже спокойно не пройдешь, особенно когда он набивает подковы…

Меня отовсюду гнали, но я не отставал, пока не ощупывал руками всех жестяных петушков, пока не касался губами свистулек, сработанных руками Савада, от чего они сразу вспыхивали торжественно ликующей трелью. И уж ни за что не уходил, если кузнец Кара Герасим готовился подковать буйвола.

Щупленький, маленький, весь заросший щетиной, он подходил к испуганному животному, настороженно косившему глазом на охвосток веревки в его руках, ласково постукивал рашпилем по животу черного великана, усыпляя его бдительность, а там, глядишь, веревка уже обвила морду, пригибая рогатую голову к боку.

Еще минута — и буйвол, мелко дрожа, покорно лежит, подставив под рашпиль и молоток подошвы своих раздвоенных копыт, привязанных к станку — корявой рогатине из дуба.

У Кара Герасима всегда торчали в зубах головки плоских гвоздей. Подковывая лошадь или быка, он ловко доставал их из дебрей усов.

Но больше всего я любил побывать у Мухана, на его поле. А поле-то сорок шагов в длину и двадцать пять в ширину — весь клин, прилепленный к крутому склону горы. Тот сказочный клин, который можно буркой; прикрыть.

Дядю Мухана все почему-то в глаза и за глаза называли чудаком. И впрямь, он был чудак, этот высокий, худущий человек, который крепко связал себя с тем куском земли на круче, что чудом достался ему. Это был кусок бросовой земли, весь в камнях и колючках, но дядя Мухан считал его богоданным и души не чаял в нем. Надо было видеть, когда дядя Мухан на участке. Не заступом, не киркой, он зубами землю грыз, Приглаживал рукой, подравнивал, уминал каждую ее пядь. Люди говорили, что он не работает, а молится. И это было похоже на правду.

По ночам дядя Мухан воровал где-то землю и таскал на своем горбе к себе, на гору. Должно быть, и это входило в состав молитвы, заботы о куске хлеба.

Ранней весной, еще не успел сойти снег, а дядя Мухан уже на участке. Трогает рукой первые всходы, нежно поглаживает растение. Чуть позже его заботило уже другое: свернулся ли в трубочку стебель, пробились ли усики на колосьях? И очень часто он тащился сюда не столько посмотреть свои посевы, сколько просто побыть тут. Любо ему видеть такую красоту, которая не даст ему, Мухану, и его детям побираться.

Для несведущих скажем: своей земли Нгер не имел. Сохранились только рассказы о том, как наши сельчане, вооружившись дубинками, бились за землю с соседями смертным боем. Но это было давным-давно, земли эти закладывались, перезакладывались, и уже дед не помнит, чтобы простой смертный имел свое земельное угодье.

А вот дядя Мухан перехитрил всех чертей и дьяволов. Он один из всех бедняков имел свой хлеб, притом белый, настоящий белый хлеб. Кому-кому, а мне известно, что за чудесная еда — пшеничный хлеб! Но это еще не все! В хозяйстве дяди немало и живности — корова, две козы, семь кур, петух, цесарка с багряным висячим гребнем. Нет, чего там, дядя Мухан жил лучше нас, лучше многих-многих наших соседей и не залезал, как мой отец или дед, в долги. Это про него многие с завистью говорят, что он родился с хлебом под мышкой.

Дядя Мухан был сух и жилист, чуть-чуть сгорблен. «Если спина у землепашца прямая, посев даром не взойдет», — говорили взрослые.

Ничего не скажешь, спина у дяди Мухана под стать поговорке. И с одеждой у него не вышло. Выгоревшая добела чуха и залатанные на коленях штаны. Можно было сказать и о шее, руках, о лице дяди Мухана, с которых не сходил загар и зимой. И весь он будто задубел на солнце.

Но как бы там дяде Мухану не везло, как бы солнце ни светило ему, он нгерец, и, как у каждого нгерца, у него девять бед на горбе.

Дядя Мухан доводился нам кумом, крестил меня и Аво и поэтому перед каждым праздником — под рождество, под Новый год, под пасху, — как этого требовал обычай, приносил нам благоухающий пшеничный хлеб, выпеченный в тонире[9].

У дяди Мухана был сын Вачек, мальчик моих лет, которому очень повезло. Отпрыск небогатых родителей даже из неимущих, а, поди, в Шуше учится. Правда, вскоре мы узнали: живет Вачек в каком-то благотворительном доме, обучается в церковноприходской школе, но дядя Мухан изображал так, будто он не чета нам, деревенским мальчишкам, нам до него не дотянуться. Попробуй дотянись, если он в самой гимназии учится, как сын какого-нибудь богатея. По крайней мере, так уверял дядя Мухан, гордый высоким положением сына.

Одевался Вачек не лучше нас, но зато была у него еще какая-то куртка с блестящими пуговицами на ней, в которой он щеголял, приезжая на праздники в селе. Куртка была не новая, явно не по росту, чуть ли не до земли доходила, но мы, одетые и обутые кто во что, на эту обнову заглядывались с затаенной мечтой.

Вачек — это слабость дяди Мухана. Если хочешь на хмуром, сосредоточенном его лице, преждевременно изрезанном морщинами, вызвать улыбку, мгновенно смыть с него морщины, подкатиться к нему с какой-нибудь просьбой, расположить его к себе или, наоборот, вызвать гнев, затевай разговор о сыне.

Что скрывать, мы частенько пользовались этой слабостью, при разговоре задирали его, пускали разные шпильки, но, к счастью, не всегда это доходило до него, дядя Мухан не обижался. А задирать было за что. Мы знали: в Шуше есть церковноприходская школа, есть реальное училище, и учащиеся в нем носят синие формы, и на пряжках отчеканены буквы ШРУ, что означает Шушинское реальное училище; есть и другие учебные заведения, а гимназии-то как раз не было, если не считать гимназии, в которой учились одни девочки, то есть женская гимназия. Иди не задирай его, если он таких простых вещей не знает. Разумеется, и я не составлял исключение. Приходя к нему на участок, нет-нет поддевал его каким-нибудь словечком.

— Здравствуй, крестник! — радушно встречал меня кум, продолжая стучать заступом.

Не отрываясь от работы, он тут же сам начинал разговор о Вачеке, сообщая о нем что-нибудь новенькое, при этом, разумеется, желаемое выдавая за действительность.

— А мой-то в гору идет, молодчина! В гимназии состоять — это тебе не коров пасти!

— А может, он в приюте для бедных, дядя Мухан? — неосторожно выдал я однажды то, что слышал от взрослых.

Дядя Мухан, не ожидавший от меня такой дерзости, на минуту даже стучать перестал своим заступом.

— Но, но, полегче, молокосос!

Это была незначительная размолвка, которая очень быстро забылась.

По-прежнему каждый день я забегал на участок и слушал рассказы дяди Мухана, в правдивость которых он сам верил.

С дедом он был в дружбе, вечерами заходил попить чайку и часок-другой потолковать о том о сем.

Дед любил его, сам искал с ним встречи, но когда они сходились, обязательно ссорились.

Дядя Мухан не любил гончаров. С утра до ночи он трудился на своей круче и гордился тем, что растит хлеб. Все другое он и в грош не ставил.

Дядя Мухан — человек робкий и немногословный, но, когда разговор заходил о ремесле, кто во что горазд, он делался шумным, многословным.

— Хлеб — это Шаки-Ширван![10] Мир плугом кормится.

— Вижу, вижу! — язвил дед, задетый за живое. — Папаха сваливается, когда смотрю на крышу твоего дома! Куда нам до Мухана-аги. Шашлык не ели, но от дыма ослепли.

Это был предел, дальше которого ссора не заходила.

В это время бабушка, позвякивая медными пуговками на рукавах, ставила перед дедом и крестным дымящиеся чашки с чаем.

Чай действовал на деда размягчающе. Он осекался на полуслове, махал рукой и как ни в чем не бывало принимался пить. Крестный тоже брался за чашку.

— Что это, кум, никак опять мы повздорили с тобой? — искренне удивлялся дед, уже ласково поглядывая на дядю Мухана.

— Было такое, кум, — улыбался крестный.

От ссоры и следа не оставалось.

Из-за спины Аво я смотрел, как дед, умиротворенный, обжигаясь, с прихлебом тянул из чашки, посасывая кончики усов.

У деда были белые пышные усы, которые концами лезли в рот. Когда он пил чай, мне казалось, что он пьет свои усы.

II

Утро в деревне начиналось криком петухов.

О, этот петушиный хор на рассвете! От него никуда не спрячешься. Он влетал в открытый ертик[11], проникал сквозь железные решетки окна в щели стен, забирался под теплые одеяла, тормошил людей, не успевших как следует отдохнуть после долгих дневных работ.

Когда петухи кричали в третий раз, громкий окрик со двора заставлял меня открыть глаза. И как раз в это самое время начинал петь наш петух.

Он был смешной, этот петух с пунцовым гребнем и вечно выщипанным хвостом. Ночью он забирался в глухой угол двора, где мирно уживался с добродушно похрюкивающим поросенком, садился на насест рядом с десятком кудахтающих кур и тут же засыпал. Просыпался он, когда переставали петь другие петухи, и, словно желая наверстать упущенное, взлетал на забор и, ошалело хлопая крыльями, заливался на всю деревню.

Я не верил в способность петухов узнавать время и глубже зарывался в свою постель. Петух не часы, он может ошибиться.

Недаром в одной басне он сказал о самом себе: «Я-то прокричал, а рассветет или нет — одному богу известно».

Но рассвет наступал, и ничего нельзя было поделать.

Уже по улице, щелкая бичом, прошел первый пастух, выгоняя скот на пастбище. (Конечно, Васак, никто раньше его не поспеет.) Уже скрипели ворота соседних дворов, и кто-то громко окликал сноху, кто-то длинно и бессвязно ругался. Тщетны были мои надежды — деревня пробуждалась.

Под крышей, в гнезде ласточки, прилепленном к карнизу, завозились птенцы, раскрывая свои желтые клювики: мать вернулась с первой добычей.

С постели сквозь решетку окна я видел крышу дома Вартазара. Солнце уже вызолотило на ней хохлатых резных петухов…

Этот дом вызывал во мне безграничную зависть. Каждый раз, всматриваясь в железную крышу, я невольно переводил взгляд на наше жилье, и мне становилось не по себе. Наш дом был низкий и темный. Он прятался в гору, как пещера. На улицу выходила лишь одна стена, на которой бабушка летом сушила кизяки. Вокруг стояли такие же дома. Они громоздились друг над другом, так что крыша одного служила двором для другого.

Во дворе последний раз прокричал на всю деревню петух и умолк. За дверью раздавались тяжелые вздохи коровы. Мать доила, и слышно было, как молоко шумит в подойнике: «вш-вш»…

— Эй, Арсен! — донеслось до меня со двора.

— Иду, иду! — отозвался я, но шелохнуться не мог.

Сон невидимыми лапами закрывал глаза, а струйки молока убаюкивали, убаюкивали: «вш-вш»…

Меня подхватили чьи-то руки, подбросили вверх. Я летел на волшебном коне через горы и стремнины, а внизу, в глубине ущелья, сверкала наша речка Чайкаш, вилась меж скал и зарослей толстых ив, перепрыгивала с камня на камень, неумолчно шумела, будто приговаривая: «вш-вш»…

— Ты еще в постели валяешься, щенок! Бока пролежишь, — загремел уже близко знакомый голос — и все исчезло.

На пороге стояла бабушка.

Бабушка моя была злой, сварливой женщиной. Она поднималась до рассвета, бродила по дому, не давая никому покоя. Я не любил бабушку. Она появлялась всегда некстати, прерывая мой сон на самом интересном месте, когда я каким-нибудь чудом оказывался на горячем, танцующем жеребце.

— Вставай, постреленок! — говорила бабушка, наклонившись надо мной. — Мы не богачи, нам нужно подниматься рано.

У бабушки был большой, сморщенный нос, загнутый книзу, как у совы. Глаза ее тоже были совьи. Черные, мрачные, которые строго смотрели на мир из-под низко надвинутого платка. Платок затягивал ей не только лоб и глаза, но и подбородок, — от уха к уху, — закрывая рот в знак молчания. Но это не мешало ей с раннего утра дотемна молоть языком, уча всех в доме уму-разуму.

Я запомнил навсегда это старое, морщинистое лицо. Каждая складка на нем говорила о перенесенных бедах и потерях, узнав о которых позднее я простил бабушке ее суровость.

— Ну, пошевеливайся, уже солнце взошло! — продолжала она тормошить меня.

Я стал одеваться. Брат спал, укрывшись другим концом одеяла (мы спали на одной постели валетом), и во сне счастливо улыбался.

Осторожно, чтобы не разбудить брата, я улизнул из дому. Пусть спит Аво. Пусть скачет на горячем, неукротимом коне! Золотая мечта детства!

Бабушка у порога наткнулась на деда.

Как всегда, он сидел на ступеньке крыльца, мял и стряхивал отсыревшие трехи.

Это вывело бабушку из терпения.

— Вот поистине: три дня жнут, шесть дней точат серпы, — проворчала она.

Дед насторожился.

— Дочь Наури, не в мой ли огород был брошен камень? — осведомился он, натягивая на ногу трех.

— Кошку бьют, а невестка за намек принимает! — сухо бросила бабушка и, не оглядываясь, прошла в конец двора.

Деда моего, по правде говоря, никто в селе не признавал главой семьи. Он день-деньской трудился в гончарной, выполнял и другие работы по хозяйству и во всем беспрекословно подчинялся бабушке.

С лопатой в руке, тяжело кашляя, вышел отец и вместе с дедом отправился в гончарную.

— Натягивай же веревку, эх, окаянная! — раздалось из глубины двора.

Это бабушка. Она кричала в доме на всех, на деда, на отца и больше всего на мать.

— Вардануш, — носился ее крик по двору, — убери кизяк!

Мать спешила на окрик, но ее тут же настигал новый:

— Вардануш, разведи огонь!..

Целый день, с утра до вечера, мать проводила на ногах: мела двор, доила корову, ходила за ключевой водой, щупала кур и, конечно же, следила за тем, чтобы какая-нибудь из них не снесла яйцо в чужом гнезде, но бабушке все было мало. Она ко всему придиралась, во все совала нос. Вот и теперь — мать доила, а бабушка ходила вокруг, гремела ненужными ведрами и тарахтела без умолку. Я вспомнил историю о тщеславном соседе, который стучал ложкой о пустую миску каждый раз, как за стеной начинали обедать. И я понял смысл бабушкиной возни. Это она делала нарочно, чтобы у нас было как у людей.

Тогда я, желая задобрить бабушку, сам принимался шуметь и неистовствовать. Я вбегал в избу, начинал толкать и будить брата так, чтобы было слышно на улице:

— Вставай, Аво, уже солнце! Мы не богачи, нам нужно подниматься рано!..

Мать кончала доить корову. Бабушка выносила кошелку с ломтем черного хлеба и луком. Я выводил корову за ворота.

Бабушка крикнула мне вдогонку напутственные слова:

— Смотри, Арсен, чтобы вечером молока было в подойнике до краев! Сама буду доить, смотри!

Как сейчас, я вижу бабушку в темном платке-киткале, закрывающем ей рот и подбородок. Как все пожилые женщины деревни, бабушка была одета в пестрый трехполый архалук поверх красной нижней рубахи, которая застегивалась на одну пуговицу у самого подбородка.

Приставив руку ко лбу, словно защищаясь от солнца, бабушка стоит на крыше дома и смотрит вдаль.

Каждый день она поднималась на свой наблюдательный пункт и оттуда следила за всем, что происходило вокруг.

С крыши видно было село, большая дорога, по которой вечером возвращались с полей усталые люди, река, за которой тянулись узкие полосы полей и садов…

Когда начинало смеркаться, появлялись дед и отец. Они складывали трехи и садились к огню.

Пока мать готовила ужин, бабушка рассказывала какую-нибудь историю.

— Дочь Наури, — прерывал ее дед, — у кого это в прошлую неделю остановился торговец огурцами?

Бабушка, не раздумывая, называла дом, где ночевал торговец огурцами. Она знала все, что происходило в селе: чья курица снеслась на чужом дворе, кто приезжал из властей, какие новые поборы предполагаются в будущем году…

Иногда, пользуясь ее болтливостью, мы узнавали, у кого созрели первые плоды, и на следующий день вместе с другими мальчишками проникали в сад, чтобы полакомиться.

Вечером пострадавшие приходили жаловаться. Бабушка хватала нас за шиворот, заставляла дышать ей в лицо, проверяла карманы. И хотя осмотры эти не обличали нашего преступления, она набрасывалась на мать.

— Пустодомов растишь! — кричала она. — Ничему не учишь, всему потакаешь!

На голову бедной матери валились все шишки.

Забредет ли корова в чужой выгон, набедокурят ли деревенские мальчишки — все равно за все отвечала мать.

Все в доме отводили на ней душу.

Даже дед на нее покрикивал. А отец, выпив иной раз рюмку-другую, хватал ее за косы и начинал «учить».

Мать без ропота переносила все побои и обиды, а когда я заступался за нее, удивленно останавливала меня:

— Не надо, сынок! Вот вырастешь, будешь так же бить свою жену, как твой отец. Все бьют.

Но я не послушался матери. И однажды, когда отец схватил ее за волосы, я подкрался к нему и вонзил в его ногу свои острые зубы.

Меня за это били по очереди все: бабушка, дед, отец и даже мать.

III

Около гумен я догнал Васака. Он сидел, как мышь, на крупе буйволицы и, напевая, щелкал бичом в воздухе, будто перед ним не один буйволенок и старая буйволица, а целое стадо.

— Добрый день, Васак-Воске-Ксак! И сегодня опередил? — крикнул я издали.

Васак-Воске-Ксак (что означает Васак Золотой Мешок) — это его кличка. Так звали его, когда хотели поддеть. А поддевали Васака за то, что любил приврать и лучше всех ходил на руках.

— Ты думал, меня переплюнешь? Как бы не так! — задорно отозвался он, польщенный похвалой.

Вскоре показался Азиз со своим огромным стадом.

— Бари луйс![12] — бросил он нам.

Азиз пришел к нам в Нгер в прошлом году вместе со своим отцом, сбежавшим от кровников из соседней азербайджанской деревни. Но и здесь им не повезло.

Согомон-ага, у которого работал Новруз-ами, отец Азиза, был из тех хозяев, которые подсчитывают каждый кусок, попавший в рот батраку. Чтобы сын не был в тягость, Новруз-ами попросил хозяина пристроить его к какой-нибудь работе.

Расчетливый хозяин прикинул в уме, сколько получит барыша, заменив мальчуганом взрослого пастуха, и принял предложение. С тех пор Азиз пасет стадо Согомона-аги. Мы с Васаком всегда пасем коров с ним вместе, чтобы помочь ему.

— Бари луйс, — ответили мы, разглядывая его со всех сторон. — Как спалось? Сев-шун[13] не кусался?

Сев-шуном мы называли Согомона-агу, а заодно всех его домочадцев.

Азиз старательно улыбался. Но улыбка получилась вымученная, не настоящая.

— Было такое. Сев-шун малость пересчитал мне ребра.

Азиз был весь в священных амулетах, которые должны были охранять его от всяческих бед. Но амулеты, видно, не очень оберегали его. Азиз часто приходил на пастбище избитым. Вот и сейчас он был с синяком под левым глазом и с ободранным подбородком.

— А сегодня за что? — спросили мы.

Азиз старался обернуть все в шутку:

— За то, за что вчера. Разберешь их там! Вздумается им и лупят.

Всегда склонный к шутке, смеху, Азиз попытался развеселить нас. Он выкатил перед собой огромное брюхо, скрестил на нем руки, свирепо завращал глазами. Ни дать ни взять Согомон-ага, когда он в гневе. Но это нас не рассмешило.

— Все же, за что он тебя так? — допытывались мы.

Азиз выпустил живот, убрал с живота руки и стал таким, каким он был: маленький, неказистый, готовый расплакаться от малейшей обиды. Вот и сейчас в узких, смешливых глазах Азиза блеснули слезы.

— Пристали: за что, за что? Разве я знаю? Говорят, молока было мало, — отрезал он, тайком вытирая слезы.

— Ух, толстосумы, обдувалы! — погрозил кулаком Васак. — Им все мало.

Солнце поднималось, в золотом сиянии утра просыпались горы.

Вон Басунц-хут… А вот справа Качал-хут. Чуть подальше — Матага-хут… Вон за нашими горами виднеется еще одна гора. Названия ее не знаю, но она тоже, наверно, какой-нибудь «хут». Хут — это пригорок. Не удивляйтесь: в Карабахе что ни гора, то хут. Должно быть, такое уменьшительное имя дают нашим великанам, чтобы не сглазить.

Наш Басунц-хут высок, могуч. Кому-кому, а ему впору имя горы носить, с Мрав-саром равняться, а он — хут. Что поделаешь, как говорят, бодливой корове бог рог не дает. Только вот бедновато на этом хуте. Бок его, обращенный к нам, гол, нищ, без растительности. И только наверху он увенчивается небольшой рощицей — нахатаком, издали напоминающим пышный гребень удода. Впрочем, многие горы в Карабахе увенчаны такими рощицами — нахатаками.

Нахатаки — могилы неизвестных героев, павших в неравном бою с арабами, сельджуками, персами, попеременно завоевывавшими Армению.

Их останки считались святыми мощами, к ним отовсюду стекались на поклонение паломники — бесплодные женщины, желавшие иметь детей, слепые, калеки, больные — всякий страждущий люд.

Сюда приходили юноши набираться храбрости или просто любители пышных поминок и трапез, которые устраивались здесь богатыми крестьянами.

Внизу, в овраге, журчал Чайкаш — маленькая, звонкая горная речушка, обжатая крутыми берегами. Хотя летом она почти усыхала, но в ямках на пути ее оставалось достаточно воды, в которой летом нгерская детвора вволю купалась, весело, с визгом плескаясь и погружаясь по горло.

За Чайкашом начинались владения Вартазара. В Нгере были и другие богачи, но он был всем богачам богач. Первый толстосум в Нгере, а может быть, и во всей округе.

У Вартазара был сын по имени Хорен. Учился он в Баку, в деревню приезжал только летом. На кого он там учился, не знаю, но одет был так, что мы глаз не могли оторвать от него. Мало ему студенческой формы, шапки с блестящим козырьком, он еще носил сапоги со шпорами. Когда он расхаживал по селу, шпоры на сапогах сладостно позванивали. С нами, конечно, он ни слова, как всякий богатеев сын и городской воображала. Называл нас не иначе, как салагами, мелюзгой, шушерой. Получить от него подзатыльников, шишек, синяков под глазом — раз плюнуть. Подзатыльники — это еще куда ни шло. Иной раз так даст — не встанешь. Весь вартазаровский род такой — тяжелые на руку.

Сколько раз, застигнутые им в отцовских садах, мы давали деру, едва унося ноги.

— Смотрите, салаги, попадетесь, ноги переломаю, — посылал он нам вдогонку.

И мы знали, попадись ему под руку, угрозу свою исполнит, перебьет нам ноги.

Но больше всего мы, конечно, боялись собаки Вартазара, от одного вида которой нас бросало в холод, в паническое бегство, огромного пса с рыжими подпалинами на боках и такими же страшенными клыками, торчащими по обе стороны, черной влажной морды. По-моему, ему всегда было жарко, потому что он вечно ходил с выброшенным набок языком и часто-часто дышал. Спущенный с цепи, он ходил вокруг хозяйского дома, обнесенного высоким с зубчиками забором, злобно поскуливая, для большего устрашения вздыбив на загривке шерсть.

День только начинался, а на полях и виноградниках Вартазара уже мелькали согнутые фигуры людей-наемников. Выкорчевывали лес, собирали камни, расчищая новые участки, пололи, окучивали грядки…

Скот брел медленно, теснясь и толкаясь на узкой горной дороге.

Позади раздался стук копыт. Повернувшись, мы увидели на тропинке облако пыли.

— Вартазар! — опередил Васак, из-под ладони вглядываясь в даль.

Еще минута — и из облака пыли вынырнул всадник — тучный мужчина в высоко заломленной бухарской папахе, на взмыленном коне. Вартазар — сатана ему в ребро! Он был еще в том возрасте, когда быстрая езда горячит кровь.

Мы едва успели согнать скот с дороги.

— Фу, живоглот! Только и знай носится да скот пугает! — сказал Васак, вытирая пыль с лица.

Проскакав мимо нас, Вартазар свернул с дороги и во весь опор помчался к своим владениям. Он имел обыкновение появляться на полях неожиданно, чтобы застать работников врасплох.

Солнце жгло. Сидя в кружок в тени под дикой яблоней, мы затеяли кыш-куш — игру, которую занес к нам Азиз. Кыш-куш — увлекательная игра. Каждый участник держит указательный палец на палке. Кто-нибудь вперемежку выкрикивает названия птиц и животных. Когда называют птиц и летающих насекомых, палец поднимается вверх, животных — палец покоится на палке. Сбился — води. Проигравших наказывают лихо: щелкают по носу или заставляют катать победителей на спине.

Если где-нибудь затевалась игра — и не только кыш-куш, любая другая, их у нас была целая прорва, — заранее считайте и Сурена ее участником. Во всем Нгере еще не случилось ни одно мало-мальски важное событие, в которое отпрыск свистульных дел мастера Савада не сунул бы свой вездесущий нос. Ну конечно, мы не ошиблись. Видите, вот он, сидит в кругу играющих в кыш-куш, маленький, неказистый, обвязанный крест-накрест рваной материнской шалью, с облупленным носом. Это он на словах совершал бог весть какие подвиги, а в жизни… Все деревенские мальчишки имели свои клички, такую кличку имел и наш Сурен: Танов[14] с рисом. Даже взрослые называл его только так.

«Не видать мне матери-отца» — было излюбленным выражением Сурена.

Чуть что — не видать мне матери-отца! А нам, нгерской ребятне, палец в рот не клади — и новая кличка готова. Иди теперь спасай такого, если сам награждает себя кличкой. Вот какой глупец наш Сурик!

За бугром раздался заливистый посвист соловья. Айказ. Свой приход он всегда сигналит соловьиным посвистом. В самом деле — Айказ. Скажем точнее — рыжий Айказ. До того рыжий, что так и подмывало крикнуть: «Пожар!» Но Пожаром его не прозвали. И вообще никакая кличка к нему не приставала, не лепилась. Все мы ходили под прозвищами, а Айказ нет. И не знаю почему. Чего не было, того не было.

Все знали, где Айказ, там и Варужан, точно привязанный к нему. Про них у нас говорили: положи между ними яйцо — сварится. А я, грешным делом, думаю: не сварится, не та дружба. Айказ с виду неказистый, с печальными глазами на худом лице. Но сильный, жилистый. Варужан же — полная противоположность Айказу. Пухлый, круглолицый, как будда, изображение которого мы видели в книге. И еще он воплощение покорности — черта, которая вовсе отсутствует у Айказа.

Варужан во всем покорялся Айказу, не прекословил ему, признавал над собою его безграничную власть. А какая это дружба, если одна сторона вознесена над другой, если она зиждется на неравенстве?

Но это между прочим, загодя. Поживем — увидим. И точно. Не прошло и минуты после того, как в кустах вспыхнул огненный хохолок Айказа, и из-за тех же кустов всплыл Варужан. Именно всплыл. Он же у нас толстенький, с круглым, буддовским лицом и с улыбкой от уха до уха.

Только не думайте, что Варужан — паинька. Он далеко не паинька. Даже наоборот. В драке, во время потасовок ты лучше под руку ему ненароком не попадись. На спор — это я уже видел своими глазами — живую мышь перекусил. Только вот кличек зажилил себе — не счесть сколько. И все они с намеками на его обжорство. Да, есть такой грех, Варужан любит поесть. Этот мазила все тянет в рот: щавель, крапиву, острый астрагал, вяжущие лесные яблоки, пронзительно кислые ягоды черемухи, не говоря уже о ежевике, которую ел пригоршнями. Он уплетал, говорят, даже такие ягоды, от которых можно ослепнуть. И ничего, все сходило. А каким было представлением для всех, когда наш будда дорывался до молозива — угощения, которое устраивалось от первого молока только что отелившейся коровы или козы. Такое объедение, если к нему еще кусочек хлеба! Об этом знают все мои сверстники, которые в пастушечьих сумках больше, носили по початку вареной кукурузы, густо посыпанной крупной солью, чем хлебец, который в то время не во всех домах пекли.

Игра в кыш-куш всегда собирала вокруг себя много пастушни. Спешу предупредить еще об одном: мы, нгерская ребятня, что скрывать, жили не очень дружно, часто шли таг[15] на таг стеной, беспощадно лупили друг друга. Но случись беда с кем-нибудь из нас, нгерцев, вне села, скопом бросались на выручку, в защиту.

В кружке потеснились, уступая место Айказу и Варужану.

— Не припоздал? — спросил Айказ, прилаживая коричневый от кожуры зеленого ореха палец на палку. Варужан всунул свой палец, тоже коричневый от кожуры ореха, между нашими стиснутыми друг к другу пальцами.

Пришлось игру начать сначала.

Водил Васак, держа коричневый палец на палке.

— Лягушка! Ястреб! — азартно выкрикивал он, поднимая вверх палец.

Азиз напряженно вслушивался в слова. Сбиться ему — попутать лягушку с ястребом — раз плюнуть. Армянский язык, на котором он свободно говорил, был ему все же не родным.

— Танов с рисом, — как ни в чем не бывало продолжал Васак.

Дрогнувший палец Сурена хотел было взлететь вверх, но вовремя остановился. Сурен осуждающе посмотрел на Васака.

Несмотря на ранний час, Варужан уже успел где-то попастись и теперь благодушно поглядывал на мучения Азиза, который напряженно следил за пальцем Васака.

Варужан тоже смотрел на палец, ожидая новой каверзы со стороны Васака. Он знал, что Васак стал цепляться, вспоминать клички, и его не минует, непременно подденет. Так и жди, Васак проворонит такой случай!

— Псаломщик, — ввернул он, бросив на Варужана острый взгляд.

Псаломщик — одна из кличек Варужана. А заработал он ее за дело. Я забыл сказать, что наш травоед и любитель молозива имел отличный голос и по воскресеньям пел в церкви хоралы, церковные гимны, вроде «Введи меня в твои врата, моей души будь гостем». Сами понимаете, прозвища так и лепились к нему.

Варужан громко кашлянул, свирепо одарил Васака угрожающим взглядом, но где там! Васака словно прорвало:

— Стихарь. Риза. Травоед-семиглот! Будда.

Скот, который мы стерегли, пасся неподалеку, на склоне. С виду этот склон совсем голый. Но это только кажется. Походишь по такому голому склону — и через минуту ноги несут тебя как на салазках. А знаете, от чего это происходит? От зелени: натрет подошву не хуже козьего жира — и будь здоров! — непременно скатит тебя с горы. Нарочно, что ли, придуман такой способ, чтобы наказывать людей, портящих траву? Вереск, мята, шалфей, клевер — что только не растет на этом склоне.

Не спуская настороженных глаз с коричневого пальца Васака, я слежу за нашей коровой. Она у нас приметная: у нее один рог смотрит вниз, другой в сторону, лоб унизан амулетами от «сглаза», а на шее — веселый, звонкий болтун. Отмахнется корова — и болтун коротко звякнет. От этого звона на душе так хорошо!

Тут же тучная корова, пестрая, как бы залатанная черным по белому — должно быть, из стада Азиза, — тоже в амулетах.

В воздухе тонко зазвенел овод.

О, эта мелкая, летящая, жалящая тварь с незримым хоботком! Она всегда появлялась в жару, и тогда наше стадо только и видели. Сам нечистый семь пар трехов истопчет, и все равно разбежавшуюся скотину ему не собрать.

Наша корова с болтушками на шее и в амулетах, пасшаяся неподалеку, вдруг задрала торчком хвост и, фыркая и мотая головой, кинулась по круче вниз, не разбирая дороги.

Мы прекратили игру.

— Начинается, — печально вздохнул Азиз.

День обещал быть хлопотливым.

Вечером Аво, встретив меня у ворот, поманил пальцем, отвел в сторону и, лукаво поблескивая глазами, спросил:

— Хочешь покататься?

Аво был заводилой многих наших вечерних игр. Пока мы бегали за стадом, он носился по селу, лазил по мастерским ремесленников, был частым гостем у гончаров, жадно вбирал в себя все услышанное, новое в жизни села, а вечером, когда возвращались с пастбища, втравлял нас в какое-нибудь горячее дело.

Не знаю, кто этот Нжде, кого он копирует, но Аво, изображавший его, жутко выглядел. Попадется такой на большой дороге — со страху умрешь.

С одного бока у него сабля, вырезанная из крашеного дерева. С другого — два маузера. Тоже из дерева. И патронташи, перекрещенные на груди, с пустыми гильзами в патронниках. Он чуть ли не спал со всем этим снаряжением в обнимку. Попробуй не труси перед таким, если он почище всякого хмбапета[16].

Разыграется какая-нибудь заваруха — Аво тому заводила. И несказанно везучий. Из разных схваток и столкновений неизменно выходил победителем. А мне это льстило. Как-никак брат! «Быть ему нашим атаманом, — решил я про себя. — Хороший будет атаман!»

Я испытующе заглянул в лицо брата. Оно было невозмутимым. Аво любил каждую свою затею или придумку обволакивать туманом.

— То есть как это — покататься? — не понял я.

— Известно как… на настоящих! — И, увлекая меня за собой подальше от ворот, зашептал: — Сегодня большой кейф в доме Вартазара. Съехалось много гостей, и все — на отменных скакунах.

«Ну так что?» — вырвалось было у меня, но, сообразив, я быстро поправился:

— Ух и молодец же ты!

В это время у ворот показалась бабушка. Приставив руку ко лбу и озираясь по сторонам, она крикнула на всю улицу:

— Эй, Арсен, Аво!.. Куда вы запропастились?

— Ну смотри не опаздывай! — бросил Аво и мгновенно скрылся за углом соседнего дома.

Бабушка быстро подошла ко мне:

— С кем это ты тут шепчешься? Я удивленно посмотрел на нее:

— Я, нани[17], сам с собой говорю.

— А Аво не видел?

— Нет, нани, где я мог его видеть?

— Горе мне с вами, на вас трехов не напасешься! — вздохнула она и, схватив меня за руку, поволокла за собой.

Я шел за ней, наступая на полы ее длинного платья, и с ужасом думал, что мне уже не вырваться из ее рук.

Дело обернулось куда благоприятнее, чем я ожидал.

После ужина бабушка ушла к соседям за солью и, по обыкновению, заговорилась там, а отец с матерью пошли во двор доделывать какую-то работу.

В доме остался только дед. Усадив меня на паласе[18] у очага, подле себя, дед призадумался, прикрыл глаза, как он это делал, когда готовился что-нибудь рассказать. Он знал множество разных историй и если начинал рассказывать, то чуть ли не до первых петухов.

Я с мольбой посмотрел на деда.

— Было это в давние времена, — неторопливо начал он, усаживаясь поудобнее, при этом испытывая высочайший душевный подъем. — Край наш назывался Арцахом, и пребывали в нем именитые ханы, беки и даже царевичи. Карабахом, что означает «черный сад», то есть «густой сад», его назвали уже после… И жил в ту пору в селении Чанахчи[19] мелик[20] Шахназар…

Сухие ветки в очаге, потрескивая, разгорались, озаряя деда. На нем была темная сборчатая чуха, покрытая заплатами, голова туго обтянута пестрым платком, как у жнеца. Лицо сухое, изрытое оспой, по самые глаза заросшее густой седой щетиной.

Дед выколотил чубук, снова набил его, уминая табак большим пальцем. Положив на ладонь уголек, закурил. Густые клубы дыма заволокли его заросшее лицо.

— Так на чем мы остановились? — сквозь дым, словно издали, послышался его голос.

— Мы остановились на мелике Шахназаре, дед, — напомнил я.

— Да, да, — подхватил он, — я говорил о чанахчинском мелике. Так вот, сидел у себя в крепости этот мелик и жил, как говорится, припеваючи. Лучшие хлеба подданных поступали в его закрома. Отовсюду шли разные пешкеши[21], налоги, дани. Мелик был вполне доволен своими владениями, дальше своих земель не переступал и не знал, что есть владетельные князья и ханы побогаче его. Однажды мелик Шахназар получает бумагу: грузинский князь Чиликидзе приглашает его на свадьбу своего сына. «Чиликидзе? — повторил мелик, когда ему прочли бумагу, и громко захохотал. — А что это за птица такая — князь Чиликидзе?» Однако он вызвал слуг и велел подать лучших коней.

Я знал, что произойдет со спесивым меликом потом. Он благополучно прибудет на свадебное пиршество, и там приключится то, над чем в минуты досуга смеется весь Карабах. Возомнив себя умнее всех, он заберется с ногами на стол и усядется как на паласе.

Но дед говорил, и надо было слушать.

В середине рассказа дед вдруг умолк, уронив голову на грудь, а через минуту послышался его мерный, спокойный храп.

У деда была удивительная способность засыпать в любом положении. Сон схватывал его за едой, за работой, во время разговора и реже всего в постели. Я потихоньку поднялся, чтобы улизнуть, но не успел сделать и трех шагов, как дед захлебнулся во сне дымом, тряхнул головой и, обращаясь к тому месту, где я только что сидел, как ни в чем не бывало продолжал прерванный рассказ:

— Так вот, на середине комнаты стоит никем не занятый стол. «Это, наверное, для меня. Кому же, если не мне, потомственному мелику, такое почетное место уготовано?» — подумал мелик Шахназар и направился туда…

Осторожно затворив за собой дверь, я вышел.

И пока я шел по двору, позади, как далекий ручей, журчал спокойный голос деда.

IV

Сумерки сгущались. Летучие мыши бесшумно проносились в меркнувшем небе.

По дороге я завернул к Васаку, чтобы сообщить ему о затее Аво. Васак встретил меня у крыльца своего дома.

— Знаю, — сказал он, не дав мне и рта открыть. — Пойдем скорее, нас давно ждут.

Мы бежали узкой улочкой мимо кривых заборов, облепленных кизяками. В деревне стояла вечерняя суета: лаяли собаки, мычали коровы, перекликались люди.

Где-то звонко били в бубен, и дробный грохот перекатывался над деревней из конца в конец.

— Это у Вартазара, — сказал Васак, — с утра пируют.

На окраине села, возле заброшенной землянки — место сбора нашей голоштанной команды — Васак, засунув в рот два пальца, пронзительно свистнул. Совсем близко раздался ответный посвист.

Заговорщиков мы нашли тут же, за землянкой. Сбившись в кучу, они приглушенно разговаривали. Среди них я сразу отличил Аво — он был в полном своем вооружении: к прежним доспехам прибавился еще маузер, аккуратно вырезанный из толстого дерева. Ничего, что под глазом у него синел здоровый фонарь. Атаманов такой фонарь даже украшает, придает им героический вид.

Рядом с Аво, по-мальчишески подобрав под себя ноги, примостилась Арфик — маленькая девочка со множеством косичек на голове.

Из всех девочек нашего тага только Арфик водилась с нами, участвовала в наших мальчишеских играх. Была она некрасивая, веснушчатая, шустрая, ее быстрые лисьи глазенки при разговоре так и сверкали. Еще одна черта отличала Арфик от всех девочек нашего тага. Где бы она ни была: на улице, дома, в школе, она старательно жевала липучку — кусочек смолы. Вот и сейчас, сидя, как воробьиха, в компании мальчишек, она беспрестанно гоняла липучку от щеки к щеке.

А кто это, что прижался, как мышь, сбоку к Арфик? Сурик? Ну это уже зря. С таким пискуном пуститься в дело? «Тоже мне сообщник», — подумал я.

Тщедушный и трус, Сурик всюду увязывался за нами, на какие бы дерзкие налеты мы ни пускались. Впрочем, не я его привел, не мне за него отвечать.

Кроме нас, нашего тага, в Нгере было еще целых три враждующих атаманства.

Из обручей, выпрошенных у бондаря Карапета, мы ковали себе сабли и мечи. Нашим главным оружейником был Айказ. Надо же было и ему, рыжему плетельщику сит, чем-нибудь отличиться.

Ребята вражеского тага сторонились нас, когда мы были вместе. И били, когда ловили в одиночку. Но мы едины, когда обижают нгерца, кто бы он ни был — богач или бедный, из нашего или соседнего атаманства.

Я сейчас затрудняюсь сказать, из кого состояла наша держава, когда мы были еще малы, кто был ее вожаком, но вижу, вижу, Аво рвется верховодить нами, хотя он младше меня, моложе многих наших ребят. И я не одобряю и не протестую. Жизнь покажет, кому из ребят быть над нами.

Когда мы подошли, Аво даже не взглянул на нас. А как же иначе! Аво — сам Нжде. Не станет же настоящий Нжде кланяться каждому. Нет, вы полюбуйтесь только, как он свирепо сжимает воображаемый серебряный эфес! А фонарь под глазом, полученный невесть где, так и светит под глазом вовсю.

Интересно, этот Нжде, кого играет Аво, тоже с фонарем? Попался бы на глаза, под горячую руку бабушки, этот новоявленный Нжде!

Это я сейчас говорю, под занавес, а тогда… Кто мог перечить Аво? Даже Васак, который по силе и ловкости шел рядом с рыжим Айказом, ни в чем не уступал ему, никого и ничего на свете не боялся, молча признавал атаманскую власть брата.

Мой взгляд снова случайно упал на Сурика. Трус трусом, а такая бесшабашная решимость в его глазах. Нет, как там ни говори, этот пискун родился, чтобы совершать подвиги.

— Может, начнем? — предложил один из заговорщиков.

— Нет, подождем еще, — важно отрезал Аво, — пусть вино совсем замутит им головы.

От нервного возбуждения дрожали колени. В тишине быстро сгущавшегося вечера еще громче звенел бубен.

— Я возьму себе коня пристава, — еле шевеля языком, залепетал Сурен. Он был весь синий от страха, от волнения.

— А кто тебе, размазне, доверит такого скакуна? Он тебя скинет на первом же шагу, — шикнул на него Варужан. — На него сяду я.

Его тоже от нетерпения била мелкая дрожь.

— Не ты и не он, — отрезал совершенно спокойный Айказ. — На нем поскачу я.

Поднялся гвалт. Никто не хотел уступить коня пристава. Когда наконец все лошади были распределены, оказалась обиженной Арфик.

— Ой, нарвемся, ребята! — пророчески изрек все время молчавший Арам, сын каменщика Саркиса, который всегда все знал заранее, почему его и называли Мудрым.

— Закрой свои жернова, Мудрый, не мели зря.

— Волков бояться — овец не пасти, — тихо вскрикнула Арфик, сверкнув своими лисьими глазенками.

Прибежал разведчик.

— Нжде, — обратился он, задыхаясь, к Аво, — прикажи начинать. Там уже целуются.

Аво встал, потрогал боевую саблю, приказал:

— Выходи! Только чтоб тихо у меня, И не трястись, как трясогузки!

Дом Вартазара высился в центре села — двухэтажный, каменный, с простреленными петухами на крыше. Эти железные петухи, вырезанные искусной рукой жестянщика, из поколения в поколение служили мишенями для взрослых и детей. В них целились из ружей джигиты, соревнуясь в меткости. Их обстреливал свадебный поезд, останавливаясь, по обычаю, у каждого дома. Мальчишки умудрялись бить по ним из пращей.

И что особенно бросалось в глаза — это высокие белые стены, окружавшие дом. До того белые, что на них, как на доске, можно писать. Такая пропадает стена! На ней свободно можно налепить несколько сот, а может, тысячи кизяков, а она без дела торчит.

Мы обошли весь дом, ища более удобного места для своих наблюдений. Таким местом оказалась задняя глухая стена, надежно скрытая за купами деревьев, растущих вдоль забора. Деревья были не ахти какие великаны, все более малорослые и еще больше согнувшиеся от тяжести плодов. Все там ярилось и плодоносило, но нам было не до них. Пронзительный запах жареного мяса и свежеиспеченного хлеба кружил нам головы. Но и здесь с улицы ничего нельзя было разглядеть. Мешали деревья. Мешала сама каменная стена. Только и слышна была возня подвыпивших гостей.

Пир в доме Вартазара был в полном разгаре. Горела большая керосиновая лампа, подвешенная к потолку. Ее зажигали в особо торжественные дни.

— На забор! — скомандовал Аво.

— А если увидят? — пискнул Сурен.

— Не увидят. Им сейчас не до нас.

— Я первый, — запищал Сурен.

— Не пищать, — шикнул на него Аво, но разрешил первым взобраться на забор.

— Влезай, — скомандовал Аво.

— Я? — не поверил своим ушам Сурен, ликуя. — А я думал — не доверите.

— Меньше слов, Сурик.

Варужан покорно подставил ему широкую спину. Сурик мигом влез на нее. Еле дотянулся до края забора, заросшего пучками вереска. Еще мгновение — и Сурен исчез в вереске. Пискнул, издав какой-то нечленораздельный писк, и затих.

— Ну, что ты там, живой? — спросили снизу.

— Живой.

— Живой и молчишь? Не пугалом же тебя поставили на забор? Говори, что видишь, — раздался все тот же приглушенный властный шепот брата.

— Что я вижу?

По голосу было видно, Сурик растерялся от этих слов. Ему казалось, что с него хватит и того, что он здесь, на этой головокружительной высоте, среди этого дурацкого жесткого вереска, коловшего его, как шиповник. И надо было ему так разрастись на заборе.

— Что я вижу? — снова раздался из зарослей вереска жалкий писк. — Людей вижу. Много-много людей.

— Сказал тоже. Ясно, людей. Скажи, кого?

— Кого? Сейчас скажу.

Через минуту не своим голосом он закричал:

— Пристава!

— Тихо. Чего орешь? Еще кого видишь? Говори живо!

Но с Суриком снова произошла заминка. Боясь свалиться, он поудобнее устроился на заборе, усевшись верхом на нем. Вцепившись за пучки вереска, как за гриву лошади, он бодро бросил вниз:

— Еще кого? Сейчас скажу. Лавочника Ходжи, Согомона-агу, винодела Затикяна…

— Не трещи, как сорока, — прикрикнули на него.

— Не трещи, — заныл Сурик. — Сами идите смотрите. Я вам не соглядатай.

— Уже обиделся, — смягчился Аво.

— Не обидишься, когда такие слова.

— Хорошо. Хорошо. Говори еще. Только без шума. Сам знаешь, какая у Вартазара рука. Мы здесь все-таки незваные гости.

Честно говоря, всем нам здесь было жутковато. Во-первых, не приведи бог, вдруг о нас пронюхает вартазаровский волкодав, который на ночь спускается с цепи, А тут еще, откуда ни возьмись, летучие мыши, которые с разлета ввинчивались в темноту сада. Мы их почему-то боялись. Подавив волнение, мы прислушались.

Через сад то и дело долетали до нас раскатистый смех, топот ног, возгласы, полные веселья и удовольствия.

Такие пиры каждое лето задавались в доме Вартазара по случаю приезда его сына, студента Хорена, который учился в Баку.

Примирение с Суриком уже состоялось, от обиды его ничего не осталось, и через минуту оживленный разговор у забора снова возобновился.

— А Хорена там не видно?

— Как не видно! Вон он сидит рядом с приставом.

— В шапке или без?

— В шапке. Зеленая фуражка с дубовыми листьями.

— Точно. В этой шапке, наверное, он и спит. Никогда не расстается с нею.

— А почему ему расставаться? Каждому ведь охота погордиться…

— Ладно. Не замазывай. Знаем, какой он студент…

— Да замолчите же, — снова голос Аво. И снова тишина. Мимо нас, чуть не касаясь лица, пролетают ночные мыши. Ух мне эти твари. И чего они шныряют? Чего они тут потеряли? Им ведь все равно, кто в гостях у Вартазара или какая шапка на голове Хорена!

— А что они едят? — послышался вкрадчивый голос.

Ну, конечно, Варужан. Кому-кому, а Варужану по штату положено интересоваться едой. Он у нас такой гурман.

— Чего едят? Сейчас скажу.

Высунув длинную шею из вереска, Сурен долго всматривался в освещенное окно.

— Танов с рисом, — объявил он, оторвавшись от окна.

— Чего, чего? — переспросил Аво.

— Танов с рисом!

Прильнув к забору, мы зажимали носы, чтобы не прыснуть.

— Ну, слезай! — скомандовал Аво. — Я вижу, ты уже заговариваешься. Танов с рисом мерещится тебе.

— Не видеть мне матери-отца, — стал божиться Сурен, совсем позабыв о предосторожностях.

Но его уже тащили за ноги.

— Сходи, сходи, «не видеть мне матери-отца», а то с перепугу не один танов с рисом может померещиться тебе там.

Сурена наконец стащили с забора. На его место взобрался Айказ. Этот видел то, чего не было и в помине. У него была богатая фантазия. Я тоже влез на забор.

— Хватит, — приказал Аво.

Но, прежде чем покинуть свой наблюдательный пункт, я успел-таки взглянуть на Хорена. Держа бокал на уровне глаз, чуть ли не касаясь ослепительного козырька, — он действительно был в своей студенческой фуражке, — Хорен произносил тост. Рядом с ним, не слушая его, два стражника то и дело опрокидывали бокалы.

Хорен кончил говорить, и бубен снова зарокотал, покрывая густые возгласы пиршества.

— Боюсь, мать узнает — прибьет… — услышал я вдруг в шуме и грохоте бубна. Это Сурен.

— А еще на приставского коня метил. Эх ты, не видеть мне матери-отца…

— Ши… Разговорчики.

Низко пригибаясь, мы обошли дом и замерли у задней его стены, куда выходил деревянный балкон, висевший прямо над забором. Кто-то, перевесившись через перила, судорожно блевал.

Аво встал, сплюнул сквозь зубы, явно подражая кому-то из взрослых, может быть Нжде, которого он в лицо не видел, коротко приказал:

— Действуй!

Работая локтями и ногами, Арфик взобралась на забор. С черешневого дерева, ветки которого, отяжелев от спелых ягод, прямо ложились на забор, откуда ни возьмись, с тревожным кудахтаньем, теряя перья, слетела курица. Где-то совсем близко залилась гулким, свирепым лаем собака.

Насмерть перепуганная Арфик, припав к забору, испустила дикий вопль:

— Бегите!

Как вспугнутая стая воробьев, мы бросились врассыпную. Через минуту я осторожно высунул голову из ямы.

Из-за камней и придорожного тына показалось еще несколько голов.

Арфик не было видно на заборе, так она слилась с ним, но косички с множеством тряпичных лент и бантов выдавали ее: они торчали дыбом.

Я осмотрелся. Из лазейки в заборе выглядывала морда собаки. Она еще не вылезла, но грозно ощерила желтые зубы. Если верно, что животные нравом и умом в тех людей, которые за ними ухаживают, то собака, выглядывающая из лазейки, могла сойти за образец такого животного. Она тоже, как и ее хозяин, возникала неожиданно и всегда там, где ее не ждали.

Пес медленно вылез из тесной дыры, потянулся, на всякий случай вздыбив на спине шерсть, и, ничего не подозревая, легким наметом пустился вдоль забора. Это был не пес, а целый волкодав. И был он с придурью. Хозяин держал его на привязи, и, спущенный с цепи, он делался ненормальным. На всех бросался, даже на батраков и поденщиков Вартазара, если они попадались ему.

Хотя он и уложил шерсть на спине, но настороженно оглядывался по сторонам. Часто-часто дышал, до самой земли свесив длинный язык.

Мы обмерли. Сейчас он вынюхает нас — и поминай как звали.

Проходя мимо Арфик, старый волкодав с обрезанными ушами поднял клыкастую морду с отвисшей нижней губой и на миг замер. Но нюх все-таки изменил псу, и он проследовал дальше.

Когда собака скрылась за углом, мы снова бросились к забору. Арфик едва дышала.

Но вот она бесшумно спустилась во двор. Проворчали ржавые петли калитки. В доме редко пользовались ею.

Аво первым прошмыгнул во двор и через минуту выскочил оттуда на белом аргамаке пристава. За ним показался Сурен, ведя на поводу вороного жеребца. Мне достался конь самого Вартазара.

Арфик все-таки успела сорвать на заборе большую горсть черешен и теперь, первой вскочив на спину коня, стреляла косточками то в дрожмя дрожащего Сурена, то в Варужана, которому никак не удавалось вскарабкаться на неоседланную лошадь.

Вот так Арфик, пуганая воробьиха! Она даже повесила себе на уши две парные, сросшиеся черенками черешни, и теперь они сверкают в темноте из-под косиц, как серьги, яркими огоньками.

Когда мы все были на конях, волкодав Вартазара запоздало залился гулким свирепым лаем.

Аво выхватил саблю:

— За мной! Вперед!

Гоночный азарт сиял на маленьком суровом лице брата.

Гиканье, стук копыт, лай собак сразу заполнили село. Выскочив за околицу, мы пустили коней вскачь.

Позади прогремели выстрелы.

— Не поддавайся, ребята, скачи! — кричал бесстрашный Аво, несясь впереди. — Все равно порка будет!

Еще долго, пока мы скакали по разбитому проселку, заросшему сурепкой, взлаивая, казня себя за упущенное, совсем одурев от лая и бега, бежала за нами собака Вартазара.

В этот вечер нас уложили спать раньше обычного. Так велела бабушка. На очаге булькал танов с настоящей пшеничной приправой, — и еще хотят, чтобы мы спали!

Как бы худо-бедно не жили, всегда можно наскрести горсть зерна на похлебку. Если, конечно, в доме такая бабушка, как наша: на редкость скрытная и большая скупердяйка. Дай ей волю, она вообще голодными уложит нас спать. Такая у нас прижимистая, несознательная бабушка!

Пока мы честили бабушку, насылая на нее всякие беды, из гончарной вернулись дед и отец. Подали ужин, бабушка разливала, а мать подавала миски, наполненные дымящимся варевом. Все принялись за еду. Только бабушка ни к чему не притрагивалась.

— Как ты думаешь, Аво, найдут они коней? Ведь все-таки далеко угнали…

— А ты уж пожалел? — зашипел Аво. — Пускай бегают. После такой сытной еды им не мешает немного поразмяться.

Все ели молча.

— Дочь Наури, — наконец нарушил тишину дед, — в каком это Священном писании говорится о посте в июне? Что-то я запамятовал…

Бабушка, казалось, только этого и ждала.

— Тебе только шутки шутить, а что щенята твои пустодомами растут, на это тебе наплевать! — сказала бабушка, презрительно посмотрев на деда.

— Какие пустодомы? Что ты городишь, старая?

— Вот видишь, ты даже не знаешь, что у тебя под носом творится! — злорадствовала бабушка.

— Под носом? — хитро усмехнулся дед. — Под носом у меня въедливая жена, которая не дает людям спокойно поесть.

— Слушай, Оан, — вздохнув, сказала бабушка, — который раз тебе говорю: дети наши от рук отбились. Вчера опять Согомон-ага грозился прикончить их, если они будут лазить в его сады. День-деньской болтаются без дела, шалопайничают. А всем заводила — Авет. Ты спроси их, что они натворили сегодня вечером!

Я толкнул Аво в пятку.

— Выходит, бабушка знает, — шепнул я.

— Чего ж ей не знать? Недаром все время на крыше торчит.

Аво вздохнул:

— Да, танова нам попробовать не придется…

— Что танов? Хорошо еще, если не вздуют.

— Ну уж этого не будет. Убегу, если что. Не маленькие!

— Правильно, не дадимся! — согласился я.

— Шалопайничают? Это ничего. Было бы куда хуже, если бы они ничего не делали.

Это окончательно вывело бабушку из себя:

— Так чего же ты сидишь? Беги звони в колокола! Пусть придут и порешат с ними. Ведь это они угнали лошадей у Вартазара!

Дед как ни в чем не бывало продолжал есть. Через минуту он протянул бабушке пустую чашку. Бабушка, ворча, взяла ее и снова наполнила. Некоторое время все ели молча.

— Разве я не прав, дочь Наури? — начал опять дед, но уже сбавив тон. — Разве будет больше чести, если наши дети слюнтяями вырастут? Запомни, жена: на смирного осла двое садятся.

Бабушка молчала.

Отец с матерью, переглядываясь, сдержанно улыбались, как всегда, когда старики ссорились, потому что они и ссориться-то как следует не умели. Стоило деду повысить голос, как тотчас же сдавала бабушка, но если кричала бабушка — молчал дед.

Вот и теперь: не успела разыграться ссора, как дед уже искал примирения:

— Дочь Наури, а помнишь, как я снял пулей соломинку с забора? Ты еще девочкой была, и ты полюбила меня за это. Ты даже песню пела. Помнишь, как это ты ловко сочинила…

Красноречие деда прервала брань, ворвавшаяся с улицы. Кто-то ломился во двор.

Дед поспешно вытер руки о полы чухи и вышел. За ним поднялся отец. Со двора доносились голоса.

— Пусть будут светлыми твои дни, ага! В толк не возьму, о каких лошадях ты толкуешь? — говорил дед. — Можешь проверить — спят, как ангелы.

У меня похолодело внутри.

— Вартазар! Давай убежим! — дернул я за ногу Аво.

— Куда бежать? Спи.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Вартазар с камчой[22], зажатой в руке. Он еле держался на ногах.

Мы закрыли глаза и дружно захрапели. Вартазар подошел, даже потрогал нас камчой.

— Ошибка вышла, сосед, — вымолвил он одеревеневшим голосом.

— Ничего, бывает, — посочувствовал ему дед. — У враля, говорят, сгорел дом, и никто ему не поверил. Дурная слава на ягнят моих легла. Оттого в них и шишки летят.

— Но я найду, я так не оставлю! — снова завопил Вартазар. — Чтобы при таких знатных людях мне в лицо плевали…

— Надо как следует наказать, — поддержал дед. — Нехорошо, когда при людях плюют в лицо…

Вартазар ушел.

Дед проводил его до ворот. Через минуту вернулся обратно.

— Ушел, отродье сатаны! — вздохнул дед, плотно прикрывая за собой дверь.

Только сейчас бабушка, растопырив пальцы, кинула вслед Вартазару проклятие всей пятерней: у нас это означает пять проклятий.

Присев на свое прежнее место, обложенное мутаками и паласами, и придвинув к себе недоеденный суп, дед бросил нам:

— А ну, джигиты, подсаживайся!

Мы только этого и ждали. Полетело в сторону одеяло. Мигом заняв свои места между отцом и дедом, мы схватили ложки. Перед нами появились дымящиеся миски с похлебкой.

Теперь в доме ели все. Ела даже все еще сердившаяся бабушка.

Дед сказал:

— Каждый ручей бежит к своей речке. Молодой побег требует влаги. Все идет правильно.

V

Власть Вартазара нависла и над нашим домом. Когда покупали корову, мы задолжали Вартазару, и с тех пор дед с отцом три дня в неделю отрабатывали долг на его полях, вроде отбывали барщину. Но долг от этого не уменьшался. Росли проценты, и деду с отцом приходилось снова и снова выходить на поле Вартазара.

В такие дни дед просыпался позднее обыкновенного и дольше возился с трехами.

— Будет тебе мешкать, старый, — торопила его бабушка, — пошевеливайся!

Пока дед обувался, бабушка покрикивала на мать:

— Вардануш!.. Да куда ты запропастилась?.. Неси хлеб…

Появлялась мать, неся в руке завернутый в платок обычный завтрак: каравай черного хлеба, соль в бумажке и пару вареных яиц.

Бабушка собственноручно вручала сверток отцу.

— Ну, с богом, отправляйтесь, — говорила она.

— Чего ты гонишь нас, старуха? — повышал голос дед. — Дай спокойно надеть трехи.

Бабушка терпеливо ждала, пока дед в десятый раз перевяжет шнуры, снова стянет пояс, приведет в порядок чуху.

— Беды накличешь на дом, Оан, — вздохнула однажды бабушка. — Я знаю Вартазара: он не пожалеет твоих седин.

— Ты хочешь сказать: он руки распустить может? — насмешливо приподнял голову дед.

— Позора боюсь, Оан, на глаза людям показаться стыдно будет.

— Пустое говоришь, дочь Наури! — успокоил ее дед. — Мы не батраки, чтобы нас можно было избивать, мы свободные гончары. Он не посмеет нас и пальцем тронуть.

— Не посмеет? А это что! Аслана избил, Геворка избил, — наступала бабушка, один за другим сгибая пальцы.

Припертый к стене, дед твердил свое:

— Мы свободные гончары, он не посмеет…

Тогда бабушка начала хитрить:

— Ну как хочешь, Оан, только помни мое слово: опоздаешь, прибьет тебя, как последнего батрака. У него сегодня, кажется, пристав.

— А наплевал я на него и на твоего пристава! — вышел наконец из терпения дед. — Ты чего меня приставом пугаешь? Думаешь, его испугаюсь? И при нем скажу, что Вартазар — вор и мошенник.

— Тсс, окаянный, услышат! — с ужасом остановила его бабушка.

— Пусть услышат! Кто в воде, тот дождя не боится! — загремел дед.

Бабушка чуть не плакала.

— Да уйми его, Мурад, — молила она отца, — совсем из ума выжил! Гляди, какие слова говорит!

Отец усмехнулся:

— Это, аян[23], он только дома так говорит. Ты бы посмотрела, какие он поклоны отвешивает Вартазару. Недаром говорят: шумливая река до моря не доходит, она истекает шумом.

— Ого, — повеселел вдруг дед, — и ты со мной поговорками заговорил? Яйца курицу учат. У молчуна вырос язык. А ну, поговори еще!

— За сколько купил, за столько и продал, — в тон ему ответил отец.

— Дешево продал, — отрезал дед, снова начиная сердиться, — проглядел такую мелочь, как некий уста Оан. А между прочим, он-то, вот увидишь, разделает под орех твоего падишаха.

За забором промелькнула высокая папаха Вартазара. Дед как-то сразу весь сник. Стук копыт лошади замер у ворот.

— Эй, вы, все еще дома прохлаждаетесь? — раздалось снаружи.

Дед, спотыкаясь, пошел к воротам.

— Прости, ага, малость задержались, — послышалось уже на улице.

— Чем не верна старая пословица: разувшийся до реки никогда не пройдет ее вброд, — сказал отец и вслед за дедом поспешил на улицу.

Отец мой огромного роста, с большими загорелыми руками. Когда он проходил по деревне, мальчишки с заборов кричали ему вслед:

— Дядя, дядя, достань облачко!

Мать моя ему и до плеч не доходила, была маленькая, но красивая.

Самое раннее воспоминание о ней — это когда она нарядилась в подвенечное свое платье.

Была масленица, и в этот день все отправились на нахатак — поклониться святым мощам, а попросту — поесть и повеселиться в роще.

Наша семья тоже отправилась на гулянье.

Впереди всех шла моя мать. На ней было тонкое кашемировое платье, облегающее стройное, по-девичьи налитое тело. На ногах были пестрые туфельки без задков. На голове платок, немного порыжевший от времени.

Лицо матери — чистое, румяное. Большие голубые глаза светились ясно. Прохожие заглядывались на нее. Отец поднял меня на руки, прижал к себе и сказал:

— Гляди, какая наша мама! Как индийская принцесса!

Больше я уже не видел ее такой: истоптались пестрые туфельки без задков, износился порыжевший платок, пожелтело и покрылось заплатами белое кашемировое платье.

И уж совсем отчетливо стоит передо мной: мать лежит у ног отца, огромные, сильные руки его сжаты в кулаки. От отца несет винным перегаром.

В июне наша деревня переполнялась дачниками. Так мы называли детей местных богатеев, которые каждое лето приезжали на каникулы из Баку, Тифлиса, Шуши.

Вслед за Хореном, сыном Вартазара, прикатили реалисты. Они были в форменных тужурках, в красивых фуражках с вензелем на кокарде: ШРУ. Подпоясывались они блестящими лакированными ремнями с медной пряжкой, на которой стояли те же буквы.

Потом появились гимназисты. Они отличались от реалистов серыми кантами на фуражках, белыми светящимися металлическими пуговицами да еще тем, что вензеля на кокардах располагались между двумя лавровыми ветками.

Из Шуши возвращались на лето в село, зачастую в пешем порядке, и ученики духовной семинарии, но эти не в счет. Кто их за дачников принимал? У них даже формы никакой не было. Мелкота разная. Изредка приезжали из Тифлиса еще зеленоколышные, как мы называли коммерсантов. Но те были совсем малочисленны, два или три мальчонки — только и всего, и мы, разумеется, их тоже в счет не брали.

Мы окрестили реалистов шамайками, гимназистов — селедками. Чем были вызваны эти рыбьи клички: характером юных дачников или цветом их форменной одежды, для меня и сейчас остается загадкой; но помню, что эти клички стали таким же характерным отличием, как знаки на фуражках, как медные и серебряные пуговицы на шинелях.

— Шамайки пришли… селедки… — летело от двора ко двору.

Из щелей и ворот высовывались взлохмаченные, любопытные головы.

Под шамайками и селедками, надо сказать, ходили и коммерсанты, и даже семинаристы.

Если разобраться, даже не все реалисты были из богачей, но для нас, детей деревенской бедноты, все они были помечены одной меткой — чужак. Даже ученики духовной семинарии.

Непрошеные гости расхаживали по улицам, полные величия и спеси. На нас, деревенских мальчишек, они смотрели свысока, с холодным презрением. Мы отплачивали им той же монетой, постоянно находясь с ними в тайной войне, не упускали случая, улучив момент, отколотить кого-нибудь из них. К счастью, мы не встречали дружного отпора. Куда там! Задаваки, да и только! Станет зеленоколышник дружить с каким-нибудь недотепой из духовной семинарии? А что касается гимназистов… Они презрительно взирали и на нас, и на шамаек, и даже на зеленоколышных, не говоря уже об учениках семинарии. Еще бы, в гимназии учились дети самых богатых родителей.

Не в утешение будет сказано: «шамайки», «селедки» — не единственные клички, которыми мы награждали гимназистов. Предупреждаю заранее: если вы по ходу повествования услышите другие дразнилки, вроде «двоечник», «второгодник», «третьегодник», так и знайте: на прицеле какой-нибудь городской воображала. Кто-то пронюхал, а может быть, придумал, что один из гимназистов то ли получил двойку, то ли в самом деле был оставлен на второй или третий год — и дразнилка готова. При надобности почему бы не прибегнуть к ней, чуть-чуть сбить с них гонора. Подумаешь, в гимназии учатся. Если хотите знать, наша школа не хуже любой гимназии и самого реального в Шуше. Многие в Карабахе мечтали бы иметь в своем селе такую школу, и такого учителя, как парон Михаил. И нечего выпендриваться перед нами, мы сами с усами.

Последними приехали сыновья Согомона-аги.

Старший из них, Цолак, — толстый, грузный увалень, но задавака из задавак. Двое других — Вард и Беник — тоже учились в гимназии, были такими же несносными, задиристыми, как Цолак.

Постой, постой — это ведь про Цолака такой слушок прошел, будто этот дылда из двоек не вылезает. А может, про Беника или Варда — задаваки, каких не сыскать. Ах, мне эти отпрыски Сев-шуна. Недаром же говорят: из гнезда коршуна редко вылетает сокол.

Отпрыски Согомона-аги держались так, как будто это они Согомон-ага, не меньше.

В деревне они говорили между собой не иначе, как по-русски. Цолак, шествуя во главе братьев, разглагольствовал:

— Мы гимназисты, и нам с этими голодранцами якшаться нечего. Они так и останутся на всю жизнь пастухами, а нам тут не жить. У нашего папаши хватит денег, чтобы отправить нас в университет даже в Санкт-Петербург. Чем мы хуже Хорена, сына Вартазара?!

«Дорогой папаша» действительно делал все, чтобы наследники не поминали его недобрым словом. Его закрома всегда ломились от хлеба, а огромные отары овец осенью, спускаясь с гор, занимали чуть ли не половину деревенских пастбищ. Правда, до Вартазара ему далеко, но кто после Вартазара может похвалиться своим богатством, как не он, Согомон-ага?

Из братьев самым смышленым был, конечно, Цолак. Он все умел делать: косить сено, играть на мандолине, хорошо лазил по деревьям. Одного он не умел делать — это научиться сносно ездить на коне, не падать с него при быстром его беге. Это же просто беда. Не успевал сесть на коня, как уже кубарем слетал с него. А вот заиграет на мандолине — заслушаешься: такие он выводил на ней переливы звуков.

Каждый день сыновья Согомона-аги выходили за реку, где старый Петрос-апер[24] учил их верховой езде.

Петрос в молодости слыл лучшим наездником. Ни одна свадьба не обходилась без него, всегда он был макар-баши[25] и удивлял всех мастерством джигитовки. Петрос-апер особенно выходил из себя, когда садился на коня Цолак. Он так виртуозно падал.

Петрос-апер, свирепея, не выбирал уже выражений.

— Да не так, чертов сын, — кричал он, ударяя оземь папахой. — Это тебе не в гимназии учиться или по струнам тренькать. Разве так сидят на коне?

Принимая из рук оплошавшего наездника разгоряченного жеребца, он гладил его по крутой шее, похлопывал ладонью по глазам, усыпляя бдительность, и только после этого, взявшись за стремя, вспрыгивал в седло.

Удивленный жеребец шарахался в сторону, мотал головой, но, почувствовав на спине опытного седока, покорно подчинялся ему.

— Не болтай ногами, когда сидишь на коне. Не хватайся за луку, не тяни узду, — поучал конюх гимназистов.

Но стоило им очутиться в седле, как все наставления вылетали из головы, и оробевшие наездники начинали дрыгать ногами, съезжать то на один, то на другой бок, судорожно цепляясь за луку. Жеребец свирепел, закусывал удила и несся во всю прыть, грозя в любую минуту скинуть с себя седока.

Петрос-апер бранился еще больше, а мы, приученные сызмальства к верховой езде, провожали улюлюканьем горе-наездников и злорадно хохотали.

Много веселых минут доставлял нам Вачек, сын кума Мухана. Однажды, вернувшись из Шуши, он решительно отказался понимать наш нгерский язык. Вот было разговоров в деревне!

А Мухан не знал ни «чистого» армянского языка, на котором бойко тараторил Вачек, ни русского и в обществе сына чувствовал себя как на чужбине.

Вечерами, по своему обыкновению навещая нас, кум Мухан делился с дедом своими радостями.

— Что делается с нашими детьми, уста Оан! — взахлеб восторгался успехами сына кум. — Если так пойдет дальше, через год-другой мой Вачек мирового судью Сарибека за пояс заткнет!

Мировой судья Сарибек, живший в Шуше, славился во всем Карабахе.

— Не знаю, заткнет ли за пояс твой Вачек Сарибека, — сказал дед, пряча улыбку, — но могу биться с тобой об заклад, что в следующий свой приезд из Шуши он не признает собственного родителя.

Но Мухан не понял насмешки деда:

— Да, уста Оан. Растут дети, не ускачешь за ними!

Хотя Вачек и сторонился нашей компании, при случае примыкал даже к гимназистам, но мы на него зла не таили. Из-за дяди Мухана, наверно.

Как-то Вачек не преминул поважничать своей изысканной речью и перед нами.

Мы сидим у края тропинки, протоптанной в траве. Вся земля вокруг нас в зарослях ежевики. В играх мы воображали эти кусты дремучим лесом. На ветках ежевичника, в ворохе колючих крохотных зубчатых листьев, рдеет кисть красных, еще неспелых ягод.

Я внимательно слушаю Вачека. Но порази меня гром, если я что-нибудь понял из его слов. Только и узнал, что в Шуше есть дашнакский комитет[26], а кроме дашнаков существуют еще арменаканы[27] и гнчакисты[28].

Что это? По-русски? Вроде нет, не похоже. По-армянски? Тоже как будто не то. Ну, положим, дашнак — это мы знаем. Но что за слово «гнчак» или «арменакан»?

Вачек, казалось, только этого и ждал.

— Эх вы, деревня! Таких слов не знаете!..

Мы молчим. Чего не знаем, того не знаем.

— Ну хорошо. Я объясню, — великодушно соглашается Вачек.

И, на минуту скинув с себя спесь, доверительно сообщает:

— Наш попечитель — гнчакист. А еще у нас в пансионе есть господин Брутян, который всегда ругается с попечителем.

— А кто этот Брутян? Тоже гнчакист?

— Не-ет! Он арменакан.

— Арменакан? И ругается с попечителем-гнчакистом?

Вачек согласно закивал головой.

— Так это как у нас? Вроде шайки?

Вачек снова кивает головой.

Теперь даже Сурену ясно: в этой Шуше все как у нас, в Нгере.

Я взглянул на Аво. Он сидит, подняв колени к подбородку, и пожирает глазами Вачека. И я уже не сомневаюсь: через день-другой будут у нас свой дашнакский комитет, свои дашнаки, гнчакисты, арменаканы. Чем мы хуже?

Чего греха таить, многие из нас в эту минуту, предавшись грезам, видели себя в жарких схватках, из которых выходили победителями. Мы — это дашнаки. Почему-то сразу решили, что дашнаки сильнее гнчакистов и арменаканов.

— А ты кто? — через минуту спросили мы у присмиревшего Вачека.

— Арменакан, — не моргнув глазом, отрезал Вачек.

— Арменакан? Попечитель — гнчакист, а ты — арменакан?

— Ну что ж из этого? У каждого своя голова. — Вачек снова был в своей роли.

— А ты не врешь? — спросил рыжий Айказ.

— Не сойти мне с места! — поклялся Вачек.

— Хорошо, иди, мы это проверим. Если соврал, костей не соберешь, — все же предупредил Айказ.

Вачек ушел. С полдороги, повернувшись к нам, он крикнул через ладони, сложенные в трубку.

— Проверяйте! Только что вы поймете, деревня! Вам бы орешки под хвостом осла считать, а не в партиях разбираться.

Последние слова он произнес, когда уже порядком отдалился. Айказ поднял камень, но пятки Вачека уже мелькали на дальнем склоне.

Если стать на пригорок или на какую-нибудь высокую скалу, то непременно увидишь, как где-нибудь в низине медленно поднимается кверху дымок. Небо звенит от зноя, ласточки черными молниями чертят неподвижный воздух, и чудится, будто Давид Сасунский, наш легендарный богатырь, воскрес и в раздумье попыхивает своей исполинской трубкой.

И вот вслед за дымом раздается выстрел. Горы в точности повторяют его, потом эхо долго перекатывается, смешно удлиняя изуродованный отзвук. Это Каро, сын винодела Затикяна, на зависть всем ребятам села, стреляет из настоящего ружья по уткам.

В утешение будет сказано: у этого счастливого Каро такие толстые губы, что он отдал бы свой винчестер со всеми его потрохами, только избавь его от этих губ.

«Бух!» «Бух!» Давид Сасунский снова попыхивает трубкой.

Господи, сколько удовольствия одному человеку!

Прошу прощения, здесь нужна оговорка. Этот губошлеп Каро, сын Затикяна, особняком стоял от своих собратьев-гимназистов. Не скажу, что винодел Затикян в чем-нибудь уступает в богатстве другим богачам. Ему под стать, пожалуй, один Вартазар. Впрочем, я их богатство не считал, не моего ума это дело. И как посчитаешь, когда у одного богатство — скот, который не пересчитает вся твоя родня за десять лет, а у другого — подвалы, полные вина: длинные ряды пузатых бочек, тянувшихся из конца в конец подвала. Захочет Каро — ему из звезд изжарят глазунью.

Но Каро не ел глазунью из звезд и вообще вел себя так, как будто богатство отца не имело к нему никакого отношения. И не любил водиться с гимназистами. А с нами подавно. Всегда один, с рюкзаком за спиной, набитым едой, картонами, на которых он рисовал красками, кисточками. Заберется куда-нибудь в горы, часами неприкаянно сидит перед своим мольбертом — так он называл свой небольшой складной ящик, и малюет, малюет красками картон за картоном. Разные диковины на них срисовывает.

Забегая вперед скажу: из Каро выйдет именитый художник, мы будем гордиться им, а пока он богатеев сын, гимназист, и нечего нам перед ним нюни распускать. Виноделов отпрыск и художник — нам тогда невозможным казалось такое совмещение.

Губошлеп, я думаю, по зависти ему приклеили. Правда, Каро не красавец, но и к некрасивым его вроде не зачислишь. Я стараюсь вызвать в памяти Каро тех лет, когда он был мал и не был знаменит. Вот он, как я его помню. Не по летам высокий, рослый. Подбородок с ямочкой, чуть отвислые щеки, в очках. И если что портило его лицо, то это зубы, которые выпирали вперед, от чего оттопыренные губы казались непомерно толстыми. Кличку Губошлеп, однако, он получил честно, и не очень зло. Могло быть хуже, например Крокодил, которого мы видели в учебнике по географии. Эта кличка больше бы подходила к нему. На худой конец и Очкариком. А почему бы не воспользоваться им, если это нам в нашей святой войне с гимназистами на руку!

Нет, что там ни говори, а это, наверно, очень здорово — стрелять из настоящего ружья, как Каро, или мчаться на тройке, как Хорен, когда гривастые кони, потряхивая расписной дугой, несут тебя словно по воздуху.

Или взять сына лавочника Ходжи, гимназиста Тиграна, толстощекого Тиграна, несносного драчуна и забияку. Это ведь у него из всех ребят Нгера, кроме Цолака, мандолина и белый костяной медиатор. Ударит медиатором по струнам — такой звон!

Пусть играет на мандолине Тигран, пусть катаются на своих скакунах Цолак с братьями и бухает из винчестера губастый Каро! Пусть! Пусть щеголяют богатеевы сынки! Подумаешь, невидаль! Будто мы сиднем сидим и, как ящерки, на солнышке греемся. Есть чему подивиться и им, гимназистам, в нашем Нгере! Позавидовать нам, нгерцам! Иначе зачем они каждое лето тащатся сюда, в такую даль?

А ну, Васак, или там Айказ, покажи этим городским шалопаям свое искусство. Играть на дудке умели почти мы все, но утереть нос этим заморышам могли только Васак и Айказ. Вы только послушайте, когда простая камышовая дудочка в руках Айказа. Нет, лучше Васака. Нехитрый инструмент дудка-камышина с дырочками на округлой, гладкой ее поверхности, а подуешь в эту камышину, переберешь пальцами дырочки — такая музыка. Если, конечно, она в умелых руках. В руках, скажем, того же Васака, или даже Айказа, который чуть похуже Васака играет.

Ну что на это скажете, несчастные гимназисты, селедки-мелетки. Есть чем поживиться и у нас, деревенских. Наслаждайтесь и вы нашей музыкой. Не жалко.

Это верно, как ни бодрись, гимназисты кое в чем нас превосходили, но ведь и мы не лыком шиты. Не раз, не два эти городские неженки, сталкиваясь с нами, попадали в затруднительное положение, заканчивающееся позорным бегством. Но круглое диковинное стекло с волшебной силой прожигать все, что подставишь под него. Такое чудище. Подставишь руку — так и жжет. И не только руку. Дерево может прожечь насквозь — вот какое это стекло.

Ах мне эти гимназисты. Они всегда найдут, чем перещеголять нас.

Так уж повелось: пришли гимназисты, мы, вся нгерская ребятня, — вместе. Никаких драк. Будто волос закопали — друзья. Какие могут быть драки между нами, если пришли гимназисты, разные городские задаваки, по которым скучали наши кулаки!

В одной потасовке с гимназистами мы захватили двенадцать кизиловых палок. По условию «войны», трофеи должны быть преданы огню. Но мы, против обыкновения, не сожгли их. Это были необычные палки. На них были намертво выжжены красивые узоры.

— Это работа выжигательного стекла, — определил Аво, грустно посмотрев на нас.

— Оно будет нашим, — заверил Сурик, не на шутку загоревшись своей очередной фантазией.

— Не иначе, ты добудешь его, — заметил Аво с едва скрытой насмешкой.

Но Сурик не заметил этой усмешки.

— А что? Надо будет — и кулаки пустим в ход. Стеклышко стоит того, чтобы за него померяться силами, — храбро предложил Сурик, все больше загораясь.

Рыжий Айказ, подумав, сказал:

— Давайте обменяем палки на стекло. Баш на баш. На них такие рисунки! К тому же не на улице их подобрали. Как-никак трофеи. Гимназисты не захотят, чтобы мы всенародно предали их огню, сожгли на глазах у всего села.

Васак-Воске-Ксак косо посмотрел на Айказа:

— Вижу, братец, ты недалеко от Сурена пошел. Общество нашего фантазера впрок пошло тебе, немного свернулись мозги набекрень. Держи карман шире — гимназисты глупее нас, так и дадут себя обвести, сменяют тебе эти палки, пусть они трижды трофеи, на волшебное стекло!

Гимназисты, дознавшись о наших вожделениях, пуще заважничали, больше задирали носы. При встрече посмеивались даже:

— А когда палки будут гореть? Интересно же будет смотреть на работу варваров начала двадцатого века. Сжигать произведения искусства!

Из всех этих слов мы только и поняли, что жечь палки с рисунками не стоит, большой грех берем на души. И не сожгли. Мы все-таки надеялись на благоразумный исход, что когда-нибудь эти упрямцы образумятся, добровольно уступят нам стекло взамен трофейных кизиловых палок, которые к тому же произведения искусства.

Но гимназисты и не думали образумиться.

— А насчет обмена и не надейтесь. Не видать вам стекла, как собственных ушей, — не преминули они заметить при встрече.

Аво явно приуныл, но сказал с выразительной угрозой в голосе:

— Это вы серьезно, селедки? Смотрите, слово дали. Как бы не пришлось потом прикусить язык.

Откормленные быки пара за парой, помахивая хвостами, тянут плуг. Такое больше нигде не встретишь. Ни у дяди Мухана, ни даже у Согомона-аги. Настоящий железный плуг с белым, как солнце, лемехом и таким же блестящим отвалом. Его привезли в прошлом году, и с тех пор он вволю пашет. Но смотрите: чем больше он пашет, тем ярче сверкает. Вот плуг зацепился за корень, его чуточку вытолкнуло вверх — и хоть зажмурься. Прямо из борозды, словно сквозь щелочку в облаках, брызнул кусочек солнца. Плуг снова погрузился в землю, и кусочек солнца погас. Зато на поворотах, повернутый набок, он горит вовсю, только смотри.

Это усадьба Вартазара. Здесь с раннего утра дотемна кипит работа.

В этот день мой отец был на корчевке. Вместе с ним трудились десятки односельчан — должников Вартазара. Работал здесь и Савад, отец Сурена.

Отец ворочал камни с такой легкостью, будто они картонные. Я смотрел на отца и видел себя в будущем. Только я жену бить не буду. А так хотелось, чтобы я стал таким сильным, как отец. И чтоб и у меня камни ворочались в руках как картонные.

Раздвинув ветки дикой алычи, я любуюсь отцом.

Отец мослатый и жилистый, с большими цепкими руками, коричневыми от загара. В особо жаркие дни, когда он скидывал рубаху, можно было видеть его могучую грудь, заросшую волосами, сильные плечи.

Так и кажется: если подойти и постучать по его мускулам, то они зазвенят, как железные.

Отец часто помогает другим. Кому подсобит выдрать корень из земли, кому камень сдвинуть с места, кому приладить ношу на спине.

Я замирал от гордости, когда кто-нибудь, не справившись с камнем, вросшим в землю, искал глазами отца. Вот он подходит к группе людей, натужно раскачивающих замшелый валун. Отец присоединяется к ним. Рубашка на его спине разодрана. Из прорехи выглядывает коричневая кожа в ссадинах. Лицо в крупных каплях пота. Отец руками вытирает красное лицо, откидывает со лба мокрые, слипшиеся волосы.

— А ну, посмотрим, о скольких он головах, что не слушается нас, — говорит отец, налегая на валун плечом, да так, что жилы вспухают на лбу.

Замшелый камень мало-помалу начал поддаваться, опрокинулся, стал на попа, обнажив белесое брюхо.

Я уже не смотрю. Я знаю, что под камнем творится. Почти вижу тысячи, тысячи муравьев, заметавшихся по земле. Разрушен, может быть, муравьиный Шаки-Ширван. Ведь, наверное, и у муравьев есть этот самый Шаки-Ширван, свой Багдад.

До меня доносится свист камчи и глухой стон. Оглядываюсь. Вартазар в полный размах руки бьет плеткой Савада. В воздухе снова просвистела камча, но не опустилась на спину Савада. Между ним и Вартазаром выросла фигура отца.

Сердце мое заныло. Мне казалось, вот-вот зажатая в левой руке камча опустится и на спину отца. Я не помню, что сделалось со мною. Ветка, на которой я стоял, сломалась, и я грохнулся с дерева. Недозрелые плоды посыпались на мою голову. Оказавшись на земле, я, кажется, взвыл от боли. А может быть, от страха, что Вартазар изобьет отца.

Ко мне подошел дядя Саркис.

— Ушибся? — с участием спросил он. — Ну, ничего. В другой раз наблюдательный пункт выберешь себе понадежнее.

Но я не слышал дядю Саркиса. Во все глаза я смотрел на белую, почти без крови, левую руку Вартазара, зажавшую камчу. Он был левша.

Некоторое время Вартазар смотрел на отца, точно мерил его рост, ощупывал железные руки, сжатые в кулаки, курчавые волосы на загорелой мокрой груди. Высокий, в разодранной рубашке, с обнаженной крутой спиной, отец казался еще выше, стройнее рядом с круглым, рыхлым Вартазаром. Еще секунда… Камча, сверкнув серебряной инкрустацией, переходит в правую руку.

— То-то… — сказал дядя Саркис, облегченно вздохнув.

Сердце мое наполнилось неизъяснимой гордостью. Ради этого поединка стоило часами торчать на ветке алычового дерева, жертвуя веселыми проделками сверстников!

Где-то близко грохнул выстрел. Испуганные воробьи посыпались с куста, заметались в воздухе. Вслед за выстрелом на пригорке показался Хорен, возвращавшийся с охоты.

Вартазар обернулся. Подобие улыбки появилось на его лице.

— Молись богу, что он подвернулся под руку, — кивнув в сторону сына, сказал Вартазар спесиво, — не то…

Отец свирепо блеснул глазами, но Вартазар уже спешил навстречу Хорену.

VI

Кровли наших домов плоские, ровные, очень удобные для всяких игр, и мы часто затевали их на чьей-нибудь крыше. Особенно полюбился нам дом Вани-апера. Только не думайте, что это какой-то особый дом. Ничего подобного. Дом как дом. Та же земляная плоская крыша, тот же ертик посредине. Только и разница, что на этой крыше трава росла не сплошь, а по краям. Честное слово, такой крыши, удобной для наших увеселительных игр, может быть, во всем Нгере нет! Не крыша, а настоящая ровная площадка, какая бывает на гумне, где молотят хлеб. А если крыша похожа на гумно, какие могут быть еще разговоры? Играй себе в свое удовольствие и в лахту, и в бабки, и во что душе угодно.

Мы играли на крыше в лахту.

— Смотри, Арсен, кто идет! — толкнул меня в бок Васак.

Но когда играешь в лахту, какое имеет значение, кто идет по селу? Хоть сам Христос.

— Боюк-киши идет, — уточнил Васак, теперь уже вызывающе заглядывая мне в лицо.

Боюк-киши! Ах ты, Васак-Воске-Ксак! Знает, хитрец, чем купить меня. Попробуй не оглянись, если к нам в село пожаловал сам Боюк-киши. И я, вытянув шею, всматриваюсь в дорогу, рассекающую село пополам. Боюк-киши, с длинным чубуком во рту, медленно идет по улице, приветствуя встречных. Я должен сказать, он не только желанный гость всего Нгера, но и давний друг нашего дома, наш кирва. А кирва — это все равно что брат, кум, самый близкий, родной человек.

Был наш кирва высокого роста, так высок, что мы и мои сверстники смотрели на него не иначе, как задрав головы. И был он в мохнатой чабанской шапке, в старой, потертой чухе, которая лоснилась на спине и локтях. На ногах у него яркие шерстяные носки и трехи — обувь из бычьей кожи. Так одевались в Нгере, и Боюк-киши ничем не выделялся среди них.

Круглое румяное лицо нашего кирвы по самые глаза закрывала кудрявая черная борода, словно приклеенная к круглым розовым щекам. А в густых волосах через всю голову, со лба по самый затылок, тянулась узкая полоска, наголо обритая цирюльником.

Такой у них обычай! Усы его, в отличие от деда, были слегка подстрижены, чтобы не лезли в рот.

Хочу предупредить еще об одном: если Боюк-киши, побывав у нас, куда он был вхож как в свой дом, не станет есть из нашей посуды, не удивляйтесь. Он благородный, а мы нечистые, гяуры. Боюк-киши здесь ни при чем. Религия у них такая. Не может же он из-за нас нарушить мусульманскую религию, осквернить ее?

Трах! Крепким брючным поясом обожгло мне ногу. Ух, собака, поймал-таки меня на крючок! Если вас не обжигали крепким брючным поясом, если вы сами не гонялись за противником, яростно нахлестывая его все тем же ремнем, вам не понять прелести этой игры. Но я попробую пояснить вам ее суть. На площадке очерчивается большой меловой круг. Игроки разбиваются на две партии. Одна — в меловом круге, другая — за его пределами. Те, которые в круге, водят, зорко охраняют снятые с брюк пояса, разложенные пряжками наружу. Другие — мечутся за кругом, стараясь ударом пояса выбить пояс противника. Зазевался или, испугавшись удара, отвел ногу — прощай, пояс! Лахта — называется эта игра.

Заглядевшись на Боюк-киши, я, конечно, упустил свой пояс. Вдобавок, еще хлестнули по ноге. Ничего. Зато вечером я буду наслаждаться словесным поединком Боюк-киши с дедом. Я уже не говорю о гостинцах, которые ждут нас вечером. Никогда Боюк-киши не переступал нашего порога с пустыми руками.

— Ну как, Арсен? Дорого же обошлись тебе гостинцы, дружище! Небось не рад, что пришел твой кирва!

И Васак, злорадствуя, победно размахивает над головой трофейным поясом.

Чуть свет разбудив меня, дед сказал:

— Собирайся, Арсен. В Узунлар надобно идти.

Узунлар — село, где живет Боюк-киши.

Мне очень хочется побывать у нашего кирвы, погостить в его селе. Но из этого села сбежали Азиз со своим отцом. Если бы они не ушли, их, наверное, убили бы кровники. Были бы узунларцы хорошими людьми, от них не убегали бы!

— В Узунлар? А что мы там потеряли? — спрашиваю я деланно-равнодушно.

Радость моя наполовину омрачена.

Но дед не замечает ни моего тона, ни моих слов.

— Сегодня большой день для тебя, малыш. Сегодня ты станешь кирвой.

Лица деда я не вижу, но догадываюсь: оно торжественно. Дед всегда радуется, когда нашему дому выпадает какая-нибудь удача. Быть кирвой — для взрослых, видно, большая радость.

— Подумай, малыш, — слышу я дедов голос из дальнего угла, — какая честь оказана нам. Сегодня у Боюк-киши праздник, сына будут крестить.

Крестным приглашают меня.

— Сам Боюк-киши просил. За этим он и приходил вчера.

— Пусть будет крестным Аво, — великодушно уступаю я.

— Да цыц ты! Язык распустил, — ворчит дед, продолжая суетиться в своем углу.

Покончив с хлопотами, дед подходит ко мне:

— Чье зерно созрело, тому и курица. А об Аво не пекись. Ты старше, тебе и впереди идти.

Я кривил душой, когда предлагал деду взять вместо меня Аво. Дураков нет, сам погуляю на крестинах.

Сборы были недолгими. Сами знаете, какие сборы у деревенского мальчика, который трехи из сыромятной воловьей кожи надевает по праздникам.

Через минуту мы уже шли по узкой горной дороге, ведущей в Узунлар. Шли, как полагалось идти: дед впереди, я чуть поотстав от него. Жаль только, что по дороге не попадаются знакомые ребята, не с кем поделиться своей новостью, не перед кем похвастаться.

Селение Узунлар расположено неподалеку от нашего. Нас разделяет небольшой пригорок, через который перекинута белая полоска. Это дорога в Узунлар. Она была хорошо протоптана, эта вьючная и пешеходная тропа. По ней часто приходили к нам узунларцы продавать хлеб, фрукты, свежие огурцы. По ней нгерцы везли свои изделия.

Перевалив пригорок, мы вступили на земли Узунлара. Эти места мне знакомы, много раз пригоняли сюда своих коров. Хотя этого делать нельзя, пастбище было чужое, узунларское, за потраву нас могли вздуть, но как-то сходило. Узунларцы нас, пастушков из Нгера, не обижали.

Мимо нас на взмыленном коне проскакал тучный мужчина, не поздоровавшись с дедом.

Дед плюнул ему вслед.

— Узунларский Вартазар. Поклон дома забыл. И как похожи друг на друга мироеды!

Узунлар начинался с минарета, который высился под самое небо и был гораздо выше, чем он казался издали, с пригорка, откуда мы обычно любовались Узунларом. С пригорка нам и молла казался маленьким, игрушечным, этаким сказочным гномиком. А вот увидел, ахнул от одного только вида. Какой там гномик. Такой большой, с круглым брюшком, широким лицом и узкими, хитро прищуренными глазами, с мешками под ними. Одна борода только чего стоит. Большая, на всю грудь, подкрашенная хной.

Было раннее утро, час службы, и молла изо всех сил кричал на минарете. Он так энергично сыпал со своей каланчи слова молитвы, что казалось, задался целью обратить нас, меня и деда, в свою мусульманскую веру. Из всей проповеди только и можно было разобрать:

— Бисмилла ир рахману рахим… Бисмилла ир рахману рахим…

Проходя мимо, дед по-христиански снимает шапку. По примеру деда я тоже срываю с головы картуз.

А вот и сам Узунлар. Здесь, как и у нас в Нгере, — крепкие, красивые дома чередовались с низкими, облепленными кизяками глинобитными землянками. Попадались домики вовсе убогие, похожие на сараи. И, как в Нгере, по всем дворам гремели жерновами — домашней мельницей.

Интересно, в каком из этих домов жил Новруз-ами, отец Азиза? Кто его кровник? И почему он хочет убить Новруза-ами?

Мы прошли полсела, не встретив ни живой души. Было лето, все в поле, на пастбище, в садах. Тихо. Во дворах кудахтали одуревшие от жары куры. А через живую изгородь заборов свешивались увесистые головки подсолнухов с мягкими, несозревшими семечками.

Хотя дед всю дорогу вразумлял меня, как вести себя на крестинах, готовил меня к предстоящему празднику, у меня решительно ничего не держалось в голове. В одно ухо входило, в другое выходило.

Я думал о другом. Из головы моей не выходил Новруз-ами, его сын Азиз, которых преследуют кровники. Если они вернутся сюда, им может быть худо. Хуже, чем у живоглота Согомона-аги. Особенно мне было жаль Новруза-ами, у которого всегда были такие печальные глаза. А вспоминая, я вижу его не иначе, как на поле, и непременно с вилами в руках, которыми он разгребал навоз. Новруз-ами еще плел корзины, мерки и короба для винограда, и мы любили смотреть, как он это делает, Вот и сейчас я вижу его над недоплетенной корзиной.

Дед сказал:

— Вот дом нашего Боюк-киши, твоего будущего кирвы.

У деда была привычка: чтобы не сглазить, он нарочно прокатился по адресу и Боюк-киши, и его дома. По какому-то поверью бог выполняет обратное тому, что ты желаешь. Поэтому он сказал:

— Чтоб черт твоего Боюк-киши насытил смолой!

«Чтоб черт насытил смолой» — было излюбленным выражением деда, и он употреблял его как ругань и как доброе пожелание, если оно обращалось к богу, чтобы умилостивить его.

— И дом его чтобы сгорел. Чтоб ни дна ему, ни покрышки, — не преминул добавить дед выражение, которое тоже, наверное, что-нибудь означало.

Сказав это, дед взял меня за руку и торжественно подвел к дому, на воротах которого были сняты поперечные перекладины — так поступают в гостеприимных домах из уважения к ожидаемому гостю, — и подтолкнул меня вперед, все же не забыл охмурить бога новой выходкой:

— Да иди же, нелегкая тебя побери!

В доме Боюк-киши и в самом деле только и ждали нашего прихода.

Я был немного смущен почестями, которые здесь оказывались нам. Подумать только, сосунок, а в честь меня закололи овцу!

Сейчас уже смутно помню, что тогда было. Пришел рыжебородый молла, прочитал несколько молитв из Корана, Потом появляется цирюльник. Он достает бритву и начинает деловито точить ее, поплевывая на брусок, ногтем пробуя лезвие. Настало наконец время совершать обряд обрезания. Али посадили мне на колени, цирюльник еще раз попробовал ногтем лезвие. Я с ужасом смотрел то на цирюльника, то на лезвие бритвы. Как видно не надеясь на меня, какие-то руки сзади поддерживали Али. И правильно делали. Я ведь никогда не видел таких крестин, где вместо купели — цирюльник с острой бритвой в руке.

Что было со мной! Ни одно кушанье не лезло мне в горло. В коленках не унималась дрожь.

Но что все это по сравнению с тем, что выпало мне на долю! Подумайте только, еще материнское молоко не просохло на губах, а уже кирва! Крестный!

Позже дед объяснил мне, почему именно меня пригласили на крестины. У нашего Боюк-киши дети не держались, один за другим умерли два сына. Но вот родился третий — Али. И родители решили взять в кирвы армянина, потому что считалось: если у азербайджанского мальчика крестный — армянин, аллах хранит его от всех несчастий. Вера такая была. Я тоже при случае молюсь за Али. Пусть наш бог хранит моего маленького крестника.

Бабушка печет хлеб в тонире. Разжег в ней немного виноградного сушняка, раскалились глиняные стенки — готово, можешь печь свои круглые пахучие хлебцы. Такие же тониры и у соседей. Когда в нашем доме пекут хлеб, весь двор исчезает в дыме. Дым, как туман, обволакивает хлев, стену, на которой бабушка лепила кизяки, а людей и совсем не видно. Курам не нравится дым: они тревожно перекликаются, словно боясь потерять друг друга.

Закладывая тесто, бабушка то и дело по пояс погружается в пылающий жаром тонир. На красном, словно обожженном лице, когда она выпрямляется, сверкают бисеринки пота.

Мать, может, и не хуже бабушки испекла бы караваи, но бабушка не велит.

Есть еще у нас ручные притирушки. Притирушки — это наша домашняя мельница. На ней вручную мелют зерно. Если вы когда-нибудь ели богарш — пресный хлебец, испеченный на жаровне, — так и знайте, он приготовлен из муки, смолотой на ручных притирушках. Пресные лепешки из муки, смолотой на притирушках, — такое объедение!

Притирушки — тоже хозяйство бабушки. Но это еще не все ее привилегии. В каждой армянской семье есть половник, который передается из поколения в поколение. И он — принадлежность старшей в доме. Ни одна уважающая себя бабушка не выпустит его из рук, пока она жива. Такой половник был и у нас — старый, потемневший от времени, деревянный половник, сработанный, должно быть, каким-нибудь бродячим ложкарем — в нашем селе ложкарей не водилось. Половник этот — знак хозяйской власти в доме. Пока в доме есть старшая, никто не смеет посягнуть на ее власть. Не посягали на эту власть и в нашем доме. Вообще в нашем доме все делалось так, как хотела бабушка. Аво говорит, когда наша мама станет бабушкой, тоже будет верховодить в доме. А пока ей надо ждать долго-долго.

Под рукой бабушки на курси[29] серые шары скатанного теста. Она берет ком теста, перебрасывает его с руки на руку, растягивает его и, погрузившись по самую поясницу в тонир, лепит к стенке.

Приходит время, и бабушка один за другим вынимает из тонира уже испеченный хлеб. Вынимает, легко зацепив его крючком. Ах, как вкусны эти райские хлебцы свежей выпечки, отдающие паром. Свежий хлеб бабушка кладет на хонча — плоскую доску, похожую на курси, но без ножек. Кладет один к другому, рядышком, чтобы скорей остыли.

Сладко пахнет горелым хлебом. Из круглого, широко раскрытого зева тонира пышет жаром. Мы с Аво, устроившись около курси, наблюдаем за бабушкой.

Мужчинам не полагается во время выпечки хлеба находиться у тонира: тесто может свернуться комом, шлепнуться в золу. А шлепается оно от мужского сглаза. Но какие мы с Аво мужчины?!

Приходит Васак, и мы освобождаем ему место подле курси. Васаку тоже интересно, как бабушка печет хлеб. Правда, и у них в тонире пекут хлеб, но это делает мать. У Васака нет бабушки.

Не из-за одного только праздного любопытства пришел сюда Васак. Целый день мы не виделись. У него, наверно, какая-нибудь новость. Да и у меня зоб лопнет, если не поведаю ему о своих новостях, не говоря уже об Аво, у которого всегда куча дел для каждого из нас. Но мы молчим. Здесь не место для разговоров. В любую минуту бабушка может прогнать нас.

Бабушка собралась было снова погрузиться в тонир, но в эту минуту на пороге появился Сурен.

— Господин Нжде, — прошепелявил он, — гнчакисты налетели на нас. Война!

Аво тотчас же вскочил из-за курси в полной боевой готовности.

Бабушка так и замерла с тестом в руках. Она смотрела на Аво, который был уже не Аво: все на нем сверкало — деревянная сабля, кем-то искусно вырезанный из доски черный маузер…

От удивления бабушка, может, всплеснула бы руками, да руки были заняты. Она тоже покачала головой и снова склонилась в тонир. Но тесто не прилепилось к стенке, оно шлепнулось в золу.

Бабушка подняла из тонира разгневанное лицо.

— Чтобы твоему Нжде, заодно и гнчакистам, бела дня не видеть, чтобы они вечным сном опочили, сдохли без креста и покаяния, — горошком посыпала она, обращаясь в сторону, где только что стоял Аво.

Но Аво и след простыл. Он исчез вместе с Суреном.

— А вы чего примостились тут? Сгиньте с глаз! Все вы одного поля ягода!

Бабушка, наверное, сняла заклятье, потому что Нжде после ее слов не то что вечным сном не опочил, не умер без креста и покаяния, а живой остался, идет к нам с войском, и о нем шла молва.

Наша бабушка всегда встревает не в свое дело. Почему она поносит Нжде, если его в глаза не видела?

Никто в селе не знает Нжде в лицо. Не знают, с чем его едят. А разговоров — не оберешься, в каждом доме склоняют его имя. А это возвышает его в наших глазах. Он представляется нам Давидом Сасунским, скачущим на огненном коне Джалили на помощь беднякам, и мы втайне мечтаем о великой расплате за все обиды и несправедливости.

Однажды, окрыленный этой мечтой, Айказ дал в зубы Бенику — сыну Согомона-аги, и, когда тот пустился наутек, погрозил ему вслед:

— Погоди, задохлик! Вот придет Нжде, еще не то будет!

Добежав до дому и уже стоя у своих ворот, Беник крикнул нам:

— Станет Нжде заступаться за такую дрянь! Голытьба несчастная!

В один из душных июльских вечеров в деревне появился всадник. Говорили, что он прислан к нам из Шуши, от дашнакского комитета.

Головорез Самсон собрал народ к дому Вартазара. Всадник произнес речь. Крестьяне слушали его хмуро. Когда он кончил говорить, кто-то спросил:

— А как насчет земли? Землицу-то получим в этой вашей великой Армении?

Всадник запнулся.

— С землей успеется еще, — сквозь зубы процедил он. — У настоящего армянина есть поважнее дела.

Хлестнув коня, всадник исчез. С тех пор Вартазар стал потихоньку торговать оружием.

Головорез Самсон помогал ему сбывать свой товар.

— Каждый дом должен иметь винтовку! — требовал он. В селе его называли не иначе как «собака Вартазара».

У нас была винтовка старого образца, с незапамятных времен хранившаяся у деда в железном сундуке. Дед достал ее, протер тряпкой, смазал маслом и повесил на стене, на самом видном месте, чтобы Самсон не мог заикнуться об оружии.

Вечером я застал деда одного. Он сидел на своей продавленной тахте и чистил винтовку.

Я решил, что это удобный момент, и задал вопрос, который волновал моих товарищей со дня приезда того таинственного всадника.

— Дед, — сказал я, тронув его за руку, — это правда, что скоро будет война?

— Война и сейчас идет, мальчик. Разве ты не знаешь? — отозвался дед, продолжая тереть винтовку масленой тряпкой.

Как не знать? Васак уже потерял на этой войне отца. Много и других сирот в Нгере. Но я хотел знать о другой, более страшной войне, о которой снова заговорили, называя ее почему-то «священной», и спросил:

— А это правда, что Азиза и его отца будут резать?

Дед вогнал в ствол желтый патрон, повесил винтовку на место и, повернувшись ко мне, сказал:

— В войне главное — держать порох сухим. А резать знаем кого. Пятый год нас многому научил.

Я не раз слышал от взрослых, что в пятом году была резня между азербайджанцами и армянами, но никто толком не хотел объяснить, все отмахивались от моих вопросов.

— Дед, а что в пятом? Много было пролито крови? — спросил я.

— В пятом году революция была, — уклончиво ответил дед. — Великие для нас были дни.

— А резня? Резня была? — допытывался я.

— Была, — ответил грустно дед. — Царские люди подстроили ее, чтоб нашу революцию потопить в крови. — Он достал трубку, закурил. — И наши башибузуки-дашнаки, — продолжал он раздумчиво, — брата подняли на брата… Да что тебе рассказывать? Ты ведь всего не поймешь!

Мне хотелось узнать, что было в революцию и кто такие дашнаки, но спрашивать прямо — бесполезно. Я знаю своего деда и пускаюсь на хитрость:

— А ты воевал, дед? И Апет, и дядя Мухан?

— Нет уж, избави бог! Не всех дашнаки подняли. Руки коротки! Во всяком случае, нас с Узунларом не поссорили. Не по зубам был орех.

— Значит, Азиза не убьют? — залпом выпалил я.

— Азиза? — дед нахмурился. — Я же говорил: с соседями нам незачем воевать, они нам не враги.

— А Нжде? — осторожно спросил я. — Нжде за кого?

Вошла бабушка. Краем уха уловив последние слова, она напустилась на деда:

— Полюбуйся на него! Сидит дома, как последний лентяй, и мозги крутит своему же щенку! Ох, бог мой, за что ты наказываешь меня?!

— Ты настоящий дашнак, вот ты кто! — бросил я в лицо бабушке и выбежал вон.

Я просыпаюсь среди ночи от приглушенного разговора. Лампа горела, и в тусклом мигающем ее свете я увидел склоненные друг к другу головы. То были отец, дед и Боюк-киши. Боюк-киши! Откуда он взялся среди ночи? Когда мы поздним вечером ложились спать, его не было. Значит, пришел в поздний час, чтобы его не видели. И это не первый раз, когда он заявляется в нашем доме ночью, крадучись, чтобы его не видели. Кого он боится? Ведь в Нгере не найдешь человека, который не уважал его, при случае не считал бы за честь посидеть у своего очага с кирвой из Узунлара, переломить с ним хлеб.

Придет, бывало, поворкует то с дедом, то с отцом и исчезает так же внезапно, как появился.

Натянув на голову одеяло, я прислушиваюсь. Наш кирва отлично говорит по-армянски, а дед и отец по-азербайджански, потому беседа часто переходит с одного языка на другой. Я тоже с малых лет знал азербайджанский язык почти как родной.

— Слышал новость, кирва? — говорит вполголоса дед. — Объявился какой-то Нжде. Опять дашнаки мутят народ.

Я навострил уши.

— Да, слыхал. И у нас поговаривают о нем. Но кого собьет с толку эта болтовня!

— В пятом году у них ничего не вышло, — не без гордости замечает отец.

Я знал, что в пятом году, когда соседние селения были сожжены дотла, Узунлар и Нгер продолжали жить в мире и согласии. Об этих днях любили вспоминать у нас в доме.

— Мы соседи, по-соседски и будем жить, — сказал Боюк-киши.

Уже за полночь. Мужчины не переставая курят, обволакивая друг друга едким дымом. Аво уже заснул, а я стараюсь уловить каждое слово. Но вот досада, бабушка начинает возню с ужином.

Делать нечего, я кладу палец в рот, чтобы не заснуть, и жду, когда опять начнется разговор.

Бабушка поставила перед дедом еду и вопросительно посмотрела на кирву. Боюк-киши засунул чубук в карман чухи, встал, подошел к полке, где хранилась посуда, из которой он ел, когда бывал у нас. По обычаю, мусульманин не может есть из одной посуды с христианином. Но, прежде чем приняться за еду, Боюк-киши расстелил коврик и, приподняв полу своей чухи, опустился на колени, чтобы сотворить намаз.

Дед, казалось, не замечал всех этих приготовлений. Выждав, пока наш кирва совершил намаз, дед продолжил прерванную беседу.

— Конечно, уста, — сказал Боюк-киши, — разговоры о войне не из приятных.

— Да, да, кирва, — вздохнув, согласился дед.

— Кирва, — прошептал я, преодолевая сон, — теперь и я кирва. — И от этого слова у меня на душе стало так хорошо!

Как и следовало ожидать, у меня объявились завистники. Еще бы! Я первый из всех нгерских ребят удостоился такой чести: у меня есть кирва. Пусть он пока сосунок, что из того? Я ведь тоже не ахти какой большой. Как говорят, по кастрюльке и крышка.

Не знаю, как взрослые, но я так боюсь за Али. А что, если ихний Азраил[30] возьмет да зарежет его крылом? Он ведь нашему богу не подвластен. Какими глазами я буду смотреть после этого на Боюк-киши? А еще нашлись умники, которые завидуют мне.

Завидовал мне прежде всего, конечно, Аво. Он сказал:

— У каждого нгерца есть кирва в Узунларе. Теперь он есть даже у Арсена. А почему мы не можем иметь? Чем мы хуже?

В самом деле! В нашем селе нет дома, который не имеет в Узунларе побратима, кирву. Мы хоть малы, но нгерцы, поэтому предложение Аво было встречено бурным одобрением.

Познакомить нас с узунларскими ребятами взялся Азиз. Там у него осталась бабушка доживать свой век под родным кровом, и он частенько навещал ее. Возвращался он оттуда всегда с целым коробом новостей.

Оставив нас на пригорке, в зарослях непролазного вереска, Азиз спустился под гору, где пасся скот. Вернулся он тотчас же с тремя подростками. Через плечо у каждого была перекинута тряпичная сума.

— Знакомьтесь, — представил нам спутников Азиз. — Вот это — Кочак-Наби, а это — Кёр-оглы[31]. Третий клички не имеет. Он сам герой.

Мальчики от смущения переминались с ноги на ногу. Тот, которого называли Кочак-Наби, был загорелый дочерна крепыш, двое других, видно, не отличались особым здоровьем, но были высоки ростом.

Мы пожали друг другу руки и, как этого требовал обычай, обменялись подарками. Кочак-Наби подарил мне бабку с тяжелым низом, заправленную свинцом. Я, не задумываясь, преподнес ему свистульку — подарок Савада, которую не уступил бы даже родному брату. Мальчик тут же поднес ее к губам. Пригорок огласился веселой трелью. Лицо мальчика зацвело счастливой улыбкой.

— Как тебя звать? — спросил я.

— Али.

— Али? — не поверил я своим ушам. — У меня есть в Узунларе кирва — тоже Али. Правда, ему только годик.

— Сын Боюк-киши? Как же, как же, знаем! Он даже мне племянником приходится. С этого дня ты мой кирва, я — твой, — сказал он, рассматривая свистульку.

Для закрепления дружбы мы обнялись, поцеловались.

— Как зовут твоего отца? — спросил Али.

— Мурад. Но меня больше знают по деду, уста Оан его зовут.

— Знаю, знаю! Гончар. Мы только у него и покупаем кувшины. Отец говорит, что у твоего деда легкая рука.

— А кто твой отец? — в свою очередь, поинтересовался я.

— Муса Караев. Он у Абдуллы-бека работает. У нас отца уважают, — с гордостью сообщил Али.

— Он, значит, батрак? — спросил я.

— Как сказать… — замялся Али. — Корову купили, задолжали Абдулле-беку, и с тех пор отец отрабатывает за нее.

— Мой отец тоже. После коровы.

Мы помолчали, пораженные сходством.

— А Вартазар отца твоего бьет? — вдруг мрачно спросил Али.

— Вартазар бьет всех, но отца моего не трогает. Боится. Отец мой сильный, — ответил я не без гордости.

— Мой отец тоже сильный, но люди Абдуллы-бека его избили, который день лежит. Рукой не шевельнет, так отделали его, проклятые!

Глаза мальчика сверкнули злым огоньком.

— А я из пращи без промаха стреляю, — неожиданно объявил Али.

— Без промаха? Из пращи? — не поверил я. — Быть того не может. Я тоже из пращи бью птиц, но чтобы без промаха…

— Хочешь я покажу, как умею стрелять? — предложил Али.

— На пари?

— Нет, просто так. Чтобы ты не думал, что я хвастун. До чертиков не люблю брехунов, — заявил Али.

Сказав это, он извлек из кармана пращи — черный язычок из кожи на длинных тесемках. Дал мне потрогать, полюбоваться ими.

— Давай посостязаемся в меткости, кто как стреляет, — неожиданно предложил я, достав свои пращи — тоже из черной кожи, на таких же длинных тесемках, с которыми я не расставался ни на минуту.

— С этой штукой, — я показал на свои пращи, — мы тоже умеем обращаться. Не маленькие.

— Давай, — сразу согласился Али.

— На интерес? — снова спросил я, подзадоривая себя.

— Нет, сказал же. Без интереса.

Кто-то побежал к скале и поставил на ее выступ мишень: небольшой округлый камушек с голубиное яйцо.

— Ты предложил. Тебе и первым стрелять, — услужливо уступил я.

— Согласен. Только после меня тебе не во что будет стрелять, мишени не найдешь. Я отправлю ее к своим праотцам, — все же похвастался Али.

— Давай, давай. Только без хвастовства. До смерти не люблю бахвалов.

— Я хвастаю?

— Давай. Давай. Сейчас выясним, хвастун ты или Кёр-оглы.

Но Али меня не слушал. Снова достал из кармана, бережно собранную в комок, пращу на ремнях. Расправил ремни. Затем отыскал округлый камушек, вложил в пращу. Долго целился, закрыв один глаз. Вжик. Камушек, выпущенный из пращи, зажужжал, полетел в цель. Голубиного яйца на выступе скалы вмиг не стало. Будто его и не было.

— Видал-миндал, — сказал Али и, на радостях приплясывая, целуя язычок пращи, победно отошел в сторону, уступив место мне.

Встав на его место, я медленно стал заряжать свои пращи. Но стрелять не пришлось. И слава богу. Зря похвастался. Стрелять как Али я не умею, непременно промахнулся бы.

— Бух! Бух! — раздалось совсем близко, и над кустами ракитника поднялся дымок.

— Селим охотится, — сказал другой мальчик, по кличке Кёр-оглы. Потом добавил: — Сын Абдуллы-бека.

Мы бросились в кусты и оттуда, чтобы быть не замеченными, стали наблюдать за охотником.

Мальчик, носивший имя Кёр-оглы, как потом выяснилось, был отчаянный трус, Сурик номер два, а такая кличка дана ему для храбрости. Стыдно же под таким именем оставаться трусом.

Все бы хорошо, если б не Кёр-оглы, вдруг давший деру.

— Куда ты, Максуд? — обеспокоился Али.

Максуд — это мальчик, который носил кличку Кёр-оглы.

— Подальше от греха. А то, чего доброго, этот косоглазый вместо птицы попадет в меня.

— Уж в тебя. Нужен ты, дурило, ему.

— Пуля не спрашивает, нужен я ему или не нужен.

— Беги. Беги. Только зря, зайчик, тебе дали прозвище Кёр-оглы, только позоришь это имя.

Но Максуд не услышал всех слов Али. Со всех ног он бежал прочь.

Ну Сурен. Вылитый Сурен!

Снова раздался выстрел. По косогору, то скрываясь, то вспыхивая шерстью в просветах кустарника, бежала собака. В зубах у нее был зажат черный комок, должно быть кышкылдак.

Селим стоял на открытом месте и заряжал ружье. Теперь мы хорошо видели его круглое лицо, оживленное румянцем, и черные выпуклые глаза.

Взяв у собаки убитую птицу, он прицепил ее к поясу. Охота кончилась. Пересчитав добычу и, видимо, оставшись доволен, Селим, насвистывая, стал спускаться по тропинке к селу. Ружье, очень похожее на винчестер Хорена, качалось за его широкой спиной.

На Али страшно было смотреть: мстительно прищуренные глаза, сжатые кулаки, искаженное яростью лицо. Он закрыл один глаз, а другим, сузившимся, злым, немигающим, следил за ним, как заправский охотник, плавно перенося «мушку» за передвигающейся дичью. В руках он держал уже заряженные пращи. Долго целился, пока не пустил камень. Селим вскрикнул: камень угодил прямо в ягодицу.

В ярости Селим кинулся сначала в одну, потом в другую сторону и, не увидев никого, два раза выстрелил в воздух. Потом поспешно, трусливо оглядываясь по сторонам, убрался восвояси, поглаживая ушибленное место ниже пояса.

— Это тебе за отца, собака! — как заклинание, прошептал Али и дрожащими от нервного озноба руками убрал рогатку в карман.

VII

Однажды на тропинке гончаров дед лицом к лицу столкнулся с Апетом. Тот шел из гончарной, подбадривая семенившего перед ним нагруженного осла. Из мешков, перекинутых через спину животного, торчали горлышки кувшинов, еще пахнувшие свежей гарью после обжига.

— Добрый день, — учтиво приложив руку к груди, поклонился Апет.

Дед не ответил на поклон. Повернувшись спиной, он опустился на корточки и стал возиться с трехом.

Апет подошел и встал перед дедом. Дед мой небольшого роста, Апет и того меньше. С маленьким, усохшим черным лицом и белой бородой, будто приклеенной к подбородку.

— Уста Оан, — сказал Апет, обращаясь к деду, — я слышал, ты на меня в обиде. Твоя честность в делах и умение обжигать кувшины известны всему краю. Но и я в нечестных делах не замешан. Свой хлеб, как тебе известно, добываю собственным потом. Отчего нам не жить с тобой в мире и дружбе?

Дед, не поднимая головы, холодно бросил:

— Две сабли в одни ножны не войдут. В улье двум маткам не бывать.

— Но мы с тобой не пчелы и не сабли, а гончары, уста Оан, — попробовал отшутиться Апет.

— Гончар гончару рознь! — отрезал дед. — Я с тобой никаких дел иметь не желаю, ступай своей дорогой.

Война между стариками особенно разгорелась после того, как угольщик Шаэн, оставшись в деревне, заночевал не у нас, как всегда, а у Апета.

Дед гордился, когда кто-нибудь, оставаясь на ночь в деревне, выбирал для ночлега наш дом. После каждого такого случая дед только и говорил что о новом госте. Сидя на камне возле ворот или находясь на шенамаче[32], где по вечерам собирались мужчины часок-другой потолковать перед сном, он непременно затевал разговор о недавнем госте, восхваляя и расписывая его несомненные достоинства.

— А вчера у меня был Адиль. Вот это богач! Вартазар просто щенок перед ним.

Или:

— Недавно гостил у меня Симон из Нинги. Нет, таких кувшинов, как у Симона, не сыскать во всем мире. Подумайте только, губернатор покупает у него кувшины!

Особенно хвалил дед угольщика Шаэна:

— Ну, этот хоть и не богат, да зато умен.

Когда Шаэн приходил к нам, дед бегал то на сеновал за сеном для осла, то к соседям выпрашивать штоф вина.

А вечером, когда Апет, возвращаясь из гончарной, проезжал мимо нашего дома, дед нарочно кричал на весь двор, чтобы было слышно на улице:

— Дочь Наури, зарежь-ка большого петуха, а я сбегаю в погреб за вином. Сегодня у нас будет гостить Шаэн.

Но однажды Апет перехитрил деда. Пока дед распоряжался насчет петуха и вина, Апет встретил Шаэна у самых наших ворот и прямо из-под носа деда увел его к себе.

Дед принял это как новую обиду и целый вечер ворчал:

— Ну и пусть! Подумаешь, большая птица! У меня, слава богу, и не такие гости бывали!

Но обида была кровная. Дед себе места не находил.

На следующий день, вечером, когда Апет, загромоздив колючим хворостом вход в гончарную, отправился домой, дед позвал нас к себе и начал издалека:

— Дорога ли вам, дети, честь нашего дома?

Столь серьезный разговор был нам непривычен, но мы закивали головами.

Аво даже выпалил:

— Она свята для нас, дед, как молоко матери.

— Аминь! — сказал дед и перекрестился. — Вы знаете, конечно, что этот человек, — он показал пальцем на удаляющегося Апета, — заслоняет нам солнце.

— Знаем, — мы снова закивали головами, хотя решительно не могли понять, почему Апет заслоняет нам солнце.

Дед откашлялся, осмотрелся и понизил голос до шепота:

— Надо сделать так, чтобы он стал посмешищем для всех, чтобы люди надрывали животы со смеху, глядя на кувшины его обжига. Можете?

— Можем… Для этого надо подмешать ему в глину побольше песку, и тогда готовый кувшин рассыплется на плече, как шар одуванчика, — перебивая друг друга, пообещали мы.

— Молодцы! — коротко похвалил дед.

Дед перекинул через плечо хурджин и, что-то напевая себе под нос, ушел восвояси. Через минуту, подгоняя впереди себя осла, отправился домой и Апет. У деда Апета была привычка, подбадривая палкой осла, разговаривать с ним в пути как с человеком. Раньше это нас забавляло, мы не пропускали случая, чтобы не увязаться за ними, не подслушать этот разговор. Ведь интересно же знать, о чем они говорят. А вдруг осел понимает Апета и отвечает ему?

Но сегодня мы пропустили их мимо без особого интереса. Пусть обольщается старик перед ослом своими кувшинами, не возрадуется им завтра. Такое мы ему устроим. Больше задаваться не будет.

Апет прошел мимо куста, за которым мы притаились в ожидании удобного момента, чтобы привести в исполнение данное деду слово. Прошел, не заметив нас. Шел он, по обыкновению, беседуя с ослом, громко вразумляя его, сердясь и увещевая, не подозревая о грозящей ему беде.

Когда он скрылся за поворотом тропинки, мы с Аво осторожно выбрались из-за куста и направились к гончарной Апета. Аво нашел спрятанные деревянные вилы и стал осторожно освобождать вход от колючек. Наконец вход был очищен. Но когда хотели перейти к делу, исполнить задуманное, оказалось, что впопыхах забыли прихватить с собой приготовленную торбу с песком, и побежали за ней. Подойдя ближе, мы вдруг увидели Васака, копошившегося возле нашей гончарной. Он так усердно работал вилами, очищая вход, что не заметил, как мы подкрались к нему.

— Что делаешь, собака?

Васак отпрянул в сторону, как ужаленный, но, завидев свои вилы в наших руках, сразу понял все.

— А вы что делали?

Искра была брошена.

Как бойцовые петухи, мы кинулись друг на друга, тяжело дыша и замахиваясь вилами, но драка все же не состоялась. Мы слишком любили друг друга, чтобы так легко пожертвовать своей дружбой. Выручил Аво:

— Ну их, стариков, пусть сами дерутся! Нам нечего делить между собой.

И, ударив по рукам, мы мирно разошлись.

Но старики не знали о нашем примирении и еще долго украдкой подсматривали друг за другом, втайне надеясь, что когда-нибудь на чьем-нибудь плече рассыплется кувшин, как одуванчик.

VIII

Речка Чайкаш начинается в далеких заснеженных горах. У нашего села она то вытягивается в узкое русло, зажатое каменистыми берегами, то разливается вширь, выходя на равнину. Около пещеры гончаров она образует глубокие пороги, ямы, где мы купались и ловили молодь.

Обычно, пригнав скот поближе к реке, мы с громкими криками неслись по берегу, выбирая для прыжка в воду самые высокие, отвесные кручи.

В этот день мы, уже искупавшись, грелись на солнце, когда высоко над берегом на тропинке гончаров с узелком в руке показался Аво. Он каждый день носил в гончарную пищу для деда и отца и по дороге непременно сворачивал к нам.

— Эй, какая вода? — крикнул он вниз, как в колодец.

— Хорошая, — прокричал за всех весь посиневший Сурик и для наглядности трижды окунулся в воду. Правда, после этого он еще больше посинел, зуб на зуб не попадал, но это пустяки. Не каждый увидит.

Странное дело: Сурен боялся высоты, не умел ползать по скале. Но нужно — он ползет. Пуще высоты боялся воды, не умел плавать, а старался изо всех сил, чтобы не отстать от других.

Свернув с тропинки, Аво сбежал вниз по склону, присел у берега и стал торопливо отвязывать ремни трехов…

Было еще рано, вода в реке не успела прогреться, и он, выбравшись наконец на берег, долго не мог прийти в себя. Мы тоже порядком перекупались, и нам было не по себе от ледяной воды.

Возле нас, откуда ни возьмись, вырос Арам, прозванный Мудрым. Почему к нему прилеплена такая кличка, нетрудно догадаться. Он был среди нас всезнайка-вещунья, от него мы всегда первыми узнавали все новости, какие происходили в деревне. И не только в деревне.

— Ребята, хотите погреться? — неожиданно предложил он, хитро сощурив узкие, раскосые глаза. А раскосыми стали нарочно, чтобы больше возбудить в нас интереса к тому, о чем он собирается нам поведать.

Все насторожились. Мудрый зря слов на ветер не пускает, но в то же время свои новости за здорово живешь не выложит, непременно вымотаешь душу, пока чем-нибудь от него разживешься. Цену он им набивает.

Но на этот раз Арам был предельно уступчив.

— Там селедки, — коротко сообщил Арам. Он махнул рукой по течению реки.

— Селедки? — ахнули мы.

Мысль о том, что где-то поблизости находятся гимназисты, привела нас в неописуемый восторг.

— Будет жарко, — просиял Васак, потирая руки.

Рыжий Айказ достал пращи и стал молча налаживать ремни.

— Чего медлить, пойдем бить белую кость, — пропищал Сурен.

— А кто ты есть, клоп, что указываешь? — строго оборвал его Аво.

Аво почти одних лет с Суреном, но он называет его не иначе, как «клоп».

Атаман снова уничтожающе посмотрел на Сурена:

— Сам бог, можно сказать, придумал для нас такой случай, а ты бить. Бить — десятое дело.

Все окружили Аво. Интересно же, что такое придумал атаман?

— Поискать в карманах, раздобыть стеклышко. Не шапка-невидимка же чертово стекло.

— Дело, — прогудел Васак.

— Угу, — хмыкнул Сурен, — будем казнить двоечников.

— Игра стоит свеч, — солидно вставил Айказ.

— А если в карманах будет пусто? Не прихватили с собой? Так и огольцов выпустим из рук? — разочарованно протянул Мудрый.

— Зачем же такая милость? — в свою очередь, хитро сощурился Аво. — Подарить им морского узла. Пусть немного побегают в чем мать родила.

Выражение «морской узел» мы взяли напрокат у тех же гимназистов. По-нашему, сотворить с одеждой такое, чтобы сто лет нельзя было влезть в нее. Ведь интересно же отправить этих выскочек домой нагишом!

— Дело, — снова одобрили голоса.

— Тронулись, — скомандовал Аво.

Арам пошел вперед. Мы двинулись за ним. Продираясь сквозь кусты, вышли на пригорок.

— Они должны быть где-то в этом месте. Я видел, как они здесь прошли, — шепотом сказал Арам.

— Тоже мне оракул! Здесь прошли, — передразнил его Аво.

— Здесь самые подходящие места для купания, далеко не пойдут, — заверил Арам.

Аво хотел было снова прокатиться насчет его особых качеств загодя определять все наперед, как Арам приложил палец к губам:

— Тсс! Селедки!

Мы замерли, как подстреленные. Гимназистов пока не видать, но уже слышны были возня, смех, вскрики от холодных брызг, наскоки.

Осторожно, не дыша крадемся к разросшемуся кусту тамариска. Раздвинув ветки, я чуть не вскрикнул от радости. Они, наши желанные. Чуть ли не все шамайки и селедки Нгера сбежались сюда, в это урочище, — до них рукой подать. Такое скопище. Никогда раньше не попадались эти слюнтяи на глаза в таком обилии. Пожива отменная. Круглое, зажигательное стекло, за которым мы так охотились, считай уже в кармане. У этих богатеевских сынков губа все-таки не дура. Знают, канальи, где можно всласть накупаться. Здесь вода больше задерживалась в ямках и порожках, можно даже нырнуть головой и не задеть дна.

Среди огольцов я сразу узнал Тиграна и толстого Цолака с братьями. Тоже неплохо. С этими субчиками у меня особые счеты.

Ничего не подозревая, гимназисты шумно резвились, обкатывая друг друга холодными брызгами. Плескались, фыркали, неистово вопя. Вопили, конечно, от холода, должно быть, по-своему спасая собственное достоинство. Хоть и гимназисты, городские неженки, но все же нгерцы, не пристало же им, нгерцам, трястись от холода. Что скажут люди?

Четверо, отделившись от нас, во главе с Айказом поползли на животах вниз по склону. Последним, озираясь по сторонам, полз Сурик.

— Прежде чем стянуть одежду в узел, обязательно смочить ее в воде, — тихо крикнул им вслед Аво.

Таковы были железные условия морского узла.

Из-за прикрытий, затаив дыхание, мы следили за четверкой.

Маскируясь, прячась за кочки и камни, они продвигались вперед.

Купальщики так резвились в воде, что не заметили подкравшихся к их одежде ребят.

Когда все было кончено, Аво скомандовал:

— Вперед!

Мы выскочили из-за кустов. Аво несся вперед, размахивая саблей. За ним, обгоняя его, бежал Васак.

— О-о-о! — покатился над рекой воинственный клич.

— О-о-о! — возвращали горы отзвуки наших криков.

Купальщики бросились к одежде, но она лежала уже скрученная в такие узлы, которые самому черту не распутать.

Голося, огрызаясь, наши огольцы, подхватив мокрую одежду в жгутах, со всех ног бросились прочь. Мы взялись за пращи и дружно принялись угощать их «жареными каштанами» — так мы называли круглые камушки, посылаемые вслед огольцам из пращи.

Но стеклышка не нашли. И это расстроило не одного Аво.

Один из огольцов, все же повернувшись к нам, прокричал во весь голос:

— А зажигательного стекла вам не видать как своих ушей!

И показал нам язык. Он хотел еще что-то прокричать, но его настиг «жареный каштан», угодил в самое лицо, и он, схватившись за ушибленное место, пустился вслед за товарищами наутек.

Аво крикнул им вслед:

— Смотрите, занюханные двоечники-третьегодники, дома ни звука! Пикнете слово — на вас живого места не оставим… Смотрите!

Горы вторили ему, далеко разнося эхо.

Было уже за полдень, когда Аво вспомнил о завтраке. Схватив узелок с едой, он вышел на тропинку и побежал вверх, к пещерам гончаров. Попросив товарищей посмотреть за коровой, я увязался за ним.

— А-а-а, разбойники, пришли! — раздался голос деда из глубины пещеры.

Со свету пещера нам казалась погруженной в ночь. Мы ничего не видели и продвигались ощупью.

— Сюда, сюда, — командовал дед, и голос его отдавался в пустых посудинах.

Освоившись с темнотой, я с любопытством оглядывал пещеру. Здесь все интересно. Вот дед, склонившись над гончарным кругом, вращает ногой колесо деревянного станка. Отец тут же. Засучив до колен штаны, он месит ступнями глину и ровными кусками кидает ее на плиту.

Глина находится все время в движении. Дед схватывает вертящуюся массу, смазывает ее водой, мнет, сплющивает, придавая ей нужную форму.

Когда форма придана, приделаны ручки и ушко, дед берет костяшку и рисует на боках.

Как жаль, что время не сохранило ни одного кувшина, вылепленного дедом! Как хотел бы я снова всмотреться в эти узоры, незатейливые и бесхитростные, как подлинное творчество!

Колесо замедляет ход, руки снимают готовый кувшин. Потом его сушат на чистом воздухе и обжигают в печи.

— Ну, что принесли?

Стряхнув с себя кусочки глины, дед подошел к нам. Мы развязали сверток.

И хотя обед был, как всегда, скромный — хлеб, кувшин танова и пара-другая малосольных огурцов, дед он удовольствия потер руки и похвалился:

— Ба, да тут на целый пир!

Откусив пол-огурца, он сказал нам:

— Сбегайте позовите народ обедать. Скажите, дед просил.

Мы поспешили исполнить поручение, и через несколько минут гончарная наша переполнилась людьми.

Каждый день гончары собирались у нас обедать. Они приходили со своей едой, завернутой в платки. Иногда кто-нибудь приносил с собой кувшин вина, тогда обед превращался в настоящую пирушку, и дед, слегка охмелев, расходился вовсю.

— Кто мы такие? — кричал дед. — Кроты или люди? Нет, мы не люди, а кроты. Мы целый день копошимся в песке, а что получается из этого? Ничего! Одни поборы да побои. Кто мы такие, я вас спрашиваю? Что у нас за жизнь?

Потасовки с гимназистами следовали одна за другой, и я не скажу, что из-за этого распроклятого стекла, которое все дальше и дальше уплывало от нас. Драки с гимназистами были и прежде, до зажигательного стекла, когда у гимназистов его еще не было. А дрались мы из-за мести. За то, что у них и винчестер, и скаковые лошади, и книги. За то, что белый хлеб нам только снится.

Сейчас, по прошествии многих-многих лет, хочу признаться и в другом. Не все потасовки кончались нашей победой. Среди гимназистов были такие драчуны, при случае так задавали нам перцу, что только держись! Например, Тигран. Попадись ему один на один — он тебе все ребра пересчитает.

Зажигательное волшебное стекло еще куда ни шло. В это лето гимназисты словно сговорились, чтобы нас побольше подразнить, позлить своим достатком.

Сын Согомона-аги, размазня Беник, как-то, загадочно улыбаясь, обронил:

— Стекло — это что! Пустячок! Приходите вечером к нашему дому, не такое увидите.

И, показав нам язык, пустился наутек.

Вечером и впрямь такое делалось возле дома Согомона-аги, что мы обмерли. Ребятни собралось со всех сторон. Что за диковина такая — деревянный ящик, отделанный кожей, с ручкой на боку. Покрутят ручкой, и музыка — будто десять таристов, десять бубнистов и еще несколько десятков музыкантов поместились в нем, такой стоит от него грохот.

Арам, который, как ни крути, знал всегда побольше нашего, неспроста же его называют Мудрым, спокойно сказал:

— Чего вылупились? Обыкновенный граммофон.

Тоже сказал: обыкновенный! Хорош обыкновенный, если в нем, в этом ящике, столько музыкантов помещается. А нарядная полосатая труба, которая со своим огромным раструбом выходила в окно? Конечно, нарочно, чтобы мы обмерли от зависти от такой музыки. Вот тебе и обыкновенный граммофон!

На крыльце дома стояли Вард и Беник и наслаждались нашей завистью.

Гребень горы разделяет земли Нгера от узунларцев. Отсюда, становясь на самую макушку горы, я хорошо вижу как Нгер, так и Узунлар. Вижу все прилегающие к ним горы, лоскутки посевов, квадраты садов, прижавшиеся к лощинам косогоров. И зелень, кипящую зелень тутовников, которые росли повсюду, не считаясь, какая под ними земля, какой рельеф. Все годилось для тутового дерева, ничто ему не помеха: ни камень, ни крутизна.

Забираясь сюда, на эту каланчу, я чувствую себя каким-нибудь падишахом, обозревающим свои владения. Или скорее Трдат-такавором, о котором я где-то читал. Откуда взялось это чувство — стать падишахом или армянским царем Трдат-такавором — я не знаю. Пришло в голову, и все. Правда, мой падишах или Трдат-такавор совсем не были похожи на тех властелинов, какими они были. Они у меня добрее добрых. Никого из подданных не обижают, не притесняют, последним куском делятся с людьми. При них нет богатых и бедных. Все равные. Такие у меня цари. Даже «границы» между Нгером и Узунларом при них нет. Впрочем, «границы» этой давно нет. Ограничительные знаки — деревянные колья — давно сгнили, кое-где повытаскивали их ребятишки из озорства, но все равно «граница» эта есть. Ее знает, каждый нгерец или узунларец наизусть.

Смотрю налево, где Нгер, направо — где Узунлар, и сердце наполняется неизъяснимым счастьем. Все мое, и Нгер, и Узунлар. Ведь я падишах, Трдат-такавор. И добрый-предобрый.

Было раннее утро, солнце только поднималось. Молла уже созывал с минарета мечети к утренней молитве.

— Бисмилла ир рахману рахим, — разносилось далеко.

В сумраке утра хорошо виден Узунлар. Но я и среди ночи отличил бы многие дома, назвал бы, кто под их крышей живет. В одном доме даже побывал. Я там кирва. Вот он, этот дом, где я крестил Али, моего маленького кирву, побратался с ним. Дом Боюк-киши, который я не спутаю ни с одним другим во всем Узунларе. Забегая вперед скажу: у Боюк-киши у самой границы был знаменитый фруктовый сад, который через низкий малонадежный плетень заманчиво зазывал нас к себе. Такие же малозащищенные сады были в Узунларе и у других соседей, также призывно манили нас, но из всех садов мы избрали сад Боюк-киши. Сад Боюк-киши, а не кого-нибудь другого стал ареной бесконечных ночных и дневных набегов, в которых, увы, принимал участие и я. Но об этом потом.

Конечно, и в Узунларе есть дома, на которые нельзя смотреть не зажмурив глаза. И там можно насчитать не один, не два десятка домов с резными петушками на коньках железных крыш. Но больше, конечно, бедных лачуг, как и у нас. Вот среди деревьев белыми веселыми окнами проглядывает халупа. Она особенно проглядывается вечером, когда окна ее изнутри освещаются светом керосинки. Это дом Мусы Караева, отца моего взрослого кирвы, Али, с которым мы волос закопали, побратавшись навсегда. Знать бы, как обошлась для большого Али его месть — это когда он припечатал ягодицу сына Абдуллы-бека «горячим каштаном» из пращи. А вон тот, что под соломенной крышей, скорее похожий на жалкий сарай, чем на дом, — хижина Качак-Наби. С этим домом соревнуется в бедности прижавшаяся к ней другая жалкая халупа, также похожая на сарай, — дом Кёр-оглы. А вот дом, где все говорит о прочном достатке. Его я с закрытыми глазами отличил бы среди десятка других. Это дом Абдуллы-бека, нгерского Вартазара.

Держу пари, что и у Вартазара, наверное, здесь есть кирва, а у Абдуллы-бека — в Нгере. Жить в Нгере или Узунларе и не иметь кирву в соседнем селе — это почти невозможно. Честное слово.

Только не делайте большие глаза, если после всех этих слов услышите вдруг воинственный клич нгерской ребятни, обращенный к Узунлару:

— Эй вы, соседи. Выходите. Вызываю один на один. На левую руку.

Зазывать соперника на левую руку после того, как мы побратались, волос закопали? Да, да, не удивляйтесь. Дружить и ссориться — и это было обыкновением тех дальних-дальних лет. Может быть, возраста. Иначе чем объяснить смысл наших опустошительных набегов на сады Боюк-киши, которого мы все любили?!

Прошу прощения, не задавайте наивных вопросов. Когда нам по девять-десять лет, не ищите в нас разумных решений, сейчас бы сказали, логических поступков. Где ей, логике этой, пастись, если в ночных налетах на сад Боюк-киши в числе громил значусь и я. Я — кирва сына Боюк-киши.

Можно было, конечно, об этом не заикнуться, кто нам судья. Но я ненавижу вранье и никогда не видел здравого смысла в нем. Худая правда всегда лучше доброй лжи. Но это между прочим, к слову пришлось!

Не следует забывать и другое: как бы мы ни любили Узунлар, ни имели в нем дружков, мы — нгерцы и, разумеется, Нгер свой любим больше, чем любое другое село, будь оно населено армянами или азербайджанцами.

Вызов нгерских ребят в воздухе не повисал. Узунларские ребята не прятались от нас в кусты. Не проходило и часа, как, на ходу воинственно засучивая рукава, стеной пошли к ограничительной линии и оттуда, стуча кулаками, посылали через «границу» свои воинственные крики.

В моей памяти не осталось ни одного кулачного боя между нгерской и узунларской ребятней, но красть друг у друга — крали. Ночные налеты и не только ночные на сады узунларцев — случались. По-прежнему плоды из садов Узунлара были нашим первым лакомством. Что было, то было. Наши узунларские друзья отвечали тем же. И для них краденые фрукты были первым их лакомством. Особенно если они из нгерских садов.

Сколько раз гонялись за нами разгневанные хозяева, заставая нас в садах? Сколько раз уносили мы ноги, убегая от преследователей, роняя краденые фрукты, на ходу подбирая их, громко хохоча.

Не забыть мне проклятий, посылавшихся нам вдогонку Боюк-киши, так и не опознавшим среди налетчиков своих любимчиков — внуков гончара Оана, меня и Аво.

Вы бы только послушали, какие ругательства извергал один только Боюк-киши. Вот никогда не думал, что добрейший Боюк-киши способен на такую роскошь:

— Чтоб вас разорвало, пустодомы несчастные. Хоть бы дали плодам созреть. Разбойники. Грабители. Нарветесь на дизентерию, сдохнете, сукины сыны. Я все равно вас из-под земли достану, отлуплю за мое почтение.

Но нам уже нипочем все эти угрозы. Дизентерией скорее заболеют хозяева, потому что мы им оставили как раз незрелые.

Не знаю, чем бы мы заняли свой досуг летом, если б не это волшебное стекло, которым можно дерево прожечь насквозь — такие у нас были преувеличенные представления о нем. Подумать только, ложусь спать и встаю с мыслью о стекле, чудодейственном стекле, которого так недоставало мне. Недоставало всей нгерской ребятне, которая также не имела сна из-за этого дурацкого зажигательного стекла.

А каковы гимназисты! В каждый свой приезд они непременно находили чем пощекотать наше воображение. Когда-то был для нас диковиной бумажный змей с двумя развевающимися лентами сзади, который запускали гимназисты на нитке в воздух. Такое удовольствие, когда удавалось запустить высоко. Не жалкое приспособление из листа бумаги или куска ткани с наклеенными на него тонкими деревянными планками, а целый «ераплан». Ничего, пережили, а теперь на него ноль внимания. В диковину были в свое время граммофон с пестрой грубой, извлекающий из нутра громовую музыку, и мандолина. Тоже ведь не сразу привыкнешь. Не тар, не кяманча, не бубен, а именно мандолина. Ударишь костяшкой по струнам — такой шум. А если ты умеешь играть, такую отчубучит музыку, что ноги сами идут в пляс.

Теперь это стекло. Конечно, «реквизировать» — слово это нам было известно с незапамятных времен — это чудо-стекло у гимназистов — раз плюнуть. Но, во-первых, лето не лучшее время для наших сборищ. В это время мы все были заняты работой — кто на поле, кто со стадом, за которым глаз да глаз иметь — разбежится от звонаря-овода, иди ищи несчастную перепугавшуюся скотину. А если удавалось нам собраться, то в таком количестве, что не решались нападать на гимназистов, которые ходили скопом и при попытке пустить кулаки могли дать сдачи. Один только Каро ходил в одиночку, но это был какой-то не настоящий гимназист, вроде не от мира сего, и связываться с ним не представляло никакого интереса. Да чем у такого разживешься, если он целый день ходит со своим ящиком, заляпанным красками, и называет его диковинным словом — этюдник. Он корчит из себя художника и, как нам казалось, из-за своего дурацкого этюдника никого не видит. На всех нас ноль внимания, на гимназистов — тоже. Ходит отрешенно по горам и знай малюет себе что на глаза попадет. Такой мазила. Ему бы только рисовать. Ну и мы, конечно, на него ноль внимания, заодно на всю его мазню. Не жалко.

Честно говоря, виноделов сын, Каро, все же нас интересовал. И интересовал нас совсем по другой причине. У Затикяна был такой сад, которому ни один фруктовый сад по всей округе в подметки бы не годился. В том числе и сад Боюк-киши. Не сад, а своего рода Шаки-Ширван для всей нгерской ребятни. Ну как не проявлять интереса к Каро, который за своей мазней ничего не видит, не слышит, будто весь этот Шаки-Ширван, благоухающий ароматом дивных плодов сад, не имеет к нему никакого касательства.

Ну и дурень же ты, Каро! Знаешь ли ты, мазила, что у зазевавшегося теленка трава под ногами раньше времени усыхает!

Правда, ему особенно беспокоиться за сад не следует. За него постарался отец — такой отгрохал забор. Затем он, этот сад, особо охранялся…

Эти разговоры о заборе и всякие страсти насчет охраны у меня сейчас вызывают только улыбку. Когда тебе десять лет, от силы двенадцать, какая может идти речь о каких-то трудностях, которые нельзя одолеть? Самый незначительный просвет, лаз — для нас широкая проезжая дорога.

Каро, наш виноделов сын, так увлекся, так ушел в свой этюдник, что не заметил, как мы, найдя в заборе перелаз, один за другим проникли в сад. Он не услышал и наших шагов, когда мы безо всяких предосторожностей приблизились к нему. У нас была задача: отвлечь внимание доморощенного рисовальщика, чтобы дать возможность нашей ребятне пировать в другом конце сада.

Каро сидел на низком стулике и рисовал на картонке. Рядом с ним лежала его гимназическая амуниция. Шапка, брошенная в сторону, сверкала на солнце начищенным гербом. Тут же лежал раскрытый этюдник. Это слово мы уже знали. Не первый раз мы видим виноделова сына с этим ящиком, измазанным красками. Внутри лежали кисти, бесчисленные тюбики с красками. Отвинтил крышку, выдавил тюбик — краска готова, выползает из отверстия, как толстый дождевой червь.

Каро будто даже не заметил, как мы скопом подкрались к нему. Нет, здесь это слово не подходит. Мы просто подошли, без всяких предосторожностей, зная наперед, что он нас не испугается, не кинется бежать. Подошли и стали вокруг него, на всякий случай опершись подбородками на увесистые палки. Но и это не возымело на Каро никакого действия. Палки наши тоже были ему нипочем.

Наклонил голову набок, подпер щеку языком, выпятил толстые губы — ишь, как увлекся — и, знай, малюет себе.

Время от времени Каро вытирал нос концом запачканного краской передника и снова принимался рисовать. Ну какой он, с позволения сказать, гимназист, если не чурается нас, с каждым может заговорить, дает потрогать свой винчестер, даже не пожалел заряда, дал выстрелить Сурену, а замазанные краской картинки с удовольствием показывал нам, называя их мудрым словом — натюрморты.

Когда мы близко подошли к нему, он вскинул голову. Его близорукие глаза под стеклами очков растерянно заморгали. Но, поймав наш преувеличенно внимательный взгляд, устремленный на рисунок, он мгновенно преобразился, показав в улыбке белые крупные зубы.

Аво вызывающе идет на него.

— Нравится? — спрашивает Каро, не замечая наших рук, засунутых в раздутые карманы.

К нашему великому удивлению, Каро не сдвинулся с места, не сделал попыток смыться. Как мне показалось, даже был рад нашему появлению.

Аво подходит ближе и через плечо Каро мирно смотрит на этюдник. Мы очарованно вынимаем из карманов руки. Делать нечего, тоже подходим к этюднику, с преувеличенным любопытством и интересом разглядываем рисунок на картоне. На нем виднелось голубое расплывчатое пятно. При очень сильном желании можно было принять его за грушевое дерево. Художник пока из Каро, конечно, никакой. Но, разглядывая картинку, мы цокаем языками. Не скупимся на похвалы. Не жалко! Откуда ему, бедному, знать, что, проявляя столь повышенный интерес к его мазне, мы прикрываем пиршество друзей в другом конце сада!

— Хотите, я покажу вам, как берлинскую лазурь делать? — неожиданно предложил Каро.

Мы зажмурились от этого диковинного выражения, но сейчас же закивали головами. Покажи, виноделов сын, что душе угодно, делай хоть китайскую лазурь, но только не отвлекайся от дела, заложи ватой уши, чтобы ненароком не дошла до твоего слуха возня в саду не очень осторожных налетчиков.

Каро взял первый попавшийся тюбик, отвинтил крышку и осторожно выдавил тоненького червяка. Взял другой тюбик, тоже отвинтил. Смешал краски на овальной палитре, назвав эту мешанину акварелью.

Ой, дурень же ты, Сурен. Другого места не нашел, как срывать груши под самым носом Каро. И ты хорош, Каро. За своими натюрмортами света божьего не видишь.

Но не тут-то было. Не успел я подумать об этом, как Каро, с видом полного безразличия ко всему, положил в сторону этюдник с красками и быстро подошел к дереву, на котором священнодействовал Сурен, жадно обирая незрелые плоды. Все это было так неожиданно, что Сурен не успел соскочить.

— А ну, сморчок, матери-отца, слазь!

Рубашка у Сурена вокруг пояса и карманы были раздуты. Ясно, не ворон считал он там.

— Слезай, живо, — глухим, нутряным голосом прокричал Каро, и толстые губы его от гнева скривились.

Наконец Сурен, расцарапанный, с ободранными коленями, весь объятый ужасом, сполз с дерева.

Мы ждали заслуженной кары. Но Каро не торопился наказывать, никого не звал на помощь. А только сурово разглядывал оплошавшего, жалкого, незадачливого Сурика, пойманного с поличным.

— Ну, чего мозолишь глаза? Исчезай. И не будь умнее других. Не пасись перед самым носом, — посоветовал Каро, отпуская воришку на все четыре стороны.

Сурена только и видели.

Проводив глазами фигуру улепетывающего Сурена, Каро повернулся, деловито подошел к этюднику, а через минуту снова принялся за свое рисование.

Мы стояли ошеломленные неожиданным оборотом дела. Не знали толком, что предпринять: поблагодарить Каро за его доброту, за легкую, сходную расплату или снова прикинуться праздными ротозеями, пришедшими сюда лишний раз поглазеть на его мазню?

Каро на минуту поднял голову, и мы увидели на его толстых и розовых губах снисходительную улыбку.

— Катитесь, ребята, и вы, — он погасил на лице улыбку. — Знаю вас, какие вы любители живописи!

Но мы и без слов Каро покинули сад винодела. Что мы там потеряли? Подумаешь, Айвазовский! Тысячу раз прав дед, сказавший: сколько бы ворона ни купалась, гусем не станет. Он просто хитрит, этот губошлеп, прикидывается добряком. Какой из гимназиста белый гусь? И на всякий случай послал ему излюбленное, дедовское:

— Пусть тебя с твоим натюрмортом черт насытит смолой.

А про себя подумал: «Не буду возражать, если это мое пожелание бог исполнит наоборот. Каро все-таки не тот, кому я пожелал бы зла!»

IX

Угольщика Шаэна любили все гончары и, не торгуясь, покупали у него уголь. С Шаэном у нас была своя дружба. Когда-то он был солдатом, знал много военных премудростей и охотно делился с нами своими знаниями. Мы караулили его на всех дорогах и, как только где-нибудь появлялась его коренастая фигура, опрометью бросались навстречу.

— Дядя Шаэн, дядя Шаэн! — кричали мы, прыгая от радости.

Шаэн пожимал нам руки, как взрослым, и одобрительно смеялся, когда мы показывали ему свои окопы и баррикады.

Как-то Сурен спросил:

— Дядя Шаэн, это правда, что в вашем лесу ночью вишапы[33] бродят?

Угольщик рассмеялся:

— А вам бы хотелось их увидеть?

— Дядя Шаэн… — замирающим голосом начал Аво.

— Ладно, ладно, приходите, — сказал Шаэн. — Кто уж очень захочет, может, и вишапа увидит…

В этот вечер мы собрались за развалинами землянки раньше обычного. Волнение сковывало нам языки, но того, что было переговорено в тот вечер, не перескажешь теперь.

Прибежал Сурен и, захлебываясь от счастья, выпалил:

— Я иду с вами! Завтра корову обещал пасти Азиз. Ему ведь все равно дома оставаться.

Допоздна мы шептались возле заброшенной землянки, строя планы предстоящей встречи с вишапами.

Только Арфик не разделяла нашей радости. Мариам-баджи наотрез отказалась отпустить ее с нами в лес. С завистью Арфик слушала наш разговор и, прощаясь, печально сказала:

— Ребята, принесите мне одного дэва[34].

— Нельзя! — ответили мы ей хором.

— Хоть маленького. Что вам, жалко?

Она готова была разреветься.

— Ладно, принесем, — сжалились мы.

На другой день, рано утром, мы собрались за пещерами гончаров, откуда должен был появиться Шаэн.

Солнце поднялось высоко, а Шаэна все не было. Томясь от нетерпения и голода, мы хотели было вернуться в деревню, как вдруг кто-то пронзительно вскрикнул:

— Едет!

По тропинке медленно спускался человек. Он сидел на осле поверх пустых мешков, словно караван-баши, и тихо напевал. Ноги, обутые в трехи, касаясь земли, вздымали пыль. Издали казалось, что он несет осла между ног. В человеке на осле мы сразу узнали Шаэна. Мы узнали бы его даже по одному только голосу. У дяди Шаэна был низкий, глуховатый бас.

Чтобы предстать перед Шаэном неожиданно, мы выбрали стог пахучего сена у края дороги и зарылись в него, оставив маленькое отверстие для глаз. Когда угольщик поравнялся с нами, Аво первым вылез из стога:

— Дядя Шаэн, дядя Шаэн!

— Что ты тут делаешь? — перестал петь Шаэн.

— Как что? — обиделся Аво. — А кто обещал показать нам вишапов?

Шаэн не сразу понял его:

— Вишапов? Каких вишапов?..

Вспомнив, он весело захохотал:

— А, черт! А я и забыл про вас! Вы что, давно здесь?

— Давно-о!

— А где остальные?

— Здесь, — ответил Аво и свистнул.

Мы выскочили из своего ухорона, на ходу отряхиваясь от приставших к нам травинок.

Шаэн рассмеялся:

— Ну, раз обещал… Пошагаем, гвардия!

Издали можно было видеть странную процессию: впереди верхом на осле — взрослый человек, а за ним длинным гусиным клином тянулись мальчишки со всего села.

Лес, куда мы пришли, был глухой и темный. Высоченные сосны, дубы, карагачи с кривыми стволами, перевитыми цепкой порослью хмеля и дикого винограда, едва пропускал сквозь ветви дневной свет.

В лесу вдруг потемнело. Видно, низко проплыла туча.

— Будет дождь, — сказал Шаэн, прислушиваясь.

Мы первый раз в таком лесу и на все заглядывались. Кто-то громко и нараспев крикнул, и лес, словно передразнивая, подхватил этот крик и растянул долго-долго:

— А-о-у…

Ах ты, ябедник! Он не хуже наших гор. В долгу не остается. А ну, посмотрим, какой ты есть глашатай, каким наделен голосом.

Я выкрикнул какую-то несусветную брань, и лес незамедлительно, без стыда, подхватил мою ересь, повторил ее, растянув до бесконечности.

— Бесстыдник! — погрозил я неведомо кому, продолжая любоваться окружающим.

Был конец лета, и от высоких сосен, карагачей из глубины леса тянул сладкий дух первого опавшего листа.

Что-то грохнуло вверху, ухнуло. Лес подхватил, покатил дальше этот гром, вдесятеро увеличив его. Потом все притихло, ударила молния. Деревья, словно испугались, притихли. Воцарилась тишина, в которой хорошо были слышны первые удары капель…

Мы настороженно переглянулись. А что, если Шаэн обманул и привел нас сюда на съедение вишапам? Об этом никто, конечно, не заикнулся, но думать думали. Не хочу грешить против совести, скрывать это сейчас.

Ударил дождь. Действительно, это был удар. Шквал воды на головы деревьев, которые стонали и метались из стороны в сторону от этих ударов. Потом разом все кончилось. Дождь был еще летний: короткий, сильный, теплый. Он кончился так же неожиданно, как и начался. В лесу сразу просветлело. На деревьях зашевелились птицы, еще не успевшие прийти в себя. Взъерошив перышки, они стряхивали с себя дождевые капли. Мы вышли из укрытия и двинулись по мокрой тропинке. Солнце садилось где-то за лесом. В стороне, на пригорке, мы увидели в последних его лучах дома, точь-в-точь как в нашем Нгере, — низкие, подслеповатые, с плоскими крышами, вросшие в землю.

— Наше село, — сказал Шаэн, — но мы с сыном дома не живем. Здесь работаем, здесь и ночуем.

Неподалеку раздался стук топора.

— Сын, — объявил Шаэн и, приложив ладонь ко рту, крикнул во весь голос: — Эй, Саша!

— Эгей! — раздалось в ответ.

— Кончай работать, иди гостей принимать!..

Между стволами деревьев вскоре показался мальчик-крепыш с топором, по-взрослому закинутым за пояс. Ничего, что рукоятка топора волочилась по земле. Он на это не обращал внимания. И был он вооружен. На правом плече висела деревянная винтовка, понимай «мосени», на левом — другая деревяшка, изображающая оружье бог весть какой марки, и, конечно же, патронташи, покрывшие худую грудь крест-накрест. Тот, кого назвали Сашей, был ужасно страшным не только для нас, но, должно быть, и для всех птиц и зверей. Шел он важный, степенный, погромыхивая грозной амуницией. А вообще он был очень похож на отца. Отцовское в нем было и в губах, и в линии щек, во всем складе лица, уже обретшего характер. Вот если бы не эта надутость и важность, портившие в нем и схожесть с отцом, и добрые черты лица…

Шурша прошлогодней листвой, лесной оборотень медленно приближался к нам, всеми мерами набивая себе цену. Из худого треха на правой ноге выглядывал палец.

Саша подошел близко, высокомерно измерил каждого из нас с ног до головы, хмуро буркнул отцу:

— Мать была… Просила зайти домой, как только придешь.

— А зачем я ей? Небось соскучилась? — шутливо спросил Шаэн.

— Не знаю, — мрачно отбрил Саша, — в амурных делах я неуч, стригунок.

— Злой какой! — рассмеялся Шаэн.

Он щелкнул сына по носу и обернулся к нам:

— Ну, вы знакомьтесь тут, а я на минутку домой загляну.

Шаэн ушел.

Саша осмотрелся по сторонам, снял картуз, достал оттуда табак, смастерил самокрутку, затянулся и сейчас же закашлялся, подавившись дымом.

— А вишапы тут есть? — задохнувшись от любопытства, спросил Сурен.

— В этих дебрях чего не насмотришься! — важно ответил Саша, посасывая цигарку. — Тут им самое житье…

— Ты их видел? Говорят, они человечью кровь пьют, ребячьим мясом питаются… Как же они тебя не трогают? — забрасывали мы Сашу вопросами.

А он, чувствуя растущий интерес к своей особе, все больше разжигал наше любопытство уклончивыми ответами:

— Леший их знает, чем они питаются! Может, им шамайки да селедки больше нравятся. Отец вон говорит, что все это попы выдумали. А мне все равно. Плюю я на этих вишапов.

— И ты их совсем-совсем не боишься? Хоть самой что ни есть темной ночью? — волновался пуще всех трусливый Сурен.

Саша вынул изо рта цигарку, сплюнул сквозь зубы, растер плевок худым носком треха и сказал важно:

— А я их вот так!

Через минуту мы сидели на подгнившем дереве и, затаив дыхание, слушали рассказы Саши о необыкновенных лесных тайнах.

— А мы здесь не только уголь рубаем, и блоху подковать можем.

— Так и блоху можете подковать? — ахнули мы, веря в каждое слово лесного чародея. Мы тогда не знали переносного смысла этого выражения.

Стемнело. В деревне зажглись огни. Птиц больше не было слышно. Только запоздалый дятел бил по дереву.

— Хотите, я вам покажу, как мы уголь делаем? — вдруг предложил Саша.

— Покажи, покажи! — раздалось со всех сторон.

Саша медленно поднялся, заткнул топор за пояс, бросил тоном старшего:

— Пошли!

Посреди леса мы увидели зеленый шатер. Неподалеку от него темнела яма, оттуда шел удушливый запах гари.

— Вот наша шахта, — сказал Саша, показывая на яму. — А рабочие — я да отец.

— Много ли угля нарубишь в такой дыре! — высокомерно, оглядывая яму, сказал Васак.

— Ваших горшков, хоть собери со всей деревни, не хватит, чтобы расплатиться за наш уголь!

— Брешешь, — не выдержал Аво. — Если вы такие богатеи, почему у тебя трехи в дырах?

— Что ж с этого! — спокойно возразил Саша. — Один мальчик бедным был, а потом королем стал. Мне об этом отец в книжке читал.

— Ну, угольный король, зови гостей хлеба-соли откушать, — раздался вдруг голос сзади.

Шаэн стоял за нами и смеялся. Саша сразу притих, спрятавшись за чью-то спину. Шаэн развернул узел, который он держал в руке, достал оттуда черный хлеб, разломал его и дал нам по куску.

— Дядя Шаэн, — робко спросил Сурен, — а нам можно посмотреть, как вы уголь рубаете?

— Отчего же! Можно, — ответил Шаэн. — Только насчет шахты Саша наврал. Какие мы шахтеры? Просто угольщики. И не рубаем мы уголь, а из дерева выжигаем.

Мы подошли к месту, где лежали сваленные деревья. Шаэн вынул из-за пояса топор и начал рубить их на поленья. Расколотые дрова мы стаскивали и сваливали в яму.

Кончив рубить, Шаэн подошел к яме, спрыгнул в нее, плеснул на поленья керосином и чиркнул спичкой. Сырое дерево шипело, чадило едким дымом, выпуская белую шипучую смолу на месте среза. Юркий огонек бегал по веткам, взвихривая облачко трескучих искр и дыма.

Когда дрова занялись, Шаэн взял лопату и стал засыпать полуобгорелые, почерневшие поленья песком, как виноградные лозы осенью. Через несколько дней их выкопают, и уголь готов — настоящий древесный уголь.

Уже смеркалось, когда мы покинули лес. Саша провожал нас почти до самой нашей деревни. И был совсем другой, простой, добрый, из оборотня превратившись в заправского побратима. По дороге он вдруг сказал:

— А мы вовсе не угольщики.

— А кто же? — удивились мы.

Оглядевшись, Саша таинственно сообщил:

— Политические.

— А это что, разбойники? — с завистью воскликнул Аво.

Сразу угадав, какую нам бросил «косточку», Саша снова заважничал, пуще разжигая наше любопытство.

— Не-ет.

— Дашнаки? — не унимались мы.

— Не-ет.

— Гнчакисты?

— Не-ет. Вот еще!

— Арменаканы?

Саша покачал головой.

— Так кто же?

— Я сам не знаю, — признался Саша и вдруг, испугавшись своих слов, насторожился. — Смотрите не выдайте. А то нас повесят…

Мы поклялись сохранить услышанное в тайне.

— А насчет вишапов я наврал! — крикнул он нам вслед, помахивая шапкой. — Они только для дураков. Приходите еще, не бойтесь!

Азиза в войну с гимназистами мы не впутывали. Не следовало этого делать. Азиз все-таки азербайджанец, по-иному могло быть растолковано его участие. Затем, хотел бы знать, как это Азиз выступит против гимназистов, если у его хозяина, Согомона-аги, в доме целых три гимназиста? Живоглот Согомон-ага так и ждет от подопечного такой милости. Впрочем, и без милости Азизу достается предостаточно, по горло сыт. Вот воистину, чтобы этого живоглота черти смолой насытили, как он Азиза своими милостями.

Не знаю, с чего это вдруг всегда веселый, склонный к шутке Азиз начал терять вкус к улыбке. На наши вопросы отвечал односложно и неохотно.

Я знал, как раззадорить Азиза, и сказал, намеренно поддев его:

— Что ты, Азиз, словно аршин проглотил! Какая муха тебя укусила?

Я ждал очередной шутки, словесного выверта, но вместо слов он выразительно посмотрел на меня. Не склонен был сегодня шутить.

Однажды Азиз спросил:

— Арсен, это правда, что скоро меня и отца убьют?

Я вспомнил слова деда и ответил его словами:

— Нет, неправда, Азиз! Это тебе не пятый год. Знаем, кого бить. Азербайджанцы нам не враги.

А кого будем бить, я так и не сказал, потому что сам не знал, на кого намекал тогда дед.

Азиз отрешенно улыбнулся. Выражение беспечного безразличия, разлитого по его лицу, сменилось беспредельным ужасом. На ресницах даже блеснули слезы.

— Врешь, врешь, — сквозь горькие всхлипы говорил он. — Я знаю, нас убьют. Я слышал, как Согомон-ага с Вартазаром шушукались. Они говорили, что всех азербайджанцев надо вырезать.

Лица Азиза мы не видели. Оно было повернуто куда-то в сторону. Мы молча, растерянно смотрели на узкую спину, каждая косточка которой ясно угадывалась под рубашкой. Азиз плакал. Мы никогда не видели его плачущим.

— Это их нужно вырезать! — горячо воскликнул я и обнял подрагивающие плечи товарища. — Не бойся, Азиз! Никто не посмеет вас пальцем тронуть. Не плачь, Азиз, успокойся! — говорил я и сам плакал вместе с ним.

Над полями, выеденными солнцем, низко, касаясь концами крыльев земли, летали ласточки, гоняясь за добычей. В чистом знойном небе носились белые паутинки.

Стадо, пасущееся на пригорке, давно разбежалось, преследуемое оводами и мошкарой. Но мы не обращали на это внимания. Так и сидели, молча всхлипывая, пока со стороны реки не показался Васак. Еще с утра он пошел ловить молодь и только теперь возвращался, прижимая к животу опрокинутую шапку. Он шел, весело посвистывая, всем своим видом давая понять, что лов был удачным.

Впереди него, высунув от жары язык, бежал Карабаш.

Мы мигом развели костер. Азиз из веток ивняка настругал вертела. Через каких-нибудь полчаса, наевшись до отвала жареных рыбешек, мы бросали друг в друга остатки пиршества.

Вдруг среди смеха и визга раздался шум, доносившийся со стороны села. По дороге, взметая клубы пыли, бежал человек.

Карабаш вскочил, насторожился, тревожно залаял.

Человек падал, поднимался и снова бежал. За ним в клубе пыли гналась толпа.

Бежавший споткнулся и упал. Он силился снова подняться, но не мог. Толпа настигла его.

— Ата![35] — вскочил побелевший Азиз.

На шум из пещер гончаров выскочили люди и побежали вниз по склону. Среди них я увидел отца. Он бежал впереди всех, на ходу что-то громко выкрикивая. Не помня себя, мы тоже помчались туда. Это был действительно Новруз-ами — отец Азиза. Но мы его едва узнали. На нем все было изорвано в клочья.

Здесь же в толпе промелькнули фигуры тучного Вартазара и головореза Самсона. От бега они были красные, от них валил пар.

Прибежавшие гончары с трудом вырвали Новруза-ами из рук разъяренной толпы.

— На вас креста нет, что вы сделали с человеком?! — сказал старый гончар и заплакал.

— Уходи, Вартазар, уходи от греха! — услышал я голос отца.

Вартазар с минуту поколебался.

— Что, голубчик, теперь за тюрка вздумал заступиться?

Но, увидев сжатые кулаки гончаров, он только махнул в воздухе камчой.

— Погоди, дай срок, и до вас, горшочников, доберемся. Все вы заговорщики! — пригрозил он и вместе со своими приспешниками повернул обратно.

Стонавшего, еле живого Новруза-ами гончары на руках перенесли к себе в пещеру.

X

Ухают в садах гулкие удары така[36]. Это идет труска тута.

Видели ли вы огромное дерево с роскошной кроной, усыпанной светлыми, в продолговатых пупырышках ягодами? Это и есть наш тут. Он растет только в Карабахе. Наш тут называют еще шах-тутом, что означает — «царь-тут». Это название дано ему неспроста. Тутовое дерево могуче и щедро. Не успеешь собрать один урожай, как поспевает другой. Падает тут. Белый. Сладкий. Рано утром он тает во рту сахарным холодом. Но это не все. Его собирают и сушат на крышах, и в зимние вьюжные вечера он незаменимое лакомство. Но и это не все. Кто не знает знаменитый карабахский арак, обжигающий рот, отдающий имбирем? Его делают из тута. А душистый янтарный дошаб? Он тоже из тута.

Чудесная ягода шах-тут! Про нее всего не расскажешь. Лучше последуйте за нами в сады.

В Нгере, как и в других селах Карабаха, тутовые сады не огорожены, их невозбранно может посещать любой и лакомиться опадышами. Таков обычай.

Утром, когда наш ошалелый петух, по обыкновению пробудившись не вовремя, расточал свое запоздалое кукареку, меня разбудила бабушка. В доме уже все были готовы к выходу на сбор опавшего за ночь тута. Торопились выйти чуть свет.

Сбору опавшего тута в нашем доме придавалось столько торжественности, что можно было подумать — сам аллах одарил вас этим божественным занятием.

— Да, Вардануш, — спохватилась вдруг бабушка в самую последнюю минуту, — возьми еще вон ту корзиночку. Не сидеть же там без дела, если у нас вся посуда выйдет.

Но посуды было запасено больше, чем понадобилось бы, и потому мать с удивлением посмотрела на бабушку.

Наконец со сборами было покончено.

Дед снимает жердь на воротах. Первой выходит со двора бабушка. Она в длинном пестром платье, доходящем ей до пят. Платье на груди сплошь утыкано иголками и булавками. На руках звенят крохотные пуговки.

За бабушкой, шурша широкими складками старой юбки, выходит мать, нагруженная корзинами и корзиночками.

Покидаем двор и мы с Аво.

Наш ошалелый петух посылает нам вдогонку свой последний пронзительный крик. Ух, и до чего любит петь на виду у всех наш куцехвостый!

Мы идем позади всех, ничем не нарушая торжественного церемониала, если не считать того, что ноги у нас босые, а рубашонки изношены до дыр на локтях.

Тута за ночь осыпалось много. В примятой траве, в расщелинах, на камнях — всюду выглядывают длинные желтоватые ягоды.

Бабушка не дает нам поднять голову. Вздумаешь на минутку разогнуть спину — и сейчас же слышишь рядом преувеличенно строгий говорок бабушки:

— Нагнись, нагнись, а то шальная пуля заденет.

Но мы знали, от какой пули предостерегает нас бабушка. Покажись только бабочка с иссиня-желтыми крапинками на белых воздушных крыльях, и нас нет! Версту пробежим, но непременно накроем ее шапкой!

Около нас трясут тут. Под деревом развернуто большое полотнище, его держат на весу с четырех сторон. Удар така — и светлым, янтарным дождем сыплются с веток тутовые ягоды, барабаня по полотнищу.

Вокруг нас много падалиц. Как бы трусильщики ни старались, ни ловчили, все равно белые ягоды летят мимо полотнища, теперь они уже ничьи. Собирай себе в лукошко сколько душе угодно.

Этих падалиц, ничейного тута, особенно было обильно в садах Согомона-аги. Должно быть, батрак, трусивший тут, прикладывал к этому руку. Кто в Нгере не уважает гончара Оана? Для нас, отпрысков деда, тот трусильщик старался. А если к этому еще прибавить, кто этот благодетель, щедрый кудесник, сразу все станет на свое место. Плетельщик сит Сако, отец Айказа, который на лето нанимался сезонным рабочим. Он даже с дерева, улучив момент, хитро и лукаво подмигивал нам.

