Карен Дженнингс

На острове

Karen Jennings

AN ISLAND

Copyright © 2019 by Karen Jennings.

Originally published in English as An Island.

This edition published by arrangement with Agence Deborah Druba.

All rights reserved.

© Шепелев Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

· День первый ·

ВПЕРВЫЕ НА БЕРЕГ ОСТРОВА ВЫНЕСЛО БОЧКУ ИЗ-ПОД НЕФТИ. За годы чем только не бывал усеян галечный пляж: рваными рубашками, кусками веревки, крышками от ланч-боксов, прядями искусственных волос. А иногда, как и сегодня, выносило трупы. Этот лежал позади бочки, протянув к ней руку, как бы говоря, что он проделал с ней долгий путь и не хочет расставаться.

Сперва Самуэль увидел только бочку – через одно из окошек маяка, – когда спускался утром из башни. Спускаться приходилось осторожно. Древние каменные ступени истерлись и продавились – того гляди поскользнешься. В редких местах, где позволял цемент, Самуэль вогнал в стену металлические ручки, но основную часть пути приходилось цепляться растопыренными пальцами за шершавую кладку.

Бочка, пластиковая и синяя, как рабочий комбинезон, бултыхалась в ручье, оставаясь в поле зрения Самуэля, пока он спешил к берегу. Приблизившись, он заметил тело. Он отступил и обошел вокруг бочки. Бочка была толстой, как президент, и с виду целой.

Самуэль осторожно поднял ее. Она оказалась пустой и запечатанной. Но, несмотря на легкость, держать ее было трудно. Самуэль не смог бы обхватить такую гладкую поверхность своими грубыми руками и унести по коварной гальке и валунам, а потом еще подняться по песчаной тропинке, продираясь через заросли, до коттеджа на мысу, возле башни маяка. Возможно, он мог бы сходить за веревкой и привязать бочку к спине, чтобы не катить допотопную дощатую тачку с растрескавшимся колесом, застревавшим на ухабистом пляже, которая так и норовила перевернуться под собственным весом.

Да, лучше он оттащит бочку на спине. А потом, во дворе, вынюхает старую ножовку, ютившуюся где-то среди мешковин и гниющих досок. Сотрет ржавчину с полотна, заточит, как только сможет, спилит с бочки верхушку и поставит ее к углу коттеджа, под кровельный желоб, чтобы собирать дождевую воду для огорода.

Самуэль шмякнул бочку оземь. Она накренилась на неровной поверхности и задела руку трупа. Самуэль совсем забыл о нем. Он вздохнул, подумав, что уйдет целый день, чтобы избавиться от него. Целый день. По-хорошему следовало бы оттащить его подальше и закопать, но это было невозможно на скалистом острове, едва присыпанном песком. Единственное, что оставалось, – это завалить труп камнями, как Самуэль делал уже не раз. А этот покойник был на редкость крупным. Во всяком случае, длинным. Вдвое длиннее бочки, словно морская пучина растянула ему кости.

Руки выглядели несуразно внушительными по сравнению с худым торсом с выступавшим позвоночником и ребрами. На лопатках курчавились черные волоски, как и на пояснице, над серыми джинсовыми шортами. Такие же волоски – удивительно короткие для такого дылды – курчавились на ногах, предплечьях и между пальцами. Самуэлю стало не по себе. Это были волоски новорожденного звереныша или младенца, перележавшего в утробе. Кого же на этот раз море извергло на камни из своего лона?

Солнце поднималось все выше, серебря на теле волоски, покрытые солью. На голове волосы тоже посерели из-за набившегося песка. Песчинки покрывали и видимую часть лица – край лба и закрытый глаз. Остальная часть лица вжималась в плечо.

Самуэль поцокал языком. Это подождет. Сперва он займется бочкой, а на следующий день, если труп еще не смоет в море, придется накрошить валунов, чтобы засыпать его.

За двадцать три года, что Самуэль был смотрителем маяка, море успело выбросить ему тридцать два трупа. Все, как один, безымянные и безвестные. Когда к власти только пришло новое правительство, вовсю сыпавшее обещаниями, в стране царил хаос и велись розыски жертв диктаторского режима, державшегося четверть века, Самуэль докладывал о трупах. После первого такого случая на остров нагрянули официальные лица, с папками и дюжиной мешков для трупов, и принялись прочесывать местность в поисках неглубоких могил, останков между валунами, костей и зубов, затерявшихся в гравийном песке.

«Вы же понимаете, – сказала ему чиновница, осматривая царапины на своих лакированных каблуках, – мы дали обещания. Мы должны найти всех жертв диктатуры, чтобы двигаться дальше, в национальном масштабе. Мои коллеги нашли в поле на окраине столицы общую могилу, насчитывавшую как минимум полсотни тел. Еще один коллега обнаружил останки семерых человек, висевшие в лесу на деревьях. Они до сих пор там висели – вы понимаете? – все это время. Кто знает, скольких еще мы найдем здесь? Уверена, что много. Это идеальная свалка».

«Вы так думаете?»

«Еще бы, только оглядитесь, – она обвела пространство рукой. – Никого на целые мили. Совершенно никто ничего не увидит, не услышит и не сделает».

Чиновница наклонилась к нему и понизила голос:

«Поговаривают, что у него были секретные лагеря, по типу концлагерей, куда он отправлял умирать диссидентов. Конечно, мы пока не знаем, насколько это соответствует действительности. Мы еще не нашли доказательств, но таким местом вполне мог быть этот остров – не думаете? Разве не в такое место вы бы отправили кого-то умирать?»

Самуэль ничего не ответил, а женщина уже отвернулась от него и окликнула своего подчиненного, постукивая по наручным часам.

«Ищите дальше», – сказала она, когда подчиненный покачал головой.

Она снова повернулась к Самуэлю и сказала:

«Когда мы найдем тела, вот тогда и начнется исцеление – всей нации, всех нас. Без этого нам не исцелиться. Нам нужны эти тела».

Когда все члены команды вернулись на берег с пустыми руками, не сумев за день работы предъявить ничего, кроме выброшенного на берег трупа, чиновница стремительно направилась к своему катеру, даже не потрудившись попрощаться. Самуэль больше ничего не слышал ни от нее, ни от ее ведомства. Он так и не узнал ни что случилось с покойным, ни кем он мог быть.

Несколько месяцев спустя – возможно, через год – Самуэль увидел три маленьких тела, выброшенные рядышком на берег: мальчика, девочки и младенца в одеяле. В те дни рация на маяке еще работала, и Самуэль связался с берегом. Он услышал женский голос, прерываемый помехами:

«Какого они цвета?»

«Что?»

«Какого они цвета? Тела. Какого цвета?»

Он ничего не ответил.

«Что я спрашиваю: они темнее нас, их кожа? Вот что я хочу знать. Они темнее, чем вы или я?»

«Думаю, что да».

«А их лица? Они длиннее? Какие у них скулы?»

«Не знаю. Это дети. Они выглядят как дети».

«Слушайте, у нас хватает дел. Мы занимаемся настоящими преступлениями. Реальными зверствами, понимаете? Мы не можем мотаться на этот остров каждый раз, как утонут очередные беглые повстанцы. Это не наша забота».

«Тогда что мне с ними делать?»

«Да что хотите. Нам они не нужны».

Он тогда уже посадил огородик за коттеджем и ввозил на свою зарплату почву с материка, заказывал семена и вырезки. А чтобы защитить молодую поросль, стал обносить свое хозяйство каменной изгородью. Собирал по всему острову камни размером с кирпич и складывал, пока не сложил нужную высоту и длину. Затем заказал кувалду и разбил немало булыжников и валунов на берегу, чтобы укрепить изгородь щебенкой. Остров начал медленно менять свои очертания. Если бы над ним курсировал вертолет, пилот заметил бы, что бухточки с неровными каменистыми краями расширились.

Самуэль продолжил обносить изгородью остров, пока не заключил его в круг. Под этой изгородью он и хоронил тела. Обычно он проверял их карманы на предмет удостоверений личности, но безрезультатно. Только один престарелый люмпен сжимал мертвой хваткой размокшие иностранные деньги. Самуэль так и закопал его. Он выбирал места для могил подальше от коттеджа, чтобы его не беспокоил трупный запах. Но чайки чуяли мертвечину и несколько недель кружили, протяжно голося, над теми местами, клевали камни. Со временем Самуэль научился складывать более прочные курганы, чуть выдававшиеся над землей. Но даже так чайкам иногда удавалось разворошить камни. В тех местах, где трупы оставались разлагаться под открытым небом, кладка часто проваливалась.

Самуэль отодвинул тело ногой от бочки. Положение руки изменилось, и голова съехала с плеча, повернувшись лицом вверх. На секунду оба глаза приоткрылись. Раздался хрип, и сжались пальцы на вытянутой руке, ухватив гальку.

Самуэль попятился.

– Привет, – сказал он тихо и повторил погромче: – Привет.

Тело больше не двигалось, но на шее у него стал просматриваться слабый пульс. Раз-два, раз-два, вторил он морю, накатывавшему с шипением на галечный пляж.

Самуэль стал считать пульс. Пятьдесят ударов. Двести. Триста пятьдесят. Насчитав пять сотен, он повернулся к пластиковой бочке, обхватил ее посередине и, неловко подняв перед собой, побрел вслепую вверх по склону, подальше от линии прилива. Он опустил бочку набок, обложил галькой и, вернувшись к телу, насчитал еще сотню ударов сердца, после чего пошел протоптанными тропинками на мыс.

ПОКА ЕГО НЕ БЫЛО, налетели чайки. Они стояли в нескольких метрах от тела и вытягивали шеи, неуверенно пища. Одна взмахнула крыльями, приблизилась к правой ноге и несмело клюнула шорты. Но тут на тропинке появился Самуэль, толкая перед собой тяжелую тачку.

– А ну проваливайте! Вон отсюда! Вон!

Птицы взлетели и стали низко кружить, пока Самуэль толкал тачку по камням к берегу. Он поставил ее рядом с телом, взял веревку и пошел к бочке. Обвязав ее дважды поперек и дважды в длину, он примотал конец веревки к высокому валуну. Деревьев в этой части острова не было, только сухие безлиственные кустики, ломавшиеся от одного прикосновения.

Он вернулся к телу, взял его под мышки и попытался подтащить к тачке. Но не смог сдвинуть с места. Он тянул и тянул, кряхтя от натуги и не понимая, что ему мешает. Но у него заныли руки и разболелась поясница. Поскользнувшись на голыше, он вскрикнул и упал навзничь, придавленный телом. Самуэль ощутил на себе чужие влажные волосы, чужой пот и дыхание. Он спихнул с себя тело и встал. Волосы под мышками были длинными и жесткими. Падая, Самуэль ухватился за эту жесткую поросль и теперь ощущал чужой пот у себя под ногтями, на руках и запястьях. Он сполоснул руки в волнах и снова ухватился за лежавшего.

Через несколько минут ему удалось взгромоздить его на край тачки. Прислонившись задом к доскам, он перевел дыхание. Затем взялся сбоку и поднял торс повыше, устроив в тачке понадежней. Голова завалилась на одну из рукоятей, обе руки болтались по краям. Самуэль кое-как убрал их в тачку; спереди комично торчали ноги.

А ноги Самуэля подрагивали. Как и руки. Он присел на песок, вглядываясь через воду в туманный горизонт. И почувствовал себя старым.

– Остарел я, – сказал он.

Словно испугавшись этих слов, он поспешно встал, взял человека за разбитые стопы и запихнул его ноги в тачку, сложив вдоль краев. Ступни он упер по углам. Затем взял второй кусок веревки и обмотал тело вдоль и поперек, зафиксировав и ступни, и колени, и руки. Рослое тело, опутанное по рукам и ногам, выглядело нелепым и деформированным.

И, несмотря на все старания, не желало лежать как положено, а голова била Самуэля по рукам, пока он толкал тачку по гальке. Колесо застревало при каждом шаге, и вскоре Самуэль наловчился останавливаться в нужный момент, чтобы убрать помеху, прежде чем двигаться дальше.

Один раз человек в тачке застонал, и Самуэль подождал, не откроет ли он глаза, но тщетно. Самуэль продолжил толкать тачку по влажному песку вдоль ручья, обложенного по обеим сторонам валунами, то и дело задевая за них; одно колено человека ободралось до крови.

Когда узкий коридор остался позади, а шум волн заметно стих, Самуэлю осталось преодолеть последнее препятствие в виде крутого косогора с рыхлым серым песком. Но колесо снова застряло. Самуэль попробовал протолкнуть его, но не тут-то было, и он откатил тачку назад, готовый сдаться. Он ведь попытался, верно? Приложил достаточно усилий. Сейчас он отвяжет этого малого, принесет ему еды и воды, если он очнется, и, может, одеяло – и на этом все.

И все же он продолжил подъем, стараясь обходить самые песчаные места. Он поднимался задом наперед и тянул тачку на себя, несмотря на то что его руки казались тонкими как бумага и готовы были разорваться. Затем колесо снова застряло, и Самуэль опустился на колени. Он был весь в песке. Песок набился ему в туфли и карманы, облепил руки. Он сделал еще одну попытку.

Наконец показался плоский мыс с желтыми травами, шелестевшими на легком ветерке, и твердой грунтовкой, поросшей по краям розовыми цветочками и колючими зелеными сорняками. А впереди высился маяк.

Когда-то он был белым; последний раз его штукатурили в середине прошлого века, до того как колониальное правительство ушло в отставку, подарив стране независимость. Теперь маяк облупился и поблек, а под галереей, опоясывавшей световую камеру, виднелись рыжие потеки от проржавевшего металла. На полу галереи не хватало досок, а те, что оставались, почти все шатались. Когда Самуэль стоял у стены маяка и смотрел наверх, эти проемы обрамляли небо, показывая, в зависимости от времени суток и года, облака, звезды, солнце или луну. Раз в две недели, если позволяло самочувствие, он, превозмогая страх, выходил на галерею с влажной тряпкой на палке и протирал окна. Последний раз он это делал несколько дней назад, а когда спускался, у него кружилась голова, ныла челюсть и рябило в глазах. Подняв сейчас взгляд, он увидел в окнах маяка отражение безоблачного неба в резком свете полуденного солнца.

С некоторых пор глубокая трещина, украшавшая башню посередине, выросла вдвое, протянувшись в ширину. Но это никого не волновало. Как не волновала ни штукатурка, ни проржавевшая галерея, ни выпавшие доски, ни сломанный радиопередатчик.

У основания маяка росли чахлые деревца, простирая ветви по ветру, на запад, отчего казалось, что их вот-вот сдует, и Самуэль нередко думал по утрам, перед тем как выйти из коттеджа, сдуло их за ночь или нет.

На подходе к огороженному дворику послышалось кудахтанье, и Самуэль открыл старую откидную дверцу, служившую калиткой, и успокоил кур:

– Ну, хорошо, девочки, хватит шуметь. Я вернулся. Я с вами.

Куры, числом семь, бросились к нему, ожидая корма.

– Нет, это не вам, – сказал он. – Давайте гуляйте.

Он прокатил тачку еще несколько метров до коттеджа и, затащив на единственную ступеньку, вкатил внутрь. Прокатив по темной тесной прихожей, где стояли поношенные ботинки и висели анораки и шляпы, он поставил ее в жилой комнате.

За ним увязалась одна курица, старая, с рыжеватым оперением, державшаяся поодаль от остальных. Самуэль слишком устал, чтобы выгонять ее, хотя куры и так прекрасно знали, что за порог им нельзя. Он опустился на колено, чтобы курица подошла к нему и поклевала воздух у него с ладони, и погладил ее. Осмотрел проплешины у нее на грудке и боках, куда ее клевали другие куры. Раны уже зажили. Можно было надеяться, что скоро вырастут новые перья.

– Ну, хорошо, – сказал Самуэль и отставил курицу в сторону.

Он развязал веревки. И стал медленно наклонять тачку, пока человек не вывалился на потертый ковер. Самуэль расправил ему руки и ноги, проверил колено, переставшее кровоточить, и подложил под голову старую подушку. Курица приблизилась, квохча, и стала вышагивать туда-сюда вдоль тела.

Самуэль прошел на кухню и выпил два стакана воды, прежде чем сел за стол. На столе после завтрака оставались крошки и краюха хлеба. Самуэль сам пек хлеб в старой газовой духовке, дважды в неделю. Ему понадобилось немало лет, чтобы научиться выпекать приличный хлеб. Он смахнул крошки со стола себе в ладонь и позвал курицу. Но курица увлеченно шагала вокруг лежавшего на полу человека, слегка ероша перья.

– Вот дура, – сказал Самуэль и, не вставая со стула, высыпал крошки в раковину. – Потом же будешь драться с остальными за обед.

Вскоре курица успокоилась, уселась в ногах человека и закрыла глаза. Самуэль взглянул на его лицо. У него был широкий рот и узкая челюсть. А лицо совсем безволосое, даже бровей не было видно. Самуэль подумал, что ему, должно быть, слегка за тридцать, хотя он вполне мог ошибаться. На шее, под самым ухом, он опять заметил пульс. И снова стал считать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Сколько он проживет? Сколько еще пролежит у него на ковре в его доме? Самуэль побарабанил пальцами по столу, провел рукой по лицу. Долго это будет продолжаться? Весь этот шурум-бурум в его доме. В доме, остававшемся его и только его вот уже двадцать с лишним лет. Долго ему это терпеть? Это дыхание, сердцебиение, молодость, эту молодую жизнь, заявлявшую свои права на его скромный коттедж, на его пол и стены. Самуэль почувствовал панику, ему стало трудно дышать.

Он попытался взглянуть на это разумно. Завтра прибывало судно снабжения, курсировавшее каждые две недели. И Самуэль передаст им этого малого. Им придется забрать его. Это входило в их обязанности.

И, словно в насмешку над его мыслями, на лбу человека, лежавшего на полу, вздулась вена, толстая и до неприличия живая.

Самуэль резко встал и неуклюже вышел из комнаты. Нужно было принести бочку. У него возникла надежда, что к тому времени, как он вернется, человек уже будет мертв.

ОН ПРИНЕС БОЧКУ НА СПИНЕ ВО ДВОР и, отвязав ее, прислонился к каменной изгороди. У него заныли ноги, и он подумал, что неплохо бы посидеть на холодной земле, но заставил себя встать и расправить плечи. Пошел по привычке к коттеджу, но при виде открытой двери, за которой виднелась темная прихожая, повернул к маяку, подальше от незваного гостя.

Низкое солнце светило прямо в лицо, так что он заморгал и прикрыл рукой слезящиеся глаза. Он словно бы услышал порыв жаркого ветра, заставивший его развернуться и подойти к открытой двери.

Он вдруг почувствовал, что коттедж дышит. Должно быть, это был обман слуха – дверной проем втягивал свежий воздух и выдыхал спертый из коттеджа.

Этот человек был жив. Ни о чем другом Самуэль думать не мог – только о том, как он лежит там и дышит, – ни о собственной слабости и ломоте, ни о голоде, ни даже о том, чтобы прилечь на диван, забыться ненадолго сном и успокоиться.

Но он не мог войти в эту удушливую дыру. Войти туда значило задохнуться, умереть.

Внутри у него стал разбухать какой-то маленький комок. Он разбухал и разбухал до тех пор, пока не обернул собой его грудь, руки и горло. Отчего он сделался хрупким и ломким. Он поднял руки к лицу и почувствовал, как пальцы елозят по щетине и сухой как бумага коже под ней.

Нет, он не мог войти в коттедж. И вернуться на пляж не мог, до того устали ноги. Но даже если бы мог, не стал бы. Только не теперь, после того как там случилась эта жуть.

Что-то продолжало разбухать в нем, истончая его, делая таким тонким и аморфным, что его в любой момент мог подхватить и унести ветер.

ВО ДВОРЕ КУДАХТАЛИ КУРЫ, требуя кормежки. Самуэль пошел к ящику с кормом, стоявшему с другой стороны коттеджа. Подняв увесистую крышку, он взял с кучи зерна эмалированную кружку. Кружка болотного цвета была отмечена большим кругом ржавчины, поднимавшимся до самой кромки и выливавшимся наружу. И в других местах – на донышке, на ручке – виднелись блеклые пятнышки. Самуэль погрузил кружку в неподатливую массу, чувствуя, как она тяжелеет, наполняясь зерном. Пальцы Самуэля – и так-то мясистые – распухли от недавних нагрузок, и его рука стала рукой великана, ухватившей игрушечную кружечку. Он разбрасывал зерно и снова возвращался к ящику, дважды, трижды. Куры разбредались по двору и так шустро клевали пыльную землю, словно забыли, что весь день рыскали в поисках букашек и червей.

У Самуэля заурчало в животе; он не ел с утра. Запустив руку в ящик, он бросил несколько зерен в рот. Он почувствовал вкус пыли и деревянного ящика. Зубов у него почти не осталось, и он посасывал зерна, положив за щеки.

Нужно было собрать яйца, пока не стемнело. Он посмотрел под кустами, в ямах, в общем курятнике и нашел всего три. И еще одно, на гальке, треснувшее, с вытекшим желтком. Еще он заметил куски скорлупы на каменной изгороди и около тропинки. Наверняка еще несколько утащили чайки. А рыжая курочка – Самуэль это знал – больше не неслась. Она была старой, и ей нездоровилось. Раньше он бы давно уже свернул ей шею, сварил и съел. Ему редко удавалось поесть мяса. Но он никак не решался, день за днем говоря себе, что она еще может поправиться, если будет больше есть и отдыхать.

Затем он услышал, что куры дерутся. Вернувшись к ним, он увидел, что все клюют рыжую, вышедшую из коттеджа. Они растрепали ей крылья, и в воздухе кружились рыжие перышки. Самуэль положил три яйца, подошел к дерущимся курам и вытащил рыжую. Перья у нее были всклокочены, а над глазом выступило пятнышко крови, и еще одно на оголившейся грудке. Она беспокойно кудахтала, пока Самуэль нес ее в отдельный курятник, сооруженный за несколько дней до того из коряг и рыбацких сетей, прибитых к берегу. Он погладил курицу и насыпал ей зерна, но она сидела с закрытыми глазами и не клевала даже с руки.

Он встал и пошел в огород, мимо других кур, понемногу успокаивавшихся, принимаясь за еду. Подошел к грядкам, взял пластиковый контейнер, валявшийся с краю, и встряхнул его дном кверху, на случай, если паук или еще кто-нибудь успел обжить его с прошлого вечера. Он прошелся по грядкам, отметив, что собирает овощи на двоих.

Это были не те овощи, что он ел в детстве с семейного огорода, не те, что выращивали его родители у себя на участке, в долине, зеленой и теплой, как он помнил ее. Родители показывали ему, как выращивать маис, тапиоку, капусту и как отрясать манговые и кокосовые деревья. Его сестра тогда была совсем малюткой, и мать носила ее на спине. Самуэль давал ей бананы, и она радостно сосала их, пачкая личико.

Теперешний его огород больше походил на тот, что был в миссионерской школе, располагавшейся в нескольких зданиях в дальнем конце долины, куда он ходил по утрам с соседскими мальчишками, обычно повторяя «Отче наш»; каждый из них читал молитву на свой лад, сбивая других с панталыку, так что в итоге они городили какую-то околесицу, и наставники били их.

Каждый школьник сажал, полол, собирал и ел с огорода при миссионерской школе. Тыквы с коровью голову, цветную капусту и брокколи, странные лиловые корнеплоды, окрашивавшие все в розовый цвет, даже мочу. Собранные овощи они оставляли у кухонной двери и получали на следующий день за ланчем в виде серой безвкусной вареной кашицы.

Теперь же Самуэль следовал примеру родителей и миссионеров – ухаживал за грядками, окучивал их, пропалывал и не собирал сверх необходимого. Кроме того, удобрял компостом песчаную почву и ставил сетчатые ограждения, чтобы защитить растения от птиц, – его отец огораживал растения дерюгой, а миссионеры заставляли мальчиков, плохо учивших уроки, служить пугалом. Весь день нерадивый ученик должен был ходить вдоль грядок и звенеть в колокольчик в нужном ритме.

Что он помнил о жизни в долине: размеренный колокольный звон, зеленые насекомые, слова молитв и прочие слова, тяжесть тыквы в руках, полный рот еды и тот колокольчик, что отзванивал секунды в огороде. Теперь эти воспоминания были подобны едва различимому запаху или вкусу – таким далеким все это казалось.

Самуэль наполнил металлическую лейку из колонки и пошел вдоль грядок, поливая и тыча пальцем в землю для надежности. Уже смеркалось, и последнюю грядку он прошел помедленнее, старательно проверяя влажную землю и щупая ботву. Вставая с корточек, он заметил сорняк. Когда он впервые прибыл на остров и увидел, что этот сорняк захватил здесь все вокруг – стены коттеджа и маяка и всю землю, – он назвал его душилкой.

– Ничего с ним не поделаешь, – сказал ему прежний смотритель, Жозеф. – Даже не думай подчинить себе остров. Он все равно сделает по-своему.

Но Самуэль смотрел на это по-другому и первый год старательно выводил душилку. Однако каждую неделю замечал как минимум еще один новый росток, вот и сейчас заметил очередной, угнездившийся между двух камней изгороди, словно кто-то его сюда звал. Самуэль выдернул сорняк с корнем и отнес на обожженную бетонную плиту, где стояла колонка. Там он достал спички и спалил его, глядя, как зеленый стебель корчится и скукоживается в огне, пока не уверился, что нанес ему повреждения, несовместимые с жизнью.

ЧЕЛОВЕК В КОТТЕДЖЕ ТАК И НЕ УМЕР, когда вернулся Самуэль. Более того, он подполз к дивану и навалился на него, словно пытаясь забраться.

– Что ты?.. – начал Самуэль, но слова застряли у него в пересохшем горле.

Он сглотнул, переместил зерна за щекой и сказал:

– Что ты делаешь?

Человек взглянул на него исподлобья. Белки глаз были желтыми, взгляд – расфокусированным. Он произнес какое-то слово, которое Самуэль не понял или, возможно, не расслышал. Он шагнул к нему, и человек повторил это слово, протягивая к нему руку, точно попрошайка. Самуэль вспомнил, как попрошайничал в детстве с сестрой, когда их семье пришлось перебраться в город, и потом, уже взрослым, после двадцати трех лет в тюрьме, когда его руки скрючил артрит, как у старика. Но у него не было юного помощника, способного кого-то разжалобить, и он с трудом конкурировал с толпами молодых людей, осаждавших машины на светофорах и перекрестках. Кругом мелькали шашлыки, бананы, жареные курицы, мягкие игрушки, резные деревянные фигурки. Страсть к потреблению так и бурлила. Вечно чем-то торговали, что-то покупали, и все это происходило среди дорожного движения, пока тощие как палки собаки сновали под колесами машин в поисках отбросов.

Человек снова протянул руку, а потом поднес ладонь ко рту, как чашку. И повторил непонятное слово.

– Воды? – спросил Самуэль и пошел на кухню.

Он достал из буфета оранжевую пластиковую кружку с ручкой для двух пальцев. Детская кружка. Кромка была пожевана, пластик расслоился, но такой Самуэль однажды подобрал ее на берегу. Вероятно, кто-то выбросил ее или потерял, отдыхая на пляже.

Он налил воды из-под крана и отнес человеку. Человек взял кружку дрожащими руками, но сумел поднести ко рту. Он стал шумно пить, проливая на грудь и шорты, и без того не высохшие. Выпив, он стал кашлять и фыркать. Из носа у него потекла прозрачная жидкость. Он вытер лицо и протянул кружку Самуэлю, встряхнув ее. И что-то прохрипел. Он хотел еще.

Самуэль вернулся на кухню и открыл кран так сильно, что вода хлынула пенной струей. Половина кружки выплеснулась в раковину. Самуэль убавил воду до тонкой струйки и долил в кружку.

Человек снова жадно все выпил, проливая уже меньше. Допив, он уронил руку с кружкой, надетой на два тонких пальца. На ковер упали капли. Человек закрыл глаза, откинул голову, облизнул губы и сглотнул. Затем открыл глаза – сперва один, потом другой – и что-то сказал, глядя на Самуэля.

Самуэль покачал головой:

– Не понимаю.

Человек навалился на диван, пытаясь забраться. Он молча тужился, кривя белозубый рот. Самуэль стоял и смотрел на него. Ему не хотелось снова к нему прикасаться. Человек подтянулся настолько, чтобы усесться.

– Твоя одежда мокрая. Ты бы переоделся. Не холодно так?

Человек кивнул, словно понял его. Затем завалился на бок, растянувшись на весь диван, закрыл глаза и заснул.

У НЕГО БЫЛ ТОЛЬКО ОДИН ОСТРЫЙ НОЖ. Большой, хорошо сбалансированный, с широкой деревянной ручкой, но кончик лезвия обломился, и нож стал тупоносым. Самуэль постепенно заточил его, но форма осталась необычной. Массивное основание резко сужалось к тоненькому кончику. Не приходилось сомневаться, что однажды он опять обломится.

