Фрунзе. Том 3. Польская партия

Пролог

1928 год, январь, 5, Нью-Йорк

Тяжелая полированная мебель тонула в легкой полутьме вечера.

Пыхнул огонек сигары. И от едва различимого силуэта в глубоком, массивном кресле отлетели клубы дыма.

Тишина.

Для полноты картины не хватало только легкого потрескивания угольков в камине. Но в небоскребе это было бы перебором. Поэтому приходилось обходиться тем что есть: курить элитные сигары и пить марочный виски — достаточно хороший для того, чтобы его получалось в удовольствие потягивать без закуски.

— Он повысил ставки, — произнес чуть хриплый мужской голос.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— И откуда же такая уверенность?

— Мой человек из окружения Гинденбурга шепнул, что старик бьет копытом. Нервничает. После разговора с Фрунзе. Судя по всему — тот все знает и начал сдавать свои карты. Сам.

— Наших германских друзей не хочешь предупредить?

— Если они сами еще этого не знают, значит — мышей не ловят. И им не место в нашем клубе.

— Интересно. И кто же ему ВСЕ рассказал? Не ты ли?

— Хорошая шутка, — хрипло хмыкнул собеседник.

— Рад, что ты сохраняешь чувство юмора.

— Взаимно. Но у нас есть утечка. Я полагаю, кто-то задумал поделить доли.

— Именно. И, если так посмотреть, эта утечка либо в твоих, либо в моих интересах.

— Либо в наших.

— Тоже вариант, — согласился мужчина в глубоком кресле, добродушно хмыкнув и отпив немного виски.

Его собеседник нехотя поднялся.

Прошел за стол.

Где щелкнул выключателем, «зажигая» зеленую лампу.

Придвинул к себе поближе папку, что там лежала. Развязал завязки. И переложил несколько бумажек.

— Это что?

— Это то, что мне собрали на него. И я могу твердо сказать — Фрунзе ломает нам всю игру целенаправленно. Как он узнал — важный вопрос. Но не ключевой. Намного важнее — что нам со всем этим делать. Потому что пока он удерживает инициативу и наносит нам удар за ударом. От него нужно избавляться.

— Покушение? Вздор. Его уже несколько раз пытались убить.

— Да. Это лишено смысла. — произнес собеседник и стряхнул пепел с сигары в дорогую резную пепельницу из малахита. — У него чутье как у дикого зверя. Во время последнего покушения он даже проснулся заранее и ждал убийцу с пистолетом наготове. Сам понимаешь — это не может быть простым совпадением. Особенно после этого фильма с упырями.

— Ты веришь в эту чертовщину?

— А ты видел этот фильм?

— Да. Какие-то киношные игры. Но выглядит убедительно и эффектно. Спалось потом плохо. Несколько дней. Не понимаю, как они это сделали, но ребята сумели все снять очень реалистично. Я даже готов их команду нанять и финансировать — уверен, фильмы они будут снимать отличные.

— В Ватикане не считают, что это киношные игры. Там присутствовал их человек, и он засвидетельствовал — все происходило на его глазах. И он даже принимал участие.

— Серьезно? — после небольшой паузы переспросил собеседник, с явным скепсисом в голове. — Мерзость какая. Но нам то что с того?

— Похоже мы, невольно, коснулись каких-то запретных вещей.

— Ты еще скажи, что Всевышний решил вмешаться.

— Иногда я думаю именно так. Фрунзе ведь воскрес на операционном столе. Вздор, конечно. Но уже поговаривают об этом именно так. Ведь смерть была. Врачи ее зафиксировали и уже накрыли его покрывалом. Клиническая смерть. А потом он ожил. Сам по себе. Так бывает. Очень редко, но бывает. И само по себе это ничего не значит. Но ведь теперь получается, что его словно какая-то неведомая сила хранит. Вон сколько покушений мимо. Иной бы давно умер. Хотя бы от шальной пули. А тут нет. Максимум — легкие ранения. Раньше я гнал такие мысли от себя, но после этого фильма — крепко задумался.

— И ты предлагаешь опустить руки?

— Еще чего! Но покушения на него лишены смысла.

— Тогда что?

— Переворот. Нам нужен переворот в Союзе. Чтобы к власти пришли как можно более радикальные и непримиримые люди.

— Они последнее время что-то часто умирают. Да и переворот уже пытались провернуть. Тухачевского и его команду до сих пор держат по подвалам. Фрунзе явно что-то задумал. Иначе давно бы суд организовал над всеми этими дураками, что так глупо подставились.

— Согласен. Это все не спроста. Но Лейба то пока жив.

— И что с того? Он же не рвется возобновлять с нами сотрудничество. Зазнался. Добрые дела помнить совсем не хочет.

— Это было ДО того, как умер Иосиф. Сейчас, как мне сказывают, он боится. И даже, вроде как хочет бежать.

— Здравая мысль. Я бы на его месте давно покинул те… хм… «благодатные места». В упырей я все равно не верю. А вот в то, что Фрунзе его разыгрывает как разменную карту — тут и провидцем быть не нужно. Все слишком очевидно. Тем более, что карты, если верить твоим словам, Фрунзе сам сдает под столом. И нам не все видно: кому, чего и как. Лейба же никогда не был силен в интригах, о чем он и сам знает. Вон — Иосифу проиграл в чистую. Его обдурили как дитя. Так что, да, я бы на его месте давно уже был за пределами Союза. Он проиграл. И это слишком очевидно.

— Не так уж и очевидно. В Союзе еще остались силы, способные все перевернуть. Фрунзе старым коммунистам-марксистам не по душе. Мягко говоря, не по душе. Там хватает тех, кто готов его убить, задушив своими руками за измену революционным идеалам. Он ведь свернул и Мировую революцию, и вместо попытки построить социализм в отдельно взятой стране занялся совсем другими делами.

— Я знаю. Но разве они настолько глупы, чтобы выступить против армии с полицией? Ты сам-то веришь в это? А даже если эти бараны на это решаться, то он их перестреляет всех скопом. И делать на них ставку — абсурд.

— Если армия будет на войне, а полицию отвлечь, то у них есть шанс.

— А потом они вернутся. Рано или поздно. И строго спросят.

— Временное правительство как-то справилось. Никто так и не вернулся. Ну, разве что Корнилов. Но и у него духу не хватило.

— Если Фрунзе сбежит, то вернутся.

— Поэтому он сбежать не должен. Любой ценой. Покушение вряд ли удастся, поэтому нам нужно подойти к решению этого вопроса с другой стороны. Устроить переворот, арестовать его и расстрелять. Быстро. Чтобы никто дернутся не успел. Как тогда Каплан зачистили. Без него все рассыплется.

— И поэтому ты думаешь поддержать Польшу?

— Да, Польшу. И Украину.

— Польша в тяжелом кризисе. Ей не до войны. Да и нечем ей воевать. Денег нет.

— Мы ведь можем решить этот вопрос. — усмехнулся собеседник. — Это не такие уж и большие деньги. Тем более, что побеждать ей не нужно. Достаточно ввязаться и отвлечь армию на себя.

— А потом? Что будет, если она победит? Ты не думал об этом? Великая Польша от моря до моря в наши планы не входит.

— А ты знаешь, как можно воевать с пустым бюджетом?

— Не боишься, что Союз ее поглотит? Пока ведь рано.

— Учитывая, что в Союзе начнется, вряд ли полякам что-то серьезное угрожает. Советам будет не до того.

— Из-за Украины?

— Не только. Но да, в первую очередь из-за нее.

— Болтают многое, но я в них не верю. Тем более, что именно Фрунзе в годы Гражданской войны ее присоединил по сути. Перед тем завоевав.

— Деньги. Ты не хуже меня знаешь, сколько всего могут решить деньги, занесенные нужным людям.

— Деньги делают многое, но не все.

— Оставшееся сделал сам Фрунзе, вызвав у них широкое негодование элит. Нам останется это только чуть-чуть раскачать. К тому же, нам не нужно, чтобы она действительно отделилась. Пошумит. Вынудить ввести войска. Отвлечет людей Дзержинского. Ну а дальше, когда дело будет сделано… — он сделал неопределенный жест.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уходить?

— Да. Расходный материал. Или тебя что-то трепетное связывает с ней?

— Я даже не очень ясно себе представляю где она находится. — фыркнул собеседник. — Где-то между Родезией и Египтом? — нарочито пошутил он. — Нет? Ну ладно. Это не важно. Кстати, а ты не боишься продвигать Лейбу на роль лидера Союза?

— А должен? — хохотнул собеседник. — Этот шлемазл умеет только разрушать и не в состоянии заниматься созидательным трудом. Уверен, что двух-трех лет не пройдет с его воцарения, как Союз рассыплется или погрязнет в новом витке Гражданской войны. И…

— У нас были другие планы.

— Ты не хуже меня понимаешь, что слишком многим о них стало известно. Их нужно менять.

— МЕНЯТЬ НАШИ ПЛАНЫ? — повысив голос пробасил собеседник.

— Ну хорошо, не менять, корректировать. В конце концов Фрунзе не всеведущий. И почему бы нам не воспользоваться моментом, чтобы за долю малую помочь нашим партнерам?

— Я все больше убеждаюсь, что его проинформировал именно ты.

— А я уверен, что ты. Но разве это мешает нашим интересам?

— Да, если это сделал кто-то еще. Не боишься, что нас играют?

— Боюсь. Но мы карты непростые. И, полагаю, нужно быть просто осторожнее, не обсуждая серьезные вопросы с кем попало. Особенно в свете этой истории с упырями. Не знаю, как ты, а я сильно взволнован их появлением.

— Боишься?

— В первую очередь того, что у них могут быть свои планы. А что от этой нечисти ожидать — не ясно. Не удивлюсь, если в нашем окружении найдутся такие же. И именно через них пошла утечка.

— Ты устал. Определенно устал. Включать упырей в раскладку — это явный перебор.

— Предлагаешь их оттуда убрать?

— Отчего же? Зачем переделывать работу?

Часть 1. Дебют

Это не глупость. Глупость — это то, что Чарли Чаплин занял второе место в конкурсе клонов Чарли Чаплина в Германии.

к/ф «Револьвер»

Глава 1

1928 год, январь 14, Москва

Фрунзе открыл дверь и шагнул в теплое помещение, пахнущее хлебом, пивом и старыми портянками. Это был самый, что ни наесть затрапезный кабачок. Но именно такой ему и требовался. Потому как, только в таких местах и сидели обыкновенно простые работяги после тяжелых трудовых будней.

На дворе стояла суббота[1]. Вечер. Впереди всех ждал выходной день. Как следствие — люди отдыхали как могли. То есть, пили дешевый алкоголь и закусывали чем придется, да и то — если на закуску имелись деньги. Что случалось не всегда.

Сам Михаил Васильевич был под небольшим гримом. Достаточным для поддержания инкогнито, но при этом не слишком вычурным, чтобы не мешать. Ведь его портреты последний год часто печатали в газетах. И на улицах, особенно, если он шел в форме, люди его узнавали уверенно. Одежду он, разумеется, надел тоже самую обыкновенную, потертую, хоть и чисто выстиранную. Да и руки измазал отработкой. Ее с первого раза не смыть. Остаются крапинки на коже, да и у ногтей полосы. Опытный взгляд сразу заприметит. Регулярное же посещение тренировочного зала обеспечило его рукам определенный уровень мозолистости…

Такие визиты он совершал время от времени специально, чтобы поговорить с простыми людьми и послушать, что они говорят. У него уже была и армейская разведка, и контрразведка, а также союзное ведомство в лице Дзержинского. И сведений от них поступало вагон и маленькая тележка. Но Фрунзе время от времени выборочно старался это все проверить. Мало ли? Поэтому вот так и выходил — пообщаться с простым народом. Инкогнито.

О безопасности, впрочем, он не забывал. И несколько бойцов СОН продолжали его сопровождать, с вооружением скрытого ношения при себе, также переодевшись. А у объекта дежурило несколько звеньев вооруженных до зубов бойцов для оперативной реакции. Само собой — дежурили под прикрытием, сидя не в фирменных авто наркомата обороны, а в грузовых фургонах с надписью: «Хлеб».

— И что, так и сказал? — ахнул Фрунзе, реагируя на реплику собеседника.

— Так, — угрюмо ответил изрядно поддатый слесарь.

— А ты чего?

— А я ему в глаз… хотел. Но уволят же.

— Как есть уволят! — поддакнул кто-то.

— Вот и я говорю — уволят. А у меня жена и двое детей. Жить то на что?

— Делать то что будешь?

— А чего делать? — вроде как вскинулся этот мужчина, а потом как-то резко поник и промямлил: — Не знаю…

— Может письмо кому написать? — поинтересовался Михаил Васильевич.

— Кому?

— Моторист из смежной смены Фрунзе писал. Так говорят — помог.

— Так-то военное дело! — назидательно поднял палец слесарь. — Моторист! Все знают, что наш нарком этим горит и ставит армию на колеса. А я где работаю? А… — обреченно махнул слесарь рукой.

— Вот! Ты и напиши! Что директор подрывает моральный дух резервистов нерешенность жилищного вопроса. Де мы все рвемся в бой, да только даже угла своего нет. Спать в каптерке приходится. А жене у подруг. И детей по углам совать. Куда такое годиться?

— Так уволятся же… Фрунзе, он говорят лют на расправу. Ежели так вопрос ставить директор меня по головке не погладит. Отомстит в назидание остальным.

— А давай я напишу? — не унывал нарком, притворявшийся мотористом. — Что де, запуганный директором-самодуром коллектив завода очень просит вмешаться и решить жилищный вопрос. Ибо мочи терпеть это больше нет.

— А не боишься?

— А чего мне боятся? Чай не под твоим директором тружусь. Как он до меня дотянется то?

— Ну…

— А если с твоим договорится? Чтобы проучить? — спросил один из подвыпивших рабочих.

— Пока он с ним сговориться — о своей голове нужно будет думать. Михаил Васильевич уже Дзержинского подключит. Это же чистое вредительство! Вот и подключит. А дальше… Ну, директору не позавидуешь. Говорят, что Железный Феликс лют на расправу и очень не любит тех, кто притесняет простых работяг.

— Ну…

— У кого есть бумага?

— У меня, — отозвался бармен из-за стойки. И вскорости принес несколько листов писчей, чуть помятой бумаги поганого качества. И химический карандаш.

Фрунзе взял письменные принадлежности и, высунув кончик языка для пущего вида прилежности, начал писать. Текст же сочиняли всем кабаком. В каких только «ласковых» словах не вспоминая, при этом, директора завода. Директоров, если быть точным. Так как жаловались все. На разное. Но больше, конечно, на жилищный вопрос.

Это ведь было время вынужденных коммуналок.

Людей в Москву после переноса столицы приехало много. И жилплощади им всем не хватало. Совсем. Поэтому заселяли как могли. Кое-где строили деревянные бараки для общаг. Заводы для своих рабочих не шатко, не валко тоже возводили дома, иной раз и кирпичные. Но не все, и не много. И собственно все. Так что проблема от года к году нарастала. Став чрезвычайной к концу 1930-х. Но грянула война и вопрос оказался замороженным лет на десять-пятнадцать, обернувшись натуральной катастрофой в 1950-е. Вот Михаил Васильевич и заинтересовался, заметив, что почти каждую свою «прогулку» к простым работягам всплывает именно этот вопрос. Даже зарплат и цен касаются не так часто, как жилья, точнее его отсутствия…

Где-то через час «написание письма наркому» было закончено. И Михаил Васильевич пошел на улицу, окруженный гурьбой рабочих. Однако дальше, в сторону почты, выдвинулись далеко не все. Сказывалось и опьянение, и опасение. Так что туда Фрунзе отправился уже практически в окружении только бойцов СОН. Ну и с парой самых активных да смелых. И те своими глазами видели, как письмо упаковали в конверт с нужной маркой. И опустили в почтовый ящик, направив в приемную наркомата Обороны.

После чего Михаил Васильевич распрощался с этими ребятами, которые отправили к себе в общагу. А он сам, вроде как к себе. Однако за углом забрался с сопровождением в фургон «Хлеб», нагнавший их, и отбыл в наркомат.

Думать.

Вопрос ведь действительно был острым, важным и нужным.

Да, конечно, Фрунзе еще в 1926 году начал программу строительства для нужд армии. По его заказу разработали типовой проекта дома модульного типа, позволявший адаптировать проект при постройке к разным функциональным задачам. И для квартир, и для общежития, и для казарм, и для кухни-столовой, и для мастерской и так далее.

И к началу 1928 году эти дома уже возводились серийно.

Литой железобетонный каркас, монолитный цокольный этаж, два-три, реже до пяти этажей и керамический кирпич высокой пустотности для стен, которые все были толстыми, но не несущими. Перекрытия дома выполнялись из железобетонных плит, равно как и лестничные проемы. Причем плит довольно толстых.

Модно. Стильно. Молодежно. Во всяком случае для 1920-х годов. Да еще бомбоубежище считай в каждой такой постройке. Разумеется, чисто кирпичный дом получался бы дешевле. Но так застраивали военные городки, которые в случае войны могли подвергаться ударам авиации. Поэтому старались строить добротно. С хорошим запасом прочности в первую очередь по каркасу. Чтобы здания не складывались как картонные домики и не рассыпались слишком уж легко. И к началу 1928 году в такие дома уже удалось заселить порядка двух тысяч семей и девяти тысяч одиноких командиров. Ну и казармы перестроить для целого корпуса.

При этом темпы строительства нарастали, грозя в 1928 году закрыть все потребности по войскам постоянной готовности. Во всяком случае — минимальные. Но этот проект строился для армии с избыточным запасом прочности. Из-за чего для нужд дешевого и массового городского строительства не годился… дороговат и трудноват…

— На носу война. А ты о домах думаешь? — немало удивился Дзержинский, когда понял, о чем пойдет речь. — Мне кажется — не время ими заниматься.

— А я думаю — самое время. Это не просто дома. Это наши социальные тылы. Ты не хуже меня знаешь, насколько зыбка ситуация. И нужно, чтобы как можно большее количество людей связывало с нами свое будущее.

— Зыбкая? — усмехнулся Феликс Эдмундович. — Именно по этой причине тебя называют диктатором?

— Брось, — отмахнулся Михаил Васильевич. — Ну какой я диктатор? Хотел бы власти — взял бы власть. Но зачем? Это как-то поможет нам решить ключевые вопросы революции? То есть, обеспечить благополучие широким массам простых людей?

Дзержинский очень пронзительно посмотрел на Фрунзе. Чуть помолчал. А потом спросил:

— А если бы помогло?

— Ты же понимаешь — не поможет. Это пустые амбиции.

— Я вот слышал, что людям нужен вождь. Владимира Ильича с нами больше нет. Троцкий утратил доверие. Сталин мертв. Остается не так много кандидатов.

— Опять Луначарский сказки рассказывает?

— Их много кто рассказывает.

— Я что-то в кабаках таких вещей не слышу.

— А ты с крестьянами поговори, а не с рабочими. Они тебя знаешь, как кличут?

— Ну ка?

— Не иначе как царь Михаил.

— Приплыли…

— Темные люди. Но говорят они это без всякого негативного налета. Болтая, дескать ты сейчас порядок то наведешь. Вон — уже жизнь стала налаживаться.

— Разве только из-за меня?

— В их глазах? Только из-за тебя. И Луначарский прав — люди нуждаются в том, чтобы у страны был лидер. Пусть даже и номинальный. Человек, с которым бы они связывали государство и центральную власть. Им так проще.

— Может быть тебя диктатором сделаем?

— Смешно, — грустно фыркнул Дзержинский. — Я даже наркомат с трудом тяну. Да и здоровье — сам знаешь — ни к черту. Сколько я проживу?

— Ладно, давай об этом потом поговорим. Хорошо? Я сейчас устал и не настроен на шутки.

— Это — не шутки.

— У нас страна называется Союз Советских Социалистических Республик. Советских, понимаешь? А значит Советы — главный орган власти. Иосиф хотел подменить Советы партией с собой во главе. Но ты и сам знаешь насколько это опасно. И как ты предлагаешь поступить? Оставить мне наркомат обороны и стать главой СНК?

— Возможно и так. — чуть помедлив, кивнул Дзержинский. — Но Луначарский предложил передать Советам право выбора президента как главы исполнительной власти и верховного главнокомандующего.

— Президента? Серьезно? — устало переспросил Фрунзе.

— Серьезно.

— Ладно. Давай вернемся к домам. Это важнее.

И они вернулись.

Хотя Михаил Васильевич уже изнывал от подобного рода разговоров и намеков. Не понимая, как их воспринимать. То ли люди действительно хотели всего этого, то ли пытались спровоцировать его на необдуманные поступки. А подставляться сейчас было не время и не место.

Дзержинский был его друг и соратник. Но при этом он был настоящий псих, одержимый навязчивыми идеями. И не дай бог оказаться на пути этих идей — в миг забудет про все и «намотает на гусеницы». Поэтому Фрунзе не сильно доверял этим вот уговорам с его стороны, полагая, что тот его так проверяет.

Минут через десять, после завершения острого разговора о власти, к ним начали присоединятся другие участники. Тут и Рыков как глава СНК, и Бухарин как глава ВСНХ, и ряд архитекторов, включая таких именитых как Иван Машков, бывший главный архитектор царской Москвы. Его тоже выдернулись на ночь глядя.

И засели думать.

С одной стороны — Москва — это столица. И дешевые дома — позорище для нее. С другой стороны, требовалось много дешевого и, в тоже самое время, добротного жилья. Потому что Фрунзе прекрасно помнил об ошибке Хрущева и его первых серий домов, которые возводили быстро, но жить в них было едва ли не хуже, чем в бараках…

После трех часов дебатов сошлись на следующем.

Москва нуждается в коренной реконструкции[2], так как в текущем виде совершенно не пригодна на роль современной столицы. В ней требуется «прорубить» большие проспекты и организовать современный общественный транспорт. В первую очередь конечно рельсовый: метро, трамвай и «монорельсу», без которых перемещение больших масс народа в стремительно растущем городе превращается в особую форму мазохизма.

Столь важным делом должен был заняться межведомственный комитет во главе с Машковым. Во всяком случае он был одним из самых опытных архитекторов с огромным опытом. Из-за чего никто не стал возражать по поводу его кандидатуры.

Этой комиссии требовалось продумать — как сохранить наибольшее количество исторически ценных памятников архитектуры. Если надо, передвинув. Спроектировать облик новых проспектов и обновить вид старых. В том числе и для новых кварталов серьезно расширяющегося города.

Сами же дома для будущей застройки были разделены условно на три класса. Первым шел фасадный или парадный. Эти дома должны были строиться на первой линии крупный проспектов и площадей, выступая их украшением. Качество строительства наилучшее, равно как и внешний вид. Условия проживания — аналогично. Это было элитное жилье. Второй класс — дома повышенного комфорта, которые планировались к постановке по первой линии улиц рангом пониже. Третий же вид построек — это жилье эконом-класса. Максимально простое, дешевое и функциональное, размещенное за первой линией в формате массовой застройки. И этот подход в перспективе должен был «пролиться» на все города Союза.

Особняком стоял — правительственный квартал.

Его Фрунзе предложил возвести на Воробьевых горах, создав там особый ансамбль из высоток и площадей, окружив его комплексом тематических парков. Примерно там, где в его памяти располагался МГУ. Сам же главный вуз страны советов должен был занять приличные площади в Крылатском, то есть, в районе большого села Крылецкое, называвшееся так в то время. Да, оно находилось пока за пределами Москвы, но это не проблема. Причем учебный комплекс Михаил Васильевич предложил построить как специальный академический городок, разместив на его территории не только учебные корпуса, но и общежития с прочими инфраструктурными объектами. Включая собственный стадион и прочее, прочее, прочее.

Но это — мелочи.

Красивости.

Парадности.

Главное — эконом жилье, позволяющее кардинальным образом улучшить уровень жизни широких масс простых работяг. Для чего составили ТЗ и ТТТ на что-то в духе проекта I-510.

Пятиэтажный дом из блоков. Без лифта. Без мусоропровода. Стены несущие продольные, выполненные из толстых блоков. Межэтажные перекрытия — толстые плиты.Крыша двухскатная.

Впрочем, I-510 новый проект повторял не полностью. Отличаясь, в общем-то только планировкой. Стены межквартирные задумывались в толщину наружных стен. Для пущей звукоизоляции. По планировке проект должен был иметь только одно- и двухкомнатные квартиры. Без «трешек». Зато с большой и просторной кухней-столовой площадью десять квадратов. И вместо балконов было решено ставить лоджии. Прихожие также были заметно крупнее, чем в оригинальном I-510. Все-таки люди не муравьи и не роботы-мутанты, чтобы комфортно себя чувствовать в столь стесненных условиях.

Совокупно это все влекло за собой общее увеличение габаритов дома, косвенно позволяя сделать и лестничные клетки просторнее. Что в комплексе несколько поднимало стоимость строительства. Однако на дворе резвились не 1950-е годы, когда после Великой Отечественной войны половина жилого фонда в европейской части СССР лежало в руинах. Да, в 1920-е имелся острый дефицит жилья, но он не шел ни в какое сравнение с тем послевоенным ужасом. Поэтому это небольшое удорожание выглядело вполне оправданным. Тем более, что превращало и без того одну из самых удачных «хрущевок» в совсем уж дом «бедного, но здорового человека».

Кроме того, Фрунзе настаивал на том, чтобы в проект заложили определенный потенциал для модернизации. Которая подразумевала надстройку дома до восьми этажей, пристройку к нему внешних грузопассажирских лифтов, оборудование мусоропроводами и обкладку кирпичом для пущей теплоизоляции и эстетики.

Не бог весь что, но вполне себе решение.

Кроме того, на основе базового пятиэтажного проекта Фрунзе поручил разработать для нужд села и малых городов одно, двух и трехэтажные варианты. А также разные технические здания, вроде школ, больниц или мастерских. Ну и общежития, которые отличались от жилых вариантов только организацией внутреннего пространства.

Зачем? Чтобы через гигантский тираж удешевить конструкцию.

Получалось вроде бы дешево и сердито. В том числе и из-за умеренных размеров блоков, которые и отливать проще, и доставлять, и монтировать.

Однако Фрунзе хотелось больше.

Существенно больше.

Ибо поля пятиэтажек, несмотря на доступность, требовали серьезных инвестиций в транспорт, коммуникации и прочую связанную инфраструктуру. Кроме того, они обходились для города заметно дороже в плане эксплуатации. Строить малоэтажные дома при плотном заселении было себе дороже. Но пока высотное строительство было для молодого Союза недоступно. Во всяком случае массово и дешево.

Ключевое слово — пока.

Проблема была не в оборудовании для оснащения высотных домов, вроде лифтов или насосов. Нет. Ведь для тех же домов повышенной комфортности он дал ТЗ на, по сути, что-то в духе двенадцатиэтажного кирпичного дома типа Э-93. С поправкой на обязательное присутствие кухни-столовой в десять квадратов и просторной прихожей. Да и элитное жилье меньше двенадцати этажей тоже не планировалось…

Все сложности массового, быстрого и дешевого строительства высотных домов упирались в наличие фонда высотных кранов и подходящего автотранспорта. С кранами все понятно. Их тупо не было. Хотя в горизонте двух-трех лет их-то как раз можно изготовить в подходящем количестве. Во всяком случае — для Москвы. А вот с автотранспортом ситуация выглядела сложнее…

От идеи строить массово «полуторки» Фрунзе отказался уже 1926 году. Просто столкнувшись с неадекватно низкой грузоподъемностью и прочностью таких машин. Для армии они оказались годными весьма и весьма условно. И дешевизной своей не подкупали, ибо не орудие на них нормальное не прицепишь, ни груз не положишь. В общем — этакий грузовик Шреденгера. Вроде есть, а вроде бы и нет. Особенно это ощущалось при строительстве на их базе бронеавтомобилей, колесных бронетранспортеров и колесных же САУ. Опыты с «полуторкой» показывали — не тянут. Просто не тянут.

Понятно, что на безрыбье и рак за колбасу сойдет. И если бы имелось налаженное крупносерийное производство легких грузовиков-полуторок пришлось бы использовать их. Но так как это самое производство требовалось создавать, то смысла «экономить на спичках» Михаил Васильевич не видел. Из-за чего в Союзе массово выдавали концессии на производство грузовиков с грузоподъемностью в три тонны. И такие компании как Scania да Tatraуже строили семь заводов для их выпуска. Плюс Daimler возводил два завода для пятитонных грузовиков.

Да, дороже.

Да, сложнее.

Да, меньше.

Но на них уже можно было хоть что-то возить, отличное от «трех мешков картошки…»

Завод АМО также не избежал влияния этого тренда, равно, как и связанные с ним предприятия, дублирующие и дополняющие его. Как уже существующие, так и строящиеся в рамках единого холдинга…

Собственно, выпуск грузовиков-полуторок АМО 152 потихоньку сворачивался и в 1928 году должна была завершиться конверсия мощностей для выпуска новых моделей. Но не абы как — а на основе платформы, созданной из этого самого легкого грузовика. Все-таки в представлении Михаила Васильевича, АМО-152 тянул больше на крупную легковушку класса пикап, чем на грузовик. Слишком уж избаловал его XXI век.

Так дублирующий АМО второй московский автозавод должен был начать собирать просторные седаны с большим багажником. Кузов вполне типичного для эпохи типа, но общая компоновка чем-то напоминала универсал. Даже распашные дверцы сзади присутствовали. В Коломне должны были запустить в производство большое и вместительное такси. Тоже седан, но с пятью местами сзади. В Нижнем Новгороде планировали собирать микроавтобусы и мини фургоны. В Твери — пикапы. А в Самаре — спецтехнику.

Основной же моделью головного завода АМО становилась шестиколесная версия грузовика с 90-сильным двигателем и грузоподъемностью 5 тонн. Не очень быстрая, но крепкая и очень проходимая за счет хорошей коробки передач с демультипликатором и принудительной блокировки обоих ведущих мостов.

Ее массово должны были начать выпускать в 1928 году как на головном предприятии, так и дублерах в самых разных вариантах. Включая полугусеничный.

Подходящая для массовой панельной стройки машина?

Очень!

Но она остро требовалась в армии. И до насыщения вооруженных сил такими «моторами», вводить ее массово в народное хозяйство Фрунзе не видел смысла. Поэтому и не уступил очень соблазнительной идеи массового строительства дешевых 10-12-этажных панельных домов. Во всяком случае — пока не уступил.

— Михаил Васильевич, — осторожно произнес Бухарин. — Что вы так переживаете? Люди же как-то живут. И не так уж плохо. Чай не на улице.

— Вот именно — как-то! Вы давно с простыми рабочими общались? Знаете, что они говорят? Не знаете. Да и в лицо они вам это не скажут. А я вот осведомлен — болтают, будто при царе им жилось лучше. Хорошо болтают?

— Недовольные будут всегда, — пожал плечами Бухарин.

— Вы еще их контрой назовите, — фыркнул Фрунзе.

— А разве не контра? — удивился Николай Иванович.

— Мы зачем революцию делали? — после долгой паузы спросил нарком.

— Как зачем? — несколько растерялся Бухарин, ибо вопрос был каверзным и очень скользким.

— Чтобы улучшить жизнь простых людей. Так?

— Так. — медленно тот кивнул, соглашаясь, ибо отрицать это было глупо.

— Чтобы дать людям равенство возможностей. Верно?

— Верно.

— Чтобы обеспечить равенство людей перед законом. Согласны?

— Конечно. Но к чему вы спрашиваете?

— А что мы делаем?

— А как же коммунизм? — осторожно поинтересовался Рыков, вклиниваясь.

— Идеология — это просто способ достигнуть указанных стратегических целей. Тактика. Инструмент. Один из многих. Красивая обертка для здравого смысла. Вон — Владимир Ильич иной раз шел на весьма кардинальные компромиссы, совершенно неприемлемые с точки зрения идеологии. И вряд ли кто-то из вас может его в этом упрекнуть. Сомневаетесь? А зря. Мы с вами товарищи живое доказательства тому, что Маркс немало промахнулся в своих выводах. Практика — главный критерий истины. Россия была последней страной по Марксу, в которой революция была возможна. Но...

Тишина.

Фрунзе встал из-за стола и прошелся по кабинету. Подошел к окну. Осторожно, чтобы не подставляться под возможный выстрел, выглянул на улицу. Темно. Снег. Крохотные, жалкие, больные желтые фонарики совершенно блоковского толка, мимо которых ковыляли прохожие по не очищенным улицам.

— Вы если не согласны со мной — скажите прямо. — наконец произнес он.

— А что сказать? — тихо ответил Бухарин, скосившись на Дзержинского. — Мы действительно делали революцию, чтобы простым людям жилось легче. Но, мне кажется, вы несколько радикально судите. Маркс, конечно, совершил несколько ошибок. Но…

— А вы уверены в том, что он прав в остальном? Можете за это поручиться?

— Я... — он как-то замялся, — я не знаю.

— Я вот тоже. Вот он пишет о смене формаций. Вон — рабовладельческое общество сменилось феодализмом, а потом капитализмом. Красиво? Логично? Одна беда — совершенно не ясно, как при этом рабовладельческое хозяйство могло органично существовать в капитализме. Причем массово и эффективно. Формация ведь сменилась. Причем давно. И таких ошибок у него масса. Из чего можно сделать простой вывод. Языком молоть не кирпичи ворочать. Он был теоретиком. И каждая его ошибка — просто помарка на листе. А мы — практики. И каждая наша ошибка — это трагедия людей. А то и жизнь. Причем не одного человека, а сотен тысяч, возможно миллионов или даже десятков миллионов. Поэтому на нас лежит несравненно большая ответственность. И мы не можем себе позволить слепо следовать указаниям бездельника и фантазера. Пусть даже и, казалось бы, здравым.

Тишина.

Никто возражать не стал.

Дзержинский же очень внимательно взглянул на каждого. Стараясь прочитать эмоции. И это выглядело страшновато.

— Кстати, Иван Павлович, — обратился он к Машкову. — При разработке плана реконструкции Москвы не забудьте продумать каскад электростанций, теплостанций и комплексов по переработке мусора, хотя бы его сжигания. На вырост.

— Разумеется.

— И в домах электропроводку тоже нужно закладывать на вырост. Пока там почти что и нет никаких электроприборов. Только освещение по сути. Но что будет если в каждую квартиру поставить холодильник? А если еще чего? Закладывайте запас хотя бы в два, а лучше три киловатта на квартиру. Потому что если мы сейчас на этом сэкономим, то потом получим массу пожаров из-за перегруженной проводки.

— Конечно, — буркнул Машков, делая пометки у себя в блокноте.

Холодильников в СССР правда пока не было. В массовом производстве. Но лицензию на производство бытового холодильника у Кристиана Стинструпа уже удалось купить. И сейчас во Владимире строилось первое небольшое предприятие. Пока одно. Чтобы обкатать конструкцию и создать «творческий коллектив», дабы потом довести модель до ума. Но планы на эти самые холодильники у Фрунзе были большие. Прямо-таки наполеоновские. Он собирался их производить очень много, в том числе и на экспорт. В тот же Иран, торговля с которым продолжала нарастать. Да и для жителей крупных городов Союза он планировал поставлять холодильники в рассрочку, ибо это должно было кардинально повысить уровень их жизни.

Машков об этом уже слышал.

И прекрасно понял, куда и к чему клонит Фрунзе. Как, впрочем, и остальные. Хотя, конечно, слова про Маркса многих обескуражили. И им было, о чем подумать…

Глава 2

1928 год, январь, 19. Москва

— Вы же понимаете, что это в ваших интересах? — доверительно спросил Фрунзе у собеседника.

Американский дипломат подозрительно скосился на него, поджал губы, но ничего не ответил. Впрочем, и прекращать этот кулуарный разговор не спешил.

— Надеюсь ваша разведка сообщила вам о состоянии экономики Японии? И вы понимаете, что если им позволить строить больше кораблей, то они попросту разорятся.

— Вы сгущаете краски, — ответил дипломат с небольшим акцентом. Русский он знал неплохо, так как до революции вел дела с русскими компаниями.

— Так у вас этих данных нет? Не беда. Просто запросите их. А также запросите у своих аналитиков, сколько кораблей выдержит экономика Японии…

— Я обязательно осведомлюсь, — кивнул собеседник.

— Конечно осведомитесь. А то смотреть со стороны на то, как США водит хороводы вокруг этого хомячка-переростка становится с каждым годом все смешнее.

— Что вы имеете в виду?

— Как что? Экономика Японии очень слаба. По нашим оценкам — около половины нынешнего ВВП СССР. И это при том, что наша страна разрушена долгой Мировой войной и последующей Гражданской. Десять лет бойни. А у них — тишь да гладь. Но вот беда — нет ни сырья, ни рынков сбыта. Про топливо я вообще молчу. Все завозное. Они задыхаются. Захлебываются. Бес успешной экспансии в Китай им не выжить как значимой для региона державе. А они и сейчас почти что не имеют сил для интервенции. Если им дать большие лимиты по флоту эти самовлюбленные ребята побегут реализовывать свои возможности и совсем обдерут армию. Что станет изящным способом самоубийства. Без армии у них нет Китая, а без Китая — будущего.

— А почему вы назвали их хомячком?

— А как их еще назвать? В свое время эту химеру создали для того, чтобы сдерживать продвижение Российской Империи в Тихоокеанском регионе. Дело сделано. Но боевой хомячок остался и вышел из-под контроля своих хозяев. И теперь мнит себя могучим тигром. Смешно. Не удивлюсь, если они попытаются напасть на США. Во всяком случае наша разведка такие планы японцев уже вскрывала.

Американец напрягся.

— А… вы не знаете? Боже. Ваше нежелание видеть хоть что-то за пределами США вас когда-нибудь погубит. Уделите уже немного вниманию своему врагу.

— Что это за планы?

— Занятие Гавайев с последующей атакой Панамы. После чего они планируют получить стратегическое преимущество из-за чрезвычайного плеча снабжения для US navy. И после года-двух войны склонить вас к миру на своих условиях, полностью выдавив из региона. Для отвлечения внимания — десанты на Аляску и в Калифорнию. Банальность. Но если подловить момент — может сработать. Боже. Вы серьезно не знали? Колоссально! Да об этих планах уже даже африканские вожди знают и индейцы Амазонки…

Чуть погодя, примерно с такими же доводами Фрунзе выступил во время кулуарных переговоров с англичанами. Только уже рассказывая о том, что ни у Франции, ни у Италии нет возможностей построить равный Англии флот и не разориться. Ну как с такими же доводами? С таким же подходом. Так как здесь у англичан имелись иные тревоги:

— Не понимаю ваших волнений. — с усмешкой говорил он британским представителям. — Подводные лодки. Смешно же. Нашли чего бояться!

— Во время Великой войны нам не было смешно.

— То, что было, то уплыло. Или вы будете отрицать, что у вас идут разработки активного сонара? Как вы его называете? АСДИК кажется? С его помощью ценность подводных лодок можно будет совершенно нивелировать. Особенно если дополнить сонар на эсминцах патрульными самолетами. С неба очень хорошо видно подлодки, даже идущие на перископной глубине. Все это низводит страсть наших французских друзей к сущей нелепице. Ну настроят? Ну и потонут. При должном подходе — подводные лодки — просто расходный материал либо крайне узкое, специфическое средство.

— Вы далеки от флота.

— Возможно. Но в чем же я не прав?

— Атлантика большая. Бегать по всей Атлантике и ловить подводные лодки крайне сложно, даже применяя самолеты и сонары. Сложно и дорого.

— А зачем это делать? — выпучил глаза Фрунзе, всем своим видом давая понять, что услышал только что феерическую глупость.

— Как зачем? — насторожился собеседник.

— У французов разве так много морских баз? А корабль без базы — это просто дрейфующий кусок железа. Рядом с ними подводные лодки будут находиться на достаточно компактной территории. Ну а дальше, вы, я думаю, и сами догадались. И если это говорю вам я — сухопутный командир и для вас это откровения, то можете быть уверены — ваше адмиралтейство пора чистить от балласта.

Англичанин промолчал.

Поджал губы и промолчал. Однако «на ус намотал» сказанные слова. В том числе и о том, что в СССР знают о секретных исследованиях. И не придают им никакого значения, обсуждая как что-то само собой разумеющееся. Что было и обидно, и в чем-то даже страшно. Ведь получается, что английская контрразведка совсем мышей не ловит.

С итальянцами, французами и японцами он беседовал с других позиций, стараясь уже задеть их амбиции. Дескать, как подлые «янки» и «лайми» смеют унижать их великую нацию, ограничивая во флоте столь позорным образом?

И так по кругу.

Во время предварительных консультаций.

Фрунзе подначивал и провоцировал. Стараясь при этом наступить на самые больные мозоли. Где-то льстил. Где-то язвил подтрунивая. Где-то обращался к здравому смыслу и холодному расчету. В общем — играл свою роль, подготавливая переговоры.

И вот — они наступили.

И… завершились. Быстро. Просто стремительно. Потому что особых противоречий ни у кого не наблюдалось. Их удалось утрясти ДО самих переговоров, так как формат, предложенный Фрунзе устроил всех.

Точнее немного не так.

Противоречия были. Много. Веских. И, будь воля участников конференции, они бы сцепились самым отчаянным образом. Но в данной конкретной ситуации их интересы чудесным образом совпали. Где-то настоящие. Где-то мнимые. А где-то и голые амбиции, которые, как известно, иной раз могут «довести до цугундера».

Так или иначе, но англичане и американцы согласились пойти на равные «тарифы» по размеру флота для всех участников договора. Японии, Италии и Франции же приняли новую классификацию флота[3] и новую систему лимитов. Причем, в отличие от Лондонского морского договора 1930 года, который пока не состоялся, и, вероятно, не состоится, эти самые ограничения ужесточились, а не смягчились. Попущением стало только то, что после десяти лет службы любой капитальный корабль можно было заменить на новый. Остальные — по желанию. Хоть каждый день. То есть, договор выходил не только и не столько инструментом ограничения морских вооружений, сколько инструментом регламентации перевооружения.

Другим интересным решением стало введение нового подхода к оценке флотов. С одной стороны, вводился полный тоннаж, одинаковый для каждой из стран-участниц. И его превышать было нельзя. С другой стороны, устанавливались ограничения по каждому отдельному классу и их совокупный тоннаж втрое превышал полный. Что вынуждало каждую страну делать сложный выбор в пользу приоритетов — что конкретно строить.

Несколько странный подход. Но он, на удивление, удовлетворил всех. Так как позволял устранить одно из главных противоречий. Дело в том, что, например, американцы были заинтересованы в увеличении количества тяжелых крейсеров, а англичане и французы — легких. Из-за чего каждая сторона пыталась расширить интересующую ее сферу. Предложенный же Фрунзе подход позволял эту трудность устранить. Теперь каждый мог самостоятельно решать — чего и сколько строить, имея довольно серьезную «вилку» возможностей.

Ну и главное — Советский Союз также подписывал и ратифицировал этот договор. Беря на себя все вышеописанные обязательства.

Чистая формальность.

Он даже теоретически был не в состоянии выполнить их. Это выглядело вроде запрета карасю управлять паровозом. Во всяком случае именно так Фрунзе ситуацию и воспринимал.

Но дело было сделано.

И только после того, как Франция и Великобритания полностью списали с СССР всякие долги Российской Империи. Вообще все. Как государственные, которые просто аннулировали, так и частные, которые частью признали недействительными, а частью, разумеется, меньшую — «выкупили» через выдачу государственных ценных бумаг.

Заграничное государственное имущество Российской Империи и конфискованные золотовалютные средства возвращать не стали. Поступили иначе.

Это все оценили.

И под него выдали долгосрочных государственных облигаций. Дисконтных. По номиналу. Чтобы через двадцать лет их можно было предъявить к погашению или свободно продать на рынке, если уж не в терпеж.

Не очень красиво.

Но свободных средств ни у Великобритании, ни у Франции попросту не имелось в таких количествах. И иначе они поступить не могли. В том числе и потому, что там «набежало» где-то около трех миллиардов рублей. Слишком много. А через двадцать лет, либо мул сдохнет, либо падишах, как говаривал Ходжа Насреддин.

Имущество же царской семьи «внезапно» оказалось юридически записано на третьих лиц. И эти самые персоны им просто пользовались, безвозмездно. Официальная версия — его заложили, чтобы поддержать соотечественников в эмиграции. И выходило, что Романовы нищие и брать у них нечего. Что никак не мешало жить на широкую ногу.

— Крысота… — старательно проговаривая каждую букву, тогда произнес Фрунзе. Потому что не знал, как еще это назвать.

Впрочем, кое-что они конечно вернули. Некоторые драгоценности. Суммарно где-то на пару десятков миллионов рублей. Что на фоне тех титанических сумм — ни о чем.

Но главное было сделано — и Великобритания, и Франция признали полное отсутствие финансовых претензий к СССР. Более того, сняли, во всяком случае формально, все установленные ими санкции на сотрудничество с молодой советской республикой. Что автоматически снимало ограничение на покупку товаров из Союза, которые раньше приходилось продавать по разным хитрым схемам с заметными финансовыми потерями.

Понятно, что кроме этих двух стран, какие-то долги имелись и перед другими. Но объем этого совокупного долга был настолько не существенен, что Фрунзе легко и просто оплатил его облигациями. Теми самыми, что ему щедро отсыпали англичане с французами.

И их еще осталось.

Много.

Но, помня из прошлой жизни, что держать такой «токсичный актив» было слишком опасно. Кинут и не вспотеют. Так что он пустил эти средства в дело. Точнее не сам, а уговорив Рыкова и Бухарина, так как именно они обладали для этого подходящими полномочиями.

От этого «балласта» избавились настолько лихо и быстро, что англичане с французами даже не успели никак отреагировать. Когда же дернулись — было уже поздно. Союз же успел много чего интересного закупить. В первую очередь, конечно, различное промышленное оборудование, а местами и отдельные помирающие производства. Так что к январю 1928 года этих самых облигаций у Союза на балансе попросту не имелось.

Эскадру, что стояла в Бризерте, также вернули Союзу.

Точнее то, что от нее осталось.

В Кронштадт по поздней осени пришел линкор «Генерал Алексеев», шесть эсминцев типа «Новик» и вооруженный ледокол «Гайдамак». Причем шли они с изрядными приключениями и остро нуждались в ремонте.

Не бог весть что. Но Михаил Васильевич и этому радовался, так как в оригинальной истории не смогли и этого выудить. Тем более, что удалось обойтись без выплат. Французское правительство ничего не потребовало за содержание флота. А советское не стало предъявлять претензий по ненадлежащему уходу и требовать компенсаций за угробленные корабли…

— Вы удивительный человек, — заметил посол Великобритании, во время приема, посвященного подписанию договора.

— И что же во мне удивительного? — усмехнулся Фрунзе. — Две руки, две ноги, а посередине гвоздик?

— Может и так, — вернул улыбку посол, — но я впервые встречаю столь влиятельного человека со столь грязными руками, — произнес он и кивнул, в сторону кистей Михаила Васильевича.

Фраза получилась совершенно провокационной и двусмысленной. Иной бы обиделся. Но Фрунзе лишь смешливо фыркнул.

— У меня есть хобби — любою с железом возиться. В свободное время. Знаете ли, если бы не революция и Гражданская война, точно бы стал инженером. Очень люблю железо…

— Железо?

— Да. Вот такое странное увлечение. Железо и кровь. Война, ведь это кровь. И так уж вышло, что это стало моей профессией.

— Злые языки говорят, что вы уже сменили профессию. — заметил представитель США. — Поговаривают, будто бы вы диктатор СССР.

— Так на то они и злые языки, чтобы гадости говорить. Открою вам один маленький секрет. Настоящих диктаторов никто никогда так не называет. Страшно.

— Но вы ведь фактический лидер Союза.

— Смешные вы люди. — расплылся в улыбке Фрунзе. — Разве это делает меня диктатором? Боюсь, что эту лекцию по политологии вы проспали. А теперь прошу меня простить. Дела. Мне сегодня еще нужно подписать приказ о массовых расстрелах и съесть парочку младенцев.

— Что простите? — ошалело переспросил француз.

— Вы глупости всякие пересказываете. Так отчего же и мне не пошутить? — фыркнул Фрунзе.

Так и переругивались.

Михаил Васильевич правда больше с вежливой улыбкой посматривал на англичанина, прекрасно зная, что Великобритания в это же самое время надрывается, подготавливая Польшу к войне. С Союзом. А его визави, с аналогичным выражением лица, смотрел на Фрунзе, прекрасно понимая, что тот все знает. Шила то в мешке не утаить.

И война эта предстояла весьма непростая с весьма вероятными морскими столкновениями. Ведь у Польши имелся выход к морю, по которому ее станут снабжать. И, как нетрудно догадаться, Союзу будет крайне важно эту тропинку заблокировать. Силами флота.

Весьма, надо сказать, невеликого флота.

В Кронштадте теперь стоял четыре однотипных линкора разной степени готовности. «Севастополь», «Гангут», «Петропавловск» и «Бородино». Первым трем вернули старые названия, а третий — это переименованный «Генерал Алексеев», бывший «в девичестве» «Императором Александром III».

Надо сказать, что мода на смену революционных названий на традиционные все усиливалась с каждым днем. Понятно, что Фрунзе это делал крайне осторожно. Но «лед тронулся». И после краха культа Свердлова и Коминтерна ситуация стала развиваться самостоятельно. Даже вмешиваться порой не требовалось. Да и борьба с «культом личности» в целом приносила свои плоды.

Так вот — четыре линкора.

Для Балтийского флота это представлялось существенной силой. Даже в чем-то избыточной. Но в моменте относительной боеспособностью обладал только один. А именно «Севастополь». Его просто отмыли и «подтянули гайки», заменив самые изношенные узлы и механизмы. Два других стояли на частичной модернизации. На них меняли котлы, переводя их с угля на нефть. Ну и так — по мелочи кое-что правили. Последний же был на комплексном ремонте-модернизации, вероятно долгом. Слишком уж его побила жизнь.

Посему выходило, что из номинально четырех линкоров по факту имелся только один. А тут нужно держать в уме, что линкоры типа «Севастополь» и его дочерняя серия для Черного моря, отличались крайне неудачно расположенной артиллерией, поганой, даже для Балтики мореходностью и бронированием по сути крейсера.

И вот таких вот «красавцев» имелось всего одна штука. Что уверенности Фрунзе в успехе морской фазы операции не добавляла.

Сильно поврежденный пожаром и разоруженный в 1925 году линкор «Полтава» был перестроен в большой наливной танкер. Само собой, будучи выведенным из состава флота и переименованным.

Ни брони, ни турбин на нем больше не оставалось.

Поставили тяжелые дизеля MANдля хода в 10 узлов. Да дали самую минимальную команду, разместив ее в сильно урезанной надстройке. Много ведь там теперь не требовалось. И отправили на линию. Трудится.

Аналогичная судьба постигла и линкор «Император Николай I», что стоял недостроенным в Николаеве. Подготавливаясь к вероятному бунту компартии УССР, Фрунзе еще в 1927 году завершил работы по превращению этого корабля в танкер. И к началу 1928 года он, как и бывшая «Полтава» уже находился в трудах и заботах — возил нефть на продажу.

С авианосцем, в который были мысли его переделать, Михаил Васильевич решил не связываться. Просто не успевал. А как там дела повернуться летом — никто не знал. И впустую рисковать не хотелось. Все-таки большой корпус. Жаль такой терять.

Еще имелся линкор «Императрица Мария», что стояла вверх килем в доке Севастополя. Но до нее руки пока не дошли. Хотя Фрунзе также видел этот корабль в роли еще одного большого танкера. Если, конечно, получится, перевернуть на ровный киль, что само по себе было делом нетривиальным. Впрочем, тут особенно спешить не требовалось — Крым был и оставался в составе РСФСР, более того, именно здесь накапливались кое-какие силы для предстоящей заварушки. Достаточные не только для обороны полуострова, но и даже для наступления.

Еще имелся корпус линейного крейсера «Измаил». Недостроенный. Но он стоял в Ленинграде на консервации и также каши не просил. И тут уж точно вариант с авианосцем прямо напрашивался. С последующим перегоном в Черное море, если удастся договориться с турками, конечно. Тратить такой задел на танкер в принципе, было можно, но нужно ли? Хотя — время покажет. Наращивание производства и продажи нефти и нефтепродуктов требовало средств доставки. А возить на своих танкерах сильно выгоднее, чем на чужих.

В общем — не ясно пока.

Но сейчас на него вообще не было ни времени, ни сил.

Еще два тяжелых монитора строились в Ленинграде. Однако они войдут в строй никак не раньше конца 1928 года.

С крейсерами все обстояло еще хуже.

На Балтике у РККФ их не было ни одного. Вот вообще.

На Черном море — два. Один бронепалубный «Кагул», времен Русско-Японской войны. И один легкий крейсер «Червона Украина» типа «Светлана». И все.

Еще один «полуфабрикат» «Светланы» стояла в Ленинграде. Как с ней все сложится — вопрос. Вероятно, получится к лету достроить, дав Балтике хоть что-то в этом плане. Но это не точно.

Кроме того, имелось еще три «замороженные тушки» «Светлан», одна в Ленинграде и две в Николаеве. Но там все было плохо. И Михаил Васильевич даже не пытался их достроить. И был почти уверен — черноморские «тушки» обязательно попытаются взорвать или как-то еще повредить в процессе. А отбуксировать их в Севастополь, например, не имелось никакой возможности — их еще на воду не спустили.

Что еще?

Эсминцы.

На Черном море находилось пять «Новиков», на Балтике — дюжина. Чего было категорически недостаточно.

На Черном море вроде как тоже простор немаленький. Но Азовское море было практически лишено смысла как канал снабжения противников. Тем более, что УССР не выступала в этой партии ударной силой. А для блокирования Одессы с Николаевым большого флота не требовалось. Впрочем, имелось его все равно меньше необходимого.

На Балтике же совсем беда. Блокировать Данциг с операционной базы в Кронштадте — удовольствие ниже среднего. При этом частичную модернизацию прошел только один балтийский «Новик». Выпуск новых силовых установок — перспективных дизельных «звезд» — еще не удалось наладить. А без них максимум, что могли сделать — заменить имеющуюся артиллерию главного калибра на две спарки 102-мм пушек на универсальных лафетах.

В теории могли и больше, так как на складах лежали лафеты еще для пяти кораблей. Но легкая башня была сырой, особенно в плане средств механизации. И ее обкатывали на одной «машине», по ходу дорабатывая.

Кроме того, имелось еще полдюжины эсминцев, вернувшихся от французов. Но Михаил Васильевич не был уверен, что их удастся ввести в строй достаточно быстро. Слишком запущены и изношены. Скорее всего в 1928 году о них можно было забыть.

На этом все значимые надводные силы РККФ и заканчивались.

И англичанин вполне искренне улыбался, прекрасно понимая, насколько их мало… насколько их недостаточно даже для пресечения снабжения Польши морем. Особенно если англичане с французами полякам помогут.

А они — помогут.

Иначе Михаил Васильевич не мог объяснить столь широкую и искреннюю улыбку. Впрочем, он возвращал ему такую же. Во всяком случае — старался. Тем более, что, в конце концов, эта партия будет решаться на суше. И морская фаза операции хоть и важна, но в целом, второстепенна.

— Я смотрю вы очень довольны вхождением в договор, — наконец заметил французский представитель.

— Вы даже не представляете, как, — скаля зубы в улыбке ответил нарком. — Наконец-то можно будет свернуть без последствий все эти мегалитические проекты. Увлеченные натуры мне всю плешь уже проели.

— Не хочу вас расстраивать, но от корабельного строительства это вас не убережет.

— Разумеется. Но спроектировать маленький хороший корабль — это уметь надо. А у Союза сейчас с морскими конструкторами и инженерами все не очень хорошо. Это большой корабль хорошим построить ума не надо. Бери больше, кидай дальше. А с этими ограничениями — прям песня. Я бы еще урезал тоннаж по каждому классу.

— Куда же больше резать? — удивился стоящий рядом американский представитель.

— Те же линкоры килотонн до тридцати. И калибр им оставить — двенадцать дюймов. А то чем дальше, тем больше получается, что линкор превращается в корабль, не способный защитится даже от своих же пушек. И весь смысл брони попросту теряется. Вот гляньте на линейные крейсера. У них что есть броня, что нет. Без разницы. Так как не защищает она их даже от восьми дюймов, про свой собственный калибр и не говорю. По своей сути — это просто корабли без брони — этакие скорлупки с огромными молотками. Какое-то безумие, как по мне. Такое же, как и бронепалубные крейсера. Дурость и навязчивые идеи. А ведь нынешние линкоры уже по сути линейными крейсерами и являются, так как не могут держать удар своих же орудий.

— Они могут оторваться…

— Бросьте! — перебил англичанина Фрунзе. — Мировая война показала, что их используют как линкоры. И даже ставят в линию. Я по этой причине и предложил их классифицировать как разновидность линкоров. Помните, в незапамятные времена у кельтов и германцев были воины, атакующие нагишом? Вот это они. Лихо. Модно. Яростно. Но если задуматься — обыкновенная глупость. Достаточно одного попадания, чтобы такой корабль потерял преимущество в скорости. А дальше он — легкая добыча. Потеря же каждого — удар для бюджета и страны. Стоит как боевой корабль, а тонет — как вооруженный пароход. Смешно…

Дебаты разгорелись нешуточные.

Михаил Васильевич в принципе ничего особенного не выдумывал. И озвучил достаточно обыкновенную критику линейных крейсеров. Но подал ее в несколько специфическом ключе. Довольно провокационном.

В любом случае — он увел беседу от польской темы. Слишком уж она выглядела сколькой — было можно легко проговориться о своих планах. Что выглядело плохой идеей. Очень плохой.

Провоцировать. Дразнить. Манипулировать.

Да. Не только можно, но и нужно. Но не самому вестись на такие вот приемы. Ибо чем меньше противник знает, тем крепче спит и меньше мешает…

Глава 3

1928 год, январь, 25. Где-то на Урале

Зима! Крестьянин, торжествуя…

Хотя нет.

Боец спецназа[4], торжествуя, бежал на лыжах по снегам.

Глубоким, уральским снегам. Среди деревьев, укрытых в пышные «зимние шубы».

Передовая группа из пяти лыжников. Это дозор.

За ними — основная группа. Замыкает еще один дозор, уже арьергардный.

А рядом гудят пропеллером легкие аэросани. Универсальные. Годные и по воде, и по болоту, и по снегу идти. Не очень экономичные. Но без них поисковым отрядам была бы тяжко. Боеприпасы, продовольствие и медикаменты приходило бы тащить на себе. Что сильно бы ограничивало их операционный радиус.

Двигатель маломощный, чтобы хоть как-то компенсировать прожорливость конструкции. Скорости то большие не требовались. Простое сопровождение с грузом. Специальную для операции такую модификацию сделали из той ленинградской плоскодонки, что в 1927 году приняли на вооружение.

На груди у бойцов висели пистолеты-пулеметы, самозарядные и егерские карабины. Последние первоначально оснащались прицелами кратностью 2,5. Но опыт широких армейских испытаний показал — мало. Нужно хотя бы 4, а лучше 5. Даже для ограниченной дальности боя, на которую рассчитывались такие «поделки». Вот их и поставили. Благо, что в Союзе уже производили стекло подходящего качества. В очень ограниченном количестве, но его и требовалось не много.

Также имелись и пулеметы. Легкие, под 6,5х40 патроны, и ручные, под 7,92х57. Выданные из расчета — один легкий на звено и один ручной — на отделение.

В качестве усиления шли бойцы с 40-мм ручными гранатометами. Их маленькие гранаты, летящие метров на 400, получили любовь и уважение бойцов. Не уступая ручной наступательной гранате в действии, они за счет особого взрывателя надежно взрывались, даже упав в мягкий, глубокий снег. Где-то, от удара о препятствие. Где-то из-за срабатывания замедлителя самоуничтожения. При этом они отличались достаточно приличной точностью. Во всяком случае опытный стрелок вполне уверенно закидывал такие подарки в окна или «чуть за елку» во время лесного боя.

Неприятная штука.

Дополнительно в каждом таком поисковом отряде двигались бойцы с 13-мм тяжелой винтовкой[5] и 60-мм минометом. Благо, что аэросани позволяли тащить с собой довольно большой и тяжелый боезапас. Совершенно неподъемный в ином случае.

Снег.

Маскхалаты.

Лыжи.

Куча оружия и боеприпасов.

Опасные «грибники». Которые рыскали по сельской и лесной местности Урала в поисках сбежавших бандитов, сектантов и прочей нечисти. Продолжая зачистку региона, которая с осени ни на день не прекращалась.

Да не просто так действовали, а по наводке.

Потому как в воздухе болтался жесткий дирижабль, ведущий координацию целого района. Один из нескольких.

Мороз — дело страшное.

Тут и самолет обледеневает, и вертолет.

Для дирижабля же жесткой конструкции это оказалось легко решаемой проблемой. Достаточно было вывести выхлоп от двигателей в зазор между внешней обшивкой и баллонами с водородом. Подводя его туда по обмотанным асбестовой тканью тонким трубам.

Температура таких газов при выпуске в зазор не превышала 40-50 градусов. Из-за чего исключалось возгорание или перегрев водорода. Обшивка и баллоны также чувствовали себя вполне комфортно. Поверхность же перкалевой лакированной обшивки получалась при таком подходе чуть теплой. Едва за ноль или около него. Что защищало от нарастания льда. А даже если где-то оно появлялось, то в скорости отваливалось. Да и саму гондолу эти газы обогревали, проходя перед этим через радиаторы. За счет чего, кстати, слегка и остывали до приемлемой температуры.

Ветра зимой на Урале были сильные и порывистые. Из-за чего никто не стал развлекаться со взлетом-посадкой дирижаблей. Это было лишнее. Они просто спускались метров до пятидесяти-ста на поле. Цепляли спущенным «концом» платформу с грузами. И поднимали к себе электролебедкой.

Забирая таким образом канистры с топливом, еду, воду и прочее.

Также спускали и пустые емкости.

Это удавалось делать даже на проходе. Когда из-за сильного бокового ветра не удавалось удерживать дирижабль на месте. Даже с помощью людей.

Когда же требовалась именно посадка, то с дирижабля отдавали швартовочные концы. Их ловили на земле. Заводили на лебедки и притягивали дирижабль к земле.

А чтобы его не срывало по осени соорудили специальные «редуты». То есть, с помощью экскаваторов и бульдозеров отсыпали земляные валы высотой около двадцати метров. А потом поверху еще и «забор» пустив для пущей ветрозащиты. Сформировав таким образом трехсотметровые круглые площадки.

Но такие «танцы» с бубном проводили редко.

Очень редко.

Да и зачем? Ведь смена экипажа была доступна с помощью все того же троса. Страшновато, но да не беда. В экипажи таких машин не брали людей робкого десятка. Быстрая защелка позволяла «заскочить» на зацеп на бегу, даже если дирижабль несло. И также легко ее можно было открыть, если тебя потащило. Что-то аналогичное применяли позже на вертолетах…

— Стой! — крикнул радист.

Приказ подтвердил командир.

Его передали по цепочке.

И отряд замер.

Радист же, у которого радиоприемник был постоянно включен снял всю свою бандуру с плеч. И водрузил на подножку аэросаней.

Приемник и передатчик в этой переносной модели ближней радиостанции были отдельными модулями с отдельным питанием. Что позволяло держать приемник всегда включенным. Да, это жрало аккумуляторы. Но на аэросанях имелся их запас. Плюс включаемый генератор позволял, при необходимости, их подзарядить. Ну и приемник много «не кушал».

Пользы же такой подход давал массу.

В первую очередь из-за того, что оператор дирижабля мог связаться с группой в любой момент. Вот как сейчас…

Радист включил передатчик.

Начались переговоры. Короткие.

Доложился командиру, передавая инструкции.

Тот глянул на карту. Сделал несколько отметок. Карандашом. Потому что на морозе ничего толком больше не писало, кроме него. И скомандовал привал. Короткий. Чтобы бойцы могли попить горячего сладкого кофе из термоса и немного передохнуть, а он их проинструктировать.

Пятнадцать минут минуло в одно мгновение.

Люди же, прекратившие движение, даже несмотря на теплую одежду и горячий, сладкий кофе стали подмерзать. Так что выступление они начали очень охотно. Развернувшись уже по другому боевому порядку.

В паре километров с северо-северо-востоку с дирижабля был замечен дымок. В лесу. Выдававший людей. И требовалось проверить — кто там и чего делает. Может охотники, может еще кто, а может и те злодеи, за которыми поисковые отряда и бегали. Иной раз и не опознать кто где. Люди и люди. Если в руках только охотничье оружие или его нет вообще — целая морока начинается. Их ведь опрашивать надо. Допрашивать. Хотя, конечно, приличные люди зимой по дремучим лесам не мотаются…

Но «обошлось».

Где-то с пятисот метров раздался выстрел. И один из бойцов упал, схватившись за руку. Следом за ним, а то и быстрее, упали все остальные, слившись со снежным ландшафтом.

Из леса прозвучало еще несколько выстрелов. Но в этот раз — мимо. Лежащих в снегу бойцов в маскхалатах было не разглядеть без оптики. А ее у неприятеля, скорее всего не имелось.

Впрочем, противника тоже было не видно.

— Хорошо замаскировался. Зараза.

— Охотник видать.

— Да. Охотник… На людей…

Бах.

И вновь где-то рядом свистнула пуля.

Несколькими секундами спустя пулеметчики, распределив между собой сектора, открыли огонь. Просто на подавление. Чтобы спугнуть неприятеля и вынудить его отойти. А минометный расчет, расположившись за аэросанями, добавил минами. Немного. Для шума. Стрелять все равно было непонятно куда.

Командиры же внимательно наблюдали за опушкой в бинокли.

Минуты такого обстрела не прошло, как началось движение. То одна фигурка куда-то бежала. То другая. Маскхалатов у них не было, поэтому они стояли у стволов, сливаясь с ними и их тенями.

Егеря, которых в отряде насчитывалось трое, не зевали. И ориентируясь на наводку командиров, сразу же открыли огонь. И очень результативный. На такой-то дистанции.

Остальные же бойцы, тем временем, развернулись широким фронтом, и короткими перебежками стали продвигаться вперед.

Пулеметы уже замолчали. Сразу как побежали стрелки неприятеля. Поэтому кроме отдельных хлестких выстрелов егерей было в целом тихо. Однако все равно — продвигались осторожно. Опасаясь засады.

Уже у самой опушки их нагнал дирижабль и открыл огонь куда-то вперед. В его гондоле было смонтировано восемь 13-мм пулеметов. И летя на высоте полутора-двух километров он мог из них ТАК «приласкать», что тошно станет любому.

— Отходят. — сообщил радист командиру отряда. — Передают, что эти — прикрывали отход. Там до сотни человек. Волокуши со скарбом…

Очередной тяжелый день этой сложной и тяжелой зачистки шел своим чередом. Священник, который был включен в каждую такую команду, за эти несколько месяцев уже поседел от того, что ему пришлось увидеть.

Там, в городах, были относительно цивилизованные банды, обслуживающие интересы партийных функционеров и сотрудников «органов». А здесь, в глуши такого уже не скажешь. Только их отряду удалось обнаружить около десятка культовых объектов со следами ритуальных убийств. Парочку даже пришлось брать штурмом и наблюдать совсем свежие жертвы. А тот же молодой мужчина, превращенный молотками тюкальщиков в подобие фарша — зрелище не для слабонервных. Равно как и трупики подростков со спущенной кровью. Но здесь уже бегуны отличились…

Одно хорошо — всю эту нечисть гнали из квадрата в квадрат, уничтожая самым безжалостным образом. Буквально выжигая. И чем дальше, тем меньше их оставалось. Хотя сопротивление они, как и прежде оказывали отчаянное. Но ни у кого из бойцов не было ни малейшего сомнения, при нажатии на спусковой крючок.

Все дальше удавалось их загнать в горы.

Все меньше у них оставалось баз.

А впереди их ждала весна. Голодная и холодная весна. Распутица и бурные потоки воды. Сели. И прочие прелести. Которые должны были прибрать тех, кто выжил после этой грандиозной зимней охоты…

Тем временем в Москве происходила довольно грустная история.

Дзержинский заболел.

Сердце подвело его. Как и в оригинальной истории. Только позже.

Вот и слег.

— Феликсу Эдмундовичу нужен полный покой! — менторским тоном произнес врач, собирая свое вещи со столика у постели больного.

— Как скоро вы поставите его на ноги? — тихо, но твердо поинтересовался Фрунзе.

— Бог мой! Какие ноги? О чем вы думаете? У Феликса Эдмундовича очень плохое сердце. Ему полностью противопоказаны волнения и всякая суета. И нагрузки. Даже прогулки. Сами видите — ему становиться плохо даже от прогулок!

Михаил Васильевич грустным взглядом встретился с Дзержинским. Тот печально улыбнулся. Молча.

Говорить ему ничего не хотелось.

Слишком сильно он себе износил организм. Да, в 1926 году выжил. Но далеко не «убежал». Многие годы употребления кокаина дали о себе знать.

Что только Фрунзе не делал для того, чтобы подлатать друга и соратника. Даже древние корни женьшеня выписывал, в надежде на их помощь. Но тот и лекарства принимал нерегулярно, и работал, не щадя себя, и кокаином иногда баловался, когда простых сил ему уже не хватало. Хотя вроде бы отказался.

И вот — результат.

Но полтора года — это срок.

Пусть не такой, на какой рассчитывал Михаил Васильевич, но срок значимый. И успел за это время он многое.

Вышли в коридор.

— Он выживет? — тихо спросил нарком доктора.

— Все мы смертны. — развел он руками.

— Не юродствуйте. Вы прекрасно поняли, о чем я вас спросил.

— Будем надеяться на чудо. Без него… мда… он очень сильно запустил свой организм. Если говорить по чести, то я не могу гарантировать ему и дня жизни. Все очень плохо. Он может умереть в любой момент.

— Ясно… — произнес Фрунзе, поиграв желваками.

Немного помедлив повернулся к Артуру Христиановичу, первому заму Дзержинского.

— Обеспечьте все, что распорядился сделать доктор. Тишина, покой, любые лекарства. Все что угодно. Если потребуется моя помощь — обращайтесь напрямую в любое время.

— Сделаю. Все что от меня зависит, сделаю. — очень серьезно произнес тот.

Артур Артузов, а точнее Артур Евгений Леонард Фраучи, сын швейцарского сыровара итальянского происхождения, родился и вырос в России. Имел за плечами и золотую медаль за гимназию, и окончание с отличием Петроградского политехнического института, а также большой опыт работы в ЧК-ГПУ-ОГПУ.