Тутовый сезон продолжается почти все лето, и чадо Согомона-аги во время труски пропадало в саду, тоже что-то делало.

— Чего пасетесь перед самым носом, другого места не нашли? — кричит на нас Беник, размахивая палкой.

Аво показывает ему кулак, но дальше идти все же не решается. Неподалеку стоит Согомон-ага и следит за нами.

Мы отходим в сторону. Делаем вид, что отходим. Куда уйдешь, если здесь такая прорва опавшего тута, такая пожива?

На нас попеременно покрикивает то Беник, то Цолак, Чтобы не рассердить самого хозяина, Согомона-агу, мы послушно отходим и снова незаметно возвращаемся. Дай бог здоровья плательщику сит дяде Сако, одному богу только может сниться такая пожива.

А тут еще бабушка стоит над душой.

— Товарищей бы постыдились. Посмотрите, сколько раз опорожнил плетенку Айказ, — продолжает корить она нас.

Ох, эта бабушка. Ей почему-то всегда кажется, что мы манкируем, не с полной отдачей работаем. Другие дети ангелочки, а мы ветрогоны.

В тутовый сезон чуть ли не весь Нгер всегда под тутовыми деревьями, в садах. Каждому хочется запастись на зиму сушеной тутой, сварить из опадышей мякмяз — сладкий-сладкий сироп, который при случае может сойти и за мед, и за сахар, его еще заедают за обедом, макая в него хлебом. Иные из ягод туты готовят арак — тутовую водку, которая у взрослых цены не имеет. Вот что такое тут.

Не оглядываясь по сторонам, я уже знаю: не одни мы с Аво собираем опавший тут. Не одни мы с Аво стараемся держаться поближе к садам Согомона-аги. О хитрости Сако, должно быть, знают и другие. Ах ты, Сурик, и ты здесь. Ну и ушлый же ты, пискун. Знаешь, где лучше поживиться. Но что Сурик, если вся наша ребятня пасется здесь. Только оглянись хорошенько по сторонам и среди сборщиков увидишь и Васака, и Варужана, и Арфик… И, конечно же, Айказа.

Меня берет оторопь при виде Айказа. «Ах ты недотепа, обормот, лисий хвост, — ругаю я его на чем свет стоит. — И зачем ты приперся сюда? Догадается Согомон-ага о хитрости отца, тогда поминай как звали. Да и нам всем будет неповадно от него. Рассердившись, всех прогонит из своего сада».

Признаться, не только за это я ругал Айказа. Этот рыжий прохвост орудует как фокусник. Только и видишь, как мелькают, мелькают его пальцы, ловко подбирая опавшие ягоды. Обидно же, один, а больше нашего собирает. Кому такое понравится!

В самом деле, почему бы нам не перещеголять хотя бы Сурика! Нет, даже Айказа! Чем он лучше нас?

Бабушка, следившая за нами, все разжигала наши страсти:

— А за каждую лишнюю плетенку получите кружку мацони![37]

Теперь никакая бабочка не оторвет нас от земли. Много попадается под руки черного тута. Но кто станет рвать в лесу поганки? Собираем только белый.

А как работает мать! Хорошо, что она не в счет, а то все мацони досталось бы ей.

Возвращались мы домой с заходом солнца. Корзин у нас было так много, что добрая половина осталась порожней.

По дороге к селу нам навстречу попалась арба Согомона-аги, везшая тут на завод. Сам хозяин сидел на передке и, повернувшись вполоборота, разговаривал с Цолаком, восседавшим на перекладине кузова. Арба, заставленная большими кадками, наполненными доверху тутом, тяжело скрипела. Мы поравнялись.

Согомон-ага поглядел в нашу сторону, усмехнулся в усы и, пропустив нас, сказал:

— Вся семья уста Оана. Гляди, как важно шагают. Можно подумать, что у них в корзинах не тут, а жемчуг!

И оба громко расхохотались нам вслед.

Лоб нашей коровы украшен амулетами. Амулеты — это тоже выдумка бабушки. В треугольники, сшитые из лоскутков, загнаны болезни и дурной глаз, и Марал, так зовут нашу корову, навсегда избавлена от всякого несчастья. Но бабушка не полагалась на силу своих талисманов, и летом, когда выгорала трава, она запрещала пасти корову в поле: в это время корова может наесться лебеды, и тогда у нее начинается понос. Что можно ожидать от коровы, у которой понос?

Ну и хлопотно же с этой коровой, если бы вы знали!

Она вечно наедается какой-нибудь дряни, когда мы до зарезу нужны бабушке. Сейчас идет сбор тута, так у Марал появилась страсть к лебеде. Как будто лебеда только затем и растет, чтобы быть съеденной нашей Марал!

Когда корову ставят в хлев, она сразу же начинает толстеть. И как не толстеть, если за ней такой уход!

Возвращается дед из гончарной, а у него на всякий случай в руках маленький орак, серп без зазубрин, и, смотришь, в яслях перед носом Марал охапка свежей травы. Вернется отец — тоже не забудет ее. А заботам бабушки просто нет конца. Она пичкает Марал какими-то ветками и листьями и уверяет, что от них молоко густеет. А нас эта ненасытная, вечно жующая животина совсем изводит. Не успеваем мы с Аво перевести дух после сбора тута, как бабушка сует нам в руки орак и выпроваживает за ворота.

Никто не знает так много овражков и закраек, заросших густой, сочной травой, — мы возвращаемся домой, горбясь под тяжелой ношей. И куда все это девает Марал?

Вот и сегодня выпроводила нас бабушка за травой. Только мы с Аво принялись за дело, как с горы, на склоне которой паслось стадо, стал спускаться мальчик. На нем широченные штаны, подвернутые снизу. Рубашка тоже с чужого плеча, и длинные рукава болтаются на нем, как на чучеле. Голова покрыта соломенной шляпой с широкими полями, какие делают в деревнях из пшеничной соломы. Лицо черное, словно вымазанное углем.

Мальчик приближался к нам неторопливыми шагами, на ходу обрывая губами ягоды с веточек земляники, которые он держал в руке. Перестав косить траву, мы вгляделись в него.

— Пропади ты пропадом, — сказал Аво, — да ведь это Азиз!

— Что, не признали? — Он хитро прищурил глаза, как это делал его отец.

— Да. Какой ты стал, совсем не узнать!

— Разбогатею, значит?

— Выходит, так.

Азиз снова принялся изображать своего хозяина. Чего он только с собой не проделывал; вдруг выкатывал перед собой огромное брюхо, потом снова убирал его. И, заложив руки за спину, вращал, вращал свирепыми глазами.

— Только вы не особенно бойтесь меня, — успокоил он нас, — хозяин я буду добрый. Совсем добрый, как ваш Магомет. Как он у вас называется?

— Иисус Христос, — подсказал я. — Когда его били по одной щеке, он подставлял другую.

— Буду как Иисус Христос, — подхватил Азиз, скривив лицо, — муху пальцем не трону.

— Тогда ты не будешь хозяином, — серьезно заметил Аво. — Какой же из тебя богач, если бить не будешь!

— А не буду богатым, очень нужно! — бросил Азиз и поднес ко рту забытый пучок земляники. Некоторое время он молча объедал ягоды.

Я вспомнил, как после избиения Новруза-ами, его отца, он ходил сам не свой.

— А как твой отец, Азиз? Теперь ему лучше? — спросил я.

Азиз оборвал последние ягоды, бросил пучок.

— А разве вы ничего не слышали?

— Услышишь, когда целый день крутишься, как белка в колесе! Ты же знаешь нашу бабушку… Разве что-нибудь случилось?

Мы перестали дышать.

— Азраил слетел с нашей крыши, — торжественно объявил он нам.

Потом, подойдя ближе, совсем близко, перешел на шепот, будто нас мог услышать страшный вестник смерти.

— Это я обманул его. Я бросил на крышу курицу, а тот вместо отца зарезал ее крылом и улетел. Ему ведь все равно кого убивать.

От восхищения Аво даже выронил орак.

— Вот молодец! — похвалил он. — Здорово ты надул его!

Наш друг принял похвалу как должное.

— Азиз, — сказал я, набравшись наконец решимости, — а ты на нас не сердишься? Ведь мы армяне, а армяне били твоего отца.

— Нет, — отозвался грустно Азиз, — его избили Вартазар и Согомон-ага, а от них и вам попадает.

Он замолчал. Молчали и мы.

— Да, чуть не забыл! — встрепенулся Азиз, покосившись на наш серп. — Вы чего тут бурьян рвете? Пойдемте, я нашел такую траву! Целый день берег для вас. Не скот же Согомона-аги кормить ею. Ой, и трава! Бабушка ваша будет рада. Пойдемте!

Страдная пора была в разгаре.

На гумнах молотили хлеб, в садах шла труска тута, а виноград ждал своей очереди, чтобы наполнить карасы[38] добрым красным вином.

Но наши мешки пусты, карас сух — не для нас богатый урожай.

Дед только обещаниями умеет кормить. Он говорит, что мы непременно разбогатеем. Вот опять он подсчитывает, сколько нужно ему обжечь кувшинов, чтобы купить осла. Выходит — пустяк. Но эти подсчеты мне знакомы еще с прошлого года, когда он собирался купить коня.

Вообще этот дед вечно что-нибудь придумает. А будь я на его месте, давно бы забросил гончарную.

Вот дядя Мухан, наш кум, — посмотрите только, как он устроился. Он собрал два чувала[39] пшеницы и еще говорит, что это не все.

— Не единым хлебом жив человек, мальчик, — будто угадав мои мысли, сказал дед за ужином.

Я смотрел на деда и видел, как старческие пальцы напрасно искали крупинки табака на дне кисета. Так и не найдя ничего, дед заткнул чубук за пояс. Ну а это уже известно: если деду не удалось покурить, значит, он долго не сможет успокоиться. В такие минуты на него находит красноречие — только слушай!

— Мальчики, — начал он, покосившись на меня, а потом на Аво, — под небом много разных дорог, и каждая своего путника ждет. Не ропщи на всевышнего, если тропка твоя не сразу открывает тебе блага. Булыжник достанешь — куда ни протянешь руку, а золото попробуй-ка достать! Для этого горы долбить надо…

Красноречием деда можно было упиваться.

— Что такое удача, мальчики? — продолжал он, наклонившись, чтобы лучше разглядеть нас. — Хороший плод. Он всегда поздно созревает…

Слова лились потоком.

Отец тихо смеялся. Когда дед говорит, он всегда смеется. Почему отец не верит ни одному его слову?

Костер в очаге пылал. Намаявшись за день, мы незаметно засыпали, не дослушав деда.

Мальчик с черным, загорелым, как у цыгана, лицом стоял на камнах и лихо гнал по кругу бычков, торопя их коротким прутиком.

Камны — это широкие доски, загнутые спереди кверху, как гигантские трехи. Нижняя поверхность досок сплошь усажена острыми кремнями.

Мальчик гнал бычков, и его качало по разбросанным снопам, как на волнах.

Это был Вачек, сын дяди Мухана, тот Вачек, который, проучившись немного в Шуше, родной нгерский язык позабыл, а живя в каком-то пансионе для детей бедняков и сирот, корчил из себя чуть ли не гимназиста. Во всяком случае, он и сейчас держится в стороне от нашей шумливой и крикливой ватаги, чтобы, боже упаси, не подумали, что он какой-нибудь деревенский забияка.

Я подошел к гумну и громко поздоровался.

Дядя Мухан стоял посреди круга, деревянными вилами подхватывал снопы, потряхивал, разрежая их. Пот струился по его загорелому лицу.

На мое приветствие он радушно отозвался, а Вачек даже взглядом не удостоил меня.

— Крестник, — сказал дядя Мухан, выйдя из круга, — притащи-ка кувшин — горло промочить. Под арбой стоит, — широкой ладонью он смахнул со лба пот.

Я принес кувшин. Он жадно припал к его узкому горлышку.

— Была такая благодать, — сказал дядя Мухан, возвращая мне кувшин, — я тебя крестил. Мальчишка ты был здоровенный, все норовил в бороду попу вцепиться, пока он окунал тебя в купель. Ой и веселились же мы на пирушке! Мы тогда с дедом твоим не так часто грызлись… Ты что это, — вдруг прервал он себя, — от моего нос воротишь?

— Нет, — отрезал я, — это Вачек от меня нос воротит.

— Что так? — полюбопытствовал дядя Мухан. — Чего не поделили?

— Он задиристый, дядя Мухан! — выпалил я. — Мне, говорит, с сыном Вартазара якшаться впору. Мы, говорит, богатые…

Дядя Мухан расхохотался.

— Ай да тихоня! Однако я тут с тобой заболтался, — спохватился он и, плюнув на руки, снова взялся за вилы.

Бычки бегали по кругу, взмахами хвостов отгоняя слепней. Вачек подхлестывал их. Из-под досок с острыми кремнями вырывалась золотистая солома, смешанная с зерном.

Детству всегда два месяца светят, два солнца греют. Такая существует присказка. Посмотрите на нас, детей нгерской бедноты, разве мы похожи на разнесчастных?

На плоской крыше посреди села играют в бабки. Бабка — это косточка из коленного сустава ноги барана. По-нашему — бек. В игре бек иногда заменяют орехи.

Игра в бабки всегда собирает много зевак. Сегодня уже она собрала мальчишек со всего околотка. Здесь вертелась всякая мошкара, на крики которой останавливались прохожие и, вытянув шеи, заглядывали на крышу.

Когда я вечером, обжигаясь, проглотил горячий танов и прибежал на крышу, игра была в разгаре. Сошлись лбами Васак и Айказ. Играли азартно, долго целясь в ряд, жмуря то один, то другой глаз. И, прежде чем отправить своего бека, заправленного свинцом, целовали его холодный биток.

А у меловой черты, нетерпеливо щупая свои пухлые карманы, полные бабок и орехов, ждали своей очереди Мудрый, Аво, Сурик и Азиз. Даже Вачек снизошел до нас — пришел с карманами, полными одних бабок.

— Так и моя бабушка сыграет. Я тебе орех, ты мне орех. Баш на баш. Никто не в убытке. Какая это игра?

Мы обернулись. Каро! Он стоял среди зевак и, по привычке поправляя на носу очки, следил за игрой.

Так вот ты каков, виноделов сын! Мало того, что без спросу влез к нам на крышу и путаешься под ногами, еще говоришь нам такие слова? Проваливай, пока кости целы. И не посмотрим на то, что делаешь вид, будто нас не видишь, когда мы обрываем в вашем саду плоды. Это ты, наверно, по своей слепоте. За своей мазней, ручаюсь, ты даже жирафа бы не приметил, появись он перед тобой, перед твоим носом, не то что нас. Ну а то, что нашего Сурика амнистировал, это ведь тоже ничего не значит. Дед бы сказал: сорняк, сколько ни обрабатывай, реханом[40] не станет.

Всего этого я ему не высказывал. Васак тоже проглотил готовую сорваться с губ брань.

У Каро был слишком мирный вид, чтобы затевать с ним драку. Только Сурен, переглянувшись с Аво, затем с Айказом, — он еще не определил для себя, кому отдать предпочтение, одним махом очутился возле Каро. Сурен на целую голову был ниже его. Схватив Каро за грудки, что есть силы выпалил ему прямо в лицо:

— А ты чего задаешься? Чего тебе здесь надо? О ста головах, что сюда приперся? Не знаешь, чем это пахнет? Или запамятовал, виноделов сын, старую поговорку: знай, сверчок, свой шесток?

В ответ Каро только чуть прищурил глаза. И, должно быть вспомнив недавнюю стычку в саду, сдержанно блеснул стеклами очков.

Сурен заносчиво и храбро, надеясь на поддержку, бросил в лицо Каро еще какие-то слова, но тот снова только прищурил глаза.

— Уж очень ты расшумелся, клоп! Что ты мне дал и чего не можешь получить обратно? — спокойно сказал Каро и, отстранив от себя Сурена, вышел на середину. Потом достал из кармана бека и, опустившись на одно колено, как это делают заправские игроки, бросил нам в лицо:

— Мэнэ бир ганим!

Так говорят, вызывая соперника.

За виноделовым сыном и раньше наблюдались странности, но подобное?.. На крыше воцарилась такая тишина, будто на ней никого нет. Все в замешательстве смотрели друг на друга.

— Хорошо, я сыграю, — сказал Мудрый, выдвинувшись вперед.

Оба игрока — один в гимназической фуражке, в белой рубашке на частых пуговицах, другой в рваных трехах, в выцветшей рубашке, на которой латка на латке, — с минуту, как перед, кулачным боем, рассматривали друг друга.

На линии выстроили бабки. Возбужденный, с раскрасневшимся лицом, Сурен, пробившись к Мудрому, великодушно предложил ему своего бека. Мудрый отказался. У него был свой бек, который он, достав из-за пазухи, темной, немытой рукой гладил.

Бросили жребий, кому начинать первым. Вытянул Каро. Небрежно играя в ладони тяжелым беком, он подошел к меловой отметке. Но по тому, как он стал у края ее, как окинул взглядом линию с бабками, все было уже ясно: игрок попался умелый. Прицеливаясь, Каро опускался то на одно, то на другое колено. Он наконец метнул бека. Как железное ядро, попав в цель, он выбил сразу двух бабок.

Каро прижимает бека к толстым губам:

— Ну, милый, выручай.

Поцеловав биток, он снова отправляет бека. Метким ударом выбивает еще две бабки. Опять удар. Снова выбиты бабки.

— Милый, еще разок, — приговаривает Каро по-русски.

— Переиграть, он заговаривает, у него дурной глаз. Не видать мне матери-отца, — заступился за Мудрого все тот же вездесущий Сурен и, для большей убедительности, дважды перекрестился.

К нему присоединились притихшие зеваки. Они были явно на стороне Мудрого.

— Хорошо, — согласился Каро, — пусть начинает Мудрый.

На его губастом, близоруком лице снова вспыхнула озорная, обезоруживающая улыбка.

Переиграли. Мудрый был хорошим игроком. Одну за другой он выбил почти все бабки в линии, но под конец промазал. Каро сейчас же воспользовался ошибкой, перехватил инициативу. Через минуту-две все бабки в линии перешли в его карман.

— Не считается, не считается, он под руку говорит. Не видать мне матери-отца. — Сурен снова перекрестился. Но на этот раз клятве не поверили, не поддержали его.

Видавшие виды зеваки молчали. Победа была полная.

— Кто следующий? — взывал Каро.

К меловой отметке подошел Айказ. Из-под рыжей копны волос, падавшей на загорелый лоб, он с ног до головы оглядел гимназиста.

— Давай!

Игру продолжает победитель. Но Каро великодушно предложил противнику начать первым. Айказ отказался. Отказался он и от «счастливого» бека Сурена, который, по уверениям его хозяина, принес бы успех.

Завязалась напряженная борьба. Силы были почти равные. Бабки переходили из кармана в карман. Но игра кончилась все-таки победой Каро.

Наступила тишина, в которой было слышно, как тяжело дышал проигравшийся до последнего ореха Айказ. Даже мошкара умолкла, ошарашенная такой неожиданностью.

После Айказа на линию вышел Аво, возле которого увивался Сурен, уговаривая попробовать его бека. Ему-таки удалось подсунуть своего бека другу, но это не спасло Аво от поражения. Его постигла участь предыдущих.

Каро шутя обыграл еще двух мальчиков из соседнего тага. У него теперь набралось столько бабок, что хватило бы на пять карманов.

— Следующий? — взывал Каро, не скрывая законной гордости.

Но следующего не было. Никто более не решался сражаться с ним. Небрежно собрав остатки выигрыша и спрятав их за пазуху, Каро встал, стряхнул с колен приставшую землю и, отыскав глазами стушевавшегося Сурена, направился к нему. Нажав пальцем, как кнопку, его облупившийся нос, он сказал по-русски:

— Видал-миндал?

Только после этого, под восхищенные и завистливые взгляды всех, он покинул крышу.

Прошло две недели с тех пор, как мы расстались в лесу с Шаэном, а он все не являлся. Ничего удивительного в этом не было. Шаэн объезжал и другие деревни, иногда целыми неделями не показывался у нас, но эти две недели показались нам целой вечностью. Встреча в лесу, разговор с Сашей — все это заставило нас смотреть на Шаэна другими глазами. По-ли-ти-чес-кий! Может быть, он и есть тот избавитель, которого так ждали на селе?

Кто-то даже вслух высказал эту мысль, но Аво оборвал его:

— Какой он спаситель?.. Он такой же нищий, как все.

Шаэн появился неожиданно. Он пришел, как всегда, в сумерки, гоняя впереди себя осла, навьюченного углем.

Дед встретил его у ворот, как самого дорогого гостя, Весть о появлении Шаэна тотчас же облетела деревню.

Через минуту около нашего дома толпились все ребята нашего тага. На радостях дед подбросил большую охапку сена ослу и, похлопав его по крупу, ласково сказал:

— Ешь, ешь, несчастный! Небось намаялся за день.

Даже бабушка, которая была всегда сурова с людьми, встретила Шаэна приветливо.

Из гончарной вернулся отец. Он всегда приходил домой позже деда. Увидев Шаэна, он не удивился, а только кивнул ему головой и вслед за дедом молча прошел в избу.

Входя в дом, отец забыл нагнуться и ударился лбом о притолоку. За ним прошел Шаэн, не пригнув даже головы. Он был на целую голову ниже отца.

Двор опустел.

Мне вдруг захотелось позабавить товарищей — достать из мешка уголь и нарисовать себе усы, такие же длинные, загнутые кверху, как у пристава.

Забравшись в хлев, я не сразу нашел там мешки с углем. Ах мне эта бабушка. Ей всегда до всего дело. Ну куда она девала уголь? Я пустился на поиски. Не так велико наше царство, чтобы потеряться в нем.

Мешки нашлись в самом дальнем углу погреба. Они были завалены тряпьем. Чего только не придумает наша бабушка! Уголь спрятала! Но каково же было мое удивление, когда вместо угля я нашел в мешках книги и какие-то листы бумаги, свернутые в трубки. Меня окликнули, я побежал к товарищам, вместе с ними допоздна слонялся по деревне, но никому не сказал о своем открытии.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Наше тебе почтение, тропинка гончаров, полная громких возгласов, трелей свистулек, грохота жести! Как мне дорога каждая былинка твоя, каждый звук молота, каждый вздох горна! Здесь-то нас не обидят, не наградят подзатыльниками!

Идите полюбуйтесь, какая она, тропинка отцов, отрада наша!

Если вы пойдете со стороны села, то первое, что попадется вам на глаза, это, разумеется, грабовое дерево. Обыкновенное грабовое дерево с кривым стволом, с темным шатром листьев и с выпирающими из земли толстыми корнями.

Дерево как дерево, ничего примечательного. Разве только то, что во время ливня под его шумной от птиц листвой укроется случайный путник или вечером, возвращаясь домой, корова потрется спиной о кривой ствол, взметая в воздух потревоженные стайки воробьев.

Мы бы не говорили так много об этом грабе — мало ли в Нгере деревьев, укрывающих путников во время дождя! — если бы не одно обстоятельство, отличавшее наш граб от других деревьев.

Дело в том, что наше дерево не просто дерево, а еще и цирюльня. Цирюльня же у нас пользуется особым почтением.

На краю села есть маленькая темная конура — кто ее не знает! — с загаженным мухами осколком зеркальца. Это и есть цирюльня Седрака. Сюда, в этот прокуренный, полутемный угол, частенько приходили из соседних селений. Цирюльник Седрак славился не только ремеслом брадобрея, но и своими на редкость веселыми россказнями.

С наступлением теплых дней Седрак со всем немудреным цирюльным имуществом переселялся на вольный воздух, под наше грабовое дерево.

Ну а если тесная землянка собирала так много посетителей, то что можно сказать о цирюльне под сенью граба, где к твоим услугам выпирающие из земли горбатые корни, очень удобные для сидения, и вся площадь вокруг дерева, усыпанная плоскими камнями!

Брил ли Седрак голову, скоблил ли щетину с заросшего лица или точил бритву на ремне, — все равно из его уст сыпались остроты, присказки, присловия, то и дело прерываемые восклицаниями слушателей.

Нгерцы помнят: однажды Седрак так заговорил исправника, зашедшего побрить бороду, что тот не заметил, как передняя половина головы вдруг стала голой, словно колено.

Пришлось Седраку пуститься перед разъяренным клиентом в длинные рассуждения о том, что волосы скрадывают у человека ум, и в особенности у такого государственного деятеля, как господин исправник, что сам великий падишах Ирана всегда брил себе голову.

Говорят, растроганный красноречием цирюльника, исправник, уходя, дал ему целый полтинник.

Много еще говорят, только имей уши.

Но что рассказы из третьих уст! Места вблизи грабового дерева хватит и на тебя и на меня. И чего-чего не наслушаешься за день! Было бы время…

Цирюльня цирюльней, но кроме нее есть что посмотреть на нашей тропинке.

…Дымится в зубах трубка. В густом дыму едва заметны движения рук. На колене его ободок, похожий на бубен. Понемногу он затягивается темной паутиной. Вы уже догадываетесь? Да, это плетельщик сит уста Сако, отец Айказа.

Целый день Сако только и делает, что плетет эту бесконечную паутину из конского волоса. Но его товар давно не берут, как, впрочем, все, что делается на этой удивительной тропинке.

Дед говорит, что виною всему война. Где-то, за семью горами, за семью морями, идет война, а в Нгере покупателей не стало. Где война, а где Нгер?

Разве этих взрослых поймешь?

Впрочем, мысль о войне, как тень, неотступно плетется за тобой. Приходит известие о смерти какого-нибудь нгерца, ушедшего в солдаты, — война. В доме нет хлеба — война. Не стало керосина, спичек, одежды — тоже война…

Я возвращаюсь домой под вечер. Взрыв хохота. Оглядываюсь. Седрак скоблит щеку последнему посетителю. Под низкими ветками граба вьются воробьи, потревоженные смехом. Снова хохот. Снова тучей вьются над грабом воробьи.

Как хорошо, что, принимая щедрые удары судьбы, нгерцы, вы не разучились смеяться!

Пусть улыбка не сходит с твоего лица, мой Нгер!

Светлое, радужное пятнышко внезапно возникло в правом окне дома, обежало темную балку карниза, переместилось на другую, к которой прилепилось гнездо ласточки, осветило головки птенцов, высовывающихся из гнезда, закопченные поперечные слеги, серую паутину между ними, невидимую при дневном свете, метнулось вверх и вниз, выхватывая из темноты новые предметы, и… пропало.

Я сразу догадался: это Васак. Свое появление он сигналил зеркалом, пуская зайчиков, как Айказ — соловьиным посвистом.

Несмотря на то, что прошло не более недели, как у Васака появилось зеркальце, мы никак не могли привыкнуть к его чудодейственной способности ловить жемчужный луч солнца и бросать его в любой потайной уголок.

И все-таки никакое зеркало не могло сравниться со стеклом, которое мы видели у гимназистов. Стеклышко, При помощи которого можно выжигать слова на дереве, на любой палке, даже на скале.

Это злосчастное стекло, несмотря на все ухищрения, не давалось нам в руки, и поэтому мы еще больше загорелись желанием обладать им.

Потасовка следовала за потасовкой, засада за засадой, Все тщетно.

И вдруг… Цолак. Стоит себе наш преподобный у грабового дерева и водит толстым круглым стеклом по стволу, выжигая на нем буквы: «Ц», «К», что означает Цолак Карапетян.

Как же, как же, такую персону не запечатлеть навечно. Без пяти минут толстосум. Без пяти минут… студент. Чем он хуже Хорена? Кто еще в Нгере так ловко отчубучивает по-русски, как не Цолак Карапетян? Кто так назубок знает все склонения, как не Цолак Карапетян? У кого в Нгере еще такой красивый винчестер, у кого другого (в Нгере), наконец, такой граммофон, способный перекричать рев быков, по вечерам поднимавших плач по усопшим собратьям у скотобойни…

Ну, хорошо, чертов кандирбаз[41], тебе выпало такое счастье, твой отец богатый. Тебе все удовольствия. И винчестер, и быстрый конь, мандолина, на которой можно тренькать сколько душе угодно, сады, ломившиеся от плодов, но зачем портить деревья, на них свои дурацкие инициалы ставить? Подумаешь, Андраник или Вардан Мамиконян[42].

Конечно, забота о дереве лишь обмолвка, благовидный предлог для драки. Надо же к чему-нибудь придраться, обвинить противника в нехорошем поступке! А там, ясное дело, под шумок стянем заветное стекло. Никогда раньше мы так не были близки к своей мечте, как сейчас. Трофеи, взятые при драке, считаются собственностью победителя!

Волшебное стекло считали уже в своем кармане!

Как бойцовые петухи мы накинулись на Цолака:

— Что ты делаешь, собака? Почему портишь дерево?

— Порчу дерево? Свое порчу, какое вам дело? Лучше идите под хвостами ослов каштаны считайте. Достойное вас занятие.

— Ах, вот как. Ты — портить дерево, а мы каштаны считай. Сейчас мы покажем, кому подбирать каштаны.

Всей стеной мы ринулись в бой. И просчитались. Во-первых, Цолак был не один. Возле него вертелось с чертову дюжину других гимназистов. Во-вторых, в разгар потасовки — пропади он пропадом — откуда ни возьмись появился Хорен.

— Расступись, мелюзга, — крикнул он, взявшись за эфес шашки. — На кого руку поднимаете, заморыши? Мало вам попадало от меня. Сейчас прибавлю.

После такого пополнения гимназисты, конечно, победили. Конечно, мы разбежались кто куда, позорно покинув поле боя. Зажигательное стекло снова уплыло от нас. Более того, нас порядком поколотили. У меня под глазом растянулась синяя полоса. Такой же «фонарь» красовался под глазом Васака. Аво попало больше всех. Он был весь расцарапан, губа рассечена, на лбу набрякли шишки. С ним расправлялся сам Хорен.

— Ах ты дылда с лампасами. На нас шашку поднимать. Погоди, вырастим немного, за все заплатим тебе, — ругали мы Хорена на чем свет стоит, оправдывая наше бегство. За все время войны с гимназистами мы такого позора еще не знали.

Под глазом горит. «Фонарь», наверное, здоровый.

Как же теперь быть? Как избежать встречи с домашними, если рано или поздно нужно возвращаться домой? Одна бабушка чего стоит! Как ни темно в доме, она не спутает наши «фонари» с укусами пчел. Нет, головомойки не миновать. От кого, от кого, а от бабушки не скроешься.

Была не была!.. Зажмурив глаза, я толкнул дверь. Она жалобно простонала, как всегда, но мне показалось, что, против обыкновения, дверь заскрипела слишком громко.

Деваться было некуда, и я переступил порог, вслед за мной Аво. И — о спасение! — в доме так накурено, что, появись на пороге верблюд, и того бы не заметили. Конечно, в доме гость. Уж не Шаэн ли снова объявился? У нас всегда собираются люди, когда он приходит.

Подталкивая друг друга локтями, мы в недоумении переступали с ноги на ногу.

Постепенно я стал различать людей, сидящих на паласах вдоль стены.

В избе — ни бабушки, ни матери. Когда в доме мужчины, женщинам нечего там делать. По крайней мере, так у нас заведено.

Да, это он, Шаэн. Знакомая поза: сидит в раздумье, накручивая на палец прядь жестких, седеющих волос.

По правую и левую руку от него — дядя Саркис, кузнец Кара Герасим, Савад, лудильщик Наби, жестянщик Авак — отец Арфик. Дед и отец сидят тут же.

Но что-то не видно, чтобы глаза гостей были устремлены на Шаэна, как это бывало прежде. Все смотрят на какого-то незнакомца. Даже дядя Шаэн не сводит с него глаз.

Некоторое время я разглядываю собравшихся: незнакомец, видно, только что кончил говорить, на лицах присутствующих лежит тень раздумья.

Мне особенно запомнилось в тот вечер лицо отца. Как молния среди ночи вдруг озаряет все закоулки, так улыбка, неожиданная и теплая, освещала его заросшее широкое лицо. Мрачные, суровые глаза горели огнем, как у юноши.

Отец подошел к незнакомцу. Я только сейчас заметил, какой он из себя. Небольшого роста, крепко сбитый мужчина, которому можно дать и тридцать, и все сорок. Черная борода красиво оттеняла его матовое бледное лицо.

— Спасибо, Мешади, ты снял повязку с наших глаз, — сказал отец, пожимая гостю руку. — Теперь мы знаем, кому нужна эта война.

Гости понемногу стали расходиться.

Шаэн первый заметил нас и поманил к себе пальцем. Мы подошли. Жестом он предложил сесть рядом и представил нас гостю:

— Знакомься, Мешади. Мои приятели.

Тот, кого называли Мешади, по очереди пожал нам руки.

— Слышал, слышал о вас и про ваши сражения с сынками богачей знаю. Только вот «фонари» получать не стоит. Надо уметь давать сдачи. — И он рассмеялся.

Ох этот проклятый Хорен! Если бы не он, ходили бы селедки в синяках! А то красней теперь перед таким гостем!

Кроме Шаэна и незнакомца в доме остался только дядя Саркис. Он давно знал гостя, у обоих были в Баку общие знакомые, и дядя Саркис справлялся о них.

Устроившись неподалеку, я всматриваюсь в гостя, Теперь я знаю, кто такой Мешади, и, не сводя с него горячих глаз, заглатывая воздух, стараюсь запомнить каждое слово.

Я, наверное, крепко заснул, потому что не проснулся даже тогда, когда сильные руки отца перенесли меня в постель.

Чуть свет прибежала Мариам-баджи, мать Арфик.

Эта вездесущая немолодая женщина целый день носилась по селу, во все совала свой нос, до всего ей было дело. Мариам-баджи, как все пожилые женщины, была в кеткале. Лоб ее украшали медные монеты, от которых, как от пуговок бабушки, вечно стоял трезвон. Про Мариам-баджи на селе говорили: «Скажешь ей на коготок, она перескажет с локоток». Кто в Нгере не знает Мариам-баджи? Бабушка не терпела ее — между ними были какие-то старые счеты — и всегда выпроваживала с порога.

— Соседушка, — обратилась она к матери, — неужто гость из самого Баку? Дайте хоть одним глазом посмотреть на сокола! — Она даже заглянула через плечо матери в землянку.

Дед на ступеньках лестницы надевал трехи. На голос Мариам-баджи он поднял голову:

— Что ты городишь, Мариам! Какие гости из Баку? Отродясь не видел!

— Не видел? Мешади-бек, значит, приснился жене Савада? — И она снова устремила взгляд через плечо матери.

Дед рассердился:

— Что ты, сноха, торчишь на пороге?! Отойди в сторону! Пусть человек собственными глазами увидит, кого мы прячем.

Мать отстранилась, Мариам-баджи прошла в дом. Через минуту она снова появилась на пороге.

— И что это люди болтают? Только душу бередят, — сказала она, смущенно надвинув на губы платок.

А гостей в самом деле в доме уже не было.

— То-то, — промолвил дед, зацепляя концы ремешков на трехах.

Он наконец обулся. Мариам-баджи ушла.

Дед сердито посмотрел ей вслед:

— И откуда у почтенного Авака такая жена?

Ни в этот день, ни в другой дед, против обыкновения, и словом не обмолвился о ночном госте из Баку.

II

Вот воистину не знаешь, где найдешь, а где потеряешь…

Произошло это в один из июльских дней. В горах дозревали лесные плоды и ягоды. Даже позднеспелый кизил обильно устлал землю опадышем. Солнце стояло посреди неба.

Придерживая руками отвисшие пазухи, мы спускались по тропинке, как вдруг на солнцепеке, среди кустов шиповника, увидели Каро. Раздетый по пояс, без фуражки, он сидел, обернувшись к нам спиной, и над чем-то колдовал. Должно быть, рисовал.

«Милые шиповники, и вы стали жертвой нашего доморощенного художника, и вы позируете ему? Знаешь, дружище, читал я в книге, как один мальчик хотел стать королем и стал им. Но еще говорят: воду толочь — вода и будет. Это в сказках мальчики становятся королями. На что надеешься, братец? Иди катайся на скакуне своего отца, бухай в свое удовольствие из винчестера, пугая уток».

И даже пожалел Каро за его зряшную работу. Мне почему-то казалось, что бог, наградив богатых достатком, обделяет их в остальном. И ругал, ругал Каро за его упрямство, за то, что он хочет стать тем, кем ему не дано.

«Чтобы так бездарно перерисовать шиповники и разную чушь, вовсе не обязательно протереть штаны в гимназии», — думал я.

Неизвестно, до чего бы я договорился, размышляя про себя, если бы меня вдруг не обожгли слова:

— Зажигательное стекло!

Оказывается, сидит Каро на кочке и, подставив под солнце диковинное стекло, преспокойно огненным солнечным пером пишет на палке. Из-под самого его носа от палки струйкой вьется сизый дымок.

На шум скатывающихся из-под наших ног камешков Каро медленно повернул голову, сквозь стекла очков безразличным взглядом смерил нас, неуклюже сгорбился и снова продолжал писать своим волшебным солнечным пером.

Черт бы побрал этого долговязого! Конечно, если бы Каро кинулся бежать, все бы стало на свое место. Мы настигли бы его, сбили бы с ног — и стекло было бы нашим. Но что делать, если этот виноделов сын в толк не возьмет, кто мы и кто он, и ни капельки не остерегается нас.

Шумно вздохнув, Аво шагнул к гимназисту и предложил без малейшей надежды:

— Дашь подержать?

Каро протянул стекло. Мы остолбенели. Этот долговязый, нескладный гимназист и впрямь какой-то шалый, ненастоящий гимназист.

Аво недоверчиво взял стекло, взвесил на ладони, будто вес его что-нибудь значил, и спросил:

— А это настоящее?

Толстые губы Каро скривились.

— Уступи мне твою палку, — сказал он.

Аво нехотя подал.

Каро прижал коленками рогатину Аво, направил на нее из стекла глазок света. Через минуту на палке уже можно было прочесть «Нжде».

— Продай нам это стекло, Каро, — предложил Аво.

Каро холодно сощурил глаза:

— Компенсация?

— Чего, чего?

— Вознаграждение. Выплата, — пояснил Каро тоном снисходительного высокомерия. — У вас не хватит состояния расплатиться.

Азиз молча, не глядя на Каро, опорожнил перед ним отвисший край рубахи, вывернул все карманы, в которых лежали самые вкусные плоды.

— Мало, — сказал Каро заносчиво, разглядывая наваленные перед ним фрукты и пучок дикого портулака, добытого неведомо где.

Вслед за Азизом к нему один за другим подходили мы, по очереди освобождая свои пазухи.

— Мало. Все равно мало, — твердил Каро.

Аво, закусив губу, стал стаскивать с себя трехи.

Каро расхохотался:

— Вы что? Заберите свое богатство. И трехи твои мне не нужны, Аво.

— А зажигательное стекло? — ввернул Сурен.

— И его берите, если оно вам так нравится, — небрежно уступил Каро. — Нужна мне эта подкова!..

Мы стояли, обезоруженные невероятной, неслыханной щедростью гимназиста. Никто из нас тогда не знал и не мог подозревать, что за внешней нарочитой грубостью и напускной холодностью этого мальчика скрывалось горячее сердце, преисполненное возвышенной жаждой правды и справедливости.

Арфик толкнула меня в бок:

— А я вижу наших узунларских.

— Где? — оторопел я.

— Не скажу, не скажу! — запрыгала она на одной ноге. Но девочка есть девочка, она все-таки выдала тайну, все время косясь в сторону склона, где паслось стадо.

Васак перехватил взгляд Арфик.

— Ах, вот где вы спрятались, орлы! — крикнул он.

В расщелине скалы, на склоне, где паслось стадо, сбившись в кучу, сидело с полдюжины ребят. Должно быть, они играли в кыш-куш.

Я приложил ладони к губам и что есть мочи прокричал:

— Эй, Али!

Горы вернули искаженный отзвук.

Мальчики, игравшие в расщелине, на минуту замерли, — видно, прекратили игру. Затем трое, отделившись от остальных, вприпрыжку кинулись в нашу сторону. Среди них был и Али — мой кирва.

Через минуту мы уже сидели под ежевичным кустом, покрытым вторым цветом, и Арфик, захлебываясь и боясь, что ее перебьют, делилась главной новостью.

— Мешади? Знаем, и у нас бывает, — важно заметил Муртуза, кирва Васака.

Кирва Арама, которого звали Ахмед, добавил:

— Третьего дня он был у нас. С нами еще в кыш-куш играл.

— В кыш-куш? И Мешади играл с вами? — недоверчиво спросил Васак.

— Играл. С места не сойти, если я неправду говорю! — поклялся Ахмед.

— Ну что ж, зато у нас он речь говорил, — сказала Арфик и испуганно оглянулась: тайна эта не подлежала оглашению.

Но раз девочка проболталась… Кроме того, не смотреть же в их хитрющие глаза развесив уши! Пусть знают наших! И Арфик затараторила, призывая на помощь своему небогатому азербайджанскому языку загорелую веснушчатую руку, на которой красовалось травяное кольцо. Кто знает, до чего Арфик договорилась бы, если бы Мудрый не дернул ее за косичку.

— У нас тоже Мешади говорил взрослым речь, но мы не знаем о чем. Нас туда не пустили, — признался Ахмед.

— Не пустили? Нас тоже не пускали, а вот мы знаем… — начал было я, но осекся, встретив укоризненный взгляд Арама.

— Хотя мы и не слышали речи, — сказал Али, делая вид, что ничего не замечает, — но знаем, что он говорил много хорошего. Отец мой после этой речи пришел веселый. «Раз за дело взялись такие люди, как Мешади, Абдулла-бек недолго протянет. Скоро ему будет крышка», — сказал он.

— Крышка? — снова вскричала Арфик, к явному неудовольствию всех нас: эта девочка не даст никому рта открыть. — Мой отец после встречи с Мешади сказал то же самое, но только про Вартазара! — воскликнула она.

Пока Васак и Ахмед, перебивая друг друга, делились другими новостями, я выпросил у Аво зажигательное стекло и, как бы невзначай, начал выписывать на палке разные узоры, то и дело поглядывая в сторону узунларцев, заранее наслаждаясь впечатлением, какое окажет оно на них.

Друзья из Узунлара посмотрели в мою сторону, усмехнулись, а Ахмед, ощупав свою пастушью тряпичную сумку, извлек оттуда такое же толстое, круглое стекло и, присев со мной рядом, стал на своей палке выводить те же рисунки.

— Где вы его взяли? — удивился я.

— Там же, где вы, — улыбнулся Ахмед, — у одного гимназиста конфисковали.

III

Корова наша была стельная, на сносях, в стадо ее не гоняли, а пасли возле речки. Привязывали ее к кусту, чтобы она не бегала. Объест траву вокруг себя, отвязывали и переводили на новое место. За день три-четыре раза меняли места, и она к вечеру делалась как вздутые кузнечные мехи. Выходит, что так даже лучше, чем пастись в стаде. На привязи особенно не побегаешь, зря не потопчешь корм.

Сами понимаете, если у подростка свободное время, не станет он сиднем сидеть и, как у нас говорят, на собаке шерсть бить. Не сидели сиднем и мы — я и Аво. Бить гимназистов, на худой конец, мальчишек-чужаков, сынков богатеев, это еще не все, чем занимали мы свой досуг.

Разве у Аво заскучаешь, руки твои без дела отболтаются? Ух, и до чего день короток, когда мы под водительством Аво.

— Хотите погулять в нашем подвале? — как-то предложил Карт.

Побывать в подвалах Затикянов! Ну не сон ли, не, смеется ли сын винодела над нами? Но Каро говорил серьезно, как и тогда, когда отдал нам зажигательное стекло.

— Захватите соломинки, будем пить вино: отец уехал, — просто пояснил он.

В условленном месте стали собираться гости. Фу, черт! И надо было, чтобы в такой час настал мой черед менять корове место. Была не была, не пойду, от нашей Марал ничего не убудет, если я немного задержусь. Она же не дед. Укоризненно не покачает головой. Все сойдет.

На пирушку были приглашены и друзья из Узунлара, Многие из нас не пробовали еще вина, а узунларцы и не видели его: у них и взрослые не пьют — Коран запрещает.

— У всех есть соломинки? — спросил Аво, обходя гостей.

Он и здесь был за главного.

— Я, кажется, свою потерял. Не знаю, куда ее дел, — осторожно обронил Варужан. Он ощупывал карманы, искал за пазухой.

— Ну и недотепа! Что со стеной говорить, что с тобой — все едино, — строго выговорил Аво. — Чего же пришел с пустыми руками? Проваливай! — Он стал проверять соломинки у других.

Варужан продолжал сосредоточенно и страдальчески искать соломинку.

— Хорошо, — неожиданно смягчился Аво, — я поделюсь с тобой своей. Нам немного меньше других достанется вина — только и всего.

Дождавшись последнего — Азиза, мы тронулись в путь. Шли задворками, выбирая безлюдные закоулки.

Али был впервые у нас и на все заглядывался. Муртуза и Ахмед тоже первый раз, но они держались так, будто их прадеды здесь родились.

На повороте улицы откуда ни возьмись появился шалый Мисак. Он остановился, посмотрел на нас, скривил лицо и вдруг разразился громким хохотом. Гости недоуменно оглядели мальчика.

— Не обращайте внимания, придурок, — шепотом сообщил им Сурен.

По узкой, заросшей бурьяном тропинке Каро повел нас в сад, находившийся позади дома. Там, под согнутой ивой, была калитка. Каро отодвинул засов, пропуская нас вперед. Наступая друг другу на пятки, мы вошли во двор. Сурен почему-то даже шел на цыпочках.

Посреди двора два петуха, растопырив крылья и распушив перья на шее, лениво наскакивали друг на друга. Видно, обоим страшно наскучила эта драка, и при нашем появлении они с удовольствием разбежались по сторонам. Было жарко. Куры, раскрыв от жажды клювы и опустив крылья, бродили по двору. Узенькие языки их дрожали от учащенного дыхания.

Пройдя весь двор, мы оказались перед дверью с висящим на ней большим плоским железным замком.

Каро достал ключ из кармана, вложил его в замочную скважину, повернул два раза. Дверь в подвал отворилась. В ноздри ударил тяжелый винный запах.

— Ой! — Арфик зажала нос.

Таинственный сумрак сразу поглотил нас. Ощупью продвигаясь в сырой тьме, как в тумане, мы скорее угадывали, чем видели, пузатые сорокаведерные бочки, обступившие нас со всех сторон. Они стояли на деревянных кругляках, ряд за рядом, тускло сверкая крутыми мокрыми боками.

Привыкнув к темноте, мы выбрали себе по бочке. Выбор был так велик, что даже видавший виды Аво, раскрыв рот от изумления, замер, позабыв, что он атаман, которому не следует на все пялить глаза.

В деревянных затычках, торчащих из бочек, просверлены дырки. Так полагается — для выхода газа. Если в отверстие в затычке вставить соломинку… Ей-богу, для нас придуманы эти дырки.

Около меня, привалившись всей грудью к бочке, присосался к соломинке, как к соске, Айказ. Я видел, как его острые лопатки на спине блаженно ходили. Должно быть, это занятие доставляло ему большое наслаждение. Рядом с ним торчала всклокоченная голова Васака. Он тоже тянул из бочки через соломинку, но уже без особого удовольствия. Я оседлал бочку неподалеку от Мудрого.

— Пейте, ребята! Омывайте нашу дружбу! — любезно предлагает Каро. Он особенно внимателен к гостям из Узунлара.

— Кирва Али, вот попробуй из этой бочки. Изабелла[43].

Такие же знаки внимания Каро оказывает Муртузе и Ахмеду.

Угощая других, Каро и себя не забывает: почти с каждой бочки берет пробу.

Некоторое время все молча тянем из соломинки: слышно только блаженное причмокивание. Одна только Арфик слонялась без дела, ходила по рядам, брезгливо фыркала и ни за что не хотела пробовать ни изабеллу, ни мускат.

— Ах, Варужан, Варужан! — раздается повеселевший голос Каро. — Устроил ты себе здесь развеселую оргию, упиваешься дармовым вином, и невдомек тебе, какое ты носишь знаменитое имя!

— Какое же у меня имя? Обыкновенное. — Варужан на минуту оторвался от соломинки.

Я сполз с бочки, подошел к нему.

— Ты бы помолчал, — сказал я укоризненно. — Только позоришь нас. Стыдно не знать Даниэла Варужана.

— А-а, — бесстрастно протянул Варужан и снова припал к торчавшей в пробке соломинке.

Сурен досыта насосался вина и теперь благодушно поглядывал на щедрого хозяина.

— Нет, вы только полюбуйтесь на Каро. Какой орел! А мы — «селедка, селедка»!

Приятное обалдение охватило и меня. Стреляло в нос. Ноги странно подгибались.

Распалившись, Каро сорвал с фуражки кокарду и на глазах у всех стал яростно топтать ее. Придавленная каблуками эмблема гимназии врезалась в земляной пол, как убитый паук, распластав вокруг себя медные лапки. Покидая погреб, я подобрал смятый герб.

Уже на улице, поравнявшись с Каро, я незаметно сунул кокарду ему в руки.

— Приколи обратно, не то отец с тебя шкуру спустит, — сказал я.

Каро взял герб, улыбнулся признательно, и оба мы, покачиваясь, пошли рядом, как старые друзья.

Только сейчас вспомнив о корове, я опрометью кинулся бежать к речке, где паслась привязанная Марал.

Но что там Каро с его дармовым вином, винчестером, мольбертом и прочими причудами, если есть Хорен, которому позавидовал бы сам пристав. Не человек, а живой иконостас. Все на нем сверкает, глаз от него не оторвешь. В первый раз сапоги со звенящими шпорами я увидел на нем. Шашка, которую он носил, почему-то при ходьбе стукалась об землю, издавая цокающий звук…

Интересно, что с Хореном станет, когда он кончит свой кадетский корпус. Так называли его институт.

Дед говорит, что он, гончар Оан, скорее сделается японским императором, чем этот хлыщ кончит свою школу. Правда, за Хореном водится кличка «вечный студент», а дед так и окрестил его «наукой с лампасами на штанах». Но кто не знает деда? Покажи ему золотой слиток — и дедушка скажет, что он никуда не годится, так как в него ничего не нальешь, а в кувшин всегда можно что-нибудь налить, поэтому кувшин лучше…

Посреди усадьбы Вартазара строился дом. Большой, каменный, четыре окна только по фасаду. Дом этот строит дядя Саркис, отец Арама Мудрого. Он здесь, как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Плотничает, слесарит, вытесывает камни для кладки. Сам готовит глину, сам подает себе и стропила, то и дело спускаясь и поднимаясь вверх по шатким доскам, прогибающимся под его ногами.

На нем пиджак выгорел добела, рукава потерлись на локтях. Плотный, с залысиной на выпуклом лбу, дядя Саркис очень похож на мукомола. Его изношенная одежда, засаленный картуз и даже складки морщин на лице вечно в едко каменной пыли. Казалось, он весь пропитан этой пылью. Рядом с ним в непомерно большом фартуке — Арам. Он, как многие из нас, детей бедняков, рано стал работать. В десять лет Арам уже каменотес, по крайней мере он так себя считает. Во всяком случае, помогает отцу, держит конец веревки, когда отец принимается проверять кладку или мерить основание будущей стены, а вечером собирает разбросанные инструменты.

Возвращаясь с пастбища, я издали машу рукой Араму. Он тотчас же отзывается: дескать, понял, приходи.

Вечером я иду к Араму. Дядя Саркис часто бывает в Шуше, он привозит оттуда книжки, и мы с Мудрым по вечерам читаем их.

Как хорошо читает Мудрый! И какая попалась книга — «Тарас Бульба». Что за игит![44] Его на костре жгут, а он боли не чувствует, о родине думает. Ой, как полюбилась нам эта книга! Прежде Айказ не очень-то ценил книги, а заодно и Мудрого. Теперь, как ни придешь к Мудрому, он там.

Сегодня дяди Саркиса нет дома, а тетя Манушак вяжет у очага, она нам не мешает.

— Арам, прочти-ка то место, где Тарас прощается с сыном, — просит Айказ.

Польщенный, Мудрый достает потрепанный томик.

И снова Тарас Бульба шагает по просторам родной земли, и снова его предсмертный клич проносится над толпой.

Не раз потом мы играли в «Тараса Бульбу». Не раз ссорились, кому быть Тарасом.

Васак не одобряет ни мои особые симпатии к Мудрому, ни наши частые встречи с ним.

— Что ты нашел в этом выскочке? — говорит он мне.

Когда Арам читает ему, Васаку, это ничего, а как мне — выскочка! Интересно! Нет, право, какой потешный наш Васак! Думает, раз я с ним дружу, то уж не должен с другими и словом перемолвиться. Но, говоря честно, Васак прав: этот Арам словно околдовал меня. Раньше чуть что — бежал к Васаку, а теперь — к Мудрому. И все из-за книг.

Стены дачи поднимаются — поднимается на стропилах и наш Мудрый. Теперь я сигналю ему о своем приходе еще с тропинки гончаров.

Все знают, что отец мой сильный. Сильнее, может быть, всех отцов, каких я знаю, каких повидал на своем веку. Но многие ли помнят, чтобы сын Оана — гончар Мурад, похвалялся своей завидной силой? Так без толку, напоказ ворочал камни ради потехи? Нет, такого не помнит никто. Мне казалось даже, что отец стесняется своей физической силы. Во всяком случае, я не помню, чтобы он кого-нибудь обидел, пальцем тронул, если не считать тот случай, когда отец, изрядно хватив, избил мать.

Вообще отец выпивший — совсем другой. Когда он приходил пьяный, мы с Аво не знали, в какую дыру спрятаться. Но отец в такие минуты не замечал ни меня, ни Аво. Если же заговаривал, то совсем миролюбиво:

— Сбегай, Аво (или Арсен, смотря кто подвернется под руку), принеси глоточек воды. Да живо! Одна нога здесь, другая — там.

Выпив воды, если ее приносил Аво, отец брал его за худые плечи, ставил между своих ног и осевшим, не своим голосом приговаривал, точно учил:

— Ну как, атаман, руки еще не отболтались? Не успел еще всех черных кобелей набело перемыть?

Смысл этих слов мне понятен: отец выговаривал Аво за его атаманство, за безделье. Мне он говорил совсем другое.

— И в кого ты уродился таким, тихоня? — тяжелой шершавой рукой гладил он меня, а в голосе — боль и обида. — Сядут на твою шею господа Вартазары. Богатые любят покорную шею. Запомни, сынок, резвого жеребца и волк не берет! Недаром же говорят: «Добрый жернов все смелет, плохой сам смелется».

Вот так новость! Аво попало за резвость, а мне, выходит, за то, что я тихий. Поди разберись в словах взрослых.

В другой раз, зажав меня коленями, отец сказал:

— Что будет с тобой, тихоня? Горьким будешь — расплюют, сладким — проглотят.

У отца была еще одна тема разговора, но это уже с дедом. Опять-таки если он навеселе.

— Ну как, уста Оан, что лучше? Худой мир или добрая драка? Будем на собаке шерсть бить или сбросим в огонь старый кафтан, полный блох?

Смысл этого разговора мне также был понятен, если у взрослых можно вообще что-нибудь понять.

Бить шерсть на собаке у взрослых означает бить баклуши, бездельничать. Старый кафтан, полный блох, тоже что-нибудь означает, иносказательно.

Дед, разумеется, не мог допустить такого вольнодумства со стороны сына, тем более что оно могло принести непоправимую беду в наш дом. Боясь за отца, за его язык, дед частенько корил его, прося удержаться от резкостей, от лишнего слова, особенно если это касалось власть имущих.

Я любил этот словесный поединок, из которого дед всегда выходил победителем.

Вот и сейчас не успел отец вымолвить слова о шерсти собаки и старом кафтане, как дед сейчас же отрезал:

— Ветра переставом не переймешь. Кулаками тумана не разгонишь.

— Так что же прикажешь, уста Оан, донашивать кафтан? Гнуть спину перед каждым пухлым карманом да еще соринку с плеча его хозяина сдувать?

— Лучше согнуться, чем переломиться.

— А если я гнуться не хочу?

Дед, подумав, ответил:

— А ты неси обиду в себе. Не показывай. Исподволь и дуб согнешь, а нахрапом и вяз не переломишь. Кувшин и тот носит воду, пока не разобьется.

На этот раз перепалка кончилась совсем мирно. Дед, смеясь, заключил:

— Моя кость. Только ты стал на пень, я на корягу. Оба мы дети правды.

Вот за эту правду уважали в Нгере наш дом, отца моего, а еще больше деда.

Как-то вечером, вернувшись домой, я застал у нас Боюк-киши за чаем. Я чуть было не дал тягу. Только вчера мы, всей оравой паслись в его саду, а тут нате, Боюк-киши с подарками. Ну как мне смотреть ему в глаза?

К счастью, Боюк-киши сегодня не до нас, меня с Аво. Он даже не развязал хурджина, бросил его у самого входа.

— Хорошие вести приходят из Баку, сердце радуется! — услышал я знакомый грудной голос. — Подумать только: хозяин обидел работника — за него вступается весь рабочий люд!

Дед прикуривал от уголька, а отец сказал:

— Мы трудовой народ. Нам нечего делить между собою.

Бабушка выглянула на улицу. Она всегда проверяла, нет ли кого во дворе, когда в доме чужие. Дед, попыхивая трубкой, тоже смотрел в пролет двери.

— Промысла стоят, — продолжал Боюк-киши, прихлебывая из блюдца чай, — из других мест такие же вести. За два года войны натерпелись, поумнели. Кругом стачки. Поднялся народ. Того и гляди, все возьмет в свои руки. Слышали, что Мешади говорил?

— Как не слышать? — отозвался спокойный голос деда. — Только что тут удивительного: арбуз спеет на корню.

Заметив меня, Боюк-киши примолк. Он поманил меня к себе, вынимая из кармана сверток. Пока я доедал пирог, искусно приготовленный Гюллавастан, женой Боюк-киши, кирва о чем-то тихо переговаривался с отцом.

— Слышал, дружка заимел у нас, — сказал Боюк-киши, обернувшись ко мне. — Хороший малый Мусаев сын. Есть в Узунларе такой разнесчастный Муса Караев. По уши залез в долги, тяжело ему приходится.

— Знаю, он у Абдуллы-бека работает, — ответил я.

Боюк-киши рассмеялся.

— Ну, конечно, теперь ты все, что делается в Узунларе, будешь знать. — Понизив голос, он спросил: — И про то знаешь, как твой дружок камнем чуть голову Селиму не расшиб?

— Как же! — не без гордости ответил я. — При мне это было.

— Легко секреты друга выдаешь! — укоризненно сказал Боюк-киши. — Ведь проговорись ты об этом где-нибудь, шкуру с него Абдулла-бек спустит.

Меня задел его тон:

— Какой вы, дядя Боюк-киши! Я же это только вам…

— Рассказывай! — прервал меня Боюк-киши. — А про дядю Мешади тоже только мне говорил?

Я промолчал, чувствуя, как от досады слезы подступают к горлу. Мало того, что от Арама досталось за разговор с узунларцами, теперь красней опять. И поделом!

— Нельзя, Арсен, так, понимаешь? — Нагнувшись, Боюк-киши обнял меня. — А что, если пристав дознается?.. Разыщут дядю Мешади — и кандалы на ноги. Ведь ты этого не хочешь?

Я весь сжался в комок. Сейчас он ввернет про сады. Но Боюк-киши сказал совсем другое:

— Как будто не хочешь, а на деле что получается?

Он смотрел на меня мягко, добро. Даже улыбался, не раздвигая губ.

«Знает, но не хочет в этом признаться, жалеет нас», — решил про себя я, и от этого мне не стало легче. Я ругал себя на чем свет стоит. Шляпа, нашел кого обидеть, обирать сад.

Боюк-киши порасспросил меня еще о том о сем, но о наших ночных похождениях ни слова, ни одного намека. Он и впрямь не знал, не подозревал нас. Только отец сердито качал головой. Думаю, тоже не за налеты, а за сына Мусы Караева, Али. За то, что я так мелко погорел.

В дверях показался Аво. Только сейчас Боюк-киши вспомнил о хурджине, направился к нему, на ходу поманив нас.

Но я ничего не видел, ничего не слышал. Меня жег стыд: «Ах, как нехорошо, что я тогда проболтался!»

IV

Еще склоны гор усеяны цветами, еще не отцвела ежевика и не перестали звенеть в садах цикады, еще красногрудые снегири и овсянки, не потревоженные предчувствием близкого перелета, по-прежнему гомонили в кустах, рассыпая свою нехитрую трель, а уже по краям широкого листа тутовника начала проступать коричневая полоска. Тучи еще плотнее затянули горы, а небо упало так низко, что казалось, его можно достать с Басунц-хута. Потом начались нескончаемые дожди, будто у неба глаза на мокром месте…

Гимназисты начали разъезжаться.

Первым покинул селение Хорен. Фаэтон, в котором он ехал, шел медленно, со спущенным верхом, чтобы все видели в нем седока. Так он проехал через село, поблескивая золотом наплечников, и все видели круглое лицо студента, оживленное румянцем и черными красивыми волосами.

Потом, погрузившись в пролетку, запряженную четырьмя лошадьми, укатили сыновья Согомона-аги: еще больше потолстевший Цолак, Вард и Беник.

С самого утра до сумерек в деревне стоял трезвон колокольчиков от фаэтонов с отъезжающими дачниками.

Хорошо проехаться на запятках фаэтона, где за поднятым зонтом и верблюда не увидишь. И мы не пропускали ни один фаэтон, такое укромное местечко, по два, даже четыре, теснились в нем, и ничего, фаэтон не разваливался. Даже никто не подозревал о зайчиках, набившихся на запятки.

Вот и сегодня. Фаэтонщик так и не заметил нас, меня с Аво, дал нам проехаться далеко за село, но радости не было.

Небо повисло низко, моросил дождь. Коричневые полоски на листьях тутовника еще больше расплылись, подбираясь к самой жилке. Вот уже не слышно звона цикад. Снегири и овсянки не поют больше в кустах. Исчезли и другие птицы. Только дятел выстукивает клювом свою нескончаемую песню, да изредка пролетает ворон, оглушительно каркая.

Я взглянул на Аво. Волосы на его голове выгорели, лицо почернело, сам он подрос.

И я понял: лето прошло.

Утром по селу прокатился переливчатый звон школьного колокола, возвещавшего о начале занятий.

Долгожданные, милые сердцу звуки!

Я проснулся задолго до звонка. Аво был уже одет. С сумкой за спиной он нетерпеливо топтался возле дверей. По малости лет его не принимали учиться. Это было самым уязвимым местом Аво.

В августе ему исполнилось девять лет. И когда однажды дед сообщил о своем решении отдать его в школу, Аво пришел в неописуемый восторг. С этого дня он просыпался рано, приводил в порядок где-то добытые ненужные книги (какие книги могут быть у первоклассника?), тетради, сумку, которую сшила ему мать из грубого домотканого холста. Я смотрел на него и вспоминал те давние дни, когда сам волновался и ждал с нетерпением начала занятий.

— Арсен, а что нужно сказать, когда входишь в класс? — спрашивал он меня.

Он задавал мне десятки вопросов. Я отвечал ему важно, как подобает старшему. Аво слушал меня внимательно, и я не помню случая, чтобы впоследствии он чем-нибудь огорчил старого учителя, которого мы так любили.

Мать моя, забитая, вечно больная женщина, радовалась тому, что теперь и второй сын будет учиться грамоте. Сама она не умела ни читать, ни писать. За неделю до начала занятий она привела в порядок нашу одежду: все постирала и заштопала. Дед и отец тоже следили за тем, чтобы мы были чистые и одеты не хуже других, и давали нам всякие наставления.

Только бабушка была недовольна и, как всегда, ворчала.

Дело в том, что, хотя в школе обучение было бесплатное, мы должны были носить учителю дрова и что-нибудь съестное. Я носил по полену в день и по одному яйцу в неделю. В праздничные дни мать тайком от бабушки посылала учителю еще миску мацони или кусок гаты. С поступлением в школу Аво пришлось удвоить эту норму, и это вызвало бурю негодования со стороны бабушки.

— Этот хромой бес разорит нас вконец! — не могла успокоиться она. — Мы не богачи, чтобы кормить его яйцами!

По обычаю, мать не разговаривала ни с дедом, ни с бабушкой. Если ей все-таки нужно было сказать, им что-нибудь, то она обращалась ко мне или брату, кто подвернется под руку, и говорила длинные речи, которых мы не могли ни запомнить, ни передать. Да в этом не было и нужды, потому что дед, и бабушка, к кому были обращены эти речи, находились тут же. Если нас не оказывалось поблизости, она говорила, обращаясь к курам или к какому-нибудь неодушевленному предмету.

И вот теперь, отыскав меня глазами, мать позвала к себе и сказала:

— Передай, бабушке, что не такая уж высокая плата — два яйца в неделю и по хворостинке в день. Зато свет и правду узнаете…

В третий раз зазвонил школьный колокол. Взяв по полену в руки, и спрятав по яйцу в карманы, мы выбежали на улицу.

Школа — это парты, географическая карта, глобус, доски, мел и благообразный швейцар, который заботливо снимает шинели с блестящими пуговицами… Всего этого не было в нашей школе — ни карт, ни глобусов, ни благообразного швейцара у вешалок. Был только старый, полуразрушенный дом с прогнившим полом и потолком — заброшенное строение, отданное каким-то разбогатевшим крестьянином под школу.

Нельзя сказать, чтобы наши родители были безучастны к нуждам школы. Нет! В деревне было много плотников, которые могли бы изготовить красивые парты, не хуже городских, нашелся бы и более подходящий дом для занятий, но всего этого нельзя было делать потому, что это могло очень легко обличить наше преступление — школа в деревне была тайной.

Старшие товарищи по школе помнили налеты стражников, которые, к счастью, всегда кончались провалом. Когда дозорный — один из учеников, который менялся через каждый час, — поднимал тревогу, школьники разбегались, а учитель прятался в заранее приготовленное место.

Один из таких налетов произошел в первый год моего обучения.

В середине урока вдруг раздался условный сигнал.

Не успел я убрать тетрадь и книгу, как старшие ученики толкнули учителя в какую-то дыру и забросали ее соломой.

Когда во дворе зафыркали кони и в дверях показались стражники, в классе уже не было никаких следов недавних занятий. По углам, сбившись в кучи, школьники развлекались играми.

К приходу стражников группа старших подняла такой невероятный гвалт по поводу того, правильно ли выиграл яйцо или баранью бабку тот или иной участник игры, что властям ничего не оставалось, как посмотреть на эти невинные занятия и убраться восвояси.

Парон[45] Михаил — так звали нашего учителя — был стар и немощен. Всю жизнь он прожил в одиночестве. Жена его умерла лет двадцать тому назад, детей не было. Все старые товарищи уже умерли или, не выдержав трудной доли учителя, сменили профессию. Только у него одного хватило сил прийти к тридцатилетней годовщине учительства.

Но далеко не все семьи могли держать ребят четыре-пять лет за книгой. То обстоятельства заставляли отдать мальчика учиться в мастерскую, то перед самым выпуском ученик вдруг нанимался в подпаски. Зато на тех, кто заканчивал школу, можно было положиться: они обладали тем необходимым запасом знаний, который давал возможность дальнейшего развития. Но многие ли могли использовать эту возможность?

Сколько любви к своему делу нужно было иметь и какую неугасающую веру в наши силы, чтобы работать так, как наш Михаил!

Нет, ты не ошибся, мой старый учитель! Смотри, наши маленькие руки, которые ты учил держать перья, теперь окрепли, наши темные головы теперь светлы, наши слабые сердца сильны и бьются горячо.

Думал ли ты о таких всходах, щедро разбрасывая семена света, мой старый, добрый учитель?!

— Смотри не разводи в школе грязь, — поучал я Аво по дороге, — учитель насчет этого строг. — Затем, — продолжал поучать я, — в классе должен сидеть тихо, как мышь.

— Как мышь, — как заклинание повторил Аво, смиренно неся в руке здоровенное полено.

— Ты палку в угол поставишь, у дверей, как только пойдешь в класс. Чтобы учитель увидел, что не с пустыми руками пришел. И первый ему «здравствуйте» скажи!

Аво, как губка, впитывал все, что я ему говорил, сразу превратившись из атамана в первоклашку, младшего брата, во всем подчиняясь мне.

Школа встретила нас шумом и гвалтом. Ребята, столпившись у входа в класс, вытирали ноги, хотя погода стояла сухая и на трехах не было ни соринки. Старшие ученики, зная пристрастие учителя к чистоте, во все времена года, при всякой погоде одинаково усердно топтались у порога, вытирая ноги.

— Вытирай, вытирай! — толкнул я в бок Аво, который смотрел на меня с удивлением.

— Да у меня чистые! — запротестовал он.

— Все равно вытирай!

Аво потоптался на месте, мазнул трехом по мокрой тряпке и вопросительно посмотрел на меня.

— Теперь пойдем, — сказал я, первым переступая порог.

Учитель сидел на единственной табуретке и казался еще более постаревшим за лето. Его худое, бледное лицо вытянулось, щеки ввалились, плечи обвисли. Он с добродушной улыбкой встречал каждого, кивком головы отвечал на старательные поклоны учеников.

Я поклонился и прошел вперед. Аво сделал то же самое, во всем подражая мне. Когда мы подошли ближе, учитель поднял голову и, устремив глаза на Аво, спросил:

— Новый?

— Новый, — ответил Аво.

— Чей?

— Я сын Мурада, меня зовут Авет.

— Знаю, знаю, — подхватил учитель, что-то припоминая. — Это ведь ты Нжде?

Аво покраснел.

— Ну хорошо, садись, — заключил учитель, посмеиваясь. — В твои годы я тоже в разбойниках ходил.

Все рассмеялись.

— А тебя, мальчик, как зовут? — перешел учитель уже к другому. — Варужан?

Всем корпусом откинувшись назад, парон Михаил разглядывал стоящего перед ним рослого чумазого мальчика.

— Ва-ру-жан, — раздельно повторил он, и его большие темные глаза наполнились грустной теплотой. — Такое имя, брат, оправдать надо, — проговорил он, продолжая разглядывать мальчика. — А ты, как я вижу, плохо начал. Тебе надо бы года два назад прийти в школу, а не сейчас. Куда же я тебя, такого большого, посажу?

— Я, парон Михаил, один у отца. Гончар он, — застенчиво, но твердо сказал Варужан.

— Знаю, знаю. Мкртича сын. Хорошо, что пришел, — учиться никогда не поздно. Садись, мальчик.

Варужан сел, и я заметил, как глаза учителя снова заволокло грустью.

— Новичков прошу встать, — сказал он.

Нерешительно поднялись несколько ребят, одетых в чисто выстиранные рубашки. Они робко переглядывались, безуспешно пытаясь скрыть от учителя желтые пальцы, запачканные кожурой орехов.

Учитель поодиночке вызывал к себе, записывая фамилии в журнал, и, отпуская на место, говорил:

— Зеленых орехов не трогать, ногтей не грызть.

Или:

— Что это ты, братец мой, отрастил волосы? Завтра же подстричь.

Кончив писать, он вынул платок, вытер вспотевшее лицо и чуть слышным голосом заговорил:

— Ну вот, еще десять новичков к нам прибыло. Смена!

V

Каждый день после занятий в школе мы с Аво отправлялись за кормом для Марал. Но одно дело весной, летом, даже ранней осенью, когда трава на закраинах дорог, на ничейных лугах, закинутых высоко, на недоступных для выпаса кручах так и просится под руку, рви и таскай себе сколько душе угодно, не пропадать же добру; другое — когда в ущельях по ночам крутит поземка. Но мы нее же никогда не возвращались с пустыми руками. Хорошо живется нашей корове. Это мы можем перебиваться с воды на сухой хлеб, как-нибудь заморить червячка, а Марал наша ест вволю, и не какие-нибудь колючки, а горный, душистый амем. Не дай бог, если в траве случайно попадется эржиск, от которого, по словам бабушки, слабеет молоко!

В этот день, сгорбившись, мы притащили по большой связке травы, добытой бог весть где.

Еще у ворот мы застыли как вкопанные, охваченные тревожным предчувствием.

Дверь хлева была распахнута настежь.

У входа, опустив голову, понуро стоял дед. Лицо его бледное, хмурое, усы жалко обвисли. В тишине громко прозвучали его слова:

— Сталь закаляет вода, человека — несчастье. Не плачьте, дети мои, слезы никогда не помогали людям труда.

Мы поняли все.

У коровы нашей один рог смотрит вниз, прикрывая глаз, другой — в сторону. Спина бархатная, и вся в яблоках. А шея и лоб — в амулетах…

Не помогли ей ни талисманы бабушки, ни молитвы матери, которые она нашептывала каждый раз, начиная доить. Пусто. Ее увели люди Вартазара, и, кто знает, может быть, безжалостный нож мясника уже перерезал ей горло.

Охапки травы, перевязанные веревкой, лежали у наших ног.

Мы долго стояли, застыв у крыльца и неизвестно почему сняв шапки, словно в доме лежал покойник.

О детство, детство!

Пусть много в нем было горя, обид и лишений, но были и радости, маленькое счастье, которое не могли отнять ни богачи, ни царские стражники. Детство всегда неуязвимо.

Очень часто мы возвращались к прежним своим играм: выбирали и отвергали десятки атаманов, стеною шли околоток на околоток, пуская в ход кулаки и пращи, — чего-чего не выдумывало безрассудное, озорное детство!

Парон Михаил, который всегда был в курсе наших игр, весело посмеивался:

— Видел, видел, как вы приступом берете запущенные сады. Так ведь и Дон-Кихот сражался с ветряными мельницами.

Мы не раз слышали от него названия разных книг, и, когда просили рассказать их содержание, он говорил:

— Книжку не перескажешь. Ее нужно прочесть.

Старшие ученики были счастливее нас: им учитель давал свои книги на дом. Что касается нас, третьеклассников, то мы не смели и мечтать об этом. Парон Михаил выдавал книги, начиная с четвертого класса.

Правда, и на нашу долю перепадало кое-что. Мудрый всегда имел книги. Но жди, пока этот скупец даст почитать!

Послушать — пожалуйста, он всегда готов читать. А как же, знаем задаваку, хочет себя показать! Не скажу про другое, но что касается книг, скорее у богача пообедаешь, чем разживешься у нашего скупердяя самой вздорной книжкой. Во-он, смотрите, на пригорке ребята сбились в кучу. Вы думаете, играют в кыш-куш? Ничуть не бывало. Это Арам читает им новую книгу.

Учитель заметил мою склонность к чтению и однажды после уроков, остановив меня, спросил:

— Любишь читать?

Я промолчал, но почувствовал, как краска заливает лицо.

— Приходи вечером ко мне, — сказал он, отпуская меня, — я тебе что-нибудь подберу.

Я летел домой, не чувствуя под собой ног. Вечером я пошел к учителю. Он жил на окраине села, в маленьком, приземистом домике, выстроенном для него сельчанами.

Войдя к учителю, я растерялся: в комнате совсем не было стен, по крайней мере я их не видел. Был потолок, окна, двери и… книги. Всюду, куда ни глянь, книги, точно их собрали сюда со всего света.

В избе стоял полумрак. Керосиновая лампа с почерневшим стеклом горела тускло, едва освещая стол, заваленный тетрадями.

Парон Михаил сидел у железной печки и держал в руках книгу. В печке потрескивали поленья.

Я стоял в дверях, не решаясь подойти ближе.

Учитель повернул на шорох голову, всматриваясь в меня.

— А-а, пришел… Ну поди, поди сюда, голова, — сказал он и усадил меня рядом с собой.

С тех пор я стал бывать в этом доме. Сколько незабываемых часов провел я здесь! Долгими зимними вечерами сидишь, бывало, у жарко натопленной печи, и высокие полки окружают тебя. А со стен поверх книг смотрят портреты писателей, смотрят строго, задумчиво, точно решают трудную задачу.

Учитель говорил мне, как болели они людским горем, как звали народ к лучшей жизни, указывали новые пути. Однажды я привел с собой Васака, с которым просиживал ночи, читая взятые книги. Оставив его на улице, я пошел за разрешением. Учитель улыбнулся:

— Ну что ж, гостей не гоню. Зови его, если привел.

В тот вечер Васак тоже получил книгу.

Мы потом приходили к учителю вместе с Васаком. Однажды долго засиделись.

Новые книги, полученные взамен прочитанных, аккуратно завернутые в тряпку, лежали под мышкой, но мы не торопились уходить.

Учитель вопросительно посмотрел на нас:

— Хотите что-нибудь спросить?

— Парон Михаил, — сказал Васак, потупя взор, — вы обещали рассказать о Даниэле Варужане.

— А стихи его вам понравились?

— Да, очень.

Лицо учителя, иссеченное горькими морщинами, просветлело.

— Ну вот… Кто еще может так хорошо сказать о поэте, как не он сам!

— Но мы слышали, он был несчастен? — спросил я.

— Несчастен? — учитель поднял брови. — Смотря как понимать это слово, мальчик.

Он подошел к полке, достал тоненькую книжку. Перелистав, остановился на одной странице и, почти не заглядывая в нее, прочел целое стихотворение.

— Несчастен? — закрыв книгу и бережно водворив ее на место, переспросил учитель, оглядывая нас торжествующим взглядом. — Разве человек, написавший такие стихи, может быть несчастным? Разве счастливцы, наподобие Хорена или Цолака, не достойны сожаления и презрения?

— Его, говорят, зарезали турки? Это правда? — допытывался я.

Учитель долгим взглядом посмотрел на нас. Еще резче обозначились морщинки на его лице, будто кто-то неосторожно задел незаживающую рану.

— А зачем вам такая правда, дети мои? — проговорил он наконец, стараясь смотреть куда-то в сторону. — Ваши маленькие сердца не в состоянии вместить все горе нашего народа… Давайте лучше поговорим о другом.

Он поднял опущенную голову, и мы увидели спокойные, как всегда, глаза.

Нежданно-негаданно Шаэн и дядя Мешади снова появились в нашем доме.

Как мы потом узнали, дядя. Мешади завернул к нам по дороге из Шуши в Баку.

Был вечер, в селе стихли голоса, желтый свет керосиновой лампы едва освещал присутствующих. Дед вывел меня и Аво во двор и назвал односельчан, которых нужно было пригласить на чай.

— Стойте! — крикнул он нам вслед, когда мы пустились бежать.

Мы остановились.

— А язык умеете держать за зубами?

Мы поклялись не проронить ни слова.

Спустя некоторое время мы сидели возле дяди Мешади и Шаэна, счастливые и гордые успешно выполненным поручением.

Первым пришел Седрак. Поздоровавшись со всеми, он тихо присел где-то около двери. Широкое лицо его было сосредоточенно. Казалось, никогда оно не знало ни плутоватой веселости, ни лукавого озорства, которые так забавляли всех, кому Седрак рассказывал свои бесконечные истории.

Потом появился Кара Герасим. Вслед за ним, с потухшей трубкой в зубах, показался маленький Сако. Вместо приветствия он бросил с порога: «Не опоздал?» — и уселся возле деда.

Дверь то и дело открывалась, пропуская кого-нибудь из нгерцев, вызванных нами. Пришел Мкртич, а затем друг за другом — Новруз-ами, жестянщик Авак, лудильщик Наби. Вошедшие почтительно здоровались с дядей Мешади и Шаэном. Устроившись на паласе вдоль стены и достав кисеты, они бросали нетерпеливые взгляды то на Шаэна, то на дядю Мешади. Больше на дядю Мешади.

Мать обносила гостей стаканами с дымящимся чаем. На блюдечках сверкал мелко наколотый сахар.

Интересно, откуда у матери сахар? Наверно, из известного сундука бабушки, в котором можно найти и не такие еще диковины. Но гости почему-то не прикасались ни к сахару, ни к стаканам с чаем.

Когда вошли последние из приглашенных, молчаливые пастухи и усталые ремесленники, Шаэн покосился на деда, глазами показывая на нас. Дед кивнул головой, потом, подозвав нас к себе, сказал:

— Идите, детки, погуляйте пока.

Мы вышли на улицу, но, снедаемые любопытством, вернулись обратно и приложили уши к наглухо притворенной двери.

В этот вечер бабушка не спускалась с крыши, пока гости не разошлись. Приложив ладонь ко лбу, она вглядывалась в сгущавшийся мрак. Никто лучше ее не знал темных пещер и узких тропинок, сбегающих с гор. С чувством собственного достоинства она несла свою службу и, конечно, не подозревала подвоха с нашей стороны.

Шел урок. В классе было тихо. Деревянная нога учителя постукивала то в одном, то в другом конце класса.

В одной комнате помещались все пять классов. Мы занимались, усевшись на полу друг подле друга. Разложив на коленях доски, мы решали задачи и учились каллиграфическому письму.

Парон Михаил переходил от одной группы к другой. Пока одни читали, другие решали задачи.

Во время уроков руки надо было держать перед собой, на доске, которую мы приносили с собой из дома. Доска — это наша парта, на ней мы писали, подложив под тетрадь.

А руки держали на доске на случай наказаний. Провинился, пощады не жди. Парон Михаил умел строго спрашивать за разные промашки — бил линейкой по пальцам.

Но вот случилось так, что провинившийся избежал наказания, учитель линейкой не прошелся по пальцам. Я уже говорил, что парон Михаил жалованья за свою службу ниоткуда не получал. Его кормили родители учащихся — все его жалованье. Кто принесет с собой дров на зиму, кто пару яиц, кто горсть муки или испеченный в тонире полкаравая хлеба.

Однажды один из учеников опоздал на урок. За опоздание парон Михаил строго наказывал. Во всяком случае, провинившийся не избежал бы честно заработанных ударов линейки по пальцам. Это как дважды два — четыре.

— Поди сюда, мальчик, — подозвал учитель.

Мальчик подошел и, не дождавшись приказа, выставил вперед руки.

Парон Михаил взялся за линейку, но прежде чем нанести удар по пальцам, спросил:

— Может, все-таки объяснишь, почему опоздал? Знал же, что тебя ждет за это?

— Знал, как же, парон Михаил.

— Знал и опоздал?

— Да, учитель. Курица собиралась снести яйцо, и я остался подобрать его.

— Что за чушь! Разве в вашем доме больше некому подобрать яйца? Что ты выдумываешь?

— Не выдумываю, парон Михаил. В доме есть кому за курами смотреть, но вот яйца, как на грех, все старые, с зародышем. Не мог же я принести вам из яиц с зародышем. Вот и ждал, когда курица снесет свежее.

Парон Михаил вдруг раскашлялся до слез. Куда-то исчезла линейка. Вытирая глаза от слез, он сказал:

— Иди, садись на место, мальчик. Не буду тебя наказывать, раз ты из-за этого опоздал. Не мог же ты принести своему учителю насиженное яйцо с зародышем, болтуна. Клади сюда яйцо и иди садись.

Мальчик, опорожнив карманы, пошел на свое место, а учитель, вовсе смягчившись, долго смотрел ему вслед.

Остается только сказать, кто был тот хитрец, который так ловко обвел парона Михаила вокруг пальца. И не догадаетесь. Да Сурик же, наш пискун Сурик, сатана ему в ребро. Нашел над кем поупражняться в ловкости и предприимчивости. А все-таки каков, а, этот пискун. Ему и уже сейчас палец в рот не клади. У него, видать, прорезались все зубы.

Я уже говорил, какая была наша школа. Она даже отдаленно не напоминала школу. Ничего решительно не было в ней от школы. Ни парт, ни глобусов, ни обыкновенной доски с мелом. Все это могло разоблачить нас. В то время в армянских селах запрещалось иметь школу, обучать детей на родном языке. Такой был каприз белого царя.

И мы, как могли, хранили эту тайну, скрывая нашу школу от постороннего глаза. И, увы, не всегда удавалось нам это делать.

Шел урок.

В окно был виден дозорный. Взобравшись на забор, он всматривался в даль. Службу дозорного мы несли по очереди. Сегодня в дозоре был Сурен. Все шло своим порядком. Посреди комнаты, где мы занимались, зияла большая яма, рядом охапка сена — на случай, если стражники неожиданно налетят. В карманах у нас — бабки. Все репетировано заранее. И каждый из нас, учеников, знает свою роль в предстоящей инсценировке. Учителя прячем в яму, забрасывая его сеном. А мы режемся в бабки, поднимая невероятный шум по случаю неправильно обыгранной бабки. Все по той же инсценировке. Других признаков, изобличавших школу, в классе не было.

Вдруг, посреди урока, совсем близко послышалось похрапывание коней. Наш хвастунишка-недотепа, наверное, зазевался, стражников вовремя не заметил, и они застали нас врасплох.

Не успели мы убрать книги, как в дверях показались три стражника. Увидев среди нас парона Михаила, который не успел скрыться, они просияли от радости и со словами: «Ага, попался, милый!» — направились к нему. Один из стражников вывернул учителю руки за спину, другой стал скручивать их веревкой.

Связанного учителя толкнули вперед. Не удержавшись без палки, он упал и ткнулся лицом в земляной пол.

Класс загудел. Все бросились к учителю.

Тем временем появился дозорный в сопровождении нескольких взрослых. Не прошло и пяти минут, как класс наполнился хмурыми людьми с дубинами и вилами в руках. Среди них был и мой отец. Мощная его фигура возвышалась над всеми.

Взрослые нгерцы оттеснили стражников, подняли учителя и развязали ему руки. Он стоял — старый, седой, изборожденный глубокими морщинами. Я впервые видел его таким. Костлявый и высокий, он как-то весь вытянулся, распрямились его сутулые плечи, всегда спокойные глаза горели холодным блеском.

— Вон из класса, милостивые государи! — загремел он, пальцем указывая стражникам на дверь.

Стражники, озираясь на дубины, выскочили из класса и исчезли так же быстро, как и появились.

— Ума не приложу, чего хотят эти стражники, почему не дают детям спокойно учиться! — сказала мать за вечерним чаем.

Дед и отец промолчали, а бабушка изрекла:

— Не нам с тобой судить о царских приказах.

Она строго посмотрела на мать.

— А я знаю, почему царь запрещает нам учиться, — вырвалось у меня.

— Я тоже, — ввернул Аво.

Дед и отец удивленно посмотрели на нас.

— Он не дает нам учиться, — одним духом выпалили мы, — потому что знает, что, набравшись ума-разума, мы мигом свернем ему шею, как паршивой курице.

Дед поперхнулся чаем, а отец, подойдя к нам, спросил:

— А нуте-ка, сознавайтесь, кто это вас научил так уму-разуму?

— Дядя Мешади, — признались мы. — Мы слышали, как он говорил вам об этом.

— Ну что ж, пожалуй, и лучше, что правду знаете…

Отец умолк, обняв наши разгоряченные головы. Молчали и мы, охваченные светлым чувством гордости. Никогда еще отец не говорил с нами так доверительно и серьезно.

VI

С Азизом мы теперь не так часто встречаемая. Буренки уже нет, пасти нам некого, да и школа — особенно не разгуляешься. Азиз не учится. Не до учебы ему. Где же нам было встречаться? Но мы знаем, с Азизом все в порядке, в добром он здравии. Отец по-прежнему батрачит у Согомона-аги, а в свободное время плетет свои корзины. Только вот беда: говорят, у Новруза-ами дурной глаз. Посмотрит на ребенка — забьется тот в припадке; на корову — молока как не бывало. А по-моему, враки все это, придумка Согомона-аги и других толстосумов, которые почему-то недолюбливают Новруза-ами и Азиза. Сколько лет они живут у нас, но я что-то не помню, чтобы кто-нибудь от глаза Новруза-ами забился в припадке или чья-нибудь корова отдоилась.

Но это между прочим. Не о Новрузе-ами идет речь.

А вот и он, Азиз, легок на помине. Было это поздней осенью. Мы с Аво возвращались с гор, неся на спинах по пухлому мешку портулака и авелука. Мы шли с гор, а Азиз — в горы. Сейчас встретимся, перекинемся словом, давно не виделись. Но мы разминулись. Вроде Азиз не хотел нас видеть, прошел мимо другой тропинкой.

Мы с Аво недоуменно переглянулись.

— Задается, как какой-нибудь недобитый гимназист. С чего бы это он? А может, обидел кто?

Я косо посмотрел на брата, вспомнив о его атаманских проделках.

— Скажи, Аво, уж не твоих ли рук дело? Часом, не прихватил его, попутав в темноте с кем-нибудь? С чего бы он нос задрал?

Аво снял мешок с плеча, поставил его на попа перед собой. Дважды перекрестился.

— Что ты, Арсен? За кого ты меня принимаешь? Да я чтоб спутал Азиза с каким-нибудь недобитым? Не сойти мне с места.

Я тоже снял с плеча сыроватый тяжелый мешок.

Было пустое, безоблачное небо. Вокруг нас золотом сверкали одуванчики. Небо, как всегда перед зимою, снова окинулось высоко.

— Эй, Азиз? Ты куда? Уж очень ты расшатался?

Азиз остановился:

— А чего вам надо? Идите своей дорогой. Довольно с меня вашей заступы.

Оставив свои мешки, мы подошли к Азизу:

— Ты что, очумел? Почему так разговариваешь с нами? Мы тебе кто?

Но Азиз отвернулся от нас, хотел отшутиться, но шутка не получилась. Плечи его вдруг затряслись. Мы все-таки зашли к нему с другой стороны, посмотрели ему в лицо.

— Да чтоб… Опять отлупили тебя?

— Еще как! Теперь из-за вас. Ага говорит, что я якшаюсь с голоштанной командой, которая обижает его мальчиков.

Он огляделся по сторонам, грустно сказал:

— Спасибо вам, ребята. Я знаю, что вы печетесь обо мне. Но вам ведь тоже несладко от тех же живоглотов-толстосумов. Вижу, за каким делом по горам ходите.

Потом добавил:

— Идите, право, и не дружите больше со мною. У меня от этой, дружбы бока болят. Будет с меня.

Он хотел было уйти, но я задержал его. Я вспомнил подслушанный недавно разговор. Теперь и я мог быть оракулом.

— Больше тебя пальцем не тронут, — сказал я твердо, — А если тронут, есть кому жаловаться. И у нас есть заступники.

Оглядевшись по сторонам, я все-таки не выдержал, выпалил заветное:

— Скоро самих толстосумов так зажарят!

— Дай бог, — только сказал Азиз. И, переминаясь с ноги на ногу, добавил: — Отец то же самое говорит. Он тоже видел в лицо Шаэна и Мешади.

Я запоздало прикусил язык и, чтобы переменить разговор, сказал:

— Скоро пойдем собирать шишки. Они уже, наверное, созрели. С нами не пойдешь?

Азиз кривит губы в улыбке, обнажив щербатый детский рот. У него недостает, как и у Сурика, двух передних зубов. И, как у Сурика, нос изрядно лупится. Кожа на нем еще не заросла.

— Пойдем. Непременно пойдем, ребята. Я тоже верю, что скоро этих толстосумов зажарят, — горячо прошептал он и пошел восвояси.

Теперь мы каждый день ждали стражников. Мы знали, что власти не простят скандального провала и снова придут за учителем.

Дед каждый день справлялся, не были ли стражники, и, получив отрицательный ответ, весело говорил:

— И не придут! Раз попробовали дубину мужика, так не скоро забудут ее.

Мы верили словам деда, но на всякий случай держали палки наготове.

Только бабушка и мать делали вид, что ничего не произошло. Присев к очагу друг против друга, они молча допоздна вязали.

Ни мать, ни бабушка не смотрели на чулок, а спицы так и мелькали, мелькали в руках. Иногда то мать, то бабушка, глядя в нашу сторону, вздыхали: должно быть, вспоминали про корову — печаль еще не ушла из нашего дома.

Однажды вечером, когда мы собирались пить чай, вдруг раздался пронзительный свист на улице.

Я выбежал. Свистел Айказ.

— Что случилось? — испугался я.

— Стражники! — крикнул он и побежал дальше, размахивая палкой.

Решив, что пришли за учителем, я схватил палку и помчался за Айказом. Нас обогнал отец. В руках у него был увесистый кол с заостренным концом, который он вырвал из забора. Задернув за угол, он побежал задворками напрямик, в сторону шенамача.

Промелькнула коренастая фигура жестянщика Авака. Я заметил в его руке такой же кол.

В селе поднялась суматоха. Народ валом валил на шенамач. Побежали и мы. Но и там ничего не разобрать. Все злые, отмахиваются от нас, ни у кого не добьешься толку.

Тогда, вобрав голову в плечи, я пробился в толпу и стал протискиваться вперед.

Пролезая между ног, вдруг увидел лампасы — красные нашивки вдоль широких шаровар. Стражники! Посреди них стоял Шаэн со связанными за спиной руками, без шапки, с лицом, разбитым в кровь.

Я оцепенел от неожиданности.

К толпе со стороны дома Вартазара приближался пристав. На нем были такие же шаровары с лампасами. Вдобавок у него к сапогам были привязаны серебряные шпоры с колесиками, которые звенели на каждом шагу.

Пристава сопровождали деревенские головорезы во главе с Согомоном. Пройдя сквозь толпу, пристав стал перед Шаэном.

— Где Мешади Азизбеков? — гаркнул он, зазвенев шашкой.

Шаэн удивленно пожал плечами:

— Первый раз слышу это имя.

Рыжие обкуренные усы пристава встопорщились, как иглы.

— Может, и это первый раз видишь? — Он сунул под нос Шаэну листовку, услужливо поданную головорезом Согомоном.

Шаэн молчал. Пристав наотмашь ударил его по лицу. Из носа брызнула кровь. Шаэн покачнулся, едва удержавшись на ногах. Пристав ударил еще раз. Шаэн упал.

— За что бьете? — раздалось в толпе на русском языке.

Пристав круто повернулся. Толпа расступилась, пропуская вперед высокого рябого человека, сына Аки-ами, недавно вернувшегося с войны на костылях, в затасканной солдатской шинели.

— Это еще что за птица? Кто такой? По-русски говоришь? — спросил пристав насмешливо.

— Десять лет кормил вшей в царских казармах, научился, — был ответ.

— Молчать! — заорал пристав. — Как ты смеешь, скотина? — И он подал знак стражникам.

Стражники бросились к солдату, но схватить его не успели. Над толпой засвистел увесистый кол с заостренным концом. Описав в воздухе полукруг, он со страшной силой опустился на голову одного из стражников.

«Отец!» — мелькнуло в голове.

Стражник охнул, покачнулся и повалился на землю.

— Бей! — крикнул солдат и, размахнувшись, хватил костылем другого стражника.

В толпе я еще раз увидел отца. Он был без шапки. Слипшиеся черные волосы закрывали ему лоб.

Весть об убийстве пристава и двух стражников облетела все село.

Трупы их, распухшие, страшные, неузнаваемые лежали в овраге, за селом, куда выбрасывали дохлых собак.

К вечеру наехали следственные власти, увели солдата и еще десять нгерцев, в том числе и моего отца. Шаэн не успел скрыться.

Кроме моего отца, дед имел еще четырех сыновей. Первых трех я не видел. Говорили, что они ушли далеко-далеко, в страну, которой не видно даже с Басунц-хута.

Последним ушел дядя Мукуч. Мне было тогда лет пять, но я запомнил его. Он был такой же высокий, угловатый, как мой отец.

Помню, как его провожали.

Вечером в доме собрались гости. Пили вино, кричали «ура», но веселья настоящего не было. Все в доме плакали. Больше всех плакала бабушка. А дядя Мукуч напился и спьяну орал какие-то песни. Больше я не видел дядю Мукуча.

Потом от него приходили письма. Дед прочитывал их про себя, а бабушка тревожно следила, как шевелились его губы.

— Гляди, старуха, что пишет твой сын! — кричал дед, тыча письмо под нос бабушке.

И хотя бабушка не умела читать, она брала в руки письмо, вертела в руках, разглядывая его со всех сторон, потом возвращала обратно.

— Слава богу, пишет, жив, значит, — говорила она, крестясь.

— Да ты послушай, старая, что пишет Мукуч. Отличился в бою, понимаешь. Того и гляди, Георгиевский крест на грудь повесят.

— Слава богу, слава богу, лишь бы писал, — твердила бабушка.

Дед махал рукой и выбегал поделиться новостью с соседями.

— А сын мой Мукуч Георгиевский крест получил, — говорил он уже на шенамаче.

Потом пришло письмо, запечатанное сургучом.

Дед побелел, затрясся, повалился на нары и тихо застонал.

Пришли деревенские женщины, бабушка достала из запыленного сундучка серый чекмень из грубой шерсти с фальшивыми газырями на груди, тот, в котором дядя Мукуч щеголял по праздникам, и женщины запричитали.

Бабушка била себя по бедрам и сквозь слезы приговаривала:

— Вуш, вуш, Мукуч-джан… Родной мой…

Так плакали женщины в каждом доме, в который почтальон приносил конверт, запечатанный сургучом.

Поплакав, женщины разошлись, а старики долго не могли успокоиться.

Если в долгие зимние ночи кто-нибудь из нас просыпался и высовывал голову из-под одеяла, то видел бабушку и дедушку сидящими на кошме. Иногда они так и дремали, сидя рядышком.

Вдруг бабушка вздрагивала, протирала глаза, поднимала выпавший из рук чулок и начинала вязать.

Каждую ночь они вполголоса беседовали.

— Дочь Наури, — говорил дед, — в каком это году было, когда пристав высек Асатура?

Никто не знал дат, и я удивлялся способности стариков безошибочно угадывать год по большим снегам, поборам и десяткам других более или менее значительных событий.

Бабушка прикрывала глаза, что-то припоминая, потом говорила уверенно:

— Это было как раз через три дня после того, как прошел большой ливень. Помнишь, тогда еще огороды снес.

— Помню, помню! — подхватывал дед. — Ровно через неделю после этого черного дня родился наш Мукуч.

И он отворачивался, пряча лицо.

Бабушка тоже не выдерживала и начинала громко всхлипывать.

— Но, но, — поднимал палец дед, — перестань, детей разбудишь! Они не должны знать о смерти Мукуча.

Но мы не спали. Мы жадно ловили каждое слово, сдерживая слезы.

VII

С некоторых пор бабушка начала сдавать. По утрам она больше не будила нас — корову давно увели, и нам не для кого было доставать корм, — только по-прежнему гремела посудой и покрикивала на мать.

Мать посмеивалась над вздорными приказаниями бабушки, но послушно исполняла их. Каждый день можно было видеть на кольях забора повернутую вверх дном вымытую посуду из-под мацони, поставленную на солнце для просушки.

Однажды дед сострил по этому поводу:

— Дочь Наури, можно подумать, что мы купаемся в молоке.

Бабушка грозно посмотрела на него, но я видел, как она тайком смахнула слезу.

Арест отца вконец убил ее. Она слегла.

Мариам-баджи на дню раз двадцать забегала к нам. Теперь далее бабушка относилась к ее посещениям снисходительно. Общее горе сгладило их старую вражду. Жестянщика Авака увели стражники вместе с моим отцом.

Мариам-баджи подолгу засиживалась у нас. Увидев как-то большую фотографию отца, которую мать повесила над кроватью бабушки, Мариам-баджи скорбно вздохнула.

— У одного и вата гремит, а у другого и орехи не шумят, — обронила она. Вся фигура Мариам-баджи выражала печаль.

Дед в это время ел, уткнувшись в миску.

— Ты о чем, Мариам? — поднял он от миски голову.

— Будто не понимаешь, — отозвалась она. — Вот Саркис — умеет человек все скрытно делать, а наши напролом полезли…

Бабушка лежала худая, маленькая, даже в постели повязанная платком, который всегда закрывал ей рот. Она медленно повернула голову, выразительно посмотрела на Мариам-баджи.

Дед, очистив миску, сказал:

— Когда проваливается крыша в твоем доме, не жалей, что у соседа дом цел: в нем можешь найти приют.

Бабушка сурово сдвинула брови, и разговор прекратился.

С каждым днем бабушке делалось все хуже. Она перестала есть, еще больше похудела.

За время болезни дед не отходил от постели больной. Он исполнял малейшие ее капризы и обманывал, когда она спрашивала об отце.

— Скоро Мурада выпустят, — успокаивал он ее, — сам Вартазар сказывал.

Но дед говорил неправду. От отца не было вестей.

Ранней весной бабушка умерла, не дождавшись возвращения сына.

Перед смертью она велела оставить ее наедине с дедом и, когда они остались вдвоем, сказала, чтобы положили ей на грудь белый хлеб.

Дед исполнил ее просьбу. Он послал к соседям за куском белого хлеба и положил ей, уже мертвой, на грудь.

Бедная, бедная бабушка! Даже мертвая, она хотела скрыть от других наше нищенское существование.

Весной на могиле бабушки росли цветы, много цветов, и чьи-то заботливые руки обложили могильный холмик узкой полоской дерна.

От отца все не было вестей. Поздней осенью, когда с деревьев уже облетели все листья, дед закинул за плечи небольшой хурджин и отправился в Шушу, где находились в тюрьме арестованные.

В хурджине он нес два десятка яиц, за которые надеялся узнать что-нибудь о сыне.

Дед вернулся оттуда с пустым хурджином и горькими вестями.

Человек, которому дед отнес яйца, сказал, что всех обвиняемых в убийстве пристава и стражников, в том числе и моего отца, осудили на каторгу в Сибирь и через три дня их первым этапом вышлют.

Мать плакала не переставая и, целуя нас, сквозь слезы приговаривала:

— Бедные, бедные сироты! Что будет с вами?..

Через три дня арестованных вели мимо нашего села, по дороге, вдоль которой тянулись голые деревья. Дорога в Сибирь, оказывается, лежит через Нгер. Листья рано осыпались в этом году, и все кругом было голо и мертво.

Среди толпы ожидающих то и дело попадались знакомые лица. Раза два промелькнуло заплаканное лицо Арфик. Ее отец, жестянщик Авак, тоже был среди заключенных.

Арестованные шли, закованные в кандалы, низко опустив обросшие, усталые лица. Конвоиры с винтовками то и дело покрикивали на них. Вразнобой, глухо гремели кандалы.

По обе стороны дороги стояли грязные, оборванные женщины и мужчины, пришедшие из разных деревень, чтобы в последний раз взглянуть кто на сына, кто на мужа и, если удастся, сунуть им на дорогу цветные платки с завернутой в них едой.

Раздавались причитания Мариам-баджи. Воздев руки к небу, она рвалась к арестованным и всюду натыкалась на штыки.

Мать с пестрым узелком в руке мелькала в толпе, пытаясь пробиться сквозь строй конвоиров. Дед, стоя у обочины дороги, хмуро поглядывал на проходящую колонну.

Я пробрался сквозь толпу и тоже стал искать отца.

Один за другим проходили арестованные, схожие во многом, но все же отличные друг от друга.

Некоторые были совсем юнцами, с только запушившимися лицами, другие — уже почтенные старцы, седые бороды которых пожелтели от времени.

Громыхнув цепью, прошел низкорослый коренастый человек с проседью на висках, и я узнал в нем жестянщика Авака. Почти одновременно раздался вскрик. Я опять увидел Арфик. Размазывая слезы на веснушчатом лице, она рвалась к отцу.

Мимо меня промелькнула знакомая фигура.

— Айрик![46] — вырвалось у меня.

Отец поднял голову. Высокий, угловатый, он и теперь казался великаном. Его черная борода, разметавшаяся по груди, намокла от дождя и блестела.

Он узнал меня, подался вперед, но солдат, шедший рядом, толкнул его прикладом. Через плечо солдата я видел только, как сверкнули у отца глаза и загремели на руках цепи. Я бросился к нему, но перед моим лицом скрестились два штыка. Два конвоира, между которыми я хотел проскочить, подняли меня и отбросили назад.

Я упал на обочину дороги, уткнувшись лицом в колючий шиповник.

Когда я снова поднялся, на дороге, голой и ровной, не было ничего, кроме желтых листьев, втоптанных в мокрую землю.

— Айрик! — крикнул я, но голос мой замер в воздухе.

Арестованные уже были далеко, за холмом, откуда до меня доносилось только слабое позвякиванье кандалов.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

— Вставай, Арсен, а то всю революцию проспишь…

Я приоткрыл глаза. У изголовья стоял дед. На нем была новая чуха с множеством сборок, которую он надевал обыкновенно в торжественные дни, а потом чистил особой щеткой, пересыпал порошком и прятал в сундук.

Я перевел глаза на мать. Она тоже была одета в лучшее свое платье и, чего раньше с ней не бывало, охорашивалась перед зеркалом.

Я насторожился. Снаружи доносились шум и крики. За решетчатым окном мелькали головы.

Шум на улице нарастал. Отчетливо были слышны шаги, множество шагов.

— Что случилось, дед? Отчего на улице толпа? — спросил я.

— Ничего особенного — революция! — Дед смотрел на меня и улыбался. — Пока вы ума-разума набирались, рухнул трон, народ сбросил царя.

— Царя? — переспросил я и подумал с завистью: «Молодец Аво! А я ему не поверил, дурак! Вот будет хвастаться!»

Проснулся Аво и, узнав о случившемся, напустился на меня:

— Говорил тебе… А ты — «не верю», «не верю». Вот тебе и «не верю».

— Опять сцепились петухи! — ласково прикрикнула мать.

— Я ему говорил: царя сбросили, а он… — затараторил Аво.

Дед шутливо погрозил ему пальцем:

— Опять подслушивал, шельмец!

Матери в комнате уже не было. Немного погодя ушел и дед.

Наскоро одевшись, мы опрометью кинулись за ними.

Народ на улице прибывал. Люди пожимали друг другу руки и обнимались, как на пасху. В толпе Васак схватил меня за руку:

— Ребята, царя судить собираются. Пойдешь?

— Судить? Он давно осужден, казнить его надо! — за меня ответил Аво.

Взошло солнце, озарив далекие отроги гор.

— Айда! — предложил Аво.

Поотстав от деда и матери, мы выбрались из толпы. Надо было пробежать через все село, мимо гумен и виноградников, обогнуть мельницу Согомона-аги, спуститься в длинный, извилистый овраг — условленное место сбора. По дороге к нам присоединились Варужан и Айказ.

— Эй вы, атаманы! И за нас дайте ему перцу! — кричали нам вслед ребята постарше.

Они нас иначе и не называли.

— Хорошо, зададим, — обещали мы.

Как всегда, первым заговорил Сурик.

— По-моему, просто повесить, — предложил он снисходительно.

— На осине, — поддержал Аво.

— Повесить всегда успеем, — возразил Айказ, — надо с ним еще что-то сделать…

— Высечь! — вскричала Арфик.

Только Мудрый стоял в стороне и презрительно отмалчивался. У него во всех случаях жизни был свой особый план.

— А как думает наш златоуст? — спросил Аво. — Какое самое страшное наказание на свете?

Все с любопытством уставились на Арама. Что скажет наш маг и кудесник? Какую страшную казнь он уготовил царю?

— А у самих котел не варит? — Он хитро сощурился. — Прогулка на осле — самое страшное наказание. Лучше ее ничего не придумаешь.

Мы переглянулись. В самом деле, как это мы не додумались!

«Прогулка на осле» испокон веков считалась у нас самой высокой мерой наказания. Ей подвергались конокрады, изменники, воры.

— Правильно! — одобрил Аво.

— Правильно! — загалдели мы.

Но где взять портрет царя? Во всей деревне был один портрет, и то в церкви. Большие дубовые двери ее всегда наглухо закрыты. Ключи хранятся у самого священника.

У Мудрого и на это был заранее готов свой план.

— Сперва попросим, — сказал он, — а если не согласится, пугнем его…

— Правильно! — опять закричали мы.

Набрав в карманы камней, мы двинулись к дому священника.

II

Наш священник, говоря по правде, был какой-то ненастоящий. Он редко служил в церкви, хоронил покойников без охоты, более настойчивых прихожан причащал не просфорами, а черствым лавашом и церковным вином. К тому же не знал ни одного религиозного гимна до конца, кроме «Веди меня в твои врата, моей души будь гостем». Это было его «Бисмилла ир рахману рахим», которое он во время молитвы по нескольку раз повторял, — вся его духовная мудрость.

Говорили, что в молодости он готовился стать не то духанщиком, не то цирюльником, но отец и старшие братья, тоже священники, заставили его принять духовный сан.

Но священник из него не вышел. Сельчане не снимали перед ним шапки, никто ему не говорил: «Благослови, батюшка», мальчишки не переворачивали вслед за ним камни, когда он проходил по улице.

К тому же был повадлив на деревне бражничать: откуда винным перегаром потянет, туда и заворачивал. Любил прикладываться к рюмке по случаю и без случая. И частенько находился в сильном подпитии.

Только немногие дни в году священник наш вел себя соответственно своему сану. В такие дни он облачался в парчовый стихарь с широкими рукавами, звонил во все колокола, зазывая на утренние и вечерние моления, а в сумерки, сменив стихарь на далеко не новую рясу, с маленьким крестом на груди с полустертым Христом на нем, и, взяв в руки посох, вместе с церковным старостой ходил на гумно собирать свою ругу[47].

Сельчане скрепя сердце отмеряли ему положенную долю и, когда он, по обыкновению, начинал канючить, вымаливать еще полмеры, давали волю накипевшей злобе:

— За что, батюшка? Ведь, прости нас господи, и бога обжуливаешь: а ну, скажи, сколько раз в году служишь?

— Это богохульство! — кричал тер-айр[48], призывая всех угодников наказать безбожников.

Миряне все-таки побаивались преподобного, смиренно отсыпали ему полмеры, приговаривая:

— Прости нас, батюшка, к слову пришлось.

Батюшку в нашем доме тоже не очень миловали, на его службу не ходили в церковь, но когда он приходил за своей ругой, тоже внакладе не оставался, всегда выклянчивал лишнее.

Сказать правду, мы тоже не отставали от старших. Тоже не очень почтительно относились к его преосвященству. Да и как к нему относиться хорошо, если его на веревке не затащишь в церковь, когда до зарезу нам хотелось справить-какой-нибудь праздник.

Из всех церковных праздников, больше всего полюбился нам «Цахкавард» — вербное воскресенье. В этот день, по обычаю, дети должны была являться на молебен с трещотками и в промежутках между тоскливым пением хора обрушиваться на молящихся оглушительной трескотней.

Звуки трещоток сотрясали сумрачные своды церкви, спугивая голубей, ютившихся под куполом.

На кафедре молельни в раззолоченном своем парчовом стихаре пел священник. В розетках потрескивали длинные лампады, толстые оплывающие свечи. Женщины отбивали поклоны, целуя пол. А со стены, поверх амвона, смотрела на нас святая Мария с младенцем на руках…

В эту минуту мы были самыми набожными людьми, а священник в наших глазах — помазанник бога.

Но божий помазанник не переносил нашего балагана, запирался от нас, за что мы жестоко мстили ему. Всю ночь мы кружились, у попова дома, били по воротам, бросали камни на железную крышу, поднимая невообразимый грохот: барабанили в донышко ведра у самого окна, выли и мяукали на разные лады, но священник не подавал признаков жизни. Только к рассвету в створке ворот просовывалась его острая бородка, и тотчас же на наши головы сыпались трехэтажные благословения, совсем не из Священного писания.

На воротах дома священника висела железная колотушка. Мы постучали и спрятались за угол, держа наготове камни. Аво и Сурик остались у ворот.

Загремел засов. Между створками ворот показалась знакомая косматая голова.

— Кого еще принесло не вовремя? — спросила голова.

— Адер[49], — сказали Аво и Сурик в один голос, — отдайте нам царя. Он ведь вам больше не нужен.

— Как не нужен? — от удивления батюшка чуть не весь вывалился наружу. Должно быть нализавшись накануне, он всю революцию проспал.

— Да, батюшка, — уточнил Сурик. — Пока вы спали, вашему царю по шапке дали, а заодно и всем толстосумам.

Священник обалдело смотрел то на нас, то на депутацию.

— А вы меня, голоштанная команда, часом не дурачите?

— Провалиться нам на месте, если мы неправду говорим.

Аво и Сурик честно перекрестились. Сурен даже ввернул заветное: «Не видеть мне матери-отца».

— Так я и поверил вам, вашей клятве, голытьба несчастная, — упирался священник. Но потом смягчился, что-то мучительно соображая. Казалось, только что до него дошел смысл слов о царе, которому дали по шапке.

— А вам зачем он? Вы что, молиться за упокой души собираетесь? Как будто рановато, — неуверенно защищался священник.

— Отдайте, адер, — взмолилась депутация, — он нам до зарезу нужен.

— Кхе, кхе, — все еще подозрительно разглядывая нас, откашлялся священник. Потом сказал: — Ну что ж! Раз до зарезу, возьмите. А мне он что корове подкова.

Священник скрылся за воротами и через несколько минут снова появился, спокойный, умиротворенный, в своем старом, потертом балахоне, бренча связкой ключей.

По дороге он сказал:

— Покойный батюшка его, царь Александр Третий, тоже без царька в голове был, но тот хоть сам управлял, а этот, видимо, совсем дурак. За него какой-то Гришка Распутин вершил дела! Низложили? Ну и ладно! Туда ему и дорога!

Слушая разглагольствования священника, мы потихоньку выбрасывали камни из карманов.

Сурен нарушил условия казни — все-таки выколол на портрете глаза. Васак притащил ведро дегтя. Царю смазали клейкой жидкостью лицо и бороду, потом всего вываляли в пуху. Косматого, ослепленного царя водрузили на осла, привязав к седлу бечевками, как воришку. Раздались свист, улюлюканье.

Орава двинулась по деревне.

Аво, как всегда, замыкал шествие.

Из домов выбегали встревоженные люди. Увидев нас, женщины крестились, мужчины ругались. Дети кричали с заборов:

— Царя бьют, царя бьют!

Аво неистовствовал:

— А ну, покажи, Николай, как в пятом году из пушки в рабочих стрелял, как мужиков вешал? — И, поминутно поворачиваясь, со всего размаха закатывал царю затрещину.

Какая-то древняя старуха, охваченная общим порывом, запустила в царя коровьим пометом, потом долго и испуганно крестилась.

За нами топали мальчишки помладше. Они тоже кричали, галдели, свистели, заложив два пальца в рот.

Когда мы дошли до середины села, раздался звонок в школе. К нам подошел священник:

— А учиться кто будет? Старик-то давно ждет вас!

Мы переглянулись: серьезно говорит попик или только издевается?

Через минуту, с книгами под мышкой несясь в школу, я увидел толпу маленьких ребятишек, погонявших по селу осла с покосившимся портретом царя. Впереди шел юркий, неказистый малыш и, шепелявя, выкрикивал, подражая Аво:

— А ну, покажи, Николай, как в рабочих из пушки стрелял…

Это был младший брат Сурена.

В этот день мы не занимались. Парон Михаил встретил нас горячей речью, поздравил со светлым праздником и, кончив говорить, тотчас же распустил по домам.

В этот вечер мы долго не могли заснуть, не давали покоя деду:

— А земля будет нашей, дед?

— Да, земля будет нашей. Спите!

— А леса, а горы, а реки?

— Все, все будет наше. Спите!

Мы натянули одеяла на голову, притворно захрапели, но долго не могли уснуть. Дед тоже не спал, все ворочался и скрипел тахтой.

— Дед, а дед, спишь?

— Чего еще? — заворчал он.

По голосу мы почувствовали, что его самого подмывало выложить свои мысли, и заговорили смелее:

— И сады Вартазара будут нашими, дед? И можно будет рвать виноград, сколько хотим?

— Как же, как же. — Дед сел на своей тахте. — Держите карман шире, так я и дам вам, разбойникам, лазить в сады! Это тебе не богатеев виноград, чтобы можно было воровать! У себя не крадут, голова! А есть — пожалуйста, сколько влезет. Не жалко, только не вздумайте без спроса. Уши нарву. — И в темноте он погрозил пальцем.

— А когда все будет наше? — не унимались мы и, в свою очередь, тоже сели на постели.

— Когда всех богачей перебьют, — дед вздохнул и снова улегся.

— А когда всех богачей перебьют?

— Когда, когда! — проворчал дед и повернулся к стене, давая этим понять, что разговор окончен.

Но не прошло и пяти минут, как Аво снова нарушил тишину:

— Дед, всех перебьют, никого не побоятся?

— Никого, — отвечал дед.

— И Вартазара не побоятся?

— Вот пристали! Говорю: никого!

— Угу, — промычал Аво, засыпая.

Чуть свет с переметной сумой за плечами прибежал Боюк-киши.

— Ну как, уста Оан, не говорил я, что поднялся народ и не сегодня-завтра начнем повсюду громить беков, разную нечисть, делить их земли?

На радостях он обнял деда.

— Говорил, говорил, — бормотал дед, плача радостными слезами. — Вот и оправдались слова Мешади!

В тот же день, не дождавшись полдника, мы побежали на пригорок. Теперь есть чем поделиться с друзьями из Узунлара.

III

Деревня гудела. На кровлях кучами собирались мужчины. Они говорили о земле. Женщины с кувшинами на плечах уходили на родник за водой и подолгу не возвращались оттуда. Они тоже судачили о земле. Земля! Сколько поколений тянулось к тебе! Сколько отважных богатырей из народа отдало за тебя свои жизни!

Дед каждый день отправлялся осматривать поля и угодья богатеев, а вечером, уставший от бесконечных обходов, развалясь на тахте, подзывал меня к себе:

— Арсен, реши-ка мне такую задачу: сколько придется на каждого из нас, если поделить землю только Согомона-аги?

Я доставал тетрадь и быстро производил в ней несложный подсчет.

— По полдесятины на дом? — переспрашивал дед, торжествуя. — Вот видишь! И это только земля одного богача! А сколько садов, лесов, угодий у этих дармоедов! Ну-ка, грамотей, подсчитай, сколько это составит…

Я принимался записывать. Дед диктовал, словно из задачника:

— Тонунц Маркос — двести двадцать пять лагов[50] пахотной земли и садов. Аршак Багиян — сто пятьдесят лагов. Маркар Бланц — триста восемьдесят пять лагов. Вартазар…

Дед, не договорив, махнул рукой:

— Да что там считать! Все в их руках, все оттягали у нас. Даже лавочник Ходжи и тот захапал себе восемьдесят лагов виноградников.

Мать с тревогой и надеждой смотрела на наши арифметические выкладки.

— Да, сноха, — вдруг обратился дед к матери, втягивая ее в разговор, — я хотел посоветоваться с тобой. Как ты думаешь, где нам лучше прирезать себе участки?

— На Красном Логе или в долине Чайкаша, — ввернул Аво, — там урожаи всегда хорошие.

— Молодец малыш! — похвалил дед. — Голова у тебя не саманом набита…

— Ну а ты, грамотей, как думаешь? — допытывался он у меня.

— Ох, не верится мне, — вздохнув, сказала мать, — чтобы наша голь да вдруг имела свои сады и наделы…

— Женщина, — презрительно сказал дед, — не всегда же спину гнуть на богачей! Веками пользовались они землей, теперь мы попользуемся. Что тут удивительного? Когда стадо поворачивает, хромой баран оказывается впереди.

— Твоими бы устами да мед пить! — сказала взволнованно мать, отворачиваясь от деда, будто говоря не ему, а в пространство. Она свято чтила обычай: ни при каких обстоятельствах не вступала в разговор с дедом прямо.

Наша школа преобразилась. В классе засыпали яму, куда прятали учителя во время налета стражников. Вымели солому, настлали пол, вставили и застеклили рамы. Кто-то притащил доску — фанерный лист, покрытый черной краской. На стену повесили огромную карту полушарий с отстающей по краям бумагой.

Потом появились парты. Это были настоящие парты, точно такие же, какие я потом видел в городе: двухместные, с отполированными спинками, пахнущие краской, тяжелые парты с ящиками для книг, откидными крышками и выемкой в середине для чернильницы. Их привезли на арбе и выгрузили прямо у порога школы, где мы сваливали дрова для учителя.

Мы внесли их в класс на руках, осторожно, будто они были стеклянные и могли разбиться.

Подумать только! Еще вчера мы сидели на земляном полу и писали на фанере вместо доски.

Как всегда, на своем обычном месте, у окна, примостились девочки. Среди них была и Арфик. В этом году к нам в школу поступили учиться еще три девочки.

Новички жались друг к другу возле дверей, не смея занимать парты.

К концу года в школу пришли гимназисты. После престольного праздника, который они провели дома, родители не решались вернуть их в Баку и другие города, где они учились, — время было тревожное. Оставшись в деревне, они долго упирались, не хотели снизойти до сельской школы, но делать было нечего, и они сдались.

Мы знали, что парты, которые появились в школе, и весь другой инвентарь приобретены на деньги богачей. Только не знали, с чего это они вдруг так расщедрились. Теперь последнему несмышленышу ясно: для своих отпрысков старались.

Гимназисты сидели на уроках подавленные, с постными лицами, будто их привели на убой. Но это не мешало им быть одетыми по всей форме и даже с особой тщательностью.

Они несколько поубавили спесь, но все же старались держаться от нас подальше.

В первый же день, во время урока, Каро через парту протянул мне две тетради: одну в клетку, другую в линейку, с розовой промокашкой в каждой.

— Насовсем. Без компенсации! — шепотом сказал он с доброй улыбкой.

IV

Из всех наук, которые мы изучали, труднее всего давался нам русский язык. У нас были свои химики, математики, а вот знающих русский язык не было. Мы невероятно перевирали падежи, делали несуразные ударения в словах, и гимназисты зажимали рты, чтобы не прыснуть от душившего их смеха. Смеялись над нами даже семинаристы. Я завидовал им. Они могли без запинки прочесть любое стихотворение Пушкина и Некрасова, и учитель не делал им замечаний. Но стоило открыть рот кому-нибудь из нас, как он уже останавливал:

— Подожди, подожди… нужно сказать: «Мужичок с ноготок», а ее «сынокоток». У тебя совсем другое получается.

И мне русский язык давался с трудом. Чтобы избавиться от постоянных замечаний учителя, мне пришлось заключить негласную сделку с одним из гимназистов. Я решал Тиграну, сыну лавочника Ходжи, все задачи, задаваемые на дом, а взамен он поправлял мои ошибки при чтении и писал мне домашние работы по русскому языку.

Теперь я мог прочесть целое стихотворение, и учитель ни разу не останавливал меня. Товарищи удивленно таращили на меня глаза. Это мне льстило. Тщеславие, унаследованное от деда, крепко сидело во мне. Я скрывал от всех, кто мне пишет домашние сочинения. Мне было приятно, когда учитель хвалил меня при всех, а товарищи с завистью поглядывали в мою сторону.

Однажды я заметил, как учитель, проверяя тетради, бросил на меня удивленный взгляд. Я решил, что работа моя показалась ему подозрительной, и мысленно упрекнул себя за опрометчивость. Обычно, переписывая в свою тетрадь текст Тиграна, я нарочно делал одну или две ошибки, чтобы не вызвать подозрений. Но на этот раз, не удержавшись от соблазна, я переписал работу, не изменив ни слова. Хорошо, что я предвидел такой оборот и на всякий случай выучил наизусть все, что записал.

Учитель кончил проверку тетрадей, отложил их в сторону, а мою оставил раскрытой перед собой.

— Мартиросян, — вызвал меня учитель, — кто тебе написал эту работу?

— Я сам, парон Михаил.

— Скажи правду.

— Честное слово, я сам написал, парон Михаил.

— Хорошо, — сказал учитель, нахмурившись. — В таком случае повтори классу, что ты написал.

Я прошел между рядами к столу учителя. Стал лицом к классу, и… уверенность сразу покинула меня. С трудом я различал лица. Вот Васак, вот с любопытством смотрят на меня девочки. Но почему шушукаются гимназисты?

— Именительный падеж — вол, — начал я неуверенно, — родительный — осел…

По классу прошло веселое оживление. Кто-то сдержанно хихикнул. Я испуганно посмотрел на Тиграна.

Тигран подбадривающе кивнул мне. Тогда я, набрав в грудь воздуха, отчубучил все остальные падежи.

— Довольно, садись!

В классе стоял хохот. Громче всех смеялись старшеклассники. Я опять взглянул на Тиграна. Он сидел, схватившись за бока, и корчился от смеха.

В глазах у меня потемнело. Я понял, что со мною сыграли злую шутку.

Учитель смягчился:

— Пропустил занятия — спроси у меня, а насмешников не слушай.

Я сел на свое место, пристыженный, опозоренный. В классе еще долго весело гоготали.

С некоторых пор, возвращаясь из школы, я непременно сворачиваю с дороги, чтобы пройти мимо дома Аракела.

Васак тоже часто наведывался к этому дому. Нередко мы сталкивались друг с другом у ворот.

Двор деда Аракела всегда завален тележными осями, косами, боронами, железными ступицами от колес… Вежливо уступая друг другу дорогу, мы входим во двор.

Деда Аракела мы всегда заставали возившимся над какой-нибудь частью арбы. В селе говорили, что арба, сделанная им, не развалится, хоть кати ее с самой высокой горы.

Несмотря на занятость, он охотно вступал с нами в разговор.

— А, женихи пришли! — встречал он обычно нас.

С напускной серьезностью мы принимались за дела: собирали щепки в кучу, садились на край стана, чтобы он не шатался, когда дед пилил, помогали ставить готовую арбу на колеса или подолгу смотрели, как из бесформенного обрубка дерева, по которому бил топором старик, постепенно вырисовывалась какая-нибудь часть арбы.

Уходя, мы друг перед другом хвалили его работу, вспоминали веселые шутки, которыми дед Аракел пересыпал свою речь, смеялись и вообще старались представить дело таким образом, будто не Асмик, его внучка, а он, именно он является истинной причиной наших посещений. Как же нам не заглядывать к Аракелу? Мало ли что может рассказать старый солдат!

Асмик мы видели редко. Она помогала матери по хозяйству, часто ходила вместе с ней по чужим дворам чесать шерсть.

— Тю-тю-тю! — слышалось иногда в конце двора.

Куры, похлопывая крыльями, сбегались к ней. Мы не смели смотреть в ту сторону, откуда доносился знакомый голосок, — боялись выдать себя. Только когда Асмик проходила мимо нас, шлепая босыми ногами, мы украдкой смотрели ей вслед. Однажды, заметив это, дед Аракел насторожился:

— Не финтите, занюханные кавалеры, скажите, зачем вы сюда ходите?

Мы готовы были дать тягу, но дед Аракел уже снова стучал топором и, как бы не замечая нашего замешательства, говорил:

— Учитесь, учитесь, детки, арбы мастерить. На черный день — тоже кусок хлеба.

Иногда, разгибая спину, дед Аракел окликал внучку:

— Асмик! Эй, оглохла, что ли?

И тотчас же на крыльце появлялась девочка с длинными косичками.

— Принеси воды. Ребята заморились без питья! — кричал ей дед.

Девочка убегала и через минуту снова появлялась, неся на плече большой узкогорлый кувшин.

Дед Аракел, высоко подняв тяжелый кувшин, пил из горлышка. Круглый, заросший кадык то проваливался куда-то, то снова выкатывался под самый подбородок. Казалось, дед хочет проглотить нерасколотый орех — и не может.

Отпив, он протягивал нам кувшин. Мы по очереди обхватывали кувшин обеими руками, пыжились, но удержать его на вытянутых руках не могли. И это при Асмик!

Казалось, старик делал это нарочно, чтобы посрамить нас в ее глазах!

Я с ужасом замечал, что Асмик тоже смеется над нашей беспомощностью. Как-то она не выдержала и громко прыснула.

— Пялите глаза на девчонку, а у самих силенок как у цыпленка, — злорадствовал дед Аракел.

Однажды, растроганный нашей покорностью, он сказал:

— Хорошие вы ребята, за любого из вас внучку бы выдал, да где там! Разве она пойдет? Гляди какая! Любой царевич посватается к ней.

Это задело нас за живое.

— Наплевать нам на царевичей! — запальчиво крикнул я. — Нынче царей на ослах катают…

Дед Аракел выронил инструмент. Но мы уже дали стрекача.

Кроме нас, деда Аракела часто посещал каменщик Саркис. Про них все знали: как сойдутся, обязательно схватятся.

Каменщик всегда начинал беседу издалека. Он говорил о солнце, о дождях, о каких-то травах.

Дед Аракел спокойно слушал, не отрываясь от работы, но едва только Саркис, как бы невзначай, ронял слово о земле, дед Аракел настораживался.

— Как делать арбу, я знаю. А как раздобыть землю — не знаю. Чего не знаю, того не знаю. Не наше это дело, — говорил он, не отрываясь от работы.

Саркис выходил из себя:

— Как же не наше, дурная твоя голова? Ты кто, мелик Шахназар? У тебя амбары ломятся от хлеба?..

— Я, конечно, человек маленький, — обиженно говорил дед Аракел, — в моих закромах, как у всех, крысы бегают. Но что поделаешь! Против ветра плюнешь, на себя же попадешь. У каждого в жизни своя дорога. Бог милостив, с голоду не подохнем.

— Бог милостив, — язвительно передразнивал дядя Саркис — Неправда ль, до чего трогательно! Сиднем сиди под деревом, пока груша сама упадет тебе в рот да еще черенком вверх.

Переждав стук топора, каменщик Саркис продолжает:

— А как же! Кто молчит, тот сыт бывает.

Перекипев, Саркис начинает сдавать:

— Эх, уста Аракел, стыдно такие слова говорить! У нас с тобой одна дорога.

— Дорога-то одна, а головы разные, — равнодушно тянул дед Аракел. — По мне, на все, что не твое, не пяль глаза. Знать не знаю, ведать не ведаю.

— Это что не твое — земля-то? — снова расходится Саркис.

Дед Аракел, осторожно оглядываясь по сторонам, говорил наставительно:

— Нет, Саркис, Аракела голыми руками не возьмешь. Аракел знает, чем потчуют за землю. С пятого года спина ноет.

— Кошка любит рыбу, да боится лапки промочить. Так и ты, — укоризненно говорил Саркис.

— Не мути народ, Саркис! И от меня отстань. Я стар, чтобы в арестантских ротах ходить. У меня десять ртов! И власть не трогай. Знаешь поговорку: не тронь дерьмо — не завоняет…

И все же эти бурные споры обычно кончались миром, и каменщик Саркис, пожелав доброго вечера, уходил, чтобы завтра снова схватиться с Аракелом.

На тропинке, ведущей через тутовник от села к роднику, я встретил Асмик. Она возвращалась домой с кувшином на плече.

— А я уже по-русски разговариваю, — неожиданно объявил я.

Сказал и сам испугался: а вдруг она знает историю со склонением. Но Асмик, видимо, не слышала об этом.

— Ври! — недоверчиво глянула она на меня.

— Ей-богу!

— Ну тогда скажи что-нибудь.

— Хочешь, я прочту тебе стихи?

Мы свернули с тропинки в сторону. С тутовых деревьев поднялась стая галок и с криком скрылась в глубине сада. Я начал:

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит один во всей вселенной.

— Это ты сочинил? — осторожно спросила Асмик.

— Нет, это стихи Пушкина.

— Еще знаешь?

— Конечно.

— Скажи еще!

Я прочел «Парус».

— Это тоже Пушкин писал?

— Нет, это написал Лермонтов.

Асмик смотрела на меня с нескрываемым восхищением:

— Ученый какой — прямо как сын Ходжи Тигран. Или Цолак. Цолаку тоже ума не занимать.

Я едва проглотил эти имена. Случайно она их назвала или понарошку? После случая со склонением я возненавидел не только Тиграна, не только Цолака, а весь богатеев род со всеми их сынками и отпрысками.

Асмик продолжала, надув губы:

— А я вот дура дурой останусь. Кому я нужна такая. Вот вырасту, выдадут замуж, детей нарожаю, муж будет бить, как бьет мою мать отец…

Слезы выступили у нее на глазах.

От души отлегло. Асмик назвала их не понарошку. Она просто завидует им, как мы все. Завидует их счастью.

Я хотел поклясться Асмик, что никогда ее бить не стану, у нас детей не будет, но сказал другое:

— А почему в школу не ходишь?

— Дед не пускает. Говорит, женщине грамота ни к чему.

Я сочувственно посмотрел на нее.

— Хочешь, буду с тобой заниматься? Приходи к нам, я тебе буквы покажу.

У Асмик загорелись глаза:

— Правда?

— Эй, Асмик, — раздалось со стороны села, — куда ты пропала, эй?!

Асмик заторопилась. Подняв кувшин на плечо, она вышла на тропинку и побежала к селу. С тропинки, повернувшись ко мне, она крикнула:

— Не обманешь… будешь учить?

— Что ты, Асмик! Хочешь, начнем сегодня?

— Хорошо, приду вечером.

И она исчезла за поворотом.

Мать у постели вяжет. Она смотрит на спицы, но я знаю — мысли ее далеко. Огонь в очаге чуть освещает сбоку ее исхудавшее, печальное лицо. Такое лицо у нее всегда бывает, когда она думает об отце.

Все мы любим отца, все ждем его. Но мне всегда казалось странным, почему так тоскует по нему мать. Ведь он же часто бывал груб с нею, даже бил ее.

— Ты спишь, Арсен? — спросила мать.

— Нет, мама.

Мать повернулась. Теперь ее лицо обращено ко мне. Выражение безысходной тоски лежит на нем.

— Мама, ты все об отце думаешь? — спросил я.

— О ком мне еще думать, бала?[51]

Я промолчал.

— Помнишь, Арсен, как мы шли по Матага-хуту, отец поднял тебя, посадил на плечо и, показывая на меня, сказал: «Гляди, какая наша мама! Как индийская принцесса!»

— Помню, мама.

Мать вздохнула и часто замигала.

— Мама… — сказал я и почувствовал, как голос у меня дрогнул, — мама, зачем ты все горюешь о нем? Ведь он бил тебя.

Мать подняла на меня глаза, и я понял, какую причинил ей боль.

— Бил? Вы только кулаки и видели. Малы вы еще были, не знали отца.

— Прости меня, мама! — простонал я, чуть не плача.

— Бог простит, сынок.

Спицы в руках матери задвигались быстрее. Ее опущенное печальное лицо постепенно светлело, освещенное каким-то внутренним светом.

— А душа-то какая была у него! Взглядом не окинешь! Широкая-преширокая и добрая. Ты не смотри, что он иногда кулаками разговаривал. Это от тоски. Ему тесно было в гончарной твоего задиристого деда! Тесны были ему наши горы. Иная звезда сияла над ним…

V

Кто-то пустил слух: завтра будут делить земли богатеев. Ночью мало кто спал, — разговорам, пересудам и спорам не было конца.

Едва рассвело, мы с Аво улизнули из дома. У высокого скалистого обрыва за селом толпились женщины и дети. Отсюда, от бровки обрыва, хорошо видны поля, пастбища, скалистые взгорки. Там, далеко-далеко, уменьшенными, как в перевернутом бинокле, бегали люди, оживленно размахивая руками. У многих в руках были винтовки. Те, что побогаче, держались в стороне, опираясь на ружья.

Солнце уже взошло, все кругом озарив розовым светом. Мы стояли, прижавшись друг к другу, притихшие, взволнованные радостным чувством — сегодня будут делить земли богатеев.

— Боюсь за деда, — шепнул я Варужану, стоявшему рядом со мной, — он горячий, ввяжется в спор, — пристрелят.

У Варужана самого дрожали колени и губы были белые.

— Тебе-то беспокоиться нечего, твой дед хитрый: пошумит — и только. А вот мой отец всегда первым в драку лезет, — хмуро отозвался он.

— Пойдемте туда, поглядим, — предложил Аво.

Мы двинулись к полю. С нами была и Арфик. Шествие замыкал Мудрый.

Спустившись с плато, мы побежали по отлогому склону. Внизу чуть слышно шумел Чайкаш. По небу проплывали набухшие дождем облака. Переваливаясь друг через друга, они то и дело закрывали солнце, и тогда кругом темнело, как перед грозой.

— Говорят, Вартазар в Шушу послал гонца за стражниками, — сказал Мудрый по дороге.

— Ну это тебе не старое время, чтобы стражниками пугать, — заметил Аво, — нынче царя нет. Кто будет посылать стражников?

В горах отдалось и покатилось эхо.

— Что это, стреляют?

Мы прислушались. Один за другим загремели еще выстрелы, подхваченные эхом.

В следующую минуту мы уже неслись по косогору, не разбирая тропинки. Колючие ветки шиповника, цепкая ежевика хватали нас за пятки, в кровь раздирая кожу. Но мы бежали, не чувствуя боли.

На пригорке остановились, еле переводя дух. Перед нами, словно в кипящем котле, метались люди. Вот вынырнул гончар Мкртич, отец Варужана, с вилами в руках, и снова скрылся в толпе. Вот налетел на человека с ружьем, сбив его с ног, дядя Мухан. То тут, то там мелькала долговязая фигура цирюльника Седрака.

— Стражники! — вдруг вскрикнул над моим ухом Сурик.

Я оглянулся. Вдали по дороге, идущей из Шуши, мчались всадники. Спотыкаясь, перелетая через кусты, мы врезались в толпу:

— Эй, остановитесь! Стражники!

Никто не обращал внимания на наши крики. Вокруг шел рукопашный бой. У свежевспаханного поля несколько человек, навалившись на Согомона-агу, катали его по земле. Невдалеке лежал ничком, защищая руками голову от ударов, Вартазар.

Каменщик Саркис, наскочив на нас, взмахнул вилами:

— Вас тут не хватало! Айда домой!

— Бегите, дядя Саркис, — стражники! — крикнули мы.

— Правда? — сразу остановившись, спросил он.

В это время из-за бугра выскочили верховые. На минуту придержав коней, точно любуясь открывшейся перед ними картиной, они оглядели поле брани, затем вдруг рассыпались по откосу и, размахивая нагайками, с гиканьем понеслись на нас.

Дед сидел на кошме и прикладывал к синякам на лице пятак. Столкновение с карателями не прошло для него даром.

На растопыренных пальцах деда покоилось блюдечко, из которого он тянул чай, заваренный на травах, и после каждого глотка посасывал опущенные книзу усы. От блюдечка, от усов дедушки, мокрых от чая, пахло весенней живицей, шиповником, мятой. И весь он как бы был пронизан покоем и неистребимым запахом поля. Но за оболочкой видимого спокойствия угадывалась трудно скрываемая тревога: при каждом шорохе во дворе блюдечко на пальцах вздрагивало, роняя на колени темные капли крутого чая.

После попытки разделить земли богачей по селу пошли повальные аресты. Хотя судьба милостиво обошлась с дедом, избавив его от суровой кары, ему все казалось, что власти спохватятся, придут и за ним.

Когда однажды во время чая дверь, жалобно завизжав, пропустила в дом несколько фигур, блюдечко на дрогнувших пальцах деда выплеснуло на колени все содержимое.

То была депутация от стариков. Среди пришедших был и дядя Мухан, наш кум.

— Отлично! — сказал дед, выслушав стариков. — Но чем может быть полезен человек, который всю жизнь копошился в песке?

— Не прибедняйся, Оан! — сказал самый старший из них, Аки-ами. — Если мы пришли к тебе, а не к кому-нибудь другому, то, надо полагать, есть на это свои основания. Скоро будет суд. Твоя голова, дай бог ей еще больше ясности, может облегчить участь людям, арестованным за бунт.

— Но я не судья, — отбивался дед, — и предложение ваше, хотя оно мне делает честь, не могу принять.

Аки-ами стукнул крючковатой палкой о земляной пол и поднялся. Поднялись и остальные члены депутации.

— Мы передали тебе, что велено было передать, — сухо заключил Аки-ами. — Поступай так, как велит сердце.

Не кивнув головой, Аки-ами ушел. То же самое сделали и другие. Только дядя Мухан задержался на пороге, потоптался на месте, но, тоже ничего не сказав, скрылся за дверью.

Дед стоял потупив голову. На лице, освещенном каким-то внутренним светом, лежала тень раздумья.

Возвратившись на свое прежнее место и вооружившись пятаком, он еще глубже погрузился в свои мысли.

— Сноха, — крикнул он на мать, снова поднося пятак к ушибленному месту на лице, — налей-ка мне чаю, да покрепче.

Это было на третий день после посещения депутации от старейшин. Возвращаясь под вечер домой, я застыл у ворот: двор наш был полон народу.

У окна стояла мать и, схватившись за голову, причитала. Рядом били себя по бедрам женщины. Мужчины стояли позади и хмуро прислушивались к голосу, доносившемуся из глубины дома. Кто-то сказал:

— Тронулся старик.

Протолкавшись сквозь толпу мужчин и женщин, я заглянул в темный проем окна, затянутый решеткой. Посреди избы стоял дед и что-то бормотал, приподняв руки.

— На кого ты покидаешь птенцов своих, жестокосердный! — раздался в толпе одинокий горестный причет Мариам-баджи.

Какая-то женщина, обняв меня за плечи, отвела в сторону. Я только сейчас понял смысл слова «тронулся».

Что-то кольнуло меня под сердцем. Я готов был закричать, броситься наземь, биться головой о камни, но вдруг среди толпы увидел дядю Мухана. Крик застрял у меня в горле. Крестный стоял у окна. Среди голов я видел только большой горбатый нос и добрые смеющиеся глаза.

— На кого покидаешь нас, родимый! — вторя Мариам-баджи, говорила мать.

— Да замолчите же! — сказал дядя Мухан, не отрывая от окна смеющихся глаз. — Дайте послушать, что говорит человек.

Все разом замерло. Руки женщин, бивших себя по бедрам, застыли в воздухе, причитания оборвались на полуслове, смолкли голоса мужчин. Все живое обратилось в слух.

Сквозь решетку окна доносился тонкий голос деда:

— Господа судьи и господа присяжные заседатели…

Дядя Мухан улыбался:

— Он такой же тронутый, как сам пророк Аствацатур. Гляди, какими словами сыплет. Это он речь готовит для суда, понятно? — объяснил крестный. — Сами же наказывали.

— И право: похоже на то, — широко улыбнулся седоусый Аки-ами. Потом прикрикнул на толпу: — Что столпились? Айда по домам! Дайте человеку речь свою обдумать.

Старуха Сато, особенно усердно бившая себя по бедрам, разочарованно махнула рукой в сторону окна:

— Пепел тебе на голову! Речь удумал какую-то на старости лет! Только людей беспокоит!

Она первой двинулась на улицу. За ней покинули двор поодиночке мужчины и женщины. Остались только мы с матерью да крестный.

— Пойдемте в дом, а то у меня весь чай выкипит, — предложила мать.

— Не надо, — удержал ее крестный, — не будем мешать ему ломать себе язык.

Мать уселась, и мы еще долго оставались во дворе, не смея войти в дом и слушая, как в окне, точно комар, звенит высокий дискант деда…

На суд собирали деда всем селом. Пришли и стар и млад, мужчины и женщины. Каждому хотелось поближе посмотреть на деда. Многие принесли подарки: кто кусок хлеба на дорогу, кто пару яиц, а кто вина.

Дед стоял в новой своей чухе, в той, что лежала в сундуке и извлекалась оттуда в особо торжественных случаях.

Дядя Мухан подвел осла. Дед взгромоздился на его спину, потрогал палкой под седлом.

Осел сорвался с места и бодро потрусил вдоль дороги, усыпанной народом. Огромная косматая баранья папаха деда пронеслась над толпой, как на волнах.

Что случилось после, теперь в Нгере каждый щенок знает.

Переправляясь через речку, что пересекает дорогу в Шушу, дед неожиданно заметил речной камень, крепкий, округлый, хорошо отшлифованный водой. Дед остановил осла, медленно спустился с него прямо в речку, намочив ноги, поднял приглянувшийся мокрый камень и, довольный, положил его в карман хурджина. С этой минуты дед почувствовал себя уверенней.

На суде дед сидел как на именинах. Спокойный, умиротворенный. Разуверившись в силе придуманной речи, он вовсе отказался от слов и, устроившись поближе, на виду у всех, вылавливал случайный взгляд у членов суда и многозначительным движением желтого обкуренного указательного пальца направлял его на пухлый хурджин. Хурджин с загадочным содержимым возымел успех. Во время суда все мило кивали деду.

Не знаю, чему был обязан дед благополучному исходу своей хитрости: испугались ли судьи гнева народного, или еще какая там причина, — только после суда арестованные вернулись домой.

Подвиг деда высоко был оценен в селе. После этого он долго ходил под хмельком. Как же откажешься по такому случаю от магарыча?

Странные, непонятные вещи творятся на белом свете! Революция! Сколько разговоров, сколько надежд! Свобода для всех. Земля для всех. Хлеб и сытая жизнь тоже для всех. А Вартазар и Согомон-ага еще больше задирают носы. И власть опять за них.

Напрасно мы искали у деда ответа на волновавшие нас вопросы. Он или кряхтел и отмалчивался, или твердил одно:

— Неправда, наша возьмет! Революция-то, видно, до нас еще не дошла. Карабах — он на самом краю государства лежит.

Но не прошло и недели, как в деревню нагрянули власти, на этот раз из волостного правления. Они ходили по дворам и собирали подати. Их сопровождал головорез Самсон. Он знал потайные погреба во дворах и помогал извлекать оттуда припрятанные запасы.

— Где ты, шорник Андроник? — воскликнул дед, показывая на подходившего к нашему двору Самсона. — Открыл бы глаза, посмотрел, кем стал твой отпрыск на харчах Вартазара!

У нас ничего не нашли. Дед подтрунивал:

— Поищите хорошенько. Может, и карас с вином найдется. Давно этой влаги в рот не брал. Сами знаете, без нее и жизнь не в жизнь.

Самсон пригрозил деду:

— Замолчи, старый шут!

Но дед был невозмутим. Он водил их по дому, заставлял осматривать пустой хлев, сенницу без единой соломинки, двор без птицы и признаков живности.

Дед с каким-то злорадством показывал им все это.

Выпуская непрошеных гостей за калитку, он шумно вздохнул:

— Так и уходите ни с чем? Жаль! А я думал, может, клад раскопаете.

Самсон погрозил камчой.

Когда податные скрылись, дед хитро подмигнул им вслед:

— Дураков нет, чтобы хлеб в амбаре держать! Придите ко мне с добрыми намерениями, — такое угощение устрою, что век помнить будете. Чего-чего, а накормить гостей и напоить всегда найдем чем. Да сохранит бог погреб в сеннице!

Но дед, по обыкновению, хватил через край. Мне были известны богатства погреба, на которые он намекал: там лежало только шесть мер ячменя да несколько домотканых паласов из приданого матери.

Я досадовал на деда: нашел перед кем хвалиться! Мы-то ведь знаем, что хлеба не хватит и на два месяца.

Еще раз заглянув за дверь, дед сказал, все же понизив голос:

— Видели, каков Андроников отпрыск! Ищет дохлого осла, чтобы снять подковы. Недаром говорится: собака для того и лает, чтобы хозяин оценил ее усердие.

— Убили! Убили! — раздалось на улице.

В окно было видно, как народ бежал к дому деда Аракела. Я решил, что убили деда, и бросился туда же. У самых ворот стояла огромная толпа. Работая локтями и головой, я протолкался вперед и увидел распростертого на земле человека с проломленной головой.

Немного поодаль стоял бледный дед Аракел со скрученными за спиной руками. Лицо его было в ссадинах, белая борода местами потемнела от запекшейся крови.

Стоявший рядом со мной крестьянин тихо сказал соседу:

— Вот они, люди Керенского. Не лучше царских стражников!

— Человек день и ночь работает, спину не разгибает, семья на воде и черном хлебе сидит, а они, ироды, пришли и все выгребли.

— Не вынес, значит, старик… Нож до кости дошел.

В толпе я увидел Васака.

— Пойдем предупредим дядю Саркиса, — сказал я ему.

— Пойдем, — согласился Васак.

Выбравшись из толпы, мы побежали на край села, где у самого обрыва стоял дом каменщика Саркиса.

— Дядя Саркис, прячьте все, сейчас стражники придут! — крикнули мы, едва переступив порог.

— Пускай идут, — с усмешкой отозвался дядя Саркис, — пусть досыта наглядятся на голые стены.

Мы осмотрелись. Со стен сорваны все паласы и коврики, бочка, в которой держат муку, пуста. Куда-то исчезли даже виноградный сушняк и кизяк, которым топят печь и тонир.

— Что там наш миротворец намудрил? — спросил дядя Саркис.

— Оглоблей хватил стражника, — ответил Васак.

— Вот уж не ожидал от него! — сказал Саркис, нахмурив брови. — Каталажки боялся, а теперь каторги не миновать. В Сибирь загонят беднягу.

На следующий день деда Аракела увели. Мы с Васаком провожали его далеко за село.

Шел дождь, мелкий, частый дождь, как и тогда, когда вели моего отца.

Дед Аракел шагал между двумя вооруженными конвоирами. Увидев нас в толпе, он крикнул:

— А-а, женихи!.. Присматривайте за внучкой!

— Хорошо, дед Аракел, — отозвались мы, — присмотрим!

Вокруг была тишина, как и тогда. Так же из ущелий тянуло холодом. И мне почудилось, что я слышу глухой звон кандалов.

VI

На рассвете, когда наш новый голосистый петух пропел вторую песню, а третью пока донашивал в горле, я услышал во дворе легкий звон. Так позвякивают монеты на голове Мариам-баджи.

Я выбрался из-под одеяла, на босу ногу нацепил трехи, вышел на крыльцо. Было еще темно. Впотьмах мать мела двор. Мариам-баджи стояла рядом.

— Слыхала новость, соседка? — долетели до меня слова.

Я замер, весь превратившись в слух.

— Вартазаров сын явился!

При этом она сунула палец в рот, облизнула его и снова показала. По принятой стародавней азбуке это означало — совсем бедный, голенький.

Подобная новость так не вязалась с представлением о Хорене, что я сначала не поверил своим ушам.

Не дождавшись конца разговора, я вбежал в дом. Надо было сейчас же поделиться необычайной новостью с Аво. Выскочив на улицу, мы увидели Хорена. Он был в каком-то стареньком пиджачке, в брюках, заправленных в трехи, одет ну точь-в-точь как какой-нибудь батрак из усадьбы его отца. И, чего раньше с ним никогда не бывало, идет по селу, всех узнает и со всеми здоровается за руку.

Дед, от которого не ускользнули перемены, происшедшие с Хореном, сказал сквозь дым:

— Не я буду, если этого щенка не отделали в Баку. Он совсем разучился лаять.

Мы с Васаком кинулись разыскивать дядю Саркиса. Нашли его на участке кума Мухана. Они о чем-то громко разговаривали.

— Да, крепко обернулись дела в Баку, — донеслись до нас слова Саркиса.

— То-то Вартазаров сын ягненком приехал оттуда. — Мухан, довольный, потирал руки.

— Еще бы! Он, наверно, своими глазами видел, как Манташевым[52] и другим тузам по шапке дали. Там такие богачи, как его отец, за мышиную норку тысячи платят — и не спасаются.

Я толкнул Васака в бок:

— Какие новости! Какие новости!

— Так чего же мы-то ждем? — возбужденно крикнул Мухан. — Чтобы нашу землю да нам еще на ладони подали?

— Это уж спроси себя, — засмеялся Саркис.

— Дядя Саркис… — сказал Васак и замер.

Каменщик обернулся:

— А вам все надо знать, глазастые! Идите трубите по селу: в Баку свергли богачей, в Баку — Советская власть!

Утром, чуть свет, дед поднял меня:

— А ну, грамотей, вставай! Народ требует! Тебе работенка нашлась.

Я наскоро оделся.

Дед взял меня за руку, и оба мы вышли из дому. Аво увязался за нами. Мать стояла у порога, скрестив на груди руки. Она долго смотрела нам вслед.

Мы шли по селу. Было еще темно.

Из-за угла показалась маленькая фигурка Апета. Он шагал, ведя за руку Васака.

На помятых сном лицах блуждала улыбка.

Васак, поотстав от своего деда, толкнул меня в бок:

— Куда это нас ведут?

— Не иначе — казнить. За вчерашние слухи, — пообещал Аво, лукаво блеснув глазами.

Около лавки Ходжи толпились люди. Среди них я заметил Седрака, плетельщика сит Сако, курда Наби. Толпа расступилась, пропуская меня с дедом.

— Читай, — сказал дед, показав на листок, приклеенный к стенке дома тестом.

Листок висел высоко, буквы сливались, и я сорвался на первом же слово.

Кто-то притащил большой камень, прислонил к стене. Меня подняли, взгромоздили на него, а кузнец Кара Герасим поддерживал под мышки.

— «Братья крестьяне! Настал час…» — прочел я и почувствовал, как что-то тяжелое давит горло.

Я хотел откашляться, но и кашель застрял в горле. Меня словно душили. И как ни старался, ни единого звука из себя я не мог выдавить. А навернувшиеся на глаза непрошеные слезы закрыли от меня все буквы на листке.

Завоевать наши сердца было так просто — ведь жизнь нас совсем не баловала, никогда мы не слышали таких слов.

— Ну что там? — послышались позади обеспокоенные голоса.

Я вырвался из рук кузнеца и отбежал в сторону.

На мое место поставили Васака.

— «Братья крестьяне! — раздался в наступившей тишине звонкий голос Васака. — Настал час, когда мы окончательно должны сбросить с себя вековое иго помещиков-землевладельцев, ханов, беков, богачей…»

— Вот чешет так чешет! Как священник! Не даром, значит, родительский хлеб ест.

— Да тише! Дайте послушать!

— «От имени рабоче-крестьянского правительства, — все уверенней звучал голос Васака, заглушая все другие звуки, — я приветствую ваше пробуждение и вашу борьбу. Земля должна принадлежать народу…»

Дальше уже ничего нельзя было разобрать. Люди обнимались друг с другом, как и тогда, когда пришло известие о свержении царя.

— Вот это власть! Такая не подведет! — раздались голоса.

На шум вышел из ворот Вартазар, без пиджака и шапки, в широченных брюках, поддерживаемых на толстом животе двойными подтяжками.

— Что за веселье в такую рань? — спросил он, стараясь казаться спокойным.

— А мы тут прикидываем, выдержит ли твоя спина все удары, которые мы думаем вернуть сполна, — храбро заметил плетельщик сит уста Сако, подмигнув кому-то.

Поднялся смех, Вартазар, покусывая ус, поспешно удалился.

— Кто подписал эту бумагу, ты запомнил? — спросил я Васака, когда мы возвращались домой.

— А как же! Меня же не Арсеном зовут, я ведь не расплакался. Пусть Хорен плачет, и Цолак в паре с ним. А нам такие слова по душе.

— Это от радости, — попытался я замять неприятный разговор. — А ты уж рад стараться! Небось и другим расскажешь.

— Не знаю, как другим, — хитро сощурился Васак, — а Асмик обещаю рассказать, уж будь спокоен!

Аво шел за нами, задрав голову к небу, делая вид, что его в эту минуту больше всего занимает одинокое облачко, охваченное по краям, словно пожаром, багряным отсветом зари.

— Ну давай, Ксак, без дураков, — предложил я, не желая ссориться в такой день. — Если запомнил, скажи, кто написал эту листовку?

— Разве такое можно забыть?

Аво перестал наблюдать за облаком, которое уже горело, как камыш летом.

— Чрезвычайный комиссар по Кавказу Степан Шаумян.

Я хотел спросить, что это за «чрезвычайный комиссар» и кто такой Степан Шаумян, но, случайно взглянув на Васака, прикусил язык.

Чертенок! На его лице сияла такая горделивая улыбка превосходства, вызванная, очевидно, интересом к его персоне, что нельзя было заговорить с ним, не рискуя пожертвовать остатками самолюбия. Аво, вероятно, из тех же соображений не проронил ни слова.

— Хабарда![53] — раздалось позади, и мы кинулись по сторонам.

На своем сером иноходце вихрем пронесся Вартазар.

— В Шушу за стражниками, наверно, скачет, — сказал Аво.

— Пусть скачет! — раздалось позади. — Только, сдается мне, напрасно беспокоит он своего иноходца. Стражники перевелись и там.

Мы оглянулись. Позади стоял Арам и улыбался.

— Откуда это тебе известно? — словно по команде, набросились мы на Мудрого. — Во сне приснилось?

— Почему во сне? Как-нибудь с каменщиком Саркисом под одной крышей живем.

И хотя довод был веский, все же мы смерили его с ног до головы недоверчивым взглядом. Аво, крутнув головой, сказал:

— Ври больше!

Арам был прав: стражников не оказалось ни в казенном доме, что стоял за три селения от нас, ни в Шуше.

Вартазар вернулся под вечер. Толпа возле его дома все росла.

Большая отсыревшая бумага красовалась на прежнем месте. На ней стояла подпись: «Степан Шаумян».

Вартазар вел под уздцы иноходца, покрытого белой пеной.

— Ишь как загнал бедняжку!

— Догарцевалась, собака!

— За причастием ездил. Думает, на том свете наш священник не сойдет за настоящего.

В толпе раздался смех.

— Ну как, Вартазар, стражники не хотят больше прокатиться к нам? — с притворным участием спросил обычно молчаливый плетельщик сит Сако, смело преградив ему путь.

Вартазар легонько отстранил его, прошел к стене, где висела листовка.

— Граждане товарищи, — повернулся он лицом к толпе, — давайте разойдемся по-хорошему. Как обчество решит, так и будет. Разве я против обчества?

В толпе посмеялись:

— Не хватает пчелы. Залетела бы на мед. И где он занял этот сладенький, медовый язык? Уж больно чувствительный стал.

— Где бы ни занял, ворону не перекрасишь в белое.

Вартазар стоял перед толпой. Он что-то еще говорил, поучал кого-то, но его никто не слушал. Он был такой обыкновенный, совсем нестрашный.

Кто-то из толпы подошел совсем близко к Вартазару и бросил ему в лицо:

— Иди! Иди! Чтобы твоя рожа черту понравилась!

— Зачем так жестоко? — снова посмеялись в толпе. — Лучше определить его в церковный хор. Посмотри, как он запел. Какой прорезался у него голосок!

Вартазар стоял весь как бы слепленный из воска, мягкий, хорошо обкатанный, невозмутимо добродушный, светясь улыбкой, и, казалось, все эти слова не касались его.

Кто-то положил мне руку на плечо. То был Мудрый. Подмигнув в сторону Вартазара, он спросил:

— Ну, чья взяла?

Я молча пожал ему руку.

— То-то, — присвистнул он горделиво.

Вечером пришел к нам Боюк-киши.

— Слышали новость? — крикнул он с порога. — Абдулла-бек, оказывается, больше ждал Советскую власть, чем мы. В честь Бакинской коммуны зарезал двух баранов и устроил для всех большое угощение.

— Наш тоже, — ответил дед, и оба, схватившись за бока, долго хохотали.

Весь день в Нгере люди собирались толпами. Чего только мы не узнали в этот день! В Баку новая власть, такая, как во всей России. Обо всем этом рассказывал жестянщик Авак, муж Мариам-баджи, тот жестянщик Авак, которого угнали в Сибирь вместе с отцом. Он-то и привез из Баку этой ночью бумагу о земле, подписанную Шаумяном.

Повезло нашей Арфик. Отец жив! Домой вернулся. Что стало с этой вездесущей болтушкой!

Снова весело заработали ее челюсти, гоняя во рту кусочек серы. И все знали: липучку привез ей отец. Но только ли липучку привез жестянщик Авак?

Взрослые подолгу засиживались у него. О чем вот только они говорили? Теперь я не маленький, не приложишься ухом к двери. А как хотелось послушать жестянщика Авака, который Ленина в лицо видел.

Так говорила Мариам-баджи. Нет, вру. Зачем нам Мариам-баджи, если у нас своя Мариам-баджи — Арфик!

Правда, она немного заважничала. И чего ей не важничать, если она могла нарядиться в коротенькую городскую юбку, которую привез ей отец! Правда, она носила ее только по большим праздникам, вызывая зависть у всех деревенских щеголих.

Было уже совсем темно, когда Арфик, стремительно вылетев из дома, наскочила на нас и увлекла за угол.

— Ребята, что я узнала!

Сегодня она была в своей городской юбке.

Арфик перевела дух, посмотрела по сторонам и сказала почему-то шепотом:

— В России закон вышел — отобрать землю у богатых и отдать бедным. И закон этот подписал сам Ленин.

— Очень много ты знаешь! — насмешливо буркнул Сурик, явно вызывая Арфик на большой разговор.

— Это я-то не знаю? — вскипела Арфик. — Мой отец самого Ленина видел, со Степаном Шаумяном вот так, как я с вами, разговаривал, — и я не знаю?

Нам только это и надо было. Через минуту мы выведали у разошедшейся Арфик все новости.

Арфик, не зная еще, чем похвастаться, выпалила:

— А отец мой без одной руки вернулся. На войне оставил ее!

Что творилось в доме Мариам-баджи!

Первыми пришли женщины. Одни затем, чтобы вместе с Мариам-баджи порадоваться возвращению ее мужа, другие — чтобы поплакать о тех, кто уже не вернется.

Разумеется, и я, и Васак, и Аво, и многие деревенские ребята, у которых отцы находились в России — кто на войне, а кто в ссылке, — тоже увивались возле этого дома. Каждому хотелось что-нибудь узнать о своем отце. Но приходили и уходили взрослые, за женщинами тянулись старики, а там пошли помоложе — ровесники Авака. Удобный случай не представлялся.

Мариам-баджи, как бы угадав наши намерения, сама вышла на крыльцо.

— Вы что тут колдуете, пострелы? — сказала она с участием. — Думаете, раз человек из России, так он всех перевидал? Нет, родимые мои, Россия — это тебе не наша деревня. Сто лет можно прожить там — и всех уголков не обойдешь. А человек что иголка в стоге сена, разве его увидишь в такой стране?..

На пороге появился Авак. Он был темен лицом, горбонос. Пустой рукав заткнут в карман. А на висках седые волосы.

«Наверное, и у моего отца волосы такие стали, — мелькнуло у меня в голове. — Дядя Авак с отцом погодки».

Мариам-баджи, оборвав на полуслове, ушла. Авак сказал:

— Россия большая, это верно, но хорошие люди в ней не теряются. О них заботится теперь Ленин. Придет час — многие из вас дождутся отцов…

Был поздний час, когда дед снова собрался к Аваку. Мы уже знали, что Авак не встречался с отцом. Знал об этом и дед. И, однако, взяв палку, он тронулся в путь. Я увязался за ним. Как и дед, я ждал чуда. А вдруг Авак что-нибудь вспомнит?

Вот и дом жестянщика — убогая развалюха, без окон, которую и домом не назовешь.

Вслед за дедом я молча переступаю порог. В этом доме я был не раз и не два. Все здесь мне знакомо…

На паласе — до блеска начищенный самовар. Мариам-баджи то и дело наливает чай. Рот ее плотно прикрыт платком. Молчит, не вмешивается в разговор мужчин. Вообще Мариам-баджи при Аваке, я давно заметил, совсем другая.

Арфик без надобности который раз проходит мимо меня. На ней опять привезенная отцом обнова, коротенькая юбка.

Уже поздно, гости расходятся. Последним уходит гончар Хосров. На паласе остаются жестянщик Авак и мой дед. У меня захватывает дыхание.

Арфик о чем-то мне оживленно рассказывает, но я ее не слушаю. Все ее новости я наперед знаю.

Дед задвигался, задымил.

— Что же, Авак, так ничего и не расскажешь о Мураде? — наконец молвил он.

Авак допил чай, вытер рукавом рот.

— Я же говорил, — ответил он, — недолго побыли мы вместе. Разминулись в Омске. Он попал в одну колонну арестантов, я в другую.

— Да я не о том, Авак, — вздохнул дед. — Как ты думаешь, остался он в этой Сибири?

— Какое там остался! Когда царя скинули, перед нами все двери раскрылись.

— А потом? Потом не встречал его? — допытывался Дед.

— Нет, не пришлось, — отозвался Авак. — В России сейчас такое делается! Разве дознаешься, кто где? Наверно, против белых воюет.

— Аминь, — только и сказал дед.

По-прежнему Мариам-баджи посещала нас. У нее, как говорится, зоб лопнет, если на дню несколько раз не забежит к нам, не поделится с матерью деревенскими новостями. Мать встречала ее с тайной надеждой и страхом. Она все ждала вестей об отце.

Однажды я застал у нас Мариам-баджи. Усевшись перед потухшим очагом, она раскладывала карты. Мать, опустившись на колени, с тревогой следила за темными, потрепанными картами, ложившимися то направо, то налево. Подкравшись поближе, я стал смотреть через плечо Мариам-баджи. Я тоже верил, что по картам можно разгадать судьбу человека.

— Магарыч с тебя, родненькая! — воскликнула вдруг Мариам-баджи, сверкая глазами. — Видишь, он идет, целехонек и невредим.

Мать, охваченная волнением, неотрывно следила за картами. Но вдруг возбуждение Мариам-баджи как рукой сняло. Мрачная тень легла на лицо матери. Проклятый треф. Он снова преградил дорогу отцу.

Я взглянул на злосчастную карту. С нее через плечо Мариам-баджи на меня смотрел трефовый валет с острой пикой в руке. Я живо представил день, когда увели моего отца. Валет с пикой напомнил мне того конвоира, который подгонял отца прикладом.

— Не огорчайся, милая, — упавшим голосом утешала Мариам-баджи. — Вот видишь, ему снова улыбается счастье.

Но мать уже не верила ничему.

Мариам-баджи ушла.

Я смотрю на мать. Аво тоже следит за ней. Лицо его задумчиво и печально. Мать, повернувшись к нам спиной, дует на угли. Но я вижу, как вздрагивают ее плечи от сдерживаемых рыданий.

Как всегда, после школы я иду в гончарную. С тех пор как арестовали отца, я там незаменим. Дед готовит из меня мастера, а пока я мешаю глину. Это не такая легкая работа, как может показаться иным.

Студеное месиво из глины, воды и песка. Ноги так и сводит, но голые пятки мнут, мнут желтую глину. И тогда, когда за дверью гончарной полыхает знойное лето, и тогда, когда стучат на ветру обледенелые ветки кривого граба…

И так каждый день.

Что поделаешь! Чтобы стать мастером, надо все терпеть, все переносить. Я не ропщу на свою судьбу. Я даже рад, что когда-нибудь буду гончаром.

Но разве сейчас, когда не сегодня-завтра нам отвалят лучший кусок от земель Вартазара и оделят садом из владений других богатеев, — разве сейчас обязательно месить глину?

Рядом со мной, как всегда, идет Васак. Он тоже после уроков помогает деду в гончарной.

Я не высказываю ему своих соображений, он — своих. Но по глазам вижу: он думает о том же.

Мы идем по знакомой тропинке. По одну и по другую сторону от нас шумят мастерские. Навстречу попадаются богачи.

Нам теперь сторониться их нечего. Они не носятся на иноходцах, швыряя в нас ошметками грязи, а идут пешими, направо и налево расточая поклоны, пожимая руки встречным-поперечным. Вот Вартазар остановился у мастерской плетельщика сит.

— Доброго здоровья, уста Сако! — Вартазар поднимает шапку, приветствуя его.

— Знаю, знаю, как тебя заботит мое здоровье! — отвечает уста Сако. — Помни, голубчик: долг платежом красен.

Лицо Вартазара наливается кровью. Но он молча уходит.

Я шагаю рядом с Васаком и думаю о Шаумяне.

«Какой же меч у чрезвычайного комиссара Степана Шаумяна, если он достает до Нгера из самого Баку?» — размышляю я.

Я не могу не вспомнить славного нашего богатыря Давида Сасунского.

Помните? Скрываясь от справедливого меча Давида, Мсра-мелик, его враг, прячется в яме, закрытой сорока буйволиными кожами, сорока мельничными жерновами. Но вот Давид наносит удар. «Я жив, Давид!» — кричит из ямы Мсра-мелик. Мсра-мелик встряхнулся, и рухнуло его грузное тело, рассеченное пополам. Так разил врагов Давид — богатырь армянский.

Дядя Авак говорит, что такой меч не только у Шаумяна, но и у многих-многих друзей его, и дал им в руки этот меч самый большой богатырь — Ленин.

А дядя Авак слов на ветер не бросает, не такой он, жестянщик Авак, — неправду не скажет.

Гремит тропинка гончаров. Ух, какой она стала веселой, как высоко раскинулось над ней светлое небо, каким нарядным кажется сейчас кривой граб со скудной кроной!

VII

Вы спросите: «Что же ваш жестянщик Авак, сидит себе на крыльце своего дома и разные побасенки рассказывает?» Как бы не так. Разве найдешь в Нгере бездельника, который сидел бы сложа руки? Слышите: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! Это жестянщик Авак вместе с кузнецом Кара Герасимом бьют по железу.

Вернувшись в деревню, дядя Авак сразу подружился с кузнецом, стал помогать ему. Кара Герасим был доволен помощником. За глаза и в глаза он хвалил его:

— Не знаю, каким Авак был солдатом, а работник он лютый.

Кара Герасим говорил правду: дядя Авак научился так легко орудовать одной рукой, помогая ей то зубами, то коленкой, что казалось: будь у него еще другая рука, нечего было бы ей делать. Выхватит щипцами красную поковку из горна, положит на наковальню, повернет ее то на один, то на другой бок — Кара Герасим еле поспевает за ним.

В свободное время дядя Авак садился у порожка кузницы, доставал кисет. Насыпав на газетный листок щепоть самосада, скручивал цигарку. Иногда, увидев готовность помочь, протягивал кисет:

— Скрутите, ребята, заморился я.

И он широким рукавом смахивал с лица пот.

Мы любили дядю Авака. Целыми часами могли торчать возле кузницы (было бы только время) и восторгаться его умением махать тяжелым молотом, а еще больше — его рассказами. Везет нам, чего греха таить, на хороших рассказчиков. Не успели опомниться от новостей, которые принес каменщик Саркис, как появился дядя Авак.

Авак был желанным гостем в каждом доме. Его охотно усаживали у очага, угощали кто чем мог, поили вином и выпытывали новости.

Как-то в конце зимы Авак завернул к дяде Мухану, который по такому важному случаю велел зарезать курицу. Пока на очаге варился суп, наш кум вел с ним задушевный разговор о разных деревенских делах.

Мы с Вачеком возились у очага, поддерживая в нем огонь, но уши наши были навострены. Я догадывался, что кум неспроста пригласил к себе Авака.

За едой Мухан с Аваком выпили штоф вина и послали тетю Нашхун за вторым. Нам с Вачеком досталась куриная грудка. Мы быстро расправились с ней, а потом разломили дужку, задумав желание. Мухан заговорил шепотом.

— А кто такой Шаумян, братец? — донеслось до нас.

— Шаумян? — переспросил Авак. — Я же говорил: он председатель Бакинского Совета Народных Комиссаров.

— Ты меня учеными словами не забивай, — сказал Мухан, — ты мне толком объясни, кто он родом, чьим молоком вскормлен, каких он кровей?

Дядя Авак задумался.

— Не знаю, чьим молоком кормлен, каких он кровей, но из наших мест и за нас, бедняков, крепко стоит.

— Подходяще, — заключил Мухан, — жаль, далеко он от нас.

— Для революции нет далеких расстояний. Только бы начать — Баку руку протянет.

Дядя Мухан, возбужденный разговором, кипятился, точно не веря своим ушам, во всем сомневался.