Самуэль взял кастрюлю, в которой с утра вымачивал бобы. Они раздались и стали мягче. Отставшая кожица плавала в воде. Он промыл бобы под краном и заглянул в буфет под раковиной, ища самую большую кастрюлю. Она стояла у задней стенки, вся в пыли. Самуэль вымыл ее, протер крышку и, налив воды, перелил в нее бобы и поставил на огонь. Это была порция на одного, тщательно отмеренная. Но теперь ее придется поделить на двоих.

Он почистил овощи, счищая ногтями птичий помет. Каждый овощ он вертел в руках, высматривая полости, куда могли заползти червяки или насекомые, ковырял там кончиком ножа и, если что-то выковыривал, стряхивал в раковину. Потом взял деревянную разделочную доску, стоявшую у раковины. Доска пахла луком; этот запах пропитал ее за годы – не отскребешь – и перешел на пальцы Самуэля. Он очистил отдельные овощи, нарезал все крупными кусками и разделил на две кучки: твердые и мягкие. Подождал немного и ссыпал в кастрюлю твердые. Затем взял из буфета над раковиной бутылочки с солью и перцем. И то и другое было на исходе. Он высыпал все в кастрюлю, помешал деревянной ложкой и убрал на место пустые бутылочки. Назавтра привезут еще.

Самуэль замер и вспомнил с досадой, что просил привезти ему навоз. А сам забыл подготовить почву. Теперь было поздно, уже стемнело. Если он встанет пораньше, может еще успеть. И он принялся мысленно делить огород на отдельные квадраты, нарезая воздух ножом.

Но потом решил, что подождет. Пусть сперва уйдет этот человек, и остров снова станет принадлежать ему одному.

Варево на плите закипело, и Самуэль добавил мягкие овощи. Он вытер стойку, бросил очистки в ведро для кур, отложил в сторону семена, чтобы снова посадить, и вымыл нож и доску. В раковине один червяк умудрился отползти к краю и пытался выбраться. Самуэль плеснул на него воду и увидел, как его, свернувшегося колечком, унесло в слив, вслед за товарищами.

Человек уже стоял у двери, в одежде, которую оставил ему Самуэль. Джемпер был ему коротковат, как и брюки.

– Есть хочешь? – спросил Самуэль.

Человек оглянулся с отсутствующим видом. Самуэль указал себе на живот, на рот и на кастрюлю на плите.

– Голодный?

Человек улыбнулся и кивнул.

Самуэль указал на стул у стола. Затем сходил в комнату и принес для себя трехногую табуретку. На ней виднелись пятна краски и давние следы точильщика. Взяв со стойки подставку, он положил ее на середину стола, надел рукавицу и поставил на подставку кастрюлю.

Самуэль замешкался. У него была только одна тарелка. Он всегда ел из нее, и его это устраивало. Хотя, по правде говоря, в доме имелась еще одна тарелка – десертная, с золотым ободком; она висела на стене в гостиной, хоть и была битой. Самуэль нашел ее в благотворительной коробке. Когда он выудил ее из прочего хлама, ему представилось, что она попала туда из сервиза самого президента, о доме которого поговаривали, будто за столом у него могла разместиться сотня человек и над каждым сверкали хрустальные канделябры.

«Вот какой может быть Африка! Это и есть Африка! – заявлял первый президент, рассылая фотографии в газеты и печатая брошюры, которые раздавали беднякам и безграмотным в трущобах. – Мы не пропадем без колонистов. Посмотрите, как мы живем при независимости!»

Брошюры были черно-белыми, и если Самуэль когда-то и помнил узор столового сервиза, теперь уже забыл. Но он помнил, как принес брошюру больному отцу, показать ему послание от президента, за которого тот сражался. Посмотрев на сервиз, отец сказал: «Чайна»[1], поэтому Самуэль, найдя эту тарелку, решил, что она из Китая и на ней изображен пейзаж этой далекой страны. Но его заблуждение развеял один из лодочников с судна снабжения, Каймелу, чья жена, Эдит, работала в благотворительной службе и отправила эту коробку.

«Чайна – это фарфор, из которого тарелка сделана. В смысле это вовсе не Китай, а Англия. – Он перевернул тарелку и прочитал, водя пальцем: – «Сатерленд[2] Чайна» – я же говорил, там и сделали эту тарелку. «Сделано в Англии». Так что вот. Как я и сказал».

Рисунок был синим на белом фоне. Там изображался замок с башней, напомнившей Самуэлю его маяк, только без прожектора.

«Эти вот строения, они, я думаю, в реальности коричневые, – сказал Каймелу, указывая через плечо Самуэля. – И еще там газон, знаешь, как трава, только короткий и мягкий, и такой зеленый. А спереди это озеро, и смотри, человечек в рыбацкой лодке, почти как ты».

«У меня нет лодки».

«Нет, я в смысле, он там один. Он, наверно, король. Как и ты, по-своему, знаешь, король этого места».

Самуэль взял тарелку и посмотрел на нее еще раз. За озером стояли высокие пышные деревья, а вокруг красовался цветочный орнамент.

«Говорю тебе, она старинная, – сказал Каймелу. – Наверно, ценная. Очень необычная».

«Ничего подобного, – сказал другой лодочник, Джон. – Не вешай ему лапшу. Вот же написано: «Исторический британский сувенир. Замок Босуэлл». Таких, наверно, тысячи. Ничего в ней необычного».

«Мне сгодится», – сказал Самуэль.

И тем же вечером сделал держатель из проволоки и повесил тарелку на стену.

В общем, он решил, что не станет есть из нее. Вместо этого он взял кастрюльку, в которой вымачивал бобы, и отложил себе немного овощей. Что касалось столовых приборов, незнакомцу он отдал вилку с длинными зубцами и черной пластиковой ручкой, а себе взял оловянную ложку.

Незнакомец ел как заведенный и только раз прервался, чтобы погладить себя по животу с улыбкой, давая понять, что еда ему нравится. Доев, он протянул тарелку за добавкой. Самуэля взяла злоба. Он ведь накормил его, разве нет? Выполнил долг гостеприимства. Ему что теперь, до отвала его кормить?

И тогда он вспомнил, как сидел за столом у сестры. Его только выпустили из тюрьмы, и он пришел к ней. Они сидели за столом у нее на кухне и обедали, почти как сейчас. Он жевал, а Мэри-Марта повернулась к нему и сказала: «Господи, что с тебя толку? Еще один нахлебник».

Теперь же он хмурился, сидя у себя на кухне, хмурился на протянутую тарелку. Он приподнял руки над столом, словно в знак смирения, давая понять, что уже наелся.

– Угощайся. Доедай.

Незнакомец, похоже, понял его. Он пододвинул к себе кастрюлю и выгреб овощи ложкой на тарелку, уронив пару кусочков. Подобрал их пальцами и съел. Кастрюлю он выскреб дочиста, а затем стал облизывать деревянную ложку. Но перестал, заметив, что на него смотрят. Он что-то сказал, указывая на себя, на свой немалый рост и на живот. И рассмеялся, качая головой. Он пошутил. Затем взял вилку и в два счета подчистил тарелку, помогая себе пальцем. Отправив в рот очередной кусок, он облизывал палец. Губы у него лоснились.

Самуэль встал и принялся мыть посуду. Он не мог больше смотреть на это.

За мытьем посуды он отметил черное полукружье на дне кастрюли. Пища чуть пригорела. Он чувствовал за едой горьковатый привкус, и в воздухе витал едкий запах. Но внутри кастрюля была гладкой.

Самуэль принюхался, вскинув голову. Определенно пахло горелым. Что-то сгорело или горело. Но он не мог понять что. Нос у него зачесался, и глаза заслезились – казалось, он сейчас чихнет. У него свело живот, пища подкатила к горлу, и он почувствовал кислый желудочный сок корнем языка. Он сглотнул и закашлялся, боясь обернуться или пошевелиться. Привалился ногами к буфету. Он был во власти этого запаха.

Из дальних глубин памяти всплыла чья-то речь – одного усатого молодого человека в костюме, сидевшего, положив шляпу на колени. Этот человек говорил с девушкой лет семнадцати-восемнадцати рядом с собой, да так громко, что Самуэль, впервые оказавшийся на таком собрании и сидевший через три ряда от него, слышал каждое его слово и с трудом разбирал речь выступавшего. Тонкие губы девушки были густо напомажены, а в ушах болтались колечки. Она, как могла, отклонялась от говорившего, чтобы не оглохнуть. И бросала взгляды по сторонам, почти не двигая головой, словно высматривая свидетелей своей неловкости. Самуэль поймал ее взгляд и нервозно улыбнулся, подняв брови, а ее спутник не унимался:

«…знаешь, почему так говорят об этом?»

Девушка покачала головой, как бы прося его замолчать, но он воспринял это как знак одобрения.

«Говорят, ты чуешь это – запах горелого хлеба, – чуешь его перед самой смертью. Да, из всех запахов на свете именно он сообщает тебе, что твое время истекло! Вот почему я знаю, что это собрание безопасно. Я ничего такого не чую. Погрома не будет».

Он громко рассмеялся, стиснул свою шляпу и снова рассмеялся, и тогда через два места от Самуэля привстала Мирия и, шикнув на горлопана, сказала:

«Когда ты, блядь, заткнешься? Некоторых волнует, о чем тут говорят».

При этом воспоминании у Самуэля чуть подогнулись колени, стукнув о дверцу буфета. Значит, конец его близок. Он скоро умрет. Запах гари настиг его в семьдесят лет, когда с ним на острове незнакомец и все в беспорядке. Запах усиливался, становился удушливым.

Самуэль снова почувствовал себя мальчиком в зеленой долине, только она уже не была зеленой. Вся зелень почернела, охваченная рыжим пламенем, общинные плантации и частные наделы пожирал огонь. По проселочным дорогам ходили люди в форме, с ружьями и горящими головнями, поджигая все подряд. Горели дома, заборы, бельевые веревки и куры, которых вандалы пинали тяжелыми ботинками, словно мячи, ругаясь и смеясь. Другие сжимали в руках тесаки, мачете и прочее холодное оружие, которым вспарывали глотки домашнему скоту. Козы захлебывались кровью, коровы бухались на колени и заваливались друг на друга. Где-то отчаянно ревел осел, а потом резко затих.

Самуэль бежал с родителями, спасаясь от огня, вздымавшего в воздух золу. Из дома впереди заковыляла старушка, всплескивая тонкими руками:

«Помогите! Дом горит, помогите!»

Отец Самуэля не остановился и даже не взглянул в ее сторону. А мать крикнула:

«Бабушка, надо уходить. И поскорее. Давай за нами. Силы есть, беги».

Но старушка приблизилась к человеку в бежевой рубахе, державшему ружье, и схватила его за рукав. Она едва доставала ему до локтя.

«Помогите, – просила она. – Помогите, помогите».

Когда Самуэль, бежавший последним, оглянулся, он увидел, что старушка лежит на земле с окровавленным лицом. Даже на бегу он различил, как шевелится ее челюсть, а глаза смотрят в небо.

О насильственном выселении их уведомили через переводчика, говорившего бесцветным голосом с незнакомым акцентом. Пахотные земли перешли теперь в собственность колонистов.

«Можете уходить в горы, жить с мартышками, по приказу губернатора. Эта земля больше не ваша. Слава королю и слава великой империи».

Сперва никто ему не поверил. Кто мог заставить их бросить свою землю, на которой они жили поколениями, испокон века? Но затем пришли наемники и дали понять, что все серьезно. У них забрали землю.

Им пришлось бежать, ничего не взяв с собой и не останавливаясь. Даже когда мать, несшая сестренку Самуэля на спине, споткнулась и девочка набила шишку, они не посмели остановиться. Сестренка, и без того плакавшая, разревелась. Они бежали и бежали, среди крови и нечистот, а за ними следовала черная туча, поднимавшаяся над горевшей долиной до самого синего неба.

Бежавшие впереди опустошали поля и села, встречавшиеся на пути. Точно саранча, они поглощали все, что попадалось, оставляя за собой голые плодоножки, обглоданные кости, разоренные гнезда – свидетельства ненасытного голода.

Большинство из них хватали все без спроса, а многие применяли силу. Они врывались в дома, угрожали, убивали. Входили группами в деревни и грабили магазины, набивая мешки продуктами и бобами. Шедшие вслед за ними могли рассчитывать лишь на всякую мелочовку. Горсть арахиса, заплесневший сладкий картофель. Но семья Самуэля была не такой. Его отец запрещал брать чужое.

«Наше у нас украли, – сказал он. – Как же мы можем, зная, каково это, поступать так с другими?»

«Но там пища, отец, а мы голодны», – возразил Самуэль.

«Больше нечего сказать? Разве я тебя не учил – миссионеры не научили – поступать с людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой? Помни, Бог всегда за тобой следит. Он увидит преступление даже с самых высоких небес».

«Всего один банан с дерева. Всего-то. На всех нас».

Отец ничего ему не сказал, продолжая прихрамывать дальше; левая ступня у него так распухла, что он мог наступать лишь на край пятки.

Ближе к ночи они расселись на обочине под деревом. Самуэль слушал с раздражением, как сестренка сосет материнскую грудь. Алая шишка у нее на голове выпирала, точно ягода. Рядом сидел отец, закрыв глаза и сложив ладони, и шептал нескончаемую молитву. Земля была влажной. Сестренка сосала грудь. Отец шептал молитву. Голод терзал Самуэля, вгрызаясь ему в кишки с такой силой, словно сам Бог вознамерился загрызть его.

Воспоминание о сгоревшей деревне перебило запах гари. Самуэль стал чувствовать запах пищи. И поставил вымытую кастрюлю на буфет сушиться. Его руки пахли луком, а в ногах стояло мусорное ведро с очистками. Он услышал, как человек у него за спиной жует и обсасывает пальцы. Самуэль немного смягчился и, повернувшись к нему, увидел, как он подчищает тарелку пальцем. Если бы в тот день, когда горела долина, кто-нибудь предложил ему еды, он бы тоже наверняка попросил добавки. Поэтому он не мог упрекать голодного человека.

ТУАЛЕТ РАСПОЛАГАЛСЯ ОТДЕЛЬНО, позади коттеджа. Когда-то можно было дойти до него за десять шагов через заднюю дверь на кухне. Но прежний смотритель заделал дверной проем изнутри, так что дверь – со стеклами, которых почти не осталось, без ручки и с забитой столетней бумагой ржавой замочной скважиной – была видна только снаружи; за дверью виднелась неровная кирпичная кладка, щедро залитая цементом.

Самуэль позвал за собой человека, снял со стены в прихожей тяжелый черный фонарь, зажег его и пошел мимо маяка к нужнику. Дверь в нужник была низкой, а снизу и сверху оставались проемы в запястье шириной. Они давали вентиляцию и худо-бедно освещали закрытую кабинку, хотя Самуэль редко когда закрывался.

Пол нужника немного просел, и Самуэль тронул человека за плечо и опустил фонарь к полу. С таким полом в дождь нужник заливало, поэтому Самуэль положил два кирпича на ширине ног. Внутри было тесно, и ему пришлось протиснуться мимо человека, чтобы наступить ногой на кирпич и показать, для чего они здесь.

Человек нахмурился.

Но Самуэль махнул рукой и покачал головой, давая понять, что это он так, на всякий случай. Ночью дождь не ожидался.

Кирпичи были полыми, с тремя отверстиями посередине, обжитыми, как и всякие укромные места, пауками. С потолка тоже свисала плотная серая паутина. Человек, чертивший головой о притолоку, смахнул ее, слегка нагнувшись.

Самуэль указал на два рулона туалетной бумаги на бревне, стоявшем у стены. Бумага была тонкой и шероховатой, самой дешевой. Оторвав немного, Самуэль указал на толчок, покачал головой и сказал: «Нет-нет», а затем бросил бумажку в ведро с крышкой у дальней стены. Раз в неделю он сжигал его содержимое. Он огляделся, соображая, не забыл ли чего. Одной рукой он упирался в стену, чувствуя неровности известки, осыпавшейся ему на джемпер. Затем сказал: «А» – и неуклюже поменялся местами с человеком. У левой стены висела цепочка от смывного бачка под потолком. Когда-то она порвалась ближе к верху, и Самуэль скрепил ее проволокой. Теперь он решил предостеречь человека, чтобы тот случайно – таким он был высоким – не поранился, взявшись за колючую проволоку. Самуэль взялся за кольцо на конце цепочки, сильно дернул дважды, и они услышали громкий шум воды. Мочу, собравшуюся в толчке за день, смыла дождевая вода, поступавшая из металлического водосборника на крыше. Все это хлынуло по трубам, которые когда-то проложил Самуэль, – несколько лет он рыл твердую землю, не жалея сил, чтобы в итоге его дерьмо могло уплыть в море. Самуэль подумал, что надо как-то объяснить человеку, что смывать следует экономно, не чаще раза в день, но так и не придумал, как это сделать.

Рукомойника в нужнике не было. Самуэль повел человека вокруг коттеджа к трубе с краном, на котором висел мешочек с обмылками, и показал, как нужно его намочить и намылить руки, если нужно вымыть лицо и шею. Он не стал показывать ему пластиковый таз, в котором сам он мылся подогретой на плите водой. Обойдется и так.

Кроме того, Самуэль не пользовался зубной щеткой. С детства не привык. Он чистил зубы ногтями и углем или жевал веточки. Его знакомство с зубной пастой состоялось, когда он вышел из тюрьмы и приехал жить к сестре. Да и то лишь потому, что его шестнадцатилетняя племянница зажала нос пальцами с зелеными ногтями и пожаловалась, что от него воняет и зубы у него грязные.

«Ты в тюрьме не следил за собой?» – спросила Мэри-Марта.

«Нам не выдавали туалетных принадлежностей. Одежду иногда стирали, а остальное надо было покупать или чтобы кто-то присылал – семья, друзья».

«То есть это я виновата? Могу напомнить, какая была у меня семья. Родители – с нашим-то папашей – и двое детей без отца. Не заметил тут мужа? Нет, потому что я не замужем. И не была никогда. И, если ты обратил внимание, я ни слова не сказала о Леси. О том, что заботилась о твоем сыне, потому что его родители были в тюрьме. Кто бы еще им занимался? Кто? Уж точно не твои соратники и товарищи. Нечего и думать. А я – пожалуйста. Приютила. А ты сидишь тут и жалуешься на зубную пасту».

«Что ты, сестра, я не жалуюсь. Ты достаточно сделала».

Позже, выйдя из ванной, он спросил, держась за горло:

«Это всегда так жжет?»

«Пресвятые угодники, – сказала сестра, – ты что, проглотил пасту? Даже папа научился чистить зубы. Он и то приспособился».

Самуэль оставил человека в нужнике и пошел к коттеджу. Ночь была ясная, небо усеяно звездами, а впереди четко вырисовывался маяк. Ночью маяк всегда смотрелся особенно величаво; в светлое время суток белая башня казалась не такой уж высокой и потрепанной стихиями, а сейчас она словно выросла, обрела какое-то величие и светилась. Луч света c вершины башни простирался над черной гладью океана, выхватывая из мрака утес в полумиле от острова, где спали морские птицы.

Луч пульсировал в ритме раз-два-замер-раз-два-замер. В ответ на этот сигнал по другую сторону залива светилась красная точка в гавани материка, а еще дальше рассыпалось бессчетное множество огоньков, обозначая город. Казалось, город дрейфовал в ночном море, дрейфовал без всякого курса.

Самуэль услышал, как человек кашляет в нужнике, и подумал, сколько он там просидит. Дул промозглый ветер, свистя и завывая в оконных проемах и кронах деревьев. Самуэль подошел к дереву рядом с башней и помочился, втягивая голову в плечи.

Луч света все так же пульсировал. Но Самуэль почувствовал неладное. Интервалы были подозрительно долгими. Ненамного. На полсекунды. На секунду. Словно замедлявшийся сердечный пульс. Возможно, механизм требовал смазки. Самуэль шагнул к двери маяка, но внезапный порыв ветра нахлобучил ему куртку на голову. Оправив куртку, он поплелся к коттеджу. Механизм подождет до завтра. Сегодня Самуэль слишком устал. Все тело ныло. Даже думать не хотелось о том, чтобы карабкаться сейчас наверх. Завтра. Завтра.

Было еще рано. Часов семь, не позже полвосьмого. Самуэль сел на диван и со вздохом откинулся на спинку. Его шеи коснулась незнакомая ткань. Сунув руку за голову, он достал шорты незнакомца. Они валялись там все это время. Шорты, некогда темные, теперь выцвели до серого, в солевых разводах.

Ему захотелось выбросить их в мусор на кухне, чтобы потом сжечь. Он тяжело поднялся, прошел на кухню, но затем взял ведро, стоявшее в углу, и налил воды до половины. Из буфета, где лежали чистящие средства, он достал коробку стирального порошка для холодной воды с надорванным уголком. Насыпав немного в ведро, помешал до появления пены. И погрузил туда шорты, вспучившиеся пузырями. Он погружал их под воду снова и снова, глядя на хлопья пены у себя на коже и мутневшую воду.

Когда он решил, что вся соль растворилась, а песок вымылся, он слил в раковину грязную воду, снова налил чистой и прополоскал шорты. Погода была слишком ветреной, чтобы сушить их на воздухе, поэтому Самуэль хорошенько их выжал и повесил на гвоздь в стене, поставив снизу ведро для капель.

Вскоре пришел человек, повесил фонарь на прежнее место в прихожей и вошел в гостиную, дуя на сцепленные руки. Волосы у него были влажными. Он накинул, словно плащ, одеяло, которое дал ему Самуэль, и присел, дрожа, на диван. Самуэль встал, вскипятил воду и заварил чай на двоих.

Они сидели в неловком молчании на диване, дуя на чай и отпивая понемножку. Потом Самуэль встал и включил телевизор. Раздалось гудение и визг, но экран остался серым, и Самуэль его выключил.

– Не работает, – сказал он. – Извини.

Иногда по вечерам он включал видео, для компании, пока подшивал одежду большими неровными стежками или ковырялся с инструментами, ремонтируя что-нибудь.

Человек привстал с дивана, словно из вежливости. Он выжидающе смотрел на Самуэля, но, когда тот взял с полок несколько старых журналов и протянул ему, человек покачал головой и снова сел. Самуэль положил журналы на место.

– Все равно там не на что смотреть.

Человек продолжал потягивать чай.

– Каймелу – ты его завтра увидишь, когда придет судно снабжения, – жена его присылает их мне. Что не продаст в благотворительном магазине. Никто больше не хочет видео – времена уже не те – или старые журналы вроде этих.

Человек поставил кружку на кофейный столик и потуже завернулся в одеяло.

Самуэль кашлянул, махнул рукой на полки, тронул несколько видеокассет. Начал что-то говорить, но замолчал и взял журнал, стараясь не показывать обложку. Его угнетали все эти фильмы и журналы родной страны. Люди в них казались ему иностранцами, как и этот человек, сидевший рядом. Все – в солнечных очках, с татуировками, разодетые в шелк и увешанные золотом, они говорили на языке, урезанном до грубостей и сленга, сплошь ругань и как-бы-типа. Двигались скованно, точно манекены, и отчаянно кого-то из себя корежили. В этих фильмах показывали любовников, танцевальные клубы, наркотики и скупщиков краденого, словно ничего другого в жизни не было. Словно у них не было своей истории, а все их прошлое случилось с кем-то еще, на памяти какого-то другого народа.

Но и Самуэль в свое время познал очарование мишурного блеска. Он не смог остаться к нему равнодушным, когда перебрался в город и увидел прохожих в костюмах, с напомаженными волосами. Он рассматривал их, попрошайничая на углу, пока они ждали автобуса. Они громко разговаривали и приветствовали друг друга, сдвигая шляпы, а когда оставались одни, с важным видом разворачивали газеты, пыхтя и качая головами, и шумно шелестели страницами, складывая их до удобных размеров. В трущобах, где жил Самуэль, он видел женщин в париках и дешевых сатиновых платьях, которые шли с мужчинами в подворотни и давали им прижимать себя к стенам в обмен на чулки и клипсы. Самуэлю это казалось полной бессмыслицей. Когда же он почувствовал интерес к женщинам, его стали смущать отцовские молитвы и то, что мать совсем не красилась, одевалась по-деревенски и заплетала неухоженные волосы в косички.

Прежний мир исчез, а в городе, где Самуэль попрошайничал на сером перекрестке вместе с сестренкой и слепой дамой, которую звали Мамаша, перед ним проходили люди, поражавшие его яркостью и изысканностью на бесцветных как газеты улицах. Мимо проезжали большущие машины с мотоциклетным эскортом, в которых сидели мужчины в белых костюмах и их бледные жены, зажимавшие носы платочками, – эти мужчины были посланы короной, чтобы править и насаждать порядок. Когда они или их дамы выходили из машины, их сопровождала охрана, которая несла их сумки, распихивала прохожих и посылала подальше клянчивших попрошаек.

Вдоль автобусных очередей сновали туземные ребята, переселенные откуда-то колонистами или оставшиеся без родителей. Ребята промышляли карманными кражами, тибрили товары с лотков и подбирали дымящиеся окурки. Самуэль рассматривал их, как кто-то мог бы рассматривать книжки с картинками. Ему представлялось, как бы он перестал глотать пыль и выхлопные газы на перекрестке и оказался вместе с ними, на ярких и шумных страницах. Как бы он перенял их удальство, вместо того чтобы робко стучать в окна машин, протягивая ладонь за мелочью. Как бы он посмел рассчитывать на что-то большее, нежели недоеденные яблоки, которыми он делился с сестренкой и беззубой дамой, поднимавшей белесые глаза к небу и гадавшей, что их ждет сегодня: дождь, голод или еще какие напасти.

Однажды тихим утром один мальчишка, которого звали Пес, свистнул Самуэлю от автобусной остановки. Он с друзьями умудрился стащить целый мешок апельсинов из автофургона. Они только что вскрыли мешок карманным ножиком и делили добычу. Пес увидел, что Самуэль смотрит на них, свистнул ему и сказал:

«Поди сюда».

Самуэль не двинулся с места.

«Поди сюда. Скажу кое-что».

Самуэль перешел улицу и молча встал перед ребятами.

«Ел когда-нибудь такие?» – спросил Пес, держа в руке апельсин.

Самуэль покачал головой.

«Тогда сегодня ты счастливчик, потому что я поделюсь с тобой. Смотри, как надо чистить. – Он вгрызся в сочную мякоть, откусил кусок и стал чистить дальше. – Дай ему один, Бурда».

Мальчишка, весь в апельсиновом соке, бросил ему апельсин. Но Самуэль не поймал его. Апельсин укатился через тротуар в канаву. Ребята захихикали, когда Самуэль бросился за ним, опередив сестренку.

Первым делом он поднес апельсин к носу. И поразился остроте его запаха. Потом дал понюхать сестренке и сказал ей передать Мамаше. Она долго нюхала, прежде чем вернуть ему.

«Чего это?» – спросила она.

«Называется апельсин. Так мне сказали».

«Кто сказал?»

«Один из тех попрошаек».

«Ну, тогда будь уверен, что это неправда. Эта уличная ребятня ничего не знает. Они и в школу-то не ходили».

«А вы ходили в школу?»

«Я – нет. В моем детстве школ не было».

Мэри-Марта потянула его за руку:

«Так мы будем есть его?»

Он впился зубами в апельсин, как сделал Пес. Вкус оказался горький, просто ужас. Он взглянул на ребят – не смеются ли они над ним. Но они растянулись кверху животами, среди апельсиновых корок. Самуэль стал медленно чистить апельсин, брызгавший ему на руки, и увидел внутри дольки. Он разделил апельсин на три части и положил одну в рот сестренке, а другую – Мамаше. Вкус был просто золото. Пиршество. Текучее золото. Самуэль пожалел, что не выпросил еще.

Через несколько дней Пес снова позвал его:

«Поди-ка сюда. Есть разговор».

Самуэль сказал Мэри-Марте ждать на месте и перешел улицу.

«Мы идем в кино на Альберт-стрит. Ты – с нами?»

«У меня нет денег. Я не могу».

«Думаешь, у нас есть? – Пес рассмеялся. – Так проскользнем».

«А сестренке можно?»

«Она слишком мелкая. Оставь ее с Мамашей. Слепой с девочкой больше дадут, чем одной».

Фильм оказался американским, про гангстеров. И хотя он был черно-белым, для Самуэля словно ожили книжные картинки, озаренные нездешним светом. Он стал копировать акценты из фильма, вспоминать реплики и разыгрывать перед ребятами отдельные сцены. В общественном парке он стянул шляпу у спавшего на скамейке и стал строить из себя крутого, сдвигая козырек на глаза. Он изображал пистолет в кармане, стреляя из пальца в ребят, словно они были его врагами. Ему дали прозвище Американец и просили показывать сцены перед другими ребятами, которых не было с ними.