Он прошел все чистки Дзержинского. И тот ему без шуток доверял. Тем более, что за Артузовым числились и реальные успехи, которые он при всем желании не получилось бы сфабриковать. Тут и арест Бориса Савинкова, и арест Сиднея Рейли, и полный разлад белоэмигрантских объединений, действовавших против СССР. Кроме того, он провел ряд успешных игр с западными разведками. Например, «слил» полякам план мобилизации РККА, разработанный сотрудниками ОГПУ в рамках дезинформации. И многое другое. В общем — человек в плане работы в органах более чем достойный и компетентный. Как бы не больше самого Дзержинского, которому, конечно, остро не хватало образования и тянул он больше на морально-волевых, энтузиазме и невероятной энергии.

— Феликс Эдмундович вы сами видите в каком состоянии. А весна-лето нас ждет жаркое. Так что принимайте пока командование. Как исполняющий обязанности. Вам трех дней хватит?

— Дня хватит. Я во многие дела посвящен.

— Хорошо. Тогда послезавтра жду вас в гости. Будем «подбивать бабки» нашей подготовки и смотреть что еще нужно срочно доделывать. Или вам нужно больше времени?

— Дня достаточно.

На этом они распрощались.

Последние полгода на волне постепенного ухудшения здоровья «Железного Феликса» Михаилу Васильевичу приходилось все больше работать с Артузовым. И в целом они сработались.

Даже порядка в делах стало больше.

Потому что Артур был спокойный, уравновешенный и не склонный к эмоциональным решениям. Что же до идеологических убеждений и прочих «головных таракашек», то тут вообще огонь.

С революционерами-большевиками Артур был знаком с самого детства. И помогал им распространять нелегальную литературу, не разу притом не попавшись. Но не более. Да и тут скорее не из-за убеждений, а из-за того, что эти самые большевики были его родственниками — мужьями сестер матери.

В остальном — жил обычной жизнью и занимался делом, вместо того, чтобы заниматься всякой мутью, вроде ограбления банков и убийств чиновников. Он прилежно учился. Старательно работал. И ничем в общем-то кроме распространения нелегальной литературы, не вредил имперскому правительству.

К революции он приобщился только в декабре 1917 году. Опять-таки — по родственной линию и определенному здравомыслию. Время было сложное, голодное и трудное. А член РСДРП(б) получал стабильный паек. Вот он и сел на должность секретаря ревизионной палаты наркомата по военным делам в Вологде и Архангельске. Потом, вынужденно, был начальником партизанского отряда призывников на Северном фронте из-за интервенции. Но при первой же возможности сбежал оттуда «под всеми парами». И после небольших кадровых скитаний засел в январе 1919 года в центральном аппарате ВЧК. Где и занялся интеллектуальной да организационной работой.

Не то, чтобы он был трусом или белоручкой. Нет. Ни в коем случае. Просто здравомыслящий интеллектуал, который в той кровавой каше банально пытался выжить. Не изгваздавшись, по возможности.

Что же до идеологии, то она ему была настолько же «по барабану», как и самому Фрунзе. Прагматик, реалист, материалист, приземленный и неплохо понимающий людей.

Наверное, идеальный чекист за исключением одного момента — слишком конъюнктурен. И если власть сменится — он, вполне вероятно, перебежит к новой власти. В остальном — большой молодец. Более того, во времена доминанты сфабрикованных дел Артур Христианович умудрился не замараться ими. В том числе и потому, что сумел держаться подальше от внутренних политических разборок. Из-за чего и погорел. Иосиф Виссарионович не любил таких умников. Во всяком случае до финского кризиса 1940 года, когда он начал лихорадочно менять верных на умных, имея с последними фундаментальные проблемы. Ибо сам же их и подчищал везде где мог.

Да, Артур не Феликс Эдмундович.

Да, Фраучи не был способен оставить после себя кровавую кашу из намотанных на гусеницы «врагов революции».

Но по большому счету Фрунзе это и не требовалось. Стрелять ведь нужно не всегда. Особенно в ситуации, когда ты пытаешься навести порядок и придать обществу хоть какой-то вид законности. Конечно, зачисткой ошалевших бандитов и сектантов нужно заниматься без всякой жалости. Но в остальном «ставки нужно было снижать» для успокоения и гармонизации общества. И того же Дзержинского ему регулярно приходилось сдерживать. Здесь же — здравомыслие на весьма впечатляющему уровне…

К слову сказать, карьеру Фраучи сделал именно из-за Фрунзе. Косвенно правда, но все равно — знал, кому обязан положением. В свое время, когда началась чистка центрального аппарата ОГПУ встал вопрос о первом заместителе Дзержинского.

Тогда-то на горизонте и появился Берия, как руководитель ГПУ Грузии. Его порекомендовали Дзержинскому и он, в целом, даже стал склонятся к этому человеку. Слишком уж многие советовали ему этого деятельного партийца, отличающегося удивительными административными способностями. Чем он и подкупал Феликса Эдмундовича, которому как раз такой помощник и требовался.

Тут-то Фрунзе и вмешался, просветив своего друга об остро националистических взглядах Лаврентия Павловича[6]. Человека, безусловно, талантливого и одаренного. Но имевшего свой… хм… пунктик. Примечательный такой. Из-за которого все их дела могли пойти насмарку.

Феликс Эдмундович ничего подобного не знал. Слова собеседника проверил. И… его уже пришлось уговаривать не производить зачистку этого человека. Потому что там был не пунктик. Там был снарядик главного калибра линкора, застрявший в голове. Строго говоря сам Берия в этом ничего плохого не видел, считая себя верным ленинцем и честным коммунистом.

Но что-то пошло не так.

И Артур Артузов обошел своего конкурента. А Лаврентий Павлович Берия покинул Грузию, получив жирную «черную метку» в личное дело. С пояснением — больше никогда не ставить его на задачи, связанные с националистами, Кавказом и вообще — держали подальше от аппаратных руководящих должностей. Да и вообще — поглядывали за ним. В том числе не допуская, чтобы под его началом работали грузины[7]. Любые. В принципе.

После чего его поселили в Москве, где поставили куратором одного из ключевых научно-исследовательских «долгостроев» СССР тех лет. Теперь он был должен представлять интересы «конторы» в рабочей группе по разработке полноценного электромеханического компьютера. Пока — на телефонных реле. Пытаясь изобразить что-то в духе Z3 Конрада Цузе. Но Ландау уже трудился над задачей создания германиевых транзисторов в паре с Теслой, также под руководством Берии. С Туполевым Никола не сработался. А тут и Фрунзе как раз подоспел с новой интересной задачей. Объяснив зачем вообще ему нужны эти транзисторы. И какие возможности перед человечеством открывают полноценные программируемые компьютеры. В общем — Тесла в это ушел с головой, нешуточно увлекшись, что позволило Михаилу Васильевичу выдохнуть.

Артур Христианович тоже запомнил историю с Берией. Из-за чего Михаил Васильевич был уверен — уж что-что, а внутренние рекомендации по Лаврентию Павловичу будут соблюдаться неукоснительно. Кроме того, именно с этого эпизода началось сближение Фрунзе и Артузова. Осторожное. Но вполне продуктивное…

Глава 4

1928 год, январь, 29. Ленинград

Фрунзе отхлебнул прохладного пива и взялся за кусок рыбины. Гинденбург же, сидящий рядом, мерно жевал сыр. Он любил сыр. Желательно подкопченный.

Баня… снова баня…

Михаил Васильевич очень любил «встречи без галстуков» и кулуарные беседы. И, надо сказать, знал в них толк. Во всяком случае повторное посещение бани, после того эпизода в Москве, было воспринято президентом Германии вполне благосклонно.

И поговорили хорошо.

И помылись.

И отдохнули.

— Да… жить хорошо! А хорошо жить — еще лучше! — добродушно заметил нарком.

— Это точно, — хмыкнул Гинденбург, после перевода. Хотя русский он за эти месяцы немного подтянул и сам уже мал-мало понимал собеседника.

— Вы планируете участвовать в этом польском цирке?

— Очень хотим. Но версальские ограничения… — развел он руками.

— Правила нужны для того, чтобы их нарушать, иначе какое же от них удовольствие? Во всяком случае так как-то сказал один мыслитель.

— Надеюсь не немец?

— О, будьте уверены. Ирландец. Звали его Оскар Уайльд. Он, правда, тот еще содомит был и проказник, но суть вопроса показал верно. Любое правило можно обойти, любой закон можно нарушить. В обычных условиях это не нужно. Это создает хаос. Но отчаянные обстоятельства порождают отчаянные поступки. Не так ли?

— И что вы предлагаете? — после небольшой паузы, спросил Гинденбург.

И Фрунзе рассказал. Вдумчиво. Основательно. С массой деталей.

— Чувствуется, что вы в прошлом были революционером.

— Вам нравится моя задумка?

— Она авантюрна, но любопытная. Сколько вы сможете выделить оружия?

— На полнокровный корпус. Пока больше просто нет. — Фрунзе лукавил, но не сильно. На складах действительно не было, потому что на них его почти не направляли, передавая в лояльные войска. Сначала постоянной готовности. Потом легким силам. Ну и, наконец в те территориальные части, которые не подведут…

— Не маловато?

— Это будет корпус райсхеера. Да еще закаленный на полях сражений.

— И все же…

— А вы сможете собрать в кулак большие силы не привлекая внимание… англичан с французами? — Фрунзе чуть в шутку не ляпнул «санитаров», но вовремя сдержался. Иногда его юмор бывал непонятен местным[8].

— А авиация? — спросил присутствующий на этом неформальном совещании Герман Геринг.

— Самолет не карабин. На его освоение нужно время. К нему нужно привыкнуть. Поэтому я предлагаю поступить так…

Само появление в окружение Гинденбурга этого персонажа несколько напрягало Фрунзе. Он-то прекрасно знал, что Геринг отличился в годы Второй Мировой войны как военный преступник, совершивший немало злодеяний.

Да, в годы той страшной войны никто не остался белым и пушистым. И то же уничтожение Дрездена бомбардировками вряд ли можно было считать чем-то иным, кроме как военным преступлением. И, как сам Геринг отмечал на суде, если бы победили они — судили бы союзников. Такие страшные войны всегда сопровождаются огромными жертвами среди мирного населения. Особенно при том формате ожесточения, какой имелся в оригинальной истории. Но… но… но…

Ведь этот вариант Фрунзе был гостем из будущего и смотрел на события с высоты XXI века. Воспринимая многих людей по еще не совершенными ими поступкам. И его как Мюллер в центре подготовки сотрудников НКВД и армейских спецслужб немного нервировал, так и вот этот вот «летун».

Конечно, в этой истории Герман покинул НСДАП через неделю после того, приснопамятного разговора с Гинденбургом. Ясно показав, что присутствовал там как представитель армии. Вроде смотрящего что ли. Более того, когда начались зачистки непримиримых сторонников этой организации и связанных структур вроде общества Туле, он очень сильно помог. В первую очередь за счет своей осведомленности. Однако Фрунзе воспринимал его сложно. Как в том анекдоте про ложечки, которые нашлись, но осадок остался.

Геринг видел эту эмоциональную реакцию Фрунзе. Ее ведь было не утаить. И понимал, что тот негативно относился к НСДАП и всему, что с ней было связано. Поэтому старательно игнорировал эту подозрительность. Строго говоря к нему много кто из генералитета Германии относился также. И на то имелись все основания — все-таки он входил в руководство партии, будучи по сути там вторым человеком.

Да, его ценили как героя войны, как толкового организатора, и специалиста в области военной авиации, а точнее ее применения. Одного из самых авторитетных в Германии тех лет. Но репутация вызывала вопросы.

Но что сделано, то сделано.

«Другого народа у нас нет», как в свое время отметил Сталин. Поэтому Фрунзе хоть и поглядывал на Геринга подозрительно, но общался вполне нормально. Памятуя о том, что несмотря ни на что — специалист он и есть, и был, и будет весьма компетентный. И Люфтваффе в годы ВМВ показало себя очень и очень впечатляюще. Особенно в перерасчете на имеющиеся весьма скромные ресурсы, каковыми обладала Германия в ходе тяжелой глобальной войны.

Аналогично он относился и к Мюллеру, который еще себя не успел запятнать. И был просто очень крепким оперативником с богатым опытом. И не только к Мюллеру. Строго говоря Фрунзе тащил из Германии всех более-менее выдающихся специалистов, отличившихся на полях как Первой, так и Второй мировой войны.

Так, например, в аппарате армейской разведки РККА уже трудился Вальтер Николаи. Тот самый Вальтер, который возглавлял разведку кайзеровской Германии и был после 1919 года откровенно заплеван. Понятно, не на ключевой должности, так как от природы не отличался решительностью и смелостью. Но аналитик он был крепкий и опытный. Таких как раз не хватало в Союзе.

Также удалось вытащить австрийца Отто Скорцени. Туда же — в разведку. В диверсионно-разведывательное управление. Само собой — уже как гражданина СССР, которое принял и Вальтер, и почти все приглашенные иностранные сотрудники. У Фрунзе на этом был особый пунктик.

Или, например, Эрвин Роммель, бывший капитан Рейхсвера. Так он вообще командовал одной из свеженьких БТГ. Более того — участвовал в составе специальной команды Генштаба по разработке тактики ее применения. Где, среди прочего, сошелся накоротке со Слащевым, близким ему по духу. Такой же авантюрист.

И таких персонажей в РККА хватало. Из-за чего Фрунзе и нервничал, каждый раз, когда слышал эти фамилии. Словно получал легкий удар током. Но в целом — обвинять их пока ни в чем было нельзя. И ситуация получалась вроде той, как если бы Наполеон таки поступил на службу в армию Российской Империи[9]. С одной стороны — на Фрунзе давил груз воспоминаний из прошлой жизни. С другой стороны — этого все попросту еще не случилось и могло вовсе не случиться.

Проблемой являлись только совсем уж одиозные персонажи вроде самого Гитлера, Розенберга, Гиммлера и прочих подобных им. Тут уж Михаил Васильевич попросту не мог через себя перешагнуть. Тем более, что эти кадры уже в 1925-1927 годах генерировали тот же самый бред, что и в острой фазе своей политической шизофрении. Но, к счастью, к январю 1928 году они все уже являлись частью истории. Немцы сами их зачистили. И не потому, что были так уж решительно настроены против национализма. Нет. Просто любая связь с теми, кто кинул их с ПМВ, воспринималась ими очень болезненно. Особенно в контексте сказанных Фрунзе слов, из которых можно было понять — их, по сути, пытались снова развести и кинуть…

Банный вечер шел своим чередом.

Пива пили немного. Больше для вида. В основном общались. А ближе к финалу посиделки вновь коснулись вопроса национальностей. И Фрунзе «на голубом глазу» снова «завел свою пластинку», начав рассказывать про историю заселения Европы, транслируя фрагменты прослушанных лекций всяких популяризаторов из прошлой жизни. Того же Станислава Дробышевского и прочих. Заходя аж со времен неандертальцев и гейдельбергского человека. Коснувшись под финиш вопроса выделения германцев и славян из общего западного индоевропейского массива племен. Ну и, разумеется, того факта, что вся восточная Германия это, по сути, германизированные славяне. Прямо вот от к востоку от Эльбы начинавшиеся.

Немного поспорили. Но не сильно:

— Вам непременно нужно написать книжку. — убежденно произнес Геринг. — Вы очень интересно рассказываете.

— И вас не смущает даже то, что славяне и германцы исторически так сильно перемешаны?

— Мы проверили ваши слова, — вмешался Гинденбург. — И нашли их вполне обоснованными. Да, не все удалось проверить. Но отдельные фрагменты — вполне. И они были на тех местах, где должны быть в вашей теории. Что, конечно, ее не доказывает, но заставляет воспринимать очень серьезно.

Фрунзе задумался.

Эти ребята явно не шутили. И… таким моментом воспользоваться имело смысл. Так что, пообещав, как можно скорее написать книгу, он распрощался.

Была глубокая ночь, а завтра его ждали дела. И их, кстати, тоже. Так как они вообще-то явились с инспекцией, вызванной конфликтом интересом СССР с компанией, проводящей реконструкцию судостроительных мощностей в Ленинграде. Это если официально. И им требовалось «поторговать лицом».

Да, повод для встречи натянутый. Но и официальный визит организовывать еще хуже. Тем более, что Гинденбургу можно подыграть и для шумихи в прессе позволить ему «решить» надуманную проблему в пользу судостроительной компании.

Сам же Фрунзе с утра, как выспался, отправился на завод Большевик, известный ранее как Обуховский завод. Там собирали уже серийно корпуса для легкой гусеничной броневой платформы. И там находился Шукалов Сергей Петрович — главный конструктор нового автобронетанкового проекта.

— Добрый день Сергей Петрович. Как у вас дела? — поинтересовался Фрунзе, появившись на заводе в общем-то внезапно.

— Добрый день. Не все так радужно, — грустно ответил собеседник, привыкший уже к тому, что Фрунзе в любой момент мог «вырулить из-за угла». Эта его страсть к внезапным проверкам сильно нервировала и заставляла держаться в тонусе многие предприятия Союза. — Завод не готов к серийному выпуску тяжелых машин. Сварка толстых броневых плит не освоена. Да и самих бронеплит подходящих «калибров» пока не выпускается.

— А в остальном?

— Так это основное. Остальное то как раз дело наживное. Но если мы не сможем собирать корпуса, то все. Дальше нет смысла и двигаться. Может быть уменьшить требования к бронированию?

— В каком смысле?

— Построить тяжелый танк с противопульным бронированием. Сейчас же все так делают. Заодно мы обкатаем всю конструкцию. И потом, когда освоим и плиты, и сварку — уже намного легче решим этот вопрос.

Михаил Васильевич задумался.

Он не собирался делать «средний танк», равно как и «среднюю гусеничную платформу» в принципе. Просто не видел в этом смысла. История развития бронетехники была такова, что нужно было сразу строить с большим запасом на модернизацию. Слишком уж все быстро развивалось. И именно что средняя «весовая категория» в этом плане выглядела самой рискованной и неудачной. Она была слишком легкой, чтобы иметь адекватное бронирование и слишком тяжелой для массовой мобилизационной техники. Поэтому, после довольно долгих терзаний, он решил остановиться на создании легкой и тяжелой гусеничных платформ, которые бы друг друга дополняли.

И теперь вот возник затык.

— Какие сроки?

— О чем вы? — переспросил Шукалов.

— Какие сроки нужны для освоения выпуска подходящих бронеплит и освоения их сварки?

— Года два, может быть три. Если все будет плохо, то четыре. Это не так просто. С выпуском плит все еще как-то можно сладить быстро. А вот сварка их — это испытание. Сейчас на всем заводе есть только два сварщика подходящей квалификации. Да и те не гарантируют качества. Так что выпуск подобных корпусов будет штучный и с большим браком.

Нарком прошелся.

Подумал.

Посмотрел куда-то в даль.

И тут его осенило.

Большая гусеничная платформа с по сути противопульным бронированием была нужна. И очень нужна. Просто для того, чтобы разместить на ней САУ.

Конечно, корпус надобно собирать не из 8-10-мм листов. Это, понятное дело, смешно. Но если его сваривать из 25-мм листов, то почему нет? Лоб в случае чего можно дополнительно прикрыть экранами если совсем уж горит. Но вообще — самоходные артиллерийские установки далеко не все нуждаются в крепком бронировании.

По сути задача их брони — защитить от осколков при контрбатарейном ударе. Ну и от случайных прорывов к позициям. И все. Во всяком случае, если речь идет об артиллерии дивизионного и особенно корпусного уровня.

Кроме того, на базе этой платформы можно делать кучу всевозможной вспомогательной техники. Включая мощные маршевые зенитки и ремонтно-эвакуационные машины. Или там понтонные машины. Да и даже тяжелые бронетранспортеры с хорошей вместительностью.

— Сколько тебе нужно времени на пересчет под плиты в 25-мм? — спросил Фрунзе, подойдя к Шукалову в упор.

— Э… — растерялся тот. Слишком уж резко и неожиданно это было.

— Две недели, — ответил вместо него Семен Александрович Гинзбург. Он в этом варианте реальности отправился учиться не в 1929, а в 1926 году и уже состоял на практике у Шукалова. В его КБ.

— Две недели на все?

— На базовую платформу.

— Месяц, — произнес Фрунзе. — На новую платформу и САУ со 152-мм гаубицей на ее основе. И возьмите за основу вариант с передним размещением двигателя. Справитесь?

— Справимся. — уверенно и твердо ответил оживший Шукалов.

На этом и разошлись.

Фрунзе отправился дальше мотаться по Питеру… то есть, Ленинграду. Хотя он регулярно оговаривался. А эти товарищи, навалились на руководство завода «Большевик», «обрадовав» их перспективной нагрузкой. Как будто без нее у них других проблем не было…

Михаила Васильевича же встретил Крылов, который руководил разработкой так сказать контроллера. То есть, примитивного электромеханического прибора на телефонных реле, который должен был управлять работой станка.

— Не получается его сделать на реле, — грустно ответил Крылов, после приветствия.

— Почему?

— Скорость реакции у них невелика. Из этого сильно страдает точность и оперативность управления.

— И как это устранить?

— Если оставаться на реле — никак. Нужен переход на лампы.

— На лампы? Хм. Вы уже попробовали?

— Да.

— И?

— Прошу, — махнул рукой Крылов, уводя за собой.

Они прошли через несколько подсобных помещений, заваленных всяким, и вошли в еще одно — достаточно чистенькое. Там стоял токарный станок с явными признаками многочисленных доработок. А рядом с ним, на полу, здоровенная тумбочка с ручками. Металлическая.

— Вот. — указал на нее Крылов. — Собрали даже. И проверили.

— И все работает?

— Мы, как вы и просили, занимались вопросом автоматизации производства коленчатых валов. В зависимости от типа вала требуется от двух таких станков для полной токарной обработки заготовки. Один — дает общую обработку. Второй и последующий — для каждой плоскости шеек шатунов.

— Насколько велик брак?

— Если перед запуском программы проверять резцы и выставлять заготовку по точкам, то не больше 1%. Во всяком случае, выточив на нем сто двадцать два вала мы только с один запороли. Хотя, конечно, еще рано о таких вещах говорить. Выборка статистически чрезвычайно мала.

— А само управляющее устройство не сбоит? — кивнул Фрунзе на тумбочку.

— Из-за него и испортили ту заготовку. Перегорела лампа и станок начал жить своей жизнь. Но мы это уже устранили — теперь в случае критического сбоя, вроде перегорания лампы вот этим блоком, — указал он пальцем, — станок выключается. Вероятность брака при этом, конечно, сохраняется, но риски и шансы сильно уменьшаются.

— Я понял. Это вы хорошо придумали. А вибрации? Лампы их переносят нормально?

— Мы применили резиновые ножки и не крепим управляющее устройство на станину станка. Это позволяет снять остроту проблемы. Ну и после восьми часов лучше бы проверять все мастером. Как раз между сменами.

— А с фрезерным контроллером справитесь?

— Должны. Там в сущности еще одна плоскость добавляется. Да, это усложняет конструкцию, но ничего сверхъестественного нет. По сути мы можем даже сделать два таких блока с единым валом синхронизации считывателя программы с перфоленты. Чтобы каждый блок управлял своей плоскостью по своей программе. Если делать быстро. Но так-то да, отдельную конструкцию нужно разрабатывать.

— Сколько по цене обходится такой вот блок?

— Пока — дорого. Как корабельная радиостанция или около того. Но при серийном производстве может и дешевле выйдет. Тут нужно смотреть. Лампы уж очень кусаются по цене. Много их, да и ресурс не велик, что удорожает стоимость эксплуатации.

— А с реле совсем ничего не получится?

— Ничего. Если у нас будут быстрые реле или какие-то их аналоги с реакций хотя бы одна сотая секунды — то да. На обычных же — увы, ничего не выйдет.

— Ясно, — серьезно произнес Фрунзе. — Ну что же — поздравляю. Дело вы сделали очень большое и важное.

— Это пока прототип. До серии пока далеко. Год, может быть два. Сами видите — все собрано второпях.

— Год. Лучше полгода. У нас каждый день на счету. Впрочем, это не так важно. Главное, что вы его сделали. Само по себе — это невероятно. — максимально уверенно и страстно сказал нарком и крепко пожимая руку Крылову.

Строго говоря тот ничего толком и не изобретал. Скорее руководил командой, собранной им по большей части из эмигрантов. Но суть от этого не менялась. Ибо здесь удалось шагнуть дальше обычного. И довольно серьезно обогнать историю.

И это было славно.

Почти что волшебно.

Потому как такие «ЧПУ» были крайне важны для молодого Союза, в котором квалифицированных рабочих наблюдался острейший дефицит. А тут, раз наладив и поставив на десяток-другой подобных станков одного квалифицированного мастера с помощником, можно было гнать очень приличную серию. Едва ли не круглосуточно с минимальным простоем и опять-таки минимальным браком.

Сказка!

Осталось дело за малым. Начать производить этот блок управления хотя бы малыми сериями, да оснащать им заводы. В первую очередь, конечно, Ярославский, который осваивал V12 двигатель BMW VI. У которого был покамест самый проблемный коленчатый вал из серийных образцов. Ну и дальше по списку.

Больше моторов богу моторов! И дешевле…

Глава 5

1928 год, январь, 30. ленинград

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Тарам-парам, тарам-парам. На то оно и утро, — напевал Михаил Васильевич, шагая по заводу Большевик.

Люди как-то привыкли к тому, что два дня подряд он внезапно никуда не заходит. Как правило. Поэтому, после посещения наркомом завода 29 января, все выдохнули.

А он взял и снова зашел.

Только не в тракторный цех, где работали над танками, а в артиллерийский. И как раз в самый такой момент, когда его совсем не ждали. Утром. Ни свет, ни заря. Только что был последний гудок и рабочие заняли свои места. Мастера и бригадиры проверяли их наличие и состояние. Ставили задачи, если это требовалось. И вообще — запускали трудовой процесс. Вот тут-то Фрунзе и появился.

— Выдыхай бобер, — смешливо произнес он, обращаясь к растерянному начальнику цеха. Тот прям ошалел, увидев вырулившего от него в двух шагах из-за поворота наркома. В первые мгновения даже обругать хотел, думая, что это какой-то бездельник шляется. Да так и застыл с открытым ртом.

— А?

— Пойдем. Покажешь свое хозяйство, говорю. Заодно пожалуешься: в чем проблемы и какие сложности?

— Да-да. — ожил руководитель артиллерийского сектора завода Большевик. Его даже как-то отпустило. Жаловаться — это всегда пожалуйста.

И он начал рассказывать.

Много.

Словно плотину прорвало.

Вышагивая по цеху.

А нарком рядом двигался и старался не выдать своей нарастающей мрачности.

Проблема заключалась в том, что завод был перегружен. Критически. Имея, несмотря на все усилия, только треть квалифицированных кадров от довоенных. Про оборудование и его износ и речи не шло.

Что-то меняли.

Что-то уже поменяли.

Но в целом оснащение не было блистательным и самым современным.

И это полбеды. Не самые адекватные в плане профессионализма работники регулярно что-то ломали и портили. И иной раз выходило, что скорее завоза нового. Да, вот уже как два года с этим боролись, введя личную ответственность за брак и порчу оборудования. Но новых рабочих то не завезли.

Тех, кто что-то умел при царе, либо в Мировую поубивало, либо в Гражданскую, либо в эмиграцию уехали. В первые годы революции творилось черт знает, что…

В свое время Фрунзе натыкался на довольно интересную аналитическую статью. Та разбирала цели ликвидаций революционеров, как во времена дореволюционного террора, так и в годы Гражданской войны. И там вырисовывали очень мрачную, до крайности подозрительную картину.

Действительно мерзавцев, которые заслуживали пули, под «паровой каток» революции попало немного. ОЧЕНЬ немного. Большинство из них либо тихо-спокойно эмигрировали, либо весьма благополучно влились в ряды революционеров.

А вот толковые специалисты — вот да — пострадали.

Создавалось впечатление, что за ними специально охотились. И не только в формате реалий России. У тех же галлов времен Великой Французской революции наблюдался аналогичный тренд. Избавивший их, среди прочего, практически от всей военно-морской «белой кости». То есть, лишив квалифицированных моряков.

Может быть это чистое совпадение.

Мир ведь полон случайностей. Тем более, что крепкие профессионалы редко позитивно относятся к любым революционным потрясениям. И здесь могла сработать бритва Хэнлона, гласящая, что не стоит искать злой умысел там, где достаточно обычной человеческой глупости. Однако факт есть факт. Квалифицированных кадров на заводе Большевик наблюдалось крайне мало по вине революции. Из-за чего, среди прочего, он работал плохо, выдавая в лучшем случае треть своей же продуктивности по артиллерийским системам от 1913 года. Даже по легким.

О тяжелых морских орудиях и речи не шло.

Пока.

Работа по возобновлению их выпуска велась. Искались и обучались подходящие кадры. Шла активная агитация среди эмигрантов и немцев. Пытались вербовать чехов с австрийцами. В общем — пробовали выкрутиться хоть как-то. Но, пока, увы. В лучшем случае — штучное производство с непредсказуемым качеством, как и в оригинальной истории…

Пермский завод, выступавший дублером, Большевика в плане артиллерии, был в 1928 году больше номинальной величиной. Тот грандиозный конгломерат ОПГ, что имелся в том регионе только-только разогнали и он, по сути, медленно отходил от едва ли не комы, в которой находился. Иными словами — он пока существовал только на бумаге.

И требовалось что-то делать.

Срочно.

Кардинально.

Строго говоря молодой СССР из-за начавшейся по мягкой схеме индустриализации выбрал весь свой кадровый резерв. Уже. Полностью. И теперь каждый завод, каждый цех буквально дрался за толкового сварщика или там слесаря.

Людей квалификации «подай-принеси» было с избытком. Не хватало настоящих рабочих, которые хоть что-то умели. Даже увеличение зарплат не спасало положение.

Вечерние школы и различные курсы, понятное дело, росли словно грибы после дождя. Но в целом их эффект был отложенный. Ведь сколько нужно времени, чтобы из обычного сельского парня сделать квалифицированного слесаря? Даже не высшего разряда, а просто хорошего? Не год и не два. Потому что кроме обучения ему требовалось набраться опыта, без которого все его знания не стоили ничего.

И так везде.

И так во всем.

Даже на селе.

Да, там потихоньку удалось развернуть уже за десяток крупных колхозов в формате агрохолдинга. Но внедрение новых сдерживалось и нехваткой техники, и нехваткой подготовленных людей, и… отсутствием потребности в массах неквалифицированных рабочих в городе. А значит на селе нужно было осторожно внедрять эффективный труд, чтобы слишком много «неквалифицированных рабочих рук» оттуда в город не отправилось.

Очень интересной особенность стало то, что эти холдинги оформляли как акционерные общества. Каждый крестьянин, желавший войти, получал на руки акции. То есть, долю в собственности. ТАКОГО количества рабочих при механизации не требовалось, поэтому дозволялось продать свою долю агрохолдингу. И получив на руки деньги отчалить в любом направлении.

Деньги давали неплохие. Поэтому желающие находились.

Не самый элегантный прием.

Но прием.

А главное — все в целом оставались довольными. Добровольно вошли. Добровольно продали долю. Никто никого не неволил.

Фермеров-единоличников тоже пытались развивать. Но тут все было плохо.

Им не хватало как площадей, так и мощностей. С той земли, что им выделяли, много не прокормишь ни людей, ни лошадей. А как позволить им укрупнять наделы, не вводя частную собственность на землю, Фрунзе пока не придумал. То есть, чтобы не отменять декреты Ленина по ключевым вопросам.

Он пытался. Думал. Искал новые варианты. Но пока все было бесполезно. Так, например, в Серпухове запустили выпуск мотокультиваторов на основе мотора от серийного мотоцикла. Но этот агрегат никто не покупал. Даже в рассрочку. Так как абсолютное большинство крестьян являло собой технически безграмотную массу людей. Не сильно помогали даже демонстрации, которые проводило несколько агитационных групп. За год выпуска удалось реализовать едва сотню таких культиваторов. Хотя они полностью заменяли лошадь на вспашке и прочей обработке земли. А сено круглый год не жрали.

Аналогично обстояли дела с «муравьями», то есть, мотоциклами с открытыми грузовыми платформами. Их покупали практически горожане для своих нужд. Преимущественно мелкие нэпманы. Крестьянин же был глух. За год выпуска — лишь сорок семь «муравьев» ушло на село. При том, что в город — около тысячи.

Катастрофа.

Беда.

Но Фрунзе не унывал.

Да, квалифицированный человеческий ресурс СССР был исчерпан. И рывок 1926-1927 года завершен. Теперь требовалось подождать отдачи от инвестиций в образование и промышленность. Годик-другой.

Да, понятно — рост продолжался. И на бумаге весьма приличный. Потому что строительство нарастало, в первую очередь дорожное и жилищное. Однако и тут — кумулятивный эффект требовал времени. Ибо нарастало оно с крайне незначительных базовых значений, едва ли не с нуля. Посему грядущая война с Польша имела огромную социальную пользу. Позволяя «объяснить» причину спада роста, чтобы не сбить вдохновение широких масс и выиграть время. Причем объяснить просто и доходчиво. Потому что широкие массы вряд ли примут более сложный вариант, посчитав его оправданием…

Но вот что делать с артиллерией?

— Слушай, — перебил он говорящего, выныривая из своих мыслей. — А вы пробовали центробежное литье?

— Что? — удивленно уставился на него собеседник.

— Ну… центробежное литье. Это когда форма вращается вокруг своей оси со скоростью выше тысячи оборотов в минуту. Чем выше, тем лучше. А в нее заливают расплавленный металл. Из-за вращения получается эффект своего рода литья под давлением.

— Никогда не пробовали.

— Да? Странно. Разведка мне доносила, что очень перспективный метод. С этой поковкой заготовок с ума можно сойти сколько мороки и тяжелого труда.

— Мы сейчас не можем выделить людей для таких опытов. Вы же сами, Михаил Васильевич, требуете больше орудий и как можно скорее.

— А много ли людей потребуется?

— Ну… — задумался собеседник.

— Ты не спеши. Все обдумай. Прикинь что к чему. Возьми для начала ствол 76-мм гаубицы. И посмотри — сколько-чего потребуется и какие сроки. И завтра мне доложишь.

— Завтра?

— Да. Утром. Но можешь и сегодня вечером.

— Понял, — грустно ответил начальник артиллерийского производства, который явно не горел желанием возиться с новой технологией. По нему было видно — загнанная лошадь. А тут в его повозку еще груза подкидывают.

— Если все получиться как надо, то получиться высвободить довольно значительные ресурсы. А при переводе всех основных массовых стволов на эту технологию — у вас получиться перебросить квалифицированных людей на тяжелые орудия. В том числе и морские.

— Если все получиться, — с нескрываемым скепсисом произнес визави.

— Если вы не будете пытаться это дело саботировать, то все обязательно получится. — максимально твердо и уверенно произнес Фрунзе.

Он прекрасно знал, что этот метод в 1942 году был применен в СССР, позволив существенно удешевить и ускорить выпуск орудийных стволов, сохранив их качество. Да еще и металл сэкономить. И ничего сверхъестественного там не было, иначе бы в условиях 1942 года его бы попросту не освоили.

Его собеседник промолчал.

Как-то обреченно вздохнул и опустил глаза. Верно понял — начальственный каприз придется исполнять со всем возможным рвением.

— Может так еще и снаряды лить? — нервно спросил начальник артиллерийского цеха после затяжной паузы. В какой-то мере даже злобно.

— Зачем? Там нужна горячая штамповка с последующей чистовой обточкой. Лучше всего с токарной обработкой по копиру, чтобы меньше брака. Во всяком случае для умеренных калибров.

Собеседник промолчал.

У них на заводе ничего подобного внедрено не было. И они оба это знали. И каждый снаряд обходился ой как не дешево, так как требовал слишком много механической обработки.

— Да ты не робей. — пихнул его в плечо Михаил Васильевич. — Эту задачу я поставил не перед вами. У нас сейчас на Красном Сормово развлекаются горячей штамповкой снарядов. И уже кое-что получается. С вас мы снаряды вообще планируем снять. Чтобы перегрузку снять.

— И на том спасибо, — с едкими нотками в голосе ответил собеседник.

— Нет, если завод настаивает, то мы можем пересмотреть этот вопрос.

— Нет, нет, — вполне искренне замахал руками начальник цеха. — Люди от усталости падают.

— Я знаю. Поэтому делаю все, чтобы облегчить ваш труд. И именно по этой причине прошу — отнеситесь очень серьезное к центробежному литью стволов. Это — рабочая технология. У нас просто нет по ней документации. Но она совершенно точно позволяет очень сильно облегчить изготовление стволов. Мы ведь сняли с вас и минометные мины, и гранаты для гранатомета, и 20-мм снаряды. Сняли же?

— Сняли.

— Вот. В наркомате прекрасно понимают — перегружены. И пытаются разгрузить, изыскивая все способы. Так что — не вороти нос. Для вас же стараемся.

— Возможна эта технология и хороша, но как быть с планом? Сами же потом спросите.

— Можешь считать это моим приказом. — произнес Михаил Васильевич.

После чего достал из планшета папку с планками. И шариковой ручкой набросал приказ. Письменно. В двух экземплярах. Подписал их. И один образец вручил начальнику цеха.

— Вот. Если кто будет голову морочить — покажешь. Сам видишь — мы уперлись. Производительность ни к черту. Опытных людей не хватает. А война на носу. Возможно даже серьезная. Поэтому нам нужно быть готовыми. Понял?

— Так точно, — убирая приказ в нагрудный карман, ответил визави.

Пошли дальше.

Михаил Васильевич хмурился.

РККА требовалось много хорошей артиллерии. Чего не могла обеспечить промышленность. Из-за чего ему пришлось пойти на определенные компромиссы. Например, он принципиально отказался от современных лафетов с раздвижными станинами. Они тяжелее. Они сложнее. Они дороже. Снижение веса было особенно важно. Критически. Во всяком случае до насыщения грузовиками и тягачами РККА. Для этих же целей он повсеместно внедрял дульный тормоз-компенсатор.

Также ради повышения подвижности он вводил обязательные рессоры для колес. Чтобы их можно было скорее перемещать по дорогам. Но из расчета довольно умеренных скоростей в районе до 30-35 км/ч, чтобы не потребовалось повышать прочность всего лафета. Ведь вибрации при быстром движении на него передавались. Даже сглаженные рессорами. И в районе 30-35 км/ч происходил определенный фазовый переход, когда требовалось начинать серьезно упрочнять всю конструкцию.

Ну и углы возвышения. Их отсыпали в достатке, чтобы компенсировать недостатки конструкций. Даже пушки у теперь имели сорок пять градусов «в гору». Гаубицы же и мортиры в среднем — до семидесяти. Что и гибкости придавало в применении, и дальности. Так как старые, царские еще системы, обычно не сильно «гнулись к небу». Слишком высока у «старорежимных» была тяга к драгомировской традиции стрельбы прямой наводкой.

На выходе получались достаточно спорные орудия с крайне узким горизонтальным сектором и развитым, а иной раз и чрезмерно развитым дульным тормозом. Однако легкие, подвижные и со вполне современными дистанциями огня.

Временное решение, понятно.

Позже, как получиться разгрести все эти проблемы, он планировал сделать для них нормальные лафеты и просто «переложить» стволы. Например, ему безумно хотелось сделать что-то в духе лафета от гаубицы Д-30 для 107-мм гаубицы. В сочетании с 5-тонным армейским грузовиком она должна была заиграть. Но насколько это реально — большой вопрос. Во всяком случае он пока даже технического задания на такие «три лапы» не давал. Потом. Все это — потом. Сейчас не жиру. Равно как и перспективные тяжелые осадные системы. С ними пока все было сложно, равно как и с морскими орудиями…

Хотя не все перспективные разработки были отброшены или заморожены. Отдельные вещи являлись слишком важным «долгостроем», чтобы их игнорировать.

Например, КБ Артемьева вела работу над неуправляемыми ракетами малого калибра и дальности. Чем-то в духе советских С-5 в плюс-минус том же калибре.

Раскрывающееся оперение. Твердотопливный двигатель. Ничего сильно сложного. Опытные образцы уже летали и показывали вполне приемлемую точность в районе 15-20 метров горизонтального рассеивания на километр. Вся проблема заключалась в массовом производстве. И даже не всей ракеты, а шашки твердотопливного двигателя. Никак не удавалось придумать, как делать их быстро и с устойчивым качеством.

Причем эта мелкая ракетка была своеобразной пробой пера перед большой работой. Например, над разного рода полевыми РСЗО. Потом. Сейчас же Артемьеву с командой требовалось «потренироваться на кошках», руку так сказать, набить.

Особняком перед ним маячил вопрос одноразовых реактивных ускорителей для самолетов. Чтобы перегруженными легче взлетать или со слишком коротких полос подниматься. Но это тоже — потом.

КБ Циолковского трудилось над более крупной и принципиально иной ракетой — уже на жидкостном топливе. И к нему Михаил Васильевич постарался «впихнуть» и Сергея Королева, и Фридриха Цандера и даже молодого Вернера фон Брауна. Иными словами — всех, кого смог вспомнить и найти из будущей «космической команды».

Задачу перед ними, правда, он ставил не такую грандиозную. Космос пока был лишь грезами. От них же он хотел, чтобы они слепили ракету с дальностью в 40-50 километров и полезным грузом в полтонны. Причем акцент они должны были сделать на точность полета, что было совсем не просто, кардинально усложняя задачу.

И тут пока «конь не валялся».

Совсем.

Они больше ругались и обсуждали теоретические задачи на каком-то удивительном языке. Смеси русского, немецкого и некой матерной синкретики совершенно интернационального толка. Во всяком случае даже Фрунзе иной раз узнавал новые обороты. А спорили они до хрипоты, теряя в моменте всякое ощущение реальности.

А вот Курчевский со своим КБ почти что завершил работу над 80-мм гранатометом. Задачу на 20-мм установкой Фрунзе ему благодушно отменил. Все равно он ей не занимался, сосредоточившись на более интересном для него проекте. И, надо сказать, у него вырисовывался довольно занятный образец, сильно напоминавший первую модель шведского Карла Густава.

Кумулятивных снарядов, правда, не было. Пока. Над ними пока велись опыты. И в боекомплект этой интересной поделки входили осколочная граната, фугасная и дымовая.

Интересно получилось. И даже уже почти готово для серийного производства. Но, пока, в силу перегруженности предприятий, не до него. Тем более, что в силу нехватки специфики предстоящего поля боя, применимо все это было только в отдельных штурмовых операциях. Ограниченно, то есть. Поэтому этот «козырь в рукаве» Фрунзе не спешил вынимать.

Выдав Курчевскому задание на создание, после доведения гранатомета, новых безоткатных систем. Теперь уже посерьезнее. Вроде 88 и 107-мм безоткатного орудия для вооружения высокомобильных частей и подразделений. С унификацией по снарядам с лицензированной немецкой зениткой и полевой гаубицей. В общем — Курчевский чувствовал себя «на коне» и трудился с немалым энтузиазмом.

КБ же Дьяконова занималось над станковым автоматическим гранатометом. Тоже 40-мм, как и ручной. Только выстрел другой, так как дальности требовалось обеспечить совсем иные. Но тут, как и с ракетой на жидком топливе — все только начиналось.

И в общем-то все. Остальные, даже безумно интересные артиллерийские системы, были отложены на потом. Увы и ах. Ресурсов на все не хватало…

Тем временем в Москве произошла довольно занятная встреча.

— Семен Иванов? — спросил директор завода вошедшего слесаря.

— Он самый, — неловко сжимая в руках картуз, ответил тот.

— Ты писал письмо Фрунзе?

— Какое письмо?

— В кабаке.

— Не писал я никакого письма.

— Значит запуганный и затравленный рабочий? Так что ли?

Тот промолчал, потупившись.

— С жильем что случилось?

— Сгорел же барак. После Рождества.

— По гулянке что ли?

— Пожарные сказали — провода электрические жар дали али искру.

— Провода, значит. А чего ко мне не пришел?

— Так… значится… мастер сказал, что…

— Мастер сказал, что я тебя уволю?

— Ну… он сказал, чтобы я не досаждал. И что, когда будет жилье, тогда и поселят.

Директор грязно выругался.

Свободные места в других бараках имелись, хоть и на пересчет. И погорельцев могли туда заселить при некотором желании. Только вот в ходе расследования оказалось, что кое-кто сдавал эти «койки» налево. Не лично мастер. Нет. Но ситуация получалась очень грязная. И тот бледный вид, какой директор имел на ковре у Фрунзе, когда его отчитывали за мелочную коррупцию и вредительство, он никогда не забудет. Особенно когда Артур Артузов, первый заместитель Дзержинского, не заявил, что берет этот вопрос под свой контроль.

— Ладно. Иди.

И слесарь Семен Иванов понуро пошел из кабинета. Лишь у самой дверь замер и тихо спросил:

— А жить-то где мне с семьей? Али увольняют?

— У секретаря возьми ордер и ключи.

— Вот спасибо! Вот славно! — запричитал он. Но директор лишь раздраженно махнул рукой, давая понять, что «аудиенция» закончилась.

Тот выскочил за дверь.

Осторожно ее прикрыл.

Взял у секретаря «бумажки». И обомлел.

Оказалось, что его заселяют не в барак, а в натуральное кирпичное общежитие. И еще, сверх того, ему полагается материальная компенсация за весь этот цирк. Ну и подъемные, чтобы после пожара как-то оправиться.

— Ну и письмо! — покачал он головой, пораженный эффектом.

— Да уж, заварил ты кашу, — усмехнулась секретарша.

— Я?

— Вон — в утренней газете написали, что нарком Обороны выступил с предложением развернуть массовое строительство для решения жилищного вопроса простых горожан. Дескать неустроенность эта подрывает дух резервистов и стойкость тылов в случае войны.

— Ух ты! Да не уж-то?!

— Сам почитай, — протянула она ему газету.

Семен взял газету, но прочитать ничего не смог. Залип на фотокарточке, напечатанной в газете. Там был портрет Михаила Васильевича Фрунзе. Да с такого ракурса и в таком невысоком качестве, что легко компенсировал грим, а потому был в целом узнаваем.

— Вот тебе и моторист… — покачал головой он.

— Что ты говоришь? — не поняла секретарша.

— Да моторист тот, что письмо писать нас подбил, он… вот, — ткнул он пальцем в газету. — Только тут он в форме.

— Как-как ты говоришь? — переспросил вышедшей из кабинета директор.

— Сказываю — вот с ним мы в кабаке сидели. Он нас письмо Фрунзе и подбил писать. У меня на лица хорошая память. Тут его правда не точно изобразили. Но он. Точно он. Неужто действительно с наркомом пива попить довелось?

— Слухи по Москве уже давно ходят, — усмехнувшись, произнес директор. — А я еще, когда он меня на ковер вызвал, гадал — отчего у него руки в отработке. Ладно. Иди. Сегодня у тебя выходной. Заселяйся…

Глава 6

1928 год, февраль, 17. Москва

Относительно небольшой зал был заполнен серьезными мужчинами в военной форме. Ни одного случайного человека — каждый присутствовавший был важен и нужен для дела. Более того — к залу этому посторонних не подпускали: в радиусе двадцати-тридцати метров от него все помещения освободили от людей и выставили постовых. Окружив таким образом своеобразной полосой отчуждения.

Фрунзе часто так делал, проводя секретные совещания. Причем не в одном конкретном месте, опасаясь монтажа там какого-нибудь звукозаписывающего оборудования. Нет. Каждый раз — место было новым. И о помещении для проведения такого совещания сообщалось за полчаса до его начала, людям, собранным на специальной контрольной точке. Может быть это и были излишние меры, но Михаил Васильевич все равно — перестраховывался. Сорвать задуманное из-за того, что лишние слова утекли куда-нибудь через английскую разведку, хотелось меньше всего.

Понятно дело, что главное уязвимое место — это всегда сами люди. Но эти ребята у него в болтунах или ненадежных не числились. Он ведь загодя постарался каждого проверить. Просто стравливая через него интересные и уникальные «совершенно-секретные» сведения. И смотрел — всплывет или нет? Причем сведения такие, что те же англичане или французы были просто обязаны отреагировать. Сто процентной гарантии такой подход не давал, но открытых шпионов отсеивал. Да и вообще — позволяло понаблюдать за важными сотрудниками…

Эти люди тихо переговаривались, ожидая начала совещания.

Нарком же опаздывал.

Банальность — живут скрутило. Хотя скажут, скажут обязательно какую-нибудь гадость. Зазнался или еще что.

Наконец он вошел быстрым шагом в помещение.

Все замолчали.

— Здравствуйте товарищи, — бросил он на ходу, направившись к своему месту.

В ответ раздались встречные приветствия.

— Что вы такие кислые сидите?

— Так Михаил Васильевич, все устали. — ответил Триандафиллов.

— Устали. — фыркнул нарком. — Вот скажите, вы знаете, почему у гориллы такие ноздри большие?

— Никак нет.

— Это же элементарно, Владимир. Ты пальцы его видел? Как колбаски. Вот и попробуй такими в маленьком носу поковыряться.

В помещение заулыбались.

Фрунзе рассказал еще несколько анекдотов. Начались смешки. Да и вообще потеплело как-то.

— Ладно. Пошутили. Пора и к делу. Ну что Сергей Сергеевич, — обратился нарком к начальнику Генерального штаба Каменеву, — докладывайте, как у нас обстоят дела.

— Планы по развертыванию и комплектованию четырех корпусов[10] постоянной готовности мы завершим в марте. Если предприятия не будут срывать поставки.

— Только предприятия?

— Да. Личным составом они укомплектованы полностью. Подготовка в целом удовлетворительная или выше. Вооружение все необходимое имеется, как и оперативные запасы боеприпасов, топлива и прочего.

— А с чем затык?

— Грузовики. Планы бы выполнили раньше, но активные учебные мероприятия привели к выходу из строя некоторого количества грузовиков. Из-за чего пришлось запрашивать их сверх лимита. Осталось около 12 процентов дефицита.

Фрунзе кивнул, делая у себя пометку.

— Что с БТГ[11]?

— Развернуто и полностью укомплектовано восемь таких батальонов, сведенных для оперативного управления в три бригады.

— Восемь БТГ и три бригады? На девятую у нас техники не хватает[12]?

— Личного состава. Просто не успели подготовить. Заявленные нормы квалификации достаточно высоки. У нас попросту пока еще нет ни командиров, ни военных специалистов, ни прочего подходящего личного состава. Вы ведь требования для них выставили — едва ли не как для спецназа.

— И что, резервы для восполнения потерь не сформированы?

— Мы работаем над этим. К июню ожидаем десять процентов резерва по военным специалистам и пять — по младшему и среднему командному составу. Как раз из свежих выпускников училищ и курсов.

— Девятую БТГ не получиться сформировать до конца весны?

— Никак нет. Если только фиктивную. Но она станет обременением, — вместо Каменева ответил его первый заместитель — Триандафиллов.

— А просто моторизованную часть?

— Возможно. Точно пока сказать не могу.

— Доложите мне в течение трех дней. Само собой, держа в уме приоритет по резерву дефицитных специальностей. Это важнее.

— Так точно.

— Что у нас с легкими силами[13]?

— Развернуто 72 отдельных рот и 9 батальонов. Сейчас мы работаем над оперативным управлением этими силами. Формируем штабы сводных частей.

— Проблемы?

— Радиосвязь. Остро не хватает специалистов. Мы выгребли все для корпусов и особенно БТГ. Готовим. Ожидаем, что к маю около семидесяти процентов закроем. К июлю — все сто.

— А артиллерия? Вы решили вопрос усиления ею легких сил?

— Все упирается в наличие грузовиков. Мы решили на каждый легкий батальон выделять по батарее 76-мм легких гаубиц.

— А конные упряжки?

— Они не будут поспевать за велосипедистами и мотоциклистами. А отставшая артиллерия — это утраченная артиллерия.

— Какие-то ориентиры?

— Мы ожидаем к маю, край июню, закрыть этот вопрос по 9 легким батальонам. Но мы ведь продолжаем развертывать легкие силы…

— А в роты?

— Пока мы туда не можем поставить ничего. Все упирается в грузовики. Их остро не хватает. Переход на новые трехосные грузовики снизило производство «полуторок» и сорвало многие наши планы. Тот же выпуск бронеавтомобилей. Мы ими хотели придавать легким силам, но план по их производству отстает на сорок семь процентов. И как там все сложится — пока не ясно.

— Ладно. — дернул щекой Фрунзе — это был камень в его огород. — Кстати, что там с трехосными грузовиками? В войска они начали поступать?

— Первые семнадцать машин приняли. Передали артиллеристам.

— А бронеавтомобили на их основе?

— Им пока платформ не хватает.

— Они разработаны?

— Да. Пока только базовый с 76-мм легкой гаубицей и спаренным с ней 7,92-мм пулеметом в башне. Все остальные варианты в разработке.

— Испытания пройдены?

— Полностью. Весь цикл.

— Тогда перенаправьте платформы с завода на это дело. Столько, сколько потребуется.

— А грузовики?

— Бронеавтомобили важнее. Или вы учитывали эти 5-тонные грузовики в планах укомплектования корпусов?

— Никак нет. Они идут сверх плана. Сами видите — их пока немного и как пойдет наращивание их выпуска — не ясно. Проблем пока хватает.

— Вот и хорошо. Пускай из них делают столько бронеавтомобилей, сколько успеют. И нужно ускорить зенитную САУ на их основе. Тоже очень полезный вариант. Его бы я в БТГ по возможности направил.

— Слушаюсь. — произнес Триандафиллов, делая пометки у себя в блокноте.

— Что с лояльными территориальными частями?

— Здесь все интересно… — начал вещать Каменев с куда большим энтузиазмом.

Он не был сторонником идеи частей постоянной готовности. И считал, что СССР нужна большая призывная армия. Поэтому куда охотнее уделял время именно всем этим учебным и территориальным формированиям. Да еще и лоббируя создание хотя бы полков старого образца, а лучше дивизий. Ну, это когда у части есть ядро командного состава, все остальное же меняется в рамках текучки. Младший и средний начальствующий состав проходит обязательную службу после училищ или курсов после высшего образования, а нижние чины — это призывники.

И надо сказать — давил он вполне успешно. Настолько, что Фрунзе подписал приказ о создании трех таких дивизий с 1 июня. На базе территориальных частей. Но при условии, что корпуса постоянной готовности и БТГ будут развернуты как надо. А то знает он как любят иной раз манкировать своими обязанности увлеченные люди…

С территориальными частями все было ожидаемо. Низкая или очень низкая выучка. Слабое оснащение и вооружение.

Все было по старинке.

Ну, почти.

Потому что дешевый самозарядный карабин поступал в них в достаточном количестве. Позволив к началу 1928 года изъять на мобилизационные склады все «трехлинейки» и прочее.

Пулеметы тоже туда поступали нормальные.

А вот артиллерия… тут да, тут все было плохо. Новых систем на их долю не хватало[14]. И приходилось применять старые орудия. Те же трехдюймовки. Заодно потихоньку сжигая запасы накопленных для них боеприпасов.

Но даже такого добра не хватало персонала, способного с ним управляться. Отдельные артиллерийские учебно-территориальные полки были созданы только под Ленинградом, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. И все. Еще хотелось как-то усилить Кавказ. Но на него уже сил не оставалось и там приходилось ограничиваться лишь легкими вооружениями…

— Артур Христианович, — обратился Фрунзе к Артузову, — а что у нас у поляков происходит? Удалось уточнить численность их полевой армии?

— 273 тысяч 241 солдат и офицеров, — рапортовал он. — На первое января сего года численность была такая. Они сведены в оперативное управление четырех армий: 1-ой, 2-ой, 3-ей и резервной.

— Откуда же такая точность?

— От французов, — улыбнулся он. — Мы задействовали наши связи в эмигрантской среде и сумели получить копию отчета, переданного поляками французам. Вряд ли они там сильно грешили против истины. Это не в их интересах в текущей ситуации.

— А мобилизационный резерв?

— Здесь ясности меньше. Они утверждают, что 1,5 миллиона. Но товарищи считают это абсурдом.

— Почему?

— Население Польши сейчас, — произнес Шапошников, — около тридцати миллионов. Полтора миллиона — это пять процентов населения. В теории возможно мобилизовать и больше, но на практике — это очень много. Дело в том, что Польша сильно пострадала от Империалистической войны. Точной статистики у нас нет. Поэтому мы отталкивались в оценке от косвенных сведений — от послевоенного прироста, которые составил три-четыре миллиона человек за восемь лет. Что позволило оценить количество мужчин репродуктивного возраста. Приблизительно.

— Мы немного сгладили оценку, — добавил Триандафиллов. — Где-то больше, где-то меньше рождается, у кого-то вообще детей нет. Кроме того — возвратилось часть эммигрантов. Сравнив эти данные с довоенной царской статистикой, мы пришли к выводу, что Польша реально в состоянии мобилизовать от одного до двух процентов населения.

— Сохранив хоть какие-то тылы, — подытожил Шапошников. — И скорее один процент, нежели два. То есть, их реальный мобилизационный потенциал около трехсот, максимум шестисот тысяч.

— Разумно, — кивнул Фрунзе, принимая доводы.

— Это очень много, — вклинился Каменев. — И я предлагаю начать под любыми предлогами формировать дивизии. Обычные стрелковые дивизии. Например, для защиты Кавказа, Средней Азии или Дальнего Востока.

— Вы хотите, чтобы поляки не напали?

— Но их вдвое больше!

— А мы в несколько раз лучше вооружены, чем они. Любая наша пехотная рота имеет огневую мощь, сравнимую у них с батальоном, а то и больше.

— Может быть начать плановые сборы резервистов? — не унимался Сергей Сергеевич.

— На переподготовку?

— Именно. Это, считай, скрытая мобилизация.

Михаил Васильевич задумался.

— Хорошо. Давайте с 1 апреля ее и начнем. Трехмесячные учебные сборы резервистов. С Украины. Вывозите только их вглубь Союза. Например, в лагеря Поволжья или еще куда. Подумайте над этим.

— А они поедут? — усмехнулся Артузов.

— До тех пор, пока компартия УССР не решилась на отделение у них оснований отказывать не имеется. Например, у нас есть серьезные проблемы в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Хунхузы ведь и басмачи все еще представляют угрозу. Да и Амануллы хан просит помощи в Афганистане. Вот, кстати, Сергей Сергеевич, в Среднюю Азию их и вывозите. Там переводите их со сборов на полноценную мобилизацию и формируйте части. Полки да батальоны для начала. С перспективой в 1929 году пошалить.

— Горнострелковые? Там ведь одни сплошные горы.

— Вообще отлично! Именно их. Там как раз потребуется много общей подготовки. И оружие им долго выдавать в руки будет не нужно.

— Будем много уклонистов, — заметил Шапошников.

— Это не так важно. Главное, чтобы ребят эти авантюристы в качестве пушечного мяса не решили использовать. Вытащим хотя бы сто тысяч — уже отлично. Ладно. С этим решили. Что там у поляков по оружию?

— Его везут. Много. Разного. Через Данциг. — сразу как-то помрачнел Артузов. — Оценить не представляется возможным. Агентурной сети у нас там нет. Во всяком случае — серьезной, достаточной для получения оперативных сведений. Да и бардак. Скорее всего правительство Польши само не знает, сколько у них чего есть сейчас.

— Румыния будет участвовать?

— Вряд ли. Ради чего? Защищать независимость УССР им не с руки. Какие-то интересы у них есть только в южной Бессарабии. В частности, они не отказались бы забрать Одессу. Но кто ж им даст? Англичане и французы, насколько я знаю, резко против. В остальном им незачем сражаться. Цели нет.

— А если она появиться?

— Тысяч сто они выставят. Плюс по мобилизации еще столько, край двести. Не по людям. По оружию, которого тупо нет. Но подготовка у них никакая. Да и их никто не планирует использовать — поставок вооружения нет. И быстро его не завести.

— Ясно. А наши «прибалтийские тигры»?

— Примерно три дивизии на всех. После мобилизации. Да, у них есть определенные территориальные интересы, но незначительные. И в войну они вступят только в том случае, если увидят, что мы проигрываем. Финляндия — аналогична. Финны очень мотивированы и заряжены национализмом, но их всего три миллиона. Даже если мобилизовать шесть процентов, то есть, хватать всех подряд подходящего возраста, то сто восемьдесят тысяч. Но оружия хватит едва на две-три дивизии. Да и указанная численность мобилизационного резерва носит теоретический характер — подготовленного резерва у них по сути нет. Во всяком случае — пока.

— С Маннергеймом удалось переговорить?

— Да. И он решительно против войны. Опасается повторения приснопамятной Парагвайской войны[15] в случае серьезного конфликта с нами. Хотя горячие головы в Хельсинки имеются, жаждущие отрезать у нас всю Карелию и Кольский полуостров. Однако единства в финском обществе нет. И, как я уже сказал, в войну они полезут только если увидят — мы ее проигрываем. Причем явно и решительно. Чтобы отхватить свой кусок пирога. Как и эти, как вы говорите «прибалтийские тигры».

— Насколько вероятно, что в войну вступят англичане или французы?

— Сложно сказать. Их общество к войне не готово. Оно все еще очень уставшее от Империалистической мясорубки. В народе превалируют сильные пацифистские настроения.

— Но, если впишутся нам конец?

— Именно так, — кивнул Каменев. — Их флот легко размажет нас на Балтике. Походя. Не заметив нашего сопротивления. После чего перебросят дивизий пятьдесят. И все. Нам их останавливать нечем. Тем более, что десант они высадят либо в Прибалтике, либо в Финляндии. И довольно быстро отрежут, а возможно и возьмут Ленинград. А там наши основные военные производства.

— И мы окажемся в ситуации белогвардейцев, — мрачно заметил Михаил Васильевич, — за тем исключением, что нас никто оружием с боеприпасами поддерживать не станет.

— Да.

— К счастью ни англичане, ни французы не рвутся в бой. — встрял Артузов. — Я почти уверен, что даже если мы начнем топить их корабли, не факт, что они решатся объявить нам войну. Хотя я не рекомендовал бы так поступать. Мины поставить у берегов поляков можно. А вот открывать огонь и топить их транспорты или охранение открыто — нет. Рискованно. Могут и психануть.

— А США с Японией что?

— Тут все хорошо. США спит и видит занять Владивосток. И через него осваивать наш Дальний Восток с Сибирью. У японцев аналогичные интересы. Поэтому они друг друга сдерживают. Они собственно и не смогли развернуться в годы Гражданской из-за этого. Поэтому я почти уверен — они будут сидеть тихо. И проблемы нам если и создадут, то китайцы. Но с ними у нас относительно нормальные отношения. Мы вывели инструкторов, перестали поддерживать компартию Китая и оснований бодаться с нами у них нет. Хотя англичане могут это простимулировать и тут никаких гарантий.

— Мда… — подвел итог Фрунзе. — Не так все плохо.

— Мы ведем опасную игру Михаил Васильевич, — возразил Каменев.

— Кто не рискует, тот не пьет… хм… питательный раствор через трубочку в реанимации.

Слащев нервно хохотнул, а Каменев поморщился.

— Не смешно.

— У нас огневая мощь превосходит их в несколько раз.

— Мы не знаем этого доподлинно, — заметил Артузов. — Англичане и французы поставляют им много оружия.

— И они уже изменили штатное расписание частей и подразделений?

— Насколько я знаю, нет.

— Значит они укомплектованы как Российская Императорская армия конца Империалистической войны. С поправкой на ветер. Французы и англичане им бы подсобили, но у них и у самих эти штатные расписания довольно архаичные. Так что, эти вооружения скорее идут на мобилизационные склады.

— Танков много.

— Рено?

— И «ромбы».

— Ну и ладно, — махнул он рукой. — Они же картонные. Зря, что ли, мы патроны с бронебойными пулями изготавливаем?

Основным противотанковым средством РККА являлась 13-мм крупнокалиберная винтовка. Пробивавшая со ста метров около 22 мм брони[16]. Не бог весть что, но этого за глаза хватало для поражения любых серийных танков тех лет.

Им в поддержку шли 13-мм пулеметы и 76-мм легкие гаубицы, способные неприятно покарать практически любую бронетехнику неприятеля. Фугас массой в 6,5 кг для 8-12-мм брони был во многом ультимативным «подарком». И где не хватало энергии самого снаряда аукнется полтора килограмма взрывчатки. Для клепаных корпусов из тонких броневых пластин — такого подарка хватало с запасом.

Ну и, наконец, был налажен выпуск 7,92-мм бронебойных пуль для ручных пулеметов. Ту самую немецкую пулю «К», которая в годы Первой Мировой войны вполне уверенно пробивала около 10-12-мм брони на небольших дистанциях.

Так что Фрунзе был спокоен.

Противотанковых средств в войсках хватало. И максимум что с бойцами могло случиться — это паника и танкобоязнь. Но тут уж ничего не попишешь. Во всяком случае — сейчас. Ввести в каждую дивизию, а лучше полк маленький отряд САУ для огневой и моральной поддержки он пока не мог. Даже в войсках постоянной готовности. Да и, наверное, никто не смог бы. И придется играть эту партию с тем, что есть…

Глава 7

1928 год, март 13. Московская область

Автомобиль Михаила Васильевича остановился на обочине. Равно как и остальной кортеж. Пропуская идущую навстречу колонну велосипедистов.

Не спортсменов.

И даже не дачников.

Это продвигался легкий батальон на учениях. Снег еще толком не сошел, и земля не успела раскиснуть. Поэтому пользовались моментом, чтобы лишний раз потренировать бойцов в условиях, максимально приближенных к боевым.

Фрунзе не выходил из машины. Равно как и его люди. Просто смотрел в окно, наблюдая за пыхтящими бойцами, упорно крутящими педали тяжелых, армейских велосипедов.

— Надо будет подумать над планетарной передачей, — тихо произнес нарком.

— Что? — переспросил адъютант[17], также увлеченный зрелищем.

— Запиши, и завтра напомни мне кому-нибудь поставить задачу — разработать планетарную передачу для модернизации этих велосипедов. Вон как тяжело идут.

— Слушаюсь, — козырнул адъютант, делая запись в блокноте.

Легкий батальон состоял из трех пехотных рот, пулеметной роты, дивизиона 80-мм минометов и в целом по своему составу полностью совпадал с прочими пехотными батальонами частей постоянной готовности. По штатному расписанию и вооружению. То есть, имел сверх указанного и 7,92-мм пулеметы станковые да ручные, и 6,5-мм легкие пулеметы, и 13-мм винтовки, и 40-мм ручные гранатометы, и 60-мм минометы, и егерские карабины. Ну и, само собой, 6,5-мм самозарядные карабины, выступавшие основным индивидуальным стрелковым оружием бойцов.

Однако, в отличие от обычного пехотного батальона, эти все ребята передвигались на велосипедах. Обоз же перевозили на бортовых мотоциклах — «муравьях», веломобилях и в отдельных случаях легких грузовиках. Благо, что он был невеликим. Его специально «обкорнали» с целью максимально повысить подвижность. Да и велосипеды рядовых бойцов были увешаны как ослики всяким разным.

Численность такого батальона полная по штату составляла 362 человека. Ничего удивительного или странного. Однако этот батальон мог на равных вести бой едва ли не с целым полком «местного разлива» просто за счет подавляющего огневого превосходства. Комплексного. Ему даже были в целом не сильно страшны легкие танки и бронеавтомобили. Ну… страшны конечно. Но способы с ними справиться имелись. И вполне действенные.

Велосипедисты проскочили.

— Трогай, — наконец приказал Фрунзе.

Так-то он мог и не пропускать их. Усложнив учения. Но… ему захотелось. Просто захотелось. Заодно понаблюдав за тем, как они крутят педали.

И не зря.

Вон — про планетарную передачу вспомнил. Так-то вообще это из головы вылетело. Может быть это и удорожало велосипеды. Но резко снижало утомляемость бойцов. А значит поднимало подвижность таких частей. Да и удорожание копеечное. Михаил Васильевич же ясно понимал — экономия на спичках никогда и никого до добра не доводила. Особенно в отношении личного состава.

Но отъехал кортеж недалеко.

На железнодорожном переезде был опущен шлагбаум и стоял дежурный.

Минута.

Две.

И наконец перед машинами под всеми парами пролетел паровоз, увлекая за собой вагоны.

Михаил Васильевич аж залюбовался на то, как чинно и аккуратно все прошло. Даже дежурный и тот выглядел опрятно и ухоженно. И таки перекрыл вовремя шлагбаумами переезд. А ведь еще пару лет назад такой расторопности было бы поискать. Слово аварийность выступало синоним железных дорог, а железные дороги — аварийности. И это выглядело ничуть не смешно.

Казалось, словно у поездов «земля под ногами горит»[18].

Словно они прокляты…

После вдумчивого изучения ситуации удалось разложить сложную и, казалось, безнадежную проблему на несколько простых компонентов.

Первым делом всплыла компетентность персонала. А точнее ее крайне низкий показатель. За время Гражданской и последующие годы всяких чудес оказалось, что с железных дорог вымыто слишком много компетентных сотрудников. На всех уровнях. Особенно, конечно, с руководящих постов. Кто-то погиб. Кто-то эмигрировал. Кто-то оказался уволен или репрессирован[19]. Как следствие — бардак и вопиющая безграмотность.

Потом всплыл фактор безответственности.

Внезапно оказалось, что всегда можно «перевести стрелки» и свалить вину за аварию на кого-то иного. Получалось как в присказке Джона Кеннеди: «у победы тысяча отцов, а поражение — всегда сирота». В крайнем случае «крайними» оказывались беспартийные. Особенно если они занимали хоть сколь-либо значимую должность. Здесь партийный билет выступал точно такой же «броней», как и в других местах.

И тут нужно понимать — безответственность тянула за собой такие вещи, как необязательность, а также полный разлад трудовой дисциплины. Но с этим, впрочем, плохо было везде в Союзе в те годы. А ведь тут еще «стахановства» не успели завезти из-за которого доля брака, ошибок и общей аварийности в оригинальной истории взлетела в небеса.

А потом удалось выяснить главное. Вся эта аварийность была ничем иным, как одной сплошной «операцией Ы». Ведь товар, который гиб в железнодорожных катастрофах, списывали. А его в вагон можно и не загружать весь. Или вместо него какой-нибудь фигни «отсыпать».

У Фрунзе с Дзержинским волосы дыбом встали, когда они осознали масштаб всей этой финансовой махинации. Причем, что забавно, воровали едва ли пятую часть уничтоженного имущества. Остальное честно шло под откос. Логика была проста — если в вагон загрузить не десять, а, например, восемь тонн того же сахара, то по рассыпавшемуся товару этого будет не понять.

