Адам Сильвера

Сын вечности

Infinity Son

by Adam Silvera

Copyright © 2020 by Adam Silvera

© И. Нечаева, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Jacket art © 2020 by Kevin Tong

Jacket design by Erin Fitzsimmons

* * *

Тем, кто не верит, что можно стать героем.

Взлетайте!

Аманде и Майклу Диас, за ночи, проведенные над размышлениями о «Гарри Поттере» и моими фанфиками. Посвящаю вам свой первый фэнтези-роман

Страх – это феникс.

Можно тысячу раз смотреть, как он сгорает,

но он все равно будет возвращаться.

Ли Бардуго. Продажное королевство[1]

Один. Братья. Эмиль

Я обязательно хочу прожить свою жизнь правильно, но сказать того же о своем брате не могу.

В полночь нам исполнится восемнадцать, но Брайтон все еще не вырос. В детстве мы вечно воображали, будто мы небожители. Такие же, как те, что сегодня заполонили улицы города. Их жизнь то еще веселье, но Брайтон предпочитает закрывать глаза на мрачные заголовки, которые мы видим каждый день. Я не могу заставить его принять правду, но я могу следить за собой. Я больше не надеваю костюмы Чароходов на Хэллоуин, не смотрю, как небожители и твари, запертые в стальные клетки, дерутся, пользуясь своими врожденными силами. Не смотрю! Хватит. Хватит.

Я не лезу к нему, потому что мы прямо друзья, ну, вы понимаете. Если к нему кто пристанет, я в стороне не останусь, хотя я тот еще дрищ. Но, блин, пару раз я сомневался, что мы действительно близнецы. Может, Брайтона подменили при рождении или там тайно усыновили. Конечно, всю эту чушь я вычитал из комиксов про избранных, которые обожал с детства.

Он как с цепи сорвался по поводу этой вечеринки, пытается взять как можно больше интервью для своего онлайн-сериала «Небожители Нью-Йорка», но всем на него плевать. Народ празднует появление Венценосного мечтателя, бледного созвездия, которое останется в темном небе примерно до конца месяца, а потом заснет на очередные шестьдесят семь лет. Никто точно не знает, когда появились небожители и откуда взялись их силы, но вся история указывает на их связь со звездами. Может, их прародители сошли с неба. Как бы то ни было, созвездия для них очень важны.

Для разнообразия приятно посмотреть, как небожители веселятся. В последнее время они собирались только для протестов против насилия и дискриминации, которых за последние девять месяцев стало раза в два больше. Жизнь гея, конечно, тоже не рай, но после Блэкаута, самого чудовищного нападения на Нью-Йорк на моей памяти, люди обращаются с небожителями как с террористами.

Сегодняшний вечер напоминает мне мой первый прайд. Родные и друзья про меня уже знали и не возражали, но глупо было притворяться, что при мысли о незнакомых людях живот не завязывался узлом: примут ли они меня? Тут не помешала бы способность читать мысли. На прайде я чувствовал облегчение, безопасность, счастье и надежду. Они будто сплелись в прочную веревку, связавшую нас всех. Впервые в жизни мне было легко среди незнакомцев.

Интересно, многие ли небожители чувствуют сегодня то же самое?

Брайтон стоит за штативом, снимает людей, идущих вдоль палаток, а потом направляет камеру на огромную мерцающую венценосную фигуру в небе.

– Завтра все изменится, я чувствую, – говорит Брайтон. – Люди захотят снимать и нас.

– Может быть.

Брайтон молчит так долго, что тишина становится неловкой.

– Ты мне никогда не веришь. Вот увидишь.

– Может, хватит? – спрашиваю я. – У тебя и так дел до фига. Колледж, новый город, переезд на следующей неделе, твой сериал…

– Люди иногда обретают силу в восемнадцатый день рождения, – перебивает меня Брайтон.

– Ага, в кино и книгах.

– Да, основанных на биографиях настоящих небожителей, которые действительно обрели силу в восемнадцать.

– Ты представляешь, какая это редкость?

– Редко – не значит невозможно. – Брайтон всегда побеждает в спорах, так что я затыкаюсь. Не хочу ссориться перед самым днем рождения. Беда в том, что он не распознаёт в моем молчании белый флаг. – Время как никогда подходящее, Эмиль. Венценосный мечтатель повышает силу любого небожителя. Если от Абуэлиты нам досталась хотя бы искорка колдовства, она может разгореться. Я… я просто чувствую, что так и будет.

– Чувствуешь? Твой очередной пророческий пранк?

Брайтон встряхивает головой и смеется.

– Неплохая идея, но нет. Я серьезно. Я не могу объяснить, но у меня словно по всему телу разливается напряжение.

– Спорим на двадцатку на это твое предчувствие?

Легкие деньги, которых хватит на еще один графический роман.

– Заметано.

Мы бьем друг друга кулаком в кулак и свистим. Наш коронный прием.

Брайтон нацелился на тусовку на крыше, и мы встаем в очередь. В особняк из бурого камня втягивается все больше народу. Перед нами стоят две тетки в коротких плащах, какие часто носят небожители. Меня прямо корежит, когда я вспоминаю, что всего два года назад у нас тоже такие были, чисто для развлечения. Мы вообще не знали, насколько сакральны эти плащи, пока Пруденция, наша лучшая подруга, не рассказала нам о традициях. Я тут же отнес наши в ближайший приют. Женщины входят внутрь, мы поднимаемся на крыльцо, но вежливый громила перекрывает нам путь.

– Вход только для небожителей.

– Так это мы, – отзывается Брайтон.

На несколько мгновений в карих глазах охранника вспыхивают галактики. Верный признак небожителя.

– Докажите.

Брайтон бессильно пялится на него, будто, если он как следует постарается, в его глазах тоже зажгутся звезды и кометы.

– Простите за беспокойство. – Я стаскиваю Брайтона с крыльца и смеюсь: – Ты что, думаешь, можно просто наврать, что у тебя есть сила? А глаза – твой поддельный паспорт?

Брайтон не слушает меня. Он смотрит на пожарный выход.

– Давай пролезем тайком и сделаем несколько эксклюзивных кадров.

– Что? Нет. Чувак, это же просто вечеринка. Кому она нужна?

– А вдруг там будет ритуал?

– Это не наше дело. Я туда не полезу.

Он снимает камеру со штатива.

– Ладно.

Я смотрю на телефон.

– До нашего дня рождения пятнадцать минут. Давай просто погуляем.

– Дай мне пять минут. – Брайтон пялится на крышу. – Это же такой офигенный материал.

Я сажусь на тротуар в обнимку с его штативом.

– Я тебе не начальник.

– Пять минут, – повторяет Брайтон и лезет по пожарной лестнице. – И не горбись!

Вообще-то не все мечтают о накачанных мышцах и красивой осанке. Кое-кто прячет свое тощее тело в огромных футболках и сутулится, потихоньку мечтая о дне, когда получится вжаться в самого себя и исчезнуть навсегда.

Инстаграм тянет меня к себе, так что я достаю телефон. Сначала я вижу в ленте своего любимого видеографа дикой природы. Она снимает фениксов – огненных птиц, способных возрождаться, – во всем их великолепии. Последним она выложила видео, где сверкающий буревестник влетает прямо в грозовую тучу, где-то в Бразилии. Я проматываю ленту и вижу качка, пресс которого я очень хорошо изучил за последние пару месяцев. Хотя я пытаюсь следовать его плану тренировок, я вообще не похож ни на него, ни на десяток других спортсменов, которых я фолловлю. Его мотивационные тексты сегодня меня не вдохновляют, поэтому я откладываю телефон и пытаюсь вернуться в реальный мир.

Вечеринка очень крутая.

Дети бегают по воздуху, взрослые жарят мясо на лучах света, бьющих из ладоней. Я надеюсь, что Николас Криквелл, первый парень, который мне по-настоящему нравился, тоже сегодня празднует. Мы сидели на лабораторных за одной партой, и он так любил химию, что в колледже планировал заняться алхимией и варить зелья. Он был симпатичный, очень приятный в общении и однажды меня офигенно удивил, когда дематериализовал сломанную дверцу шкафчика, чтобы я смог достать калькулятор для контрольной по алгебре. Я хранил его секрет от всех, особенно от Брайтона. И хотя Николас мне доверял, он говорил, что не готов к отношениям, так что мы просто дружили. Интересно, поменял бы он свое мнение, будь у меня кубики на животе?

На улице продают красивые серебряные бинокли. Я бы с удовольствием выкинул на них кучу денег, но ма первой мне напомнит, что учебники сами себя не купят. Особенно если учесть, что она до сих пор оплачивает безумные счета за экспериментальное лечение папы с использованием алхимических ритуалов крови. Ритуалы только ускорили течение рака крови – папа умер в марте. Он обожал звезды и очень ждал Венценосного мечтателя. Может быть, я в полной мере оценю красоту этого созвездия, когда стану старше и смогу позволить себе бинокль, а папа увидит его в следующей жизни, если кто верит в такие штуки.

Я слышу стук каблуков по асфальту, отворачиваюсь от шатра и вижу девушку лет двадцати. Лицо ее блестит от пота, как будто она бежала несколько кварталов. На ней плохо сидящий жакет без рукава, рука красная, будто сгорела на солнце, особенно по контрасту с бледным лицом. Так себе наряд для ночной пробежки. Над ней нависают двое: девчонка, которая бежит по воздуху в десяти футах от земли, и парень, которого несут потоки ветра, по дороге поднимая пыль и мусор.

Я вскакиваю, намереваясь уйти. Поворачиваюсь к пожарной лестнице, на которой где-то на уровне четвертого этажа висит Брайтон.

– Брайтон, спускайся!

Девушка спотыкается о тротуар и падает на землю. Надо перестать быть мудаком и помочь ей, но страх сильнее – я вжимаюсь в стену. Девушка встает, хватается за подборку шатра, которая загорается оранжевым светом. Белое пламя бежит по ее рукам, как будто их обмакнули в бензин и подожгли. У шатра нет шансов, и огонь быстро перекидывается на соседние. Вряд ли это улучшит общественное мнение о небожителях, которые и без того считаются опасными.

Кто-то хватает меня за плечо, и я тут же роняю штатив.

– Ты живой? – спрашивает Брайтон. Спустился он очень быстро.

– Пошли. – Я перевожу дух.

– Погоди-ка. – Брайтон хватается за камеру: драка его очаровала.

– Ты серьезно? – Я дергаю его за руку, но он отмахивается.

– Я должен это заснять.

– Да иди ты!

Для второго лучшего ученика в потоке Брайтон бывает невероятно глупым. Будь на его месте кто-то еще, я бы сразу свалил. Я не гожусь в герои, хотя мне нравилось себя таким воображать. Я слишком хочу жить, чтобы этой самой жизнью рисковать. Но Брайтон не может обойтись без кадров для своего сериала. Большинство небожителей оказались умнее и слиняли, чтобы на это не смотреть. Кое-кто исчез так быстро, что я глазом моргнуть не успел.

Висевшие в воздухе вылетают из тени на освещенное луной пространство, и эмблема Чароходов на магоустойчивых жилетах сверкает, как созвездие, давшее им имя.

– Марибель и Атлас! – орет Брайтон, вскидывая свободный кулак.

Что такого могла натворить эта девчонка, раз ее преследуют Чароходы? Ее руку вновь охватывает белое пламя, и я вижу ее глаза. Звезды в них не мерцают. Глаза черны, если не считать кольца оранжевого огня вокруг зрачка. Затмение. Знак призрака. Теперь я понимаю, почему за ней гонятся Чароходы. Я не всегда согласен с их жесткими силовыми методами, но Чароходы единственные, кому хватает смелости признать, что призраков необходимо остановить, пока они не уничтожили всех тварей и не разрушили наш мир. Я надеюсь, что их всех посадят. Красть кровь у тварей, чтобы обрести силы только потому, что ты не родился небожителем… отвратительное преступление. Регулярные вспышки белого огня сами по себе достаточно страшны, и нам не следует быть здесь, если призрак сгорит в пламени феникса.

Я пытаюсь утащить Брайтона, но меня пугает блеск в его глазах.

Мы слишком хорошо знаем, как опасно потреблять кровь тварей.

Призраки жертвуют жизнью ради силы, и очень надеюсь, что мой брат никогда не ошибется, приняв эту трагедию за чудо.

Два. Герои. Эмиль

Призрак запускает струю белого огня, которая превращается в подобие крыльев и вскрикивает, словно феникс.

– Бро, она же призрак, – говорит Брайтон.

– Наверное, получила силу от венценосного феникса или…

Я затыкаюсь, когда Марибель Люцеро изящно уворачивается от огня и бросается прямо на призрака. Марибель совсем юна – думаю, наша ровесница (а вот Брайтон наверняка знает дату рождения и любимый цвет каждого Чарохода). У нее светло-коричневая кожа и темные волосы, заплетенные в косы. Пока она молотит призрака, косы дергаются как веревки. Атлас Хаас парит над шатрами и изо всех сил пытается сдержать пламя струями воздуха, бьющими из ладоней. Его светлые волосы взъерошил ветер. У него нет шанса против огня. Пламя ползет к жилым домам с одной стороны и захудалому бару с другой; жители и посетители поспешно выбегают на улицу.

Сердце у меня грохочет. Вали отсюда, вали отсюда, вали отсюда.

– Брайтон, уходим!

– Тебе надо, ты и иди.

Я уже готов выхватить у него камеру и швырнуть ее как мяч, как вдруг бар взрывается с оглушительным грохотом. Взрыв сбивает Атласа, он падает прямо на припаркованный мотоцикл. Мы прячемся под навесом ближайшей забегаловки: с неба падают кирпичи. Волны жара напоминают мне, как мы пекли флан в крохотной кухоньке покойной Абуэлиты. Вот только теперь жарче в тысячу раз.

Марибель бросается Атласу на помощь, и призрак снова швыряет белый огонь.

– Марибель, осторожнее! – кричит Брайтон.

Она поворачивается, но огонь с пугающей силой впечатывает ее в дверцу машины – как будто Марибель ударил человек, обладающий мощностью целой электростанции.

– Нет, – выдыхает Брайтон.

Бо́льшая часть жителей уже сбежала, как будто они все отличники с невероятными навыками выживания. Коренастая женщина со звездными глазами открывает пожарный гидрант и направляет струю воды в рычащее пламя, но одна она явно не справится. Толпа радостно орет при виде схватки. В нескольких футах от нас бледный русоволосый парень в толстовке с капюшоном снимает происходящее на телефон. С чехла скалится желтый волк. Парень совсем не боится. Наверное, не первый раз видит драку. Но при этом глаза у него не такие восторженные, как у Брайтона.

Атлас с трудом поднимается на ноги. Призрак сгибается вдвое и тяжело дышит, собирая новый заряд огня. Крик на этот раз выходит слабее. Она протягивает руку для атаки, но отдергивает ее от самоцветной гранаты размером с мой кулак. Цитрин разлетается на крупные осколки, и ток жалит призрака. Она корчится и стонет от боли.

Меня сейчас вырвет. Может быть, я даже обоссусь. Смотреть на такое в интернете – это одно. Но когда видишь все собственными глазами… Марибель, взмокшая от пота, хромает к Атласу. Руку она прижимает к жилету, который принял бо́льшую часть удара.

– Вот это дело! – вопит Брайтон, как будто он получил отлично на экзамене или выиграл в какую-то игру. Он кидается к Марибель и Атласу.

У меня кружится голова, и я замираю на несколько секунд, которые тянутся минутами, а потом спешу за Брайтоном. Я пытаюсь не слушать крики призрака, но не могу перестать думать, почему она стала такой. Я прогоняю эти мысли. Орут сирены: на углу скапливаются скорые, пожарные машины и блестящие золотые танки инспекторов. Я бегу к Брайтону, повернувшись спиной к мертвому бару. Он все еще пылает рыжим и белым огнем, отбрасывая жуткие длинные тени.

Брайтон стоит на коленях рядом с Марибель и Атласом, которые пытаются отдышаться.

– Очень круто, – говорит он, продолжая снимать. – Я ваш фанат.

Марибель на него не смотрит, но напрягается, когда инспекторы выходят из танков.

– Нам пора, – тянет она.

– Да уж, им не понравится, что ты кинула гранату, – соглашается Атлас.

– Да я могла бы снежками кидаться, эти уроды все равно бы сказали, что я превратила улицу в поле боя, – огрызается Марибель.

Телефон Брайтона уже наготове.

– Можно с вами сфоткаться?

– Брайт, ну отстань от них уже, – говорю я.

– Ага, сейчас.

Четыре инспектора орут, чтобы мы замерли на месте, и приближаются, подняв жезлы. Я не шевелюсь. Небожители довольно часто идут в силовые структуры, но большинство инспекторов все же не обладают никакой силой. Так что они учатся атаковать при первом признаке опасности. Слишком много небожителей безвременно погибли из-за вспыльчивых инспекторов.

– Не двигайся, – говорю я Брайтону.

Я разглядываю инспекторов, жалея, что у меня нет такого бронзового шлема и магоустойчивого жилета цвета морской волны. Ноги у меня дрожат, я слишком часто дышу и очень боюсь, что инспекторы примут мою дрожь за проявление какой-то способности.

Посреди улицы инспектор направляет жезл на призрака, а второй надевает на нее наручники и перчатки, временно блокирующие силу.

Атлас стоит спиной к инспекторам и выразительно смотрит на Марибель. Не нравится мне это. Она делает глубокий вдох и кивает, в ее глазах вспыхивают кометы, а в глазах Атласа загораются мириады звезд, загнанных в черную дыру. Атлас откатывается в сторону, а Марибель взлетает. Порыв ветра отшвыривает нас с Брайтоном в сторону машины, заклинание взрывается – громкое, как петарда. Я убеждаюсь, что Брайтон в порядке, и только потом решаюсь посмотреть, что происходит. Инспекторы сбиты с ног, жезлы валяются на земле. Ветер поднимает Атласа, который подхватывает Марибель. Оба уносятся за дом, где до них уже не достают заклинания.

– Эмиль, пошли. Вставай уже! Ну! – Брайтон пригибается и бежит в противоположную сторону от инспекторов. Теперь, когда Чароходы сбежали, он наконец решает убраться подальше. Ну разумеется.

Я вообще не из тех, кто бегает по коридорам, разговаривает на уроках или переходит улицу на красный свет. Я ненавижу влипать в неприятности. Но сейчас я словно одержим самым храбрым на свете духом. Я убегаю от инспекторов – зигзагами, на случай, если они захотят еще раз выстрелить. Если бы я не выделывался перед Брайтоном, то лег бы лицом в асфальт, раскинув руки, и молился бы, чтобы инспекторы не сочли меня опасным. Оказаться принятым за Чарохода после Блэкаута… такие риски мы себе позволить не можем.

Через пару кварталов мы запрыгиваем в автобус до дома. К счастью, сзади пусто, и мы разваливаемся на сиденьях. Мы истекаем по́том. Мне срочно нужен галлон воды, чтобы выпить и вылить на себя.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, потирая локоть, которым ударился об асфальт, и пытаясь отдышаться, несмотря на острую боль в груди.

Брайтон исцарапал руки при падении, но ему плевать.

– Вот это отпад! Мы встретили самых крутых ребят на свете! – Он весь лучится радостью. Мне бы каплю этого счастья, чтобы хоть ненадолго заглушить панику. – Атлас даже использовал против нас свой ветер. Надеюсь, мне удалось это заснять. – Он смотрит на меня. – А где мой штатив?

– Не знаю, бросил где-то. То ли когда призрак сожгла всю улицу, то ли когда инспекторы в нас стреляли. Могу вернуться за ним.

– Не утруждайся.

– Я вообще-то не всерьез предлагал!

Брайтон пересматривает свое видео.

– Я столько денег за рекламу получу, что куплю новый.

– Ты вообще нормальный? Какое видео? В нас стреляли, а Марибель чуть кого-то не убила.

– И ее бы никто за это не винил! Призрак черт знает что творила!

Я не знаю ее имени и ничего не знаю о ее жизни, так что не могу утверждать, что в ней есть хоть что-то хорошее, но смотреть, как она лежит на земле под прицелом жезлов, мне не понравилось. Может, инспекторы запрут ее в Границах вместе с остальными обладателями сил. Или вообще сделают так, что она исчезнет навсегда.

Я не готов к такому повороту разговора. Речь ведь не о ерунде типа того, что Брайтон наденет мою рубашку, потому что ему нужен свежий вид для ролика, или о том, что я взял его велик без предупреждения.

Жужжит телефон. Это Пруденция поздравляет нас с днем рождения. Впервые в жизни мы пропустили полночь. Восемнадцать начались резко. Папа был бы разочарован. Меня бесит, что Брайтон не отвечает кулаком на кулак и ведет себя так, будто ничего страшного не произошло.

– Ты чего злишься? – спрашивает он, поднимая глаза от камеры. – Потому что мне плевать на то, убили бы того призрака или нет? Чароходы спасают больше жизней, чем отнимают, но, если уж им надо убивать, я верю, что они поступают правильно.

Я не хочу об этом говорить. Я вообще скандальный, а Брайтон жутко меня бесит. Но и промолчать я не могу.

– Не нам решать, кому умирать, а кому жить.

– Правила игры изменились после Блэкаута, – говорит Брайтон. – Я не злюсь на хороших людей, которые убивают плохих.

Мне очень хочется выскочить из автобуса и пойти домой в одиночку.

– Это не игра!

– Ты понимаешь, о чем я. В войнах люди умирают, это неизбежно. – Брайтон наклоняется и трогает меня за колено. – Будь у нас сила, мы бы помогли. Короли света, помнишь?

Он называет нас так с десяти лет, когда мы узнали, что наша фамилия Рэй переводится как «король». Мы постоянно воображали, что это имя окажется пророческим, что нас ждет великая судьба. Героические близнецы невероятной силы, которые общаются друг с другом на расстоянии безо всяких телефонов. В нас нет ничего особенного, кроме нашей фамилии. К тому же с каждым днем мы все сильнее отдаляемся друг от друга.

– Слава звездам, что у нас нет силы, – говорю я. – Не хочу крови на руках.

– Убивать, чтобы спасти мир, можно, бро.

– Герои не считают трупы.

Он вдруг замолкает. Мы смотрим друг на друга как на шахматную партию, закончившуюся патом. Оба короля живы, но никто не победил.

Три. Мечтатель. Брайтон

Мир скоро увидит, что я по-настоящему крут.

На этом видео я разбогатею. Это не первый раз, когда я видел чудеса, которые вытворяют небожители. Самый дикий случай был, когда один мужик по имени Сьют упал на рельсы в метро, прямо под поезд. Штамп, конечно, но именно так все и случилось. Я не успел ему помочь – маленький мальчик схватил его за запястье и вытащил на платформу, как будто он был не тяжелее куклы, которую мальчик держал в другой руке. Беда в том, что это все происходит слишком быстро, так что не снимешь. Вот почему та драка, которую я только что загрузил в интернет, наделает шума.

Я пересматриваю видео снова и снова. Когда инспекторы в миллионный раз вызывают заклинание, Эмиль вскакивает на кровати и кричит, чтобы я его наконец выключил. В ответ я надеваю наушники и увеличиваю громкость. Надо, конечно, поспать и набраться сил перед завтрашней встречей с фанатами, но я не могу перестать обновлять видео, следить за просмотрами и читать комменты. Прошло примерно полчаса, цифры неплохие, правда, люди ведут себя не так, как я рассчитывал. Но мои тридцать тысяч подписчиков сделают свое дело, и к утру видео уже разойдется. Оно неотразимо.

Я закрываю ноут и оставляю его на столе, где валяется «Никон», обертки от конфет, комиксы и список видосов, которые я планирую снять в Лос-Анджелесе. Забравшись под одеяло, я пытаюсь расслабиться. Плечо болит. Скорее бы показать синяк фанатам. Это боевая рана, которую я ношу с гордостью. Немногие могут похвастаться столь близким знакомством с ветром Атласа.

Венценосный мечтатель должен выйти в наш день рождения и благословить нас. Если проявятся наши скрытые силы, Эмиль быстренько передумает насчет жизни Королей света, защитников людей. Мы выросли на книжках и фильмах, в которых обычные подростки обнаруживали, что они вовсе не обычные, что они избранные, волшебники или типа того. В реальной жизни такое редко случается, но кто знает.

Маловероятно, но не невозможно. Все мечтатели на это полагаются.

∞

Дверь спальни с такой силой бьется о стену, что мой детский рисунок с Чароходами падает. В дверях стоит ма, тяжело дышит и держится за грудь – наверное, снова сердце. Я вываливаюсь из кровати и бегу к ней.

Мы увидим, как умирает ма, так скоро после папы.

– Звони девять-один-один! – ору я Эмилю, который замер под одеялом.

Ма качает головой. На глазах у нее слезы.

– На вечеринке произошло нападение, а я узнаю́ об этом из новостей? Я боялась, что приду в пустую комнату…

Эмиль выпутывается из-под одеяла и обнимает ее.

– Мы в порядке, ма, прости. Мы поздно вернулись и еще не успели отойти от всего.

Минуточку…

– Новости? Мое видео было в новостях?

– Это ты снял?! – орет ма.

Я хватаю телефон, пока Эмиль рассказывает, как уводил меня от всего интересного. Судя по количеству уведомлений, я молодец, что вообще на ногах стою. Открываю ютьюб. Девяносто тысяч просмотров. В три с лишним раза больше прошлого рекорда, но гораздо меньше, чем я рассчитывал. Еще не все потеряно. У меня появилось несколько тысяч новых подписчиков, в комментах все пишут благодарности. Кто-то пишет, что я тоже в своем роде герой, и я улыбаюсь.

Интересно, какие сайты и каналы взяли мое видео. Я захожу в твиттер – мой главный источник новостей. «БаззФид» запостил статью под названием «Влогер снимает безумную битву с Чароходами».

– «БаззФид» перепостил мое видео!

Я миллион раз искал там инфу, а теперь сам туда попал. Что вообще происходит?

Я открываю статью. Там куча гифок из ролика, но он снят не с того ракурса, что мой. Я смотрю в начало текста. Там ссылка на другого ютьюбера, MinaTriesThis.

– Быть такого не может.

У нее больше миллиона просмотров.

Я включаю видео. Кажется, Мина снимала, как пробует мороженое из лунного света, когда загорелся первый шатер. Мимо нее пробежала куча людей, и ей оставалось только выйти вперед и снимать. Украсть мою минуту славы.

Я не слушаю ма с Эмилем и проверяю новости. Черт с ним, с «БаззФидом», который выбрал ролик Мины, а не мой, но на меня тоже явно дали где-то ссылки, иначе не пришло бы столько людей. О схватке писали «Нью-Йорк Таймс», «Си-эн-эн», «Тайм», «СкоупСорс» и «Хаффингтон пост», но там везде ссылка на Мину. Ее видео попало в тренды ютьюба.

– Это несправедливо, – говорю я.

– Что такое? – спрашивает Эмиль.

– Я неудачник. Завирусилось другое видео.

Я слишком много пахал, чтобы занять второе место. В школе я учился на одни пятерки только потому, что мечтал о моменте: я, лучший выпускник, выхожу на сцену под ревущие аплодисменты и произношу речь о том, каково быть обычным парнем из Бронкса, от которого никто не ожидает таких успехов. Когда завуч пригласила меня в свой кабинет и поздравила с тем, что я стал вторым в выпуске, я не свихнулся только потому, что не мог уступить эту привилегию, пусть даже и не такую крутую, любому, кто учился хуже меня. Хватило того, что мне пришлось выслушивать чужую речь, хотя я отлично понимал, что я умнее оратора.

Ма садится на кровать Эмиля.

– У меня из-за тебя сердце болит, а ты расстраиваешься, потому что твой ролик не такой популярный?

– Ладно, прости, хорошо? – Я не могу отвести взгляда от растущей цифры просмотров у Мины.

– Не смей говорить со мной в таком тоне, Брайтон.

– Ма, ты не представляешь, как бы я разбогател, будь это мое видео.

– Никакие деньги не стоят того, что я могла потерять все, что у меня осталось, только потому, что ты воображаешь себя взрослым.

Она не смотрит на меня так часто, как раньше. Иногда я думаю, что ей неприятно, потому что я очень похож на отца и глаза у меня такие же зеленые. Или что ей не хочется думать, что в субботу я уеду учиться на режиссера и начну новую жизнь, а она останется с Эмилем, который будет ходить в третьесортный местный колледж. Ни за какие деньги я не остался бы в доме, где семь месяцев наблюдал за тем, как умирает отец. Где у меня появилась надежда, когда алхимики выбрали его для клинических испытаний крови гидры. Идея была в том, что в крови содержится их сущность и что кровь передаст пациенту свойства, которые позволяют этим змеюкам лечиться и выращивать новые головы.

Когда отец захлебнулся собственной кровью, в доме был только я.

Я уже взрослый.

Четыре. Обычные люди. Брайтон

Я решаю сидеть в своей комнате до тех пор, пока не пойму, что не сорвусь снова на кого-нибудь. Дверь заперта, и я не реагирую, когда ма зовет меня завтракать. Я умираю от голода, но я больше не буду есть подрумяненные тортильи с жареной фасолью и авокадо без папы. Это несложное блюдо, и папа научился готовить его, чтобы не забывать о маминых пуэрториканских корнях. У него тортильи получались очень хрустящие. Я пока не готов притворяться, что мамины не хуже. И вообще не готов завтракать всей семьей в гостиной и разговаривать о нашем первом дне рождения без него. Это слишком.

Здесь в любом случае лучше. Папа как-то сказал, что наша комната как небесная обитель, только с кроватями. Несколько лет назад, когда Чароходов еще уважали, они запатентовали свое изображение, чтобы на нем зарабатывать. Мне повезло заполучить кое-какой мерч до того, как его перестали выпускать. У окна висит постер с Марибель и ее родителями – Авророй и Лестором Люцеро. Еще у меня эксклюзивные фигурки «Фанко Поп» с первыми Чароходами: Батиста де Леон, Сьера Кордова, семья Люцеро, Финола Симон-Чамберс и Конрад Чамберс. Игральные карты, которые я носил в школу до самого выпускного. Брелки со знаком Чароходов – созвездием, похожим на тварь, делающую шаг. Самые яркие звезды горят на запястьях, ступнях и на сердце. У новой волны Чароходов официального мерча нет, но у меня над столом висят принты в рамках. Один даже с автографом Уэсли Янга – награда за участие в кампании по сбору средств на одно из их тайных убежищ.

Это я сейчас должен быть знаменитым. Не какая-то девчонка двадцати одного года, которая наверняка планирует написать мемуары о том, как она год после школы каталась по стране и дегустировала местную кухню.

Через пару часов я вылезаю из постели и готовлюсь к встрече. Я потратил кучу денег на кастомные светящиеся в темноте гелевые браслеты, блокноты с моим логотипом – чтобы люди не боялись интересоваться небожителями – и несколько футболок. Местный ютьюбер Лорэ подчистую распродают всякую хрень на митапах. Я сказал Эмилю, что буду рад отбить хотя бы шестьдесят процентов от потраченного, но вообще я рассчитываю на любую прибыль, а после постараюсь как следует себя разрекламировать.

Я выхожу из комнаты, чтобы Эмиль мог одеться. Он валяется на диване и читает графический роман, а ма включила новости, но явно их не смотрит.

– Нам выходить скоро, – говорю я.

– Закончил страдать? – спрашивает Эмиль.

Я скребу подбородок, а потом понимаю, что таким же жестом папа скреб себе бороду, когда был расстроен. Отдергиваю руку и смотрю в телевизор.

– …мы ожидаем заявления сенатора Айрона о смерти неидентифицированного призрака сегодня ночью, – говорит ведущая первого канала.

– Она погибла? – Эмиль отрывается от книги.

Появляется предупреждение о том, что ролик не рекомендуется к просмотру детям, а потом включается видео. Это не женщина, которую мы видели на вечеринке. На краю крыши стоит мужчина. Он тоже владеет белым огнем феникса, только, в отличие от женщины, у него горят обе руки. Пламя похоже на огромные крылья, которым нипочем ураганный ветер. Мужчина вроде бы колеблется, но все равно прыгает и летит, поднимаясь все выше и выше, пока одна рука не отрывается. Он орет от боли и паники и камнем падает вниз, как подстреленная птица.

Удар об землю не показывают – в следующем кадре снова появляется телеведущая в студии.

– Прибывшие медики обнаружили, что призрак в тяжелом состоянии. Поскольку рука начала отрастать, они надеялись на полное восстановление, но через несколько минут призрак скончался.

– Он отрастил руку? – Эмиль пялится в потолок, как будто там написан ответ. – Из всех фениксов к регенерации способны только поющие грачи, но восстановление конечности занимает несколько часов. И они горят фиолетовым огнем, а не белым.

– Наверное, есть и другие такие фениксы, – говорю я. В фениксах я разбираюсь не так хорошо, как Эмиль, но даже он свою курсовую сдал не на «отлично». – И алхимия крови не впервые кого-то подвела.

Мы замолкаем.

Алхимики, работавшие с папой, не обещали полного выздоровления, но очень громко и уверенно рассказывали о том, какое великолепное зелье создали, какими невероятными регенерирующими свойствами обладает кровь гидры и как успешно они вводили это зелье в кровеносную систему больных. Сколько бы еще времени папа провел с нами, позволь мы ему тихо уйти без их помощи?

Ведущая сменяется сенатором Айроном, ма тихо стонет и увеличивает громкость.

Эдвард Айрон, старший сенатор от штата Нью-Йорк, темноволос, бледен, явно знаком с ботоксом, носит очки с толстыми стеклами и костюм, который стоит дороже нашей аренды за дом.

– Инциденты с призраками, произошедшие ночью с интервалом в несколько часов, являются тревожными сигналами кризиса, с которым наша страна пока не смогла справиться. Если конгрессвумен Санстар станет президентом, она даст своим больше возможностей и свобод, в то время как нам нужны более строгие ограничения, чтобы предотвратить такие трагедии, о которых мы узнали сегодня утром. Мои оппоненты выступают против, утверждая, что это конфликт с призраками, а не с небожителями, но Блэкаут ясно доказал мою правоту. Чароходы опасны… – Сенатор Айрон прикрывает глаза, делает паузу и кивает. – Мы постоянно работаем над поиском и изоляцией Чароходов.

Экран снова переключается на ведущую.

– Очевидно, что сенатору Айрону до сих пор тяжело обсуждать Блэкаут из-за смерти сына. В прошлом январе Эдуардо вместе с одноклассниками находился в обсерватории Найтлок, когда Чароходы уничтожили это здание, отняв шестьсот тринадцать жизней.

Я придерживаюсь теории, о которой говорю на ютьюбе: кто-то обвинил Чароходов в Блэкауте, чтобы продвинуть свою повестку.

Но откуда мне знать, в конце концов? Спросите, что думает лучший выпускник.

Что до Эдуардо Айрона, рыдать я по нему не стану. Когда он был жив, он только и делал, что травил и материл небожителей и настраивал общество против них. Есть люди, более достойные слез.

Мы собираемся и выходим. Пруденция уже ждет у входа в парк. И в этом дне есть что-то хорошее.

Пруденция Мендес блистательна. На ней футболка, завязанная узлом на животе, темно-синие шорты и ботинки, в которых она похожа на археолога. На руке часы покойной матери. Они не ходят, но Пру никогда их не снимает. Черные волосы собраны в высокий длинный хвост. Когда я пытаюсь обнять ее, она щурит карие глаза и толкает меня.

– Я не собиралась приходить, но тогда не смогла бы тебя треснуть, – говорит Пруденция. – Вы могли погибнуть, придурки!

– Мы в порядке, – отвечаю я.

– Мы не огнестойкие, – возражает Эмиль.

Я мрачно смотрю на предателя.

– Пруденция, даже тебе придется признать, что я проявил невероятную храбрость и заснял схватку, как настоящий журналист.

– Никакой ты не журналист. Ты фанатик, которому плевать на собственную жизнь и на жизнь брата, – говорит она жестко. – Брайтон, твоя жизнь не стоит пятнадцати минут славы.

– Да какой там славы, у меня меньше ста тысяч просмотров.

– Это твой рекорд, – замечает Эмиль. – Еще недавно ты гордился первой тысячей.

– Ожидания растут.

– Вчера был сущий кошмар, – говорит Пруденция. – И такое со мной не впервые. Я уже потеряла родителей из-за жезла. Если вы мне не пообещаете, что в следующий раз не свалите, тогда вы мне больше не друзья.

Я не собираюсь брать на себя ответственность за ее разбитое сердце.

– Обещаю, – говорю я.

– И я, – вторит Эмиль.

Пруденция вздыхает и обнимает Эмиля, а потом меня. Я немного расслабляюсь в ее руках – кажется, меня она обнимает дольше, чем Эмиля. Опять это наше «то-ли-да-то-ли-нет», продолжающееся с тех пор, как мы познакомились в старших классах.

У нас как-то не складывалось. Я встречался со своей первой и единственной девушкой Ниной девятый и десятый классы, а потом бросил ее, признавшись себе наконец, что Нину считаю просто подругой, а вот Пруденцию – наоборот. Не успел я признаться в своих чувствах, как Пруденция начала кокетничать с нашим одноклассником Домиником. Ситуацию не улучшало и то, что из всех людей на свете она выбрала небожителя, умеющего путешествовать сквозь тени. Я потом несколько месяцев называл его снобом, потому что он отказывался сниматься в моем сериале. Опять же, я никому этого не говорил, даже Эмилю, но я подстригся под машинку именно потому, что хотел хоть немного походить на Доминика. Их разрыв был неизбежен, потому что тетя Пруденции просто максимально нетолерантна, а родители Доминика хотят, чтобы он встречался только с другими небожителями, чтобы сохранить чистоту крови. Как будто он собирался заводить детей прямо сейчас. Им надоело прятаться, и они расстались.

До моего отъезда остается несколько дней. Может, мы с Пруденцией успеем определиться. Понять, как это устроить, если будем в разных концах страны.

Мы углубляемся в парк Виспер-Филдс, названный в честь Гуннара Виспера, небожителя (он обнаружил свои таланты довольно поздно), который принял на себя командование в Битве с немертвыми у Фонтанного камня и сражался против орд некромантов. В учебниках, конечно, приписывают победу обычным солдатам, которые отражали нападение этих маньяков и поднятых ими призраков с помощью жезлов, самоцветных гранат и перчаток – изготовленных небожителями, разумеется, хотя люди быстро об этом забыли. Лично я не стесняюсь рассказывать всем о заслугах Гуннара и горжусь тем, что родился в Бронксе, как и герой, который всех спас. Около озера – там, где Гуннар впервые (это в двадцать три года!) почувствовал в себе силу ясновидения, – стоит его статуя. Рядом с ней я всегда чувствую некое напряжение в воздухе, как будто я тоже вот-вот окажусь небожителем, в честь которого однажды назовут парк. Или что мы с Пруденцией сможем шагнуть в новое крутое будущее вместе. Но сегодня, подходя к бронзовой статуе Гуннара, я ощущаю ужас, которого даже вообразить не мог. Я ожидал, что в тени вскинутой руки Гуннара будет стоять несколько десятков человек, но вижу только… раз, два, три, четыре, пять, шесть… семь. Семерых.

– Никто не пришел.

– Вон, тебе даже машут, – говорит Эмиль.

– Семеро.

– Еще рано.

– И пробки, – добавляет Пруденция.

– Еще что придумаете? – Я смотрю в ясное небо. – Может, погода виновата? – Изображаю улыбку и машу фанатам в ответ. – Ладно, придется через это пройти.

Я болтаю с шестью пришедшими – седьмой, оказывается, тут просто за компанию – об их любимых видео. Эмиль снимает, а я не знаю, куда себя деть. Я-то мечтал о ролике, где вокруг меня собирается толпа, но вот облом. Кто-нибудь такой же успешный, как Лорэ, никогда не стал бы запоминать имена фанатов или общаться с ними где-то, кроме комментов. Они и так нарасхват. Я засовываю эти мерзкие чувства куда подальше и делаю радостное лицо. Еще пара людей забегает поздороваться, а потом время встречи заканчивается. Мы с Эмилем и Пруденцией идем к озеру и ложимся на берегу, подсунув под голову нераспроданные футболки.

– Я понимаю, что ты ожидал другого, – говорит Пруденция, опуская ноги в воду, – но они были рады тебя видеть.

– Я по всем фронтам неудачник. Снял крутое видео, а оно не завирусилось. Блин, я же был в гуще событий! А эта встреча… трындец. Ладно.

Я затыкаюсь, потому что не хочу жаловаться Пруденции. Потом поною Эмилю. Собираю свои шмотки и двигаюсь прямо к выходу. Небожители, никого не боясь, играют в солнечный диск. На самом деле это просто фрисби, но напитанный магической энергией. Я не в настроении смотреть, как другие демонстрируют свои силы, так что просто прохожу мимо.

Проходит несколько часов, и я с каждой минутой нервничаю все сильнее. Я жду чего-то необычного. Пока принимаю душ. Пока переодеваюсь. Пока мы с ма ужинаем в любимом веганском кафе Эмиля. Когда мы возвращаемся домой, я выхожу на крышу и сижу там в одиночестве, глядя на бледный контур Венценосного мечтателя. Я почти не замечаю, как Эмиль лезет по пожарной лестнице.

– Ты как? – Он кидает мне худи.

Я совсем замерз, но одеваться нет сил.

– Ничего не будет?

– Нет, да и фиг с ним. Ты уже герой. Ты снимаешь крутые сюжеты о небожителях Нью-Йорка.

– Скорее помощник героя. Ты совсем не паришься из-за того, что мы не станем защитниками человечества?

– Необязательно быть избранным, чтобы творить добро.

Мы сидим молча, а я молюсь Венценосному мечтателю, чтобы он изменил мою жизнь. Наступает полночь, и я поворачиваюсь к звездам спиной. Мы спускаемся по пожарной лестнице, залезаем в окно, ложимся и сразу засыпаем. Так же обыденно, как последние восемнадцать лет.

Пять. Стая фениксов. Эмиль

Неработающий кондиционер в поезде в сентябрьскую жару – полный отстой, но по крайней мере поезд довезет меня в Музей естественной истории тварей достаточно рано, чтобы я успел там погулять до начала смены. Когда я добираюсь до прохладного вестибюля, по спине уже течет пот. Впрочем, нестрашно – я одет в мешковатое рабочее поло. Специально взял на размер больше. Я кладу рюкзак на ленту и прицепляю бейджик с именем. Секунду любуюсь огромным угольно-черным окаменевшим скелетом доисторического дракона, висящим под потолком. Жалко, конечно, что я никогда не увижу дракона. Но, наверное, хорошо, что они все вымерли – можно не бояться, что в лапы алхимиков попадет их кровь. Если учесть масштабы охоты на тварей ради их силы, не удивлюсь, если скоро все они станут достоянием истории.

Пробегаю через Изменчивый зал, который больше не соответствует своему названию из-за урезанного бюджета. Там до сих пор выставлена июльская экспозиция искусства оборотней. Обхожу темный и холодный Зал василисков – нет, спасибо. Мне одного раза хватило. Недолюбливаю змей с экскурсии в зоопарк в шестом классе, когда слепой василиск бился о барьер, желая разорвать меня своими клыками.

Дохожу до разветвленного прохода, где одна лестница ведет вниз, а другая – наверх. Во время обучения мне рассказали, что так сделано специально – как напоминание о давней войне гидр и фениксов, которые поклялись уничтожить друг друга. Павильон гидр, расположенный внизу, начинается довольно невинно – с изображений гидр, которых рыбаки учат ловить рыбу и отгонять крупных морских животных. Но чем дальше заходишь, тем страшнее там становится. В самом последнем зале показывают видео битвы за территорию между косяком гидр и стаей фениксов. Впервые увидев, как огромная семиглавая гидра зубами выхватывает фениксов из воздуха и проглатывает не жуя, я на время потерял дар речи и чуть не расплакался.

В этот зал я тоже с тех пор не возвращался.

Я бегу по винтовой лестнице наверх в свой любимый Солнечный зал. Над входом светится витраж, изображающий феникса и яйцо, соединенные кругом пламени. На наш тринадцатый день рождения ма привела нас сюда. Брайтон вел себя прилично, но быстро потерял терпение, когда я начал читать все подписи и этикетки. Я тогда читал не очень шустро (да и сейчас тоже) и надолго застревал перед каждой витриной, боясь, что никогда больше сюда не вернусь.

В Солнечном зале есть все: флейты, имитирующие песни, с помощью которых фениксы переговариваются и обучают птенцов; деревянные и стальные арбалеты в форме крыльев; веера из зеленых и синих перьев; церемониальные подсвечники для тех, кто молится пламени феникса о возрождении любимых после смерти; яичная скорлупа всех цветов и размеров; песочные часы с пеплом внутри; глиняные маски с огромными клювами и кожаные куртки с перьями на рукавах – почти такие же, как у Сияющих рыцарей; окаменевшие слезы; ряд ножей конца с почерневшими костяными рукоятями и зазубренными лезвиями, желтыми, как кровь гидры, из которой они были скованы, чтобы гасить пламя фениксов и не позволять им возрождаться.

– Простите, – раздается голос с британским акцентом – моим любимым акцентом, на минуточку. В груди что-то сжимается, я оборачиваюсь и вижу молодого красивого парня, бледного, в веснушках, небритого, рыжего и лохматого. На нем футболка с пейзажем Нью-Йорка – такую может надеть либо турист, либо тот, кто проиграл пари. Он указывает на мой бейджик.

– Вы здесь работаете?

– Да. – Я чувствую, как теплеют щеки, и мечтаю стать невидимым, чтобы он не заметил, как я краснею. – Чем я могу вам помочь?

– Когда проходят экскурсии?

– В начале каждого часа.

Парень смотрит на часы.

– У меня в полдвенадцатого шоу. Может, вы проведете мне короткий тур? Обещаю не задавать много вопросов.

Я готов выслушать любые вопросы, если их задают таким голосом. До официального начала моей смены десять минут, но меня вообще это не смущает. Чтобы провести время с ним, я готов работать сверхурочно.

– Я могу вам все показать. Вы один?

– Да. – Он протягивает руку, которую я с удовольствием жму. – Я Чарли.

Не стоит мне этого делать. Я не зубрилка Брайтон, который знает все ответы. Но сейчас тот редкий случай, когда я готов ответить на любой вопрос. Я стараюсь не зацикливаться на том, что мои узкие джинсы и любимые коричневые ботинки из секонд-хенда выглядят не так круто, как мне всегда казалось. И меня даже не особо волнует, если Чарли живет в другом городе: для чего еще придумали фейстайм?

– Что вас интересует?

– Я не подозревал, что существует столько разновидностей фениксов, – отвечает Чарли, проводя рукой по волосам, как обычно делают модели в интернете.

– Их туча, – говорю я, пытаясь понять, какого цвета глаза Чарли – изумрудного или цвета весенней листвы. Я представляю, как допоздна болтаю с ним по телефону, лишь бы подольше слышать его голос, но тут же соображаю, что должен вести экскурсию, как положено гиду.

– Взгляните. – Я показываю на модели фениксов под потолком. – Существует несколько десятков пород, и хранитель коллекции Кирк Беннет выбрал для наших гостей самые популярные. Гулять под фениксами – одно из моих любимых занятий.

– Расскажите мне о них, – просит Чарли.

– О моих любимых занятиях? – Даже не знаю, с чего начать.

– О фениксах, – с улыбкой говорит он.

Мне вдруг становится жарко, хотя я стою вдалеке от солнечных лучей, бьющих в потолочное стекло. Я беру реванш, указывая на фениксов – как на звезды – и рассказывая их истории, словно складывающиеся в созвездие. Коронованные старцы; небесные ныряльщики, которые живут под водой и могут поджечь океан своим лазурным огнем; вековые фениксы, которые возрождаются только раз в столетие; обсидиановые, с сияющим черным оперением и глазами такими темными, что кажутся дырами; мимолетные, которые бросаются на врагов как ракеты, взрываются и возрождаются мгновение спустя в поле пепла; сверкающие буревестники, способные поднимать бурю взмахами огромных крыльев, размах которых втрое больше их некрупных тел. Я останавливаюсь перевести дыхание после солнечных глотателей, которые выдыхают самое жаркое пламя и сгорают быстрее всех.

– Невероятно, – говорит Чарли и подходит к модели одного из самых знаменитых фениксов в истории. Серый солнечный феникс сидит на бронзовом насесте. У него глаза-жемчужины, серая грудка, темный хвост, желтые крылья и золотой венец на голове. Перед ним висят изображения призраков Кеона Максимо и Батисты де Леона. – Теперь я кое-что понял. Я читал о королевских убийцах, которые выклевывали глаза драконам, – вот это я понимаю, фениксы! Почему эти двое так парились из-за серых солнечных?

Блин, все, что мне нравилось в Чарли, словно испарилось. Британский акцент больше не услада для моих ушей, зеленые глаза не навевают поэтических ассоциаций, и вообще, ему стоит то ли побриться, то ли отрастить бороду, потому что щетина выглядит тупо.

– Нельзя убивать невинных созданий, – решительно говорю я, не в силах смотреть ему в глаза. – К тому же вы недооцениваете серых солнечных. После каждого возрождения они становятся сильнее и быстрее. Они хороши в бою, но они не оружие. Они настолько добродушны, что спасают раненых путешественников в глуши и защищают животных и тварей.

– А эти отморозки все равно их убили. И зачем?

Я смотрю на зернистое фото Кеона Максимо, алхимика, ставшего первым призраком. Пронзительные грифельно-серые глаза скошены влево, он кусает тонкую нижнюю губу, побитые сединой светлые волосы выбиваются из-под капюшона.

Не успеваю я ответить, как слышу за спиной голос.

– Кеон Максимо ответственен за весь этот хаос. – Кирку Беннету чуть за тридцать, и он гений. Я бы хотел, чтобы он взял меня под свое крыло. Не могу отвести взгляд от ярко-синей татушки небесных ныряльщиков на его бледном запястье, пока он продолжает, выразительно жестикулируя: – Никто не знает мотивов Кеона, но историки полагают, причина проста: он хотел власти.

– Повезло, что там оказался этот чувак, – говорит Чарли, указывая на портрет Батисты де Леона. Короткая стрижка, карие глаза, тень бородки и самый первый магоустойчивый жилет Чарохода. Знак нанесен на грудь как граффити.

– Его история сложна, поэтому, к сожалению, у нас нет четких ответов на многие вопросы, – отвечает Кирк. – Кто-то верит, что Батиста герой, потому что при жизни он сдерживал угрозу призраков. Другие указывают на то, что по природе своей он сам был призраком, а значит, не мог быть героем и просто устранял конкурентов, чтобы править городом самостоятельно. Неизвестно, правда ли, что Батиста черпал силы из серого солнечного феникса, прирезанного клинком конца вечности, но многие возмущены тем, что именно он установил традицию убийства тварей для собственной выгоды.

– Они ведь даже не все способности получают, – говорит Чарли. – Ведь эти двое никогда не перерождались?

– К счастью, нет. – Кирк качает головой. – Конечно, фениксы возрождаются с разной скоростью, но пока ни один призрак, воспользовавшийся их кровью, не возродился. Если механизм возрождения станет доступен людям, это окажется настоящей трагедией для фениксов. – Он смотрит на меня сквозь стекла в широкой оправе. – Тебе не пора на работу?

– Я думал, ты уже на работе, – говорит мне Чарли.

– Удачи, – отзываюсь я, пытаясь выглядеть профессионально, но не поднимаю глаз.

Вести экскурсии в Солнечном зале – моя мечта, но мне приходится спуститься на один пролет, в сувенирный магазин, где я на самом деле работаю. Однажды я сидел в Солнечном зале и рисовал фениксов, и ко мне подошел Кирк и похвалил мои наброски. Я сказал, что мечтаю поработать здесь экскурсоводом. Кирк сразу же принес мне заявление о приеме. Я надеялся, что он предложит мне работать с ним, но оказалось, что вакансия была в сувенирном магазине. Не совсем то, чего я хотел, но все же какой-никакой первый шаг.

Мой коллега, Сергей, стоит за кассой. Я нервничаю, когда он косится на меня, и кусаю ногти, прежде чем отметиться и сменить его, чтобы он мог заняться делами в кабинете. В магазине больше народу, чем обычно – в музее детский день рождения, – но через несколько минут очередь рассасывается, и все возвращается на круги своя.

Мы продаем только сувенирку с фениксами, и будь я побогаче, я бы немедленно отдавал всю зарплату обратно музею в обмен на принты с картинами местных художников. Я привожу в порядок плюшевых пепельных буревестников и приношу из подсобки обычных костяных фениксов, которых покупают чаще всего (хотя они гораздо белее настоящих). Я занимаюсь инвентаризацией, пользуясь ручкой с фальшивым пером феникса, когда входит Кирк.

Кирк невысокий и носит густую бороду (этим он напоминает мне папу). Он всегда одет в мешковатый костюм. Интересно, он тоже старается скрывать свое тело или просто не умеет покупать одежду? Впрочем, это не мое дело. Именно из-за такой фигни люди отпускают комментарии насчет моего собственного тела.

Ты похож на скелет.

Надо больше есть.

Ты здоров?

Ты такой тощий.

Обычно, если Кирк забегает в сувенирный, он проверяет, как продается его нон-фикшн об экспедициях, в которых он участвовал (продается книга плохо). Но я знаю, что сегодня дело в другом.

– Прошу прощения за то, что провел экскурсию, – немедленно выпаливаю я, потому что он явно пришел за тем, чтобы напомнить мне о моих обязанностях. – Он красавчик и интересуется фениксами, так что я не удержался. Если бы я знал, что он такой идиот в вопросах алхимии крови, я бы к нему даже не подошел.

– В других странах есть свои сомнительные фигуры, но за последнее время не было никого, подобного Кеону… или ничего настолько же опустошительного, как Блэкаут, если на то пошло. Они просто не понимают уровень напряженности в Америке. – Кирк открывает свою папку и перекладывает договоры на охрану и упаковочные материалы. – У меня все еще нет вакансии в Солнечном зале, но мне пригодилась бы помощь в одном проекте, который может принести денег на обновление экспозиции.

– Я в деле, – отзываюсь я. – Не знаю, в каком, но мне все равно.

– Дело не совсем обычное. В конце месяца у нас пройдет грандиозное мероприятие, но ближайшие пару дней оно должно оставаться в секрете. Это будет уникальный, невероятный праздник. Мы увидим рождение векового феникса.

– Что?! – Я даже представить себе не мог, что увижу векового феникса, не говоря уже о его вылуплении из яйца.

Глаза Кирка сияют.