Так он стал уличным сорванцом. Сестренка попрошайничала без него, а он приносил ей ворованные сладости, чтобы она не говорила родителям, что он на целый день оставлял ее одну, а сам играл в красивую жизнь с беспризорниками.

В ГОРОДЕ ДНИ УЖЕ РОЖДАЛИСЬ ЗАМАРАННЫМИ. Виной тому были несусветная жара, мутное небо и дорожное движение, бесконечное и нестихающее.

Родители Самуэля бродили по улицам в поисках работы, хотя бы разовой, но им редко что-то подворачивалось. Случалось, они попрошайничали у бакалейных лавок или базарных ворот. В худшие времена отец стоял, потупившись, перед церковью и вымаливал милостыню. Когда ему бросали монеты, он кланялся, а потом входил в церковь, сжимая их в руке, чтобы не звякали, и молился.

Настал день, когда он вышел из церкви с пустыми руками и почувствовал, что не может вернуться привычной дорогой домой. Он пошел куда глаза глядят и бродил по красно-серым закатным улицам, пока не увидел толпу перед одним домом через дорогу. Там собралось человек сорок, они разговаривали вполголоса, но жестикулировали с самым решительным видом. Отец приблизился к ним, и вскоре они все вошли в дом, прошли через тесную прихожую и оказались в гостиной. На стенах и полу виднелись светлые прямоугольники, говорившие о том, что здесь стояла мебель, которую вынесли, чтобы расчистить пространство. На полу уже сидело множество человек, подтянув колени к груди. Отец сел рядом с человеком в форме домашнего слуги. Перед ними сидел человек в костюме, а рядом – в переднике мясника; от него пахло мылом и жиром.

Отец часто потом вспоминал свое первое собрание. Он был немногословным человеком, но до конца своих дней описывал это словно некое чудо, словно он там испытал перерождение.

«Я знать не знал, о чем они толкуют, – рассказывал он, – в том доме, в первый раз. Не понимал, о чем там речь. Слова слышал, но что я тогдашний мог понимать? Но я остался и стал слушать. Они все говорили, и чем больше говорили… ну, сложно это выразить. Я что-то почувствовал. Тут вот и тут, – он указывал себе на горло и на руки. – Я понял, они правду говорят, в их словах была правда. Я это знал. А большего знать и не надо».

Он вернулся туда на другой вечер. Но дверь была закрыта. Он постучал и услышал чей-то вздох и шаги, приближавшиеся по деревянному полу. Дверь открыл молодой человек. Он поправил на носу круглые очки и сказал:

«Могу я вам помочь?»

Отец Самуэля глянул мимо него в гостиную. Мебель стояла на своих местах. Деревянные скамейки с подушками. Четыре стула, несколько табуретов. Комод.

«А собрания сегодня не будет?» – спросил он.

«Нет, сегодня не будет. Только по средам и субботам, вечером».

Другой человек, постарше, вошел в гостиную из дальней двери. Он читал книгу, опустив голову. Отец Самуэля узнал в нем предводителя собрания.

«Что-нибудь еще?» – спросил молодой человек.

Тогда предводитель поднял взгляд от книги и увидел отца Самуэля. Он улыбнулся ему:

«Вам что-то нужно?»

«Он спрашивал насчет собраний», – сказал молодой человек.

«Я был вчера».

«И надеялись, что сегодня тоже будет собрание?»

«Да».

«Ну что ж, не вижу причины вам отказать. Мы можем провести частное собрание. Заходите, пожалуйста. Не желаете кофе? Мне интересно услышать ваши мысли».

Отец Самуэля растерялся, но предводитель, к его удивлению, положил раскрытую книгу на комод, разворотом вниз.

«Безо всяких, – говорил отец, в лицах пересказывая тот разговор. – Ради меня, значит, отложил книгу. Безо всяких, словно значения не имело, что он занят. Словно я ему был интересней».

Как и свое первое собрание, он много лет вспоминал эту встречу, подробно рассказывая обо всем, до того момента, как тот человек отложил книгу и он вошел в дом. Но о том, что было дальше, о самом их разговоре он хранил молчание.

Следующее субботнее собрание вытеснило и молитву, и попрошайничество. Ни о чем другом отец почти не говорил. Однако, когда пришло время идти, он стал мешкать: топтался в их однокомнатной квартирке, разглаживая свою одежду, жаловался жене на невидимые жирные пятна и говорил, держась за лоб, что не выспался из-за пятничных пьянчуг, шатавшихся под окнами. Когда же дочь подала ему кофе, которое он просил, он отмахнулся:

«Не видишь, я выхожу? Некогда распивать».

А сам все мешкал. Стоял перед куском зеркала, державшимся на двух гвоздях, и поворачивался так и эдак. Он себе не нравился. Собственное лицо его не устраивало. Он стал примерять разные выражения: то поднимет брови, то нахмурится, то надует губы. Самуэль – ему уже исполнилось шестнадцать – был дома. Он мучился похмельем и ничего не ел.

Но сказал отцу:

«Хочешь, пойду с тобой?»

«Гляньте на него! Ждет, когда я одной ногой за дверью, и говорит, что хочет со мной. Мне ждать тебя некогда. Я уже выхожу, так что, если идешь, иди. Не хочу опаздывать».

Но он подождал, пока Самуэль оделся и умылся.

На собрание они успели в последнюю минуту. Отец так спешил, что Самуэль едва поспевал за ним, борясь с тошнотой, и в какой-то момент спустился в канаву – и его вырвало. Он вспотел, догоняя отца, и вошел за ним в переполненную комнату с жарким спертым воздухом. Они прислонились к стене, и отец стал приветственно кивать другим людям. Стена пахла немытыми волосами. Самуэль чуть повернул голову, нывшую тупой болью, и закрыл глаза. Он не обратил внимания, когда начали выступать, но заметил, как все притихли и отец шумно вдохнул. А потом на него обрушились громкие слова, и кругом загомонили.

«Другие страны получают независимость, – говорил кто-то. – А мы чем хуже?»

Самуэль закатил глаза. Он уже слышал, как об этом шептались на автобусных остановках и на базаре. А однажды, в парке, валяя дурака на скамейке, он подслушал разговор двух прохожих.

«Я жил себе поживал в своем племени, – говорил один из них, опиравшийся на палку. – Затем настал тридцать четвертый, и нам сказали, что мы все – вся область, ты понимаешь, – мы теперь одно племя и называться будем одинаково. Я против других племен ничего не имею, ты понимаешь. Я их уважаю, все такое. Вражды у нас нет, но мы разных племен. Они из других мест. Карта, она говорит, кто мы и где мы, но у нас никто согласия не спрашивал».

«А ты видел карту?» – спросил другой.

«А как же. Кто-то мне показывал. Там одни слова да линии. Она тебе дорогу не подскажет».

Самуэль заметил, что отец чуть отслонился от стены и его бьет дрожь. Он внимательно слушал, ноги и руки у него ходили ходуном, а губы повторяли одно слово. Самуэль снова закрыл глаза и задремал.

Когда проснулся, у него болела шея. Он стал неуклюже тереть ее, глядя, как начал говорить человек с бородкой клинышком.

«В школе и в церкви миссионеры нас учат, что кроткие унаследуют землю. Мы были кроткими, все до единого, и что это нам дало? Мы лишились своей земли и самих себя. Через эту кротость мы приняли Запад, переняли его ценности и идеалы. До такой степени, что стали стыдиться своих соотечественников. Вот что унаследовали кроткие – стыд!»

Это слово мало что значило для Самуэля. Чего ему было стыдиться? Он ведь был Американцем. Он мог украсть или выменять все, в чем нуждалась его семья. У него были друзья, поклонники, и женщины липли к нему. Все было хорошо. Разве только он жалел, что родители так и не сумели приспособиться к городской жизни, со своей одеждой и привычками, смущавшими его. И все же он их не стыдился.

Но когда он попал на этот остров, где его снабжали благотворительными видеофильмами и журналами, он начал понимать, о чем говорил тот человек. Он стал испытывать стыд за этих мужчин и женщин на обложках, за шаблонные сюжеты фильмов и блестящую одежду актеров. Не от этого ли била дрожь его отца, когда он вступил в Движение за независимость? Не та ли это была чистая доска, о которой они говорили, когда Движение наконец победило и колонисты покинули страну?

Отец, уже калека, праздновал победу. И пусть колонисты уничтожили все, что не смогли унести – мебель, освещение, медикаменты, телефоны, – его отец не видел в этом низости или жестокости. Он сидел, тощий как жердь, перед домом на стуле, который выносил Самуэль, покачивал своей большой головой и пожимал руки прохожим со словами:

«Новая жизнь начинается. Вот она».

Между тем по небу круглые сутки ползли самолеты, на которых его соотечественники спасались от независимости. А в столице избранный президент, не успев вступить в должность, велел поставить статую и фонтан и рассматривал проекты своего нового дома. В то время как в трущобах люди боролись за выживание, как и всегда.

· День второй ·

ПРОСНУВШИСЬ, САМУЭЛЬ ПОЧУВСТВОВАЛ ТАКУЮ ТЯЖЕСТЬ ВО ВСЕМ ТЕЛЕ, что с трудом встал. Руки, запястья и плечи ныли; спина не гнулась, бедра были каменными. С низкой кровати он встал только с третьей попытки. Это потребовало таких усилий, что он не мог поднять голову. Так и стоял с минуту, глядя на свои ноги. Ногти на ногах были толстыми и темными. Отдельные так отросли, что он уже не мог подрезать их.

Теплыми вечерами Самуэль ходил босиком по коттеджу, а потом садился, подтянув к себе одну ногу. Он гнул туда-сюда отросшие ногти, пока не надламывал, и тогда отрывал. Нередко он отрывал лишнее, и тогда шла кровь. Потом ногти врастали в кожу, и пальцы воспалялись. В такие дни Самуэль хромал, особенно в обуви.

Тем утром он увидел у себя три вросших ногтя. На обоих больших пальцах и на среднем на правой ноге. Он подумал, что надо бы подержать ноги в соленой воде, лучше всего в теплой. Но ему было невмоготу заниматься этим: наливать воду в кастрюлю, чиркать спичками и зажигать плиту, тащить таз. Да еще на глазах у этого незнакомца. Нет, это было слишком. Лучше он выйдет на пляж, окунет ноги в ледяную воду и будет стоять, пока холод не прогонит боль. Но даже это казалось не стоящим усилий. Пришлось бы снимать туфли и носки, подворачивать брюки. А потом то же самое в обратном порядке – и все это даже без стула.

Самуэль стянул с себя спортивный костюм, в котором спал, проковылял к гардеробу и стал искать свою одежду в полутьме. Первым делом он надел футболку и джемпер, потом взял трусы, брюки и носки и вернулся на кровать, чтобы надеть сидя. Это было нелегко, толстые пальцы его не слушались. Натянув второй носок, он снова прилег на еще теплую постель. Коснувшись щекой простыни, он вздохнул и провалился в сон, свесив ноги с краю.

КОГДА ОН ПРОСНУЛСЯ СНОВА, за окном едва рассвело. Он услышал, как квохчут голодные куры. На этот раз Самуэль встал уже легче, хотя тяжесть и ломота никуда не делись. Он уже много лет не чувствовал себя так плохо. Пожалуй, с тех пор как катался в автозаке. Его вместе с полусотней человек конвоировали из центра города, где их продержали неделю, в новую тюрьму строгого режима, которая в то время располагалась на окраине.

Их везли в разорванной одежде, с кровоподтеками, синяками и заплывшими глазами. От них несло потом, мочой и дерьмом. И над всем этим витал дух разложения. Раны гноились, а десны превратились в мясные руины с осколками зубов. Та еще была поездка; на каждой кочке они подскакивали и наваливались друг на друга, обдавая гнилым дыханием.

Новая тюрьма была колоссальным сооружением. Настолько, что получила прозвище Дворец еще на этапе строительства. Люди гадали насчет ее будущих размеров, числа коридоров и камер и скольких заключенных она вместит. Но вскоре возвели высокие стены и стальные ворота. Никто не приближался к стенам и не думал забраться на них, чтобы посмотреть, что там творится. Таких дураков не было. Все знали, пусть и не говорили, что эту тюрьму строили по приказу Диктатора. Он намеревался разместить там всех недовольных, своих врагов, всякого, в ком увидит помеху.

Самуэль прошел по гостиной, стараясь не шуметь. При каждом шаге у него хрустели колени. Запах в комнате стал другим после того, как в ней провел ночь незнакомец. Он лежал на диване, свернувшись в клубок, насколько ему позволяла комплекция. Дыхание его было глубоким, ровным.

Выйдя в прихожую, Самуэль нагнулся за туфлями и подавил невольный стон. Обычно он зашнуровывал их, сидя на диване, но сейчас это было невозможно. Он открыл входную дверь, почувствовал лицом утренний холод, запах листвы, соли и влаги и поплелся в носках, держа туфли в руке, по каменистой земле к маяку. К двери маяка вели три ступеньки, и Самуэль присел на средней и отряхнул тяжелой рукой землю с носков. Он надел туфли и направился к дворику, не слыша своих шагов в шуме волн, накатывавших на берег.

Куры приветствовали его с обычным нетерпением. Он подошел к ящику с кормом и насыпал им зерно, не забыв и о старой курице, отсаженной в отдельную клетку. Она заунывно курлыкала, пока он гладил ее и говорил добрые слова. Потом он ее выпустил из клетки и проследил, как она подошла к кусту и уселась под ним с хмурым видом.

Остальные куры устремились в огород, и Самуэль пошел за ними. Он решил ничего пока не собирать. Пусть сперва уйдет этот человек, а потом он спокойно соберет овощи, пообедает и, может, приляжет поспать. Вот чего ему хотелось. Выспаться. Остаться одному и выспаться.

Дойдя до конца огорода, он прислонился к каменной изгороди, чувствуя, как камни проседают под его весом. Море было неспокойным. Волны с белыми бурунами так и бросались на берег, и хлопья пены расползались по галечному пляжу, превращаясь в грязь. Причал уходил в море темной линией, на которой сидела крачка, нахохлившись против ветра. Сине-серая изгородь, опоясывавшая остров, осыпалась в одном месте. Отдельные камни раскатились и потемнели от воды. Другие валялись кучкой под самой изгородью, нарушая ровную линию. Самуэль покачал головой. Придется таскать камни и колоть булыжники, чтобы заделать прореху. Какой уж там сон.

Он вернулся в коттедж и взял кувалду, стоявшую за дверью. Вес кувалды оттягивал ему руку, напоминая о старости. Все утро ему не давали покоя воспоминания – то, что ему хотелось забыть, накатывало на него с настойчивостью прибоя.

Его первый день во Дворце. Как тяжело он вылезал из автозака под крики надзирателей, смотревших, как заключенные ковыляли по тюремному двору, моргая на ярком свете. По краям ворот стояли подстриженные деревья в кадках. Вышел человек в бежевой форме и военном берете. Под мышками у него расползались пятна пота, на бровях и верхней губе тоже блестел пот.

«Елы-палы, сержант, пришлите мне кого-нибудь починить вентилятор на потолке. Задохнуться можно. – Затем он обратился к капралу, конвоировавшему заключенных: – Ведите их пока во внутренний двор. Никто не умер по дороге?»

Двое солдат осмотрели автозак.

«Нет, полковник».

Полковник повторил, что ему нужно починить вентилятор, и стал смотреть, обмахиваясь бумагами, как зэков ведут по широкому коридору без окон. Стены еще не покрасили, а под ногами хрустели крошки цемента. На потолке жужжали длинные флуоресцентные лампы, и каждая вторая-третья мигала. В конце коридора была железная дверь, здоровая, как в древних храмах, и их ввели в массивный двор.

По всему двору были равномерно навалены горки серых булыжников. Каждую окружали люди с кувалдами, разбивавшие булыжники до щебня. Ноги у них были в кандалах, чтобы не убежали. Хотя куда бы они могли убежать, оставалось неясным, учитывая высокие стены и вооруженную охрану со всех сторон.

Входя во двор, Самуэль почувствовал, как у него сжались уши от звуков удара металла о камень. И все же он вытянул шею и привстал на цыпочки, стараясь казаться выше. Насколько он видел, во дворе были только мужчины. Женщины, судя по всему, содержались в другом месте. Он не был уверен, удалось ли скрыться Мирии или ее все же схватили и отправили куда-то еще. Но когда его привели в пыточную комнату, она оказалась там – ее заставили сидеть рядом и смотреть.

«Мы убьем твою жену», – сказали ему.

«Она мне не жена».

«Мать твоего ребенка, женщина, с которой ты живешь. Кто же это, если не жена?»

«Товарищ».

Человек с лицом, изрытым рубцами от угрей, отвесил ему оплеуху.

«Товарищ, жена, шлюха. Без разницы».

Самуэль, привязанный к стулу, сел ровнее. Он почувствовал кровь во рту. Немного, но достаточно, чтобы испугаться. И этот испуг был напрямую связан с Мирией. В тот момент, когда все словно померкло, он вспомнил ее смех. Как она тихонько хохотнула, когда он говорил с ней второй или третий раз. Он тогда еще смягчал звук «р» и растягивал гласные, словно и вправду был американцем.

«Ты бы слышал себя, – сказала она. – Ты же ребенок. Зачем ты так выпендриваешься?»

С этими словами она повернулась к нему бритым затылком.

И другое воспоминание, через несколько месяцев, когда они впервые переспали. Она похлопала его по плечу.

«Слазь уже. – Она закурила и выдохнула дым. – Ох, малыш, трахаешься ты как девственник».

Вот что ему вспомнилось, когда его схватили. Он не проникся ни чувством собственного достоинства, как ему внушали, ни гордостью. На ум пришли лишь пережитые унижения, и он подумал, что все это долго еще не кончится. Что все его прошлое и будущее прямо здесь, на этом зассанном стуле, и он отсюда никуда не денется.

Когда к нему снова приблизились и ударили, он запросил пощады и выложил им все, что они хотели знать, – имена и явки, все, какие знал, а какие не знал, сочинил на ходу.

Человек со шрамами усмехнулся:

«И это мужчина? Диктатор будет смеяться, когда узнает, кого должен считать своим врагом».

САМУЭЛЬ ШМЫГНУЛ И ПОТЕР НОС РУКАВОМ. Южный ветер, дувший с самого утра, становился все холоднее. Самуэль встал лицом к ветру и закрыл глаза. Недомогание так и не прошло; кувалда оттягивала руку. Он медленно расслабил пальцы, позволив ей выскользнуть, и услышал шорох, когда головка шлепнулась о песок. Это его удивило. Он открыл глаза, глянул вниз и тронул пальцем ноги рыхлый песок. В тюремном дворе земля была сильно утрамбована. Если ударить ее кувалдой, она чуть отскакивала, посылая дрожь по рукам. Самуэль обхватил рукоятку кувалды, словно рассчитывая ощутить далекую вибрацию. Но нет – дерево было спокойно. Это просто вялость навевала ему давние ощущения.

Утомление росло в нем, словно некое существо. Существо, готовое выползти из него и подчинить себе. Он чувствовал его глазами, краем зрения – нечто темное, словно тень. Он моргнул, повернулся, попытался найти это нечто. Кувалда выскользнула и упала на землю. Самуэль споткнулся и поднял взгляд. Он нашел эту тень, поймал ее. Она возникла в дверном проеме коттеджа, шевельнулась, двинулась к нему. Самуэль снова моргнул. Это был тот человек, он шел ему навстречу.

ЧЕЛОВЕК УЛЫБНУЛСЯ ПРИ ВИДЕ САМУЭЛЯ и высоко помахал рукой. Самуэль помахал ему в ответ на уровне живота.

Он пробормотал: «Доброе утро», хотя понимал, что его не слышно на таком расстоянии.

Приблизившись к Самуэлю, человек снова улыбнулся, указал на кувалду и изобразил движение, как будто забивает что-то. Затем смахнул воображаемый пот со лба и натужно перевел дыхание, намекая на тяжелый труд.

– Да, – признал Самуэль и провел рукой по лбу.

Человек оглядел окрестности. Затем расправил плечи в той же карикатурной манере, глубоко вдохнул и выдохнул с довольным видом. Он указал на открывавшийся вид и изобразил рукой некий жест, означавший, вероятно, одобрение или восхищение.

С минуту они двое стояли молча. Самуэль покряхтел и тронул ногой головку кувалды. Человек огляделся, обхватил себя руками и задрожал, растянув губы.

– В прихожей куртки, – сказал Самуэль. – Возьми, какая налезет.

Человек взглянул на Самуэля.

– Похоже, придется показать.

Самуэль шагнул в сторону коттеджа. Но человек остановил его, положив руку ему на грудь. Самуэль почувствовал, как у него ускорился пульс. Человек был совсем близко. Самуэль чувствовал его дыхание, видел трещинки на сухих губах, пористую кожу носа. Человек, не убирая руку с его груди, что-то сказал.

– Я не знаю, чего тебе надо, – сказал Самуэль. – Что ты говоришь? Чего тебе надо?

Человек рассмеялся, показав крупные белые зубы. Он убрал руку с груди Самуэля, указал себе на грудь, хлопнул ладонью по сердцу и что-то сказал. Он дважды повторил по слогам какое-то слово, каждый раз хлопая себя по груди. Он тщательно выговаривал звуки, гортанные, иностранные, отчего казалось, что он развлекает ребенка, изображая какого-то зверя.

Самуэль выдохнул. До него дошло. Это было имя. Человек называл свое имя. Самуэль попробовал повторить его.

– Н-н-н, – начал он.

Человек повторил первый звук.

– Н-н-н-н-г?

Человек повторил слово и кивнул Самуэлю.

– Нгш…

Самуэль никак не мог это выговорить. Он покачал головой и махнул рукой, словно разгоняя дым.

Тогда человек поднял палец и присел, собираясь написать свое имя на песке.

– Без толку, – сказал Самуэль. – Я не умею читать. Когда-то умел, немножко. Но с тех пор столько времени прошло. Я уже все забыл.

Затем указал на себя и назвал свое имя. Человек улыбнулся.

– Саньвэл, – сказал он. – Саньвэл.

Самуэль кивнул. Человек взял его за плечо и снова улыбнулся:

– Саньвэл.

Затем они услышали звук мотора. Взглянув на море, они увидели вдалеке судно снабжения, медленно приближавшееся со стороны материка.

Человек сильнее сжал плечо Самуэлю.

– Нет, не бойся. Они тебя спасут. Позаботятся о тебе. Отвезут в какое-нибудь безопасное место, накормят, приоденут. Здесь тебе нельзя.

– Саньвэл, – сказал человек тихо и покачал головой.

Он был сам не свой от страха и вращал глазами. Он опустился на колени и обратил взгляд на Самуэля, сложив ладони.

– Паси, – сказал он. – Паси, паси, паси.

И наконец Самуэль понял, что человек говорил: «Спаси». Он где-то услышал это слово и запомнил его, и теперь обращался к нему в отчаянии. В этой мольбе, этой униженной просьбе Самуэль узнал собственный страх; тот страх, что не отпускал его уже столько лет. В тюрьме, и раньше, и даже после, когда его выпустили по амнистии. Это был страх смерти.

– Ну, идем тогда, давай за мной, скорей.

Он позвал за собой человека, поднялся по ступенькам маяка, открыл тяжелую дверь и втолкнул его в холодное тусклое помещение.

– Давай наверх! – сказал Самуэль, указав на лестницу.

Человек помедлил на первой ступеньке и стал подниматься на четвереньках. Самуэль закрыл дверь и вставил ключ в замок. Ключ поворачивался с трудом. На пальцах осталась ржавчина. У него пересохло во рту. Он снова заметил тень краем зрения и пошел к причалу.

КОГДА САМУЭЛЬ СПУСТИЛСЯ НА БЕРЕГ, судно уже причалило. Уинстон, младший из двух моряков, пришвартовывал его. На одежде у него была красная синтетическая нашивка футбольной команды, за которую он болел, а на бицепсах – татуировки с именами и датами рождения четверых его детей. Он работал на судне снабжения уже два года, с тех пор как Джон вышел на пенсию. Но Каймелу, отец Уинстона, все равно считал его неумехой, новичком.

Уинстон улыбнулся Самуэлю, кивая головой в такт музыке у себя в наушниках. Каймелу помахал рукой и спросил:

– Как дела? Стена твоя, между прочим, обвалилась, – он указал в ту сторону. – Видел? Похоже, тебе хватит дел на несколько дней.

– Наверно, ночью обвалилась, – сказал Самуэль.

– Надо было цементом скрепить. Я тебе сколько лет говорю, нужен цемент. У меня еще, может, осталось полмешка с прошлого года, когда мы вытяжку делали. Посмотрю и привезу в другой раз. Просто попробуешь – вдруг понравится?

Уинстон спустился в трюм, выгружать снабжение. Было слышно, как он напевал, фальшивя, проглатывая слова.

– Слышал бы ты, что он несет. Мальчишка решил стать поп-звездой. В городе какой-то конкурс, и он думает, что может выиграть, – Каймелу покачал головой. – С каких это пор стало стыдно иметь хорошую честную работу, хотел бы я знать? – прокричал он в трюм. – Нельзя, чтобы все были богатыми и знаменитыми! Кому-то надо, блядь, работать!

Самуэль отвернулся от него и перевел взгляд на воду, на розовые перистые облака, на медленно встающее солнце.

– И вот еще что, – сказал Каймелу, проследив за взглядом Самуэля, – погода. По-моему, вполне по сезону – как думаешь?

– Да, можно так сказать.

– Ну а Кеб, который в гавани, он говорит, рыба не плывет, как положено. Говорит, приливы-отливы сбились. Или изменились? Не помню точно. А еще он сказал – и это я запомнил совершенно точно, – сказал, что поймал акулу в сети, полуживую от голода, говорит, не евшую лет сто, так он сказал. Когда только такое было? Даже не знаю. Наверно, никогда. Плохие времена. Говорят, это худший рыболовный сезон на памяти рыбаков.

– Пап, они говорят это каждый год, – сказал Уинстон, поднимаясь из трюма с коробкой на плече. – Когда я был мальчишкой, говорили и посейчас говорят.

– А тебя кто-то спрашивал? Разгружал бы лучше. Спускай добро на берег, и хватит умничать. – Он закатил глаза на Самуэля: – Ох уж эта молодежь. Никакого уважения. И весь день за ними глаз да глаз. Но он вообще хороший парень, на свой лад. Дай мне десять лет, ввести его в курс дела, и из него может выйти толк. – Он сошел на причал и пожал руку Самуэлю: – Ты в порядке? Выглядишь усталым.

– Нет, я в порядке. Как сам?

Каймелу снял шапку и засунул в задний карман.

– Не могу пожаловаться. Всего вдоволь. Здоровьем, слава богу, никто не обделен. Эше – это вторая у Уинстона, помнишь, ты в тот раз фотку видел, – играет в спектакле в детском саду, в эту субботу. Одну строчку произносит, так-то. Одну строчку, а Эдит шьет ей костюм две недели, днем и ночью. Миллион стразов, ленточек и блестяшек. А если не шьет, так ходит продает билеты всем дамочкам из церкви, чтобы пришли посмотреть. Эше весь день ходит, держит расческу как микрофон и талдычит свою строчку. Ни единого, блядь, слова не понятно. Но такая лапочка, даже без дедовских умилений. Уинстон! Где коробки?

– Прямо перед тобой, пап. Сейчас принесу последние.

Каймелу указал на коробки так, словно сам их принес.

– В общем, Сэм, тут все как всегда, но я достал новую марку стирального порошка. Эдит на него молится, и его продавали по акции. Если не понравится, просто скажи, окей? И мы привезли тебе этот навоз, как ты просил. Это пиздец – от него все провоняло, можешь поверить. Рад, что наконец избавились.

Он поднял одну картонную коробку и сказал:

– А это от Эдит, из магазина, знаешь. Нет-нет, я сам. Не волнуйся. Уинстон! Это все?

– Да, пап.

– Ну, тогда беги в коттедж, поставь чайник и заваривай чай. Коробки подождут.

Самуэлю хотелось преградить путь Уинстону и сказать: «Нет, только не сегодня. Уходите, бога ради, оставьте меня в покое».

Но он стиснул челюсти, засунул руку в карман и сжал ключ от маяка. Он поплелся за Каймелу, с трудом волоча ноющие ноги.

– Не слышал, какой бардак в парламенте? – спросил Каймелу. – Нет, надо думать, не слышал – откуда? Что ж, там хаос, скажу тебе. Полный хаос. Сплошные скандалы из-за коррупции, махинаций, оппозиция выражает протест. Это только последние две недели, такие дела. В итоге ввели войска, и это был пиздец. Реальный пиздец. То есть кому-то вроде тебя, Сэм, должно быть, жутко слышать такое. Ты столько лет провел в тюрьме из-за Диктатора, а мы теперь опять вводим войска. И – прости, что говорю это тебе, – но, если честно, многие люди там, на материке, жалеют о тех днях. Да, мы жили в страхе, то есть с этим никто не спорит. Но дело в том, что тогда был хотя бы порядок, не было такой преступности. А теперь сплошной бардак.