И что самое печальное — всем этим «бизнесом» руководили чиновники, по цепочке уходящие на самый верх. В ЦК и наркоматы. Само собой, работая не в одиночку, а в рамках сговора с кучей людей. Ведь эти «левые» товары требовалось куда-то вывезти, а потом как-то продать. Причем так, чтобы вопросов это вызывало минимум.

А дальше?

А что дальше?

Началась методичная работа.

Прежде всего было внедрено правило, которое в оригинальной истории ввел Каганович: «У каждой аварии есть имя, фамилия и отчество». То есть, ввели личную ответственность за эти катастрофы. А чтобы избавиться от стрелочников внедрили табель, согласно которому у каждой конкретной операции имелся конкретный человек, за нее отвечающий. За любую. Вообще. В принципе. Даже за не забитый костыль в шпалу или обосранный общественный туалет на вокзале.

Не без перегибов.

Не без формализма.

Но «отмазываться» стало резко сложнее.

Также в 1926 году были открыты для нижних чинов вечерние школы. В изрядном количестве. И их всех там обязали учиться, чтобы поднять свой уровень до некоего минимального предела, сообразно должности. Угрожая карами вплоть до увольнения за отказ или ненадлежащее отношение к занятиям. За успехи же и рвение поощряли, в том числе рублем. А с 1927 года весь руководящий состав, как и в армии, перевели на статус «исполняющих обязанности». И вручили дорожную карту учебного процесса. Хотя, конечно, куда более скромную, чем армейцам.

Но главное — ударили по первопричине этой чудовищной аварийности. Ведь Феликс Эдмундович уже в 1926 году начал заниматься чисткой ОГПУ и косвенно остального НКВД. Из-за чего многие схемы хищения рассыпались. Да и партийные функционеры стали нервничать, осторожничать. Особенно после Уральской спецоперации. Что привело к заметному снижению их жадности и оборотистости. И, как следствие, кардинальному сокращению аварий на железной дороге.

В оригинальной истории этим вопросом в середине 1930-х занимался Каганович. И лютовал он невероятно. Однако результатов добился умеренных, главным из которых стало внедрение с 1 января 1936 года новой системы классификации этих всех происшествий. Позволяющей большую часть проблем понизить рангом и вывести за скобки.

Ну а что? Удобно.

Не можешь изменить положение? Изменить свое отношение к нему. Хотя, конечно, аварийность он в какой-то степени приглушил[20]. Серьезно, хотя и не кардинально. В том числе и потому, что первопричину не устранил. И железная дорога оставалась одним из главных инструментов массовых хищений в Союзе до самого его последнего вздоха.

Конечно, материальная часть железной дороги в 1920-е была не лучшая. Проблемная. Хватало изношенных рельсов и сгнивших шпал. Имелись поврежденные насыпи. Да и подвижной состав не отличался блистательным состоянием.

Это все, бесспорно.

Но одно второму не третье. Проблемы эти были разные и если и связанны, то в иной зависимости. Потому как ненадлежащее состояние материальной части являлось следствием совершенно варварской и бестолковой эксплуатации[21]. А никак не наоборот.

Да, весной 1928 года ситуация на железной дороге была все еще плачевной. Но плачевной, а не катастрофичной, как весной 1926 года. И это практически сразу аукнулось, найдя отражение в экономике. «Нарисовав» буквально из воздуха прирост в целых семь процентов ВВП. Какая связь? Так ведь ВВП по своей сути это что? Правильно. Добавленная стоимость. То есть, совокупный объем произведенных товаров и услуг в некоем денежном выражении. А тут раз — и огромные массы товаров перестали «испаряться» на железных дорогах. Да и подвижной состав теперь уничтожался не столь лютым образом.

Профит.

Теперь главное было не останавливаться. Потому что Михаил Васильевич подозревал — из железной дороги можно выжать еще столько же ВВП. Минимум.

А это важно.

Это очень важно.

Категорически важно.

Формально то ВВП на хлеб не намажешь. Он ведь не более чем оценка развития экономики. Одна из плоскостей, позволяющая отметить количественные изменения…

Михаил Васильевич, хоть и был вроде как наркомом обороны, но делал для развития экономики очень много. Под соусом «подготовки армии к войне», разумеется. И «идеей фикс» его экономической политики стало создание «защищенной экономической зоны» в Волго-Камском бассейне.

Ведь для развития промышленности очень важен транспорт. И чем дешевле он будет, тем лучше. Поэтому Михаил Васильевич и выбрал эту речную магистраль, объединяющую огромную территорию Союза.

Да, зимой она замерзала. Должна замерзать. Но для обеспечения судоходства планировалось держать открытым фарватер. Для чего по задумке хватило бы относительно небольшого парка речных ледоколов и постоянного движения кораблей. Ежедневного. Чтобы река просто не успевала замерзнуть. То есть, он собирался поступать примерно также, как и в Санкт-Петербурге XXI века, где вставший лед не становился поводом прекратить грузоперевозки по Неве.

Для этих целей уже строили типовые корабли класса море-река в форм-факторе 100х10х5. То есть, при длине в сто метров они имели ширину в десять и осадку в пять. Плюс — укрепленный борт по ватерлинии и носовую оконечность, подходящую для вскрытия тонкого льда.

А чтобы обеспечить «вход и выход» с этой генеральной коммуникации ударно вели строительство Беломор-Балтийского канала. Совсем непохожего на тот, что был возведен в оригинальной истории. В первую очередь из-за расчета на совершенной иную пропускную способность и эксплуатацию круглый год. По возможности, конечно.

На его возведении к марту 1928 года трудилось уже около 40 тысяч вольнонаемных работников при 1241 единице различной технике. Тут были и земснаряды, и баржи, и экскаваторы, и грузовики, и трактора. Да еще вдоль «нитки» канала тянулась железная дорога. Плюс девять трудовых отрядов из заключенных шли с некоторым опережением строительства и проводили подготовительные работы. В первую очередь расчистку земли и заготовку дров…

Шлюзы, которые создавались на этом канале, позволяли пропускать корабли длиной до 300, шириной до 30 и осадкой до 10 метров. С оглядкой на габариты линкоров и авианосцев ближайших десятилетий. Потому что Михаил Васильевич видел эту транспортную магистраль не только важнейшей экономической артерией, но и военно-стратегической. Считая, что пока флот разделен на маленькие изолированные фрагменты, СССР не будет в состоянии создать что-то вменяемое в плане ВМФ. Это попросту нереально. Ни одна экономика не потянула бы создание ТАКОГО количества боевых кораблей...

Так что Беломор-Балтийский канал становился «северным мостиком» в Волжскую магистраль. С юга же Михаил Васильевич собирался реализовывать Кума-Камычский проект. Большой канал по естественной впадине. Несмотря на больший объем работ, ее выходило и проще, и дешевле построить, чем канал в районе Царицына. Ведь для него требовалось создать и связанную инфраструктуру из водохранилищ. Что совсем не просто и не дешево.

Фарватер же самой Волги на большей части генеральной магистрали и так позволял проводить крупные корабли. А там, где это было невозможно, его планировали углубить. Ну поставить несколько небольших водохранилищ…

Понятно, что разом Союз потянуть это все строительство не мог. Но был составлен план строительства с детальной дорожной картой. И он методично выполнялся, находясь под личным контролем Фрунзе с еженедельным отчетом.

Оплачивались эти работы примерно на 70% трудовыми векселями, равно как и продолжающее нарастать дорожное строительство. Что позволяло довольно сильно кумулятивно прогревать экономику, не опасаясь запустить инфляцию по основной валюте.

Другой важнейшей компонентой развитого промышленного района, является дешевая энергия. Много дешевой энергии. Без которой любое производство, даже самое продвинутое, могло превратиться в тыкву. Ну, как та карета Золушки.

Этот вопрос решался с одной стороны каскадом небольших электростанций бассейна Камы. С другой стороны — нефтью. Ее ведь завозили танкерами с Кавказа. Дешевую. Доступную. Много. Ну и потихоньку пытались освоить добычу местной. Хотя и более дорогой.

Но если к местной нефти относились больше как к баловству из-за ее цены, то вот к добыче природного газа — напротив — крайне серьезно. Ведь Волго-Камский бассейн был вполне насыщен месторождениями этого ценного топлива. И труб огромной протяженности для его использования прокладывать не требовалось. Предприятия же вот — под боком и создавались. Да и, за Уралом лежала Западная Сибирь с ее чрезвычайно богатыми месторождениями Ямало-Ненецкого автономного округа. Причем, что примечательно, об этом уже знал не только сам нарком, но и все руководство СССР. Аукнулись экспедиции геологов-разведчиков. Михаил Васильевич ведь знал куда их отправлять.

Таким образом Фрунзе пытался создать что-то в духе Рурского района размером с пару Германий. Держа в уме возможность подвоза продукции горно-обогатительных комбинатов со среднего течения Днепра и угля с Донбасса. Поначалу по железной дороги, а потом и по Кумо-Манычскому каналу, как его построят. Хотя особой нужды в этом не было. Урал сам по себе был неплох в плане сырьевой базы. Да и металлургию Фрунзе старался развивать электрическую, что также было у него определенной идеей-фикс. А значит уголь Донбасса уже не выглядел таким востребованным.

Да, это тормозило стремительное увеличение выплавки чугуна и стали, но существенно увеличивало их качество. А в перспективе и снижало стоимость. Во всяком случае, после введения в эксплуатацию основных ГЭС в Камском бассейне и резкого сокращения стоимости электричества...

— Ну какой вы нарком обороны? — улыбался Луначарский во время очередной беседы. — Вы ведь по сути всей страной управляете. По сути в стране ничего серьезное не решается без вашего ведома и участия.

— Вы меня еще назовите диктатором.

— А отчего же не назвать? — хохотнул тот, сохраняя полную серьезность взгляда. От чего Фрунзе нервно усмехнулся. Наверное, слишком нервно, так как ему вспомнился Саша Барон Коэн и его замечательный фильм «Диктатор». Даже подбородок пощупал, проверяя — не выросла ли у него такая же бесподобная борода.

Луначарский же, воспользовавшись моментом, снова затеял свой разговор о президенте. В который раз. И, казалось, что всерьез. Во всяком случае военная контрразведка докладывала наркому о росте бесед в среде простых граждан на эту тему. Кто-то целенаправленно «вкидывал» эту идею в массы. И кажется Фрунзе знал лично этого «кого-то».

Что забавно.

В оригинальной истории Луначарский трудился над созданием культа Ленина и Сталина, обеспечивая замещение Советов и аппарата правительства партией. То есть, не нытьем так катаньем пытался оформить единую и максимально непротиворечивую вертикаль власти. В обход идеологических противоречий Союза.

Здесь же, приняв новые правила игры, просто изменился акценты.

Партия стремительно слабела. И Луначарский, чутко оценив ситуацию, стал продвигать обычные государственные институты. А вместе с ними и роль формального лидера, без которой, видимо, не мыслил себе страну. Монархия была в 1928 году едва ли реальной. Для диктатуры не подходили объективные условия. Вот он и уцепился за идею президента. Особенно после сбора постоянного действующего Верховного совета СССР, сиречь парламента, в котором он стали играть очень важную роль…

Глава 8

1928 год, март 19. Подмосковье

Валерий Павлович Чкалов сидел за штурвалом нового самолета.

Полет проходил нормально.

Обычный полет, каковых за время испытаний нужно сделать великое множество. Проезда и подлеты остались позади. И теперь можно было летать. Пока осторожно. Максимально осторожно, прощупывая и изучая новых двухмоторный самолет Поликарпова.

Поворот.

И он заметил внизу, у аэродрома приметный кортеж наркома. Что пробудило в Чкалове чертенка. И он заложил довольно крутой вираж, да еще со значительным снижением. Так, чтобы пройти рядом с кортежем на минимальной высоте.

— Падает? — ахнул начальник испытательного аэродрома.

— Чкалов? — переспросил Фрунзе. — За штурвалом ведь он, так?

— Так. Он.

— Тогда дурачится. — улыбнулся нарком и помахал ручкой воздушному хулигану, когда тот был уже близко. Рядом, правда, стоял начальник аэродрома и грозил ему кулаком. Что создавало определенный диссонанс.

Тот пролетел совсем недалеко. Метрах в пятидесяти и прекрасно все видел. И тоже помахал рукой, рискуя утратить управление над самолетом.

После чего, вдохновленный вроде как одобрением наркома, занялся форменным безрассудством — начал крутить фигуры пилотажа, в том числе и высшего. Испытания должны были проходить последовательно, постепенно. С тем, чтобы понять, как аппарат работает. Какие перегрузки испытывает. Где узкие места. Ведь после каждого полета его тщательно осматривали и проверяли. А тут такая нагрузка разом...

— Разобьется же дурак! Разобьется!

— Конечно разобьется, — кивнул Фрунзе. — Это же Чкалов. Но он по-другому не может.

— И вы так спокойно об этом говорите?

— Каждый человек сам себе злобный буратино, то есть, кузнец своего счастья. Валерий одарен. Он прямо-таки талантлив. Но совершенно неуправляемый и дурной. Это рано или поздно закончиться для него фатально.

— Он же самолет угробит! Сам-то ладно, раз дурак.

— Он его как раз проверяет по ускоренной программе. Вон как крутит-вертит. Наверняка хороших перегрузок достигает. Добрая проверка, хотя я ее и не одобряю.

— Но…

— Он обязательно себе шею сломает, как с ним не поступай. Так что к этому нужно относиться спокойнее. Валерий человек хороший и талантливый. Так что, думаю, сильно уж его наказывать не нужно. Просто передайте, что Михаил Васильевич приказал поставить его в угол как шалуна и проказника. На часик.

— Поставить в угол? — ошалело переспросил начальник аэродрома, хлопая глазами.

А остальные присутствующие заржали.

Фрунзе же, не дожидаясь приземления шалуна, сел в машину и отбыл. Он все равно проезжал мимо и решил взглянуть на то, как проходят испытания. Лишние полчаса погоды не сделают, а тонуса подчиненным добавят.

Новый самолет Поликарпова строился по техническому заданию под сильнейшим влиянием знаменитого Lockheed P-38 Lightning. За тем исключением, что он был деревянным.

Алюминия и сплавов на его основе пока в Союзе выпускали очень мало. Да, делалось все для решения этого вопроса. Однако чудес не случалось и Михаил Васильевич не видел смысла делать ставку на цельнометаллический боевой самолет раньше 1935-1938 года. Просто не получится обеспечить его сырьем в случае массового производства.

Так что этот «пепелац» имел силовой набор, собранный из дельта-древесины, обшивку ровных поверхностей из бальзы, а изогнутых — из стеклопластика. Благо, что «эпоксидку» уже «открыли» и даже начали мал-мало производить. Да и со стеклотканью дела наладились. Дельта-древесина же была по своей сути разновидностью бакелитового композита, получаемого склейкой под давлением множества слоев древесного шпона фенол-фольмальдегидными смолами. Последние и отечественная промышленность выпускала с нарастающим объемом, и у немцев получалось закупать.

Бальза же… кое-какие посадки ее уже имелись в районе Сочи. А так — Союз закупал очень и очень прилично этого сырья в Латинской Америке, благо, что никакого сильного рыночного спроса на нее не имелось. И никто не стремился эти закупки перебить. И не только закупал, но и запасал на специально развернутых стратегических складах. Чтобы, если что, не оказаться с, так сказать, голым задом…

Так что получалось с этим самолетом довольно интересно.

Да, не «лайтинг», но и на дворе всего лишь 1928 год.

Тем более, что этот самолет, что шалил в виду наркома, был единственным образцом. Нулевой моделью, на которой отрабатывали и изучали планер, а также, что намного важнее — механизацию крыла. А ее тут было дай боже. Да еще с электромеханическими приводами.

Так что Чкалов рисковал невероятно.

В любой момент могли отказать опытные агрегаты…

Туполев после завершения работ над «Пчелкой» занялся опять не стратегическими машинами. Согласился с доводами Фрунзе и взялся за двухмоторный бомбардировщик вполне традиционной схемы. Этакий «Москито» по-советски, который ему требовалось «слепить» с использованием все той же дельта-древесины, бальзы, стеклопластика и пары перевернутых картером вверх двигателей BMW VI. Ну и, само собой, с обширной механизацией крыла. На его проекте обкатывались те же самые электромеханические приборы, что у Поликарпова. Да и в целом — максимум общих решений и богатый обмен опытом. Они каждые две недели собирались на рабочее совещание и мозговой штурм…

— Красивый самолет… — мечтательно произнес адъютант, вспоминая кульбиты Чкалова.

— Красивый, — согласился нарком, — но, увы, он пока не более чем баловство.

— Как баловство? Вон какой быстрый и маневренный!

— Это верно. Но когда он в серию то пойдет? Году в тридцатом если повезет. Пока освоят — год еще пройдет — не меньше. Так что — это дело нужное, но далекое.

— Так три года быстро пролетят.

— Если начнется война — каждый день будет тянуться как год, — мрачно заметил нарком. — Особенно если у нас все станет плохо складываться.

Адъютант замолчал.

Фрунзе же погрузился в свои мысли.

Авиация СССР на начало 1928 года, несмотря на всего его усилия, была в целом весьма и весьма архаичной. В том числе и потому, что ее основой являлся Р-1 Поликарпова. Тот самый Р-1, который являлся копией британского de Havilland D.H.9A являвшийся, в свою очередь, модификацией одного из самых массовых самолетов Первой Мировой войны — DH.4, разработанного в 1916 году.

Научно-технический прогресс неумолимо и быстро бежал в перед. И Р-1 к 1928 году был в целом уже устаревшей машиной. Рабочей. Пригодной к делу. Но устаревшей. Однако на 1 марта 1928 года в РККА их числилось 1948 машин. Из которых 1417 располагались в военных округах западнее Урала. В том числе и 78 в УССР, откуда их благоразумно выводили под любыми предлогами. В первую очередь, конечно, на плановый ремонт и модернизацию.

Это был дешевый биплан универсального назначения, стоимость в 14,5 тысяч рублей. Поэтому Фрунзе его выпуск не прекращал. Машина-то полезная и не только в армии. Хотя и не наращивал. А те аппараты, которые имелись в войсках, пытался хоть как-то модернизировать.

Вместо весьма спорного 400-сильного Liberty L12, известного в СССР как М5, он ставил 500-сильный BMW VI. А вместе с ним и новый клееный обтекатель, повышающий аэродинамические свойства машины. Ну и ставил в обязательном порядке радиостанцию ближнего действия, для связи в бою. Ну а дальше машины разделялись по функциональному назначению[22].

Часть переделывалась в одноместные истребители сопровождения. Максимально облегченные они имели батарею из четырех 7,92-мм синхронных пулеметов: по паре в фюзеляже и корне крыльев.

Другая часть переделывалась в легкие бомбардировщики. Они оставались двухместными, но оснащались бомбовыми прицелами, переговорными устройствами и восемью универсальными держателями под крыльями.

Меньшая же, третья часть, становилась специализированными разведчиками. В дополнение к ближней радиостанции они несли и достаточно мощную с хорошей дальностью, а также фотоаппаратуру и довольно серьезные оптические средства наблюдения.

Переделки в целом минимальные. Больше с новыми двигателями возились, чем со всем остальным…

— Бомбы! — как-то воскликнул на совещании Фрунзе. — Вот что важно! У нас ведь их толком-то и нет!

На самом деле Михаил Васильевич грешил против истины. Бомбы были. Но, в основе своей переделанные из старых артиллерийских снарядов. Что создавало и трудности, и путаницу, и бардака. Да и боевой эффективности не добавляло.

В оригинальной истории этим вопросом занялись только в начале 1930-х, в этом варианте реальности — уже в 1926 году. И к 1928 году имелся мало-мальски налаженный выпуск некоторого стандартного ассортимента таких боеприпасов.

Первым делом решили вопрос с выпуском фугасных бомб. Пока что самых простых. Обычный чугунный литой их корпус начинялся взрывчаткой. Ничего необычного. Все предельно просто и примитивно как мычание. Но главное — размеры стандартные как и точки крепления. Выпускались в калибре 100 и 250 килограмм.

Потом Михаил Васильевич наладил выпуск осколочных бомб. Они представляли собой достаточно тонкостенные стальные сварные корпуса, внутри которых располагалась как взрывчатка, так и пара слоев надсеченной каленой проволоки приличного диаметра. Выпускались 50-килограммовыми. В теории можно было бы и меньше калибр делать, но Р-1 имел возможность только внешнего подвеса бомб, причем в ограниченном количестве. Так что пока обходились вот таким вариантом.

Самыми последними стали зажигательные, 250-килограмовые бомбы. Сварной их корпус был наполнен пирогелем. То есть, простейшим напалмом на основе смеси солярки и гудрона, в который добавляли взвесь из смеси селитры и магниевого порошка.

В какой-то момент Фрунзе хотел сделать ставку на фосфорные бомбы. Но вмешалось два ограничения. Во-первых, их не было смысла делать большими, а решать вопрос со сбросом большого количества мелких боеприпасов с Р-1 не хотелось. Морока. Так-то их просто скидывали вручную, но это неправильно и в общем-то бестолково. А если по уму, то либо кассетные боеприпасы создавать, либо еще что-то выдумывать. Во-вторых, такие бомбы с пирогелем при подрыве расплескивались, заляпывая все вокруг зажигательным составом. Что выглядело намного эффективнее фосфорных зажигалок.

Кроме бомб, для Р-1МБ разработали простейшую систему модульных подвесных контейнеров. Строго говоря к марту 1928 года начали производить только один его вариант. Просто 7,92-мм пулемет с хорошим боезапасом. Что позволяло при необходимости на бомбовые подвесы Р-1 повесить аж целых восемь пулеметов. И управлять их синхронным огнем из кабины.

Жуткий шквал огня получался!

Прямо ураган!

Пока это была только опытная площадка для идеи. Пока. Но в дальнейшем ее собирались использовать много где…

Эти самолеты были основой.

Базисом.

Фундаментом авиации РККА.

Конечно, имелись и другие. Например, 167 истребителей И-2 Григоровича. Довольно посредственные машинки, но на роль истребителей сопровождения они вполне годились.

Еще были ИП-1.

Те самые, с которыми Фрунзе так возился.

Причем в двух вариантах. В базовой с V12 500-сильным двигателем BMWVI. И в улучшенной, на которую ставили доработанный R6 двигатель BMW V, который сумели форсировать с 320 до 500 лошадей и «перевернуть» картером вверх[23]. Выигрыш такой переход давал в два центнера, что было много для легкого истребителя. Да еще и аэродинамику ему улучшало с обзором.

Для полноты картины на ИП-1 оставалось только поставить воздушный винт с переменным шагом и каким-нибудь простеньким автоматом регуляции. Хотя бы даже и механическим. Но не успевали.

Увы.

Так что приходилось довольствоваться тем, что есть. И к 1 марту на балансе РККА числилось всего 209 ИП-1 и 38 ИП-1бис. Да еще 42 учебных варианта ИП-1.

Другим интересным сюрпризом для неприятеля должны были стать бомбардировщики «Илья Муромец». Их сборку с великими сложностями возобновили на Ленинградском заводе ГАЗ №3, представлявшем собой часть эвакуированного из Риги Руссо-Балтийского завода.

Из отличий этого Илюши от модели ИМ-Е1 были только двигатели. Вместо старых 220-сильных двигателей RenaultWC ставили 320-сильные базовые BMW V. Что заметно поднимало и грузоподъемность, и потолок и скорость аппарату.

Собирали их штучно.

Медленно.

И к началу весны их имелось всего 17 аппаратов, сведенных в отдельный тяжелый авиаполк.

Конечно, какой-нибудь ТБ-3 мог бы их переплюнуть и в скорости, и в грузоподъемности, и в дальности. Но его не было. А они имелись. И собирались достаточно просто. Более того — дешево. Возможность же зайти на высоте в 3,5 км позволяло им вполне надежно работать по крупным целям. Если не поскупиться и прикрыть их истребителями сопровождения.

Разумеется — эти «Ильи Муромцы» выступали временной мерой. И они вообще получились только после того, как удалось договориться с Сикорским. У того в США дела шли очень кисло, и он уступил весьма щедрому предложению Фрунзе помочь возобновить выпуск этих аппаратов. А потом уже заняться их глубокой модернизацией.

— Вы поймите, — увещевал его нарком, — нам остро нужны крупные самолеты для грузовых и пассажирских перевозок.

— Которые вы сможете потом использовать как бомбардировщики?

— Бипланы? Вы шутите? Их время прошло. Медленные слишком.

— Их всюду еще строят.

— Инерция. Это простая инерция мышления. Вы представляете какая это дура? Его же сбить проще не придумаешь.

— Они летят высоко.

— И медленно, что позволяет обычными трехдюймовыми зенитками уверенно их «щелкать». Нет. Это все пустое. А вот большой и тяжелый дальний гражданский самолет — да, это нужно. Как пассажирский, так и просто грузовой. Причем грузовой даже важнее.

— Если, как вы говорите, время бипланов ушло, то и в варианте Ильи они лишние. Скорость то снижают полета. И расход топлива повышают.

— Да, вполне. Но, во-первых, биплан можно сделать свободнонесущим. В том числе и полуторопланом. Во-вторых, у Ильи я вижу перспективы перехода к подкосному высокоплану с широкими крыльями толстого профиля. Вариантов масса. Главное — придумать как обеспечить самолет предельной экономичностью при максимальной вместительности, дальности и грузоподъемности, а скорость и черт с ней…

Фрунзе его уговаривал.

Сикорский сомневался.

Еще свежи были воспоминания, вынудившие его бежать из родного дома в Киеве. Просто спасая свою жизнь от скорой и во многом безумной революционной расправы.

Интересная тогда выла беседа.

Насыщенная.

Нарком даже улыбнулся, вспомнив о ней.

Автомобиль же меж тем катил по Подмосковью, приближая наркома к Зарайску. Небольшому городку на самой окраине области. Там находилась маленькая спецшкола и база Сил Специальных операций РККА, выделенных из Службы охраны наркомата. Та уже излишне разрослась и стало возможным ее дробить с оформления специализированных частей. Таких как эти самые ССО РККА или там спецназ главного разведывательного управления РККА и другие.

Вот ее то нарком и собирался посетить с внезапной проверкой, чтобы посмотреть, как там и что происходит. А заодно взглянуть на успехи приписанной им мастерской, в которой штучно собирали спецтехнику самого разного назначения.

На подъезде Михаил Васильевич выглянул в окошко и заметил болтающуюся в небе «Пчелку»[24]. Она здесь применялась для отработки прыжков с парашютом — новой дисциплины, которую каждый из бойцов ССО РККА должен был освоить. Не так чтобы и очень нужно, но ситуации бывают разные…

— Заметили, — недовольно буркнул нарком.

И словно в подтверждение его слов Ту-1 «Пчелка»[25] заложила резкий вираж, устремившись на аэродром. Радиостанции на конкретно этой модели не имелось, чтобы максимально выжать грузоподъемность. Вот и поспешил доложиться как могли.

К слову сказать — эти Ту-1 составляли заметную часть авиации РККА, являясь легким военно-транспортным самолетом. Их уже насчитывалось 72 штуки и их продолжали производить. Им в подмогу в этом военно-транспортном ведомстве шли 14 Ford Trimotor 4-AT-4, 31 Junkers G.24 и 41 Junkers F.13, а также их советские копии, которые нарком прикупил с перспективой после передать гражданским. Однако сейчас, весь этот военно-транспортный парк давал возможность перебросить по воздуху до батальона с вооружением.

Да — скромно.

Но в условиях 1928 года и это — песня.

Еще в Севастополе и Кронштадте базировало по полку «летающих лодок» Dornier Do.R4 SuperWal. Но они особой ценности в предстоящей кампании не имели в силу характера ТВД…

— Готовы красавцы, — недовольно буркнул Фрунзе, заметив на подъезде выстроившийся личный состав спецшколы. — Надо будет у них самолет отнять.

— А… — удивленно было хотел что-то спросить адъютант, но нарком его перебил:

— Шучу.

И открыв дверь вышел из машины, недовольный тем, что внезапная проверка сорвалась. Кто ведь мог знать, что именно в это время самолет будет болтаться в небе?

Глава 9

1928 год, апрель 1, Прага

Великий князь Александр Михайлович, также известный как Сандро, ждал подачу кофе в одном из заведений Праги. Приглушенный свет. Тишина. Отсутствие посетителей в столь ранний час. Обычно местные жители в это время еще крепко спали. Поэтому заведений, открывавшихся столь рано было всего несколько штук на весь город.

— Ваш кофе, — произнес официант на хорошем русском языке. И поставил кружку с блюдцем на стол перед ним.

Александр Михайлович поблагодарил его. И проводил подозрительным взглядом. Последние события заставляли Сандро нервничать. Сильно. Так как он был одним из тех немногих живых Романовых, что имел и разум, и совесть. Через что чрезвычайно выделялся на фоне своих родственников, блиставших, обычно, отсутствие этих двух качеств. Особенно последнего.

Более того, был довольно деятельным человеком.

Он был именно тем человеком, который в 1895 году пытался убедить Николая II в том, что без кардинального изменения в делах строительства флота, Россию ждет разгром на Тихом океане. Но его не услышали.

Именно Сандро в апреле 1900 года предложил проект корабля в концепции All-big-gun с 16 орудиями главного калибра. Но его положили под сукно. А после того, как он, во время военно-морской игры в Главном морском штабе разгромил русский флот «играя» за японцев, уволили из флота. От греха подальше, чтобы не наводил тень на плетень.

В 1904 году Александр Михайлович предложил проект глубоководного канала Балтика — Черное море с постройкой водохранилищ и большой гидроэлектростанции на месте будущего Днерпрогэса. Но это тоже не привлекло внимание руководства страны, хотя без создания водного пути из Балтики в Черное море говорить о создании хоть сколь либо значимого флота для России до сих пор бессмысленно.

Так или иначе — его методично оттирали от флота. И тогда он занялся другими вещами, например, авиацией, став ее фактическим отцом в России. Да, принято называть таковым Жуковского. Но Николай Егорович был теоретиком, в том время как Александр Михайлович создал авиаотряд, выступая с позиции практики. Кроме того, он стоял за созданием автомобильных частей, являясь, по сути, отцом автобронетанковых войск…

И не нужно думать, что Александр Михайлович был пионером и первопроходцем. Нет. Просто адекватным и здравомыслящим современником, который трезво оценивал новинки. Хотя, как правило, не находил поддержке «в верхах», да и сам царь к нему относился очень прохладно, считая если не дурачком, то дурным.

Даже когда революция началась он быстро сориентировался. И не стал тешить себя ни иллюзиями, ни пустыми надеждами, ясно понимая, что его не пощадят. При этом, что удивительно, умудрился не изгваздаться ни в месиве Гражданской войны, ни потом. Хотя возможностей хватало.

Хлопнула входная дверь.

И Гучков Александр Иванович вошел привычным для него быстрым шагом. Даже некоторая хромота, оставшаяся после Бурской войны, не сумела замедлить его должным образом.

— Доброго утра, — поздоровался он с собеседником и, обращаясь к ожившему официанту добавил: — Мне тоже кофе.

— Я смотрю вы не унываете и бодры, несмотря на ранний час.

— А чего грустить? Жизнь полна возможностей. Да и все потихоньку налаживается.

— Налаживается?

— Конечно. Война же на носу!

— И это вы называете «налаживается»? — удивился Сандро. — Я знаком с французскими аналитическими обзорами. Они неутешительны.

— О, можете мне поверить, французы просто выдают желаемое за действительное.

— И что же заставляет вас так думать?

— Мои знакомые, снабжающие меня постоянными сведениями из России. Одно прошу — это не для лишних ушей. Мне очень хочется, чтобы этих заносчивых парижских снобов щелкнули по носу.

— А вы не думаете, что вас водят за нос? Вы ведь помните операцию Трест[26]? А ведь ее автор — Артузов — как раз встал во главе всего объединенного НКВД. Фактически. Дзержинский тяжело более и в целом не дееспособен. Говорят, что он совсем отошел от дел, как в свое время Ленин.

— Думал. И именно по этой причине я старался получать сведения из разных источников. Например, Сикорский. Он ведь вернулся в Россию.

— Отчего же вернулся? Вся его семья все еще в САСШ.

— Бросьте. Это лишь дело времени. Фрунзе сумел его заинтересовать. Он стал фактическим руководителем авиационного завода №3 с перспективой получить долю. Это осколок бывшего Руссо-Балтийского завода, занимавшегося строительством как раз самолетов Сикорского. И он увлечен. Ему хорошо платят, дают интересную работу. А что еще нужно человеку?

— Безопасность?

— Ее тоже гарантировали.

— И что же, он тоже не верит в Польшу?

— Мне он написал, что не поставил бы на нее ни одной копейки. Хотя в силу известных обстоятельств распространяться не может о деталях. И он не один такой. Поляки слишком громко готовятся. Уже вся Европа знает о предстоящей войне.

— И Фрунзе спокоен?

— Я вам больше скажу — Фрунзе не собирается в предстоящей войне проводить мобилизацию.

— Это как?! Почему?! — подался вперед удивленный Сандро.

— Не хочет срывать хозяйственную деятельность. Рассчитывает обойтись имеющимися силами.

— Ему же передали польские планы. Неужели он считает, что это дезинформация? О каком использовании малых сил может идти речь? Поляки будут стараться завоевать земли Великого княжества Литовского. Как они их сейчас называют? БССР и УССР? Это ОЧЕНЬ серьезно. Если Союз проиграет, то утратить владения на западе, откатившись до времен первых Романовых.

— Насколько я знаю Фрунзе отнесся к переданным ему сведениям очень серьезно. И даже перепроверял их. Это тоже мне известно.

— Тогда я его не понимаю. — нахмурился Сандро.

— У нас для оценки категорически недостаточно сведений. Он, в отличие от поляков, свои планы не оглашает на каждом углу. Одно можно сказать точно — будут сюрпризы. Он их заготовил очень много. Вот, взгляните. — произнес Гучков, доставая из внутреннего кармана фото.

— Что это?

— Одна из фотокарточек, сделанных во время полицейской спецоперации на Урале. Тем ведь и новый армейский корпус участвовал. Как вам?

— Необычно.

— Как вы понимаете — на старую армию это совсем не похоже. Это нечто новое. У меня аналогии только с германскими штурмовиками. Видите — и гранат сколько, и у всех какое оружие. А вот сюда взгляните. Ствол пулемета для винтовочного калибра толстоват, вам не кажется?

— Так и есть. Толстоват.

— Это 13-мм крупнокалиберный пулемет. Все бронеавтомобили в РККА вооружены либо им, либо орудиями. Какую угрозу этот пулемет несет для всей современной бронетехнике я думаю, вы представляете. А ведь в Париже и Лондоне всерьез рассчитывают на решительный успех силами перебрасываемых в Польшу танков.

— Хм. Занятно. И, кстати, они все в касках. Не манкируют и не бравируют пустой лихостью.

— Так и есть. Только это не каски, а стальные шлемы. Обратите внимание на патронташ. Сейчас такой не употребляют нигде.

— Действительно, интересно.

— И так — во всем. А это, лишь малая часть тех сюрпризов, которые ждут поляков и тех, кто за ними стоит. Сам Михаил Васильевич как-то обмолвился что у французов и англичан головокружение от успехов. И в этом что-то есть.

— Но у него очень маленькая армия.

— Он на это специально пошел. Так как большую не смог бы обеспечить хорошим вооружением и командирами. Стараясь повторить отдельные успехи белой гвардии, которая нередко была в состоянии не только оборонятся от многократно численно превосходящих ее красных, но и даже успешно на них наступать. Он не стесняется учиться у всех. Все дело. Все и всех на пользу дела. Очень, надо сказать, прагматичный подход. Тем более, что в эту свою небольшую армию он собрал всех компетентных военных, до которых смог дотянуться. Дураков же вышвырнул без всякой жалости.

— Всех?

— Может и не всех, но многих.

— Верится с трудом. Иной раз мне кажется, что в России дураков еще лет на триста припасено. И они по какому-то стечению обстоятельств постоянно оказываются на ключевых руководящих постах. Как вспомню наш военно-технический комитет… — поежился Сандро.

— Сам Фрунзе замечал, что иные говорят, будто бы в России есть две проблемы: дураки и дороги. Но это не верно. Ибо плохие дороги строят дураки. Из чего можно сделать вывод — у России есть только одна проблема — дураки. Причем такие, что в силу обстоятельств постоянно оказываются на руководящих постах. Ибо в силу традиции в России любят ставить верных, а спрашивать, как с умных. Что, как известно, чревато. Так что, — развел руками Гучков, — вы с ними вполне сходитесь в этом вопросе.

— Это он так говорит?

— Да. У меня вырезка есть газетной статьи с этим его утверждением.

— Чудно. Но если так, то как же быть с вашим утверждением? Как же он мог вышвырнуть из армии дураков?

— Смотрите сами. Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Вы его отлично знаете. Он был уволен со службы. И знаете за что? За продвижение концепции Драгомирова, которую признали вредительской. То есть, уволен он как дурак. И в чем-то очень даже справедливо, если посмотреть на ситуацию самого увольнения.

— Даже так?

— Михаил Васильевич еще по прошлому году выпустил несколько аналитических заметок из-за которых скандал разгорелся. В частности, он в них просто низвел в ранг заблуждений очень многие взгляды Драгомирова. Из-за чего начался сложный диспут. Бонч-Бруевич и часть старых офицеров попытались с ним спорить. Но закончилось все печально. Для них.

— Сложно спорить с начальником, — усмехнулся Сандро.

— Фрунзе сначала их разгромил в диспуте. Аргументированно. В том числе проведя ряд замеров и испытаний. Начав прорабатывать эту тему еще в 1926-ом. А уволил потом. И за то, что те признать его правоту признали, но продолжали пропагандировать учение Драгомирова. Военный трибунал посчитал это саботажем и вредительством.

— И их даже не арестовали?

— Он старается никого не расстреливать по возможности. Если это, конечно не бандиты, не радикалы и не сектанты. С этими у него разговор короткий. Бонч-Бруевича уволили из армии и отстранили от преподавания.

— Думаете, что он не успокоится?

— А должен? — улыбнулся Гучков. — Месяц назад Фрунзе опубликовал еще одну статью, касающуюся Брусиловского прорыва. Там он вполне аргументированно доказывает, что это был не прорыв, ибо фронт не был прорван. Да и не Брусилов являлся автором этой операции, выводя его глупым мерзавцем, постаравшимся присвоив себе лавры «победы». Более того, показывает операцию как грандиозный «гудок» и одну из самых бестолковых наступательных операций царской армии. Русским вариантов Верденской мясорубки.

— ОГО! — воскликнул великий князь.

— И я жду. Бонч-Бруевич, который был близок к покойному генералу, не сможет смолчать.

— Это провокация?

— Вероятно. Хотя он постоянно пишет статьи на военные и экономические темы, разбирая с точки зрения здравого смысла и трезвой логики многие вещи. Иной раз с совершенно парадоксальными выводами. В основном касается Крымской войны, последней Русско-Турецкой и Мировой.

— А Русско-японскую?

— Обходит стороной. И я ему уже написал письмо с большой просьбой разобрать ее. Но, чует мое сердце, что он это делает специально. Явно что-то задумал.

— Вы с ним в переписке?

— Да. Дискутируем на разные темы. В какой-то мере мне это даже льстит. Ибо тешу себя надеждами, что такими разговорами смогу склонить нынешнего правителя России к нужным, по моему мнению, действиям и правильным оценкам.

— Советского Союза, все же, а не России.

— Сталин несколько лет назад обрушился с критикой на нововеховцев, назвав Союз не новой вехой России, а принципиально иным государством. Но… Сталин мертв. Вот незадача? А Фрунзе делает все для того, чтобы и внутри, и снаружи все были уверены — СССР — это просто новое название Российской Империи. Обновленной. Новая ее веха.

— Империи?! — воскликнул Сандро. — Мне такое даже слышать смешно и больно!

— Будьте уверены. Именно Империи. Даже несмотря на некоторую карикатуру внешних признаков. И насколько я могу судить, он держит ориентир на Наполеоновскую Францию в ее самом сочном и удачном варианте. При этом он не отягощен необходимости вести революционные войны.

— Не так давно вы называли его наследником Бисмарка.

— И я не отказываюсь от своих слов. Он и есть наследник Бисмарка идейный, но пытающийся построить Наполеоновскую Францию. При этом кое-что он пытается взять у японского Императора Мэйдзи. В общем — гремучая смесь.

— Не понимаю… — покачал головой Александр Михайлович.

— Чего?

— Вы говорите о нем, как о правителе государства. Едва ли не как об абсолютном монархе. Но он ведь простой министр обороны.

— Сегун в Японии тоже был всего лишь простым министром обороны.

— Это другое.

— Вы полагаете?

Александр Михайлович задумался.

Его собеседник был личностью совершенно незаурядной.

В нем удивительно сочеталась неистощимая энергия Кагановича, личная храбрость Буденного и весьма неплохое образование, каковым он не манкировал по юности. Да и потом.

И дела его прекрасно это все подтверждали.

Например, во время геноцида армян в Османской Империи он не побоялся туда поехать, чтобы собрать доказательства преступлений. Чуть ли не ежедневно рискуя жизнь.

Потом совершил достаточно непростое путешествие в Тибет, став первым русским, принятым далай-ламой, сохранившим при этом православие, оставшимся в живых и вернувшимся в Россию. Совершил с братом Федором крайне рискованное конное путешествие через Китай, Монголию и Среднюю Азию. То есть, через земли, населенные в те годы воинственными кочевниками.

Воевал добровольцев в Англо-Бурской войне. Не потому что так любил буров, а просто не переваривал англичан. Он хорошо воевал, но в итоге получил тяжелое ранение, попал в плен и едва не умер.

Да и в дуэлях участвовал.

Про его активность в общественной сфере и говорить не приходиться. Он был везде.

Ни минуты покоя.

Ни дня без дела.

Более того, именно он оказался тем человеком, благодаря которому в 1915-1916 году произошло так называемое русское чудо. То есть, разрешение патронного и снарядного голода во многом внутренними силами Российской Империи. Да, под его руководством всякие промышленники завышали цены и воровали. И много воровали. Но в целом эти объемы хищений не сильно превышали «освоение» бюджетных средств в мирное время, которое проворачивали чиновники. Причем не только в Российской Империи, но и потом — как в Союзе, так и в Федерации. Так что в целом эта плата за промышленный рывок и спасение положения на фронтах была вполне оправданная.

А потом случилась революция. Февральская. В которой он был одним из организаторов заговора.

Его цель была проста.

Строго говоря никакой революции, он и не собирался проводить. Пытаясь добиться от политически недееспособного Николая II отречения в пользу сына под регентством брата. Но в этом деле участвовал не только Гучков и, как следствие, что-то пошло не так. Совсем.

Так что он получил серию фиаско.

Все-таки, хоть Гучков и был хулиганом, но являлся человеком системы и в условиях хаоса нормально работать не мог. Поэтому он и провалился, сначала как заговорщик, потом как военный министр заговорщиков, ну и, наконец, как дипломат «не понятно кого». Плюнул на все. Ушел в эмиграцию. И оттуда долгое время поддерживал… Троцкого.

Что было чудно для многих.

Тем более, что Троцкий многие годы критиковал Гучкова выступая на ниве публицистики.

Но Александр Иванович его все равно поддерживал. Почему? Так все просто. Он был по своим убеждениям бонапартистом. И видел спасение России только через приход сильного лидера, каковым он и считал Троцкого. В моменте. Кстати, Лев Давыдович это ценил, несмотря на публичную критику, и активно сотрудничал с Гучковым. Активно пользуясь его связями в финансовых и промышленных кругах Европы. А в 1923 году пригласил его даже в Советский Союз на почетную должность.

Но тогда дела не сложились.

А потом Троцкий ослаб и усилились позиции Сталина. Из-за чего Гучков едва не отчаялся, ожидая лишь военного переворота, как единственного пути спасения России.

И тут на горизонте появился Фрунзе, который в силу своих поступков импонировал ему намного больше. Все-таки Троцкий, несмотря на замашки типичного «наполеончика» и жажду диктаторских полномочий был слишком специфической личность. Скорее даже феерической.

Так что вот уже более года они с Михаилом Васильевичем находились в переписке. А сам Гучков волей-неволей превратился в агента влияния Михаила Васильевича в эмигрантской среде. Не явного. Потому что никаких приказов тот ему не отдавал и ничего не поручал. Да и как такому человеку можно что-то приказывать? С его-то бешенной энергией ему можно было только указывать путь. Колею он сам проложит и себе, и другим. Они просто беседовали через письма, чего вполне хватало.

Александр Михайлович смотрел на Гучкова и не немного пугался. Таким же возбужденным и взвинченным он видел его только в начале 1917 года, когда было уже все решено с Николаем II. А тут… Фрунзе… он был словно одержим этим внуком молдавского крепостного крестьянина. Он для него стал некой идеей фикс. Новым Наполеоном. Тем самым, которого он столько ждал и видел в любом мало-мальски сильном лидере.

— Вы даже не представляете, насколько он интересный собеседник.

— Отчего же? Учитывая его уровень образования и воспитания… вполне.

— Зря вы иронизируете. Если вам будет угодно, мы можем пройти ко мне, и я дам вам почитать некоторые письма, не имеющие конфиденциальных или личных вещей. Это один из самых образованных людей наших дней с невероятным кругозором.

— Где же он его сумел получить?

— Ума не приложу. Но, учитывая то, что он сдал экзамены по гимназическому курсу экстерном, то вероятнее всего следует говорить о самообразовании. Да и высшее образование он получил, защищаясь публично.

— Вы же понимаете, что это не образование, а цирк?

— Цирк, — согласился Гучков. — Но разве это отменяет того факта, что экзамен сдан публично?

Сандро не стал отвечать. Ему все то шоу, что регулярно устраивал Фрунзе было не по душе. Он как-то привык к камерному мирку Романовых, в котором подобное не требовалось. Гучков меж тем продолжил.

— И да, чуть не забыл. В последнем письме он просил вас предупредить про хулиганов, собравшихся пошалить. С тем, чтобы вы держались от них подальше. А еще лучше вели себя прилично, дабы он смог замолвит словечко перед «родительским комитетом».

— Перед родительским комитетом? — ошалело переспросил Сандро.

— Да, — улыбнулся Гучков. — Так же он просил передать, как искренне сожалеет о том, что это все нелепое исключение произошло. Особо он вас предостерегает от связи… хм… детишками Вовочки и бесноватым Коленькой. А также просит совета относительно безутешной матери.

— Детишки Вовочки, это ведь…?

— Да. Потомки Великого князя Владимира Александровича. Включая нынешнего претендента на престол — Кирилла Владимирович. Бесноватый Коленька — это Великий князь Николай Николаевич Младший. А безутешная мать…

— Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, — перебил его Сандро.

— Именно.

— И что же ему от нее нужно?

— Он хотел бы, чтобы она прибыла в Союз для участия в погребение останков Николая 2 в Петропавловском соборе. Рядом с родственниками.

— А есть гарантии, что это его останки?

— Насколько я знаю на них указали участники расстрела. Но где-кто не разобрать. Там ведь уже только кости. Причем личных вещей не было — тела выбрасывались обнаженными. Поэтому он хотел бы похоронить их в общим братском погребении. И если Мария Федоровна не даст своего соизволения, произведет это за пределами Петропавловского собора. Возможно в Казанском соборе Питера или в Спасе на крови.

— Я поговорю с ней.

— Поговорите. Если я правильно понял, то он дает нам шанс. Всем нам. Кому-то умереть, а кому-то вернуться.

— Это не может быть игрой?

— Это и есть игра. Он знает, что часть РОВС отправилась в Польшу и ее сейчас вооружают англичане с французами для войны с Союзом. Но часть. В то время как другая ее составляющая — раздражена. И… — Гучков сделал рукой неопределенный жест.

— И он пытается нас рассорить…

— Отнюдь. Мы и так в сложных отношениях. Нет. Он пытается дать нам шанс, чтобы можно было оправдать наше возвращение.

— Вот как? Хм. Занятно. И что вы предлагаете?

— Действовать. Уверен, что другого шанса у нас не будет.

Глава 10

1928 год, апрель, 28-29. Москва и граница УССР

Легкие роты и батальоны, еще намедни приведенные в полную боевую готовность, развернувшись в правильные маршевые порядки, выдвигались по дорогам. Так, словно бы они планировали идти по территории неприятеля, хотя ехали по землям СССР.

— Учения какие, сынки? — спросил уже седой селянин на околице.

— Если бы… — горько произнес один из бойцов, проезжающих мимо.

— А чего?

— Беда дед. Беда…

— Неужто снова война? — ахнул селянин, глядя на безрадостные лица ребят. Обычно-то на учениях хватает балагурящих. А тут вон — все хмурятся.

Чуть помедлив он чертыхнулся. Нервно перекрестился. И поспешил домой. Ведь какая еще беда могла случиться? Вон — солдатики по-военному двигаются, словно враг рядом. Как же это еще понять? Ему было и невдомек, что где-то за сутки перед этим разыгралась до крайности неприятная история…

Михаил Васильевич отложил очередную бумажку и потер лицо.

— Устал… — тихо произнес он и взглянул на часы.

Он ужасно не любил ждать. Когда все ясно и нужно действовать, иные совершенно раздражали своей медлительностью. Ты тут, понимаешь ли, в засаде сидишь, с утра не евши, а эти уроды идут вразвалочку, словно никуда не спешат. Сиди… жди их. А если еще прохладно и сыро, то вообще — хочется выйти и забить этих наглецов прикладом. Вот никакого уважения к другим людям. Кто их только воспитывал?

Примерно в таком настроение Фрунзе находился уже несколько дней. Сразу как стало известно о съезде Советов Украинской ССР. Формально — для решения проблем посевной, с которой наблюдались сложности. Но фактически совсем для другого…

Стук в дверь.

— Войдите.

— «Молния» от Кагановича. — произнес заглянувший в кабинет секретарь.

А потом быстрым шагом подошел и вручил телеграфную ленту, наклеенную на лист бумаги. Нарком ее прочитал. Ничего необычного. Только то, что ожидалось.

— Верховный Совет на месте?

— Занимается текущими делами. Мы предупредили всех, чтобы в дни съезда Советов УССР они находились максимально долго на своих рабочих местах.

— Отлично… — произнес Михаил Васильевич и быстрым шагом направился в ведомственный гараж, где его всегда ждал кортеж.

Началось.

И время сжалось. Теперь каждый день, каждый час, каждая минута были на счету.

Речь его была давно заготовлена.

Да и не только речь.

Но все равно, Фрунзе нервничал, как юноша перед своей первой девушкой. Вроде все правильно, но трепетно…

Дорога пролетела быстро.

Почти мгновенно.

Он даже не заметил, как добрался до зала, где заседал Верховный Совет — постоянно действующий парламент СССР. Однопалатный. Триста человек. Избираемых на пять лет прямым мажоритарным голосованием по одномандатным округам[27] в один тур.

Работы у них было — вагон и маленькая тележка, так как руководства Союза в первые годы его существования отличалось вопиющей безграмотностью. В том числе юридической. И все эти «бесконечные бумажки» требовалось привести в порядок, устранив среди прочего противоречия. А их было — масса.

Кроме того, критическое ослабление партии как «руководящей и направляющей» силы привело к тому, что появились зияющие пробелы. То есть места, которые вообще никак и ничем не регулировались.

Так что парламенту СССР было чем заняться. Один выходной в неделю они просто отсыпались. Да и тот случалось проводить на работе…

Михаил Васильевич вошел.

Людей уже предупредили о том, что произошло нечто экстраординарное. Поэтому они прервали свой обычный порядок работы. И ждали.

— Здравствуйте товарищи! — громко произнес нарком выйдя на трибуну. Ее изначально оборудовали и микрофоном, и колонками, и усилителем звука, так что звучала речь громок и относительно четко с незначительными помехами.

Зал отозвался нестройным хором встречного приветствия.

— Только что я получил телеграмму от товарища Кагановича. Съезд Совета Украинской ССР принял решение выйти из состава Союза Советских Социалистических Республик.

— ЧТО?! — взревел зал.

Для некоторого количества посвященных это не являлось новостью. Но большинство, все же, такого поворота не ожидали. И это сообщение оказалось для них чем-то крайне шокирующим.

После чего Михаил Васильевич зачитал им весь текст телеграммы.

Негодования стало еще больше.

— Товарищи! — Произнес Фрунзе, после того, как Верховный Совет успокоился в ожидании — что скажет их нарком обороны и фактический руководитель государства. — Компартия УССР воспользовалась своим правом, зафиксированным в нашей Конституции. Скорее не правом, а лазейкой. Потому что, когда мы делали эту революцию, то стремились позволить самоопределяться нациям. А разве УССР — это нация? На ее территории проживает масса всяких этносов, равно как и на остальных земля Союза. Так что, я обращаюсь к вам с просьбой — займитесь в первую очередь нашей Конституцией. Ее текст во многом — собрание лозунгов, которым место на митинге, а не в юридически грамотном документе. Поспешили. Слепили не глядя. И вот — результат.

Он сделал паузу.

Люди молча внимали. Кто-то делал какие-то пометки.

— Необходимо переработать ее всю. Если потребуется, привлекая самых лучших мировых юристов, для того, чтобы ее текст был логичный, однозначный, здравый и лаконичный. Но главное — юридически грамотный. И прошу вас — не забудьте коснуться самоопределение наций. Это нужно не просто упомянуть, но и составить подробную, грамотную процедуру.

— Михаил Васильевич, — спросил спикер, пользуясь паузой, — а может вообще убрать этот пункт, чтобы им не спекулировали?

— Отчего же? С этим обещанием мы сделали революцию. Так что убирать его несправедливо и неправильно. Но нужно, чтобы нация, желающая самоопределиться, предоставила точное и рабочее определение того, что такое нация. Которое бы был применимо для любых наций и позволяло их отличать между собой. По каким признакам? По месту рождения? А как? Вот если русский родился в Пекине он русский или ханец? По родному языку? Тоже вопрос. Если русский в первые месяцы своей жизни уехал в Париж с семьей по делам, где его родным языком стал французский, то он русский или француз? Вопросов много. И нужно понять — как отделять одну нацию от другой. Но чтобы точно. Чтобы наверняка. По-научному. А то мало ли кому что там привидится? И дабы не морочить голову и не затягивать процесс, считаю, что первая нация, которая захочет самоопределиться этим вопросом и должна заняться. Создать прецедент. И ввести этот документ в рабочий оборот. Вопрос то сложный и долгий. Если хотите — может создать комиссию, которая постарается выработать этот нормативный документ. Но не с общими формулировками, а рабочий. Чтобы по нему всегда можно было померить некие признаки и точно сказать — вот это — немец, а это — француз, а здесь русский. И это было бы неоспоримо. Но параллельно, не отвлекаясь от основной работы. В качестве своего рода факультатива.

Пауза.

Никто не возражал.

Все внимательно слушали.

— Потом надлежит выявить представителей этой нации среди всего населения союзного государства. Для того, чтобы провести промеж них референдум. А хотят ли они самоопределятся? И если да, то выбрать из них депутацию, которой надлежит разработать формат этого самоопределения. А потом предложить остальному населению Союза утрясти территориальные и имущественные вопросы на всенародном референдуме или еще как.

— Это по сути невыполнимые условия, — пряча улыбку в усы заметил спикер.

— Может и так. Но в том юридическом контексте, в котором мы сейчас находимся имеет место подмена понятий. И появилась она из-за юридической безграмотности тех людей, которые составляли нашу Конституцию. Сами ведь помните в каких условиях ее писали…

И дальше он обрушился с критикой на этот документ. Методичной и хорошо продуманной. Минут на тридцать. Перебирая по косточкам ошибки и системные противоречия, как самой Конституции, так и Договора об образовании СССР. Ссылаясь на поспешность и невозможность довольно приличного количества пунктов. С примерами. Яркими и сочными.

Суть его критики сводилась к тому, что при создании СССР и написании ее Конституции либо имело место чья-то ошибка, либо злой умысел. Ибо при соблюдении законности такое государство попросту не может существовать. И он очень просил Верховный Совет — вдумчиво изучить вопрос и подготовить новые проекты этих документов.

— … И я очень надеюсь товарищи, что моя критика беспочвенна. Что я, в силу отсутствия профильного юридического образования просто не понимаю до конца смысла данных ошибок. Которые и не ошибки вовсе. Но вернемся к УССР.

Он снова взял паузу, перекладывая принесенные с собой листочки.

— Согласно статьи №4 действующей Конституции СССР решение съезда Советов УССР правомерно и законно. Такие законы были написаны нашими юристами. Такими правами они наделили союзные республики. Поэтому я предлагаю признать это решение. НО! — повысил он голос, видя нарастающее негодование. — У нас не регламентирован порядок так сказать «развода». Ведь проживание вместе без всякого сомнения влечет за собой совместно нажитое имущество. Не так ли? Вот. Советский Союз является признанным наследником Российской Империи. Поэтому делить нужно не то, что прижили с 1922 года, а со времен едва ли не Киевской Руси. Для чего предлагаю в течение часа составить ноту с предложением создать комиссию по разделу имущества и переслать ее телеграммой Совету УССР. Дав им на принятие решение 12 часов.

— А если они откажутся? — поинтересовался спикер.

— То мы будем считать это имущество захваченным преступным образом и предпримем необходимые военно-технические меры для его возвращения законному владельцу.

— А какое это имущество? — выкрикнул кто-то из зала.

— Заводы, фабрики, порты, дороги, мосты и так далее. Очень многое из этого строилось, получая прямое финансирование из казны. Что во времена Екатерины II, что в 1920-е годы. Нашей общей казны. То есть, преимущественно за счет остальных союзных республик. И это я еще сдерживал их аппетиты. Они ведь хотели хорошо жить за счет остальных, за счет своих соседей. Обычное дело для националистов… нацистов, если быть правильным, ибо социализм они хотели построить только для себя. Все остальные же ими воспринимаются лишь как источник собственного благоденствия. Мы для них — что рабы. Мы даже не полноценные люди, если не подходящей национальности. И это — страшно. Не ради этого мы делали революцию...

Тишина.

Гнетущая.

Это было первое выступление Фрунзе, в котором он обрушился с настолько неприятной критикой на националистов. Любых.

— И дело ведь не только в компартии УССР и их нацисткого нутра. Дело шире. Дело больнее. Дело страшнее. Вы только вдумайтесь! Вот живет себе националист. И узами брака себя связать себя не может с женщиной иной национальности. А на ее личные качества плевать. Пусть она умница и красавица, каких поискать. Но если не той национальности, то в его глазах — она всего лишь неполноценный человек — унтерменшен. Или националистка, не идущая за муж по той же причине? Что, лучше? Как в таких условиях можно говорить о хоть какой-то дружбе народов и социальной справедливости? Как? Это ведь фарс. Фигура речи, причем лицемерная…

Новая паузы.

Фрунзе выпил воды. Протер лоб платочком и продолжил.

— А вспомните как при царе устраивали еврейские погромы? Их ведь били, грабили, а то и убивали не за то, что они сделали что-то плохое, а просто потому, что они не правильной национальности. Да, отдельные банкиры-евреи шалили. Но их никто не трогал — они жили сухо и комфортно в столице, зарабатывая свои гешефты на этих погромах. Били то как раз и грабили тех, кто не мог дать отпора — простых работяг, что вскрывает в полной мере звериную и бесчеловечную природу этого явления. А как при султане резали армян только за то, что они армяне? И таких примеров масса. И мы, товарищи, судя по всему, совершили очень серьезную ошибку, когда решили создавать Союз на принципах выпячивания национализма…

Долгое его выступление закончилось лишь через три часа.

Он устал.

Он вспотел.

Зато зал Верховного Совета оказался совершенно потрясен.

— Вот это поворот… — тихо констатировал спикер, когда Фрунзе покинул зал.Но в такой тишине это услышали все. Особенно представители национальных республик, которые все эти годы культивировали в своих землях этот самый «оборонительный национализм». Ведь его поддерживал и Ленин, и Сталин, и остальные партийные лидеры. Да и вообще — модно это было.

А тут фактический диктатор Союза обрушился на их привычный и уютный мирок с такой чудовищной критикой. Причем по делу. Примеры то он приводил очень сочные и в самую цель. Не возразишь. Особенно на фоне событий в УССР.

Еще острее речь стала под финиш, когда Михаил Васильевич сообщил, что по данным военной контрразведки членом съезда Совета УССР заносили деньги. Кто конкретно выяснить не удалось, так как действовали эти неизвестные через членов украинской компартии…

Через час после выступления Фрунзе в Верховном Совете СССР в Киев ушла телеграмма. Дескать, признаем ваше право, но давайте делить имущество.

Но поляки оказались быстрее.

Ведь реакция Москвы затянулась на четыре часа. Поляки же уже через час не только выступили с признанием УССР как независимого государства. Но и успели передать Временному правительству верительные грамоты своего посла. А потом, буквально через четверть часа, подписать оборонительный союз. Так что, когда в Киев пришла телеграмма из Москвы, все было уже поляками из задуманного было сделано.

И, как следствие, съезд проигнорировал этот ультиматум. Подумаешь? Если их независимость гарантировали в Варшаве, причем официально, то можно наплевать на эти смешные окрики из Москвы.

— Вот уроды… — тихо выругался Фрунзе, когда прочитал сводку о действиях Пилсудкого и его клики. — Не могли хотя бы видимость приличий соблюсти.

— Что там? — устало спросил Дзержинский. А именно туда ему эту записку и принесли, так как после выступления в Верховном Совете нарком отправился к своему другу и соратнику, чтобы все обсудить.

Фрунзе молча протянул ему бумажку.

Тот прочитал.

Помолчал.

Еще раз прочитал и скомкал.

— Что собираешься делать?

— Воевать. Что тут еще делать? Нужно незамедлительно отдать приказ о выдвижении войск. В полную боевую готовность я их уже все привел. Как телеграмму от Лазаря получил, так и приказал. Теперь каждая минута на счету…

Часть 2. Миттельшпиль

Жертва всегда сомневается в сопернике. На самом деле она сомневается в себе, в своих возможностях. Но в этом не признается. Даже самому себе.

к/ф «Револьвер»

Глава 1

1928 год, апрель, 30. Харьковская область

Багги неслись по проселочной дороге где-то в окрестностях Харькова. Подпрыгивая на кочках и поднимая пыль.

Было тепло и сухо.

Во всяком случае достаточно для того, чтобы старая проселочная дорога пылила самым отчаянным образом. Но бойцам ССО был не привыкать. Их глаза скрывали большие очки, какие применяли мотоциклисты или летчики, а рот прикрывала тряпочка шейного шарфа. Из-за чего пыль особых проблем им не доставляла. И их маленькие багги, стремились вперед как стайка молодых горных козликов, постоянно прыгая и как бы лягаясь.

Их изготовили в мастерской в Зарайске из серийных компонентов. Ну, почти что серийных — почти все, что могли использовали от АМО-152. Навешивая эти запчасти на сварной каркас из стальных труб.

Кое-что пришлось изготавливать по месту. Например, А-образные рычаги со спиральными пружинами подвески. Кое-что пришлось закупать на стороне, вроде амортизаторов[28], без которых быстро на таких легких автомобилях ездить было бы просто невозможно. А кое-что и дорабатывать. Например, 60-сильный 4-цилиндровый двигатель от АМО-152 оснастили впрыском топлива Hesselman, повысили степень сжатия и немного отрегулировали. Как следствие мощность осталась старой, а вот расход топлива заметно уменьшился, что было крайне важно. Колеса еще новые пришлось изготавливать. Широкие. Такие в те годы никто и нигде не делал и купить бы просто не получилось. Ну и так — по мелочи.

На выходе оказалось что-то вроде багги ЧаБорз М-3 с которым Михаил Васильевич познакомился в прошлой жизни. Понятно — очень приблизительно. Но именно этот агрегат он и хотел получить, с поправкой на местный технологический уровень.

Машинка эта перевозила всего трех бойцов. Но и этого вполне хватало. Потому что каждая такая машинка — отдельное звено. Четыре звена — отделение. Три отделения — взвод. Плюс — две специальные машины с достаточно мощными радиостанциями для связи с частями, в интересах которых они действовали. А всего в ССО таких особых взводов имелось пока лишь две штуки. Один был выдвинут под Харьков, а другой — на юг.

Их цель — разведка и противодействие диверсиям на линии наступления, например, подрыву мостов. Из-за чего они двигались с опережением в 40-50 и более километров перед легкими батальонами.

Лихо так.

Причем почти исключительно по второстепенным дорогам, чтобы не мозолить глаза. В каждом таком багги стояла легкая радиостанция, чтобы поддерживать между ними оперативную радиосвязь. Да, их трясло. Да, приходилось постоянно подстраиваться и искать волну. Но почему нет? Это решение было намного лучше, чем отсутствие всякой радиосвязи. И открывало перед бойцами дополнительные тактические возможности.

На каждой машине стояло два 7,92-мм ручной пулемет. Один в курсовом креплении для стрельбы вторым номером, сидящим рядом с водителем. Второй — сзади, на кронштейне, обращенный назад. При этом второй с хорошими углами возвышения, так что мог применяться и как зенитный. Да и «перекидывать» его можно было на крышу при необходимости для стрельбы вперед, если это требовалось. Также они везли и парочку 40-мм ручных гранатометов. И индивидуальное стрелковое вооружение. Но это — не было основным оружием ни звена, ни этого специального взвода. Скорее инструментом прорыва и самообороны. Вспомогательным.

Основным была винтовка. По одной на звено…

Готовясь к этой войне Фрунзе постоянно крутил в голове схемы из будущего, позволяющие разбить противника минимальными затратами. Минимальными не в плане дешевизны инструментария, а в плане концентрации сил в точке удара. Вот он и прорабатывал концепт дальнобойных снайперских винтовок. Тем более, что метода защиты от них не было придумано даже в том времени, из которого «попаданец» прибыл. Про аборигенов и речи не шло. Ведь додумались до стрельбы из дальнобойных винтовок только в 80-х годах XX века. Тот самый фотограф Ронни Баррет и додумался. Его изделия крупных калибров, на взгляд Фрунзе были несколько тяжеловесны. Но они работали. Надежно работали. А что еще нужно? И он помнил, как практика боевых действия начала XXI века показывала раз за разом одну неприятную вещь — огонь даже взвода, вооруженного таким оружием, может легко останавливать продвижение роты, а то и батальона, нанося существенный урон.

Проблему они создавали столь острую, что по позициям даже одного такого стрелка, довольно скоро начинали бить «из всех стволов». Даже подключая артиллерию. Но часто без толку. Пока развернутся, пока наведутся, от того и след простыл, так как они передвигались на мотоциклах, квадроциклах и багги, быстро уходя из-под удара.

Одним из хоть каких-то рабочих решений в парировании подобных ударов стала дрессура расчетов АГС и минометов, а также созданием противовеса из таких же стрелков с дальнобойными винтовками. Особенно здесь отличились знаменитые кастомные изделия Лобаева, дающие определенные преимущества над изделиями других производителей.

Но была лишь частичной мерой. Новым военно-техническим приемом, как парировать который только предстояло придумать в будущем.

Увы.

Здесь же мерно протекали 1920-е. И ни технически, ни идеологически[29], ни тактически никто в мире не был готов к противодействию подобным приемам. И довольно долго не сможет быть готов. Чем Михаил Васильевич и собирался воспользоваться. Тем более, что до того момента, как он очнулся тут, в 1925 году, имел возможность и общаться с тарусским оружейником, и имел мал-мало представление о том, что к чему и зачем в этой теме. Так что бойцы, что лихо катились в этих небольших и веселых багги, имели очень неплохие винтовки. И знали, как их употреблять.

Основой для снайперского патрона стал 13х82 пулеметный выстрел, горловину которого обжали до 10-мм, сделав плечи покруче, обычного. Внутрь насыпали порох, отмерянный на аптекарских весах с точностью до десятой доли грана. Да и партии пороха тщательно проверяли, прежде чем отмерять. Пули же вытачивались ювелирами из медных сплавов на высокоточных станках. С острыми как игла носиками, прикрытыми резиновыми колпачками, слетающими при выстреле.

На выходе получалось что-то в духе .416 Barrett. Помощнее, но не сильно. Во всяком случае с дульной энергией в 14 тысяч Джоулей этот патрон разгонял пулю «медленными» порохами примерно до 1050 м/с.

Очень серьезно.

Особенно учитывая прекрасную аэродинамику и баланс этой пули, выточенной из единого куска металла.

Винтовку сделали на базе крупнокалиберной «поделки» Маузер под 13х82, серийно производящейся в СССР. Она собой представляла затворную группу Маузера почти что стандартную. И отличалась тем, что была однозарядной, ну и крупнее обычного.

Здесь поступили несколько иначе.

Затворную группу довели, сделав ей много боевых упоров.

Добавили магазин на три патрона. Съемный. Коробчатый.

И поставили новый ствол. Толстый, особой выделки. С интегрированным глушителем многокамерным. Благо, что его уже хорошо отработали на легком карабине, создаваемом на базе револьвера Нагана образца 1910 года. Да, этот глушитель звук полностью не поглощал. Но снижал. Приглушал. Серьезно затрудняя на рабочих дистанциях обнаружение стрелка. Заодно он выступал своеобразным пламегасителем.

Для производства этих винтовок в Германии нашли несколько оружейников, делавших до войны кастомные охотничьи штуцера для богатых и влиятельных людей. После Первой Мировой войны спрос на их изделия упал до неприличия. И они если не бедствовали, то находились в достаточно сложном положении. Чем Михаил Васильевич и воспользовался. Конечно, пришлось и оборудование изготавливать с нуля с нужными параметрами точности обработки. И прорабатывать технологии. Что-то Фрунзе запомнил, после посещения заводе в Тарусе. Что-то пришлось выдумывать на месте. Все-таки он не являлся специалистом в этом области. И действительно выдающихся «стволов» не получилось. Но на дистанции в 1200-1300 метров с них можно было уверенно поражать грудную мишень[30]. С хорошей оптикой, разумеется.

Но и то хлеб! Так как это были расстояния недоступные никому в те годы.

Штучный товар.

Дорогой.

Равно как и боеприпасы.

Но Михаил Васильевич считал это все оправданным. И продолжал выпуск как оружия с оптикой, так и боеприпасов для них. Да, пока удалось вооружить только два взвода, причем не поголовно, а по звеньям. Но и это выглядело очень серьезно.