– Дела налаживаются, Эмиль. Вековые фениксы – невероятно редкая порода, ты и сам знаешь. Возрождаясь, они обычно не размножаются, но это синее яйцо покрыто перьями.

Минуту я пытаюсь понять, о чем он говорит, но не могу. Конечно, нельзя сравнивать свои познания с познаниями человека, имеющего магистерскую степень по твареведению и годы опыта в выращивании фениксов и оборудовании их среды обитания. Но каждый раз, когда я чего-то не знаю, мне сложно радоваться, что теперь я это узнал. Я скорее чувствую себя идиотом, потому что не выяснил этого раньше.

– Что это значит?

– Яйцо векового феникса имеет оперение только при первом рождении.

– Значит, это первый цикл жизни!

– Да, мир увидит первый вздох Грейвсенд.

– А где сейчас яйцо?

– Его охраняют Сияющие рыцари. Оно в надежном месте и останется там, пока не настанет час рождения. Птицу необходимо защищать от контрабандистов и Кровавых чародеев, которые сразу же примутся за поиски, как только мы объявим о приеме. Мы позаботимся о ней первый месяц, а потом выпустим на волю.

Я думаю о попавших во все новости призраках. В их жилах текла кровь фениксов.

– В новостях говорили, что призрак перед смертью смог отрастить новую руку, но его огонь выглядел как у обычных костяных или коронованных старцев… или венценосных. Регенерация ведь невозможна, да?

Кирк оглядывается, как будто думал о том же самом.

– Для призраков важнее всего сила. Меня не удивит, если кто-то из них пытается сделать невозможное возможным, как Кеон, который изобрел алхимию крови. Думаю, кто-то нашел способ получать двойные способности. Мир постоянно меняется, и, кажется, нам предстоит стать свидетелями очень мрачных дней. Особенно если вспомнить, что взошел Венценосный мечтатель. Давай соберемся с духом и будем надеяться, что никто не доберется до Грейвсенд.

Обычно у меня нет секретов от Брайтона, но этот я никому не расскажу. Он уезжает в Калифорнию через два дня, и это мой шанс повзрослеть, преобразиться. Мое собственное маленькое возрождение. Я буду изо всех сил учиться – на этот раз как следует, не брошу через неделю. И начну готовиться к рождению Грейвсенд и эмоциям Брайтона, когда он увидит, каким спецом по фениксам я стал. Мне нужно подружиться с Кирком, потому что тогда я смогу позвать Брайтона обратно в Нью-Йорк, чтобы он снял эксклюзивный ролик о Грейвсенд для своего сериала.

Если я это вытяну, может, я перестану чувствовать себя ребенком, хотя у нас разница всего семь минут.

Может, я больше не буду просто помощником.

Шесть. Небожители Нью-Йорка. Брайтон

Мой последний день в Нью-Йорке начинается хреново.

Сегодня полгода с папиной смерти. Ма меня игнорирует, потому что я предпочел собирать вещи, а не разговаривать о своих чувствах. Я решил отвлечься, заполучив одобрение в интернете, и потому запостил новый эпизод. Кучи комментов и новых просмотров не было, фанаты оказались разочарованы, мягко говоря. Им неинтересен младший менеджер турагентства, который нанимает телепортаторов для перевозки небожителей – их не пускают на самолеты, потому что их силы считаются опасными. Вместо этого меня закидали вопросами, почему я не взял интервью у Атласа и Марибель, как будто инспекторы любезно ушли бы попить кофе, пока я занимался бы делом.

Иногда фанаты ведут себя глупо.

Ко всему прочему мы сильно опоздали на пятничный праздник мечтателей из-за Эмиля, а пробиваться через толпу в Центральном парке – настоящий ад. Я хочу, чтобы мое шоу вышло за пределы ютьюба – лучше всего заполучить ток-шоу в прайм-тайм, конечно, – но тот невероятный контент, который я мог бы снять за последние пару часов, так и не родился, потому что Эмиль работал над каким-то проектом мечты, о котором не рассказывает мне и Пруденции. Не знаю, что у него за тайны, но я бы не ждал ничего грандиозного от загибающегося музея. Но так как Эмиль все еще злится из-за позавчерашней встречи с инспекторами, я пообещал ему, что мы пойдем все вместе.

В парке выстроились несколько десятков инспекторов. Эмиль паникует, тяжело дышит и выглядит реально подозрительно.

– А что, если это они в нас стреляли?

– Сомневаюсь.

– Тебе-то откуда знать?

– Хочешь уйти? – спрашивает Пруденция.

Он смотрит на меня. Не знаю, как я выгляжу, но он мотает головой.

Отлично.

Я понимаю, что взрывающиеся здания и бросающиеся заклинаниями инспекторы кого угодно заставят понервничать, но меня это как-то не тронуло. У меня тревога – если ее вообще можно так назвать – всегда воспринимается умом и никогда не выбивает из колеи, как Эмиля. Даже когда меня что-то действительно напрягает. Как, например, тогда, когда стали приходить письма из колледжей, и тот, куда я хотел больше всего, поставил меня в список ожидания.

– Простите, я все порчу, – говорит Эмиль, когда мы проходим мимо инспекторов.

– Ничего ты не портишь, все будет хорошо, – отвечаю я. Это лучшее, что я могу придумать, хотя я не уверен, что тут в принципе можно найти правильные слова, чтобы успокоить Эмиля или залечить его ментальные раны.

Я люблю брата, но нам нужно провести какое-то время друг без друга. Переехав в Лос-Анджелес, я смогу сосредоточиться на себе. Эмилю придется постараться и научиться заботиться о себе, когда меня нет рядом. Это пойдет нам на пользу. Братья не должны посвящать жизнь друг другу.

Я изо всех сил стараюсь не падать духом, особенно если учесть, что на этой неделе Пруденция уже видела меня грустным, но на поле сидит куча зрителей на пледах, мы ужасно далеко от куполообразной сцены, и я уже упустил естественный свет, пригодный для съемки. Я все равно достаю камеру.

Венценосный мечтатель ничего для меня не сделал после своего появления в небе, но, может быть, сегодня созвездие бросит мне кость – и я сделаю пристойный контент.

Мы уже пропустили интервью моей любимой художницы Гималии Лим – ее первое публичное появление после того проекта, где она летала над Бронксом и зарисовывала самые неприятные и опасные его районы, убеждаясь, что люди так просто ничего в них менять не станут. Почему мне придется смотреть это на чужом канале, а сейчас надо сидеть и слушать группу Дуба? Я отписался от него в инстаграме несколько месяцев назад, потому что он перестал постить видео о своей растущей силе и начал публиковать фотки без рубашки, чтобы хайпануть, при этом задавая подписчикам вопросы, не имеющие никакого отношения к его рельефному прессу. Я тщательно изучил его аккаунт и вынужден отдать ему должное: его мышцы интересуют людей куда больше колдовских подвигов. Всем нам приходится делать то, что приходится, чтобы стать знаменитыми.

Я настраиваю камеру для главного события, когда передо мной встает небожительница. Фальшивая светящаяся в темноте татуировка выглядит очень круто, но просмотров она мне не принесет.

– Все в порядке? – спрашивает Пруденция.

– Она мне все загораживает, – отвечаю я.

– Оставь ее в живых. Может быть, она не привыкла использовать свою силу у всех на глазах. – Пруденция кладет руку мне на плечо и смотрит в глаза. – Убери камеру, Брайтон. Это наш последний вечер вместе.

Этот вечер прошел бы совсем по-другому, если бы мы с Пру сидели под звездами только вдвоем. Если мы мое видео с дракой завирусилось, я взял бы выходной. Но как я смогу прокачаться, если не буду работать при каждой возможности?

– Я никогда не окажусь на этой сцене, если не буду выкладываться по полной.

– Пожалуй, – отвечает Пруденция так, что я слышу: «Ты проиграл».

Может быть.

Толпа взрывается криками, и на сцене появляются Лорэ. Человек живет жизнью моей мечты и очень быстро зарабатывает настоящую славу в Сети. Их кампания «Выберем президентом небинарную персону корейского происхождения» стала такой популярной, что вдохновила кучу подростков пойти по стопам Лорэ. Первый миллион подписчиков они набрали за год. Контент варьируется от комедийных скетчей до роликов о героических поступках небожителей, сражающихся против общественного мнения. В прошлом декабре даже вышло интервью Лорэ с Уэсли Янгом, снятое в его день рождения: Янг играл со щенками и обсуждал движение за принятие полных людей. А теперь вот Лорэ берут интервью, после которого мы все будем выглядеть жалкими любителями.

– Спасибо за вашу любовь, Нью-Йорк, – говорят Лорэ в микрофон. Серебряное платье сверкает и переливается, как звездное небо. – Поверить не могу, что мы удостоимся чести встретиться с этой невероятной женщиной, так что давайте воспользуемся этим, пока она не передумала! Поаплодируем кандидатке, за которую мы все обязательно проголосуем в ноябре! Встречайте конгрессвумен Николетт Санстар!

Крики становятся все громче. Появляется Николетт Санстар в желтом брючном костюме, обнимает Лорэ. Они садятся рядышком и кажутся старыми друзьями, хотя наверняка всего лишь поболтали пару минут за сценой. Но конгрессвумен Санстар так искренне, от всей души хвалит предвыборную кампанию Лорэ в старшей школе, как будто это ничуть не менее важно, чем ее собственные президентские выборы.

Лорэ втягивают Санстар в откровенный разговор о том, каково быть первой чернокожей небожительницей в избирательном бюллетене. Она напоминает нам, за что борется: за право для колдунов свободно работать, чтобы им не приходилось зарабатывать деньги, заряжая жезлы, самоцветные гранаты и наручники для инспекторов, которые используют это против самих же небожителей; за защиту беременных небожительниц, которых убивают или арестовывают и запирают под землей, вдали от звезд, дающих им силы, чтобы подавить способности нерожденных детей и не позволить им развиться; за отстранение коррумпированных инспекторов, чтобы колдуны могли жить в мире, не прячась в убежищах; за осуждение алхимиков вроде Луны Марнетт, лидера Кровавых чародеев, приносящих больше вреда, чем пользы (вне зависимости от того, сколько денег они приносят инспекторам).

Я бросил попытки снять что-то из происходящего: снимают и стримят абсолютно все. Так что я наклоняюсь вперед вместе с толпой, когда Санстар просит особого внимания.

– Раз за разом мои оппоненты, в особенности сенатор Айрон, подавляли имеющих силу – потому что они сами хотят эту силу. – Санстар говорит нежно, как мать, рассказывающая сказку на ночь. – Никто не отрицает, что сенатор пережил чудовищную трагедию, потеряв жену и сына. Но ошибки немногих не перевешивают жизни всех. Я хотела бы жить обычной жизнью матери, которую волнуют родительские собрания, а не глобальные вопросы. Жизнью жены, поддерживающей любовь в семье, а не защищающей страну. Но я небожитель и хочу, чтобы такие, как я, были в безопасности и процветали. Я не могу сидеть и ждать, когда кто-то другой сделает работу, которую я не хочу делать сама.

Санстар подходит к краю сцены.

– Я чувствовала, что утратила надежду, что во тьме нет ни единого луча света. Но пусть я его не вижу – я верю, что он есть, и все благодаря вам. Посмотрите на своих соседей. Вы не одиноки в своей надежде. Вы пришли сюда, потому что вы верите. – Она поднимает кулак. – Мы не позволим тьме победить. Звезды должны сиять в небе!

Золотой свет вспыхивает в ее руке и взрывается фейерверком под Венценосным мечтателем.

Все аплодируют, когда к Санстар присоединяются муж Эш Гиперион и дочь Проксима. Если они окажутся в Белом доме, это будет настоящее чудо. Люди ломятся на сцену, но когда Лорэ фотографируются вместе с семьей Санстар, я не выдерживаю и ухожу.

Сегодня у меня появилась цель: превзойти Лорэ крутостью и известностью. Если мне не суждено стать небожителем, пусть меня запомнят как величайшего из смертных.

Эмиль и Пруденция тащатся за мной, пока я болтаю с народом, выясняя, что они думают о Санстар и мире в целом. Группка девушек заразительно скандирует «Звезды должны сиять», и я их снимаю. Провожу интервью с синеволосой небожительницей, которая рассказывает, что даже несмотря на то, что она умеет создавать щит вокруг всего тела, она все равно не чувствует себя в безопасности рядом с инспекторами. Мы привлекаем внимание других небожителей, например пожилой женщины, которая уверенно говорит, что жестокость инспекторов не бывала такой тягостной с самого ее детства – примерно тогда, шестьдесят с лишним лет назад, появились призраки. Больше всех возмущается мужчина со светящимися кулаками, которые потрескивают молниями, стоит ему соединить руки. Он обещает, что, если инспектор направит на него жезл, он не задумываясь нападет первым.

– Сожги эту пленку, – говорит Эмиль, когда мужчина уходит, перебрасывая молнии из ладони в ладонь.

– Обязательно.

Мои ролики никогда не будут использованы для возбуждения исков против небожителей. Жизнью клянусь.

Мое внимание привлекают четверо молодых людей у озера. Двое сжали кулаки и примериваются друг к другу, будто собираются драться, третий снимает это на телефон, а последний смеется и держит в руках сумку-холодильник.

– Гляньте.

– Они же не будут просто смотреть, как эти двое друг друга убивают? – возмущается Пруденция и бросается вперед. – Эй, хватит!

– Я превращу тебя в пепел, – говорит покрытый веснушками подросток. Колдун…

Я оттаскиваю Пруденцию, пока она не пострадала. Венценосный мечтатель действительно морочит голову, раз уж мы сейчас увидим вторую схватку за неделю.

– Да я тебя раньше сдую! – отвечает парень, у которого под спортивной курткой бугрятся мышцы.

Веснушка открывает рот и щурится, но огня нет. Может, Качок сгорает изнутри? Но он поднимает кулак к небу и поворачивает его, как будто пытаясь закружить из воздуха торнадо. Чувак с холодильником ржет и держится за живот. По-моему, единственное, что здесь смешного – это жуткий пучок у него на макушке. Люди, которые дерутся, притворяясь, что у них есть сила, не смешны, а отвратительны.

Осторожно подходит Эмиль.

– Что тут происходит?

– Может, они кино снимают, а эффекты наложат на монтаже, – пожимаю я плечами.

В моих любимых инди-фильмах раньше снимались небожители, использующие свои настоящие силы, но в Голливуде предпочитают спецэффекты: так безопаснее для декораций.

– Но мы попали в кадр, а им все равно, – говорит Пруденция.

Веснушка и Качок тяжело дышат и снова повторяют свои жесты. Никогда в жизни не видел ничего более странного. Мы с Эмилем сражались так в детстве, но мы же были мелкие! А эти двое слишком взрослые для подобных игр. Оба пошатываются и быстро моргают, но потом приходят в себя.

– Круто! – Веснушка бьет кулаком в кулак Качка. – Так реально!

– Я тебя за деревья закинул, – смеется Качок.

Они уходят, а Пучок орет им вслед, чтобы они не забыли рассказать друзьям.

– И что это было? – спрашиваю я.

Последний парень перестает снимать и убирает телефон.

– Бизнес.

– Что за бизнес? – интересуется Эмиль.

Парень удивленно смотрит на Эмиля, потом молча разглядывает нас.

– Это называется Варево, – говорит Пучок и достает из своего холодильника фиал, заполненный светлой золотой жидкостью, похожей на шампанское. Никогда о таком не слышал. – Мы используем кровь иллюзионистов для создания галлюцинаторных зелий. Тот, кто их выпьет, почувствует, что у него есть сила. Недешево, но зато очень реалистично. Помогает выпускать пар.

Я однажды играл в виртуальную реальность за небожителя, но всегда осознавал, что это игра. Однако эта штука звучит убедительнее.

– И почем такая бутылочка? – Денег с собой (да и вообще) у меня не так много, но мне до смерти хочется попробовать зелье.

– Триста.

Предвкушение, заполнившее грудь, тут же сдувается. Я в минусе, потому что не продал мерч, а на рекламе в роликах я не могу зарабатывать, так как их смотрит мало народу.

– Могу дать двести, только к банкомату нужно сбегать.

– Джеймс, мы делаем скидки? – спрашивает Пучок.

– Никаких скидок, Ортон.

Ортон опускает фиал обратно в холодильник.

– Погоди.

Эмиль пытается оттащить меня в сторону.

– У тебя нет денег. Идем домой.

Я не обращаю на него внимания.

– Я автор канала «Небожители Нью-Йорка». Знаете такой?

Они смотрят на меня так, как будто я спросил их о смысле жизни.

– Я снимаю людей, которые рассказывают о своих силах. Я могу разрекламировать ваше Варево. Заключим сделку. Вы мне зелье, я вам рекламу. Вы свою кровь используете?

– Я круче небожителей, – ухмыляется Ортон. На мгновение глаза его вспыхивают нездешним светом, но быстро становятся нормальными. – И круче других призраков.

Невероятная возможность. То, что нужно, чтобы возродить канал. Совсем особая история.

– Я никогда раньше не делал интервью с призраками.

– И не надо, – говорит Пруденция. – Это часть государственной проблемы.

– Ты не знаешь мою историю, – отвечает Ортон.

– Ну так расскажи. – Я поднимаю камеру. – Я хочу понять, как ты пришел к алхимии крови, как выбрал тварь, где нашел надежного алхимика, когда получил силы.

– И все?

– Мы не даем интервью, – вмешивается Джеймс. Он ниже Ортона и вообще явно на вторых ролях, хотя говорит очень уверенно.

– Десять минут. Максимум пятнадцать.

– Призраки почти никогда не делают ничего хорошего, – шепчет мне Пруденция. – Не смей их рекламировать: они недостойны этого.

– Я просто хочу их понять!

– Нет, ты хочешь узнать, как самому стать призраком.

Я потрясен этим обвинением, но не теряю достоинства.

– Мой отец умер от алхимии крови. Я никогда не стану делать этого с собой. А даже если бы и решил… Вот Батиста был призраком, но он собрал величайшую команду нью-йоркских героев. Почему все об этом забыли?

– Он дилер, Брайтон. – Пруденция тычет в Ортона. – Не герой!

– Кстати, у меня тоже есть чувства, – замечает Ортон.

– Как и у твари, которую ты изувечил, – говорит Эмиль, не поднимая глаз.

Ортон не обращает на него внимания.

– Я помогаю исполнять мечты.

– Тебе нужно разобраться со своей жизнью. Пока! – Пруденция сжимает кулаки и убегает. Я следую за ней, хоть и теряю уникальную возможность.

– Ты должен был меня поддержать, Брайтон, – говорит она.

– Я хотел снять интервью.

– Ты просто одержимый…

– Я хотел понять, что движет человеком, который рискует жизнью ради силы, ведь алхимия крови смертельно опасна. Помнишь, что случилось с отцом…

– Ребята, – перебивает меня Эмиль паническим тоном. Хуже, чем при виде инспекторов. – За нами гонится призрак.

Семь. Золотой и серый. Эмиль

Это один из редких случаев, когда я жалею, что не обладаю способностями. Сейчас бы не бежал в метро, а просто телепортировался вместе с Брайтоном и Пруденцией. Впрочем, меня бы устроили и защитные силы: создал бы вокруг нас щит, например. Я не верю, что на нас реально могут напасть, и не представляю, какими силами владеет Ортон. Пронзит, как василиск? Сожжет, как феникс? Парализует иллюзиями, как дух?

– Валим, валим, – говорю я, когда приезжает поезд и мы втискиваемся в переполненный вагон.

Двери закрываются до того, как Ортон и Джеймс успевают влезть. Ортон ухмыляется нам вслед. Я перевожу дыхание и смотрю на Брайтона.

– Ты не мог бы в следующий раз не общаться с безумными эгоистами?

– Все было в порядке, пока вы на него не накинулись.

– Только не сваливай все на нас, – говорит Пруденция.

– Я документирую человеческие жизни! Его история могла бы многим раскрыть глаза.

Тут Брайтон понимает, что наш спор привлекает внимание других пассажиров, и замолкает. Кто-то на другом конце вагона залез на сиденье и снимает нас. Я уже хочу крикнуть ему, чтобы он отвалил, как внезапно через межвагонные двери заходят Ортон с Джеймсом.

Сердце громко колотится. Это невозможно, поезд же уехал!

– Не оглядывайтесь. Они здесь, – говорю я.

Брайтон, идиот несчастный, тут же оглядывается.

– А что я говорил?

– Как они сюда попали? – спрашивает Пруденция.

– Какая разница, – отвечает Брайтон. – Не волнуйтесь, они ничего не сделают. Тут слишком много людей.

Я ему не верю. Если нас так долго преследуют, им все равно, сколько здесь народу. Если мы сумеем выбраться из поезда и дойти до дома, я больше никогда не выйду из комнаты. Я не хочу пополнять чертову статистику убитых сумасшедшими призраками. Я злюсь на Брайтона, но, когда Ортон начинает проталкиваться к нам, у Брайтона просыпается комплекс героя, и он закрывает собой меня и Пруденцию.

– Не успели попрощаться, – говорит Ортон.

– Вы вообще нормальные? – Пруденция трясет головой.

– Успокойся, Пру, – говорю я.

Конечно, многие бы полезли в драку, но лично я предпочитаю оставаться в живых.

– Твой друг хотел узнать мою историю. Я устал быть мальчиком для битья, так что стал богом.

– Но мы тут не за этим. – Джеймс тянет Ортона за руку.

– Небожители уже рождаются с силами, но настоящая смелость проявляется, когда отбираешь способности. Многие пытаются и погибают. Я не такой, как они. – Ортон сжимает кулаки.

Ортон может сколько угодно болтать о том, какой он крутой, но, чтобы справиться с тремя подростками без сил, много ума не надо. В конце концов я впадаю в панику и прошу о помощи. Только пара человек кричат на Ортона, чтобы он к нам не приставал, остальные достают телефоны и готовятся снимать. Может, будь я их любимым сериалом, который собирались бы закрыть, они бы заволновались. Но вместо этого я рискую попасть в новости, которые они видят вживую.

И хоть в меня стреляли инспекторы, сейчас ужас стискивает меня все сильнее. В той схватке я был сторонним наблюдателем, безымянным человеком без лица, который теряется в толпе и становится случайной жертвой или выжившим с историей. Теперь же я стал мишенью.

– А ну полегче, – говорит Брайтон.

Ортон подходит вплотную к Брайтону, чуть не касаясь его лица.

Я втискиваюсь между ними, потому что никто не смеет подходить так близко к моему брату. Ничего не понимаю в биологии, но даже я знаю, что сердце не должно биться так сильно и быстро.

– Ты победил. Ты бог. Мы заткнемся.

Ортон усмехается и протягивает руку.

– Договорились.

Я вижу у него на предплечье два глубоких свежих шрама, почти хирургических, даже чище. Я протягиваю ему руку, потому что мне страшно, ладно?

Ортон убирает руку.

– Вы собирались использовать силу.

– Нет, что ты, – качаю я головой. – У нас нет никаких сил, не бойся…

Я осекаюсь, но уже поздно. Призрак мрачно ухмыляется. Я попал. Надо было соврать, потому что от правды толку нет. Ортон кричит, что мы должны склониться перед ним.

Он хватает меня за руку и кидает к двери поезда. Я бьюсь головой о поручень – наверняка выскочит шишка. Влетаю лицом в лужу холодного кофе и сплевываю на пол. Пытаюсь вдохнуть поглубже, подняться, но дышать не получается. Вокруг все плывет, никак не могу отдышаться, из глаз льются слезы. Моего плеча касается рука, я дергаюсь, думая, что это снова Ортон, но это Пруденция, которая спрашивает, как я.

В вагоне нарастает хаос.

Брайтон кидается на Ортона, потому что, хоть это и глупо, мы всегда друг за друга, но каким-то образом пролетает сквозь тело призрака. Как будто Ортон голограмма. Бред какой-то. Проходить сквозь твердые предметы – способность небожителей, а призраки не умеют красть их силы.

Я встаю. Спина болит. Вот бы кто-нибудь в этом поезде хоть что-нибудь сделал, вместо того чтобы снимать, как нас валяют по всему вагону. Пруденция заносит руку, будто хочет дать Ортону пощечину, но он пинает ее в живот, и она падает на меня.

– Ты как? – спрашиваю я.

Пруденция тычет рукой в Брайтона. Он поднимается, красный и помятый, и кидается на призрака сзади. Ортон разворачивается, хватает Брайтона за горло и тащит за собой. Просачивается через дверь, собираясь скинуть Брайтона с поезда.

– Брайтон!

Я весь дрожу, как будто у меня лихорадка. Зубы ноют, голова кружится, горло пересохло, разбитая губа распухла. Я слишком молод для изжоги, но по-другому описать огонь в груди не могу. Перед глазами туманится, словно я иду сквозь облако пара, и вой внутри меня нарастает, превращаясь в рев. И тут все заканчивается.

Не представляю, как сильно меня ударили. Может быть, адреналин не дает ощутить боль в полной мере. Но когда я вижу, что этот маньяк сейчас выкинет брата из поезда, то понимаю, что, если я немедленно не доберусь до него, в следующий раз увижу Брайтона уже на рельсах, мертвым и неузнаваемым. Так страшно мне еще никогда не было.

Мой кулак вспыхивает.

Пламя золотое и серое, живое и тяжелое, оно обжигает меня так, как никогда не обжигало солнце, но кожа не обгорает. Я в порядке. Более или менее.

Вспышка привлекает всеобщее внимание, все замирают, даже призрак, который отступает на шаг и смотрит на меня в ужасе.

Брайтон тяжело дышит. Хотя на кону его жизнь, в глазах у него удивление. Он встряхивается и бьет Ортона локтем в живот, освобождаясь от захвата. Белое пламя охватывает руку Ортона – так же горела рука другого призрака позавчера. Они явно работают вместе. Он бросается вперед. Я принимаю защитную стойку, готовясь обороняться. Только бы продержаться до следующей станции – потом мы выскочим из поезда и позовем на помощь. Хоть я и дрищ и в драках никогда не побеждал, я все равно замахиваюсь на призрака. Огонь слетает с руки шестью горящими стрелками, быстрыми и маленькими. Впиваясь призраку в плечо и живот, они скрежещут. Ортон теряет равновесие, врезается в дверь и, как я и думал, просачивается сквозь нее и падает на платформу.

Пассажиры радостно вопят. Я застываю на месте.

Я же не…

Я же не убил Ортона?

Плохой он или нет, но жизнь – это жизнь, и я не собирался ее отнимать. Я не хочу быть таким только из-за того, что обрел силу.

Но как? Откуда, черт возьми, она взялась? Или… это ведь не розыгрыш?

Мой кулак все еще пылает бесстыдно ярким серо-золотым факелом. Я встряхиваю рукой, задувая его, как свечу. Пламя затихает и гаснет.

Все в безопасности. Брайтон и Пруденция смотрят на меня как на незнакомца, который упал с неба и спас их.

Я чувствую вкус крови. Все тело ноет, как будто по мне топталась целая банда, а не один призрак. В холодном душе мало приятного, но сейчас я готов нырнуть в ванну, до краев заполненную льдом. Брайтон наверняка чувствует то же самое. Кожа зудит и горит, и я вспоминаю, как пару лет назад мы с Брайтоном готовили для родителей завтрак в честь годовщины свадьбы, и я взялся голой рукой за раскаленную сковородку.

Открываются двери. Мы выходим из поезда, пассажиры продолжают снимать. Надо бы это прекратить. Инспекторам плевать, что это была самооборона. Я не знаю, как буду жить, убив Ортона. Струйка дыма вьется над грудью Ортона, но грудь эта медленно вздымается.

Он жив.

Я так рад, что чуть не плачу. И тут же снова напрягаюсь: ко мне подходит инспектор, направляя в грудь металлический жезл.

– Всем лечь! – Он обводит нас глазами. Мне очень хочется объяснить, что я понятия не имею, как все произошло, но вместо этого бухаюсь на колени вместе с Брайтоном, Пруденцией и Джеймсом.

– Он на нас напал, – говорит Пруденция.

Инспектор склоняется над Ортоном. Когда он тянется за висящей на поясе перчаткой, Ортон распахивает глаза, полные мрака, заносит горящий огнем феникса кулак и бьет инспектора в челюсть. Тот взлетает в воздух и обрушивается на землю. К нам бегут еще двое, на ходу выпуская в Ортона молнии из жезлов.

Я встаю и бегу вместе с Пруденцией, Брайтоном и Джеймсом. Мы несемся по лестнице, но тут у Джеймса из кармана выпадает телефон. Я узнаю желтого волка на чехле. Даже в спешке я припоминаю прохожего с таким же чехлом, который снимал драку во время восхода Венценосного мечтателя.

Джеймс подхватывает телефон и бросается вперед так, будто я собираюсь его убить. Я бегу за ним – просто хочу разобраться в том, что происходит. У турникета Джеймс ввинчивается в толпу, расталкивая людей. Я смотрю на выход, но его все нет. Пропал куда-то.

Что-то новенькое. Раньше меня никто не боялся. Впрочем, и огненного кулака у меня раньше не было.

– Кажется, он был на вечеринке той ночью. – Я пытаюсь отдышаться.

Брайтон качает головой. Глаза у него красные, как будто он собирается заплакать. С этим я всегда плохо справляюсь, могу только неуклюже молчать.

– У тебя есть сила…

– Вроде того. Не знаю. – Я иду к выходу из метро, пока инспекторы или Ортон нас не поймали. – Наследственные способности проявились как раз вовремя.

– Прекрати. Мы видели твои глаза. Ты все от меня скрыл.

Я останавливаюсь на углу и поворачиваюсь к брату.

– Что не так с моими глазами?

– Они горят как у призрака. – Брайтон смотрит прямо на меня.

Это невозможно.

– Не знаю, что ты видел, но это никак не связано с алхимией крови.

– У тебя были темные глаза, – говорит Брайтон.

Пруденция кладет руку ему на плечо.

– Успокойся. У некоторых небожителей глаза темнее, чем у других. У тебя же раньше не было никаких проявлений силы? – спрашивает она у меня.

– Не могу представить себе ситуацию, в которой я бы об этом умолчал.

Не понимаю, как мы доберемся домой. На автобусе, наверное. В метро я точно больше не зайду. Я быстро перехожу улицу, пока для машин горит красный. Все, что я хочу, – это запереться в комнате и постараться выяснить, что со мной происходит.

– А огонь? Это же пламя феникса, да? – спрашивает Брайтон.

Я замираю посреди улицы.

Я весь горю, мне так жарко, что, кажется, я снова покроюсь пламенем, на этот раз целиком. Я пытаюсь вспомнить хотя бы один вид небожителей с таким же огнем, как у меня, но в голову ничего не приходит. Это сила призраков. Пламя серого солнечного феникса, это совершенно очевидно. Кровь феникса никак не могла попасть в мое тело, но мысль о том, что я не понимаю происходящего, разъедает изнутри, как яд. Мир идет кругом, как когда я ел раз в десять меньше положенного. Я падаю. Брат и лучшая подруга пытаются подхватить меня, машины громко гудят. Я вырубаюсь, успевая подумать только, как быстро серо-золотое пламя сожжет мою жизнь дотла.

Восемь. Вирусный. Брайтон

Однажды я притворился, будто вижу будущее.

Вечером перед нашим четырнадцатым днем рождения Абуэлита уложила нас с Эмилем и стала рассказывать нам истории о своей силе. Видения у нее были не слишком впечатляющие – обычно она заглядывала в будущее на минуту-другую. Быстрые предупреждения, позволяющие ускорить шаг, чтобы не опоздать на поезд, или знание о том, что телефон сейчас зазвонит. Но раз в несколько лет у нее случалось полноценное видение. Например, встретив Абуэлито в метро, она предвидела их свадьбу.

Через несколько часов после полуночи я разбудил Эмиля и сообщил, что у меня было видение: на владельца нашей любимой забегаловки на углу скоро нападут. Эмиль попытался объяснить, что это сон, но я упорствовал, говоря, что это совсем другое, что все было реально. Что я унаследовал силу от Абуэлиты.

Мы выбрались по пожарной лестнице, потому что Эмиль тогда был готов на все. К тому же я сказал ему, что, раз у меня есть сила, значит, его сила тоже проявится, если мы вместе пойдем спасать Уильяма. Мы устроили наблюдательный пункт и даже убедили Уильяма закрыться пораньше. Ложь была отличная, поскольку, по мнению Эмиля, мы предотвратили катастрофу. Но, вернувшись домой, я почувствовал себя виноватым. Эмиль, конечно, за меня радовался, но с каждым днем все сильнее переживал, когда же проявятся его силы. Я не мог больше его обманывать, так что во всем признался. Он сильно ударил меня по руке за то, что я разбудил его в три часа ночи из-за поддельного видения о несуществующем преступлении, но потом рассмеялся и сказал, что было бы круто по-настоящему обрести силу в день рождения. Мы стали бы избранными.

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что ничего этого не предвидел.

Это не может быть правдой.

Я пытаюсь привести Эмиля в чувство прямо на дороге, но у меня не получается. Пульс прощупывается, но я никогда не видел брата в таком состоянии: он весь горит, на голове у него шишка, губы разбиты. Мое сердце бьется в разы сильнее, чем когда мы сражались за свою жизнь в поезде. Водители выходят из машин, пешеходы зовут на помощь, но у нас нет времени ждать тут скорую. Пруденция быстро ловит такси, и мы запихиваем Эмиля на заднее сиденье.

– Дарденская больница, и побыстрее! – кричу я, пристраивая голову брата себе на колени.

Водитель медлит, прежде чем тронуться.

– Вы там смотрите, чтобы он сиденье кровью не заляпал.

– Ему надо в колдовскую клинику, – Пруденция еле сдерживает слезы, но говорит твердо.

Я до сих пор не могу осознать, что брат теперь нуждается в помощи специалистов по колдовству.

– Кто поможет Эмилю лучше ма?

– Брайтон, у него могут быть проблемы с кровью. Давай оставим это профессиональным небожителям.

Я киваю.

– Вега-центр в Конкорсе, пожалуйста, – говорит Пруденция.

Я впиваюсь ногтями в руку Эмиля. Мне плевать, что ему больно. Вдруг очнется.

– Почему он мне не сказал?

– Эмиль не стал бы призраком по своей воле, – говорит Пруденция. – Я не знаю, что произошло. Может, он случайно выпил зелье. Эмиль ведь обожает фениксов, он не стал бы вытягивать из них силу.

Я понимаю, что она права, но что-то тут не складывается. А еще мне страшно хочется потрепаться с Эмилем обо всем. Глупо было думать, что я не стану скучать по нему, после того как уеду в колледж. С кровью феникса разберемся потом, но, ломая голову над тем, придет ли мой брат в себя, я вспоминаю, как мы задавали друг другу вопросы, ответ на которые никому не захотелось бы знать. Например, что я буду делать, если у меня внезапно отрастут еще две руки, или чем Эмиль займется, если его запрут в пустой комнате на целую неделю. Всем плевать, что, будь у меня четыре руки, я бы занялся борьбой, а Эмиль наконец нашел бы время, чтобы научиться кувыркаться. Но именно такие дурацкие вопросы обычно и обсуждают с людьми, которых знаешь всю жизнь. Эмилю нельзя умирать сейчас, потому что, до того как мы состаримся, нам нужно обсудить еще кучу тем.

Я так дрожу, что даже не могу позвонить ма, так что Пруденция отнимает у меня телефон и просит ее встретить нас в больнице.

Мы приезжаем в Вега-центр, специализирующийся на колдовской медицине, тащим Эмиля в приемный покой, где медсестры кладут его на каталку и увозят. Дальше нас уже не пускают. Я даже не пытаюсь расслабиться в холле или притворяться, что читаю журналы, – это не помогло в те бесконечные часы, когда мы ждали новостей про папу, не поможет и сейчас. Я меряю шагами коридоры, чувствуя на себе взгляд Пруденции. Хожу от стойки регистрации до гендерно-нейтральных туалетов и обратно. Не знаю, сколько прошло времени, но голос матери вырывает меня из мрачных мыслей.

– Где он? – Ма держится рукой за сердце.

– В реанимации.

Ма видит, какие мы встрепанные, и обнимает нас обоих.

– Вы сами-то в порядке? Вас осмотрели?

– С нами все хорошо, спасибо, Каролина, – отвечает Пруденция.

Ма проводит пальцами по моему распухшему глазу.

– Что случилось?

– Мы ехали домой, когда… – я замолкаю. Я не буду говорить о силах Эмиля; это его дело. – В поезде на нас напал призрак. Все было хорошо, пока Эмиль не отрубился на улице. Мы привезли его сюда, а то вдруг это какой-то побочный эффект.

Она начинает рыдать.

– Что с ним? Какие силы были у призрака?

– Странные, – отвечает Пруденция. – Он проходил сквозь нас и двери, как небожитель, и бросался огнем феникса.

– Что с Эмилем? Ожоги?

– Нет, ма.

Она делает глубокий вдох, но все еще дрожит. Мы усаживаем ее на стул, и Пруденция остается с ней, пока я стою под дверью, куда увезли брата.

Я все еще не нахожу себе места, когда мой телефон взрывается и отказывается умолкать. Сыпется огромный поток уведомлений: люди спрашивают, есть ли у меня сила, и просят выложить интервью с братом. Я наконец останавливаюсь.

Меня отметили в нескольких видео. На превьюшках – Эмиль с огнем феникса в руках. Я немедленно открываю ролик, хотя видел все своими глазами. Я раз за разом смотрю, как серо-золотое пламя охватывает руку брата, внимательно изучаю его реакцию. Он удивлен не меньше других.

Просмотров целая куча. Человек со стороны решил бы, что Эмиль невероятно популярен в интернете, когда на самом деле он ведет полумертвый аккаунт в инстаграме, где ни одно видео и тысячи лайков не набрало. Я проверяю остальные соцсети Эмиля. Две с небольшим сотни фолловеров в твиттере, читавших его разрозненные сообщения об играх, нон-фикшне и работе с фениксами, превратились в шесть тысяч. Странно думать, что сотни тысяч людей косвенно знают меня. Не представляю, как отреагирует Эмиль, когда очнется. Посмотрев гифку с его пылающим кулаком, я открываю инстаграм. Там тоже тысячи новых подписчиков. Все комментируют последнее фото – причем пишут не о его рецензии на графический роман, а спрашивают, например, входит ли он в какой-то отряд.

Да уж, это ему скрыть не удастся.

Насколько мне известно, Эмиль при смерти, и все же я завидую своему брату – новой суперзвезде.

Девять. Чароходы Марибель

Меня ненавидят сильнее всех ныне живущих небожителей.

Я отсиживаюсь в своей комнате в Нова-Грейс, когда-то бывшей начальной школой для детей малоимущих небожителей. Мы превратили ее в убежище для тех, кого мы спасаем. Я даже сосчитать не смогу всех людей в этом здании, которые имеют ко мне претензии, но они прекрасно знают, что не стоит мне ничего высказывать – по крайней мере, пока мы даем им приют. Все уверены, что мои родители виноваты в Блэкауте. Пусть даже я наконец сумела доказать, что это не так, семью Люцеро еще долго будут винить за недавний всплеск нетерпимости, в результате которого небожителей приравняли к террористам.

Если мир не хочет считать моих родителей героями, возможно, мне стоит перестать его спасать.

Я отгоняю эту мысль.

В детстве, когда что-то шло не по мне, я постоянно угрожала сбежать. Мама заставила меня пообещать, что я никогда не буду принимать решений на горячую голову. Если, успокоившись, я все еще захочу уйти, она поможет мне собрать вещи, поцелует в лоб и отправит прочь.

Несколько глубоких вдохов возвращают меня к реальности. Я буду и дальше защищать небожителей, потому что именно так я могу почтить память родителей. Пусть даже бо́льшую часть времени это кажется бессмысленным. Наше движение никогда не станет настолько мощным, чтобы накрыть волной весь мир, готовый вспыхнуть пожаром в любое мгновение, особенно если учесть, кто сейчас управляет командой. Но, может, мы сумеем расправиться с Луной Марнетт и ее Кровавыми чародеями – уж под их дверями никогда не бывает инспекторов.

Я сижу с ноутбуком, в миллионный раз пересматривая записи с камер наблюдения. Меня интересуют все подробности того, что произошло в обсерватории Найтлок девять месяцев назад. Единственная камера в зале была направлена на школьников и учителей, приехавших на экскурсию. На экране они все столпились вокруг массивного бронзового телескопа. Я разглядываю лица, ища одну конкретную девочку, но, когда сверху начинают сыпаться осколки стекла, я обхватываю себя за плечи и смотрю, как мама и Финола падают, пробивая потолок. Руки матери сомкнуты на горле матери Айрис. Папа и Конрад входят через дверь, пытаются оттащить жен друг от друга, но Финола вырывается из захвата, пользуясь своей невероятной силой, и расшвыривает всех троих в стороны.

Нет смысла отворачиваться, когда Финола идет к маме. Вся эта картина все равно выжжена у меня в мозгу. Мама роняет на пол Эдуардо, сына сенатора Айрона, и вытаскивает из-под магоустойчивого жилета две рубиновые гранаты. Одну бросает в самый дальний угол, папа прыгает за ней. Вторая проходит над головой Финолы, Финола и Конрад пытаются ее перехватить.

Ничего не получается.

Тут начинается ад. Электрически-красные огни заполняют зал, вибрируют, сталкиваются посередине, взрываются в районе телескопа. Обсерватория превращается в мешанину стекла, крови, дыма и огня – за считаные мгновения, которых еле хватило бы, чтобы сделать вдох.

На ногах остается только девочка, выглядывающая из дыма: огромные глаза, бледное личико, хрупкая фигурка и странное спокойствие, как будто ей нет дела до разрухи вокруг. Потом она отворачивается от камеры и уходит в дым, растворяясь, как иллюзия. Вот только я знаю, что она настоящая. Существуют даже форумы, на которых пытаются выяснить, кто она такая. Это она устроила весь хаос? Или она школьница, которую защитили ее силы? Знает ли она, что случилось на самом деле? Мне нужны ответы.

Я могла бы все это предотвратить, если бы доверилась сну, в котором под звездами прощалась с мамой и папой. Я привыкла к тому, что родители уходят, чтобы сражаться. Но тем утром они собирались просто изучить произошедшее в обсерватории. Я нервничала, мне было не по себе, голова кружилась, и я хотела попросить их остаться дома. Но я не стала. Это был последний раз, когда я не придала значения своему предчувствию.

Три раза стучат в дверь, и входит Атлас.

– Ты в порядке? Тут Уэсли.

– Все хорошо.

Два слова чистой правды. Два слова, невероятно далеких от правды. Атлас подходит и целует меня в макушку. Заходит Уэсли. Оба воняют, обоим нужно в душ. Атлас ничуть не улучшает ситуацию, снимая кроссовки. Странно, но запах его потных носков меня каким-то образом успокаивает. Как будто я возвращаюсь во времена наших тренировок после Блэкаута. Я бывала бодрой и сосредоточенной, но потом резко осознавала, как изменилась моя жизнь. Я швырялась снаряжением, потому что стала сиротой. Я лупила по стенам, потому что мы с Айрис больше не были лучшими подругами. Я выла, пока Атлас меня не успокаивал и не отводил в постель. Мы снимали ботинки, и я позволяла ему обнимать себя.

Теперь я не могу заснуть, не чувствуя его рук.

– Как все прошло? – спрашиваю я, глядя в свои записи.

– Кажется, мы не умеем работать руками, – отвечает Атлас.

– За себя говори. – Уэсли устраивается в кресле-мешке, которое Атлас тут же застолбил, едва мы перебрались в Нову. – Ты меня задерживал.

– Ты бегаешь в десять раз быстрее всех в мире, – возражает Атлас.

– Это не моя вина, что ты родился не с теми способностями.

В свободное время Атлас и Уэсли занимаются так называемыми побочными квестами, пытаясь заработать хоть немного денег. Да, нам, конечно, присылают донаты, но люди после Блэкаута уже не такие дружелюбные и щедрые, как раньше. Нам нужны деньги, чтобы платить иллюзионистам, которые обеспечивают нам маскировку и безопасность, покупать еду, одежду и койки для спасенных и решать еще кучу вопросов, к которым мы не были готовы, когда внезапно стали новыми лидерами группы.

– Мне казалось, что мы взяли паузу от Таинственной девочки, – замечает Атлас.

– Выжила только она.

Атлас наклоняется ко мне. В его серые, как тучи, глаза тяжело смотреть слишком долго.

– Мари, ты ела?

После смерти родителей я так похудела, что перестала узнавать себя в зеркале. Я не обращала внимания на рези в желудке, потому что есть означало жить, а я не понимала, как жить в мире, который ненавидит моих родителей. Я хотела умереть вместе с ними. Атлас уважал моих родителей, особенно маму, потому что она дала ему и Уэсли шанс, и всегда заботился обо мне, даже когда я говорила отвратительные вещи, чтобы прогнать его.

Однажды ночью я постучала в его дверь, потому что плакать в одиночку было невыносимо. Он отвлекал меня своими любимыми романтическими комедиями, когда мне нужно было перестать думать, и в какой-то момент я начала есть то, что он мне приносил. Я очнулась и оказалась живой – и не такой одинокой, потому что Атлас обо мне заботился. Я даже вспомнила, как заботиться о себе самой.

Прошло уже девять месяцев, но я не всегда справляюсь.

– Потом поем.

– Давай я принесу тебе банановых чипсов и торт, мы устроим выходной и посмотрим кино?

Я дергаю его за светлый завиток и киваю.

– Уэсли, ты с нами?

Уэсли прижимает ладонь к груди и запрокидывает голову с преувеличенным вздохом.

– Вы так меня любите, что готовы пожертвовать своим свиданием? Я польщен, но я уже несколько недель не видел своих дам. Возможно, мне нужно дать Рут отдохнуть и уложить Эстер.

– Отличная идея, – соглашаюсь я.

Рут прячется в другом убежище в Филадельфии вместе с их трехмесячной малышкой. Клонирование – удобная штука, если ты в одиночку растишь дочь и заботишься о небожителях, но я уверена, что ей стало бы проще, будь Уэсли рядом постоянно. Хотя мы все в опасности, если не докажем, что Чароходы – герои, а небожители – такие же люди; что мы не просто сосуды, что нас нельзя нанимать (а в тюрьмах – принуждать!), чтобы заряжать жезлы, самоцветные гранаты и наручники, которые используют против нас же. После того как Уэсли уходит, Атлас целует мои пальцы.

– Вернусь через полчаса.

Иногда мне хочется, чтобы нам вовсе не приходилось выходить из этой комнаты. Нову закрыли в мае из-за недостатка финансирования, но обживаться здесь было непросто, зная, что рано или поздно нас неизбежно раскроют и нам придется искать новое место. Я даже не торопилась распаковывать пожитки, но однажды вечером пришла и увидела, что на стенах висят гирлянды, а мои любимые вещи разложены по комнате. Папин бинокль висит у окна, мамины очки для чтения лежат на сборнике колумбийских сказок, который она читала мне в детстве… ну, в еще более раннем детстве, а рядом стоит бутылка звездного вина, которую Атлас подарил мне на восемнадцатилетие два месяца назад. Я приберегаю ее для дня, когда очищу имя родителей. Он превратил класс истории в наш дом, и я молюсь звездам, чтобы инспекторы никогда не нашли нас, потому что у нас не будет времени собрать вещи.

– Возвращайся скорее, – говорю я.

Не успевает Атлас уйти, как в дверь вваливается Айрис. Все хорошее внутри меня немедленно испаряется. Давно минули те времена, когда мы с Айрис росли вместе и делились всем: одеждой, игрушками, постелью, секретами. Я не вламываюсь к ней в комнату, и, черт возьми, она не должна врываться ко мне!

– Извинись.

– Успокойся, – отвечает Айрис. – Надо опять спасать невинного. Где Уэсли?

– Только что ушел, – говорит Атлас.

– Нам нужны все.

Айрис невысокая, но отлично поработала над тем, чтобы выглядеть сильной и властной.

– Почему? Что за небожитель?

– Он призрак.

Я смеюсь впервые за несколько недель. Великолепно.

– Я серьезно, Марибель. – Айрис впивается в меня взглядом. – Я искала призраков с белым пламенем феникса, каких мы видели в ночь восхода Венценосного мечтателя, и нашла одного в вирусном видео. Он нападал на другого призрака со способностями феникса, тот был очень удивлен. Не думаю, что он из ребят Луны, но она наверняка отправит за ним своих Кровавых чародеев.

– Так, погоди. Это спасательная операция или мы пытаемся накрыть банду?

– Два феникса одним выстрелом.

Я никогда не встречала человека, который стал бы призраком по понятным и разумным причинам. Скорее всего, нам придется рисковать головой ради очередного безумного любителя власти. Мы быстро собираемся, надеясь, что эта операция не убьет нас. На всякий случай Айрис целует на прощание свою девушку Еву.

Мы лучше многих знаем, что любимые не всегда возвращаются.

Десять. Энигма. Эмиль

Я чувствую себя так, будто рухнул с огромной высоты.

Я прихожу в себя в больничной палате и издаю стон. Брайтон немедленно вскакивает на ноги и склоняется надо мной. Глаза у него куда краснее, чем в те ночи, когда он до утра засиживался над монтажом.

– Все хорошо, – говорит он. – Не вставай.

Яркие лампы на потолке жгут глаза. Я глубоко дышу, вспоминая приятные события, и пытаюсь успокоиться. На ум приходит первый визит в Солнечный зал на мой тринадцатый день рождения, но счастье немедленно испаряется. Как ребенок, который замирал перед великолепными скульптурами фениксов, смог заполучить их кровь, когда вырос?

– Я не понимаю, – говорю я. – Я этого не делал! Я бы никогда…

– Это потом выясним, – отвечает Брайтон. – Сейчас надо разобраться с ма. Она чуть с ума не сошла, когда увидела тебя, так что Пруденция повела ее в кафе успокоиться.

– Она знает обо мне?

– Я сказал, что на нас напал призрак. Она ничего не знает о твоих силах, но держать их в секрете не удастся.

Он показывает мне телефон. Видео драки в метро везде. Я странно себя чувствую, когда впервые вижу, как серо-золотое пламя охватывает мои руки. Я даже замечаю в огне силуэт феникса: он то появляется, то пропадает.

– Меня прозвали Огнекрылым. – Я читаю первые комментарии. – Я, между прочим, не супергерой из комиксов.

– Да, но там есть имена и получше.

– Я не представляю, как я нас оттуда вытащил. Я даже не хотел стрелять в него огнем.

– Так или иначе, ты был очень похож на героя.

Я борюсь с чувством благодарности.

– Я просто не позволил вас убить. Это не героизм, а здравый смысл.

– С тобой бы многие не согласились.

– Это, например, кто?

– Все твои новые подписчики. – Брайтон дает мне мой телефон.

Я открываю инстаграм. Я никогда не видел столько уведомлений. Счетчик подписчиков обновляется несколько раз, пока я смотрю на экран.

Может быть, я смогу использовать эту платформу, чтобы информировать людей о тварях? Но меня сочтут лицемером, потому что во мне кровь феникса. Откуда-то. Вижу пропущенный звонок от Николаса и сообщение: он пишет, что, если мне нужно поговорить с кем-то, кто меня поймет, он приедет. Мысль о том, что Николасу есть до меня дело, как луч света во тьме.

Не то что сообщения от всяких школьных друзей, которые зовут меня потусить. Очень интересно. На мой день рождения они мой номер явно потеряли, а тут вдруг снова нашли. Подумать только. Два пропущенных звонка из музея. Один от Кирка – он хочет поговорить со мной. Наверное, чтобы проклясть за кражу крови феникса. Второй от Сергея, которого бесит, что моя новообретенная слава превратит его работу в сувенирном в ад. Он спрашивает, приду ли я в магазин на этой неделе. Или вообще когда-нибудь.

– Как думаешь, рассосется? – спрашиваю я.

– Честно? – Брайтон качает головой. – Я посмотрел почти все ролики, в которых люди внезапно обретают способности, и твое просто невероятно популярно. Пламя феникса? Чтобы отвлечь от тебя внимание, понадобится чувак, который воскрешает мертвых.

Великолепно, просто великолепно.

– Наверное, надо рассказать ма, пока она не узнала от кого-то еще.

– Ты точно готов?

– Нет, но пусть лучше от меня узнает.

– Я буду рядом, – обещает Брайтон.

В детстве, когда я еще не понимал всей уродливости мира, я вечно воображал свою свадьбу с разными принцами. А Брайтона интересовала только принцесса, сидящая рядом на троне. Мы никогда не думали, почему именно так, и родители нас тоже не спрашивали. Я говорил о прекрасных принцах так долго, что совершать каминг-аут перед родителями уже не было никакого смысла. Но когда я стал старше и нашел слово, наилучшим образом отражающее мои романтические устремления, – выиграло слово «гей», – мне понравилось рассказывать об этом новым людям. Кроме того, это слово казалось мне очень приятным само по себе. Это было так же нормально, как карие глаза и постоянно взлохмаченные волосы. Но потом мне пришлось понять, что такое принятие – это чудо.

Слово «призрак» ничем хорошим в моем сердце не отзывается. Собираться с духом, чтобы сказать ма, что я из этих, намного страшнее. Будет ли она со мной разговаривать после этого? Выгонит из дома? Я не смогу пожить у Пруденции, потому что ее тетя ненавидит все, что касается колдовства. Может быть, мне придется переехать в Лос-Анджелес вместе с Брайтоном и спать у него в общаге на надувном матрасе. Но я и подумать не могу о том, чтобы оставить ма совсем одну. Надеюсь, она меня не разлюбит.

Возвращаются ма с Пруденцией, обнимают меня, и в груди становится тесно.

– Как ты себя чувствуешь, Эмилио? – Ма гладит меня по волосам. Я отшатываюсь, и мне тут же становится стыдно, но я объясняю, что она просто задела синяк на голове.

– Полиция найдет этих чудовищ, что на тебя напали, – говорит ма. Хотя голос у нее спокойный и уверенный, в глазах я вижу беспомощность. – Я сейчас их вызову.

– Не надо!

Если окажется, что этот конкретный полицейский не любит призраков, я быстро перестану быть жертвой и окажусь ходячим оружием. Возможно, даже привлекут инспекторов.

– Просто хочу забыть обо всем этом.

– И нечего бояться, – говорит ма. – Надо все рассказать полиции, чтобы нападавшего поймали.

Я очень не хочу провоцировать Ортона. Мне просто нужно собраться с духом, прежде чем тайное станет явным. Но колючее чувство вины пытается заставить меня выпалить все разом.

– Я понял, я…

– Ма, дай ему прийти в себя, – перебивает Брайтон. – Ты же не можешь заставить его говорить, раз он еще не готов.