Жестянщик Авак сердился:

— Я с обедни, а он мне про службу толкует. Говорю, придет она, наша революция, и всех нас одарит землей.

Вачек, забыв обо всем, с блестящими от волнения глазами слушал дядю Авака. Момент был подходящий. Я сунул ему в руку свою половинку дужки, которую мы сломали. Он принял ее, не сказав, как положено, «помню».

— Выиграл! — я толкнул его в бок.

— Значит, революции у нас не будет, — серьезно сказал Вачек. — Когда мы ломали с тобой дужку, я про себя решил: проиграю — революции не бывать.

— Типун тебе на язык! — оборвал я его.

— Не будет, — еще печальнее вздохнул Вачек, — насчет этого у меня проверено.

— Чего там расшумелись? — крикнул Мухан. — А ну, сгиньте с глаз, с человеком о делах потолковать не дадут.

И Мухан выпроводил нас за дверь.

Однажды, подкараулив дядю Авака по дороге к кузнице, Васак попросил:

— Дядя Авак, расскажи нам про Бакинский Совет.

— «Нам»? — переспросил Авак, удивленно оглядываясь. — Ты так говоришь, мальчик, о себе, как наш бывший царь: «Мы, Николай Второй…»

— Расскажешь? — допытывался Васак.

Мы слушали разговор, прячась за придорожный тын.

— Так кому рассказывать-то? Где твой народ?

— Сейчас будет, дядя.

Короткий свист — и мы повыскакивали из своей засады.

Мы — наша неделимая четверка да плюс друзья из Узунлара. Это для них мы стараемся.

— Сдаюсь. Народ у тебя подходящий, — сказал дядя Авак, разглядывая друзей из Узунлара. — Только о чем говорить-то будем, ребята?

— Про Шаумяна, — попросил Васак, — про его меч-молнию.

— Меч-молнию? — переспросил Авак в раздумье. — Меч, конечно, у него есть — как же такому без меча? Только сила его не в одном мече.

Авак остановился и, разглядывая нас, многозначительно поднял брови. По всему было видно, что он собирается сказать самое интересное.

— Друзей у него очень много. Одного вы знаете, — после минутной паузы сообщил он, — это Мешади.

Нас словно обдало кипятком.

— Дядя Мешади? — прокричало сразу несколько голосов. — И у него, значит, меч-молния?

— Он самый. Мешади Азизбеков — наш губернский комиссар. Это он устанавливает Советскую власть в селах Азербайджана.

— Дядя Авак, — вскричал Али, — а он еще придет к нам? — Голос его дрожал.

— Придет, непременно придет.

Мешади, дядя Мешади! Я пытаюсь вызвать в памяти черты его лица. Но лицо расплывается, ускользает. Вижу только нашу избу, толпящихся в ней друзей отца и добрые, смеющиеся глаза незнакомца.

Мы забрасываем дядю Авака вопросами. Он не спеша, словно говоря со взрослыми, рассказывает о делах в Баку, и мы слушаем его, гордые доверием.

Во многих селах вскоре после призыва Бакинского Совета начался раздел земли. Теперь пришла очередь нашего Нгера.

— Сноха, разбуди-ка меня завтра утром пораньше, — попросил дед. — Знаешь, какой у нас завтра день?

— Знаем! — закричал Аво. — Завтра конфискация… как в Баку!

Дед строго посмотрел на Аво, но глаза его улыбались.

Всю ночь я не мог уснуть. Аво тоже. Как в ту ночь, когда собирались делить землю после свержения царя. Нам хотелось поговорить с дедом. Но тщетно: дед крепко спал.

Утром, чуть свет, мы с Аво незаметно улизнули из дому. Едва вышли за калитку, как тотчас же к нам присоединились ребята нашего тага. В такой час никому не сиделось дома.

— Ну как, состоится сегодня… это самое… — я хотел повторить слово, услышанное накануне, и запнулся.

— Конфискация земли, — подсказал Арам.

— Во-во! — радостно подхватил я.

— О чем разговор? Когда манташевы летят с тронов, что стоит дать по шапке какому-нибудь Вартазару!

Едва мы выбежали за село, откуда словно на ладони был виден каждый клочок нгерской земли, Сурик завопил:

— Вон уже меряют!

На поле Вартазара в самом деле мелькали фигуры людей. Работа была уже в разгаре.

В толпе показался дед. Он из-под ладони оглядывал склон, весь утыканный кольями. Заросшее лицо его как бы застыло.

— Что за кутерьма в такую рань? — прикинулся непонимающим дед.

— Не тебе разъяснять, уста Оан, — ответил дядя Саркис, смахнув со лба пот. — Народ поднялся, не хочет больше шею гнуть ни перед кем.

— Аферим[54], — воскликнул дед, и застывшее лило его оживилось. — Я вижу, бакинские комиссары — славные парни. Они научили нас ценить собственную шею.

Возле деда сгрудились другие гончары.

Откуда ни возьмись появился Вартазар. На вытянутых руках, на полотенце, он нес хлеб. А какая добрая ямочка появилась у него на подбородке! Вартазар это или не Вартазар? Рядом с ним шел Согомон-ага. На его лице тоже сияла подобострастная улыбка. Такой чувствительный стал!

— Не нравится мне кривляние богачей-толстосумов, — тихо сказал, нагнувшись к Апету, дед. — Это ведь про них сказано: увидят воду — рыбой обернутся, выйдут на сушу — крокодилом.

— Пусть покривляются. Пусть они пляшут у своей могилы, как те прыгуны[55], — отозвался беспечно Апет.

— Ох, если бы они плясали у своей могилы! — грустно протянул дед. — Боюсь, Апет, что эти изуверы пляшут у нашего горя. Знаешь, ведь Бакинской коммуне худо.

Заметив меня, дед переменил разговор.

— Слышал, остроглазый, что дядя Саркис говорит? — сказал он, привлекая меня к себе. — Такие слова крепко надо запомнить, если хочешь человеком быть, а не червяком.

Солнце закатилось, но было еще светло.

Дядя Авак сидел на камне, у края тропинки.

Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! — раздавалось в кузнице. Ветер доносил и другие звуки.

Тропинка гончаров жила своей жизнью.

Мы, по обыкновению, минуту-другую задерживались у кузницы Кара Герасима. Дядя Авак теперь уже не такой веселый, как раньше. Иногда я ловлю на себе его строгий, задумчивый взгляд.

Мы расспрашиваем о Баку, о дяде Мешади. Авак слушает нас рассеянно, лицо у него грустное.

— Что Мешади обещал — сделает, — говорит он, — только сейчас ему очень тяжело, ребята. Терзают Коммуну со всех сторон. Всякие короткоштанники, немчура да турки хватают за горло…

Поднимая облако пыли, к нам приблизилась ватага мальчишек, вооруженных саблями.

— Вот мы у дяди Авака и спросим! — крикнул Сурик, первым вынырнув из облака пыли. — Он скажет — как отрежет!

Около дяди Авака образовался круг. На середину вышел Аво. Он был в «доспехах».

— Откуда взялся этот залетный гусь? — рассмеялся дядя Авак, разглядывая Аво.

— Это не гусь, и не залетный, а наш атаман, — строго остановил его Сурен. — Это он Нжде.

Дядя Авак расхохотался.

Аво пропустил уничтожающий смех мимо ушей и спросил, повернув к нему расписанное углем лицо:

— Скажи, дядя, а за кого Нжде?

— Нжде? — переспросил Авак, наморщив лоб. — Ясное дело: за богатых. Он дашнак.

— А гнчакисты и арменаканы? — ввернул Сурик. — За кого они?

У дяди Авака от удивления вытянулось лицо:

— И про этих холуев вы дознались?

— За кого гнчакисты и арменаканы? — упрямо допытывался Аво.

Дядя Авак, спрятав улыбку, сказал:

— Я же сказал, за богатых, они с дашнаками в одной упряжке.

— А если врешь? — громыхнул маузером Аво.

Дядя Авак совсем повеселел:

— Ну и гусь! Настоящий Нжде лопнул бы от зависти, глядя на тебя!

— Если Нжде за богатых, — сказал самый маленький в отряде, неказистый вихрастый малыш с пышным рыжим усом, приклеенным к верхней губе, — то я больше не буду ему служить!

Сказав это, он яростно сорвал приклеенный ус и бросил в лицо Аво. Его примеру последовали другие, швыряя в его сторону свои доспехи.

Напрасно Аво метал из глаз искры, напрасно хватался за маузер: отряд таял на глазах, как масло на сковороде.

— Скажи, дядя, это он тебе руку отрезал? — раздался в тишине пискливый голос Сурена, единственного из нашей братии еще оставшегося под командой Аво.

Он, видимо, тоже не прочь был покинуть атамана, но, привыкнув во всем повиноваться ему, не решался.

— Руку мне отрезали врачи. После ранения, — коротко ответил Авак.

— А кто ранил? Нжде? — не унимался Сурик.

— Нет, не Нжде. Меня ранили турки.

— Турки. Вот видишь!

Он хотел еще что-то сказать в защиту Нжде, но, поймав на себе колючий взгляд Васака, проглотил язык. Повертелся немного, переминаясь с ноги на ногу, наконец, набравшись храбрости, тоже бросил под ноги Аво свою шашку.

Дядя Авак вгляделся в Аво, что-то припоминая.

— Постой, не ты ли это на прошлой неделе «учил» шамаек?

— Я, — отозвался, немного приободрившись, Аво. — Шамайкам и селедкам всегда попадает от моих джигитов.

— Так какой же ты после этого Нжде? — удивился дядя Авак. — Ты настоящий Аван-юзбаши.

— Аван-юзбаши? — раздались голоса. — А кто он такой?

— Не знаете, кто такой Аван-юзбаши? Своего знаменитого земляка не знаете? Чудно!

Рдеющий уголек папиросы в зубах жестянщика, разгораясь, приближался к лицу. Казалось, вот-вот вспыхнут его бурые усы.

Дядя Авак выплюнул окурок в ладонь, бережно вытряхнул из него остаток табака, стараясь пересыпать на бумажку.

Аво первым кинулся помогать ему. Когда папироса снова задымилась в зубах, дядя Авак начал:

— Так вы не знаете, кто такой Аван-юзбаши? Ну что с вами поделаешь!..

Примостившись кто где, мы приготовились слушать дядю Авака. Но самое большое оживление все же написано было на лице Аво. У брата чуть выпуклые, ясные глаза, как у матери. Дядя Авак говорит, и Аво не сводит с него своих горящих, чистых, как небо, глаз.

…Много лет воевал Аван-юзбаши, наш богатырь карабахский, многих голов недосчитались иноземные поработители. «Берегись, паша, я иду», — крикнет, бывало, своему врагу Аван-юзбаши, как некогда Давид Сасунский, и падают головы врагов от его удара. Пленных он не трогал. «Идите, — говорил им, отпуская на все четыре стороны, — и там, где скажете свое, говорите и наше. Мы мирные люди, мы никому зла не хотим. Идите пашите землю, растите своих детей, живите себе на здоровье». Когда же враг одолел юзбаши, он не покорился: с небольшим отрядом прорвал вражескую цепь и присоединился к русской армии. Простой крестьянин, он дослужился до генерала…

В кузне было тихо. Вдруг в черном проеме дверей показался Кара Герасим. Он даже не посмотрел на нас. Дядя Авак быстро поднялся, и оба направились куда-то по тропинке…

Когда они скрылись за грабом, Васак хлопнул себя по лбу:

— Вот голова! Хотел спросить, что за короткоштанники, и забыл. Все из-за твоего Аво!

— Может, догнать, спросить?

— Эх вы, простых слов не знаете! — раздалось за спиной.

Я повернулся на голос — Айказ!

— Поздравляю, в пророки записываешься? — посмеялся Васак. — А между прочим, место это занято. Второго Мудрого нам не нужно.

— В пророки не набиваюсь, не по моей части, — обиделся и Айказ. — Ищи там, где потерял. Я знаю то, что слышал от других. Вот мой сказ.

Немного помедлив, добавил:

— Короткоштанниками звали на фронте англичан: у них солдаты ходят с открытыми коленками. Так дядя Авак говорил. За сколько купил, за столько и продал.

Сказав это, он наигранно весело засвистел. А через минуту, играя обиженного, новоявленный оракул исчез, словно сквозь землю провалился.

В этот вечер отряд Аван-юзбаши, понимай Аво, подкараулив шамаек, с небывалой жестокостью расправился с ними. Вот разыгралась теперь потасовка с гимназистами!..

— Ну, какие новости? Что слышно о коммунарах? — так неизменно встречал дед дядю Авака, который частенько заходил к нам в гончарную.

— Ничего, держатся, — отвечал дядя Авак.

Но видит бог, как с каждым днем мрачнеет его лицо, скупее становится он на слова.

Однажды после школы, придя в гончарную, я замер у порога.

В глубине пещеры шел разговор.

— Никогда еще не было такого, уста, — послышалось в темноте, — чтобы Англия не погрела себе руки на чужой беде.

Глаза понемногу привыкли к темноте, и я стал различать беседующих. Говорил дядя Авак с дедом.

— Всякая нечисть двинулась на Баку. Душат, подлые, Коммуну голодом!..

Дед, заметив меня, кинул через плечо:

— Чего уставился? Выйди на часок.

В другой раз Дядя Авак пришел в полдень и, отозвав деда в сторону, долго шептался с ним.

Когда Авак ушел, дед подошел к нам — в этот день Аво тоже был в гончарной. В последнее время он подрядился помогать мне.

— Дети мои, — сказал дед, и я увидел, как на его щеках заблестели слезы, — идемте домой, сегодня не будем работать. Короткоштанники убили наших комиссаров…

Мы стояли как громом сраженные. Значит, убили Степана Шаумяна, убили дядю Мешади…

VIII

Дед стоит перед скупщиком, долго и вразумительно расписывая достоинства своих кувшинов. Он берет в руки то один, то другой кувшин, дует в горлышко, средним пальцем щелкает по поверхности, поднося звенящую посуду к уху скупщика.

— Слышишь? Можешь отправиться домой, позавтракать, вернешься — он будет еще звенеть. Я тебе первосортный товар продаю. Ты должен это понимать.

Скупщик — человек немолодой, грузный, но не толстый. Руки у него длинные, красные, покрытые рыжими волосами.

Я знаю все наперед: скупщик большой скупердяй, а дед зря не уступит, — и, предвкушая бурный торг, подвигаюсь к ним, готовый «резать» руки.

— В мире еще не было, чтобы мать не хвалила свое дитя. Какой курд станет хулить свое кислое молоко? — говорит скупщик с усмешкой.

— Товар мой, деньги твои, — небрежно бросает дед, полный величия и спокойствия, — как хочешь, я тебя не задерживаю.

— Цыганову лошадь мне не всучить: стреляный, — продолжает скупщик, не обращая внимания на слова деда.

Торг шел у входа в гончарную. Из темного проема в стене на нас смотрят круглые горлышки кувшинов, сложенных друг на друга, как дрова в поленнице.

Дед снова принимается расписывать достоинства своих кувшинов, а скупщик, принимая их один за другим из рук деда, сам постукивает по ним рыжим пальцем, дует в горлышко, внимательно разглядывая каждый кувшин на солнце, как яйцо.

— Говорю тебе, Маркос-ага, не кувшин, а райский сосуд. Воду даже жалко набирать в него. Я очень советую, почтенный, держать в нем вино… Что? Не пробовал? А ты попробуй. Вот пристав, большой был начальник, царство ему небесное, а вино в кувшинах хранил. Ты спроси людей, чьи это кувшины удостоились начальнического вина? Чей кувшин украшает плечо дочери эмира Исфаганского? Ценить это надо, почтенный.

— Ты так говоришь, будто под божьим небом только и есть мастер что уста Оан. На дурное смахивать легче, чем на хорошее, — бесстрастным голосом тянет скупщик, продолжая осматривать кувшин.

— А ты проверь, может, неправду говорю? Может, и в самом деле одно барахло и выдаю. Только ты найди мне такой товар. И когда найдешь, вот тебе мой глаз, выколи им его, — начинает расходиться дед.

— Белый баран или черный баран — у переправы отличают, — не остается в долгу скупщик.

Это были первые пробежки, после чего обе стороны, распалясь, начинали бить по рукам, стараясь завершить рукобитием сделку.

Я с наслаждением наблюдаю за торгом.

— Васс салам, джут-тамам, — говорит скупщик, ища руку деда.

Дед отводит руку, называя свою цену. Тоже говорит:

— Васс салам, джут-тамам.

Теперь они оба, войдя в азарт, ищут друг у друга руки, бьют в ладоши, приговаривая:

— Васс салам, джут-тамам.

— Чего смотришь, разиня? — кричит дед возбужденно. — Разними нас.

Я заношу руку над сцепленными ладонями, но рука моя застывает в воздухе, скупщик отнимает свою ладонь от ладони деда.

— Нет, уста Оан, — говорит он медленно, — по такой цене не возьму. Времена нынче тяжелые пошли, никто копейку лишнюю не подкинет. В убыток это мне…

— Давай же свою цену, только божескую. Я ведь тоже человек, не воздухом кормлюсь.

Теперь уже скупщик, хватая руку деда, призывает меня в свидетели:

— Режь, малыш, да будет мощна твоя рука!

— А ты цену, цену назови, почтенный!

— Цена божеская, уста, как уговорились.

— Все-таки? — настаивает дед.

Рука у меня наготове, на тот случай, если они сторгуются. Я не спускаю глаз со скупщика, знаю, на какие он пойдет ухищрения, чтобы сбить цену, но знаю и деда, он будет хитрить, торговаться, охмурять покупателя, пока не всучит свой залежалый товар. Обе стороны хорошо соблюдали основной принцип торга: если продать, то подороже, а купить — подешевле. Здесь, как говорится, комар носа не подточит. Все идет правильно.

Цена наконец названа. Но теперь дед отнимает ладонь. Скупщик называет новую цену. Дед не уступает. Руки их снова расходятся. Вдруг скупщик теряет всякий интерес к торгу, заявляет, что ему ничего не нужно, ни за какую цену. И, повернувшись, уходит. Дед не останавливает его.

— Этот молодчик думает, в ноги ему буду кланяться! — бросает он вслед. — Пусть идет. Если ему нужен хороший товар, вернется.

Мы снова у гончарного круга. Из-под крыши падает узкий столб света. Голова деда, туго повязанная платком, склоняется над вертящимся кругом.

Я голыми ступнями мешу глину. Но делаю это, должно быть, без особого старания, потому что дед то и дело поглядывает в мою сторону.

— Чего нос повесил, юноша? — раздается над ухом. — Вернется он, вот увидишь.

Я смотрю на деда. Глаза его спокойны, злобный огонек в них исчез без следа. Его спокойствие передается и мне.

— Таких кувшинов, как у нас, ему нигде не сыскать, дед, — поддерживаю я. — Если ему нужен хороший товар, он непременно вернется.

— Ну вот, я то же самое говорю! — восклицает дед, довольный ответом.

Работа идет. Каждый делает свое дело, но мы настороженно прислушиваемся, не приближаются ли снаружи шаги. Однако скупщик так и не возвращается.

В этот день мы пришли домой раньше обычного. Ужин еще не был готов. Подкладывая в очаг сухие ветки, мать поминутно снимала крышку с большой кастрюли, заглядывая в нее. В избе плавали острые запахи вареной спаржи и лука.

— Сейчас суп будет готов, только сегодня у нас не очень богато, — шутливо заметила мать. Она еще не знала историю со скупщиком.

Мы сели ужинать. Ели молча, вылавливая белесые головки спаржи и обжигаясь супом.

Снаружи раздалось: «Чош», «Чош», — голос, понукающий осла, и чмоканье копыт по грязи.

Дед поерзал на месте, приподнялся. Подойдя к окну, он всплеснул руками. Недовольно хмыкнул:

— Гм!.. Нашел-таки дурака! Интересно знать, кого это он околпачил?

Чувствуя недоброе, я подошел к окну. Это был он, наш скупщик. Он шел, понукая навьюченного осла. Из мешков, перекинутых через седло, выглядывали желтые уши кувшинов. Осел бежал мелкой иноходью, груз был ему явно не под силу.

Дед, глядя на бежавшего осла, все мрачнел.

— Какой это собачий сын проглотил кусок, разжеванный другим? — загремел он. — Кто этот презренный человек? Не я буду, если это не Апет.

Теперь к окну подошли мать и Аво. Осел удалялся от нашего дома. Мать смотрела ему вслед тоскующими глазами, будто от нее уходило счастье.

Аво спросил:

— Дед, почему осел бежит, когда ему тяжело?

Ответа не последовало. Дверь едва слышно скрипнула на деревянных петлях: на пороге выросла Мариам-баджи.

Лицо ее, покрытое сетью морщин, выражало скорбь, Было ясно, что ей уже все известно.

— С чем пришла, тикин[56] Мариам? — спросил дед, смерив ее долгим взглядом. — Чего не хватает — сита или соли?

— И сито есть, и соль в достатке, сосед, — сказала Мариам-баджи и продолжала опечаленным голосом: — Пусть хлеб поперек горла станет мне, а вода не идет впрок, если несчастье, обрушившееся на голову ближнего, не терзает мне сердце так же, как собственное.

Мариам-баджи смахнула слезу.

— Что делать, милые мои, терпеть надо. За плохим днем следует хороший…

— О каком несчастье говоришь, Мариам? — искренне удивился дед. — Слава богу, Азраил еще не у порога.

Мариам-баджи тряхнула головой, глаза ее засверкали, на голове зазвенели монетки.

— Думаешь, Мариам-баджи слепая, не видит, как средь бела дня тебя оплевали? Тьфу ты, бесчестье! Не перевелись же люди, у которых вместо сердца камень в груди!

Переведя дух, она спокойно сказала:

— Я только что от Апета. Он тоже кручинится, что тебе так не повезло.

Дед облегченно вздохнул:

— Значит, это не Апет отбил у меня скупщика Маркоса?

— А разве ты не знаешь, уста Оан, что Апет тебе худа не желает? Ослепнуть мне навеки, если я не видела, как он выпроваживал скупщика. Пусть дом мой рухнет над головой, если не слышала, как Апет говорил ему: «Ты меж нами раздора не сей. С уста Оаном начал толковать, у него и бери. Ступай, ступай своей дорогой, я с тобой разговаривать-то не хочу».

Растрогавшись, дед даже пригласил Мариам-баджи разделить с нами трапезу. Мариам-баджи не заставила себя долго упрашивать. Усевшись на край паласа, она принялась за еду.

— Да, — снова заговорил дед с полным ртом, — так кто же этот мальчишка, что так бесчестно поступил со мной?

Мариам-баджи, также с полным ртом, подняла голову от чашки и ответила:

— Хосров, пепел ему на голову! Разве он знает, что такое честь?

Когда Мариам-баджи ушла, дед спросил:

— Сноха, сколько нашему Арсену лет?

— Ему скоро одиннадцать исполнится, — ответила в сторону мать.

— Одиннадцать? — переспросил дед, оглядев меня. — Так он уже мужчина. Когда мне было столько же, я положил первый камень, из которого потом вырос вот этот дом.

Дед достал чубук, закурил и сквозь дым покосился на нас:

— А не пора ли вам спать?

Мать постлала нам постель. Разомлевший и благодушный после сытного ужина, Аво сразу захрапел. Голыми пятками отмахиваясь во сне от блох, он то и дело толкал меня в бок. По-прежнему мы спали с ним на одной постели.

Я не смыкал глаз. Мне казалось, что у деда есть, какие-то планы насчет меня, и ждал, когда он снова заговорит.

— Надо что-то делать, — сказала мать, не глядя на деда. — Нам скоро совсем нечего будет есть.

Дед опустил голову и тихо сказал:

— Да, мы нищие, сноха. Что поделаешь, мы живем, пока людям хорошо. Людям плохо — гончару смерть.

Мне стало вдруг не по себе от этих слов. Колючий комок подкатился к горлу. С тоской я вспомнил о бабушке. Как недостает ее сейчас! Кто посмел бы при ней говорить такие слова?

Мать всхлипнула.

— Ну будет, будет тебе, сноха, — сказал твердо дед. — Надо спокойно подумать.

— Думай не думай, — сказала мать сердито, — от этого лишней меры ячменя не прибавится в пустом карасе!

— Женщина! — бросил дед, в свою очередь повышая голос — Дай слово сказать. Не говори, что темно, пока солнце не зашло. Слушай, что я тебе скажу.

Мать вытерла слезы, подняла на деда большие, грустные глаза.

— Я спросил, сколько лет нашему Арсену, — начал тот тихо. — Неспроста же я тебе задал этот вопрос. Я хочу послать его в Шушу с партией посуды. Мальчик он с головой, обмануть себя не даст. Не отдавать же ее за бесценок этому жадному торгашу, который только ищет дохлого осла, чтобы с него подковы содрать!

— Я боюсь за него, справится ли? — вздохнула мать. — Кроме того, кто нам сейчас даст осла? А если кто и даст, то возьмет такую цену, что у нас ничего от продажи не останется. Уж лучше уступить скупщику.

— Нет, не будет этого! — сердито воскликнул дед. — Пусть я останусь без гроша, но этому мошеннику кланяться не стану. За провоз дорого платить не будем. Я возьму осла у Мухана. Не станет же он с нас шкуру драть?

Возражать деду, когда он начинал бушевать, было бесполезно. Мать поникла головой и ничего не ответила.

— Ну-ну, нечего вешать нос, — уже мягче проговорил дед, — невелика дорога. День туда да день обратно: ничего с парнем не случится. Давай-ка лучше собери его, и я пойду предупрежу Мухана, чтобы он на ночь побольше корма задал ослу. Не будем откладывать дела в долгий ящик.

Дед скрылся за дверью, а мать заметалась по дому.

До самого утра я уже не мог заснуть. Слышал, как, шурша трехами, прошел к тахте вернувшийся от дяди Мухана дед. Как во сне мать разговаривала с отцом.

Я буду в Шуше! Пусть напрасно об этом мечтают другие, а я увижу ее. Вот будет злиться Аво! Пусть он какого угодно Нжде корчит из себя, а Шуши ему не видать. И Васак не увидит. Его тоже одного не пустят. А я буду! Я еще для Асмик липучку куплю. Посмотрим, Ксак, что ты скажешь, когда я преподнесу ей подарок…

Утром, едва дед тронул меня за плечо, я вскочил на ноги.

Было еще темно. Сбитые с толку необычным оживлением, куры покинули свои насесты и теперь бродили по двору как слепые. Вялый, еще не совсем проснувшийся петух протяжно, одиноко пел в курятнике.

Я с наслаждением смотрел, как мать и дед посреди двора поправляют вьюки на осле.

— Что у вас тут происходит? Что вы поднялись в такую рань? — раздалось у ворот. Это пришла Мариам-баджи.

Мать и дед, недовольные ее приходом, не ответили, Мариам-баджи прошла во двор, бесцеремонно подошла к вьюкам, потрогала снаружи округлости мешков.

— Кувшины? Простые? — спросила она. — А в Шуше больше в ходу цветные горшки. Горожане, известное дело, охочи до всяких цветов.

— Тикин Мариам, — сказал мрачно дед, — можно подумать, что ты у бога за пазухой живешь и никаких своих забот не имеешь!

— Чужими заботами сыта, уста Оан, — она печально вздохнула. — Обо всех пекусь. Когда этот блажной, или, как его там, пропади он пропадом, скупщик Маркос, поморочив тебе голову, ушел от тебя ни с чем, сердце у меня изошло от горя. Подумала: вот не везет человеку! Лучший гончар в селе, а покупатели от него бегают…

Прервав свое красноречие, Мариам-баджи подошла ко мне.

— Орленка в скорлупе узнают, — сказала она, тронув меня за вихор. — Пусть ты еще мал, но голова у тебя взрослого. Я знаю, надежды старого деда оправдаешь! Удачи желаю тебе, сынок. Дай вам бог хорошего базара!

Она даже перекрестила меня.

— Аминь, аминь! — пробормотали дед и мать, тронутые ее излияниями.

— А я еще скажу тебе, сынок, такое, от чего сердце взыграет, — продолжала она и так взглянула, что у меня захватило дыхание. — Вот мы с тобой здесь стоим, а твой дружок тебя, поди, заждался. Он ведь тоже путь держит в Шушу.

— Васак? — не сдержав радостного волнения, вскрикнул я.

— Он самый. Апетов внук. Дай бог ему здоровья, тоже хороший малый. Смена растет надежная…

Теперь я готов был расцеловать Мариам-баджи.

— Однако я тут заболталась! — спохватилась вдруг Мариам-баджи. — Мне еще нужно в одно место забежать.

Выпорхнув за ворота, она так же быстро исчезла, как и появилась.

Когда все было уложено, пришел дядя Мухан. Дед еще суетился около осла.

— С добрым утром! — бросил он.

Дед учтиво ответил ему на поклон.

— Шел мимо, вижу — Мариам-баджи летит от вас, вспомнил о крестничке своем. Зайду, думаю, пожелать ему счастливого пути, — сказал дядя Мухан, подойдя поближе.

— Спасибо тебе, кум, — ответил дед, продолжая возиться с вьюками.

— Не за что, уста, — отозвался Мухан. — Был бы у меня конь, коня бы не пожалел, не то что осла. А насчет платы и не заикайся. Не чужие мы с тобой.

— Спасибо, спасибо, кум, век не забуду твоей доброты, — бормотал дед.

— Полно, уста Оан! Если мы в минуты несчастья друг другу не протянем руку, кто же нас вызволит из беды?

Из дверей высунулась всклокоченная голова Аво. Глаза у него округлились от удивления, а лоб перерезала складка: что же это происходит?

Теплый комок подкатывает к горлу. Я еле сдерживаю себя, чтобы не броситься к брату, расцеловаться с ним на прощание, как это принято у господ. А чем это плохо, хотя бы и для гончара? Но я этого не делаю. Не пристало же мне перед младшим братом нюни распускать. Аво, закончив свой осмотр, с напускным равнодушием поворачивается ко мне спиной. Только в дверях он, обернувшись, показывает мне язык.

Последняя звезда погасла. Серый предрассветный полумрак дрогнул — начало светать.

— Скоро солнце взойдет, уста Оан, — сказал дядя Мухан, — большой путь предстоит. Надо торопиться.

Аминь!

Дед, затянув последний узел на вьюке, перекрестился и пошел снимать жердь на воротах.

Мать подошла к вьюку, будто поправляя веревки, но я знал: это она шептала заклинания от сглаза.

Дядя Мухан положил мне руку на плечо.

— Повстречаешь там моего, я за этим и пришел, — сказал он тихо, — передай, что мы живем неплохо. Не надо говорить ему о бычке. И о корове тоже не надо. Скажи, мол, скоро денег пришлю.

Я вспомнил его споры с дедом, мечты о богатстве, и мне стало жаль своего крестного.

— Ну, с богом! — сказал дед, распахивая настежь ворота.

Я тронул палкой осла.

Вот и дорога, знакомая сызмальства дорога, ведущая в Шушу. Я спешил за бежавшим ослом, не оглядываясь назад, но я знал: у ворот стоят мать и дед и благословляют меня.

— Счастливо обернуться, крестник! — донесся до меня голос дяди Мухана.

IX

На пригорке, в стороне от дороги, показался Васак, Он подпрыгивал на месте, стараясь согреться.

Около него стоял маленький навьюченный осел и губами обрывал желтые, сморщившиеся листья.

— Явился-таки, ясновельможный оракул! — крикнул Васак, приветствуя издали.

Я поторопил осла. Вскоре мы поравнялись. Васак вывел своего осла на дорогу. Он тоже был навьючен гончарными изделиями.

— А я знал, что ты ждешь меня тут, — объявил я.

— Чего же медлил? — буркнул Васак, стараясь скрыть радость встречи. — Если еще немного задержался бы, я бы один пошел. Думаешь, без тебя дорогу не найду?

— Ну и не ждал бы! — обиделся я. — Я тоже не очень-то в провожатых нуждаюсь.

Теперь уже совсем рассвело. Склоны и косогоры, открывшиеся справа и слева от нас, были голы и безжизненны. В складках далеких гор сверкали белизной полоски снега.

Некоторое время мы шли за ослами молча.

— Не люблю зиму, — первый нарушил молчание Васак. — Когда я смотрю на голые деревья, мне кажется, что я смотрю в глаза мертвеца. Они такие же холодные, как зима.

— Сегодня только конец октября, — заметил я, — и крещенских морозов как будто не видно.

— Все равно зима, — сказал Васак, — соловей не поет — значит, зима.

Он говорил с трудом. Зубы еще не перестали стучать.

— Послушал бы тебя парон Михаил, последний волос поседел бы у него от таких разговоров, — сказал я.

— От твоих ему тоже несладко приходится, — съязвил он, — особенно когда это касается склонений.

— Мерзлячка! — крикнул я, задетый за живое, — Послушать тебя, можно подумать, что ты и во сне по-русски разговариваешь.

Солнце наконец взошло. От далеких гор повеяло теплом. Васак достал зеркальце, поймал трепетный луч солнца. Розовый зайчик полоснул меня по лицу.

— Давай, Ксак, сегодня без скандала, — сказал я серьезно. — Чего доброго, Мариам-баджи услышит, всполошит стариков — будут беспокоиться.

Васак так улыбнулся мне, будто между нами ничего не произошло.

Дорога шла то вниз, то вверх. Мы продолжали путь, спускаясь в долины и вновь поднимаясь на гребни гор. Солнце стало припекать. Васак совсем отогрелся.

— Передохнем, закусим, — предложил я.

— Люблю умные разговоры! — весело отозвался Васак, отыскивая глазами место для привала.

Свернув с дороги и привязав к кусту ослов, мы уселись на скале и развернули свои платки с провизией.

После сытного завтрака меня стало клонить ко сну. Я прислонился спиной к нагретой солнцем скале, и то, о чем я думал, сразу стало видимым, осязаемым. Вот я, окруженный покупателями, как дед, щелкаю пальцем по поверхности кувшина, поднося звенящую посудину к уху знатной дамы. А вот, уже вернувшись из Шуши, важно шагаю по улице своей деревни, провожаемый завистливыми взглядами сверстников. Мелькнуло личико Асмик, склонившееся над стальным, торчащим зубьями вверх гребнем… Она чешет на крыльце шерсть, не переставая двигать челюстями. Это она жует подаренную мной липучку.

— Тронулись! — донесся до меня голос Васака.

— Да, надо двигаться, — говорю я, потягиваясь, с трудом стряхиваю с себя сон и иду отвязывать осла.

За бугром следовал бугор. Со склонов гор на нас смотрели селения: горстки домов с плоскими крышами, как две капли воды похожие на наши. Близ одного села мы увидели разбросанные колья.

Васак из-под ладони — солнце било в лицо — посмотрел на них.

— Не я буду, если это не межевые знаки валяются, — определил Васак.

— Они, — подтвердил я. — Точно такие же, как у нас: толстые, с острыми концами.

— Видать, и здесь богачи лютуют, если межевые знаки повытаскивали из земли…

Мы вошли в лес. Деревья еще не были голы, кое-где суетились даже птицы. Я срезал еще гибкую лесовину, очистил ее от веток и сучков. Васак сделал то же самое. Теперь у нас есть чем погонять ослов. Но ослы и так бодро семенили под пошей.

Кусты дубняка и молодой орешник царапали вьюки. Густые заросли угрожающе загораживали путь. Меня стал разбирать страх за судьбу наших глиняных щеголей и мешках — они могли разлететься на куски от самого легкого удара о дерево. Я посмотрел на Васака. Каждый раз, когда надвигалась беда, он весь сжимался. Вся его фигура добросовестно отражала и беду, в какую мы попадали на заброшенной тропинке, и законный страх, какой внушает лес.

Какой-то зверек, шурша листьями, метнулся прочь. Пробежал и спрятался за кустом.

Храбрясь, мы переглянулись, посмеялись. Такое уже однажды мы испытали, когда отправились смотреть «шахту» дяди Шаэна. Но там был всезнайка Саша, и мы стеснялись его, не выдавали страха. Он бы нас высмеял. Саши здесь нет, но мы все равно стесняемся признаться, что нам страшно. А вдруг откуда-нибудь выскочит волк. Или медведь. В наших лесах чего только не водится.

Дорога, неожиданно вырвавшись из леса, побежала по косогору, залитому солнцем. Все повеселело кругом. И ослы зашагали резвее, и мы приободрились, радуясь тому, что миновали лес, полный опасностей. Мы чувствовали бы себя совсем хорошо, если бы точно знали, что идем в Шушу. Но уверенность в этом постепенно нас покидала. К тропинке, по которой мы шли, сходились все новые и новые тропы, потом они веером разбегались по сторонам. Поди разбери, которая из них ведет в Шушу!

— Если мы заблудились, — впервые высказал вслух свои опасения Васак, — то лучше нам сразу вернуться домой.

— После такого позора я на глаза деду не покажусь! — заявил я решительно.

А тропы впереди все разбегались.

Тогда мы целиком положились на своих вислоухих друзей, предоставив ослам самим выбирать дорогу, позабыв, что эти несчастные животные не только глупы, но и упрямы. Из всех тропинок они обязательно выбирали ту, которая шла под уклон.

Вскоре пришлось убедиться, как верна поговорка: «Кто избирает себе в советники осла, сам осел». На развилке дорог мы остановились, не зная, куда двигаться дальше.

Впереди показались фигуры двух спускавшихся по крутизне людей.

— Давай спросим, — предложил Васак.

— Давай.

Спутники подошли ближе, и мы могли разглядеть их. Один был мальчик в большой папахе, закрывающей ему лоб до самых глаз, другой — рослый мужчина, по-видимому его отец.

Мальчик шел впереди, ведя за собой мужчину как слепого. У обоих в руках было по большому посоху. Сомнений не было — путники были нищие. Они шли нам навстречу, и мы вскоре поравнялись с ними.

— Что везете, мужики? — спросил старший.

— Ударишь раз — ничего! — ответили мы бойко, как подобает отвечать заправским гончарам.

У слепого нищего вдруг открылись глаза.

— Ого, кого я вижу! — всплеснул он руками. — Вот поистине: гора с горой не сходится, а человек с человек ком — всегда.

Нас точно громом сразило: не привидение ли это?

— Откуда взялся, дядя Шаэн? Ты же бежал, — первым оправился от охватившего нас оцепенения Васак.

— Бежал? — удивился Шаэн. — Зачем мне бежать, парень? Я по своей земле хожу, каждый куст — мне дом, каждый работник — и сват и брат. Пускай богачи бегут от меня, от тебя. Вот как!

Только сейчас я хорошо разглядел Шаэна. Он был в лохмотьях и рваных трехах.

— Ты теперь нищий, дядя Шаэн, да? — спросил Васак.

— Нет, зачем же? Я угольный король! Вы же были у меня на шахте. Вот и мой компаньон.

В мальчике-поводыре мы узнали Сашу, его сына. Саша тоже узнал нас, глаза его засветились радостью.

— В Шушу на продажу везете, да? — спросил он, с нескрываемой завистью осматривая большие вьюки на ослах.

— Да, дорога проторенная, — неожиданно заявил Васак, — не впервые нам по торговым делам бывать в Шуше.

— Выходит, вы уже настоящие гончары! — окончательно умилился Саша.

— Настоящие, — подтвердил я.

Теперь и я заважничал, видя, как Саша сгорает от зависти.

— А где же ваши коровы? Вы ведь пастухами были? — вдруг спросил Саша.

Вопрос был так неожидан, что я только хмыкнул. Васак тоже замялся, и всю его заносчивость как рукой сняло.

— Зачем старые раны бередить? — вмешался Шаэн. — Стада их там же, где наша шахта. Давайте лучше поговорим о другом…

Он достал из Сашиной торбы клочок бумаги и огрызок карандаша, хотел что-то написать, но раздумал.

— Передайте дяде Саркису на словах, — сказал Шаэн, — в четверг на старом месте. Так и передайте, он поймет.

На дороге, с той стороны, откуда появились Шаэн с сыном, раздался едва уловимый цокот копыт.

Шаэн настороженно прислушался. Саша съежился. Лицо его стало хмурым.

— Ступайте, ребята, — сказал Шаэн. — Только смотрите, ни слова о том, что вы меня видели.

Свернув с дороги, они пошли по косогору, заросшему мелким лесом, и вскоре скрылись в зарослях орешника и дубняка. Мы тронули ослов.

На повороте дороги из-за пригорка вынырнули два всадника в огромных черных папахах. Передний круто осадил около нас взмыленного коня. У всадника на шароварах, заправленных в сапоги, мы заметили красные лампасы, как и у тех, что избили Шаэна в тот памятный день.

— Не попадались ли вам по дороге нищие? — спросил он нас.

— Попадались, — сразу выпалил Васак. — Один — длинный, с большим носом, другой — маленький, точно щенок.

— Вот-вот! — вскрикнул нетерпеливо всадник. — А где же вы встретили их? Куда они делись?

— Встретили их вон за той горой. После этого мы прошли один родник, потом еще… А они шли вон туда. — Васак махнул рукой неведомо куда.

Кони сорвались с места, швырнув в нас ошметками грязи из-под копыт.

Когда гулкий топот замер вдали, Васак сказал:

— Ловко я их спровадил, правда?

— Ловко, — согласился я, — будут помнить! Но вот за то, что не удалось из-за тебя дорогу спросить, тумаков следовало бы надавать, — хмуро добавил я.

— А смотри, что это вон за гора? — Васак показал рукой вперед.

Я посмотрел на высокое плоскогорье, неожиданно выросшее перед нами. Там в солнечных лучах горели жестяные крыши скученных домов. К ним по отлогому склону, точно змеиный след, зигзагами взбиралась вверх волнистая стежка дороги.

— Не я буду, если это не Шуша! — определил Васак.

— Ври больше! — сказал я, сам взволнованный не меньше его.

Мы двинулись вперед, не отрывая глаз от пылающих вдали крыш.

По мере того как мы приближались, все отчетливее вырисовывались очертания города. От сомнений не осталось и следа. Перед нами была Шуша.

Как завороженные, погоняя впереди себя ослов, мы начали спускаться в долину, на дне которой шумела река.

X

Шуша!

Теперь, когда я пишу эти строки, я многое бы мог рассказать о тебе. Я рассказал бы о Панах-хане, одержимом дерзкой мечтой покорить Карабах и для этого несколько веков назад построившем здесь свою крепость. Я поведал бы, как эта крепость потом выросла в крупнейший купеческий город, который вел торговлю с Россией, Персией и странами Европы. Я многое бы мог рассказать. Я рассказал бы, как Платон Зубов, первый русский военачальник, посетивший город в 1834 году, ровно через восемьдесят два года после основания Шуши, стоял здесь на высоте тысяча четыреста метров над уровнем моря, всматривался в даль. Отсюда как на ладони открывалась его взору вся местность, черные лесистые горы, среди которых лепились белые селения, путаные тропинки и дороги, оплетавшие страну, как синие вены на руке, тучные нивы и высокое небо.

В эту минуту, быть может, и пришло ему в голову решение исторической загадки названия города: Шуша — по-азербайджански означает «стекло».

Я рассказал бы также о великом жителе Шуши, Молла Панах Вагифе, слагавшем здесь свои смелые песни, о Натаван, грустным, литым стихом оплакивающей горестную судьбу своих подруг-мусульманок. Я много бы мог рассказать.

Но чем ты была для меня, Шуша, когда я был маленький и не знал всего того, что знаю сейчас? Что влекло меня к тебе? Почему так забилось сердце, когда я увидел эти пылающие крыши?

Твое имя было испоганено, Шуша! Дорога, которая вела отсюда к нам в село, была проклята матерями и отцами нашими. По ней к нам приходили податные, стражники — всякие охотники до нашего добра. По ней вели моего отца в Сибирь… Не одному мне портила кровь эта дорога.

Но твое имя было и свято для нас, Шуша! Мы знали твоих гусанов[57] и песни их. Мы любили тебя и боялись тебя, Шуша!

Железные ворота со сторожевыми башнями по углам, помнящие времена Панах-хана, пропускают прибывших внутрь, как в закрытый сундук. Вот и узенькие, обсаженные деревьями улицы. Вот лавки, дома. Но вы ничего не поймете, если не познакомитесь прежде всего с лавкой Кербелаи. Под навесом, словно под огромным козырьком, поджав под себя ноги, неподвижно, точно высеченный из камня, сидит старик в круглой шапке из коричневой бараньей шкуры. Около него на прилавке покоится половник с непомерно длинной ручкой. Когда приходит в лавку покупатель, он отпускает товар, не нарушая своей величавой неподвижности. Половник с длинной ручкой достает товар из самых отдаленных углов лавки…

Это он, всеми почитаемый Кербелаи, продавец восточных сладостей.

Шушинцы хорошо знают его. Спросите любого, где можно достать все, кроме птичьего молока, и вам укажут на лавку Кербелаи. Бухарская душистая хурма, персидский белый кишмиш, головки русского сахара, халва — мало ли что можно достать в лавке Кербелаи!

А знаете ли вы подлинное имя Кербелаи? Конечно, нет. Никто в Шуше не знает его настоящего имени. Даже близким людям неизвестно, как его звали в детстве. Кербелаи — это его духовное звание, которое он получил, посетив Кербели[58]. Собственное имя исчезло, растворилось в нем, как и давно отшумевшая молодость.

Когда мы проходили мимо его лавки, он сладко дремал. На звук шагов он поднял голову, и мы увидели спокойствие худого, гладкого лица. Смерив нас взглядом с головы до ног, он помахал бычьим хвостом, зажатым в руке, словно отгоняя от себя мух.

Мы прошли мимо него на цыпочках.

По обе стороны от нас вдоль улицы тянулись дома. Они стояли друг против друга, как бы взявшись за руки, похожие на сказочные чертоги, какие рисуют в детских книжках.

Вот и базар. Всюду, куда ни посмотришь, в мешках и на прилавках яблоки, картофель, сушеный тут, орехи, зелень. Прямо на земле возле повозок возвышается гора арбузов и дынь. Громко фыркают лошади с надетыми на морды торбами. Торговля идет бойкая.

Высокий мужчина, облюбовав дыню, дергает ее за остаток стебля. Хвост отрывается. Это означает, что дыня спелая. Но мужчина не берет ее, он принимается дергать за хвост другую. Наконец дыня выбрана.

Но что это мы переводим по пустякам драгоценное время? Как будто у нас другого занятия нет, как смотреть на торговлю дынями. Мы и сами торговцы. У нас не хуже товар, чем у других. Пусть торговец дынями любуется, как осаждают наш товар шушинцы. Сюда, сюда, дорогие покупатели! Вас ждут изделия нгерских гончаров!

Мы снимаем тюки и осторожно втискиваем их между горкой арбузов и продавцов сит. Ослов устраиваем тут же.

Ну скорее же, шушинцы! Прозеваете, упустите случай, где потом найдете такой товар!

Несколько кувшинов я выставил на прилавок, их можно осмотреть со всех сторон, на них видны затейливые узоры, которые умеет делать только один гончар Оан. Но покупатели почему-то не идут. Эти дурацкие арбузы словно преграждают путь.

Наконец ко мне подходит женщина и начинает торговаться.

— Нынче не время для цветочных горшков, — говорит она, нарочно прибедняясь. — Откуда у нас столько денег, чтобы каждому переплачивать? Цветы сажать — десятое дело.

Боясь выпустить из рук покупателя, я по копейке уступаю.

Опахнув раскрашенное лицо веером, женщина уходит и снова возвращается.

Я ненавижу эту женщину с размалеванным лицом, но заискиваю перед ней, изо всех сил стараясь уговорить ее:

— Купи, тетя! Хороший горшок. В нем все приживется: лимон, фикус. Что душа пожелает. Купи! У меня легкая рука.

Женщина открывает кошелек.

Васак торгует неподалеку от меня. Я вижу, как он о завистью косит глаза в мою сторону. Серебряный двугривенный обжигает мне ладонь. Я целую монету, как это подобает делать с первой выручкой, и опускаю в карман.

— Дай-ка, мальчик, я подберу себе что-нибудь.

Важный господин склоняется к глиняным изделиям.

Васак, поглядывая в мою сторону, неистовствует:

— Кому нужен хороший товар — ко мне! Не кувшин предлагаю вам, а райский сосуд! Сам Апет обжигал его. Кто не знает нгерских изделий!

Отпустив господина, я тоже начинаю зазывать покупателей:

— Нгерские изделия: хорошие опарники, кувшины, горшки. Самим Оаном сработаны.

Но вот и у Васака появляется покупатель: долговязый человек в смешных штанах и женской шапочке — ни дать ни взять скоморох.

Он выбирает кувшин, старательно рассматривая рисунок на нем. Я заметил, что толпа, обступившая нас, редеет. Покупатели стараются не попадаться на глаза долговязому, а торговки торопливо прячут свои товары в мешки.

Человек в шапочке молча оглядел кувшин и со всего размаха хватил им по колену.

Кувшин с глухим стоном раскололся на мелкие черепки. Васак вскрикнул. Человек швырнул ему под ноги монету и потянулся к другому кувшину.

Некоторое время Васак с недоумением смотрел на странного покупателя. Человек платил за изделия, но, купив их, тотчас же разбивал.

Наконец он выбрал нарядную квашню, поражавшую всех чистотой рисунка и ажурным узором, окаймлявшим ее широкие, крутые бока.

Апет просил не продавать ее, пока все не раскупят: по ней легче судить об искусстве мастера.

Васак вцепился в руку покупателя:

— Не трогай, господин!

Странный покупатель с усмешкой швырнул ему несколько монет. Ударившись оземь, звонкие сребреники покатились во все стороны, но Васак даже не взглянул на них.

— Все равно не трогай, — взмолился он, — не для того дед так старался… Пусть люди пользуются. Зачем разбивать?

Человек вырвал глиняное изделие из рук Васака и незамедлительно превратил его в черепки.

Довольный, видимо, всей этой затеей, он зашагал, весело насвистывая, вдоль опустевших лавок базара.

Ослы наши давно съели свой корм. Горшки проданы, уже пора домой. Но возвращаться мы не спешим. Еще и еще раз осматриваем город.

Витрины скобяных магазинов манят богатым выбором ножей, бакалея — разными пряностями. На каждом шагу нас подстерегают соблазны.

Скучающие торговцы пьют чай из маленьких стаканчиков, похожих на лампадки, и укоризненным взглядом провожают нас.

В карманах у нас выручка — серебряные монеты и несколько хрустящих бумажных рублевок. Если бросить на прилавок одну-две, можно получить любую сладость, что душа пожелает. Но мы проходим, не удостоив лавки даже взглядом. Не велено.

С трудом пробираемся в уличной толчее.

Вот перед нами возвышается величественное здание Агулисской церкви с золотым крестом над голубым куполом. И магазины, магазины, куда ни направишь взор. И чего только не продавали. Сахарные головы в черной блестящей бумаге, пуговицы, катушки ниток, холсты, разные пряности, бог знает еще что. И все это как-то называлось чудно: торговые ряды, ряды медников, лавки ювелиров и золотых дел мастеров. Читаем вывески. Кое-чему научились же за два года у парона Михаила. В большинстве они написаны по-русски. Но мы читаем и по-русски.

Мы останавливаемся возле одной такой вывески. Читаем: «Вино. Водка. Скобяные изделия». За витриной лавки рядом с набором бутылок с яркими этикетками на них — гвозди, замки, ключи, другая разная мелочь. Это, значит, и есть скобяные изделия.

К этой лавке примыкает духан, где по сходной цене можно наесться досыта густого наваристого супа из баранины. Духан Амбарцума, кто в Шуше не прослышан о нем? Тут же, впритык с духаном, — мастерская сапожника Вараздата, известного в Шуше весельчака и пройдохи. Ну как можно побывать в Шуше и не услышать про проделки веселого сапожника? Вот одна из историй, достоверность которой оставляю на совести шушинцев, которые мне ее рассказали. В Шушу приходит крестьянин, ни разу не побывавший в городе. Идет по улице и вдруг видит на тротуаре перед мастерской сапожника небольшую миску с кусками кожи. В миске была вода. Кожа бросалась туда для размягчения.

— Уста, — обратился к сапожнику прохожий, — будь ласка, наполни мне немного хаша, неплохо заплачу.

На охотника, говорят, и дичь бежит. И надо было, чтобы и этот простофиля напоролся на Вараздата. Вараздат сразу смекнул, с кем имеет дело, и решил на нем погреть руки да немножко поразмяться, посмеяться над простачком. Он почерпнул из миски немного мутной водицы, подбросил в нее несколько кусков размякшей кожи. Незнакомец накрошил в посудину хлеба, прибавил соли, наперчил все это и принялся за еду.

Кончив трапезу, он обтер рукавом рот, заплатил сколько следует и, уходя, невзначай бросил: «Не думай, уста, что на простачка нарвался. Хаш твой был никудышный».

На одной улочке мы остановились, привлеченные веселым окриком «чистим-блистим». То чистильщик Гасан зазывал горожан чистить у него сапоги.

Тут же лавка гробовщика с вывеской: «Добро пожаловать». И эту вывеску мы прочитали со знанием дела, по складам.

А вот и торговый дом братьев Долухановых, которых шушинцы называют Эйфелевыми башнями. Братья Долухановы славились непомерно большими носами. Один из них, говорят, попал в Париж, где врачи пообещали ему поправить нос. Последовал грозный ответ: «Фамильное не трогать». Бог весть каким образом это стало известно шушинцам.

И чего-чего только не увидишь, не услышишь в этом удивительном городе!

На одной из улиц мы встретили мальчика-побирушку.

Он подходил то к одной, то к другой лавке и, протягивая руку, просил милостыню.

Поравнявшись с ним, мы отшатнулись от неожиданности. Мальчик, просивший милостыню, был Вачек, сын дяди Мухана! Как он изменился! Лицо исхудало, румянец со щек сошел, рубаха и брюки — сплошные лохмотья.

Завидев нас, Вачек попробовал незаметно проскочить мимо, но Васак преградил ему путь.

— А-а, земляки… — растерянно протянул Вачек и густо покраснел.

Я еле сдерживал слезы от внезапно нахлынувшей жалости.

— Тебя в пансионе плохо кормят, да, Вачек? — спросил участливо Васак.

— Как же, кормят! — отозвался он, стыдясь поднять глаза. — Подыхает и осел от чужих забот.

— А ты дай тягу, — посоветовал я. — Раз в желудке пусто, какая наука в голову пойдет?

— Дать тягу? Это все равно что убить отца. Знаете ведь, как он гордится, что я в Шуше учусь, — отозвался Вачек. Откинув прядь волос со лба и поборов смущение, он спросил: — Ну а как наши живут? Как мать, отец?

— Хорошо, — сказал я, вспомнив напутствие дяди Мухана. — Вот даже деньги тебе прислали.

И, высыпав из кармана часть выручки от продажи кувшинов, я протянул ему. Васак сделал то же самое.

Через минуту мы уже шли вместе.

То и дело попадались навстречу нищие. Они протягивали руки, вымаливая подаяние.

— Видели англичан? — спросил вдруг Вачек.

— Англичан? Каких англичан?

— Да обыкновенных, — сказал Вачек, — в скоморошном наряде. В такой круглой шапочке. — Он показал рукой.

— Видели, — догадался я. — Один такой разбил кувшины у Васака.

— Похоже, — сказал Вачек. — Они на все бросаются. Ко всем пристают.

— А что они тут потеряли? Чего им надо? — спросил я.

— Говорят, в Индию едут, у них там владения, что ли. По дороге и задержались, — добросовестно передал Вачек что слышал.

На перекрестке улицы мы остановились как вкопанные, во все глаза рассматривая необычное сооружение: посреди площади возвышался свежесколоченный помост, а на нем два столба с перекладиной наверху. От перекладины между столбами тихо покачивалась на ветру веревка.

— Виселица, — ответил Вачек на мой немой вопрос.

— Для кого?

Помолчав немного, Вачек мрачно сказал:

— Три дня назад весь город согнали сюда. Одного партизана вешали.

— Кого, кого? — не поняли мы.

— Партизана одного, — повторил Бачок, — из тех, что в лесах появились, дашнаков бьют.

В конце улицы показалась пролетка, запряженная четырьмя лошадьми. Пролетка неслась навстречу нам в облаке пыли. Прохожие шарахались в сторону. Мы едва успели отскочить.

В кузове пролетки сидели подвыпившие люди и что-то горланили на непонятном языке.

— Кто они, тоже англичане? — спросил Васак, закрывая ладонями глаза от пыли.

— Нет, это из Амеркома, — ответил Вачек и, щеголяя осведомленностью, тут же разъяснил: — Американский комитет помощи на Ближнем и Дальнем Востоке.

Васак от удивления свистнул:

— Американы?.. Откуда же они взялись? Тоже по дороге в Индию?

Вачек вдруг спохватился:

— Куда я с вами?.. Мне домой надо. Миссис будет сердиться.

— Миссис? — спросил я. — Что это за миссис?

Вачек на минуту потупился.

— Я теперь в приюте Амеркома, — выговорил он. — А миссис — наша попечительница. — Оглядевшись по сторонам, он зашептал: — В Америку нас подбивают ехать. Молочные реки сулят. Но я не поеду. Наш Нгер не променяю ни на какую Америку, — последние слова Вачек произнес еле слышно — слезы душили его.

Оставшись одни с Васаком, мы долго бродили по городу, но уже без особого интереса рассматривая и золотой крест на куполе Агулисси, и веселого, болтливого, чистильщика сапог Гасана, и расписные ворота богатых домов, и голубые наличники на рамах окон. Слова Вачека о виселице, об американцах погасили в нас эту радость.

Вдруг чьи-то теплые руки легли мне на глаза.

— Убей меня на месте, если догадаюсь, кто в этом большом городе может признать меня! — сказал я.

Руки разжались. Обернувшись, я не сразу увидел, кто передо мной.

— Али!

Около Васака тоже стояли узунларцы Муртуза и Ахмед.

— Да откуда вы взялись, что продаете? — спросили мы.

— Сушенину. Уже продали, — кисло отозвался Ахмед.

— Много выручили?

Друзья грустно улыбнулись.

— Что-нибудь случилось? — испугались мы.

Они замахали руками.

— Да ничего. Кербелаи соблазнил, проклятый!

Из пухлого кармана Али достал горсть бухарской хурмы.

— Семь бед — один ответ. Гуляй, ребята! — сказал Али, протягивая нам райские плоды.

Муртуза и Ахмед тоже очистили свои карманы.

— А знаете, кого мы встретили по дороге, когда шли сюда? — неожиданно сообщил я друзьям. Сказал и испуганно посмотрел на Васака.

Васак делал мне какие-то знаки, но было уже поздно.

— Шаэна. В одежде нищего, — залпом выпалил я. — Он еще поручение дал.

— Шаэна? Вот это встреча! — обрадовались узунларцы.

Каким-то образом мы снова очутились около лавки Кербелаи.

Увидев наши порожние мешки на ослах, хозяин вдруг задвигался, заулыбался, зазывая к себе.

О дьявольское наваждение! Ну как тут было удержаться от соблазна?

Теперь мы угощали наших друзей.

Вы уже догадываетесь, что ждало меня дома?

Вот была головомойка!

Мои объяснения были выслушаны в гробовом молчании, будто я принес весть о кончине близкого человека. Мать ударила руками по бедрам и, показывая на деда, вскричала:

— Весь в него! Такой же неумека и сумасброд! Ах, горе лютое!.. — И заплакала, запричитала.

На крик тотчас прибежала Мариам-баджи.

— Чтоб твои болезни перешли ко мне, несчастная женщина! Что еще стряслось над твоей бедной головой? — крикнула она с порога.

— Что случилось? Это его спроси! — сквозь слезы кричала мать, тыча пальцем в меня. — Не видела мелика Шахназара? Вот он, новоявленный князь, любуйтесь на него!

Мариам-баджи ядовито посмотрела на меня, сдвинула с губ бессменный платок. Из ее рта, словно из рога изобилия, посыпались жгучие слова. Прибежали другие женщины и, узнав о случившемся, также запричитали.

Но дед, почему молчит дед?

Я мельком взглянул на него. Он сидел на том же месте, где я застал его, — на тахте, положив кулаки на колени. Голова закинута назад, и все видели его непроницаемо-неподвижное лицо, покрытое белой щетиной. Если бы не дым, изредка вылетавший изо рта, можно было бы принять его за каменное изваяние.

— Что же он молчит? — кричала еще больше расходившаяся мать, бросая взгляды на деда. — Может, и этот поступок своего отпрыска благословляет?

— Кхе, кхе! — откашлялся дед, вынув изо рта потухший чубук.

Я сжался в комок, готовясь слушать новые попреки, Но дед молча постучал чубуком о край тахты, выколотил пепел и снова стал набивать табаком.

— Всегда так. Когда надо, и за плату из него слова не вытянешь! — кричала мать, сгорая от нетерпения. — От него все несчастья! Вот увидите, он еще похвалит своего щенка!

Дед наконец поднял руку:

— Цыц! Почесали языки — и хватит!

Женщины примолкли. Мать, смахнув слезу, тоже уставилась на деда. На лице ее была такая надежда… Дед томительно долго набивал чубук, уминая табак большим пальцем. Справившись с этим, он сказал:

— Подай мне головешку, Арсен.

Я кинулся исполнять приказание. Дед, прикурив, загасил уголек метким плевком.

— Ну, рассказывай, щенок, как это было.

Я снова принялся рассказывать.

— Кого ты встретил, когда вышел из села? — перебил меня дед.

— Васака, внука Апета.

— Это хорошо. Выходя в путь, подбери попутчика. Это слово наших отцов. Ты поступил правильно. Дальше?

— Дальше мы пошли вместе, держась тропинки, что ведет через одну, потом через другую речку…

— Опять хорошо! — всплеснул руками дед. — Тропинка выведет на дорогу, дорога приведет в город. Но не о том спрашиваю тебя. Не помнишь ли, кто еще попался вам в пути?

Я перечислил всех, кого мы встретили, промолчав только о Шаэне. Не могу же я о нем сказать!

— Но ты должен был встретить кого-то, хорошенько поройся в памяти, мальчик, — настаивал дед.

Я мысленно прошел дорогу от села до Шуши и обратно. Но, кроме Шаэна с сыном и двух тех всадников, спросивших нас о нищих, я никого не мог вспомнить.

— Поройся, поройся, мальчик, в памяти. Ты наверняка встретил еще кого-то. Ты просто забыл.

Дед смотрел на меня таким просящим взглядом, как будто от моего ответа зависело благополучие нашего дома.

Поймав на себе мой взгляд, он украдкой провел ладонями по лицу, как делают, когда хотят изобразить бороду.

Меня осенила догадка. Я понял, чего добивался от меня дед. И как я не сообразил до сих пор!

— Да, я забыл! — почти вскричал я от радости. — Я забыл сказать, что первый человек, кого я встретил в Шуше, был поп.

— Как ты сказал, мой мальчик? — вспыхнув от удовольствия, переспросил дед. — Вы слышите: он встретил попа и вернулся живым!

И хотя никто не собирался перечить, он крикнул:

— Цыц вы! Дайте человеку слово сказать!

И дед продолжал при гробовом молчании, обращаясь ко мне:

— И ты не плюнул на камень, не перевернул его, не показал вслед кукиш, потому что ты не узнал его, — так ведь, мальчик?

— Узнаешь его! — разошелся я, бесконечно благодарный деду за выдумку. — Это ведь не то что наш! Как факир нарядный. Не клобук какой-нибудь, а целая копна белой материи на голове.

Конечно, я знаю, что это за копна, не раз видел ее на голове у узунларского моллы, но сейчас, когда дед так старается, как я могу остаться безучастным.

— Ну, вот тебе и поп! — воскликнул он. — Поди узнай его, если на голове не клобук какой-то, а целая копна.

Дед счастливым взором окинул всех.

— Теперь поняли, женщины, от какой беды ушел мой отпрыск, — заключил дед. — Благодарение всевышнему, что все обошлось хорошо.

Когда женщины покинули наш дом, свет на лице деда сразу погас. На широком желтом лбу пролегли глубокие скорбные морщины.

— Чего стоишь как истукан? — крикнул на меня дед. — Сгинь же с глаз! Недаром говорится: «Ребенку поручи, а сам за ним беги».

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Здесь я дружбу узнал,

И любовь, и почет.

Самед Вургун

I

Высокие горы, друзья моей юности, помните ли вы нашу шумную ораву? Не забыли ли вы нас — ты, речушка, крикливая плутовка, и ты, тропинка, что вела нас к пещерам гончаров, и ты, грушевое дерево, разбитое молнией, но дорогое нам, как все, что сохраняет память о детстве?

Здравствуй, мой добрый, гордый и нищий уголок! Земной поклон вам, родные места!

Я придвигаю к себе заветную тетрадь, беру карандаш, и тотчас же из незримых уголков возникают мои друзья. Первым, как всегда, появляется Аво. Доспехи на нем звенят. Бог знает, кого он изображает в эту минуту. Около него, конечно, Сурен, гордый собой и близостью к бесстрашному атаману. Потом в дверь, толкая друг друга и наполняя дом веселым, разноголосым гамом, вбегают Варужан, Айказ, Азиз — все, все. И узунларские друзья тут!

А вот и Васак. Он верен себе — он всегда приходит последним, когда уже все в сборе.

Я улыбаюсь, зная наперед, что́ он выкинет сейчас. Васак с минуту топчется у порога, откашливается, набивая себе цену. Затем кидается головой вниз и на руках проходит по комнате, пересекая ее вдоль и поперек, кувыркается и, вскочив на ноги, обводит всех горящим, задорным взглядом, счастливый и гордый тем, что никто из нас не может состязаться с ним в ловкости и силе.

Многих из тех, о ком говорится в этой книге, нет больше в живых. Спят непробудным сном и те, кто ни разу не был упомянут. И те, кого не было и в помине тогда. Тесен стал кружок наш. Война унесла многих. Да и время сделало свое дело. Где дед, где парон Михаил, наш учитель? Где те жестянщики, что по утрам встречали нас веселым перестуком своих молотков?

Горы высокие, долы зеленые, вы бессмертные свидетели моей юности, вас я пою!

К вам уносился мыслью, лежа в окопе, с вами вместе шел по полям сражений, вас видел в пламени битв, вашим безмятежным покоем наслаждался, когда отдыхал после грохота боя.

О тихий уголок! О ветер родины! Вы мои верные друзья! Так помогите же утолить боль, верните мне душевное спокойствие, чтобы в повествовании, прерванном войной, мог я вновь обрести чувства, волновавшие меня в незабываемые годы детства.

Наша память что фотографическая пластинка, дольше всего она сохраняет контрасты: свет и тени, горе и радости. Не потому ли и сегодня, возвращаясь к далекому прошлому, я вижу лучезарное сияние и густые черные тени.

Стояло лето — пыльное, знойное, манящее, полное звуков, запахов и лакомств. Природа в изобилии расточала свои дары: кусты и деревья в садах ломились от налившихся плодов. Какое раздолье для подростка! А я от зари до зари должен был торчать в мрачной пещере, помогая деду месить глину, лепить и обжигать кувшины. Какое уж тут раздолье? Не знаешь, как дождаться того благословенного часа, когда можно оставить мрачное подземелье и присоединиться к веселой ораве друзей.

Как я завидовал Аво! Еще только наливались соком первые плоды, только румянилась земляника или зрел ранний белый инжир, а он уже на весь день исчезал из дому. И ни ворчанье деда, ни попреки матери не действовали на этого сорвиголову. Впрочем, чего греха таить, и я готов был воспользоваться первым подходящим моментом, чтобы ускользнуть из гончарной.

Дед, видя мое нетерпение, недовольно ворчал:

— Кто с вечера не положит дрожжей, у того утром тесто не поднимется. Ты не смотри на Аво. Помнишь пословицу: «Когда один слепой ведет другого, оба рискуют свалиться в яму»?

Нет, пусть дед говорит что угодно, но мир Аво прекрасен. Поглядите только, как просится в рот инжир-скороспелка. А как пахнут сады!

Я с грустной улыбкой вспоминаю наш еще вчерашний-позавчерашний травяной стол. Те дни, когда рады были горсти просяных отходов, чтобы подмешать в противную травянистую пищу.

Первым поспевает тут. Его ягоды ковром устилают землю. Потом тяжело и гулко падают в траву перезревшие груши. Наступает черед винограда, и тогда, словно боясь первых заморозков, начинает плодоносить и благоухать все, что не успело созреть до этого.

Маленькие кислые яблоки становятся большими и сладкими. Слива чернеет, наливается густым соком; кажется, проколи иголкой — брызнет кровь.

А пшат, оставляющий на пальцах серебристую мучную пыль, а гранат, весь в трещинах, грузный, дразнящий из-за забора кроваво-красным нутром, а грецкие орехи, а инжир?

Улучив момент, я оставляю деда одного домешивать свое «тесто» для горшков и тихонько выскальзываю из гончарной.

Мир Аво, стороживший за порогом, заключает меня в свои объятия.

После того как я вернулся из Шуши с пакетами, наполненными всевозможными сластями, и с ничтожным остатком выручки от продажи кувшинов, мы прожили тяжелую, голодную зиму.

Часто за вечерней едой или чаем я ловил на себе немой, задумчивый взгляд деда.

Я смотрел на печальные, озабоченные лица деда и матери и ждал попреков. Но они молчали. Вот тогда-то во мне и созрело решение: я должен помогать деду в гончарной! Ведь я принес в дом столько огорчений!

Не забыть того дня, когда дед, выслушав мое решение стать гончаром, в первый раз утром повел меня на работу. Солнце светило, звенели цикады. Из садов доносился сладостно-горьковатый аромат спелых плодов.

Дед взял меня за руку, подвел к гончарной, как к храму, и, воздев руки к небу, на котором плыли рваные, по-летнему высокие облака, сказал:

— Бог тому свидетель, я тебя не принуждаю. Время еще есть. Можешь хорошенько подумать. И прошу помнить: в нашем деле мозговать надо, это тебе не стихи читать.

Взглянув в последний раз на залитые солнцем сады и виноградники, прильнувшие к склонам гор, я спускаюсь в полутемную пещеру. Сбросив трехи, погружаю ноги в холодную глину.

Вот я опять с тобой, моя месилка! Меня обдает обжитым теплом глиновальня.

Как много здесь непонятных вещей! И почему я не замечал их прежде, когда приходил сюда только месить глину? Каждый день я делаю новые открытия. Я уже знаю, как отличить люснивег от аваза, могу определить на ощупь полевой шпат, который не всякий гончар определит. Деду это нравится. Но на настойчивые мои расспросы он отвечает уклончиво:

— Не сразу, не сразу, мой мальчик! Так в два счета голова разлетится.

Мои успехи окрылили деда. Он снова воспрянул духом.

— Да, сноха, — сказал он как-то после ужина, — не пройдет и месяца, как из него будет хороший подмастерье, а там… сама понимаешь… как-никак помощник. Заживем как люди.

Мать мыла у очага посуду. Она подняла голову, улыбнулась мне, и я прочел в ее взгляде любовь и надежду, будто и в самом деле от меня зависело все благосостояние семьи.

Как же мне не работать! Как не закрыть глаза на все соблазны, которые окружают меня! Тихо, опустив голову, я плетусь за дедом в гончарную, подбадривая себя тем, что день в работе промелькнет быстро, а вечером я возьму свое.

— Ты говоришь, зачем нам работать, если даже последний эфенди будет жить во сто крат лучше нас? — говорит дед, становясь за свое колесо.

Я не задавал ему таких вопросов, признаться, и не задумывался тогда над такими вещами, но, раз деду угодно, чтобы его слушали, я готов. А почему, в самом деле, не задать мне такой вопрос? Разве какой-нибудь Вартазар трудится, а живет он не в десять, а даже во сто раз лучше, чем хотя бы наш кум дядя Мухан?

— Нет, это в тебе говорит молодость, юноша, — продолжает дед, не сводя глаз с вертящейся на диске массы, — если ты думаешь, что твой Вартазар — пуп земли. Есть разбойники и почище его, которые куда легче наживают богатство. Но не о них мой разговор, юноша. И богатство сгинет, и нищета пройдет, а то, на что положен труд, куда пропадет?

Глиняная масса, находящаяся все время в движении, приняла наконец желаемую форму.

Дед прервал себя, чтобы снять готовый кувшин. Прежде чем поставить его в печку для обжига, он, по обыкновению, вышел с ним на воздух. Разглядев его при свете со всех сторон, он щелкнул языком. Это означало, что кувшин превосходный, а потому надо ожидать: дед продолжит начатую речь.

И почему бы ему не говорить со мною серьезно? Разве я какой-нибудь несмышленыш? Пока дед осматривал своего красавца, прищелкивая языком, я приготовил рабочее место. На мне лежало: месить глину и ровными кусками подавать деду, как это некогда делал отец.

Покончив с осмотром, дед вернулся к станку. Под верстаком — плоской доской с выемкой посредине, куда клалась глина, — скрывались педали. Нога деда легла на их стертые деревянные бруски, и сейчас же завертелось колесо. От бешеного вращения диска глина, находящаяся в выемке, стремительно вытянулась вверх, готовая, как рыба, выскользнуть из рук, но дед шлепками ладоней тотчас же придал расходившейся массе нужную форму.

И когда перед моими глазами снова засверкал, завертелся сияющий огненный диск, завершая работу, дед покосился на меня:

— Ты еще спрашиваешь, малыш, зачем нам обжигать кувшины, если все равно на них покупателей нет? Но это опять в тебе говорит молодость, юноша. Разве думает садовник, посадивший дерево, о том, кто будет пользоваться его плодами?

Как ни интересно было слушать деда, я поминутно выбегал посмотреть, не заходит ли солнце.

Но больше, чем заката, я ждал прихода Апета. С некоторых пор он стал бывать у нас каждый день. А как только придет Апет, дед засуетится, и начинается между ними такое, что можно подумать — они волос закопали вместе. Но я же не маленький! Я знаю, откуда взялась эта дружба. Их сблизил тот злосчастный день, когда мы с Васаком вернулись из города с пустыми карманами.

Дед и для Апета находил слова, способные утешить:

— Курица кудахчет, пока не снесется. Вино не успокоится, пока не перебродит.

— Ах, уста Оан, — сокрушался Апет, — не вижу, чтобы брожение прошло. Чует мое сердце — не пойдут они нашей дорогой.

Дед открыл рот для новых утешений, но я не дослушал их. Момент был самый удобный: дед и Апет отвернулись от меня.

На цыпочках я прошел гончарную и бочком выскочил на волю, где уже ждал меня Васак.

Проходя мимо слухового отверстия в потолке гончарной, мы услышали, как дед сказал Апету:

— Волка отговаривали от мяса, а он в ответ: «Не тяни, а то стадо скроется за горой». Где наши щенята, Апет?

Мы с Васаком посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Как звенит трава! Как ослепительно пылает на склоне горы виноградник, обрызганный щедрым солнцем! И как, должно быть, вкусно хрустит на зубах ачабаш[59].

Взявшись за руки, мы побежали вниз, не разбирая дороги.

Ау, где вы, наши друзья?

II

Однажды, вернувшись из гончарной, я застал Аво у ворот.

— Знаешь, у Новруза-ами дом сгорел! — выпалил он возбужденно.

— С ума спятил, что ты говоришь, Аво? — крикнул я.

— А что слышал, ни капельки больше, — отозвался Аво.

Я бросился бежать на край села, где стоял дом Новруза-ами. Аво ни на шаг не отставал от меня.

Вот и место, где еще утром стоял дом, аккуратно обнесенный изгородью из шиповника. Теперь его нет. Дымятся только угли на пепелище.

— Как же это так? — спросил я наконец, еле выдавливая из себя слова.

— Хмбапет. Как приехал, так и сожгли.

— Какой хмбапет? Что ты городишь?

— Разве ты не знаешь? Сегодня пришли к нам дашнаки. А начальник их почище нашего Самсона. Обвешан патронами, усищи — во! А под ним не конь, а Гыр-ат[60].

— Нжде, что ли, твой приехал? — прервал я его упавшим голосом.

— Не-ет, — обиделся Аво, — станет Нжде пугать бедных, дома жечь. Это все враки про него.

— А кто же?

— Тигран-бек его зовут. Рябой, с большими, как у деда, опущенными книзу усами. Он еще курицу у Сурена на заборе убил. Как бабахнет, курица — ква, а он пришпорил коня — и был таков.

Только сейчас у меня в голове мелькнула страшная догадка.

— А где Новруз-ами и Азиз, что с ними?

— Казнили, наверно…

Я схватил Аво за шиворот и начал трясти изо всех сил:

— Что ты болтаешь, осел? Где Азиз?

— «Где, где»! — отбивался перепугавшийся не на шутку Аво. — Что ты пристал ко мне? Иди спроси у людей…

Я кинулся расспрашивать, но никто толком ничего не мог сказать. Все видели, как горел дом, как кричала жутким криком кошма, объятая пламенем, а где были в это время Новруз-ами с сыном — в доме или нет, — никто не знал.

Не успели дашнаки устроиться у нас на постой, обжиться как следует, как гимназисты ошарашили весь Нгер необыкновенной новостью: они поставили спектакль.

Спектакль! Я знаю, догадываюсь, что за петрушка этот спектакль. Это вроде скоморошьего представления. Подумаешь, невидаль какая, скоморохов не видели…

Спешу заметить, не очень доверяйтесь моим словам, когда я по каждому случаю поношу гимназистов. Тому есть причина. Зависть. Мы часто поносим то, что нам недоступно. Помните басню Крылова? Лисица не может достать виноград на дереве, говорит, что тот еще зелен. Мы завидовали гимназистам. Завидовали тому, что они хорошо говорят по-русски, а мы не умели. Завидовали их одежде, сытой жизни. Завидовали их умению запускать в небо бумажные змеи с двумя хвостами. И, наконец, этому спектаклю. Тому, что они могут разыграть спектакль, а мы не можем.

Я далек от мысли утверждать, что спектакль был приурочен к приходу папахоносцев — так стали звать в селе дашнаков, должно быть, за папахи, надвинутые на самые глаза. Не уверен, что есть какая-нибудь взаимосвязь между дашнаками и спектаклем, но, однако, почему именно сейчас расшевелились гимназисты? До этого ходили тише воды, ниже травы, и вдруг — нате, спектакль, настоящий спектакль, какой бывает только в городе. Не берусь выносить приговоры. Может быть, это просто совпадение?

Ну хорошо же, гимназисты, показывайте свой спектакль, развлекайтесь, а мы посмотрим, какие вы Папазяны.

Спектакля, положим, никакого не было. Один за другим выступали гимназисты и с грехом пополам читали стихи, которые они вызубрили еще в Баку, учась в гимназии. Родители их ахали, охали от восторга, а остальные зрители мирно похрапывали, мало кто понимал русский язык, на котором они отчубучивали свои стихи.

Все бы хорошо, если бы не Каро, предавший нас. Подумать только. Мы уже считали его своим, перебежчиком, а тот возьми да переметнись к гимназистам. Такая измена! Впрочем, ничего неожиданного. А как же! Одна порода, одна кровь. Сурик сказал бы похлеще, но ограничимся пока этим.

Но рано, рано жалеть о перебежчике. Еще посмотрим, какой артист этот виноделов сын.

На сцене, красиво откинув голову, стоит Каро. Он декламирует на русском языке стихотворение «Часовой»!

Поначалу все шло хорошо. «Молодец, Каро, — подумал я, — хоть ты и изменник, но я от души рад твоему успеху». Но не тут-то было. Каро вдруг запнулся на полуслове. Должно быть, сбился. Толстогубое лицо его побелело, потом покрылось красными пятнами. Не вспомнив забытое место, Каро начал снова.

Сжав ладони, гладко, без запинки он читает первое четверостишье, доходит до слов, где споткнулся, и снова заминка. Начинает в третий раз, и третий раз не получается, не может вспомнить забытое место. Что было в зале!..

Не знаю, как будет дальше, как Каро обелит себя перед Нгером, но только после этого случая в селе его стали называть Часовым.

Долг, как говорят, платежом красен. Иди теперь наслаждайся новой своей кличкой, досточтимый гимназист.

Если уж на то пошло, придется мне рассказать еще об одной истории, тоже о злополучном спектакле. Правда, на этот раз жертвой стал не кто иной, как я сам.

Заранее признаюсь, осудив Каро за недостойное поведение, я сам чуть было не повторил его измену. И если этого не случилось — отнюдь не по моей прихоти.

Местом для представлений почему-то избрали старый, заброшенный сарай, куда стаскивали весь театральный реквизит со всего села. Стулья, скамейки, табуреты, а то и круглые валуны для сиденья. Это для зрителей. Немало хлопот доставляла устроителям сама сцена.

Для оформления сцены нужны были красивые ковры. Их надо занять у нгерцев. Но кто из нгерцев доверит свой ковер гимназисту? Никто! А мне — пожалуйста. Внуку Оана да чтоб не доверили ковер? Вот и обратились ко мне. Стал я у них за хозяйственника. Нет, право, это даже любопытно: детям богачей — от ворот поворот, а я являюсь — и сразу: «На, возьми, Арсен, семь колен твоих знаем наперед. Ничего не станет с нашим ковром, если одолжим его тебе на день».

А знаете, почему я так старался для них? У меня с гимназистами уговор: взамен ковров они обещали мне в спектакле роль. Вот это будет интересно: вдруг перед нгерцами блеснуть своей особой!

Но я не знал, что роли заучивают заранее. Мне казалось — стоит появиться на сцене, как слова придут сами по себе.

День спектакля, в котором я должен был играть роль, был для меня праздником. И кого только я не звал на этот спектакль! Пригласил даже Асмик. Пусть видит, каков я.

Но гимназисты не дали мне выйти на сцену. Оказывается, все роли распределены заранее, каждый знает, что ему сказать, и мне на сцене нечего делать! Они просто посмеялись надо мной!

Видели бы вы, какая жгучая, недетская ненависть к обманщикам обуяла меня!

Я выскочил на сцену и вцепился в первый попавшийся ковер. За ним полетели другие. Поднялся невообразимый шум. Нагримированные артисты с визгом носились по сцене.

— Это вам за обман, селедки с лакированными козырьками! — подбадривал я себя, хватаясь за новые ковры. — Теперь играйте свой спектакль! Только без моих ковров! Я не один, слышите, лопоухие? Попробуйте остановить нас!

Рядом со мной орудовал Васак. Он еще не знал, что стряслось, чем вызван мой гнев, но раз потасовка началась, обижают наших, какой может быть выбор? Вот и неистовствовал, срывая не только ковры со сцены, но и наддавая подзатыльники артистам, обалдевшим от неожиданности. А тут еще кинулись на помощь другие, ребята, с истошным воплем оглашая весь зал:

— Наших бьют. Выручай!

В один миг сцена опустела.

Вот разговоров после этого было в Нгере! О моем «бунте» прослышал даже дед. Он посмеялся, а потом, вытерев слезы, сказал:

— Для кошки то мясо вонючее, что высоко на шесте висит.

Я не понял намека деда, но почувствовал: дед не одобрил мой бунт.

— Воевать с бездельниками ты здоров, — сказал он. — Посмотрим, каков ты в деле. Завтра все мы должны выйти в горы за травами для засола. Вот и покажи там свою роль.

Травы зимою были для нас незаменимым лакомством. Дед уверял, что одну головку спаржи или пучок опестышей он не променял бы на целую миску бозбаша[61].

За травами для солений ходили и мы — я и Аво.

Мы хорошо знали, какая трава где растет, какие годятся для рассола, какие нет.

Еще бы не знать, если нас учила бабушка!

Да, по правде сказать, этими знаниями у нас никого не удивишь. Все мои товарищи хорошо разбираются в травах. Мы знаем даже, что у трав разные сроки жизни. Возьмите жах. Он недолго живет. Только несколько дней перед сенокосом. Пройдет неделя, он затвердеет, и тогда уже не годится для солки. Цинепак — тоже ранний гость, тоже живет мало. Потом, как жах, твердеет. А когда он молодой, очень вкусен и в засоле, и в маринаде. Овсюг, из которого мы варим настой, или медовый клевер — позднеспелые. А есть и такие травы, которые пригодны как в свежем виде, так и для солки. Это тандур, пиперт, спаржа, сладкий астрагал, опестыш и даже крапива. Да, крапива. У нас ее тоже едят. Возьмут листья-кусачи в ладонь, натрут их, посолят — и готово, хорошая приправа к невкусному хлебу, испеченному из отходов овса и ячменя, не хуже сыра.

Мимоходом скажу, здесь названы те травы, которые я знаю как их по-русски величать. За бортом нашей книги остались те, названия которых я не мог найти в переводе ни в каких словарях. Но они были, спасали нас в те голодные годы, и мы не вправе умолчать о них, предать их забвению, не сказав им свое спасибо. Вот они, как говорится, за сколько купил, за столько и продал. Я называю их так, как мы называли в Карабахе, в моем Нгере, в далекие годы моего детства, и не очень огорчаюсь, что они не вошли в армянские словари. По-моему, зря они игнорируют многие милые карабахские слова и словечки, намного обедняя свой язык. Русские такого деспотизма по части диалектов не признают.

Но вернемся к нашим баранам, то есть к травам, которых нет в словарях. Хантил, хнджолоз, чунчурок, кндзимудзук, хазас, пурпут, киназах и многие, многие другие. С закрытыми глазами, на ощупь мог отличить сибех от шушана, а хантил от крмзука.

Только не думайте, что все эти съедобные травы так и растут где попало: вышел за село — загребай себе какие хочешь. Нет, совсем не так!

У каждого растения свое место, свое удельное княжество, своя вотчина. Жах водится, например, высоко в горах. Женщины нашего села за жахом всегда отправляются с первыми петухами. Иначе не обернешься. Долго надо идти и все время подниматься вверх. Обычно он растет густо, большими семейками, дошел до места — хоть косой коси. И нести его нетрудно. Все время идешь под уклон. А вот цинепак — капризуля, да и только. На самых непроходимых тропках растет. И в одиночку. У нас говорят, будто заяц из молодых гибких побегов цинепака плетет себе лапти. Во!

Вместе со мною и Аво в горы за травами идет и Васак. По дороге к нашей компании присоединяется и Сурен. Несмотря на размолвку с Аво, он все-таки во всех своих житейских делах держится бывшего атамана. Мимоходом скажем: оба первоклашки.

Мы идем по тропинке гончаров, минуем кривое грабовое дерево. Нет, не минуем. Я подхожу к стволу дерева и отмечаю свой рост. Васак — тоже. У нас с Васаком уговор: каждый год мы делаем зарубки на стволе граба.

Дорога все время идет в гору.

Много нгерцев вышло сегодня за травами. Вон на той горе компания из мальчишек. А чуть дальше — другая компания: одни девочки.

Неподалеку от нас, старательно заглядывая за каждый камень, охотится Арфик. Но что это, у нашей Арфик в мешке пусто? А если уж у Арфик пустой мешок, знай: ты немного наберешь.

Ноги гудят от усталости. Очень хочется есть.

Махнув рукой, мы садимся обедать. Аво и Васак на плоском камне накрывают «стол». К нам подсаживаются и другие, каждый со своей едой.

Сурик достает кусок творога, сделанный из молозива, — у них недавно отелилась корова. По крохотному ломтику он одаряет каждого. Ах, какой вкусный творог из молозива! Низко кружится чибис с белым подбоем крыльев, туман обволакивает все вокруг, а в мешках пока пусто. Не попадается даже пиперт.

Вокруг нас расстилался зеленовато-желтый ковер, сотканный из разных цветов. Тут и примулы, и анемоны, желтые звездочки неприхотливых лютиков, голубая россыпь незабудок, мелкая полевая кашка и ослепительно белый ландыш. Красотища неописуемая. А какие они расточают запахи!

Но нам не до красоты и не до запахов. Нам нужна, трава — пусть самая захудалая, отпетая — кусачая крапива, — но пригодная для еды.

Что же будет? Что мы скажем деду? Из-за камня Аво пальцем таинственно манит меня. Я бегу на сигнал. Так и есть. Аво нашел целую семейку тандура.

И астрагал тут же! Тандур, как его еще называют — каперцы, стелется по земле. Астрагал тоже. Их собирать — одно удовольствие. Замены им нет и в засоле, и в маринадах. И свежие — объедение!

Ну как не принести им свое запоздалое спасибо, не дать должное за милость, какую они оказали нам в те далекие годы, заменив хлеб.

При виде такого обилия съедобных трав от счастья у меня и Аво отнялся язык. Такая удача. Было ясно, мешки порожними не останутся.

Но как-то совестно рвать втихомолку. Мы зовем друзей.

III

Раз, вернувшись с гор, где мы с Аво собирали травы, я застал деда дома. Утром, идя в гончарную, он встретил по дороге священника и повернул обратно. Дед был суеверен и в этот день не ждал ничего хорошего.

Но спрятаться от несчастья деду так и не удалось. Оно настигло его дома.

Был полдень, когда к нам постучал Вартазар. После прихода в село хмбапета он снова прибрал к рукам и землю и людей.

— Зачем пожаловал, ага? Какому святому мы обязаны твоим приходом? — встретил его дед у порога.

— В хороших домах гостя приглашают к очагу, услаждают беседой и не спрашивают, зачем он пришел, — сказал Вартазар.

— Извини, ага! Двери моего дома всегда открыты перед добрыми людьми. Проходи, проходи, коли с хорошими вестями пожаловал!

Вартазар опустился на услужливо подложенную мутаку. Дед сел напротив.

— Как живешь-можешь, старина? Давно не был у тебя.

— Твоими милостями, ага, как все. Всяк хан в своем дому, — ответил дед, не спуская глаз с Вартазара.

— Плохо живешь, уста, — заметил Вартазар, тяжелым взглядом окидывая комнату.

— Как богу угодно.

— Бог не обидится, если в доме котел будет кипеть.

Дед надел очки.

— Разве я живу хуже других? Разве я в меньшей чести у бога, чем другие?

— Не напускай тумана, уста, плохо живешь, — медленно цедил сквозь зубы Вартазар. — И плохо живешь по скудости своего разума. Кто в наши дни пробавляется псалмами, как твой отпрыск? Кто так беспечен, как твой башибузук — другой отпрыск? А известно: у кого летом мозг не варит, у того зимой котел не кипит.

Дед поправил на сморщенном носу очки. За их стеклами не было видно глаз.

— Я тронут твоими наставлениями, ага, — сказал дед, — но что такое лишний обожженный кувшин, когда их и так некуда девать?

— Отдай своих бездельников в работники, и они принесут тебе больше, чем твои горшки.

— В батраки?

— А хотя бы и так.

Дед поверх очков прицелился в заросший рот Вартазара. Теперь они были видны мне: узкие, колючие дедовы глаза, сверкающие лукавством и насмешкой.

— Спасибо за совет, ага, — сказал дед, снова спрятав глаза за стекла очков. — Быку рога не в тягость, а для барана его курдюк не тяжесть. У каждого из нас свой Багдад.

— В твоем положении можно было бы не прятаться за пустые поговорки, уста. Поговорками сыт не будешь, — заносчиво заметил Вартазар.

В глубине комнаты стояла мать с веретеном в руке. Привычными, размеренными движениями она толкала веретено. Изредка нить рвалась, и тогда мать, подхватывая концы, ловко сцепляла их, как будто склеивая. Мать сучила шерсть, не глядя на деда и Вартазара, но ее лицо ясно говорило о том, что она внимательно прислушивается к беседе.

У порога, сжавшись, стоял Аво. Он только что вбежал и, увидев в доме необычного гостя, застыл на месте, настороженно прислушиваясь.

— Однако я тут засиделся. — Вартазар поднялся.

У порога он обернулся, еще раз оглядел комнату. Тяжелый, оценивающий взгляд его задержался на мне, потом на Аво.

— За этот требник гроша ломаного не дам, — сказал он, ткнув пальцем в меня, — не в попы готовить собираюсь. — Потом ткнул пальцем в Аво. — А из этого башибузука выйдет толк. Дай мне его, заплачу неплохо. По товару и цена…

— Душами не торгую! — резко перебил его дед. — Ошибся дверью, ага!

Веретено остановилось. Мать нагнулась, чтобы поправить спутавшуюся нитку.

— Ну, чего там! — не обращая внимания на слова деда, продолжал Вартазар. — Три пуда ячменя в год да еще пшенички с меру, чем не плата?

Нить в руках матери теперь рвалась каждую минуту. Мать даже не заботилась сцеплять ее. Во все глаза она смотрела на беседующих.

— Дай же руку, старина, могу еще прибавить.

— Я же сказал: не в тот дом зашел, — с достоинством проговорил дед, отстраняя протянутую пухлую руку Вартазара. — Оставь мой дом в покое, ага.

— Подумай, уста, хорошенько, взвесь мое предложение. Я тебе плохого не желаю. С ответом могу подождать.

Вартазар ушел.

Я взглянул на мать. Она стояла, опустив веретено. Лицо, обращенное к деду, было покрыто красными пятнами.

— Зарежет он нас всех своей гордостью! — вырвалось у нее.

Дед повернул голову на голос и так посмотрел на мать, будто увидел ее впервые.

— Что ты сказала, сноха? Я что-то не расслышал.

— Она говорит, дед, что, когда в животе урчит, любой Багдад пригож, был бы он хлебный, — неожиданно выпалил Аво и плутовато подмигнул мне.

— Что еще за толмач выискался? Цыц! Этого не хватало, чтобы сегодняшний воробей вчерашнего чириканью учил!

— И почему он не принял руки, протянутой нам самим богом? — продолжала мать, по обыкновению обращаясь к кому угодно, но только не к деду. — Что у него на уме, люди? Зачем он отказался от своего счастья?

— Если думаешь, сноха, что я враг своему дому, — сказал наконец дед хмуро, — то можешь послать за Вартазаром, еще не поздно.

Мать облегченно вздохнула.

— Так чего же стоите как истуканы? Бегите за ним. Продайтесь ему с потрохами, а я погляжу, как вы жиреть будете на его подачках! — крикнул дед, выйдя из себя.

Аво не слышал жгучих слов деда. Сорвавшись с места, он выбежал на улицу. Я хорошо понял дедов гнев. В нашем роду никогда не было батраков. Едва дед кончил свою отповедь, как в дверях появились Аво с Вартазаром.

— Проходи, проходи, ага, забери свой товар! — крикнул дед, все еще злясь. — И можешь особенно не раскошеливаться. Мы люди грошовые!

Когда, скрепив рукобитием сделку, Вартазар ушел, дед сказал:

— Все это из-за попа. И откуда только его вынесло, долговязого?

Скрипит гончарный круг.

Как волчок, вертится перед дедом темный круг глины. Вот колесо остановилось. Дед снимает готовый кувшин. Куда он денет его? И зачем он их делает, когда все полки заставлены ими и все равно покупателей на них нет? Заикнись только об этом деду — у него найдутся тысячи пословиц и поговорок, готовых пригвоздить к позорному столбу кощунствующего.

Мои размышления пресек голос деда, раздавшийся над самым ухом:

— Стань-ка на мое место, Арсен, погляжу, что ты за птица. Хлопаешь глазами, а я и в толк не возьму, где твои мысли.

Я склоняюсь над станком, держась таким образом, чтобы столб глины пришелся перед самым моим лицом.

Скрип колеса и шелест извивающейся под пальцами массы снова вселяют в меня надежду. Я теперь готов верить, что от того, как я научусь лепить кувшины, зависит благополучие нашего дома. Мне даже весело от одной только мысли, что я буду гончаром.

Вот он, холодный блеск гончарного круга, который грезился мне и днем и ночью. Теперь я здесь хозяин, Я варпет!

— Ну чем он не варпет? — разглядывая сквозь стекла очков кусок глины в моих руках, говорит дед. — Хоть сейчас поставь к станку, и будет он лепить кувшины не хуже приятеля Васака. Чего там не хуже, — лучше…

Течет глина между пальцами. Ободренный похвалой, я стараюсь лепить как можно лучше.

Глиняная масса подвластна мне. Вот она из-под пальцев плавно вытекает, образуя выпуклое кольцо. Вот, выпрямившись, мелькает высокогорлым кувшином.

— Ну чем он не варпет?! — говорит дед, все больше возбуждаясь. — Но я не Апет, и твой выскочка Васак мне не указ. В чем честь нашего рода, Арсен? Она в мастерстве гончаров.

Голос деда становится все жестче, суровее. Кончает он совсем неожиданно:

— Каждому овощу свое время, юноша. Год проглядишь глаза на вязке, год на рисунке, а там, может, смилуюсь и посвящу тебя в гончары.

Участок дяди Мухана расположен над тропкой гончаров, на покатом склоне. Каждый раз, проходя по тропинке, мы неизменно видели там дядю Мухана. Без устали, не разгибая спины, трудился он на своей круче.

Часто дядю Мухана можно было видеть поднимающимся в гору с тяжелой корзиной за спиной. Это он таскал землю, чтобы поднять слишком тонкий слой почвы. С некоторых пор на участке появился мальчик, который делал все, что и дядя Мухан. Мальчик этот был Вачек. Он недавно вернулся из Шуши — сбежал из приюта.

Как-то мы шли мимо участка. Поотстав от деда, я взобрался на участок. Дяди Мухана не было. Работал только Вачек.

Размахивая заступом, он со вздохом долбил землю. Передохнет, поднатужится и снова бьет. Заступ медленно погружается в каменистую землю, высекая искры. Старательно, как и отец, Вачек приглаживает, подравнивает, уминает выдолбленную землю.

Я подошел.

— Добрый вечер, Вачек!

Вачек поднял голову. Белые зубы сверкнули на черном от пыли лице.

— Здравствуй, Арсен!

— Как работается, как землица?

— Как видишь. А как твои горшки?

— Ничего, благодарение богу, все идет хорошо, — ответил я и взял горсть земли. — Ну и земля, как говорят, воткнешь оглобли — вырастет арба.

У Вачека лицо засияло счастливой, доверчивой улыбкой.

— Более щедрой земли, чем наша, — сказал он, не замечая насмешки, — не найти больше нигде на свете. Здесь любые злаки будут расти как в парнике. Не земля, а багдадская хурма.

— Да, недаром вы с отцом таскаете ее в корзинах, — ввернул я.

— Чего, чего? — насторожился Вачек, и улыбка мигом слетела с его лица.

— Ничего, завтра будет хорошая погода.

Вачек помрачнел.

— Знаешь, катись ты отсюда своей дорогой!

— А интересно знать, чем ты сегодня попотчевал червяка, что под ложечкой сосет? — продолжал подтрунивать я.

Вачек сжал кулаки.

— Чего пристал, в зубы хочешь?

— Попугай ты, вот ты кто, — говорю я, озлясь, — набил себе голову чужими словами, будто своих мозгов нет. Ковыряешь камень и думаешь, что тут ананасы вырастут? А еще в Шуше учился!

— А ты, говорят, учишься на горшечного варпета и никак не доучишься?

— Молчи, червяк!

— Горшечник!

— Чего опять не поделили? — послышалось над ухом. Возле нас стоял дядя Мухан.

Я покраснел и кинулся со всех ног прочь.

— Горшечник! — донесся сзади голос Вачека.

Вечер — наше время, время подростков, освобождающихся на час-другой от домашних работ.

Без труда мы могли в это время полакомиться какими угодно плодами и ягодами, но по-прежнему считали особым подвигом совершать набеги на сады Вартазара. Сады эти прятались за высокими и колючими заборами и зорко охранялись. К ним был приставлен сторож с ружьем и кудлатый пес-волкодав, которого мы боялись больше всего на свете.

Во время урожая к страже присоединялся Хорен, расставлявший повсюду хитроумные засады. С каким наслаждением, рискуя быть избитыми и искалеченными, мы проникали в эти райские сады!

Опасность и недоступность делали их еще более заманчивыми. Но как горестна была расплата! Цепкая рука Хорена не знала пощады и жалости. Она отпечатывалась на щеке, драла за уши, и избитого, истерзанного смельчака выбрасывала за забор.

В это лето любой из нас мог забраться в эти сады, не подвергая себя серьезной опасности. Хорен в садах не показывался, а сторож совсем одряхлел и, как все старики, любил поговорить. Пока у шалаша подосланные нами ребята с напускной внимательностью слушали деда, мы хозяйничали в другом конце сада, устраивая себе обильное пиршество из самых редких сортов винограда, персиков и груш.

В один из таких набегов мы стали жертвой неслыханного предательства.

К садовнику были посланы слушатели, облюбованы лазы в заборе. Мы уже рассыпались по саду, выбирая себе лучшие кусты винограда, как вдруг позади раздался голос:

— А-а, попались, мелочь!

Мы остановились.

Гимназисты сплошной стеной, закрывая путь к отступлению, шли на нас.

Это было так неожиданно, что мы остолбенели. До сих пор гимназисты не представляли для нас серьезной опасности. Они были малочисленны, разрозненны, и мы их особенно не остерегались.

— Кому говорят? Кладите обратно, что нарвали! — громко и повелительно, размахивая кривым тесаком, кричал разрисованный углем мальчик, видно главный среди них. — Не то мы исколотим вас, как последних воришек…

Мы так и присели от изумления. В разрисованном углем мальчике мы без труда узнали Вачека.

Так вот кто устроил эту ловушку! Никто не ожидал такой измены со стороны Вачека.

IV

Неизвестно, сколько еще синяков понаставили бы мы гимназистам, а они нам, если бы вскоре не наступило время деревенских увеселений, когда наша вражда обычно затихала.

Чего стоили одни свадьбы!

Особенно пышные бывали свадьбы у богатых. Отовсюду съезжались всадники-макары, родственники жениха и невесты. В честь молодой четы устраивались скаковые состязания.

На горячих тонконогих конях мчались макары, оглашая окрестности криком и свистом. Победитель срывал с головы побежденного папаху.

Тяжело дышащих, взмыленных коней, прежде чем отвести в стойло, давали прогуливать нам. Мы водили их по селу взад и вперед, пока на них не просыхал пот. Иногда, улучив момент, мы брались за стремя, и тогда только нас и видели.

Но больше всего нас манили столы, накрытые на кровлях богатых родственников жениха и невесты. Над белыми скатертями возвышались горы тонирного лаваша, гаты и куриного мяса.

В разгар пиршества кто-нибудь из подвыпивших гостей, держа в руке большой круглый поднос с угощениями, подходил к краю крыши и, прежде чем опрокинуть на нас содержимое подноса, любовался, как мы, задрав вверх головы, отталкивали друг друга, стараясь занять выгодное место.

Самое же интересное время наступало, когда в село приходили канатоходцы и остряк-скоморох. На сельской площади натягивали между двумя столбами толстый канат. Мастер-кандырбаз, в красной рубашке, перехваченной в талии толстым поясом, с длинным деревянным шестом в руке, становился на туго натянутый канат и начинал выделывать такие головокружительные трюки, от которых дух захватывало.

А гусаны, певцы и сказители! Каждый год в это время они появлялись у нас с трехструнными сазами под мышкой и распевали по дворам свои грустные песни. От них мы узнавали историю Армении от арабов до Николая — тяжелую судьбу нашего народа.

Когда с ширококронных тутовых деревьев падали последние плоды, начинался вартавар — праздник любви.

Я слонялся по селу, не зная, чему отдать предпочтение — свадебным яствам, пляске канатоходца над пропастью или грустным песням гусана.

Вартавар раньше меня не интересовал. Я не понимал, почему девушки наряжаются в свои лучшие платья, а парни ссорятся, иногда до крови избивая друг друга. Но в эту осень я предпочел вартавар всем увеселительным зрелищам. Тайком от матери я надел чистую рубашку, в которой ходил в школу, и побежал в тутовые сады, где молодежь устроила качели.

Качели — это тебе не какая-нибудь лахта или даже чехарда, где не каждому под стать — если ты не ловок и слабак, то и не помышляй близко подойти к этому ристалищу, тебя засмеют. Качели — это совсем другое. На качели идут как на праздник. Как на волшебное зрелище. На них ты можешь услышать имя твоей суженой.

Вот оно, это богоданное зрелище. И мы сюда пришли, если не услышать имя суженой, то хотя бы посмотреть на ребят постарше, которым не стыдно при всех назвать, кого любят.

У оврага возле разбитого молнией огромного грушевого дерева со стволом в три обхвата, толпились парни и девушки. В руках у них было по ивовому пруту.

Держась руками за веревки качелей, перекинутых через развилку дерева, приседая и изгибаясь всем телом, над оврагом высоко взлетал под самые облака пастух Микаэл.

Когда он пролетал над землей, стоявшие по обе стороны обрыва парни и девушки ударяли прутьями по его ногам, приговаривая:

— Ануны тур![62]

С качелей доносилось:

— Арусяк!

Все знали, что Микаэл любит Арусяк, однако хлестали его прутьями, добиваясь признания. Таков обычай. После этого любовь считалась общепризнанной.

В толпе среди ребят я увидел Васака. Он смотрел на другую сторону оврага, где стояли девушки.

«Тоже Асмик ищет», — подумал я и подкрался к нему.

— Что, не нашел?

От неожиданности Васак вздрогнул, посмотрел на меня все еще задумчивым взглядом и сказал деланно-равнодушным тоном:

— А я вовсе не Асмик ищу. Это ты вздыхаешь по ней.

— А ты нет?

— Мне наплевать!

— Тогда с чего ты взял, что я об Асмик спрашиваю?

Васак покраснел и отвернулся.

— Вот она, видишь, стоит рядом с поповской дочкой в белом платье с черными крапинками.

Васак делал вид, что это его не интересует, но я видел, как он украдкой отыскивал ее глазами.

— Вот что, Ксак, забудь ее, пока кости целы, — неожиданно для себя выпалил я.

Васак повернулся ко мне, сжав кулаки.

— А ты попробуй! Может, своих не соберешь.

Сколько раз мы клялись не ссориться из-за Асмик, но стоило ей подарить одному из нас улыбку, как мы бросались друг на друга с кулаками.

— Что вы тут петушитесь? — раздался над нами насмешливый голос.

Мы обернулись. Позади нас стоял каменщик Саркис, отец Васака.

— Рано из-за девок драться начали, — укоризненно сказал он.

Мы стояли не смея поднять глаз. Но как только дядя Саркис скрылся за деревьями, мы мигом повернулись к качелям.

Теперь очередь Асмик была совсем близка. Вот промелькнула в воздухе Маро, сестра Васака. Вот пронеслась попова дочка.

Сбоку я разглядывал Васака. Высокий, стройный, с живыми карими глазами на смуглом лице, он показался мне в этот миг удивительно красивым. «Такого любая полюбит», — подумал я, но тотчас же утешил себя мыслью, что и я не урод.

Разве вот только волосы, торчащие на голове чертополохом!

— Ануны тур! — хлестнуло меня.

Я поднял голову. На веревке, чуть приседая, набирала высоту Асмик.

На платье у нее внизу пришиты две широкие полосы другого цвета. В прошлом году этих полос не было. Платье тогда ей было впору.

Асмик, захватив коленками подол платья, раскачивалась все сильнее и сильнее. На ноги посыпались удары.

— Ануны тур…

Мы замерли, спрятавшись за спиной соседей.

— Ануны тур! — гремели голоса.

Асмик медлила. Взлетая под облака, она смотрела вниз, ища глазами кого-то. Заметив нас, она улыбнулась.

— Пропали, — вырвалось у меня, — она нас увидела.

— Цолак! — раздалось сверху.

Мы вздрогнули, как от сильной затрещины, и, не дождавшись конца вартавара, убежали.

Пусть с сыном богатея целуется! На что мы ей!..

Мы бежали, стараясь не смотреть друга на друга, слезы обиды душили нас.

____

В положенный срок начались школьные занятия. За лето много учеников отсеялось. Варужан нанялся в пастухи и не очень горюет, что бросил школу. Айказ поступил подручным в кузницу. Говорят, отец надоумил. Не быть-де ему плетельщиком сит: с нас хватит и дяди Сако, его отца. Была бы мука — без сита обойдемся.

Наша неделимая четверка трещала по швам. Ну кто еще там? Да, Аво. Ушел и он, батрачит у Вартазара. Сурен занялся свистульками, ремеслом отца, и, кажется, преуспевает. Но мы знаем, какие могут быть успехи у пискуна, который гордится белой папахой больше, чем фамильным ремеслом отца. А школу бросил, вернее всего, подражая Аво.

Только гимназисты приступили к занятиям в полном составе.

Асмик как ни в чем не бывало приходила заниматься ко мне домой. Это терзало меня. Сколько раз, ожидая ее прихода, я решал прогнать ее, но силы покидали меня, как только за дверью слышался знакомый голос.

— Я ведь только ради деда Аракела занимаюсь с ней, — оправдывался я перед Васаком.

Но я лгал. Мне было несказанно приятно покрикивать на нее и диктовать ей из книги.

На уроках я чувствовал свое превосходство и держался с ней как настоящий учитель.

У нас не было ни стола, ни стульев, и она писала на подоконнике, опустившись на колени, как на молебне. Писала она, слюнявя карандаш, от чего ее пунцовые губы становились фиолетовыми. И это тоже меня забавляло.

— Трижды восемь всегда было двадцать четыре! Почему у тебя выходит двадцать шесть? Исправь!

Асмик долго, задумчиво считала по пальцам… Иногда она приходила на целый вечер.

— Арсен, прочти мне что-нибудь, — говорила она после уроков. — Помнишь, на прошлой неделе про Давида Сасунского читал, как он и волков и тигров вместе с баранами пас. Интересно!

Я доставал из сундука книгу, взятую у учителя, и начинал читать.

Асмик слушала меня внимательно. Нередко мы засиживались с ней до глубокой ночи, а потом мне приходилось ее провожать. Мать, видно, о чем-то догадывалась, Однажды она сказала:

— Хорошая девочка Асмик. Был бы ты постарше, я обязательно посватала бы ее за тебя.

Кровь бросилась мне в лицо. Я юркнул под одеяло.

Видели ли вы, как умирает земля?

Тихо в золотистых садах, тепло, как летом, поляны клубятся зеленью, на ветвях ореха и тута висит роса, с пронзительным криком проносятся над ними ласточки, вы глохнете от звона цикад, а уже где-то внутри, скрытое от глаз, идет увяданье.

Осень незримо вступает в свои права. Ее хлопотливые руки раздевают лес, умиротворяют шорохи, взмахи крыльев, щебет птиц и жужжанье насекомых.

Листья нехотя, не веря еще в близость смерти, осыпаются с деревьев. Они долго кружатся над землей, будто выбирая себе место, куда упасть. С вершин гор набегают серые облака. Прошла и для них золотая пора, когда высоко, беспечно и царственно, как белые лебеди, они плавали в небе.

С утра до ночи идет дождь, то ударяя ливнем, то припуская косой, нескончаемой нитью. Небо снова низко упало, обливаясь слезами, и, казалось, оплакивало свое утраченное величие. Вот воистину: у неба осенью глаза на мокром месте.

Я семеню за дедом, нарочно приотстав от него, чтобы любоваться этой неожиданной переменой. Еще вчера зеленела трава на полянах, а вот там на скале, как всегда в это время, стоял аист на одной ноге, издавая свой рассыпчатый костяной клекот.

Сегодня пусто вокруг. Мертвый шар перекати-поля медленно катится по склону. Иногда на минуту он остановится, словно размышляя, не кончить ли свое путешествие на этом месте, и снова катится, подгоняемый ветром, как Ноев ковчег, ища обетованную землю, чтобы сбросить семя.

Я смотрю на мертвый куст перекати-поля, на паутину, одевшую землю, словно инеем, и мне невольно вспоминается цахказарт — праздник цветения, самый любимый из всех церковных праздников. Я вспоминаю, как наш дурашливый священник, разозленный проказами ребят, на самом интересном месте молебна вдруг подходит к люстрам, бросающим ослепительный золотистый свет на праздничное убранство амвона, на раззолоченную ризу священника, на прихожан, и одну за другой начинает гасить свечи, душить их заскорузлыми, желтыми от курева пальцами.

И мне кажется: это наш ошалелый священник прошелся по земле и своими медными, обкуренными пальцами, как свечи канделябров, погасил на ней жизнь.

Но что это?! Что за куст среди голых деревьев горит живым огнем? Почему так безжалостно смеется над наготой своих соседей этот нарядный щеголь? Ах да, кизил. Кто не видел его! Это ведь он, по поверью, обманул медведя.

Встретил голодный медведь в лесу цветущий кизил в то время, когда снег еще не сошел с гор, и обрадовался. Он сел под ним и стал ждать плодов. Думал, раз первым цветет, первым и плоды дает. Но прошла весна, прошло лето, все вокруг плодоносило, а кизил и не думал угощать медведя.

Вот и теперь стоит он нарядный, как в начале мая, полыхая красным пламенем. Я невольно остановился, любуясь им.

— Что зазевался, разиня! — крикнул мне дед от гончарной. — Кизила не видал?

V

Странный человек этот дед! Пока я едва ворочал лопатой, все шло хорошо. Дед даже находил, за что похвалить меня. Но по мере того, как угловатости в работе стали сглаживаться и я познал первые успехи, он все реже и реже стал поглядывать в мою сторону и скупее становился на слова. Затем он просто перестал замечать меня.

Иногда я ловил на себе его немой, насмешливый взгляд. У деда появилась привычка рассматривать мою работу через очки. Он теперь на всех и на все смотрел через очки. Посадив на сморщенный, загнутый книзу нос ветхие очки с обмотанной черными нитками сломанной дужкой, он всматривался то в глину, то в меня.

— Интересно, для чего приготовлена эта тюря? Если кувшины делать, то перебрал воды, а если думаешь молоко заквашивать, я тебе не советчик, ищи другого.

Мои старания только раздражали его. Теперь, когда я мог вылепить любой горшок, пусти только меня к станку, я представлялся ему всего лишь выскочкой, несмышленышем. Я стал постоянной мишенью для его острот и насмешек.

— Сев на осла, не гонись за конем. Посеял ячмень, пшеницы не жди. Без корня и полынь не растет.

Его словно прорвало. Он, казалось, вознаграждал себя за долгое молчание.

А что было, когда я, задетый за живое, заикнулся о пробе!

— Юшку под носом утри, неуч!

Бросая сквозь стекла язвительные взгляды, он совал мне в лицо кусок размешанной глины.

— Вот полюбуйся своей пробой! Другой за такую работу уши бы надрал, а я терплю. Как же ты этого не поймешь, грамотей!

Разгорячась, он разразился такой обличительной речью, что я весь сжался — не столько от сознания какой-либо вины, сколько от горького чувства незаслуженной обиды.

Устроившись на подоконнике возле коптилки, я готовлю уроки.

— Ну как дела, сынок?

— Ничего, мама.

— А что, дед очень сердится?

— Нет, мама.

Мать вздыхает.

— Не так представляла я все это, сынок, не о таком счастье думала для вас, дети мои.

Было уже поздно. Дед, посапывая, спал на тахте. Аво дома не было. Бугорок под одеялом, изображавший его спящим, мог обмануть деда, мать, кого угодно, но не меня. Бог знает, где он бродил, что делал целый день, но домой возвращался, когда уже все спали.

— Я не мешаю тебе, Арсен?

— Нет, мама.

Мать уселась ко мне поближе. В руках у нее задвигались спицы. Она вязала. Она всегда, всю свою жизнь вязала. Даже когда шла по воду, то и тогда брала с собой чулок или веретено, чтобы у родника, в ожидании своей очереди, не терять времени. Я и сейчас вспоминаю ее не иначе, как со спицами в руках.

Мать вязала, подняв чулок к глазам. Спицы мелькали перед самым носом, но она не смотрела на них. Можно было подумать, что пальцы у нее зрячие. Глаза матери были устремлены в окно, но я знал: она видела далекую, непонятную Россию, где поля, и реки, и деревья одеты в снег. И отца, моего отца. Он шагал по ней, по всей России, высокий, красивый, такой, каким мать увидела его однажды на вартаваре и полюбила.

— Не о таком счастье думала я для вас, дети мои! — повторила мать, перебирая спицами. — Думала, за меня поживете, за отца. За деда нашего, который всю жизнь в работе света не видел.

Мать сдвинулась с места, попала в полоску света, и сразу в ее волосах вспыхнула проседь. И раньше я видел эту проседь, но сегодня она вызвала во мне жалость.

Дверь скрипнула. Аво тенью проскользнул к постели. Через минуту его здоровый, а может, притворный храп покрыл тонкий дедов посвист.

— А на деда не сердись, Арсен, — сказала мать, — мастер должен быть требовательным. Если он будет делать тебе поблажки, какой из тебя выйдет гончар?

Коптилка мигнула, осветив грустное лицо матери.

Аво во сне стал так храпеть и свистеть носом, что мать вынуждена была подойти к нему и повернуть его на другой бок.

— Ты еще будешь заниматься, Арсен? — просила мать.

— Да, мама.

— Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мама.

Как всегда, после уроков я отправляюсь в гончарную. В полумраке пещеры начиналась обычная жизнь. Я разводил огонь в печке, крошил на плите прилипшую сухую глину. Дул в готовый кувшин, опустив его в воду, — не пузырится ли где?

Дед, склонившись над станком, работал. Иногда он отрывался от вертящейся массы, чтобы прикрикнуть на меня.

— Неуч! — кричал он, ловя расползавшуюся на диске глину. — Сколько бухнул воды! Так у тебя все разлетится.

Но, когда однажды я сделал, как дед хотел, оказалось еще хуже.

— Полюбуйся на него! Глину приготовил, будто не горшки из нее лепить, голубцы сворачивать для наместника бога. Добавь воды.

Распаляясь, он уже кричал:

— Тебе не горшки жечь, а просфоры печь!

У деда были свои счеты и с богом, и с его наместниками, при случае он задевал их, хотя в жизни перед, ними благоговел.

Улучив минуту, когда дед под каким-нибудь предлогом отлучался от станка, я бежал к Васаку.

Гончарная их находилась неподалеку от нашей. Я забирался в угол и оттуда с завистью наблюдал за Васаком. Апет держался иных правил, чем мой дед. В то время, когда дед ни под каким видом не подпускал меня к станку, Васак с первых же дней был приставлен к нему.

Васак во всем подражал Апету. Он научился соответственным образом отделять большой палец от остальных и, опуская руку в воду, хлопал тыльной стороной ладони по мелькающей перед ним глиняной массе, отогнутым большим пальцем округло и мягко выводя выпуклое кольцо.

Возвращаясь к себе в гончарную, я незаметно повторял его движения, манеру размешивания глины, все его; приемы лепки.

Как-то, заметив это, дед выругался:

— Не было в селе мужчин — петуху дали имя Кара-Мамед. Что ж! Танцуй под дудку своего Кара-Мамеда. Только запомни, чужелюб: не всякий колокольный звон — добрый благовест… — Потом прибавил уже беззлобно: — Хитрый ягненок семь маток сосет. У Апета доброе молоко. Припадешь к вымени такого, внакладе не останешься. Скитальца скиталец поймет!

Душны и несносны осенние ночи. В это время года в наших домах нет покоя от блох. Они словно стерегут сон. Едва только сомкнешь глаза, они — прыг за пазуху! Ну, а если за пазухой блоха, какой может быть у человека сон!

В такие ночи мало кто спит. Не сплю и я. Тихо в доме. Иногда тишину нарушит короткий вой. То собака столетнего Аки-ами. Паршивый пес нарочно по ночам скулит. Это нехорошо. Когда во дворе скулит собака, жди беды. Но вот она который год воет — и ничего, Аки-ами живет да поживает. А может, его тоже одолевают блохи?

В ертик заглядывает звездное небо. Иногда какая-нибудь звезда сорвется, полетит вниз, оставив за собой золотую нить. Значит, кто-то умер. Может, и это неправда? Ведь говорят же про вой собаки, а на поверку — выдумка. Как хотелось, чтобы это было выдумкой. Плохо умирать.

Черный прыгун залез мне в рукав и, прежде чем ужалить, поскакал по коже. Я махнул рукой, впопыхах, кажется, сильно задел Аво. Ничего, Аво не вернул мне сдачи. Должно быть, мой удар слишком легок, чтобы разбудить его. Спит! Как он может спать, когда на теле такие кусачи! Я снова взглянул на ертик. Звезды были на том же месте, а одна из них даже улыбнулась мне. Так бывает. Когда долго смотришь на звезды, они начинают оказывать тебе знаки внимания. «Хорошо им, звездам, — подумал я, — их не кусают блохи».

Надо сказать, этой осенью мы плохо спали не только из-за этих несчастных прыгунов.

Подумать только! Самим нечего жрать, а тут еще едок нашелся, с ложки корми его, лучшие куски со стола отваливай ему, а то разобидится. Я говорю о нашем постояльце, Карабеде, которого свалили нам на голову не в добрый час. Едок этот был — солдат из отряда Тигран-бека.

Такие же солдаты стояли в каждом доме, но наш был особенный, обжора из обжор, настоящий семиглот, готовый перемолоть зараз все наши запасы. Иди теперь спи спокойно, когда бок о бок с тобой, под одной крышей, такая мельница. Что по сравнению с ней наш семиглот Варужан. Малец, недоеда!

Когда Карабеда впервые привели к нам, дед запротестовал:

— Помилуйте, чем я его буду кормить? У меня щавель да опестыши на обед.

— Ничего, уста, — утешили его, — что вы будете есть, то и он.

— А если я не хочу? Не с руки мне такой гость! — отбивался дед.

Человек с патронташем и маузером смерил взглядом деда с ног до головы и, как бы невзначай, обронил:

— Долг настоящего армянина поделиться последним куском и содержать армию. Или ты, съякшавшись с кирвами, забыл об этом?

От одного напоминания о кирве у деда перекосилось лицо, точно ему дали отведать чего-то очень кислого.

— Я, милый человек, для предупреждения. Небогато я живу, — сразу смирился дед.

Человек с маузером ушел, а Карабед остался жить у нас.

Ух, и натерпелись мы с ним, с нашим постояльцем! Не успел он переступить порог, как принялся шарить по углам, нет ли чего поесть.

Мать решила должным образом потчевать гостя. Она вышла во двор и вернулась оттуда с десятком яиц в фартуке. Положив их рядом с собой, она стала хлопотать у очага. Карабед, обрадованный таким приемом, принялся помогать матери. Опустившись на корточки с другой стороны, он так раздувал огонь, что весь дым и пламя вырывались из-под посуды, где варились яйца. Небритое лицо его покрылось пеплом.

Но Карабед все же не выдержал процедуры варки яиц. Не дождавшись, пока они сварятся, он вылакал все десять, закусив полкараваем хлеба. Покончив с яйцами, он пододвинулся к кастрюле, в которой что-то варилось, отодвинул крышку и полез туда пальцем.

Во время обеда наш постоялец напряженно заглядывал в чужие миски, точно прикидывал, не обделили ли его. Не успевали мы приступить к еде, как он, облизав донышко миски, протягивал ее, пустую, матери.

Но дед успокаивал себя:

— Это даже лучше, что у нас такой постоялец. Он второго и на порог не пустит.

Скитальца скиталец поймет. Так сказал как-то дед об Апете. Правильные слова. Кого-кого, а Апета я знаю. У него не только руки, но и голова особенная. И чего только не вмещала она: сказки про храбрых и могучих богатырей, про гордых разбойников и доблестных воинов…

Тихий, немногословный в работе, он во время рассказа делался другим человеком; его померкшие, грустные глаза загорались огнем, заросшее лицо теряло суровость, и весь он становился каким-то особенно близким, родным.

Сколько прекрасных вечеров мы провели у Апета, слушая легенды о далеком прошлом нашего народа! Как знать, не в такие ли тихие вечера, под треск никогда не гаснувшего очага, создавались наши величественные сказания?

Маленький и худой, он садился у огня и, прищурив глаза, спрашивал:

— Не помните ли, детки, говорил я в прошлый раз о…

— Нет, апер, — торопливо перебивали мы его, — об этом не говорил.

Старик подсаживался ближе к огню и, отогревая над тлеющими углями руки с узловатыми синими венами, начинал свой рассказ.

И тотчас же раздвигались стены. Перед нами открывались манящие дали — бесподобный, сказочный мир, Люди в этих легендах были сильные, мужественные. Они хорошо умели ковать лошадей, рыть арыки, пахать землю, писать портреты, на полях битв свершали великие подвиги и, конечно, всегда побеждали зло.

Я слушал Апета и думал об отце. Разве мой отец не мог быть богатырем? Не он ли ворочал камни, которые не могли сдвинуть с места двое? Кто мог состязаться с ним в стрельбе, в верховой езде? Был он простым гончаром и никому зла не делал. Но пришли стражники, связали его и угнали куда-то. Зачем? За что?

— Тоскуешь? — спросил Апет, заметив как-то мою рассеянность, и заторопился, не дав мне рта раскрыть: — Ничего, ничего! Я знаю ваше орлиное племя: жив будет, в долгу не останется.

Нередко, рассказывая старинные предания, он старательно умалчивал о крови, измене, смерти, переделывал все на свой лад, завершая повествование счастливым, благополучным концом.

И терялся, сконфуженно прятал глаза, когда жизнь сталкивала его с чьим-нибудь неблаговидным поступком.

Однажды, поймав его на явном искажении известного уже нам предания, Васак недоуменно спросил:

— Апет, а разве девушка не бросилась со скалы и не разбилась?

— Нет, сынок, — невозмутимо ответил Апет, — она вышла замуж за любимого человека и счастливо прожила свой век.

— И Прометея не приковали?

— Нет, и Прометей жив остался. За то, что он принес людям огонь, народ спас его от гнева богов.

Добрый, чудесный старик! Сам не раз хлебнувший горя и нужды, он пестрыми нитями слов ткал сказочный, неведомый мир, известный только ему. Он стыдился людской подлости и несправедливости и старательно скрывал их, как скрывал и свои обиды под маской веселого добродушия.

VI

Вражда снова легла между стариками.

Васак сдал пробу и ходил теперь вразвалку, как настоящий гончар, а я все размешивал глину, и дед не мог снести этого.

— Никогда не угадаешь, когда человек ставит ногу, куда он поставит другую. Этот неуч, который только и делал, что бегал к нам за советами, обошелся без нас.

Деда не пригласили оценить качество пробы. Обида была кровная.

— Что такое цыпленок, вылупившийся раньше времени? — спрашивал он гневно. — Одна жалость. Пшик, и только.

— Но, дед, вчера у Апета купили большую партию кувшинов, и всем известно, что половину их сделал Васак, — вставил я.

— Кувшин кувшину рознь. Еще неизвестно, сколько раз перевернутся в могиле родичи Апета, какими словами они будут помянуты! — ответил дед.

— Но, дед, кувшины купил скупщик Амбарцум, а его не проведешь. Не станет же он покупать кувшины, которые гроша не стоят! — снова заметил я.

— Скупщик Амбарцум не святой Аствацатур. Он может ошибаться.

— Но, дед, Васак сдал пробу. Ее приняли лучшие мастера.

— Крапива рождает крапиву, юноша. Твой сморчок, этот Васак, — внук своего деда. А известно, на корню бузины виноград не растет.

— Но, дед…

Дед, оторвавшись от круга, посмотрел на меня поверх очков. Он всегда смотрел поверх очков, когда сердился?

— Что за ходатай выискался? Меси глину!

В ночь под Новый год к нам пришли колядники-славильщики и запели «Хорот мез». Колядников было двое — два дервиша, облаченные в живописное тряпье, — славильщики Христа должны быть страждущие. Из-под надвинутых на лоб странных клобуков выглядывали молочные мордочки, разрисованные углем. Измазанные углем лица тоже, наверное, что-нибудь означали. И прежде под рождество приходили ряженые, но эти… Не хватили ли через край, играя в страждущих? Колядники текста «Хорот меза» как следует не знали, выкрикивали какие-то слова, надеясь на шумовой эффект, издаваемый колокольчиком. Только и было слышно: «Хорот мез евс кончели», да еще: «Сеем, веем, посеваем, с Новым годом поздравляем!» Все остальное тонуло в яростном трезвоне.

Собственно, пел один, другой только подпевал под шум колокольчика. Так полагалось по обычаю. Но этот звонарь? Колокольчики так неистовствовали, что, как бы ни навострял уши, все равно ничего не услышишь.

Дед слушал славильщиков, как подобает при исполнении религиозной песни, поначалу внимательно, изобразив на лице покорную благочестивость. Хотя и не религиозен был наш дед, но в нем сидел маленький страхолюд, он терпеть не мог священнослужителей, побаивался их, избегал с ними встречи, кто бы они ни были. Будь это сам священник, его приспешники или даже наши нгерские мальчишки, рядившиеся в страждущих.

Аво наклонился ко мне и, чтобы перекричать звон колокольчика, прокричал в ухо:

— Знаешь, кто с колокольчиком?

— Нет. А ты знаешь?

— Знаю, не слепой, — завопил сквозь яростный треск колокольчика Аво. — Твой кореш, Васак.

— Тоже сказал, Васак! Станет он играть в дервиша, мазать себя гадостью.

— Из-за барыша чего только не сделаешь.

— Хорошо, — хитрил я. — Пусть этот разрисованный болван — Васак. Но кто тот, что только и знает: «Сеем, веем, посеваем»?

— Будто не видишь? Твой другой кореш, иголка.

— Айказ? Быть того не может. Кто-кто, а Айказ на такое не пойдет.

— Не пойдет? — не унимался Аво. — А вот и пошел. Ему тоже жевать охота.

Славильщики все более путались, покрывая все слова песни густым, несмолкаемым звоном колокольчика, и дед перестал их слушать. Лицо его померкло. Он подошел к славильщикам.

— Подожди малость, парень. — Он схватил руку того, что гремел колокольчиком. — Все уши продырявил ты нам. Дай послушать слова песни.

Делать нечего, колокольчик замолк. Тот, кто пел, отчаянно посмотрел на напарника, еще надеясь на помощь, но колокольчик молчал. Напарник только смущенно отводил глаза.

Славильщик, выкрикивавший слова из песни о несчастном, распятом Христе, снова умоляюще посмотрел на напарника, еще не теряя надежды, невнятно отчубучил жеваный и пережеванный припев «Хорот меза» и «Сеем-воем», спел куплет совсем из другой оперы, вроде «Введи меня в твои врата, моей души будь гостем», и, не дождавшись от напарника признаков жизни, сконфуженно утих и сам.

Дед подошел, изучающе разглядел осрамленных славильщиков.

— Вижу, какие вы печальники Христа. Ни одного хорала до конца не выучили! Чистый наш достославный преподобный, стоящая ему пара.

Дед снова внимательно разглядел колядников. Не дай бог, если он догадается, что один из них — Васак, Апетов внук, тот новоиспеченный гончар, которым тыкали мне в глаза, славословию не было бы конца. Но дед не узнал ни Васака, ни Айказа, которому бы тоже не спустил.

Тем не менее он удостоил их такой речью:

— Если бык бодается, ему обрезают рога. Если лошадь кусается, ей обрезают уши, и тем отмечают животных. Чем же отметить ваш поступок, почтенные, надругавшиеся над Христом?

Не дослушав всей проповеди деда, колядники, наступая друг на друга, кинулись вон, но дед все же задержал их, сунул им в руки по крашеному яйцу:

— Все-таки потрудились, удостоили Христа.

Проводив колядников до ворот, он вернулся весь преображенный:

— Славные малые! С совестью. Знать, чьи-то они отпрыски!

Медленно катился однообразный поток дней.

По-прежнему я месил глину, выслушивал язвительные замечания деда. Гладкий, как кость, диск станка все больше и больше отдалялся от меня. И вот однажды, когда он казался мне особенно далеким, дед сказал, как если бы речь шла о самых обычных вещах:

— А не попробовать ли нам, Арсен, лепить самим?

От этих слов мне стало сразу не по себе. Я уронил скалку и долго не мог ее найти. А лопата, которая потом нашлась на том месте, где нельзя было не видеть ее, просто исчезла.

С тех пор дед давал мне место за станком. О, с каким наслаждением брал я в руки кусок теплой желтой глины, мял, скатывал, смутно представляя смысл движений! В такие минуты дед переходил на мое место и оттуда следил за работой. Когда, случалось, готовый кувшин, выскользнув из рук, взрывался у ног, как бомба, он сочувственно утешал:

— Ничего, ничего! Без промаха обжигает горшки только бог.

И куда девалась его ворчливость? Деда словно подменили. Он не поглядывал теперь на меня поверх очков. Очки вообще куда-то исчезли, и он редко прибегал к их помощи, рассматривая мою работу.

Прошла неделя или две, как дед, склонный к преувеличениям, разглядывая на свету слепленный мною кувшин, воскликнул:

— Ну чем ты уже не варпет? Если этот крапивный отпрыск, как его там, худородный Васак — мастер, то ты трижды мастер! В кого он может уродиться таким понятливым? В Апета? Но ведь это пиначи[63], а не уста. Какой уважающий себя человек может купить у него кувшин?

Представляю, какими еще словами наградил бы дед Васака, знай он о знаменитом его провале под рождество.

Дед продолжал неистовствовать:

— Принесший воду унижен, а разбивший кувшин возвышен. Под лампой всегда темнее.

Он задавал вопросы и сам на них отвечал:

— Что из того, что у Апета такие покупатели, как скупщик Амбарцум? Тоже мне великий ценитель! Всему свету известно, что этот прохвост нечист на руку…

Я теперь и сам готов был считать Апета ничего не стоящим гончаром, а Васака — просто выскочкой, которому надо показать его место.

Вечером этого же дня, когда Васак, по обыкновению, встретил меня по пути домой на тропинке и, взяв под руку, стал, захлебываясь, рассказывать о своих очередных успехах, о новой партии кувшинов, купленных скупщиком Амбарцумом, я вырвал руку и зло бросил ему в лицо:

— Врешь ты все! И насчет деда врешь, что он лучший мастер, и насчет скупщика. Этот Амбарцум — самый настоящий прохвост и обманщик.

Васак, задетый за живое, тоже вспылил:

— Это твой дед, что ли, мастер? Послушать тебя — можно подумать, что богачи вы не меньше, чем багдадский халиф. А все знают: дед твой — задира и нищий. И скупщика Амбарцума невзлюбили вы с дедом за то, что он предпочитает покупать хороший товар.

— Хвастун! — крикнул я, чувствуя, как руки мои сжимаются в кулаки.

— А ты, недотепа, всю жизнь в учениках будешь ходить!

— Замолчи, осел!

— Слово неплатное, хочу — говорю!

— В зубы дам!

— Получишь сдачи, долгов не терплю!

Мы стояли друг против друга, обменивались огненными взглядами. Бог знает, чем кончилось бы все это, если бы не дядя Авак, неожиданно выросший перед нами.

— Чего распетушились? — сказал он, доставая из кармана кисет. — А ну, скрутите-ка мне цигарку.

Через минуту мы уже шли рядом с жестянщиком Аваком, весело переговариваясь друг с другом, будто между нами ничего не произошло.

Наконец учитель дал нам книжку стихов, которую обещал давно.

Вечером мы собрались у Васака.

Обычно мы с Васаком читали вместе. Когда попадались стихи, прибегали к помощи Мудрого, как, впрочем, поступали и другие наши одноклассники, даже постарше нас.

Никто в школе не умел так читать, как Мудрый.

В этот вечер я задержался в гончарной. Когда я, кое-как перекусив, прибежал к Васаку, все были в сборе.

Свет лампы едва освещал середину комнаты.

В доме нет ни деда Апета, ни тети Нахшун.

Я опускаюсь возле Васака, втиснувшись между ним и Суреном. Оглядываюсь. Как много собралось ребят! Но все же я скорее чувствую, чем вижу: среди нас нет Арфик. Ее отсутствие всегда заметно. Для этого не надо оглядываться по сторонам, всматриваться в лица.

Будь Арфик здесь, разве обошлось бы без ее: «Ой, мамочка!» Этим она всегда выражает и крайнюю радость, и крайнюю печаль. Арфик уже который месяц батрачит у Геворковых. Нанялась в батрачки — и не стало вездесущей Арфик среди нас. Даже на вартаваре не была. Нет и Аво, он тоже еще занят на работе у Вартазара.

Но я шарю глазами по углам — может, все-таки они здесь. Мне так хочется, чтобы они были. Ведь такие книжки не каждому даются в руки!

По-мальчишески ломким басом Арам начинает:

Проснитесь, добрые колокола!

Кто вырвал языки вам из гортаней?

Кровь просит слова, а не бормотанья.

Довольно вам молчать, колокола!

Я вернулся домой, должно быть, поздно. В доме все спали. Только дед, страдающий одышкой и бессонницей, сидел у тлеющего очага и попыхивал трубкой.

Я подошел и тихо опустился на кошму рядом с ним.

Дед потянул из трубки. При вспышке огня я увидел, как всегда, спокойные глаза.

— Читали? — спросил он.

— Да.

— Что?

— Рубена Севака. Это которого…

Я хотел сказать «турки зарезали», но дед опередил меня:

— Это который написал «Колокола»? Знаменитый человек. Достойный.

— Дед, — сказал я, стараясь унять дрожь в голосе, — если бы ты знал, каких поэтов сгубили янычары!

Дед густо откашлялся. Некоторое время он молча курил.

— Снявши голову, по волосам не плачут, мой мальчик, — сказал дед. — Янычары убили не только Рубена Севака, — они сгубили полтора миллиона армян за один только год. Ты должен об этом помнить. Большой грех берет на душу тот, кто старается вытеснить из памяти все черное. Горе убивает только слабых. Сильный тем и силен, что он все знает. А я хочу видеть тебя сильным, дитя мое…

Голос деда осекся. Через минуту я снова услышал его жаркий шепот:

— Но не следует таить злобы на всех турок, мой мальчик. Не все турки нам враги. Ты должен помнить об этом. Дядя Авак за семью горами побывал, с умными людьми садился-вставал, вот у него и спроси.

VII

Не знаю, как остальные папахоносцы, а что касается нашего постояльца… Он, оказывается, еще любит и поговорить.

Наш постоялец мог часами долбить одно и то же и требовал, чтобы ему внимали не прекословя. Говорил он, запинаясь, напряженно морща лоб, точно повторял чужие слова:

— Все вопросы в Армении надо решать не одними нашими слабыми силами, а вмешательством большой страны, — изрекал Карабед, заметно заикаясь (видно, ему стоило не малых усилий вспомнить услышанное от начальства). — А кто может взять нашу маленькую Армению под свое покровительство? — вопрошал он и сам отвечал: — Большое государство, для которого Армения как малая сестра…

Дед обычно слушал постояльца не перебивая. Но однажды он спросил:

— А как думаешь, Карабед, кто эта сердобольная держава, которая протянет нам руку помощи?

— Англия. Разве тебе не известно? Ее надо звать на помощь, — ответил постоялец.

Дед подавился дымом, закашлялся.

— Понятно, — сказал он сквозь дым. — Одно такое приглашение обошлось уже в тридцать тысяч жизней.

Я с недоумением посмотрел на деда. Он явно намекал на кровавую резню в Баку после прихода англичан. Об этом рассказывал нам дядя Авак. Но дед? Откуда знает дед? В последнее время он говорит такое, о чем раньше и не заикался.

— Темный ты человек, уста! — с притворным миролюбием сказал Карабед. — Вот ты говоришь слова, за которые Тигран-бек, узнай он это, повесил бы тебя вниз головой. Кто так отзывался о наших благодетелях? Бакинские комиссары. Кто сейчас повторяет это? Партизаны.

Он пристально посмотрел на деда.

После этого дед старательно избегал даже коротких разговоров с постояльцем.

Но однажды, несмотря на все уловки, Карабед все же навязал ему беседу.

Вернее, Карабед, как всегда, задавал вопросы и сам отвечал на них.

— Ты говоришь, рука сгибается к себе. Зачем эта вдруг так расщедрилась Англия? — Он всмотрелся в деда. — Хитрый ты человек, уста, хитрый. Лица твоего я за дымом не вижу, но меня не проведешь, оно смеется сейчас — дескать, заливай, Карабед, знаем этих благодетелей: они тебе кизил, а ты им быстрокрылого скакуна. Иначе дружба врозь.

Карабед мутными глазами огляделся по сторонам и заторопился:

— Ну, конечно, ты немного прав: не подмажешь — не поедешь. Кое-что, может, и придется отвалить, то есть уступить…

Карабед опять начал заикаться, что-то мучительно стараясь припомнить, но, так и не вспомнив ничего, сказал:

— Придется… Небольшая уступочка — и все в порядке. И овцы целы, и волки сыты. Вот она, политика, уста!

Дед насмешливо ответил, морща лоб:

— Нашел с кем толковать об умных делах! Темнота, милый человек, откуда мне знать такие слова?

Как-то встретившись с Васаком лицом к лицу у нашей гончарной, я сказал как можно независимее:

— Ксак, одолжи мне свое зеркальце. На один день.

— Ого, — обрадовался моему предложению Васак. — И ты решил девчачьим делом заняться? Хвалю.

Только через: минуту, согнав с лица широкую улыбку, насторожился:

— А зачем тебе оно вдруг понадобилось? Уж не собираешься ли пустить зайчика на Асмик?

Я покраснел, но трижды перекрестился, поклявшись, что не собираюсь.

— Далась она мне! — заверял я как мог.

Васак испытующе рассматривал меня с ног до головы. Хотя эти осмотры ничего не могли ему сказать, он заключил:

— Не сойти мне с места, если ты не для Асмик стараешься.

— Сказал — нет, — рассердился я. — Сам слышал, кого она избрала из нас. На что мы ей, этой ветрогонке, если на свете есть гимназист Цолак?

Довод был неотразимый, он сразу расхолодил пыл Васака, снял подозрение. В самом деле, где горшечник Васак или Арсен, а где гимназист Цолак? Нельзя сравнить несравнимое. Любая другая на жесте Асмик поступила бы так же.

В эту минуту мне показалось, что Цолак — пусть он немного рыхленький, неуклюж, порядком недотепа, но в городе учится, в самом Баку, умные книги почитывает, сам себе неплох и, конечно же, лучше меня и Васака. Что из того, что он был двоечником. Это выдумано, должно быть, каким-нибудь злопыхателем-завистником, а потом, кто из нас, учащихся, огражден от двойки? Как там ни говори, гимназист есть гимназист. Не спроста же штаны просиживают в гимназиях, чему-нибудь да учат их там. Между нами будь сказано; кто есть мы? Горшечники, ветрогоны, да и только.

— Бери, где наша не пропадала, — со вздохом согласился наконец Васак, доставая из-за пазухи зеркальце. — Только уговор. С возвратом. И на один день. Идет?

— Что за вопрос? Конечно, идет!

Мы ударили по рукам, закрепив соглашение рукопожатием, как это делают взрослые.

Только после этого Васак, все-таки несколько поколебавшись, протягивает мне огрызок своего зеркальца.

Приняв из рук Васака зеркало, я, конечно, не думал нарушить клятву. Я пускал зайчиков по скалам, по горам, прицеливался даже в коров и баранов, которые мотали головой, отбиваясь от моих зайчиков. Все бы хорошо, если бы вдруг… И дернуло меня идти по этой тропинке, когда есть другая, прямо ведущая от гончарной к селу. Нет, избрал другую, подлиннее, через сады, по которой Асмик всегда носила из родника воду.

Едва только я вышел на эту тропинку, сделал по ней несколько шагов, как увидел Асмик. Она сидела у придорожного тына, поставив у ног тяжелый кувшин. Видать, присела на минуту, чтобы передохнуть с дороги. Так делают все, кто несет на себе воду из родника, так поступила и Асмик. Подъем перед селом крутой, не всякий без передышки одолевает его.

Асмик сидела, придерживая кувшин за ушко, и смотрела куда-то вдаль. Ей даже в голову не приходило, что в эту минуту на нее из соседнего куста смотрит пара горячих глаз.

Асмик уже поднялась, взгромоздила кувшин себе на плечо, чтобы идти, как вдруг глаза ей ослепил яркий свет. Асмик споткнулась, чуть не уронила кувшин и сердито огляделась по сторонам. Но она ничего не могла увидеть, потому что предательский луч снова ослепил ее. Она опустила кувшин, яростно замахала руками, отбиваясь от зайчика, пока не увидела меня.

— Ах, вот это кто? От Васака отбою нет, теперь ты… Чуть не уронила кувшин. Противные мальчишки!

И снова, вскинув кувшин на плечо, ушла, ни разу даже не взглянув в мою сторону.

Мы шли с дедом в гончарную. Вдали виднелись поля Вартазара. Со склона, обращенного к нам, слышалась песня. Грачи стайками неслись, кружились над вспаханными полями.

— А не зайти ли нам посмотреть, как наш пострел работает? — сказал дед, покосившись на меня.

Я благодарно кивнул головой. Давно собирался я посмотреть на пахарей.

Есть что-то очень приятное в прогулке по полю, куда пришел сеятель. Такая прогулка всегда приносила мне много ярких, необычных ощущений. Целыми часами я мог торчать где-нибудь на меже, наблюдая, как быки медленно тащат соху и земля переворачивается в борозде. А вот и сеятель. Я, как сейчас, вижу его. Он идет по пахоте и далеко выбрасывает руку. Семена лежат в подоле рубахи. Он берет горсть зерна, давит ее в кулаке и, описывая размашистый полукруг, разжимает пальцы. Семена брызжут из-под пальцев, золотистым дождем падая на землю. По свежей борозде важно расхаживают грачи. Они засовывают длинные носы в свежие отвалы земли, ищут червей. Вспорхнут, полетят низко, чуть взмахивая крыльями, и снова садятся, погружают черные блестящие клювы в землю. А как поют погонщики! Их песни — оровелы — заставляют меня то грустить, то смеяться и по-особому чувствовать близость к природе. Если бы не было на свете гончарного ремесла, я, наверное, сделался бы пахарем. Правильные слова: пастух пастуха сменит, а пахарь пахаря не заменит.

Дед, покашливая, идет по едва заметной стежке, ведущей вниз, в долину. Я шагаю за ним, вертя головой во все стороны. Нахохлившиеся воробьи, рассевшиеся вдоль тропинки, на кустах, привлекают мое внимание. Я пускаю в них камень. Воробьи с шумом разлетаются и снова садятся на куст у тропинки. При нашем приближении они вспархивают, чтобы перелететь немного дальше. Я не устаю каждый раз посылать им вдогонку камень. Эта навязчивая привычка, подобно ходьбе вприпрыжку или колотьбе дощечкой по частоколу забора, чтоб извлекать звук, напоминающий шум трещотки, еще не скоро оставит меня.

Тропинка ведет нас все дальше и дальше. Мы часто спотыкаемся. Под ноги попадаются уцелевшие комья — свидетели того радостного утра, когда Саркис делил землю.

За поворотом дороги, откуда открылся вид на необозримые поля Вартазара, вдруг послышалась песня.

На склоне горы три пары быков, запряженные цугом, тяжело тащили за собой маленький железный плуг. На ярмах, спинами вперед, сидели погонычи. Они-то и пели песню, которая заставила нас остановиться.

Один из погонычей высоким речитативом выговаривал оровел, все остальные дружно подхватывали, прибавляя только: «Я-о-о!»

Мы прислушались.

Кто обманет шутя, опорочит красу?

Кто отрежет шутя у невесты косу?

Кто бросает то в холод, то в жар?

Не хозяин ли наш — Вартазар?

— Хорошо! Слышишь, Арсен? — спросил дед.

— Да, дед.

— Не узнаешь нашего?

— Узнаю, дед. Это он поет оровел.

Дед взглянул на меня. По тому, как сияло довольством его лицо, нетрудно было понять, что он знает это и сам.

— Как находишь оровел?

— Ничего, дед.

— Слабо сказано, юноша. Первым идет, чуешь! А слова какие? Это тебе не резинку жевать!

Аво пел, и слова его песни звонким эхом отдавались в горах:

Бедняк молчит, потупив взор,

Несется конь во весь опор —

Это мчится наш ага

В пекло, к черту на рога.

Я-о-о!

Мы приблизились. Теперь уже можно было различить лица пахарей.

Как только Аво заметил нас, полились его шуточные оровелы:

В саду налился виноград,

В бахче уже созрел арбуз.

Кому не сват, кому не брат

Гончар Оан — гордец и туз?

Хор тянул:

Я-о-о! Я-о-о!

Кто-рядом с ним идет, эй-эй?!

Не отставной ли грамотей,

Что тверд умом, а телом слаб, —

Уста Оана верный раб?!

Хлесткая оровел провожала вас до самых гумен.

Только тут дед приостановился на секунду и, прислушиваясь к далекому голосу, покачал головой:

— Чертенок! Права была бабушка, второго такого не сыскать!

Только не думайте, что наш Карабах на краю государства лежит, а Нгера вовсе на карте нет, значит, мы вроде недотеп-несмышленышей, ничего не смыслим, ничего не знаем. Как бы не так!

— Дядя Авак, — спросил я однажды перехваченным от волнения голосом, — это правда, что коммунисты в Баку получали в день по осьмушке черного хлеба? Ну почти столечко… — И я показал кончик пальца.

Дядя Авак грустно улыбнулся:

— Да, ребята, правильно. Плохо было с едой в Баку. Враг стоял близко.

Он свернул цигарку, закурил и продолжал:

— Так и работали. В России ведь шла война. Наша нефть нужна была ей. И голодающий Баку посылал корабли с нефтью.

— А Россия, дядя Авак? Россия помогала Баку?

Я не вижу лица дяди Авака, дым, густыми клубами вылетая изо рта, по-прежнему мешал мне разглядеть его.

— Еще как! Без ее помощи столько месяцев не продержались бы. Советская Россия посылала пароходы с продовольствием. Но англичане подстерегали их на море. Сколько пароходов пошло на дно!

— Ох, опять эти англичане! — скривил лицо Васак. — Что им надо?

— Нефть, — ответил жестянщик. — Это ведь от них такие слова: «Если нефть — королева, то Баку — ее трон». Троном этим завладеть хотят.

По селу медленно катится арба. Грохот от нее стоит по всей улице. Это арба Вартазара.

По обе стороны идут с винтовками за спинами Карабед и Самсон.

Шествие замыкал сам Вартазар. Да, да, Вартазар, не ослышались. Не тот Вартазар, который совсем недавно был так любезен со всеми. При встрече не только кланялся, но и заискивающе уступал дорогу каждому. Нет, нет, совсем другой Вартазар, обернувшийся Сев-шуном, как некогда окрестил его Азиз.

Арба останавливается почти у каждого дома.

— Эй ты, выходи! — кричит Самсон.

На окрик из ворот выбегает перепутанный хозяин. Короткий разговор, ругань хозяина, причитания женщин, угрозы Вартазара, подкрепляемые прикладами Самсона и Карабеда, — и арба двигается дальше, таща за собой привязанного к задку теленка, осла, а иногда и корову.

Вартазар взыскивает долги. Одному он припомнит остаток долга за винтовку, которую сам же насильно всучил два года назад, когда в Нгер примчался всадник от дашнаков, другому — проценты за не вовремя возвращенную ссуду, третьему — полмеры зерна за какой-нибудь еще не полностью отработанный долг.

Нгерцы со страхом взирают на эту арбу. Они знают: остановится арба у двора — и живности в нем как не бывало. А попробуй не дать, когда Вартазара сопровождают вооруженные дашнаки?

Так однажды дядя Мухан лишился телка, которого откармливал для продажи. Вместе с потерей телка рухнула надежда купить семена для нового посева. Вскоре пришлось дяде Мухану расстаться и с ослом. Он тоже последовал за вартазаровской арбой.

Остыл очаг и в доме Апета. Люди Вартазара увели его первотелку. Перестал виться дымок — символ благополучия дома — и над крышей дяди Саркиса.

Арба не остановилась около нашего дома. У нас была винтовка старого образца, которую дед повесил на самом видном месте, и мы не брали у Вартазара оружия. А может быть, по другой причине? Кому-кому, а Вартазару известно, какие мы плательщики, чем можно разжиться в доме, где давно забыли о куске хлеба.

Когда арба, громыхая высокими колесами, прошла мимо нашего дома, дед сказал:

— Брюхо набито, да глаза не сыты. Подожди, Вартазар, сам знаешь, и козу и овцу каждую за свою ногу вешают.

Медленно катится арба. Не арба, а сама беда, казалось, шагает по нашей земле.

Много обид терпит бедный люд от Вартазара. Пришли дашнаки — еще хуже стало.

Вечером к нам прибежала Мариам-баджи. Карабеда дома не было. Она отвела мать в сторону, чтобы передать новость, но от радостного возбуждения говорила так, что ее голос услышали бы из самого дальнего угла дома.

— Соседка, — жарко шепчет она матери. — Шаэн объявился! В горах бьет супостатов!

Мать часто-часто крестится.

«Так вот почему Шаэн переоделся нищим, — вспоминаю я нашу встречу по дороге в Шушу, — это он ходил по деревням, как Аван-юзбаши, войско свое собирал!»

В Нгере из уст в уста передавались новости о делах партизан.

Партизаны, партизаны! Этого не скроешь, нет. От них не по себе дашнакам и в Нгере.

Ночью — шаром покати, не встретишь на улице солдата. Если ходят, то скопом, при оружии, опасливо оглядываясь по сторонам. Понятно, партизаны — это уже тебе не Аво со своей кавалькадой!

VIII

Как-то вечером к нам пришел дядя Мухан. Карабеда, нашего постояльца, дома не было. Дядя Мухан навещал нас изредка и почти никогда не ссорился с дедом. Дед усадил его рядом с собой и, чтобы чем-нибудь занять, сказал:

— Сдается мне, кум, что в этом году будет хороший урожай.

— Что проку в том, что в чужом кармане звенят монеты! — мрачно отозвался тот.

Дед долгим, внимательным взглядом посмотрел на дядю Мухана, будто видел его впервые. Теперь и я смотрел на него как на чужого. Встретясь с ним где-нибудь в дороге, я не узнал бы его. Лицо осунулось, почернело. Десятки новых морщинок разветвились по его лицу.

— Сноха, подай-ка чаю.

Мать поставила перед дедом и крестным две кружки чая. Дед пил из блюдечка, дуя и обжигаясь. Он не сводил глаз с крестного.

— Что случилось, кум, не болел ли? — спросил дед, обсасывая усы.

Дядя Мухан отхлебнул, обжегся чаем и отодвинул от себя кружку.

— Послушай, уста, — сказал он, глядя перед собой, — что делает охотник, если в силок, поставленный на куницу, попадает ободранный хвост шакала?

— Он ставит силок в другой раз, — ответил дед, не спуская глаз с Мухана. — Но почему ты со мной побасенками разговариваешь, кум? Кто понукал твоего осла?

Дядя Мухан снова принялся за чай и снова не допил его. После некоторого раздумья он сказал:

— Хмбапет прислал своих папахоносцев и требует у меня десять караваев белого хлеба.

— Недурной аппетит у этого молодчика! — усмехнулся дед. — Как это он не сообразил потребовать еще и мотал?[64]

Дядя Мухан взялся за остывший чай. Пил он хмуро, сосредоточенно. Дед сказал:

— Хозяину съеденного барана жаль, волку — оставшегося. Что делать, надо дать.

— Дать? — взвизгнул дядя Мухан, и жилы у него на шее вздулись, словно его душили. — Дать, а самому что прикажешь делать, парон Оан? Как петуху, взобраться на курятник и кукарекать?

— Нет, зачем же? — ответил дед. — Я же говорил: ставить силок и ждать куницу.

Дядя Мухан поднял глаза и встретил взгляд деда. Оба тотчас же отвели глаза. Страдальческая улыбка застыла на их лицах. Теперь они как две капли воды были похожи друг на друга, только один помоложе, другой постарше.

Много хлопот было у нас с постояльцем, всего не перечесть. Вылупится цыпленок из яйца, а Карабед уже подсчитывает дни, когда можно его прирезать. Испечет мать хлебец — только его и видели.

Благо, если бы один кормился. А то повадился таскать с собой дружка, головореза Самсона.

Надо сказать, Карабед и Самсон сдружились, едва дашнаки разместились у нас. Вместе они играли в жгут, вместе ходили по дворам, охотясь за живностью, и, нализавшись, называли друг друга не иначе, как «Самсон-джан», «Карабед-джан».

— Ну, соседка, чем сегодня попотчуешь гостей? — бросает Самсон матери еще с порога.

Мать чем могла кормила их. Вытирая рукавом рот, Самсон неизменно говаривал:

— Кормишь нас будто цыплят. Предупреждаю, соседка, плохо кончится дело!

Но «стол» от этого не становился богаче.

По-прежнему с утра и до вечера на кровлях домов папахоносцы играли в жгут. Бывало, вдруг возня на крыше прекращается, и они кидаются к своим коням, наполняя улицу гиком и свистом.

Так у дашнаков заведено: где-нибудь в округе обидят богача или задержат недоимку — как очумелые несутся расправу чинить. Недаром наш хмбапет у всех на языке: цепным псом в селах прозвали.

Когда каратели проносились мимо-нашего села, дед, тяжело вздыхая, говорил им вслед:

— Эти прорвы скоро наши кости обгложут. Управы на них нет.

Всего месяц прошел с тех пор, как появились у нас дашнаки, а сколько произошло событий. Сгорел дом Новруза-ами. Это раз. Избили жестянщика Авака, наказав держать язык за зубами. Это два. Крепко попало нашему куму Мухану и свистульных дел мастеру Саваду… А за что?

Только Саркиса не трогали. Он достраивал дачу Вартазару, может потому наш постоялец сказал: «Кто убивает курицу, которая несет золотые яички!» Это про дядю Саркиса.

Вообще Карабед иногда проговаривается. Вчера, например, он сказал: «Такие птички, как наш Самсон, не нужны ни черту, ни дьяволу. Так себе, дождевой червь». И это за глаза, а когда вместе: «Самсон-джан». Нет, ты нас на удочку не возьмешь, достопочтенный Карабед. Пусть Самсон — дождевой червь, нам-то какое дело?

А что произошло совсем недавно? Плетельщик сит уста Сако отнес заказ в соседнее село и не вернулся. Ну что ж, что не вернулся? Завтра вернется. С кем не бывало — загостился человек. Но Сако не вернулся и на другой и на третий день. Не иначе, как подался к партизанам.

Впрочем, это был не первый случай, когда кто-нибудь из односельчан исчезал из села, а потом оказывался у Шаэна.

Но Сако, плетельщик сит, уста Сако, скрученный болезнями? Что он там будет делать? Кто ему будет ставить на спину банки — средство от всех болезней?

И, главное, жил человек мирнее мирного.

Правда, в тот памятный день, когда в селе появилась бумага с подписью Шаумяна, он неплохо поговорил с самим Вартазаром…

Ночью, после ухода Сако к партизанам, в Нгере снова взметнулся в небо столб дыма, смешанный с огнем. То горел домик Сако, подожженный дашнаками.

Дед сердито обронил:

— Ничего, ничего, пока ветер не дует, и пух в свою тяжесть верит.

Кто-то сказал: «Кричащий в гневе — смешон, молчащий — страшен». Дед избрал третье: смех. Впрочем, смеяться над противником для деда не ново.

Еще одно я заметил: чем тяжелее у деда на душе, тем острее его язык.

А деду было на что гневаться. Один Карабед, постоянно торчащий на глазах, чего стоит!

Я стал замечать, что Самсон при Карабеде не тот, что Самсон без Карабеда. Меня поражала способность этого человека мгновенно меняться. При Карабеде Самсон рвал и метал, а в его отсутствие впадал в уныние, даже заискивал перед дедом. Вообще в последнее время с ним творилось что-то неладное. Его усы, закрученные вверх, как у пристава, обвисли, широкие плечи опустились. Дед любил в такие минуты затевать с ним разговор.

— Что ты, Самсон, будто кизил проглотил? Это на тебя не похоже!

— Жизнь так устроена, уста. Словно лестница: сегодня наверху, а на другой день, глядишь, скатился вниз, — в сердцах ответил Самсон.

Дед удивленно посмотрел на собеседника:

— Ты же наверху, голубчик, о чем забота?

Самсон махнул рукой:

— Э, уста, разве сейчас узнаешь, кто наверху, кто внизу!

Вошел Карабед, и Самсон грубо закричал на деда:

— Я такого больше не стерплю! Человек кровь проливает за нас, — он кивнул в сторону Карабеда, — а ты его впроголодь кормишь!

— Хорошо, прикажу завтра потчевать дорогого гостя пловом с изюмчиком, — спокойно ответил дед.

Однажды, в отсутствие Карабеда, произошел такой разговор между дедом и Самсоном.

— Плохи мои дела, — жаловался Самсон. — Иду вчера вечером селом и слышу: «Головорез Самсон, головорез Самсон». Подкрадываюсь ближе — дети играют в разбойников. Вот, уста, имя мое пугалом стало!

— С детей небольшой спрос, — заметил дед.

— Я это знаю, — продолжал Самсон. — Какой с них спрос? Вот если бы взрослые мне попались!

— Ты, помнится, Самсон, шорню отца хотел открыть? — осторожно осведомился дед.

— Рад бы, да поздно. — Он огляделся по сторонам и тихо сказал: — Связался я с Вартазаром, жизнь свою загубил, уста.

— Да, малость попортил свое имя, — согласился дед.

— Вот видишь! Ты то же самое говоришь. Весь Нгер ненавидит меня. Придут большевики — висеть мне на перекладине.

Дед вдруг закашлялся. Он сделал вид, что не расслышал последних слов.

Лицо Самсона было красное от напряжения.

— Как ты думаешь, уста, — спросил он, — простит мне Нгер в случае… — Язык Самсона словно прилип к гортани, он еле ворочал им. — Правда, я в это не верю. Но все же, как поступят со мной, если большевики придут? — наконец выдавил он.

— Я тоже в это не верю, — невозмутимо ответил дед, — но что касается Нгера, боюсь, Самсон, что он тебе не простит. Волк ел не ел, а пасть в крови.

— Не простит?! — неожиданно завопил Самсон. — Пока ваши руки дотянутся до моей шеи, кое-кому не поздоровится от этой игрушки! — пригрозил он, хлопнув по деревянной кобуре маузера.

Вплотную подойдя к деду, Самсон прошипел:

— А ты, старик, говори, да не заговаривайся! И до тебя доберусь! Завтра же проверю, чем Карабеда кормишь.

Самсон мутными глазами уставился в обманчиво спокойное лицо деда. Когда он ушел, дед сказал:

— Ну, если такие дубины, как Самсон, задумались о голове, знай: недолго она будет утруждать плечи.

IX

Мы с Васаком почти каждый день забегали проведать жестянщика Авака. Иногда увязывался за нами и Вачек. Мы теперь с ним дружим; стараемся забыть о его поступке. Не чурается Вачека даже Кара Герасим, который после случая в саду на него и смотреть не хотел: дядя Авак все же быстро оправился от побоев. Вскоре мы уже застали его в кузнице.

Дядя Авак встретил нас как старых друзей:

— Молодым джигитам мое почтение!

Вачек разбежался, старательно перевернулся в воздухе, едва коснувшись земли руками, и встал перед жестянщиком, поблескивая зубами и белками глаз на темном, задубленном от загара лице. Дядя Авак улыбнулся выходке Вачека. Вачек теперь из кожи лез, чтобы сгладить то, что было, возвысить себя в наших глазах.

— Джигитуем пока на своих, коней не имеем, — весело отрапортовал я за всех.

— Таким джигитам чтобы коней не подавать! — похвалил дядя Авак. Потом положил руку мне на плечо: — Твой дед сказал бы: как ни высока гора — тропинка найдется. Найдется она и для вас.

Мы сидели на камне перед кузницей. Дядя Авак достал кисет. У него был час перекура.

— А ну, кто ловчее, скрутите мне цигарку. Да смотрите не рассыпьте табак, — сказал он, протянув нам кисет.

Я бросился мастерить самокрутку, а Васак изо всех сил стал высекать из огнива искру.

Жестянщик испытующе смотрел то на меня, то на Васака.

— Курите?

— Не-ет, — солгали мы и покраснели, вспомнив, как всего час назад чуть не задохнулись от кизячной пыли, которую курили вместо табака.

— Ну что с вами поделаешь, возьмите по щепотке, только при мне не курите.

Мы спрятали свои щепотки табаку в подкладки шапок.

Дядя Авак прикурил от разгоревшегося трута.

Из кузницы доносились вздохи мехов. Там шла работа. В открытую дверь я видел рыжий затылок Айказа. Он то и дело вспыхивал в отсвете горна. Айказ теперь подручный в кузнице. После исчезновения отца он поначалу принялся делать сита, а потом бросил это дело. Кому нужно сито, если нет хлеба? Вот он и переметнулся к Кара Герасиму.

Все мы работаем. Никто без дела не сидит. Но Айказ… Я вижу, как он, подражая Кара Герасиму, высоко заносит над головой молот и, как Кара Герасим, после каждого удара по железу громко цокает языком. Бог ты мой, Айказ и гвозди держит в зубах, как Кара Герасим, когда принимается прибивать подкову!

В Нгере каждый сосунок на виду, не то что Айказ, удостоившийся такой высокой чести. Подумать только, Айказ, мой побратим Айказ — кузнец.

В этот день в кузне перебывала вся наша орава, чтобы поглядеть на кузнеца Айказа.

Я проснулся среди ночи.

С улицы доносились пьяные песни, раздавались выстрелы, а в промежутках собака Аки-ами выла на луну смертным воем.

В доме темно, но слышу приглушенный разговор. Прислушиваюсь. Боюк-киши!

Меня берет оторопь. После того как пришли дашнаки и к нам вселился Карабед, наш кирва вовсе перестал наведываться. С дедом они, правда, встречались. Об этом я догадывался. Мои подозрения подтвердились, когда однажды после отлучки дед вернулся с большим пухлым мешком под мышкой. В мешке лежало немного коркота, сушенины, сухой фасоли и несколько пригоршней пшеничной муки. Из этих припасов мать целую неделю варила супы, даже испекла лепешек.

Говорят, нет худа без добра. Не выдержав голодного рациона, наш постоялец переметнулся к другим. К нам заглядывал только что-нибудь перекусить.

Эти посещения повторялись на дню не раз и не два. Но все же так было лучше. Хоть ночью мы избавлялись от чужого глаза.

Вот и Боюк-киши рискнул навестить нас. Разве при. Карабеде он посмел бы!

Тревога все же не покидала меня. А вдруг дознаются, что Боюк-киши у нас? Что будет с ним, с нами? Его дом, наверно, сожгут, как сожгли дом Новруза-ами, а самого убьют. И нам не поздоровится. Ведь, проведав об отце, Карабед кричал и топал ногами, бунтовщиком его называл.

— Да, уста Оан, — доносится в тишине знакомый бас, — метили в солнце — угодили в грязь. Слышал, что в Баку делается? Запродались господа мусаватисты и англичанам и туркам. Закрома страны чужеземцам открыли.

— Что о них говорить, нашим дашнакам родные братья! — отозвался дед.

— На днях Муса Караев ездил в Евлах, — продолжал Боюк-киши. — Голодает семья. Коровы давно нет, продал, а от Абдуллы-бека все не откупится. Целый день человек провел на железнодорожной станции и горстки муки не достал. А через станцию прошло в тот же день сорок вагонов пшеницы. В Турцию.

Боюк-киши прервал рассказ — должно быть, дед вышел посмотреть, не подслушивает ли кто-нибудь. Через минуту шепот раздался снова:

— «Закият» и «ушура» — слышал когда-нибудь такие слова, уста Оан? Не приходилось? Я вот азербайджанец, и тоже первый раз слышу. А пожаловали они, эти словечки, из самой Турции. Это, видишь ли, военные налоги для содержания турецких войск в нашей стране. Попросту говоря, для усмирения нас с тобой.

— И придумали же, чтобы мы кормили своих душегубов! — вставил дед.

Снова скрипнула дверь. Должно быть, дед обозревал окрестности.

— Ходят эти кочи[65] с абдулла-бековским щенком и собирают по дворам налог. Пришли они к Мусе Караеву. А как на грех, он только вернулся из Евлаха с пустым мешком. Кочи — к нему: плати, мол, эти самые «закият» и «ушуру». Муса возьми да и выскажи им все. Чуть насмерть не избили беднягу. Потом обложили дом сеном, как ваши папахоносцы дом Новруза-ами, и сожгли. Но Муса успел бежать. Вместе с сыном и всей семьей. Теперь, говорят, у Шаэна, к партизанам пристал.

Последние слова Боюк-киши произнес совсем тихо.

— Да, уста Оан, это правильный путь, — заключил он после минутной паузы так же тихо. — В такое время в тени не прожить.

— Путь верный, — в раздумье произнес дед. — Большие люди благословили его.

«Али, мой друг Али — партизан!» — думал я свое, слушая разговор взрослых.

Вспомнился мне тот час, когда Али из рогатки целился в затылок Селиму, сыну Абдуллы-бека, его сузившийся злой глаз, устремленный в развилку рогатины.

Дед и Боюк-киши продолжали шептаться. Они никак не наговорятся — давно не виделись.

— Одного только боюсь, кирва: как бы эти папахоносцы и кочи, спевшись, не отдали нас на растерзание туркам, — отвлекает меня от моих мыслей дедов голос. — Зарок, что ли, дали янычары всех армян перебить? Не мне говорить, не тебе слушать, что они творят.

— Не споются, уста, — утешал Боюк-киши. — Да и защита есть — Шаэн и Гатыр-Мамед.

— Гатыр-Мамед? Это кто? — спросил дед.

— Наш азербайджанский Шаэн. Немало достается от него мусаватистам и их покровителям!

На улице раздался цокот копыт. В доме все замерло.

Конный патруль объезжал село.

— Надо уходить, — сказал дед, когда стук копыт замер вдали. — Не ровен час, накроют дома — беды не миновать.

Дверь легонько скрипнула. Две тени одна за другой скрылись за ней. Дед не сразу вернулся. Должно быть, по обыкновению, пошел проводить Боюк-киши.

X

Из тюрьмы вернулся дед Аракел. Как ни в чем не бывало он снова принялся чинить арбы.

Когда спрашивали, как это случилось, что его выпустили, он неохотно поводил плечами, отвечал немногословно:

— Так и выпустили… Что тут интересного!

Только мы с Васаком знали, как его освободили, и гордились своей осведомленностью.

Дед Аракел по-прежнему был с нами ласков и в сотый раз рассказывал свою историю:

— Сижу я в темном подвале, в Аскеране[66], и чувствую, как по ногам крысы бегают. А я до смерти не люблю эту тварь. Глаз не смыкаю, все думаю: засну — они меня загрызут насмерть.

Хотя мы уже слышали это, нам опять стало жутко.

— Сижу месяц, сижу другой, еда — хлеб один да вода. Я ем, пью и думаю: «Погиб. Уморят меня тут псы поганые». И так тоскливо у меня на душе…

Дед Аракел перевел дух и как-то снизу вверх оглядел нас:

— Да что вы, чертовы женихи, трясетесь? Это ведь уже прошло. Где я был, там меня уже нет.

Откашлявшись, он продолжал, постукивая топором:

— Как-то распахивается дверь, в камеру входит человек вооруженный: с одного боку сабля в серебряных ножнах, с другого — деревяшка с пистолетом. Спрашивает: «За что, дед, тебя посадили?» «Ну, — думаю, — спасение пришло». Встал, поклонился и говорю ему: «Стражника, сынок, неосторожно оглоблей хватил, а он взял да и помер». Человек щелкнул крышкой маузера, прошелся по камере и говорит: «Если, дедушка, каждый будет так хватать — властей не напасешься, лучше уж сиди тут!» — и вышел, хлопнув дверью. После я узнал, что это был сам главарь аскеранских дашнаков. «Ну, — думаю, — теперь мне, видно, сгнить тут». Сижу и ругаю себя последними словами.