Само собой, стрелков подбирали под стать оружию — из потомственных охотников. В первую очередь сибиряков. Со зрением от 2,0 единиц и «встроенных» в голову баллистических калькуляторов, если так можно выразиться. Остальные двое в звене являлись опытными бойцами ССО, выросшие из СОН, которым надлежало обеспечивать и прикрывать снайпера.

И вот эти ребята и летели по кочкам проселочных дорог вперед.

В чем-то забавные.

Но крайне опасные.

Проскочили за Харьков, не заходя в город.

Там располагалось по данным разведки до батальона-двух лояльных украинской компартии бойцов. Немного. И можно было бы пощипать, проведя тренировку в полевых условиях. Но вступать с ними в бой не их задача. Им требовалось заблокировать продвижение основных сил неприятеля, если таковые случатся.

Южный же взвод стремился в сторону моста через Днепр в нижнем его течении. Чтобы занять позиции и не дать его уничтожить до подхода основных сил. А то — мало ли?

Да, у компартии УССР войск было немного, но они все отличались крайне высокой мотивацией. Шутка ли? Вчерашние боевики, что кошмарили Польшу вот уже почти десять лет. Плюс спешно собранные добровольцы в западных пределах. А тут раз — и развернулись против Союза.

Вперед, к ключевым узлам на границе руководство УССР выдвинуло всего несколько батальонов. Основные же их сил располагались в районе Днепропетровска и Киева, вместе с собранным в кулак немногочисленным тяжелым вооружением. Почему там? Так они не знали — откуда и какие удары будут произведены. И готовились оперативно среагировать, выступив вперед для парирования. Вот и заняли подходящие позиции на ключевых логистических узлах.

Войск было немного.

Но и у СССР их имелось капли. Потому что основные силы Михаил Васильевич берег для столкновения с Польшей.

Кроме того, по данным разведки, в УССР должны были прибыть добровольцы из Европы и США. Включая махновцев во главе с тем самым знаменитым Нестором. А также кое-кто из эмигрантов-казаков и иных белогвардейцев.

Так что война предстояла странная и сложная. Маневренная. Во многом повторяющая события Гражданской, разве что на новом технологическом уровне. Во всяком случае со стороны Союза…

Если бойцы на багги проскочили тихо. Ибо шли сельским проселком. То вот легкий батальон, продвигавшийся к Харькову…

Он, конечно, передвигался чин по чину. С передовым дозором и передовой заставой. Но в целом — спокойно.

Никто в них не стрелял.

Местные жители в основе своей даже и не знали о том, что что-то произошло. Исключая, конечно, города, где местные власти, лояльные партийному центру, пытались что-то изобразить в плане сбора ополчения.

Но пока кисло.

Добровольцы не спешили записываться. А объявлять тотальную мобилизацию они пока боялись, опасаясь восстаний. Масштабных восстаний. Тем более, что в части городов жители стали сбивать в группы самообороны, в том числе и для поддержки советской власти. Далеко не всем ведь оказалось по душе эта вся киевская история.

Из-за чего батальон несколько расслабился…

И тут — треск выстрелов.

С опушки перелеска ударил «Максим» по передовому дозору.

Кого-то срубил.

Кто-то сам упал. Благо, что с велосипедов несложно свалиться. Да и с мотоцикла выпрыгнуть, ведь скорости то небольшие.

Тут же бойцы батальона спешились, побросав свои велосипеды. И стали разворачиваться в боевой порядок. А сопровождающий их БА-21 ударил по опушке из своего 13-мм пулемета. Просто чтобы прекратить «гордую песню» станкового пулемета.

В ответ из леса зазвучали винтовочные выстрелы.

Ударило еще несколько пулеметов.

В том числе и по хвосту колонны. Так как засада оказалась очаговой.

Но бойцы уже переместились на противоположный склон дороги. И отстреливались, обрушив на опушку настоящий град пуль. Сказывалось преимущество в самозарядном и автоматическом оружии.

Вот начали хлопать 40-мм гранаты, выпущенные из ручного гранатомета.

Вот, наконец найдя подходящий овраг, разместился расчет 60-мм миномета, открыв огонь по неприятелю. И на опушке стали поднимать взрывы его мин.

— Прекратить огонь! — рявкнул командир батальона.

Его приказ продублировали.

Тишина.

Со стороны опушки больше не стреляли.

Он глянул в планшет. Нашел подходящую карту. Сориентировался. И начал раздавать команды.

Здесь лесные массивны не отличались монументальностью. И лес пожиже, и площадь его поменьше. Так что выдвинув бронеавтомобиль с небольшой группой в обход сам повел своих людей в лес.

Бойцы батальона были вооружены самозарядными карабинами и пулеметами — легкими да ручными, что давало кардинальное преимущество перед «трехлинейками», с которыми в лесу особенно не развернешься. Даже в таком редком и вольготном, как тут.

Осмотрели позиции на опушке.

Один пулемет бросили. Его разбило 13-мм пулями. Остальные уволокли. Несколько десятков трупов. Раненных не было. Кого могли — забрали, остальных добили.

Обычная практика для боевиков. Потому как если пленный попадал к полякам, то мог слишком много всего рассказать. Тут, видимо, свои привычки применяли по инерции.

Рассредоточились.

Стали продвигаться маленькими перебежками. Ожидая обстрела в любой момент.

И минут через десять ожидания оправдались.

Скоротечная перестрелка.

Минометы в лесу, даже таком, употреблять было крайне сложно. Ветки и стволы деревьев мешали. Поэтому их просто тащили с собой в третьем эшелоне. Работали пулеметами, самозарядными да егерскими карабинами и 40-мм гранатометами. Последние особенно «жгли».

Готовые поражающие элементы осыпали очень приличный участок, давая массу подранков. И легко выковыривали неприятеля, укрывающегося за толстыми стволами деревьев.

Плотный же стрелковый огонь подавлял и не позволял особенно высовываться. Вынуждая отступать. Отступать. Отступать.

И наконец опушка.

Поле.

За которым в паре километров виднелся новый лес.

Боевики рывком выскочили из зарослей и побежали, стараясь выложиться на все сто процентов. Ведь здесь они на виду. Как на ладони. И если они не сумеют убежать слишком далеко, то их просто постреляют. Как в тире.

Но чуть погодя застучал 13-мм пулемет.

Бронеавтомобиль, выполняя приказ командира батальона, объехал лесной массив и вышел на позицию до того, как туда выбежали боевики. Причем, чтобы тех не смущать, заглушил двигатель. Вот его сразу и не заметили в кустах.

Выбежавшие залегли, стараясь влипнуть в грунт.

Парой минут спустя на опушку вышли основные силы батальона.

— Сдавайтесь! — громко крикнул комбат.

В ответ прозвучал выстрел, и пуля его едва не задела, чиркнув по дереву в паре сантиметров от головы.

Ответ последовал незамедлительно. С опушки ударили минометы. 80-мм тащить не стали. Тяжелы. А вот 60-мм прихватили с собой. И теперь в поле, метрах в трехстах опушки, начали подниматься взрывы.

Залегшие боевики вскочили и побежали.

Кто куда.

Но…

— Доложить о потерях, — хмуро произнес комбат, когда все закончилось.

Его все-таки зацепило и теперь медбрат осуществлял перевязку. К счастью вскользь. Но все равно — неприятно.

Очень радовало то, что боевики не приучены к общевойсковому бою. Поэтому не смогли воспользоваться преимуществом засады. Иначе батальон мог быть или разбит, или даже уничтожен…

Глава 2

1928 год, май, 2. Окрестности Харькова

Легкие батальоны продолжали свое продвижение по территории УССР. Первая группа — от Белгорода на Харьков. Вторая — от Перекопа на Херсон. Третья, второстепенная группа — от Перекопа к Запорожью. Быстро. Практически не встречая сопротивление. А местами и приветствие местных жителей, вышедших их встречать.

Несмотря на отсутствие промышленных инвестиций в требуемом компартией УССР объеме, политика Фрунзе все одно самым позитивным образом сказалась на простом народе. В том числе и в УССР. Например, введение сетки тарифов максимальной маржинальности заметно снизило цены на товары. Особенно первой необходимости, за которыми стали особенно внимательно следить. Из-за чего покупательная способность зарплат простых работяг ощутима увеличилась. Более того — она пробила идеологически важный потолок 1913 года.

А введение довольно строгой трудовой дисциплины, хоть и вызвало поначалу широкое раздражение. Но, в целом, очень ощутимо подняло производительность труда. Что нашло свое самое живое отражение в количестве доступных товаров на рынке. Да и работники стали получать премии.

Плюс к началу 1928 году существовало уже семнадцать крупных артелей, которые строили дороги, аккумулируя безработных. Так что в целом население было довольным Советской властью и смотрела в будущее с определенным оптимизмом. Ведь фактический уровень жизни за минувший года полтора-два улучшился едва ли не вдвое. И у многих душу грели разного рода надежды. Особенно после провозглашения лозунга: «Каждой семье по квартире!». И начала широкой общественной дискуссии по этому вопросу. Фрунзе ведь задумал дешевое жилищное строительство не только в Москве и Ленинграде, а вообще всюду по Союзу, где это требовалось. А жилищный вопрос он был больным если не повсеместно, но много где.

Разгром же Уральской ОПГ заставил «поджать хвост» дельцов, жирующих в других областях Союза. Страшно все-таки. Вон — просто взяли и вырезали считай. Не взирая на заслуги перед революцией. Что опять-таки простым населением воспринималось очень позитивно. Как и аресты чиновников высокого ранга. Люди во все времена любили, когда правитель время от времени «развешивал на столбах» бояр. За дело или нет — не так важно. Просто это частенько воспринималось как забота о простых людях. Ну и как мелкая «мстя» за то, как эти самые «бояре» притесняли обывателей. И в этом плане Фрунзе выглядел прям большим молодцом. Защитником простолюдинов, так сказать.

А тут — независимость...

Какая независимость?

Зачем?

Почему?

Какого черта?

Ведь никто еще и месяц назад ни о чем подобном и подумать не мог. Ну, кроме отдельных личностей, сохранивших теплые воспоминания о Петлюре и прочих подобных деятелей. Широким же массам это все было не только не нужно, но и не понятно. Так что, подходящие легкие батальоны и роты РККА они воспринимали хорошо. А местами и очень тепло. Более того, сбивались в отряды народной милиции для защиты своих городов и хуторов. Плохо вооруженной, но союзной и максимально лояльной Советской власти.

Не везде такое происходило.

Большинство жителей, держались позиции «моя хата с краю», и просто ждали, чем все это закончится. Но, в любом случае, они не выходили с оружием в руках партизанить.

Однако имелись и другие люди. И именно они расположились на подступах к Харькову…

— Окопались… — тихо произнес майор, изучая позиции в мощный морской бинокль. Дистанции были как раз подходящие. А Михаил Васильевич не скупил на технические средства и обеспечивал даже легкие батальоны всем потребным.

С оптикой тоже не напортачил.

Изыскал возможности.

— Крепко встали… — согласил его начальник штаба, лежавший в траве рядышком. У него бинокль был попроще, но тоже неплохой. — Вон как трехдюймовки прикрыли.

— И пулеметы… Видишь — вон по второй линии?

— Увы.

Комбат протянул ему свой бинокль.

— Да, теперь вижу.

— Что думаешь?

— В лоб переть не стоит. Выход с дороги узкий. Поле здесь перепаханное, но без оврагов. Травы нет. Не залечь толком, не укрыться, не минометы поставить. Трехдюймовками их выбьют очень быстро. Вон — все на ладони. Верст на пять. Может и больше. Так на глазок не скажешь — все сливается. Для шрапнели — раздолье.

— Как нас не заметили только…

— Да… — кивнул капитан, стараясь, впрочем, не высовываться из травы. — Скорее всего не видят. Далеко. Обычный армейский бинокль так далеко не бьет.

— Видимо, — пробурчал комбат, отползая назад, на обратный склон небольшой бровки.

Достал из планшета карту и начал ее изучать.

— Пустое. Обходов нет. — скосившись на нее буркнул начальник штаба.

— Тут вон дороги проселочные нарисованы.

— Разведка передавала — перепахали их.

— Как перепахали?

— А вот так. Как посевная началась, так и перепахали. Или по глупость, или специально. Но по дурости трактористы и не такие чудеса творят. Так что… — развел руками капитан. — Тут если и обходить, то по темноте. Но вряд ли мы далеко уйдем. Велосипеды волочить по пашне тяжело. Да и ближайшая дорога верст в пяти. И ее состояние не известно. Может там тоже заслон?

— Здесь сколько по-твоему встало?

— Батальон, может быть два.

— Да два. Точно. Если не больше. А в Харькове их было всего три. Вряд ли они полностью оставили город…

Помолчали.

Подумали.

Посылать вперед бронеавтомобили было нельзя. На открытом поле трехдюймовки их легко бы подбили раньше, чем те сблизились бы на дистанцию открытия огня. Разве что артиллерийский, но он был один. И все равно, продержался бы под огнем он недолго.

Оставалось ждать ночи, чтобы выступить вперед и навязать ближний бой. Благо, что осветительные мины для минометов у них имелись. Хоть и в ограниченном количестве. Или…

Спустя пару часов над легким батальоном пролетело два разведчика Р-1МР. Достаточно высоко. Достаточно для того, чтобы обычные зенитные средства их не могли достать. То есть, все виды стрелкового вооружения.

Да так и зависли над позициями неприятеля, начав барражировать.

Спустя минут пять — загудел авиаотряд[31] легких бомбардировщиков Р-1МБ. Под крыльями которых крепились осколочные ОАБ-50.

Эти шли пониже. Но тоже высоко — около двух километров.

За ними второй авиаотряд.

И третий.

Целая эскадрилья бомбардировщиков из авиаполка, что поддерживал это наступление из Белгорода.

Минута.

И с позиций окопавшихся неприятелей стали доноситься взрывы. А вслед за этим и началась беспорядочная стрельба. В том числе и пулеметная. Видимо бомбардировщики пытались достать. Но два километра — это аргумент для основного винтовочного калибра. На этой высоте даже с крупнокалиберного пулемета не так-то просто дотянуться…

Майор же все это время наблюдал за обстановкой в бинокль.

Целью атаки, как он и запрашивал по радио, стала артиллерия.

Разведчики выдвинулись раньше. Обнаружили орудия. И болтаясь в воздухе координировали бомбардировщики. С их оптикой было хорошо видно — уничтожено орудие или нет. Поэтому, пользуясь преимуществом в воздухе, бомбардировщики заходили на цели осторожно и по очереди. Чтобы не просто отбомбиться, а наверняка.

Где-то вдали прожужжала вторая эскадрилья полка. Это истребители сопровождения. Не бог весь что. Но подстраховаться стоило. А то мало ли?

— Выбили? — поинтересовался начальник штаба, когда самолеты развернулись и полетели обратно.

— Еще две остались. — недовольно произнес комбат.

Через полтора часа подлетела новая волна.

Разведка так и оставалась болтаться в воздухе, просто делая круги шире и изучая местность. Благо, что запаса топлива хватало этим модификациям на пять часов полета крейсерской скоростью.

И снова — карусель.

Бомбардировщики заходили на «трехдюймовки» и пытались точечно накрыть их. Бить по обычной пехоте не было никакого смысла, ибо она окопала и сидела в траншеях да окопах. Не попасть. А тут — вон — большая лохань — окоп для орудия.

Не с первой попытки, так с десятой можно было положить бомбу. Из-за этой причины ОАБ-50 и брали. Они маленькие. Легкие. Можно было повесить по восемь штук на самолет и иметь больше попыток.

Так-то и ФАБ-100 или 250 можно прицепить. Но с двух километров легко промахнуться. И могущество даже ФАБ-250 не настолько велико, чтобы это стало не важно. А ниже спускать не хотелось. Лишние потери. Кому они нужны? Правильно. Никому…

Наконец бомбардировщики сделали свое дело.

Все трехдюймовки, что вытащили на позиции боевики, оказались либо уничтожены, либо повреждены. Колесо там оторвало или еще что. Главное — чтобы стрелять они больше не могли. Пока во всяком случае.

И майор отдал приказ выступать.

Первыми пошли бронеавтомобили. Все три штуки: один артиллерийский и два с 13-мм пулеметами. Прямо вот по дороге и пошли. Выдвинувшись на рубеж в два километра.

Не стреляя.

Зачем?

Неприятель сидел ведь в окопах да траншеях. Толку от их огня? Пошуметь разве что. Боевики тоже не стреляли.

Следом за бронеавтомобилями подтянулась и батальонная артиллерия — минометы. 80-мм, разумеется. Легкие, 60-мм минометы так далеко не стреляли.

Встали.

Прямо на виду. На пашне.

Разместились.

От грузовиков притащили ящики с боеприпасами. Развернули центр управления огнем, поставив тут и радиостанцию. Дали пристрелочные выстрелы. Составили карточку огня. И начали долбить…

В воздухе над позициями неприятеля все еще висели самолеты-разведчики. Что позволило корректировать обстрел с неба в реальном времени. По радиосвязи. Выбивая одно пулеметное звено за другим.

Дело-в то?

Навелись. Нащупали направление по азимуту. С самолетов это подтвердили и уточнили дистанцию. Нащупали пристрелкой ее. Ну и ударили всей батарей беглым. По три снаряда на ствол.

Контроль.

Повторение, если гнездо уцелело.

Если нет — новая цель.

Неприятель начал шевелиться. Пытаясь перемещать пулеметы. Но все происходило довольно быстро. Укладываясь после первого пристрелочного выстрела в пару минут. А боевики, хоть и отличались храбростью и упорством, но именно что военной подготовки в общем-то не имели. Так что, попав под обстрел, реагировали не самым адекватным образом, в основном стремясь укрыться.

Прошло полчаса.

И легкий батальон РККА стал продвигаться вперед.

На следующий рубеж. Уже в километр. С которого можно было и 60-мм минометы задействовать по полной программе. Понятно, с фронта начали стрелять. Но прицельный огонь из винтовок на такой дистанции был технически невозможен без «оптики». А огонь на подавление — крайне малоэффективен — большинство пуль уходило либо выше, либо в землю. Все-таки с такой дистанции ростовая фигура человека была существенно меньше размеров мушки. Из-за чего, даже играясь с целиком, обеспечить накрытие абсолютному большинству стрелков не представлялось возможным. Да и малейшее дрожание рук или их колебания, отзывались на конце траектории приличным лагом высот в добрые несколько метров.

Это все усугублялось тем, что расчеты 60-мм минометов не стояли в полный рост, представляя собой довольно миниатюрные и неудобные цели. Да и 13-мм пулеметы бронеавтомобилей стали «постукивать», подавляя места, откуда активнее всего стреляли. Ну и сами разрывы мин действовали очень немилосердно на психику и тела. В то время как по второму эшелону стали бить 80-мм и 76-мм легкая гаубица бронеавтомобиля, также подтянувшиеся.

Прошло несколько минут такого обстрела.

И вперед пошли пехотинцы легкого батальона, пользуясь тем, что неприятель в основном укрылся в траншеях. Короткими перебежками пошли. Пригнувшись. Потом падали. Снова вскакивали, перебегая. И снова. И заново. Прикрывая друг друга на случай начала массового огня неприятеля.

Кто-то по ним, конечно, стрелял.

И появились первые потери. Тот тут, то там падали подстреленные бойцы. Особенно это усилилось, когда пехотинцы перешли рубеж в пятьсот метров. Но огонь этот был очень скромный и вялый. Все-таки минометы заставляли людей прижимать ко дну траншей и не высовываться. Пусть этих «стволов» и было не так много — всего три батареи. Но этот не сильно протяженный фронт — подходяще.

И вот — последний рубеж.

Полсотни метров.

Все пулеметчики заняли позиции прикрытия. А стрелки по свистку ринулись вперед короткой перебежкой. Тем более, что минометы замолчали, опасаясь задеть своих.

Рывок.

И в траншеи полетели гранаты. Обычные «колотушки». Дешевые и вполне практичные. Терочные запалы работали не очень хорошо, но терпимо.

Стена взрывов.

И стрелки ринулись вперед, врываясь.

За ним поспешили и пулеметчики, на случай контратаки со второго эшелона. Да и бронеавтомобили уже достигли первого рубежа, поддерживая нападающих своей броней и вооружением.

Где-то группа боевиков выскочила из траншеи и… тут же застучал 13-мм пулемет.

Артиллеристы также передвигались вперед.

Но штурмовать вторую линию не понадобилось. Осознав плачевность обстановки, боевики выскочили из нее и дали деру.

На что тут же отреагировало одно из звеньев истребителей сопровождения. Их не забыли «навесить» для прикрытия авиаразведка. Они спикировали с высоты и пойдя на бреющем полете застучали пулеметами.

Пехотинцы же спешно наводили переправу из подручных средств через траншеи для бронеавтомобилей. Чтобы они подключились и не позволили неприятелю отступить.

Самолеты-разведчики, покачав крыльями на аэродром. Дело сделано. А второе звено истребителей сопровождения, заложив вираж, бросилось помогать первому, чтобы перед отходом расстрелять боезапас…

Где-то в полусотне километров к западу от Харькова в это же самое время под всеми парами шел пассажирский состав.

— Піти від вікон! — рявкнул офицер нижним чинам, заметивший самолет, летевший параллельным курсом.

Но было уже поздно. Хорошая оптика самолета-разведчика позволила разглядеть военную форму, мелькавшую в окнах.

— Ока, Ока, я Чиж. Как слышно?

— Я Ока. Слышу тебя Чиж.

— Подтверждаю задачу. В поезде петлюровцы.

— Понял тебя. Петлюровцы.

Минуты две спустя из-за облаков показался авиаотряд. Это тоже были Р-1МБ, только на подвесах у них имелись не бомбы, а контейнеры с 7,92-мм пулеметами. И, зайдя «кильватерной колонной» на поезд с головы они прошлись по нему очередью от паровоза до самого последнего вагона.

С бреющего полета.

Метров со ста — ста пятидесяти.

С такой дистанции пули пробивали и крышу вагона, и пол, и все, что попадалось им по пути между ними. Состав же продолжал свое движение несмотря на обстрел. Запаса пара в котле хватало…

Минуты две спустя, над медленно сбавляющим ход составом пролетела еще один авиаотряд. Уже с бомбами. И полетел вперед — вдоль путей. В поисках своей цели к Полтаве.

Километр.

Другой.

Десяток.

И вон — уже у самого города Полтавы столб дыма. Паровоз шпарил на всех парах и, видимо, был не в курсе судьбы своего товарища. Шла переброска сил в сторону Харькова. Состав за составом. Как и полагали в Генеральном штабе РККА[32]. Так что эти бомбардировщики выйдя на боевой курс, начали снижаться до пары сотен метров.

Первый сбросил свои ФАБ-250 прямо перед паровозом. По рельсам он не попал. Но «сдул» часть насыпи. Отчего правый рельс повис в воздухе. И паровоз, наехав на него, полетел под откос, увлекая за собой состав.

Остальные бомбардировщики скидывали бомбы уже в эту мешанину. Все-таки скорости были небольшие и такое крушение не могло уничтожить большую часть перевозимого личного состава. Заодно и насыпь удалось расковырять еще немного. Быстро не управиться с ремонтом.

— Много выжило? — спросил командир спецвзвода ССО. А именно его подразделение эту переброску и вскрыло загодя, сообщив о ней по радиосвязи.

— Да хватает.

— Лучше бы из пулеметов прошлись.

— Полотно все равно повреждать. А эти — не бойцы. Почти все ранены.

— Ладно. Петь, передай дрозду, что яйца разбиты не все, но гнездо разрушено…

Ночью того же дня.

Полтава.

— Связи нет. — тихо вышагивая по своему кабинету, мрачно произнес начальник станции. — Вот уже почти сутки с Харьковом нет связи.

— Обрыв, верно, — пожал плечами телеграфист.

— Отправлять поезда в слепую прикажешь?

— Так… а как еще? Вот сейчас разбитое полотно отремонтирует и отправим. Мотодрезину. Для связи. Заодно проверим состояние остального пути.

— Да, наверное, так и… — и тут начальник станции замер и стал прислушиваться. — Слышишь?

— Гудит что-то. Или стрекочет. Не могу понять.

Они оба выглянули в окно.

Ночь.

Хоть глаз выколи. Однако боевики, которых везли сюда из Киева, перебрасывая к Харькову, жгли костры и были удивительно заметны с неба. Как и поезда.

— Самолеты, — тихо произнес начальник станции.

После чего отошел от окна, прислонившись спиной к толстой стене старого кирпичного здания.

А за окном начался натуральный ад.

От Белгорода вылетел тяжелый авиаполк, который нес на борту тяжелые ЗАБ-250 с пирогелем. И с относительно небольшой высоты их начал скидывать на этот импровизированный бивуак. Семь составов. В каждом около батальона. Кучно так. Красиво. С кострами, огнями и фонарями.

Бам! Бам! Бам!

И пирогель разбрызгивался по округе, обляпывая и вагоны, и хозяйственные постройки, и людей. И вспыхивал. Причем потушиться уже было совершенно нельзя, даже закрываясь тряпками или валяясь на земле. В составе пирогеля была селитра с магнием из-за чего сторонний доступ кислорода ему не сильно то и требовался.

Вой поднялся до небес.

Начальник же станции боялся выглянуть в окно, через которое света стало поступать едва ли не как днем. Все пылало. Две дюжины «Ильи Муромца» скинули разом на это скопление эшелонов свыше тридцати тонн зажигательных бомб. И если поначалу все просто горело, то довольно скоро начали рваться снаряды…

По другой же железнодорожной ветке, ведущей на Днепропетровск, орудовали Р-1МБ с пулеметными подвесами. Но оттуда особенно силы и не перебрасывали на Харьковское направление. От них поехали бойцы на юг — к Херсону. Но и там авиаполк модернизированных Р-1 очень помогал решать локальные проблемы в битве за плацдарм...

Размещение сил неприятеля к марту 1928 года было уже ясно. И, в целом, разумно. Выдвинули где-то за неделю до провозглашения независимости в некоторые ключевые пограничные города по 1-3 батальона. Остальные же сосредоточили в двух ключевых логистических узлах севера и юга Днепра. И проработали логистику движения поездов так, чтобы в нужное время там «скопилось» подходящее количество составов.

Это все было в той же степени здраво, в какой и очевидно.

Большая часть людей, принимающих решение, прошли через Гражданскую войну. А кое-кто и через Первую Мировую или даже Русско-Японскую. И не только на стороне России. У того же Чубаря имелись «французские и английские коммунисты», гостившие в Киеве, активно помогающие с планированием операции.

И Фрунзе вместе с Генеральным штабом РККА продумывали операцию исходя из вновь вскрывшихся обстоятельств. В чем сильно помогал Каганович и его связи. Так вот, Михаил Васильевич в задуманной кампании стремился опередить неприятеля в развертывании войск и стремился наносить удары по коммуникациям. Если надо — взрывать мосты. Если надо — повреждать дороги. Если надо — уничтожать подвижной состав.

Да, конечно, это создавало проблемы мирному населению. И имелся шанс ошибиться при обстреле, например, пассажирского состава, перевозящего боевиков. Но если дать неприятелю развернуться и закрепиться, то, по мнению Фрунзе, потери и разрушения выглядели бы намного страшнее и масштабнее.

Понятно, что в 1928 году еще не существовало общепринятой практики укрепляться в городах. Строго говоря даже в приснопамятной обороне Царицына, где прославился Сталин, войска находились за пределами городской застройки. То есть, размещались на подступах. Конечно, встречались отдельные эпизоды боев непосредственно в городах. Но обычно все основные драки проходили в поле. Однако Михаил Васильевич не был уверен в том, что боевики-националисты не изменят тактику. Тем более, что они привыкли действовать в том числе и в городах, совершая теракты и нападения на поляков. Поэтому не рисковал…

Глава 3

1928 год, май, 7. Минск

— Идут, — положив трубку телефона, произнес дежурный связист.

— Много? — спросил капитан.

— До эскадрона. Может больше.

— Охранение?

— Да какое там? Чуть ли не парадом вошли в город.

— Бронетехника?

— Не замечена. Это же уланы из авангарда. Откуда она там? — удивился заместитель командира роты. — Танки, как нам говорили, у них медленные. Им бы за пехотой поспеть.

— Танки да, а бронеавтомобили?

— Ну…

— Баранки гну. Ладно. Всем по местам. На всякий случай расчетам крупнокалиберных винтовок тоже приготовится. Мало ли? Нам в сводке писали, что неприятелю было поставлено достаточно много английских бронеавтомобилей. Ждем гостей…

Третьего мая 1928 года, выполняя союзнические обязательства перед Украинской народной республикой, Польша перешла границы СССР силами сразу трех армий. Они вышли широким фронтом от литовской границы на севере до украинской на юге. И устремилась вперед. Нанося удары по сходящимся траекториям, стремясь их замкнуть восточнее Минска. Этот город имел в задуманной компании ключевое значение, как столица будущей «независимой Белоруссии в составе Речи Посполитой». К слову договор о вхождение в этот военно-политический союз УНР уже подписала. Буквально накануне вступления Польши в войну — 2 мая.

Цели ясны.

Карты вскрыты.

«Жара» пошла.

Да и вся «прогрессивная общественность» на страницах французских и английских газет обрушилась на Советский Союз, обвиняя его во всем чем только можно. Тут и душитель свобод, и тюрьма народов, и агрессор, и так далее.

— Ничего нового, — пожал плечами Фрунзе, когда узнал. — Как будто когда-то эти … поступали иначе.

— И ты это так оставишь? — усмехнулся Дзержинский.

— Просто попрошу зафиксировать всех участников процесса. Начиная от редакторов газет и заканчивая конкретными журналистами. И как дойдут руки — развешу на фонарных столбах. Ведь рано или поздно они дойдут.

— А если не дойдут?

— Диверсионно-разведывательное управление Геншатаба тоже должно тренироваться. Так что если станет ясно, что дотянуться до этих мерзавцев законным образом не получится в обозримом будущем, то займу их. Пускать отрабатывают ликвидации под видом ограблений и прочих несчастных случай. Всех. По списку. В алфавитном порядке. Так или иначе — ни спускать это, ни прощать, ни забывать нельзя. Тут такое дело: раз дал слабину и все — спекся. Потом заклюют.

— А как же свобода слова? — едко усмехнулся глава Артузов.

— Так это и есть — самая, что ни на есть настоящая. Свобода слова — это когда ты в праве говорить то, что считаешь нужным. А потом нести всю полноту ответственности за то, что ты намолол языком.

— Согласен, — максимально серьезно произнес Феликс Эдмундович.

Артур Артузов лишь расплылся в улыбке. Ему такая трактовка вопрос откровенно повеселила.

— Хотя, — продолжил Фрунзе, — я слышал, что отдельные граждане и даже товарищи считают, будто бы свобода слова — это право болтать что угодно, когда угодно и кому угодно без всякого на то ограничения или ответственности. Как по мне — это банальная вседозволенность и беспредел. Анархизм в самом поганом и гнусном его виде.

— Так я не против, — еще шире улыбнулся Артузов. — Я прекрасно знаю, ЧТО эти борзописцы вываливали на Россию и в Русско-Японскую войну, и в Крымскую, и даже в Ливонскую. При любом подходящем случае они открывали свою пасть и лили дерьмо. Безнаказанно. Такое действительно прощать не стоит…

Генштаб не стал разворачивать какие-либо значимые силы на границе с Польшей. Это было смертельно опасно, грозя классическим котлом и разгромом в пограничном сражении.

Поэтому у кордона стояли только усиленные пограничные заставы. Да, вооруженные до зубов и сверх устава. Да, обеспеченные автотранспортом и велосипедами сверх нормы. Но — только пограничные заставы. Которые с начала наступления неприятеля стали плавно отходить, огрызаясь. Туда, где поднятые территориальные части готовили укрепленные позиции к северу и югу от столицы БССР.

Единственной плоскостью, в которой с первых же часов вторжения Польши, завязались напряженные бои, стал воздух. На минский аэродром уже 29 апреля были переброшены три истребительных авиаполка, укомплектованных новейшими истребителями ИП-1 и ИП-1бис, которые в войсках уже окрестили «Соколами» из-за тактики «соколиного удара». Еще раньше туда завезли все необходимое аэродромное имущество, запасы запчастей, горючего и боеприпасов. Да и людей из тыловых служб перевезли частью.

Сами же полки до поры до времени держали в Смоленске, Твери и Москве. Но 29 апреля перебросили в Минск. Своим «ходом». А 3 мая, едва от пограничников поступили сведения о вторжение поляков, они поднялись в воздух. И сходу «обрадовали» те достаточно ограниченные силы бомбардировщиков, какими обладала «ясновельможная». Фактически истребив их под чистую.

Нет, конечно, истребительное прикрытие у бомбардировщиков имелось. Просто ИП-1 «Сокол» в обоих модификация, работал от бум-зума, входя в зону действия защитного вооружения бомбардировщиков очень ненадолго и на весьма впечатляющей скорости. Слабого, надо сказать, вооружения. И не самым лучшим образом размещенного. Там ведь летели преимущественно те самые Р-1, только британского производства и их аналоги.

Так что — раздолбали их почти в сухую.

Истребители прикрытия пытались что-то изобразить, но, когда противник быстрее тебя вдвое, и действует организованно, координируясь по радиосвязи — это не так-то просто.

А потом началось тяжелая рутина борьбы за господство в воздухе...

Великобритания и Франция поставили Польше не только много самолетов в кредит, но летчиков. Проведя вербовку среди своих добровольцев. Не так, чтобы эти ребята не любили СССР или русских. Нет. Просто безработица и сложности жизни во Франции и Великобритании 1920-х привели к тому, что армия была решением. Да, там могли убить. Но там кормили, одевали, обували и даже платили. Понятно, что из денег, представленных Польше в кредиты. Ну так и что? Простых бойцов это не волновало. Так что советским истребительным полкам приходилось очень несладко. Даже несмотря на тотальное превосходство в скорости, тактике и вооружении.

Слишком уж значимым было количество неприятеля.

Но это все гудело и кипело в воздухе. По наземным целям РККА авиаударов не наносило. Из-за чего те относительно спокойно достигли Минск к 7 мая. И сразу попытались его занять. Но что-то пошло не так…

Большой опыт штурма укрепленных «малин» подтолкнуло Михаила Васильевича к любопытным аналогиям. Он вспомнил, насколько крепко можно держать оборону в городах с капитальными, кирпичными домами.

И примером тому был Сталинград.

Понятно, его разнесли едва ли не в пыль.

Но поляки — не немцы. У них не имелось ни авиации с подходящим количеством мощных бомб. Ни тяжелой артиллерии с нужными боеприпасами.

Их сила — легкая сила.

Либо конница, весьма, кстати, неплохая. Наверное, лучшая в мире. Либо пехота, но уже довольно посредственная. Артиллерия была легкая полевая. В основном представленная старой царской — преимущественно те самые трехдюймовки. Великобритания и Франция, конечно, кое-что им поставила из артиллерийских систем. Но скромно. Больше налегая на танки и авиацию, с которыми у поляков действительно имелись огромные сложности. И на пулеметы.

Так или иначе, но «раздолбать» город им особенно и не чем было. Из чего Фрунзе и исходил.

Посему уже третьего числа начал эвакуацию жителей Минска. Благо, что их было там не слишком уж и много. Где-то около 130 тысяч. Часть сами удалились в деревни. Не очень благоразумно, но это был их выбор. А остальных централизованно и организованно вывезли в Смоленск, где организовали летний палаточный лагерь.

Временно.

Пока не накопают больших просторных землянок. Для чего, внезапно, к Смоленску еще зимой подвезли все необходимые материалы.

В самом же Минске остались только бойцы штурмовой инженерно-саперной бригады. Той самой, что уже полтора года формировалась под руководством Буденного.

Кроме того, с зимы удалось создать сеть укрепленных пунктов в городе. По весне, как подтаял снег, их связали дублирующей проводной телефонной сетью, проложенной под землей. Организовали склады боеприпасов, медикаментов, воды и продовольствия. А местами, со стороны наиболее уязвимых участков, укрепили. Загодя выселив жильцов через командировки и переводы. Со стороны это не было совершенно заметно. Просто изнутри стены выложили еще в несколько слоев кирпича.

Вместе с тем сделали передовые наблюдательные пункты. Как на окраине города, так и в его предместьях. Но не в жилых домах, а во всякого рода «заброшках». Чтобы не привлекали внимание. И также связали их телефонной связью с остальной оборонительной сетью города. Выведя ее к железнодорожным узлам восточного предместья.

Куда, «совершенно случайно», уже 4 мая прибыли бронепоезда. Как легкие, вооруженные и 122-мм гаубицами и 13-мм пулеметами, так и тяжелые, несущие 180-мм морские пушки. Подписание Вашингтонского морского соглашение вывело эти орудия за скобки флота. Поэтому Михаил Васильевич с их помощью развернул несколько дивизионов тяжелой железнодорожной артиллерии. Оснастив мощными дульными тормозами-компенсаторами, чтобы сами железнодорожные платформы не «сдувало» отдачей и не требовалось после остановки долго готовиться к открытию огня.

И выдвинул их вперед.

К Минску.

Дальности действия этих «стволов», задираемых под 45 градусов, было в целом достаточно для огневой поддержки с очень солидным «плечом». На самих составах, понятное дело, стояли радиостанции, через которые ими управляли. Но, в случае стоянки на том или ином узле, они «бросали конец» и подключались к местной телефонной сети. Так было проще и надежнее осуществлять координацию.

Еще имелась дюжина бронедрезин, вооруженных 122-мм гаубицей во вращающейся башне и 13-мм пулеметами. Но они «висели» на патрулировании периферийных путей. Чтобы затруднить продвижение поляков в обход Минска и поддержать фланговые группировки. Собственно, все эти железнодорожные силы в Смоленске начало войны и встретили. Откуда и переместились самым быстрым образом к городу…

Уланы мерным шагом продвигались по улице.

Длинной колонной, выстроенные по четыре в ряд. Довольные собой. Даже какая-то музыка играла — ребята из походного оркестра старались.

Командир роты штурмовой инженерно-саперной бригады, не высовываясь в окно смотрел на их гордую поступь. Равнодушно. В чем-то даже отрешенно. Хотя внутри все кипело.

Он участвовал в прошлой советской-польской войне и у него много боевых товарищей погибло не столько в боях, сколько в лагерях. О том, что творили эти «прекрасные люди» с военнопленными он знал не понаслышке.

Понятно — война.

Понятно — разруха 1920-ого года.

Но даже нищая РСФСР, почти полностью парализованная развалом государственных институтов, содержала военнопленных лучше. Существенно лучше. Ясное дело — там они не жировали. Да и «дерьма» хватало. Однако сравнивать с польским пленом это даже язык не поворачивался.

И комроты с тех пор испытывал особые чувства к польским националистам. Да и вообще националистам всех мастей. Так что эта маска равнодушия иногда сбоила — из-под нее пробивался легкий зубовный скрежет.

— Огонь, — наконец коротко отдал приказ он.

Его тут же продублировали по телефонной связи. И по достаточно втянувшихся в огненный мешок полякам, ударили пулеметы. Станковые. 7,92-мм. Буквально залившие их пулями.

Куда не дернись — отовсюду стреляют.

Ну да и дернуться — тоже задача. Лошади же от запаха крови и вида близких массовых смертей начали беситься, потеряв всякое управление.

Пулеметы же долбили не прекращая.

Время от времени происходили небольшие задержки — это меняли пулеметные ленты. Одну за другой. А чтобы стволы не перегревались, воду в кожухах прокачивали специальными ножными помпами. Потому как эти варианты станковых пулеметов были подключены специально для целей засады к расширительным бочкам и дополнительным емкостям с водой. Что позволяло стрелять, стрелять и стрелять без устали и перегрева…

Наконец все как-то стихло.

Почти разом.

И колонна улан вместе с лошадьми замерла лежа. Ну, почти замерла. Кто-то там шевелился и дергался. Кто-то стонал или ржах. Откуда-то доносился храп. Командир роты же смотрел на все это тем же равнодушным взглядом.

— Бронеавтомобили, — сообщил дежурный связист.

— Какие? Откуда?

— Идут к нам. Только в город вошли. Насчитали семь штук.

— Пехота?

— Да. С ними несколько грузовиков с пехотой.

— Расчетам 13-мм винтовок быть готовым открыть огонь…

И завертелось.

Но ненадолго. Уже минут через пять появились те самые бронеавтомобили. Они самым малым ходом продвигались вперед, осторожно пробираясь вперед по дороге, среди наваленных трупов людей и лошадей. Ну и немногочисленных раненых, что ползали промеж них.

— Zasadzka! — воскликнул кто-то из раненых.

Но было лишено смысла. И так ясно, что не пряниками и цветами их тут встретили.

Бойцы осторожно шли, всматриваясь в окна. Но нигде не мелькало людей. Нигде не торчало выдвинутое оружие. И вообще было не ясно кто, где и откуда вел огонь.

Это нервировало.

— Начали, — наконец скомандовал командир роты, когда вся бронеколона втянулась.

И из окон в сторону этих бронеавтомобилей и окружающих их пехотинцев полетели гранаты. Ручные. Но лишь с одной стороны — ближайшей к ним, вынуждая поляков реагировать.

Те развернулись.

Начали стрелять по окнам под не самыми удобными углами.

А тем временем из других окон, с противоположной стороны, ударили 13-мм винтовки. Они вполне уверенно били броню этих машин. Да, заброневое действие их пуль оставляло желать лучшего. Ну да и ладно. Что им, жалко, что ли «насовать врагам полную … огурцов»? Ничуть не жалко. Патронов то имелось в достатке.

Так что, то один бронеавтомобиль затихал, получив с десяток-другой 13-мм подарков, то другой. И почти сразу к этому «празднику» подключились и пулеметы — те самые 7,92-мм. Им как раз успели зарядить бронебойные ленты. Понятно — не бог весть что. И не каждым попаданием они пробивали броню. Но каждое второе-третье — пробивало. Из-за чего бронеавтомобили к концу боя в целом напоминали этакий дуршлаг.

Пехота же, что сопровождала бронетехнику, почти сразу «дала по газам», то есть, попыталась сбежать. Однако получилось это «не только лишь у всех». Но кое-кто сумел вырваться. Чай не лошадь. И лучше контролирует свой стресс...

Так начинались бои за Минск. Цель которых заключалась в сковывании и стягивании как можно большего количества сил. По сценарию Сталинграда «здорового человека». Получиться? Перемолоть. А нет? Так и не для этого этих мух манили на варенье…

Тем временем развивалась история боев под Харьковом.

Легкие батальоны сбили заслон на подходах к городу. При самой деятельной помощи авиации, но довольно легко. И, не входя в город, стали его обтекать, блокируя.

Внутри находился всего батальон. Да, с горем пополам набранные сотни полторы добровольцев, мобилизованных новыми властями. Все вместе они довольно крепко держались в центре города. Но, как узнали об уничтожении заслона и подкреплений — сильно приуныли.

Сначала в пределы города вошел «поезд мертвых», буквально на последних парах. Уткнувшись в тормозной отбойник вокзала.

Это был тот самый состав, который недалеко от Харькова расстреляли из пулеметов с Р-1МБ. В вагоны заходить даже бывалым бойцам было тошно. Почти полсотни пулеметов авиаотряда порубили личный состав очень вдумчиво. Практически нашинковали. И выглядело это крайне неприятно.

Потом к Харькову пробилась группа связистов из Полтавы. Которая «обрадовала» — подкрепленья не будет. Железнодорожное полотно разрушено. Да и одиннадцать батальонов уничтожено во время доставки. Советы бьют без жалости или сожаления даже по пассажирским поездам, если считают, что они перевозят солдат неприятеля.

Кроме того, вокзал Полтавы полностью уничтожен, а пути разрушены. Ведь пирогель, который «пролили» на них, привел к выгоранию шпал. Да и сами рельсы повело от жара. Так что там работы хватает.

С южного направления — из Днепропетровского узла тоже не удалось перебросить подкрепления. Пять батальонов было просто расстреляно в эшелонах также, как и «поезд мертвых». И не решились больше так поступать.

Да и некого.

Сгорели в этих ударах по инфраструктуре почти все резервы украинской компартии. И…

В общем — засевшая в Харькове часть решила прорываться на запад, выходя из города. Весьма враждебно настроенного города. Прекрасно понимая, что после полного окружения, бойцы легких батальонов начнут входить и сражаться с ними было нереально. Ни людей, не боеприпасов для этого не имелось.

В теории можно попробовать партизанить. Но руководство батальона на такое не решилось, опасаясь, что горожане их сами повяжут и сдадут Советской власти…

Вечер.

Бойцы выдвинулись по дороге на Полтаву на «экспроприированном» транспортном средстве. У простого населения. Заодно прихватив ценности из местных банков и ювелирных. Не оставлять же все это врагу?

Темнота.

Разве что огоньки фар мерцают на дороге.

А где-то высоко в небе дежурный самолет-разведчик уже передавал по радио сведения о прорыве. И на аэродроме поднимались самолеты.

Да — ночной полет — не фунт изюма. Но он был вполне реален. Особенно с опытными штурманами, ведущими эскадрильи сначала на Харьков, а потом и на цель едва ли не по приборам.

Двадцать пять минут на восток. Потом…

В общем — добрались.

И настигли уходящую из Харькова кавалькаду. Гудящую моторами и громыхающую по не самой лучшей дорогой. Из-за чего подход самолетов в ней и не заметили.

Первый авиаотряд нес пулеметы. По восемь штук на брата в подвесах. И зайдя на эту «светящуюся фарами дорожку», они последовательной кильватерной колонной причесали ее. Как железнодорожный состав.

Следующие пять авиаотрядов несли осколочные ОАБ-50. И скидывали они их летя не над самой колонной, а слева и справа от нее. Параллельными курсами. Одна эскадрилья авиаотряда заходила с одной стороны, вторая с другой. И так по очереди, сменяя друг друга, они и подключались к делу.

Что позволило буквально засыпать эти авто целым роем осколков. Все-таки помещение внутрь ОАБ-50 двух слоев надсеченной каленой проволоки дало огромное количество 2-3 граммовых осколков правильной формы…

Тем временем, поняв, что задумка с националистическими батальонами полностью провалилась, руководство украинской компартии пошло на отчаянную меру. Оно начало выпускать на левобережную Украину отряды анархистов и прочих бандитов. Так-то да. Анархисты отнюдь не бандиты. В теории. Но на практике в их ряды записывались в основном уголовники всех мастей и прочие специфические элементы. Что и вело к характерному восприятию местным населением всех этих «панов-атаманов Гриацианов Таврических…»

С востока же в пределы бывшей УССР стали входить территориальные части. Небольшие отряды размером до взвода, редко роты. Сопровождающие политруков и имеющие перед собой вполне конкретные цели — зачистку территории от разрозненных сил неприятеля, противодействие бандитам и восстановление Советской власти.

Этот вооруженный конфликт приобретал новые, все более суровые черты. Но главное заключалось в том, что Михаил Васильевич не собирался рассусоливать и проявлять лишний гуманизм. Стараясь по возможности не разгромить и вынудить к отступлению неприятеля, а его уничтожить. Для чего не стеснялся ничего. Ничего для него не было «слишком». Ибо он твердо помнил — горе побежденным.

Кроме того — это все имело и большое политическое значение.

Если проявить мягкость, если действовать слишком деликатно и осторожно или недостаточно энергично, то можно накликать беду на свою голову. За войной будет очень внимательно наблюдать весь мир. И можно, как уже не раз бывало с Россией, оказаться после недостаточно решительно проведенной войны у разбитого корыта. Ведь соседи по планете оценивают твою силы. Можешь ты им сломать лицо или нет? То есть, в праве ли ты владеть тем, на что претендуешь? А то ведь и в коалицию соберутся еще. Во всяком случае «Прибалтийские тигры», Финляндия и режим Гоминьдана — совершенно точно присматривался и приценивался. Сможет ли он откусить от Союза свой кусок? Да и других интересующихся хватало. Поэтому бить требовалось так, чтобы щепки летели выше леса, чтобы никому не хотелось проверить силу этого удара на своей шкуре…

Глава 4

1928 год, май, 17. Окрестности Минска

— Крот, крот. Я Аист. Вижу по курсе черепах. Как слышно?

— Я крот. Слышу тебя Аист… — ответил дежурный связист.

После чего передал по инстанции сведения командиру БТГ. И продолжил переговоры с самолетом-разведчиком, который уточнял позиции и численность расположенных сил неприятеля. Хотя бы приблизительно.

Эрвин Роммель подошел без промедления. Сразу как остановил вверенную ему воинскую часть. Выслушал доклад связиста. И задумался.

План прорыва на стыке размещения дивизий полетел коту под хвост. Потому как перед ними, судя по всему, оказались сосредоточены основные бронетанковые силы неприятеля. Сразу за стыком. И очень, надо сказать, внушительные силы. Во всяком случае превосходящие численно в несколько раз то, что мог совокупно выставить на Союз. Не говоря уже о том, сколько имелось у него под рукой…

На мотоцикле вдоль остановившейся колонны подъехал Михаил Катуков. Его, как и Роммеля, Фрунзе постарался привлечь сразу, как только смог. Ни тот, ни другой на тот момент не успели отличиться в делах бронетехники. Но Михаил Васильевич прекрасно знал — это их тема. И они раскроются. Надо только дать возможность. И они раскрылись, став к весне 1928 года командирами отдельных, полностью механизированных батальонных тактических групп.

— Мне доложили о черепахах, — произнес Катуков, пожимая руку Роммелю. — Что делать будем?

— Батарея зенитных орудий за тобой идет?

— 88-мм?

— Да.

— За мной.

— Отлично, — расплылся в улыбке Эрвин.

Катуков несколько секунд смотрел на него в недоумении, а потом тоже улыбнулся. Дальше, за перелеском было большое поле. Вспаханное и засеянное пшеницей. За которым, с удалением в четыре-пять километров шел еще один лес. Где как раз неприятель и засел. Но ни у английских «ромбов», ни у Рено, ни у других машин, поставленных в Польшу, не имелось вооружения, способного бить так далеко. Из-за чего эти 88-мм зенитки выглядели… ну… скажем так — крайне неприятно.

— А они не контратакуют?

— Обязательно контратакуют. Но тут, — махнул рукой Эрвин, — мы поставим наших самоходки под прикрытием пехоты. В лоб САУ у них только часть «ромбов» пробивает, но их, я думаю, выбьют первыми. А мы сами…

Переговорили.

И уже через пару минут Катуков сел на мотоцикл и «улетел» в свой БТГ, отдавать спешные указания. Да и вообще — все пришло в движение. А на носу замаячила самая крупная танковая битва эпохи, понятное дело, без учета Второй Мировой войны, до которой было еще далеко…

15 мая завершилась переброска 1-ого корпуса постоянной готовности к Минску. И его развертывание. А также наведение понтонных переправ на участках обороны, которые держали территориальные части. Что позволило вывести вперед БТГ в качестве авангарда.

Это стало возможным, в том числе и потому, что основные силы поляков находились на некотором расстоянии от рубежа обороны. Просто для того, чтобы не быть постоянно в зоне досягаемости 180-мм орудий. Да и 122-мм гаубицы бронепоездов доставляли немало хлопот.

Почти вся линия обороны проходила здесь по линии различных рек. Иной раз совершенно никчемных. И те же уланы были в состоянии их форсировать своим ходом. Но… и это важно, тут же оказывались бы отрезанными от тылов, для которых требовалось наводить переправы. И в первые несколько дней контакта такие попытки предпринимались. Но раз за разом саперные работы оказывались под обстрелом артиллерии. А там, куда она не доставала или не успевала, прилетали Р-1МБ со своими ФАБ-250. Которых более чем хватало и для некоторого углубления дна этих мелких водных препятствий, и для… хм… прекращения работ по наведению переправ.

В Минске тем временем шли позиционные бои. Тоже без особенного успеха, потому как взломать такую оборону поляки не могли. У них не имелось ни технических средств, ни тактики, ни специально обученных людей. Да, поначалу они пытались использовать бронеавтомобили и танки. Но очень быстро отказались от этой затеи, потеряв около сотни машин. Слишком уж быстро они там гибли из-за своей чрезвычайно тонкой брони. Так, словно этой самой брони у них не было.

Тут сказывались и 13-мм винтовки, и 7,92-мм пулеметы с бронебойными патронами. Тем более, что пулеметчики активно применяли тактику «продавливания», когда старались бить в одно место. Насколько это конечно было возможно. Из-за чего даже относительно толстая броня тяжелых «ромбов» поддавалась.

Довольно быстро выяснилось, что пехота продвигается намного лучше в глубину города. Просто в силу возможности пользоваться укрытиями. Однако подходящего вооружения у бойцов не было. И, сближаясь с личным составом штурмовой инженерно-саперной бригады они неизменно терпели поражение. Иной раз в сухую.

Им остро не хватало ни автоматического оружия, ни гранат, ни средств индивидуальной защиты. Про средства связи и легкую артиллерию, и речи не шло, в том числе и про легкие ручные 40-мм гранатометы, раскрывшиеся в этих боях особенно ярко. В том числе и потому, что бригаде выдали выстрелы с новыми гранатами. Стандартные имели двойной детонатор. Первый работал с замедлителем, чтобы при падении в снег, сено или какие-то мягкие грунты граната таки взорвалась. Второй — простейший ударный. Так вот — в новых гранатах второй детонатор можно было принудительно отключать. И закидывать гранаты очень хитрым способом. За угол дома там рикошетом или еще как. И головной боли полякам принесли великое множество.

Командование силами вторжение оказалось в недоумение.

Казалось бы — очень небольшие силы сдерживали их натиск. Ну, при поддержки излишне хорошей авиации и железнодорожной артиллерии. Но все равно — на участке численное преимущество было не 1 к 3, а сильно за 1 к 10. Одна беда — воспользоваться им не получалось.

Из-за чего весь план операции летел коту под хвост.

Что делать? Кто виноват? Ну, в общем, все как обычно. Но время шло и к Минску подошел 1-ый корпус постоянной готовности. И, вместе с ним все 8 БТГ. А потом, наведя понтоны, начали наступление севернее столицы БССР. Прозевать их подход поляки не могли. Даже несмотря на то, что битву за воздух они безнадежно проигрывали. И постарались подготовиться…

— Я не понимаю, господа, — произнес Шарль де Голль[33], — чего мы ждем?

— Мы ждем их атаки, чтобы в оборонительном бою разгромить танки коммунистов. — вкрадчиво произнес генерал-лейтенант, командовавший всем этим военным формированием, но безгранично уважавший де Голля, хоть и носившего чин всего лишь полковника.

— Мы в состоянии ударить в лоб. Опрокинуть эти ничтожные силы. И пройдя решительным маршем к переправам, перейти на ту сторону с тем, чтобы отогнать бронепоезда. Хотя бы отогнать. Это позволит нам вслед за танками и бронеавтомобилями продвинуть вперед массы пехоты и обеспечить наступление, с выходом в тыл защитников Минска. Отрезая их от снабжения.

— Это очень оптимистично, — произнес один из других полковников. — Коммунисты очень ловко оперируют самолетами и орудиями. Так что, если появится угроза захвата нами переправ, они их уничтожат.

— Не оставляя своим людям на этой стороне возможности переправиться?

— Коммунисты, — пожал плечами генерал-лейтенант, — дикие люди. Они могут пойти на все что угодно.

— А почему вы их называете коммунистами? — наконец не выдержал де Голль. — Я слежу за событиями в Москве и могу вас заверить — ЭТО нельзя назвать коммунизмом. Обычная социал-демократия.

— Но они же называют себя коммунистами.

— Инерция мышления.

— Да бросьте! — воскликнул один из полковников. — Вы просто не знаете русских!

В этот момент со стороны позиций БТГ прозвучал выстрел и несколько секунд спустя 88-мм фугасный снаряд взорвался в расположении польских войск. Что мигом прекратило всякие препирательства. И позволило Шарль де Голлю крикнуть:

— В атаку!

Дисциплина никогда не была сильной стороной поляков, как и у французов. Поэтому этот выкрик нашел очень живой отклик на местах. Раз. И его приказ разошелся волной по всем позициям. И люди даже не пытались узнать — кто отдал его, в какую атаку и так далее.

Просто залезали в танки. Заводили их. И начинали двигаться вперед — через поле.

Советские зенитки на фоне этого движения начинали стрелять довольно часто. Метя, в первую очередь, в крупные английские «ромбы», которые не выдерживали и одного попадания. Даже самые крепкие и совершенные, они имели до 14-мм брони, которая без всяких затруднений пробивалась фугасами зениток.

Но зениток было только четыре штуки. А танков здесь скопилось свыше семи сотен. Самых разных. И они все ринулись вперед. Более того — где-то с 3-4 километров они открыли огонь. Очень массированный, вынудивший зенитки замолчать.

Однако вместо них в дело включились советские 122-мм и 152-мм мортиры САУ, снаряды которых были еще более разрушительными, чем у зениток. Прямое попадание любого из них буквально разрывало какой-нибудь Renault FT-17 или его аналог. От него оставался только дымящийся остов. Но это полбеды — даже близкие взрывы приводили к проблемам. У танков слетали гусеницы, повреждались катки, а отдельные крупные осколки пробивали достаточно тонкие борта.

Огонька придавало то, что над полем боя появились советские Р-1МБ, обильно «засравшие» полосу наступления ОАБ-50. Что полностью отрезало пехоту, которая должна была эти танки сопровождать.

Она залегла.

Танки же шли вперед.

И когда пехотинцы очухались, бежать по чистому полю — догонять танки уже никто не решился. Далеко. Тем более, что перед глазами пехоты творился ад — куча дымящихся подбитых машин. Да и те, что шли вперед, несли какие-то невероятные потери.

Сами танкисты, понятно, в силу ужасающего обзора, этого не видели. Поэтому воспринимали относительно спокойно. Но вот пехота… она была деморализована до крайности.

И тут застучали 13-мм пулеметы авто ЗСУ. Они выглянули из перелеска, выставив только свои пышные башни. И ударили короткими очередями по танкам, замирающим один за другим. Словно выкашивая их.

Но танки продолжали переть вперед, ведя огонь из своих орудий.

И 37-мм снаряды гочкисов уже рвались на лобовой броне САУ. Однако 25-мм катаной, цементированной и поверхностно закаленной брони им было не по зубам. Слишком низка энергия снаряда.

Но они взрывались.

И даже наносили урон. То орудие выведут из строя. То повредят приборы наблюдения, то еще что. А авто ЗСУ даже какие-то подбили.

Казалось, что еще немного, и вся эта танковая масса, сможет снести неприятеля.

Но тут во фланги ударили вышедшие танковые роты БТГ. Их 76-мм легкие гаубицы тоже не отличались особыми бронебойными свойствами. Но их хватало. А прекрасная скорострельность позволила обрушить просто ураган снарядов, буквально аннигилируя фланги «картонных» французов. Ибо только они к этому моменту продолжали идти вперед.

Но танкисты поляков не отступали. Слишком шумно внутри, а обзор настолько никакой, что оценить обстановку было крайне сложно. Это у «ромбов» имелась рубка командира, откуда можно что-то рассмотреть. Но они даже до середины поля не дошли...

Наконец застучали 7,92-мм пулеметы, заряженные патронами с бронебойными пулями. Это польские танки вышли на дистанцию в двести метров.

Начали рваться 40-мм гранаты, норовя лишить танк хода. И не безрезультатно. Но это уже была просто перестраховка. Танковая лава, совершившая переход по полю протяженностью в 5 км, оказалась уничтожена.

— Катастрофа… — тихо прошептал де Голль.

Ему повезло. Рено, в котором он ехал, повредил близкий разрыв 152-мм снаряда. Из-за чего у него слетела гусеница и отвалился разбитый осколком каток.

Он выбрался из машины и вместе с механиком-водителем пытался его починить. Благо, что обстрел ушел вперед. А после того, как стало ясно — не получится, хотел было устремиться пешком в бой. Но быстро образумился, увидел катастрофу происходящего.

Английские и французские танки ехали вперед и гибли один за другим с удивительной скоростью. Так, словно это обычные грузовики, лишенные всякой брони. Когда же с фланга вылетели танки Союза — он понял — конец. Атака полностью провалилась, превратившись в этакую мясорубку. И его задача теперь как командира заключалась в спасение выживших и недопущении развития успеха неприятелем.

Он бегом достиг опушки, где постарался взять командование в свои руки. Как старший выживший командир. Куда делись генералы он не сильно понимал, но и не рефлексировал. Сейчас главное — организовать оборону…

А тем временем на южном фасе польской армии вторжения происходили не менее интересные события. Особый снайперский взвод ССО РККА СССР, выполнив свои боевые задачи западнее Харькова совершил марш-бросок по второстепенным дорогам севера УССР. Форсировал Днепр по одному из мостов у Киева. Ночью. И направился дальше — в обход линии соприкосновения советско-польских войск на запад. С тем, чтобы зайти в тыл неприятелю.

Собственной автономности у него не имелось подходящей. Но благодаря радиосвязи и наличии у Союза военно-транспортной авиации удалось обеспечить снабжение этого подразделение. Как по топливу, так и по всему остальному. Что позволило ему скрытно и внезапно выйти на намеченные позиции…

— Значит смотрите товарищи — начал пояснять Кирилл Орловский, — задача у нас простая, хоть и выражена хитро: "по возможности". И я эти возможности вижу. А именно ликвидации командования польских войск вторжения. Хотя бы их части.

— Готов выслушать план и попробовать внести коррективы, господин капитан! — произнес высокий, атлетически сложенный молодой немец со шрамом на левой половине лица.

— Коррективы ему... — проворчал Орловский, который на самом деле, давно привык к такой специфике общения с подчиненными. Ведь в его особом отряде, работавшем несколько лет назад по всей территории Польши, обстановка была похожей. Да и сорвиголовы под стать... — Значит смотрим сюда! Вот тут по данным нашей разведке разместился штаб 3-ей польской армии. Но вот сюда от него регулярно ходят машины.

— Наблюдательный пункт? — поинтересовался Скорцени.

— Не думаю. Здесь далеко до переднего края. Да и расположен он не удачно для этих целей. Однако с начала подхода польских войск они тут были уже трижды.

— Фрау? — чуть подумав спросил Скорцени.

— В штабе полагают, что в том числе. Так сказать — комплексная программа. Все-таки поляки есть поляки. Практическая дисциплина в их частях, как бы сказать… хреновая. И самое интересное, что пример тому задают как раз офицеры. До капитана или майора еще куда ни шло. А вот выше…

— А почему они выезжают в деревню?

— Романтика, — пожал плечами Орловский.

— А в деревне той шлюхи что ли живут местные?

— Их, как поняли в штабе, привозят с собой. Каждый раз новых. Откуда берут — не ясно. Но охочих до длинного рубля девиц всегда хватало. Как-никак древнейшая профессия. Деревня же им глянулась видами, судя по всему, а может там чьи-то родственники или еще что-то. Тут с ходу и не разобрать…

Так и беседовали.

Обсуждая нападение на этот населенный пункт. Приедут туда снова поляки или нет — не ясно. Но почему бы не отработать этот шанс? Заодно передохнув после долгого и дальнего перехода…

Поначалу Орловский достаточно скептично отнесся от идеи включения в состав взвода германцев. У него имелись свои люди. Снайперов отобрали по линии НКВД, разыскивая людей с подходящими навыками прицельной стрельбы. И остатки вакансий он считал нужно заполнить проверенными людьми.

Но Фрунзе настоял.

И Орловский был вынужден подчиниться. Хотя теперь уже не сожалел об этом решении. Так как эти ребята вносили немало дополнительного порядка и улучшали слаженность подразделения. Все-таки порядок был для них не пустым словом, а частью менталитета.

Надо сказать, что в этом варианте реальности, после разгрома нацистов в Германии, очень многие из бывших сторонников НСДАП, особенно армейцы, подсели на идеи германо-славянского единства. Тем более, что тезисы о «двоюродных братьях» высказывали ряд участников общества Туле и раньше. Но ровно до тех пор, пока лидеры партии не склонились к более радикальным идеям таких деятелей как Розенберг.

Теперь же «первую скрипку» играли люди вроде Карла Хаусхофера, который всюду бегал со своей идеей евразийства. То есть, создания новой политической Оси — Берлин-Москва-Токио, к которой по его задумке должны были присоединится и другие страны. С тем, чтобы противостоять Британской Империи и США.

Из-за чего в рамках новых модных веяний в Советский Союз приехало много деятельных немцев. И Роммель, и Скорцени, и Дитрих, и многие другие. Практически весь актив, обеспечивший в свое время стремительный взлет Германии в начале 1930-х.

Поляки же воспринимались немцами как предатели общих интересов. Как марионетки англо-американского мира, которые мешают создания единого жизненного пространства для новой Оси. Со всеми, так сказать, вытекающими последствиями, в которых немцы никогда не отличались особенной деликатностью…

Глава 5

1928 год, май, 23. Окрестности Минска

— Car c’est à toi qu’appartiennent, le règne, la puissance et la gloire, aux siècles des siècles. Amen. — произнес Шарль де Голль перед вечерним приемом пищи. Весьма надо сказать скудным. И перекрестился.

Он командовал остатками пехотной дивизии. Но даже он не мог нормально поесть. Про простых солдат и речи не шло. Они едва ли раз в сутки могли что-то перекусить и от усталости с трудом стояли на ногах.

— Надо отходить, — произнес поручик, с перевязанной головой. Легкое осколочное ранение. Раз перевязали и все. Так и ходил третий день, так как перевязочного материала под рукой не имелось. Рядовых перевязывали чем придется. Даже прокипяченными портянками и кусками нижних рубах, снятых с убитых.

— Куда?

— На запад. К границе.

— Вы думаете, что эти люди, — он махнул рукой на горе-воинство, — дойдет? Еще день-два и они станут падать без сил.

— Тогда в расположение 1-ой армии.

— Сколько это километров?

Поручик задумался. Достал из планшета карту. Прикинул.

— До железной дороги — около тридцати. Возможно там получится раздобыть еды на станции. Дальше еще пятьдесят до Лиды или Новогрудка. Там точно есть большие склады.

— Если их не разбомбили.

— У железной дороги, — подал голос другой поручик, — должны стоять польские войска из 1-ой армии.

— Я бы на это не рассчитывал, — мрачно произнес де Голль. — Вы ведь видели, как два дня назад наш последний узел сопротивления разнесли?

— И что?

— Очень похоже на 122-мм гаубицы. А если так, то железнодорожный мост они восстановили и поддерживают наступление бронепоездами. И… скорее всего у железной дороги польских войск нет. Во всяком случае — тут.

— А это не могли быть их 122-мм мортиры?

— Могли. Но плотность огня не типичная. Стреляло всего две установки. А мортиры у них сведены в батареи по четыре орудия. И по отдельности не используются. Да, батарею могли потрепать. Но я бы не рассчитывал на то, что вот тут, — ткнул он пальцем в карту, — все еще стоят польские войска…

И все приуныли, задумавшись.

Ближе всего, конечно, было отходить к границе Литвы. Но поляки не тешили себя иллюзиями относительно благодушной радости соседей. С которыми да, у них был общий враг — СССР. Но и вопросов друг к другу имелось более чем достаточно…

После того, как удалось разгромить в обороне наступающую армаду польских танков, вперед вышла 3-яя БТГ под командованием Йозефа Дитриха. Пока 1-ая и 2-ая БТГ приводили себя в порядок, так как, несмотря на достаточно лихое отражение атаки, досталось им ощутимо. Все-таки наступающие танки долбили из всех орудий почем зря. И им требовалось время для восстановления боеспособности.

Часа не прошло, как среди дымящихся остовов танков загрохотали гусеницы 3-ей БТГ. При поддержке целого авиаполка модернизированных Р-1М, которые обеспечили достаточно легкое вскрытие импровизированной обороны деморализованных войск. Достаточно было начать сыпаться на голову поляков ОАБ-50, как те побежали, стараясь укрыться от бомбежки.

Шарль де Голль и сам лишь случайно выжил.

Особенно после того, как на опушку «вырулили» советские легкие танки в окружении толпы полугусеничных бронетранспортеров и САУ. Кто-то попытался схватить за оружие. Но это было… плохой идеей.

Каждый бронетранспортер нес 13-мм пулемет с возможностью кругового обстрела. И это оказалось даже страшнее, чем артиллерия. Как в плане действенности огня, от которого даже за деревьями было не так-то просто укрыться, так и в плане морального подавления.

На его глазах какой-то польский офицер попытался поднять взвод в контратаку. Но весь его взвод буквально порубило в винегрет меньше чем за полминуты. От попадания таких пуль отрывались конечности и куски туловища, лопались головы. Да, кого-то из стрелков за пулеметами удалось подстрелить. Но на их место тут же вставали другие.

Еще хуже и страшнее выглядели авто ЗСУ со спарками 13-мм пулеметов. Там стрелки вообще прикрывались броней. Что позволяло им совершенно безнаказанно расстреливать польскую пехоту.

А рядом ухали артиллерия, которая хоть и не наводила такого ужаса, но действовала ничуть не хуже. Как легкие 76-мм гаубицы танков, оказавшиеся страшным оружием в ближнем бою. Так и мортиры в 122-мм и 152-мм. Стальные осколочно-фугасные снаряды с тонкими стенками, большим коэффициентом взрывчатого вещества и готовыми поражающими элементами, в виде слоев надсеченной каленой проволоки просто опустошали ряды защитников.

Из-за чего попытки задействовать трехдюймовки провалился почти полностью. Один-два выстрела — в лучшем случае. Обычно и этого не удавалось сделать. В лесу простора для этого не было, а накоротке против столь мощного и неудобного противника.

Да и пехота Союза сама по себе доставляла массу неудобств, так как почти поголовно была вооружены чем-то автоматическим или самозарядным. И несла кучу ручных гранат. Более того, имела много минометов, что позволяло быстро вскрывать оборонительные узлы в оврагах. Скованные артиллерией и крупнокалиберными пулеметами.

Так или иначе, но после пары дней лесных боев де Голль сумел отойти, удерживая под своим командованием не более тысячи бойцов. Половина из которых не имела даже оружия. Оборванные. Голодные. Перепуганные. Непонятно каким образом они держались.

Остальные силы приданной танкам пехотной дивизии прекратили свое существование. Кто-то погиб. Кто-то дезертировал. А кто-то и в плен сдался, хотя это было довольно сложно. Русские по какой-то причине вообще не стремились к приему пленных.

Шарль попытался было вывести своих бойцов в тыл наступающих БТГ, но тут же и спешно отступил. Потому что вслед за этими подвижными соединениями в прорыв, расширяя его, вошел 1-ый корпус постоянной готовности.