Он перевел дыхание, когда они поднялись на мыс, и приложил руку к груди.

– Каждый раз он меня убивает, этот холм. Чувствую, как сердце стучит, нахуй, в ушах. Не знаю, как ты справляешься, Сэм, правда не знаю.

Через несколько секунд он плавно махнул рукой, показывая, что готов продолжать. Он тяжело перевел дыхание, прокашлялся и заговорил:

– Как я сказал, там бардак, на континенте. О дорогах даже не спрашивай. Одна сплошная колдобина. Помнишь, какие ровные были? Ну, еще бы, со всеми этими военными парадами и конвоями с «Роллс-Ройсами», а? А этот президент везде летает. Срал он на дороги.

Они подошли к коттеджу, и Самуэль проскользнул в дверь перед Каймелу. Он сдернул одеяло с дивана и набросил на подлокотник, пока Каймелу ставил коробку на кухонный стол. Самуэль ждал, что он заметит кастрюлю с тарелкой, вилку с ложкой и две кружки на сушилке. Ждал, что он скажет: «Вечеринка была?» Но Уинстон уже убрал кружки, и если Каймелу что-то и заметил, то не придал значения.

Он вернулся в гостиную и со вздохом опустился на диван.

– Знаешь, Сэм, что тебе нужно? Скамеечка для ног. Самое то, когда ноги устали.

– Может, смастерю. Доски у меня есть.

– Это все, что нужно. Доски и подушка. Уинстон! Посмотри в коробке, что я там поставил. Твоя мать прислала печенья. Боюсь, не домашние, Сэм. Она всю неделю по уши в стразах – шьет этот ебучий костюм.

Уинстон вошел с тремя кружками и взял себе оранжевую. Он протянул им пачку печений. Каймелу откусил, скорчил рожу и прочитал слова на пачке:

– «Аромат тропического пунша. Вкус Гавайев». Охуеть. Кто придумывает такое дерьмо?

Но сам взял второе и продолжил говорить, откинувшись на спинку:

– Хорошо здесь. Все у тебя есть. Опять же, знаешь, подальше от материка. Говорят, будет революция. Может, очередной переворот.

Самуэль запил печенье чаем. Не в меру сладким. Уинстон не жалел сахара.

– О революции давно говорят. И ничего не меняется.

– Знаю, но ходят слухи, что теперь все серьезно. Граффити нарисовали, и, я слышал, проводят подпольные собрания. Снова как в шестидесятые. Хотя ты об этом должен знать побольше моего.

– Что ж, мы, наверно, можем только ждать и смотреть в оба.

– Да, мы, старики, мало что можем. – Он взял очередное печенье. – А, погоди, пока не забыл, утонула еще одна лодка с беженцами. Из этих, знаешь, нелегалов. Всего в нескольких километрах отсюда, от нашего берега. Когда это было, два дня назад?

– Три, – сказал Уинстон.

– Три. Три дня. Говорят, повсюду плавали тела, а я Кебу говорю: «Теперь твоим акулам не придется голодать!» Ох и смеялся он, чесслово. До хрипоты. А, Уинстон, покажи Сэму. Ты же сохранил себе на телефон? Знаешь, по всем новостям показывали. Только и разговоров. Об этой затонувшей лодке.

Уинстон достал из кармана телефон и присел рядом с Самуэлем, на подлокотник, накрытый одеялом.

– Держи вот так, – сказал он, вложив в руки Самуэлю телефон. – Теперь нажми этот треугольник посередине. Да, его. Да, на экране. Нажимай.

У него в руках возникло изображение людей на лодке, облепивших ее так тесно, что самой лодки было не видно. Даже того, как она погрузилась под воду. Только людей в воде. Мельтешащих, падающих, плещущихся. Экран в руках Самуэля был таким маленьким. Там не умещалось столько людей. Он передвинул пальцы, как бы освобождая им место. Изображение застыло.

– Что я сделал? – спросил он.

– Не волнуйся, – сказал Уинстон, – сейчас снимем с паузы. Просто держи пальцы вот так, окей? Ну, вот.

Люди стали плескаться дальше, уносимые волнами кто куда. Но, несмотря на явную панику, никто почему-то не кричал. Вдалеке кто-то кого-то окликнул, вскрикнул, но негромко. Самуэль смотрел, как на экранчике у него в руках тонут люди. На экране мелькнула прядь волос, длинная, светло-русая. Человек, снимавший это, тоже молчал. Ни вздоха, ни вскрика.

Видео остановилось, и Самуэль вздрогнул от неожиданности.

– Вот и все, – сказал Уинстон. – Это конец.

– Можно еще раз посмотреть?

– Конечно. Вот так. А я пока схожу принесу с лодки оставшиеся вещи.

Он пересмотрел запись. На этот раз он поднес телефон к лицу и всматривался, ища человека, запертого в башне. Но экран был слишком маленьким, а людей – слишком много. Если он там и был, Самуэль его не видел.

– Туда им и дорога, как по-твоему? – сказал Каймелу. – Кому хватило ума набиться на такое гнилое корыто, чтобы попытаться нелегально пересечь границу, тем жизнь недорога.

Самуэль отдал ему телефон.

– Зачем ты показал мне это? Раньше до беженцев никому не было дела.

– Да, но теперь это вроде международное происшествие. Правительство хочет найти все тела. Слышал, обещали награду, но не думаю, что это правда. Так или иначе, ищут, это главное. Тебе не попадались?

– Тела? Нет, тела не попадались.

– Что ж, не удивляйся, если пару-тройку выбросит на берег. Смотри в оба. На лодке их были сотни, ты сам видел.

Уинстон постучал в открытую входную дверь:

– Дядя Сэм, я оставил навоз рядом с огородом. Порядок?

– Да, спасибо.

– Ну, – сказал Каймелу, – нам, пожалуй, пора. Береги себя, Сэм. Вид у тебя усталый. Отдохнул бы денек. Стену потом заделаешь, а? Подожди, пока цемент привезу.

– Может, подожду.

– Вот и правильно. Нет-нет, не надо с нами спускаться. Мы знаем дорогу. Ты давай отдохни немножко. Увидимся в другой раз. Береги себя, окей?

Вскоре до Самуэля долетел хмурый голос Каймелу:

– Да, сын мой, дни старины Сэма в этом мире сочтены. Видел, какой он сегодня? Пойми, мне больно это говорить, но мы должны признать это. Возможно, мы видели бедного старого Сэма последний раз.

КЛЮЧ В ЗАМКЕ НИКАК НЕ ПОВОРАЧИВАЛСЯ. Пришлось вернуться в коттедж и взять из прихожей бутылку с маслом. Накапав на ключ, Самуэль попробовал снова. Пальцы стали соскальзывать и порыжели от ржавчины. Он вынул тряпку из кармана и ухватил ею ключ. Металл со скрипом поддался его усилиям, и от замка отлетела ржавчина. Самуэль открыл дверь плечом и вытер руки о штаны сзади. У него отстал заусенец на указательном пальце и задевал о ткань. Самуэль сунул палец в рот, откусил заусенец и выплюнул.

– Можешь спускаться, – сказал он наверх. – Они ушли.

Он прислушался, но ничего не услышал, кроме звука ветра в разбитом окне.

– Спускайся, – сказал он. – Ты в безопасности.

Не дождавшись ответа, Самуэль пошел наверх.

Световая камера почти вся просвечивалась. Спрятаться было негде, поэтому человек стоял, чуть пригнувшись, за стеклянными призмами. Они искажали его очертания, преломляли руку, щеку, множили часть рубашки. Пока Самуэль не обошел фонарь и не встал напротив человека, он выглядел раздробленным, словно его покрошили на мелкие кусочки и собрали кое-как.

– Они уплыли, – сказал Самуэль, но человек все стоял, пригнувшись, за стеклами.

Самуэль подошел к окну со стороны берега. Поманив человека, он указал на лодку, удалявшуюся от острова.

– Видишь? Уплыли.

Человек нахмурился и протянул руку к окну, но, словно испугавшись, что его увидят, отдернул руку и убрал в карман. Он прокашлялся, тронул пальцем ноги трещину на цементном полу, подошел к другой части окна и посмотрел. Затем обошел помещение по кругу, шлепая босыми ногами и глядя в каждое окно, пока снова не подошел к Самуэлю. Лодка уже скрылась из виду; возможно, уже причалила к материку.

Человек указал на Самуэля, затем в сторону материка, обвел пальцем круг, как бы обозначив остров, и что-то проговорил с вопросительной интонацией.

Самуэль подумал и сказал:

– Смотря что ты спрашиваешь. Раньше я там жил, да. Но если хочешь знать, вернусь ли я туда хоть когда-нибудь, тогда ответ – нет.

Он не стал распространяться на этот счет, не стал говорить, что один раз, давным-давно, чуть не вернулся на материк. Это случилось года через три-четыре после того, как он стал смотрителем маяка. Тогда судно снабжения приходило каждую неделю, а то и чаще, если он просил по рации. И каждый раз Джон с Каймелу обрабатывали его, убеждая, что все теперь по-другому при новом режиме, что президент – хороший человек, что жизнь стала лучше.

«Тебе нечего бояться, – сказал Джон. – Теперь половина военных в тюрьме. А остальные – на базах. Не то что раньше. Мы снова свободные люди».

Каймелу, тогда еще молодой, сказал:

«Ладно тебе, Сэм. Нельзя быть одному столько времени. Когда ты последний раз был с женщиной?»

«Да ну тебя», – сказал Джон.

Но Каймелу не унимался:

«А что? Это вредно для здоровья. Ты можешь закупориться и заработать рак или еще чего».

«Не слушай его, Сэм. Он идиот. Просто сгоняй в город на пару часов. Пройдись по базару, выпей пива. Расслабься в свое удовольствие. Обещаю, что верну тебя до заката».

Самуэль уже не помнил почему, но в конце концов согласился. Помнил только, что оказался на баркасе и Каймелу бросил ему покрытый плесенью спасательный жилет, который он вертел в руках, не зная, как надеть, и Каймелу помог ему. У Самуэля на шее висел кожаный мешочек с деньгами. Он давно не надевал его, и теперь мешочек давил на грудь, а тесемка натирала шею узелком, разбухшим от утреннего тумана. Самуэль поерзал, повел плечами, попытался поправить ворот жилета, чтобы стало посвободнее.

Когда заработал мотор и баркас пошел задним ходом, удаляясь от причала, Самуэль зашатался и чуть не растянулся на палубе. Но устоял, ухватившись за поручень, и снова сел. Теперь жилет упирался ему в подбородок, задевал уши и шею сзади. Он ждал, что его станет тошнить, и несколько раз был готов, что его сейчас вырвет – в животе бурлило, во рту собиралась слюна. Но не вырвало.

Он сцепил руки и стал смотреть на море и небо, сливавшиеся в сером тумане. Баркас уже описал большую дугу и шел на материк, вздымая пену за кормой. Вдалеке угадывалась суша, длинная и плоская, отмеченная дрожавшим пятнышком света.

Джон позвал Каймелу в рулевую рубку, а сам вышел и присел к Самуэлю. Он указал на два суденышка, проглядывавших сквозь туман, и сказал, что это рыбацкие лодки.

«Их там еще больше, просто сейчас не видно. Сегодня хороший клев в заливе. Когда я был мальчишкой, мама посылала нас в гавань и мы ныряли голышом и ловили рыбу руками. Ни удил, ни сетей, ничего такого. Голыми руками. Никогда не пробовал?»

«Нет. Я ни разу не рыбачил».

«Ни разу?»

«Нет. Не умею плавать».

«Ну, это не беда. Бери удочку да закидывай с утеса у себя на острове. И плавать не придется».

«Может, попробую».

«Какое там «может»? Свежая рыбка – ничего на свете нет вкуснее. Объедение. Только подумаешь, слюнки текут. – Джон немного помолчал. – Всяко время скоротаешь за рыбалкой. Скучаешь там, наверно: дел никаких и слова сказать некому».

«Я в порядке. Мне все нравится».

И все же он задумывался, что бы почувствовал, снова оказавшись среди людей. Звук шагов по улицам, утренние приветствия, тары-бары на базаре, толкучка в барах, смех в кино. Чьи-то разговоры в парке. Дети играют. Женщины точат лясы среди улицы. Сигаретный дым и уличная еда. Голубиное воркование, собачий лай. Все это кружилось у него в голове, пока он приближался к материку. Его обступали все эти шумные люди. Огромная толпа норовила раздавить его.

Спасательный жилет был туговат. Самуэль оттянул его, но жилет все равно давил сзади на шею и впивался в подбородок. К тому же от него пахло въевшейся грязью, чем-то застарелым. Самуэль запрокинул голову, но неприятный запах никуда не делся. Он чувствовал гниль у себя в носу, плесень на теле. Мешочек с деньгами под жилетом превратился в кусок льда. Он жегся, проникал под кожу, замораживая внутренности. Самуэль судорожно втянул воздух и повернулся к Джону, сам не свой от страха.

Но Джон уже стоял на носу, прикрывая глаза рукой – туман вдруг рассеялся, словно и не бывало, и солнце сверкало на водной глади.

Впереди показалась бетонная гавань. От края до края по ней ходили люди, совершенно отчетливые. Самуэль услышал их голоса и прочие звуки, которые только что представлял, и его охватила паника, так что кашель застрял в горле.

Неподалеку разгружали причаливший баркас. На мол опрокидывали корзины с рыбой. Бесчисленная рыба сваливалась кучей, скользя, извиваясь, хватая ртом воздух. В эту кучу погружались руки с ножами, хватали бившихся рыб и выпускали им внутренности. Вода вокруг порозовела от требухи.

Самуэль почувствовал, как на него со всех сторон давит толпа. Ее дыхание у себя на лице, голоса, руки, тянущиеся к нему. Разгоняя это наваждение, он сказал:

«Увезите меня назад. – И повторил громче, чтобы его точно услышали: – Увезите меня назад!»

Джон повернулся к нему, убрав руку от глаз.

«Что ты несешь, Сэм? Мы только прибыли. Нам еще нельзя назад».

Самуэль подтянулся и ухватился за край рулевой рубки, отвернувшись от берега. Он еле дышал.

«Нет. Увезите назад. Хочу домой».

ОНИ СПУСКАЛИСЬ ПО ЛЕСТНИЦЕ, Самуэль чертил плечом по стене. Он с трудом держался на ногах, словно, несмотря на прожитые годы, так и не сошел с той лодки; словно так и стоял на палубе, крича, что хочет домой. Каждый лестничный пролет вставал перед ним, словно волна, норовя сбить с ног.

По пятам за ним шел человек. Он дышал ему в шею, побуждая двигаться быстрее. Самуэль хотел поскорее добраться до коттеджа, закрыть за собой дверь и ставни на окнах, чтобы этот человек остался за порогом, словно его вовсе не было на острове. Ведь он заговорил с ним наверху: пробормотал, указывая на себя, свое тарабарское имя, а потом прислонился к окну и указал на крышу коттеджа. И снова посмотрел на Самуэля.

Самуэль сделал вид, что не понял его, и пошел по камере, насвистывая что-то невпопад. Человек последовал за ним, но Самуэль старался, чтобы между ними оставались линзы. Он понял, что сказал ему человек, и не хотел услышать это снова: «Теперь я буду жить здесь».

Самуэль на это не рассчитывал, не думал, что ему придется иметь с ним дело после отбытия судна снабжения. Но он остался здесь, и идти ему было некуда, откуда бы он ни явился, куда бы ни хотел попасть. Он был здесь. И никуда не собирался.

Самуэль подошел к лестнице, оглянулся через плечо и увидел человека сквозь линзы, раздробленным на сотню фрагментов. Позади него было море, а на море – сотня его подобий, плывущих по волнам в поисках суши.

Теперь же, спускаясь по лестнице, Самуэль чувствовал его у себя за спиной и старался двигаться быстрее, думая о том, как он закроется в коттедже. Если бы только ступеньки, наплывавшие на него, словно волны, разбиваясь о шаркавшие ноги, остановились на секунду. Всего на секунду, чтобы перестала кружиться голова и скапливаться слюна. Тогда бы он преодолел это расстояние без лишних усилий.

Выйдя из темной башни на свет, Самуэль пошатнулся, ослепнув на миг. Вдруг что-то лишило его равновесия, он полетел через три оставшиеся ступеньки и тяжело упал на мелкий песок. Он лежал и не двигался. Он запыхался и шумно дышал. Ладони покалывало. Болело левое колено. И где-то – может, на подбородке – была кровь, он чуял ее запах.

Это человек поставил ему подножку. Вот в чем дело. Человек не давал ему вернуться домой. Самуэль приподнял голову. До коттеджа было двадцать ярдов, дверь открыта. Его окружил звук воды. В ушах зашумело, он опустил голову. Волны подхватили его и закачали, унося в никуда.

– Я хочу домой, – сказал он. – Отведи меня домой.

Его коснулась рука, приподняв от земли. Солнце слепило его, он ничего не видел, только слышал голос:

«Вы в порядке? Вам нужна помощь?»

– Я так и знал, – сказал Самуэль. – Знал, что ты умеешь говорить.

Над ним возникло лицо человека, темное и бесстрастное. Губы его не шевелились, но он продолжал говорить.

«Позвольте вам помочь. Куда вы направляетесь?»

– Домой.

Человек помог ему дойти до коттеджа, уложил на диван. Самуэля окружали тени, выглядывавшие из темноты. Море теперь отступило, волны оставили его. На смену им пришли другие звуки. Дорожного движения, прохожих. Гудение машин – грузовых и легковых, мотоциклов и автобусов. Голоса людей. Собачий лай. Диван под ним превратился в твердый, прогретый солнцем бетон. Над ним склонилась женщина:

«Вы в порядке, дядя?»

Ступни у нее побелели местами, кожа потрескалась и высохла. Но, подняв взгляд, он увидел, что лицо у нее полное и влажное, а пропотевшая одежда сидит в обтяжку на толстой фигуре. Женщина попыталась нагнуться к нему, несмотря на свой внушительный живот, и сказала, тяжело дыша:

«Ну же, дядя, нельзя так валяться в грязи».

Она помогла ему встать, и он почувствовал, какие у нее влажные руки. Его пальцы соскользнули с ее кожи, и он подумал, что сейчас упадет и раскроит череп о стену.

«Куда вы направляетесь?»

Самуэль указал на стену.

Женщина отерла пот с лица и медленно заговорила:

«Нет, дядя. Это Дворец, тюрьма, понимаете? Вы только что вышли оттуда. Я видела через дорогу. Вас выпустили».

«Да, я там живу».

«Нет, дядя, вам больше нельзя там жить. Вы теперь свободны. Вам нельзя назад. У вас нет семьи? Где был ваш дом? Вы можете туда пойти?»

«Я не знаю».

Женщина обхватила его влажной рукой, перевела через улицу и усадила на шлакоблок под брезентовым навесом. Рядом валялись куча оберток от конфет – желтых, ярко-розовых, голубых – и палочки для кебаба, испачканные мясным соком. Женщина протянула Самуэлю захватанную пластиковую бутылку, чтобы он попил тепловатой воды, и взмахнула грязной тряпкой, отгоняя мух от вареных бараньих голов, разложенных на засаленных газетах. Позади нее висела бельевая веревка, унизанная темным мясом, куриными ножками и телячьими языками. Мухи лениво взлетали, пока женщина махала тряпкой, затем возвращались, она снова махала, потом ей это надоедало, и тогда мухи могли насытиться.

«Сколько вы там пробыли, дядя?» – спросила женщина.

«Не помню. Может, лет двадцать пять, не знаю».

«Неудивительно, что вы растеряны».

«Я не растерян. Это мой дом».

«Тюрьма не может быть вашим домом. – Женщина протянула ему шпажку с темным мясом: – Вот, поешьте».

Он взял и стал с трудом жевать – зубов у него оставалось немного, и те шатались. Он сгорбился и стал посасывать мясо, отгородившись от напиравших на него зданий и людей, от рева дорожного движения. Ничего этого не было, когда его сюда привезли. Тогда кругом был покой, в основном пастбища. Иногда между ударами кирок и кувалд Самуэль различал мычание скота, свист пастуха или песню. Теперь ничего этого не осталось. Теперь было вот что. Этот хаос, окаймленный бараньими головами, ухмылявшимися ему, пока он жевал, жевал и жевал, стараясь не глотать раньше времени.

ПОСЛЕ РАБОТЫ ВО ДВОРЕ в тот первый день их гуськом повели по трем разным коридорам, вдоль которых тянулись камеры. В конце последнего надзиратель отпер дверь, только недавно покрашенную. Однако решетка уже была захватана, и на голых бетонных стенах виднелись отпечатки ладоней, поднимавшиеся до потолка. Похоже, заключенные развлекались, соревнуясь, кто прыгнет выше и оставит свой отпечаток. Возможно, они становились друг другу на плечи, пытаясь приподнять крышу и впустить немного воздуха, потому что окна не было, а над вонючим ведром с коричневой коркой посреди камеры вились мухи. На бетонном полу темнели лужи мочи.

Возле двери лежала куча плетеных циновок. Каждый заключенный, входя в камеру, брал по одной и куда-нибудь присаживался. Как только все циновки разобрали и камера заполнилась, надзиратель сказал: «Двигайтесь, сдвигайтесь. Еще полно народу». За дверью ждали еще девять человек, глядя, как они шевелятся, освобождая место. Один из этих девяти, с пробором, выбритым сбоку, подсел к Самуэлю. Он скрестил ноги, подождал, улыбаясь, пока надзиратель закроет дверь и уйдет, и сказал, повернувшись к Самуэлю: «Интересно, нас покормят?» Освещения в камере не было, но яркого света из коридора вполне хватало. Самуэль заметил в ухе соседа песок с тюремного двора и еще несколько песчинок в волосах. На лице у него темнели два синяка, а вокруг каждого запястья – кольцо струпьев. Он возился с левым, дергая его, пока не оторвал кусок. Он осмотрел его и положил в рот. Увидев, что Самуэль смотрит на него, он улыбнулся.

«Не волнуйся. Я не каннибал, – он хохотнул, словно кашлянул. – А про Диктатора говорят, что – да, он ест своих врагов. Слышал такое? Съел президента, сырым».

«Вранье, – сказал Самуэль. – Президента застрелили и бросили в канаву. Нашли его тело. Оно лежало там. Никто его не съел».

«Ох, – сказал сосед с явным разочарованием. – Ну, надо думать, если бы он ел своих врагов, был бы гораздо толще, чем он есть. Я и сам в это не верил. Просто слухи. Знаешь, всякое говорят».

Другие заключенные рядом с ними устраивались поудобнее на ночь. Сосед Самуэля придвинулся к нему поближе, освобождая место для чьих-то ног.

«Я Ролан», – сказал он.

«Самуэль».

«Был на марше на площади?»

«Да».

«Я тоже. Пошел с людьми из колледжа. Я учусь на учителя; в основном по естественным наукам и математике, но и английский надо знать. У нас экзамены через две недели».

Самуэль кивнул, и Ролан кое-как улегся, подтянув к себе ноги. Но вместо того, чтобы спать, стал зубрить что-то шепотом, периодически качая головой и начиная заново. Самуэль привалился к стене, поднял голову и стал считать отпечатки рук. Где-то в лабиринте коридоров кто-то кричал.

На следующий день их накормили – редкий день они оставались без еды. Кормежка была скудной, но ее хватало, чтобы засыпать, просыпаться и работать. Шесть дней в неделю они кололи булыжники во дворе, и хотя кувалды никогда не менялись, если только не портились, иногда они казались легче, иногда – тяжелее. По воскресеньям их будила проповедь священника, доносившаяся вперемешку с помехами из громкоговорителя с раструбом, висевшего в коридоре. В течение часа им старательно внушали, что Диктатор избран Богом и, подобно Богу, относится к ним с отеческим милосердием. Он любит их. И желает им великих благ. Великих благ, которыми сам их одарит. Все, чего он просит взамен, это покорность. Неужели это так много? Покорность ради такой любви?

Отдельные заключенные что-то хмуро бубнили, и тогда надзиратели стучали винтовкой по решетке и злобно шипели:

«Рот закрыли!»

Самуэль рассматривал свои поломанные ногти и поглядывал на лица сокамерников, а Ролан сидел с закрытыми глазами и молча шевелил губами. После проповеди они весь день маялись от скуки. Это называлось отдыхом – сидеть в тесной вонючей камере и смотреть, как другие срут или спят.

Когда прошла вторая неделя, Ролан сказал:

«Что ж, похоже, экзамены мне придется сдавать в следующем семестре. Надо только постараться ничего не забыть до тех пор. – И он принимался зубрить уроки еще усерднее, а каждый вечер говорил Самуэлю: – Наверно, завтра выпустят. Я так думаю. Нас не продержат больше месяца, по-любому не больше месяца».

Вскоре заключенных во дворе поубавилось, а некоторых стали забирать из камеры ночью.

«Видишь, Самуэль, – сказал Ролан, – видишь?»

Когда же эти люди стали возвращаться – иногда через несколько дней – со следами побоев и пыток, он ничего не говорил, только хмуро косился на них. Как-то ночью он разбудил Самуэля и сказал:

«Они идиоты. Их, наверно, просят присягнуть на верность Диктатору, а они отказываются. Разве не похоже? Потому их и бьют. Слушай, Самуэль, когда придут за нами, мы должны это сделать – присягнуть им. Скажем «да» и выйдем на волю, и я сдам экзамены и стану учителем. В этом ничего такого. Ничего плохого. Диктатор не такой уж злодей, если подумать. Так что, решили – присягнем, окей?»

Самуэль похлопал его по плечу и сказал: «Присягнем», хотя был уверен, что так просто они не отделаются.

На следующей неделе, когда они кололи булыжники во дворе, забрали Ролана. Он улыбнулся Самуэлю и поднял два больших пальца. Больше Самуэль его не видел.

САМУЭЛЬ ПРОСНУЛСЯ НА ДИВАНЕ. Над ним склонялся новый знакомый, называя его по имени и протягивая кружку чая. От кружки шел пар, по краю мерцал сахар. Самуэль подумал, что этот тип хозяйничал у него на кухне, и отпихнул кружку, расплескав чай на коврик. Он с трудом сел, поднес руки к лицу и потер глаза. Увидев свежие ссадины на ладонях, он вспомнил, что упал. Он чуть отстранился от человека и приложил пальцы к глазам. Он вспомнил, что видел сон, но о чем – не помнил; он был в каком-то месте и, кажется, собирался что-то сказать или сделать, ждал, что сейчас что-то будет или он что-то вспомнит. Он покачал головой и надавил на глаза посильнее, приложив ладони к щекам, отчего ссадины защипали. И еще он нащупал запекшуюся кровь на подбородке.

Он вспомнил свои тюремные волдыри и словно вернулся в сон, только там что-то изменилось, и он никак не мог найти свое место. У него были волдыри на руках, то набухавшие, то спадавшие, но никогда не проходившие совсем. Хуже всего приходилось в банные дни, когда в волдыри набиралась вода и ранки размягчались и зудели. Потом кожа трескались и слезала, и он нервозно ковырял ее. Особенно эта привычка одолевала его в комнате для допросов, даже когда он сидел уже не первый год и давно ко всему привык.

В этой комнате его охватывал страх, хотя после первого раза ему уже не угрожали. И все равно он боялся до тошноты – боялся, что будут грозить смертью, насилием. От этого он запинался, говорил неправду и жевал губы. И все ждал, когда же его перестанут допрашивать и выпустят на волю. А как-то раз, решив, что уже заслужил доверие, он спросил допросчиков о Ролане, о том, почему ему разрешили присягнуть на верность, а Самуэлю отказывают в такой возможности.

«О чем это ты?» – спросил Байла.

Он был старшим из двух служащих и более грубым. Иногда он бывал небрит и обдавал Самуэля пивным духом.

«Был такой учитель-практикант, – сказал Самуэль. – Нас вместе посадили. А его выпустили в прошлом году».

«Это ты так решил? Думаешь, он на воле гуляет, учит там кого-то? Ты это серьезно? Думаешь, всего-то делов? Присягнул на верность Диктатору – и свободен?»

«А что – нет? Где же он тогда?»

«Это тебя не касается. Твоя работа – отвечать, что спросят».

«Хотите сказать, он мертв? Его убили? Но он не представлял опасности. Он ничего не знал».

Другой служащий, Эссьен, у которого кожа была в белых пятнах, достал сигарету, закурил и протянул Самуэлю.

«Ладно, – сказал он, – поехали. Что нового случилось за неделю? Что ты узнал?»

И Самуэль в привычной манере называл имена, рассказывал, что услышал в камере, отвечал на вопросы обо всем, что творилось в тюрьме, о разных группировках и движениях и о людях, о которых впервые слышал. За это его не били, угощали сладким кофе с сэндвичем и позволяли жить.