Проходит неделя, другая, и вдруг среди ночи выстрелы: забегали люди, а кто-то снаружи сорвал дверь с петель и ворвался ко мне: «Дедушка Аракел, жив?» — спрашивает. «Жив, — говорю. — А что теперь со мной будет?» «Собирайся живо, выходи», — слышу отчетливо. А в темноте я не разглядел вошедшего и решил, что кто-нибудь вздумал опять надо мной посмеяться. «Куда я пойду, мил-человек? Убил стражника, так дай уж свой срок отсидеть». А вошедший смеется: «Эх, дедушка Аракел, я думал, ты поумнел, а ты все таким же остался». Голос показался мне уж очень знакомым. Подхожу ближе, смотрю в лицо, и что же вы думаете, кто?

Он перестал стучать топором, огляделся по сторонам, потом шепотом:

— Шаэн. Да будет свет очам матери, которая родила такого сына! Вывел он меня на свет божий и говорит: «Иди, делай себе арбы, они нам еще пригодятся. А нгерцам скажи, пусть у них не опускаются руки, недалек тот день, когда мы вернемся». Вот какие слова сказал Шаэн. А он слов на ветер не бросает…

Закончив рассказ, дед Аракел повернулся ко мне и улыбнулся:

— Спасибо, Арсен. Слышал, что ты Асмик уроки давал. Она у меня теперь книжки читает. Ну прямо богатеева дочь…

— Не стоит благодарности, дед Аракел, — ответил я и почувствовал, как краска заливает мне лицо.

— А на глупости ее не обижайтесь, — сказал он, уже обращаясь к нам обоим. — Женщина, братцы, словно ночная бабочка, она всегда на огонь летит.

Мы пристыженно опустили головы.

Неожиданно в село пришли канатоходцы. Они всегда приходили в конце лета, после сбора урожая, и появление их в эту пору всех удивило. Что ж, раз им так заблагорассудилось, никто их гнать не будет, они были для всех желанными гостями.

Пока между столбами натягивали канат через овраг, разделявший село на две половины, скоморох смешил зрителей.

Народу в этот раз собралось особенно много. Впереди на камнях расселись седобородые старики. Крестьяне побогаче и их жены пришли со своими стульями и разместились у столбов. Скучающие гимназисты слонялись между взрослыми в ожидании начала представления. Чтобы лучше разглядеть канатоходцев, некоторые прикатили даже арбы. Места подальше занимали крестьяне победнее.

В толпе мелькали папахоносцы.

Мы с Васаком пришли задолго до начала представления и уселись в первых рядах.

Играла музыка. Под визг зурны, стук бубна, ломаясь и кривляясь, по кругу вихрем кружился человек в пестрых лохмотьях, с погремушками на рукавах и голове.

В толпе вдруг промелькнуло смеющееся лицо Асмик.

Мы встретились глазами. Я кивнул ей и локтем подтолкнул Васака.

Асмик, заметив мое движение, покраснела, закрыла лицо руками и фыркнула.

После истории с качелями она каждый раз, встречаясь с нами, фыркала и убегала.

Музыканты неистовствовали. Скоморох сыпал шутками.

— Ой, уморил!..

— Ну и молодец!..

Наконец скоморох возвестил о начале представления.

На канате появился человек, весь в красном. В руках у него неизменный деревянный шест. Прежде чем пуститься в свою рискованную пляску, он кокетливо, точно по струне, ударил ногой по туго натянутому канату, затем легко пробежал по канату из конца в конец. Потом он вышел на середину и вдруг над самой пропастью стал высоко подпрыгивать на одном месте, все сильнее раскачивая канат.

Казалось, человек вот-вот сорвется и полетит вниз. Многие даже вскрикнули. Но это была только уловка, Кандырбазы никогда не падают и не разбиваются. И верно: канат постепенно принял прежнее положение, и кандырбаз благополучно дошел до столба.

На канат подали большую кастрюлю.

Кандырбаз перекрестился, влез в нее с ногами и, балансируя, оттолкнулся. Кастрюля медленно поползла по канату. Потом он потребовал табурет и опять прошелся по канату.

Подали кувшин. Кандырбаз должен был пройти над пропастью, высоко закинув кувшин, будто пьет воду из горлышка, не видя ни каната, ни своих ног.

— Довольно, довольно! — раздались голоса.

Это означало, что любопытство зрителей удовлетворено и они не хотят подвергать расходившегося канатоходца дальнейшим опасностям.

С протянутой шапкой в руке, ломаясь и кланяясь во все стороны, побежал по кругу скоморох. Он смешил публику и собирал деньги за представление.

В шапку посыпались монеты.

Я порылся в кармане и нашел копейку. Когда скоморох поравнялся со мной, я опустил ее в шапку и вдруг почувствовал в ладони бумажку.

— От дружка. Прячь скорее! — шепнул скоморох и отбежал прочь.

Не помню, как я добежал до дома. Васак едва поспевал за мной. Забравшись в уголок, мы осторожно развернули бумажку.

Пробежав первые строки письма, мы мигом выскочили из дому.

— Живы, живы и Азиз и Новруз-ами! — размахивая в воздухе смятым письмом, кричали мы.

Весть об Азизе облетела всю деревню. Нам прохода не давали.

— Так и написано, что живы и здоровы? — приставали даже взрослые.

Вечером прибежала Арфик. После того как она ушла в батрачки, мы ее у нас не видели. Как она изменилась за это время, похудела! Веснушки на осунувшемся лице расплылись, стали больше и гуще. Волосы теперь не были заплетены в косички, как раньше, а торчали космами. Только глаза остались прежние — живые и задорные.

— Мальчики, прочтите мне письмо, — попросила она.

Васак вопросительно посмотрел на меня.

— Читай, — разрешил я.

Мы поднялись на крышу. Солнце только зашло, и было еще светло. Васак достал из кармана листок, бережно расправил его загнутые концы. Волнение еще не улеглось, и лист танцевал у него в руках. Но едва только Васак прочел первые строки, как сзади раздались осторожные шаги.

Это пришел Аво, а за ним Вачек.

Выждав, пока собрался весь наш таг, Васак встал.

— «Дорогие товарищи», — начал он.

— Товарищи! — сразу заликовали кругом.

— Тише! — крикнул Варужан, который уже знал содержание письма. — Он тут еще такое пишет…

— «…В первых строках моего письма, — читал Васак, — спешу передать вам привет от меня, Саши Асланяна, которого вы хорошо знаете, и от вашего приятеля, известного вам Азиза Курбанова и его отца Новруза-ами. А еще кланяется вам мой отец, известный вам угольщик Шаэн, командир нашего отряда. Живем вместе со всеми в лесу и охотимся на самых настоящих вишапов, а каких — вы знаете. Правда, на двоих у нас была одна винтовка, но мы из нее уже хорошо научились стрелять. И на прошлой неделе одного вишапа ухлопали насмерть».

— Насмерть, — хмыкнул Сурен.

— Тише! — зашикали на него.

Васак продолжал:

— «Вишап-то был с маузером, так что теперь мы оба при оружии. А помните, товарищи, вы спросили меня, кто мы такие, если не дашнаки и не разбойники, и я вам не мог ответить. Теперь я знаю, кто мы такие, и вполне могу вам сказать: мы есть красные партизаны, дружки мои, а бьемся мы за рабочую и крестьянскую власть и чтобы никакие дашнакские хмбапеты и спарапеты не путались под ногами и не мешали нам соединиться с русскими товарищами».

Васак продолжал:

— «Еще раз кланяется Азиз и просит за него не беспокоиться. Он жив и здоров и вполне может за себя постоять. Ваш Саша».

Внизу приписка: «А что касается «блоху подковать», то это для красного словца. Блоху пусть подковывают другие. Мы подковываем папахоносцев. Пусть они знают наших».

В конце села послышалось мычание коров, возвращающихся с пастбищ.

— Как интересно! — вскрикнула Арфик и сейчас же вскочила на ноги, забеспокоилась: — Ой, мамочка, совсем уж темно, что со мной будет?!

Спрыгнув с крыши, она помчалась по дороге.

— Плетки не миновать, — глубокомысленно изрек Варужан.

— Вот и не угадал, — заметил Айказ, — ее не плетками угощают, а палками.

— Тсс, — зашикали на него.

По улице, возле нашего дома, покачиваясь и грозя кому-то, шел пьяный офицер. Когда его ругань заглохла вдали, все время молчавший Аво хитро сказал:

— Эх вы, ротозеи, куда смотрели? А ведь канатоходцы-то были переодетые партизаны…

По-прежнему я часто заставал вечерами мать со вспухшими, красными глазами. Проклятый трефовый валет! Когда Мариам-баджи гадала на картах, он всегда, как цепной пес, стоял на дороге отца.

Однажды я застал мать и Мариам-баджи за гаданьем на воде из семи источников.

Мать неотрывно смотрела в миску с мутной жидкостью. Мариам-баджи, склонившись над миской, шептала заклинания. Воздев глаза к небу, она достала из миски комок ниток; истово перекрестившись, схватила два конца и потянула в стороны. Нитка поддалась, вытянулась в струнку, не запутавшись нигде. Глаза матери засветились надеждой, но она боялась сглаза и потому два раза украдкой плюнула в миску. Мариам-баджи тоже плюнула в миску. Потом она снова бросила нитяной комок в воду и опять стала шептать заклинания. Нитка легко распуталась.

Мариам-баджи вошла в раж:

— Готовь магарыч, соседка!

Вот она в третий раз вынула из воды комок. Мать, затаив дыхание, смотрела на ее крючковатые, костлявые пальцы. Мариам-баджи отводит руки в стороны, но они задерживаются. Нитка, запутавшись в узлы, больше не растянулась. Лицо матери побледнело.

Вошел дед. Он испытующе взглянул на мать, потом на Мариам-баджи.

— С чем пожаловала, тикин Мариам? — мрачно спросил дед.

— За пригоршней соли зашла, уста Оан, — ответила Мариам-баджи, поднимая на деда невинные глаза.

— В разговорах время проводишь, — заметил мрачно дед, не глядя на Мариам-баджи. — А дочку в батрачках держишь!

— Чужой сучок всегда бревном кажется, — на колкость ответила колкостью Мариам-баджи. — Весь Нгер услаждает своими оровелами твой отпрыск. Почему-то это никому не колет глаза.

Когда она ушла, дед пристально посмотрел на мать.

Мать, казалось, состарилась еще на десять лет. Она стояла, вперив глаза в миску с зеленой мутью из семи источников. В глазах ее застыли слезы.

— Чтоб ноги этой балаболки тут больше не было! — выругался дед, когда дверь захлопнулась за Мариам-баджи. — Ходит, кровь портит людям!

У очага мать месит тесто. В некоторых домах на дворе еще курится тонир, а у нас хлеб давно пекут дома. Мать говорит: нельзя такую дрянь, какую печем мы, выставлять напоказ людям. А хлеб у нас действительно неважный. Конечно, если спросить деда, он приведет тысячи примеров, которые заставят замолчать непонятливого. Он скажет, что даже из люснивега, самой лучшей глины, не вылепишь кувшина, если нет в ней горсточки аваза[67].

На босых ногах матери деревянные сандалии. Их называют наликами. Раньше в них ходила бабушка, теперь мать. Клак-клак, клак-клак — стучат налики при ходьбе. А так как мать целый день ходит из дома во двор, со двора обратно — то целый день в доме стоит дробный стук.

Пахнет дымом виноградных сучьев. Мать, опустившись на корточки, раскатывает на доске кусок теста. Но оно рвется, рассыпается, как рассыпался бы кувшин, если бы в него бухнули аваза больше, чем следует. За такой кувшин дед, конечно, всыпал бы крепко, а вот тут молчит. И даже находит слова для похвалы этому черному месиву.

— Сноха, почему бы тебе не спечь гату? Не вечно же есть лаваш, — сказал дед сквозь дым из чубука.

Мать ответила, не глядя на деда:

— Можно подумать, по доброй воле мы едим такую дрянь!

— Какую дрянь, господь с тобой! — раздался голос деда. — Откуда зиме знать, что у бедного дров нет. Переживем и это.

Мать удивленно метнула взгляд на клуб дыма, откуда доносился голос деда. Хитряга, он опять скрылся за дымом.

— Ячменной муки почти не осталось, отруби тоже на исходе. От силы протянем три дня.

— Три дня? Так это же три жизни такого прекрасного существа, как бабочка! Разве нельзя их прожить как бабочка?

Мать сердито шлепнула куском теста по доске. Он рассыпался. И как ему не рассыпаться, если он почти весь из отрубей!

— Светильник под собой не светит, — сказала мать, упорно катая рассыпающееся тесто. — Все село идет к нему за советами, всем он показывает пути, а для своих ума недостает, побасенками кормит!

— Что толку от пустых слов, из которых плова не сваришь! Если б я знал, что наша бедность разжалобит власть имущих, я выставил бы ее напоказ, как калека выставляет свое уродство, прося милостыню.

Я вгляделся в лицо деда и не нашел на нем следов того озорства, которое обычно охватывало деда при любой словесной перепалке.

Уныло опущенный нос, под которым застыл в зубах потухший чубук, рваный архалук с десятком заплат, лопатки, выпирающие на спине, как подбитые крылья орла, — все в деде выражало скорбь.

— От того, что могила вырыта, человеку не легче умирать. Так зачем же рыть ее, когда нет в том надобности?

Дед хотел еще что-то сказать, но остановился на полуслове. Резко скрипнула дверь. Мы все обернулись на этот скрип и замерли в немом изумлении. На пороге стоял Аво с увесистым мешком за спиной. По тому, как светились его глаза, можно было догадаться, что мешок не саманом набит.

— Что это у тебя, Авет? — спросила мать, впервые назвав его полным именем.

— Конечно, не песок и не кизяк, что ты печешь сейчас.

Теперь даже дед, оставив чубук, смотрел на Аво. Раскачиваясь, конечно, больше для фасона, чем от тяжести, брат прошел на середину избы и скинул со спины мешок. Мы обступили его. Мать непослушными от нетерпения руками развязывала бечевку. Дед с любопытством следил за руками матери. Я тоже смотрел во все глаза. Она опустила руку в мешок. На ладони золотой россыпью блеснули зерна пшеницы. Дед, словно не веря глазам, взял зернышко, проверил на зуб.

— Это еще не все, — сказал Аво, поблескивая глазами. — Через месяц еще мешок отвалят за работу.

Дед постепенно наполнялся радостью, как бурдюк вином.

— Ну, кто теперь из нас прав, сноха? Не я говорил, что, пока воды не увидишь, штаны не закатывай?

Мать смотрела на горсть зерна на ладони, и радость озаряла ее лицо. Она щекотала и у меня в горле, готовая, как птица, вырваться из груди. Взоры всех были устремлены на зерна пшеницы. Тучные, налившиеся живительным соком, они покоились на ладони матери, как счастье, которого так ждал наш дом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Возница Баграт жил неподалеку от нас. Это был маленький, вздорный человек. Он любил стравливать собак, устраивал драки петухов и баранов. А на скачках, проводившихся в деревне, волновался так, словно сам был владельцем лучших скакунов.

Все знали, что, живя впроголодь, на харчах, заработанных извозом, он вскармливал жеребца-джейрана[68], который, по его уверениям, через год оставит позади себя всех скакунов села и, уж конечно, сбросит даже опытного наездника. Почему-то считалось достоинством коня, если он сбрасывал седока.

Дед не переносил, когда при нем хвалились несуществующими доблестями.

— Это что! — сказал он как-то Баграту. — А вот мой Арсен с виду размазня, а в верховой езде перещеголяет любого джигита. Недавно Адиль из Автала прислал за ним, у него был бешеный жеребец, и никто его не мог объездить. Кто потянется к стремени — только пух летит. Вызвал он своих батраков. «Вы, говорит, лопаете мой хлеб даром: вот я вызову из Нгера внука Оана, поглядите, как он скрутит жеребца». И что вы думаете? Как миленького укротил необъезженного скакуна и прогарцевал перед всеми, как в цирке.

— Твой Арсен — трус и хвастунишка, — прервал его своим тоненьким голоском обиженный Баграт.

— Бу даш, бу тарази[69] — можешь проверить, — отвечал дед, торжествуя.

Баграт зло кусал губы. Его жеребцу тогда и года не было, и Баграт ничем не мог доказать будущие качества коня, в которых сам, однако, был уверен.

Дед, зная это, гремел:

— Кто теперь трус и хвастунишка? Что, спрятал скакуна? Ну, выведи его, и я мигом позову внука.

Но с тех пор прошел год. Жеребцу теперь было без малого два, он и впрямь мог скинуть седока.

Дед не учел этого обстоятельства и однажды в пылу спора велел кликнуть меня. Когда я прибежал, возле дома Баграта гудела толпа зевак. В середине стояли друг против друга дед и Баграт.

— Это, что ли, твой укротитель? — встретил меня насмешкой Баграт.

Дед стоял жалкий и встревоженный. Он, видно, не ждал такого оборота дела и теперь в страхе смотрел на меня.

— Уста Оан, можешь заранее гроб заказывать, — издевательски бросил Баграт и побежал в конюшню. На двух веревках, привязанных к шее, вывели из конюшни жеребца-неука. Бог ты мой, не конь, а страшный задавака. На лбу белая отметина, от челки до хищно раздувающихся ноздрей. Налитые кровью глаза, казалось, метали искры. Выведенный из конюшни, он звонко и раскатисто заржал.

Я был, конечно, не прочь погарцевать на таком скакуне. Дед не зря хвалился. Но одно дело укрощенный конь, другое — Урик (так называли мы подрастающего скакуна Баграта), шальной, необъезженный стригунок — дикарь, готовый скинуть с себя хоть кого.

У меня подкосились ноги. Я знал немало случаев, когда конь, выводимый из темноты на свет, бросался с наездником в пропасть.

Страх охватил меня. Я хотел было броситься бежать, но, взглянув на деда, застыл на месте. Мне стало жаль его.

Баграт уже торжествовал победу.

— Уста Оан, прощайся с внуком! — крикнул он.

— Портки еще не замарал, укротитель? — бросили мне из толпы.

Вокруг меня замкнулся круг хохочущих зевак. Я посмотрел на их искаженные от смеха лица и исполнился решимости.

— Удержишься? — спросил, ухмыляясь, Баграт.

— Раз плюнуть! — ответил я, облизнув пересохшие губы.

С шеи жеребца сняли веревки, на голову надели недоуздок. Я посмотрел на неука, дико вращающего глазами, на окружающих и почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Делать нечего, я взобрался на камень у дороги, изо всех сил стараясь унять дрожь в коленях. Танцующего жеребца подвели к камню. С показной лихостью я вскочил на атласную спину, и тотчас же передо мной разомкнулось кольцо зевак.

Выскочив из круга, жеребец повернул вправо и понес меня вдоль улицы, за село.

Вначале он, казалось, забавлялся мной. Он взбрыкивал, взвивался на дыбы, шарахался из стороны в сторону, мотал головой и неистово ржал.

Сразу выронив из рук охвосток повода, я судорожно цеплялся за гриву, но и грива уплывала от меня. Я валился то на правый бок, то на левый, скользил по спине от шеи к хвосту и обратно. Наконец на всем скаку жеребец подогнул передние ноги, и я кубарем полетел через его голову. Свет померк у меня в глазах.

Очнувшись, я долго не мог понять, где я и что со мной случилось.

Надо мной склонились встревоженные лица, и я, как ни силился, не мог узнать их.

— Как думаешь, Тавад, — услышал я приглушенный голос матери, — выживет он?

— Я не цирюльник, — отозвался Тавад, — надо позвать Седрака.

Послышались глухие всхлипывания матери и громкие причитания тетушки, жены Тавада.

Я не любил Тавада и его жену. Они жили богато, к нам приходили редко, только когда у нас случалось какое-нибудь несчастье.

— Весь твой род, Оан, погиб от тщеславия. Где твои сыновья? Что загубило их? Тщеславие… Все они в тебя, И на войне погибли, наверно, потому, что вперед норовили. Что ты хочешь сделать с моим отчим домом? Чтобы очаг в нем остыл, чтобы к нему заросла трава? Что?

Это тетушка кричала на деда.

Деда я не слышал, но чувствовал его осторожные прикосновения. Вот он, всхлипывая, поправляет подушку. Вот, тихо наклонившись надо мной, подносит к губам стекло, должно быть зеркало. Так, я видел, делают с покойниками…

Потом скрип дверей, и легкие, торопливые шаги. Это пришел Седрак. Я чувствую на себе холодное прикосновение его пальцев. Напрягаю слух.

— Перелом руки. Вывихи в плече и локте… До свадьбы заживет…

И по тому, как он умолк, не сказав ни единой шутки, я понял, что дела мои плохи.

Голова горела, я чувствовал, как голоса в комнате затухали, удаляясь от меня…

Прошло, должно быть, немало времени, прежде чем я понял, что уже много дней лежу в постели со сломанной рукой, замотанной в лубки.

Однажды вечером, еще слабый, обложенный подушками, я сидел за ужином вместе со всеми. Неожиданно в дверях показался Баграт. Увидев меня за едой, он всплеснул руками:

— Выжил!.. Ну и порода!

Ему отвели место на мутаках, возле деда. Из разговоров я узнал, что Баграт каждый вечер заходил справляться о моем здоровье.

В этот вечер он долго сидел у нас.

— Вздорные мы с тобой люди, Оан, — все сокрушался он, — ведь мальчишку чуть не сгубили, а?

Дед скорбно качал головой.

_____

Меня лечила столетняя старуха с трахомными глазами и шамкающим ртом. Лечила наговорами и травами. Иногда она, кряхтя, брала мою вспухшую руку в свои холодные крючковатые пальцы и проверяла, правильно ли срослись кости. Сколько раз уже сраставшаяся кость снова трещала в пальцах старухи-костоправа, и меня бросало то в жар, то в холод!

Пятнадцать дней пролежал я неподвижно с огромным мотком ниток под мышкой. Деревянные лубки на руке казались мне раскаленными полосками железа, впивающимися в тело. Боль, тяжкая, зудящая, переворачивала все мои внутренности.

Когда мне стало лучше, острая боль унялась, меня стали самого возить к старухе. Она жила в дальнем селении — Нинги, и я ездил на лошади Баграта, который бесплатно возил меня туда и обратно.

Проведать меня приходили почти все мои товарищи, с которыми я учился. Приходили даже такие, с которыми я никогда не был близок. Раза два, пока я лежал в постели, был даже Вачек, но самым желанным для меня все же был приход Васака.

— Ну, что было сегодня в школе? — осведомился я, как только он показался на пороге.

Васак тотчас же принялся рассказывать все новости за день.

— А десятичные дроби уже начали? — спросил я однажды.

— Давно. Уже задачи на них решаем.

— А что они, интереснее простых?

— Куда там простые!

Васак снисходительно посмотрел на меня.

— Вот, скажем, у тебя одно яблоко, и ты должен делить его поровну между ста людьми. Как думаешь, какую долю получит каждый из них?

— Каждый получит сотую долю яблока! — ответил я.

— Ты говоришь, как торговка на базаре, — покровительственно прервал меня Васак. — Ты мне объясни, вообразив, что перед тобой не я, а парон Михаил. По-научному.

— Не знаю, — откровенно сознался я.

— Каждый получит ноль целых одну сотую часть яблока! — сказал Васак тоном нескрываемого превосходства и гордо посмотрел на меня.

— Ну а как русский язык? — спросил я, проглотив пилюлю. — Что сейчас проходите?

Прищурив правый, потом левый глаз, Васак с лукавым видом ответил:

— Далеко забрались, на лошади не доскачешь.

Я промолчал и с тоской поглядел на висевшую на привязи руку. Пальцы на руке шевелились, но лубки у предплечья все еще жгли кожу.

Васак встал. Ему надо было спешить в гончарную, где он по-прежнему работал после школы.

— Да, чуть не забыл, — сказал он как бы невзначай, — завтра я делаю карас… Сам Амбарцум заказал мне его.

Это было уже слишком! Он просто издевался надо мной.

— Брешешь ты все! И насчет десятичных дробей перехватил, и с русским выдумал, и карас тебе никто не заказывал. Все врешь!

Васак, не ожидавший такой ярости, засиял от удовольствия. Ни дружба, ни привязанность, которыми мы были связаны, не мешали ему, если представлялся случай подразнить меня.

Признаться, и я не упускал случая посмеяться над ним, но Васак, нащупав слабую струнку, обычно пускал свои стрелы без промаха.

— Чего ты сердишься? — сказал он с напускным равнодушием. — Разве я виноват, если мы уже все басни Крылова выучили, и я стал варпетом, пока ты валялся в постели?

— Утри нос, варпет! — закричал я, пылая гневом.

Васак повернулся, делая вид, что уходит.

— Ну, я пойду, — сказал он спокойно, — а то, чего доброго, со сломанной рукой еще в драку полезешь.

Я и в самом дело готов был схватить первый попавшийся предмет, чтобы послать ему вдогонку. Но рука у меня застыла в воздухе. Васак тоже отступил от дверей, прислушиваясь.

Во дворе мать разговаривала с Асмик.

— Тетя Вардануш, — донесся знакомый голос, — как здоровье Арсена? Поправляется?

— Поправляется, дочка, спасибо. А чего, милая, не зайдешь? Раньше сама заходила, уроки брала.

— Я, тетя, сейчас не хочу беспокоить его. Пусть поправляется.

— Все-таки зашла бы, Асмик-джан. Арсен будет рад.

— Сейчас, тетя, не могу, мне по делу в одно место надо бежать, а на этих днях непременно забегу.

— Приходи, приходи, доченька.

— До свидания, тетя, кланяйся ему.

— До свидания, детка, спасибо.

Голоса замерли. Было так тихо, что слышно, как удалялись шаги.

— Ушла.

Мы посмотрели друг на друга и облегченно вздохнули.

II

Сегодня Вачек был необыкновенно задумчив. Соседская кошка, охотившаяся в потемках, забралась ему на колени. Он отшвырнул ее от себя. Даже на задиристые выходки Аво не обратил никакого внимания.

Молча отсидев положенное время, Вачек ушел не попрощавшись.

Мать сказала, глядя ему вслед:

— Вот живи теперь, когда последний кусок изо рта вынимают!

— О чем это ты, мама? — спросил я.

— Ничего, сынок, лежи.

Я лежу, стараюсь думать о чем-нибудь другом. Но печальный вид Вачека вытесняет из головы все другие мысли.

— Ты заметила, мама, как выглядел Вачек?

— С чего ему радоваться, Арсен-джан?

— Все-таки…

Мать молчит. Я не оставляю ее в покое:

— Может, дядя Мухан болен? Или еще что случилось, мама?

— Ничего не случилось, бала! А дядя Мухан пребывает в добром здравии.

— А я знаю, почему Вачек нахохлился, как мокрая курица, — смеется Аво.

Он словно не замечает предупреждающие знаки, которые делает ему мать, и выпаливает:

— У них папахоносцы весь хлеб утащили!

— Ну что тут такого, немного муки унесли? У других и не то берут! — Мать явно старается сгладить впечатление от сообщения Аво.

— Как ты можешь говорить так, мама? — вспыхиваю я и чувствую, как голос изменяет мне. — Разве ты не знаешь, что значит для них хлеб! Это от гордости! Они такие же нищие, как и мы.

— Знаю, Арсен, лежи.

— «Лежи», «лежи»! — еще больше, горячась, бросаю я. — Чего вы меня все укладываете? Я и так счет дням потерял, с тех пор как валяюсь тут. Дай трехи, пойду проведаю тетку Нахшун.

Я сделал движение, стараясь приподняться, но внезапная боль пронзила мне руку.

Когда боль в руке унялась, я спросил:

— Мама, а что Аво, получил еще зерна?

— Обернуться мне вокруг его головы — получил! Как не получил?.. Этим и живем.

— А намного еще хватит?

— Хватит, бала, не беспокойся.

В это время снаружи раздались крики гуся. Мать подошла к зарешеченному окну.

— Что это, мама?

— Что еще может быть? Карабед несет под мышкой гуся.

— Чьего?

— Наверное, уста Савада. Он от него вышел.

— А у нас они были?

— Были, да ничего не нашли.

В дверь постучались. Мать мелко перекрестилась. Дед сказал:

— Открой, сноха. Чего нам бояться? Может, они еще обронят нам чего-нибудь?

Дверь распахнулась. В избу ввалилось несколько папахоносцев.

— Так это же уста Оан, наш нищий гордец. Чем у такого разживешься? — говорит один из них разочарованно и поворачивает обратно. Остальные уходят за ним.

Дед усмехается им вслед:

— Ничего так и не обронили? Жаль…

Наконец-то я могу выбросить моток ниток из-под мышки! Кость срослась! Я теперь двигаю пальцами и всей рукой. Но боль все еще не покинула меня. Малейшее движение — и тысячи иголок впиваются в руку.

В школу я не хожу. В гончарную тоже. Мать боится, что я как-нибудь поврежу руку. Поэтому она не дает мне ничего делать.

Но на месте мне не сидится. Улучив момент, я убегаю из дому.

Знакомая улица выводит меня на тропинку гончаров. Звон и стук молотков стоит над тропинкой. Я не могу удержаться, чтобы не заглянуть в мастерские.

Лудильщик Наби встречает меня как родного сына. Он знал о моем падении с лошади и от души жалел деда. Завидев меня, он даже на минуту перестал лудить кастрюлю.

Уста Савад, игрушечных дел мастер, на радостях сует мне в руку свисток.

Всюду меня встречают радушно, привечают, жалеют деда, мать, отца. Вспоминают бога, оставившего меня в живых. Это все те же люди, которых дед в глаза поднимал на смех, но любит от души. Те, что давали жизнь тропинке гончаров.

На обратном пути я догнал Вачека, возвращающегося с участка. Безумец, он со своим отцом и сейчас находил там что делать.

Я поравнялся с ним и зашагал рядом. Мы не сказали друг другу на этот раз ни одной дерзости. Мы вообще не проронили ни слова, но друг друга поняли без слов: оба мы или под одной тучей.

День был испорчен с самого утра. Чуть свет прибежал Васак. Я к чему-то придрался и обругал его. Он ушел, хлопнув дверью, сказав, что ноги его в этом доме больше не будет. Потом мы повздорили с Аво.

После того как я сломал руку, Аво был ко мне очень внимателен: не грубил, как раньше, и исполнял все мои поручения, как подобает это делать младшему брату.

Мать радовалась, глядя, с какой трогательной заботой Аво ухаживает за мной. Но мне это не вскружило голову. Я знал, что брат просто жалеет меня, что при первой же возможности, стоит только мне стать на ноги, он по-прежнему будет пользоваться случаем, чтобы подложить мне свинью.

И в самом деле, разве не он содрогался от приступа смеха, когда к нам впервые после моего падения с лошади пришла Асмик, и я при этом краснел и бледнел и все говорил невпопад?

По мере того как я поправлялся, Аво все больше наглел.

— А не припомнишь ли ты, Арсен, — спрашивал он, хитро сощурив глаза, — про какую девчонку ты все бредил, когда лежал больной?

Я молчал.

— Из-за нее даже с Васаком сцепился. Все ругал его. Неужто не помнишь? Жаль. Вот и у меня отшибло память. Все вертится на языке, а никак не припомню.

Я молчал, кусая губы. Вечер. Мать подает ужин.

— Я вам положила вместе, не подеретесь? — говорит она, ставя передо мной и Аво чашку с супом.

Не успели мы поднести ложки ко рту, как в дверях появился Васак.

— Теща тебя любит, ох как любит! — смеется мать. — Садись, Васак. Ешь с ними, я еще подолью.

Васака не нужно долго упрашивать. Он присаживается к нам, принимается есть.

— Мама, а что такое теща и почему она любит Васака? — с невинным видом спрашивает Аво, уплетая суп.

— Теща — это мать жены. Так говорят, когда человек ку везет.

Отправив ложку в рот, Аво лукаво улыбается:

— Ну, тогда эта теща должна любить и Арсена.

Мать не глядит на Аво, будто не слышит его.

— Она должна любить и Арсена, — повторяет Аво, делая ударение на каждом слове, — потому что у обоих у них одна теща, и то ненастоящая.

Я давлюсь луком. Васак, поперхнувшись, дико таращит глаза.

— Не обращайте на него внимания, — говорит мать. — Кто слушает его болтовню? Ешьте.

Мы снова заработали ложками, но суп застревал в горле, как сухой кусок хлеба.

Аво, глядя на нас, давился смехом.

____

Звездное небо смотрит в ертик. Я лежу без сна и думаю. У меня до утра еще много времени, и я думаю о разном. Тигран-бек. Интересно, что за фрукт этот Тигран-бек и почему он задержался у нас? А в чьем доме лакает яйца наш бывший постоялец? Ему у нас явно не понравилось, всех кур переел и перебрался к другим, осчастливить их своим присутствием. Еще говорят царя нет, его свергли. Сколько раз его свергают, предают анафеме, а он снова воскресает. Откуда взялся этот Тигран-бек со своими головорезами, если царя нет, если он не воскрес? Понять трудно. Кажется, перемудрили с этим царем. Свергли одного, а на его место появились десятки других царьков: Керенский, Нжде, Дро, теперь этот Тигран-бек.

Смешно не смешно, а я со своим падением с лошади вышел в герои. Я это в полный серьез. Посмотрите на Сурика, и, может, слов не понадобится. С какой завистью он смотрит на меня, на мою косынку, перекинутую через шею, в которой покоилась распухшая рука. Сломанная моя рука была в его глазах верхом моего героизма. Не только Сурик, все ребята нашего тага завидуют мне, моей косынке через шею. Мой скандальный провал ставят мне в заслугу. Выходит, падая с лошади, я совершил какой-то подвиг.

Что скрывать, жажда славы меня никогда не покидает. Я нуждаюсь в признании моих каких-то особых достоинств и теперь вознагражден. Я герой. По правде сказать, сесть на такого жеребца, на дикого неука, не каждому по плечу. Если разобраться…

До слез растрогал меня Каро, гимназист Каро, с которым я не был близок. Он пришел навестить меня и, уходя, около меня оставил несколько тюбиков акварельной краски, чтобы я из них сделал себе берлинскую лазурь…

А Асмик? Каждый раз, думая о ней, я ловил себя на том, что сердце мое бешено билось от радости. Я понимаю, даю себе отчет, что такой шкетик, как я, уважающий себя мальчик не должен водиться с девчонками, и все-таки не могу отогнать ее от себя.

Где-то, конечно, я огорчен своим промахом, новым промахом и страдаю от гнетущего чувства, что из меня никогда не выйдет толку. И не только отличного джигита, наездника, но и сносного ученика, постигшего таинства склонений. Разве я когда-нибудь буду отчубучивать по-русски, как этот Тигран или Цолак, читать Пушкина, как они?

И где-то уже стучало в мозгу: будет, будет и это, нгерский повеса. И на нашей улице, как говорят, будет праздник. И сердце мое громко забилось от радости при мысли о том, как Асмик ласково посмотрит на меня, когда я приду и сообщу, что я умею, как Цолак, говорить по-русски.

Решено: завтра я иду в школу. Я обо всем уже передумал, а сон не идет. Откуда эти навязчивые мысли и почему я не могу сомкнуть глаз? Разве я не знаю, что будет завтра?

Вот я иду в школу. Больная рука, как подобает, лежит в косынке. И я несу ее как драгоценный трофей. Я даже рад, что со мною это случилось. Кому из нас в детстве не грезились лавры героя?

Конечно, я пройду в школу мимо дома Асмик. Возле ворот я уроню что-нибудь и буду долго искать, а сам тем временем загляну во двор. Асмик непременно выйдет навстречу, поможет мне найти потерянный карандаш.

И чего-чего только не произойдет завтра!

Мои сверстники во все глаза смотрят на меня и, конечно, завидуют. Пусть! Пусть себе завидуют на здоровье, а мне до них нет дела.

Я должен пройти мимо дома Асмик. Мне надо взглянуть на нее. Нет, не то. Хочется скорее самому показаться ей, чтобы она пожалела меня. Нет, опять не то. Что это я говорю? Не пойду я мимо ее дома! И карандаш не уроню. Не надо мне ее помощи. Как-нибудь обойдемся и без нее. И жалеть меня не надо, я не девочка.

Просыпаюсь я от скрипа арбы на улице. Ночь растаяла. Где-то на все село горланит еще не съеденный папахоносцами петух.

Начинается обычный день в Нгере, каких мы встречали немало.

Скрипнула дверь. Это Аво пошел на работу. Скрипнула еще. Ушел и дед.

Мать уже давно хлопочет у очага. А вот и Васак. Сидя на постели, я нарочно одеваюсь одной рукой.

С трудом я узнал учителя. Как он изменился! Нос заострился еще больше, желтые щеки совсем ввалились. Но голос, блеск прищуренных глаз, стук деревянной ноги об пол, когда он прохаживался между партами, — все в нем говорило, что он тот же парон Михаил, всезнающий, отечески ласковый с каждым и строгий к тем, кто вздумает перечить ему.

— Что же будем с тобой делать, голова? — склонился надо мной учитель. — Ты ведь здорово отстал, а?

— Я догоню, парон Михаил, — тихо ответил я, пытаясь встать.

— Сиди, сиди, — остановил меня учитель.

— Я догоню… — повторил я, исполненный решимости, — мне поможет Васак.

— Забеги и ко мне, если будет очень трудно…

— Спасибо, парон Михаил.

Васак не врал. Много и в самом деле прошли товарищи за мое отсутствие. Тут и десятичные дроби, и басни Крылова. Но все-таки кое в чем Васак перехватил.

Взять хотя бы басни Крылова. Ну кто из моих одноклассников, за исключением гимназистов, знал что-либо, кроме «Лисицы и винограда»? Даже Мудрый, который шел первым из нас по русскому языку, и тот безбожно путал слова басни. Так же и дроби. Какие там задачи? Хорошо, если все знают, как писать десятичные дроби. Но все-таки как много надо заниматься, чтобы догнать товарищей!

Каждый день на Зеленой балке близ села дашнакский офицер учил своих солдат разным военным премудростям. Солдаты — это люди Тигран-бека, одетые в черные папахи. Впрочем, черные папахи носили офицеры, а солдаты — кто во что горазд. Они же не настоящие солдаты, а такие же крестьяне, как нгерцы, только мобилизованные Тигран-беком, главным дашнаком. Тигран-бек был небольшого роста, весь перекрещенный патронташами, в папахе, надвинутой на глаза. Этих людей в черных папахах еще называли папахоносцами. Так их перекрестили в Нгере.

Зеленая балка, где происходило учение, — клочок ничейной, бросовой земли, тут же за селом, местами голой, без единой травинки, местами покрытой неровной клочковатой растительностью, где рядом с вереском и разросшимися кустами бузины рос могучий конский щавель.

Прежде, когда еще дашнаков в селе не было, деревенские мальчишки играли здесь в войну. В этих зарослях, как в густом лесу, скрывалась перед неожиданной атакой грозная кавалькада Аво. А вот там, чуть подальше, где растут вереск и конский щавель, владычествовал другой атаман.

С приходом дашнаков Зеленая балка опустела. Были изгнаны оттуда и славные и бесславные атаманы.

Я не уставал смотреть, как высокий, одетый в черкеску офицер обучал Карабеда строевому шагу.

— Солдат Каракозян, ко мне!

Карабед, стоявший в строю, вдруг срывался и почти бегом мчался к офицеру. Не доходя до него трех шагов, он должен был, как это делали другие, топнуть левой ногой, приставить к ней правую и с каким-то изломом опустить руки по швам. У Карабеда все выходило наоборот: он топал правой ногой, приставлял левую, а руку забывал снимать с козырька.

— Отставить! — кричал офицер и, подбежав, с размаху ударял его по толстой щеке. — Что же ты, темнота, правую ногу от левой не отличишь? Шкуру с тебя спущу, а ходить научу. Повторить!

Карабед трусцой бежал к строю, снова по окрику офицера срывался, бежал к нему, снова топал не той ногой, какой следует, и незамедлительно получал новую затрещину.

Дашнакские солдаты, разбившись на группы, шли друг на друга, стена стеной. В воздухе сверкали клинки, сталь штыков слепила глаза, а бешеная ружейная пальба рвала уши. Иногда на площадку выкатывали чудовища на колесах, которые называли ручными и станковыми пулеметами, а то и пушку, лающую с воем. Мы тряслись от страха, когда санитары на носилках выносили раненых. В первое время не знали, что все это понарошку.

Однажды после одного такого «боя», за которым вместе с нами наблюдал и Аво, произошел такой разговор.

— Дядя, а вы не по правилу воюете! — смело сказал Аво, подойдя к солдату, который, вытирая обильный пот со лба, присел отдохнуть.

— Не по правилу? — Солдат поднял голову, и тогда все увидели, что это был не кто иной, как наш бывший постоялец Карабед, которому частенько попадало от офицера.

— Эге, кого я вижу! Оанов щенок, — осклабился солдат. — Ну так что не по правилу, мальчик? — спросил он, продолжая вытирать с красного лица пот.

— А так, воюете без окопов и флешей.

— Флеши? — Карабед перестал вытирать пот. — Это что еще за флеши, что ты городишь, щенок?

— А обыкновенные. Багратионовы флеши.

Карабед даже привстал от удивления.

— Что ты выдумываешь, мальчик? Какие это Багратионовы флеши?

— Багратион — генерал был такой при Кутузове. Французов бил, — разъяснил, как маленькому, Аво.

На красном, еще не остывшем лице солдата промелькнуло подобие усмешки.

— Ты, дружок нас с багратионами не равняй. Мы не трусы, чтобы во флешах скрываться, бьемся с врагами вот так. — И он даже показал как: вытянувшись во весь рост, выпятив колесом грудь. — Лицом к лицу. Как подобает героям, — добавил он, спесиво подбоченясь.

Аво прыснул в кулак.

— Арсен, когда же делом займемся? — спросил меня однажды дед, хитро сощурив глаза.

Заниматься делом у деда означало работать в гончарной.

— Хоть завтра, дед.

— А как уроки?

— Ничего, дед.

— Отстал намного?

— Нет, дед, уже догоняю.

— А может, еще подождем с работой? Может, тебе налечь на уроки?

— Работа не мешает занятиям, дед. Я буду стараться.

— Ну, если так… Ты всегда был на этот счет молодцом.

И вот я снова в гончарной.

Скрипит колесо. Голова деда в цветном платке склонилась над станком. Его голос, отдаваясь в пустой посудине, гремит в ушах:

— Что такое человек без ремесла, юноша? Гнездо кукушки. В нем никогда не выводятся птенцы.

Я улыбаюсь, зная наперед, что дед не поскупится на слова, чтобы поносить бездельников. И дед действительно не жалеет ни красок, ни слов.

«Какой ты все-таки смешной, дед! Разве я не знаю, чего стоит человек без ремесла? Неужели ты хоть на минуту можешь подумать, что жизнь беспечной кукушки соблазнит твоего внука?»

Но дед говорил, и пещера гремела от его слов.

Карьера Аво кончилась. В своем сочинительстве он зашел так далеко, что однажды вздумал подшутить над своим хозяином — в его присутствии пропеть несколько куплетов из посвященной ему оровелы.

Вартазар не понимал и не принимал шуток, тем более от своих батраков.

Пораженный смелостью погонщика, он подъехал ближе, думая, что его не замечают. Но Аво отлично видел приближающегося к нему хозяина. Глядя на его высокую папаху, он задорно выкрикивал:

Жнут на ниве хлеб густой,

А у тебя амбар пустой.

Ага пришел в твой бедный дом,

Что пользы в том?

Погонщики замерли. Кто-то по привычке затянул «Я-о», но, увидев хозяина, от испуга свалился с ярма. А Аво как ни в чем не бывало пел, бросая в лицо Вартазару слова оровелы:

Кто грома ждет? Кто грому рад?

За громом вслед нагрянет град.

Ага пришел — знай наперед:

Ага не даст, но отберет.

Надо ли говорить, чем кончилась эта история!

С этого дня с тела Аво не сходили синяки.

Аво тщательно скрывал от деда и матери следы побоев. И где им было видеть их, когда он уходил на работу затемно и возвращался домой, когда все уже спали!

А я знал. Мне ли не знать о тех страданиях, которые терзали его ночью! По-прежнему мы спали с ним в одной постели.

— Аво, тебе больно, да? Очень больно? — шепчу я ему на ухо.

— Больно? Что ты выдумал?

— Но я вижу, что у тебя еще бред не прошел.

— Мне не больно, отвяжись!

Но однажды, вернувшись домой раньше обычного, он кинул в самый дальний угол избы кошелку, в которой брал еду в поле.

— Баста! Я вам больше не работник, — сказал Аво.

Было это вечером. Мы сидели возле очага за ужином. Ни мать, ни дед не обратили внимания на эти слова.

— Садись, садись, Аво-джан. Вовремя пришел. Поешь горяченького, — захлопотала мать.

— Спасибо, мама, я сыт, — ответил Аво, отстраняясь от полосы света, идущего от очага.

— Молодец Вартазар! Я вижу, он балует вас… — оторвавшись от еды, начал было, по обыкновению, подшучивать дед, но по какому-то наитию остановился на полуслове. И хотя брат находился на почтительном расстоянии от него и темнота скрывала следы жестоких побоев, дед, взглянув на него, потемнел.

Мать поставила чашку на край паласа — место, где обычно сидел Аво.

— Подсаживайся, бала-джан. Ешь, родимый, сегодня у нас хороший суп. С маслицем и картошкой.

Аво все дальше отодвигался от света. Казалось, он боялся, что вот-вот его накроют на самом ужасном и постыдном деле.

— И что это ты, право, выдумал: сыт! — увещевала мать, ничего не подозревая. — Кто в наши дни так добр, чтобы накормить чужого человека? Может, твой Вартазар? Прах ему на голову! От шиповника скорее можно ожидать урожая винограда, чем от него доброго дела. Садись, садись, бала, ешь, остынет!

Дед в сердцах бросил ложку, расплескав недоеденный суп.

— Какая ты надоедливая, сноха! И чего ты пристала! Что он, в гостях? Если говорит, что сыт, значит, чем-нибудь да попотчевали.

Суп Аво остался нетронутым, деда — недоеденным. Мать вздохнула, стала убирать посуду. Она все еще не догадывалась.

Утром, чуть свет, мать, по обыкновению, принялась будить Аво.

— Чего тебе, мама? — отозвался Аво.

— Как чего, бала? — продолжала мать трясти его за плечо. — Петухи уже третий раз кричат, вставай.

— Пусть кричат хоть десятый раз, я все равно не встану.

— Как не встанешь, бала, а работа?

— Я же сказал, мама, на работу не пойду. Хоть повесьте, не пойду!

— Да что с тобой стряслось, Аво? Чего это ты все отворачиваешься от меня?

Мать наконец увидела. В первую минуту она, словно обжегшись горячей картошкой, не могла и слова вымолвить. Но когда оцепенение прошло, она вдруг разразилась неистовым криком.

— Да кто это тебя так, бала-джан? — сквозь рыдания причитала она. — Чтоб рука отсохла у того, кто тронул тебя! Чтоб оскудела ветка, которой он коснется! Что сделали с ребенком, люди добрые?

Дед оттащил мать от постели Аво.

— До чего вы голосисты, женщины! Можно подумать, что тут человека зарезали, так раскричалась. Если бы от таких царапин умирали дети, то ни одного взрослого не было бы на свете! Перестань плакать, будет!

Отвернувшись, дед сам утер со щеки слезу.

Аво целый день метался в жару и бредил. В бреду он выкрикивал оровелы и сам же себе тихо подпевал: «Я-о-о!»

Я выбегал за дверь, чтобы не разрыдаться у постели.

Вечером жар вдруг спал, и Аво попросил есть.

Сидя на постели, Аво уплетал вчерашний суп, когда пришел Вартазар.

Аво как ни в чем не бывало продолжал есть. Дед молча курил. Войдя, Вартазар задержал свой взгляд на Аво.

— Я вижу, у этого щенка не испортился аппетит, — промолвил он наконец, скривив свое лицо.

Клубы дыма заволокли гневное лицо деда.

— Я гончар, ага, и в цирюльном ремесле не разумею, — раздался его голос из-за плотной пелены дыма. — Скажи, что тебе еще нужно в этом доме?

— Покорности! — закричал Вартазар. — За такие благодеяния, которые я делаю вам, другие пятки бы лизали, а тут какой-то паршивый щенок честит меня как самого последнего человека!

— Убей меня на месте, если я знаю, чем он заслужил твой гнев, — спокойно сказал дед. — Говори толком.

— Будто не знаешь, каким зловонием набит рот этого гаденыша? — продолжал греметь Вартазар. — Но я не управы пришел искать у тебя, уста. Бальзам от его змеиного языка сам найду. Можешь не утруждать себя лишней заботой. Я пришел сказать, что если он завтра не выйдет в поле, то придется платить неустойку.

Дед перестал дымить. Когда я увидел его лицо, оно показалось мне гордым, даже надменным. Обернувшись к матери, он сказал:

— Сноха, неси-ка чувал.

Мать молча приволокла чувал с мукой.

— Сколько я должен, ага?

III

Расположившись на подоконнике, я готовлю уроки. Сосредоточиться не могу. Такие новости. Исчез дядя Авак. Он пошел на родник и больше не вернулся. Утонул? Убили? Язва мне на язык, что я говорю? Не вернется? А может, он, как дядя Саркис или Сако, подался к Шаэну? Разве от этих взрослых что-нибудь узнаешь?

Прошло уже больше часа, как все легли, но дед не спал. Он все ворочался, кряхтел, наконец встал и, набив трубку, потянулся к коптилке, чтобы прикурить.

— Что читаешь, мой эфенди?[70] — послышалось над моим ухом.

— О Парижской коммуне, дед.

Через мое плечо он уставился в книгу:

— Что ты говоришь, Арсен? Разве была еще другая коммуна, кроме нашей, Бакинской?

— Да. Была. Только это было давно, почти пятьдесят лет прошло с тех пор.

— Гм!.. — Дед пыхнул мне в лицо дымом. — Я что-то не помню. И долго они правили страной?

— Семьдесят два дня. Потом версальцы — эти почище наших дашнаков будут — победили коммунаров, много тысяч казнили, а других отправили на каторгу.

— Не сказка?

— Нет, дед.

— Так погибли, значит, бедняги, — задумчиво произнес дед. — В России вон тоже бьются. И нам Шаэн… — начал было он, но, оборвав себя на полуслове, поднялся. — Не пора ли спать, Арсен?

— Я сейчас, дед. Еще полстранички, и все…

— А как учитель, Арсен? — спросил дед, когда я уже был в постели.

— Ничего, дед.

— Все кашляет?

— Нет, дед, ему сейчас лучше.

— Дай бог ему здоровья! — доносится до меня откуда-то издалека.

— Дай бог! — шепчу я, засыпая.

_____

Утром, как только Карабед, сделав свой первый визит, ушел, мать сказала:

— Сегодня я зарежу красноперого петушка. Не ждать же, пока Карабед свернет ему шею.

Сперва это известие нас как громом поразило. Красноперый петушок был нашим общим любимцем. Ему и пяти месяцев не исполнилось, но уже во всем он проявлял свой петушиный норов.

Решение матери в другое время вызвало бы яростный протест со стороны всех в доме, но сейчас никто не проронил ни единого слова в защиту любимца.

В самом деле, этот бездельник Карабед приглядывался к нашему петушку, а однажды он даже такой разговор повел с матерью:

— Хозяйка, сколько набежало этому петуху месяцев?

Мать побелела, но все-таки выжала улыбку:

— Господь с тобой, что ты! Поганенький он еще, в комлях.

Карабед насупился:

— Как хочешь, хозяйка, подожду еще денька два, а там порешим с петухом, — и, хищно облизываясь, показал, как он его порешит.

Все это и сковало нам языки.

Мать прошла на середину двора и, вытянув вперед руку, сделала вид, что сыплет корм.

— Тю-тю-тю! — звала она.

На зов из подворотни, со всех дыр и уголков двора стали сбегаться цыплята весеннего выводка. Всю взрослую птицу Карабед давно съел.

Красноперый петушок подошел последним.

Став позади всех, петушок медленно поднял нарядную голову, увенчанную гребнем, и карим доверчивым глазом уставился в руку матери.

Он даже не думал отбегать, когда мать осторожно занесла руку над ним, и такая была доверчивость в этом кротком косящем взгляде!

Мать схватила петушка, и только тогда, возмущенный необычным поступком, он поднял неистовый крик, на который цыплята тотчас же отозвались тревожным вскриком.

Неподалеку стоял дед и своим перочинным ножом водил по бугристому глянцевому оселку.

Дед протянул мне отточенный нож, но я сделал вид, что не замечаю.

На крыльцо вышел Аво. Дед поманил его пальцем.

Дальше я ничего не видел. Мать сунула мне в руки завтрак, и мы с дедом вышли со двора. Только на улице я, не выдержав, оглянулся. Посреди двора красным комочком лежал наш петушок. Одним крылом он двигал в воздухе, будто прощаясь с нами…

Я смахнул набежавшую слезу, а дед сказал:

— Легкая рука у нашего Аво. Сразу видно — не для убийства она.

День прошел незаметно. Солнце еще не закатилось, я от него в гончарной пятнами лежал свет, когда дед начал собираться.

— Кончай, Арсен. Петушок давно ждет нас. Отужинаем сегодня как люди.

Вот и вечер. Клубится над открытой кастрюлей белый пар. Мать в облаках пара разливает суп.

— Ешьте, потом дам мясо.

Ужин был действительно на славу. Сперва суп, потом мясо. Как у богатеев.

Мы были увлечены едой и не заметили, как отворилась дверь и на пороге показался Боюк-киши.

Дед, отодвинув миску, направился навстречу, захлопнул дверь, закрыл ее на засов и только тогда подошел к Боюк-киши.

— Чего явился, кирва? Погибели хочешь? — тревожно прошептал дед.

— Ничего не поделаешь, уста, пришлось рискнуть, — проговорил Боюк-киши.

Мы застыли в тревожном ожидании.

— Беда случилась, — продолжал он. — Мусаватисты решили пустить турок в Нагорный Карабах.

Сраженные этой вестью, мы с Аво бросились к матери. Боюк-киши, чтобы приободрить нас, добавил:

— Не беспокойтесь, Гатыр-Мамед со своими партизанами идет на помощь Шаэну. В горах отсидитесь, пока они с турками справятся.

Дед поднял голову. Никогда мы не видели его таким: лицо серое, на широком лбу глубоко залегли морщины.

Боюк-киши обнял деда за плечи:

— Вода уходит, камни остаются. Много пережили мы с тобой, уста, переживем и это.

Дед наконец вышел из оцепенения:

— Турки, говоришь? И это испытание свалится на наши плечи?

Мать судорожно обхватила меня и Аво, прижалась к нам, сдерживая рыдания.

— Мы не оставим вас в беде. Заранее дадим знать, — пообещал Боюк-киши.

Он отвел деда в сторону. Послышался еле уловимый шепот. Слов нельзя было разобрать, но по суровым лицам говоривших можно было догадаться: дела наши очень плохи.

Сразу вспомнилось все слышанное о зверских расправах, о Сасуне, где турки, согнав в поле женщин и детей, пустили по ним свою конницу.

Я взглянул на вздрагивающие плечи матери и подумал: «Что теперь будет?»

В окно ворвалась пьяная песня. Когда она стихла, дед сказал:

— Спасибо тебе, кирва. Век не забуду твоей милости. Настоящий ты человек! Спасибо! Теперь беги… Постой, я выгляну, нет ли кого, — засуетился он.

Тихо отодвинув засов, дед приоткрыл дверь. В образовавшуюся щель черным вихрем ворвался человек.

Когда он вышел на середину избы, куда доходил слабый отсвет от очага, мы вскрикнули. Это был Карабед.

Увидев Боюк-киши, он усмехнулся, самодовольно потирая руки.

— А я думаю: «Куда это смертник идет?» Оказывается, к другому смертнику. Хороший улов, крупная рыба попалась! — поглядывая то на Боюк-киши, то на деда, радовался Карабед. Затем, как рукой смахнув с лица улыбку, кинул деду: — В такое время с азербайджанцами якшаться? Не простит тебе Тигран-бек этого, голубчик. Уж будь покоен!

Ни живы ни мертвы, мы смотрели на Карабеда. Провались оно, это одутловатое лицо с большими и частыми ямками от оспы, с глазами, налитыми кровью!

Но что это? Темные оспины, будто наполненные черной, застывшей кровью, вдруг порозовели. Лицо Карабеда медленно принимало обычный цвет, как палец, замотанный ниткой, когда его освобождают от перевязки. На нем даже появилась улыбка. Не улыбка, а тысячи улыбок.

Мать стояла у кастрюли и показывала Карабеду целого, нетронутого петушка. Она вертела его в руке, держа за ножку. Из среза выглядывал темный кизиловый фарш.

— Амнистия вышла тебе, старик, сгинь с глаз! Я тебя не встречал, ты — меня, — сказал он деду.

Деда и Боюк-киши только и видели.

Когда дед вернулся, миска стояла пустая, а Карабеда уже не было.

— За цыпленка душу продал. Баш на баш, не продешевил, коробейник! — усмехнулся дед.

IV

Апет по-прежнему развлекал нас сказками с неизменным счастливым концом. Но мы были уже не те. Мы понимали, зачем он их так рассказывает. Жизнь врывалась в этот умиротворяющий мир сказок, опровергала счастливые концы, придуманные Апетом.

— Дедушка Апет, а турки у нас когда-нибудь были? — спросил Мудрый, с доброй лукавинкой подмигнув мне.

Апет нахмурился, неодобрительно посмотрел на Мудрого.

— Нет, не были… то есть были, — поправился он, — но мы им показали дорогу назад. Аван-юзбаши отучил их ходить к нам… А зачем тебе это, мальчик?

— Они убили Даниэла Варужана, — мрачно отозвался Мудрый.

— Цыц ты! Язык распустил! — грозно оборвал Апет. Он покосился на меня. — Не я буду, если это не Оан настроил вас.

— Дед, — утвердительно кивнул я головой.

— Я так и знал! — подхватил Апет, пылая гневом. — Кто еще может так портить головы своим же щенкам, как не этот никчемный старик!

Но вот подошел дед, скосив насмешливые глаза на Апета.

— На чем мы остановились в прошлый раз? — по обыкновению, осведомился он и, не дождавшись подсказки, вспомнил сам: — Ах да, юноша собрался в путь…

Мы сгрудились вокруг деда. На этот раз к нам присоединился и Апет.

Это была сказка о том, как чужеземцы обманывали и обсчитывали наш народ. Юноша, отправившийся в далекое и долгое путешествие за семь морей и океанов, вознамерился спасти буквы, которые злые духи спрятали по разным странам, чтоб просветить народ и поднять его против поработителей… Но юноша не осуществил своей мечты. Буквы он от злых духов избавил, собрал, но довезти их уже не успел. Состарился, умер в пути на родину…

Лица ребят погрустнели.

Дед умолк и ударил по кресалу, высекая искру.

— Что ты, Оан, выдумываешь! — сердито сказал Апет, набивая табаком потухшую трубку.

— Ага, — вскричал Сурен, толкнув меня локтем, — не я ли говорил, что дедушка Оан неправильно рассказывает! Юноша вернулся, принес буквы, и мы вместе с вами пишем этими буквами. Так отец рассказывал, — одним духом выпалил он.

— Правильно говорил твой отец, — похвалил Апет.

— И у меня не убыло бы, если бы он вернулся, — отозвался грустно дед, — но так в сказке придумано.

Дым перед головой деда рассеялся, и я увидел на сухом его лице тень раздумья.

— Ну, детки, время не ждет, надо идти работать, — сказал дед, поднимаясь первым.

За ним двинулись и мы. Дед поотстал от нас, пошел с Апетом.

— И ты хорош, Апет, — услышал я дедов голос, — меняешь все концы! У тебя и Мгер Младший не сидит в скале — разгуливает среди нас вволю, и земля под ним тверда. И никакие вартазары не портят нам аппетит.

— Я хочу, чтобы на свете не было зла, — ответил Апет.

_____

— Хочешь, я научу тебя склонениям? — однажды предложил мне Каро.

Я оторопел. Уж не намекает ли виноделов сын о моем провале?

Я смотрю на Каро испытующе. На лице ни тени усмешки. Он, наверное, и забыл про тот мой позор.

— Что захочет слепой, как не два глаза и оба зрячие, — ответил я известной поговоркой.

И все же я колебался. А вдруг снова боком выйдет эта моя учеба. Часовой возьмет да снова насолит мне?

— Боишься? — догадался Каро.

— Боюсь, — искренне признался я. — Кто вас, отпрысков богатеев, знает. Вы все будто со злом в обнимку ходите. — После истории с Тиграном, с его злокозненным обманом, я уже не верил ни одному гимназисту, в том числе и Каро.

Каро в сердцах махнул рукой:

— И кто вас нашпиговал такой дурацкой идеей, раскладывать людей на злых и добрых. Если богатый, то обязательно злодей, а бедный — добродетель, ангел. Ваш пискун, Сурик, не из княжеского рода, а дай ему власть — он нас всех в бараний рог свернет.

Через минуту он добавил:

— И на гимназистов зря дуетесь. Не все они Тиграны.

Я молчал. Я действительно не решался довериться Каро. У всех на памяти недавняя его измена, это когда он запросто оказался с гимназистами заодно, приобщившись к ним.

Уходя, Каро сказал:

— Надумаешь, я всегда готов тебе помочь.

Долго держать обиду на Каро невозможно, не прошло и двух дней, как я при встрече с Каро сказал ему:

— Я согласен. Учи меня склонениям. Чтоб их черт смолой залил, на всякий случай выругался я.

А про себя добавил:

— Возражать не буду, если бог, по своему обыкновению, исполнит наоборот.

Так Каро стал моим учителем, а я учеником. Кроме склонений он научил меня читать по словарю. Я теперь знаю, как сложить фразу, знаю много слов, о существовании которых раньше и не подозревал. Весь букварь знаю вдоль и поперек. Знаю несколько стихотворений из другой книги.

Теперь учитель, спрашивая меня урок, внимательно всматривается в меня. Должно быть, чувствует во мне перемену и приободривающе улыбается мне.

К непреодолимому желанию научиться говорить по-русски примешалась еще злоба на Тиграна, так вероломно обманувшего меня. Я хотел доказать этому щенку лавочника, что мы не хуже его. В этом мне помогал еще учитель. По-прежнему я ходил к нему за книгами и показывал свои домашние сочинения. Скоро он начал давать мне и русские книги. Я уже читал Тургенева и Горького. Больше всего мне нравились стихи.

Я еще не всегда понимал их смысл, но меня влекла неразгаданная тайна созвучий. Я упивался не только певучей силой стиха, но и лирикой настроений и переживаний, которые начинали находить в моей душе смутный отклик.

Я сказал деду неправду. Парон Михаил таял на наших глазах. С каждым днем он все больше худел. На уроках его то и дело схватывали приступы кашля. Во время этих приступов он судорожно хватался за грудь, задыхался и потом долго не мог прийти в себя.

Мы знали, что ему трудно с нами заниматься, но не смели и заикнуться об этом — боялись обидеть старика.

Вскоре парон Михаил совсем слег.

Дед каждый вечер уходил к учителю и подолгу оставался у него. Приходил он оттуда ночью, грустный, задумчивый.

Однажды он пришел раньше обычного, отвел мать в угол и что-то тихо сказал ей.

Встревоженные, мы вскочили с постели:

— Умер?

Дед с тоской посмотрел на нас и ничего не ответил. Но мы поняли его без слов.

Хоронила учителя вся деревня.

Осиротелые, стояли мы, обнажив головы, перед открытым гробом, в котором лежал парон Михаил.

Он и в гробу казался живым, как всегда, с насмешливо приподнятой острой бородой. Казалось, вот-вот он встанет и, поманив пальцем, скажет:

— А ну поди сюда, голова…

Брызнули слезы. Я вспомнил все: дом на окраине села, голос учителя, его желтое лицо. Вспомнил палец парона Михаила, показывающий стражникам на дверь, его голос, неожиданно твердый и властный: «Вон из класса, милостивые государи!» Я видел полки с книгами, тихие сумерки и красные потрескивающие угли камина.

Мир праху твоему, добрый наш учитель!

Яростный трезвон церковных колоколов обрушился на Нгер. Было раннее утро. Еще не все в Нгере проснулись, но уже папахоносцы врывались в дома и прикладами выталкивали людей.

Нашу семью тоже выгнали на улицу.

Еще с вечера пришла к нам Мариам-баджи, а вместе с нею страшная весть: дашнаки завтра собираются казнить двух партизан. Всю ночь никто в доме не смыкал глаз. Даже Аво. Он ворочался с одного бока на другой. Мать всхлипывала, а дед, громко выругавшись, сказал:

— Управы нет на этих людоедов!

До самого утра огонек трубки деда мерцал в темноте. Но все же где-то в уголке сознания притаилась и надежда: а может, обойдется, может, Мариам-баджи со страху наговорила.

Когда на рассвете раздался яростный звон церковных колоколов и ворвался Карабед с криком: «Выходи!», я вдруг почувствовал, как внутри что-то словно оборвалось.

Внезапно дрожь охватила меня. Я еле натянул трехи, не зашнуровав их до конца.

— Пошевеливайся, пошевеливайся! — кричал с порога Карабед.

Дед долго искал в проеме окна мешочек с табаком. Так и не найдя его, он вышел без шапки, бледный, с потухшей трубкой в зубах. На улице мы лицом к лицу столкнулись с семьей Апета. Ее гнал впереди себя Самсон. Тетя Нахшун обняла мою мать. Они шли плечом к плечу, у обеих были красные от слез глаза. Дед пошел рядом с Апетом, не проронив ни слова. Васак что-то хотел сказать, но не смог: зуб на зуб не попадал. Я тоже молчал.

Вот и Зеленая балка, посреди которой возвышалась виселица, точь-в-точь такая, какую я видел в Шуше.

К месту казни сгонялись люди. Кто-то крикнул:

— Ведут!

Толпа расступилась. В образовавшемся просвете показались два человека со связанными за спиной руками. Один из них — высокий, в длинной залатанной рубахе, подпоясанной веревкой. Широкое лицо его заросло густой черной щетиной. Другой — маленький, тщедушный, в такой же рваной рубахе.

Взглянув на него, я обмер. Это был уста Сако. Я кинулся искать Айказа. Расталкивая людей, пробился я к нему. Тесным кольцом окружили Айказа ребята нашего тага.

Громко, на всю Зеленую балку, какой-то дашнак выкрикивал слова приговора, прерываемые глухими причитаниями женщин.

Айказ стоял посреди друзей, устремив на отца безумный взгляд.

Я заставил себя тоже взглянуть в сторону виселицы. На табурете рядом с незнакомцем возвышался Сако, Но это был не тот Сако, которого мы знали прежде. Он стоял, гордо подняв голову, может быть первый раз в жизни распрямив свою сгорбленную спину.

Милый рыжий друг! Я не утешать тебя собираюсь. Нет дяди Сако… Какие могут быть утешения!

Тетя Сирануш и ее подруги вот уже который день оплакивают твоего отца. Дашнаки даже похоронить его не дали. В доме, где вас приютили, — груды тряпья. Подруги твоей матери оплакивают одежды.

Выйдем на часок, Айказ, мне многое хочется сказать тебе. Ты помнишь, после приговора к твоему отцу подошел Вартазар. «Что, прикусил язык? — сказал ему этот людоед. — Он у тебя хорошо привешен. Поговори, время еще есть».

Живот Вартазара колыхался от смеха. Не забыть нам этого, как не забыть плевок, которым наградил твой отец Вартазара.

А слова Кара Герасима, сказавшего тебе, Айказ, после казни: «Стирая слезу, не стирай обиду, мой мальчик. Придет время, мы все припомним. Мы спросим еще с обидчиков! Это как дважды два — четыре».

Но не о том сейчас мое слово, Айказ.

Когда я вернулся домой после казни твоего отца, я записал число. Надо крепко запомнить этот день и тебе, и мне, и всем нгерским беднякам.

Ты помнишь, в свой последний час отец сказал: «Видишь меня, сын мой?»

«Как Тарас Бульба!» — раздался в толпе прерывающийся голос.

Это наш Сурик восхищался бесстрашием Сако. Многие нгерцы сказали бы то же самое, если бы читали ту книгу.

На миг тишина сковала площадь. Пролетел ястреб, мягко рассекая крыльями воздух. Я запомнил шум его крыльев, запомнил тень, пробежавшую по напряженным лицам нгерцев, твоего отца, стоящего во весь рост на табурете. Лицо его было спокойно и гордо. Казалось, он встал на табурет, чтобы мы получше видели его.

День казни твоего отца был испытанием для нас. Мы силу свою ощутили, Айказ. Сколько наших дедов и прадедов безропотно гнули шею на богачей! А сколько лет ходил, согнувшись в три погибели, бедняк Сако!

Пройдет немного времени, и те, кого мы так долго ждем с севера, откроют железные двери тюрьмы. В большой, настоящий поход двинется наш Нгер. Ведь говорят же: «Помогай достойному — недостойного помощь только портит». Достойным помогают наши русские друзья. Но этот час, час смерти твоего отца, не забудется никогда. То наступила наша зрелость, Айказ.

Я не в утешение тебе это говорю, товарищ. Дяди Сако нет, какие могут быть утешения…

— Бисмилла ир рахману рахим… Бисмилла ир рахману рахим…

Вот все, что мы разбираем из всей проповеди узунларского моллы. Три раза на дню молла поднимается на свою каланчу-минарет, совершает молитву. За это время и попугая можно было чему-нибудь научить, а мы — ни в какую. Только и знаем: «Бисмилла ир рахману рахим». Постойте, а может быть, этот молла, как и наш преподобный, нгерский духовный отец, только и знает свое «бисмилла» и без конца повторяет его?

Нет, не то. Во-первых, какие мы ему судьи? Во-вторых, что услышишь на таком расстоянии? В-третьих — много ли мы разбираем, когда на амвоне православный поп, наш священник? Он тоже читает святую книгу, словно поет, сливая все слова. Нарочно, что ли, они это делают, чтобы мы, миряне, не постигли смысла божественных книг? Или сами не умеют читать святые книги, прикрываются песней?

Пригорок этот, откуда я наблюдаю за службой узунларского моллы, находится поблизости от мастерских гончаров, прямо рукой подать, и я, выбрав минуту, свободную от работы в гончарной, прибегаю сюда. Мне интересно смотреть не только на то, как молла совершает свои молитвы, но и посмотреть на наших соседей, с которыми нам уже нельзя якшаться.

Хмбапет Тигран-бек так и сказал:

— Не якшаться с азербайджанцами, а держаться от них в стороне. И забыть пустое слово «кирва». Какие они нам друзья? Мы христиане, они мусульмане.

Ну и глупец же этот Тигран-бек, запретивший нам дружить с Узунларом. Боится, что этот молла обратит нас в свою мусульманскую веру, что ли? С нас хватит и нашего православного преподобного.

Молла что есть силы бросил с минарета свое «бисмилла», а я, глядя на него, думаю о своем.

Вот Тигран-бек запрещает нам общаться с узунларцами. А чего он добился? Так мы и послушались? Узунларцы стали нашими врагами, а нгерцы — врагами узунларцев? Дудки. Я бы даже сказал наоборот. Вышло совсем по-другому. Взять, к примеру, нашу ребятню. С тех пор, как пришли к нам дашнаки, этот Тигран-бек со своей бандой, мы перестали устраивать налеты. То есть налеты мы совершаем. Чужие сады по-прежнему заманчиво влекут нас, но только не узунларские. Будто мы сговорились. Ни одного налета на сады Узунлара. Тоже самое узунларская ребятня. Она тоже перестала пастись в наших садах. Тоже не сговорившись.

Пусть Тигран-бек выставляет на всех дорогах своих солдат, все равно ничего он не добьется. Не рассорить ему нас.

— Эй, Арсен? Да ты что, оглох? Или молла впрямь обратил тебя в свою веру? Перестал понимать наш христианский язык?

Это Васак. Задыхаясь от бега, он подошел, тряхнул меня за плечо.

Я хотел было послать его куда подальше, но, взглянув на его тревожное лицо, прикусил язык. А на всякий случай пошутил:

— На тебе лица нет, Ксак. Уж не отказался ли от твоих горшков почтенный твой заказчик — духанщик Амбарцум?

Но Васак оборвал меня:

— Не время трепать языком. Пойдем в гончарную. Там твой учитель по склонениям. Недобрую весточку он нам принес.

— Каро?

— Он самый. Ты только послушай, с чем он пришел. Находка твой учитель по склонениям, а не гимназист. Зря мы ему не доверяли.

Я все же отшутился:

— А может, снова в подвалы отца нас приглашать собирается? Или хочет научить нас, деревенских неучей, как отличить подлежащее от сказуемого? От Каро чего только не дождешься?!

Я хотел ввернуть еще что-то едкое за намеки о склонении, но тут же прикусил язык. Такое было на лице Васака.

— Эх ты, подлежащее и сказуемое, — только и успел бросить Васак. Косо посмотрел он на меня и был таков. Только пятки сверкали на тропинке.

Не разбирая дороги, я кинулся за ним. Но ноги бежали, цепляя землю. Неясная тревога била и меня.

Возле нашей гончарной столпились люди. Среди них немало ребятни, прибежавшей невесть откуда. Здесь был и каменщик Саркис.

— Что случилось? — бросил я, задыхаясь от бега.

— Нападение, — шепнул мне кто-то из ребят.

— Нападение? — не понял я.

Сурен тут как тут.

— А самое обыкновенное, — шепнул он на ухо. — Шаэна хотят порешить…

Сурен трясся от внутреннего возбуждения. Видимо, ему приятно первым сообщить эту страшную новость.

— Ах ты, задохлик, глупый первоклашка. И ты говоришь об этом так спокойно?

Я чуть было не врезал ему в ухо.

— А я не так падок на дружбу с гимназистами. Еще не раз чертыхаться будешь от такой дружбы. Ни одному слову твоего Часового я не верю.

Но я не слушаю больше Сурика. Ну его со своими вечными подозрениями.

Среди толпы я наконец увидел Каро. Он стоял, высокий, худой, смущенный от всеобщего внимания. На нем была все та же гимназическая форма, за лето достаточно потрепавшаяся и вся в красках.

«Берлинская лазурь», — почему-то вспомнил я, и мне стало жаль Каро: — Зря ты, учитель по склонениям, ввязался в это дело. Ты все-таки сын винодела, тебе могут не поверить.

Дядя Саркис молчал, а разная ребятня донимала вопросами:

— Кто тебе это сказал? Откуда ты взял это, Часовой?

— Знаю. У дашнаков подслушал.

— У дашнаков подслушал! Так и дашнаки доверились тебе! При тебе такой разговор?

Каро оперировал как мог.

— И вовсе не при мне. Пришли к отцу закусить, выпить перед операцией и проболтались. Чего тут такого.

— Эх ты, виноделов сын. Чего тут такого? Теперь все, у кого есть уши, обступили Каро.

— Когда нападение?

— Сегодня ночью.

— Где?

Каро замялся, усиленно напрягая память.

— На кончике языка, а никак не вспомню.

— На кончике языка, — передразнил кто-то. — Такими вещами не шутят, берлинская лазурь. На кончике языка…

— Да что вы пристали к человеку? Он все же городской.

Названия наших мест он может и не знать. Вот если бы речь шла о берлинской лазури. Что с чем смешать? Или угощать нас отцовским вином…

— Ребята, — ехидно пискнул Сурик. — Да чего вы сына винодела слушаете? Забыли, какой он нам номер отколол недавно, примкнув к гимназистам? Может, он и сейчас заодно с ними? Может, все это сам придумал? Или дашнаки подослали его к нам? Фиг его знает. Яблоко от яблони, как говорится…

Началась невероятная потасовка: кто-то треснул по голове Сурика, кто-то бросился на Каро с кулаками.

Среди общей свалки откуда ни возьмись появился Мудрый.

— Где отец?

От бега он задыхался и еле переводил дух. Вид Мудрого не предвещал ничего доброго. Мы испуганно обступили его.

— Что случилось, Арам?

— Где отец? — снова крикнул он.

В это время в конце тропинки гончаров показался каменщик Саркис. Он вел под уздцы лошадь. На его непокрытой голове ветер шевелил седеющие волосы. Мудрый бросился ему навстречу.

— Отец, — крикнул он на бегу, — из села выехали две тачанки с пулеметами! За ними верховые ускакали. Все говорят, Шаэна ловить едут.

— Чего кричишь, дурень, знаю, — сказал каменщик, ласково потрепав его за вихор.

Подойдя к нам, он спросил:

— Кто из вас знает дорогу в Бурухан?

— Вспомнил… В Бурухане должны поймать Шаэна! — хлопнул себя по лбу Каро.

И сразу каждому стало ясно, чего хочет Саркис.

Я подался вперед. Рядом со мной встал Васак. Между нами протолкался Вачек. Сурик, размазывая кровь по лицу, встал впереди всех.

Сурик есть Сурик. Он и здесь вел себя так деятельно, что казалось, в этой трудной операции без него не обойтись. Он первым должен скакать к партизанам. Другому это не под силу.

Каменщик Саркис внимательно осмотрел каждого, остановил взгляд на Васаке, потом перевел на меня.

— Постой, ты же был в Нинги, к костоправу ходил. Дорога эта для тебя проторена. Бурухан тут же за Нинги. Лесистая гора с плешиной.

— Знаю. Не затылком ем хлеб. Как наш Басунц-хут знаю, — соврал я.

— Смотри, Арсен. Это тебе не склонение с «ослом». И не скачки на Багратовом коне, — все-таки ввернули мне напоследок.

Разве без шпильки обойдешься? Такое задание. Скакать к самому Шаэну.

Дядя Саркис порылся в кармане, достал лист бумаги и подал мне:

— Скачи. Отдай эту бумагу Шаэну в руки. Только смотри не попадись. Встретишь кого — изобрази боль в руке. К костоправу в Нинги едешь.

Саркис передал мне повод, еще раз взглянул на лошадь:

— Только вот скакун плоховат.

— Пусть поедет на нашей лошади, — предложил Каро.

Все вскинули на него удивленные глаза, хотя и знали, что Каро — любитель приключений и может назло отцу выкинуть что угодно.

— Так и позволит отец на своем Джейране к партизанам прокатиться! — сказал Васак.

— Украду! — решительно заявил Каро. — Если он увидит, скажу — на водопой.

— Дело! — одобрил Саркис.

— Смотри, вот плевок, — сказал я Каро, плюнув на камень. — Пока он просохнет, ты должен быть у Качал-хута.

— Хорошо, — согласился Каро, надвинув на глаза потрепанную гимназическую фуражку, — только плюнь еще раз: сколько времени прошло, хитрый какой!

Я плюнул еще раз.

Каро подтянул пояс, потрогал фуражку и пулей помчался по тропинке, ведущей к селению.

Каро не обманул — не прошло и десяти минут, как, колотя пятками белую лошадь, он прискакал на условленное место.

— Отец — за счетами, — бросил он, спрыгивая с коня. — Как начнет щелкать на счетах, целый день не поднимет головы.

Я ловко взобрался на спину лошади, дернул было поводья, но вдруг озорная мысль осенила меня…

Каро не пришлось долго уламывать — через минуту я уже несся вперед в гимназической форме.

— Жду тебя здесь. Скорее возвращайся, не то отец всыплет мне, — раздалось позади.

Я пригнулся к шее лошади.

Кто из нас в детстве не любил быстрой езды! Ветер свистел в ушах, кусты, окаймлявшие дорогу, колючими ветками хлестали по лицу. Я скакал, то и дело оглядываясь, нет ли погони. Но позади вилась черная от сырости полоска тропинки. Никто не гнался за мною.

— Скорее, Джейран, скорее! — горячил я коня.

V

Дорога бежала по самому гребню горы, тому гребню, который разделял земли Узунлара и Нинги. Она вилась зигзагами, то открывая вид на Узунлар, то на Нгер, Понемногу растаяли в мареве зноя оба села. Куда-то канул, исчез за спиной, и наш Басунц-хут. Белая тропинка под копытами коня кипела пылью. Ветер бил в лицо, разметая на голове волосы.

— Скорее, Джейран, скорее! — что есть мочи торопил я и без того рвавшего удила горячего скакуна.

На груди у меня косынка, перекинутая через шею. На тот случай, если ненароком я наскочу на папахоносцев. Скажу: в Нинги, к костоправу еду. Рука никак не поправится после перелома.

Места эти были хорошо знакомы мне. Сколько раз по этим местам водили меня к костоправу. Сколько раз трещали мои кости под сухими жесткими руками старухи, которой я все-таки благодарен. Она спасла мне руку. Не будь ее, руку мою отчекрыжили бы за мое почтение.

Вот промелькнули склоны и косогоры, усеянные мелким кустарником. Местами они были расчищены под пашни. На них мелькали колья с лошадиными и бараньими черепами, которые, по убеждению легковерных пахарей, оберегали нивы от сглаза, засухи и других бедствий. Вот лес, где когда-то находилась шахта Шаэна. Листья уже совсем осыпались, на голых деревьях темнели гнезда, похожие снизу на плохо скатанные кизяки. Только кизил стоял нарядный, не тронутый осенним тлением.

Летит под конем извилистая дорога. Она то вдруг падает, то, стремительно взбираясь вверх, теряется в крутогорье.

Неожиданно вокруг меня все потемнело. Ударил гром, Я поднимался в гору, и молнии вспыхивали где-то внизу, подо мной. Волосы на моей голове шевелились. Я впервые видел, чтобы молнии писали свои стремительные зигзаги под ногами. Снова загремел гром. Упала первая крупная капля. Еще минута — и хлынул дождь. Вмиг я промок насквозь. Но едва только взобрался на гряду, как над головой показались синие просветы. Здесь сияло небо, ветер разгонял тучи, а позади, в ущелье, как в кипящем котле, клубилась черная, плотная мгла.

Я торопил коня. Пусть молнии загораживают мне дорогу. Пусть стреляют в меня из-за камней. Я могу умереть на скаку, могу истечь кровью, снова вдрызг разбить руку, могу свалиться с лошади трупом, но остановиться я уже не могу. Огненный вихрь, с дикой силой пробудившийся во мне, звал на подвиг. Я лечу, и ошметки грязи летят из-под копыт лошади во все стороны.

Небо уже прояснилось, когда я спускался под гору. Дождя не было, но все вокруг говорило о нем: мосты были снесены, огороды разворочены. Со склонов бежали рокочущие потоки, увлекая за собой большие камни.

Из-под копыт коня взметались брызги воды и грязи.

Наконец вдали показалась горная вершина, покрытая клочьями тумана. Потом гора выплыла вся, до основания, обнажив на склонах пустыри, огороды, узкие полосы сжатых полей, прожелть на деревьях.

В стороне, в лощине, промелькнули дома. Селение Нинги!

Я повернул лошадь и во весь опор помчался к горе.

Сердце колотилось. Оставалось проехать пустяк — маленькую полянку, потому рощу, опять полянку, и я у партизан. Сейчас увижу Азиза, Сашу, Али, буду говорить с Шаэном!

Вдруг впереди между стволами тутовников показались три человека в черных папахах. На спинах их блеснули винтовки.

«Папахоносцы!» — мелькнуло в голове.

Я мигом всунул руку в косынку на груди.

Заметив меня, солдаты зашевелились.

— Стой, недоносок! — раздался окрик.

Я осадил взмыленного коня. На мне была гимназическая форма. Я мог сойти за сына богача, но все же испугался, А вдруг догадаются, какой я богач! К счастью, конь привлек внимание дашнаков, и они не заметили моего испуга.

Приободрившись, я приложил руку к фуражке, как это делают гимназисты, и выругался:

— Фу, дьявол, кругом как в черному аду, ничего не разберешь!

— А ты куда? — спросил уже мягче человек в бешмете.

— Да мне в Нинги надо, к костоправу.

— Мушег, — сказал человек в бешмете, видимо главный среди них, — покажи гимназисту дорогу да посмотри, не едут ли наши.

От сердца отлегло. Значит, обогнал дашнаков.

Тот, кого назвали Мушегом, здоровенный детина, в надвинутой на лоб черной папахе, вывел меня на дорогу.

— Во-он Нинги. — Он показал рукой на селение, видневшееся между складками гор. — Туда и скачи.

И добавил строго:

— Нечего путаться под ногами в военное время.

Но прежде чем отпустить повод, он все же спросил:

— Видать, из богатых. Из какого села?

— Из Нгера.

— Из Нгера? Так я там каждую собаку знаю. Чей ты сын?

— Затикяна, — соврал я.

— Винодела Затикяна? Не раз в подвалах его гулял. Наш человек. Что же он такого мальца одного отпустил? Не ровен час. Не каждый поймет тебя, за каким делом ты шляешься по горам. Скачи уж, да больше не попадайся на глаза.

— Спасибо, дядя, — выронил я, скорчив гримасу.

— Болит? — сочувственно спросил Мушег.

— Еще как!

— Ну, с богом. Вернешься домой, отцу привет передай. От Мушега из Автараноца. Он меня хорошо знает.

— Хорошо, дядя, передам.

Я выехал на тропинку и потрусил в сторону села. Но как только солдат исчез за деревьями, я тотчас же свернул с тропинки и стал продираться по бездорожью через кустарник, царапая лицо о ветки.

Лошадь бежала то крупной рысью, то наметом.

Мимо меня проносились заплаты посевов, какие-то вздыбленные каменные глыбы, корявые, обомшелые деревья, унылые плешины, где ничего не росло, и откуда ни возьмись мокрые ветки, которые больно хлестали по лицу. Но я был рад им. Все же укрытие. Поди разгляди в этой неразберихе какого-то клопика на коне.

Вдруг кто-то неожиданно схватил коня под уздцы. Я увидел человека в рваной одежде, с охотничьим ружьем за плечами.

Незнакомец недобрым взглядом смерил меня с ног до головы, задержал взгляд на фуражке с кокардой.

— Нашел место, где скакать! — мрачно сказал он и потянул поводья. Железный мундштук звякнул коню о зубы.

— Дядя, а кто у вас главный? — вырвалось у меня.

— Вот я тебя ему и представлю, — не оборачиваясь, бросил незнакомец и коротко свистнул.

Из-за куста выскочил подросток с винтовкой. Незнакомец, передав ему повод, строго сказал:

— Веди к командиру!

Приняв коня, тот мигом стащил меня на землю.

— У нас пленных на скакунах не катают, — пояснил подросток, толкнув меня вперед.

Я вцепился ему в руку:

— Скажи, ведь вы партизаны, да?

— Погоди, узнаешь, — ответил он с угрозой.

Я сорвал с головы гимназическую фуражку. Задыхаясь от радости, крикнул:

— А я к вашему начальнику по делу еду!

Молодой партизан еще раз посмотрел на меня, нет ли тут подвоха, потом посадил на спину лошади, сам пристроился позади и крикнул:

— Гони! Обманешь — угроблю.

Лошадь рванулась и снова пошла петлять по горной теснине.

Мы обогнули голый кряж, за которым начался другой. Я с тревогой огляделся:

— Да где же командир?

— Сейчас будет. Вон видишь, дым…

Наконец за бугром, между скалами, показались костры. Вокруг них кучками сидели люди. Юноша спрыгнул с коня.

— Вот и наш командир, — сказал он, показывая на человека, сидевшего к нам спиной.

Около него топтался цирюльник. Он ловко водил ножом по ремешку и весело балагурил.

Я чуть было не вскрикнул от неожиданности: цирюльник-балагур был не кто иной, как наш Седрак.

— Командир, к тебе гимназист, — подойдя ближе, доложил партизан.

Командир обернулся, и я сразу узнал в нем Шаэна, Шаэн тоже узнал меня:

— Арсен?

Бросив кому-то повод, я спрыгнул с коня.

Шаэн с любопытством рассматривал меня.

— И в кого ты вырядился? Что за маскарад?

— Об этом потом, — отрезал я. — Я к тебе по заданию дяди Саркиса. — И огляделся по сторонам.

— У меня от моих ребят секретов нет. Вали, с чем прискакал.

Я достал из-за пазухи листок. Шаэн расправил исписанный лист на ладони. Партизаны тревожно придвинулись к нему. Шаэн пробежал письмо, поморщился:

— А много у них оружия?

— Пять пулеметов. Один станковый, четыре ручных. Гранаты бутылочные и лимонки. Винтовка образца…

— Ай да Арсен, ты что, начхозом у них состоишь? — засмеялся Шаэн.

Я снова огляделся, отыскивая среди партизан кого-нибудь из знакомых.

— Своих друзей не ищи, — предупредил Шаэн, — они в разведке.

Шаэн что-то шепнул стоявшему рядом партизану. Тот отошел в сторону, достал дудку, перевитую у шейки темным жгутом, и, надув щеки, заиграл.

Мне казалось, что сейчас заржут наскоро оседланные кони, кусая удила, заблестят на солнце клинки, загрохочут пушки, поворачивая жерла. Но вместо всего этого из-за скал и из расщелин показались плохо одетые крестьяне, вооруженные чем попало: кто охотничьим ружьем, а кто вилами и топорами.

Я испуганно посмотрел на Шаэна. Грудь его была опоясана патронташем с пустыми гнездами.

— Дядя Шаэн, а вы сладите? — спросил я. — У них пулеметы, патроны.

— Зато у них нет таких молодцов, как ты, как твои друзья, пославшие тебя сюда. — Шаэн потрепал меня по плечу. — За нас Ленин, — сказал он.

Из-за куста появились еще два партизана. Они тащили пулемет.

— Вот и наше оружие, у дашнаков отбили, — сказал Шаэн и пошел к группе партизан.

Двое партизан, тащивших пулемет, остановились возле меня.

— Э, да мы с тобой знакомы! — воскликнул один из них.

Я силился вспомнить, где видел это лицо, и не мог.

— Не признал? Письмо получил, а почтальона не приметил?

«Скоморох! — молнией пронеслось в голове. — Как же я не узнал сразу?»

Я радостно пожал ему руку. Подошел Шаэн.

— Да я вижу, ты уже нашел знакомого, — обратился он ко мне.

— А у нас беда, — сказал я, — дядя Авак исчез. Говорят, дашнаки убили.

В это время из-за куста показалась группа людей, среди которых я сразу узнал нашего жестянщика.

— Говоришь, убили дашнаки? — смеясь спросил Шаэн.

Тем временем вокруг меня все пришло в движение. Краем уха я ловил отрывочные распоряжения Шаэна.

Мне надо было торопиться: не дай бог отец Каро проведает, куда девалась его лошадь!

— Тебе, пожалуй, одному отсюда не выбраться, — сказал Шаэн. — Чего доброго, на дашнаков наскочишь.

В раздумье он наморщил лоб.

— Ничего, дядя Шаэн, — задорно крикнул я, — я хитрый! — И рассказал о своей встрече с дашнаками.

— Ловко ты их обошел!

Я надел фуражку Каро и всунул руку в косынку. Авак и Шаэн рассмеялись.

— Похоже. Теперь скачи прямо в Нинги. Пусть даже старуха руку посмотрит: нужно будет — скажет, что ты у нее был.

…В деревню я прискакал к вечеру. В условленном месте встретился с Каро.

— Где пропадал? — накинулся он на меня. — Отец уже кончил подсчеты. Дома такой тарарам! — Он хитро улыбнулся: — Ничего, скажу — партизаны увели, а конь вырвался и сам прискакал.

Спрыгнув с коня, я передал ему повод.

— Значит, Шаэна не поймали? — спросил Каро.

— Шаэна поймать нельзя, — важно отрезал я. — За его спиною Ленин стоит.

В этот же вечер ко мне пришли ребята нашего тага. Пришел даже Айказ, который раньше меня и в грош не ставил. Никогда я не был таким важным в собственных глазах, как сейчас.

В избе — никого. Дед еще не вернулся из гончарной, мать возилась во дворе, а Аво дома нет.

Вачек дернул меня за подол рубашки, недовольно буркнул:

— Что ты про Бурухан расписываешь? Гору не видали? Ты про дело толкуй. Можно подумать, к кирвам в гости заскочил. Никакого геройства!

— Ничего геройского не было, — сказал я уныло. — Встретил дашнакский разъезд, прикинулся гимназистом…

— Дашнакский разъезд! — задохнулся от восторга Сурик.

— Не мешай, Сурик. Не суйся.

Я рассказал, как обманул папахоносцев. Рассказ мой то и дело прерывался одобрительными восклицаниями. Теперь я видел: от моей находчивости в восторге не один Сурик.

Сурик снова сунулся было с вопросом, но на него цыкнули:

— Да не мешай! Дай человеку слово сказать!

— А что же ты не расскажешь нам, как там партизаны воюют? — спросил Айказ.

— Ой, и тяжело нашим! — вырвалось у меня. — Пушек никаких нет. Пулеметов раз-два — и обчелся.

Меня остановил презрительный взгляд Арама и внезапная тишина, воцарившаяся в комнате. И Васак, и Арам, и Сурик — все товарищи подавленно молчали.

— То есть, может быть, пулеметы, пушки и были, но я их не видел, — поспешно вставил я, изо всех сил стараясь исправить оплошность.

Чтобы выйти из положения, я переменил разговор.

— Ребята, дядя Шаэн считает нас партизанами, — сообщил я.

— Так и сказал — партизаны? — прерывающимся голосом спросил все тот же Сурик.

Я замялся:

— Не совсем партизанами. Помощниками в стане врага. Так и сказал. Не сойти мне с места. Арам все же не преминул уколоть меня:

— А дядю Авака ты сам видел или он тоже был на задании?

— Видел, разговаривал с ним, как вот с тобой, — обиженно отчеканил я. Для большей убедительности я даже рассказал случай, когда дядя Авак во главе отряда отбил у дашнаков пять пленных партизан, которых они вели на расстрел. И, конечно, не пожалел красок, расписывая этот подвиг.

— Ты не видел жестянщика Авака, Арсен. Выдумал все это, — услышал я вдруг знакомый голос.

Я оглянулся: в дверях стояла Мариам-баджи. Поблекшие глаза ее из-под низко надвинутого платка смотрели на меня, казалось, безразлично.

Мы были ошарашены этим неожиданным появлением. Наверное, она давно стояла тут и подслушала весь разговор.

— Как не видел, Мариам-баджи? — обиделся я. — Не сойти мне с места…

— Ты не видел жестянщика Авака. Выдумка это. Понятно? — повторила Мариам-баджи бесстрастным своим голосом.

Но я ничего не понял и раздосадованно смотрел в непроницаемое лицо Мариам-баджи.

— Ты не видел Авака, не слышал о нем ничего. Даешь, Арсен, слово, что ты никому об этом не обмолвишься? И твои друзья забудут о том, что ты им сболтнул?

Только теперь я стал догадываться, чего добивается от меня Мариам-баджи. Нет сомнения, что ей я Америки не открыл, она знает о муже все и не хочет, чтобы об этом знали другие. Вот так Мариам-баджи: когда надо, умеет держать язык за зубами.

Я поклялся Мариам-баджи держать тайну. Такую же клятву дали ей и мои товарищи.

Во дворе послышались голоса. Должно быть, дед вернулся из гончарной.

Мариам-баджи, бросив на меня укоризненный взгляд, ушла. Вслед за ней покинули избу и мои друзья. Я вышел проводить их. Но не успел расстаться с Васаком, который, задержавшись, все расспрашивал о партизанах, как лицом к лицу столкнулся с Арфик.

— Говорят, у партизан был, это правда? — спросила она, обдав меня горячим дыханием. Городская обнова на ней уже потрепалась, обтрепался даже кружевной воротник.

Я сделал удивленное лицо.

— Как там мой отец? Хмбапет?

«Сама ты хмбапет!» — хотел отрезать я, но, вспомнив о клятве, продолжал играть в незнайку.

— О чем ты, Арфик? Я никого не видел!

Но Арфик продолжала:

— А как Шаэн? Спарапет?[71] — допытывалась она.

«Ах ты, сорока, — так и хочется влепить ей в глаза, — заладила: «хмбапет», «спарапет». Да там таких чинов и нет. Это у дашнаков твоих «хмбапеты» и «спарапеты», а партизанам на них наплевать».

Верный клятве, я молчу. Что она поймет? Девчонка! Пусть она себе свою серу жует. И в самом деле челюсти Арфик вдруг задвигались. Значит, во время разговора она держала липучку под языком.

Арфик продолжала тараторить. В темноте так и сверкали ее быстрые лисьи глазенки.

— Ну, скажи, хмбапет или спарапет?

— Генерал, — вырвалось у меня, — а если надо бывает — стреляет из пулемета. У партизан пушек и пулеметов — тьма. Куры не клюют.

— Ой, ты! — обрадовалась Арфик.

Я вдруг перепугался своей откровенности.

— Арфик, — сказал я, — Мариам-баджи я дал слово ничего о твоем отце не говорить. Поклянись, что ты не выдашь меня.

— Клянусь.

Она отбежала, но остановилась, снова вернулась и, припав к моему уху, зашептала:

— Не обидишься, если я скажу об отце только Асмик? Ты же знаешь, какая она!

— Ладно, скажи уж, — разрешил я, — только насчет пушек ни гугу. Военная тайна.

— Хорошо, — согласилась Арфик, — с места мне не сойти. Только об отце.

Она снова поклялась и, сорвавшись с места, побежала вдоль улицы. Короткая юбка хлопала по ее худеньким ногам.

VI

То, чего больше всего боялся дед, свершилось: к нам нагрянули турки. Это случилось под вечер, через неделю после моей поездки к партизанам.

Из гончарной пришел дед. Против обыкновения, он пришел очень рано. Такое с дедом редко бывало.

— Собирайтесь! — распорядился он. — Боюк-киши сигнал подал. Дай бог ноги унести.

Мать заторопилась, схватила заранее приготовленный узел.

Мы вышли из дому. Мать никак не могла попасть замком в колечки на дверях.

Дед сказал:

— Не надо.

Мать все же заперла двери на замок.

Мы не одни. Вместе с нами по узким горным тропам поднимались все нгерцы. По пути к нам присоединялись крестьяне из других селений. Все они, как и мы, несли на спинах свой небогатый скарб — то, что можно было унести.

На гребне высокой горы мы остановились на ночлег. Отсюда мы увидели наше село. Увидели, потому что ночь, озаренная пожарами, была похожа на день.

В узелке матери оказалось все то, что нужно было для лагерной жизни: холст для палатки, старая кастрюля, две мисочки, ложки. Продуктов не было. По правде сказать, мы к этому уже привыкли. Хотя осень давно загасила жар последних цветов, но в горах еще не перевелись съедобные травы.

Наш травяной «стол» разнообразили фрукты. Кто не знает карабахские леса! Каждое третье дерево плодоносит.

Дни в хлопотах по добыче пищи проходили незаметно, а ночи были так длинны! Золотые нити от падающих звезд все чаще чертили небо. Нескончаемо трещали кузнечики. Вдали гулко отдавались выстрелы.

Бог ты мой! Даже здесь, среди гор, освещенных факелом пожарищ, под треск сухих веток Апет рассказывает о героях, преисполненных добра, никогда не знавших поражений. Он был неизменен, наш чудесный, добрый сказитель.

Кругом костры. И что ни костер — своя жизнь.

— Нет, вы подумайте только: наши «защитники» дашнаки смазали пятки, как только пришли враги. Хоть бы для виду бухнули в воздух.

— Эх, уста Савад, не по нашим слабым головам затеял разговор! Тут не в одной трусости дело. Сдается мне, дашнаки сами заманивают врага.

— А какой им от этого прок?

— Прок? Прок есть: Шаэна душить чужими руками.

— Да, уста Аракел! Видно, отсидка пошла тебе на пользу. Ты многому научился там. Есть смысл в твоих словах. Только неужто из-за Шаэна они могут кинуть весь народ в пасть волку?

— О чем ты толкуешь, Савад? Нашел печальников о народе! Видно, и тебе не мешало бы отсидеть малость, чтобы мозги немного проветрить…

Дым от костра вьется над кустами. Он цепляется за другой такой же дым, и тогда от него, как от небольшой тучки, ложится на склон густая тень.

Мы подходим к другому костру. Нас не гонят, за разговором и не замечают, кто подсаживается. Для каждого есть место у костра.

— Мы с тобой, уста Герасим, небольшие политики, но должен сказать — этих защитников раскусить нетрудно. Вот они будто и против турок, и против мусаватистов. А вглядись поближе — за спиной народа сговариваются с ними.

Люди ближе присаживались к огню. Костер пылал перед ними, освещая заросшие белые бороды.

Течет беседа, которой нет конца, нет ей и начала.

— Это верно, уста Хосров, мы с тобой небольшие политики. Куда там! Ты глину месишь, я железо кую. И все-таки я вижу: хотели они Шаэна задушить, а сняли повязку с глаз людей. Теперь даже слепой знает, кто истинный защитник народа. Ты возьми наше село. Много ли односельчан до этого было в отряде Шаэна? А теперь считай — пальцев не хватит на обеих руках!

— Нынче и дети не хуже взрослых. Недавно, знаешь ведь, Оанов внук службу какую сослужил народу!

От этих слов я почувствовал вдруг приятный озноб в теле. Аво и Васак, сидевшие тут же у костра, толкнули меня одновременно.

— Пробился мальчишка к партизанам, о дашнаках предупредил. Ловушку им уготовили дашнаки, а сами в нее угодили. Выручил шкет. Хороший урок он задал нам всем, даром что мальчишка!

— Я, уста Хосров, что скрывать от тебя, тоже б махнул к Шаэну. Одно только меня удерживает. Без меня Мисак мать изведет. Да и вам всем достанется порядком. Буйный он. Это он при мне тише воды, ниже травы.

За ближней горой то и дело небо чертили всполохи выстрелов. Гул боя, как гром, перекатывался в горах.

На минуту все напряженно вслушиваются в нарастающие перекаты.

— Да, жалко мальчишку, — после некоторого молчания снова завязывается разговор, — но только обо мне не заботься. Где ты, там и я: бок о бок работали всю жизнь, повоюем теперь рядом. А если придется умирать, умрем лучше с оружием в руках. Так честнее. Когда дети воюют, взрослые не могут отсиживаться дома.

Теплый комок все время подкатывал у меня к горлу. Я хотел проглотить его, но не мог. А этот комок все нарастал, душил меня, не давая дышать.

Не совладав с собой, я кинулся прочь…

Много костров вокруг нас, но один заманчивее всех. Асмик — противная девчонка! Почему каждый раз, как только я появляюсь возле вашего огня, ты прыскаешь в кулак?

Но я приду и сегодня и завтра. И знай: не ради того, чтобы на тебя смотреть, а с дедушкой Аракелом словом перекинуться.

Мы с ним друзья, ты сама знаешь об этом, ты не можешь поломать нашу дружбу.

Я преувеличенно внимательно слушаю деда Аракела, когда тот начинает разговаривать со мной. Очень часто около костра вместе со мной садится Васак, и тогда дед Аракел разговаривает так, как будто перед ним целый сход.

— Этих дашнаков я знаю как облупленных. Сегодня они вступят в сделку с турками, завтра придут другие хозяева, они будут служить им. Запродались, блюдолизы. Все в пухлый карман заглядывают.

Или:

— Короткоштанники хуже турок. Это на их совести тридцать тысяч загубленных жизней в Баку.

Однажды после длинной беседы, из которой мы только и поняли, что дашнаки продались иностранцам, дед Аракел задержал нас и, попыхивая трубкой, сказал:

— Слышал я, все райские травы кланяются вам, а нашей Асмик ни одна знатная трава показаться не хочет. Что же получается: у одних густо, у других пусто?

— Дед Аракел, я знаю, где растут опестыши, — говорю я, довольный тем, что могу чем-нибудь услужить старику.

— А я — где ананух, — добавил Васак.

Дед Аракел смотрит на нас снизу вверх.

— Вот видите! А наша Асмик только поганки приносит да вонючки! Все нутро воротит от них.

— Пусть она пойдет со мной. Я покажу, где растут опестыши. И еще я знаю, где есть мушмула, — говорю я, вызывающе глядя на Васака.

Васак хлопает глазами. Мушмула — его находка.

— Вот и хорошо! — одобряет дед Аракел. — Возьми девочку с собой, пусть примечает места. Нужно будет — она сходит.

Я назначаю время и место встречи. Я говорю с дедом Аракелом, но так, чтобы нас слышала Асмик. Говорю как можно суше, будто делаю одолжение дедушке Аракелу, ради него беру на себя такую обузу — возиться с девчонкой. Асмик опять прыскает в кулак, но слушает.

В назначенное время я иду на условленный пригорок. Я прихожу, разумеется, раньше срока и, чтобы как-нибудь скоротать время, выбираю куст, за которым удобнее сидеть незамеченным. Я скрываюсь за куст и нахожу там Васака. С беспечным видом он швыряет камни куда-то в сторону. Какое нахальство! На мое свидание он пришел раньше меня!

Но я ничего не говорю. Это даже лучше, что он будет с нами. Ребята потом не станут дразнить меня, что с девчонкой вожусь. Я сажусь рядом и тоже начинаю бросать камешки.

Мы даже выбираем цель — полузасохшую белую чемерицу — и состязаемся, кто раньше попадет в ствол.

Васак попадает первым, с пятого или шестого камешка.

Белая чемерица, возвышающаяся над кустом бузины двухаршинным ростом, подламывается в середине, как луковое перышко от удара прута.

Однако где Асмик? Почему она опаздывает?

— Ах вот вы где спрятались? А я вас искала за тем кустом. Перепутала, должно быть.

— Еще бы немного опоздала, мы бы ушли, — сказал я, вставая. — Невелика птица, чтобы тебя часами ждать.

— Вы думаете, я пришла дерзости слушать?

Васак отчаянно дернул меня за рубашку. Угроза напугала и меня.

Эта девочка, чего доброго, возьмет да уйдет от нас.

— Мы дедушке Аракелу слово дали. Сейчас покажем, где растут опестыши, — сказал я.

— Но прежде наберем плоды мушмулы, — предлагает Васак.

Он больше меня боится, что противная девчонка покинет нас.

Строгость сразу слетает с лица Асмик.

Видно, плоды мушмулы больше интересуют ее, чем мы оба.

Делать нечего — мы улыбаемся. Хорошо еще, что наша мушмула доставляет ей удовольствие.

Разве она такая непонятливая, что не оценит жертвы? Ну кто из мальчишек может похвалиться тем, что, найдя где-нибудь в горах ягоды, он поделился о находке с другим?

Дорога в балку, где растет мушмула, проходит через ближний пригорок, с вершины которого открывается вид на селение, ютившееся, подобно орлиному гнезду, на гребне очень высокой горы.

— Что за селение? — спрашивает Асмик.

— Чанахчи, — говорю я.

Но это слово не производит на Асмик должного впечатления. Понятно, она не учится — и о Лео, описавшем подвиг девушки Гаянэ, понятия не имеет.

— Чанахчи, Чанахчи… — вдруг бормочет Асмик, напряженно думая. — Как же, как же, знаю! Это где жил мелик Шахназар и его лукавый слуга Пулу-Пуги.

— Эх, Асмик, велика важность — мелик Шахназар! Девушка Гаянэ прославила Чанахчи. Вот кто!

Перебивая друг друга, мы рассказываем, как Гаянэ помогла повстанцам прогнать иноземного врага.

Кусты мушмулы уже близко, но Асмик отстала от нас. Мы знали ее слабость к цветам. Она любила обвивать голову зеленым жгутом, сплошь утыканным полевыми ромашками, желтой сурепкой или голубыми маргаритками. Вот и сейчас, когда порой и сюда, на горные кручи, до-летают отзвуки отдаленной стрельбы, эта девчонка плетет себе венок.

Верно, осень загасила жар цветов, но разве от этого мир обеднел! На голове Асмик корона из полыни!

Васак сует ей в руки целую охапку обломанных веток с осыпающимся белым пухом.

— Что это? — спрашивает он.

Асмик делает вид, будто не слышит вопроса.

— Что держишь в руках, Асмик? — повторяю я.

Асмик прижимается щекой к веткам и решительно мотает головой.

— Боярышник! — торжествуя, объясняю я. — Ты многого еще не знаешь, Асмик.

Васак толкает в бок, но остановить меня уже нельзя.

— А может, скажешь, Асмик, как называется вот эта былинка?

Васак молчит, но я вижу, как и по его лицу скользит тень мстительного самодовольства. Месть за безответную дружбу неугасимо горит в наших сердцах.

Вот и кусты мушмулы. Кислые, вязкие плоды приятно покалывают язык.

Асмик собирает и ест молча. Опять не угодили ей. Или обидели?

Оставив свои порожние сумки, мы наполняем кошелку Асмик. Пусть у нее будет больше плодов, чем у нас. Не жалко.

Когда мы возвращаемся к стоянке, ноги наши ноют от ходьбы. Плечи оттягивают пухлые мешки, и от этой тяжести как-то бодрее шагается, покойнее делается на душе.

Вот и тропинка, которая ведет к палатке деда Аракела. Здесь мы должны расстаться.

— Спасибо, ребята, — как-то неестественно кланяется Асмик, — и за опестыши, и за мушмулу.

Она сворачивает на тропинку. Но вдруг останавливается и бросает в нашу сторону:

— Мстительные же вы, противные мальчишки! И ученостью своей щеголяете, чтобы позлить меня. Не смейте больше к нашему костру приходить! Проживем и без вашей мушмулы.

Асмик уходит, а мы еще долго стоим, не в силах взглянуть друг на друга.

Вместе с нами бежали в горы и богачи. Винодел Затикян, говорят, прежде чем уйти в горы, выпустил в подвалах все вино из бочек, чтобы оно не досталось врагам. Вартазар в ярости вырубил все деревья во дворе, хотел даже поджечь дом, но Хорен не дал. Будто бы сказал: «Зачем нам утруждать себя такой работой? Об этом позаботятся турки». Согомон-ага оказался в более выгодном положении. Все его богатство — скот, который он и пригнал с собой в горы. Но все равно обливался крокодиловыми слезами, горевал об утерянном. Весь дом ведь с собой не унесешь.

Они так же, как мы, грелись у костров, ели что бог пошлет, тревожно прислушиваясь к отдаленному грому войны.

Не узнать гимназистов! И куда подевалась их недоступность, гордая осанка? Они теперь тише воды, ниже травы. Не задаются, не задирают нас, обмякли и даже не гнушаются вместе с нами отправляться в горы за съедобными травами.

Война сняла с них всю спесь, поравняла нас. Вы бы посмотрели на нашего Сурика, как он опекает каждого из вчерашних задавак, поучает их, как разбираться в травах, что можно есть, чего нельзя. Что для солки, а что для варки. Многие из трав можно есть в свежем виде. Рви и ешь и будешь сыт. Что тут мудреного?!

— Что ты, Беник, рвешь поганку. Бросай, бросай, друже. От нее все внутренности воротит. Так недолго и ножки вытянуть.

Цолак тоже избрал своим советчиком Сурена, прежде чем отправлять в рот какую-нибудь травку, двадцать раз спрашивал его, ничего не будет с ним, если он съест ее.

Иногда он даже хорохорился с Суриком.

— Да что ты как маленького опекаешь меня? Я по ботанике в гимназии одни пятерки хватал.

— Пятерки хватал, а хантил от пенджара не отличишь, — преувеличенно строго поучал Сурен. — Хантил по-городскому ревень, а пенджар…

В самом деле, и чему их, этих гимназистов, в городе учили, если они таких простых вещей не знают, не ведают ни одну траву в лицо?

Сурика зазывали не только сыновья Согомона-аги, но и другие гимназисты, и он всюду поспевал, и помогал им разбираться в этом темном травяном «хозяйстве».

Забегая вперед, скажу, чем была продиктована такая перемена в Сурике. Со своих «клиентов» он брал по горсточке жареной пшеницы-аганца, которую он тут же отправлял в рот, воровато оглядываясь по сторонам. Его за это, узнав потом, отколотили за милую душу, но пока он кумир гимназистов, кудесник, без которого ни одна трава не отправлялась в рот.

Мы с Аво охаживали Каро. В отличие от других гимназистов он знал травы, лучше нас разбирался в них, но слушал наши поучения с преувеличенным вниманием.

— Так, так. Значит, если я поем хизаз в сыром виде, схватит меня дизентерия, а если сварить, он превратится в волшебное лакомство? А чем я пострадаю, мои доморощенные учителя, если я съем вот эту травку?

Травка была нам не знакома, но чтобы не ударить лицом в грязь, на всякий случай предупредили:

— Сейчас же вытянешь ноги. Эта штука похуже хизаза.

Каро говорил с нами со скрытой иронией, но мы этой иронии не уловили.

— Так и подохну? Вытяну ноги? — допытывался он, теперь уже не скрывая улыбки.

Мы твердо стояли на своем.

Каро сорвал пучок этой ядовитой травы и тут же отправил в рот. Тщательно разжевав, он проглотил.

Аво, преисполненный необычайной нежности к нему, сказал:

— Да где ты такой взялся?

— Доброта — не безраздельная собственность одной бедноты, — сказал он, высыпав нам в ладони остатки золотых янтарных зерен.

Снаряд с лающим воем падает неподалеку от скалы; под навесом мы прячемся. Ружейный гул, все время гремевший вдали, нарастает, приближается. При каждом выстреле мы прижимаемся плотнее к каменной стене грота. Дым ест глаза.

— Идут, проклятые!

— Не шибко идут. По три дня топчутся на одном месте. Видно, Шаэн спуску им не дает.

— Один на один воюет с целым государством!

— Говорят, Нури-паша за голову его назначил большой куш.

— Видно, орех не по зубам, раз он так щедр.

— Да, уж таков наш Шаэн — зубы обломает стамбульский паша!

— И что радует меня, уста: в такой тяжелый час узунларцы опять с нами. Посчитай, сколько азербайджанцев в отряде Шаэна!

— Что говорить — верные друзья!

— Братья.

— Были просто братья. Теперь — кровные братья!

Дымят костры. В воздухе мечутся потревоженные разрывами снарядов птицы. Сладко пахнет вареной спаржей.

У этих костров мы свои люди. Запросто, как у своего очага, мы садимся к чужому огню.

А вот и наш костер. В просторном каменном гроте мать хлопочет у кастрюльки, из которой валит пар.

Дед ест, уписывая за обе щеки, словно перед ним не опротивевшая зелень, а кюфта-бозбаш![72]

Ружейные выстрелы теперь раздаются совсем близко.

Мать, побелев, крестится, а дед говорит:

— Врешь, турок, всех нас не перебьешь!

Выстрелы раздавались все ближе и ближе. Вокруг нас — плач и стенания. Пришел уста, пошептался со взрослыми и сейчас же ушел, даже не взглянув на нас.

Дед сказал:

— Надо уходить.

Совсем близко раздался взрыв безумного хохота.

— Перестань дурачиться, горе ты мое!

Хохот снова повторился.

— Перестань же! — снова тот же надсадный голос женщины.

Это смеется шальной Мисак.

— Негодный мальчишка, — говорит дед, помогая нам увязывать вещи, — как ушел отец, так только знай смеется. Мать изведет вконец.

Мы передвигаемся вместе с ранеными партизанами, которых несут на носилках старики. Каждому из нас хватает работы. Мы все время ходим за съедобными травами — кормить надо не только себя, но и раненых. Тетя Манушак, моя мать и Мариам-баджи на каждом привале хлопочут возле костров. А тетя Нахшун, мать Васака, готовит еду партизанам.

Идут дожди. Палатка наша отвисла, как отяжелевшая пазуха, из нее тянет сыростью.

То ли от того, что переломилась осень, — того и жди, ударит зима, то ли от того, что мы слишком высоко забрались в горы, но по ночам мы, как ни стараемся, не можем отогреться.

Вот и наша новая «квартира» — уже забыл, которая по счету. Неподалеку виднеются мрачные отроги Зангезура.

Дед сказал:

— На Карабахе свет клином не сошелся. Мир велик. В нем всегда найдем клочок земли для нашей палатки.

Звуки боя уже не долетают до нас. Вокруг стоит тишина. По ночам слышно, как в лесу скрипит коростель.

И от того, что отступать теперь уже некуда, что скоро турки будут и здесь, мир заполнило слухами. Где-то турки живьем закопали пленных в землю. В каком-то селе, собрав детей, они сложили их в кучу, как дрова, и сожгли на глазах родителей. Турки, турки… Они приходили ко мне в коротких снах, душили меня на глазах полуживой матери.

Мариам-баджи и здесь не покидает мать. Она появляется сразу же, как только дед куда-нибудь уходит.

— Соседка, знаешь, что эти ироды натворили в Караклисе?

Мать слушала известия о зверствах турок так, словно все это происходило на ее глазах.

Но однажды дед застал Мариам-баджи в палатке.

— Соседушка, одолжи мне горсточку соли, — переменила она разговор.

Дед недобро оглядел ее с головы до ног:

— Мы с тобой больше не соседи, Мариам. Одолжи соли у своих соседей.

Однажды ночью мы проснулись от сильного ружейного гула.

— Под Чартазом…[73]

Весь следующий день и еще три дня и три ночи, не смолкая, лаяли снаряды, гремело эхо от ружейных залпов.

На четвертый день неожиданно все кругом снова затихло.

Дед сидел у костра рядом с Апетом, курил, курил… Апет тоже тянул чубук. Клубы дыма обволакивали стариков.

— Что спрятался за дым, уста Оан? Солнце для нас взошло. Шаэн, обернуться мне вокруг его головы, всем турецким супостатам всыпал. Такую задали им взбучку, что еле унесли ноги!

Около нашей палатки стояла Мариам-баджи, лицо ее сияло.

— Что у порога стоишь, Мариам-баджи? — захлопотал дед возле вестницы. — Заходи, заходи! Не чужие мы с тобой.

Над стойбищем взлетали папахи.

Через минуту мы уже были готовы в путь. Домой!

Пришел конец этой долгой, тягостной, полной бедствий осени. Первый зазимок, выпавший за ночь, белым ковром устлал дорогу.

Мы шли по местам, через которые не так давно стремительно бежали, чтобы скрыться в горах. То и дело попадались трупы врагов. Эти никогда не будут стрелять в нас. Их навсегда отучили от убийства люди Шаэна и Гатыр-Мамеда.

Возле обочины дороги валялся кривой нож, похожий на секиру. Дед поднял, понюхал его и отбросил в сторону. Кривой нож, выбитый из руки врага, хранил запах крови.

По каким дорогам пришел к нам турок? Кто послал за тобой красное яблоко, черный ворон?

VII

Нам повезло. Турки не были в Нгере. То ли не нашли дороги к нему, то ли пренебрегли им. Что им, туркам, какой-то Нгер, деревушка, затерявшаяся в горах Карабаха, какое-то гнездо гончаров, после Карса, Ардагана, Ани. Да и что предашь в нем огню? Наши дома не так легко жечь. Они из земли и так же неистребимы, как сама земля. Разве только дома богатеев?..

Деревня снова наполнилась пьяными песнями, беспорядочными выстрелами. Будто не было ни турок, ни позорного бегства дашнаков.

Наш запас хлеба иссякал. С ужасом я следил, как на дне чувала таяли остатки ячменной муки.

Было ужасно жалко мать. Она доставала небольшой черный хлебец, разламывала его на четыре куска и самый маленький брала себе.

Ела она, как курица, отщипывая по крошке. Когда дед уходил, она тайком делила свою почти не тронутую долю на две половины и давала нам — мне и Аво.

Когда заветный чувал совсем опустел, дед перестал ходить в гончарную.

— Хватит, доработались! Посидим дома, посмотрим, чья мать сына родит, — грозил он неведомо кому.

Дед стал все чаще навещать друзей, у которых каким-то чудом уцелело вино. Возвращаясь домой пьяным, он кричал:

— Когда черный бык падает, охотников делить шкуру собирается прорва. Слетайтесь же, хмбапеты, свежуйте живого человека! Мы привыкли, мы все вытерпим!

Потом, разъярясь, он подбегал к забору и оттуда гремел на всю улицу:

— Обиралы! Живодеры! Двум ослам корма не разделят, а уже на трон зарятся. Тоже мне власть. Плевал я на вас!

Мать испуганно оттаскивала его за полы чухи от забора, звала нас на помощь:

— Арсен, Аво! Чего вы стоите? Видите, дед ума лишился! От него только и жди беды.

— Отстань от меня, сноха! — отбивался дед, продолжая кричать: — Эй вы, люди, есть ли среди вас коммунары? До каких пор терпеть будем? Бейте в набат!

Но за забором была глухая тишина. Никто не слушал его, никто не откликался на бунтарские призывы. Накричавшись, дед валился с ног, сраженный сном, чтобы завтра снова напиться и снова поносить власть.

В первые дни, когда начался голод, мы с Аво зорко следили за тем, кто из хозяев готовится печь хлеб. Как только где-нибудь показывался дымок, мы тотчас же направлялись туда, кружили возле тонира, пахнувшего подгорелым хлебом, угадывая намерения хозяйки, пекущей хлеб, бежали к ней во двор за виноградным сушняком, исполняли ее малейшие прихоти, стараясь чаще попасть ей на глаза.

Мы не нищие, не попрошайки! Мы не просим свежего хлеба, не требуем вознаграждения за оказанные услуги…

Но женщины догадливы. Они доставали дымящийся хлебец, протягивали нам.

— Возьмите, люди добрые, да благодарите бога, чтобы он ниспослал нам удачи.

Таков обычай.

Мы, обжигаясь, отламывали по куску и убегали вымаливать у бога удачи.

Потом пошли другие дни. Как ни ждали заветного дымка, нигде его не было. Казалось, люди перестали печь хлеб, перестали есть.

Любителей показываться на глаза появилось так много, что хозяйки уже не решались топить тонир, обходились чугунками и жаровнями, скрытыми в глубине дворов.

Голод давал себя чувствовать особенно ночью.

Едва только я закрывал глаза, как какой-нибудь благодетель наваливал мне в подол дымящиеся куски жареного мяса, белого тонирного хлеба. Я хватал куски мяса, истекающие жиром, с жадностью поедал их, но странно: чем больше набивал живот, тем больше хотелось есть. Просыпался я с концом одеяла во рту, мокрым от слюны.

Досадуя, я тормошил Аво, — вот я один целого барана съел.

А сколько раз я видел себя в компании друзей в подвалах Затикяна, нашу первую развеселую оргию. Как нам было тогда хорошо!

— Бежим отсюда, Аво, — предложил я однажды.

— Побираться? — послышалось в ответ, и в голосе Аво я почувствовал несломленную гордость.

— Пойдем, Аво! Намажем лица и руки какой-нибудь дрянью, никто нас не узнает. Я знаю, все нищие так делают.

Аво молчал.

— Аво, не упирайся, — настаивал я, — сдохнем, не увидим хорошей жизни. А она будет, Аво. Помнишь, что Шаэн говорил?

— К черту твоего Шаэна! Замолчи! Я хочу спать!

Как-то утром к нам прибежала Мариам-баджи.

— Слыхала, соседка? — крикнула она с порога. — Сын Сако из дома сбежал!

— Айказ? — шепотом спросила мать.

— Он самый. Заодно с ним и Апетов внук, Васак…

Мать тревожно покосилась на нас, трижды перекрестилась.

Когда снег сошел с гор, мы с Аво убежали из дома. Только не думайте, что побираться: мы отправились искать Шаэна.

Этот благовидный предлог для бегства придумал Аво, и я бесконечно благодарен ему за эту выдумку. Не пристало же нам, внукам уста Оана, чьи кувшины славятся во всем Карабахе, ходить с сумой по миру. Да, да! Мы ищем Шаэна, чтобы присоединиться к его отряду.

Старичок в дырявом бешмете, выслушав нас, сказал с улыбкой:

— Шаэна ищете? Кто ищет Масис-сар? Его отовсюду видать.

Другой старик ответил не менее туманно:

— Шаэна везде ждут. Искать его незачем: придет время — сам явится.

Вокруг нас поднимались высокие горы, точь-в-точь как те, что окружали наш Нгер. Они тоже, наверное, хуты. Во-он гора, высокая-превысокая. Это уже как наш Басунц-хут, с одной стороны до самой макушки она покрыта мелким лесом. Кто знает, не в этой ли лесной чащобе, что красуется вон на той горе, увенчанной нахатаком, скрывается Шаэн со своим отрядом? Но не до Шаэна нам сейчас и не до лесных таинств. Голод гонит нас по дворам.

— Придумай что-нибудь, Аво, — через силу выдавил я. — Мочи нет терпеть!

Мы вошли в какое-то незнакомое село. Выбрав самый высокий, красивый дом, мы осторожно постучались.

Калитку открыла девочка лет одиннадцати с большим бантом на голове.

— Что надо? — спросила она, с любопытством осматривая нас.

Вид у нас был вполне достойный сострадания. Аво стоял сгорбившись, словно скрученный какими-то болезнями. На его вытянутой вперед руке лежала шапка. У меня вдоль тела безжизненно висел пустой рукав. Рука была тщательно спрятана под одеждой и привязана.

— Красавица, что вам исполнить из Пушкина? — неожиданно вырвалось у меня.

Девочка изумленно вскрикнула и побежала обратно.

— Мама, мама! Здесь какие-то нищие хотят стихи прочесть, — донесся ее тоненький голосок из глубины двора.

На крыльце показалась толстая, пестро одетая женщина. Увидев нас, она вскрикнула:

— Вы, что ли, стихи читаете? Ну, подходите.

Мы молча прошли во двор. Женщина, уперев, руки в мощные бока, с, насмешливым любопытством разглядывала нас.

Я прошел вперед, закатил глаза и начал нараспев, точно песню:

В пустыне чахлой и скупой

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит один во всей вселенной.

— Амалия! Чтобы мой хлеб поперек горла стал тебе! Я учителей тебе нанимаю, деньгами сорю, а что ты знаешь, кроме «Петушка»? Гляди, нищие, а какие стихи знают!

Она скрылась за дверью и через минуту вышла, неся милостыню. Отсыпав нам в мешок с полмеры чистой пшеницы, она брезгливо отвернулась.

— Молодые, а уроды какие!

Удача вскружила нам головы. Вот она, хорошая, сытая жизнь! Мы идем от села к селу. У нас наполняются зерном мешки: один, другой, десятки мешков. Мы уже богатые. К нам приходят одалживать зерно. У нас теперь своя корова, своя арба, новый дом, каменный, высокий и красивый, как дом Вартазара, как все дома сельских богачей. И петушки на крыше, простреленные насквозь. А Асмик? Я иду с ней по имениям, показываю ей свои богатства и говорю: «Видишь, все это я нажил. Честно, своим трудом. А твой Цолак — размазня. Он даже на лошади как следует ездить не умеет».

Асмик оставляет Цолака. Ее сватают за меня. И Аво я не забываю. И дед не в обиде. Он у нас за главного. Все ключи от амбаров и кладовых у него. Он хозяин. И ничего, что попивает. Пускай! Мы богаты, нам ничего не жалко…

В этот день мы писали письмо деду.

Мы, конечно, обещаем ему и корову, и новый дом, и арбу, но просим немного потерпеть. Не забываем извиниться и за самовольный уход из дому. Все искупится, все простится! Письмо, заклеенное смолой, передаем первому же попавшемуся угольщику.

— Будете в наших краях — передайте деду. Спросите уста Оана, его там каждый знает.

Мы идем от села к селу. Ашан, Имичан, Гиши, Чартаз…

Но мешки не пухнут. Успехи первых дней оказались обманчивыми. Прежде всего выяснилось, что любителей стихов можно сосчитать по пальцам. Многие принимали нас за колдунов. А в богатых домах едва только мы открывали рты, как перед самым носом захлопывались двери:

— Знаем, у самих в реальном учатся.

Тогда мы придумали себе биографии, которые могли бы разжалобить даже каменные сердца: мы круглые сироты, на наших глазах турки зарезали отца, мать, деда, еще двенадцать сестер и столько же братьев.

Мы путались в подробностях, и нас никто не слушал.

— Хоть бы и вас заодно прикончили, — вздохнула встретившаяся нам сердобольная женщина, — уж отмучились бы сразу…

Но мы не сдавались. За горсть пшеницы мы выменяли у одного мальчика колоду потрепанных карт и начали по ним отгадывать судьбу. Мы сулили девушкам богатых женихов, парням — красивых невест, страждущим обещали исцеление от недугов, проливные дожди и хорошие урожаи для всех.

— Лучше бы свою жизнь загадали, побирушки незваные, — бросили нам в лицо.

Редко-редко кто-нибудь на настойчивые наши требования погадать выносил нам кусок хлеба и, не слушая нас, выпроваживал, приговаривая:

— Идите, идите… Какая там жизнь! Одна каторга… Турки вымели все.

Голод и нищета царили всюду, куда бы мы ни попадали.

В землянках, освещенных очагами, вопили дети, прося хлеба. Нищие с пустыми сумами за плечами, распухшие от голода, ходили по деревням, тщетно вымаливая подаяния, пока где-нибудь не падали от истощения. Всюду были дашнаки, и всюду нищета и голод.

Голод гнал нас по дворам, мы стучались в железные ворота упорно, настойчиво:

— Подайте кусок хлеба, ради Христа…

Но люди за железными воротами были глухи к нашим мольбам.

— Подайте кусок хлеба, Христа ради…

Люди запирались от нас, как от чумных. На нас пускали собак. Мы бежали, едва унося ноги, чтобы затем появиться снова у железных ворот и тянуть свое неизменное «подайте».

В одном селе седоусый старик в ответ на наши мольбы сочувственно пожал плечами:

— Нету, родимые. Нынче вас густо. На всех разве напасешься?

Еще раз окинув нас взглядом, сказал сочувственно:

— Жалко на вас смотреть. Вы что, сиротки?

Мы вспомнили свои печальные биографии.

Старик покачал головой:

— Живите у меня, детки. Все равно вам некуда податься. И старуха моя будет рада. Мы бездетные.

Вслед за ним мы прошли в низкий, закопченный карадам, стены которого были увешаны охотничьими трофеями — ветвистыми рогами джейрана, чучелами птиц, шкурками зверей, крыльями фазанов и других неведомых птиц. Старик оказался охотником. Он удивился, когда узнал, что мы не слышали о нем.

— Вы что, с луны свалились? Да меня полсвета знает. Кто не знает охотника Петроса?

— Не слышали, дедушка, — признались мы, — мы ведь далеко от вас живем.

И рассказали правду о себе.

— Так вы уста Оану внуками приходитесь? — вскричал радостно Петрос. — Что же раньше не сказали? Да знаете ли вы, кто он мне? Бывало, как ступит его нога на нашу землю, так обязательно ко мне. Вернетесь домой, спросите, у кого он ночевал, когда приходил в Автарзиоц кувшины продавать… Слышишь, жена, кто у тебя в гостях?

Мы отогрелись у яркого очага, поужинали чем бог послал и впервые за пять дней своего бродяжничества крепко заснули в постели.

Проснулись мы поздно.

Старик у очага чистил ружье:

— А, беглецы, проснулись!

Мы только теперь разглядели его. Это был маленький, сухонький старик, одетый в старый, заплатанный архалук.

— А я вас давно дожидаюсь, — сказал он, кладя в ягдташ куски свинца, порох, тряпки для пыжей. — Уток пострелять ведь не откажетесь?

Мы мигом оделись, наскоро похлебали какого-то варева и выбежали во двор.

Старик закинул за плечи дробовик, что-то крикнул жене, возившейся во дворе, и вышел за ворота. Взяв тяжелый кожаный ягдташ, сумку с патронами, мы двинулись за ним.

Лес начинался тут же, за деревней. Он тянулся по склону гор, наступал на урочища и пашни. По словам Петроса, летом здесь кишмя кишит разная благородная дичь.

Была середина марта. Весна в этом году запоздала — деревья были голы. Только изредка где-нибудь в зарослях мелькнет ветка с набухшими кровавыми почками — и снова лес голый, мертвый. Разве только где-нибудь каркнет ворона, и ее крик прокатится в горах одиноким, гулким эхом.

В лесу, кроме сорок и ворон, не было никакой дичи. Нет, вру. Были еще скворцы, эти первые перелетные птицы, веселые, общительные вестники весны. Но какая дичь — скворец? Если воробей когда-нибудь станет предметом воздыхания охотников, считай, что и скворец будет им. Одна порода. Вот он сидит на голой ветке и степенно чистит клювом перышки. Не птица, а розовый комочек. Если к этому прибавить, что скворцы не знают одиночества, на ветку они садятся не иначе как скопом, а выбрав дерево, осыпают его сверху донизу, то сходство с воробьем будет полное.

Петрос без промаха снимал с веток черных ворон, мясо которых считалось съедобным. Тяжелые, костлявые, они падали плашмя, из уронив ни единой капли крови.

Мы подбирали их, продираясь в самую гущу терновников, куда не могла пролезть даже собака…

— Это разве дичь? — говорил Петрос, небрежно прицепляя убитую птицу к широкому поясу. — Каждой из них не меньше пятисот годков. Они еще наших прадедов видели.

Выбрав удобный момент, я спросил:

— Дедушка, ты не знаешь, где Шаэн?

Нельзя же позволить, чтобы охотник Петрос в самом деле думал о нас как о каких-то побирушках. Старик удивленно посмотрел на меня:

— Шаэн? Первый раз слышу это имя! А кто он? Охотник?

— Не-ет, — разочарованно протянул Аво. — Один знакомый. В нашем Нгере все ждут его.

— Ваш знакомый, должно быть, порядочный человек, если о нем справляются даже такие птенцы, как вы.

Старик помолчал немного, потом добавил:

— Хорошие люди многим нужны. Придет время — ваш знакомый явится.

Огорченные, мы тащимся за стариком. Этот дед, если и знает, ничего не скажет.

Неудачной оказалась охота и на второй, и на третий день.

Старуха допоздна возилась у очага, подкладывала под кастрюлю сухие кизяки и дрова. Вода в котле кипела часами, а пятисотлетнее мясо не сваривалось.

Мы ели отвратительные супы, пахнувшие псиной, сосали необглоданные кости и голодными ложились спать, В доме не было хлеба. Не было никакой живности во дворе. Кормились охотой.

На третий или четвертый день, оголодавшие еще больше, мы покинули дом Петроса. На постели оставили записку: «Не серчайте, старики. Самим вам есть нечего».

И опять, опять путаница дорог между деревьями, железные ворота, мнимые поиски Шаэна, неизменное «подайте».

Но вот что это за белый пламень на лесной поляне? Анемоны. Белые анемоны проклевывались первыми. А подснежники, робко выглядывающие там и здесь? А барашки ивы, которые уже пожелтели и чуть пылят? Или взять пшатовое дерево. Видите, его будто посыпали серебром. Оно не было таким ни позавчера, ни даже вчера. Все это совершилось сегодня, вот сейчас, на наших глазах.

В воздухе раздается слабое гуденье. И я догадываюсь: это перволетные пчелы вышли за ранним взятком. Но что это? За живыми изгородями ясно обозначались зеленые квадраты огородов. Как ни старались хозяева упрятать свои посевы от постороннего глаза, им это не удавалось. Я видел грядки редиски, укропа, салата, лука, картофеля. Как ни крохотны были их ростки, но уже нельзя спутать стрелы луковых перьев со свежей ботвой картофеля или заросли укропа с кустом салата. Мне даже кажется, что я слышу, как пробиваются они сквозь землю, слышу песню их весенних соков, и во рту от этих соков так хорошо.

Голод вконец извел нас.

— Подкрадемся ночью. Что будет, то будет, — решили мы.

Но приходила ночь, и мы откладывали налет на завтра. Было страшно забираться в чужой огород. А голод нашептывал нам другое, и куда бы ни направлялись, непременно оказывались около какой-нибудь изгороди.

— Покарауль здесь, — если что, свистни, — сказал однажды Аво и, отыскав лаз в заборе, мгновенно исчез.

Притаившись за кустом, я испуганно оглядывался по сторонам, всматриваясь в темноту ночи. Вдруг совсем близко раздался хруст обломившейся ветки. Я вскочил, хотел крикнуть, но чья-то рука зажала мне рот.

— Не ори, дурак! — услышал я знакомый голос.

Я оглянулся и от удивления вскрикнул:

— Васак! Откуда ты взялся?

В темноте мы молча обнялись. Я тихо шепнул ему:

— Я так и знал, что мы встретимся!

— Еще бы! Я тоже Шаэна ищу, — рассмеялся Васак. — А что, много ребят убежало? — осведомился он.

— Не знаю. При мне только Сурен и Вачек.

— Зря, все равно с голоду подохнут. Нынче милостыню не подают.

— А как ты узнал нас? — поинтересовался я.

— Я уже третий день слежу за вами. С трудом узнал; очень вы уж разукрасили себя.

Луна выглянула из-за туч, осветив круглое лицо Васака.

— А ты пухлый какой, — заметил я не без зависти, — с чего бы это?

— Чужие куры не перевелись, — хвастливо тряхнул головой Васак.

— Так ты давно воруешь?

— Поговорим после, а сейчас смотри в оба, а то Аво накроют. Здесь народ злющий. Убьют — не пожалеют.

Мы прислушались. Вокруг стояла тишина, только кузнечики тянули свою нескончаемую песню.

Пригнувшись к земле, к нам тенью подкрался Аво, Он нес в подоле рубахи свои трофеи… От души отлегло. Отбежав от огорода подальше, мы мигом развели костер. Картошка еще пеклась, а я уже чувствовал на зубах ее обжигающий, ни с чем не сравнимый мучнистый вкус…

Наконец «стол» готов. Картофелины были черные, раскаленные, и мы ели их, обжигая пальцы. А как вкусно перышко молодого лука! Или морковь!

В разгар пиршества ветки соседнего куста вдруг раздвинулись и в образовавшийся просвет просунулось бородатое лицо. В темноте провалившиеся глаза горели, как у голодного волка. Мы приняли его за нищего и решили удивить своей щедростью. Аво отделил ему пригоршню картофеля. Даже соль в тряпочке придвинул.

Человек схватил все и принялся жадно есть. Мне стало жаль его.

Я подошел ближе.

Человек ощерился, доедая остатки. Мне показалось вдруг: коснись его — он схватит за руку, как делают собаки, когда к ним пристают.

Уничтожив все, что мы дали ему, тотчас же протянул пустую руку. Мы снова оделили его из нашей доли.

Присев к нам, он теперь уже бесцеремонно хватал картофелины, грязную морковь и без разбору совал в рот.

— Ну ты, разошелся! Дай и другим поесть! — строго сказал Аво.

Обжора схватил его за руку. Аво взвизгнул от боли, и в это время тяжелая туша навалилась на меня и Васака, подмяв обоих под себя. Дышать стало тяжело, что-то холодное и липкое подбиралось к горлу.

«Задушит!» — мелькнуло в голове.

Перед глазами у меня поплыли круги. Почему-то я вспомнил нашу деревню, еще не сожженную турками, речку, игру в верблюжонка.

Очнулся я от страшной боли в руке. Но дышать было уже легко!

— Али! — воскликнул Васак.

Только сейчас я заметил Али и Седрака с винтовками, дула которых были направлены на валявшегося на земле человека с бородой.

— Целый день гонимся за ним. Накрыли наконец! — пояснил Али, отирая пот со лба. — Это уже один из последних аскеров.

— Ну, вояка, вставай, не прикидывайся дохлым! — толкнул его носком треха Седрак.

Турок, оглушенный прикладом, начал понемногу приходить в себя.

Я еле переводил дух от пережитого. Аво тоже не мог прийти в себя. Хотел бы посмотреть, как бы выглядели мы, не подоспей на помощь Седрак и Али!

Тем временем Васак, схватив дубину, замахнулся на турка.

— Не надо, — остановил его Али, — пусть по закону решают, по нашему, партизанскому, суду.

Я не помню, что было дальше: все вокруг завертелось, закружилось, и я упал без чувств. Очнулся я уже дома.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

С тобой мы, Карабах, одних кровей.

Я сын твой, я воистину твой сын!

Ашот Граши

I

Довольно мы с тобой понежились, моя постель, продавленная тахта, полная блох и скрипов. Пришла пора покинуть тебя. И слава богу!

Нагляделись мы с тобой и на костоправов, и на цирюльников. Попил я вонючей воды из семи источников. Хватит. Сыт по горло твоими благами. Спасибо, на том и прощай.

Две ласточки влетели в окно и вылетели в ертик. В гнезде, прилепленном к карнизу, вдруг завозились птенцы. На минуту я даже увидел их широко раскрывшиеся светлые клювики, высунувшиеся из гнезда, чтобы принять пищу.

Весна. Весна пришла!

Но где Васак? Почему до сих пор его нет? Ведь обещал же рано утром зайти, чтобы вместе отправиться в горы встречать журавлей, которые, по нашим подсчетам, уже должны вернуться.

Обещал? Мало ли что обещал! У него на неделе семь пятниц. И зачем я связался с ним? Что, сам не найду дорогу, поводырь нужен?

Каюсь, друзья, я люблю его, черта. Пусть он еще провозится дома, поваляется в постели, сколько ему влезет, а я без него не пойду. Стану злиться на него, ругать его на чем свет стоит, но буду ждать как проклятый. Да и мать чего-то замешкалась. Ей давно бы пора идти к роднику за водой.

Хотя я совсем здоров, но мать ни за что не согласилась бы выпустить меня из дому.

Пока она еще возится тут со своими горшками и Васак не пришел, давайте проверим наше хозяйство: что у нас есть, чего нет. С чем мы переступаем порог тринадцатой своей весны?

Хороший хозяин богатство свое всегда держит на виду. Итак, что же имеется налицо? Прежде всего — дом, что недавно появился. Стоит он, ненаглядный наш, красавец писаный! На нем уже выросла трава, как и прежде. Зимой плоская крыша его делается гладкой, как кость. Детвора нашего тага всю зиму не сходит с нее.

Затем мы, дедово племя, которое и живет на свете только ради того, чтобы очаг наш не потух. Пребываем и мы в добром здоровье, дружки мои.

Если говорить правду, очень даже везет нашему дому. Вот Нерсес, соседский мальчик, замешкался где-то, когда надо было уходить от турок, и…

Что и говорить, хорошо я отделался, очень хорошо. (Мама, если я для тебя чего-нибудь стою, то один кусок из своего хлеба ты ешь сама, а другой принеси в жертву святым угодникам или отдай Али и его друзьям-партизанам, вырвавшим меня из рук аскера!)

Как знать, не дело ли это рук нашего покровителя, если однажды, как добрый вестник, у порога нашей гончарной появился покупатель, бродячий бахкал[74].

Дед, разумеется, быстро сторговался с ним, сплавив ему большую партию посуды из своих неиссякаемых запасов.

Ну кто у нас еще есть? Мать, дед, обширная родня в несколько десятков душ, Мариам-баджи со своим хорошо подвешенным языком, знаменитая сплетница, которая дня не проживет, если не забежит к нам поболтать, дядя Мухан, наш кум, мои друзья…

Но прежде всего о деде. Вы помните, где мы его оставили?

Старик и вправду, разбушевавшись, чуть не навлек на наш дом божью кару.

Мы ведь знаем деда. Станет он ругать аллаха, если тот не за тридевять земель от порога! И все-таки что случилось с дедом после того, как мы убежали из дому? Ничего особенного. На другой день как ни в чем не бывало он пошел в гончарную: надо было работать за троих. Затем бог послал ему бахкала, который закупил большую партию кувшинов…

Случай, когда дед, напившись, бросал бунтарские призывы, был последний взрыв, крик души, после чего наступила пора полного душевного равновесия, нарушить которое уже не могли никакие невзгоды.

Не подумайте, что в этом сколько-нибудь он обязан бродячему бахкалу, щедро заплатившему за кувшины!

Карас у нас и сейчас пуст. Вот он стоит в углу, дунь в него — он загремит.

Говорят, к плохому человек привыкает, и тогда оно, то плохое, бывает не в тягость. Но это люди выдумали для самоуспокоения. Кто будет утверждать, что к зубной боли можно притерпеться?

Но кто это прохаживается по улице в заломленной на затылок папахе, с маузером в руке? Вот он поравнялся с окном. Я теперь вижу его отлично. Любуйтесь и вы, кому не жалко глаз. Ну, конечно, он, наш Карабед. Приструнили-таки — левую от правой ноги стал отличать. А как он одет, полюбуйтесь! Пружиня на носках, старается вставать на выступы камней, чтобы не запачкать начищенных до зеркального блеска сапог. Сапоги-то чистые, любезный, а вот душа! Ох, как там, должно быть, темно и грязно, если заглянуть туда! Неужто и его ты примешь, весна?

Кто еще у нас там остался? Ах да, Вартазар…

Рядом с моей постелью упал солнечный зайчик — вестник Васака. Оно и поныне здравствует, наше памятное зеркальце.

В ертик просунулась лохматая голова:

— Жив, грамотей?

Я погрозил Васаку кулаком:

— Где пропадал, чертов кандырбаз?

— Сидел тут и ждал тебя, пока мать не ушла на родник.

Мать и вправду ушла. И слава богу. Я выбежал из дому навстречу верному другу.

Ах ты господи, до чего хороша жизнь! Я иду по полю. Голые пятки мокнут от росы. Кто жил в деревне, поймет меня, кто нет — и толковать нечего, все равно побоится насморка.

Новые трехи, сделанные из воловьей кожи, висят на завязках через плечо. Они катаются на мне, вместо того чтобы служить мне.

Ай-ай! Я задумался и чуть не придушил маленький желтый лютик! Может, и недели не пройдет, как все это поле, где мы сейчас идем, покроется ковром ярких цветов. С ребяческой жестокостью тут будут душить друг друга всевозможные примулы и анемоны. Сановитые колокольчики и альпийские лилии будут властно распускать свое яркое оперение. И, словно принимая дерзкий вызов, в зарослях боярышника и белой кашки синим пламенем загорится несравненная наша фиалка.

Тогда прости нас, лютик, может, и не взглянем на тебя. Ведь, говоря по совести, какой ты цветок, лютик? И ростом не вышел и красоты в тебе никакой! Одним словом — дичок.

То ли дело мак! Он высоко на длинном, статном стебельке поднимает свою чашечку, и она пунцово светится на солнце, словно ковш, наполненный красным вином. Или взять хотя бы одуванчик. Любуйся, вот он, желтый, царственный венец. Придет час, он сделается еще наряднее. А вот рядом — невзрачный на вид цветок, а зацветет — атласные звезды его будут выделяться светлыми пятнами даже ночью. Хорошее соседство! А ведь при хороших соседях и плешивую дочь легко выдать замуж.

Штанины мокры по самое колено. Мы идем, куда несут нас онемевшие ноги. В поле ни звука. В небе ни облачка. Солнце печет.

Но где же журавли?

Надо ли говорить, почему мы так жадно ждем их?

Ведь найди хоть одно журавлиное перышко — и ты будешь избавлен от всякого несчастья. Кто не знает чудодейственной силы такого пера?

Милый, гордый армянский народ! Какими приметами ты только не тешил себя! Много мака в горах — к счастью, ласточка совьет гнездо под крышей — к счастью, кукушка закукует — к счастью! А счастья так и нет.

Мы долго бродили с Васаком в тот день в ожидании журавлей. Мы обошли Качал-хут и Джарккар, не взглянув даже на светящиеся, сверкающие серебром змеиные выползни, прошли мимо гнезд с перепелиными яйцами, не тронув их, мимо урочища, носившего имя охотника Салаха, как-то убившего барса, небывалого зверя в наших краях.

Мы хотели уже повернуть обратно, как вдруг серебряный звон огласил воздух.

Васак остановился, схватил меня за руку:

— Слышишь?

— Какое там слышу, — крикнул я, задыхаясь от счастья, — я вижу их, Ксак! Смотри, как летят!

Васак запрокинул кверху лицо, на котором еще не расплылись зерна веснушек.

Так и запомнился он мне навсегда, мой старый, юный, верный товарищ, мой названный брат.

Мы долго смотрели в лазурную высь, где плавно, словно не двигая крыльями, летели журавли, как семандар[75], зажженные солнцем.

— Крунг![76] Урони мне перышко, крунг!

Но журавли пролетели, не уронив ни одного пера. На что еще надеяться? Какой семандар принесет на своем крыле наше счастье?

II

Не успели пролететь над Нгером журавли, предвестники счастья, как к нам примчалась недобрая весть: сгорела Шуша, красавица Шуша. Ее подожгли мусаватисты…

У нас появились гахтаканы — беженцы — из Шуши. Среди них дети, у которых отцы и матери погибли во время погрома. Нгерцы брали их к себе в дома. Одного мальчика, лет тринадцати, Сержика, усыновил свистульных дел мастер Савад, отец Сурена, у которого, как вы знаете, кроме Сурена, детей полон дом. Но какое это имеет значение, если мальчик остался без крова, без родных?.. Встреть его мой дед, он поступил бы точно так же, как дядя Савад.

У нашего очага на паласе сидят важные, степенные деды. Седая голова нашего деда возвышается над ними, словно Масис-сар[77] над своими малыми братьями.

Нескончаемо, как дым из чубука, течет беседа стариков… Вот и они не понимают, как жить. Есть ли выход из этой кромешной тьмы?

Дым от чубуков, клубясь, заволакивает лица беседующих.

Лицо деда сосредоточенно, на нем умиротворенная улыбка. Кажется, никакие удары судьбы не могут разрушить упорной жизнестойкости деда. Вот и теперь он глядит на всех, озаренный каким-то неиссякаемым внутренним светом. Это он первый произнес слово «братство». Братство гончаров. Вот он, путь к сытой жизни. Но Аки-ами прав: какое братство между чужими людьми, если родные братья не уживаются? Мало ли примеров, когда брат с братом живут как кошка с собакой?

— Это, что ли, твой силок, в который должна пожаловать куница? — подняв на деда насмешливый взгляд, спрашивает дядя Мухан.

— Положим, так. Что же дальше? — настораживается дед, готовый отразить любой удар.

— И ты думаешь, наивная душа, что куница придет?

— Придет. И горе охотнику, если он в это не верит.

Спор грозит разгореться. Аки-ами кладет конец препирательству.

— Нет, не устраивает нас твое братство, Оан, — говорит он от имени собравшихся, — не будет проку от него. Пусть уж каждый тянет свою лямку.

Сказав это, Аки-ами поднялся с паласа. Поднялись и другие деды.

Один только Апет остался на том же месте, где сидел, в сосредоточенной, молчаливой неподвижности.

Возбуждение сразу покинуло деда.

— Что же ты сидишь, Апет? — сказал он мрачно. — Или посмеяться над старым дураком вздумал?

— Правда есть в твоих словах, уста, — отозвался Апет. — Взять опять-таки моих пчел. Ведь они так и живут.

Дед пристально посмотрел на Апета. Его лицо снова оживилось.

Всю ночь мы с Васаком разными красками малевали вывеску.

Наутро, повешенная над входом нашей гончарной, она ослепляла прохожих яркой надписью.

«Братство гончаров» — гласила эта надпись. На доске приводились имена лиц, составляющих это братство. На ней, кроме деда и Апета, красовались и наши имена. Даже Аво.

Но кому этим пустишь пыль в глаза? Кто не знает, что мы за гончары?

Станок Апета перенесли в нашу гончарную и поставили рядом с дедовым. Мы с Васаком вертелись тут же. Каждый делал свое дело. Аво, все еще не умеющий отличать аваза от люснивега, путался под ногами, мешая всем.

В гончарной освещены даже отдаленные углы. Полуденное солнце смотрит прямо в отверстие на крыше, излучая мягкое тепло.

Дед говорит:

— И откуда у этих созданий такая мудрость?

— Ты о чем? — недоумевает Апет.

— О том же. О пчелах. Бессловесная тварь, а сколько они в дело сообща старания кладут.

— Много, — отвечает Апет и углубляется в работу.

С того дня, как над нашей гончарной засияла эта удивительная надпись, у людей словно не стало другого дела, как тащиться к нам. И, право, кого-кого только не перебывало в братстве за каких-нибудь восемь-десять дней!

Первым пришел дядя Мухан. Со свету он двигался в пещере как слепой, вытянув вперед руку. Привыкнув к темноте, он стал с любопытством разглядывать все, что попадалось ему на глаза. А известно, что может попасться человеку на глаза в гончарной: глина, глина и еще раз глина.

Дядя Мухан, сочувственно покачав головой, сказал:

— Если пещера способна родить богатство, то почему до сих пор кроты не сделались халифами?

Вслед за ним пришел гончар Мкртич, наш сосед, и тоже не очень лестно отозвался о затее деда.

Затем потянулись другие гончары, потом ремесленники, снова гончары и снова ремесленники.

Пришел даже сам хмбапет. Ему почему-то стало очень весело у нас. Он все смеялся, хватаясь за бока, так, смеясь, и ушел.

Потом притащился священник. Как же можно без священника? Гремя цепью от кадильницы, он зачадил ладаном, призывая бога дать «благоденствие дому сему», затем окропил водой и нас, и горшки, и глину.

Дед поспешил извлечь из хурджина бутыль с тутовкой, которую он приберегал для почетных гостей. Кротко взглянув на бутыль, священник крякнул и тут же проглотил конец молитвы.

Опрокинув несколько стопок и заметно повеселев, он наконец удалился.

А что еще за народ толкается у нас? Папахоносцы? Пускай глядят и они. Нам не жалко. Милости просим. Заходите все, кому не лень: нас от этого не убудет.

Но что делать с Аво, который откровенно смеется над дедом? Мало ли что придет в голову всяким хмбапетам! А кроме того, зачем выносить сор из избы? Разве это хорошо, если наш дед у всех на языке? Ах, этот Аво! Никогда не узнаешь, какому богу будет молиться он.

— Проходя над пропастью, никогда не смотри под ноги, непременно упадешь, — говорит дед, склонившись над станком.

Апет молчит. Молчим и мы, стараясь не стучать лопатами.

— Бог, сотворив нашу землю, послал на нее двух братьев, — не отрываясь от дела, продолжает дед, — старшего назвал смертью, младшего — жизнью. Выход есть. Надо держаться младшего брата. Жить!

Нет, плохи наши дела, если на деда снова нашло красноречие.

— Что делать? — гулко отдается дедов голос в пещере. — Но что делает вода, которой преградили путь? Она пробивает пески и камни и снова выходит на божий свет.

— Шуму подняли с тобой, Оан, на весь мир, — промолвил Апет, — а ведь из этого может ничего не выйти.

Дед недружелюбно посмотрел на Апета:

— Гнилой зуб ореха не раскусит. Пробивать тропку в пустыне — не дело всякой мелюзги…

— Не сердись, Оан, — вздохнул Апет. — К слову пришлось.

Но дед уже гремел:

— Если я не ослышался, ты еще сказал, что с трухлявого мостика все равно слетишь вниз, куда бы ни смотрел. Опомнись, старина! Разве мы на гнилом мостике? Даже ребенок знает: когда арба застревает в яме, на помощь зовут людей, и, смотришь, арба пошла. Разве мы делаем не то же самое?

Но какова цена словам деда, если, разбивая малодушие Апета, он сам глядит невесело? Не прячет ли дед за пословицами свое неверие? В самом деле, во что ему верить? Давайте разберемся, что, собственно, произошло.

Жили гончары — Апет и уста Оан. Жили плохо, хуже некуда. Чтобы жилось лучше, они решили объединить свои хозяйства и работать сообща. Что от этого изменилось? Только то, что Апет перекочевал в нашу пещеру. Одна рука не может бить в ладоши, это верно. Но и два цветка не приносят весны. Что из того, что два гончара, желая перехитрить жизнь, выдумали такое слово: «Братство»? Что прибавилось в хозяйстве с тех пор, как появилось это слово над входом в нашу гончарную? Ровным счетом ничего.

Впрочем, нет, это не совсем так. А наш вислоухий друг, перешедший в братство вместе со станком Апета? Мало ли какую услугу может оказать в хозяйстве осел!

— Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, — сказал однажды дед. — Не попытаться ли нам, Апет, самим постучаться к покупателям? Не перевелись же люди, которые пьют воду и хранят вино…

Надо ли говорить, как снаряжали Апета в дорогу? Вы помните, как меня собирали в Шушу? Суетня стояла на дворе, как и тогда, с той лишь разницей, что теперь вокруг навьюченного осла, кроме деда и матери, хлопотала и тетя Нахшун, мать Васака.

Со сборами покончено. Апет выводит осла на дорогу.

— Счастливо обернуться! — кричит ему дед.

Апет скрывается за поворотом улицы.

— Не я буду, если он не вернется с мальчиком![78]

Апет не обманул наших надежд. Через три дня он вернулся с мешками, полными чистой пшеницы.

Аминь твоей прозорливости, дед! Прости меня, дурака, за малодушие. Я теперь вижу, что с тобой не пропадешь.

— А ну, Аво, как пахнет белый тонирный лаваш? Что ты скажешь теперь, неблагодарная душа?

III

Пока дед, на плечи которого легли хлопоты по братству, ломает голову, куда поставить станок Хосрова, который тоже перешел к нам, давайте выйдем из затхлой пещеры, пройдемся по белому свету и послушаем, как поют птицы.

Не надо ходить на Матага-хут или на Джарккар. Сделаем только каких-нибудь сто шагов в сторону от ремесленных мастерских. Взберемся вон на ту скалу, где по утрам на одной ноге стоит аист, расточая свой стеклянный треск.

«Пепа-жист, пепа-жист», — раздалось над ухом.

Какая-то нарядная пичужка, прыгая с ветки на ветку, вертелась перед глазами.

«Тюлю-ли, тюлю-ли», — затюлюлюкала другая пташка, не менее настойчиво требуя внимания.

Прямо над головой, распустив пышный коричневый хвост, красуется на ветке трясогузка. Балансируя хвостом, она поворачивается ко мне то одной, то другой стороной.

Мне смешно и весело от этого птичьего кокетства. Хорошо им, этим удодам, трясогузкам, дятлам, одетым так красиво, вертеться на глазах, показывая свои наряды! Но что делать бедному чижу, если природа не так щедра к нему? Даже на соловья жалко смотреть — так он невзрачен на вид.

Певчих птиц не увидишь никогда — не любят они мозолить глаза, но как ликующе-торжественно льется их песня! А как переливается красками земля, усеянная пятнами цветов!

Взбираясь вверх по склону, я не замечаю, как рву лепестки ромашки, приговаривая: «Любит, не любит».

— Не думай, что я о тебе гадаю, Асмик-хатун[79], — говорю я, как будто она стоит рядом. — Нужна ты мне! Гуляй себе со своим Цолаком. А я вовсе не о тебе гадаю, противная девчонка.

«Тюи-ли-ли!» — резко оборвал меня зяблик на ветке зацветшей дикой яблони. Который раз я встречаю его здесь, на этой ветке, одиноко выводящего свою нехитрую песню!

— Что ты тоскуешь, зяблик? Тебя тоже подружка не любит?

Я карабкаюсь выше. Растительность исчезает. Птицы тоже. Начинается крутой подъем, всюду острые выступы голых скал, расщелины, битый щебень.

Весь исцарапанный, я передвигаюсь от камня к камню, от куста к кусту. Большие препятствия преодолеваю на четвереньках. Но когда, перемахнув последнюю расщелину, я ухватился руками за выступ заветной скалы и торжествующе (не всякий отважится забраться на такую высоту!), задрав голову, взглянул наверх, то чуть не выпустил из рук выступ, за который держался. На моем гладком камне, куда могли забираться только я да аист, преспокойно сидел Васак и гадал на цветке.

Ах ты, Ксак, нашел место для пустой забавы!

Я подкрался к нему сзади. Васак был так поглощен своим занятием, что не заметил моего приближения. Он не слышал даже, как я, оступившись, скатил вниз целый поток щебня.

— Не любит, — сказал Васак, оборвав последний белый узкий лепесток.

Я опустился рядом. Васак не шелохнулся. Он и сейчас не заметил меня. Ах ты, бедняжка, ты, оказывается, не только оглох, но и ослеп…

— Не любит, — повторил Васак и отбросил желтую оборванную подушечку ромашки.

— Меня тоже, — сказал я, тронув его за рукав.

— Ты о чем?

Васак встрепенулся, часто-часто замигал глазами.

— О том же, о чем и ты.

Васак опустил голову.

— Ты по-прежнему ее любишь, Васак?

— Люблю. А ты?

— Я тоже.

Васак поднял голову:

— Давай поклянемся, Арсен, что никогда не оставим ее. Разве она виновата, что не любит нас?

— Нет, не виновата.

— Клянись же!

— Клянусь солнцем и прахом бабушки! — прошептал я. — Этой клятвой я обещаю ей быть для нее братом до конца своих дней, — повторил я вслед за Васаком слова клятвы.

— Лечь костьми, но никогда не дать ее в обиду…

— Чтоб ни один волос не упал с ее головы…

— Обещай же, что и Цолака не тронешь…

— Обещаю и пальцем не задеть его, если даже ненароком он попадется мне под кулак…

— Смотри, смотри, — оборвал меня Васак.

Я посмотрел в направлении его руки. Высоко над головами кружил аист. Это, должно быть, тот аист, что облюбовал вместе со мной эту скалу, напоминающую башню. Лети, лети, почтенный! Не для того я разодрал себе пальцы, карабкаясь сюда, чтобы так легко уступить тебе это место.

Забравшись на эту башню, я всегда чувствую себя как какой-нибудь падишах, обозревающий свои владения.

Вот пасется на склоне стадо. Впереди овечьего гурта, рядом с козлом с вызолоченными рогами и раскрашенной шерстью, застыл чабан.

А вот Матага-хут и есть тот камень, на который нельзя сесть. Я часто поднимался на ту гору, сперва с бабушкой, а потом один. Сюда приходили отовсюду паломники. На камне раскладывались вкусные яства. Их освящали, после чего они немедленно поедались.

А какой вид на село! Век проживешь, а если не заберешься сюда — и знать не будешь, где жизнь прошла.

Во-он виднеется и наш дом! Нет, вру! Нашего дома совсем не видно. И все это из-за инжирового куста! Разросся так, что закрывает собой весь дом от порога до ертика, словно какой-нибудь курятник, а пользы от него никакой. Плоды осыпаются, не успев завязаться. Ишь, красуется, невидаль какая! Ну погоди же! Доберусь я до тебя со своим цакатом[80].

Но кто это там скачет по косогору, пригнувшись к шее лошади? Смотри, как развевается за спиной башлык. Ну, конечно, папахоносец! Но что с ним? Что он несется как угорелый? Нет, не удовольствия ради он гонит лошадь по такой крутизне! Вот он галопом промчался мимо школы, скачет через село.

Я мысленно несусь за ним. Вижу, как куры, шарахаясь от всадника, разлетаются через заборы. Слышу, как собаки долгим лаем провожают его.

Возле дома, где живет хмбапет, всадник осаживает коня.

Жаль, очень жаль, что мы не можем в самом деле последовать за ним в дом хмбапета. Но вот хмбапет сам выходит на крыльцо. Он размахивает над головой маузером. Кругом бегают люди, суетятся. Со двора выскочили трое других всадников и поскакали в разные стороны. Нет, нехорошие вести привез папахоносец. Держу пари — нехорошие!

Скорей бы вечер. Скорей бы домой. Не успеем переступить порог, как прилетит Мариам-баджи. Она придет занимать у матери соль. Но мы ведь знаем, за какой солью приходит она. У нее зоб лопнет, если она не поделится свежими новостями.

— Эй, эй, эй, пострелы. Куда вы запропастились. Эгей.

Окрик, раздавшийся внизу, перекатывался в горах.

Это нас зовут дед и Апет. Мы неохотно покидаем башню. Едва только делаем несколько шагов, спускаясь по крутизне вниз, как на наш камень с шумом садится аист. Убрав под крыло одну ногу, он сейчас же заливается ликующим треском.

Со скалы аиста едва заметная тропинка ведет вниз, в урочище Салаха. Дорога наша в гончарную лежит через это урочище. Вдруг нас негромко окликнули, сперва меня, потом Васака. Мы остановились как вкопанные. Огляделись — никого.

— Подойдите сюда, ребята! — раздался тот же голос. И в просвете раздвинутых веток мы увидели лицо Седрака.

Седрак! Как передать радость, обуявшую меня!

Я хожу по земле лишь потому, что в Карабахе есть партизаны. Я явственно вижу собачий оскал страшного аскера, навалившегося на меня, вижу Седрака, остановившего руку убийцы.

«Седрак!» — хотел было крикнуть я, но он приложил палец к губам.

Едва дыша, мы пошли на зов. Давно мы его не видели, нашего Седрака. Он все такой же: длинный, нескладный, с веселыми смешинками в глазах.

Когда мы уселись, Седрак опустился возле нас на корточки. Худощавое бритое лицо его было усталым.

— Хорошо, что я вас встретил. С самого рассвета я в этих местах надежного человека ищу. Уж думал ночью в село пробираться.

— В село? — испугался я, представляя, что могло бы случиться с моим спасителем. — Не ходите туда, дядя Седрак! Мы для вас все сделаем!

— Как стемнеет, притащите сюда инструменты Кара Герасима. За кузницей, в яме под бутовым камнем, закопаны. Нам они сейчас до зарезу нужны. Устроили у себя походную кузницу, а работать нечем. Дела! — улыбнулся он.

— На тропинке гончаров теперь дашнаки дозорных поставили, — сказал Васак.

Седрак задумался.

— Дозорные? Над гончарами, выходит, руку занесли.

— Не так уж строго ее охраняют, — заметил я. — Дед говорит: поставили пугало с винтовкой, страх нагоняют.

— Смотря кто дозорный. У Самсона и муха не пролетит, — возразил Васак.

— Сегодня дозорный Карабед. Этого нетрудно обмануть, он частенько отлучается с поста, — вставил я.

— Сумеете? — спросил Седрак.

Мы переглянулись с Васаком:

— Еще как!

Во все глаза мы смотрели на дядю Седрака: будто наш прежний парикмахер, а будто и не он. Седрак не отпустил ни одной шутки, не сказал ни одного насмешливого слова о мелике Шахназаре и Пулу-Пуги. Задание получено, все переговорено, но мы не уходим.

— Дядя Седрак, — сказал я, — мы видели всадника, мчавшегося в село. Сдается мне, недобрые вести он привез хмбапету.

Сухой треск аиста заглушил голос Седрака. Но мы бы расслышали, даже если бы с горы летел водопад. Вот это новости!

Через минуту мы расстались с Седраком. Треск аиста, а может, призывная его песня провожали нас до самой гончарной, где ждало нас не очень веселое объяснение со стариками по поводу отлучки.

А вот наконец и вечер. Напрасно Мариам-баджи говорит о соли. Мы и без нее знаем все, что произошло в этот день. А произошло вот что: карательный отряд папахоносцев, следовавший в соседнее село для водворения порядка, по дороге был внезапно атакован партизанами и разбит наголову.

Прискакавший всадник, которого мы увидели с нашей башни, был единственным, кому удалось унести ноги.

Интересно все-таки, с чем пришла Мариам-баджи?

Но мне надо уходить. Недосуг мне слушать разные побасенки. Мать сидит у очага с накинутым на плечи платком. В руках у нее вязанье. Сказать ли матери о поручении Седрака?

Как жаль, что я не посоветовался с ним!

Улучив момент, я ускользнул из дому.

Вначале все шло так, как мы предполагали. Вечер был тихий, безветренный. Собака Аки-ами, подняв вверх морду, выла на весь Нгер. Мы с Васаком вышли на край села. Вот и тропинка гончаров. Издали мы увидели Карабеда. С винтовкой под мышкой он ходил вдоль мастерских. Мы разошлись с Васаком. Он должен спуститься незаметно в ущелье и выйти к кузнице кружным путем, я же — дождаться Карабеда у села, где начинается тропинка, и любой ценой задержать его, пока Васак выкопает инструменты. Вот заломленная папаха Карабеда промелькнула возле мастерской Савада и скрылась за углом тропинки. Через минуту-другую она должна вынырнуть у мастерской Наби. Сердце мое сжалось. В голове смешались все задуманные планы. Мне казалось, что я не найду слов, чтобы заговорить с Карабедом, буду волноваться и он разгадает наш замысел. Я поминутно ощупываю карманы.

— Что ты торчишь здесь? Уже стемнело, а ты таращишь глаза по сторонам, как безумный?

Я обернулся на голос. Передо мной стоит Мариам-баджи.

— Да постой, у тебя карманы пухлые! Что ты тут затеваешь?

Она бесцеремонно ощупала карманы. В это время из-за угла вынырнула фигура Карабеда. Он направлялся к нам.

— Уйдите, Мариам-баджи, — растерявшись, взмолился я, — мне нужно с Карабедом перекинуться словом…

— Да о чем ты будешь говорить, Арсен? Человек на службе. И все с ним как будто переговорено. Его мысли на десять лет наперед известны.

Мариам-баджи выразительно посмотрела на меня. Старое, морщинистое лицо ее скривилось.

— Хочешь смазать Карабеда? — догадалась она. Покосившись на мои карманы, покачала головой: — Ненадежный ход. Теперь Карабеда одной рукой не возьмешь… — Приблизив ко мне лицо, Мариам-баджи быстро зашептала: — Беги, куда тебе нужно, сынок, а поговорить с Карабедом — моя забота. Только яички выложи. Глотку Карабеду смажу. Падок он до еды.

Дрожащими от волнения руками я извлек из карманов все шесть яиц. Мариам-баджи не одобряла моего волнения.

— Ну беги! Да не трясись, мужчина! — шепнула она мне вслед.

Голова Карабеда уже выплывала из-за высокого придорожного тына, когда я тихо исчез, пробираясь по едва заметной тропинке кружным путем к кузнице Кара Герасима.

Дойдя до поворота, я обернулся. А вдруг Карабед не пожелает разговаривать с Мариам-баджи? Но нет, куда там! Смотрите, смотрите, Карабед топает за ней, удаляясь от тропинки!

Васак уже откопал инструменты. Мы мигом положили их в мешок. Даже кувалду положили. Схватив мешок с двух сторон, мы потащили его в сторону башни, в условленное место, где ждал нас Седрак.

Мешок был тяжелый. Нести его, схватив за концы, было неудобно. Руки немели.

Дорога все время шла в гору.

Бешено колотилось сердце, но мы преодолели весь путь не передохнув ни минуты.

Вот и заветный куст. Опустив перед Седраком мешок, мы прислушались. Вокруг по-прежнему было тихо. Только одинокая кукушка выводила где-то свое неизменное «ку-ку».

Я честно рассказал, как все произошло. Седрак внимательно слушал.

— Вам повезло, ребята, — проронил он и, посмотрев в мою сторону, продолжал, нахмурившись: — Твой дед, уста Оан, сказал бы: «Чтобы дело шло на лад, сперва ищи подступы к нему». У него нашлась бы и другая поговорка: «Прежде чем войти, обдумай, как выйти». — Седрак укоризненно покачал головой, но потом, смягчившись, добавил: — На ошибках учатся. В другой раз так опрометчиво не поступайте. В нашем деле каждая ошибка может стоить головы.

Седрак встал, крепко пожал нам руки, закинул мешок за спину.

— А насчет Карабеда не беспокойтесь, — бросил он, улыбаясь. — Вы его не встретите на обратном пути. Кого-кого, а Мариам-баджи я знаю: не скоро он освободится от нее.