Да, у него не было танков, САУ и полугусеничных бронетранспортеров. Но от этого легче не становилось. Кроме того, в небе постоянно болтались самолеты. Разведчики — так и вообще — круглые сутки. К Р-1МР стали вешать подвесные баки, что увеличило время полета. Что позволило над каждым квадратом держать по машине почти постоянно, обеспечивая оперативные разведывательные данные. И оперативную корректировку огня с воздуха.

Польские истребители… точнее их остатки пытались что-то сделать. Но им было точно не до разведчиков. Потому что подведенные к Минску три авиаполка легких бомбардировщиков кошмарным образом терзали части 2-ой польской армии, в первую очередь нанося удары по складам с боеприпасами и топливом, а также по выявленным командным пунктам и батареям. Ну и по железнодорожным узлам в непосредственном тылу армии…

— Powietrze! Powietrze! Lęk! — закричал наблюдатель.

Этот сигнал разнесся широким гулким эхом, подхваченный десятками голосов. Почти сразу оживили зенитные точки — пулеметы и несколько 76-мм пушек Леднера. Изготовившись к огню. И начали стрелять сразу, как самолеты Союза технически вошли в зону поражения. Но погоды это не сделало...

На железнодорожный узел Новогрудка заходил авиаотряд Р-1МБ на высоте трех километров. Пулеметы туда не доставали. Особенно обычного винтовочного калибра, так что стреляли они в пустую, больше для морального успокоения. А 76-мм пушка Леднера практически не представляла угрозы. Дальномеров у расчетов не было. На глазок же определять дистанцию, чтобы вручную выставить замедление на шрапнельном снаряде — гиблая затея. Сбить таким образом можно что-то только случайно. Ну или если работать по очень крупному скоплению самолетов.

Пам.

Пам.

Пам.

Зазвучали в небе разрывы, расплываясь размазанными черными кляксами. Но вреда они легким бомбардировщикам никакого не принесли, разрываясь в сотне-другой метров от них.

Наконец те вышли на свою цель — и начали сбрасывать бомбы — зажигательные ЗАБ-250. Те самые — с пирогелем…

Под вечер был нанесен удар по железнодорожному полотну. И на этой станции стали скапливаться эшелоны с боеприпасами и продовольствием. Вон — уже четыре стояло. Их пока не разгружали, так как повреждения путей были небольшие и составы вскорости можно было отправить дальше. Ближе к передовой.

Можно было бы…

Потому что эти зажигательные бомбы ставили жирный крест на этой перспективе. Да и вообще — на использовании данного транспортного узла в ближайшую неделю. Просто потом, что при использовании пирогеля выгорали шпалы на участке, да и рельсы нуждались в замене. Не бог весть что, но головной боли добавляло. А ведь там еще боеприпасы рваться станут от пожара и создавать проблемы.

Бомбардировщики сделали свое дело и, заложив вираж, направились на аэродром. Спокойно. Но не безнаказанно. Так как, лишь Новогрудок уже скрылся вдали из-за перелеска появились польские истребители.

Много.

Их успели поднять по тревоге. Дежурный по станции сразу, как забили тревогу, позвонил куда следует. И поляки начали действовать.

Неприятеля заметили.

И тут же все пришло в движение.

Легкие бомбардировщики собрались в защитный ордер, неудобный для атаки. А истребители изготовились для обороны. Их задача не сбить нападающие самолеты, а отогнать их и не дать прицельно атаковать бомбардировщики.

Первый заход.

И вышедшие в лобовую истребители сопровождения вынудили поляков отвернуть. Слишком сильный огонь. Все-таки по четыре пулемета на брата — это серьезно для 1928 года. У их противников обычно всего по два. Так что плотность огня не сопоставима.

Нападающие закрутились, уклоняясь от боя с защитниками. И постарались, обогнув их выполнить поставленную перед ними задачу — сбить бомбардировщики. Но те уже немного убежали вперед, заметно разогнавшись, снижаясь и прижимаясь к земле. Чтобы не дать возможность атаковать снизу — где нет защитного вооружения.

Второй заход.

Плотный ордер и кормовые пулеметы сделали свое дело. Вновь вынудив отвернуть поляков. Чтобы попытаться ударить уже с флангов. Разом. С обоих.

Но бомбардировщики не просто прижимались к земле. Они шли к очередной маршевой колонне, в которой имелись авто ЗСУ. Понятно, не такие, как в БТГ, а просто спаренные пулеметы на грузовой платформе. Но тоже аргумент. Так как пулеметы 13-мм.

Причем предупредив по радио.

И там не только эти ЗСУ, там еще и личный состав из 7,92-мм пулеметов ударил. Специальных прицелов для них не имелось. Но бойцы отрабатывали прием стрельбы с плеча товарища. Само собой, с использованием берушей, чтобы не оглох.

Так что плотность огня получилась дай боже.

И вновь нападающие поляки отвернули, уклоняясь от очень плотного обстрела. Чем воспользовались истребители прикрытия, подтянувшись и заняв свое место в ордере.

Вот маршевая колонна закончилась.

И поляки вновь попытали свое счастье. И вновь отвернули, уклоняясь от вышедших в лобовую атаку истребителей сопровождения. А потом… появились «Соколы», дежурившие неподалеку. Целый авиаотряд, в задачу которого входило завоевание господства в воздухе.

Они шли на высоте около четырех километров и, воспользовавшись преимуществом в энергии, ринулись в атаку. Падая бум-зумом парами на не ожидавших такого поворота противников.

Сами ИП-1 превосходили польские истребители по скорости и вооружению, решительно уступая в маневренном бою. Но в него никто и не собирался вступать в маневренный бой. Удар-отскок-набор высоты. Новый удар и по кругу. С разных сторон. С разных ракурсов. С единой координацией.

Личного опыта же у советских пилотов имелся вагон и маленькая тележка. Их в полк зачисляли только после 300 часов налета, включая не менее 100 на ИП-1. Плюс регулярная учеба в полку. Да еще и почти месяц активных боевых действий. Очень активных. Из-за чего не было ни одного самолета в этом авиаотряде, не имевшем хотя бы пяти звезд на борту.

Летать и стрелять они умели.

И, падая с высоты как соколы, короткими очередями срезали неприятельские истребители накоротке. Почти в упор. Благо что секундный залп их четырех 7,92-мм пулеметов был подходящий.

Так-то маловат, конечно. Но ломать перкалевые истребители поляков — самое то. Размещение же пулеметов в носу фюзеляжа и корне крыла обеспечивало очень приличную кучность.

Р-р-р-р-раз.

И изломанной куклой самолет начинал падать, теряя управление. Отсутствие бронеспинки делало пилота очень уязвимым.

Р-р-р-р-раз.

И еще один истребитель закладывал какую-то странную фигуру «мертвого пилотажа». И, после нескольких кульбитов, отламывал себе крыло из-за перегрузки.

Польские истребители очень живо отреагировали на появление «Соколов». С истребителями сопровождения Р-1МИС они еще могли бороться, имея преимущество в маневре при примерно равной скорости. Но тут… без шансов. Они уже успели их оценить. Почти месяц оценивали…

Поэтому развернувшись постарались как можно скорее скрыться. Потому что столкновение с «Соколами» напоминало не битву, а избиение. Тут и техническое превосходство, и опыт, и непривычная тактика, и скоординированные действия из-за радиосвязи.

Что они этому могли противопоставить? Личное мастерство с попыткой подловить на проходе? В принципе — да. Но это была самоубийственная тактика. Так как командир авиаотряда обычно болтался выше и в стороне, отслеживая происходящее. И таких вот активных сразу вычислял, наводя на них две-три пары, что вело к почти что гарантированной гибели. Да и секундного залпа польским истребителям остро не хватало для надежного сбивания «Сокола», буквально мелькающего в прицеле.

Пять минут боя.

И выжившая часть истребителей вынуждены совершить посадку на лужайках и полях. Не всегда нормально. Но главное — сесть. И бегом от самолета. Потому что в ВВС РККА распространена практика «контрольного выстрела». И такие севшие машины на всякий случай «причесывают» из пулемета. А то мало ли? Остальные же сели принудительно и теперь чадили, догорая…

В это же самое время в Москве произошел довольно занятный разговор:

— Нет, вы как хотите, но это парадокс! И я просто не понимаю — КАК такое может быть! — восклицал Гудериан, который с февраля был прикомандирован к Генштабу РККА и активно участвовал в планировании и подготовке операции. — Вся немецкая военная наука отрицает подобную возможность. Однако факт — я был в шаге от крупной ошибки! К поражению бы она не привела, но жертв среди личного состава добавила бы. Тем самым поставив под сомнение теорию блицкрига в том виде, в каком его видит современный германский генералитет…

— Гейнц, — улыбнулся Фрунзе. — Да что вы убиваетесь? Блицкриг безусловно работает. Но при его подготовке нужно учитывать особенности противника, а не судить по себе.

— Что убиваюсь? Вы отменили мой приказ. Сначала меня внутри все кипело. И я, признаюсь, крыл вас мысленно по-всякому. Думал — ведь какой удобный момент. Спецназ сумел уничтожить руководство 3-ей армии. Вот сейчас ударить — и все — побегут. Ибо превратились в стадо. Однако уже через несколько дней, просматривая донесения, признал — правы оказались вы. Боеспособность поляки сохранили. Относительную, конечно, но до состояния стада им было далеко. Почему? Я не понимаю. Откуда вы это знали? Сработало чутье? Оно иногда дает правильные подсказки, не объяснимые наукой...

— Уверяю вас, здесь не было ничего кроме чистого расчета.

— Но как?!

— Вы немец. Не знаю, как по крови, но по воспитанию — уж точно. И мыслите, опираясь на свою ментальность и опыт. Полагая армию некие телом, где формации есть органы, офицеры и унтера — нервы, а штаб — мозг, ну или голова, если хотите. И теоретически, если по уму, оно так и есть. Ну или должно быть. Только вы забыли одну деталь. Мозг, и его влияние на тело, могут быть разным. В случае высокоразвитого организма подобного приматам или там псам оно почти абсолютно. И если разрушить или критически повредить их мозг организм быстро и верно умрет. А вот какая-нибудь курица без головы может до получаса бегать. Таракан же и вообще — скорее умрет от истощения. Если же найти способ его питать, то и, полагаю, размножаться без головы сможет.

— Но это животные!

— Да. Однако аналогия с ними не просто так. Уровень и природа развития человеческих обществ вполне может проецироваться на них. Голова везде, конечно, на что-то влияет. Но не всегда напрямую. И далеко не везде ее исчезновение общество даже заметит. И поляки тому классический пример, ведь у них генерал — это не звание или должность. Нет. Это счастье в жизни! И никак иначе. Потому что наверх попадают, а точнее всплывают, не самые достойные, а… В общем те, кто при иной парадигме развития системы туда бы никогда не попал. В основной своей массе, во всяком случае. И это касается не только армии. Армия тут — лишь отражение общества.

— Странное утверждение, — нахмурился Гудриан. — Почему вы так решили?

— Потому что они в этом плане безгранично похожи на нас. — широко улыбнулся Фрунзе. — Вы даже не представляете СКОЛЬКО времени я потратил на то, чтобы навести порядок и дисциплину хотя бы в этих четырех корпусах. Ведь «парадокс курицы» говорит нам о том, что тело не сильно нуждается в голове. И даже, если ты начинаешь отдавать толковые приказы их все равно в целом либо игнорируют, либо выполняют по своему разумению. Привык организм к тому, что куриные мозги ничего толкового не прикажут. А привычку не спешить с выполнением приказа знаете? Обычная тема у нас. Дескать, не спеши выполнять приказ, потому что скоро начальник его либо отменит, либо скорректирует, ибо дурак и приказал не подумав. Каково?

— Страшно.

— Самое печальное заключается в том, что это все работает. И чем дальше от центра, тем причудливее. И у поляков точно также. Я это знал. Поскольку хоть и молдаванин по отцу, но вырос в русской культурной среде. А вы — не знали. Да и откуда вам знать? Здесь и кроется причина отмены приказа. Он был верен по существу, но ошибочен по обстановке. Русская ментальность сильна импровизацией и смекалкой, немецкая — порядком и управляемостью. Вы сумели воспринять римский опыт. А мы пока держимся в парадигме старой индоевропейской традиции, точно такой же, что доминировала у древних славян, германцев, кельтов, скифов и прочих. Поляки же в этом плане — такие же русские, если не большие. Все-таки какую-то ценность порядка у нас удалось насадить за годы Империи.

— Даже не знаю, что сказать… — покачал головой Гудериан, потрясенный этими откровениями. — Вообще верно конечно. Лишившись армейского управления, поляки не стали драться хуже. Лучше, впрочем, тоже. Что удивительно. Но теперь понятно. Хотя, признаюсь, в годы Великой войны, я не раз думал о том, как было бы здорово выбить Ставку у Франции, Британии и, извините, России. Тогда мы были врагами, а мой долг…

— Ваш долг неоспорим и ясен. Тут даже и спорить не о чем. Воюя воюй. Мысли здравые. И с Англией это бы почти наверняка сработало. С Францией — не факт. У них традиционно больная голова покоя жопе не дает. А с Россией? Хм. Вспомните, у нас, когда в феврале 1917 года грянула революция, та самая голова была фактически отрублена. И что? Потребовались месяцы и активнейшая агитация на местах, чтобы тело армии стало разлагаться. И я уже давно бьюсь над тем, как совместить хотя бы частично немецкую управляемость, и русскую склонность к импровизации. Но пока для меня эта загадка. Поэтому я вынужденно разделяю места и задачи. В линейных войсках насаждаю немецкий ордунг, а в силах специального назначения — импровизацию с выполнением не буквы, а духа задачи. Из-за чего в спецназе отношения далеки от уставных. И я лично поколочу идиота, который попытается командовать им по принципу: "Ать-два, левой-правой, смирна!!! Шагом марш!". Или не поколочу? Не успею. Он сам "внезапно" помрет. А следствие особо не станет усердствовать. Понимаете?

— Частично. Это что же — авторитет офицера там столь низок и приказы обсуждаются? А как простите тогда руководить?

— Все наоборот Гейнц. Все наоборот. Их командир по своей сути вождь. И его авторитет просто обязан быть очень высоким. Иначе ему просто не будут подчиняться. И авторитет этот опирается на опыт, знания и удачу, как и во времена викингов или германских набегов на Римскую Империю. А весь коллектив — это этакая братия. Что позволяет обсуждать приказы до определенного предела. Командир обязан выслушать каждого. Подумать. И принять свое решение. Цена ошибки слишком велика. Чуть сглупил — и все — раздавят. Поэтому отбор в спецназ очень строгий. Не только по физическим кондициям, но и по уму. Любая ошибка — смерть. Считайте — это отдельный мир, мало похожий на армию или линейную полицию с их массивными телами, требующими как можно более точного и продуманного управления.

— Я понял вас господин Фрунзе. Есть над чем подумать...

— А надо ли Гейнц? Вы прекрасный линейный офицер. Образцовый аналитик. И это все же несколько иная специфика. Чтобы начать их нормально понимать, нужно и самому по духу стать немного викингом.

— Надо. Для понимания и дальнейшего применения на практике. Хотя бы в общих чертах надо…

Глава 6

1928 год, июнь, 2. К северо-востоку от Минска

Поле, русское поле… Светит луна или падает снег…

В данном, конкретном случае, конечно, светило яркое солнце и было жарко, настолько, что даже поджаривало траву. Спасал немного ситуацию только легкий бриз. Иначе бы получалась натуральная пытка. Во всяком случае — вдали от воды.

Бойцы РККА медленно продвигались вперед, шагая по пояс в высокой траве. В полный рост. Хоть и рассредоточившись. Неприятеля не было видно. Данные разведки также были обнадеживающими — не засекли крупных скоплений войск. Но рисковать командиры не спешили. Да, части 1-ого корпуса постоянной готовности просто занимали территорию, явно брошенную отходящим врагом. Но мало ли? Поэтому, командиры на местах особенно рьяно следили за дисциплиной и поддерживали своих людей в тонусе.

— Стой! — крикнул командир взвода.

Поднял к глазам бинокль, висевший у него на груди, и вдумчиво осмотрел ближайшую опушку. Метров восемьсот или около того. Еще немного — и можно открывать прицельный огонь из карабинов.

Минутное наблюдение.

Наконец командир взвода выдвинул вперед одно отделение.

Остальные рассредоточились и напряглись. А бронеавтомобиль остановился и изготовился стрелять. Конечно, БА-21 или БА-22 был не в каждом взводе. Но для таких вот отрядов, проводящих прочесывание важных участков, прилегающих к ключевым коммуникациям, их выделяли.

Минуты три ожидания.

Наконец отделение подошло к опушке метров на сто.

И только сейчас несколько фигур встрепенулись среди деревьев и побежали. Командир взвода не успел их разглядеть. Только услышал, что кто-то их заметил.

Никто не стрелял.

Никто не дергался.

Спокойно все осмотрели на опушке. Обнаружив несколько секретов для наблюдения. Вызвали подкрепление. И уже силами роты начали осторожно прочесывать лес.

Время, однако было упущено. Отряд до двух сотен человек уже покинул свою лежку. Осмотр которой не выявил никакого тяжелого вооружения. Да и прочего хабара явно имелось немного, так как люди двигались налегке.

Прошлись немного дальше. Но выйдя из квадрата прочесывания, вернулись. Обнаруженная группа отходила «под всеми парами», не желая сталкиваться с полноценной пехотной ротой. Да еще усиленной бронеавтомобилем. Даже в формате «пострелять из кустов и тикать». То ли стрелять им было нечем, то ли уже обжигались…

Так или иначе, но острая фаза наступления ко 2 июня превратилась в весьма специфическое болотце…

Задумка польского командования была проста и в общем-то очевидна. Сил для того, чтобы занять все ключевые точки Украины и Беларуси у них не имелось. Тут четырех армий было бы решительно недостаточно. Поэтому Варшава стремилась навязать Москве генеральное сражение на ключевом направлении. А что может быть важнее выхода через Минск и Смоленск к Москве?

И уже потом, после своей локальной, но крайне важной победы, Польша собиралась начать переговоры. Оперируя угрозами занятия Москвы. А «мировое сообщество» в лице заказчиков данного военного конфликта, фоном бы голосили резаными свиньями, причитая и требуя немедленно закончить войну. Само собой, требуя от Союза. Он ведь в этой ситуации получался агрессором, а Польша — защитником угнетенных.

Обычная история.

В Европе любят так разводить испокон веков. Первые подобные комбинации проводили еще в Античной Греции.

Фрунзе это понимал и его Генштаб, как следствие, тоже. Он уж постарался донести. Выгнав загодя тех, у кого с пониманием имелись сложности. Поэтому военное руководство Союза не стало сосредотачивать против националистического бунта УССР значимые силы. Посчитав достаточным занять ключевые точки. И, если получится, выдавить бунтовщиков с как можно большей территории. Главное же — генеральное сражение в БССР, которое должно было определить весь ход войны. И, как следующей международной политики.

Кое-кто из политического руководства Союза не одобрял и не разделял взглядов Фрунзе. И считал отделение УССР правильным и нужным делом. В том числе и из-за того, Союз в последние годы свернул куда-то не туда. Но открыто выступать против наркома Обороны они не решались и дальше «шипения под столом» дело не доходило.

Но не нужно думать, что этот момент упускался из вида или как-то игнорировался. Артур Артузов, выполнявший весь круг обязанностей тяжело болеющего Дзержинского, прикладывал немало усилий для фиксации этих недовольных настроений среди руководства страны. Не только высшего. Нет. На всех уровнях. Пока просто накапливал данные и держал руку на пульсе, чтобы предотвращать акты саботажа или еще какие пакости. Но все равно — формировал списки тех людей, на чьей карьере ставился жирный крест. Не сразу. Не быстро. Потому что чиновников брать откуда-то нужно. Но судьба их была предопределена. Во всяком случае после завершения военной кампании ими собирались заняться самым плотным образом. Ведь безгрешных не бывает. И всегда есть за что человека уволить с должности, а то и посадить …

Кто-то может этому возмутиться. Дескать, плюрализм мнений дело хорошее. И без него невозможно построить здоровое, гармоничное общество. Чтобы не все под одну линейку.

Но Фрунзе так не считал.

Он насмотрел за свою прошлую жизнь на таких «альтернативных», включая и формально служащих интересам державы. Но спустя рукава, беря взятки и срывая или саботируя государственные дела.

Михаил Васильевич давно для себя решил — эти люди враги.

И он еще тогда, в прошлой жизни, устал от необходимости договариваться с такими врагами… от необходимости работать под их началом. А такие случае бывали. И теперь ненавидел каждой клеткой своего организма таких людей.

И если там, в конце XX– начале XXI века он ничего с ними сделать не мог. То тут, в 1920-е он не собирался спускать им ни единой оплошности. И приложить все силы, чтобы выжечь их каленым железом из государственного аппарата, наравне с радикалами, бандитами и сектантами. Не делая, по сути, никакого различия. Ибо, зимой должна быть зима, летом — лета, вору надлежит сидеть в тюрьме, а врагу — лежать в могиле…

Просто вот так и незамысловато.

Так вот — война началась.

Англичане, французы и поляки, засыпав руководство украинской компартии разными обещаниями, спровоцировали их выход из СССР. Что не могло не вызвать военную реакцию Союза. И вроде бы все шло по плану. Но очень скоро польская армия, перекаченная вооружениями Англией и Францией, уперлась в Минск. По сути минский укрепрайон, развернутый на базе эвакуированного города…

— Ловушка… — усмехнулся Фрунзе, когда прочитал донесение о том, что поляки начали упорно штурмовать столицу БССР. — Поймали медведя на заячий силок…

— Не слишком ли образно? — улыбнувшись, спросил Триандафилов.

— Может быть. Просто штурмовая инженерно-саперная бригада в подготовленном городе — страшный противник. Особенно при поддержке тяжелой артиллерии и авиации. Нашли что штурмовать. Сколько они уже предприняли атак?

— Восемь.

— Вот! Учитесь! Мировая война их ничего не научила…

Фланги же оказались максимально затруднены для наступления полным разрушением ключевых логистических переправ. Что позволило их прикрыть малыми силами местных территориальных частей при поддержке все той же железнодорожной артиллерии и авиации.

Это бы удалось преодолеть, имея поляки господство в воздухе. Но тут у них не сложилось. Хоть пилотов и машин им поставили множество, толку это не принесло из-за того, что в БССР они столкнулись с новой парадигмой воздушного боя. И ничего не смогли ей противопоставить…

Тупик.

Пара недель и, по сути, образовался позиционный тупик, сковавший почти все силы Польши. Фрунзе же спокойно перебросил 1-ый и 2-ой корпус постоянной готовности к Минску, разместив на флангах — крыльями, раскинутыми от столицы БССР к северу и югу.

Первоначальный план подразумевал удар по армии, стоящей южнее Минска. Именно по этой причине спецвзвод снайперов ССО обезглавил ее руководство. Но, перед смертью, те успели нормально расставить войска и наладить мало-мало работу тыла. А вот в армии, стоящей на севере — нет. Вообще нет. Так что, именно сюда и было решено ударить. В большой зазор между стоящими тут дивизиями. Однако самоуверенность иногда играет дурные шутки. Вот и сейчас. Разведка прозевала скопление большого количества танков за стыком дивизий. Что породило, по сути, встречный танковый бой. И если бы не внимательность передового дозора да находчивость Роммеля, это все могло довольно грустно закончиться…

Так или иначе, но встречный танковый бой поляки проиграли. Не в сухую. Но совершенно катастрофически. Что породило коллапс…

Дальше БТГ стали продвигаться дальше, легко сметая незначительное сопротивление. Его просто не успевали развернуть и укрепиться. А следом за ними в зазор между польскими дивизиями стали входить части 1-ого корпуса постоянной готовности.

Это спровоцировало отступления «ясновельможных». Просто для того, чтобы избежать окружения. А отступление — это что? Правильно. Активные маневры. А что может быть хуже маневров? Только маневры, производимые людьми, обученными не самым лучшим образом. Да еще в условиях острого дефицита информации и проблем со связью. Ну и, само собой, в условиях доминирования неприятеля в воздухе, чем РККА самым бессовестным образом и пользовалось. Нанося удар за ударом по маршевым колоннам. Благо, что ОАБ-50 хватало, равно как и патронов к 7,92-мм пулеметам.

Из-за чего буквально за несколько дней участок фронта обрушился.

С обычных дорог польские войска отошли в лес, опасаясь бронетехники БТГ. От железной дороги их отогнали бронепоезда. А дальше началось то, что случилось нечто похожее на лето 1941 года для РККА — польские части, потеряв единую координацию и снабжение, отходили как могли на запад. Побросав тяжелое вооружение. Без еды. Без боеприпасов. И, в общем-то без надежды.

Теперь же вот такие отряды проверяли территорию, вроде как оставленную неприятелем. Осторожно. Так как там и местных жителей хватало, укрывавшихся от поляков. Поэтому просто так не стреляли…

Тем временем на юге Украине развивались не менее значимые события. Буквально на второй день военного конфликта стоявший в Севастополе полк морской пехоты загрузился на корабли и отчалил в Николаев. Благо, что никто не ожидал такого поступка.

Все оказалось настолько просто, быстро и дерзко, что эсминцы с морскими пехотинцами вошли в порт и высадились там со всем комфортом. Да так лихо, что через несколько часов лояльное украинской компартии руководство сбежало из города, отдав его в руки Советской власти.

Капитальных мостов через Днепр в нижнем его течении в те годы не существовало. Имелись паромные переправы. А с 1926 года в районе Херсона функционировал понтонный мост, на зиму отводимый к берегам, чтобы льдом не снесло. Его-то снайперский взвод ССО РККА и пытался захватить, устремившись на баги по степям. А потом удержать до подхода легких батальонов. Все-таки подойти по открытой местности к позициям целого взвода дальнобойных снайперов — затея непростая. Тут и рота может спасовать, а то и батальон.

Но при планировании точно было не ясно — удастся его захватить или нет. Высок риск уничтожения переправы. Поэтому Михаил Васильевич подстраховался и высадил десант в Николаеве. Что позволило уже на второй день боевых действий почти без сопротивления взять Николаев, а на пятый — Херсон.

В Херсоне, правда, случилось стычек побольше. Но перебросить батальоны националистов из Днепропетровска компартии УНР не удалось. Разведка железнодорожные составы с личным составом выявляла, а Р-1МБ их уничтожали. Методично. Один за другим.

Когда они попытались пройти на собранных с бору по сосенке грузовиках, то в дело включились тяжелые бомбардировщики «Илья Муромец». Которые благодаря хорошей дальности сумели оперативно отреагировать на замеченное передвижение сил неприятеля.

Местные же силы националистов в Херсоне имелись. И их даже успели мобилизовать местные власти, но его было отчаянно недостаточно для обороны. Остановить два легких батальона, подошедших из Крыма они не смогли…

К 2 июня же в районе Херсона и Николаева был создан достаточно крепкий плацдарм с понтонным мостом и дополнительным судовым снабжением из Севастополя. Основные же силы Черноморского флота блокировали Керченский пролив и Одессу. Ведя полный и вдумчивый досмотр всех кораблей по всем правилам и обычаям морской войны. С призовыми командами и так далее.

А чтобы не было сюрпризов сюда с Урала перебросили два дирижабля, которые круглосуточно болтались над морем. Благо, что удалось неплохо отработать приемы для такого дежурства и полетов чрезвычайной продолжительности за время операции на Урале. Да, их могли сбить силы ПВО любого более-менее внятного линкора тех лет. И даже крейсера. Но у УНР не имелось ни того, ни другого. Польские военно-морские силы находились на Балтике. А с другими государствами СССР не воевал. Во всяком случае, пока.

И эти дирижабли, осуществляющие прекрасный круглосуточный контроль довольно протяженных морских коммуникаций, выступали в роли командно-координационных сил флота. Очень скромных сил. Но благодаря правильному наведению они почти что не работали впустую.

Никакого патрулирования для поиска.

Просто выход по корректировке в заданные координаты для проверки или задержания обнаруженного судна. Что позволило в самые сжатые сроки парализовать и взять под контроль всю северо-западную часть Черного моря…

Война потихоньку развивалась.

И это происходило совсем не по тому сценарию, который задумали в Нью-Йорке. Да и в Лондоне с Парижем совсем иначе видели ситуацию политические руководители. Не говоря уже о Варшаве и Киеве, где новости вызывали панические настроения. Например, была объявлена мобилизация широких масс населения. И если в Польше это мал-мало пошло, так как история Советско-Польской войны была еще свежа в памяти. И люди считали, будто бы в состоянии остановить «орды большевиков», поднявшись и единым порывом выступив против них. То в УНР ситуация складывалась совсем иначе.

Каганович сумел найти подход к местным диаспорам евреев, которые за этот месяц не только сумели сколотить отряды самообороны, но и послали к черту самопровозглашенное правительство. Им все эти националисты были интересны не больше, чем кошке гуталин. И ходить с ними по одной улице они не видели смысла. Во всяком случае не в такой композиции.

Остальное население Украины также не сильно рвалось к борьбе за независимость. Конечно, всякого рода недобитых петлюровцев хватало. Но основная масса людей не видела в этом никакого смысла. А накачать толпы людей национальными идеями к 1928 году еще толком не успели.

Да, проект этот начался в 60-е годы XIX века. Да, Австро-Венгрия приложила ОЧЕНЬ много усилий к тому, чтобы создать из Польши и Юго-Западных земель Российской Империи один сплошной нарыв из сепаратистов и националистов. А потом еще к ним и остальные крупные игроки подтянулись. Но это было все очень непросто. В том числе и потому, что еще в 40-е годы XIX века местные жители воспринимали себя русскими. Да, с какими-то своими региональными особенностями. Но не выходящими за рамки того разнообразия диалектов и культур, вроде тех, что отличают какого-нибудь помора с Архангельска от казака с Терека.

Местным жителям требовалось сломать ощущение причастности к чему-то единому и большому. И к 1917 года более чем полувека трудов принесли очень ограниченные результаты. Во всяком случае на Украине.

Да, появились украинские националисты в некотором количестве. Да, их было больше в западных районах Юго-Запада Российской Империи. Так как они банально ближе к центру влияния. Но, в целом, ситуация коренным образом не переменилась. В городах этих земель жили в основном поляки, евреи и русские, почему-то не желающие выделяться в новую отдельную нацию. А какая-никакая пропаганда удавалась почти исключительно на селе да среди кое-какой местной интеллигенции. Погоды же в целом это не делало.

Значимые изменения в этом вопросе начались только после 1922 года. Силами Советской власти, которая с удивительной решительностью взялась за украинизацию Украины. В том числе и потому, что лидерами украинской компартии стали те самые националисты, взращенные австро-венгерскими эмиссарами. Которые развернулись по полной программе, получив широчайшую поддержку советского центра. Того самого, которые все 70 лет СССР «топил» за оборонительный национализм, взращивая его, лелея и холя. Откармливая, так сказать, на убой.

Создавался национальный язык, находящийся до того в совершенно зачаточном состоянии.

Создавалась национальная литература, которая была к тому моменту едва ли не номинальной.

Создавались национальные элиты.

Создавалось, наконец, национальное самосознание…

Никто не сделал столько для украинизации Украины, сколько коммунисты. На всех уровнях. Во всех форматах. В том числе и вкладывая просто чудовищные ресурсы в промышленное, индустриальное и транспортное развитие региона. По сути, именно коммунисты, подхватив выпавшее зная Австро-Венгрии выковали Украину и украинцев как некое оформленное, самостоятельное явление.

Однако — это все — только начиналось.

И в 1928 году в пределах бывшей УССР еще шла стадия отрицания среди широких масс населения. Которым все эти национальные трансформации были не интересно. Поэтому особенно успеха мобилизация не приносила.

Нет, конечно, люди приходили на призывные пункты и получали оружие. Но они не спешили подчиняться Киеву. Оставаясь на местах и просто охраняя свои земли от бандитов и прочих «прекраснодушных кадров», которых так много всегда появляется во время любой войны…

Фрунзе же осторожничал.

3-ий корпус постоянной готовности подошел к Белгороду. Медленно. Спокойно. И… остановился там. Нависая над киевским направлением. В то время как легкие батальоны и роты оперировали южнее.

— Э нет, торопиться не надо, — с улыбкой заметил Михаил Васильевич на предложение Буденного более стремительным ударом занять левобережную Украину. — Тут как с лечение больного. Торопиться не надо. Мы должны вернуть обществу полноценного человека.

— Мы же можем быстрее.

— Можем. — согласился Фрунзе.

— Достаточно задействовать 3-ий и 4-ый корпуса. И все. Мы размажем их. Вон как удачно все складывается под Минском.

— Не спеши с выводами. У поляков могут быть сюрпризы. Поэтому я 4-ый корпус держу в стратегическом резерве. — соврал Фрунзе. Точнее не соврал, а недоговорил. Так как этот корпус, стоящий в Московском военном округе был важным фактором, мешающим заговорщикам попытаться совершить государственный переворот. А он о нем уже знал…

— Хорошо. Но 3-ий же есть. Его хватит для того, чтобы занять Киев. А его возьмем — все и посыплется. В конце концов — это ведь наши люди. И их нужно поскорее освободить.

— Именно по этой причине мы должны помочь каждому проявить себя. Чтобы понять — где наши люди, а где плешивые овцы, прибившиеся к отаре.

— А дурни, которые поверили глупостям тварей языкатых?

— Семен Михайлович, — устало взглянув на него произнес Фрунзе, — я все понимаю. Но исход войны за Украину решается не на ее территории. Если разобьем поляков — то и Украина посыплется. А с ними решительно не совладаем — только лишь завязнем.

— … — грязно выругался Буденный.

— Согласен. По всем пунктам. Но мы очень сильны ограниченны в ресурсах. И воевать сразу везде хорошо попросту не можем. Сам же знаешь.

— Знаю…

Глава 7

1928 год, июнь, 15. На разных фронтах

— Ты ждешь Лизавета от друга привета. — надрывался запевала. –Ты не спишь до рассвета. Все грустишь обо мне.

И вся конная колонна грянула:

— Одержим победу. К тебе я приеду. На горячем боевом коне…

Эскадрон красных казаков входил на территорию бывшей УССР. Среди множества таких же отрядов. Не только казаков, но и красных горцев. Последних было, конечно, заметно меньше. Однако хватало.

Все-таки Кавказ был крайне неоднороден и противоречив. И там далеко не везде положение советской власти было крепко. Особенно в связи с тем, как серьезно КГБ и НКВД в целом взялись за разные уголовные элементы. А там, на Кавказе, имелась своя нефтяная мафия, по региональному влиянию ничуть не слабее Уральской. И никто из них не грезил повторить судьбу своих северных «коллег по опасному бизнесу». Поэтому Закавказье сидело очень тихо и выжидало. А северный Кавказ раскололся на несколько группировок по признаку причастности к «нефтянке». Те, кто получал «долю малую» с нее — мобилизовали своих сторонников и заняли враждебный нейтралитет. А те, кто «жил на одну зарплату» очень даже оживился и охотно пошел на войну.

Михаил Васильевич давно присматривался к этому ресурсы, готовясь решать «нефтяной вопрос». И появившаяся возможность сколотить лояльные местные военные формирования оценил высоко. Даже несмотря на довольно спорную их надежность.

Да, изначально он не планировал привлекать территориальные силы к решению «украинского вопроса». Но ситуация в динамике менялась постоянно. И уже в марте стало ясно — придется. Слишком много анархистов и прочего сброда стекалось на территорию УССР. И слишком серьезную они могли бы создать проблему для регулярных войск. Просто в силу численности.

Поэтому в марте и стал передавать в донские, волжские и уральские казачьи общины новые виды стрелкового вооружения. И направил инструкторов. Параллельно прощупывая лояльные рода и кланы на Северном Кавказе. Который в основе свое, несмотря на 20-е годы 20-ого века был вполне себе первобытным по своей общественной структуре. Конечно, какие-то ординарные общественные структуры, типичные для остального Союза в нем были развернуты. Но они носили сугубо декоративные функции. Потому что всем, как и прежде заправляли уважаемые люди и духовенство.

С духовенством, кстати, удалось довольно легко договориться. Так как оно было под немалым эффектом от «дела упырей». И воспринимало Фрунзе как пусть и гяура, но правильного гяура, который борется со всякой нечистью. Как и положено честным и ответственным «людям книги»[34].

Дружба с духовенством очень помогала.

В комплексе.

И мусульмане, как и РПЦ выделили для этих территориальных эскадронов да дивизионов своих священников. Полевых. Номинально — в качестве «консультантов», так как на территории УССР ожидалось наличие сектантов. Фактически — в роли своего рода политруков. Так как что казаки, что горцы достаточно уважительно относились к духовенству и не блистали атеизмом.

Вместе со священниками каждый эскадрон имел и своего «особиста» — сотрудника НКВД, прошедшего краткосрочные курсы при центре подготовки КГБ и ГРУ. Цель этих бойцов заключалась в соблюдении элементарной законности на местах. Чтобы не озоровали. Ну и оперативное расследование «по горячим следам» преступлений на местах. Благо, что банды, какими компартия УССР накачивала свои земли, без всякого сомнения развернуться по полной программе. Да и местные могут пошалить.

Так что, когда потребовалось, на территорию бывшей УССР вошло свыше сотни территориальных эскадронов. До половины из которых находились в сводных дивизионах. Да, вооруженные только легким оружием. Но вполне современным. И в легких да ручных пулеметах, а также самозарядных карабинах и минометах недостатка у них не имелось.

Конница.

Да.

Но это была совсем не так конница, что в ПМВ. Драгуны, которые действовали относительно малыми группами в относительной самостоятельности.

А чтобы удалось этим всем хоть как-то управлять на каждый эскадрон выделили по небольшой радиостанции. Ламповой. Умеренной дальности. Но достаточной для переговоров хотя бы морзянкой на двух-трех десятках километров. На дивизионы выделяли помощнее аппараты. Но связь была.

После той авральной работы, которую проводили осенью 1927 году для обеспечения Уральской полицейской операции, с ними удалось мал-мало разобраться. Да, для полноценной войны их в Союзе не получилось бы произвести. Но для столь небольших масштабов — вполне.

Да и курсы радистов к маю 1928 года уже выпускали по три сотни специалистов. И еще сотню специалистов сервиса. Все-таки радио — сила. И Фрунзе делал все, чтобы обеспечить свою пусть не самую сильную и не самую многочисленную армию хорошей, качественной связью. Без которой он не видел будущего. Не видел возможности победить.

— Эх как бы дожить до свадьбы-женитьбы и обнять бы любимую свою! — продолжала гудеть колонна, продвигаясь вперед.

Вон — уже и околица села, куда вышли простые жители встречать красную конницу. Донбассу, а именно сюда в первую очередь пошла эти эскадроны, вся эта история с нацистами была фундаментально не по душе.

Оно и понятно.

Этнический состав удивительный. Русские, армяне, евреи, греки… здесь все перемешалось. Какие националисты? Да и окрестные земли тоже не сильно понимали сути этой борьбы. Даже отряды самообороны, сформированные здесь, оказались все лояльны центру. И не стремились поддерживать сепаратистские настроения, активно подключаясь к деятельности вошедших на Донбасс территориальных частей из соседних регионов…

***

Роммель сидел на подвесном сиденье, высунувшись на полкорпуса из командирской башенки своего танка. И глотал пыль. Много пыли.

Шоссированная дорога не была «закатана» в асфальт и представляла собой классический макадам. То есть, обычная укатанная щебенка поверх насыпи. И она пылила нещадно по жаре.

— Дождя бы… — мрачно заметил заряжающий.

По-русски.

Личный состав этого БТГ был почти полностью сформирован из граждан Советского Союза. Роммель ими лишь командовал. Для чего имел адъютанта-переводчика. Да и сам мал-мало уже говорил на ломанном русском. Достаточно для отдачи приказов и выслушивания донесений. В общих чертах, во всяком случае.

Реагировать на это замечание Роммель не стал. Просто чтобы лишний раз не открывать рот и не глотать пыль, клубящуюся в воздухе.

Тем более в зоне прямой видимости показался автожир, сразу привлекший его внимание. Он как раз завершал облет по большому кругу…

Конструкция простая как ниппель.

Пространственная сварная рама. Пара небольших обтекателей, выклеенных из шпона. Звездообразный двигатель воздушного охлаждения с толкающим винтом. Два места для пилота и наблюдателя. Радиостанция.

Минимум-миниморум.

Но этого было достаточно для выполнения боевых задач. По одному такому автожиру перевозили в седельном прицепе в колонне БТГ. И при необходимости поднимали в воздух.

Быстро.

Очень быстро.

Грузовик останавливался.

Открывались распашные дверцы контейнера. Откидывались сходни. Выкатывался автожир.

Снимались стопоры винтов. Проводили беглый осмотр.

Запускали двигатель.

Раскручивали несущий винт.

Садились пилот с наблюдателем.

Короткий разбег.

И взлет.

По сути — с любой дорожки или лужайки. Обычно удавалось уложить в 50-60 метров пробега. Редко больше.

Далеко такой аппарат не летал. Высоко тоже. Равно как и быстро. Однако его можно было поднять по требованию буквально в десять минут. И он позволял с высоты пятисот-семисот метров осмотреть округу в радиусе десятка-другого километров вокруг. То есть, по сути, выполнял роль этакого эрзац «квадракоптера» для оперативной разведки. Чтобы просто глянуть — что вокруг и не вляпаться по дурному в засаду. А она для подвижного соединения была смерти подобна…

Роммель соскочил с кожаной петли и сел за рацию. Покрутил ручки. Настроился. И вступил в переговоры с наблюдателем.

Прямо на марше.

Не снижая темпов. Ибо время — главное оружие подвижной группы.

Минут через двадцать передовой дозор колонны БТГ въехала на железнодорожную станцию. Ее намедни разбомбили. Поэтому выжженная земля все еще дымилась.

Люди, при виде подвижной группы РККА, бросали все и разбегались. Хотя пытались самыми ударными способами отремонтировать участок железной дороги.

По тем двум эшелонам, что тут стояли, нанесли удар зажигательными бомбами. И опять выгорели шпалы. Так что требовалось их все заменить. Вместе с рельсами, которых отпустило и повело от жары. По сами вагоны и речи не шло — остались только почерневшие остовы рам. Там, где не лежали боеприпасы…

И вот — разбегались рабочие, бросая все.

Даже стрелять не требовалось. Да и не хотелось, потому что поляки мобилизовали на эти работы местных жителей.

Какой-то взвод охраны пытался им помешать. Открыл пальбу. Но БА-22, сопровождающий группу передового дозора, шуганул его своим 13-мм пулеметом. Чем очень помог разбегающимся рабочим, избежавшим по сути расстрела в спину.

Дозор проскочил дальше.

Взвод охранения вроде как осмелел. Вышел. Начал стрелять в тех работников, которые не успели разбежаться.

Но тут из-за перелеска вырулил первый ЛТ-1 основной колонны БТГ. Сделал короткую остановку. И жахнул из 76-мм легкой гаубицы. Осколочным. Прямо туда, где располагались позиции охранного взвода. Передовой дозор передал по радио сведения о нем, и командир танка был готов. Получил сведения по инстанции.

Те резко притихли.

За танком ехали полугусеничные бронеавтомобили. Несколько. Они сразу же отвернули с дороги и направились к тому взводу. Вслед за танком. Время от времени постреливая из 13-мм пулеметов. Так что поляки решили спешно отступать. Ни оружия, ни возможностей для противодействия подходящим силам РККА у них не имелось.

Стрелки мотопехотного взвода высыпали из полугусеничных бронетранспортеров. И с самозарядными карабинами на перевес прочесали выгоревшую станцию.

Поляков не обнаружили. Во всяком случае живых. Те сбежали.

После чего мотострелки загрузились обратно и заняли место в колонне, но уже замыкая ее, а не возглавляя…

К 15 июня все восемь БТГ завершив перегруппировку и приведение себя в порядок вышли вперед — на коммуникации неприятеля через незакрытый прорыв на севере. И, фактически, парализовали тылы польских сил вторжения.

При поддержке авиации, разумеется.

Поляки не сдавались.

Поляки пытались.

И время от времени они умудрялись очень неплохо укрепиться. Хотя бы локально. Хотя бы на отдельных узлах. Однако вовремя вызванная авиация ломала все их плана.

Ведь одно дело бодаться с небольшими, крепко вооруженными частями. В принципе — окопался. Нарыл окопов. Натыкал орудий — тех же трехдюймовок. И нормально. Потому что для вскрытия классической обороны образца Первой Мировой войны эти части были совершенно непригодны. Что осознавалось в полной степени и их командирами, и польским командованием.

А вот как им парировать авиаудары они придумать не могли.

Залповая стрельба из винтовок не давала ровным счетом никакого результата. Тут и достижимость ничтожная, и точность. Да и самолеты редко заходили на цель ниже километра.

Зенитных пулеметов, даже основного калибра, в войсках имелось категорически мало. Зенитных орудий — еще меньше. Да и те — не отличались скорострельностью, будучи 76-мм зенитками времен Первой Мировой войны. А плохо обученные расчеты, лишенные дальномеров и прочих потребных приборов, не могли выставлять правильно замедление. Из-за чего действенность огня зенитных орудий получалась чуть более чем никакая. Хлопушки. Приветственный салют. Так что зенитными средствами удалось сбить с начала военного конфликта всего три самолета. Да и те — случайно. Остальные двадцать девять числились за польскими истребителями.

Поэтому, прорываясь с помощью авиации через заслоны, БТГ очень шустро продвигались вперед, ломая на своем пути железнодорожные узлы, телеграфы, склады, узлы управления и логистики. То есть, делая все, для того, чтобы отрезать польские войска от снабжения и лишить их возможности отступить. Во всяком случае оперативно и не бросив тяжелые вооружения. И чем дальше, тем больше это усугубляло проблемы у поляков. Чем дальше, тем сильнее их армии погружались в хаос…

***

Ночь.

Тьма.

Эсминец типа «Новик» шел на максимальной скорости. Медлить здесь было нельзя — рядом Данциг, откуда оперировал польский флот и союзники. Этот корабль РККА только закончил минные постановки и теперь старался как можно скорее покинуть этот квадрат. Чтобы его не засекли. И мины не обнаружили раньше времени.

С первых дней войны Франция, США и Великобритания развернули активные поставки в Польшу. Всего, что потребно для войны. Корабли шли одним сплошным потоком.

Поначалу пытались протестовать.

Но никто не слышал.

Потом попытались перехватывать.

Но в район подошла крупная эскадра Королевского флота. И недвусмысленно дала понять — она «не парясь» откроет огонь, если корабли попытаются остановить их корабли или корабли их союзников — тех же французов.

Поэтому Фрунзе сменил стратегию.

Эсминцы имитировали минные постановки на подходе к Данцигу. Но так, чтобы это было более-менее предсказуемо. И англичане просто морочились каждое утро с тралением мин на фарватере. Вполне законное право. Поэтому англичане не пытались сильно уж дергаться. Просто приняли правила игры — один кораблик ставит мины, второй их вынимает.

Что такого?

Считай — почти учения. Разве что поставки в Польшу несколько сократились. Хоть и не критично.

Но вот беда.

Подводные минные заградители стали стараться ставить мины поближе к эскадре Королевского флота. А если корабли становились где-то в местах поглубже, то и прямо посреди ордера.

Начались сюрпризы.

В Лондоне, Париже и Вашингтоне, конечно, начали возмущаться. Но, дипломаты СССР только разводили руками. Дескать, идет война. Мины никто не запрещал, равно как и минную войну. А то, что мины старые и их срывает с якорей, так это тяжелое наследие царизма. Не качественные их делали…

Так что за трое суток таких игр эскадра Королевского флота потеряла два эсминца полностью. И еще семь подрывов получили корабли крупнее. Включая повреждение линкора. Незначительные. Мины то довольно слабые. Но тут и линкор был не самый современный.

Эсминец типа «Новик» же, сделав свое грязное дело, отходил. Осторожно засветившись. Его заметили. Как и его работу. Но главное дело делал отнюдь не он.

Бабах!

Донеслось откуда-то со спины.

На удивление — в районе постановки. Видимо кто-то промахнулся и влетел туда «под всеми парами». Такое тоже случалось. И кто именно — не важно. Своих там не было...

Глава 8

1928 год, июнь, 23. Западнее Минска Москва

122-мм мортиры САУ 2-ого БТГ под командования Катукова дали достаточно слитный залп осколочно-фугасными снарядами.

Легкий гул.

Звон гильзы, вылетевшей из открытой задней дверце.

И только спустя несколько секунд где-то вдали жахнул взрыв. Сначала визуально, а чуть погодя и со «звуковым сопровождением». Все-таки мортиры — это мортиры. Медленно летящие снаряды иной раз проводят в воздухе и по десять, и по двадцать секунд даже при выстреле на относительно небольшие дистанции. При начальных скоростях в двести-двести пятьдесят метров в секунду это не удивительно.

На результативности огня, впрочем, это сказывалось не сильно.

Вон — череда разрывов накрыла вышедшую с опушки толпу пехоты. Численностью до роты. И почти что полностью ее уничтожила.

Катуков всматривался в эту группу, находясь на передовом наблюдательном пункте. Хорошо замаскированном и вынесенном несколько вперед. Будучи готовым в любой момент произвести корректировку «узора боя». Но это пока не требовалось.

Справа и откуда-то сзади ухнули 152-мм мортиры тяжелой батареи САУ. Куда более тяжелые и опасные. И спустя секунд двадцать на опушке поднялось четыре столба разрывов. Прямо в порядках другой пехотной роты.

Новые стальные осколочно-фугасные снаряды имели достаточно тонкую оболочку и два слоя надсеченной каленой проволоки внутри. Что 122-мм, что 152-мм. Так что осыпь осколками получалась чрезвычайная. Превосходящая обычное действие калибра на голову. Не каждые 8-дюймовые снаряды давали СТОЛЬКО осколков, сколько эти 6-дюймовые «подарки». Да, не очень крупных осколков. Но ранения они наносили вполне уверенные. Достаточные для того, чтобы если не убить, то надежно ранить бойца, выводя его из строя. Что было намного хуже, ибо раненный боец, в отличие от убитого, требовал внимания и отвлечения сил других военнослужащих. Чтобы его вынесли, оказались медицинскую помощь и так далее…

Дистанция была около трех-четырех километров.

Для пулеметов — далеко. Даже для крупнокалиберных. Равно как и для винтовок. А вот артиллерия — работала. Кстати 76-мм легкие гаубицы, установленные на танках, также использовались в виде подвижных, защищенных батарей.

Совокупно это все позволило сформировать опорные пункты на дорогах. В самых узких местах — у мостов. Через что заблокировать отступление польских сил вторжения.

Большого запаса боеприпасов и прочего имущества у них не было. Так что БТГ приходилось снабжать по-разному. В том числе и по воздуху, благо, что военно-транспортный парк самолетов имелся и мог за вылет перевозить свыше сорока тонн всякого груза. Немного. Но достаточно. А потом на эти задачи подрядили и тяжелый полк бомбардировщиков «Илья Муромец», все 23 машины, каждая из которых несла по полторы тонны нагрузки.

Мал-мало все это позволило обеспечить снабжение всех БТГ боеприпасами, топливом, запчастями и продовольствием. В условиях эластичной обороны от удобных узлов с редкими контратаками этого хватало. Тем более, что поляки наступали в основном плохо организовано. И часто шли на прорыв большими массами пехоты.

Так что, даже пройдя через довольно продуктивный огонь легких 76-мм гаубиц и 122-мм да 152-мм мортир они попадали в зону поражения 60-мм и 80-мм минометов. А потом, если они сумели прорваться еще ближе, то их ждал огонь из 13-мм тяжелых пулеметов и винтовок. Далее к ним присоединялись 7,92-мм пулеметы, как ручные, так и станковые. Ну и, под финиш, шквальный огонь 6,5-мм легких пулеметов и самозарядных карабинов, подкрепленных 6,5-мм егерскими карабинами и 40-мм ручными гранатометами.

Важный момент — по мере приближения шквал огня не менялся, а нарастал. Просто включались новые инструменты. Потому как даже 152-мм мортира тяжелых батарей САУ могли стрелять уменьшенным зарядом почти что в упор.

А где-то фоном маячили 88-мм зенитные пушки, которые БТГ использовали не столько для нужд ПВО, сколько для контрбатарейной борьбы. И весьма продуктивно использовали. Дальности хватало за глаза — ибо били они существенно дальше старых царских трехдюймовок, составлявших основу польской полевой артиллерии образца 1928 года. Понятно, были не только они, но…

В воздухе же почти постоянно болтались разведчики, бомбардировщики и истребители РККА. Сражение за господство в воздухе у поляков удалось выиграть. Так что теперь те если и летали, то по ночам, используя авиацию только для нужд связи. Воздушные бои или тем более бомбовые удары были для них почти полностью невозможны и недоступны. Напоминая по своей сути самоубийство.

Да, французы, англичане и американцы пытались перебросить в Польшу все новые самолеты. Но минные поля, выставленные Балтийским флотом, затрудняли эти задачи. По суше же поставки блокировала Германия и Чехословакия, не желавшие становиться «стороной конфликта» во всей этой истории. Слишком много финансовых интересов связали эти страны с Союзом. И слишком большие перспективы. Правительства же их в 1928 году еще не были полностью подконтрольными марионетками, как в начале XXI века. И старались действовать в интересах своего если не народа, то государства и крупного бизнеса.

Так что…

К 23 июня 1928 года в Польше имелось всего 19 исправных истребителей и 38 иных самолетов хоть как-то пригодных к исполнению боевых задач. И 72 пилота. Иными словами — военно-воздушных сил Польши больше не существовало. И РККА, сосредоточившие на этом направлении свыше 700 самолетов, полностью контролировали небо. Нанося при этом постоянные авиаудары как плановые, так и отрабатывая запросы «заказчиков». Что очень сильно облегчало работу БТГ, ставших в этой операции своеобразной наковальней.

1-ый корпус опрокинувший польскую армию к северу от Минска оказывал давление на юг. Поддержанный десятком легких батальонов и местными территориальными частями. А также железнодорожной артиллерией и указанной выше авиацией.

Он наступал неспешно.

Осторожно.

Просто давил.

С юга перешел в наступление 2-ой корпус. Дождавшись, пока специальный снайперский взвод ССО РККА окончательно не парализовал управление армии. Уничтожив не только ее командование, но и разгромив несколько штабов пожиже. Так что наступлению 2-ого корпус оказывали хоть и отчаянное, но совершенное неорганизованное сопротивление. Да и со снабжением этой армии имелись сложности. Кроме того, корпус тоже давил осторожно. Стремясь вынудить польские войска расстрелять как можно скорее боеприпасы во время огневого взаимодействия.

Штурмовики из самого Минска, кстати, не выходили. Толку от них в чистом поле было минимально. Но погоды все это не делало — 1-ая польская армия уже смешалась и пришла в полное замешательство. Сначала из-за отступления в ее расположение северной армии. А потом и из-за бардака на коммуникациях.

План работал.

Да, не тот, что был изначально.

Но это не так уж и важно. Главное — польские силы вторжения оказались в оперативном окружении, прижатые на юге к болотам. И судьба их была предрешена.

Да, там к западу, у Польши еще стояла резервная армия. Однако она ударно окапывалась, готовясь к тяжелой обороне и не стремилась вмешаться и деблокировать окруженные силы…

***

Фрунзе насвистывал какую-то незнакомую мелодию, вышагивая перед неровным строем заключенных. Местные ее бы ни в жизнь не опознали, так как фильм «Убить Билла» не смотрели.

Вид заключенных был печален.

В том числе и потому, что сотрудники НКВД не сильно миндальничали. Что сказалось на «товарном виде».

Перед ним были разные люди. Кто-то попытался заработать на войне. Чай на дворе шел НЭП, получивший второе дыхание, и часть не критических заказов выполняли сторонние подрядчики.

Чиновники, опять же, решившие погреть «маленькие потные лапки», тоже были здесь. Вон — нервно потряхивали толстыми щечками, по которыми время от времени стекали капельки пота.

Рядом с ними стояли бездельники, которые не проявили должной расторопности и хозяйственности. Ведь в военной обстановке преступлением было не только действие, но и бездействие, влекшее за собой беду и ослабление РККА или ее тылов. И Михаил Васильевич не собирался спускать ничего ни открытым врагам, ни системным бездельникам и паразитам, которые собирались как обычно отсидеться, тогда как по должностным обязанностям и самой сути их должностей от них требовалось иное.

Тут же находились партийцы, которые отличились в антисоветской риторике или поддержке националистов. Слишком яркой и опасной. Достаточно сочной для того, чтобы смущать умы простых людей.

Военные тоже имелись.

Тыловики всех мастей…

Война — это прекрасный способ «поднять бабла». На смертях, на горе, на обстоятельствах, если человек без совести. Война ведь, как известно, все спишет.

Не списала.

Фрунзе не дал.

Он знал об этой стороне вопроса и болезненно ее воспринимал. Так как там, в прошлой жизни, застал острую фазу военного конфликта между Россией и Украиной. И видел развал тыловой работы. Посему он загодя «накрутил хвосты» ожившей и, по сути, КГБ на эту тему. И, когда все началось, начал хватать «на жареном» разных деятелей. За дело. С поличным. Благо, что никто из них этого не ожидал.

Заодно очищая РККА и аппарат.

Осторожно очищая.

Потому что работать все равно кто-то должен. И значимого кадрового резерва у него не было. Так что «хватал за вымя» только совсем «попутавших берега». Но и этих набралось немало…

Михаил Васильевич шел вдоль этого «помятого» строя и старался заглянуть в глаза людям. Получалось плохо. Большинство из них смотрели себе под ноги или отводили взгляд. Остальные же смотрели на наркома с мольбой, стараясь вызвать к себе жалость. Как кот в сапогах из мультипликационной франшизы «Шрек».

Наконец он остановился и громко произнес:

— Суд приговорил вас всех к высшей мере социальной защиты. К расстрелу. Ибо ваши преступления в условиях войны были трактованы как измена Родины. Часть из осужденных уже исполнили. Тех, кто гадил Советской власти из убеждения. С такими разговор прост. Вор должен сидеть в тюрьме. Враг должен лежать в могиле.

Помолчал.

Наблюдая за реакцией.

— Посовещавшись с товарищами мы решили дать вам шанс. Из тех вас, кто согласится, будут сформированы штрафные роты. Которые бросят на самые тяжелые участки, где вы сможете искупить свою вину кровью. Если там вы покажете, что достойны, то вам аннулируют судимость и дадут начать жизнь заново. Простым, рядовым гражданином. Если нет — то хотя бы умрете достойно, а не как бешенные собаки, в овраге.

Он снова сделал паузу. Помолчав.

Тишина.

Люди переглядывались, но помалкивали.

— Вопросы есть?

— А что будет с теми, кто откажется идти в штрафные роты?

— Их расстреляют. Вон там, — он указал на ближайший овраг.

Снова помолчали.

Осужденные почти все повернули голову в сторону оврага и внимательно в него всматривались. Там рядом стоял бульдозер. Чтобы его присыпать землей. И вольготно расположились бойцы с ручными пулеметами. Судя по всему, аккуратная пуля в затылок не была предусмотрена. Просто поставят на край и дадут очередь. Кто не умер сразу — сдохнет присыпанный землей. Тем более, что гусеничный бульдозер уж точно ее прикатает, чтобы плотнее грунт был и меньше дождем все вымывало. Поняли это не все, но многие. Пусть и отчасти. Но идею осознали поголовно — вон как побледнели.

— Кто хочет искупить свою вину кровью — шаг вперед! — по командному гаркнул Фрунзе.

Люди в этой мрачной тишине вздрогнули от слишком хлесткой фразы. Почти выкрика. Но, поборов мимолетное замешательство, шагнули. Все. С разной степенью уверенностью. Но все. Поголовно.

Нарком криво усмехнулся.

И не прощаясь ушел. А за личный состав будущих штрафных рот взялись «специально обученные люди». Им предстояло утрясти штаты будущих смертников. В том же, что они пригодятся, Фрунзе не сомневался. По данным разведки оборона резервной польской армии выглядела довольно крепкой. И там вот эти «ребята» были бы очень нужны. Хотя бы для отвлечения внимания…

Сам же Михаил Васильевич отправился домой.

К жене.

Которая ждала его к ужину. Ибо уже вечерело…

— Как прошел день? — спросила Любовь, наливая мужу чая. То есть, под конец совместной трапезы во время которой она старалась ему не мешать кушать и щебетала, рассказывала о всякой мелкой суете.

— Приемлемо.

— Их все-таки пришлось расстрелять?

— Нет. Поэтому на душе гадко. Не верю я в них. Боюсь, что перебегут на сторону врага.

— Это шанс. И для них, и для тебя.

— И для меня?

— Поверить в людей. В то, что все могут оступиться.

— Человек, который воровал на военных поставках — это не оступившаяся, заблудшая овца. Это натуральный козлище, который целенаправленно гадил, желая своим смерти и поражения. Хотя… возможно эта тварь и не считала бойцов РККА своими. Но в сортах говна, как ты понимаешь, разбираться себе дороже. Его надо смывать. Брандспойтом.

— Люди слабы.

— Особенно в своей безнаказанности.

— Понимаю, — устало улыбнулась Любовь. — Но ты им все равно дал шанс.

— Дал… из-за чего чувствую себя ужасно. Словно пошел на сделку с совестью. Их нужно было попросту расстрелять и забыть.

Супруга промолчала понимающе улыбнувшись.

Фрунзе же тяжело вздохнул. И отхлебнул чая.

Старое его увлечение пакетиками теперь уже не требовалось. Во всяком случае дома. Так как супруга, не привыкшая к ним, не ленилась заваривать чай хотя бы и на раз и только для мужа.

— Я с Луначарским сегодня разговаривала. — нарушив затянувшуюся паузу произнесла она.

— Насчет песен?

— Второй сборник прошел корректуру.

Фрунзе усмехнулся. Устало. И в чем-то даже грустно…

Борьба с ротожопами[35] в партии и правительстве была очень важной. Безжалостная борьба. Бескомпромиссная. Но без идеологической работы — это все было пустое.

Почему?

Потому что мало сделать «а-та-та» такому ротожопу. Мало его расстрелять, посадить или бесхитростно уволить. Нет. Любой и каждый должен понимать, из-за чего это произошло. Что этого ротожопа наказали за то, что пользу он если кому и приносит, то мухам. Так как генерировал много дерьма. Для остальных же он — опасный паразит. И убрали его с должности не из-за политической борьбы, а потому что он враг. И чтобы никто не испытывал никак пустых иллюзий и неоправданной жалости, открывающей лазейку для безнаказанности.

Это как минимум.

Лучше, конечно, углублять. Но для большинства простых обывателей этого вполне достаточно.

Кто враг? Он враг. Почему? Потому что сожрал и свой паек и твой. А ты работаешь и за него, и за себя, и за его брата.

К слову сказать, Михаил Васильевич, считал, что именно из-за засилья ротожопов во власти и появилось то чудовищное моральное разложение начала XXI веке. То болезненно массовое увлечение разными формами сексуальных извращений. Ротожоп ведь не может нажраться и это выражается буквально во всем. В том числе и в сексе, в котором он стремится потребить как можно больше как количественно, так и качественно. Ищет варианты и «новые блюда», в том числе и такие, которые можно только через задницу употребить. Но он же ротожоп. Ему не привыкать. А зачем вообще этот секс требовался ему давно не интересно. Да и не задумывается он об этом никогда. У него ведь интеллект моллюска. Разве моллюск задумывается о том, зачем он тут?..

Само собой, настоящая идеология, это не томик «краткой истории ВКП(б)» и не полное собрание сочинения Ленина. И даже не красивые выступления очередных «говорящих голов» на митинге.

Нет.

Отнюдь, нет.

Такая идеология нужна единицам душных людей. Да и то, больше для вида. Чтобы с заумным видом «парить мозги» окружающим. Абсолютное же большинство простых обывателей впитывает ее через художественный контент. Через книги, песни, фильмы, картины, игры и так далее.

При этом там — в XXI веке, Михаил Васильевич лишь под занавес своей первой жизни осознал, что бороться нужно не за сердца стариков, а за сердца юнцов. Идеологически. А потому те самые компьютерные игры, от которых обычно все нос воротят в приличном обществе, есть, наверное, самое важное и действенное средство пропаганды. Инструмент, позволяющий сформировать у подрастающего поколения правильный взгляд на мир. Уложить в их головы — что такое хорошо, а что такое плохо. Ну и так далее.

Но это ладно.

Это в XXI веке.

Сейчас же, в 1920-е годы, технические возможности диктовали несколько иной спектр инструментов продвижения идеологии. И Михаил Васильевич видел кроме кино, которое выступало, безусловным форвардом, очень важную роль музыки. Песен. И работал с этим вопросом плотно. Продвигая не только новые направления, но и сами тексты. Все что приличного смог вытрясти из своих воспоминаний он пытался записать. И после редактуры и обработки, бросал в массы. В надежде, что, хотя бы частью этого контента сумеет зацепить людей…

— Дело в правде. Правда в деле. Наше дело — всегда право. Мы работаем, чтоб внуки нам сказали: «дед, красава!» — прочитал Фрунзе своеобразный подзаголовок второго тома песен. Кусок из рекламной-песенки ЧВК Вагнер, слышанный им когда-то.

— Луначарский сказал, что грубовато и слишком вульгарно. Но в этом что-то есть.

— Грубовато, — фыркнул Фрунзе, криво усмехнувшись. Они просто не знали остальных слов…

Глава 9

1928 год, июнь, 28. Окрестности Данцига

Светало.

Эсминец полным ходом шел по свежей волне.

Качало. И довольно сильно.

Командир стоял на мостике и всматривался куда-то в даль. Хотя видимость была не очень. Обрывки довольно густого тумана только расходились. Да и день только начинался из-за чего освещения явно не хватало…

Балтийский флот с началом войны вышел из Кронштадта и занял позиции в нейтральных водах. Под боком у Данцига. Прямо в море развернув плавбазу, откуда и оперировал.

Два больших танкера служили источником топлива и воды. Пополняясь двумя танкерами поменьше. Также на них отдыхал личный состав. Благо, что погода позволяла достаточно свободно разместится на палубе, над которой был натянут большой брезентовый тент от лишней жары и осадков. Вокруг них располагались плавмастерская и другие корабли поддержки.

Устойчивость этой базе придавали линкоры Балтийского флота. Все, которые удалось выкатить к началу военной кампании. А также прочие корабли. Ради такого дела сюда притащили даже старушку «Аврору». Снабжая специальным угольщиком. Но она болталась при танкерах как эскортное судно, поэтому особой мороки с ней не наблюдалось.

И именно отсюда эсминцы бегали к Данцигу. Именно отсюда оперировали подводные лодки. Что позволило буквально завалить все подходы к Данцигу минами и парализовав судоходство…

Эскадра Королевского флота ушла.

После того как подорвался на минах и потонул ее флагман, вслед за тремя эсминцами и тяжело поврежденным легким крейсером, которому пришлось выброситься на берег. Английская общественность не смогла выдержать такие потери. Ведь войны не было. А вступать в войну с СССР Великобритания не спешила. Во всяком случае сейчас и своими руками. Франция же держала при эскадре один авизо и не сильно рвалась вперед. Она и так уже вложилась добротно в эту войну. В первую очередь поставками вооружения и основной массой добровольцев. И требовала от своего союзника, чтобы хотя бы на море тот не филонил и не уклонялся.

Два дня как ушли.

И строго говоря руководство Балтийского флота до конца не верило своему счастью. И где-то на сутки даже прозевала этот отход.

Получилось до ужаса нелепо. Генеральный штаб узнал об этом из свежих британских газет, а не из штаба флота. Так что Фрунзе накрутил хвосты морячкам, и они начали прощупывать обстановку.

Мало ли обман? От англичан можно ожидать любого подвоха. Этот народ со времен Елизаветы немало поднаторел в хитрости и всякого рода мерзости…

Вот легкие силы флота и выступил вперед — на разведку.

Авиацию, к сожалению, не подключили. Да, для оперативных нужд сюда, к оперативной военно-морской базе перебросили несколько самолетов-амфибий. Но погода из-за волны была не летной. Пока. А авиацию сухопутного базирования моряки «тревожить» не стали, решив прощупывать обстановку по старинке. Генштаб же, будучи перегруженный сухопутными боевыми действиями, упустил это из вида…

У Польши в акватории формально был только один порт — Гдыня. Плюс Данциг, которые юридически ей не принадлежал, но использовался по полной программе.

Строго говоря Гдыня и портом то в 1928 году толком не являлся. Ибо его после 1920-ого стали только строить. С нуля — на базе простой рыбацкой деревушки. Да еще и в условиях очень тяжелой экономической обстановки внутри Польши. Когда денег не хватало вообще ни на что.

Только через три года — в 1923-ом он принял первый корабль. Но это было больше знаковое событие, чем практическое. Просто потому, что морской порт — это не бухта да причал. Морской порт — это большая и сложная инфраструктура и транспортные коммуникации.

К 1928 году Гдыня мал-мало функционировала. Но не шатко, ни валко. И полноценно принимать поток товаров просто не могла. Поэтому использовалась для базирования небольшого военно-морского флота Польши. Чисто номинального. Нет, конечно, какие-то корабли шлю сюда. Но практически уходили в Данциг, расположенный в дюжине километров южнее.

Но с ним ситуация была крайне занятной.

10 января 1920 года его провозгласили Вольным городом. Но не суверенным, а протекторатом под рукой Лиги Нации. Переводя на русский язык — марионеткой тех, кто в этой организации и заправлял. То есть, Великобритании, Франции и США.

Да, в самом Данциге проживали немцы, не желающие помогать Польше в этой войне. Но их разве кто-то спрашивал? В первый же день администрация Данцига, полностью подконтрольная «западным партнерам» обратилась к Польшей за помощью. Дабы обеспечить порядок в городе. И Польше «откликнулась», введя войска.

Советский Союз попытался воспрепятствовать этому, опираясь на площадку Лиги Наций. Но она, как и последующий ООН, представляла из себя фикцию для продвижения позиции тех государств, что его контролировали. Так что попытки переговоров ожидаемо провалились…

По существу, эта вылазка была нужна только для одного — чтобы понять — кто Данциг защищает. И защищает ли? Потому что, по данным советской разведки, польский флот безвылазно сидел в Гдыне. И туда смотреть особой нужды не было.

Командир эсминца оглянулся.

За ним с удалением в пару миль шли два других эсминца. Также «новики». Для прикрытия. Чтобы поддержали огнем отход. А то мало ли? Всякое могло случиться. Да, номинально польский флот в июне 1928 года состоял из 6 малых эсминцев германской постройки и 2 российских канонерских лодок, еще царских. Плюс несколько старых подводных лодок. И все. Так что трех «новиков» было достаточно, чтобы выдать «люлей» этим «водоплавающим». За глаза. Но мало ли?..