– Все в порядке, – вклиниваюсь я и смотрю на Брайтона. – Инспекторы все равно нас найдут.

– Какие инспекторы? – хмурится ма.

С помощью Пруденции я сажусь.

– Тот дилер в парке толкал какой-то новый наркотик, и все немного вышло из-под контроля. Он и его друг догнали нас в поезде и напали с применением сил. А я… – В голове сущий хаос. – Я защитил нас, задействовав собственную силу.

Эти силы таинственны и пугают меня. Не представляю, как я со всем этим справлюсь. Ма, придерживаясь за стену, идет к стулу, но не успевает: у нее подгибаются колени. Я сбрасываю одеяло и бросаюсь к ней, беру ее за руку.

– Все нормально?

– А с тобой? – В глазах у нее слезы.

Мне вообще ненормально, особенно в душе.

– Эмиль нас спас, – говорит Пруденция. – Он герой.

– Мог бы признаться, что обладаешь силой, – голос ма звучит надтреснуто.

– Сегодня все было впервые. Дилер пытался швырнуть Брайтона на рельсы, я запаниковал, мне стало жарко, и у меня внезапно загорелись руки.

Ма берет меня за ладонь и внимательно ее оглядывает. Следов ожога нет.

– В нашем роду не было огненных колдунов.

Все замолкают. Брайтон смотрит на меня как на незнакомца.

– Ма, пожалуйста, поверь мне… Это… это был огонь феникса. Я не делал этого…

– Эмиль, нельзя просто проснуться и обнаружить в себе кровь феникса! – ма кричит второй раз за неделю, но сейчас она злится куда сильнее. И разочарована намного сильнее. Я снова чувствую себя ребенком. – Вы знаете, через что проходят мои пациенты, вы видели, как мучился ваш отец, и все равно занялись алхимией крови? У тебя тоже ведь есть силы? – спрашивает она у Брайтона.

– Нет. И Эмиль этого не делал. Если ты посмотришь видео…

– Что за видео?!

– Кто-то снял потасовку, – поясняет Брайтон. – Посмотри и поймешь: Эмилю это в новинку, как и нам.

Мы вновь садимся смотреть ролик, и я заставляю себя смотреть дальше, хотя вижу ужас на лице матери, когда на нас накидывается Ортон. Я чувствую себя виноватым за драку, которую не начинал. Я слышу хлопок огня, тишину в вагоне, и краем глаза вижу, как трясет ма, хотя видео давно закончилось.

– Прости, Эмилио. Прости, что не поверила тебе. Но теперь я не знаю, как тебя защитить. Что, если этот человек попытается тебе отомстить? Что, если инспекторы найдут наш дом? Я не могу потерять еще и тебя.

Вообще я надеялся услышать, что все будет в порядке, пусть даже это и было бы пустое обещание, но мать ужасно подавлена, а моя паника нарастает, заставляя меня сделать единственное, что кажется верным.

– Мне нужно побыть одному.

– Я с тобой, – говорит Брайтон. – Одному вдвоем.

Мы уже давно не шутили про «одному вдвоем». В спальне или в поезде мы всегда могли войти в режим одиночества – в этом режиме никто тебя не беспокоит. Но тут другое.

– Совсем одному. Извини, мне нужно как-то уложить все в голове.

– Если понадобится помощь, зови, – говорит Брайтон.

– И меня, – добавляет Пруденция.

Я выхожу из палаты и бросаюсь к ближайшему выходу. Я думал, что меня привезли в клинику к ма, но мимо проходящие врачи одеты в темно-синие халаты со звездами. Как меня вообще занесло в колдовскую клинику? Я выхожу. Учитывая мои длинные ноги и нью-йоркские привычки, хожу я быстро. А сейчас меня еще подгоняют проблемы. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь в паре кварталов от клиники.

Я вернусь домой, соберу рюкзак и придумаю план. Надеюсь, меня примет какой-нибудь приют для небожителей, хоть я и призрак. Кто-то ведь поможет знаменитому Огнекрылому в самый главный и страшный день его жизни?

Одиннадцать. Кровавые чародеи. Несс

Я всю жизнь играю роль. Жаль только, мой род занятий не привлечет ко мне публику, о которой я когда-то мечтал.

Сегодня на Таймс-сквер творится настоящий ад. Туристы толпятся на площади, надеясь увидеть спектакль о пирате. Афишки ходили по школе весь мой десятый класс, но я не пошел на прослушивание, потому что был уверен, что это никогда не выйдет за пределы маленького театра. Ненавижу себя за наследственное высокомерие. Это мое лицо могло висеть над Бродвеем. Я всегда воображал, что буду сниматься в блокбастерах и оскароносных инди-фильмах и играть в мюзиклах, которые будут боготворить на тамблере. Вместо этого я преображаюсь в то, что сейчас нужно Кровавым чародеям.

Жизнь – забавная штука.

Я уже возвращаюсь на базу, когда вдруг замечаю отражение своего нынешнего облика. Светло-русые волосы, довольно симпатичные, и, что важнее всего, бледная кожа, которая позволяет мне справляться с напряженными моментами. Я не идеально похож, но это и не обязательно. Вполне можно проскочить, даже если нос другой формы, ресницы покороче, глаза карие, а не золотые. Важнее всего заметить ключевые черты. Морщинки в углах глаз, обкусанные ногти, родинка на шее – все на месте, близкие люди даже не догадываются о фальшивке. Сегодня мне не нужно глубокое преображение, так что я взял облик у прохожего, спешившего на станцию, когда я уже оттуда выходил. Мне нужно убраться подальше от инспекторов, раз уж Ортон нарушил закон.

Луна потребует его голову, если он все еще на свободе.

А может, и мою.

Я много больших домов видел, но наша нынешняя жизнь с Кровавыми чародеями на Нижнем Манхэттене, в небоскребе Лайт-Скай-Тауэр – это что-то с чем-то. Служба безопасности у самого высокого здания в городе поставлена как следует, но, пока у меня есть пароль, меня пускают с заднего входа, как бы я ни выглядел.

– Дыхание гнева, – говорю я.

Охранник изучает меня, как будто, прищурившись, он разглядит, что скрывает под собой мой облик, а потом впускает в лифт, который взмывает на сто десятый этаж.

Пентхаус – единственное место в небоскребе, где мне разрешено сбрасывать маску. Только банда знает, кто я такой, остальному миру этого знать не положено. Благословение и проклятье. Это хорошо, если учесть, что те, от кого я прячусь, никогда меня не найдут, но при этом никто не узнает настоящего меня. Кем бы я ни был.

Хотелось бы, чтобы преображение для меня было таким же простым, как для оборотня, кровь которого Луна украла, чтобы наделить меня силой. Но, к сожалению, удержание облика дается нелегко. Примерно как не ссать, когда мочевой пузырь полон. Когда облик спадает, мне становится легче. Бледная кожа исчезает, обнажая родную смуглую. Волосы темнеют, завиваются, делаются короче. Возвращаются янтарные глаза матери. Я по ней скучаю, но меня радует, что она не увидит, кем я стал.

Благословение. Проклятье.

Я пересекаю пустую гостиную. Дион нет уже несколько дней, она собирает информацию о поставке гидр, но я не знаю, сильно ли занят сегодня Стэнтон. Выхожу на балкон, ожидая увидеть Луну, смотрящую на Венценосного мечтателя в телескоп. Но там оказываются только Джун и этот жуткий алхимик Энклин, от которого воняет несвежим трупом. Меня вырастили с мыслью, что я должен держать осанку в присутствии людей, которых уважаю, но тут я опускаю плечи: я и пальцем не пошевельну, если Джун или Энклин неожиданно свалятся с балкона. Луна утверждает, что Джун – чудо, но как по мне, она конец всему, что мы знаем. Хотя я пока не понял, хорошо это или плохо.

– Добрый вечер, – говорит мне Энклин, изучая Джун.

– Не сказал бы. А ты как думаешь, Джун?

Она неподвижна, как манекен. Разумеется, она не отвечает. Она никогда не говорит. Наверное, Луна единственная, кто вообще слышал ее голос. Она мелкая, как первая девушка, которую я поцеловал, а глаза у нее такие же мертвые, как у первого парня, которому я признался, что он мне нравится. Сегодня прохладно, особенно наверху, но Джун не ежится, хотя ее белые руки покрылись мурашками. Кровавые чародеи мало похожи на нормальных людей, но Джун самая странная из нас. Наверное, именно ей поручат ликвидировать сенатора, пока не наступил ноябрь.

– Несс, – произносит глубокий голос у меня за спиной, слегка срываясь на шипение. Стэнтон бесшумен, как василиск, которого он поймал, чтобы украсть его кровь. Бесшумнее, наверное, раз он победил. До того как он обзавелся сальными светлыми волосами, желтыми, узкими как у змеи глазами и темно-зелеными венами, пульсирующими под белой кожей, он очаровывал людей, заводил их к себе домой и убивал. Теперь это стало сложнее, конечно.

– Что такое? – спрашиваю я.

Учитывая его мускулы, его силы и его прошлое, я предпочитаю с ним не ссориться.

– Луна ждет у себя, – говорит Стэнтон.

Я тут же иду к ней, потому что нельзя заставлять Луну ждать. Комната погружена в полумрак, и мерцающий экран планшета освещает лицо Луны: усталые зеленые глаза, морщинистую лунно-белую кожу и длинные серебряные волосы.

– Я разрабатываю новую жизнь, от которой мы все выиграем, но только если останусь жива. Понимаешь?

– Да, моя королева.

Когда-нибудь я смогу служить самому себе, а не другим.

– Мне нужен парень из поезда.

Я напрягаюсь. Она за мной следила? Это я слежу за ее жертвами.

– Ты же понимаешь, что тебя снимали? – Луна кидает мне свой планшет, и я вижу ролик потасовки с Ортоном.

– Простите, я…

– Мне плевать, если за тобой следят, при условии, что ты в курсе подобного. Если бы тебя раскрыли, это стало бы серьезной потерей. – Луна заходится диким кашлем и вытирает губы шелковым платком.

– Никто никогда не узнает, кто я.

Слить оборотня сложно. Луна долго трудилась, чтобы убедиться в том, что я не растворюсь в собственной силе (или не погибну из-за нее), но, если я хочу прожить дольше среднестатистического Кровавого чародея, мне нужно действовать решительнее.

Странное совпадение, если учесть, что моя работа – никогда не показываться в одном и том же облике больше одного раза.

Мне не нравится идея второй раз сталкиваться с одним и тем же человеком в огромном мегаполисе. Но все, что сейчас имеет значение, – найти его и привести к Луне, чтобы спасти собственную шкуру.

Двенадцать. Огнекрылый. Эмиль

Спустя десять минут после побега я игнорирую бесконечные звонки и ускоряюсь, пока мои не сообразили, что я задумал. Я объясню все позже, когда окажусь в безопасности. Я заворачиваю за угол своего дома и бегу по ступеням. Налетаю на пятнадцатилетнюю соседку так, что она роняет на пол мусорный пакет.

– Смотри, куда прешь… – Она распахивает глаза.

– Прости. – Я поднимаю пакет.

– Ой. – А вот и начало. – Давай сфоткаемся!

– Извини, мне надо бежать.

Все считают, что моя жизнь стала такой классной. Но не они ее проживают.

Входя в квартиру, я нервничаю. Если в кино герой узнаёт, что он избранный, то по возвращении домой он обычно находит перевернутую мебель, разбросанные документы и битую посуду. Но в нашей квартире все в порядке. Не на месте только я. Я хватаю сумку и набиваю ее одеждой, удерживаясь от желания взять парочку сувениров. Бросаю последний взгляд на спальню, где я вырос, и не понимаю, смогу ли я почувствовать себя дома где-нибудь еще. Сдерживаю слезы и выхожу из спальни, чтобы не уговаривать себя остаться и не подвергать всех опасности.

Открывается дверь, и я замираю, ожидая худшего. Входит тяжело дышащий Брайтон, запирает за собой дверь.

– Ты сбежал, – говорит он, опуская на пол рюкзак.

– Ты бросил ма и Пруденцию?

– Чтобы арендовать безумный скутер и догнать тебя. И куда ты собираешься?

– Если нагрянут инспекторы, мне крышка. Я не знаю, что со мной происходит, но я сам должен разгадать тайну огня феникса, и я не могу рисковать, впутывая тебя в это.

– Хрень какая. – Брайтон трясет головой. – Я с тобой. Мы вдвоем против целого мира. Короли света, помнишь?

– Ты должен защищать ма. У нее остался только ты.

Кто-то стучит в дверь.

– Может, соседка? – предполагаю я.

– Отойди. – Брайтон смотрит в глазок.

Я стою тихо, хотя это я тут могу поджечь кого угодно. Но мне жутко от мысли об инспекторах, которые могут поджидать на лестнице, чтобы обвинить в повреждении общественного имущества и созданию угрозы безопасности пассажирам.

– Не может быть, – говорит Брайтон.

Сердце бросается вскачь. Я готов бежать по пожарной лестнице, но Брайтон улыбается:

– Это Атлас.

– Я слышу, как вы разговариваете. Открывайте, это срочно! – кричит Атлас из-за двери.

Здесь Чароход. Вишенка на торте этого нереального дня.

Брайтон открывает, и Атлас вваливается в квартиру. На нем магоустойчивый жилет, сам Чароход сильно нервничает. Он смотрит через голову Брайтона и замечает меня.

– Ты уже собрался, отлично. Нам нужно идти, за тобой сейчас придут.

– Куда идти, кто придет? – спрашиваю я.

– Заберу тебя на базу.

– Я с ним, – говорит Брайтон.

– Категорически нет.

– Тогда и я с тобой не пойду.

Если Чароходы предлагают убежище, мне нужна защита и для моих близких. Если нет, возможно, нам стоит бежать в страну, где призраков не считают угрозой обществу номер один.

– У тебя есть силы? – спрашивает Атлас у Брайтона.

– Нет. Были бы, я бы вам помог позавчера.

– Что?

– Когда вы сражались с призраком, помнишь? Это я попросил фотку с тобой, – объясняет Брайтон, хотя Атлас в замешательстве склоняет голову. – Ничего, там столько всего произошло, и народу было много. Я ваш фанат! Вы так круто разобрались с работорговцами и спасли ту ясновидицу от отца. У меня есть ваш «Фанко Поп», и…

– Так, оставайся тут и играй в свои игрушки, – обрывает его Атлас. – Эмиль, идем. Твоего брата это не касается.

Я смотрю на Брайтона. Ему решать, хочет он идти со мной или нет. Брайтон протягивает мне кулак, я бью его в ответ, и мы свистим. Мы вместе.

– Не говорите, что я не предупреждал. Времени собираться нет, уходим. – Он выбегает из квартиры, тут же возвращается и запирает дверь. – Там снаружи Кровавый чародей. Есть другой выход?

– Кровавый чародей?

– Другой выход, быстро!

– Пожарная лестница.

Я показываю дорогу, но тут входная дверь слетает с петель, и в квартиру входит Атлас. Еще один. Атласы смотрят друг на друга. На новеньком черная футболка под магоустойчивым жилетом, из-под рукава выглядывает шрам. Тени под глазами темнее, чем я помню.

Второй Атлас смотрит на первого.

– Что за хрень?

– Это самозванец, – говорит первый. – Наверное, в нем кровь оборотня.

– Это в тебе кровь оборотня! – Второй Атлас смотрит на двойника. – У тебя неправильные веснушки. На лбу слишком мало, а на шее совсем нет. – Он улыбается. – А еще ты не сможешь сделать вот так. – Он поднимает руку, и струя сжатого воздуха бьет в грудь первому Атласу, перебрасывая его через диван. – Давайте за мной, – говорит он нам.

За диваном раздается рык, и из-за него встает кто-то другой. Парень, лицо и тело которого растягиваются, съеживаются и меняют кожу. Одежда Чарохода растворяется в светло-сером сиянии, превращаясь в обычную футболку и джинсы. За пару секунд оборотень обзаводится новым лицом – все еще бледным, но длинным, с крючковатым носом и разными глазами: один в два раза больше другого. Я не знаю, настоящее ли это лицо или очередная маска, но желудок сжимается, когда он выхватывает из-за пояса жезл и стреляет в Атласа черным светом.

Атлас откатывается в сторону, черный свет взрывается, оставляя от семейной фотографии только пепел. Я слышал, что жезлы сильны так же, как и небожители, отдавшие для них кровь. Не хотел бы я столкнуться с небожителем, имеющим подобную силу, – или алхимиком, готовым превратить ее в оружие для других. Оборотень кидается к открытому окну, треск и звон бьют по ушам – он уходит по пожарной лестнице.

– Мы пришли отвести вас в убежище, – говорит Атлас.

– Кто «мы»? – спрашиваю я.

– Марибель в машине, а Айрис охраняет вход.

– Это и правда ты! – говорит Брайтон. – Мы встречались позавчера.

– Да, Брайтон, ты хотел сфоткаться, – кивает Атлас и добавляет с усмешкой: – Прямо во время драки.

– Ты знаешь мое имя?

– Ну, мы кое-что посмотрели, когда запись завирусилась. Крутые видосы у тебя.

– Ни фига себе, – говорит Брайтон, и я понимаю, что он еле сдерживается, чтобы не спросить, какой ролик нравится Атласу больше всего.

Атлас хлопает в ладоши.

– Если за вами охотится оборотень, то другие Кровавые чародеи уже наготове. Сюда вы вернуться не сможете, так что у вас есть минута, чтобы собрать все ценное.

Я стою на месте, а Брайтон кидается в нашу комнату.

Я не могу поверить, что самозванец был Кровавым чародеем – призраком с кровью оборотня. Наверное, он хотел зазвать меня к ним. Хотя нет, тогда он пришел бы в своем собственном облике. Значит, он хотел меня обмануть и похитить. И кто знает, что случилось бы с Брайтоном, если бы мы пошли за ним. Может быть, его тоже сделали бы призраком или держали в заложниках, пока я не согласился бы стать Кровавым чародеем. Или что похуже.

Брайтон возвращается с одним из чемоданов, приготовленных для завтрашнего отъезда, и сумкой. Пока он засовывает в нее ноут и зарядки, вываливается рукав худи.

– Вроде все.

А что будет с остальными нашими вещами? А что, если сюда ворвутся инспекторы?

Дико думать, сколько денег выброшено на коллекционные фигурки, игры и книги и как мало это все значит, когда под угрозой наша безопасность. Атлас выходит из квартиры и спускается по лестнице, Брайтон следует за ним, как вторая тень. Я выхожу последним и закрываю дверь. Сбегаю вниз, вспоминая, как выходил поиграть и погулять с друзьями. Теперь я убегаю из дома вместе с братом и одним из самых могущественных Чароходов.

Дверь охраняет невысокая молодая темнокожая женщина с коротким ярко-зеленым ежиком на голове, одетая в магоустойчивый жилет. Айрис Симон-Чамберс, маленькая, но могущественная предводительница Чароходов.

– Почему так долго?

– Помешал Кровавый оборотень, – поясняет Атлас. – Он сбежал.

Не успеваю я представиться, как замечаю на улице толпу. Они держат с полдюжины плакатов, но я вижу только два:

«Уходите, Чароходы! Здесь Огнекрылый!»

«Сгорите в пламени феникса!»

– Все будет хорошо, – говорит Айрис.

Я чувствую себя знаменитостью, когда выхожу из дома под охраной Айрис и Атласа. Я никогда не хотел славы, это мечта Брайтона. Я человек за кадром, меня вполне устраивает анонимность.

Кто-то в толпе начинает скандировать «Огнекрылый!», кто-то просит сфотографироваться, кто-то выкрикивает гадости. Не знаю, как можно ощущать себя в опасности, находясь под защитой Айрис, которая одной рукой поднимает машину и чья кожа непробиваема для чар, и Атласа, который может подвесить в воздухе кого угодно, – но мне очень неуютно.

Сигналит машина, Марибель Люцеро выпрыгивает из джипа и орет, чтобы мы поторопились. Мы идем к автомобилю, и тут из канализационного люка с ловкостью водяной змеи выползает существо, которое я хотел бы никогда не видеть. Со светлых волос и одежды капает вода, пахнет от него гнилью. Темно-зеленые вены змеятся по бледной коже. В глазах вспыхивает кольцо затмения, потом оно исчезает, сменяясь желтыми зрачками-щелками. Я чуть не спотыкаюсь, пытаясь убежать от Стэнтона, Кровавого чародея. В жилах его течет кровь василиска, а его лицо регулярно появляется в разделе «Разыскивается». Стэнтон открывает рот и выпускает струю, пахнущую звериным трупом. Кровь приливает к голове, все расплывается, мы падаем на колени. Сердце бьется все медленнее. Я просто добыча. Стэнтон хватает меня за горло и тащит по улице.

Сразиться со Стэнтоном я не смог бы даже в лучшей форме, так что сейчас я только и делаю, что пинаю воздух и бью его по запястью. Не представляю, куда он меня тащит. Я пытаюсь вызвать огонь, но ничего не получается. Я уже готов сдаться, как вдруг Стэнтон вопит от боли и отпускает меня. Он вытаскивает нож из живота и бросает его на землю, зажимая рану. Сквозь туман я вижу, как к Стэнтону плывет Марибель. Подойдя к нему, она яростно пинает его в грудь, пока тот не падает.

Она хватает нож за перламутровую рукоятку и смотрит на окровавленный клинок, который плавится от красной кислоты.

– Ты уничтожил клинок моего отца, – сообщает Марибель Стэнтону, будто он сам воткнул его в себя. Помогает мне встать. Подходит Айрис. Она чуть пошатывается.

– Давай его в машину.

– Великолепная идея, капитан. Что бы мы делали без твоих гениальных команд?

– Давай не сейчас… в сторону!

Айрис пихает нас, подбрасывая на фут в воздух, мы падаем и катимся по тротуару. Мне плевать на царапины и боль – я вижу, как корчится Айрис, которой кислота разъедает плечо. Она подставилась под удар. Стэнтон набрасывается на нее, размахивая руками и ногами. Она пытается отбиваться здоровой рукой, но он быстрее.

– В машину, – приказывает Марибель, бросаясь на помощь.

Атлас помогает Брайтону забраться на заднее сиденье джипа и погрузить багаж, а потом подлетает к нам. Порыв ветра поднимает Стэнтона в воздух, Атлас пригвождает его к стене и кричит всем, чтобы они убегали. Я остаюсь помочь Айрис.

– Я сказала: в машину! – орет Марибель.

– Я пришла спасти тебя, Эмиль! – вопит Айрис.

– Хорошо, хорошо.

Мы залезаем в машину, мы с Брайтоном садимся сзади, за Марибель и Айрис. Марибель громко гудит, Атлас отпускает Стэнтона, так что тот падает на землю, и одним прыжком оказывается на водительском сиденье. Поверить не могу, что сейчас мы уберемся отсюда.

– Айрис, держись, доставим тебя к Еве, – говорит Атлас, заводя машину. – Что за…

Девушка с огромными глазами, серебряными волосами и белой, как луна, кожей поднимается с земли. Она босая, истекает по́том и одета в тяжелый свитер, спадающий до колен и почти скрывающий черные шорты.

– С дороги! – кричит Атлас.

Девушка не реагирует.

– Ладно.

Он высовывается в окно, и в девушку ударяет столб ветра. Вокруг кружится мусор. Она не реагирует.

– Это она, – шепчет Марибель. – Она, она!

– Кто? – спрашивает Брайтон.

– Небожительница, пережившая Блэкаут, мы видели ее на записи. – Марибель хватает Айрис за колено. – Она должна знать, что произошло с нашими родителями!

Марибель тянется к двери, но Айрис удерживает ее здоровой рукой. Не похоже, чтобы она прилагала хоть какие-то усилия, но Марибель не может вырваться.

– Что ты делаешь? Отпусти!

– Поехали! – кричит Айрис.

– Не смей! Атлас!

Атлас колеблется, потом выглядывает в окно и двигается вперед.

– Стэнтон приходит в себя, Мари. Прости.

Девушка не уходит с дороги. Она просачивается сквозь джип, как будто сама сделана из ветра.

– Пожалуйста! Это, может быть, наш единственный шанс выяснить, что ей известно! – Глаза Марибель наливаются слезами, но мы уезжаем. – Она может очистить имена наших родителей.

Айрис стонет от боли.

– Я понимаю, что ты с радостью понаблюдаешь, как я умираю, но у нас тут пара спасенных, которые пережили аж две драки с призраками. Мы обязаны доставить их в Нову.

– Что за Нова? – спрашивает Брайтон.

– Наш штаб. Нам многое нужно тебе рассказать, Эмиль.

Тринадцать. Нова. Эмиль

По дороге в Нову мир за окном проносится размытым пятном. Атлас ведет так, будто за нами гонятся инспекторы, и меня страшно тошнит. Если бы Айрис так явно не сдерживалась, чтобы не кричать от боли, я бы попросил остановиться и сунул два пальца в рот. Когда этот дикий день уже закончится?

Но чем мы ближе к Нове, тем больше мне кажется, что Чароходы заталкивают меня глубже в хаос, а не защищают от него. Когда мы въезжаем в Бруклин, Марибель заканчивает разговор с Уэсли Янгом. Она ругает его за то, что он не успел поучаствовать в моем спасении, и велит забрать ма из клиники и вернуться как можно скорее. Потом звонит в убежище и говорит, что Айрис пострадала от кислоты Стэнтона и нуждается в серьезном лечении. Если такой могущественный человек, как Айрис, защищенный от заклинаний, то и дело теряет сознание, я бы давно уже помер. Тяжело видеть, что из-за меня кто-то пострадал.

Мы въезжаем на оживленную заправку в Бед-Стай. Я начинаю нервничать: вдруг меня кто-нибудь узнает. Но тут нас поглощает огромная вспышка. Я кричу и закрываю глаза рукой, сжимаюсь, ожидая взрыва.

– Это просто иллюзия, – говорит Атлас.

Я открываю глаза. Заправка оказывается заброшенной и растерзанной, как будто ее ограбили.

– Здесь безопасно?

– Насколько мы можем это гарантировать.

– Когда-нибудь мы придумаем, что делать, чтобы не бояться предателей, – добавляет Марибель.

Айрис стонет и прижимает куртку к ране.

– Марибель, не начинай опять, особенно сейчас, когда у меня плечо плавится!

– А я не хочу, чтобы ты забыла, как из-за тебя погибли трое! Когда ты решила, что суперинтендант будет поступать правильно, а не искать выгоды. Этого бы не случилось, если бы главной была я.

– Но ты не главная, и все благодарят за это звезды.

Я ничего не знаю об отношениях Марибель и Айрис, но лично я предполагал, что дочери Чароходов будут поддерживать друг друга в это непростое время. Не буду врать: сложновато сохранять оптимизм, когда в команде такие настроения.

Мы едем вверх по холму и паркуемся перед двухэтажным зданием. Вывеска сообщает, что это начальная школа Нова Грейс для небожителей. Я, конечно, давно не ребенок и не думаю, что штаб-квартира Чароходов должна быть огромным плавучим зданием, но я ожидал чего-то более внушительного, что ли. Вроде небоскреба, набитого новенькой техникой. Но вообще мне нравится: школа, где небожители могут свободно практиковаться в колдовстве, сама по себе интересна.

Мы вылезаем из машины. Входя в Нову, я ощущаю себя персонажем фэнтези, который узнал, что он не такой, как все, и теперь должен ходить в школу, чтобы научиться управлять своими силами. Правда, тут нет ничего особенно фантастического вроде движущихся лестниц или светящихся источников. Коридор такой же, как в любой школе, с легким намеком на проблемы небожителей. Плакаты на стенах напоминают, что использовать колдовство на публике нужно разумно, рассказывают, когда надо надевать короткие плащи, сообщают о факультативных тренировках с гениальными учеными и все такое.

Молодая женщина с коричневой кожей и черными волосами до плеч выбегает из аудитории и наставляет на нас жезл, горящий тем же розовым кварцем, что и камни в ее ожерелье.

– Пароль!

– У тебя есть пароль? – спрашивает Атлас у Марибель.

– Неа, мы все убежали спасать Эмиля, – отвечает Марибель и указывает на Айрис. – Ева, твоей девушке очень плохо. Думаю, ты хочешь ею заняться.

– Пароль, – повторяет Ева, и наконечник жезла наливается светом. Рука у нее дрожит, она не отводит взгляда мокрых глаз от Айрис. – Назовите пароль, это серьезно!

– Перо пламени, – выдыхает Айрис, падая на колени.

Ева отбрасывает жезл, бежит к Айрис и начинает осматривать рану.

– Может, отвести их в комнату? – спрашивает Атлас.

– Хорошая мысль, – говорит Марибель и велит нам идти за ней. Мы остаемся зачарованно таращиться. – Поверьте, вы не хотите здесь оставаться. Это не самое приятное зрелище.

Мы оглядываемся назад, но видим только, как Ева склоняется над Айрис и прижимает руки к ране. Мы поднимаемся по лестнице, и от стен эхом отдается дикий крик. Примерно так же кричала ма, узнав о смерти Абуэлиты. Я никогда не смогу это забыть.

– С Айрис все хорошо?

– Будет хорошо, – говорит Марибель.

– А в чем смысл паролей? – спрашивает Брайтон.

– Мера предосторожности. Нас пару раз предавали.

Мы идем по коридору, и Марибель рассказывает, как их убежище в Западном Гарлеме раскрыли из-за трех находившихся на их попечении небожителей. Они так боялись ареста и тюрьмы, что устроились работать инспекторами с высокой зарплатой и медицинской страховкой. Чтобы доказать свою верность, они выдали местоположение убежища. Сложно понять небожителей, которые становятся телохранителями для политиков, возражающих против самого их существования.

Марибель приводит нас в комнату, увешанную звездными картами и плакатами с детскими песенками об основных созвездиях. Бронзовые планеты свисают со стальной решетки, медленно вращаются, отбрасывая дрожащий свет и тени, но Марибель тут же отключает их.

– Тесновато, но ничего лучше предложить не можем.

– Нас устраивает, – говорит Брайтон, смотря в окно в серебряный телескоп.

– Каков наш план? – спрашиваю я. – Ева нас тоже вылечит, когда закончит с Айрис?

Марибель ерошит ладонью темные волосы, глубоко вздыхает и вытаскивает телефон.

– К счастью для Евы, никто из вас серьезно не пострадал. Ей необходим отдых. – Марибель идет к двери, печатая на ходу. – Сейчас мне нужно найти в Сети ту девушку, но я пришлю кого-нибудь с аспирином и едой, и скоро мы снова поговорим.

Я не успеваю спросить о плане действий – она уходит.

– Очень круто, – говорит Брайтон, изучая комнату. Уверен – он мечтает исследовать все здание. – Интересно, как долго они тут прячутся?

– А от меня чего хотят? – Я сажусь на ковер в форме кометы.

– Чароходы? – Брайтон садится рядом.

– Чароходы и Кровавые чародеи.

– Ну, чтобы ты присоединился к ним.

В детстве мы рисовали себя в магоустойчивых жилетах Чароходов. Брайтон на своих картинках летал с одной миссии на другую. Я на своих телепортировался, но тогда я не думал, что силу можно использовать, чтобы сбежать от опасности, как думаю сейчас. Я мечтал переноситься в горы и спать под звездами, плавать неизвестно где вместе с родными и спасать гнезда фениксов.

– Я ни за что не стану Кровавым чародеем, но и Чароходом быть не хочу, – голос у меня дрожит. Я устал, боюсь и умираю от голода. – И мне не нравится уровень безопасности здесь, ведь два других убежища уже раскрыли.

– Ты же слышал, что говорила Марибель в машине: они учатся на своих ошибках. Только самоубийца нападет на место, где Чароходы будут выступать на домашнем поле. Мы даже не знаем, сколько тут еще небожителей и какими силами они обладают. Интересно, мы их увидим?.. – Взгляд у него отсутствующий.

Никто не должен так жить – прятаться в какой-то школе от инспекторов и бандитов. От ужаса я дышу все чаще, слышу в голове крик феникса, и мне вдруг становится жарко.

– Я не должен был получить эти силы. – Я отчаянно трясу головой. – Что помешает мне сжечь это здание дотла?

– Я. – Брайтон берет меня за плечо.

Поверить не могу, что я пытался сбежать в одиночку.

Через некоторое время появляется Атлас с бутылками воды, протеиновыми батончиками и аптечкой. Я закидываюсь аспирином, пока Брайтон перевязывает мне исцарапанную руку. Снова открывается дверь. Я жду Марибель или Атласа, но это Уэсли. Белый парень примерно нашего возраста и роста. Он здоровый, как футбольный полузащитник, не знающий пощады, и одет в футболку со знаком Чароходов. Наверняка самодельную, но выглядит очень официально. На постере, который Брайтон повесил у нас в комнате, Уэсли по-военному коротко подстрижен, но сейчас темно-русые волосы отросли и стянуты в хипстерский пучок. Он еще симпатичнее, чем я думал.

– Вот вы где! – говорит Уэсли, выглядывает в коридор и орет: – Они тут!

Улыбается мне и протягивает руку, но Брайтон вскакивает и лезет между нами.

– Я твой фанат! – кричит он. – Уже не помню, сколько раз я пересмотрел то видео, где ты взбегаешь по стене и предотвращаешь кражу драгоценностей.

– Вообще я тогда просто шопинг устроить хотел, – усмехается Уэсли и снова смотрит на меня. – Извини, что не смог поддержать команду, я был на полпути к Филадельфии, к семье. Но зато я смог забрать твоих.

Я не успеваю ничего сказать: в комнату влетают ма и Пруденция. Сегодня у меня примерно десять тысяч раз останавливалось сердце, и сейчас кажется удивительным, насколько приятно и спокойно мне делается при виде родных. Как будто я не такой хрупкий, как воображал. Ма обнимает меня так крепко, что становится в два раза больнее, но мне все равно. Она без передышки тараторит, что ужасно рада видеть меня живым.

– Ты тоже поехала? – спрашивает Брайтон у Пруденции и обнимает ее.

– Странно, что вы без меня вообще выжили, – отвечает она.

– А как же твоя тетя? – вспоминаю я.

– Да пофиг. Я здесь ради вас.

Я изо всех сил ее обнимаю.

– Нельзя так убегать, Эмилио, – говорит ма.

– Я же не мог оставаться дома, – возражаю я. – Меня все считают героем, а какой герой подвергает риску собственную семью? Мне пришлось бежать, чтобы разобраться в том, что со мной происходит.

– Мы – твой дом, – говорит ма, – и мы с тобой.

Брайтон громко хлопает в ладоши.

– Вот и отлично. Раз все собрались, нужно продумать следующий ход. Айрис намекнула, что за силами Эмиля что-то скрывается. Может быть, речь идет о какой-то избранности, с которой мы можем помочь.

Ма трясет головой и сжимает мою руку.

– Брайтон, ты завтра едешь в колледж.

– Нет, не еду! Нельзя просто взять и замести силы Эмиля под коврик!

– Но и бросаться под перекрестный огонь мы тоже не будем! – Ма краснеет. Я не хочу, чтобы она себя так накручивала.

В дверь громко стучат, и входит Айрис. Она сняла жилет, в рубашке у нее большая дыра, но там, где кожа раньше текла и пузырилась, остался только маленький шрам. Она кивает ма и Пруденции.

– Как все себя чувствуют?

– Все в порядке, – отвечает Брайтон. – Нормально. А ты?

– Жить буду, спасибо Еве. Эмиль, нам надо поговорить.

– Это еще о чем? – спрашивает ма.

– Как ваш сын обрел силы, которые не должен был обрести. – Айрис еле переводит дыхание. Она держится не так прямо, как при первой нашей встрече, она устала и измучена. Кажется, до конца Ева не лечит. – В этой войне очень много пешек. У нас есть сведения и теории, которые помогут Эмилю превратиться в крупного игрока.

– В солдата, – отвечаю я.

Одним взглядом можно сказать все.

Четырнадцать. Сын вечности. Эмиль

Пришла пора объединить звезды моего созвездия.

Айрис ведет нас в бывшую лабораторию, превращенную в зал заседаний. Стальные котлы сложены между двух шкафов, набитых ингредиентами для зелий. На маркерной доске ярко-синим маркером написано мое имя, а к именам Брайтона и родителей тянутся стрелки. Чароходы раскопали наши аккаунты в социальных сетях, сведения из колледжей, о моей работе в музее, изучили канал Брайтона на ютьюбе. Марибель сидит за глянцевым полукруглым столом и листает толстенный учебник. Ева выглядит так, как будто умирает от похмелья. Она допивает бутыль воды, а потом машет нам. Атлас тычет в клавиши ноутбука со скоростью хакера, за ним наблюдает Уэсли.

– Вам что-нибудь нужно? – спрашивает Уэсли.

– Нормальная жизнь, – отвечаю я. Атлас и Уэсли сочувственно на меня смотрят. Я сажусь по центру стола между Брайтоном, Пруденцией и ма. – Что от меня нужно Кровавым чародеям?

– Мы отметили значительный рост активности призраков после появления Венценосного мечтателя, – говорит Айрис, стоя у доски. – Схватка, которую мы видели в интернете, конечно, жуткая, но мать велела мне следить за любыми призраками с серым и золотым огнем. А у тебя они оба, Эмиль!

– Эй, ты об этом не говорила. – Марибель наконец отрывается от книги.

– Это тайна, – поясняет Айрис.

Марибель захлопывает учебник.

– Как можно доверять лидеру, который не доверяет команде и скрывает какие-то тайны? Упаси звезды, но вдруг с тобой что-нибудь случилось бы? Тайна умерла бы вместе с тобой.

– Кстати, я знала, – говорит Ева, вставая рядом с Айрис и беря ее за руку. – Узнала через месяц после Блэкаута. Это всего лишь гипотеза – и она бы постоянно отвлекала нас от всего, что случилось с января.

– У нас не должно быть секретов, – заявляет Марибель. – Это вопрос жизни и смерти.

– Это единственный секрет, – говорит Айрис. – Обо всем остальном я узнала случайно.

Марибель не успевает возразить, потому что заговариваю я:

– Вы не могли бы объяснить, что происходит?

– В тебе течет кровь солнечного серого феникса, – отвечает Айрис.

– Я что, взломал код?

– Как и Батиста де Леон. Он никогда не занимался алхимией крови, и его способности поразили его самого. Он признался в этом только Чароходам, которых первым созвал на встречу, и они пришли к выводу, что Батиста в прошлой жизни был призраком с кровью феникса, который вновь успешно переродился.

– Ты думаешь, что Эмиль – новое воплощение Батисты? – Брайтон глубоко вздыхает.

– Это невоз…

Я захлопываю рот.

Сегодня все, что казалось невозможным, оказывается очень даже возможным.

– По датам сходится, – говорит Айрис. – Ты родился спустя несколько дней после смерти Батисты.

– Переродился, – в ужасе шепчет Марибель.

– Это не я! Это невозможно! Фениксы возрождаются в том же облике, а я совсем на него не похож.

– Это возрождение духа Батисты. Сил и души.

Несколько часов назад я был всего лишь подростком, у которого случилась паническая атака в парке, а теперь я реинкарнация основателя Чароходов. Это уже перебор. Нельзя ли миру заняться чем-то другим? Кстати, я неплохо знаю историю призраков с кровью солнечного серого феникса, и это заставляет меня задуматься.

– Только не говорите, пожалуйста…

Айрис продолжает тихо, как будто ощущает весь ужас в моем вопросе:

– Батиста верил, что был реинкарнацией Кеона Максимо.

Я замолкаю и пытаюсь придумать что-нибудь, чтобы это опровергнуть. Но мы не знаем точную дату смерти Кеона. Мы только знаем, что он пал от рук Сияющих рыцарей, казнивших его за преступления против фениксов.

– Почему Батиста так думал? – спрашиваю я.

– В детстве его часто беспокоили вспышки случайных воспоминаний, к которым он не имел никакого отношения. Потом он сложил два и два. Когда Батиста понял, что в прошлой жизни именно он стал причиной появления призраков, он создал Чароходов – при помощи психоалхимика Сьеры Кордовы. Он хотел творить добро украденными силами, которые получил против своей воли.

Я вскакиваю со стула, чуть не натыкаюсь на ма и кидаюсь к окну, чтобы вздохнуть.

– Но это бессмысленно. Я не помню ничего необычного. К тому же фениксы очень быстро стареют. Мне восемнадцать!

– Кровь феникса еще не делает тебя фениксом, – объясняет Марибель. – Ты человек и стареешь как обычный человек… который вдруг оказался потомком величайших и страшнейших призраков в истории. Вот такой облом.

Если бы я мог превратиться в феникса и вылететь в окно, прежде чем меня обвинят в развязывании войны в прошлой жизни, я бы слинял за миллисекунду.

– Значит ли это, что возродиться может любой призрак с кровью феникса? – спрашивает Брайтон.

– Возможно, – отвечает Айрис. – Призраков в колдовском сообществе очень мало. Мы не можем до конца изучить, на что они способны. Призрак, с которым ты дрался в поезде, просачивался сквозь двери. Этого не умеют ни фениксы, ни другие твари. Возможно, он был призраком в прошлой жизни, и его дух возродился в теле небожителя. Сейчас мы можем только строить предположения.

– Вот если бы мы нашли небожительницу с теми же силами… – усмехается Марибель. – И расспросили бы ее о силах и о том, что она делала во время Блэкаута. Хотя погодите!..

Я напоминаю себе, что это все теории и ни в чем нельзя быть уверенным.

– Хорошо, предположим, эта штука с возрождением работает. Тогда почему силы проявились так поздно? Мы с Брайтоном близнецы. Сила не должна была поделиться между нами в утробе?

– Не знаю уж, как работает сила феникса, – Брайтон пожимает плечами, – но, может, если мы родились одновременно, она как-то испортила вторую силу?

– Может, – говорит Айрис. – Опять же, у нас очень мало сведений.

Ма переводит взгляд с меня на Брайтона.

– Мальчики, мы не могли бы поговорить наедине?

– Ты что, знала о моих способностях? – спрашиваю я, пытаясь не расплакаться. Она не отвечает. – Если это имеет какое-то отношение к происходящему, лучше бы тебе рассказать все прямо сейчас.

– Давайте оставим их одних, – говорит Пруденция Чароходам, вставая.

Никто не двигается с места. Все смотрят на ма. Она уставилась на свою ладонь, как всегда, когда нервничает.

– Ма, расскажи, что вы сделали со мной, а то я взорвусь.

– Мы тебя спасли, – отвечает она. – Мы с твоим отцом тебя спасли. Тебя бросили, а мы тебя… взяли.

– Не понимаю.

Брайтон стоит рядом со мной и, похоже, еле держится на ногах.

– Кажется, она говорит, что… что тебя усыновили, Эмиль.

В голове проносятся десять тысяч мыслей, но я ничего не могу сказать.

Это все бессмысленно. При чем тут какие-то силы? Я уже не знаю, кто я. Меня зовут Эмиль. Мое второе имя – Донато, подарок богов. Фамилия – Рэй. Но теперь я потерял уверенность даже в этом, и в горле возникает твердый комок, не дающий дышать. Меня назвали в честь человека, который даже не был моим дедом? Я правда подарок богов? Могу ли я быть Королем света, если я даже не Рэй?

Почему мои биологические родители от меня отказались?

Я девять месяцев провел в чьей-то утробе, но даже не знаю в чьей. Я вырос, читая истории о сиротках, и всегда радовался, что моя-то семья меня любила. Родители, которые меня кормили, укачивали, заботились обо мне, учили меня разговаривать, читать и любить. Как что-то настолько реальное могло оказаться иллюзией?

Я придумываю свою историю заново, и меня терзают темные мысли. Я не Рэй. Все семейные фото со мной – обман, как будто меня прифотошопили из жалости.

Я не могу дышать.

Брайтон мне больше не брат. Мы не близнецы, нас не объединяют кровные узы. Но, глядя на его лицо, я понимаю, что, по крайней мере, врали нам обоим.

Я пытаюсь найти слова, хотя бы одно. И выдавливаю только:

– Кто?

– Надо было тебе сказать…

– Так кто?.. И как…

– Мы не знаем, кто твои биологические родители, – говорит ма.

– Ого, ну конечно. Если ты хочешь таким образом выгнать меня из дома, то могла бы хотя бы найти адресок.

Что это за кошмар?

В книжках, когда персонаж оказывается избранным, обычно перед ним возникает взрослый мудрец, который рассказывает герою, как жить дальше. Но у меня есть только горстка подростков, которые сами ничего не понимают. Они только бросают дротики и молятся звездам, чтобы попасть в цель.

– Не понимаю, – говорит Брайтон. – Если Эмиль не родился вместе со мной, то когда?

– В тот же день.

– Что ж, хотя бы мой день рождения не ложь. Теперь все отлично. – Я притворно бью Брайтона кулаком в кулак.

– Насколько смогли определить врачи, ты тоже был новорожденным.

Я представляю, как Брайтон родился без меня, и понимаю, что мое свидетельство о рождении – подделка; и я бы даже никогда об этом не узнал и не допытывался бы у родителей.

Я хочу пробить стену огненным кулаком.

– И что же случилось? Меня положили в корзинку и подбросили под дверь?

Когда ма плачет, мы с Брайтоном бросаем все дела и бежим к ней. Если ей хочется побыть одной, она плачет в ванной, включив душ, или запирается у себя в спальне. Но обычно она позволяет нам обнять себя и напомнить ей, какая она отличная мать и как мы стали теми, кем стали, только благодаря ее любви.

Сегодня мы держимся в стороне.

– Когда я родила, Леонардо захотел подарить мне воздушные шарики, но в больничном сувенирном кончился гелий, так что он ушел поискать их в другом месте. – Ма вытирает слезы тыльной стороной ладони. – Я всегда воображала, как беру своего ребенка на руки в комнате, полной нарциссов и воздушных шариков, и ваш отец хотел воплотить эту мечту. Он вышел на улицу – ты плакал на углу, в двух кварталах от больницы, весь раскаленный от солнца. Рядом никого не было. Ни записки, ни одеяльца. Ваш отец никогда не говорил ничего плохого про человека, который тебя бросил, кто бы это ни был. Он принес тебя в больницу, и тобой занялись врачи и медсестры. Вот такой он был. Он сразу решил защищать тебя – так же, как когда первый раз взял Брайтона на руки. Бегал между вами.

Чароходы и Пруденция молчат.

Какое прелестное воспоминание о нашем отце мать могла унести собой в могилу. Брайтон выглядит так, как будто сейчас расплачется.

– Я не видела тебя до того вечера, – говорит ма. – Полиция приехала заняться этим делом, но, когда я увидела, какой ты маленький, во мне что-то дрогнуло. Мы не знали, что произошло: то ли твои биологические родители не могли позволить себе ребенка, то ли их одолела какая-то тьма и заставила вот так тебя бросить. Но мы знали, что ты будешь жить с нами. Ваш отец так на тебя смотрел, как будто не допустил бы до тебя ни одного человека в мире.

– Почему ты мне не сказала?

– Мы хотели, чтобы тебе жилось легко, чтобы ты не чувствовал себя лишним.

Тишину в комнате нарушает возглас Уэсли. Айрис что-то стремительно печатает на ноутбуке.

– Миссис Рэй, где ваш муж нашел Эмиля?

– В паре кварталов от стадиона «Гранд Гиббус» в Бронксе.

– Довольно далеко от места смерти Батисты. – Айрис смотрит на карту на экране. – Не складывается.

Никто не знает фениксов лучше меня.

– Серые солнечные никогда не возрождаются на том же месте, где умерли, – говорю я безжизненным голосом. – Защитная тактика. Их пепел отлетает в сторону и воплощается в другом месте, чтобы на нового феникса не смогли напасть.

Ева клюет носом, но тут же вскидывается.

– Может быть, наша теория о том, что дух возрождается в чужом теле, неверна. Твоя мать сказала, ты весь горел. Возможно, это не потому, что твой отец нашел тебя на солнце, а…

– Я родился в пламени, – говорю я.

– Переродился, – поправляет Марибель.

– А дальше вы что начнете предполагать? Что я избранный, которому суждено положить конец этой войне? – Я жду ответа, но все молчат. – Да перестаньте.

– Нет никаких избранных, – говорит Марибель. – Мы сами выбираем, сражаться нам или нет. Но ты, кажется, имеешь к этой войне чуть больше отношения, чем другие.

– Если ты останешься с нами, мы сделаем из тебя непобедимое оружие. Каким был Батиста, – говорит Айрис.

Бросаться огнем – это не пассивная способность. Я понимаю, что могу переломить ход любой битвы. Но я не хочу становиться отточенным кинжалом или заряженным жезлом.

– Вот насчет Батисты не надо, ладно? Это прошлая жизнь, которой я не помню. Круто, что он был героем, но это вовсе не значит, что я тоже должен.

Чароходы, кажется, не согласны.

Айрис глубоко вздыхает:

– Если создание подобных сильных призраков не дело рук какого-то нового алхимика, то спорю на что угодно – это Луна Марнетт и ее Кровавые чародеи. Мы уже несколько лет пытаемся поквитаться с Луной, но после Блэкаута правительство занято только тем, чтобы превратить жизнь небожителей в ад, пока она собирает армию. Кажется, она даже вербует самих небожителей. Нам нужны все, Эмиль. Мы можем перевезти тебя и твою семью в другое место, но, если за тобой гонятся Кровавые чародеи, ты будешь убегать до конца своих дней.

– В кои-то веки она права, – говорит Марибель. – Становись Чароходом. Развивай свою силу и заставь их пожалеть о том, что они назначили тебя мишенью.

Я не могу сделать такой выбор. Я весь дрожу.

– Мне не нужны эти силы.

– Тогда сиди здесь и думай, как от них избавиться, – говорит Марибель, как будто у нее нет времени на мое сопротивление, как будто через мгновение начнется бой. – Батиста и Сьера работали над средством для изгнания силы призрака. Но, Эмиль, ты никогда не вырвешься из этого цикла войны, если не поможешь прикончить Кровавых чародеев раз и навсегда. Это меньшее, что ты можешь сделать, особенно если учесть, что технически ты создал это зло.

– Нет, не я!

Я бросаюсь к двери и выбегаю в коридор. Мне хочется на улицу, но что потом? Я нахожу лестницу, которая ведет на крышу. Там я прижимаюсь к карнизу так крепко, что едва не ломаю запястья. Я глубоко дышу, но этого не хватает, чтобы сбросить с плеч тот груз, который мир на меня повесил, так что я ору на Венценосного мечтателя, как будто во всем виновато созвездие.

– Эй, – окликает меня Брайтон.

Я залезаю на генератор и смотрю на город. Брайтон садится рядом.

– Твоя сила может изменить наш мир, – произносит Брайтон после затянувшегося молчания. – Разве не об этом мечтал маленький Эмиль?

– Тогда я просто не мог придумать ничего получше.

– Ты можешь не сражаться, если не хочешь.

– Конечно, не хочу! Но они почти открытым текстом говорят, что во всем виноват я, потому что две жизни назад я начал эту войну. Я не Батиста, я не знаю, что с этим всем делать. Если они со Сьерой не смогли придумать, как покончить с призраками, почему кто-то думает, что я смогу? Я не хочу влезать в это, чтобы погибнуть, как и остальные, Брайтон.

– Но есть и хорошее! Ты возродишься. Твои силы позволяют тебе пробовать снова и снова. – Брайтон щелкает пальцами. – Можно придумать тебе крутое супергеройское имя типа Неубиваемый король или Сын вечности.

– Я не хочу сражаться за свою жизнь вечность.

Брайтон извиняется, потом ненадолго замолкает.

– Ты ничего не должен Чароходам только потому, что они нас спасли. Но знаешь что? Переспи с этой мыслью. Сегодня мы как будто катались на американских горках, не пристегнув ремень. Я тебя знаю. Ты пожалеешь о том, что ушел, упустив шанс сделать добро.

Кажется невозможным, чтобы кто-то знал меня, учитывая, что я сам о себе ничего не знаю.

– Ты правда не поедешь в Лос-Анджелес завтра?

– Нет. Я с тобой до конца.

– Ты же расстроишься, если я уйду из Новы?

Брайтон вздыхает.

– Я бы, конечно, хотел, чтобы у нас у обоих были силы. Короли света. Огненного света. Но я стану твоим помощником и буду бороться за твою жизнь, пока мы не поймем, как тебя спасти.

Я плачу, мы бьем друг друга кулаком в кулак и свистим. Все же в моей жизни существует огонь, который не задуть даже сегодняшней буре.

– Ты мне не помощник. Ты мой брат.

Пятнадцать. Брат сына вечности. Брайтон

Никто мне не верил. Я знал, что не видать нам нормальной жизни. Я это предвидел.

Я подсознательно чувствовал, что Эмиль вечно надо мной смеялся, но я был прав. Нам суждено стать частью великой битвы. Прямо сейчас Эмиль – единственный воин, в котором заинтересованы Чароходы, но я докажу, что я тоже способен быть оружием.

К концу дня все уже знают, что это должен был быть я. Что это все мое: силы, прошлые жизни. Я рожден для жизни Чарохода, а Эмиль нет. Я его не оттягиваю в сторону. Он тоже кому угодно скажет, что я справился бы с колдовством куда лучше.

Я докажу это, когда Венценосный мечтатель наконец сделает меня небожителем. А пока я очень надеюсь, что мы сможем остаться в Нове, но это решать Эмилю. Поездка в колледж в Лос-Анджелесе теперь кажется такой незначительной… Нам нужно спасти сотни небожителей. Нельзя отворачиваться от них.

Я не жду, пока проснутся Эмиль и Пруденция, встаю с надувного матраса и иду гулять по Нове, чтобы отвлечься от семейных новостей. Вчера мы с Эмилем слезли с крыши и сказали ма, что нам нужно побыть одним и мы пока не готовы разговаривать. Честно говоря, сегодня мы, наверное, тоже еще не готовы.

В коридоре я вижу кучку детей, которые разбегаются, радостно подпрыгивая. Все уже в курсе, что мы здесь. В других классах и кабинетах просыпаются люди, убирают раскладушки и спальники. Я прохожу мимо компьютерного класса, где на руках у женщины плачет младенец. Хотелось бы мне знать их прошлое.

В кабинете испанского читают несколько девочек. Одна висит в воздухе в такой позе, будто растянулась на полу. Левитация – самая обычная для небожителей способность, но все же я очень впечатлен. Как будто вижу, что кто-то выжал от груди несколько сотен фунтов, не обладая силовыми способностями.