Когда я пришел, в доме еще горел огонь. В окно было видно, как при тусклом свете коптилки спицы мелькают перед самым лицом матери. Я долго стоял на улице, прежде чем войти. Мне казалось, я поступил неправильно, не сказав ничего матери. Завтра она обнаружит пропажу яиц. Что я отвечу, если она спросит?

Но мать не спросила о яйцах ни назавтра, ни на другой день. Как будто их и не было. Вообще мама в последнее время не расспрашивала меня ни о чем. Зато дед не скупился на слова. Поглядывая в мою сторону, он говаривал:

— Я еще не так стар, чтобы не отличить худое семя от доброго.

После разгрома карательного отряда в братстве только и разговоров было, что о Шаэне. Но посмотрите, как они говорят, эти взрослые: хоть бы раз заикнулись о его делах!

Мкртич вспомнил, как угольщик однажды ночевал у него. Хосров заметил, что угольщик был на славу. Апету тоже было что вспомнить, не говоря уже о деде, который мог больше всех рассказать о Шаэне.

А мы? Кому-кому, а нам лучше знать, какой он угольщик!

Сказать, что я нашел в его мешках, когда однажды полез в них за углем? Или об инструментах? Нет, никому ни слова не скажу. Вот они, взрослые, а послушайте, о чем они втихомолку беседуют. О чем угодно, но только не о том, что говорил им Шаэн с глазу на глаз. Все хитрят. Зачем же мне быть простачком? Молчу. Не узнаете и вы от меня ни того, что говорил мне Саша, сын Шаэна, в лесу, ни того, что подслушали мы с Аво однажды, прильнув снаружи к двери. А письмо, что принес канатоходец? А рассказ деда Аракела, как Шаэн вызволил его из беды? И про Седрака не скажу. Думаете, не знаю, что люди Шаэна к вам заглядывают? Или не знаю о разгроме карательного отряда и чьих рук это дело? Но я молчу, молчу…

IV

Что такое? Наш священник, прости нас господи, тер-айр, вдруг взял да переменился. По праздникам чинно раздается звон колоколов, батюшка наш ноет свои требы и хоралы, не спотыкаясь и не путая слов, крестит детей, не торгуясь о вознаграждении, исповедует, отпевает. И все это без особых усилий. Сердцем вроде прикипел к своей службе.

Вы так и думаете, что тер-айр сам переменился, решил на старости лет задобрить бога, замаливать свои грехи за не очень ревностное служение? Или, чего доброго, нгерцы вдруг стали набожными, будто бы им без бога и жизнь не в жизнь?

Да нет же! Тысячу раз нет. Бог и сейчас не в большой чести в Нгере, а тер-айр по-прежнему не знает ни одной молитвы. И если церковные колокола в свой час все же вызванивают, оглушая Нгер благостным звоном, то это совсем по другой причине.

Гахтакан Акоп, который подрядился к нему в помощники, тому причина. Акоп оказался предприимчивым и ушлым, сразу понял что к чему и горячо принялся за дело. Говорят, в Шуше Акоп состоял не то певчим, не то иереем при Агулисской церкви, знал назубок многие молитвы. Правда, служба в церкви не стала его профессией, кормился он другим — был уличным писарем-мирзой, писал гражданам всякие прошения, даже любовные письма, и его познания в области церковных песен и всяких обрядов при известном нам уровне тер-айра оказались просто незаменимыми, донельзя кстати.

Говорят, из сгоревшей Шуши он только и вынес — сборник псалмов. Знал, каналья, что вынести. Теперь кормится за счет тех псалмов. Да и тер-айр от них не в убытке, заметно пополнил свои скудные знания священнописания. Теперь он знает многое такое, что раньше не знал. Раньше не говорил во время службы «отче наш, иже еси на небеси», а теперь говорит. Раньше на амвон церкви поднимался в чем попало, теперь же не иначе, как облачившись в нарядную шелковую рясу. Раньше… Да что раньше. Всего не перечислить, какие перемены произошли с нашим тер-айром, после того как у нас появился гахтакан Акоп. Да и со службой многое изменилось. Если раньше церковные праздники справлялись от случая к случаю, частенько забывали о них, теперь все праздники справно отмечались. Прихожане в великий пост говели, исповедовались, причащались. Появилась освященная вода, которая хранилась в бутылке и потреблялась для кропления.

И всему этому мы были обязаны Акопу. Честное слово, рукоположили бы его в священники, через год-другой выбился бы в архимандриты. Не меньше. Любил еще будущий архимандрит после богослужения заходить по домам, потрапезовать у прихожан. Но это уже другой разговор. Кто в Нгере, а равно и во всем Карабахе, откажет в хлеб-соли гахтакану, погорельцам из Шуши. Пусть обернется день ночью тому, кто сотворил этот разбой с нашей красивой Шушой.

Акопа в шутку называли в деревне дери-чуруц, что означает подручный священника, толкач. Гахтакан Акоп, как вы уже знаете, быстро спелся с тер-айром, и это очень огорчило нгерцев. Подумать только: нашел в этом самом Нгере с кем сжечь волос. Тер-айр ему приглянулся.

Как наши нгерцы привечали гахтаканов, по-братски приютили их, вы уже знаете. Мы не были бы нгерцами, перестали бы уважать себя, если бы отвернулись от погорельцев, показали бы им спины. Об этом и разговора не может быть, двух мнений тоже. И слов на это, право, не следовало бы тратить.

Я бы и сейчас не стал об этом говорить, тыкать это людям в глаза — дескать, смотрите, какие мы, нгерцы. Сами едва кормились, а людей не обидели, последним своим куском поделились. Ненужное бахвальство. Где в Карабахе перед несчастными беженцами из Шуши захлопывались двери? Такого не было.

Я даже больше скажу. Многие через месяц-другой так прижились, так слились с нгерцами, что теперь почти нельзя отличить, кто в Нгере коренной, а кто пришлый.

Не то случилось с Акопом. К какому только делу не старались нгерцы приохотить его! Кто только не заманивал его к себе: уста Савад, кузнец Кара Герасим, даже Айказ, сын Сако, уже научившийся отлично ворочать кузнечным молотом. Не говорю уже о гончарах, которые наперебой звали его к себе.

Все впустую — от всего нос воротил наш гахтакан.

И хотя нгерцы были крайне недовольны упрямством Акопа, втайне поругивали его, обзывая всякими словами, но жалели несчастного спесивца и кто как мог помогали ему. Жалели Акопа и в нашем доме. Всегда он мог найти у нас кусок хлеба, пару-другую полен для очага, но все же дед относился к нему не так, как относился к другим гахтаканам.

Однажды, когда, по своему обыкновению, Акоп зашел к матери занять пару полен, дед задержал его, напоил чаем, накормил и только после этого, вытерев руки о полы чухи, сказал:

— Смотрю на тебя, Акоп, и диву даюсь. И как это до сих пор ты не нашел свое место в Нгере? Разве у нас так мало дел? Паши землю, делай горшки, на худой конец свистульки, как тот Сержик, что у Савада живет…

Акоп не дал деду долго вить слова.

— Кто во что горазд, уста, — отрезал он. — Кому поп, а кому и попадья.

После таких слов деду ничего не оставалось, как, захлебнувшись чаем, долго откашливаться.

Тут-то мои нгерцы прикусили себе палец. Постойте, откуда у нашего тер-айра такая прыть? Уж не этот ли Акоп за него старается?

Вскоре все выяснилось: он. И как мы уже видели, не без знаний дела. Теперь наш батюшка может быть спокойным: такой не проворонит ни один мало-мальски значительный церковный праздник, ни одну поминальную трапезу.

Дед, узнав, к какому делу пристроился Акоп, криво усмехнулся:

— Нашел горшок свою крышку.

Только мы не знали теперь, как вести себя при встрече с ним: переворачивать камни, как это делаем вслед настоящему священнику, или самозваный поп обойдется без этого?

Пришел час, и мы все-таки утерли нос гимназистам: наш таг устроил собственный театр.

Помочь нам взялся Каро, единственный из гимназистов друживший с нами. И ничего, что Каро не ахти какой артист, у всех на памяти его знаменитый провал. Что из того, что он провалился? В жизни каждого из нас чего только не бывает!

Настоящий театр видел еще Сержик, беженец из Шуши. Но чему можно поучиться у гахтакана Сержика, если у него одни свистульки Савада на уме!

Для первого спектакля, по предложению Каро, выбрали сказку Ованеса Туманяна «Пес и Кот». В ней, как известно, участвуют трое: Пес, Кот и Ведущий. Каро дал мне главную роль — Кота, всеми почитаемого мастера-шапочника. Из-за роли Ведущего спорили Васак, Мудрый и Вачек. Пса решительно никто не хотел играть, и нам пришлось искать исполнителя на стороне.

Это был наш однокашник кильти Ишхан. «Кильти» прозвали его за плохой выговор. Он сильно шепелявил, вместо «с» у него получалось «ш». Он еще в школе доставлял много веселых минут, а на репетициях все мы покатывались от хохота. На него, собственно, и делал главную ставку Каро, не очень-то веривший в мои артистические способности.

Целый месяц по вечерам мы заучивали свои роли. Теперь я уже знал, что роли заучивают заранее.

Наконец настал долгожданный день спектакля.

Большой дровяной сарай, приспособленный под театр, был украшен зеленью и флажками, заставлен стульями, выпрошенными у богатых сельчан. Играла музыка. Народ валил валом. Кассиры бойко торговали билетами. Члены нашего тага проходили, конечно, бесплатно. Бесплатно могли пройти в театр и все гахтаканы, к ним в Нгере было особое отношение. На спектакль пришли даже спесивые мамаши гимназистов. Заняв места в первом ряду, они громко переговаривались между собой.

В щелку занавеса я хорошо вижу зрителей. Вот тетя Нахшун, мать Васака. Вот моя мать. А это кто? В кебе, в пестром платье? Мариам-баджи. Ее ни с кем не спутаешь. Рядом с ней… Арфик. А вот лавочник Ходжи.

Где-то за спиной ударили о железный лист. Это означало звонок.

Занавес поплыл в сторону.

Первая часть представления была встречена шумным одобрением. В круговой пляске, сурово чеканя ритм, прошли разодетые плясуны. Пастух Авет сыграл на свирели какой-то жалобный мотив. Потом пошли декламация и пение. В завершение на сцену вихрем с разгону вылетел Сурен. Его нельзя было узнать. Черная черкеска с белыми газырями на груди, серебряный кинжал на тонком поясе, беззвучные сапожки делали его неотразимым.

— Ас-са!..

Миг — и танцор замер на носках, будто прирос к полу. Потом вдруг, сорвавшись, ринулся по кругу…

А когда Сурен, взметнувшись высоко в воздух, рухнул на колени посреди сцены, весь зал разразился рукоплесканиями.

Занавес опустился, а хлопки еще долго не умолкали, вызывая на «бис».

Вот тебе и Сурен!

Сердце мое колотилось. Приближался мой черед.

За сценой снова ударили о железный лист. Кончено! Сейчас начну я. Каро еще раз проверил усы — хорошо ли они приклеены, потрогал на мне папаху, затем, подбадривающе улыбнувшись, скрылся за кулисами. Занавес поднялся.

На меня сразу глянули сотни глаз. Во рту вдруг стало сухо. Чтобы унять волнение, я принялся усердно шить. Ничего! Можно и лишнюю нитку продеть в шапку, лишь бы не сорваться.

Хорошо, что мне не сразу нужно говорить. Время есть, я еще возьму себя в руки.

Скорняком был прежде Кот,

Пес без шапки жил. Но вот,

Уж не знаю где, бедняжка

Шкуру раздобыл барашка…

Эти слова говорились где-то около меня, но мне казалось, что они идут издалека. Ведущий продолжал:

И Коту ее принес

Поздней осенью наш Пес.

— Добрый вечер, маштер Кот, — раздалось вдруг над самым ухом.

Это пришел заказчик — Пес. Я поднял голову. Мы репетировали без грима, и теперь я видел Ишхана впервые в облачении Пса. Он был закутан в просторный овечий тулуп, вывернутый наизнанку. Из лохматой шерсти виднелись только тонкая шея и маленький птичий нос. Левый наклеенный ус чуть отстал.

Где-то внутри у меня словно что-то оборвалось. Колючий предательский комок смеха подкатывал к горлу.

Я испуганно заработал дратвой. А Ишхан все говорил, говорил:

Проштудилша я, рашкиш.

На вот шкуру, шмеряй лоб мне,

Шделай шапку поудобней,

Заплачу я. Только, чур,

Ты не медли черешчур.

Теперь пришел мой черед. Я открыл было рот, но тотчас же с ужасом почувствовал, что не могу произнести ни слова. Безудержный смех душил меня. Откуда-то издалека доносился шум. Из-за кулис мне что-то кричали, умоляли говорить. Суфлер уже не шептал, а бил кулаком по полу сцены, повторяя одно и то же слово, с которого я должен был начать и которое я и без него помнил, как и всю свою роль. Но я продолжал безмолвствовать. Я знал, стоит мне открыть рот, как непрошеный смех, как дьявол, засевший во мне, выскочит на волю. Чтобы подавить в себе приступ безумного смеха, я принялся усерднее работать дратвой.

Ишхан, не зная, чем заполнить паузу, топтался на месте, потом, по окрику Каро, преувеличенно бодрой походкой направился к выходу, потом, повернувшись назад, снова бойко пошел на меня. Отклеившийся ус висел где-то у подбородка.

«Ого, это уже не Каро, — мелькнуло в голове, — сейчас он снова отчубучит свою роль».

Я не ошибся. Ишхан повторил все сначала.

— Добрый вечер, маштер Кот, — уже грозно начал он и вдруг, произвольно меняя текст, выпалил: — Ты глухой или рашкиш?

Это было уже слишком. Новый приступ смеха сотрясает все мое тело. На какое-то мгновение я ловлю на себе взгляды гимназистов. Они громко хохочут. Вот и лавочник Ходжи. Он заливается мелким клекочущим смешком, я даже вижу его плутовато-прищуренный глаз, слезы на переносице.

Свалившись с табурета, на котором сидел, я опрометью бросаюсь за кулисы. Прихожу в себя только тогда, когда с шумом опускается занавес и я слышу за ним голос Каро:

— Уважаемая публика! По случаю непредвиденного происшествия, которое вы видели, спектакль отменяется.

Вы, конечно, думаете, что такой скандал должен был навсегда отбить у меня охоту выступать на сцене?

Может быть, вы и вправе так думать. Но я никогда ничего не бросаю на полпути. Вы еще увидите, друзья мои, вами осмеянного артиста на подмостках настоящей сцены. Да, да, и будете мне рукоплескать, черт возьми!

А пока мне ничего больше не оставалось, как месить глину и ровными кусками подавать ее деду.

Хорошо еще, что не Васаку. Ведь могло быть и так. Васак — самостоятельный работник, и ему полагается подручный. Конечно, давно пора и мне иметь подручного. Чем я хуже Васака? Но разве с дедом поговоришь сейчас, если у него и так голова раскалывается на куски от забот о братстве?

А забот этих у него в самом деле был полон рот. Посудите сами: если станок соседа едва пристроили, втиснули его между нашим и Апетовым станком, то куда денешь станок Хосрова и двух других гончаров, которые тоже желают вступить в братство? Что и говорить, тяжело, очень тяжело нашему деду. Но люди потому и поставили его старшим над собой, что он умел находить выход из любого затруднительного положения. А выход он нашел самый простой: каждый работает в своей гончарной, но выполняет то, что ему поручают. А ну какой-нибудь скупщик Амбарцум, сунься-ка теперь к нам! Попробуй у кого-нибудь взять за бесценок самый заурядный горшок! Никто с тобой и разговаривать не захочет, не то что отбить тебя друг у друга. Все покажут тебе на деда. С ним, и только с ним, будешь иметь теперь дело, голубчик! А если с ним не столкуешься, где возьмешь товар?

Сегодня дед особенно озабочен: к нему пришел важный человек, которому до зарезу нужны горшки для пити[81]. С самого утра дед ходит по гончарным, торопя братию.

Важный человек был известный аскеранский духанщик. Духан его славился по всему Карабаху. Кто, побывав в Аскеране, не захочет усладиться его чаем или отведать жирного пити из бараньих ребер?

Заказчик неотступно шагает за дедом, выслушивая при этом его сладкие речи.

— Бросай, бросай все, родной, — говорит дед, подойдя к Мкртичу. — Отложи все другие заказы, слышишь? Это говорит уста Оан, вами же выбранный глава.

Никаких других заказов у нас не было. Никто не собирался делать что-либо другое, кроме этих горшков для пити. Поэтому Мкртич, к кому были обращены слова, удивленно выпучил глаза. Он усмехнулся, хотел что-то вымолвить, но дед был уже далеко.

— Ай, ай, уста Апет! — раздался его голос уже в другом конце гончарной. — Как это ты можешь такой важный заказ доверить мальчишке. Сам, сам, родной! Это тебе не для какого-нибудь бахкала. Чуешь, сам Арустам пожаловал к нам за этим товаром.

— Спасибо, уста, спасибо! — благодарит растаявший от этих слов духанщик. — Попадет ваша милость в Шушу, непременно заходите в гости. Сумеем отплатить за услугу.

— Не стоит благодарности, милый человек, — по росту и одеяло. Как же мы можем не воздать честь твоему имени?

Важный заказчик, умасленный дедом, хорошо заплатил за горшки. Дед наполнил хурджин бумажными деньгами — керенками, как их называли. Когда арба с изделиями, заботливо укутанными сеном, тронулась и духанщик скрылся за поворотом, дед сказал, молитвенно подняв к небу глаза:

— Бог милосердный! Ниспошли нам еще такого легковерного раба твоего!

По дедовой ли молитве или еще по чьему наущению, но заказчиков потянуло к нам, как мух на варенье. Вслед за известным духанщиком пришел не менее известный Манучар, содержавший в самом центре Ханкеиди[82] столовую. Ему нужны были миски. Дед и ему под мышку положил арбуз. Миски были сплавлены втридорога. Манучар ушел, пообещав вернуться с новым заказом. А кто это еще топчется у входа? Проходи, проходи! Зарежь меня Азраил на месте, если это не Маркос! Тот, что не сторговался тогда с дедом, скупщик с короткими рыжими пальцами. Давай, давай, не стесняйся! Не постеснялся же тогда, поморочив нам голову, купить товар на стороне. Дед делает вид, что не узнает его:

— Что тебе угодно, почтенный?

Скупщик Маркос доверительно улыбнулся:

— Не признаешь, старина?

— Признать бы рад, да память отшибло. Из каких краев будешь?

— Полно, уста Оан! Неужто не помнишь? Правда, не сторговались тогда, попутал нас сатана, но я тебя хорошо помню, и имя твое мне известно.

— Не знаю, не знаю, родимый! Столько народа перебывает здесь в день, разве всех упомнишь? А это давно было, приятель? Ты пришел с заказом, а у меня руки были заняты?

— Как сказать… — хотел было объяснить скупщик, но дед не дал ему выговорить ни слова:

— Стоит ли обижаться, почтенный. Мало ли ходит заказчиков. Всем нужны горшки. А руки-то две. Вот и получается — кому сделаешь, кому нет!

— Я скупщик Маркос. Меня каждый щенок знает в Аскеране.

— Вот и хорошо, — весело отозвался дед, — рад познакомиться со знатным человеком. Ну, чем могу служить?

— Один большой карас, два маленьких, три макитры для богатой семьи, — выговорил скупщик.

Дед назвал цену. У скупщика глаза полезли на лоб. Даже Апет, следивший за торгом, укоризненно посмотрел на деда.

— Не подходит, покупай у других, — сказал дед и повернулся к нему спиной, намереваясь уходить.

Скупщик схватил его за руки:

— Не гневи бога, уста! Уступи немного!

— Ни копейки меньше. И впредь, почтенный, знай: я тебе тут не чарчи[83], а выбранный глава. У нас одна цена. Не подходит — купи в другом месте.

— Если бы можно было купить в другом месте, стал бы я с тобой разговаривать! — бросил скупщик, отворачиваясь от деда.

— В этом я тебе не советчик, — весело отозвался дед.

Скупщик опять не дал ему уйти.

— Будь по-твоему, — выдавил он наконец из себя с помутневшим взором.

— Задаток, — коротко потребовал дед.

Скупщик, отвернувшись, вынул из-за пазухи толстую пачку керенок, перевязанную бечевкой, протянул деду.

Когда скупщик скрылся за порогом, дед прошел ко мне. Лицо его было строго и насмешливо.

— Кто такой мусье Фурье, грамотей? — спросил он.

Так назвал деда Хорен, сын Вартазара, однажды посетивший нас. С тех пор кличка эта закрепилась за ним, и я понимаю: сейчас ему понадобился Фурье для разговора на людях.

— Шарль Фурье, — ответил я, радуясь тому, что меня слышат все, — французский социалист-утопист.

— Говори по-людски! — рассердился дед.

— Социалист-утопист, — повторил я, уязвленный тоном деда. — Так в любой книге написано.

— Тогда ты, книжная душа, может, объяснишь, что это за пугало социалист-утопист? Что он делал такое? Только без толмачей.

— Что делал? — вдруг стал я в тупик. — Ах да, он объединил всех работников на своей фабрике в общину, сам стал одним из равноправных ее членов.

Дед оживился, вплотную подошел ко мне:

— Ну а что дальше? Что с ним стало?

— Прогорел. В трубу вылетел со своей общиной.

— Значит, дурак был, не все делал так, как нужно! — в сердцах сказал дед и отвернулся от меня.

Каждый день после работы прямо из гончарной мы с Васаком отправлялись в урочище Салаха. У нас был там свой «корень» — место, где можно набрать лесных орехов. У кого из наших ребят нет своего «корня» в разных дебрях нгерских лесов? Наш корень — в урочище Салаха. Что тут удивительного?

Урочище Салаха — наш явочный пункт. Здесь мы встречаемся с дядей Седраком. В этот день нам не пришлось собирать орехов. Дядя Седрак сделал это за нас. Он вывалил перед нами целую горку орехов.

Пока мы запихивали их по карманам, дядя Седрак передал нам новое задание: «Следите за домом хмбапета. Все примечать: кто приходит, кто уходит…»

— А на урочище Салаха больше не ходите, — неожиданно сообщил он. — Ищите орехи в другом месте. Нужно будет — я разыщу вас сам.

Потом добавил:

— Все, что заметите, передавайте дяде Мухану. Посоветуйтесь с ним. Он о вас знает.

«Дяде Мухану? — подумал я. — Значит, и он, отец Вачека, заодно с партизанами. Вот это здорово!»

— Хорошо, дядя Седрак, — пообещали мы.

Надо ли говорить, с каким подчеркнутым чувством собственного достоинства мы несли свои пухлые карманы на виду у всех. Пусть какой-нибудь Карабед потрогает, даже попробует наших орехов. Не жалко!

Зато никому и в голову не придет мысль о нашей тайной встрече с партизаном Седраком, о полученном сегодня новом задании от самого Шаэна.

V

Дом, где жил хмбапет, стоял на отлете села. Как все дома богачей, он был обит кровельным железом. Сбоку к нему примыкала низкая землянка. С крыши ее хорошо было видно, что делалось в доме и во дворе хмбапета.

У этого богатеева дома были резные петухи на крыше, три окна по фасаду с красивыми козырьками над ними. Это был дом Алиханянов, а примыкающая к нему низкая землянка — домом нашего Савада…

Ну и повезло же нам! Я с Суреном дружу так же, как и Аво. Кто что скажет, если я заберусь на крышу друга, хотя бы прогнать козу Баграта, которая вечно пасется по чужим крышам?

Я затеял с Суриком игру на крыше их дома, а сам исподтишка заглядывал в окна хмбапета. Когда я отлучался, наблюдение вел Сурик. Я привлек его к этому делу. Надо было видеть Сурика в те минуты! Его темные смешливые глаза становились серьезными, а маленькое замурзанное лицо выражало крайнее удовольствие. Он совсем изменился, наш озорник. Не пищит, не хвастает перед другими своими наблюдениями, ни с кем не делится — только со мной. А если он немного важничает, носится со своей особой — кому какое дело?

— Арсен, ты знаешь, что я заметил? — однажды прошептал Сурик. — Когда стоит у ворот Самсон, в доме всегда какой-нибудь важный папахоносец.

— Этот Самсон — собака порядочная, — сказал я, — его парой яиц не соблазнишь.

— И не думай, — вздохнул Сурик, — его и десятком не сманишь.

— Что говорить, собака порядочная, — повторил я. — Но здоровый зуб раскусит и орех.

Сурик не понял, я пояснил свою мысль:

— Нам надо знать все, что делается в этом доме.

— Что делается в доме? — испугался Сурик. — Да Самсон пристрелит нас на месте!

От самоуверенности Сурика не осталось и следа. Я сердито посмотрел на него:

— Обвести Карабеда и дурак сможет, а ты попробуй сладить с таким орешком, как Самсон.

Сурик только хмыкнул. Вечером ни жив ни мертв он прибежал к нам. В доме никого не было. Прежде чем проронить слово, Сурик два раза выглянул на улицу — нет ли кого поблизости.

— Арсен, — вымолвил наконец он. — Самсон, кажется, разнюхал о наших делах. — Приблизив ко мне лицо, он жарко зашептал: — Что было, что было! Вызвал он меня и давай расспрашивать: «Чего это внук пустомели Оана повадился ходить к вам?..» «Как чего? — прикидываюсь я. — Товарищи, в бабки вместе играем». «Ты же с Аво дружишь?» — говорит он, а глазами так и ест. Эта собака в Нгере выросла, обмани ее! Схватил даже за ухо, думает — я испугался. «Ну что ж, говорю, что с Аво? И с ним дружу, и с Арсеном. Кому мешает эта дружба?» Не видеть мне матери-отца.

Я засмеялся:

— Так и сказал: «Кому мешает эта дружба?»

Сурен покраснел:

— Ну, так не сказал, а дал понять: друзья, мол. А ему разве втолкуешь? «Не сметь, — говорит, — собирать под окнами хмбапета всяких голодранцев!» И заехал, конечно, не без этого. — Сурен потер ушибленное место.

Это меня озадачило. Не покажешься теперь на крыше. Как быть, достославный мой неумека Сурик? Улепетнуть, струсить, не выполнив задании? Как бы не так!

Решение пришло неожиданно.

— Ничего, — сказал я Сурену, — играйте по-прежнему с Аво, только примечайте все. Для такого случая не пожалею даже своего бека, заправленного свинцом.

Как-то к нам в гончарную ввалился Варужан. Еще больше потолстевший, отъевшийся за лето. Деда поблизости не было.

— Арсен, — сказал он равнодушно, как бы невзначай, — отец просил, как кончишь работу, зайди к нему.

— Хорошо, забегу сейчас, — ответил я, подавив вспыхнувшее во мне любопытство. — С чего это я вдруг понадобился Мкртичу?

Варужан ушел. Но потому, как он пришел, как ушел, я понял: неспроста гончар Мкртич прислал за мною сына.

И, почему-то разозлившись на Варужана, вероятно, за то, что он так безучастно сказал об этом, я мстительно послал ему вдогонку:

— Веди меня в твои врата, моей души будь гостем, милейший наш недоеда!

Вот так взрослые! Им нужно знать, какие важные бумаги пришли к хмбапету от англичан из офиса, и они без нас не могут. И вообще непонятно, зачем понадобился англичанам Урик, жеребец Баграта? Почему должны уведомлять хмбапета о нем? И почему именно мне такое задание? Если это так просто, пусть Варужан выкрадет им эти бумаги.

Правда, на это были свои причины. Вы помните наши игры, которые мы устраивали на крыше дома Сурика? В соседнем доме, примыкавшем к крыше, жил хмбапет. С этой крыши хорошо было наблюдать за домом хмбапета. Я уже многое знал о нем. Знал, что хмбапет страдает бессонницей, ночью часто прогуливается по двору. Зато с вечера спит крепко. В другое время муха прожужжит, он высовывается из окна, недовольно ворчит, а вечером, хоть кати под окном пустую бочку, — не проснется. А главное, мое появление на крыше или появление Аво пока не вызывало у дашнаков серьезных подозрений.

Гончар Мкртич, дав мне это задание, тяжело вздохнул:

— Рискованное это дело, Арсен, трудное, но выполнить надо. Мы должны знать, зачем понадобился англичанам наш Урик?

Я изложил свой план.

— Что ж, действуй, — немного помолчав, одобрил дядя Мкртич. — Только помни; в случае чего, говори — с голоду, на хлеб польстился. — Он крепко обнял меня. — С ответом жду завтра.

— Завтра, — повторил я машинально.

— Значит, я должен проникнуть в дом хмбапета сегодня.

Остаток дня я работал как в тумане. Готовя глину, я так круто замешивал ее, что она рассыпалась в руках, как песок.

Дед ничего не сказал, только внимательно посмотрел на меня.

В этот вечер дед лег спать рано. Вызвав Аво во двор, я объяснил ему, что делать. Вскоре Аво под каким-то предлогом ушел из дому. Через несколько минут должен уйти и я. Мать у коптилки вяжет. Тихо.

Я долго стою, не смея начать разговор. Я решил, идя на такое задание, открыться матери.

— Мама, — наконец сказал я, — ты знаешь, что я был у партизан?

Мать обернулась ко мне:

— Знаю, Арсен.

— И про инструменты знаешь?

Мать кивнула головой. У меня забилось сердце.

— Знала и молчала?

— Да, Арсен. Молча благословила.

— Спасибо, мама.

— Я знала, сынок, что ты по отцовской дороге пошел, имя его не уронил.

Мать привлекла меня к себе и сказала, устремив на меня встревоженный взгляд:

— Они думали, угнав отца, устрашить других. Не вышло! Ветер гасит только слабый огонек.

На улице раздался свист. Мать встрепенулась.

— Тебе надо куда-нибудь уходить? — спросила она.

— Да, мама, сегодня у меня очень важное задание: я должен пробраться в дом хмбапета.

Мать побледнела.

— И Аво пойдет?

— Да, мама. Это задание дано нам обоим. Нас меньше подозревают.

— Иди, сынок, — вымолвила мать, стараясь казаться спокойной. — Иди, — повторила она, и голос ее дрогнул.

Я стремительно выбежал из комнаты.

— О создатель, — послышалось за спиной, — побереги моих птенцов!

Еще задолго до этого памятного дня Аво с Суриком проследили, что все важные бумаги хмбапет кладет в папку с черным переплетом.

В условленное время Аво кубарем скатился с крыши, погнался за Суриком и возле ворот дома хмбапета, где стоял в карауле Самсон, настиг его. Началась потасовка. Аво лупил противника без разбору, куда попало. Ошалевший Сурен сперва оборонялся, не веря в драку, и под конец, разозлившись, с визгом вцепился в волосы Аво. Самсон сначала развлекался потасовкой драчунов, но, когда раздался неистовый вопль, он стал прикладом разгонять их.

Я стоял наготове у противоположной стены дома. Момент был подходящий. Я вспрыгнул на камень, прислоненный к стене, и вцепился снаружи в подоконник. Створки окна открылись бесшумно. Помня про наказ Мкртича, я быстро сунул за пазуху краюху хлеба, лежавшую на столе. Это на случай, если накроют. Папку в черном переплете я нашел сразу. Хмбапет вдруг громко кашлянул.

Я замер, сжался в комок, явственно представил черное дуло маузера, направленное на меня.

Кашель повторился с присвистом, и я догадался, что это во сне. Но что это? Руки совсем не слушаются меня. Я еле выдрал первые три бумаги из папки. Когда я вылез из окна, драка на улице еще продолжалась. На крик и шум драчунов со всех сторон сбежались люди. Я нырнул в толпу.

Впоследствии я, признаться, долго не мог понять, в чем ценность утащенных у хмбапета бумаг, за что меня так хвалил Шаэн. Перед тем как отдать дяде Мкртичу, я заглянул в них одним глазом. В одной бумаге вообще ничего не было написано, стояли только какие-то черточки, цифры, знаки. Зато две другие были полностью исписаны.

Важный начальник, видно главный среди дашнаков, приказывал нашему хмбапету взять на учет всех коней одной масти. В бумаге приводились приметы. Они каким-то образом совпадали с приметами тонконогого скакуна Баграта, всем известного Урика. В конце была приписка: «Сведения нужны для английского командования». Какой-то Гаксель интересовался конем Баграта.

Никогда дед не был так благосклонен ко мне, как в те дни. Вероятно, он тоже знал о беде, нависшей над Уриком. Откуда ему это известно? Из села не отлучается, к нам никто не приходит от Шаэна. Сыплет себе дед по-прежнему пословицы, будто ничего не случилось, а знает все.

Вот уж поистине, когда человеку везет, у него и мул родит.

Дела братства шли как нельзя лучше. Заказов посыпалось так много, что дед и в самом деле не знал, как с ними справиться.

И заказчики пошли все именитые. Что там какие-то бахкалы и духанщики, когда «Братство гончаров» стало пользоваться вниманием даже таких людей, как сам господин акцизный или известный торговец Алиханян.

Дед теперь с именитыми покупателями держится так, будто он делает им одолжение. В самом деле, зачем ему унижаться перед ними? Наш товар не залежится. Был бы он плох, чего ради такие важные заказчики тащились бы сюда из Шуши?

Слов нет, изделия наши хороши. Но почему раньше, до организации братства, когда каждый гончар был волен продавать свои кувшины и готов был отдавать их за полцены, никто не хотел их брать?

Мы не знали всех тайн, обеспечивших успех братства. Мы видели только, что сыплются на нас заказы как из рога изобилия, а вместе с ними растут доходы братства. Дед уже давно потерял счет керенкам. Редкий из заказчиков соглашался платить пшеницей или другими какими-нибудь продуктами, каждый норовил всучить деду побольше керенок. Вечерами дед возвращался домой с полным хурджином этого добра.

Керенками были уже забиты все углы. А что с ними делать, если даже нищие стали ходить в миллионерах?

Дед, как видно, смекнул, в чем дело. Мы заметили, что он стал иначе разговаривать с заказчиками, которые норовили завалить нас бумажками.

Положение было не из легких: никто не имел права отказываться принимать эти деньги. Но дед на то и выбранный голова, чтобы уметь находить выход из самых затруднительных переделок. Что же придумал он, чтобы работа гончаров не проходила впустую?

А придумал он очень простую штуку: заказы принимал, но не выполнял их. Кто не знает излюбленного словечка «завтра», которое приобретает иногда смысл неопределенного обещания «после дождичка в четверг»?

А тем временем изделия наши уплывали на ослах, и взамен их текли к нам соль, лоби, мука…

Однажды, когда гончары привезли шесть мер чистой пшеницы, дед, которого уже ничем нельзя было удивить, спокойно заметил:

— Все идет пока так, как следует. Не я ли говорил, что когда проходишь через пропасть, надо смотреть вперед…

На этом свете уж всегда так бывает: когда людям хорошо, жизнь вдруг возьмет и подложит им свинью. Свинья эта явилась к нам в образе кизира[84], неожиданно выросшего вдруг у ертика. Посланец хмбапета требовал деда к себе.

Да будет проклят час, когда ты появился у нашего ертика, кизир!

Никто не ожидал ничего хорошего от такого свидания. Не к добру это. В самом деле, чего можно ждать от человека, которому в каждом гончаре мерещится красный партизан! Говорят, что Шаэн пообещал нашему хмбапету перекладину, а пока донимал его тумаками и пинками. После уничтожения карательного отряда на допросах у нашего хмбапета перебывали десятки людей, и все мы хорошо знали, чем там угощают. А тут еще, как на грех, исчезли важные бумаги. Хмбапет, говорят, был вне себя от ярости. Он грозил перестрелять всю стражу, если пропажа не найдется. Вот почему, прежде чем выйти за порог, дед дважды перекрестился, став лицом к тлеющему очагу, вечному хранителю нашего дома, а мать, ударив по бедрам, запричитала.

Мы с Аво увязались за дедом.

Если бы не Самсон, с винтовкой в руках стоящий у ворот, если бы как-нибудь нам удалось проскочить хотя бы во двор хмбапета, то мы бы услышали такой разговор:

— Это ты, уста Оан?

— Да, парон хмбапет. Это я, уста Оан.

— И выбранный голова?

— Да, парон хмбапет.

— И мусье Фурье?

— Если тебе так угодно, парон хмбапет.

— Так подойди поближе, дружок, я что-то тебя не разгляжу.

Дед подходит ближе.

— Ты в самом деле тот самый Фурье, над которым люди надрывают животы?

— Пускай смеются. Я рад, что чем-нибудь могу доставить людям удовольствие.

Хмбапет исподлобья разглядывает деда. Дед добродушно улыбается.

— Но ты же не скоморох, старина, а побрякушки твои меня не смешат…

— Я тебя не понимаю, парон.

— Твой скоморошный наряд меня не обманет, говорю. Ты большевик, коммунист!

Дед подпрыгивает с места как ужаленный. Он хорошо знает, куда деваются люди с такой кличкой. Взять хотя бы Сако. И дед кривит душой:

— Побойся бога, парон! Зачем обижать старика? Я таких слов отродясь не слышал!

— Хорошо, давай разберемся, может быть, действительно я ошибаюсь.

— Разберись, разберись, сынок, обязательно ошибаешься.

Хмбапет говорит с усмешкой:

— Я тебя назвал коммунистом. А почему я тебя так назвал? Сам придумал? Нет. Ты создал «Братство гончаров», то есть общину, то есть такую братчину, где все общее. А что такое коммунизм? Это не наше слово. По-нашему означает — общее. Вот и выходит, что ты коммунист.

— Богом клянусь, парон, я не коммунист! Сжалься над моей сединой!

Хмбапет встает, принимает важный вид.

— Я допускаю, уста, что ты этого мог не знать. Этим и объясняется, что до сих пор твоя голова утруждает плечи. Иди!

Дед, спотыкаясь, выходит.

Этот разговор, происходивший между хмбапетом и нашим дедом с глазу на глаз, мог быть, конечно, и другим. Может быть, хмбапет, предпочитавший язык камчи своему собственному, угощал деда красноречием иного толка. А может быть, он действительно пожалел деда, постеснялся его седин. Этот разговор мы сочинили сами. Но как бы там ни было, не разделить же трапезу вызывал к себе хмбапет нашего деда!

Дед вернулся домой сам не свой. Споткнувшись о порог, он крепко выругался. Мать, вопреки обычаю, сунулась к нему с расспросами, но он не удостоил ее ответом. Не хватает еще того, чтобы женщины путались в такое дело! К чашке чая он не притронулся и лег спать, но поднялся, когда все еще спали, и, не разбудив ни меня, ни Аво, отправился в гончарную.

Когда мы прибежали в гончарную, там уже собралось все братство.

Доска с надписью, что висела над входом, лежала на земле, около нее толпились гончары. Хосров и Апет посреди гончарной копали яму. Дед, поминутно заглядывая в нее, твердил:

— Рой, рой глубже.

Стучали лопаты. Хосров и Апет копали.

— Хватит, — сказал наконец дед.

Доску с надписью опустили в яму. Вокруг стояли гончары с хмурыми, строгими лицами.

— Не грязнится золото от того, что оно валяется в мусоре, — зазвенел голос деда при гробовом молчании гончаров, — не загрязнится и наше святое дело, если оно полежит под землей. Наступят светлые дни, и мы снова объединимся в нашем братстве.

— Аминь! — сказали гончары.

— И будет опять эта гордая надпись над нами, как вечное солнце.

— Аминь! — снова повторили гончары.

— А теперь давайте разойдемся по своим углам, — закончил дед.

Друзья деда один за другим покинули нас. Последними ушли Хосров и Апет, забрав каждый свой круг. Ушел с ними и Васак.

Я смотрел на Аво, Аво смотрел на меня. Должно быть, лица у нас были как на похоронах.

— Что приуныли, юноши?! — как ни в чем не бывало воскликнул дед. — Зарубите себе на носу: собака лает лишь на тех, от кого грозит ей опасность. Месите глину. Будем жить.

VI

Хотя за бумагу, добытую в доме хмбапета, мы получили благодарность от Шаэна, мне все же было как-то не по себе. Я чувствовал себя виноватым в беде, постигшей наше братство. Не будь истории с исчезновением бумаги, может, хмбапет не обрушил бы свой гнев на деда.

Пришел час, и хмбапет все же забрал у Баграта коня. Урика увели.

Все думали, что старик не переживет такого удара. Но каково было наше изумление, когда на следующий день он пришел к нам как ни в чем не бывало!

Дашнаки уверили его, что Урик — необычный конь, породистый, карабахских кровей, и хмбапет собирается показать его на выставке. При этом Баграт показывал расписку, которую носил в кармане.

И правда, за багратовским конем был такой присмотр, которого он отродясь не видел.

Вокруг коня всегда увивались люди, чистили, мыли, на прогулку, как малое дитя, выводили два раза в день. Ну как такое не подействует на взвинченное самолюбие Баграта?

Вначале Баграт только и делал, что выходил смотреть на своего питомца, когда его выводили погулять. Раза два даже подходил к нему, ласково похлопывал по фиолетовым глазам ладонью, как прежде, когда собирался подсыпать в ясли ячменя.

Но вскоре и это удовольствие было отнято у Баграта. Конь узнавал хозяина, начинал волноваться, и дашнаки не стали подпускать к нему Баграта. Новый удар судьбы он тоже принял безропотно.

— Ну, не хотят, чтобы я с Уриком своим разговаривал, и не надо. Если это на пользу дела — пускай. С людьми и не то бывает.

Перед сельчанами Баграт продолжал хвастать:

— Видели, какого орла вырастил? На выставке покажут. Сам хмбапет говорил.

Не знаю, как другие, а дед откровенно посмеивался над Багратом:

— Плов хорош, если он в твоей миске. Какой толк в том, что в чужой силок попала куница?

— Оан, — сердился Баграт, — как поворачивается у тебя язык говорить такое? Почему это вдруг в чужой силок? Мой конь. Кто вправе отнять его у меня?

Дед только качал головой:

— Не утешай себя, Баграт. Боком выйдет тебе эта выставка.

Вот и снова прикатило лето с его изобилием. Зарумянились сливы и черешни. Белый сладкий тут уронил свой первый нубар[85].

Магарыч с тебя, Аво! А ну покажи пальцы, дыхни разок, погляжу, чем ты полакомился сегодня.

На здоровье, братик! Ешь и за меня! Не пристало же мне, жениху, таскаться по чужим садам! Да и не лежит душа к пустым забавам.

А ну-ка покажи, Аво, что топорщится у тебя под рубашкой? Сливы? Держу пари, что это из того сада, высокий колючий частокол которого никому из нас не удавалось перемахнуть. Исцарапал руки, штаны порвал? Боишься, мать ругать будет? Но подвиг стоит того, чтобы из-за него претерпеть головомойку.

Васак задумчиво глядит в сторону, стараясь не замечать, как Аво уплетает сливы. Я тоже силюсь не смотреть на желтые, прозрачные плоды, которые растут только в том недоступном саду. Аво ест, небрежно выплевывая в нашу сторону косточки. Пусть!

О боже, но почему я не могу оторвать глаз от этих дурацких слив? Почему не бегу в сады, почему заманчивые игры, от которых захватывало дух вчера, теперь вызывают во мне только одну улыбку?

Неужели все это прошло для нас, Васак? Неужели все это действительно прошло для нас?

Но однажды Аво настигли в чужом саду.

Я виноват перед тобой, Аво. Я не остановил тебя во-время, я не поведал тебе об этом саде, куда никто из нас не решался проникнуть.

Аво, родной мой, открой глаза!

Что ты знал о нашей жизни, несмышленыш? Ты видел высокий колючий забор и удивлялся, почему нельзя перемахнуть через него. И ты не знал, конечно, что сила этого сада не в его заборе.

Откуда тебе знать, что и собака, и папахоносцы, и даже сам хмбапет были для тебя грозным предостережением? Откуда ты мог знать, наконец, что нужно хотя бы вон тому папахоносцу, что торчит около нашего дома, вглядываясь в наше зарешеченное окно? Ты еще многого не постиг умом, и вот результат твоей опрометчивости.

Аво, родной мой, открой глаза!

На твоем теле следы собачьих клыков. Тебя мял и рвал волкодав, спущенный с цепи злым садовником. Но что собачий укус, если на твоем теле чернеют кровоподтеки от ударов! Таков был суд папахоносца, поспешившего на твой крик. Он застрелил бы тебя, если бы не пожалел патрона. Но разве жалко ему кованного железом приклада! Он бил тебя, пока ему не надоело, а потом они вместе с садовником схватили тебя — один за голову, другой за ноги — и перекинули через забор.

Но ты не умер от этого и не умрешь, правда, Аво?

Ради деда нашего, ради матери, которая уже не переживет нового удара, очнись, Аво!

Прости меня, брат! Я виноват перед тобой. Но я ведь тоже не ахти какой взрослый. Я тоже не знал, что все вокруг словно сговорились между собой, чтобы отнять у нас наше детство.

Аво, очнись!

День и ночь горел светильник около постели брата. День и ночь дом наш гудел от голосов. И кто только не перебывал в нем!

Дядя Мухан, возница Баграт, Апет с тетей Нахшун, Мариам-баджи, конечно, тетушка, ее муж Тавад, гончар Мкртич, игрушечных дел мастер Савад, — мало ли доброжелателей у нашего дома!

Пришел верный товарищ Аво — Сурен. Он сунулся взглянуть на Аво и выбежал вон, чтобы не раскисать на людях.

Дела брата плохи. Он лежит на тахте как пласт. Как мертвый, без всяких признаков жизни. Типун на язык, что я говорю. Конечно, он жив. Смотрите, как вздымается его грудь. Господи, как хорошо, что он жив!

Тетушка причитает:

— Боже милосердный, смилуйся на этот раз! Развяжи глаза нашему Аво! Обещаю тебе в заклание откормленного барашка. Боже милостивый, смилуйся! Развяжи глаза Аво!

— О боже милосердный, — в тон ей заклинает Мариам-баджи, — внемли моим мольбам! Ниспошли исцеление несчастному сироте!

Ах, как плохи, должно быть, дела брата, если даже дед не находит слов, чтобы утешить мать!

Далеко за полночь, когда все ушли, мать села у изголовья Аво и начала вязать. Дед тоже не спал. Бесшумно и молча он ступал по избе, шагая взад и вперед.

Мать вязала теплый шерстяной чулок. Спицы, сталкиваясь, мелькали перед склонившимся к ним печальным лицом.

О мама, мама! Нужда, да работа, да неисходное горе иссушили тебя, потускнели твои голубые глаза, и выражение вечного тупого испуга перед неожиданными ударами жизни заменило твою красоту.

Бедная! Тебя тоже, наверное, согревал теплый луч надежды. И ты, наверное, разбила каблуком тарелку у порога в день своей свадьбы, вступая в дом моего отца, чтобы быть счастливой. А где оно, это счастье?

Мать, уронив чулок, заплакала. Дед подошел к ней, ласково провел по волосам своей грубой рукой. Мать заплакала сильнее.

— Не надо жалеть меня, отец! Я виновата во всем.

— Чем же ты виновата, несчастная женщина?

— Я плохо присматривала за мальчишкой. Ведь это моя обязанность.

— Брось, милая, — сказал дед, — не мучь себя напрасно. Ты сделала все, что могла.

— Ах, мой бедный мальчик! — снова залилась слезами мать.

— Да будет тебе! — начал сердиться дед. — Кто плачет по живому человеку? Дай поглядеть, что уготовил нам всевышний!

Не знаю, что принесет в жертву тетушка, наобещавшая всякие дары в случае выздоровления Аво, но мать зарезала сразу десяток цыплят.

Сняв свои налики, босая, как требовал обычай, ходила она по дворам, раздавая матаг[86]. Она готова была принести в жертву всех цыплят во дворе.

Аво стал поправляться. Но велика ли радость, если Аво на всю жизнь остался хромым?

Дед не понимал печали матери:

— Что ты невесела, женщина?

Мать попыталась тоже улыбнуться, но улыбка не согнала печали с ее лица.

Дед с минуту помолчал, набивая трубку табаком.

— Слов нет, он не будет бегуном, — задымив, снова заговорил дед. — Но разве это так важно? Был бы он только порядочным человеком.

— Аминь! — перекрестилась мать.

Дед, попыхивая дымом, важно цедил слова:

— Птицу ценят по полету, человека — по труду. Вот увидишь, какой из него получится варпет.

— Аминь! — снова перекрестилась мать.

Но дед уже загорелся красноречием:

— Кто не удивлялся совершенству шелковичного кокона? А ведь это чудо делает слепой червяк. Или взять хотя бы чинару. Шапка свалится, если посмотреть на ее верхушку, а много ли полакомишься от нее? И ребенок скажет: невзрачный кривой лозняк куда лучше — на нем растет виноград.

Послушав деда, можно подумать: нечего утруждать себе плечи даже головой. Но мы ведь знаем деда. Он успокаивает не себя, а других.

Будущее покажет, станет ли Аво знаменитым варпетом, а вот злым он стал. Ох, и злой же теперь Аво!

Через два дня после того, как он поднялся с постели, околела собака, которая стерегла таинственный сад. Кто-кто, а я-то знал, отчего она околела. В тот день мать долго искала маленькую иголку. Все время она лежала в шкатулке — и вдруг исчезла. Ее Аво в куске хлеба подкинул своему врагу. Вырастет он — несдобровать и самому хозяину пса. Ох, какой злой теперь Аво!

Деду повезло: он удачно сбыл партию кувшинов и на всю выручку купил мешок жмыха. Знаете, что такое жмых? Вы думаете, это простой отход? Вот и неверно. Поешьте нашего хлеба, и вы этого не скажете. Ничего, что он черный, чернее ячменного хлеба, и даже смахивает на сухой кизяк. Все же хлеб, тот же хруст на зубах, тот же сладкий дух подгорелой корки.

Правда, теперь мы сидим по вечерам впотьмах. Керосин давно вышел, лампу заправлять нечем. Можно бы, конечно, вместо керосина влить подсолнечное масло, но, во-первых, — где его взять? — а во-вторых, о какой лампе может идти речь после того, что у нас было!

Огонь в очаге поддерживаем день и ночь, иначе беда: спички давно перевелись, а каждый раз бегать за огнем к соседям — непристойное занятие для домовитой хозяйки.

Но зато у нас есть хлеб. Хлеб, прикрытый пестрым паласом!

А во многих домах и этого нет. Совсем обеднел наш Нгер.

Папахоносцы нашли выход: они подкарауливали скот узунларцев и отбивали одну-другую корову у пастушат. И снова по селу разносились до ночи их пьяные песни. Иногда за селом вспыхивала короткая перестрелка. Значит, в дело вмешивались взрослые. Значит, дашнаки придут с пустыми руками. Это уже у нас проверено. Как перестрелка — пустой налет.

Однажды дашнаки, выделив из пригнанных от соседей коров одну, зарезали ее и стали раздавать «подымно». Но голодающие нгерцы подарка не приняли.

Апет, признав корову своего кирвы, сославшись на болезнь, отказался от мяса.

— Это мясо в горле застрянет, — сказал он дома.

Слова его облетели все село.

Многие, как и Апет, ссылаясь на болезни, не брали мяса. А те, кто уже успел получить, бросали его собакам.

Карабед, вместе с двумя другими папахоносцами занятый дележкой мяса, никак не мог понять, почему люди отказываются от такого добра.

Когда об этом доложили хмбапету, он сказал:

— Ссориться с кирвами не хотят. Ничего, поглядим, что они запоют, когда воевать с кирвами погоним.

VII

Не знаю, откуда по селу пронесся слух: Америка. Это слово появилось и у нас, должно быть, не без помощи Мариам-баджи.

Америка, оказывается, пришла вызволить нас из беды. Сердобольная Америка не может спокойно смотреть, когда люди умирают с голоду, когда у них нет даже спичек и огонь приходится поддерживать в очаге, как когда-то делали наши пращуры, посменно дежуря у тлеющего огня.

О помощи Америки и о сердобольных заморских дядюшках можно было говорить вслух и сколько угодно. За это никто не наказывал.

Вечером, по обыкновению, к нам зашел Карабед. Набив живот, он поднял палец. А когда Карабед поднимает палец, жди словоизвержения.

— Все вопросы в Армении надо решать не нашими слабыми силами, а с помощью протектора. Знаешь ли ты, что такое протектор, уста? — спросил он, покосившись на деда.

«Знакомые слова. Где я слышал их?» — подумал я.

Карабед снова поднял палец:

— Подобного рода покровительство может оказать только большое государство, для которого Армения…

Карабед запнулся и растопыренными пальцами-коротышками стал хватать воздух.

— …младшая сестра, — подсказал дед.

«Младшая сестра! — повторил я про себя. — Да ведь эти же слова Карабед говорил об Англии, когда еще был у нас на постое!»

В глазах деда появилась лукавинка.

— Какое же это сердобольное государство, для которого Армения — младшая сестра? — спросил он.

Карабед удивился.

— Ну и темный ты человек, уста! Одни пословицы у тебя на уме. Да Америка же! Кто этого не знает!

— А-а! — только и сказал дед.

Как-то к нам прибежала Мариам-баджи.

— Посмотри, уста, спички! — крикнула она еще с порога, помахивая коробком.

Дед взял коробок, повертел в руках. Потом достал одну спичку, провел ею по коробку. Спичка моментально зажглась, издавая острый запах серы.

— Настоящие, — сказал дед, вернув спички.

Мариам-баджи, схватив коробок, выпорхнула из избы.

— Настоящие… — повторил дед уже в раздумье. — Только в толк не возьму, как это они…

Но я не дослушал деда. Я выбежал на улицу, узнать, что еще привезли американцы.

У ворот лицом к лицу я столкнулся с Васаком. Мариам-баджи и у них успела побывать.

— Слышал новость? — спросил он, едва переведя дух.

— Подумаешь — новость, спички привезли! — ответил я. — Мой дед не очень-то обрадовался. Коней забирают, а спички взамен?

Васак махнул рукой. Оглядываясь по сторонам, он перешел на шепот:

— Да я не о спичках! О Гаскеле узнал.

Гаскель! Имя это запомнилось мне из той бумаги, что я добыл у хмбапета. Гаскель требовал коней с такими же приметами, как скакун Баграта.

— О Гаскеле? — переспросил я, тоже переходя на шепот. — Раз ты за оракула, может, объяснишь, Ксак, кто же он, этот Гаскель? — Я все же не преминул поддеть друга.

— Один важный американец, — ответил Васак, пропустив мимо ушей мой укол, — хозяйничает в Армении, как короткоштанники в Баку.

— О чем вы тут шепчетесь? — вдруг раздался голос.

Позади нас стоял дядя Мкртич.

Он нагнулся и тихо сказал:

— У Геворковых новый склад оружия. Примечайте, что привозят, что увозят.

Щелкнув Васака по вихрастой голове, Мкртич продолжал свой путь.

— Была не была — готовь пробу, — как-то сказал мне дед.

Вы же знаете, как я хотел стать гончаром. Знаете, как дед чинил мне препятствия. Чем больше я совершенствовался, набираясь знаний, тем дальше уходил от меня заветный круг. Он дразнил и манил к себе — недотрога гончарный круг.

Не этим ли объясняется моя неуемная жажда стать гончаром и не на это ли рассчитывал наш дед, раздувая и без того загоревшийся костер?

— Я готов, дед, — ответил я ни жив ни мертв.

Дед сказал:

— Эту папаху, что я ношу на голове, никто еще не осквернял. Не ударь и ты ее оземь. Смотри, будут люди.

Всех своих сыновей дед по очереди готовил в гончары, но ни один из них не стал им. Едва только у сыновей вырастали крылья, как их забирали в армию…

Дед устроил мне экзамен. Я должен был самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи, вылепить пробный кувшин. Дед, заложив руки за спину, расхаживал по гончарной, иногда искоса поглядывал в мою сторону. Я волновался. Все вылетело из головы.

Глиняный вертящийся столб, извиваясь между рук, вдруг устремился вверх, готовый разлететься на куски.

А дед все ходил, ходил. Впотьмах он натыкался на какие-то предметы и ругался.

Я знал, что дед волнуется, и желание во что бы то ни стало победить подхлестывало меня.

Глиняная масса, находившаяся все время в движении, металась из стороны в сторону.

Я подхватывал осклизлую, мягкую глину, мял, вертел в руках, придавая ей желаемую форму.

На другой день я снял с печи обожженный кувшин, вылепленный мною накануне, и с нескрываемой тревогой опустил в воду.

В кувшин стали дуть. На поверхности воды не выплывало ни одного пузырька. Раздались поощрительные возгласы. Дальше я ничего не слышал. Мне трясли руку, целовали в лоб, похлопывали по спине.

Из скудного запаса дед устроил пирушку. На нее собрались все гончары бывшего братства и поздравляли нового варпета гончарного дела. Дед, напившись, расплакался.

— Теперь я могу спокойно умереть. Я знаю, после меня дом не опустеет. Есть кому зажечь в нем огонь… — Повернувшись ко мне, он сказал: — В чем честь нашего рода, Арсен? Она в мастерстве гончаров!

Обнимая меня, дед все плакал.

— Клянись, Арсен, — молил он, — что не свернешь с нашей дороги…

Я тогда не мыслил себе другого занятия, кроме гончарного, и потому поклялся деду не покидать гончарного круга. Прости, дед, что не оправдал твоих надежд!

Аво поправлялся. Как только нога зажила, он пришел в гончарную.

Дед был очень доволен. Конечно, и на этот счет у него, наверно, народились в голове всякие изречения, вроде тех, какие знаем мы: «Нет худа без добра», или что-нибудь в этом духе, но пока их не пускал в ход. Нельзя бросать слова на ветер. Еще неизвестно, как обернется дело, надолго ли хватит у Аво пороху. Эти дедовы сомнения, разумеется, беспочвенны. Они вызваны просто осторожностью. Разве не видно, как изменился Аво?

Как-то к нам в гончарную забежал Сурен. Он еще по старой памяти считал Аво своим предводителем и хотел поделиться с ним планами новых козней против врагов. Аво так посмотрел на Сурена, как будто видел его впервые. Не дослушав, он повернулся спинор и стал лопатой мешать глину. Смущенный Сурен выбежал вон и с тех пор больше в гончарной не показывался.

Так Аво, порвав с прежним миром, стал сразу взрослым. Признаться, я не был рад этому внезапному превращению. Не лучше ли было смотреть, как он, точно игривый стригунок, бегал по полям, чем видеть эти мрачные глаза на детском лице? Но что поделаешь!

Плестись в хвосте Аво не способен. Он всегда и везде впереди. Кто не знает его буйных проделок во главе сверстников? Кто не завидовал его ловкости и отваге?

Ой ты, злой богач! Что ты сделал с моим братом? Неужто тебя минует меч Азраила? Ну погоди же, подлый человек, и ты околеешь, как твой пес. Погоди, голубчик, рассчитаемся и с тобой!

Аво месил глину и ровными кусками подавал мне. Он был моим подручным. Под разными предлогами я отрывался от станка, чтобы помочь ему. Больно было смотреть, как он, припадая на короткую ногу, подносит мне тяжелые куски глины.

— Не жалей меня, слышишь! — крикнул однажды Аво. — Обойдемся без нянек! Не тронь глину!

И, всем телом рухнув наземь, он зарыдал. Лучше бы он стукнул лопатой меня по голове, чем говорил такие слова! Ох, как жаль мне Аво!

Ночь. Все спят. При мигающем свете коптилки я дочитываю Пушкина. Я читаю, а перед моими глазами отец в солдатской шинели, пахнущей порохом и крепким окопным табаком.

Мать зашевелилась в постели. Она всегда спит чутко, просыпаясь от самого легкого шороха в комнате.

Я поднялся и, чтобы никого не разбудить, тенью прокрался к ее постели.

— Мама, ты спишь?

— Нет, сынок.

Она всхлипнула.

— Не мучай себя, мама. Ведь отец жив, он вернется к нам…

Тишина легла между нами, и в ней, как в пустой бочке, гремел могучий храп деда. Храп был с присвистом, и я различил бы его среди сотни других.

— Мама… — снова начал я.

— Что тебе, сынок?

— Я хочу попросить у тебя прощения…

— За что же?

— За папу. Я плохо думал о нем, когда он тебя бил…

— Ты был тогда прав, — горячо зашептала мать, — но то была полуправда, сынок. Правда лежит глубже, ты мог ее не видеть.

Снова тишина. Теперь храпел Аво.

— А помнишь, Арсен, когда отца твоего увели, ты не давал закрывать двери? Ты все кричал: «Не закрывайте, папа вернется!»

— Помню, мама.

— А ты помнишь, как он пришел из Шуши и принес нам каштаны?

— Помню и это, мама.

— Он нас любил, Арсен. Тебя и Аво. И меня, и деда. Он всех любил…

— Знаю, мама.

Снова тишина. И снова в тишине голос.

— Но мы все же счастливы, Арсен, — сказала мать, вытирая слезы, — да, счастливы. Теперь и нам светит звезда, Пусть далекая, но наша звезда. Ее зажег и наш отец.

Когда я наконец заснул, мне приснилась Россия. Но она как две капли воды была похожа на Нгер. Те же горы, те же нивы. Даже Чайкаш шумит. Травы, деревья в цвету — все как у нас в начале мая. А потом появился отец. Он улыбнулся мне и сказал: «Видишь, это Россия! А ты говорил — снег…»

VIII

Яркий коробок со спичками, неведомо откуда попавший в руки Мариам-баджи, развязал у всех языки.

Нашлись люди, которые видели, как в Евлахе нагружали подводы с продуктами и мануфактурой для Нгера. Мануфактура! Можно представить себе, в каком состоянии были наши рубашки, если в первый год учебы они уже рябили заплатами. Аво, бедный, совсем обносился. А дед? А мать? А мои друзья?

Пусть говорит дед что угодно, но если мануфактура и мука в дороге, это уже не пустые слова. Хочешь не хочешь, в голову лезут призрачные надежды. Я вижу себя в новой рубашке, в скрипучих штиблетах. У меня в руках белый хлеб, густо намазанный коровьим маслом. Ух, как это будет здорово — приодеться, как какой-нибудь Хорен, на худой конец пусть даже как Цолак или Тигран, и есть белый хлеб. Мне так хочется есть белый хлеб!

Вечером пришел к нам Апет.

— Уста Оан, мы с тобой не дети. На том свете с нас первых спросится. Что это такое, я тебя спрашиваю? — повысил он голос, будто дед был в чем-нибудь виноват. — Вчера они у моего кирвы угнали корову, сегодня — у твоего. Как же можно терпеть такое? Отнять у голодных детей коров — это все равно что убить их.

Дед печально поднял голову:

— Что ты хочешь этим сказать, Апет?

— Что я хочу сказать? Надо обуздать супостатов! Схватить их за руку! — загремел Апет.

— Как? — допытывался дед.

В ясных суровых глазах его таилась усмешка.

Апет пожевал кончики желтых усов. В самом деле, Как это схватить за руку? У дашнаков не одна рука, и в каждой — винтовка.

— А что, если пожаловаться американцам? Они, кажется, у дашнаков за бога почитаются? — осведомился Апет.

Дед покачал головой:

— Не стоит огород городить.

— Да почему не стоит, уста? Может, американцы и взнуздают этих грабителей.

— Не взнуздают, Апет. Собака собаке не отдавит ногу.

— И то верно. Но, может, приструнят? Я пойду до них.

Апет встал и, постукивая палкой, направился к выходу. У дверей он остановился.

— А может, вместе сходим, уста? — Он беззвучно засмеялся: — Как-никак ты на таком деле собаку съел — с присяжными разговаривал!

Дед махнул рукой.

— Ну, как знаешь, а я достучусь до них. Пожалуюсь, — обронил Апет и вышел.

На другой день дед сказал:

— Сбегай, Арсен, проведай, не вернулся ли Апет. Чтоб одна нога там, другая здесь.

Я побежал исполнять поручение.

Был полдень. В селе лаяли собаки. У Вартазара шла шумная пирушка.

Дорога шла мимо дома Аки-ами. У двери, на солнцепеке, свернувшись клубком, лежала кудлатая собака, та, которая по ночам выла. Над ее головой тучей носилась мошкара.

На всякий случай обойдя собаку, я окликнул Апета. Дом Апета стоял рядом с домом Аки-ами. На зов вышел Баграт, приходившийся Апету зятем.

— А-а, джигит! Зачем пожаловал?

— Дед послал узнать, не вернулся ли дедушка Апет из… — Я забыл слово.

— Из оф-фис-са?

— То самое, — обрадовался я. — Из офиса!

— А-а, это твой дед, выходит, надоумил его, а сам в кусты? — бросил он не то шутя, не то серьезно.

Слова Баграта задели меня.

— Дедушка Апет сам хотел идти с жалобой. Никто его не надоумил.

— Тс-с, щенок, не вопи! — испуганно замахал руками Баграт.

Оглядываясь по сторонам, он зашептал:

— Ну, ступай. Передай деду, что Апета пока нет. Штурмует американский офис.

И он дружелюбно похлопал меня по плечу.

Апет вернулся из офиса подавленным. Американцы, к которым обратился он, не приняли жалобы. Они будто сказали: «Мы свободный народ и уважаем свободу других, мы не вмешиваемся в ваши внутренние дела».

Когда этот разговор передали деду, он долго молчал, дымя трубкой.

— Благословляют, значит, разбой, — наконец сказал он.

При первой же встрече с дедом Апет отвел душу:

— Под твои ноги, Оан, свечи ставить надо. Верно было твое слово. Не понравилось мне у американцев.

Свой длинный рассказ Апет закончил такими словами:

— Восемьдесят годков на свете прожил, не видал никаких американцев. Сидели где-то там, за далекими морями.

Дед лукаво усмехнулся.

— Говоришь, Оан, долго задержался я в офисе? Все присматривался да прислушивался, что за народ. Спасибо, один человек надоумил: «Понаехали, говорит, радетели, а сами даже слов своих не имеют. У короткоштанников занимают». Ну, думаю, раз у них с короткоштанниками одна речь, считай и душа одна — кривая.

После некоторого молчания дед спросил:

— А как с мукой? Утка или на самом деле?

— Видать, на самом деле, — сказал Апет, но без радости. — В складах офиса лежит.

Дед покачал головой:

— В толк не возьму, с чего такая щедрость? Что у них на уме?

С самого утра по селу бегают люди, всюду наводят порядок: убирают навоз, подметают улицы, поливают, скоблят, чистят. Хорен в своей черной шапке и башлыке, откинутом на спину, носится по улицам, покрикивая на женщин, занятых уборкой.

— Эй ты, пошевеливайся! Куда смотришь, скотина? Прибери тут! — раздавался его окрик то в одном, то в другом конце села.

Моя мать тоже работала на уборке.

— Видать, высоких гостей ждут, — сказал дед, хмурясь.

Не успел я снять с круга первый кувшин, как в гончарную прибежал Сурен.

— Едут! — крикнул он. Я выбежал наружу.

— Кто едет? Что ты будоражишь народ, Сурен?

— Американцы. Из офиса уже выехали.

Офис стоял за три села от нас, там, где раньше был царский присутственный дом. После царя его заняли люди Керенского. Ушли люди Керенского, пришли дашнаки. Теперь в нем американцы. Дашнаки уступили им.

— Только выехали из офиса, а ты уже знаешь? — хотел я поймать Сурена на слове.

— А ты не веришь? Давай пари!

— Я свидетель.

На скрещенные наши руки опускается ребро темной ладони.

Вачек! И когда только он появился возле нас?

Из мастерских и гончарных, ошарашенные криком Сурена, выбегают наши сверстники. Узнав, в чем дело, они присоединяются к нам.

Вот и дорога, по которой приезжают гимназисты, заполняя окрестности звоном колокольчиков.

Мы смотрим вдаль: одни — приставив к брови ладони, как делают взрослые, защищаясь от солнца, другие — в бумажные бинокли, которые старательно смастерили тут же в ожидании необычных гостей.

— Едут! — крикнул Сурен и передал бумажный бинокль стоявшему рядом Варужану.

Но теперь и без бинокля можно было увидеть поднявшуюся над дорогой серую завесу. Еще минута — и из клуба пыли, заглушая наши вскрики звоном бубенцов, выкатилась тройка.

Гривастые кони, те, которые когда-то привозили в село на каникулы Хорена, так же, как и тогда, скакали, выгнув шеи, потряхивая расписной дугой, унизанной болтунами.

Знакомый кучер гикал на взмыленных коней, хотя они и так неслись как ошалелые.

Когда тройка поравнялась с нами, кто-то из сидящих в ней хлопнул по спине кучера, и кони круто остановились. Из глубокого кузова высунулась женская голова в зеленой шапочке.

— Мисс! — испуганно вскрикнул Вачек.

Мы отпрянули от дороги и стали поодаль. Женщина повернулась к своим спутникам (то были двое мужчин в светлых шляпах) и что-то сказала им, показывая на нас. Оба привстали и тоже стали рассматривать нас. Один из них достал какую-то черную коробку с круглым стеклом посредине и направил ее на нас.

— Фотоаппарат, — подсказал Вачек. — Сейчас нас снимать будут.

Насчет американцев он все знал наперед. Недаром сбежал из их приюта.

Женщина откуда-то достала связку бубликов, перерезала ниточку и стала кидать их через дорогу. Круглые поджаристые бублики, ударяясь о землю, маленькими колесиками покатились под ноги.

Одно из колесиков ударилось о мою ногу, упало набок, дразня пылающим румянцем. Рот сразу наполнился слюной. «Насахаренный пряник», — вспомнил я слышанные как-то слова дяди Седрака и не поднял бублика.

А Вачек даже состроил мисс гримасу, У него были свои счеты с ней…

До нас донеслись звуки зурны. Из села опрометью мчались всадники. Среди них нетрудно было различить хмбапета, скакавшего рядом с Вартазаром и Хореном.

«Так вот каких гостей ждал Вартазар! — подумал я. — Вот для кого заставили дашнаки подмести улицы, посыпать дорожки песком!»

Американец несколько раз щелкнул по коробке и, улыбаясь, спрятал ее.

Не успели гривастые кони, погромыхивая болтунами, унести американцев в село, как из Узунлара прибежали наши друзья. Мы встретились с ними на пригорке, под ежевичным кустом. Должно быть, известие, которое пригнало их сюда, было не из обычных.

— Какая новость, ребята! — сказал Муртуза, кирва Васака. — Американцы к нам приезжали. У Абдуллы-бека пировали.

— И среди них — мисс в зеленой шапочке? — усмехнулся Вачек.

— Верно! — вскричал Ахмед. — Но откуда это тебе известно? — Он с удивлением уставился на Вачека.

— Эта мисс с двумя другими американцами сейчас у нашего Вартазара. Только что приехали, — ответил Вачек.

— И она бросала с тройки бублики?

— Бросала.

— И снимали вас?

— Снимали.

— Какие были сладкие бублики! — сказал Сурен, облизнувшись.

— А когда снимали, у тебя был такой разорванный ворот? — спросил Муртуза.

— Ну, был.

— И пальцы торчали из трехов?

— Ну, торчали!

— Эх, голова! — заключил хмуро Муртуза. — Сняли нищего. А потом будут в Америке показывать, какие мы тут голодушники и оборванцы.

— И как бросаемся на бублики! — добавил Васак, стрельнув взглядом в сторону Сурена.

Они теперь неразлучные друзья, всегда вместе. Воцарилось неловкое молчание.

— А папахоносцы много у вас угнали скота? — спросил я Ахмеда, чтобы переменить разговор.

— Много, — был ответ.

— Почему же вы не пасете коров на той стороне? Там они вас не достанут, — вмешался в разговор Арам.

— Папахоносцы не достанут, кочи достанут. А корове не все ли равно, под чьим ножом умирать? — горько усмехнулся Ахмед.

К вечеру, когда мы возвращались из гончарной, лихая тройка летела нам навстречу. Впереди нее неслись верховые во главе с Хореном. Снова полетели на обочину дороги конфеты, печенье, пряники, посыпанные сахарным порошком, даже леденцы, которых мы никогда не ели. Американцы, пировавшие у Вартазара, изощрялись в щедрости. Лакомства дождем сыпались нам под ноги.

Как трудно было удержаться от соблазна! Но мы видели устремленные на нас стекла фотоаппаратов, и ни один из нас не нагнулся.

Я увидел, как наливается кровью лицо Хорена. Ярость, видно, душила его, но он сказал очень вежливо:

— Угощайтесь, ребята, не стесняйтесь.

Один пряник, толстый, округлый, похожий на наше зажигательное стекло, покатился по обочине дороги и, ударившись о ногу Аво, остановился.

Аво порывисто отвернулся, и я заметил на его ресницах капельки слез.

Одному американцу все же повезло. Кто-то в толпе стал хватать все, что бросали с тройки, и обрадованный американец взял мальчика на мушку. Только и слышно было: щелк-щелк!

Из-за поворота тропинки появился дед. Поравнявшись с нами, он некоторое время смотрел на обилие гостинцев, разбросанных вокруг.

Его сухое, жесткое лицо, на котором еще глубже обозначились морщины, круто огибающие углы опущенных, насмешливых губ, заметно посерело, потом оно стало наливаться кровью. Вероятно, он нас понял и сочувствовал нам.

Мы стояли неподвижно. Только один, отделившись от нас, гонялся в пыли за катившимся по дороге пряником.

— Чей это щенок позорит имя нгерца? — загремел вдруг дед. — Разве ему неведома честь?

— Так это же Мисак, дурачок Мисак! — раздалось в толпе.

— То-то! — сказал дед, довольный, и продолжал свой путь.

IX

Запретный плод бывает заманчивым, покуда его не отведаешь.

С того дня, как меня посвятили в гончары, прошли три месяца. Три месяца изо дня в день я делаю одно и то же — леплю всевозможные глиняные изделия. Недотрога — гончарный круг — давно спустился на бренную землю и бывал порой даже надоедливым.

Нельзя сказать, что мы друг друга очень любим. Вчера, например, я ушел домой, не позаботившись закутать его мешком. А на днях он, в свою очередь, сыграл со мной злую шутку. Когда я хотел снять готовый кувшин, вдруг колесо повернулось на пол-оборота, и этого было достаточно, чтобы кувшин разлетелся в руках. Так отплатил он мне за невнимание: я забыл закрепить колесо на защелку.

Да, игра потеряла всякий интерес. Душа больше не лежит к ней.

Интересно, что думает Васак? Выбрав удобный момент, я спросил:

— Ксак, может, ты скажешь, на кой черт мы делаем эти горшки?

Васак растерялся. Он явно не был готов к такой беседе.

— А чтоб посмотреть, кто больше сделает, — неуверенно ответил он.

— Ну что из того, кто больше сделает? Ведь не покупают же наших горшков.

— Пусть не покупают. Еще лучше. Тогда у нас будет их больше.

Я рассердился:

— Ксак, ты дурак.

— От дурака слышу.

Так закончился этот наш неудавшийся разговор. Но не дальше как через день-другой я узнал, что Васак не меньше меня озадачен бессмысленностью своей работы и под разными благовидными предлогами старается улизнуть из гончарной. Это не на шутку встревожило стариков. Страх за нашу судьбу сделал их снова неразлучными. Не проходило дня, чтобы они не заходили друг к другу, не справлялись о здоровье, не говорили о тысячах мелочей, ни на минуту не спуская с нас настороженных глаз. А мы, по правде говоря, сами не понимали, что с нами происходит. Разочарование? Грусть? Сожаление о лете, мелькнувшем как сон, или лавры гимназистов, блеснувших новым спектаклем, не давали нам покоя?

За чаем я ловил на себе немой взгляд деда, видел печальное лицо матери. Мне жаль их: и деда, и мать. Очень жаль. Я решил больше не прогуливать рабочих дней. Вот встану завтра рано-рано, возьму платок с завернутой в него едой, как бывало раньше, и пойду с дедом. Но приходит завтра, и на меня находит такой сон, что и пушкой не разбудишь. Просыпаюсь, а деда уже нет. Аво тоже. Не беда. Сейчас я оденусь и пойду. Может быть, догоню их по дороге. Еще не поздно.

Выхожу за ворота с твердым намерением идти в гончарную. Делаю даже несколько шагов по тропинке гончаров. Но мои ноги сами собой поворачивают к заброшенному домику за школой, где под дырявой крышей мои сверстники репетируют новую пьесу.

Упорство Аво, с каким он работал, добиваясь признания, меня смешило. Я смотрел на него и вспоминал те дни, когда я, так же как он, выбивался из сил, лишь бы быть замеченным дедом.

«Чего ты хочешь, мальчишка? — хотелось крикнуть ему. — Признания? Ты думаешь, глупый, гончарный круг — тот предел, за которым начинается полное благоденствие? Но вот стою я перед тобой, несмышленыш, — что прибавилось в нашем доме от того, что я из подручного превратился в мастера?»

Аво ни с чем не хотел считаться. Он работал самозабвенно, не покладая рук, с явным намерением перещеголять меня. Ах ты, коротышка, вон куда ты метишь! Хорошо же! Дух соперничества овладевает мною на некоторое время, но, видит бог, чем больше я делал над собою усилий, тем меньше оставалось у меня желания работать.

Дед, от которого ничего не скроешь, заметил перемену. Я уже не мог уйти от его острых, настороженных глаз. За чаем, в гончарной, даже когда я не видел их, они молча укоряли меня. Но зато как светлело, какой широкой, лучистой улыбкой озарялось это лицо при виде стараний Аво! Легкий на переходы от одного настроения к другому, дед однажды воскликнул:

— Быстроногий барсук и хромого джейрана не догонит!

В другой раз он сказал:

— Дальше положишь — ближе возьмешь. Как говорится, где найдешь, там потеряешь. А ну, скажи, красиво живет кукушка? Бездельница, она даже не вьет себе гнезда, а свои яйца кладет в чужие гнезда…

Пусть так. Если от этого тебе легче — пожалуйста, дед, ругай сколько влезет. Но только, чур, моей ноги в твоей гончарной больше не будет. Можешь хоть сейчас поставить своего любимца за мой круг. Он ведь теперь не хуже меня разбирается во всем. Так пусть поработает. Отдаю свой станок со всеми потрохами. Не жалко.

В самом деле, чего жалеть? Слов нет, делать горшки — это не коров пасти. В глазах всех мальчишек села я бог весть какой неприступный, как ни говори, а мастер. Но что толку от того, что ко всем прочим изделиям, изготовленным дедом, прибавились и мои? Какая польза? Разве от этого мы стали есть белый хлеб? Или у нас прибавилась лишняя мера ячменя? Будем говорить прямо: бесполезное и никому не нужное это дело.

Васак еще до разговора со мной пришел к такому же печальному выводу. Он тоже решил бросить гончарную.

Так что же ты страдаешь, малыш? Чего из кожи лезешь, Аво? Тебе кажется, вот-вот дед возьмет да и поставит тебя за круг. Так и доверит он тебе станок! Держи карман шире. Ты не смотри, что он тебя хвалит. Он может дразнить тебя годами, а сделаешься ты варпетом не скоро. Ты еще не знаешь нашего деда. А что касается меня, будь покоен. Я тебе не помешаю. Я же тебе говорю: уступаю свой станок со всеми его потрохами. Милости просим!

В один из таких дней мы с Васаком, сговорившись, покинули гончарные дедов, чтобы больше не возвращаться туда никогда.

Аво поднимался с постели ни свет ни заря и уходил с дедом на работу. Возвращались они домой поздно вечером. Мы с Васаком вели жизнь как какие-нибудь ветрогоны — иногда ходили на репетиции, а больше слонялись по селу, не зная, чем занять время.

За вечерним чаем собиралась вся семья, — тут-то и начиналось. Дед, поглядывая на Аво, без конца сыпал упреки. Но я понимал, кому они предназначались. «Тебе, дочь, говорят, а ты, невестка, слушай». Ну что ж, я тебя слушаю, дед.

— Что такое дерево без тени, юноша? — гремел дед, обращаясь к Аво. — Если ты хочешь прожить жизнь дичком, то я умываю руки, никакая наука не пойдет тебе впрок! Если думаешь стать порядочным человеком, то какие старания вкладываешь в дело?.. Давай сядем криво, будем говорить прямо…

Обжигаясь чаем, дед продолжал:

— Не видел воробья? Все свое состояние он на кончике клюва носит. Но на то мы и люди, чтобы заглядывать немного вперед. Лягушка только потому до сих пор без хвоста, что приклеить его оставила на завтра. Ничего не поделаешь. Это и у деревьев так: одно на втором году приносит плоды, а иное и на десятом.

Бедный Аво! На твоей голове он колет орех. Что ты смотришь, разинув рот? Неужели не поймешь, кому это он поет? Пей, Аво, пей себе спокойно чай! Дед тобой очень доволен. Признаться, и мне не по себе от всей этой головомойки. Разве я какой-нибудь толстокожий и не понимаю, как все это нехорошо. Прав дед. Он всегда прав. Но чего же, чего мне еще ждать от гончарного круга? Лбом ведь стену не прошибешь. Впрочем, надо посоветоваться с матерью. И как это я до сих пор не догадался? Ее-то слову можно верить. Она потому и ворчит на деда, что тот всегда розовые мечты выдает за действительность. Это одно. Затем другое; мать не очень высокого мнения о гончарном ремесле. Правда, она никогда не высказывалась об этом прямо. Но ведь полное слово только ослу говорят.

С некоторых пор меня стала мучить бессонница. Потому ли, что я поздно ложился, или потому, что мысли о себе, о своем положении в семье впервые тревожили меня, но вечерами я долго не мог заснуть.

Вот и сейчас — я лежу с открытыми глазами и думаю, чем заняться, чтобы не быть в тягость деду и матери. Не идти же в батраки к Вартазару! Мать сидит неподалеку и вяжет.

Я тихо окликаю:

— Мама!

Она поворачивает ко мне лицо:

— Что, сынок?

— Ты знаешь, мама, что я бросил гончарную?

— Знаю, Арсен.

— А знаешь, почему я бросил?

— Догадываюсь, можешь не говорить.

— Вот… — вздохнул я с облегчением. — Скажи, мама, что мне оставалось делать?

Мать отложила чулок. Горькая улыбка искривила ее тронутое морщинами лицо.

— Ты хочешь знать мнение матери, желает ли она видеть своего сына порядочным человеком или бездельником?

В горле у меня запершило. Спицы снова задвигались в руках матери. Она внимательно смотрела на них, будто не видела моего волнения. Когда дрожь а голосе унялась, я сказал:

— Но я не вижу смысла, мама, делать вещи, которые никому не нужны.

— Не нужны? — удивилась мать, снова подняв лицо от вязания. — Это глиняные изделия никому не нужны?

— Да, мама. Разве ты не знаешь, что их давно никто не берет?

— Бог с ними, пускай не берут. Что жемчугу от того, что курица, подбирая рядом зерна, не замечает его?

Я молча уставился на мать. Нет, я ничего не понимаю в людях. Мать заговорила словами деда. Как она может говорить так, если я, оглохнуть мне на месте, сам слышал ее насмешки над дедом? Этих взрослых никогда не поймешь.

Мать наклонилась ко мне и обняла за плечи:

— Эх, Арсен, Арсен! Ты еще слишком мало знаешь жизнь. Учись у деда. Посмотри на горшки его глазами, и ты поймешь, какую ценность представляют они для тебя.

— Хорошо, мама, я подумаю.

На другой день, не сказав Васаку ни слова, я пошел в гончарную. Вот и дед стоит у входа. Вот и Аво машет мне навстречу рукой.

Прости меня, дед, прими отступника в лоно твоего царства!

Можно забыть обиду врага. Забываются невзгоды жизни. Но кто изведал глубину раны, нанесенной близким человеком? Обида моя на Асмик дна не имеет.

Не могу забыть того вартавара. Она променяла меня на Цолака, на несчастного Цолака, которого я презираю.

Пусть она меня не любит. Пусть я ей не мил. Но чем плох Васак? Чем он не жених? Нет, что и говорить, это она нарочно избрала Цолака, чтобы больше уязвить мое самолюбие. Погоди же, дрянная девчонка! Ты еще наплачешься со своим Цолаком.

Вчера я встретил Асмик. Это произошло на рассвете, Я шел в гончарную. Дед и Аво прошли вперед, а я отстал от них будто для того, чтобы закрепить завязки на трехах. Здесь проходит тропинка, идущая от родника в село. В это время Асмик всегда возвращается с водой. Я делаю вид, будто интересуюсь травами. Я ковыряю острием палки землю. Чу! Что это за голоса?

Я сильнее ковыряю землю. Теперь я не брезгую даже конским щавелем — пригодится в хозяйстве. Голоса все ближе. Я мельком взглянул на тропинку. По ней шли девушки, на плечах у них колыхались коричневые глиняные кувшины. Мои глаза сразу отыскали среди них Асмик. Господи, как она хороша! Не лицо, а кусочек луны. А косички!.. Вряд ли их можно назвать косичками, эти доходящие до пят неиссякаемые ручьи.

— Асмик! — вырвалось у меня, когда она поравнялась со мной.

Асмик не удивилась моему появлению, она остановилась и мягко улыбнулась мне.

— Как живешь, Арсен? Давно не виделись, — сказала она.

— Ничего. Твоими молитвами.

— А Васак?

— Тоже ничего. Работает.

Асмик сняла с плеча кувшин. Ее карие, немного раскосые глаза смотрели на меня тепло и ласково.

— Ты все сердишься на меня, Арсен?

— Нет, это ты сердишься на меня, — отозвался я мрачно.

Асмик вздохнула.

— Хотела с тобой по-хорошему, а ты опять дуешься.

— Я не дуюсь. С чего ты это взяла?

— Не дуешься? Поймала на слове! — Она жарко шепнула мне почти на ухо: — Я хочу учиться!

— Ну и учись, — сказал я тем же деланно равнодушным тоном.

Асмик снова вздохнула:

— Нет, с тобой по-хорошему не поговоришь.

Она даже сделала вид, что собирается уходить. Я испугался и выдал себя:

— Асмик! Я дал клятву! Я никогда тебя не обижу! Васак тоже. Попроси о чем хочешь — я сделаю. Жизни не пожалею!

Асмик радостно захлопала в ладоши.

— Значит, не откажешь?

— В чем, Асмик?

— Будешь опять меня учить? Я хочу много знать, как ты, как Васак. Как гимназисты.

У меня пересохло во рту. Верный клятве, я сказал:

— Двери нашего дома всегда открыты перед внучкой дедушки Аракела. Приходи когда хочешь.

— Спасибо, Арсен! Дедушка будет рад. «Большой грех взял на душу, говорит, что не пускал учиться».

Вскинув снова кувшин на плечо, Асмик пошла догонять своих подруг. Она уже скрылась за поворотом тропинки, а я еще долго стоял посреди дороги, взволнованный неожиданным своим признанием.

— О-о! Арсен! Где ты запропастился? — гулко прокатилось в горах.

— О-о! — передразнивая, крикнул я в ответ. — Иду, дед! Иду-у!..

И я бегу на зов по тропинке гончаров. Как я счастлив!

В радости, как и в горе, дед многословен. Он радовался моему возвращению, и этого было достаточно, чтобы на него снова нашло красноречие. Мой станок стоит на почтительном расстоянии от дедова. Промежуток между ними завален ярко расписанными изделиями.

Дед говорит тихим, глуховатым голосом, но я отчетливо слышу его. Глиняные красавцы, заполняющие доверху пещеру, усиливают его голос.

Я работаю, напрягая слух, чтобы не пропустить ни одного слова.

Вот уже который день дед рассказывает одну историю. Милый дед! Я знаю, почему понадобились тебе эти истории. Ты думаешь, я снова убегу из гончарной или, чего доброго, с соломинкой за пазухой заберусь в винный подвал Затикяна?

Нет, мы теперь уже не те, какими были. Мы растем, отметины на кривом грабе поднимаются все выше и выше.

Мне повезло. На моем пути попались хорошие учителя: дядя Мешади, Шаэн, парон Михаил, каменщик Саркис, жестянщик Авак, кузнец Кара Герасим, гончар Мкртич, Седрак, Сако…

Мое сыновнее спасибо вам, наставники и друзья!

Боже упаси, если кто подумает, что этим я сколько-нибудь умаляю Апета, а тем более деда, без которых нетрудно было запутаться в дебрях невзгод. Отнять у меня деда или Апета — это все равно что изготовить кувшин, не примешав к глине люснивега. Да что там! Какой из меня или Васака вышел бы порядочный человек, не будь деда или Апета!

…Скрипит колесо. Красная глина, наваленная посреди гончарной, чавкает под голыми пятками Аво. Молодец, братик! Он так наловчился, что успевает готовить глину одновременно и мне, и деду.

Дед говорит, склонившись к вертящейся перед лицом глиняной массе, будто говорит не нам, а ей.

— Старый царь умирал… Умирая, он призвал к себе единственного сына, царевича Вачагана, и сказал ему: «Сын! Обширны мои угодья и владения. Одному тебе управлять будет трудно. Выбирай себе жену не по знатности, а по уму. Пусть будет она тебе помощницей…»

Я понимаю, почему дед затеял рассказ про мудрую Анаит[87].

Дочь пастуха, Анаит, избранная царевичем Вачаганом, отказывается выйти за него замуж, пока он не научится какому-нибудь ремеслу. Вачаган, послушав Анаит, учится искусству ткать ковры. Это потом спасает его от смерти.

Трудно пересказать речи деда, не испортив их, не обеднив его цветистый язык. Но преимущества деда перед нами не в одном только его умении рассказывать. У деда был непочатый край времени, он нисколько не стеснял себя.

Этот рассказ, который мы привели, он растянул на целый месяц.

Изо дня в день с неослабевающим вниманием мы вслушивались в глуховатый голос деда, отдававшийся в пустых посудинах, а потому слышный в самом отдаленном уголке гончарной. Смакуя, представляя в лицах тех, о ком шел рассказ, обрывая его на самом интересном месте, дед вел нас по дебрям старины, как поводырь слепого. Рассказом этим был пойман на удочку и Васак.

Надо было видеть стариков, деда и Апета, расточавших похвалы мудрой Анаит!

Для убедительности они водили нас на кладбище, показывали большие надгробные камни со стершимися надписями.

«Вот здесь покоятся они, царь Вачаган со своей женой Анаит. Царство им небесное…»

Очень часто старики путали камни, но мы верили, что они действительно погребены именно здесь, на нашем кладбище.

— Молодец Анаит! Если бы она не заставила царевича научиться ткать ковер, то он непременно погиб бы, — говорю я, чтобы задобрить стариков.

— Его спасло ремесло, — вставляет Аво.

— О, — поднимает палец дед, — ремесло — это вроде живительной влаги! От него всегда хорошие всходы.

— О, — в тон ему замечает Апет, — оно, скорее всего, исцеляющий бальзам! Без него всегда бесплоден человек.

Как-то вечером пришел к нам Карабед. Потребовав перекусить, он за едой поделился новостями:

— Ну, мука получена. Скоро будем с хлебом.

— У кого она?

— У Вартазара.

— Так, — буркнул дед, — подходящее место нашли.

Карабед рассердился:

— Что ты, старик, на всех наговариваешь? А по-моему, Вартазар — самый порядочный человек на селе. Все вы его мизинца не стоите.

— Это смотря кто покупатель.

Карабед не понял намека.

Известие о муке, что греха таить, взволновало и деда.

— Карабед, ты человек немаленький — с большими людьми сидишь-встаешь. Не слышал, что умные люди толкуют про американцев, с чего это у них такая жалость к нам? — спросил дед.

— Э, уста, опять за старое!

— Вот, к примеру, я, — продолжал дед, — если делаю кувшин, то знаю, почему и для какой надобности. Знаю, что в этот кувшин люди будут лить вино или воду. А что будут лить американцы в свои кувшины? Ведь не на ветер же бросают муку?

— Почему на ветер? Как старший брат своей сестре…

Дед зажмурился.

— Так-то так, но нельзя ли это сказать по-ученому, Карабед? — попросил он. — Хоть и темные мы люди, но тянет к умным словам.

Карабед сидел, спесиво развалясь на подушке.

— Почему нельзя?

Он откашлялся, нахмурил лоб, напрягая память, затем залпом выпалил:

— За покровительство державе-покровительнице обещается особое положение во внутренней жизни!

— Ого! Так почему же после этого болтают, что мы нищие? Какие мы нищие, если Америка смотрит нам в карман?

Карабед насупил брови, но не проронил ни слова. Видимо, ссора не входила в его расчеты.

— Слушай, старик, — после некоторого молчания обратился Карабед к деду, — хочешь получить муку?

— Если скажу «нет» — поверишь?

— Не поверю.

— Ну и правильно! Кто от муки откажется в такое время?

— Ты можешь получить ее, если сделаешь один пустяк, — сказал Карабед.

— Какой именно?

— Во время выборов проголосуешь за дашнакский список.

— Выборов? Каких выборов? — не понял дед.

— Скоро будем выбирать наше правительство.

— Так… — изменился в лице дед. — А если муки нам не надо?

— Как же не надо?

— Мне больше опестыши по вкусу.

— Подумай, уста! — сказал Карабед, повышая голос. — Еще завтра и послезавтра у тебя будут в запасе. Ты же не хочешь уморить семью голодом?

Когда Карабед ушел, дед сказал:

— Вижу теперь, как эти американцы не вмешиваются в наши дела.

Не прошло и получаса, явилась Асмик. Она снова каждый день после моего возвращения из гончарной приходит брать уроки.

Асмик пишет у подоконника, опустившись на колени, как на моленье. С кончика ее языка не сходит фиолетовая краска.

Особенно успешно идут занятия по родному языку. Асмик уже читает бегло, а на днях написала диктант, сделав на целой странице всего три ошибки. Но сегодня она что-то рассеянна. Я ловлю ее все время на ошибках.

— Раздели восемьдесят четыре на двенадцать, сколько будет? — спрашиваю.

Асмик, явно думая о чем-то другом, говорит:

— Шесть.

Еще вопрос — снова ошибка. Я начинаю злиться.

— А еще дроби просишь показать! — говорю я Асмик сердито. Мне больно, когда она ошибается.

Мать ушла к соседям. Аво тоже куда-то скрылся. Асмик повеселела, стала меньше ошибаться. Но я замечаю: она все время украдкой бросает взгляды на деда. Я теряюсь в догадках: что сегодня с Асмик?

Но вот раздается дедов храп. Асмик бросает карандаш, хватает меня за руку.

— Арсен! — слышу ее шепот. — Арфик велела передать: от американцев привезли не только муку. На всех подводах под мешками оружие.

Я обмер. Не знаю, от радости, что и Асмик с нами, или от страха. Подумать только, еще одна девчонка посвящена в наши дела. Страх взял верх.

— Погоди, я этой болтушке укорочу язык!

Асмик смерила меня долгим взглядом. Ее тонкие темные брови сошлись у переносья.

— Это Арфик — болтушка? — накинулась на меня Асмик.

Я хотел ее остановить, но она не дала мне рта раскрыть.

— Не смей нападать на Арфик, она не меньше вашего старается!

На тахте завозился дед, и Асмик как ни в чем не бывало прильнула к подоконнику, слюнявя карандаш.

Дед разговаривает с Багратом.

— Ну как знаешь, Оан. Мочи нет. Я возьму муку.

— Милый человек, каждый поступает, как велит ему совесть. Почему ты у меня спрашиваешь совета?

В избе дымно. Сквозь серую пелену едва видны очертания голов беседующих.

А как он изменился, наш возница, если бы вы видели! Надежда на скорое возвращение Урика растаяла. Задор с Баграта как рукой сняло. Ходит понурый, словно похоронил близкого человека.

Когда Баграт ушел, явилась Асмик. Коварно коротки минуты, которые мы проводим за уроками. Не успеваем порядком позаниматься, как сумерки забираются к нам на подоконник. Ну а когда не видишь кончика карандаша и буквы сливаются, много ли напишешь или прочтешь?

Будто по уговору, мы молчим о том, что было накануне.

После занятий я иду провожать Асмик.

Асмик не спросила ни тогда, ни теперь, кому нужны эти сведения, почему их сообщают мне. Вот так Асмик!

А как хотелось именно с Асмик поделиться всем!

Но мы говорим о другом.

— Дедушка твой возьмет муку? — спрашиваю я.

— Нет. Ему больше опестыши по душе.

— И нашему тоже.

— Многие не возьмут. Я слышала, как с дедушкой люди толковали. Дашнаки на муку американов хотят купить голоса.

— А Баграт возьмет, — сказал я.

X

Дед лежал больной. На нем возвышалась гора подушек и одеял.

Из-под них деда не было видно, торчал лишь седой клинышек бороды. Он тяжело дышал и стонал. Никто не знал, что он притворяется.

Вечером к нам зашли трое вооруженных людей, среди них был и Самсон.

— Нашел время болеть! — сказал он грубо и пнул ногой пустое ведро. Оно с грохотом покатилось по полу.

Папахоносцы раскидали подушки и одеяла, обнажив скрюченную фигуру деда. Дед надрывно кашлял.

Мать запричитала.

Самсон прикрикнул на мать, стукнул прикладом оземь, длинно выругался и, взяв со стены винтовку, ушел. Мать снова взгромоздила на деда подушки.

Потом появился дядя Мухан.

— Что слышно в селе, кум? — послышалось из-под вороха одеял.

— Обожглись на молоке, дуют на воду. На узунларцах хотят отыграться. Всех без разбору гонят воевать с ними, — ответил дядя Мухан, усевшись на край постели.

— Знаю, только что были здесь.

— Ну и что? — забеспокоился кум.

— Как видишь!

Дядя Мухан оглядел горку одеял и подушек, грустно улыбнулся.

— Сошло?

— Сошло. Не таких спроваживали.

— Рад за тебя. Хоть твои руки останутся чистыми.

— Не горюй, может, и твои чистыми останутся.

— Дай бог!

Они помолчали. Дядя Мухан задумчиво теребил в одеревеневшей руке длинные четки. Дед хмуро поглядывал на непослушные пальцы. Он тоже о чем-то глубоко задумался.

— Огонь пожирает дрова, но и сам потом гаснет, — снова послышалось из-под одеял.

— Если жмет трех, какой толк, что мир широк?

Снова замолкли.

— Пора домой, — сказал наконец кум, вставая.

Он вдруг наклонился и обнял деда:

— Ну, прощай, уста Оан! На войне всякое может случиться. Может, больше и не увидимся.

Дед гулко закашлялся.

У порога дядя Мухан задержался на минуту и шепнул матери:

— Вардануш, присматривай за детьми построже и будь готова ко всему. Не ровен час… — и, не договорив, скрылся за дверью.

Улучив момент, я выскочил на улицу. У старого сруба за селом собрались мои друзья.

— Надо предупредить узунларцев, — горячо зашептал Айказ.

Я вызвался первым.

Айказ, сразу взявший бразды правления в свои руки, отверг мою просьбу.

Он сказал:

— С тебя хватит: к партизанам ездил, в дом хмбапета забирался. Пусть теперь другие покажут себя.

Было решено: в Узунлар пойдут Вачек и Сержик.

Поодиночке мы направились в сторону знакомого пригорка. От нас к Узунлару тянулась большая колесная дорога, изрезанная колеями. Окольными путями, оставив в стороне дорогу, мы взобрались на пригорок, откуда открывался вид сразу на оба селения.

Позади нас мелькали огни нашего села: впереди, в котловане, окруженные огородами, фруктовыми деревьями и виноградниками, раскинулись дома Узунлара. Вечерний Узунлар мало похож на себя, в ночном мраке он многое терял. Сейчас поздний час, во многих домах не горит свет. Люди спят. Бедняжки, спят себе спокойно, не подозревая, что готовят им папахоносцы.

Вачек и Сержик, преисполненные нескрываемой гордости за порученное дело, отделились от нас, исчезли в темноте. У меня что-то оборвалось внутри, но я ничем не выдал своего внезапного страха за судьбу товарищей! Ведь они могли в темноте наскочить на дозорных, будь это дашнаки или кочи, одинаково было бы им худо.

— Счастливо обернуться, — послал я им вслед.

Мы расположились в кустах и тревожно вглядывались в даль, в темноту ночи, где Узунлар только угадывался. Нет, вру, кое-где еще тускло светились огни.

— Вот дом Боюк-ага-балы, — сказал Васак, показывая на огонек.

— А вот тот, где мигает, дом Исмаила. Это который по-армянски не хуже священника разговаривает, — заметил Мудрый. — Интересно, который из них дом моего кирвы, маленького Али?

Мы знали многих жителей этого села. Они часто приходили к нам. О ровесниках и говорить не приходится, С ними нас связывала дружба.

— А как думаешь, Айказ, — спросил Сурен, — так и нападут ночью и станут убивать их в постели?

То ли от холода, то ли еще от чего, Сурен держал под мышками пальцы, как делают, когда хотят отогреть руки.

— Нет, — мрачно пошутил Айказ, — придут в дом, осторожно потрогают за плечо спящего хозяина и скажут: «Вставай, Боюк-ага-бала, пришли тебя резать».

— Это трусость — убивать спящего! — сказала Арфик. — Спящего и змея не трогает.

— То змея, а то дашнаки! — бросил Варужан.

Ночь была темная-темная. В кустах тревожно ухала выпь. Листья тихо шелестели вверху. Где-то куковала кукушка, кому-то отсчитывая, сколько ему жить.

Сурик, конечно, тут же. Как можно без него. Свернувшись калачиком, он вздрагивает при каждом шорохе.

Что греха таить, многие из нас настороженно прислушивались, готовые броситься в бегство от первого же звука «колотушки»: существовало поверье, что ночью покойники выходят из могил и ходят по земле, постукивая костями.

Превозмогая страх, мы сидели в кустах, а ночь тянулась и тянулась. Где-то рядом хрустнула ветка. Вернулись наши посланцы.

— Ну, предупредили?

— Как же! Еще советы подавали, как встречать налетчиков, — откликнулся Сержик. — Только они уже знают, еще днем побывали взрослые, — закончил он разочарованно.

Вачек хмуро отмалчивался.

— Понятно! — воскликнул Арам. — Взрослые не могли сидеть дома, если такое готовится против друзей.

Сержик махнул рукой.

— Это ничего, что взрослые опередили нас, — сказал он в раздумье, — боюсь, как бы не получилась настоящая война! Как в Шуше…

— Не получится. У дашнаков кишка тонка начать войну, — рассудительно заметил Мудрый.

Уже рассветало, когда под горой, со стороны нашего села, замелькали согнутые тени. Еще минута — и мимо нас с винтовками в руках побежали люди. Среди них я сразу отличил Карабеда. Он двигался на карачках, по-лягушечьи припрыгивая.

— Так вот цена твоим словам, Карабед, — послал я ему вслед, злорадствуя.

Кто-то впотьмах, налетев на спрятавшегося в кустах Сурена, растянулся во весь рост.

Да это же дядя Мухан!

Выругавшись, он встал и, удобнее перехватив винтовку, хотел было бежать дальше, но мы выскочили ему навстречу.

— Ба! Тут целый выводок.

Он хотел еще что-то сказать, но успел только погрозить пальцем. На него налетел офицер с маузером в руке и погнал его вперед.

Со стороны Узунлара вдруг грохнул ружейный выстрел. Такой прием не входил в расчеты дашнаков, и передние ряды смешались. Я видел, как Карабед метнулся за куст и оттуда за все время перестрелка носа не показывал.

Из нгерцев пострадал один дядя Мухан. И то от дашнаков. Его ранил офицер, который увидел, как дядя Мухан стрелял в воздух. Не запятнали наши односельчане дружбу кровью. И сами не попали под выстрелы друзей из Узунлара. В эту ночь многие не вернулись домой. Не пожелав идти войной на Узунлар, они бежали к Шаэну.

Дед был вне себя от радости.

Узунлар не стал жертвой ночного разбоя, как этого хотели дашнаки.

XI

На Нгер свалилась новая беда. Баграт, накануне взявший со склада Вартазара муку, занемог. Этот случай, может, не всполошил бы весь Нгер, особенно сейчас, когда еще не успела отзвучать в ушах ночная перестрелка с Узунларом, если бы вместе с Багратом не заболели еще несколько односельчан, тоже польстившихся на залежалую американскую муку.

К вечеру, когда Баграту стало плохо, он прислал за дедом.

Встревоженный дед побежал на вызов.

Еще за три дома от дома Баграта он дважды набожно перекрестился. Должно быть, в доме больного уже зачадили ладаном, его острый запах дошел до деда. Он ускорил шаги.

На крыльце его встретил священник с самозваным причтом, который был не кто иной, как гахтакан Акоп. Но бог ты мой, какой Акоп! Будто все его семь колен в помазанниках ходили. Будто за ним самим пришел Азраил.

Дед немало был удивлен, встретив их на крыльце дома Баграта. Как известно, наш священник не любил отпевать покойников, не то что причащать их перед смертью.

Дед холодно посмотрел на гахтакана Акопа, дери-чурупа, нахмурился.

Так или иначе, скорбные фигуры священнослужителей не предвещали ничего доброго. Но все же дед спросил:

— Батюшка, что стряслось с этим домом? Как больной?

— Смотря что вы ему желаете, — за батюшку откликнулся Акоп, не моргнув глазом. Он даже улыбнулся.

Дед поперхнулся от такой откровенности.

— Машалла! — только сказал он и прошел в дом.

Баграт приподнялся на локте.

— Прости меня, уста Оан! Не послушал я тебя, эту проклятую муку взял…

Было уже поздно, когда дед вышел от Баграта.

На крыльце, на том же месте, стояли священник с Акопом. При виде деда они задвигались, зачадили ладаном.

— Ну как, уста Оан? — теперь спросили у него священнослужители.

— Это смотря чего желаете, — ответил дед, в свою очередь улыбнувшись.

На другой день по дороге в гончарную мы с дедом завернули проведать больного.

— Вот она, милый человек, их помощь! — сказал дед, пристроившись у края постели Баграта. — За гнилую муку отдавай им голоса и коней.

— Коней? Каких коней, уста? — переспросил Баграт.

Он лежал на тахте, задрав кверху заросшее щетиной желтое лицо.

— Э, Баграт! Сильным разумом ты никогда не отличался, а эта мука совсем помутила твою голову, — сказал дед. — Думаешь, коня дашнаки взяли, чтобы любоваться на него? Каждый мальчишка в Нгере знает, для какой надобности такой присмотр за ним. Они американам готовят подарок. Гаскеля какого-то ублажить хотят.

— Моего коня — да какому-то американу? — приподнялся на руках Баграт.

— Лежи, лежи! Может, еще все обойдется, — утешил его дед.

— Э, уста, — вздохнул больной, — если бы ты знал, как я его растил! От себя, от детей отрывал кусок. А сколько лет копил я, чтобы купить жеребенка! Благородной крови он.

— Вот в том-то и штука, что благородной крови, — снова заговорил дед. — Иных и не берут. Знаменитых наших скакунов карабахских кровей подавай им! — Помолчав немного, он продолжал: — Уж такая порода у этих американов и англичан. Придут, будто в гости, насулят с три короба, а взамен забирают что получше: у одних нефть, у других хлеб, у третьих золото. А у нас коней — наше золото.

На душе было неспокойно. Дашнаки все больше наглели. Накануне избили даже деда.

Теперь взрослому человеку уйти из Нгера не так просто. Переступил за черту села — доложи Самсону, за каким делом и куда. Самсон — тертый калач, его не обманешь. Везешь, скажем, в Аскеран горшки — покажи, что привез взамен. Не даром же отдал.

Другое дело мы. Все ребята рыщут по горам. Тем и живет Нгер. Дашнаки злятся, но ничего не поделаешь — голод.

Мы взобрались по отвесному склону, покрытому ореховым подлеском. Места эти нам знакомы. Это здесь мы встретились с дядей Седраком. Давно мы не заглядывали сюда, так велел Седрак. Но сегодня… Соблазн был так велик, что мы забыли о своем обещании.

Красногрудый зяблик — может быть, тот, который каждый год по весне встречает нас грустной трелью, — прыгал с ветки на ветку, безумолчно щебетал, словно стараясь поведать нам о своем птичьем горе. Из-под ног сорвались камешки и с шумом покатились вниз, приглушив на миг песню зяблика.

Сбор плодов захватил нас, и мы не заметили, как очутились в том самом темном, дремучем уголке леса, где охотник Салах убил барса. Но об этом ни звука! Заикнись кто-нибудь из нас… Впрочем, когда человек по горло занят, его не берет страх.

В густых зарослях вдруг что-то зашевелилось. Не будем говорить сейчас, как мы испугались!

Притаившийся в кустах человек вышел на прогалину.

— Где еще встретишь таких пострелов, как не в орешнике, — засмеялся он, обнажив белые зубы.

Только теперь мы узнали дядю Седрака. Карманы его были полны мелких орехов. И он щелкал их, как семечки. Был он все такой же коренастый, нескладный. Старенькая, изношенная крестьянская одежда стесняла его движения.

Он поманил нас, увлек за куст и только тогда, оглядывая с ног до головы, спросил:

— Как живете, ребята?

Мы присели на камень. Грустная песня зяблика долетала до нас.

— Плохо, — печально сказал Васак. — Даже мой дед загулял.

— Осенняя муха больнее жалит, — отозвался дядя Седрак. — Недолго осталось им царствовать.

— Недолго! — мрачно буркнул Васак. — Все так говорят, а дашнаки все больше распускают руки.

Васак чуть не плакал.

Дядя Седрак внимательно смотрел то на меня, то на Васака.

— Вижу, ребята, вы совсем раскисли.

— Раскиснешь, когда уже на дедов руку поднимают! — вырвалось у меня.

— Это что такое? — Седрак повысил голос, стараясь придать веселому лицу суровость. — А Шаэн говорит: «Мои маленькие нгерские друзья — первые кандидаты в комсомол».

Нас словно на пружине подбросило.

— Какой комсомол?

Здесь, в густой чаще непроходимого леса, я впервые услышал, что такое комсомол.

Васак не сводил с каменщика восторженных глаз.

— Вот бы нам такое! Мы тоже ведь помогаем как можем! — воскликнул он.

— Все будет в свое время, потерпите малость… А вы тоску на себя нагнали перед самым восходом солнца.

Мы недоуменно переглянулись.

— Вы что, и в самом деле ничего не знаете? Как же это Мариам-баджи проворонила такую новость?

Счастливая улыбка легла на посветлевшее лицо Седрака.

— Красная Армия идет к нам на подмогу, — сказал он. — Не сегодня-завтра она будет в Баку.

— К Баку идет? — подскочил Васак.

— Можно деду рассказать о такой новости? — вскрикнул я.

— Говорите. Пусть народ знает, что близится спасение. Только осторожненько, не попадитесь.

— Значит, и дашнакам скоро конец? — спросил я.

— Кое-где уже сматывают удочки, — ответил Седрак. — А американы — те поближе к Черному морю жмутся, оттуда легче бежать.

— Дядя Седрак, — замирающим голосом вдруг перебил его Васак, — а комсомол… Когда у нас будет комсомол?

— Как прогоним врагов, так и у нас будет. Все тогда у нас будет, как в России.

Помолчав немного, Седрак сказал с досадой:

— Только вот коней не удалось отбить. Славился при дедах и прадедах Карабах чистокровными конями… Угнали проклятые англичане и американы, весь конный завод разорили.

— А наш Урик еще в Нгере, — сказал Васак. — Только вчера видел его.

— За этим я и пришел. Боюсь, как бы дашнаки не спровадили его к своему Гаскелю.

— Мы все думаем, как спасти Урика, — заметил я.

Когда мы собрались уходить, Седрак сказал:

— Слышал, как вы тут американов встретили. Молодцы, не приняли подачки. Не поддавайтесь на приманки, ребята.

…Беречь коня Баграта — таков приказ Шаэна, наше первое комсомольское задание. Мы теперь знаем о скакуне все. Целый день два папахоносца только и делают, что возятся с ним. По утрам выводят Урика во двор, моют, чистят, чуть ли не с ложки кормят. Взвешивают да прикидывают, чего сколько дать. Если каким-нибудь чудом оказаться на крыше дома Сурена — теперь Самсон гнал с нее даже Аво, то оттуда легко можно увидеть все. Ай да Урик! Какой тебе почет и уважение!

А каков он, Урик! Шерсть золотистая-золотистая. Ноги тонкие и длинные, словно у новорожденного теленка. Голова маленькая, с прижатыми острыми ушами, похожими на тени от пальцев на стене. На одной ноге, чуть повыше копытца, белая полоска — родовая метка. По метке этой отличают коней нашей карабахской породы. Всех примет Урика не перечтешь. Для этого нужно списать слово в слово бумагу, добытую мною из черной папки хмбапета.

Знаете, кого приставили к Урику? Карабеда и Самсона. Пробить тропку к Карабеду можно. Но на какую удочку сманить Самсона? К нему не подступишься!

Хорошо Апету или даже деду: в их сказках в трудную минуту вдруг случается неожиданное, и все идет на лад. А что поможет нам спасти Урика?

И вдруг все случилось, как в сказке Апета. Было это в благословенный солнечный день. Мы с Айказом возвращались из лесу с добычей. Собственно, мы возвращались не одни. За Айказом увязались в этот день собирать дички Сурен и Сержик.

Варужан остался в селе — была его очередь наблюдать, не грозит ли Урику беда. Голод совсем извел Варужана, он похудел, осунулся. И все же по-прежнему выжигал затейливые узоры на палках, благо появилось солнце.

У края села Сурен свернул к своему дому. Мы трое — Сержик, Айказ и я — пошли вместе. К нашим домам вела одна тропка. По дороге, возле дома Аки-ами, нам попались Самсон и Карабед. Они под уздцы вели Урика на прогулку.

— Эй, поди-ка сюда! — остановившись, крикнул Самсон и поманил Айказа.

Айказ хотел было скинуть ношу с плеч, но Карабед предупредил:

— Неси, неси сюда и мешок!

Айказ подошел, держа на весу пухлый мешок. Карабед сейчас же запустил в него руку, достал лесные груши, попробовал, скривился, но все же набил ими карманы. Полную пригоршню он протянул Самсону, но тот не взял.

— Ты кузнец? — спросил Самсон.

— Ученик кузнеца, — ответил Айказ.

— Этого самого… — Самсон весь скривился, но имя не назвал, а только махнул рукой в сторону тропинки гончаров.

— Да, Кара Герасима. Он известный кузнец…

— Ну, ты! — перебил Карабед. — Не болтай много! Сумеешь подковать коня?

— У меня рашпиля нет, уста запрятал инструменты, когда бежал от турок. Я только и делаю, что колеса шиную.

— Прикуси язык! — прикрикнул Самсон. — За инструментом дело не станет. Сумеешь подковать как следует?

Айказ медлил с ответом.

— Смотри, это тебе не какой-нибудь конь! — предупредил Карабед, давясь грушей. — Он перед самим Гаскелем предстанет. Если не твоего ума дело — не берись.

У меня во рту пересохло: Карабед выболтал то, что дашнаки скрывали от Баграта. Теперь ясно. Урика собираются отправить к американам и перед этим хотят подковать.

— Сумею, не впервой, — с готовностью вдруг согласился Айказ.

Лицо его казалось спокойным, но это было обманчивое спокойствие. Пальцы на руках Айказа, я видел, стали белые-белые, сердце мое колотилось. Вероятно, у меня были такие же пальцы.

— Отведи его к Хорену. Доложи! — кинул Самсон дружку. — Да прихвати с собой рашпиль!

Карабед и Айказ скрылись за углом, а Самсон, переминаясь с ноги на ногу, продолжал стоять, обеими руками держа повод. Колючим взглядом он буравил то меня, то Сержика.

— А ты откуда взялся, шельмец? — бросил он Сержику. — Я тебя что-то не помню. Что ты за птица?

— Это наш Сержик. Из Шуши, после погрома, — за него ответил я.

— Гахтакан?

— Был гахтаканом, а теперь наш, нгерец. Савад усыновил его, — заметил я храбро.

Самсон долгим взглядом смерил меня с ног до головы.

— Язык распустил. Брысь домой! Оба исчезайте. Чтобы глаза мои не видели вас, руки-ноги перебью! — крикнул он.

Мы только этого и ждали. Словно ветром нас разнесло в разные стороны. Но не прошло и пяти минут, как мы встретились за большим камнем, чтобы наблюдать происходящее.

Карабед с Айказом снова появились на улице.

Щеголяя офицерской формой, подошел и Хорен.

— Получше присматривай за ним, Самсон, — показал он на Айказа. — Знаешь ведь, чей это щенок!

Когда Хорен ушел, Самсон зло посмотрел на Айказа.

— Беги в кузню! Чтоб одна нога здесь, другая там. Жди нас.

Не успел Айказ завернуть за угол, как я догнал его.

— Ну, что задумал?

У Айказа были мрачные глаза.

— Еще не знаю, не решил, — ответил он. — Но надо что-то делать. Другого случая такого не представится.

Когда на тропинке показались Самсон и Карабед, он сказал мне:

— Держись от меня в стороне на всякий случай…

Я спрятался за кузней. Через щель в стене я видел, как Самсон, отложив винтовку, обхватил переднюю ногу Урика и повернул ее копытом вверх.

Урик не вырывался. Он ведь теперь уже не был тем необъезженным дикарем, который сбросил меня. Немало потрудился возница Баграт, пока обуздал его.

Айказ работал, как Кара Герасим, держа в зубах плоские гвозди. Он ловко орудовал рашпилем, выравнивая копыта, прежде чем примерить подковы. От усердия рубаха на нем выбилась из брюк, обнажив худое загорелое тело.

Карабед смотрел по сторонам, доедая грушу. Самсон же придирчиво разглядывал копыта, пальцем проверял прочность каждого вбитого гвоздя.

— Смотри, щенок, что-нибудь сделаешь не так, — долетали до меня приглушенные слова Самсона, — будешь болтаться на перекладине, как твой отец…

Вот Айказ подковал одну ногу, подковал другую, третью. Теперь он забивал последний гвоздь. Лицо его было землистым. Самсон нагнулся проверить, как вбит гвоздь. В это мгновение тяжелый рашпиль, мелькнув в воздухе, обрушился на голову Самсону. Я увидел только перекошенное лицо Карабеда и Айказа с выбившейся из брюк рубашкой на спине Урика. Еще я увидел, как Сержик, выскочив из прикрытия, захлопал в ладоши, услышав его радостный вскрик. Не помня себя я схватил руку Сержика и потащил его за первый же попавшийся дом. Никто не должен видеть нас близко от места происшествия.

Теперь я молил бога, чтобы Урик не сбросил Айказа: никакая погоня не страшна, ни один скакун не догонит Урика… Лишь бы Айказ не упал!

Шли дни. Однажды в пещеру, запыхавшись от бега, ворвался Сержик.

— Пляши! — крикнул он мне.

Я остановил гончарный круг. Замерла лопата в руке Аво. Даже дед, задержав колесо, из-под очков смотрел на необычно возбужденного вестника.

— Пляши, говорю! — снова крикнул Сержик, кружась, точно вихрь.

Аво схватил его за шиворот:

— В морду дам, если не скажешь!

— В морду не дашь, и я не скажу, пока не запляшете.

Подняв руки, мы неуклюже затоптались на месте.

— Красная Армия в Баку! — объявил Сержик.

Дед подошел к нему, поцеловал и сказал:

— Спасибо, мальчик!

Сержик помчался к другим гончарам.

Мы стояли молча, взволнованные и потрясенные до глубины души.

Дед обнял нас за плечи.

— Дети мои, — сказал он, и голос его дрогнул, — дети мои, я не строил вам дом под кровельным железом, я не нажил вам богатство, но я сохранил вам душу. Душа цела. За нее я ручаюсь.

Около нас, словно из-под земли, вырос Хосров.

— Уста Оан, — сказал старый гончар, взволнованный не меньше деда, — ты так радуешься, будто Баку на Качал-хуте.

— Ближе! — отозвался дед. — Он гораздо ближе, чем мы с тобой думаем.

Настала тишина. Где-то в пустом карасе звенела заблудившаяся муха. Дед сказал:

— Когда ударит молния, долго ли ждать грома?

Я вышел из гончарной. Победный зов аиста, вернувшегося на свою скалу, коснулся моего слуха.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Добрый неизменный дед! Отшумели молодые ветры, отцвели молодые побеги. Над страной прошли бури и грозы. А ты по-прежнему стоишь у своего станка, неразлучный с ним, немного ссутулившийся, немного смешной. Ну что ж! Давай шагать вместе! Не я ли мечтал о таком дне?

Чего же тебе еще надо, неблагодарный мальчишка? Тебе дано место у гончарного круга. С тобою здороваются за руку лучшие гончары села. Тебе оказывают честь и внимание.

Почему же ты теперь, вертя колесо, смотришь мимо? Какая черная кошка перебежала тебе дорогу?

I

По селу шли солдаты. На них были рыжие выгоревшие шинели и шапки-шлемы с красной звездой на лбу!

Сизый аист, первовестник радости и счастья, помнишь ли ты солдата в островерхой шапке-буденовке?

Ой вы, крутые дороги, сохраните след от шагов запыленного солдата, пришедшего издалека!.. Милый запах шинели, оружейного масла, сухой воблы — военной молодости Отчизны.

Солнце уже садилось, когда к нам постучались. В доме, кроме меня и Аво, никого не было. Я открыл дверь. На пороге стоял незнакомый красноармеец.

— Тебя зовут Арсен? — спросил он.

— Арсен, — оторопел я. — Но откуда это тебе известно, товарищ?

Незнакомец прошел в избу, закурил, оглядываясь по сторонам.

— А где Аво?

— Я здесь, дядя, — отозвался из угла Аво.

Красноармеец шагнул к нему:

— Ах, вот ты какой! Вылитый отец.

Он обнимал то меня, то Аво.

— Откуда это тебе известно, товарищ? — повторил я.

— Зови меня Николаем, парень. Как твой родитель меня звал.

— Ты знаешь отца? — спросил я.

— Знал, парень. Мы с ним за войну не один пуд соли съели вместе.

Мы с Аво заметались по комнате, ища для гостя место поудобнее.

Вбежал запыхавшийся Сурен. С порога он поманил пальцем Аво.

— А ваш кто? — задыхаясь, зашептал он. — Пехота или кавалерия?

— Что он говорит? — спросил Николай.

Я перевел.

— Артиллерист. Слышал такое? — весело отозвался Николай.

— Слышал, не маленький!

— И ты по-русски разговариваешь?

— Я и Пушкина читал, — обиделся Сурик.

— Ух ты какой! — засмеялся гость.

— Айда, пострелята, живо из комнаты! — послышался сердитый голос — Что, как мухи, облепили человека? Дайте ему передохнуть с дороги!

Мы оглянулись. У порога стоял дед.

Когда мы вернулись домой, Николай собирался уходить. Полк красноармейцев двигался дальше.

Дед уже подружился с Николаем — он сам снаряжал его в дорогу.

— Скажи ему, толмач, — обратился дед ко мне, хотя в избе был и Аво, — что друг моего сына должен быть другом его дома.

Я перевел.

— И еще скажи, что двери моего дома всегда открыты для него.

Я еле успевал переводить.

— И еще скажи, что, если на обратном пути он не зайдет ко мне, я обижусь.

Дед не дает мне вымолвить лишнего слова. Он требует передать гостю еще какие-то пожелания и строго следит, чтобы я не заговорил с ним сам.

А мне так хотелось перекинуться словом с солдатом! Ведь я еще не успел расспросить об отце. Раздались короткие звуки — должно быть, условный сигнал, — и солдат стал торопливо подтягивать широкий пояс…

Мы выбежали вслед за ним. На улице уже выстраивалась колонна красноармейцев.

— Дядя Николай, — схватил за руку солдата Аво, — а где отец? Когда он придет?

Николай грустно посмотрел на Аво, потом на меня. Я замер от предчувствия чего-то недоброго. Но Николай ничего не сказал. Из колонны его окликнули, и он, крепко обняв нас, ушел, поддерживая рукой саблю.

Мы побежали за солдатами до края села. Пыль клубилась за ними на дороге. Островерхие шапки еще долго мелькали на пригорке, среди садов, по которому вилась белая полоска дороги.

Вернулись домой молча, боясь проронить слово. Я не смотрел на Аво, Аво не смотрел на меня. Что-то тревожное сковало сердце.

Еще у порога мы замерли. В доме стояла гнетущая тишина. На столе посреди комнаты горели свечи.

Что-то толкнуло меня под сердце.

— Мама, что-нибудь узнала об отце? — спросил я.

— Нет у вас больше отца, сынок… — сказала мать. На глазах ее блестели слезы.

У меня подкосились ноги. Я упал перед матерью и уткнулся лицом в ее колени. Рядом громко рыдал Аво.

— Перестань, сноха, — сказал дед. — Ты же слышала, что говорил Николай. Вытрите слезы, детки мои. Отец плакать не велел.

Голос деда дрогнул, как-то неестественно сорвался.

Ни дым, каскадами вырывавшийся изо рта, ни сгустившаяся темнота в избе не могли скрыть великую скорбь на лице деда. Он плакал.

Дом, обнесенный высокими стенами, с железными петушками на гребне крыши, утопающий в зелени палисадника, дом Вартазара — кто его не знает. И в этот дом я входил не там, где все, через ворота, а с другого конца усадьбы, где вместо каменной стены колючая изгородь. Для этого устроен там, в кустах ежевики, потайной перелаз — дырка в заборе. Да и без перелаза мы проникали в дом, если в этом была надобность. У всех на памяти гулкий топот копыт лошадей, которых мы угнали еще малышами из-под носа Вартазара. Пусть благословен будет тот перелаз в заборе!

Я сегодня вошел в этот двор в первый раз через ворота. Пришел посмотреть, как парикмахер Седрак берет на учет хозяйство сбежавшего из села Вартазара. Когда поднимают палку, нашкодивший пес поджимает хвост. Вартазару было за что бежать из села!

Раннее утро, а двор уже переполнен людьми. Тут и гончар Хосров, и возница Баграт, дед Аракел, наш кум Мухан. И мои друзья здесь. Вон среди взрослых промелькнула шустрая фигура подростка. Сурик. Разве его с кем-нибудь спутаешь? А вот Васак. Ах ты, Васак-Воске-Ксак, ты опять опередил меня? Долговязый, рослый, вытянув гусиную шею, он сосредоточенно подсчитывает сбежавшуюся на корм птицу. Рядом с ним Апет. Он что-то диктует Васаку, помогает ему вести подсчет.

А мне радостно от одной мысли, что я могу войти в этот двор через ворота…

И все же я сжимаюсь в комок, словно сейчас обрушится на меня удар. С непривычки, должно быть. Я ощущаю на спине тяжелый взгляд и поворачиваюсь. Собака Вартазара. Вздыбив загривок, скалясь, она свирепо смотрит на меня. Сизым злобным всполохом сверкают почти волчьи глаза.

О, как она расправилась бы со мной, только спусти ее с привязи! Меня берет оторопь. Мне чудится, что это смотрит на меня Вартазар.

Я прохожу мимо собаки и сливаюсь с толпой. Меня обнимает тетя Манушак. Она знает печальную весть об отце, по-матерински прижимает меня к себе и целует. Все жалеют меня.

Среди снующих взад и вперед озабоченно-радостных людей я вижу парикмахера Седрака. Слышу, как он говорит стоящему деду Аракелу:

— Пересчитай, уста, весь инвентарь. Да следи, чтобы не растащили.

Вот и дядя Седрак подходит ко мне. Радостно-возбужденное лицо его тускнеет. Парикмахер Седрак любил моего отца.

— А где дед? Сбегай за ним, Арсен. На людях старику легче будет, — говорит он мне.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и тут же останавливаюсь. Через головы людей, заполнивших двор, вижу неприкрытую дедову голову. Он здесь, во дворе Вартазара, сам пришел. На минуту ловлю его лицо. Оно торжественно-спокойно. Дед шагает по двору, и все почтительно расступаются перед ним. Кто в Нгере не знает о постигшем наш дом горе, кто не разделяет нашу печаль!

Перекинувшись словом с парикмахером Седраком, дед обращается ко мне:

— Ну-ка, грамотей, бери бумагу и карандаш.

Обширно и неисчислимо хозяйство Вартазара. И хоть скотину и разную живность хозяин успел угнать, но все же не сразу подсчитаешь добро, что осталось.

Радостно суетятся женщины, мелькают смягченные улыбкой суровые лица мужчин, кругом оживленные разговоры…

Двор Вартазара, ненавистный двор! Во сне и наяву ты вставал перед моим взором безжалостным вишапом с разверстой пастью, готовый слопать весь мой Нгер. Пришел твой конец, и мы, дети Нгера, увидели его.

От склада с дедом идем в винный погреб, от погреба — к амбару с семенами. Все надо учесть. Все надо записать. И я все записываю, записываю…

На спине я ощущаю все тот же тяжелый взгляд собаки. Я не хочу, чтобы эта собака торчала здесь в такой час, — она напоминает мне Вартазара, те дни, когда плетка его могла засвистеть над спиной любого из нас, когда богачи были наверху, а мы внизу.

Вскоре собаку уводят. Должно быть, она еще кому-то мешает полной грудью вдыхать свежий воздух освобожденного Нгера.

Мариам-баджи чуть свет появилась в нашем доме:

— Сегодня возвращаются партизаны!

Наша вестница в последнее время стала что-то приносить запоздалые новости. Мы еще вечером узнали об этом от Мудрого и уже решили, как встретить партизан.

Нет, как там ни говори, без Мудрого нам пока не обойтись. Это ведь он придумал устроить на развилке, где расходятся дороги на Узунлар и Нгер, зеленую арку с надписью из цветов: «Слава партизанам!» Может, и не он сам — может, дядя Саркис посоветовал.

Мы с Аво ускользаем из дому, оставив вестницу с матерью. И я знаю, она снова будет гадать на картах. Бедная мама, ты все ждешь весточки об отце?

Солнце еще не успело всплыть из-за Басунц-хута, а мы с Аво уже забрались с охапками веток на пригорок. Думали, опередим всех. Не вышло. На пригорке уже хозяйничали девочки во главе с Арфик. А сколько уже натаскали цветов. На видном месте красовался громадный венок — первая буква вашего приветствия. Его свила Асмик. Это видно по ее торжественному лицу.

Мы с Аво застыли в изумлении. Ай да девочки! Но посмотрите на развилку дороги — узунларские ребята уже возводят арку…

Сколько было радости, когда появились партизаны! Тут и Новруз-ами, дядя Авак, парикмахер Седрак, Кара Герасим, каменщик Саркис, Айказ, Азиз. Мало ли нгерцев было в отряде Шаэна!

Не вернулся только дядя Сако…

Прямо с пригорка партизаны, а за ними все нгерцы, обнажив головы, пошли на его могилу.

Этот день, день встречи партизан, был радостным и печальным для тебя, Айказ, мой милый рыжий друг! Чувство это мне знакомо. Мой отец тоже не вернулся.

Тесно было в доме, когда под вечер на разостланных, невесть откуда взявшихся паласах уселись партизаны вокруг деда! Они не обошли и наш очаг.

Растроганный дед забыл про трубку. Исчезли колючие смешинки из глаз. Он сидел молчаливый, притихший, с гордо поднятой головой. А слова лились, лились, как неиссякаемая вода в Чайкаше.

— За Мурада земной поклон тебе, уста, не от меня только — от всего села, — сказал Кара Герасим. — Твой богатырь прославил в России Карабах!

Первый раз моя мать слушала об отце без слез. Ее грустное лицо светилось. На какое-то мгновение я вспомнил тот далекий солнечный день, дорогу на Матага-хут и слова отца: «Гляди, какая наша мама! Как индийская принцесса»…

Над головами летели перелетные птицы.

Весна. Снова весна! Сколько раз я встречал весну, сколько раз провожал!

Говорят, весну в Карабахе всегда можно догнать — были бы крепкие ноги. Да, правильно говорят. Иной путник, пожелай он этого, может за день побывать во всех временах года.

Мы с утра вышли в горы. И вышли не опестыши собирать, а посмотреть на работу землемеров. Сегодня раздел земли — и чтобы мы сидели дома?

Стоял май, но было уже тепло. С гор, журча, бежали хлопотливые ручьи. Разогретый воздух был наполнен птичьим гомоном и веселыми голосами.

Осторожно, чтобы не помять всходы, землемеры-приезжие, загорелые ребята во главе с дядей Седраком, переносили инструмент на трех ножках с места на место. Теодолит — называли этот инструмент взрослые. Землемеры по очереди смотрели в щелочку инструмента на полосатую рейку, которую тоже переносили с места на место.

В поле, где происходил обмер земли, набежало много народа. Приплелись и старики.

Дед был тут же. Старики внимательно следили за работой землемеров и после каждого межевого знака предлагали откушать. Девушки разносили кувшины с холодной ключевой водой.

Дядя Саркис мелькал то там, то здесь. Он теперь председатель сельсовета, без него у нас ничего не делается. В сельсовет избран и мой дед. Без него тоже в Нгере не обойтись.

Дед подходит к теодолиту, смотрит через щелочку на рейку, цокает языком.

— Правильно построен мир, председатель, вот что я тебе скажу, — тихо произносит дед, поглаживая усы.

— Таким его сделали, — поправил Саркис.

К землемерам подошел Аки-ами.

— Вот здесь, — сказал он, заскорузлым пальцем показывая на межу, — был убит человек. Брат убил брата за локоть земли. А вон там, — показал он на другую межу, — Месропу размозжили череп…

Лента рулетки поблескивала на солнце. Полосатая рейка возникала то там, то здесь. По полю метались люди, разнося вешки и втыкая колья.

Мы помогали землемерам, угадывая их намерения. Пыльные, загорелые, они щелкали нас по вихрастым головам:

— Молодцы!

— Пошевеливайся, пошевеливайся! — торопил землемеров парикмахер Седрак, которого теперь все называют «комбед Седрак». Из кармана его вдруг показывалось то дуло, то рукоятка револьвера. Без комбеда Седрака дядя Саркис и пальцем не шевельнет.

— Который раз ты меришь землю, Седрак? — с лукавинкой в глазах спросил дед. — Случаем, не запамятовал? А то могу напомнить. Шишка еще на голове не прошла?

Седрак, поняв намек, громко рассмеялся:

— Пусть дашнаки да вартазары свои шишки считают! Земля теперь наша.

Васак перекинулся несколькими словами с главным землемером, чем вызвал у взрослых одобрительные улыбки, затем неожиданно попросил, указывая на теодолит:

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста, смотрите, — с готовностью отозвались землемеры.

За Васаком мигом выстроилась очередь.

Привстав на цыпочки, Васак приник к щелочке теодолита.

По мере того как он всматривался в глазок трубы, щеки у него раздувались.

— Ух! Ух!.. — вскрикивал он.

Мы обступили волшебный инструмент.

— Что там видно?

— Видно, как у дашнаков пятки сверкают.

— А короткоштанников там нет? — спросили из толпы.

— Англичан? А как же! С американами вместе.

— Улепетывают?

— Еще как!

Веселый смех покрыл голоса.

Мы с нетерпением ожидали своей очереди.

Насмотревшись на работу землемеров, мы отошли на ближний пригорок.

— Знаете, ребята, — сказал Сурик, — если у нас откроют школу, я буду учиться на землемера — хочу оделять бедняков землями богачей.

— Так и станут бедняки ждать тебя, пискуна, пока ты доучишься до землемера! — усмехнулся Варужан.

В последнее время он Сурику спуску не давал, по каждому поводу называл его пискуном. Вообще Варужан переменился. Он теперь не такой тихоня, как прежде. Да и щеки наел так, будто не было ни голодной зимы, ни бегства в горы от турок.

— Ну, не землемером, так комбедом, — поправился Сурик, — от комбеда тоже богачам попадает.

— А может, председателем сельсовета? Ты уж лучше сразу, чего там! — снова усмехнулся Варужан.

Три дня шел обмер земли. Три дня землемеры делили бекские земли между крестьянами, нарезали всем поровну, по количеству душ в семье, никого не обидели.

Работа закончена. Взрослые ушли «вспрыскивать» землю.

Оставшись на полях, мы без помех осматривали межевые знаки.

Пройдут годы, станем стариками и будем хвастать перед своими внучатами, что были свидетелями такого замечательного времени.

II

Из щелей в потолке падает дневной свет. Полоски его, прорезая гончарную, окрашивают все внутри в причудливые, радужные тона. Скрипит колесо. Голова деда, склоненная над станком, вспыхивает белым пламенем.

— Быстротечна наша жизнь, юноша, — гудит в пустых посудинах голос деда, — но жизнь каждого исчисляется не прожитыми днями, а содеянными добрыми делами. Иной проживет сто лет, умрет — и следа не видно. Другой и трети не протянет, а глядишь — все помнят его. Блаженной памяти твой родитель недолго гостил за столом жизни, но бог свидетель, какое он оставил имя!

Горе говорливо, и дед, казалось, искал в словах утешения.

— Птица по соломинке строит гнездо, навозный жук на километры тащит свой шар, заботиться же о другом дано только человеку.

Он остановился только на минуту, чтобы снять готовый кувшин.

— Эй, эфенди, — через минуту снова гремит голос деда, — ты испортил глаза, сидя над книгами. Скажи на милость, как назвать человека, пожертвовавшего собой ради счастья других?

— Большевиком, — ответил я. — Мой отец — ученик Ленина.

— Аферим! — сказал дед. — Недаром говорится: кто под добрым станет деревом, доброй осенится тенью. Твой родитель простой был человек, но избрал учителя верного.

Полоска света, прорезавшая гончарную, осветила лицо деда. Оно было печально и сосредоточенно.

— Эй, эфенди, ты теперь не маленький, от тебя не следует скрывать. Знаешь, как погиб твой отец?

Я молча киваю, кое-что и до моих ушей дошло.

— Николай пожалел нас, он не сказал всего о смерти Мурада, — продолжал он. — Но я догадываюсь, что значат его слова: остался в засаде прикрывать друзей…

Дед повернул ко мне скорбное лицо:

— Мой эфенди! Ты читал мне про коммунаров. Разве он хуже коммунаров?

А весна шла. Обочины дороги, расщелины скал, куда ни кинешь взор, запестрели брызгами разнообразных цветов.

В насыщенном ароматами воздухе слышу отзвуки веселого грохота. То ожила тропинка гончаров. Я различаю в ней каждый звук. Вот короткой трелью залилась певчая птица: это дядя Савад пробует новую свистульку. Вот, как набат, раздается гром молота о наковальню… Я шагаю, как и встарь, по тропинке гончаров, и мне от этих громов и трелей, как некогда от «болтушек» Марал, на душе так легко!

Двери мастерской дяди Сако широко распахнуты. На пороге стоит Айказ, деловито трепля конский волос. Тот Айказ, который ударом рашпиля разукрасил Самсона. Многие ли из нас, его сверстников, могут похвалиться такими делами? Что и говорить, Айказ во всем первый среди нас. Он и с партизанами был, и из винтовки стрелял.

Как только Айказ возвращается из мастерской — мы к нему. Что сказки Апета или даже деда о стародавних временах, когда дела партизан куда чудесней!

Сурик не сводит глаз с Айказа. Я не ошибусь, если скажу: из всей нашей братии Сурик больше всех хотел отличиться. Трус трусом, он бредил подвигами.

Но, мечтая о собственном героизме, он не унывал, когда героем оказывался другой. Благородная зависть не мешала ему радоваться чужому успеху.

Некрасивая, веснушчатая Арфик, слушая Айказа, стала от волнения такой привлекательной, словно ее подменили. Куда-то исчезли даже веснушки, обильно рассыпанные по лицу.

Я ловлю на себе взгляд Айказа. Ручаюсь, он сейчас вспомнил о той минуте, когда заколачивал последний гвоздь в подкову Урика.

Теперь, когда конный завод знаменитых карабахских скакунов снова вырос, я с волнением вспоминаю об Урике, спасенном моими друзьями, первыми нгерскими комсомольцами. Не будь этого подвига, может быть, и завода не было бы. Не надо забывать, что Урик чуть ли не единственный конь карабахской крови, отбитый у чужеземцев-врагов.

В Нгере что ни день — новость. У каждого завелся свой участок земли и тутовый сад. Наделили нас и виноградниками. Должен оговориться. Тут — куда ни шло, его пробовали и раньше. Тутовые сады, как известно, не охранялись. А виноград? Кто из нас мог дерзнуть полакомиться виноградом, не рискуя получить подзатыльник? Да мы просто богачи теперь!

Вы скажете: а как тропинка гончаров? Не станет же человек делать разные свистульки, как дядя Савад, или даже горшки, если такое творится вокруг?

Не знаю, как другие, а вот наш Айказ вовсе перестал ходить в мастерскую отца. Сделал пару-другую сит — и на том прощай. Ведь кому-кому, а Айказу есть к чему приложить руки в своем новом хозяйстве.

Видели сад, что лежит неподалеку от села, окруженный живой изгородью из цепкой ежевики, — тот сад, куда однажды рискнул проникнуть Аво и так жестоко поплатился за это?

В нем хозяйничает наш Айказ. Вообще Айказа ничем не обделили. Делят землю — ему получше. Сады — тоже он на первом месте. Все из-за дяди Сако.

И нам сельсовет выделил лучшие участки. И тоже, наверно, за отца. Но кого из бедняков обидели в Нгере? Отец Сурика жив, он даже не был партизаном, а посмотрите, какой дали ему виноградник!

Вокруг нас зеленела трава, цвели сады, с груш и яблонь сыпалась белая метель.

Дед сказал:

— Сколько ни тяни ветку к земле, отпустишь — она летит вверх. Кто в силах отучить живое тянуться к солнцу?

Когда виноградный куст, оголенный, некрасивый, лежал на земле, точно ища в ней защиты от ночных заморозков, он еще был чужой. Когда же выбросил первые нежные листья, скрыв свой кривой, некрасивый лозняк, он уже стал нашим.

Весна тысяча девятьсот двадцатого года. Как мне воспеть тебя, наша вечная весна?

У придорожного тына, неподалеку от нашей школы, куча ребятишек. Среди них нетрудно различить Вардана. Он точь-в-точь как Сурик; вертлявый и быстрый. Такой же пискун.

Опустившись на одно колено, Вардан, как заправский игрок, прицеливается. Один глаз его полузакрыт. Легкий толчок ладони — и крашеное пасхальное яйцо скатывается вниз.

Дорога наша лежала мимо места, где ребята играли в скатку. На пологом склоне блеснула белая накатанная полоска. По ней то и дело, сверкая краской, бежит вниз яйцо. Сумеешь попасть в другое яйцо — оно твое.

У такой полоски не раз опускался на колено и я, играя в скатку, когда был маленьким.

Помните, даже дядя Саркис присоединялся к нам и всегда обыгрывал нас. На полоске промелькнуло яйцо, пущенное рукой Вардана. Оно скатывалось, поворачиваясь то на один, то на другой бок, все наращивая ход. Поднялся визг. Должно быть, где-то внизу пущенное по скату яйцо стукнулось с другим.

Сказать правду, уж не так я безразличен к происходящему. Будь я повзрослев, будь у меня даже белые виски, как у дяди Саркиса, все равно игра в скатку никогда не перестанет волновать меня.

«Эх вы, свистуны!» — снисходительно журю я про себя свежеиспеченных игроков и прохожу мимо.

Вот и наш участок, наш сад. Аво будто видит его в первый раз. Он подсчитывает в нем кусты, сгибая пальцы, чтобы не сбиться. Вот уже согнуты все пальцы на одной руке, на другой. Он трогает каждый куст, словно проверяя, в самом ли деле перед ним виноградная лоза. Снова сгибаются пальцы на руке, с которой он начал подсчет, а виноградных кустов хоть отбавляй, еще не все подсчитано.

Дед ходит от куста к кусту, поправляя покосившиеся колья, опускается на колено, бережно подвязывая ветки к опорам.

Аво продолжает подсчет, а я, словно ошалев от счастья, смотрю и не могу насмотреться на яркую зелень, брызнувшую из почек.

Дед между делом поверх очков посматривает в нашу сторону. Он не одобряет наших восторгов.

— Сесть на коня всякий может, славится же только имя джигита. Еще неизвестно, какими джигитами будете вы.

В следующую минуту дед корит нас уже без обиняков:

— Что вы без дела топчетесь? Винограда не видели? Притащите-ка лучше побольше лыка.

Мы кинулись выполнять поручение деда. Иногда, оторвавшись от работы, мы нет-нет да и снова подсчитываем кусты, снова притрагиваемся руками к зеленым их веткам.

Уже вечерело, когда мы возвращались домой. Деда с нами не было. Он еще с обеда отправился в гончарную. По дороге к нам присоединился Васак. У придорожного тына по-прежнему толпились малыши. Должно быть, они продолжали играть в скатку.

Какой-то великовозрастный игрок, опустившись на колено, долго прилаживал в ладони яйцо, как бы прицеливаясь. Яйцо скрылось, и тотчас же раздался веселый визг. Васак толкнул меня в бок:

— Узнаешь? Да ведь это дядя Саркис — наш председатель сельсовета! Смотрите, смотрите, какие у него пухлые карманы! Держу пари, он уже обставил своих противников.

Мы приближаемся.

— Всех обыграл? — весело осведомляется дядя Саркис, сверху вниз разглядывая братию.

Он отошел в сторонку, выбрал на лужайке удобное место и опорожнил карманы: образовалась горка из битых яиц.

— Ну, ребята, налетай, — пригласил он малышей, — устроим пирушку на славу!

Все кинулись к угощению, а он незаметно исчез, как бывало раньше, когда обыгрывал нас. Сколько времени прошло, сколько седых волос прибавилось на висках у каменщика, а он все такой же. Только чуточку постарел…

Возница Баграт был в нашем доме своим человеком. Особенно зачастил он к нам после раздела земли. У Баграта дом полон детей, бедность его вошла в поговорку, и сельсовет выделил ему наделы из бывших земель Вартазара.

Дали ему еще два лага виноградника и около двадцати тутовых деревьев.

— Да что я — сторукий? — тоненьким своим голоском вопрошал Баграт. — Не успеешь сушняк на винограднике обрезать, как подкатит сбор тута. А тут еще пахотной земли отвалили, словно какому-нибудь беку.

В прихожей возилась мать. Она молола зерно. Маленькие каменные жернова притирушки весело скрипели. Притирушка — это наша домашняя мельница. Раньше на ней молола зерно бабушка, теперь мать.

Баграт, разговаривая с дедом, то и дело прислушивался к скрипу ручной мельницы. Что скрывать, судьба не обошла нас. Нам тоже кое-что перепало.

— Ай, ай, обидели человека! — развел руками дед.

— Ты не смейся, Оан! — горячился Баграт. — Голова кругом идет. Концы с концами не могу свести. Что делать? — А сам глазами так и стреляет в сторону дверей, откуда доносился неумолчный скрип притирушки.

— Что делать? — усмехнулся дед. — Отдай все, что получил, прежнему хозяину — тебе за это спасибо скажут, — а сам берись за хвост сивого и займись извозом. Это занятие, видать, тебе больше по душе. — Дед остановился, щелочки его глаз метали колючие смешинки. — А там, глядишь, Вартазар на твоей шее снова пристроится да американ, — как бы невзначай обронил он.

При слове «американ» Баграт весь собрался в комок, будто над ним занесли топор.

— Эх, уста Оан, сразу готов лепить в глаза! — пробурчал Баграт. — Я к тебе за советом, а ты промашки старые вспоминаешь.

К деду приходили и другие нгерцы. Мало ли найдется в Нгере людей, желающих перекинуться словом с членом сельсовета!

Все они, как и Баграт, жаловались: кто на отсутствие тягла, кто — инвентаря, а кто и на то и на другое.

Дед никого не оставлял без внимания, не отваживал от дома с пустыми руками. Кому даст совет, кого устыдит, напомнив пословицу вроде: «Нищему дали подкладку, а он еще и верх требует». Другого высмеет за малодушие. Но, поговорив с жалобщиками, он неизменно отправлялся к Саркису посоветоваться, как помочь людям.

Совсем другое было, когда приходил к нему Мухан. Наш кум кричал, что его во всем обошли — и сад попался никчемный, и землю отвели не из лучших.

— Я на тягло не жалуюсь, не прошу инвентаря. Дай мне землю — зубами распашу, — говорил Мухан, красный от напряжения. — Но только, родимый, не обижай!

— Что поделаешь! Когда пирог делят, глядишь — у одного кусок с начинкой, у другого — без, — утешал дед. — Да и земля не такая уж плохая досталась тебе.

А как он был одет, дядя Мухан! Заплата на заплате. Можно подумать, что он из нужды не вылезает. Где уж ему о достатке думать, когда и так девять бед на горбе?

Однажды, выслушав очередную жалобу, дед сказал:

— Медведь знает семь сказок, и все про мед. Так и ты, кум, все на землю заришься! Давай лучше подумаем, как с той, что получили, справиться. Это же не заплатка на твоей круче — заступом не вспашешь.

Мухан уставился на деда. Лицо его было багрово от напряжения.

— Вот у тебя, Мухан, слава богу, бычок завелся, да и у меня кое-что наскребетея. А, как говорят, камень, брошенный по согласию, далеко летит…

— Не к братству ли сворачиваешь, Оан? — насторожился Мухан.

— О братстве пусть поумнее нас люди думают, и ему придет время, — заметил дед. — Я пока говорю о супряжничестве: рука руку моет, две руки — лицо. В одиночку, на ветру, даже дерево не растет. И человеку хочется к человеку прислониться.

Мухан полез в карман потертых штанов за кисетом, свернул цигарку, затянулся, потом сказал, медленно и осторожно выбирая слова, словно нанизывая их на ниточку:

— Супряга — это ничего. Еще наши деды не брезговали его. Почему бы и нам не попробовать! Но, уста… — у Мухана снова развязался язык, — служба — службой, дружба — дружбой. У меня-то бычок есть, а что у тебя? Что значит «кое-что наскребем»?

— Будет и у меня бычок, — коротко ответил дед.

— Вот это другой разговор! — обрадовался Мухан. — У тебя бычок, у меня бычок. Разве у нас дело не пойдет?..

Когда дядя Мухан, нашумев, ушел, дед сказал ему вслед, как бы извиняясь за него:

— Что тут поделаешь! Говорят, из двух людей, которые смотрит себе под ноги, один видит луну, другой только лужу. Наш кум такой — видит лужу, другого нам не занимать!

Через неделю у нас во дворе появилась своя скотина. В уезде выдали кредит всем семьям погибших красноармейцев и партизан, и мы на него купили бычка. Вот обрадовался Мухан этой покупке! Больше, чем мы.

Гончарная наша опять стала как бы шенамачем для всего Нгера. Таковы уж нгерцы — в счастье и в беде не забывали наш порог.

Все тропы и тропинки в Нгере ведут к деду. По этим тропкам и приходили в гончарную люди, осиянные счастьем.

Ой, как о многом, оказывается, нужно потолковать, поразмыслить!

Гул стоит в гончарной от пересудов и перекоров. А ну, дед, что скажешь теперь, какие найдешь слова?

— Вода чиста у истока, — гремит голос деда, покрывая все другие голоса. — Нам надо смотреть на Россию. Топор мал, но опрокидывает большое дерево, — продолжает он. — Разве мы, карабахцы, не помогли России изгнать царя?

— Мы привыкли из твоих уст слышать сладкие слова, — выступил вперед Хосров, наш сосед. — Скажи на милость, Оан, что такое Советская власть?

— Советская власть? — переспросил дед и задумался. — Эй, Манук-ахпер[88], Маркосов сын, — сказал дед после минутного раздумья, — подойди-ка поближе.

Отрок в облезлой бараньей шапке робко подался вперед.

— Манук-ахпер, Маркосов сын, кем ты был вчера? — спросил его дед.

— Батраком, уста Оан. Разве ты не знаешь?

— А кто был твой родитель, Манук-ахпер, Маркосов сын? Только говори погромче, я тебя плохо слышу.

— Батраком же. Кто не знает? — недоумевает отрок.

— Опять не слышу тебя. Надо говорить громко, чтобы тебя слышали. Так кто ты теперь, Манук-ахпер, Маркосов сын?

Лицо отрока озаряется улыбкой.

— Хозяин, — звенит его голос, — у меня теперь своя арба, своя земля.

— Аферим! Теперь я тебя слышу отлично. Так говори и впредь. Голос хозяина должен быть крепким.

Дед огляделся, отыскивая взглядом Хосрова.

— Ты спрашиваешь, сосед, что такое Советская власть? Это и есть Советская власть, когда у бедного человека во дворе живность и голос его — хозяйский…

Дед окидывает всех вдохновенным взглядом:

— Николай, мой русский гость, правильно говорил: у плохих дней жизнь короткая. Вот они и кончились.

— Аминь его усопшим! — подхватило сразу несколько голосов. — Пусть благословен будет день, когда он пришел к нам!

— Николай еще говорил… — продолжал дед.

Любопытно знать, на каком языке говорил Николай, если я, твой толмач, об этом не помню? Но я молчу. Хорошие слова приятно слышать, от кого бы они ни исходили. Но все-таки какой молодец этот Николай — он уже армянскими поговорками сыплет!

— Кто пробовал горькое, знает вкус сладкого, — не унимается дед. — Мы теперь не ошибемся дверью, нгерцы!

III

На том месте, где раньше стояла глинобитная землянка Новруза-ами, день ото дня поднимались стены.

Этот дом, как и другой, каменные стены которого видны были через крыши старых домов, строит сельсовет. В Нгере погорельцев не один, не два. Всем сразу не протянешь руку. Но семье Сако и партизану Новрузу-ами сельсовет решил помочь первым. А когда сельсовет говорит: быть тебе, возница Баграт или лудильщик Наби, с быком или там с коровой, — во дворе появляется живность. Прямо как в сказке Апета!

Сказал дядя Саркис: быть всем погорельцам под крышей — значит, жди, крыша будет.

Каждые пять-шесть дней мы во главе с дедом, как и все в Нгере, работали на постройке.

Камень клали Новруз-ами и лудильщик Наби.

По тряским доскам мы с Аво подвозили на тачке камень, дед подавал. Работая, дед вел беседу с Новрузом-ами. Тут же вертелся Азиз в папахе с перекрещенной алой ленточкой. Сколько прошло времени, а наш честолюбивый друг ленточки с папахи еще не снял. Ну и пусть! На его месте и я поступил бы так. Азиз тоже таскал на тачке камень. Сваливая груз у ног деда и Новруза-ами, я старался как можно дольше задержаться, чтобы послушать их разговор.

— Как только подоспела Красная Армия, Шаэн позвал меня к себе и сказал: «Ты, Новруз-ами, первый в Нгере пострадал от дашнаков. И воевал на совесть. Пора теперь домой. Иди отстраивайся, да смотри, встречай меня в новом доме!»

Я прислушивался к разговору и медленно опоражнивал тачку.

— А когда Шаэн придет, кирва? — осведомился дед. — Об этом он не сказывал?

— У Шаэна не один Нгер, уста, — обо всем Карабахе забота.

Дед вздохнул.

— Хотелось с этим человеком еще раз перекинуться словом!.. Да, кирва, — продолжал дед, — видно, не всякому дано полное счастье. Вот дождались светлых дней. Такое нашим пращурам не снилось. Казалось, живи припеваючи остаток своих дней. Так нет, надо было, чтобы у человека с кровью вырвали сердце. Ты ведь знаешь о постигшем нас горе.

— Знаю, знаю, уста Оан. Что поделаешь… Не один он сложил голову за наше дело.

— И то правда, кирва. Дитя не рождается без крови. Я это понимаю. Но разве родительское сердце утешишь? Горит у меня тут, и все…

Меня окликнули снизу. Толкая перед собой пустую тачку, я поспешил прочь, как в тумане, едва разбирая дорогу.

Мы идем сегодня с дедом в гончарную через сады. Есть более короткий путь, но дед избрал этот. Я знаю, почему дед петляет по дальней дороге. Она пересекает сады и пахотные земли, отобранные у богатеев.

Дует ветерок, зеленые верхушки деревьев легонько покачиваются. Резные, нежные листья шумят, точно шепчутся о чем-то.

Мимо нас проходит девочка. Она несет в руках охапку сочных тутовых веток. Это для шелковичных червей. Нгер будто помешался на шелкопряде. Все теперь держат червей.

На минуту девочка задерживается.

Я не оборачиваюсь: это Асмик. Знаю — ее черные раскосые глаза разглядывают меня… а я все-таки не обернусь. Подумаешь, какая важная! Не хочешь больше у меня учиться, ну и не надо! Пусть тебя Сев-шун учит, твой Цолак. Он тебе не какой-нибудь Арсен или Васак, как-никак гимназист, в самом Баку учился.

Поправив охапку, Асмик идет дальше. Ну что ж, пусть идет.

По правде говоря, я часто вспоминаю те дни, когда Асмик приходила к нам. Я вижу ее не иначе как у подоконника. Вижу даже фиолетовые следы карандаша на губах и глаза — черные раскосые глаза, смотревшие на меня серьезно и пытливо…

— Что ты считаешь ворон в небе, мальчишка? Гляди, какая попалась нам земля, — врывается голос деда.

Я словно пробуждаюсь от сна. Передо мной участок, который уже принадлежит нам.

Дед стоит, разминая горсть земли.

— Хороша! — говорит он, и в его голосе я слышу беспредельную радость.

Затем дед ведет меня к виноградникам у взгорья, где нам также отвели участок.

— Нет больше богатых и бедных, юноша. Кто был наверху, теперь внизу.

Чего греха таить! Слушая деда, я нет-нет да и подумаю о своем: если срежу сад наискосок и выйду на взгорок, через который проходит тропинка в село, то непременно встречусь с Асмик. Мы теперь не маленькие — можем и остановиться, поговорить. Это здесь, на этой тропинке, притаившись за кустом, я однажды, подкараулив Асмик, пустил ей в глаза зайчика. Вспомнив теперь об этом, я устыдился своего поступка. Щеки стали гореть и от того зайчика и от слов, какими Асмик наградила меня, а заодно и Васака, который, оказывается, задолго до меня упражнялся на ней своими зайчиками.

Дорога все дальше и дальше уводит нас в сторону. Мы идем, минуя мельницу Согомона-аги, минуя сады и угодья Вартазара, бывшие владения других богатеев, которые принадлежат теперь нгерской бедноте. Неподалеку от нас, другой тропинкой, так же как мы, кружным путем, идут Апет с Васаком.

Ого, они гонят впереди себя корову, собственную корову, купленную недавно в кредит!

Дед окликает Апета, громко здоровается с ним, поздравляет с покупкой.

Апет отвечает на поклон, посылая деду какие-то добрые пожелания.

Но я не вникаю в разговор взрослых. Я смотрю на корову. Она, должно быть, только напилась воды в пруду. С широкой ее морды тяжело падают светлые капли воды.

Черт возьми, эта корова очень похожа на нашу Марал! У нее такой же кривой рог, такая же шерсть, пламенеющая на спине. И так же, как у Марал, лоб унизан амулетами. Но что это? Чем занят Васак? Вместо того чтобы нарвать свежей травы и покормить корову, он, задрав голову, считает грачиные гнезда на голом, разбитом молнией дереве, зеленом только у основания. Ах ты, Ксак! Чего зазевался? Уж не Асмик ли у тебя на уме?

Вот и гончарная. Я слышу запах влажной глины, вижу нишу вместо дверей. Оглядываюсь. На выступе, рядом с гнездом, похожим на опрокинутую арбу, чудом задержавшуюся на отвесной скале, на одной ноге стоит наш добрый вестник, расточая свою немудрую ликующую песню. Если бы дед знал, как не хотелось в такой день, разув ноги, лезть в покалывающую сердце прохладу глины!

Сегодня очередь Аво помогать в гончарной деду. Сегодня я могу идти куда душе угодно. И я иду к Арфик. У порога встречаю Мариам-баджи.

— Можно посмотреть ваших шелковичных червей? — спрашиваю я.

— Посмотреть? — всплеснула руками Мариам-баджи. — Эти толстобрюхие обжоры выживают людей из дому, а для него тут цирк!

Во дворе в самом деле лежат домашние пожитки, вынесенные из избы.

Мариам-баджи, дернув платок на подбородке, презрительно посмотрела на меня, будто я в чем-нибудь виноват.

— Научилась у Геворковых разводить эту тварь, вот и старается.

Мариам-баджи обрушила поток ядовитых слов в адрес своенравной дочери. Но я все же замечаю: хитрит старая — она очень даже довольна и тем, что Арфик хозяйничает дома, и даже тем, что прожорливая братия выжила их из избы.

— Да что ты стоишь точно истукан? — прервала себя Мариам-баджи. — Иди скорее в дом. Сейчас Арфик как раз кормит этих обжор.

Арфик не удивилась моему появлению. Кто в Нгере не обращается к ней за помощью? Даже взрослые не знают того, что знает она. Шелковичных червей у нас разводят издавна, но только богатые, у которых свои тутовники. Среди нгерской бедноты нет шелководов.

— А-а, горшечник, — встретила меня Арфик, — и тебе понадобилась дочь Мариам-баджи? Заходи, заходи. Мы не гончары, у нас секретов нет.

В другое время я бы знал, как ответить этой дерзкой веснушчатой девчонке, но теперь молчу.

— Только, чур, — предупреждает Арфик, — плюнь три раза, а то сглазишь моих обжорок.

Я делаю все, что она требует. Я даже говорю шепотом, точно попал в сказочный теремок, наполненный необыкновенными существами.

Земляной пол, подоконники, даже тахта устланы шелковичными червями. Арфик осторожно ступает по узким проходам, торопливо разбрасывает свежие тутовые листья.

Сегодня кормежка запоздала. Черви, задрав маленькие розовые головки, вертят ими во все стороны. Вот один, изогнувшись толстым телом, поймал резной край листа и с поразительной быстротой поедает его.

— Они только слиняли, — пояснила Арфик. — А в таком возрасте черви едят день и ночь — поспевай кормить.

Я делаю вид, что мне это очень интересно. У Арфик, как и прежде, светлые волосы заплетены во множество косичек, которые торчат из-под платка, как маленькие рога.

— Это время так и называется у шелководов — время большой еды, — щеголяет своими познаниями Арфик, то приближая косички-рога к моему лицу, то унося их в конец избы. — Не поленишься — получай шелк.

Я слушаю Арфик вполуха. Очень нужны мне черви, даже если они шелковичные! Среди ребят со всего тага один Сурик, словно девчонка, возится с ними. Но какой спрос с пискуна? Пусть забавляется. Я пришел совсем не за этим. Я пришел посмотреть, нет ли здесь Асмик. Она, наверно, как и другие нгерские девочки, забегает сюда ума-разума набраться.

Но Асмик нет. Может, она и не заходит сюда, не хочет уронить себя перед Арфик. Разве ее узнаешь, гордячку?

— Да ты меня не слушаешь, Арсен, — прервала рассказ Арфик, надув губы. Косички-рога концами уставились в меня. — Если ты пришел из-за Асмик, то немножко опоздал. Она только ушла.

— Из-за Асмик? — сделал я удивленное лицо. — Нужна она мне! Я пришел посмотреть твоих червей.

— Да? — обрадовалась Арфик.

Она, должно быть, поверила, потому что снова начала рассказывать о своих прожорливых питомцах, а косички-рога то и дело угрожающе надвигались на меня.

IV

Пришло лето, и в Нгере все завертелось. Начался сбор тута. Были, конечно, и другие дела, но тут у карабахцев в особом почете.

Мы встали чуть свет. Надо было торопиться в сады. И не опадыши собирать, как встарь, а свежие ягоды с ветки.

После раздела бекских садов нам досталось целых двадцать деревьев.

Посреди двора — горка корзин, приготовленных под тут. Но деду кажется, что их мало. Из разных углов извлекаются все новые и новые. Бедная мама, как она старается! Я вспоминаю бабушку: она тоже все заботилась о таре, хотя мы добрую половину корзин приносили домой пустыми. Мать тащит из саманника плетенку с соломой на дне и с подкладышем. В плетенке несутся наши куры, но мать и ее не щадит. Она достает яйцо-подкладыш, деловито вытряхивает из корзины солому, освобождая ее под тут. И, против обыкновения, говорит, без умолку говорит.

— Тише, сорока! — ласково прикрикивает на нее дед.

Стуча высокими колесами, подкатывает к воротам арба кума Мухана, и мы все погружаемся в нее.

Вот и наши деревья, наш сад. Я знаю в нем каждый сучок. Тутовые деревья похожи друг на друга, как близнецы. Вот дерево с толстым стволом в продольных трещинах, похожих на морщины. Вот другое. У него такой же толстый ствол, такие же продольные трещины. Но я различил бы их и с закрытыми глазами: в развилке одного — золотой ком смолы, а на другом, пониже такой же развилки, прицепился к коре пустой панцирь цикады. По многим приметам я узнаю деревья нашего сада.

Кроме корзин и корзиночек, мы взяли с собой маленькую лесенку. Так принято. Но я поднимаюсь без лесенки. Мало сказать, поднимаюсь — обхватив ствол, я карабкаюсь вверх, как кошка.

Натрясти ягод и сосунок может. Чуть коснись веток — и земля под деревом белым-бела. А умело собрать урожай — другое дело.

Я работаю как заправский трусильщик. Ни одна ягода не летит мимо.

Аво стоит снизу и держит угол полотнища. Он выполняет свою работу хмуро и сосредоточенно. Я понимаю брата: ведь раньше он лучше всех лазил по деревьям.

Мать, глядя на Аво, вздыхает. Вздох этот не вяжется с торжественностью дня, и дед с удивлением всматривается в нее.

Дождем падают с ветки спелые ягоды, барабаня по натянутому полотнищу. Сквозь листву я вижу: этот золотой дождь всем по душе. Падает сахарный тут, мягко ударяясь о холст. Строго и скупо начинает улыбаться даже Аво.

Иногда Вачек заменяет меня. Но, во-первых, он поднимается на дерево не иначе как по лесенке, во-вторых, у него ягоды сыплются куда попало. Пока мы трясем наш тут, дядя Мухан не замечает промашек сына. Он даже находит, за что хвалить Вачека. Когда же, покончив с нашим тутом, мы переходим в сад кума, он то и дело останавливает сына:

— Осторожнее, не порть веток. Куда бьешь? Не видишь, где полотно?

Дед улыбается, глядя на Мухана.

Вачек, сбитый с толку, делает промашку за промашкой.

Дядя Мухан, рассердившись, называет его неучем.

— И чему только учили тебя в Шуше! — кричит он.

Вачек неуклюже, со страхом, переходит с ветки на ветку, старательно смотрит вниз, прежде чем нанести удар. Но это его не спасает. Ягоды опять летят мимо.

Дядя Мухан запоздало принимается обелять сына перед нами.

— Мой по чужим садам не лазил, — говорит он, поглядывая на Аво. — Сами знаете — в гимназии состоял. Где ему было подумать о туте?

Но на новое дерево наш кум все же не пускает Вачека. Теперь я один — трусильщик. В своем саду он доверяет эту работу только мне.

Я не мстительный, но радуюсь, видя, как Вачек, покраснев до ушей, выполняет не стоящее мужчины дело. Так тебе и надо, задира, несносный задавака!

Моей работой довольны все, мать сияет.

— Толковый малый, недаром любимцем парона Михаила был, — льстиво приговаривает наш кум.

Дед рассмеялся:

— Вижу, с умыслом подбираешь компаньонов, Мухан.

— Без умысла и заяц не проживет, — весело ответил наш кум.

С мягким шумом падает новый ливень ягод, заглушая все голоса.

Ах, если бы бабушка была жива!

Николай сдержал слово. Через месяц-другой, уставший, запыленный, он появился у нас. Дед не знал, куда посадить его.

— Я недолго загощусь, — предупредил Николай, — пора и мне домой. Руки чешутся, отец, душа стосковалась по работе.

— Работай у нас, Николай, — предложил дед. — Разве тебе здесь мало дел? Паши, сажай картошку, делай горшки. Чего тебе не хватает?

— Запах чугуна по ночам слышу — литейщик я, — ответил Николай.

Дед задумчиво уставился на него:

— Узнаю голос собственной души. И до чего похожи друг на друга дети труда! — Потом добавил, сощурив глаза: — Погости еще, скоро осень, вспашку начнем. Первую борозду отпразднуем вместе!

Был вечер. За окном полная луна щедро освещала село. Хотя лето еще не прошло, крыши уже ломились от фруктов, ярко отсвечивающих желтизной даже ночью. Во дворах раздавалось мычание коров, говор людей.

Мать ставит перед Николаем миску со спасом. Белая горка хлеба возвышается на паласе.

— Валла, — говорит дед, поглядывая на богатый стол. — Советская власть как волшебница: где ступает ее нога, земля оживает и зеленеет.

После ужина дед сказал, поглаживая усы:

— Жаль, Николай, немного опоздал. А то отведал бы нашего тута.

— Тута? — переспросил Николай. — Этими ягодами я полакомился в Зангезуре.

— В Зангезуре? Разве ты и там был? — спросил дед.

— Был, отец.

— А что ты там делал, Николай?

— То же, что в Карабахе: гнали дашнаков.

— Видать, трудно приходилось, что так задержался? — спросил дед.

— Трудно, — ответил Николай. — В Татеве[89] укрепился их главарь Нжде. Многие поплатились жизнью, пока его оттуда вытряхнули.

При слове Нжде я посмотрел на Аво. Но Аво ответил таким взглядом, словно не он, а я атаманил в Нгере.

— Николай, а что сделали с этим Нжде? Поймали? — снова осведомился дед.

— Нет, — вздохнул Николай, — убежал.

— Плохо, — задумчиво сказал дед, — змея с обрубленным хвостом опасней.

Пока Николай жил у нас, отбою не было от нгерцев. Приходили, приглашали его в гости:

— Зайди, Николай, сегодня у нас большая радость — корову купили.

— В Нгере что ни день, то праздник, — отвечал за Николая дед. — А человеку отдохнуть надо.

Но Николай не умел отдыхать. Только дед уйдет в гончарную, Николай уже за воротами. Чуть не весь день в сельсовете да в комбеде…

Как-то по дороге из гончарной я встретил Арама. Он грыз ранний персик.

Сказать по правде, я не очень милую этого ветрогона. А ветрогонами я стал называть с некоторых пор почти всех своих друзей, которые еще не приобщились к настоящему делу. С Арамом у меня были другие счеты — я ему еще завидовал. Завидовал его осведомленности. Он всегда был полон новостями. Особенно сейчас, после того как отец его стал председателем сельсовета.

Арам грыз персик и явно был не прочь почесать язык.

— Здорово, варпет!

— Здорово, ветрогон! Ты хочешь что-то мне сказать?

— Если хорошо попросишь, могу и сказать. Секретов не держу.

— Считай, что я попросил, в ногах твоих валялся.

Я говорю это, конечно, с откровенным смешком, передразнивая его, подначивая. Ну что может сказать этот ветреник — пусть он даже сын председателя сельсовета — мне, варпету, почти взрослому человеку, с которым за руку здоровается сам Апет?

— Поклон тебе от Али, — для пробежки деланно небрежно бросает мне Арам.

От этого поклона меня всего передернуло.

— Али приходил сюда, и ко мне даже не заглянул? Вроде ты ему кирва? — не без ревности выпалил я.

— Что же в этом особенного? — сказал Арам, как-то неестественно улыбаясь. — Был он тебе кирвой, теперь я дружу с ним.

— Ну и дружи! — неожиданно вспыхнул я.

Арам подошел вплотную:

— Ладно, успокойся, никто твоего Али не собирается отнимать. Я сам был в Узунларе.

— Ты был в Узунларе?