— Корабли! — крикнул один из наблюдателей, вырывая командира из задумчивости. — Прямо по курсу!

И верно.

Прямо по курсу из обрывков тумана выскочили восемь британских эсминцев типа V. При полном водоизмещении 1090 тонн они разгонялись до 34 узлов и несли 4 102-мм/50 орудий. То есть, практически не уступали «Новикам». Да, были чуть помельче, и помедленнее. Но вооружены примерно одинаково. И вот именно они и появились. Командир головного эсминца опознал их довольно легко, так как они находились в составе эскадры Королевского флота, что мешала советским кораблям досматривать контрабандистов.

Только теперь эти корабли шли под польскими флагами.

— Ничего не понимаю… — пробормотал командир эсминца, протирая глаза. Но «рваный Джек» не вернулся на свое место.

Секунду спустя советский эсминец заложил крутой разворот, перекладывая курс на обратный. И идущие следом его товарищи последовали за ним. Сталкиваться с НАСТОЛЬКО превосходящими силами противника им не имело ни малейшего смысла.

Откуда у поляков британские эсминцы вполне современного типа — большой вопрос. Но на него можно было ответить позже.

Через минуту из тумана выскочили три британских легких крейсера типа Caledon. А именно HMSCaledon, HMS Calypso, HMS Caradoc. Это были ранние легкие крейсера, достаточные для того, что позволяло парировать крейсера типа «Светлана». И они тоже шли под польским флагом.

— Да что здесь происходит! — воскликнул раздраженный командир эсминца.

Тем временем противники оказались на дистанции огня и начали стрелять. Наобум больше. Так как на волне, большой скорости по малоразмерной цели с предельной дистанции не попасть. Ну, разве что случайно. Поэтому снаряды 6-дюймовых орудий поднимали фонтаны воды в достаточно заметном удалении от концевого эсминца. Которому приходилось, чтобы сбить пристрелку неприятеля, постоянно «болтаться» на курсе. Ну и отвечать. В надежде хоть немного затруднить прицеливание противнику.

— Гидра. Гидра. Я Карась-1… — повторял радист эсминца из раза в раз. — Веду бой. Три легких крейсера. Восемь эсминцев. Польские…

Но в эфире было тихо.

Безалаберность радиста, который проигнорировал регламент технического обслуживания, дала свои неприятные последствия. Радиостанция вышла из строя. Сразу как на крепкой волне ее потрусило.

На других эсминцах, к счастью, такой беды не имелось — им удалось достучаться до командования флота. И навстречу отходящим эсминцам вышло подкрепление…

Однако враг приближался.

Их видимо с косы наблюдатели «срисовали». Что позволило довольно глупо подловить, зайдя с очень неприятных курсов, вынуждающих идти на опасное сближение, чтобы выскочить из акватории…

К шестидюймовым снарядам добавились орудия британских… бывших британских эсминцев. «Сотки».

Фонтаны воды стали подниматься ближе и чаще.

Наконец — первое попадание — в торпедный аппарат.

Взрыв.

К счастью 102-мм снаряд вывернул эти аппараты. И торпеды не детонировали. Как? Чудом. Просто чудом.

Пара минут.

И новое попадание. И опять 102-мм снаряд. В этот раз — рядом с мостиком, который посекло осколками. Он ведь не бронированный.

Погиб один матрос. Еще трое получили ранение. А сам командир — легкую контузию.

Обошлось.

Учитывая защищенность мостика — могло всех накрыть разом.

Минута.

Вторая.

Третья.

Удавалось ускользать от огня, вертясь как уж на сковородке. Но тут громыхнуло. Это шестидюймовый снаряд «шлепнул по попке», убив разом и рулевые машинки и повредив валы. Отчего эсминец разом потерял и ход, и маневр.

— Конец… — тихо пробормотал старший помощник, перекрестившись.

Матросик, стоящий рядом, нервно усмехнулся.

И тут жахнуло.

В двадцати кабельтовых из тумана выполз линкор. Советский. С дюжиной двенадцатидюймовых орудий. Которые и дали первый пристрелочный залп по наиболее удобному и близкому легкому крейсеру. Ну и противоминный калибр застучал, обрушивая снаряды на эсминцы.

Секунд десять спустя из тумана показался второй линкор.

И так же включился. Загрохотав во всю мощь своей артиллерии. Оглушающую. Ибо экипаж подбитого «Новика», увидев это, взревели не своим голосом, выражая радость. Это ведь было чудо, натурально чудо. Успели. Не зря котлы на линкорах держали всегда прогретыми. Не жалея мазута.

Особой пикантности доставляло то, что из-за капитальных кораблей выскочили еще три «новика» и устремились вперед — прикрывать своих отходящих. Те, кто мог, не зевая, развернулся, и предпринял общую контратаку на польские корабли, которые не желая вступать в бой при явном превосходстве противника дали деру.

Ходкого.

Благо, что имели преимущество в скорости. Но один снаряд главного калибра с линкора легкий крейсер все-таки получил. По дурости тот оказался бронебойный и просто пробил настройку насквозь, подняв столб воды за кораблем.

В остальном же — отделались легким испугом. Крейсера.

А вот один из польских эсминцев получил в корму «соточку» с одного из «Новиков» и потерял ход. Так что и пяти минут не прошло, как ему насовали «полную жопу огурцов». Даже больше, чем требовалось. Пять эсминцев сфокусировали на нем огонь и буквально растерзали.

На этом и разошлись.

Ну как разошлись?

Проводили всю польскую эскадру в… Данциг. Что было до крайности странно. Так как она обычно стояла в Гдыне, оставляя Данциг на откуп гражданских нужд.

А тут — вот так.

Поднятые из воды поляки с подбитого эсминца вообще удивили. Так как оказались самыми что ни на есть натуральными англичанами. Все. Поголовно. Тотально. Не зная при этом ни слова на польском языке.

Рассказывать они ничего поначалу не хотели. Дескать — я не я и лошадь не моя. Просто служили в польской армии, позарившись на жалование. Но командир приказал выкинуть их за борт и те сразу разговорились. До исполнения приказа.

Оказалось, что правительство Великобритании просто продало Польше свои «устаревшие корабли», под кредиты, выданные банками США. Просто потому, что держать здесь эскадру Королевского флота становилось очень сложно в плане политической репутации.

Шутка ли? Целый линкор «дуриком» потеряли.

У поляков не имелось подходящих экипажей, поэтому они оформили своих моряков «в отпуск» и позволили им «записаться добровольцами» в вооруженные силы Польши. Дали кораблей столько, сколько удалось пропихнуть. Они бы и линкоры старые сюда спихнули, чтобы избавиться от этого балласта с выгодой. Но не вышло. ТАКИХ кредитов банки США выделять не стали…

— Охренеть… — тихо прошептал Фрунзе, когда прочитал донесение от командующего Балтийским флотом. — А что, так можно было?

— Видимо можно, — с не менее ошалелым видом произнес Артузов. Он как-то даже растерялся.

— А в Данциг они почему зашли? — поинтересовался Шапошников. — Он же нейтральный.

— Они не просто зашли, но и оказались под защитой его батарей. В донесении сказано, что наши эсминцы, сблизившись, оказались ими обстреляны.

— Но это невозможно! Данциг — не территория Польши! И мы с ним не воюем!

— Данциг — протекторат Лиги Наций. И управляется теми, кто управляет Лигой. То есть, англичанами и французами. Не удивлюсь, что они уже сейчас выкатывают нашим представителям ноту протеста какую-нибудь.

— Минутку, — произнес Артузов.

Снял трубку телефона. Коротко переговорил. Немного подождать. Выслушал вновь появившийся голос на том конце провода. Поблагодарил собеседника. И положив трубку произнес:

— Так и есть. Требует объяснить. Почему советские эсминцы вторглись без разрешения в территориальные воды Данцига.

— А про то, что они стреляли по ним?

— Не слова.

— Вторглись значит… — многозначительно произнес Фрунзе и очень нехорошо улыбнулся…

Вечерело.

Подвыпившие морячки барагозили на причале. Громко ругаясь и выясняя отношения на английском языке. Польские моряки. Во всяком случае их уже успели на радостях переодеть в форму ясновельможного флота. Точнее не переодеть, а сменить нашивки и погоны. Потому что как морскую форму особым указом поляки поправили, дополнив. Просто чтобы не морочить себе голову и не морочить голову уважаемым людям.

— Что это за звук? — спросил один из моряков вскинув голову.

Его в этот момент чуть не ткнули «розочкой». Но звук действительно был. И моряки все задрали голову, став прислушиваться.

Ночь была безлунной.

Звезд тоже наблюдалось небогато.

Поэтому заходящие на высоте три километра от земли советские Р-1МБ они не заметили. И зенитчики не заметили, пока один из постов ПВО не врубил прожектор и не выхватил один из самолетов в небе.

Тут же застучали выстрелы.

Но без всякого толка. Пулеметы не доставали. 76-мм зенитки не могли толком определить расстояние. Разве что британские «pom-pom» были более-менее полезны. Но при таком освещении и общей видимости — толку от их огня было немного.

Бомбардировщики же, вылетевшие с аэродромов под Минском, несли все зажигательные бомбы — ЗАБ-250. И шли аккурат на порт. Куда они их просыпали.

На удачу.

Потому что с трех километров, да еще в темноте и облаках особенной точности бомбометания ожидать не приходилось.

Пяти минут не прошло с момента открытия зенитного огня, как весь порт оказался охвачен ревущим пламенем. Три полка бомбардировщиков постарались.

Люди суетились, пытаясь потушить пирогель. Да только толку было мало. И, испачкавшись в нем, начинали сами бегать и истошно орать, заражая паникой округу. Все-таки человек, сгорающий заживо, не отличается особой покладистостью.

Кто-то прыгал в воду, в надежде избавиться от возгорания.

Кто-то спешно раздевался, скидывал одежду.

Кто-то… впрочем — не важно.

Очень скоро о какой-либо организованной борьбы с пожаром речи уже не шло. А горело много чего. Разве что по кораблям не попали. К сожалению. Ни разу. Промахнулись. Да и особенных огней подсвечивания на них не было. С высоты не видно, так что в них и не целились.

Утром же представители Советского Союза передали представителям Вольного города Данциг ноту с требованием объясниться, почему они неправомерно открыли огонь по советским самолетам…

Глава 10

1928 год, июль, 10. Западнее Минска

Тихо потрескивал огонь.

Несмотря на лето людям было несколько зябко, и никто его не сторонился, дескать, жарко. Многие из присутствующих уже несколько дней голодали. А температура тела она у млекопитающих есть следствие интенсивного обмена веществ. Для обмена этого требовались вещества. С которыми в силу голода имелись некоторые сложности.

Да, лес.

Но в этих лесах много людей пряталось. И его даров всем не хватало. Тем более, что грибы еще не пошли, а ягод по жаре особых и не было. Зверье же пряталось от людей как могло и где могло. Так что приходилось очень несладко.

Польский генерал сидел чуть в стороне и каким-то безумным взглядом смотрел на огонь. С отчаянием и яростью.

Не такой он видел кампанию.

Не такой ее им обещал Пилсудский и англичане с французами.

Он отходил со своей дивизией с северного фаса. Ощутив на своей шкуре весь прессинг 1-ого корпуса постоянной готовности.

Номинально корпуса.

Потому что по степени огневого воздействия он чуть ли не армию превосходил. И позволял на участках соприкосновения создавать непреодолимую плотность обстрелов. Вынуждая раз за разом отходить.

Особенно досадным было то, что их старые-добрые «трехдюймовки» еще царского производства были ровным счетом бесполезны. Огонь РККА вел почти исключительно гаубичный или минометный и притом почти что всегда с закрытых позиций с помощью корректировщиков. На что пушки ответить толком не могли из-за неудачной траектории полета снаряда. Да, на приличных дистанциях можно было как-то компенсировать разницу. Даже проигрывая по действенности снаряда. Но на полковом уровне это было почти что технически невозможно. И, раз за разом неприятель безнаказанно их расстреливал. Стараясь выбить в первую очередь тяжелые вооружения.

Особенную боль доставляли 122-мм и 152-мм полевые мортиры. Их крайне действенные снаряды могли с нескольких подач накрыть батарею «трехдюймовок» и выкосить им почти всю прислугу. Даже один 152-мм снаряд умудрялся натворить дел.

Куда больше, чем ожидалось.

С него разлетался просто невероятный рой мелких осколков, который выкашивал все в приличном радиусе. Причем не обязательно фатально. Но два-три близь расположенных орудий практически полностью лишались прислуги — раненой или убитой. Больше, конечно, раненой.

Эти мелкие осколки были просто бедой. Особенно в условиях нехватки медикаментов и перевязочного материала. Из-за чего войска буквально сковывало по рукам и ногам многочисленные раненные. Которые умирали на руках в огромных количествах из-за заражения крови и прочих пакостей в силу невозможности оказывать им своевременную и толковую помощь.

Бах. Бах. Бах.

Вроде почти все живы. Но воевать не могли. И уже через неделю все эти люди начинали таять. Один за другим умирая довольно мучительным образом. Что дополнительно подрывало и без того невысокий боевой дух…

Они пытались отходить.

Им требовались дороги, чтобы пройти. Все-таки вон сколько людей, да еще и при импровизированных обозах. Но все дороги были перекрыты. И оказываясь на открытых местностях подвергались авианалетам. Далеко не самые современные бипланы Советов, бывшие модернизацией самого крупносерийного самолета Мировой войны, действовали организованно. Так что на организованные колонны польской пехоты раз за разом сбрасывали осколочные бомбы именно тогда, когда это следовало делать.

Достаточно мощные бомбы. Сопоставимые по действию со 152-мм осколочно-фугасным снарядом мортиры или даже чуть помощнее. Но взрываясь в стороне от колонны, каждая такая бомба плодила невероятное количество раненных. Так. По чуть-чуть. Но в условиях истощения и антисанитарии…

Потом они пытались прорываться. Но без тяжелого вооружения, которое им пришлось бросить при отходе, это оказалось невозможно.

Генерал пытался вывести хотя бы боеспособных ребят, пробиваясь через узкие речушки в стороне от дорог. Но их замечала авиация и на той стороне их уже ждали подвижные соединения РККА. Или из БТГ, или малые сводные группы, созданные вокруг бронеавтомобилей.

Раз за разом.

Попытка за попыткой.

И все — пустое.

Ночью пытались прорваться. И даже проскочили реку. Но на следующий день несколько бойцов из группы вернулись. Все, что от нее осталось. Оказалось, что дальше нарвались на разъезд патрульный. И… В общем — грустно все вышло.

Генерал сидел. Смотрел на огонь. И не знал, что делать. От его дивизии осталось едва ли батальон…

Где-то сверху прожужжал самолет. Но никто даже не дернулся — уже привыкли, что на дымок в лесу они обычно не реагируют. И бомбы не сбрасывают. Так как это могут быть и местные.

Спустя полчаса прожужжал новый самолет. Опять над ними, что вызвало определенное напряжение. И не зря. Сквозь ветки и листья деревьев посыпались листовки. Агитационные.

Один из бойцов поднял ее.

Повертел в руках. Она была на польском и предлагала сдаваться. Выходя к войскам с поднятыми руками. Для тех, кто сдаст иностранного наемника или офицера — большие бонусы.

Прочитал он это в слух, так как на него смотрели все.

— Курва… — тихо процедил генерал и сплюнул на землю.

Мгновение.

И получил удар прикладом в затылок.

— Ты что творишь! — всполошились окружающие.

— Чем больше сдадим, тем лучше, — пожав плечами произнес детина явно сельского разлива. Во всяком случае на рабочего или служащего он совершенно не походил.

— Да как ты смеешь?! — вскочил один из обер-офицеров.

Но ему тут же прилетело прикладом по ногам. Отчего он упал и получил добавку. Это уже другой солдат-крестьянин постарался.

— И то верно. Что хорошего мы от них видели? Что царь кровь пил, что эти паразиты…

Спустя пару секунд завязалась большая драка. Немногочисленные офицеры пытались отбиться. Кто-то даже выстрелил куда-то пару раз, успев выхватить пистолет. Но, в целом, их всех скрутили. И подкрепившись очень жиденьким варевом, служивые пошли сдаваться.

Как воевать дальше они не представляли. Винтовки были только у каждого второго или третьего. Патронов — по пять-десять на винтовку. Пару пулеметов они все еще тащили с собой, станковых, но к ним не имелось ни лент, ни боеприпасов. Так что… любая дальнейшая война представлялась им обычным самоубийством. И ради чего? Они ведь прекрасно понимали, что это они вторглись в СССР, который так или иначе воспринимали Россией. Да и вообще… глупо все как-то вышло…

И у многих костров в лесах западнее Минска происходили подобные сценки. У многих, но не у всех. Некоторые персонажи прекрасно понимали, что им лучше в руки к красным не попадать…

Атаман Краснов держал в руках скомканную листовку и всматривался вдаль. Туда, где шла извилистой змеей река с берегами, поросшими деревьями да кустарником. Абы где ее не форсируешь.

Начнешь прорубать-прорываться — шум поднимешь. Да и долго.

Поэтому он изучал в бинокль небольшой разлив с водопоем для коров. Удобный для быстрого перехода на противоположный берег. И далее — по полю — в лес. Во всяком случае для его конной группы это не представлялось сложной преградой.

В теории.

На практике он знал — мало кто эти рубежи сумел безопасно форсировать. По какой-то неведомой причине — большинство сталкивались с патрулями. Как? Атаман не понимал. Откуда они узнавали о патрулях? Так кто мог вырваться и отойти рассказывал. А те отряды, из которых никто не вернулся… о них и думать не хотели. Ведь тут одно из двух: или прорвались, или их уничтожили полностью.

Но как?

Не ясно…

В небе не было тихо и кристально чисто. Недавно пролетел очередной разведчик, но на них он внимания не обратил, во всяком случае им так показалось. На виду разъездов тоже не наблюдалось. А дальше? Ну откуда у Советов столько сил? Атаман не понимал…

Рядом с ним стояли Булак-Балахович, Семенов, Шкуро и прочие лидеры Белого движения, испачканные сильнее всего. С началом подготовке к этой войне они подняли своих старых товарищей и решили попытать счастье. В надежде, что им получиться спровоцировать своего рода реконкисту. И освободить Россию от красных. Но что-то пошло не так…

РККА с которым они сражались буквально несколько лет назад и то, что было сейчас — оказалось несопоставимо. Тут и вооружение, и организация. Там, в далеком 1918 или 1920 годах именно Белые отличались в лучшую сторону по этим качествам. И красные были почти всегда вынуждены сосредотачивать для победы многократно превосходящие силы. Иной раз в десять раз или того больше.

Сейчас же все обратилось зеркально.

Они иной раз добивались успеха. И брали в плен, с тем, чтобы после допроса убить, некоторое количество красноармейцев и красных командиров. Из войск постоянной готовности. И им бросалась в глаза их снаряжение и вооружение.

Там, сидя в Париже, они смеялись над «карабинами из водопроводных труб». Здесь, столкнувшись с ними, стало как-то не смешно. И теперь кто мог в этом сводном отряде был вооружен именно ими. Слишком большое преимущество они давали.

С пулеметами вышла та же петрушка.

Да и с остальным.

Что Краснов, что Булак-Балахович, что Семенов, что Шкуро, что иные за эти дни боевых действий оказались загнаны в мрачную депрессию. И мечтали лишь обо одном — поскорее убраться отсюда куда подальше. Слишком уж неприятным противником оказались части постоянной готовности РККА. И перспективы. Их перспективы.

Новый фронт? Реконкиста?

Все это теперь выглядело лишь глупой иллюзией. Тем более, что их верные соратники в основной своей массе пали…

— Чисто.

— Вроде чисто.

— Пошли?

— Пошли. А то самолет прилетит снова.

И отряд сотни в три всадников устремился из леса к речке.

— Заря. Заря. Я Жаба 12. Как слышно? — почти сразу начал проговаривать наблюдатель, расположившийся в хорошо замаскированном «секрете». А их расставили вдоль всей линии контроля в два-три эшелона на ключевых местах, мимо которых не пройти. Благо, что их было не так много.

— Я Заря. Слышу тебя.

— Вижу группу. Конница. Две-три сотни. Идет к переправе.

— Понял. Принял. Конница. Две-три сотни. Конец связи.

И бойцы в «секрете», стараясь лишний раз не двигаться, продолжили изучать в бинокль прорывающуюся конницу. Остальное их мало интересовало. Ближе к ночи их должны будут сменить ребята во время разъездов. Аккуратно. Чтобы у наблюдателей вопросов не возникло. Дюжина приехала, дюжина уехала…

Очень чесались руки пострелять.

Для защиты им выдали легкий пулемет. На столь небольшой дистанции — грозное оружие. Но риски запредельные. Всех быстро не положить. А вступать в перестрелку со столь многочисленным отрядом — смерти подобно. Обойдут. Зажмут огнем. И перебьют.

Минут через пятнадцать атаман Краснов радостно скалясь, воскликнул:

— А вы боялись!

— Рано радоваться. — нахмурился Булак-Балахович.

Но отряд в приподнятом настроении отправился дальше, не слушая его. Здесь за перелеском было большое поле. По карте. Вокруг которого — грунтовка накатанная. Вот по ней они вдоль леса и хотели пройти. А потом дальше.

Почему по дороге?

Потому что на фоне леса с буйным подлеском их было бы не видно издали. Одежда то на них не пестрая. И солнце уже стояло так, что эта дорога оказалась затененной.

Выдвинулись.

Кто-то даже песню затянул, но на него один из командиров шикнул. Ногайкой. Хотя очень хотелось дурака зарубить шашкой. Но сдержался.

Вдруг, атаман Семенов поднял руку, останавливая колонну.

— Что это за звук?

— И верно — звук.

— На самолет не похоже. Они стрекочут иначе.

— Вон, вон — глядите! — воскликнул один из бойцов, указывая на автожир, который вынырнул из-за деревьев на довольно низкой высоте, и почти тут же скрылся.

Всадники рванули вперед, стараясь как можно скорее преодолеть эту дорогу и скрыться в лесном массиве. Потому что вдоль нее шел лишь перелесок. Недостаточный для того, чтобы спрятаться в нем.

Последние сто метров.

И…

От ближайшей деревушки ударил пулемет. Крупнокалиберный. Потом еще… и еще… и… Атаман Семенов глянул и ахнул — вон — три бронеавтомобиля стояли. Под сенью домов. Так, чтобы от леса не видно. И тот автожир, выделенный ближайшей БТГ, судя по всему просто проверял — кто там движется, реагируя на запрос соседей. Чтобы не перепутать с местными жителями…

А вон — выдвигалось к ним несколько грузовиков с пехотой. И даже парочка полугусеничных бронетранспортеров. Которые тоже открыли огонь из своих крупнокалиберных пулеметов. И тут явно было до роты бойцов. Что для истерзанного и практически безоружного отряда казалось совершенно непреодолимой силой.

— Конец… — тихо ахнул Семенов и свалился с коня, в которого угадила 13-мм пуля. От чего потерял сознание. Слишком сильный удар. А рядом падали остальные и не все насмерть. Пулеметчики старались бить по коням, так как в штабе БТГ посчитали эту группу интересную к задержанию и допросу. Ну, кого получится задержать без лишних рисков…

Тем временем в Москве Михаил Васильевич изучал сводки с фронтов: выжимки, подготовленные ему генеральным штабом. Ну и записки от отдельных полевых командиров, которые он запрашивал в индивидуальном порядке для проверки Генштаба. А то ведь всякое бывает…

После того как стало ясно все в битве за Минск, 3-ий корпус постоянной готовности, выступил вперед, развивая наступление на Киев. Необходимость подстраховки с его стороны больше не требовалась. Так что теперь, судя по сводке, он сумел сегодня занять Нежин. Тот самый, который находился совсем недалеко от столицы бывшей союзной республики. Что создало определенный переполох в ней.

Руководство бывшей УССР оставив на левом берегу только различные самостийные банды, спешно готовили оборону по Днепру. В том числе и из-за острой нехватки личного состава. Ведь его в первые дни этой войны почти полностью уничтожили в эшелонах и на железнодорожных узлах. И враз вместо опытных боевиков и хорошо мотивированных ветеранов борьбы за ЗУНР у них оказалась фига. То есть, какие огрызки этих частей и мал-мало набранные мобилизованные. Те, кто согласился воевать за новый режим.

Так что корпус продвигался, практически не встречая никакого сопротивления. Подспудно разгоняя банды, которые «прыскали» от него в разные стороны словно мальки от щуки…

Зазвенел телефон. Внутренний. Секретаря.

Фрунзе взял трубку.

— Слушаю.

— Михаил Васильевич, НКИД срочно запрашивает связь.

— Соединяй.

Несколько секунд ожидания.

И в динамике раздался голос графа Игнатьева:

— Михаил Васильевич, меня слышно?

— Да. Говорите. Что случилось Алексей Алексеевич?

— Добрый вечер. Сегодня ко мне обратились по дипломатической линии представители Великобритании, Франции и США, предлагая мирные инициативы.

— Что, простите?

— Они почти в ультимативной форме требуют прекратить «эту бессмысленную войну». Во всяком случае, именно так они и выражаются.

— Что конкретное они требуют?

— Заключить с Польшей перемирие и начать переговоры.

— Мы их можем послать по известному адресу?

— Не думаю. Все очень серьезно. По моим каналам — в Париже и Лондоне если не паника, то что-то близкое к этому. Они готовы на довольно горячие и необдуманные поступки.

— Проклятье…

Часть 3. Эндшпиль

— Теперь у нас будут большие проблемы, Ави.

— На свете не существует проблем, мистер Грин. Есть лишь ситуации.

к/ф «Револьвер»

Глава 1

1928 год, июль, 12-14. Где-то в Европе

«Война — это продолжение политики иными средствами. Политика же есть искусство управления, в котором во главе угла всегда стоит экономика, как базис, основа и фундамент. Экономика, без которой все остальное — тлен. Ибо ничто не имеет смысла, если ты не можешь накормить своих людей, одеть и обогреть. Иными словами — война — это хозяйственный арбитраж дубинкой. Если говорить прямо и упрощенно.

Из чего проистекает простой вывод — победитель в войне определяется не по подписанным бумагам или каким-либо реляциям, а по тому, кто смог в ней достигнуть своих прикладных целей. Цена достижения которых оказалась оправданной. Ибо если ты кладешь половину своего народа за бесплодный клочок земли, не имеющий никакого значения, ты враг своему Отечеству. Самый, что ни на есть, непримиримый.

В этом плане Мировая война уникальна. В ней проиграли все номинальные участники. И Германия, и Франция, и Россия, и Австро-Венгрия, и Великобритания, и Италия, и другие. Просто потому что цена, которую они заплатили за те крошечные выгоды оказалась несоизмерима.

Но разве так бывает, чтобы в войне никто не победил?

Нет.

В любой войне всегда кто-то выигрывает, даже если этот кто-то в ней не участвует. Так кто же выиграл в Мировой войне? Кто же сумел решить свои хозяйственные задачи посредством нее?

Финансовый интернационал.

Именно он стоит за развязыванием Мировой войны, начатой буквально на ровном месте, и ее еще более странным завершением.

Как так получилось?

Не секрет. Оказалось, что политические элиты старой доброй Европы, выродившиеся из-за близкородственных связей, оказались слишком высокого мнения о себе. Хуже того, эти кретины, в самом медицинском смысле этого слова, усиливали степень своей невменяемости пристрастием к наркотикам, алкоголю, безудержному разврату и настоящей страсти окружать себя лизоблюдами всех фасонов. Из-за чего довольно топорные и примитивные провокации, организованные финансовым интернационалом, сработали практически безукоризненно. Эти мошенники развели их словно малолетних детей или умственно неполноценных…»

Так начиналась большая статья «Поджигатели войны» Бенито Муссолини, вышедшая 12 июля. Написанная им с опорой на обширные сведения, предоставленные ему Михаилом Фрунзе.

Нарком знал о том, что англичане постараются помешать, если с военной операцией у них не сложится. Вот и подстраховался. Заранее. Поддерживая с итальянским диктатором рабочую и во многом приятельскую переписку. Через посольство. Которое и передало Бенито заранее подготовленное письмо, вместе с сопроводительной телеграммой. Сразу, как английские, французские и американские дипломаты потребовали немедленно прекратить войну.

Параллельно охотно пойдя с ними на переговоры. Всецело их затягивая. Вежливо, можно даже сказать, нежно…

А потом грянул Муссолини, выступив с огромной статьей, которая после столь яркого вступления переходила к критике так сказать — по пунктам. Рассказывая о том, кто и как втягивал страны в эту войну. Как ее вообще организовали. Кому чего и сколько заплатили. Кто участвовал. И как поддерживали, разжигали и завершили наиболее нелепым образом. И так далее, и тому подобное.

По сути — Бенито озвучивал то, что в свое время Фрунзе рассказал Гинденбургу. Только с куда большим количеством деталей. И с куда большей экспрессией, которая была для речей Муссолини традиционна и характерна.

А в конце напомнил, словно невзначай, кто дал кредиты на польскую войну. И кто в ней оказывается выгодоприобретателем. Что же до поляков, то этот «всеевропейский дурень» с безграничным самомнением, сабелькой и традиционной «голым задом» уже не первый раз оказывается послушной марионеткой в руках правителей иностранных держав. Но у него слишком мало молодых мужчин, поэтому финансовый интернационал решил подкрепить его молодой и новообразованной украинской республикой, которой очевидно решили подменить «изнуренных поляков». Тех самых, которых и Франция, и Австрия поляками постоянно пользовались для решения своих вопросов. В первую очередь с Россией. Что позволяло с их помощью вести опосредованную войну, и, нередко, еще и за чужой счет, и в чужих интересах. Ну а что с дураков взять? Вот по старой привычке к ним и пришли, зная, что этот «пан шляхтич» не подведет…

Уже к вечеру 12 числа всю Европу охватил колоссальный скандал. Нет. КОЛОССАЛЬНЫЙ.

Люди выходили на улицы и громко, широко обсуждали этот вопрос. Кто-то пытался оправдывать банкиров и политиков. Но их почти сразу начали бить. Слишком у многих погибли или пострадали родственники на этой глупой, безумной войне, лишенной очевидных смыслом для большинства простых людей. В ней пострадали все — от рядовых обывателей до высших аристократических кругов.

О!

Высшие аристократы от этой статьи разом перешли к «прогреву сопла» и начали готовиться выйти на околоземную орбиту. Никогда прежде их никто вот так не макал носом в их собственное дерьмо. Не указывал на их полную несостоятельность.

А рядом «прогревали двигатели» политики из доминирующего истеблишмента номинально демократических стран, таких как Франция. Ведь по существу Франция пострадала больше всех на этой войне в Западной Европе. Очень приличная часть ее территорий превратилась в лунный ландшафт. Да и людей погибло немеряно. А тут получается, что по всем правилам и обычаям ведения войны они еще и проиграли. Ведь немцы капитулировали не из-за военного поражения, а из-за обмана. Удерживая при этом французские и бельгийские земли, не отдав ни пяди своей.

В общем — красота…

Прелесть момента заключалась в том, что вопросы, связанные с организацией Первой Мировой войны, стали освещаться в разного рода материалах только в 80-90-е годы XX века. И продолжали всплывать и в начале XXI века, потихоньку приоткрывая «белые пятна». Но с 70-х американский, а вслед за ним и мировой истеблишмент стремительно стали захватывать неоконы, которым было не нужно «педалировать» этот вопрос.

Почему?

Потому что они являлись своего рода «политической партией», обслуживающей интересы финансового интернационала. Где-то скоординировано, где-то опираясь на философию и базовые идеи, но уже действуя в разной степени автономном режиме. Так или иначе, но допускать серьезного идеологического или репутационного удара по корневому кластеру своей «тусовки» — по финансовому интернационалу им было как минимум не с руки.

В 20-е же годы XX века все обстояло иначе.

Да, какие-то факты людям были известны. Но считались либо случайностями, либо глупостями, либо ошибки. Однако всеми делами покамест заправляли не ставленники банкиров. Во всяком случае массово. И чиновничий аппарат САШС и ключевых европейских стран не был представлен лояльными этому режиму персонажами.

Ну и полыхнуло.

На всех уровнях. От простых обывателей до лордов.

Удар получился оглушающий.

Не прошло и суток, как вся Европа разом забыла о Советско-Польской войне и «борьбе украинского народа с угнетателем». А если где и вспоминала, то в негативном ключе. Но уже не относительно СССР, а Польши. Ведь кто оплатил эту войну? Вот. Правильно. И кем в этой связи получается поляки?

Что Фрунзе и требовалось.

Раз.

И Лондону, Парижу и Вашингтону стало резко не до миротворческой миссии. Отчего в Варшаве, как ему докладывали по линии разведки, началась едва ли не паника. В том числе и жителей. Большого ума ведь не требовалось, чтобы понять — карты так легли, что их оставили один на один с большим, страшным и смертельно опасным медведем. Вот этим вот. И это не просто пугало, это вгоняла в ужас…

На следующий день на костер польской паники плеснули ведерко масла и немцы. Гинденбург приказал арестовать Варбургов и Ротшильдов, а также всю их прислугу и поверенных людей. А вместе с тем и все их счета, активы и имущество как движимое, так и нет. Для чего у него все было уже готово. После чего в обращении к нации объявил о «дружеском нейтралитете» по отношению к СССР. Включая «право прохода войск» и их свободное размещение на территории Германии.

Это заявление вызвало недоумение у всего политического истеблишмента Европы. Но ровно до того момента, как всплыла одна крайне неприятная деталь. Немцы решили пойти на войну. Открыто они это сделать не могли, но ведь есть и иные варианты, не так ли?

Например, в восточных пределах Германии с ранней весны работала одна новообразованная строительная компания. Она занималась строительством дорог. И была создана с целью противодействия безработицы. Но это все — номинально. На деле это был полноценный пехотный корпус, собранный из ветеранов Мировой войны. Который потихоньку собрали и за эти месяцы. У них только оружия и формы не было. Во всем остальном — полностью готовые к войне ребята. Которые вместо строительства дорог приводили себя в порядок в плане физической подготовки и общего слаживания.

На территории Германии было запрещено хранить вооружение сверх установленной нормы. Но, внезапно, оказалось, что в транспортных контейнерах, поступивших из Союза, это оружие и нашлось. Контейнеры в этих краях застряли «по вине» германских компаний. Это было оформлено как инцидент и даже небольшой скандал, которому радовались в Париже и Лондоне. Но… внезапно оказалось, что все не то, чем кажется. И в новомодных советских контейнерах нашлось оружие для полноценного армейского корпуса. А еще обмундирование, боеприпасы и прочее.

Другим нюансом стало то, что все эти ветераны Мировой войны имели на руках паспорта СССР. Им всем их выдали. Что позволило корпус назвать 1-ым легким корпусом РККА, одев в советскую форму и выдав советское оружие. Что стало как гром среди ясного неба. Однако даже столь значимое событие оказалось завалено тем невероятным шумом, который спровоцировала статья Муссолини.

В Англии, например, дошло до мордобоя в Парламенте. Откуда Черчиллю пришлось срочно ретироваться. Причем помятым.

Во Франции творилось тоже самое.

Особенной изюминкой стало то, что Муссолини назвал Николая 2 блаженным дураком, который манкировал своими обязанностями Императора. Распустил семейство, откровенно вредившее державе, и не наказывал виновных, если те занимали хоть сколь-либо высокое положение. Более того, по никому не понятной причине этих «проказников» покрывал и всячески стремился к замалчиванию проблем. Из-за чего и утратил доверие народа… Отчего драки начались уже в среде белой эмиграции, лояльной монархии…

Между тем Фрунзе, убедившись, что в Европе вспыхнул кризис власти, начал перебрасывать 4-ый корпус на запад. Из-под Москвы. С тем, чтобы свежими силами развить наступление на Варшаву, которая выглядела совершенно беззащитной. Да, Пилсудкий там пытался что-то изобразить. Но ему требовалось время, которого Фрунзе ему не хотел давать. Пользуясь тем, что наиболее боеспособные польские части оказались уничтожены под Минском.

Столицу же СССР теперь прикрывали силовики, завершившие Уральскую операцию. В первую очередь, конечно, отряды «Барсы», «Беркут» и «Кентавр», комплектование которые в общем было завершено. Особую ценность представляли последние, будучи конной полицией, прекрасно подходящей для того, чтобы разгонять и подавлять уличные беспорядки. Если они случатся. Ведь угроза попытки государственного переворота сохранялась. И, насколько знал нарком, злоумышленники ждали момента, когда верные Фрунзе войска постоянной готовности покинут столичный округ. Ибо трезво понимали свои возможности в противостоянии им…

Тем временем в Лондоне разворачивалась крохотная драма, прошедшая совершенно незаметно на фоне всех этих событий. Дело в том, что один крупный и косматый мужчина, обожравшись в очередной раз психоактивных веществ, отключился во время очередной вечеринки. Там, в XXI веке. И очнулся, отъехав в прошлое почти что на сто лет. Причем лежа голышом в сточной канаве. Бродяги его банально ограбили. Ну а что? Ткань хоть и грязная, но дорогая. Почему не взять?

Несколько дней он побирался, пытаясь понять, где он, что происходит и так далее. Ну и ломало его без наркотиков, что затрудняло восприятие реальности. Поняв же, куда он попал, и приведя себя мал-мало в порядок, этот довольно крупный мужчина с растрепанными волосами попытался обратиться к уважаемым людям. Благо, что примерно представлял к кому идти. Но… всюду его либо не пускали на порог, либо, если ему удавалось добраться до аристократа, его выбрасывали на улицу. А иной раз даже и били.

Почему?

Сказывался внешний вид, который выдавал в нем либо наркомана с городских низов, пусть и изнеженного, либо городского сумасшедшего. Понятно — руки не знали мозолей. Это тоже бросалось в глаза. Но он открывал рот… и на этом все заканчивалось, ибо говорил он по меркам начала XX века не как аристократ или уважаемый человек, а как обычный босяк.

Да и что он им мог рассказать?

Что полезного он знал в представлении влиятельных людей 1920-х годов? Кулуарные секреты начала XXI века? Так от них никакой пользы. Массу «интересных» рецептов для увеселяющих средств? Так у них половина ингредиентов попросту еще не имелось. Поведать про толерантность, права ЛГБТ и BLM? Так это было никому не интересно.

Посему в их глазах он выглядел представителем городского дна, которого гнали. Иной раз палками. У кого-то изредка возникали мысли о том, что парень то не выглядит тружеником. Но от них отмахивались, как от несущественных. Замещая всякими пошлыми гадостями. Ведь кто в среде городского дна может позволить себе не трудиться и употреблять наркотики? Бандиты да проститутки и на бандита он не тянул ни видом, ни нравом, ни ухватками...

Так или иначе, но за пару недель своих мытарств и похождений он оказался уборщиком мусора в неблагополучном квартале Лондона. Из приличных же его гнали палками при появлении. Вся местная полиция уже знала его в лицо.

И именно здесь этот бедолага услышал о статье Муссолини.

— Это все русские! — закричал он. — Это они воду мутят! А Муссолини — агент кремля!

Первые минуты это людей забавляло.

Но очень скоро подошла полиция и вдумчиво его избила. А потом увезла в дурдом, сдав туда как буйного и социально опасного. Где жизнь бедного Бореньки и прервалась где-то через месяц. Очень уж суровые условия там были и брутальные лечебные процедуры. Только очень здоровый человек мог их выдержать…

Обновленный же Михаил Васильевич Фрунзе так никогда и не узнал, что судьба попыталась подбросить ему оппонента из его же дней. Но промахнулась, и этот бедолага закончил свою судьбу быстро и крайне печально, как и 99,9(9) % людей, провалившихся в прошлое. И его сценарий оказался не самым плохим. Могли сразу же зарезать в той же канаве, где и ограбили. Но мир не без добрых людей. И ему дали возможность насладиться моментом…

Глава 2

1928 год, июль, 15. Лондон

Уинстон Черчилль спешно перебирал упитанными ножками, направляясь к автомобилю. Который уже загрузили важной документацией, а также наиболее важными личными вещами.

У него в руках был саквояж, забитый наличными фунтами стерлингов. Рядом семенил слуга, потея под тяжестью саквояжа, забитого драгоценностями. В том числе семейными. Собираться приходилось в спешке, поэтому брал, что удалось ухватить. И…

— Сэр Уинстон Черчилль? — спросил вышедший из-за автомобиля сотрудник полиции в характерной шляпе.

— Кто вы такой?! — пыхнув зажатой в зубах сигарой, воскликнул этот упитанный джентльмен в полосатых штанах.

— Повторяю вопрос, сэр. Вы сэр Уинстон Черчилль? Ответьте будьте любезны.

— Да, я сэр Уинстон Черчилль. Кто вы такой и что вам нужно?

— В таком случае именем короля вы арестованы. — произнес другой сотрудник полиции, но уже в штатском, вышедший откуда-то сбоку. И из-за небольшого подсобного здания.

— Что?! — ахнул он. — Я канцлер казначейства и министр по делам колоний!

— Мы знаем, — кивнул этот человек в штатском с совершенно безучастным взглядом.

Черчилль было потянулся к револьверу, но в его поле зрения начали появляться все новые сотрудники. Причем у некоторых руки покоились на рукоятках револьверов.

— Не стоит, — равнодушно произнес мужчина в штатском.

И вскорости Уинстона сзади под руки подхватили двое крепких полицейских. Ни дернутся, ни вырваться.

Канцлер обвел нервным взглядом округу.

Его слугу уже скрутили. Молча. Прикрывая рукой рот, чтобы не орал. Водитель сидел в автомобиле «связанный» — вон — руки продемонстрировал в наручниках. А рядом, дав ему затрещину, промелькнул «бобби» с револьвером, который укрывался от глаз до срока на заднем сиденье в тени.

Саквояжи у него и у мажордома уже отняли.

А дым, который шел из трубы камина… его не было. Видимо потушили огонь и досматривают документы, которые Черчилль туда покидал. Вряд ли они за это время успели бы сгореть.

— Вы все поняли? — вкрадчивым голосом спросил мужчина в штатском.

— Все.

— Тогда следуйте за мной. Прошу. — указал он рукой и кивнул полицейским, что держали канцлера. Те отпустили его, походя выхватив револьвер, к которому тот тянулся.

Уинстон дернул щекой.

И оттолкнув ближайшего к нему полицейского — побежал. Так быстро, как он никогда в жизни не бегал.

Кто-то засвистел в свисток.

Кто-то ему что-то кричал.

Кто-то даже выстрелил в воздух, но ему было плевать. Он знал — им его нужно взять живым. А значит шанс есть.

И тут его чем-то ударили по спине, от чего он не удержал равновесие и упал. Поскользнувшись на аккуратно постриженном газоне.

Попытался вскочить и продолжить бегство.

Но даже подняться не успел, как его догнали, подхватили «под белы рученьки» и лихо скрутили. А потом нацепили наручники.

— Это обязательно? — тяжело дыша, спросил Уинстон у мужчины в штатском, что неспешно к нему подошел.

— Теперь — да. Мы не имеем права рисковать.

Они прошли в особняк. Куда также затащили задержанного водителя и слугу. Там же сидели уже связанные все остальные слуги. А около телефона дежурил полицейский с револьвером. На всякий случай. Да и вокруг особняка стояло оцепление.

Там составили опись того, что Черчилль собирался сжечь и вывезти. Обыскали тщательно особняк, забирая ценные и компрометирующие документы. Вскрыли сейфы. Для чего в их составе «внезапно» обнаружился опытный медвежатник, которому эта задачка была «на зубок».

Все упаковали.

И увезли.

Всех. И самого Черчилля, и его людей. Для чего подогнали для последних закрытый автобус, а для самого Уинстона поместили в большой легковой автомобиль. Достаточно широкий для того, чтобы слева и справа от арестованного село по крепкому мужчине.

— Мы ведь не в полицию едем? — тихо спросил канцер после четверти часа молчаливой езды.

— Я рад, сэр, что вы все понимаете, — произнес мужчина в штатском, севший на переднее пассажирское сиденье.

Дальнейшую дорогу они провели в тишине.

Добрались до одного небольшого замка, принадлежавшего королевской семье. Разместились. Причем самого Уинстона контролировали очень жестко. Даже в туалет он не мог сходить без присмотра.

А ближе к вечеру его провели в залу, где уже собралось довольно приличное общество. Доложились. Ввели. Поставили возле массивного стула. Достаточно большого и тяжелого, чтобы его нельзя было схватить и кинуть. Да и даже завалить сложно.

— Господа, — нервно кивнул Черчилль всем присутствующим. — Что происходит?

— Если вы будете достаточно искренни с нами, то мы вам можем гарантировать быструю смерть, — мрачно произнес один из лордов.

— Если сумеете нас заинтересовать, то, возможно, сохраним жизнь, — заметил второй.

— Но это не точно, — лязгнул, словно затвором винтовки третий.

— Ваше Величество? — с мольбой в голове произнес Черчилль, обращаясь к королю.

— Присаживайтесь, сэр Уинстон, у нас к вам ОЧЕНЬ много вопросов, — ответил тот поистине ледяным голосом, отрезая всякую надежду.

В отличие от толпы обывателей, эти люди прекрасно услышали и не упустили того факта, что Бенито Муссолини в своей статье над ними откровенно потешался. Фактически назвав лохами, которых развели как детей. А это никому и никогда не нравилось. Тем более взрослым мужчинам, обличенным большой властью.

При этом в психологии людей искать оправдания провалам и ошибкам на стороне. А если для этого еще и «козел отпущения» подходящий имеется то вообще огонь. Ну или хотя бы неудачно попавший под руку козлик, на которого можно повесить если не все беды, то большую их часть…

В Великобритании стремительно нарастал комплексный кризис власти. Взрывным образом.

Тут сложилось два грандиозных фактора.

С одной стороны — Первая Мировая война, которая чудовищным образом ударила по экономике Туманного Альбиона. И Лондон не только понес катастрофические убытки и очень ощутимую убыль здоровых, дееспособных мужчин. Но и «встрял на деньги», то есть, оказался должен САСШ 4 миллиарда долларов по итогам войны. Что было не просто невероятно много. Причем не просто САСШ, а конкретным банкирам. Из-за чего и экономика этой заморской страны выгод почти не получала, и Великобританию это душило самым немилосердным образом.

С другой стороны, из-за крайне «эффективного» управления Уинстона Черчилля на посту канцлера казначейства был «нечаянно» запущен экономический кризис, едва не похоронивший Великобританию. В довесок к послевоенной экономической депрессии. Что вылилось в 1926 году во Всеобщую забастовку, которую с огромным трудом удалось раздробить и остановить.

И вот — 1928 год.

И статья Муссолини, которая стала настолько жесткой политической оплеухой на фоне старых неудач, что и не пересказать. Экономика расползалась по швам. Долги душили. «Польская кампания» явно пошла не туда, куда задумывали ее организаторы и угрожала не только ликвидации этого искусственного государства, но и обретению СССР и Германии общей сухопутной границы. Что в текущей обстановке означало если не катастрофу, то близкое к полному фиаско состояние, грозящее самому факту существованию Британской Империи. Про гешефты и речи не шло. Какие тут гешефты? Выжить бы.

Поэтому и Георг V, и вся английская элиты не могли спустить на тормозах такой момент.

Виноват ли на самом деле Уинстон Черчилль?

Это не важно.

Потому что признание его виновным позволяло вполне законно избавиться от чудовищного долга в четыре миллиарда долларов. И дать экономике Великобритании вздохнуть полной грудью. Минимум четыре миллиарда. Ибо если подойти к вопросу системно, то можно было вообще освободить должников, что-то там занимавших в банках САСШ. Что должно было кардинальным образом оздоровить экономику Британской Империи.

Это вызовет череду крупных банкротств за океаном?

Тем лучше.

Там как позволит Великобритании вернуть свои старые рынки в Латинской Америке. И, возможно, на западе Тихоокеанского региона. Те самые, которые к этому времени у них уже отжали американцы по итогам Первой Мировой войны.

Так что Уинстон Черчилль был обречен.

Признается — тем проще. Нет. Это ничего не изменит.

Кроме того, в тот же день вместе с бывшим уже канцлером казначейства оказались арестованы британские Ротшильды. Все. Включая кошек и собак в их владениях. И вывезены в отдаленные замки под надежную охрану для дознания. Само собой, быстро и тайно. Равно как и семья Уинстона Черчилля и его ближайшие подчиненные, как по событиям 1914 года, так и 1924-1926-ых.

Также не минула доля арестов и имущество. «Под стражу» взяли все, что принадлежало роду Черчиллей и Ротшильдов в Великобритании. Как движимое, так и не движимое. Пока просто арестовано и все операции по нему заморожены. Включая платежи и переводы. Да и наследство переписать не разрешалось. Но это пока. После завершения разбирательств оно должно было отойти в корону для погашения хотя бы части ущерба.

САСШ же был отправлен едва ли не ультиматум с обвинением в покровительстве мошенников. И с требованием их арестовать и выдать для следствия. Ну и, само собой, с сообщением о том, что любые платежи по долговым обязательствам банкам САСШ до окончания разбирательства будут приостановлены. Более того — запрещены.

В континентальной Европе происходило что-то аналогичное.

Французская общественность традиционно полыхнула ярче всех. И едва ли не устроила суд Линча над депутатами парламента, медлящими с принятием решения.

— Импотенты! Политические импотенты! — ревела толпа под окнами парламента, который посмел медлить.

И потрясала при этом отнюдь не вилами, а винтовками. Что очень быстро вынудило депутатов пойти на уступки и приказать арестовать причастных к событиям 1914 года. В том числе тех, кто в это самое время являлся депутатом.

Ну и пойти дальше пришлось. Ударив тем же постановлением по банкирам, указанным в статье Муссолини. А потом последовав британскому опыту, заявив о заморозке всяких долговых платежей в банки САСШ для граждан Франции. Вообще любых. Взятых как до, так и после 1914 года.

Хотя, конечно, семейства Лазард и Ротшильд успело вовремя покинуть свои особняки. И их хоть и объявили в розыск, но схватить не сумели. Впрочем, это ничего не меняло. Правительство Франции, вслед за Великобританией, решило списать свои долги американским банкам. Все, какие только возможно. Так что весь последующий цирк был уже делом глубоко второстепенным, который можно делать любым подходящим образом. Вплоть до подложных документов и прочих проказ.

Следом прошел парад отказов по остальной Европе. После Великобритании и Франции все было не так страшно в это все вписываться. А избавиться разом от довольно внушительных долгов хотелось. Даже если они не имели никакого отношения к преступлениям.

Так или иначе, но в течении пары суток весьма респектабельные и можно даже сказать «сытые» банки САСШ оказались на грани банкротства. Просто из-за того, что вся их система функционирования была выстроена исходя из аккуратности долговых выплат. С некоторым запасом, но все-таки. Сейчас же получалось так, что свои обязательства перед клиентами им выполнять было не чем. Перспективный кассовый разрыв был ТАКИМ, что хоть стой, хоть падай.

Что усугублялось обычной в такой ситуации паникой. Люди бросились снимать наличность, опасаясь банкротства и потери своих сбережений. И не только снимать, но и переводить свои накопления, кто мог, в другие банки, не имеющие значимого пакета долгов в Европе.

Посольства же и консульства САСШ в Старом свете почти повсеместно перешли на осадное положение. Начались инциденты избиения граждан САСШ и откровенная их травля. А местами и захват имущества самого что ни на есть рейдерского толка. Что время от времени приводило к довольно напряженным перестрелкам.

Но ярче всех, конечно, выступил бывшей Кайзер Вильгельм 2.

— Отпустите меня! Мерзавцы! Негодяи! — орал он, когда крепкие мужчины уносили его, бьющегося в смирительной рубашке.

Отчаянно бьющегося и вполне искренне рыдающего в три ручья.

За минувшие сутки он уже несколько раз пытался покончить с собой. Но, будучи склонным к красивым жестам, попытался это сделать красиво. На публике. Из-за чего ему каждый раз мешали. Дошло даже до того, что он затеял перестрелку со спасателями и одного из них сумел подстрелить.

В первые два раза ему это сошло с рук.

Но на третий окружение не выдержало и пошло на жесткие меры, сдав бывшего правителя Германской Империи местным психиатрам. На обследование. Впрочем, им и без него работы хватало, потому как по старушке Европе прокатилась волна самоубийств. Не всегда успешных. И им приходилось трудится, приводя в чувства уважаемых людей, после неудавшегося суицида… Что в целом не сильно влияло на откровенно маниакально-истерический национальный подъем. Люди вдруг поверили в светлое будущее, без долгов. За исключением, пожалуй, Польши. Где депрессивная форма этой общественной «биполярки» явно и ярко доминировала. Потому как собственных средств вести войну с СССР у них не имелось. Англии и Франции было сейчас явно не до них. А США, которые обещали им денег на войну и даже какие-то крупные транши перевели, оказались не в том положении, чтобы выполнять свои обязательства дальше. А это выглядело совершенной катастрофой, в свете разгрома наиболее боеспособных частей их армии в пограничном сражении. И ставило крест даже на глухой обороне. Поднимая вопрос о самом существовании Польши. Ведь она оставалась с СССР один на один. И этот косматый, злой медведь, надвигающийся на нее с востока, не внушал оптимизма. Украина же… она не могла помощь. Так как потеряв дуриком почти все свои боеспособные части сама находилась в шаге от краха.

Именно поэтому руководство Польши решилось на ва-банк. Морской. Чтобы получить коридор для бегства.

Ведь Германия не пропустит.

Вон — и войска СССР выставила.

И Чехословакия не пропустит, не желая портит отношения с Союзом. Достаточно, надо сказать, продуктивные и взаимовыгодные.

«Прибалтийские же тигры», почуяв смену трендов, притихли и выглядели мышками. Покладистыми и очень миролюбивыми мышками. Чтобы не дай Бог Союз не обратил свой взор на них.

Так что прорыв морской блокады был для польского руководства жизненно важным решением. Любой ценой. Просто чтобы уйти, спасая свои жизни и какие-никакие, а сбережения.

Англичане, уведя эскадру, оставили им не только три легких крейсера и восемь эсминцев, но и всю группу тральщиков, с помощью которых акватория вокруг Данцига и Гдыни поддерживалась безопасной. Союз, впрочем, новых мин не ставил.

Зачем их впустую «сливать»?

Вместо этого он перешел к полной и тотальной блокаде, перехватывая и досматривая все корабли, которые приближались к польским территориальным водам. Действуя с опорой на дирижабль. Проблемы с авиацией у поляков позволяло использовать его безнаказанно и совершенно безопасно…

Раннее утро.

Туман.

Полутьма.

Все три легких крейсера, семь нормальных и шесть малых эсминцев вышли в атаку. Стремясь как можно сильнее укусить Балтийскую группировку РККФ. Расслабившуюся. По их ожиданиям. После столь действенной демонстрации недавно…

Расположение мобильной морской базы Советов им было примерно известно. Поэтому они старались выйти прямо на нее. По приборам, ибо в тумане и плохой видимости иначе было невозможно. Но тем лучше для, внезапной ее атаки, дабы на время выключить корабли РККФ из активной деятельности в акватории. Во всяком случае — их основную массу.

После ухода эскадры Королевского флота эта мобильная база переместилась в акваторию Польши. Разместившись этаким морским караван-сараем в самом удобном месте для перехвата судов, идущих в Данциг и Гдыню.

Иной день их даже было видно с мыса Хельской косы.

Дирижабль уж точно. Который обеспечивал полное и тотальное перекрытие акватории Данцингского залима, «болтаясь» на высоте трех километров. Заодно прослушивая радиопереговоры и пытаясь взять на них пеленг, играясь с направленными антеннами. Получалось не очень хорошо, но с этим вопросом только пытались разобраться…

Первыми шли малые эсминцы.

Широким веером.

Они прощупывали туман.

За ними продвигались полноценные эсминцы. Идущие строем фронта. И замыкали построение легкие крейсера, выступающие просто группой поддержки. Для прикрытия и обеспечения отхода…

Хранить радиомолчание не было смысла.

В регионе много радио.

И переговоры по ним шли постоянно. Поэтому польские корабли постоянно обменивались по радио короткими сообщениями. Чтобы не заблудиться и друг друга не перепутать с кораблями Советов. Видимость все-таки была, мягко говоря, не очень.

Но что-то пошло не так…

После того внезапного встречного боя у Данцига Фрунзе «накрутил хвосты» морякам. И те держались очень собрано. Из-за чего их полная боевая готовность была именно что полной.

Они ожидали круглосуточно чего угодно.

Посменно дежуря. В том числе и на радиостанциях. Так что всплеск зашифрованных радиопереговоров заметили заблаговременно. Еще до выхода польского флота в море. А потом сумели заметить усиление сигнала по мере его приближение. Что позволило своевременно развернуться в боевые порядки и подготовиться к бою.

Чтобы ускорить и упростить коммуникацию в боевой обстановке на РККФ применялась передача радиосообщений открытым текстом. Без предварительной шифрации. А чтобы неприятель был не в состоянии их оперативно понимать при перехвате, использовались так называемые — национальные смены. То есть, группы военнослужащих, говорящих на достаточно редких языках Союза. Разных. Со сменой раз в несколько дней сразу на всех кораблях. Произвольной смены без всякой системы.

Так что английские радисты, на приближающихся польских кораблях, начали перехватывать бессмысленный набор звуков. Что уже бывало не раз. Какие-то попытки их анализировать собственными силами не давало никакого результата. Потому что перехваты очень сильно отличались день ото дня. Так что эти ребята накапливали материалы. Специально для того, чтобы их сдать в метрополии на расшифровку. Полагая, что столкнулись с какой-то новой системой достаточно надежной и быстрой шифровки.

Вот и сегодня они с умным видом они фиксировали переговоры на табасаранском языке из лезгинской ветви нахско-дагестанских языков. Не понимая этого, впрочем. А в предыдущий раз — записывали фразы на калмыцком языке. Ну и так далее. Редкий день шло совпадение. Тем более, что «национальные смены» активно использовали одним им понятный сленг, в том числе специальный, разработанный в рамках повышения стойкости шифрования этими группами.

Активность советских радиопереговоров польские англичане тоже зафиксировали. Однако вида не предали. Она спорадически возрастала время от времени по неизвестным им причинам. И они это связывали с морскими перехватами, например, транспорта или рыболовецкого баркаса, которые занесло в территориальные воды Польши. А последнее время всякое бывало. Морская блокада, конечно, перерезала почти всякое судоходство в районе. Но случалось разное. В том числе и из-за несовершенной навигации. Особенно на гражданских судах класса «рабочая лошадка».

И вот — туман.

Малые эсминцы уверенно шли вперед. Хоть и не очень быстро. Все-таки видимость — дрянь.

И тут, прямо на них, из «молочных лохмотьев» вынырнули эсминцы типа «Новик», идущие строем фронта. Почти в упор. Кабельтовых десять, может пятнадцать. Не больше.

Мгновение.

И орудия кораблей РККФ начали стрелять, так как их загодя зарядили и изготовили к бою. Сразу. И довольно прицельно, ибо дистанции были смехотворные. Почти в упор. С такой дистанции промахнуться было сложно. Поэтому тот, кто первым открыл огонь и получил решительное преимущество. Вон — даже один 102-мм снаряд, взорвавшийся на палубе малого эсминца — выглядел катастрофой. А когда их там взрывалось два-три в течение минуты? А если больше?

Так что первый эшелон польского наступления отвернул и попытался ретироваться. Кто смог. Потому что «Новики» долбили из своих орудий как безумные, буквально засыпая противника снарядами. Взамен же почти не получая ничего. Ибо расчеты открыто расположенных орудий противника выкосило почти сразу при такой плотности попаданий.

И тут из тумана вынырнули английские эсминцы, проданные полякам. Все семь штук.

Они с ходу открыли огонь. Так как слышали канонаду и изготовились.

Тут уже «новикам» пришлось ретироваться.

Шустро.

Так как открыто расположенные орудия их почти что утратили способность «огрызаться» с первых же попаданий. Осколками людей посекло. То есть, их накрыла та же беда, что и малые эсминцы поляков чуть ранее.

Отвернули.

Включили дымогенераторы. И постарались отойти, огрызаясь из тех орудий, где еще осталась боеспособная прислуга. Прежде всего — кормовых. Но при активных маневрах этот огонь не отличался результативностью.

Польские эсминцы осмелели.

Ринулись вперед.

Бабах!

Раздался громкий взрыв торпеды. Слишком резонирующий в перестрелке.

Кто-то подумал, что это случайный снаряд попал куда-то в торпеду, заряженную в торпедный аппарат. Но нет. Это «Новики» пустили широкий веер своих «рыбок» на отходе. По азимуту движения противника. С тем, чтобы те в дымах на них нарвались.

По возможности.

Понятно, что с такого ракурса далеко не каждая торпеда взведется и сможет нормально отработать. Но не все, не значит, что все вообще в пустую. Вот — одна и нашла свою цель. А несколько секунд спустя прогремело еще пара взрывов. Это еще две «рыбки» нашли своих «рыбаков».

Для корабля водоизмещением в тысячу тонн даже одна торпеда — тяжелое испытание. Как бы не фатальное. Особенно если взрыв произошел в передней части, лишая по сути корабль хода. Иначе давлением воды все переборки смоет. Ну и, заодно, решая вопрос с расчетами орудий, которые в известной степени контузило. Во всяком случае передних установок.

Эти три взрыва разом решили вопрос ситуативного преимущества поляков. Ну, то есть, англичан на польской службе. Фактически уполовинив их группу. Но те продолжили движение вперед, в то время как «Новики» отворачивали в стороны, словно бы расступаясь, пользуясь дымами как прикрытием.

Так что, выскочив из дымов, поляки растерялись.

Только туман.

И никого.

Минута.

И сквозь клочья тумана проступили силуэты линкоров.

Которые сходы включились, открыв ураганный огонь из 120-мм противоминных орудий. А с флангов с некоторым замедлением ударили «новики» своими 102-мм стволами. Что буквально аннигилировало вывалившиеся вперед четыре эсминца поляков. Лишенные брони они впитали по пять-шесть снарядов в первые же полминуты…

Легкие крейсера, идущие в третьей линии, толком ничего не знали.

Сказывался «туман войны».

Какие-то радиопереговоры они перехватывали. Да и со своих эсминцев что-то прилетало. Но разобраться во всей этой каше было непросто.

— Может отвернем? Наша атака вскрылась.

— Мы должны прикрыть поврежденные торпедами эсминцы.

— Ты слышишь канонаду впереди? Это бью пятидюймовки.

— Линкоры?

— Да.

— Мы можем попробовать реализовать торпеды.

— Это самоубийственно.

— Вся эта атака — самоубийственная. И что?

— Но это безумие!

— Вся эта война… — хотел было возразить адмирал, но его перебили.

— Линкоры! Впереди!

И верно.

Из обрывков тумана прямо по курсу стали проступать силуэты больших приземистых кораблей. Линкоры типа «Севастополь» этим и славились — низким силуэтом. Так что перепутать их в текущей ситуации было нельзя.

— Дистанция?

— Не могу определить. Туман.

— Кидайте торпеды и отходим.

— Но…

— Приказываю. Выпустить торпеды по силуэту линкоров и отходить на базу со всей возможной спешкой! — рявкнул адмирал.

Однако их тоже заметили.

И в этот момент рявкнул главный калибр — отправив в силуэт легкого крейсера три двенадцатидюймовых снарядов. Не попал. Слишком размазанный был силуэт. Но темпа и бодрости экипажу добавил.

Впрочем, секунд тридцать спустя линкор не только повторил свою «подачу» из головной башни. Но и, довернув, ударил всеми остальными башнями главного калибра.

В чем-то подставляясь.

Но он не просто довернул, а стал совершать противоторпедный маневр. Вихляя. А чуть в стороне вторил ему его товарищ, идущий с ним строем фронта и также ведущий огонь из всех орудий.

Не очень прицельно, но крайне активно.

И по эсминцам. И по легким крейсерам.

А откуда-то с флангов накидывали 102-мм снаряды «Новики», что для легких крейсеров, на которые они переключились, долбя по проступающему силуэту, было не так уж и безболезненно. Да, пять тысяч тонн водоизмещения — это аргумент. Да и пояс в 75-мм — доброе подспорье. Но на текущих дистанциях это все не имело значения. Ибо даже «сотки» же его уже уверенно шили. Не говоря уже о 120-мм снарядах и тем более 305-мм «чемоданах», пусть и фугасных. Даже одно попадание которого представлялось для любого легкого крейсера типа «Каледон» настоящей катастрофой…

Глава 3

1928 год, июль, 25. Москва

Лев Давидович медлил до самого конца. Сидел в служебном автомобиле у вокзала и не решался выйти.

Наконец, когда до отправления поезда осталось всего несколько минут, в машину, на переднее сиденье, сел верный ему сотрудник:

— Чисто.

— Точно?

— Ничего необычного. Усиления нет. Полиция активности не проявляет. Любопытных лиц возле вашего вагона — нет. Да и на подходах тоже. Если засада и есть, то наши люди ее выявить не сумели.

Троцкий кивнул, принимая ответ.

Открыл дверцу. И, подхватив свой кофр, вышел наружу. После чего уверенной, быстрой походкой зашагал в сторону перрона. Нацепив широкополую шляпу с тем, чтобы издалека не привлекать внимание. Время жаркое, поэтому такие шляпы много кем использовались. Если в ней еще и наклониться, то… ну кого он обманывает? Его портрет печатался в газетах с 1917 года. И все встречные люди либо косились на него с самым разным выражением лица, либо здоровались, либо шарахались.

Спрятался как тополь на плющихе.

Так что, чертыхнувшись, он стиснул зубы и пошел дальше. Поглядывая по сторонам, чтобы заметить «торпеды» сотрудников, пытающихся его перехватить. Но ничего. Пусто. Скорее люди расходились от него, стремясь держаться подальше. Да и полиция вон — глянула и отвернулась закурив. Словно ей нет до него никакого дела. Продолжая судачить о чем-то своем, видимо бытовом или житейском.

Дошел до своего вагона.

Предъявил билеты.

Их внимательно проверили, без спешки, но и без каких-либо излишних задержек.

— Проходите Лев Давыдович. — дежурно произнес проводник, сдерживаясь от излишних комментариев. — Как тронемся, я чаю принесу. Вам с сахаром?

— Да. И покрепче. — кивнул он негромко.

Поднялся в вагон.

Один пассажир стоял в коридоре и курил. Упитанный такой «кабанчик» в модном костюме и причудливо уложенными прядями волос на залысине. Влажные от пота, от чего особенно смешные. Увидев гостя, он дежурно кивнул, явно не узнавая его, и продолжил смотреть в открытое окно, попыхивая сигаретой. Троцкий не раз видел таких деятелей. В основном это были чиновники среднего звена, сидящие на каком-то очень сытном месте. При деньгах. При очень больших деньгах. И еще больших связях. У них часто был такой взгляд, что им сам черт ни брат. До того момента, как ты не достаешь пистолет…

И Троцкому захотелось. Просто органически он не переваривал таких вот свинтусов. Но сдержался.

Прошел в купе.

Закрыл дверь.

Прислушался, стараясь уловить даже самые мельчайшие звуки.

Тишина.

Он выкупил себе все места в этом купе. И теперь, мучаясь в нервозном ожидании, наконец убрал руку из кармана, где вспотевшей ладонью сжимал пистолет. Чтобы в случае чего попытаться отбиться.

Вытащил пистолет.

Положил на стол. Так, чтобы в случае чего легче всего было схватить. И нервно, буквально по секунде, начал отсчитывать время до отправления поезда.

Наконец раздался гудок. Весь состав вздрогнул. И перрон медленно поплыл мимо окна. Поезд, идущий в Ленинград, тронулся.

Лев Давидович не собирался ехать до Московского вокзала северной столицы. Хотя билет взял именно до нее. Он планировал выйти на станцию раньше. Благо, что вещей имел минимум. А там его уже должны ждать верные люди с неприметным автомобилем, на котором он собирался отправиться в Финляндию. Где, на границе, тоже все уже устроили. Старые связи со Швецией открывали большие возможности.

Сидеть тут, в Москве, в текущей обстановке, было смерти подобно. Форменным самоубийством.

Государственный переворот, на который надеялись его кураторы, не задался. Войск постоянной готовности в московской области не осталось, но легче не стало, так как НКВД очень крепко держали ситуацию под контролем. И улучшить момент для выступления просто не представлялось возможным. Любая попытка выглядела провальной. Прекрасно вооруженная и оснащенная бронеавтомобилями полиция была очень сложным противником для восставших. Тем более, что, по слухам, армия передала ей часть тяжелых вооружений. Таких как ручные гранатометы и прочее. Ну и своих специальных средств она имела в достатке. Тут и шашки со слезоточивым газом, и передвижные цистерны перечной воды способные мощной струей разом покрыть большую толпу. И многое другое.

Троцкий поначалу надеялся на то, что удастся договориться. Но весь центральный аппарат НКВД уже заменили. Не только КГБ. Причем во многом на старых, еще царских служак. Больше, конечно, армейских, но погоды это не делало. Им всем идеалы революции были не интересны. Они держались идей порядка и крепкой центральной власти. Отдельные слабые звенья удалось прощупать, но их было принципиально недостаточно для успеха предприятия.

Фрунзе явно был не Николаем II.

Для него ничего не являлось «слишком» и он уже не раз и не два демонстрировал ТАКИЕ клыки, что древним саблезубым тиграм можно от зависти сдохнуть. Троцкий ясно понял — он ждал. Просто ждал, когда они подставятся. И обо всем, вероятно знал. Так что, взвесив все «за» и «против» он решил ретироваться. Бонапартистский переворот произошел ловко и хитро. И теперь шла подчистка неугодных.

Так что ему требовалось бежать. И чем быстрее, тем лучше. Просто чтобы выжить и вдохнуть в революции новое дыхание оттуда — из-за рубежа.

Он бывал иной раз наивен, в тех же аппаратных играх. Но здесь ситуация выглядела настолько вопиющей, что даже он ощутил аромат страха и отчаяния. Люди же, которые ему помогали, едва ли не тряслись. Настолько, что он не верил им. Думал, что сдадут.