В спортзале небожители играют в баскетбол при помощи суперспособностей. Девочка ведет мяч без рук. Наверное, это телекинез. Или что-то еще, например связь с резиной или воздухом, которая позволяет ей контролировать мяч. Она проводит его под ногами соперника и пытается передать напарнику – но тут из ниоткуда появляется другая девочка, перехватывает мяч и исчезает так же быстро, как появилась. Она телепортируется по полю, по несколько футов за раз, и никто не может ее остановить – она добирается до кольца и кладет в него мяч.

Глядя на этих небожителей, думаешь, что колдовство – это праздник. Я не знаю, через что им пришлось пройти, чтобы оказаться под защитой Чароходов, но лично я бы использовал свою силу как топливо, чтобы выйти на улицу и сделать мир лучше. Если моему брату приходится сражаться, значит, и они должны.

– Он здесь! – девочка-телепортатор замечает меня.

Она то появляется, то исчезает, как в игре, которая лагает. Все толпятся вокруг меня и перебивают друг друга.

– Ты правда сражался с призраком?

– Потренируйся с нами!

– Я могу зачаровывать воду, давай будем партнерами!

– Ты такой храбрый! А о чем ты думал во время битвы?

Я не успеваю ничего сказать – один мальчик прищуривается и говорит:

– У него нет никаких сил, он его брат, – и уходит.

– Ой, – говорит водный чародей. Но он милый, поэтому остается.

Эти небожители могли бы узнать меня, потому что я не только брат – я тоже был на линии огня и сражался с призраками. И безо всяких сил. Для этого нужна невероятная храбрость. Одно дело, когда мои собственные подписчики не пришли тусить со мной в Виспер-Филдс. Но быть принятым за Эмиля… этого я не вынесу. Люди меня знают и любят. Посмотрите на мои аккаунты в соцсетях, которые я с нуля поднял.

– Вы не знаете, где найти Уэсли? – спрашиваю я.

– Наверное, в профессорской гостиной, – говорит девочка-телекинетик.

Смешно думать, что Уэсли, который на год старше меня, окажется в профессорской гостиной, но я решаю спуститься и проверить. На диванах лежат одеяла, но под ними никого нет. Не представляю, кто здесь спит. Я иду по коридору на звук музыки и наконец нахожу комнату, где сидят ребята: Уэсли хреново играет на флейте, Ева пишет что-то, сидя за пианино, а Атлас устроился рядом с розеткой и заряжает телефон.

Уэсли видит меня и опускает флейту.

– Мы работаем, честное слово.

– Любой революции нужен саундтрек, – говорит Ева.

– Любому герою нужно отдыхать от ссорящихся девиц, – добавляет Атлас.

Ева салютует бутылкой воды, будто в ней шампанское.

– Может, если Айрис и Марибель наконец подерутся, они перестанут ссориться.

– Хреновый из тебя пацифист, – говорит Уэсли, и я вынужден согласиться. В жесте, которым Ева направляла на нас жезл, не было ничего мирного.

– Если бы я все еще играл, то поставил бы на Айрис, – добавляет он.

– Без комментариев, – говорит Атлас.

– Ты тоже за Айрис? – уточняет Уэсли, но Атлас молчит. – Брайтон, садись.

Я уже чувствую, что Чароходы считают меня своим другом. Я здесь свой.

– А где Марибель и Айрис? Я гулял по зданию, но их не видел.

– Марибель заперлась в комнате и пытается найти ту таинственную небожительницу.

Ева вздыхает, закрывает свой дневник. Мне стыдно за то, что я ей помешал.

– Айрис пожертвовала очередным утром обнимашек ради обучения какого-то небожителя, который даже не планирует сражаться вместе с командой.

– Значит, ты не борешься, потому что ты пацифистка?

Ева поднимает руку к волосам и выдергивает тонкую прядь.

– Когда Айрис уходит – это всегда худший момент в моей жизни. Она считает себя непобедимой, но однажды кто-нибудь докажет ей, что это неправда. Но она не хочет, чтобы я работала в поле, потому что моя сила слишком ценна. Если я попаду в плохие руки, мое целительство можно будет использовать страшными способами. Она скорее умрет, если узнает, что меня пытают, пока я латаю раны.

– Зачем тебя пытать, если ты исцеляешь? – Все затихают, и мне становится неудобно. Я единственный, кто не знает ответа. Ева снова дергает волосы, а потом подсовывает руки под себя, чтобы прекратить.

– Чтобы исцелить чьи-то раны, я должна для начала принять чужую боль. Я восстанавливаюсь быстрее пациентов, но страдаю так, что могу не пережить очередного раза. Представь, что случится, если я попаду к Кровавым чародеям, или алхимикам, или инспекторам. Я проведу остаток своих дней, исцеляя преступников и тех, кто нас ненавидит.

Представить себе не мог, что дар целителя, оказывается, такой кошмарный. Значит, вчера кричала вовсе не Айрис, а сама Ева, которую терзал яд Стэнтона. Не знаю, что сказать, и не хочу давить на Еву еще сильнее, так что решаю сменить тему и обращаюсь к Уэсли:

– Спасибо, что уступил комнату моей матери.

– Без проблем. Немного холодает, но мне лучше ночевать снаружи, чтобы быть ближе к входной двери, на случай, если нас опять предадут, – говорит Уэсли с наигранным смехом, пытаясь поднять нам настроение.

– Ты же все равно будешь первым, учитывая твою суперскорость? – уточняю я.

– Это шутка, – поясняет Атлас. – Ну или то, что Уэсли считает шуткой.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Мы вообще не собираемся переезжать? На следующей неделе начинается учебный год.

– Чувак, Нова больше не получает финансирования от правительства. Им пришлось закрыться, – отвечает Уэсли.

Как бы мне уже заткнуться. Не могу сказать ничего толкового. Последний раз я чувствовал себя таким идиотом, когда сдавал первые экзамены после папиной смерти.

– Примерно то же самое случилось у меня в десятом классе. Я пошел в какую-то обычную государственную школу и вынужден был ее бросить, когда понял, что учителям нет дела до моих способностей, – продолжает Уэсли.

– А вы тут проводите уроки?

– Тренировки, – говорит Ева чуть веселее, чем раньше, – но мы не учителя.

– А кто что делает? – спрашиваю я. – Я готов помочь чем-нибудь.

У каждого Чарохода свои обязанности. Айрис спит меньше всех, потому что руководит миссиями и ищет рекрутов для команды. Уэсли отвечает за связь с остальными спасательными группами по всей стране и координирует небожителей, которые ищут приюта. Атлас занимается всякими сторонними задачами, которые приносят деньги. Ева – штатный целитель, причем это очевидно относится не только к телам, но и к душам. Она ведет терапевтические группы для угнетенных небожителей. Один сеанс пройдет сегодня утром. Марибель по идее должна тренировать новичков, но на самом деле она занята восстановлением доброго имени своих родителей.

– Я могу помочь вам с имиджем, – говорю я. Это мое призвание. Я был создан для этого. – Сейчас же Эмиль в центре внимания? Давайте на нем и сосредоточимся. Я сниму историю нового Чарохода, расскажу о нем миру и буду сообщать новости. Все увидят, что мы герои. Мы докажем, что остальные неправы.

– Идея хорошая, но нереальная, – говорит Атлас. – Кроме того, некоторые люди предпочитают жить прошлым. Но если мы победим Кровавых чародеев, то сможем вернуть утраченное доверие. Одно сражение за раз. Скажи Эмилю, что ему не придется спасать мир в одиночестве.

– И Марибель тоже, – добавляет Уэсли.

– Она очень на него давит, – соглашается Атлас. – Брайтон, если Эмиль поможет нам победить Кровавых чародеев, мы уничтожим главную причину, по которой всех, обладающих силами, считают злодеями.

– Нам нужна помощь твоего брата, – говорит Ева. – Но мы понимаем, о чем его просим.

– Я с ним поговорю. Эмиль ведь не захочет прятаться всю жизнь.

Я получил свое первое задание от Чароходов. Я сделаю все, чтобы защитить своего брата. Сейчас я должен убедить его вступить в бой, а не ждать, пока его найдут и убьют. Эмиль научится защищать себя, если Чароходы покажут ему, как обращаться с силой. В голове бурлят идеи.

– Когда начинается групповая терапия?

– Через сорок минут, – говорит Ева.

– Мы придем.

Я возвращаюсь в нашу комнату. У двери стоит Пруденция. Она говорит по телефону, низко опустив голову и одной рукой обнимая себя за плечо.

– Не выбрасывай мои вещи! – Ее трясет. – Ты вообще себя слышишь? Тебе никто не угрожает. Я помогаю другу, которому нужна. Никто за тобой не придет! Я… – Она смотрит на телефон и прислоняется к шкафчику. – Трубку бросила. Почему она просто не порадуется, что я больше с ней не живу? Не то чтобы я собиралась с ней общаться после того, как съеду!

– После смерти родителей у тебя не осталось других родственников.

Пруденция смотрит на дверь.

– Не знаю, как чувствует себя Эмиль сейчас, но он вырос в семье, которая так его любила, что ему и в голову не приходила мысль об усыновлении. Плохо ли то, что я бы хотела такой же судьбы для себя? А не жить с тетей?

– Ты заслуживаешь лучшего. Мы о тебе позаботимся.

– Дело не во мне. Важнее всего Эмиль. Он проснулся.

Мы стучимся, прежде чем войти, но Эмиль лежит с головой под одеялом. Если бы не просвечивающий экран телефона, я вообще не понял бы, проснулся он уже или нет. Именно так он спит и так прячется от всего, что его беспокоит.

– Бро, вставать будешь?

– Я пытаюсь понять, как разорвать цикл.

– Марибель покажет тебе заметки Батисты и Сьеры о возможном лекарстве, – говорю я.

– Только если я буду сражаться вместе с ними. Мне нужно найти свой собственный способ прекратить вечность.

– Давай сходим в библиотеку, – говорю я. Он не шевелится, и я стягиваю с него одеяло. – Давай. Ты никуда от этого не денешься, пока мы что-нибудь не сделаем.

Чтобы вытащить Эмиля из постели, уходит минута. Я быстренько ищу ему новую футболку, заталкиваю его в ванную почистить зубы и веду на терапию. Мы идем рядом, молча, как будто проговорили всю жизнь и у нас кончились темы для разговоров. В библиотеке жуткий бардак. Наверняка тут нет библиотекаря, который рассказывал бы, как обращаются с книгами. Это библиотека начальной школы, поэтому неясно, есть ли здесь вообще книги, в которых можно подчерпнуть какую-нибудь идею, как прервать цепочку, которую начал Кеон. Я уже начинаю сомневаться в успехе, глядя на «Мою первую книгу о василисках» с картинками, стоящую в отделе «Первое созвездие». Ну да ладно. Мы не за книжками пришли.

– Что это там происходит? – Я указываю на группу небожителей, рассевшихся под выпуклой лампой, напоминающей солнце. – Идем.

– Мы вообще-то за книгами шли. – Эмиль не двигается.

– Потом посмотрим.

– Брайтон, давай займемся тем, зачем пришли, – говорит Пруденция.

– Да ладно, это быстро.

Я подталкиваю Эмиля, взяв за плечи. Я знаю брата лучше, чем он сам сейчас себя знает. Это правильный выбор, я уверен как никогда. Маленькие небожители радуются нашему приходу, смотрят на Эмиля как на бога, но они не представляют, как сильно он на самом деле отличается от всех. Не знают, что его первая жизнь привела к тому, что сейчас им приходится прятаться.

– Доброе утро, – говорит Ева. Она здесь единственная из Чароходов. – Присоединяйтесь.

– А что у вас тут? – спрашивает Эмиль.

– Терапия. Мы собираемся раз в несколько дней и рассказываем, как у нас дела.

Эмиль косится на меня, но мы садимся в круг.

Судя по всему, за последние пару недель тут появились новые люди, помимо нас, так что несколько небожителей рассказывают, как сюда попали. Вот Грейс, которая может говорить очень громко, будто в мегафон. Марибель обучила ее, как охранять убежище. Флинн умеет разговаривать на любом языке любого живого существа. За ним охотились Кровавые чародеи, которые хотели использовать его таланты для поиска более здоровых тварей. Двенадцатилетняя Альберта умеет провоцировать землетрясения. Ее семья чуть не погибла, когда ее сила неожиданно проявилась в Нью-Джерси. Она все еще учится контролировать свои способности. Запомню. Парня по имени Зак зажали в углу и попытались ограбить. Сила Зака – способность усыплять – проявилась в тот момент, когда нападавший вытащил нож. Его обвинили в нападении на человека. И есть еще Сапфира, которая умеет создавать канаты из энергии, но у нее не всегда хорошо получается.

Я поднимаю руку.

– Можно просто говорить, – объясняет Ева.

– Как ты попала сюда?

Эмилю необходимо выслушать настоящих Чароходов.

– За мной охотились несколько лет, – говорит Ева. – Два года назад я гуляла со своей лучшей подругой, когда из фургона выскочили четверо и попытались меня похитить. Мне и до того было непросто, но та ночь до сих пор преследует меня в кошмарах. Мы вырвались только потому, что появилась небожительница и ударила по похитителям сонными чарами. Мы с подругой сбежали, но…

Сердце колотится. С одной стороны, я знаю, что Ева выжила, потому что она стоит передо мной, но мне все равно за нее страшно.

– Твоя подруга тоже здесь?

– Тот вечер нас разделил. Она почувствовала себя бессильной и… стала искать силу. – Кажется, она хочет сказать что-то еще, но, в отличие от того раза, когда она рассказала мне о своих проблемах с целительством, она замолкает.

– Эмиль?

Эмиль сидит, опустив голову. Я обнимаю его за плечи. Я знаю, что он боится, но раз уж я не могу стать величайшим героем в этом городе, я прослежу, чтобы смог брат.

– Бро, ты сидишь среди людей, которых задела эта война. Кем ты хочешь быть?

Шестнадцать. Сбор. Эмиль

Да они издеваются.

Я не знаю, кем я хочу быть, потому что не знаю, кто я есть.

Прошло всего двенадцать часов с тех пор, как моя жизнь рухнула. Кто-то из этих небожителей всегда знал, что получит силу, другие были удивлены не меньше меня. Но разве хоть одному человеку признавались в том, что он приемный и теперь должен стать Чароходом, потому что был им в прошлой жизни, и в этом виновата его позапрошлая жизнь?

Только я.

Я молчу. Когда группа расходится, я держусь от всех на расстоянии, особенно от Брайтона, который привел меня сюда, и забираюсь вглубь библиотеки. Я собираюсь лично прочесть все эти чертовы книги, лишь бы найти хоть какой-нибудь выход. Не проходит и часа, как я понимаю, что обманываю себя. Я ни черта не смыслю в обычной химии, как мне преуспеть в алхимии?

Я собираюсь с силами, листая старый учебник про фениксов, но серым солнечным посвящена только одна страница. Ничего нового для меня нет. Я знаю, что с каждым перерождением фениксы становятся сильнее. Видимо, поэтому у меня есть и золотое пламя Кеона, и серое – Батисты. Но я не понимаю, будут ли мои силы расти или я достиг своего предела. Возрождение – штука неплохая, вот только после смерти я перестану быть собой. Мне даже не передалось ни одно воспоминание Батисты или Кеона. Могли ли они регенерировать? Я никогда не видел записи, где они бы летали. Некоторые ученые пытались доказать, что фениксы способны возвращаться в прошлые жизни, но эти теории так и остались теориями. Такая сила нужна мне больше всего. Я бы вернулся в прошлое и помешал бы Кеону создать призраков – как будто миссия из научно-фантастического фильма.

Следующие пару часов я сижу в библиотеке, пока меня не одолевает голод. Я связываюсь с Брайтоном и Пруденцией, чтобы не чувствовать себя одиноким, и мы вместе идем в столовую. Ма ест одна. Она сидит ко мне спиной, я могу пройти мимо и не задеть ее чувства. Она низко наклонилась над тем, что ест, и я вспоминаю, как после смерти отца мы кормили ее почти насильно.

Все ужасно. Я иду прямо к маме, как будто я в доме, в который мне не приходилось ждать приглашения. Она смотрит на меня краснющими глазами.

– Эмиль.

Где-то в глубине души мне не хочется обнять ее и простить, но я остаюсь холодным.

– Эмилио, прости меня. Мне так больно смотреть на тебя такого… Я не хотела, чтобы ты через это проходил.

– Надо было мне сказать, – говорю я.

– Угу, – поддакивает Брайтон.

– Конечно. Мы слишком долго тянули и не рассказывали вам правду. Я даже немного жалею, что не стала поддерживать эту ложь и дальше, чтобы не вспоминать потом ваши лица. Но это казалось таким важным. Я расскажу все, что вы хотите знать.

У меня очень много вопросов, но я уже узнал предостаточно о своей семье, так что они могут подождать.

– Для начала у меня серьезный разговор. Я понимаю, что все ожидают, что я стану солдатом. Невозможно так меня раскачать, чтобы я стал круче Батисты, хотя я тоже хочу жить в лучшем мире, как и все здесь. Но мне не хватит сил, чтобы его создать.

– Ты это уже делал, – говорит Брайтон. – Или типа того.

Я не Кеон и не Батиста и знаю о них не больше того, что можно найти в интернете.

– Их обоих убили, Брайт. Это не видеоигра, в которой я смогу возродиться как твой брат. Ты обрадуешься, что загнал меня в это, если я погибну?

– Я буду вечно себя ненавидеть, – отвечает Брайтон без промедлений. – А ты как себя будешь чувствовать, если просто отвернешься?

– Буду вечно себя ненавидеть, – отвечаю я. – Я знаю слишком много имен, лиц и историй, чтобы отказаться. Может, я и призрак, но я во многом похож на небожителей, которые свои силы не выбирали. Я хочу заняться поисками лекарства и исправить то, что натворили Кеон и Кровавые чародеи.

– Мы тебе поможем, – улыбается Брайтон. – Я буду снимать твои тренировки, чтобы мы могли вместе их пересматривать. Я скажу тебе, если ты будешь выкладываться не полностью, чтобы ты справился на поле боя.

– Поле боя, – выдыхает Пруденция. – Ну и слова.

– Время такое, – говорит Брайтон.

– Ма?

Она молчит.

– Ни один родитель не хочет смотреть, как его ребенок уходит на войну. – Ма берет меня за руку, и я борюсь с собой, чтобы не отдернуть ее. – Хотела бы я снять эту ношу с твоих плеч, Эмилио, но я поддержу тебя как смогу. Если ты захочешь остаться, мы останемся. Захочешь уйти, уйдем.

Никто не примет решение за меня. Мы довольно долго молчим. Я позволяю себе чуть передохнуть, прежде чем изменить собственную жизнь полностью. Мы собрались и идем в комнату зелий. Вокруг кучкуются Чароходы и смотрят на нас во все глаза. Я чувствую себя невероятно сильным, и пламя феникса здесь ни при чем. Спасибо моей маленькой армии, которая стоит рядом.

– Я стану одним из вас.

Семнадцать. Тренировка. Эмиль

Чароходы очень серьезно принимаются готовить меня к выходу на улицы.

Атлас учит меня вызывать силу, и это сложнее, чем подтягивания, которыми нагружает мои тощие руки Айрис во время интенсивных тренировок. По идее, если мне удается призвать пламя феникса, мне нужно направить его на Уэсли, но даже в обычную подвижную мишень попасть сложно. Драться меня учит Марибель, и начинается это так себе: ей приходится поправлять мой большой палец, чтобы я правильно сжимал кулак. Брайтон подбадривает меня из-за камеры, но вряд ли на этих кадрах кто-то увидит во мне супергероя.

С каждым днем Чароходы все больше сомневаются в своем выборе, но они не сдаются. После трех с дней с Марибель я весь покрыт синяками и стараюсь избегать ма, когда прикладываю к ним лед, чтобы она не знала, как мне больно. На пятый день тренировок я все еще чувствую себя неуклюже, но уже быстрее удерживаю равновесие, сосредотачиваюсь, а пламя становится легче. Бросаться огненными стрелами намного сложнее, чем расстреливать врагов в играх, но, когда я предугадываю следующий шаг Уэсли, я наконец попадаю в его жилет.

На седьмой день Чароходы готовят мне полосу препятствий. Все наши занятия проходили один на один, но в этот раз Айрис пригласила посмотреть всех, кто был в здании. Господи, да тут человек шестьдесят, и все уверены, что я их спасу.

– Цель – спасти павшего небожителя, – говорит Айрис. На другой стороне спортзала лежит кукла. – И доставить домой.

– И это все?

– Вперед, – говорит Айрис.

Гаснет свет.

Все наблюдают за тем, как на пути к кукле я борюсь с ветрами Атласа, будто попал в бурю. Я частенько задумывался о том, какая погода ждет меня во время миссий, и этот новый страх овладевает мной. Прямо перед куклой вокруг меня свищет еще один порыв ветра. Уэсли бегает кругами – не успеваю я его остановить, как он врезается в меня плечом.

Я отлетаю в стену, под которой нет никаких матов. Люди на скамейках кричат, пока я пытаюсь встать. Уэсли снова нападает; я скрещиваю руки на груди, защищаясь от очередного удара. Пламя феникса разгорается и превращается в крылья. Уэсли налетает на меня – но на этот раз назад отбрасывает его. Он катится по полу, толпа радостно вопит.

Я смотрю на руки. Мои огненные крылья не могут поднять меня в воздух, но они работают как щит.

Пора с этим заканчивать. Я хватаю куклу за ногу, пока Уэсли не успел подняться. Кукла тяжелее, чем мне сначала показалось, а руки и бока у меня все еще болят после тренировок. Из тени выплывает Марибель и пинает меня в подбородок. Не представляю, как у меня зубы изо рта не полетели. Она опускается на землю и бьет меня в солнечное сплетение так, как будто я ей денег должен или что-то вроде.

– Сдаюсь, – выдавливаю я сквозь кашель.

Я не боец и признаю это.

Марибель помогает мне подняться и наклоняет голову набок:

– Мы не должны сдаваться.

Она выкручивает мне руку и перекидывает меня через плечо. При ударе воздух выбивает из легких, у меня сбивается дыхание. Да, я миллион раз видел это в боевиках, но я не был готов к тому, что руку практически вырывают из плеча, а позвоночник, кажется, разваливается на куски.

Я привстаю на одно колено и жестом прошу перерыва.

– Дай мне пару минут.

– Черта с два, – отзывается Марибель.

– Дай мне перевести дыхание!

– У Кровавых чародеев тоже попросишь минутку передохнуть? Думаешь, инспекторы дадут тебе время отдышаться? Враги жаждут видеть тебя слабым. Докажи обратное.

Марибель взлетает и торпедой бросается на меня. Я перекатываюсь в сторону, как она меня учила, встаю на одно колено и бросаю огонь, сбивая ее на землю. Она стонет, но у меня нет времени осмотреть ее – мне нужно закончить задание. Я тащу куклу по полу, когда тяжелый мяч сбивает меня с ног. Айрис запускает еще один, и я кидаю в него огненные стрелки, пока не разношу мяч в клочья, которые разлетаются по всему полу. Я тащу куклу за ноги и падаю, едва добравшись до финишной прямой. Я еле дышу, а зрители кричат:

– Огнекрылый!

Все присутствующие считают меня героем. Огнекрылым. Надеюсь, они никогда не узнают, что спасение им нужно из-за того, что я же и натворил в прошлой жизни.

∞

Непривычно смотреть, как Брайтон монтирует ролики со мной. Но уже на следующий день Чароходы одобряют то, что он называет своим шедевром, и видео появляется на канале «Небожители Нью-Йорка». Это двухминутная нарезка кадров всего, что со мной произошло за последнее время. Эпическая музыка нарастает во время эпизода в поезде, потом замедляется, когда меня валяют по полу во время тренировок, и снова взрывается, когда я прохожу испытание. Очень круто, но я сомневаюсь, что зрители будут сочувствовать призраку, потому что у меня нет доказательств того, что я родился со своими способностями. Меня будут обвинять в том, что я отнял силу.

Просмотров так много, что Брайтона аж трясет. На каждые десять хороших комментов приходится один о том, что меня надо сжечь и скормить гидре. Надо прекратить их читать – даже поддерживающие, – потому что на меня и так слишком сильно давят. Вообще я должен был ходить на индивидуальные консультации к Еве, как ма, но между тренировками и попытками расшифровать заметки Батисты и Сьеры вместе с Пруденцией времени не остается. На меня рассчитывает слишком много людей. В том числе я сам. Лекарство – единственное, что позволит мне вернуться к нормальной жизни.

Я держу у плеча лед, листая вместе с Пруденцией лабораторный журнал в обложке из темно-синей кожи с золотым огненным шаром. Батиста пишет как курица лапой, зато круто рисует. Под наброском угасающего пламени я разбираю запись об одной из его теорий. Он работал с небожителем, который умел нейтрализовать силы других, но действовал скорее как инспекторская перчатка – эффект держался недолго. Изучая записи, картинки и чужие страхи, я думаю, почему стал таким, каким стал; за что ответственен я сам, а что перешло от Батисты? Может, моя любовь к фениксам объясняется моими воплощениями Батисты и Кеона?

Пруденция вбивает заметки в телефон.

– Я никогда не слышала о половине ингредиентов, которые упоминает Сьера. Кости слез? Вода из Моря теней? Кучевой порох? Призрачная шелуха? То ли она такой крутой алхимик, то ли вообще ничего не знала, и видения ей никак не помогали.

– Батиста в нее верил. Иначе почему служил ей подопытным?

Однажды Батиста попробовал выпить зелье, смешанное с кровью водного чародея, чтобы попытаться выгнать из себя огонь, но не сработало.

– Может быть, из-за этого всего я и не могу получить воспоминания Батисты и Кеона? Может, пытаясь все отменить, они погасили эту возможность?

– Может, и так. У нас есть только теории, не забывай. – Пруденция открывает запись о Сияющих рыцарях – мы загнули уголок страницы. Их история даже оглушает. Число великих защитников неба сильно уменьшилось, но они все равно посвящают свои жизни защите всевозможных фениксов. – Если бы эти рыцари не ненавидели Батисту с его силой феникса, они могли бы и помочь.

– Ага. Но нам нужно понять, что делать с призраками.

– И убедиться в том, что они вновь не провернут такую историю с другой кровью.

– Да, просто отличная задача для парочки, которая ничего не смыслит в алхимии.

Открывается дверь, и входит Айрис. Я совсем забыл, что у нас назначена тренировка. Сегодня мы работаем над руками и прессом, но я не верю, что когда-нибудь обзаведусь кубиками, как у Атласа.

– Извини, я опоздал, зачитались.

– Тренировки сегодня не будет. Ты вместе со мной и Марибель пойдешь на задание – нам нужно расправиться с призраком, с которым ты сражался в поезде.

Значит, инспекторы до Ортона все же не добрались.

Секунду я даже радуюсь, прикидывая, что в свободное время смогу поспать или поболтать с Евой, но Айрис выбивает меня из этой счастливой мечты с той же силой, с какой обычно бьет.

– Погоди, а почему я? А Атлас? А Уэсли?

– У них дело в Нью-Джерси. А тебя мы тренируем работать в поле, а не таскать кукол.

– Я знаю, но я хреново себя чувствую и только начал понимать, что происходит.

– Ортон пытался тебя убить, значит, его нужно немедленно остановить. Я отслеживаю кое-какие ниточки, которые помогают искать Кровавых чародеев, и я нашла новую территорию, где он продает свое Варево. Нам нужно понять главную цель Луны, а Ортон – лучшая возможность добыть данные.

Брайтон захлопывает ноут и поднимает камеру.

– Я тоже пойду.

– Снимать в Нове – одно, – Айрис качает головой, – но рисковать твоей жизнью мы не будем.

Брайтон пытается что-то сказать, но Айрис поднимает руку:

– Эмиль, встречаемся в раздевалке.

– Она даже не дала мне шанса объяснить, – говорит Брайтон.

– Ее работа – защищать нас, – говорит Пруденция.

– А моя работа – формировать положительный имидж Чароходов. Эмиль в Сети получает позитивные комменты от небожителей и сочувствующих. Он дает им надежду. Но если не управлять нарративом, то широкая публика никогда не поймет, что Чароходы и Эмиль не террористы. Господи, он даже на улицу выходить не хочет, а его все равно любят!

– Я постараюсь ей объяснить, – вздыхает Пруденция.

Я тащусь в раздевалку. Это тупо. Сколько бы тренировок я ни прошел, мне все равно нечего делать в поле. Никто не просит врачей тушить пожары, но отправлять продавца из сувенирного магазина за человеком, который пытался его убить, – это норма.

Брайтон цепляет на меня камеру, а Пруденция идет к Айрис, которая зашнуровывает ботинки. Марибель растягивается в другом углу. На меня нагрузили кучу снаряжения. Перчатки на удивление очень тяжелые – ткань скрывает латунные кастеты, усиливающие удар. На других я налокотников не вижу, но сам надеваю, потому что не хочу пренебрегать защитой. Да я бы и шлем надел, если бы увидел! Длинная белая футболка на мне сделана из солнечной пыли – на ощупь как шерсть с перьями. Одежду из такой же огнеупорной ткани надевают Сияющие рыцари, когда идут в бой. Я надеваю магоустойчивый жилет Чарохода – темно-синий с золотым созвездием на груди.

– Четко, – одобряет Брайтон.

Все это очень тяжелое. Я остался в своих джинсах и кроссовках, но все равно не чувствую себя собой.

– Одевайся, – говорит Айрис.

– Что? Я одет.

– Они идут с нами на пробную вылазку, – поясняет Айрис, указывая на Брайтона и Пруденцию.

– Правда? – спрашивает Брайтон.

– Держитесь рядом друг с другом. Вам дадут кинжалы. Если все пойдет хорошо, научу вас пользоваться самоцветными гранатами на будущее. Уходим через три минуты, так что бегом!

Брайтон оглядывается. Наверняка он ожидает увидеть такое же снаряжение Чарохода, как на мне. Но на деле он натягивает только черный, явно повидавший виды жилет: вот след от ножа, вот обгоревшие края, вот три дыры от заклинания прямо на животе. Надеюсь, тот, кто носил его до брата, жив-здоров. Когда Брайтон и Пруденция одеваются, мы спускаемся вниз. Брайтон снимает, как я иду навстречу смерти.

Ма дрожит, стоя у дверей. Ева заключает Айрис в объятия.

– Не хочу, чтобы вы уходили, – говорит ма.

– Я тоже, – соглашаюсь я.

Но я смогу стать свободным, только если помогу Чароходам.

– Позаботьтесь об Эмиле.

– Мы помощники героя, мы за этим и нужны, – говорит Брайтон.

– Его брат и лучшая подруга. Идите все сюда.

Последнее объятие, и мы выходим и садимся в машину, которая меня сюда привезла. Мы едем, и я не верю, что мы в это влезли. Может быть, так себя чувствует каждый герой перед боем?

Восемнадцать. Сожжение. Эмиль

Утром в день похорон папы я отказался выходить из поезда, когда мы доехали до нашей остановки. Брайтону пришлось держать двери, пока ма уговаривала меня взять ее за руку, потому что ей необходима поддержка во время церемонии. Пассажиры видели, что мы одеты в черное и плачем, но их терпения и сочувствия хватило ненадолго. На меня начали кричать. Никто не думал о том, что я не был готов смотреть на отца в гробу.

Я не хочу выходить из машины и драться с Ортоном.

– Я не готов, – говорю я Брайтону и Пруденции, которые сидят со мной на заднем сиденье.

– Мы с тобой, – говорит Брайтон.

– Вы держитесь подальше, – говорит Марибель с водительского места.

– У меня не хватит сил остановить Ортона. В первый раз мне повезло.

– На нашей стороне неожиданность, – говорит Айрис. – А еще у тебя есть мы.

В принципе, невероятная сила Айрис и ловкость и левитация Марибель – действительно неплохая поддержка.

– Нам не нужно его убивать. Нужно его обезвредить и расспросить, как далеко Луна зашла в своих экспериментах с алхимией.

– Но если тебе придется защищаться, защищайся, – добавляет Марибель. – Если это вопрос жизни или смерти, стреляй на поражение.

– Но сделай все возможное, чтобы этого избежать, – говорит Айрис.

Впрочем, несогласия с Марибель она не выражает. Я бы предпочел, чтобы они соглашались в чем-то другом.

Я вылезаю из машины. Ноги дрожат. Я бреду за ними в пустой склад «Вечной лернейской обуви», компании, которую я ненавижу за то, что они делают ботинки из кожи гидры. Лампы, наверное, перегорели. Клонящееся к закату солнце нам не помогает. Я уже собираюсь вызвать маленький язычок огня, когда под ногами хрустит стекло от разбитого окна. Я замираю в ужасе – вдруг Ортон сейчас выскочит из темноты и нападет на меня прежде, чем я успею вспомнить хотя бы один из приемов. Войду в историю как типа-избранный, который погиб в первую же неделю работы. Но все хорошо. Брайтон включает свет камеры, чтобы помочь нам. Мы идем мимо столов по пояс высотой, где раньше работали люди. Запах новых кроссовок, резины и клея усиливается.

Марибель взлетает на балкон, а остальные крадутся по стальным ступеням. Услышав голоса в комнате, мы замираем. Я различаю грубый смех Ортона, и по телу проходит дрожь. Хочется развернуться на сто восемьдесят градусов и спрятаться в машине, но мы зашли слишком далеко. Кажется, здесь довольно много людей. Жаль, я не вижу сквозь стены – так можно было бы выяснить, насколько их больше.

Мы прижимаемся к стене у двери. Айрис жестом приказывает Брайтону и Пруденции отойти подальше. Брайтон колеблется, но Пруденция тащит его за жилет.

– Если она не может мне помочь, хрен я буду помогать ей! – орет Ортон.

Айрис считает от трех до нуля и срывает дверь с петель. Я захожу внутрь вслед за ней и Марибель.

Здесь было бы довольно тесно даже без шестерых людей в грязно-серых комбинезонах с красными ремнями – послушников Кровавых чародеев. Ортон, прихрамывая, обходит стол. Когда он ухмыляется, мне бросаются в глаза красные пятна на его зубах. Темные вены змеятся под болезненно-бледной кожей, похожие на залегшие на снегу тени. Глаза вспыхивают, как тлеющий уголь, когда он швыряется в нас ярким трескучим огнем. Я замираю, но Марибель успевает отдернуть меня в сторону. Айрис бы оторвала мне руку, если бы Марибель не опередила ее. Огонь взрывается у нас за спинами – хорошо, что там нет Брайтона и Пруденции.

– Хватай их! – орет Ортон.

Послушники бросаются вперед. Трое вооружены выкидными ножами, двое – жезлами, а последняя – топором. Одному хватает ума замахнуться на Айрис, она ловит его кулак и отбрасывает нападающего на соседа. Марибель взлетает, стараясь не задеть низкий потолок, и бросает заклинание. Двое направляются ко мне. Я отступаю, готовясь убегать, но не могу оставить Марибель и Айрис. Мне очень страшно, но я продолжаю бросать огненные стрелы. Я целюсь в плечи и бока, изо всех сил стараясь никого не убить, хотя они-то как раз хотят меня зарезать. Женщина с топором вопит, загоняя меня в угол. Когда она заносит топор, Марибель выпрыгивает и сбивает оружие в сторону, ногой бьет женщину в подбородок и приземляется рядом со мной.

– Никого не щади, – приказывает Марибель и кидает топор через всю комнату. Лезвие врубается в ногу того, кто подходит к Айрис сзади.

Один из приспешников Ортона наводит на Айрис жезл, и я перехватываю его огненной стрелой с другого конца комнаты.

– Отлично, Эмиль! – кричит Брайтон. Он стоит в дверях и лыбится.

Марибель и Айрис синхронным движением отшвыривают в стороны остальных.

В углу комнаты разгорается белое пламя – Ортон готовит заклинание размером с хороший булыжник. Он запускает его вперед и застает Айрис врасплох – она летит через всю комнату и падает на стол.

Она не встает. Я кидаюсь к ней, а Марибель – к Ортону. К счастью, пульс у Айрис есть, хоть и слабый. Я зову ее по имени, умоляю остаться с нами. Вдруг рядом со мной оказывается Пруденция.

– Помоги Марибель.

Я киваю, но не встаю.

– Эмиль, быстро! Я останусь с Айрис!

Я встаю, весь дрожа. Мне страшно за все сразу. Я боюсь за брата и лучшую подругу, за Айрис, за нас с Марибель, которым придется справляться с Ортоном, я боюсь приходящих в себя послушников.

Какие же мы идиоты, что не взяли сюда весь отряд. Ортон кажется слабым, но он куда сильнее, чем тогда, в поезде. Марибель непрерывно наносит удары, но Ортон легко уходит от них. Он застает ее врасплох комбинациями разных ударов, она блокирует, но он нападает снова и снова. Я изучаю схему его движений, как тогда, когда Уэсли бегал вокруг меня на тренировке. Когда Ортон в следующий раз бросается вперед, я пускаю огненную стрелу ему в спину, и он летит прямо на Марибель. Я бы впал в ужас и напрягся, но Марибель действует быстро – и хватает Ортона за шею сзади. По ее глазам я не понимаю, пытается ли она вырубить его или просто ослабить. Ортон борется, но не растворяется в ее руках.

– Не отпускай! – кричу я. – Кажется, он не может использовать силу, пока ты его держишь.

Лицо Ортона синеет, когда Марибель сжимает пальцы, а потом глаза его делаются темными. Белое пламя загорается вокруг его ладоней, Марибель кричит, когда оно касается ее. Она выпускает Ортона и падает, дрожа. Руки Ортона сияют, он касается стола, поджигая его. Черный дым наполняет комнату, один из упавших послушников поднимается и убегает. Остальным не повезет, если они не очнутся прямо сейчас.

Брайтон продолжает снимать, вместе с Пруденцией пытаясь помочь Айрис.

– Убирайтесь отсюда! – ору я.

Мне придется сразиться с Ортоном в одиночку. Брайтон и Пруденция не должны погибать вместе со мной.

Ортон смотрит на меня сверху вниз. Я чувствую себя так, будто у нас дуэль.

Мы одновременно бросаем огонь, два пламени сталкиваются друг с другом со страшным скрежетом, от которого кровь стынет в жилах. Я обливаюсь по́том, сотворяя стрелу за стрелой, но все они проходят сквозь него. Чем скорее я с ним закончу, тем скорее мы сможем помочь Айрис и Марибель. Я перевожу дыхание, но тут огненный шар Ортона попадает мне в грудь. Меня отбрасывает в сторону, и я врезаюсь в стену лицом. Магоустойчивый жилет спас мне жизнь, однако лоб у меня разбит, и я чувствую вкус крови на губах.

Ко мне тут же подскакивает Брайтон.

– Ничего серьезного! – говорит он, осмотрев рану.

Я кричу, потому что рана вспыхивает страшной болью, как будто я сгорел на пляже, а Брайтон в шутку изо всех сил бьет меня по спине.

– Вау. Она зарастает. Ты исцеляешься.

Еще одна способность феникса.

Брайтон тянется за камерой, и тут мы видим, как Ортон вспыхивает белым пламенем на фоне густеющего дыма. Огонь переходит с рук Ортона на спину, спускается по ногам. Кому-то он мог бы показаться могущественным, но лицо его искажено болью.

– Пни его! – кричит Пруденция Брайтону.

Брайтон пытается помочь мне встать, но к нам движется Ортон. Тогда Брайтон хватается за кинжал. Я знаю брата – он не наносит удары ножами. Я хочу поднять руку и кинуть в Ортона огонь, когда тот останавливается. Он все еще медленно идет вперед, но не двигается, как будто застрял на невидимой беговой дорожке. Белый огонь охватывает уже все тело Ортона, с головы до ног. Брайтон наводит на него камеру, пока пламя пожирает Ортона. Сияние угасает, и он падает на пол. Не знаю, смерть это или перерождение, но нам нужно спасаться.

Я помогаю Марибель, а Брайтон и Пруденция несут Айрис. Мы обходим могилу огня, который продолжает уничтожать то, что осталось от тела Ортона. Марибель не в состоянии сесть за руль. Отсутствие прав не мешает Пруденции пустить в ход все, что она выучила на воскресных уроках вождения. Надеюсь, мы пережили битву не для того, чтобы погибнуть в автокатастрофе.

Мы выезжаем из фабрики; из разбитых окон у нас за спиной вырывается черный дым. Я смотрю на мерцающее пламя, пока здание не исчезает из виду. Даже после этого я не могу забыть, как огонь пожирал Ортона.

– Со мной случится то же самое? – спрашиваю я.

– В смысле? – переспрашивает Брайтон.

– Я вот так же сгорю? Его сила обратилась против него. Я так не хочу.

– Бро, ты родился с этими силами! Это другое! Ты вел себя как настоящий герой!

Мне не так весело, как Брайтону. Мы не получили нужную нам информацию. Марибель кусает ворот рубашки, чтобы справиться с болью в сожженных руках. Айрис ранена так сильно, что ей снова нужен целитель. Послушников было шестеро, и сбежал только один. Ортон мертв. Я не убивал ни Ортона, ни кого-либо еще, но шесть человек мертвы из-за меня.

Как я могу называться героем, если из-за меня страдают люди? Может, городу нужны другие спасители?

Девятнадцать. Небожители Нью-Йорка. Брайтон

Эмиль ставит рекорды в социальных сетях. После вчерашнего боя он неважно себя чувствует в реальной жизни, но в Сети у него все круто. Очень, очень, очень круто. Его профиль в инстаграме теперь украшен голубой галкой, подтверждающей, что это действительно его профиль, и у него уже больше шестисот тысяч подписчиков, которые его любят и поддерживают.

Хейтеры тоже есть, но зачем ему об этом знать. Упоминаний в твиттере столько, что я не могу больше их отслеживать. А еще ролик с его тренировками на «Небожителях Нью-Йорка» набрал больше трех миллионов просмотров. «БаззФид» взял мои клипы для своих статей. Кстати, за ночь у меня появилось двадцать тысяч новых подписчиков. Моя мечта сбылась.

Вчера я показал Чароходам полную съемку схватки с Ортоном, чтобы они разобрались, почему тот сгорел. Если тело человека плохо реагирует на кровь твари, необходимую для превращения в призрака, такое обычно случается сразу же. А Ортон обладал силой не меньше двух недель. Это было невероятно. К счастью для них, я снял бо́льшую часть. Я сразу же сел за монтаж, чтобы как можно скорее выложить видео на ютьюб; жаль, мне не удалось заснять пару крутых моментов, например когда Ортон бросил огонь прямо в нас с Пруденцией, и нам пришлось прятаться за дверью, или когда Ортон шел на месте, как будто его зафиксировали, как бешеную собаку.

Видео взрывает Сеть меньше чем за час. Я выбегаю из библиотеки и несусь в нашу комнату показать его Эмилю. Эмиль дрожит, кутаясь в одеяло, хотя в окно льется солнечный свет, напротив сидит Ева с кружкой чая.

– Привет, – слабо говорит Эмиль.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Мы с твоим братом заговорились, – поясняет Ева. – Дай нам еще немного времени, пожалуйста.

– Мы все друг другу рассказываем.

Ева смотрит на меня так, что я начинаю в этом сомневаться.

– Я с удовольствием назначу время для совместного сеанса, может быть даже с участием вашей матери, но сейчас у нас индивидуальная сессия.

Кажется, кое-кто реально считает себя психологом.

– Пусть он остается, – говорит Эмиль.

Мне хочется посмотреть на Еву с видом «я же говорил», но я сдерживаюсь и сажусь к Эмилю. Эмиль быстренько вводит меня в курс дела, хотя ничего нового я не узнаю?: он не понимает, как теперь относиться к ма, постоянно испытывает страх, не мог заснуть прошлой ночью из-за чувства вины, потому что устроил такой бардак на фабрике. Поговорить об этом с Евой – отличная идея, потому что я не собираюсь страдать по Ортону и послушникам Кровавых чародеев, а Марибель и Айрис лечатся. В принципе, все хорошо, что хорошо кончается. Понадобится время, чтобы он разобрался с тем, что теперь делать с этой страшной семейной тайной и как стать смелее в битвах, но Эмиль справится. Придется.

– А что, если собственные силы меня тоже сожгут? – спрашивает Эмиль.

– Бро, ты придумываешь отговорки и сам это понимаешь.

– Страх Эмиля вполне обоснован, – вмешивается Ева. – Мы многого не знаем об Ортоне. Умер ли он потому, что был небожителем с кровью феникса? Может быть, крови твари понадобилось больше времени, чтобы растворить кровь небожителя.

– Я хочу поступать правильно, – говорит Эмиль, – но что, если я все испорчу? Сделаю еще хуже, чем Кеон?

Ева хочет дернуть себя за волосы, но сдерживается.

– До того как отношения между людьми и небожителями окончательно испортились, наши предки придумали пословицу: «Самая мощная сила – живое сердце». Эмиль, в твоем сердце есть сила. Ты умеешь чувствовать, любить и бояться. Я не знаю, чего хотел Кеон, но он принес много горя. Героем тебя делает то, что ты человек, а вовсе не твоя сила.

Ева рассказывает Эмилю, что она пацифистка и руководствуется этой мантрой, а я снова и снова прокручиваю в голове ее слова. Самая мощная сила – живое сердце. Ты герой, потому что человек. Самая мощная сила – живое сердце. Ты герой, потому что человек.

Быть человеком – главная сила.

– Я понял!

– Что понял? – спрашивает Эмиль.

– Нашел ключ к победе.

Я прошу собрать всех в зале заседаний и бегу в библиотеку готовиться. Собираю все ссылки и данные, которые мне понадобятся. Это выведет движение на новый уровень. Сердце громко колотится, когда я вхожу и вижу Чароходов и Пруденцию. Я так не нервничал перед презентацией со времен выпускного экзамена по углубленному курсу информатики. Кстати, я получил «отлично».

Я выхожу в центр комнаты и благодарю всех за то, что пришли.

– В чем суть плана? – спрашивает Марибель.

– Шестисерийное видео обо всех Чароходах, – отвечаю я.

Марибель смотрит на меня примерно так же, как смотрел папа, когда я будил его по ночам, чтобы рассказать какой-нибудь занимательный факт, о котором я только что узнал и который никак не мог подождать до утра.

– Ева рассказала нам о старом афоризме небожителей, о том, что главная сила – это живое сердце. Почему бы нам не показать, как вы все стали героями? Историю вашего становления. Мы сможем развеять слухи о том, что вы собираете армию для свержения правительства или наращиваете силы, чтобы снова напасть на город.

– Парень, да всем на нас плевать. – Марибель встает.

– А вот и нет. – Я рассказываю о позитивных настроениях в моем аккаунте и аккаунте Эмиля. Люди желают нам добра. Две недели назад они вообще не знали про существование Эмиля, а теперь жаждут новых подробностей. Я помню, как это – ждать, когда в ленте появится новость про Чароходов: ролик про последнее дело или вообще любое появление команды на публике.

– Мы пытались заниматься соцсетями до и после Блэкаута, – говорит Атлас. – Включая мой собственный аккаунт.

– Вы собирали подписчиков, рассказывая всем, сколько жизней спасли или потеряли. Тебя считали только воином. Давай перейдем на следующий уровень и поясним всем, за что конкретно ты борешься.

– И это сделаешь ты? – спрашивает Марибель.

– Мои соцсети стали намного популярнее благодаря Эмилю. – Мне неприятно из-за того, что я прославился не своими поступками, но вслух я этого не скажу. Все вывернулось наизнанку, и теперь я – оператор Эмиля. – Я могу привлечь внимание публики. Мы начнем с вас, а потом займемся невиновными, которых вы спасли.

– Не все небожители хотят публичности, – говорит Пруденция. – Ты хочешь обесценить все, что они сделали, чтобы влиться в общество.

– У любого будет шанс доказать, что он не ходячее оружие просто потому, что у него есть силы. Они смогут рассказать о себе в моей кампании «Сила человека».

Я объясняю, что задумал. Мы запустим отдельное шоу «Чароходы Нью-Йорка» на моем канале и будем прописывать к каждому видео тег #силачеловека. Когда он попадет в топ – а он попадет, – мы спросим у людей: а в чем заключается ваша сила? Небожители смогут рассказать свою историю; люди – показать, что поддерживают небожителей, и подтолкнуть других в этом.

Пруденция делает глубокий вдох и смотрит мне в глаза.

– Хочется верить, что твоя кампания сработает, Брайтон. Она вдохновляет. Но я не уверена, что противники небожителей внезапно сочтут их равными себе, едва узнают, что у них тоже есть чувства и эмоции. И потом – не забывай про фейковый активизм, а он бывает очень утомительный. Да, люди, может, увидят хештег, потратят час-другой, чтобы запостить фотку с текстом о том, какие они хорошие, но в конечном счете они как ни в чем не бывало вернутся к своей обычной жизни, где никто их пальцем не тронет.

Мы уже разговаривали об этом, но при мысли о том, что беседу слышат Чароходы, мне становится жарко.

– Мне кажется, стоит попробовать, – говорю я.

– Я согласна, – кивает Айрис, и я прячу улыбку. – Сенатор Айрон использует Блэкаут, чтобы заткнуть конгрессвумен Санстар. Никто не рассчитывает на то, что кампания Брайтона навсегда изменит отношение общества, но попытаться стоит. Возможно, мы поможем Санстар избраться, а она уже продолжит работу в более широком масштабе.

Все говорят, перебивая друг друга. Атлас еще не определился, потому что боится, что не все истории покажутся людям убедительными. Ева волнуется: если инспекторы и алхимики узнают, что в команде есть целитель, это может навредить Нове. Эмиль хочет, чтобы я хорошенько подумал о том, как кампания скажется на мне самом. Но хейтерские комментарии никогда не сравнятся с тем насилием, с которым небожители сталкиваются каждый день. Марибель сопротивляется; она пока не понимает потенциал кампании, но при условии большого охвата она сможет спросить в Сети о таинственной девочке, которая пережила Блэкаут. Уэсли хочет поговорить с Рут: если она согласится, он за.

Конечно, есть риски. Но Чароходы готовы дать мне шанс.

Возможно, эту войну можно выиграть в интернете.

∞

Я направляю камеру на сцену аудитории, на ней – два стула на черном фоне.

Чароходы всю ночь обдумывали свое решение, но сейчас всем уже не терпится поделиться своей историей и изменить положение вещей в мире. Я готовлю их к тому, как все будет проходить. Я буду задавать личные вопросы об их жизни и становлении. Чем честнее они ответят, тем выше будут наши шансы на сочувствие. Мы поснимаем каждого пятнадцать-двадцать минут, а сами ролики я урежу до трех-четырех минут, чтобы удержать внимание подписчиков. Эмиль будет моим оператором, как в старые добрые времена.

– Кто первый? – спрашиваю я.

Уэсли, с учетом своего популярного аккаунта в инстаграме и идеальной внешности, меньше всех стесняется камеры, но даже он напрягается, когда я спрашиваю про то, почему родители выгнали его из дома в четырнадцать и как ему пришлось использовать силу, чтобы выжить на улице. Он признаёт, что использовал суперскорость для собственной выгоды, но все изменилось, когда он повстречал Атласа, который помог определиться с целью, а потом Рут, которая подарила ему любовь. Он хочет покончить с войной, чтобы Рут больше не приходилось использовать способность к клонированию для воспитания дочери. Уэсли готов на все, чтобы стать любящим отцом, которого у него никогда не было.

Атлас обнимает Уэсли, потом садится передо мной и рассказывает, как его родителей посадили в тюрьму Сан-Диего за ограбление банка с использованием силы – никто не хотел брать их на работу. В десять лет Атлас остался сиротой и постоянно менял приюты, а в семнадцать спас человека и уехал из Лос-Анджелеса, чтобы изменить мир к лучшему с помощью сил, доставшихся от матери. Он изменил имя, перекрасил волосы и обустроился в Нью-Йорке, делая вид, что собирается поступить в армию. Он надеялся привлечь внимание Чароходов героическими поступками, о которых писал в своем аккаунте @AtlasCounts, и мечтал о мире, где небожителям не придется злоупотреблять силами, чтобы свести концы с концами.

Айрис влезает перед Марибель, потому что ей нужно срочно отследить активность призраков, чтобы разузнать планы Кровавых чародеев после восхода Венценосного мечтателя. Айрис рассказывает, как это – не просто родиться Чароходом, но родиться в семье, где женщины становятся сильнее с каждым поколением. Руководить Чароходами после Блэкаута невероятно сложно, но родители Айрис не сдавались, даже когда тускнели звезды, так что она будет нести этот груз на своих плечах и не скинет его в надежде, что однажды сможет жить жизнью обычной девушки двадцати одного года от роду.

Марибель садится рядом со мной с фотографией в руках. Она начинает защищать своих родителей, утверждает, что в прессе написали полную чушь о Люцеро и Чамберсах. Вместо того чтобы винить Чароходов в Блэкауте, она призывает СМИ подключиться к поиску девушки с камер наблюдения. Именно у нее есть недостающие страницы истории, которую хочет прочитать вся страна. Я хочу спросить, каково это – состоять в отношениях, появившихся из-за катастрофы, но Марибель убегает с красными глазами; Атлас спешит за ней.

Остались еще двое.

Темные волосы Евы выбиваются из-под радужной бейсболки. Ее подарила Айрис, чтобы Ева перестала дергать себя за прядки. Она не смотрит ни на меня, ни в камеру. Ева рассказывает, что она тайный Чароход и скрывалась все это время, потому что она целитель и ей приходится беречь себя ради других. Три года назад она потеряла родителей, которые работали в приюте для небожителей – его подорвал террорист. Еву приняла семья лучшей подруги, с которой она дружила всю жизнь. Она случайно продемонстрировала свою силу, исцелив сбитого машиной ребенка, – после этого на нее напали люди, которые хотели продать ее подпольным алхимикам. Мать подруги отбивалась от бандитов, пока на помощь не пришел небожитель, но ее подстрелили, и Ева не успела ей помочь. Ее подруга все видела и вскоре после случившегося начала искать способ самой раздобыть силу – и превратилась в призрака. Хуже того – теперь она Кровавый чародей с кровью гидры.

Я и не подозревал, что Ева дружила с Дион Анри. Честно признаться, мне больше всего интересно, как отреагируют на видео Евы по сравнению с другими, но я уверен, что ее история наведет шуму и все с нетерпением будут следить, чем закончится противостояние Чарохода и Кровавой чародейки со столь богатым прошлым. Я и сам умираю!

Эмиль выходит из-за камеры, за нее встает Пруденция.

– Насколько я могу быть откровенным? – спрашивает он.

– В каком смысле?

– Ну, если я расскажу о своих прошлых жизнях, мы же не потеряем лайки?

– Верно.

– Нет уж. – Пруденция качает головой. – Эмиль, твою голову оценят еще дороже, чтобы отплатить за все, что натворил Кеон. К фениксам станут относиться еще хуже. Это рискованно.

Так что мы говорим только на безопасные темы. Эмиль рассказывает про колледж и свою работу. Неплохо, но как-то поверхностно. Вот если бы он рассказал про усыновление и про то, как его нашли на улице, все бы просто с катушек съехали. Это был бы поворот, достойный наших любимых фильмов. С другой стороны, какая разница – чем бы Эмиль ни делился, это тут же становится сенсацией.

Я сворачиваюсь и иду прямиком в компьютерный класс заниматься монтажом. Ма следит, чтобы я поел, Пруденция требует, чтобы я отдохнул, а Эмиль сидит рядом и листает журнал Батисты и Сьеры. Шлифуя видео с Атласом, я вырубаюсь за столом, и когда Эмиль будит меня, чтобы отправить в постель, я возвращаюсь к работе. Я закругляюсь часам к пяти утра, закончив весь монтаж. Просыпаюсь, пересматриваю видео целиком и показываю команде. Все отлично, так что мне остается только одно…

Я жму «Загрузить».

∞

«Чароходы Нью-Йорка» взрывают интернет. Тег #силачеловека расходится по всему миру и становится челленджем в инстаграме. Прошло всего четырнадцать часов, а у видео Эмиля больше двух миллионов просмотров. У остальных – больше миллиона.

Телефон разрывается – приходят уведомления о новых подписчиках и запросы от журналистов. Я кайфую от такого потока сообщений, но приходится их отключить. Сотня тысяч подписчиков на ютьюбе была моей мечтой, но теперь, когда этот рубеж пройден, я хочу большего. Мне нужно больше.

Я получаю пару хейтерских комментов от одного консервативного влогера. Это неудивительно – он зовет себя Серебряным звездным убийцей и постоянно распространяет конспирологические теории о небожителях. Когда сенатора Айрона ловят на том, что может навредить его предвыборной кампании, Звездный убийца обязательно опубликует видео с опровержением, типа того, что вместо сенатора выступал оборотень или что какой-то небожитель использовал силу, чтобы подделать запись. Как будто в этом есть смысл!

И вот теперь Серебряный звездный убийца высунулся из политических кустов, чтобы рассказать следующее: Атлас вскоре пойдет по стопам родителей, это вопрос времени; слезливая история Уэсли о том, что Рут приходится клонироваться, чтобы справиться с дочерью, – это удар по матерям-одиночкам, которые страдают по-настоящему; если Айрис хотела бы стать героем, она бы распустила Чароходов; Марибель требует вторжения в частную жизнь девочки, потому что не готова принять, что ее родители – убийцы; Ева – эгоистка, потому что не исцеляет умирающих; а Эмиля воспитывали специально для убийства сенатора Айрона и других политиков, которые выступают против колдовства.

– Простите, ребята, – говорю я. – Есть те, кто верит и в такое.

Я не хотел никому давать в руки оружие.

– Но не все. Те, кто хочет верить подобным фейкам, никогда нас не примут, – замечает Айрис. – Однако это хороший знак. Значит, они наблюдают за нами и следят за новостями. Теперь осталось выяснить, как с помощью соцсетей добиться реальных изменений.

Пруденция приносит сидр и шампанское.

– У тебя получилось, – говорит она, искренне улыбаясь.

Все наливают себе по бокалу и пьют за меня.

Может, я и не умею бросаться огнем, но я герой не хуже прочих.

Двадцать. Никто Несс

Когда Дион Анри наконец возвращается в Лайт-Скай-Тауэр, она хромает. Под ядовито-зелеными глазами залегли темные тени. В кудрявых рыжих волосах и на мускулистых татуированных руках запеклась кровь. Я ничего не могу с собой поделать – постоянно смотрю на белые шрамы на ее теле. Толстая линия разрубила тюльпаны на предплечье, другая – разорвала розовую розу на плече, глубокий шрам у основания шеи… и их еще много. И еще один, свежий, скоро будет под коленом. Сейчас плоть там будто срастается сама собой. Я не понимаю, почему люди кромсают девушку-гидру, как будто это может ее остановить.

Пару месяцев назад я бы удивился, если бы увидел, что она возвращается невредимая. Начинать все сначала – одинокое дело. Стэнтон казался чересчур брутальным для искренней дружбы. Дион была более настоящей, человечной. Я был уверен, что мы в одной лодке – что мы в долгу перед бандой за спасение жизни и верны ей, потому что это проще, чем бежать от прошлого в одиночестве. Дион материла сенатора, когда мы смотрели новости, а значит, была приличным человеком, и только она подошла ко мне в тот вечер, когда я убил алхимика, направившего жезл мне в голову. Но недавно она отправилась в боевой поход, подвергнув себя еще большей опасности во имя великой идеи Луны, которая, как та полагает, поможет ей оставаться в безопасности. Поможет нам всем. Именно поэтому важна только миссия. Нельзя заводить друзей.

Интересно, видела ли она ролик с Чароходом Евой Нафиси, которая призналась в том, что они были лучшими подругами? В ее нынешнем состоянии вряд ли кто рискнет спросить.

– Где ошибка природы? – спрашивает Дион у меня и у Стэнтона.

Всегда приятно слышать, что не только меня смущает существование Джун.

– Луна опять берет анализы крови.

– Тогда через две минуты уходим без нее, – говорит Дион.

– Ты мне тут не приказывай, – возражает Стэнтон.

В стране много Чародеев, но мы – элита, мы – часть большого плана. В нью-йоркской банде Стэнтон старше всех примерно на год, но мы подчиняемся только одному человеку, тому, кто подарил нам силу. Наши роли постоянно меняются, но в целом порядки устоялись. Я шпионю за врагами Луны и анонимно выполняю ее приказы. Дион ведет переговоры с дилерами, работорговцами и политиками; если переговоры провалились, то она пускает в ход чистую силу и возвращается только с хорошими новостями. Стэнтон пасется на улицах в поисках потенциальных Чародеев – те для начала должны послужить нам в качестве послушников и доказать свою верность. К счастью, я этот этап пропустил, потому что Стэнтон довольно сурово проверяет их лояльность и жестокость. А Джун, насколько я могу понять, просто убийца. Убийца, которую мир не видел с тех пор, как камера сняла ее во время Блэкаута. Луна немало заплатила СМИ, чтобы лицо Джун исчезло со всех сайтов.

Дион пропускает мимо ушей реплику Стэнтона и докладывает нам о редкой золотоволосой гидре, которую везут из Греции для одного клиента в обход Луны. Торговец отказывался раскрывать место и время сделки, хотя Луна пообещала благословить его силой костяного феникса. Так что, когда Дион собственноручно убила всю его команду, он быстренько передумал. Важно, чтобы гидру не ранили, то есть нельзя допустить, чтобы она оказалась на арене Аполлона, где ее посадят в стальную клетку бороться с другими существами.

Все решится в Бруклине в течение часа, так что Стэнтон зовет парочку послушников, и мы выходим из небоскреба. Сегодняшний облик я заимствую у охранника, который особенно брезгливо смотрел на Луну, когда мы обосновались здесь в конце августа. Лицо мертвеца способствует уверенности в себе – вряд ли его арестуют за те преступления, которые я сегодня совершу.

Надеюсь, что ничего серьезного не понадобится, но, когда мы паркуемся и рассредоточиваемся по марине, прячась за лодками и кустами, я держусь поближе к Стэнтону и Дион, потому что они залог выживания. Луна велит нам приглядывать друг за другом, как будто мы семья. Хотя это слово давно потеряло всякий смысл, мы знаем, что ее ожидания лучше оправдывать. Очень многие хотят занять наше место.

Когда к пирсу подплывает грузовое судно, я замираю. Открывается дверь. От визга гидры кровь стынет в жилах, но гораздо больше меня пугает десяток вооруженных наемников, которые выскакивают на берег с жезлами и кинжалами. Нам не хватит послушников, чтобы такое пережить. Чтобы хотя бы попытаться.

– Хрен с ними, – говорю я. – Подождем их на арене.

– Ты помнишь, какая там охрана? – спрашивает Дион.

– Если попробуем сейчас, то подохнем.

– А если не попробуем, то не будем жить, – отвечает Дион.

Она бросается вперед. Суперскорость позволяет ей добраться до наемников раньше, чем они бросают первое заклинание. Одному из них она ломает шею. Из укрытий вылезают послушники, отвлекают наемников, давая Стэнтону возможность нанести удар.

Пора.

Жезл заряжен по максимуму. Все шесть ударов должны попасть в цель. Я влезаю в схватку, как раз когда один из послушников падает в реку, получив заклинание в сердце. Наемник, убивший его, целится в меня, я перекатом ухожу в сторону, чуть не валюсь в воду сам. Не успеваю я вернуться, как Стэнтон возникает у бородатого за спиной, вонзает зубы ему в шею и вырывает кусок плоти. Кровь заливает доки, наемник в конвульсиях падает в красную лужу.

Стэнтон ухмыляется и машет, разворачивается и перехватывает запястье противника, который пытался ударить его ножом.

Цель: сберечь гидру.

Добраться до судна не так-то просто. Два заряда жезла – и наемника разрывает пополам. Мне обжигает руку. Дюймом левее, и попало бы в голову. Умер бы, как все остальные…

Я прыгаю на ближайшую лодку и прячусь в этой нелепой покупке кризиса среднего возраста. Лодку чуть качает, и этого хватает, чтобы меня затошнило. Я пару раз катался на пароме с матерью и больше никогда в жизни на воду не посмотрю. Пытаюсь не расстаться с ужином. Выглядывая в мутное окошко, я вижу, что наемница ногой прижала аколита к земле и выпускает заклинание ему между глаз. Меня рвет на кроссовки. Дион, Стэнтон и оставшиеся трое аколитов окружены.

– Несс! – кричит Дион.

На лице ее написан гнев, как будто я ее сильнее, как будто это я предложил ввязаться в такую борьбу.

Новый план: превратиться в одного из убитых наемников и в его облике пройти мимо тех, кто удерживает моих. Потом мы сбежим. Я пытаюсь стать тем, кого Стэнтон счел достойным укуса, как в дурацкой книжке про вампиров, когда слышу позади себя шаги.

– Ненавижу оборотней, – ревет один из наемников.

Он роняет меня на пол. Длинные рыжие волосы закрывают лицо, но я все равно вижу широкий шрам на щеке. Не удивлюсь, если гидра, которая оставила сие творение, превратилась в новый трофей в его доме, но она сумела лишить его половины носа. Наемник душит меня. Я надеюсь, что сейчас из темноты вынырнут Стэнтон с Дион, чтобы спасти меня, но этого не происходит. Я теряю концентрацию, и облик постепенно спадает.

– Ты… – Он белеет. – Ты же не…

Я вытаскиваю жезл у него из-за пояса и пускаю заклинание в сердце.

– Я никто, – сообщаю я, когда снова могу дышать.

Жизнь уходит из него, и он падает на меня. Труп тяжелый, но все-таки я его сбрасываю. Я очень старался этого избежать, но, если на кону моя жизнь, выбора нет. Я слышу шаги. Если бы я умел плавать, кинулся бы за борт. Но притворяться трупом я умею лучше. Я становлюсь послушником в окровавленной рубашке и лежу очень тихо, хотя сердце бьется с дикой скоростью. Пусть все думают, что мы убили друг друга.

Кровавые чародеи сегодня проиграли, но я все исправлю. Я должен все исправить.

И да пребудет со мной милосердие звезд, если я не справлюсь.

Двадцать один. Хоуп Марибель

Проходит пара дней после начала кампании Брайтона, когда в новостях наконец появляется что-то интересное: мое внимание привлекает ночной репортаж о нападении на марину Бруклина. На фотографиях видны мертвые послушники Кровавых чародеев, и этого хватает, чтобы я не позволила Атласу утащить себя обратно в постель. Это серьезная зацепка, а Атлас – джентльмен, поэтому он встает и мы спешим в машину, обвесившись снаряжением.

– Пара, которая охотится вместе, всегда держится вместе, – говорю я, когда мы трогаемся.

– А как насчет пары, которая остается вместе и спит всю ночь? – зевает Атлас.

Однажды я уже пробовала, но у меня ничего не получилось. До Атласа я встречалась только с Аквилой – могущественной небожительницей, которую спасли родители Айрис. Я понятия не имела, кто она и почему меня к ней так тянет, когда впервые столкнулась с ней в ванной в убежище; мне было четырнадцать. У меня была возможность обсудить мои чувства с Айрис, которая знала, что творится в ее душе. У нас было немного общего: мы любили музыку, нас воспитывали строгие матери, но, в отличие от меня, Аквила не стремилась участвовать в боях и предпочитала отсиживаться дома. А меня всегда раздражало, что ее способности лучше подходили для борьбы. Но я не из тех, кто молится звездам, чтобы все сложилось само собой. Я вылезаю из постели, чтобы добиться перемен.

– Айрис нас убьет за то, что мы ее не разбудили, – говорит Атлас.

– Если бы она горела делом, нам бы и не пришлось.

– Мари, не может же она вообще не спать.

– А почему? Она же такая великая небожительница, которая собирается спасти мир от самого себя, разве нет?

Поверить не могу, что в детстве я не замечала, какая она высокомерная.

– Это скорее к Эмилю, – отвечает Атлас. – Ну, так люди думают.

– Я никогда не признаюсь в этом Эмилю, но сила досталась не тому брату. Он слабохарактерный, у него нет желания сражаться. Лучше бы он занимался всеми этими съемками. А вот решимость Брайтона в сочетании с такими способностями все бы перевернула.

– Я верю в Эмиля. Он старается.

– Надеюсь, он будет стараться лучше.

Через пару минут мы паркуемся и едва не врезаемся в парочку, которая выходит из магазина, держась за руки, и несет пакеты с продуктами. Я завидую. Никто не ждет от них спасения мира. Они не пытаются отомстить за смерть собственных родителей. Они могут держаться за руки и мирно жить. Мне хочется взять за руку Атласа, но мы не должны поднимать головы, снимать капюшоны и привлекать к себе внимание. Мы на задании.

Вход в порт затянут желтой лентой. Полиции и мешков с трупами уже нет. Я наступаю в еще свежие лужи крови и оставляю красные отпечатки на темных досках. Изучаю металлический грузовой контейнер, подсвечивая его фонариком, – нахожу отметины от когтей и клочья меха.

– Гидра! – кричу я, и голос отдается эхом. Выхожу наружу. – Наверное, Луна создает нового призрака.

Атлас стоит на месте и рассматривает кровь.

– Что такое?

– Так много смертей. Мари, если я погибну в бою…

– Мы об этом не разговариваем.

– Я хочу, чтобы меня кремировали. Я не хочу похорон с открытым гробом, не хочу, чтобы мое тело наскоро зашивали, чтобы меня запомнили мертвым. Я хочу, чтобы мой прах развеяли где-нибудь… даже в нескольких местах.

Мы слишком молоды, чтобы думать о таком. Но мои родители погибли, так и не высказав свои пожелания на этот счет. Не то чтобы после них осталось, что хоронить или хотя бы развеять по ветру.

– Заметано, – говорю я. – Мне то же самое.

Может, рано или поздно, мы умрем вместе, и наш прах унесет один и тот же ветер.

Кто-то за нами следит – я чувствую это всем телом. Шестое чувство помогает мне в бою. Я поднимаю голову и вижу девушку в одежде послушницы. Заметив мой взгляд, она убегает.

– Мари, стой!

Я разбегаюсь и взмываю в воздух. Я перелетаю через нее и вижу, что она невысокого роста, с длинными светлыми волосами. Большие глаза загораются испугом, когда я прижимаю ее к земле, придавливая шею.

– Когда я позволю тебе дышать, скажешь мне, где Луна. Ясно?

Девушка с трудом втягивает воздух.

– Я не знаю, где она. Луна все время перемещается, а я иду туда, куда мне говорят. Я улизнула из штаба, чтобы выяснить, погибла ли моя сестра во время атаки.

– Сестра? – спрашивает Атлас.

– Я пошла по ее стопам и посвятила свою жизнь Луне, чтобы заполучить силу. Но сегодня она не вернулась, и…

– Полегче, Мари, – говорит Атлас. – Она совсем ребенок и ничего не знает.

Я слезаю с девчонки и складываю руки на груди.

– И как же тебя зовут?

– Хоуп.

– Хорошо, Хоуп. Я Атлас. Ты что-нибудь знаешь о задании? Зачем Луне нужна гидра?

– Не знаю, но она до смерти замучила нас этой гидрой. Тут ничего не вышло, поэтому завтра Кровавые чародеи нападут на арену Аполлона во время боя, чтобы успеть похитить гидру до того, как ее покалечат.

– И недосягаемая небожительница тоже там будет? – спрашиваю я.

– Да, – напрягается она.

– Кто она?

Послушница с опаской оглядывается, как будто готовится к тому, что ее пристрелят, скажи она хоть слово.

– Я не знаю. Она киллер, ее зовут Джун, и ее наняли уничтожить Чароходов. Тех, что были до вас.

Блэкаут!

Я хватаю ее и трясу:

– Как она выбралась? Она работала одна?

– Не знаю! Но Луна очень ею гордится.

– Что еще?

– Возьмите меня с собой, – просит Хоуп. – Я не могу к ним вернуться.

– Луна даже не знает, кто ты, – возражаю я.

– Спасибо за помощь, – говорит Атлас, изображая хорошего небожителя, – но мы живем на линии огня, и, если ты хочешь сбежать от Кровавых чародеев, уезжай из города. У тебя есть родные?

Хоуп выглядит так, будто сейчас заплачет.

Я больше не могу.

Я подхожу к краю причала и пытаюсь дышать. Я закрываю глаза и вижу лицо Джун, выплывающее из темноты.

Это она убила моих родителей.

И я ее уничтожу.

Двадцать два. Клетки Эмиль

– Расскажи маме, что ты чувствуешь из-за этого, – говорит Ева во время утреннего сеанса.

Разговаривать о нашей большой семейной тайне непросто, но я не хочу и дальше ее замалчивать.

– Я не могу тебе доверять. – Я смотрю в пол. – Точнее, я тебе доверяю, но из-за этого чувствую себя дураком. Я знаю, что ты меня любишь и что ты хотела для меня лучшего, я понимаю. Мне всегда было хорошо с тобой и папой.

– Как ты думаешь, что было бы, если бы мы признались тебе в детстве?

Эта мысль много раз приходила мне в голову. Наверное, я был бы не против. Например, свою ориентацию я проблемой не считаю. Но в то же время я могу представить, как мучаюсь и изнываю вопросами типа: досталось ли Брайтону печенье побольше? Почему его первым целуют перед сном? Ожидали бы родители, что я буду лучше учиться, будь у нас одинаковое ДНК?

– Не знаю, – говорю я.

Ева собирается задать еще вопрос, но в дверь входит Марибель.

– У нас сеанс. Почему никто не воспринимает терапию всерьез?

– Я выяснила, кто убил моих родителей, – говорит Марибель. Выглядит она так, будто не спала всю ночь. – Эмиль, я знаю, что ты бы предпочел посидеть дома, но сегодня Кровавые чародеи идут в атаку всем составом, и ты нам очень нужен. Если удачно разыграешь карты, у тебя появится уникальная возможность спасти феникса до того, как его разорвет гидра.

Наш терапевтический сеанс выходит из-под контроля.

Меня вытаскивают на собрание группы. Марибель и Атлас рассказывают о своей поездке в док. Айрис сомневается, стоит ли доверять послушнице, у которой выудили эту информацию, но Атлас ручается за страх в глазах девушки. Мы выслушиваем инструктаж, и, когда выдвигаемся на арену, я чувствую себя паршиво.

Бои тварей в клетках – жуткий варварский обычай, а мы собираемся припереться на арену всей командой. Я не хочу смотреть на битву феникса с гидрой, у меня не хватит сил, но отсиживаться дома я тоже не могу. Я собираюсь как следует использовать способности, которых у меня быть не должно. Смерть серого солнечного не будет напрасной.

Мы паркуемся перед заброшенным боксерским клубом. Люди толпятся у дверей, ищут себя в списках. Марибель уже готова вломиться через центральный вход, чтобы схватить Кровавую чародейку, виновную в смерти ее родителей, но Атлас убеждает ее проявить осмотрительность и поступить по уму. Уэсли исчезает и возвращается через минуту.

– У заднего входа двое вооруженных охранников, – докладывает он.

– Ну так разоружи их, – говорит Марибель.

– Приказы отдаю я, – возражает Айрис. Уэсли ждет. – Разоружи их.

Мы идем к задней двери по одному, чтобы привлекать поменьше внимания. Я держусь поближе к Брайтону и Пруденции, жалея, что они не остались в Нове. Марибель, которая сегодня особенно мрачна и жестока, я опасаюсь. В ее ботинке спрятан кинжал, а в кобуре на плече – самоцветные гранаты, и я не хочу оказаться поблизости, когда она нападет на Джун. За ареной мы перегруппировываемся – там, недалеко от вырубленных им охранников, уже стоит Уэсли, вальяжно облокотившись на капот машины.

Марибель бросается внутрь, Брайтон по пятам следует за ней, выхватывая камерой пятна крови и глубокие царапины на полу и стенах. Воняет потом, пивом и мокрой шерстью. Слышен громкий гулкий рев. Если тут начнут взрывать заклинания, никто и не заметит.

Мы разделяемся. Брайтон и Пруденция поднимаются на балкон, чтобы снять как можно больше. Я остаюсь внизу, на приличном расстоянии от ребят, но Атлас обещает, что будет приглядывать за ними. Айрис и Уэсли исчезают в толпе, а Марибель обходит зал.

Я на все сто процентов уверен, что собравшиеся здесь украшают дома головами тварей. Кто-то наверняка охотится на них сам и хвастается трофеями. Никто не задумывается о том, что тварей отрывают от семей и увозят в полной тьме, чтобы выставить против естественных врагов. Ради досуга.

В жопу их всех.

Ринг имеет форму ромба. В песке застыли лужи крови, кое-где лежат ошметки змеиной кожи. Черт, надеюсь, сегодня обойдется без василиска. Ведущий в мешковатом худи показывает, что бой сейчас начнется. Из низкой двери выходят четверо, в броне и шлемах. Они тащат на цепях гидру. Золотоволосая гидра зловеще красива. Плоть ее цвета тропических пляжей, откуда она родом, глаза у нее желто-оранжевые с красными проблесками. Как солнце. Гидра вырывается, упирается в песок когтями, прочерчивая ими путь к клетке.

Низкий скрежет, похожий на звук летящего фейерверка, заставляет всех посмотреть на вход. Это кричит феникс. Ноги солнечного глотателя скованы, ярко-оранжевые перья летят во все стороны, когда он яростно бьет крыльями. Алый клюв запечатан железом – он не может выдыхать огонь, пока не придет время. Мне хочется кинуться на тех двоих, что заталкивают феникса в клетку и снимают намордник и цепь нажатием кнопки.

Гидра и феникс оказываются в одной клетке. Они замирают, глядя друг на друга. Гидра ревет, феникс скрежещет. Мне не нужно знать их языки, чтобы понимать, что оба в ужасе и готовы бороться за свою жизнь. Гидра бросается вперед, феникс взмывает вверх, выдыхая пламя. Толпа ревет, когда гидра начинает носиться по клетке, раскидывая песок и врезаясь в решетку. Она отскакивает от стенки и хвостом толщиной в ствол дерева сбивает феникса. Она уже готова его раздавить, когда у нее под брюхом вспыхивает огонь: феникс промахнулся мимо сердца на считаные дюймы. Я дрожу, гидра вопит в агонии и катится по песку, хотя пламя уже погасло.

– ЭМИЛЬ!

Айрис указывает на кого-то в переднем ряду. Это Стэнтон.

Я хочу убежать. Это первый раз, когда я вижу его после того дня, который все изменил. Стэнтон перепрыгивает через заграждение, к нему бросаются три охранника, он хватает двоих и сшибает их головами, третьего пинком отбрасывает в клетку. Если Стэнтон здесь, значит, и другие Кровавые чародеи тоже. Джун не видно. Я не знаю, тут ли оборотень. Может быть, это женщина, сидящая рядом со мной, или злобный мужик за спиной. Кто угодно. Атлас спускается с небес и порывом ветра пригвождает Стэнтона к клетке. Клетка трещит, гидра визжит, вырываясь наружу.

Появляется Джун, которая проходит сквозь клетку и открывает дверь изнутри. Мускулистая девица с рыжими кудрями и руками в ярких цветочных татуировках входит внутрь. Дион, Кровавая чародейка с кровью гидры и бывшая лучшая подруга Евы.

Я перепрыгиваю заграждение и бегу в клетку, кидаю огненную стрелу в Дион, но она уворачивается и включает суперскорость. Я воображал себя невероятно подготовленным после того, как попал в Уэсли на тренировке, но еле успеваю прикрыться, когда она бьет меня снизу. Гидра сходит с ума, когда мое пламя опаляет клетку, она почти дотягивается до Дион, но ее хватает Джун – и обе становятся неуязвимыми. Гидра скребет Дион и Джун в полнейшей агонии, а потом сдается.

Дверца клетки трясется – Айрис сражается со Стэнтоном. Она вбивает его в решетку, а потом наносит удар, от которого он еле уклоняется. Если бы он остался на месте, вместо лица у него была бы дыра. Кулак Айрис пробивает прутья решетки, орущая гидра прыгает на ломаную стенку и вылезает наружу.

Начинается хаос.

Все, кто радовался смерти тварей, теперь пытаются спасти собственную шкуру. Гидра несется прямо по людям, не разбирая направления. Я никого не хочу спасать, но не могу позволить гидре напасть на зрителей. Так я докажу, что Чароходы ни в чем не повинны. Я гонюсь за гидрой, не совсем понимая, как поймать ее без вреда, когда в нее бьет луч света.

На самом верху лестницы стоит белый темноволосый парень, вооруженный жезлом. Я его не узнаю, но он точно знает меня, потому что выпускает еще три заряда в мою сторону, пока жезл не разряжается. Я бегу к нему, он пинком отшвыривает меня на сиденье и прыгает в другую сторону. Гидра дышит, так что я вскакиваю и бросаю в парня стрелу за стрелой, стараясь не задеть посторонних. Я попадаю ему в плечо, он спотыкается и падает с лестницы, сбивая по пути других. В груде тел вспыхивает мутно-серый свет – этот парень оборотень. Я бегу в его сторону, однако не могу понять, кем он стал. Я хватаю за запястье какого-то старика, он в ужасе смотрит на меня – но, кто знает, вдруг он притворяется. И тут я замечаю убегающую женщину, которая держится за плечо. Вот он. Я бегу за ним, но останавливаюсь – кто-то истошно вопит.

Дион извивается на полу под ногой Марибель, ее кисть оторвана от запястья. Из культи бьет кровь. Марибель занесла над ней взрывную самоцветную гранату.

– Материализуйся, – говорит Марибель Джун, – иначе у нее не будет тела, чтобы регенерировать.

– Не убивай ее, – прошу я.

– Они все умрут в конце концов, – возражает Марибель.

Джун подходит ближе, и в глазах Марибель разгорается злоба. Мягкое сияние вокруг Джун угасает, Марибель бросается вперед, Джун метко пинает ее и выхватывает гранату из руки. Не успевает Джун бросить ее, как я кидаю огненную стрелу, и Джун падает в клетку. Граната выкатывается у нее из ладони.

– Хватай! – орет Марибель.

Я успеваю схватить Джун за руки и завернуть их ей за спину. Все это как-то неправильно. Дион истекает кровью, я держу Джун, но победа не должна быть такой тошнотворной. Сложно поверить, что на видео Брайтона героями покажемся мы.

Марибель выхватывает кинжал и подходит к Джун.

– Что скажешь о Блэкауте? – Джун не реагирует. Даже не вырывается. – Ничего? Прекрасно.

Я отвожу взгляд, пока Марибель наносит удар за ударом.

– Ты… убила… моих… родителей…

Марибель заносит кинжал, и я отпускаю Джун. Джун исчезает, и Марибель еле успевает остановиться, не всадив кинжал мне в сердце.

– Какого хрена!

– Я не могу убивать. Прости.

– Ты должен был просто держать ее!

– Извини, я…

– Она Кровавая чародейка, Эмиль, не невинная жертва! Если Джун еще кого-то убьет, это будет на твоей совести. – Марибель швыряет кинжал, падает на колени и запускает руки в волосы.

Я трясусь, хватаю ртом воздух, а лицо у меня горит так, будто я сижу у камина. Айрис вытаскивает Дион из клетки, но ей это удается не так легко, как обычно. Драка со Стэнтоном ее вымотала. Мне кажется, что, если мы притащим Дион в Нову, это вызовет ряд вопросов.

А потом Айрис потирает плечо.

Что за…

Я вижу, как на верхних рядах стадиона послушники утаскивают прочь закованную в цепи гидру. Я доберусь до этого оборотня, прежде чем он выкинет очередной трюк. Настоящая Айрис и Атлас приходят в себя. Я бросаю огненную стрелу в оборотня и случайно поджигаю пару кресел. Огонь мгновенно распространяется по арене. Я бегу вперед сквозь серо-золотое пламя, Атлас парит надо мной, Айрис бежит сзади. Я кричу Атласу, чтобы он забрал Брайтона и Пруденцию. Не могу поверить, что раздаю приказы, но время поджимает. Чем выше я поднимаюсь по ступеням, тем теснее становится в груди. Я выпускаю еще одну стрелу и попадаю оборотню в ногу. Он падает вместе с Дион, но Стэнтон ее подхватывает. Я вцепляюсь в оборотня, когда появляется Джун.

– Оставь его, – говорит Стэнтон.

Оборотень смотрит на меня глазами Айрис. Он слишком слаб, чтобы драться. Настоящая Айрис перекидывает его через плечо.

– Как будто мы победили своего, – говорит Айрис.

Арена горит. Дым дерет глотку, но мой свет выводит нас всех наружу. На парковке я оглядываюсь. Масштаб разрушений поражает. Волна серого и рыжего пламени, языки которого лижут темное небо. Солнечный глотатель вырывается из огня и улетает во тьму. Его свобода напоминает мне о том, что я должен радоваться пожару в этом здании.

Айрис сбрасывает оборотня на землю и опускается на колени рядом с ним.

– Зачем Луне эта гидра?

– И где найти Джун? – добавляет Марибель.

Стоны оборотня сменяются смешком.

– Вы идиоты? Я никогда не выдам Луну. – Он опирается на дверцу машины. – Что хотите со мной делайте, но Луна сделает хуже.

– Буду рада выйти из зоны комфорта, – заверяет Марибель. – Выбирай яд.

Она уже была готова убить одного Кровавого чародея; шансы этого тоже невелики.

– Ты блефуешь.

– Ты просто не понимаешь, как сильно мне хочется разбить морду, которую ты нацепил. – Марибель бьет оборотня в челюсть, тот падает. Она смотрит на Айрис.

– Это было обязательно? – Айрис закатывает глаза.

– Лучше он, чем ты.

Тускло-серый свет наплывает на лицо оборотня и смывает черты Айрис. Исчезает снаряжение Чарохода, на нем остаются спортивные штаны, кроссовки и футболка, открывающая накачанные руки, какие, по мнению общественности, должны быть и у меня. Он примерно моего возраста, смуглый, темнобровый. Волосы еще темнее, сверху они кудрявятся, а виски и затылок он бреет.

Я знаю это лицо. Вся страна знает это лицо.

Это сын сенатора Айрона, Эдуардо.

Тот, что погиб во время Блэкаута.

Двадцать три. Допрос Эмиль

По возвращении в Нову мы колеблемся. Невероятно, что Эдуардо вдруг оказался живым, но это должно оставаться в секрете, пока мы не разберемся, что к чему. Айрис затаскивает его в кладовку с барахлом, а Марибель запирает дверь. Я пытаюсь объяснить ей, что нет смысла приковывать его за ногу к батарее, но она не слушает. Все толпятся в коридоре, все мечтают помыться и поспать, но все равно продолжают смотреть на кладовку, будто Эдуардо – немыслимая знаменитость.

– Нельзя всем здесь торчать. – Айрис складывает руки на груди.

Марибель немедленно ступает внутрь кладовки одной ногой.

– Даже не пытайся меня остановить.

– Только двое, – говорит Айрис.

– Я буду снимать, – предлагает Брайтон.

– Ничего снимать мы не будем, – отвечает Айрис.

– Это почему? – щурится Брайтон. – Айрон построил свою кампанию на общественном страхе и на смерти своего сына – который оказался жив! Это может стать финальным толчком к победе Санстар.

Интересно, как сильно Брайтон жаждет получить за эту историю Пулитцеровскую премию?

Айрис не произносит ни слова. Они с Марибель заходят в кладовку и закрывают за собой дверь.

Брайтон почти дымится от злости. Я кладу руку ему на плечо, зная, что нужно быть осторожнее.

– Брайт, это не то, что меня снимать. Нельзя вот так выставлять Эдуардо напоказ. Займись пока монтажом, например, или еще чем-нибудь.

– Каким еще чем-нибудь? – Он сбрасывает мою руку. – Как будто монтаж ничем не лучше всего остального. Особенно после того, как я начал восстанавливать репутацию всей команды!

Атлас и Уэсли переглядываются, будто говоря: «Это была наша реплика», – и уходят, оставляя меня с Брайтоном и Пруденцией.

– Ты понимаешь, что они будут допрашивать Эдуардо? – Брайтон смотрит на дверь. – Марибель с него живого не слезет.

– И именно поэтому тебе не стоит это снимать, – замечает Пруденция.

– Тем более.

Он уходит.

– Ему всегда будет мало, – говорит Пруденция.

Она права. Его допустили к миссиям, хотя мне очень не хочется подвергать его и Пруденцию опасности. Ему позволили снять откровения Чароходов для запуска его кампании. Этот голод невозможно утолить. Видео со схваткой в поезде набрало в миллион раз больше просмотров, чем другие, но он все равно расстроился, потому что оно не стало вирусным. Я скучаю по тем простым временам, когда мы просто придумывали название для его канала. Папа стал его первым подписчиком. Ма заложила фамильные украшения, чтобы купить ему первую камеру. Может быть, самомнение Брайтона – наша вина?

Я собираюсь пойти за ним, когда слышу возню за дверью. Сердце начинает биться чаще. Не мог же Эдуардо напасть на Айрис и Марибель?

– Хочешь, чтобы я осталась? – спрашивает Пруденция, глядя, как Брайтон заворачивает за угол.

– Да, но нет. Иди.

Она кивает на дверь.

– Удачи.

– И тебе.

Я вхожу. Марибель нависает над Эдуардо, который ощупывает разбитую губу.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

– А теперь рассказывай, как найти Джун. – Она не обращает на меня внимания.

– И как Луна напитала небожителя кровью твари, – добавляет Айрис.

– И как ты пережил Блэкаут. – Голос у меня дрожит.

– Может, вам так не кажется, потому что вы сделали меня мальчиком для битья, но у нас с вами не переговоры. И я, кстати, уже выиграл.

– Да? И что же ты выиграл? – интересуется Марибель.

Эдуардо оглядывает кладовку.

– Хотелось бы кровать и свечи с запахом сандала, чтобы избавиться от вони мокрых тряпок. Но вообще меня устроит защита от Чародеев.

– Ты шутишь? – спрашивает Айрис.

– Можно свечи с запахом ванили, если других нет.

– Ты можешь превратиться в кого угодно. – Айрис складывает руки на груди. – Уехать. Тебя никогда не найдут.

– Прошлому призраку-оборотню не удалось сбежать далеко. – Эдуардо замирает как статуя. – Его пытали так долго, что он умер, зависнув между формами. Опознать его было невозможно. Стэнтон любезно показал мне фотографии в ночь моей инициации. Дружеское предупреждение. – Он смотрит на нас. – Единственный способ спастись от Луны и Чародеев – остаться в этом убежище. Где бы оно ни было.

– Расскажи все, что знаешь, или мы тебя прогоним! – выпаливает Марибель прямо ему в лицо.

– Это звучало бы страшнее, не будь у меня в рукаве козыря. Вы никогда меня не отпустите.

Кривая усмешка Эдуардо напоминает мне, как уверенно держится его отец, произнося свои речи.

– В мире нет более расчетливого человека, чем Луна. Она научила меня играть по-крупному.

– Гарантирую, ты не такой умный, как воображаешь, – заверяет его Марибель.

– Может быть. Но ума заманить тебя на арену мне хватило, – говорит Эдуардо.

Она не отвечает.

Серый свет заливает лицо Эдуардо, и он съеживается, становясь миниатюрной белой девушкой в одежде послушницы. Он играет с локоном светлых волос и смотрит на Марибель ясными голубыми глазами.

– Знаешь, что значит мое имя? – говорит он высоким голоском.

– Ни фига не понимаю, – признаюсь я.

– Она… он – это Хоуп, послушница в марине, которая рассказала мне, где найти Джун и Кровавых чародеев.

– Я знал, что ты на нее охотишься. Посмотрел интервью на ютьюбе. Как по мне, ты получила, что хотела. – Эдуардо снова становится собой. – Если ты злишься из-за того, что поддалась на манипуляцию, то вперед, отпускай меня. Я в любом случае в выигрыше, если только Луну не сдам.

Поверить не могу, что нас загнал в угол парень, которого мы держим буквально в цепях. Сразу видно сына продажного политика.

– Мы действительно тебя не отпустим, в этом ты прав, – говорит Марибель. – Если ты не расскажешь нам, как выжил, или кто такая Джун, или чего хочет Луна, то мне придется выбить из тебя эти ответы.

Она сжимает кулак. Я бросаюсь вперед и перехватываю ее руку. Я не знаю, до чего она готова дойти в желании отомстить за родителей. Смерть моего отца вызвала всего один вопрос: смог бы он прожить чуть дольше, если бы не участвовал в клинических испытаниях? Может, Марибель и неплохая, но она явно готова на все, чтобы получить ответы на свои вопросы. Я должен верить, что одна из моих наставниц лучше, чем хочет казаться.

Марибель вырывает у меня руку.

– Ты хотя бы понимаешь, что ты делаешь? Думаешь, провел тут две недели и можешь указывать, как нам быть?

– Я знаю, что вами должно двигать, – отвечаю я. – Мы не можем избивать людей, чтобы получить ответы. Иначе опустимся до их уровня.

– Я хочу восстановить справедливость, а ради этого я вольна делать с пленниками то, что захочу.

– Можешь попробовать, – замечает Эдуардо.

Марибель, кажется, готова отбросить меня в другой конец кладовки и обрушиться на Эдуардо. И я не могу ее винить, с учетом того, что он говорит.

– Эмиль, было бы круто, будь мир черно-белый, но на войне приходится делать вещи, о которых невозможно помыслить. Да, мы знаем, что такое сострадание, но иногда надо проявить жестокость, чтобы выжить. Чтобы рискнуть и победить.

– Это не ко мне, – отвечаю я. – Я готов быть солдатом, но не убийцей.

Эдуардо смотрит на меня и выпрямляет спину.

– Марибель, иди прогуляйся, – распоряжается Айрис.

– Ты мне тут не командуй! – Марибель смотрит на Айрис сверху вниз. – Мы проигрываем! У нас не будет шанса на победу, пока нами командуешь ты или пока Эмиль заигрывает с врагами! – Она круто разворачивается и оказывается совсем рядом со мной. – Как по-твоему, чем заняты солдаты на войне? Думаешь, они готовятся к бою, а потом опускают свои жезлы? Нет уж. Они стреляют и стараются не промахнуться.

– Я все понимаю, но наша цель – мир. Если мы не сможем убедить людей доверять нам, любая смерть будет напрасной.

– Не смей говорить мне о напрасных смертях! Не тогда, когда ты мешаешь мне выяснить, кто подставил и убил моих родителей! – Марибель закрывает глаза и качает головой. – Зря я в тебя поверила. Зря мы все поверили.

Она выбегает наружу и громко хлопает дверью.

Я никогда и не утверждал, что буду героическим спасателем, но чувство вины, которое горит внутри, невыносимо.

– Теперь будешь разговаривать? – спрашивает Айрис.

– Вот только с ним буду, – Эдуардо указывает на меня.

– Этого не случится, – говорит Айрис.

– Тогда сами разгадывайте планы Луны, пока Венценосный мечтатель не зашел.

Айрис вздыхает.

– Будь осторожнее.

Я остаюсь наедине с оборотнем. По идее, все должно пройти спокойно, раз он связан, но, если он выкинет очередной фокус, придется реагировать молниеносно.

– Почему ты хочешь говорить только со мной?

– Ты мне нравишься. – Эдуардо изучает меня с плохо скрываемым интересом. – Моя работа – никому не показываться больше одного раза, но с тобой мы уже сколько раз умудрились пересечься? Совпадение…

– Я бы не назвал совпадением случаи, когда ты пытался обхитрить меня у меня же дома или когда заманил нас на арену.

– Раньше.

Глаза Эдуардо вспыхивают серым затмением, он светится и начинает преображаться. Я не сразу, но понимаю – это тот парень, которого я видел в первый вечер появления Венценосного мечтателя. Тот, что снимал схватку. Потом он преображается в Джеймса, который вместе с Ортоном торговал Варевом, – у этих двоих были одинаковые чехлы для телефона. И еще раз – в единственного послушника, который сбежал с фабрики. Последняя вспышка, и он снова становится собой.

– Извини, если какие-то детали не совпадают, цвет глаз, длина волос и рост сейчас значения не имеют. Но ты ведь понял, о чем я? Нью-Йорк огромный, Эмиль. Постоянно встречаешь людей, которых видишь в первый и последний раз. А вот ты выскакиваешь словно светлячок в ночи.

– Кто бы говорил, Эдуардо, ты вообще считаешься мертвым.

– Меня так больше не зовут. Эдуардо Айрон погиб во время Блэкаута. – Все его ухищрения поглотила тьма. – Не только ты проживаешь вторую попытку.

Он знает о моем происхождении. Теперь я еще больше надеюсь, что Чароходы оставят его в этой кладовке.

– И как же теперь тебя зовут?

– Несс Арройо.

Если я правильно помню, Арройо – девичья фамилия его матери. Он постарался уничтожить любую связь с Айроном.

– Твой отец знает, что ты жив?

– Нет.

– Марибель сможет использовать это против тебя, если ты не расскажешь про Джун.

Несс кивает, как будто уже успел об этом подумать.

– Думаю, что у инспекторов есть отдельный отряд для поиска этого убежища, но, если сенатор узнает, что я жив, он вытащит из постели всех до единого, лишь бы меня найти. Он не может допустить, чтобы вся страна узнала, насколько лжива его кампания. Только не перед выборами.

Он называет отца сенатором. Когда в детстве Брайтон сердился на папу, он мог неделю звать его Леонардо. Очень безличное обращение, но папа не показывал, как его это задевает, чтобы Брайтон не думал, что победил.

– Неужели тусить с Кровавыми чародеями лучше, чем жить в доме Айрона?

Несс встает. Он выше меня на дюйм, может на два, но кажется невероятно мощным – плечи опущены, взгляд напряжен. У меня опять колотится сердце.

– Банда вывернула меня наизнанку. Они огранили меня, сделав опасным и сообразительным. – Он дергает ногой, и цепь стучит по полу. – Это меня не удержит. Я могу перевоплотиться в ребенка, вывернуться и свернуть тебе шею. – Он делает шаг, и мой кулак тут же загорается. Серо-золотое пламя освещает лицо Несса: тени под глазами, выражение усталой обреченности, которое я теперь тоже вижу в зеркале.

– Сенатор использовал меня как пешку, как глашатая поколения. Раз за разом. Все должны были увидеть, как плачет ребенок, потерявший мать из-за жестокости небожителей. Кровавые чародеи тоже не невинные овечки, но я больше не позволю сенатору использовать себя. – Он отворачивается и растягивается на полу, подложив под голову рулон бумажных полотенец. – Спокойной ночи, светлячок.

Двадцать четыре. Бессилие Брайтон

Я на крыше, пытаюсь успокоиться; в небе мерцает Венценосный мечтатель. Эмиль раскомандовался, потому что у него есть способности, но я и сам еще могу получить силу благодаря своему происхождению. У ма никогда не проявлялись способности бабушки, но, возможно, Венценосный мечтатель одарит меня видениями. Я смогу стать могущественнее Абуэлиты, смогу предвидеть следующие ходы Луны и защитить команду от внезапных нападений.

Я снова докажу, что меня нельзя просто так выгонять.

Открывается дверь, и появляется Пруденция. Прохладный ветер сразу берет свое, и она потирает голые руки.

– Я тебя искала.

– Нашла.

– Как ты?

Она садится рядом, и ее присутствие гасит распаляющий меня гнев. Мне все еще жарко, но теперь кажется, что я сижу рядом с горящим камином, а не стою в центре пожара. Мне хочется обнять ее и согреть.

– Меня не ценят. Они вообще понимают, что я для них сделал? И что там нес Эмиль насчет того, что мне нужно пойти и заняться своими бесполезными видосиками?

– Он не говорил, что они бесполезные.

– Но имел это в виду. А я тоже мир спасаю.

– Конечно, Брайтон, но это командная работа. Каждый играет свою роль. Есть встречи, где нам не стоит присутствовать, и битвы, от которых нам лучше держаться подальше.

– Где Эмиль, там и я. Вот и все.

Пруденция отворачивается от Венценосного мечтателя, и я не вижу ее глаз.

– Ты хочешь защитить его или доказать, что чего-то стоишь?

– Я уже все доказал, Пру. Прости, если мои достижения хуже, чем у Эмиля.

– Завидовать нет смысла. Его это все не радует, но он старается. Вы оба очень хороши по-своему, не забывай это.

– Ой, брось. Что крутого в том, чтобы случайно получить силу и терпеть, когда тебя ведут за ручку? Я охрененно хорошо делаю свое дело, потому что всю жизнь упорно трудился.

– Посиди один еще немного. – Пруденция встает. – Вспомни, что мы все в одной лодке.

Она уходит. Я не окликаю ее и не иду за ней. Я остаюсь наедине с Венценосным мечтателем, пока не промерзаю до костей. Тогда я возвращаюсь внутрь и сажусь за свои бесполезные видосики в компьютерном классе. Врать не буду, поддерживать Эмиля, как раньше, мне сложно. Хоть он и кидается во всех огнем, но, если бы не я, этой славы ему не видать. Я легко мог бы вырезать из видео самые удачные моменты с ним, чтобы по Сети бродило меньше гифок. Но в результате я удаляю только кадры, на которых Марибель кидается на Джун, чтобы убить ее. Хотя Джун помогает Кровавым чародеям на арене, нельзя давать подписчикам повод называть Марибель убийцей. Мы должны контролировать нарратив. Так будет лучше.

Я слишком устал, чтобы просить кого-то посмотреть ролик свежим взглядом, так что загружаю видео и забираюсь на диван. Мои подписчики ждали. Я представляю, как уведомления будят их среди ночи. Постить видео как можно позже – новая тактика, чтобы набрать большую аудиторию. Если кто-то хочет похвастаться, что посмотрел мои видео раньше всех, придется подписаться, чтобы получать уведомления. Когда речь заходит о таком эпичном контенте, опаздывать никто не хочет. Примерно двадцать минут я читаю новые комменты. Многие отмечают, что Эмиль стреляет гораздо точнее. Других поразили гидра и феникс. Кто-то говорит, что я очень храбрый, раз полез туда, не имея способности. Меня называют героем. Постепенно я погружаюсь в заслуженный сон.

Не знаю, надолго ли я вырубился. Меня вырывают из сна, в котором я летал. Эмиль трясет меня и зовет по имени.

– Не пойду в комнату, – мычу я и закрываю глаза, чтобы еще поспать.

– Вставай! – орет Марибель.

Я подскакиваю и вижу Пруденцию, Айрис, Атласа, Эмиля и Марибель.

– Что такое? Эдуардо заговорил?

– Его зовут Несс, – отвечает Эмиль. – Он ничего не сказал.

– Так он не сын Айрона?

Эмиль опускает глаза и пальцами приглаживает волосы.

– Потом расскажу. Твое видео подействовало не так, как надо.

– Они теперь против нас, – поясняет Марибель.

– Ты в этом тоже виновата, – говорит ей Айрис.

Пока они спорят, игнорируя просьбы замолкнуть, я открываю ноутбук. При виде комментариев мне становится дурно. Нас называют лжецами, требуют от меня объяснений, советуют удалить канал. От меня отписались почти десять тысяч человек – и это только начало. Один из моих самых главных страхов: что-то, во что я вложил душу, обернется против меня.

Все летит в тартарары из-за Серебряного звездного убийцы.

Похоже, кто-то из зрителей на арене успел заснять, как Марибель нападает на Джун. Ролик выложили в интернет, и Звездный убийца использовал его в своем видео, стремясь разоблачить мои идеи и рассказать, что мне и Чароходам – «жестоким и коварным» – нельзя доверять. У меня горит лицо. Кажется, меня сейчас вырвет. Такого я даже в кошмарах не хотел увидеть: герои, которых я раскручиваю, ссорятся, потому что я их подвел. Про Эмиля вроде еще пишут добродушные комментарии, потому что он отпустил Джун, но хейтеры называют его соучастником.

– Твой канал должен был нам помогать! – рявкает Марибель.

– Извини. Я смонтировал видео так, чтобы показать нас в лучшем свете.

– Офигенно сработало, теперь все считают, что я чуть ли не такая же, как Кровавые чародеи.

– Ты во всем виновата, – говорит Айрис. – Даже если бы не ролик Брайтона, это все равно бы всплыло. Он опередил этого чувака, и теперь оптика смещена. В конечном счете, Марибель, ты собиралась убить человека, и на самооборону это не было похоже.

– Она убила наших родителей! – Марибель выглядит растерянной, кажется, будто она говорит на другом языке и Айрис никак не может ее понять. – Я не какая-то жестокая киллерша! Я хотела отомстить!

– Мы ищем справедливости, а не мести. От наших действий зависят жизни небожителей.

– И призраков, – добавляет Эмиль.

– Я знаю, что ты не защищаешь оборотня, – говорит Марибель. – Его дружки сбежали, совершив настоящее убийство, а на нас гонят, потому что я попыталась убить небожительницу, которая нас поимела. – Эмиль хочет что-то сказать, но она его перебивает: – Если бы Атлас тогда не пришел, Несс бы вас похитил и наверняка бы убил твоего брата. Несс заварил эту кашу, пусть сам ее и расхлебывает.

– Ты пыталась убить Джун, и теперь тебе предстоит жить с этим, – говорит Айрис.

– Нет, – отвечает Марибель. – Я ее убью и буду жить с этим.

Она уходит из комнаты.

– Я поговорю с ней, – вздыхает Атлас.

– Если ты не уговоришь ее вернуться, знаешь, что будет? – спрашивает Айрис.

– Я постараюсь, но ты знаешь Мари. Сердце у нее разбито так же, как у тебя.

– Это другое!

– Правда?

– Я старше. – Айрис качает головой. – Я провела с родителями больше времени, мы вместе сражались. На моих плечах лежит куда более тяжелая ноша. Просто… постарайся ее успокоить. Мы должны держаться вместе.

Атлас кивает и уходит. Все остальные молчат.

– Я могу все исправить, – говорю я. – Опубликую видео с извинениями…

– Нужно притормозить с роликами, – говорит Айрис. – Нельзя реагировать так импульсивно.

– Но… Мне же можно с вами на миссии?

– Потом поговорим.

Эти два слова объясняют все. Я делаю глубокий вдох и ухожу из комнаты. Эмиль и Пруденция бегут за мной.

– Все в порядке, – вру я. – Мне нужно побыть одному.

– Я с тобой, – говорит Эмиль.

– Брайтон! – зовет Пруденция, но я выбегаю на крышу и смотрю на ярко освещенный город.

Я облажался. Я столько хорошего сделал и сделал бы еще больше, но я облажался. И в этот раз все намного страшнее тех двух экзаменов, которые я когда-то завалил. Все кончено. Я превратил героев в жестоких террористов. Нужно понять, как все исправить. А если я не смогу, то кем я буду? Какова моя роль?

Одно дело – быть лишенным сил. Другое – оказаться бесполезным.

Двадцать пять. Цикл бесконечности Эмиль

Все разваливается.

Марибель и Атлас последние пару ночей патрулируют улицы, пытаясь найти послушника, или алхимика, или дилера, – хоть кого-нибудь, у кого есть прямой выход на Луну. Если Айрис не запирается в одиночку, то ведет с Нессом какие-то переговоры, но он все так же не распространяется насчет планов Кровавых чародеев. Ева выматывается до полусмерти из-за сеансов терапии с небожителями, которые чувствуют себя еще безнадежнее, чем обычно. Уэсли явно мечтает поехать в Филадельфию к Рут и Эстер, но остается здесь, чтобы пополнять запасы и координировать перемещения небожителей между приютами – быть с нами для некоторых становится небезопасно.

Я бы хотел куда-нибудь отправить Брайтона, Пруденцию и ма. Брайтон с ума сходит с тех пор, как удалил свое видео. Он заперся в компьютерном классе и, насколько я могу судить, следит за нашими аккаунтами в соцсетях, но ничего не постит, как Айрис и велела. Мне кажется, он ищет несуществующее решение. Пруденция тоже – она часами торчит в библиотеке и ищет информацию о таинственных ингредиентах, упомянутых Сьерой в журнале. Я невольно чувствую, что она винит меня во всех своих проблемах – в том, что она поссорилась с тетей, а Брайтон поссорился с ней. У ма закончились таблетки от сердца и успокоительные, так что Уэсли рискнул вернуться в нашу квартиру и принести еще. Но, поскольку мы не можем рисковать походом к врачу за рецептом, скоро нам придется вломиться в аптеку и украсть все необходимое; это всего лишь вопрос времени. Если нас поймают, это станет дополнительным аргументом для кампании сенатора Айрона.

Проходя по коридорам, я чувствую перемены. Раньше люди, находящиеся под нашей опекой, восхищались мной, а теперь они проходят мимо, как будто я ничем не могу им помочь. И, честно говоря, я и правда думаю, что не могу им помочь. Мне становится все очевиднее, что мы проигрываем эту войну. Айрон выиграет выборы. Небожителям с каждым годом будет все труднее. Их лишат всех прав и отправят в лагеря – или что-нибудь похуже. История повторяется. В прошлых жизнях я погибал молодым. И в этой тоже погибну молодым.

Я больше не прячусь под одеялом, опасаясь и избегая новых миссий – вместо этого слежу за Нессом. Ребята ему не сочувствуют, потому что он с детства топил за ненависть к небожителям, но теперь я знаю, что он человек, воспитанный чудовищем. Айрон никогда не изменит своим принципам, но мне хочется верить, что Несс готов передумать. Так что я вожу его в ванную привести себя в порядок и все такое. Принес надувной матрас, чтобы ему не приходилось спать на полу. Слежу, чтобы его кормили не хуже остальных, иногда даже отдаю ему невегетарианскую еду, которую сам не могу есть.

Кроме того, я изучаю информацию об оборотнях, раз уж Несс пригрозил, что при желании будет готов меня убить. Мне становилось не по себе, когда я представлял, как он превращается в шестифутового громилу и разбивает мне череп одним ударом, но, как оказалось, его способность позволяет ему менять только внешность, а не физическую силу, или скорость, или особенности, которых у него в принципе нет. Но все же я сомневаюсь в том, что смогу его побороть, если он вдруг нападет на меня, – придется полагаться только на свою реакцию. Я, правда, не думаю, что он на меня накинется – он довольно безобидный. Да, он не благодарит за еду или книги, которые я приношу, но пока он не пытается меня удавить – и на том спасибо.

Сегодня я припас для него ужин, так что иду к его комнате и тихонько стучу. Он не откликается, но так обычно и происходит. Я вхожу. На месте Несса лежит пожилой белый мужчина и что-то бормочет во сне. Первые три раза, когда я видел, что он спит в чужом облике – лысеющей женщины, подростка с обожженными пальцами, мужика с сальными волосами и крысиным лицом, – я думал, что он надо мной издевается. Но он еще никогда не выглядел таким несчастным. Длинные рыжие волосы прилипли к потному лбу, глубокий порез тянется через все лицо. Присмотревшись, я вижу, что у Несса не хватает куска носа.

– Не надо, нет, – стонет мужчина.

Я ставлю тарелку на пол и дотрагиваюсь до его плеча.

– Несс?

Он рывком просыпается и смыкает пальцы у меня на горле. Ногти впиваются в плоть и не дают сделать необходимый мне вдох. У него нет одного глаза, но в уцелевшем, ярко-голубом, горит ненависть. Я колочу его по руке, груди, голове, но каждый удар выходит слабее предыдущего. Я теряю сознание, но серый свет и ослабшие пальцы на горле заставляют меня прийти в себя. Несс снова стал собой, его трясет. Он убирает руку с моей шеи.

– Это не я, – говорит он. – Я этого не делал.

Конечно, это он, и он это сделал. Что он вообще несет?

Я падаю на спину и пытаюсь отдышаться. Он наклоняется надо мной. Марибель постоянно ему угрожает, но я впервые вижу на его лице страх. Я потираю шею; сердце пытается вырваться из груди.

– Извини. Так иногда бывает, – говорит Несс и помогает мне встать и прислониться к стене. – Во сне я превращаюсь в других людей.

Я так устал от всего этого. От удушья, от извинений, от откровенности. Проходит не меньше минуты, прежде чем я выдавливаю:

– Кто он?

Несс сидит у противоположной стены, как можно дальше от меня.

– Торговец, который пытался убить меня в доках. Мне пришлось убить его первым.

Я догадывался, что Нессу уже приходилось убивать, но от его слов мне все равно не по себе. Я боюсь спрашивать, но должен знать правду.

– Значит, другие люди, в которых ты превращался…

– Я не знаю, кого ты видел, но меня преследуют и те, кого я не убивал. Иногда я так глубоко проваливаюсь в кошмары, что моя сила ошибочно решает, что я сконцентрировался на этом образе и хочу перевоплотиться. Сочувствовала мне разве что Дион. Джун нет дела, а Стэнтон полагает, что это делает меня слабым.

– Ты вовсе не слабый, – говорю я. – Самая мощная сила – живое сердце, верно?

– Что, проверяешь на мне лозунги своего брата?

– Нет. Мне хреново оттого, что нам по восемнадцать, а мы стали оружием. Ты врешь о своей смерти, чтобы тебя не нашел собственный отец. Тебе приходится манипулировать, чтобы выжить. Ты убиваешь ради банды, к которой не хочешь иметь отношения. И совсем скоро на моих руках тоже появится кровь.

Я отвожу глаза, смотрю в пол и рассказываю обо всем, что испытываю. Говорю о своем чувстве вины за то, что натворил Кеон. Но в основном я рассказываю о том, что сержусь на ма, а ведь она вырастила меня и дала мне настоящий дом. Я все еще не могу простить ее, с тех пор как выяснилось, что я не настоящий Рэй, после того как я узнал еще более страшную правду о себе, которая испортила мне всю жизнь. Все, что случилось за последние три недели, кажется безумным. Я реву и мечтаю, чтобы кто-нибудь, пусть даже Несс, обнял меня и соврал, что все будет хорошо.

– Почему ты мне это рассказываешь? – спрашивает он.

– Не знаю. Может, потому что я заколебался быть хорошим братом, хорошим сыном, хорошим другом и хорошим героем, а ты единственный, кто ничего от меня не требует.

Его молчание почему-то заставляет меня говорить дальше. Как в детстве, когда я расстраивался, а папа спрашивал, в чем дело, и я клялся, что не хочу ни о чем говорить, но он сидел со мной, пока меня не прорывало и я не рассказывал все.

– Я не знаю, что бы подумал обо мне отец.

Не успевает Несс задать мне вопрос или прогнать, чтобы в одиночестве съесть разогретые в микроволновке панкейки, как я начинаю рассказывать, каким добрым и открытым был мой папа. Он никогда не говорил ничего плохого о моей ориентации, поддерживал мои отношения с Николасом, потому что вдруг я тоже смогу завести семью со школьной любовью, как и он когда-то? Он старался, чтобы я не расстраивался, когда Брайтон получал блестящие оценки, а я – нет.

– Я очень по нему скучаю, но, может, оно и к лучшему, что он умер. Он бы не увидел, как я превращаюсь в кого-то, кем не хочу быть.

– Я то же самое думаю про маму, – говорит Несс. – Я всегда мечтал стать актером. Мы ходили в кино и на мюзиклы, и я думал… меня тянуло на сцену. Бродвей, блокбастеры, инди-фильмы. Все такое. Мы вместе репетировали школьные пьесы, пока наш водитель вез меня на курсы актерского мастерства, в часе езды от дома. Если бы она узнала, что я использовал весь свой опыт актерского мастерства, когда стал Кровавым чародеем, она бы велела мне забыть про свои мечты. Как когда-то велел сенатор.

Потерять папу в семнадцать было очень тяжело, но я представить не могу, что такое остаться без матери в тринадцать.

– Как ты себя чувствовал после того, как она умерла?

– Странно, – сразу отвечает Несс. – Все случилось внезапно. Сенатор диктовал мне, что я должен чувствовать: гнев, ненависть, отвращение. Заставлял меня плакать перед камерами. Я стал символом – ребенок, потерявший близкого из-за жестокости небожителей, и эта роль была единственным способом получить одобрение сенатора. И не пойми меня неправильно, я сейчас не про объятия. Иногда он жал мне руку, иногда хвалил, но даже это хоть как-то заполняло пустоту, которая осталась после маминой смерти.

Я говорю, что сочувствую его потере, хотя мои соболезнования давно запоздали.

– И я тебе сочувствую. Тебе повезло, что твоя мама так тебя любит, что защищает любой ценой. Мой отец бросил меня в огонь.

Он встает и снова садится в центре комнаты. Это похоже на приглашение, так что я сажусь рядом. Я чувствую запах дешевого лавандового мыла, которое лежит у нас в ванной, и он успокаивает нервы, как хорошая аромасвеча.

– А как это – потерять отца? – спрашивает Несс.

Я рассказываю, что сложно, хотя у нас было время на подготовку. Иногда папа делал вид, что он здоров, но мы не могли ему подыгрывать – он кашлял кровью и трясся от лихорадки так, что нам приходилось везти его в больницу. Ходить в школу было страшно, потому что мы не знали, застанем ли его живым, когда вернемся. Когда все показалось совсем безнадежным, было написано завещание и сказаны все слова, врачи решили, что участие в клинических испытаниях уже ничего не испортит. Правда, они причиняли боль. А заражение крови причинило боль нам всем, особенно Брайтону, который так и не оправился после папиной смерти.

– Повезло тебе с твоим бессмертием, светлячок.

– Думаешь? Этот бесконечный цикл – проклятье. Прошло меньше месяца, а я не могу смотреть в зеркало, потому что не вижу там спасителя, избранного, героя, который нужен Чароходам. Я не хочу сражаться до конца своей жизни. Всех жизней.

– Но если бы мы все были бессмертными, моя мама была бы жива. И твой отец тоже.

– По-твоему, бессмертие решит все проблемы в мире?

– Насрать мне на этот мир. Эта страна собирается избрать президентом моего отца – сенатора, и ни один обладатель силы больше не будет в безопасности. В какой-то момент откроется, что я жив, и он меня убьет, чтобы защитить свой имидж. Я бы не отказался от пожизненной защиты твоих. Вечно бы бегал от сенатора и от Луны.

– Убегать и сражаться – это не жизнь.

– Но лучше смерти.

Не понимаю, откуда он это взял, но звучит жутко.

– Я не хочу терять родных, Несс, но я не доверяю миру, где нельзя умереть, где тебя будут мучить вечно.

Янтарные глаза Несса впиваются в меня.

– Ты что, отказался бы от воскрешения, если бы мог? Врешь.

– Я уже пытаюсь найти лекарство. Я не хочу умирать, но и жить вечно не буду.

– Ты ничего не понял, светлячок. Слишком поздно. Луна – гроссмейстер, который сел за доску задолго до нашего рождения. Она терпелива и расчетлива. Она могла обзавестись силой много лет назад, но зачем это ей? В этом она похожа на сенатора. У нее нет силы, но она одна из самых могущественных людей в городе. Сейчас она умирает, а Венценосный мечтатель появился как раз вовремя, чтобы она успела сделать последний ход.

Вот очень удачный пример человека, которому я ни за что не пожелал бы вечной жизни.

– А что с ней?

– Заболевание крови, – говорит он, и моя грудь болезненно сжимается. – Если человек получил кровь одной твари, кровь другой уже не приживется.

Отличные новости на случай, если мы найдем способ подавлять силу.

– Попытки Луны смешать несколько видов крови вызывали лишь серьезные болезни и значительно снижали силу, полученную от первой твари. И никак не приближали ее к цели.

– Это к какой?

– К бессмертию.

– Истинное бессмертие невозможно, – отвечаю я. – Даже фениксы умирают.

– Ага, – кивает Несс. – Но когда Кеон впервые умер и не возродился, Луна сразу поняла, что кровь одного только феникса не даст ей самой бессмертия. Она не смирилась, как многие алхимики до нее, она пошла дальше.

– И она видит во мне решение своей проблемы?

– Нет. Выпить твою кровь она не может, ей нужна чистая кровь твари. Но Луна не ищет решения, она его уже нашла. Твой старый дружок Ортон тому доказательством.

– И в чем смысл? Смешать кровь небожителя с кровью твари?

– Ортон не был небожителем. Он был призраком.

– Но он мог проходить сквозь твердые предметы. Таких тварей нет.

– Ты прав, – отвечает Несс и замолкает, но я ничего не говорю. – Это самая мощная кровь, и, чтобы ее получить, Луна связалась с алхимиками, которые занимаются некромантией. Она убивала нежить.

Ой, ну хватит. Что мы тут, страшилки у костра рассказываем?

– Но до привидений нельзя дотронуться.

– Расскажи это Джун, первому призраку с кровью привидения. Она не только вселилась в мать Марибель и повесила на нее вину за Блэкаут, но и спасла меня от того взрыва, – говорит Несс. – Вот что я имею в виду, светлячок. Луна перешла на новый уровень. Она объединит кровь трех сущностей: гидры, привидения и феникса. Если ты отрубишь ей голову, она отрастит новую. Если попытаешься уничтожить ее тело, она просто растворится. Если ты сумеешь уничтожить ее целиком, она возродится.

– Но это же не работает. Ну, работает, но недолго. Ее подопытные погибают.

– У нее еще не было возможности испытать чистую кровь. Для создания истинного эликсира нужна голова гидры, которую раньше никогда не отрубали, ни разу не возрождавшийся феникс и привидение, связанное с ее родом. Она смешает их, когда Венценосный мечтатель окажется в зените, в Первой церкви новой жизни, и получит Кровь жнеца. Она станет самой смертью, если смерть способна ходить по улицам, и войдет в историю, никогда не уйдя в прошлое.

Хорошо бы это оказалось фантастикой, но это правда. Луна всю свою жизнь посвятила сотворению зелий, которые сделают ее непобедимой. Нам с ней не справиться.

– Но если она умрет, ей придется начать все с самого начала, как и мне?

Несс качает головой.

– Если ее подсчеты верны – а они, скорее всего, верны, – она проведет в потустороннем мире одно мгновение и возродится собой прежней.

– Значит, гидра у нее уже есть. Что дальше?

– Какой сегодня день?

– Вторник.

Он вздыхает:

– Она сегодня идет на Старое кладбище, чтобы изловить привидения своих родителей.

– Что?! Нам крышка!

– Наверное. Но это сложнейший ритуал – ей даже пришлось нанять алхимика по имени Энклин Принц, он один из лучших. Чем дольше человек мертв, тем сложнее поймать его привидение. Если только он не умер страшной смертью, так что не смог упокоиться с миром. Луна убила своих родителей, когда ей было семнадцать. Думаю, это единственный раз, когда она замарала руки сама.

– Если это случилось так давно, они не смогут найти привидения.

– Они умерли очень, очень страшной смертью. Луна уже тогда была изобретательной и жестокой.

Значит, родители Луны скитались неупокоенными десятилетия, и она собирается вернуть их, чтобы окончательно убить. Я не хочу бороться против столь безумного человека.

– А как же феникс? – И вдруг до меня доходит – момент озарения, какие бывали у Брайтона, которому я из-за этого завидовал. Но конкретно это озарение меня пугает. – Вековой феникс.

– Чтобы положить конец всему безумию, ее придется прикончить, светлячок. Точка. Вот только ты не умеешь убивать, и в этом проблема. Ты даже не позволил Марибель прикончить безжалостную убийцу. Смирись с этим. Луна победила.

Я обхватываю собственные колени, сдерживая вопль.

– Почему ты мне это рассказываешь? – спрашиваю я после долгого молчания.

Несс смотрит мне в глаза.

– Ты тоже единственный, кто от меня ничего не требует.

Двадцать шесть. Взлет Эмиль

Чароходы забрасывают меня вопросами. Почему мы должны верить, что Несс не гонит нас в ловушку? Почему он мне открылся? Можно ли остановить Джун? У нас вообще есть хоть один гребаный шанс победить Кровавых чародеев? Ответов у меня нет, но мы в панике собираемся и грузимся по машинам. Айрис пытается убедить Несса пойти с нами, но он просто говорит, что единственный вариант, при котором он готов встретиться на кладбище с Луной, – если его повезут туда в гробу. Я не могу найти Брайтона, чтобы попрощаться, но обнаруживаю его на заднем сиденье.

– Выметайся, – говорит Айрис, садясь за руль.

– Нет. Если там будет Луна, я смогу ее снять, и мы наконец прижмем ее за все ее преступления.

– Слишком опасно, – говорю я. – Брайт, пожалуйста, не в этот раз.

– Вам придется вытаскивать меня силой, и лучше бы вам это время потратить на дорогу.

– Надеюсь, звезды пребудут с нами, – замечает Айрис.

Марибель, Атлас и Уэсли садятся в машину, и мы трогаемся. Пруденции нет, так что присматривать еще и за ней не придется.

Чароходы надеются, что Венценосный мечтатель подарит им столь необходимый заряд силы, который поможет пережить эту ночь. У них и так есть преимущество над Кровавыми чародеями, потому что их способности даны природой, – и потому мне повезло выступать на правильной стороне. Но когда мы притормаживаем и паркуемся, в груди у меня все сжимается. Приготовиться к невозможному нельзя.

На Старом кладбище офигеть как холодно, и дыхание собирается около рта облачками. Мы принимаемся искать Кровавых чародеев. Для городского парня такая темнота абсолютно непроницаема: я иду мимо безымянных могил, ничего не видя, но фонарей нет. Путь освещают только звезды Венценосного мечтателя, который с каждой ночью сияет в небе все ярче. Если мы не остановим банду, Луна окажется на шаг ближе к преображению мира. И если существует возможность создать зелье, подавляющее силу, – сработает ли оно на Луне, когда она выпьет Кровь жнеца?

– Надо бы нам вложиться в теплые шмотки, – говорит Уэсли.

Я создаю огненный шар ради тепла и света. То, что я считал треснувшей под ногой веткой, оказывается тоненькими почерневшими костями. Брайтон снимает дорожку из костей, ведущую к дереву.

– Брайт, давай живее.

– Я снимаю.

– Тебя вообще здесь быть не должно.

– Как и тебя.

– А я и не хотел сюда. Но это другое, и ты сам это понимаешь.

– Я налажал и собираюсь все исправить. Я немножко поинициативнее твоего любимого оборотня, который валяется там в Нове и наверняка уговаривает дать ему доступ к «Нетфликсу».

Я не в состоянии злиться на кого-то, кто не хочет сражаться, потому что хочет жить. Я это очень хорошо понимаю.

– Если ему не нужны силы, зачем он с ними вообще связался, – бухтит Брайтон.

Я уже хочу попросить его прекратить изображать из себя героя и свалить, когда Айрис подает нам сигнал заткнуться. Она прячется за статуей безголовой гидры. Хотя ледяной ветер стал только сильнее, я свожу ладони и гашу огненный шар, чтобы он нас не выдал. Пальцы сразу холодеют.

Под холмом стоят треугольником трое Кровавых чародеев, связанные черной веревкой. Их окружает десяток послушников в церемониальных мантиях. Они закрывают собой невысокого человечка с мертвенно-белым лицом и серыми, как грозовые тучи, волосами. Алхимик Энклин Принц стоит между двух могил и держит в руках металлическую урну на каменном основании. Я не могу прочитать золотые знаки, вырезанные на нем, но, когда Энклин начинает петь, они загораются.

Напротив него стоит не кто иная, как Луна Марнетт. Она никогда не показывается на людях. Если бы Несс не остался в Нове, я бы решил, что это он ее изображает. Но эта вроде настоящая. Лицо у нее изнуренное, и она внимательно смотрит на урну. Спутанные серебряные волосы спадают до пояса, а на ремне висят три кинжала в ножнах. На ней кружевные перчатки, поблескивающие в лунном свете. Я не слышал ее голоса и не знаю цвета ее глаз, но я очарован ею. Несс говорит, что ей не нужна сила, чтобы быть могущественной, и теперь я понимаю, что он имел в виду.

Меня снова охватывает мороз, и я ежусь. Может, так холодно из-за того, что они тревожат мертвых?

– Держись подальше, ладно? – шепчу я.

– Ты делай свою работу, а я буду делать свою, – отказывается Брайтон.

По-моему, он хочет, чтобы нас убили.

Мы сбиваемся в кучку, стараясь, чтобы люди Луны нас не увидели.

– Нам нужна эта урна, – говорит Атлас. – Уэсли, твой выход.

– Но мы не знаем, как работают те веревки, – возражает Айрис.

– Может, они церемониальные, – решает Марибель. – Уэсли может метнуться туда-обратно, и у нас все равно останется преимущество из-за элемента неожиданности.

За нами хрустит кость, и кто-то орет:

– Чароходы!

Послушник.

Атлас сбивает его с ног.

Вокруг нас взрываются чары, разнося на куски статую. Все, что мы запланировали в машине, уже полетело в ад, но нам придется сделать все возможное, чтобы не дать Луне захватить привидения родителей. Два послушника бегут на меня, и холодный воздух застывает в легких. Как тогда, когда зимой я бежал от метро к дому, чтобы скорее согреться. Электрически-синяя молния проходит над плечом и взрывается у меня под ногами. Я отпрыгиваю за дерево, которое трясется от попавшего в него заклинания. Потом высовываюсь и швыряю огненную стрелку в ногу послушника. Второй спотыкается о первого.

Я продолжаю двигаться, с облегчением замечаю, что Брайтон засел в каких-то кустах, хозяин которых при жизни явно был зверски богат. Кровавые чародеи пугают до чертиков – они не шевелятся. Почему бы Стэнтону, Дион или Джун не сбросить веревку и не вступить в бой? Значит, это не просто ритуальная принадлежность?

Уэсли проносится мимо по направлению к триаде призраков и взмывает в воздух. Но стоит ему пересечь веревку, как сияющее золотое поле останавливает его. Уэсли летит по воздуху и спиной бьется об огромный надгробный камень.

Он валится в грязь лицом и затихает.

– Уэсли! – Вокруг Атласа вихрем вздымаются листья, он замахивается в воздух, и ветер сбивает шестерых послушников с ног, разбрасывая их в стороны. Мы бежим к Уэсли и переворачиваем его. Атлас трясет друга, но тот не открывает глаз.

– Он дышит? – спрашиваю я.

Атлас кивает, нащупав пульс.

– Нужно отвезти его к Еве.

Я перевожу взгляд с Уэсли на Кровавых чародеев и обратно.

– Надо вытаскивать его отсюда.

Вокруг нас по-прежнему рвутся снаряды чар. Мне кажется, я никогда не привыкну к мысли, что меня хотят застрелить. Я не могу представить, что Луна хочет сделать меня оружием. Зачем ломать меч, которым планируешь убивать?

– Айрис!

Она пробивается к нам, разбрасывая послушников налево и направо. Когда в нее попадают чары, она дергается, но ни одно заклинание не может пробить ее кожу. Увидев Уэсли, она кричит:

– Только не говорите, что он умер!

– Пока нет. Но ему нужно к Еве.

– Почему мы ее не взяли с собой? Какая же я дура…

– У нас нет времени на переживания, – перебивает ее Атлас. – Я всех вырублю, а ты отнесешь Уэсли в машину.

Я всегда мечтал не об огненной магии, а о способности телепортироваться – особенно сейчас, потому что тогда я смог бы спасти Уэсли. Но его здоровье зависит от моей удачи в бою, так что я следую за Атласом. Он уворачивается от чар, пытаясь одновременно создать вихрь. Марибель парит рядом, пинками вышибая жезлы из рук послушников. Она кидает самоцветную гранату в Джун, но силовое поле отбрасывает ее назад, и граната взрывается в воздухе. Я делаю глубокий вдох и набрасываюсь на послушников. Одна огненная стрела в того, кто прицелился в меня, вторая – в того, кто стреляет в Атласа. Еще один прыгает с дерева с сетью и пытается поймать Марибель. Я бросаю огненный шар, рассчитав так, чтобы он взорвался у послушника перед грудью.

Путь расчищен, прямо по плану, и я должен прорваться через силовое поле. Я запускаю огненный шар в надежде, что сила феникса сработает, но он летит обратно в меня с такой скоростью, что я не успеваю увернуться. Шар бьет в живот с дикой силой, выбивая воздух из легких. У меня нет иммунитета к собственной силе! Полезная информация, но очень невовремя.

Я лежу и смотрю в небо, когда оттуда падает Атлас. Он летит с высоты футов двадцать и шлепается на землю рядом со мной.

– Атлас! – рядом тут же оказывается Марибель.

– Я в порядке, Мари, – слабо говорит он.

В ее глазах гнев.

– Присмотри за ним, – велит она мне.

Марибель поднимает жезл и взмывает в воздух. Пощады послушникам не будет. На кладбище становится еще холоднее, как будто я оказался голым на заснеженной улице. Раздается пронзительный вой, такой жуткий, что я, кажется, никогда больше не засну. Он пронзает сердце, и мне становится ужасно одиноко. Как будто, если я сейчас умру, никто и не заметит.

Энклин замолк.

Над могилами родителей Луны из ниоткуда возникают два пятна черного света. Они превращаются в привидения, невероятно похожие на живых людей. Смотрят на Луну непонимающе, а потом – в ужасе. Женщина перед ними гораздо старше девушки, замучившей их до смерти. Марнетты пытаются взяться за руки, но руки проходят одна сквозь другую. Кружевные перчатки Луны начинают светиться. Привидения отступают, когда она приближается к ним, как хищник. Их губы шевелятся, но они не произносят ни единого слова. Лишь снова слышится тоскливый вой, из-за которого внутри разверзается пустота, как будто я никогда не знал счастья. Стэнтону и Дион тоже приходится непросто, в отличие от Джун, но они держатся за веревки, стискивая Марнеттов в кругу. Привидения бьются в силовое поле, как будто это дверь, которую можно открыть с другой стороны. Мистер Марнетт даже примеривается к полю плечом. Миссис Марнетт воет в лицо Дион. Дион закрывает глаза, но от песни привидения невозможно скрыться.

Герои не должны так легко сдаваться, но у меня уже нет сил. Не могу я жить такой жизнью. Даже если я швырну огонь, он все равно отскочит. С таким же успехом я мог бы быть обычным человеком без способностей.

Луна зажимает отца в угол, а Энклин тенью следует за ней с урной в руках. Она не говорит ни слова, просто хватает привидение за горло – перчатки начинают искриться – и вдавливает лицом в урну. Он не сразу оказывается внутри, и она давит и давит, будто отец – пара туфель, которую она пытается впихнуть в полный чемодан. Не проходит и минуты, как привидение оказывается в урне, чтобы вскоре раствориться окончательно. Привидение миссис Марнетт завывает еще громче и падает на колени. Луна кружит над ней, как гриф, и тоже заталкивает в урну. Энклин запечатывает сосуд и протягивает Луне.

От ее усмешки у меня по спине бегут мурашки.

– Убейте их, – говорит она в полной тишине.

Стэнтон, Джун и Дион бросают веревку, и силовое поле исчезает. В строю остались только мы с Марибель, Айрис занимается Уэсли и Атласом. Вот и все. Мы не только всех подвели, но и сами сейчас погибнем. Тут нас и убьют.

Стэнтон кидается на меня, я отвечаю огнем, но огонь задерживает его только на мгновение. Он хватает меня за шею и отшвыривает в сторону, мир вертится перед глазами, я лечу через все кладбище, пока не врезаюсь в очередное надгробие. Я пытаюсь открыть глаза, но то и дело вырубаюсь. Марибель завязла в рукопашной со Стэнтоном. Пока они перехватывают удары друг друга, но Стэнтон ускоряется и вдруг пинает ее в подбородок. Дион бежит ко мне, кричит, отращивая дополнительную пару рук, и бросается на меня. Я не успеваю ударить в ответ, но Айрис прыгает и перехватывает ее в воздухе, сбрасывая на землю.

– Хватай урну, – командует Айрис, когда один из новых кулаков Дион летит ей в лицо.

Я встаю, борясь с тошнотой и слабостью. Луна наблюдает за этим хаосом и даже не моргает, когда я подхожу.

– Тебе не хватает огня. Я была о тебе лучшего мнения, – говорит она.

– Однако я здесь.

– Здесь ты и погибнешь, маленькое чудо. – Она достает из ножен кинжал. Рукоять у него костяная, обгоревшая дочерна, а зазубренный клинок желтый. – Знаешь, что такое нож конца? – Энклин подходит к ней, и она отдает кинжал ему. – Я совершила страшную ошибку, мой милый Энклин. Я не ударила Батисту в сердце, когда убила его. Так что убей Эмиля правильно, чтобы мы навсегда покончили с этим родом.

Луна уходит с урной, и не успеваю я пошевелиться, как Энклин бросается на меня. Он упирается коленом мне в живот и замахивается ножом. Я перехватываю его запястье и пытаюсь вырвать кинжал. Внутри меня кричит феникс; он управляет мной с невиданной раньше силой, как будто его кровь чувствует, что наш огонь может погаснуть навсегда. Энклин побеждает, и кончик ножа касается моей груди. Я очень надеюсь, что Брайтон не смотрит, что у него хватило здравого смысла бежать отсюда. Я не хочу убивать этого человека, но я должен бороться за свою жизнь. Я истекаю пὀтом и ору, вызываю огонь и обжигаю руки Энклина. Золотое и серое пламя пожирает его рукава, он роняет кинжал и пытается загасить огонь.

Мне нет до него дела, я бегу за Луной. Я побит, но все еще двигаюсь достаточно быстро, чтобы ее догнать. Я прыгаю и валю ее на землю, урна падает из ее рук. Я вызываю огненную стрелу, целюсь, но Луна успевает сбить в сторону мое запястье, так что огонь уходит в пустоту. Луна бьет меня, кольцо рвет кожу на щеке. Господи, если я это переживу, ма меня убьет за то, что я поднял руку на пожилую женщину, пусть даже такую гадкую. Я тычу ее в лицо, но этого не хватает, чтобы от нее отцепиться. Сколько же всего она претерпела, что так держит удар?

Я откатываюсь в сторону, хватаю урну и бегу обратно к машине. Уворачиваюсь от приходящих в себя послушников, изо всех сил держусь за урну. Черт, почему я с такой сноровкой в футбол не играл? Стэнтон заступает мне дорогу – лицо у него в крови. Марибель целится в Джун из жезла. Это отвлекает, и она падает на землю. Дион и Энклин возникают у меня за спиной. Луна тоже приближается.

– Только подойдите, и я все вылью, – говорю я, пытаясь открыть урну. Они ржут надо мной, будто знают, что ничего не выйдет. – Ладно, ладно. Держитесь подальше, иначе я ее сожгу.

Они затихают.

– Отдай, – говорит Луна.

Песня феникса теснится внутри меня и вырывается наружу, руки охватывает огонь, яркий, как никогда раньше. Это крылья. Настоящие крылья из серого и золотого огня. Я взмываю, когда Стэнтон бросается на меня. Ноги болтаются в воздухе. Я что, реально лечу? Это совсем не так просто, как я воображал, скорее похоже на самое страшное подтягивание в жизни, но я не могу упасть, пока урна у меня, так что я стараюсь изо всех сил, чтобы подняться на высоту дерева.

– Ловите его! – кричит Луна.

Я дергаюсь, выставляя перед собой кулак, и мчу вперед. Ветер и пламя бушуют вокруг. Я крепко держу урну и вылетаю с кладбища. Счастье сильнее страха в кои-то веки.

Двадцать семь. Падение Брайтон

Серо-золотое пламя вспыхивает в ночи, и Эмиль взлетает, как комета.

Я отвлекаюсь от камеры, когда мимо пролетает брат, овладевший моей любимой силой. И давно он понял, что умеет так? А зачем скрывал – чтобы в один прекрасный момент взлететь в зенит славы? В отличие от него, я не убегаю с поля боя. Пусть возвращается в Нову и прячется там с Нессом, мне плевать. Но битва не закончилась только потому, что он унес урну.

Марибель и Айрис отбиваются от Стэнтона, Дион и Энклина.

На земле лежит жезл, так что я бросаю камеру. Стэнтон отвлекается на меня, и Айрис успевает ударить его и отбросить в кучку лежащих без сознания послушников. Я поднимаю жезл, который оказывается тяжелым, как стальной прут, хотя сам не длиннее столового ножа. Пальцы смыкаются на оружии, и я наконец обретаю силу, о которой всегда мечтал.

Это не компьютерная игра. Это жизнь.

Я держу жезл так, как держат герои и инспекторы в роликах на ютьюбе.

Возможно, у меня есть один-единственный выстрел, так что я выбираю самую важную цель.

Я навожу жезл на Луну и взмахиваю им.

Янтарно-оранжевая молния проходит в дюйме от Луны и расщепляет дерево. Отдача роняет меня на землю, а рука дрожит так, будто в запястье извергается вулкан. Жезл падает. Луна смотрит на меня, наклонив голову на бок, ухмыляется и поднимает руку. Ко мне несутся послушники, я тянусь за жезлом, но они утаскивают меня. Я цепляюсь за землю ногтями, кричу Чароходам, прошу о помощи, но тут вижу над собой разбитое лицо Стэнтона. Он прижимает меня к земле и бьет между глаз.

Двадцать восемь. Сердца Эмиль

Через несколько минут после взлета у меня заканчиваются силы, так что я опускаюсь на улицу за пределами кладбища. Я не знаю, проще ли мне управлять своими способностями, чем остальным призракам, – я ведь не совсем человек, – но мне невероятно тяжело. Примерно так же Уэсли выдыхается через пару минут ускорения, а Марибель тянет к земле при левитации.

Кто-то снимает, как я спускаюсь, раскинув крылья из серого-золотого пламени. Я убегаю за угол, когда девушка просит сделать селфи. Забиваюсь в переулок, роюсь в мусорке и вытаскиваю из нее бумажный пакет из «Трейдер Джо»[2], в который прячу урну. Я не то чтобы ставлю себя выше закона, но все же плавлю цепь, чтобы угнать велик. Не могу же я сесть в метро в компании привидений, необходимых главной городской злодейке, чтобы стать непобедимой.

Я еду на велике, повесив пакет с урной на руль. За мной никто не гонится; я выбираю самые безлюдные дорожки и вместо двадцати минут трачу на дорогу час. Я страшно устал и вымотался, но вваливаюсь в Нову, готовый увидеть остальных. Надеюсь, Уэсли и Атласа уже лечат. Меня встречают Ева, Пруденция и ма.

– Пароль, – требует Ева.

– Убейте Луну раньше нас, – говорю я. Срабатывает.

Я обнимаю ма и Пруденцию, счастливый и немного удивленный возможности снова оказаться в их объятьях.

– А почему ты не вместе с остальными? – спрашивает Ева.

– Оказалось, что я умею летать. А они еще не вернулись?

– Должны вернуться с минуты на минуту.

Я демонстрирую урну, и настроение у всех тут же падает. Луна была готова уничтожить привидения родителей, чтобы жить вечно. Нам нужно найти способ освободить Марнеттов.

Распахивается дверь. Айрис орет пароль, на плече у нее висит Уэсли, а Атласа она тащит за ноги – Марибель придерживает его под мышками. Почему Брайтон ей не помогает? Ева немедленно приступает к лечению Уэсли и страшно кричит, принимая его боль. Марибель подгоняет ее. У меня сжимается сердце. Тут я сделать ничего не могу, так что выхожу на улицу посмотреть, что с Брайтоном. Может, ему тоже попало и он пока не доковылял до двери. Снаружи его нет, в машине тоже, и я бегу обратно.

– Где Брайтон?

Айрис вздыхает и качает головой.

– Где мой брат?

– Его схватили Кровавые чародеи.

Ма хватается за сердце и с трудом втягивает в себя воздух. Пруденция придерживает ее, а я не могу пошевелиться.

– Все случилось внезапно, – говорит Айрис. – Ты улетел, мы проигрывали бой. Брайтон нашел жезл, промахнулся по Луне, и они его заметили. Мы хотели погнаться за ними, но… – Она смотрит на Уэсли, который наконец приходит в себя.

– Вы его бросили! – кричит Пруденция.

– Нам пришлось действовать очень быстро, – отвечает Айрис.

Мой брат в заложниках у самой страшной банды в городе, и смерть – не худшее, что с ним может случиться. Урна перестает казаться символом победы.

Мне так хочется прекратить эту войну, что становится больно. Я готов вырвать себе волосы, ногти, зубы и все кости. Я хочу кричать так громко, чтобы навсегда потерять голос. Я хочу нырнуть в океан, чтобы он погасил пламя феникса навеки.

Я иду к ма и беру ее за руку.

– Я верну его, обещаю.

– Его убьют, Эмиль, убьют. – Она остается безутешной.

– Нет. Он им нужен, – говорю я.

Брайтон – полный идиот, что не послушал меня и не ушел в безопасное место, но я еще хуже. Я предатель. Я обещал ма, что присмотрю за ее единственным кровным сыном, и бросил его, когда улетел.

– Я верну его домой, и все будет хорошо.

Ладони у нее трясутся, она с трудом дышит и вдруг одной рукой хватается за меня, а второй за грудь.

У нее сердечный приступ.

Двадцать девять. Экстраординарность. Брайтон

Стэнтон здорово меня треснул.

Комната темная, без окон. Я лежу на бетонном полу. Наверное, где-то под землей. Видимо, не в канализации, потому что не пахнет, и не в метро, потому что тихо. Где бы я ни был, Кровавые чародеи меня не связали. Может, не думали, что я так быстро приду в себя. Я с трудом встаю и выглядываю в дверь. Коридор холодный, освещенный только тусклой дрожащей лампочкой. Я немедленно вспоминаю все хоррор-игры, в которые отказывался играть по ночам, и возвращаюсь в комнату, потому что храбрость и глупость – разные вещи. Наверное, Чароходы не понимают, как я вообще оказался вторым лучшим учеником в школе, потому что мое нападение на Луну было безрассудным. Но тогда у меня было оружие, а сейчас нет, и изучать это здание без него я не собираюсь. Я лезу в шкафчик, прикинув, что это может быть какая-нибудь дешевая качалка, и тут же нахожу ящик с инструментами. Затыкаю за пояс отвертку, беру разводной ключ и молоток и выхожу в коридор.

У меня плохое предчувствие насчет всего этого, и интуиция здесь ни при чем. Кровавые чародеи наверняка хотят заманить меня в ловушку, но выбора у меня нет. Я не буду сидеть здесь и ждать, когда смогу забить кого-нибудь молотком до смерти. Я заворачиваю за угол и вижу послушника, который выносит ящик зелий из одной двери и тащит в другую. Я считаю до трех и проскальзываю вдоль стены в комнату, из которой он вышел.

Это лаборатория, но она меньше и грязнее моей спальни. Свет такой яркий, что голова начинает болеть еще сильнее. Тут стоят старомодные котлы, которые воняют газом. В контейнерах навалены перья, чешуя и мех. В банках лежат желтоватые клыки и человеческие зубы. Есть и другие ингредиенты, неподписанные, похожие на кору и молотые рубины. Я кладу на стол ключ и молоток и разглядываю фиалы со сверкающей кровью небожителей и разноцветными зельями с указанием силы на каждом. Рядом валяется открытый лабораторный журнал, в котором мелким почерком написано, откуда получена каждая сила, большинство из них – далеко не из Нью-Йорка. Отмечены и побочные эффекты вроде тошноты, температуры и заражения крови.

Обрету ли я силу, если выпью зелье?

Я не знаю, насколько они безопасны, но частица силы явно полезнее отвертки. Наверное, лучше попробовать одно зелье, но если я обрету способности оборотня, то смогу перевоплотиться в послушника и сбежать; или, если заполучу нереальную физическую силу, проломлю насквозь стену. Я беру серое зелье и представляю, как улетаю отсюда.

Внезапно открывается дверь, и входят Луна и Дион.

– А, тот мальчик, который пытался меня убить, – говорит Луна.

С жезлом ничего не вышло, но я попробую попасть Луне в голову молотком, если она подойдет поближе. Окажу всем услугу, до того как Дион разорвет меня на клочки. Запястье у меня дрожит, я медленно тянусь к отвертке. Если они подойдут, я атакую их отверткой – терять мне нечего.

– Ты все равно умираешь, – говорю я тише, чем рассчитывал. – Мы не позволим тебе стать бессмертной.

– Очень надеюсь, что вам пришлось пытать моего милого Несса, чтобы узнать о кладбище.

– Он на нашей стороне. Он не хочет стать свидетелем того, как ты обретешь силу.

– Очаровательно, но что-то я не видела, чтобы он дрался плечом к плечу с тобой. – Луна кашляет и вытирает кровь с растрескавшихся губ платком, и без того покрытым красными и бурыми пятнами. Под глазами у нее залегли темные тени. Некоторые из нас ночи напролет монтируют видео для ютьюба, а некоторые – ищут рецепт бессмертия.

– Ты полагаешь, что я недостойна жизни, – говорит Луна.

– Ты травишь сама себя, – отвечаю я.

– А твой отец разве не делал то же самое? – Из-за ухмылочки Луны у меня сами собой сжимаются кулаки. – Конечно, я знаю все о болезни Леонардо Рэя. Я следила за потомком Кеона, твоим так называемым братом. Да, с твоим отцом произошла настоящая трагедия. – Она обходит вокруг стоящего в центре стола и расчищает себе место, скатывая в трубочку чертеж, который я не успел рассмотреть. – Любишь интересные истории? Давай я тебе расскажу про свою младшую сестру Рэйну. Она болела, и ни один алхимик и врач, которым я ее доверила, не смог ее спасти. Ты считаешь, что мне нужна только власть, но все, что я делаю, я делаю ради жизни.

Поверить не могу, что эта достигаторша смотрела мой канал.

– Для того, кто так любит жизнь, у тебя на руках многовато крови.

Луна абсолютно ничего не боится. Она проходит мимо меня – от нее пахнет древесным дымом. Она поворачивается ко мне спиной, проводит пальцем по кучке черного порошка и сует палец в рот. Глубоко вздыхает.

– К сожалению, чтобы узнать, как сохранить и вернуть жизнь, ее придется потерять. – Она поворачивается ко мне и сводит редеющие брови. – Ты не достоин смерти по моей великой схеме. Ты не достоин даже заточения, в отличие от Эмиля. Подвластные ему силы заставили бы нас сковать его самыми тяжелыми цепями. Ты просто пешка, и я обменяю тебя на урну, которую твой брат у меня украл.

Я хватаю отвертку и замахиваюсь ей, как ножом, но Луна вышибает ее у меня из руки. Я швыряю ее на стол и хватаю зелье молнии, и тут Дион прыгает вперед.

Я срываю пробку. Если я заполучу заражение крови, мне не поможет отдых и теплое питье, как при обычной болезни, но отчаянные времена требуют отчаянных решений. Это знает Луна, это знал отец, это знаю я. Я выпиваю зелье – на вкус оно как сироп от кашля, гнилые ягоды и железо. Я давлюсь, но не сплевываю его, даже когда начинает кружиться голова. Как в детстве, когда отец катал меня на крутящемся кресле. Я сдерживаю кашель, а Дион хватает меня за горло и впечатывает в стену.

– Я могу сломать ему шею, – сообщает Дион, мрачно глядя на меня.

– Он все еще этого не достоин, – отзывается Луна, вставая.

Кровь приливает к голове, Дион сжимает пальцы, и тут по телу бежит разряд, потрескивая в ладонях. Я вспоминаю, как Атлас учил Эмиля призывать силу. Я слушал его слова тысячу раз, пока сводил ролики. Я стараюсь призвать молнию, чувствую ее прямо под кожей, мне нужен всего один толчок. Я прижимаю ладони к Дион – и разряды белого света прошибают ее тело. Зрачки ее расширяются, она отпускает меня и падает. Из дыры в животе идет дым. Я надеюсь, что дыра сейчас зарастет, но ничего не происходит.

Это была самооборона. Я убил ее, защищаясь, как делают Чароходы. Меня скорее удивляет то, как быстро это случилось, чем сам факт обретения силы. Дион натворила много зла, и я не собираюсь по ней страдать, особенно если учесть, что могу уничтожить монстра, который меня недооценивает.

Я переступаю через тело Дион, и Луна забивается в угол.

Она думала, что я безобидный. Возвращается послушник, которого я видел с ящиком, и я бросаю молнию прямо ему в сердце. Он падает, раскрыв рот.

Я впервые призываю свою силу, и у меня выходит гораздо лучше, чем у Эмиля. А я что говорил? Он, может, и перерожденный, но я происхожу из древнего рода, которому суждено вновь стать великим. Луна пытается убежать, но я останавливаю ее разрядом.

– Я была неправа, – шепчет она, зажимая рану на руке.

– По поводу?

– Ты особенный.

Я киваю.

– К сожалению, Луна, жизнью придется пожертвовать, чтобы сохранить ее.

Я встаю над ней и до смерти забиваю ее молниями.

Я сделал то, чего не мог сделать ни один небожитель, – я убил Кровавую чародейку, столкнуться с которой на поле боя боялась даже Ева. Я казнил ее, пока ее еще можно было остановить. Скорее бы выбраться отсюда, вернуться в Нову и отметить это с моей семьей и Пруденцией. Я обсужу возможность дать мне нормальное снаряжение Чарохода, и мы перейдем к следующей миссии.

Комната вращается вокруг меня, и все происходит в обратном порядке. Скудные краски возвращаются на лицо Луны, молнии втягиваются мне в руки, труп послушника встает и выходит, я снова оказываюсь прижат к стене, и Дион держит меня за горло.

– Ты должна была умереть, – придушенно говорю я.

– Нет, – отвечает Луна. – И уж точно не от рук идиота, который не отличает реальность от иллюзии.

– Иллюзии?

Луна берет в руки фиал.

– Это зелья, которые не могут превратить людей в небожителей. Но в качестве побочного эффекта они вызывают галлюцинации. Я не могу рисковать здоровьем своих послушников, так что мы продавали их на улицах и снимали тех, кто их пил. На случай, если у кого-то проявится настоящая сила. Мы называем их Варевом. Идея Несса, но он ведь это вам рассказал, если учесть, что он на вашей стороне?

Я теряю дар речи. Само собой! Я выпил Варево, как те клоуны в парке. Все казалось таким правдоподобным, но мысль о том, что Несс – предатель, кажется еще правдоподобнее. А ведь мой брат считает, что Несс хочет перейти на хорошую сторону и начать с чистого листа.

Дион легкой рукой тащит меня по коридору – я сопротивляюсь и упираюсь ногами. Она кидает меня на пол, я царапаю ладони и лицо и утыкаюсь в ноги Стэнтона. Джун продолжает читать пыльную книгу, не обращая на меня никакого внимания. Луна входит и закрывает за собой дверь – как будто у меня есть шанс сбежать из комнаты с тремя Кровавыми чародеями.

– Твое слабое место – мечты о том, как ты превратишься в героя, – говорит Луна. – Правда, падать тебе невысоко, потому что высоко ты никогда не забирался. Чтобы спасти и возродить мир, нужен человек, который не остановится ни перед чем. Тебе не хватает силы духа, которая есть у меня. Но это нормально. У каждого своя роль.

Стэнтон поднимает меня за шею и усаживает на стул у стены. Камера, которую я оставил на кладбище, здесь и направлена на меня.

– Ты так мечтал сыграть главную роль, – говорит Луна. – Давай, улыбнись.

Тридцать. Самое яркое пламя. Эмиль

Я никогда не прощу себя за то, что мир оказался мне дороже семьи. Выяснилось, что Ева не может лечить сердца, но Уэсли мигом принес ма нитроглицерин, мы уложили ее в одной из комнат и потом собрались все вместе обсудить произошедшее. Я хотел посмотреть, как она, когда на телефон приходит уведомление: «“Небожители Нью-Йорка” опубликовали новое видео: “Верни урну”».

– Брайтон!

Все поворачиваются ко мне. Пруденция хватает мой телефон. Он жив! Больше никто не знает суперсложных паролей от его аккаунтов – только если их не выудили силой. Я надумал столько кошмарных пыток, которым его могли подвергнуть за те четыре часа, что его нет с нами. Если Луна была настолько жестока к собственным родителям и их привидениям, к моему брату она будет просто беспощадна. Не стану врать: если все настолько плохо, как я себе представляю, то смерть – лучший выбор.

– Включай видео, – говорит Пруденция.

Атлас выводит видео на стену, и Чароходы затихают. На превью виден Брайтон с расцарапанной щекой и распухшим глазом. Я благодарю созвездия за то, что ма приняла снотворное, чтобы успокоить сердце. Если она чуть не умерла, только представив, что случилось с Брайтоном, видео ее бы прикончило. Пруденцию трясет, и, когда она берет меня за руку, у меня не хватает сил сжать ее пальцы.

Брайтон сидит на стуле на фоне мрачной стены. Меня немедленно накрывают воспоминания о том, как Брайтон смотрел трэш-ролики, а я даже и помыслить не мог, что он станет их героем. Сердце тяжело бьется, когда я слышу голос Стэнтона с другой стороны объектива.

– Расскажи брату, что надо сделать, – требует Стэнтон.

– Иди в жопу! – Брайтон садится прямее.

– Делай, что они говорят, – вопит Пруденция, как будто мы в видеочате. Стэнтон обходит камеру, глухо рычит и душит Брайтона.

Лицо Брайтона временами багровеет, глаза выпучиваются. Я едва не отворачиваюсь, но для себя я решил, что больше никогда не повернусь к брату спиной. Стэнтон его отпускает, и Брайтон хватает ртом воздух.

– Давай, – говорит он сквозь стиснутые зубы.

Брайтон чуть не плачет, все его мужество улетучилось.

– Эмиль…

Я не представляю, что он собирается сказать. Может, что это я во всем виноват или что из-за меня он умрет.

– Единственный способ вернуть меня – отдать урну и пленника до семи утра. – Брайтона трясет. – Если ты этого не сделаешь, меня казнят в прямом эфире. Встречаемся в месте, где мы провели последние несколько минут нашего дня рождения.

Стэнтон подносит камеру ближе к Брайтону, и тот дергается.

– Если ты не принесешь настоящую урну, меня убьют. Если ты придешь без пленника, меня убьют. Это не игра. Его жизнь не стоит моей.

Стэнтон бьет Брайтона так сильно, что стул падает и Брайтон растягивается на полу.

Видео заканчивается.

Вся эта затея с самого начала казалась не очень-то веселой, особенно после того, как я стал одним из Чароходов, но сейчас ситуация критическая. Я никогда в жизни не хотел так жечь живых существ. Я не убийца, но у меня закончилось терпение, и я готов убивать, чтобы спасти брата.

Пруденция сползает на пол и плачет. Марибель бьет кулаком по столу. Уэсли смотрит в окно.

Кража сил у тварей еще не делает Кровавых чародеев чудовищами. Просто угрожать Брайтону было недостаточно – они унизили его на его собственном канале. И наверняка подождали, пока он придет в себя после дикого удара Стэнтона, и заставили загрузить видео своими руками. Число просмотров быстро прибывает. Интересно, кто-нибудь пожаловался на видео или позвонил в полицию? Я уверен, что народ распространяет ролик со скоростью света, как будто наша жизнь – какой-то сериал. Никто не понимает, что все реально.

– Брайтон имеет в виду крышу нашего дома, – говорю я, но мне никто не отвечает. Думаю, они ошарашены. Я помогу фениксу запеть. – Не знаю, смогу ли я снова взлететь, но я покажусь с урной, и когда мы обменяем ее на Брайтона, то вы нападете из засады. Вернемся с Брайтоном и урной.

Айрис сжимает урну так крепко, что даже странно, что та не гнется у нее под пальцами.

– Мы не можем рисковать урной. Если Луна заполучит привидений, нам никогда ее не остановить.

– Но она убьет моего брата!

– И будет творить дела похуже, если станет бессмертной.

– Наша задача – спасать невинных, – говорит Атлас.

Айрис глубоко вздыхает, избегая моего взгляда.

– Один против многих. Я бы с удовольствием вырвала себе сердце, если бы это помогло, но наша цель – остановить Луну и Кровавых чародеев. За это погибли мои родители.

– И мои! – говорит Марибель.

– Это другое! – кричит Айрис.

– Потому что они были главнее? Успокойся уже! Тебе и твоим родителям доверили командование только из-за опыта. Ты считаешь, что у тебя на руках нет крови, потому что ты не убиваешь, но это не так работает! Брайтону хватило храбрости на выстрел, который ты бы в жизни не сделала. На то, за что сражались наши родители! А теперь ты предлагаешь ему заплатить всем?

– Мы все рискуем, – возражает Айрис.

Марибель трясет головой.

– Невероятно. Ты не заслуживаешь быть руководителем. Неужели кто-то из вас с ней согласен?

Ева кладет руки на стол и смотрит в потолок.

– Извини, но я тоже так думаю. Мы пытаемся защитить небожителей здесь, в Штатах, но, если Луна победит, она выйдет за пределы страны и прикончит нас из-за того, что мы ей мешаем.

Уэсли тоже за Еву и Айрис.

– Брайтон отличный чувак, и он многое для нас сделал, но мы едва не погибли на кладбище. Это нечестный обмен. Наш риск не оправдан.

– Я бы погиб, чтобы защитить тебя, – говорит Атлас.

– Бро, ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Нет, не понимаю. Если бы тебя схватили Кровавые чародеи, я бы уже рвался к ним. Но если мы внезапно стали бояться за свои жизни, тогда нам нужно выйти и бороться за правду, пока это еще возможно. Потому что, если Луна обретет власть, все наши заслуги пойдут коту под хвост.

– Мы должны убедиться, что придется защищаться, – говорит Уэсли. – У меня, между прочим, есть семья, и я им и всем остальным должен. Я не могу допустить, чтобы Луна стала всемогущей.

Поверить не могу, что они обсуждают, достоин ли мой брат жить.

– Если вы хотите, чтобы я воевал на вашей стороне, нам нужно спасти Брайтона. Так наш союз начался и только так может закончиться. Вы серьезно говорите мне, что позволите моему брату погибнуть, хотя он рисковал жизнью, чтобы рассказать миру о вас?

Все молчат.

– Я верну Брайтона, даже если мне придется пойти туда одному без урны. Я умру в бою, и он будет знать, что я не предал его, когда он по-настоящему во мне нуждался. Удачи в вашей войне – но без нас.

Я ухожу, прекрасно зная, что один я не справлюсь и не выживу. Я рос без способностей, а вот брат со мной уже восемнадцать лет.

И огня ярче этого нет.

∞

Хотя уже почти шесть, я звоню Кирку и с облегчением вздыхаю, когда он берет трубку.

– Эмиль?

– Здравствуйте, Кирк, я…

– Как у тебя дела? Я пытался до тебя дозвониться и спросить, с чего вдруг ты решил стать призраком, и…

– Знаю, знаю. Простите, что не связался с вами, но все закрутилось и становится только хуже.

– Ты о брате? Я видел ролик.

Конечно, видел. Моя жизнь – просто шоу.

– Брайтон в беде, и я, скорее всего, не смогу его спасти. Но нельзя допустить, чтобы Кровавые чародеи забрали Грейвсенд. Отмените мероприятие, увезите ее из страны.

Я рассказываю ему все, что знаю о планах Луны: что она хочет использовать чистую кровь Грейвсенд и стать бессмертной.

– Бессмертной? Эмиль, это невозможно.

– Если бы я сам не возродился, я бы сказал вам то же самое, – говорю я. Он молчит. Это первый раз, когда я доверяю свою тайну человеку за пределами Новы. – Ну, духом. Оказалось, что Кеон умел возрождаться. Он стал Батистой…

– А потом тобой, – говорит Кирк и замолкает. – Эмиль, это поразительное открытие. Я бы с удовольствием помог тебе справиться с этим, но мы не можем отменить мероприятие. Музею нужно финансирование, иначе его закроют. Грейвсенд будут защищать Сияющие рыцари, я предупрежу их об угрозе.

– Луна хочет сварить зелье, когда Венценосный мечтатель будет в зените. Отложите праздник.

– Тогда Грейвсенд вылупится до праздника. Рыцари справятся, я гарантирую. Я бы хотел узнать кое-что насчет воскрешения…

Я вешаю трубку. Чароходы от меня отвернулись, Кирк не воспринял мое предупреждение всерьез… Я теряю последнюю надежду, что мы сможем остановить Луну.

Я иду в комнату Несса. Он лежит на надувном матрасе и при моем появлении откладывает книгу.

– А вот и светлячок.

Я сажусь в центр комнаты, и, когда он садится рядом, мне становится чуть легче. Я рассказываю все: как Луна провела свой ритуал, как я улетел с урной, как Брайтона взяли в заложники.

Он смотрит видео и возвращает мне телефон.

– Она хочет меня вернуть.

– Это несправедливо, я знаю. Извини. Но Брайтон ни в чем не виноват.

– И каков план? Ты показываешь меня, мы спасаем Брайтона и сваливаем?

Если бы все было так просто.

– Айрис хочет пожертвовать Брайтоном.

– Возможно, в этом есть смысл.

– Мне насрать на высшее благо. Я не просил этих сил, и я – не мои прошлые воплощения. Я не знаю, когда родился Кеон, что любил есть Батиста, и мне надоело чувствовать вину за войну, которую я не начинал. А вот если Брайтона замучают Кровавые чародеи, виноват буду я. Важнее брата у меня никого нет, и я не смогу жить, если он погибнет.

Открывается дверь, входят Марибель и Атлас.

– А вот и хорошие парни, – сухо говорит Несс, изображая аплодисменты.

– Они меня поддержали.

Атлас хлопает меня по плечу:

– Мы тебе поможем. Вы с Брайтоном сделали даже больше, чем мы просили.

Марибель вертит в пальцах кинжал и смотрит на Несса.

– Пойдешь сам?

– Пусть он решает, – говорю я.

– Все-таки ты для этой жизни не годишься, – говорит она, и это похоже скорее на извинение, чем на оскорбление.

Молодцы все Чароходы, выстоявшие в бою, пусть им тоже хотелось уйти, но меня такая солдатская жизнь душит. Никто не должен быть оружием просто потому, что обладает какими-то силами. Это не для меня. Я спасу брата и покончу с этим.

Несс встает.

– Я заварил эту кашу, мне ее и расхлебывать.

Я не знаю, как благодарить человека, который по своей воле возвращается туда, куда не хочет возвращаться.

– Я и тебя защищу, – обещаю я.

– Разумеется.

Было бы проще, будь Несс таким же мерзким, как Стэнтон, но, насколько я понимаю, его разрывают два конфликта, и он выбирает тот, что меньше его пугает.

– Урна у Евы, – говорит Атлас. – Она не отдаст ее никому, кроме Айрис. Тут в дело вступаешь ты, Несс.

– Вы позволите мне перевоплотиться в вашего лидера? – озадаченно спрашивает Несс.

– Она мне не командир, – фыркает Марибель.

– Я тебе доверяю, – говорю я.

Несс делает глубокий вдох и на наших глазах начинает преображение. Его окружает слабое свечение, он съеживается, кожа темнеет, волосы зеленеют и делаются короче. Все это время лицо его искажает боль. Через минуту преображение закончено. Он выглядит как Айрис, но одежда на нем прежняя.

– Не знаю, что она носит, – говорит он своим собственным голосом, который где-то к середине фразы превращается в голос Айрис.

Мы описываем ее тактическую рубашку, белые джинсы и тяжелые ботинки, и он вносит нужные изменения во внешность.

Мы идем по коридору. Я чувствую, что Атлас нервничает, но он совершает правильный поступок. Как и Несс. Если у него и был какой-то глобальный план, сейчас не время что-то предпринимать. Когда мы добудем урну, мне придется придумать, как всех спасти. Я сдержу данное Нессу обещание.

Марибель вваливается в преподавательскую гостиную, где я еще не бывал. Ева растянулась на складном диване и смотрит на нас с подушки.

– Отдай урну, пока не передумала, – говорит она, указывая на Несса, который держится совсем как Айрис.

– У вас ничего не выйдет, – возражает Ева, протирая глаза.

– Мы должны попробовать, – говорит Несс. Приятно слышать голос Айрис, произносящий эти слова.

– Я не позволю Кровавым чародеям забрать урну, но я должен вернуть брата, – говорю я.

Ева встает, лезет в шкаф, открывает сейф, протягивает урну Нессу, поворачивается и смотрит мне в глаза.

– У тебя только одна попытка.

Она знает, что происходит, но не возражает. Однако выражение на ее лице однозначно: боль и надежда на то, что она не пожалеет, отдав мир в руки человека, готового рискнуть всем ради брата.

Мы берем снаряжение, но не переодеваемся. Бежим в машину, пока Айрис или Уэсли не обнаружили, что сделала Ева. Пруденция выбегает за нами. Она тоже одета для боя. Тянет заднюю дверь, но та заперта.

– Пусти, – говорит она.

– Нет. Брайтон оказался там, потому что не смог защититься. Рисковать тобой я не собираюсь.

– Я могу о себе позаботиться.

– Пожалуйста, смирись и объясни все ма, если…

Я уже не чувствую себя так безнадежно, как когда собирался в бой один. Я выживу, мы спасем Брайтона, и ма больше не придется переживать из-за того, что нам угрожала смертельная опасность.

Я говорю Атласу трогаться, мы проезжаем пару футов, но внезапно машина останавливается. Мы с Нессом бьемся лбами о спинки передних сидений. Наверняка нас догнала Айрис и вцепилась мертвой хваткой в машину, но, обернувшись, я вижу одну Пруденцию. Она идет за машиной, раскинув руки, будто хочет меня обнять. Оказавшись рядом, она щелкает пальцами, и замки открываются. Она садится внутрь, вжимая меня в Несса.

– Я же сказала, что могу о себе позаботиться. – В ее глазах пылают и сталкиваются звезды. – Я с вами.

Тридцать один. Переговоры Эмиль

Моя лучшая подруга все это время была небожительницей.

– Я хотела вам рассказать, – говорит Пруденция, когда мы стартуем из Новы.

– И почему не рассказала?

Несмотря на все, что Брайтон, Пруденция и ма сделали для меня, это были самые одинокие недели моей жизни. Когда умер папа, нас объединило горе. Но когда я обрел силы, никто не смог меня по-настоящему поддержать, потому что они не понимали, каково это. По крайней мере, так я полагал.

– Эмиль, инспекторы ошибочно принимали мою мать за небожительницу, но вот отец правда был им. Тетя взяла с меня обещание никогда не пользоваться силой, пока я живу с ней. Меня это устраивало. Я не хотела сил, за которые убили моего отца… у меня на глазах. – Она придвигается ко мне с видом человека, который наконец-то может поделиться с миром своим секретом, но меня все равно расстраивает, что ей приходится снова переживать этот ужас. – Я разрывалась. Я могла бы тренироваться и воевать как Чароходы, но я не хотела, чтобы меня определяли через мою силу, так что я воевала другими способами. Подкасты, протесты, активизм…

– А Брайтон знает?

Пруденция качает головой.

– Только Айрис.

– Что? – Марибель поворачивается к нам.

– Только так нас с Брайтоном допустили бы до заданий.

– У нее не должно быть секретов, – говорит Марибель. – Ей невозможно верить.

Несс свистит.

– Напряженная ситуация, но мы же можем этим воспользоваться? Никто не знает, что ты небожитель.

– Жаль, что Брайтон оказался на кладбище без меня, – говорит Пруденция. – Я бы защитила его, как тогда, когда мы дрались с Ортоном.

Все встает на свои места. Когда Ортон горел и мчался на нас, его остановило не пламя, а Пруденция. Я вспоминаю момент в поезде, когда она готова была ударить Ортона в шею – на самом деле она собиралась задействовать силу.

Все это время я страдал от того, какой сложной стала моя жизнь, а Пруденция так хотела жить нормально, что скрывала свои силы даже от нас.

– Мне так жаль, – говорю я. – Мы со всем справимся.

– Надеюсь, – отвечает она.

Тридцатью минутами позже мы, с уже готовым планом, оказываемся в паре кварталов от дома. Не думал, что когда-нибудь окажусь здесь снова. В моем сердце это место навсегда останется домом, даже если я не буду здесь больше жить, и неважно, лишусь ли я сил или нет. Мы паркуемся на углу, и я прошу Несса сходить посмотреть, появились ли Кровавые чародеи.

– Стойте, – говорит Марибель. – Он может перевоплотиться и сбежать.

Несс смотрит в окно на прохожего с пакетами продуктов. Закрывает глаза и становится им же.

– Очень хочется тебя удивить, – говорит он своим собственным голосом.

– Ты правда ему доверяешь?

– Я доверяю ему достаточно.

Я полагаюсь на то, что наши цели совпадают: остановить Луну и сбежать из этой жизни. Через несколько минут в машину садится женщина.

– Извините, это не убер, – говорю я.

– Кровавые чародеи здесь, – отвечает женщина, преображаясь обратно в Несса. – Велик Стэнтона стоит за углом, а Дион сидит на крыше. Никаких признаков Джун, но послушники торчат в подъезде и не пускают туда жильцов.

– Тогда действуем по плану, – говорит Пруденция.

Мы выходим из машины и попадаем в здание через заднюю дверь. Поднимаясь по лестнице, я вспоминаю, сколько раз мы прятались здесь, играя в прятки с друзьями, так что им приходилось писать нам сообщения, потому что они не могли нас найти. Но теперь никаких пряток.

Мы выходим на крышу. Они там. Брайтон лежит со связанными за спиной руками, Стэнтон смотрит на нас и держит жезл у его головы. Луны нигде не видать, но Энклин Принц на месте. Я призываю пламенные крылья и неуклюже перелетаю с одной крыши на другую. Приземление выходит не слишком грациозным, но я удерживаюсь на ногах. Атлас и Марибель переносят Несса и Пруденцию и встают рядом со мной.

– Отдайте брата, – говорю я.

Брайтон никогда еще не выглядел таким испуганным.

Стэнтон ухмыляется.

– Луна по тебе соскучилась, Несс.

– Видимо, не сильно скучала, раз не удосужилась появиться. – Марибель вытаскивает кинжал.

Стэнтон плотнее прижимает жезл к виску Брайтона.

– Луна усвоила урок после того, как этот в нее выстрелил.

Мы продумали, как будем действовать. Когда я провожу Несса на центр крыши, Энклин отпустит Брайтона, проверив подлинность урны. Когда Брайтон окажется у нас, я вырублю Энклина, а Пруденция призовет урну, пока ее не хватятся Кровавые чародеи. Я не хочу задерживаться и сражаться, но если до этого дойдет, нас в кои-то веки больше.

Мы встречаемся посередине. Энклин берет урну у Несса. Урну потряхивает, как будто из нее пытаются выбраться привидения. Глаз Брайтона заплыл, превратившись в щелочку, лицо и руки покрыты засохшей кровью. Взглядом здорового глаза он следит за мной и Нессом и слегка качает головой. Я не совсем понимаю, что он хочет этим сказать, но неожиданно на крыше взрывается заклинание, и мы пригибаемся к земле.

От пожарного выхода бегут послушники, неизвестно откуда появляется Дион и хватает меня. Я вызываю огонь и сбиваю ее с ног горящим кулаком, чтобы вывернуться. Потом бегу за Энклином и останавливаюсь, когда Стэнтон стреляет в Брайтона. Пруденция телекинезом сбивает в сторону белую молнию, отправляя ее навстречу кому-то еще. Брайтон замирает, как тогда в поезде, когда впервые проявились мои способности. Тогда Стэнтон отбрасывает жезл и бросается на застывшего Брайтона. Сил Пруденции не хватает, чтобы удержать Стэнтона, и тот грохается на Брайтона сзади. Брайтон катится по полу и останавливается у ног Пруденции.

– Брайтон!

Атлас и Марибель схватились с Дион, отрастившей четыре руки. Пруденция, кажется, тянет из последних сил, но ей удается остановить двух послушников. Брайтон под ее защитой; мне же надо заняться урной. Я зову Несса, мы бежим на Энклина с двух сторон, задвигая его в угол.

– Верни урну, – говорю я.

Энклин пытается сброситься с крыши, но Несс хватает его. Когда Несс дотягивается до урны и поднимает ее как трофей, я слегка вздыхаю. Но внезапно его улыбка гаснет – в двух шагах от нас оказывается Стэнтон.

А потом Несс бросает урну мне в лицо, и наступает темнота.

Тридцать два. Самый темный огонь. Брайтон

Глаза я закрыл, но в темноте вспыхивают зеленые, розовые, синие и оранжевые вспышки. Мне жарко, как будто я сижу под прожектором, но вскоре становится легче. А потом я слышу крик. Я щурюсь и различаю среди вспышек руки Евы. Свет слепит глаза, поэтому я решаю расслабиться, пока Ева колдует надо мной. Я в безопасности. Я в лазарете в Нове. Закончив со мной, Ева рукавом вытирает пот с лица и падает в кресло.

– Спасибо, Ева. Извини, что тебе пришлось через это пройти.

– Ничего, бывало и хуже.

Не очень приятно слышать такое, если учесть, что мне так плохо никогда не было. Последнее, что я помню, как Эмиль выкрикивает мое имя, а глаза Пруденции вспыхивают, когда она спасает меня. Мне снова становится жарко.

– А где все?

– Кто где. Большинство в зале для совещаний, Пруденция сидит с твоей матерью, пока та отдыхает. Когда ты… пока тебя не было, у нее случился сердечный приступ.

– Что? – Я вскакиваю. – Ты ее вылечила?

– Я могу залечить большинство ран и некоторые внутренние кровотечения, но болезни сердца мне неподвластны.

– Почему она не в больнице?

– Инспекторы следят за твоей семьей, Брайтон. Я обещаю, что мы сделаем все возможное.

– Этого недостаточно.

– Извини, что не умею творить чудеса! – рявкает Ева.

Извиняться я не собираюсь. Почему жизнь моей матери в руках людей, которые не способны ей помочь? Но люди умеют удивлять.

– А где Эмиль?

Я иду к двери. Надо выяснить, давно ли он знает о силе Пруденции. Ева смотрит в стену, как будто отказывается со мной говорить.

– Ладно, прости меня.

– Дело не в фальшивых извинениях. Просто я не хотела быть той, кто скажет тебе, что Эмиль попал в плен к Кровавым чародеям.

Мне кажется, будто в плен снова попал я и Стэнтон вновь меня избивает. Луна меня предупредила, что, будь у них Эмиль, она заковала бы его в цепи так, что его сила никак не могла бы его защитить.

– Как они это допустили? Где они были? У Уэса и Айрис нашлись дела поважнее?

– Обсуди это с ними.

– С удовольствием.

Даже если бы я не исцелился полностью, адреналин все равно погнал бы меня вперед. Я прохожу мимо небожителя, который при виде меня закатывает глаза, и мне хочется запихнуть его в шкафчик. Пока он прятался, я сражался. Я врываюсь в зал для заседаний и вижу за столом Марибель, Атласа, Уэсли и Айрис.

– Выглядишь получше, – говорит Атлас.

Я не обращаю на него внимания. Иду прямиком к Уэсли и Айрис.

– Вы где были? Скажите мне сейчас в лицо, что не сочли нужным меня спасать. Это из-за того косяка с роликом? Или из-за того, что я не переродился с силами, делающими меня достойным траты времени? После всего, что я для вас сделал… забить на мою жизнь – так себе благодарность.

Айрис отнимает руки от лица.

– Ничего личного. Но наша обязанность – заботиться о небожителях, о тех, кто находится под нашей защитой и живет в этой стране. Если бы речь шла о моем собственном брате, я бы сделала то же самое.

– Но у тебя нет брата. Евой ты бы рискнула?

На глазах у Айрис слезы. Она встряхивает головой и указывает на Марибель и Атласа.

– Это они виноваты. Они сбежали, оставив твоего брата и вернув Кровавым чародеям Несса и урну.

– Прекрати обвинять во всем нас, – говорит Марибель. – Мы хотя бы попытались. Эмиль все равно пошел бы – с нами или без нас, так что я не собираюсь извиняться за попытку спасти жизнь Брайтону. Кто знает, может, мы бы забрали урну, если бы ты была с нами.

Уэсли встает, прежде чем Марибель или Айрис успевают сказать хоть слово.

– Брайтон, чувак, мы тебя очень уважаем, но у нас руки связаны, понимаешь? Нельзя поставить одну жизнь выше всего мира. Войны так не выигрывают.

Поверить не могу. Один из моих кумиров заявляет, что я недостоин спасения.

– Давайте не притворяться, что для Эмиля вы не сделаете исключения. Все держится на нем.

– Нам нужно мыслить стратегически, – говорит Атлас. – И раньше надо было действовать сообща, но ставки сильно выросли. Мы не знаем, зачем им Эмиль. Так что мы не сможем спланировать спасательную миссию, пока не узнаем… ну ты понимаешь.

– Что нам есть кого спасать.

– Наша главная надежда – помешать Кровавым чародеям захватить феникса, который нужен Луне для эликсира.

Меня никогда раньше не предавали люди, которыми я восхищался годами. Им нет никакого дела до меня или даже до Эмиля.

– Куда бы вы ни пошли, я буду с вами, – говорю я Уэсли и Айрис. – Я докажу вам, что никто не смеет трогать моего брата.

Я ухожу. Пусть только попробуют уехать без меня.

Я иду к ма. Они с Пруденцией обедают, и обе выглядят так, будто не спали несколько дней. Я не помню уже, когда кто-нибудь спал полноценно. Пруденция пытается меня обнять, но я отступаю и смотрю на ма.

– Звездочка моя, – говорит она. Губы у нее трясутся. – Ты цел.

– А Эмиль нет. Я должен его вернуть.

– Не надо, пожалуйста. Оставайся здесь. Пусть этим займутся Чароходы.

– Они даже в первый раз ему не помогли!

– Ты не можешь рисковать собой так же, как Эмиль, – говорит Пруденция. – Я знаю, что это ужасно, я знаю, что силы должны были достаться тебе, но этого не случилось. Тебе нечего делать на поле боя. Посмотрите, до чего вы с Эмилем довели мать!

– Простите, мы знакомы? – мрачно спрашиваю я.

Пруденция обходит кровать и смотрит мне прямо в лицо:

– Ты же не расстроился из-за того, что я не рассказала о своих способностях?

– Я? Расстроился! Когда ты читала журналы вместе с Эмилем, когда мы мечтали, как чудесно было бы обрести силы? Смешно, что я всего этого лишен? Ржали у меня за спиной, да?

Я никому не расскажу о том, как пил Варево. Каким могучим и великим я себя почувствовал, решив, что убил Луну, Дион и того послушника. Я и без того идиот, пусть лучше об этом никто не знает.

– Брайтон, я вообще не собиралась использовать свои силы. Я бы очень хотела доверить тебе эту тайну, но ты стал бы просить меня сняться в твоем сериале или стыдить за то, что я не развиваю свои способности. Вы с Эмилем мне очень дороги, поэтому я нарушила данное себе обещание и приглядывала за вами на миссиях.

– А толку-то.

Глаза Пруденции наполняются слезами, а потом – стремительными звездами. Она глубоко вздыхает, и это, наверное, единственная причина, по которой я не вылетаю из окна.

– Брайтон, ты несправедлив, – говорит ма.

– Знаете что? Вы все мне врали.

Ма вздыхает, и я сразу жалею о своих словах, но я слишком зол, чтобы брать их назад. А если я останусь тут, то сделаю только хуже.

– У меня дела, – с этими словами я ухожу прочь.

Я устал, умираю от голода и хочу в душ, но могу думать только об Эмиле.

Вернувшись к себе, я открываю ноут и захожу на ютьюб. Это рефлекс, я делаю это так же естественно, как дышу. Роликов об Эмиле в трендах нет. Я ввожу его имя в поисковик, но не нахожу ничего нового, только обычный хейт и похвалы. Смотрю статистику видео, где Стэнтон меня бьет. Более двух миллионов просмотров, а загрузил я его ранним утром. Комменты очень разные: Лорэ обещают за меня молиться, Серебряный звездный убийца и его прихвостни пишут, что это постанова, что я бы никогда во все это не влез и просто бы вызвал полицию, как будто инспекторам не терпится спасти мне жизнь; кто-то пытается выяснить место встречи, как будто там можно было бы пофоткаться с Эмилем; а в последнем комменте кто-то делает ставки на то, как скоро Эмиль спасет мою жизнь. Знали бы они…

Открывается дверь, входит Марибель.

– Зря мы поверили оборотню, – говорит она. – Сделали, как он сказал, а надо было действовать по-своему.

– Эмиль поверил бы даже Луне, если бы она пообещала начать жизнь с чистого листа. Он слишком доверчивый.

– В тебе есть огонь. – Она скрещивает руки на груди. – Не каждый бы рискнул выстрелить в Луну. Идем тренироваться, чтобы в следующий раз ты не промахнулся.

Я откладываю ноутбук и встаю.

Я стану героем для своего брата. Любой ценой.

Тридцать три. Нож конца. Эмиль

Я прихожу в себя и вижу, что четверо послушников наставили на меня жезлы. Как расстрельный отряд. Запястья у меня скованы над головой, руки болят. Голова раскалывается еще хуже, чем когда я впервые вызвал огонь. Поверить не могу, что доверял Нессу, двуличному гаду, который сыграл на моих страхах и желании сбежать с войны. Он меня просто соблазнил.

Не представляю, где я; тишину нарушает только вой золотоволосой гидры. Еще одна жизнь, которую оборвут.

Может, я сделал эту войну еще хуже. Если бы я не полез в драку и просто сидел в Нове, занимаясь своими делами, Брайтон бы никогда не оказался в поле, и мне не пришлось бы сближаться с человеком, который совершал страшные преступления для самой жестокой суки в городе. Я не знаю, что случилось после того, как Несс вырубил меня урной, но надеюсь, что Брайтон, Пруденция и Чароходы в порядке. При мысли о том, что будет дальше, меня трясет, но лучше уж я, чем брат. Я хреново спасаю жизни, но пожертвовать собой тоже героический поступок.

Входят Луна и Несс.

– Как низко ты пал, мое маленькое чудо, – говорит Луна, вертя в руках нож конца, которым она надеется навсегда погасить пламя феникса. – Кеон был гением, первым из многих призраков. И хотя Батиста предал меня, попав под влияние худшего предателя, все же он сумел создать армию, которая много крови мне попортила. А что сделал ты? Сил-то у тебя много, а вот огня нет.

– Может, моя следующая жизнь впечатлит тебя сильнее?

– Ты не должен был переродиться, но это хороший урок для меня. Когда я убила Батисту ножом конца, это оказалось не смертельно. Я не придала этому значения, потому что фениксы умирают от прикосновения ножа, даже если их просто ткнуть в живот. Поскольку тело призрака остается человеческим, он истек кровью, но я не прервала цепь перерождений. Несс рассказал мне, что ты не помнишь прошлые жизни Кеона или Батисты, и, я уверена, именно я лишила тебя этих способностей.

Значит, дело не в экспериментах Батисты с подавляющими силу зельями. Значит, я могу умереть навеки, если она заколет меня ножом конца.

– Ты послужил моей цели, – говорит Луна. – Ты показал предел силы, которого может достичь призрак. Как приятно, должно быть, летать на огромных крыльях и жить вечно. – Она протягивает руку с ножом, и Несс хватает костяную рукоять. – К счастью для тебя, моему клиенту ты нужен живым, хоть мне очень хочется уничтожить тебя раз и навсегда. Но чем ты слабее, тем лучше для всех.

Ко мне подходит Несс.

В руках вспыхивает пламя, но у меня не получается бросить огненную стрелу. Если Луне не хватает эффектности, я покажу ей человека, который не сдается без боя. Я взлетаю как можно выше, почти бьюсь головой об потолок. Цепи не дают мне улететь, но теперь я могу опустить руки и залить комнату огненным дождем. Послушники бросаются врассыпную; я почти достаю до Луны, но Несс подпрыгивает и рассекает голую кожу у меня на щиколотке. Жгучая боль поднимается по ноге, ее охватывает металлический серебряный свет, заметный даже сквозь плотные джинсы. Крылья тают в воздухе. Я падаю и больно ударяюсь порезанной ногой, цепь выдергивает левую руку из плеча.

– Вставай, – говорит Несс.

– Убей меня, – отвечаю я. Если у него есть хоть толика совести, он быстро меня прикончит и спишет все на несчастный случай. Если я смогу возродиться в человека, у которого останутся воспоминания Кеона, то он продолжит его работу, а все, чего я хочу, это чтобы война умерла вместе с Луной, когда Чароходы ее убьют.

– Вставай, – повторяет Несс.

– Не могу. – Нога болит так, будто ее раз за разом режут ножом.

Луна приказывает послушнику помочь мне, но Несс его отгоняет. Бросает кинжал на пол и грубо дергает меня наверх, припечатывая к стене. Глаза у него красные. Хотелось бы думать, что в его взгляде есть доля сожаления, но однажды я ему доверился – и попал сюда. Он прикусывает губу, и я съеживаюсь. Он проводит ножом мне по груди, я кричу ему в лицо, плачу и плююсь. Внутри все горит, как будто я плавлюсь. Он режет и с другой стороны. Две раны жжет так, что я вырубился бы от боли, но она накатывает каждые несколько секунд, заставляя оставаться в сознании.

– Великолепно, мое настоящее чудо. – Луна забирает у Несса кинжал. – Я очень тобой горжусь, как и всегда.

Она приказывает послушникам заковать мне ноги, хотя и не ждет, что моя сила восстановится так скоро.

Спустя пару минут я остаюсь один.

Каждый раз, когда мне начинает казаться, что я исцеляюсь, боль усиливается вдвое, втрое, и я кусаю губу до крови. Я истекаю по́том, как будто пламя ест меня заживо, и молюсь ночным небесам о быстрой смерти. Кровь пропитывает рукава и низ рубашки, стекает по ногам и капает на пол. Я кричу, прошу о помощи, но знаю, что всем на меня плевать. Я напоминаю себе, что с Брайтоном все в порядке, потому что у меня хватило храбрости его спасти, но теперь из-за этого я обречен на вечные страдания. Время идет, а боль никуда не девается.

Слабенькая песня феникса просит меня выжить, но я устал от музыки и хочу, чтобы мой огонь погасили навеки.

Тридцать четыре. Многоликий. Несс

Я дрожу, глядя в зеркало, и сжимаю край раковины окровавленными руками.

Меня заливает серый свет, и я становлюсь тринадцатилетним Питером Маккаллом. Карие глаза, которые пугали меня при каждой встрече, тонкие губы, которые дрожали всякий раз, когда я зажимал его в углу. Он был такой низенький, что в зеркале я вижу только половину лица. Это был первый небожитель, которого я стал травить после убийства матери; его перевели в другую школу, когда родители застали его за попыткой суицида. Серый свет. Четырнадцатилетний Гарри Гарднер. Фингал под глазом, дырка вместо переднего зуба – спасибо моему кулаку. Первый небожитель, на которого я напал. Я уехал домой злой, потому что он не использовал на мне свою силу – за это его бы арестовали. Серый свет. Пятнадцатилетний Рис Стоун. Голубые глаза, белоснежная улыбка, большое будущее. Мы не были знакомы, но нельзя забыть того, кого убили после моей речи. После слов, написанных для меня сенатором. Слов, в которые я когда-то верил.

Серый свет, снова и снова, лица людей, которых я мучил. Своими руками или чужими. Живых и мертвых. Некоторых я убил лично.

Но одно лицо делает больнее всех.

Серый свет. Повыше меня, кареглазый, кудрявый, лицо, на котором я никогда не видел улыбки, но так хотел увидеть. Эмиль Рэй. Светлячок. Но я все испортил. Он слишком чистый, слишком хороший. Сегодня его уничтожили. Я и уничтожил.

Я не хочу этого делать, но добавляю шрамов к своему облику и смотрю на себя.

Я никогда не забуду слезы в карих глазах, слюну на губах, то, как вспыхнули его щеки, то, как он просил о смерти. Его кровь на моих руках.

Серый свет.

Я снова становлюсь собой. Я этого не хочу.

Тридцать пять. Праздник. Эмиль

В комнате без окон я потерял счет времени. Спать в цепях оказалось почти невозможным, но порой я вырубаюсь, и послушники будят меня, когда приносят грязную воду из-под крана и печенье. Когда я попросил стул, послушник заржал. Может, это снова был Несс в чужом обличье – опять кайфует от своих манипуляций. Правда, мне забинтовали раны, но вряд ли Луна хочет, чтобы я истек кровью.

Я опять вырубаюсь, когда входит Стэнтон и отпускает с потолка цепь, заставляя меня упасть. Стэнтон тянет меня по бетонному полу. Бинты сползают. Затаскивает по лестнице на погрузочную платформу и впихивает в фургон. Все плывет, я то и дело теряю сознание, но среди послушников вижу целого и невредимого Несса. Жезлы направлены на меня, несмотря на то что я не могу вызывать огонь. У Несса в руках нож конца – он даже не удосужился вытереть клинок. А зачем, во мне ведь еще текут литры крови.

Дорога разбитая, но у меня так затекли ноги, что я рад возможности их вытянуть. Я ужасно хочу спать. Я всегда гордился своей способностью спать в шумном классе или в поезде, но теперь страх не дает мне заснуть. И дело даже не в оружии, которым меня убьют при любом неверном движении. Просто я не знаю, куда меня везут и почему Луне я нужнее живой, чем мертвый.

Фургон останавливается, я вдыхаю свежий воздух и чувствую пульсацию силы Венценосного мечтателя. Он сияет в ночном небе, почти в зените. Я сразу понимаю, где мы: это парковка Музея естественной истории тварей. Жаль, что Кирк оказался таким упрямым и не отменил мероприятие, но, может быть, Сияющие рыцари сумеют одолеть Кровавых чародеев и защитить Грейвсенд. Джун проходит сквозь заднюю дверь и открывает ее изнутри, приглашая всех войти. Я никогда здесь не был, но Джун уверенно показывает дорогу. Спорим, она все свободное время разгуливала по музею, никем не замеченная, изучала входы и выходы, чтобы стать ходячей картой. Поверить не могу, что я снова тут. Не знаю почему, но я вдруг задумываюсь, сколько времени пройдет, прежде чем Кирк дополнит экспозицию Солнечного зала материалами обо мне – об истории солнечного серого призрака, единственное достижение которого – страдания его собственной семьи.

Но внезапно я ощущаю вспышку надежды. Чароходы знают, что Кровавым чародеям нужно яйцо Грейвсенд. Уверен: они здесь. Я представляю, как из-за угла выскакивает Атлас и направляет в послушников такие сильные потоки ветра, что Уэсли успевает унести меня в безопасное место. И если Ева решит меня исцелить, ей придется пройти через ад. От этого становится еще больнее.

Несколько послушников отстают. Мы идем по лестнице, где слышна прекрасная песня феникса. В тот момент, когда я думаю, что мы направляемся в Солнечный зал (я в это время взываю к звездам на небе, чтобы Чароходы объединились и защитили меня и Грейвсенд), мы спускаемся вниз. На ночь свет в павильоне гидр отключают, и мы подходим к прозрачному хранилищу, которое охраняют пятеро.

Сияющие рыцари.

Грейвсенд защищают самые грозные в мире воины. Из-за крови феникса они сочтут меня предателем, но, если они смогут остановить Кровавых чародеев, мне все равно. На них глиняные маски с золотыми клювами, броня с солнечными пятнами и рукавами из сине-алых перьев. Двое держат стальные арбалеты, остальные – мечи и топоры.

– Вперед, дети мои, – говорит Луна.

Джун проваливается сквозь пол, Стэнтон и Дион бросаются вперед, уклоняясь и уворачиваясь от стрел. Несс сжимает мою руку, будто у меня есть малейшая возможность сбежать. Дион перехватывает топор и кидает его в живот противнику. Она замахивается еще раз, но тут невысокая девушка-рыцарь прыгает с такого расстояния, что почти летит, и бронзовым клинком рассекает Дион шею. Пальцы Несса сжимаются сильнее, я с трудом сдерживаю тошноту, но горло щекочет, когда голова Дион слетает с плеч, а тело падает, как брошенная марионетка.

Четверо рыцарей кидаются на Стэнтона, и мне становится чуть легче, когда его туловища касаются клинки. Вновь появляется Джун, входит в тело мускулистого рыцаря с темными волосами и его мечом бьет двоих в спину, и только последний отбивает удар. Одно дело – слышать об одержимости. Но в реальности это настоящий ад.

Темноволосая девушка, которая отрубила Дион голову, расправляет плечи.

– Нимуэль, что ты делаешь?

– Он одержим! – ору я, и Луна лично похлопывает меня по спине.

– Отпусти моего мужа, или я тебя прикончу, – говорит девушка.

Джун подходит к ней, и девушка-рыцарь перехватывает обсидиановую рукоять бронзового клинка.

– В следующей жизни, – клянется она и протыкает мечом сердце собственного мужа – но Джун уже вышла из его тела. Девушка-рыцарь настолько оглушена тем, что натворила, что Стэнтон успевает вскочить и свернуть ей шею.

Надежда прожила недолго.

Несс ведет меня по коридору, я сглатываю, когда мы проходим мимо лужи крови и головы Дион. Луна, кажется, не особо из-за нее беспокоится. Может, Дион уже отращивала голову? Или Луне на нее просто плевать?

– Уходите, – говорит Кирк из хранилища. Взвывает генератор, и поле желтой энергии окружает его и яйцо. Джун протягивает руку, и ее отбрасывает прочь. – Никто не пройдет.

– Нам не нужно внутрь, – говорит Луна. – Нам нужно, чтобы вы вышли.

– Феникса я вам не отдам, – говорит Кирк. Я им горжусь. – Инспекторы прибудут с минуты на минуту.

– Мы покрыты кровью Сияющих рыцарей, – хохочет Луна. – Инспекторы нас надолго не задержат.

– Мне нужно задержать вас только до захода Венценосного мечтателя.

– Соблазнительно, конечно, сжечь весь этот музей и его коллекции, – замечает Луна, – но меня не интересуют последствия. У меня для вас предложение. Насколько мне известно, вы с Эмилем знакомы. Многообещающий призрак, который недавно научился летать, чего ни Кеон, ни Батиста делать не умели. Я отдам его вам на опыты, сможете опубликовать результаты в любых журналах. А вы мне феникса.

Только Луна может утверждать, что я никто, но при этом так меня рекламировать.

– Не делайте этого! Она убьет феникса, чтобы стать бессмертной.

– Очень интересная теория, – отзывается Луна. – Чистота феникса необходима для моего здоровья. Если я добьюсь успеха, весь мир сочтет это чудом.

– Но… мероприятие уже назначено, а билеты…

– Скажите, что феникс умер. Верните деньги. За статьи о призраке-фениксе вы получите гораздо больше, чем за какую-то вечеринку. Это знак от Вселенной. Все это время мальчик-феникс был у вас под носом. Узнайте ответы на вопросы, которые всегда вас волновали. Твари скоро вымрут. Призраки – следующая ступень эволюции.

– И вы не используете Грейвсенд, чтобы добиться бессмертия? – интересуется Кирк.

– Бессмертие невозможно. Самое большее, на что можно надеяться, – возродиться, как Кеон. Овладеть наукой перерождения и сохранять воспоминания в каждом новом цикле. Мне нужен феникс, чтобы попытаться. – Луна тянет за цепи, идущие к моим запястьям. – Мы уменьшили его силы с помощью ножа конца, но это временно. Думаю, у вас есть собственные методы сдерживания. Вы укротите его, как раньше укрощали фениксов.

На глаза опять наворачиваются слезы. Что, вот так я и умру?

– Кирк, это бред! Я человек!

Кирк не смотрит мне в глаза, и я понимаю, что меня ждет.

– Я всегда держу слово, – говорит Луна.

– Вы утверждаете, что он умеет летать? Как интересно. Может быть, он способен погрузиться в предыдущие жизни или…

Луна поднимает руку.

– Эксперименты сами проведете. Мы договорились?

– Договорились.

Щит падает, и Кирк выходит из хранилища с яйцом. Он делает шаг за шагом, и я не понимаю, почему никто не стреляет ему в голову. Мертвые тела его абсолютно не смущают. Кто знает, через что ему пришлось пройти, чтобы оказаться на этом месте?

Вблизи яйцо очень красивое; я никогда не видел ничего подобного. В музее все скорлупки старые, в пятнах, а это яйцо покрыто перьями, скрывает в себе жизнь и слабо сияет, будто подсвеченное огнем. Я слышу песню Грейвсенд, прекрасную, но хаотичную, как будто кто-то колотит по клавишам пианино. Я чувствую, что птица мечтает не просто о битве, а о войне. Если ее оставят в живых, она превратится в идеальную убийцу. Последнее, что нужно миру, – Луна с этой кровью в жилах. Ее собственная жестокость поднимется на невиданную прежде высоту.

Несс тянет меня за руку.

– Куда его, Кирк?

– Пока в кладовку в коридоре. Дам ему снотворное.

– Кирк, блин, я живой человек!

Я знаю, что он не поверил ни единому слову Луны. Он просто поступает так, как выгодно ему самому.

– Держись рядом со мной, светлячок, – шепчет Несс. – Я выведу тебя отсюда.

Мне становится неприятно. Я не хочу ему доверять, но надежда снова вспыхивает, когда он разжимает хватку и проводит по моей руке пальцами.

– Вытащи меня отсюда, пожалуйста.

Мне плевать, что он опять может меня разыгрывать, что я выгляжу идиотом. Я пойду на все, лишь бы не угодить в клетку и не умереть.

– Кабинет там, ты мимо прошел! – орет Стэнтон.

– А ты сказал, что он дальше, – говорит мне Несс. – Ты соврал, Эмиль? – И тихо добавляет: – Заставь Стэнтона заплатить за все, что он сделал с тобой и твоим братом.

Я жду и прислушиваюсь к песне, звучащей во мне, борюсь с болью, которая усиливается, когда я взываю к огню. И когда Стэнтон подходит совсем близко, я вскидываю обе руки и бросаю огненные стрелы ему в грудь.

– Беги!

Запястья у меня все еще скованы, но Несс тащит цепи, и мы преодолеваем ступени. Я веду его по музею, в Солнечный зал, где нас смогут защитить инспекторы. Грудь горит после использования силы, сердце заходится, ноги подкашиваются, но адреналин помогает добраться до зала, наполненного толпами нарядных гостей. Все такие пафосные, что я бы проломил стену, узнай, сколько эти шмотки стоят. За нами рвутся заклинания, одно за другим. Нас поднимает в воздух ветер: на балконе стоит Атлас и пытается притянуть нас к себе. Наконец у него получается.

– Он хороший, – говорю я, указывая на Несса. – Наверное.

– Выглядишь хреново, – отвечает Атлас.

– Скоро приду в себя. Луна внизу, с яйцом. Ты один? Марибель здесь?

– Здесь, и мы не одни.

Уэсли бросается на послушников, Айрис уводит гостей в безопасное место. Марибель с кем-то дерется, а Пруденция телекинезом сдергивает с потолка фениксов, которые падают на тех, кто за ней гонится.

И Брайтон тут. В руках у него не камера, а жезл.

Тридцать шесть. Ветер. Марибель

Где она?

Гости праздника никак не свалят из зала, потому что постоянно наступают на подолы платьев. Мне очень сложно найти Джун, но она точно должна быть здесь. От этого феникса зависит успех самого главного детища Луны.

Если я до нее доберусь, то уже не отпущу.

Я не трачу зря время, разбрасываю послушников налево и направо. Уклоняюсь от заклинания, и оно прилетает в послушника, который пытался ударить меня ножом. Еще одна замахивается на меня, я пригибаюсь, вскакиваю и бью ее «ножницами», ломая нос. Третьего я поднимаю в воздух и роняю в кучу яиц феникса. Уверена, все мои действия снимают, чтобы потом использовать эти записи против меня, но мир должен знать, что на свете есть такие опасные и смертоносные люди, как Джун. Поток заклинаний загоняет меня в угол, я прячусь за сценой с огромным экраном, где должно было транслироваться рождение феникса. Я выглядываю из своего укрытия и понимаю, что послушники могут окружить сцену в любой момент, а я еще не готова взлететь достаточно высоко, чтобы перебраться через экран в другой угол. Я уже хочу позвать на помощь Атласа или Уэсли, как слышу проклятия и крики. В ужасе оглядываюсь и вижу гордого Брайтона, вытянувшего руку.

– Вон она, – говорит Брайтон, указывая жезлом в сторону.

Джун.

Я не отрываю от нее взгляда и зову Уэсли. Он появляется через секунду.

– Джун на два часа. Хватай ее и не отпускай.

Он взбегает по стене, а я бросаюсь вперед, чтобы она заметила меня и отвлеклась. Атлас кричит, чтобы я прикрывала тыл, но для этого здесь он и остальные. Позади я слышу треск стекла, но мне плевать, сейчас самое главное – Джун. Уэсли резко соскакивает со стены позади Джун, крепко обхватывает ее руками, и они падают на пол. Глаза Джун светятся. Она пытается вырваться, но тщетно.

– Тебе конец, – сообщаю я, беря ее за горло.

– Марибель! – предостерегает меня Уэсли.

– Вали!

Она моя.

Девушка, овладевшая моей матерью и забравшая у меня семью. В ее глазах нет страха. Ничего, еще не время.

Я поднимаю ее в воздух и кидаю лицом об пол. Прыгаю сверху. Бью за маму, бью за папу, бью за Финолу, бью за Конрада. Удар за ударом за каждого небожителя, которого мучили, обвиняли, сажали в тюрьму и убивали из-за Блэкаута. Кожа на костяшках лопается, моя мерцающая кровь смешивается с ее кровью. Я не чувствую боли. Убийца в моих руках, в моей власти – я никогда не чувствовала такого прилива адреналина.

– Мари! Мари! – кричит Атлас.

Я держу Джун за горло и оборачиваюсь. Она дергается подо мной. Чароходы проигрывают. Эмиль на балконе с Нессом, он бросается огнем, но медленнее и слабее, чем обычно. Уэсли бегает вокруг Стэнтона, изо всех сил уворачиваясь от ядовитого тумана и при этом пытаясь наносить удары. Айрис дерется с шестирукой Дион, на шее которой запеклась кровь. Наконец я вижу в этом хаосе Атласа. Из левого плеча и правой руки течет кровь, и он почти не может использовать свою силу против послушников.

Мне придется прикончить Джун прямо сейчас, иначе мы с Атласом никогда не будем в безопасности. Рано или поздно она найдет наше убежище и перережет нам глотки.

Я чувствую холод, дергаюсь, а потом кричу от боли – что-то острое втыкается мне в бок. Осколок стекла, который Джун нащупала на полу. Она тычет меня стеклом, и я чуть ослабляю хватку – ей этого хватает, чтобы отбросить меня. Я кидаюсь на нее, но она уже стала бесплотной. Вместо лица у нее кровавая маска – из нашей смешавшейся крови.

Джун идет ко мне. Она безобидна и не может причинить мне вреда, пока не обретет плоть, да и я не верю, что у этой молчаливой убийцы хватит сил на второй раунд. Но она не останавливается, ее глаза мерцают, я вижу в них затмение, она подходит все ближе и ближе, и наконец я больше не вижу ее. Становится так холодно, будто я голой бросилась в океан.

Мое тело становится чужим. Я встаю, не желая этого делать, и иду вперед, как на автопилоте. Я одержима Джун. Я не знаю, слышит ли она мои крики. Я паникую, мне нечем дышать внутри собственного тела. Я чувствую движение каждой мышцы, чувствую пол под ногами, но действия, которые я совершаю, не мои. Такой же беспомощной, выходит, стала мама. Мы многое хотели сделать и пережить вместе, но в этом списке точно не было одержимости призраком-убийцей.

Вокруг творится хаос. Луна стоит у двери с яйцом феникса, я хочу крикнуть Уэсли схватить яйцо и сбежать, но он занят Стэнтоном. Атлас висит над послушниками, уворачиваясь от чар. Он кричит мое имя, но к нему иду не я.

Джун берет моей рукой жезл, и я чувствую его слабое гудение. В нем остался заряд на один выстрел. Джун поднимает его, и я жду, что она приставит его к моей собственной голове. Но убить меня – значит убить нас обеих.

Я целюсь – нет, Джун целится – в Атласа. И когда заклинание бьет ему в сердце, держащий его в воздухе ветер утихает.

Тридцать семь. Темно-желтый. Марибель

Атлас камнем грохается на витрину, а Джун вываливается из моего тела. На нее мне уже плевать, я бегу к Атласу. Айрис внезапно оказывается рядом, бросив послушников на другом конце зала. Я раскидываю остатки экспонатов, пытаясь добраться до Атласа. Он никогда не был таким спокойным. Я приподнимаю его голову.

– Атлас! Атлас! Очнись!

Глаза его полуоткрыты, рубашка промокла от крови. Я сую руку под жилет, который весь порван и уже не дает никакой защиты. Его сердце не бьется. Какая-то бессмыслица, это же Атлас, он должен быть рядом, потому что я не смогу без него, и мы должны родить детей, которые будут летать вместе с нами, и жить, жить, жить, пока не состаримся.

Я прижимаюсь к нему лбом и напоминаю о его обещании. Это не работает, и я кричу ему в лицо, но он не встает.

Я его застрелила.

Меня заставила Джун.

Я скриплю зубами, с трудом подавляю тошноту, руки у меня трясутся, ледяная дрожь спускается к сердцу. Потом мне становится тепло, как будто я болею, лежу и жду, когда мама принесет мне чай с медом, лимоном и чесноком. Бой вокруг меня продолжается, и я прихожу в себя, когда вижу Джун. Я встаю, кричу, и мне так жарко, как будто я нахожусь внутри солнца. Что-то давит на глаза, особенно на левый, и я слышу рев из ниоткуда. Кольцо темно-желтого пламени расходится вокруг меня и сбивает с ног всех на расстоянии двадцати футов. Стоять остаюсь только я.

Огонь поднимается по рукам.

Что?

Все взгляды обращены ко мне. Луна уставилась на меня в ужасе, и неожиданно один из послушников бьет ее в лицо, выхватывает яйцо и убегает. Постепенно он начинает светиться серым: это Несс. Мне нет дела до феникса и эликсира. Я смотрю на безжизненного Атласа и хочу извлечь из этого огня хотя какую-то пользу. Язык темно-желтого пламени срывается с моей ладони, но Джун успевает ускользнуть сквозь пол. Дион сбежала, зато пламя касается Стэнтона, и на миг он теряет равновесие, но вскоре встает, и все они вместе с Луной исчезают.

Огонь затухает, и я чувствую себя слабой и пустой. Я ковыляю обратно к Атласу, ложусь рядом с ним, пристраиваю голову у него на груди и засыпаю, хотя он не обнимает меня.

Тридцать восемь. Прах. Марибель

Я встретила Атласа на Бруклинском мосту.

Мы пришли туда с Айрис, чтобы разобраться с тремя небожителями, которые грозили всех убить, если инспекторы не отпустят их главаря из тюрьмы. Момент был романтический, поскольку посадили их главаря наши родители. Но на нас устроили засаду: те, кого мы считали жертвами, вышли из машин и напали на нас. Мы думали броситься в Ист-ривер, но нам нужно было доказать, что мы чего-то стоим. Один небожитель телекинезом прижал меня к стене и готовился метнуть мне в грудь кинжал. Если бы не Атлас, который реально свалился с неба и скинул его с моста, я бы была мертва. Я узнала его по его показушному инстаграму. Но в жизни Атлас оказался предан делу. Как и Уэсли, который с невероятной скоростью уносил людей из опасных мест. Один из небожителей попытался сбить Атласа на землю, но я ударом закинула его в лобовое стекло машины. Атлас поблагодарил меня за то, что я спасла его жизнь, и я ответила, что мы квиты.

А сегодня вместо того, чтобы прикрыть его, я его убила.

Я час торчу в нашей комнате одна, пробиваю дыры в стенах, ору и плачу в подушку, которая пахнет им. Я хочу лежать с ним рядом, хочу чувствовать, как с плеч падает вселенский груз, пока он обнимает меня, – как будто в мире остались только мы вдвоем.

Мама и папа всегда казались мне такими смелыми, когда уходили спасать мир, который ненавидел их, не скрывая свои эмоции. Я росла, восхищаясь ими. Даже после Блэкаута я была готова влюбиться и сражаться за свою любовь. Но мне не стоило ничего говорить. Джун могла убить кого угодно, но она выбрала Атласа, чтобы уничтожить меня. Мои родители хотя бы погибли вместе.

Я бреду по коридорам и нахожу ребят в зале для совещаний. Уэсли съежился у стены и всхлипывает, иногда даже пинает пол. Эмиль, Брайтон и Пруденция сгрудились вокруг яйца. При виде меня они замирают. Ева массирует Айрис спину. Айрис тоже оцепенела.

– Где Атлас? – спрашиваю я.

– Марибель, я ничего не могла… – говорит Ева.

– Я знаю, что ты не могла его вылечить. Где он?

– Внизу, в комнате Уэсли.

Мне снова становится жарко, я не могу контролировать себя. Таинственное огненное кольцо может убить всех в этой комнате. Ну да, логично, я же теперь убийца. Парень, которого я любила больше всех на свете, погиб из-за меня.

– Что со мной не так? – Рядом нет Атласа, который бы меня успокоил. – Я перегреваюсь.

– Может, так развивается твоя сила? – предполагает Ева.

– Но моя сила – левитация. Развитием был бы полет дальше и выше.

– Ты уверена, что среди твоих предков не было огненных чародеев? – спрашивает Брайтон.

Все, кроме Айрис, задумываются.

– Ты что-то знаешь, – говорю я ей.

Она избегает моего взгляда.

– Никто не знал… никто не думал, что это случится. Мои родители верили, что твоя сила достигла предела. Просто все произошло довольно поздно. Твоя кровь мерцает, и нет больше никаких признаков того, что ты…

– Кто?

– Что ты призрак. Это пламя феникса, Марибель. Твои силы развивались не как у Эмиля. Сначала способность летать, а потом – огонь.

Я уже готова взорвать это здание до основания.

– И откуда ты все это знаешь?

– Мне рассказали по секрету. Весьма необычно, что у тебя есть обе группы способностей, особенно если учесть… что у Батисты их не было. Он владел только огнем феникса.

– Какое отношение ко мне имеет Батиста?

– Не может быть! – Брайтон зажимает рот ладонью.

– Лестор и Аврора тебя вырастили. Они твои родители, но…

– Хватит, Айрис, не нужны мне твои секретные данные. Я Люцеро. На этом все.

– Ты дочь Батисты и Сьеры, Марибель. Насколько нам известно, ты первый ребенок призрака и небожителя.

Все молчат. Даже Уэсли прекращает плакать и недоверчиво смотрит на меня. Эмиль – единственный в этой комнате, кто может представить, что я испытываю, и то не до конца. Мой биологический отец – его прошлое воплощение. Я не представляю, почему мама и папа решили воспитывать меня как родную и почему такое вообще могло произойти. Чья это была идея? Батисты и Сьеры? Финолы и Конрада? Почему мне никто ничего не объяснил? Почему держали это в тайне?

И еще один вопрос, от которого особенно больно.

– Кто еще знает?

– Никто, – отвечает Айрис.

Даже Ева качает головой.

– Айрис, почему ты ей не сказала? Это же не какие-то секретные сведения. Это ее семья.

– Я дала слово! Марибель, я не хотела тревожить твое прошлое. Это не мое дело.

– Да какого хрена! Ты единственная, кто был в курсе. Атлас умер, не узнав настоящей меня. Я могла умереть, не зная, кто я.

– Мое дело – тебя защищать. Этого хотели Лестор и Аврора.

– Не смей использовать память о них против меня! – И я вдруг понимаю, зачем Айрис поддерживала эту ложь. – Звезды! Неудивительно, что ты держала все в секрете. Ты думала, что если я узнаю, кто мои родители, то потребую сделать меня руководителем группы!

Айрис вскакивает и бьет по столу с такой силой, что кулак уходит в столешницу.

– А ты что-нибудь сделала, чтобы мне помочь? Ты была моей лучшей подругой, почти сестрой, но все равно обрушивалась на меня, если что-то шло не так, и никогда не признавала моей заслуги в победе! Я жизнь положила, чтобы командовать этой группой. – Не помню, когда я последний раз видела Айрис плачущей. – Тебе плевать, что мне больно, ты думаешь, что я непробиваемая, такая сильная и вытащу что угодно. Срочные новости, Марибель. Блэкаут и мне тоже разбил сердце, спасибо за беспокойство.

Я отворачиваюсь от нее. Я ее никогда не прощу. Я сажусь рядом с Уэсли и пытаюсь осознать свою жизнь. Я небожитель и призрак. В принципе, это возможно. Левитация не вариант развития полета, которым владели мама и папа. Может, они решили меня вырастить именно из-за своих способностей? Чтобы меня обмануть? Если я получила силу от Батисты, то что мне досталось от Сьеры? У нее были видения будущего, а я… у меня хорошая интуиция. Я сразу понимаю, когда в бою становится туго. И тот сон, и мерзкое ощущение перед тем, как мама и папа ушли в последний раз. Я знала, что они не вернутся. Это была не паранойя, а предвидение.

Я могла бы предотвратить Блэкаут, если бы знала о силе и развивала ее.

– И что мы будем делать? – спрашивает Брайтон, явно пытаясь всех подбодрить. – У нас целое здание небожителей, которых нужно как-то привлечь к делу. Я бы…

– Брайтон, ты не будешь делать ничего, – говорит Эмиль.

– А ты за меня не решаешь, – говорит Брайтон с энергией, которой здесь явно не хватает.

– Мы достали яйцо Грейвсенд. Мы победили. Луна в заднице.

– Как-то не очень похоже на победу.

– Нас пытали. Мы сумели выжить. Пора немного передохнуть.

– Тогда держись подальше. Мы остановим Луну без тебя.

– Ты больше не будешь ходить на миссии, – говорит Айрис. – Мы только что потеряли одного из лучших небожителей, нашего друга. Если мы не смогли спасти его, мы не можем гарантировать защиту и тебе. Риск слишком высокий. Если ты снова проберешься в машину, я выкину тебя собственноручно.

Брайтон краснеет.

– Сначала я недостоин спасения. Потом не могу участвовать в войне, потому что там можно умереть? Ты тоже не защищена от всего только потому, что от тебя отскакивают заклинания. Уэсли не так быстро двигается, чтобы в него нельзя было попасть. Я видел больше сражений, чем Ева!

– Брайтон, хватит, – говорит Пруденция. – Останься с семьей. Останься со мной. Мы не можем больше терять близких.

– Я не отворачиваюсь от людей, – говорит Брайтон, – но тебе повезло, что ты на это способна.

Он уходит.

– Нам нужно всех перевезти, – говорит Айрис Уэсли. – Тут слишком опасно.

Меня заряжает энтузиазм Брайтона, так что я встаю.

– О Кровавых чародеях можете не думать – я ими займусь. Разберусь с Джун и остальными.

– Чароходы не убивают, – говорит Айрис. – Хотя бы в этом мы солидарны?

– Вы не убиваете, а я буду. – Я иду к двери. – С меня хватит.

∞

Первая мысль, которая возникает при виде Атласа, укрытого одеялом, что под ним, должно быть, невозможно дышать. Я стягиваю одеяло и на мгновение замираю, а потом начинаю плакать. Слишком много воспоминаний. Свидание на крыше Новы, которое я придумала; как мы принимали душ вместе; как я впервые его поцеловала; как он смешил меня так, что я забывала о боли. Он стал моим домом, и теперь мне некуда идти.

Я должна позаботиться о нем перед уходом из Новы.

Я иду за тряпками и водой и вижу Эмиля в коридоре. Я прохожу мимо, но он идет за мной.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Ну, из-за семьи. Если ты хочешь поговорить…

– Это не сработает, – перебиваю я, – ты мне не отец.

– Я знаю. Я не пытаюсь на этом сыграть. Это так… неловко. Но я знаю, что такое, когда твоя жизнь меняется. Когда ты узнаёшь, что твои родители тебя не родили. Наши случаи, конечно, отличаются, но можно не проживать это в одиночку.

Я резко разворачиваюсь, и он шарахается. В глазах у него слёзы.

– Мне не нужна группа поддержки. Особенно в твоем лице. Если бы ты держал Джун, как я просила, мертва была бы она, а не Атлас.

– Извини…

– Несс знает, где Джун?

– Он сказал, что банда постоянно переезжает. Он их предал, так что их не будет в привычном месте.

Мне всегда везет.

– Марибель, мне правда очень жаль, и…

– Очень хорошо, что ты отказываешься сражаться. Ты для этого не годишься. Попроси Уэсли прийти сюда, ладно? Только его.

Чароходы распались, но мне плевать. Я сама себе армия.

Я иду в сортир и возвращаюсь к Атласу с ведром воды и тряпками. Я смываю кровь и грязь с его лица и извиняюсь перед ним снова и снова. Приходит Уэсли, предлагает помощь, я не сопротивляюсь.

– Он хотел, чтобы его кремировали, – говорю я. – Попрощайся, пока я собираю вещи.

– Мари, не надо…

– Только он мог так меня называть.

Я не очень много времени трачу на сборы. Моим домом был Атлас. Где бы он ни находился, именно там мне было проще и безопаснее. Я кидаю в сумку все, что имеет какое-то значение: звездное вино, которое Атлас мне подарил, папин бинокль, мамины очки для чтения, кинжалы, которыми я убью Джун.

Когда я спускаюсь обратно, мы с Уэсли несем Атласа на игровую площадку и кладем на газон.

– А если он не видел, что Джун управляла мной? – Этот вопрос будет меня мучить, пока мы вновь не встретимся. – Что, если Атлас увидел только, как я направляю на него жезл и стреляю? Ему бы даже в голову не пришло. Все случилось так быстро, Уэс. Слишком быстро, он даже не понял, что это не я. И меня бесит, что я расстраиваюсь из-за того, что ему выпала быстрая смерть.

– Он знал, что ты его любила, – говорит Уэсли.

– Он бы остался жив, если бы я умерла.

Уэсли молчит, потому что я сказала правду.

– Технически это я его убила, так что я смогу вызвать его привидение. Но только после того, как убью Джун. Потом я отпущу его с миром.

– Я бы хотел присутствовать, если позволишь.

Я киваю.

– Скоро увидимся, Атлас.

Я взываю к своей силе, думаю о мести Джун и закрываю глаза, когда темно-желтое пламя охватывает тело Атласа. Я не оставлю его, но и смотреть на это я не могу. Целый час я сижу к нему спиной и плачу у Уэсли на плече. Воняет дымом и не только. Когда тело сгорает, я выливаю бутылку звездного вина под какой-то полуживой куст. Собираю прах Атласа садовой лопаткой, высыпаю в бутылку, сколько влезает, и молю все созвездия, чтобы этого хватило для вызова привидения и настоящего прощания.

– Когда мы увидимся в следующий раз?

– Я уверена, наши дорожки еще пересекутся. Позаботься о семье, Уэс.

– Береги себя, Марибель.

Я иду к парковке, прижимая к груди бутылку с прахом. Когда я была Чароходом, я не хотела никого спасать. Слишком много людей меня ненавидели. А теперь я наконец уверена в своем призвании. Это месть.

У машины Атласа стоит Брайтон: под мышкой ноутбук, на спине рюкзак.

– Помощь понадобится? Я не Эмиль – я сделаю все, что нужно, и не подведу.

Я киваю.

– Поехали, нам нужно убить привидение.

Тридцать девять. Светлячок. Эмиль

Отвратительный вечер. Я вожусь с яйцом Грейвсенд, разрываясь между всеми, кто во мне нуждается. Остаться с ребятами, помириться с Брайтоном, помочь ма и Пруденции собраться? Мне нужен перерыв, так что я иду к человеку, который ничего от меня не ждет. Несс решил, что будет неуместно сидеть вместе со всеми, пока мы скорбим и продумываем стратегию, так что я устроил его в бывшей кладовке художественного класса. Так себе апгрейд после чулана, но тут посветлее и пахнет только красками и бумагой. Он смотрит в открытое окно и дышит свежим воздухом.

Я все еще не понимаю, что между нами происходит; все, что я знаю, – он спас мне жизнь и отнял яйцо у Луны. Этого достаточно, чтобы хоть немного ему верить.

– Все в порядке? – спрашивает Несс. – Глупый вопрос, да?

Я сажусь в центре комнаты, любуясь синим, покрытым перьями яйцом. Рассказываю Нессу обо всем, что случилось за два часа, прошедшие с нашей последней встречи. Ева не смогла исцелить раны, нанесенные ножом конца – нанесенные самим Нессом. Я взволнованно ютился между Брайтоном и Пруденцией, когда Марибель узнала настоящий источник своей силы. Брайтон на нас сорвался, и с тех пор я его не видел. Марибель совершенно справедливо обвинила меня в смерти Атласа. Я не знаю, как бы я жил дальше, если бы помог ей кого-то убить, но мне было бы намного проще, умри убийца вместо героя.

– Хочешь, я тебе картинку нарисую? – спрашивает Несс.

– Ты умеешь рисовать?

– Ну типа того. Не очень хорошо.

Какой милый жест. Я бы берег эту картинку независимо от ее качества, но мне кажется, что неправильно устраивать уроки рисования, когда в соседних комнатах народ в панике собирает свои пожитки, чтобы как можно скорее эвакуироваться.

– Давай в другой раз?

– Могу я хотя бы объясниться?

Он сидит на расстоянии. Наверное, от этого мне должно быть спокойнее, но я чувствую себя невероятно одиноким. Как будто мы две звезды, которые расположены слишком далеко друг от друга, чтобы их свет сливался.

– Я не хотел уходить из Новы, но ты был готов рискнуть всем ради Брайтона. Ты удивительно хорошо ко мне отнесся, и я должен был за это отплатить. Но когда мы оказались на крыше и Стэнтон зажал нас в углу, мне пришлось брать все в свои руки.

– И поэтому ты вырубил меня урной. А потом Луна заставила тебя меня порезать.

– Нет, она не заставляла, – отвечает Несс. – Она с ума сошла от злости, потому что я раскрыл ее план насчет кладбища. Мне пришлось убедить ее, что это была двойная игра. Она хотела тебя наказать, так что я вызвался добровольцем, чтобы доказать свою верность ей. Мне было очень тяжело, но только так я мог хоть как-то улучшить положение. Дион не была бы так осторожна. Джун абсолютно безжалостна. Стэнтон бы просто тебя убил. – Он отводит взгляд. – И она мне поверила.

– Я тоже поверил.

В другой жизни он бы стал великим актером.

– Ева тебя вылечила?

– Нет. С учетом Атласа и того, как она вымоталась, пытаясь мне помочь, я не стал просить большего. Со мной все будет хорошо.

Несс открывает ящик, достает оттуда фартук, режет его на полосы и включает воду.

– Снимай рубашку, я все сделаю.

– Я в порядке.

– Надо хотя бы раны промыть. Давай. – Он прищуривается. – В чем проблема?

Я вожусь с рукавом мешковатой рубашки.

– Да я как-то не привык, чтобы люди с твоей внешностью просили меня раздеться.

– С какой внешностью?

– Ну, у тебя нормальное лицо, и остальное тело наверняка тоже.

– Короче, ты говоришь, что я симпатичный? – спрашивает Несс с улыбкой.

– Ну, типа того. Своими словами.

– Слушай, это, конечно, очень мило, но я не качок.

Не успеваю я его остановить, как он снимает рубашку. Как будто меня без того недостаточно впечатлили его плечи и грудь.

– Ерунда это все. Знаешь, когда я получил силу, я попробовал десятки разных версий себя. Но мне нравится быть собой.

– Конечно, нравится. Если бы я мог, я бы тоже таким стал.

– Очень мило. – Он одевается. – У тебя нормальное лицо, светлячок. И тело наверняка тоже.

Меня бросает в жар. Я знаю, что я ему не нравлюсь – сейчас на это времени особо нет, – но мне сложно поверить в его слова, потому что никто ничего подобного мне никогда не говорил. Уверен, что Несс врет, чтобы задобрить меня и извиниться за шрамы, которые останутся на всю жизнь.

Я рассказываю ему, почему всегда ношу одежду на пару размеров больше. Я либо слишком тощий, либо недостаточно тощий. Мышц у меня нет. Мне проще прятаться под одеждой, чтобы никто не узнал, как выглядит мое тело. Я привык оставаться в майке на пляже, даже купаться в ней, из-за чего на коже постоянно возникает раздражение, но мне не хватает смелости оголяться, когда у всех кругом кубики на животе. Я постоянно обещаю себе, что следующим летом точно смогу раздеться и почувствовать себя нормальным и даже желанным. И я приближаю и разглядываю тела разных качков в инстаграме; и когда они постят свои программы тренировок, я их все пробую и лишаю себя всяких сладостей, потому что какой смысл себя радовать.

– Даже с Чароходами проще не стало, – говорю я со слезами на глазах. Несс сидит на полу рядом со мной. – Все знают, как должны выглядеть герои, и вот я выгляжу вообще не так.

– Ты же серьезно, да? – уточняет Несс.

– Только не надо рассказывать мне, какой я стройный или сильный, я понимаю, но голос в голове говорит, что…

– Вот пусть он заткнется.

– Я никогда в жизни не был собой доволен. Даже если у меня будут кубики на животе, и косые прокачанные, и все будут говорить, что хотят меня, я все равно не буду чувствовать себя красивым ни для одного человека на свете.

– Ты должен быть красивым только для самого себя, – говорит Несс, – и быть только с тем, кто считает тебя красивым. Знаешь, светлячок, когда я впервые тебя увидел, я едва не потерял концентрацию и не превратился обратно в себя. Делай с этой инфой что хочешь. – Он краснеет, что мне кажется странным, но, даже если он притворяется, на такое способны только оборотни. – Не хочу на тебя давить, но раны стоит промыть. Пусть тебе брат поможет, или мама. Необязательно я.

– Ты обещаешь никак не комментировать мою внешность? – спрашиваю я.

– Конечно. Если тебе так будет проще, я даже глаза закрою.

– Давай попробуем.

Мы подходим к раковине, он мочит тряпку и закрывает глаза. Я поднимаю рубашку и немедленно выпячиваю грудь. Инстинкт, въевшийся в меня в раздевалках и тех редких случаях, когда мне приходилось переодеваться перед друзьями. Я подвожу руку Несса к порезу на руке. Он осторожен, но все же нажимает достаточно сильно, потому что боится не очистить рану как следует.

Я слежу за его лицом, направляя руку к ребрам. Может быть, он поморщится из-за того, какой я костлявый. Но он сосредоточен, как любой человек с закрытыми глазами. Он спрашивает, можно ли упереться рукой мне в спину, чтобы было удобнее стоять, я соглашаюсь. Внезапно жар от его прикосновения пробивает меня насквозь. Я прикусываю губу, когда он слишком сильно давит мне на ребро, и он извиняется. Когда он промывает последний порез на левой руке, кончики моих волос касаются его головы.

– Мне продолжать? – спрашивает Несс.

– Все хорошо, – отвечаю я и не хочу, чтобы он отходил.

– Скажешь, когда можно будет открыть глаза.

Я хочу сказать, что уже можно, но, если выражением лица он передаст не то, что словами, это воспоминание останется со мной навсегда, и я никогда не поверю никому, кто назовет меня красивым. Я снова одеваюсь.

– Спасибо, Несс.

Он все еще не смотрит на меня.

– Я никогда не прощу себя за то, через что тебе пришлось пройти. Прости меня.

– Главное, что ты вытащил меня и Грейвсенд. Все хорошо.

– Кстати, о Грейвсенд, – говорит он, открывая наконец глаза и указывая на яйцо. – Надо бы с этим разобраться.

– Только не проси меня убивать ее. Надо дождаться, пока уйдет созвездие.

– Единственное, на что вы можете сейчас надеяться, – что Кровавые чародеи передумают врываться в здание, где у вас есть фора. Но цена ошибки слишком велика, так что нужно унести яйцо как можно дальше отсюда.

– Мы работаем над этим. Ты с нами? – спрашиваю я. Конечно, Брайтон, Пруденция и ма не сразу поверят Нессу, но им придется поверить, потому что все заслуживают второго шанса. – Мы тоже будем скрываться.

– Но тебя все будут искать, Огнекрылый. – Еще одна причина ненавидеть свою славу. – Я бы с радостью принял твое предложение, если бы не такой высокий риск. Но так нужно поступить ради всеобщего блага. Я должен идти своим путем. Только сейчас есть реальная возможность сбежать и начать все заново – когда Луне нужно найти яйцо до захода Венценосного мечтателя. Я хочу разобраться с тем, кто я, если не инструмент сенатора и не должник Чародеев.

Ему никогда не давали самостоятельно делать выбор. И я уважаю его решение.

– Ты должен защитить себя. Надеюсь, тебе не придется прятаться до конца жизни.

– Будем молить звезды, чтобы Луна и сенатор рано или поздно умерли. Лучше рано.

Я размышляю о том, кто должен умереть, чтобы я смог публично совершить каминг-аут и жить мирно.

– Надо идти, пока не стемнело, – говорит Несс.

Я не знаю, что еще ему сказать. Когда он подходит ближе, у меня внутри все взрывается. Я даже приоткрываю губы для поцелуя. Но когда он меня обнимает, я не испытываю разочарования. Поцелуй помог бы почувствовать себя желанным, но дело не в этом. Сейчас я готов к тяжелым временам: искать новый дом, покончить с войной, воспитать Грейвсенд, не имея никакого в этом опыта. Я касаюсь подбородком плеча Несса. Наши уши соприкасаются, и мне вдруг хочется, чтобы я мог прочитать его мысли и узнать, о чем он думает перед расставанием.

Я не поднимаю взгляд.

– Надеюсь, ты найдешь себя, – говорю я.

– Надеюсь, ты снова взлетишь, светлячок, – говорит Несс, и дверь за ним закрывается.

Сорок. Истинная сущность. Несс

Прежде чем выйти за периметр иллюзии, я превращаюсь в белого мужчину – чтобы ко мне никто не лез. Каждый шаг прочь от Новы пугает, но я не должен это показывать. Я поддерживаю облик. У меня отличная жизнь, и я просто вышел прогуляться ночью. Никто не заподозрит этого человека в желании сбежать в Доминиканскую Республику, где родилась его мать, и найти свои корни, о которых сенатор отказывался говорить. Сбежать от всех, кто разрушил его жизнь в этом городе.

Может быть, когда я стану старше и мир окончательно меня забудет, я смогу снова существовать в собственном облике. Какой-нибудь прохожий на улице может подумать, что мое лицо ему знакомо, но никак не свяжет меня с мальчиком, которого считают погибшим в Блэкауте.

Я собираюсь спросить дорогу, когда слышу сирены. Машины с мигалками расчищают путь, по улице пролетают танки инспекторов. Они останавливаются, и из переднего выходит молодой человек. Он взмахивает светящейся рукой, а потом дергает ее на себя, как будто пытается выдернуть скатерть из-под посуды. Вспыхивает яркий свет, затухает, и я вижу все. Пустую заправку, а за ней Нову.

Небожитель снял иллюзию.

Танки спешат к школе, а я не понимаю, как небожители могут пойти против своих. Но кем буду я, если отвернусь от Эмиля и Чароходов тогда, когда я по-настоящему им нужен?

Сорок один. Грейвсенд. Эмиль

Я иду собирать вещи и жалею, что у меня осталось так мало шрамов и воспоминаний о Нессе. Надо было соглашаться на его рисунок. Может быть, он нарисовал бы двух парней, сидящих рядышком на полу. Но после того как Марибель использовали против Атласа… может, не так и плохо, что мы никому не дали узнать о наших чувствах.

Я вхожу в комнату и чуть не налетаю на Пруденцию.

– Собиралась идти тебя искать, – говорит она. – Ты в норме?

– Да, я… виделся с Нессом.

Ма сидит на моем надувном матрасе рядом с полной сумкой и складывает рубашку.

– Он ушел?

Я киваю.

– А вы тут как?

– Мы готовы, – отвечает Пруденция, – но вещи Брайтона пропали. Рюкзак, ноут. Одежда.

Может, он устроился в другой комнате.

– Я его найду.

Я кладу яйцо, оно вдруг вспыхивает и трескается.

– Начинается!

В комнате становится теплее. Поверить не могу, что сейчас увижу рождение феникса. Точнее, векового феникса. Почему тут нет Брайтона с камерой? Это же уникальный случай, я всегда хотел, чтобы он заснял нечто подобное, но времени искать его нет. Скорлупа лопается с одной стороны, и через пару секунд бронзовый клюв пробивается наружу, исполняя песню хаоса. Грейвсенд выбирается из яйца. На голове у нее корона из темно-синих перьев, а огромные глаза сверкают, как алмазы.

– Какая красотка, – говорю я, заворачивая ее в футболку. Она легкая и мягкая, как букет цветов. Боевые крики становятся громче и громче, она извивается у меня на руках и одним крылом заслоняет глаза от света.

– Надо ее покормить, – говорит ма.

– Ну, удачи в приучении ее к веганству, – говорит Пруденция.

– Вызов принят, – шучу я, хотя прекрасно знаю, что не в ее природе есть что-либо, кроме других животных. – Посмотрю, осталось ли на кухне что-нибудь…

Грейвсенд дергается особенно яростно, и от ее песни у меня кровь стынет в жилах. Как будто я иду по очень хреновому району и вижу, что кто-то на меня внимательно смотрит.

Потом в коридоре раздаются крики и разрывы заклинаний.

Кровавые чародеи пришли за Грейвсенд.

– Выключи свет и запри дверь, – говорит ма.

Грейвсенд нас предупреждала?

– Мы не можем тут оставаться, она слишком громкая. Пру, отведи ма в безопасное место.

– Ты пойдешь с нами, – говорит Пруденция.

– Я должен найти Брайтона.

Поверить не могу, что снова делаю это с ма. Я чувствую, как разрывается ее сердце, но я никуда не уйду без брата. Я выглядываю в коридор. Знакомая размытая фигура носится от двери к двери, барабанит в каждую. Уэсли тут же возникает перед нами и говорит, тяжело дыша:

– Инспекторы. Это инспекторы. Идите на задний двор, лезьте через забор, там ждут машины.

– Как они…

Уэсли убегает. Какая теперь разница, как они нас нашли!

Я обнимаю ма и Пруденцию, говорю, что мы скоро увидимся, и убегаю вместе с Грейвсенд. Сначала я бегу на крышу, дергаясь от каждого заклинания. Зову Брайтона, но его там нет. С крыши я вижу шесть инспекторских танков, припаркованных перед входом. Я устраиваю Грейвсенд в уголке крыши и молю звезды, чтобы здесь она оставалась в безопасности, пока я ищу Брайтона. Целую ее в лоб и бегу вниз. Ее крик преследует меня.

Везде полно народу. В этом хаосе я вижу, как инспектор выбивает дверь. Потом раздается свист, и инспектор засыпает на месте, так что Зак и пожилая женщина успевают убежать. Я врываюсь в комнаты, ищу Брайтона и поторапливаю отставших. Я бегу по лестнице, когда инспектор бросает в меня цитриновую самоцветную гранату. Я отвечаю быстрой и меткой огненной стрелой. Граната взрывается в воздухе, ударная волна сбивает инспектора вниз. Раны горят, когда я использую силу, но придется сражаться так. Я спускаюсь вниз и вижу, что Ева лечит Грейс, девочку с очень громким голосом, которую Марибель планировала использовать как сирену. В случаях вроде сегодняшнего. Когда яркие огни заращивают рану у Грейс на животе, я веду их обеих в пустой класс.

– Ева, что происходит?

– Они прорвались. Пробили наши барьеры, а планы эвакуации не имеют смысла без Марибель и Атласа. Я не видела Айрис…

– Уэсли сказал, что машины за зданием. Идите туда, я отправлю к вам Айрис, как только ее найду.

Сложно представить, что Брайтон сидит в музыкальном классе у самого входа, но, если инспекторы или еще кто до него добрались, там могли остаться следы его пребывания, например ноутбук или одежда. Я сталкиваюсь с парой инспекторов, уворачиваюсь от их заклинаний, которые рвутся у шкафчиков у меня за спиной. Огонь вырубает их, и я бегу в класс. Там все вверх дном, подставки для нот валяются где попало, в барабанах дыры, пианино сложилось пополам. Следов Брайтона нет.

Где же он, черт возьми?

Я иду к задней двери, которая ведет на сцену, когда кто-то кричит мне остановиться. Я не знаю, один там инспектор или полдюжины, но не двигаюсь.

Так мне и надо. Надеюсь, что Брайтон в порядке, что Пруденция и ма успели сбежать, что Несс уже далеко, что Чароходы выиграют, а я не перерожусь в мире, где Луна и Кровавые чародеи будут жить вечно. Я сжимаюсь, когда слышу свист заклинания. Инспектор пролетает мимо меня и падает у стены. Я оборачиваюсь посмотреть на своего спасителя, ожидая увидеть Айрис. Но там стоит другой инспектор. Он очень мускулистый и тяжело дышит. Серый свет заливает его черты.

Несс.

– Ты вернулся, – выдыхаю я и вдруг чувствую такой прилив силы и бодрости, что готов сражаться каждый день до конца жизни.

– Увидел танки. Не успел вас предупредить, но я был обязан помочь.

Я кидаюсь на него с объятиями и крепко сжимаю, потому что все плохо, а он вернулся.

– Брайтон пропал, Грейвсенд жива и орет на крыше, один я не вывожу.

– Я с тобой. Пойдем найдем твоего брата, заберем Грейвсенд и будем выбираться отсюда.

Мы бежим через зал, где на сцене лежат два мертвых небожителя.

Несс тянет меня прочь, напоминая не отвлекаться, как будто забыть пару мертвых тел так просто. Эти ребята пытались жить, пусть им и приходилось прятаться в заброшенной школе, чтобы их не считали угрозой для общества. У входа в столовую Айрис отражает чары кулаками, а Ева уводит десяток знакомых мне небожителей. Она жива, они нашли друг друга. Если уж Несс вдруг выскочил ниоткуда, как светлячок, надежда найти Брайтона еще есть.

– Может, он уже ушел, – говорит Несс.

Если бы мы с Брайтоном жили той идеальной жизнью Королей света, где у нас есть неограниченные силы и нас нельзя остановить, мы бы связались телепатически и сообщили бы друг другу, что живы, здоровы и сожалеем о том, как эта война повлияла на наши отношения. Но поскольку это невозможно, мне приходится делать то же самое невероятно медленно, обыскивая комнату за комнатой, хотя здание трясется от взрывов чар и самоцветных гранат.

На первом этаже – толпа, мы последний раз пробегаемся по второму, когда трое инспекторов выскакивают из кладовки, где сидел Несс.

– Вот он!

Я взрываю потолочную лампу, чтобы помешать им, и под покровом темноты мы убегаем в класс.

– У меня идея, – говорит Несс и начинает менять облик. Смуглая кожа делается бледной, он становится чуть выше ростом, волосы завиваются… и его лицо превращается в мое.

– Ну уж нет!

– Они же тебя ищут? – спрашивает он своим голосом. – Я их уведу, а ты проверишь оставшиеся пару комнат. Если Брайтона тут нет, забирай Грейвсенд и уходи. Пообещай мне.

– Нет, не получится. Я…

– Обещай мне, светлячок!

Я закрываю лицо руками, потому что меня терзает страх, и киваю. В коридоре вышибают дверь за дверью, и когда Несс в моем облике убегает, мне кажется, что я вижу самого себя. И веду себя совсем не так, как на видео Брайтона. Заклинания освещают коридор, инспекторы гонятся за Нессом. Когда горизонт очищается, я проверяю оставшиеся классы и подсобки. Брайтона нет. Песня Грейвсенд в пустых коридорах звучит все громче. Из темноты выступает человек. Джун.

Ее лицо покрыто синяками и засохшей кровью. Она смотрит в сторону крыши.

Нет.

Я бегу, но она быстрее меня, она исчезает и появляется снова, каждый раз проходя несколько футов. На лестнице она опережает меня на шаг, но, когда я бросаюсь вперед, она развеивается, и я больно падаю. Я заставляю себя встать, но, когда я добегаю до крыши, Грейвсенд уже в руках Джун. Я бегу так быстро, что чуть не падаю, я должен ее опередить, но Джун проваливается сквозь пол, и крик Грейвсенд затихает.

– Нет!

Я замираю у края крыши и вижу инспекторов, которые уносят Несса: он без сознания и в собственном облике. Они суют его в бронированный фургон, и, когда тот трогается, все инспекторы возвращаются в свои танки и уезжают, хотя меня они не нашли.

А может, они приходили вовсе не за мной? Может быть, им нужен был Несс?

Я не знаю, как они выяснили, что он жив. Но я потерял его и Грейвсенд, не знаю, где Брайтон, и чувствую себя невероятно одиноким. Огромные серо-золотые крылья вспыхивают, причиняя невыносимую боль, и я прыгаю с крыши, молясь Венценосному мечтателю, чтобы брат ждал меня дома.

Сорок два. Эдуардо Айрон. Несс

Я вроде очнулся, но чувствую себя хреново.

Место незнакомое, но несложно понять, что я на какой-то яхте: в углу спасжилет, на стене картинка с якорем, пол подрагивает, да еще и пахнет соленой водой. Просто я не знаю, чья это за яхта.

Задница горит от заклинания оглушения. Меня бросили на полу, хотя рядом стоит идеальный белый кожаный диван. Я встаю и немедленно падаю, ударяюсь об пол и вскрикиваю. Открывается дверь. У меня есть время сменить облик, но в этом нет смысла. Владельцу лодки прекрасно известно, кто я. У меня нет оружия, но я хватаю с полки учебник по морской биологии: с ним удар будет гораздо тяжелее. Увидев лицо вошедшего, я тут же разжимаю пальцы.

Сенатор. Костюм на нем отглажен, волосы зачесаны назад. Я никогда не понимал, откуда у человека, тратящего столько энергии на ненависть к небожителям, берутся силы на весь этот уход за собой. Но он всегда говорит, что внешний вид решает все.

– Ты должен быть мертв, – говорит сенатор, поправляя очки. Мне в глаза он не смотрит.

– А ты должен радоваться тому, что я жив.

Сенатор изучает оставшиеся на полке книги.

– Хм, да, но, к сожалению, этот факт ставит меня в неловкую ситуацию перед самыми выборами.

– Ты серьезно?

– Вполне. Я потратил годы на эту кампанию.

– Да, на политику ты потратил больше лет, чем на отцовство, это факт.

– Но только одно из этих занятий я выбирал осознанно, Эдуардо.

Поверить не могу, что меня породил этот монстр.

– Почему ты меня не убил?

– Поверь, подобная мысль мне в голову приходила. – Сенатор достает из мини-холодильника бутылку бурбона и наливает себе стакан. – И это была бы не первая попытка.

Как будто он выбросил меня за борт и смотрит, как я тону.

– Это не ты… Блэкаут устроила Луна.

– Мы объединились против общего врага. Растущая популярность Чароходов ставила под сомнение всю мою кампанию. Неприятная ситуация, если твой соперник – кандидат от небожителей. Я пообещал, что не буду вмешиваться в ее дела, и мы договорились, что она уничтожит Чароходов.

Ни один человек в мире не знает правды о сенаторе или Луне. Я вырос под его крышей. Я доверился Луне, когда она вливала в меня кровь оборотня.

Никто из них меня не любил.

– Но почему я?

– Брось, Эдуардо, ты слишком умен для таких вопросов. По крайней мере, я заплатил кучу денег за твое образование. После твоей смерти я получил невероятную поддержку. Безутешный отец, который хочет отомстить за смерть сына? С учетом того, что годом ранее он потерял жену из-за тех же небожителей? Здравствуй, Белый дом.

Улыбка сенатора обманывает весь мир, но я вижу его истинное лицо.

Я бросаюсь на него, и его кулак прилетает мне между глаз. Я лечу на пол и вижу над собой звезды, а он пинает меня, раз, другой. Этого человека я боялся так сильно, что рисковал жизнью в надежде, что сумею от него скрыться. Человека, который бьет ногами собственного сына, после того как признался в том, что заказал его убийство ради политического успеха.

– Ты бессердечное чудовище.

– Чудовище? Кровь тварей течет только в тебе. Луна – отличный мастер. Мы не договаривались, что ты останешься жив, но я думаю, она предприняла соответствующие меры на случай, если я решу ей помешать. Если тебя предъявить миру, я проиграю. Наверняка ты сильно разозлил ее, раз она рассказала мне, что ты жив. Зная, что я отправлю за тобой своих ребят.

Весь этот хаос случился из-за меня.

Выжил ли Эмиль?

– Чего ты от меня хочешь?

– Твоя сила может принести мне пользу. Прими облик конгрессвумен Санстар, а потом членов ее команды, и помоги мне лишить ее поддержки. Когда я обеспечу себе президентское кресло, мы сможем вернуть тебя к жизни, но силу твою будем держать в секрете. Ее можно будет использовать во время моего срока.

– Я никогда не буду тебе помогать.

– Возможно, в тюрьме ты передумаешь.

Так вот куда мы направляемся. Мы плывем через реку в Нью-Йоркскую тюрьму, где содержат самых опасных небожителей, где они убивают друга, чтобы выжить – и ради развлечения.

– Я все о тебе расскажу! Мир узнает, что вся твоя кампания – ложь.

– Ты расскажешь сокамерникам, что ты сын человека, из-за которого они попали за решетку? Ну, удачи. Эдуардо, время открывать правду давно миновало. Но я честен с тобой. Ты можешь помочь мне выиграть выборы – или сражаться за жизнь в тюрьме. – Для меня у сенатора не припасено лживой улыбки. – Ответ нужен мне немедленно. С кем ты?

Сорок три. Сияющий свет. Брайтон

Я отворачиваюсь от ноутбука и смотрю на Венценосного мечтателя за окном.

Столько всего изменилось с того дня, как это созвездие вернулось на небо. Я собирался уезжать в колледж. У нас с Эмилем не было никаких способностей. Теперь звезды светят ярче всего, чтобы погаснуть к утру, а Марибель Люцеро сидит на моей кровати. Прошел самый дикий месяц моей жизни. Я стал знаменитым. У меня появилась цель. Я раз за разом доказывал, что, может, сила и у Эмиля, но от меня все равно есть толк.

Марибель воздает Атласу почести постами в инстаграме. Моя идея. У нее был пароль от его аккаунта, и она решила запостить три фотографии: первый день Атласа в Нью-Йорке, он стоит перед картой, которая дала ему имя; селфи Атласа и Марибель во время свидания на крыше, о котором ей трудно говорить; и спящий Атлас с улыбкой на лице. Она не разговаривает со мной, пока пишет последние слова, да и раньше не общалась. После этого мы собираемся искать следы Луны. Где бы она ни была, Джун будет поблизости.

– Готово, – говорит Марибель и прячет телефон в карман.

Она не обращает никакого внимания на мерч Чароходов в комнате, даже на постер со своим портретом. Ее глаза сверкают как бродячие кометы, один ярче второго. Сквозь пальцы пробивается темно-желтое пламя. Оно звучит не так, как пламя Эмиля, – не потрескивает, а ревет. И она лучше им владеет. Посмотрим, понравится ли это Эмилю.

– Пора прикончить Джун, – говорит она.

– Понял тебя, дочь вечности.

Она не удивлена.

Я все еще не могу поверить в правду о ее семье. Я думал, этот вопрос уже закрыт Эмилем, но его история оказалась такой важной, неудивительно, что жизнь девушки-Чарохода, которой я восхищался много лет, стала ее частью.

Я собираюсь захлопнуть ноутбук, когда вижу несколько уведомлений.

– На Нову напали, – говорю я.

В школу проникли инспекторы, небожителей арестовали. Всем велят сидеть дома и ждать, пока не погаснет созвездие, потому что власти считают, что эта ночь обещает еще больший хаос: Венценосный мечтатель дает небожителям силы.

– Восемь убитых. Дай мне телефон.

Свой я потерял на кладбище. Я не помню ничьих номеров, кроме Эмиля и ма – они врезались мне в память, пока папа болел, – и оба сразу переключаются на голосовую почту. Но я не могу сразу принять худшее. Есть миллион других причин. Они могли забыть телефоны или не заряжать их, раз все близкие находились с ними под одной крышей.

– Это Луна, говорю тебе, – произносит Марибель. – Она не делала свой ход, пока у нее не оказалось то, что она не могла заполучить в одиночку.

– И каков будет наш ход?

– Двинемся в сторону церкви. Думаю, Луна заполучила феникса. И, скорее всего, у нее за спиной поддержка всей банды. Нам надо атаковать их всеми доступными силами, пока они не стали всемогущими.

– Эмиль все еще жив, – говорю я. Какое-то глубинное чувство не позволяет мне верить во что-то иное. – Он тоже там будет.

– Если нам кто-то помешает, мы его убьем, ясно?

Я киваю.

– Я буду отличным солдатом.

– Вот и хорошо.

Все это звучит крайне сомнительно: остановить Луну, убить Джун, выбраться из церкви живыми, исполнить мой великий план и положить конец всему безумию. Но мы выходим из квартиры, вооруженные надеждой. Потому что маловероятно – еще не значит невозможно.

Сорок четыре. Венценосный мечтатель. Эмиль

Когда все это закончится?

Фениксы выносят бесконечные циклы смерти и перерождения, но мне надоело быть сыном вечности.

Я возвращаюсь в пустую квартиру, где царит хаос. Брайтона тут нет, и я уже не могу представить, где еще он может быть. Если он решил уехать в колледж в Лос-Анджелес, начать все сначала и никогда больше со мной не разговаривать, это меня устроит – главное, чтобы он был жив. Я иду в нашу комнату. Пахнет там так, как будто жгли спички. Я падаю на кровать и плачу в его подушку, потому что он наверняка умер, и ма тоже не переживет смерть сына, особенно так скоро после папиной.

Почему я переродился вот так?

Когда боль становится слишком сильной, я встаю. Лезу в шкаф Брайтона и беру одну из его любимых рубашек, которую он, наверное, забыл, когда собирался. Брайтон вечно сует нос куда не надо, но я вовсе не обязан участвовать в этой войне. Я тащусь в ванную, чтобы посмотреть на саднящие раны. Я снимаю широкую рубашку перед зеркалом и в честь Несса смотрю на тело, которое он считает красивым.

Не нужно было его в это втягивать.

Все, к кому я прикасаюсь, сгорают.

Сильно нажимая, я стираю кровь и накладываю новые повязки. Надеваю белую рубашку Брайтона со скромным изображением камеры на кармане. Рубашка довольно узкая, гораздо более облегающая, чем все, что я позволял себе надевать последние годы. Она будет моей броней.

Щелкает замок на двери, но звона ключей с лестницы не слышно.

Я сражаюсь с болью, чтобы сотворить огненный шар, но это Пруденция, Айрис и Уэсли. Я кидаюсь их обнимать. Пруденция сажает меня на диван и рассказывает все. Ма и Ева едут в убежище в Филадельфии, где за ними присмотрит Рут. Другие небожители разъехались кто куда, кто поближе – в Нью-Джерси, кто подальше – в Огайо. Никто не представляет, где Брайтон и Марибель, но в душе теплится надежда, что они вместе, когда я узнаю́, что Марибель недавно загрузила в инстаграм Атласа несколько фотографий: виден почерк Брайтона. Я рассказываю им, что Несса раскрыли и схватили.

Уэсли смотрит на созвездие в окно.

– Надо остановить Луну. Это она во всем виновата.

– У нас нет шансов, – отвечаю я. – Четверо против кучи послушников и Кровавых чародеев. А мы с Пру не развивали свои силы с рождения.

– Все получат бонус, но Венценосный мечтатель все же на стороне небожителей, – говорит Айрис. – Уэсли станет быстрее, я – сильнее, а Пруденция – могущественнее. У них не такое большое преимущество, как ты думаешь.

– Может, пора обратиться к властям, – предлагаю я, – позвать инспекторов на помощь.

– Их никогда не волновала Луна, думаю, сейчас тоже не волнует, – возражает Айрис. – Нам не нужно разбираться со всей шайкой. Как только мы убьем Луну или феникса, все закончится.

– Нет, – качаю я головой. – Грейвсенд – новорожденная. Ей нужно хоть немного пожить, чтобы набраться сил. Если убить ее сейчас, она не возродится.

– И Луна тоже, – говорит Айрис. – Если выпадет возможность спасти феникса, мы так и сделаем. Но если нет – нам придется поступать так, как должно. Не ты здесь отдаешь приказы, Эмиль. Не после того, как был готов уйти. Но ты нам нужен.

Лучше бы я ушел и потратил ночь на поиски брата.

– Врать не буду, за последние несколько дней я пару раз надеялся на быструю смерть. Но на самом деле я хочу еще пожить, и это станет невозможным, если Луна обретет бессмертие.

– Мы все этого хотим, – кивает Уэсли, – но я тебя понимаю. Мы росли, зная, кем нам предстоит стать, а тебя выдернули из дома внезапно. Честно говоря, я удивлен, что ты столько продержался.

– Это главное сражение нашей жизни, – говорит Айрис. – Если мы не выйдем прямо сейчас, то все жертвы окажутся абсолютно напрасными.

Если мы проиграем, Луна получит власть, и алхимики всего мира не остановятся ни перед чем, лишь бы разузнать ее рецепт. И если они разузнают, мы окажемся в мире бессмертных, которые будут бороться друг с другом до конца времен.

Мы выходим.

По дороге мы надеваем магоустойчивые жилеты, которые прихватила Айрис. Насколько сильнее я был бы, если бы меня не порезали ножом конца? Но какая теперь разница. Когда мы стоим на светофорах, Пруденция проверяет свои способности, поднимая разные предметы за окном: она переворачивает мусорный бак и заставляет мотоцикл взлететь. Она горда собой и полна надежд. Хотелось бы мне сказать о себе то же самое.

Наконец мы добираемся до Первой церкви новой жизни. Она невелика, но весьма впечатляет. Темно-серые камни и синие, как перья Грейвсенд, шпили. Нас замечают, как только мы выходим из машины. Снайпер из соседнего здания стреляет в меня, но Пруденция отводит пулю в сторону. Уэсли идет первым, еще быстрее, чем обычно, и разбрасывает послушников по сторонам, как будто играет в пинбол. Наконец он врывается в дверь. Мы вбегаем следом и видим фрески с разными тварями. На них приятно посмотреть для разнообразия: твари на них мирные и изображены в естественной среде обитания, а не как обычно. Тут нет трехголовых гидр, нападающих на города; василисков, глотающих младенцев; оборотней, предающих любимых; или фениксов, которых топят.

Я взрывом выбиваю огромную дверь в сад. Вот они. Луна в церемониальном плаще до пола стоит рядом с Энклином Принцем. Стэнтон, Джун и Дион в серых комбинезонах. Их окружают несколько послушников. К счастью, щита, как на кладбище, нет.

Луна стоит к нам спиной, шепчет молитву и огромной косой сносит гидре голову. Гидра ревет от боли, Стэнтон удерживает ее, а Луна машет косой дальше. Желтая кровь брызгает струей в металлический котел. Грейвсенд вопит в клетке. Мы кидаемся вперед. Джун возникает у меня за спиной, обхватывает меня руками и пинает. Я вызываю огненные крылья, взлетаю и стряхиваю Джун, которая падает на землю. Я лечу прямо к Энклину, который открывает урну, но молния из жезла послушника бьет прямо мне в жилет. Мир вертится, я отлетаю к бронзовым шипам на решетке, но вдруг останавливаюсь на полпути и падаю в куст.

– Почти, – говорит Пруденция, помогая мне встать. Я не успеваю ее поблагодарить, когда мы видим, что Дион и Стэнтон насели на Айрис.

– Сделаю все что смогу.

– Осторожнее! – ору я, когда она бежит вперед.

Я вырубаю послушника огненной стрелой и пытаюсь подойти к Луне. Из урны выпустили привидений. Губы у них шевелятся, но слов не слышно. Только вой, такой же, как ночью на кладбище, даже хуже – тоскливее, злее. Все это чувствуют, но битва продолжается. На этот раз Луна хочет убить их костяным кинжалом. Я создаю огненный шар, но меня хватает послушник, сбивая прицел.

Луна быстро проводит кинжалом забвения по горлу матери, потом по горлу отца. Серая кровь льется в котел, а призрачные тела падают в траву и исчезают. Она смешивает кровь с порошками и жидкостями, которые я не узнаю́, а потом поворачивается к клетке Грейвсенд.

Я наконец сбрасываю с себя послушника, ко мне бежит Стэнтон, но красная молния бьет его в бок. Он падает. Кожа его мерцает, как будто его прожигают изнутри. Я оборачиваюсь.

У входа в сад стоит Брайтон с жезлами в обеих руках, а над ладонями Марибель плавают шары темно-желтого пламени. Они летят вперед, как стрелы, и Дион падает на землю.

Я потрясен, но я должен защитить Грейвсенд. Энклин заступает мне дорогу, и я дерусь так, будто делаю это всю жизнь: кулаком в живот, локтем в подбородок, ногой в колено. Я готов к последнему удару, но внезапно он выхватывает нож и ранит мне руку. Энклин замахивается ножом снова и неожиданно вспыхивает.

Ревущая стрела темно-желтого пламени срывается с ладоней Марибель. Она не опускает руки, пока крики Энклина Принца не затихают.

В ее глазах нет сожаления.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Ты его убила, – говорю я.

– Она следующая, – говорит Марибель, заметив Джун, и несется к ней.

Луна открывает клетку Грейвсенд, но я кидаю ей в плечо огненную стрелу. Луна падает. Я выхватываю из клетки птенца и прижимаю к груди. Даже с учетом Брайтона и Марибель битва складывается не в нашу пользу. Стэнтон и Дион пришли в себя и стали еще злее обычного. Зелье почти готово, нужна только кровь Грейвсенд. Я поднимаю нож конца.

– Прости, – говорю я Грейвсенд, которая смотрит на меня восторженным взглядом. Я был первым человеком, которого она увидела в своей жизни, и я должен принести ее в жертву ради мира, который она никогда не увидит.

Это неправильно, я не могу…

Клинок выбивают из моей ладони, и Луна втыкает его прямо в сердце Грейвсенд, сидящей у меня на руках. Ее короткий крик вмещает всю боль мира. Я смотрю в ее глаза, пока в них гаснет огонь. Я не могу пошевелиться. Луна вытаскивает клинок из раны и бьет им меня в живот. Боль вспыхивает еще сильнее, когда она проворачивает нож. Она вырывает у меня из рук тельце, и я падаю на спину, глядя на Венценосного мечтателя. Яркий звездный свет меркнет, когда я закрываю глаза.

Я слышу крики и надеюсь, что с ребятами все хорошо. Я хочу, чтобы они убежали и спрятались. Здесь все уже решено. Я вынимаю кинжал из раны и зажимаю ее, пытаясь дышать. Я смотрю вверх и вижу, как Луна льет в котел темно-синюю кровь. У меня нет сил кричать – придется беречь каждый вздох. Луна отступает от котла на шаг и бросает в него мешочек звездной пыли. Над котлом вспыхивает прозрачное пламя, пахнущее дождливыми вечерами в парке и пожаром. Луна вся дрожит. Она зачерпывает зелье в круглую бутылочку, похожую на пустой снежный шар. Эликсир словно грязная морская вода.

Красная молния прошивает воздух, разрывая котел на куски и попадая Луне прямо в живот. Глаза ее расширяются, и она падает, хватая ртом воздух. Эликсир выплескивается из бутылочки, но бо́льшую часть она сумела сберечь. Я пытаюсь подползти к ней. Я вылью его и отвернусь от Луны, пока она будет умирать.

Ко мне бегут Брайтон и Марибель.

– Ты выживешь, – сообщает Брайтон, опускаясь на колени рядом со мной.

– Остановите ее, – говорю я, когда Луна пытается поднести зелье к губам.

Марибель наступает ей на руку и забирает бутылочку.

– Почти-почти, – глумится она.

Брайтон подходит к Луне и наклоняется над ней.

– Ты говорила, что я просто пешка, и вот посмотри, кто тебя остановил. – Он протягивает руку, и Марибель вкладывает в нее зелье. – Кто победил?

– Вылей, – говорю я.

Но он этого не делает. Сердце предательски щемит. Кое-кто стремится к могуществу не меньше Луны.

– Брайтон, не надо, это зелье не проверено. Ты умрешь, как папа.

Брайтон смотрит на эликсир.

– Лучше так, чем жить без силы.

Мой брат смотрит на Венценосного мечтателя и до последней капли выпивает Кровь жнеца.

Благодарности

«Сын вечности» уничтожал меня вновь и вновь, но мои многочисленные герои собирали меня из осколков.

Эндрю Элиопулос – блестящий, великолепный редактор, который погрузился в этот мир вместе со мной до такой степени, что легко мог представить небожителей, пролетающих за окном. Я не написал бы книгу, которой горжусь, без его руководства. Он помог мне выпустить на свет историю, которая была со мной больше десяти лет. Спасибо ему за терпение в те дни, когда я пропустил дедлайн, потому что переписывал книгу. И когда я пропустил еще один дедлайн. И еще один, да.

С Бруксом Шерманом мы отлично задротили вместе, и ему я обязан переходу к жанру фэнтези. Мы ГОДАМИ болтали о комиксах и супергероях, и я страшно рад, что в каноне появились Чароходы и К°.

Спасибо всей моей семье из HarperCollins: Розмари Броснан, Сари Мюррей, великолепному Майклу Ди Энджело, Одри Дистелькамп, Джейн Ли, Тайлеру Брайтфеллеру, Сюзанн Мерфи, королеве инди Кэти Фейбер, Лиз Байер, Кейтлин Гэринг и Брае Рэйджин. И тонна любви дизайнеру обложек Эрин Фитцсиммонс и художнику Кевину Тонгу, создавшим прекрасную, легендарную обложку, от которой у меня на глаза наворачиваются самые настоящие слезы. Спасибо вам всем за то, что вы сделали, и то, что вы делаете.

Спасибо моим иностранным издателям за то, что мои истории стали доступны всему миру, и моим агентствам за то, что послужили мостиком.

Джоди Ример сразу очаровала моя магическая команда. Она влетела в этот мир вместе со мной, как будто была там всегда.

Джулиан Дели великодушно занималась моим сайтом и кучей других вопросов, чтобы я мог сосредоточиться на книге.

Моя мама, Персида Роза, никогда не осуждала меня за то, что я творил заклинания с помощью игрушечных палочек, призывал демонов Книгой теней и смешивал зелья из всего, что находил в холодильнике. И она всегда-всегда следила, чтобы у меня были тетрадки и компьютер, где я мог бы писать свои фанфики. Иначе я бы взорвался.

Хотя это фэнтези-книга, моя команда из авторов современных романов во многом мне помогала. Мгновенная любовь Бекки Алберталли к Эмилю и Брайтону убедила меня в том, что я не растерял их человечность посреди магической суматохи. Дэвид Арнольд продолжает превосходить самого себя. Я люблю его даже больше, чем он любит использовать гифки. Жасмин Варга – солнечный лучик, который напоминает мне любить свое творчество и быть собой. Никола и Дэвид Юны – лучшие в мире соседи, и это мои соседи! Энджи Томас заставила меня написать книгу, которой не было у маленького Адама и которая бы ему понравилась, и я думаю, что я справился. Кори Уэйли верил в эту историю, еще когда она была мрачной сказкой для детей. А Корт Стивенс подбадривала меня, когда я писал финал, и я очень рад, что послушался.

Я никогда бы не закончил этот текст без своей нью-йоркской команды. Арвин Ахмади – лучшая поддержка на свете. Дониэлль Клейтон всегда разделяла мои мечты о Вечности. Зорайда Кордова следила за моим ментальным здоровьем. Патрис Колдуэлл приглядывала, чтобы меня ничто не тормозило, особенно великолепие жизни могущественного квира. Марк Осиро поражал меня экспертными замечаниями. Огромные объемы текста, которые писала Лора Себастиан во время наших спринтов, мотивировали меня. Эмили С. Р. Пэн постоянно вдохновляла меня, создавая и переписывая наши любимые книги.

Я страшно благодарен друзьям, которые вылезли из собственных фантастических миров, чтобы побыть со мной, пока я создавал свой. Саба Тахир, «слизеринская Гермиона», всегда давала мне ощущение реальности, потому что у нас не было времени притворяться, что я пишу круто, когда это было не так. Мари Лу влюбилась мою историю еще в 2015 году, и это стало для меня мощным знаком качества. Эми Кауфман надевала футболку из Хогвартса и звонила мне по скайпу, чтобы помочь распутать все сюжетные ниточки. Алекс Лондон – мой литературный напарник, который тоже написал отличную историю о брате с сестрой и хищных птицах. Кирстен Уайт годами помогала мне придумывать названия (это было очень мило с ее стороны и очень смешно), пока однажды «Сын вечности» не явился сам собой. Виктория Авеярд вдохновляла меня, развлекала и ела со мной тако. Тахира Мафи и Рэнсом Риггс очень трогательно меня поддерживали еще тогда, когда я торговал книгами. Брендан Райх опускал меня на землю, когда я забывал о настоящей работе. Твиты и сообщения Виктории Шваб поддерживали огонь. Джей Кристофф постоянно спрашивал, где же книга про феникса. Дэниэл Хосе – старший предложил провести меня через рвы фэнтези, как настоящий Йода, только нормально разговаривающий. Саша Альсберг – настоящая икона ютьюба, но она куда рассудительнее Брайтона. Летние спринты Сьюзан Деннард и ее советы по писательскому мастерству просто бесценны. Александра Бракен произнесла очень зажигательную и важную речь о рынке, до сих пор ее вспоминаю. Рошани Чокши развеяла мои страхи насчет того, что я пишу о своей собственной жизни. И огромное спасибо Ли Бардуго, которая благословила меня начать книгу с идеальной цитаты из «Продажного королевства».

Спасибо Кассандре Клэр: она первая показала мне, что квир-парни могут побеждать.

Аманда Диас, Майкл Диас, Сесилия Ренн, Луис Ривьера, Сандра Гонзалес, Лестор Андраде и Киган Штрос помогали мне с этой книгой столько, сколько мы друг друга знаем. Эллиот Найт присоединился позже, но он оказался бесценным игроком. Благодаря ему я оставался в здравом уме, был счастлив, накормлен и любим, а еще он помог мне разыграть мою любимую сцену между Эмилем и Нессом, чтобы я смог правильно ее написать (может быть, в следующей жизни все получится лучше, Эл).

Тысяча благодарностей книготорговцам, библиотекарям, рецензентам и читателям, которые подарили мне эту жизнь. Дополнительные обнимашки маленьким книжным, которые объединились и помогали мне всем демонстрировать эту великолепную обложку.

Ну и наконец я вечно буду благодарен Гарри Поттеру, Зачарованным, братьям Винчестерам и Людям Икс, которые помогли мальчику из Бронкса обрести магию.

Примечания

1

Перевод с английского А. Харченко.

2

Trader Joe’s – американская сеть супермаркетов.

Content

Адам Сильвера
Сын вечности

Один. Братья. Эмиль

Два. Герои. Эмиль

Три. Мечтатель. Брайтон

Четыре. Обычные люди. Брайтон

Пять. Стая фениксов. Эмиль

Шесть. Небожители Нью-Йорка. Брайтон

Семь. Золотой и серый. Эмиль

Восемь. Вирусный. Брайтон

Девять. Чароходы Марибель

Десять. Энигма. Эмиль

Одиннадцать. Кровавые чародеи. Несс

Двенадцать. Огнекрылый. Эмиль

Тринадцать. Нова. Эмиль

Четырнадцать. Сын вечности. Эмиль

Пятнадцать. Брат сына вечности. Брайтон

Шестнадцать. Сбор. Эмиль

Семнадцать. Тренировка. Эмиль

Восемнадцать. Сожжение. Эмиль

Девятнадцать. Небожители Нью-Йорка. Брайтон

Двадцать. Никто Несс

Двадцать один. Хоуп Марибель

Двадцать два. Клетки Эмиль

Двадцать три. Допрос Эмиль

Двадцать четыре. Бессилие Брайтон

Двадцать пять. Цикл бесконечности Эмиль

Двадцать шесть. Взлет Эмиль

Двадцать семь. Падение Брайтон

Двадцать восемь. Сердца Эмиль

Двадцать девять. Экстраординарность. Брайтон

Тридцать. Самое яркое пламя. Эмиль

Тридцать один. Переговоры Эмиль

Тридцать два. Самый темный огонь. Брайтон

Тридцать три. Нож конца. Эмиль

Тридцать четыре. Многоликий. Несс

Тридцать пять. Праздник. Эмиль

Тридцать шесть. Ветер. Марибель

Тридцать семь. Темно-желтый. Марибель

Тридцать восемь. Прах. Марибель

Тридцать девять. Светлячок. Эмиль

Сорок. Истинная сущность. Несс

Сорок один. Грейвсенд. Эмиль

Сорок два. Эдуардо Айрон. Несс

Сорок три. Сияющий свет. Брайтон

Сорок четыре. Венценосный мечтатель. Эмиль

Благодарности

Примечания