— Только что оттуда. Я ходил с отцом и Николаем.

Внимательно оглядев меня, Арам сказал:

— Если бы ты знал, за каким делом мы ходили туда, Арсен, с чем вернулись, плясал бы от радости, а не дулся.

— Ну, за каким делом? — проглотив обиду, спросил я, уже не в силах погасить в себе внезапно вспыхнувшее любопытство.

Я заметил: моя малейшая неосведомленность вдохновляет Арама. Порядочным оказался хвастунишкой.

Разделавшись с очередным недозрелым персиком, Арам, взвешивая каждое слово, сообщил:

— Завтра еще кровников примирять будут. Новруз-ами больше не будет бояться мести. Захотят, могут и в свое село вернуться.

Вот это новость! Всем новостям — новость. Шельмец, я варпет, леплю самостоятельно какие ни есть глиняные фигурки, а ты, как маленького, снова обскакал меня, околпачил?

Дав мне порядком пережить свой провал, Арам решил с ходу оглушить меня другой новостью.

— А ты знаешь, кто в Узунларе председателем сельсовета?

Но эта новость для меня была уже не новостью. Я мрачно ответил:

— Знаю. Муса Караев, отец моего кирвы Али.

— Ого! — не преминул поддеть меня Арам. — Варпет, с взрослыми садишься-встаешь, а пищей разных ветрогонов не брезгуешь. Вчера только узунларцы решали, кому быть над ними председателем, а ты уже знаешь. Это делает тебе честь.

Весть о примирении хоть и порадовала меня, но самолюбие все же было задето. «Нет, подумайте только, — горько думал я, идя своей дорогой, — Николай — наш постоялец, живет со мною под одной крышей, а в Узунлар пошел с Арамом. А еще колкости разные разрешает себе. Везет же этому оракулу, ему всегда семь солнц светят!»

В середине дня Сурен вваливается в гончарную. У него такое лицо, словно он совершил бог весть какой подвиг.

Оказывается, он подрался с Цолаком. Один на один на левую руку — выражение, принятое среди нгерской ребятни как признак доблести. Правда, все это кончилось не наилучшим образом для Сурена. Его Цолак порядком помял. Лоб в крови, кожа на подбородке рассечена. И все же Сурен рассказывает об этом с удовольствием.

Я мысленно радуюсь: Сурик подрался. На левую руку. Такие драки не забываются!

Но каков Цолак!

Вечером мы встретили Согомона-агу. Он шел с Цолаком. Я ненавижу Согомона-агу, но еще больше Цолака.

Подумать только: он избил нашего Сурика, посмел поднять на него руку! Забыл, что теперь не старые времена.

Согомон-ага, изгибаясь, здоровается с дедом. Он теперь здоровается не иначе как изогнувшись. Дед сухо отвечает. Цолак тоже заискивающе отвешивает поклоны.

Я делаю вид, что не замечаю его. Мне не нужны его приветствия. Согомон-ага, идя рядом с дедом, говорит о своих добродетелях.

Цолак старается завязать разговор со мною. Этот чистенький, ухоженный, откормленный недотепа давно у меня в печенках сидит. Может быть, из-за Асмик? За то, что на вартаваре она назвала его?

Цолак все рассыпается передо мною, но я не отвечаю.

Я слышу, как Согомон-ага елейным голосом тянет:

— В труде счастье, уста. Возьми моего отца. Кто скажет худое о нем?

— Что это, ага, об отце вспомнил, как тот сын шорника? — отвечает дед.

Согомон-ага охает, а дед как ни в чем не бывало продолжает:

— Если бы двери рая были открыты, в рай смог бы войти и мул.

Я не смотрю на деда — и незачем: в его голове ясно звучит нескрываемая насмешка. Цолак говорит мне:

— Если ты сердишься на меня из-за Асмик, то это недоразумение. Нужна она мне как собаке пятая нога.

Полетели к черту все клятвы, какие мы с Васаком давали. «Не трогать Цолака». Я отвешиваю ему пощечину, прежде чем вспоминаю о клятве. Меня покоробил тон, которым он говорит об Асмик. Заодно я мщу и за Сурика. Пусть знает, как поднимать руку на младших!

Цолак выше меня ростом на целую голову. Он может согнуть меня в бараний рог. Но Цолак не такой дурак, чтобы затеять драку с внуком члена сельсовета. Это, видимо, не входит в расчеты его отца.

Хотя Цолак и не думает давать сдачи, Согомон-ага становится между нами.

— Мир! — говорит он, ловя мою руку и руку Цолака. — Режь, уста Оан. Пусть хоть они живут в мире.

— Не проживут, — твердо говорит дед, — подерутся!

Мы свернули в наш двор.

— Видел коробейника? Предлагает мне быка, если я замолвлю за него в сельсовете слово! — говорит дед, пылая гневом. На лице его пятнами горит румянец.

Дед Аракел сделал для нас соху — деревянное дышло с оттопыренными назад отростками, похожими на рога улитки. На них становились ногой, чтобы соха поглубже брала борозду.

Кузнец Кара Герасим за пару кувшинчиков отковал железный башмак вместо лемеха. Чем теперь мы не пахари!

В душе дед радовался, что у нас свой сад, свое хозяйство. Но то, что все в доме проявляли к этому горячий интерес, не нравилось ему. Дед боялся, как бы работа в поле совсем не отвлекла нас от гончарного дела.

— Мальчики, — говорил он, строго оглядывая меня и Аво, — живая кошка всегда лучше дохлого тигра. Пока нет лошади, садись на осла. Кто знает, что думает небо: сегодня град, завтра засуха…

Соха стояла в сарае, прислоненная к стене. Железный лемех на ней тускло отсвечивал.

Наш супряга Мухан не находил себе места от счастья. В этом году он будет пахать на быках. Каждый вечер Мухан забегал к нам договариваться о тысячах мелочей.

Не только мы, весь Нгер ждет не дождется первой борозды. Люди истомились ожиданием. Давно уже распределен инвентарь, отобранный у богачей. Сделаны новые запашники. У кого не было быков, те точили кирки и заступы.

Наконец настал долгожданный день.

Еще затемно прибежал Мухан, всполошив всех в нашем доме. Я мигом одеваюсь, спутав в темноте свои трехи с трехами Аво, которые мне были тесны.

Мать возилась у очага. Должно быть, она встала даже раньше Мухана.

Просыпается Аво и, обнаружив ошибку, бросает мои трехи:

— Нужны мне твои лодки. Переобувайся!

Переобуваться? Как это переобуваться, если и так замешкались!

Аво настаивает, и я, вздохнув, сажусь сменить трехи, сердито закрепляя на ноге концы шерстяного шнура.

Мимо нашего дома, мотая головами, прошли первые запряженные быки. В сумраке раннего утра блеснул ржавый «башмак» на перемычке ярма.

— Хосров двинулся, — бросил дядя Мухан, поглядывая через забор.

— Пора, отец, и нам, — сказал Николай, подмигнув в сторону Мухана, — а то у нашего супряги сердце лопнет от нетерпения.

Но дед продолжает вертеться около быков. Он проверяет то тесемки, то лемех.

— Николай, а что, если ярмо обмотать тряпкой? — вдруг спохватывается дед и бежит в избу.

Наконец мы выходим на улицу. За дальними горами полыхала заря.

— Славный будет день, — сказал дед.

V

День первой борозды — памятный день…

На лужайке, пощипывая траву, стояли пригнанные из Узунлара быки. На перемычках ярем восседали узунларские погонщики. Среди них — Муртуза и Ахмед.

Аво и Сурен, облюбовав себе быков, тоже взгромоздились на перемычки.

Николай посмотрел на погонщиков, с нетерпением ожидавших начала вспашки, и, широко улыбнувшись, повел вместе с Саркисом первую пару быков, из тех, что пригнали узунларцы на поле Сако. Патриарх Аки-ами прошел по пахоте, бросая в землю первую горсть семян…

— Что ж, уста, — к деду подошел Апет, — пора обмыть первую борозду.

Апет прихватил кувшинчик с вином. И дед вышел в поле не с пустым хурджином.

К нашему «столу» потянулись нгерцы с соседних участков. Дядя Саркис и Николай подошли последними.

Дед поднял тост:

— Солнце новой жизни взошло над Карабахом. Его лучи осветили и маленький Нгер. Мы теперь с землей. Но только ли в этом наше счастье? — Дед с минуту помолчал, собираясь с мыслями. — Не в одном достатке счастье, люди. И среди золота можно умереть с голоду. — Голос деда звучал торжественно. — Наше счастье — в Советской власти! Только при Советской власти выпрямился трудовой человек, — заключил он.

Мы с Васаком примостились возле дяди Саркиса.

— Слушайте, глазастые! Правильные слова! — сказал он нам.

С пригорка, весело выкрикивая свое «вай-вай», спустился к нашему «столу» Наби. Дед обнял Николая:

— В России тоже так справляли первую борозду, когда получили землю?

— Именно так, — ответил гость.

— Земля всему голова, — сказал дед. — Все отмеряется от земли, берет на земле начало…

Аво толкнул меня в бок, глазами показывая вверх. Я посмотрел. Над нашим полем, высоко в воздухе, на одном месте, словно подвешенный на невидимой нитке, трепещет крылышками соколок-пустельга. Миг — и, сложив крылья, он камнем падает вниз: считай одним грызуном на нашем поле меньше.

Признаться, и раньше я видел таких «охотников», и раньше они поражали меня своей меткостью — нырнул соколок, прощай какая-нибудь полевка, но никогда они не вызывали во мне такого восторга.

Добро пожаловать, птица!

День уже клонился к закату, скоро вечер, но я не вижу, чтобы кровников мирили. Все заняты пахотой, веселятся, играет музыка, кричат на разные лады, а кровников не видно.

Я уже готов был посчитать Арама за брехуна, при встрече дать ему пару тумаков за хвастовство, за обман, как вдруг услышал:

— И-и-ду-у-т!

С пригорка со стороны Узунлара спускались люди. Среди них я сразу узнал Мусу Караева, отца Али. Не узнать Мусу Караева! Он такой же, как и мой отец, великан с большими жилистыми руками, загорелыми дочерна, высокий, несмотря на неимоверную жару, в лохматой бараньей папахе. Попробуй не заметь такого.

Прямо по свежевспаханной земле гости направились к людям, толпившимся посреди поля. Я и сейчас помню поименно, какие важные собрались люди для этой встречи: дедушка Апет, свистульных дел мастер Савад, гончар Хосров, все нгерское начальство, даже всегда важный, надутый Гайк — рассыльный при сельсовете. Почему у него такая спесь? А из-за голоса. Кривой, весь перекрученный, как виноградная лоза, тщедушный Гайк обладал поистине громовым голосом. Такой голос в то время считался редким даром, он заменял радио и телефон одновременно. Не в обиду будет сказано: этот голос кормил человека при всех властях. Кормит и сейчас. Вот какой у Гайка был дар. Какой он важный начальник в Нгере!

Нгерцы, видно, ждали узунларцев и сразу пошли им навстречу. С той и другой стороны в воздух полетели шапки — знак приветствия. Стороны приближались, и Муса Караев, возглавляющий группу узунларцев, выступив вперед, низко поклонился нгерцам, поздравив их с первой бороздой.

Нгерцы поблагодарили за добрые слова, а заодно за быков, которых они пригнали им в помощь.

После недолгих слов Муса Караев, показав рукой на одного из узунларцев, сказал:

— Мы привели к вам самого старшего из рода Агаевых, чтобы сегодня положить конец крови, которая вот уже восемьдесят лет льется между двумя родами. Многие даже забыли имя убийцы, почему он убил, но месть продолжается, от отца к сыну, от сына к сыну… Наш аксакал от имени Агаевых пришел сказать, что месть со стороны его рода снята, Новруз со своим сыном может вернуться в свой родной кишлак.

Кровники вышли и стали один против другого. Весь белый, усохший старик, загорелый до черноты, и наш Новруз-ами. Азиз стал рядом с отцом. Кровники подали друг другу руки. Муса Караев обнажил кинжал, который висел на поясе, и оба кровника, взявшись за руки, прошли под ним.

Я вспомнил, как Аво когда-то, в пору его атаманства, заставлял нас пройти под его мечом, что означало присягать его власти. Значит, это не выдумка Аво, где-то он прочитал, применил какой-нибудь стародавний обряд, оставленный нам нашими предками. Здесь это, должно быть, означало мир и вечную дружбу!

Кто-то взял меня за руку и оттащил в сторону. Васак.

— Аисты вернулись, — только успел выдавить он, и засверкали пятки. Васак был не один, за ним неслась толпа ребятни, моих сверстников и помоложе.

Тропинка, по которой они бежали, полого поднималась вверх. И я знал, куда они бегут. Вон за тем бугром, у подножья высоких скал, затертый ими со всех сторон — небольшой омут, покрытый зеленой ряской. Сколько бы солнце ни палило его, сколько бы ни таскали крестьяне для полива этой зеленой мути, воды в омуте не убывало. Должно быть, сюда все-таки просачивалась свежая вода. Такое никудышное займище, а любителей поживиться здесь невпроворот. Прежде всего облюбовали его буйволы, великие любители всякой грязи. Собственно, буйволы не грязь любят, а воду, холодную, проточную, чтобы просвежиться, спасаться от летнего зноя, заодно от разной жалящей твари, от которой спасу нет бедным животным в жару. Но что поделаешь, если в Нгере прозрачная, проточная вода — это займище площадью не больше трех гумен, если их сложить вместе. Какой крохотный водоем, а сколько здесь обитает разной нечисти. От одних только концертов лягушек можно было оглохнуть. И этот ничем не примечательный, вонючий омут со стылой, застоявшейся жижицей с давних пор был прибежищем аистов, их родным домом. Они к нему и возвращались. Оказывается, им здесь такая пожива эта разномастная зеленая муть. Обидно даже. Такие гордые птицы, а кормятся нечистью. Я даже видел однажды, как аист, высоко закинув голову, с наслаждением глотал лягушку.

Прилетая к нам, аисты селились на скалах, выбирая для своих огромных гнезд копну сена на самых высоких кручах, как им и полагалось селиться, непостижимо высоко, красиво, а тут такая досада — всякая нечисть.

Но что бы там ни было — аисты. Аисты вернулись. И я бегу за Васаком.

— Эй, Васак, Арсен…

Это кричали нам вслед Сурен и Сержик. Сержик — это тот гахтакан, сирота из сгоревшей Шуши, которого усыновил отец Сурика, свистульных дел мастер Савад. Только теперь никто Сержика гахтаканом не называет. Какой он гахтакан! Он теперь наш, нгерец, роднее родного во всем Нгере.

— Эй-й! — отозвались мы.

— Аистов идете встречать?

— Аистов. А что?..

— Погодите! Мы тоже хотим.

— Идите. Места не куплены.

— Но у нас еще новость…

— Какая там еще новость? Все знаем наперед.

— А вот и не все! Вы не слышали, что Новруз-ами сказал…

— А что Новруз-ами сказал?

— Вот придем — скажем.

Мальчики, запыхавшись, подошли.

— Ну что Новруз-ами сказал? — нетерпеливо спросил Васак, который, как и я, умирал от любопытства. — Только смотри, без вранья!

Из-за аистов мы с Васаком не дождались всей церемонии примирения кровников, и Сурен мог сойти за оракула.

— Говори, Сурик, да помни — ничего от себя. Только то, что видел, что слышал.

Сурик боялся. Он, конечно, помнит, что сказал Новруз-ами. Но попробуй перескажи слово в слово, если Новруз-ами говорил по-азербайджански, который Сурик знает приблизительно, да еще чтобы без вранья. Тоже мне указчик — ничего от себя.

Отдышавшись, Сурен осторожно принялся пересказывать и тут же сбился, спутав все на свете.

— От себя ты дома бабушке расскажешь, ты скажи, что сказал Новруз-ами? Его словами.

— Его словами не могу. Я не толмач и не кудесник. Да и азербайджанский язык с пятого на десятое знаю.

— С пятого на десятое! А хвастал: знаю, что Новруз-ами сказал.

— Я знаю, что Новруз-ами говорил, но только по-армянски, — упрямо твердил Сурен. — Погодите малость, я все вспомню.

— Все жданки проели, хватит. Не знаешь, не хвастай.

— Вспомнил, — вдруг хлопнул себя по лбу Сурен, — вот что он сказал: «Спасибо, узунларцы, что вы меня больше не будете убивать. Но из Нгера я не уйду. Куда я пойду? У меня здесь дом стоит. Новый. Его поставили мне всем обществом».

Васак перебил его:

— Новруз-ами так и сказал: «Спасибо, что… вы меня больше не будете убивать»?

Сурен посмотрел на Сержика, Сержик на Сурена, и оба пожали плечами:

— Может, не теми словами, но смысл такой: он от нас не собирается уходить.

— Значит, и Азиз остается?

— А то нет?

— Слава богу! Одним партизаном больше.

— Э-эй…

Эхо разнеслось по горам.

— Э-э-эй, — ответил за всех Васак. — Кого еще несе-ет та-ам?..

— Азиза. А кого еще?..

— Чего тебе надо, Азиз?

— Куда это вы несетесь?

— Идем аистов встречать…

— Аистов? Подождите меня. Я тоже хочу аистов встречать.

— Иди, Азиз… Мы тебя ждем.

Через минуту Азиз догнал нас. На папахе гордо пылала красная партизанская лента.

Васак спросил почему-то заискивающе:

— Вы теперь нгерцы, да, Азиз?

— Нгерцы, — ответил гордо Азиз. — Не зря же мы в детстве волос закопали.

— Теперь аистов смотреть? — тем же заискивающим тоном спросил Васак.

— Ну да, как каждый нгерский мальчишка.

— Пошли, — распорядился Аво. — Пока мы тут будем из пустого в порожнее переливать, наши аисты нажрутся всякой всячины и помашут нам крыльями.

— Прикусил бы язычок, Аво, он у тебя с перцем, — посоветовал Васак. — Мы теперь больше тебе не подчиненные.

— Нда, — поспешно согласился Сурен, выразительно посмотрев на Аво.

— Ладно, ладно, чешите. Только не шумите больно. Чего доброго, перепугаете аистов, они подавятся лягушкой, — все же ввернул Аво.

Но мы и без его советов знали, что нам делать, чохом неслись по отлогому склону туда, где омут с затхлой водой и разной мошкарой, где аисты. А за нами ковылял запыхавшийся Аво, отвергнутый атаман, стараясь ни и чем не отстать от нас. Ах, как мне жаль Аво и больно за него!

А в небе над нами тепло и чисто. В нем высоко-высоко парит коршун. Такое впечатление, будто он подвешен на нитке. Он парил над нами и тогда, когда мы оказались у омута.

Стая лягушек, вспугнутая нашим нашествием, с бережка, где они грелись, плюхнулась в воду. Зеленоватая поверхность омута затрепетала, и коршун исчез. Исчезло в нем и чистое небо, без облаков.

Когда мы прибежали, аисты уже кружились над займищем, высматривая себе лужок, где бы присесть. Один из них, шумно рассекая воздух длинными крыльями, летел нам навстречу, как бы приветствуя нас. Я всмотрелся в стаю аистов и, кажется, узнал своего долгоносого жильца наших гор.

— Здравствуй, аист. В добрый час ты вернулся, к нам! — крикнул я ему.

Петухи еще не успели пропеть утреннюю зарю, как мать разбудила меня и Аво. Николай проснулся рано и уже переговаривался во дворе с Муханом. Только дед лежал на своей тахте как ни в чем не бывало, спокойно попыхивая трубкой.

Отпраздновав торжественно первую борозду, дед, казалось, потерял всякий интерес в земле.

— Да скорее же, Аво, пора в поле! — поторапливала мать.

Натянув на ноги трехи, Аво выскочил из дома.

Я медленно одевался. Уж очень не хотелось в такой день идти в гончарную! А счастливчик Аво, торжествуя, метался по двору — дед отпустил его в поле, в помощь Мухану и Николаю.

Нечего делать, я подхожу к очагу. С вечера мы зарыли в золу картофелины. Обжигаясь, я выхватываю их из пепла.

Со двора доносятся голоса.

— Как ты думаешь, Вардануш, — говорит дядя Мухан, — удастся нам купить по собственной сохе? Не обижайся, кума, свой тощий телок всегда лучше чужого тучного бычка.

— Соберем урожай — может, и плуг заведем, не то что соху, — отвечает мать.

— Храм еще не построен, а нищий уже выбирает себе место, — усмехнулся дед и повернулся на другой бок.

Едва только Николай с Муханом покинули двор, как поднялся дед, завязал голову цветным платком, окликнул мать:

— Сноха, дай-ка мне чуху. По дороге забегу к нашим, Мухан привык лопатой орудовать, ему без меня не управиться.

Мать молча вынесла чуху, ту, которую дед держал в сундуке и надевал в торжественных случаях. Я продолжал ковырять головешкой золу.

— Чего тут копошишься? Айда на пашню! — крикнул с порога дед.

На пашню! Схватив у матери узелок с едой, я опрометью кинулся на улицу.

Около родника нас догнал священник на лошади.

— Благослови, батюшка! — поклонился ему дед, потемнев лицом: он по-прежнему испытывал перед попом суеверный страх.

— Бог благословит, — сухо бросил священник и потрусил дальше.

— Тьфу ты, дьявол! — выругался дед, когда священник удалился. — А не повернуть ли нам оглобли?

Но мы все же не повернули. Только дед, взяв на дороге камень, плюнул на него и положил на землю плевком вниз. То же самое он заставил проделать и меня.

— На всякий случай… Все-таки поп, — заметил дед.

Когда мы пришли на пашню, Николай с Муханом уже обливались седьмым потом. Молодые, необученные быки рвались из ярма. Соха все время прыгала, делая большие огрехи. Пахари явно не справлялись с быками.

Дед оглядел истерзанное поле, с пятачками непашей и огрехов на нем, сказал:

— Дай-ка я стану за сохой.

Дед взялся за чапыги и бодро зацокал языком:

— Но-о-о, окаянные!..

Но «окаянные», почувствовав легкую руку деда, вырвали соху из борозды и понесли ее по взрыхленной земле. Дед, споткнувшись, растянулся на пашне. Быков едва загнали в борозду.

— Чертов кадильщик, дернуло тебя попасться мне на дороге! — крикнул дед, грозя кулаком в пространство.

Мухан снова шел за сохой. Николай и Аво, заменяя друг друга, ступали впереди быков, ведя их на привязи. Борозда все же ложилась неровно. Быки то и дело вырывались.

Только к вечеру строптивые быки пошли мерным, ровным шагом.

Днем мы с дедом работали в гончарной. Николай с Аво — в поле. Вечером сходились под общей крышей.

За ужином дед долго беседовал с русским гостем о России, о делах Нгера.

— Николай, — почтительно спрашивал дед, — как идет вспашка? Ведь, как ни говори, в земельном деле мы все простофили.

Дед не мог простить себе недавний провал на пашне.

— Ничего, отец. А как горшки? Сколько обожгли новых? — в тон ему отвечал Николай.

Но дед все же заметил:

— Сколько грушу ни торопи, она все равно только к сроку поспевает.

После короткого делового разговора они переходили к долгой задушевной беседе, пуская в ход руки и восклицания. Но о чем бы ни шла речь, к концу дед неизменно заводит свой любимый разговор.

— Николай, — вдруг бросает он возбужденно, как всегда, когда дело касается гончарного ремесла, — в России тоже делают такое? — и показывает рукой на стоящую в углу глиняную посуду.

— Нет, кажется, у нас таких не делают, — отвечает Николай.

Но дед уже сует ему в руки другое изделие:

— Николай, а в России умеют делать такие чашки?

Николай снова качает головой.

— Мне жаль России, — говорит дед, искрение сочувствуя. — Но и у вас научатся делать карасы. Как думаешь, Николай, научатся?

Николай улыбается.

— Должно быть, научатся, — говорит он, явно не желая обидеть старика.

Однажды к нам пришли колядники, ряженые мальчишки, разукрасившие себе лица мелом и углем, с громовым колокольчиком. Мы уже знали — колокольчик вроде громоотвода. Под его шум можно пропеть любой церковный хорал или гимн, не зная слов. Все колокольчик спишет, снивелирует, заглушит. Да и где было нам знать все слова религиозных песен, если сам батюшка, прости нас, тер-айр, за излишнее напоминание о вашем преподобии, не знал ни одной песни до конца. Как говорят взрослые: каков поп, таков и приход!

Было это под рождество.

— Кто это? — спросил Николай.

— Славильщики.

— Чего они хотят?

— Петь.

— А что, они хорошо поют?

— Как сказать… Такой обычай.

Славильщики бодро запели набивший всем оскомину «Хорот мез». Но колокольчик так неистовствовал, что не удалось услышать ни одного слова из песни.

На этот раз дед не заметил фальши, не прогнал славильщиков. Он был в каком-то экстазе.

— Ну как? — шепнул он, довольно поглаживая усы.

— Хорошая песня, веселая, — отозвался Николай.

Получив вознаграждение, славильщики ушли.

— Николай, — воскликнул дед, — в России тоже поют такие песни?

— Поют.

— Аферим! — заключил дед. — В этой России все как у нас!

Узкая тропинка, которая вела от родника в село и, наоборот, от села к роднику, шла мимо меня. Это место я себе облюбовал, я выбрал себе. По этой тропе Асмик каждый день несла на плече кувшин. От села пустым, покачивая на плече, и полным, тяжелым от воды, когда возвращалась от родника.

Асмик, когда меня видела где-нибудь возле дороги, звала отпить из кувшина. Я, конечно, не отказывался, даже когда не хотелось пить. Я пил из горлышка, а сам кидал слово за словом. Асмик охотно отвечала на все мои вопросы, но всегда свысока. Свысока — не то слово. Она просто была безразлична ко мне, к тому, чем я жил. Всегда находила колкие слова, чтобы поддеть меня. О зайчиках пока ни слова, словно не было ничего такого. Ни я, ни Васак не донимали ее своим жалким огрызком зеркальца. Но где гарантия, что она не вспомнит об этом в любую минуту?

Мне бы уйти, не искать встречи с ней, но куда там. Ноги несут. Была не была.

— Это ты, Асмик? Ты всегда вовремя. В горле пересохло. Если можно, я приложусь к твоему кувшину.

— Только не давись и не обливайся, — предупредила Асмик, с усмешкой снимая с плеча тяжелый кувшин.

Когда я, напившись, передал ей кувшин, Асмик сказала:

— Поздравляю тебя, Арсен, с посвящением в гончары.

Я смотрю в глаза Асмик. Вроде ничего, без привычных чертиков в них.

— Спасибо, Асмик, — говорю я, не без тщеславного честолюбия. Потом прибавляю, запоздало играя в скромность: — Ты можешь поздравить и Васака. Его тоже посвятили. И раньше меня.

— Знаю, — коротко ответила Асмик. — Уже поздравила.

Но, прежде чем снова вскинуть кувшин на плечо, Асмик неожиданно спросила:

— Так это всерьез — в гончары? И ты и Васак?

— Да, конечно. Наши изделия всегда будут нужны людям.

Асмик все же не выдержала, зло посмеялась:

— Вот не думала, что вы такие ручные! Как попугаи. Раз дед — гончар, так и внук — гончар. Будто на гончарном круге свет клином сошелся.

Потом добавила с усмешкой:

— А вот есть такие, тоже нгерские, те собираются учиться.

— Цолак, что ли? — спросил я упавшим голосом, ожидая новой выходки со стороны Асмик. Если, она знает, как я этого недотепу отделал, новой головомойки не миновать.

— А хотя бы Цолак! Будь спокоен, он в деревне не засидится. Скоро уедет учиться в Баку.

— Пусть твой Цолак лучше поменьше выламывается перед сельсоветскими, — неожиданно вспыхнул я. — А то тошно на него смотреть. А учиться — мы еще посмотрим, кого раньше примут. Теперь наша власть.

— Власть, правильно, наша, но травой кормимся пока мы, а не они, — сказала Асмик тихо, с грустью, вскинув на плечо кувшин.

— Ну что из того, что травой кормимся? — Я не знал, как отвертеться. — Вот снимем первый урожай, тогда и травам будет крышка. Будем есть белый хлеб.

Асмик снова обожгла меня осуждающим взглядом.

— А на Цолака вы зря сердитесь, — сказала она, поправив кувшин на плече. — Он не виноват, что его отец Сев-шун, богатый. Вы просто завидуете ему, что он богатый и поумнее вас.

— Поумнее? — вспылил я. — Знаешь, Асмик, иди своей дорогой!

Но Асмик и так шла. Она, может быть, даже не слышала всех моих хлестких слов, которыми я награждал умного Цолака. И хорошо, что не слышала: чувство мести, ревность никогда не красили человека.

— Иди, иди, Асмик! — сказал я все так же запальчиво. — Желаю твоему умному Цолаку всяческих удач.

Из событий последних лет, достойных внимания, я бы посчитал уход из Нгера гахтакана Акопа, который, славно прожив в Нгере трудные свои дни гахтаканства, взял да преспокойно ушел восвояси. И никто в Нгере не проронил слезы. Даже тер-айр, который без Акопа был словно без рук, мужественно снес эту потерю. Был человек — и нет его.

Откроем скобки. В Карабахе, с первых же дней Советской власти, повально стали закрываться церкви. Акоп понял, какой ожидает его приход, и загодя смазал пятки. Это его воля. Никто за ним красное яблоко не посылал, чтобы он удостоил нас своим приходом, никто плакать не будет, если он уйдет. Милости просим, дорога открыта.

Но церковь нашу не закрыли. Где-то нашли, что она особенная, представляет интерес, даже куда-то вызвали кого-то не по духовной части, а по советской и предупредили отче, чтобы он получше присмотрел за ней. Вот как вдруг обернулось дело. Где ты, гахтакан Акоп? Если бы ты знал, чем все это кончится? Как ты обмишулился!

Преподобному отче ничего не оставалось, как, вздохнув, снова взяться за нелюбимое занятие, теперь уже начисто позабыв все трепарии и гимны.

Но зато отче с особым рвением взялся обрабатывать те участки земли, которые ему достались. Любо было смотреть на его ставшие уже черными загорелые руки, на его кетмень, долбивший землю.

Вот тебе и поп, отче наш! Церковные хоралы, разные трепарии и гимны за сорок лет не выучил до конца, а хлеборобом вылупился сразу. Любого нгерца уже сейчас за пояс заткнет.

Преподобный отец частенько заглядывал к нам и при случае ронял слово о супряге. Дескать, хотелось бы с хорошим человеком породниться-поравняться. Породниться-поравняться — было излюбленным выражением тех лет, оно пришло к нам вместе с землей, еще больше сблизив людей.

Вот это мило — состоять в супряге со священником, как там ни говори, с самим помазанником бога! Иди разберись теперь: чего больше между людьми — того, что разделяет их, или того, что сближает?

— Уж не в супряжники ли набиваешься к нам, батюшка? — смутно догадался дед и испугался: не веря в бога, дед всегда испытывал суеверный страх перед служителями церкви.

— В супряжники, — не моргнув глазом, подтвердил священник.

А дед не понял:

— А кто, преподобный отец, будет крестить наших детей, освящать браки?

— Мир кормит плуг, — веско сказал тер-айр. — Хочу остаток своей жизни посвятить плугу. Осточертела мне моя зряшная работа.

Дед постепенно стал приходить в себя.

— Тер-айр, уж не по Акопу ли соскучился? Как-никак по части службы он был мастак. Все молитвы знал назубок. Может, вернуть его надобно?

Батюшка замахал руками:

— Господь с тобой, зачем вернуть?! Провались он, этот Акоп, со всеми его молитвами. Пройдоха и плут, вот кто твой Акоп. Крест Христа за две меры ячменя запросто продаст.

Батюшка еще больше зачастил к нам, пил чай, обливаясь потом, разговаривал о том о сем, но в конце беседы непременно закидывал удочку насчет обработки земли в супряге.

Дед, любящий к случаю и не к случаю славословить, добираться до скрытого смысла загадочной судьбы человеческой, с тер-айром был кроток, немногословен, уклончив, даже чуточку побаивался его. У всех на памяти случай на пашне, когда у деда после встречи со священником все валилось из рук. Дед терпеливо сносил весь бессвязный, словесный поток батюшки, но как только тот заикался о супряге, начинал закидывать свои удочки, в голосе его появлялся металл.

— Что ты, тер-айр! Какая у нас будет удача, если под боком святоша?

— Да я уже не святоша, — отрезал тер-айр, — считай, что не святоша. Рясу надо снять — сниму. Бороду постричь — постригу. Хочу служить теперь плугу.

Но однажды дед врезал ему в лоб:

— Что это, тер-айр, вдруг так воспылал нежностью к плугу? Чем тебе не мила твоя исповедальня? Слава богу, прихожане еще не забыли дороги к твоему благочестивому дому.

Тер-айр, выслушав очередную отповедь деда, грустно сказал:

— Лучше, когда человека нет, чем когда он лишний. Зряшная моя работа, Оан. Не греет она сердце.

Дед только развел руками:

— Аферим!

Дом Вартазара уже не пугало, давно не пугало — в нем разместилась вся нгерская власть. Комитет бедноты, сельсовет и Николай, который тоже какая-то власть. Ворота его всегда открыты для каждого, кому нужно до начальства, до своей власти.

Я нгерец, и у меня могут быть свои дела, хотя, откровенно говоря, я еще зелен, мне от силы двенадцать лет. Но ведь и двенадцатилетний нгерец — уже нгерец! И у него, может быть, есть с чем идти до своей власти!

Только не удивляйтесь, если я скажу, по каким делам пожаловал сюда, в сельсовет, точнее, к дяде Саркису. Дядя Саркис больше, чем кто другой, знает нас, нгерских ребят, знает с пеленок, посвящен в наши дела, в наши тайные помыслы. У всех на памяти игра в скатки, когда дядя Саркис, обыграв нас, оставлял обыгранные яички и незаметно исчезал…

Я пришел потолковать с дядей Саркисом. Нет, с председателем сельсовета Саркисом Аракеляном о новом нашем театральном представлении, которое мы снова затеяли, и, кажется, на свою голову. Фу, что я говорю! Вовсе не на свою и не на чужую голову. Подумаешь, оплошал на представлении «Кот и Пес», меня разобрал смех! Одна неудача не может отбить охоту снова попробовать свои силы. Если на то пошло, Каро вовсе не должен показывать свой нос на подмостках театра, его провал с «Часовым» куда похлеще моего, а он теперь главный заправила.

И мы затеяли это не для того, чтобы себя показать: дескать, смотрите, какие мы, в артисты вышли, можем сыграть любую пьесу, скажем, «Намус», не то что «Кот и Пес». За вход на наши постановки изымалось иногда по горсти муки, даже овсяной, и всю выручку мы по идее должны были сдать в сельсовет, на его повседневные нужды. И это нас окрыляло, смотрите, мол, хоть и малы еще, но на собаке шерсть не бьем, как можем помогаем взрослым строить новую жизнь.

Забегая вперед, скажу: наши театральные представления имели успех, мы выезжали даже в окрестные селения, и вся выручка, как я говорил, поступала в фонд сельсовета. Хотя по части другой выручки, что изымалась натурой, мукой, бывали кое-какие нарушения. Однажды не выдержали и из полученной муки испекли настоящие карабахские, тонирные хлебцы-караваи и на славу наелись ими. Что потом было нам за это? Но об этом как-нибудь в другой раз. Только скажу, тоже мимоходом, походя, что хлеб по-прежнему оставался нашим общим бедствием, и, как потом выяснилось, не только в Нгере или даже в Карабахе, а во всей нашей молодой Советской стране.

Выслушав меня, дядя Саркис почесал затылок.

— Так, так, «Намус». Прямо как в настоящем театре. Свои, значит, Ованесы Абеляны, Папазяны появились? «Намус»…

Дядя Саркис походил по комнате, отвернувшись, смахнул слезу. Наша постановка почему-то его сильно взволновала.

Потом прошел за стол, выдвинул ящик, где лежала печать, завернутая в тряпки. Но прежде чем шлепнуть ею по бумаге, долго водил жестким пальцем по ней, читая по складам.

— Что ж! Попробуйте силы. Может, из вас вырастут новые Абеляны, Папазяны. Не боги же горшки лепят.

Должен сказать, я не один пришел к дяде Саркису за разрешением поставить в Нгере «Намус». Со мною целая депутация, которая сейчас прячется за домом Вартазара и ждет моего сигнала, чтобы кинуться мне навстречу. В этой операции я был в роли ходока. И кажется, удачным. Я ушел от дяди Саркиса с круглой печатью сельсовета, запечатленной на нашей заявке.

Едва я вышел из помещения, подняв над головой подписанную бумагу, как вся лавина ринулась во двор сельсовета.

Через минуту я оказался на руках визжащей, сопевшей от восторгов толпы будущих артистов, в которых, к слову сказать, недостатка в Нгере не было. Как тряпичный мяч, с криками «ура» меня бросали в воздух. Не знаю, получится ли из меня артист, но ходок, как видно, получился отличный. Я вырвал круглую печать у дяди Саркиса, который до этого артачился, не хотел разрешить нам ставить эту пьесу.

Я нисколько не удивился, когда однажды, придя на пашню, увидел там тер-айра. Значит, сговор состоялся. Дед согласился принять отче нашего в супряги. Теперь мы в супряге не только с Муханом, но и с преподобным отцом, тер-айром. Но тер-айр здесь, на пашне, совсем не был похож на того, которого я знал в рясе, во всем литургическом великолепии сбивчиво, неумело читавшего с амвона свои молитвы.

Это был другой человек, совсем другой. Прежде всего на нем не было того богатого церковного облачения. Его заменили поношенные штаны в заплатах, старый-престарый архалук, какие носили тогда пожилые бедные крестьяне, и все это сидело на нем мешковато, словно на чучеле. Понятно, с чужого плеча. Кто-то удружил ему временно, пока он не заведет свою гражданскую одежду. Не пристало же теперь супряге Бдаланц Баласану выйти на свою первую борозду в рясе. Бдаланц Баласан — это имя тер-айра. Вот не знал до сих пор, что у тер-айра такое имя, что вообще у него есть иное имя, кроме как тер-айр.

Он стоял — старый, седой, изборожденный глубокими морщинами, обыкновенный затюканный старик, совсем не похожий на себя.

Тер-айр на пашне, наш супряжник! От удивления я чуть не выронил кувшин с водой, который прихватил с собой, идя на пашню. Тер-айр, заметив мое смущение, сказал:

— Дитя мое, не пугайся. Я теперь не батюшка. Почти не батюшка. Душа человека — темное царство. Я в том царстве не прижился. Не смог принести людям ничего путного. Я там был лишний. Мои молитвы — тоже. Плуг всем молитвам молитва. Он мир кормит. Я об этом деду вашему говорил. Он меня понял.

Это длинное славословие я выслушал в гробовом молчании. Тер-айр — наш супряжник! Сбросил рясу. Он уже не священник. И даже не тер-айр. Теперь он Бдаланц Баласан. Такой же простой крестьянин, как наш кум Мухан. Вот это новость! Пальцы оближешь. Были бы неподалеку ребята, я свободно сошел бы за оракула. Никто, кроме меня, в Нгере из ребятни еще из знает, что наш священник уже не священник.

Чего греха таить, согласившись взять тер-айра в супряжники, дед не сразу привык к нему, где-то в глубине души побаивался его, его дурного глаза. Так и ждал: вот-вот упадет в борозде бык, околеет. Или плуг сломается. И, снаряжая Аво с Николаем на пашню, делал им всякие наставления, особенно Аво, на случай, если его потянет на оровелы, на работу погоныча. Деду казалось, что Аво может слететь с ярма, повредить себе другую ногу. На худой конец, это тоже входит в круг злодеяний дурного глаза — он лишит его умения сочинять свои оровелы, которыми упивались на пашне даже самые последние злыдни. Чего только не способен делать дурной глаз святоши, если он вдруг разгуляется. Дурной глаз может и не знать, что Бдаланц Баласан давно порвал с богом, со своим саном, праздничным белым стихарем, возьмет и напакостит, по своему обыкновению.

Но вот сколько прошло времени, и ничего. Бык не упал в борозде, Аво не слетел с ярма. А что касается оровел, то весь Нгер может засвидетельствовать, какие сочинял Аво оровелы. К слову сказать, мы в супряге не только пахали, но и косили, скирдовали. А поспел тут, и его собрали тоже в супряге. Дурной глаз и в этом не помешал никому. Никто не упал с дерева, сладкий тут не стал горьким, а бякмяз, сваренный из ягод тута, был просто отменный. Сладкий, душистый, ароматный. Разозлится — и натуральному меду может сказать: «Извини подвинься». А о тутовке и говорить нечего. Порох. Только не путайте, пожалуйста, с каким-нибудь низкопробным самогоном. Тутовка — это царь напитков. Ее так и называют в Карабахе национальным напитком.

Поди, сколько перегнали за лето, и опять ничего. Пейте, сколько душа позволяет. И не бойтесь. Хотя она и порох — не взорвется. Я за это ручаюсь.

Надо было видеть нашего тер-айра, когда он на пашне или на труске тута. На косовице. Это далеко не тот безразличный ко всему попик, ищущий чьи-то спины, чтобы спрятаться за ними. Исчезнуть, сгинуть с глаз.

Здесь ему Акоп не нужен. Здесь он сам Акоп. А как говорят: и жнец, и швец, и в дуду игрец.

Мы на труске тута. Отче наш тут же. Хлопот у каждого полон рот. Хватает их и на отче нашего. Виноват, на нашего нового супряжника Бдаланц Баласана. Со лба бывшего священника крупными каплями стекает пот. С непривычки, должно быть.

— Эй, малыш, мелкокалиберный супряжник, подсоби-ка, понесем, — обращается он ко мне.

Отче наш проворно берет палку, продевает ее сквозь ушки ушата — деревянной посудины, куда сыпали с полотна натрушенный тут.

— Берись за другой конец, малыш. Да держись крепко на ногах. Это тебе не трещоткой звенеть в день святого Григора.

Мы несем тяжелый ушат, полный доверху тутом, и сливаем всю эту жижу в большую бочку, где она должна бродить, прежде чем превращается в тутовку. Бякмяз варят из свежих ягод. Без брожения.

И во всем этом он проявляет такую сноровку, что только диву даешься — тер-айр это или не тер-айр. Я забыл сказать, что тер-айр бездетный, и мне кажется, он старался и за наследника, стеснялся, что его нет, и, чтобы восполнить этот пробел, не быть в тягость супряжникам, работал не покладая рук за двоих.

Я устаю от окриков преподобного, от его бурной деятельности, от тяжелого ушата, который непременно, вдев палку в ушки, на пару с кем-нибудь надо куда-то тащить, слить в бочку. От частых обращений за помощью убегает с труски Вачек, а тер-айр не устает, все вертится, вертится как юла.

Нет, право, повезло нам с нашим новым супряжником, как пить дать повезло!

Дед все побаивается. Ну что ж! Придет время, и в глазах деда развеется миф о дурном глазе нашего тер-айра, да тьфу ты, нашего супряжника Бдаланц Баласана.

Однажды, возвращаясь через поле из гончарной, мы с дедом остановились. Шли последние дни пахоты, и где-то заливался голос, старательно выводя каждый припев оровелы. Ни погоныча, ни плуга не было видно, но оровела звенела уже в воздухе.

Мы поднимались в гору. Места кругом были знакомые. Когда-то я пригонял сюда нашу корову. Здесь все исходил, избродил. Вечернее небо было пустое, без облаков. Золотом сверкали одуванчики.

Дед, прислушиваясь к далекому голосу, сказал:

— Узнаешь?

— Узнаю, дед. Это Аво. Никто в Нгере так не поет оровелы, как наш Аво, — сказал я.

— Аферим, — заключил дед, расплывшись в улыбке.

Через минуту-другую показались и пахари. Пригнув шеи к земле, две пары быков тянули маленький плуг. На перемычке первой пары быков — погоныч. И погоныч этот — Аво.

Дед сказал:

— Сколько времени мы в супряге с тер-айром, и ничего. Ни одной беды. Видать, не настоящий был наш попик.

Я не согрешу против правды, если скажу, что Советская власть, которая пришла к нам, одарив нас землей и многим другим, не отменила нашего травяного стола. Травам кланяемся и сейчас. Правда, после бегства Вартазара хлеб его поделили, и нам кое-что перепало. Но «кое-что» уже давно вышло, и мы с Аво, как и многие дети нгерцев, ни свет ни заря по знакомой дорожке отправляемся в горы в поисках съедобных трав.

Да, я соврал тогда, когда к нам пришли землю делить, сказав, что мы вышли в поле не опестыши собирать, а посмотреть на работу землемеров. Я постеснялся тогда в этом признаться. Опестыши собираем мы и сейчас, и май — им самое раздолье. Не стесняйтесь и вы вашей бедности, следуйте за мной, и я поведу вас в горы, где растет в свое удовольствие наше спасительное травяное царство.

Впрочем, я вас уже однажды приглашал. Давно это было. Еще бабушка была жива. Помните, в каком обилии растут у нас разные хорошие травы? Ох как вкусен щавель даже в сыром виде! А крапива? Не бойтесь, что она кусачая, может кипятком обжечь руки. Ты все-таки превозмоги боль, обжигаясь, сорви метелку крапивы со всеми ее колючками, потри в ладони и смело отправляй в рот. Теперь уже кусаться не будет. А если еще посолить — царская еда. Все остальное разнотравье, в том числе и опестыш, надо варить. А если в доме есть немного муки, пусть даже с примесью просяных отходов, наберите побольше перпета. Лучшей начинки для мучной лепешки не найти…

Вообще летом у нас не пропадешь. То травы, то ягоды всякие, то тут, который тянется чуть ли не до августа. А там лесные орехи, мушмула, дикие груши, ежевика — всего не перечтешь. Скажите, положа руку на сердце, имеем ли право говорить о каком-то голоде, если природа к нам так щедра?

Только не думайте, что мы стали такими толстокожими, что уже не отличаем хорошую, добрую пищу с куриной ножкой от какой-нибудь травяной мути…

Я собирал опестыши, наполняя мешок, почему-то досадуя на Каро. Куда этот виноделов сын запропастился? Хоть бы снова пригласил в подвалы отца, где мы так славно гуляли. Неплохо погуляли бы и сейчас. Есть что отмечать у нас нынешней весной.

Мешок у меня дополна набит, у Васака — тоже. Мы уже гадали, чем бы заняться, как вдруг слышим:

— Эй, травоеды! Идите, я вас молозивом угощу. Настоящим овечьим молозивом.

Это Айказ. Он нанялся в работники к Согомону-аге, пасет овец. Должно быть, какая-нибудь овца окотилась, и он решил умилостивить нас. Но почему он кричит на весь Нгер? Не боится Сев-шуна? Как-никак хозяин, разделать под орех может, как некогда Азиза разделывал.

— Ну что там замешкались, эй?! Или вам молозиво не по вкусу? Больше опестыши по душе? Смотрите, позову други-их.

Хотя с утра не было во рту маковой росинки, но мы важничаем. Мы не нищие. Не голодушники. Дождемся урожая, у нас будет все: свой хлеб, свой виноградник, свой скот.

Айказ откровенно посмеивался:

— Ну так что же, гордецы, позвать других?

Делать нечего, мы соглашаемся. Васак даже пронзительно засвистел, что означало: «Мы идем».

Не успели приложиться к кружке нацеженного молока, как возле нас засопел Варужан.

— Вот пострел! Откуда ты взялся? — удивились мы.

Но такой вопрос можно было и не задавать.

— Запахло едой — чтоб Варужан проворонил такой случай! — заметил Айказ. Потом добавил, снисходительно улыбаясь: — Хорошо. Гостей не гоню. Посиди немного, и тебе нацежу. Сегодня удачный день, третья матка отелилась.

Варужан засиял, но из вежливости заметил:

— Да пейте сами. Вот присяду, вам ничего не останется.

Но вежливость, по всему видать, была взята напрокат не на долгий срок. Варужан ел нас глазами, провожая каждый глоток, пока не настал его черед.

Я стою посреди поля, откапывая в своей памяти названия цветов. Странное дело, я знаю десятки трав, пригодных и не пригодных к столу, но очень мало знаю цветы. До цветов ли нам, когда в желудке урчит!

Я дышу сильным грибным запахом. На меня смотрят не таясь маленькие блестящие боровики. Чуть подальше — компания маслят и сыроежек. Знать бы, как называется вот тот, что торчит особняком, задорно вытянув из травы стройную шейку, или тот белый комочек, прикрывающийся листом?

Но я прохожу и мимо него. Грибы почему-то в нашем краю не в почете, мало кто ест. И, может быть, поэтому я не знаю, как именовать многие. Растет гриб, пусть себе растет!

Сейчас конец лета, многие цветы отцвели, в травах остановилось сокодвижение, они стали твердыми, непригодными для пищи. Впрочем, мы не очень огорчены этим. Ведь осень — это ежевика, это дикие плоды, яблоки, виноград, мушмула, орехи.

Недосуг мне сейчас перечислять все, что родит осень у нас в горах. Совсем не для этого вышел я в поле, вернее, задержался здесь, у края дороги, где ничего не растет. Вы, наверное, догадались, почему я избрал это пустое место у края дороги. Да, я жду Асмик и не стыжусь признаться в этом. Я ведь не сосунок. Мне уже тринадцать лет.

Николай задержался у нас. Его захватила работа в поле. По крайней мере, он так говорил. Но мне думается, он хотел помочь нашей семье в память об отце.

Николай был веселым человеком и на редкость словоохотливым. С дедом он всегда перехлестывался, и мы, дедовы внуки, любили наблюдать за этим поединком, в котором больше принимали участие руки, жесты, выражение глаз, чем сами слова. Николай так и не научился говорить по-армянски, а дед по-русски. Но они друг друга понимали с полуслова.

Завсегдатаем наших вечеров был Васак. Однажды, когда дед, наговорившись, по обыкновению, уснул, Васак придвинулся поближе к Николаю и, устремив на него свой горячий взгляд, спросил:

— Дядя, а какая она, Россия?

Николай не сразу нашелся что ответить.

— Россия, парень, — это словно мать!.. Не так легко рассказать, какая она…

— А в России не холодно? — перебил Аво. — Ведь говорят, там вечно снег.

— Разве спрашивают рыбу, глубока ли вода в океане?

— Все-таки, — не унимался Васак, — какая она, Россия?

— Как сказать тебе, парень… — Николай задумался. — Ее не обнимешь сразу глазом.

— Как Масис-сар, — подсказал Аво.

— Вот именно, — улыбнулся Николай, — как Масис-сар. Как ни удаляешься от нее, она все рядом. Блаженной памяти Мурад, ваш родитель и мой фронтовой друг, всегда говорил: «Николай, а что, если бы не было России? Плохо было бы: мои дети не увидели бы света». Правду говорил ваш родитель. Плохо было бы всем без России…

Никогда не изгладятся из памяти те вечера!

О могучий русский язык! Не в эти ли вечера ты осенил меня счастливым крылом?..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

У деда появилось новое обыкновение — в воскресные дни и пальцем не пошевелит. Это началось с памятного дня, как к нам пришел красноармейский полк. Но в последнее время дед возвел эту привычку в закон.

Он говорил:

— Порядочный аробщик в дорогу не пустится, если на ребре арбы не висит кривой рог, наполненный смазочным маслом. Арба отказывается без смазки работать. А человек? По закону полагается отдыхать один день в неделю.

Конечно, скажи это кто-нибудь раньше, на голову вольнодумца дед обрушил бы поток поговорок, призванных пригвоздить его к позорному столбу. А теперь эти слова произносит он, уста Оан, до этого не знавший воскресного дня.

— Большой путь перед нами, люди, — говорил он глубокомысленно. — Чтобы дойти до цели, надо рассчитать силы. Арбу бережет смазка, человека — отдых.

Сидит дед. У него бодрое настроение. Я смотрю на него и дивлюсь: сколько пережито, перевидано им. Казалось бы, это должно ожесточить его, наложить свой отпечаток. А он наперекор всему сохранил уравновешенность, доброту к людям.

Объявив себе выходной день, дед ни минуты не сидел сложа руки. Он поднимался спозаранку, надевал чуху, чудом пережившую и турок и дашнаков, и выходил из дому. Его видели в этот день на бывшей усадьбе Вартазара, где по воскресеньям достраивали школу. Он поднимался по каменной лестнице, ходил из комнаты в комнату, придирчиво проверяя, как пригнаны полы, хорошо ли отделаны проемы в дверях. Затем он отправлялся посмотреть, что делается на рытье дороги, которая должна была соединить Нгер с волостным селом. Заходил на мельницу Согомона-аги. Плохо стала она работать после того, как перешла в веденье сельсовета. То ли машинист был подкуплен прежним хозяином, то ли боялся его угроз, но мотор частенько останавливался. Доход от мельницы — гарнцевый сбор — был крайне мизерный. Чья-то нечестная рука запускалась в мешок с гарнцевым сбором.

— Что это, Сероп, машина опять перестала дышать? — справлялся он у машиниста.

— Масло кончилось, уста. Как привезут — пущу.

— А вчера?

— Вчера мотор отказал.

Дед испытующе заглядывал в бегающие глаза машиниста:

— Что-то у прежнего хозяина мотор никогда не отказывал, и с гарнцевой мукой…

Машинист начинал клясться в честности, но дед не давал ему рта открыть:

— О чести и не заикайся, милый человек! Каждого судят по делам его. Какие же у тебя дела, если мельница в неделю семь дней стоит?

Машинист снова принимался оправдываться, но дед прерывал его:

— Возьмись за ум, Сероп! А изъешь совесть до дыр, как сын шорника Андроника, пеняй на себя. Это тебе говорит не только ровесник твоего отца, но и член сельсовета. Государство не потерпит, Сероп, если будешь путаться в ногах, каких бы родителей ты ни был сыном. Попомни мои слова, Сероп, худо будет!

Воскресный день, даром что выходной, у деда заполнен большими и малыми делами. Не забывайте, что наш дед не просто дед, а еще член сельсовета. А члену сельсовета всегда есть что делать, он и в выходной день найдет себе работу. Наш дед тем более. Нгерцы довольны, что избрали его. Помнится, дед вначале даже растерялся. Никогда ему не приходилось принимать участие в таких важных делах.

Правда, в гончарной он был все тот же: требовательный и насмешливый. Дома тоже по-прежнему то мирно беседовал с матерью, то вдруг, взвинтившись неизвестно от чего, начинал махать руками, называть мать не иначе, как «женщина», хотя гнев относился вовсе не к ней. Причиной гнева в эту минуту мог быть тог же машинист Сероп, у которого машина опять не дышит; нехорошо сделанный мною кувшин, а большею частью — наш супряга, кум Мухан.

Конечно, прогулка прогулке рознь. Иной пойдет по селу и ничего не увидит, а дед все видел. До многих было ему дело, как многим до него. Повивальная бабка Астхик повесила на створке ворот своего дома железный молоточек, какие висели на всех воротах богатеев, — деду радость. Появился поскребок у порожка дома Хосрова — счищали же ноги, входя в дом Вартазара, счищайте и переступая порог гончара Хосрова! Как же такому не радоваться? А дом Сако? Или дом Новруза-ами?

Нередко односельчане, увидев деда, приглашали его в гости. Хотя от хлеба-соли он отказывался, но ликовал. Значит, в самом деле прошло то время, когда даже святая святых — наше гостеприимство было изгнано из домов. Но все же нет-нет да на лицо деда ложилась мрачная тень.

Вот черные, обуглившиеся стены — здесь был пожар. Вот убогий домишко без ворот и забора. Как мало еще сделано! А тут эта Сато, старуха Сато, жена гончара Хосрова, посреди села, закатав рукава, лепит кизяки на стену дома. Дед готов был сорвать на ней злобу. Он даже открыл рот для наставлений, но, вспомнив, что такие же кизяки прилеплены к стене нашего дома, зашагал мимо.

— Дочь Акопа, — крикнул он с улицы, — выйди-ка да посмотри на свою работу!

Дочь Акопа, моя мать, — дед всегда называл ее так, когда сердился, — вышла на окрик.

— Что это у тебя, сноха, на стене? Не кизяки ли новые появились?

— Кизяки, — ответила мать.

— Аферим! Дочь Акопа решила вконец испоганить мой дом этой гадостью?

— Какой гадостью, отец? — встревожилась мать. — Испокон веков так делали, да и не я одна.

— Старуха Сато тебе не указ. Кто надевает на чистое тело грязный бешмет? Сними, сними да побели. Чтоб и следа от кизяков не видел я!.. Глаза хороши, но не на носу, — говорит дед, уже сбавив тон. — Вартазар не лучшего родителя сын, а он этой гадостью не пачкал стены своего дома. Чем мы хуже? Недаром же говорят: «Под красивой шапкой и лицо становится красивым».

Когда стена нашего дома стала белой-белой, как лебяжий пух, — известка сделала свое дело, дед со всех сторон оглядел сразу повеселевший дом.

— Ну теперь я отучу старуху Сато лепить кизяки куда попало, — неожиданно заключил он и снова обратился к матери: — Что дерево, сноха, если оно без тени! Какая цена была бы моим словам, если бы я принялся допекать других за эти самые кизяки, а мой дом тонул в грязи!

Нашему куму повезло: ему удалось получить новый кредит. Теперь у него во дворе и корова, и ослик.

Казалось, что может быть худого? У бедного человека во дворе появилась живность. Теперь его дети могут есть и белый хлеб, и мадзун. Когда в селе колют свинью или барана, Мухан покупает мясо. И работа не стоит на месте. Будучи в супряге с нами, он вовремя вспахал все свои участки, привез откуда-то дрова на зиму. Около забора навалил целую гору строительного материала для нового дома. На то и Советская власть, чтобы у бедного человека всего было вдосталь. Но Мухан все делал не так, как надо было. Работая в супряге, он старался использовать арбу больше для себя. Нужно или не нужно — все таскал к себе. Так было, например, с камнями. То же самое в поле: первыми обрабатывал свои участки, а наши напоследок и как-нибудь. Дед делал вид, что не замечает этого.

Потом наш кум стал просить деда достать семена получше. Кому, как не деду, члену сельсовета, льготы от государства! В такие минуты он называл деда не иначе как государственным человеком. Дед хмурился, отмалчивался. Он мог иногда, тая гнев, оставаться невозмутимым, особенно по отношению к тем, кого уважал.

— Голодному человеку досыта наесться надо, чтобы он лишний кусок не пихал в рот, — говорил дед. — Долго бедствовал человек, пусть теперь глаз насытится.

Каждый вечер в заброшенном домике, оставленном без присмотра невернувшимся отходником, мы разучиваем пьесу. Каро опять у нас за режиссера.

Не только Вартазар, но и другие богачи, в том числе и Затикян, отец Каро, пострадали от раздела земли, от всех реквизиций комбеда Седрака и дяди Саркиса, которые, что скрывать, были крайне люты к ним, богачам. Но я не помню, чтобы это сколько-нибудь отразилось на наших отношениях с сыном винодела, вернее — его к нам. Каро остался таким же, каким был, губастый, независимый, не юлил перед нами, как многие другие сынки богатеев, не искал ни сочувствия, ни жалости. Не льстил, не прибеднялся.

Из всех гимназистов только он один ходил в своей гимназической форме, одевался лучше всех. Даже лучше, чем раньше, до переворота. И терпеть не мог гимназистов, готовых выкрасить себя в любой цвет.

По-прежнему во время репетиции он покрикивал на нас и, случалось, напускался на какого-нибудь парня, требующего роли, но не способного играть.

— Что ты, братец, лезешь в артисты, если медведь тебе на ухо наступил? Иди своей дорогой!

Не боялся даже острых слов, вроде:

— Из тебя, Папазян, как из осла певец. Топай, сердечный, от нас подальше!

Каро и меня не щадил, постоянно намекая на мой провал, чтобы я не вздумал заикнуться насчет роли. Всем попадало от сына винодела, но я не помню, чтобы кто-нибудь в отместку, в пылу раздражения, напомнил бы ему об отце, упрекнул его подмоченным происхождением, модным в то время обвинением. Чего не было, того не было.

Я завидовал товарищам. Есть же счастливчики! У Васака — талант. Он может играть любую роль. Мудрый — тоже. Даже Сурик. Он у Каро — коронный номер. Всегда Каро приберегает его к концу для смазки.

Я пока молча и безропотно добываю одеяла, чтобы сшить из них занавес, ковры, которые тоже для чего-то нужны. А перед спектаклем продаю билеты. На большее пока не могу рассчитывать. Не доверяют. У всех в памяти мой знаменитый провал. Забыл сказать: я еще суфлер. Но это, должно быть, чтобы я сильно не обиделся, снова не взбунтовался, не наделал новых бед. А главное, чтобы я не отказался продавать билеты, поставлять ковры и одеяла. Товарищи, к моему огорчению, находили, что во мне спит великий коммерсант, никто, как я, не умеет сбывать билеты, выторговывая за них большие деньги, да и ковры и одеяла на улице не валяются. К хозяйкам, чтоб те раскошелились, уступили на один вечер свой домашний скарб, нужно также умеючи подбирать ключи. Все это у меня было. Даже через край переливалось. Так, по крайней мере, утверждали товарищи. Обрадовали! Я умею подбирать к хозяйкам ключи, подсовывать людям билеты…

Работа на полях, в садах, в мастерских идет полным ходом. Наши руки не успевают отдохнуть от лопат, от топоров и пил, и все же, наскоро поужинав, бежим на репетицию.

Мы начали репетировать, когда созревал тут. Теперь отходит виноград, а мы еще не готовы. Каро очень придирчив. Ему то одно не нравится, то другое.

По вечерам за едой я частенько клюю носом.

— Хотелось бы знать, что вы потеряли в этой старой развалине? — тронув меня за рукав, как-то спросила мать.

Проглотив слюну, я виновато посмотрел на нее.

— Наш Арсен готовится в скоморохи! — неожиданно ввернул Аво.

— В скоморохи! — ахнула мать.

Я зло посмотрел на Аво. И откуда этот всезнайка проведал о нашем секрете? Пришлось рассказать матери о спектакле.

— Это ничего, — улыбнулась мать и погрозила Аво пальцем.

Если бы знала мать, какую роль дали мне в этом спектакле!

В гончарной полумрак. Я работаю, а мысли мои далеко. Стараюсь сосредоточиться, не думать ни о чем. Мне это удается. Дачу Вартазара, сбежавшего из села, готовят под школу. Через год, не позже, она будет достроена. Из города приедут учителя. Окончив школу, можно поехать учиться дальше. Можно стать студентом. До смерти хочется быть студентом. А куда девать мою страсть к театру?

— Эй, эфенди! — раздалось над ухом. — Как называется по-ученому такая работа? Об этом в требниках твоих не пишут?

Передо мной стоял дед с кувшином в руке, сделанным мною накануне. Он дул в горлышко, слюнявил покатый, пористый бок. На мокром месте поверхность кувшина вдруг предательски вспучилась — обозначился пузырь.

Я съежился под колючим взглядом деда.

— А может, скажешь, книжная душа, — наступает дед, пылая гневом, — что такое изделие, сработанное без усердия души?

Я молчал, не смея поднять глаза.

— На всех языках мира оно называется брак. Мертворожденный ребенок! — гремел дед. — Если тебя прельщает звание бракодела, будь спокоен — ты достиг его.

Презрительно смерив меня с ног до головы, он направился к своему станку.

Как сказать тебе, мой бедный дед, о мечтах своих? Мне жалко тебя, дед. Тяжело будет тебе выслушать их, но придется. А пока прости меня за испорченный кувшин. Ты прав. Больше этого не будет.

— Эй, Аво, что ты там замешкался? Неси глину.

Много утекло воды в нашем маленьком Чайкаше с тех пор…

Я смотрю на задымленные зноем склоны, а те шепчут мне: «А помнишь?» Я вдыхаю аромат горькой полыни и слышу: «А помнишь?»

В голубой выси, ударяя сильными крыльями, пролетают журавли. Я приветливо машу им рукой. Они в ответ: «А помнишь?»

Каждый год я забираюсь на эту высоту и вспоминаю тебя, моя юность.

Карабах, край родной, благостная купель.

Мы мерзли в окопах, горели в труде, но не уронили твоей чести, родина.

И если ты стоишь высоко, если солнце века смотрит тебе прямо в лицо, это потому, что многие из нас полегли, заветам твоим повинуясь…

Пусть мы прожили свою молодость нелегко. И все же она переливалась через край, воевала, мечтала, работала и, случалось, приглушала на миг все голоса, кроме голоса судьбы родины.

Цвети, моя отчизна, мой Карабах!

Пусть будут счастливы твои горы, а уж мы не пропадем. То, что хорошо для тебя, хорошо и для каждого из нас…

Я оставил важные дела в большом городе и пришел сюда, чтобы немного побыть с вами. Я так жаждал этой встречи долгие годы. Ну а как вы? Рады? Я знаю, рады, помните. Теснее усаживайтесь за стол, друзья. Пусть кого нет в живых, и те займут места как живые. Я многое постиг. Я не жалуюсь на свою судьбу. Отпрыск потомственного бесправного гончара не смеет думать о большем. Знаю, знаю, и вы преуспеваете в жизни. Но отчего до боли нас волнует простое, человеческое: «А помнишь?»

Благо тому, кто с годами не растерял свою юность, кто пронес ее сквозь лихолетья, не расплескав ни капли.

О юность, юность!

Скрипит колесо. Медленно течет поток дней.

— Аво, где ты замешкался, неси глину! — кричу я, и голос мой отдается в темной пещере.

Аво удивленно таращит глаза.

Упрек несправедливый, но это меня не смущает. Я мастер, а мастер должен кричать на своего подручного.

Аво и так из кожи лезет вон. Бедный! Он еще верит, что его прилежание зачтется и дед посвятит его в гончары. Обжегшись на молоке, дуют на воду. Дед и так дал маху, посвятив меня в гончары. Ведь не будь я мастером, может, и не остыл бы к гончарному кругу. Думаете, он кусает себе локти за этот промах?

— Эй, эфенди! В дерево, не дающее плодов, камней не швыряют, — снова слышу я дедов голос. — Ты должен понять. Богат и разнообразен яствами стол жизни, но каждый хлебает из своей миски.

Аво подавал глину. Улучив момент, он поближе подошел ко мне. Лицо его было сердито:

— Ты зачем изводишь человека?

— Это кого? — не понял я.

— Деда, а то кого же?

— Чем же я извожу его? — искренне удивился я. — Испортил кувшин? С кем это не случается? Никто от несчастья не заговорен. Думаешь, дед работает без изъяна?

— Не о том речь, — прервал он меня, все еще сердясь. — Будешь гончаром или нет?

— Нет, — признался я. — Совсем другое у меня на уме.

— А почему деду не скажешь? Видишь, как он мучается, каких только слов не тратит на тебя. Ведь жалко!..

Лицо Аво все более смягчалось.

— Жалко, — согласился я.

— Скажешь?

— Не знаю. Ведь школа еще не достроена.

— А пока ее строят, будешь обманывать?

Я молчал, чувствуя себя виноватым.

— Скажешь?

— Ладно, скажу.

Настала гнетущая тишина.

Я спросил:

— А ты?

Аво горько улыбнулся:

— Ты со мной не равняйся. Пеший конному не товарищ. Я хромой.

Мне было до слез жаль Аво, и я не нашелся, чем утешить брата.

Брат мой, ненаглядный Авет! Какими словами растопить ледок в твоей груди? Как вернуть твоему рано посуровевшему лицу прежнюю улыбку?

— Ну что школа? Все строят? — спрашивает он в постели.

— Строят… то есть нет, опять задержка. Дядя Саркис послал за кровельным железом.

— А учителя приехали?

— Пока нет. Но дядя Саркис был в Шуше. Пришлют скоро.

Аво хмыкнул:

— Это как в пословице: «Не сдыхай, осел: придет весна — вырастет трава…»

— Ух, какой ты злой, Аво!

— Ладно, ладно, шучу. А ты уж готов — «злой»! Какой я злой?.. Мне, например, тебя жалко, а ты — «злой».

— И я пошутил, Аво, не сердись!

Но Аво сердится. Он всегда сердится, когда его называют злым.

— Нет, скажи, — горячится он, — ну скажи; я кому-нибудь из друзей сделал пакость?

— Этого не было, — утешаю я.

— Забудь и собаку, которой я бросил иголку в хлебе. Сам знаешь, с ней были особые счеты.

— Знаю, ты поступил правильно, — говорю я.

— Ну вот, а ты — «злой»! — сказал в сердцах Аво.

— Я же пошутил. Какой ты, ей-богу!.. Как кипяток!

— А ты не забывайся.

— Ладно.

Через минуту Аво засыпает, сладко похрапывая, а я лежу и думаю о том, что Аво все-таки злой.

II

Как ни избегал наш дед ссоры с кумом Муханом, а пришлось поссориться. Накануне вечером к нам зашла Мариам-баджи.

— Заходи, заходи, Мариам, — встретил ее дед. — Давно не появлялась на нашем пороге.

Мариам-баджи подошла к очагу, у которого сидела вся наша семья.

— Я бы и сейчас не оторвала рук от дома, уста, если бы не тень, упавшая на твое имя.

Дед вскинул на нее удивленный взгляд.

— Люди говорят, что Мухан все проделки покрывает твоим именем! — выпалила она на этот раз без всяких намеков.

— Проделки? Какие проделки, Мариам? — сердито спросил дед. — Если ты имеешь в виду то, что он натаскал себе камня немного больше, чем мне, или свое поле распахал раньше да получше, это уж моя забота. Кому какое дело?

— Кому какое дело! Всегда так: свои пороки сзади, а чужие спереди торчат, — поджала губы Мариам-баджи. — Твой кум взялся пахать исполу, как какой-нибудь Вартазар, а ты говоришь — кому какое дело?

— Постой, постой! Что за исполу? Слава богу, это слово мы схоронили в одни день вместе о именем Вартазара.

— Послушай, Оан, — в упор сказала Мариам-баджи, — неужто он так обвел тебя? И ты вправду не знаешь, что Мухан собирается исполу пахать Баграту?..

Был вечер, Мухан, по обыкновению, зашел перекинуться с дедом словом. Он долго толковал о том о сем. Дед дал ему разговориться. Когда Мухан затеял уже без всяких обиняков разговор о льготах, дед вдруг вскинул голову, щелочки его глаз сузились, как обычно, когда он собирался кого-нибудь поносить:

— У козла не выросли рога — говорят, козленок. Вот и исполу стал драть с людей! В вартазары метишь, Мухан! — Разгневанный, он зашагал по избе. — Все вижу, Мухан. И то, как руку запускаешь в мой карман и в чужие. Знаю и жду, что образумишься. Нам с вартазарами не по пути.

После его ухода дед сказал, как всегда обращаясь к матери (этого еще не хватало, чтобы он с нами, с сосунками, разговаривал как с взрослыми! По крайней мере, так он считал):

— Кто мог подумать, что наш Мухан, выбившись из вековечной нужды, в мироеды запишется? Недаром говорится: пусти скрягу в сад, он сливу с косточкой съест.

Попадись только деду под руку в такую минуту!

В заброшенном срубе, в бывшей нашей школе, мы продолжали по вечерам собираться. Шли репетиции.

Я по-прежнему суфлер. Но меня не покидает мечта когда-нибудь получить роль. И я получу. Непременно. А почему бы нет? Ну, посмеялся, не смог унять предательский хохот.

С любым ведь может случиться такое! Вот Каро, наш Часовой. До того дотошный, как ни говори — в гимназии учился, с ним то же самое приключилось. И все из-за этого Ишхана!

Не будь его, не играй он Пса, разве я посмеялся бы? Это одно. Затем, как потом выяснилось, не все узнали меня. Я был в гриме, а по голосу никто не догадался, так как голоса-то моего никто не слышал, если не считать проклятого хохота, который нельзя было удержать, как нельзя удержать горячую картошку во рту. И хорошо, что никто не узнал. От Аво житья не было бы. И как это он проворонил такой случай!

Конечно, мои отлучки из дому как раз перед самым сном были снова замечены Аво. Когда в середине ночи я залезал под одеяло, стараясь не задеть его, меня неизменно встречал горячий шепот бодрствующего брата:

— Ну как, двигается?

— Что двигается?

— А то, над чем вы колдуете по ночам.

— Это тебе приснилось, Аво. Давай спать.

— Приснилось! — простонал однажды уязвленный Аво. — А может, и твой хохот мне приснился? Скажи спасибо, что я молчу.

Это меня как громом поразило. Неужели мой брат, задира и зубоскал, способен на такой благородный поступок?

Меня охватила радость, и я готов был расцеловать брата, но, чтобы скрыть волнение, сказал:

— Давай спать, Аво. А насчет спектакля не беспокойся: тебе первое место.

— Угу! — сладко зевнул Аво, засыпая.

Настал долгожданный день нашего первого спектакля, если не считать те, какие были до этого. Они все-таки не получились. На одном провалился я, на другом — это когда гимназисты показали спектакль — ославился Каро со своим «Часовым».

Вот видите, какой у нас богатый опыт.

Дед сказал:

— Хороший плод на высоком дереве растет. Посмотри, что затеяли наши маленькие нгерцы.

За неделю до начала спектакля я начал продажу билетов. Чего-чего, а это я умею. Ведь, говоря по совести, билеты мы больше навязывали, разными хитростями принуждали покупать, чем их продавали. Васак всюду сопровождал меня. Работа кассира, видимо, увлекала и его.

Билеты были сделаны из тетрадочной бумаги, простроченной машинкой «Зингер». «Зингер» — тоже выдумка Каро. Дыры в строчке были так часты, что не успевали мы коснуться билетов, как они отрывались от корешка.

К слову сказать, зингеровская швейная машина не была новинкой в Нгере. Она была в каждом доме гимназистов, была она и у тети Нахшун, матери Васака. На ней она обшивала чуть ли не всю нгерскую детвору. Вот у нее мы и прострочили билеты.

Многие еще помнили первые наши спектакли. Но скрывая усмешки, некоторые говорили:

— Нагляделись на ваши представления! Никаких билетов нам не надо.

Но не так легко отделаться от нас.

Мы бесцеремонно входили в каждый дом и, отсчитав с полдюжины билетов, клали на палас у очага.

Глава семьи махал руками:

— Что вы, что вы! Да у меня всего три человека.

Этого нам только и нужно было. Начинался торг, сколько ему полагается билетов. Во всяком случае, мы не уходили без барыша.

Лавочник Ходжи наотрез отказался брать билеты:

— Еще лошадь не лягнула меня в голову, чтобы бросать деньги на ветер. Память не отшибло, помню вашего мастера-шапочника…

Он говорил это, не глядя на меня, будто невзначай, но я чувствовал на себе его плутовато прищуренный глаз.

Как я ненавидел его в эту минуту!

В одном доме высокая городская женщина охотно распахнула перед нами калитку.

— А ложа есть? — спросила она.

Я первый раз слышу это слово, хотел переспросить, но Васак опередил меня:

— Есть и ложа. Для вас приготовили.

Женщина улыбнулась:

— Мы с Тиграном Аваковичем в Маиловском только в ложу ходили.

Тигран Авакович, маленький, тщедушный человек, стоял тут же.

— Да, да, только в ложу, — пробормотал он, согласно кивая.

Васак оторвал два билета и протянул ему.

— Сколько?

— Два миллиона, — не моргнув глазом сказал Васак.

Тигран Авакович снизу вверх посмотрел на жену, поворчал, но названную сумму из карманов своих извлек.

Каро растолковал нам, что такое ложа.

— Ну, мы не ударим лицом в грязь, — сказал обескураженный Мудрый, — мы мигом сообразим какую угодно ложу.

В день спектакля мы поставили перед сценой два лучших стула. Там обычно сидели музыканты, но мы этого не учли…

Вечером медленно стал прибывать народ.

Касса — так мы называли колченогий стол — помещалась у дверей зала. Для платы натурой у нас были заготовлены мешки. Деньги же складывали прямо под столом.

В зале раздался первый звонок. Снаружи у входа растерянно забегали безбилетники. Удар о железо за сценой уже возвестил о начале спектакля, когда в толпе рвавшихся в зал людей показалась мощная фигура женщины, купившей ложу.

— Пропустите, у нас ложа на руках, — кричала она, работая локтями, как веслами.

За ней пробивался муж, весь потный и истерзанный. В зале женщина на минуту остановилась, поправила мужу галстук и только тогда двинулась между рядами отыскивать свои места. Но едва только, раскланиваясь со своими знакомыми, они расселись, как пришли музыканты. Смерив непрошеную чету свирепым взглядом, они выхватили из передних рядов три стула и поставили впереди ложи. Еще минута, и зал наполнился веселым шумом оркестра.

— Это форменный обман! — сквозь звуки инструментов послышался визгливый голос женщины. — Кассира сюда! Я разделаюсь с несчастным аферистом.

Но я ждал такого оборота дела и благоразумно нырнул в суфлерскую будку.

Сбор от спектакля мы полностью сдали в сельсовет, Дядя Саркис пересчитал деньги, потрогал два мешка, туго набитые зерном, и сказал, прищурив задумчиво глаза:

— Конечно, на это школу не построишь, но для пустого желудка и крохи — пища.

Дядя Саркис с первых же дней своей работы в сельсовете взялся за школу. Он переговорил с крестьянами, и многие уже пожертвовали не один рубль из своих трудовых денег. Но работа двигалась медленно. Крестьяне еще не сумели оправиться от бесчинств дашнаков и турок, средств явно не хватало.

Чтобы внести свою лепту в фонд постройки школы, мы участили наши спектакли.

Дядя Саркис в нас души не чаял. Он посещал все наши представления, оказывал нам всяческую помощь.

Однажды в середине представления, во время перерыва, он прошел к нам за кулисы.

— Признайтесь, не парень ли в женской роли? — спросил он.

— Парень, — признались мы.

— А что, девушек у нас град побил? — серьезно осведомился он.

Девушки были нашим уязвимым местом, и напоминание о них опечалило труппу.

— Видишь ли, — сказал грустно Мудрый, — выходит, побил, если у нас нет ни одной девушки.

— А вы пробовали привлечь их?

Мудрый безнадежно махнул рукой:

— Пробовали, ничего не получается.

— А вот у меня получится, — задорно тряхнул головой комбед, и от его серых добрых глаз разбежались по всему лицу светлые лучики.

Мы с любопытством придвинулись к нему:

— А кто она?

— Асмик! Знаете такую? Внучка столяра Аракела.

Ребята мельком покосились на меня и на Васака. К счастью, Васак был в гриме, а меня окликнули со сцены, и никто не заметил нашего смущения. Раздался третий звонок, и все разбежались по своим местам.

— Желаю успеха! — бросил дядя Саркис нам вдогонку. — А Асмик пришлю к вам завтра.

Помахав нам рукой, он скрылся за занавесом.

Из районного центра, по ходатайству нашего дяди Саркиса, нам прислали новую пьесу. Это была одна из первых советских пьес. Она была очень длинной, и, кроме того, в ней не было женской роли. Это опечалило всех. Каждый раз перед открытием занавеса нам стоило нечеловеческих усилий заставить Васака надеть юбку.

А теперь есть девушка, роли же для нее нет. Переговорив с дядей Саркисом, мы начали перекраивать пьесу. Надо сказать, и здесь не обошлось без Каро.

Мы заточили бедную крестьянскую девушку в тюрьму. Ее пытают каленым железом, а она смело бросает в лицо палачам: «Пытайте, убивайте, негодяи, все равно от меня ничего не добьетесь». Ей готовят на дереве виселицу. Она спокойно смотрит на веревку и говорит: «Веревка не страшна для революционерки». Но палачи повесить ее не успевают. На сцену врываются красные, во главе с ее женихом-командиром. Палачи тотчас же падают под шашками красноармейцев, а девушка бросается в объятия возлюбленного.

Вписывая в пьесу новую роль, разумеется, каждый из нас рассчитывал играть командира, и потому на краски не скупились. Сцена спасения девушки завершалась долгим поцелуем.

Дяде Саркису понравились наши переделки.

— Действуйте, — сказал он и хлопнул по обложке рукописной пьесы тяжелой печатью.

В тот день мы распределили роли. Роль командира, жениха Асмик, получил Васак. Я туманно намекал, что командира не хуже Васака сыграл бы и я; ребята также туманно намекали на мой знаменитый провал. Я промолчал, смиренно оставив за собой обязанности суфлера и кассира.

За несколько дней до начала спектакля на видном месте, возле лавки Ходжи, повесили афишу. В ней Каро обещал зрителям исключительный спектакль и советовал им не жалеть денег.

На представление собралось действительно много народу. Героическое поведение девушки восхищало зрителей. Ее слова прерывались аплодисментами. Женщины даже всхлипывали.

В середине спектакля, в том месте, где командир целует девушку, вдруг в зале послышалось движение, к будке приближались шаги.

— Куда тебя несет? — раздались в зале раздраженные голоса.

Артисты суетливо забегали по сцене. Я по пояс высунулся из будки.

Между рядами, цепляясь за крайние стулья, шел к сцене разгневанный дед Аракел. Вот он взобрался на табурет перед сценой и тяжело вспрыгнул на шатавшиеся доски. Осторожно ступая по ним, словно по гнилому мостику, подошел к ошалевшему командиру.

— Не трогай внучку, бесстыдник! — крикнул он командиру, вырвав из его рук Асмик. — Девушка, можно сказать, на выданье, а ты целоваться на людях вздумал. Разгромлю! — разбушевался он.

— Дед Аракел, — крикнул я из будки, — не забирайте Асмик. Больше ее целовать никто не будет.

Дед Аракел узнал меня. В командире, видно, он не подозревал Васака.

— А, это твои дела, занюханный жених? — напустился на меня смягчившийся старик.

— Целовать ее больше не будут, дед Аракел, — клялся я, — уж мне можешь поверить.

Дед Аракел оглядел меня, помялся на месте и сказал, отпустив девушку:

— Ну смотри, чтобы баловства не было!

Погрозив мне пальцем, он спустился со сцены и направился к своему месту. Что было в зале!

Спустившись в будку, я тут же, торжествуя и злорадствуя, вычеркнул из пьесы ту страницу, где целовались Васак и Асмик. На радостях прихватил даже два невинных монолога.

После короткой заминки представление продолжалось.

Тут-тук, тук-тук!

Это дед Аракел стучит топором. Сделать из какой-нибудь древесины дышло или перемычку ярма, собрать соху — теперь забота плотника.

Вот уже который день мы с Васаком здесь. По просьбе Седрака мой дед и Апет отрядили нас в помощь плотнику. Дед уже привык отпускать меня по первому зову Седрака или дяди Саркиса. Лицо его при этом чуть грустно улыбается:

— Иди, Арсен! Твой родитель, мир праху его, благословил бы на такие дела.

Двор Аракела завален бревнами. Это его глина. Из бревен делает Аракел всевозможный инвентарь, как дед из глины — разные изделия.

Стучит топор, взблескивая на солнце, визгливо заливается пила — шумно бывает во дворе Аракела, когда мы за работой.

Итак, с легкой руки наших дедов мы с Васаком — плотники. И должен сказать, мне это по душе. Если бы я не был гончаром, непременно стал бы плотником. По лицу вижу — Васак со мной согласен.

Вы уже заранее улыбаетесь. Думаете, из-за Асмик оказались мы с Васаком здесь? А вот и не так. Мы вовсе ни при чем, нас послали сюда взрослые. Мы здесь нужней.

Ну уж раз на то пошло — приходится признаться: иногда, между делом, я бросаю взгляд в конец двора, где в любую минуту может показаться Асмик. Мало ли работы у девочки во дворе, когда в нем опять появилась живность?

Асмик, как назло, не показывается.

Пила весело визжит в наших руках, врезаясь в бревно.

Светлая пыль от опилок лежит на наших рукавах, на всей нашей одежде, на лицах, забилась за воротники.

Иногда мы достаем из среза пилу. Кто-нибудь из нас поднимет ее одной рукой, подержит на весу, зубцами вверх, рассматривая развод. Так полагается. Хороший плотник не станет часами работать не проверяя пилу. Но, говоря честно, нас занимал не развод, который мы тщательно рассматривали, пробуя на ноготь блестевшие зубцы, а сам процесс проверки: пила, подержанная одной рукой на весу, заходит, извиваясь и вибрируя.

А все-таки какая Асмик: знает же, что с утра работаем, а носа не покажет!

Я одергиваю себя. Не об этом надо думать сейчас. Не для того меня прислали сюда, чтобы я прошлогодний саман перевеял. Надо трудиться.

— Эй, Асмик, — раздался вдруг голос, — неси-ка кувшин, работники пить хотят.

На крыльце появляется Асмик с кувшином на плече. Дед Аракел пьет из горлышка, высоко запрокинув донышко кувшина. Он сильно постарел, наш дедушка Аракел. У него совсем белые виски, белые брови.

Кувшин переходит в мои руки.

Ну что ж, теперь не посмеешься надо мной, Асмик-хатун!

Я, как дедушка Аракел, одной рукой держу кувшин. Так полагается пить сильным. Ничего, что от напряжения вода с трудом идет в глотку. Я терплю.

Дед Аракел, прищурив лукавые глаза, вглядывается в нас. Должно быть, вспоминается ему то время, когда мы и обеими руками не могли поднять кувшин…

Весело визжит пила. Работа снова кипит.

Дед Аракел, весь покрытый стружками, стучит топором. Он сбивает бочку для возницы Баграта.

Каждый день во двор деда Аракела наведывается дядя Седрак, наш комбед.

Он и теперь ходит со своим огромным револьвером на толстом опояске. Богачи стараются скрыться с глаз, когда комбед идет по улице, а нам не страшно.

Вот и сегодня показалась у калитки его долговязая фигура.

— Ого, да здесь наследники пещерных королей работают! — весело бросает Седрак.

— Работают, комбед, стараются, — ответил Аракел, набивая обруч на бочку.

Дядя Седрак подходит к нему.

— Ты что, уста, лудильщика Наби обижаешь? — подчеркнуто вежливо осведомляется он. — Скоро тут обирать, а у человека ни одной кадушки. — У дяди Седрака такое лицо, что кажется, сейчас брызнет улыбка.

— А Мариам-баджи, случаем, не жаловалась? — отзывается Аракел. — Ей уже бочки мало, еще ушат для маринада подавай. — Голос деда Аракела дребезжит добродушным смехом.

— Подумай, уста, — сквозь грохот доносится голос Седрака, — через неделю-другую труска тута. Где беднота возьмет тару?

Дед Аракел из-под нависших седых бровей оглядывает Седрака. В глазах его хитринка.

— Срок маловат, — вздыхает он. — Вот если бы заранее сказали: в такой-то день, в такое полнолуние быть Советской власти, — плотник Аракел знал бы, как ее встретить.

Седрак, вскинув голову, оглядывает плотную фигуру Аракела.

Теперь и в его глазах прыгали чертики.

— Ты прав, уста. Прежде чем низложить царя, надобно было испросить нашего мнения. Нашего пинка, чтобы лучше икалось ему на том свете!

Мы с любопытством ждали, что будет дальше. Дед Аракел на минуту задержал топор. В его прищуренных глазах блеснула усмешка:

— И ты, Седрак, парень не промах! Забыл, как лихо брил падишахов?

Вот так дед! Здорово поддел нашего комбеда!

Седрак громко хохочет. Он, кажется, не может прожить без смеха. Летит время, а Седрак все такой же — веселый, шутник, острослов.

Вот уж не подозревал, что вереск, некрасивый, ничем не примечательный, похожий на куст веника, может вдруг оказаться для меня ценной находкой.

Я не Айказ, не кудесник по травам и цветам, но кое в чем и я разбираюсь.

Я знаю, есть цветы, которые привлекают своим запахом, и цветы, радующие глаз яркостью окраски. Знаю и такие, у которых ни запаха, ни цвета, ни красоты. Живут себе бог весть зачем! Кустик бузины, например. Или цветок-обманщик. Знаете, на какую хитрость пускается он, чтобы привлечь птиц? У цветка-обманщика черненькая сердцевина. С высоты полета он кажется мухой, жадно впившейся в белую чашечку.

В погоне за мнимой мухой птица клюет сердцевину, рассыпая золотистую пыль. А обманщику только это и надо.

Но вереск, невзрачный вереск, усыпанный жесткими лепестками… Зачем я охочусь за ним? Мне он, конечно, ни к чему. Я ищу его для Асмик: говорят, шелковичные черви любят вить коконы в его ветвях.

Что за наказание! Раньше этого добра было сколько хочешь и где хочешь, а теперь даже на Качал-хуте ни куста. Нашлись более расторопные шелководы, чем Асмик. Говоря честно, я радуюсь тому, что так мало попадается кустов вереска: пусть Асмик видит, как я стараюсь для нее.

Правда, моя добыча достается не ей одной. Вместе с нами и Арфик. И хорошо, что она с нами. Я забираюсь как можно выше, преодолевая кручи. Найденные кусты я делю между Асмик и Арфик поровну.

Пусть не думает Асмик, что я умираю по ней.

Арфик в восторге. Никогда она не ждала от меня ни такой щедрости, ни такого внимания.

Мимо нас по крутой тропинке проносится ливень щебня. Через минуту из-за кустов появляется Васак с целым ворохом вереска.

Лицо и руки его в ссадинах.

Васак кладет кучу вереска перед Асмик и победно смотрит на меня.

Я молчу. Опять ты, Ксак, перещеголял меня!

Ни свет ни заря прибежал Сурик.

— У Асмик беда! Из коконов бабочки вылетают, — залпом выпалил он.

Мать ударяет себя по бедрам.

— Бедная девочка, сколько мучилась с этими обжорами! — сокрушается она.

Я не понимаю, что за беда, если из коконов вылетают бабочки. Я не Сурик, в дела девочек не вникаю. Но мать жалеет Асмик — значит, действительно что-то стряслось. Сам того не замечая, я оказываюсь возле дома Аракела. Сегодня у него плотничают Айказ и Азиз. Через забор они машут мне рукой. Я смотрю мимо, мне не до них. Как узнать, что приключилось у Асмик?

Войти в дом через калитку я не смею — ребята будут дразнить. Забираюсь на крышу. Сурик, обдирая пальцы, карабкается за мной. Осторожно заглядываю в ертик — отверстие в крыше. В комнате тучей носятся куцекрылые бабочки. Некоторые показываются в отверстии ертика. Летать они не умеют. Тяжелые, неуклюжие, они падают тут же на крышу у самого ертика.

Я хорошо вижу растерянно мечущуюся по избе Асмик, вижу Арфик, деловито и проворно обрывающую коконы с кустов. Как хотелось мне чем-нибудь помочь… Но со двора доносится стук топора, и я беспомощно торчу на крыше дома.

Хлопнула калитка. Вышла Арфик и торопливо пустилась вдоль улицы. Она, должно быть, спешила домой. Я соскакиваю с крыши, догоняю ее.

— Что там случилось?

Арфик на минуту останавливается. У нее сердитое лицо.

— Ты думаешь, шелк добыть — все равно что горшок слепить? — набросилась она на меня. Видя недоумение на моем лице, она добавила: — Асмик сама виновата, передержала. Не убила гусениц в коконе. Вот и вылетели.

Я не понимаю всех слов Арфик. Не знаю, как можно убить гусениц в коконе? И что из того, что вылетели какие-то бабочки?

И в самом деле я не знал, что гусеница, окукливаясь, под серебристым покровом, проходит свой трудный возраст, превращаясь в бабочку.

— Ошпарила бы коконы кипятком, я бы посмотрела, как бы вылетели бабочки, продырявили шелк, — говорит Арфик, словно угадывая мой немой взгляд.

Спохватившись на полуслове, она снова устремляется вперед. Я еле успеваю за ней.

— Весь шелк пропал? — допытываюсь я.

— Нет, не весь, — бросает Арфик на ходу, — больше половины спасли.

Незаметно мы очутились возле дома Арфик.

— Заходи, посмотри, как пригодился мне твой вереск, — неожиданно предлагает она.

— Вереск? Какой вереск?

Арфик удивленно таращит глаза:

— Забыл, как вы с Васаком старались?

— А-а… — вспоминаю я.

Делать нечего, я иду за Арфик в ее червоводню. Нет, неправда, я иду в этот дом охотно. Меня разбирает любопытство. Хочу видеть, какую службу сослужил мой вереск.

Я переступаю порог — и жмурюсь. На том месте, где раньше пол был устлан червями, молочным облаком вздымаются кусты вереска, обильно усыпанные белоснежными коконами.

Хлопая дверью, в избу то и дело входит Мариам-баджи. Она сгребает в подол собранные в кучу коконы и мгновенно исчезает.

В окно я вижу, как она подходит к костру и прямо из подола высыпает их в кипящий котел. Возле нее маячит Сато, жена Хосрова. Склонившись, она заглядывает в котел. Слышу ее неторопливый говорок:

— У твоей Арфик золотые руки! Говорят, государство ссуду дает под шелк. Неплохо заживете.

Мариам-баджи отворачивается и незаметно три раза плюет через плечо. Должно быть, от сглаза. Старуха Сато не унимается:

— Вот внучку Аракела жалко: тоже старалась девочка, а шелка как и не было…

Арфик тащит меня в другой конец избы, чтобы похвалиться своими желтыми коконами. Но мне все равно, какого они цвета. Мне достаточно знать, что вереск, добытый с таким трудом, пригодился ей.

Я снова подхожу к окну. Мариам-баджи, опустившись на корточки, дует на угли. Сато все заглядывает и заглядывает в котел.

— И поделом ей! — слышу я голос Мариам-баджи. — Не зевай, не заглядывайся на мальчишек раньше времени. У моей Арфик бабочки не разлетятся…

От слов Мариам-баджи, словно от сильной затрещины, я вздрагиваю. Теперь эта сорока ославит Асмик на весь Нгер! В следующую минуту я убегаю.

Я запускаю палкой в отяжелевшие от плодов ветви груши, крохотным камешком спугиваю воробьев, весело чирикающих в густой зелени тутовника.

Я волен делать все что душе угодно. Захочу — съем грушу, а захочу — абрикос. Кто меня пальцем тронет в своем саду?

Мы с Аво возвращаемся из гончарной. Идем по тихим улицам Нгера, осененным деревьями. Аво говорит взахлеб о первом вылепленном им кувшине, о своей большой радости, но я его не слушаю. В голове тесно от дедовых слов, от присловий, которые он теперь сыплет целыми пригоршнями. Он думает поговорками привязать меня к гончарному кругу.

Я одну за другой вспоминаю все поговорки, хочу уловить тайный их смысл.

Новый поток пословиц обрушивается мне на голову. Не пословицы, а намеки и полунамеки. В них опять я, трудный, неблагодарный мальчишка, пренебрегший дорогой отцов. Ах, какие это были слова! И как больно жалили они мое сердце!

Аво шагает рядом со мной, весело посвистывая. Он счастлив. Он теперь гончар.

Мой друг, мой брат, гончар Авет, помнишь ли ты эти поговорки?..

Стоит у дороги грабовое дерево. Мне знакома каждая трещина на кривом стволе. На нем есть зарубки. То наши метки. Мы с Васаком в год раз, а то два, становясь у дерева, мерились. Мы росли, вмятины на коре всползали вверх по стволу. Первая отметка сделана четыре года назад, когда я только стал помогать в гончарной деду. Последняя — совсем свежая.

За четыре года я вырос на ладонь, Васак — на один палец больше. Он выше меня на целых три-четыре пальца.

Это тот кривой граб, где была цирюльня. Он такой же, каким мы знали его всегда. Немало рубцов хранит это дерево на своей коре (да простит оно нас за такое кощунство!).

О кривой ствол его, как и прежде, потрется взгорбившейся спиной корова, возвращаясь вечером с пастбища. Под его мохнатой кроной и сейчас скрываются прохожие, защищаясь от солнца и дождя. Как и раньше, над деревом вьются птицы. Только цирюльника Седрака нет под грабом.

Часто молчит теперь тропинка гончаров, и у меня на душе почти весело от этой тишины. Я знаю, почему закрыты мастерские. У людей появились тысячи дел — как не приложить к ним руки! Сказать вам правду — и меня тянет в поле, но разве с дедом кашу сваришь? Заикнись ему — он приведет столько пословиц, что разведешь руками. Разве деда можно переговорить? Но если разобраться, держу пари, я не слепой, — он тоже не прочь… Но нет, чего зря разбрасываться словами! Кто не знает уста Оана? Его и силой не оторвешь от гончарного круга.

Васак говорит, что он станет учителем или агрономом. Мы часто с ним мечтаем о нашем будущем. Как хорошо видеть себя взрослым, умеющим делать большие дела.

Но однажды наши жаркие грезы оборвал смех. Смеялся Тигран, сын лавочника Ходжи. Для своих сокровенных раздумий мы избрали ненадежное место. Тигран подслушал нас. Он стоял за кустом. В просвете веток показалось его перекошенное от смеха лицо.

— Видели двух ученых? Только что прошли по нашей улице. Одного зовут Васаком, другого — Арсеном, — бросил он сквозь смех.

Я рванулся к нему, но Васак удержал меня. Тигран не испугался моей угрозы, он не убежал, а, расставив ноги и воинственно подбоченясь, ждал меня. Мы уже имели случай сказать, что Тигран отличался от всей своей братии, он был страшным драчуном, и, чего греха таить, многие из нас избегали его, боясь вступить с ним в драку один на один.

Это чувство благоразумия, возможно, и остановило меня.

— Недобиток, — только послал я ему.

— Хамса! Мелочь, — в ответ бросил он нам, гримасничая.

Гимназисты нас всегда дразнили «хамсой».

Тигран ушел, но мы, как ни старались, не смогли больше вернуться к прерванным грезам. Настроение было испорчено.

III

Пусть смеются разные тиграны, ну их! А мы пойдем своей дорогой.

Сейчас осень, самая пора винограда. Сквозь лапчатую виноградную лозу, подгибая ветви, проглядывают тяжелые, темные кисти… Не мне говорить о винограде, не вам слушать. Виноград не шах-тут. Где бы вы ни родились, ни жили, знаете его, пробовали не раз. Подумать только! Есть теперь у нас сад, есть виноград, всамделишный виноград, которым можно полакомиться, не ища лаза в колючей изгороди.

В последнее время дед отрядил меня в помощь Аво на виноградник. Но мне кажется, охрана сада — предлог. Дед хочет, чтобы я на досуге хорошенько подумал о себе, сделал выбор, по какой дорожке идти.

По какой дорожке идти! Разве сразу узнаешь, если впереди так много дорог?

Впрочем, для подобного рода раздумий и времени нет. Право, как много хлопот с виноградным кустом! Ветер сорвал с привязи ветку. Тяжелая, она плюхнулась плашмя на землю. Я осторожно поднял упавшую ветку, привязал ее к шесту — до полного налива остались считанные дни. Хлопотливое хозяйство!

Через верхушки кустов я вижу Айказа. Наши сады рядом. Слышу: «чив-чив». Это он садовыми ножницами обрезает лишние ветки.

Звук этот, прислушайтесь, удивительно похож на чириканье воробья. Ножницы эти, как воробьи, говорливы и, как воробьи, неутомимы.

Пока Айказ в саду, песня эта не обрывается. Улучив минуту, Айказ заглядывает к нам.

— Ну, садоводы, когда виноград снимать будем? — спрашивает он.

Он теперь говорит не иначе как баском. Я молчу. Нашел кого спросить! Как будто наше слово что-нибудь значит. Дед скажет — тогда и снимем.

— Когда бузина зацветет, — отвечает Аво.

Я поворачиваюсь к брату. Лицо его сосредоточенно, тонкие брови над переносицей сошлись.

— Когда бузина зацветет! — смеется Айказ. — Это что же, садовод, выходит — никогда?

— Ну и пусть! — обиделся Аво.

Айказ еще о чем-то спрашивает, но Аво его не слушает. Он смотрит на ветку, согнувшуюся под тяжестью гроздьев, а глаза его задумчивы.

И я знаю: о чем бы Аво ни думал, мыслями он всегда в гончарной деда. Никогда Аво не покинет дедово ремесло.

Ну а я?..

Как-то Тигран на краю села нос в нос столкнулся с Каро.

— Ты окончательно продался хамсам? — спросил он угрожающе.

Я стоял неподалеку, за развалившейся стеной. Тигран меня не видел. Услышав голоса, я прильнул к стене.

— Это кто же, по-твоему, хамса?

— Твои друзья. Разная мелочь. Или, может быть, ты с умыслом подлизываешься к ним?

— Я подлизываюсь? Знаешь, Тигран, иди своей дорогой.

— А то позовешь свою хамсу?

Каро хотел пройти мимо, но Тигран со всего размаха ударил его.

Я вышел из своей засады и, прежде чем броситься на помощь, вложив два пальца в рот, что есть силы пронзительно свистнул. На свист откликнулось сразу несколько голосов.

В следующую минуту я, Каро и Тигран уже катались в пыли. Мы тузили друг друга в клубящейся пыли дороги, не разбирая, кому попадали удары. Ясность внес Айказ, первый прибежавший к месту драки. Он поднял Тиграна, отцепил его от нас и только тогда отвесил ему здоровую оплеуху. Прибежавшему невесть откуда Васаку уже ничего не оставалось делать, как полюбоваться нашей работой. У каждого из нас были свои счеты с сыном лавочника, и мы, как могли, рассчитались с ним. Даже Васак не преминул пнуть его ногой.

Вырвавшись из наших рук, Тигран немедленно дал тягу. Отбежав несколько шагов, он все же повернулся, погрозил мне кулаком:

— Ну, падло, горшечник несчастный! Береги теперь ряшку.

Как-то вечером меня с улицы окликнули. Дед вышел на окрик, пошептался с рассыльным и, вернувшись в избу, бросил мне:

— Собирайся живо. Саркис требует.

Я наскоро оделся.

— Зачем еще он понадобился Саркису? Слава богу, по его милости он в подручные к Аракелу записался. Что ему еще нужно? — все же встревожилась мать.

Дед снисходительно поглядел на нее:

— Тебе все плохое на ум приходит, сноха. Пусть теперь лихо к богачам заглядывает.

Аво молча посапывал — самолюбие его было задето.

— А ты чего лежишь? — бросил дед, обращаясь к нему. — Собирайся и ты. Скажи, дед послал.

Аво не спеша поднялся, хотя ему, так же как и мне, не терпелось узнать, зачем вызывают.

Когда мы были готовы, дед горделиво оглядел нас с ног до головы:

— Выросли, людьми стали, сноха! Государство уже нуждается в них.

В сельсовете, куда мы пришли, было накурено. Сквозь пелену крутого табачного дыма мы едва разглядели взрослых. Что такое? Почему они при оружии? Неужели опять война? На подоконнике, черный от злости, сидел комбед Седрак. Шнур от рукоятки револьвера висел у него вдоль ноги. Дядя Саркис тоже был вооружен. Похоже, что-то неладное снова творится на земле, которая бушует, никак не успокоится. При чем тут мы? Мы пока не в том возрасте, чтобы взрослые не обходились без нас.

Однако как постарел дядя Саркис! У него совсем белые виски!

— Ребята, — обратился он к нам, — я не зря созвал вас.

Мы недоуменно переглянулись.

— Советская власть нуждается в хлебе, — продолжал Саркис, — а враги закапывают его в землю — хотят народ голодом задушить.

— Руки коротки! — пробасил посуровевший Айказ.

— Коротки ли, длинны, а вредят нам, — сказал дядя Саркис.

— А что ломать голову? Если закопали хлеб, надо его раскопать, — снова за всех ответил Айказ.

— Конечно, если бы, пряча хлеб, кулаки оставляли меточку. Но что делать, когда метки такой нет?

— Я знаю все потайные ямы во дворе Согомона-аги. Мне бы только забраться к нему, — сказал Азиз.

— А я — в доме Геворковых, — тут же вставила Арфик. — Иголку спрячь — и то найду!

— Дело! — одобрил дядя Саркис — Затем вас и позвали. Начнем с тех дворов, где наверняка найдем.

Нагнувшись над листом бумаги, Саркис поставил новые крестики.

Когда все было готово, он встал. За ним встали все взрослые. В дверях дядя Саркис на минуту задержался, проверяя наган.

— Для безопасности, — сказал он. — Кулак есть кулак, как бы чего не выкинул.

Каро не участвовал в нашем продотряде.

Чего греха таить, к нему мы все же относились настороженно, не посвящали его в свои сокровенные тайны.

Как ни говори, сын богача, а вдруг возьмет да выдаст наши планы?

Во многих переделках мы потом бывали, но Каро не изменил нашей дружбе. Мне и сейчас перед Каро немного неловко за нашу излишнюю подозрительность.

В домах еще горел свет, когда мы постучались к Геворковым. Во дворе гулко и раскатисто залаяла собака. Ворота открылись. У входа показался тучный, шарообразный старик, освещенный неровным красным светом коптилки, которую он держал в руке.

Собака заливалась неистовым лаем. Хозяин притворно покрикивал, делая вид, что не может ее унять. Узнав, кто мы и зачем пожаловали, он совсем потерял управу над собакой. Почему-то погасла в руках коптилка.

Холодный ночной мрак поглотил весь двор.

— Это уж зря, — сказал Саркис, — темнота вас не скроет.

Собака лаяла все громче. Чтобы быть услышанным, дядя Саркис прокричал:

— А ну, ребята, осветите двор! Я плохо вижу, с кем говорю.

Затрещали зажженные факелы, разбрасывая в воздухе красные полосы света.

— Где прячешь хлеб? — строго сказал Саркис.

— Если мое слово ничего не стоит, поищи сам, — ответил хозяин, показав спину.

Он заковылял в сторону крыльца, но задержался у лестницы, очищая ноги о поскребок.

— Действуйте! — коротко приказал Саркис.

Вооруженные железными шампурами, мы рассыпались вслед за взрослыми по двору. Факельщики осветили все его закоулки.

Не прошло и пяти минут, как раздался радостный вскрик. Притихшая было собака снова залилась тревожным и гулким лаем. Хозяин у лестницы длинно выругался. Мы побежали на крик.

Посреди двора в свежевырытой яме копошился кто-то. Айказ направил свет факела, вырвав из темноты острые плечи. Это была Арфик. В ярком свете факелов блеснул в яме плоский камень, отодвигаемый Арфик с горлышка колодца. Все было ясно: она нашла то, что искала.

Удачно прошли поиски и в доме Алиханяна. Аво прямо привел нас к спрятанному хлебу, словно сам положил его.

Третьим домом, куда мы постучались в ту ночь, был дом Согомона-аги. Хозяин, видно, ждал нас.

— А-а, милости просим! Проходите, проходите. Но только уговор: найдете что-нибудь — срежу усы, — встретил он нас у ворот.

На крыльце жались друг к другу Цолак, Вард и Беник.

Аво первым прошел во двор. За ним, опережая взрослых, один за другим прошмыгнули остальные члены нашего отряда.

Запылали факелы. От неожиданно яркого света куры тревожно закудахтали. Азиз нес впереди себя остро наточенный шампур, как винтовку на изготовке.

— Копайте вот здесь, — сказал Азиз, не проверив даже шампуром.

Застучали лопаты.

Согомон-ага, сопровождавший нас, спокойно балагурил:

— Копайте, копайте, — может, случайно и клад раскопаете.

— Что-то сегодня тебе очень весело! Смотри, не к слезам ли? — сухо заметил Саркис, покосившись на Со-гомона-агу.

Когда яма дошла до плеч, Саркис сказал:

— Хватит. Надо искать в другом месте.

Азиз привел нас на новое место. Снова заработали лопаты. Что за черт, опять осечка! Теперь за дело взялись все. Весь двор истыкали шампурами, исковыряли лопатами, но тщетно.

Азиз ходил сам не свой.

— Как же так? — бормотал он. — Все потайные дыры пустые. Куда он дел хлеб?

На рассвете мы покинули дом Согомона-аги.

— Так и уходите? Ни с чем? А я думал, клад раскопаете, поделитесь с нами, — злорадствовал нам вслед Согомон-ага.

Провал с поисками припрятанного хлеба в доме Согомона-аги сильно ударил по самолюбию Азиза.

— Нет, ты подумай только; Арфик нашла, Аво нашел, даже Сурик в долгу не остался. А я? Эх, а еще в партизанах ходил! Хвастун! — ругал себя Азиз.

— Не было хлеба — не нашел. Чего убиваться? — утешал я друга.

— Не было, говоришь? Он тебя с дедом со всеми вашими горшками купить может, а ты — «не было»!

— Ну где он мог спрятать? Был бы у него хлеб, мы нашли бы!

— И дурак же ты, Арсен! — махнул рукой Азиз.

Неудача порядком расстроила и меня. Азиз понял это.

— Давай проследим. Если спрятали хлеб во дворе, они чем-нибудь выдадут себя.

— Давай, — согласился я.

К нам присоединились Васак и Аво.

— Ну как? — спросил Саркис, которому был известен наш замысел.

— Пока ничего. Ночью только часто выходит во двор.

Мы по очереди дежурили в зарослях конского щавеля, бурно разросшегося за подворьем Согомона-аги. То ли пожалев нас, то ли не очень полагаясь на нашу бдительность, к нам присоединился и Аво. Вместе с нами нес дежурство. Если бы Согомон-ага знал о нашем наблюдательном пункте, о бурьяне, надежно скрывавшем нас от глаз хозяина!

Ночные бдения давали о себе знать. Как ни старались, сон нет-нет да схватывал нас. Меня и Аво. Два раза, когда я должен был снять со станка готовый кувшин и, клюнув носом, прозевал момент, колесо сделало лишний оборот, и все полетело к черту. Как сейчас, помню случай с Аво. День был обычный. Дед загружал выемку в круге глиной. Аво усердно подавал. Вдруг лопата с глиной в руках Аво застыла на полпути к станку. Я взглянул на Аво. Он стоял, смешно раскорячив ноги. На спокойном смуглом лице блаженная улыбка. Я громко кашлянул. Аво встрепенулся, тряхнул головой и подал… полупустую лопату. Часть глины уже успела вывалиться.

— Молодец! И как ты догадался, что мне нужно вылепить кувшинчик? — воскликнул дед.

Хитрец, он знал о наших ночных бдениях!

— Напрасно вы с ним связались! Этот ирод изведет вас, — сказал дед.

— Не изведет. Мы накроем его, — упрямо ответил Азиз.

— Дай бог!

Как-то Васак таинственно взял Азиза за руку:

— Странная болезнь у Согомона-аги. Отхожее место под боком, а он справлять нужду бегает в овечий хлев.

Азиз просветлел. Хлопнув себя по лбу, он сорвался, побежал. Через минуту скрылся в глубине двора Согомона-аги. Не успели мы что-либо предпринять, как раздался выстрел. На выстрел сбежались люди.

Не помня себя мы бросились во двор. Азиз лежал ничком, распластав руки. Согомон-ага стоял тут же. Из ружья, зажатого в его руке, курился легкий дымок.

Оцепенение, охватившее нас в первые минуты, прошло, и мы подняли неистовый крик. На шум прибежали и взрослые.

Азиз приподнялся:

— Чего ревете? Это я притворился мертвым, чтобы он больше не стрелял.

Мы кинулись к товарищу. Один рукав его был мокрый. Должно быть, пуля все-таки задела руку. Но Азиз сгоряча не чувствовал этого.

— Ройте здесь!

Согомон-ага сверкнул глазами, но уже был обезоружен. Подоспевший Саркис толкнул его вперед.

— Молись богу, что промахнулся, не то не сносить головы тебе, — сказал Саркис.

Согомона-агу увели.

Опрометчивый поступок Азиза чуть не стоил ему жизни. Ну и попало нам после от Саркиса!

Тем временем три человека лопатами раскидывали в стороны мягкую, податливую землю. Азиз не дал ни увести себя, ни перевязать руку, пока лопаты не застучали по гладкой поверхности камня, прикрывавшего отверстие заветного колодца со спрятанным хлебом…

Рана оказалась пустяковой. Пуля царапнула только по коже. Но это не мешало Азизу еще долго держать забинтованную руку в косынке на груди. Только в гончарной, забывшись, Азиз снимал косынку, и забинтованная рука не хуже другой подавала глину.

— Доконали все-таки бесноватого! — одобрительно покряхтывал дед, поглядывая на нас.

IV

Одной жизни не хватит, чтобы рассказать о полюбившемся тебе уголке все, что о нем стоило бы рассказать. Если ты там родился, если там отделили тебя от пуповины, поля, луга, горы, стремнины, сам воздух таят в себе столько сокровенного…

Как-то вечером я застал у нас дома Мариам-баджи. Лицо матери тревожно. Ну, конечно, Мариам-баджи принесла недобрую весть. Но что она могла еще принести? Несмотря на все добрые приметы, отец не вернулся. Впрочем, было о чем тревожиться, метать, как и встарь, карты. Теван, бывший царский офицер, сколотив большой отряд, пошел на Советы. Да, было такое. И без карт Мариам-баджи знаем: идет она, вражина, из села в село, завоевывая Карабах. Еще говорят, что в Зангезуре снова объявился Нжде и со своим войском спешит на помощь Тевану.

Когда слухи о Теване подтвердились, дед хватил шапкой оземь:

— Позор, позор! Говорят, этот собачий сын — карабахец, из Туми. Из самого Туми!

Дед никак не мог примириться с тем, что Теван из Карабаха.

— Я был в Туми. Там порядочные люди. И в кого он уродился, этот ублюдок?

— Так бывает, — утешил его дядя Саркис. — В России тоже были свои теваны: Деникин, Мамонтов, Антонов.

Дед поднял озабоченное лицо:

— А что они делали, эти предатели?

— Они жгли села, вешали людей.

— А они русские?

— Русские.

— Валла, — воскликнул дед возбужденно, — собачий лай везде одинаков! Теван также сжигает карабахские селения, убивает карабахцев. Говорят, в Чартазе он подковал человека, словно буйвола. Какой позор! И этот предатель — карабахец!

— Ничего, недолго погуляет, — пообещал Саркис — Удел изменника — смерть.

— Аминь!

Через день встревоженные крестьяне, вооружившись чем попало, двинулись навстречу Тевану. Все бывшие партизаны ушли. Ушел с ними и Айказ — сын Сако. В Нгере остался только Саркис, председатель сельсовета.

Дед провожал их.

— Люди, — сказал он, — правильно поступила Россия с отступниками. Заройте недостойное имя Тевана поглубже в землю, чтобы памяти о нем не осталось!

Эти гневные слова деда звучат и сейчас у меня в ушах как предостережение, как присяга в верности.

Было это в один из осенних дней. Я возвращался из гончарной. Шуршал медленный, моросящий дождь. Где-то за тропинкой гончаров чуть слышно попискивала птица. Другая птица подсвистывала ей тоненько и призывно. Желтый лист, невесть откуда упав мне на плечо, прилепился к нему. Я снял с плеча мокрый лист. Он был такой теплый и такой неживой.

Я люблю весну, набрякшие ветви деревьев, готовые брызнуть первой зеленью, а первая прожелть ранит меня в самое сердце.

Но сегодня я не ощущаю горечи ни от того, что идет мелкий, затяжной, тягучий дождь, ни от того, что бьет в глаза унылая прожелть.

Сегодня у меня необычный день: дед признал меня, мое мастерство. Сказать правду, нет, не от этого так пылают мои уши, так горячо бьется сердце. Что я говорю? Конечно, и признание деда. Не так легко у нашего деда добиться доброго слова, но что скрывать, не только это. Сегодня я встретил Асмик. Правда, для этого мне пришлось чуточку поотстать от деда, делая вид, что развязались завязки трехов. Со всеми это может случиться. Но я-то знаю, когда завязать шнуры!

В это время Асмик возвращается с родника…

Я уже цеплял конец пестрой тесемки, как меня окликнули:

— Арсен!

Я обернулся на голос. Асмик.

Сколько раз вот так, под разными предлогами, по утрам, идя в гончарную, я отставал от деда, чтобы встретиться с Асмик, но ни одна встреча так не взволновала меня, как эта.

С трехами было покончено. Можно было подняться, но я продолжал сидеть на корточках, разглядывая Асмик снизу вверх.

Асмик подошла ко мне. На ее плече, задрав горлышко вверх, покоился мокрый кувшин с водой.

— Хочешь напиться? — сказала Асмик.

Только сейчас я поймал себя на том, что сижу на корточках.

Чтобы оправдать свое глупое положение, я развязал и снова завязал шнур. Покончив с завязками, я поднялся.

— Да, Асмик… очень хочется пить.

Асмик сняла с плеча кувшин. Я поднял тяжелый кувшин над головой, и сейчас же из углов рта на подбородок потекла холодная вода. Так принято. Когда пьют из горлышка, вода всегда стекает по подбородку. Я перевел дух, снова припал к горлышку.

Мне пить вовсе не хотелось, но я пил и пил, чтобы доставить удовольствие Асмик.

Наконец я вернул кувшин. Асмик сказала:

— Каждый день в это время я возвращаюсь с родника. Если хочешь, всегда буду поить тебя.

Сердце у меня бешено заколотилось.

— Только уговор, — улыбнулась она одними глазами, — мне воды не жалко, только чтобы не обливаться…

Взвалив кувшин на плечо, Асмик не торопилась уходить.

— Какой ты невнимательный, Арсен. Ты даже не поздравляешь с обновкой.

С кувшином на плече, она повертывалась ко мне то лицом, то спиной, но я обновки не заметил.

— Эх ты, а еще жених! — упрекнула меня Асмик, но совсем без обиды, без зла.

Только когда она ушла, я понял, о какой обновке шла речь. Кувшин, который несла она на плече, был вылеплен мною. На донышке незаметно для деда я оставляю свои инициалы. Асмик, наверное, разгадала эту тайну. Или, может быть, выдал меня Васак?

Я не помню, как провел этот день в гончарной. Но помню, за что хвалил меня дед. Такой славный день!

Что из того, что идет мелкий, тягучий дождь?

Что из того, что хлюпают ноги в отсыревших трехах? Пусть даже полыхает яростная прожелть на деревьях, что из этого? Я счастлив.

От тропинки гончаров ручейком сбегает вниз белая тонкая стежка, сокращавшая путь к селу. Хорошо под моросящий дождь идти по ней. Собственно, и идти не надо. Стал на одну ногу, как аист, и с ветерком будешь доставлен под гору. Нигде не задержишься, я ручаюсь.

Но я не спешу воспользоваться хитрым приемом езды с ветерком! Не пристало же мне после того, что произошло сегодня утром, вот здесь, на тропинке гончаров, скользить на одной ноге, как какой-нибудь мальчишка-ветрогон.

Я ощущал почти физическую потребность поделиться своей радостью с Васаком, услышать горячее одобрение Азиза. Где они сейчас и когда я сегодня увижу их?

Сегодня мне улыбался каждый кустик, каждый цветок. Я шел и пел. О Тигране я не забывал. Но мне казалось, что даже он должен порадоваться со мной.

Подумать только: каждый день буду встречаться с Асмик, пить из ее рук. И даже то, что она несла на плече кувшин, вылепленный мною, приобретало в моих глазах особое значение.

Ну как, Васак? Представляю, как ты лопнешь от зависти, если узнаешь о выборе Асмик! Я, конечно, тебе ничего не скажу. Глупо это будет с моей стороны. Только ты на меня не сердись. Я здесь ни при чем. Асмик сделала между нами выбор, пусть она и скажет.

Будто нарочно кто-то заступает мне дорогу. Я поднимаю голову и замираю от неожиданности. Передо мной стоит Тигран. Он стоит, расставив ноги, вобрав круглую голову в плечи, и зло смотрит на меня, как будто прикидывая, чего я стою.

Я пытаюсь обойти его.

— Стой, мелочь! — угрожающе восклицает Тигран.

И в этот момент на меня из-за кустов набрасывается какой-то зеленооколышник.

Тигран угрозу свою выполнил. Меня сбили с ног, смяли.

Не только Тигран, но и богачи постарше переменились. Слухи о Теване преобразили их. А Согомон-ага, как-то встретившись с Азизом лицом к лицу, сказал даже с усмешкой:

— Может, снова в батраки ко мне пойдешь? Неплохо заплачу.

Незаметно подкралась зима, а вместе с нею и нерадостные вести. Теван приближался.

От побоев я уже оправился. Хожу в гончарную. Вместе со мною и дедом в нашей гончарной продолжает работать Азиз. Отец его, как и многие другие односельчане, ушедшие воевать против Тевана, еще не вернулся.

На шее Азиза захлестнута потемневшая от глины косынка. Хотя у гончарного круга он орудует не хуже меня, ловко подхватывая обеими руками разлетавшуюся в стороны скользкую глину, в свободное время держит одну руку в косынке. Это его, должно быть, очень устраивает. Как-никак ранение не в кулачном бою получил!

Дед, встревоженный слухами, оставлял на меня и Азиза гончарный круг, а сам отправлялся к соседям. Приходил лишь под вечер проверять работу.

Однажды, вернувшись с очередного обхода раньше обычного, он крикнул нам:

— Собирайтесь, айда домой!

Азиз покосился на меня. Почувствовав недоброе, я испуганно взглянул на деда.

— Чего выпучил глаза? — снова закричал дед. — Говорю, выходи!

Мы выскочили наружу.

Свистела непогода. Дорогу замело снегом.

Дед шел быстрыми шагами. Сквозь пургу доносился гулкий ружейный треск.

Зябко ежась, я бежал за дедом. Снег забивался за ворот, слепил глаза. Дрожь проняла всего меня, и я не знал — от холода или от страха.

— Чего трясешься? — толкнул меня в бок Азиз. — Тебя побьют — и только, а вот меня… Я еще партизаном был! — с гордостью добавил он.

— Ну и пусть был, чего хвалишься! — крикнул я.

Но выстрелы сквозь пургу находили нас и в доме. Все громче, все ближе.

— Давайте выйдем, посмотрим, — предложил Аво.

Улучив момент, когда поблизости из взрослых никого не было, мы вынеслись на улицу.

Село было как бы пусто, улицы безлюдны. Только выстрелы раздавались все громче и громче.

Мы с Аво взобрались на крышу. Азиз же на тутовое дерево, что росло перед домом. Тутовое дерево было повыше крыши. Азиз знал, где избрать себе наблюдательный пункт. Должен признаться и в другом. Азиз неспроста избрал себе эту каланчу. Он хотел чем-то выделиться. А как же — партизан! У самого Шаэна в связных состоял. Только, жаль, зазнался немного, нос задрал больше, чем нужно. Партизанская лента, которую он еще не снял, вскружила порядком ему голову.

Заметим еще, Азиз со своей каланчи не просто наблюдал, смотрел на дорогу, откуда ждали Тевана и его банду, он смотрел на нее, как смотрел бы сам Шаэн, через бинокль. Только этот бинокль он смастерил сам из ладоней, сложив их трубкой.

Небо было на редкость чистое, без облаков. В такую погоду можно обозреть не только дорогу, камешки на ней пересчитать, но и подальше, что за ней. И без бинокля. Такая видимость и тишина.

Азиз сказал:

— И виною всему ваш дед. Почему он взял в супряжники батюшку?

— Дед взял в супряжники батюшку, и Теван на нас пошел войной? — спросил я, внутренне ощетинившись. Я ждал от Азиза что угодно, но только не такого глупого разговора.

— А что, вполне может быть, — не отрываясь от наблюдения через импровизированный бинокль, невозмутимо продолжал Азиз. — Все духовники — попы и моллы — с дурным глазом. Посмотрят на корову, и молока не станет, высохнет вымя. А то упадет, забьется в припадке.

— Что-то не помню, чтобы у Согомона-аги какая-нибудь корова околела или отнялось у нее молоко от дурного глаза твоего отца, — прямо, без обиняков, рассердившись, сказал я. — Поговаривают же в селе, что у Новруза-ами дурной глаз. К тому же, — пояснил я, — наш поп вовсе не поп. Он уже отрекся от своего сана.

— Это уже другой коленкор, — сдался Азиз, продолжая смотреть в бинокль.

Мы с Аво хотели было спуститься с крыши, как вдруг показались красноармейцы. Они шли по дороге и, вдоль нее, тревожно оглядываясь назад.

— Куда они? — упавшим голосом крикнул с дерева Азиз.

— Это их спроси, — мрачно отозвался все время молчавший Аво. — Аван-юзбаши так бы не сделал. Зачем отступать?

— Знаток нашелся! — ответил я, задетый тоном Аво. — Аван-юзбаши тоже отступал…

В это время я увидел дядю Саркиса у нашей калитки. Он стоял с винтовкой за плечом и давал деду какие-то наставления. Дед только кивал головой, стараясь запомнить каждое слово.

— Ну, смотри, уста: теперь в Нгере одни старики, — сказал на прощание дядя Саркис, и мы это услышали. — Делай как уговорились. Только выбирай людей понадежней. Об остальном дам знать.

— Идут! Бегите, дядя Саркис! — крикнул Азиз с дерева.

Только сейчас дядя Саркис и дед заметили нас. Рука Азиза была в косынке, хотя она давно зажила.

— А ну, слезай мигом! — строго прикрикнул на него Саркис. Дед тоже залепетал что-то.

Азиз, прыгая с ветки на ветку, соскочил на землю. С дерева вслед за ним упала ветка, будто срезанная садовыми ножницами.

Дядя Саркис подошел к Азизу:

— Тебе здесь оставаться нельзя. Пойдем с нами.

Азиз горделиво посмотрел на нас и побежал к тропинке, идущей от нашего дома в ущелье Салаха. Его догнал дядя Саркис. Еще минута, и они скрылись из глаз.

Уже пятый день теванисты у нас, кто-то из ребят даже видел самого главаря — Тевана. Обыкновенный бандюга с большой дороги, в башлыке. Говорят, он без ушей, потому голову прячет в башлык. Но кого особенно нужно страшиться, так это Агаджана — детину в два обхвата, увешанного патронташами и двумя маузерами через одно и другое плечо. Говорят, что он изнасиловал женщину на глазах у мужа и тот даже не пикнул.

Все пять дней, пока теванисты у нас, дед в гончарную не ходил, палец о палец не ударил, не вылепил ни одного горшка. Растерянность первых дней отошла. К деду постепенно вернулась его привычная потребность размышлять.

Однажды, когда мы с Аво остались с ним с глазу на глаз, он сказал:

— Дети мои, вы уже не малыши, с вами можно говорить как со взрослыми.

Дед перевел дух, огляделся по сторонам, продолжал:

— Настал час, чтобы показать, на что способны дети труда.

Дальнейший разговор он повел на таких низких тонах, что мы едва слышали его. Казалось, дед боялся даже стен, которые могли его подслушать. Из невнятного шепота деда мы поняли, что красные, отступая, оставили в селе раненого солдата, теванисты вынюхали, ищут его. Если найдут, плохо придется и ему и тому, кто его прячет. Не знаем ли мы места более укромного, безопасного, чем то, где он сейчас.

Я сразу выпалил:

— Я знаю такое место, дед, где раненому будет хорошо, безопасно. Где хозяин вроде их человек, но никогда не выдаст раненого.

Дед на минуту задумался.

— А кто этот милый человек, такой порядочный, которому можно доверить жизнь красного солдата? — спросил он.

— Тер-айр, — снова выпалил я, — то есть Бдаланц Баласан. Для них он священник, а для нас…

— А для нас, — оборвал меня дед, — ноль с палочкой. Понял? Нашел надежного человека!

— Ишь ты, сорок лет с амвона пел, ругу собирал, почти мироед, а он чистый. Нашел чистого!

Дед будто возмущался, не соглашался, но я-то знаю деда, он сейчас больше спорил с собой, чем со мною. Ему надо было выкипеть, чтобы успокоиться, прояснить свою мысль.

— Говоришь, чистый, довериться ему можно? — почти по складам, растягивая каждое слово, сказал дед.

— Я говорю, самое надежное место, куда теванисты никогда не заглянут, — подтвердил я.

— Дело говоришь, Арсен, — вдруг загорелся дед. — В самом же деле, он священнослужитель, а у господ к ним больше доверия. Но возьмется ли он спрятать раненого, не испугается наш бывший попик?

Но, загоревшись идеей, он уже не оставлял меня:

— Арсен! А возьмешься с ним договориться загодя?

— Возьмусь.

— Дело не терпит. Нужно поскорее.

— Я пойду сейчас, дед.

— Но уже поздно. Может, спит?

— Разбудим. Не привыкать!

Дед понял намек, погрозил пальцем:

— Чего доброго, подумает, что какое-нибудь вербное воскресенье, прикинется мертвецки спящим.

— Я поговорю с ним, дед, — коротко сказал я, собираясь уходить. Дед трижды перекрестил меня.

На негромкий стук колотушки на воротах тер-айр, фу-ты, Бдаланц Баласан, тотчас же откликнулся.

— Кто в такой поздний час вламывается в чужой сон? Что ему надо? — раздался ворчливый голос в глубине двора.

Двор был обнесен высоким забором с воротами на реях. Все честь по чести, как полагается у богатых людей.

Пока я собирался с духом, мучительно размышляя, как ответить на вопрос, кого занесло среди ночи к чужим дверям, за воротами послышалось шарканье ног, кудахтанье встревоженных кур, тяжелое дыхание человека.

— Ну что молчишь там? Кому понадобился среди ночи старый человек, который отошел от господа бога, не спелся с ним на старости лет? Слава богу, причастия я теперь не принимаю, покойников не отпеваю. Кого привело в мой дом в такой час и за какой надобностью?

— Я, тер-айр, — сорвалось у меня.

— Типун тебе на язык! Говорю, отошел от господа бога. Чего надо?

— Дядя Баласан, мне до зарезу нужно к вам…

— Ишь ты, до зарезу! Ему мало дня. Нет, на ночь глядя…

Голос за воротами как-то обмяк, потеплел даже, видно, наш супряжник стал приходить в себя.

— Да кто ты будешь, малыш? Не внук ли нашего Оана?

— Он самый, дядя Баласан.

А про себя подумал: хороший малыш, за четырнадцать уже перевалило!

— Так бы сразу сказал, — проворчал голос и стал отодвигать засов на воротах.

Дядя Баласан был в одном исподнем. Впустив меня во двор, все же сурово спросил:

— Чего ночью приперся? Не горит же?

— Горит, тер-айр, — снова сбился я. — Ох, как горит! Отведи меня куда-нибудь. Здесь я не могу говорить.

— Ого! — проворчал дядя Баласан. — Ворвался в чужой дом среди ночи и Государственную думу мне тут открывает. Ему явочный пункт подавай.

Но он все же отвел меня в хлев, напугав сразу козу, рогатого барана, осла и мирно разжевывавшую свой дневной корм комолую корову.

— Ну, выкладывай! Что там стряслось?

— Выручай, тер-айр, прости меня, дядя…

— Называй меня как хочешь, черт с тобой! Да не тяни. Кому понадобилась моя помощь? Кто я такой? Если уже не тер-айр, но и не дядя Баласан?

— Раненый остался от красных. Они его ищут. Уже были у нас. Нужно для него надежное место. Я за вас поручился, — сразу открыл я всю свою отрепетированную роль.

Дядя Баласан почему-то закашлялся. Он стал кашлять так, что я подумал — этому кашлю конца не будет. Откашлялся, вытер рукавом слезы, спросил:

— А старый Оан тоже поручается за меня?

Я замялся, не знаю, как ответить ему на этот вопрос.

— Должно быть. Я пришел к вам по его поручению.

— По его поручению, — с напускной строгостью сказал батюшка. — Хитер, старик! Встретит на улице, за версту обходит, боится моего глаза, а прятать опасного человека, сглаза моего не боится.

Но по всему было видно, что доверие, оказанное ему, льстило старику, от этого он будто даже стал выше ростом и не таким старым, каким в самом деле был.

— А как раненого доставлять будете? — сразу взял он быка за рога. — На своих ногах ходить может?

— Может.

— Отлично, мальчик!

— Как в селе? Патрули ходят?

— Ходят.

— Это скверно.

— А как же он ко мне притащится, если патрули ходят? Его же по дороге сцапают?

— Сейчас ему показаться на улице опасно, — подтвердил я.

— А спрятать его нужно сейчас, не дожидаясь дня, — так ли я тебя понимаю? — скрипучий голос тер-айра понизился до шепота.

Покачал в темноте козлиной бородой, прибавил:

— Ну и загадку мне загадал, мальчик!

Тер-айр снова закашлялся, перевел дух и сказал, просветлев:

— А ну, бывший громила, думаешь, не помню, как вы мне всю крышу продырявили своими камнями, требуя отпереть церковь, чтобы в ней погреметь трещотками. Какой нынче день? Праздник святого Григора, который я всегда забывал и вы так шумно напоминали мне о нем. Понял, малыш, какой нынче день?

Праздник этот, к слову сказать, тер-айру, бывшему тер-айру, был по душе. Можно слов молитвы вовсе не знать, забыть, что на свете есть хоралы и гимны, и великолепно провести молитву; в этот день, по обычаю, пение священника сопровождается оглушительным треском десятков, сотен трещоток, стократ умноженным акустикой высоких сводов церкви, что особенно привлекало нас в этом празднике, а священнику в ризе только и оставалось с амвона помахивать кадилом и разевать рот — гул трещоток за неумеку-батюшку все скажет, спишет, снивелирует.

— Знаю, как не знать! Сегодня праздник святого Григора! — вскричал я, смутно догадываясь о намерениях дяди Баласана.

— Так вот, слушай, малыш. — Батюшка довольно потирал руки. — Иди буди свою ораву. Пусть они идут на службу со своими трещотками. Мы устроим теванистам хорошую дымовую завесу. А там пусть ваш раненый доковыляет с прихожанами, найдем ему укромное место. Ради такого дела я готов снова надеть на себя рясу, послужить новой власти, которая мне тоже не по душе.

Не успел я выйти из хлева, как на меня обрушились слова совсем из другой оперы:

— Хлопот с вами не оберешься, супряжники! — проговорил он сварливым голосом. — Нет от вас покоя. Чего доброго, не солоно хлебавши от этой власти уйдешь из этого мира без креста и покаяния. Чует сердце, под монастырь меня подведете.

Раза два он облизнул пересохшие губы. Я стоял, не зная, чем утешить старика.

— Чего стал? Иди, иди! Кто рыбу ловит, не боится промочить ноги. — Дядя Баласан мягко толкнул меня в плечо: — Ну иди, иди. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Откашлявшись, он в сердцах сказал:

— Навалилось ты мне на голову, упрямое чадо. Господи, прости неразумным их неразумение.

И дважды в темноте перекрестился.

«Вот тебе и отошел от бога», — успел подумать я, прежде чем покинуть бывший поповский двор.

Мой яростный стук в дверь среди ночи всполошил весь Нгер.

— Что такое? Какая нелегкая несет тебя на ночь глядя!

— Праздник святого Григора. Разбуди сына. И чтоб он захватил с собою трещотку.

— Чтоб тебе черти смолой залили рот! Чтобы сгинул ты со своим праздником!

Но я не слушал. Я уже бежал к другому дому, чтобы там снова наскочить на ругань.

Ребята выскакивали, на ходу пробуя свои трещотки. Но инсценировка получилась немного не так, как она была задумана. По обыкновению, священник забывал, о всех церковных праздниках, и мы вдруг, хватившись, считали своим долгом напомнить об этом тер-айру, который в это время уже седьмой сон видел. Как мы напоминали, вы уже знаете: не жалели камней, сбрасывая их на жестяную крышу отче нашего, от чего она издавала тысячу громов. И мы не прекращали греметь крышей, пока не добудимся священника.

Сейчас мы немножко переиграли. Тер-айр не дождался нашего грома, сам начал бить в колокола, оповещая Нгер о празднике. Но камни все же полетели на крышу дома священника. По старой привычке. Не прошло и получаса, как во всех концах Нгера зажегся свет. На улицах его затрещали трещотки, как сто сорок в минуту опасности.

Никогда раньше в Нгере так яростно не звенели церковные колокола, так не трещали трещотки, как в эту ночь, в придуманный тер-айром праздник святого Григора.

Дед, вслушиваясь в этот грохот, сказал не без удовольствия:

— Аферим! И откуда у этого долгогривого такая сообразительность?

Но дело уже было сделано, раненый солдат был доставлен в более безопасное место, в исповедальню тер-айра, куда уж ни одна собака не сунется.

В эту ночь к нам снова постучались. Мать собрала узелок, — все, что уцелело от прежних мародеров, — и положила его посреди комнаты.

— Вот все, что осталось, — сказала она, как бы извиняясь.

Вошедшие переглянулись, развязали узел и тут же разделили содержимое. Пока солдаты делили добычу, человек с деревянной кобурой на поясе ходил по комнате, заглядывая во все углы. Мать засветила лампу. Я ахнул от неожиданности; человек с деревянной кобурой был Хорен!

В эти дни объявился в деревне и Вартазар. Где он был, никто не знал. А теперь не торопясь прохаживался по улочкам, заворачивая почти в каждый дом, чтобы засвидетельствовать людям о своем драгоценном здоровье!

Солдаты больше не наведывались к нам. Грабить было нечего — все унесли. Но страх не покидал нас. Мы спали тревожно, вскакивая при каждом шорохе.

Как-то ночью в дверь опять постучались.

Я прислушался затаив дыхание.

Стук повторился: тук-тук…

Аво тоже не спал.

— Откроем, — сказал он. — Так солдаты не стучат.

В самом деле стук был тихий, вкрадчивый.

К двери неслышно подошла мать. Задвигался засов, В слегка приоткрытую дверь скользнула тень. Вспыхнул огонек в лампе. Окно было предусмотрительно занавешено. Язычок пламени, трепетавший в почерневшем стекле, озарил середину избы багряным светом.

— Азиз! — вскрикнул я, вскочив с постели.

С какой жадностью я кинулся осматривать товарища, отыскивая на нем следы сабельных ран, ощупывая волосы, опаленные порохом. И какая во мне всколыхнулась зависть, когда вдруг на левой его щеке я заметил царапину!

— Это от пули? — спросил я, показывая на шрам.

— Конечно! — поспешно отозвался Азиз, и в голосе его прозвучали нотки нескрываемой гордости. — Я тут с вами болтаю, — спохватился он вдруг, — а дело не ждет.

— Какое дело?

— Это уж военная тайна, — уклончиво ответил Азиз и огляделся. — Где у вас тут дед?

Через день-другой Азиз снова заявился среди ночи. Как и в первый раз, не замечая меня, отвел деда в сторону. Они долго шептались в углу.

Я наблюдал за Азизом и радовался. Радовался тому, что вчерашний плакса стал важным человеком, шишкой на ровном месте, и ему взрослые многое доверяют. И еще где-то сердился на него. Шельмец. Без году неделя в партизанах, а разыгрывает из себя великого конспиратора. И словом не обмолвился ни со мною, ни с Аво. Будто в этом доме один дед. Уходя, он только сочувственно посмотрел на меня своими темными припухшими глазами.

Ну, хорошо!

Пусть мы не партизаны, как Азиз или там Айказ. Пусть не связные Шаэна. Никому из теванистов не успели разукрасить лицо, как это сделал Айказ, но ведь мы тоже что-то делаем? Раненый солдат, красноармеец, который в исповедальне тер-айра скрывается, не святым духом питается. Его надо кормить-поить. Попробуй все это делай, неси ему еду и воду, не навлекая подозрения, когда теванисты всюду шныряют по селу. Нелегкое, скажу вам, дело присматривать за раненым.

Однажды я нес еду раненому и вдруг услышал писклявый голос. Ни дать ни взять Сурик, впавший снова в детство. Но это был не Сурик, а его меньшой брат, такой же щупленький, крест-накрест перевязанный материнской шалью. Он стоял в углу дома Согомона-аги, на возвышенности, откуда можно было обозреть двор, и, окруженный толпой таких же сорванцов, подбадриваемый ими, кричал через забор:

— Эй вы, гимназисты, жалкие салаги, селедки! Выходи, сколько вас там?! На левую руку.

Улыбнувшись набежавшим воспоминаниям, я прошел мимо. Я не удивился бы, если бы из-за угла выскочил весь увешанный деревянными саблями и маузерами какой-нибудь крепыш, новоявленный Аво, изображавший из себя Нжде или там Тевана, Тигран-бека или еще кого.

Не знаю уж, почему Каро приспичило сейчас, когда Теван с его бандой так разгулялись, когда они, облюбовав наше село, засели в нем, не двигаясь дальше, поставить «Намус». То ли по заданию дяди Саркиса, чтобы отвлечь внимание теванистов, промышлявших мародерством и разным разбоем, то ли из любви к искусству. «Намус» был поставлен отлично, имел успех. Не будь теванистов, мы бы пошли показывать и в окрестные селения — так мы часто делали, но тут так развернулись события, что, как говорится, дай бог ноги. Во время постановки нагрянули красные. Что было! Началась перестрелка. Два раза пуля свистнула возле моего уха и шлепнулась о стену. Мы залегли. Артисты с визгом заметались по сцене, а Бархудар[90] с большими портняжными ножницами в руках как стоял посреди сцены, так и остался на месте.

Многие из зрителей были солдаты Тевана. Они пришли на наше представление после пьяного куража, без оружия, в сильном подпитии (да благословенны будут подвалы Затикяна, которые, видать, уж очень им приглянулись). «Намус» не протрезвил их, и теперь, толкаясь у входа, пошатываясь, валясь друг на друга, спешили наружу, по домам, за оружием, а пока вели отчаянную, безуспешную войну с самими собой, не находя управы своим ногам, которые шли вкривь и вкось, никак не хотели слушаться того, кого они носят. Кто-то догадался, задул десятилинейную керосиновую лампу-молнию, и все погрузилось во мрак.

Уже рассветало. Перестрелка еще не прекратилась, когда мы с Аво подкрались к нашему дому. Миг — и мы очутились в избе. Матери дома не было.

Дед не сразу заметил нас. Он стоял, опустившись на одно колено у зарешеченного окна, всунув берданку в железную решетку.

— Шалишь, не уйдешь, бандюга! — крикнул дед, нажав курок.

Грянул выстрел. Дед загремел затвором, выкинув толстую отстрелянную гильзу, и снова приложился небритой щекой к прикладу винтовки. Это был сигнал. С соседней крыши, как бы подхватив одиночные выстрелы деда, заговорил пулемет.

— А-а, не понравилось! — крикнул дед. — Не там курица яйцо снесла, где кудахчет? Ну-ка, Аракел, старый солдат-пулеметчик, еще разок.

Пулемет строчил с ровными промежутками.

— Заметалась наука с лампасами? — сквозь грохот выстрелов слышу я торжествующий голос деда. — Это про тебя, дружок, сказано: быстрая вошка первая попадет на гребешок. Друг мой, Аракел, привяжи эту собаку покороче.

Я лежал на полу возле деда. Аво растянулся на животе рядом со мной.

— Вас мне бог послал! — прокричал дед. — А ну, подавайте живей патроны!

Дед стрелял, меняя колени. Выбирая цель, он на секунду задерживал дыхание.

Берданка вздрагивала. Толстая гильза перелетала через плечо и со звоном ударялась об пол.

Дед останавливался, только чтобы заслать в ствол новый патрон.

В комнате пахло пороховым дымом.

Я выглянул в окно.

На улице метались пешие и конные. Теванисты отступали в беспорядке, бросая винтовки и награбленное добро.

Дед, выйдя из прикрытия, продолжал стрелять.

Из соседних домов тоже стреляли в толпу бегущих солдат. На крыше бесновался пулемет.

— За Мукуча!

— За Мурада!

Ложе берданки как бы срослось со щекой и плечом деда. После каждого выстрела через плечо летела горячая желтая гильза. Уже перечислены сыновья, родственники, погибшие на войне, а новые и новые имена сыплются без конца. Вся ярость, собранная по капельке, все обиды, которые он испытал в жизни, казалось, клокотали в нем, искали выхода.

В толпе солдат мелькнуло знакомое лицо. Я даже уловил на миг вдавленный лоб — отметина Айказа.

— Узнаете этого меченого? — дед поворачивает к нам пылающее лицо.

Я молчу. Меня бьет мелкая дрожь, и я боюсь — не сумею вымолвить ни слова. Не от страха, нет, а от какого-то липкого нервного возбуждения. Выручил Аво.

— Узнаем, дед, Самсон, — живо отозвался он, и голос его прозвучал так спокойно, что можно было подумать, что мы не на настоящей войне, а играем в войну.

— Правильно! Страх не заслепил тебе глаза. Он самый, сын шорника Андроника. Про волка речь, а он навстречь!

Щека деда снова плотно прижалась к прикладу берданки, и я видел, как его пальцы, темные от въевшейся глины, дрожали на ложбинке цевья.

За окном, размахивая маузером, как палкой, Самсон рвался вперед, опережая бегущих.

— Врешь, не спасешься, головорез! — прокричал дед. Раздался выстрел, и Самсон, сын шорника Андроника, упал на землю, выронив маузер.

Но вдруг голос деда сорвался. Дед уронил ружье и оперся руками об пол. Пуля пробила плечо.

Мы перенесли деда на тахту.

На улице сквозь ружейный грохот раздавалось:

— Ура-а!

— Дед, а дед, слышишь? Наши! — тормошили мы деда, испуганно склонившись над его побелевшим лицом.

V

С улицы донесся голос Гайка, рассыльного сельсовета:

— Эй, Арсен, Аво, чего там замешкались? Эй!..

Мать задержала нас на минуту, чтобы перехватить ниткой самые заметные прорехи на одежде.

— Сейчас, Гайк-джан, сейчас выйдут! — крикнула она во двор, продолжая возиться с нашей одеждой.

— Не томи их душу, сноха! Знаешь, какой день у них сегодня! — слабым голосом проворчал на своей тахте дед.

Еще минуту повертевшись перед матерью, мы выбежали из комнаты.

У ворот ждал Васак.

Пошли вместе. Не успели пройти и два дома, как из-за угла сверкнули быстрые лисьи глазенки Арфик. Выпорхнув на середину улочки, она немедленно присоединилась к нам.

Наша вездесушка, видать, немало вертелась перед зеркалом, прежде чем выйти из дома. По крайней мере, никогда раньше так хорошо не сидела на ней коротенькая городская юбка, которая при ходьбе стреляла подолом. Даже волосы причесаны как-то по-иному, в две короткие косы, торчащие над розовыми раковинами ушей.

С появлением Арфик сразу стало шумно и весело. Васак проехался было насчет новой прически, но, встретив косой взгляд Арфик, готовой отразить любой выпад, прикусил язык.

— Ой, мамочка! — только подразнил он ее.

Айказ шагал, громыхая огромными сапогами, теми, что самолично реквизировал у одного дашнака. За ним, для солидности надев буденовку, шлем с алой звездой, подаренный Николаем, мирно плелся Аво. Раскрасневшийся от возбуждения Сурен, забегая то с одной стороны, то с другой, преданно заглядывал в лицо Айказа. Теперь он знал, кому отдать свое предпочтение, по-мальчишески возвышенное доверие.

По дороге все время к нам присоединялись новые и новые мальчики. Вот, шумно захлопнув дверцу калитки, вышел нам навстречу Азиз. Вот бежит очертя голову отощавший Варужан. Вачек тоже присоединяется к нам.

У ворот дома Затикяна, без шапки, с дулей на лбу — память от драки с Тиграном, очень похожий на нас, стоял Каро и отрешенно, не видя ни оживления на улице, ни проклюнувшейся за ночь ветки граната, свесившейся через забор отцовского дома, смотрел грустно куда-то вдаль.

— Чего стоишь? Идем с нами! — предложил Айказ.

Каро оживился:

— А мне можно?

Айказ переглянулся с Мудрым, затем с Васаком, скользнул по моему лицу недоумевающим взглядом, задумался, потом сказал:

— Идем. Мы за тебя поручимся!

Только Сурен, близко подойдя к Каро, бросил ему в лицо:

— Не зря ли, дружок, отбиваешь ноги? Сынков виноделов в комсомол не возьмут. Не та порода.

Потом добавил, задиристо заглядывая ему прямо в глаза:

— Как ни белись, Часовой, а черные перья не спрячешь.

На Сурена зашикали, но дело было сделано, и Каро, круто повернувшись, зашагал в сторону своего дома.

— Зачем ты обидел Каро? — накинулись мы на Сурена. — Какие у него черные перья?

— Буржуй есть буржуй, добрый он или злой, — коротко отрезал Сурен.

— Что-то я не заметил, чтобы ты вспомнил о черных перьях, когда мы пировали в подвале отца Каро, — засмеялся Азиз.

— Ну что ж, что пировали! Награбленным добром легче кидаться, — оправдывался Сурен.

— А ну, закрой мельницу! — прикрикнул на Сурена Айказ. — Обидел ни за что ни про что товарища, а еще распинается тут.

Сказав это, он пустился догонять Каро. Через минуту Айказ присоединился к нам вместе с Каро, который все еще смущенно и обиженно озирался по сторонам.

Пока мы шли, к нам присоединялись все новые и новые ребята, почти из всех трех враждующих атаманств. С нами шагало несколько мальчиков из бывших учеников духовной семинарии. Теперь мы не чурались не только семинаристов, но даже реалистов.

— Как думаешь, Арсен, — запищал мне над ухом Сурен, — всех примут?

Я мельком взглянул на нашего пискуна. Теперь в моих глазах он вовсе не пискун. Одна только драка с Цолаком чего стоит или его танец!

Сурик был в своей неизменной шапке уже с чуть облезшей шерстью, но по-прежнему нарядной. Сегодня она, как и коротенькая юбка Арфик, была особенно привлекательна.

Шепот Сурена получился громким, его услышали и другие.

— Кто заслужил! — отрезал Варужан.

Айказ сказал, явно подначивая:

— Только вот Сурик и Аво… — И он жалостливо посмотрел на них, — по возрасту не подходят.

Сурен хмыкнул, а Аво сердито пнул больной ногой камешек.

— Ничего, дядя Саркис разберется, — дрогнувшим голосом буркнул Аво.

Мы шагали молча, но каждый был уверен, что примут именно его.

Проходя мимо дома Аракела, мы невольно укоротили шаг.

— Давайте возьмем и Асмик, — шепотом предложил вдруг Аво.

Мы с Васаком обменялись взглядами, бесконечно благодарные Аво, но никто из нас не хотел первым промолвить слово.

— Ее позовет Сурен, — сказал Аво, не дождавшись нашего решения. — А чтобы дед Аракел не увидел, мы с Айказом пойдем ему зубы заговаривать.

Но тут калитка отворилась, и в просвете ее показалась Асмик. Рядом с ней шел дед Аракел, попыхивая трубкой.

Мы замерли.

— Ну, с богом, доченька! — сказал он и поцеловал Асмик в голову.

Увидев нас, дед Аракел весело осклабился:

— А, кавалеры занюханные! Пришли? — И легонько толкнул Асмик вперед: — Иди, иди!

Мы шли по селу, и наша компания все росла и росла, как ком снега, пущенный с горы. Я поравнялся с Асмик. Васак шел рядом.

Солнце садилось. От домов и деревьев ложились на дорогу длинные тени.

Асмик была в праздничном своем платье с надставленным низом, на котором прибавились новые полосы. На ходу она закутывала голову и плечи материнской шалью. После того как мы встретились с Асмик на тропинке гончаров и она поила меня водой, я больше не видел ее. Раздумала, что ли? А может, ни меня, ни Васака избрала, а Цолака? Как ни говори, в Баку учится.

Васак спросил:

— А Сев-шун… — Он запнулся, поправился: — А Цолак тебе пишет?

Он мог бы назвать его двоечником, второгодником, даже третьегодником, мало ли он нахватался кличек, но назвал собственным именем. Не забывайте, что слово «цолак» у нас еще означает неповоротливый увалень, неумека. Я хорошо понимаю Васака. Надо было же чем-нибудь утешить себя.

Асмик удивленно посмотрела на Васака:

— Зачем он мне должен писать?

— Как — зачем?

Асмик рассмеялась.

— А качели? Помнишь, кого ты назвала? — продолжал допытываться Васак.

— Чудаки! — сказала Асмик. — Я нарочно назвала его, чтобы вы с Арсеном не ссорились.

Я вскинул на нее глаза, еще не веря своим ушам:

— Правда, Асмик?

Лицо Васака сразу покрылось красными пятнами. Не знаю, каким было мое лицо, но сердце бешено заколотилось…

А вот и бывшая дача Вартазара — наша новая школа. Окна ее освещены. Там нас ждут. Прежде чем переступить, ее порог, мы тщательно очищаем трехи о железный поскребок у входа.

Дед сидел на камне возле ворот. На худой спине выделялись острые лопатки. Он еще слаб.

Какой это был день! Помните, друзья мои?.. Мимо него проходили селяне. Дед знал, куда спешили люди. Ранняя оттепель открыла проталины, и они шли проверить всходы.

С деловитой важностью дед здоровался с каждым, посылая вслед напутственные слова.

На улице показался Апет.

— Уста Апет! — крикнул дед, когда тот поравнялся с ним. — Уж не заболел ли ты этой земляной горячкой? Куда это ты собрался так рано?

— Подышать свежим воздухом, — уклончиво ответил Апет. — А что, он тебе не по душе?

— По душе… — протянул дед. — Только в чужой суп я хлеб не макаю. Бог не выдаст, свинья не съест. Как-нибудь перебьемся и на глине.

— Кашу маслом не испортишь, — хитро сощурился Апет. — Если сосед будет сыт, сытно будет и нам. Разве ты не знаешь старой поговорки?

Оба помолчали.

Апет не сказал, что он засеял три десятины озимых и еще на рассвете побывал на всех участках, щупал ростки. Дед не сказал, что он поджидает его, чтобы вместе отправиться в поле посмотреть пашню.

— А что, — неожиданно сказал дед, — не мешает и вправду посмотреть на нивы!

— Молла Насреддин пустил слух, что за селом плов раздают. Когда все побежали с кастрюлями, побежал и он… Ну что ж, я согласен! — засмеялся Апет.

Потом добавил, искоса и весело поглядывая на деда:

— Правы были сказавшие: зайца на арбе поймали.

Дед только махнул рукой. Через минуту он, опершись на кизиловую палку, поднялся с камня. Вскоре они скрылись за поворотом улицы.

Не прошло и пяти минут, как прибежал Васак.

— Не видел деда? — спросил он.

— Видел, только что с нашим разговаривал.

— А где они сейчас?

— Пошли посевы проверять.

— Давай пойдем и мы, — предложил Васак. — Будет интересно. Даже зурначи[91] с дедушками пошли.

— Арам велел, чтобы далеко не уходили. Будет ячейка, — сказал я.

— Пока соберутся, мы уже будем здесь. Посмотрим — и обратно!

— Хорошо! — согласился я. И мы тоже тронулись в путь.

Около гумен догнали стариков.

— А вы куда топаете? — весело осведомился дед.

— На белый свет посмотреть, у орлицы яйцо украсть, японам[92] хвост подвязать, — выпалил Васак.

— Ого! — засмеялся дед. — Уста Апет, да у тебя тигренок растет! А ну, щенок, поговори еще!

Солнце по-весеннему пригревало. Над полями поднимался пар. В кустах трезвонили повеселевшие птицы.

На пашне было оживленно и людно, как и тогда, во время раздела земли. Так же собрались и стар и млад; пришли плетельщики корзин, возницы, аробщики, сезонные работники, батраки, мастера отхожих промыслов, потомственные гончары, лудильщики — весь трудовой люд, до этого не имевший ни вершка земли. Обход пашен вылился в настоящий праздник. Играли дудаки, били в бубны.

Лудильщик Наби, кутила и забияка, обмотав вокруг живота темный кушак, как макар-баши, шествовал, легко неся на мощной ладони кувшин с вином.

Следом за ним весело шагали его подвыпившие друзья.

— Вай-вай-вай!.. — кричал Наби.

— Вай-вай-вай!.. — вторила ему компания.

Женщины щедро раздавали из платков матаг — горсть сушеного тута, ломтики гяты, орехи, крылышко курицы…

То была старая традиция задабривать бога подарками.

Дед подошел к пашне, лежавшей седлом между двумя горками. Снег лежал только в середине, по обоим концам полосы кудрявилась клейкая зелень.

Дед опустился на корточки и осторожно, будто трогал необожженный кувшин, провел ладонью по всходам.

— Хорошо! — сказал дед, довольный.

— Дай бог! Дети Савада полакомятся зимой белым хлебом, этот участок, кажется, достался ему, — сказал Апет.

— Аминь! — заключил дед, и мы двинулись дальше.

Мелькали зазеленевшие пашни. Дед и Апет, осматривая всходы, одобрительно качали головами.

Откуда ни возьмись на поле появился Боюк-киши. На нем все та же старенькая, заплатанная чуха, на ногах — яркие шерстяные носки и мягкие, отсыревшие трехи из бычьей кожи. Чуха, как и прежде, лоснилась на спине, на груди, на потертых локтях.

Боюк-киши, как и все, возбужден.

— Вот и пришло то, что большевики обещали. Отныне нам вместе жить, единому богу служить, державу единую ставить, — сказал он, вытирая слезы.

— Аминь, — сказал Апет.

— Аминь, — повторил дед, потом добавил: — Не от хилых корней — от богатырского семени мы с тобой, кирва, род свой ведем. Народ наш издревле пахарь, жил землей, а не разбоем. Святое наше дело. Ему века жить!

Невдалеке по полю на одной ножке скакала девочка, горланя:

Сумасшедший месяц март,

Кому нужен твой азарт!

То ли туча, то ли свет —

От тебя покоя нет.

И в самом деле, пока мы обходили пашни, скрылось солнце. Тучи, медленно наплывая, разбухали, как кляксы на промокательной бумаге.

Я вспомнил о собрании:

— Дед, у нас сегодня ячейка. Я пойду.

Дед посмотрел на тучу:

— Иди, иди, детка, я разве тебя держу? Сегодня работать не будем.

Взявшись за руки, мы побежали по зеленеющему склону.

Далеко позади нас, пока мы шли, разноголосо гудела толпа и звенел бубен…

Если вас, дорогой путник, в горах застанет ночь, не задумываясь заверните к нам. Найти нас нетрудно. Во-он, видите, высоко яркие, частые огни. Это и есть наше село, наш Нгер.

Огни эти недавно зажглись, хотя село стоит со времен Адама. Нечем было заправлять лампы прежде. Не во всех домах горел свет.

Милости просим, заходите. Жители Нгера на редкость гостеприимны — они рады будут дорогому гостю.

Правда, вас не посадят на венские стулья, какие стояли в доме Вартазара, не накроют вам богатого стола. Все это придет потом. Не богато пока живем мы.

Но за радушный прием я ручаюсь. А за гостеприимным столом, сами знаете, и сухой хлеб — снедь. Недаром же говорят: «У бедного сытнее пообедаешь, чем у богатого».

ЭПИЛОГ

Сын мой, сними башмаки, и пойдем босиком по росистей траве. Не делай больших глаз. Это тебе говорит отец. Не слушайся всяких мам, что они понимают в мужском деле? Вот так. Я поведу тебя по местам моего детства.

Нам нечего бояться, что после прогулки у нас появится зверский аппетит. Пускай. Подзаправились мы порядком глазуньей и белым тонирным лавашем, да еще в придачу пирожки понапиханы в карманы. На бабушку твою надеяться можно. Старушка знает толк в еде.

Как хорошо, скинув этак десятка два годиков, шагать по родным местам!

Ах ты, развалина, ты еще жива? Вот, Карик, яблоня, в дупле которой мы прятались, играя в прятки. На ней росли кислые дички, которые мы срывали, едва они начинали завязываться.

Хочешь, я поведу тебя в тот сад, в котором мне знаком каждый куст?

Ты уже догадываешься: я зову тебя в тутовый сад. Да, да! Зайдем, не пожалеешь! Ведь здесь растет не какая-нибудь мушмула, а карабахский шах-тут. Не зря же народ дал этому дереву такое царственное название. Можешь полакомиться: ягод в продолговатых пупырышках хватит и для тебя, и для меня, и для всякого другого, кто заглянет сюда. Шах-тут — щедрое дерево. Ешь, ешь, хоть до самого вечера. Здесь нет мое-твое. Здесь все наше. Тутовые сады не охраняются. И не говори: «Спасибо, наелся», — нгерцы поднимут на смех, потому что нашей ягодой наесться нельзя.

Но тебе не терпится заглянуть в другие сады. И ты прав.

Неспроста же наш край называется Карабахом, что означает «густой сад». Идем, идем! По глазам вижу, тебе хочется побывать в том саду, куда никто из нас, кроме Аво, не смел забираться. Ох, этот памятный сад! Аво и теперь все хромает. Но нам с тобой ничего не грозит. Колхозный садовник Аршак радушно встретит гостя, и ты насладишься прекрасными плодами лучшего нгерского сада.

А вот и урочище, в дебрях которого охотник Салах, лицом к лицу встретившийся с барсом, уложил его из своего дробовика. Это место так и называется: урочище Салаха. Знаменитое место! Что ты озираешься, Карик? Думаешь, появится из-за куста долговязая фигура Седрака? Знаю, знаю: ты не прочь послушать его удивительные рассказы о партизанах Шаэна или веселые истории о мелике Шахназаре и его лукавом слуге Пулу-Пуги. Потерпи немножко: вечером под кривым грабом всего наслушаешься. А пока оглянись-ка. Вон наш Нгер. Видишь красные черепичные кровли домов на том склоне? Правда, они напоминают издали расцветшее маковое поле?

Какой звон! Ты слышишь, Карик, как заливаются птицы! А как стрекочут кузнечики! Постой, а это что такое? Как будто льют воду из кувшина. Это выпь. Хитрюга, чтобы не ударить лицом в грязь перед такими певчими, как скворцы, она погружает клюв в воду, и оттого так громко звучит ее глухое уханье.

Полная неги и неумолчного птичьего гомона, ликует вокруг карабахская весна. А вот и журавли. Смотри, Карик, как летят журавли…

Я никогда не устану повторять, что у нас все не так, как у других. Я утверждаю, что в Карабахе и солнце светит как-то по-другому, и природа иная, и ключи гораздо студенее.

Когда я вырос и сказал то же самое, люди посмеялись надо мной. «Всяк кулик свое болото хвалит», — так ответили мне. А один, видно сочувствовавший моей слабости, заметил с улыбкой: «Поезжай в другие места, и ты этого не скажешь».

Я побывал во многих местах. Жизнь кидала меня из стороны в сторону. Скинув тяжелые сапоги пехотинца, вместе со мной оттопавшие полмира, я просил себя: «Ну вот, Арсен, ты повидал свет: на какой из виденных городов, на какое из сел ты можешь променять Нгер?»

И ответил себе: нет такого места на земле, которое променял бы я на Нгер, потому что я родился там, вырос и стал человеком.

Благодарю тебя, тропинка гончаров, где меня привечали, где привили любовь к ближнему, где все мерилось по труду: и благо, и зло, и нищета, и честь, и бесчестье. Земной поклон и тебе, наша речка Чайкаш. Ты катил свои воды, когда нас не было на свете, и ты будешь течь, когда нас не будет…

…Мы поднимаемся в гору. В долинах клубится туман, дремотные, зубчатые дали громоздятся лесистыми вершинами, где-то вверху зелеными макушками подпирая грозовые тучи.

На память приходят слова Лермонтова:

Несясь меж дымных облаков,

Он любит бури роковые,

И пену рек, и шум дубров…

Конечно, Лермонтов это писал про Карабах. Не иначе. Про «бури роковые», скажем, перехватил, а что касается остального…

Нашу дорогу перебегает ручей. Прозрачная вода скользит по камням, прячется в зарослях трав, в раздумье клокочет, пенясь, натыкаясь на препятствия, и все бежит, бежит вниз…

Не водопад он, этот маленький ручеек, его голоса не услышал бы Лермонтов, будь он в наших краях, но попробуйте обуздать эту вечную струю, остановить, загородить ей путь! Так и наш Карабах! Ничего, что он мал. Соловей тоже невелик, но, когда поет, его голосу внемлет весь мир.

Но ты все смотришь на меня, Карик, ты ждешь моего рассказа. Тебе только деда подавай. Не торопись, сынок, мы с дедом переживем еще не одну весну. Мы еще насладим свой слух его шутками-прибаутками. Но об одном нашем разговоре с дедом не могу умолчать сейчас.

Было это осенью, после страды. Мы шли из гончарной. Решившись, я наконец поведал деду о своих мечтах.

Над головой, догоняя лето, с коротким криком проплывали перелетные птицы. В реке женщины мыли зерно свежего обмолота.

Дед не сразу отозвался. Шел молча, густо дымил.

— Ну что же, — наконец проговорил он, погладив меня по голове, словно благословляя. — Дубовый росток должен подняться до тучи, чтобы его солнце озарило… Я тебя не держу. Если дорога раздваивается, ступай по широкой…

Как вырвать тебя из мрака забвенья, мой дед, мой полубог, мой добрый домашний гений?!

Много времени прошло с тех пор. Наш Нгер теперь не тот Нгер. Весь Карабах не тот. Иначе стали светить его огни, взнесенные в небо.

Милый дед! Если бы ты мог посмотреть, каким он стал, наш Нгер!..

Баку — Ереван

1939—1972

КАМНИ МОЕГО ОЧАГА

Рассказы и миниатюры

РАССКАЗЫ

ПОД СТАРЫМ ГРАБОМ

У него очень красивое армянское имя — Арсен. Арсен Погосбекян, если угодно. Но в селе все зовут его Верчапесом. По той лишь причине, что любит он это слово вставлять в разговор к месту и не к месту, особое имеет к нему пристрастие. А оно, слово это, режет слух карабахца — не здешнее, городское словечко. Над такими словечками в Норшене, как в любом другом уголке у нас в горах, где привыкли изъясняться на своем карабахском говорке, известное дело, подтрунивают.

Оговорюсь: «верчапес» — безобидное слово, означает: «в конце концов», «наконец», — ничего более. Но этому слову суждено было, пристав к нему еще в молодые годы, вместе с ним пройти нелегкую жизнь, начиная от комбедства, когда он в комитете бедноты состоял, с кулачеством боролся. Словечко это, неотступно следуя за ним, прошагало по полям Отечественной войны, с которой Арсен вернулся без единой царапины, увешенный орденами и медалями, вплоть до наших дней, когда ему за седьмой десяток перевалило.

Был у Арсена закадычный друг, с которым он побывал в плену еще в первую мировую воину. Бывает же такое чудо — оба попали в одно австрийское селение, хотя воевали на разных фронтах и ни разу за время войны не встречались.

Здесь они еще больше сдружились. До того привыкли друг к другу, что их теперь водой не разлить. Спешу заметить: друг этот, с которым нашего Верчапеса водой не разлить, — тоже с кличкой. Бо — величают его. И, надо полагать, тоже не без оснований. Бо — это восклицание, выражающее восторг, удивление.

Настоящее его имя Хачи. А по разным бухгалтерским книгам, по военному билету и наградным листам, которые хранятся в сундуке, обитом листовым железом, он — Хачатур Оганесян.

Вы спросите: почему надо было двух в общем хороших, почтенных людей села, не лишенных душевного тепла и щедрых на труд, упрятать под клички? Спешу ответить: сие от нас с вами не зависит. Так у нас уж повелось; кому следует — прицепят. Здесь нам, как говорится, ни прибавить, ни убавить. А в общем — не мы надавали эти клички, не нам отменять их.

В утешение могу сказать одно: в Карабахе под прозвищами живут не только отдельные личности, но даже чохом — жители целых селений. К примеру, село Схторашен, известное во всей области своим налаженным хозяйством, с именитым председателем во главе. Жителей его называют чесночниками. Должно быть, схторашенцы на своих огородах, кроме всего прочего, сеют и чеснок. В Карабахе известен Шушикенд своим хашем, и нате — прозвище готово: всех шушикендцев называют не иначе как хашечниками, то есть любителями этой, к слову сказать, вкусной пищи, густо перечесноченной и острой, приготовленной из ножек забитого животного. И нас, норшенцев, не обошли, называют то литейщиками, а то и танцорами. Водится такая слабость за моими земляками — любят они, крепко потрудившись, хорошо повеселиться. Не случайно же Согомон Сейранян, лучший тарист Армении, народный артист республики, — из Норшена, рос и взрослел там…

Возвращаясь к друзьям, о которых, собственно, наш рассказ, спешу выразить удивление по поводу этой дружбы. Мне, норшенцу, хорошо знающему обоих стариков, совершенно не понять — на чем держится эта дружба, если они в своей жизни еще ни разу не сошлись во мнениях. Если один, положим, взглянув на звездное небо, резонно замечает, что это сейчас ночь, то другой, сделав удивленное лицо, начнет доказывать обратное: дескать, какая это ночь, если сейчас чуть ли не полдень. Даже подтрунивать над другом станет, что тот сослепу или по старости солнце перепутал с луной.

А дружить они все-таки дружат. Был такой случай. Бо укатил не то в Баку, где у него много родственников, в том числе два брата, не то к дочери, которая была замужем и жила совсем в другом конце Карабаха. Друзья расстались почти на месяц. Словами не передать, как загрустил Арсен после отъезда Хачи. В деревне посмеивались:

— Как вместе — грызут друг друга. Теперь, видишь, скучает.

А грызли они друг друга за дело. В то время, как Верчапес, то есть Арсен Погосбекян, избрав ворчливость своим ремеслом, на каждом перекрестке кричит, что не с той стороны погоняем осла, Хачатур, то есть Бо, во всем перечит ему:

— Почему не с той, голова? Плох тот нос, который чувствует только дурные запахи.

Истощившись, друзья притихали, но до первого удобного случая, чтобы снова врезаться в спор.

Впрочем, они были разные и по многим другим признакам. Арсен ростом невелик, коротконог и, несмотря на преклонный возраст, широк в плечах, крепок; он не имел привычки часто бриться. Хачатур же высок, худощав, всегда брит. Правда, чуть-чуть рябоват, но это не портит постоянно улыбающегося лица. Особенно хороши были черные, приветливые, с прищуром глаза.

Если Арсен, как мы уже знаем, с кислинкой, все видит в мрачном свете, недоверчив и ничего не принимает на веру, то Хачатур кроток, незлобив и до крайности доверчив.

Еще электричества в селе и в помине не было, а Хачатур уже натянул по всему дому провода, даже лампочки повесил.

— Зачем они тебе? — спрашивали его. — Электричества у нас пока нет?

— Будет, — отвечал Хачатур. — План имеется. Раз власть говорит — подадут.

И очень часто получалось так, как предсказывал Хачатур. Через год к селу подвели кабель, и когда пришли монтажники проводить в дома электричество, то им не пришлось даже заглянуть во двор Хачатура — там все было готово — подключай свет.

Правда, бывало, что Хачатур попадал впросак. Так получилось совсем недавно, когда сверху вдруг спустили план посева кукурузы. Да еще наседали на пятки, чтобы поскорее отсеялись. Сеять-то посеяли, да урожая не собрали. Климат не тот, кукуруза выросла по щиколотку.

— Ну как, Бо, по душе тебе эти карлики? — злорадствуя, наседал на него Арсен.

Хачатур зло обрывал друга!

— Ну, маху дали. Не то спустили нам. Что зря зубы скалить?

Не скрою, бывали времена, когда Хачатур прямо не знал, как обороняться от злоязыкого Арсена. Особенно когда дело касалось приусадебного участка. С приусадебным участком у нас были большие нелады. В Карабахе люди живут скученно, дом к дому, зачастую двор одного хозяина служит как бы крышей для соседа, так сказать, снизу. А потому о приусадебном участке при доме и разговоров не могло быть. А нарезать участки вне села, где-нибудь поближе к источнику, по уставу запрещалось.

Правда, кое-где зубами вырвали, все-таки завели себе усадьбу вне села, но Норшену это не удалось. Как ни бились, так и не сумели норшенцы выторговать в районе приусадебной земли.

— Ну, что скажешь на это, верующая душа? — не пропускал случая поддеть своего друга Арсен. — Какие у тебя в запасе слова, чтобы оправдать такую несправедливость?

Не раз Арсен припирал Хачатура к стенке, говорил ему, что есть и другие неполадки в колхозе, на что тот, ничуть не теряясь, отвечал:

— Власти нам плохого не захотят. Раз не положено, значит, не положено.

Впрочем, их удобнее всего слушать вечером на шенамаче, где им всегда уступают место…

Наш шенамач — в самом центре села. Вот он, можете полюбоваться. Большие плоские камни, сложенные один на другой. Над камнями, отполированными от частых сидений, возвышается большое грабовое дерево. На толстом стволе его вбиты крючки, на которые вешают лиловые освежеванные туши забитых животных.

Рядышком — магазин сельпо, тоже большой, три окна по фасаду. И все три смотрят на шенамач, по вечерам освещая его электрическим светом.

Здесь все основательно, масштабно. В старину на том месте, где сейчас сельский магазин, была лавчонка приезжего мелочного торговца. Пришлый человек, этот мелочный торговец, и то понимал, где открыл свою лавку, снабдив ее вывеской, способной украсить любой магазин не только в Шуше или Гяндже (Кировабад), но и в Баку или Ереване. Для большей солидности вывеска была написана на русском языке, и в ней предлагалось покупателям даже то, чего не было в самом Багдаде. Вывеска сообщала еще, что это заведение принадлежит братьям Ованес-бековым. Лавочник Ходжа никаких братьев не имел, по крайней мере никто не видел их в лицо. Для пущей важности, видать, про братьев было сказано.

От себя только добавлю: в лавке братьев Ованес-бековых под многообещающей вывеской было пустовато, в ней можно было купить разве что конфеты «подушечка», скобяные изделия, гвозди, иногда керосин, спички и табак — разную мелочь для домашнего обихода. А туши, висевшие и тогда на крючках, так и оставались висеть до вечера, собирая тучи мух. Продавцов мяса не осаждали покупатели, аукциона не получалось, немногие могли покупать мясо, и, обманутые громким именем Норшена, обескураженные продавцы наутро снимали туши с крючков и уносили свой залежалый товар продавать в других селах…

Столетия могли бы пройти над Норшеном, над его видавшим виды шенамачем, и все осталось бы по-прежнему…

— На Терешкову-то, на Терешкову погляди, — держа в руках газету, кричит суховатый старик другому деду в ухо, — женщина, а самой Америке нос утерла. Сорок восемь витков вокруг нашей грешной земли отмахала.

— Сорок восемь витков? — переспрашивает дед, и оба старика заливаются мелким клокочущим смешком.

Когда-то Арсен и Хачатур были самыми просвещенными людьми шенамача. Еще бы! Чуть ли не всю Европу объехали. Правда, в качестве пленных, но все же. Не с закрытыми глазами они побывали там. Было им что поведать односельчанам.

Арсен без конца рассказывал, как цыплят без курицы выводят. Своими глазами видел в Австрии. Хачатур же, прежде чем попасть в эту самую Австрию, к своему дружку в село, побывал еще в самой Германии и видел, конечно, побольше Арсена.

В Норшене даже несмышленыши знали про все злоключения друзей, но все равно при случае старики, перебивая друг друга, вновь и вновь предавались воспоминаниям.

Мы уже знали, что австрийцы мало едят хлеба, все больше налегают за обедом на картошку и сало. И наш бедный Хачатур, не выдержав такой диеты, потихоньку таскал у хозяина хлеб, а однажды даже свернул шею курице, за что был жестоко наказан. Знали историю и с Арсеном, которого хозяин чуть ли не женил на своей дочери. То снаряжал дочь с ним пособить на покосе, то еще куда-нибудь. Все для того, чтобы Арсена оставить при своем хозяйстве. До работы лют был Арсен и за это очень приглянулся хозяину. А хозяйская дочь ничего была, не дурнушка, и Арсен всей душой привязался к ней. Но жениться Арсен на хозяйской дочери все-таки не стал. Так и ждали, что он вот-вот попросит руки девушки. Когда невмоготу стало ему от любви, он бухнулся перед хозяином, но сказал совсем другое.

— Знаешь, хозяин, что такое Джирин-багер?

Хозяин мотнул головой.

— А Качал-хут?

Оказалось — тоже не знает.

Арсен вошел в раж, стал перечислять все достопримечательности родного села, а хозяин ничего о них не знает.

— Это все мой Норшен. Если я женюсь на твоей дочери, не видать мне своего Норшена. А без него мне жизнь не в жизнь.

Хозяин оказался понятливым, не стал настаивать на своем.

А через месяц-другой сказал:

— Война давно кончилась. Ты уже свободный человек. Поезжай в свой Норшен.

Даже деньги на дорогу отвалил, харч в свертке…

Но вот незадача: как только Хачатур, предаваясь воспоминаниям, хотел что-нибудь рассказать, так сейчас же Арсен останавливал его:

— Брат Хачи, видно, совсем постарел, все выветрилось из головы. Это было совсем не так, как ты говоришь.

И с деловитой медлительностью принимался сам рассказывать, слово в слово повторяя то, что до него говорилось Хачатуром, прибавив разве только свое излюбленное словечко «верчапес».

— Бо, — в свою очередь, прерывал его Хачатур. — Что же ты нового сказал, брат, если не считать твоего «верчапеса»?

— Как не сказал ничего нового? — смеялся Арсен. — Без твоего «бо» обошелся. Этого тебе мало?

И оба, махнув рукой, добродушно и в голос принимались смеяться.

Первый серьезный удар по авторитету друзей, завсегдатаев шенамача, был нанесен летчиком, совершившим беспересадочный перелет Москва — Пекин. А там пошли челюскинцы, Чкалов, Беломорстрой…

Норшен не в верблюжьем ухе спит, докатились и до него всякие новшества. Было организовано товарищество по совместной обработке земли — ТСОЗ. Затем — колхоз. В селе появился трактор «фордзон» — других в то время не водилось. Даже молотилку из только что созданной МТС прислали. Конечно, конную.

Арсен и Хачатур первыми вступили в ТСОЗ, потом в колхоз, стали горячими энтузиастами новой жизни, но мнениями по-прежнему не сходились.

В то время, когда Хачатур ходил вокруг этих машин и не мог наглядеться на них, цокал от восхищения языком, Арсен только усмехался, пытаясь высмеять то трактор, то присланную из МТС молотилку.

— Что ты зацокался, Бо? Будто почище техники не видел! — набрасывался на Хачатура Арсен.

— Своя лучше, — коротко отвечал Хачатур.

Но в Норшене уже всем было ясно — от просвещенности друзей не осталось и следа. С каждым годом менялось лицо села, даже в колхозе свой инкубатор завели, цыплят без курицы стали выводить, под корень подрубив конек Арсена, в свое время будораживший многие умы.

Только не думайте, что Арсен, припертый к стенке, так взял и переменил свой характер.

— Не с той стороны погоняем осла. Не с той, — кричал он не только на шенамаче, но и на собраниях, перечисляя недостатки в колхозе, при этом загибая палец за пальцем. И, как правило, пальцев на обеих руках не хватало для счета, и он начинал загибать по второму заходу.

Не станем скрывать — было на что побрюзжать Арсену. Всех обид теперь не перечесть. Всякое бывало. Ели всухомятку, огня в очаге не зажигали, ужина не готовили. И досадно очень, что все это происходило из-за каких-то дураков, бюрократов, которые еще не перевелись. Вспомни-ка, что было сравнительно недавно, когда бюрократы — и надо же было додуматься до этого! — требовали сдачи мяса, шерсти, винограда, хлеба с прилегающих к селу каменных пустырей…

Хачатур торжествовал. Ведь в конце концов все получилось по его. Все труднее было Арсену препираться с соперником, почва явно уходила у него из-под ног. А в последние годы наш Арсен вовсе обмяк.

И если в Норшене, где теперь, в общем, живут безбедно, в достатке, горит в очаге огонь, готовят обед и ужин, все же услышите на шенамаче несколько повышенный голос Арсена, поносящего какие-то беспорядки с напоминанием излюбленного его присловия — не с той стороны погоняем осла, — не слишком обижайтесь на него. У него все-таки есть основание быть недовольным: до сих пор не прирезали им приусадебные участки…

* * *

У этой истории есть и эпилог. Хачатур Оганесян побывал в Москве. Его пригласил погостить у себя зять, проживающий там. Более двух недель гостил Хачатур в Москве. Куда только зять не возил его, чего только не показывал. Стоял Хачатур на одной ступеньке бегущей вниз лестницы, на всякий случай обнимая за плечи зятя. С другой лестницы, скользящей вверх, ему улыбались. Должно быть, его неловкости, неумению держаться в метро. Откуда им знать, этим улыбающимся юношам и девушкам, что он в Австрии был, в Германии, а такого нигде не видал. Вскоре он привык к метро, уже не держался за плечи зятя, когда лестница уносила его вниз или выносила вверх, перестал удивляться другим достопримечательностям столицы, каждый раз мысленно переносясь в Норшен и, конечно же, не переставая спорить с Арсеном:

— Ну, что ты скажешь, ненасытная твоя душа? С какой стороны погоняем осла?

Особенно понравилось Хачатуру в Москве на ВДНХ. Старательно осматривая павильон каждой республики, каким он был, каким стал, и снова перенесясь в Норшен, уже сурово выговаривал другу:

— За ушко бы тебя, милейший Арсен, со своим «верчапесом», да сюда. Это мы не с той стороны погоняем осла? Приеду, приеду, милейший, душу из тебя вытрясу, все свои присловья про осла забудешь.

Пришел срок, и Хачатур стал собираться в дорогу, домой.

— Все хорошо. Всем доволен, — сказал он на прощанье осевшим от волнения голосом. — Приеду — все расскажу. И про метро, и про выставку. Арсену укорочу язык, чтобы он зря не трепал им.

Затем доверительно взял зятя под локоток, добавил:

— Цены не было бы всему тому, что я тут видел, если бы в Норшене к столу подавали свежий огурчик со своей грядки или кисточку винограда. Не в городе пока живем. Свой огородик или садочек во как еще нам нужен!

РУБЕН АСРИЕВ И ДРУГИЕ

I

Когда я произношу имя этого норшенца, вернее бывшего норшенца, вот уже более сорока лет живущего в Москве и ныне здравствующего в ней, я почему-то вспоминаю толстую, обитую ватой дверь с запиской, приколотой к ней: «Ключи у соседей, звони в дверь этажом выше».

Это означало, что, кто бы ты ни был, если пришел на порог этого дома, если тебе негде преклонить голову, можешь вполне рассчитывать на приют. Позвони, тебе вручат ключ, не учинив допроса, не задав ни единого вопроса. Неприлично же заранее оскорблять человека подозрением. Таков был наказ хозяина. Впрочем, два раза автор этой легкомысленной записки погорел, в дверь постучались недобрые люди, начисто ограбив «квартиру», но записка не сходила с дверей. Ключи от нее вручались по первому звонку.

Мимоходом скажем, почему слово «квартира» мы взяли в кавычки. Дело в том, что квартиры-то как таковой не было. Был какой-то закуток под широкой лестницей, приспособленный под жилье. Возможно, до него в нем обитал сапожник, да за непригодностью даже для мастерской бросил его. Закуток этот помещался во флигеле двора в одном из домов на Малой Дмитровке, напротив нынешнего театра Ленинского комсомола.

При имени — Рубен Асриев — у знающих этого человека лицо сейчас же расплывается в улыбке. Произнести имя «Рубен» и не улыбаться — невозможно. Взрыв хохота, смех, улыбка как бы выражали «лицо» этого человека, его сущность. Вы улыбаетесь? Дескать, нашли чем поразить нас, карабахцев, говоря о норшенце, пусть даже бывшем норшенце: веселый, говорун, пересмешник… Да ведь в этом самом Норшене, будь он неладен, каждый третий — готовый артист, да и только. Я здесь опускаю многие нелестные слова, сказанные в адрес моего Норшена, знаю истинную подоплеку их — злые слова — это сверху, с исподу же — гордятся, черти, нами, норшенцами, нашими серьезными делами и даже несерьезными. Имя, например, Рубена Асриева, который, как известно, подвигов не совершал, у всех на устах. Ведь так, дорогие мои карабахцы? Скажете, нет? Язык не поворачивается сказать худое? То-то.

II

Пусть Рубена Богдановича Асриева, нашего земляка, занесло слишком далеко. Подумать только — в самой Москве живет! Но ведь он норшенец, и, сколько бы ни жил вдали от него, в нем сидит наше, норшенское. Для несведущих скажем: Рубен Асриев — заведующий небольшой овощной «точкой», а по призванию…

Но прежде всего, как он попал в Москву. Шел пятый или шестой год Советской власти, когда Рубен, не успев вылупиться из яйца, покинул село. Какая невидаль, покинул село! В Норшене только и делают, что бросают его, уходят в город. Особенно подростки, пристраиваются к какому-нибудь ремеслу.

Подрос Рубен, повзрослел, уже бреется, что тут удивительного, если он взял да отбыл в город? Ничего решительно. И все-таки этому уходу немало удивились в Норшене, немало дней судачили по домам.

Есть, есть еще такая слабость у моих норшенцев: едят свой хлеб, жгут по вечерам, бодрствуя допоздна, свой керосин и перемывают чужие косточки.

Перемывать кости Рубена — скажем прямо — было за что. Отбыл мальчик не в Баку, не в Ереван или Закаспий, находились и такие смельчаки среди норшенцев, а в саму Москву. И не по литейному ремеслу пошел — учиться на рабфаке.

Тут-то прикусили норшенцы языки. Все поняли. Рубена переманил в Москву Хачатур. Хачатур Погосбекян, который, уехав еще задолго до этого в Баку и не задержавшись там, покатил дальше и тоже, кажется, учится на этом самом рабфаке.

Снова завертелись языки, теперь уже перемывая кости Хачатура, непутевого Хачатура, переманившего мальчика на край света.

Хачатур был на целых десять лет старше Рубена.

Я пытаюсь вспомнить Рубена, каким он был в деревне, до Москвы. Тщетно. Не получается. Я путаю его с братом, лохматым мальчуганом, носящим странное имя — Жоржик. Лохмак лохмаком, носил он глубокие, по щиколотки галоши — обувку, которая была у нас в ту пору непостижимой роскошью.

Это была причуда отца: бедняк бедняком, но вечно разыгрывал из себя богача, за что справедливо заработал прозвище Князя. Князь сам ходил босой, а детей своих старался одеть во все городское. Если вдруг на Жоржике мы увидели бы белую бухарскую папаху, мы ничуть не удивились бы. Галоши на босу ногу, должно быть, призваны были отличить Жоржика от детей деревенской бедноты.

Впрочем, у Жоржика было другое имя — Георгий, но так называли его в школе. Еще у Георгия были две макушки на голове — признак неоспоримого счастья.

Почему я так долго останавливаюсь на Георгии, если нам нужно сказать о Рубене? Очень просто. Видно, этот Рубен, приколовший к дверям своей квартиры в Москве удивительную записку, предлагавшую приют кому негде преклонить голову, как две капли воды был похож на своего брата, Жоржика, у которого тоже была «записка», своя записка, отличавшая его от многих из нас, норшенской ребятни. Рука его вопреки поговорке сгибалась не к себе, а от себя. Родовая у них мета такая, что ли, — быть столь непостижимо щедрыми.

Кто был в Норшене, видел большое, ширококронное грушевое дерево — шакарени — у въезда в село. На нижних ветках его вечно висели космы сена. Дерево это стоит у дороги, а арбы, доверху нагруженные сеном, оставляли на них эти космы.

Но не из-за этих косм запомнилось оно нам, это дерево. Оно врезалось в память из-за щедрого сторожа, приставленного к нему. Дерево принадлежало нашему Князю. Подумать только — Жоржик должен стеречь дерево от нас!

Как он стерег, можно судить по одной лишь фразе отца, который в срок пришел снять урожай. Князь осмотрел пустое, обобранное дерево, недоуменно пожал плечами:

— В толк не возьму, была ли на нем в этом году завязь.

«Должно быть, не была, раз и следов от нее нет», — подмигивая друг другу, резонно отметили люди.

— А-а, опять недород. Зря только мальчика приставил к нему, — сокрушался старик.

Судьба Георгия сложилась куда удивительнее, чем судьба старшего брата, Рубена. Придет срок, и он покинет село, укатит к брату, а там еще дальше, на север. Государство наше большое, каждый волен выбирать себе место жительства, работать, где ему привольнее, где по душе. Умные горячие руки нужны всей стране, занятой большими делами.

И ничего, что письма и переводы от Георгия шли к престарелым родителям не за неделю, как от Рубена, а за целых три недели, а то и больше. Подсчитай-ка, где теперь наш Георгий обитает?

Но это будет потом. Когда Георгий окончит сельскую школу. А пока Георгий жил в Норшене, его все-таки называли Жоржиком, как и меня Левушей…

Много разных плодов мы перевидали под небом Норшена в детстве, но вкус шакарени остался навсегда. Остался в памяти и Жоржик, наш добрейший Жоржик, по милости которого мы невозбранно лакомились плодами шакарени. Жоржик, который, уехав из Норшена, оставив позади Москву, подался на север, строил Комсомольск, и поныне, вот уже более тридцати лет, безвыездно живет в нем, наш норшенский старожил Комсомольска.

Георгий уехал как-то внезапно. Должно быть, сбежал. Старики не согласились бы расстаться с последним сыном.

Я пришел в свой час к шакарени, но лакомиться не пришлось. Дерево было в плодах, но Жоржика не было. Как в воду канул. Был человек, и нет его. С тех пор нет, и носа не кажет. Ай да Жоржик, стыд и срам. Подвел ты Норшен, носа не кажешь. Нехорошо!

III

И я был в этой обители, кособоком закутке под лестничной клеткой, в шутку названной караван-сараем — постоялым двором. Впрочем, что-то от караван-сарая в ней было. Сюда я вошел не позвонив даже к соседям.

До меня звонили другие.

Постучавшись, я спросил:

— Здесь живет Рубен Асриев?

— Входи!

Я понял: значит, здесь.

Посреди кособокой комнаты с неровным, как бы гофрированным потолком, ржавым и прокопченным, стояла времянка, раскаленная докрасна. Вокруг печи сидели трое и сушили отсыревшие трехи. Я присоединился к ним.

— Из Карабаха? — спросил я.

— Есть и из Карабаха. Из Гацы.

— Из Гацы. Соседи наши.

Я взглянул на говорившего и замер: да это же Геворг, который когда-то в драке подбил мне глаз.

Он тоже узнал меня. Должно быть, вспомнил о потасовке, покраснел.

Мы пожали друг другу руки.

— А я из Чардахлу, — сказал широколицый парень, продолжая сушить трехи. — Не совсем Карабах, но до нас рукой подать. Тоже, можно сказать, соседи.

— Неудобно как-то получается. Нас, гостей, набилось так много, что хозяину будет негде повернуться.

— Мне, наверное, придется уйти, — вздохнул третий. — Я не из Карабаха. Даже не сосед. Адрес дал мне один из знакомых, который гостил здесь. Я из Закаталов.

— Не волнуйтесь, — успокоил я. — Правда, хозяина я плохо помню по деревне. Он давно уехал. Но брата знаю хорошо. Если в нем есть хоть кусочек от него, мы все будем приняты хорошо и каждому найдется место у печи.

— Все же, — вздохнул закаталец.

Заявился хозяин, и сразу все как-то спокойно вздохнули. Куда-то исчезла неловкость, сковывавшая нас. Заулыбался даже закаталец, все время сидевший до этого как на иголках. Рубен Асриев, хозяин квартиры-караван-сарая, так был мил, ласков, предупредителен с каждым из нас.

И теперь, много-много лет спустя, вспоминая о первой нашей встрече с ним, не знаю, как отблагодарить его за ту ласку, то тепло, которое было проявлено к нам в далекую пору нашей юности. Впрочем, и в те годы чувство товарищества, взаимной поддержки, было развито исключительно сильно. Это было общей чертой людей того времени.

Как сейчас, помню этот день. Еще с порога, нисколько не удивившись непрошеным гостям, которых Рубен не знал в лицо, шумно поздоровался, спросил:

— Есть ли среди вас из Степанакерта?

— Из самого Степанакерта нет, но гостей хватает, — храбро выпалил я.

— Ого, норшенец, — по говору определил Рубен. — Дай-ка, парень, взгляну на тебя.

Скинув с плеч толстый тулуп, сразу похудев наполовину, он подошел ближе, высокий, румяный с мороза, и стал разглядывать меня.

— Ну, конечно, узнал. Наш Левуша.

Гацинца тоже узнал. Тоже по говору. Хоть села наши соседи, бок о бок живем, но резко отличаемся друг от друга по говору. Об этой разнице знаем только мы, карабахцы, безошибочно отличая гадрутца от джрабертца или дизакца — районы в Карабахе, — как отличают нас, карабахцев, по одному произнесенному слову.

Только сейчас я как следует разглядел Рубена. Конечно же, он похож на Жоржика, то есть Георгия. Очень похож. Те же сросшиеся на переносице густые брови, те же толстые губы. И, наверное, у него, как и у Георгия, две макушки на голове, не иначе. Был он в ту пору двадцати семи-восьми лет, не больше, холост, красив. Если хотите, по тогдашним временам даже щеголь первостепенный: на нем так и позвякивали металлические пластины-насечки от тонкого кавказского пояса — как на каком-нибудь удельном князе. Туго натянутые на ноги узкие шевровые сапоги тоже о чем-то говорили. Сразу видать, — наш земляк весь в отца: любит шик, любит фасон, выхвалку… Словом, норшенец, истый норшенец.

— А ты, парень, откуда будешь? — обратился Рубен к чардахлинцу. — Знакомый говорок, а не отличу.

— Я не из Карабаха, но сосед, — отозвался тот. — От Карабаха до нас рукой подать.

— Стоп, — прервал его Рубен. — Вспомнил. Лет шесть тому назад у меня гостил один такой же шельмец, как ты, с таким говорком. Теперь он аспирантуру кончает. Из Чардахлу. Угадал?

— Угадал, — весь просиял наш чардахлинец.

Крепко пожав руку все еще смущающемуся закатальцу, хозяин наш все время оглядывался на дверь.

— А как вы думаете, ребята? Парень не заблудится? Найдет нас? Ведь нашли же вы? И он найдет.

Оказывается, звонили ему на работу, сказали о парне, который приехал из Степанакерта, скитается по городу без пристанища. Рубен просил послать того парня к нему и теперь очень беспокоился, что его до сих пор нет.

— Вы еще ждете гостей? — упавшим голосом спросил закаталец, поспешно собирая вещи. — Нет, я лучше уйду. Здесь и без меня хватает.

— Сиди, — строго сказал Рубен. — На улице тебе будет не лучше, чем у моей печи.

Парень покорно присел. Наконец в дверь постучали, и наш Рубен возликовал. Появился скиталец из Степанакерта.

Мог ли тогда Рубен Асриев, рабочий овощной базы, знать, что минет время, и из этих ребят, которые жмутся у его печки, сушат трехи, потом выйдут известные на всю страну люди — инженеры, химики, врачи, генералы и академики? Даже маршал.

Устроив нового гостя поближе к печке, умиротворенный, счастливый, Рубен кинулся накрывать на стол. Но и мы не с пустыми руками явились в Москву. Знаменитая карабахская тутовка увенчала сервировку необычного для тех лет стола.

— Минуточку, — сказал Рубен, пораженный обилием яств на столе, — с моей стороны будет свинством сесть за такой стол без названого брата, хорошего дружка, с которым я много лет делю и хлеб и соль. Живет он близко, мигом обернется.

И ветром вылетев из комнаты, побежал к соседям позвонить по телефону. Я понял: дружок этот, названый брат, с которым он долгие годы делит хлеб и соль, — это Хачатур Погосбекян, тот Хачатур Погосбекян, который когда-то переманил его в Москву, с которым, несмотря на разницу лет, сидели за одной партой на рабфаке.

IV

С той поры прошло много времени. Я теперь знаю Рубена Богдановича очень хорошо. Знаменитый хлебосол, он еще отменный весельчак, самородок-артист в исконной своей сути.

Его шутки-прибаутки особенно в чести были в Норшене. Каждый наезд его в родное село, а он приезжал туда почти каждое лето, — целый праздник для односельчан.

Ему уступали место на шенамаче и, вытирая слезы от смеха, говорили:

— Вани-апер, черешню твою обирают.

Вани-апер — старожил Норшена в возрасте ста двадцати — тридцати лет от роду, под конец выживший из ума. Старику все мерещилось, что его черешню обирают мальчишки, черешню, которую он имел еще до колхоза, в единоличном своем хозяйстве. Дед только и делал, что, становясь на плоскую крышу своего дома, из-под ладони вглядывался в даль, посылал самую отборную брань посягавшим на его дерево.

Веселья было сколько! Весь шенамач давился от смеха, услышав вдруг живую речь старика.

По милости Рубена «оживали» и другие покойники со своими нехитрыми проделками, грехопадениями, доводя слушателей, хорошо знающих эти истории, до колик. До того было смешно и интересно.

Был даже случай: мимо шенамача во время одного «представления» проходила древняя старуха. Вдруг услышав голос «покойника», чуть не лишилась ума. Ее потом с трудом привели в чувство, разъяснив что к чему. Что скрывать, водилось за нашим Рубеном и такое: вдруг возьмет да разыграет какого-нибудь дружка. Хотя бы того же Хачатура Погосбекяна, без которого, как вы уже знаете, он и куска хлеба не переломит. Да, да, вы не ослышались. Именно ему, Хачатуру Погосбекяну, названому брату и шефу, больше всего доставалось на орехи.

На орехи попадало и другим, в том числе и пишущему эти строки, но Хачатуру… Нашего доброго насмешника и выдумщика не смущало, что выбранный им объект для очередного розыгрыша был уже немолод, не рабфаковец, — серьезный, степенный человек с лысиной ото лба до затылка, с солидным положением и, чего греха таить, лишенный чувства юмора.

Как бы сейчас мы ни толковали, Рубен любил розыгрыши, и очень часто жертвой его шутки становился Хачатур Погосбекян. Мы уже говорили, Рубен-артист умел подлаживаться под любой голос. Откуда ему, бедному Хачатуру, знать, что именно он, Рубен Асриев, которого он за брата почитал, и сыплет ему на голову эти орехи?

Посудите сами. Приезжает Хачатур из Норшена, куда он частенько ездил проводить свой отпуск, понятно, не с пустыми руками, и кого, вы думаете, он перво-наперво приглашает отведать норшенские гостинцы? Конечно же, Рубена. Стоит ли после этого удивляться, откуда у неведомого пасквилянта такая осведомленность?

Я должен признать, — заведовать овощной точкой, да еще в центре Москвы, — задача не из легких. Придирчивые покупатели-москвичи каждую гнилушку, случайно попавшую в кошелку, потом суют заведующему под нос. С таким народом нужно уметь ладить, удовлетворять их чрезмерные, но справедливые притязания. От иного покупателя нетрудно схлопотать гнилушкой, извлеченной из хозяйственной кошелки.

Словом, работы хватало. И однако же, в разгар наивысшего напряжения рабочего дня, выбрав минуту, он берет телефонную книгу.

— Алло! Товарищ Мартиросян? Извините, вы не из Карабаха?

— Нет, не из Карабаха. Не удостоился такой чести. А что такое?

— Да ничего. Думал, земляк, хотел порадовать вас.

— Порадуйте, не стесняйтесь. Приятные вещи полезно знать не одним карабахцам.

— Видите ли. Мне трудно вам объяснить. Приехал товарищ из Карабаха, привез два мешка мотала, норшенского сыра…

— Спасибо, товарищ, за внимание. Правда, я не из Карабаха, но про Норшен прослышал и о его сыре тоже. С удовольствием куплю, если это можно. А по какому адресу обращаться?..

— Не стоит благодарности. Запишите…

Снова палец бежит по страничкам телефонной книжки, отыскивая армянскую фамилию.

— Карапетян? Из Карабаха? Ну, вам-то объяснять нечего. Хватайте ведра и бегите по адресу… Сыра немного, поторапливайтесь, можете опоздать.

Таким манером Рубен звонит по многим адресам.

— На сегодня, кажется, хватит, — кладет он трубку и снова уходит с головой в свою неброскую, хлопотную работу.

На другой день еще десять — двенадцать человек посылает с ведрами по адресу Хачатура. И только через пяток дней Рубен является посмотреть на свою жертву. Хачатура он застает с перевязанной головой, зеленого от злости.

— Что с тобой, брат Хачатур? На тебе лица нет. Не болен ли? — Рубен садится рядом и участливо кладет руку ему на лоб.

Присутствие Рубена всегда успокаивающе действует на Хачатура. Через минуту он обмякает, рассказывает о своей беде, о паломничестве к нему любителей норшенского мотала.

— Узнать бы, кто это сотворил, голову бы оторвал, — искренне сокрушается Рубен.

К слову сказать, этот приезд Хачатура оказался очень урожайным для Рубена. Сокрушаясь, понося сотворителя сырного паломничества, Рубен узнает, что Хачатур в Норшене не баклуши бил, электрифицировал соседнее село, Чартар, работая там и за топографа и за монтажника, и за всю проделанную работу ни копейки не взял.

Проходит время, история с моталом забывается. И вдруг в поздний час в квартире Погосбекяна резко звонит телефон. Хачатур берет трубку.

— Алло! Слушаю.

— Дядя Хачатур, это вы?

Голос в трубке робкий, подростковый, с характерным карабахским говорком. Нет сомнения, что в конце провода деревенский парень, только что прибывший в Москву. Хачатур даже догадался откуда.

— Да не из Чартара ли будешь? — спрашивает он.

— Из Чартара, — заныл голос в трубке. — Приехал учиться. Наш председатель прислал вам вино…

Чартарец просит, чтобы дядя Хачатур заехал за вином на Курский вокзал — не толкаться же с ним по городу.

Хачатур забеспокоился. На улице лютует мороз. Надо встретить парня, привезти домой, обогреть, устроить, хотя за вино он и сердился на председателя.

— Но где искать тебя? Вокзал большой, — только спросил он.

Парень назвал свои приметы.

— Буду стоять у остановки такси на площади вокзала. Между моих ног будет бочонок.

Через минуту Хачатур уже мчится в такси на Курский вокзал. Парня на вокзале, разумеется, не находит.

Хачатур злой возвращается домой.

«Уж не разыграли ли снова меня?» — думает он.

Не успевает Хачатур скинуть пальто, как телефон снова звонит. Глупости, какой розыгрыш! В трубке тот же простуженный голос:

— Дядя Хачатур, вы еще дома? Я совсем озяб. Когда же приедете?

Хачатур мягко обрывает его:

— Да где же ты пропадаешь? Я только с вокзала.

— Холодно было, дядя, пошел в метро. Стою у телефонной будки. Между моих ног…

— Не двигайся с места. Еду.

И снова такси мчит его на Курский вокзал.

Через день-другой Рубен, по обыкновению, наведывается к другу. Хачатур снова в бешенстве.

— Опять разыграли меня. На этот раз очень жестоко. Два раза погнали меня на Курский вокзал.

И в сердцах снова рассказывает о своей беде.

— Подлец какой. Голову такому сорвать мало, — участливо разделяет гнев Хачатура Рубен.

Только много лет спустя Хачатур узнал автора бесконечных розыгрышей. Узнал и не обиделся. Другому бы не простил, а Рубену простил. Чего с него возьмешь, с Рубена? Он же не со зла, по натуре таков — весь как бы соткан из шуток, забав. Невозможно на такого обижаться.

V

Да, мы, норшенцы, — веселый народ. Любим всякие проказливые выходки. Охотников до разных веселых забав у нас хоть отбавляй. Но не это составляет лицо норшенца, нет, не это. Кто-кто, а вы-то знаете, мои карабахцы, чем мы, норшенцы, знамениты. Вспомните хотя бы такую «мелочь»: сто двадцать пять коммунаров. Сто двадцать пять моих славных односельчан, прослышав о Бакинской коммуне, ринулись ей на помощь, став на ее защиту в тяжелые для нее минуты! Ничего себе, правда, весельчаки?

Возвращаясь к нашему Рубену, я с грустью должен отметить — сейчас он без пяти минут пенсионер, собирается уходить на отдых. Собирается медленно, нехотя, месяц за месяцем отодвигая заслуженный отдых.

А пока он работает, нет-нет да кто-нибудь из бывших постояльцев его подлестничных апартаментов вспомнит об удивительной записке, некогда так щедро согревшей его сердце, добела накаленную времянку, у которой он сушил отсыревшие трехи, о добром, смешливом, простодушном хозяине и придет проведать его.

Иногда возле магазина останавливалась машина. Из нее выходил известный на весь Советский Союз маршал.

— Как живем, Рубен Богданович?

— Лучше всех, — отзывается Асриев и, взяв маршала за локоть, уводит его в свою каморку, именуемую «кибиткой», за фанерную дверь, откуда через минуту раздается рокочущий приглушенный смех, должно быть, маршала.

Работники точки, прислушиваясь к смеху, идущему из кабинета, добро улыбаются; Рубен Богданович на своем коне.

ЖЕЛУДИ

Следуйте за мной, я поведу вас в дебри истории, в годы моей юности, когда я, только что окончивший девятилетку, приехал в село учительствовать. Это было время, когда мы меряли жизнь грандиозными масштабами, когда судьба отдельного человека порой не принималась во внимание, попросту сбрасывалась со счетов. Время и чья-то судьба. Что за соизмерение?

Работал я в Дашбулаке. Уже семь месяцев я числюсь учителем, должен обучать дашбулакских детей русскому языку, научить их читать и писать, но пока еще не приступил к своим прямым обязанностям. То колхоз проваливал жатву, надо было мобилизовать школьников собрать урожай, то до зарезу нужны были лишние рабочие руки, чтобы помочь колхозникам заложить силос — работа, к которой еще не приучились в колхозе… Не засидишься, конечно, дома, если тебя ждет в поле «дошедший» лист табака. Резка и низка табака — это же та область, где взрослым просто нечего делать. Не станут же взрослые, вооружившись иголками, нанизывать на нитку толстые желтые жилистые листья, когда это под силу подростку. Ну вот мы и трудимся, как говорится, не покладая рук, не давая роздыху рукам. А учеба? Учеба, она не волк, в лес не убежит. Так думали мы. Так думало постарше нас начальство.

А когда урожай был собран, силосные башни заложены, желтый табачный лист нанизан и высушен на солнце, из центра пришла бумага — комсомол Карабаха призывал молодежь подключиться к сбору желудей для скорма свиньям в попавших в беду колхозах. В самом деле, как можно сидеть сложа руки, если руки твои нужны стране?

В бумаге, присланной из центра, были такие слова:

«Комсомол, юные ленинцы. Еще раз покажите мировому капитализму вашу готовность служить Родине, укрепить ее мощь…»

После таких призывов ничего нам не оставалось, как снова запереть двери школы.

Сборы были недолгими. Лесной массив, где мы должны были показать свою мощь, собирая желуди, находился высоко в горах. Мы взбирались на толстые дубы, трясли с веток желуди, похожие на полированные газыри на черкеске какого-нибудь абрека из кинобоевиков. Время было позднее, желуди-газыри, освобожденные от скорлупы, едва держались в гнезде. Стоило слегка тряхнуть ветку, как они дождем падали на сырую землю. А там — загребай, наполняй мешки.

Целый день караваны ослов, навьюченные тяжелыми мешками, тряслись по узким лесным тропам, унося на спинах усилия наших рук, рук дашбулакских детей, в ближайшее село. Пусть кому надо на ус мотает, воочию убедится, на что способна молодежь Дашбулака, если на нее смотрит мировой капитализм.

Но мой рассказ будет не о молодежи, не о ратных делах комсомолии Дашбулака, о которой стоило бы говорить особо, а о филологе Павле Андрияне, преподавателе армянской литературы, с которым у меня уже завязалась дружба. Дело в том, что я уже тогда писал и очень нуждался в добром слове, подбадривающем меня. Не думаю, что я мог тогда написать что-нибудь путное, которое могло бы захватить моего филолога, не по летам умного, начитанного парня. Но каждый раз, когда я после уроков задерживал Павла, чтобы прочесть ему написанное, он внимательно выслушивал меня, одобрительно кивал, всячески поддерживая во мне дух.

Павел не какой-нибудь простофиля филолог, ему известны творения великих мастеров, от «Мадам Бовари» до туманяновского «Гикора». Слово Павла, если оно искренне, чего-нибудь да стоит. Иногда для пущей убедительности он призывал на помощь Маро, учительницу ботаники.

— Послушай, Маро, что наш писатель сотворил. Ей-богу, если он не сопьется, из него выйдет толк.

Почему-то мой филолог, Павел Андриян, несомненно знавший кое-что о негативной стороне писательской жизни, при всем своем пылком воображении, не представлял иных козней и подвохов на трудном пути писательской судьбы, кроме вина.

При всем моем уважении к Маро, тайной и тревожной симпатии к ее красивому лицу с ямочкой на круглой щеке, я относился к ее словам без особого доверия. Поди верь словам, если при чтении она постоянно испытывает скуку и не умеет это скрыть, если, дождавшись конца, счастливо вздыхает и в наигранном экстазе, хлопая в ладоши, восклицает:

— Коллега, у вас успехи. Сегодня вы мне больше нравитесь.

В повседневной жизни мы с Маро на «ты», но когда она высказывает мне свои соображения по поводу выслушанного ею рассказа, она говорит со мною не иначе как на «вы».

Но я опять сбился, ушел от темы. Я еще не сказал всего о своем коллеге, к которому я набивался в друзья. Это будет неточно, если нашу начавшуюся дружбу свести к корыстной цели, к поощрительному слову в адрес моих рассказов, хотя, конечно, было и это. С малых лет я терпеть не могу трескучих политиканов и бездумных благополучников. Павел тоже не любил тех, кто ни над чем не задумывался. Сам он всегда полон раздумий, всегда о чем-то тревожится, даже тоскует.

Итак, мы в лесу, собираем желуди, которые на ослах свозились в соседнее село, откуда они пойдут дальше, чтобы выручить колхозы, попавшие в беду из-за бескормицы. Работа, конечно, стоящая, и при всей нашей нелюбви к громким словам, оба мы были заражены энтузиазмом, в самом деле верили, что от наших пухлых мешков с желудями зависит судьба Родины.

Все бы хорошо, если бы по вечерам уставшие, измученные работой и дорогой, притащившись в село, мы нашли тепло, уют и миску горячей похлебки. Дело в том, что мы в поисках желудей все дальше и дальше уходили в горы. Менялись села, где мы останавливались на ночь, менялись хозяева, от сердобольности которых зависело наше благополучие.

От того, какой попадется тебе дом, куда ты будешь определен на постой (нас распределяли подомно, а там — кому как повезет), будет зависеть твой рацион. Как говорится в пословице: войти в дом — твое дело, выйти — дело хозяина. Вернее хозяйки, которая может тебя и сытно накормить, может помочь только червячка заморить — как на душу ляжет, с какой ноги встанет, кто ей указ?

Мы с Павлом Андрияном, конечно, держались вместе, вместе становились на постой. Но скоро я убедился, что поступил опрометчиво, избрав Павла себе в компаньоны. Хвалился, что я Павла знаю хорошо, а на поверку оказалось, что почти его не знаю. Вернее, главного в нем не знаю.

Время было нелегкое. В стране шло раскулачивание. Перегибы докатились и до наших гор. Вместе с действительными кулаками, врагами колхозов, выселялись и облагались налогом и ни в чем неповинные люди…

Раскулачивания боялись все: кулаки и некулаки.

Хозяева дома, куда ставили нас на постой, сами затевали скользкие политические разговоры и сами же шарахались от неосторожного слова, случайно оброненного кем-нибудь из нас. А политика была одна — это вопрос о кулаках. Кого считать кулаками? Правда ли, что всех кулаков должны выслать на Соловки?

Однако я не мог не заметить, что в крепких, богатых домах нас кормили плохо, хуже, чем у бедняков: боялись вызвать подозрение, прибеднялись перед нами. Должно быть, нас, учителей, тоже считали начальством. Все хозяева, без исключения, где бы мы ни стояли, соревновались перед нами в бедности. Должен сказать — этому давал повод Павел. Он ненавидел кулаков, в разговоре энергично нападал на них, пугая слушателей, и я не удивлялся, когда после такого разговора нас укладывали спать почти голодными.

— Слушай, ортодокс, давай договоримся, — однажды в сердцах сказал я Павлу, — если хочешь что-нибудь пожрать, помалкивай, за тебя буду говорить я. Положись на меня.

— Хорошо, — мрачно согласился Павел.

Три дня, отданные мне на откуп, прошли для нас как в сказке. Все эти три дня, пока Павел сопел, грозно вращал на меня глазами, ерзал на месте, но не нарушал условий перемирия, все шло хорошо. Мы жили как у бога за пазухой, ели вдоволь, что называется, по горло. Оказывается, я порядочный мастак по части сглаживаний конфликтов, попросту говоря, проявлял такт в выборе темы разговора. Прежде чем переступить порог дома, я уже кое-что знал о его владельце, каким-то внутренним чутьем постигал его сокровенные тайны я тут же, не дав ему открыть рта, сам навязывал разговор, от которого у хозяина сейчас же до ушей разливалась по лицу спокойная приятная улыбка, после которой мы сытно наедались, даже еду заворачивали нам на дорогу.

Секрет улыбки и следовавшей за ней обильной пищи был весьма зауряден. Войдя в дом бедного человека, какого-нибудь активиста, я выдавал себя и моего неразговорчивого компаньона за кума или брата то Арменака Каракозова, то Арзаняна, то Шагена Погосбекяна, тогдашних руководителей области, пользующихся любовью в народе, а то и сразу трех руководителей гамуза. Если же мы попадали в дома покрепче, с достатком, я непременно склонял разговор к дяде, богатому и хлебосольному человеку, которого все знали в Карабахе. Результат в обоих случаях — один — нас кормили, не ведая страха, привечали, как подобает привечать гостей в наших горах.

Бедный Павел! Он сопел, с отвращением отворачивался от меня, но еду, щедро расставленную на столе, уписывал за обе щеки.

Я знал: недолговечно наше счастье, оно покоится на пороховом погребе, когда-нибудь взорвется. Так оно и случилось. Сдавленная до предела пружина отдала назад, выпрямилась, опрокинув вверх тормашками все мои жалкие усилия.

В эти дни, как и во все другие, по возвращении из леса нас распределяли по домам. Мы с Павлом попали в каменный дом с железной крышей.

Хозяин дома, плотный, уже в летах человек с бегающими глазами, расспрашивает нас о мануфактуре, о ценах, о налоге.

Отвечает Павел. Я хотел было, по обыкновению, перехватить инициативу разговора, но Павел так глянул на меня, что все приготовленные слова застряли в горле.

Ужин затягивался. Шипя, жарился во дворе шашлык. Жирный запах мяса опьянял нас. Нам мучительно хотелось есть.

Хозяин говорил не спеша. Круг его интересов был широк. Казалось, не будет конца этим докучливым вопросам, как нет счета янтарным бусам на четках, перебираемым им в руках.

— Скажите, а можно единоличнику купить трактор? — осторожно спрашивает он, угодливо пододвинув к нам мелко нарезанный тонкий духовитый хлеб.

— А зачем единоличнику трактор? — спрашивает Павел, посуровев.

— Советская власть не любит зажиточных, я это знаю, — с деланным равнодушием говорит хозяин, — но это несправедливо. Кулак такой же труженик.

Я уже не смотрю на Павла, я знаю, как все в нем кипит. Покуда они спорили, вошла хозяйка и живо вынесла зажарившийся шашлык. Куда-то исчез пахучий тонирный хлеб.

«Вот паразит. Вот по ком плачут Соловки», — подумал я, с ненавистью разглядывая холодное лицо хозяина.

Справившись с ужином, жена пришла за самоваром.

Хозяин переменил тон.

— Я это так, — сказал он вяло. — Видите, мне даже гостей нечем кормить.

Мы вышли на улицу. Был поздний час. В домах не горели огни. Тявкнула где-то собачонка и смолкла. Мы шагали по притихшему селу. Жухлый месяц бросал нам под ноги мохнатые тени.

Я иду за Павлом, с грустью думая о том, как, должно быть, он презирает меня за наивную попытку сглаживать несглаживаемые конфликты.

НОВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

I

Акоп Сароян пришел в Мецшен года три назад До него мецшенцы уже успели «прокатить» трех или четырех председателей.

Трудный был колхоз: председатели не держались. Провожая Сарояна на эту работу, Левон Манучарян, секретарь райкома партии, в сердцах сказал ему:

— Мецшен сидит у меня вот здесь. — Он показал рукой на горло. — Я знаю тебя как крепкого руководителя. Они режут все мои планы.

Вышло так, что Сароян пришел в Мецшен после страды — время, когда в селе обычно справляют свадьбы, — и угодил в самый разгар пирушек. Справедливость требует сказать: мецшенцы отмечали с помпой не одни лишь свадьбы. Родился у человека сын — как же такой случай проворонить? Девочка — опять не отмолчишься. А крестины? А помолвки? Или пришел в дом гость, может из самого Еревана, или родной кирва из Авда́ла[93] — как же такому не накрыть стол? Разве мецшенец позабыл слово отцов? Помните? Войти в дом — твое дело, выйти — дело хозяев.

Да если даже без гостей, без всякого повода, разве проймешь только одного Атанеса, который будто пришел на этот свет повеселиться сам, увеселять других, услаждать слух мецшенцев своими неиссякаемыми песнями. Такой человек.

Разумеется, нового председателя потащили на пирушку. И конечно же, он там немного выпил. Никаких речей он не произносил, но решил про себя: так дело не пойдет. И тут же поправился. А почему? Что из того, что в Мецшене любят попировать? Ведь не требуют же от тутового дерева орехов, а от орехового — туты. И хорошо делает, умно поступает природа, что тутовое дерево в свой срок осыпает ягодами тута, а ореховое — орехами. Что было бы, если бы на всех деревьях росли орехи. Или даже пшат. Скучно было бы человеку на свете.

Если так, почему же мы должны желать, чтобы мецшенец поступал с гостем так, как поступает гацинец, который никогда не отличался хлебосольством? Гацы — куда богаче Мецшена, но в нем не загостишься. Недаром же говорят в Карабахе: у бедного скорее пообедаешь, чем у богатого. Сароян улыбнулся: «Ну вот, нашлась тебе работа, председатель. Манучарян только и мечтал о том, чтобы ты пришел, разрешил наконец этот важный государственный вопрос: как лучше провековать свой век: таким щедрым хлебосолом, как Мецшен, или скаредным, мелочным скопидомом, как Гацы?»

Карабахские тутоводы говорят: если под тутовым деревом мало опавшей туты, не утруждай себя осмотром дерева — оно не принесет тебе богатого урожая.

Так поступил и Сароян. Он не прошел на фермы, на скотные дворы, не стал осматривать сады и пашни Мецшена, не заглянул в бухгалтерские книги, а пошел в дома колхозников.

На третий день приехал уполномоченный из райкома.

— Ну, как?

Сароян только что разговаривал с одним старцем, который отчитал его за неумение джигитовать на лошади, и был в самом веселом расположении духа.

Уполномоченный собирался уговаривать Сарояна, чтобы тот не делал слишком поспешных выводов, не поддавался первому впечатлению. Он за этим и пришел. Манучарян опасался, как бы Сароян, испугавшись «подмочить» репутацию хорошего председателя, не отказался от работы в Мецшене.

Сароян не заметил готовности уполномоченного дать ему бой в случае отказа, крепкий бой в случае отказа — он был целиком во власти впечатлений от разговора со стариком.

— Не знаю, как с хозяйством, — начал Сароян, — я его как следует еще не осмотрел. Но с людьми поговорил. Интересный народ. С таким народом любо работать.

Уполномоченный был немного удивлен таким ответом, но уехал довольный. Сароян не отказался от Мецшена.

II

Со многими колхозниками уже успел познакомиться Сароян, прежде чем удивил уполномоченного райкома своим ответом.

Здесь нужно оговориться. Собственно, Сароян разговаривал с двумя-тремя колхозниками, по ему казалось, что в Мецшене он живет давно и многих его жителей знает хорошо.

Атанес не в счет. Попробуй поживи хоть день в Мецшене, чтобы ты не знал Атанеса, не насладился его голосом, которым будто пропитан воздух Мецшена. Это о нем еще говорил Манучарян, предупреждал быть с ним покруче.

Но кто это? Длинный-предлинный, как аист, и худой, как сорока? Глаза у него тоже птичьи: маленькие, круглые, с лукавым прищуром, сквозь узкие щели разреза едва пробивается острый насмешливый взгляд. Кто он?

Сароян шел по полю и встретил его. Незнакомец держал на плече лопату на длинном черенке, должно быть подобранном по росту владельца.

Пошли вместе.

— Загорать приехали? — было приветственным словом спутника.

— Как придется, — неопределенно ответил Сароян.

— А сейчас куда? Знакомиться с обстановкой? — допытывался незнакомец.

— Предположим, так, что дальше?

Сарояна забавлял развязный тон его случайного спутника.

— Хорошо, что почву под ногами чувствуете. Не больно будет падать, — закончил незнакомец.

— А я и не собирался падать. Не хорошее это занятие — падать, — в тон ему ответил Сароян. — Впрочем, сам я иногда не прочь полюбоваться, какие они скорые на руки, бойкие на язык, — добавил он, изучающе рассматривая лицо собеседника.

Сароян, хоть и был не маленького роста, но рядом с непомерно высоким спутником казался подростком. Тот на целую голову был выше Сарояна.

Обменявшись взаимными любезностями, они свернули с дороги, спустились к роднику, ополоснули лица ключевой водой и присели на обнаженное корневище туты, как старые друзья. Только сейчас заметил Сароян, какой у незнакомца здоровый кадык.

— А я тебя уже знаю, — сказал он, заглянув в маленькие глаза собеседника. — Ты — Самвел.

Незнакомец удивился:

— Тебе кто-нибудь сказал?

— Нет, сам определил.

— Каким образом?

— Когда видишь перед собой перец, не нужно спрашивать, что это.

Самвел весело рассмеялся. Кадык от смеха задвигался по тощей шее энергичнее.

— Ну, если следовать твоим определениям, то я болгарский перец, сладкий. Настоящий перец — мой напарник, аробщик Согомон. Вот о его язык действительно обжечься можно.

Самвел встал, отряхнулся.

— Куда сейчас путь держать будете? — спросил Сароян, тоже поднимаясь.

Он уже не обращал внимания на ядовитые словечки Самвела.

— Хочешь посмотреть, что я еще умею делать, кроме как молоть языком? — осведомился Самвел. Он теперь смотрел на председателя сверху вниз, как в колодец.

— Не мешало бы, — сказал Сароян.

— Не советую, — мотнул головой Самвел, — наше дело не прибыльное, орудуй лопатой. Ты лучше загляни на птичник. Более интересный объект: курочки-мурочки, яички-мяички.

Длинными, как весла, ногами Самвел зашагал в сторону сада. Повернув голову, он бросил Сарояну:

— Сходил бы на птичник, право. Галуст не обидит тебя. Хлебосольный человек.

Через минуту высокая, как жердь, фигура Самвела скрылась в зелени тутовников.

III

Получилось так, что вторым человеком, с которым в этот день Сароян перекинулся словом, был Согомон.

Возвращаясь домой, председатель нагнал арбу в воловьей упряжке. Едва аробщик открыл рот, как Сароян сразу же определил: Согомон.

Аробщик, в свою очередь, тоже узнал Сарояна. Когда прислали из района нового председателя, Согомона в селе не было. Он только вернулся из зимовок.

— Садись, председатель, подвезу, — сказал Согомон. — Наше дело такое — катать председателей.

— В случае надобности постараемся не беспокоить тебя, в колхозе есть машина, — ответил Сароян.

— Аферим! — воскликнул Согомон, настегивая круторогих волов. — Теперь уж от председателей отбою не будет. Механизирован транспорт.

Согомон сидел на передке арбы, повернувшись вполоборота к собеседнику. В противоположность Самвелу он был небольшого роста, коротконогий, полный, даже толстый. Лицо было круглое, с пухлым ртом, готовым раскрыться в ехидной улыбке.

— Скажи, Согомон, в Мецшене много таких кусачей, как ты и твой напарник Самвел? — спросил Сароян.

— Мы только цветочки, председатель, а ягодки будут впереди, — невозмутимо ответил аробщик. Он снова стегнул волов.

Железные ободья колес грохотали по камням.

— Комбед Ишхан да птичник Галуст, пожалуй, кусаться не будут. Со всеми председателями они ладит. А вот от бондаря Назара или от тугоухого Саркиса потачки не жди, они похуже нас, — сквозь грохот донесся голос аробщика.

Арба уже подъехала к селу, но Согомон успел рассказать председателю еще одну мецшенскую историю. Возле дома он остановил волов.

— Зайдем, председатель, гостем будешь.

Арба въехала в тесный двор, наполовину затененный большим ореховым деревом.

По каменной лестнице, мелькая разноцветными платьицами, сбежали вниз с полдюжины девочек. Тесным кольцом они окружили арбу.

— Все твои? — спросил Сароян, помогая Согомону распрягать волов.

— Мои, — с гордостью ответил Согомон. — Мальчика не хватает. Он у меня с норовом. С девочками не водится.

На каменном крыльце, обвитом виноградной лозой, в прогале между облетевших ветвей с остатками на них желтой курчавой листвы, показалась высокая дородная женщина в сбившейся набок цветной косынке.

— Ну, пропащий, объявился? — бросила она Согомону с металлом в голосе.

Заметив возле него Сарояна, женщина развязала и снова завязала косынку.

— Что же в дом не зовешь председателя, Согомон Минаевич? — сказала она елейным голосом.

Сароян помог Согомону загнать арбу в угол двора. Только после этого вместе со всем девичьим выводком поднялись на крыльцо. Веселой гурьбой вошли в комнату. Был уже вечер. На столе горела десятилинейная лампа.

— Моя супружница, — представил жену Согомон.

Женщина подошла к Сарояну, по-городскому подала руку.

— Жасмен, — сказала она.

Через минуту она вышла в сени, должно быть, чтобы собрать на стол. Девочки тоже выпорхнули из комнаты.

— Да ты не слушай ее, — шепотом сказал Согомон. — Какая она Жасмен, если священник окрестил ее Варсеник. Это имя она прилепила себе недавно, после того, как побывала в Баку, где ее племянник живет. У тамошней известной артистки стянула.

Из сеней раздался могучий голос Жасмен, звавшей дочерей:

— Матильда… Розалия… Элеонора…

Сароян зажал рот, чтобы не прыснуть.

— Вся Европа, — вздохнул Согомон. — Племянничек в городе нотариусом работает. Вот и шлет ей эти имена. И другим наша супружница взаймы дает; полсела изуродовал чертов нотариус.

Помолчав немного, Согомон добавил, горделиво улыбнувшись:

— А вот сына я назвал по нашей линии, мужской. Наполеоном величаем.

— Это ничего, подходящее имя. Наш Багратион неплохо сражался с ним, — рассмеялся Сароян.

Согомон, не поняв шутки, залился мелким клекочущим смешком.

Вошла хозяйка с кучей тарелок, вилок, ножей.

— Уж не обессудьте, чем богаты, — сказала она, расставляя на столе тарелки, по три перед каждым. Вилки и ножи положила рядом.

— Чем богаты, — машинально повторял за ней хозяин.

— Что это за пир вы для меня устраиваете? — спросил Сароян, следя за приготовлениями.

— Мы всегда рады культурному человеку, — сказала хозяйка, продолжая хлопотать у стола. — Вы, товарищ Сароян, говорят, в Баку жили?

— Учился там, в школе подготовки колхозных кадров.

— Вот-вот. Культурного человека сразу видно. А что у нас… Правда, летом приезжают к нам дачники… Ну, а те, что здесь… Какая у них культура?

— Да, да, — согласно кивал ей хозяин.

В присутствии жены наш краснобай вдруг сделался косноязычным, был тише воды, ниже травы. По всему было видно, что в доме верховодит жена.

Хозяйка принесла еще две тарелки: в одной был нарезанный хлеб, в другой — небольшой кусок горного сыра. Пузатый графинчик с корочками апельсина на дне завершал убранство стола.

Варсеник наконец присела у стола, давая понять, что с приготовлениями покончено. На ее белом, наскоро припудренном лице, плохо вязавшемся с загорелой шеей и смуглыми, обожженными солнцем руками, сияла улыбка, от которой она еще больше молодела.

Согомон потянулся к хлебу, но взгляд жены остановил его. Он взял вилку.

— Пока вас не было, Согомон Минаевич, — сладеньким голосом пропела она, — мы избрали нового председателя.

— Скажи, — проголосовали, — обронил Согомон полным ртом, — избрали его за нас. Дай бог…

Хозяйка так глянула на Согомона, что тот не договорил.

— Согомон Минаевич имеет в виду рекомендацию райкома, — улыбнулась она в сторону гостя.

Согомон хотел еще что-то сказать, но раздумал, вероятно, под взглядом жены.

За столом говорила только хозяйка.

Согомон молча уплетал за обе щеки хлеб с сыром, совсем забыв о вилке.

— Плохой председатель — это камень на шее колхоза, — улучив момент, вставил Согомон.

— А плохой колхозник — камень на шее председателя, — ядовито заметила хозяйка, сверкнув на мужа глазами.

А за окном, пока они чаевали, где-то весело и молодо звенела песня. То пел Атанес.

IV

— С кем ты до меня толковал? — спросил тугоухий Саркис, прежде чем начать беседу. Как и все тугоухие, он говорил громко.

— С Самвелом и Согомоном, — ответил Сароян.

— И с Европой познакомился?

— Да, был у Согомона дома.

— И везет же тебе, председатель, — всплеснул руками Саркис, искренне сочувствуя. — Достались тебе пустотелки. — Саркис роста невысокого, коренастый, с багровым лицом, по самые глаза заросшим рыжей с проседью щетиной. У него густые рыжие брови, которые нависают над самыми глазами, бесцветными и колючими.

— Когда пшеницу моют в речке, — пояснил Саркис, — наливное зерно тянет книзу, а пустопорожнее, плевел, всплывает вверх. Вот на этот плевел, что остается наверху, ты и наскочил, — заключил он.

«Интересно, к какому зерну он относит себя, к пустотелкам или к тем, что тянут вниз?» — с улыбкой подумал Сароян.

Разговор этот происходил в доме Саркиса. Хозяин был немало польщен тем, что новый председатель посетил его раньше, чем других. Эту честь он целиком отнес за счет дома, не иначе. Ведь интересно же, простой человек, а поставил себе дом как какой-нибудь Манташев.

Что верно, то верно. Дом тугоухого Саркиса был не на последнем счету в Мецшене. Каменная лестница, резной петух с пробитым гребешком на крыше, стальной поскребок у лестницы, о который нужно очищать ноги, когда входишь в дом, — все честь по чести, как подобает дому в Мецшене.

Саркис строил этот дом всю жизнь, последний гвоздь был вбит перед самой революцией. Крепкий, стоящий дом, ничего не скажешь.

В глубине души Саркис был убежден — не будь землячества в Баку, которое так или иначе помогало ему, чем могло, не стоять бы так щегольски этому дому. Но при людях он предпочитал молчать об этом. Ему было более приятно утверждать, что дом этот поставлен им, его потом, его умелыми руками, — это льстило самолюбию.

Настроение Саркиса сразу упало, когда Сароян, навестив его, не пошел смотреть комнаты, граммофон с красной трубой — предмет обожания всей мецшенской ребятни, а попросил хозяина показать… поголовье скота в личной собственности хозяина.

Местом для беседы с председателем Саркис избрал висячий деревянный балкон, откуда открывался вид на все село и далеко за ним. На балкон был вынесен табурет для гостя.

Погода стояла переменчивая, как бывает, когда осень погасла, а зима еще не наступила. То густой туман закрывал весь горизонт, то вдруг открывалась просека, в которой, как в перевернутом бинокле, был виден давно покинутый молельщиками белый, почти игрушечный монастырь… И голос Атанеса, конечно, который все время звенит в воздухе, не поддаваясь никаким изменениям и переменам в погоде.

Возле балкона, в поредевшей листве тутовника, ветви которого заглядывали в окна дома, весело чирикали разжиревшие за лето воробьи.

— Разные бывают колхозники, — начал Саркис — Да и председатели не на одну колоду.

Он поудобнее уселся на подоконник, видимо намереваясь завести долгий и приятный разговор.

— Вот ты поголовьем интересовался, — продолжал Саркис, выпуская дым сквозь прокопченные усы. — Спасибо, если только с добрым намерением. А то был у нас один председатель — на словах держи всякую живность, как полагается по уставу, а со двора не смей угонять, а живность-то разная бывает. Одна копается в навозе и сыта, а другая начхать хотела на разных червячков, ей свежую траву подавай. А председатель — ни в какую. Трава общественная, мол, а вы частники, не дам пасти на колхозном пастбище.

— Прокатили? — улыбнулся Сароян.

— Прокатили, — облегченно вздохнул Саркис.

— Или вот Подисюда, — немного погодя сказал он.

— Его так звали?

— По книгам он числился как-то по-другому. То только Гриша, наш счетовод, знает, а мы его так.

— За что же ему такое нехорошее прозвище прилепили?

— Кому следует — сразу прилепят, — отрезал Саркис.

— Чем же плох был Подисюда?

— Сладу не было с ним. Крепко зажал нас. При нем духу нельзя было перевести.

— Выходит, все председатели были у вас нехорошие?

— Нет, зачем все. Вот, например, Арменак был хороший.

— И все же прокатили?

— Прокатили. Но только за доброту. Сердцем был мягок больше, чем следует.

Сароян рассмеялся.

— Это как в сказке: пойдешь налево — коня потеряешь, направо — сам погибнешь. Какой же тропинки держаться?

Над крышей что-то треснуло, загрохотало, ударила молния, прочертив потемневшее небо кривыми зигзагами.

Пусть не удивляются далекие северные друзья. У нас грозы и молнии не редки и зимою, не то что осенью.

Звонко ударились о железный лист крыши первые крупные капли дождя, смешанные с легкими катышками града. В водосточной трубе весело захлопала вода.

— С урожаем будем, председатель! — воскликнул обрадованный Саркис — Осенью дай туте хорошенько напиться, она тебя отблагодарит летом.

Дождевые капли и катышки града все усерднее стучали по железному листу, словно несметные стайки птиц, слетевшихся на крышу, клевали зернышки.

— Да, о нашем Арменаке, — прислушиваясь к шуму дождя, продолжал Саркис прерванный разговор. — Может, он сам по себе не плох, но по комплекции не вышел. Ни тебе брюшка, ни синих галифе. Так себе — недозрелый опадыш.

«Этот камень в мой огород», — подумал Сароян.

— Посмотришь на гацинского председателя, и зависть берет: вид как вид. Любо-дорого за спиной такого, — продолжал Саркис под шум дождя.

Вода, падавшая из водосточной трубы отвесно, отбивала дробь, далеко отбрасывая брызги, потом пошла струей.

На улице показались торопливые фигурки людей. Накрыв головы мешками и пиджаками, они куда-то спешили.

— Куда они в такую погоду? — спросил Сароян, прикидываясь непонимающим.

— А в сады, дождевую воду отводить под деревья, — ответил Саркис и, присев, стал торопливо разуваться.

— Хоть тута не по моей части, я свиньями командую, но совестно сидеть в такой день дома, — сказал он, уходя.

На улице становилось все больше людей. Вот промелькнула долговязая фигура Самвела с лопатой на плече. За ним мелко семенил Согомон. Через минуту к идущим присоединился Саркис. В воздухе прервалась и песня Атанеса. Должно быть, и наш мецшенский задавака не бил баклуши в этот час.

«Пустотелки», — вспомнил Сароян, с улыбкой провожая глазами спины знакомых колхозников, спешивших в сады.

КАК Я ОБМАНУЛ МАКАР-БАШИ

Мне одиннадцать или двенадцать лет, но я уже джигит, если угодно и макар. Да, да, макар!

Впрочем, джигит — это понятно. Умею держаться на коне, когда он несется во весь опор, не цепляюсь судорожно за луку, не заваливаюсь то на одну, то на другую сторону седла, — то есть опытный всадник, чего же более?

Но макар! Как я мог в двенадцать лет стать макаром?

Все знают — этому нельзя научиться. Надо просто дорасти. Быть взрослым и состоять в родственных связях с женихом и невестой.

Для ясности скажем: макар — это тот, кто приглашается на свадьбу, кто составляет свадебный поезд. Тот стреляющий, скачущий шумный кортеж, который сопровождает свадьбу. Кто же такому заморышу, как я, маленькому, худенькому сосунку, позволит нос совать в дела взрослых.

Смешно даже. Свадьба, шумная, пышная, армянская свадьба и нате: какой-то заморыш. Что такое армянская свадьба, да еще карабахская, вы наверняка уже прослышаны: сплошной домострой. Невесту так просто из дома не выпустят, придется жениху раскошелиться, выкупить ее. И от мальчишек, которые преграждают путь свадебному поезду, перетягивают через улицу волосяную веревку, не отобьешься. Без солидной смазки, то есть вознаграждения, не обойтись. Я должен предупредить: все это — выкупы невесты и подкупы мальчишек на улице — лишь первые пробежки. Главное еще впереди. Взять хотя бы музыкальный аукцион. Произносится цветистый тост в честь того или другого макара, участника свадьбы, не говоря уже про царя и царевну — так называют жениха и невесту — или всего древа их родства — как же по такому случаю не кинуть смятую рублевку в тарелку, стоящую подле музыкантов: знак уважения к тому, в честь кого был произнесен тост. А танцы? Как ты можешь равнодушно смотреть, если царь и царица посреди круга, если они плавно кружатся в танце? Рублевые бумажки так и летят в тарелку…

Какой после этого может быть разговор о мальчике, пусть он трижды не сосунок и четырежды не заморыш, в роли макара? Разве не ясно, что тут какая-то передержка, желаемое наш заморыш выдал за действительность. Ни больше ни меньше!

Тем не менее, я говорю истину. Меня приглашали на свадьбу. Макаром. И никакой передержки. На то есть живые свидетели.

Раскроем скобки: для того, чтобы быть приглашенным, надо было отвечать одному весьма существенному требованию — иметь хорошего коня и быть умелым наездником. По этим требованиям я вполне подходил. У дяди, который долгие годы заменял мне отца — настоящий отец был в ссылке, — было несколько выездных коней под английским седлом, а к верховой езде я имел особое пристрастие, которое кончится для меня плачевно. Я свалюсь с разомчавшейся лошади, сломаю себе руку, которая срастется с укорочением. А что касается возраста… то мне спускали. То ли из-за дяди — он был богатым человеком, из почтения к нему или лести. То ли потому, что, сызмальства приученный к верховой езде, внушал доверие взрослым; они были спокойны за меня, в нужную минуту лицом в грязь не ударю; честь Норшена не уроню.

Чья сторона возьмет верх, что-нибудь значило для взвинченного самолюбия карабахца.

Вот, собственно, те обстоятельства, благодаря которым я рано приобщился к азартной верховой езде, скачкам на свадьбах, стоившим моей матери многих слез и страданий. У мамы были основания беспокоиться за меня. После одной такой скачки мою бабушку, еще молодую женщину, — я ее не помню, — принесли мертвую: она слетела с коня, сломала позвоночник. Бабушка Заруи была известна во всей округе. Образ бабушки, как ее рисуют предания, я описываю в другой книге. Здесь же я напомню о ней лишь в связи со страхами мамы за меня. И еще, чтобы читатель был предупрежден, знал.

По обычаю, свадьба должна состояться в доме жениха. От макара требовалось торжественно перевести невесту из дома родителей в дом жениха. А если невеста и жених из разных сел, сами понимаете, без скачек не обойтись: макары со стороны невесты и жениха мерялись силами.

Было это в селе Нахчиваник. Наш односельчанин женился на девушке из этого села. Сами понимаете, если жених уважает себя, чтит высоко незапятнанное имя Мецшена, каких должен приглашать макаров! Набралось до двадцати всадников, на тугоуздых горячих конях, должно быть не меньше нас переживающих за судьбу предстоящих скачек.

Самым маленьким среди макаров был я, конечно. Мне тогда и двенадцати не было.

Нашим макар-баши — главным макаром свадебного кортежа — был Бениамин Оганян, мой родич. Высокий, красивый, в заломленной назад папахе, на белом рвавшем удила коне, который слыл лучшим скакуном во всей деревне.

Когда церемония с выкупом невесты из дома, смазкой мальчишек, по обрядовой привычке перерезавших путь свадебному поезду веревкой, была закончена, заиграла музыка и в круг влетел всадник, уже немолодой, несколько даже грузный, в папахе, надвинутой на самые глаза, должно быть макар-баши с невестиной стороны, и потребовал соперника. Так полагается для затравки. Длинноногий поджарый жеребец плясал под ним, хищно вздувая ноздри.

Всадник, несмотря на немолодой возраст, выглядел заправским кавалеристом. В левой руке — уздечка, в правой — хлыст. Корпус чуть-чуть с наклоном вперед, ноги в стременах, без нажима. По всему видать — собаку съел на скачках.

Мы все были на конях — макары одной и другой стороны. Кони под нами от нетерпения мелко дрожали. Они хорошо понимали, что их ждет.

Я едва сдерживал своего такого же, как я, маленького, но задиристого жеребца — полукровку, готового понестись очумело вскачь.

Мы ждали. Вызов должен принять Бениамин. Какой может быть разговор? Он среди нас главный. Наш макар-баши. Ему и начинать.

Но он медлил. Всадник еще раз объехал круг, зазывая противника.

Ко мне подъезжает Бениамин. Шепчет на ухо, слегка наклонившись ко мне:

— Отзовись. Прими вызов! Посмотрю, что за джейран, какой у него ход.

Я обомлел. Хорошо сказать — прими вызов. Он в два счета обскачет меня. Не конь под ним, а молния, настоящий джейран. Всю жизнь мечтал о таком позоре. Иди сразись сам! Нечего прятаться за спину маленького.

Но я ничего ему не сказал. Только кивнул головой.

Когда противник еще раз вызвал соперника, я, ударив пятками по бокам полукровки, влетел в круг. Страха теперь не было. Одно нестерпимое желание скорее схлестнуться с взрослым джигитом охватило меня. И я ждал этой встречи страстно, тщеславно!

Нахчиваникский макар-баши посмотрел на меня, сперва удивился, потом страшно разгневался, что ему подсовывают соперника, которому в пору дудки дуть.

Я поднял свечой своего жеребца. Тугоуздый упрямец, он еще умел слушать руки хозяина. Противник мой во все глаза смотрел то на дыбом стоявшего коня, то на меня, слившегося с ним.

— Да кто ты будешь родом, желторотый? Каких ты кровей? — крикнул он мне, смягчившись.

Я назвался. Противник мой просиял.

— Внук Заруи? Орел, значит.

Потом добавил:

— Дядю твоего не очень уважаю. Богатых хлебосолов не терплю. А перед памятью бабушки готов шапку спять. Бой-баба была. Ну, давай, потягаемся, орленок. Такому сопернику и возраст можно спустить.

Мы вышли из круга. Село Нахчиваник, как все карабахские села, живописно расположилось на горе, на самой ее верхушке.

Отсюда, с этой высоты, стремительно падает вниз по косогору узкая белая дорога, которая тут же, на глазах, нырнув в густой тутовник, начисто исчезает, чтобы через несколько минут вынестись на равнину, хорошо обозреваемую из села, особенно если смотреть на нее с плоских крыш домов.

Когда мы ухо к уху, придерживая коней, проехали по селу, я успел поймать на себе завистливые взгляды нахчиваникской ребятни, хлынувшей на кровли.

Также тихо, не опережая друг друга, мы въехали в сады.

— Давай начнем, малыш.

И скомандовал:

— По-е-хали!

Я пригнулся к шее лошади, делая вид, что пустил ее во весь опор, а сам придерживал ее. Жеребец мой злился, что я сдерживаю, но подчинялся. Мой противник легко обогнал меня, скакал на почтительном расстоянии впереди меня и, должно быть совершенно уверовавшись в свою победу, умерил ход своего разомчавшегося скакуна. Успокоив коня, сам успокоился. Привстал на стременах, выпрямился, посмотрел назад, на село, и, задвинув папаху к затылку, громко запел, считая дело конченым.

Этой минуты я и ждал. Жеребец мой, получив полную свободу, будто расстелился по земле. Мой великовозрастный соперник не сразу догадался о моей хитрости. Он обернулся на приближающийся неистовый стук копыт позади себя, оборвал песню, взмахнул камчой и, отчаянно нахлестывая коня, ринулся за мной, но было уже поздно. Припав к шее коня уже по-настоящему, я ветром пронесся мимо него.

Противник мой что-то кричал за спиной, требуя остановить коня, что не перенесет такого позора, что я обманул его. Он даже два раза выстрелил мне вслед, чтобы устрашить меня, но куда там. Я несся и несся на виду у всего села впереди, пока дорога, к счастью, снова не нырнула в сады.

Победа была полная!

— Этот сосунок обманул меня. Я требую реванша, — неистовствовал потерпевший поражение нахчиваникский макар-баши.

Тогда в круг на своем аргамаке въехал Бениамин, наш макар-баши.

Через минуту они скрылись в садах. Все с нетерпением смотрели на равнину перед селом, на которую вот-вот должны вынестись скачущие. И каково было нам, норшенцам, когда во всаднике, отставшем от соперника на несколько шагов, мы узнали Бениамина, нашего макар-баши. Бениамин проиграл, опростоволосился, осрамил нас всех. С какими глазами мы теперь вернемся в Норшен?

И виною всему был я. Я не сказал о моей хитрости, о тонкостях моего обмана, принесшего мне легкую победу, тем самым усыпил бдительность Бениамина, дезориентировал его.

Простите, мои земляки, за этот обман, стоивший Норшену так дорого!

УЛЫБКА, ПОДАРЕННАЯ ЛЮДЯМ

Три тяжелые, плохо отесанные каменные ступени ведут в невзрачный домишко, похожий на сарай. Когда-то я входил в этот домишко затаив дыхание, усердно почистив подошвы о железный скребок, вбитый у самого входа. Должен признаться — столь подчеркнутое усердие и несомненное почтение к этому дому имели под собой прозаическую почву. Здесь располагалось степанакертское отделение Союзтранса, к которому приезжий человек не может быть равнодушен. В то время, о котором идет речь, приобрести билет на автобус было все равно что нынче получить место в космической ракете. И заправлял этим заведением Артем Айрапетович Арутюнян — Артем-даи, как называли его в Карабахе…

У каждого города свое неповторимое лицо. «Лицом» Степанакерта долгое время был Артем-даи, начальник степанакертского отделения Союзтранса…

Контора Союзтранса находилась у въезда в город, на улице, которая существовала еще в воображении архитектора. Теперь улица застроилась, двинулась дальше, оставив позади даже Ноти-Чан — местечко, находящееся далеко за чертой города. Теперь Ноти-Чан, который был степанакертской Камчаткой, считается чуть ли не центром. Вот как размахнулся наш город!

Каждого приезжего неизменно встречал и провожал сам начальник конторы Артем-даи. Отъезжающим желал доброго пути, призывая быть великодушным, не поминать лихом, простить, если что было не так. А если вы только прибыли, найдет он для вас сердечные слова, чтобы приветствовать на карабахской земле, где вас ждет несомненная удача.

С приезжающими дело ясное: они еще не изведали всех церемоний, связанных с приобретением обратного билета, и благодушно принимали чистосердечные изъявления гостеприимства. Но как мог Артем Айрапетович подойти к пассажиру, прождавшему этой счастливой минуты отъезда день, два, а может быть, все три, сказать ему положенные, безмятежно радушные слова, не боясь наскочить на грубость? А вот подходил, говорил людям добрые слова на прощанье, и ничего. Ни одной грубости. Даже благодарили.

— Как? — удивитесь вы. — После всего того, что произошло? После стольких часов, дней ожидания… Еще благодарность!

Сразу видно, что вы не знали Артема-даи, не встречались с ним.

Представьте себе ширококостного пожилого человека с задушевной улыбкой, которая не сходит с полных губ. Теперь вместо этого большого улыбающегося человека тесную конуру, отгороженную от внешнего мира доской с круглым отверстием — окошечком для общения с постоянно бодрствующей толпой. Это и есть контора Союзтранса. Единственное ее украшение — зеленая коробка телефона, висящая над маленьким, игрушечным столом. Все здесь казалось игрушечным — стол, телефон, сама контора, — настолько был громоздок ее владелец.

Вот он сидит за окошечком, степенный, сбитый крепко, с расчетом на многие годы жизни, полный спокойствия и доверия к окружающим.

За окошечком — гомон людей, ждущих автобуса. Машина будет, должна быть. Артем Айрапетович обещал. Блажен, кто верует…

Тут нужно пояснение: долгое время Союзтранс в Степанакерте существовал условно: контора была, а машин у нее не имелось. Жили на птичьих правах. Забредет случайный автобус, либо, вняв настойчивым звонкам начальника степанакертского отделения Союзтранса, Агдам пришлет какую-нибудь свою колымагу, — и контора живет, действует. Пассажиры, тесно набившись в колымагу, все же рады-радешеньки, улыбаются.

Так было вчера, позавчера. Так будет завтра, послезавтра. Но вы ждете чуда. Чудо должно совершиться для вас. Сегодня без задержки придет машина, вы укатите себе на здоровье!

Если ты устал ждать, загрызло сомнение, поднимись с лавки, подойди к окошечку, взгляни на человека за маленьким столом, готового обзвонить весь белый свет, взывая о помощи; взгляни на человека с большим и добрым лицом, которое даже в самые трудные минуты не теряет приветливого выражения, с лицом, как бы сотканным из доброты, — и у тебя рассеется всякое сомнение. Такой не обманет. Сказал — отправит сегодня, значит, непременно отправит. Наберись терпения.

Сколько раз смотрел в окошечко и я…

Рассердившись на коня, бьют по седлу. Я часто думаю, как мог он, наш милейший Артем-даи, пройти свой долгий, трудный служебный путь, ни разу не выйдя из себя и не вызвав на свою голову гнев толпы, исторгавшей гром и молнии.

Впрочем, один такой музейный экспонат нашелся. Ему не сиделось на лавке. Он то и дело вскакивал с места, прижав коленями объемистый фанерный чемодан, с которым боялся расстаться. Гордый собой и своим полным чемоданом, он разглагольствовал:

— Подумаешь, улыбками подкупает. Афоризмами. Я и здесь добуду, что мне нужно. Меня Агаларом зовут, я из самого Шушикенда. Тертый калач. Меня на мякине не проведешь…

Все это он говорил тихо, отвернувшись от окошка, чтобы слова его не дошли до уха человека, от которого зависел отъезд.

Наконец пришел черед, экспонат с большим чемоданом взгромоздился в машину. Уютно устроившись, еще раз пощупав чемодан, точно еще не веря, что они — он и чемодан — в машине, подозвал начальника и обрушил на него извержение Везувия.

Артем Айрапетович спокойно выслушал невозможную брань. Лицо его, большое и доброе, было невозмутимо. Он даже улыбнулся краешком полных губ.

Когда экспонат кончил свою отповедь, Артем Айрапетович очень предупредительно, с хорошо имитированным сочувствием, приложив руку к сердцу, сказал:

— От имени моих покойных родителей, которых вы вспомнили, благодарю вас. От себя выражаю свое глубокое соболезнование вашим родителям, подарившим миру такого молодца. Мне искренне жаль их!

Говорят, разбушевавшийся пассажир сразу сник, поверженный обходительным тоном Артема-даи. Убийственное значение ответных слов до него не сразу дошло.

Жил человек на пороховом погребе, и погреб этот взорвался. Почему? Головоломная задача? Ничуть! Ищите ответ в характере Артема Айрапетовича, в его особом даре общаться с людьми, в его миролюбии. Впрочем, я расскажу одну историю — может, она поможет разгадать эту загадку.

Однажды на окраине города Артем-даи встретил двух подвыпивших дружков. Шли они в обнимку и, тем не менее, переругивались. Стояло раннее утро, солнце только всходило.

— Папаша, — обратился один из дружков к Артему Айрапетовичу, — разреши наш спор. Это солнце всходит или луна?

Артем Айрапетович прикинул: сказать «солнце» — проспорит один, сказать «луна» — проспорит другой.

— Не знаю, добрые люди, я не здешний, — был ответ.

Дружки, забыв о споре, проследовали дальше, горланя песни.

Много времени прошло с тех пор. Степанакерт теперь другой. Другая теперь контора. Машин много, прибывают и убывают строго по расписанию. Артем Айрапетович все это видел. Он действительно жил много лет, умер совсем недавно, в окружении внуков и правнуков.

Много сменилось после него начальников в Союзтрансе, в степанакертском отделении. Добрых и недобрых. Но они в памяти не задержались. А Артем Айрапетович остался. Осталась и его улыбка, подаренная людям. И теперь, когда я вспоминаю Степанакерт, я вижу Артема-даи в своей конторе, маленькой конуре, отгороженной от наседающей на него толпы пассажиров фанерной перегородкой с пробитым в ней отверстием… Вижу подвыпивших дружков, умиротворенных Артемом Айрапетовичем. До сих пор звенит в моих ушах его добродушный, находчивый ответ:

— Не знаю… Я не здешний!..

В заключение хочу сказать: Артем-даи — отец известного армянского поэта Микаела Арутюняна.

Я написал эти строки и сейчас же почувствовал немой укор степанакертцев. Будь они рядом, немедленно поправили бы меня:

— Микаел — сын нашего Артема Айрапетовича!

Ну что ж! Поправку эту я принимаю; у достойного отца — достойный сын.

ОН ИЗ АШАНА

В Норшене, известно, не нахвалятся именитыми земляками-односельчанами в беседе с посторонними — лишь бы нашелся наделенный терпением, снисходительный слушатель — и, загибая палец за пальцем, обстоятельно знакомят его с каждым, расписывая их славные деяния и подвиги. Скажем мимоходом — это их право. Были бы вы из Норшена, поступали бы так же. Кому не интересно быть земляком-односельчанином человека, у которого семь пядей во лбу?

Не скрою от вас и другого пристрастия норшенцев. Перечисляя своих знатных людей, они иногда не прочь прихватить под горячую руку и тех, кто не из Норшена, не удостоился чести родиться в нем, а только но соседству, раздувая и без того раздутые списки именитых людей, людей с семью пядями во лбу.

Такая метаморфоза, впрочем, произошла и с Левоном Мирзояном, уроженцем села Ашан, земли которого упирались в поля нашего села. Норшенцы решительно объявили Левона своим, норшенским, наш да и только. И дрались за это. Еще бы не дрались! Кто в Закавказье не знает Левона Мирзояна! Известный большевик, один из первых руководителей Коммунистической партии Азербайджана, а затем Казахстана — именитее именитого. И чтоб такой человек прозябал в каком-то Ашане, которого дальше района и не знают и знать не хотят?!

Впрочем, мои норшенцы отчасти и правы. В чем-то справедливы их притязания. Левон Мирзоян наполовину ашанец. Другая половина наша, норшенская. Мать Мирзояна из Норшена. Набад-баджи, дочь норшенского рассыльного Бали-апера. Это раз. Затем другое. Он учился у нас, в Норшене. Станет такой человек учиться в этом сером, ничем не примечательном Ашане, когда рядом — Норшен, знаменитая норшенская школа, с единственным учителем на всю школу, пароном Михаилом, равного которому, это знают все, ей-же-ей, не найти во всем Карабахе. Здесь следует заметить: наша школа была нелегальная. Она была без парт, без обычной школьной доски, без карты полушарий, прибитой к стене, без глобуса. Это было бы слишком роскошно для школы, которая существовала на птичьих правах, конспиративно, преследовалась правительством, и царские ищейки, пронюхав о ней, уже шныряли вокруг да около, то и дело налетая на село, намереваясь «накрыть» школу во время занятий. Но стражники приходили-уходили, а школа жила, в свой час раздавался ее призывный колокол, собирая учеников на занятия. И жила она ровно столько, сколько жил сам учитель, парон Михаил, за долгую свою жизнь обучивший не одну смену учеников.

Если к этому еще прибавить то обстоятельство, что, учась в Норшене, Мирзоян обрел здесь много друзей, взрослел среди норшенцев, перенимая у них все, чем они славны, то я не понимаю, что же остается на долю Ашана? По-моему, ничего. Левон Мирзоян тоже наш, норшенский. Только вот почему-то памятник ему стоит не в Норшене, а в Ашане. Это, по-моему, досадная ошибка.

Я здесь, разумеется, не стану рисовать портрет нашего земляка Левона Мирзояна, не собираюсь даже конспективно дать его богатую, яркую и печальную биографию. Для этого нужно было бы писать не такую книгу. Дай бог памяти рассказать только об одном его приезде в Норшен (дорога в Ашан лежит через Норшен) — это когда он жил в Баку и был уже секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Азербайджана.

В то время председателем исполкома Варандинского района был Сергей Айрапетович Арутюнов, наш, норшенский. Приезд же большого человека из Баку совпал с одной нехорошей историей, которая произошла в Ашане. Был арестован отец Левона Мирзояна, Асри-даи. А арестован он был по распоряжению Сергея Арутюнова, и, надо полагать, не без оснований. Сергей Арутюнов с Мирзояном учился в школе, был с ним в крепкой дружбе и души не чаял в его отце, тихом, кротком, трудолюбивом крестьянине, Асри-даи, как звали его в округе. И вдруг — арест. Разве не ясно, что Арутюнов пальцем бы не тронул его, не будь за ним грехов. Не хотелось делать этот досадный промах нашего Асри-даи достоянием всех, а пришлось.

Прослышав о сыне, о его высокой должности, Асри-даи вдруг переменился, выше поднял голову. Если бы только голову! Обзавелся камчой, с односельчанами разговаривал не иначе как только через плечо. Даже замахиваться камчой на людей стал.

О поведении Асри-даи дознались в районе. Решили одернуть зазнавшегося старика, проучить его. И проучили. Теперь он сидит в районном арестантском помещении, клянет всех, обещая всем расправу.

Ну и было разговоров в Норшене! Все жалели Сергея, посадившего Асри-даи, мысленно журили за опрометчивость, считая непростительной оплошностью с его стороны этот арест. Жалели Сергея и в Ашане. Ну, зачем ему понадобилось арестовать старика? Подумаешь, задаваться стал, какое преступление! Разве нельзя было поснисходительнее? Теперь пеняй на себя, сердечный. Не уважил дружбу товарища, с которым ты не один пуд соли съел в детстве, даже высокой должности его в грош не поставил. На что же ты рассчитываешь, голубчик? Не посмотрит Мирзоян на все твои добродетели, подомнет тебя под себя, даст по рукам за превышение власти. И будет поделом! Если каждый будет хватать отцов секретарей ЦК, не считаться с их авторитетом, что же получится? И, однако, было жаль Сергея. Было жаль человека, так обидно опрометчиво опростоволосившегося в глазах всего района, подмочившего свою незапятнанную репутацию.

И никто не сомневался, что судьба председателя райисполкома предрешена. Кровно обидевшись на поступок подчиненного, Мирзоян, конечно, прогонит с высокого поста зазнавшегося руководителя. И никто, конечно, не подозревал, что в то самое время, когда кости Арутюнова мыли и перемывали в Норшене и в Ашане — кто жалея, а кто и злорадствуя, не без этого, Левон Мирзоян, закрывшись в кабинете предисполкома, вел с Арутюновым самый мирный и деловой разговор о нуждах района.

Покончив с деловым разговором, Арутюнов спросил:

— Будем говорить об отце?

— Нет, не будем. Без вины не посадили бы.

— Может, поговорить хотите?

— Думаю, не стоит. Пусть он покрепче осознает свою вину.

Вечером того же дня все видели, как Сергей Арутюнов и Левон Мирзоян, покинув кабинет райисполкома, смеясь и шутливо переговариваясь между собой, сели на коней и отправились в Норшен пообедать вместе у Ехса-баджи, матери Сергея.

Так рассеялись те тяжкие тучи, которые грозили разразиться громом. Улеглись все страхи и тревоги за судьбу любимца района Сергея Арутюнова. Пронесло.

Тьфу ты, что я говорю. Этого не хватало, чтобы отпрыск Норшена, учившийся уму-разуму у нашего парона Михаила, подпольщик-коммунист, облеченный ныне большой властью и доверием народа, вел бы себя иначе, недостойно звания коммуниста.

Спасибо тебе, кумир моего детства, Левон Мирзоян, преподавший всем нам урок Справедливости! Низкий поклон твоей светлой памяти за этот великий урок!!

Увы, и здесь не обойти одного разговора, который возник после того, как этот рассказ был опубликован. Ка-ак? Мирзоян — норшенец? — возроптали наши соседи, ашанцы. Кто смеет отнять у нас нашего Левона? И если до сих пор не переломали мне ноги, то это чистая случайность. Во избежание всяких кривотолков, поясняю: Левон Мирзоян — из Ашана. Чистокровный ашанец. И если я немножко приписал его к себе, моему Норшену, то от этого же ни у кого не убыло?

САГА О ТУТОВОМ ДЕРЕВЕ

В Москве есть царь-колокол, в Москве есть царь-пушка, — в Карабахе есть шах-тута. Не улыбайтесь, — речь в самом деле пойдет о царь-туте.

Приходилось ли вам лакомиться ее ягодами? Нет? Тогда мне вас просто жаль. Ведь это все равно что побывать, скажем, в Ялте и не искупаться в море.

Но я вас запутал: царь-пушка, царь-колокол и вдруг какая-то там ягода величиною с красный плодик кизила. Впрочем, разберитесь сами.

Много разных, плодов и ягод зреет под небом Карабаха, но всем плодам и ягодам мои земляки предпочитают шах-туту. Поистине — это царь-ягода!

Видели ли вы огромное дерево с роскошной кроной, усыпанной белыми, в продолговатых пупырышках, ягодами, которые, как сахар, тают во рту? Это и есть шах-тута.

Ни с какими другими деревьями тутовник не спутаешь. Как застывший фонтан, он встречает вас на склонах гор и на каменистых крутоярах. Нет, пожалуй, такой земли, на которой не могли бы утвердиться эти мощные деревья, обильно посыпанные тутой.

Кажется, что эти ягоды вбирают в себя всю силу южного солнца и другим ягодам и плодам ничего не остается.

Велико уважение карабахца к царь-дереву. Никто не швырнет в шах-туту камнем. Если человеку надо снять ягодку, он осторожно пригнет ветку. Но можно и не трудиться — под тутовыми деревьями всегда достаточно свежей опавшей туты. Надо только сдуть приставшие к ягоде сухие травинки.

Шах-тута любит влагу, но может долгое время расти и плодоносить без полива. Она любит ласку и уход, но неприхотливость ее вошла в поговорку. Заброшенное, оставленное надолго без присмотра тутовое дерево тотчас же преображается, как только его коснется рука человека.

А когда здоровенное дерево вдруг начинает поддаваться старости, когда начинают никнуть и чахнуть ветки, садовник берет топор и подрубает их. Не пройдет и года, глядишь — выросли другие ветки, молодые, полные жизни и соков. Корни старые, а дерево молодое.

Я не знаю, все ли целебные свойства туты известны ученым? Если у вас язва желудка, кушайте нашу царь-ягоду. Если сердце ваше работает неважно, отправляйтесь к нам в Карабах и кушайте шах-туту. Ревматикам великолепно помогает бочка с перебродившим соком этой ягоды. Малярики излечиваются от своего тяжелого недуга, если каждое утро они натощак принимают бокал бекмеза — густого сладкого сиропа, приготовленного из тутовых ягод. Если вы здоровы — все равно ешьте туту натощак, ешьте ее после обеда, ешьте до самого вечера и никогда не говорите: «Спасибо, наелся», потому что тутой наесться нельзя. Пока не устанете сдувать травинки, отправляйте царь-ягоду в рот, — вот и все.

Я забыл упомянуть еще о крепком напитке, приготовленном из ягод шах-туты, о так называемой «тутовке». Ну, тут уж слова не повинуются мне; приезжайте к нам сами, познакомьтесь с этим напитком в натуре. И не слушайте, пожалуйста, разных басен, будто он, этот напиток, вредит зрению. Будете у нас в гостях, я познакомлю вас со старухами, которые в свои сто — сто десять лет без очков вдевают ниточку в ушко иголки, и стариками, ушагавшими за сто с неизбывной силой в руках. Не твоих ли это рук дело, шах-тута, что наш маленький край, Карабах, считается чемпионом мира по… долголетию. Читайте статистические данные… В то время, когда в США на каждые сто тысяч жителей приходится 1,5 человека в возрасте ста лет и старше; во Франции — 0,7; Японии — 0,1; Англии — 0,6; в Нагорно-Карабахской автономной области — 144!

Не спроста же шах-туту еще называют деревом жизни. Право, приезжайте, не прогадаете. Ешьте нашей шах-туты сколько душе угодно. Тутовые сады у нас не охраняются.

Вам надоело слушать? Но ничего не поделаешь: заговорили с карабахцем о шах-туте, пеняйте на себя. Итак, шах-тута? Откуда взялось это название? Вы думаете, чужеземное? Нет, шах-тута — наша, местная культура, взращенная нашими дедами. То, что Нагорный Карабах до сих пор единственное место, где шах-тута растет в таком изобилии, говорит само за себя. Слово «шах» никого не должно смущать: у нас принято называть этим словом большое, высокое. Так и русские говорят: царь-пушка, царь-колокол.

Царь плодовых деревьев — вот что значит слово «шах-тута». Аллаверан — так называют еще шах-туту в народе. По-русски это означает плодоносящий милостью бога. Такое название дано туте за ее выносливость, за ее мощную живительную силу, не подчиняющуюся капризам природы. В один сезон с дерева снимают до восьми урожаев. Не успевают обобрать ягоды одного урожая, как поспевает другой.

Дробный стук падающих ягод по натянутому полотнищу, раздающийся там и здесь из глубины садов, заставляет тебя прислушиваться к сладкому перестуку ягод. На твоих глазах созревает великое таинство: стопятидесяти-двухсотлетнее дерево, не ведая старости, приносит свои бесценные дары человеку…

Вот почему в Карабахе так любят шах-тату. В колхозах около двух тысяч гектаров этой культуры.

Для несведущих скажем: шах-тута — один из кормильцев. Карабаха. Специалисты подсчитали: доход от шах-туты превосходит расходную часть бюджета области. От себя добавим: для Норшена тоже.

В Москве есть царь-колокол, в Москве есть царь-пушка. В Карабахе есть шах-тута — дерево жизни. Вечно юное, хорошее дерево, красивое дерево!

ГАЙК-ДАИ

— Хотите, я вам покажу карабахского Дон-Кихота, с мечом в руках защищающего шах-туту? — сказал мне в Степанакерте Багиш Джангиров, азербайджанец, хорошо говоривший по-армянски.

Джангиров — заядлый остряк, но на этот раз он, кажется, не шутил.

— Он все лето проводит в садах, — продолжал Багиш. — Шелководам к нему дорога заказана.

Для ясности скажем: туте угрожают не только бульдозеры, ее еще притесняет шелкопряд. Облшелк, предлагая колхозам планы выращивания коконов, не принимает во внимание простейшую вещь: а хватит ли корма? Полагается кормить шелкопряда листьями бесплодных тутовых деревьев. Но таких деревьев не хватает, чтобы вырастить столько коконов, сколько требуется по завышенному плану. И коконы потихоньку уничтожают плодовые деревья, дающие обильный урожай прекрасной ягоды.

Я все-таки решил, что Джангиров не шутит. Ну, что может сделать старик, пусть он дважды рыцарь, если туту сводят открыто, с благословения областного начальства?

Через полчаса машина уже волокла вас по разбитой горной дороге, полыхавшей зноем. Был разгар тутового сезона. По дороге попадались тутовые сады, вернее, их остатки. Деревья посохли от частой обрубки ветвей. В голых стволах, лишенных пышной развесистой кроны, трудно было признать великанов, которыми я любовался, когда они стояли в полном, наряде, не искалеченные топором?

Джангиров, видно, не без умысла возил меня по местам, где тутовые сады особенно пострадали. Я ведь не новичок, здесь. Я хорошо знаю эти места. Нинги, Спитакшен, Мушкапат. В этих селах тутовые насаждения погублены начисто.

Разгулявшемуся топору, к счастью, не всюду зеленая улица. Я могу назвать колхозы, где ему преградили путь. Это — Чартар, Сос, Гергер. Еще и еще.

Но не утешайте себя, друзья: наше чудо-дерево, шах-тута в опасности. В опасности и наши родники, которым тута не дает иссякнуть. Надо остановить руку, вооруженную топором…

Мне могут возразить: после выступлений печати в защиту туты, наверное, ведь приняты какие-то меры?

Нет, шах-туту по-прежнему в. Карабахе сводят безнаказанно. Правда, не в таких масштабах, как прежде. Ушли бульдозеры, выкорчевывавшие громадные деревья, снят запрет собирать урожаи. А то ведь решили, таким способом бороться с самогоноварением. Но звенит в садах топор, рубит ветви туты для кормления шелковичного червя.

Крестьяне Карабаха всегда занимались шелководством, и, хотя оно играло большую роль в экономике этого горного края, шелководы почти никогда не использовали листья шах-туты для кормления червей.

Характерно: в планах, поступающих из областных управлений, в районы, в колхозы, нет ни одного слова о шах-туте. Словно план составлен не для Карабаха, где так много тутовых садов, а для какого-нибудь, сибирского колхоза.

Колхозы, конечно, выполняют в первую, очередь, задания по плановым культурам, а внеплановая тута, оставленная на свободное время, ждет своего, часа, пока дойдут до нее руки. И, как правило, руки не доходят. Следует ли после этого удивляться, что в отдельных колхозах нет-нет да и срубят здоровую шах-туту на дрова.

Джангиров то и дело останавливал машину, показывая мне родники, то высохшие, то обмелевшие. Более пятидесяти карабахских родников иссякло. Тутовые деревья от частых рубок хиреют, высыхают, обнажают каменистую землю, а обнаженная земля, лишенная тени, не дает воды.

Я слушал Джангирова и думал о том, что никакого рыцаря, защитника туты, мы тут не встретим.

И вдруг за поворотом дороги открылась пленительная зелень садов. Была пора сбора туты. Вот она, наша шах-тута с морщинистой корой на толстом стволе! Ветки пригнуты к земле. Белые ожерелья ягод тянутся вниз. Милая, близкая сердцу картина!

Ухоженный, защищенный оградой сад возник после искалеченных деревьев так неожиданно, что я невольно залюбовался им.

Машина остановилась.

— Гайк-даи! — открыв дверцу, крикнул Джангиров.

— Эй! — отозвалось из глубины сада.

— Иди, открывай калитку. Принимай гостей.

Тутовые сады вообще не охраняются. Но этот сад, видно, охранялся надежно, он был огорожен колючим кустарником.

А вот и Гайк-даи, которого окликнул Джангиров. Пробирается по саду, настороженно вглядываясь в нашу машину. Он очень стар, опирается на длинную толстую палку.

Хотя Гайк-даи, видимо, сразу узнал моего спутника, но все же спросил:

— Кто такие? Откуда прибыли? Для какой надобности нужен вам старый Гайк-даи?

— Открой калитку, все узнаешь. Плохого человека я не приведу.

Не сводя с нас настороженного взгляда, старик освободил проход от колючек.

— Если добрые люди, входите! Мой дом — ваш дом! — и несколько торжественно представился: — Даниелян Гайк Петрович, рождения тысяча восемьсот семьдесят четвертого года, шестнадцатого мая. А это, — он кивнул на миловидную девушку, читавшую книгу, — моя внучка. Из Баку, в институте учится.

Предложив нам отдохнуть с дороги и отведать туты, он начал разговор издалека. Рассказал, сколько в саду было деревьев, сколько осталось, сколько лет каждому дереву. Я узнал, что многие деревья намного старше самого Гайка, посажены еще его отцом или дедом.

— Земли у нас мало, урожаи скудные были, а детей я вырастил кучу, всем дал образование, вывел в люди. Тута помогла. Весь наш Большой Таглар кормила она. Вырубить тутовое дерево — все равно что увести со двора дойную корову… Слышали про маршала авиации Худякова? Он же наш, тагларский. Вырос на туте, кормился ею!..

Гайк Петрович Даниелян не зря прожил свой век (буквально век — ведь ему почти сто лет!). Вступив в колхоз с первых дней его возникновения, Даниелян работал честно, не покладая рук. Был коноводом, снимал рекордные урожаи шелка. По его почину колхозники провели канал через горы и назвали его именем старика.

Сад, который он так ревниво охраняет, когда-то принадлежал ему, Гайку. Потом он стал колхозником, и сад стал колхозным. Сейчас здесь совхоз. Но деревья посажены для людей, пусть ими люди и пользуются. А топору здесь нечего делать.

Сбивчиво говоря о наболевшем, Гайк-даи по-прежнему настороженно поглядывал на меня. Джангиров рассмеялся:

— Что же ты, дорогой Гайк-даи, понапрасну тратишь слова? Мой спутник не меньше нашего болеет за туту. Это он написал о ней в газете «Известия», защитил ее.

Старик обрадовался, не зная, с какого дерева потчевать меня тутой, но вскоре строго сказал:

— Не очень-то защитил. Только от бульдозеров… Но все-таки хорошо, что приехал. Аида, — позвал ой внучку, — оставь свою книгу. Иди посмотри на нашего гостя. Из самой Москвы. На помощь нам прислали.

Я поправил Гайка, сказав, что я не из Москвы и никто меня не посылал к ним. Но старик не обращал внимания на мои слова. Он все время называл меня человеком из Москвы. Видно, что это его очень устраивало: еще бы, к нему в горы приехали из самой Москвы, там знают об их беде, прислали человека помочь.

Старик повел нас в самый дальний угол сада и, опустившись в буерак, показал три источника, бьющие из-под земли.

— Вырубишь деревья — завтра же их не будет. Обмелеют, исчезнут. Шах-тута — кормилица и им!

Теперь я понял: Джангиров не шутил. Гайк-даи — истинный рыцарь!..

ДОБРОЕ ВИНО

Несколько лет назад я прочел в одной газете записки врача, работающего на Камчатке. Потом имя этого врача стало появляться в газетах уже совсем по другому поводу.

В 1967 году три камчатских комсомольца прошли на двух самодельных плоскодонках от берегов Камчатки до Черного моря, преодолев более тридцати двух тысяч километров водного пути по морям и рекам страны.

Михаил Шолохов, следивший за подвигами смельчаков-камчадалов, назвал их «моряками-землепроходцами».

Одним из этих землепроходцев был врач Зорий Балаян, записки которого попались мне в газете.

Интересно, подумал я, кто он, этот Балаян? Уж не наш ли, карабахский? Ведь нас, карабахцев, теперь уже ничем не удивишь. Наша земля вырастила писателей и воинов, выдающихся ученых, певцов, спортсменов… И все-таки хотелось, чтобы и этот Балаян, кем-то в шутку названный армянским Туром Хейердалом, камчатский землепроходец, оказался нашим, из Карабаха…

И в газетном очерке Балаяна читаю: «Я живу на Камчатке. Камчатка — моя вторая родина. Я ее люблю. Для меня она — центр вселенной». И в скобках: «…а вообще-то, центр вселенной, конечно, Карабах».

Ну что ж! Был у нас, у карабахцев, адмирал флота, пусть будет и мореплаватель-путешественник, свой Тур Хейердал, так сказать.

А спустя год судьба свела меня в самом Карабахе с Балаяном.

Мы как-то быстро сдружились. Я напомнил Зорию о центре вселенной. Зорий весело, в голос смеялся:

— И вы запомнили эту шутку?

— Запомнил, Зорий. Хорошая шутка. Она помогла мне демаскировать тебя.

Зорий снова рассмеялся:

— Дорогой земляк, вы ведь тоже под маской ходите.

И вот два «демаскированных карабахца», беспамятно влюбленные в свой край, скитаются по родной земле, исколесив ее из конца в конец.

Десять дней — срок немалый. За это время я успел много выудить у своего, не любящего говорить о себе, знаменитого земляка. Всего здесь не перескажешь — для этого целую книгу нужно писать. Но об одной истории, случившейся с Балаяном, не могу умолчать.

Любовь к путешествиям однажды забросила Балаяна на север Камчатки. Пурга застала его в тундре. Отрезанный от мира снежной круговертью, Зорий Балаян сорок два дня провел в юрте старого коряка, ел полусырую оленину, сушил рыбу… О вертолете, даже собачьей упряжке, нечего было и думать в такую беспросветную метель.

Зорий, не раз бывавший во всяких переделках, видавший виды, затосковал. Не без зависти почувствовал тот психологический барьер, разделявший его и старого коряка. Зорий был пленником севера, коряк — его хозяином. Ничто не волновало его: ни пурга, ни однообразная пища, ни оторванность от мира.

«У него даже борода не росла», — с улыбкой вспоминает Балаян.

«Пурга, ни зги не видно. С уверенностью могу сказать, что цивилизация была создана в перерывах между пургами» — такую запись сделал Балаян, сидя в чуме старого коряка.

И я почти явственно вижу этот небольшой чум из шкур, старого коряка во власти белой круговерти на краю света, где писались эти строки.

Во время своего водного путешествия, перетаскивая свою плоскодонку по суше, Балаян повредил себе мышцы на правой руке. Приехав в Ереван, он пошел в больницу, показал руку. Балаяна уложили, требовалось долгое лечение. Но Зорий потребовал, чтобы операцию произвели немедленно: через месяц его команда продолжит свой путь и к этому времени рана должна зажить.

Хирурги были уверены, что за месяц рука не заживет. Они не разделяли оптимистических взглядов Балаяна на этот счет, но операцию провели. Со всей больницы сбежались врачи: шла операция, сшивали без наркоза порванные мышцы, а больной пел. Операция продолжалась два часа, и все два часа Зорий пел и пел. И ни разу голос его не дрогнул. Не осекся.

Но удивительнее другое — в срок, назначенный Балаяном, рана зажила! Зорий поспешил в Одессу, где ждали его камчатские друзья — Анатолий Сальников и Анатолий Гаврилин. Отсюда они должны были продолжить прерванный зимой маршрут…

По радиостанции «Маяк» из Москвы передается иногда шуточная песня о камчатских моряках-землепроходцах:

«Мы, не зная броду, лезем в воду

И боимся только комаров…»

Текст этой песни написал Балаян.

«Газик», задыхаясь, фыркая и грохоча, то, преодолевая немыслимые подъемы, как бы ввинчивался в небо, то по тем же охотничьим тропам спускался в узкие расщелины гор, охваченные начавшимся пожаром осени. Справа, слева от нас мелькали прильнувшие к склонам, отягощенные плодами гранат и грецкий орех, от которого еще трудно отделялась кожура и при попытке полакомиться молочным ядрышком немилосердно пачкаются руки — их потом водой не отмоешь — его время еще не пришло, как не пришло время и граната, который по-своему мстит: если ненароком попробуешь — сейчас же набьешь оскомину… И памятники старины, дары духовного богатства предков, которых в Карабахе великое множество: хачкары — камни-кресты с ажурной резьбой, циклопические крепости, о которые ломали себе зубы самые отпетые завоеватели, башни и постоялые дворы.

В одном селе, закинутом высоко, Зорий в начавшей желтеть кроне мощного тутового дерева углядел две ягодки и, забравшись на ветку, сорвал их. Прежде чем отправить сморщившиеся, почти сухие ягоды в рот, сказал, лукаво скосив свои узкие, насмешливые глаза на меня:

— Здравствуй, шах-тута Леонидовна. Вот и ты дождалась меня!

Так назвал шах-туту в шутку первый секретарь Мардакертского района Бадунц, и Зорий счел нужным поддеть меня этой шуткой.

Я заметил: шутки шутить — это, как говорят, вторая натура Балаяна. И я не удивился, когда через день-другой дворовые дети, дирижируемые самим Зорием, хором запели под моим окном: «Инкер мер Гурунц, кепт унцаунц» — шуточный стих, посвященный мне. Его сочинил Зорий тут же, не отходя, как говорится, от кассы.

И надо полагать, это у него возрастное.

Возраст у меня, увы, не тот. Зорий мне бы в сыны годился, но и я в долгу не остался. Выслушав шуточную песню о себе и о туте, с большим опозданием нашелся чем отплатить.

— Зато не боимся комаров, — выдал я, довольный своей находкой.

Но я заметил: мой землепроходец, любящий шутки, сейчас же преображался, становился совсем другим, когда мы оказывались у памятников, какого-либо сооружения, доставшегося нам из прошлого. И чем старше была постройка, тем внимательнее и серьезнее он становился.

— Что это, Зорий, потянуло тебя к монастырям? — пошутил я. — Уж не собираешься ли ты постричься в монахи?

Зорий не сразу отозвался. Против обыкновения, он был очень серьезен.

— В монахи я не постригусь, не та квалификация, но прописать моих карабахцев на своей земле силенки хватит.

Я знал, чем озабочен Зорий, о какой прописке идет речь. Кто-то из недоумков от науки черным по белому написал о нас как о кочевниках, которых приютили здесь по доброте.

— И ты собираешься этого недоумка уму-разуму учить?

— Хотя бы считать памятники.

— Напрасный труд. На территории Карабаха более трех тысяч памятников, построенных в разные эпохи. Некоторые из них начисляют 4—6-тысячелетнюю давность. Что твой писака с этим может поделать? Кто вообще в силах отменить эту прописку? Оставь, Зорий. Побереги нервы. Они тебе еще пригодятся в твоем путешествии в самую Америку…

— И все-таки, — продолжал кипятиться Балаян. — Я ему, этому прохвосту, дам прикурить. Он у меня забудет пути-дороги в Карабах…

После того, как мы расстались с Балаяном в Карабахе, он писал мне: «А я уже дома. На самом краю географической карты. Кажется порой, что дунешь, и я свалюсь за край карты… А помнишь песню, которую спели нам в моем Агорти:[94] «Ахчи, Гурум, Гурымы мерал а…»? Я всегда пою эту песню корякам, и они смеются. Они думают, что я исполняю гимн Армянской ССР»…

В этом же письме:

«Готовлюсь на Чукотку. Морозец там отменный, по ночам до минус 60°. А так хочется на Аляску. Но русские цари продали ее. А очень хотелось бы…»

Видите ли, этому карабахцу все мало. Ему бы еще раздвинуть рамки нашей необъятной земли. Неуемный мои Зорий!

У нас в горах говорят: «Из кувшина может вытечь то, что в него налито». Из кувшина Зория Балаяна льется доброе вино.

МОЙ ПЕРВЫЙ ГОНОРАР

…Профессию писателя я не избрал, она сама избрала меня.

Случилось это в Москве. Учился я в одном из институтов. Девушка моя, Лена, которую я любил, надела тетушкину шубу. Роскошную для тех времен, очень нарядную. Кто-то это засек. И пошло, и пошло. Лену вызывали в деканат, в ячейку, в райком комсомола, делали запросы.

Походя отобрали у нее рационную книжку, по которой мы обедали в студгородке. В то время была карточная система. Хлеб, другие продукты питания выдавались только по карточкам.

А пока выясняли, судили да рядили, рационную книжку и на хлеб у Лены предусмотрительно отобрали. Конечно, все это утрясется через неделю-другую, обеденную книжку ей вернут, но пока она сидит без обеда, без куска хлеба.

Разумеется, я не мог остаться безучастным и предложил Лене свою книжку. Вернее, половину книжки. По ней мы могли обедать вдвоем, наперед отрывая талоны. Лена упиралась, она не хотела «грабить» меня и несколько дней отказывалась от еды, обходилась как могла. Наконец я ее уломал.

Лена сказала:

— Хорошо, я согласна. Но что мы будем есть завтра, послезавтра?

— О завтра поговорим завтра, — отрезал я, пообещав что-нибудь придумать.

День проходил за днем, «шубная история» еще изучалась, талоны в обеденной книжке, которая выдавалась на месяц, таяли, и я казнил себя за свое хвастливое обещание.

Посмотрим, что ты придумаешь, чтобы сласти свою девушку и себя от голода. В Москве деньги валяются на улице, ждут тебя — сгребай их лопатой.

Но талоны немилосердно таяли, и надо было и в самом деле что-нибудь предпринимать. Ночами не спал, все придумывал планы спасения, один заманчивее другого. Но планы возникали в моем воображении и тут же рассеивались, ни один из них не имел под собой реальную почву. Чем я могу помочь Лене? Я перебирал в памяти все, что умел делать. А умел делать многое. Я мог лепить и обжигать кувшины и ковшики — этому делу научил меня дед еще в детстве; мог хорошо ездить на коне, слыл в селе хорошим наездником. Среди сверстников не имел равного по труске туты. Вспомнил многое другое, что я умел, но все это было здесь ни к чему, ни при чем. Кувшины в Москве не вылепишь, не обожжешь, не поразишь умением укрощать лошадей, а о туте нечего и говорить. Не все в Москве знают, что за диковинка такая — тута.

И вдруг вспомнил: да ведь я когда-то писал в газету. Еще в школе, учась в Баку, куда я переехал из деревни, был юнкором, немало писал заметок в газету «Молодой рабочий», которая была размером чуть ли не с носовой платок. Помнится, мне ужасно нравилось, когда меня, снабдив редакционным блокнотом, посылали куда-нибудь выполнять задание. Целыми часами, после школы, я мотался по заводам, учреждениям, небрежно сунув редакционный блокнот в наружный карман так, чтобы виден был корешок с грифом редакции. Сколько он, этот блокнот, доставлял мне тщеславной гордости и ошеломляющей радости одним своим ослепительным грифом, торчавшим из наружного кармана.

Я поспешил воспользоваться этим скрытым талантом и отправился на другой же день в город, в поисках какой-нибудь редакции. Мне нужно было заполучить бумагу, которая давала бы право побывать на любом заводе, предприятии, интервьюировать какую-нибудь знаменитость. И я был уверен: такая бумага у меня будет, не могут мне ее не дать. Я же — юнкор, умею писать, при этом позабыл о масштабах, спутав Москву с Баку, а молодежную газету с носовой платок с какой-нибудь столичной «полнометражной» газетой.

Бумаги, разумеется, мне не дали. Даже удивились моему предложению. Только в одной редакции — то был журнал «Говорит СССР» — круглолицая немолодая женщина небрежно, через плечо бросила мне:

— Никаких бумаг мы никому не даем. Тем более незнакомым людям. Нам пишут писатели, и они обходятся без наших рекомендаций.

Потерянный, ошеломленный неудачей, я вышел на улицу. Ночью ко мне снова вернулось самообладание. Меня вдруг осенило.

«Положим, ты уже был на заводе, самонадеянный норшенец, встретил человека, о котором собираешься писать, — лихорадочно думал я. — В чем же задержка! Развернись, покажи свои таланты».

Человек, которого я мысленно интервьюировал, был не кто иной, как тот мастер в Баку, у которого я когда-то учился токарному делу. И сразу мне стало легче. Я видел его водянистые глаза, залысину, толстые губы. Мастер был ко мне добр, как-то с особым вниманием смотрел на меня, готовый понять меня и помочь.

Но с мастером этим у меня были нелады. Он иногда посылал меня за водкой. Дознавшись об этом, меня однажды изобразили в стенной газете верхом на поллитровке летящим в цех. От стыда я не знал, куда: девать глаза. Произошла ссора. Я перестал бегать за водкой, мастер затаил обиду. Но потом снова подружились. Он перестал пить.

Об этой размолвке с мастером я и написал рассказ.

На другой, день я снова отправился в редакцию. Немолодая женщина с круглым лицом, как и тогда, не повернув головы ко мне, через плечо бросила:

— Отдайте в секретариат.

— А когда прийти за ответом? — решился спросить я.

— Через три дня, — сказала женщина, так и не взглянув на меня.

На улице было морозно. Чтобы хоть немного отогреть окоченевшие руки, я глубоко засунул их в карманы худого, довольно просторного пальто, в котором ходил еще в школу, купленного, должно быть, с расчетом на вырост, и зашагал по улице Тверской, ныне улица Горького, направляясь к себе. Было так весело на душе, что я почти не ощущал холода.

— Ну что ж, норшенец, — утешал я себя, — все пока идет как нельзя лучше. Рассказ твой та женщина с круглым лицом прочитает, он ей, конечно, понравится, не может не понравиться, ведь тебе нужны деньги, отвалит она за мое почтение, и ты выручишь Лену. — Рационная книжка стоила тридцать два рубля.

Эта мысль так мне пришлась по душе, что я почти явственно ощущал в руках желанные кредитки. Мне даже показалось, что та женщина за редакционным столом была ко мне очень добра, внимательна и, пообещав ответить через три дня, мило смотрела мне вслед. Милый взгляд придумал я и вполне верил в его реальность.

Всю обратную дорогу в общежитие я летел, словно на крыльях, не чувствуя ни холода, ни снега, забившегося мне за широкий, порыжевший от времени ворот пальто.

Я никогда не умел тратить деньги, никогда они у меня не водились, если не считать тех копеек, какие мне давала мать перед школой на покупку булки в буфете, а тут такая новость.

Через три дня разбогатею. Я даже придумал сумму, которую мне выложат за рассказ. Не то триста целковых, не то целых пятьсот.

С талонами рационной книжки тоже обращался как великий мот. Я их, можно сказать, не тратил, а просто истреблял, чего жалеть-то. Ведь через день-другой я могу приобрести не только Лене, но и себе новую книжку. Зачем поджиматься, если все это совершится вот-вот!

В условленный день я отправился за ответом. Женщина с круглым лицом на этот раз и в самом деле повернулась ко мне в анфас, улыбнулась приветливо и широко, сказала, что рассказ читали, он принят, поздравила меня с первенцем и никак не могла нарадоваться тому, что я написал хороший рассказ.

Поначалу мне было интересно слушать лестные слова в мой адрес, но потом мне стало скучно и тягостно. Ведь я не собирался стать писателем. Мне надо выручить Лену, до зарезу нужны деньги. А она как раз об этом ни слова. Зачем мне ее похвала, если на нее книжку не купишь? Лену не выручишь, не вызволишь из беды?

Выслушав все эти хорошие слова в честь первенца довольно кисло, я собрался было уйти, как вдруг услышал:

— Постойте, товарищ. Может быть, вы получили бы аванс? Деньги ведь всегда бывают кстати, особенно когда мы молоды, только начинаем жить.

Эту великую идею, наверное, подсказал ей я. Подсказал всем своим видом, порыжевшим воротником купленного когда-то на вырост пальто, своим замедленным движением, с каким я повернулся, чтобы уйти, особым выражением глаз, взывающих о помощи.

Как бы там ни было, через двадцать — тридцать минут, не больше, я уже бежал по той же Тверской, придерживая в кармане пальто полученный аванс, на который можно было купить чуть ли не три рационные книжки.

Когда мы говорили о начале тридцатых годов, о юности нашей, знавшей карточную систему и разные невзгоды, в том числе и об издержках, вроде «шубной истории», нельзя было не вспомнить о той доброте к людям, которая была, окружала нас, нашу юность, поднимала, растила.

И хотя прошло всего три дня после того, как я переступил порог редакции, после той многообещающей беседы с женщиной, мне вдруг показалось, что зима переломилась, до чертиков хотелось сбросить пальто и зашагать по улице без шапки, в распахнутом пиджаке, с расстегнутым воротом рубахи.

На деньги, полученные авансом за рассказ, Лена приобрела рационную книжку, а там и история с шубой разрешилась.

После моего первенца семь лет я не касался ручки. То есть ручку-то брал в руки, — учился, работал на заводе, где выпускал стенную газету, писал какие-то тезисы, готовясь к выступлениям на комсомольской ячейке, но рассказов не писал. Даже забыл о своем первенце.

Случай заставил меня снова обратиться к литературе. С отцом случилась беда, его оклеветали, а из-за него я потерял работу. Мы с больной матерью остались без копейки. Тогда-то я снова вспомнил о первенце.

«А что, если я попробую писать?» — подумал я, засев за работу.

Так я снова вернулся к литературе, но на этот раз навсегда. И рад, что не я избрал ее, мою писательскую профессию, а она избрала меня. Писательская работа — адова работа. Только тот выдерживает, кто ее не выбирает.

С КРЫШИ МОЕГО СЕЛА

Один умный человек сказал, что при нынешнем бурном развитии современных коммуникаций мир уменьшился до размеров футбольного мяча. И этот футбольный мяч у меня на ладони. Я вижу на нем, как на глобусе, все части света. Все города. Даже наш маленький Степанакерт. Такая зоркость находит на меня, когда на мир я смотрю с крыши моего дома, с крыш Норшена.

Да, мне с крыши Норшена далеко видно. Отсюда я совершаю путешествия не только в далекую Монголию, на север нашей страны, Дальний Восток или в близкий Зангезур, но и в Карабах, к людям моего края, и, конечно же, не могу быть здесь просто путешественником. И если иногда хорошее и плохое я вижу в сильно преувеличенном виде, так это только от любви, от большой заинтересованности, чтобы хорошее стало во сто крат лучше, а худому было бы тесно в наших краях.

А вот и мой Норшен, закинутый высоко-высоко, под самые облака, он разбежался по гребню горы белокаменными частыми дамами, тускло поблескивая, они налезают друг на друга ржавыми железными крышами. Вот и проселочная дорога, знакомая мне с детства каждой выбоинкой на ней, дорога, которая через горы и долы соединяла наше село со всем миром. Узкая, горная тропа, истоптанная копытами лошадей, изъезженная одноосными арбами, зеленая по краям от придорожной травы. Это дорога моего Норшена. Мое начало, осветившее мне путь на долгие-долгие годы.

Четверка быков, пара за парой, тянут маленький плуг. За дымчатым пластом переворачиваемой земли вперевалку ходят дикие голуби и, взлетая, вступая между собой в драку, ловко выклевывают из борозды червей. Дойдут по вязкой борозде до конца гона — снова назад, все охотясь, охотясь за поживай.

На перемычке первой пары быков мальчик. Он еще очень мал, но, как говорится, шапкой не свалишь, уже работник, а потому он погоныч, второй год погоныч. Сидит важный и несколько надутый — работа ему, видать, по душе — и без особой на то нужды лихо пощелкивает кнутом над спинами быков. Лица мальчика почти не видно. Самодельная соломенная шляпа, порыжевшая от солнца, налезает ему на глаза. Виднеется лишь облупившийся от солнца нос и подбородок, обветренный и загорелый дочерна.

Иногда, зацепившись за корень, лемех натужно звенит. Если корень попался здоровый, лемех сразу не в силах одолеть его, быки пригибаются к земле, для большего упора падают на передние ноги, тянут изо всех сил, пока корень с треском не поддается.

С мальчуганом на перемычке ярма тоже происходят разные превращения. Сперва слетает с него шляпа. Потом летит через головы быков он сам. Быки снова в борозде, и плуг вновь тянет свою заунывную песню из однообразных скрипов, а мальчик с головой, утонувшей в шляпе, снова важный и надутый, будто с ним ничего не произошло, уже на ярме. Ни мальчику, ни его шляпе не привыкать к таким потасовкам.

Мальчик-погоныч — это я.

Вот на круче горы паренек собирает ежевику. На его босых ногах белые сапожки. Белые сапожки — это от серебряной паутины, которая в это время опутывает все вокруг: кусты ежевики, можжевельника, репейник, скалы и расщелины. Ежевика — темно-фиолетовые ягоды, до ломоты в зубах сладкие, сочные. Пройти мимо ежевичного куста и не отведать его ягод — одна мука.

Паренек на круче не столько собирал ягоды, сколько ел, отправляя их в рот горстями.

Губы и зубы у него синие-синие. От ежевики. А ноги и руки в царапинах. Тоже от ежевики. Такая расплата за угощение, за сказочное удовольствие. Ветки ежевики снабжены несносными шипами, которые, как неусыпные стражи, охраняют сладчайшие ягоды от животных, диких зверей, даже птиц. От кого угодно, но только не от деревенских мальчишек, которые целыми днями паслись в горах, на самых недоступных кручах. К слову сказать, ежевика росла всюду, но мы забирались повыше в горы, где ее потруднее собирать, а потому она слаще, заманчивее. Заманчивым нам казалось все, что трудно доставалось, что было под запретом. Виноград из чужого сада, черная тута, которая у нас редко встречалась. От нее тоже губы и зубы синели.

Паренек в белых сапожках, собирающий ежевику, — тоже я.

По проселочной дороге, тихо поскрипывая несмазанными колесами, взбиралась в гору, в село, арба. В кузове ее — полуживой юноша. С юношей случилась беда: желая похвастаться перед своими сверстниками, он сел на необъезженного, не обученного к верховой езде коня, и тот, не поняв его тщеславных помыслов, сбросил его через голову, осрамив неумелого наездника. Юноша этот, вдрызг разбивший себе руку из-за глупой спеси, — тоже я…

Нам всем в жизни все отпущено большими пригоршнями, и доброе и недоброе, печальное и радостное, но почему я, проживший долгую жизнь, снова и снова возвращаюсь к первым шагам моей жизни, в них ищу ответа на тревожащие меня вопросы?

Я редко отличался благоразумием, когда дело касалось Карабаха. Не могу и сейчас судить о нем беспристрастно.

Людям моего возраста хорошо известна песня: «Взвейтесь кострами, синие ночи». Песня эта и сейчас будоражит память, переносит нас, взрослых, через даль лет к тому первому костру, когда горячими угольками запали в сердце слова пионерской клятвы.

Вот таким костром, светящим мне и сейчас, для меня являются Норшен, та четверка быков, тянущая маленький плуг; тот ежевичный куст, который, прежде чем одарить сладчайшими ягодами, до крови царапал мне руки и ноги; та паутина, одевшая меня в белые сапожки, опутавшая нежной серебряной тканью мое детство.

Даже не представляю себе, чтобы я мог родиться в каком-нибудь ином месте, детство мое могло пройти под другим небом… А если вы, мой читатель, родились не в Карабахе, то в этом нет большой беды. Вы тоже где-то родились, где-то протекало ваше детство, и это где-то — ваша вселенная.

А вот и дорога, дорога моего детства, истоптанная копытами, изъезженная колесами, со следами железных ступиц арб, теперь уже густо перечеркнутая шинами машин, горная дорога, начинавшаяся бог весть где и бегущая невесть куда!

По этой дороге мои предки несли послание Петру Первому, в котором карабахцы просили помощи у России в освобождении Карабаха от восточных нашествий. Не по этой ли дороге Атобековы, жители села Касапет, Вани-юзбаши и его брат Акоп, 18 июля 1805 года незаметно от неприятеля подкрались к малочисленной горстке русских воинов и вывели их из окружения? Двое храбрецов, которых потом военный историк тех лет В. Потто назовет «спасителями отряда»… На этой дороге еще несколько веков назад, вон у того родника, царевич Вачаган встретил крестьянскую девушку по имени Анаит, поразившую его своей мудростью. Вачаган, как повествует предание, покоренный умом девушки, женился на ней и был счастлив.

Дорога, дорога моего детства! По этой дороге в Отечественную ушел мой друг, мой побратим Васак Погосбекян, и не вернулся. Ушли многие, многие норшенцы, мало кто вернулся. У въезда в село в мраморе высечены их имена. Эту рану я несу в сердце, и она не заживает…

Сколько бы карабахец ни жил вне Карабаха — это уже проверено, — Карабах останется для него извечным, тем Карфагеном, который нелегко разрушить.

Прошло более сорока лет с тех пор, как я покинул Норшен, но я ни на миг не сомневался, что когда-нибудь вернусь сюда.

Я сейчас живу в Ереване, по праву названном одним из красивейших городов страны. Мне радостно, что он час от часу растет, застраивается, хорошеет. Но каким бы он ни стал, мне не забыть своего Карабаха, и ереванцем себя не считаю. Я карабахец — и этим сказано все!

Помните, как поется в песне: «С чего начинается Родина?» С трех берез. С тех «берез» начинается и моя Вселенная. И люди этой Вселенной — моя большая родня, мои братья и сестры.

По праву близкого человека, родственника, я вхожу к ним. Вхожу без стука, не снимая с плеч фотоаппарата. Пусть себе живут, работают, не замечая наставленного на них фотоаппарата сердца.

Мне могут возразить: «А что, ваш Карфаген так и будет блистать в веках, если с каждым годом город властно наступает на него, забирает у него людей? И в твоем Норшене, поди, людей уже кот наплакал, уменьшилось чуть ли не наполовину?»

Да, это верно, население в деревне убывает. Но верно и то, что, как бы город ни звал, ни забирал у деревни людей, земля остается землей, она кормила и будет кормить нас, неизменной останется забота человека о хлебе и об урожае… А коли это так, значит, будет стоять и мой Карфаген, будут и люди, преданные ему…

Кажется, теперь все встало на свое место, яснее стало, почему я в этой своей зарисовке снова вернулся к первым краскам своего детства, снова забрался на крышу своего дома в Норшене. Когда у тебя есть крыша, нечто нетленное, земной шар уменьшается до размера футбольного мяча, до глобуса, который можно взять в руки.

МИНИАТЮРЫ

— Почему твои песни так коротки? — спросили раз птицу. — Или у тебя не хватает дыхания?

— У меня очень много песен, и я хотела бы поведать их все.

Эффенди Капиев

ЖУРАВЛИ

ДОРОГИ

От нашего села бегут в разные стороны дороги. Одни разрисованы следами шин и гусениц, другие разбиты железными ободьями колес, на третьих — почерк наших Давних вездеходов, частый переступ быстрых крохотных копытец ослов, которые еще не перевелись в наших горах, и, конечно же, следы человека, а если хорошенько присмотреться, то и тонкие черточки птичьих лапок. Птицы любят на сельских дорогах, купаясь в пыли, охотиться за поживой.

Я здесь родился. С детства хорошо знаю все дороги, начало и конец каждой из них. Если я пойду по этой, что вьется по крутизне, взбираясь вверх, к скальным вершинам, перережу вон ту гору, поросшую ореховым подлеском, потом ту, совсем без леса и растительности, то незаметно выйду на луговину с высокой перестойной травой, пестрой от избытка цветов и гулкой от пчел. А тропинки под ногами уже не будет. Она исчезнет неожиданно, уткнувшись в луговину, потеряется в ней, как бы до конца исполнив свой долг. Ведь и короткие дороги нужны людям!

Если же пойду по той, что стремительно бежит в долину, она приведет меня в царство туты, как бы принеся себя в жертву за доставленное мне удовольствие. А если вон по той… Начав свой путь, как и все другие наши дороги, с края села, счастливо обойдя все перипетии, за пределами нашего колхоза дорога эта выходит на большак, а там идет все дальше и дальше, пересекая чужие границы и города, соединяя наше маленькое село со всем миром. «Не хитрое дело в наши дни по этому проложенному пути обойти весь свет.

Но из всех этих дорог я выбрал ту, которая еще не пробита. Веди меня, моя дорога, прокладывай свой путь по нехоженым кручам, и если мы не выйдем на большак — не беда, до нашему первопутку пойдут другие.

У ПОДНОЖИЯ МОВАС-ДАГА…

У подножия Мовас-Дага, высокой горы в Карабахе, стоит пшатовое дерево. Огромный пшат, помнящий времена персидских завоевателей. Земля, на которой он стоит, — камень. А камень есть камень — в нем нет соков для жизни. Чтобы вскормить свой богатырский ствол, отягощенный мохнатыми ветками, пшат вонзил в камень корни. Корни эти необычные: они толстые, как слоновые ноги, и острые, как мечи.

И дерево стоит. Его не сгибает буря. Его не старит время. Каждое поколение наносит на толстую кору свою мету: надрезы на живом теле дерева. Ничего. И это переносит оно. Как милые знаки прошлого, немного стершиеся от времени, они глядят на нас. И мы нанесем свою метку, и наша надпись будет светить в веках как дорогие знаки для другого поколения…

Стоит пшат, прочно вжившись в камень. Возле него бьет из расщелины вода: холодная летом, теплая зимою. Прохожий, напившись, часок-другой посидит под его сенью. И дерево щедро награждает путника: летом живительной прохладой, осенью — плодами… Каждый раз, задумываясь о тебе, мой родной очаг, я вспоминаю это дерево.

ЛЕТЯТ ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

Каждый год в одно и то же время — я даже точно знаю когда — над нашим городом по своей постоянной воздушной трассе летят перелетные птицы.

Как только до моего слуха доносится их первый страстный вскрик, я бегу в ближайший сквер.

Соседи не понимают, куда это я несусь так стремительно. Даже домашние удивленно смотрят на мои поспешные сборы. В сквере хорошо наблюдать за птицами. Слышите? В лазоревой выси стоит литой, серебряный звон. Его и городской шум не в силах заглушить. А во-он там, смотрите, смотрите, живой, причудливый треугольник! Вон еще. Это журавли…

Лебеди летят очень высоко. Над городом поднимаются еще выше. Только и успеешь увидеть в разрывах огненных облаков ломаную линию полета, золото перьев, как у жар-птицы. Еще мгновение, и все исчезает за облаками.

Гуси летят ниже всех, и я вижу их длинные, будто сдавленные клювы, которые они несут перед собой, как плоские штыки, слышу их воинственные, призывные крики…

И я вспоминаю свое детство!

Наш двор был маленький, тесный, но дед, ни в чем не желая уступать состоятельным соседям, обнес его высоким каменным забором. Деду всегда хотелось, чтобы у нас было как у людей, и потому в нашем дворе водилась всякая живность. Тут тебе и куры, и гуси, и утки, даже надутые цесарки с пышным красным гребнем, похожим на корону.

Надо было видеть всю эту пеструю пернатую братию, когда над селом высоко-высоко появлялись перелетные птицы.

Куры кудахтали, цесарки издавали тревожные, захлебывающиеся звуки. Даже всегда спокойные утки и те проявляли беспокойство: вдруг начинали возню между собою или шипя гонялись за петухами-забияками.

А наши дворовые гуси, взобравшись на забор и подражая голосам диких, бойко размахивали сильными крыльями, грозя в любую минуту сорваться и улететь с попутным ветром вслед за перелетными птицами.

Каждый раз, когда над моей головой раздается серебряный звон, я вспоминаю детство и наш маленький двор, высокий забор, на который забирались гуси, наивно полагая, что они оттуда непременно полетят.

Вот и сейчас, запрокинув свою седеющую голову, я смотрю на пролетающие птичьи косяки.

И я славлю вас, мои гуси! За ваш порыв, за вечное желание лететь!

Я НЕ ЗНАЮ ЕГО РОДОСЛОВНОЙ…

Я не знаю его родословной. Не знаю, когда он пришел к нам, откуда родом. Мои деды и прадеды пота не проливали, выращивая его. Он растет сам по себе, в свой срок неизменно принося свой посильный дар — продолговатые красные плоды, из которых в наших горах гонят спирт, варят варенье.

Он очень невзрачен, наш кизиловый куст. Ветки его растут прямо от земли. И, как бы боясь оторваться от нее, сейчас же устремляются вниз, тесно прижимаясь к корню.

В самом расцвете кизиловый куст едва подернут легкой розоватой дымкой. В другое время на него лучше не смотреть: зряшный куст, портящий вид наших живописных склонов.

А какая бьется жизнь в этом маленьком деревце, если бы вы знали!

Придет зима, закрутят поземка — и, смотришь, кизила нашего нет: ушел под снег.

Другие деревья зимой делаются будто ниже, а наш кизил исчезает совсем. Как же ему, деревцу-невеличке, сохранить голову, если даже орех в такой кутерьме выглядит крохотным, мертвым фонтаном, охваченным морозом.

Крутит поземка, слизывая снег в одном месте, наваливая в другом. Покачиваются оголенные, озябшие ветки ореха. Кажется, нет конца этим вихрям снежной пыли, поглотившим и горы, и склоны.

И вдруг в белой кутерьме вспыхивает красное пламя.

Это кизил, почуяв запах весны, выбросил цвет, пробуя скинуть с себя ничего не подозревающую зиму. Но тщетно. Обозленная зима взвихрилась, зашумела, остервенело бросилась на маленький куст, погасив в нем первые робкие брызги жизни.

Опять вокруг белым-бело. Крутит поземка, покачивает орех озябшими ветками, и — о наваждение! — кизил снова выбросил свой цвет.

Зима с прежним задором кидается на маленький упрямый куст, но видит кизил: не та уж зима, не тот у нее запал.

Только орех по-прежнему уныло и безропотно покачивает озябшими ветками.

С трудом зима гасит вспыхнувшую новую жизнь. Немного погодя, как бы собирая силы после неравной, жестокой схватки, кизил, еще не верящий в перемену, ринулся снова в бой.

На этот раз старуха зима ничего уже не может поделать. Она сама угасает с каждым часом.

А маленький кизил, покрывшийся розоватой пеной, всем своим существом как бы говорит: не думай, зима, что ты меня победила. Я ведь выбрасывал пустоцвет. Настоящий, плодовый, цвет я сберег в сердце.

КАПЛЯ СВЕТА

Робкий, откуда-то льющийся свет манит к себе. Чем темнее, тем больше этих зыбких огоньков вокруг меня.

Я еще мал, но знаю, что это за огоньки. То свет прячущихся в траве светлячков. Хоть и мал, но уже работник — я пасу овец и не ради светлячков торчу здесь в этот поздний час, когда небо так густо вызвездило.

Мне бы повыше подняться в горы со своим стадом, хорошенько накормить овец, а до светлячков мне нет никакого дела.

Так думал я, выбирая получше лужайки на круче для пастьбы. Но чего греха таить! Заботясь о корме для овец, я ловлю себя на том, что глаза мои сами собой ищут в траве светлячков.

Осторожно, крадучись, я подбираюсь к мерцающему огню, беру его в руки, и горячий светлячок гаснет у меня на ладони. Что за диво?

Я снова ловлю каплю света, и снова она мгновенно гаснет от прикосновения моей руки.

Вечером я делюсь с дедом своим открытием.

— А ты не дотрагивайся, и они всегда будут светить, — говорит он мне.

Я чабан. Мое дело — пасти стадо. Я пасу овец и очень часто нарочно задерживаюсь в горах, будто для того, чтобы получше накормить свое стадо. От моих овец не убудет, если, лишний часок оставшись на пастбище, я еще раз погляжу на заманчивые огни светлячков.

Сегодня я снова задерживаюсь. Померкшее небо по-летнему высоко и чисто горит звездами. Такие же звезды светятся на склонах горы, где я пасу свое стадо. Будто кто-то плеснул на наши горы звездное небо.

И я знаю: звезды — это светлячки. Дотронусь рукой — сгинут. Я не трогаю их, и они в темноте неугасимо горят вокруг меня.

НА БЫСТРИНЕ

Река наша быстрая, шумная, только около села она вдруг затихает, умеряет бег, разливаясь по краям узкого русла, образуя светлые затоны.

Мальчишки нашего села давно облюбовали эти места: тут водилась рыба.

Я тоже ходил на рыбалку, ловил пескарей и гольцов, которых было в затонах великое множество. Один только Бадунц Нерсес ловил рыбу в верховьях реки.

Повадился, ходить с ним и я. Из всех рыб здесь попадалась одна уклейка. Махонькая такая, меньше малька. Но попробуй ее поймать! Не рыба, а удар молнии. Чиркнет по вода — и была такова. Ну и глупец же этот Нерсес! Что он нашел в ней?

Разными хитростями наловив уклеек, мы пускали их в банку с водой и переносили в низовья.

Мой дед посмеялся над нами.

— Напрасный труд, — сказал он, — уклейка привыкла жить в быстрине. Вы этим только губите ее.

Слева деда подействовали на нас: мы с Нерсесом оставили уклеек в покое.

И теперь, по прошествии многих лет, я готов повторять за дедом: каждой рыбе своя вода.

Пусть живет в быстрине моя рыбка!

СМЕРТЬ, КОТОРАЯ НЕ ОГОРЧАЕТ

На верхушке дерева я увидел галочье гнездо. Вот еще. Вчера, позавчера не было видно этих гнезд, а сегодня не одно или два — множество гнезд обступает меня со всех сторон.

Не слышно пения птиц, шума листьев. Тишина давит на уши.

Прислушиваюсь: как будто кто-то ворошит в мешке орехи. Это граб. Маленькие листочки его давно посохли, но не успели облететь. При ветре они теперь не шумят, как прежде, а издают этот сухой шорох. Листья на дикой яблоне порозовели, но еще не осыпались. Некоторые свернуты в трубки и обмотаны паутиной. Клейкие, красноватые листочки липы, падая, цепляются за кусты и стволы деревьев, лепятся к уцелевшим листьям и висят неподвижно, как самоубийцы. Кривые ракитки, тронутые осенью, пылают золотом. Осенние краски лежат повсюду: на каждом дереве, на каждом кусте, где погуще, где послабее. Только пшат стоит белый-белый. Он, как и человек, под старость седеет.

Умирает лес, но смерть эта не огорчает. Придет весна, лес снова зашумит молодой листвой, наполнится густым, веселым птичьим гомоном.

ПЕСНЯ, КОТОРАЯ НЕ УМОЛКАЕТ

По утрам, едва подняв голову, я слышу одну и ту же песню. То цикада. Она поет о своей короткой, однодневной жизни.

Найти на огромном тутовом дереве маленькую цикаду не трудно. Она живет в трещине коры тутовника. Там могилы ее предков, там ее дом.

Я подхожу к стволу дерева и без труда нахожу певунью. Но это не та, которая пела вчера. Это дочь ее, мать успела передать ей и жизнь свою, и недопетую песнь.

У молодой цикады прозрачные, воздушные крылья, которые легко носят ее острое, длинное тело. У нее много сегодня дел: надо поесть, найти друга, насладиться жизнью и начать свою песню, чтобы завтра передать новой смене и жизнь, и песню…

На тутовом дереве пела цикада. Она пела о своей короткой жизни, полной неистребимой силы.

СОСЕДИ

У корня виноградной лозы кто-то обронил семя, и выросло деревцо. Пока оно росло и нуждалось в помощи, великодушная лоза не обижала его, делилась с ним и пищей, и водой.

Но вот дерево стало большим. У него теперь такие корни, что оно уже не просит пищи, а само берет сколько ему нужно.

Виноградная лоза потеснилась. Она привыкла в обыденной жизни обходиться малым, и того, что оставалось от забывчивости соседа, вполне хватало ей, чтобы в свой срок налить грузные кисти винограда сладчайшим соком.

Все бы хорошо, если бы дерево не отняло солнце у виноградного куста. Оно раскинуло над ним ветви, раскудрявило крону. Только скупые пятна света проникали теперь между листьями.

Тут уж лоза не выдержала, попросила соседа потесниться, не заслонять солнца. Дерево только усмехнулось и поплотнее сомкнуло над ней ветви.

Но проходил срок, и виноградная лоза снова радовала глаз новыми гроздьями — она ведь привыкла обходиться малым.

А дерево и сейчас растет без помех, безраздельно захватив солнце, но что-то никто не помнит, чтобы оно завязало на своих мощных ветвях хоть один плод.

СОСНА

Она лежала на земле, будто прилегла отдохнуть. Поверженные ветви ее шевелились, были еще теплые…

Час тому назад сосна жила. Она стояла на опушке леса как-то особняком.

Вокруг нее просторно, пусто. Чуть подальше начинался лес: тесно белели тоненькими стволами сосенки и березки.

И было солнечно одинокой сосне. От привольной жизни сосна разрослась, подняла высоко голову, раскинула широкую крону. Только изредка нет-нет да находила на нее тоска: не с кем было перекинуться словом на своем лесном языке.

Буря нагрянула нежданно-негаданно. Лес неподалеку забушевал. Тоненькие сосенки и березки гнулись к земле, жалобно стонали, но не ломались. Еще теснее переплетая ветви, как бы взявшись за руки, они поддерживали друг друга. Только сосна на опушке с гулом рухнула. Ее не спасли ни толстый сильный ствол, ни мощные корни. В трудную минуту они не заменили локоть товарища…

…Сосна лежала на земле, будто прилегла отдохнуть. На свежем щербатом пне еще не просохла клейкая прозрачная смола.

Жила бы сосна в лесу, среди братьев и сестер, век бы простояла несокрушимо.

ВЕТКА СИРЕНИ

На моем столе в вазе стоит ветка сирени. Из окна через крыши соседних домов я вижу ржавые проталины за чертой города, голые, унылые склоны, даже снег на макушках деревьев в самом городе, а в комнате у меня весна.

Мой товарищ в долине, на километр ниже меня. Весна к нему приходит на добрые десять дней раньше, и каждый год он из щегольства приносит мне в горы кусочек своей весны. Я рад бесценному подарку: в моем доме товарищ, приносящий сирень из низовья, самый дорогой гость.

Все знают, недолговечна жизнь сирени в комнате: день-два покрасуется она в вазе, щедро одаряя людей свежестью, благоуханием, а там, глядишь, закрылись глазки крохотных цветов, побурели, завяли листья. И, как ни жаль сирени, нужно осторожно, чтобы не осыпались на пол цветы, вынести ее из комнаты.

Но я не спешу это делать. Я знаю одну хитрость: если заново подрезать ветку и опустить ее в горячую воду, сирень снова будет жить. Я проделываю это, и сирень оживает. Правда, ненадолго — вспыхнет и сгорит.

За моим окном вьется серебристая пряжа — пух тополя и одуванчиков, заметая белыми пушинками крыши домов, тротуары, аллеи скверов.

Весна пришла и к нам.

Теперь уже не трудно и самому достать свежую сирень, но я по-прежнему верен себе: раньше срока не выношу ее из комнаты.

Вот и сегодня. Я беру ветку увядающей сирени, подрезаю ее и опускаю в горячую воду…

Пусть сгорает моя сирень, не зная старости!

ЛИСТ КУВШИНКИ

Услышав мои шаги, лягушки шлепнулись в омут. Я подошел ближе. Как все непроточные воды, омут был недвижный, тихий, затянутый зеленой тиной. Только лягушки оживляли этот незавидный пейзаж здесь и там, задрав лупоглазые головы, готовые скрыться под ряску при малейшем шорохе.

Я рыболов. Мне нипочем ни захламленное дно, ни водоросли, затруднявшие мои шаги. Я иду, по пояс погруженный в омут. Что с того, что зуб на зуб не попадает? Я знаю: не замочив ног, не наловишь рыбы.

И вдруг я вижу: перечеркнув мертвую неподвижность, слегка покачиваясь, плывет по воде лист кувшинки. Вглядываюсь. Лист несется, увлекаемый светлой, прозрачной струей, бегущей посреди омута.

Я смотрю на эту струю, вижу чистое дно, обточенные камешки, шныряющих взад и вперед мальков, золотой песок. Смелее закидываю лесу в воду. Теперь я знаю: омут вовсе не омут, а речная заводь, где всегда хороший улов…

Вот если бы так, с упрямством рыболова, мы открывали в человеке эту светлую струю.

КОМОЛАЯ

В детстве, помнится, была у нас корова — тихая, комолая, без рогов. Каждый год на радость многоротой семье дедушки и бабушки она приносила по теленку и давала много молока. Молочных, плодовитых коров в наших горах почитали и, боясь сглаза, вешали им на лоб амулет. Такой амулет с двумя янтарными бусами украшал и нашу корову. Бусы также были призваны защитить ее от всяких напастей.

Любо было смотреть на нашу корову, когда она вечером возвращалась с пастбища. Шла она медленно, важно, гордо раскорячив задние ноги, между которыми мощно темнело огромное вздутое вымя.

Но у этой тихой, многородящей буренки была точка, ахиллесова пята, которой лучше не касаться. Любила наша корова при дойке красть молоко — не все отдавала, завела своего рода НЗ, который хранила для потомства.

Бабушка доившая комолую, знала о ее воровских приемах и не пыталась досаждать ей, урывая у нее последнюю каплю.

Но как-то бабушка захворала и вместо нее комолую стала доить тетушка. Она, видать, перебрала, коснулась той пяты, и нашу буренку словно подменили. Сперва она храпнула, хищно раздув ноздри. Потом подойник полетел в сторону, молоко разлилось.

Я стоял поблизости и едва узнал нашу буренку: это уже была не тихая комолая корова, а сама грозная, слепая ярость.

НА ТРОТУАРЕ

Весна рано приходит в этот город и почти всегда застает меня здесь. На этот раз она опередила меня…

Я иду по улице, вдыхая аромат раскрывшейся азалии. Что азалия, если по весне здесь цветет пшат, которого так много во дворах и вдоль тротуаров, пшат, источающий самый нежный, самый тонкий запах в мире!

Но что это? Посреди нового тротуара образовался небольшой шатер толстого, растрескавшегося асфальта, и люди осторожно обходят его.

Я подхожу ближе. В разорванной толще асфальта блеснула буйная молодая поросль. Это она, прорываясь к солнцу, поднимала на своих плечах тротуар.

ЯСАМАН — ОБИДЧИВОЕ ДЕРЕВО

Кто живет на нашей улице, тот, верно, видел этот небольшой сад, огороженный голубой затейливой оградой. Много разных деревьев растет в этом саду, и среди них ясаман, белая сирень.

Жители нашей улицы знали все деревья наперечет, знали даже их привычки: когда выбрасывает свои белые свечи каштан, когда покрываются ранним, нежным цветом абрикос или вишня, различали очень схожие между собою запахи ели и азалии, и, конечно, все вместе любовались сиренью, красавицей ясаман, которая как бы делилась с людьми своей щедрой красотой, овевая сад и всю улицу густым, сильным, ни с чем не сравнимым запахом своих цветов.

Я переехал на эту улицу недавно, успел полюбить сад, но у меня была обида на садовника, который, по-моему, по-разному относился к своим подопечным. Его долг охранять сад, все девяносто деревьев за оградой, не отдавая предпочтения никому из них. Старый, почтенный садовник, о нем в нашем городе идет добрая слава, а вот, поди же, какой несправедливый. На его глазах мальчишки, которые нет-нет да и проникали в сад, безнаказанно ломали ветви ясаман, обирали ее цветы. Даже многие юноши, становясь на ограду, обрезали белую метельчатую кипень сирени и тут же на виду у всех преподносили своим девушкам, а садовник будто и не замечал.

Я решил при первой же встрече высказать ему свое неудовольствие.

Садовник не обиделся, он только улыбнулся и повел меня в сад, к тому самому дереву, которое больше всего обижали мальчишки и влюбленные.

— Ясаман — обидчивое дерево, — сказал он. — Если его не замечают, не срывают цветы, на другой год уже не цветет. — И садовник показал на обрубленный сук, который вместо одной ветки выбросил густую метелку молодых побегов.

Я извинился, и с тех пор у меня с садовником мир и согласие. Я теперь не огорчаюсь, когда юноши ломают ветки сирени для своих любимых, и, чего греха таить, в пору цветения и у меня на столе не переводится сирень, которую я рву в том же саду.

Сейчас на дворе весна, цветет сирень, она уже благоухает и над моим столом.

Я благословляю тебя, ясаман, твою щедрость, твою благородную обидчивость.

Ясаман — обидчивое дерево!

ВСЕ ЕЙ НИПОЧЕМ

Все нипочем нашей речке, все ей под силу. В минуты гнева — не струится, а скачет среди скал, громыхая большими камнями, грозя раздвинуть гранитные берега. Шальная горная наша речка, бегущая невесть куда и невесть откуда…

Сегодня она необыкновенно тиха. Снег растаял, а весенние дожди еще не разыгрались. Течет тихо, мирно, в ней и небо, и облака; повернутое вниз головой, удлиненное, несуразное дерево, какая-то нарядная пичужка на ветке, тоже смешно опрокинутая вверх тормашками.

Она может стать и такой, тихой и умиротворенной — хоть глядись в нее как в зеркало.

Течет она, отражая и солнце, и небо, и нарядную пичужку на ветке — весь окружающий мир, — не отражая лишь самое себя.

СЛУЧАЙ В ЯЛТЕ

Это ни на что не похоже! Ведь договорились же, клялись друг другу раньше шести утра не стучать на машинке, щадить сон товарища, коллеги по ночным бдениям — это было в доме творчества писателей в Ялте, — ан нет, нашелся отступник, который чуть свет — а светает здесь, на юге, сами знаете, ранее раннего — садится за машинку и… пошел трещать. Коллегой называется, в грош не ставит ни сон товарища, ни данный зарок, нарушает все клятвы…

Во время завтрака плохо выспавшиеся писатели с укором и обидой смотрели друг на друга, стараясь угадать: кто все-таки этот отступник? Но тщетно — все одинаково были обижены, никто, не опускал глаз перед осуждающим взглядом товарища. Никто себя виновным не считал!

И все-таки каждый думал про себя: «Хоть ты и великий артист, дорогой коллега, но совесть все-таки у тебя есть, не съел же ее до дыр, с завтрашнего дня угомонишься, дашь своему товарищу поспать, не поднимешь ею чуть свет своей трескотней».

Но напрасно обольщали себя надеждой: отступник и на другой день как ни в чем не бывало в свой час начинал стучать.

И решили писатели выследить, изобличить негодника. И выследили. Негодником оказался… дрозд-пересмешник, который с удивительной точностью передавал все нюансы нехитрой работы машинки — движение каретки, речитатив клавишей со всеми паузами!

БЛИЗКО СИЯЛИ ОГНИ…

Изюбр бежал от преследователя.

Минутой раньше он безмятежно обгладывал гладкие, подмерзшие побеги.

Тайга — друг и враг ему. Она укрывает его от невзгод, но она насылает на него и беду.

Как молнии сверкали между деревьями раздвоенные изюбровые копытца. Еще мгновение — и он потонул в белом сумраке тайги.

Изюбр умерил бег, отдышался. Казалось, он ушел от преследования. Но когда повернул голову, то увидел: за ним несется на лыжах охотник.

Долго бежал изюбр, роняя пену, но, как только оглянется назад, видит: за ним неотступно идет охотник.

Теперь копытца уже не высекали молвил. Израненные, они оставляли на снегу розовые следы.

Преследуемый, изюбр вышел из тайги. Близко сиял огнями поселок.

Изюбр остановился, вскинул красивую голову с кусочком заеди на дрожащей усатой губе, испуганно посмотрел на огни, на шумный поселок и… ринулся вперед. Туда, где огни, где люди, ища спасения от браконьера.

ЧАЙКИ НАД СЕВАНОМ

Они были очень красивы, чайки над Севаном. То падая в кипящие воды, то взлетая высоко, они носились над нашими головами будто для того, чтобы еще раз блеснуть перед нами своим пилотажем, неправдоподобно белым подбоем крыльев.

Как подобает в таких случаях, за борт полетели куски хлеба. Чайки мгновенно исчезали в волнах и тут же взмывали, зажимая в клювах добычу. Особенно ловкие хватали хлеб на лету. А те, которым не доставалось ничего, все равно, ликуя, чертили воздух, гортанно, с клекотом, кричали.

Еще через минуту-другую чайки стали отставать, их становилось все меньше и меньше, и наконец они вовсе исчезли.

— Как странно. На море чайки летают за пароходом далеко. Могли бы долететь до другого берега, — заметил один из пассажиров.

Капитан, немного обидевшись, возразил:

— Не могли. Чайки мерят море не длиной, а высотой. Высоте же Севана позавидует и океан.

ВИНОГРАДНЫЙ УС

Щедр виноградный куст. Но сколько бы ни висело на нем добрых гроздей, ветки не гнутся, не никнут под их тяжестью.

Вглядитесь и увидите почему. Ветку с виноградом надежно охраняет неприметный глазу вьющийся ус, который, цепляясь за опору, накрепко обвивая ее, поддерживает лозу. Засохший усик даже через много лет выдерживает тяжесть.

Когда за пышным армянским столом первый тост поднимают во славу виноградной лозы, я хочу, чтобы не обошли добрым словом и этот маленький ус.

ЗАВЯЗИ, СХВАЧЕННЫЕ МОРОЗОМ

Пришла весна, несмело прошлась по земле, трогая на ней каждую былинку, и от этого прикосновения все вокруг оживало, цвело, ярилось.

От ласки пробудились и деревья, весь сад, вспыхнув бело-розовым пламенем. Но ударил мороз — в жизни чего только не бывает, — он убил завязи. Деревья остались бесплодными. Сад опустел.

У меня был друг. Жизнь часто обижала его, обходила стороной. Одни сочувствовали ему, другие советовали:

— Пустое, не переживай!

А он жил, принося людям свое большое необласканное сердце, и умер в безвестности, как те завязи, схваченные морозом.

СОБОЛИ

В соболином заказнике переполох: соболи вырождались, становились хилыми, их делалось все меньше и меньше, того и гляди вовсе исчезнут.

Отстрел разрешался далеко от заказника, на недоступных кручах гор, браконьерство было полностью изжито, но все равно соболиный род в заказнике заметно убывал.

Администрация сбилась с ног, что за беда стряслась над соболями — разгадать не могли. И наконец поняли: жертвой отстрела на трудных охотничьих тропах становились самые сильные и выносливые соболи, потомство же шло от слабых и хилых, оттого и выводились в заказнике соболи. В науке это называется отрицательной селекцией.

Прекратили отстрел сильных соболей на дальних подступах заказника, и соболиный род снова ожил.

ИДЕТ НЕРЕСТ

Рыба шла косяками, волна за волной, заполнив тихую таежную реку от берега до берега. Шла, поблескивая жаберными тычинками и ярко-серебристой чешуей. Рыбаки знают: на нерест рыба облачается в брачный наряд…

Идет промысловая рыба, и все неводы мира, от ставных ловушек и кошельковых сетей до мальчишечьей закидной удочки с живцом, отступают перед ней.

В это время школьники переносят свои пионерские костры подальше от берегов. Взрослые, проходя мимо реки, стараются не шуметь, а машины пробираются впотьмах с погашенными огнями и без гудков…

Есть неписаный закон у рыбаков: во время нереста рыбу не тревожить.

БЕЛЫЙ ВОЖАК

Мощные, витые рога, устремленные вверх, белая бородка. Белая шубка на всем его теле, чуть-чуть бурая под брюшком… Козел был как козел, какого мы привыкли видеть в горах, во главе отары овец.

Мы знаем, власть белого вожака в стаде непререкаема. Овцы бездумно следуют за ним, и вожак никогда не подводит их: он всегда со стадом, всегда впереди его, открывая ему и новые пастбища, и безопасные пути.

Но этот нарядный хлыщ в белой шубе, которого мы увидели на мясокомбинате, не искал для ведомых зеленого пастбища или безопасных путей. Совсем для другого он употреблял свою власть.

Овцы на мясокомбинате неохотно идут в электрическую бойню, где их убивают током. Они упираются, недоброе чувство сковывает их.

Для облегчения этой процедуры кто-то придумал такой прием: впереди легковерных овец пускали козла… За услугу козел вознаграждался сахаром.

И не знал сластена, что, щедро облагодетельствованный сахаром, он презрительно назывался козлом-провокатором.

ПУТЬ ТЕБЕ ЧИСТЫЙ…

Серые внимательные глаза токаря смотрят на кончик резца. Взвихрилась металлическая стружка. Поймав блеск дня, она с мягким звоном отрывается от резца.

Первая операция окончена. Грубая заготовка, поступившая из кузнечной, идет дальше — на новые станки.

На девятой или десятой операции деталь начинает обрастать неизбежными спутниками. На нее наденут полюса… Наконец ее водворят в статор. С этой минуты она будет именоваться генератором. Это — последний этап превращений.

Умные руки литейщиков, кузнецов, токарей осуществили замысел конструкторов, чертежников…

И вот вбит последний гвоздь в ящик, в котором заботливо упаковано электрооборудование. Зорик Кешишян, репатриированный армянин, еще совсем недавно чистивший сапоги у господ на чужбине, благоговейно сдерживая дыхание, выводит:

«Москва… Братск…»

Путь тебе чистый, генератор!

АЛЬБАТРОС

Есть такая океанская птица — альбатрос — красивая, бесстрашная птица, неутомимый паритель, овеянный песенной романтикой.

Когда альбатрос не в полете — беспомощен и неумел, его даже трусливые гагары клюют. У альбатроса слабые ноги. Чтобы взлететь, он подползает к береговому обрыву и камнем падает вниз. Только в полете, расправив свои узкие длинные крылья, он становится таким, каким живет в песне…

Друг мой в работе — зверь, великан. Но его всю жизнь били. Били крикливые завистники. Друг злился, и эта злость придавала ему силы. От ударов у него как бы вырастали крылья. Как у альбатроса, когда он в полете.

ЖУРАВЛИ

Летят журавли. И ночью и днем. И днем и ночью. В дождь и в вёдро.

Днем они летят без песни, крыло к крылу, словно отдыхая, а ночью… Слышите?

— Курлы… Курлы…

Это журавли посылают свое курлыканье вперед, и головной журавль улавливает отражение звуков и уводит стаю в сторону от препятствия.

Трудно журавлям. Особенно трудно головному. Он первый принимает на себя ветер, он должен быть сильным!

БЕЛЫЙ ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ

У берега моря лежит валун, обточенный до совершенства. Белый гребень воды, набежав на камень, на мгновение обнял его и снова с легким плеском ушел в море. А камень будто еще ярче засиял, стал еще совершеннее.

Посмотрел молот на работу волны, позавидовал — ему захотелось вытесать камень, похожий на прибрежный валун. Но сколько он ни старался, ничего у него не выходило. От удара молота скалывался кусок, а камень по-прежнему оставался уродливым.

— Как ты добилась этого, вода? — в отчаянии спросил молот.

— Я не бью. Я ласкаю, — был ответ.

АБРИКОСОВОЕ ДЕРЕВО

— Как разыскать мне хоть одного земляка в вашем городе? — спросил я у старожила Владивостока.

— Идите по дворам, как увидите абрикосовое дерево перед домом, постучитесь, и вы не ошибетесь дверью.

Я выбрал свободный час, заглянул в первый же попавшийся двор. Стоит посредине абрикосовое дерево.

Я смелее нажимаю на кнопку звонка. Здесь уж наверняка живет кавказец.

Дверь приоткрылась, и в просвете показался вихрастый русский мальчуган.

— Кто здесь живет, мальчик?

— Здесь мы живем, Савельевы.

Меня это не огорчило. Я рад, что наши кавказские посланцы хорошо прижились под живительным дальневосточным солнцем.

НА ЛИТЕРАТУРНОМ ВЕЧЕРЕ

Это было на литературном вечере, в Приморье. Мы читали тихоокеанским морякам свои произведения. Первым выступаю я. Аудитория никак не реагирует. Ни одного хлопка. «Не понравилось», — подумал я. Читаю другую миниатюру. Безуспешно. Слушатели мои молчат.

Товарищи уже волнуются за меня, подсказывают:

— Смешное, смешное читай.

Я выбираю самый смешной рассказ, но результат тот же. Ни звука.

С тяжелым сердцем я покидаю трибуну. Но едва только схожу с нее, как раздается грохот, сыплются хлопки.

Оказывается, по издавна сложившейся традиции здесь все аплодисменты приберегают под конец.

Если бы награды, заработанные честно, выдавались вовремя, не оставлялись к концу! Как легко тогда дышалось бы человеку!

КЯНКЯНЫ

Среди голых, выжженных солнцем холмов я увидел село, а вокруг него сады, посевы, густая зелень. Местность была безводная.

Я спросил, откуда все это.

— Здесь кянкяны прошли, — ответили мне люди.

Я иду дальше по выжженной земле и снова вижу цветущие сады, посевы.

— Откуда? — снова спрашиваю я, и снова люди отвечают мне:

— Здесь кянкяны прошли.

Кянкяны — мастера артезианских колодцев. Как сказочные богатыри, они несут живую воду людям, скупым, бесплодным полям.

И мне чудится: идет кянкян, а за ним, там, где ступает его нога, поднимается жизнь.

Впереди показались коричневые железные крыши домов, буйная зелень вокруг них. И я подумал:

«Вот если бы так сквозь жизнь людей кянкяном пройти!»

БЕЗ СЕМИ МУДРЕЦОВ

ВОРОБЬИ

Наши места богаты птицами. Но из всего пернатого мира только воробьи по-настоящему были верны нам.

Другие птицы прилетали и улетали, не привязывались к нашей земле, а воробьи даже зимой не покидали села.

Вообще воробьи зимою — это не то что летом. Зимою, если хорошенько поохотиться, воробья можно голыми руками поймать.

А летом?.. Попробуйте летом близко подойти к воробьям! Веселыми брызгами они перелетают с одного места на другое, ливнем падают на деревья. Шумный, вертлявый народ.

В детстве я почему-то был уверен, что воробьи привыкают не к месту, а к людям, считал, что есть воробьи наши и есть воробьи соседские. И совершенно был убежден, что, когда мать сзывает кур, чтобы насыпать им зерен, на ее зов слетаются вместе с курами одни только наши воробьи. Даже знал их приметы. А какие они ручные, жалкие зимою! Озябшие, взъерошенные. Или прикидывались они такими? Разве узнаешь, что в голове у этих хитрых птах?

Были наши воробьи большие лакомки. А лакомиться у нас в горах летом всегда есть чем. Тут тебе и черешня, и груши, и виноград, и мушмула. Но особенно обожали они туту. И не то чтобы воробьи были прожорливы! Перелетая с ветки на ветку, резвясь, они ссыпали много спелой туты.

У нас в доме из-за этого терпеть не могли воробьев и гнали их из сада. А сколько проклятий высыпала на их головы только одна наша бабушка, не говоря уже о дедушке, который целый день покрикивал на них «киш-киш» и размахивал палкой! Гоняли воробьев все. Даже пугало в садах и на огородах выставляли, чтобы они держались подальше от дома.

Мне было не то восемь, не то девять, когда в нашей местности пронесся слух: идет саранча.

Забили церковные колокола. Дед, бабушка, мать, мой старший брат, все взрослые в доме, схватив что попало под руку, выбежали на улицу. Через минуту село опустело. И стар и млад — все двинулись навстречу саранче.

По тому, как в селе переполошились, я смутно догадывался, что случилась беда, и со всех ног кинулся за взрослыми.

Вот она, саранча! Грозная, белесая лава, заполняя собой траншеи и ямы, которые выкапывались на ее пути, все надвигалась и надвигалась.

Я пришел в ту минуту, когда люди уже выбились из сил, а саранча все шла и шла. Вот она перевалила через зеленый бугор, оставляя за собой голую землю, вот подбирается к другому склону. До нашего села уже рукой подать!

Если саранча пройдет по нашей земле, по нашим садам и полям, все станет таким, как этот голый бугор!

Но вдруг небо потемнело: воробьи! Сотни, тысячи, тучи воробьев.

Я, как сейчас, вижу, с какой яростью они сражаются с саранчой. Воробей не поедал саранчу, он только поражал ее. Ударит клювом, как молоточком, поведет им по земле, снова ударит.

Неподалеку, весело журча, бежал маленький звонкий ручей. Уставшие, потемневшие от пыли воробьи с лету окунались в звенящую струю, плескались в ней и, взъерошив пух, отряхиваясь, снова бросались в бой.

Саранча была остановлена. Получив такую подмогу, люди добили ее.

Теперь воробьев в нашем селе не гонят из садов, не посылают им проклятий. Они по-прежнему летом перелетают с одного дерева на другое, осыпают с веток спелую туту, но никому и в голову не приходит обижаться на них.

АЧАН

В нашем селе у новорожденных щенят обрезали уши, а иногда и хвост. Сторожевой пес с обрезанными ушами и без хвоста бывает очень злым. Злость у собак почему-то люди считают достоинством.

Когда у нас появилась Ачан, дед обрубил ей уши да вдобавок еще посадил ее на цепь.

И все же собака не стала злой.

Я не помню, какой была Ачан маленькой, но взрослая Ачан была очень добрая. К людям она привыкала с первого же знакомства. Подойдет, обнюхает ноги незнакомца, порой даже ощерит желтые зубы, слегка поворчит, а через минуту уже помахивает хвостом, ждет ласки.

Обычно Ачан у нас называют собак-брехунов, шумных, неспокойных. Не такой была наша собака. Если ее спускали с цепи, она только и делала, что гонялась за воробьями или, садясь у плоского камня возле ворот, принималась ловить мух. И все это спокойно, без ярости, без единого звука.

Должно быть, ее назвали Ачан в насмешку. И только в одном она проявляла свой собачий норов: терпеть не могла чужих петухов, которые иногда появлялись у нас. Ачан хорошо знала всю живность в нашем дворе, всю, до последнего цыпленка, и по-хозяйски опекала ее.

С петухами-чужаками, забредавшими к нам во двор, Ачан обращалась круто. Она гонялась до тех пор, пока обессиленный петух, пошатываясь, не свалится, не забьется. Только после этого прекращалось преследование жертвы.

Забредали к нам и куры. Но это редко. Куры — это тебе не петухи, которые переносили преследования мужественно. Куры поднимут такой галдеж, раскудахчутся, захлопают крыльями, взметая клубы пыли, что Ачан только и оставалось, поджав хвост, удирать со двора. Она не терпела возни и шума.

Раз был случай: петух, преследуемый Ачан, ткнулся о землю и притих. Крылья его даже как-то бессильно раскинулись в стороны.

Надо было видеть Ачан! Она забилась в угол двора, целый день скулила и ничего не ела, по-своему, по-собачьи оплакивая смерть петуха.

И хотя ее никто не наказывал, она долго не могла прийти в себя.

— Добрый пес во дворе — все равно что отмычка от хлева в кармане у вора, — жаловался дед.

Почти каждый год Ачан приносила щенят. Дед уставал подсовывать их соседям. При этом он начинал так расписывать Ачан, ее чистую кровь, ее несомненные достоинства, что мы с братом готовы были поверить каждому слову деда. Впрочем, соседи уже знали правду о «чистых кровях» Ачан.

У каждого соседа во дворе была уже своя Ачан, потомок нашей, — будь дед втрое красноречивей, все равно ему не сбыть бы с рук уже ни одного щенка.

И вот однажды Ачан принесла сразу шестерых. Дед оставил двух щенков себе, а остальных, положив в мешок, унес куда-то.

С этого дня наша Ачан переменилась: не гонялась за воробьями, не преследовала чужих петухов, даже мух не трогала. Целый день она была со щенятами, кормила их, облизывала или, положив голову на лапы, задумчиво смотрела в одну точку.

Иногда она оставляла щенков и убегала со двора.

Мы с братом решили проследить за Ачан.

За нашим домом был заброшенный саманник с провалившейся крышей. Ачан пролезла через дыру в стене и скрылась в саманнике.

Мы подошли поближе и видим: лежит наша собака в углу саманника, а четверо пушистых дымчатых щенят, точь-в-точь как те, что у нас во дворе, припали к ее соскам. Оказывается, Ачан нашла своих детенышей, спрятала их от деда в саманнике.

Вечером за едой мы рассказали об этом деду. Он поднял голову от миски, на минуту перестал есть, попросил пересказать то, что мы видели, и залился хорошим, добрым смехом.

Спрятанных щенков из саманника мы перенесли во двор. Так велел дед.

Теперь Ачан никуда уже не отлучалась. По-прежнему неудачно она гонялась за воробьями, преследовала чужих кур и с еще большей свирепостью гоняла петухов с нашего двора.

НА ОХОТЕ

Дед мой — в нашем селе все знают об этом — меткий стрелок и заядлый охотник. Еще говорят, что будто бы удачливее охотника, чем мой дед, не только в нашем селе, но и во всей округе не сыскать.

К этим словам прибавить или убавить я ничего не могу. Дед не имел привычки брать меня с собой на охоту. Не только меня, и других внуков, которых у него было великое множество. Все отнекивался, не хотел брать, да и только. От себя могу только прибавить: охота не была для него ремеслом.

Взгромоздившись на осла, перекинув через спину его переметную суму — хурджин с двумя лямками, в которых лежали кувшинчик с водой и еда, и отправляясь за горы жать чужой хлеб, он брал с собой свой дробовик, двустволку, бережно придерживая ее поперек палана — облезлого седла, сшитого из грубой домотканой материи, набитого тряпьем и соломой. В лямках же, кроме кувшинчика и еды, был еще видавший виды зазубренный серп, обернутый тряпкой.

А за дедом неотступно, куда бы он ни подавался, — Казбек, пес с обрезанными ушами и хвостом.

Вечером дед таким же манером возвращался домой, но с пухлыми от травы лямками для осла, с тем же серпом, торчащим из хурджина, и непременно с подстреленной в пути птицей или парой-другой зайчиков, перекинув их через палан, чтобы люди видели, знали — пусть он трижды дед, но еще не уступит никому из молодых в меткости стрельбы.

Получилось так, что однажды дед смилостивился, взял меня с собой. Вернее, я увязался за нам, несмотря на уговоры и посулы.

Рядом со мною, потряхивая гривой, трусит Казбек и, конечно же, не обращает никакого внимания на меня. Я для него никто. У собаки бывает один хозяин. У нее он есть. Она избрала деда.

Над нами косяками носятся какие-то птицы. Казбек, повеселев, азартно бежит вперед, обгоняя деда, призывным собачьим взглядом зовя его за собой.

Дед наконец легко спрыгивает с осла, держа ружьецо наготове. Казбек останавливается и бдительно принюхивается к воздуху. Остатки ушей, торчащие из густой шерсти кудлатой головы, от нетерпения дрожат.

Оставив осла пастись у дороги, дед нетерпеливым шагом идет по косогору, поросшему мелколесьем, время от времени исчезая за кустарниками.

Казбек трусит чуть впереди, вывалив язык, задрав вверх куцый хвост. Сразу видно: пес теперь при деле.

Казбек вдруг принюхивается и, рванувшись, бежит вперед, в заросли. В воздух с шумом взлетает перепелиное семейство.

Дед стреляет дуплетом. Перепела разлетаются в стороны, не роняя даже перья. Ничего, у охотников, наверное, так бывает. В другой раз повезет.

Казбек снова бежит вперед. Выстрел. Опять промазал. Но вот птица с бурым подбоем крыльев садится на ветку. Куропатка. Дед на цыпочках подбирается к ней, высунув из веток ствол, с деловитой неторопливостью, прикрыв один глаз, долго и мучительно целится. Наконец над веткой вспыхивает облачко дыма. Куропатка тяжело взлетает и как ни в чем не бывало улетает восвояси.

Я от смущения прячусь за кусты. Даже Казбек заметно приуныл и умерил пыл и, провожая птицу долгим непонимающим взглядом, непрощающе смотрит на деда.

Дед неистово бранит свое ружье. У него, оказывается, и мушка неправильно посажена, и ствол раздут! Вот наказание! У такого охотника и вдруг отказало ружье!

Правда, злые языки, узнав о знаменитом провале деда, стали поговаривать, что ружье тут ни при чем. Что дед просто постарел. Ему бы давно бросить охоту. И другие зловредные слова…

И никому в голову не приходило, что дед не попадал в птицу из-за меня. Он не хотел ожесточить мое детское, незащищенное сердце.

ПОВЕСТЬ МОЕЙ ЮНОСТИ

Тута! Тута! Щедрая, веселая многородящая тута! Не знаю, сколько лет стоит наше село на этом склоне, но деревья, окружающие его, растут здесь давно. Это от них белым-бело в садах, и аромат сладких, перезрелых плодов преследует вас повсюду.

Самые ранние воспоминания детства у меня связаны с тутой. Вот наши собираются в сады, сегодня начало труски туты.

Я еще в том возрасте, когда весь запас слов родного языка ограничивается одним: «агу».

В арбе — кадки, ушаты. Колеса стучат по придорожным камням, кадки и ушаты гулко бьются друг о друга. Арба выносит нас за село…

Отец приставляет к толстому, морщинистому стволу дерева лесенку и медленно взбирается вверх. Гулкий удар дубинки по ветке — и шум падающих ягод на полотнище. Такие же удары дубинки и шум падающих ягод раздаются то там, то здесь.

Я сижу на краю циновки, передо мной горка ягод. Я ем свежую туту. «Агу», — возвещаю я, требуя к себе внимания взрослых, которым нет до меня дела. «Агу», — ору я, отбиваясь от роя мух, атакующих меня со всех сторон. «Агу», — бросаю в прохладу утра единственное слово, которое знаю, слово, которое означает благодарность за щедрое угощение.

Колеса снова стучат по камням, деревянные кадки и ушаты бьются друг о друга, и арба опять катит нас в сады. Но теперь по приставной лестнице на дерево взбираюсь я…

Тута! Тута! Радость моя, радость друзей моего детства, моих сверстников, радость и матерей, потому что ты избавляла их от забот о куске хлеба для нас на все лето. Какое еще лакомство полезет в рот, если в садах так много опавшей туты!

Но постой, что это? Я ударяю дубинкой по ветке дерева, а ягоды летят мимо.

— Куда бьешь, не видишь, где полотно? — кричит на меня дед и тут же замолкает.

Мимо дерева проходит девушка. У нее две толстые, длинные косы: одна перекинута через плечо на грудь, другая струится по спине. А лицо…

Какое мне дело до кос этой девушки, до ее лица! Я ударяю по ветке, снова ягоды летят мимо полотна. Дед больше не делает мне замечаний, только бубнит под нос что-то вроде «молодо-зелено» и долгим взглядом провожает девушку.

Но это уже не дни моего детства, это повесть моей юности.

КУЗНЕЦ ВЕРДИ-ДАИ

В наше село приехал на машине человек. Это была первая машина, которую мы видели. Все жители высыпали на улицу, один только кузнец Верди-даи не тронулся с места, продолжал работать у наковальни. Незнакомец вышел из машины и послал мальчиков позвать кузнеца.

— Дедушка Верди, тебя зовут! — крикнул мальчик, подбегая к кузнецу.

Верди-даи, не отрываясь от дела, ответил:

— Передай, что я занят.

Мальчик передал человеку у машины слова кузнеца, и тот улыбнулся.

— Скажи, что по важному делу зовут.

Мальчик побежал к кузнецу и скоро вернулся.

— Что он сказал? — спросил гость.

— Сказал, что он занят самым важным делом, какое только есть на свете.

Гость достал папиросы, закурил, дал закурить другим и сказал:

— Ну что ж, раз так, придется подождать.

Кузнец кончил работу, вытер руки о фартук и подошел к незнакомцу.

— Чем ты занят, мастер, что не уважил просьбу приезжего? — спросили кузнеца.

— Я и сейчас понапрасну не терял бы времени, если бы не уважение к гостю, — ответил кузнец.

— Хорошо, — сказал незнакомец, и глаза его лукаво засветились. — Я не буду тебя задерживать. Скажи, в чем ты испытываешь нужду?

Кузнец оглядел незнакомца с ног до головы, потом перевел глаза на машину и сказал:

— Я вижу, ты простой человек. Но у тебя машина! Может, и вправду в твоих руках есть сила? Советы дали людям землю, а вот пахать нам нечем. Не можешь ли ты нам помочь? Нет у меня железа для лемехов.

— Хорошо, я постараюсь помочь вам, — пообещал незнакомец и уехал.

Через три дня в кузницу Верди-даи привезли железо для лемехов.

Человек, который прислал кузнецу железо, сказывают, был Киров.

ЖИВАЯ ЛЕТОПИСЬ

У детей свой нюх на время. Вглядитесь, в какие игры играют они, по ним не трудно определить, что переживает мир в этот час.

Я даже больше скажу: если кто-нибудь вел бы запись этих игр, цены бы не было ей. Такая запись свободно сошла бы за живую летопись быстротечной нашей жизни…

Судите сами. Где-то далеко в России шла война, а мы у себя в Норшене собирали патроны, стреляные гильзы. В своем селе мы не видели еще живого дашнака, а уже играли в Нжде и Дро. Были такие предводители у дашнаков. Мы, норшенская ребятня, играли в предводителей дашнаков. С таким же успехом мы играли в белых и красных. Это натурально и естественно.

Моя пятилетняя дочь Майя с утра, сопя носом, что-то мастерит в своем уголке. Я уже не сомневаюсь: она собирается пустить в окололунную орбиту свой новый спутник.

ЕРИКСКИЙ МЕЧТАТЕЛЬ

В каждом селе есть свои чудаки и философы. Таким чудаком в Ерике был Петрос-кери.

Много воздушных замков строил Петрос-кери, и все они разбивались при столкновении с суровой жизнью. Каждый раз, когда рушилась мечта, люди видели, как у Петроса-кери ниже опускались седеющие брови да глаза наполнялись задумчивой грустью.

Тому лет двадцать пять будет, как я попал в это село. Помню, как сейчас, длинный матерчатый сачок, которым ерикские пионеры «ловили» ветер. Помню желтеющие нивы зрелой пшеницы, которая уже не потечет в амбары богачей…

Петрос-кери был еще молодым. Он тогда только что пережил большую беду.

На своем участке он разбил фруктовый сад и не обнес его забором. «Злодеев-богачей теперь нет, а свой своего не обидит», — так думал Петрос-кери. Пока молодые деревца росли, никому действительно не было до них дела, никто не трогал их. Но вот завязался первый плод. Тут и нагрянула беда.

Однажды, придя в свой сад, Петрос-кери застал его начисто обобранным…

Я запомнил тогда его длинные, опущенные книзу брови, задумчивую грусть темных глаз.

Случилось так, что через много лет я снова попал в Ерик. Все было в нем, как прежде: тот же полосатый сачок у въезда в село, те же нивы, те же склоны, тот же аист у берега быстрой горной реки, прыгающей по камням, аист, расточающий свой юный, вечно ликующий шум.

Но что это? Прямо у проселочной дороги золотятся груши, пылают розовым румянцем пушистые персики, и никто их не сторожит. Нет ни заборов, ни колючей изгороди. Однако никто не заходит в неохраняемые сады, ничья рука не нагнет ветки.

Вдруг я увидел своего старого знакомого — Петроса-кери. Он шел навстречу мне и улыбался. В этой улыбке было все: и горечь пережитых неудач, и радость сбывшихся надежд.

Мы крепко пожали друг другу руки. Или, может быть, ты приснился мне, мой добрый ерикский мечтатель?

ЧАБАН АВЕТ

На плоском камне возле ворот сидит старик. Сухие ладони его лежат на гладкой загогулине палки, как бы вдетой между колен.

Это чабан Авет. Он стар, очень стар. Когда-то у него был громовой голос, крепкие, не знавшие усталости ноги, зоркие глаза, отличавшие на далеком склоне своих овец от чужих.

Впрочем, каким был Авет в молодости, одни горы тому свидетели.

Чабана Авета уважали в селе. Никто не пройдет мимо, чтобы не остановиться, не поговорить с ним, не пожелать ему доброго вечера или утра.

Во-он, смотрите: на отлогом склоне дом над домом, как пчелиные соты. Это Веришен. Оно закинуто высоко, это село, под самые облака.

Вечером, когда в домах Веришена вспыхивает электрический свет, его частые огни издали кажутся огнями созвездий Большой Медведицы.

И я знаю, если взберешься на эту высь, непременно увидишь старика Авета: он сидит на плоском камне возле своего приземистого дома с палкой между колен, на которой покойно лежат его сухие ладони.

Стоял погожий весенний день. Старик сидел на камне, оглаживая загогулину палки.

Из ворот выскочил большеголовый мальчишка, держа в руках ломоть хлеба. Должно быть, правнук или праправнук старика.

— Дедушка! Завтра у нас будут гости, — выпалил мальчик, кусая хлеб, — дома пекут много, много гаты.

— А что? Праздник какой-нибудь? Или чьи-нибудь именины?

— И никакие не именины. Завтра тебе исполняется сто лет. Вот и будет праздник.

Сказав это, мальчик стремительно помчался по кривой деревенской улочке.

«Сто лет?» — прошептал старик, задумчиво посмотрев вслед мальчику. Потом встал, словно отряхнулся от воспоминаний, прошел во двор.

— Сноха, — стукнул он посохом о порог, — вынеси-ка торбу с едой, пойду на ферму, на стадо погляжу.

Уже десять лет, как старик покинул стадо — плохо стали видеть глаза, да и ноги не носили, — но почти каждый день под каким-нибудь благовидным предлогом он уходил в горы, к своим овцам.

В этот день в селе не дождались возвращения старика. Люди пошли за ним в горы и нашли его среди стада: он лежал неподвижно распростертый на мокрой от дождя тусклой зелени.

Овцы, плотно обступив чабана, тупыми влажными мордочками обнюхивали его. В раскрытой ладони старика был кусок хлеба, но овцы не трогали его, только дробно и тревожно постукивали копытцами. А рядом сиротливо лежал пастушеский посох с гладкой, кривой загогулиной.

Во-он, смотрите: на отлогом склоне теснится дом над домом, словно пчелиные соты. Это наш Веришен, созвездие Большой Медведицы на горе.

И, однако, каждый раз, когда я вступаю в это село и вижу знакомый камень, сердце мое наполняется грустью: будто Веришен уже не тот Веришен.

ЧЕЛОВЕК ВСЕ МОЖЕТ

Кузнецову Е. И.

Не успел я приехать к товарищу, который жил под Москвою, в нарядном поселке, утопающем в зелени, как он потащил меня показывать дерево, которое, по его уверению, способно потрясти хоть кого своей необыкновенной красотой.

Я шел за товарищем, снисходительно улыбаясь про себя. Ну, что ты покажешь, чем удивишь меня, мой дорогой москвич, меня, кавказца, избалованного щедрой природой, наглядевшегося не на таких щеголих.

Так оно и получилось. Дерево, должное потрясти меня, не потрясло. Признаться, я даже в мыслях прикинуть не мог, чем могло подкупить это обыкновенное низкорослое дерево, едва видное из-за невысокой ограды сада, моего друга, бывалого человека, знавшего не одно свое Подмосковье.

— С выводами можешь не торопиться, — предупредил товарищ. — Мы с тобой на него поглядим через час, потом еще через час. В полдень и вечером. Тогда и скажешь.

Мы притащились сюда через час. Потом еще через час. Теперь тащил его я, так заворожило меня это дерево.

Чудо какое! Сколько раз на него ни посмотришь, столько раз оно предстает перед тобой в новом наряде, то в синем, то в лиловом, то в сиреневом, словно светясь живым огоньком, теплившимся в глубине чудесного самоцвета.

Я теперь только и делаю, что хожу любоваться деревом, которое, не уставая, несколько раз в сутки меняет окраску.

— А знаешь, как называется это дерево? — спросил товарищ.

Я мотнул головой.

— Гортензия, — сообщил он, упиваясь своим открытием.

— Гортензия? — не поверил я своим ушам. — Кустовой цветок, да и на дереве? Быть того не может!

— Гортензия, — повторил товарищ, сам немало удивляясь этому превращению. — И надо полагать, не по собственной прихоти она стала деревом. Человек все может.

И он назвал человека, сделавшего ее такой.

Я часто приезжаю к товарищу, на его дачу. Бывало, прихвачу с собою случайного попутчика, показываю ему наше чудо-дерево, в свою очередь заранее наслаждаясь преждевременным его обманчивым разочарованием, но всегда благодарный человеку, создавшему это чудо.

— Не торопись, дружище, с выводами, — на всякий случай предупреждал я своего спутника.

ДВОЕ В ЛЕСУ

Два человека вступили в лес. Похоже, пришли без дела. Без ружья. Не охотники. И, видать, не грибники. Пришли, наверное, просто поразмяться, развеяться.

Лес, в который они пришли, нехоженый, дикий. В нем особенно не разгуляешься.

Было раннее утро. Лес только пробуждался ото сна, золотом горели верхушки деревьев, окропленные пятнами солнечных зайчиков. От сосны к сосне, от березы к березе, от дуба к дубу шел пряный добрый дух леса, настоянный могучими запахами силы, крепости лесной. В запахах леса есть что-то вечное и неистребимое, особо ощутимое в теплые, мягкие, прощальные дни уходящей осени.

Лес встретил моих путников тревожной тишиной. Были бы у них ружья, сороки, эти неусыпные стражи леса, такой хай бы подняли. Ему, лесу, тоже, должно быть, небезразлично, кто к нему пожаловал в гости.

Неподалеку одиноко застрекотала сорока. Потом другая, третья. Одна из них прокричала уже совсем близко, перепрыгивая с ветки на ветку, нахально вертясь перед самым носом, как бы стараясь получше разглядеть путников. Сорока-разведчица в последний раз застрочила а смолкла. Должно быть, был дан отбой, лес сразу зашумел, вроде бы приветствовал людей, которым ничего не нужно, ни дичи, ни грибов, ни даже обильного сушняка, который другие охотно тащат на радость леснику. Выносить сушняк, начавший гнить валежник — это прежде всего нужно самому лесу. Для профилактики, так сказать, для здоровья…

Два человека шли по лесу, но по-разному видели его. Один только и делал, что примечал путь, старательно оставляя на деревьях зарубки. Десятки раз проверял по солнцу, продумывал каждый свой шаг, весь отдавшись заботам о себе. Он спешил вперед, не замечая ни уловок хитроумной сороки, вещуньи, бдительно оповещавшей жителей леса о грозящей им опасности, ни пряного прощального духа осени, ничего не видя, не ощущая всей прелести лесной жизни. И когда в глаза ему ударил столб солнечных лучей, прорвавшийся в темноту леса, увидел опушку, залитую дневным светом, он облегченно вздохнул…

Другой же мог брести и час, и два, забыв обо всем на свете. Стоп! Ватажка маслят и сыроежек. Как не подойти, не полюбоваться на них? Но, чу, что это? Не ягода, а багряная капля закатного солнца. Красотища-то какая — жаркая лесная земляника. Земляничные поживы здесь не какая-нибудь невидаль, но каждый раз предстают перед глазами как бы неожиданно, по-новому поражая тебя буйством красок.

А следы зверья, птичьи базары, от которых можно было оглохнуть? «Фи-фи-фи», — насмешливо зудит, будто поет, какая-то явно безголосая птаха. «Чо-че, чо-че», — частит другая, кажись, с голосом. Где-то уже без такта, невпопад бьют скрипуны-коростели. А над всем этим бодрый стук по дереву дятла, оповещавшего о неиссякаемой жажде деятельности…

Человек ходил по лесу как неприкаянный, не замечая ни времени, ни себя. И, конечно же, не ставил на пути зарубки. Куда там! До зарубок ли, если здесь каждый гриб — зрелище, если каждое дерево по-своему звенит и поет.

Как и следовало ожидать — человек этот заблудился. Не смог найти обратной дороги. Его потом с трудом нашли в лесной чащобе и крепко отругали…

А мне мил этот недотепа, забывший ставить за собой зарубки… Осторожному всегда сто солнц светят, но открывать ему не дано.

«БАРИ ГАЛУСТ!»

Со сцены сельского клуба в колхозе «Риту ашура» в Литве на меня смотрела надпись, взволновавшая до глубины души. Армянскими буквами на армянском языке она приветствовала нас, армянских писателей, приехавших сюда, в Литву, в гости к своим братьям.

«Бари галуст!» — «Добро пожаловать!»

Мы привыкли к тому, чтобы нас привечали, встречали хлебом-солью. Куда бы ни лег наш путь, мы как в родном доме…

Но эта надпись далеко-далеко от земли армянской, старательно выведенная непривычными руками литовских колхозников…

Где только мы не были за свое кратковременное пребывание в Литве! Каунас, Тракай — древняя столица Литвы, резиденция великих князей, ныне районный центр, городок, сверкающий среди зеленых холмов и синеоких озер; многие другие города и села, как бы выписанные яркими красками.

Краски Прибалтики! Удивительные они здесь, в Литве, — чистые, звонкие… Все здесь щедро. Если трава — иссиня-зеленая, высокая, сочная. Если корова — великанша с огромным выменем.

Я смотрю на траву, на корову, пасущуюся на лужайке, на силуэт далекого леса, дымчато горящего в лучах закатного солнца, слышу над лесом привычный журавлиный крик, радуюсь щедрым краскам, а сам думаю о своем.

Литва, далекая Литва…

И вспоминается мне житель села Туми в Карабахе, инвалид войны Оганес Оганесян.

— В моих жилах течет кровь двух наций, — с улыбкой сказал он мне совсем недавно.

В годы Великой Отечественной войны это было. Раненого, истекающего кровью солдата принесли в дом литовской крестьянки Марии Палтусене.

В деревне были гитлеровцы. Мария Палтусене, рискуя собственной жизнью, спрятала раненого в подполье своего дома, выходила, дала ему свою кровь, спасая жизнь после тяжелого ранения…

— Бари галуст! — говорит нам на армянском языке председатель «Риту ашура» — крепко сбитый, веселый Генрикас Крестояничюс, у которого мы гостили, а я мысленно переношусь в памятные дни войны, в ту крестьянскую избу, где был спасен от верной смерти мой земляк, житель села Туми, Оганес Оганесян…

Из-за оград красивых благоустроенных домов, утопающих в зелени, смотрят на нас жаркие, кудрявые пионы. Пионы здесь тоже необычные — пышные, свежие.

— Бари галуст! — слышу я голос председателя и ловлю себя на том, что и он, этот голос, бесконечно мил.

И догадываюсь: все здесь мне мило и дорого, как мила и дорога память о литовской патриотке — Марии Палтусене, о братстве, скрепленном кровью.

Литовские писатели приедут к нам в Армению. Мы ждем дорогих гостей и, приветствуя их, заранее говорим:

— Бари галуст!

СЛЕД НА ЗЕМЛЕ

У него крупное, задубленное от загара лицо. Изрядно лыс. Смирный, безответный, молчаливый.

Первый раз увидев его, я принял за птичника, полевода, пасечника, кого угодно, но только не за председателя. Уж слишком он был тихий, безголосый.

Я знал, что за ним водится репутация председателя-неудачника. Где бы он ни работал, что бы ни делал — результат один: снимали, перебрасывали в другой колхоз. Давали возможность исправлять ошибки. Но председатель не исправлялся. Приходилось снова снимать. И если от него все-таки не отказались, — все еще ждали, что он развернется, покажет себя. Даже те, что снимали, чувствовали: неудачлив, но талантлив. Недюжинные силы бродят в этом молчаливом, тихом человеке, того и гляди, как подпочвенные воды, вырвутся на поверхность.

Подпочвенные воды не вырывались, и неудачник-председатель продолжал свой вояж. Но странно, изгнанный с должности, он оставался в памяти людей. В делах своих, которые оставались жить после него.

Теперь он председатель нашего колхоза. Уже три года председатель. Жизнь его здесь тоже не сахар. Затеял водопровод, родниковую воду хочет провести в село. Потратил уйму денег, нарушил финансовую дисциплину. Схлопотал три выговора, но вода вот-вот пойдет…

Конечно, могут его и тут освободить. Но водопровод останется. И скотный двор, и птичник, и жилые дома, и дорога, которая пролегла через гору… Останется добрый след на земле!

КАК ОХОТНИК АКОП НЕ УЗНАЛ ДРУГА

Охотника Акопа часто видели в нашем селе. В неделю раз, а то и два он привозил на осле продавать убитую дичь. Он был издалека и потому возвращался к себе домой лишь на другой день. И каждый раз он выбирал для ночлега дом Аслана, хлебосольного норшенца.

В доме Аслана так привыкли к нему, что когда его голос, громко предлагавший товар, раздавался в селе, то все уже готовились встретить дорогого гостя. Акоп возвращался к себе, довольный хлебосольным другом.

Но вот случилось так, что Аслана каким-то ветром занесло в село Акопа. Акоп встретил Аслана у порога своего дома и не признал его. Напрасно Аслан перечислял своих домочадцев, называл маленькую Арев, которую охотник баловал, носил на плечах; напрасно приводил разные приметы — охотник Акоп ничего не помнил.

Огорченный, Аслан повернулся и ушел.

Но вот и недели не прошло, как охотник снова появился в наших краях.

Продав дичь, он как ни в чем не бывало пошел ночевать в знакомый дом.

Аслан, ничего не сказав ему, снова обласкал друга, только, ложась спать, пожаловался, что беда постигла его: повадился к нему ходить в виноградник медведь и от него большой убыток.

— Медведь, какой это еще медведь?

— Да такой, каким его нам послал бог, — проказник и лакомка.

Охотник Акоп вскочил и стал заряжать двустволку.

— Отведи меня на виноградник, Аслан, будь другом.

Аслан успокоил его:

— Не нужно беспокоиться, Акоп. Ты спи, а я сам покараулю, как придет медведь, прибегу за тобой.

С трудом уложив гостя в постель, Аслан вышел во двор, отвязал в хлеве осла, на котором приехал Акоп, отвел его в сад и пустил пастись, а сам, примчавшись домой, стал будить охотника.

Акоп быстро поднялся, подхватил прислоненное к стене ружье и вслед за Асланом побежал на виноградники. В саду один за другим прогремели два выстрела. Когда на радостях Акоп подбежал ближе, то увидел, что перед ним лежит его осел.

— Вай, вай, что я наделал. Это же мой осел! — сокрушался Акоп.

— Видно, бог наказал тебя, Акоп, — сказал многозначительно Аслан. — У себя на селе ты друга не признал, а в чужом саду — своего осла.

ГРЕХ ОТЦА ОГАНЕСА

Отец Оганес со своим дьяконом шли куда-то. По дороге им повстречался крестьянин, ведший за собой на веревке осла. Осел приглянулся священнику.

— Послушай, — шепнул священник дьякону, — это вислоухое создание вошло мне в сердце. Сделай так, чтобы оно стало моим.

Дьякон задумался.

— Хорошо, преподобный отец, но пусть ваше священство сделает то, что я прикажу.

И священник сделал то, что посоветовал сметливый дьякон: подкрался сзади к ослу, осторожно снял недоуздок, надел на себя. Повод натянулся. Обернулся крестьянин, чуть ли не обмер: вместо осла идет за ним священник.

— Батюшка, что с тобой? Почему ты здесь? — едва вымолвил он.

— Э, не говори, сынок, божья кара, — отозвался печально священник, — за одно прегрешение я был обращен в осла. Видно, срок прошел, снова всемогущий обратил меня в своего раба.

Крестьянин в испуге упал перед священником на колени.

— Прости меня, преподобный отец. Третий год, как купил я тебя. Бывало, недокормлю, недодам овса, бывало, проезжался палкой по твоей спине.

— Бог простит, сынок, — поднял крестьянина священник. — Сними с моей головы недоуздок и иди своей дорогой. Я помолюсь за тебя.

Крестьянин немедленно исполнил его просьбу. Снимая недоуздок, он все-таки сказал ему в сердцах:

— Большой урон понес я, отец. Не греши больше, чего доброго, снова ко мне попадешь.

Прошло немного времени, и крестьянин снова увидел своего осла: какой-то человек гнал его впереди себя, награждая сильными ударами палки.

Крестьянин подошел к навьюченному ослу и сочувственно прошептал ему на ухо:

— Как это тебя снова угораздило, отец? Не я ли говорил тебе: не греши!

ЗАВТРА

Каждый день Абел приходил к шапочнику за своим заказом и каждый раз слышал одно и то же: «Завтра».

Однажды шапочника в мастерской не случилось, ученик выпроводил Абела.

Шапочник вернулся.

— Мастер, заказчик приходил, — сообщил ученик.

— А что ты сказал ему? — спросил мастер.

Перед самой мастерской торчал низко спиленный пенек. Ученик посмотрел на него, хитро сощурился.

— Сказал, что, когда этот пенек вырастет в дерево и принесет плоды, тогда и заказ будет готов.

Мастер в сердцах швырнул в угол ножницы.

— Как ты мог пообещать такое! Пень может стать деревом, а «завтру» конца нет.

СОН АМБАРЦУМА

Портного Амбарцума знали у нас все: сошьет чуху или архалук — залюбуешься. За тридевять земель приходили к нему заказчики. Хороший был мастер, плохого о нем не скажешь. Но у этого мастера была дурная привычка: любил он часть сукна заказчика оставлять себе.

Однажды Амбарцуму приснился сон: на огромном дереве висели вместо листьев обрезки тканей — те самые, которые он своровал у заказчиков.

Проснулся Амбарцум мокрый от пота. Придя на работу, он рассказал ученику про этот сон и поклялся никогда больше не обманывать.

Но вот поступил новый заказ. Едва заказчик скрылся за дверью мастерской, Амбарцум развернул сукно и отрезал добрый кусок.

Ученик напомнил мастеру о его недавнем сне.

— Молчи, щенок, — оборвал его Амбарцум. — На том дереве такого обрезка не было!

КАПЛЯ МЕДА

Мы сидели неподалеку от пасеки и смотрели на занимающийся вечерний закат. Пчелы пульками пролетали мимо и нас не трогали. Пасечник Ерем, как и подобает ему быть, — человек уже не первой молодости. Старые, жилистые его руки постоянно искусаны. Миф о том, что пчелы знают своего хозяина, не жалят его, сочинен не пасечником.

Я не часто бываю в родном селе и, когда приезжаю, непременно направляюсь к нему на пасеку, вижусь с Еремом. Мы с ним почти одногодки. По нему я сужу о себе и мысленно повторяю про себя известные стихи поэта: «Стареем, Паруйр Севак, стареем, дорогой!»

Время не прошло мимо нас. Мы не только старожилы, но и волы времени, трудная у нас была дорога, она все время шла в гору. Но ведь и время течет со шлаком, с отбросами, что скрывать, шлака и отбросов в жизни было немало…

Пока мы беседовали, вспоминая о прошлом, закат спускался все ниже и ниже, готовый свалиться на край неба. А как он богат красками. Как он немыслимо красив, этот уходящий день, залитый ровным предзакатным огнем.

Пчелы, как пульки, пролетают и пролетают мимо, и, чего греха таить, я то и дело внутренне поеживаюсь: как бы какая-нибудь шальная с дуру не ужалила меня.

— Ты не очень кланяйся этим свистунам. Они ведь только пугают. После того, как пчела укусила, она погибает. Неохотно они это делают, по нужде. Видно, что-то соображают.

Ерем как может утешает меня, а сам ладонью растирает искусанную руку. Иди теперь, надейся на благородство этих самоубийц, если они даже своего шефа не щадят.

Одна из пчел, просвистев у самого уха, села на каплю меда, случайно оброненную у наших ног.

Я посмотрел на обросшее лицо Ерема и едва узнал его, оно было искажено внезапным гневом, досадой. Я, конечно же, не сразу понял причину этой перемены.

Рядом с Еремом покоилась палка — толстый крючковатый посох, на который он опирался при ходьбе. Ерем палкой прицелился в пчелу, лакомившуюся медом, и метким ударом убил ее.

— Зачем ты убил бедную труженицу? — спросил я, досадуя.

— Пчела, которая пробовала есть готовый мед, уже не труженица, паразит. А такую в улье держать опасно, может заразить других, — сказал Ерем, небрежно скинув концом палки убитую пчелу в сторону.

ПРЫЖОК

Учебный самолет набирал высоту. Сегодня первый прыжок. Вчера он сам укладывал парашют, ровнял кромки купола, стропы.

Вардкес старался не смотреть вниз. Он вглядывался в знакомый профиль инструктора, сидевшего слева от него, и думал о своем. Интересно, как поведет он себя, если инструктор поднимет руку, скажет коротко: «Пошел». Не забьется ли под лавку? Не сделает ли «паучка»? Это когда руками и ногами упираешься в кромку двери и никакая сила не способна вытолкнуть тебя за борт.

Пропеллер гудел. Юноша огляделся. Инструктор подбадривающе смотрел на него. Через минуту-другую он шагнет за порог дюралевой двери. Рубашка на нем намокла. Лямки парашюта оттягивали плечи. Вардкес облизнул сухие губы.

Самолет пошел тише, ровней. Двигатель почти не слышен — сброшены обороты.

— Пошел, — раздалась команда.

Вардкес поднялся, пошел к двери. Правая рука лежит на кольце. Левая крепко сжимает стальной трос, идущий от фюзеляжа к концу плоскости. Вардкес знал, он подходит к какому-то рубежу в своей жизни. И этот рубеж надо взять. Только одна секунда нужна ему, чтобы, дойдя до конца плоскости, ринуться в боковой люк. Одна секунда. А там все по инструкции, не раз вытверженной им. Надо только не сбиться, отсчитать трехзначную цифру. Раньше времени раскрывать парашют нельзя. Вихрем пронесся в голове весь порядок прыжка: как отделиться от самолета, отсчитать положенные пять секунд. Он даже придумал трехзначную цифру, которую он должен произнести за эти пять секунд: 101, 102, 103…

Дошел, осторожно глянул вниз, в открытый люк. Там, под крылом самолета, кружился далекий, как в перевернутом бинокле, игрушечный квадрат полигона. Черт возьми, как унять дрожь в коленях?

Пересиливая дрожь, которая предательски проняла его, он хотел повторить условия прыжка, что за чем следует, и тут же сбился. Он лихорадочно принялся снова перебирать в памяти хорошо известные, вытверженные условия инструкции и снова сбился. Будто его никогда и ничему не учили.

Вардкес покачнулся, неловко схватился за тросы и почувствовал, как сознание покидает его. Он не помнит, как захлопнулись перед ним дюралевые двери, как сильная рука инструктора оттащила его назад. Пришел он в себя от легких толчков. Самолет катил по полигону. По обе стороны его к месту посадки бежали встревоженные люди. Среди них Вардкес узнал девушку, с которой познакомился накануне. Теперь она пришла с цветами. Девушка бежала, на ходу кусая гвоздику. «Шляпа, нашел чем хвастать», — корил он себя.

Самолет стал. Подбежавшие люди окружили его. Инструктор сказал:

— Случилась маленькая заминка с самолетом, придется отложить прыжок.

БЕК

Его звали Беком, а он был всего лишь пес, обыкновенный лохматый пес с желтыми подпалинами на могучей шее.

С Беком свел меня случай. Мой приятель пригласил меня и еще нескольких других своих друзей на шашлык. Он жил на окраине города, снимал угол у одинокой старухи. Бек сторожил у старухи дом.

День был летний, жаркий, и мы устроились прямо во дворе. Бек лежал под абрикосовым деревом, привязанный к стволу на коротком поводке.

Пока на огне жарился шашлык, Бек ничем не выдавал своего присутствия. Лежал в тени, положив рыжую остромордую голову на широкие мохнатые лапы. Иногда в настоянном духом спелых плодов воздухе раздавался сухой короткий выстрел. Это Бек охотился за наседающими на него мошками.

Подали шашлык, и я тотчас же забыл о Беке и его охоте.

Присутствие собаки я ощутил вместе с жадным взглядом, устремленным мне в спину. Я сидел спиной к Беку.

Я мельком взглянул на собаку. Бек сидел на том же месте, повиливая коротким обрубком хвоста. Он тихо скулил.

Я взял обглоданное ребрышко, хотел подкинуть ему. Приятель остановил меня, показывая глазами на пожилую женщину на террасе.

— Моя хозяйка не терпит, когда чужой кормит ее собаку. Она боится общения Бека с людьми, — сказал он.

Женщина на террасе ссучивала нитку и нет-нет строго посматривала на нас. Я оставил кость. В самом деле, какая цена сторожевому псу, если он может снизойти до общения с каждым.

Хозяйка на минуту удалилась с террасы, и я все-таки подкинул собаке косточку. Бек в воздухе схватил добычу, мигом расправился с ней и снова уставился на меня, теперь уже нетерпеливо и требовательно стуча коротким хвостом.

Улучив удобный момент, я снова бросил косточку, Бек с той же лихостью уничтожил и ее.

Я кинул еще косточку. Но косточка упала, не долетев до собаки. Бек рванулся вперед, но короткая привязь осадила его назад. Попробовал достать лапой, не дотянулся. Тогда он жалобно заворчал, вздыбив шерсть на шее.

Хозяйка на террасе завозилась с ниткой, и я встал, подошел к кости, чтобы пододвинуть ее к собаке.

Осторожно, чтобы не вызвать подозрения хозяйки, я кончиком носка тихонько толкнул кость. Но Бек вместо кости схватил мой ботинок, больно сдавив ногу…

Не случалось ли с вами, когда за усердие, за добрый порыв души, вам делают больно?

ТЕПЛЫЕ РУКИ

В колхоз приехали шефы. Городской народ, не приспособленный к сельскому труду.

Председатель долго ломал голову, не зная, кого к какой работе приставить. Особенно вызывал беспокойство один из них — высокий, худой, в больших очках.

— Что ты умеешь делать, товарищ? — просто спросил его председатель. — Какие знаешь ремесла?

Шеф почему-то снял очки, протер стекла, сказал:

— Переводчик я. Перевожу на русский язык стихи. С английского.

— С английского? Стихи? — переспросил председатель, с явным почтением раздельно произнеся каждое слово. Но все же он расстроился. — А живую лошадь видел? Знаешь хоть, с чем ее едят?

Переводчик рассмеялся:

— Видел. В цирке.

Потом добавил беспечно:

— Не бойтесь. Давайте мне любую работу. К труду я приучен.

Председатель вздохнул, но все же распорядился, чтобы выдали ему конные грабли…

Кобыла явно пренебрегала неопытным возничим, плохо слушалась вожжей. Шарахалась из стороны в сторону. Железные зубья то и дело втыкались в кочки. Особенно не спорилась работа, когда в воздухе вдруг пронзительно зазвенит, бывало, овод.

Лошадь брыкалась, запутывалась в постромках, бесилась, но избавиться от въедливого звонаря не могла. Овод знал свое дело, он пристраивался к вымени кобылы. Там ему безопаснее: лошадь не достает его ни языком, ни густой метелкой хвоста.

Шеф сразу разгадал хитрый маневр овода и, как только тот пристраивался, прилипал к розовому вымени, останавливал кобылу и, подойдя сбоку к ней, метким шлепком ладони убивал паразита.

Животные отзывчивы на ласку. Лошадка теперь сама останавливается, если это нужно. Если надоедливый овод снова впивается в вымя.

И каждый раз странный возничий в очках спрыгивает с высокого сиденья, и мертвый овод падает под ноги.

Кобыла перестала шарахаться от овода, не ломала более валков сена, слушалась вожжей. Так началась эта дружба.

Через месяц шефы уехали. Уехал и возничий в больших очках. В день его отъезда, как бы чувствуя разлуку, лошадка долго-долго шеей терлась о плечо ездового, стараясь влажными твердыми губами прихватить загорелые его пальцы, по-своему, по-лошадиному, выражая благодарность за доброту.

— Хорошее дело — тепло рук. Теплые руки нужны всему живому.

БУДНИ

Парк, в котором я сижу, почти пуст. Будний день, люди работают. Вокруг меня дымится тропическая зелень, но это всего лишь Горис, а деревья, увенчавшие парк яркими красками, не кокосовые пальмы, не манговые великаны, а наши стройные иссиня-зеленые чинары, серебристый пшат, невысокие тополя.

Старик, присевший на соседней скамейке, разминает в руках сигарету. Мне хотелось бы, чтобы он достал из кармана сложенную во много раз газету, оторвал от нее клочок бумаги, насыпал на бумагу табак и свернул «козью ножку». Старикам больше пристало курить «козью ножку». Так думалось мне.

Знакомимся. Макич Миракян. Он штукатур. Бывший штукатур. Ему за восемьдесят. Пенсионер. Он почти ровесник Горису. Когда Миракян поселился в нем — городу было всего двадцать лет. Построил дом-халупку, под стать городу, который только возник на пустыре. Но год за годом город рос, застраивался, вместе с домами росли и взмывали вверх деревья, посаженные вдоль улиц.

В Горисе много строят. Строят школы, техникумы, жилые дома, магазины. И среди строителей — Макич Миракян. В Горисе его знают чуть ли не все. Известный среди строителей человек.

Вместе с бригадой Миракян выезжал в колхозы, принимал участие в благоустройстве села. Шли годы, а Макич все строил, строил.

Горис обновился, обновлялись села под рукой мастера. А про свой дом Макич забыл. Развалилась халупка на глазах, вызывая улыбку у людей:

— Сапожник без сапог!

Вызвал его как-то председатель горсовета и сказал:

— Надо строить новый. Мы тебе поможем.

Макичу Миракяну за восемьдесят перевалило, когда он взялся возводить для себя новый дом. Ему помогли. Посадили цветы, сад разбили.

Ярится зеленью Горис. Ему скоро сто. Сто лет, скажем прямо, возраст не юношеский. Но когда есть такой патриарх, как Ереван, которому уже исполнилось ни много ни мало 2750 лет, что там какие-то сто годиков! Возраст, в сравнении с Ереваном, конечно же, подростковый. Но у этого подростка прорезались зубы уже батькины…

Сидит старик на скамейке, разминает сигарету. Ему теперь все дни — отдых, включая и будни. Живут себе два ровесника — город Горис и штукатур Миракян.

СМЕРТЬ ПОДЕНКИ

Знаете ли вы, как умирает поденка? Она погибает, не дождавшись утра, сгорает в огне лампы. Цикада, жизнь которой исчисляется одним днем, не прекращает песни до последней минуты…

Когда к нему подвели горячего, норовистого скакуна, он обошел его с одной, другой стороны, подумал и сказал:

— Что вы подсовываете! Это же неук, дикарь? Он в два счета скинет меня с седла.

И велел привести другого. Но когда тот, другой, лениво передвигая ноги, задел ими за порог, он не поехал и на нем, заявив, что с такой хворобой не пустится в дорогу. С ней не меньше наживешь неприятностей. И отправился в путь пешим…

Этот человек жил долго, так и не познав радости поденки, что умирает, не дождавшись утра, или летней цикады, что не ведает ни весны, ни осени. Вероятно, достаточно долог и день, если его прожить как цикада или поденка, что умирает, сгорая в огне.

КАРАБАХСКИЙ БАМБУК

Как бы Карабах ни рос, какие бы новинки ни меняли его лицо, размышляя о нем, я всегда буду видеть перед собой зеленую дымку тутовых деревьев. Могучие, стройные фонтаны по своей судьбе напоминают бамбуковые деревья героического Вьетнама.

Как бы тутовое дерево ни били, ни терзали, какой бы грубый ветер ни обкатывал его, оно живет, упрямо и гибко распрямляясь после каждого удара. И, подобно вьетнамскому бамбуку, может рассказать историю, полную страданий и все же победную. Загляните в наши горы и вы сами убедитесь: «жив курилка»!

Снова в горах рубят тутовое дерево. Снова слышу ненавистный свист топора. И я говорю: «Не прощай, а здравствуй. Здравствуй, шах-тута, наш карабахский бамбук».

ОБИДА СТАРОГО НАРА

Умирает старый нар — головной верблюд в караване. Перед смертью его хозяин — караван-баши спрашивает:

— Нар, вот твой конец пришел. Перед тем как расстаться, хочу спросить у тебя, не обиженным ли ты от меня уходишь? Не скрою, не всегда я был с тобой ласков. Бывало, недоедал ты, недосыпал, подолгу я оставлял тебя без воды. Верой и правдой ты служил мне. Я готов извиниться перед тобой, если что не так было.

— В жизни все бывает, хозяин, — ответил старый нар. — Знаю, будь на то твоя воля, не ведал бы я никаких бед. Все я тебе прощаю. Но одного я тебе не могу простить и ухожу, неся в сердце обиду, что ты частенько ехал впереди меня на осле. Осел вел меня.

СЛУЧАЙНАЯ УЛЫБКА

Кто был на войне, знает, что за шутка такая командирская улыбка в солдатском быту. Промахнулся, одарил улыбкой не того, кого надо, случайного бойца, значит, ранил другого, который действительно ее заслужил, достоин ее. Случайному бойцу досталась улыбка — людей своих не знаешь, все тебе на одно лицо. Такого на фронте не прощают…

Ну, а если пушки не гремят? Люди всегда чувствительны к правде и не прощают тому, кто щедр на ласку не по достоинству, если даже пушки молчат.

ПТИЦЫ, КОРАБЛЬ И ВОЙНА

В Средиземном море это было. Корабль шел из Монреаля… Стая пернатых птиц, летящая вблизи от корабля, вдруг заметалась, в воздухе поднялась кутерьма, посвист тысяч крыльев заполнил каюты. Вся масса птиц, сбившись с дороги, бросилась к кораблю, садясь на палубу, на спасательные шлюпки и крепления.

Это было в те дни, когда на Ближнем Востоке шла война. Зарево огней и сбило с толку стаю. Она то садилась на корабль, то взмывала в воздух, чтобы снова в отчаянии и смятении ливнем падать на палубу. Птицы летели на юг, в Египет, а корабль на север, в противоположную сторону. Он был им не по пути. Но лететь своим курсом тоже не могли, там была война, и всполохи огня преграждали им путь.

Всю ночь птицы то поднимались, то садились на палубу. А наутро птичьей стаи не стало. Матросы убрали совками трупики птиц и побросали за борт…

Птицы погибли, не изменив намеченною пути.

ЛЕВАК

Он на устах всего района. Хлопотун и выдумщик, целый день мотается по всем весям и дорогам, что-то достает, хлопочет. Хлопот у него всегда полон рот. Разладился камерон, движок на ферме, дояркам вручную приходится таскать коровам воду, а запчасти к камерону на улице не валяются. Придется потрудиться, найти окольные пути.

Строят клуб, нет стекла, гвоздей… Не будем прибедняться, председатель колхоза найдет пути, через игольное ушко пройдет, но своего добьется. Интересы государства, кажется, не ущемит, но и своих не забудет. Вспомни-ка, где раньше всех в округе была освоена «елочка» — новая доильная площадка, — как не здесь, в этом колхозе. Кто первый посеял сельдерей, от которого шарахались все в области? Или африканское сорго? Даже кукурузу. Правда, последняя не пошла, через года два была снята как кормовая культура, но если начальству угодно, пожалуйста. Какой может быть разговор?

Урон от кукурузы был небольшой, посеяли не по-настоящему, а для сводки. Но дело было сделано, начальство ублажено. И сельдерей, и сорго вроде большого убытка не принесли, тоже для сводки были посеяны, но выгода налицо — всякие поблажки в верхах ему делают. Попадет колхоз в беду, глядишь, его вызволили: скосили старые долги, новый кредит выдали.

Положа руку на сердце скажите: многие ли из соседей имеют приусадебный участок, — а он имеет. Все знают, с этим делом во всем Карабахе было худо: при доме не было земли, люди жили скученно, дом к дому, где уж тут взяться приусадебному хозяйству, а отрезать от общих угодий не разрешали. В уставе об этом вроде не предусмотрено.

Сарушенский председатель и здесь не промах, достучался до нужных людей, участки им прирезали. При ликовании всего колхоза. Если во дворах у колхозников в Сарушене увидели мотоцикл, даже легковую машину, не удивляйтесь. У сарушенского председателя и в городе есть рука… И все знали, левшит председатель, не совсем благопристойным путем добивается он всего этого…

Кормиться из рук такого председателя, конечно, легче. Но все же людям было неуютно и холодно возле него!

ОБИДНАЯ КЛИЧКА

В нашем селе, в Норшене, здравствует семейство, которое называют воровским.

Я спросил, почему им такая обидная кличка. Оказывается, кто-то в далеком прошлом, дед, а может прадед, украл барана, и с тех пор кличка эта закрепилась за ними. Три поколения сменилось с тех пор, а кличка осталась. Остался и стыд. Стыд за неблаговидный поступок прадеда.

Хорошие люди, которых разделяет от предков, совершивших нехороший поступок, добрых двенадцать десятилетий, глаз не поднимают, стесняются за украденного барана.

Много лет спустя я видел должностное лицо, уличенное в больших хищениях. Помимо всего прочего, он ежедневно в течение многих лет брал бесплатно на мясокомбинате по девять — двенадцать килограммов обрезного мяса. Специалисты подсчитали: это составило около восьми тысяч семисот голов овец.

Про этого оголтелого жулика я писал в газету. Написал и чуть сам не попал в большую беду. Жулик оказался в непроницаемой броне, его взяли под защиту. И не потому, что не поверили. О нет. А по ложному и дешевому разумению. Неудобно, мол, такого работника уличать в краже.

Это верно. Стыд и позор, если человек, облеченный властью, вдруг проворовался. Ну, а если он все-таки вор? Что тогда? Амнистировать, дать пищу для разных кривотолков?

Еще раз хочу напомнить, в Норшене живет и здравствует семейство — хорошие, работящие люди, но под обидной кличкой. Все за то же. За поступок прадеда.

Тем, кто за мнимой заботой об авторитете не видит зла, я бы посоветовал кое-чему научиться у норшенцев. Хотя бы чувству стыда.

НА ФУТБОЛЬНОМ МАТЧЕ

Это произошло на футбольном матче. Играли «Арарат» (Ереван) и «Спартак» (Москва). Команды лидируют, идут к финишу, игра обещала быть интересной.

В разгар игры, после красивого гола в ворота Москвы, на поле произошла свалка. Вратарь «Арарата» Абрамян, оставив ворота, побежал на место происшествия. Судья не остановил игру, хотя обе команды, сбившись в кучу, обсуждали пренеприятный инцидент.

Воспользовавшись суматохой, один из спартаковцев отделился от общей кучи игроков и преспокойно загнал мяч в незащищенные ворота «Арарата». Судья зафиксировал гол.

И в эту самую минуту разъяренный стадион в едином порыве загудел. Публика, возмущенная несправедливостью, топала ногами, неистовствовала…

Но почему мы так глухи к несправедливости, когда происходит она не на футбольном поле? Когда мы один на один со своей совестью, чужой бедой?

БЕЗ СЕМИ МУДРЕЦОВ…

«Прошу обеспечить меня и мою семью тишиной». Это я выписал в районе из подлинного заявления одного колхозника. Ездил к нему, интересовался его странной жалобой. На поверку жалоба оказалась не такой уж странной…

Репродуктор «Октава», установленный на деревенской площади, круглые сутки гремел на все село, не давая людям спать. Особенно страдали колхозники, дома которых находились поблизости.

В районе к жалобе колхозника отнеслись несерьезно, с улыбочкой. Я же только за одну ночь, проведенную под неусыпным ангельским голоском «Октавы», возненавидел весь род радио во всех его коленах.

Когда-то громкоговоритель питался энергией от батареи, тихо бормотал себе под нос из своего раструба и никому не мешал. Охота слушать — слушай. Нет — он тебе не помеха, поворачивайся на другой бок и спи. Но вот в село пришла мингечаурская электроэнергия большой мощности. «Октаву» перевели на мингечаурский ток. С этого и началось…

Я позвонил в район, попросил приехать в село того самого работника, что посмеялся над жалобой колхозника, требующего тишины для себя и своей семьи. Встретились в правлении колхоза — не очень близко от площади, на которой был установлен репродуктор.

— Вы меня слышите? — кричал я в ухо приезжему из района.

Тот мотал головой.

— Не смешно, правда? — допытывался я.

Вечером, выбрав момент, когда репродуктор на минуту примолк, я снова вернулся к странной жалобе, которая уже не казалась странной работникам района.

— В самом деле, почему не угомоните репродуктор? Ведь можно же немного поубавить голос? — обратился к председателю колхоза ответственный товарищ из района.

— У нас нет штатной единицы. Некому этим заниматься, — был ответ.

— Тогда уберите совсем. Нет же пользы людям от него. Одни жалобы.

— Убрать тоже не могу, — не моргнув глазом, ответил председатель. — За него уже внесены деньги на год вперед. Пусть и отслужит. Не пропадать же денежкам. Не на улице берем.

Ответственный товарищ из района, до этого серьезно слушавший председателя, не выдержал, расхохотался.

— А-а, деньги внесены авансом, на год вперед. Это действительно головоломная задача, без семи мудрецов такую задачу не решишь. Нельзя же, в самом деле, чтобы пропадали денежки.

Ответственный товарищ оказался довольно веселым человеком. Он надоумил расчетливого председателя, должно быть смеха ради, на положенный срок перенести репродуктор на ферму.

— Говорят, коровы любят музыку, прибавляют молоко. Вот и пусть слушают на здоровье, — посоветовал он.

Кажется, далекий от юмора председатель так и поступил. Не пропадать же денежкам!

ДОРОГА К ТЕБЕ

Ларисе Гурунц, моей жене

РОДНОЙ ЯЗЫК

Пески. Чужбина. Чужое небо над головой…

Старик в рваной одежде на горячем песке одну за другой выводит буквы алфавита. Возле него в таких же лохмотьях — мальчишки. Старик — учитель. По песочному букварю он обучает детей родному языку.

Раздается сигнал. Колонна снимается и идет дальше. Проходят вдаль синие тени беженцев.

Куда идут эти странники в рубищах, что ждет их впереди?

Вглядись, моя маленькая, вглядись! Может, найдешь в этом потоке людей бабушку свою или деда, счастливо уцелевших от кривого ножа турецкого янычара.

Снова привал. Костры. В закопченных мисках скудный обед. А чуть подальше, в кругу тесно обступивших детишек, старый учитель выводит и выводит свои песочные буквы…

Бессмертен ты, родной мой язык, если метельные ветры тебя не замели.

КАРАБАХСКАЯ МАЛЬВА

Уколовшись об острые иглы шиповника, я сорвал цветок. Цветок как цветок. Нежен, красив, пахуч, как, впрочем, многие, многие другие цветы, яркими мазками разбросанные по склонам наших гор. И если я говорю сейчас о нем, то, пожалуй, лишь потому, что его можно встретить только у нас, в Карабахе, растущим в кустах шиповника, на чьи иглы я и накололся, срывая безымянный цветок.

Впрочем, у него должно быть какое-то имя. Но я его не знаю. И не ищу в справочниках, боюсь оскорбить его латынью. Я ему дал свое имя. Мальва. Карабахская мальва.

Я смотрю на мальву и диву даюсь. Нежный, красивый цветок с вохристыми лепестками на высоком статном стебельке избрал себе в спутники низкорослый, колючий кустарник. Любовь эта так велика, что их раздельно почти не увидишь.

Рука моя горит от несносного шиповника. Я дую на нее, чтобы умерить боль, и нежно шепчу цветку:

— За что же ты такого избрала, мальва?

Мальва закрыла вохристые лепестки, погасила красоту, как бы сказала:

— За то, что у него — иглы. Что он защищает меня, когда обижают. Мне с ним хорошо. Отпусти меня, прохожий. Я живу только для него.

Я послушно отпустил уже увядший цветок. Если вы повстречаете в наших горах этот нежный, привлекательный цветок с тоненькими-тоненькими листочками, не спешите украсить им свой букет. Мальва, отлученная от шиповника, не живет. Она тотчас же умирает, как умерла она в моих руках.

ДЕВОЧКА С КОСИЧКАМИ

— Ребята! Не видели девочку, такую, с косичками? Она на этой улице жила?..

Была такая пора: я гонял свой полосатый тряпичный мяч под окнами темного окраинного домика, гонял в тот самый час, когда из дому выходила девочка с толстыми косичками и с книгами под мышкой.

В это время она отправлялась в школу.

Я даже имя дал девочке: Арев, что означает «солнце».

Арев идет, я — за ней, между нами — мяч, который я все время подгоняю кончиком носка.

Мяч — это моя хитрость. Я не боюсь, что меня назовут ветрогоном, уличным мальчишкой, самым последним словом.

Пусть думают люди что им угодно, вешают на меня всех собак — от этого мне ни холодно, ни жарко.

Я иду следом за Арев, на два шага позади нее, и, улучив минуту, легонько ударяю мячом по задникам ее стоптанных туфель. Это не больно, удар не сбивает девочку с шага, но она оборачивается и через плечо презрительно бросает мне:

— Хулиган!

Это обидно, но все же на душе весело: как ни суди, она со мною поговорила…

Много времени прошло с тех пор.

Я снова на этой улице.

Того дома, под окнами которого я играл в мяч, уже нет. На его месте высится новый дом. И вдруг я вижу: под окнами высокого незнакомого дома какие-то мальчишки гоняют полосатый тряпичный мяч…

— Ребята! Не видели девочку, такую, с косичками? Она на этой улице жила?..

В ЗИМНЕМ ЛЕСУ

Тихо в лесу. Ни шороха, ни звука. Свежий снежок опушил деревья. Куда ни кинь взор, белым-бело. Только на вершинах чернеют пустые, покинутые гнезда.

В памяти еще свежи спевки зябликов, дробный перестук дятлов — шумный зеленый лес, полный веселого птичьего переполоха, заповедные ягодные места, где так приятно было ворошить лесную траву, отыскивая броскую, жаркую землянику.

Не умер лес. Он живет в игривых беличьих побежках, в хитрых сплетениях заячьих поскоков.

Угольно-черные вороны метнулись в одну, потом в другую сторону. Летали парами, тревожно каркая. Догадываюсь: они выследили зверя.

На полянку светлым клубком выкатился беляк. Я наблюдал за ним из-за ствола дерева. Косой, почувствовав недоброе, на мгновение встал на задние лапки, осторожно огляделся по сторонам, запетлял, сбивая след.

Я понял: где-то поблизости лежка. Заяц на пути к лежке больше хитрит. И действительно, из-под звездной пороши высыпали навстречу юркие зайчата в белых шубках — семейство косого.

Недалеко раздалось воронье карканье.

Зайчиха, должно быть, привыкла к такого рода концерту и безо всяких предосторожностей повалилась на бочок. Я видел, как зайчата жадно припали к соскам матери.

Вороны кричали совсем уже близко.

Эй вы, пустомели-вещуньи, угомонитесь, не выдавайте тайну заячьей лежки!

ПЕСТРУШКА

В лесной чащобе вспыхивает жаркий костер. На широкой ярко-красной шляпе белые-белые пуговки.

Я знаю, что это за каналья, и стороной обхожу его. Возле такого гриба приляжешь на часок и больше не встанешь: он усыпит тебя…

Я иду по лесу. Лето. Полдень. Кругом дымятся в зное скалы, кручи. На склонах не видно пасущихся овец. Даже ласточка не чертит воздух причудливыми зигзагами. Все живое прячется от зноя.

В такой час хорошо в лесу: свежо, пахнет перестоявшейся смолой, грибами, земляникой. Куда ни повернешь голову, вокруг тебя так и полыхают кострами нарядные мухоморы.

Невдалеке от меня в своей неприкосновенной красе дремлет мухомор. Маленькая степная пеструшка, привлеченная прохладой леса, кружится над его красной шапкой. Она то садится на мухомор, то, словно раздумав, взлетает вверх. Что нашла ты в нем, глупая степная птица?

Я спешу отогнать ее, но не успеваю: пеструшка клюет белую губительную мякоть.

Я поднимаю ее, уже мертвую… Птица отравилась красотой.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТЦА

— Вставай, Левуша, сегодня у нас большая радость: едет папа.

Я с трудом разлепил веки. У моей постели стояла тетушка Нубар. Сухое морщинистое лицо ее сияло.

— Папа? Какой папа? А разве у меня есть другой папа? — не понял я.

Мне тогда было девять лет. Папой я называл Дядю. Отца своего я не видел, он еще при царе был сослан пожизненно в Сибирь, никто не верил в его возвращение, скрывали это от меня, чтобы не ранить мне сердце.

— Глупенький, — поцеловала меня тетушка, — есть, есть у тебя еще папа!

Меня умыли, причесали, облачили в новую рубашку, сшитую на скорую руку тетушкой Нубар, и повели на край села. Вместе со мной тетушка привела толпу мальчишек со всего околотка.

Наконец на проселочной дороге показался всадник. Недоезжая до нас, всадник спешился. Он шел, опустив сильные плечи, ссутулившись, будто стесняясь своего огромного роста.

Тетушка Нубар пошла ему навстречу.

— Брат мой, — сказала она, обнимая его, — твой сын среди этих детей. Угадай — который?

Тетушка Нубар, вытирая слезы, подозвала нас, Мы все скопом, наступая друг другу на пятки, подошли к незнакомому человеку. Тот стоял посреди дороги и как-то радостно, тревожно и зорко всматривался в нас. Черные, с проседью густые волосы, падая на лоб, прикрывали глаза. Всей пятерней он отбросил их со лба, еще раз острым ищущим взглядом обежал всех, точно ощупывая каждого, снова обжег меня взглядом и только после этого, бросив кому-то повод, раскинул мне руки!

— Вот он, мой жаворонок!

Отец подхватил меня, высоко вскинул и крепко прижал к груди. Так у меня стало два папы: папа старый и папа новый.

Много времени прошло с тех пор, но из памяти не изгладилась ни одна минута этого дня. Я вижу наш Басунц-хут, небольшую гору, поросшую до самого верха мелким лесом, желтые тыквы, дозревающие на плоских крышах домов. Помню каждый листок, тронутый желтыми красками осени, его дрожь, его особое свечение. Я вижу светлые слезы, застывшие на глазах у женщины, пришедшей на эту встречу с веретеном в руках, вижу мальчика, грызущего яблоко, и отца с упрямой прядью седеющих волос, упавшей на глаза… В деревне тихо, и слышно, как под тяжелыми шагами отца со слабым треском лопаются ржавые стручки акации, стоявшей у самого въезда в село.

ВАЛЕНТИНА

Его исключали из комсомола. Только одна рука поднялась за него. То была Валентина.

Тигран не был знаком с нею, хотя работали они на одном заводе. Только раз он видел ее. С нарядами в руке девушка бежала в механический цех.

Она была табельщицей.

Запомнилось Тиграну ее смуглое лицо с родинками около рта да смелый, вызывающий взгляд больших карих глаз. Рука Валентины не спасла Тиграна, он таки хлебнул горя. Но пришел срок, и Тигран вернулся домой. Он спросил о Валентине.

— Валентина? Какая Валентина? — не могли вспомнить друзья.

Но Валентина пришла сама. Она была такой, какой он помнил ее, по крайней мере так ему казалось: с молодым смуглым лицом, с родинками около рта да с большими карими глазами, смотревшими на мир смело и вызывающе.

Она пришла поздравить лучшего токаря завода с возвращением. Знала ли табельщица Валентина, что это ее рука грела сердце Тиграна, вела его по трудным путям, не давала ему пасть там, где он непременно упал бы, не будь ее? Стоило жить, перенести страдания, если на свете есть такая рука? Но Валентина не знала обо всем этом. Она была просто рада, что вернулся хороший человек.

— Спасибо, Валя!

ПОВИЛИКА

У обочины проселочной дороги, неподалеку от нашего села, росло грушевое дерево. Каждый год по весне его нежно, точно голубя, обвивала повилика.

В детстве я подолгу стоял у этого дерева: меня привлекала красивая повилика. Казалось, не растение, а сама радуга, спустившись на землю, обвила дерево.

В свой срок дерево это приносило плоды, но мы их не трогали: они были маленькие, кислые, почти несъедобные, вязали рот, как дички.

Если бы я знал тогда, отчего они такие, кто отбирает у них живительные соки!..

Дерево это с каждым годом на наших глазах хирело: его душила красивая повилика.

ЖАР-ЦВЕТ

Из моего окна хорошо заметны перемены в природе. Еще вчера в ложбинке перед домом одиноко горел зажженный молодым весенним солнцем белоголовый подснежник, а сегодня он утонул в созвездии других цветов.

А во-он раскрыл свою злато-багряную чашечку жар-цвет. Когда-то я любил гадать на нем, срывая лепесток за лепестком и приговаривая: «Любит — не любит».

Не помня себя я направляюсь к двери и останавливаюсь на полпути.

— Не ходи, старина, — слышу голос, — не тебя ждет этот цветок, ты свой уже сорвал.

За моим окном раздается веселый смех. Я снова смотрю в окно. Над злато-багряным цветком моей юности склонился парень. Это его ждал жар-цвет.

ВЕРНОСТЬ

Отара овец спускалась с гор, с летних пастбищ, на зимовку в низины. На полдороге старший чабан вдруг обнаружил, что нет в своре лучшей сторожевой собаки.

— Карабаш! — звал чабан собаку. Эхо далеко отдавалось в горах, а собака не отзывалась. «Наверное, издохла», — решил чабан. Собаки, чувствуя свою кончину, уходят от хозяина.

Погоревал, погоревал чабан, а там и забыл о ней. Вслед за пропажей собаки чабан не нашел и своей бурки. Должно быть, позабыл на летней стоянке. Чабан пожалел и о бурке.

Ранней весной колхозное стадо снова поднялось в горы, на летний отгон. И здесь чабан увидел свою бурку, а возле нее Карабаша, пропавшую собаку. Чабан понял все: собака осталась сторожить бурку.

Вокруг бурки и собаки вся трава была измята, обгрызана. И сама собака была другая, остались от нее кости и кожа, да клочьями торчала бурая свалявшаяся шерсть.

— Карабаш! — кинулся к собаке чабан, доставая из сумки хлеб. Но собака не приняла ни хлеба, ни ласки. Она отчужденно ощерила желтые зубы. Потом ушла, поджав хвост, не оборачиваясь на зов. Ушла совсем, не простив хозяину его забывчивости.

БУДЬ Я ОХОТНИК…

В глубине леса поет птица. Это глухарь. Я узнаю его по голосу, по особой песне. Осторожно пробираюсь к птице. Глухарь поет, и я подхожу к нему близко. В другое время его насторожил бы малейший шорох, теперь же, когда он поет, не слышит моих шагов.

Будь я охотник, я не поднял бы ружья на глухаря, не воспользовался бы его минутным самозабвением: чуткая птица, не подпускавшая к себе охотника на расстояние ружейного выстрела, легко дается ему в руки во время пения. Глухарь, погруженный в свою песню, слышит только себя. Я подхожу еще ближе. Теперь я вижу певца очень хорошо. У него бородатая, краснобровая голова, седой клюв, и весь он большой, черный, похожий на цесарку.

Милая птица! Если бы ты знала, что всего за несколько шагов от тебя стоит человек, такой же уязвимый, как и ты.

НЕПОСЕДА

Она назначила мне свидание, а сама не явилась. «У этой девушки короткая память», — думал я.

Женя готовилась стать геологом и при встрече говорила только о минералах.

Делать нечего, я подлаживался под ее вкус.

— Это булыжник? — спросил я, показав на каменную глыбу у нее на письменном столе.

— Аметист, — ответила Женя. — Его облепил песчаник, но жалко снимать облицовку.

Каким щедрым огнем загорались Женины большие смешливые глаза, когда она говорила о камнях!

«Ах, если б у нее нашлась в душе одна такая искорка для меня!» — подумал я.

Вскоре она окончила институт. И, хотя ее оставили при институте, она частенько выезжала на геологические изыскания.

Сегодня она снова назначила мне свидание. На стук вышла старуха мать.

— Уехала. Просила извиниться, — передала она.

«Просила извиниться! Это уже не так плохо, старина», — подбадриваю я себя.

Я: вышел на улицу. Свет в ее комнате не горел.

Где скитаешься ты, непоседа?

СИНИЕ ЦВЕТЫ

Я нашел тебя, горюн-трава. Теперь меня унылым видом не отпугнешь, не оттолкнешь от себя.

Видел я твоих сестер, отменных красавиц. Посмотришь: синие-синие. И красивые, и ароматные. А склонишься к ним — ослепнешь. У других ягода как вишня. Отведаешь — всего тебя в дугу сведет.

Я нашел тебя, горюн-трава! Вечный старатель — я вознагражден за долгие поиски. Я нашел тебя!

Сколько рубцов у меня, а на сердце — ни одного. Не ожесточили сердце мое своим обманчивым запахом и ягодами твои сестры, не убили в нем любви к красоте, к жизни.

Горюн-трава! Ты лечишь раны людей, хранишь их от болезней, но не все замечают тебя. Так бывает. Сладкую землянику не сразу увидишь. Она хоронится под густой тенистой листвой.

Я нашел тебя, горюн-трава.

Но это лишь во сне. По-прежнему я склоняюсь к синим цветам, срываю ядовитые ягоды.

СКОРОСПЕЛКА

Я сорвал с ветки яблоко-скороспелку, обманчиво приняв броский вид за зрелость, и был наказан за опрометчивость: красивое, румяное яблоко набило мне оскомину.

Вот так однажды первый толчок сердца я бездумно принял за любовь, а когда пришла большая любовь, растерянно опустил перед ней руки.

ДОБРОЕ УТРО

Левону Мкртчяну

В древней Армении женщину сравнивали с утром. «Грудь твоя как утро… утренняя роса на ней…» — писали поэты. Когда встречали весенних и прекрасных, как утро, женщин — говорили: «Доброе утро». Женщины опускали глаза и краснели. Поэты сравнивали их с розами. Поэты были тогда соловьями, и им это было очень близко.

Другие теперь времена, другие поэты и сравнения. А женщины по-прежнему прекрасны, как утренние розы.

— Доброе утро, мои хорошие.

Я НЕ БОЮСЬ…

Я не боюсь молвы, пусть пустомели говорят что угодно — пойду своей дорогой. Я не боюсь крутизны, изольюсь потом — на вершину взойду. Я не боюсь непризнания завистников — терпение и труд уберут с моей дороги и их. Не боюсь длинной ночи — в конце концов наступит утро. Не боюсь, сердце, твоих подозрительных перебоев — полечусь, пройдет…

Боюсь твоей выгнутой брови, любимая, если под ней вдруг погаснет огонек, светящий только мне.

ЕСЛИ ВЕТЕР…

Я не люблю мертвый пейзаж. Если ветер — так чтобы он свистел в ушах, трепал на голове волосы. Тропинка — чтобы по ней скакал мальчишка с раздувшейся за спиной рубашкой. Если тишина — чтобы в глубине ее звенел водопад…

Умри, мое сердце, разорвись, если тебя коснется спокойная, нежаркая любовь.

ТЫ ПРИШЛА, ЛЮБИМАЯ!

Всюду, куда ни посмотришь, зелень, цветы. Как вчера, позавчера, как это бывает в начале мая. Ничто не напоминало осень. Но не вздумайте подщелкнуть соловью, он не отзовется, его уже нет, у птиц свой календарь…

Ты пришла, любимая, и будто юность тревожная вернулась.

Так приходит к нам мужское бабье лето.

БУКВЫ ЗАПАЛИ В КОРУ…

Буквы запали в кору, обросли толстой кожей, но не стерлись. Это имя когда-то пастушьим ножом вырезал я.

Годы, годы!

Девушка стала матерью, говорят, даже бабушкой. Да и я не тот.

Все переменилось, все ушло: и первое робкое признание, и первый поцелуй. Только дерево хранит память о той.

Здравствуй, дерево, юность моя!

ЗАПОЗДАЛЫЙ РУЧЕЙ

Майечке, моей дочери, которой сейчас…

Весенний ручей запоздал, не успел сбежать с горы и теперь струится, струится по склону, торопясь вдоль…

Трудно бедняжке: травы кланяются ему, прося воды, цветы взывают: «Пить!» А поток, в который он должен, сбросить свою влагу, так далеко.

Дорого обходится ручью любая ошибка, самая малая щедрость. Он рискует не дойти до цели, потеряться в пути.

Моя маленькая! Открыв глаза, ты увидишь мое лицо в морщинах, голову, побитую сединой. Как знать, не потеряюсь ли я в пути, как тот запоздалый ручей.

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

У самого въезда в село, возле дороги, стояло дерево. Одинокое дерево, которое по весне расцветало так, что ночью, не зная дороги, по одному его свету можно было добраться до нашего села. Но яркие цветы все же увядали, не завязав плода.

Говорили, что дерево это пришло издалека. Человек, принесший его, не взял с собой его друга, и с тех пор дерево в темноте светит, чтобы не заблудился тот, кого оно ждет.

Человек, посадивший это дерево, давно умер, состарившись, умерли его дети. А дерево и поныне стоит возле дороги, у въезда в село, по весне в ночи освещая путь далекому другу, который непременно придет.

Прохожий, остановись, поклонись низко этой любви!

ПОДОБНО ЧАЙКАМ И ВОЛНАМ…

Подобно чайкам и волнам морским, мы встречаемся с тобою, ссоримся, расстаемся. Мечтаем о новой встрече, забыв про обиды.

Но улетают чайки, но отбегают волны — и ни ссоры между нами, ни встречи. О, как хотел бы вернуть самую злую ссору! Но прошлое необратимо. Мы не чайки и не волны.

ДЯТЕЛ

Бьет носом дятел по дереву. Посорка летит по лесу, белесой пылью падая вниз.

Бьет дятел. Дятлову работу я вижу на стенках деревьев, издолбленных насквозь. Гляжу и дивлюсь, сколько же нужно было тюкать носом, чтобы пробить эту дыру в коре, какое нужно было упорство!

Никто его не видит. Дятел мал, сер, только мелькает, мелькает среди листвы его алая шапочка. Дятел в работе, он весь в деятельности, врачует, врачует лес, избавляя его от всякого недуга.

Никто не знает, как дятел умирает. Он падает, сраженный сотрясением мозга.

ПРИСНИЛОСЬ МНЕ, ЧТО ТЫ ЗВЕЗДА…

Приснилось мне, что ты звезда. Приснилось мне, что ты не моя. Проснулся, ты рядом, даже во сне полная земного тепла.

И я не нарадуюсь, что ты не звезда.

КАК СТРАННО ВСЕ ЭТО…

Как странно все это. Еще вчера, совсем недавно, мы нагрызлись досыта, до чертиков, а разлучились — такая на сердце зеленая тоска. И я не стыжусь признаться — это от боли, от страха потерять тебя.

В такую пору человек особенно остро чувствует точную цену того, что теряет, и вдруг обнаруживает, что он, вопреки всем чертям, снова влюблен в свою жену, как много лет назад.

Я ПРОТЯНУЛ ТЕБЕ РУКУ…

Я протянул тебе руку, а ты немного задержала ее в своей… Не отсюда ли все это началось?

А может, началось это чуть позже, когда свалилась на меня беда — остался я без дома, без детей? С женщинами так бывает: любят они иногда от доброты, из-за жалости…

А я полюбил тебя еще чужую. Ты для меня была звездой, Вергилием. Но ты сказала:

— Оставь меня. Я твоей никогда не буду.

Неисповедимы пути любви! Отвергнутый, я стал твоим мужем. Скажи мне, жена моя, где всему этому начало?

ИЮНЬСКИЙ САД

Июньский сад полон цветов. Я выбираю самую красивую розу и нежно шепчу ей свои песни. Роза благосклонно принимает их. Но не успеваю отойти от избранной, как ее чаруют другие песни, кто-то другой склоняется к ней…

О сад мой, июньский сад! Дай мне в жены одну из твоих роз, к которой я бы мог вернуться, рассчитывая на любовь.

ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Каждый человек, если он не от рождения неумеха, появляется на свет способным воздвигнуть свою башню.

Такую башню я себе воздвигнул. Всю сознательную жизнь я работал на нее. Час за часом. Год за годом. Клал камень за камнем. И когда башня была выстроена, работа завершена, в нее въехал рыжий прохвост на своем троянском коне.

Я ЗНАЮ УЛОЧКУ…

Я знаю улочку, на которую ты вступаешь, оглядываясь по сторонам. Улочка глухая, непроезжая, по ней не ходят даже легковики, но ты все равно идешь по ней, словно боясь, что вот-вот на тебя налетит шальная машина.

Остановись. Под твоими ногами мое сердце. Ему больно от твоих шагов.

НЕ ХОДИ ПО ТОЙ УЛОЧКЕ…

Хочешь, превращусь в дерево, буду дарить тебя тенью и плодами, только не ходи по той улочке.

Хочешь, камнем обращусь, травой, чтобы ты отдыхала на ней. Может, воздухом, чтобы легче дышалось тебе. Может, луной, чтобы ночью лучше виделось. Только не ходи по той улочке…

А может, певчей птахой обернусь, чтобы усладить твой слух. Только не ходи по той улочке…

ТЕБЕ СОРОК ВОСЕМЬ…

Время не движется вспять, скоро тебе сорок восемь. Но природа к тебе добра, возраст почти не коснулся тебя, прошел стороной. Ты по-прежнему красива, и я по-прежнему влюблен в тебя.

Птице, которая хотела бы услаждать твой слух своей песней, окно отворю, пусть влетит. Тени, бегущей вослед, говорю: беги, догоняй. Жестокому ветру не чиню преград, пусть буйствует, играет волосами, густо окрашенными хной. Седой пряди, от которой хна отошла, говорю: не прячься, ты так мила.

Люблю, когда колосья тяжелые. Созрели. Люблю, когда подсолнух сбит, все зерна в нем налиты. Люблю, когда Любовь хмельна.

ГОВОРЯТ, КОГДА ТЫ БЫЛА МАЛЕНЬКАЯ…

Говорят, когда ты была маленькая, еще школьница, у тебя были длинные, толстые косы и ты знала им цену. Говорят, ты еще тогда была кокеткой и любила, когда от тебя мальчишки шалели. И был среди них мальчик Юра, который был без ума от тебя. Он сперва на весь тротуар, по которому ты шла в школу, мелом расписал: «ЮРА ЛЮБИТ ЛАРИСУ».

Однажды он остановил тебя на улице после школы, сказал:

— Я тебя люблю.

Ты ответила:

— Дурак, еще рано.

Оскорбленные в лучших своих чувствах, Юрины друзья решили проучить тебя — отрезать косы. Говорят, оскорбленный Юра был даже польщен мстительным заступничеством товарищей. Даже девочки, твои подружки-школьницы, задрали носы, перестали с тобой здороваться. Все за то же, за оскорбленного Юрика.

Но когда час расплаты настал, Юрик этот преградил дорогу друзьям, не дал им обрезать косы.

Случись какая беда, я поступлю, как некогда Юрий поступил. Не отрежу тебе косы. Мне нужна Лариса с косами, какая она живет в моем воображении, — красивая, моя любовь, моя Лаура.

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

КО МНЕ ПОСТУЧАЛСЯ ОДНОПОЛЧАНИН…

С чего начать? Начать ли с того, как прошумела …надцатая послевоенная весна и забились, засверкали ключи? Но не даются мне длинные описания.

И вот, когда я мучительно грыз карандаш, не зная, как начать повествование, ко мне без стука вошел Васак. Он мог позволить себе это, капитан Васак Погосбекян. Младший лейтенант не станет отчитывать капитана за фамильярность.

Устало опустившись на стул, он осведомился, как идут дела. Я показал чистый лист бумаги.

— Ну и хорошо, — сказал капитан. — Значит, время еще не пришло.

— Что же тут хорошего, капитан? Я, кажется, разучился писать. Муза покинула меня.

— Плохая муза хуже неверной жены. Не надо тосковать по ней, если она покидает тебя.

— Что это значит, капитан? Не ты ли взял с нас клятву: после войны, кто останется в живых, написать о наших друзьях?

— Да, правильно. Я этого желал. Не перебивай меня, Арсен. Мы же с тобой знаем, что такое плод, сорванный раньше времени. Отложи перо и жди.

Я молча отложил пустой лист. Капитан прав: спелое яблоко само падает.

Трудную загадку загадал Васак. За ночью следует день, а за осенью — зима. Где гарантия, что яблоко упадет прежде, чем настанет зима? Не забывай и наш возраст, капитан. Ведь, почитай, каждый из нас за пятый десяток ушагал. Но ты молчишь? Тебе вообще трудно говорить, как всем тем, что не вернулся. За тебя буду говорить я. Как уговорились. Я, оставшийся в живых из многих наших фронтовых друзей.

БЕЛЫЙ ВОЛОС

Тишина. На фронте тоже бывают тишина и спокойствие.

Когда случается затишье, воины, не успевшие еще поостыть от боя, от только что пережитого, дрожащими руками, просыпая табак, сворачивают цигарки и, нещадно дымя, предаются мечтам. Мечтают обо всем. И, конечно же, о той, с кем разлучила тебя воина, о будущем своем счастье.

О смерти не думают. Никто на войне не верит в свою смерть.

Не верил в смерть и я, находясь в трехстах метрах от злобного, отступающего врага, ушедшего в землю, но способного тебя сжечь, опалить огнем, убить.

Это было на Кубани, перед штурмом сильно укрепленного пункта, названного немцами «Голубой линией» — линией надежды. Немцы еще надеялись, прикрываясь хитроумными укреплениями, задержаться на нашей земле.

Через час — атака. Еще не началась артподготовка. Еще косяки наших воздушных армад не поднялись в воздух, а вокруг такая тишина. Я даже слышу, как в лесу, находящемся не так близко от нас, мирно кукует кукушка, кому-то отсчитывая годы, а может быть, — часы.

Если верно, что будто бы кукушка может отгадать, сколько нам жить, то она отсчитывала мне целую вечность.

Я начинаю считать, сколько мне осталось жить. Оказывается, много. Много лет жизни.

Может быть, она насчитала бы куда больше, если бы не внезапно начавшийся орудийный огонь, если бы косяки бомбардировщиков, наполнивших воздух нарастающим свирепым гулом, не прервали счет, не проглотили бы разом далекий уютный голос кукушки.

Готовясь к броску, который мог стать последним — не раз до этого наше наступление захлебывалось, — почему-то обдергивая на себе гимнастерку, не зная, как скоротать считанные минуты перед броском, я вдруг расстроился. Расстроился от одной фразы товарища, который в моей шевелюре (будучи рядовым, я ухитрился сохранить шевелюру и очень гордился своей хитростью) обнаружил белый волос и нашел нужным прокричать мне об этом в ухо.

Первый белый волос! Седой волос! Один во всей шевелюре. Рядом же знаменитая немецкая «Голубая линия», о которую мы не раз расшибали лбы, теряя молодые буйные головы, не знавшие ни единого седого волоса. А я перед новой смертной атакой расстроился от одного седого волоса.

САМОВАР

Вечером в школе прифронтовой станции собрался батальон, отмечавший вторую годовщину боевой своей жизни.

Играл баян. Седой майор, перегнувшись через стол, показывал капитану фотографию своей дочери. Почтальон Мария и медсестра Галина отплясывали с бойцами старинные русские танцы: гопак, «барыню», «коробочку» — все, что умел играть баянист — сероглазый русый парень, на чьей груди горел орден Отечественной войны 1-й степени.

В разгар вечеринки старшина внес дымящийся самовар. Это был обыкновенный русский самовар с крутыми медными боками, но появление его взволновало людей, напомнив им мирную жизнь, песни, которые они пели до войны, девушек, с которыми так приятно было ходить по зеленым аллеям. Черноволосый лейтенант и почтальон Мария, отплясывавшие «коробочку», засмотрелись на необычного гостя. Седой майор спрятал фотографию и стал вглядываться в медные, по-русски широкие бока самовара, отражавшие нелепо расплывшиеся лица бойцов. Даже баянист, веселый баянист, опустив мехи, задумался.

Молча смотрели все на простой, медный пузанчик, излучавший нездешний покой.

Тишиной завладел самовар. Он потрескивал и пел на разные лады, и люди слушали его затаив дыхание, как волшебную музыку.

ЗИМНИЙ ПЕЙЗАЖ

Снег, снег на дороге, снег на полях, снег на крышах домов. Рыхлый, дряблый, твердый.

По дороге идут войска. Снег ложится на массивные стволы орудий, липнет к броне танков, качается на штыках пехоты.

Снег плывет. Войска идут… А по обочинам дороги валяются те, которые хотели шагать по нашей земле победителями. Рядом с ними — разбитые машины. Их тоже земля наша не приняла.

Идут войска. Мерно кружится снег над остриями штыков. Синие трупы и остовы машин за дорогой…

Другого пейзажа в эту военную зимнюю пору я бы и не желал.

ПЕСНЯ О ГЕРОЕ

Унану Аветисяну, Герою Советского Союза

Снега. Снега. Снега. Как он много видел вас на дальних дорогах войны!

Судьба моя, солдатская доля. Где мой отчий дом? Что поделываешь, мать? Ты плачешь? Утешься, мать, я жив!

Холодно. Холодно ногам, холодно рукам. Холодно всей России.

Любимая! И ты познала трудные дороги войны, и тебя коснулись горе и нужда. Утешься и ты, жена моя!

Пусть длинны дороги войны, пусть жестока судьба солдата. Но жива Армения, но стоит и будет стоять Москва! Пусть это будет нашим утешением!

Страна моя, народ мой. Мне слышен твой дальний зов. И я иду. Благослови меня, мама!

И солдат Унан шагнул в бессмертие. Затих пулемет, захлебнувшись кровью героя. Рванулись, пошли вперед однополчане героя. И безутешная мать стояла у бездыханного тела героя…

Или это ты склонилась над своим сыном, Армения?

ЖИВИЦА

Деревья светились. Фронт был далеко, я шел по лесу во весь рост, и меня не тревожил свет в ночной мгле, идущий от белых деревьев.

Чем-то бесконечно близким и родным веяло от этих берез, от шороха листьев, от всего леса, так непохожего на тот какой я видел в моем Карабахе…

Здесь был лес без подлеска, сплошь из берез. Нет, вру. Была еще одна пленница — ель, которая рядом с высокой белой березой казалась недоростком. Но я знал — у этого недоростка свои преимущества: израненная ель сама себя лечит, выделяя смолу, которая и заживляет рану. Красивая береза лишена такого счастливого свойства. И поэтому, наверное, хвойные деревья долговечнее лиственных. Война пришла и сюда. Лес обстреляли из тяжелых орудий. Я с трудом узнал его. Здесь снаряд отсек вершину, там дерево выворочено с корнем. А раненая береза умирала от ничтожной царапины.

И вдруг среди печального запустения я вижу нетронутое дерево, словно войны и не было. Я подхожу ближе. Ствол его весь иссечен осколками. Зацепило даже корни. Но дерево выталкивало куски металла из ствола и заливало их следы спасительной живицей. Ба, да это ты, дружище ель. Как я мог забыть тебя!

Ель стоит и поныне, как и в тот благословенный час, когда леса еще не коснулась война.

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Под вечер, с котелком в руке идя на кухню за ужином, я встретил девушку со снайперской винтовкой за спиной.

Было холодно, втянув голову в поднятый воротник шинели, она подошла к двум другим девушкам, тоже со снайперскими винтовками, стоявшим у разрушенной избенки, и сказала им:

— Такая большая станица, и ни один дом не улыбается нам.

Двух девушек я не разглядел, вернее, не задержали они мой взгляд, но ту, которая сказала эти слова, я запомнил. У нее был маленький носик, чуть-чуть вздернутый кверху, налитые круглые щеки, прихваченные морозцем, и большие прищуренные глаза с длинными ресницами. От всей фигуры девушки веяло нетронутой юностью.

Пошептавшись, девушки завернули за угол, и я пошел своей дорогой…

Я жил на окраине станицы. Наша часть саперная, мы наводили близ станицы мосты. Хозяйка моя, сердобольная, хлопотливая старушка, вместе со стариком перебралась в переднюю, ближе к печке, уступив мне двуспальную кровать. Это было время нашего наступления на Кавказе: наши войска бесконечным потоком шли через станицу на запад. Стояли зимние морозы, и в хату то и дело вбегали погреться бойцы, а то и переночевать.

Ночью к нам постучались. В темноте звякнула щеколда двери. Вошедшие долго топтались у порога, должно быть отряхивая с себя снег. Вспыхнул огонек спички, и через открытую дверь я увидел знакомые лица. То были девушки-снайперы, которых я видел на улице.

— Вот и улыбнулся вам дом, — крикнул я через комнату.

Хозяйка устроила их спать на полу в моей комнате. Я дал им шубу. Девушки сразу уснули.

Уснул и я. Проснулся среди ночи от шороха шагов. Я слышу, в тишине топ, топ. Ко мне шла девушка. Она остановилась у моей кровати и тронула меня за плечо.

— Мне там холодно, можно на кровать? — говорит шепотом девушка.

Я отодвигаюсь. Ощупью отыскивая край кровати, она влезла на постель.

— Я буду у стенки, — сказала она. — Только, чур, без баловства.

Девушка скользнула под одеяло.

Конечно, это она, та, что с длинными ресницами, которая приглянулась мне накануне. Немного погодя я спросил:

— Как тебя зовут, девушка?

— Не надо. Зачем это тебе? Ведь мы все равно никогда больше не встретимся.

Я не стал настаивать.

Вскоре девушка уснула.

А я сомкнуть глаз не могу, разбирает любопытство, хочется узнать, кто она, моя ночная подруга. Я некурящий, спичек при себе не держу. Долго я томлюсь в ожидании рассвета.

Увы, это была не та, за кого я ее принял.

Рядом со мной лежала незнакомая девушка. На ее широком, усеянном зернами веснушек лице застыла счастливая улыбка. Она, как и я, должно быть, мысленно обнимала и ласкала другого, с которым, может быть, разлучила война.

Неслышно я одеваюсь и выхожу из хаты, чтобы, проснувшись, она не увидела меня и не разочаровалась так же, как я.

МАРО

Она служила младшим приемщиком на почте.

Когда наша Мария, стоя у деревянного ящика, раскидывала по клеткам письма-треугольнички, две русые косички, выбегавшие из-под платка, казались струйками родниковой воды, падавшими с горных вершин.

Наша часть — тыловая, нас девушками не удивишь. Но все же, когда у нас на почте появилась Мария, все солдаты как-то подтянулись. При ней мы лишнего не говорили, а при других девушках, случалось, распускали языки: нет-нет кто-нибудь да ввернет анекдотец. Девушки обижались. Они не терпели фамильярности.

Перемены произошли и в посетителях. Кто из бывавших на войне не помнит военно-полевую почтовую станцию — ППС, как называли ее фронтовики? Не успеешь пристроить на новом месте сортировочный ящик, как уже у блиндажа толпится народ в ожидании почты. Это военные почтальоны, они несут письма и газеты в полки, батальоны, роты.

Удивительный народ — военные почтальоны. Где бы ни стояли, где бы ни настигла их ночь, без координат, без адреса, они находили нас.

Но это между прочим. Не об этом сейчас разговор. Итак, с приходом Марии произошли большие перемены в посетителях. Вернее, в составе посетителей. Обычно за почтой приходили почтальоны по должности, рядовые бойцы, сержанты, старшины. И вдруг среди погон гладких, без знаков различия, и погон с поперечными нашивками засверкали звездочки…

Зачастил ходить к нам и капитан Воронин, командир стрелковой роты, любимец бойцов, до этого никогда не бывавший на почте. Это был человек еще довольно молодой, с простым, немного грубоватым лицом и темными, задумчивыми глазами. До войны он работал на заводе экономистом.

Капитан Воронин не старался, как другие, заговорить с Марией. Он не делал, казалось, никаких попыток сблизиться с нею. Но, разговаривая с другими работниками почты, он нет-нет да и кидал задумчивый взгляд через плечо собеседника туда, где стояла девушка, где косички-ручьи сбегали вниз по спине.

Вскоре мы узнали, что капитан Воронин сделал предложение Марии и получил отказ.

Не мог похвастаться успехом и лейтенант Калинин, очень красивый, самонадеянный молодой человек с двумя рядами орденов и медалей, любивший покрасоваться и внешностью, и наградами.

Сказать правду, я тоже в мыслях сватал ее, увозил после войны к нам в Армению, знакомил ее со всеми в колхозе, гордясь ею, ее красотой. Но на что мог надеяться простой повозочный при почте?

Я утешал себя тем, что называл ее по-своему — Маро, и она откликалась.

Работа почтовика не из легких, как может показаться с виду. Иногда тыл так завалит письмами или во время затишья на фронте так распишутся бойцы, что круглые сутки не смыкаешь глаз, а горы писем вокруг тебя не тают.

В такие минуты без боли нельзя было смотреть на Маро. Сон клонил ее голову. Она встряхивала головой. Косички концами метались из стороны в сторону, словно вспугивая сон. Маро выбегала во двор, где подле колодца стояло ведро со студеной водой. Освежив лицо, снова принималась за работу.

Марию теперь меньше осаждали. Среди погон с поперечными нашивками или вовсе без нашивок стали реже попадаться звездочки.

И вот, когда вокруг меня стало снова просторно и остерегаться было теперь некого, Мария вдруг сама избрала себе друга сердца… Счастливец этот был старший сержант Михаил Волков — командир орудийного расчета: он возвращался в свою часть из штаба дивизии, где ему была вручена медаль «За отвагу», по дороге забежал к нам на станцию за почтой для своего расчета и увидел Марию. После этого он стал изредка появляться у нас вместо дивизионного почтальона.

Не буду рассказывать, как сблизились старший сержант Волков и наша Мария. Мне, знаете, говорить об этом не так-то легко. Но за давностью времени… Впрочем, все ясно: Мария полюбила старшего сержанта и была любима.

Недолго продолжалось это счастье. Оно оборвалось жестоко и внезапно, как может оборваться только на войне.

Дивизионный почтальон, приносивший записки от Миши, запинаясь, пряча глаза, передал девушке известие о гибели артиллериста Волкова во время бомбежки. Надо ни говорить, как пережила это известие Мария.

Прошло несколько дней. На имя Волкова пришло письмо. Такие письма уже не могут быть вручены адресату, на почте они отделяются от остальных. На нашем языке они называются «категорными». Из предосторожности их возвращают отправителю не сразу, не раньше чем через пятнадцать дней. А вдруг адресат жив!

Пятнадцать дней лежало письмо на имя старшего сержанта Волкова в клетке со зловещей надписью «Категорные», перед самыми глазами Марии. На исходе пятнадцатого дня дивизионный почтальон, видя, как убивается девушка, отвел ее в сторону и открыл секрет. Волков был жив, старший сержант не верил в свое счастье и хотел испытать любовь девушки.

Мария не бросилась на шею почтальона, не обрадовалась известию, молча отвернулась от вестника. Через день она была переведена на базу, сама настояла на том, оттуда еще куда-то.

Вскоре наше движение на запад превратилось в стремительные марши, мы не могли догнать наступающие части. В суматохе наступления я потерял след Маро. Ушел от нас и артиллерийский дивизион, где воевал Волков, — он был придан другой дивизии.

Но я все-таки встретил Волкова. Это было уже под Кюстрином. Наши войска неудержимо рвались к Берлину. На груди старшего сержанта и новые ордена, но он был грустен. Я спросил о Маро.

Волков покачал головой:

— Не знаю, где она. У нас ведь все поломалось с тех пор. Она не простила мне обмана.

ПОДСОЛНУХ

Противогаз съехал у него вперед, бил по коленям. Потертый, побывавший в делах, трофейный автомат сверкал на груди, на поясе болталась граната.

Сперва я принял его за подрывника или разведчика, готового в опасный путь, не меньше. Но он оказался всего лишь полковым поваром, обыкновенным армейским кашеваром, при исполнении своего долга — он готовил «шрапнель» — перловую кашу для своей части.

Я ждал приема к капитану и от нечего делать наблюдал за странным поваром. Все в нем по-армейски подтянуто. Подворотничок подшит, как положено по уставу. На загорелой до черноты жилистой шее узкий краешек материи кажется ослепительно белым. Только две верхние пуговицы гимнастерки расстегнуты: жарко. По-молодецки ладный, с пилоткой набочок и с неожиданно густыми размашистыми усами запорожца на сухом жестком лице.

Уже которую неделю солдаты не наведываются на кухню, им давно надоело котловое довольствие, — что варилось, все потом выливалось, — тем не менее все эти дни Яценко справно готовил обед. Вот и сегодня…

Для своей «шрапнели» повар заколол свинью, потом барана. Принюхался, поморщил лоб, не стал их свежевать. Подошел к корове, привязанной к дереву, на пути пробуя лезвие кухонного ножа. Но тут меня вызвали к капитану, и я не узнал о судьбе коровы.

Не успел обмолвиться с капитаном, — мне нужны были сведения о части для газеты, — как в дверь постучались. Привычным строевым шагом в комнату вошел знакомый повар в полном своем великолепии — в противогазе, с пилоткой набочок и с автоматом.

Пуговицы на выцветшей гимнастерке были застегнуты до последней.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан, — отчеканил он.

Я посмотрел на повара вблизи. Его добрые глаза суровы. И я вижу — этот исполнительный, подтянутый, усатый человек уже не молод.

— Ну, что тебе, Яценко? — устало спросил капитан.

— Товарищ капитан! Разрешите спалить вон тот дом! — глухо пророкотал голос.

— Опять ты за свое. Сколько раз нужно говорить! Нельзя. Приказом запрещено. Иди лучше поторапливайся с обедом. У нас сегодня гость.

— Есть поторапливаться с обедом!

Четко откозырнув, Яценко ушел. Но не прошло и минуты, как он снова вошел в комнату.

— Товарищ капитан! Разрешите спалить хотя бы вон тот махонький домик!

— Иди готовь обед, Яценко, сказал — нельзя, — голос командира стал еще мягче, добрее.

Повар вышел и тут же вернулся.

— Ну, хотя бы вон ту хатку!

— Иди пали, Яценко. Ну иди. Я тебе разрешаю!

— Спасибо, товарищ капитан.

Яценко птицей выпорхнул из комнаты, а я уже не мог больше сосредоточиться. Я знал, случись такое: Яценко сожжет дом, — хлопот не оберешься.

— Понимаете. Я с ним ничего не могу поделать, — пояснил капитан. — Немцы сожгли его дом, надругались над женой, вывезли дочерей. Теперь мы на их территории. Видели, как он «шрапнель» готовит? У человека все горит внутри, требует мести.

Я задержался у капитана с полчаса, но хата, которую грозился Яценко спалить, не зажглась.

Уходя из части, я все же разыскал Яценко. Он стоял у котла с тремя гранатами на поясе и поварешкой в руке. Я подошел и тронул его за плечо.

— Что, Яценко, пожалел хату?

Яценко тяжело повернул голову, узнал меня.

— Не смог. Там, за огорожкою, подсолнух растет.

ПИСЬМО

В доме переполох. Инженер Самсон Марутян, отец троих взрослых детей, получил письмо:

«Дорогой Самсон! Меня, наверное, забыл. Ведь мы знали друг друга так мало… Даже не знаешь, что у нас родилась дочь, Наташа, которой сейчас двадцать два года. Как видишь, мне ничего от тебя не нужно. Я только хотела, чтобы Наташа видела своего отца».

Внизу приписка:

«Папа, приезжаю в субботу. Поезд… Вагон… Наташа».

Письмо это прочитали всем семейством. Марутян действительно во время войны проходил по тем местам, откуда пришло письмо.

Поезд должен прибыть сегодня. Марутян ходил по комнатам, почему-то изучая каждую из них, будто он видит их впервые. Ему не понравилось, что кактус стоит в передней, возле вешалки. Очень часто гости кололись об его иглы. Он обхватил тяжелую кадку и перенес в столовую. Там ему свободнее, и он никому не угрожает.

Астхик, жена Самсона, маленькая, больная женщина, вечно обвязанная платками, ничего не сказала мужу, но глаза ее были влажны.

Пообедали молча. До прихода поезда осталось меньше часа.

— Собирайся, Самсон. Нам пора на вокзал.

— Ты прости меня, мать. Это какое-то недоразумение, — еле выговорил Марутян.

Жена убирала со стола.

— Поторапливайся. Дочку нашу надо встретить, — сказала она, стараясь вызвать на заплаканном лице улыбку.

— Спасибо, мать.

Через минуту супруги отправились на вокзал. На лестничной площадке своего же подъезда они встретили Аиду, жену Сергея — старого, закадычного друга Марутяна, человека, как бы излучающего смех и радость. Сергей отяжелел, уже немолод, но всегда шутник и заводила. Они жили этажом выше.

— Ты куда, Аида?

— На вокзал. Сергей едет.

Она показала телеграмму.

— Шестой вагон? — удивился Самсон. — Какое совпадение. Наташа тоже едет в шестом вагоне, — сказал и осекся. Он хорошо знал Аиду, добрую, отзывчивую, но любопытную женщину. Теперь от ее расспросов не отобьешься.

Астхик, чуть поотстав от мужа, коротко пошепталась с Аидой, которая тут же бросила на Марутяна полный откровенной укоризны взгляд.

Ехали на такси. У первого же цветочного магазина Астхик, сидевшая рядом с шофером, коснулась рукой его плеча, и машина остановилась. В магазине долго собирала букет. Аида, продолжая укоризненно поглядывать на Марутяна, помогла Астхик выбирать цветы.

Тепловоз прошел вдоль перрона, встал. Вот и шестой вагон. Из окна показался легкомысленный серебряный чуб Сергея. Пожимая ему руку, Марутян рассеянно, через его плечо смотрел на выходящих из вагона пассажиров.

— Наташу ждешь? Нет, брат, ее среди нас. Она решила остаться в неизвестности. Вместо нее парад принимаю я. Давайте свои цветы.

Марутян даже разочарованно махнул рукой.

— Так это ты сочинил письмо?

— Каюсь, я, — признался Сергей. — Устроил себе маленький парад.

Шутка? Нет, это не шутка. Это повесть о большом сердце маленькой женщины.

ЛАСТОЧКИН ДОМИК

Война. Как легко она связывала людей, но зато как потом тяжело ранила сердца разлукой, потерей друга, с которым ты уже побратался, полюбил, связавшись крепкой солдатской дружбой.

Георгий пришел к нам в роту разведчиком из госпиталя, после ранения. Был он невысокий, крепкий в кости, в висках серебрилась первая проседь. Георгий и до ранения был разведчиком, имел опыт, и потому вместе с ним отправляли в разведку новичков, чтобы те учились у него трудному военному делу. В части много уже было у него учеников.

Не раз Георгий, рискуя своей жизнью, спасал товарищей. А один из них, дагестанец, которого раненый Георгий, сам обливаясь кровью, вынес с поля боя, сказал ему:

— Смотри, Георгий, наша кровь слилась. Раньше мы были братья. Теперь мы кровные братья.

С Георгием мы крепко сдружились. Он любил рассказывать об Осетии. Я же, влюбленный в свой край, рассказывал ему о Карабахе. Мы даже, бывало, в редкие минуты затишья вместе пели «Келе, Сато, келе» — шуточную армянскую песню, которой Георгий научился от меня. И конечно, клялись после войны непременно побывать друг у друга в гостях.

Но однажды Георгий пошел в разведку и не вернулся. Его срезал в пути снайпер, который давно охотился за ним. Помня наказ Георгия, я решил проведать его родной Цхинвали. Я не нашел в Цхинвали ни дома, ни родни друга, — должно быть, он был из соседней деревни. В Цхинвали было много солнца, яркой зелени, добротных, на городской лад построенных домов. Я ел вкусную осетинскую сдобу и знал, что ее называют хабиджын, а когда в одной гостеприимной компании первый тост подняли за меня, я не удивился, я знал от Георгия — гость в Осетии в почете. Знал, как называется этот тост: нуазан — гостевой бокал, который осетинцы пьют стоя.

Мы идем по Цхинвали. За невысокими домами Лияхвы не видно, но ее сдержанный, глухой рокот, удары волн о берег, смягченные расстоянием, заглушают наш разговор.

Мой друг, молодой поэт, чем-то мне напоминающий Георгия, поворачивает то в одну, то в другую сторону, показывая достопримечательности родного города. Мы остановились у двухэтажного красивого дома, который утопал в зелени. Но первое, что бросилось в глаза, — это гнезда ласточек. Гнезда лепились к карнизам, к пышным наличникам, капителям, гроздьями висели над парадным входом, лепились даже у дверей. Было такое впечатление, что в этом доме, кроме птиц, не обитает никто.

— Что это? — спросил я.

— Дом правительства, — ответил мой спутник. И, тут же поймав на моем лице недоумение, продолжал: — Обычай есть у нас такой — птиц не тревожить. Когда дом этот был выстроен, были сняты с него леса, вдруг оказалось, что ласточки уже заселили вход. Пришлось открыть другую дверь.

Я долго смотрю на дом, на гроздья гнезд и почему-то вспоминаю Георгия.

Так вот та благодатная земля, которая вскормила, вспоила тебя, наградив всем тем, чем ты был дорог для всех, знавших тебя, Георгий.

Я сижу в кругу друзей. Неподалеку Лияхва катит свои шумные воды. На столе доброе осетинское вино.

Мир праху твоему, Георгий! Мир твоей Осетии, которую ты так любил.

Мы дружно спели «Келе, Сато, келе», и песня наша неслась над шумной Лияхвой, над притихшим вечерним Цхинвали, озаренным тысячами огней.

НА КУБАНИ

Среди развалин подожженной гитлеровцами станицы целый день стучали топоры. Люди, вернувшиеся к своим опустевшим очагам, обстраивались как могли. Мимо старика, стучавшего топором, проходил солдат.

Взглянув на часы, он подошел к старику:

— Дай-ка, отец, бревно тебе обтешу.

Топор в стосковавшихся руках молодого бойца весело забрызгал щепой. Обтесав одно бревно, он брался за другое.

Я смотрел на бойца, с упоением тесавшего бревно, и мне казалось — это Россия склонилась над израненной, обожженной землей.

ДОБРЫЙ ВЕТЕР

На обочине дороги, по которой идут наши войска, стоит старый болгарин.

— Два ветра дуют на Балканах: один зовется «аустру» — это ветер с запада, немецкий ветер. Он несет полям засуху, — говорит болгарин. — А другой ветер зовется «кравиц», он пригоняет тучи к горам, и тогда над полями проливается хороший хлебный дождь.

— Значит, рад, отец? — спрашивают его.

А старик не замечает слез, которые бегут по его морщинистому лицу. Он качает толовой! Во всем мире этот жест означает «нет». Но здесь, в Болгарии, когда хотят сказать «да», то качают головой из стороны в сторону.

И, когда бойцы узнают смысл этого жеста, стариковского кивка, он запоминается им сразу — и на всю жизнь.

НАДПИСЬ НА РЕЙХСТАГЕ

И вот каменное нагромождение, именуемое рейхстагом. Сейчас даже трудно представить, как он выглядел раньше. Отбитая нога коня Вильгельма, простиравшего руку на восток, и куча битого камня — вот все, что осталось от былой бюргерской спеси.

Боец смахнул пот со лба, по-солдатски сказал: «Порядок», и острием штыка как можно выше выцарапал на руинах гитлеровской канцелярии:

«Германия, запомни навсегда и мой штык! — Сын Армении».

Я не знаю, кто оставил эту гордую надпись. Может быть, кироваканский или кафанский медник, может, карабахский тутовод или мегринский виноградарь. Но кто бы ни был ты, мой современник, собрат по оружию, Родина снимает перед тобой шапку.

СОЛОВЬИНЫЙ ДЕНЬ

Какая ирония судьбы! Мы пришли в Берлин второго мая, в день, который у нас называют «соловьиным днем».

В этот день в Берлине отгремели последние выстрелы, фашистская армия вынуждена была прекратить сопротивление. В этот день, по поверью, при благоприятной погоде, в средней России начинает запевать соловей.

Погода нынче благоприятствует нам. Соловей вернулся в мертвый парк Тиргартен. Тревожно поет он над пустынной местностью, как некогда грустил он по разоренному гнездовищу в Курске или на Украине.

Да, есть же праведный суд на свете!

РУССКИЙ ХЛЕБ

Два отощавших мальчонки попросили у нас хлеба. Мы знали: Берлин голодает. Колченогий Геббельс обещал, уходя, так хлопнуть дверью, чтобы содрогнулся весь земной шар, вот он и хлопнул. Берлин без воды, без хлеба, без электричества. Он был стерт с лица земли, затоплен водами Шпрее, если б не подоспели советские войска, помешавшие гитлеровским заправилам осуществить свой зловещий замысел.

Товарищ, с которым я шагаю по Берлину, — будущий писатель Лазарь Карелин. Он — еврей. Я — армянин. Об армянах еще совсем недавно Геринг писал в листовках: «Учесть недружелюбность армян к немцам». Еще не остыли печи Освенцима, где жгли детей и взрослых…

Мальчики, попросившие у нас хлеба, смущенно отводили глаза. Молча, не сговорившись, мы развязываем свои вещевые мешки, в которых лежал наш пайковый русский хлеб.

ЦВЕТЫ НА РУИНАХ БЕРЛИНА

Две молоденькие девушки, напросившись в гости, как маленькие зверьки, набросились на еду. Стол для тогдашнего времени был неслыханно богатым: ржаной солдатский хлеб, банка шпрот и ломтик сала — остатки нашего сухого пайка, который мы получили еще в Москве, отправляясь военными корреспондентами сюда, в горящий еще, поверженный Берлин.

Мы оба — я и мой товарищ Лазарь Карелин — только перед самым концом войны были произведены в офицеры. Будучи солдатами, мы мечтали, как и другие, о Берлине, о мести. Теперь в этом самом Берлине мы кормили хлебом и салом двух немецких девушек.

Если бы в те далекие времена, когда дымили печи Майданека, вся Родина наша обливалась кровью, сказали бы нам, что мы способны на такую щедрость, то, наверное, не сговорившись, мы отвесили бы обидчику по хорошей оплеухе.

Девушки уписывали наш русский хлеб за обе щеки, и, не боюсь признать, мы не жалели. Мы знали — Берлин голодает. Знали также, что не эти девушки зажгли тот всемирный пожар, который принес человечеству так много горя.

Покончив с едой, девушки покорно ждали расплаты.

— Все! Можете идти, — по-немецки сказал им Карелин.

Девушки, видимо, не поверили своим ушам, не сразу ушли. Мы решили пожертвовать остатками пайка, дали им хлеб и сало.

Уразумев наконец, что нам от них ничего не нужно, девушки не знали, как отблагодарить нас. Одна из них, задержавшись в дверях, преодолев, радостное смущение, сказала:

— Мы сестры, наш отец — профессор, врач. И очень строгих правил. Если мы придем домой с хлебом, он не поверит, что вы его дали безвозмездно. Может, зайдете, поговорите с отцом?

Мы пообещали зайти. Девушки ушли, оставив нам свой адрес. В окно мы видели, как бережно несли они наш скромный подарок.

Мы все-таки решили исполнить свое обещание — поговорить с отцом девушек.

Берлин был в руинах, еще дымились развалины, но мы без труда нашли нужный нам дом. Еще издали, за обгоревшей штакетной оградой мы увидели высокого пожилого человека с непокрытой головой, в жилете, в белоснежной сорочке. Это был отец наших девушек. Он поливал из лейки цветы.

Солнце только всходило. Мы стояли как вкопанные, потрясенные до глубины души этим необыкновенным видением: немец, побежденный, поставленный на колени, среди руин поверженного Берлина, на рассвете нового, наступающего дня поливает цветы.

КАРАБАХСКАЯ ТУТОВКА

Отгремели последние выстрелы в Берлине. В честь Победы знакомый генерал пригласил нас, меня и Карелина, отобедать у себя.

Идя в гости, я прихватил с собой бутыль с карабахской тутовкой. Как она попала в Берлин, недолго рассказывать. В годы войны мы с Лазарем Карелиным, тогда еще рядовым солдатом, вместе писали книгу о связистах. И где только мы не побывали, собирая материалы для будущего произведения!

Оказались мы и в Карабахе, и конечно же, не без участия Карелина. У отца моего, который жил в Карабахе, со здоровьем было плохо, мне надо было повидать его, и мой соавтор, идя мне навстречу, устроил эту поездку — убедил начальство, что для написания книги нам нужно побывать и в Карабахе.

Это было не более месяца тому назад. В воздухе уже пахло победой, и отец, снабдив нас бутылью с тутовкой, наказал распечатать ее в Берлине.

Просьбу отца я выполнил. Хоть и велик соблазн: так порой хотелось вынуть отцовский подарок, ознаменовать им какой-нибудь салют, коими так богат был конец войны!

Теперь этому событию рад даже Лазарь, от которого, что скрывать, тоже приходилось спасать эту разнесчастную бутыль.

И все-таки, попеременно со мною бережно неся наш презент, загадочно завернутый в газету, он нет-нет да прокатывался насчет его не очень импозантного вида.

Да, это верно, наша бутыль особой импозантностью не отличалась. Была она из темного толстого стекла, непроницаемого для простого глаза, вдобавок перехвачена в горле не пробкой, а особой затычкой из тряпок, обмотанных сверху суровыми нитками.

У генерала нас сразу ослепил сервированный стол с расставленными на нем изящными бутылками. Особенно бросались в глаза красивые на них этикетки.

При виде всего этого мы уже не знали, куда деться со своей злополучной бутылью.

— А что это, ребята, вы за спиной прячете? Давайте-ка его на божий свет! — обратился к нам генерал.

Делать нечего, мы стали разворачивать газетные листы. Пока я освобождал горлышко бутылки от суровых ниток, вытаскивал из него тряпочную затычку, Карелин рассказал генералу о нашей поездке в Карабах, о наказе моего отца.

— А что же! Надо уважить старика. Давайте попробуем для затравки.

Я разлил по стопке.

— За Победу, — провозгласил генерал и первым опорожнил стопку. Отдышался, словно обжегся имбирем, вытер слезы, позвал ординарца: — Петров! Убери со стола всю эту батарею. Будем пить карабахскую тутовку…

И сегодня, по прошествии многих-многих лет, пользуясь случаем, рад сообщить своим землякам, что первый тост за Победу в самом Берлине был отмечен карабахской тутовкой.

ЖИВАЯ ПАМЯТЬ

В Горисе, районном центре Армении, в честь воинов, погибших в Отечественной войне, сооружался памятник-родник. На открытие его был приглашен гусан Ашот — народный певец.

Война только что кончилась, дорогой ценой завоевана победа: сколько прекрасных жизней оборвалось в одном только маленьком Горисе. И среди них Арменак, его друг детства…

Идя к трибуне, гусан еще не знал, что он скажет. Но вот его острый взгляд отыскал в толпе скорбную фигуру Астхик, матери Арменака. Старуха стояла слегка опершись на плечо невестки, молодой вдовы. Лицо ее было торжественно-печально.

Гусан теснее прижал к груди саз, и слова полились сами собой…

Вечно струится вода в роднике, вечно будет жива память о героях.

СКАЗКИ СТАРОГО ДУБА

СТАРЫЙ ДУБ

Иного лоботряса люди называют «дубом». Это несправедливо. Правда, сердце у меня деревянное, но память…

Я помню твоего отца, деда твоего, а может, и прадеда. Они родились здесь, тянули свою лямку и теперь лежат на погосте под камнем. Я видел их маленькие радости и большие горести. Я ведь живу на этом свете очень давно…

Я дуб, я старый дуб. У меня деревянное сердце и ясная память.

Среди нас чужих нет, здесь все свои. Не скрою от вас: я стар, очень стар. И дубы умирают. Пока я жив, пока держат меня мои старые корни, я хочу поведать людям о виденном и услышанном на этом свете.

Я дуб. Я старый дуб. У меня деревянное сердце и ясная память. Я помню…

ГОРИС

Выражение «въехал в город» применительно к Горису не точно. В Горис, окруженный пиками острых гор, въехать нельзя. В него можно только свалиться с неба. Дорога, ведущая к Горису, несется стремительно вниз, на поворотах земля осыпается из-под шин прямо в пропасть.

И мы сваливаемся на своем «газике» головокружительно быстро, едва успев с высоты «Медной горы» уловить очертания города, ровные улицы с квадратным открытым пространством в центре…

В Горисе родился и жил Аксель Бакунц. Он мне почти ровесник, но его давно нет. Я спешу к нему, к памятнику, чтобы низко поклониться ему, учителю и другу.

БАЛЛАДА О КРЫЛАТОМ МАЛЬЧИКЕ

В одном селе родился крылатый мальчик. Рос мальчик, вырастали и его крылья. Поначалу он летал вокруг своего дома, потом вокруг деревни, задевая крылом облака.

Крылатый мальчик стал юношей. И задумал он вступить в бой с орлом.

А тем временем в доме, где родился необычный мальчик, царил непокой. Убитые горем родители не жалели денег, со всего света сзывая лекарей, чтобы избавить сына от недуга, сделать его таким, как и все.

Лекари приходили-уходили, а мальчик рос и рос, на своих сильных крыльях поднимался все выше и выше, теряясь в облаках.

Но нашелся лекарь, который взялся вылечить юношу. И нашелся он в тот самый час, когда юноша должен был вступить в бой с орлом.

Ночью, когда юноша безмятежно спал, набираясь сил для дерзкого полета, лекарь незаметно срезал ему крылья.

Наутро, поднявшись и ничего не подозревая, юноша ушел в горы, на орлиную скалу, чтобы оттуда ринуться в синь неба, в полет.

Только в воздухе, стремительно несясь вниз, к своей гибели, юноша понял, что он бескрылый.

ДВА ПУТНИКА…

Два путника ехали на верблюдах по степи. Ехали день, ехали другой, несколько дней. Путники были не новички в этом крае, они хорошо знали язык пустыни, молчали, берегли силы для дальнего пути. За день если они обменялись двумя-тремя словами, считай, что разговорились.

Горячий песок поскрипывал под копытами верблюдов, колокольчики слабо позванивали, не нарушая тишины и зноя, тени от путников вытягивались, неотступно шли рядом, молчали, как и путники.

На исходе пятого дня впереди показались верхушки минаретов.

— Минареты… Слава аллаху, подъезжаем, — сказал один путник другому.

— Какой ты болтун, приятель, — ответил тот. — Эти минареты вижу и я.

ХИТРЫЙ ВОР

Амбарцум-даи, подбадривая осла палкой, приближался к своему саду и вдруг увидел: кто-то в нем хозяйничает, режет виноград и кладет себе в корзину. Он подъехал близко и крикнул через забор:

— Кто там режет виноград? Эй?

Из сада послышался ответ:

— Амбарцум-даи, хозяин сада. Кто беспокоит его?

— Бо, — опешил Амбарцум-даи. — Если ты Амбарцум-даи, кто же я?

— Что ты меня спрашиваешь? Я тебя не крестил. Ступай лучше спроси в селе, кто ты?

Старик, повернув осла, помчался в село.

— Люди, кто я? — вопрошал он.

— Амбарцум-даи, — ответили ему немало удивленные односельчане.

— Если это я, то кто же тот, что в моем саду режет виноград? — сказал старик.

МАЛЬЧИК ИЗ КАРАБАХА

Мальчик был хилый, хворый. Долго размышлял отец, как помочь сыну избавиться от недуга, стать сильным.

Думал, думал крестьянин, и вот что он придумал. Во дворе только что отелилась корова. Отец поместил новорожденного теленка на крыше своего дома, и сын должен был каждый день утром и вечером перед дойкой по шаткой лестнице спускать теленка с крыши и снова водворять его на место после дойки.

Теленок махонький, и хилый сын легко это делал. Но с каждым днем теленок прибавлял в весе, юноша как ни в чем не бывало спускал и поднимал его по лесенке. Теленок стал быком, а юноша по привычке без труда поднимал его.

Когда ваш сын не ест то, что ему дают, ленится ходить в школу пешком, расскажите ему эту притчу о мальчике из Карабаха.

ЖИЛИ ДВА СОСЕДА…

Два соседа, два села — Спитакгюх и Кармиргюх. Спитакгюх раскинулся на склоне одной горы, Кармиргюх — на склоне другой. Их разделяла небольшая долина, хорошо ли, худо ли, кормила оба села.

И хоть в беде соседи не оставляли один другого, но частенько ссорились. Все из-за этой долины. Летом, кто раньше проснется, раньше спустится в долину, тому и урожай. Кто снесет такое?

— Бог всевидящий! — жаловались спитакгюхцы, простирая руки к небу. — То, что ты на этой горе создал Спитакгюх, ты поступил правильно. За это тебе земной поклон. Но что напротив нас посадил этот вздорный Кармиргюх… Прости нас, господи, малость промахнулся. Просим тебя, исправь свою ошибку.

Кармиргюхцы не оставались в долгу.

— Бог всевидящий! — взывали они. — Ты поступил правильно, создав на этой горе наш Кармиргюх. За это тебе низкий поклон! Но к чему напротив нас посадил этот вздорный Спитакгюх…

Спитакгюх и Кармиргюх живут и поныне. Золотая долина и сейчас кормит оба села, но что-то никто не помнит, чтобы соседи ссорились из-за нее, призывая в помощь всевышнего.

Не те времена!

ДРЕССИРОВЩИК

Молодой дрессировщик вдруг почувствовал страх. Ему казалось, что львы так и ждут случая, чтобы накинуться на него.

Дрессировщик знал — с такими мыслями нельзя входить к зверям, и мужественно отгонял их от себя. Но каждый раз, когда он оказывался в вольере, его била дрожь: он боялся зверей.

О своих подозрениях молодой укротитель поведал учителю, старшему дрессировщику. И попросил, чтобы тот пришел проверил.

Старший дрессировщик, побыв со львами, тоже остался недовольным.

— Как же быть? — спросил ученик. — Может, отказаться? Сдать их в зоопарк?

— Нет, зачем отказываться? Сменить тумбы, — посоветовал учитель. — Эти тумбы слишком широки и удобны для львов, у них остается много времени на разные размышления.

Тумбы сменили, их заменили узкими и неудобными для сидения, и звери, занятые заботами о себе, забыли о дрессировщике.

ВЕТВЬ ТУТЫ

Видели ли вы ветвь туты? Ветвь как ветвь, ничего необычного. Но, если приглядеться, на ней видны затвердевшие мозоли… Эти мозоли — засеченные места, по которым бьют дубиной, осыпая с веток ягоды, наши садоводы.

Сколько лет стоит это дерево, столько же лет сыплются на него эти удары. Но приходит срок, и дерево снова щедро украшает ветви белым ожерельем ягод.

Исстари известно: великий гнет создает великое сопротивление.

МАГИСТР ФИЛОСОФИИ

Он славился ученостью и завидной судьбой. В двадцать три года он стал магистром философии. Назубок знал Канта, Фейербаха, Гегеля. Знал Эйнштейна, имел открытие в кибернетике, но был равнодушен к утренней росе на примятой траве, к горной вершине, озаренной восходящим солнцем, закрывал уши от пересвиста птиц. Не ощущал радости от первых подснежников, дружными семейками пробрызнутых среди проталин, пахнущих сыростью и пробуждением земли…

Таких я лично жалею, как людей, в чем-то ущемленных!

ТРЕУГОЛЬНИК УЛЕТАЮЩЕЙ СТАИ…

Видели осенью высоко в небе четкий треугольник улетающей стаи журавлей с вожаком впереди?!

А многие ли знают, какая предшествует потасовка, сколько раз перемешиваются, меняются местами журавли, пока не вытянется этот гармонически колеблющийся клин, этот строгий треугольник, пока не определится вожак.

Там, в стае журавлей, никакие заслуги, кроме летных, не могут обеспечить место вожаку. Каждому журавлю в стае.

КУРИЦА-НЕСУШКА

Курицу-несушку заключили в золотую клетку и стали обильно кормить ее. А сделали это из любви к курице, по доброте. Зачем ей, курице-несушке, целый день слоняться по свету в поисках корма, если можно освободить ее от лишних забот-хлопот?

Курица ела, пила вдоволь, не зная недостатка, но только она стала носить взаперти, в клетке из золота, яйца без скорлупы.

Хозяин выпустил птицу на волю. Но и на воле курица приносила яйца без скорлупы. Она разленилась, разучилась собирать и отбирать необходимое для скорлупы вещество — известь.

РАЗДУМЬЕ В ПРИЕМНОЙ

Дверь была обита серой клеенкой. За ней ответственный товарищ, важное лицо. Когда-то мы с ним вместе учились. При встрече кланяемся, вспоминаем разные забавные случаи из университетской жизни, а теперь я жду приема к нему. Он знает, что я жду, и не торопится принимать меня.

Делать нечего, я начинаю перебирать в памяти университетских товарищей. Черт возьми, все вышло шиворот-навыворот. Лева Арзуманян, отличный студент с феноменальной памятью, которому все прочили карьеру ученого, стал журналистом средней руки. Серый, ничем не примечательный Геворкян, окончивший университет на тройки, стал кандидатом. Его имя известно в городе.

Бегут воспоминания. Вот и он, тот, кто теперь за дверью, к кому я пришел на прием. Тихий, улыбчивый, прилизанный. На темени уже просвечивает лысина. Он явно задержался в университете.

Учился он кое-как, но перед экзаменом не волновался, как другие. Заранее знал, что свою тройку сорвет. С первого же курса он наш бессменный профсоюзный вожак. Неудобно же, чтобы вожак плелся в хвосте. Ему всегда было уютно в тени палочек-выручалочек…

Пока мой бывший сокурсник мешкал с приемом, я о многом успел подумать. Мне было жаль, что мой однокурсник так и не узнал волнения перед экзаменом. Было жаль человека, заживо погребенного чрезмерной нашей лаской. Да, лаской, которая оборачивается ядом, если она равнодушна, если она достанется недостойным.

Я знаю, наш профсоюзный вожак далеко пошел. Но знаю и то, что он неуч, отстал. Палочки-выручалочки попортили ему жизнь, помешали расти. Его головой орехи бы колоть, а он отгородился от мира массивной дверью, власть свою показывает. И в этом есть своя закономерность. За высокой стеной бюрократизма легко скрыть свою душевную нищету.

Я жду приема, однокурсник!

ТРИ ТОПОЛЯ

Дом наш высокий, многоэтажный. Тянется он вдоль широкой улицы, чуть ли не с полкилометра длиною, заслоняя собою множество разных застроек, разбросанных как попало, жилые кварталы, оставшиеся от старого ереванского Конда.

У каждого города есть свой Конд, есть он и у нас, в Ереване.

Окна моей квартиры смотрят на одну такую пристройку в глубине двора, которая, впрочем, ничем особенным не выделялась от многих других кондовских домов. Тот же небольшой домик с палисадником, та же плоская крыша, покрытая толем, те же глинобитные стены.

Правда, они были модернизированы. Не чадили воздух густым дымом, жители этих домов не бегали с ведрами далеко за водой. Все у них было рядом. И водопровод, и паровое отопление, и газ.

Но на этот домик я обратил внимание сразу же, как только мы переселились сюда. Отчасти, может быть, потому, что он смотрел прямо на нас. А может быть, из-за тех трех молодых стройных топольков, которые росли перед ним, заметно украшая его.

Я уже знал: в нем живет пожилая женщина с сыном, который недавно женился. Сына и невестку я ни разу не видел, как-то не попадались они мне на глаза, а старушку видел часто. Она все время хлопотала возле дома, прибирала, подметала маленький дворик, обливая его водой, чтобы прибить пыль, которая густо заносилась со всех соседних крыш во время ветра, чаще всего я видел ее, сидящей на скамеечке возле тополей.

Но однажды, выглянув в окно, я не заметил белоствольных красавиц. Их кто-то спилил. А потом во дворе началось строительство: сооружали гараж. Дело житейское, сын купил машину.

Но в тот день, когда во дворе появилась машина и пришли дружки обмыть покупку, шумно веселились, старушка — хозяйка дома — не приняла участия в веселье. Весь вечер она просидела на своей скамеечке возле спиленных тополей в каком-то отчужденном, грустном одиночестве.

От соседей я узнал о драме, которая разыгралась в этом доме. Оказывается, старуха эта — солдатка, вдова путевого мастера-железнодорожника, который не вернулся с войны. Они поженились в сорок первом. Через год муж погиб под Туапсе, оставив новорожденного сына. Тополя под окном, посаженные мужем в память о мирной жизни, были бесконечно дороги ей. А спилил их, в отсутствие матери, сын. Надо было построить гараж для автомобиля, подаренного ему богатым тестем. И тополя были срублены под корень…

Можно спать на одной постели и видеть разные сны.

ДЕЗДЕМОНА

Они сидели на зеленой траве. Парень держал руку девушки в своей и говорил, заглядывая в ее карие, чуть раскосые глаза:

— Ты — Дездемона! Это решено!

Вокруг было тихо. В лесу бил коростель. Бежала невдалеке река, и сдержанно плескались ее струйки. На берегу, на зеленой лужайке, пощипывала траву оседланная лошадь.

Солнца не было. Над полями, над вершиной леса в мягком сумраке полз туман, пряча все от наступающего вечера. Только вблизи виднелись густые пятна разноцветной зелени да кое-где пробивался чистотел, прямой и ровный, как тополь.

На небе загорались звезды.

— Кна-а-рик! — раздался вдалеке голос.

Девушка встала.

— Ну, я пойду, на ферму пора, — сказала она. — А насчет «Отелло» — согласна. Дездемону буду играть я, если так решили драмкружковцы.

Девушка вышла на тропинку, синие васильки на платье поблекли вдали.

Девушка скрылась за плетнем молочной фермы. Послышался покорный коровий вздох и звон первых струй, ударившихся о цинковое донышко подойника…

Парень стоял и счастливо улыбался. На губах его оставались еще следы девичьих губ, полных тепла, как парное молоко.

Через минуту парень подошел к пасущейся лошади, взнуздал ее, вскочил в седло и поскакал в горы. Он был объездчиком колхозных полей, его работа начиналась с вечера.

В деревне зажглись огни. Звонко заливалось радио. Был обыкновенный вечер.

УЛЫБКА МАСТЕРА

Мастер остановил станок. Он стоял над законченной деталью. В срок, самый короткий из возможных, грубый полуфабрикат превратился в новую деталь. Мастер торжествовал победу над железом.

Не всегда железо было послушно ему. Бывали дни, когда молодой рабочий опускал руки перед его дремучей первородностью. И это было совсем, совсем недавно…

Мастер стоит над готовой деталью. Он улыбается. И мне понятна улыбка токаря. Это улыбка творца, созидателя, гордого совершенным делом.

ПОКА ВСАДНИКИ ЕДУТ В СТРОЮ…

Пока всадники едут в строю, придерживая коней, трудно узнать: под кем лучший конь? Пока клинок в ножнах, не скажешь, и каков всадник.

Но вот ринулись в атаку. Только тогда выявляется отвага всадника и коня.

Как часто мы раскладываем людей по полкам, не проверив их атакой, по одной угодливой улыбке.

КУСОК ПИРОГА

Он рвал и метал. За правду костьми мог лечь. Крепкий, молодой здоровяк, пишущий стихи.

Но вот его заметили, пригрели. Теперь он при должности. Сам начальник и творит зло.

Оказывается, ему нужен был пирог. Дорвался до него, подавился первым же куском. Хорош правдоискатель!

Вкусен пирог, бывший правдоискатель?

ОТ ИЗБЫТКА ЛЮБВИ

Пришвин в своих рассказах приводит забавный случай: как однажды, играя с ребятами, один взрослый прикрыл его, маленького, подушкой и чуть совсем не задушил его…

Случается, что медведь от избытка любви душит в объятиях медвежонка. Уж не у того ли любвеобильного медведя, задушившего в объятиях собственное дитя, стянули мы ту зловредную «подушку»…

Что касается меня: я благодарен своей судьбе. Меня не обласкает медведь. Подушкой меня не прикроют. Мне не грозит смерть от ласки!

ОН ЖЕ РАСКАЯЛСЯ

Когда исключили из комсомола друга, с которым был неразлучен, он первым попросил слова. Достал комсомольский билет, поднял над головой, сказал:

— Я изменил этому билету. Был недостаточно бдителен. Судите меня строго…

Его не стали судить, учли чистосердечное признание.

Получилось так, что друга восстановили, оказалось — его оговорили.

И снова он первым попросил слова. Вынул комсомольский билет, сказал, что изменил ему, не защитил товарища в трудную минуту. И снова требовал:

— Судите меня строго.

Его снова не судили — он же раскаялся.

ТАЛАНТ

Я видел, как он говорил по телефону. Тихо, очень тихо, едва разжимая губы, нарочито невнятно…

Перед моим мысленным взором возникал тот, кто в конце провода. С кем говорил мой приятель. Конечно, он весь внимание, весь в трубке.

Смысл такого рода разговора по телефону я постиг, когда однажды сам оказался на конце провода. Впиваясь в трубку, вылавливая каждый им произнесенный звук, я поймал себя на том, что я весь во власти этого тихого голоса, этой трубки, прижатой к уху.

Этот человек рос и рос, продвигаясь по служебной лестнице вверх, не меняя тона разговора, по-прежнему заставляя слушателя впиваться в трубку.

Такой прием. Прием, заряженный аккумулятором гипноза огромной мощности. Талант!

К сожалению, он был писателем. И очень маленьким. Но выдающийся талант карьериста потянул за собой маленький талант писателя.

КРЕСЛО

Кресло было старое, с облезшим плюшем на сиденье и потертыми деревянными подлокотниками. Оно стояло в парикмахерской и ничем не выделялось среди других таких же кресел, не отличавшихся свежестью. Разве только планкой, протянутой от одной ножки к другой.

За этим креслом работал сам заведующий. Впрочем, планка была не только для украшения. На ней мастер разминал то одну, то другую ногу. Вот и все преимущество!

Как-то заведующий ушел в отпуск. В парикмахерской было три мастера. Одна женщина и двое мужчин.

Началась война между мастерами за кресло с планкой. Женщина еще куда ни шло, она быстро вышла из игры. Была молода, недавно поступила на работу, ей вроде не по рангу кресло. Зато два других мастера, оба солидные, в возрасте, сшиблись лбами, понося друг друга последними словами. Все из-за кресла с планкой. Притом на один месяц. А знали они друг друга десятки лет до этого.

КОРМИЛ ДО УСОВ…

Есть возраст, когда мы живем в «долг» у общества. Но есть и возраст, когда с лихвой возвращаем долги, и даже нарабатываем на старость.

Все эти подсчеты, надо думать, ведутся не только ради отвлеченного научного интереса. Иначе зачем считать?

А как же быть, если долги не возвращаются, не нарабатывают на старость? Если живут по поговорке: «Кормил до усов — корми и до бороды»?

КОГДА МОЛЯТСЯ ДВУМ БОГАМ…

Когда молятся двум богам одновременно, обоих обманывают. Вспомним притчу об Амбарцуме, старом армянине из Карабаха.

Арабы, захватив наши горы, заставили народ принять ислам. Часть населения бежала, оставшиеся, чтобы уцелеть, приняли ислам. Пришел принять ислам и старый Амбарцум. Ему сделали все что положено. Но тут увидели у старика на груди под рубахой крест.

— Дозвольте оставить, — взмолился старик. — Я одной ногой в могиле стою. Коли на том свете Иисус выйдет навстречу, расстегну рубаху — покажу крест. Магомет выйдет — расстегну портки…

По притче Амбарцуму отрубили голову. Мы не в средние века живем, голову отрубать не будем, но наказать как следует за двоевластие должны.

ЕГО СЛЕД

Он не каменных дел мастер, его руки не венчают тонким орнаментом фронтоны наших домов. Он не токарь, не шлифует детали, которые потом войдут в организм машины. Он не учитель, не оставляет в незащищенном юношеском сердце свой неизгладимый след…

Жора Галстян — известный на нашей улице парень. У него темные большие глаза, маленький, слегка кудрявившийся чубик, который небрежно падает на чистый, загорелый лоб — без единой морщинки. На нем отличный костюм нездешнего покроя и ботинки на толстой подошве. У него много друзей, и его обожают в компании. Его товарищи называют ласково — Жорж.

А я хочу спросить, где твои следы на земле, Жорж? Что от тебя останется людям, кроме отпечатков твоих пальцев в милиции, о чем не знают твои друзья?

ЛИСИЙ ХВОСТ

Лиса выставляет свидетелем свой хвост, кехва[95] же — своего кизира. Поговорка старая. Но она удивительно и новая. В этом я убедился, находясь в кабинете одного высокопоставленного лица.

У этого высокопоставленного лица была привычка: сразу принимал несколько посетителей. Когда он говорил, возражая посетителю, все остальные мило кивали ему, с расчетом, что эти кивки зачтутся потом…

Однажды я спутал все карты этого чиновника, лишил его одобрительных кивков, выставил посетителей. И что вы думаете? Оставшись один на один со мною, «лицо» обошлось без кивков. Трудно было поначалу лисе без свидетельства хвоста, но зато она привыкла думать самостоятельно, и кажется, с наибольшей пользой для дела.

МЫ ПОТОМКИ СТАРОГО ДУБА

ДУБКИ

Мы потомки старого дуба. Нас называют дубками. Мы очень молоды, хотя нам по многу лет. Мы ведь дубы, а у дубов свое летосчисление.

Наше племя знаменито. Где только не растет ваш брат! Ему нипочем сибирский мороз, да и знойное жаркое солнце ему не помеха. Недаром у людей про нас сказано: держись за дубок — дубок в землю глубок.

Мы дубки. Мы потомки старого дуба. Нам недостает житейской мудрости старших, но и трезвая мужская зрелость завидует юности.

Мы помним залп «Авроры», помним трактор, впервые взбороздивший нашу землю. Мы молоды. У нас хороший слух и зоркие глаза. Мы слышим и видим такое, чего наш престарелый отец не может ни видеть, ни услышать.

Мы дубки. Мы потомки старого дуба. Нам недостает житейской мудрости старших, но и трезвая мужская зрелость завидует юности.

СОЛОВЬИНЫЙ ХОР

Ты ждешь ее, эту единственную в мире полюбившуюся тебе песню, а она приходит все равно неожиданно. И всегда для тебя нова.

Соловьиный хор уникален: то, что соловей поет сегодня, он уже не повторяет никогда.

Я зачарованно прислушиваюсь. Не хор, а гимн неистовой любви к жизни, исступленной страсти — гимн траве, солнцу, весне, и вместе с тем благородной ненависти к тем, кто мешает жить, кто пока перевертыш.

Я стараюсь, пока дневной свет не весь погас, разглядеть хоть одного из певчих. Но разглядеть соловья не так легко. Он не любит выставляться, мозолить глаза. Предпочитает оставаться в неизвестности.

Скройся из глаз, милая птица. Я не хочу, чтобы тебя видели. Не хочу, чтобы тебя назвали богом. Чтобы сама себе ты казалась богом. Если ты даже бог!

БЛЕСК МОЛНИИ

Блеск молнии осветил дерево. Четко обрисован каждый лист, ясно видна каждая морщинка на коре.

Минутой раньше не было ни дерева, ни морщин на коре. Ночная мгла поглощала все вокруг.

Был у меня друг, ничем не примечательный. Даже в доме, где он жил, не все знали его: тихий такой, в тени. Но ударил час — он открылся перед всеми, как то дерево в блеске молнии.

ПУТЬ МОЙ ДАЛЬНИЙ…

Вода бежала, спотыкалась о камни, бессильно падала в пропасть, выкарабкивалась и снова бежала, маленький горный ручей, каждой каплей стремясь к океану.

Я спросил у ручья: «Как дойти мне до океана, не потеряться в пути?»

Ручей захлебнулся в узкой гранитной расщелине, вышел из камней, сказал:

— Ступай за мной! Только помни: путь мой дальний и нелегкий, не на веселую прогулку я тебя зову.

КАМЕШЕК

Яркий камешек на дне озера сверкает и переливается солнечными красками. Но попробуй вынь камешек из воды, и он мгновенно меркнет.

Вот он лежит на моей ладони, сухой и тусклый. Я бросаю камешек на дно озера, и солнце тотчас же возвращает ему все краски.

Мы все красивы в родной среде.

ЦАРИЦА ЦВЕТОВ, РОЗА…

Царица цветов, роза, не терпит близкого соседства и, встретившись в вазе с хрупкой резедой, немедленно убивает ее. Белоснежный ландыш не терпит весенние цветы. Гвоздика и роза, оказавшись рядом, изводят друг друга ненужной борьбой, и обе, обессилев, перестают пахнуть.

Но есть маленький, невзрачный, неказистый цветок, фиалка, которая не отравляется и не отравляет никого…

А каково тем цветам, которые, не трогая других, сами не защищены от ядовитого соседа?

БЕССМЕРТНИК

Крохотный, от рождения не особо яркий цветок. Кто на лугу в пору цветения обратит на него внимание? Но придите на этот луг поздней осенью или даже зимою и попробуйте найти след от тех броских, немыслимо красивых цветов, которые затмевали бессмертник. Их словно не было. Будто не они полыхали белыми, синими, желтыми, разноцветными головками, радуя глаз.

А бессмертник стоит все такой же, какой был: крохотный, неяркий, желтый. И аромат у него, как и летом, медовый, сильный.

ЕМУ БЫ НАЖАТЬ КНОПКУ…

Он не был бюрократом, к нему попал я по первому звонку. Выслушав, он отечески погладил меня по голове.

— Выбьешься… молодой еще.

Ему бы нажать кнопку… Но он не пошевелил и пальцем. Скрипнула дверь кабинета — мой благодетель, забыв обо мне, поднялся навстречу новому посетителю: он ведь не бюрократ, к нему можно попасть по первому звонку.

Я выбился… Только голова, которой некогда коснулась холодная рука, теперь седая.

ЧУЖАЯ БОЛЬ

Одному крестьянину отняли больную руку, и он стойко перенес боль. Но вот та же участь постигла его соседа. Крестьянин, увидев его, по-бабьи заплакал.

Его спросили:

— Чего ты плачешь? Когда тебе самому отрезали руку, ты не издал ни одного вздоха.

— Оттого и плачу, — ответил тот, — что я сам испытал эту потерю, и мне лучше знать, какая это мука.

ОСЕНЬ

Попробуйте оголить лес в начале мая, когда он цветет в полную силу. А между тем, чтобы дерево сбросило листву, требуется всего лишь два-три осенних дня.

Так и во всем…

Ничто не приходит раньше времени и не уходит, не исчерпав себя.

О мое сердце, если бы я знал, как остановить твою осень!

БОЛЬ СЕРДЦА

Из поломанной ветки капля за каплей, как тяжелая слеза, падает тягучий сок.

Кто-то неосторожно или утехи ради поранил дерево, и теперь оно плачет и не наплачется от незаслуженной обиды.

Вот так иногда с легкостью ранят нам сердце. Проходят годы — рубец затягивается, но все равно новая кожа хранит на себе след прежней раны — непреходящая боль сердца.

ПЕРЕКАТЫ НА МОЕМ ПУТИ

Давят, крушат. Но я есть, я творю. Бьется мое израненное сердце.

Говорят, водопад тем сильней, чем больше на его пути перекатов.

Смешное утешение! Но ведь бывает и так, что растущее дерево придавят камнем, бьющий родник засыплют землей.

Я знаю: добро сильнее зла, но ведь и зло — сила!

Перекаты на моем пути, как вы мне надоели!

ЖЕЛТЫЙ ЛИСТ

Буйный, щебечущий сад. Откуда ни возьмись — ветер. Дерево покачнулось. В кроне блеснул желтый лист.

Я всматриваюсь. Сад как сад. Поют птицы. Ветер покачивает крону дерева. И опять этот лист, желтый лист в зеленой накипи сада…

НОЧЬ

Горы спрятались за горами. Ни зги не видно. Близко раздался последний вскрик птицы. Гаснет все вокруг, залитое ночным мраком. Будто сказочный дракой проглотил и небо, и землю…

Но как красив этот мрак, в котором таится утро.

СИЛЬНАЯ СТРУЯ

Золото намывается крупинками. Но если на жилу направить сильную струю воды, вместе с песком уйдет и золото, те крупинки, которые с таким старанием намывают добытчики.

АСФАЛЬТ

Тонкая травинка пробивает асфальт. Это известно всем.

Но многие ли знают, как недолговечна жизнь растения, если его давит асфальт. Такая былинка час от часу чахнет, гибнет от легкого ветерка, истощив все силы в неравной борьбе.

НА ЦВЕТАХ ПОЛЕВОЙ КАШКИ…

На цветах полевой кашки снуют муравьи… Что бы ни случилось со мною, полевая кашка будет цвести, муравьи — сновать по извечным своим неведомым путям.

Не отрываясь гляжу на муравьев, на кашку, на свою… бесконечность.

ГОРНАЯ РЕЧКА

Диву даюсь, глядя на нашу речушку: иные реки побольше зимою притихают, замерзают, а ей — нипочем. Вечно звенит, скачет по камням, не прерывая свой бешеный бег в самый лютый мороз.

И я знаю: она не замерзает от бега, от собственной прыти, не знающей покоя.

ЭДЕЛЬВЕЙСЫ

Цветок эдельвейса растет на краю пропасти, в заоблачной выси, пробиваясь сквозь снег, вечную мерзлоту, наперекор невзгодам, отвоевывая у жизни право на свет и тепло.

Наверное, и я бы зачах, как тот эдельвейс, сложись моя жизнь устроенной, уютной, без моих невзгод и недугов.

ЦВЕТЫ РОМАШКИ

Тихо плывут по Раздану сорванные где-то течением воды цветы ромашки. На каменистом берегу вдоль клокочущей горной реки полыхают огнем флоксы…

Время, остановись! Пусть зима поломает себе ноги по дороге к нам.

ОГОНЬ

Мой светоч — огонь. Я раздаю его пригоршнями и радуюсь, когда он занялся, полыхает на ветру костром, раздвигая мрак, кому-то освещая путь, несет людям какой ни на есть свет.

Но мне не дано греться у собственного костра. Я почему-то всегда ближе к дыму, чем к огню.

КАК ВЫ СОЛНЦЕ НИ СВЕТИЛО…

Видели ли вы одинокое дерево, на отшибе, подальше от леса, от других деревьев? В погожий день и в ненастье — мечется из стороны в сторону, что-то ищет подле себя ветками. Я догадываюсь: оно ищет чьи-то руки и не находит.

Сколько бы дерево ни стояло на месте, томясь в одиночестве, как бы солнце ни светило ему, дерево это будет метаться из стороны в сторону, искать, искать недостающей руки.

КАПЛЯ РАСТАЯВШЕГО СНЕГА

На моем оконном стекле капелька растаявшего снега. Я гляжу на нее и не нагляжусь…

О вереница лет, почти шестьдесят раз сменявших друг друга за моим окном. Не ей ли, этой веренице, научившей меня ценить жизнь, не пренебрегать каждой ее минутой, обязан я своей неистребимой любовью к капельке растаявшего снега на потеплевшем от весны оконном стекле?

УХОДЯЩИЙ, УХОДИ!

Уходящий, уходи, если пришел срок, если сердце не может больше отсчитывать дни.

Уходящий, уходи. Только оглянись назад: есть ли былинка, взращенная тобой?

Уходящий, уходи! Но оглянись: нет былинки за тобой — значит, не было тебя.

ВСТРЕЧНЫЙ ВЕТЕР

Птица учится летать против ветра. Чем злее встречный ветер, тем сильнее делаются у птицы крылья.

Сколько я помню себя — ветер не был мне попутным, всегда он яростно жег лицо. Злой, мудрый, встречный ветер.

ДЕД

Дед впервые в городе. Идет со мною по улицам и удивляется, как много народу.

— Сколько в этом городе людей? — спросил он меня.

Я назвал.

— Врут. Кто может сосчитать их, если все в разные стороны идут.

МИНУТЫ МОЛЧАНИЯ

Есть у моря минуты молчания. Мгновение, когда все замирает на корабле. Судовые радиостанции прекращают свои передачи и ловят, ловят в эфире тревожные сигналы. Может, кому требуется срочная помощь?

Вот такие же минуты молчания бывают и в сердцах людей, отзывчивых на чужую беду!

КАК В ЗАДАЧНИКЕ…

Дочка моя пыхтит над трудной задачей. Арифметика явно не дается ей. Иногда, вздохнув, заглядывает в конец учебника, где ответы.

Я смотрю на нее и завидую. Как хочется иногда найти готовый ответ, как в задачнике.

ЛАСТОЧКА

Ласточка, улетая далеко-далеко, за чужие моря и земли, возвращается в свое гнездо…

Маленькая птица, у которой такой легкий крохотный мозг, обладает загадочным и тонким чувством расстояния, высоты и направления.

Подари мне твой крохотный локатор, ласточка!

ПТИЧКИ-НЕВЕЛИЧКИ

Я видел это на севере. Маленькие пичужки, величиною с грецкий орех, собрались на врага. Они ударялись о грудь и крылья ястреба, пламенея на солнце ярким опереньем.

Десятки отважных птиц погибали, но новые стаи вступали в бой, яростно накидываясь на хищника. Ослепленный и жалкий, ястреб падает сраженный.

ДВА ВЕРБЛЮДА

Два верблюда паслись в пустыне. Один сорвал пучок бурьяна и передал другому.

— Чем ты угощаешь меня, сосед? — сказал верблюд, получивший подарок. — Ведь и я ем этот бурьян?

— Я тебе его даю — значит, он уже другой, — ответил верблюд.

СТОЛЕТНИК

Ландыши цветут, едва уберется зима. Хитрюга подснежник выглядывает уже из проталин, не дожидаясь весны. Но есть растение, которое, прежде чем выбросить свой цвет, сто лет по капле набирает силы…

НА БЕРЕГУ НАШЕЙ РЕЧКИ…

На берегу нашей речки не ждут парома. Со своими нехитрыми снастями не замирают мальчишки, ожидая клева. Река быстрая, рыб не водится.

Закатав штаны, перешел ее вброд — вся навигация…

Невелика наша речка, но без нее не было бы и большой Волги.

ТОТ УГОЛОК, ГДЕ ТЫ РОДИЛСЯ…

У каждого из нас под бескрайним небом есть свой заветный уголок, кусочек земли, где ты родился, и этот кусочек земли навсегда остается в твоем сердце.

Не хвались, что ты шире, любишь весь мир. Всю землю можно любить лишь любя тот уголок, где ты родился, где у тебя пуповина отделена.

В КОМНАТЕ ПАХНЕТ ГВОЗДИКОЙ…

В комнате пахнет гвоздикой. Густой, опьяняющий ее запах лежит в буфете с посудой, в складках тяжелой гардины, на книжных полках, путается в золотистых волосах куклы на руках бойко лопочущей девочки, тоже пахнущей гвоздикой…

Но вот в комнату вносят приемник, ставят рядом с гвоздикой в вазе. Пусть стоит. Это даже лучше. Теперь в доме и музыка, и песня…

Но что это? Не стало вдруг запаха гвоздики. Ошеломленная девочка не узнала даже свою куклу.

— Папа. Куда подевалась наша гвоздика? Почему она не пахнет?

Отец поднял девочку с куклой на руки.

— Давай отодвинем нашу гвоздику от приемника. Она не любит шумного соседства.

Вазу с цветами перенесли в другой конец, и в комнате снова запахло гвоздикой…

ЛАЗОРЕВАЯ ВЫСЬ

Вчера редактор вернул рукопись. Горсовет снова отказал в квартире…

Мы с тобой, жена моя, идем рука об руку. Над нами весенняя лазоревая высь. Как жить, родная, чтобы за мелочами не проглядеть эту синь в вышине?

ДВА ПОЭТА

Два поэта пришли к богу и стали просить у него помощи. Одни просил таланта, а другой — удачи. Бог одарил каждого по его желанию.

По дороге домой поэт, наделенный талантом, спросил спутника, что он будет делать в поэзии без таланта.

— Вот придем на землю, увидишь, — ответил тот.

БЕЛЫЙ СУЛТАНЧИК

Я взял ветвь молодой березы, белый султанчик, и изо всех сил потянул вниз. Ветка покорилась моей силе, согнулась, повисла, но как только я отпустил ее, она со свистом унеслась ввысь…

Моя девочка спит в хитро придуманной, удобной коляске. Она не знает превратностей судьбы. Но что бы там ни было, я знаю, она не согнется, не покорится чужой силе, как и тот белый султанчик березы.

ТЫ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ

Наташе

Идет ли дождь — ты перед глазами. Опояшется ли небо после дождя нежной полосой радуги — ты перед глазами. Услышу под окном воркотню птиц — ты перед глазами… Встречу незнакомую девочку — ты перед глазами…

Всюду, на беду мою, дочь моя, ты перед глазами.

СТОРОЖЕВОЙ ПЕС

Ночью в кошару подкрался волк. Зазевался сторожевой пес, дал себя обвести серому…

В чабаньем быту потери неизбежны, за них с чабанов строго не спрашивают. Но прошел день-другой, и сторожевого пса на ферме не стало. Ушел из стада и больше не вернулся. Он не мог простить себе такого просчета.

СКВОЗЬ ЛЕГКУЮ ДРЕМУ…

Сквозь легкую дрему вдруг мне почудилось: несусь высоко-высоко, где мне все подвластно. И небо, и звезды. Луна манит меня, суля свои неземные дары, но я не слышу вокруг себя щебетания птиц, не ощущаю дуновенья ветерка, не вижу кособокой яблони, что растет возле нашего села, от вечно недозрелых плодов которой только оскомину набьешь, и кричу:

— На землю! Домой! К своей кособокой яблоне!..

МОЕ КРЕДО

Если б меня спросили, как живете, то я ответил бы словами Льва Толстого: «Слава богу, беспокойно».

Если б меня спросили, что мне мешает жить на свете, ответил бы, как Жерар Филип: «Постоянное ощущение чего-то несделанного».

В ЗООПАРКЕ

В парижском зоопарке проводился эксперимент над группой шимпанзе, которых учили рисовать. Только одна, наиболее способная обезьяна, сумела сделать рисунок: она нарисовала клетку.

МОИ ЖУРАВЛИКИ

Умирающая девочка от лучевой болезни в Хиросиме мастерила бумажных журавликов…

Как мы похожи друг на друга, люди. Я тоже каждый день мастерю своих журавликов, хотя и мои дни сочтены, как у той японской девочки. Сочтены тяжестью лет, безумным бегом времени, которому нет дела до моих журавликов.

ТВОИ ГЛАЗА

Когда я долго-долго вглядываюсь в звезды — они начинают походить на твои глаза.

Я киваю им. Они молчат. Не замечают. Только холодно мерцают в своей звездной высоте. И я не сомневаюсь: это твои глаза.

ВСЕМ БЕДАМ ВОПРЕКИ

Есть ветер, который волос не растреплет, не шевельнет даже листьев на дереве, но полон неизъяснимой тревоги за что-то далекое, подчас горькое, но бесконечно милое сердцу. И я, всем бедам вопреки, шепчу:

— Люблю!

Я ЖДАЛ ТЕБЯ

Я ждал тебя в эту полночь — ты не пришла. Я ждал тебя во сне — ты не пришла.

На рассвете, перед моим окном, прошелестев листьями на дереве, ветер вспугнул мой чуткий сон:

— Она не придет. Не жди.

Я прогнал ветер, заставил замолкнуть дерево под окном.

Сейчас полночь. Я жду. Вновь безответно взываю: «Приди, хотя бы во сне».

ВЕТКИ РАСЦВЕЛИ

Время источило дерево. Вместо сердцевины — здоровенное дупло, как большой теремок, где трем малышам нетрудно укрыться во время игры в прятки.

Но приходит весна, глядишь, ветки расцвели.

МОЙ КАРАБАХ

Карабах — мой дом, приют и оплот. Мое колыбельное, мое изначальное. Я одержим любовью к нему, к его горам, людям…

Вот проселочная дорога, бегущая от села в горы. Вот другая, ведущая в тутовые сады. Все здесь знакомо, непреходяще. Придорожные кустарники засыпаны пухом одуванчиков. Трещат кузнечики, как трещали они тысячи лет до нас.

Уверен, что нигде нет таких голосистых кузнечиков, как у нас. И такой жары нет. И жаворонки так сладко не поют, как у нас, пролетая над нашим селом. И никто не может разубедить меня в этом. Иллюзия детства неистребима.

ДОМ БЕЗ УГЛОВ

Великий армянский композитор Комитас как-то зашел в школу и увидел подростка, поставленного в угол. В главах его было столько тоски и горечи, что Комитас понял: на него смотрит сама Несправедливость. Комитас поговорил с кем нужно, подростка простили. Когда они остались вдвоем, Комитас спросил:

— Что бы ты хотел изменить в мире, мальчик?

И подросток ответил:

— Я хочу, чтобы дома строились круглые, без углов.

БЕЖИТ РЕЧКА

С высоких гор, по зеленым склонам, весело рокоча, бежит речка.

— Куда спешишь, безумец? Впереди море.

— К нему и спешу, приятель.

— Зачем? Влившись в него, ты потеряешь свое имя!

— Стану морем. Его каплей.

ЗАЯЦ, ПРЕСЛЕДУЕМЫЙ ЛИСОЙ…

Заяц, преследуемый лисой, забился под грузовик, стоявший на дороге в колонне машин. Раненый лось приходит в поселок и принимает помощь от людей…

Как ты хорош, человек. Как я люблю тебя такого.

НЕЗАБУДКИ

* * *

Колос к колосу тянется, живой росток — к солнцу. А я, непутевый, к твоему сердцу, любимая.

* * *

Судьба не баловала меня. Да и ты немало видела горя… Нас соединила беда, чтобы мы не знали больше беды.

* * *

Вошла, не оглядывайся по сторонам, не ищи чужих следов. Лучше подумай о том, какие оставишь ты.

* * *

— Знаешь, как бог порадовал бедняка? Сначала спрятал его осла, а потом помог найти.

* * *

Не поворачивай стадо овец вспять, хромые могут оказаться во главе.

* * *

Лягушка только потому до сих пор без хвоста, что приклеить его оставила на завтра.

* * *

Кто слишком много думает о том, чтобы делать добро, тому нет времени быть добрым.

* * *

Высота отмеряется от земли, берет на земле начало… Об этом часто забывают. Зря забывают.

* * *

День мой догорает, а след мой в мире невелик, только намечается. Одно у меня утешение — с правдой жил в ладу.

* * *

Тучи часто закрывают луну. Но проходит минута-другая, пусть час, глядишь, она снова всплыла и сияет на своем высоком небосклоне.

А тучи? Что тучи? Они сейчас здесь, а через минуту их нет, будто и не было.

* * *

Все в тебе мне мило, все внове. И жар твоих губ, и погнутая шпилька от прически, забытая на теплой подушке. И все же эту любовь — первой любовью не назовешь.

* * *

Вода бежала из каменной груди горы — чистый, прозрачный свежий родник. Томимый жаждой, я припал к его прохладе.

Как хорошо испить воды, зная, что ее никто не замутит.

* * *

Цветущий подсолнух поворачивает свой огненный диск за солнцем.

Какому же солнцу молишься ты, поворачиваясь во все стороны, даже на зыбкий огонек светлячка?

* * *

Есть такое растение — неопалимая купина. Обыкновенный, невзрачный на вид желтый куст, каких немало в наших горах.

Но поднесите спичку, она сейчас же схватится пламенем. Схватится огнем и будет светить, не сгорая.

* * *

Я любил тебя, но не был любим. Чтобы забыть тебя, я выдумал другую. Но в выдумку можно верить, любить — нельзя.

* * *

Два умения он знал: любить женщину до слепоты, до глухоты и без памяти работать.

Но любимая женщина ушла от него, а работу… не признали.

* * *

Струя воды, направленная рукой садовника, побежала по канавке, падая в лунку вокруг ствола дерева. Когда лунка наполнилась водой, садовник взял да отвел струйку к другому дереву.

Так водяная струя переходила от лунки к лунке, равномерно поливая все деревья в саду…

Я снимаю шапку перед твоей справедливой лопатой, садовник!

* * *

Помогать добру и мешать, изо всех сил мешать злу — было моей первоочередной задачей, моим писательским кредо.

Если я чуточку справился с тем и другим, значит, жизнь в самом деле прожита не на ветер. Значит, я чего-то стою.

* * *

Мы стоим на земле, политой кровью революционеров, отцов и дедов. От нее будет идти сила нам и нашим детям. А тех, кто забудет об этой окровавленной земле, ничего радостного не ждет.

* * *

Стоит только хоть немножко поступиться честностью, как это тотчас же оборачивается против тебя.

Честность не так уж беззащитна, как может показаться многим сладколюбцам. Она может мстить за измену ей.

* * *

Не лги… Ложь в конце концов оборачивается предательством и изменой. Трус — тот же лжец, изменник и предатель.

* * *

Говорят, что из двух людей, которые смотрят себе под ноги, один видит луну, другой только лужу.

* * *

Я всю жизнь что-то преодолевал. Наверное, если я умру, гримаса преодоления так и застынет у меня на лице.

* * *

В середине топи, по непролазному болоту, струится ручеек. Он чист и светел. И журчит о том, что не бывает непроглядной безысходности, что при желании можно оставаться чистым в соседстве с самой несусветной грязью.

* * *

Трусливая собака каждому руку лижет и получает пинок. Такую собаку на Севере хозяин от чума гонит.

* * *

Худому мирволить — доброго обидеть, — читаю я у Даля. Но добрый часто в обиде, потому что порой в чести худое.

У Даля этого нет.

Никакой необходимостью нельзя оправдать несправедливость.

* * *

Почему осел любит золу? Чтобы в ней поваляться. Кому надо, пусть зарубит себе на носу и эту притчу про осла.

* * *

Хлебом его не корми, лишь бы была возможность дать свои руководящие указания. Такая у него была страсть.

* * *

Бойся реки, которая не шумит, а собаки, которая не лает…

* * *

Мне говорят: ты роешь колодец в самом себе. Пусть даже так. Но ведь и в колодец вода приходит извне!

* * *

Курица, чтобы высиживать свои яйца, пока не вылупились цыплята, зернышка не клюет, боится отойти от яиц.

Вот такой великий пост нужен иногда бывает писателю, чтобы родить свое дитя. Если, конечно, ты озабочен, чтобы дитя родилось не мертвым.

* * *

Если ты хочешь, чтобы твой сын стал человеком, научи его еще маленького жалеть бездомного щенка.

* * *

У кого не хватает силенок изменить себя, пусть не грозится мир изменить.

* * *

Если во главе стал орел, стая берет высоту. Если же ворон — стая сядет на падаль.

* * *

Надо жить так, чтобы другому человеку было легче от того, что ты живешь на свете.

* * *

Одно дело декларировать идею, другое — осуществлять. А пошел и ты сам по новому, неизведанному пути? Все твои слова о прекрасном — поповщина, если ты разговариваешь с людьми не сходя с проторенной дорожки.

* * *

Ветка багульника, поставленная в воду, расцветает даже зимой. Душа человека подобна багульнику, она расцветает в любом возрасте от ласки. Но ласка — дефицитный товар, она выдается строго по лимиту.

* * *

Лесть — разновидность трусости.

* * *

Слабость обретает силу, натыкаясь на препятствия. Лишенное опоры существо не гнется, а, наоборот, выпрямляется, само становится опорой.

* * *

Загробная жизнь сулила людям счастье. Никто из мертвых не возвращался, чтобы разоблачить эту ложь. Хитро было придумано.

* * *

Старше хлеба нет. Такая у чувашей поговорка. Хлебом силен не только человек, но и государство. Когда полны закрома, легче говорить и с другом, и с недругом.

* * *

Добрая наседка одним глазом зерно видит, другим — коршуна.

* * *

У мыши спросили: отчего она так мала? «От страха перед кошкой», — ответила та.

Когда говорят о твоих достоинствах — тебя обкрадывают. Когда говорят о твоих недостатках — тебя обогащают. Так гласит старая истина.

Я благодарен своим недругам: они неусыпно заботятся о том, чтобы обогатить меня.

* * *

В минуты слабости я иногда был готов вслед за Егором Булычовым повторить: «Не на той улице всю жизнь жил». И тут же осекал себя: «Нет, на той». Это смотря, брат, что ты ищешь в жизни? Одни ведь ищут покой, другие — бурю.

Я из последних. Я избрал бурю. И по-человечески жаль тех, у кого ее не было в жизни.

* * *

У каждого писателя есть своя «земля», припадая к которой, он, подобно Антею, обретает силы. Такой землей для меня является Карабах, его история, его судьба, его боль, радость, надежды — все то, что до краев переполняет меня. Карабах — мой дом, мой оплот, моя вселенная. И никакие голгофы не в силах оторвать меня от плоти моей и крови.

* * *

Виноградная лоза говорит:

— Подайте мне руку, и я дорасту до солнца.

* * *

Мир обрел меня покоем, а я на это ответил песнями.

* * *

И стебелек травки достоин великого мира, в котором живет.

* * *

Жизнь пишется сразу на беловик, возможны кляксы. Горе тому, у кого одни кляксы.

* * *

Подвиг совершается мгновенно. Но к этому мгновению человека готовит вся его жизнь.

* * *

Кто выдает себя за борца человечества, не считаясь с судьбой отдельной личности, одного человека, тот болтун и себялюбец. Судьба человечества состоит из судеб отдельных людей.

* * *

Кажется, Дантон сказал, что родину нельзя унести на подошвах.

Я бы еще прибавил: и в сердце не унесешь. Не поместится. Сердце разорвется на куски при мысли, что ты никогда больше не увидишь какой-нибудь кособокой яблони, растущей у края дороги возле твоего дома или села, с которой когда-то сорвал недозрелый плод, набивший на зубах оскомину.

* * *

Тому, кто печется о своем спокойствии, вряд ли знакомы бурные чувства. Если и есть на земле счастливое место, оно неведомо беспокойным.

* * *

У кавказских народов в древние времена был такой обычай: воины сливали капли своей крови в общую чашу и навсегда связывали себя братством, честью, славой…

С тех пор это братство стало нашим Солнцем. Берегите, люди, Солнце!

Примечания

1

Юстинас Марцинкявичюс. «Я к земле губами припаду…». — «Литературная Россия», 1972, 17 ноября.

2

Феликс Кузнецов. За все в ответе. «Нравственные искания в современной прозе». М., «Советский писатель», 1978, с. 95, 99.

3

Ага — господин, богач.

4

Тут (тута) — шелковица; употребляется и в мужском, и в женском роде.

5

Ясаман — сирень.

6

Трехи — самодельные лапти из сыромятной кожи.

7

Бахра — лань.

8

Нжде — известный дашнакский военачальник.

9

Тонир — печь, врытая в землю для выпечки хлеба.

10

Шаки-Ширван — название местности, которая олицетворяет у армян богатство.

11

Ертик — дымоход, отверстие в крыше дома.

12

Бари луйс — доброе утро.

13

Сев-шун — черная собака.

14

Танов — похлебка, приготовленная из кислого молока.

15

Таг — околоток, квартал в селе.

16

Хмбапет — военачальник у дашнаков.

17

Нани — бабушка.

18

Палас — домотканый коврик или дорожка.

19

Чанахчи — резиденция мелика Шахназара; сохранилась до сих пор.

20

Мелик — армянский феодал.

21

Пешкеш — подарок, взятка.

22

Камча — нагайка.

23

Аян — матушка.

24

Апер — отец, уважительное обращение к старшему.

25

Макар-баши — глава свадебного пиршества.

26

Дашнакский комитет — организация армянской буржуазно-националистической реакционной партии дашнакцутюн.

27

Арменаканы — армянская либерально-буржуазная националистическая организация.

28

Гнчакисты — армянская мелкобуржуазная националистическая партия.

29

Курси — низенький столик.

30

Азраил — по верованию мусульман, ангел, который является людям перед смертью.

31

Кочак-Наби и Кёр-оглы — герои азербайджанских эпосов.

32

Шенамач — площадь в центре села.

33

Вишап — дракон.

34

Дэв — злой великан.

35

Ата — отец.

36

Так — короткая дубина, ударом которой по ветке сбивают тутовые ягоды.

37

Мацони — кислое молоко.

38

Карас — большой глиняный сосуд для хранения вина, сухих фруктов, зерна. Обычно зарывается в землю.

39

Чувал — большой ковровый мешок.

40

Рехан — базилик, душистая съедобная зелень.

41

Кандирбаз — канатоходец.

42

Андраник и Вардан Мамиконян — известные армянские полководцы.

43

Изабелла — сорт винограда.

44

Игит — герой.

45

Парон — господин.

46

Айрик — отец.

47

Руга — дань на содержание церкви.

48

Тер-айр — батюшка, святой отец.

49

Адер — батюшка.

50

Лаг — четверть пуда зерна. Площадь пахотной земли в Карабахе издавна измерялась по количеству семян, которое необходимо, чтобы ее засеять.

51

Бала — дитя.

52

Манташев — известный в Баку нефтепромышленник-миллионер.

53

Хабарда — соответствует русскому «Ходу!», «Дорогу!».

54

Аферим — возглас восхищения.

55

Прыгуны — русские сектанты, переселенные в Армению.

56

Тикин — мадам; здесь — иронически.

57

Гусан — народный певец, ашуг.

58

Кербели — Мекка.

59

Ачабаш — сорт винограда.

60

Гыр-ат — конь легендарного азербайджанского героя Кёр-оглы.

61

Бозбаш — суп из баранины.

62

Ануны тур — назови.

63

Пиначи — сапожник.

64

Мотал — особый сорт сыра.

65

Кочи — турецкие сборщики налогов.

66

Аскеран — крепость в Карабахе.

67

Аваз — речной песок.

68

Джейран — серна; здесь имеются в виду скаковые качества лошади.

69

Бу даш, бу тарази — вот тебе гири, вот весы (азербайджанская поговорка).

70

Эфенди — титул, свидетельствующий о знатности и учености.

71

Спарапет — старший военный чин, военачальник.

72

Кюфта-бозбаш — восточное мясное блюдо.

73

Чартаз — село в Карабахе.

74

Бахкал — коробейник, мелочный торговец (азерб.).

75

Семандар — сказочная птица, которая живет, не сгорая, в огне.

76

Крунг — журавль.

77

Масис-сар — Масис — армянское название горы Арарат; сар — гора.

78

То есть с удачей.

79

Хатун — госпожа, знатная женщина; здесь — иронически.

80

Цакат — кривой нож, употребляемый для подрезки ветвей.

81

Пити — восточное блюдо из баранины.

82

Ханкеиди — прежнее название Степанакерта.

83

Чарчи — мелочник, коробейник.

84

Кизир — рассыльный.

85

Нубар — скороспелка.

86

Матаг — жертвоприношение.

87

Анаит — героиня одноименной сказки Газароса Агаяна.

88

Ахпер — брат.

89

Татев — крепость в Зангезуре.

90

Бархудар — персонаж из пьесы «Намус» («Честь») Александра Ширванзаде.

91

Зурна — восточный духовой инструмент; зурнач — музыкант, играющий на зурне.

92

Япон — японец.

93

Авда́л — село по соседству, населенное азербайджанцами.

94

Агорти — родное село Балаяна.

95

Кехва — староста.

Content

Избранное

ПОЭЗИЯ ПРОЗЫ

КАРАБАХСКАЯ ПОЭМА Роман

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

ЭПИЛОГ

КАМНИ МОЕГО ОЧАГА Рассказы и миниатюры

РАССКАЗЫ

ПОД СТАРЫМ ГРАБОМ

РУБЕН АСРИЕВ И ДРУГИЕ

ЖЕЛУДИ

НОВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

КАК Я ОБМАНУЛ МАКАР-БАШИ

УЛЫБКА, ПОДАРЕННАЯ ЛЮДЯМ

ОН ИЗ АШАНА

САГА О ТУТОВОМ ДЕРЕВЕ

ГАЙК-ДАИ

ДОБРОЕ ВИНО

МОЙ ПЕРВЫЙ ГОНОРАР

С КРЫШИ МОЕГО СЕЛА

МИНИАТЮРЫ

ЖУРАВЛИ

БЕЗ СЕМИ МУДРЕЦОВ

ДОРОГА К ТЕБЕ

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

СКАЗКИ СТАРОГО ДУБА

МЫ ПОТОМКИ СТАРОГО ДУБА

НЕЗАБУДКИ

Примечания