Конечно, другие заключенные его подозревали. Их озадачивали его долгие допросы, после которых он возвращался целым и невредимым. Постепенно все стали его сторониться, здороваться с холодной вежливостью и провожать недобрыми взглядами. Говорить шепотом в его присутствии и спать спиной к нему. Он боялся, что его придушат во сне или пырнут заточкой. А во дворе поминутно ожидал смерти от чьей-нибудь кувалды, которая настигнет его так внезапно, что он и вскрикнуть не успеет. Смерть всегда была где-то рядом.

Но его никто не трогал. Другие заключенные считали его ценной фигурой для начальства и остерегались причинять ему вред, боясь последствий – никто не хотел подставляться. Его просто сторонились. Как только приводили новых заключенных, им сразу говорили, что он стукач, и они держались от него подальше, как от прокаженного.

САМУЭЛЬ ВСТАЛ С ДИВАНА и двинулся через комнату в сторону кухни. Его еще пошатывало, и он хватался за спинку дивана, за дверной косяк, за кухонный стул. За ним по пятам шел человек, готовый подхватить его, если он упадет.

– Я еще не умер, – сказал он и, увидев вопросительное выражение на лице человека, прокричал: – Я не сдох! Рано радуешься!

Человек поднял руки и отошел в сторону.

Самуэль нагнулся над раковиной, открыл кран и стал мыть руки, вымывая песок из ран. Затем сполоснул лицо и смотрел, как стекает вода, окрашиваясь розовым. Он не мог стряхнуть с себя сон. Он все еще был в тюрьме, в ее стенах. Однако, несмотря на долгие годы, проведенные там, у него сохранились лишь обрывочные воспоминания. Все они, по большому счету, могли бы уложиться в один день. Один и тот же день, проживаемый бессчетное число раз. Самуэль почувствовал, что до сих пор проживает его.

Он вытер лицо и руки и пошел прочь из кухни. Он должен был выйти на воздух, прочистить голову. Но чувствовал себя в ловушке и не мог выйти из коттеджа. На пороге кухни он услышал шепот за спиной и оглянулся. За столом, рядом с новым знакомым, сидели двое допросчиков. И Байла ему сказал:

«На секундочку, пока не ушел. Забыл сказать. Отец твой умер».

Самуэль ничего не сказал. Он опустил руку и нащупал дверную ручку. В коридоре стоял надзиратель, чтобы отвести его в камеру. Судя по всему, шел девятый-десятый год его заключения, когда цвет формы сменился с хаки на черный. Ботинки надзирателя были тупоносыми, а на брюках чуть ниже колен виднелись следы пыли. Уж не молился ли он?

«Он ведь участвовал в Движении за независимость?» – спросил Байла.

«Да».

Байла докуривал сигарету. Эссьен держал в руке кружку, но не пил.

«Его застрелили, если не ошибаюсь, – сказал Байла, – во время протеста».

«Это его доконало».

«Ему, наверно, было тяжело, при его убеждениях, иметь такого сына. Мятежника, который против независимости и своей страны».

«Я никогда не был против страны или независимости. Я был против того дерьма, которое началось потом».

Байла бросил окурок на пол. Там уже валялись другие, штук двадцать, какие-то из них еще дымились, пачкая пол.

«Говори что хочешь, но суть в том, что ты лишил отца достойных похорон».

«Как это?»

Эссьен поставил кружку и облизнул губы.

«Теперь такой закон. Требуется похоронное удостоверение».

«Удостоверение? – сказал Самуэль. – Не понимаю. В чем проблема?»

«Похоронные удостоверения не выдают тем, кто уличен в связях, в том числе родственных, с мятежниками».

Самуэль поднес руку ко лбу и ущипнул себя за бровь.

«Так что с ним теперь будет?»

Байла пожал плечами, а Эссьен сказал:

«Я не знаю. Некоторые, как я слышал, хоронят близких у себя в саду».

«У нас нет сада».

Байла встал.

«Слушай, мужик, это не наша проблема. Мы сказали что знаем. И точка. Вот и все».

Он вышел из комнаты, не ответив на приветствие надзирателя. Эссьен тоже встал и подошел к Самуэлю. Он положил ему руку на плечо:

«Он участвовал в Движении. Кто-нибудь поможет. Кто-нибудь найдет ему место у себя во дворе. Его так не оставят, я уверен».

«Полная бессмыслица. Закон этот. Полная бессмыслица».

Эссьен выглянул в коридор и сказал Самуэлю на ухо:

«Трудные времена настали. Никто за себя не уверен. Диктатор параноит. Всех боится. Я приучил детей спать, зажав рот ладонью. Мало ли что скажут во сне и кто может услышать?»

После этого в комнату для допросов Самуэля вызывали лишь один раз. Байла к тому времени уже вышел в отставку, а новый служащий, в костюме и при галстуке, не выпускавший из рук папку с документами, был по званию старше Эссьена. Он не верил в силу сигарет и кофе с сахаром. Он задал Самуэлю несколько вопросов и назвал кое-какие организации и людей, с которыми были связаны другие заключенные. Самуэль попытался угадать с ответами, но допросчик оказался неглуп.

«Этот зэк ничего не знает, – сказал он. – Только время наше отнимает. Нам надо ловить настоящих врагов свободы. А его верните к работе. Нам он больше без надобности».

После этого для Самуэля потянулись годы, когда другие заключенные его просто игнорировали, и случалось, что он неделями ни с кем не разговаривал. Он жил в молчании, а спать ложился в углу, прижимаясь к решетке. Чтобы спастись от одиночества, он прокручивал в уме свои прежние разговоры, даже на допросах. Ему отчаянно хотелось повернуться к соседу, сказать шепотом несколько слов и услышать, что ему отвечают.

Надзиратели во Дворце то и дело менялись. Их переводили между разными организациями и учреждениями по всей стране, чтобы никто не успел обрасти связями. Несколько месяцев одного года в коридоре Самуэля работал толстый пожилой надзиратель. Он был добрым, не орал на них и не пинал.

«И как хотите, чтобы с вами поступали»[3], – приговаривал он, а перед отбоем, проходя по коридору, напевал церковные гимны и желал всем приятных снов. Его прозвали Апостолом, и он так говорил об этом: «Меня так не родители назвали, но Господь Бог, когда я к нему обратился, поначалу грешником, потом поборником».

Однажды ночью он обратился к Самуэлю, сидевшему, прислонясь головой к решетке и обхватив колени:

«Я смотрю за тобой, брат. Ты не в порядке. Не спишь. Душой терзаешься».

Самуэль не поднял взгляда:

«Что ты знаешь об этом?»

«Только то, что вижу. Все у тебя на лице. Тебе надо осознать, что внутри у тебя живут демоны. Бог простит тебе грехи, как простил мне. Он только этого и ждет. Тебе лишь нужно попросить».

«Ошибаешься. Я просил. Он мне отказал».

«Ну, не может быть, брат».

«Не может? – сказал Самуэль, хмуро взглянув на него. – Посмотри на меня – я предал всех, кого знаю, и многих, кого не знаю. Я окружен людьми, больше всего желающими моей смерти».

«Да, ты предал кое-кого, это так, но важно то, что ты проявил верность тому, кто превыше всех, Его Верховному Высочеству, защитнику нации и спасителю народа».

«Это богу, что ли? Я никогда не был верен ему».

«Нет, не богу. Я имею в виду нашего великого правителя, Диктатора, как его называют некоторые. Это его официальный титул».

«Это его титул? Такой длинный?»

«Полагаю, он даже длиннее, но всех слов я не помню».

«Хотя можно не удивляться, что он взял себе такое обращение. Помнишь парад победы, после переворота? Во сколько обошлось все это представление?»

«Конечно, помню, – сказал Апостол с улыбкой и легонько постучал пальцем по одному из прутьев решетки. – Я был там. Он освободил нас, избавил от президента, который всех нас предал. Президента, который разбазаривал власть между своими сообщниками, захапавшими себе все, что можно. А больше им ни до чего и ни до кого не было дела».

«А чем от этого Диктатор отличается со своим кортежем из братьев, друзей и родни? Он тоже дал им власть. В чем разница? А сколько людей перебил?»

«Нет, брат, полно тебе, хватит. Он спас нас. После стольких лет в тюрьме неужели ты этого так и не понял?»

Самуэль ответил не сразу. Сперва он бросил взгляд на спавших сокамерников.

«Хочешь знать, что я понял после стольких лет?»

«Скажи».

«Я понял, что понятия не имею, как выглядит мой сын. Я его до сих пор представляю младенцем, каким видел на руках моей матери в то утро, когда пошел на марш на площади. Для меня во внешнем мире ничего с тех пор не изменилось, все застыло вместе с этим младенцем. Моя сестра еще подросток, мать моего сына идет маршем к статуе, мои родители живы. Ничего не изменилось. Даже здесь я забываю, сколько времени прошло. Иногда увижу себя в зеркале и не узнаю. Так и хочется спросить: «Кто этот мужик?»

«На этот вопрос у тебя есть ответ. Как я уже сказал, ты тот, кто проявил верность».

Самуэль снова взглянул на надзирателя:

«Ты зря так сказал. Я всегда был верен только самому себе».

БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ СТАЛО ПОХОЖЕ, ЧТО БУДЕТ ДОЖДЬ. Самуэль налил теплой воды в металлическую миску и высыпал туда дрожжи. Добавил сахара и соли и доставал старую коробку от печенья, в которой держал муку. Муку он всегда сыпал на глаз.

По другую сторону стола сидел человек и смотрел на него. Он откинулся на спинку стула, широко расставив ноги, и шурудил пальцами в пачке печенья «Тропический пунш», шумно шурша оберткой. Сунув в рот печенье, он стал громко жевать с приоткрытым ртом. Самуэль опустил руки в миску и заметил, что человек наблюдает за ним. Он вытащил еще одно печенье и сунул в рот, не прожевав первое.

Самуэль опустил взгляд. На костяшках пальцев и под ногтями у него была грязь и даже немного на исцарапанных ладонях. Он подошел к раковине, снова вымыл руки жидким мылом и вытер старым коричневым полотенцем, висевшим перед духовкой. Потом вернулся к столу и стал месить тесто. Оно поддавалось его усилиям, становясь упругим и теплым. Он поставил миску на стол и накрыл полотенцем, чтобы тесто поднялось.

Когда он снова обернулся, человек водил пальцем по муке, рассыпавшейся по столу. Он просто дурачился, выводя какие-то каракули. Тем не менее, когда Самуэль приблизился, он быстро все стер, стряхнув муку со стола себе в ладонь. И вопросительно взглянул на Самуэля.

– Туда вон, – сказал Самуэль, указывая на серое пластиковое ведро.

Он убрал продукты и вытер стол сухой тряпкой, ссыпав остатки муки на пол. Затем поставил на стол коробку, присланную Эдит, и вскрыл ее, хорошенько разгладив края. Человек продолжал есть печенье. Он засунул палец в рот, выковырял что-то и слизнул с ногтя. Самуэль заглянул в коробку и вынул стопку обтрепанных журналов на дешевой бумаге. На обложке верхнего красовалась женщина в серебряном платье, с пышными накладными ресницами. Рядом стоял мужчина без рубашки, но с воротничком и серебряной бабочкой. У него были проколоты соски, а руки – в татуировках. Самуэль узнал фотографию. У него уже был такой номер. Он просмотрел всю пачку и побросал повторные номера в деревянный ящик, где держал бумагу для растопки.

И принялся за видеокассеты. Они были липкими на ощупь и пахли сигаретами и картоном. На одной виднелся подсохший томатный соус. Всего кассет было девять, и ни один из этих фильмов Самуэль еще не видел.

Человек потянулся через стол, взял кассеты и стал рассматривать, словно покупатель в магазине. Доев последнее печенье, он высыпал крошки в рот, выбросил пакет в мусорное ведро и тихонько рыгнул. Затем подошел к Самуэлю, обдав его фруктовыми ароматизаторами, сунул руку в коробку и достал три стеклянные банки варенья, половинку карандаша в розово-золотую полоску и соломинку в бумажном пакетике.

Самуэль покачал головой и взял у него соломинку. Коробка была его. Он сам ее распакует. Человек пожал плечами, снова сел и стал смотреть, как Самуэль доставал банку из-под кофе с разными пуговицами, пакет с кабельными стяжками и проволокой, керамического мишку, сжимавшего в лапах выцветшее оранжевое сердце, треснувшую обеденную тарелку с рисунком ананаса. На дне коробки лежал фотоальбом. Он был старый, в переплете на кольце, обложку украшал рисунок мальчика в расклешенном комбинезоне, с лейкой в руках. Когда Самуэль вытащил альбом из коробки, из него выпали фотографии, расшатавшиеся от времени. Он наклонился и стал собирать их с пола. Человек по другую сторону стола опустился на четвереньки и достал одну из-под большого холодильника. Взглянув на нее, он моргнул и метнул ее по столу.

На фотографии был молодой человек, почти еще подросток, в военной форме. Берет чуть скошен налево, шея окостенела; он не улыбался, и глаза были тусклыми, как будто он долго стоял не моргая. Формальный погрудный портрет в белой рамке.

САМУЭЛЬ СТАЛ СМОТРЕТЬ ДРУГИЕ ФОТОГРАФИИ. Толстая женщина в переднике помешивала кастрюлю над открытым огнем. Позади нее стоял и счастливо смеялся мужчина. На следующей фотографии был фасад дома. У недокрашенной стены стояла стремянка. В окне угадывалось лицо. Дальше сидели на скамейке пятеро молодых людей и пили газировку из бутылок. Снова тот парень в форме, теперь стоявший перед покрашенным домом, повернув голову в сторону, словно разговаривал с кем-то оставшимся за кадром. На следующей фотографии Самуэль узнал себя – он смотрел в камеру и улыбался. Еще две с ним и, если он не ошибался, с родителями и собакой, обнюхивавшей куст на заднем плане. На этих фотографиях он был в полный рост: неуклюжий мальчишка, не привыкший к обуви, как и многие его ровесники, – далеко не все из них носили даже сандалии. В то время – за несколько месяцев до переворота и после него – встречалось немало таких ребят. Обутые – так их называли, ходивших, прихрамывая, на марши и спотыкавшихся на лестницах. В основном это была молодежь из бедных семей или с улицы, так или иначе неблагополучная. Военные находили их и обещали жилье, еду, деньги. Несколько уличных знакомых Самуэля не устояли перед искушением. Одним из них оказался Пес. Как-то раз на выходных он заглянул на район попонтоваться.

«А это что такое?» – спросил его Самуэль.

«Это что? Ты, что ли, про мою новую жизнь? В которой мне не придется спать в подъездах и перебиваться мелочовкой? В которой полиция не будет отвешивать пендели за то, что стою не в том месте?»

Самуэль смотрел на блестящие черные ботинки Пса и на винтовку, висевшую у него на плече, словно сумка.

«Это, – сказал Пес, – это сила. Я тот, к кому люди прислушиваются. Бери с меня пример. Не вечно же смотреть кино про копов и бандитов из-под сидений. Надо жить реальной жизнью».

«Думаешь, туфли делают пса человеком? Ты всю жизнь будешь псом».

«А тебе и этого не видать».

Но это было давным-давно, еще до Мирии, до протестов. До тюрьмы. И тем не менее каждый день своей тюремной жизни именно Пса он узнавал в солдатах и надзирателях. В молодых людях, не имевших понятия, что они творят. В тех, кто вставал по стойке «смирно», гремел винтовками по решеткам, рявкал заученные команды. А правда заключалась – на тот момент, а может, и на много последующих лет – в том, что Самуэль завидовал ботинкам Пса. И его форме. Неужели он завидовал тем, кто не хотел чего-то большего, не хотел подняться из грязи и стать кем-то?

Самуэль отложил фотографии. Человек перегнулся через стол, взял их и стал медленно рассматривать, пока Самуэль открывал альбом. На большинстве страниц целлофан отстал, и многие фотографии выпадали, когда Самуэль перелистывал альбом. Там был торт на день рождения с воткнутой в него пластиковой куклой, отчего казалось, что она одета в платье из розовой и белой пены. Рядом стояла девочка в похожем платье, в толстых очках и с широкой улыбкой. И мальчик – тот, что был в военной форме, но совсем еще ребенок – с платочком в кармашке, по-бандитски гнувший пальцы. Дальше мальчик с девочкой в праздничном платье стояли перед закрытыми шторами, держась за руки с недовольным видом, так что у девочки дрожали, размываясь, губы. И хотя это были чужие воспоминания, они растрогали Самуэля, и он вспомнил ту женщину, которая подобрала его у тюремных ворот, отвезла к себе, накормила, приодела и попробовала что-то выяснить о его семье.

«Извините, – сказала она, – не могу найти никакой информации о Мирии или Леси. Про них тут ничего, а ваша мать, боюсь, скончалась несколько лет назад. Но мне удалось найти вашу сестру. Я отвезу вас к ней, это не очень далеко. Уверена, она обрадуется вам».

Когда женщина привезла его к дому сестры, она похлопала Самуэля по плечу, словно расталкивая ото сна:

«Мы на месте, дядя».

Улица была оживленной, по обеим сторонам высились жилые дома, а тротуар был завален мусором. Женщина за рулем указала на мятно-зеленое здание метрах в десяти, с темными окнами:

«Вот это. Седьмой этаж, номер два. Извините, не могу подняться с вами. Здесь нельзя парковаться, видите? – она указала на дорожный знак. – Я немного покатаюсь вокруг квартала. Если не выйдете… ну, через четверть часа, тогда я пойму, что все в порядке, окей?»

«Да. Спасибо».

Он вошел в дверь сплошь из стекла. Пол и стены были облицованы зеленой плиткой в серую и черную крапинку. Самуэль стал медленно подниматься по ступенькам. Поднявшись на седьмой этаж, он почувствовал страх. Но громко постучался и стал ждать. Открылась соседняя дверь, и вышла женщина в халате, с младенцем на боку и бутылкой пива; к ногам ее жались еще два ребенка.

«Кого ищете?»

«Мэри-Марту».

Женщина отпила пива.

«Она в третьей».

Женщина стояла и смотрела, как он прошел к следующей двери и постучал. Вскоре ее открыла толстушка средних лет. На ней была белая блузка, криво сидевшая на пышных формах, серые брюки и черные лодочки. На голове – дешевый светлый парик, длинный, с челкой. Толстушка окинула его хмурым взглядом и сказала:

«Я все думала, когда ты явишься сюда. Слышала, новое правительство дает свободу заключенным».

«Да».

«Надо думать, ты хочешь войти, – сказала она, шагнув в сторону. – И чтобы тебя покормили. Кухня там. Можешь хлеба пожевать. Ужин я еще не начинала. Дети сегодня поздно придут».

«Спасибо», – сказал Самуэль.

Кухня была тесной. Двум людям здесь едва хватало места.

«Ну, бери хлеб, – сказала Мэри-Марта. – Тут прислуги нет».

На стойке лежала в пакете нарезанная буханка, но ни масла, ни джема не было. Самуэль взял ломоть и стал жевать всухомятку.

Мэри-Марта достала из выреза блузки мятую пачку сигарет и желтую неоновую зажигалку. Закурив, она проговорила краем рта:

«Ты же слышал, что Леси умер».

Самуэль перестал жевать.

«Нет».

«Ну, я пыталась передать тебе. Я не виновата».

«Как?»

«Сказала кое-кому, кто сказал, что знает одного…»

«Нет, как он умер? Я об этом. Мы слышали выстрелы и взрывы последние месяцы. Это был взрыв?»

«Ой, что ты. Это гораздо раньше случилось. Уж лет шестнадцать прошло. Ему бы сейчас было двадцать четыре?»

«Двадцать пять».

«Значит, лет шестнадцать-семнадцать».

«Так как он умер?»

«Господи, Самуэль, что ты заладил? Я не знаю. Просто умер. Лихорадка у него была».

«И вы не пошли в больницу, к врачу?»

«На какие деньги? Тебя не было. Мама с папой постарели. Я была с животом и практически одна».

Они постояли молча, и Мэри-Марта указала на хлеб:

«Ты наелся?»

Он кивнул, держа в руке надкушенный ломоть.

«Тогда закрой, блин, пакет. Заветрится».

Он закрыл пакет и надел пластиковый зажим.

«И давай ищи работу, – сказала Мэри-Марта. – Хоть бы попрошайкой. Дело, конечно, твое, но не жди, что будешь жить на всем готовом, как в тюрьме. У меня двое детей, не забывай, – еще третьего не хватало».

Самуэль прожил у сестры три месяца. Ключа ему делать не стали, и нередко он ждал на улице до вечера, пока вернется Мэри-Марта, потому что дети ему не открывали – якобы не слышали, как он стучал, из-за музыки или телевизора. Кроме того, они не пускали его в ванную, вынуждая ходить в вонючие уборные в парке, где не было туалетной бумаги и не закрывались двери.

«Что он тут делает? – говорил племянник. – Он воняет. И жрет все подряд. А еще из-за него ты мне новые туфли не купила, как обещала».

«Я молчала столько времени, потому что он нам вроде как родня, – говорила племянница, – но он подглядывает за мной через скважину в душе и в спальне. И себя трогает. Мне с ним опасно оставаться. Он меня изнасилует».

Брат ее поддержал:

«Я тоже это видел. В тюрьме он делал всякие мерзости и здесь хочет так же. Он опасен».

Вскоре Мэри-Марта принесла газетную вырезку с вакансией смотрителя маяка.

«Я помогу тебе устроиться, – сказала она, – но чтобы потом я о тебе больше не слышала».

ТОЙ НОЧЬЮ САМУЭЛЮ НЕ СПАЛОСЬ. Хлеб, который он испек, не поднялся как положено и теперь лежал комом у него в животе. Он услышал, как в гостиной человек встал с дивана, прошел в прихожую, открыл дверь и вышел. А дверь не закрыл. В дом задувало. Звенели окна, шелестели занавески и картинки на стенах.

Самуэля взяла злоба. Что этому типу приспичило среди ночи? Всего час назад они пересеклись у нужника, чуть лбами не столкнулись. Сперва Самуэль сходил проверить свет в маяке: механизм по-прежнему барахлил, но исправить его с ходу у него не получилось, и он решил, что подождет до завтра. Выйдя из башни, он пошел к нужнику, думая, что человек в коттедже. Но человек неожиданно вышел из нужника, глядя себе под ноги, и задел Самуэля плечом. Последовал нелепый танец – каждый делал шаг то в одну, то в другую сторону, мешая другому пройти.

Наконец хлопнула входная дверь и послышались шаги – человек вернулся. В кухне зажегся свет, просочившись в спальню и выхватив из темноты край комода. Зажурчала вода; кружка стукнула о стойку; звякнули столовые приборы. Самуэль кашлянул. Шум стих. Свет погас, и снова звякнули приборы. И все стихло.

Самуэль закрыл глаза и расслабился, но тут же замер, заметив на пороге высокую тень. Человек вошел к нему.

– Что такое? Чего тебе? Я сплю.

Человек приблизился. Одну руку он, похоже, сжал в кулак. Может, он что-то держал? Он присел в ногах кровати. Самуэль подтянул одеяло повыше и повторил:

– Чего тебе?

Человек заговорил и указал куда-то. Он показывал какие-то жесты, но Самуэль не мог их разобрать. Какие-то слова он повторял, словно чьи-то имена. Затем он наклонился к Самуэлю, поднял правую руку, выставив указательный палец, и провел им себе по горлу, точно ножом.

· День третий ·

САМУЭЛЬ ПРОСНУЛСЯ В СТРАХЕ, чувствуя, что над ним склонился, оскалившись, человек с ножом в руке. Но, открыв глаза, никого не увидел в комнате. Прохладный воздух подсказал ему, что сюда давно никто не входил.

Он оделся, как одевался каждое утро, хотя до жути отчетливый образ человека, проводящего пальцем по горлу, не оставлял его. Он попытался убедить себя, что этот жест мог означать что-то другое. Но что, оставалось только гадать.

Он подошел к двери, держась руками за шею, и выглянул в гостиную, проверить, спит человек или нет. Никто из них не позаботился задернуть занавески на ночь, и в комнате было светлее, чем обычно в такой ранний час. Человек лежал, свернувшись, на диване. Пальцы правой руки его были слабо сжаты, словно он что-то держал и выронил. Самуэль подумал, как легко он мог бы застрелить его. Как легко было бы поднять руку и выстрелить в него, пока он спит. Он бы не стал закапывать его тело на острове, под каменной изгородью. Нет. Он вернул бы его туда, откуда он взялся. Он зашел бы с ним как можно дальше в море и вернул волнам, чтобы они унесли его обратно. Самуэль не сомневался, что ему пришлось бы повозиться. Отмывать кровь со стен и, возможно, сжечь диван. Он бы как-нибудь объяснил его пропажу Каймелу и выпросил через него, чтобы Эдит нашла ему старое кресло. Она бы ему не отказала. Разве откажешь слезной просьбе старика, одинокого и неимущего?

Он поднял руку и выстрелил пальцем. Готово. Только у него не было пистолета и человек не умер. Самуэль отвел взгляд. На окнах были серые разводы от влаги, словно кто-то стоял снаружи, всматриваясь в комнату, и дышал на стекла. На миг ему подумалось, что явилась родня этого малого, чтобы заявить свои права на остров, и стала следить за ним. Он представил, как распахивается под их напором входная дверь и в дом вваливаются все эти утопленники с затонувшего судна – мокрые, безобразные, с разводами соли на одежде, представил, как они перелазят через изгородь, карабкаются по песчаным склонам, бредут через высокую желтую траву. А вместе с ними из-под изгороди выбираются ужасные скелеты, разбрасывая камни. И все они тянут к нему свои руки.

Самуэль отнял руки от шеи и выдохнул в ладонь, почувствовав на лице свое дыхание. Он сходил с ума. Это было ясно. Вся эта слабость, падение, кошмары наяву; все эти воспоминания, и сам этот человек. Все это сводило его с ума.

Он моргнул и снова посмотрел на диван. Что-то стояло на кофейном столике. Должно быть, человек сделал это при свете звезд, чтобы не тревожить Самуэля. Он взял банку из благотворительной коробки и напихал туда синих и белых бумажных шариков из ненужных журналов. А затем взял кабельные стяжки, пуговицы и проволоку и соорудил из них разноцветный букетик. Такую типичную поделку иммигранта и беженца. Вроде зверушек из бисера и бижутерии, тарелок и пропеллеров. Всех этих вещиц, которые делают с таким тщанием и продают за бесценок.

В трущобах, где он вырос, было много мигрантов. К тому времени, как его семья перебралась туда, некоторые жили там годами. Они брали в жены и мужья городских, заводили детей. Через улицу от дома Самуэля жила пара, покинувшая свою страну, когда там разразилась гражданская война после обретения независимости, и, хотя Самуэль давно о них не вспоминал, он не забыл, как они по утрам выходили из дома, стелили одеяло и расставляли корзинки из проволоки с бисером, чтобы сидеть на солнцепеке и делать свои поделки. После завтрака Самуэль выносил отца на улицу, и мигранты им приветственно кивали. Отец сидел на стуле и донимал расспросами проходивших мимо детей: как дела у них в школе и присягают ли они утром на верность президенту перед его фотопортретом в пышной раме, украшавшим теперь все магазины, школы и общественные здания. Спрашивал, не приезжал ли к ним еще с визитом этот великий человек, показывал потрепанный бумажный флажок, который хранил с инаугурационного парада, и говорил, что надеется однажды встретиться с ним и пожать ему руку.

Однажды утром он обратился к паре через дорогу, помахал им своим флажком и сказал:

«Жаль, что у вас в стране история не такая счастливая, как у нас, но я рад, что мы дали вам новую, лучшую жизнь».

Женщина только улыбнулась, но мужчина сказал:

«У нас тоже так было, дядя. Извините, что говорю вам это. У нас все было точно так же».

Отец Самуэля рассмеялся:

«Нет, друг мой, это невозможно. Это свободная, демократическая страна. Мы независимы, у нас теперь все свое. Здесь никаких проблем не будет. А ваша страна пошла по неверному пути, вы допустили ошибки».

«Подождите, дядя. Еще увидите».

«Нечего тут видеть. Ты не прав, сосед, очень не прав».

Несмотря на это, отец подружился с ними и велел Самуэлю носить его через улицу и подавать им всем кофе. Он сидел и разговаривал с ними часами, а потом стал помогать им нанизывать бисер на проволоку, резать банки из-под газировки и украшать машинки, которые дети гоняли по пыльным улицам. Но денег за свою работу никогда не брал. Он говорил, что деньги ему не нужны, хотя в его семье их вечно не хватало. За спиной у него мигранты давали деньги матери Самуэля. Она убирала их в старый платок и говорила ему:

«Меня не красит, что я беру деньги у беженцев. Они хорошие люди, но пусть хоть немного раскошелятся за то, что живут здесь».

Она была не одинока в таких чувствах. Независимость не принесла того, что обещалось. Какое там – многие жаловались, что стали жить хуже, чем раньше.

«Это хорошо и замечательно, что у нас теперь есть право голоса, – говорили они, – но одним правом сыт не будешь».

Как не будешь сыт ни новым флагом, ни фанфарами национального гимна. В народе росло недовольство, и все больше человек проникались горечью за невыполненные обещания. К ним относился и Самуэль. Он видел, что его отец – ухмылявшийся калека, дуралей, твердо веривший, что президент – это мессия, который однажды сойдет в трущобы и выразит благодарность увечным и скорбящим за их службу родине. Отец гордился тем, что считал своим вкладом в историю и видел себя не последней фигурой для будущих поколений. Так считал старик, которого забыли даже прежние друзья по Движению, а иные обходили его дом стороной, до того им навязли в зубах его выспренные речи.

Тем временем набирал популярность генерал, который войдет в историю как Диктатор. Он-то не гнушался ходить по трущобам и тратить время на простых людей, выслушивая их жалобы. Когда собиралась толпа, он говорил с людьми раскатистым голосом, а когда толпа разрасталась, он брал рупор и так орал, что, казалось, на верхних этажах домов дрожали стекла. Он играл на страхах и надеждах людей. А в их бедах винил иностранцев и клялся навести в стране порядок.

«Слушайте меня, если вы голодны, слушайте меня, если вам холодно и тревожно, – обращался он к людям. – Я такой же, как вы. Я знаю, каково вам. Не думайте, что я другой, раз ношу форму. Под ней я такой же, как любой из вас. Мы с вами сражались за независимость. Мы с вами сражались за свою нацию. Мы с вами теряли любимых, сидели в тюрьмах и проливали кровь. Мы с вами умирали. Почему же после всего этого мы делим страну с иностранцами? Пусть уезжают к себе домой и сражаются за свою свободу. Нам не надо, чтобы они присваивали наше, получали задаром то, за что мы так храбро боролись. Эта страна наша, и больше она никому не принадлежит. Больше никто не имеет права находиться здесь. Эта страна наша и больше ничья. Пришло время показать им, что мы им не рады. Пришло время выдворить их из страны!»

В своих речах он обличал новое правительство и президента, заявляя, что они не думают о родине. Неужели им совсем нет дела до тех, кто привел их к власти, проливая пот и кровь? Неужели им нет дела до своего народа? Власть развратила их. Власть заставила их забыть обо всех, кроме себя.

Самуэль не любил вспоминать о том времени. Даже много лет спустя он не мог подумать об этом без стыда. О своем участии в том, что генерал назвал «выбраковкой». Самуэлю иностранцы не мешали. Но он был молод и горяч, и когда эта волна докатилась до его района, он оказался захвачен ею. Впоследствии он старался не думать об этом, не вспоминать о том, как взял топор с поленницы и присоединился к уличной потасовке. Он никого не убил в тот день, хотя всех, на кого замахивался, всех, за кем гонялся, он винил в наивности отца, в том, что он стал калекой, в том, что они лишились дома в долине и прозябали в бедности в грязном городе.

Стыд пришел не сразу. Ему не было стыдно, когда он выгонял из дома друзей отца, невзирая на их мольбы, когда крушил их корзинки и разбрасывал по тротуару зверушек из бисера, словно жертв ужасной бойни. Он смеялся, когда женщина споткнулась на улице, когда мужчина обмочился, а их ребенок мямлил что-то на своем языке. А после, когда «выбраковка» была подавлена, а с улиц убрали тела и хлам, он внимательно осмотрел топор. Он знал, что никого им не ударил, но все равно, увидев пятнышко крови на рукоятке, несколько дней проходил с гордо поднятой головой, воображая себя героем.

Родители Самуэля не догадывались о его причастности к той бойне. Если они и узнали об этом, то не от него. Хотя они не могли не замечать все возраставшей дистанции между ними и сыном. Их отношения не были гладкими с тех пор, как они перебрались в город, но Самуэль всегда заботился о том, чтобы семья не голодала. Теперь же он ничего не приносил домой. Он рано вставал и уходил, а возвращался только под утро, всегда с пустыми руками. Толком не выспавшись, снова вставал и уходил.

Он уходил, чтобы слоняться по городу и осматривать места, оставленные беглецами или мертвецами. Он уже не чувствовал ни гордости, ни радости за ту капельку крови. Он боялся содеянного, того вреда, что причинил людям. Но, несмотря на сознательное решение выжить их из страны, он пытался успокоить совесть тем, что, по большому счету, обвинить его было не в чем. Что он такого сделал? Ничего особенного. Почти ничего. Он лишь поддался общему настрою. Он был невиновен.

С друзьями он больше не виделся, завязал с воровством и бродяжничеством. Он слонялся по улицам, в своем потертом «американском» костюме, пока не протерлись туфли, и тогда он заклеил их заплатками из шин; вид он теперь имел весьма комичный. Он всегда ходил одной дорогой, поэтому замечал, если что-то менялось; замечал, как в пустовавшие дома возвращались прежние жильцы или вселялись новые. Год спустя могло показаться, что никакой «выбраковки» не было. Но кое-что действительно менялось. Генерал совершил переворот, президента застрелили и бросили гнить в канаву, а в общественных местах наводила порядок вооруженная милиция. Ввели комендантский час, люди стали жить в страхе, и Самуэль уже не мог бродить по улицам в любое время.

Тогда-то Самуэль и встретил Мирию. Он заглянул в один шалман на окраине города и увидел ее в небольшой компании, сидевшей за треснутым деревянным столом. Они сидели там почти каждый вечер, обычно человек пять, и привлекали внимание Самуэля своей отделенностью. Большинство людей сидели на улице, в вечерней прохладе, высматривая знакомых, болтая с прохожими. Но эта компания сидела внутри, не выказывая интереса ни к чему за пределами своего стола. Самуэлю стало интересно, что заставляет их держаться в стороне, что они скрывают от остальных.

Довольно скоро он стал узнавать отдельных членов этой группы. Там было трое мужчин. Высокий и плечистый; молодой и сутулый и один с залысинами на высоком лоснящемся лбу. Молодой и сутулый всегда сидел рядом с женщиной с волосами в стиле афро; Самуэлю не нравился этот стиль, и он проникся неприязнью к самой женщине. А Мирия отличалась бритой головой, подчеркивавшей темный цвет лица. Поначалу Самуэль принял ее за иммигрантку из-за темной кожи, но, узнав поближе и рассмотрев глаза, понял, что она из местных. Мирия, в отличие от другой женщины, носившей платья и бижутерию, носила брюки и обходилась без украшений. Она всегда сидела с хмурым видом, склонившись над пивом. Когда она говорила, то часто выставляла палец. А когда слушала, склоняла набок голову.

Как-то вечером Самуэль вошел в шалман и заказал пива. Он сел за столик неподалеку от этой группы, спиной к ним. Говорили они тихо, но у него, как у бывшего вора, был отличный слух. Услышанное разочаровало его. Их тревожный шепот касался Диктатора, угнетения, свободы слова – всего того, чего Самуэль успел наслушаться на собраниях, куда ходил с отцом.

«Наши враги, – говорила Мирия, – продажные политики, эти плуты и жулики, берущие взятки. Это же какие-то министры отбросов, тратящие деньги на свой имидж, на имидж страны в глазах иностранцев, а что люди голодают, им плевать. Нам нужен новый порядок. Тех, кто берет взятки, растрачивает госбюджет и занимается коррупцией, надо убивать. Их надо прилюдно казнить, их надо искоренить. Только к этому должна стремиться Народная партия. Наша цель – убийство».

Несмотря на взгляды Мирии, Самуэль почувствовал к ней такое влечение, как ни к одной из прежних любовниц. Из тех девиц, что спали с ним за побрякушки, а то и просто за выпивку, из тех, что всегда готовы отдаться тому, кто при деньгах, каким бы путем он их ни достал. Эти же девицы, встречавшие теперь Самуэля на улицах в потертом костюме и заплатанных туфлях, воротили от него нос.

Самуэль стал захаживать в шалман, чтобы посидеть за пивом и послушать, о чем говорят эти люди. Иногда Мирия бросала на него злобный взгляд и что-то шептала товарищам, а потом однажды встала и обратилась к нему:

«Слушай, Пиджак, ты шпион или нет? Давай уже арестуй нас или отъебись».

«Нет, – сказал он. – Я не шпион».

«Что же тогда? Чего тебе надо?»

«Нравится слушать. Вот и все. Интересно».

Один из мужчин, здоровяк, которого звали Большой Ро, подошел к нему, пожал руку и пригласил пересесть к ним.

«Ты зовешь к нам человека, который так одет?» – спросила Мирия.

Большой Ро рассмеялся, отодвинув стул для Самуэля.

«Не обижайся на Мирию, – сказал он. – Ей нужно время, чтобы подружиться с новым человеком».

Остальные отнеслись к нему довольно дружелюбно, стали спрашивать, как его зовут, откуда он. Девушку с афро звали Кеда, а ее приятеля, сутулого, Село.

«Мы с Кедо с юго-запада, – сказал Село. – Деревенские. У нас смешной говор, мы знаем, с таким акцентом – Большой Ро вечно прикалывается. Но для нас это вы, городские, с акцентами, – он хохотнул. – Иногда невольно забываешь, что мы соотечественники».

«Я тоже вырос в деревне, – сказал Самуэль. – Нас вынудили переехать. А вы почему уехали?»

«Нас никто не вынуждал, – сказала Кеда. – Мы сами захотели. Мы в городе уже восемь месяцев и поначалу спали на улицах. Приходилось жуткими вещами заниматься, чтобы выжить. Но потом нас нашла Народная партия, помогла нам. Теперь мы вступили в нее и тоже им помогаем».

«Ты не был на собрании партии?» – спросил Жума, с залысинами.

«Я о ней даже не слышал. Я думал, все оппозиционные партии запрещены».

«Запрещай не запрещай – это мало что меняет».

«Это верно».

«Но ты не готов сражаться против тирании? – спросил Большой Ро. – Ты за Диктатора?»

«Нет, я этого не говорил. Я знаю, что есть оппозиция. Мой отец был в числе тех, кто сражался за независимость».

«Это прекрасно, – сказал Жума. – А ты? Ты сам сражался?»

«Нет, я был слишком молод».

Мирия хлопнула ладонью по столу:

«Прошло всего несколько лет. Ты был подростком. Мог бы сражаться не хуже других, если бы верил. А если трус, так прямо и скажи».

«Мирия», – сказал Большой Ро.

«Мне некогда возиться с трусами», – сказала она.

Из шалмана Самуэль вышел с ними; он хорошо запомнил ту прогулку. Был поздний вечер, улицы запружены машинами и людьми, лоточники сворачивались перед комендантским часом. На тротуар вышел из дома солдат, продолжая смотреть внутрь, словно отчитываясь перед кем-то. Самуэль тоже отвлекся, и они столкнулись.

«Смотри, куда идешь, пацан, – сказал солдат и добавил: – Извиниться не хочешь? Прощения попросить?»

«Извините, сэр», – сказал Самуэль.

«Так-то, пацан».

Солдат пошел по улице, смахивая с рубашки невидимую пыль обеими руками, словно Самуэль испачкал его.

Остальные пошли дальше, но Мирия подождала Самуэля. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, и не сразу подобрал бранное слово в адрес обидчика. Он уже хотел взять Мирию за руку, но она сказала:

«О да, Пиджак, теперь я вижу. Ты, в натуре, крутой. Ты сражаешься за то, во что веришь».

Он убрал руку, попятился и свернул в подворотню, не сказав ни слова на прощание.

Он не поранился от столкновения с солдатом, не заработал даже синяка, однако стал прикидываться пострадавшим. Он сделал перевязь из тряпки и нацепил на руку. Когда его спрашивали, что случилось, он говорил, что упал или попал под мототакси. Он снова стал мерить улицы как одержимый, но шалман обходил стороной. Он искал того солдата. Он помнил его лицо: усы, мелкие зубы и россыпь черных родинок под глазами, так что на первый взгляд он казался больным. Самуэль представлял, как найдет его. Представлял, как пойдет ему навстречу, занимая весь тротуар и не уступая места, чтобы солдату пришлось посторониться, сойти на проезжую часть. А еще представлял, как бежит к нему и сшибает с ног.

Несколько раз Самуэль замечал его на улице и устремлялся к нему, готовый к решительным действиям. Но каждый раз перед самым столкновением менял траекторию и ретировался. Ему ужасно хотелось схватить солдата за голову и впечатать ее в асфальт, только он понимал, что никогда не сделает этого.

После нескольких таких неудач Самуэль снял с руки перевязь. Он перестал выслеживать солдата и вернулся в шалман. Мирия встретила его с усмешкой:

«Вернулся, Пиджак. Мы слышали, ты пострадал. Давай садись. Не покажешь нам свои страшные шрамы?»

Однажды вечером, через несколько месяцев, зарядил сильный дождь – был сезон дождей. Самуэль шел по улице, направляясь в шалман. Зонта у него не было, и он метнулся, пригнув голову, в ближайший магазин. Кто-то вышел из магазина и придержал для него дверь, и Самуэль сказал: «Спасибо». Оглянувшись, он узнал солдата. Но тот уже бежал через улицу, укрываясь газетой.

Стоя в гостиной, Самуэль смотрел на человека, спавшего на диване. Он снова навел палец на него и выстрелил, вспомнив свое тайное желание унижать других, бить наотмашь, внушать страх.

САМУЭЛЬ ПОСПЕШНО ВЫШЕЛ ИЗ КОТТЕДЖА, снова почувствовав слабость. Дойдя до наклонного дерева рядом с башней, он приложил к нему руку и перевел дыхание. Он оттянул ворот джемпера и снова вспомнил палец, прочертивший по горлу, только на этот раз он его перерезал и голова запрокинулась, открыв черный зев. Самуэль сплюнул, дошел, держась за стену, до каменных ступеней и присел, подняв голову. Бриз овевал ему лицо; волны лизали берег; чайки кружили в небе, жалобно пища. Самуэль встрепенулся и ошалело прислушался – ему померещился детский плач. Он подумал: вдруг это Леси явился на остров? Что, если мертвый сын вернулся к нему?

Он переспал с Мирией всего несколько раз, и каждый раз впопыхах, в темноте. Это был их секрет.

«Смотри не вздумай кому сказать, – говорила она. – Даже, блядь, не думай».

Но именно к нему она пришла, когда забеременела, и сказала, что от него, хотя она никогда не скрывала, что встречалась и с другими мужчинами. Но он не стал говорить ей об этом. В тот момент она казалась такой беззащитной.

«Ни о чем не волнуйся, – сказал он. – Все будет в порядке».

Он обнял ее, почувствовал, как она прильнула к нему, положив голову ему на плечо. Он нагнулся и поцеловал ее в лоб.

«Я о тебе позабочусь. Буду хорошим мужем. Мы станем семьей; остальное сейчас не важно».

Это ее взбесило, и она отстранилась от него.

«Господи, какая пошлость. В этом ты весь. Готов, блядь, растить чужого ребенка и жениться на той, которая терпеть тебя не может».

Отец Самуэля оказался в восторге от этой новости. Ничего он не желал сильнее, чем внука, рожденного в свободной стране. Когда Мирия пришла к ним в дом, он только об этом и говорил, алчно поглядывая на ее округлый живот.

Но Мирия не разделяла его восторга. Она отказывалась находиться в их однокомнатной квартирке дольше десяти минут, ничего не ела и не пила. Ее возмущала нищета и попрошайничество родителей Самуэля. Увечные ноги отца. И то, что его сестра обмирала перед военными и, по слухам, сошлась с Псом, когда он стал солдатом. А больше всего ее возмущало, что они присвоили бизнес своих бывших соседей. Только вместо зверушек из проволоки и бисера они делали сувениры в виде государственных флажков, силуэтов родины и солдатиков. И никогда не отклонялись ни в цветах, ни в формах. Чтобы никто не спутал их изделия с символикой оппозиционных партий – запрещенных, преследуемых, казнимых. Поэтому они использовали всего несколько цветов: зеленый, красный, черный и мутный армейский хаки.

Иногда по пути на собрания Самуэль со своими новыми друзьями проходил мимо Мэри-Марты, продававшей сувениры, сидя на тротуаре. Мирия ее в упор не замечала, но Самуэль как-то раз остановился перекинуться парой слов.

«Привет, как дела сегодня?» – спросил он.

«Не топчи грязными туфлями одеяло».

«Извини, – он отступил, глядя, как сестра сидит, сгорбившись, и грызет какой-то пластик. – Может, пойдем с нами? Думаю, тебе понравится. На собраниях всегда интересно».

«Ну еще бы, я уверена, это очень интересно – дни напролет рассуждать о том, как вы спасете мир, пока остальные пытаются заработать денег, чтобы вас накормить».

«Не говори так. У тебя превратные представления».

«Ой ли?»

Самуэль присел рядом с ней, взял в руки проволочного солдатика.

«Хорошо выглядит. Кто его сделал?»

«А ты как думаешь? Отец».

«Что ж, хорошая работа».

Сестра стряхнула грязь с одеяла.

«А помнишь, – сказал Самуэль, – какие он вырезал нам игрушки, когда мы жили в долине?»

«Нет».

«Да ладно, вспомни. Отличные игрушки. Лев и такой еще слоник».

«Сказала же, не помню. Я была младенцем. Я ничего не помню о том времени».

Самуэль положил солдатика на место.

«Скажи, ты не видела Пса в последнее время?»

«Не начинай опять. Мне шестнадцать лет. Я могу делать что хочу».

«Я просто спросил. Он был мне другом, ты же знаешь».

«Я знаю, кем он был для тебя, и знаю, как теперь ты смотришь на него. Хорошо же ты устроился: судишь всех, живешь как хочешь, и никакой ответственности».

«У меня есть ответственность. Я несу ответственность перед родиной…»

«Господи, Самуэль, хватит уже этого дерьма. Отъебись уже, хорошо? Уебывай на свое собрание и оставь меня в покое».

Однажды Мирия пришла к ним домой и увидела родителей Самуэля за работой. Его мать щурилась в тусклом свете и говорила с улыбкой:

«У нас не было денег, чтобы дети в школу ходили. Но у вашего ребенка будет больше возможностей. Уж мы ради этого засучим рукава. Он будет читать и писать. Станет образованным человеком и найдет хорошую работу. Может, в банке».

Отец Самуэля кивнул:

«О да. И у него будет имя под стать его счастливой доле. Свобода или Народ. Что-нибудь такое, чтобы всякий раз, как он назовет свое имя, его наполняла гордость за то, что дед его не зря сражался, за то, что я ему подарил свободу от рабства».

И тут Мирию прорвало:

«Да где эта ваша свобода? Что принесла народу независимость? Ваше поколение оставило нам только нищету. Вы должны были довести дело до конца. Вырвать все под корень, начать все с чистого листа, а не просто вывеску сменить. У нас сейчас все как было: коррумпированная элита и бесправная беднота. Беднота должна восстать. Вот когда вы получите свободу – не раньше. А не это жалкое существование, когда вы подбираете крохи, убеждая себя, что ради этого стоило рисковать жизнью. Это не свобода, и я не дам внушать моему ребенку, что эта бесправная тюрьма лучше, чем она есть».

Отец Самуэля заморгал на Мирию:

«Ты очень сердитая девушка. Смотри, не то ребенок будет желчный».

«Лучше желчный, чем недоумок».

И все же вскоре Мирия согласилась переехать к родителям Самуэля. Она работала переводчицей в новостном агентстве – переводила с английского международные новости, которые печатали национальные газеты. Но из-за возросшего давления цензуры и паранойи правящей верхушки большинство международных новостей оказалось под запретом. И агентство закрылось. Мирия потеряла работу и не могла больше оплачивать квартиру.

Она всегда рубила сплеча, никогда не боялась откровенных высказываний. Но теперь присмирела. Когда другие говорили, она барабанила пальцами по столу. Опрокидывала полбутылки пива или жадно затягивалась сигаретой, лишь бы заткнуть себе рот. Но глаза ее на собраниях метали молнии. А хуже всего она себя чувствовала по ночам. Однажды Самуэль проснулся и увидел, что она сидит рядом с ним, подтянув колени к подбородку, и курит, глядя на него с прищуром.

«Что такое?»

«Ты говоришь во сне. Ты это знаешь?»

«Извини. Я мешаю тебе спать?»

«Нет».

«Что я говорил?»

«Ничего».

Кроме того, они препирались. О еде. О том, что Мирия ничего не ест. Она говорила, что ее мутит по утрам или что мать Самуэля плохо готовит. Собака жрать не будет, говорила она. Бывало, она целыми днями ничего не ела или бесконечно жевала одну ложку.

«Ты должна есть, – говорил Самуэль, придвигая к ней тарелку, и добавлял для острастки: – Или хочешь, чтобы ребенок умер?»

«А ты будешь сильно против?»

Потом, когда начались схватки и отошли воды, она схватила его за руку и сказала:

«Я не хочу, чтобы у этого ребенка был такой отец. Ты должен показать, чего стоишь. Ты должен стать кем-то большим».

«Как? Я не знаю, чего ты от меня хочешь. Что мне сделать?»

«Ты должен дать клятву. Стать одним из нас».

Ответить Самуэль не успел. Его вывели из комнаты мать с соседкой, чтобы он ждал на улице, пока кончатся роды.

Он никогда еще не видел такого маленького младенца. Маленького и до странности желтого. Крохотные кулачки были сжаты, глазки закрыты. Самуэль взял его на руки, чувствуя его запах и хрупкость. Он вдруг понял, что имел в виду отец, говоря о свободе. Как важна свобода для такого маленького человечка. И сказал:

«Да, порядок. Я дам клятву».

Он сидел, держа на руках Леси, рядом со спящей Мирией, и тут пришел Жума. Самуэль подумал, что он пришел взглянуть на новорожденного, но Жума вместо того, чтобы поздравить его, шепотом позвал из комнаты. Нашли труп. Самуэль должен был пойти с ним.

САМУЭЛЬ ПОШЕЛ С ЖУМОЙ НА ЗАБРОШЕННУЮ СТРОЙКУ. Их было немало в городе, многоквартирных зданий, заложенных при колонистах и замороженных после того, как страна добилась независимости. Но та стройка из них выделялась – то был большой детдом, который приказал построить первый президент; детдом должен был приютить тех, кто потерял родителей в войне за независимость. Отцом им должен был стать президент, а матерью – родина. В честь начала строительства провели большую церемонию, на которой беспризорников угощали пирожными, а перед площадкой висел баннер с улыбающимся президентом с распростертыми объятиями. Однако вскоре все работы остановились. Поговаривали о хищении средств, о банкротстве нового правительства. Успели только вырыть фундамент и возвести нескольких цементных стоек. Вскоре это место превратилось в свалку для местных. К тому времени, как Жума привел туда Самуэля, она была завалена мусором примерно на треть, хотя в дождь все это растекалось по всей площади. Кучи мусора кишели крысами, насекомыми и бездомными кошками.

Когда Самуэль с Жумой пришли, их уже ждал общий знакомый по имени Джейкс. Это он нашел труп. Он стоял спиной к яме, залитой водой, натянув футболку на нос и рот. Рядом виднелась свежая куча рвоты. Вонь стояла ужасная, и Самуэль зажал рукой нос, приближаясь. Был разгар лета; отбросы гнили на жаре. Над всем вилась туча мошек.

Самуэль посмотрел туда, куда указывал Жума. Там лежал на спине Большой Ро, голый, избитый, одна рука была согнута за спиной, другая отведена в сторону. Вместо лица сплошное месиво. Но Самуэль узнал его по левой ноге: все ногти почернели и отвалились после того, как месяц назад ему по ноге проехался солдат на мотоцикле. Во время допроса ногу его не трогали, но она внушала Самуэлю даже большее отвращение, чем кровавое месиво вместо лица.

«Ночью бросили», – сказал Джейкс сквозь футболку.

Самуэль не сразу разобрал слова.

«Что думаешь, Сэм?» – спросил Жума.

«Это он».

«Да, но как мы его вытащим отсюда?»

«Нужно будет ночью, – сказал Джейкс, – не то полиция…»

«Нет, – сказал Жума. – Даже не думай. Только не ночью. Слишком опасно. Комендантский час, патрули. Они проверяют здесь каждую ночь. Хочешь, чтобы мы все кончили так же?»

«Сжечь его?»

«В такой воде?»

В итоге они одолжили тележку у дяди Джейкса, державшего когда-то продуктовый киоск на базаре. Одно колесо тянуло вправо, другое скрипело, но крутилось. Они прошли с тележкой по улицам, собирая мусор со всех помоек, из трущоб, ларьков, с тротуаров. Когда тележка наполнилась, они вернулись к трупу, взяли шест и подтянули его поближе, а затем вывалили на него мусор. Пять раз они наполняли тележку и возвращались к трупу, прежде чем решили, что его не найдут.

«Такие себе похороны», – сказал Жума, перекрестив кучу мусора.

«Многие и этого не удостоились», – сказал Самуэль.

Он вытер лоб и приложил руку ко рту. В складках кожи еще оставался запах новорожденного.

САМУЭЛЬ ДВИНУЛСЯ ПРОЧЬ ОТ КОТТЕДЖА по желтой траве мыса, думая сначала спуститься к причалу, чтобы осмотреть обвалившуюся изгородь. Но потом пошел вверх по склону, сужавшемуся к восточной оконечности острова. Склон забирал вверх, истончаясь до небольшого пика. Когда-то там установили береговой знак – небольшой цементный фундамент, на котором стоял железный крест или что-то подобное. Теперь остался только фундамент. Самуэль оперся о ржавый столб и посмотрел вниз, на небольшой восточный пляж, где редко бывал.

Тихие волны накатывали на берег. Самуэль увидел литорали, водоросли, крошечные завитки ракушек. И еще кое-что. Он приложил к глазам ладонь и сказал себе, что это, конечно, тюлень, хотя понял достаточно ясно, что это человеческое тело.

У него мелькнула мысль вернуться в коттедж и позвать человека, чтобы тот помог ему забрать тело. Почему бы нет? Ведь он был молод и силен. Самуэль оглянулся на коттедж, находившийся на приличном расстоянии, и увидел, что входная дверь открыта. Он задумался: сам ли забыл закрыть ее или это сделал человек? Может, он встал с дивана и вышел? Может, он искал Самуэля? Ему снова вспомнился палец, прочертивший в темноте по горлу.

Внизу была бухта, незаметная и труднодоступная, к которой вел крутой каменистый спуск. Человек, не знавший о ее существовании, никогда бы не нашел ее. Самуэль мог бы там спрятаться.

Тело женщины лежало на спине, платье задралось выше пояса. Под платьем ничего не было, и Самуэль опустил его. Глаза женщины были открыты, а горло перерезано. Разрез, ровный и глубокий, наводил на мысли о мясной лавке. Всю ночь и утро Самуэлю не давал покоя зловещий палец, а теперь вот это.

Он склонился над женщиной и осмотрел ее лицо, короткие волосы, чуть оттопыренные уши. Он отметил, что скулы у нее как у того человека, и такая же узкая челюсть. Значит, они оба с того судна, которое показал ему Уинстон на телефоне? По всей вероятности. Но зачем тонущий человек стал бы убивать ее? Возможно, это он и пытался объяснить Самуэлю ночью, когда пришел к нему. То была не угроза, а признание – он убил эту женщину и скрылся. Он не беженец, а беглый преступник. Неудивительно, что он не хотел возвращаться на материк.

Что он сделает, если узнает, что Самуэль нашел тело? Ведь он убийца. И Самуэль ему помеха. Он поставил ему подножку и начал хозяйничать в коттедже. Если он узнает насчет тела, от него можно ждать чего угодно. Но, чтобы избавиться от тела, требовалось время, которого не было у Самуэля. Тем более если человек уже встал и ходил по острову, ища его.

За восточным берегом тянулся ряд низких деревьев, росших на тенистом склоне мыса. Под обрывом стояла старая каменная хижина, практически скрытая от глаз. Туда не вела никакая тропа, и ничто не намекало на ее существование. Самуэль никогда бы не узнал о ней, если бы ему не показал ее прежний смотритель. Они стояли на этом самом месте, и Жозеф ему сказал:

«Там должны быть руины, знаешь. Я много лет к ним не ходил. Может, они совсем уже развалились».

«Что за руины?»

«Какой-то бункер, вероятно оставшийся с войны».

«Какой войны?»

«Ну, знаешь, колонисты вели всякие войны за землю и рабов. Из тех времен».

Самуэль тогда спустился по склону, продираясь сквозь заросли, и вышел к хижине. Стены частично обрушились, половина крыши провалилась. Внутри валялись сгнившие деревянные ящики, пустые бутылки, ржавые консервные банки. На стенах виднелись слова и рисунки, нацарапанные углем.

Позже, когда остров стал его, он вырвал кусты и сорняки вокруг хижины, убрал мусор, сложил рассыпавшиеся камни, вымел птичье дерьмо, перья и брошенные гнезда. В грязи на полу нашлось несколько пустых винтовочных гильз, неизвестная монета и черепаший панцирь. За все годы, проведенные на острове, Самуэль не встретил ни одной черепахи. Возможно, их всех съели контрабандисты и моряки, а может, эту черепаху привез с собой какой-нибудь работорговец, плававший когда-то в этих водах, и оставил жить на острове, в одиночестве.

Женщина была худой. Ниже и легче своего предшественника. Самуэль взял ее за лодыжки и потащил по влажному песку. Платье снова задралось, и он старался не смотреть на нее. До заросшего склона он дотащил ее без проблем. Но дальше стало сложнее. Приходилось раздвигать задом высокие острые стебли, пока тело тряслось по неровной земле, цепляя кусты промежностью.

Самуэль уже много лет не спускался к хижине, и она успела зарасти, а перед входом торчал колючий куст. Самуэль оставил женщину и снова опустил ей платье. Задев ее большим пальцем, он тихонько извинился. С крыши хижины смотрела коричневая птичка, но улетела, когда Самуэль нагнулся и взялся за ствол куста, отчего зашуршали ветки с жестко-серыми листьями. На каменном полу почва была неглубокой, так что корни разрастались вширь. Вырвать их не составило труда.

Самуэль прислонил куст к стене снаружи и вошел в хижину. Там, где скопилось достаточно песка или выветрился цемент, росли кустики. Они были меньше того, что перед входом, из-за недостатка света. В остальном все было так, как Самуэль помнил. Кучи камней, провалившаяся крыша, панцирь черепахи. Он валялся на полу, перевернутым. Самуэль взял его. Не хватало нескольких граней, внутри была грязь. Самуэль подул на панцирь, обтер рукавом и положил на одну из куч камней.

Он вернулся к женщине и затащил ее в ту часть хижины, где сохранились стены и крыша. Он привел ее в порядок и закрыл ей глаза неуклюжими пальцами. У него мелькнула мысль прочитать молитву, хотя он никогда не молился за тех, кого хоронил раньше.

Ему пока не хотелось уходить, и он неуверенно присел рядом с женщиной, жалея, что у него нет носового платка или чего-то еще, чтобы обернуть вокруг горла. Он подумал, что надо будет завалить ее камнями. И снова вспомнил похороны Большого Ро, всю эту вонь. Два убийства. Два убитых человека, и обоих хоронил Самуэль. Он оказался неважным могильщиком, но что он мог поделать? Он почувствовал, как в груди поднимается ответ. Ох уж эти воспоминания – столько лет они преследовали и угнетали его. А теперь к ним добавилось слово, одно слово, пришедшее ему на ум; оно шевелилось у него внутри, сидело на языке и ждало, пока он его произнесет. Он повернулся к женщине, наклонился и сказал:

– Насилие.

ПОСЛЕ УБИЙСТВА БОЛЬШОГО РО их группа стала активней участвовать в делах Народной партии. Если раньше они были на подхвате, в качестве массовки, то теперь рвались на первый план. Посещали регулярные собрания, передавали друг другу потертые книги в мягких обложках, излагавшие теории о том, как переделать мир и добиться лучшей жизни. Они декламировали цитаты, спорили из-за слов и фраз. И выступали на митингах.

«Насилие! – сказал Село. – Вот наш ответ. Когда мы, весь народ, решимся на насилие, когда объясним другим его пользу, вот тогда мы начнем побеждать. И больше нас никто к ногтю не прижмет. Никто не будет нас угнетать».

Мирия согласилась и заговорила, размахивая сигаретой:

«Нашим цементом станет кровь. Только так мы построим новую нацию. Крепкую нацию. Слишком многие из нас жили в тени, сознавая свою никчемность. Только сражаясь и проливая кровь, мы получим власть».

Они захотели узнать, что думает об этом Самуэль, и потребовали прямого ответа.

«Ты готов взять в руки оружие? – спросили его. – Готов к насилию и борьбе?»

«Движение за независимость обходилось без насилия и победило», – сказал он.

«Победило?» – сказала Мирия.

«Да».

«А разве не насилие сделало калекой твоего отца? На насилие надо отвечать насилием. Может, если бы он это знал, то теперь не был бы такой обузой остальным. Если бы не побоялся сражаться».

Однажды ночью, вскоре после рождения Леси, Самуэль надел серую футболку и мешковатые шорты, снял с шеи золотую цепочку и наручные часы, предмет его гордости. И позволил Мирии завязать ему глаза и вывести босиком на тихую полуночную улицу, где он услышал рокотавший двигатель автомобиля. Он знал, что они поедут без света и без разговоров – ничто не должно насторожить солдат. Чьи-то руки помогли ему сесть на заднее сиденье; он обнаружил, что все забито под завязку, и ему пришлось сесть на колени какому-то мужчине и высунуть голову в окно.

Машина была Жумы. Самуэль узнал кашлявший двигатель и то, как заднее сиденье подпрыгивало на ухабах. Он сообразил, что сзади сидят человек пять-шесть и двое на переднем пассажирском месте. Он слышал их напряженное дыхание и неловкое кряхтение. Когда водитель рыгнул, Самуэль почувствовал запах лука и говядины. Ему пришлось поститься два дня перед клятвой, и теперь его мучил голод, а во рту пересохло.

Ехали они довольно долго. Самуэль знал, что так будет, что их увезут далеко за город. Когда машина наконец остановилась, Самуэль вспотел, отсидел себе все, что можно, и его тошнило от голода и тряски. Кто-то вывел его из машины и провел по мокрой высокой траве; он слышал шум ночных насекомых. Затем с глаз у него сняли повязку, и он заморгал в темноте, а потом увидел рядом с собой других моргавших мужчин и женщин. Их было чуть больше десятка. Перед ними стояла женщина с горящим факелом; Самуэль ее не знал. Вдоль стоявших полукругом людей прошел Село и дал каждому по палке. Они стали по очереди подходить к женщине и зажигать от ее факела свои. После этого она подвела их к большой куче земли под деревом. Они стали брать по горсти правой рукой и вставать в круг. А потом подносить землю ко рту и съедать.

«Что это?» – говорила женщина, указывая на кучу.

И все вместе они произносили заученный текст клятвы:

«Это земля. Я знаю ее вкус. Она у меня в крови. Земля – мое тело, и тело мое – земля. Я даю клятву земле без всякого страха. Если я умру, я вернусь в землю и возрожусь. Я клянусь кровью и огнем, ибо земля моя. Я и есть земля».

В каменной хижине на острове Самуэль изнемогал под бременем воспоминаний. Он так и чувствовал горящий факел у себя в руке, мокрую траву на ногах. Он стал ходить туда-сюда, громко топая. Тело женщины подрагивало, и он отвернулся от нее. Затем опустился на колени и принялся скрести по грязному каменному полу, пока не наскреб горсть земли. Он поднес ее ко рту, лизнул сухим языком и пробормотал:

«Земля моя. Я и есть земля».

ПОДНЯЛСЯ ВЕТЕР, и Самуэль сносил его порывы, выходя из хижины и медленно карабкаясь обратно на узкий пик. На вершине он остановился и перевел дыхание. Сухая трава терлась о колени. Солнце еле проглядывало сквозь тучи; собирался дождь.

Внизу, на южном берегу, двигалась какая-то фигура, черная на фоне песка и гальки. Самуэль узнал человека. В куртке и шерстяной шапке, взятых в прихожей, он бродил по пляжу, опустив голову. Иногда останавливался, трогал что-то ногой или подбирал и рассматривал. Потом перешел к литоралям и валунам и тоже стал их осматривать.

Самуэль подумал, что он ищет. Женщину с перерезанным горлом – ясное дело. Улику его преступления. Только как-то странно он ее искал, словно она была не больше ракушки.

Человек поднялся с колен и посмотрел в сторону узкого пика. Самуэль притаился за фундаментом и не высовывался с полминуты. Затем человек двинулся вверх по берегу, удаляясь от воды. Вскоре он скрылся из виду, и Самуэль встал и посмотрел вниз. Он не сразу нашел человека. Тот стоял у каменной изгороди, держась за нее руками. Затем стал поднимать отдельные камни, как бы взвешивая.

Чтобы размозжить ему голову.

В ДЕНЬ МАРША САМУЭЛЬ ПРИШЕЛ НА СБОР С ОРУЖИЕМ – старой крикетной битой, найденной еще в детстве. На бите виднелись вмятины от камней и трещина, которую Самуэль пытался заклеить скотчем. Мирия взяла ручку от метлы, Кеда – веревку с узлами, а Жума и Село – молотки для поло, найденные на свалке за старым колониальным клубом. Другие пришли со слесарными инструментами, кирпичами и камнями – чем угодно, чтобы бить и резать.

Целью марша была статуя в дальнем конце площади. Глыба черного мрамора пятнадцати футов высотой увенчивалась погрудным портретом Диктатора. Плечи и фуражка были сделаны не в меру широкими, чтобы уравновесить массивную голову. Диктатор представал в облике молодого и подтянутого воина. Тогда как в действительности был обрюзгшим и толстомордым, за что получил негласное прозвище Жаба.

Все участники марша знали эту статую, видели ее не раз, ходили в ее тени, чувствуя, как она наблюдает за ними в любое время дня и ночи, словно зная их мысли и дела. Это был символ тирании, монстра, следовавшего за ними по пятам, чтобы лишить жизни. Пришло время оставить книжки и собрания и проявить себя. Они свалят каменную голову, низвергнут монстра. Пришло время для насилия. Остальное приложится.

«Свалить его! – кричали они. – Свалить!»

Мятежники подняли такой шум, что Самуэль не слышал собственного голоса. Казалось, его раскрытый рот не издавал ни звука. Однако он кричал со всеми, чувствуя, что все голоса вырываются из его глотки. Эти голоса, захватившие все вокруг, представляли собой нечто большее, нежели партию и ее членов. Казалось, что на площади собралось больше миллиона человек, если не вся страна. Они все были там, все до последнего, и шли единым маршем, чтобы свергнуть Диктатора.

Вдалеке послышись выстрелы, но Самуэль не испугался. Никто не остановит марш. Никто не остановит народ и не будет указывать людям, как жить. Они отринули страх. Они стали силой.

Только потом, в первой комнате для допросов, Самуэль узнал, что марш собрал немногим больше двух тысяч человек. Он едва затронул привычную жизнь города и, несмотря на сотни погибших и арестованных, никак не повлиял на ситуацию в стране. Ни на местном уровне, ни в международной прессе о марше не было ни слова. И вскоре он стал городской легендой, полузабытой байкой, не стоящей того, чтобы ее пересказывать.

Но во время марша они казались себе неуязвимыми. Они не знали, как скромны были их силы. Дойдя до статуи, они выплеснули на нее всю свою ярость. Самуэль лупил ее битой, и другие от него не отставали. Когда у Мирии сломалась ручка метлы, она стала тыкать острым концом ворот статуи, вопя: «На, на, на!» Вскоре Самуэль разбил биту в щепки и, отбросив ее, полез на гладкое лицо Диктатора, хватаясь за губы и подбородок с ямочкой. Встав на верхнюю губу, он стал дубасить мраморную голову, уверенный, что вот-вот сбросит ее с пьедестала.

Несколько человек уже стояли на плоской фуражке, один взгромоздился на козырек. Другие висели на ушах Диктатора, а одна девушка рядом с Самуэлем колотила мраморную ноздрю. Все больше людей осаждали голову. А стоявшие поодаль забрасывали статую чем попало, не боясь поранить кого-то. Они швыряли бутылки, ботинки, гаечные ключи, фрукты, мусор и камни. Наконец один из смельчаков, стоявших на фуражке, упал на плотную толпу и барахтался в людской массе, пока на него не обратили внимание. Но статуя не дрогнула.

Затем подоспели солдаты, и люди стали разбегаться. Раздались выстрелы. Солдаты били людей дубинками и ногами. Люди падали и кричали, заливая кровью мостовую. Это казалось невозможным Самуэлю, ведь статуя еще была на месте. Они еще не выполнили то, зачем пришли. Самуэль к тому времени успел найти топор и рубил мраморное плечо. А солдаты наступали, окружая протестующих. Самуэль видел, как они брали людей в кольцо, наводили винтовки и стреляли. Но он решил, что не сдастся так легко. Он им покажет.

«Мне неведом страх! – прокричал он и бросился со статуи на спину солдату. – Земля моя!»

Солдат упал под ним, и они покатились, сцепившись друг с другом. Но Самуэль оказался сильнее, он сел солдату на грудь и прижал ему руки ногами. Он схватил его за горло и стал душить, глядя, как на губах у него пузырится слюна, как опухает и краснеет лицо. Самуэль представил, что это тот самый солдат, который унизил его. Он сжимал и сжимал ему горло, чувствуя, как жизнь покидает его, и видел в его лице всех мужчин и женщин, когда-либо унижавших его, насмехавшихся над ним. У него потемнело в глазах, а легкие горели от напряжения. Солдат умрет. Он убьет его. Где-то рядом – или ему померещилось? – он услышал крик: «Насилие и кровь!» Он сжал солдата коленями и держал, пока его губы не начали багроветь, а в уголках рта собираться пена.

Самуэль ослабил хватку. Он не мог этого вынести – этого искаженного лица, – не мог видеть его перед собой; невыносимо было чувствовать его шею у себя в руках и его пальцы, впивавшиеся ему в ноги, видеть пену на его искривленных губах. Самуэль отпустил его и сидел, глядя, как солдат моргает, ловя ртом воздух. Он не убил его.

САМУЭЛЬ СПУСТИЛСЯ К СЕВЕРНОМУ КРАЮ МЫСА. Он пошел в обход, чтобы человек не увидел его, не догадался, где он был и что делал. Он подошел к ветхому причалу. К одной из деревянных стоек прилепился пластиковый пакет. Обычно Самуэль подходил к краю с палкой и снимал пакет, но сейчас просто смотрел на него, мокро висевшего там, где ему не место. Казалось, прошло сто лет с тех пор, как он был здесь в последний раз. Столетие, за которое он постарел втрое, вчетверо. Теперь он был старше, намного старше; не было на свете старика старее его. Все тело у него болело, кости ныли. Любая мысль, кроме как о доме и постели, ранила его. Разум его померк, все сделалось неосязаемым, словно сон. На острове не было никакого человека. Никого, кроме его самого. Он один.

И все же он понимал, что это неправда. Он вновь обратился мыслями к человеку, заставил себя сосредоточиться на нем. На угрозе, исходившей от него. Сумеет ли он спасаться от смерти две недели, продержится ли до прибытия судна снабжения, чтобы скатиться кубарем на причал, попроситься на борт, убедить их запустить мотор и отчалить как можно скорей? Оставив остров, маяк, коттедж, изгородь и огород в распоряжении этого человека. Сорняки разрастутся. Опутают постройки, огород, всю землю. Изгородь развалится под натиском волн, точащих остров, и камни вернутся в море, словно их и не было.

Он не мог допустить такого. Он не отдаст эту землю; не оставит ее; ни в коем случае. Эта земля всегда была его.

Он вернулся к коттеджу; входная дверь по-прежнему была открыта. Ветер крепчал. Пригибал траву к земле. В гостиной шелестели страницами журналы, лежавшие на кофейном столике и книжной полке. Самуэль понял, что нужно вернуться в огород, проверить растения. Сорвать что можно, пока ветер не прибил все к земле, где плоды будут мокнуть и портиться.

Ему вдруг захотелось чаю. Сладкого, чтобы восстановить иссякшие силы. Подкрепиться чаем с ломтем хлеба, а потом – в огород. Так он и сделает. Но затем он услышал с кухни воду, лившуюся так свободно, словно бак с дождевой водой был бездонным. Самуэль остановился на пороге кухни и увидел, что стол завален свежевымытыми овощами. У раковины стоял человек и мыл еще. Вся стойка, стол и цементно-серый пол были залиты водой.

– Ты что делаешь? – сказал Самуэль.

Человек взглянул на него с улыбкой и взмахнул левой рукой, плеснув на пол еще воды.

Самуэль подошел и закрыл кран. Затем взял невзрачное коричневое полотенце и стал вытирать стойку. Человек заговорил громким голосом. Он указал на овощи на столе, потом на себя. Самуэль цокнул языком. Зачем же столько овощей? Он подумал, что часть можно было оставить на день-другой, забыв о надвигавшейся буре. Человек продолжал говорить, а Самуэль опустился на колени, чтобы вытереть воду с пола. Человек взял кастрюлю с буфета и так спокойно, словно был здесь хозяином, выдвинул ящик для столовых приборов и взял нож. Недавний страх оставил Самуэля. У него в уме всплыло слово, которое он произнес в каменной хижине: «Насилие». Он распрямился и выхватил у человека нож со словами:

– Дай сюда! Это мое! Мое, мое, мое!

Человек вскрикнул, подняв руки к груди. Самуэль выставил нож и пошел на него. Человек попятился через гостиную и вышел из дома. Когда он оказался за порогом, Самуэль захлопнул дверь и прокричал:

– Пошел вон! И не возвращайся!

Он вернулся на кухню, взял разделочную доску и принялся остервенело резать овощи, представляя, как нож входит в тело человека, нанося смертельные раны.

В ТЕ ВЕЧЕРА, когда племянница с племянником не пускали его домой к сестре, Самуэль не всегда сидел в коридоре, дожидаясь ее. Часто он выходил на улицу и бродил по городу, как много лет назад, после «выбраковки». Он обходил кварталы своей юности и с трудом их узнавал.

Кинотеатра, в котором он получил прозвище Американец, больше не было. На его месте стояла круглосуточная бензозаправка с ярко освещенным киоском, торговавшим прохладительными напитками и чипсами. Бензозаправщики в красно-желтой форме насвистывали, заливая в машины бензин и протирая окна. Через дорогу высилась многоуровневая парковка, а за ней, там, где раньше был общественный парк, строилось еще одно здание. Самуэль поднял голову, чтобы рассмотреть его, и услышал ночного сторожа, вышедшего из своей кабинки:

«Понтовое место, а?»

«А что это?»

«Это? Это будет молл – ну, знаешь, типа торгового центра. На четырех уровнях будут магазины: на одном только еда и рестораны, всякое такое, на другом – каток и игровая зона, а на верхнем – только для самых понтовых VIP, с вертолетной площадкой на крыше».

«Вертолетной?»

«Это все строит какой-то нефтяной шейх с Ближнего Востока или типа того. Когда построит, хочет все покрасить золотом, снаружи и внутри. Людям надо будет носить солнечные очки, чтобы не ослепнуть».

«А как же парк?»

«Ну, это да, печаль, но что-то от него останется. К тому же, знаешь, появится много рабочих мест. То, что нужно сейчас стране. И инвесторы теперь, знаешь, теперь, когда… ну, ситуация поменялась в политическом плане, после всего, что было».

«Да, понимаю».

«Эй, тебе работа не нужна, а? То есть без обид, но я просто подумал, знаешь, мало ли. Если надо, могу замолвить словечко. Им тут нужны будут чистильщики».

«Здесь?»

«Где же еще? – Сторож хохотнул, а потом, обратив внимание, как Самуэль осматривает здание, спросил: – Слушай, ты первый раз в городе?»

«Нет, я вырос неподалеку, но долго отсутствовал».

«Постой, – сторож перестал улыбаться, – ты, что ли, из этих? Которых амнистировали?»

«Да. Из этих».

«Слушай, эта работа… я сомневаюсь… то есть им тут неприятностей не надо. Это понтовое место. Им не надо проблем и неприятностей, всякого такого».

«Да, я понимаю».

«Теперь все по-другому. Неприятности никому не нужны, понимаешь? Мы просто хотим жить своей жизнью. Мы не хотим ничего затевать. Сейчас все хорошо».

«Не волнуйся. Неприятностей не будет. Спасибо за заботу, но не волнуйся, я ухожу».

Несмотря на прошедшие годы, прогресс почти не коснулся трущоб. Они даже разрослись, захватив ближайшие кварталы, прежде считавшиеся благополучными. Самуэль шел по улицам, глядя на жалкие лачуги по обеим сторонам, и не узнавал их. Многоквартирник, где жили его родители, пестрел граффити, а большинство окон были выбиты. Дорожки между зданиями и лачугами были завалены мусором. Он просто лез под ноги.

Самуэль шел сквозь запах и шум с нелегким чувством. Пусть его не было в городе много лет, он не мог представить, как сильно изменился мир за стенами тюрьмы. Мысленно он видел сына младенцем, сестру – подростком, их дом – новым, и все были живы. Улицы в его представлении по-прежнему внушали угрозу, и люди метались туда-сюда, пригнув головы, опасаясь солдат. Но реальный город, каким он стал, был незнаком Самуэлю. Все эти машины и мотоциклы, в таких количествах, каких он не мог и представить; ночные рынки и киоски, и люди, выпивающие после наступления темноты. Такая свобода настораживала Самуэля, и он не мог расслабиться, прислушиваясь, наблюдая, ожидая в любой момент, что ему сунут в лицо винтовку и скажут, что он арестован. А затем вернут во Дворец, где он будет доживать свои дни. Но солдат не было. Они остались в прошлом. Как и всякие ограничения.

Тем не менее Диктатор не исчез совсем. Он остался на ржавых билбордах в самых паршивых местах; плакаты настолько выцвели и пожухли от времени, что от лица остался лишь контур. Но Самуэль помнил эти плакаты, изображавшие человека с округлым улыбающимся лицом, с выражением отеческой любви, властности и мудрости. Помнил, как он внушал чувства лести и поклонения. Этот лик был повсюду, всевидящий, никогда не моргающий. Посягательство на его изображение приравнивалось к государственной измене, поэтому никто их не трогал, даже сейчас, когда это не возбранялось и все вокруг было разрисовано и исписано самым вульгарным образом.

Стыд и вина, давившие на Самуэля, удерживали его от дальнейших поисков. Он не пытался разыскать едальню, в которой познакомился с бывшими товарищами, или дом, где жила Мирия, не говоря о кульверте, где они как-то раз занимались любовью; он помнил, как обдирал колени о кирпичную стену, а Мирия шипела: «Давай быстрей, давай». Но больше всего он, пожалуй, сторонился площади. Он знал, что статуи там больше нет; ее убрали вскоре после того, как Диктатора наконец свалил яд, который ему несколько недель подмешивал один из его советников. Диктатор к тому времени был уже стариком и параноил со страшной силой. За спиной у него шептались о маразме, о слабеющем рассудке, но тело его оставалось сильным и упорно боролось за жизнь, так что казалось, он еще мог поправиться и встать с постели.

И хотя статуи больше не было, Самуэль не хотел возвращаться к месту своего поражения. Он думал о том, что было бы, если бы он убил того солдата, если бы у него хватило решимости задушить его или схватить что-нибудь потяжелее и раскроить ему череп. Кем бы он стал тогда? Может быть, свободным человеком? Семейным человеком? Кем-то получше запуганного стукача, выдавшего мать своего ребенка. Кем-то, у кого есть сын, которого нужно растить, и внуки, с которыми можно играть. Вот какой вопрос тревожил Самуэля, пока он бродил по ночным улицам. Кем бы он был теперь, если бы у него хватило решимости совершить убийство?

КОГДА БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ РАЗРАЗИЛСЯ ЛИВЕНЬ, человек так и не вернулся в коттедж. Самуэль выходил дважды. Сперва, когда застучали по крыше первые капли, чтобы загнать кур в курятник, и снова, проверить, как работает маяк. Дождь лил уже вовсю, и небо за окном башни заволокло свинцовыми тучами. Человека нигде не было видно.

Самуэль долго стоял в башне и думал о мертвой женщине в хижине. Она и так была мокрой, когда он притащил ее туда. Ему следовало вытереть ее, принести одеяло и укрыть. Ему не нравилось думать, как она лежит там полуголая на земле, под дождем, льющимся сквозь прорехи в стенах и крыше, в луже, которая может залить ее всю, ускорив разложение. Когда он вернулся в коттедж, там никого не было. Самуэль помешал на плите кастрюлю с тушенкой, проверил, закрыты ли окна. Прижал полотенце к окну в гостиной, чтобы дождь не просачивался в щель. А в спальне у себя поставил ведро под капли, падавшие с потолка. Тушенка была готова, но он не стал есть. Он вскипятил воду и сел на диван, уперев руки в бока. Взгляд его упал на букетик из пуговиц на кофейном столике.

Потом, когда раздался стук в дверь, он открыл ее и впустил промокшего до нитки человека.

– Ну, что ты убежал? – сказал он. – Я же старик. Когда я хоть муху обидел?

САМУЭЛЬ В ОСНОВНОМ БРОДИЛ ПО ТРУЩОБАМ И УЛИЦАМ, на которых прошло его детство, но иногда забредал и в район гавани. В один из таких вечеров, проходя мимо консервной фабрики, он увидел женщину, подпиравшую стену. Она обратилась к нему:

«Хочешь оттянуться, дружок? Давай попробуй со мной».

Проститутки в гавани были в порядке вещей; они караулили рыбаков после удачного улова и иностранных матросов. Самуэль взглянул на нее и покачал головой. Они уже разминулись, но что-то заставило его обернуться.

«Мирия», – сказал он.

«А ты кто?» – ответила она, щурясь в темноте.

Он подошел к ней. На ее лице отразилось удивление, и она рассмеялась:

«Господи, Пиджак, ты еще жив? Я думала, ты давно откинулся».

«Как видишь, жив».

Она располнела после их последней встречи. Короткое платье сидело на ней в обтяжку, из лифа выпирали груди. Лицо оплыло и огрубело, а глаза под челкой дешевого парика словно стали уже. Она лишилась нескольких зубов и слегка шепелявила.

«Ты тоже недавно вышла?» – спросил Самуэль.

«Не, я не сидела».

«Правда? Тебя не взяли? Даже потом?»

Она пожала плечами:

«Что сказать? Я умная. Отмазалась».

«Как ты жила эти годы?»

«А ты как думаешь? Не заметно по мне?»

«Извини, я только хотел…»

«Тот же старый Пиджак. Тебя ничто не изменит, а? Сигарета найдется?»

Он покачал головой и сказал:

«Ты больше не общалась с моими родителями или с Мэри-Мартой? Они сказали, что не видели тебя после марша».

«И что?»

«Ты бросила Леси. Он ведь был еще младенцем, а ты к нему даже не заглядывала. Мы все думали, тебя нет в живых».

«Что ж, не угадали. Я очень даже жива».

«Ты не хотела узнать, как там я?»

Она ничего не ответила, только поежилась от холода и натянула на плечи легкую курточку.

«Знаешь, Леси умер», – сказал он.

«Слышала».

«Тебя это, похоже, не очень огорчает».

«Иди на хуй, Пиджак. Сто лет прошло. У меня проблем хватает. Я не могу всю жизнь страдать об этом. И вообще, он был больше твоим ребенком, чем моим. Может, и хорошо, что он умер. Из него бы все равно ничего не вышло».

«По-твоему, я пустое место, – сказал он и шагнул к ней, выставив палец. – Ты всегда так думала про меня. А сама-то… Кто ты, Мирия, – блядь портовая?»

«Не суй мне в лицо свой ебучий палец, – сказала она. – Чего мне стыдиться? Я сражалась за свою страну, а теперь я здесь. И что? Кому какое дело?»

Самуэль опустил руку и заговорил спокойным голосом:

«А что с остальными? Ты видишься с кем-нибудь? Знаешь, что с кем стало?»

«Не-а, слишком много воды утекло. Мне самой до себя».

«Ну, окей, – сказал он, собираясь уходить. – Значит, такие дела».

«Слушай, – сказала она, глянув по сторонам. – У тебя есть какая наличка? Выручи меня, а? Мне детей надо кормить. Дай хоть что-то, сколько есть. Все же мы не чужие».

Он достал из кармана несколько монет и протянул ей. Она алчно взяла их и пересчитала у себя на ладони.

«Блин, Пиджак, я не стану сосать у тебя за такую мелочь».

«Да я и не думал. Все равно больше у меня нет. Это все, что есть. Я бы дал больше».

Она смерила его взглядом:

«Да уж, ты бы дал. Я не сомневаюсь. Ты всегда был лопухом».

Послышались смех и грубые голоса в ночной тиши. Они оба взглянули в ту сторону. Приближались несколько матросов.

«Слушай, Пиджак, рада была повидаться, но отвали уже, ладно? Мне надо денег заработать».

«Точно, – сказал он, отворачиваясь. – Береги себя».

Он заходил в гавань еще несколько раз, с едой или мелочью, добытой попрошайничеством, но больше не видел ее. Даже спрашивал других девушек, но они качали головой и отворачивались от него, пожилого оборванца.

САМУЭЛЬ РЕШИЛ ЗАГЛАДИТЬ СВОЮ НЕДАВНЮЮ ГРУБОСТЬ и превзошел сам себя по части гостеприимства. Он провел человека в спальню, взял из шкафа чистую одежду и сухие полотенца и положил в изножье кровати. Затем пошел на кухню, нагрел ведро воды, принес человеку и вышел, чтобы тот спокойно сполоснулся и переоделся.

После, когда человек показался в тесной одежде, благоухая мылом, Самуэль пригласил его на кухню, прогревшуюся от готовки. Предложив ему крепкий чай с изрядным количеством сахара и тарелку еды, он сел за стол, взяв себе обколотую тарелку из вчерашней благотворительной партии.

Ели они молча. Самуэль внимательно следил за человеком. Тот периодически разминал пальцы и поводил плечами, словно его знобило. Ел медленней обычного, тщательно разжевывая пищу. Смотрел в тарелку или прямо перед собой, в стену позади Самуэля. Не пытался завязать разговор. И не улыбался.

Самуэль отвлекся, подчищая тарелку. Когда он снова поднял взгляд, человек косился на стойку. Самуэль проследил за его взглядом и увидел нож, лежавший на краю – только руку протяни. Самуэль взглянул в глаза человеку, и тот ответил ему ровным, неморгающим взглядом, продолжая жевать.

Вдруг порыв ветра распахнул маленькое кухонное окошко. Самуэль вскочил, отодвинул занавеску и закрыл его. А затем подошел к стойке, поставил кастрюлю в раковину и вытер воду, передвинув нож поближе к себе, на всякий случай.

Когда же он вернулся за стол, он увидел в самой середине что-то, чего там не было. Зрение в темное время его подводило, и ему пришлось наклониться, чтобы рассмотреть непонятный предмет. Когда он понял, что это, пальцы его на краю стола задрожали. Перед ним был черепаший панцирь. Это могло значить только одно.

Человек нашел каменную хижину и увидел мертвое тело. Он понял, что Самуэль раскрыл его преступление.

Самуэль осторожно поднял взгляд. Человек воздел палец, но вместо того, чтобы, как в прошлый раз, провести себе по горлу, поднес палец к губам и произнес:

– Тс-с-с.

· День четвертый ·

САМУЭЛЬ ПРОСНУЛСЯ, сжимая нож. Вся рука у него затекла. Он сел и подвигал плечом, пытаясь разогнать кровь. Нож он положил на матрас, зевнул, потянувшись, затем обследовал языком зубы и снова зевнул.

Снаружи донеслись знакомые звуки. Стук металла о камень, удар за ударом в медленном темпе. Вероятно, от этого Самуэль и проснулся. Он встал, подошел к окну и отодвинул занавеску. Окинул взглядом часть нужника, влажную траву, валун и чаек в небе. Быстро натянул вчерашнюю одежду, еще не совсем высохшую после того, как он бегал проверять маяк под дождем. И снова взял нож, крепко сжав влажные пальцы.

В гостиной он увидел, что человек аккуратно сложил одеяло и накинул на спинку дивана. Занавески были раздвинуты, окна приоткрыты. Но, выйдя в прихожую, Самуэль увидел, что входная дверь закрыта. Человек усвоил свою ошибку. Самуэль потянулся к ручке. Дверь застряла, как и всегда в сырую погоду. Ему пришлось прильнуть к ней, подергать ручку и поднять, чтобы дверь открылась внутрь. И тогда он заметил, что в замке нет ключа. Самуэль никогда им не пользовался, потому что замок, насколько он знал, был сломан, но ключ всегда был в замке, до этого момента. Его взял человек. Все стало ясно Самуэлю. Он понял, что человек хотел посадить его под замок. Запереть его и присвоить себе остров.

Остров. Остров. Этот остров принадлежал Самуэлю. Ему и больше никому. Это он знал на вкус его землю из каменной хижины, это он его оформлял, укрощал и обустраивал. Никто у него не отнимет остров; пришло время дать это понять человеку. Самуэль был с ним достаточно добр, возможно даже слишком; никто бы не стал с ним так церемониться. Теперь же он ему выскажет все как есть: что он может оставаться до тех пор, пока не придет судно снабжения, и ни секундой дольше. А до тех пор может спать на диване, носить одежду, какую ему выдали, и есть что предложат. И нечего больше шататься по острову, соваться в комнату Самуэля, махать своими пальцами и брать чужие вещи. Через две недели ему придется покинуть остров и забыть сюда дорогу. Его тут не ждут.

Выйдя во двор, Самуэль увидел, что куры клюют зерно. Человек их выпустил, насыпал им зерно. Рыжая курочка тоже была там. Она сидела, закрыв глаза, возле ноги человека, на оголившейся пупырчатой коже виднелись подживавшие болячки. Она совсем не боялась кувалды, опускавшейся в паре шагов от нее. Сильные удары легко крошили камень. Уже набралась кучка щебенки.

Кувалду человек взял без спроса в прихожей. Кроме того, надел туфли и широкополую панаму. Шнурки он не завязал, и они волочились, намокшие и испачканные песком. Рядом лежали пять больших булыжников, но тачки нигде не было видно. Неужели он принес их в руках? Самуэль не мог понять, как этот тощий вонючий дикарь сумел сделать за пару часов то, на что у него ушел бы не один день.

Глядя, как он складывает в кучу колотые камни, Самуэль задумался, для чего они ему. Для ремонта изгороди многовато. Даже слишком. Затем Самуэль вспомнил мертвую женщину, вспомнил, что человек нашел ее и принес ему черепаший панцирь. Он решил похоронить ее, скрыть свое преступление, пристроив ее где-нибудь под изгородью. Но даже для этого камней было слишком много. Чтобы скрыть тело – во всяком случае, такое небольшое, – хватило бы и половины этой кучи. Если бы тел было два, тогда другое дело. Самуэль отметил, что камней хватало на два тела.

Он закрыл глаза, и перед ним возник замок без ключа и зловещий палец, чертящий по горлу и касающийся губ. Второе тело будет его, Самуэля. Человек запрет его в коттедже, подождет, пока он лишится сил от голода, а потом перережет глотку. Его кровь зальет поблекший ковер и окрасит песок в черный цвет. После чего он окажется под изгородью вместе с мертвой женщиной. Их тела будут лежать и разлагаться, превращаясь в грязь, и остров впитает грехи человека.

Человек поднял взгляд, сдвинул назад панаму и увидел Самуэля. Он сильно вспотел, но не снимал футболку и джемпер. Вытер пот со лба рукавом. Пот остался на дешевой ткани серым пятном. Человек шагнул к Самуэлю, но остановился, заметив нож. Улыбка застыла у него на губах, и он взял кувалду обеими руками. И двинулся к нему.

Самуэль выставил перед собой руку с ножом, повернув лезвие боком, чтобы было заметнее.

Человек приближался к нему. Он качнул головой в сторону ножа и что-то спросил сильным грубым голосом. Самуэль тоже качнул головой.

– Думаешь, я просто старый дурак, который не знает, что ты задумал? Я тебя знаю. Как облупленного. Этот старый дурак знает, что ты сделал и что задумал сделать. – Он указал ножом на кувалду: – Положь. Остров ты не получишь, так и знай. Положь кувалду. Она не твоя. Тут ничего нет твоего.

Человек стоял и смотрел на Самуэля. Самуэль двинулся вперед.

– Положь кувалду, – сказал он, качнув головой. – Давай, ложи.

Человек крепче сжал ручку кувалды и нахмурился.

– Сказал же, положь. Это земля моя. Ты ее не получишь.

Наконец человек чуть заметно пожал плечами и сделал шаг назад. Он вытянул перед собой кувалду и бросил на землю. Затем поднял руки с открытыми ладонями и отошел еще назад.

Какое-то время они стояли, глядя в глаза друг другу. Под ногами у них кудахтали куры, ковыряясь в грязи. На каменную изгородь опустился баклан, почесал клювом под крылом и улетел.

Человек заговорил спокойным голосом. Руки он держал поднятыми и все так же смотрел в глаза Самуэлю.

– Чего ты там говоришь? Ты же знаешь, я тебя не понимаю. Чего ты говоришь?

Человек шагнул вперед. Самуэль резанул ножом воздух.

– Не подходи. Даже не думай. А то получишь.

Но человек сделал еще один шаг в его сторону, продолжая что-то тихо говорить. Он слегка покачал головой и криво улыбнулся, медленно приближаясь. При каждом его шаге хрустел песок, а следом волочились грязные шнурки. Человек говорил слова, ничего не значившие для Самуэля. Тем не менее они заставили его замешкаться. Он опустил взгляд и переложил нож в другую руку. Облизнул губы, почувствовав вкус пота. Он подумал, что сейчас самый удачный момент сделать выпад и всадить нож в живот человеку. Но понял, что не может этого сделать. Он снова стал тем, кто проявил слабость перед солдатом, тем, кто не смог задушить человека. Вот он, Самуэль. Как есть слабак. Он выронил нож, жалобно вскрикнув, и бросился наутек, к коттеджу. Он бежал, не оглядываясь и не зная, не поднял ли человек нож, не гнался ли за ним.

Он споткнулся на пороге и упал, чувствуя себя распоследним трусом. Он убежал, смылся, спасовав перед убийцей, посягавшим на все, что было у него. Его ждет смерть. Смерть.

Но, упав, он увидел ключ от входной двери. Он лежал на коврике в прихожей. Никто его не брал. Он все время там лежал.

САМУЭЛЬ ПРОЛЕЖАЛ НА ПОЛУ НЕСКОЛЬКО МИНУТ, прежде чем поднялся, опираясь о стену. Он не сильно ушибся, но у него все плыло перед глазами и колено неудобно подвернулось. Он тяжело дышал, привалившись к курткам, висевшим на вешалке. Никто не ставил ему подножку. Это было ясно. Он сам упал. Да и в тот раз – на выходе из маяка – он, возможно, зря грешил на человека. Возможно, у него заплелись ноги? Он остарел; ноги его не слушались. Человек был здесь ни при чем. Самуэль поддался паранойе, заставившей его считать человека преступником без всяких на то оснований. Что плохого он ему сделал? Ничего. По здравом размышлении, Самуэлю не в чем было его обвинить. С какой стати он повесил на него убийство женщины, не говоря об остальном?

Самуэль побарабанил пальцами по стене. Ему нездоровилось – определенно нездоровилось. Он чувствовал, как его захватывает странная неугомонность, легкая и пронзительная, только он не мог направить ее в нужное русло. Она просто взвинчивала его, распыляясь без остатка. Он устал. Страшно устал. Ничто, включая эту пронзительную легкость, не могло преодолеть свинцовой тяжести прожитых лет, висевших на нем гирями.

Самуэль снова услышал, как кувалда разбивает камни. Человек вернулся к своему занятию. Взяв ключ с грязного коврика, Самуэль вставил его в замок и выглянул за дверь. Было похоже, что скоро опять пойдет дождь, но дверь закрывать Самуэль не стал. Он хотел, чтобы человек увидел это и не таил на него обиды.

Он пошел на кухню и убрал посуду, остававшуюся с прошлого вечера, стараясь чем-то занять себя, дать работу своим беспокойным рукам. Он вскипятил воду, заварил чай и не пожалел для себя трех ложечек сахара. Второго ножа у него не было, поэтому он оторвал от буханки ломоть. Буханка заветрилась, пролежав на стойке без пакета, и ему было трудно жевать хлеб беззубым ртом, так что он окунул ломоть в чай. Можно было бы поджарить хлеб и съесть с яйцом и помидором, но у него не было на это сил.

Он подумал, ел ли с утра человек. Не было видно ни крошек, ни кружки – никаких следов завтрака. Самуэлю захотелось вынести человеку чай с хлебом, но он не решился. Он понимал, что должен быть добрее, но ему мешали мелочность, обиды и паранойя, развившиеся у него за последние дни. Мешали его старческое тело, довлевший над ним маяк и долгое-долгое прошлое, тащившее его на дно; разум его представлял собой клубок лжи и страха.

Доев и допив, Самуэль протер стойку, подхватил с краю крошки и вытряхнул из окна над раковиной. Потом пошел в гостиную, решив там прибраться, но там был полный порядок. Человек оказался аккуратным жильцом.

Самуэль уселся на диван в легком раздражении и снова ощутил дурную взвинченность. У него кружилась голова. Мысли путались, разбегались. Все тело ныло. Он закрыл глаза, застыл; у него закололо в боку – это был нож, он колол его изнутри снова и снова. Самуэль ухватился за бок и стал ловить ртом воздух, решив, что умирает. Значит, вот она, смерть? Он принюхался, не пахнет ли горелым. Непонятно. Подтянув колени к животу, он сжался в комок. Он ушел в себя и не вернулся. От него ничего не осталось.

ОН УСЛЫШАЛ ЗВУКИ ВОЗНИ С ИНСТРУМЕНТАМИ. И запах, густой и влажный, никак не вязавшийся с этими звуками. Едкий запах навоза, настолько сильный, что у него засвербило в носу. Он все еще лежал на диване, хотя утреннее головокружение и недомогание, казалось, отступили до следующего сезона. Кто-то – понятно кто – накрыл его одеялом, пока он спал. Несмотря на это, руки и ноги у него были холодными, просто ледяными, а голова – горячей.

Он открыл глаза. Человек стоял на коленях и ковырялся в видеоплеере. Кофейный столик был отодвинут, а изношенный ковер покрывали газеты. На стеллаже место видеоплеера отмечал темный прямоугольник, испещренный пылью.

Через открытое окно шел запах навоза, но и сам человек источал его. Майка и колени у него были испачканы. Должно быть, он разбрасывал навоз в огороде. Самуэль почувствовал благодарность; эта задача была не из легких.

Человек поднял взгляд от видеоплеера и улыбнулся ему. Затем склонил голову набок, подложив ладони под щеку. И снова улыбнулся. Самуэль кивнул и улыбнулся ему в ответ, пожав плечами.

Человек указал на разобранный видеоплеер маленькой желтой отверткой и сказал несколько слов. А затем сделал жест, удививший Самуэля. Он поднял кулак, выставив большой палец: все в порядке. Самуэль впервые увидел, чтобы человек использовал этот жест, и ощутил проблеск надежды там, где раньше была тьма. Между ними возникло нечто ценное: начало языка. Это оказалось единственным сообщением, которое они могли передать друг другу, не рискуя быть непонятыми, помимо того чтобы тыкать во что-то и строить рожи. Самуэль потер нос и неловко ответил тем же жестом. Его пальцы не гнулись до конца. Человек повторил жест, смеясь.

Самуэль встал с дивана, придерживаясь за спинку. В комнате стемнело; собирались грозовые тучи. Вдалеке пророкотал раскат грома. Самуэль включил свет, чтобы человеку было лучше видно. Потом пошел на кухню и тоже включил свет. Он с удивлением увидел, что нож лежит на стойке, как будто всегда там лежал, никому не внушая угрозы.

Он поставил воду кипятиться и достал кружки и чайные пакетики. Затем неуверенно взял нож и подумал, какой он легкий и безобидный. Самуэль обрезал край буханки, от которого оторвал кусок утром. Отрезав два ломтика, он намазал их маргарином, положил на сковородку и стал жарить, пока обе стороны не подрумянились. Затем заварил чай и отнес в гостиную две кружки и поджаренный хлеб. Одну кружку и ломтик хлеба он поставил на кофейный столик, для человека.

Человек попробовал подключить видеоплеер к телевизору. Экран замигал, не показывая ничего, кроме помех. Раздалось громкое шипение. Человек покачал головой, подскочил к телевизору и нажал кнопку, отчего шипение стихло и прекратилось, оставшись только у них в ушах. Человек подошел к полке с видеокассетами, взял одну, взглянул на обложку и положил обратно. Выбрал другую и, похоже, остался доволен. Видеоплеер заглотил кассету, выдав каскад механических звуков, и на экране замелькало искаженное черно-белое изображение, а затем добавился цвет. Перед ними был подводный пейзаж: рыбы, ракушки, камни. Человек снова нажал на кнопку, и возник звук. Женский голос монотонно комментировал происходящее. Взглянул на Самуэля, человек поводил рукой вверх-вниз с вопросительным видом. Самуэль кивнул, выставив большой палец.

Они вдвоем сидели на диване, с чаем и хлебом, и смотрели фильм о морской природе. Самуэль уже начинал смотреть его несколько месяцев назад, до того как сломался плеер, но не досмотрел, потеряв интерес. Его мало что интересовало, когда он жил на острове один. Как правило, поставив фильм, он закрывал глаза и засыпал. Но теперь, когда рядом сидел человек, одобрительно хмыкая, он тоже почувствовал интерес к подводному миру.

За годы, проведенные на острове, Самуэль испытал на себе все его коварство. Ему стоило немалых трудов обустроить его. Растительность была чахлой, местами жесткой, местами рыхлой, как пепел. Повсюду разрастались сорняки, захватывая все, что можно, но были и пустыри, безотрадные и бесплодные, сплошь песок и камни. Вдоль берега наблюдалась та же картина: одни валуны были облеплены водорослями и лишайником, другие – ракушками и птичьим дерьмом. Поутру на берег наползал туман, окутывая гниющие коричневые заросли, полоскавшиеся в приливных волнах.

Когда Самуэль впервые попал на остров, этих приливов он боялся больше всего – больше, чем одиночества и незнакомой земли. Но прежнему смотрителю, Жозефу, он ничего не сказал; напротив, изобразил благоговение перед волнами и бескрайним морем. Возможно, он возвел каменную изгородь, которая то и дело обваливалась, лишь затем, чтобы как-то защититься от моря, от его безжалостного натиска. В течение недели, пока Жозеф знакомил его с островом, посвящая в работу маяка, показывая разные берега и пляжи, а также опасные места, куда не стоило соваться, Самуэль все время чувствовал близость грозного моря. Морской берег вызывал у него неприязнь. С растениями справиться особого труда не составляло, как и с сорняками. Но море таило в себе опасность.

Однажды ночью, ближе к концу той недели, Жозеф сказал ему одеться потеплее и повел куда-то. Самуэль взял с вешалки старый полосатый шарф с выцветшей эмблемой футбольной команды, за которую ни один из них не болел. Он вспотел, пока спускался за Жозефом к северному берегу с длинным узким пляжем, по крутым тропинкам вдоль скал, сглаженных ветром и дождем. Старик высоко держал керосиновый фонарь, освещая путь. Свет фонаря был тусклым и превращал все, к чему прикасался, в полумрак. Самуэль старался не отставать от старика, то и дело спотыкаясь, и в какой-то момент упал, вскрикнув так, что, казалось, его должны были услышать на материке. Жозеф ни разу не споткнулся, он шел уверенной походкой, опираясь на палку. Он сделал ее сам, украсив набалдашник резной козлиной головой, хотя рога и морда уже стерлись. Самуэль подумал, что старик привык ходить по этим тропам в темноте и взял фонарь только для него.

Жозеф вел его по скалам и расщелинам, пока они не пришли на галечный пляж. Старик погасил фонарь, и Самуэль слепо вперился в ночь. Впереди что-то шевелилось. Что-то ползало по берегу. Он что-то слышал. И от этого звука у него пошли мурашки по спине и волоски на руках встали дыбом. Это был стук костей.

«Обычно я ловлю по одному, – прошептал старик. – Имей в виду, потому что ловить больше смысла нет. Одного будешь есть несколько дней. Я его готовлю и кладу в ледник и ем сколько влезет, пока не испортится. Как почуешь, не то, выбрасывай. А то неделю будешь дристать».

Самуэль моргнул. Перед ним творилось все то же представление, и кости стучали о кости. Ему представились скелеты, словно мертвецы и утопленники со всего мира выползли на этот берег.

«Что это?» – спросил он.

«Что это? Ты что, никогда краба не видел? Они сюда каждый год приходят, для случки».

Самуэль вгляделся в ночь. Если это были крабы, он таких большущих никогда не видел – ни в реках долины, ни на городском базаре. Они двигались страшным образом, взмахивая бледными клешнями, призывая самок к спариванию. Отдельные самцы принимались драться, хватая друг друга, танцуя из стороны в сторону. А там, где самцы забирались на самок, высились чудовищные холмики, многоногие и неповоротливые. Часть самок уже начала линять и выползать из панцирей, серея в ночи мягкой плотью. Кругом раздавалось воинственное клацанье, хруст ломавшихся конечностей и трескавшихся панцирей.

«Жуть!» – сказал он, когда старик направился к этим тварям.

Жозеф снял с пояса топорик и, взмахнув им, обрушил на массивное тело. По пляжу разнесся хруст крошащегося панциря. Даже в темноте Самуэль различал трещины и видел, как тряслись конечности, которые рубил старик. Закончив, он кивнул Самуэлю:

«Вот теперь давай ты».

«В каком смысле?»

«Нас же двое. Мы осилим двух крабов. Бери-ка того большого, – старик протянул ему топорик, но Самуэль не двинулся с места. – Давай, хорош тупить. Если хочешь жить на острове, учись. Такой порядок. Давай, бери».

Он взял топорик, мокрый, чуть склизкий. Переложил в другую руку и взмахнул раз-другой, приноравливаясь. Затем направился к линявшей самке. Рубанув ее топориком, он почти ничего не услышал и почти не почувствовал сопротивления. Лезвие прошло насквозь, ударившись о песок. Самуэль споткнулся, выпрямился. Крабья мякоть упала, но панцирь продолжал стоять.

Самуэль последовал за стариком обратно в коттедж. Теперь он сам нес фонарь и конечности двух крабов, напоминавшие вязанку мокрых дров.

На кухне он смотрел, как старик принялся вскрывать добычу. Расколов сломанный панцирь руками, он вытаскивал горстями мясо, чистое и белое, и бросал в кастрюлю с кипящей водой на несколько минут, а потом вынимал. Так продолжалось часами, стол был завален пустыми панцирями, а воздух пропах горячим морем.

Глядя на все это, Самуэль почувствовал себя под водой, там, откуда появились эти существа, на огромной глубине, в темных уголках океанского дна, в том затопленном чужом мире, из которого они выбирались на остров поколение за поколением. Проталкиваясь мимо камней и водорослей и всевозможных обломков, упрямо двигая свои тяжелые тела вперед, неуклонно стремясь к одной и той же точке, не менявшейся на протяжении веков. Каким-то крабам, вероятно, было несколько десятков лет. Они внушали ужас своими размерами и силой. Но были при этом великолепны, богоподобны своей властью над временем, морем и сушей.

Несмотря на испытанный трепет, Самуэль, когда его позвали к столу, взял горсть приготовленного мяса и высосал нежную плоть так легко, словно вдохнул воздух. Он никогда не пробовал ничего более нежного. Он потянулся за добавкой, еще не дожевав, облизывая пальцы, и ел, пока не взошло солнце, и заснул, продолжая жевать.

На следующий год он делал это в одиночку и без страха. Так продолжалось в течение четырнадцати лет, и он никогда не брал более необходимого. Но все равно численность крабов сокращалась. С каждым годом их приходило все меньше и меньше, пока однажды не перестали приходить совсем.

В последующие годы он иногда находил на литорали крабов размером не больше ладони. Варил их целиком и вгрызался, чтобы высосать мясо, но на вкус они были как крупный песок, как гнилые водоросли, как морская вода среди камней, нагретая палящим солнцем. Он тосковал по тем чудовищам из прошлого, ждал их, ночами выходил на берег и звал их под луной.

ДВА ЧЕЛОВЕКА СМОТРЕЛИ ТЕЛЕВИЗОР. Предыдущие события были забыты. Не было ни злобы, ни страха, ни ненависти. Самуэль накинул на колени одеяло и положил коричневую подушку. Ему было тепло, удобно и надежно. Утренние боли прошли; голова больше не кружилась. Теперь он чувствовал только довольство. Завернутый в одеяло, рядом с человеком, Самуэль стал клевать носом, веки его отяжелели. Он не спал, слышал фильм и дыхание человека, но перенесся в другое место – в свою однокомнатную квартирку – и держал на коленях маленького сына. Он баюкал Леси, качал его, смотрел, как он моргает и зевает. Вот он, его сын; здесь его ребенок. Маленький мальчик, которого он оставил, так и не услышав его первого слова, так и не увидев, как он ползает и ходит. Тот сын, что все эти долгие годы оставался младенцем и не делал ничего, кроме как моргал и зевал, моргал и зевал.

Самуэль открыл глаза и увидел взрослого Леси, сидевшего рядом с ним на диване. Леси возмужал, пришел к нему, чтобы помочь отцу в старости. Самуэль протянул руку и накрыл руку сына. К горлу подкатил ком. Он захотел что-то сказать. Ему нужно было сказать главные слова своему ребенку. Он сжал руку Леси:

– Спасибо, что ты здесь со мной. Я рад, что ты пришел. Рад, что я больше не один.

Он провел рукавом по щекам, смахнул пальцем слезы с глаз.

– Я рад, что ты пришел, – повторил он.

Его сын улыбнулся, ответил на пожатие его руки. Тогда Леси немного пошевелился, поправил свое положение так, чтобы он мог обнять отца за плечи. Самуэль кивнул, чувствуя, как его снова тянет ко сну довольства и тепла. Он посмотрел на Леси тяжелым взглядом, начал было что-то говорить, но лицо сына расплылось, и Самуэль моргнул, глядя, как черты его лица сливаются с чертами человека. Тем не менее он сказал то, что собирался сказать:

– Мне тебя не хватало.

Человек ничего не ответил. Только резко глянул на него, убрал руку и сел ровнее. Вдруг снаружи донесся птичий крик. Самуэль тут же пришел в себя и понял, что происходит. Оба они вскочили с дивана и направились к выходу. Человек оказался быстрее. Он первым вышел за дверь и устремился к курятнику.

Шел мелкий дождь, и Самуэль щурился, ковыляя за человеком. Он знал, что случилось, и тихо выругался. Куры напали на рыжую курочку. Самуэль увидел бешено клекотавшую массу перьев и когтей. Человек совершил оплошность. Нельзя было выпускать рыжую курочку. Она нуждалась в защите. Вот же остолоп.

Человек, не теряя времени, полез в птичье побоище, чтобы достать старую рыжую курицу. Ее грудка была расклевана до крови, а одно крыло обвисло. Остальные куры продолжали кудахтать, бросаясь на ноги человека. Он пинался и кричал на них, пытаясь разогнать.

– Оставь их, оставь! – прокричал Самуэль. – Неси ее сюда! Надо осмотреть ее.

Но человек его не слышал. Он стоял на месте, держа рыжую курицу под мышкой, и не успел Самуэль моргнуть глазом, как взял и свернул ей шею. Он убил ее. А затем поднял за ноги безжизненным кулем к своему рту, показывая, что он съест ее.

Самуэль забыл о том, как нуждался в компании и помощи. Забыл о своей отцовской тоске по Леси, которого ему так не хватало. Все это перестало иметь значение. Вся его прежняя трусость обратилась в ярость. В нем взметнулся старый призыв к насилию, в которое он никогда всерьез не верил, которого, по сути, никогда не принимал.

Он потянулся к куче камней, которые днем принес человек, взял один камень и с силой, удивившей его самого, обрушил ему на голову. Человек раскрыл рот от неожиданности и упал. Он выронил курицу и какое-то время лежал рядом с ней, а потом попытался подняться. Последовал новый удар, и человек снова упал, выставив руку, чтобы защититься. Но удары продолжали сыпаться на него – каждый сокрушительнее предыдущего, – пока лицо человека не превратилось в кровавое месиво. На его левой руке дернулся палец, потом еще раз и застыл.

Самуэль отбросил камень и вытер руки о джемпер. Дождь прошел, и небо впервые за несколько дней прояснилось. Он медленно вернулся в коттедж, вытирая руки. Тело никуда не денется. Завтра он оттащит его к морю, чтобы волны унесли его обратно.

Было слышно, как кричат морские птицы и волны с ревом бьются о каменистый берег. Приливы и отливы вечно будут сменять друг друга, и море будет приносить то, что сочтет нужным. Пусть будет так. Он шагнул за порог и закрыл за собой дверь коттеджа.

Благодарности автора

Я хочу выразить благодарность Хулиано Паччезу, Эсмари Дженнингс, Андре Крюгеру, Точукву Окафору и Роберту Пиитту. Но прежде всего я желаю поблагодарить Фонд Майлза Морленда за предоставленный грант, позволивший мне написать эту книгу, и не только за финансовую поддержку, но и за уважительное и достойное отношение к африканским писателям.

Также хочу отметить, что несколько страниц из ранней версии этого романа были опубликованы в 2017 году под заглавием Keeping (англ. «присмотр», «работа смотрителя») в альманахе африканских рассказов Migrations.

Примечания

1

Англ. слово China обозначает как «Китай», так и «фарфор». (Здесь и далее прим. пер.)

2

Англ. Sutherland – графство в Шотландии.

3

Евангелие от Луки 6:31, синодальный перевод.

Content

Карен Дженнингс
На острове

· День первый ·

· День второй ·

· День третий ·

· День четвертый ·

Благодарности автора

Примечания