Так-то никто не запрещал члену Политбюро ездить по СССР куда ему заблагорассудится. Тем более, что определенные дела у него в Ленинграде имелись. И он даже назначил несколько встреч. На всякий случай. Чтобы подстраховаться на случай провала. Мало ли поезд не остановится где нужно или ему по какой-то иной причине не удастся сбежать? Вот. Будет что сказать и чем заняться. Заодно воспользоваться запасным вариантом, ведь в самом Ленинграде он имел кое-какие связи для возможного бегства водой. Тем более, что флот ушел из Кронштадта. И береговую охрану почти никто не осуществлял. Но на этот вариант требовалось время. Один-два, может три дня. Тут не ясно — как пойдет. Люди последнее время стали пугливы в плане помощи ему. Тем более в таком деле. Озираются. Опасаются. И он бы на их месте тоже нервничал. Им то бежать некуда. И средств необходимых они не имели…

Поезд медленно набирал скорость.

И перестук колес выступал успокаивающим, умиротворяющим настолько, что Лев Давидович даже убрал руку с пистолета. А потом и убрал его обратно в карман пиджака. Если сейчас не взяли, значит будут ждать в Ленинграде. Если вообще не прозевали его отход, так как он намедни сказался больным и отлеживался дома. Ранее он никогда не симулировал, поэтому могли и поверить. Когда же хватятся — будет поздно. Во всяком случае на это он рассчитывал.

Встречи Лев Давидович назначал, разумеется, в частном порядке. По телефону. Из своей квартиры. Да и билет ему на поезд покупал доверенный человек. На стороне вряд ли бы узнали. Так что шанс на успех был и не такой уж маленький…

В дверь осторожно постучали.

Так обычно поступал проводник. Да и время для его визита было подходящее. Верно обещанный чай принес. Поэтому Троцкий, вольготно расположившись на кожаном диване, произнес:

— Войдите!

Дверь открылась.

Мягко. Даже в чем-то осторожно.

Только за ней стоял не проводник, а сотрудник КГБ, сжимая в своей правой руке специальный револьвер для тихой стрельбы. Их переделывали из Нагана, тех, которые с откидным барабаном.

— Как это понимать? — надломившимся голосом спросил Троцкий, рука которого крайне далека от кармана с пистолетом.

— Лев Давыдович?

— Допустим. Как все это понимать?! — повысив голос воскликнул он.

— Вы арестованы. Положите обе руки на стол и не делайте резких движений.

— Я член Политбюро!

— Это не важно. Руки — положите. Не заставляйте меня применять силу при задержании.

Троцкий несколько секунд помедлил, глядя в глаза этому капитану КГБ. И увидел там только холод и равнодушие. Скосился на револьвер. Рука держала его уверенно и твердо. А и барабан был заполнен боевыми патронами, которые с такого расстояния хорошо наблюдались.

Дернув подбородком, Троцкий положил руки на стол.

Нехотя.

Ожидая улучшить момент и схватить пистолет из кармана пиджака. Он был заряжен, патрон дослан в патронник и… это был шанс.

Капитан КГБ дождавшись, когда Лев Давыдович положит руки на стол, медленно прошел вперед и сел напротив него. На место, что Троцкий также выкупил, дабы не смущать себя совершенно ненужными попутчиками.

В проеме тут «нарисовался» второй сотрудник КГБ. Более крепкий и с наручниками в руках. А за ним мелькнул еще один. С коротким дробовиком специального назначения. Револьверным. 12-ого калибра. С барабаном на пять патронов. Троцкий участвовал в комиссии по принятии его на вооружение и легко узнал его.

Так-то оружие спорное. Но для полиции и КГБ очень полезное. Прежде всего тем, что в разные каморы барабана можно было зарядить разные патроны и очень быстро между ними переключаться. Тут и картечь, и свинцовая пуля, и специальный контейнер со слезоточивым газом, и резиновая пуля и прочее. Очень удобно.

При этом он был короткий, ухватистый и очень эргономичный.

Да, перезаряжался не быстро. Револьверный барабан накладывал свои недостатки. Но он и не предназначался для полноценного боя. Это было вспомогательное не столько вооружение, сколько снаряжение. Дверь там открыть или еще чем помочь. Даже для нужд штурма в интересах полиции его использовать штатно не предполагалось. Для этих целей разрабатывали самозарядный дробовик на базе Browning Auto 5, только с отъемным коробчатым магазином. Его пока на вооружение не поставили. Доводили эргономику. Но Троцкий знал — работают на этим…

— Лев Давыдович, — произнес второй вошедший сотрудник КГБ, — прошу вас медленно встать и протянуть мне свои руки.

— И без шуточек! — добавил первый.

Троцкий выполнил приказ и… в тот момент, когда ему попытались накинуть на запястье наручники, дернулся вперед. И попытался, сбив с ног сотрудника, вырваться в коридор. Чтобы бежать. Во всяком случае, надежду он теплил именно эту. Тем более, что пистолет у него лежал в кармане надетого на него пиджака. И, в случае, если получится улучшить момент, им можно будет воспользоваться.

Да, на него был наведен револьвер для тихой стрельбы. Но Лев Давыдович не сомневался — он нужен живым. Поэтому палить в заварушке и давке никто не станет.

Мгновение.

Рывок.

И… фиаско.

Сотрудник КГБ оказался слишком крепким для того, чтобы его можно было бы просто так отпихнуть. Во всяком случае столь тщедушным человечком. Троцкий дернулся. Словно покачнулся. И даже не успел опомниться, как его скрутили. Подспудно еще приложив прикладом. У четвертого сотрудника, что, как оказалось, также стоял в коридоре, был самозарядный карабин СКФ-26. Вот им, а точнее его прикладом, этот боец и приложил по ребрам трепыхающегося члена Политбюро…

Минуты три спустя, слегка помятого Троцкого усадили обратно на диван. Предварительно обыскав и изъяв оружие. Ну и, само собой, замкнув на руках «браслеты». Но не спереди, чтобы не сильно затруднять его попусту, а сзади, довольно неприятно заломив руки.

Он шипел.

Пытался ругаться, но получив удар прикладом под дых, перестал оскорблять арестовавших его сотрудников. И ограничился шипением. Тихим.

Так и доехали до первой остановки, где их уже ждало несколько автомобилей.

Троцкий не хотел выходить. Но его никто и не спрашивал. Подняли. Встряхнули. И поволокли на выход. Походя ударив лицом о пару косяков, чтобы меньше выступал и дергался.

Он хотел сказать какую-то гадость проводнику, но не сумел. Встретился с его взглядом и понял — это тоже сотрудник КГБ. И его, судя по всему, ждали заранее, тщательно подготовившись. Значит кто-то сдал. Что было не удивительно. В сложившейся ситуации, даже Лев Давыдович удивился бы, если бы все старые связи сработали как надо…

Михаил Васильевич Фрунзе же сидел в Москве.

Будучи наркомом обороны, он не мог пока никуда отлучаться. Война ведь. И ему требовалось находиться как можно ближе к центру принятия решений. Там, куда стекается наибольшее количество информации.

Очень хотелось выехать в поля. И взглянуть на обстановку своими глазами. Но нельзя. Внимание к одному участку во время такой поездки могло привести к утрате контроля над другими.

Посему Фрунзе не оставалось ничего, кроме как организовать себе хороший так ЦУП. Образно говоря ЦУП, конечно. Так-то этот «офис» назывался Ставкой и насчитывал почти три сотни сотрудников.

Ее «фасадом» был зал для рабочих совещаний Генштаба. Не очень большой по площади, но с огромной и очень детальной картой высотой аж в пять метров. На которой в реальном времени с помощь специальных значков отмечались оперативные и разведывательные данные. Развешивались значки батарей, батальонов и так далее.

Очень информативная и довольно крупная. Достаточно для того, чтобы, не напрягая зрение обозревать всю картину на фронтах от Балтийского моря до Черного. Ведь тут на карте была не только западная часть СССР, но и кое-какие сопредельные территории. Например, Финляндии, за перемещением вооруженных сил которой очень пристально наблюдали. От греха подальше. Благо, что это было недорого. И знали где находится не то что батальон — каждая рота.

Здесь же был организован мощный, многопрофильный узел связи. Штат шифровальщиков. И так далее. Здесь же обобщались разведывательные сведения, поступающие по всем каналам. С тем, чтобы более оперативно и адекватно принимать решения.

Тут же располагалось временное место размещения Генерального штаба. В режиме полной изоляции. Они отсюда не выходили. Разве что во внутренний дворик погулять. Как и большая часть иных сотрудников. Для пущей безопасности. Тех же, кому позволяли покидать Ставку, внимательно пасли сотрудники КГБ. Отрабатывая среди прочего «ловлю на живца». Слишком уж сильны были иностранные разведки. А Михаил Васильевич не хотел, чтобы враг узнал хотя бы что-то из его планов. Вот и крутился как мог.

Именно отсюда Фрунзе и его люди дирижировали оркестром легких сил на Украине и массой территориальных формирований. Строго говоря — без такого центра управление войсками столь дискретными и многочисленными было бы попросту нереально. И пришлось бы все сводить в полки, бригады, дивизии и так далее. А командиров для них подходящих остро не хватало. Что привело бы к сильной просадке управляемости войск и эффективности их использования.

Это было важно.

Очень важно.

Критически важно.

Особенно сейчас, когда западную границу Польши перешел легкий корпус РККА. И, сбив жидкие заслоны начал пробивать сухопутный коридор в Восточную Пруссию.

Что только добавило паники в Варшаве. Но не сильной. Морскую блокаду им прорвать не удалось, поэтому ценность Данциг и Гдыня особой не имели в текущих обстоятельствах. И у польского руководства оставался, по сути, только один путь резервного отступления — через территорию союзной им Украины в Румынию. Те ребята, правда, тоже были себе на уме. Но вроде бы с ними удалось договориться. Так что особенных сил Пилсудкий для противодействия германскому наступлению не выделял. Оборона Варшавы ему была важнее в расчете на то, что Лондон и Париж оправятся от шока и остановят Союз… да какой Союз? Россию. Ибо речь о новой вехе в ее развитии стала звучать все громче и шире. Даже на самом верху…

Глава 4

1928 год, июль, 27. Москва

Арест Троцкого был произведен тихо.

В вагоне, в котором тот собирался бежать, все ключевые люди оказались сотрудниками КГБ. Исключая нескольких пассажиров, но с тех взяли подписку о неразглашении. И тот самый упитанный чиновник, что увидел Троцкого — прекрасно его узнал. Только сообразил, какая судьба и ближайшее будущее у этого персонажа. Нос по ветру он держать умел.

Так-то, будучи дурнем и случайным человеком на своем посту, мог бы подумать — это все для охраны. Для безопасности. Но, мазнув взглядом, отметил у Льва Давидовича билеты в руке. И сразу все понял. Бежит. А его собираются брать. Поэтому и смотрел на члена Политбюро как на пустое место. Во всех смыслах этого слова.

Троцкого взяли.

Тихо вывели.

Увезли.

Не привлекая лишнего шума. А уже вечером того же дня по Москве прошла волна арестов. Такая же тихая, не привлекающая лишнего внимания. Просто сотрудники КГБ по домам, нанося «запоздалые визиты» и вывозили чиновников среднего и высшего звена «на поговорить». Не абы как, а опираясь на показания Троцкого, который на проверку оказался жидковат. И не то, что пыток, даже нормального психологического давления не выдержал, сдав сразу всю шайку-лейку заговорщиков.

Жданов, Куйбышев, Бухарин… Туда много кто попал и был взят в оборот ночью с 25 на 26 июля 1928 года. Без всякой на то санкции не то, что ЦК ВКП(б), но и даже Политбюро.

— И ты Брут? — спросил Фрунзе, входя в кабинет, где сидел Бухарин. Выглядевший как затравленный зверек. — Вот от кого, а от тебя не ожидал. Зачем? Вот что тебе не хватало?

— Я тут не при чем! — пискнул он.

— Как это не при чем? Лейба на тебя показал. Слова его доказали документы из его сейфа. Ты есть в списке правительства после переворота. Думаешь, что мы поверим, будто тебя туда внесли без твоего ведома?

— Я держался в стороне. Вот и внесли.

— То есть, ты знал?

— Меня агитировали. Но я отказался.

— И не сообщил.

— Они взяли в заложники Эсфирь и Светлану. Я… я не смог пожертвовать ими.

— Ты можешь это доказать? — поинтересовался Артузов.

Бухарин задумался. Как-то поник, опустив плечи. И сделался совершенно жалким. Наконец он произнес:

— Не знаю. Они живы?

Фрунзе вопросительно глянул на Артузова. Тот секунду помедлив, вышел. Чтобы сделать запрос. И почти сразу вернулся.

— Где они сейчас? — спросил Фрунзе.

— На даче. Их туда вывезли и держат. Охрана — верные Лейбе люди.

— Он тебе угрожал? На него не похоже.

— От его имени. Он меня пытался агитировать. Когда ничего не вышло — просто ушел. А ко мне подошел один из его охраны, сообщив, что моя жена и дочь поживут на даче. Под их присмотром. Чтобы я туда не совался и, если стану болтать лишнее, им конец.

— Как его зовут? — спросил Артузов.

— Не знаю. Мне нет дела до охраны Троцкого. Он после покушений на Михаила Васильевича окружил себя малоприятными типами.

Артузов выложил из папки, которую имел с собой, несколько фотографий.

— Кто-то из них?

— Вот этот, — уверенно произнес Бухарин.

Помолчали.

Поговорили немного о чепухе.

Бухарин выглядел настолько подавленным, насколько только можно. Фрунзе его было жаль. Однако в политике нет места личным чувствам. Ты либо давишь своих врагов, либо они давят тебя. И надеяться, что враги проявят к тебе снисхождение в таких играх может только дурак.

— Не дай себе упасть. Сожми кулак и бей. Смотри враг скалит пасть. Он боится тебя. А это значит ты сильней… — перефразировал Фрунзе слова одной вирусной песенки из XXI века, когда как-то у него зашел разговор с новой супругой о политической борьбе.

— Страшные слова… — нахмурилась Любовь Орлова.

— Такова природа власти. — мрачно ответил муж. — Можно быть умным, хитрым, ловким, мудрым… да хоть блаженным, но если ты не готов рвать врагов за себя и своих, то ты проиграл. Вспомни революцию и последующую Гражданскую. Почему мы выиграли? Для нас ничего не было «слишком». А царь… слабак… ничтожество… он мог легко, практически не напрягаясь удержать власть и спасти свой народ от чудовищной по своей разрушительности Гражданской войны. Драмы, которая унесла более чем в пять раз больше жизней, чем Мировой война. Но он у него кишка оказалась тонка. За что он поплатился и своей жизнью, и жизнями своих близких, и миллионами загубленных душ своих подданных — тех людей, которых должен был защищать и оберегать. Это поистине проклятие небес, если правитель не может наказывать провинившихся. Пусть даже самых близких и самых любимых. Он должен уметь переступать через свои чувства и свои принципы.

— Переступать? — горько усмехнулась Любовь. — И идти по трупам?

— Если потребуется. Без малейших рефлексий. Ибо власть идет рука об руку с необходимостью проливать кровь. Такова ее природа. Порядок не установить, если не будут правил игры и наказаний за их нарушение. А без порядка — все тлен. Анархия. Хаос. Всеразрушающая энтропия.

— И как далеко правитель должен заходить в таких делах?

— Вопрос не в том, как далеко. А в том, насколько он крепок верой и духом, чтобы зайти так далеко, как потребуется. Как Петр, казнивший собственного сына ради интересов державы. Понимаешь?

— Понимаю… — побледнев ответила жена. И больше глупых вопросов не задавала. И не заводила тем на тему пустого гуманизма и человеколюбия. Да и вообще вся подобралась, став собраннее и осторожнее. Ну и взгляд у нее изменился. Он стал куда более серьезный, чем раньше. Видимо поняла ту роль, которая во всей этой игре отводится ей. И какова будет плата в случае чего.

И теперь этот разговор всплыл у Фрунзе в голове.

Он смотрел на Бухарина и не знал, что с ним делать. Если сейчас выясниться, что он не врет и что его близких взяли в заложники, то вины за ним нет. Но и правды — тоже. Ведь если один раз он вот так сложил лапки и оказался невольным пособником врагов, то и второй раз так поступит.

И как ему после этого доверять?

Так-то руководитель он был неплохим. И человеком приятным. Но… Веры в него не было. Бухарин оказался человеком, который не понимал и не принимал природу власти. Он оказался слишком обывателем, который ради дела не готов пойти так далеко, как требовалось. Да, Троцкий оказался жидковат на допросах, но в отличие от Коленьки он вызывал куда больше уважения. Хоть и враг. А тут… хотелось просто вымыть тщательно руки. Поэтому Михаил Васильевич предпринимал определенные усилия, чтобы преодолеть чувство омерзения и не демонстрировать его открыто.

Прошло двадцать минут.

В помещение вошел сотрудник. И протянул вдвое сложенный листок Артузову. Тот открыл его. Глянул на текст. А потом уточнил у вошедшего:

— Задержали?

— Один убит, остальных взяли.

— Доставьте их сюда. Труп тоже. И все личные вещи.

— Что там? — не выдержав взмолился Бухарин.

Артузов протянул листок Фрунзе. Тот прочитал короткий отчет. И хмыкнул.

— Ты не соврал. Действительно — держали в заложниках. Жену и дочь освободили. С ними все в порядке.

— Слава Богу! — вполне искренне воскликнул этот прожженный атеист и перекрестился.

— Ты нам не соврал, но и правды твоей нет.

— Как это?

— Ты мог дать понять мне, что ты под контролем. Способов — много. Но ты — трусливо отсиживался. Как нам с тобой после этого работать? Как тебе теперь доверять?

— Я… — Бухарин растерянно замолчал, будучи не в состоянии подобрать слова. Фрунзе же молча вышел, не желая с ним дальше беседовать…

С другими высокопоставленными заговорщиками все сложилось не так благополучно. Большинство из них действовали вполне осознанно, опираясь на личные интересы или сообразно своим убеждениям. Шантаж потребовался для единиц. Все-таки кураторы Троцкого сумели грамотно провести подготовительную работу и выбрать нужных людей.

Фрунзе многим старым партийцам наступил на яйца, наведя порядок в ОГПУ-НКВД. У очень многих пропали регулярные и вкусные гешефты. И им пришлось жить на одну зарплату, которой едва хватало. Им. Так как полностью лишало привычной развлекательной программы и красивой, легкой жизни.

Михаил Васильевич прекрасно знал, что после сворачивания НЭПа эта ситуация еще сильнее усугубилась. И доступ к красивой жизни останется в Союзе практически исключительно только у среднего и высшего звена партноменклатуры и бандитов. Остальные же… остальные должны были ее им обеспечивать. То есть, строить персональный коммунизм в отдельном взятом государства…

Так что недовольных партийцев хватало.

Иной раз нарком думал, что до девяноста процентов аппарата со всей этой грязью связана-повязана. Но нет. На проверку оказалось, что не так много. Сочувствующих — да, примерно такой объем. Ведь плох тот солдат, который не желает стать генералом. Но вот доступ к действительно интересным и вкусным «лотам» «кормушки» был у единиц. Остальные же перебивались по мелочи, не представляя угрозы государству. Ну, разве что не профессионализмом, но это уже проблема иной плоскости… Вот и с заговорщиками так все вышло. Не так уж и много их оказалось.

Весь день 26 июля прошел в «подбивании бабок».

Добирали тех, кого не взяли в ночь.

Оформляли документы.

Вели первичные допросы.

Составляли общую панораму ситуации. Благо, что Артузов сумел очень грамотно разыграть эту партию и очень многое оказалось известным заранее. Так что требовалось уже существующие материалы лишь скоректировать.

А в обед 27 июля был собран большой брифинг для иностранных представителей и послов, ну и журналистовм, само собой. Понятно, брифингом это не называлось в здешних реалиях. Просто Михаил Васильевич, привыкший к реалиям XXI века, воспринимал это все именно так.

— И пока советские войска честно сражаются за интересы нашего Отечества иностранные разведки пытались организовать в Москве государственный переворот. — докладывал глава НКИД граф Игнатьев. Внимательно вглядываясь в глаза гостей. — Как некогда союзники в феврале 1917 году ударили в спину Российской Империи.

Послы США, Великобритании и Франции сидели бледные. Но держались, стараясь сохранять лицо и не выдать волнение. Игнатьев на них смотрел особенно пристально, делая свой доклад. Отчего всем стало все понятно, хотя явно никто никого конкретно не обвиняли. Как устно, так и в розданных всем участникам брифинга материалов…

Фрунзе не раз и не два слышал о том, что политика сродни игре в шахматы. Но сам так не считал и видел ближайшим аналогом политики покер.

Холодный расчет.

Минимум правил с массой «внесистемных» решений.

Железные нервы с умением «работать лицом».

Внимательность.

И блеф… много блефа… который в любой момент перерасти в безжалостное кровопролитие. Потому что ставки высоки. А иной раз и предельно высоки, настолько, что игрок отвечает не только своей жизнью, но и жизнями всех, кто ему доверился и волей-неволей оказался у него под рукой.

Поэтому Михаил Васильевич играл именно в него.

Прямое обвинение ничего бы не дало ему. А маневр бы закрыло. Такой молчаливый намек в сочетании с решительностью, с которой этот заговор задавали стоили намного больше. Выбив агентов влияния если не всех, то многих. И давая понять — удар в спину не получился. И нужно как-то договариваться.

Это молчание выглядело как сброс слабых карт. Дескать, мелочевка затесалась в козырях. В сочетании с партией Муссолини — это пугало. Тем более, что правительства этих трех стран и так шатались, испытывая тяжелый политический кризис. И провоцировало на поступки. Поспешные. Необдуманные. Лихорадочные…

Параллельно с дипломатическим брифингом шло экстренное заседание Верховного совета СССР. То есть, того самого парламента, который по осени минувшего года Михаил Васильевич продавил и создал.

Здесь уже выступал Артузов.

Дзержинский был жив. Но плох. Настолько что уже не вставал с постели. Организм, изнуренный тяжелой работой и кокаином, рассыпался. И спасти его было нельзя. Разве что продлить агонию. Он пока еще был в ясном уме. Но… в любой день, в любой час все это могло закончится. И Артузов в полной мере уже управлял обновленным всесоюзным НКВД. Вот и отдувался, рассказывая в куда больших деталях о выявленном заговоре.

Связывая его с прошлогодней попыткой военного переворота. Ведь и Тухачевский, и другие все еще сидели по камерам, ожидая своей участи. И теперь к тому делу добавилось продолжение. И новые фигуранты.

Но главное не это.

Главное то, что партия, игравшая ранее ключевую роль, хотя бы даже и номинально, теперь совершенно получалась девальвирована. Сведена к глубоко второстепенной формальности.

Ведь выходило что?

Правильно — парламентские слушания. И в этот парламент люди попали, будучи избранными на местах. Да, они все были членами одной партии. Но их место в этой государственной структуре обеспечивалось не принадлежностью к ней, а тем, как они провели избирательную кампанию. И как их поддержали жители на местах. И власть держалась на этой поддержке, а не отнесенности к той или иной структуре.

И на этих слушаниях руководитель наркомата внутренних дел рассказывал о задержаниях изменников Родины. Среди которых фигурировало два члена Политбюро. При этом, ни он сам, ни парламент не имели ни санкций Политбюро на такие игры, ни разрешения ЦК. С последнего, кстати, приняли больше двух десятков «под белы рученьки». Просто наплевав на какие-то согласования с этими ребятами. Да и кто они такие? Клуб по интересам. С какой стати государственные мужи должны что-то согласовывать с ними?

Иными словами — это событие стало прецедентом.

Впервые с октября-ноября 1917 года в бывшей Российской Империи собственно государственные институты оказались строго и явно выше партийных. Из-за чего партийная номенклатура, сидящая на этих слушаниях, где в виде депутатов, где в виде приглашенных наблюдателей, была бледна и растеряна. Та система, которая выстраивалась большевиками вот уже десятилетие, оказалась разрушена. На корню.

Более того — именно здесь и сейчас в головах очень многих и произошло осознание — переворот случился. Тот самый, о котором все несколько лет только и говорили. Силовики, наконец-то взяли власть. Они это сделали за несколько приемов, сумев небольшими, но решительными шагами с 1926 по 1928 год, отжать себе кусочек за кусочком настоящую, реальную, настоящую власть. И разгоняя условную Директорию якобинцев не разом, а аккуратно, можно даже сказать мягко. Вежливо. Обходительно. С вазелином. Но в должной степени решительно, чтобы проигнорировать их неуверенное «нет».

Фрунзе создал себе сначала личную гвардию в виде СОН, который в последствии трансформировался в целую службу специальных операций — ССО. А потом и лично преданные «петровские полки», представляющие собой непреодолимую силу внутри страны.

Дзержинский провел реформу подчиненных ему силовиков. Уничтожив связку из ОГПУ и партийной номенклатурой. Физически. Что позволило сформировать полицию и спецслужбы пусть и не самые профессиональные, но самостоятельные и адекватно мотивированные.

И все.

Этого оказалось достаточно. Дальше все посыпалось.

Какие-то силы потрепыхались, пытаясь отыграть этот тягучий переворот. Но крепкий союз из РККА и НКВД оказался удивительно прочен. Более того, его руководство не стеснялось бить — точно и решительно. Выбивая табуретки под задницами своих врагов.

Удар.

Удар.

Удар.

И в какой-то момент оказалось, что вся власть в стране принадлежит не небольшой кучке революционеров, переродившихся в партийную номенклатуру, а жестким и хорошо вооруженным мужчинам…

Фрунзе смотрел на эти кислые лица партийных бонз. И воодушевленные тех, кто прорвался в Верховный совет в обход партийной вертикали и ее влияния. И бормотал себе под нос песенку. Едва слышно. Скорее даже просто беззвучно шевелил губами чуть заметно, а в голове проскакивали фрагменты давно, еще в прошлой жизни виденного клипа и музыка Радиотапка:

— Мы писали свою историю. Кисть обрамляла режим. Красной кровью на белом доме под сводом небес голубым, где шел черный дым…

Вот закончил Артузов.

Уступив место на трибуне Бухарину, который начал каяться. Рассказывал, как дал слабину. И под конец сообщил, что слагает с себя полномочия члена Политбюро и просит Верховный совет принять его отставку как главы ВСНХ.

Слова.

Слова.

Слова.

Это все были просто слова.

Правильные, но… правда рельефно проступала беззвучно. Все присутствующие на этой заседание Верховного совета прекрасно понимали — переворот 18 брюмера свершился.

Военные, наконец-то сумели взять власть в свои руки и установить диктатуру. По факту. Аккуратно. Избежав нового витка Гражданской войны. Да, репрессии. Но устраивать условный 1937-ой год Михаил Васильевич хотел меньше всего.

Да, были аресты. И довольно многочисленные. Но в 1926-1928 год через них прошло едва сто тысяч человек. Во всяком случае в рамках этой борьбы. Большинство же провинившихся, которые «отличились» по мелочи, просто «выгнали на мороз». А тех, кто в 1928 году отличились в саботаже дел, связанных с войной, направили в штрафные роты для искупления своей вины кровью. Что тоже далеко не расстрел, а шанс. Понятно, сопряженный со смертельной опасностью, но он всяко выше, чем пуля в затылок на кромке расстрельного рва. Хотя именно так с подобными людьми и стоило бы поступить.

Да, были расстрелы. Но только по суду, причем с толковым, адекватным расследованием. И совокупно под пули поставили меньше пары сотен человек. Пока во всяком случае.

Да, был террор с «выносом тел». Но он был направлен практически исключительно против распоясавшихся бандитов и сектантов. Да и то — только тех, которые оказывали сопротивления. Остальных же отправляли в трудовые лагеря со сносными условиями содержания и нормальным питанием. Просто потому, что цели уничтожить этих людей не стояло. Фрунзе считал, что все эти люди должны отработать, компенсируя нанесенный обществу вред.

После той кровавой каши, которая творилась в годы Гражданской войны — это все выглядело отчаянным гуманизмом. Чем Фрунзе и подкупал широкие массы. Он наказывал виновных, независимо от их положения. Но, при этом, не разводил грязи совершенно безумной классовой борьбы. Из-за чего все эти депутаты Верховного совета выглядели до крайности воодушевленными. Да и партийный функционеры, которых стремительно оттирали от власти, не сильно дергались, понимая, что шанс встроится в новую систему у них есть. И он не мал. Главное — сориентироваться и держать нос по ветру.

Переворот был совершен.

Но не оформлен.

Поэтому в кулуарах 27 июля Киров во время перерыва собрал маленький митинг. На котором начал агитировать за скорейшее утверждение поста президента СССР.

Хороший оратор, но очень слабый аппаратчик Киров был очень удобен и совершенно безопасен для своего покровителя. Поэтому легко перешел после смерти Сталина на сторону Фрунзе. Да и вообще к июлю 1928 году многие из технической команды Иосифа Виссарионовича оказались в команду Михаила Васильевича. Сформировав правящую коалицию с теми, кого нарком обороны сумел подтянуть под свою руку ранее. Получилось несколько синкретично и сюрреалистично. Но главное — очень практично…

Глава 5

1928 год, июль, 28. Варшава

Пользуясь замешательством в англо-французском союзе и, в целом, на Западе из-за американского долгового кризиса, Фрунзе старался не медлить и пользоваться моментом.

1-ый и 2-ой корпуса в скорости должны были освободиться. Но, пока они дожимали остатки польских сил вторжения. И сколько еще дней провозятся — не ясно. Да и потом одну-две недели им нужно было бы отдохнуть. А сколько у него есть времени Фрунзе не знал. Поэтому и не мог себе позволить такой риск и промедление.

Так что 4-ый корпус постоянной готовности, ранее стоявший под Москвой, был максимально быстро переброшен на запад — к Варшаве. А вместе с ним — все 8 БТГ и столько же легких батальонов, которые уже были не нужны под Минском сумели немного отдохнуть после активных действий.

Вступление в войну германских сил под видом 1-ого легкого корпуса РККА вынудило Пилсудского оттягивать войска с восточных заслонов. Да, у немцев не было тяжелого вооружения. Но все равно — полнокровный корпус германских ветеранов Мировой войны, которые размахивая советскими паспортами и распевая «дойче, дойче убер алес» атаковали с запада — это серьезно. Такой угрозой пренебрегать смерти подобно.

Что Фрунзе и требовалось.

И ослабленные заслоны, выставленные против него, он снес силами БТГ почти не подключая авиацию. Походя. Слишком игрушечными они оказались из-за малочисленности и острой нехватки тяжелых вооружений. Здесь БТГ РККА сумели разгромить сводный полк поляков под руководством де Голля. Он оказался одним из немногих командиров, что не только вышел из окружения, но и вывел относительно боеспособную воинскую часть. Собранную с бора по сосенке, но за время прорыва сработались. Но помогло это мало. Их и поддерживающих их ребят из РОВС смяли как скорлупу катком. Легковооруженные войска ничего не могли противопоставить бронированному кулаку, поддержанному вооруженной до зубов мотопехотой на бронетранспортерах.

Так что пригород Варшавы удалось достигнуть очень быстро.

Прямо-таки стремительно.

А вот дальше начались проблемы.

Пилсудский не собирался легко сдавать столицу Польши. И, опираясь на опыт Минской обороны постарался спроецировать его на Варшаву. Тем более, что капитальных зданий в городе хватало.

Вот их и постарались укрепить.

Да и вообще — было видно — пытались превратить город в крепость. Во всяком случае его восточную часть, откуда выселили всех жителей. И организовали хорошо эшелонированную оборону.

Сунулись.

Больно огребли, потеряв уничтоженным почти полностью один легкий батальон, три бронеавтомобиля и дюжину гусеничных машин.

Но не смутились.

БТГ и легкие батальоны начали обтекать город с флангов, стремясь по своему обыкновению отрезать ему снабжение. 4-ый корпус подтягивался, обеспечивая фронт. Само же наступление 28 июля начали по несколько непривычному для обновленного РККА сценария.

Сначала проводили разведку боем используя штрафные роты. А потом, силами штурмовой инженерно-саперной бригады прогрызали участок...

Михаил Васильевич поначалу хотел штрафные роты вооружать ржавыми ножовками и в одном исподнем бросать в бой. Чтобы если не уничтожили неприятеля, то обворовали до самого отчаянного состояния. Но потом сжалился. И выдал им нормальное снаряжение и вооружение. Прям вот от души. Не так уж и много этих штрафников было. И смысла сразу их пускать на убой не имелось. Раз уж не расстреляли сразу, то зачем фигней страдать?

От первого душевного позыва на левом плече каждого штрафника осталась большая нашивка карикатурного толка. Там упитанный мужчина в костюме сидел на суку и ножовкой его пытался отпилить. Со стороны дерева...

В штрафные роты из действующей армии не направляли.

Для этих целей существовали дисциплинарные подразделения, в которых провинившихся держали в черном теле и заставляли заниматься самой грязной и тяжелой работой. Сюда — в штрафные роты — попадали только из тыла, притом почти исключительно чиновники — военные ли, гражданские ли — не важно. Что создавало определенный колорит. И можно даже сказать задавало геометрию бойцам. Худеньких тут почти что не наблюдалось. Из-за чего даже пришлось заказывать дополнительные размеры военной формы. Ибо хватало тех, на кого стандартная не налезала в силу определенной шарообразности.

Вот эти ребята и обозначали атаку.

Достаточно яростно. Потому что если «филонили» и наблюдатели не вскрывали огневые точки противника, то им приходилось повторять атаку вновь. И так до тех пор, пока результат не будет достигнут.

А потом за дело брались серьезные ребята.

Штурмовики.

Те самые, которые получили прекрасную закалку и боевой опыт при обороне Минска. И потом, когда к северу от города была взломана оборона поляков и начался обход, смогли отдохнуть. Хорошенько так. Да и легко раненные их частью вернулись в строй. И вот теперь они занимались штурмом — своей прямой обязанностью и функциональным назначением. Но уже не Минска, а Варшавы.

Сначала требовалось сблизиться.

Предполье простреливалось поляками, поэтому артиллерия 4-ого корпуса, обеспечивающая поддержку этого направления, установила им дымовую завесу.

Основательно так.

Считай получасовая артиллерийская подготовка дымовыми снарядами, которые сплошным валом на участке наступления дошли до укрепленных домов и заглянулись дальше.

Пользуясь этой завесой, минометчики выдвинулись на свои позиции. Не простреливаемые врагом. А пехота сблизилась в должной мере с укрепленными домами, подготовившись к рывку.

Мгновение.

Отмашка.

И минометчики открыли огонь для прикрытия. А сами пехотинцы начали работать на подавление по окнам. Чтобы поляки не высовывались и не мешали работать. Тем временем небольшие группы рывком направились к ближайшим домам. Волоча с собой приличные такие ящики.

Добежали.

Подперли ящики к стене.

Запалили фитиль.

И в стороны прыснули. В укрытия.

Двадцать секунд.

Прозвучало несколько направленных взрывов.

И в капитальных кирпичных домах образовались проломы. Куда спустя самое минимальное время уже полезли штурмовки первой волны. Вооруженные пистолетами-пулеметами Thompson под .45 ACP и самозарядными дробовиками Browning’а. И то, и другое накоротке — страшный аргумент. А дальше сорока, край пятидесяти метров в здании стрелять нет нужды.

Перед заходом — кинули по несколько гранат.

Мало ли противник быстро очухался?

С виду обычные «колотушки», но на деле — не такие уж и простые.

Готовясь к этой войне Фрунзе запустил в Подольске серийный выпуск знаменитых германский гранат — Stielhandgranate. Очень дешевых и очень простых. Считай консервная банка на деревянной палке с терочным запалом. Дешевле и проще не придумаешь.

В базовом варианте.

Но так выпускались только самые первые версии. В модели 2 внутрь «консервной банке» уже укладывалась спираль из каленой надсеченной проволоки. Из-за чего количество осколков резко возросло, а вместе с этим и действенность гранаты.

Потом удалось наладить выпуск местного аналога УЗРГ — простого, технологичного и надежного запала для гранат. Который можно было вкручивать в серийную гранату. Понятное дело — через адаптер, позволяющий сохранять удлиненную ручку, крайне удобную для броска.

Ну и наконец перед самой войной в малую серию пошел запал — СЗРГ, созданный на базе взрывателя от 40-мм гранаты ручного гранатомета. Фишка которого заключалась в том, что он мог срабатывать как по замедлителю, так и от удара. И ударный вариант был отключаемым.

Понятно, что последний вариант запала не поступал в обычные войска. Но штурмовая инженерно-саперная бригада получала то, что ей требовалось. В том числе и СЗРГ для гранат.

Вот они в ход и пошли.

Покамест в обычном варианте действия — с замедлением.

Бах! Бах! Бах!

Раздались взрывы. И внутрь повалила штурмовая пехота.

У всех очки, созданными по аналогии с мотоциклетными — чтобы пыль в глаза не попадала. На голове стальной шлем. Корпус защищал противоосколочный бронежилет, сделанный по аналогии со средневековой приталенной бригантиной. Чтобы разгрузить позвоночник и перенести основной вес на бедра.

Нагрудников противопульных нет.

Толку от них в текущих условиях почти нет, так как противник вооружен почти поголовно винтовками. Пулю которых не сдержать.

Вот шевеление.

Кто-то вышел в коридор.

Короткая очередь из пистолета-пулемета.

И группа штурмовиков стремительно продвигается дальше.

Комната.

Идущий впереди на ходу снимает гранату и замерев в пяти шагах перед входом кидает ее внутрь. Так, чтобы она, срикошетив от стены, отлетела внутрь. За угол.

Бах.

Рывок вперед.

Выстрелы.

Первый боец-штурмовик падает, пораженный винтовочной пулей. Она пробила ему ногу.

Их ждали. Укрывшись за какой-то массивной мебелью. Из-за чего граната не смогла нанести особого урона. Просто слегка оглушила.

Остальные тут же открывают огонь на подавление. Чтобы не высовывались.

За укрытия летят новые гранаты.

А раненого, схватив за шиворот, оттаскивают назад.

Пуля пробила бедро насквозь. К счастью, ни кость, ни артерия не повреждены. Поэтому на раневый канал, разорвав стерильную упаковку, укладывают ватные подушки и плотно бинтуют. Прямо в темпе. Потому как в каждом таком штурмовом отряде идет санитар. Да и все штурмовики имеют минимальную медицинскую подготовку. А чтобы раненый не умер от болевого шока ему вкалывают местное обезболивающее — новокаин. Небольшую дозу.

Плюс — еще кое-какой «химии» подкинули, чтобы он оставался в тонусе. Благо, что над этим вопросом, среди прочего, Фрунзе все эти годы очень плотно работал. И лаборатории, которые инспектировал в свое время Дзержинский, не только пенициллин пытались синтезировать.

Отряд же продвигался вперед.

Комната за комнатой. Этаж за этажом зачищая капитальное здание.

И вот крыша.

Там засели с пулеметом и душевно долбят, простреливая вход. Причем прикрылись неплохо. Из-за чего обычной гранатой обычной не достать. Но у штурмовиков имелись и свето-шумовые. Специально на такой случай. Вот их и побросали целую горсть.

Бам. Бам. Бам.

Раздалось несколько взрывов.

И один из бойцов осторожно выставляет трубу разведчика над скосом лестничного проема, чтобы оценить обстановку. Этакий аналог советской ТР-4. Маленькой, легкой, компактной и удобной. Весит мало, но во время городских боев — бесценна.

— Достали. — буркнул он, махая рукой и давая понять, чтобы не медлили. Взрывы свето-шумовых гранат в замкнутом помещении оглушили и немного ослепили защитников. Из-за чего они утратили на время боеспособности.

Пара секунд.

И гранатометчик высунулся. И прицельно положил ее в пулеметную позицию. Отход. Его подменил второй. И новый взрыв у пулемета.

Секунда.

И из-за их спины вперед валят другие штурмовики, сразу открывшие огонь на подавление из пистолетов-пулеметов. Чтобы не высовывались те, кто хотел бы.

Короткая пробежка.

Семеро защитников лежал вразвалочку за импровизированной баррикадой. Двое мертвы, остальные шевелятся.

— Контроль. — командует командир звена.

И раздается несколько выстрелов, добивающих этих бойцов. После чего штурмовая группа осматривается этаж и завершает его зачистку.

Сорок секунд.

Пара мелких стычек.

Этаж зачищен. А вместе с ним и дом. Первый опорный узел в обороне Варшавы.

Связист передает по рации отчет об успехе. И в этот дом начинает подтягиваться подкрепление. В первую очередь егеря и штурмовики с пулеметами да самозарядными карабинами. В самом доме от них не богато пользы. А вот между домами перестреливаться — само то. Равно как и по уличным целям лупить.

На чердак также забирается расчет 13-мм винтовки, оснащенной оптическим прицелом и несколько наблюдателей.

Внизу же суета.

В занятом здании формирует опорный пункт, куда стаскивают боеприпасы и медикаменты. Ну и в наиболее защищенных комнатах разворачивают узел полевого лазарета.

И так по всему участку наступления.

Где-то случались заминки, но в целом польские резервисты были не в состоянии сопротивляться штурмовикам. И потери имели почти что исключительно случайный характер. Что и не удивительно. Вчерашние сантехники и слесаря на войне — это сантехники и слесаря. Война — не их профессия. Со всеми вытекающими…

Местами штурм почти сразу переходил в оборону. Потому что поляки пытались отбить утраченное здание. Но это приводило только к одному — незапланированно большому расходу боеприпасов. И временному снижению темпа. Да и то — не сильному…

Подтянув тылы. Произведя ротацию подразделения, если это требовалось, штурмовая инженерно-саперная бригада продолжала прогрызать оборону неприятеля.

Активно применяя для вскрытия обороны противника штрафные роты. Активно, но осторожно. Потому что они были в этой роли очень полезны. И если их быстро всех перестреляют, то наступать придется уже в слепую. А так… вон — хочешь не хочешь — поляки вскрываются. Что позволяет в плотной городской застройке поддержать разведу боем и приголубить неприятеля сходу. Где из егерской или тяжелой винтовки. Где из пулемета или 40-мм гранатомета. А где и из миномета: 60-мм или 80-мм.

Более того, специально для нужд городского боя этой бригаде были приданы 120-мм опытные минометы. Фрунзе они очень не нравились из-за низкой эффективности огня в общевойсковом бою. В поле. Но вот в городских условиях они могли представлять серьезный аргумент.

Так или иначе, но в непосредственном тылу наступающей бригады имелись батареи всех трех видов минометов. И у каждой сидел свой радист. Что позволяло оперативно координировать огонь. С минимальным лагом.

Впрочем, никаких иллюзий у командования не было.

Бригада помаленьку стачивалась. А ведь она и так не полного состава считалась после минского сражения. И после пробития бреши в самой защищенной полосе городской обороны придется переходить к штурму силами 4-ого корпуса. А там и темпы другие, и потери…

Тем временем под Краковом происходили не менее значимые события. Ибо части РОВС, перейдя границы Чехословакии, вторглись в Польшу и с наскока захватили Краков.

Никто ведь не ожидал такой «подлянки».

И в городе стояла всего «инвалидная» рота, сведенная из мобилизованных ветеранов, не годных по состоянию здоровья к строевой службе. Соответственным образом вооруженных.

Собственно, даже боя не получилось. Поляки, осознав СКОЛЬКО и КАКИХ войск подошло к городу, решили договариваться…

Русский общевоинский союз в канун этой войны раскололся.

После ряда переговоров Гучкова в рядах РОВС был поднят о том, что делать дальше. Ведь большевики стремительно менялись. Признали незаконным расстрел семьи бывшего царя и покарали виновных. Осудили Свердлова и красный террор, причем не на словах, а на деле. Ну и так далее…

В годы Гражданской войны все были хороши. И белые, и красные, и иные. Фрунзе еще там, в прошлой жизни решил для себя, что героев в Гражданской войне не бывает. Что эта война — трагедия. И любая победа — боль, не меньшая, чем поражение. Ибо брат на брата, отец на сына. И нет на свете ничего более горького чем Гражданская война. Особенно такая тотальная.

Но вместе с тем Михаил Васильевич четко отдавал себе отчет в том, что красные победили не только и не столько из-за выигрышной программы, сколько из-за готовности пойти до конца. Во всем. Что в конечном итоге вылилось и в то, что их террор оказался беспримерным.

Да, продразверстку начали еще при царе. Но только красные сумели превратить ее в инструмент классовой борьбы против крестьянства. Обдирая до последней нитки и ввергая в голод целый губернии. А потом, когда крестьяне начинали бунтовать, сурово подавлять их армией. В том числе газами. Что, кстати, Фрунзе собирался, среди прочего вменить в вину Троцкому и Тухачевскому.

А массовая резня 1918-1919 годов, инициированная Свердловым? В первую очередь с целью ограбления тех, у кого было что брать. Собственно, владельцы фабрик-газет-пароходов к тому времени уже из страны уехали. И террор был направлен в первую очередь против тех, кто своим трудом смог обеспечить себе хорошее благополучие. Не только против них, но в первую очередь удар был именно по ним. Что и вызвало огромные социальные потрясения.

А массовое убийство белогвардейцев в Крыму? О! Этот вопрос для Фрунзе был особенно больным. Ведь он, еще прошлый, оригинальный, им гарантировал жизнь в случае сдачи в плен. Троцкий же, через его голову, отдал приказ о расстрелах. Прямо по спискам сдавшихся. Через что ударил по репутации Фрунзе. Такого простить Михаил Васильевич не мог. Так что собирался Троцкому это тоже вменить в вину. Среди прочего.

А спецеедство и классовые чистки?

А иное?

По масштабу террора красные настолько увлеклись, что остальные участники братоубийственной войны выглядели бледными тенями. Да, они тоже творили много грязи. И тот же Краснов или Булак-Балахович не имеют, и не могут иметь оправданий. Но они все дети, по сравнению с теми, кто сумел силой оружия завоевать власть в стране, чуть более чем полностью чуждой идеологически[36]. Строго говоря красные сумели захватить и удержать власть в Гражданской войне благодаря тому, что, с одной стороны генерировали насилия столько, сколько требовалось, без рефлексий и моральных терзаний, а с другой стороны запустили НЭП, то есть, отказались от идей коммунизма в быту. Пусть и на время. Что позволило спустить пар. И погасить Гражданскую, которая иначе могла бы идти вечно. И все говорило о том, что после разгрома белых, у красных вспыхнули бы тылы, как тот же Кронштадт, и они уже промеж себя стали рубиться с как бы ни еще большим остервенением.

И обновленный Фрунзе попытался сгладить этот «выпирающий угол». Тот самый, из-за которого, среди прочего, постимперское общество было расколото и в XXI веке. Из-за которого, среди прочего, развалился Союз. И из-за которого, среди прочего, там, в XXI веке могла развалиться и малая Россия, оказавшаяся после 1991 в кастрированных границах. Михаил Васильевич начал пытаться потушить Гражданскую войну не на полях, а в сердцах и умах. В том числе через наведения справедливости и устранения максимального количества внутренних противоречий. Из-за чего большевики 1924 и 1928 года выглядели настолько разительно отличающимися, что у многих их заклятых врагов закрались вполне обоснованные сомнения в смысле и содержании их собственной борьбы. С кем и зачем? И ради чего?

Но эти изменения приняли не все. Далеко не все.

Не все Фрунзе поверили.

Да и убежденных монархистов хватало, которые хотели только одного — вернуть все «в зад».

Из-за чего часть РОВС под фактическим руководством Кутепова вступил в Польшу и оказавшись в рядах сил вторжения. Туда даже больной Великий князь Николай Николаевич Младший отправился. Пусть и не воевать, но присутствовать. Он хотел оказаться причастным к этой, столь желаемой им победе и своим авторитетом стянуть в этот экспедиционный корпус как можно больше бывших белогвардейцев.

Надежда оказалась пустой.

Сначала под Минском оказался разбит Краснов и компания со своими казаками. А потом под Гродно БТГ РККА смешали с грязью остатки РОВС под командованием Кутепова. Защищать Польшу от вторжения немцев они не пошли, и Пилсудский оставил их на восточном направлении. Прикрывать от красных. Но толку этого большого не принесло…

Кого-то убили.

Кого-то взяли в плен и после первичной фильтрации этапировали в спецлагерь.

Но главное в другое — РОВС как боевой организации, настроенной против СССР больше не существовало. Потому как все, кто мог — выступил и потерпел поражение… Однако эти люди представляли не все РОВС. Потому что Федор Федорович Абрамов сумел собрать вокруг себя остальных — лояльных Союзу или нейтрально настроенных. Собрать в кулак, и вместе с Гучковым правильно сагитировать, сформировав из них Добровольческий корпус РККА. Во всяком случае они себя именно так назвали. Подняли красное знамя, под которым и вторглись в южные пределы Польши с запада, перейдя границу Чехословакии. В противовес немцам, ударившим на севере.

Этот шаг стал полной неожиданностью не только для поляков, но и для самого Фрунзе. Он не думал, что эти ребята из РОВС решатся на активные действия. Да еще ТАКИЕ! И делал все, для того, чтобы их удержать от активности, полагая, что они присоединятся к Войску Польскому или украинским националистам.

— Охренеть… — только и произнес нарком обороны, когда узнал эту новость. Причем как узнал? Из европейских газет, которые ей поделились со ссылкой на власти Чехословакии…

Глава 6

1928 год, август, 3. Варшава

Тишина.

Боец осторожно высунул из-за угла дома трубу разведчика и начал осматривать обстановку.

Маленькая площадь.

Несколько кирпичных домов, стоящих вплотную. Обычное дело для старых европейских городов.

В окнах мешки с песком. В некоторых.

Арка в один из дворов закрыта баррикадой. Но не сплошной, а двойной. Чтобы через нее можно было пройти, этаким «челноком». Но сквозного прострела бы не было. И опять — не до свода арки. Просто в рост человека. Видимо за ней расположена подножка для стрелковой позиции.

Пулемет.

Он просматривался в глубине одной из комнат. В тени. Но труба разведчика с ее четырехкратным увеличением позволяла при некотором желании это заметить. Так-то хорошо разместились. В полутьме помещения людей и оружия не заметно. Они кажутся тенями. Однако кто-то из бойцов закурил. И не прикрыл огонек ладонью. Толи не знал, толи задумался. Но именно огонек и привлек внимание наблюдателя. Позволив заметить пулеметную позицию.

Все это он тихо устно озвучивал стоящему рядом бойцу, который фиксировал в блокноте.

Чуть в стороне полуразвалившееся ворота. Словно их кто-то толкнул, вместе с забором. Как будто там грузовик или трактор не вписался в поворот. Но место не выглядело неудобным. Поэтому наблюдатель на нем «залип». И очень скоро разглядел очень недурно замаскированный ствол трехдюймовки, расположенной за поврежденными воротами. Очень надо сказать, удачно. Из-за чего в этом нагромождении поломанных досок дульный срез ствола орудия не выглядит чем-то бросающимся в глаза.

При этом, если приглядеться, то были видны и прицел, и имелся определенный ход ствола по горизонтали, позволяющий перекрыть улицу. Дульные же газы не должны были «сбросить» маскировку…

Минуты две наблюдатель изучал обстановку.

Потом также тихо и осторожно «задвинул» за угол дома свою трубу разведчика. И приняв письменное описание у помощника, внимательно его прочитал. Кое-где поправил и дополнил. После чего направился к командиру штурмовой группы — докладывать.

Благо, что она находилась недалеко.

В квартале.

Штурмовая инженерно-саперная бригада «отошла от дел» через пару дней боев. Основную «скорлупу» обороны они вскрыли. И дальше предоставили возможность поработать бойцам 4-ого корпуса постоянной готовности.

Это был самый молодой и «зеленый» корпус из всех.

Но… принципиально это обстоятельство полякам радости не добавляло. Минимальный уровень выучки у бойцов, которые почти полностью состояли из ветеранов, был очень высок. Плюс во многом стандартизирован и упорядочен за счет курса молодого бойца, через который прогнали их всех. Включая командиров всех уровней.

Ну и тактика с вооружением тоже давали о себе знать.

Кроме того, сказался фактор своего рода кадрового голода. Личный состав на БТГ шел элитный и развернуть их можно было лишь очень ограниченное количество. Во всяком случае в сжатые сроки. А техника производилась. И легкие танки, и гусеничные САУ. И даже экипажи к ним имелись подготовленные. Но БТГ это ведь не только и не столько бронетехника. Тех же грамотных командиров уровня рота-батальон способных действовать самостоятельно и инициативно, управляя столь технически сложными войсками не наблюдалось в достатке. На те 8 БТГ едва наскребли. А учить времени не было.

Поэтому в 4-ый корпус Фрунзе направил имеющиеся единицы бронетехники в качестве усиления. Сразу как стало понятно, что этому соединению придется штурмовать Варшаву. Благо, что тактически это не представляло труда. Концепция сводных штурмовых была уже продумана и даже отработана на учениях. Правда, обычно использовали бронеавтомобили. Что сути не меняло.

Танк в таких группах выступал не средство прорыва. Нет. Он был ключевым узлом — ядром, вокруг которого выстраивалось действие приданного ему пехотного подразделение. Того же взвода. В первую очередь из-за того, что в танке находилась рация. Она была защищена. И он мог при необходимости крепко отыграть от обороны, принимая контратаку противника. Ну и в наступлении, когда противотанковых средств у поляков на участке не наблюдалось, открывались великолепные возможности. Чем старались активно пользоваться.

Почему им тупо не давили и не пытались прорвать оборону?

Потому что поляки очень активно использовали трехдюймовки для обороны Варшавы. Да, бронебойных снарядов у них не имелось. Но даже осколочно-фугасный подарок для столь незначительной брони — аргумент. Если не пробьет, то продавит взрывной волной.

Кроме того, выяснилось, что они задействовали 37-мм и 47-мм морские пушки Гочкиса. Древнее «говно мамонта». Но оно представляло смертельную опасность для всей бронетехники РККА. Все-таки 25-мм брони, даже под хорошим углом — это слишком мало для противостояния орудиям. А 25-мм — это максимум, в основном она была тоньше.

Именно из-за столкновения с этими артсистемами и были связаны первые потери бронетехники.

Теперь же действовали иначе.

Наблюдатель доложился.

Командир сводной штурмовой группы связался по радиостанции с ближайшей батареей 80-мм минометов. Дал им координаты цели.

Наблюдатель выдвинулся на позицию.

Выставил трубу разведчика. Сверился по компасу.

Минометчики дали пристрелочный выстрел.

— Север сто двадцать, восток десять. — передал наблюдатель.

Новый выстрел.

— Север сто пятьдесят, восток двадцать.

Еще пара корректур.

И по позиции артиллеристов бегло кинули дюжину 80-мм мин. Перепахав там все очень добротно. И даже вызвав детонацию близь расположенных боеприпасов.

Отмашка наблюдателя.

И танк выдвинулся вперед. Ведь противотанковых средств у противника больше не наблюдалось.

Выкатился из-за угла. И почти сразу сделав короткую остановку выстрелил по пулеметной позиции. Закинув в третье справа окно на втором этаже 76-мм снаряд.

После чего продолжил движение, выступая в качестве щита и психологической поддержки для идущей за ним пехоты.

Бам.

Ударил выстрел 37-мм пушки Гочкиса. Ее не заметили в окне, так как расчет был осторожнее пулеметчиков.

И снаряд ударил в борт боевой машины. И пробил бы его, если бы не умудрился зацепить трак из марганцевой стали. Так что танк отделался слетевшей гусеницей.

По инерции проехав немного вперед он немного развернулся. Что и спасло его от второго снаряда. Легкую 37-мм пушку часто затаскивали на второй этаж или в какие-то неожиданные места. Но у нее и снаряд был слабый, чугунный с довольно посредственной баллистикой. Поэтому попал в сильно наклоненную верхнюю лобовую деталь корпуса, толщиной 25-мм и отлетел рикошетом в ближайшую стену, расколовшись.

А дальше все.

Пехота, идущая за танком, открыла огонь на подавление по окну. А секунд пять спустя боец с 40-мм ручным гранатометом накрыл цель метким выстрелом. И еще одним чуть погодя, для контроля.

И, не медля ни секунды, первое пехотное отделение стало продвигаться вперед. В то время как второе и третье вели огонь на подавление по всем окнам домов, откуда мог стрелять противник. И, особенно по тем, которые явно были укреплены.

Короткая пробежка.

Чуть за сто метров.

И первое отделение уже закинув гранаты — обычные «колотушки» — в окна, стала заходить в здание. Тем временем вперед выступил второе отделение, чтобы поддержать своих товарищей. Но не во время штурма, а прикрывая от контратаки с флангов. Мало ли? Ну и сближаясь с домом, дабы в случае чего подсобить. Третье же отделение держало стартовые позиции и прикрывало танкистов, которые спешно ремонтировали гусеницу.

Контратака была. Причем почти сразу, не давая вошедшему в дом отделению даже его зачистить.

С фланга.

И довольно лихая.

Вот только командир танка оставался внутри машины и сразу же включился. Поддержав свою пехоту огнем как из легкой гаубицы, так и из станкового пулемета, спаренного с орудием. Да, он оперировал всем этим хозяйством не так хорошо, как полный экипаж. Но и этого хватило.

Увидев в ста метрах от себя вполне себе живой танк, окруженный пехотой, поляки резко сбавили обороты и отошли. Причем также быстро, как и наступали. Ибо за столько дней боев прекрасно представляли свои шансы в бою с танками без противотанковых средств.

Можно было бы гранаты кинуть.

Вполне вариант.

Но далеко. А советская пехота очень вдумчиво прикрывала свою боевую машину.

Минута.

И все было кончено.

Еще минут через пять танк вернул подвижность и продвинулся вперед. Заняв более выгодную позицию. Еще один маленький кусочек Варшавы был взят.

Небольшая передышка.

Пополнение боезапаса. И новое продвижение. Осторожное. С активным использованием наблюдателей.

Минут через пятнадцать по тому пятачку где стоял «разутый» танк прилетело с десяток гаубичных снарядов. Плюс-минус туда. Калибром в пять дюймов примерно. В принципе прямого попадания и не требовалось. Осколки от таких снарядов уже довольно крупные и могли представлять нешуточную угрозу для бортовой и кормовой брони легкого танка.

Видимо добежал вестовой.

Но было, понятно, уже поздно.

Из-за этого, кстати, танки старались не ставить на простреле. Зная примерно откуда прилетает. А если и выезжать, то особенно не рассиживаться. Так как таким нехитрым приемом поляки уже несколько машин сумели тяжело повредить, выведя из строя.

В целом же погоды это не делало.

4-ый корпус медленно продвигался вперед со всеми возможными предосторожностями. Над городом крутились разведчики. Но довольно высоко, так как сюда Пилсудский стянул, наверное, все зенитные средства, что у него еще оставались. Включая британские «pom-pom» из Данцига и Гдыни. А они для Р-1МР представляли нешуточную угрозу.

Из-за этих разведчиков артиллеристам Войска Польского приходилось несладко. Но не критично. Оставлять после себя дымящиеся руины Фрунзе не хотел, а более-менее точно бомбить в городской застройке с безопасной высоты не выходило. Поэтому разведчики просто болтались над городом, стараясь фиксировать все перемещения противника. Если, конечно, их можно было отследить…

Тем временем войска 1-ого легкого корпуса РККА, то есть, немцы, сумели почти что без боев занять Данциг и выйти к Восточной Пруссии своими передовыми подразделениями. Ну так-то в Данциге еще имелись какие-то силы поляков. Но после провала морского прорыва, Пилсудский вывел их оттуда, понимая бессмысленность боев. Не всех. И там если кто и оставался, то тыловики и хозяйственники, «подбивающие бабки». А оказать сопротивления они не могли.

Пилсудский играл ва-банк.

Пан или пропал.

И понимал, что единственная надежда Польши — ее союзники, которые и заварили всю эту кашу. Поэтому собирал в единый кулак все наличные силы, дабы продержаться как можно дольше. А потом, если не выйдет, прорваться и уйти.

Ситуация стремительно накалялась.

Битва за Варшаву очевидно не имела перспектив. И поляки медленно, но верно сдавали квартал за кварталом. Неся при этом довольно серьезные потери.

И в Лондоне об этом знали. Обрубить всю связь РККА не удалось. Радиостанции в Варшаве работали, обеспечивая надежную связь со своими покровителями.

Войска Союза вошли достаточно узким фронтом по ключевой магистрали. Да, они обеспечили себе фланги легкими силами и железнодорожными войсками. А также тем, что лишних войск у поляков просто не имелось. Но контролировали далеко не всю восточную Польшу, не говоря уже об иных ее провинциях…

— Нужно что-то срочно предпринимать, — хмуро произнес Стэнли Болдуин, премьер-министр Великобритании. — Еще немного и он возьмет Варшаву. А дальше и остальную Польшу. Счет идет на дни, если на часы.

— По моим сведениям, — заметил президент Франции Пьер Думерг, — Варшава еще сможет продержатся недели две. Может быть месяц. Если оборона будет продолжаться также отчаянно.

— В том случае, если они не утратят боевого духа. Что сомнительно.

— Я уверен в поляках.

— А я — нет. У любой прочности есть предел. По нашим сведениям, люди Фрунзе продвигаются вперед так медленно только из-за стремления избежать нежелательных потерь. Боеприпасы к Варшаве подвозят эшелонами. Они там сгорают едва ли не так же быстро, как в полномасштабном наступлении времен Великой войны.

— Наш человек — полковник де Голль — командует на одном из участков обороны. Он полон уверенности. И гарантирует минимум две недели боев, в случае, если поляки не начнут массово дезертировать.

— А Пилсудский радирует, что их силы на исходе. И скоро все рухнет. Со дня на день. И счет идет едва ли не на часы. Полагаю, что верховный главнокомандующий обладает большей полнотой сведений. Не так ли?

— Вы же понимаете — сейчас не время для давления на Союз. Сами видите, что творится. Мы должны дожать этих мерзавцев из-за океана. Их президент уже создал Комиссию для расследования преступлений упомянутых банкиров. И чтобы все это не оказалось спущено на тормозах, мы не может распылять усилия. Эти янки должны четко понимать — в случае чего они получат если не полноценную войну со всей Европой, то экономическую уж точно. И наше обострение с Союзом может открыть для Кулиджа возможность найти поддержку в лице Фрунзе.

— Понимаю. Но если мы сейчас не остановим его, то потеряем Польшу. А это значит — дадим русским и немцам общую границу. О том, какой у них настрой, полагаю, пояснять не нужно. И это намного страшнее, чем кратковременный тактический союз Штатов с Союзом.

— Вы думаете тактический?

— У них слишком разные интересы. Некоторое время, конечно, они смогут сотрудничать. Но как только мы разрешим долговой кризис, Вашингтон закончит свою московскую партию. Коммунисты его пугают.

— Вы не хуже меня знаете, что эти коммунисты лишь на словах. Они по сути своей социал-демократы. Причем умеренные и с явным уклоном в центризм.

— А это понимают в штатах? — усмехнулся премьер-министр Великобритании. — Тем более, что они на днях арестовали их агентов влияния. Вести же честный бизнес с этой взбунтовавшейся колонией вряд ли кто-то пожелает.

— С какой именно взбунтовавшейся колонией? — оскалился президент Франции. Намекая на то, что США это тоже взбунтовавшаяся колония.

— Эта шутка звучит очень неуместно. Нам нужно действовать! И немедленно заканчивать эту войну, сохраняя независимость Польши. Сохраняя Польшу. Любой ценой!

— А как? Вступать в войну с Союзом?

— По нашим разведданным Фрунзе не готов к большой войне. А мы — готовы. И можем в самые сжатые сроки развернуть против него и полсотни, и сотню дивизий. Перебросив их морем в те же Финляндию или Прибалтику.

— Россия слишком большая. Эта война абсурдна.

— Если ударить из Прибалтики и Финляндии, отрезая Санкт-Петербург…

— Ленинград. — поправил его француз.

— Да, Санкт-Петербург, — проигнорировал эту поправку англичанин, — в котором размещены основные военные производственные мощности Союза, то дальше дело в шляпе. Оттуда открывается удобная возможность для наступления на Москву по железной дороге. Но, думаю, мы сможем склонить Союз к миру раньше.

— А если нет?

— То Франции отойдет южное Причерноморье и Кавказ, а нам север. Чтобы удобнее было ходить морем. Создадим там марионеточные правительства и будем вести с остатками Союза войну хоть до второго пришествия. Мощностей производственных у них все равно значимых не будет. Там только что-то в Поволжье строится и по Каме. Но это тоже можно занять и забрать. Ну или разбомбить.

— Это будет долгая и большая война.

— Нет. Если купить население красивыми обещаниями.

— Я не уверен, что нам стоит во все это ввязываться.

— Если мы сейчас упустим, то потом придется воевать в серьез. Мы должны надавить, давая понять, что пойдем до конца.

— И вы думаете Фрунзе уступит?

— Он умный человек и прекрасно видит все эти расклады. Поэтому… — развел руками премьер-министр Великобритании.

— А если Германия вмешается?

— У нее для этого нет оружия. Да, они нас смогли обхитрить и вооружить целый корпус. Но это всего корпус. Причем без тяжелых вооружений. Им нечем вмешиваться. И оружия они быстро взять ни откуда не смогут…

Глава 7

1928 год, август, 8-9. Где-то в Восточной Европе

Фрунзе плыл по бассейну.

Спокойно, никуда не торопясь. Вдумчиво загребая руками, стараясь улучшить свою технику.

— Время, — произнес тренер, сидящей у бортика на деревянном раскладном стуле со спинкой.

И нарком направился к лесенке.

Час плавания он свой отработал. Теперь ему предстояло посещение бани и массаж. Ну и своеобразная чайная церемония для релаксации.

Война войной, а отдых тоже нужен.

Да и организм уже не самый молодой требовалось держать в тонусе. Поэтому Михаил Васильевич не забывал уделять внимание своей молодой супруге, вновь, к слову, беременной. Недавно.

Ну и тренироваться.

Не на износ.

И отнюдь не для олимпийских рекордов.

Просто на уровне хорошей такой сбалансированной физкультуры, дабы тело не застаивалось из-за избытка сидячей работы.

Кроме того, подумать над делами в этой медитативной обстановке было одно удовольствие. Никто и ничто не отвлекало.

А подумать было над чем.

Центр Варшавы силы РККА взяли, заняв при этом до трети ее территории с востока. Остатки защитников во главе с полковником французской службы де Голлем продолжали оказывать сопротивление. Отчаянное, но не существенное. К этому моменту удалось контрбатарейным огнем накрыть всю серьезную артиллерию защитников. А без нее их оборонительные узлы стали лопаться намного легче и быстрее.

— Де Голль. Тот самый де Голль. — пробормотал Фрунзе отпивая глоток ароматного чая.

Этот будущий генерал сражался отчаянно и руководил своими людьми очень толково. Как стало известно — он был одним из немногих, кто вышел из котла под Минском. И вывел относительно боеспособную часть. Именно она и стала ядром тех сил, что сейчас защищали Варшаву.

И сдаваться он не собирался.

А очень хотелось.

Этот человек был игроком серьезным, хотя этого кроме Михаила Васильевича не знал никто. И пропустить его через советский плен — бесценно. Убивать его решительно не хотелось, тем более, что сам Фрунзе разделял многие убеждения этого человека. Из более поздних эпох. Из-за чего видел в нем в какой-то мере своего учителя.

А вот Пилсудский, уводя основную массу войск, прорвался из города. И уходил в сторону Прибалтики.

Ударил минувшей ночью в стык позиций БТГ и, смяв решительным натиском легкий батальон, ушел на север — северо-восток. Разведка его вела. Но так получалось, что снять подвижные соединения и направить в погоню не представлялось возможным. Они были скованны блокадой Варшавы. И даже задействованы в повседневных боях. Тем более, что выпускать группу де Голля было бы еще большей ошибкой, чем Пилсудского.

Почему он пошел в Прибалтику?

Потому что Добровольческий корпус РККА продвигаясь на восток занял почти без боя Львов. И развивал наступление в сторону Ровно. Что верным образом перерезало возможность для отступления поляков на юг.

И с этими ребята из Добровольческого корпуса Пилсудскому не договорится. Ему, наверное, даже безопаснее сдаться основным силам РККА, чем бывшим белогвардейцам, имевшим к нему счеты. Ведь то, что творили поляки с красноармейцами в годы первой советско-польской войны вызвало дикое раздражение не только в Союзе. Это задевало и цепляло многих в эмиграции.

Не всех.

Кого-то радовало.

Но эти весельчаки как раз и побежали на службу к полякам для участия в этой войне. В том числе и потому, что они сами советских бойцов с командирами не считали за людей. Даже если те являлись вчерашними солдатами и офицерами Императорской армии.

Остальные же… получили очень нехороший осадок на душе. И Пилсудский со своими приспешниками не спешил проверять то, как им отольются кошкины слезки. Тем более сейчас, когда Добровольческий корпус зарабатывал себе право вернуться домой. Да еще без поражений в правах. Как уважаемые люди. Вот поляки и ломанулись в Прибалтику.

Тоже спорное решение.

Но тут хотя бы шанс был. Тем более, что позиции англичан в тех краях представлялись очень сильными и они могли помощь. Во всяком случае, именно так они говорили по радио.

Авиаразведка вела отходящих поляков.

Но сил перехватить их не было.

Все, что находилось под рукой и радиусе доступности оказалось задействовано. Причем — на грани возможностей. Тонкой, натянутой как струна, ниткой. Так как военная операция проводилась ограниченным контингентом войск из-за нехватки времени. И два корпуса из-под Минска еще не подтянулись. Стоя там на отдыхе.

Да, по отходящим полякам работала авиация. Но они уходили лесными дорогами и укрывались в лесу при налете. Из-за чего действие бомбардировщиков выходило не эффективным. ОАБ-50 в лесах толку давала немного. Там требовалось применять что-то по весомее. Обозов же у них имелось мало. Отходили налегке. Благо, что идти они планировали не более недели. Недалеко. И боев больших не намечалось. Не с кем.

Он откусил печенья.

И его кусочек отломившись упал на стол. Отскочив. И перелетев через чашку чая.

Фрунзе замер озаренный мыслью.

Под Рязанью находилось первой в Союзе училище ВДВ и батальон, который там тренировался. Всего батальон и еще недоученый, из-за чего их и не пытались использовать в этой кампании. Но ребята больше года проходили очень интенсивный курс. И уже стоили сильно больше обычного полка. И главное — их можно было можно перебросить куда-нибудь по пути следования поляков, сбросив на лужайки тех лесных массивов. Причем быстро перебросить. Меньше чем за сутки. С тем, чтобы заблокировать отход поляков, перекрыв дороги. И, при поддержке авиации, обеспечить возможность продержаться несколько дней. Пока бойцы 1-ого корпуса подтянуться и навалятся на спину беглецам.

Бросив недоеденное печенье Фрунзе встал.

Быстро оделся.

И вышел.

