Георгий и Геннадий Живовы

Остров Немо

© Георгий и Геннадий Живовы, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Серия «Современный фантастический боевик» Выпуск 233

Иллюстрация на обложке Елены Прозоровой

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава 1

КРИМИНАЛИСТ

Чепмен боялся, хотя, кажется, в последние дни он испытал столько страха, что наверняка израсходовал все доступные его организму лимиты – в виде гормонов, условно-рефлекторных связей или чего еще. По пути сюда, в военный «тюремный» контейнер, он понял, что никакого справедливого разбирательства ждать не приходится. Его избивали еще по дороге, били всякий раз, когда он падал, а падал он часто, потому что вели его согнутым, прижимали затылок, чтобы глаза смотрели в землю. Чепмену даже представилось, что если бы он действительно обнаружил на пластиковой поверхности острова землю, то бишь почвенный слой, то и про убийство Грэма, наверное, все бы забыли и бросились бы отмечать какой-нибудь праздник плодородия… Тут Чепмен снова споткнулся, и дурацкие мысли выскочили из головы, а их место заняли самые тяжелые: ведь только что, за считанные минуты он потерял и надежду быть вместе с Ди, и возможность – наверное, единственную, пусть и безрассудную, – бежать отсюда. Когда он, едва шевеля ватными ногами, увидел перед глазами дорогие кроссовки на пластиковом «асфальте» и услышал громоподобный голос Зилу, он на секунду подумал, что, может, перестанут бить, дадут отдышаться, прийти в себя. Но надежда Чепмена быстро обрушилась – с первым ударом колена Зилу прямо в челюсть. Чепмен услышал хруст будто внутри собственной головы, в самой ее середине, и потерял сознание.

Очнулся он тоже от ударов, уже на стуле, со связанными стяжками руками и ногами. Фостер хлестал его по щекам – жестко, но не более, чем требовалось, чтобы разбудить парня.

– Он открыл глаза, – крикнул Фостер и удалился.

Тут же в комнату вошел, скрипя кроссовками, Зилу.

– Раньше я думал, что такое бывает только в американском кино – несколько пожизненных сроков. Нет. У нас на острове – ты первый, кто начудил сразу на две смертных казни. Придется поломать голову над тем, как прикончить тебя вдвое страшнее остальных… Итак, зарезал Грэма, готовил побег, ну… с чего начнем?

– Хотите выбить из меня признание? Или вам нужна правда? Сомневаюсь, что тут будет суд присяжных, да и вообще хоть какие-то следственные действия… у меня же нет шансов, верно?

– Ты меня спрашиваешь? Как будто твои шансы зависят от меня! На руки свои посмотри!

Впервые за все прошедшее с момента нападения время Чепмен развернул перед собой ладони. Плотный слой запекшейся крови Грэма был красноречивее любых слов. Зилу выложил на стол нож убийцы.

– А это? Могу поспорить, если бы мы сняли отпечатки пальцев, там были бы твои.

– Теперь там ваши, – с тоской подытожил Чепмен.

– Еще веселиться будешь? Говори, что произошло.

– Я услышал, как будто в контейнере кто-то дерется. Ди закричала, я вбежал туда, и меня тут же вырубил мужик в пластиковой маске. Здоровый как горилла, в плечах почти вдвое шире меня.

– Хах. Диана сказала, что помнит только Грэма, а потом тебя. И никакую «гориллу» описать она не смогла. При этом утверждает, что ее пытались изнасиловать.

– Этому должно быть объяснение…

– А как объяснить, что ты затаился в сарае рядом с домом Грэма? Смотри, что мы там нашли. – Зилу достал маленькую бутылку виски формата «мини-бар». – Ее дал тебе Грэм, нам подтвердили три свидетеля. А еще человек восемьдесят видели, как ты волочился за Дианой на балу. И когда она выбрала Грэма, ты взревновал, увязался за ними, выждал, пока они останутся одни, и напал.

– В вашей дикой логике столько неувязок, что я даже не знаю, с чего начать… Спросите друзей Грэма, и они расскажут, что Грэм сам пригласил меня к себе. Если уж я так волочился за Ди, с чего бы он стал это делать? Мы отмечали свадьбу, потом гости стали расходиться, мне было тяжело идти, я перепил. Я вообще не пью… но мне объяснили, что алкоголь на острове слишком дорог, чтобы от него отказываться. Я завалился в этот сарай только, чтобы не упасть на дороге. Хотел немного собраться с силами… Убийство Грэма… ну, вы забываете, что я криминалист и мог бы составить план получше, чем так шумно, на виду у соседей нападать на Грэма. Так, и самое последнее – чего вы вообще не учитываете. Ди была отравлена какой-то химией, я почувствовал запах, наверное, хлороформ… поэтому она плохо помнит случившееся. А где бы я мог добыть хлороформ на острове? Что-то не видел здесь ни одной лавки с химическими реактивами. И если вы так меня допрашиваете – это значит одно: вы сами сомневаетесь в том, что это сделал я. Вам страшно все-таки, что убийца на свободе. И убийца не простой, он действовал продуманно, он готовился, он ушел, не оставив свидетелей. И он может убить снова. Так? – С каждым словом Чепмен обретал уверенность; включилось нечто профессиональное, то, что позволяло абстрагироваться от личного и посмотреть на ситуацию со стороны.

Зилу принялся растирать подбородок – он всегда так делал, когда задумывался о чем-либо.

– Фостер!

Полковник вошел сразу же – видимо, он не отходил далеко от дверей.

– Готовь водичку, – отдал приказание Зилу и развернулся к Чепмену, – проведем еще один допрос. На свежем воздухе. Тут, я чувствую, мы толку не добьемся.

Чепмена вывели во двор военных. В паре метров от «тюремного» контейнера уже установили тяжелый лежак, похожий на грубо сколоченный шезлонг с такими же, как бывают у шезлонгов, продольными отверстиями по бокам. Несколько солдат опрокинули Чепмена на спину и протащили в центр лежака, крепко держа за руки и ноги. Фостер пропустил через отверстия ремни из переработанного пластика и, одну за другой, привязал к «шезлонгу» конечности студента. Еще один ремень протянулся через шею, последний – через лоб. Под ремнями продели какие-то палки – так, чтобы Чепмен не мог даже слегка пошевелить головой. Пара солдат тут же поднесли ведро с водой и кружку. Фостер накинул Чепмену на лицо кусок плотной темной ткани – студенту показалось, что это нечто вроде махрового полотенца. Резкий запах тряпки подсказывал, что ее смачивали растворителем или чем-то вроде того.

– Это не за Грэма… Это за то, что вы меня обокрали, – раздался из темноты голос Зилу, и тут же на лицо Чепмена, укрытое обрывком полотенца, тонкой струйкой потекла вода.

Чепмен дернулся, попытался отвернуться, но голова была прочно зафиксирована. Он даже не успел сообразить, что такого мог украсть у Зилу (ах, шлюпку, ну конечно же!..), как Зилу уже подавали вторую кружку воды. Затем третью, четвертую. Чепмена трясло, он задыхался, и всякий раз, как открывал рот, чтобы набрать воздуха, становилось только хуже – еще мучительнее, страшнее. Сколько это продолжалось, Чепмен не сумел бы ни оценить, ни понять, ему почудилось, что с самой первой минуты наступила некая новая форма времени и пространства, какое-то чахлое, как пересыхающая речка, ответвление от известного ему мира, в котором осталась лишь вечная пытка, и ничего, кроме нее. Не было Ди, допроса, угрозы смерти, не было прошлой жизни, университета и пьянок в кампусе, не было зеленого газона, на котором он гонял в футбол с братом, не было ни-че-го, только пытка водой, недостаток кислорода и желание прекратить это любой ценой, даже ценой жизни. Внезапно вода прекратила литься, и Чепмен, сложив губы, смог втянуть сквозь мокрую ткань воздух и выплюнуть влагу – так он начал дышать и поначалу не различал вокруг себя голосов, которые доносились по-прежнему откуда-то из темноты. В глаза врезалось солнце – над Чепменом, держа тряпку в руке, стоял Судья.

– Да-а-а, – протянул он, вглядываясь в лицо студента, – Зилу, мы сделаем показательный процесс. У нас нет выбора. Люди слишком взволнованы. Поэтому поиграешься с кем-нибудь другим и в другой раз. В ближайшие дни такие штуки будут не в моде.

* * *

Судья, в привычки которого не входило вмешиваться даже в самую грязную работу Зилу, в этот раз прервал его и имел на то веские причины. Он прекрасно понимал, что убийце не нужен был Грэм – злодей хотел заполучить Ди. Перед этим на острове уже случались убийства молодых девушек, но всякий раз нападение происходило, когда жертва была в одиночестве. Она пропадала, а затем обнаруживалась через несколько дней, уже мертвой. Вопреки выводам Чепмена о тщательной подготовленности убийцы, Судья хорошо знал, что в этот раз нечто заставило маньяка действовать поспешно и не слишком обдуманно. Сталкиваться с сопротивлением, попасть в поле зрения свидетелей, сбежать с места преступления – все это выглядело не как осечка даже, а как внезапный приступ неутолимой жажды. Судья верно разглядел в убийстве Грэма и попытке похищения Ди политический риск и решил взять все под свой контроль. Его совершенно не заботила судьба Чепмена; но раз парень попался, глупо было бы вешать его за ноги в каком-нибудь темном углу военной базы – виновного надлежало выставить на всеобщее обозрение и вынести показательный приговор, настолько суровый, насколько потребуют настроения в обществе, а Судья считал себя большим умельцем их улавливать. Судья обдумал все это в считанные минуты, ему даже не потребовались советы Франклина, хотя Судья и вызвал его, узнав, что тот пришел в себя. Отправлять помощника было затеей бессмысленной – на гонца Зилу легко мог наплевать и продолжить пытки (Судья ни на секунду не сомневался, что мстительный и зацикленный на своем авторитете Зилу не простит кражи). Поэтому Судья направился к Зилу собственной персоной, чтобы успеть сохранить Чепмена в человеческом виде, пока его еще можно предъявить на суде.

Чепмен был спасен и даже не потерял товарного вида – хорошо, что Зилу выбрал водную пытку, а не как это иногда с ним бывает – отрезать мочки, носы, пускать в ход изуверскую разновидность пирсинга, протыкая людям щеки и десны раскаленной проволокой… Судью передернуло от воспоминаний об одном раскуроченном парне, который вздумал заняться сексом с дочкой офицера. Девица в самом деле была не против и сама спровоцировала несчастного ремесленника, но Зилу по жалобе папаши развратной шестнадцатилетки выдал все за изнасилование и до смерти измордовал юношу. Все-таки хоть этот конголезец и генерал, но все равно дикарь…

Пройдя остров от края до края и заработав одышку, которая промучает его до следующего утра, глава острова вернулся к неоконченному делу – осмотру тела Нейтана. Франклин и Холгер ожидали у входа.

– Он успел что-то написать? – Судья огорошил обоих неожиданным и, кажется, неважным вопросом.

– Не знаю толком, – ответил Франклин.

– Мне нужны его записи! Нужно по возможности понять, что могло попасть в руки беглецов.

– Простите, Судья, но… какая разница? – решил прояснить Франклин.

Судья метнул в него яростный взгляд:

– Разница, Франклин, поверь, есть.

Франклин мысленно отругал себя за недогадливость. Конечно, Судья переживал даже из-за малейшей вероятности того, что Орландо удастся добраться до большой земли, отправить сюда мощную экспедицию… и тогда перед Судьей замаячила бы перспектива, что его воссоединение с цивилизацией состоится в тюремной камере. Здесь он наворотил столько дел, что возвращаться ему стало некуда и незачем – слишком безрадостной виделась картина предстать перед настоящим СУДЬЕЙ и на своей шкуре почувствовать подлинное ПРАВОСУДИЕ.

– Понимаю, сэр. Мой сын пропал… Ченс…

– Сбежал?

– Нет, они заставили его украсть секстант, радиостанцию, консервы со склада и насильно забрали его с собой. – Франклин как мог старался скрыть свои симпатии к беглецам. Он действительно переживал за Ченса и отчаянно хотел увидеть его живым, но предпочел бы в следующий раз встретиться с сыном на территории какой-нибудь развитой страны.

– Вот негодяи. Интересно, хоть кто-нибудь пошел с ними добровольно? – раздраженно сыронизировал Судья.

– Надо искать убийц, – Франклин кивнул в сторону мертвого Нейтана, – уверен, на острове остались их сообщники.

– Да, да. Это нам предстоит выяснить.

– Простите, сэр, – наконец, вмешался Холгер, – мне кажется, что произошедшее с Нейтаном не обязательно является преднамеренным и продуманным убийством. Характер травм говорит о борьбе, и Нейтан лишь ненамного в ней уступил.

– Ты успел сделать вскрытие?

– Да тут достаточно посмотреть на гематомы, сэр.

* * *

Главы кланов и их ближайшие помощники собирались в центральном зале заседаний администрации острова, сваренном из нескольких контейнеров. Кроме островной знати, на суд были приглашены друзья Грэма, его сосед Нильс, обнаруживший Чепмена и Ди на месте преступления. Последними, когда Судья уже вошел в зал, показались Мариэлла и Джулиус. Мариэлла выглядела прекрасно: профессиональный макияж, ярко накрашенные ногти, платье – словно для нее вчерашний бал и не думал заканчиваться. Джулиус являл собой полную ее противоположность: помятое серое лицо, висящие мешковатые штаны и водолазка, облегающая его не самое представительное тело.

Клетки для обвиняемого не было предусмотрено – все-таки обычно суд вершился либо по гражданским делам, либо состав преступления и вина преступника были настолько неопровержимы, что судили прямо на площади и там же переходили к казни. Поэтому Чепмена усадили просто на лавочку и для верности привязали. Свидетелей побега Орландо, которые в любой момент могли быть переквалифицированы в обвиняемых, решили выслушивать отдельно друг от друга и вызывали с улицы по очереди.

В моем распоряжении оказался почти весь протокол того заседания, который вел Франклин. Документ составлен весьма педантично, что несколько удивительно для человека, чей единственный сын только что отправился навстречу смерти – туда, откуда не вернулся еще ни один экипаж. Весь документ цитировать смысла не имеет, я оставлю небольшие выдержки из него, немного дополненные мной, чтобы проиллюстрировать, как на острове, в обстановке информационного голода, когда любое сборище могло стать событием, представляли себе судебное разбирательство. Отмечу, что конкретно этот процесс не был типичным и переломил давнюю традицию определять вердикт загодя, а все остальное выстраивать ради декорации. Судья был готов повернуть исход дела туда, куда будет угодно публике, но предпочтения этой самой публики тоже не стояли на месте.

Первым Судья допрашивал Альваро и, конечно, вопросы касались бегства Орландо.

– Я сразу сказал ему, что это самоубийство и никак иначе. По крайней мере, я такого путешествия не выдержу, – Альваро честно рассказывал о том, почему не оказался в лодке.

– Кто еще присутствовал при этом разговоре? – Судья, который и допросов-то настоящих не вел, играл в телевизионную драму.

– Только я да Орландо… кого на такой разговор позовешь?

– Почему вы не сообщили об этом военным?

– Потому что Орландо – муж моей дочери.

– Что ж, благодаря вам, в ближайшее время она станет вдовой, если еще не стала, – резюмировал Судья.

Чепмен, который недоумевал, отчего суд начался с истории бегства Орландо, а не с убийства Грэма, импровизировал на ходу.

– Мы были вынуждены в этом участвовать… Нейтан вот отказался, и Орландо убил его. Представляете, что он мог бы сделать с Ди. Да и со мной тоже.

Ди на допросе вела себя сдержанно. У нее не осталось сил для переживаний, хоть она и не сводила глаз с Чепмена, сидящего на лавке.

– Мы знали, что Данита с Пуном, и что Пун работает на военных. Орландо сказал им не доверять.

– Может быть, Чепмен и убил Грэма, чтобы вы вдвоем сумели уйти к лодке. Не мог же Грэм просто так отпустить свою жену? – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес Судья.

Ди этот вопрос ошарашил – она и не предполагала, что между этими двумя событиями так легко просматривались причинно-следственные связи:

– Нет, что вы… мы просто думали уйти… утром.

– То есть Чепмен, который, я не сомневаюсь, в вас влюблен, сидел бы и слушал как вы, простите, сношаетесь с Грэмом, а потом бы вы уплыли? Но ведь по времени не совпадает – Орландо уплыл раньше, – рассуждал Судья.

– Господин Судья, тогда мне было бы проще выйти замуж за Чепмена.

– Что правда, то правда, – Судья несколько потупился, поняв, что его версия имеет существенный изъян, и все это неловко выглядит в глазах островной элиты. – Что ж, вернемся к этому позже…

Судья задавал вопросы вразнобой, дергая то одного, то другого свидетеля без видимого порядка. Производство дела давалось ему нелегко, но, стараясь сложить все кусочки пазла, он кое-как нащупывал нужные нити, и постепенно пресловутая картина вырисовывалась. Выходило, что все, кроме Пуна и Даниты, знали о побеге. Решились на него только Ди, Чепмен, Лон и Орландо; отчего-то к ним в компанию добавились Ченс, проститутка Люси и рядовой Робертс. Споткнулась эта гармоничная, как кажется, история, о показания Пуна.

– Он хотел затащить меня в лодку, но я взмолился – я же думал, мы друзья, и он забрал только Робертса, – на своем корявом английском излагал азиат.

– И все это Орландо совершил в одиночку? – не верил Судья.

– Он атаковал неожиданно, мы не были готовы.

– Проститутку он зачем похитил? Зачем взял Робертса? Зачем забрал Ченса?

– Не знаю. Наверное, чтоб грести, а потом… съесть? Меня он есть не станет, – пытался, уже будто бы вместе с Судьей, понять Пун.

– Будем надеяться, что море заберет их раньше, чем это случится, – Судья сочувственно глянул на Франклина.

В допрос Эммы, который обещал быть формальным, вклинился Крюгер. Эмма, стоящая в красивом платье перед Судьей, даже рта открыть не успела.

– После бала Эмма всю ночь была со мной. Не вижу смысла в этом допросе, – громогласно заявил глава клана мусорщиков, нависая над Джулиусом, сидящим по левую руку от него.

– Что ж… ну, действительно, Эмма вышла замуж… если намерения убежать и были…

– Не было! В нашу первую брачную ночь мы, как все молодожены, понимаете?.. – Крюгер опять не дал ответить супруге.

– Ладно, – молвил Судья, согласившись с Крюгером в напрасности этого допроса, – вы свободны.

– Но мне есть, что сказать! – Эмма решила сама взять слово, и даже заскучавшие зрители навострили уши. – Я уже была замужем, ваша честь. Я прошу о разводе.

Крюгер сел, тяжело выдохнув, и задел Джулиуса, который отдернул плечо, чтобы Крюгер на него не опирался.

– Эмма, вы сами выбрали себе супруга, верно?

– Верно. Но я не люблю его.

– Знаете, это предмет отдельного разбирательства, мне кажется, мы сегодня собрались совсем по другому поводу. Вы понимаете, что с разводом вас отправят в бордель, да? Тогда постарайтесь наладить отношения. Прошу вас, – Судья указал ей на дверь.

Эмма попятилась к дверям, подчиняясь жесту Судьи.

Хоть Судья и предполагал, что Лон отправился вместе с Орландо, но отчего-то никто этого не подтвердил. Ни одно свидетельство на то не указывало.

– Лон. Может, вы знаете, где он? – Судья задал Даните свой традиционный уже вопрос.

– Я… нет, нет.

– Надо же! И никто не знает! Даже заговорщики не знают!

Данита стала заметно тяжело дышать – бедная девочка не умела скрывать эмоций.

– Что с вами?

– Ничего. Я волнуюсь, я первый раз на суде.

– Свободны. Ну что ж. Будем считать, что Лон – на лодке. Во всяком случае, если не на лодке, он найдется.

Судья объявил перерыв на полчаса, чтобы все могли пообедать. Сам он отправился в свой кабинет, где лег и привычным движением подозвал прислужника, который, хорошо зная своего господина, принялся массировать ему ноги.

– Понежнее, мой мальчик, – пробормотал Судья и отключился, но поспать ему не удалось. Без стука и предупреждения зашел Зилу.

– Вы хотите оставить мальчишку?

– Оставить в живых? Посмотрим. А разве он виновен?

– У него кровь на руках.

– Зилу, мы же оба знаем, что убийства начались задолго до того, как этот студентик вообще ступил на наш берег.

– А если это совпадение?

– Зилу, ты хочешь крови только потому, что у тебя из-под носа увели лодку. Ты в бешенстве и имеешь на это право. Но если мы казним мальчишку, а убийства продолжатся, люди не потерпят.

– И что они сделают?

– Они нам головы оторвут. И если ты думаешь, что твое оружие нас спасет, то ошибаешься.

– Судья, вы напрасно решили поиграть в гуманизм.

– Зилу, я не играю. Послушаем его, и я посмотрю на реакцию хотя бы глав кланов. И не смей давить на них, я же все равно узнаю. А теперь оставь меня, а? Хочу отдохнуть, все это выматывает.

Впрочем, после ухода Зилу, несмотря на все старания чуткого Прислужника, который оценил настроение патрона и даже открыл последний пузырек специального массажного крема, применяемого в исключительных случаях: когда Судье надо было успокоить расшатанные нервы, или тот расслабиться не сумел. Он думал о мальчишке – что, может, и придется его казнить. Судья сердито брыкнулся: «Что ж ты щиплешься!», хоть Прислужник ничего и не защепил, а теперь устало опустил руки от неспособности помочь своему господину. Судья встал и так быстро, как только мог, направился к комнате, где был заперт, под охраной Фостера, Чепмен.

– Пусти! – тем же тоном, что и с Прислужником, Судья обратился к полковнику.

– Сэр… – Фостер открыл дверь и вошел вместе с Судьей.

– Я хотел бы сам допросить его.

– Сэр, но вы безоружны.

– Ничего со мной не случится. Он тоже не до зубов вооружен.

Фостер вышел, закрыл дверь и, конечно, прильнул ухом к замочной скважине. Судья, который не питал никаких иллюзий по поводу того, что у дверей легко отрастают уши, и разумнее было бы приглушить голос, сел на лавку рядом с Чепменом и проговорил громко и отчётливо:

– Ну что, мерзавец, тебя ожидает казнь! – Чепмен, до прихода Судьи дремавший, все пытался понять, что же происходит и почему заседание из зала суда переместилось в камеру, а Судья – уже тише, шепотом почти, добавил: – Нас подслушивают. Мне надо тебе помочь, давай придумаем, как это сделать.

Дальнейший сумбурный и скорый разговор перемежался громкими репликами, призванными убедить Фостера в том, что Судья крайне жесток с Чепменом.

В зал заседаний Чепмен и Судья пришли уже готовыми разыграть свой спектакль.

– В отсутствие адвоката или вообще хоть какого-то защитника, я требую, чтобы я мог сам представлять свои интересы, – не вполне уверенно, вглядываясь в лицо Судьи и еще не доверяя ему окончательно, продекларировал Чепмен.

– Вы уже это делаете.

– Тогда защита вызывает свидетеля.

Судья выдержал театральную паузу, которая была более чем уместна, ибо главы кланов и прочие зрители невольно затаили дыхание, предчувствуя сюжетный поворот.

– Кого? И – зачем? – спросил Судья.

– Этого человека, – Чепмен указал на Нильса, соседа Грэма.

– Прошу вас, Нильс, встаньте.

Нильс поднялся с лавки, на которой сидел вместе с друзьями Грэма.

– Задавайте вопрос, – велел Чепмену Судья.

– Нильс, вы первым прибежали в дом Грэма, первым, после меня… Вы подбежали к Диане. Скажите, какой она была? Как себя вела?

– Ну… она была… вялой.

– Верно ли будет сказать, что и сонной?

– Да, похоже на то.

– Это не кажется вам странным?

– Сейчас кажется. Такое вокруг – кровь, Грэм лежит, ты в крови… да, это странно.

– Скажите, Нильс, а чем пахло в комнате?

– Я понял, на что вы намекаете. Да, был какой-то необычный запах, но я не знаю, что это.

– Чепмен, к чему вы клоните? – спросил Судья.

– Я уверен, что Ди усыпили каким-то препаратом. Версия же господина Зилу – тут невсе могут ее знать – его версия состоит в том, что я убил Грэма, чтобы сбежать с Ди. Но зачем, скажите, мне ее тогда усыплять? Она хрупкая девушка, и все же я не настолько силен, чтобы пронести ее на себе через весь остров.

– А если она притворилась? – допытывался Судья.

– Да разве могла бы она так искусно притворяться, когда вокруг такое? Да и зачем притворяться? И самое важное – запах.

– Ну, состояние Ди может объясниться алкогольным опьянением, шоком, – неохотно сопротивлялся судья.

– Прошу прощения! Я хотел бы сделать заявление! – внезапно вмешался Холгер, глава клана врачей.

Трагическую историю Холгера знали все: с год назад его дочь, единственный близкий человек после смерти жены, вышла замуж. Ее похитили на следующий день после свадьбы – убийца умудрился без единого звука забрать юную Монику из дома, вечером, а через пару дней ее тело нашли на берегу, обезображенным. Осмотр проводил сам Холгер, который пришел к выводу, что перед тем, как убить, девушку насиловали. Холгер был одним из тех, кто и представлял угрозу для Судьи – этот был способен возглавить крестовый поход за правду о серийном убийце; именно к нему и сумел удачно подвести дело Чепмен. Судья разыграл партию как по нотам, и план его был прост и изящен: направить гнев Холгера в продуктивное русло, хотя бы создать видимость работы и движения к разгадке тайны убийцы. Поэтому в зале заседаний Судья предложил провести эксперимент – опознание Нильсом запаха. Холгеру удалось быстро организовать пять пробирок с разными веществами, которые были выставлены на стол. Внутри каждой – жидкости от мутной белесой до бурой. Нильс принялся по очереди нюхать пробирки, наученный Холгером, как правильно это делать – рукой подмахивая воздух над пробиркой к себе. Над третьей пробиркой Нильс остановился:

– Это оно. Это точно оно, только концентрированное. Аж голова кружится.

– Уверены? Пожалуйста, проверьте остальные, – настоял Судья.

Нильс быстро обнюхал оставшиеся и утвердительно кивнул – точно третья.

– Это хлороформ, – подвел итог Холгер.

Главы кланов переглядывались, перешептывались – Судье стало ясно, что спектакль, разыгранный им, они приняли, и никто не встанет на сторону Зилу.

– Рискну предположить, что доступ к этому веществу на острове есть далеко не у всех, – Чепмен всмотрелся в лица островной «знати».

– Когда это вы из подозреваемого превратились в следователя? – пророкотал Зилу.

– Я изучал криминалистику в университете – вы же знаете, и поскольку, думаю, сомнений в моей невиновности уже не должно оставаться, я могу помочь найти убийцу.

Зилу зло посмотрел на Судью.

– Предложение принимается судом. Зилу, организуйте расследование, это по вашей части – согласился Судья.

– А что с угоном шлюпки? – спросил Зилу больше, чтобы ужалить Судью, чем чтобы добиться результата.

– Орландо признается виновным и приговаривается к казни. Если объявится – приведем приговор в исполнение на площади.

* * *

После допроса Эмма вышла и села на выступ вроде бордюра у канализационной канавки. Ее начинала охватывать паника. Ей некуда было деться от Крюгера – она знала, что он найдет ее повсюду на острове. Никто ее не защитит, не прикроет, никто не накажет его, зверя, который теперь будет издеваться над ней еще кровожаднее. Нет, с ним договориться не получится. Эмма приближалась к мысли о самоубийстве, но то ли ей не хватало решимости, то ли она была во власти слишком сильных эмоций – поэтому не смогла сосредоточиться и придумать какой-нибудь посильный способ, хотя другой женщине на ее месте хватило бы и меньшего: потерять ребенка и мужа, остаться в полном одиночестве, а единственный человек рядом – насильник, от которого уйти можно только в бордель – и все это произошло со скоростью света. Эмма встала и побрела по улице, не слыша, как ее зовет Альваро, увидевший ее в прогал узкого прохода с соседнего переулка. Альваро не стал ее догонять – сам отвлекся на разговор с Данитой, к которому мы еще обратимся.

Эмма в полубреду оказалась на том самом месте, куда причалила лодка с пассажирами Линкольна. Где-то там, в пучине вод, лежит корабль, а на нем все так же, верно, покоится контейнер, вместилище ужаса, где навсегда похоронены последние счастливые воспоминания о Мими. Эмме захотелось ощутить себя беременной – чтобы вновь под сердцем возникла маленькая жизнь, чтобы почувствовать, как ножки внезапно толкают живот, иногда – нещадно и даже больно, но всегда – радостно. И как только сознание Эммы вполне увлеклось мыслями о НОВОЙ жизни, сверкнувшее перед глазами личико Мими все перечеркнуло: как же подло думать о НОВОМ, когда только что погибла ее малышка, а она предается мыслям о ее ЗАМЕНЕ, какая же она поганая мать. И не уберегла свою девочку, и любого следующего – не убережет, и этот остров ей – только как наказание за то, что она слишком рано оторвала Мими от груди, и та кричала, требовала, отказывалась от смеси, а потом заболела. И поделом ей, Эмме, все это! И Крюгер, в котором она ночью узнала зверя – это еще малая доля тех мучений, которые Эмма должна испытать, чтоб хоть немного искупить вину. Такие чудовищные мысли роились в ее голове, и Эмма, придя в себя, как ей показалось, понурив голову, поплелась домой, если так и можно называть контейнер-логово, контейнер-берлогу Крюгера. Хватаясь за ручку двери, Эмма успела поймать себя на мысли, что он уже тут, он ждет и сразу ее ударит.

Но Крюгер, сидевший за столом, таким же крепким, как и он сам, только поднял на нее тяжелый взгляд.

– Зачем ты меня опозорила?

– Я не хочу тебе зла. Я просто не хочу быть с тобой.

– Зачем? – повторил Крюгер, уже начиная злиться.

– Сам все понимаешь.

– Пойдешь в бордель?

– Нет.

– Так что же будем делать? Ты либо моя жена, либо бордель, таков порядок. Если не бордель – значит, жена. Так?

– Выходит, что так.

– А мне каково с женой, которая начала семейную жизнь с лицемерия?

– Крюгер! Ты же жил на большой земле, ты же все понимаешь, тут какой-то цирк, нелепый спектакль.

– Э-э-э, нет, Эмма. Тут жен берут, чтобы жить с ними, как с женами.

– Я пока не готова.

– А ты и не собиралась готовиться. Ты думала обмануть и сбежать. И, конечно, ты для этого выбрала меня – единственного человека, который пытался что-то для тебя сделать. Ведь я потому и попался, скажи? Показался тебе слишком хорошим? Мягким?

– Просто тебя я хотя бы знаю.

– Ты, наверное, ждешь, что я сейчас изобью тебя или изнасилую, или еще что? Ждешь возмездия? Боишься. Как иначе. Но я тебя не трону. Ешь, – Крюгер указал на вареную рыбу на тарелке, – я дам тебе время. До вечера. Реши, бордель или я. Потому что это – остров Немо. Здесь рыба просто так никому не достается.

Крюгер встал и направился к двери.

– Я на сортировку. Буду вечером.

Дверь захлопнулась. Эмма, испытывая стыд, ощутила, как запах рыбы щекочет ноздри. Пальцами она принялась выковыривать мясо между острых косточек, но уже после первой пробы перестала стесняться и принялась жадно заглатывать куски, то ли высасывая, то ли стягивая зубами мясо. Она и не заметила, как всего за три минуты умяла довольно большую рыбину, водоросли и островной хлеб, лежавший там же, на тарелке. Эмма присела на кровать – ей предстояло хорошенько обдумать, что же сказать Крюгеру вечером, ведь «жить с женой» означало одно: быть его сексуальной рабыней. Впрочем, бордель означал то же самое. Тупиковая, по сути, история. На этом промежуточном итоге Эмма отключилась.

* * *

Следственная группа в необычном для острова составе: Фостер, Холгер и Чепмен, без промедления приступила к расследованию, как того и хотел Судья. Все вместе они отправились на место преступления, в контейнер Грэма. По пути туда Чепмен оглядывался, выискивая глазами Ди.

– Нам понадобятся Нильс и Диана, чтобы опросить их на месте, – обратился он к Фостеру, и тот распорядился, чтобы солдаты привели обоих. Чепмен вслушался в команду, отдаваемую Фостером, но не услышал в ней ключевого для себя – места, где находится Ди.

Придя в контейнер, Чепмен настоял на том, чтобы первым делом опросить Ди. Это – нормальная практика: сначала нужно получить максимум информации от главного свидетеля, тем более что Ди – не только свидетель, но и потенциальная мишень преступника. Внутри контейнера мало что поменялось: кровь Грэма была повсюду, будто ее расплескивали ведрами с целью залить как можно большую площадь. Стул и кресло в передней комнате так и лежали перевернутыми. Занавеска на окне в спальне висела наполовину сорванной. Пустые бутылки из-под спиртного валялись прямо на полу, одна из них – разбита. Холгер стоял у порога, в ожидании Ди и Нильса.

– Расскажите мне, как погибла ваша дочь, – обратился к нему Чепмен.

Врач отвел взгляд, то ли освежая в голове болезненные воспоминания, то ли выбирая, с какой стороны к ним лучше подступиться.

– Она даже не закричала, не звала на помощь. Он каким-то образом, еще вечером, когда вокруг было полно людей, выкрал ее. Никто не знает, как это случилось – ни единого свидетеля. Одно могу сказать – она умирала долго и мучительно, – Холгер вздохнул, вытесняя личное, оставляя профессиональное, – множественные гематомы, странгуляционные борозды на конечностях, на шее. Разрывы тканей, и не только в промежности, но и… живот. Выбиты несколько зубов, сорваны ногти… Он истязал ее, пытал. Она должна была кричать от боли, не понимаю, почему никто ничего не слышал. Возможно, убийца заткнул ей рот кляпом, или она находилась под действием каких-то препаратов. Этот садист явно отличает смертельные ранения от тех, которые просто приносят боль. Я не следователь, но я бы сказал, что он делал это не в первый раз.

Холгер зашел в контейнер, тем самым давая понять, что его рассказ окончен. Чепмен с содроганием представил описанное, ведь стоило ему тогда хоть немного замешкаться, и сейчас всем тем истязаниям, через которые прошла дочь Холгера, подвергалась бы его Диана… С другой стороны, он должен быть благодарен погибшей девушке – ведь только благодаря ее смерти, Чепмен сейчас на свободе. Все плевать хотели на то, что Чепмен невиновен – не было бы того старого убийства, и пытки, которые Зилу устроил бы Чепмену, мало чем уступали злодеяниям таинственного маньяка. Но теперь в юноше жило только одно желание – найти ублюдка. Только так он мог быть уверен, что Ди – в безопасности.

Появилась Ди, и Чепмен окончательно вошел в роль ведущего следственного эксперимента.

– Диана, покажи, пожалуйста, где был Грэм, когда вошел убийца.

– Здесь, на кровати… – указала Ди.

– Где находилась ты?

– Я… была на нем, – даже как-то виновато глядя на Чепмена, ответила девушка.

– Покажи, пожалуйста.

Ди, стараясь не смотреть на кровавые пятна, взобралась на кровать и села, будто бы под ней – чье-то тело.

– В этом положении ты отключилась? – продолжил Чепмен.

– Наверное. После этого я ничего не помню.

– Фостер, пожалуйста, подойдите к Ди сзади и зажмите ей рот.

Фостер, которому и в голову не пришло отказаться или хотя бы обсудить назначенную роль, увлеченный этим маленьким представлением, проделал все, как попросил его новоявленный следователь.

– Холгер, а вы, пожалуйста, лягте и расположите свою голову там, где приблизительно должна быть голова Грэма.

Холгер опустился на колени и неловко уложил голову на кровать.

– Холгер, вы оттуда можете разглядеть лицо Фостера?

– Нет.

– Так. И тут Диана падает. Нам неизвестно, как. У Грэма остается лишь секунда, чтобы подняться, – за рассуждениями Чепмен чуть ни наступил в кровавую лужу, а все участники композиции наблюдали за ним. – Грэм вскочил, откинув Диану в сторону, и оказался прямо напротив убийцы.

Чепмен протянул руку и коснулся Фостера.

– Смотрите – рядом со мной кровь – и справа, и слева. Это значит, что, когда Грэм стоял здесь, убийца ранил его в шею, и Грэм повел головой, расплескивая кровь, а потом – судя по подтекам, видите, на полу тоже лужи и брызги? – Грэм попер на него, но вот там – у порога, уже рухнул, поэтому там самая большая лужа.

Фостер отпустил Диану.

– Ого, – продолжил Чепмен, войдя в раж, – а здесь тоже разрыв – видите, брызги есть, а тут нет, а потом снова – на углу кровати? Туда переместился убийца, когда на него ломанулся Грэм. Кровь била фонтаном, и его, конечно, тоже окатило. Кровь осталась на нем, на одежде, а на обуви – мало. Вот это – это мои следы, это – наверное, Нильса, ага, а вот и убийцы – не такая и крупная, кстати, нога. И вот капельки, – Чепмен уже вышел в переднюю комнату, – капельки стекали с него, он ведь был даже не обрызган, а облит!

Чепмен с Фостером и Холегром вышли на улицу в попытке отыскать «капельки» или какие-нибудь остатки крови Грэма. И им это удалось – с убийцы кровь буквально струилась, поэтому целых два квартала пути за ним тянулись вполне однозначные следы. Два квартала привели героев в элитную часть города и заронили надежду, что именно здесь может обитать маньяк. Но последний обнаруженный след слегка пошатнул эту теорию: убийца оставил пятно крови на заборе, в месте, где перелезал, а чтобы попасть в район островной знати таким образом, совершенно необязательно быть его резидентом… Тем не менее троица с воодушевлением продолжила искать отметины напротив контейнеров-коттеджей, которые, в отличие от тесных клетушек рабочего класса, располагались на благородном расстоянии один от другого, но в это время начал лить сильнейший дождь. Обитатели острова тут же принялись выставлять на улицы и крыши посуду, ведра, даже перевернутые зонты – чтоб собрать воду. Дождь немедленно уничтожил любые следы крови, и Фостер впервые за проведенные на острове годы посетовал, что тучи выбрали не самое удачное время. Для большинства же такой обильный дождь – настоящее чудо, и упускать шанс было нельзя.

В это время Ди, которую под присмотром солдат оставили в окровавленном контейнере, тихо сидела в углу передней комнаты и зябла от холода. Вошел уже известный пассажирам «Линкольна» помощник Судьи – Грателли.

– Вам повезло, Диана, с этим дождем.

Грателли приказал солдатам, которые следовали за ним, поставить на улице ведра, чтоб те заполнялись водой. Затем распорядитель выложил перед Дианой щетки и моющее средство – роскошь в этом гиблом месте.

– Диана, прошу вас отдать кольцо. Это собственность администрации острова.

Ди быстро сняла обручальное колечко и вложила в ладонь Грателли.

– Поскольку вы теперь – хозяйка этого контейнера, уборка – это ваше дело. Наводите порядок. Контейнер надлежит вернуть в том же виде, в котором он находился, когда вы ступили на его порог.

– Меня что… выгонят?

– Выгонят? Зачем же. Живите пока тут, да и другого места для вас нет. После свадебного бала вы все равно переедете к мужу.

– Опять?..

– Да. Таков порядок. И когда закончите уборку, займитесь собой. Завтра утром похороны, и вы должны выглядеть подобающе.

Грателли вышел без лишних церемоний и удалился в дождь. Ди оглядела лужи крови и погрузилась в размышления. Какое-то пятно, и уютное гнездышко превратилось в место, где не хочется находиться даже минуту, не говоря уже о том, чтобы провести ночь. А ей предстояло прожить здесь неизвестно сколько… И почему-то девушка вообще не задумалась, что убираться тоже никто за нее не будет.

Фостер отвел Чепмена и Холгера к Судье – для отдельного доклада. Судья попросил Фостера выйти, затем выслушал Чепмена, и, разумеется, спросил, каков дальнейший план действий.

– Сэр, я не очень хорошо соображаю, мне бы выспаться, и поутру я представлю вам план. Сейчас я могу утверждать одно: есть смысл подозревать кого-то из руководителей кланов, их помощников и вообще тех, кто живет в «элитной» части. Это точно кто-то из верхушки.

– Но ведь забраться через забор мог и любой работяга.

– Сэр, чтобы истязать похищенную так долго, как это описал Холгер, преступнику понадобилось бы отдельное помещение, да еще и с хорошей звукоизоляцией. Нужны подручные средства и – хлороформ. Холгер подтвердит, что это вещество, судя по всему, хранится на острове всего в трех местах: в клане врачей, на складе Зилу и в неприкосновенном запасе, на вашем складе. Надо уточнить, сколько людей имеют доступ к этим хранилищам. По предварительным прикидкам Холгера – не больше двадцати.

– Так. То есть двадцать – это…

– Весь круг подозреваемых.

– Ох.

Судье стало не по себе – он понимал, что «аристократы» не позволят просто так соваться в свои дела и уж тем более в свои кладовые. Врачи – еще ладно, Холгер будет прозрачен, но склады Зилу – тут даже Судья не стал бы заикаться об обысках, о списках тех, кто туда приходил, что брал и так далее. Мелкая коррупция, прелести жизни элит всегда оставались скрытыми от обычных островитян. И должны быть скрыты и дальше.

– Что ж. Приходите утром с планом, подумаем. И – Чепмен, мне же не надо напоминать о тайне следствия. Холгер, надеюсь на ваше благоразумие, – Судья кивнул обоим и поднял руку, подзывая Прислужника.

* * *

Остров. Иногда я вспоминаю тебя как благословение, чаще – как проклятие. Из всех уцелевших и вернувшихся оттуда с таким трудом, я – один из немногих, кто остался дееспособен. То есть у меня есть работа, есть крыша над головой, есть психотерапевт, который регулярно читает эти записи и не позволяет мне останавливаться. Он даже сказал, что, может быть, это редкий случай, когда терапия открывает талант. Моя писанина кажется ему весьма достойной издания (да и сам я об этом подумывал, но не в плане изящной словесности, а только как о возможности заработать на собственных воспоминаниях и спасенных документах). О, записи. Все удивлялись, отчего же именно записи, эти писульки на полях книг и журналов, эти кондовые протоколы и описи из архивов я тащу с собой, рискуя собственной шкурой. Благодаря покойному Нейтану, который сразу смекнул, какая ценность заключена в этом островном мирке, я понял, что это всё – необходимо. Мы, современные люди, привыкли, что если не осталось видео, значит не было и события. А если телефон разрядился, мы горы свернем в поисках розетки, вместо того, чтобы сесть и… записать хотя бы пару строк так, как это бы сделали наши предки. К сожалению, большую часть документов у меня изъяли спецслужбы. Но основное я все-таки помню, и кое-какие блокноты (например, записную книжку Чепмена) я сумел спрятать и сохранил. Как знать, может, за мной и сейчас следят, и опять все заберут, включая эти самые страницы, но я все равно пишу – если уж и не ради большой литературы, то хотя бы как часть терапии.

Почему «благословение»? Как вообще язык поворачивается употребить такое слово по отношению к бесчеловечному месту? Презрение к правам женщин, запущенные дети, постоянные мысли о выживании, дрянная пища, холод, недостаток всего, к чему привык обыватель без каких-то там высоких запросов. Все это так. Но остров позволил мне открыть в себе человека, который даже в таких условиях сохраняет достаточно мужества и тепла в сердце. Нет, я не стал героем, но там я понял, что во мне есть нечто, чего я раньше не замечал. Что я больше, чем я думал. И я сумел пробудить это в себе, несмотря на то что попал на остров уже взрослым человеком, уже подающим кое-какие надежды специалистом, женатым, даже немного подуставшим. В общем, полагаю, многие из моих товарищей по несчастью, теперь уже «земляков», могут сказать о себе то же самое – что человек всегда может быть лучше, чем он есть сейчас.

* * *

Эмма проснулась от звука ливня, барабанившего по железной крыше. Капли гулко падали, создавая, благодаря рельефу металла, какую-то едва различимую песню из двух монотонных нот, и Эмме показалось, что одна из них – радостная, другая – горестная. Эмма встала, попила воды и с неожиданной ясностью поняла, что ей следует делать. В то время как Ди, сдерживая рвотные позывы, оттирала кровавые пятна, Эмма, в гораздо менее экстремальных условиях, принялась оттирать пыль и грязь с поверхностей своего жилья. Для того она без труда нашла все необходимое и довольно быстро управилась с работой. Она до блеска вычистила окна, наличие которых у Крюгера стало для Эммы настоящим открытием – до того грязными и заросшими какими-то мелкими растениями они были. Затем Эмма внимательно осмотрела вещи Крюгера и вычистила те из них, которые посчитала грязными; чистить пришлось щеткой, ни о какой стирке речь не шла, но все же расправленные и выбитые вещи смотрелись куда лучше, чем до начала процедуры. Затем она заглянула в ящики с едой – и обнаружила там хлеб, консервы и вездесущие водоросли. Соорудила из этого обед. Эмма убралась и на лестнице, ведущей ко входу в контейнер – очистила ступени от налета и разводов, и только завершив это, решила поесть.

Крюгер, пришедший уже затемно, открыл дверь и встал как вкопанный. Небольшие, «косметические» перемены были видны даже в полумраке. Эмма указала ему на тазик с водой.

– Вымой, пожалуйста, руки и лицо.

Крюгер покорно выполнил указание и сел за стол.

– Я вообще-то принес поесть…

– Давай поужинаем тем, что я приготовила, а это припасем, – рассудила Эмма и разобрала пакет, принесенный Крюгером.

Крюгер с облегчением переключился на еду – это позволило хоть немного оттянуть разговор, который Крюгер не знал, как начать. Но когда Крюгер поел, Эмма взяла все в свои руки.

– Крюгер. Я хочу, чтоб ты вымылся.

– Ну, ладно.

У Крюгера, у одного из немногих на острове, был заведен душ, пополняемый дождевой водой. Исполненный тревожного ожидания, Крюгер наскоро ополоснулся, накинул полотенце и вышел в комнату. Перед ним стояла обнаженная Эмма.

* * *

Альваро звал Эмму, шедшую в прострации по улице, но, как мы знаем, так и не дозвался. В этот момент его, наконец, заприметила Данита, которая до этого битый час носилась по городу в поисках доктора. Данита отвела бывшего хирурга в убежище под антенной, где без сознания, в лихорадке метался Лон. Альваро отметил про себя, что Лон, скорее всего, не жилец, и молиться можно разве что об упокоении его души, однако признаться Даните не смог и заключил, что с божьей помощью шансы Лона не так уж и плохи. Сам же Альваро без лаборатории и анализа крови не мог определить – то ли Лон подхватил какую-то респираторную инфекцию, что не критично, то ли из-за ранения начался худший процесс – и инфицированы были ткани или органы. Альваро призвал Даниту не думать о том, сможет ли Лон когда-нибудь ходить, это и правда было второстепенно; гораздо важнее было победить инфекцию, а в этом могли помочь лекарства, питание, теплая одежда – словом, всё то, что практически невозможно обеспечить на острове, в особенности когда ты в бегах и прячешься более-менее в норе. Этим Альваро завершил свой беглый осмотр, вдаваться в детали состояния Лона не имело смысла ввиду тяжести этого состояния. А еще Альваро торопился на берег.

Увидев сети, которые сушились на берегу, Альваро сбавил шаг и на всякий случай внимательно осмотрел каждую, стараясь отыскать вожделенных моллюсков. Но сети были пусты – оставалось надеяться только на то, что Паскаль их уже перебрал и вытащил все ценное, но Альваро все равно успел расстроиться.

– Альваро! Иди сюда! Уже четыре, и это я еще не все осмотрел! – Паскаль кричал от радости.

Альваро подошел к ведру, наполненному водой, – внутри правда – четыре черных, страшных и ядовитых моллюска.

– Живые?

– В отличном состоянии! И, будем надеяться, они смогут размножаться. Ну, мы им устроим пятизвездочный отель.

Пятизвездочным отелем для морских гадов стал большой аквариум – внутри него Паскаль что-то наколдовал с водорослями, какими-то камешками и чем-то вроде ила, который он достал с глубины. Со склада клана аграриев, конечно, в тайне, были утянуты лампы, фильтры, насос, обогреватель, термометр и прочее оборудование. Довольный океанолог утверждал, что для моллюска не найдется уголка в море, лучше этого дома. Альваро оценил оперативность и усердие Паскаля.

– Как вам все это удалось? И не погибнут ли они? – восторженно спросил врач.

– О! Как удалось? Знаете, только один человек в мире сумел найти способ держать тропическую карликовую каракатицу в неволе так, чтобы она размножалась. Никто не смог этого повторить! На наше счастье, этим человеком был я.

Но океанолог знал, что это еще не все: чтобы прихотливые головоногие не передохли, понадобится регулярный химический анализ воды на добрый десяток параметров. А лабораторный выпариватель и другой набор реактивов потребуются, чтобы очистить токсин. Все это было расписано пошагово, и Паскаль взял на себя труд добыть элементы будущего производства. На Альваро была возложена дальнейшая рыбалка: предстояло наловить мелких рачков и мальков, чтобы обеспечить моллюскам питание.

Весь оставшийся день Альваро провел на берегу бродяг, разыскивая в сетях ракообразных, и сумел набрать, как ему показалось, достаточно. С ведерком, чуть ли не вприпрыжку, он отправился в контейнер Паскаля и нашел того суетливо бегающим от большого аквариума к мелким, стоящим вдоль стены.

– Они начали есть друг друга! – констатировал Паскаль, и Альваро бросился помогать. Моллюски в аквариуме делали агрессивные выпады друг на друга.

Как только Альваро схватил второй сачок и принялся ловить моллюска, тот выпустил облако темной слизи. Паскаль подскочил к аквариуму и сачком захватил плотные чернила, достал и сцедил в кювету.

– Альваро, ты вытаскивай их, а я буду собирать чернила.

Погиб только один из гадов; остальных удалось изолировать друг от друга и после накормить. Моллюски сильно проголодались – и каждый набросился на свою порцию. В пробирке у Паскаля накопилось изрядное количество токсина. Океанолог с удовольствием рассматривал жидкость на просвет.

– Можем приступать к эксперименту?

– Этого хватит, – с радостью ответил Альваро, – а что с фильтрами и прочим?

– Все будет сегодня же.

* * *

Данита задержалась у Лона. Она ничего не могла поделать, и все же считала, что помогает хотя бы тем, что держит его голову у себя на коленях и молится. Жар не спадал, Лона лихорадило весь день, и пот лился градом. Данита поила полубессознательного Лона. Мальчишки – главным образом Энрике, бегали за водой, а после, когда пошел ливень, достали где-то ведра и поставили во дворике у антенны. С наступлением темноты Данита услышала крик: «Атас!». Кто-то из ребят, стоявших во дворе, таким образом предупредил о приходе лишнего человека. В контейнер заглянул Пун, лицо которого горело:

– Целый день тебя ищу.

– А как… ты смог найти?

– Поймал одного из твоих мальчишек. Пойдем домой.

– Я не могу… Лону плохо.

– Ты должна быть со мной, соседи спрашивают, где ты. Если они что-то заподозрят, нам обоим крышка.

– Но…

– Никаких «но», Данита. Ты попадешь в бордель, а меня расстреляют.

Данита встала, аккуратно уложила голову Лона на тряпки.

– Я приду к тебе утром, – произнесла она, хотя Лон вряд ли мог ее услышать.

Глава 2

ДЕНЬ ПОХОРОН

В день похорон Ди проснулась в кресле. Спать в кровати, на которой перерезали горло ее новоявленному мужу, она не могла. Да и в кресле уснуть получилось только под утро, когда отяжелевшие веки сами собой сомкнулись, а в голове, превращаясь в кошмары, одержимо прокручивались воспоминания той трагичной ночи. Самый страшный сон, однако, был не про убийство, а про то, как Эмма нескончаемо, до потери рассудка соскребала с пола и мебели постоянно пребывающую, лезущую из каждой щели кровь. Бедняжка с трудом боролась с позывами рвоты. Сдерживала их банальная мысль, что если Эмма не возьмет себя в руки, то убирать придется не только эту невыносимую кровь, но и содержимое собственного желудка. Ночь продлила ей эту кровавую медитацию. Проснулась Ди от стука в дверь. Тут же, не дожидаясь ответа, в контейнер уверенно зашел Грателли с упакованным в пленку платьем. Траурные наряды, как и подвенечные, выдавались всего на день. Ди со смирением, близким к отупению, натянула на себя платье, приладила на голове шляпку, которая скорее нужна была как крепление для вуали, чем сама по себе; обулась в черные полусапожки на два размера больше, чем надо, и, в сопровождении Грателли и солдат, отправилась на церемонию прощания.

На острове не было принято устраивать похороны. Рядовых покойников просто отправляли в перемолку ровно так же, как и тела пассажиров «Линкольна». Правило было продиктовано не только экономией времени и сил, но и санитарией – заводить холодильную установку для хранения тел представлялось непозволительной роскошью, а без нее покойники сразу начинали гнить, источать смрад и могли стать причиной инфекций. Хоронить в море (а больше негде) тоже было несподручно: для утопления тел требовался достаточный груз, а металл был гораздо нужнее в строительстве. И, главное, островитяне, пережившие несколько первых голодных лет, а время это было страшное, почитали за догму не пускать еду на ветер, пусть даже эта «еда» – человеческое мясо. Поэтому процедура прощания – даже для близких усопшего – часто сводилась к последнему взгляду на тело, которое уносили ровно с того места, где перестало биться сердце.

Но для знати и выдающихся островитян все-таки устраивались полноценные панихиды. Грэм, как один из лучших футболистов, был любимчиком публики, и на следующее после разбирательства утро Судья принял решение организовать похороны так, чтобы попрощаться с чемпионом могли все желающие. Грэм был удостоен величайших из возможных почестей: его лицо загримировали, тело нарядили в элегантный, лишь немного потертый, классический костюм-тройку, с рубашкой. Покойника разместили в многоразовом гробу, который для таких случаев специально отлили из твердого пластика в мастерской. Ящик задумывался универсальным, подходящим под усопшего любых габаритов, и «маленькие» тела в нем смотрелись диковинно – будто им для чего-то оставили много места.

Гроб с Грэмом выставили на центральной площади, где еще недавно футболист забивал голы, где угрожал Чепмену, где женился на Ди. Подходить к телу не разрешалось, Судья опасался непредвиденных реакций, но можно было смотреть на покойного с трибун. Привилегированным жителям дозволялось выразить свои соболезнования лично вдове, то есть Диане, которая стояла чуть в стороне от гроба. И они подходили, почтительно выдерживая дистанцию друг с другом, но не с Ди. Мужчины норовили чуть ли ни прижаться к девушке, поцеловать ручку, приобнять. Ди с ужасом осознала, что похороны плавно перетекают в очередную свадебную вакханалию, а сама Ди, несмотря на истерзанное тело мужа на расстоянии вытянутой руки, – воспринимается куском мяса. Некоторые из «скорбящих» не удостаивали Грэма даже дежурного упоминания, зато рассуждали о будущем бале невест. Не хватало только таймера, регламентирующего эти монологи… Когда подошел черед Эммы, Ди, отрешившись уже от всего, не сразу расслышала и поняла ее:

– Какая дикость. Господи, какая же дикость. Куда мы с тобой попали, – вполголоса проговорила накрашенная и тоже наряженная в настоящее тканое платье, Эмма.

Ди оглядела ее.

– Эмма, Эмма… на тебе платье… Вэлери… помнишь, той, которую убили за СПИД.

Эмма отшатнулась от Дианы; действительно, это платье казалось ей знакомым… но она и подумать не могла, что Крюгер принес ей вещи покойницы.

– О господи. Точно.

Эмма развернулась и заторопилась к выходу с площади, но ускользнуть ей не удалось – ее ловко взяла под руку и мгновенно, танцевальным движением, развернула к себе Мариэлла.

– Милочка. Приходите вечером ко мне, у нас что-то вроде женского клуба. Делаем маникюр, обсуждаем новости. Познакомитесь со всеми, – Мариэлла, как настоящий лидер, сразу решила взять Эмму в оборот, – приходите, приходите. Вы же не против, Крюгер? Не боитесь наших дамских разговоров?

Крюгер уже успел подойти, и Мариэлла задала вопрос, как это делают, чтоб обозначить чье-то присутствие.

– Мариэлла, Эмма еще не вполне привыкла к острову… ко мне…

– А мы над этим как раз и поработаем. Эмма, ничего не стесняйтесь, у нас принято общаться искренне, но не обязательно – откровенно. Крюгер, полагаю, вас к нам проводит.

– Спасибо, – сухо проговорила Эмма, – Крюгер, нам надо домой.

– Подожди, сейчас Судья скажет слово.

Судья как раз встал около Ди с усилителем звука в руках.

– Сожалею, что мы не можем проститься с Грэмом, как это принято на большой земле. Память о нем навеки останется в наших сердцах, потому что он был отличным футболистом, был краской в нашей серой жизни. Он был открытым и сильным, был хорошим примером для ребятишек. Мы все возмущены тем, что произошло. И у меня нет никаких сомнений в том, что убийца скоро будет пойман и казнен! Для этого мы привлекли к расследованию Чепмена, он – профессиональный криминалист, прибывший к нам на «Линкольне». Подвижки у дела уже есть, но в интересах следствия разглашать я ничего не буду, – Судья обратил свое лицо и мегафон к Грэму. – Дружище, ты будешь отомщен!

Диане на ум пришла странная мысль о том, как это дико выглядит со стороны: человек с мегафоном практически орет в лицо покойнику, и это считается актом скорби.

Грателли подал Судье маленький мешочек. Судья шагнул к гробу, и, высоко подняв мешочек над над грудью Грэма, высыпал из него землю. Грателли, стоящий рядом, поднес ко рту Судьи мегафон.

– Покойся с миром, друг наш! Скорбим, что ты не обретешь большую землю вместе с нами.

Восемь мусорщиков по сигналу Грателли подошли ко гробу и подняли его. Зазвучала незнакомая Диане музыка, какой-то католический гимн, и носильщики понесли тело по улице в сторону клана аграриев.

* * *

Лон стонал всю ночь. Он тяжело бредил, постоянно хотел пить. Девочка Айви и Энрике, которые остались при нем и уснули в обнимку рядом со своим кумиром, всякий раз пробуждались, подавали Лону напиться и не забыли дать ему лекарства, добытые Данитой по предписанию Альваро. Под утро пришел неловкий долговязый мальчик, четырнадцатилетка – Квинтус, и разбудил детей.

– Папка сказал, у Грэма горло перерезано вот так, дырка толщиной с палец.

– Ого! Это ему месть великого Седана, – с придыханием проговорил Энрике.

– Какая месть? Это же военные его побили! – Айви упрекнула друга в нелогичности.

– Все равно. Грэм был плохой! Это Седан! – заявил Энрике.

– Кто такой… Седан? – прошептал очнувшийся Лон.

– О-о-о! Вы проснулись! – обрадовалась Айви.

– Седан – это великий футболист.

– А! Зидан! – Лон попытался рассмеяться, но из рта вырвалось лишь хрипение, – А что стряслось с Грэмом?

Дети наперебой начали рассказывать о последнем дне, который Лон вынужденно выпустил из своей жизни. Спортсмен терпеливо выслушал новости, потратив на это все с трудом собранные силы, и, уже отключаясь, на выдохе спросил: «Где Данита?».

* * *

Паскаль и Альваро вываривали, выпаривали и собирали конденсат чернил моллюска, смешивали с реактивами и разделяли токсин на компоненты. По расчетам Альваро, они сумели получить с десяток доз, теперь предстояло проверить, насколько снадобье сгодится как обезболивающее средство.

– Ну что, нам нужны подопытные, – подытожил Паскаль.

– Кого ты имеешь в виду?

– Конечно, бродяг.

– Ну уж нет, я едва спас от верной смерти нескольких, как мне теперь их травить? – отказался Альваро.

– А что ты предлагаешь?

– Предлагаю поставить эксперимент на мне, как же иначе?

– Это излишнее благородство. Если мы потеряем тебя…

– Не потеряем. Начнем с половины дозы и посмотрим, как это сработает.

Альваро приблизился к столу, на котором были разложены инструменты и готовые пробирки с разными вариациями токсина.

– Прямо сейчас? – удивился Паскаль.

– А чего нам ждать? Я приму, а ты каждые десять минут записывай пульс, тыкай меня иглой в руку, лучше в здоровую, на сантиметр, сильно, не бойся. И записывай – как я реагирую – дергаюсь, вскрикиваю или нет.

Альваро поднес пробирку к губам и выпил.

– Ну как? – с ожиданием спросил Паскаль.

– Пока ничего не чувствую, – как только Альваро произнес это, он ощутил легкую дрожь, прошедшую, словно ветерок по полю, через все его тело.

Альваро встал, вышел из контейнера и увидел невероятной красоты рассвет. Лучи солнца как будто просачивались сквозь мощные тучи не только напрямую, но огибали их; свет бил сразу с многих сторон, заливал берег острова, хотя небо было затянуто. Альваро прошел с полсотни метров и внезапно почувствовал, что идет уже не по пластиковой поверхности, а по песку. Он опустил голову, осмотрел свои ноги, пошевелил пальцами, провел по песку всей ступней и ощутил тепло. Обернувшись, Альваро не обнаружил контейнеров, а увидел только ровный ряд пальм, растущих вдоль длинного, необозримого пляжа, на котором и находится доктор. Ему захотелось бежать – и он опрометью бросился вдоль линии воды. Чистая радость бега, свежий воздух и бесконечное пространство, бесконечная жизнь впереди, кровь – наполовину из эндорфина, наполовину из кислорода, и мужчина средних лет на бегу превратился в мальчишку. Впереди, в мареве тяжелого горячего воздуха, показались две фигуры, поначалу едва различимых. Альваро припустил еще быстрее, к своему удивлению, обнаружив в себе силы ускориться. Ему сделалось страшно интересно – что же это за фигуры. Альваро все бежал и бежал, но фигуры почему-то не становились ближе, и тем занятнее представлялся вопрос – кто же они и почему оказались в этом райском уголке вместе с ним? Доктор остановился, хотя в отдыхе не нуждался – можно было бежать вечность, так свежи и легки были ноги, так свободно дышалось. Он понял, что рука совсем не болит и даже не должна болеть, и если и болело что-то когда-то, то все это теперь ушло, и ушло совсем и навсегда. Альваро расхохотался самым жизнерадостным смехом и хохотал долго и упоенно. Но что же фигуры? Они приближались сами, и Альваро решил дождаться их, поняв, что все работает именно так – покуда стоишь на месте, все, что тебе хочется, придет само. Он нашел погнувшуюся от ветра пальму, нависшую над ручьем, и сел, болтая ногами. В ручье отражалось его веселое лицо с неглубокими красивыми морщинами у глаз – он любил эти морщины, и супруга тоже их любила. Альваро оторвался от отражения и взглянул на пляж. Две фигуры уже стали различимы… юноша и девушка, Орландо и Ева, шагали к нему, приветливо махая руками. Альваро не удержался и бросился навстречу, повалив обоих на песок.

– Папа! Знакомься, это мой муж, Орландо.

– Да знаю, знаю!

– Какие же мы идиоты, что не дождались тебя. Но я слишком люблю его, чтобы ждать.

– Плевать! Все хорошо!

– Папа, он научил меня кататься на серфинге! И тебя научит!

– Пойдем, пойдем! – закричал Альваро, схватил обоих за руки и потащил за собой, в свой бесконечный бег. Но обернувшись, не увидел их. В этот момент небо потемнело, сгустилось, солнце пропало совсем и горизонт начал осыпаться, как старая штукатурка, а за ней показалась текстура контейнера.

Альваро открыл глаза. Паскаль тревожно щупал его пульс.

– Долго?

– Четыре часа.

– Ого. А как реакция?

– Последние полчаса был отклик на боль – и сейчас ты проснулся, когда я ткнул иглой.

– Очень хороший результат. Думаю, можно полную дозу, как я рассчитывал. Я двигался?

– Лежал плашмя, свалился кулем на пол и лежал.

– Отлично. Вообще без двигательной активности?

– Вообще.

– Значит, все верно сделали.

– Что теперь?

– Дай-ка посмотреть график пульса.

Паскаль протянул листок. Альваро внимательно просмотрел все отметки.

– Больше 85 не поднимался? Да это сказка какая-то. Попробуем использовать в медицинских целях. Пойдешь со мной к врачам?

– Они все у нас отберут. Отберут лабораторию, заломят сумасшедшую цену и тебя же заставят платить! Это – крупнейшее открытие в истории острова, и его нельзя отдавать НИКОМУ, – возразил Паскаль.

– Пойдем к Судье?

– Я же сказал – никому.

– Так что же нам остается?

– Будем продавать сами и хранить все в секрете, сколько возможно.

– Я – не наркоторговец.

– А кто ты?

– Хирург!

– И что? Помогли тебе в клане? Дали тебе работу? Дали тебе помогать людям? И не дадут! Потому что им плевать, им нужна их жалкая власть и ничтожные подачки, которые они распределяют между собой.

Альваро отрезвлялся с каждой фразой Паскаля и готовился к нужному, хоть, как ему казалось прежде, аморальному выбору.

– Но кому же мы будем продавать? Всем? Как яблоки на базаре?

– А ты можешь себе представить, чтоб мы могли иначе?

Паскаль убедил Альваро не привлекать клан врачей и самостоятельно подготовить «препарат» (называть его наркотиком Альваро отказывался) к рынку. Для этого предстояло провести дополнительные тесты. Хирург настоял, что испытания вещества на одном человеке – на нем самом – это еще не показатель отсутствия побочных эффектов у других пациентов. Проверить препарат было решено на бродягах. На этот раз Альваро не стал протестовать, ведь безопасная дозировка уже рассчитана, токсин может вызвать индивидуальную реакцию, но точно не является ядом. И вновь – нужно было сделать все под наблюдением – с фиксацией пульса и реакции на боль каждого испытуемого.

Конечно, бедолаги доверяли доктору – все-таки некоторых из них он спас от верной смерти. Но потреблять неизвестную жижу никто не горел желанием. Паскалю пришлось раскошелиться и заплатить по паре чипсов каждому добровольцу. Всего им требовался десяток таких «помощников», и в течение двух часов удалось сангажировать это количество.

* * *

Кабинет Мариэллы был выкрашен глянцевой белой краской. Колоссальная разница – между синим металлическим, уже местами покрытым ржавчиной контейнером снаружи и светлым интерьером, точно модная гостиная в только отстроенном жилом комплексе где-нибудь на средиземноморском берегу. В передней на стенах висели картины, и Эмме показалось, что они даже подобраны одна к другой по стилю: вот минималистичный пейзаж светлого южного города – по ровной сетке кварталов да по торчащим шпилям собора Саграда Фамилия угадывается Барселона. Вот – портрет в полный рост: девушка в ярко-красном купальнике читает книжку, лежа на шезлонге. Рядом – натюрморт: корзина с фруктами и парой бутылок вина, и еще один пейзаж – вертикальный, водопад в роще каких-то широколиственных деревьев с кронами, сквозь которые не пробивается солнце, и под плотными сводами не растет и травинки. Эмму никто не встретил, и, осмотревшись, она прошла в следующую комнату, где стояли два дивана друг против друга и между ними журнальный столик с заброшенными гадальными картами; Эмме пришлось углубиться дальше, и она оказалась в подобии столовой – широкий стол занимал почти все пространство; его окружали разномастные, но тоже, будто выдержанные в одном духе, выкрашенные в приятный желтый цвет стулья. Эмма прошла еще дальше – и это уже был следующий контейнер, который представлял собой одно неделимое пространство вроде гостиной – вдоль стен стояли буфеты, книжный шкаф, стеллажи с какими-то побрякушками: статуэтками, камнями, рамочками и небольшими картинами, а сама комната была заполнена креслами, всего около десятка. Пять из них были заняты женщинами, а на большом белом развалилась, вытянув ноги на подставку, сама Мариэлла. Ей красила ногти молодая девица; прочие гостьи Мариэллы, в том числе чернокожая красавица, на которую обратила внимание Эмма, отмачивали ногти рук и ног в тазиках.

– Привет, солнце! Девочки, это Эмма, но вы все, конечно, ее запомнили.

«Девочки» от 30 до 50 с лишним лет дружно закивали и прощебетали, что да, Эмму не только запомнили, но даже как-то успели зачислить в список своих подруг. Все поочередно представились, но Эмма не сумела удержать в памяти ни одного имени. Новенькую тут же усадили в одно из свободных кресел, и Мариэлла потребовала сделать ей маникюр и педикюр.

– Шеллака осталось меньше, чем на раз, – отметила мастерица.

– Девочки, подайте телефон, – отреагировала темнокожая, и, пока Мариэлла тянулась за трубкой, спросила, – как он называется.

– Чайна Глэйз, белый.

– Милый! Пришли кого-нибудь на плантацию, пусть принесет шеллак. Запиши, белый Чайна Глэйз… так открой новый контейнер! Нет, именно Чайна Глэйз, другой не подойдет. Спасибо, тигр, – темнокожая повесила трубку и обратилась к товаркам: – Сейчас принесут.

– Еще бы, раз тигр обещал, – уколола темнокожую Мариэлла и разъяснила уже Эмме: – Знаешь, кто муж Таллулы? Страшный генерал Зилу, который сейчас сам пойдет на склад – я уверена, искать шеллак. И найдет Чайна Глэйз. И Крюгера тоже можно приручить, деточка. Не думай, что тебе одной тяжело, мы тут все привыкали и шлифовали этих горе-мужиков, что нам достались. Крюгер твой, конечно, тот еще фрукт, но раз уж человек был священником, то с ним можно иметь дело.

Эмма едва скрыла удивление, и это не осталось незамеченным от Мариэллы.

– Правда… Вам, деточка, придется разрешить непростое противоречие, – сочувственно обратилась она к Эмме, сверля ее глазами.

– Всем на острове непросто… – поторопилась ответить Эмма, словно не хотела слышать продолжение. Но Мариэлла продолжила:

– Да, но вы… потеряли семью в считанные дни, вам бы хоть немного покоя. Но это именно то, чего от Крюгера вы не дождетесь.

– О чем вы?

– Есть мнение, что Крюгер убил вашу предшественницу.

У Эммы перехватило дыхание – будто ей с размаху носком сапога врезали под дых. Вошел Зилу. Он принес шеллак.

* * *

Пуна Купалонга всерьез тревожила реакция соседей на отсутствие Даниты. В обычном мире даже у домохозяйки может найтись множество поводов не сидеть дома сутками. На острове же это казалось подозрительным и грозило катастрофическими последствиями. Пун всей душой желал, чтобы Лон поскорее умер, чтоб он не перенес инфекции и травмы. Отсутствие условий для лечения позволяло полагать, что на 99 % так оно в итоге и выйдет, поэтому Пун не видел причин не приблизить этот процесс. Все упиралось в способ: при сестре этого не сделаешь, к тому же футболиста постоянно опекали дети, так что без свидетелей было никак не обойтись. Но с каждым днем ожидания того, что ситуация разрешится сама собой, риски разоблачения возрастали. С еще большим ужасом Купалонг представлял себе воплощение в жизнь оставшегося процента. Если Лон выздоровеет, его связь с Данитой точно как-то да проявит себя, и тогда пиши пропало: сестру в бордель, Пуна – на плаху, а калека Лон окажется на берегу бродяг. Нормальной работы на острове для него не найдется никогда. Что же делать, если любой из предлагаемых сценариев не сулил ничего хорошего? Пун никогда не был интеллектуалом и не решал сложных многоходовых задач. Он умел подчиняться, и это пригождалось ему всегда: и на улицах, где он рос, и в партизанском подполье, где он играл вторые роли, верного и преданного бойца, готового исполнить приказ без раздумий. Пун не любил ничего усложнять и предпочитал делать ровно то, что говорят, а лавировать в лицемерии и манипуляциях – было попросту не его видом спорта. Пун закономерно опасался, что его упрямая, как осел, сестра и даже ее полуживой возлюбленный вполне могут его переиграть. Или взять вот этих дружелюбных идиотов – Маркуса и Джесси, соседей, которые с таким радушием втюхали ему, то есть им с Данитой, как супругам-новоселам, настоящее шерстяное одеяло? Что это, подарок от чистого сердца или какая-то проверка? А остальные, эти отвратительно-благостные люди, им действительно хочется дружить семьями и жарить тошнотворную имитацию барбекю во дворе, или это просто способ все про всех знать, чтобы строчить доносы?.. Было бы гораздо удобнее, если бы за стенкой жили угрюмые, необщительные, раздражительные сволочи. «Где же Данита? Гуляет по острову? Пун, я бы на твоем месте следила за ней в оба… Да это просто опасно… Грэма убили! Девушек, бывает, насилуют! Тут живет множество страшных людей, их будто с поводка спустили!» – Пун про себя передразнивал эту Джесси, обладательницу лошадиной улыбки, не сходящей с лица, будто кожу натянули на затылке. «Я все объясню тебе, парень. Я вижу, ты славный боец, парень. Ты напоминаешь мне Смиттерса, моего армейского дружка, парень. Это тебе не в пустыне песок в штаны загребать, парень. О, никогда не забуду тот мост под Фалуджей, парень» – Маркус не просто раздражал, он был из тех, кто берет «молодняк» под опеку, которая быстро превращается в назойливое преследование и навязывание своих идиотских правил. Пун видел, как Маркус реагирует на Зилу – вытягивается в струнку, но даже в эти моменты во всей его фигуре как бы читалось: «Да, братишка Зилу, у тебя звезд на погонах больше, но все мы, вояки всего мира, понимаем друг друга, и будь тут бар, мы бы вместе вечерами чесали там яйца и пересказывали тысячу раз уже слышанные анекдоты, мы бы пердели и гоняли шары, а потом каждый бы шел домой, чтобы уложить свою малышку на коленки и как следует отшлепать ее, стянув стринги с ее расползшейся с годами задницы». Пун ненавидел эту пару.

– Ты никуда сегодня не пойдешь, ты будешь изображать счастливую семейную жизнь.

– Я схожу к Лону. Я так решила.

– Что ты решила, ты вообще забыла, кто ты такая? Ты – женщина, я твой брат, и у нас дома тебя бы уже порвали на клочки, – громко твердил Пун.

В дверях показалась Джесси.

– Ну что за язык у вас! Просто музыка! Хотите вместе позавтракать? Думаю, мы вас удивим… потому что у нас – яичница!

Пун и Данита еще не настолько отвыкли от человеческой пищи, чтобы поразиться яичнице, хотя, конечно, на острове яйца были фантастической редкостью – всего два десятка кур на всех жителей. И больше птиц не становится, потому что они частенько дохли почти всем скопом. Как только начинался мор, куриц изолировали друг от друга, но все равно редкие из них выживали. Кроме того, кормить их было практически нечем – они упорно не ели водоросли и производные, поэтому аграрии решили держать ограниченное количество птиц, ровно как и свиней. Последние жрали практически все, но передохли с полгода до прихода «Линкольна» и больше на кораблях не попадались.

Филиппинцы были вынуждены отложить ссору, поскольку Джесси упорно стояла в дверях и ждала, когда соседи отправятся вслед за ней. «Супругов» усадили позавтракать за одним столом с соседями. Данита от души расхваливала еду и толкала локтем Пуна, чтоб он был подружелюбнее. По островным меркам хозяева проявили невероятную щедрость: у них было всего четыре яйца, и они ждали их в специальной очереди целый месяц, но поделились с новичками, чтобы показать, что же такое настоящие добрососедские отношения. После завтрака, выдержав дружеское похлопывание по плечу и с полдюжины дурацких анекдотов, Пун вывел Даниту якобы на рынок, а на деле – для разговора.

– Вот мы сейчас вышли вдвоем, у твоих соседей же не будет вопросов, куда мы делись? – спросила Данита.

Пун весь скривился: схема была, несомненно, простой и действенной, и теперь нужно было поломать голову, чтобы к ней при драться.

– Ладно. Мы можем… выходить вдвоем. Но куда деваться мне? Я же не буду смотреть, как ты нянчишься с этим инвалидом…

– Тогда отведи меня до антенны и займись чем-нибудь. Разве у тебя нет службы?

Служба не просто была, она шла постоянно. Но постоянной должности при базе Пун Купалонг не получил, строевая подготовка занимала не так много времени, а в патрули и часовые его ставили по весьма гибкому графику. Поэтому, преодолев пару узких улочек, которые вывели их к антенне, Пун проследил взглядом, как Данита уходит вверх по лестнице, а сам отправился на берег бродяг – подальше от посторонних глаз. Там он увидел большую, метров в двадцать длиной, сеть, и Альваро, ковыряющегося в ней вместе с бродягами.

– Что вы делаете, доктор? – спросил Пун от нечего делать.

– Ищу рачков, – ответил Альваро и вернулся к работе.

Пун, английский которого не позволял вести сложный разговор о рачках, сетях и прочем, остался на берегу, нашел себе удобное местечко, где можно было прилечь, и издалека наблюдал за Альваро, размышляя о том, зачем доктору эта несъедобная морская мелочь. На острове не употребляли в пищу этих гадов – считалось, что они ядовиты, но это – если не вдаваться в детали. При более пристальном рассмотрении некоторые виды действительно были ядовиты по своей природе, другие же, составлявшие большинство, были почти безвредны, но активно накапливали вредные вещества из мусора, и от постоянного их потребления начинали разрушаться внутренние органы.

Пун наблюдал за убаюкивающими действиями врача и бродяг. Он расслабился, решив на время задачку с соседями, и теперь отдался солдатской лени. Мельтешение фигур, их возня с ведрами усыпляли его, и он достал цигарку из водорослей, припасенную еще из «военного» пайка, и пластиковую линзу для прикуривания. Немного возни, и кислый дымок взвился над сухими потрескавшимися листьями. Запах цигарки полетел в сторону берега, и его учуял один из бродяг, который, как по команде, тут же направился к Пуну. Тот не сразу сообразил, в чем дело, и отчего бородач в пластиковых лохмотьях вдруг устремился к нему, а когда сообразил, уже было поздно.

– Эй, оставь немножко, а! – чуть ли не повелительно обратился нищий.

– Нет.

– Ты не будешь докуривать твердое, вот этот спрессованный кончик, вот его и оставь, – настаивал проситель.

Пун, который уже обслюнявил этот самый кончик, закусив его зубами, пораскинул мозгами и решил, что это точно не покуришь.

– А, ладно, – согласился Пун.

– Нэд, – протянул руку мужик и сел рядом с Пуном, отчего Пун изумленно воззрился на него, но тут же передал даже не окурок, огарок.

Нэд затянулся, нисколько не смущаясь тем, что Пун не представился.

– Ну и дерьмо, – протянул Нэд, не выпуская огарка изо рта, – не то что профессор накашеварил.

– Ты о чем?

– Нам док накапал какой-то дури, это как кокаин и ЛСД, если понимаешь, о чем речь, вместе взятые.

– Не употреблял.

– Ну и зря. Я так тыщу лет не отдыхал. Приблизительно с тех пор, как попал сюда в трюме грязного ублюдочного рыбацкого траулера. Умудрился же я заснуть по пьяни в трюме, а. Даже не помню, как там оказался.

– Погоди. А что там про доктора, скажи поподробнее?

– Да я все рассказал. Док капает тебе в рот какой-то горькой водички, и ты улетаешь часов на семь в сладкие глюки. Ровно как в молодости, чувак. Будто очнулся посреди Невады, и хрен пойми, как дальше жить, и, кстати, хрен знает зачем… но уже к вечеру, опять-таки, черт знает как, добираешься в Вегас и там случайно находишь одну фишку на десять баксов, и все понеслось. Ранним утром ты уже король, а еще через сутки – опять черт знает где, в рваных штанах, с содранной на заднице кожей. Ох, братец, как же я жил… но и тут ниче – если доктор будет подкидывать зелья, все приторчимся.

Пун приподнялся на локте и присмотрелся: Альваро с ведром в здоровой руке шагал в сторону контейнеров. Пун встал и направился к доктору.

– Корешок, ты куда? – пытался остановить его Нэд, только разогревшись для длинного разговора.

Не понимая, зачем ему это надо, но следуя интуиции, Пун незаметно отправился за доктором. Тот привел его к контейнерам Паскаля, куда Пун уже не решился сунуться. Обойдя несколько примыкающих железных коробок, у самой «земли» он заметил проржавевшую щель, опустился на четвереньки и заглянул. То, что он увидел, заинтересовало его – аквариумы, с которыми возились Паскаль и Альваро, какая-то живность, плавающая внутри. Внезапно в филиппинце проснулась тяга к приключениям, глупое мальчишеское любопытство, в котором не было ни капли смысла. Пун решил дождаться, пока они уйдут. Но Альваро и Паскаль никуда уходить не собирались. Они собирали токсин, пугая моллюсков, а затем стали готовить наркотик. Пун скоро устал наблюдать – зрелище было малоинтересным, но ради него приходилось лежать на прессованном пластике, прижиматься лицом к контейнеру, и то было видно лишь вполглаза.

Пун сменил объект наблюдения и в следующий раз заглянул уже под антенну. Данита промакивала компрессом лоб Лона.

– Как он? – поинтересовался Пун.

– Легче… вроде бы… но температура вернулась… он был в сознании, но доктор не приходил, поэтому… не знаю, – со страданием, глядя широко раскрытыми глазами, ответила Данита.

Глава 3

НАРКОДИЛЕРЫ

Ни вторая, ни третья партии не дали сбоя. Бродяги валялись в галлюцинациях по 7–10 часов, а затем чувствовали себя отлично. Альваро не обнаружил, чтобы токсин нарушил работу каких-либо жизненно важных показателей; симптомы отравления отсутствовали, на боли никто не жаловался, не отмечалось даже аллергий. «Да мы создали самый экологически чистый наркотик» – веселился Паскаль, но сам пробовать токсин не решался.

Партнеры – доктор и океанолог, волей случая основавшие одну из самых необычных нарколабораторий мира, заключили, что настал момент поставить дело на коммерческие рельсы. Любой маркетолог оценил бы скорость внедрения: в течение недели продукт был придуман, создан, апробирован и готов к продаже в оригинальной упаковке – запаянных пластиковых кулечках из трубочек для питья, занимающих весомую долю пластикового мусора и в огромных количествах оседающих на берегах острова. Для реализации первой «рыночной» партии Паскаль предложил провести тихую кампанию в кафе ремесленников. Аудитория была подобрана неслучайно: у ремесленников водились деньги, они могли себе позволить пропустить рабочий день в случае недомогания или слишком уж длительного действия наркотика. Паскаль сам отправился в первый «рейд» и раздал по знакомым с десяток доз.

Из десяти счастливчиков, в первые два дня «дурь» попробовали семеро. Трое в течение последующих двух дней вернулись за добавкой. Выражаясь языком бизнеса, – неплохая вышла конверсия. Паскаль предложил установить цену в пятнадцать чипсов – ровно половина от того, сколько стоила проститутка. Мысль его была проста – ремесленник будет выбирать между ночью кайфа и ночью любви. Наркотик должен быть дешевле, чтобы выигрывать у путан. Неизвестно, сработал ли именно этот расчет, но после пяти «пробных» партий у ремесленников образовалось достаточное количество покупателей, чтобы сметать все, что могла создать лаборатория. Кроме того, по настоянию Альваро, ежедневно десять доз бесплатно раздавались бродягам – таким образом врач вел исследование вреда токсина и привыкания к нему. Одновременно, что самое важное для Альваро – копились деньги, и док знал, как использует свою долю. Ему нужно было купить все необходимое для операции, но – сначала не для себя, а для Лона. И это было продиктовано отнюдь не великодушием, а необходимостью испытать лекарственные свойства токсина. Да, Альваро уже – по личному примеру, по многократным опытам на бродягах, был уверен в сильнейшем обезболивающем и галлюциногенном действии яда моллюска. Но как врач он не мог гарантировать, что нет иных последствий – например, снижения свертываемости крови, или, напротив, риска тромбоза. На острове даже не было крыс, чтобы поэкспериментировать на них.

Через неделю под опекой Даниты Лона перестало лихорадить. Он шел на поправку, если не считать искалеченных ног. Альваро обеспечил футболисту хорошее питание, теплую одежду и все возможные медикаменты, которые продавались в местной аптечной лавке (из водорослей, естественно, из чего же еще). Денег у хирурга хватало на всё, и он великодушно поддерживал Даниту. Теперь дело было за кланом врачей. Все, что требовалось для инвазивного вмешательства, находилось в распоряжении только у них. Теоретически Альваро мог резать не скальпелем, а ножом, шить не хирургическими нитками, а еще чем-нибудь – да хоть самодельной леской из пластика. Но так поступил бы мясник, которому эксперимент дороже жизни оперируемого. Альваро был не таков, и, хоть и преследовал свой интерес, рисковать жизнью Лона, больше положенного на любой операции, он не мог.

Альваро решил не делиться с Паскалем своими планами – ни к чему партнеру знать, что он собирается в клан врачей. Паскаль воспринимал в штыки саму идею, что в их предприятие с токсином можно посвятить кого-то третьего. Океанолог везде подозревал злой умысел и соблюдал бессмысленную конспирацию. Альваро же был уверен: на острове всем на всех наплевать, а о наркотиках рано или поздно станет известно каждому. Поэтому, рассовав по карманам своих хрустящих пластмассовых штанов чипсы, док постучал в дверь Холгера.

– Ого! Альваро! – вымолвил тот и замер в дверном проеме.

– Здравствуйте, коллега. У меня к вам дело на тысячу чипсов, – уверенно подаваясь вперед, сам себя приглашая в дом, ответил Альваро.

Холгер попятился и пропустил гостя внутрь. Альваро, даже не присев, начал озвучивать внушительный список медицинских инструментов и препаратов. Холгер округлил глаза:

– Вы никак намерены сделать себе операцию?

– Намерен сделать операцию.

– Но… как? Кто?

– А это не ваше дело, хирург здесь я.

– Альваро, ваш настрой вызывает восхищение. Но боюсь, дальше настроя дело не пойдет…

– Слушайте, я просто прошу вас продать мне перечисленное за полторы тысячи чипсов.

– Ого! Откуда у вас такие средства?

– А это…

– …не мое дело, понял. Ух. Знаете, я готов не только раздобыть все это, но и ассистировать вам. Одного я понять не могу – что вы намерены сделать с болевым шоком? У нас нет наркоза, нет ничего для противошоковой терапии. Вы просто умрете, вне зависимости от того, как пройдет операция. Вы опытный хирург, и отсюда вытекает, что вы либо А) тронулись рассудком, и тогда вам не то что скальпель, вам и обычный нож давать нельзя – это просто опасно; или Б) вы уверены, что сумеете обеспечить мощный наркоз.

– Вы правда согласны помочь? – выслушав без особого интереса, спросил Альваро.

– Вполне. Но получается только в варианте «Б».

– Вы обещаете держать язык за зубами? А-а, впрочем, брать с вас такое обещание даже глупо. Все равно весь остров уже знает или узнает в ближайшее время.

И Альваро рассказал о том, что ему удалось создать сильнейшее наркотическое обезболивающее – конечно, не вдаваясь в детали; о том, что операция будет сделана «пропавшему» Лону. У Холгера глаза лезли на лоб.

– Сейчас я ближе к тому, чтобы все-таки считать вас сумасшедшим. Берег бродяг и здоровых людей ломает, но ваше положение было тем тяжелее, что вы попали туда уже крайне истощенным и с серьезной травмой… – рассуждал Холгер.

– Пойдемте. И у вас не останется сомнений.

Альваро привел Холгера на берег, где бродяги, доведенные до состояния овощей, лежали в разных позах. Альваро достал острую пластиковую спицу, специально заточенную, чтобы проверять реакцию на боль. Он уколол Холгера, и тот отдернул руку с нечленораздельным восклицанием – настолько это было чувствительно. Затем Альваро подошел к одному из бедолаг и что есть мочи вонзил спицу ему в ладонь. Ноль реакции. Уколол другого – ноль реакции. Холгер наклонился к первому, открыл ему веки – зрачок был сужен. Холгер накрыл глаз ладонью – зрачок не реагировал. Он приставил два пальца к яремной вене, затем наклонился и послушал дыхание бродяги, поднеся ухо к его носу.

– Альваро… а какими они выходят из этого состояния?

– Легкое обезвоживание. Но это потому, что они семь-восемь часов в отключке. Ну, может, проголодаются еще. В остальном функциональны – почти что вскочил и побежал. Правда, я неврологические тесты не проводил, да и физические нагрузки не давал. Но в целом все хорошо – речь связная, сознание в норме, дыхание, пульс – все в пределах значений, которые допустимы для людей в такой форме и с таким образом жизни.

– Альваро… это прорыв. Это великолепно. Полагаю, это ваша экспериментальная группа?

– Да.

– И как часто?

– Ежедневно. У этой штуковины есть один неприятный момент – устойчивое привыкание. Сформировано у всех на пятый-шестой раз. Самый стойкий, кажется, начал ощущать типичное наркотическое влечение с девятого раза. Самый слабый – со второго. Кстати, оказался очень неустойчивым и чуть не бросился на меня с какой-то дубинкой.

– Альваро… А про Лона – тоже правда?

Альваро устало взглянул на Холгера, самим взглядом давая понять, что врать ему незачем.

– Альваро…. Альваро… это почти то же самое, что найти лекарство от рака. В наших условиях… да мы сможем очень многое! Альваро, вы – просто Пирогов!

– Это замечательно. Холгер, соберите все, что я прошу, и я зайду к вам попозже. А сейчас мне надо их пронаблюдать и сделать записи, – доктор дал понять, что хочет проделать эту работу без помощников, и Холгер послушно удалился.

Но Альваро не стал брать в руки блокнот. Он принялся вытягивать сеть и собирать рачков. Подходило время обеда моллюсков.

* * *

Уже через час Холгер сосредоточенно просматривал на складе описи медицинских принадлежностей, старательно выбирая из скромных и однообразных запасов лучшее.

Тем временем Альваро фиксировал Лона, создавая кокон-переноску, и пытался сообразить, сколько же мальчишек 14–16 лет нужно, чтобы перенести больного к Холгеру домой, где условия для операции были куда лучше, чем в ржавом заплесневелом контейнере. Одеяло, в котором лежал Лон, было обвязано ремнями, в свою очередь, навешенными на пластмассовые палки. Нести такую конструкцию предполагалось вдесятером.

Транспортировка Лона оказалась куда проще, чем полагал Альваро: мальчишки, руководимые Айви и Энрике, чутко отзывались на каждую команду своих старших, дружно и терпеливо несли колыбель с Лоном, стараясь лишний раз не раскачивать больного. И хотя выдвигаться пришлось уже после захода солнца, им удалось аккуратно, ни разу не уронив, доставить искалеченного футболиста в дом главы клана врачей. Лон, вдоволь настрадавшись во время этого маленького путешествия, получил порцию наркотика и тотчас отправился в новый вояж – на этот раз по несбыточным мечтам. Холгер взял на себя всю заботу о Лоне; было решено, что дети и Данита пока не будут его навещать, чтобы не вызывать подозрений. Конспирация, конечно, была не идеальной: Лона разместили в задней комнате врача, через дверь от той, где он, как правило, принимал пациентов. Это могло подвести их в любую секунду: приди в урочный час какой-нибудь мнительный Зилу или его подручный Фостер, услышь стон Лона, и разбирательства было не избежать. Холгер пытался было предложить заявить о Лоне, так сказать, легализовать его на острове, но Данита и Альваро опасались мести военных, которые не обрадовались бы, открой Лон рот и расскажи, кто же его так изуродовал. Альваро и Холгер сочли, что лучше уж будет сначала поставить Лона на ноги, представить его Судье и попытаться как-то выправить ситуацию таким образом, чтобы и вояки не боялись разоблачения, и Лон лишний раз не рисковал с ними сталкиваться.

Прятать лежачего больного на острове – затея рискованная, но вполне посильная. Гораздо сложнее было сделать аппарат для вытяжения и сращивания костей. Ни единой металлической детали в арсенале Холгера не нашлось, ни одного болтика, винтика, проволочки, грузила – ни-че-го. Альваро, пользуясь только линейкой и циркулем, нарисовал чертеж и снес его ремесленнику Фаруху, специалиста по жестяным работам и постоянному покупателю островного кайфа. Тот поглядел, созвал консилиум из своих коллег и рассудил, что задачка ему по силам. Сговорившись о сроках, Альваро в приподнятом настроении отправился к Паскалю, чтобы продолжить обычную работу: кормить прожорливых моллюсков.

* * *

Через пару дней Паскаль по своему обыкновению пошел сбывать очередную партию «препарата». Изо дня в день лаборатория производила по 30–35 порций – ровно на столько хватало яда моллюсков. Больше никак не выходило, а все попытки поймать еще черных морских монстров не увенчались успехом. Паскаль гадал – отчего они больше не ловятся, и пришел к выводу, что в тот раз им сопутствовала удача: из-за ливня или другого погодного фактора, может быть, охлаждения воды в верхнем слое, им удалось выцепить из пучины нескольких. Теперь же моллюски мигрировали, и их попросту нет. Может быть, это было связано с питанием – потому что рачков тоже стало значительно меньше, с каждым разом Альваро возился все дольше, чтобы наскрести необходимое количество. Размножаться моллюски также упорно не желали. 30–35 доз и точка. И то – почти треть этого количества уходила на бродяг, вот уж кому повезло стать подопытными у доктора.

В кафе ремесленников был аншлаг, и Паскаль впервые столкнулся с тем, что желающих – больше, чем товара. Почти сразу океанолог пожалел, что решил отпустить пару доз «новичкам», то есть тем, кто прежде ни разу не брал и пришел по рекомендации. Ровно через двадцать минут препарат закончился, а постоянные клиенты не дождались своей порции и принялись шумно предъявлять претензии. Паскаль с трудом отбрыкался от них и вышел на улицу. Там его догнал Фарух.

– Эй, Паскаль, дай дозу, у тебя наверняка есть в загашнике! – чересчур громко крикнул он.

Хоть на улице никого не было, Паскаль поежился – он боялся, что кто-то услышит этот разговор, поэтому подлетел к Фаруху и схватил его за руку.

– Что ж ты кричишь, дурак? К вечеру будет, потерпи.

– Не могу, нутро сохнет.

– Слушай, все разобрали, я ничего не могу поделать.

– Почему ты даешь кому попало и забываешь о старых друзьях, а? Или тебе уже не нужен этот конструктор?

– Ты о чем?

– Твой партнер, Альваро, заказал для вас эту странную хреновину, и я ее делаю, днями и ночами, с серьезной скидкой, только потому что вы хорошие ребята. Знал бы ты, чего мне стоило достать спицы из нержавейки. А ты так подводишь, – Фарух настаивал.

– Впервые об этом слышу, – недоумевал Паскаль.

– Прекрати это дерьмо. Дай мне дозу, если тебе нужны твои крючки, – Фарух уже начал злиться по-настоящему, а Паскаль наконец включил голову.

– Слушай… покажи мне, пожалуйста, как идут работы? А доза… ну, есть немного.

– Сначала доза, потом отведу тебя в мастерскую.

Паскаль вынужден был согласиться. Он изъял из неприкосновенного резерва Альваро одну дозу и вручил Фаруху. В контейнере ремесленника взору Паскаля предстала удивительная картина: множество спиц, проволоки, болтов – океанолог не сумел догадаться, для чего это, пока на глаза ему не попалась нарисованная Альваро схема. Стало чуть понятнее, Паскаль видел такие штуковины в кино и знал, что это нужно для верного сращивания костей, но… у Альваро была сломана рука, тут же явно подразумевались веса для ног. В голове роились вопросы, и ответы он мог получить только у доктора.

Альваро перебирал сети, то и дело поворачиваясь к ведерку и сбрасывая туда очередного рачка.

– О, Паскаль! Принес? А то бродяги уже меня напрягают – спрашивают каждые пять минут.

– Знаешь, Альваро, сперва я бы хотел обсудить другой вопрос.

Альваро почувствовал тревогу и встал.

– Я был в мастерской Фаруха. Он показал мне устройство, которое готовит для нас. И мне хотелось бы знать, что это значит.

– А, это…

Нэд, один из наркоманов-бродяг, подошел к ним и не дал Альваро закончить мысль.

– Док, ну что? Пора принять, внутри уже полыхает адская печь.

– Дай ему дозу, Паскаль.

Паскаль не стал затягивать, и Нэд тут же отправил кулек в рот, где прокусил его, высосал оттуда всю жидкость и выплюнул.

– Спасибо, док. Пойду устроюсь поудобнее, пока не перекрыло. До свидания, остров, здравствуйте, Соединенные Штаты! Наверное, опять приглючит, что я в Сакраменто снял пару девочек.

Нэд удалился, продолжая сам с собой обсуждать свои прошлые трипы.

– Так что все это значит, Альваро?

У дока был выбор: попытаться придумать какую-то сказку, в которую Паскаль, с его строгим аналитическим аппаратом в башке, все равно бы не поверил, или рассказать правду. Последнее выставляло Альваро не в лучшем свете, ведь он в некоторой степени обманул партнера, не сдержал обещания держать язык за зубами. Но делать было нечего, и Альваро рассказал все: и про Лона с его перебитыми ногами, и про помощь Холгера, про мальчишек и про Даниту, про аппарат, собираемый Фарухом. С каждой подробностью из Паскаля уходили силы – будто их выкачали, будто его сдули, как воздушный шарик. Он не знал, что со всем этим делать, не мог оценить все риски и смоделировать свое поведение. Даже прикидывать хоть что-то было бесполезно – слишком много новых факторов, людей и их мотивов появилось в простой схеме ведения бизнеса. Однако внутренне Паскаль был согласен с Альваро – рано или поздно все тайное становится явным, и им следовало сразу задуматься о возможных путях решения довольно предсказуемых проблем. Рассказ Альваро все время перебивали бродяги, подходившие один за другим за новой дозой.

Первые и единственные наркобароны острова, они вместе направились в контейнер к моллюскам. Хищные черные твари жрали как в последний раз, и Паскалю это показалось несправедливым – будто головоногие обязаны были сочувствовать его умонастроению, потерянности и расстройству, и аппетит их должен был снизиться. Эта мысль показалась Паскалю забавной, и он даже хохотнул. Тут в дверь постучали.

– Кто там? – спросил Паскаль, пока Альваро, следуя принятому ими алгоритму, прятался за аквариумами.

– Большой Джо. Открывай!

Большой Джо – рыжебородый громила с кулаками-молотами, был вполне безобидным малым, но до того глупым и ни на что не способным, что островная жизнь быстро вышвырнула его на берег бродяг, где он постепенно хирел. Прежде крепкие мышцы обвисали, бодрость движений покидала его, и это происходило гораздо быстрее, чем с худыми людьми. Слишком уж значительна была сама фигура, слишком велика масса, и на дрянной пустой похлебке такое тело долго протянуть не могло. Конечно, пришедшая слабость была слабостью только в сравнении со старым Большим Джо; остальным островитянам гигант все равно мог бы дать фору в становой тяге или других упражнениях на чистую силу. В ярости его никто не видел, и желающих довести его тоже до сей поры не находилось.

– Мне нужна доза! – Джо долбил ручищами по контейнеру, и каждый удар вызывал дрожь у Альваро и Паскаля.

– Дай ему дозу! – тихо сказал Альваро.

– Я отдал ее Фаруху.

– Почему?

– Потому что сегодня у меня не хватило токсина на всех желающих.

Дыщ-дыщ-дыщ! Дверь, хоть и из двухмиллиметрового профилированного железа, начала выгибаться под градом ударов.

– Твою мать, дай дозу! – орал Джо.

Альваро подумал, что вот он – хороший шанс пронаблюдать синдром отмены, но тут же отбросил свое исследовательское желание. Синдром отмены у Джо мог привести к человеческим жертвам, и первыми бы под раздачу попали сами создатели наркотика. Устрашающий стук, сопровождаемый криками и отборной бранью, продолжался, но дверь не поддавалась. Удары прекратились.

– Я выкурю тебя оттуда, ублюдок! – проорал здоровяк и куда-то подозрительно направился.

– Паскаль, нам надо выйти – заволновался Альваро.

– Он мог специально сделать вид, что ушел, а сам дожидается, пока мы откроем.

– Да брось, это же Джо, у него интеллект гиббона.

– Хочешь – пробуй.

Альваро подкрался к двери и прислушался. Не доносилось ни единого шороха – только кровь шумела в висках, да мерно булькала вода в аквариуме с воздушной трубкой. Альваро мягко подтянул дверь к себе – щеколда была плотно пригнана и легче поддавалась, когда дверь вжималась в дверной проем. Мягко повернул железку, так, что та даже не скрипнула. Все еще придерживая ручку, док медленно открыл дверь на полсантиметра и заглянул в щелочку. Никого. Проверил другую, со стороны петель – тоже пусто. Доктор вышел и осмотрелся: Джо исчез бесследно.

– Его тут нет, – радостно сообщил Альваро, но Паскаль уже захлопнул за ним дверь, – Эй, Паскаль! Зачем ты заперся?

– Предлагаешь оставить контейнер настежь, чтоб этот дурак нам тут все поломал?

– Ты не выйдешь?

– Нет.

– Что ж… а я пойду, закину сеть.

– На твоем месте я бы не рискнул ходить на берег.

– Я буду очень осторожен.

– Твое дело.

Док и впрямь решил перестраховаться и сначала взобрался на крышу соседнего контейнера, постаравшись устроиться так, чтобы сам он видел потенциальных гостей лаборатории, а они его – нет. Но Большой Джо не явился и через час. Альваро стало любопытно, что с ним произошло, и он отправился на берег. Бродяги, девять тел, валялись в различных позах: со стороны можно было подумать, что они все занимались чем-то своим, когда Господь Бог щелчком пальцев внезапно выключил их сознание, и они попадали, кто как сумел. Опытный наркоман, принимающий токсин, напротив, оценил бы смекалку нищих – они знали, что лечь обязательно надо на бок, оставив вокруг себя немного свободного пространства. Кроме того, любой бы заметил, что все они были либо без обуви, либо в одном ботинке – так требовал Альваро, и подопытные стягивали с себя убогие тапки, сапоги и ботинки перед тем, как вмазаться. Где-то в стороне доктор услышал плеск и направился туда. У берега, вцепившись в него руками, по подбородок в воде, завис Джо с лицом красным как рак.

– Джо, почему ты в воде?

– Док, твой дружок не дал мне моей доли…

– Не может быть.

– Да, да, док. Может, у тебя есть?

– Нет, Джо, сегодня больше нет. Как ты себя чувствуешь?

– Мне жарко, док, мне очень жарко. Горит внутри, кожа горит.

Альваро присел, протянул руку и потрогал лоб громилы. Он горел. Альваро и без термометра понял, что температура тела у того – запредельная, градусов сорок.

– А что с тобой, кроме жара, Джо?

– Хочется пить. Очень хочется пить.

– Ты можешь вылезти оттуда и идти, Джо?

– Нет, док, я сгорю.

– Тогда будь здесь, я схожу за лекарствами.

– Где ж ты их возьмешь.

– Я найду. Держись.

Альваро побежал к Холгеру, который встретил его без удовольствия и процедил: «Альваро, вам нельзя показываться тут днем», но жаропонижающих выдал.

Усилия Альваро оказались тщетны. Большой Джо, даже после лошадиной дозы лекарств и обильного питья, нагрелся до температуры в 42 градуса и скончался на руках у дока. Глядя на этот крепкий организм, Альваро осознал то, о чем почему-то не думал прежде: наркотики губят не только в момент приема, но и при попытке их бросить. Оставалось надеяться, что смерть Джо – частный случай гипертрофированного по каким-то причинам или специфического синдрома отмены. Но и эта хрупкая надежда не давала поводов для облегчения: Альваро осознал, что стал пособником убийства, если не убийцей, и сделал это только для того, чтобы вылечить собственную руку. Он отправил на корм рыбам своего собрата по несчастью, такого же горемыку, отверженного жестокими нравами этого места. Может, остров просто не мог его прокормить, а Джо не потянул работу, позволявшую наедаться вдоволь, как требовал его метаболизм. И вот он погиб потому, что Паскаль соблазнил Альваро деньгами. Да тот и сам бы соблазнился, и сам пришел бы к такой идее, ведь дурное дело – нехитрое. Альваро, еще недавно казавшийся себе победителем – так быстро выкрутиться из сложного положения, придумать и наладить прибыльный бизнес даже во всемирном захолустье, – о, у него был повод гордиться собой. А сейчас – перед ним тело жертвы его амбиций. Очнувшиеся бедолаги без радости, но и без особой тоски приволокли откуда-то тележку, погрузили Большого Джо, уже начавшего коченеть, и повезли продавать тело на дробилке. Тело стоило два чипса за килограмм, и напоследок Джо здорово погрел карманы своим товарищам. Только Нэд угрюмо спросил:

– Док, это он отчего?

– Реактивная смерть, не знаю… может, инфекция.

– Кто ж его заразил? – Нэд не был дураком и причинно-следственные связи выстраивал.

– Ох, не знаю, Нэд. Надеюсь, никто из нас.

– Я видел упаковку от лекарства, док. Ты пытался его спасти. Это тут не принято, но ты крутой мужик. Такие хреновины я запоминаю. Если что… да ты все знаешь. Да и видимся каждый день. В общем, мое уважение, док.

Вечером Альваро навестил Фаруха и нашел аппарат готовым. Можно было приступать к операции. Радостная новость не вызвала в нем никаких эмоций, но док побрел сначала к Паскалю – забрать свежую порцию токсина, которую тот отдал только после сообщения о смерти Джо, но все равно – просунул в щель двери и сразу заперся, будто что-то скрывал. Альваро было наплевать – он двинул к Холгеру, и они принялись готовиться к операции, которая должна была занять немало времени. К утру пригласили Даниту – Альваро выяснил, что у нее та же, что и у Лона, группа крови. Поскольку они своих групп не помнили, Альваро прибег к старинному методу – смешивал кровь и ждал, свернется ли. И вот на Даните – не свернулась. Их кровь стала единой без сопротивления. Док нашел это совпадение весьма романтичным.

* * *

Холгер заметно нервничал – ему давно не случалось ассистировать, а уж тем более – в столь непростой операции.

– Коллега, все пройдет так, как пройдет, тут не о чем переживать, – успокаивал его Альваро, – вы большой молодец, так отмыли комнату, такая подготовка, просто блеск.

Холгер и правда расстарался: он раздобыл халаты, прокипятил и дезинфицировал инструменты, а затем разложил их, пронумерованными, на чистом полотенце, подготовил даже мыльный раствор для рук, нашел какие-то банданы, которые постирал вместе с халатами в кипятке, словом, если кто и мог подготовить операционную в островных условиях, то это был Холгер.

– Значит так. Ты примешь это, – Альваро указал Лону на трубочку с токсином, – затем мы проведем ряд тестов, чтобы убедиться, что тебе не больно. Терпеть ничего не надо. Если сохраняется хотя бы краешек сознания, дай понять, что тебе больно. Это важно. Затем мы приступим к хирургии – мне придется сначала разрезать часть твоих мышц, поправить кость, вставить в нее элементы аппарата, а затем послойно сшить обратно; кожу мы тоже, конечно, сошьем. После операции ты будешь принимать ограниченное количество обычных обезболивающих – я хочу, чтоб ты знал: тебе предстоит терпеть. Также я хочу, чтоб ты понимал, самое страшное, что может случиться, либо случится, когда ты будешь без сознания, либо будет потом, если по какой-то причине в рану попадет инфекция или начнутся другие осложнения. Я информирую тебя обо всем и готов ответить на твои вопросы.

– Альваро, вы прям как в обычной клинике работаете, – ухмыльнулся Лон.

– Да, парень. И у нас обычная операция. И ты – ничем не выдающийся пациент. Заштопаем, сунем ногу в аппарат – и будешь лежать и срастаться обратно в здорового парня.

– Вас понял, доктор. Вопросов нет, давайте бланк согласия.

Альваро подмигнул Холгеру, который, наконец, чуть расслабился, почувствовав, что даже пациент не так сильно нервничает, как он.

– Альваро, – спохватился Лон, – а у меня будут… видения?

– Да, это неизменный эффект препарата.

– Отлично.

Пришла Данита. Она тревожно посмотрела на Лона, но тот так улыбнулся в ответ, что ее страх улетучился. Ей хотелось быть рядом, и она делала, что могла – была готова поделиться собственной кровью, если что-то пойдет не так.

– Ну что, начинаем? – Альваро обвел всех взором и убедился в полной моральной готовности как пациента, так и своей бригады. Затем достал трубочку с токсином, срезал кончик и вылил в рот Лону. – Ждем.

* * *

Паскаль размышлял всю ночь. Первая же жертва синдрома отмены препарата – горемычный Джо, по утверждению Альваро, скончался. Первый наезд со стороны покупателя – Фаруха. Утечка следовала за утечкой. Риски уже зашкаливали, и во спасение собственной шкуры нужно было предпринять нечто экстраординарное. Главной ценностью, конечно, были сами моллюски, условия их питания и жизни и рецепт приготовления токсина. Последним Паскаль владел не вполне, но все, что касалось моллюсков – Паскаль при желании мог бы унести с собой в могилу. Первым делом он уничтожил все записи, которые касались лаборатории, это представлялось интуитивно верным, независимо от следующего шага. Сам следующий шаг пока рисовался разве что в самых общих чертах, Паскаль понимал со всей ясностью лишь одно – «окно возможностей» будет открыто, пока Альваро занят на операции. Переместить лабораторию. Но как ее скрыть? Стать затворником? Разве это возможно? Где? Как? Худшее, что может произойти – это если военные, или Крюгер, или Судья, узнают обо всем и получат рецептуру, и самих гадов. Альваро… он безопасен. Пока у него нет моллюсков, он не конкурент, и славно. Что же с этим делать? Паскаль пришел к выводу, что нужно сдаться кому-то из сильных острова. Тогда есть шанс найти партнера, не становясь рабом и собрав все технические секреты в одних руках, без доктора. Бывшего партнера Паскаль решил «освободить от занимаемой должности» – счел это справедливым, ведь тот заварил кашу, несмотря на предупреждения. Паскаль взвесил плюсы и минусы и отправился к Крюгеру.

* * *

Жизнь Эммы и Крюгера была однообразна и проста: не расслабляясь ни секунды, Эмма играла покорную супругу, вела хозяйство, терпела «сабантуйчики» у Мариэллы. Она наблюдала за Крюгером, старалась купировать малейшее его недовольство. Крюгер понятия не имел об этом спектакле; в его глазах «примерное» поведение Эммы говорило о том, что супруга, наконец, образумилась и начала вести себя так, как подобает женщине, которой страшно повезло с замужеством. Самого Крюгера в этом браке все устраивало, он получил то, что хотел: жена, которая обслуживает его и не вмешивается в его дела. В советах он не нуждался, он привык принимать решения и действовать в одиночку.

Каждый вечер проходил одинаково: Крюгер возвращался с работы приблизительно в одно и то же время, Эмма уже ждала его с накрытым столом. Затем Крюгер мылся, в зависимости от его настроения они отправлялись в постель, либо Крюгер позволял Эмме почитать ему вслух при свете лампы. Книги Эмма брала у Франклина, и они подбирались по вкусу Крюгера. Он предпочитал классическую литературу, обращенную к теме души: Гёте, Данте, Достоевский – вот такой непростой круг чтения достался Эмме.

Когда постучался Паскаль, Эмма читала, уже смыкавшему глаза Крюгеру «Бесов». Чтение давалось нелегко – и книга непростая, и обороты длинные, и сама мысль тягуча и концентрированна, – чистая философия. Тук-тук-тук. Крюгер приоткрыл глаза. Тук-тук-тук. Крюгер открыл дверь.

– Паскаль?

– Добрый вечер. Я бы хотел зайти, Крюгер. У меня к вам есть необычное предложение.

Все было решено в течение часа. Люди Крюгера тут же, ночью, отправились переносить аквариумы на территорию мусорщиков. Единственное, что волновало Крюгера – Паскаль все-таки был у аграриев главным технологом, и среди кланов не было принято переманивать друг у друга специалистов. Возможно, Мариэлла и Джулиус могли бы согласиться обменять Паскаля, но как только они узнают, что потеряли не просто сотрудника, а создателя нарколаборатории, все договоренности рухнут. Крюгер решил попридержать преступный бизнес Паскаля, пока аграрии не проглотят наживку. При этом Крюгер понимал, что и в этот период затишья Паскалю понадобится круглосуточная охрана. Крюгер не мог найти себе места, до того сложной казалась ему задача. Главный мусорщик острова даже разозлился на Паскаля – вся эта история (часть которой, надо откровенно сказать, океанолог утаил) казалась попыткой переложить ответственность за чужие, неловкие и непродуманные действия. Крюгер презирал в людях нерасчетливость, неспособность к прогнозированию, алогичность действий, саму нестройность мысли – сказывалось воспитание, которое можно назвать догматическим; в мире Крюгера с детства не все было объяснено, но все – прочно связано и следовало одно за другим, и только так, а не эдак, дни творения и колена Израилевы были незыблемы и совершенно последовательны, как последовательна всякая связь между сыном и отцом. Размышляя о том, что ж делать дальше, как обойти острые углы, Крюгер потянул в рот руку – и понял, что грызет ногти, чего с ним не случалось с юных лет, а Эмма с удивлением следит за этим его занятием. Сконфузившийся Крюгер повыдергивал бы эти ногти щипцами, если б мог: так он не любил проявлений слабости в себе. Крюгер решил отвлечься и проверить токсин – может, он не так он и хорош, чтобы создавать себе проблемы. Мусорщик выложил из кармана на стол несколько доз. Эмма улыбнулась:

– Дашь попробовать?

Она ждала, что Крюгер накажет ее презрением, но все вышло иначе. Он раздумывал лишь миг, затем протянул ей трубочку. Они, супружеская пара, легли – Эмма на кровать, Крюгер на пол, заняли позы, рекомендованные Паскалем, и выпили токсин. Через десять минут оба были там, где хотели быть, но ни секунды не вместе.

* * *

Операция прошла успешно. Пять часов битвы и лишь один небольшой эксцесс. У Альваро свело руку, Холгер не успел поставить зажим, и кровь хлынула потоком, заливая рану. Ориентируясь только на ручной тонометр, Лону перелили кровь Даниты, но больше для подстраховки из-за невозможности отследить реальную кровопотерю, Альваро выдохся и на ходу переучивал, а иногда казалось, что и с нуля учил Холгера сшивать мышцы, и тот, кажется, справился. Аппарат установлен, в тканях – нержавейка, с таким трудом найденная Фарухом, и это главное, сепсиса не предвидится. Лон – крепок: пульс, давление, дыхание – все в пределах нормы. Даже не пришлось давать еще одну дозу токсина – после событий с Джо Альваро этого не хотел и продлил бы анестезию только в крайнем случае.

Лон с легкой испариной на лбу, в сознании, с тупой и сильной болью, что характерно и нормально после операции на кости, глядел в точку на потолке и постоянно, неумолимо стонал.

– Данита, зови вашу банду, понесем Лона обратно, – велел Альваро.

На скорейшем перемещении Лона настаивал Холгер, опасавшийся не только за пациента, но и за себя. Если до операции Лон еще был в состоянии сдерживать стоны во время приступов, то после хирургического вмешательства боль грозила стать нестерпимой, и Лон легко мог себя выдать. За то время, что футболист провел у Холгера, мальчишки под руководством Даниты, насколько было возможно, оборудовали контейнер под антенной. Недовольный Пун тоже оказался вовлечен в процесс и собственноручно установил Лону кровать.

У Альваро осталось всего две порции токсина – и одну из них он, по настоянию Холгера, израсходовал на транспортировку Лона – только так можно было добиться полной тишины. До следующего утра Альваро возился с аппаратом, закрепив, при помощи Энрике и Айви, все спицы и подвесы. Лон, уже отошедший от действия наркотика, проснулся.

– Док… это невероятно, док… ты отремонтировал меня, – слабо улыбнувшись, сказал футболист.

– Да, – Альваро посмотрел на Лона. Его светлое, открытое лицо дарило надежду и на «ремонт» руки самого хирурга. Но тут же перед глазами Альваро возникло другое лицо – Большого Джо: его простые крупные черты, его бесхитростный взгляд, его на самом деле чистая беззлобная душа. Джо. Жертва. И никуда от этого не деться. Да, каждому врачу приходится не нарочно, по ошибке или из-за обстоятельств, убивать. Неверная диагностика, недостаток информации, слишком темный рентгеновский снимок, недоученный урок по ЖКТ – да мало ли причин. Только убивает не врач, убивает болезнь, а врач – наоборот, пытается сделать все возможное, чтобы спасти пациента. В случае Джо никакой болезни не было. Он умер из-за Альваро, из-за его намеренных действий. И Альваро в душе теперь относил себя не к спасителям, а к злодеям, и все прочие, равно как и будущие, заслуги его раз и навсегда стирались, и оставалось только лицо Джо, с пересохшими от жара губами, и его глаза, застывшие, глядящие в никуда глаза на проклятом берегу бродяг.

Альваро, падающий с ног от усталости, с тяжелыми мыслями побрел к Паскалю. Он долго стучался – но океанолог упорно не открывал. Затуманенное сознание не позволило доктору понять сразу: контейнер закрыт снаружи. Альваро вытащил пластиковую палочку, просунутую в петли вместо навесного замка. Внутри – ничего. Ни следа от аквариума, ни единой книги, никакой части их «лаборатории» и «фасовки» – небольшой металлической дуги, при помощи которой они запаивали полипропиленовые трубочки.

Доктор снова отправился на берег бродяг. Отчего-то его тревожила не пропажа Паскаля, нет – он понимал, что тот скорее всего сбежал: Альваро беспокоили бродяги, которым нужно было выдать дозу, и которые уже сегодня неизбежно начнут сгорать от ломки, так же, как и Джо. Все они спали, пользуясь отчаянно свободным графиком жизни. По сути, привязаны они были только к наркотикам – остальные их делишки могли сдвигаться на любое время суток.

– Эй, – Альваро разбудил Нэда, – ты не видел Паскаля? Ничего не слышал о нем?

Нэд ничего не знал. Но один из бродяг, разбуженных доктором, сказал, что знает: ночью Паскаль куда-то переносил свои вещи, и ему помогали мусорщики. Альваро волновался и мял в кармане трубочку с последней дозой, отчего та лопнула, и токсин пролился.

* * *

Чепмен рвался в бой – он был готов допрашивать и выслеживать, досматривать и сопоставлять, собирать улики и хоть лично обойти все контейнеры. Конечно, ничего из этого ему не позволили. Спорить с Судьей было бесполезно – и ему это доходчиво объяснил Франклин, который и приютил «следователя». Чепмен загрустил: в его распоряжении не было ни единого средства для того, чтобы хоть как-то подступиться к делу и приблизиться к поимке маньяка.

Ди сидела взаперти. Ее не только не выпускали в город, даже прогуляться вокруг контейнера не позволяли, и девушка коротала дни с книжками. Чепмен просил о том, чтобы допросить ее еще раз, но Судья отказал – по острову и без того ползли слухи, что между Чепменом и Ди – роман. Единственное средство для общения, почтовый голубь любви этой парочки – Холгер. Доктор раз в неделю наведывался к Ди и каждый раз приносил Чепмену послание. Последнее письмо не на шутку встревожило студента: «…позавчера я засыпала в передней комнате с узким окном, которое выходит в переулок. Светила луна. Я отвернулась к стенке, но саму стенку луна немного освещала, и вдруг в комнате стало как будто темнее – какая-то тень загородила свет. Я обернулась и выглянула – на улице стоял какой-то тип. Думаю, это был ОН. Я закричала, и вошел солдат. Но он не стал его ловить – потому что был один (хотя обычно ночью их двое, а днем один). ОН убежал. Уверена, что это был ОН. Теперь мне здесь очень страшно. Я не верю, что солдаты смогут меня защитить».

Чепмен не стал сообщать об этой записке Судье – вся помощь главы острова свелась бы к тому, что он перекрыл бы канал общения с Ди. Вместо этого Чепмен пришел к Зилу и потребовал, чтобы двое солдат дежурили у двери Ди круглосуточно. На погоню за незваным гостем рассчитывать было бы слишком оптимистично, но, во всяком случае, на двоих вооруженных часовых маньяк уже не отважится напасть. Зилу сделал вид, что послушал его, и поставил двоих. Но уже через пару дней сократил наряд до одного, и ему снова пришлось напоминать.

Чепмен, у которого была масса свободного времени, увлекся чтением и начал перелопачивать библиотеку Франклина. На третий день до него дошло: ведь где-то должен храниться архив с анкетами всех, кто когда-либо прибыл на остров. Франклин в доступе Чепмену отказал, но парень проявил характер, отправился к Судье, и тот разрешил. Ковыряясь в бесконечных бумагах (архив был составлен «на коленке», без подробного каталога и какой-либо логики, разложен по кланам – и то хорошо), Чепмен потратил огромное количество времени только на то, чтобы убрать из рассмотрения умерших (их список хранился отдельно) и искать маньяка среди живых. Однако студент знал – чем формальнее ведутся записи, тем больше чувствительной информации туда попадает, ведь автор записей не мотивирован производить какой-либо отбор. Чепмену даже показалось, что он уже нашел первого подозреваемого. Этот тип – немец по национальности, в анкете описанный как угрюмый, сильный и импульсивный священник, появился на острове вместе с супругой, которую (и это Чепмен раскопал в картотеке умерших) нашли повешенной на невесть откуда взявшемся собачьем поводке. Не нужно изучать криминалистику, чтобы почти наверняка угадать убийцу – это ее муж, Крюгер…

Глава 4

ОРЛАНДО

Орландо пришел в себя, и перед ним предстало ужасающее зрелище – тело Люси, тело Робертса и еле живой Ченс со впавшими глазами. Собравшись с силами, организатор побега спросил:

– Почему мы их не выбросили?

– Мы не смогли. У нас нет сил.

Орландо лег на лавку и задремал. Ночью шлюпка будто уткнулась во что-то твердое и легла набок так, что Ченс и Орландо слетели с лавок.

– Орландо, это земля? – спросил Ченс.

– Теперь тебе кажется.

– Нет. Качать перестало.

– Земля?.. Неужели земля?

Орландо подобрался к окну, за которым было темно. Они вдвоем попытались открыть люк, но из-за слабости не сумели. Дверь тоже.

– Нас заметят. Остров Пасхи – там вроде есть серфингисты… они нас заметят. Отдыхай.

Их действительно заметили. Почти мгновенно, и если б Орландо был в состоянии отслеживать движение времени хотя бы по внутреннему хронометру, он бы не дал и трех минут между диалогом с Ченсом и тем моментом, когда снаружи открыли люк. Будь Орландо в сознании, даже он, всегда стойкий и нацеленный на победу, не выдержал бы и начал рвать на себе волосы: сначала в проеме показался крепкий бледный мужик, вставший перед люком и направивший внутрь автоматическую винтовку. Мужик внимательно оглядел Орландо и Ченса, тела Люси и Робертса.

– Ну и вонь! Они… мертвы.

Тут же в люке возникла вторая тень, и голос, знакомый Орландо, произнес:

– Не все, Хейль. Смотри, – Ченс еще дышит.

Голос принадлежал Зилу.

* * *

Крюгер выложил на стол перед Судьей пригоршню доз.

– Это – сильнейшее наркотическое обезболивающее. Оно безвредно.

– Тааак, – протянул Судья и с интересом взял одну из трубочек двумя пальцами, – и?

– Сэр, это безопасно, делается из яда редкого глубоководного моллюска. Создатель этого препарата провел испытания на десятке бродяг. История почти как с виагрой: изобретали обезболивающее, а получился наркотик с мощным галлюциногенным эффектом.

– Тааааак.

– И я хочу получить что-то вроде патента на это… средство.

– Крюгер, я правильно вас понимаю – вы притащили наркотик, который можете производить на острове, и хотите, чтобы я его легализовал.

– Да, сэр.

– Черт, Крюгер, да вы же бывший священник!

– Сэр, людям нужно как-то отвлекаться. А у этого есть… замечательный эффект и никаких последствий.

– Неужели и сам пробовал?

– Да.

– Хм. Приведи ко мне бродяг, – обратился Судья к Прислужнику, – да не сам, скажи Франклину. Всех бродяг сюда, кто пробовал эту дурь. Так им и сказать – Судья даст наркотик.

Когда Судья произнес это, и сам не поверил своим ушам. Он, моральный и политический лидер, зовет вмазаться. На острове, оказывается, были прощупаны еще не все грани безумия.

* * *

Франклин отправился на поиски бродяг, но никого не обнаружил на берегу. Он обошел все ржавые контейнеры и приспособленные под жилища фрагменты кораблей, которые валялись тут и там, будто их раскидал какой-то шалопай-великан. Бродяги нашлись сами: Франклин услышал шум на одной из улиц неподалеку и зашагал туда: нищие взламывали запертый контейнер клана аграриев.

– Эй, что вы делаете? – бесстрашно налетел Франклин.

Десяток разъяренных бедолаг обернулись.

– Проваливай! – гаркнул Нэд и тут же обратился к своим товарищам. – Пойдем, поищем его у ремесленников.

– Эй, я с вами разговариваю, – напирал Франклин, – вас зовет Судья.

– Чего-о-о? – сразу несколько недоуменных и слегка угрожающих возгласов полетели навстречу чиновнику.

– Судья… вас зовет… чтобы дать наркотики, – с паузами, уже не так уверенно, сообщил он.

– Это какая-то дурацкая шутка? – спросил худощавый смуглый тип.

Нищие принялись переговариваться и обсуждать необычную ситуацию.

– Не, он же правда работает у Судьи… поди врать не будет.

– А с чего ему нас звать?

– А с чего ему такое придумывать?

– Ну да, он же видел только что…

– Пойдем, все внутри уже горит.

– Да, достало терпеть… загребут – не загребут, надо идти, пока мы тут коньки не отбросили.

– Может, он знает, где Паскаль… или где док… куда они делись?

– Так они, наверное, у Судьи.

– А нас на хрена зовут?

– Поглядеть на подопытных крыс…

Обсуждение продолжилось и по пути, и шло до самого здания администрации в центре острова. Франклин ловил каждое слово и многое понял, но предпочел держать все при себе, пока не разъяснится истинное положение дел.

* * *

Жаждущие наркотика бедолаги предстали перед Судьей в незавидном состоянии. Как холопы, они сгрудились тесной кучкой и воззрились на него, сидящего в кресле на пандусе. И так, глядя снизу вверх, каждый из них, уже сходя с ума от предвкушения дозы, ожидал, что же изречет повелитель острова.

– Та-а-ак. Говорят, вы уже пробовали это? – Судья перекатывал в руке несколько трубочек с вожделенным зельем, доставляя невыносимую муку бродяжкам.

– Да, да, конечно, сэр, – загомонили люди, которых уже можно было назвать наркозависимыми.

– И что же? Каков эффект?

– О… волшебно… замечательно… будто вернулся на большую землю… – опять наперебой описывали они галлюцинации.

– Та-а-ак. Та-а-ак. Та-а-а-ак. Ну-ка, расскажи о последствиях… похмелье, что-то вроде того? – Судья наугад ткнул в одного из них, того, смуглого, что кричал на Франклина.

– Никакого, все отлично. Бодрость. Только есть хочется и пить, но это потому что все долго длится.

– Да-а-а? Сколько?

– Да полдня, может, весь день. У кого как. Но долго, – принялся путано объяснять смуглый.

– Сэр, позвольте мне, я кое-что в этой дряни смыслю, – перебил его Нэд, желая ускорить процесс, – это как поставиться героином, но щекочет, как кокс, а видения, как под ЛСД. И безопасно, как последнее. Ни тебе цыпок, никаких некрозов, все в порядке. Может, что внутри не так, но, известное дело, ни одна дурь совсем безвредной не бывает.

– Та-а-ак, – Судья удовлетворился ответом Нэда, в котором чувствовался бывалый наркопотребитель.

– Давайте я продемонстрирую, сэр, – нагло попросил Нэд. Прочие замерли в ожидании ответа Судьи.

– Скажи мне одно, а есть ли агрессия под этим делом? – продолжил Судья, будто бы и не расслышав вопроса.

– Нет, сэр. Лежишь как овощ, кайфуешь, и все. Тут даже если очень захотеть, не встанешь, – Нэд огляделся в поисках поддержки, и все согласно закивали головами.

– Что ж, – Судья махнул рукой Прислужнику, – передай им.

Судью от «толпы» отделяли всего три метра, но не по статусу было подпускать к себе нищих. Прислужник передал трубочки на подносе, бродяги молниеносно разобрали их и нерешительно замерли в ожидании, переминаясь с ноги на ногу.

– Давайте, показывайте, как вы это делаете.

Пока бродяги прокусывали упаковку и высасывали содержимое, Крюгер, стоявший подле Судьи, даже подался вперед. Франклин пристально на него посмотрел – он понял, что Крюгеру самому захотелось сейчас же долбануть дозу, но он вовремя спохватился.

Судья разглядывал бродяг. Те поочередно, в течение пяти-десяти минут, кто с коротким вздохом, кто молча, оседали на пол. Однако Нэд и смуглый остались в сознании. Нэд принялся нести какую-то чушь, смуглый же напевал песенку.

– Крюгер, а почему они не отключаются?

– Может, им уже мало одной дозы, сэр.

– Хм. Но ведь они рассказывали, что лежат как овощи?

– Это надо изучать, сэр, ведь средство новое, в книгах про него не написано.

– Та-а-ак. И не сказать, что они выглядят счастливыми.

– Они выглядят идиотами, сэр. А не это ли счастье?

– Справедливо. Что ж, позовите меня, когда они начнут отходить от этого, – Судья встал и заковылял к выходу из комнаты. Франклин, из любопытства, задержался посмотреть. Крюгер стремительно вышел прочь. Прислужник остался проследить за процессом: слова Судьи относились, в первую очередь, к нему.

Приближалось время обеда, и остров затихал. Поэтому особенно оглушительно, как раскат грома посреди ясного неба, прозвучали крики в квартале ремесленников. Жажда эйфории, смешанная с острой ломкой, поразила Фаруха и его коллег, уже прочно сидевших на токсине. Они не сумели найти Паскаля и принялись разыскивать Альваро – почему-то воспаленным мозгам двух десятков ремесленников почудилось, что того и достать проще, и наркотик зависит в большей степени от него – раз уж он скрывался в лаборатории, пока Паскаль торговал. Алгоритм поиска, который избрали ремесленники, был бессмысленен и безрассуден, но изможденные наркоманы этих недостатков не замечали: они отправились к контейнеру Грэма. Фарух рассудил, что Диана может знать о том, где находится Альваро. Солдат, охранявший дверь, тут же по рации передал, что толпа ремесленников приперлась поговорить с Ди. Когда на место явился с десяток вооруженных до зубов вояк под предводительством Зилу, ремесленники уже отобрали оружие у солдата и вломились к Ди. Перепуганная девушка, проведшая в заточении последние две недели, тряслась в истерике и орала как резаная. Услышав ее крики, Зилу пальнул в воздух еще на бегу.

– Отпусти ее, – крикнул он дюжему мастеру, – что творите, уроды? Ну-ка отдай оружие!

Зилу решительно направился к парню с солдатской винтовкой и выдернул ее из его рук, тот даже не стал сопротивляться.

– Встали у стенки! – орал Зилу, и трясущиеся от жажды ремесленники покорно выстроились. Будто и не нужна была подмога этому крепкому чернокожему генералу – он бы и один справился с такой толпой. – В чем дело, вы что, с ума сошли? А?

Зилу взял за грудки Фаруха.

– Что вы устроили, ублюдки?

– Зилу, нам просто нужен Альваро.

– Альваро? Что он натворил?

– Ничего… он просто… давал нам препарат.

– Чего-о-о-о?

– Ну, наркотический. Нам продавали Паскаль и Альваро… вернее, Альваро только изготавливает, не продает.

– Да что ты мелешь, черт тебя подери? – повернувшись к своим солдатам, Зилу скомандовал: – Остальных связать. – Солдаты принялись за дело, а Зилу с силой потряс Фаруха: – Говори внятно, чтобы я понял, что происходит.

Фарух оттарабанил длинную бессвязную речь, но до Зилу уже дошло, что тот не в себе, и из всхлипываний и отрывков фраз он сложил картину, близкую к реальности. Суть была такова: Альваро делал наркотик, Паскаль продавал, сейчас оба пропали, а этих дураков ломает, им срочно нужно принять этого дерьма. Зилу привык действовать без лишней рефлексии, поэтому приказал Фостеру привести всех военных в полную готовность и найти Альваро. Конечно же, этот приказ получил и Пун, который бросился к антенне.

– Мы не отдадим его! – Данита заслонила собой Альваро.

Но сам доктор рассудил иначе.

– Пун. Ты молчишь о Лоне, а я иду с тобой к Зилу. Скажешь, что нашел меня на берегу бродяг.

– Туда уже отправили отряд.

– Хм. Тогда найдешь меня… найдешь меня…

– Заброшенная цистерна, – подсказал Энрике, уже, кажется, поселившийся в контейнере с Лоном, – которая над кланом ремесленников.

– Вот! – поставил точку Альваро.

Альваро, доставленный Пуном на базу, увидел там связанных ремесленников, некоторые уже не шевелились, а, тяжело дыша, лежали уткнувшись лицом в грязный пластиковый «асфальт». Доктор понимал, что времени для спасения ремесленников остается немного, и, увидев Зилу, сразу потребовал:

– Зовите Холгера и остальных врачей, иначе мы всех их потеряем.

– С чего такая уверенность?

– Я уже видел одного зависимого, который умер, не переломавшись.

Зилу взвесил «за» и «против»: уморить два десятка нужных острову людей – не лучшая перспектива. Генерал отправил солдата звонить Холгеру, а еще одного – бегом – в клан врачей, на всякий случай.

– Теперь ты объяснишь мне, что да как, – Зилу кивнул Альваро, чтоб тот шел следом.

Пока Холгер с коллегами реанимировали ремесленников: ставили драгоценные капельницы, кололи жаропонижающие, обкладывали льдом, Зилу провел полный и исчерпывающий допрос Альваро. Док не стал ничего скрывать – в его ситуации это казалось самым разумным решением.

– Ты понимаешь, что Паскаль больше не сам по себе, что он работает на своих новых хозяев? – спросил Зилу.

– Разумеется.

– Понимаешь, что только ты и он можете бодяжить эту дрянь?

– Да.

– То есть ты понимаешь, что тебе угрожает опасность?

– Мне кажется, вы ошибаетесь, если думаете, что Паскаль объявит на меня охоту.

– Поверь, Мариэлла сделает это раньше Паскаля. Выбора у тебя нет. Ты останешься здесь и наладишь производство. Если ты еще жив, значит, они еще не испытали токсин, который сварганили на новом месте, или у них не вполне вышло, и это хорошо, – рассуждал Зилу, и погодя нагнулся к Альваро: – Ты сможешь описать этого моллюска?

– Я уже стал убийцей. И больше не буду.

– А я уже тридцать лет убийца, и еще буду. Так что я бы на твоем месте меня не злил.

– Я НЕ БУДУ ДЕЛАТЬ НАРКОТИК.

– Ха.

Зилу встал и вышел. Уже через полминуты двое солдат завели Альваро в его новую «квартиру» – ту самую камеру, где он уже однажды бывал. Проходя по двору, док успел оценить усилия врачей – они работали не покладая рук, но двое ремесленников уже скончались, и солдаты перенесли их тела в сторону от «рабочей» зоны.

С Альваро обошлись мягко – перед ним поставили бутыль с водой и белковый брикет на пластиковой тарелке. Док есть не стал – тут же подошел к окну, которое было закрыто почти до самого верха; пришлось забраться на стул, вытянуть шею и только так разглядеть, что творилось во дворе. Холгер вдавливал ладони в грудную клетку одного из подмастерьев, молодого парнишки с соломенными волосами. Непрямой массаж сердца – единственное средство реанимации на острове. Врач уже начал уставать – спина его взмокла, локти, которые нельзя сгибать, предательски прогибались. Давить приходилось сильно – крепкая широкая грудная клетка парня не поддавалась без усилия. Альваро замер и оперся рукой на откос окна. Новые смерти. И все – из-за него. Нельзя уступать Зилу. Пусть пытают. Пусть заставляют голодать. Он уже на обочине мира, среди несчастных и брошенных, среди голодных и больных. Их смерти надо прекратить или хотя бы не прибавлять.

Альваро размышлял, много ли его вины в том, что он хотел вылечиться, а прежде помочь Лону. Пусть последнее подпитывалось и корыстью, необходимостью экспериментально проверить лекарство, но все же Альваро замышлял сделать медицинский препарат, а не наркотик с тяжелейшим синдромом отмены. Доктор понимал, что процесс уже запущен, но по наивности своей полагал, что это еще не поздно остановить. Ведь нравственный протест в нем, наконец, пересилил и исследовательский азарт, и даже желание восстановить себе руку.

* * *

Холгер сообщил Зилу, что трое из ремесленников погибли. Врачу хотелось привлечь коллег и провести вскрытие, чтобы выяснить подоплеку такой мощной реакции на отмену принимаемого наркотика. Вскрытие на острове не было привычной и уж тем более обязательной процедурой – как правило, причины смерти горожан легко устанавливались и без скальпеля. Предстояло задержать утилизацию тел и получить согласие от родственников, либо от главы клана. Понимая, что Зилу отправится к Бенциану, главе ремесленников, Альваро попросил его получить добро на патологоанатомические исследования. Зилу сделал вид, что ничего не расслышал и спешно вышел с территории военных.

Бенциан, сухой и подтянутый мужчина сорока пяти лет был самым контактным и легко доступным из всей островной знати. Он мог поболтать с простым мусорщиком или тут же по-свойски зайти к Франклину, мог запросто помочь кому из своих с медициной или уладить трения с военными. В нем сохранился внутренний демократ, и со стороны могло показаться, что он гораздо менее могущественная персона, чем Зилу, Крюгер или Мариэлла. Но на деле Бенциан знал, что без его клана все развалится: хотя мусорщики и наращивали остров, и прокладывали контейнерные улицы, именно люди Бенциана выступали в роли проектировщиков. Его клан вел расчеты, его клан придумал островную канализацию, энергетическую и телефонную сети, систему зимнего отопления. Не будь Бенциана и инженерных талантов, которыми он себя окружил (и окружил намеренно, тщательно патронируя грамотных новичков, находя им применение, снабжая их необходимым), Немо ничем не отличался бы от голой стальной скалы с кучкой трясущихся от холода, опустившихся дикарей. Ремесленники не представляли собой общность лишь тех, кто обслуживает инфраструктуру и занимается кустарным производством одежды и утвари. В представлении Бенциана это был клан мозгов, где каждый стоял на счету и за каждого Бенциан всегда и неотступно боролся, – касалось ли это семьи, здоровья, дефицитных вещей – без разницы.

В этот день Бенциан отдыхал от активной работы за чтением. Он разыскал среди книг Франклина неплохую монографию о фортификационных сооружениях Леонардо Да Винчи и с наслаждением изучал описание требуемых земляных работ. Зилу вошел, даже не поздоровавшись с супругой Бенциана, и сразу направился к нему в комнату.

– Бенни, у меня плохие новости.

– Во-первых, здравствуй, Зилу. Рассказывай.

– Послушай и постарайся врубиться, ты же кандидат наук. Паскаль Грене из аграриев изобрел и выгнал наркотик из какого-то моллюска. Продавал в основном твоим, и с десяток твоих мастеров крепко на него подсели. Сегодня наркотик закончился, потому что Паскаль прикрыл лавочку, и их начало ломать… трое умерли, остальными занимается Холгер.

– Да уж. Тут надо врубиться, – сказал Бенциан, вставая. – Где они? Идем.

Бенциан пришел в ужас: он лишился лучшего электрика, крепкого механика и в прошлом профессионального стеклодува, который, по сути, поставил производство посуды на острове. Осведомившись о состоянии выживших, распорядившись оказать им всю необходимую от клана помощь и настояв на личном отчете Холгера каждые два часа, Бенциан незамедлительно отправился к Судье. И что же он увидел? В большом зале, под охраной часовых и под присмотром Прислужника, прямо на полу валялись пятеро бродяг. Еще двое распевали какую-то песенку, покуда возле них танцевал третий. Еще пара о чем-то тихо переругивалась.

– Мне нужен Судья! Немедленно! – воскликнул Бенциан, обратившись к Прислужнику.

– Судья а-ха-ха-ха, Судья… придуро-о-о-ок. Суда не будет, ты уже осужден. Отправляйся-ка на виселицу! – прокричал в ответ один из обдолбавшихся спорщиков.

– Ты кто, и какого черта ты так говоришь со мной?

– Я, мать твою, архангел, и сейчас ты, чудище, отправишься в геену огненную! – заорал бродяга.

Бенциан на всякий случай вышел из зала и попросил одного из часовых зайти вместе с ним. Бродяги уже вернулись к обмену оскорблениями, как ни в чем не бывало. В зал с другой стороны входили Прислужник и Судья.

Выслушав доклад Бенциана, Судья оглядел наркоманов.

– Так это, получается, смертники. Нда-а-а-а. Что ж. Думаю, нам нужно собрать совет глав кланов, займись, – поручил он Прислужнику, и тот мгновенно покинул помещение.

* * *

Придя домой, Крюгер не застал уже привычных чистоты и порядка. Эмма, расхристанная, полуобнаженная, сидела у окна и напевала какую-то песенку. Остолбеневший на пороге Крюгер вслушался и подумал, что это, должно быть, колыбельная.

– Эмма?

Та даже не обернулась, целиком растворенная в мире сладких грез.

– Эмма, ты взяла дозу из новой партии?

Молчит, не обращает ни малейшего внимания.

– Мать твою.

Крюгер сгреб трубочки со стола, попутно пересчитав – и правда, одной из восьми не хватало. Подошел к Эмме, собрался было встряхнуть ее, может, влепить пощечину, схватил за плечи, начал трясти, но ей было плевать – даже глаза ее как будто разъехались в стороны. Крюгер расслабил руки, и Эмма осела на пол.

– Черт.

Плеснул в лицо воды – Эмма не отреагировала.

– Мими-и-и-и… Мими… моя Мими, сладкая малышка, иди-ка ты сюда, – Эмма протянула руки, будто перед ней ползал ребенок.

Крюгер уложил Эмму на кровать и решил дождаться, пока она оклемается. Через час Эмма уснула, и довольно крепко – Крюгер проверил. Он тут же вышел из контейнера и запер его снаружи на ключ – в дверь был врезан настоящий замок. Стоя не верхней ступеньке лестницы, прислушался – ни шороха: похоже, Эмма не заметила ни его прихода, ни ухода.

Крюгер заглянул к Паскалю. Тот спокойно вылавливал чернила из аквариумов специальной шумовкой.

– Что ты сделал не так? – налетел Крюгер на океанолога.

– О чем речь, Крюгер?

– Почему они не отрубились? Почему не потеряли сознание?

– Хм.

– Я чуть не опозорился.

– А в чем, позвольте спросить, позор?

– Бродяги рассказали Судье одно, он приказал им принять токсин, и тут же увидел, что все наоборот, – злясь от того, что приходится это описывать, процедил Крюгер.

– Так что же тут страшного?

– Эффект от старой партии был другим!

– Так и делал ее – Альваро. Наверное, я пока не вполне освоил технологию.

– И сколько еще ты будешь ее осваивать?

– Не факт, что мне это до конца удастся. Скажите, а действие препарата отлично от того, что было раньше?

– Вроде нет. Галлюцинации на месте.

– Так в чем вопрос? Только вы о том, что Судья ожидал другого? Уверен, вы найдете, что ему ответить.

– Ты уж постарайся сделать так, чтобы они не двигались.

– Крюгер, это ведь почти не важно. Они разве кому-то мешают? Делают что-то непотребное? – Паскаль придвинулся к Крюгеру, – Крюгер, я вам не подчиненный, а партнер. Вы без меня вы этот бизнес не вытянете. Равно как и я без вас. Так что, пожалуйста, давайте сосредоточимся на действительно важных вещах и будем вместе работать над общими целями. И пусть каждый занимается своим фронтом задач. Вы договорились с Судьей?

Ноздри у Крюгера расширились – он закипал, но, по существу, Паскаль был прав, и это помогло мусорщику удержать себя в руках.

– Сегодня все будет сделано.

– Мне следует беспокоиться о Мариэлле и Джулиусе?

– Нет.

* * *

К Судье Крюгер явился ровно тогда, когда все главы кланов уже собрались в зале и расселись перед лежащими под ногами бродягами. Ждали только Судью. Холгер прохаживался между «пациентами», вслушиваясь в их бред и наблюдая за моторикой. Мариэлла, которая пришла незадолго до Крюгера, не выдержала молчания.

– Я так понимаю, все имеют представление о происходящем. А меня просветить никто не хочет?

Зилу вскинул брови – он-то думал, что Паскаль работает на Мариэллу.

– Мариэлла, это не смешно. Я потерял трех очень ценных людей, – отозвался Бенциан.

– А с чего вы взяли, что я шучу?

– Хм. Как сказать. Не ваш ли Паскаль всему виной?

– Паскаль? При чем тут он? Давайте с начала.

– Она и правда ни в зуб ногой, Бенни, – Зилу распознал в лице и тоне Мариэллы настоящее удивление и беспокойство.

– Поразительно, насколько ваш клан не в курсе о том, что происходит с вашими же людьми. Как мы еще с голоду не померли с такими аграриями… – холодно процедил Бенциан.

Крюгер, прослушав этот диалог на пороге, наконец, сдвинулся с места и, переступая через тела бродяг, вышел в центр зала.

– Полагаю, нас сюда собрали по моему вопросу, – с некоторым самодовольством произнес он.

– Что ж, это из-за вас корчатся эти доходяги? Из-за вас погибли мои люди? – спросил Бенциан, и Крюгер, который не знал о смерти ремесленников, тоже выразил крайнее удивление.

– А что произошло с вашими?

– О-хо-хо! Вот это неожиданный поворот сюжета, – изумился Зилу, – то есть вы, Крюгер, не знаете о наркоманах ремесленниках, но состояние этих доходяг не вызывает у вас вопросов?

– Можно сказать и так.

– Похоже, у меня самая полная картина. Ну, так и должно быть, – прервал их Судья, появившийся в комнате, – попрошу меня не перебивать, хотя вам это дестся непросто.

Судье предстояло объяснить каждому из присутствующих, что же произошло на острове в последние две недели. Впрочем, и Судья знал не обо всем; то, что Альваро укрылся у Зилу, было пока известно только самому генералу; об операции и медицинских свойствах препарата знал лишь Холгер; а для Мариэллы и Бенциана вообще все прозвучало в новинку: они впервые услышали историю о Паскале, который сумел выделить из токсина «безопасную» его часть, умудрился наладить кое-какой сбыт, но не учел последствий в виде синдрома отмены. Чем больше Судья углублялся в рассказ, тем сильнее ерзала на стуле Мариэлла. Когда глава острова закончил, ей не терпелось разорвать Паскаля на части. Но тут за него отдувался Крюгер.

– Крюгер, ты вконец спятил? – прокричала она, выждав нужную паузу после заключительных слов Судьи.

– Мариэлла, у меня есть деловое предложение…

– Ты украл у меня человека, украл идею, о чем с тобой говорить?

– Перед тем, как вы начнете делить деньги, я напомню, что у меня три покойника из-за этого вещества, и целесообразно вообще обсудить его производство, – охладил обоих Бенциан.

– Знаете, вообще-то делать этот токсин нужно… у меня есть все основания полагать, что в малых дозах и при должном обращении мы можем использовать этот яд как обезболивающее средство… И заменить скудные фабричные препараты, – внезапно высказался Холгер.

– У вас есть что-нибудь, кроме предположений? – спросил Судья.

Врач встал, достал из кармана медицинскую спицу, подошел к первому же бедолаге, лежавшему без сознания, и со всей силы ткнул ему в руку – тот никак не отреагировал. Холгер посмотрел на Судью, и, увидев сомнение в его глазах, повернулся к бодрствующему бродяге, сидевшему к нему спиной; с силой уколол его в шею, и тот даже не обернулся, хоть и покачнулся от удара; он как бормотал нечто нечленораздельное, так и продолжил, ни на миг не сбившись с ритма и тембра.

– Острая ли она? – только и спросил Бенциан.

Холгер молча протянул спицу, и Бенциан потрогал ее пальцем.

– Хм…

– Итак. Ситуация такова: перед нами наркотик, к которому быстро вырабатывается привыкание, но который можно использовать в медицинских целях. Мда, – рассуждал вслух Судья.

– И который, сэр, изобрел мой человек, – вставила Мариэлла.

– Да погодите вы дербанить! От большего – к малому. Нам надо понять, разрешим ли мы производить это на острове.

– Давайте проголосуем, сэр, – впервые вступил в диалог Зилу.

– Ого! С каких пор вы за демократию? – прищурился в ответ Судья.

– Я тоже считаю, что надо голосовать, – поддержал Холгер.

– Голосовать надо, но только когда определимся, кто и что получает, – отстаивала свою упущенную выгоду Мариэлла.

– Верно ли я вас понимаю, что если у вас будет доля, то мы можем губить столько народу, сколько нам вздумается, а если вы останетесь без прибытка, то и в медицинских целях препарат не нужен? – прояснил Судья.

– Нет, сэр, что вы…

– Тогда голосуем. Вопрос ставится так: позволяем ли мы себе вообще для каких-либо целей производить это на острове? – спросил Судья, – И я неслучайно говорю обо всех целях разом. Мы должны понимать, что всюду, где есть наркотик, найдется и наркоман, и исключать… нецелевого потребления мы не можем. Итак, кто за?

Конечно же решение вышло положительным, хоть и с минимальным перевесом: Крюгер, Холгер, Зилу были кровно заинтересованы в легализации токсина. Мариэлла и Бенциан проголосовали против.

– Стало быть, производство разрешено. Следующий вопрос у меня медицинский. Холгер, гибель людей неизбежна?

– Сэр, судя по тому, что из десяти наблюдаемых мной сегодня скончались трое… не неизбежна. У семерых прогноз хороший. Полагаю, что после вскрытия все станет яснее.

– Вскрытия?

– Да, сэр. Мы… надеюсь, сумеем провести его и уточнить последствия принятия препарата. Симптоматика для синдрома отмены неоднозначна, и пока трудно понять, чем именно вызывается лихорадка и прочее… – туманно ответил Холгер.

– Хм. А как удалось спасти тех, что выжили?

– На самом деле нашей заслуги в этом нет, у них просто не было такого сильного жара. Единственное, что мы сделали – эффективно боролись с обезвоживанием. Но тут тоже утверждать что-либо рано, надо изучить вопрос.

– Нда. Итак, считаю, что пока что производить препарат можно только в медицинских целях. Доход с отпущенного препарата будет делиться между казной, Мариэллой и Крюгером в равных долях. Холгер, вы берете только за свои услуги. Все согласны с таким решением?

Никто не высказался против. Зилу выжидал паузу для должного эффекта.

– Я бы тоже хотел производить это средство.

– В самом деле? Для этого, как я понимаю, надо иметь моллюсков, – отметил Судья.

– Я добуду моллюсков.

– А технологии, Зилу?

– Дело в том, что технологию изготовления этого снадобья изобрел не Паскаль, а Альваро Вега. Который сотрудничает со мной.

Крюгер нахмурился. Холгер одобрительно закивал.

– Альваро – это тот хирург с перебитой рукой? – уточнил Судья.

– Да.

– Что ж. Где нет конкуренции – нет прогресса.

– Но как Зилу гарантирует качество? – попытался урезонить Судью Крюгер.

– А для этого нам не нужен Зилу. У нас есть Холгер. Пусть клан врачей и решает, какой препарат лучше, и использует его.

– А цены? – спросил Крюгер.

– Ставьте какие хотите, рынок все равно их отрегулирует, – заключил Судья.

Длинное заседание подошло к концу. Некоторые бедолаги уже приходили в себя и растерянно оглядывались, припоминая, что именно тут они и приняли дозу.

– А что делать с этими? – спросил Холгер, указывая на нищих.

– Вы о том, что у них впереди синдром отмены? – уже на ходу бросил Судья.

– Да.

– Семь из десяти, говорите, выживут? Невелика потеря для острова. – Судья уже удалялся в другую комнату, и слова его прозвучали глухо, и оттого еще жестче.

* * *

Сторона острова, принадлежавшая военным, обычно называлась «Восточной», что не совсем верно, ибо остров дрейфовал и разворачивался по часовой стрелке, так что каждая сторона его попеременно бывала с каждой стороны света. Тем не менее, когда шлюпка с Орландо, Ченсом и двумя телами пристала к берегу, вояки как раз встречали рассветы первыми. Удобство этого берега состояло в том, что он почти целиком принадлежал именно воякам, и только они просматривали эту сторону. Как известно, у мусорщиков тоже была своя сторона, противоположная от вояк. Между ними – в то время на юге, находились берег бродяг и клан аграриев, а с севера – «элитная» часть острова. В центре, соответственно, располагались и кварталы ремесленников, и скромный закуток клана врачей, и контейнеры проституток, и торговая площадь, лежавшая почти ровно в центре острова. Об устройстве и делении городских районов прежде не говорилось, и самое время об этом сказать, потому что неизбежен вопрос – как же произошло так, что только военные увидели приставшую шлюпку? Ровно потому они ее и увидели, что Орландо и Ченсу не повезло быть выброшенными волнами на их сторону.

Зилу несказанно обрадовался Орландо и Ченсу: эти двое пришлись очень кстати. Они прибыли наутро после длительного заседания о судьбе наркотиков на острове. Альваро тем же вечером дал Зилу решительный отпор и остановился в шаге от того, чтобы и правда положить голову на плаху, лишь бы не заниматься преступным производством беспощадного наркотика. Зилу пытался его переубедить – мол, вещество будет делаться только в медицинских целях, но Альваро, хоть и готов был в это поверить, знал: зло неизбежно распространится. Или врачам захочется побольше чипсов, или кто ограбит какой-нибудь склад с токсином, или произойдет что иное, но наркотики обязательно попадут к потребителям, и будут смерти, и страдания, которых можно было бы избежать.

Зилу чуть ли не с улыбкой на лице волок ослабшего Орландо за шкирку в контейнер, соседний с тем, где сидел Альваро. Ченса бросили туда же. Неудачливым мореходам выдали воды и еды, а уже через пару часов Зилу, расцветший от самодовольства, открыл дверь в камеру доктора, вошел и не стал запирать ее за собой.

– Альваро, доброе утро!

– Здравствуйте, Зилу, – Альваро поразил доброжелательный и искренне радостный настрой генерала.

– У меня для вас отличные новости! Во-первых, вы точно будете на меня работать! Во-вторых, вам понравится то, что вы увидите! Пойдемте!

Зилу проводил Альваро до соседней двери и распахнул ее. На литых пластиковых полатях лежали изможденные Ченс и Орландо.

– Возвратились, голубчики! – воскликнул Зилу.

Альваро вошел в контейнер и сразу приставил пальцы к шее Орландо.

– Если вы хотите, чтобы он выжил, нам нужны капельница, глюкоза, физраствор… и вообще нам нужен Холгер, – Альваро переместился к Ченсу. – Тонометр пусть захватит…. скажите ему, что мы имеем дело с крайним истощением.

Зилу изменился в лице от слов Альваро:

– Мы дали им еды…

– Ту, что стоит на столе?..

Зилу запер дверь снаружи и принялся громко отдавать приказания. Его аргумент для торга оказался не таким уж и железным.

Холгер и два его помощника прибежали с целой сумкой медицинских препаратов и двумя капельницами.

– Ну, Альваро, с вами жизнь на острове полнится необычайными событиями, – тихо бормотал Холгер, вставляя иглу в вену Орландо.

– Дорогой Холгер, вы помните о нашем деле? Загляните к антенне, а?

– Вы тут взаперти?

– Да, я пленник, и ситуация такова, что бежать еще невыгоднее, чем остаться.

Зилу был вынужден оставить Альваро при Орландо и Ченсе. Ему ничего не оставалось, кроме как ждать, и это выводило его из себя. Зилу понимал, что в течение дня весь остров узнает о том, что шлюпка вернулась – эти слухи распустят его же люди, и бороться с этим было невозможно. Потому генерал решил опередить события и отправился к Судье – сообщить о задержании беглеца, преступника, угонщика, да что там – пирата Орландо и его подельника Ченса.

Глава 5

ПОТИХОНЬКУ

Крюгер… досье на него было недостаточно полным для составления полноценного профиля подозреваемого, и все же весьма любопытным. Что же узнал Чепмен из бумаг времен «поступления» Крюгера на остров?

1) Крюгер прибыл последним из глав кланов, всего четыре года назад. Очевидно, что этот человек умел вести подковерную борьбу и после смерти предыдущего главы, по сути, стал решать судьбу самой многочисленной островной страты.

2) О прошлом Крюгера – тот представился бывшим протестантским пастором, служил в Австрии и Германии; детей не имел; часто переводился из прихода в приход.

3) Женился Крюгер уже на острове и с женой прожил всего год, затем та покончила жизнь самоубийством – повесилась на собачьем поводке. Происхождение поводка оказалось предсказуемым и при этом, как и многое, связанное с Крюгером, – неординарным: пастор привез с собой немецкую овчарку, старого пса, который вскоре умер от естественных причин.

Вопрос суицида заинтересовал Чепмена: много ли людей кончают с собой в таких тяжелых условиях? Из документов выходило, что не так уж и много: руки на себя накладывали единицы, и подобное событие каждый раз становилось новостью. Эту информацию Чепмену удалось почерпнуть из ежедневных новостных сводок Франклина, который трудолюбиво записывал и сохранял каждый выдаваемый в эфир текст. Сводки обычно занимали по абзацу, редко – больше, поэтому год островной хроники умещался на сотне страниц текста, и за пару дней Чепмен прочитал новости за пять или шесть последних лет. Этого ему хватило, чтобы составить представление в том числе и о местной преступности. Чепмен отдавал себе отчет, что убийства на острове, как и на большой земле, как правило – бытовые, но на Немо в процентном отношении их было меньше, чем в большинстве стран мира. Во-первых, здесь покамест не было алкоголя и наркотиков; во-вторых, оружие находилось в руках исключительно военных, а с дисциплиной у Зилу было на удивление неплохо; в-третьих – жизнь большинства островитян проходила в коммунальных контейнерах, где сотворить что-либо без свидетелей чрезвычайно трудно. Драчунов и домашних тиранов мгновенно разнимали соседи. Плюс строгость и неотвратимость наказания работала на сознательность граждан: убийца всегда, без лишних хлопот отправлялся к праотцам и не мог рассчитывать на какое бы то ни было снисхождение. Зато поначалу островитяне любили друг друга калечить: намеренно ломали руки и ноги своим врагам и обрекали их на голодную смерть. Потом это прекратилось – потому что Судья ввел правило – тот, кто лишит другого средств к существованию, обязан его кормить, а надзор за этим поручался Зилу, который с легкостью выбивал дух из всякого нарушителя. Читая это в сухих сводках, можно было подумать, что на острове работала справедливая и умная система, но это, как мы знаем, совсем не так. Чепмен обнаружил и то, что за несколько лет ни один из сильных острова не был уличен или заподозрен в каком-либо преступлении. Это красноречиво говорило: элита хорошо скрывает свои грешки.

Чепмен перелопатил досье остальных глав кланов и их помощников; кое-какие листы отсутствовали, но это не помешало сложить вполне внятную картину. Джулиус и Мариэлла поженились за несколько лет до попадания на остров, и необычность их союза (Мариэлла была на 17 лет старше мужа) сильнее ощущалась, скорее, после свадьбы, чем на острове, где спрос на немногочисленных одиноких женщин почти не зависел от их возраста. Но на Бонни и Клайда эта чета совсем не походила, да и маньяки все-таки редко действуют парами. Холгер и его приближенные врачи не вызывали подозрений; Зилу – кровавый тиран по натуре, слишком ярок и горяч, чтобы быть маньяком, совершенно не попадал в нужный психологический портрет; Бенциан – всеобщий любимец и душка, обладал натурой конструктора, инженера, трудяги, был женат и располагал меньшими возможностями для злодейства, чем Крюгер: если клан мусорщиков представлял собой настоящую промзону с множеством цехов, хозпостроек и мест непонятного назначения, то весь клан Бенциана ютился в мастерских и лавочках на виду у всего острова. Судья вполне годился под профиль – скрытный, одинокий, с каким-то странным молчаливым прислужником, но еле передвигал ноги, выглядел неважно, и, видимо, был настолько нездоров, что вряд ли вообще поддерживал сексуальную активность.

Начинающий следователь решил наблюдать за Крюгером по возможности скрытно и использовал инструментарий Шерлока Холмса: он привлек двух мальчишек из банды Энрике: Квинтуса и Богдана, готовых за несколько чипсов наблюдать за Крюгером и не задавать вопросов. Квинтус был сыном ремесленника, Богдан – сыном мусорщика. Оба – относительно своих кланов, небогаты. Богдану, само собой, надлежало следовать за Крюгером внутри клана, Квинтусу – за его пределами. Оказалось, что именно с Квинтусом Чепмену подфартило: по рабочим вопросам Крюгер чаще всего бывал именно у ремесленников – поставлял им сырье и принимал «заказы».

Из наблюдений Богдана складывалось впечатление, что Крюгер живет по часам: домой он всегда возвращался приблизительно в одно и то же время, в течение дня передвигался одним и тем же маршрутом. В жизни его было мало неожиданного.

Из ремесленников Крюгер дружил с лавочником Сандриком, который вязал роскошные по островным меркам войлочные свитеры из человеческих волос. Всякую пятницу они проводили вместе, у Сандрика, и, судя по всему, играли в карты какой-то небольшой компанией. Молодая жена Сандрика – шестнадцатилетняя Роза, та самая Роза, вышедшая замуж одновременно с Ди, судя по донесениям Квинтуса, часто оставалась в лавке одна, и Крюгер то и дело с ней флиртовал, как бы случайно заходя посреди дня. Иногда Сандрик присутствовал в лавочке, и тогда Крюгер разговаривал только с ним. В других случаях – беседовал с Розой. Юная девушка не относилась к этому как к знаку внимания, да и в пересказе Квинтуса все выглядело невинно, но Чепмен лишь укрепился в подозрениях. Собственно, Роза идеально подходила под описание типичной жертвы, похожей на Ди и дочку Холгера. Еще Квинтус заметил, что Крюгер часто останавливается у борделя и просто стоит на улице по несколько минут, не вступая ни с кем в контакт. Чепмена насторожило и то, что Крюгер на должен иметь никаких дел с ремесленником, производящим одежду. Как раз ему-то сырье он не поставлял. А карты? Очень странное занятие даже для бывшего священника, только если ты не заходишь в дом лишний раз поглазеть на Розу с ее кукольным личиком и спелой грудью. Чепмена волновало – и уверяло в его правоте одновременно – то, что Крюгер никогда не берет с собой Эмму, что для молодой супружеской пары странно. Следователь искал возможности встретиться с Эммой, но та выходила из дома только ради официальных визитов в «женский клуб» Мариэллы, в остальное время Крюгер избавлял ее от любой необходимости покидать контейнер: сам покупал продукты и необходимое для дома, приносил Эмме одежду.

Эмма сама явилась на порог к Франклину, где жил Чепмен. Она пришла за книгами; то, что лежало дома у Крюгера, она быстро перечитала, да и не по вкусу ей были большие романы. Чепмену пришлось сдерживать себя, чтоб не наброситься на Эмму с расспросами. Он спокойно помог отыскать ей несколько легких любовных романов со счастливым концом, а потом усадил пить кофе – отчего-то Франклин стремился избавиться от кофе и разрешил своему постояльцу заваривать его в неограниченном количестве. Эмма, лишь вдохнув аромат растворившегося субстрата, ожила и, как показалось Чепмену, расположилась. Он начал неторопливый опрос: как ей новый быт, как живется в клане мусорщиков, видится ли она с кем-нибудь с «Линкольна» – вопросы в духе одноклассников, встретившихся через десять после выпуска, были единственным способом начать беседу. Эмма отделывалась общими фразами и, конечно, не желала поверять мальчишке свои секреты и откровенничать о тяготах и страхах; особенно она избегала разговоров о Крюгере, и Чепмен почувствовал, что Эмма боится своего супруга. Тогда Чепмен изменил подход.

– Видите ли, Эмма, я люблю Ди.

– О, Чепмен, об этом весь остров в курсе.

– И я не знаю… как мне дальше быть. Мне страшно.

– Мальчик, ее отдадут замуж… понимаю, как это горько, – тут Эмма разделяла боль Чепмена вполне и даже взяла его за руку. – Мы оказались на куче мусора, но сами мы – не мусор. Терпите, не теряйте надежду, что Орландо или кто угодно доберется до людей и приведет помощь.

– Откуда у вас столько мужества? Учитывая, сколько вам пришлось пережить…

– Тут каждому пришлось многое пережить.

– Нет, Эмма, ваша ситуация…

– Не будем об этом, – перебила Эмма.

– Эмма… За Дианой охотится маньяк, который уже давно орудует на острове. И я пытаюсь его вычислить. Я не могу поделиться ни с кем из местных – к женщинам тут просто не подобраться… а мужчины… не хочу ошибиться и довериться не тому человеку.

– Понимаю.

– Но мне очень важно услышать ваше мнение.

Чепмен раскрыл перед ней все карты – какими чертами личности должен обладать человек, способный систематически насиловать, истязать и убивать девушек; каким может быть ход его мыслей, – на самом деле, это был краткий и живой пересказ учебника по криминалистике. Чепмен хотел проверить – сумеет ли Эмма сама связать все воедино… и она сумела. С каждым пассажем, нюансом психики и образа действий серийных убийц Эмма приближалась к мысли, что фигуры лучше Крюгера на эту «должность», наверное, не сыскать. Она на своей шкуре почувствовала, как он двуличен: может делать вид, что заботлив и чуток, а потом превращается в первобытного хищника. Когда Чепмен, видя, что Эмма уже готова, он впервые произнес «Крюгер» и выложил перед ней его досье. Бедняжка обхватила голову руками.

– Мариэлла… уже говорила об этом.

И тут уже Чепмен взял Эмму за руку.

– Вас нужно защитить от него.

– А что, что я могу сделать?

– Ну, первым делом приходите завтра за книгами, и я дам вам оружие.

– Что?

– Добуду нож или что еще, чтобы вы смогли обороняться.

– Откуда? Как?

– Эмма, я выкручусь. Просто приходите. И то, как вы себя держите и ведете… вы большой молодец. Это лучший вариант, – тихо и спокойно, не показывая страха, играть свою роль.

– Мальчик… такой ты мальчик, а столько понимаешь.

Эмма обняла Чепмена крепко-крепко, как сестры обнимают любимых братьев. Она захватила только одну книгу, хотя вначале хотела взять побольше. Нужно было оставить предлог для скорого возвращения.

* * *

После наркотического «заседания» Крюгер вернулся домой на взводе. Эмма уже отошла от действия препарата, успела прибраться в контейнере, приготовила какой-то салат из водорослей и консервов и читала стихотворения Байрона. Крюгер рассвирепел: Байрона! Как ни в чем не бывало! Будто не она несколько часов тому назад бредила, вжавшись в окно, не она ползала по полу и звала свою умершую дочь. Валялась бы она сейчас в луже мочи и рвоты, он бы вновь сдержался и не стал бы даже орать. Но Крюгер, размахивая перед носом Эммы наркотиком, нарастающей скороговоркой принялся ее отчитывать:

– Ты больше не принимаешь эту дрянь, поняла?

– Почему? В смысле хорошо-хорошо.

– Дрянная девка! Чуть ли не слюни тут пускала, с голой задницей на полу, как распоследнее отребье, смотреть противно!

– Крюгер, я же ничего не помню, – пыталась возразить Эмма, хоть все прекрасно помнила: сначала ей снилось, как Джеральд, задрав ее ножки в каблуках себе на плечи, закинув саму ее на обеденный стол, сдвинув ей трусики набок, остервенело и сладко имел ее так, что у нее звезды плыли перед глазами; она смешно (Джеральд так считал – смешно) пыхтела и пыталась простонать, что на втором этаже – няня, и им следует прекратить, но он остановился, только когда уже сам забрался на этот монументальный стол (стол у Джеральда был своеобразным фетишем, но этот выбирала Эмма – массивный, устойчивый, хоть пляши на нем – специально для таких дел; Джеральд рассказывал, как за обедом любит вспоминать о самом сладком «десерте», которым он насладился тут накануне). И вот оба они на столе, Джеральд уже кончил, а Эмма немножко не успела, и тут наверху пищит Мими, и, стыдливо хихикая, оба родителя спешат к ней и будят няню – Долорес, которая, кстати, притворялась спящей. Эмма берет Мими на руки, а Мими смешно, со сна, начинает уползать, и она зовет свою малышку, и та не сразу соображает, что мама позади, и надо развернуться, и ревет, потому что мамы не видно, а Джеральд хохочет.

Всего этого Крюгер не знал, но чувствовал, и поэтому ревновал и бесился, хотя в этом и отсутствовал всякий смысл.

– Сука, грязная сука. Что за пошлости тебе там снились?

– Да… ничего… я не знаю…

Крюгер злился на Зилу, который так нагло подрезал его кусок пирога, на Мариэллу, которая непонятно с какой радости вытребовала себе долю, на идиота Бенциана, который трясся над своими жалкими дегенератами, на Холгера, никчемного криворукого болвана, который никого не сумел спасти – на всех скопом. Раздражители соединились в один комок ярости, и хватило последней капли – ревности к видениям жены, чтобы взорваться, и Крюгер наотмашь ударил раскрытой ладонью Эмму по лицу. Она резко встрепенулась, и получила еще, и на этот раз упала навзничь. Но Крюгера было уже не остановить.

– Что лежишь, шлюха? Чуть притронулись к тебе, и сразу рыдать, сопли пускать?

Крюгер схватил Эмму за волосы и с размаху приставил к стене.

– Ты у меня получишь, сука, грязная сука.

Он насиловал ее исступленно, долго, жестоко, беспощадно. Он крушил и ломал ее тело, а Эмма ничего не могла поделать: от ужаса она потеряла любую способность к сопротивлению. Она боялась умереть, но противиться этому в эти минуты не умела, и только одно сознавала: «Это он… Крюгер – маньяк».

* * *

Крюгер ушел из дома тем же вечером, прихватив с собой весь запас токсина. Он отправился в самое укромное, запрятанное и защищенное место клана. С недавних пор им стали контейнеры с лабораторией Паскаля. Последний сидел там сутками, экспериментируя над токсином в тщетной попытке создать тот самый, по рецепту Альваро. Но даже на глаз было очевидно, что консистенция жидкости не та, технологический процесс где-то нарушается. Паскаль уже потерял нить логики – зачем он это делает? Иногда он снова нащупывал ответ – конечно же, в хирургических операциях можно использовать только средство, которое полностью «выключает». А эта субстанция, при которой возможны сны наяву и двигательная активность, не подойдет для медицинского вмешательства.

– О, Крюгер! Ну наконец-то!

В этот момент Крюгеру хотелось, чтобы Паскаль отправился спать и не заваливал его вопросами. Уж в чем, а сейчас в собеседниках он не нуждался. Но «варщик» наркотиков был только обрадован вниманием к себе.

– Мне нужны испытуемые. Надо апробировать несколько вариантов, иначе я не смогу увидеть разницы.

– Ну да… – равнодушно проговорил Крюгер, который отчего-то не подумал, что любой продукт следует тестировать. – Который из них больше похож на оригинал?

– Наверное, этот, – Паскаль протянул Крюгеру пробирку.

Крюгер повертел пробирку в руках и попросил Паскаля уйти. Именно необходимость прогуляться и помогла океанологу: он дошел до мусорного берега и встретил своих идеальных испытуемых – бродяг, которые уже начинали сходить с ума от внутреннего жара и лихорадки, от жажды и распространяющейся по всему телу сухости.

* * *

Холгер раскрыл уже третью грудную клетку и изумился: картинка была той же. Как и у двух прежде вскрытых ремесленников, у этого не было никаких признаков летального повреждения внутренних органов. Сердце – да, сердце было не в лучшем состоянии, с пролапсом митрального клапана, что уже скоро могло привести к смерти, но легкие были целы; почки – в отличной форме, что даже странно для острова; поджелудочная, селезенка, печень – все в рамках нормы для мужчины средних лет. Иначе говоря, он был необычно здоров для умершего. Все указывало лишь на обезвоживание: густая кровь, сухие слизистые, остатки ярко-желтой мочи в мочевом пузыре. Но какова была причина лихорадки? Неужели одна лишь борьба с обезвоживанием и охлаждение способны справиться с синдромом отмены? Что за бред, что за специфический токсин?

Сколько бы Холгер ни рассматривал вскрытых, ход мыслей его не менялся. Он созвал целый консилиум, почти весь клан врачей выстроился у разверстых тел. Никто и ничего не мог предположить. Смущенные врачи – от дерматолога до нефролога – лишь бормотали: «была бы лаборатория / нужна серология / хоть какие-то анализы / провести бы биопсию»…

Затем сбитые с толку врачи всей толпой отправились в клан ремесленников, чтобы осмотреть оставшихся в живых. Все, как один, показывали хорошую динамику. Холгер решился на небольшой тест – убрал капельницу с физраствором у одного из них и сел рядышком. Прошло два часа, все врачи уже разошлись, а лишенный воды пациент начал дрожать, погружаясь в лихорадку и отчаянно потея. Холгер обложил его льдом и вернул капельницу на место. Еще через полчаса пульс, давление, температура вернулись в норму, а активное потоотделение завершилось. Похоже, вопрос только в количестве воды и льда, которое надо потратить, чтобы синдром отмены сошел на нет – таков был предварительный вывод Холгера.

* * *

Чепмен в одиночестве работал в радиорубке Франклина, когда якобы за новой книжкой пришла Эмма.

– Это он, – сказала она и рухнула, Чепмен еле успел ее подхватить.

Самопровозглашенный следователь усадил гостью, дал ей воды и какое-то время задумчиво молчал. Эмма успела прийти в себя.

– Я готова пойти к Судье.

– Полагаю, это ни к чему не приведет.

– У меня есть доказательства… я могу показать Холгеру.

– Все так плохо?

– Да… видишь, как я накрашена? В три слоя тонального крема. Мое лицо – синего цвета.

– Я вижу, что ты… опухла или отекла.

– Это гематомы… и он вырвал волосы… клочьями, смотри, – Эмма наклонила голову, чтобы показать студенту залысины.

– Ох, Эмма, – только и мог выдохнуть Чепмен, – боюсь, даже это не возымеет действия.

– А что нам делать?

– Надо ловить с поличным. Раз уж мы знаем, что это Крюгер. Надо… устроить обыск. У него в клане есть какие-то свои личные места? Где он хранит свои вещи?

– Да я нигде не была, кроме его контейнера… мы называем его «домом».

– Постарайся узнать, где его потайные уголки.

– Боже, Чепмен, да он чуть не убил меня.

– Почему ты не достала нож?

– Я не была… готова, – проговорила Эмма и сама себе удивилась – как можно не быть готовой, если живешь со зверем, ежеминутно боишься его и даже припасла нож для отпора.

* * *

Утром на берегу бродяг Холгер и Паскаль обнаружили друг друга. Цели у этих двоих были прямо противоположные: океанолог пришел с несколькими вариантами токсина, врач – с двумя подручными, несущими сумку-холодильник и пару ведер воды.

– Кого вы обманываете, Холгер? Вам годами было плевать на этих людей, нечего изображать из себя Альберта Швейцера! – Паскаль первым пустился завоевывать территорию.

– То ли еще будет, Паскаль, когда у нас появится анальгетик, – попытался отшутиться Холгер. – Полостные операции будут поставлены на поток.

– Вы сами признаете, что вам нужен хороший препарат. Тогда не мешайте мне его закончить!

– Думаю, Крюгеру и прочим токсин интересен не только как лекарство, но и как… общеупотребительное средство. И только я могу найти способ обойти худшие последствия, – урезонил оппонента Холгер.

Им удалось найти общий язык: по инициативе Паскаля бродяг поделили на две группы – разумеется, без их ведома. Пятерым Паскаль раздал свои пробники и принялся за ними наблюдать. Еще пятерых Холгер настойчиво убеждал согласиться на лечение. В ход пошла еда, подачки, обещания заплатить, нищие выжали из врача все, что только можно, и в итоге согласились лечь под капельницы. Троих Холгер уложил сразу, а двоих оставил ждать до появления первых симптомов. Врач почти не сомневался, что сумеет спасти всех до единого, и пошел на эксперимент с целью оценить, насколько недостаток жидкости разрушителен для организма, привыкшего к наркотику. Гипотеза Холгера себя оправдала: первые трое испытали лишь небольшой приступ лихорадки с повышением температуры всего до 38 градусов. Состояние двоих из контрольной группы ухудшилось быстрее и гораздо сильнее: жар под сорок, судороги, потеря сознания. К вечеру трое заранее «обводненных» уже оклемались, а двое «поздних» пациентов были в состоянии средней тяжести – то есть, их жизням ничего не угрожало при условии оказания помощи. Опыты Паскаля оказались более рискованными: из пятерых только один погрузился в бессознательное состояние, но реагировал на боль. Другие сохраняли активность в разной степени. Самого подвижного и шумного через пару часов начало рвать, затем он упал и забился в припадке, но – Паскаль пощупал пульс – был жив. Оокеанолог сам растолкал и напоил беднягу – сознание к нему вернулось, но оставалось спутанным и чередовалось с галлюцинациями. Итог проб пришлось признать неутешительным: ни одна рецептура токсина пока не подходила для использования при медицинском вмешательстве.

* * *

Расставшись с Эммой, Чепмен задумался о том, что же служило катализатором Крюгера. Похоже, что спусковым крючком для его бешенства была ревность. Оттого он и нападал на недавних невест; будто бы тронуть невинную одинокую девушку он не мог, а вот доставшуюся кому-то другому – вполне. При этом своих жен он ревновал не меньше, чем чужих, благо повод всегда найдется. Именно это, вероятно, и было причиной «самоубийства» его бывшей жены. И Эмму он избил, но вот что самое любопытное – Крюгер не отважился атаковать в тот момент, когда Эмма находилась в объятиях, пусть виртуального, порожденного наркотиком, но тем менее мужчины-соперника. Бывший пастор дождался, пока его благоверная оказалась лишена даже невидимой, несуществующей опеки. Можно ли отнести эту беззащитность к триггерам маньяка? Вполне укладывается… и его заигрывание с Розой – в ту же копилку, хотя нападение на Ди в первую брачную ночь все-таки произошло в присутствии Грэма, и казалось наиболее алогичным, глупым и самонадеянным в серии.

Чепменом овладело желание немедленно что-то предпринять, что-то сделать, поймать Крюгера. Но как? Нужна была охота на живца, и для этого лучше всего подходила Ди, но покуда она сидела под домашним арестом, то чисто технически не могла полноценно разозлить Крюгера и спровоцировать его на импульсивное нападение. Мотивы Чепмена конфликтовали: ему хотелось увидеть, обнять и оберегать Ди, но не меньше хотелось наказать преступника, а значит – использовать девушку в рискованной операции с непрогнозируемым результатом. Чепмен отправился к Судье, чтобы уговорить того на необычайную, невиданную меру: позволить ему, Чепмену, прогуливаться с Ди по улице. Конечно же, раскрывать подозреваемого он не собирался.

– Ох, Чепмен, даже на первый взгляд это кажется глупостью. Вот как, по-вашему, потенциальный маньяк не задумается о том, что все это спектакль? Да весь остров спросит – что, в конце концов, происходит? Почему с вдовой, которую посадили с охраной под замок, теперь кто-то дефилирует? – у Судьи возникло масса вопросов, и он озвучил лишь самые очевидные.

– Сэр, нам необходимо его подтолкнуть. Для этого жертве надо… быть на виду. Быть доступнее.

– Но как, как вы себе это представляете? Вы с Дианой разгуливаете по улице, маньяк перевозбуждается, приходит вечером к вам в контейнер, вас убивает, а ее похищает. Так?

– Сэр, конечно, мы подготовимся.

– Так мы с охраной или без?

– Мы выставим ее незаметно…

– Чепмен, мне кажется, вы просто хотите увидеть девушку, в которую влюблены. Это объяснимо. Но рисковать ее жизнью на вашем месте я бы не стал, – отрезал Судья.

– Сэр, я составил точный профиль маньяка. Все, что я вам о нем говорю: ревность как мотив, полнейшая безрассудность в действиях в последнем эпизоде – говорит о его уязвимости, эмоциональности. И именно я рядом с Ди сработаю дополнительным раздражающим фактором.

– Умно, умно говорите, вы бы сдали свой зачет. Только вот на любом экзамене вы бы отвечали, учитывая закон той страны, где его сдаете, – прокомментировал Судья, – и знаете, что, Чепмен? У нас такого закона, чтобы выпускать невест на прогулки – нет.

– Диана не только невеста, но еще и вдова. Я проверил – закона, который бы ограничивал перемещения вдов после смерти их мужей – тоже нет.

– Тонко. И правда нет.

– Так что же вам мешает? Понимаю, нужно убедиться, что нет опасных политических моментов… но ведь вы выиграете, если поймаете злодея? Вы и без того сделали на меня ставку, рискнули. Так пойдемте до конца.

Судья достал из кармана пиджака четки и начал их неспешно перебирать.

– Мне надо подумать. Я сообщу вам о своем решении.

– Сэр, доверьтесь мне.

– Идите.

Чепмен закрыл за собой двери большого зала и остановился. Он так надеялся, наконец, подойти к Ди, взять ее за руку, передать ей давно лежащий наготове подарок – новые очки, добытые через Франклина… Лишь бы только вновь почувствовать запах ее тела – он прекрасно знал этот запах даже в самых резких его проявлениях, и он любил его. Контейнерные улицы, по которым ему предстояло пройти, сливались в монотонный стальной туннель, казалось бы, не имеющий выхода. Бессилие целиком захватило Чепмена, передалось и походке, и даже дыханию – дышать было вроде не трудно, но будто бы незачем, не стоило это того, чтобы растрачивать жалкие остатки сил. У него не будет Ди; преступник останется на свободе, любовь Чепмена обречена погибнуть на этом проклятом острове. Чепмен вышел к последнему ряду контейнеров перед берегом; если пройти по узкой тропке, можно оказаться на берегу мусорщиков. Какие-то три десятка шагов – и вот оно, первое море, порожденное человеком, пугающее и великое – море мусора. Кто бы мог подумать, что картина-страшилка из пабликов встревоженных экологов, которая сегодня ассоциируется со смертью всего живого больше, чем какое-нибудь извержение вулкана, станет домом для стольких людей, и кто-то из них будет даже радоваться солнцу, приходящему теплу и некоему подобию весны, которая заметна только по потеплению и осадкам. Настоящая весна сюда не добирается: на острове нет ни листика, перелетные птицы не прокладывают над ним маршрутов… Вдруг Чепмен увидел парочку – Энрике и Айви, идущих по берегу, держась за руки. Подростки лавировали между намытыми на набережную, но еще не разобранными кучами мусора, выбрав время, когда никого нет. Как робко и бесшумно шли они по этому проклятому пространству и будто бы светились. Айви резко вырвала руку и помчалась вперед, и Энрике припустил за ней – оба отчего-то, из-за шутки, не услышанной Чепменом, рассмеялись звонко и радостно, и Чепмену захотелось побежать вместе с ними, заливаясь смехом. Но тут Энрике, уже обогнавший девочку, заметил Чепмена, стоявшего как бы скрываясь от внешних взглядов, и остановился. Айви подбежала и тоже встала как столб. Дети испугались Чепмена, парня, который старше их на какие-то семь-восемь лет и еще минуту назад мечтал пуститься вместе с ними наперегонки. Это его задело – разве он так страшен, разве не годится для их игры, разве тоже не любит? Любит. Значит, не может сдаваться. Значит, сделает все и пожертвует собой, но накажет маньяка.

* * *

Франклина допустили к Ченсу. Утром его вызвал Судья и успел сказать лишь два слова: «Ченс жив», трясущийся отец тотчас потерял способность мыслить и устремился к сыну, даже не испросив разрешения. Франклин вбежал на территорию военной базы, минуя часовых и был так уверен в каждом движении, что солдат даже не спросил его «куда?». А может, часовой знал о Ченсе. Глашатай острова так хорошо понимал принятые порядки, так пропитался духом Немо, что ему и спрашивать не надо было, где его сын: конечно, в камерах заключения, в кутузке Зилу. Ему пришлось стучаться и кричать, но недолго – Альваро пустил его внутрь. Увидев Ченса с катетером в вене, с подвешенным к стене медицинским мешком, Франклин бросился к нему.

– Сынок, боже, сынок, – Франклин осторожно приложил голову к его груди, чтобы послушать сердце. – Альваро, дружище, что с ним?

– Дела его весьма скверны, Франклин. Истощение, обезвоживание… также я нашел какого-то паразита под кожей… пока не понимаю, что это, но, думаю, с ним справимся.

– Он выживет?

– Честно, Франклин, пока не знаю. Орландо ровно в таком же состоянии, обоим показана одна терапия. Холгер дал все, что мог.

Франклин замер, глядя на Ченса.

– Какой дурак, а. Ведь они вырубили меня, чтобы сбежать, вы знали?

– Да? Что-то такое слышал перед судом, кажется.

– Альваро… а что нам делать дальше?

– Вы о чем?

– О том, что они приговорены к казни.

– Вам виднее, какие у нас шансы вытащить их из этой передряги, – Альваро умолчал о том, что ему-то уже предложили вызволить Орландо страшной ценою: поставить производство наркотиков на поток, а затем, как предчувствовал доктор, сдать рецептуру и отправиться к стенке.

Франклин без всякого плана подался к Судье и был готов упасть перед ним на колени. Этого не потребовалось. Судья не дал ему договорить и произнес: «Мы выслушаем показания твоего сына и, конечно, освободим, поскольку он ни в чем не виновен». Судья исходил из простой аксиомы: Зилу сразу попросил отсрочить казнь Орландо до тех пор, пока Альваро полностью не передаст генералу рецептуру. Зилу выставил всю историю так, что Альваро уже начал трудиться в военной лаборатории, но узнав о прибытии зятя, и уж тем более увидев его казнь, может отказаться от сотрудничества, поэтому к Орландо, а заодно и к Ченсу следует проявить снисхождение. По сути, Судье предлагалось публично признать их идиотами, решившимися на побег только из-за помутнения рассудка и заморочившим голову своим пособникам, Робертсу и Люси. В этой нескладной, но простительной для островитян картинке оставалась лишь одна вопиющая дыра – убийство Нейтана, Но Судья полагал, что до него никому и дела не будет. Таким образом, Зилу уже проделал всю адвокатскую работу, Франклин пришел на готовенькое.

* * *

Судья устал. Невероятно. Когда на острове еще была жива Синтия, гадалка, – хотя несколько сцепленных между собой кораблей «островом» тогда никто не называл – она нагадала ему, как все это будет: сначала явится судно с великим именем. С него сойдут пассажиры и принесут с собой яростный огонь. Все случится на берегу СУШИ – так гадала Синтия уже тогда, провидя остров, зная наперед, что из пластика научатся прессовать эту твердую поверхность, не имеющую своего имени (кстати, почему они до сих пор этого не придумали? Мусорщики между собой называют ее «жварка», потому что ее варят, а когда вываливают, она издает характерный звук). Эти пассажиры, ведомые благими намерениями, разрушат всё – и привычный порядок, и саму жизнь на острове. Синтия тогда говорила, что все забудут его имя, Джеффри, и он станет первым, затем твердила, что он встретит смерть не на острове – и это одно грело Судью. Пока все сбывалось. Судья думал – неужели «Линкольн» и есть тот корабль с великим именем? Тут уже был наливной танкер «Конфуций», на нем обнаружились несколько выживших – кажется, три или четыре китайских матроса, отправленных к Крюгеру. Почему после прибытия «Линкольна» на острове вдруг закрутились события, равных которым Судья не помнит? А может, это еще не все, может, прибудет какой-нибудь круизный лайнер «Виктор Иммануил Второй», и вот оттуда спустятся те, кто разрушит всё?

События неслись с какой-то катастрофической скоростью: производство наркотика, бегство и возвращение Орландо, что дальше, чем все закончится, и вообще – хоть что-то еще находится под контролем? Стоит ли ему, как тогда говорила Синтия – «отречься от власти»? Может, никуда не ввязываться и просто отойти в сторону? Место в истории и пожизненные почести, как основателю острова, все равно ему обеспечены. Судья решил, что у него еще есть время посмотреть этот дикий иммерсивный спектакль.

– Грателли! Грателли!

Грателли, тихой тенью всегда находящийся неподалеку (даже когда его никто не видел, например, при испытании наркотиков – он был в соседней комнате), тут же вошел.

– Грателли, отправляйся к Чепмену, сообщи ему, что Диана может гулять по острову без охраны. Затем расспроси его о плане… как он предлагает все организовать… и обеспечь все, что он попросит.

– А чего мы добиваемся, сэр, какова цель?

– Грателли, наша цель просто поглядеть, что получится. Иногда это лучшее, что нам преподносит судьба.

Судья тяжело откинулся на спинку кресла, укладывая правую руку с четками на подлокотник, но отдохнуть ему не дали. Вошли Холгер и Крюгер, и оба – по вопросу токсина. Судья предпочел выслушать их поочередно и начал с Холгера. Тот объяснил, что, судя по всему, вывести из горячечной ломки любого «подсевшего» не так уж сложно, и, кажется, к серьезным последствиям для здоровья это не приведет. Затем Крюгер рассказал об успехах – правда, его отчет был не таким радостным: он считал, что яд моллюсков от постоянного забора быстро разжижается, его функции ослабевают, и потому поставлять врачам его они пока не готовы. Разрешить продажу наркотика как наркотика с удержанием прежней комиссии в казну и аграриям; для врачей оставить пару моллюсков, которые бы накапливали яд, провести с ними дополнительные испытания – вот что постановил Судья.

Глава 6

ОХОТА НА КРЮГЕРА

Крюгер тут же отправился к Сандрику, но мысли его были далеки от наркотиков, сделок купли-продажи и накопления чипсов. Токсин должен был дать Крюгеру то, чего он давно и последовательно добивался – ключевую роль на острове, должность Судьи. Все главы кланов видели, что Джеффри дряхлеет и болеет; правда, Судье удавалось хранить втайне, что же с ним не так, и даже клан врачей, у которых было больше шансов выявить его диагноз, ничего не мог сказать. Судья всегда выходил в плотной и закрывающей почти все тело одежде; внешние проявления на коже, которые, по мнению Холгера, имелись у этой болезни, он скрывал под толстым слоем пудры. Судья никогда не принимал у себя в покоях, если не был готов к визиту – без стука к нему могли входить только его прислужник и Зилу. Последний, если что и знал, никому бы в жизни и слова не проговорился – они с Судьей были повязаны, но как именно – также никто не знал. Что касается прислужника – Мариэлла однажды предприняла попытку выведать у него хоть что-то, но тот доверял лишь Судье, и, разумеется, сразу донес своему господину о том, что Мариэлла инициировала встречу. Потому Судья уже на следующий день дал Мариэлле понять: если она еще раз попытается сунуться в его дела, ей не сносить головы. А вот это уже стало известно всем и накрепко отбило желающим охоту даже пытаться что-то разузнать.

Но Судья дряхлел. Он уставал. Его не могли не подкашивать выступления, совещания и аудиенции, происходившие все чаще. Хрипотца в голосе, растущая одышка, тяжесть в движениях – все это пока не бросалось в глаза толпе, но подмечалось приближенными. И каждый глава клана, конечно, задумывался: а что, если Судья отбросит коньки? Каков будет переход власти? У кого будет больше шансов? На такой случай на острове существовал порядок, в который мало кто верил: каждый клан может выдвинуть своего кандидата, и главы должны проголосовать. Всего кланов, как мы знаем, было пять: аграрии, ремесленники, врачи, мусорщики и военные. Нечетное число, кажется, позволяет принять решение, если хотя бы два клана сговорятся на одном кандидате. Но вся штука была в том, что коалиций не существовало. Ремесленники от всех держались в стороне, Бенциан изображал «своего парня» лишь до известных пределов. Врачи тоже не стремились дружить ни с каким иным кланом. Зилу был готов заключать временные союзы на своих условиях, но его все боялись. Крюгер, первое лицо самого многочисленного клана, предпочитал думать, что разберется сам, и видел соперника только в Зилу, а врачей и ремесленников вообще не брал в расчет, в убеждённости, что они автоматически поддержат сильнейшего. Именно так рассуждала и Мариэлла, старшая во втором по численности клане острова, и теперь ждала момента, когда этот сильнейший обозначится, а затем уже ей можно будет поторговаться. У всех было свое представление, и ни у кого не было плана. Наркотики стали первым шагом в схеме, которая могла привести Крюгера к победе.

Пастор еще не видел отчетливо, как это произойдет, но был уверен: потребность врачей в обезболивающих, в первую очередь, как способа повысить доходы клана, а также прямая химическая зависимость сотен людей от наркотиков, сделали бы свое дело. Он мог «посеять» наркотики в том клане, который надо было привлечь на свою сторону, поэтому и начал обработку с клана ремесленников. Альваро с Паскалем верно рассудили – у них есть чипсы, а, значит, и возможность подсесть.

Крюгер предварительно обсудил с Сандриком возможность торговать токсином у него в лавочке, и тот не возражал. Предстояло убедить Бенциана, который потерял трех человек из-за этой дряни.

– Крюгер, если вы думаете, что у вас получится наживаться на гибели моих людей, то вы ошибаетесь.

– Бенциан, я предлагаю вам сделку. Уменьшу свою долю до двадцати процентов, вам достанется тринадцать.

– То есть вы хотите, чтобы я губил своих людей за тринадцать процентов от их платы за собственную смерть? Крюгер, вы, наверное, не в себе. Понимаете, если ваша дрянь выкосит ремесленников, на острове начнется хаос. Вы ничего не можете, кроме как ковыряться в мусоре и разбирать его на кучки – задача, которой можно обучить любого неслуха; Мариэлла выращивает морские сорняки без всякой технологии; вояки… эти вообще никуда не годятся. Что сказать о врачах? Что они осматривают вагины невест перед балом? Вы понимаете, что этот остров стоит на нас? Мы его спроектировали, мы его содержим и обслуживаем. Вы без нас уже пошли бы ко дну. И ровно это и произойдет, если вы будете потчевать этим дерьмом моих людей.

– Бенциан… вы напрасно наговорили мне этих вздорных вещей, даже не выслушав меня до конца. Холгер уже нашел дешевое и безболезненное средство для выхода из ломки. Он даже испытал все на бродягах. Гляньте на их берег – я сегодня уже был там, – те, кто раньше принимал токсин, сегодня свободны от него.

– Ха. Бывших наркоманов не бывает.

– Бенни, вы прекрасно знаете, что одно дело – героин, другое дело – ЛСД. Чтобы убить человека, хватит всего трех доз героина, но десятка тысяч доз ЛСД. Чтобы привыкнуть к героину, достаточно употребить его всего пару раз. К ЛСД нет устойчивой зависимости. Иначе говоря – есть наркотики очень опасные, есть относительно безвредные. Наш – опасен во время ломки, но это легко купируется. Значит, он относительно – ОТНОСИТЕЛЬНО, я акцентирую внимание на этом слове – безопасен.

– Мне эти тринадцать процентов ни к чему. Мне дешевле обойтись без риска.

– Слушай, Бенни, давай напрямик, – Крюгер решил играть в открытую, деваться было некуда. – Судьи скоро не станет, так?

– Рано или поздно это произойдет.

– И что же будет? Кого ты видишь во главе острова?

– Не задумывался.

– Сейчас самое время подумать об этом. Ты видел, как он ходит? Как часто вытирает со лба испарину? Это не просто возраст. И то, чего все мы боимся, может произойти гораздо быстрее, чем мы думаем.

– К чему ты ведешь?

– Ты все понял.

– Ты же хочешь говорить напрямик, Крюгер? Вот и вываливай. Зачем эти экивоки.

– Что ж. Настанет момент, когда тебе надо будет выбрать между мной и Зилу. Мариэлла будет на стороне военных – после этого моего фортеля. Мне нужны будут два клана. Врачей я, скорее всего, прогну. И решать будешь ты. С кем ты и твои ребята, у того и власть.

– Любопытная диспозиция.

– И я уверен, что такой продуманный человек, как ты, не захочет управления Зилу. Потому что он первым делом отнимет плюшки у твоего клана. И еще – он от тебя не зависит, почти. А мы с тобой – волей-неволей партнеры.

– Все верно, Крюгер. Но при чем тут твои наркотики?

– А как, по-твоему, будут зарабатывать врачи?

– Ты хочешь, чтобы они кормились от моего клана, и через это мы составили коалицию? Как-то странно ты представляешь себе экономику.

– Коалиция не в этом, дорогой мой. Я знаю, что ты вынужден будешь голосовать за меня. Из двух зол ты выберешь меньшее. Потому подумай, не можешь ли ты пойти мне на уступки, на безопасные для тебя уступки, чтобы потом принимать участие в важных решениях на острове. И я, кстати говоря, не стал возражать, когда ты заливал про то, что на острове ремесленники нужнее всех. Знаешь, почему я не спорил? Потому что я с тобой согласен. И потому что ты меня консультировал, когда мне надо было наладить процессы. Я уважаю твой ум. Но незаменимых нет, и среди твоих людей найдутся те, кто охотно возглавит твое дело.

– Угрожать мне ни к чему, Крюгер. Производственники – не мусорщики, мы к власти не рвемся и мертвой хваткой за нее не держимся. Мы за то, чтобы станки работали. Случайный человек с кланом все равно не управится, а неслучайный… Ты думаешь, какой-нибудь Сандрик побежит по твоей указке впереди паровоза?..

– Сандрик? Это его ты готовишь себе на замену?

– Все может быть. Крюгер, я устал от этого диалога, и, боюсь, что ты хочешь, чтобы я принял решение прямо сейчас. Этого не будет. Мне нужно подумать, все взвесить и переговорить с Холгером.

– Дай знать.

– Дам.

Крюгер вышел на серую улицу. Ему всегда нравилось в квартале ремесленников. Самая опрятная часть города: крашеные контейнеры, всякие с любовью изготовленные флюгеры, оградки, дверные ручки – даже в элитном квартале было не так уютно. Ремесленники, на то они и люди труда и ума одновременно, ремонтировали и облагораживали свои жилища. Мусорщиков было не заставить это делать: грязные коммуналки, в которые превратились общежития, даже если и были в плачевном состоянии, чинились только если действительно начинали разваливаться – и то кое-как и в последний момент. Немного труда было нужно, чтобы соорудить настил из пластика и положить на пол; требовалось полдня коллективных усилий, чтобы победить ржавые стенки: очистить и покрасить их, приклепать новые или на худой конец просто закрыть, но люди этого не делали. Они жили в сквозняках и сырости, в тесноте и ненависти друг к другу. Не питая надежды переменить свое положение, они плевали на собственную жизнь и на любые усилия создать хоть какой-то комфорт. Ремесленники – другое дело. Часто они были выходцами из других кланов, просто более предприимчивыми и рукастыми. Они сами выбивались в люди, приходили к Бенциану, просили о помощи и начальном капитале. Таким был и рядовой Сандрик – он не первым придумал делать одежду из волос, но усовершенствовал технологию, смастерил станок, и именно благодаря ему волосы стали на острове ценным ресурсом и дополнительным источником заработка любого желающего, даже лысого – ведь бороды тоже шли в ход. Сандрик попросил Бенциана «выкупить» его у Зилу, и тот с неохотой согласился. Зилу ремесленники не нравились – и не только потому, что именно из его клана люди часто уходили на вольные хлеба. Зилу не нравилась их свобода и неожиданные проекты Бенциана – например, тот предлагал создать огромные резервуары для сбора и хранения осадков, которые продлили бы жизнь айсбергу, а в идеале и вовсе его заменили. Судья проект не одобрил – требовалось слишком много материалов и труда, нужно было изготовить сотни ловушек для воды и разместить на каждой крыше; Бенциан создал такую систему только на четырех контейнерах в своем клане и уже через месяц отказался от услуг водоносчиков. Такие проекты сильно упрощали жизнь города и вышибали почву из-под ног Зилу, главного раздатчика воды. В политическом смысле Бенциан уже давно и неизбежно портил генералу нервы, а тот не умел прощать старых обид. Поэтому Крюгер и упирал на то, что у Бенни нет выхода. Стратегически – правда, не было.

* * *

Через три дня Орландо пришел в себя. Альваро тихо посапывал на стуле. Ченс продолжал находиться в отключке. Первое, что увидел Орландо – потолок, под которым висели сразу две капельницы, их трубки сплетались между собой и входили в катетер. Орландо минут с пятнадцать лежал, собирая в памяти осколки прошедших дней: смешение реальных разговоров и галлюцинаций, острое чувство голода и трупный запах, трещание рации и прорвавшийся оттуда голос. Он добрался до момента, когда шлюпка с треском врезалась в берег, и только тут наконец понял, что он все на том же острове. Мозг отказывался принимать это: ведь они ушли на тысячу миль… точных чисел и траектории Орландо уже упомнить не мог, но все было зафиксировано в бортовом журнале. Добраться бы до него – только и мелькнуло желание, но тут же перед мысленным взором беглеца предстал Зилу. Конечно же, он уничтожил журнал. Но зачем сохранил им жизни? Почему их не убили? И на этот вопрос, как ни странно, даже спутанное сознание серфера нашло ответ: чтобы убить их прилюдно, подло и карикатурно ярко. Чтобы каждый на острове знал – любая попытка бегства обречена, только навредишь себе и тем, кого в это втянешь. Тело Орландо, разорванное или утопленное, должно символизировать тщету и бесполезность человеческой воли вообще.

– Альваро, – прошептал он, но не услышал собственного голоса. – Альваро! Э-эй!

Отчего нет голоса? Неужели оглох? И как же теперь быть без слуха? Но… нет, слух, очевидно, был на месте – ведь Орландо орал, да даже если бы и мычал, Альваро бы точно это услышал и посмотрел в его сторону. Но Альваро даже не проснулся. Значит, подвел не слух, а голос. Нет голоса. Орландо шевельнулся, пытаясь перекатиться на бок – не вышло. Он качнулся и попытался перевернуться рывком – это ему удалось, он лег на собственную руку, но по инерции сполз с койки и шлепнулся на пол. Тело почти не слушалось. Тут Орландо вновь заметил, что в его вену вставлен катетер, и из него к темному провалу потолка вилась трубочка. Орландо дернул рукой и тут же зажмурился от боли. В предплечье резануло – иголка то ли вошла глубже, то ли сдвинулась. Но начинание удалось – мешок капельницы упал на кровать. Альваро открыл глаза и тут же вскочил.

– Орландо? – Тесть бросился к нему, втащил на полать, поправил капельницу, померил давление и слегка перевел дух: похоже, кризис остался позади. Все это время зять шевелил губами, но Альваро заметил это, только закончив все свои врачебные мероприятия. – Что ты говоришь? Я не слышу.

Альваро приник к лицу Орландо, но его губы шевелились просто так, не производя никакого звука. Доктор встал, набрал воды из пластмассового ведерка в стакан, усадил Орландо и напоил его. Тот пил мелкими глотками, организм будто заново учился утолять жажду. Сухая гортань, иссохшие десны, мертвый, прилипший и едва шевелившийся язык, начали наливаться не только влагой, но и кровью – так чувствовал Орландо.

– Э-э-э, – звучно выдохнул он и продолжил жадно пить.

Альваро доливал воды еще и еще, и только когда объем выпитого приблизился к литру, а продолжительность питья – к получасу, Орландо произнес первые слова после своего спасения, пусть незначительные, зато радостные для Альваро:

– Хочу поссать.

– Превосходно!

Альваро поискал под столом и нашел старое ведро.

– Я сам, – мрачно произнес Орландо, представив, что сейчас Альваро будет помогать ему сделать пи-пи, как мама в детстве.

– Во-первых, ты не сможешь сам… а во-вторых, зятек, не время стесняться врачей, – с юмором отреагировал Альваро.

Через несколько часов Орландо оклемался настолько, что уже смог полноценно общаться и сумел пересказать Альваро историю похода, и главный вывод из нее: даже на малопригодной шлюпке при благоприятных условиях возможно достичь точки, где заработает радиосвязь.

– Что будет дальше? – спросил Орландо.

– Думаю, первым делом нас разлучат… но у меня есть основания считать, что до поры Зилу тебя не тронет.

– С чего такая уверенность?

– Дело в том, что я открыл… разработал способ получения природного наркотика. И пока рецепт у меня, воякам невыгодно со мной ссориться.

– Хотят обменять мою жизнь на рецепт?

– Я бы сказал, хотят забрать и рецепт, и твою жизнь…

– А разве не Судья решает, кому умирать?

– Ты все равно по их законам смертник. Тебя убьют, как только я приготовлю наркотики, и они научатся делать их без меня. Но какое-то время есть.

– Сколько?

– Если я начну им помогать… не знаю. У них нет сырья, им еще надо поймать моллюсков, из которых нам надо извлечь яд.

– Альваро… это всё – наркотики, моллюски…

– Потом объясню, понимаю, что звучит дико. Ты многое пропустил… Хотя твой поход – не менее дикая история.

– Ты мне не веришь?

– Верю. Мы же еще не сошли с ума? Ну неважно, неважно. Все теории. Давай договоримся… действовать заодно.

– Куда же я от тебя денусь, Альваро?

– Орландо, это отлично, что у тебя есть чувство юмора. Но я серьезно: наши жизни связаны в один узел, нужно, по крайней мере, согласовать стратегию поведения. Если и спасемся, то только вместе.

Они успели коротко переговорить о том, кто еще на острове может им помочь. Конечно, Альваро уповал на Франклина – тот имеет доступ к Судье и захочет вытащить сына. Так же, впрочем, рассуждал и Зилу.

* * *

Генерал несколько раз тщательно, не пропустив ни запятой, прочитал бортовой журнал со шлюпки. Радиообмен с береговой охраной острова Пасхи был описан достоверно, и как Зилу ни старался, он не смог найти нестыковок, которыми можно было бы проиллюстрировать, что журнал подделан, либо по меньшей мере капитан судна увлекся и перестал понимать, пишет ли он документ или художественный роман. Зилу трясло. Он судорожно листал тетрадку, хаотично прыгая от начала записей к концу. Ему хотелось поверить, что помощь и правда была так близка, хотелось встать на твердую, настоящую землю, хотелось отдать детей в нормальные школы, покупать им на рынке фрукты и овощи, ходить в шлепках по пляжу и смотреть на бесконечное море, волны которого дыбились бы где-то на горизонте, а в заливе оно бы было спокойным, позволяющим расслабиться, понежиться в легкой пене, наслаждаться бризом, закинуть идиотский надувной матрас в бассейн при отеле, чтобы на него легла Таллула в купальнике, подчеркивающем ее роскошное тело, ее бархатистую кожу, брызгать ей в лицо, быть мальчишкой… Нельзя допустить, чтобы весь остров поверил в спасение. Иначе – призрак счастья разрушит все. Исход невозможен, хотя бы потому, что Орландо достиг самой его границы, но его все равно затянуло обратно.

Зилу восхищался Орландо – и впервые какой-то подлец, сумевший стянуть у него лодку, вызвал в нем такие чувства, хотя генералу пришлось задвинуть их в самый дальний угол своего естества. Сохранить жизни островитян, не дать им впасть во всеобщее безумие – так он сформулировал благородную цель, и мысль о том, как бы заодно разжиться политическим капиталом на наркотиках, нисколько в его мозгу этому не противоречила. Ум генерала и его нравственность были устроены, как у всех людей – старались угодить хозяину и не замечать противоречий между собой.

Зилу допросил бессильного Орландо. Тот спокойно, и, сколько мог, уверенно и внятно, повторял – правда, урывочно – историю из тетрадки. О смерти Робертса Орландо ничего не помнил – и Зилу не удалось понять, действительно ли он ничего не помнит или врет. В тетрадке об этом не было сказано ни слова. Впрочем, генералу думалось, что на фоне всего, что наворотил Орландо, смерть солдата уже ничего не значит и ничего не стоит в свете суда, казни и общественного мнения.

Тетрадку Зилу уничтожить не решился. Она стала его своеобразной реликвией, его расколом, его мученьем, его вопросом «а что, если?».

Ченс пришел в себя к вечеру. Альваро, уже при помощи Холгера, принялся за реабилитацию пацана. Франклина к сыну допустили, и он рыдал, держа того за руку, и еще сильнее разрыдался, когда Ченс сподобился на нечто вроде «прости», так расслышал это сам отец, хотя прочие присутствовавшие в комнате услышали лишь нечленораздельный бубнеж.

Вечером Зилу принялся за допрос Ченса, для этого его перенесли в другой контейнер, пустующее жилье, приготовленное для вновь поступающих военных или подросших детей клана. Собственно, и допрос Зилу решил вести не жестко, а по-отечески:

– Ченс, мы все рады, что ты пришел в себя. Теперь Холгер быстро поставит тебя на ноги. Ты хороший парень, и у тебя есть будущее. Понимаю, что тебе тяжело вспоминать об этом плавании. И мне не нужны подробности. Я уже все знаю из бортового журнала. Моя цель – помочь тебе, Ченс. Ты совершил ошибку, помог Орландо, но мы сейчас все понимаем, что он впустую подверг тебя риску, из-за него… – тут Зилу понизил голос, подключая все свое невеликое актерское дарование, – из-за него погибла Люси, к которой ты был привязан… парень, это горько, я не представляю себя на твоем месте, что бы я делал. Наверное, ты думаешь о мести, но это лишнее. Не нужно это, парень. Орландо мы накажем по закону. Тебе просто нужно подтвердить, что он втянул тебя и Люси во все это, и что поход был обречен.

– Не-е-ет, – прохрипел Ченс.

– Что «нет»?

– Не был обречен… мы слышали рацию… мы были рядом с землей.

– Ченс, этого не говорит даже Орландо. Тебе, наверное, показалось из-за обезвоживания.

– Там, в блокноте… в бортовой тетрадке… все есть. Мы записали.

– Ты знаешь, на последних страницах там ничего не различить, все размыто водой.

– Этого не может быть, – с трудом, тяжело вдыхая, гнул свою линию парнишка.

– Ладно. Ты пока отдохни, – Зилу чуть потрепал Ченса за плечо, – соберешься с мыслями, тогда продолжим. Мы никуда не торопимся.

Зилу вышел из контейнера с тяжелыми мыслями: похоже, Ченса придется ломать. И тут, само собой, помешает Франклин, который точно будет ошиваться у сына ежедневно. Значит, выбить нужные признания надо быстро… хотя… надо же заручиться лояльностью мальчишки. Надо, чтобы он публично продвигал нужную версию. Хорошо было бы, конечно, сначала устранить Орландо, пацану было бы не за что держаться.

* * *

Генерал решил переговорить с Альваро. Расчет оказался верен: доктор искренне обрадовался возвращению зятя. Как только Зилу вошел, хирург первым начал разговор.

– Когда приступаем?

– О. Хорошо, что вы заняли разумную позицию.

– У меня не было особенного выбора. Жить лучше, чем не жить.

– Кто же собирался…

– Зилу, давайте без этого.

Альваро описал Зилу нужных моллюсков и объяснил, что их появление в поверхностных водах подчинено неизвестным биологическим принципам, и выловить их в любой удобный момент не получится. Доктор предположил, что воякам, если они хотят добыть токсин, придется тащить тварей с глубины. Как это сделать – он, Альваро, понятия не имеет. На самом деле Альваро, конечно, сгущал краски и хотел потянуть время – думал, что солдатам придется день за днем ставить сети, вытаскивать их пустыми, и это ни к чему не приведет.

– Так, может, мы просто будем нырять? Какие глубины?

– Какие… – Альваро ошарашило предложение «нырять», – этого я точно не знаю, не интересовался.

– Ну, до сотни метров-то достанем. Сладим подводные сети и достанем. У меня есть акваланги и костюмы, так что… надо подготовить ныряльщиков и всё. Сети – тоже ерунда.

– Нужны сети с мелкой ячейкой.

– Да, найдем, что за вопрос. Слушайте, Альваро, а ведь получается, что у Паскаля немного этих тварей?

– Шесть штук…

– И они не размножаются?

– Нет.

– Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, нам просто надо больше моллюсков, вот и весь сказ.

Зилу решительно удалился. Надежда Альваро потянуть время таяла у него на глазах. Время, отведенное Орландо, тоже сокращалось.

* * *

Когда он был заряжен какой-то идеей нового дела, все и всегда выходило быстро. Солдаты знали – если у Зилу блестят глаза особенным, стальным и молодцеватым блеском, то самое время разбиться в лепешку: в случае успеха генерал был щедр на награды и подарки. На плацу выстроился весь клан, исключая водоносчиков. Полторы сотни парней во все глаза смотрели на своего генерала. Строй не порадовал бы ни одного настоящего офицера действующей армии какого бы то ни было государства: хоть и стояли военнослужащие ровно, а выглядели все равно как школьники на уроке физкультуры – в трениках, кроссовках и худи, да и стояли вразвалочку. Это простительно – шагистика и искусство парада не имели смысла на крошечной территории острова, где и стометровку пробежать было негде, не говоря уже о марш-бросках.

– Так. Шаг вперед те, кто имеет опыт погружения с аквалангом.

Человек девять сделали шаг вперед.

– Теперь шаг вперед те, кто до сих пор помнит, как это делается.

Из девятки отделились пятеро. Среди них – Пун и Джесси, его сосед. Последний тут же глянул на своего «протеже», как он привык его воспринимать, и ухмыльнулся.

– Шаг вперед те, кто может обучить других.

Несмело сделал шаг только один.

– Черт. Да у нас уникальный специалист.

Ли Кван Чжону, китайцу средних лет, привыкшему быть на вторых ролях в клане и среди товарищей, конечно, было приятно: неожиданно настал его звездный час, о котором он и не грезил. Но уже через пятнадцать минут он ощутил колоссальную ответственность: ему предстояло дообучить тех, кто сделал шаг вперед, и вместе с ними погрузиться в мусорное море. И начать нужно было немедленно.

Остальные солдаты и офицеры, под чутким руководством Фостера, принялись за ремонт огромной сети и установку механических кранов на берегу. По мысли Зилу, операция поимки моллюсков выглядела следующим образом: сеть с грузилами опускается вдоль берега; водолазы устанавливают ее сначала на небольшой глубине, затем, если потребуется, ныряют все глубже и глубже. Собственно, водолазы нужны были, скорее, наверху – чтобы без повреждений погрузить сеть под слой плавающего мусора.

Альваро, которому позволено было выходить на «частный пляж» военной базы, смотрел на все эти приготовления и приходил в ужас.

– О, доктор! – Пун встретил его как старого знакомого. – Ты что здесь делаешь?

– Я пленник.

– Ты в тюрьме? – уточнил Пун, английский которого продвигался невеликими темпами.

– Вроде того.

– Ты шутишь, док, какая это тюрьма. Ты гуляешь! – возразил филиппинец.

– Если бы, Пун.

– Док, я видел твою лабораторию, – признался Пун.

– Что?

– Ту, возле берега, вы там работали с этим французом. Дверь ржавая, внизу щель, в которую все видно. Я лег и посмотрел, – подмигнул Пун и отправился за аквалангом.

Альваро вздохнул: неприятные новости сыпались одна за другой. Но много ли он мог увидеть? Да и что он мог понять, этот крепкий, но не слишком образованный, судя по всему, парень?

* * *

Крюгер начал принимать токсин еще тогда, когда не знал, можно ли безболезненно избавиться от зависимости. Конечно же, он продолжил употреблять и после, когда Холгер рассказал о том, сколь легко можно преодолеть ломку. Паскаль выдал мусорщику еще с пяток доз, и последние пару вечеров прошли одинаково: Крюгер запирался в контейнере-лаборатории океанолога, спал счастливым, полным галлюцинаций, сном, а если и не спал, а бродил по помещению, то о том не помнил. Утром он выходил и принимался за свою обычную работу, перемежая ее визитами к Паскалю и к Бенциану, который все ломался и не допускал торговли наркотиками в своем клане.

Тогда Крюгер предложил ему иное условие – пусть ремесленники не покупают, но продажу он будет вести через Сандрика. Тут Бенни не возражал, потому что не увидел трюка в таком действии: теперь весь клан ремесленников знал, что а) наркотики доступны всем, но именно им Сандрик не продает (и тогда контроль Сандрика над торговлей выглядел закономерным); б) доказано, что бросить токсин – легче, чем сигареты, требуется всего пара дней. Разумеется, ремесленники уже в день открытия точки начали накидывать Сандрику «премию», чтобы он нарушил запрет их главы и отпустил дозу. Первым из страждущих был Фарух, чуть не погибший от этого токсина. Бенни разрешил подложить под себя бомбу – и сам был в том виноват.

Услышав о таком ходе событий, Крюгер обрадовался и возбудился; дольше обычного флиртовал с Розой. Он решил, наконец, вернуться к Эмме, которая не видела и не слышала его двое суток, и два вечера ждала с накрытым столом и вычищенной одеждой.

– Эмма, привет! – Крюгер был в приподнятом настроении, и Эмма подозрительно глянула в ответ.

– Привет.

Крюгер с удовольствием, пыхтя и чавкая, поел и отправился мыться. Для Эммы это был однозначный сигнал – ведь сама его приучала. Она разделась. Крюгер, в чем мать родила, вышел из-за перегородки «ванной».

– Ого. Хорошо, хорошо, – проговорил он и закинулся капсулой токсина, – хочу попробовать под этим делом.

Крюгер опустился на стул и просидел с пять минут, пока Эмма, накинув на себя одеяло, ждала. Приход нахлынул резко, Крюгер обмяк.

– Лили… ааа… девочка моя, дорогая моя девочка… что ж ты такая сучка… почему ты сучка, спрашиваю я тебя… мне надоело все это… прости, я не хочу тебя бить… не изнасилование, какое там… ты же моя жена, как можно мужу тебя изнасиловать… но как же я тебя так, какие полосы на шее. Зря ты молчишь. Вот молчишь, а меня это не возбуждает, – уставившись в точку, Крюгер минут двадцать обсуждал со своей умершей женой их жизнь, отношения, и, как показалось Эмме, даже ее убийство. – Маленькая моя, маленькая девочка, почему тебе так хотелось делать глупости? Мы все в ответе. Да, любовь долготерпит… вот я и терпел… но как же так можно, этот остров и Господу не виден, потому как это ад, а в аду правила иные, и тут нельзя, нельзя так дразниться, нельзя допускать резкого слова. И да прилепится жена к мужу, а муж к жене, но ты же не прилепилась. Ты собиралась удрать. Девочка моя, девочка.

Крюгер встал, схватил стул и пустил его в стенку около Эммы.

– Крюгер! – закричала она.

– Кто тут? – он повернулся к ней. – Ты кто, мразь, отродье бесовское? Ты кто, мразь, отвечай? Где Лили?

– Я Эмма, я твоя жена.

– Да ну? Моя жена Лили, ах ты наваждение бесовское… голая, ну надо же, а.

– Крюгер, и ты голый!

Крюгер опустил глаза вниз.

– Голый. Ну что же, давай-ка я тебя вы*бу, – он продолжил грязно ругаться и орать, прижимая Эмму к кровати.

Крюгер вырубился, так и не закончив дела. Эмма, одевшись, выбежала на улицу и помчалась к Чепмену, чтобы где-то переждать и обо всем рассказать.

* * *

Франклин, насупившись, сидел перед Зилу, от которого несло морской водой – он только вернулся с берега, где проходили водолазные испытания – то есть проверка оборудования и все прочее. Страна, из которой происходил Зилу, определенно не относилась к морским державам – протяженность ее береговой линии составляла всего несколько десятков километров, и генерал не шибко понимал в водных, а уж тем более подводных вопросах. Но для контроля все-таки присутствовал.

– Старина, он ушел в отказ. И тебе нужно его настроить на нужный лад, наставить, понимаешь? – объяснял Зилу поведение Ченса.

– Судья обещал мне оставить его в живых!

– С маленьким условием, дружище, с маленьким условием, и ты его помнишь. В наших интересах выполнить его. Понимаешь? Я переговорил с Ченсом мягко, без нажима. Теперь твоя очередь. Отца, наверное, послушает.

– Ты правда в это веришь? Он взял шлюху и свалил с ней с острова!

– Я тоже такой прыти от него не ожидал… но сыновья взрослеют и делают глупости. На его месте мог быть мой Тобе, и тогда ты бы меня сейчас распекал. Как отец, я на твоей стороне. Так что, дружище, иди и поговори с ним, время у нас пока есть.

Холгер распутывал снятые капельницы. Катетер покоился на столе, уложенный в коробочку. На острове их не выбрасывали – каждая игла, каждый пакет были на счету, поэтому их кипятили и снова пускали в оборот. Будь на острове ВИЧ, он бы распространился мгновенно, и сам Холгер, зная, сколько гадости может сохранить на себе даже стерилизованный инструмент, с содроганием представлял, что, если он всерьез заболеет, то в его организм непременно занесут не то что больничную инфекцию, а целый букет бактерий. Он аккуратно, в перчатках, переложил иголки в коробочку и защелкнул ее. Коробочку и пакеты убрал в пластиковый кейс, тоже – не небольшом замочке, и его, в свою очередь, закрыл.

Франклин наблюдал за этим с порога, не решаясь ни зайти, ни заговорить. Холгер, собрав все свое барахло, вместо приветствия лишь кивнул и вышел. Франклин прикрыл дверь. Сел у койки с дремлющим Ченсом. Отец обдумывал, как заставить сына лгать и предать своего подельника, и выстраивал у себя в голове цепочку аргументов. Находя новые или убедительные, архивариус кивал сам себе. Ченс, приоткрыв глаза, именно по этим характерным кивкам понял, что с отцом предстоит серьезный разговор.

– Отец, – произнес он неожиданно звонко, посвежевшим голосом.

– Да?

– Мы можем прощаться.

– Что?

– Я буду говорить только правду. Мы слышали большую землю. У Зилу наш бортовой журнал, там все записано.

– Ченс, вы увели шлюпку, потащили с собой проститутку, похитили солдата… Украли оружие, приборы, припасы. Ты же понимаешь…

– По-другому было нельзя, отец. И поэтому острову нужна правда.

– Да никому она тут не сдалась, Ченс, – Франклин начал нервничать, – людям нужна надежда, а не правда.

– А это разве не надежда?! Отец, мы можем уйти отсюда!

– Ченс, перестань. У вас ничего не получилось, ты лежишь здесь и рассказываешь сказки.

– Да что ты! Мы подготовились за пару дней, вышли на этой ужасной лодчонке, болтались там… и все равно почти выбрались. Совсем немного не хватило. Там был корабль, ЭлЭм Патагуа мы слышали его позывные…

– Вам повезло, наверное, с погодой.

– О-о-о!

– Дул встречный ветер, или там течения.

– О-о-о!

– Редкое стечение обстоятельств, и не факт, что еще раз получится…

– Да хоть с пятого раза получится! Здесь тысячи людей, ну потеряете вы пятьдесят из них, но тот, кто выживет, подарят остальным землю! – Ченс попытался даже кричать, но сил у него все еще было немного, и голос срывался на высокие ноты.

– Сынок. Ты уверен, что на большой земле нас ждут?

– О-о-о… отец, да какая разница. Никто не может игнорировать тысячи людей посреди океана. Никто не сможет не заметить нас.

– Нас уже не замечают годами.

– И что? Нам теперь сидеть здесь до скончания веков и строить этот гребаный остров, пока он не дорастет до континента?

– Ченс. Ты романтик. Ты сильный. Я воспитал отличного сына. И еще – ты не трус.

– Если я не трус, отец, то сдавать своего друга и врать я не буду. Иди пока. Я посплю.

Франклин выложил из кармана баночку.

– Кофе тебе принес.

* * *

Ночью Франклин не мог заснуть. Он все обдумывал варианты, которые помогли бы спасти сына. Он прекрасно знал, что Ченс пойдет до конца – сын никогда не был хулиганом или шалопаем, но если вбивал себе что в голову, то вытравить уже было невозможно. Решения принимал долго, но будто навечно. Так было и с любовью к Люси – Ченс объявил охоту на проститутку, Ченс вел ее неотступно, железно, не считаясь ни с чем, не обращая внимания на насмешки.

Спасти Ченса. Во что бы то ни стало.

Как?

А если, рискнуть и публично озвучить на весь остров, что сигнал с большой земли все-таки был услышан? Прямо в новостях. Но Зилу может в ответ без суда и следствия разом прикончить и Орландо, и Ченса, еще эфир не закончится… бам-бам ровно под голос Франклина в репродукторе…

* * *

Он ворочался и ворочался, и его даже начал раздражать Чепмен, который в соседней комнате все возился с досье островитян, пытаясь там что-то накопать. Франклин встал, чтобы войти в кабинет, обжитый Чепменом, и попросить его закругляться. Но осознал, что ему не помешает совет.

– Послушай, Чепмен, – тихо начал Франклин, и следователь сразу понял, что разговор будет непростым.

Чепмен, сцепив пальцы рук и прислонив большие пальцы ко лбу, выслушал историю и все варианты ее развития.

– Франклин, я в самом деле вижу только революционный сценарий… если Зилу и Судья так противятся правде, то это значит, что ее оглашение пошатнет их власть. А сама история с сигналом и побегом, все это, да еще живые герои истории – ну, это дорога к бунту, не меньше.

– Ты просто плохо знаешь остров, тут люди не будут бунтовать.

– Это почему же?

– Им некуда отсюда деться.

– Франклин, ты себя-то послушай: речь как раз о том, что ЕСТЬ КУДА.

– Ты преувеличиваешь, наверное, это молодость.

– Нет… просто помножь свое желание удрать отсюда на многие тысячи. Это главный повод для восстания. Зилу и Судью свергнут, вот и все. Даже странно, что они так рассчитывают на твою лояльность и на то, что ты будешь молчать.

Франклин развернулся и побрел к себе в кровать. Ответ на риторический вопрос Чепмена у него был – радиоведущему доверяют, потому что считают его слишком слабым для политической борьбы. Но думать об этом ему совсем не хотелось, как и о том, что он поставлен перед выбором, уклониться от которого невозможно.

* * *

Франклин, вдоволь истерзавшись своими мыслями, заснул. Не разбудил его даже стук во входную дверь, поэтому открывать побежал Чепмен. На пороге стояла бледная Эмма. И в этот раз Чепмен не мог не заметить ее синяки, еще не сошедшие с лица и шеи. Гостью трясло, сбитое дыхание не давало произнести ни слова. Чепмен напоил ее водой, дал отдышаться. Бедняжка, чуть успокоившись, не потратив ни минуты на описание произошедшего, начала скороговоркой заваливать молодого следователя вопросами:

– Когда ты его поймаешь? Судья разрешил тебе ловить его? Почему мы медлим? Если он сильно поранит меня, что ему будет? А за наркотики его не могут лишить работы?

– Эмма, у меня есть карт-бланш на… действия, о которых я тебе рассказывал. Но я не спешу. У нас будет только один шанс. Только один. Где он сейчас?

– Дома, лежит в отключке.

– Он избил тебя?

– Нет, он пытался… трахнуть меня под наркотиками… но не вышло.

– Эмма. Вернись к нему и веди себя так, будто ничего не было. В ближайшие дни сиди дома, никуда не ходи, делай, что обычно делаешь. Пожалуйста. Так надо. Иначе ничего не выйдет.

Утром Крюгер проснулся, когда Эмма, действительно, как ни в чем не бывало разливала чай из водорослей (особая гордость плантаций Мариэллы). Мутное варево было горьковато-сладким, переменной консистенции, с мелкой пылью предварительно растолченного растения. С непривычки пилось неприятно, но напиток оставлял своеобразное послевкусие, как хороший крепкий алкоголь, так что еще с полчаса, пососав собственную щеку, можно было вполне ощутить аромат. Этот запах и почуял Крюгер, едва открыл глаза.

– О, Эмма! Спасибо! – и Крюгер ласково шлепнул ее по заднице, чего раньше не делал. Эмма подавила желание дернуться в сторону и поставила на стол тарелку с теплой кашей из еще одного вида водорослей, приправленную жидким раствором сухого молока.

Крюгер довольно крякнул.

– Знаешь, что? Сегодня – хороший день. Чувствую, что сегодня произойдет что-то жизнеутверждающее!

Крюгер подмигнул супруге, а Эмма незаметно боролась с комом в горле. Каждый думал о своем. Эмма – о том, что этого подонка, может быть, изловят сегодня; Крюгер – о том, что Бенни, скорее всего, сдастся и согласится официально продавать ремесленникам, так как часть его клана эту ночь провела в наркотическом дурмане, и остаться незамеченным это – при новой, слабой и «активной» версии токсина, не могло.

В это время Чепмен, наскоро сжевав всухомятку самый дешевый белковый брикет, шел в «офис» Грателли. Да, несмотря на то, что Грателли в своем кабинете спал и жил (кровать стояла за перегородкой), он называл его «офисом». Элементы офиса в этом помещении действительно были: серые жалюзи на двух узких окнах, пара шкафов с папками, полными каких-то документов, длинный стол – как для совещаний, с креслами вокруг него. В креслах к приходу Чепмена сидели: какой-то вояка, вроде помощник Фостера, Франклин, который не понимал, зачем тут находится, и один из друзей Грэма, вытребовавший себе право присматривать за расследованием. Еще один по-настоящему заинтересованный в реализации правосудия человек явился последним – Холгер. Грателли, убедившись, что все в сборе, обвел всех взглядом и деловито произнес:

– Что ж, господа, начинаем. Прошу вас, Чепмен, расскажите о плане действий.

Чепмен и подумать не мог, что довольно простой алгоритм, придуманный им, может быть подвергнут двухчасовому разбору, тотальной обструкции, и ему придется защищать и отстаивать каждый шаг. При этом ни по одному из предложенных пунктов оппоненты (а ими были все, кроме Холгера и Франклина) не предлагали никаких конструктивных альтернатив, и разговор строился по следующей формуле:

– Далее, – отдуваясь, говорил Чепмен, – мы вместе с Ди следуем по центральной улице…

– Постойте, – перебивал друг Грэма, – но почему по центральной?

– Чтобы нас увидело как можно больше людей и потенциальный подозреваемый в том числе…

– Вы можете идти по любой улице… слухи сработают…

– Смотрите. Предыдущие преступления произошли близко к центральной улице…

– То есть вы полагаете, что маньяк перемещается только там? Вам известна его личность? – наседал дружок Грэма.

По каждому слову, написанному в плане, шла подобная бессмысленная битва. Холгер, изредка приходивший Чепмену на помощь, только усугублял положение и оттягивал конец этого пустого разговора. Этот совещательный ад напомнил Чепмену, что в любом собрании, призванном что-то решить без ярко выраженного лидера, будет стоять гвалт и неразбериха, ибо это и есть истинная цель таких собраний. Условие это выполняется всегда, где бы ни велась дискуссия и о каком бы вопросе ни шла речь. Чепмен, надо отдать ему должное, показал себя с лучшей стороны и выдержал нападки, упреки и едкие комментарии, порядком взмокнув и утомившись. К счастью, придирки к мелочам не отменяли главной задачи, стоящей перед охотниками за маньяком, и далее они, согласно расписанным позициям и схемам действий, приступили к реализации плана.

Первый пункт – разъяснить происходящее Диане и запустить убедительную легенду о том, почему Судья дозволил ей прогулки. Это поручалось Холгеру, который еще за день до того оповестил врачей клана о том, что попросил Судью хотя бы в течение пары дней выпускать бедняжку на воздух, потому что по результатам осмотра у Ди якобы начиналась депрессия, а на свадебном балу, парадном идеологическом мероприятии невесты должны сиять, улыбаться и не показывать ничего, кроме бурной радости от происходящего. Холгер выдавал эту сплетню за свою победу – дескать, вовремя подошел к Судье, удачно вклинился между заседанием по наркотикам и слушанием по беглецам-угонщикам. Судья отмахнулся – мол, делай, только не приставай. Поскольку врачи обходили пациентов по всему острову, то и сплетни распространяли весьма эффективно, к середине дня слух уже успешно укоренился. Некоторые ремесленники, положившие глаз на Ди, начали чаще выглядывать на улицу. Другие потенциальные ухажеры Ди, в том числе и те, кто стремился утешить ее на похоронах Грэма, занимали места в кафе или прогуливались. Назревало что-то вроде спектакля.

Рассказать обо всем Ди доверили Чепмену. Формальных причин на то было названо две: молодые люди были хорошо знакомы, а кроме того, Чепмен официально выступал следователем и кому, как ни ему, сопровождать Ди.

Он впервые за три недели остался с ней наедине. Ди с размаху обняла его и страстно впилась губами.

– Хочу тебя прямо здесь и сейчас.

И кто бы на месте Чепмена устоял? За время их разлуки, за время вынужденного одиночества девушки, Чепмен стал чуть ли не единственным, с кем она общалась. Холгер приносил его записки, она писала в ответ. Он ободрял ее, твердил, что все будет хорошо, не скулил, раздобыл для нее очки, передавал книги, он справлялся у Холгера, как поживает плод в ее утробе – Ди доподлинно знала об этих разговорах от того же врача. Чепмен действительно любил ее, и разлука доказала это убедительнее, чем любые прежние знаки, фразы и жесты. Поэтому она загадала – как только (и если!) они окажутся один на один, она отдастся ему, потому что хотела этого – хотела, чтобы он мог выразить свою любовь к ней.

Ди быстро оправилась от близости и попросила Чепмена тоже собраться и не разваливаться в кресле, как он было попробовал.

– Рассказывай, ЧТО ТЫ ВООБЩЕ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ.

– О, Ди… у меня к тебе предложение, странное и страшное, и очень важное.

– Давай выкладывай!

И Чепмен повторил план, из которого выходило, что сегодня произойдет охота на живца, и приманкой для маньяка должна выступить сама Ди.

– Чепмен, милый… я боюсь. Я не смогу. Ну как я буду трястись и идти по улице? Оглядываться постоянно?

– О, поверь, это не покажется чем-то необычным – на тебя и так будет пялиться полгорода.

– А вторые полгорода?

– Они будут тебя негласно охранять. И тоже пялиться.

– Чепмен, я пойду на это только…

– …я все время буду рядом с тобой. Даже в финальной стадии я все равно не спущу с тебя глаз.

– А что произойдет в финальной стадии?

– Маньяк решит, что ты в контейнере одна, а охранник сделает вид, что ему плохо, и…

– И он войдет сюда?

– Да. Мы тут же его схватим. Днем здесь спрячутся двое военных, ты не на секунду не останешься одна.

– Но ты, ты уйдешь…

– Ди, со мной он может не рискнуть. Хотя в прошлый раз размазал меня по стенке без труда. Может, ворвется, когда я буду здесь.

– Ладно. Пойду оденусь.

Ди вернулась через пару минут – она была в темном свободном платье.

– Эй, так не пойдет, Ди.

– Хорошее же начало отношений, если ты уже указываешь мне, как одеваться.

– Да, и боюсь, тебе мой выбор не очень понравится. Есть там еще варианты?

Чепмен выбрал самое короткое платьице с глубоким вырезом на груди. Тело Ди уже готовилось к родам, и груди налились, так что, хоть платье и подходило ровно по размеру, все вместе выглядело как разнузданный наряд для не самого лучшего клуба.

– Какая пошлость.

– То, что надо.

– Ты думаешь, это его заводит? Почему он напал на меня, когда я была невестой? Там все было очень скромно… только плечи открыты… но не настолько ж они хороши.

– Думаю, его возбуждает опороченная невинность. Его распаляет сама мысль, что девушка, которая еще недавно могла бы стать его, теперь сношается с кем-то другим, и это вызывает его ревность. Таков его триггер.

– Какой ты умный.

– И в платьях разбираюсь. Пойдем, нас, наверное, заждались.

– Плевать. Надо будет, сами постучат. Посиди со мной.

Устроиться Чепмен не успел: стук раздался как по команде. Грателли явился, обеспокоившись – и не напрасно – отчего Чепмен и Ди так медлят?

– Если что – мне пришлось тебя долго уговаривать, – шепнул Чепмен. – Грателли, заходите, кажется, мы уже готовы!

– Подождите, мне надо накрасить губы.

– Мда, на свидание с маньяком надо являться при полном параде, как иначе, – входя и пронизывая взглядом обоих, скептически произнес Грателли.

Они вышли в город. Уже через полквартала оба заметили, что редкий прохожий минует их, не оглянувшись, не задержав взгляда на Ди. Водоносчик остановился и вполне правдоподобно изобразил приступ усталости: вытер лоб, чтоб подробнее их разглядеть. Какие-то бабы обернулись и пялились совершенно бесцеремонно и явно. Через квартал, когда до центральной улицы еще было идти и идти (на острове это – минут пять), за ними уже неотступно следовал какой-то малый в пиджаке размера на два меньше, чем ему требовался. Ди поначалу реагировала на каждого, с тревогой оглядывалась, но потом ускорила шаг и перестала обращать внимание на «зрителей». Вскоре к маломерку прибавился еще один – здоровяк. Потом третий, четвертый. Они слетались на добычу, как падальщики, и просто шли следом, будто готовились растерзать добычу, как только та оступится.

Чепмен чувствовал, что в каждом движении Ди продолжает присутствовать невидимая, едва уловимая дрожь. Дрожали не руки, не тело, не ноги – это был внутренний трепет, страх этого острова, его голодных, алчущих взглядов. Она боялась каждого угла, и Чепмен это предвидел.

– Знаешь, тут рядом есть особое местечко. Один из самых неудачных бизнесов на острове.

– Что? Какой еще бизнес? При чем тут это вообще?

– Зайдем… сама увидишь, это интересно.

Чепмен свернул в проулок, увлекая за собой Ди. Вслед за ними устремились десятки взглядов. Фигуры и тени, окружавшие их, нахлынули в переулок, эти липкие перевозбужденные наблюдатели не знали никаких приличий. Чепмен распахнул дверь, и они вошли.

– Маркус, привет! – с ходу подал голос Чепмен, а Ди даже здороваться не стала: до того ее удивило пространство.

За дверью, обитой изнутри то ли пенополистиролом, то ли другим доступным мягким материалом, пряталось нечто вроде комнаты звукозаписи. Стены были плотно облицованы картонной ячеистой упаковкой из-под куриных яиц – для звукоизоляции. Вдоль стены стояла магазинная стойка с дисками, пластинками и кассетами – будто несколько технологических эпох отправили сюда своих «представителей». Сама комната казалась довольно просторной, с двадцать квадратных метров, под потолком висели колонки, а за стенкой из прозрачного пластика сидел Маркус. Перед ним виднелся силуэт проигрывателя на все времена – огромный, способный снять звук с кассеты и пластинок, аппарат.

– Давай!

Заиграла фортепианная прелюдия: «Блестим как бриллианты». И Ди прорвало. Она начала рыдать, эта девочка, беременная, испуганная, в закрытой, окруженной враждебными аборигенами, комнатке на отшибе планеты Земля. Слезы лились у нее с полминуты, а Чепмен прижался к ней и обнял:

– Я никуда тебя не отпущу, никогда.

– Ты запомнил про песню, – сквозь слезы, всхлипывая, пролепетала она ему в плечо.

– Давай немножко поблестим, а?

Чепмен неловко, но мужественно и решительно повел ее в танце под песню Рианны, и Ди будто переключили. Она ожила – в каждом движении, оба засияли, как два бриллианта в небе, и на всем свете в тот момент не нашлось бы более прекрасной пары танцоров. Когда песня закончилась, Ди прижала Чепмена к себе с неожиданной силой и тут же с опаской глянула на Маркуса.

– Он свой, – развеял опасения Чепмен.

– Это невероятно, – выдохнула Ди.

– Хочешь еще?

– Надо запомнить этот момент. Счастье всегда короткое, и чем короче – тем ярче.

– Да ты философ.

– Я прожила уже три жизни. Две из них – с тобой.

– Значит, тебе предстоит четвертая.

– Да. Что там у нас по плану? Маньяк-убийца, свадебный бал и целый город потенциальных насильников и абьюзеров? – Ди излучала бесстрашие.

– И, возможно, придется еще немного посидеть в контейнере-одиночке.

– Ради того, что мы вытворяли сегодня на полу, я готова.

– О-о-ох. Прекрати…

Чепмен открыл входную дверь танцевальной комнаты и занял своим телом проем. Перед ним стояли человек шесть любопытствующих.

– Что надо, джентльмены?

– Эй, не выпендривайся, не то… – начал хамить здоровяк.

– Хочешь в полынью? – Чепмен приподнял за рукоятку пистолет из просторного кармана. – В тебе килограммов сто, рыбе надолго хватит.

– Тебе такое с рук не сойдет.

– Разойдитесь, пока я не вызвал солдат.

Все шестеро неохотно поплелись в сторону улицы.

– Пистолетом машет и командует, сука, – раздалась чья-то реплика.

– Выходи, Ди.

Ди, озираясь, мелкими шажками-приступками спустилась по лестнице. Парочка продолжила свой путь по центральной улице острова и вышла к площади. Ди с интересом разглядывала товары в витрине: пять десятков видов еды из, как ей показалось, одного и того же вида водорослей. Для нее это все еще выглядело экзотично – она ела в основном консервы, иногда – рыбу, а из «водорослевого» рациона пробовала только чай. О существовании белковых брикетов даже не подозревала. Как раз их-то и разгружал какой-то аграрий под присмотром Джулиуса.

– Уэбби, давай быстрее, а, – командовал Джулиус, – это брикеты, ничего, если помнутся.

– Эй, Джулиус, что значит «ничего»? Еще как «чего». Нужен товарный вид! – возражал лавочник. – И вообще, раз уж приперлись среди бела дня, то не надо тут устраивать кавардак.

– Прости, прости… скопилось на складе, – оправдывался Джулиус.

Пока Ди, нагнувшись к прилавку, пытливо рассматривала съестное, Чепмен развернулся лицом к улице и будто охранял свою спутницу, но отчего-то на секунду отвлекся. С фланга к Ди мгновенно подскочил какой-то грязный хмырь, телосложением напоминающий маньяка: низкого роста и широченный в плечах.

– Ди, дай мне свою дырочку, я заплачу хоть пятьдесят чипсов, а?

Хмырь попытался схватить девушку за руку. Чепмен медлить не стал, рывком дернул Ди, отведя за свою спину, а свободной правой рукой достал ствол и снял его с предохранителя. Хам замер с прижатой ко лбу пушкой.

– И че, выстрелишь?

– Подумай, чья жизнь Судье нужнее – твоя или ее?

Хмырь отступил назад. Чепмен обратился ко всей улице:

– Ребята, если кто-то еще не понял: она невеста и охраняется законом острова. Тот, кто коснется ее, будет иметь дело с этим другом, у меня есть на него разрешение, – Чепмен потряс стволом.

На Чепмена и Ди обрушился ураган грязных реплик.

– Ты как? – спросил Чепмен.

– Да плевать. Ну, немного не по себе. Но плевать.

– Они ничего не могут, только гавкать.

– Знаю… и у тебя пистолет.

– Представь, что вокруг нас невидимый панцирь.

– Он видимый. Это – ты.

Чепмен ухмыльнулся и повел Диану наискосок, через площадь, под докучливыми взглядами островитян, от заворожённых до откровенно похотливых.

– Что там?

– Сейчас увидишь.

Чепмен распахнул дверь с вывеской «Кафе».

– Здравствуйте! – бросил он двум работающим здесь женщинам.

– Ну, здравствуйте, – они улыбнулись Ди и сразу показались ей славными. Впрочем, после ублюдков, которые окружали их на улице, любой сдержанный человек, на ботинки которого не капает слюна с подбородка, показался бы славным.

Женщины, так же, как и Маркус, заранее проинструктированные Чепменом, накрыли им столик и поставили на него кружку какао.

– Ого! – Ди вдохнула его аромат и будто опьянела. – Ты запомнил и про какао, и про Рианну!

– А как же, – Чепмен хотел похвастаться, что помнит каждое ее когда-либо сказанное слово, а самое важное даже записывает для надежности, и именно это еще лучше запоминает, но не стал предаваться романтической чепухе – ведь работницы кафе хоть и с удовольствием, но пристально наблюдали за ними во все свои четыре глаза и перешептывались.

Ди пила какао и опять плакала.

– Ну? – Чепмен с сочувствием посмотрел на нее.

– Я счастлива, – прошептала она, – счастлива, даже когда я наживка для маньяка, – и захохотала, так дика показалась ей собственная фраза.

– Ну, Ди, это как экстремальный спорт… Принесите воды! – громко попросил он работниц, на самом деле отвлекая их от посторонних мыслей.

Одна тут же подала воды, будто ждала такой просьбы, и вернулась к коллеге. Чепмен и Ди расслышали их разговор:

– Он убил ее мужа.

– Она и не хотела за футболиста.

– Вот и убил, Господи, какая любовь.

– И как он с Судьей договорился?

– Да, невероятный мальчишка.

Ди ухмылялась в кружку.

– Невероятный мальчишка, – шепнула она и поднялась первой. – Пойдем.

Они снова вышли в грязный унылый город контейнеров. Свидетели их прогулки и не думали расходиться, пара достаточно примелькалась, и Чепмен не исключал, что Крюгер уже захватил наживку и вертится где-то рядом. Ди, наверняка тоже это понимала, и следователь опасался, что ее страх вновь возьмет верх. Но Ди, казалось, начала получать удовольствие от возможности подразнить своего незримого противника.

– Интересно, кто-нибудь из них верит, что мы с тобой просто пошли на свидание?

– Да я и сам в это верю…

– У тебя все свидание такие? Если в конце девушка не отводится на закланье, то не в счет?

Чепмен засмеялся. Ди сжала его руку, едва заметно, но чувствительно.

– Неужели они тут вот так и проводят время. Пары?

– Да когда им? Недавно я видел двух подростков на пляже. Держались за руку, бегали, хохотали, а как увидели меня – остолбенели и дальше уже плелись, как заключенные на прогулке. Будто я им напомнил, что на острове жить с любимым – запретная роскошь.

– Но некоторым все же везет?

– Франклин говорит, что бывает, случается… но редко.

Они продолжили путь и отправились вниз по улице, в сторону берега бродяг. Ди впервые имела возможность не на бегу, не под конвоем, а спокойно рассмотреть витрины магазинов.

– А здесь что? – Ди указала на приметное, отдельно стоящее двухэтажное здание с самой крупной и броской вывеской.

– Ди, ты же видишь там грудь? Это бордель.

– Боже… там живут женщины, которые не захотели мириться…

– Или те, кто смирился, а потом изменили мужу и были пойманы с поличным.

– Бедняжки.

– Система бракосочетания на острове не оставляет особых шансов на счастье… И знаешь, что интересно? Мне Франклин рассказывал, что некоторые девушки специально с кем-то в открытую переспали, чтобы уйти от мужей.

– О-о-о. Наверно, их били.

– Да, и это случается. Но одна история меня особенно потрясла… про хромую проститутку.

Они уже подошли настолько близко, что увидели девушку, которая, опершись одной рукой на стенку контейнера первого этажа борделя, согнулась буквой «Г». Ее нещадно рвало.

– Боже, надо ей помочь.

Ди ринулась вперед и потащила за собой Чепмена, который держал свое обещание и не выпускал руку возлюбленной.

– Простите, вам нужна помощь?

Другая проститутка тяжело спустилась с крыльца. Это была толстая, лет пятидесяти женщина, на «Большой земле» про такую бы сказали «на закате карьеры», но на острове бывало, что в этом возрасте карьера только начиналась. Хриплым, по-пиратски задиристым голосом она ответила Чепмену:

– Она блюет, как она тебе ответит?

В подтверждение ее слов длинноволосую вырвало еще раз, жутко, будто спазм выворачивал из нее все нутро, вплоть до кишечника.

– Мы можем ей чем-то помочь?

– Да она залетела, чем ты ей поможешь? Ты что, гинеколог? – прищурившись, старая проститутка осмотрела войлочный свитер Чепмена – подарок от Франклина.

– Нет.

– Тогда идите куда шли, ребята, – спокойно прохрипела пятидесятилетняя и развернулась к своей страдающей товарке. – Все дивлюсь, когда ты ж ты перестанешь залетать, а? Ну прямо поставщик корма для рыбной фермы! А-ха-ха. Сколько раз уже?

Ту, наконец, перестало тошнить, и она неспешно вытерла губы запястьем.

– Хатуль, двенадцать… пятнадцать раз… я уже.

– Ну и матка у тебя! У нас тебе бы памятник ставили, если б ты столько нарожала.

– Ну уж, а трахаться, по-вашему, через простынку?

– Ох-ох-ох, а то ты и удовольствие получаешь! Мужики меняются, с члена на член прыгаешь, как на олимпийских играх… только вид спорта у тебя один. А-ха-ха-ха! – Хатуль смеялась дико, громко, отчаянно.

– Я и там, на большой земле, чемпионкой была! Вообще, горжусь, что тут народ переобувается, рыскает, чтоб выжить, а я даже в жопе мира осталась собой. Была шлюхой, шлюхой и помру.

– И никогда эта шуточка не надоест!

Хатуль и длинноволосая удалились. Длинноволосая заметно хромала.

– Чепмен, да это она, – с удивлением проговорила Ди.

– Видимо, не обманул Франклин.

Ди настолько расслабилась, что уже не обращала внимания на скопившихся неподалеку воздыхателей. Один из них, тот, что в пиджаке не по размеру, наконец выдавил из себя шуточку:

– Что, работку присматриваешь, Ди?

– А-ха-ха… будет блевать, как та марамойка, – добавил здоровяк.

– К тебе очередь выстроится, цыпа. Киска-то выдержит? – добавил третий.

– Девочка, за тридцать чипсов я жду от тебя обслуживание по высшему разряду!

Чепмен и Ди будто бы оба находились в пузыре, изнутри которого все эти скабрезности воспринимались, как в кино: даже если их выкрикивают прямо в камеру, они все равно обращены не к тебе, а к выдуманным персонажам. Чепмен перестал нервничать, словно поверив в свои же собственные увещевания, которыми ранее успокаивал Ди.

– Что теперь? – спросила Ди.

– Остался только шопинг. Здесь не так много развлечений.

– Откуда у тебя деньги?

– Я же следователь. У меня неплохая зарплата. По островным меркам.

– Ого. Сгораю от нетерпения.

Они отправились прямиком в магазин Сандрика.

– Не нравятся мне все эти волосяные штуки, – ощупывая войлочный жилет, посетовала Ди.

– Мне тоже поначалу не зашли. Но потом я начал замерзать, и оказалось, что человеческая шерсть еще как греет! – ответил Чепмен и протянул ей свитер. – Твой размер.

– О-о-о. А где примерка?

– Да прямо тут.

– Ладно.

Дверь открылась, и Чепмен вполглаза глянул на вход. Вошел Фарух, который мельком, без интереса, не то что остальные мужчины, оглядел парочку и сразу направился к прилавку.

– Роза, дай мне дозу.

Роза передала ему трубочку и получила деньги. Фарух стремительно вышел.

Ди тем временем натянула свитер с небольшим «горлом» прямо поверх платья.

– Потеряла всю сексуальность?

– Нет! – высунула язык Ди. – Мужикам лишь бы стриптиз подавай… Ну что, возьмем? – Ди покружилась перед своим спутником, чтобы он мог оценить обновку со всех сторон.

– Посмотри еще.

– Да я уже все видела.

– Надо. Чтоб. Ты. Посмотрела. Еще, – наблюдая за улицей через окно, настоял Чепмен.

Ди обернулась, тоже взглянула в окно и увидела, как мелькнуло лицо какого-то мальчишки, который прижался к стеклу с той стороны и тут же пропал. А за ним «стенкой» стояли и вперились в окно рослые фигуры преследователей девушки.

– Ну что им надо! – громко и зло, чтобы и на улице было слышно, крикнула стоявшая за прилавком Роза. – Чепмен, может, вам помощь нужна?

– Хочешь, чтобы мы ушли, Роза? Когда еще у этой лавочки будет такой ажиотаж?

– Да брось. Будто эти дегенераты что-то купят. Все пришли пялиться на Ди!

– Я бы на их месте пялилась и на тебя, – Ди отпустила странный комплимент, но Роза приняла.

– Спасибо, дорогая.

Распахнулась дверь, и Ди по одному лишь движению воздуха почувствовала, как напрягся Чепмен. Тот краем глаза выхватил фигуру, которую, с одной стороны, ожидал, а с другой, ее появление застигло его врасплох, потому что приготовиться к такому невозможно. В магазин Сандрика, чуть не сорвав дверь с петель и заставив расступиться плотную блокаду «поклонников» Ди, вошел Крюгер.

– Роза, цветочек, привет! – дружелюбно рявкнул мусорщик, мельком глянув и на спины посетителей лавки, и на упырей за окном. – Приветствую! – обратился он к Ди и Чепмену для того, чтоб они к нему развернулись.

Чепмен повернулся не сразу, понадобилось несколько секунд, чтобы он подавил гримасу гнева на лице и постарался принять самое холодное и невозмутимое выражение. Ди почувствовала замешательство Чепмена, но причин его не поняла, она ведь не знала, что перед ней – тот самый маньяк, поэтому повернулась легко и безбоязненно.

– Ладно, Ди, снимай свитер, – молвил Чепмен, даже не посмотрев на подругу, опустив взгляд к рукам Розы и прилавку.

Ди принялась стягивать свитер, откуда, от натяжения материи, будто выпрыгнула молодая налитая грудь. Чепмен стрельнул глазами в Крюгера – тот, конечно, пялился на грудь Ди, но быстро справился с собой, отвел глаза и встряхнул головой.

– Ну что, Розочка, дай-ка тетрадку.

Роза достала толстую тетрадь, в которой они вели между собой расчеты. Крюгер высыпал на прилавок с двадцать трубочек с токсином. Роза принялась отсчитывать чипсы, пока Крюгер записывал в тетрадь.

– Пойдем, – Чепмен направил Ди вперед, к выходу из магазина.

– Эй, а за свитер заплатить? – крикнула Роза.

Чепмен судорожно залез в карман, и, впервые отпустив руку Ди, подошел к прилавку и выложил на него горку чипсов.

– Тут сто… сто ведь?

– Да.

– До свидания.

– До свидания, – Роза пожала плечами в ответ на взгляд Крюгера, мол, чего они такие странные?..

Чепмен занервничал и быстро вел Ди обратно к контейнеру.

– Почему мы спешим? Что с тобой?

– Там расскажу, – сухо процедил Чепмен, который уже не мог думать ни о ком, кроме Крюгера, адреналин впрыснулся в кровь, сердце его колотилось.

На Ди смена настроения Чепмена тоже подействовала, девушка забеспокоилась, начала оглядываться на своих «воздыхателей», которые шли по пятам, и только в контейнере – как ни странно, наконец, ощутила себя в безопасности.

– И что это было? – спросила она, как только за ними закрылась дверь.

– Потом. Потом, дорогая.

Из задней комнаты вышли двое солдат, и Ди поняла, отчего «потом». Но она уже была растревожена до предела.

– Я пошел…

– Чепмен, все будет хорошо?

– Да, Диана.

Ее резануло – «Диана». Понятно, что это он так при солдатах. Но вмиг сделался будто чужой, и как же странно, что нельзя поцеловать его, расспросить, почему он так задергался в магазине…

* * *

Чепмен отправился в наблюдательный пункт – контейнер в этом же квартале. Он включил рацию, настроенную на частоту солдат, и принялся ждать. Студент сходил с ума, прослушивая редкое шипение эфира и каждые две минуты проверяя, сколько осталось зарядки. Он одержимо мял костяшки пальцев, будто желая растереть кожу до костей. Представлял, как Ди сейчас сидит в задней комнате, где убили Грэма, куда она вошла впервые за три прошедшие недели. Как она смотрит в пол и замечает тонкую полоску засохшей крови, не оттертой как следует в тот страшный день. И как она в этот момент вспоминает грубого, небрежного Чепмена. О да, даже поимка маньяка казалась сейчас Чепмену не таким важным делом, как то, что он наговорил… «Диана» – полным именем, так холодно. «Я пошел», и это в такой день, лучший день за последний месяц. Единственный нормальный день, когда они гуляли и радовались, несмотря на смертельную опасность. Чепмен будто чувствовал в ноздрях ее запах. «Диана». Можно было бросить «Ди», выразиться как-то теплее, объяснить, что все будет хорошо, утешить ее. Не подумал – все продумал, а как попрощаться, что сказать, не продумал. Мальчишка, дурак. А ведь сегодня… Чепмену не хотелось представлять себе ужасные картинки, но только они и лезли в голову. Как легко его тогда одолел маньяк. Как хлестала кровь Грэма. Как Ди в спутанном сознании едва могла связать два слова. И запах хлороформа вытеснил воспоминание о запахе Ди. Рация затрещала.

– «Пшшш… похищена… запах да, запах есть».

Чепмен вскочил. В эфире трещали сообщения, но он их не слышал – сигнал не пробивался. Чепмен терзал кнопку передачи, говорил, спрашивал, перебивал, но в ответ – только треск. Он выбежал на улицу. И услышал четче:

– «Похищена, дежурная смена задача… построение… делимся по трое».

Чепмен бегом пустился к контейнеру Ди, принялся долбить в дверь. Почему закрыто? Солдаты открыли, и вот она – Ди, живая, здоровая, перепуганная.

– Ди! С тобой все в порядке?

– С ней все хорошо, Чепмен, – ответил за нее солдат.

– А что за «похищена» в рации?

– Маньяк напал на Розу.

В голове Чепмена прокрутился весь прошедший день.

– Твою же мать. Здесь будете?

– Конечно.

– Я к вам на базу. Ди, Ди, мы со всем справимся!

«Ди». Он сказал «Ди». Но Роза? Что с Розой? Тревоги не убавилось, но Ди поймала себя на мысли, что хорошо, что не ее. Хорошо, что Розу…

* * *

Из ворот военной базы выбегали группы по трое солдат. Чепмен вынужден был пропустить с десяток таких троек, пока ему удалось войти на территорию, где он тут же столкнулся с Зилу.

– Зилу! Здравствуйте! Расскажите, что произошло.

– Мальчишка, ты все знаешь. Пропала Роза.

– А что вы делаете?

– Поднимаем остров на уши.

– Первым делом надо обыскать дом Крюгера.

– Что?

– Он главный подозреваемый.

– Мда. И что, по-твоему, мои ребята должны выбить ему дверь и перевернуть все вверх дном?

– Сэр, я думаю, вам надо лично отправиться к нему.

– Ладно, пойдем. – Зилу первым направился в сторону выхода. – У тебя пять минут, чтобы доказать мне, что это Крюгер.

Через десять минут Зилу, Чепмен и Пун, которого Зилу прихватил с собой, стояли у дверей Крюгера. Зилу не то чтобы логически поверил в версию Чепмена – ему просто очень хотелось верит, что Крюгер – маньяк. Это значит, не будет больше главного конкурента. Зилу справится с Судьей. Зилу сделает токсин. Зилу станет главным. Крюгер-маньяк – это не новость, а благодать.

– Открывай, Крюгер, это Зилу!

– Он не может! – раздался голос Эммы.

– Открывай, или выломаю дверь!

– Я боюсь! Крюгер! Крюгер!

– Эмма, это Чепмен. Открой, пожалуйста.

Чепмена Эмма готова была впустить. Заскрипела задвижка, распахнулась дверь. На кровати, со штанами, спущенными до колен, блестя бледной задницей, ничком лежал Крюгер.

– Что с ним? – спросил Зилу.

– Он принял токсин.

– Когда?

– Да с два часа как… вернулся от Сандрика и принял.

Чепмен уставился в пол: Крюгер – не маньяк. Вместо ловли на живца, придется искать по горячим следам.

– Это не он, Зилу. Я ошибся.

– Не говори ему, что мы были здесь, – рыкнул Зилу.

– Да, пожалуйста, Эмма, никому не говори.

Троица вышла.

* * *

Не маньяк. Это значит, он останется с ней и будет ее бить и насиловать, когда ему вздумается, и никто ее не защитит. Эмма может и дальше притворяться, что у них все «нормально», она вполне справится с ролью услужливой и покорной жены, запертой в этой металлической клетке ровно так же, как она была заперта в контейнере на «Линкольне» – только без любимых Мими и Джеральда. Этот урод, якобы бывший священник (как такое вообще возможно, – всё, что в нем осталось от священника, это страсть внезапно процитировать кусок из Евангелия или Старого Завета, причем всегда не к месту), этот подонок будет делать с ней и ее жизнью все, что захочет. Если он убьет ее, как расправился с бывшей женой, в чем нет никаких сомнений, ему даже ничего не будет. Конечно, он маньяк. Только жертва у него одна. Она – мясо на разделочной доске, она – боксерская груша в зале, куда вот-вот придут заниматься бойцы. Она – никто и ничто на этом острове, и никак не докажешь иное.

Единственное, чем может Эмма ответить этому безумию и несправедливости – взять капсулу с токсином. Она вновь отправится в мир грез, и будь что будет, пусть он утром ее изобьет, или растопчет, пусть что хочет, то и делает. Ей плевать. В этой жизни больше нет надежды. Ни-ка-кой. Хоть раз еще увидеть малышку Мими, увидеть Джеральда, приятного, безобидного, забавного. Плюхнуться в грезах с ним на диван, или прогуляться по пляжу. Мими будет ползать по песочку, а Джеральд переживать, что сейчас откуда ни возьмись появится краб или какой-нибудь жучок, непременно ядовитый, пусть паникует и ни на шаг не отходит от ребенка, оглядываясь по сторонам, как сторожевой пес. Пусть все родное и домашнее, все лучшее и любимое воскреснет на эти семь часов, может, последние семь часов в ее жизни.

Она растворится в этих часах. Если и погибнуть, то лучше во время сладких и всепоглощающих видений. Пусть режут и мучают, пусть насилуют и бьют – и пусть перед глазами будет Мими, ее улыбка, ее сладкий хохот колокольчиком звенит в ушах, Джеральд пусть шепчет в ухо всякие глупости, и пусть шумит вечное море, чистое и бескрайнее, без всякого мусора.

* * *

Тройки разбежались по острову в поисках Розы. Что это могло дать? Ничего. Зилу отказался слушать Чепмена, который призывал первым делом заняться поисками свидетелей, восстановить путем кропотливой работы полную картину вечера – выявить всех островитян, находившихся в радиусе трехсот метров от лавки Сандрика, опросить их, собрать сведения о том, кто и кого видел, и чем более массовым получится охват, тем качественнее будут зацепки. Но Зилу и не пытался понять, какую пользу может принести такая аналитика. Ошибка с Крюгером разозлила его, доказывала одно – Судья напрасно возится с Чепменом, парень не знает ни бельмеса.

Тройкам солдат был отдан странный приказ – патрулировать улицы, каждая получила свой участок. Видимость активности – не более того; Чепмен готов был выть от злости, столь бессмысленным это казалось.

Студент попытался объяснить Франклину алгоритм действий по горячим следам; затем добрался до Грателли и поругался с ним, доказывая, что следует немедленно:

а) обратиться к острову по радио, объявить сбор всех тех жителей, которые вечером были рядом с магазином Сандрика;

б) провести обыски у всех глав кланов, их помощников, руководителей высшего и среднего звена (списком этих лиц Чепмена не располагал, но им были придуманы критерии – туда должны были попасть те, у кого имелись собственные помещения – жилые или рабочие, которыми в течение 24 часов не пользовался никто, кроме владельца);

в) девушкам, которые были выданы замуж в течение трех последних балов, ввести полный запрет оставаться в одиночестве, без присмотра;

г) проверить все хранилища хлороформа и попытаться понять, исчезало ли что-то из них после последней инвентаризации;

д) объявить награду, и немалую, например, отдельный контейнер, за информацию, которая приведет к поимке негодяя.

Грателли отверг новый план Чепмена. Но того уже было не удержать – он почувствовал запах охоты и верил, что пока преступление свежо, что-нибудь обязательно всплывет. Также он знал, что Розу еще можно найти живой: недоносок не убьет ее сразу, а предвкушает над ней непременно поиздеваться, он садист и не сможет отказать себе в этом.

Чепмен при свете единственного на улице фонаря колотил в ворота дома Судьи. Ему никто не отвечал, никто им не интересовался, не было слышно шагов во дворе, но студент настойчиво долбил, шатал ворота и уже подумывал их штурмовать. Благо, соседи не подняли бы шума: этот угол острова был спроектирован так, что все контейнеры окнами и дверями выходили на соседние улицы. Дом Судьи же находился в аккуратном тупичке.

– Почему здесь нет охраны! – проорал Чепмен, который притомился стучаться и озвучил свои мысли вслух.

– Охрана есть, – ответил спокойный голос из-за ворот.

– Кто здесь? Почему не откроешь?

– А зачем? Судья спит, а тебя, Чепмен, я знаю, и задерживать тебя не будут. Ты слишком важный. Принимать тоже не будут – ты для этого не слишком важный, – рассуждал голос.

Чепмен подивился этой стройной логике.

– А если я сигану через забор?

– Тогда я могу тебя задержать.

– И что сделаешь?

– Мне придется сообщить об этом Зилу.

– А Судье?

– А Судье должен сообщить либо Грателли, либо Зилу… есть субординация, ты же не первый сюда ломишься.

– Так, а через сколько они сообщат Судье?

– Должны сразу.

– Ха. Тогда я полез.

– Лучше этого не делать.

– Почему?

– Потому что дальше Судья должен будет тебя осудить.

– И что за наказание меня ждет?

– Вроде там плети за немотивированное… непредумышленное… короче, если ты ничего не замышлял, а просто хулиганил, тебя слегка исполосуют, и все.

– Не страшно. Но давай ускорим всю эту историю?

– Как?

– Ты сразу сообщишь Судье.

– По распорядку должен Зилу.

– Так. А по твоему распорядку как мне увидеть прислужника, например?

– Это тебе на хрена?

– Чтобы он рассказал обо мне Судье.

– Хм. Ты точно хотел быстрее? Знаешь, Чепмен, если тебе срочно нужен Судья, приходи вместе с Зилу, Грателли или Холгером.

– Точно! Холгер!

– Чепмен?..

Но тот уже бежал по улице.

Через полчаса Холгер и Чепмен остановились перед воротами. Те начали открываться, не дожидаясь стука.

– Уже? – изумился Чепмен.

– Там же часовой, он видит, кто пришел.

– И что, вас всегда пускают?

– Должны же быть у врачей какие-то привилегии.

– Но… Разве Судья у вас лечится?

– Врачебная тайна, Чепмен.

Они вошли во двор и спешно проследовали ко входу в коттедж. Чепмен обернулся, чтобы посмотреть – кто же тот солдат, который ему помог? Но тот стоял в тени.

Судья, заспанный, с клоками слежавшихся жирных волос, вышел к ним через пятнадцать минут. Чепмен отметил про себя, что, невзирая на экстренный подъем, глава острова успел наложить слой макияжа – то есть это было архиважно. Толстый слой тонального крема и пудры «отсвечивал» даже ночью и лежал на лице неровно, будто Судья красился без зеркала, но, тем не менее, «штукатурка» скрывала все, что надлежало скрыть.

– Да садитесь, – раздраженно велел Судья.

– Собственно, я здесь только, чтобы дать слово Чепмену, ибо считаю, что он мыслит верно.

– О чем? Он подозревал Крюгера, вы знаете? Того нашли в невменяемом состоянии, спящим от токсина.

– Но, сэр! Я был прав – и провокация сработала. Ди вышла на улицу, и именно в этот день совершено нападение. Это значит, что психологический портрет в целом верен. Похититель не решился атаковать Ди, но выбрал своей жертвой Розу, с который Ди общалась за несколько часов до того. Я уверен, что он следил за Дианой. И если бы Зилу с Франклином пошли мне навстречу, мы могли бы собрать многочисленные свидетельства…

– Остров будить не будем.

– Но на кону…

– Остров. Будить. Не будем. Дальше.

– Сэр, поскольку психологический портрет по большей части верен… я продолжаю утверждать, технически удерживать заложницу мог только кто-то высокопоставленный. И прошу немедленно провести обыски у глав кланов, у их помощников и всех прочих, кто имеет доступ к отдельным изолированным контейнерам.

– Чепмен, мы долго будем играть в эти игры?

– Сэр, вы же неспроста во главе острова… вы же умнейший человек и понимаете, что если на большой земле целые подразделения полиции и спецслужб ловят маньяков десятилетиями, то здесь… это сделать еще труднее.

– Глупости. Здесь ему некуда деться.

– Да, сэр, но только если мы будем действовать. Мы поймаем его, я уверен. Нам просто нужно быстро…

– Перевернуть вверх дном жилища лучших людей острова. Не знай я вас, я бы подумал, что вы замышляете революцию.

– Сэр…

– Этого не будет.

– Сэр, позвольте мне сказать, – Холгер встал и расправил плечи, – вы знаете, что я человек спокойный и не ищу неприятностей. Вы знаете, что я – человек лояльный. Но сейчас я наблюдаю, как солдаты Зилу слоняются по переулкам, и это – за гранью моего понимания. Это бессмысленно, как и многое, что делает генерал. Но я всегда молчу. В этот раз, сэр, я возмущен. И я открыто буду защищать позицию Чепмена. Да, он не вычислил маньяка с первого раза. Но он хоть что-то попытался сделать по уму, а не спустя рукава. И сейчас он сильно рискует и твердит то же самое: убийца – в числе главных людей острова. И я не вижу причины не верить его словам. Он не подстрекает к переворотам, он вне политики и искренне хочет поймать, наконец, человека, который убил и мою дочь, кем бы он ни оказался. Сегодня у нас есть редкая возможность, наконец, сделать это.

– Вы сказали, что будете защищать позицию Чепмена. И как вы собираетесь это делать?

– Любыми законными методами. Перед людьми, например, я это делать могу и буду. И весь мой клан поддержит меня.

– Даже медики опустились до шантажа и угроз. Ну что за остров? А? С каких это пор каждый творит то, что взбредет ему в голову! Валяйте. Отправляйтесь по кланам. Сейчас позвоню Зилу, он выделит вам солдат.

Чепмен засиял – не мог поверить в то, что Судья так легко одобрил исключительные меры. Однако, когда они покинули владения Судьи, Холгер остановился, задумчиво посмотрел поверх головы Чепмена и молвил:

– А ведь сейчас он звонит не Зилу, а главам кланов и предупреждает их об обысках.

– Как? Зачем?

– Чепмен, у них ведь не только похищенная Роза, но и другие секреты могут быть.

Холгер оказался прав: Судья всех предупредил. Первыми Чепмен решил проведать аграриев, и уже в квартале от дома Мариэллы и Джулиуса увидел явные тому подтверждения. В два часа ночи окна в «офисном» контейнере Мариэллы и Джулиуса горели. Внутри – чистота и порядок, да такие, будто готовились к приходу бригады экспертов из телесериала «CSI». Прислуга не спала, и две горничные (или уборщицы) в полной боеготовности встретили Чепмена и солдат у порога. Везде, где побывал Чепмен, не только у глав кланов, но и у заместителей и приближенных, все было вылизано, выглажено, все улыбались и встречали проводивших обыски как дорогих гостей. И с каждой новой дверью, с каждой проверенной комнатой Чепмен злился все больше. К утру, выходя из скромной квартиры Алистера, заместителя Бенциана, он уже готов был своими руками придушить Судью – как соучастника, подлого и глупого злодея, подельника маньяка.

* * *

Зилу был раздражен. Утром зачем-то нагрубил Таллуле, хотя никогда так не делал – жена была единственным человеком, которого он уважал и любил безоглядно. Даже к детям Зилу был прохладен, присматривался, чтобы разгадать их характеры и найти подход, и вся эта психология давалась ему нелегко, ведь целыми днями он лишь орал и приказывал; даже с Судьей он был резче, чем кто-либо. Но Таллула – неприкасаемая. Повысить на нее голос он не мог физически, это было так же противоестественно, как если бы он вслух, при свидетелях поносил и хлестал по щекам самого себя.

Этот идиот, Чепмен, заставил его обыскать всю островную элиту. Мальчишка как-то уговорил Судью на этот фарс; особенно дикой была та часть, где Зилу подрядился обыскать самого себя и Фостера. Фостер хохотал, когда солдаты робко опускались на карачки, чтобы посмотреть, что у их командира под кроватью.

Избавиться от Чепмена было невозможно – назойливый малый, даже ни у кого ничего не найдя, продолжал нудеть, что преступник – кто-то высокопоставленный. До чего глуп этот недоучка – конечно, Судья всех предупредил, и даже если бы в комнатах на крюках висели распотрошенные туши, все успели бы от них избавиться. Зато теперь каждый, включая преступника, понимал ход мыслей Чепмена, этого горе-следователя. Поимка маньяка отныне выглядела совершенно безнадежной. И если б этот придурок был единственной головной болью Зилу!

С наркотиками дело не двигалось. Солдаты, установившие сеть, уже трижды меняли ее местоположение, но ни один моллюск той самой породы не попался. Альваро запросил сводку погоды за тот день, когда им удалось их выловить… Сводку погоды! Да если б хоть кто-то думал записывать, сколько там было градусов и какое давление. Всем – насрать, все живут по фактической погоде. Между тем Крюгер, который сам заторчал на этой дряни, продает все больше – через Сандрика. Все потирают руки. Бенциан разрешил торговлю и закрывает глаза на то, что его люди ходят под кайфом. Видимо, это не особенно сказывается на работе – иначе Бенни бы учинил репрессии. Но и это – не все.

Мальчишка отказывается сдавать Орландо. Корчит из себя героя. Покоритель морей, похититель шлюх. Но с ним придется подождать – он все еще хилый и бледный, все еще не может подняться с постели, хотя Орландо готов бегать. Ченс должен дать показания во что бы то ни стало, но как его заставить? Все рычаги испробованы – и нянчились с ним, и кормили разной ерундой из запасов, и обещали должность при Судье, но – молчит.

Зилу, налитый злобой, вышел из дома и отправился на берег, где его ждал приятный сюрприз: солдаты наконец достали моллюсков, да не одного, а сразу девять штук! И сработала не сеть, а ловушка, которую придумал и смастерил Пун. Парня достало нырять с этой сетью по десять раз на дню, он наловил рачков, нанизал их на длинные пластиковые иглы и сунул в большую, литров на пять, бутылку с прорезанными отверстиями. Ее опустили довольно глубоко – метров на тридцать глубже той отметки, где ставили сеть. Способ показал свою эффективность сразу же – моллюски приплыли пожрать, и их вытянули прямо за трапезой. Зилу представлял себе лицо Крюгера, когда тот узнает о поимке моллюсков. Но, конечно, ничего сообщать ему генерал не стал – незачем предупреждать врага о своих успехах. Зилу распорядился щедро наградить Пуна: консервы, шмотки, несколько упаковок настоящей пасты.

Их аккуратно отнесли в уже оборудованный контейнер и вызвали Альваро.

– Полдня. Надо подождать хотя бы полдня, чтобы они восстановили токсин в железах, и тогда напугаем, – сухо скомандовал хирург.

Зилу, наконец, повеселел. Извинился перед Таллулой и бухнулся спать: сил после ночи, обысков и переполоха уже не осталось.

* * *

Лон чувствовал себя все лучше, но Данита не могла привести к нему Альваро: доктор был заперт на военной базе. Он говорил, что аппарат скелетного вытяжения надо будет вынимать не раньше чем через три недели, а значит, время еще оставалось. Данита приходила к своему раненому футболисту почти ежедневно, и также – почти ежедневно – ссорясь с Пуном из-за своих отлучек. Соседи по-прежнему «приглядывали» за ними, их опека стала еще навязчивее. Возникало ощущение, что они хотят все свободное время проводить с Купалонгами: завтракать, обедать, ужинать, играть вечерами в картишки, читать книги вслух (что было совсем уж глупо, потому что половины из Диккенса филиппинцы вообще не понимали). Но даже эта странная затея имела развитие – и соседи-душки начали заниматься с Купалонгами английским языком. И все это – искренне, участливо и ужасно назойливо.

Даните все реже удавалось сбегать из-под присмотра, но она все больше наслаждалась любой минутой, проведенной с Лоном. Как он радовался ей, каждому ее движению, каждой улыбке, каждому жесту заботы. Были у футболиста и свои «соседи», которые опекали его не меньше – дети и подростки. Они от него не отходили, запойно слушали футбольные байки и конкурировали друг с другом за его внимание. К их божеству – «Седану», то есть Зидану, добавились десятки других имен. Лон рассказывал им, живо и с наслаждением, о голландском «тотальном футболе» и об испанской «тики-таке», о самостоятельном и гордом «Атлетик» из Бильбао, о «Баварии», «Реале», «Ливерпуле» и десятках других команд. Пантеон божеств, в центре которого остался Зидан, теперь пополнился Канном, Левандовски, Рональдиньо, Роналду, Роналдо (последние трое скрестились в причудливое Роналдоньо и стали одним божеством), Давидсом, Клювертом, Ван Бастеном и еще десятком голландцев. Лон пересказывал им легендарные матчи, некоторые порой придумывал, и дети уже сами начали слагать легенды и разыгрывать сражения прямо под антенной. Сам того не заметив, Лон стал не просто кумиром, но и тренером, который объяснял – при помощи Энрике и Айви, какие упражнения делать и для чего. Приходя под антенну, Данита несколько раз заставала удивительное зрелище: Лон, которого дети вынесли и положили к стеночке у контейнера, громко командовал: «Приседания. По пятнадцать раз. Один, два, три…». И стайка мальчишек и девчонок покорно выполняла упражнение.

Лон становился и поверенным в духовных делах ребят: невнимание родителей, обиды от сверстников, братьев и сестер – все разбиралось один на один. И каждый имел право на свое время с Лоном. И с каждым он был добр и участлив, действительно старался помочь, хотя как психолог, конечно, никуда не годился. Но этим, островным детям, нужен был не специалист, который деконструирует их травмы, а тот, кто даст хоть какую-то толику любви. И лежа в ржавом контейнере, на краю света, Лон понял, что в нем это есть в избытке. Данита удивлялась, как Лону все это не надоедает. Тот пожимал плечами:

– Может, я для этого и создан. Знаешь, они ведь мне так помогают, а я им. Мы идеально совпали!

Лон с упоением встречал каждый новый день – и, верно, был чуть ли не первым оптимистом и жизнелюбом на острове. И Данита должна была радоваться: они с братом выжили, она сумела найти любовь, и, несмотря на трудности, все вышло удачно. Главное, что казалось фантастикой в островных условиях – Лон не просто выжил, но и имел неплохой прогноз на восстановление.

Но Данита была несчастна. Она видела, как пятнадцатилетняя Айви, одна из девочек-футболисток, как-то особенно смотрела на Лона, рвалась подложить ему подушку, прибегала на каждый его стон. Она усердно, в первом ряду, выполняла упражнения и смеялась каждой шутке, каждому острому словцу Лона. И она, именно она чаще прочих пользовалась «психологической консультацией» тренера.

В тот день Данита планировала как можно скорее отделаться от Джесси и Маркуса под стандартным предлогом похода за покупками. Данита уже в совершенстве вызубрила распорядок дня парочки: что дни дежурства Маркуса, что походы на рынок Джесси – были заранее размечены во внутреннем календаре филиппинки. Условия были таковы: если Маркус на дежурстве, то Джесси отдавала всю себя общению с Данитой, и улизнуть было трудно, но все же легче, чем когда оба соседа сидели дома (такие случаи можно было даже не рассматривать, кто-нибудь непременно вызывался составить Даните компанию, куда бы девушка ни отправилась). Если дома оставался Маркус, выйти не составляло труда – Маркус мог увязаться разве что на рынок и только, если давно туда не заглядывал. Худший вариант – Джесси одна дома, и это рыночный день. В такие дни Данита не посещала Лона.

Но тем утром в планы Даниты вмешался непредвиденный фактор: ее брат отличился во время охоты на моллюска и вышел с базы, нагруженный подарками от Зилу.

Пун явился с улыбкой от уха до уха, погонами сержанта, охапкой еды и кое-чем из одежды. На радостях он еще с лестницы позвал Джесси и Маркуса.

Вчетвером они стояли и глядели на гору барахла.

– Да, приятель, такой щедрости от генерала я еще не видал.

– Маркус, я теперь сержант!

– О! Так ты старше меня, приятель!

– Смотрите, – Пун принялся разбирать продукты, – здесь есть рыба, макароны, какие-то русские сладости в банках. Поможете нам все это съесть?

– Конечно, устроим пир, приятель! Ну-ка, девочки, принимайтесь за готовку, – распорядился Маркус.

Данита одарила Пуна яростным взглядом, и оба выскользнули из кухни, пока Маркус и Джесси разглядывали консервы.

– Мне надо уйти.

– Не сегодня, Данита.

– Слушай…

– Ты же понимаешь, что я не мог протащить все это незаметно?

– Ты прав… да.

– Приготовьте обед, поулыбайся, а потом пойдешь.

– Но как?

– Отведу тебя гулять. Или не отведу.

Из кухни раздался восхищенный вопль Маркуса.

– Ребята! Это же ром!

Маркус был на седьмом небе. Он уже и позабыл вкус этого тростникового напитка.

– Чего ждешь, открывай! – скомандовал входящий на кухню Пун, и Маркус деловито разлил в стаканы по пятьдесят граммов рома.

– Ну и день, а! За тебя, Пун. За вас! Ребята, мы знали, что у вас все получится!

Опипв и поморщившись от непривычной крепости, Джесси спросила:

– Пун, а зачем столько кроссовок?

– Так ведь новые, крепкие… А-а-а, тут же две пары – для вас!

– О-о-о…

Вся четверка в новых кроссовках дружно приготовила пасту с тунцом и оливками. Закатить такой роскошный ужин – это все равно, что есть трюфели на большой земле и запивать их, к примеру, отборным бордоским вином (только один вопрос – запивают ли трюфели бордоским или для грибов все-таки предусмотрено нечто вроде шабли). После пиршества Джесси и Маркус раскланялись и отправились подремать, прижавшись друг к другу обрюзгшими морщинистыми тушками. Внезапно атмосферу вечера нарушил пришедший солдат, который вызвал Пуна на берег, к Зилу. Посланник словно ждал возражений Пуна: «я пил ром, я пьян», и ответил на них, что генерал это предполагал и все равно приказал явиться.

Пуна ждала та еще прогулка, потому что Зилу, поглядев на ловушку для моллюсков, мигом смекнул, что чем больше ловушек – тем больше гадов, способных поставлять токсин. Значит, надо наделать целую флотилию таких бутылок с нанизанными на пластиковые иглы рачками и опустить их в пучину океана. Пун в этом предприятии не очень-то и требовался – конструкция была примитивной, и собрать такую не составило бы труда и десятилетке. Но мозг Зилу отчего-то не мог разложить по полочкам, как же работают пластмассовые воротца, вывернутые особым образом – так, что моллюски после трапезы уже не могли выбраться обратно в океан. По существу, и это было не сложно, но для пущей уверенности Зилу позвал Пуна. Тот явился полупьяным, выписывая дуги, раскачиваясь из стороны в сторону, и принялся, едва попадая по бутылкам, прорезать отверстия нужной формы. Подручные Лона – пяток солдат, отряженных генералом на это дело, как обезьяны, повторяли каждое движение филиппинца, а один даже – специально для того определенный – зарисовывал! Пун, путаясь в особенно трудной для него после застолья английской речи, объяснял, что и как следует делать. Неподалеку он заметил Альваро, который напряженно наблюдал за происходящим. Дремота наползала на Пуна, но он промямлил (самому ему показалось – бодро воскликнул): «Привет, док». Альваро, сверкнув глазами, развернулся и отправился восвояси.

Данита, сообразив, что все разошлись и оставили ее в одиночестве, тут же навострила лыжи к Лону. Она прихватила несколько банок консервов, в том числе ту самую, загадочную русскую сладость (какая-то белая сливочно-сахарная тягучая жидкость, но в целом вкусная, Лону должна понравиться). Нацепила старую обувь – пластиковые штиблеты с застежками – чтобы не привлекать внимания, и выбежала из дома. Окрыленная грядущим свиданием с любимым и подгоняемая ревностью к Айви, филиппинка не заметила, что следом за ней вышла Джесси…

В самом деле, Джесси не была сплетницей или соглядатаем. Никто не уличал ее ни в каких подлостях. Но тут она приняла на грудь рома, а это всегда действовало на нее разрушительно: Джесси становилась сама не своя, ее тянуло на приключения и порой она совала нос куда не надо. Так произошло и в этот день. В городе почти не было людей – все готовились к походу на очередной футбольный матч. Играли военные против аграриев. Кстати, именно это и подстегивало Даниту с ее ревностью: она знала, что мальчишки обязательно убегут смотреть футбол, а при Пуне останется кто-то особенно верный – либо Энрике, либо Айви. Отчего-то Данита решила, что это, конечно, будет девчонка.

Итак, Данита почти бежала по обезлюдившим улицам, а Джесси следовала за ней. Филлипинка не замечала преследования – сердце ее неистово колотилось, в висках его биение отдавалось ударами крови, а в ушах стоял неумолкающий шум матча с центральной площади. Как только из всех громкоговорителей острова раздался голос Судьи, приветствующий команды, Данита ускорилась. Навстречу ей бежали зрители, уже опаздывающие к началу футбола. Знакомую лестницу между контейнерами Данита преодолевала уже вприпрыжку и, когда под свисток и рокот трибун вбежала на площадку под антенной, увидела то, чего так опасалась: Айви сидела у изголовья Лона и принимала из его рук стакан. Данита еле сдержалась, чтоб не выбить его из рук девочки.

– Что ты тут делаешь? – рявкнула Данита, сразу перейдя к нападению.

– Я…

– Она помогает мне. Данита, ты чего? – взяв ее за руку, с искренней тревогой спросил Лон.

– Ничего. Почему-то именно она тут осталась, не мальчишки! – с подозрением продолжила она.

– Я пойду… на футбол, – решила Айви и тут же вышла.

– Данита, ты что, ревнуешь?

– А как не ревновать, если она все время на тебя так смотрит? А я не могу быть рядом круглые сутки.

– Данита… она осталась, потому что у нее… через полгода ей будет шестнадцать, значит, ее выдадут замуж. А она влюблена в Энрике, они встречаются, что-то вроде того. И она хотела посоветоваться. Думаю, ей надо было просто излить душу.

– Энрике – ее парень?

– Да. Они все время вместе, как ты не заметила?

– Но смотрит она на тебя…

– Как раз потому и смотрит, что ей хотелось поговорить на такую тему. Она не может об этом при пацанах, они все далеки от этого – свадьба и тому подобное. А девочке страшно.

– Могу ее понять, – выдохнула Данита и обняла Лона.

– Ну наконец-то! – Лон обрадовался, что конфликт исчерпан. – Слушай, тебе неплохо бы поговорить с ней. Я хотел, чтобы лучше уж ты… но теперь вряд ли она станет тебя слушать. Ты так набросилась. Хотя бы извинись.

– Хорошо. Ты прав. Я принесла тебе еды, посмотри!

Данита принялась показывать деликатесы, но Лон разглядывать банки не стал, а принялся за угощение и слопал все за двадцать минут. Данита любовалась им – как он ест, аккуратно глотая ложку за ложкой; как сопит из-за того, что принимать пищу приходится полулежа; какое удовольствие он получает от простых вещей. Где-то далеко ревели трибуны – судя по частым всплескам эмоций, матч удался на славу, и вратари часто вынимали мяч из-за ленточки.

– Все мальчишки на матче… и будут там до конца? – заигрывая, спросила Данита.

– Да…

Данита наклонилась к Лону и начала целовать его лицо – губы, лоб, глаза. Лон поднял подбородок, подставляя лицо ее поцелуям…

– Жаль, тут дверь не закрывается…

– Да плевать, никого не будет.

После они лежали вместе, в обнимку, и Данита вслух мечтала о том, как они выберутся с острова и начнут новую жизнь. И у них будет много детей – и девочки будут филиппинками, как она, а мальчики – такими же белыми и рослыми, как Лон, они будут европейцами. Лон хохотал – так забавно это звучало.

– А жить мы где будем?

– Как где? В Маниле, – серьезно отвечала Данита.

– А если в целом мире можно выбрать?

– В Маниле.

Лон снова хохотал – так ему нравилась преданность Даниты всему, что она всегда любила, в том числе и родине. В ее сознании все было просто: любишь Лона – надо держать его при себе, любишь свою страну – жить надо в ее столице, это как вершина мира. Потому идеальная картина жизни в ее представлении – Лон в Маниле.

Раздался очередной раскат стадионного гула – зрители матча вместе охнули – вероятно, нападающий промахнулся. Тут же застучал барабан, который должен подгонять команду вперед. Среди этого шума Данита услышала топот шагов – сразу нескольких пар, по железной лестнице. На площадку вышли Джесси, Маркус и несколько солдат.

– Вот они! – указала Джесси.

Маркус подошел к контейнеру, с удивлением оглядел Лона и его ногу в аппарате.

– Ну и ну. Интересно, как вы все это будете объяснять, – молвил он, поворачиваясь от Лона к Даните.

Глава 7

ДЕНЬ НОВОСТЕЙ

Ченс не знал почти ничего из того, что в это время происходило на острове. Все его представления о реальности сводились к странному тезису, который поочередно вдалбливали ему в голову Франклин и Зилу – что от Ченса каким-то образом зависит судьба Орландо, и единственным способом спасти товарища было обвинить его в единоличной организации угона и побега. От Ченса так настойчиво требовали подчиниться этим непрозрачным правилам игры, что мальчишка уперся просто из принципа, из соображений «не совершать резких движений, если не понимаешь ситуации». И интуитивно Ченс не ошибся, ведь, на самом деле, от его признания зависела лишь его собственная жизнь, но никак не то, выживет ли Орландо. Ни Зилу, ни Франклин не питали иллюзий относительно грядущей участи Орландо и не могли признаться Ченсу в том, что Орландо по-любому – не жилец. Если б Ченс хоть на миг взглянул на островную жизнь со стороны, то обязательно бы понял, что никогда ни одно свидетельство ни на одном суде здесь не было решающим.

– Нет, нет, нет, ничего не скажу, – Ченс твердил это при каждом визите Франклина.

А тот замечал, что мальчишка если не слабеет, то уж точно не набирается сил. Он был так же бледен и худ, не мог ходить – ноги не слушались. Голодание и обезвоживание сказались на нем гораздо сильнее, чем на его спутнике – Орландо уже метался в своем контейнере, вышагивая каждый день несколько километров.

Франклин явился к Зилу почти в отчаянии. Тот смог предложить только одно:

– Позволь мне немного припугнуть его.

– Зилу, не думаешь ли ты пытать моего сына?

– Франклин, мы просто его немного припугнем. Пытать не будем. Я сменю тактику с сюсюканья на мужской разговор, и он сломается. Может, разыграем его. Немножко. Подумаю. Фостер – большой мастер таких дел.

Зилу посчитал затею столь важной, что даже пропустил футбол, хотя до того посещал каждую игру. Ему был интересен не столько сам матч, сколько его сын, девятнадцатилетний Тобе, который играл в команде военных – тот самый парень, что покалечил Лона.

Фостер тоже вынужден был пропустить игру для того, чтобы Ченс принял все за чистую монету. Ведь если тебя правда собрались пытать до полусмерти, как же тут обойтись без главного на острове палача.

По известной схеме на плацу установили переделанную из лавки полать, на которой пытали уже десятки людей, включая Чепмена. Солдаты принесли воду и полотенце. Ченс на выходе из контейнера попытался вцепиться в косяки – он-то прекрасно знал обычаи острова и понял, что ему предстоит. Знал он и то, что в арсенале Зилу – с десяток различных «методик» ведения допроса. Ченса силой приволокли вниз и привязали к полати. Зилу сел на корточки – как обычно садятся, чтобы быть с ребенком на одном уровне, для равного зрительного контакта. Но контакт вышел странным – зажатая в тисках голова Ченса не разворачивалась; парень скосил глаза, чтобы смело глядеть в лицо Зилу, и это вышло так комично, что Зилу улыбнулся и распрямился.

– Ченс. Мое терпение закончилось.

– Отец узнает…

– Конечно, узнает. Но у меня – приказ Судьи. Понимаю, что Франклин вряд ли бы это одобрил, но его тут нет.

Голос Франклина, озвучивающий счет в радиотрансляции, тут же пронесся над островом: «Три-ноль», – глухо прозвучало откуда-то из-за стены контейнеров и улетело дальше, гулять эхом по железным улицам.

– Не надейся на отца, Судья все равно не стал бы его слушать. Ты покрываешь преступника. И с этого момента ты и сам – преступник. Что ж, начнем.

Ченс действительно во многом уповал на отца: привыкнув считать себя частью элиты, парень никогда не злоупотреблял безнаказанностью, которая в определенной степени была ему дозволена, но всегда понимал, что, как бы то ни было, она – подразумевается. В душе его жило убеждение, что не могут именно его, Ченса, казнить. Будут возиться и нежничать до умопомрачения, но пальцем тронуть – ни-ни. И тут эта система дала трещину. Ченс видел подобные пытки: сейчас ему на лицо начнут лить воду, и выглядеть со стороны это будет безобидно, но уже через десять минут с его лица снимут тряпку. и он будет судорожно хватать воздух и в исступлении водить глазами, ничего не понимая, может, закашляется, может, его будет трясти – все это он зримо себе представлял и знал, что после такой обработки его даже привязывать не надо – он осядет как куль на пол и сможет только лежать без сил. И вот тут-то ему и начнут задавать вопросы. Потом – если не ответит, все повторится, и так будет до тех пор, как он с глазами, уже выпадающими из орбит, не прошепчет любое признание, которое они попросят.

Фостер накинул Ченсу на лицо полотенце, и мальчишка вздрогнул. Палач промедлил и посмотрел на Зилу. Тот размышлял – повторить ли сейчас свое требование сдать Орландо, или уже после первой пятиминутки? Решил, что лучше – после, но время пытки надобно сократить. Зилу кивнул, и вода полилась на лицо Ченса.

Зилу видел всякое – обычно людей трясло, они фыркали и шипели; но чтоб терпели – такого не видел ни разу. Ченс почему-то не шелохнулся, точно как сверхчеловек.

– Упертый какой, – вслух сказал Фостер, опрокидывая на пленника следующую кружку.

Тут Зилу пронзило: мальчишка не сверхчеловек. Он оттолкнул Фостера и снял полотенце с лица Ченса: тот не дышал.

– Альваро! Срочно! Освободить!

Фостер кинулся в контейнер-изолятор, за доктором.

Прошло не больше трех минут, и надежды спасти Ченса еще теплились. Альваро, не щадя свою больную руку, превозмогая боль, которой отдавалось каждое нажатие на грудную клетку, в течение получаса пытался откачать Ченса. За это время солдаты успели сбегать за Холгером, разыскать его на трибуне и привести. Но тот пришел уже, чтобы констатировать смерть мальчишки.

Глядя на труп Ченса, остывающий на плацу, Зилу ощутил потерю контроля. В такие моменты он впадал в ярость, изредка – в апатию, и случалось это нечасто. Фостер хорошо знал это состояние Зилу и то, что он может вытворить что-нибудь экстраординарное: однажды он палил из автомата по крышам прямо с плаца, так что обитатели военного клана попрятались под кровати у себя в контейнерах. Поэтому Фостер распорядился спрятать тело в тюремном блоке, где сидел Орландо, а самого Зилу повел домой, пить успокоительное.

Орландо смутно, через две двери, слышал происходящее, но окончательно разобрал, что случилось, когда по коридору солдаты пронесли тело Ченса.

– Черт, он что, уже окоченел?

– Нет.

– А чего не гнется?

– Позвоночник-то у него целый, он же назад не разгибается.

– Тогда давай перевернем.

Вояки занесли тело в соседнюю комнату.

– Эй, что случилось? – из-за двери спросил Орландо.

– Не твое дело, – ответили солдаты и удалились.

Орландо все равно узнал – от Альваро, который воспользовался отсутствием Зилу и прошел к зятю, вновь сославшись на разрешение генерала. Доктор пересказал то, что сам сумел понять – так Орландо узнал, что Ченс отказался его предать и был запытан до смерти. Именно так оно и выглядело: Зилу не мог предсказать, что у мальчишки остановится сердце на первой же минуте. Никто и никогда не погибал на пытке водой из-за сердечного приступа. Из-за этой пытки вообще не погибали: у некоторых ехала крыша, но и то временно. Обычно развивалась паранойя, бессонница, появлялись панические атаки, но кроме психики процедура ни на чем не сказывалась. Ченс был изможден, и потому его смерть нарушила привычный порядок вещей.

– Я убью его, – произнес Орландо и сел на свою койку.

Альваро удивился: он ждал, что тот будет орать, колотить в дверь контейнера, но Орландо остался спокоен. От этого только стало тревожнее.

* * *

Фостер вовремя увел Зилу. Если б тот остался на плацу, то его ярость не знала бы границ. Только тело Ченса унесли в контейнер, как распахнулись ворота и на территорию клана начала вливаться толпа вояк с женами и отпрысками: раздавленный клан возвращался с футбольного матча, на котором команда умудрилась пропустить дюжину безответных голов. В толпе шагал и в недавнем прошлом общий любимец – Тобе, которого в этот день не чехвостил только ленивый. «Сынишка генерала», «бездарь», «колченогий выскочка» – никто не боялся, что Тобе пожалуется отцу, генерал первым бы признал великий позор всего клана, немощь и лень, глупость и неслаженность. Тобе терял мяч, как только принимал его. Ни разу не попал в створ ворот, хотя был нападающим, и вся команда играла на него, искала его и отдавала мяч при первой возможности. Как бессмысленный болванчик, он болтался на половине поля соперника, едва возвращаясь в оборону. Его было не узнать – раньше капитан вояк, несмотря на юный возраст, умел сделать втык своим игрокам, настроить их и даже переломить ход матча; вояки часто одерживали именно «волевые» победы, изматывая и плотно опекая соперника. В этот раз все рассыпалось.

Зилу все равно услышал о поражении – не было солдата, который бы не обсуждал сегодняшний разгром. Таллула поила мужа чаем, но даже после успокоительных генерала потряхивало. Фостер между тем был вынужден отправиться под антенну – его туда вызвал старый солдат Маркус, прибежавший на базу со срочным донесением. Фостер сначала отправил к антенне наряд, но их рации с изношенными аккумуляторами разрядились ровно в тот момент, когда понадобились – это происходило систематически: профилактика батарей, проводимая ремесленниками, уже не спасала. Прибыв на место, Фостер, конечно, не поверил своим глазам: Лон, уже списанный со счетов, забытый всеми, лежал в хирургическом аппарате. Джесси без умолку молола что-то об измене Даниты Пуну. Мысли у палача смешались: надо было как-то осмыслить все это и в нужном духе донести до Зилу, если и стоило вообще сейчас его беспокоить. Фостер распорядился привести с базы под конвоем Альваро (о нем что-то растерянно бормотала Данита), а Пуна найти и запереть в контейнере.

* * *

Тобе вышел с базы. Худшая игра в жизни – только это словосочетание и крутилось у него в голове. Он подумывал раздобыть алкоголя – однажды попробовал, и тогда напиток здорово поднял ему настроение. Но где? Как? Проще всего было бы на базе, но возвратиться туда означало бы подвергнуться позору. Пойти к проституткам? Но разве это сможет его сейчас утешить? Несколько минут удовольствия и радости – и точка. Он уже дошел до конца главной улицы и подумал развернуться, но тут заметил бродяг, которые, с маленькими пластиковыми ложечками в руках, выдавливали туда НЕЧТО из малюсенькой же пластиковой трубочки. Тобе подошел поближе и услышал их разговор.

– Аккуратно, всем поровну! – говорил один.

– Поровну, поровну.

– Ага, я вижу, как в прошлый раз – всего на пару часов хватило. А должно было на три!

– Это кто сказал?

– Я щуплый, меня на большее время забирало…

Тобе уже решительно направился к ним.

– Эй! Что это? – рявкнул наследник Зилу.

Бродяги как по команде опрокинули ложечки в свои гнилые рты.

– Что это, я спрашиваю?

– Так ведь… моллюск. Наркота.

– Наркотики? – Тобе знал это слово только из книжек.

– Да. Малец.

– И что они делают? – Тобе заинтересовался и уничижительное «малец» пропустил мимо ушей.

– Так известно что. Это кайф. Чистый кайф. Ловишь красивые глюки.

– Глюки?

– Сны, парень. Приходят кайфовые сны и на душе делается тепло.

– А где вы это берете?

– У Сандрика в лавочке… пятнадцать чипсов.

Тобе посчитал чипсы в кармане – должно хватить. Он развернулся и заторопился прочь.

– Эй! Ты ж в первый раз? Найди себе местечко потише, вот мой совет. А то вштырит, – сболтнешь чего лишнего. А при твоем папашке вроде как лучше держать язык за зубами.

Сандрика в лавке не было. Он бродил по острову, надеясь найти следы Розы. Глупое и тщетное занятие. За прилавком его заменяла Ханна, двоюродная сестра Розы. Она исподлобья глянула на Тобе.

– Что за ерунда творится на этом богом проклятом острове?

– Вы о чем?

– О том, что пропала Роза. О том, что ты, малыш Тобе, пришел за дозой токсина.

– Какой я тебе малыш?

– Если я отправлюсь к твоему отцу и скажу, что ты решил купить эту дрянь, как он отреагирует?

– Я взрослый.

– Ага. А если твой папка узнает, что я тебе взрослому продала это?

– Я в первый раз.

– Все вы в первый раз, а потом возвращаетесь снова и снова, уж я-то знаю.

– От этого видишь сладкие сны?

– Да, так говорят.

– Тогда давай товар и забудь, что я здесь был. Скажешь, что вообще меня не видела.

– Очень хитро, Тобе.

– Скажешь, что продаешь всем совершеннолетним, а отсекать меня тебе никто не приказывал.

– Ладно, держи. Некогда с тобой спорить, – Ханна протянула ему трубочку, – раскусываешь во рту, жидкость глотаешь и на восемь часов свободен…

Тобе высыпал чипсы на прилавок.

– Тобе, а что-нибудь известно о Розе?

– Нет, я ничего не знаю.

Тобе вернулся на базу, потупив взгляд, прошел через двор, не дав задержать себя дурацкими вопросами по поводу прошедшего матча. Прошмыгнул мимо кухни, в которой сидел, схватившись за голову, Зилу, заперся у себя в комнате и принял токсин.

* * *

Металлические стенки контейнеров отлично передавали звук, и, когда Альваро увели солдаты, Орландо услышал их разговор – доктору надлежало отправиться к антенне. А это достаточно далеко от базы – то, что нужно. Тесть ушел, Орландо выждал с десять минут, лег в койку, яростно, до красноты, растер себе щеки, лоб и грудь, прикрылся одеялом и принялся стонать будто бы от боли – все громче и громче. Дверь открылась, показался солдат, который уже несколько раз бывал в наряде на камере узника.

– Парень… дай попить… мне хреново… пожалуйста.

Солдат, привыкший к безвредному Орландо, не ждал, что тот резко бросится на него. Орландо сжал глотку солдату так, что захрустел кадык.

– Не хочу убивать… просто молчи. Я возьму автомат и уйду. Сиди здесь, когда придут, сделай вид, что потерял сознание от удара.

Солдат испуганно закивал. Орландо вышел в коридор, запер дверь снаружи и выглянул в окно: база кишела людьми. Пройти к воротам через двор не получилось бы. Беглец решил выбираться через берег, мимо эллинга, из которого он с месяц назад угнал шлюпку. Орландо прокрался вдоль берега, аккуратно, цепляясь за контейнеры, прошел по узкой десятисантиметровой полоске на протяжении целого квартала. Дальше – припустил бегом, держа автомат за цевье, потому что когда серфингист попробовал перекинуть ремень через плечо, автомат неудобно хлопал по спине. Из-за угла показались пара военных – Орландо едва успел нырнуть в подворотню и лечь на лестницу, уходившую вбок, вдоль стены. Вояки прошагали мимо. Оставалось совсем немного – полквартала и вот она, квартира Франклина. Орландо аккуратно постучал. Дверь открылась сразу же – перед ним стоял Чепмен.

– Где Франклин?

– Орландо? Что ты…

Орландо, оттеснив Чепмена, вошел внутрь.

– Франклин!

– Он еще не пришел.

– Как включается радиостанция? – Орландо двинулся в рубку и разместился у микрофона, рассматривая оборудование в поисках кнопки включения.

– Та, что на весь остров?

– А какая еще?

– Зачем тебе это?

– Закрой дверь! – Орландо уже сам нашел нужную кнопку, приблизился к микрофону и произнес: – Раз, раз!

Не сработало. Лампочка горела, а репродукторы, расставленные по острову, безмолвствовали. В дверь постучали.

– Чепмен, открой! – раздался голос Франклина.

Орландо снял автомат с предохранителя, толкнул Чепмена в сторону, открыл дверь.

– Заходи скорее.

– Орландо?!

– Франклин, такое дело… они убили Ченса.

– Что? Как?

– Зилу пытал его… водой.

– О нет. – Чепмен вспомнил о своей пытке.

– Пытал… и у Ченса остановилось сердце. Мне очень жаль, Франклин.

Франклин оцепенел и оперся на стену.

– Мой мальчик… мой мальчик… он не хотел тебя сдавать.

– Знаю. И не сдал. Твой мальчик – настоящий герой. И сейчас мне надо сообщить кое-что острову. Чтобы твой сын не погиб напрасно. Все должны знать: большая земля достижима. Как включить микрофон?

– Орландо… о… нет, не надо этого делать… они и тебя… и меня…

– Не заставляй меня давить, – Орландо приподнял автомат.

Франклин молча нажал несколько кнопок, и уже через тридцать секунд над островом прогремел голос Орландо:

– Жители острова Немо! Говорит Орландо, тот, который угнал лодку и пошел на большую землю вместе с Ченсом, проституткой Люси и солдатом Робертсом. Нам удалось достичь… места, из которого мы сумели отправить радиосообщение. И нас услышали! Мы ждали помощи, и только шторм помешал нам… нас вернуло обратно течениями… ветрами… этой воронкой. Но главное! Большая земля достижима! Мы можем жить нормальной жизнью… можем к ней вернуться. Руководители острова – Зилу, Судья… может кто еще – не хотят, чтобы вы знали правду. Я захватил рубку Франклина, чтобы рассказать вам ее. Я призываю всех прийти к рубке сейчас же. Я отвечу на любые вопросы… а у Зилу есть наш бортовой журнал, в котором расписано все наше путешествие. Его он вам тоже не показывает! Приходите к рубке Франклина все те, кто хочет вернуться домой! Они будут пытаться убить меня, но правда восторжествует! Если меня убьют, призовите их к ответу!

Орландо расслабленно откинулся на спинку кресла, зная, что это либо первый этап его новой битвы, либо последний. Все должно было решиться сейчас же. В течение десяти минут, получаса или около того.

– Кофе хочешь? – спросил Чепмен.

* * *

Буря назревала не час и не неделю. Крюгер тоже это чувствовал, но токсин позволял ему отвлечься от мыслей о том, сколько еще ударов стихии обрушится, прежде чем сорвет крышу и с его хижины. Он строил свой план по распространению наркотиков, по будущему захвату власти, и был бодр – тоже, вероятно, благодаря ежедневному употреблению яда. За два дня до того, как Орландо забрался в рубку Франклина, Крюгер, как мы знаем, встал с хорошим предчувствием.

В тот день его мало волновало происходящее на острове. Даже исчезновение Розы, с которой Крюгер перемигивался и шутил, не вызвало в его душе никакого потрясения. Ночные обыски, прошедшие у всех глав кланов, привлекли ноль его внимания: к нему приходили, нашли в отключке, только и всего. Эмма представила это так, будто визит военных и Чепмена отнял пару минут, и они просто убедились, что Крюгер спит. Ну, теперь Зилу знает, что Крюгер употребляет наркотик, и что с того? Пастору было интересно только одно: позволит ли Бенни продавать наркотики мусорщикам? Тот позволил – и куда ему было деваться: подопечные Крюгера и так покупали из-под полы, и продолжили бы это делать. К тому же клану надо было отвлечься от похищения Розы.

А вот у Судьи активизация маньяка вызвала не в пример большую озабоченность, глава острова даже решил провести футбольный матч вне графика. Ближайшая игра должна была состояться через пару недель. Но ее перенесли – как раз, чтобы устроить жителям праздник. Тупая, неизобретательная, но излюбленная Судьей политика: всякий раз, когда остров трясло, когда старик чувствовал, что события могут сказаться на крепости его полновластия, он устраивал праздники, матчи и тому подобное. Жители всякий раз забывали о горестях на день, а потом расплачивались за лишний выходной дополнительными часами в рабочих сменах: водоросли сами себя не вырастят, мусор сам себя не рассортирует.

Вечером Крюгер по привычке пришел к Сандрику. Но, уже взявшись за ручку двери, вспомнил, что у того – горе, и расслабил пятерню. Отчего-то тихо и аккуратно стал отступать.

– Крюгер! Друг! Ты здесь! – голос Сандрика раздался сзади.

Крюгер был вынужден не просто отыграть партию «утешителя». Сандрик почти сутки провел в бессмысленных и беспорядочных скитаниях по улицам в попытках найти Розу, и вдруг, наконец, обрел себе помощника. Еще с пару часов Крюгер и Сандрик топтали остров вдвоем. Сандрик не умолкал, и своим монологом вогнал попутчика в смертную скуку – торговец на разные лады повторял одни и те же вещи: либо рассуждал о том, где же может быть Роза, либо ныл о том, как же она была хороша и как же ужасно все произошедшее.

Эмма в тот день разделалась с обычными домашними обязанностями, приготовила ужин и скучала. Крюгер задерживался. Она все смотрела на трубочки токсина, которые Крюгер припас для себя, и, конечно, не сумела сдержаться. Эмма отправилась в страну грез, за что поплатилась еще ночью, но осознала лишь утром: Крюгер избил ее, беспамятную, и избил сильно: на руках не осталось живого места. Она ничего не помнила, но по синякам, которые покрывали голову и руки, но почти отсутствовали на теле, сообразила, что, скорее всего, пыталась защищаться. Утром Крюгер ушел, разумеется, не повторив своей оплошности и не оставив дома ни капли токсина, а Эмма даже не притронулась к хозяйству. В ней горело лишь одно желание – снова принять дозу и отправиться в Австралию. Она уже надеялась, что навсегда.

Эмма накрасилась, замазала и закрыла, как могла, все гематомы, и вышла из дома. Ей предстояло найти контейнер Паскаля. Часа полтора она блуждала по узким проулкам клана мусорщиков, пока, совсем рядом с домом, внутри замысловатого лабиринта контейнеров, не увидела двойные двери – и угадала. Эмма постучалась.

– Кто?

– Эмма… Крюгер.

– Что?

– Жена Крюгера.

Паскаль открыл дверь, придерживая рукой так, чтобы посмотреть на гостью в открывшийся пятисантиметровый просвет.

– Что вам нужно?

– Я от Крюгера. Пустите.

– Он недавно был…

– Отлично. Мне нужен токсин. Пожалуйста.

– Э-э-э, нет, Эмма.

– Я могу устроить вам неприятности, Паскаль.

– Я обо всем договорился с Крюгером. Что не так?

– Пустите, мне НУЖЕН ТОКСИН.

– Возьмите у Крюгера, я отчитываюсь перед ним.

– Паскаль. Он не должен знать об этом.

– Я в эти игры играть не буду.

– Пустите.

Паскаль будто ненароком открыл дверь пошире, и Эмма тотчас же просочилась в помещение. Впервые на острове она видела какое-то производство. До того она знала только берег мусорщиков. Аквариумы, электричество, столик с колбами – все это поразило Эмму, но не настолько, чтоб она позабыла о токсине.

– Паскаль. Мне нужна доза.

– Ничего нового вам уже не скажу.

– Крюгер запрещает мне принимать наркотики.

– С чего вы решили, что я тут же с вами поделюсь?

– Давайте так. Что вам нужно? – Эмма взяла Паскаля за руку, придвинулась к нему и обдала своим сладким дыханием. Она уже поняла, что ему нужно, зачем он ее пустил, и как она все разыграет.

Паскаль не мог устоять: у него очень давно не было женщины. Он и раньше отправлялся к проституткам только в случае крайней нужды, а с тех пор, как начал работать над токсином, и вовсе позабыл о плотских удовольствиях. Оказавшись у Крюгера, он мгновенно потерял возможность свободно передвигаться по острову – без охраны это было опасно, Зилу мог устроить нападение или иную подлость.

Эмма достала себе токсин дорогой ценой. Но забрала сразу три дозы – Паскаль, не отдышавшись еще от блаженной одури, позволил ей это. И только потом сообразил, что прогадал – и отчитаться за три пропавших дозы было сложнее, и Эмма теперь нескоро придет «покупать» добавку.

Эмма же отправилась на берег бродяг. В ее голове пульсировала одна и та же мысль: закончить все это как можно скорее и как можно мягче. Она раскусила все три дозы, легла в углу наполовину сгнившего, будто вросшего уже в пластик контейнера, прислонила голову к стенке так, чтобы созерцать море мусора, волнами бутылок, крышечек от одноразовых стаканчиков и других пластиковых ошмётков нахлестывающего на берег. Шум мусора – не то же самое, что шум моря. Мусор не шелестит приятно, не накатывает равномерно; он противно трещит, клокочет, будто что-то все время лопается и хрипит в утробе насмерть больного океана. На смену этим звукам пришла знакомая мелодия чистого, здорового моря. Бесконечный песчаный пляж, темно-синее, полное жизни, лоно сияет и переливается на солнце – и волны бросают отблески в глаза. По ту сторону пролива – Тасмания, великолепный и загадочный остров, а дальше – в необозримом даже мысленно пространстве – лежит Новая Зеландия, куда они с Джеральдом каждый год, в середине лета, летают кататься на лыжах. А еще дальше, за архипелагом – Антарктика, огромная страна, концентрат первозданного льда и мороза. Эмма мечтала в один прекрасный день попасть и туда, но уже – когда Мими вырастет. Они с Джеральдом шутили, что у каждого человека должны быть фотографии не только с кенгуру, но и с пингвинами. Джеральд после рождения Мими утверждал, что теперь у него есть свой маленький пингвин, и купил ей игрушечного. Вот она, Мими, лежит со своим Хаггси в кроватке. Но она больше любит медвежонка, чем Хаггси – вот уж загадка, почему, а Джеральд подпихивает ей пингвина. Смешная семейная ежедневная возня. В этот день должны приехать родители. Отец так любит итальянскую кухню, как сошел с ума после поездки в Европу: требует ньокки. И Эмма накупила сыров, чтобы приготовить настоящие ньокки четыре сыра…

* * *

Зилу открыл арсенал. Вояки принялись расхватывать оружие и боеприпасы, и выстроились в ожидании приказов. Одно то, что они выстроились, привело Зилу в бешенство – он и без того был на взводе, а голос Орландо, разнесшийся по радио, окончательно выбил его из колеи. Эти идиоты, солдаты, конечно, не могли сообразить, что им делать… а идиот Фостер был занят переписью выданных стволов.

Зилу вылетел из арсенала к своим парням, собравшимся во дворе по общей тревоге. Он хотел что-то рявкнуть, дать точную и короткую команду, но лишь начав перекладывать мысли в слова, запнулся, остановился и согнулся, чтобы продышаться. Откуда ни возьмись рядом появилась Таллула, которая тихо, на ухо, шепнула ему: «Дыши, пожалуйста, дыши». Зилу начал восстанавливать сбитое было дыхание. Таллула знала, как работать с его паническими атаками. Она выпрямилась и громко произнесла:

– Генерала пытались отравить, кто-нибудь, быстро воды и аптечку!

Несколько офицеров рванули в сторону комендатуры и через минуту принесли все, что потребовала первая леди клана. Таллула снова зашептала: «Пей, дорогой, пей, потихоньку… таблетку…». Зилу сообразил, что лекарство надо принять для видимости, и проглотил его. Солдаты наблюдали за этим и перешептывались. Зилу пришел в себя, сделал пару шагов, встал, широко расставив ноги, и тут же понял, что говорить.

– Сегодня нас ждет, может быть, бой. Может быть, будут погибшие. Все серьезно. Но понять – насколько, мы сумеем, только оказавшись на месте. Двигаемся строем, колонной. Все указания получите уже на месте. Если отдельные лица проявят агрессию, – например, если в вас полетят предметы, – докладывать, не стрелять. Если есть угроза жизни – тогда на поражение. Короче, братцы, терпим до последнего.

Сумерки подходили к концу, и на остров спускалась тьма. Толпа военных с автоматами двигалась по улицам при свете фонарей. Но уже через два поворота Зилу, который шел первым, стало ясно, что никакого боя не будет. Центральная улица была заполнена мужчинами, которые спешили к контейнеру Франклина. Сотни мусорщиков, аграриев, ремесленников, некоторые вооружены пластиковыми палками и железками. Завидев военных, никто не стремился освободить им дорогу – все продолжали следовать в прежнем ритме. Солдаты сбили шаг, и уверенная поступь защитников острова стала напоминать походку призывника на медкомиссии. Зилу выхватил пистолет и пальнул в воздух.

– С дороги!

Несколько фигур шарахнулись в стороны, но некоторые – наоборот, развернулись. Какой-то здоровый мусорщик даже перегородил военачальнику дорогу.

– Убери пугалку, генерал! Мы идем за правдой. Никто не думает на тебя нападать.

– Зачем же вам тогда палки?

– А ты думал, мы забудем о тебе и твоих побрякушках? – мусорщик повернулся и продолжил движение.

Зилу поставил пистолет на предохранитель и убрал в кобуру. До него дошло, что все действительно решится на площади.

Орландо уже стоял на крыше контейнера Франклина и отвечал на вопросы жителей, преимущественно мужчин, которые уже на треть заполнили улицу и переулок у дома.

– Через сколько ты увидел открытую воду?

– А когда начал слышать рацию?

– Тебе все это, случаем, не привиделось?

Вопросов было много, и они повторялись. Вновь пришедшие спрашивали одни и те же вещи снова и снова, и Орландо, как заведенный, отвечал. Вскоре он начал хрипнуть, и Франклин протянул ему мегафон. Люди отвечали то ропотом, то вздохом, то всплеском криков. Многие – не верили. В толпе слышались мнения, что весь «побег» – какой-то разыгранный спектакль, но никто не мог ясно объяснить, хотя бы конспирологически, кому и зачем это было надо. «Судью хотят двинуть» – только такое мнение и нашлось.

Когда Орландо увидел приближение военных, сразу решил сыграть в открытую.

– Зилу! Поднимись сюда, скажи, почему вы скрываете правду? Почему ты прикончил Ченса, спрятал бортовой журнал и держал меня взаперти, а?

Разгоряченная толпа шумно поддержала предложение Орландо. Зилу же такой прыти от серфингиста не ожидал. Генерал оказался в тупике, который неожиданно разрешился благодаря какому-то аграрию. Худой остроглазый мужик протиснулся в контейнер Франклина, дверь которого так и оставалась нараспашку, и через полминуты оттуда повалил дым. Мужика схватили уже на выходе. «Это Суини» – закричал кто-то; его подняли и унесли в сторону военной базы. Орландо был вынужден слезть с полыхающего контейнера, а для Зилу ситуация стала более комфортной. Он распорядился тушить контейнер, воякам бросились помогать островитяне из других кланов. Впрочем, с два десятка добровольцев, самостоятельно договорившись, окружили Орландо и отвели его в сторону. Эти не сомневались в том, что он говорит правду, и посчитали нужным защитить его.

Контейнер был потушен в течение получаса, и раздались предложения – продолжить митинг, дать слово Зилу и Орландо. Но тут на площадь явился Грателли.

– Судья просит Орландо пройти к нему. Мы гарантируем его безопасность. Утром Орландо выступит перед всеми желающими на центральной площади.

Так завершился скоротечный, сумбурный бунт.

По дороге к Судье Орландо делал различные предположения – зачем же тот его вызвал, что же он предложит. Но всякий раз Орландо был далек от правды.

– Организуем экспедицию. Вы ее возглавите. И я пойду вместе с вами, – без прелюдий изрек Судья.

Орландо потерял дар речи.

* * *

Остров спал. Чепмен остался на берегу и бродил по узкой набережной, где однажды столкнулся с Айви и Энрике. Это место стало для него чем-то священным. Именно тут он понял, что не отступится, не сдастся, что пойдет до конца. Студент закрыл глаза и подставил ноздри потоку воздуха. Вспомнил то, что изо дня в день вспоминал тысячу раз – поцелуй Ди, тогда, в доме Грэма. Одно прикосновение, за которым последовала буря страсти и ласки, прикосновение, будто обрушившее стену между ними, он помнил каждой клеточкой. Ему показалось, что влажные губы Ди сейчас коснулись его губ. Это было настолько въявь, так ощутимо, что Чепмен прижал к губам руку – проверить, оно ли это… Он отнял руку, но продолжил ощущать поцелуй – тот и не мог отныне прерваться, он теперь был вечен, как сама любовь к Ди.

Наступало утро. От покосившегося контейнера Франклина шел пар. Нагретый металл остывал, расправляясь и хлопая с громким булькающим звуком. Сталь, раскалившаяся докрасна ночью, уже потемнела и почернела – на стенках не осталось ни единого намека на краску. Пол рядом с контейнером искривился, а в трех местах проплавился даже до воды. Необычно было то, что дыры образовались не под самим контейнером, что было бы логично, а рядом с ним, будто пластик грелся неравномерно. Теперь из этих ям разлилась огромная лужа, из которой иногда, под напором, била вода.

Утренняя смена мусорщиков уже выходила к берегу. Слышались ленивые окрики бригадиров, ставивших необычное задание. Предстояло как можно быстрее набрать строительного материала, чтобы восстановить провал у сгоревшего контейнера. Натруженные мужские и женские руки начинали разбирать первые кучи. Прозрачный пластик – налево, чуть правее – зеленый, еще чуть правее – коричневый, потом – полистирол и целлофан, затем – редкий, твердый АБС-пластик, потом еще что-то: категорий для разбора было больше пятнадцати, и многие работники даже не старались их запомнить, а, приходя на берег, каждое утро полагались на знающих товарищей. Те накидывали первые порции мусора в горки, и дальше можно было работать по накатанной схеме – выбирать куски по образу и подобию уже лежащих.

Солнце пробивалось через серые, клочьями разорванные облака. Умеренный ветер однообразно свистел в переулках острова. Дойдя до улиц, свист превращался в гудение, каждая улица, как аэротруба, принимала и усиливала поток, гоня его к площади. Выходило так, что на площадь выдувало с двух сторон. Такое случалось нечасто: для подобного эффекта требовалось, чтобы угол берега бродяг встал четко по направлению к ветру, как бы улавливая его.

Из-за гудения невозможно было расслышать то, что происходило с подветренной стороны, и наоборот – с «наветра» воздух приносил даже спокойные голоса, звучащие на расстоянии в несколько сотен метров. Так Чепмен и услышал голос:

– Чепмен! Эй!

Бродяга ускорился, и по одной походке было видно, что новости у него – тревожные, неотложные.

– Искал тебя.

Здоровяк подошел вплотную, будто опасаясь, что кто-то может их услышать, хотя вокруг не было ни души.

– Я нашел ее.

– Кого?

– Розу.

* * *

Неподалеку от берега бродяг стояла длинная, ржавая цистерна, похожая на автомобильную, но чуть меньшего размера, видимо, взятая с какого-то корабля. Когда-то ее планировали использовать для накопления дождевой воды по проекту Бенциана, но затем проект не пошел, и ее бросили. Козлы, на которых она была установлена, надломились и цистерна упала на бок. В таком положении, с технологическим отверстием, повернутым под 45 градусов, она и лежала.

– Я услышал шум… будто кто-то разговаривает… и заглянул внутрь…

Чепмен решительно взялся руками за отверстие и придвинулся, чтобы разглядеть, что там. Он увидел женские ноги.

– Уэ-э-э-эх… – выдохнул кто-то из темноты, и Чепмен отшатнулся.

– Там кто-то есть, – тихо сказал он бродяге.

– Э-э-э-э, – голос продолжил хрипеть.

– Кто там? Выходи! Я вооружен! – Чепмен достал пистолет и направил его в темноту цистерны.

– Пи-и-ить… дай пи-ить… я не могу идти…

Чепмен неуверенно пролез в цистерну. За телом Розы лежал изможденный бродяга. Чепмен убрал пистолет и развернулся:

– Ты можешь принести попить?

– Да. А кто там?

– Загляни… похоже, из ваших.

Тот просунул одуловатое лицо в цистерну.

– Это… Курт… но… чего? Как это? Капитан, он не мог ее убить.

– Марш отсюда, – мрачно приказал Чепмен, – и принеси воды.

Чепмен осмотрел тело Розы: несомненно, она была убита в последние пару часов – пальцы только начали коченеть. Курт находился в состоянии ломки. Чепмен не предположил, а уверился, что видит перед собой постановочное преступление.

Content

Георгий и Геннадий Живовы
Остров Немо

Глава 1 КРИМИНАЛИСТ

Глава 2 ДЕНЬ ПОХОРОН

Глава 3 НАРКОДИЛЕРЫ

Глава 4 ОРЛАНДО

Глава 5 ПОТИХОНЬКУ

Глава 6 ОХОТА НА КРЮГЕРА

Глава 7 ДЕНЬ НОВОСТЕЙ