Едва ли не бегом, направившись в помещение Ставки. Где развернул бурную деятельность, отдавая нужные приказы…

Дирижабли, активно действующие на украинском направлении, перебрасывались в Рязань. Равно как и большая часть самолетов военно-транспортного флота…

И вот, в обед 9 августа над Восточной Польшей появились дирижабли, окруженные роем летательных аппаратов поменьше. И, зайдя в нужный квадрат они открыли дверцы и из них посыпал народ с парашютами.

Один за одним.

А с самолетов полетели контейнеры. Также на парашютах. С запасами оружия и боеприпасов.

Высадились кучно и удачно. Сказались навыки, в том числе десятки совершенных прыжков. Меньше десяти процентов личного состава повисло на ветках или как-то иначе вляпавшись. Все-таки сложная местность.

Остальные же сели хорошо и сходу сориентировавшись на местности стали готовить оборонительные позиции. В темпе. Потому что по данным разведки у них было два-три часа до подхода авангардных подразделений поляков.

Минул час.

Комбат мотался по позициям и нервно поглядывал на часы.

Выставленные вперед секреты молчали.

Второй час канул.

Тишина.

Только пот с бойцов ВДВ лил ручьями от активного «шевеления» грунта лопатками.

Командир этого батальона уже сомневаться стал в том, что их правильно скинули. И даже думать о том, что враг пройдет в стороне… как за трещала рация связиста. И тот почти сразу доложил:

— Идут.

— Пусть отходят. Огрызнуться и отходят.

— Есть…

Секунд двадцать спустя донеслись выстрелы. Застучало несколько легких пулеметов короткими очередями. Защелками самозарядные карабины. Заухали егерские.

Им отвечали.

Обычной винтовочной трескотней.

Недолго.

Минуты две — не больше длилась перестрелка. После чего вновь установилась тишина. Батальон же занимал подготовленные позиции. И готовился к бою.

Через четверть часа из-за поворота показались бойцы передовых секретов. Немного «покоцанные». Семерых тащили на импровизированных волокушах, сделанных из плащей. Двое, как выяснилось чуть позже, погибли, но тела их не стали оставлять врагу.

Еще через четверть часа появился передовой дозор поляков.

Конный.

Командир батальона ВДВ аж глаза выпучил, когда этих всадников увидел.

— Откуда они тут?

— А черт их знает? Может крестьян обнесли. Лошаденки то дохлые. Клячи. И кобылы в основном. — ответил его начальник штаба, разглядывая в бинокль гостей.

Так или иначе, но, когда они достигли удобной дистанции, по ним отработало парочка ручных пулеметов. Прокрутив им по пулеметной ленте — и покрошив 7,92-мм пулями как всадников, так и «копытных» под ними.

После чего пулеметчики отошли со своих позиций на новые. Мало ли от опушки их «спалили»?

Дальше поляки предприняли несколько попыток провести разведку боем. Но каждый раз очень неприятно заканчивающуюся. То нарвутся на мощный фланкирующий огонь из пулеметов. То получат беглый обстрел из самозарядных карабинов накоротке сразу широким фронтом. Словно этаким шквалом.

То еще чего.

Причем каждый раз — бойцы оставляли выявленную позицию и отходили на новые. Благо, что тяп-ляп укрытий легких они сумели соорудить несколько рубежей.

И действовали не разом батальоном, а подразделениями. Чтобы вскрываться не целиком. В чем очень способствовала радиосвязь. В этом батальоне она была даже на уровне взвода. Пусть и не дальнобойная, но была.

Так до вечера и проигрались.

После чего поляки остановились, начав накапливаться для решительного удара. А бойцы ВДВ, установив противопехотные мины, отошли километров на десять по дороге.

Да, уставшие.

Но сказывалась тренированность и… определенная химия, которая позволяла поддерживать тонус за счет внутренних резервов организма. Хорошо надо сказать откормленных.

Более того, отойдя на новые позиции, бойцы их сумели немного укрепить. И даже поспать несколько часов прежде чем начали взрываться мины.

Очень неприятный фактор.

Фрунзе выделил ВДВ несколько контейнеров с перспективными противопехотными минами: как «лягушками», так и направленными «экранами». Из-за чего темпы продвижения поляков РЕЗКО замедлились. Они очень осторожно продвигались, буквально просачиваясь по проверенным тропинками.

Что, в свою очередь, выиграло время бойцам ВДВ на отдых и обустройство позиций. Военно-транспортная же авиация, которая их поддерживала, скинула запасы продовольствия, медикаментов, боеприпасов и… еще партию мин. Позволяя надеяться на то, что довольно крупная толпа неприятеля будет топтаться на месте из-за «зубастого клопа», попавшегося ей на пути…

Тем временем на территории бывшей УССР территориальные да легкие части почти повсеместно вышли к Днепру. На всем его протяжении. Вытеснив или разгромив все банды, которыми руководители украинской компартии наводнили левобережную Украину.

На левом берегу напротив Киева расположился 3-ий корпус постоянной готовности. И открыто готовился к переправе. То есть, строил плоты и собирали лодки. Мостов то через Днепр не имелось. Созданный еще до революции Петровский железнодорожный мост был разрушен в Гражданскую. И так не восстановлен. А наведенный понтонный мост благоразумно разобрали местные. Да и паромная переправа не действовала. Так что, без большого количества плав-средств, перебраться на ту сторону не получиться.

Начал он готовиться накануне.

И националисты попытались помешать корпусу. Начав артиллерийский обстрел берега. Но в завязавшейся артиллерийской дуэли победила… авиация. Просто налетели Р-1МБ и разбомбили к чертям собачьим укрывшийся в складках местности орудия неприятеля. Что разом навело порядок на берегу.

Этот подошедший 3-ий корпус был свежий и полон сил. Так как прошел сюда практически без боев. Одного факта его приближения хватало, чтобы банды разбегались. Местные же очаги сопротивления националистов удавалось давить быстро и почти что бескровно. Просто смешивая с землей артиллерией или авиацией.

Так вот — руководство бывшей УССР, впечатленное польской кампанией, не питало иллюзий относительно своих возможностей.

Польша — все.

Даже дураку было понятно — ее разгромили в пух и прах. Особенно после начала бегства Пилсудского из Варшавы.

Да, какие-то очаги сопротивления еще долго будут дергаться, но в целом — как единая военная и политико-административная единица — все. А значит руководство СССР сможет сосредоточить на украинском направлении большие части задействованных в Польше войск. Включая те самые 8 БТГ так бодро показавшие себя в этой кампании. Ну и авиацию. Основную ее массу, так как до сего момента здесь, на юге, она оперировала по остаточному принципу.

При этом с запада наступал добровольческий корпус РККА — бывшие белогвардейцы. Более того — почти на треть состоящий из офицеров и унтеров. Да, они были плохо вооружены. Но пренебрегать ими было смертельно опасно. Они все прошли и Мировую войну, хотя бы ее часть, и Гражданскую. А кое-кто еще и в Русско-Японской сумел поучаствовать. Матерые волки.

И сопротивляться им было нечем. После того, как в первые дни войны авиация РККА уничтожила в эшелонах почти весь личный состав лояльных Киеву войск. Состоящих из опытных боевиков, до того резвившихся в Польше, и добровольцев-националистов. Они, конечно, пытались набрать новых бойцов, проводя мобилизацию. Но она провалилась.

Им остро не хватало времени для работы с населением.

Они ведь ввязались во всю эту авантюру слишком быстро. Поэтому даже те войска, что удалось поднять по мобилизации в центральных и западных землях бывшей УССР не спешили подчиняться центру. Они, забрав оружие, оставались на местах с целью защиты «своих хуторов» от бандитов. Еще очень свежи были воспоминания о той вольнице, что творилась здесь в годы Гражданской. Поэтому иллюзий люди не питали.

Кое кто, конечно, прибывал под командование Киева.

Но их было ничтожно мало, даже с Западной Украины. Откуда основную массу наиболее упертых и идейных националистов они выгребли в первую волну. Остальные же посмотрели на то, как их друзей-приятелей порубило в силос на левом берегу Днепра. И уже не так верили авантюрным посулам.

Да, если бы поляки сумели разгромить РККА в Белоруссии, то даже утратив левобережную Украину можно было бы держать оборону по Днепру. С тем, чтобы поляки сделали основную работу. Даже потерпев страшное поражение на левом берегу. А потом и отбить все обратно, когда РККА стало бы стягивать все силы для защиты Москвы.

Но теперь…

Теперь перспектив на оборону не оставалось совершенно. И то, что новости разгонялись не только по газетам, но и радио, расползаясь с удивительной скоростью, это понимали не только руководители Украинской народной республики, но и многие обыватели.

Великобритания с Францией, которые и втянули УССР в эту авантюру, явно не успевают спасти даже Польшу. Ради УНР же и стараться не станут, тем более, что, утратив Польшу, это становилось не реальным.

Фрунзе снова разгромил украинских националистов.

Опять.

Вновь.

Второй раз за одно десятилетие.

И это выглядело ужасающей катастрофой. Так как если в тот раз им удалось договориться с Лениным, явно склонным к национализму. И их оставили как ядро самой мощной национальной республики СССР, то теперь… с Фрунзе они не видели шансов договорится. Вообще никак. Поэтому, взвесив все «за» и «против», ночью, когда Киев спал беспокойным снов, руководство Украинской народной республики погрузилось на автомобили и «отчалило» из города.

Тихо.

Осторожно.

Но максимально «в темпе»

Не ставя никого в известность.

И увозя с собой весь запас золота и валюты, который у них имелся. В первую очередь, конечно, доллары USA, полученные по линии кредитования в первый месяц «независимости».

Их путь теперь лежал в Румынию. Это было рискованно — могли ограбить. Но оставаться здесь выглядело форменным безумием, которое гарантированно бы закончилось расстрелом… в лучшем случае…

Глава 8

1928 год, август, 10. Москва

Михаил Васильевич шел, звонко чеканя шаги, по коридору, насвистывая мелодию Элли Драйвер из кинофильма «Убить Билла». Конечно, той бесподобной харизмы ему не хватало. Но он ее добирал за счет адъютанта, который следом за ним нес на подносе внушительных размеров клизму.

Вроде бы ничего такого.

Но сотрудники народного комиссариата иностранных дел бледнели при виде этой процессии и отшатывались, стараясь как можно скорее скрыться с глаз народного комиссара обороны. А может быть их пугала дюжина бойцов спецназа охраны, вооруженная до зубов, в бронежилетах, шлемах, защитных очках, разгрузке и так далее, что шли с некоторым отставанием за своим шефом. Их вид был более чем грозен.

Кто знает?

Но коридор перед Фрунзе очищался сам собой.

А все вокруг затихало и напряженно наблюдало за его продвижением.

И вот, наконец, двери.

Бледный секретарь спешно распахнул створку, и Михаил Васильевич вместе со своим адъютантом прошествовали внутрь. Звонко чеканя шаг по паркету стальными подковками сапог.

— Добрый день, — поприветствовал он всех присутствующих.

Здесь сидели глава НКИД граф Игнатьев, заменивший больного Чичерина, а также посолы Великобритании и Франции. Ну и переводчики с секретарями. Это был очередной раунд стремительно накаляющихся переговоров. Сам Чичерин, кстати, тоже присутствовал в роли консультанта. Так-то он числился на пенсии и лечился, но совсем от дел не отошел.

— Михаил Васильевич? — удивился глава НКИД. — Мы вас не не ожидали. Что-то случилось?

— Я пожелал принять участие в беседе. Вы ведь не против?

— Нет, конечно.

— А вы? — обратился он к послам.

Те также возражать не стали.

Спрашивать зачем адъютант Фрунзе держит на подносе большую клизму, никто не стал. Хотя все постоянно на нее косились, поглядывая так до конца рабочей встречи. Видно — рабочая, не растрескавшаяся. С такой как раз весь кишечник опорожняют, ежели кто отравился…

— Вы Польшу обсуждаете? — спросил нарком обороны у Игнатьева.

— Так точно, Михаил Васильевич. Господа настаивают, чтобы мы не добивали ее.

— Это еще почему? — удивился Фрунзе.

— Польша вступилась за Украину, защищая ее право на самоопределение. В соответствие, кстати, с вашими законами. — произнес посол Великобритании.

— Если вы мне еще раз соврете, да еще так нагло, я вам зубы выбью, — с мягкой улыбкой ответил Михаил Васильевич. Можно даже сказать — добродушно. Если бы не холодный, просто-таки колючий взгляд.

— Как это понимать!? — взвился посол.

— А как хотите, так и понимайте. Вы ведь не обезьяна из джунглей Бразилии, умом должны быть богаты. Вон — и шляпу модную носите.

— Разве так можно вести переговоры!? Это дикость! Варварство!

— Отнюдь, нет. Мы люди цивилизованные. Поэтому на ваши зубы не претендуем. Просто вы уйдете отсюда, унося их в кармашке. Ибо даже не врете, а брешете аки пес шелудивый. Поясню. Правительству Советского Союза известно, что восстание в бывшей УССР подготавливали вы. — указал он пальцем на посла Великобритании. — И вы, — ткнул он в его соседа. — На деньги, предоставленные банкирскими домами Моргана и Рокфеллера.

— Это не так! Мы…

— Может мне все-таки выбить вам зубы? Мы здесь не на трибуне. Перед кем красуетесь? Сотрудники КГБ сумели вклиниться в аппарат украинской компартии и у нас есть списки людей, которым вы заносили денег. Кем. Какие. И как. Более того, я вас расскажу страшную вещь — сорок восемь миллионов рублей мы сумели конфисковать в процессе. Поступала инвалюта, но сумма дана в пересчете по текущему курсу, разумеется.

Тишина.

— Сорок восемь миллионов? — нервно сглотнув переспросил посол Франции.

— Именно так. — кивнул Фрунзе и улыбнулся, вспоминая о том, как майор КГБ Остап Бендер был ловко внедрен в аморфную свору заговорщиков и в чем-то даже сумел ее возглавить. Перехватив зарубежное финансирование, поступающее им из-за рубежа. — Более того, нам известна вся сумма, которая заехала в УССР. Но ее, к сожалению, мы не смогли перехватить, не подставляя своих людей. И с Польшей аналогично. Вы, собаки крашенные, подготовили и дирижировали всем этим спектаклем. Не получилось. Бывает. Только врать зачем? Или вы нас настолько не уважаете, что позволяете себе брехать в лицо? Причем зная, что мы все знаем. Не понимаю. У вас с головой какая-то проблема? Изъян может? У нас прекрасные доктора. Профессор Илья Иванович Иванов. Прекрасный специалист. Мы, если желаете, направим вас на курс реабилитации к нему.

— Илья Иванов? — удивился граф Игнатьев. — Не слышал о нем. Он известный психиатр?

— Нет. Специалист по искусственному осеменению и межвидовой гибридизации животных. Он который год носиться с идеей смешения человека и обезьяны. И ему остро нужны добровольцы. Мы, правда, блокируем такие опыты. Но ради этих прекрасных людей — дадим немного поэкспериментировать. Ну а что? Прекрасный воздух. Горы. Дивные сексапильные мартышки. Что еще нужно для достижения душевного покоя?

— Мы не готовы разговаривать в таком тоне! — взвился англичанин.

— Значит Польшу мы забираем? Так?

— Нет!

— Почему? Только взвешивайте свои слова. Взвешивайте. А то я смотрю вы со своим бременем белого человека туземцев видите во всех вокруг. Что может очень печально закончится.

— Нам нужна Польша.

— И нам что с того?

— Если вы немедленно не прекратите войну, то мы вступимся за нее. Мы…

— Погодите, — жестом перебил Фрунзе собеседника. — Вы хотите сказать, что объявите нам войну?

— Да.

— Не смешите мои тапочки, — расплылся в широкой улыбке нарком. — И чем вы собрались воевать?

— Мы в состоянии выставить пятьдесят и более дивизий! И…

Но Михаил Васильевич перебил их громким смехом. Максимально искреннем. Ну, насколько он мог из себя выдавить.

Они осеклись и замолчали.

Он же, чуть погодя резко оборвался и подавшись вперед спросил:

— Хотите я вам расскажу, сколько вы реально можете выставить дивизий? И в какие сроки? А потом поведаю вам о том, какие удивительные приключения вас будут ждать, чтобы накопить эти силы где-нибудь в Прибалтике или Финляндии?

— Это так очевидно?

— Вы не поверите, но да.

— Наши генералы и адмиралы считают, что мы сможем преодолеть сопротивления советского флота и добиться безопасности для транспортов.

— Советский флот и не должен будет вас останавливать. Его задача вас задержать. И он без проблем выиграет нам время, чтобы РККА сумело занять Прибалтику. Или вы думаете, чего я держу два корпуса постоянной готовности с БТГ под Минском? Наши «прибалтийские тигры» не смогут оказаться достойного сопротивления. При всем уважении к их личным качествам — они просто не готовы. После того же как мы займем Ригу развертываться вам останется только в Финляндии. Так?

— Допустим.

— Как и куда вы оттуда наступать собрались? — ухмыльнулся Фрунзе. — Через Карельский перешеек? Вы там хоть раз бывали? Там даже зимой видимости даже в полсотни метров еще поискать. Сплошные леса, болота, овраги, скальные выходы и валуны. Дороги мы еще в царские времена прокладывали. Их недостаточно даже для более-менее быстрого прохождения дивизии, не то, что корпуса. Да и вообще — в Финляндии проблемы с коммуникациями. Там попросту много войск не разместить и не использовать. Куда не ткни — везде узкие тропинки, которые можно оборонять малыми силами.

Англичанин скосился на француза.

Тот выглядел мрачно и хмуро. Можно даже сказать — насупившись.

— Мы можем занять Мурманск.

— Можете. Только что это вам даст? Тем более, что держать более-менее внятный гарнизон там вы не сможете долго. В тех краях кроме лишайника да мха ничего не растет. Все продовольствие — привозное. Мы по железной дороге это делаем легко. А вы сможете с плечом снабжения в две с половиной тысячи километров? Удержите плацдарм?

Тишина.

Англичанин и француз внимательно смотрели на Фрунзе. Напряженно и можно даже сказать исподлобья. Тот же смотрел на них. Демонстрируя максимально добродушное лицо, которое портили только холодные, прямо-таки колючие глаза.

— Надеюсь вы успокоились и прекратите бредить. — нарушил это молчание нарком обороны. — И теперь мы перейдем к предметному разговору. Итак — вам нужна Польша. Хорошо. Что вы за нее готовы предложить?

— А что вы хотите?

— Индию.

— Что?! — аж поперхнулся англичанин.

— Я вас правильно понимаю? Вы пришли на переговоры, не изучив интересы и чаяния тех, с кем их собирались проводить? Вы серьезно планировали нас запугать? Неужели у вас так все плохо с аналитикой? Мда. — покачал головой Фрунзе. — Это оскорбляет мой интеллект.

— У Советского Союза много интересов. — осторожно произнес француз. — Что вы хотите именно за Польшу?

— Первое. Румыния возвращает нам занятые ей земли Российской Империи. И мы готовы великодушно это принять безвозмездно. Без компенсации с их стороны за использование этих земель. Второе. Журналисты, которые во время этой кампании поливали Союз помоями, получат реальные наказания за клевету. Третье. Вы выступаете с осуждением бунта бывшей УССР и признаете, что он носил искусственный характер. Найдите там какого-нибудь козла отпущения среди заигравшихся чиновников и повесьте, чтобы сохранить лицо. Ну или поляков дураками выставляйте. Хотят штаты. В конце концов деньги давали именно они. Объективность вины в данном случае нас не интересует. Четвертое. Вы выдаете нам всех негативно настроенных эмигрантов Империи и Союза, что живут на вашей территории. Ну и главное — земли бывшей Российской Империи — это наша зона интересов. Как пожелаем, так и распорядимся. И вы не станете вмешиваться и тем более им чем-то помогать, равно как и прекратите всякую подрывную работу на территории Союза.

— Не жирно ли?

— Это постный набор. Минимальный. Могу озвучить полный пакет требований. Мы ведь тут прекрасно понимаем, что Польша вам нужна как буфер между Союзом и Германией, чтобы максимально затруднить наше сотрудничество. И мы уверены — они будут стараться. Сильно и крепко стараться, с ваших денег и ваших подначек. Они — болевая точка у нас на границе. Страна, которая существует только в парадигме анти-России. И в наших стратегических интересах ее растереть в сопли.

— А если мы откажемся? — поинтересовался англичанин.

— Вы же признали Советский Союз наследником Российской Империи. Так?

— Так.

— А это значит, что у нас есть к вам должок. Кто убил Павла I и втравил Россию в совершенно не выгодную ей войну с Францией? Кто поддерживал эсеров и прочих революционеров, которые резались российских чиновников при Николае 2? Ну и так далее. Вплоть до организации покушений на меня лично.

— Причем тут революционеры? — удивился англичанин. — Вы ведь сам им были!

— Был. А теперь я государственный муж и отстаиваю интересы державы. И говорю вам, что у нас накопилось очень много вопросов к вам. И шар на нашей стороне.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею. Если вы откажитесь, то Советский Союз развернет против ваших чиновников адресный террор. Вы можете в этом сомневаться, можете в это не верить, но тех же эсеров с опытом ликвидации в рядах партии достаточно. Да и других исполнителей всегда можно найти. Ваших чиновников будут стрелять, резать и травить всюду, где смогут настигнуть. Революционеры, шлюхи, профессионалы и прочие охочие. Тотальный террор. И заметьте — ничего личного. Просто возвращение долгов. Их много накопилось и копить дальше как-то неприлично…

Тишина.

Англичанин с французом неверящим взглядом смотрели на собеседника.

— Что вылупились, твари? Или вы грешным делом подумали, что вам так поступать можно, а нам нет? Серьезно?

— Это невозможно… — покачал головой англичанин. — Вы хотя бы представления о дипломатическом этикете имеете?

— Я не дипломат. — пожал плечами Фрунзе. — Я неудавшийся инженер, который по вине ваших держав был вынужден участвовать в крайне кровопролитной Гражданской войне, которая унесла у нас людей больше, чем во Франции погибло от Мировой войны. И теперь я разгребаю то дерьмо, которое после нее осталось. По вашей вине. И мне сложно воспринимать вас с уважением. Со своими подчиненными или рабочими я общаюсь вежливо. Но разве вы этого заслужили? Вы пришли в мой дом чтобы нагло врать мне в лицо и запугивать, требуя что-то для себя. А значит законы гостеприимства на вас не распространяются по обычаям как Запада, так и Востока.

— Мы не можем осудить журналистов… — после очередной долгой паузы произнес француз. — Это… — он развел руками, подбирая слова.

— Осуждение этих журналистов сломает у нас всю систему журналистики. — пояснил англичанин. — А она нам нужна, чтобы одержать победу в долговом конфликте с американцами так умело запущенном вами. Мы прекрасно знаем откуда Муссолини взял свои тезисы. И считаем, что вам не выгодно наше примирение с Вашингтоном. Во всяком случае — сейчас.

— После того, что эти мерзавцы фактически организовали многолетнюю бойню в Европе? — усмехнулся Фрунзе. — Я думаю, что ни одному честному европейцу им теперь руку протянуть просто неприлично. Во всяком случае — пока. И «на сухую», то есть, без денег.

— Мы тоже так думаем. И чтобы они не переломили ход борьбы в свою сторону, мы не можем бить по нашей журналистике. Это важный инструмент в этом противостоянии. Я бы даже сказал — ключевой.

— А со всем остальным вы согласны?

— Взамен вы оставите Польшу независимой?

— После того, как она вернет нам наши земли. А немцам побережье — сухопутный коридор в Восточную Пруссию. Все остальное — да, будет независимым.

— Это невозможно! Если отрезать Польшу от моря, то она потеряет всякий смысл!

— И как же быть бедным немцам? — усмехнулся Фрунзе.

— Они не участвовали в этой войне! Официально! С какой стати им вообще что-то должно достаться? Это нарушает все порядки и обычаи войны! — возмутился француз.

— То есть, по поводу передачи Союзу старых земель Российской Империи вы не возражаете?

— Да, если Польша сохранит выход к морю. — кивнул француз.

— И Союз будет отделен от Германии Польшей. — добавил англичанин. — Во всяком случае — от основных земель Германии.

— Это приемлемо. При условии, что Данциг передается из управления Лиги Наций в управление Берлина.

— Это равносильно отрезанию Польши от моря.

— Пусть это будет совместное управление. Уверен, что немцы не допустят повторение того гнилого инцидента, который имелся в эту войну. Я имею в виду базирование в Данциге… хм… польского флота.

Англичанин с французом переглянулись.

Немного пожевали губы.

И согласились.

— Отлично, — кивнул Фрунзе. — Теперь перейдем к самому приятному. К гарантиям.

— К каким гарантиям? — нахмурился англичанин.

— Вы столько раз за последние пару веков обманывали своих партнеров, в том числе на самом высоком уровне, что без гарантий смысла заключать хоть какой-то договор с вами не имеет смысла.

— Но позвольте! — взвился француз.

— Не позволю, — жестом остановил его Фрунзе. — Но поясню. Смотрите. Зашел как-то индеец в банк и попросил кредит. С него под залог попросили лошадь. А то вдруг он заберет деньги и сбежит? Как раз на стоимость займа. Прошло время. Индеец вернулся. Отдал деньги. Забрал лошадь. Клерк смотрит — денег то у него сильно больше, чем брал. Ну и предлагает — может он их оставит в банке на депозите. Индеец подумал и спрашивает: «А что вы мне в залог оставите?»

— Мы заключим договор, — осторожно произнес француз. — Разве этого мало?

— С Николаем 2 вы тоже заключали договор. Какая неловкость? Нет, если бы у вас была безупречная деловая репутация, проблем бы не было. Но беда в том, что мне сложно вспомнить хотя бы один случай за последний век, когда ваши страны соблюдали договора в ситуации, когда это было им не выгодно… по факту, а не на бумаге.

— И какие гарантии вы хотите? — хмуро поинтересовался англичанин.

— Проверенные временем. Дети ваших уважаемых семей должны будут находится на территории Советского Союза. В заложниках.

— Это немыслимо!

— Да бросьте. Это обычная практика. Ваша же. Согласитесь — получить в случае обмана головы своих детей отдельно от тела сильно мотивирует не обманывать. Не так ли?

— И вы хотите их оформить официально как заложников? — спросил француз.

— Зачем? Организуем… хм… институт Дружбы народов или еще какой. — произнес Фрунзе, вспомнив, как англосаксы в XXI веке держали за известное место различных чиновников из разных стран. У которых дети жили как раз по сути в роли заложников, вынуждая этих чиновников выполнять старые договоренности даже во вред себе и своей стране… — Дети уважаемых семейств приедут туда учиться. Кстати, вам еще потребуется озаботится профессорами, чтобы эта учеба получилась достойной. Вот. А потом будут жить и работать в СССР. В случае, если кто-то будет вынужден выехать — вместо него на время отсутствия станет заезжать кто-то иной. Список оговорим. Разумеется, эти люди станут гарантией выполнения вами данных конкретных обязательств, а не заложниками вообще. Если у нас возникнет конфликт в какой-то новой точке, то они относительно ее не будут рассматриваться как заложники.

— А если мы откажемся?

— То наши договоренности лишены смысла. — пожал плечами Фрунзе. — Мы дожмем Польшу, уничтожив. И начнем максимально плотно сотрудничать с Германией, развертывая все новые западные корпуса рабоче-крестьянской красной армии. Ну и террор. Помните, я о нем говорил? После того, что вы в очередной раз попытались устроить в нашей стране переворот, самый раз начать отвечать. Но я не настаиваю. Решать вам.

— А Германия? Вы ведь продолжите с ней тесно сотрудничать. Это вызывает у нас озабоченность.

— Германию мы обсудим отдельно. Это отдельный большой кейс. При всему моему к ней нежному отношению, ее возрождение выглядит слишком пугающе для соседей. И для нас в том числе. И повторение Мировой войны в том чудовищном формате, в котором она произошла — последнее, что нам нужно. Я не против выяснять отношения. В том числе силой оружие. Но в формате 16-18 веков — в виде некоторого количества ограниченных локальных стычек. Война должна иметь смысл. В том числе экономический. И такая бойня — сущее безумие. А большая и сильная Германия рано или поздно будет разыграна и погрузит всю Европу вновь в кровавую вакханалию.

Собеседники задумались, вполне согласно кивнув последней реплике Михаила Васильевича. Они с ней полностью были согласны. Их возрождение Германии пугало не меньше.

Некоторое время посовещались.

Сходили к телефону. Провели переговоры со своими столицами. Довольно продолжительные. После которых вернулись и с вполне благожелательной улыбкой перешли к составлению договора о намерениях. В том числе и формируя списки семейств, которые предоставят заложников. Но это уже без Фрунзе, которые оставил эти формальности графу Игнатьеву…

Глава 9

1928 год, август, 20. Москва

Большой зал гудел как мирно работающая трансформаторная будка. Люди шептались. Довольно громко, что вынуждало перекрикивать гам от шепотков других. Этакой шепот на повышенных тонах…

— Добрый вечер, — максимально благожелательным тоном произнес подошедший к Фрунзе посол Германии.

— Да, замечательный вечер. Очень рад вас видеть.

— Эта пышность такая неожиданная, — сделал он жест рукой, охватывающий зал.

— Отчего же?

— Я слышал несколько дней вы имели крайне неприятный разговор с послами Франции и Великобритании. И полагал, что все пройдет намного скромнее. Камерно, можно сказать.

— По чести говоря, после того, что они сотворили, это большой успех их дипломатии. Сам факт разговора. Не спустили с лестницы — уже счастье.

— А вы собирались? — усмехнулся посол.

— Как цивилизованный и здравый человек я собирался занять штурмом посольства, изъять все документы и арестовать персонал. Но мое христианское человеколюбие взяло вверх. Тем более, что во всем этом цирке не было нужды — у нас и без арестов имелась вся полнота документальных доказательств непосредственного участия членов дипломатического корпуса Великобритании и Франции как в подготовке бунта УССР, так и выступления Польши. Равно как и материалы, подтверждающие финансирование всего этого «праздника жизни» через банкирские дома, аффилированные с семьями Рокфеллеров и Морганов.

— И вы не выставили их за пределы СССР?

— Зачем? Это что-то даст нам или вам?

— Это могут расценить как слабость.

— Что многое скажет о том, как такой вывод сделает, — максимально вежливо улыбнулся Фрунзе. — Польское руководство вон, уже показало всему миру свои выдающиеся аналитические способности. Не думаю, что кто-то действительно серьезный сделает подобные выводы. А если и сделает, то грош цена его мозгам.

— Возможно, — с такой же вежливой улыбкой ответил посол.

— И да, — произнес Михаил Васильевич, предварительно окинув взглядом периметр на предмет лишних ушей, — я вас очень прошу передать в Берлин, что скоро начнутся нервные дни.

— Что вы имеете в виду? — напрягся посол.

— Лондон и Париж не сумели рассорить нас путем этой войны. Польша потерпела сокрушительное поражение и больше не игрок. Даже на роли куклы, надеваемой на руку она не годиться. У нас в Союзе попытку государственного переворота также удалось предотвратить. И в обозримом будущем собрать силы для чего-то подобного не получится. Поэтому остаетесь только вы. Это вполне очевидно, я думаю.

— Это только ваши предположения?

— Сделанные на основе агентурных данных. Источники, понятное дело, я раскрывать не могу. Но мне известно, что в ближайший месяц-два Германию попытаются вывести из игры. Как именно? Не знаю. От убийства президента до организации красных революций. Возможно какой-то микс.

— Почему именно красных революций? — спросил Герман Геринг, выполнявший роль военного атташе при посольстве.

Фрунзе глянул на него и вполне дружелюбно улыбнулся.

Его отец был высокопоставленным чиновником и личным другом Отто фон Бисмарка. Представитель так называемой «белой кости» — потомственных офицеров Германии, да еще с хорошей родословной. Да, мать происходила из крестьян, но вот отец был исключительно «породист», хоть и не знатен. Его родословная местами прослеживалась до X-XI веков и имела массу очень интересных «хвостов». Например, в 24 колене он был потомком короля Венгрии Белы II, а в 28 — аж самого Ярослава Мудрого. Но в том списке и фигур поменьше хватало, как и родства, связывающего Германа со старой германской элитой самым тесным образом.

В партию НСДАП он в свое время вступил не просто так. А с тем, чтобы представлять там интересы военно-промышленной аристократии. Занимая очень важное второе место, сразу за спиной фронт-мена. То есть, непосредственного руководителя. Идеологически же Герман, судя по всему, был предельно индифферентен. Во всяком случае кроме реальной власти до всего остального ему особенного дела не было. И он доверялся в таких вещах тем, кого считал компетентным. Тому же Гитлеру.

Теперь партии не стало. Как и фюрера.

Физически.

Расклады поменялись. Но Герман опять находился на коне, оказавшись на самом важном участке — крайне выгодного сотрудничества с СССР. Благо, что энергии и ума ему хватало с лихвой для выполнения самых сложных поручений. Разве что наркотики немного создавали ему проблемы, но без них он пока обходиться не мог — подсел после ранения, полученного во время Пивного путча, используя в качестве обезболивающего…

— Чтобы скомпрометировать нас. — вкрадчиво произнес Фрунзе. — Мои слова могут выглядеть пустыми, поэтому наше посольство в Берлине готово открыть для вас свои двери. Без лишней огласки. Ничем подрывающим суверенитет Германии мы не занимаемся и готовы это подтвердить документально. Если потребуется.

— Вы думаете, что есть угроза даже для президента?

— Если его убьют, то на время Германия потеряет управления. Что откроет окно возможностей для разного рода действий. У него огромный авторитет, который не замечается пока он жив и трудится. Когда же уйдет, то может образоваться вакуум и хаос. Ненадолго. Ни англичане, ни французы не готовы к серьезной войне. Но к ней не готовы и мы. Поэтому они могут попробовать сыграть ва-банк и пойти на оккупацию Германии по какому-нибудь надуманному поводу. Для этого им нужны поводы и подходящие обстоятельства, чтобы сделать это максимально бескровно для себя.

— В ближайшие пару месяцев? Почему? — спросил Герман.

— Я уже направил несколько эшелонов к легкому корпусу РККА. Он ведь наш только номинально. Это ваши ребята. И в Лондоне с Парижем это тоже знают, понимая, что в случае чего, вы примените их для защиты своей земли и суверенитета. Но им остро недостает тяжелого вооружения. В течение месяца они его получат. Но его нужно освоить. Это время. Плюс тылы. С грузовиками все не так радужно. Так или иначе, но минимум два месяца они не смогут эффективно действовать против нормальных частей противника. Это самый минимум. Поэтому это самый опасный период. Им ведь самим тоже нужно подготовиться.

— Юридически этот корпус — часть вооруженных сил Советского Союза.

— Да. Но Советский Союз охотно придет на помощь Германии. Мы понимаем, что введение действительно наших соединений может вызвать вопросы. Мало ли что мы задумали? И не хочу, чтобы у германского народа возникали не нужные мысли. Поэтому я исхожу из того, что в деле будет собственно ваш корпус. Прежде всего.

— А если мы согласимся на введение ваших войск?

— Тогда мы без всяких промедлений выступим вам на помощь. Всеми доступными силами. Это нужно для нашего выживания также, как и для вашего. По отдельности нас удавят. Нам главное выдержать эти несколько месяцев. Потом полегче будет. Потом можно будет выдохнуть.

— Отчего же?

— Это будет говорить, что англичане и французы выбрали путь большой войны, не уверенные в своих нынешних силах. И им потребуется несколько лет для подготовки. Опыт Польской кампании показал многое. И нам, и им. Я думаю, что вы в курсе того сколько компетентных наблюдателей от Великобритании и Франции находилось в польских войсках.

— В курсе… — покивал посол вместе с Герингом почти синхронно.

В этот момент появилась польская делегация. И пришлось прерваться.

Фрунзе специально пришел пораньше, чтобы перекинуться парой слов с немцами, не привлекая к себе лишнего внимания. За их встречами следили. А тут — почему бы не пообщаться? Кто на таких собраниях обсуждает важные дела? Это официальная площадка. Публичная. Тут их оформляют…

Юзеф Пилсудский был трижды ранен. Хоть и не сильно. Но все одно — состояние имел не важное.

— Как ваше здоровье? — сходу поинтересовался Фрунзе, подойдя к главе Польши. Причем осведомился с предельно добродушным и даже участливым видом. Что было воспринято Юзефом как издевательство.

— Вашими заботами, — хмуро ответил он.

Чтобы не разгорелся скандал оперативно вмешался посол Италии. И перевел стрелки на слухи, которые ходили вокруг тех приснопамятных кулуарных переговоров «с клизмой». О которых, наверное, все заинтересованные слышали. Что там за дверями происходило — нет, но антураж…

— Это все пустые слухи, — отмахнулся Фрунзе. — Видно какие-то фантазеры выдумали. Переговоры у нас прошли предметно, конструктивно с полным взаимным уважением и пониманием друг другу. Да и как они могли еще пройти? Мы все цивилизованные люди. Не так ли? — спросил он, обращаясь к послу Великобритании. Тому самому, которому обещал выбить зубы и сложить в кармашек.

— Разумеется, — также подчеркнуто вежливо ответил тот. — Михаил Васильевич умеет вести переговоры, держась общепринятых норм и традиций. И, если бы не был обременен положением военного министра, то смог бы многого добиться на дипломатическом поприще.

— Полностью с этим согласен, — кивнул французский посол. — Все эти слухи — пустые наветы. Предметный и конструктивный диалог позволил нам быстро обо всем договориться…

Пилсудский удивленно посмотрел на Фрунзе, который вежливо раскланивался с английским и французским послом. Потом на них. И от удивления даже не выдержал — протер глаза правой рукой. Левая-то была в повязке — раненая.

Но видение никуда не делось.

Нарком обороны СССР и послы раскланивались с самым любезным видом. Словно лучшие друзья. Конечно, сквозило что-то во взглядах. Но так — легкий оттенок натуральных отношений за нарочито приторной маской очевидной фальши. Это слишком сильно бросалось в глаза, в первую очередь, из-за подчеркнутой правильности. В жизни так не бывает. В жизни больше естественности и импровизации…

После пару минут вежливого расшаркивания Михаил Васильевич обратил к главе Польши. По-русски, который тот вполне уверенно знал, так как родился и вырос в Российской Империи:

— Юзеф Юзефович, в минувшей войне мы с вами были противниками. Неприятелями. Но это нисколько не умаляет той храбрости, с которой сражались поляки. Да, вы сложный народ. Полный гонора, иной раз в плохом смысле этого слова. С вами сложно договариваться. Но никто и никогда не мог усомниться в храбрости вашего народа. Достойной как минимум уважения.

— Это приятно слышать, — произнес несколько растерявшийся Пилсудский. Уж чего-чего, а похвалы от Фрунзе он ожидал услышать в последнюю очередь.

— Ваши люди сражали отчаянно. Мне докладывали о массе эпизодов, в которых иные бы сдались. Но поляки дрались. До последнего патрона. А потом, когда и они заканчивались, пытались прорываться на одних лишь голых штыках. Я не в праве награждать ваших военнослужащих. Поэтому я хочу преподнести в качестве жеста доброй воли вам эти двенадцать орденов «Славы». — произнес Михаил Васильевич и стоящий рядом адъютант выступил вперед с большим деревянным пеналом. И распахнул его.

Там лежали золотые кресты в белой эмали, полностью повторяющие старый орден Святого Георгия. Только в центре вместо всадника располагалась красная пятиконечная звезда. Ну и колодка была небольшой, квадратной с характерной георгиевской лентой.

— По статуту — это чисто военные ордена, лишенные всякой политической окраски. Прямой и полный наследник старой георгиевской традиции. Здесь чистые бланки и удостоверения. Впишите туда фамилии самых достойных польских воинов, если найдете достойных. Все на ваше усмотрение. Я уверен в вашей справедливости. После чего передайте нам список награжденных. Они будут включены в общую георгиевскую летопись и правительство Советского Союза станет оказывать им все соответствующие почести и льготы.

Пилсудский растерялся еще больше.

Отказ от такого подарка значил не только страшное оскорбление, но и по сути, признание того, что в польском воинстве нет достойных. Принятие… такого, давненько не встречалось. И как на все это реагировать — он не понимал.

Так что, чуть помедлив, кивнул своему спутнику. И тот принял пенал с наградами и лежащими там же бланками. А сам пожал руку Фрунзе.

— В вашей свите находится Шарль де Голль. Полковник французской службы, который состоял всю войну при Войске Польском. И, по моим сведениям, особо отличился. Сначала собрал вокруг себя остатки разбитых частей и вывел их из окружения. Потом став комендантом Варшавы проявил высочайшую стойкость и талант в ее обороне. Да, удержать город он не мог. Но он старался. И сумел немало замедлить продвижение наших войск. Шарль не поляк, поэтому не имеет право на дюжину обозначенных орденов Славы. Поэтому, если не возражаете, мы хотели бы наградить полковника французской службы за успехи в этой войне.

— Я не возражаю, — деревянным тоном произнес Пилсудский.

— А вы? — обратился Фрунзе к послу Франции.

— Нет, разумеется нет.

Отказываться в сложившейся ситуации было совершенно не уместно.

Так что Фрунзе вручил де Голлю и орден Суворова, и орден Славы. К пущему удовольствию последнего. Амбиций ему хватало с избытком. И признание военных успехов, да еще публичное, открывало дополнительные перспективы для карьерного роста. Особенно сейчас, когда накаляется обстановка и сгущаются тучи, угрожая новой Мировой войной.

Дальше началось подписание. Сразу четырех документов.

Сначала мирного договора с Польшей, в рамках обговоренных условий. По которому в пользу СССР отторгались от Польши старые земли Российской Империи. То есть, все старое Царство Польское с Варшавой и прочие земли, которые Пилсудский прирезал себе по итогам первой советско-польской войны.

Потом акта о передачи Данцига в совместное управление Германией и Польшей, за подписью ключевых стран Лиги Наций.

Далее акта о признании руководства бывшей УССР, поднявшей восстание, разбойниками. С обязательством выдачи их СССР при обнаружении на своей территории. Тут, правда, только Великобритания, Франция и Италия с Германией подписались. Чего в целом было достаточно, ставя крест на очень многих перспективах так называемого «правительства в изгнании».

Ну и, наконец, посол Румынии подписал с графом Игнатьевым договор, по которому Бухарест уступал Москве старые земли Российской Империи. Безвозмездно. Ту самую Молдавию. Англичане довольно быстро решили этот вопрос, пообещав румынам, в случае отказа, лично объясняться с Союзом. Один на один. Тем более, что сам факт отторжения земель у союзника в 1917 году выглядел до крайности неприлично. И с юридической точки зрения, и с морально-этической. Так что возражать те не стали. Вообще.

А потом был банкет.

Не очень пышный, но вполне подходящий. Лучше за столь сжатые сроки невозможно было бы подготовить…

— Обидно? — спросил Фрунзе, выйдя на балкон, где в одиночестве курил Пилсудский.

— Обидно. — не оборачиваясь ответил он, прекрасно понимая с кем беседует.

— Понимаешь, что в случае победы было бы еще хуже?

— Почему? — скосился Юзеф.

— Вам выдали ресурсов в притык. Слили об этом информацию нам, чтобы мы как лучше подготовились и стянули против Польши все силы. Французы, кстати, и передали нам эти сведения. Номинально, через агентуру, но там была просто копия вашего доклада с их пометками и дополнениями. Прямо из их Генштаба. Такие документы не воруют. Это был целенаправленный «слив». Но без уточнения, что вы должны были лишь отвлечь нас, позволив организовать в Москве восстание.

— Ожидаемо, — скривился Пилсудский. — Но почему победа была бы не лучше?

— Потому что вы получили бы БССР и УССР в нагрузку к совершенно измочаленной армии и огромным долгам. А в занятых землях началась бы тихая Гражданская война, которая бы вас задушила окончательно. Если не веришь, то я могу передать фотокопии захваченных нами документов, подтверждающие приготовления к этому. Ни сильная Россия, ни сильная Польша им не нужны. Наши ресурсы — да. Но не более. Нас в этой партии пытались использовать… как портовых шлюх.

Юзеф грязно выругался. Скомкал папиросу. Выкинул ее. Нервно достал новую. Снова сломал. Выдохнул.

— Ты ведь понимаешь, что долги вам списать не дадут?

— Они обещали.

— Сам-то веришь в это?

— Не тяни. Что ты хотел предложить?

— В ближайшее время я начну менять Союз. Большую часть республик соберу в РСФСР. По федеративному признаку. Остальные, которые сильно отличаются культурно или не горят желанием глубоко интегрироваться, переоформлю по конфедеративному принципу. Чтобы не морочить никому голову.

— И ты предлагаешь Польше вступить в эту Конфедерацию?

— Суверенитет это ваш не ущемит сильно. А безопасности добавит и позволит решить проблемы с долгами и экономическим развитием. Да, верховенства вам уступить не смогу, но и притеснять не буду. В конце концов вы такой же важный центр развития цивилизации, что и мы. И нам выгоднее сотрудничать, чем конкурировать.

— Ясно. — пыхнув сигаретой произнес Пилсудский. — А тебе это зачем?

— Через вас идут железные дороги в Германию. И мне хотелось бы, чтобы на них не было проблем. Ну и уменьшить издержки.

— Ты думаешь мы согласимся? — повел бровью Юзеф.

— А ты думаешь у вас есть выбор? Если, конечно, твоя цель не уморить голодом свой народ, изнуряя поборами и долговой кабалой. К тому же — свою часть Польши мы уже взяли. Следующий ход за Германией. Сколько им на это потребуется времени? Или ты думаешь, что Версальские ограничения будут вечными?

— Psia krew… — процедил Пилсудский.

— Я рад, что ты все понимаешь. Но я не тороплю и, тем более не неволю. Если мы будем договариваться, то без всякого давления. Для меня важно, чтобы это оказалось вашей доброй волей. Все недовольные поляки с восточных земель переедут к вам, как в договоре и оговорено. Поэтому, если из-под палки присоединять, то мне проще отдать вас немцам. Сам понимаешь — эта головная боль нам не нужна. Нахлебались. И да, если возникнет желание, я передам фотокопии документов, что мы накопали по планам англичан и французов.

— А американцев?

— Если пожелаешь, то и по ним. Но, что-то мне подсказывает, что им довольно скоро станет не до вас. Долг, понятно, кто-то хваткий выкупит. Как бы не из Лондона или Парижа. Но Морганы с Рокфеллерами в ближайшие месяцы окажутся в крайне затруднительном положении. И конкретно их можно не опасаться…

Еще чуть-чуть поговорили.

И разошлись.

А потом и банкет завершился.

Но отправиться домой Михаилу Васильевичу сразу было не судьба.

— Вам посылка срочная пришла.

— Срочная?

— По дипломатической линии Ватикана.

— Что, прости?

— Посылку прислали по дипломатической линии Ватикана. С пояснением, что это «молния» особо важная и лично в руки.

Фрунзе с полным недоумением прибыл в наркомат.

Сотрудники службы безопасности осторожно вскрыли контейнер. Выяснили, что никаких взрывных устройств внутри нет. После чего нарком в резиновых перчатках взял письмо. Вскрыл его и по мере чтения медленно выпадал в осадок.

Оказалось, что Ватикан помог «царю Кириллу», который через них переслал Фрунзе поздравительное письмо над инсургентами. И все бы ничего. Но он называл его не иначе, как «мой генерал» и вообще излагал текст так, словно он — Кирилл — его Император.

Да, льстиво.

Да, хвалебно.

Но формулировки были вполне однозначные.

И это полбеды.

Потому как с письмом приехала коробочка, в которой лежал орден Андрея Первозванного. Вполне себе натуральный. И грамота «царя Кирилла» о том, что он вручает его Фрунзе за выдающиеся заслуги перед Россией.

— Вот это залет… — прошептал нарком, рухнув в кресло.

Тут ведь к бабке не ходи — в европейских газетах этот клоун предаст огласке факт своего награждения наркома. Да, можно и нужно отказаться. Но в связи с переходом довольно приличной части РОВС на сторону Союза это требовалось сделать очень осторожно. Дипломатично.

Или не отказываться? Разыграв как-то эту «висюльку» в отдельную партию. Только как?

Желание поспать как рукой сняло. Как и легкое алкогольное опьянение. Вынудив Михаила Васильевича заночевать на работе. Пытаясь лихорадочно что-то придумать, так сказать «не отходя от кассы». Потому что в таких играх иной раз и минута все дело решить может и медлить-мямлить никак нельзя…

Глава 10

1928 год, сентябрь, 10. Нью-Йорк

Утро.

Небольшой уютный ресторан в одном из отелей Нью-Йорка.

Здесь происходило заседание украинского правительства в изгнании. Пока им не удалось получить поддержку и признание администрации США. По крайней мере официального. Чему это заседание и было посвящено. Ну и разбору новостей из Союза.

Посидели.

Поговорили.

Позавтракали.

После чего вышли в холл гостиницы, начав прощаться. Так как участники этой встречи заселились не компактно. И сюда они по раннему утру добирались. Кто на чем.

С улицы донеслись звуки подъехавших автомобилей. Большой группы. Но на них не обратили внимание. Мало ли?

Однако спустя минуту забежала группа гангстеров с пистолетами-пулеметами Томпсона в руках. И взяла под прицел всех столпившихся в холле.

Один из гангстеров — в дорогом полосатом костюме, шляпе и с зубочисткой в зубах — вышел вперед. Достал из внутреннего пиджака несколько фотокарточек. Сверился с ними. И отойдя в сторону дал отмашку рукой.

Мгновение спустя пистолеты-пулеметы начали стрелять. Высаживая в людей, стоящих с поднятыми руками, пулю за пулей почти в упор. Метров с десяти-пятнадцати.

Секунд двадцать прошло.

Стрельба прекратилась из-за того, что опустели барабанные магазины.

Несколько мужчин передали свои «стволы» коллегам по опасному бизнесу. Достали пистолеты. И пошли вперед. Подходя и делая контрольный выстрел каждому, кого они «завалили» в этом холле.

Минуты полтора спустя все было кончено.

И незваные гости спешно покинули помещение. Сев в машину и куда-то уехав. Еще до того, как испуганные сотрудники у стойки регистрации посмели позвонить в полицию.

Михаил Васильевич не стал жадничать. И занес через наркомат иностранных дел довольно крупную сумму в нужную кассу за в общем-то пустячное дело. Под свою защиту правительство САСШ этих ребят взять не успело. Думало, как лучше поступить и красивее это все оформить. Поэтому их пристрелили без лишних колебаний, точно также, как «валили» иных в те годы при почти повсеместных бандитских разборках…

Ну а что?

Дело то житейское…

Тем временем в Париже разыгрывалась не менее масштабная трагедия…

Кирилл Владимирович отхлебнул кофе и начал просматривать свежие газеты. Начал с советских, ожидая, наконец, какой-то реакции на награждение. По линии Ватикана ему написали, что посылка вручена. И он ждал, когда, наконец, Фрунзе разродится.

И вот вчерашняя «Правда».

И на первой странице изображение ордена Андрея Первозванного.

От волнения он чуть не пролил на себя кофе, которого хотел сделать еще небольшой глоток. Отставил чашечку. И вчитался, бледнея буквально с каждой строки…

«20 августа 1928 года нарком обороны СССР Михаил Васильевич Фрунзе получил поздравления от Кирилла Владимировича, провозгласившего себя манифестом 31 августа 1924 года титулярным Императором Всероссийским, в связи с завершением победой второй Советско-польской войны. И вместе с тем — орден Андрея Первозванного, дарованный им же за военные успехи.

Советский Союз провозгласил себя наследником Российской Империи и был таковым признан со всем соблюдением юридических процедур. Из-за чего старые имперские награды были вновь разрешены к ношению, считаясь действительными, но более не выдаваемыми, ибо структуры, уполномоченные это делать упразднены. Разумеется, влияния на класс по табели о рангах и дворянское состояние они все также не оказывают, ибо в Советском Союзе они отменены.

Таким образом ничего зазорного в принятии старого ордена, врученного честь по чести не наблюдалось. Тем более, что врученного за дело. Ибо победа СССР в указанной войне была действительно блистательной. Однако, не разбираясь в хитросплетениях старых обычаев, Михаил Васильевич собрал комиссию для проверки возможности принятия ордена.

Очень скоро выяснилось, что согласно статье 233 статута ордена Андрея Первозванного награждение орденом производится не иначе, как по непосредственному Его Императорским Величеством усмотрению. То есть, награждать таким орденом вправе только Император. О том — правящий он или нет в статуте нет ни слова, поэтому допустимо распространение этого права на титулярного Императора Российской Империи.

После чего указанная выше комиссия, привлекшая к своей пользе ряд старорежимных специалистов в искомых областях, занялась прояснением этого вопроса. Для чего подняла все сопряженные с этим законы Российской Империи и генеалогию дома Гольштейн-Готторп-Романовых, как ветвь дома Ольденбург, правивших с 1761 по 1917 годы Российской Империи по полному пресечению дома Романовых.

Обобщив все имеющиеся сведения, комиссия пришла к выводу, что для престолонаследия, требуется соблюдения шести базовых правил. А именно:

Прямое происхождение от предка-императора, установившего правила наследования. То есть, от Павла I . Что отсекало всякие ранние ветви претендентов, а также исключало возможность претендовать на престол усыновленных членов Императорского дома.

Православное вероисповедание претендента.

Православное вероисповедание супруги претендента или супруга претендентки.

Строгое соблюдение догматов православной веры и церковных канонов.

Вступление в брак только с разрешения и благословления правящего Императора.

Равнородность брака, за исключением тех случаев, когда морганатические отношения признаются равнородными правящим Императором.

Исходя из этих принципов Кирилл Владимирович не может считаться титулярным Императором, так как состоит в браке с особой не православного вероисповедания. И на брак это не было Высочайшего благословления. О чем было решение Особого Совещания от 4 декабря 1906 года под председательством Председателя Совета Министров Петра Аркадьевича Столыпина.

Таким образом комиссия установила, что лицо, именующее себя Императором Всероссийским Кириллом I , не имеет на этот титул никаких прав в связи с нарушением им законов Российской Империи о престолонаследии.

Кроме того, здесь стоит указать и еще пару обстоятельств.

Первое сводится к тому, что в рамках реформы РККА проводится проверка биографий начальствующих чинов или претендентов на таковые. Дабы исключить ненужные «сюрпризы». В рамках одной из таких проверок было поднято и изучено старое дело Николая Александровича Ухач-Огоровича, который в годы Русско-Японской войны грабил Российскую Императорскую армию самым наглым образом. Чем, без всякого сомнения, поспособствовал ее поражению, так как речь идет о десятках миллионов золотых рублей только установленных хищений.

Проверка показала, что дело было замято. Из-за чего его направили на доследование. Проведенные следственные мероприятия и поднятые документы позволили установить, что Ухач-Огорович действовал в сговоре с непосредственным руководством 1-ой Маньчужрской армии, которой в то время командовал бывший военный министр А.Н. Куропаткин. Кроме того, ряд членов Императорской фамилии оказывали покровительство этому хищению. Среди последних оказался и Кирилл Владимирович, находившийся непосредственно в войсках и прикрывавший эти хищения. В связи с чем следствием он был квалифицирован как обвиняемый по факту причастности к мошенничеству в особо крупных размерах, совершенного по предварительному сговору двух и более лиц. И объявлен в розыск.

Другое обстоятельство сводится к проверке следственными органами Германской республики деятельности аффилированных с банкирским домом Варбургов структур. Среди которых, кроме распущенной НСДАП, оказалась и родственная ей организация — Aufbau Vereinigung. Для нее американский промышленник Генри Форд в 1922-1923 годах передавал через Кирилла Владимировича 500 тысяч золотых марок. Однако деньги организация не получила. Из-за чего в Германской республике на Кирилла Владимировича также заведено дело по факту мошенничества в особо крупных размерах.

Таким образом получается, что лицо, именующее себя Императором Всероссийским Кириллом I , не только самозванец, но и мошенник, разыскиваемый за особо тяжкие преступления, как минимум в двух Великих державах.

На этом можно было бы и закончить. Но, дабы предотвратить дальнейшие спекуляции, комиссией был установлен порядок кандидатов мужеского пола, имеющих право именовать себя титулярным Императором Российской Империи. При полном, тотальном рассмотрении вопроса от предка-императора Павла I нашлись следующие кандидаты мужского пола, порядке первенства: это Всеволод Иоаннович, Георгий Константинович, Николай Николаевич Младший, Петр Николаевич и Александр Михайлович, а также их потомство, соответствующее правилам.

Какое это потомство?

Всеволод Иоаннович и Георгий Константинович не женаты и бездетны, то есть, в сложившихся обстоятельства дать законных наследников не могут. Ибо брак их должен быть одобрен правящим Императором и никак иначе для сохранения прав. У прямого и законного же наследника Российской Империи — Советского Союза — такой должности как Император не предусмотрено. А значит законный брак им одобрить некому.

Николай Николаевич Младший женат должным образом, но стар и в свои годы уже не в силах оставить потомство.

Сын Петра Николаевича Роман женат морганатическим браком и прав никаких не имеет. Так что уже немолодой Петр Николаевич также может считаться бездетным с точки зрения наследования титула.

Единственным кандидатом с законным потомством может считаться только Александр Михайлович, женатый на сестре Николая II – Ксении Александровны. Что укрепляет позиции его потомства в том числе и потому что, после смерти или отречении всех кандидатов мужского пола титулярной Императрицей становится как раз Ксения Александровна. И, через нее, ее дети.

Ситуация усугубляется еще и тем, что Николай Николаевич Младший вместе со своим братом Петром Николаевичем захвачены во время Гродненской наступательной операции. И их статус оказался не определен. То есть, в составе Войска Польского они не числились, даже как инструкторы или наемники. Потому квалифицируются законами Советского Союза как лица, занимавшиеся бандитизмом. И они, безусловно, будут осуждены, ибо состав преступления на лицо. А так как как законы Российской Империи при совершении тяжкого преступления, каковым, безусловно, является бандитизм, лишает всех прав и состояний, то они теряют своим права на престол.

Таким образом титулярным Императором России, по мнению комиссии, может считаться Всеволод Иоаннович. Его первейшим наследником — Георгий Константинович, после которого наследие переходит Александру Михайловичу и далее его детям от Ксении Александровны.

P . S . Попытка же вручения ордена Андрея Первозванного признается юридически ничтожным. А сам орден передается в алмазный фонд.»

Кирилл Владимирович бессильно выронил газету из рук. И бледный как полотно от отрешенно уставился в пустоту перед собой.

— Что случилось? — озабоченно поинтересовалась его супруга.

— Это конец… — пробормотал он.

Виктория Федоровна, поняв, что ничего от мужа не добьется, встала и, взяла газету. Быстро прочитала статью. И сжав губы процедила:

— Каков мерзавец! Это ложь! Наглая ложь проклятых большевиков!

— Ты погляди — там список комиссии. Я знаю почти всех этих людей. Они бы не рискнули своей репутацией… это катастрофа!

— Я обращусь к Его Величеству Георгу, чтобы он выступил с осуждением этого пасквиля! Это немыслимо! Со свиным рылом в калашный ряд!

Муж же горько усмехнувшись, встал и молча удалился. Лишь на пару секунд задержался, окинув взглядом свежие европейские газеты, где была та же статья, переведенная на соответствующий язык. Это был конец. Его положение и так было шатко. Теперь же…

Эпилог

1928 год, сентябрь, 12. Москва

Раздался телефонный звонок. Внутренний аппарат, куда напрямую мог набирать только секретарь.

— Михаил Васильевич, Игнатьев просит срочно соединить.

— Что случилось?

— Он говорит, что лично.

— Соединяй.

…

— Алло! Алло! Михаил Васильевич?

— Слушаю вас Алексей Алексеевич. Что случилось?

— Срочная новость из Берлина. Гинденбург скоропостижно скончался.

— …мать! — выругался Фрунзе. — От чего?

— Предположительно от сердечного приступа, но пока точно не ясно.

— Пока все?

— Никак нет. Варбурги и Ротшильды, задержанные немцами, бежали. В Баварии и Ганновере начались социалистические революции с радикальным социальными и экономическими требованиями.

— Когда?

— Ночью.

— Насколько масштабные?

— Достаточно большие. На улицах десятки тысяч людей. Есть вооруженные. Полиция бездействует, не решаясь сталкиваться с такой народной массой. По словам Вильгельма Маркса Лондон и Париж уже выступили с заявлениями, что если революции не удастся остановить в ближайшее время, то они введут войска для обеспечения безопасности Германии.

— Ясно. Срочно подготовь несколько телеграмм. Первую — канцлеру. Передай наше соболезнование. Пообещай любую помощь в расследовании, если потребуется. Объяви, что бунт в Баварии и Ганновере подняли не социалисты, а наймиты Финансового интернационала. И сообщи, что 1-ый легкий корпус РККА, стоящий на территории Германии может немедленно выступить на подавление инсургентов. Если потребуется — то мы выставим больше войск для защиты Германской республики от оккупации англо-французскими войсками. И разошли копию этой телеграммы ведущим нашим и германским газетам.

— Слушаюсь. — чуть помедлив произнес граф Игнатьев. И было слышно, как он спешно что-то записывал. — Все сделаю.

— Действуй!

Примечания

1

Рабочая неделя в 1920-х годах была шестидневной с одним выходным в воскресенье.

2

План в известной степени пересекался со «сталинским» планом 1935 года. Но с рядом нюансом и важных отличий.

3

Катер — до 300 тонн нормальное водоизмещения (НВ); Шлюп — малый эсминец — до 1 000 тонн НВ и до 100-мм главного калибра (ГК); Корвет — эсминец — до 2 000 тонн НВ и до 130-мм ГК; Фрегат — лидер эсминцев — до 4 000 тонн НВ и до 130-мм ГК; Легкий крейсер — до 8 000 тонн НВ и до 155-мм ГК; Тяжелый крейсер — до 10 000 тонн НВ и до 203-мм ГК; Канонерская лодка — до 5 000 тонн НВ, до 20 узлов и до 203-мм ГК; Монитор — до 10 000 тонн НВ, до 20 узлов и до 353-мм ГК; Линкор — до 35 000 тонн НВ и до 406-мм ГК; Линейный крейсер признавался разновидностью линкора и имел те же ограничения; Авианосец — до 35 000 тонн НВ и до 130-мм ГК; Подводная лодка — до 1000 тонн НВ и до 100-мм ГК.

4

В данном случае, конечно, спецназ — название данное с большим авансом, потому что уровень этих бойцов хоть и превышало средний по больнице, но до настоящего спецназа им еще было расти и расти. Это ребята из спецполка НКВД, которые едва год как существует.

5

Их также стали оснащать оптическим прицелом, хотя, как снайперские и не позиционировали.

6

Руке Берии принадлежит так называемая «реформа Берии» остро националистического толка. Например, он пытался в 1953 году ввести запрет работы в силовых ведомствах нац. республик представителей не титульной национальности. И так далее. Он продвигал радикальную «коренизацию» всеми силами, как до смерти Сталина, так и позже. Также он замечен в попытках расширить территорию Грузинской ССР за счет земель репрессированных народов. Кроме того, существует версия, что именно он причастен к смерти Лакобы (лидера Абхазии), который был убит после озвучивания своего желания вывести Абхазию из состава Грузинской ССР и включить ее в РСФСР. Но это уже неточно, хотя по схеме «кому выгодно» и зная его пристрастия — вполне себе версия. Иными словами — более лютого, последовательного и махрового националиста в СССР тех лет еще нужно было поискать.

7

Строго говоря национальность «грузин» заключает в себе около двух десятков различных этносов.

8

В данном случае идет отсылка к шутливому пособию «Как управлять миром, не привлекая внимания санитаров».

9

В 1788 году 19-летний Наполеон Бонапарт пытался поступить на службу Российской Империи. Но ему отказали.

10

Четыре корпуса двухдивизионного состава (плюс средства усиления и обеспечения) имели общую численность около 100 тысяч человек.

11

БТГ состояла из 1 танковой роты, 2 моторизованных рот, 1 артдивизиона плюс средств усиления и обеспечения.

12

8 БТГ имели в своем составе 112 танков, 112 САУ (включая 32 со 152-мм мортирами), 48 авто ЗСУ со спарками 13-мм пулеметах в просторной башне и 336 полугусеничных бронетранспортеров, а также иную технику (грузовики, мотоциклы, бронеавтомобили, полугусеничные тягачи, ремонтно-эвакуационные машины, седельные бензовозы и прочее).

13

Легкими силами назывались пехотные формации, перемещающиеся преимущественно на велосипедах и не имеющие тяжелого вооружения.

14

Распространение минометов упиралось в ограниченные мощности по выпуску мин. Их только разворачивали.

15

Парагвайская война — одна из самых мрачных войн XIX века, в ходе которой было уничтожено почти все население Парагвая.

16

13х82 патрон обладал энергией несколько меньшей, чем .50BMG — около 15-16 тысяч Дж. И отличался не самым выдающимся пробитием брони, уступая в этом вопросе «Браунингу».

17

Должность адъютанта ввели с 01.01.1927 года. Она полагалась части командного состава начиная с капитана с функциями личного помощника-секретаря. Также была возобновлена должность денщика, выполнявшего функцию слуги. Не очень красиво, но это не более чем оформляло сложившуюся практику, вызванную объективными обстоятельствами. Тому же генералу, например, обычно попросту не было времени возиться с личными хозяйственными заботами в напряженной обстановке. Не до того.

18

В 1923 — 8 976 крушений, 1924 — 13 541 крушений, 1925 — 14 069 крушений, 1926 — 19 135 крушений, 1927 — 19 734 крушений, 1928 — 16 007 крушений, 1929 — 20 783 крушений, 1930 — 32 323 крушений, 1931 — 43 015 крушений.

19

Репрессия — это карательные меры, применяемые государственными органами с целью защиты и сохранения существующего строя. Так что, уничтожение бандитов и сектантов — это тоже репрессии. Вопрос контекста. По большому счету репрессии практически всегда проводят любые государства, так как они являются их основным способом самозащиты от разрушения изнутри. В СССР репрессии были не только в 1930-е. Например, в 1920-е уже шло активное спецеедство и борьба с технической интеллигенцией, не говоря про классовую борьбу, в рамках которой, среди прочих, отец второй супруги Фрунзе — Орловой — был вынужден уволиться и сидеть без работы. Ибо дворянин. Выжили. Выдавили. И это — тоже репрессии.

20

При росте объема перевозок, число крушений в 1938 году сократилось против 1934 года в два раза. Хотя все еще было чрезвычайно высоким.

21

Например, в 1934 году произошло 61142 аварии и крушения, в которых оказалось разбито 6832 паровоза и 65 304 вагона. Из них 21265 крушений и аварий стало следствием разрыва или саморасцеп поездов, вызванный перегрузкой, превышением скоростей, небрежностью и так далее. А 3847 крушений было связано с проездом поездами закрытых семафоров. Прям «водители маршрутки» из 90-х.

22

На 1 марта 1928 года в войсках имелось 78 разведывательных модификаций (Р-1МР), 488 истребителей сопровождения (Р-1МИС) и 281 легких бомбардировщиков (Р-1МБ). И работы по переделке почти полностью сосредоточились на бомбардировщиках, чтобы увеличить их количество.

23

Это была версия BMW V переделанного под блочную конструкцию с силовой схемой сжатой рубашки и свободной гильзы. Вместо карбюраторного питания имел систему впрыска Hesselman, что позволило поднять ему степень сжатия. Ну и ряд других доработок.

24

Речь о самолете Ту-1 «Пчелка», который был создан по мотивам Ан-14 «Пчелка», только полностью из дерева.

25

Для маркировки самолетов КБ Туполева введен код «Ту» со сквозной нумерацией моделей, вместо АНТ.

26

Гучков был одним из немногих лидером российской эмиграции, который разгадал замысел Артузова (операция Трест) и предупреждал остальных. Хотя и не был услышан.

27

Это означается, что в округе может только один победитель, и он выявляется наибольшим количеством голосов.

28

Автомобильные амортизаторы начали выпускать с 1903 года, хотя поначалу их ресурс был весьма невелик, а применение ограничено.

29

Концепция дальнего снайперского огня производная от концепции войск специального назначения (спецназа), который стал развиваться только в годы Холодной войны, как ответ на множество малых локальных конфликтов. Зародыши подобных структур, конечно, существовали и раньше. Например, итальянские берсальеры и германские штурмовки Первой Мировой или советские штурмовые инженерно-саперные бригады и германские бойцы полка Бранденбург-800 Второй Мировой. И другие. Но все это — лишь первые шаги. Первая ступенька. Этот опыт обобщать и развивать, создавая настоящий спецназ начали только по итогам ВМВ под растущую номенклатуру специфических локальных задач.

30

Это дает точность несколько лучше, чем 1 МОА.

31

С 16.09.1924 года утвердили штаты авиационных частей. Фрунзе менял их только для истребительной авиации, увеличив звено с трех самолетов до четырех, разбитых на пары. Что касается легкобомбардировочной авиации, то каждая эскадрилья состояли из трех отрядов по два звена из трех самолетов в каждом. Таким образом отряд Р-1МБ насчитывал 6 аппаратов.

32

Штаб РККА (создан 10.02.1921) преобразован в Генеральный штаб РККА лишь 26.09.1935 в оригинальной истории. Здесь же уже с 01.01.1927 года.

33

С 1919 по 1921 год Шарль де Голь уже находился в Польше, занимаясь подготовкой местных военных кадров. А июле-августе 1920 года даже командовал польскими войсками в чине майора.

34

Люди книги — собирательное название иудеев, христиан и мусульман.

35

Ротожоп взят из идей Пелевина. Если очень кратко и просто, то речь идет о тупиковой ветви развития человека, о homo sapines oranus, то есть, о человеке, который не может нажраться. То есть, о человеке, который тратит свою жизнь только на то, чтобы потреблять без меры, и, как следствие, испражняться также, без всяких ограничений. О чем-то созидательном или каких-то иных здравых вещах такой человек обычно не думает в силу крайне примитивной организации нервной системы.

36

Россия на 1917 года было на более чем 90% лояльна правым идеям. Которые доминировали в среде крестьянства (мелкие буржуа по сути или хотят ими быть), квалифицированных рабочих, служащих и военных. Да, не без исключений. Но в целом левые идеи, и в особенности их радикальные формы такие как коммунизм или левый уклон коммунизма — троцкизм были чужды населению России. Да, люди хотели справедливости. Но справедливость внесистемное понятие. Оно и в феодализме актуально.

Content

Фрунзе. Том 3. Польская партия

Пролог

Часть 1. Дебют

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Миттельшпиль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Эндшпиль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания