Наталья Калинина

Паэлья от Синей Бороды

I

«Когда-нибудь и на нашей улице опрокинется грузовик с шоколадными пряниками!» – назойливо крутилась в голове фраза сомнительной оптимистичности, горячо любимая моей подругой Веркой, когда я сходила с трапа самолета на чужестранную бетонку. Испания встретила солнцем, сиявшим с безупречно синего неба с такой жизнерадостной простотой, что заподозрить его в каком-либо подвохе было бы сущим кощунством. Тогда как в России оно не подарило мне даже скудной прощальной улыбки.

Справиться с волнением оказалось сложно. Оно, ненадолго обезоруженное приветливым солнцем, вновь вернулось к боевой готовности, когда я в длинной очереди туристов ожидала паспортного контроля. И вместо того чтобы спокойно стоять на месте, я вертела головой по сторонам, то и дело одергивая куртку и подтягивая джинсы. Чем вызвала любопытство у таможенника, отчасти переходящее в подозрение. Он долго изучал мой паспорт, бросая на меня строгие взгляды, и наконец что-то спросил. Что – непонятно: мой испанский, который я самостоятельно изучала дома, хоть и сдвинулся с нулевого уровня, но до свободного разговорного еще не дорос.

Таможенник повторил вопрос по слогам, но я смущенно развела руками: простите, не понимаю.

– Куда ви? – с жутким акцентом спросил он. Подозреваю, ему пришлось выучить эту фразу не только на русском языке.

– А! К мужу. А… ми маридо. Да. То есть «си», – ответила я и для пущей убедительности потрясла перед окошком рукой с обручальным колечком. Таможенник ничего не ответил и наконец-то поставил в мой паспорт штамп.

«А с испанским у тебя, Дарья, бо-ольшие проблемы, – ехидно отозвался внутренний голос. – Как же ты будешь с мужем общаться?» – «Как-нибудь… Как раньше», – отмахнулась я от собственных сомнений, выходя в просторный зал барселонского аэропорта Прат. Какие тут могут быть сомнения, когда, со слов все той же Верки, на моей улице рассыпалось шоколадно-пряничное содержимое кузова не одного грузовика, а каравана фур. Выйти замуж за обеспеченного европейца, который пылинки с тебя сдувает, – это, по мнению моих подруг и коллег, лотерейный билет с Гран-при.

Толкая перед собой тележку с чемоданом и сумкой, я вышла в зал ожидания и завертела головой, отыскивая в толпе встречающих Антонио.

– Ола, гуапа![1] – раздалось справа. И мой муж без старомодной робости заключил меня в объятия. Мой муж… Все еще непривычно, что этот мужчина, с которым я познакомилась не так давно и с которым мы до свадьбы виделись слишком мало – мой муж. Муж мой. Я мысленно, как леденец во рту, катала эти два слова, меняя их местами и снова выстраивая в нужной последовательности, все еще удивляясь их необычному «вкусу», привыкая к нему и не отваживаясь решить, нравится ли он мне или нет.

– Ола! – отозвалась я и стеснительно сомкнула руки за его спиной. От Антонио пахло одеколоном, запах которого очень подходил ему: не прозрачно-свежий, как легкомысленная юность, а выдержанный, словно коллекционное вино, с классической можжевеловой нотой и терпкостью мускатного ореха. Такой же зрелой и классической была его красота.

Мы с ним представляли собой довольно колоритную пару, выигрывающую на контрастах: Антонио – старше меня почти вдвое, а моему облику излишнюю инфантильность придавали белесые, сильно вьющиеся волосы, которые Верка называла «одуванчиковым пухом», веснушки на носу и худые, как у подростка, коленки.

– Как ты? – спросил Антонио меня на испанском. Надо отдать ему должное, он старался подбирать для меня наиболее простые фразы и произносил их чуть ли не по слогам.

– Хорошо.

– Идем?

– Да.

Семеня следом за Антонио (мужем называть его еще было слишком непривычно) к машине, я чувствовала себя маленькой девочкой, которую отец повел на воскресную прогулку в парк. И хоть это был мой второй приезд в Испанию, я вертела головой по сторонам, будто все видела впервые: умиляли и удивляли пальмы, казавшиеся мне особо экзотичными в это время года – в конце октября. Когда-нибудь они станут для меня обыденными, а в восхищение, переходящее в ностальгию, будут приводить российские березки. Но сейчас, задирая голову, чтобы лучше рассмотреть высокие разлапистые верхушки, которые лениво трепал южный ветер, я улыбалась во весь рот. И Антонио, оглянувшись, чтобы проверить, не отстала ли я, весело бросил мне:

– Гуапа!

Красивая. Открытые дружелюбные испанцы не скупятся на комплименты, это я поняла еще в свой первый приезд.

Переглядываясь и дурашливо улыбаясь друг другу, мы погрузили в багажник синего «БМВ» мои вещи и отправились в путь.

Мы неслись по скоростной автомагистрали куда-то на север от Барселоны под аккомпанемент льющихся из магнитолы испанских песен, время от времени прерываемых журчащим каталонским наречием радиоведущего. Мы не разговаривали, лишь иногда молча переглядывались, и я, от напряжения сжимая ладонями собственные колени, затянутые в грубую джинсовую ткань, стеснительно улыбалась Антонио. Все слова, фразы, которые я учила на испанском языке и репетировала перед отъездом, забылись. И из восьми уроков, повторенных в самолете, мне запомнилась только дурацкая фраза: «Это кот. Кот находится под столом», не имеющая к встрече с Антонио – моим мужем– никакого отношения. Вот если бы в машине чудесным образом оказался стол, а под ним – кот, тогда, наверное, я смогла бы порадовать ма (а еще больше – себя) познаниями в языке.

– Как ти? – спросил по-русски Антонио, встревоженный моей видимой нервозностью.

– Хорошо, – кивнула я ему и призналась: – Ничего не помню из испанского языка!

Муж, не отрывая взгляда от дороги, чуть склонил голову влево, прислушиваясь ко мне. Он, похоже, не понял мою фразу. Его русский хоть и был лучше моего испанского, но тоже лишь тщетно тянулся на цыпочках до свободного разговорного уровня. Беда. «Беда», – повторила я про себя и, вздохнув, отвернулась к окну. Как всегда. В первые мгновения встречи мы с Антонио переставали понимать друг друга. И излишнее стеснение лишь усугубляло наше языковое фиаско. Но через некоторое время мы находили общий язык – в буквальном смысле слова.

Пейзажи за окном не были такими однообразно-березовыми, как если бы мы ехали русской дорогой. Густые, невероятно изумрудные в конце октября леса (кое-где осенняя желтизна все же коснулась листвы, дав легкий намек на календарную осень, но эта желтизна не отливала золотом, как в России, а была скучно-коричневого оттенка) сменялись такими же зелеными полями, которые обрывались аккуратными торгово-промышленными зонами – маленькими, словно карманными фабриками и соседствующими с ними огромными павильонами коммерческих центров. И не успевала я как следует рассмотреть вывески на них, как мой взгляд уже упирался в неожиданно выросшую гору. Равнины здесь проигрывали в счете горам и даже не пытались взять реванш. Горы, горы, горы – куда ни посмотри. Горы, закутанные в зеленые меха лесов. Горы, чьи острые верхушки горделиво, как коронами, украшены старыми, что дух захватывало от их древности, камеными развалинами, бывшими когда-то за€мками или церквями. «Жилые» горы, как я их про себя окрестила, с пуэблами – испанскими поселками. Такие горы, словно новогодние елки, были усыпаны до самых макушек беспорядочной россыпью красно-белых домиков. Горы оставались позади, и я видела уже другие деревни, занимающие не акробатические висящие позиции вдоль склонов, а выстроенные на привилегированных равнинах. Такие пуэбла четкостью линий напомнили мне макетные городки. Нередко попадались одинокие дома, особняком стоявшие на краю поля. Двух-трехэтажные, но казавшиеся приземистыми из-за массивных каменных стен, вдавливающихся своей тяжестью в землю. И как правило, старые настолько, что их возраст смело можно считать не десятками лет, а столетиями. Какие-то дома были жилые: я видела припаркованные машины, белье на веревках. Но часто попадались дома полуразрушенные, заброшенные. Видимо, прежние хозяева, устав от отшельничества, подавались жить в город, оставляя свои жилища медленно умирать. И чем дальше мы удалялись от Барселоны, тем чаще встречались такие запущенные хозяйства. Внезапно мне пришло в голову, что дом Антонио может оказаться особняком, затерявшимся где-то между полями, лесами и горами. И я повернулась к мужу так резко, что он, отвлекшись от дороги, вопрошающе вскинул брови.

– Нет, нет, ничего, – замотала я головой.

К моему облегчению, мы вскоре свернули на дорогу, подъемами и впадинами напоминающую «американские горки», что вела к видневшемуся вдали пуэбло. Значит, не домик в поле, а «домик в деревне». Уже хорошо, хоть и далековато от населенной, более близкой мне, экс-жительнице мегаполиса, Барселоны.

Мы проехали почти весь поселок, в котором мне ничего не запомнилось: он закончился прежде, чем я успела что-либо рассмотреть. И, вынырнув из желоба узких улиц на резко раскрывшееся ладонью пространство, промчались через небольшую коммерческую зону с бензозаправкой и павильоном, торгующим керамикой, поле (все же поле! Не «домик в деревне») к огороженному каменным забором с вьющимся по нему плющом домине.

– Это – дом, да, – чуть ли не впервые за всю дорогу открыл рот Антонио. В его голосе послышались и плохо скрываемая гордость (а гордиться было чем: дом внушал уважение и своими размерами, и древностью стен), и беспокойство, а понравится ли мне это место.

Понравится. Я в этом не сомневалась. Оно мне уже нравилось потому, что казалось таким экзотичным.

Мы прошли небольшой двор, миновали арочную дверь и очутились в квадратной прихожей, освещенной вмонтированными в каменные стены светильниками, напоминающими старинные газовые рожки. Как я потом заметила, такие рожки освещали и коридоры, и лестницы, и гостиную. Прихожая была почти пуста, если не считать скамейки, старинного высокого комода из темного, почти черного дерева и висящего над ним зеркала в оправе в тон комоду. Две лестницы по обе стороны прихожей вели наверх, и я, с любопытством оглянувшись на одну из них, подумала, покажет ли Антонио мне дом. Он, поняв мой взгляд, засмеялся:

– Вамос![2]

За дверью передней оказалась кухня-столовая, длиной и антуражем похожая на залы таверен из исторических фильмов. Длинный деревянный стол, накрытый парадно-белой тканой скатертью, и расставленные по его периметру стулья количеством не менее двадцати. Старомодный буфет с вполне современным сервизом. Голые, как и в прихожей, стены, на коих в качестве декора развешаны старинные предметы кухонной утвари. Мне казалось, что в помещении из голого камня должно быть холодно и сыро, однако стены толщиной почти в метр надежно хранили тепло, источником которого был камин, сейчас не растопленный, но с сохранившимся в нем пеплом от недавней топки. Я в восторге вертела головой по сторонам, восхищаясь столь точно сохранившейся обстановкой старины, не идущей, к моему удивлению, вразрез с современной техникой, какой была напичкана маленькая кухня в дальнем углу столовой. То ли Антонио обладал столь отменным вкусом, то ли здесь поработал хороший дизайнер, но, без сомнения, удалось добиться отличной гармонии антикварных вещей с современными.

Не успела я оглядеться тут как следует, как муж ввел меня в следующее помещение – огромную гостиную, соседствующую со столовой. Как и прихожая, гостиная была почти лишена мебели. Только глубокие диваны, расставленные вдоль трех стен, и каменный стол. На нем – телевизор и DVD. Не удержавшись, я со священным трепетом тронула стену – словно прикоснулась к святыне. Впрочем, этот дом и был самой что ни на есть старинной реликвией. По письмам Антонио я пыталась раньше представить его себе, но все равно мое воображение проиграло.

Антонио, не произнося ни слова (они тут и не были нужны, могли бы ненароком разрушить наваждение погружения в другую эпоху, полную тайн), с улыбкой повел меня дальше. Мы вернулись в прихожую и вошли в дверь, расположенную под одной из лестниц. Я пригнула голову, чтобы не удариться о низкую притолоку и мысленно отметила, что впредь надо быть осторожной: притолоки не везде были рассчитаны на мой стосемидесятичетырехсантиметровый рост. Комната оказалась бильярдной. Я не умела играть в бильярд и поэтому не могла в полной степени оценить прелесть и необходимость бильярдной, но, судя по выражению, застывшему на лице мужа, он ожидал от меня радости. И я, соответствуя его ожиданиям, засмеялась, выражая свой восторг.

– Идем туда, да? – Антонио указал пальцем наверх, и я кивнула. Да, конечно, мне хочется осмотреть весь дом.

Ступени лестницы, по которой мы поднимались на второй этаж, оказались выщербленными, со стертыми покатыми краями. Они были неудобны, но внушали уважение к своему возрасту. Антонио мне писал, что при реставрации дома решил одну лестницу заменить на новую, потому что некоторые ступени были разрушены, но вторую оставил как есть, отреставрировал лишь перила и верхнюю площадку. Мы поднимались по «старой» лестнице.

Второй этаж оказался современным, здесь произвели глобальную реконструкцию. Я обратила внимание, что стена, отделяющая лестничную площадку от салона, тонкая и не каменная, значит, новая.

– Ремонт, – кивнул Антонио, подтверждая мои мысли о том, что раньше этой стены не было.

– Это мой кабинет, – сказал он по-русски, когда мы вышли из салона в узкий коридорчик. И открыл передо мной первую дверь. Внутрь мы не стали заходить, я лишь окинула взглядом помещение, заметив рабочий стол с компьютером и книжный шкаф. Кабинет как кабинет. Я не посягаю на него.

По коридору дальше находилась спальня. Наша спальня. Разглядывая огромную кровать, то ли старинную, то ли специально сделанную «под старину» – высокую, с металлическим каркасом, декорированным завитушками и лепестками, я испытала некоторое беспокойство и волнение, думая о предстоящей ночи. Хоть мы с Антонио были мужем и женой уже не только по документам, от последней (и второй по счету) нашей «супружеской» ночи до предстоящей пролегла пропасть в два месяца и почти в четыре тысячи километров. Километры между нашими странами. Два месяца, которые мы жили врозь, каждый в своей стране, ожидая, когда будут готовы мои бумаги на выезд.

– Это наш… – Антонио пощелкал пальцами, вспоминая слово и, не вспомнив его, произнес на испанском: – Наш дормиторио.

– Наша спальня, – поправила я его.

– Да, да! Спал-лня, – букву «л» он произносил без смягчения, но как-то по-особому раскатывая ее на языке, будто ириску. – А теперь идем в твой комната.

Моя комната находилась примерно «на границе» двух половин этажа, и к ней вели два коридорчика: от старой лестницы, по которому мы уже прошли из салона, и от второй, еще пока не показанной мне. Комната оказалась небольшой, метров девять, из мебели в ней были небольшой диванчик, шкаф для одежды с ящиками и трюмо. Но что больше всего понравилось мне, так это персональная ванная комната, смежная с комнатой, отделанная светло-салатовым кафелем, с зеркалом и стеклянными полочками для моих косметических приндалежностей. Отдельная ванная – пик вожделения.

– Миленько, – одобрила я и оглянулась на нетерпеливо ожидавшего моей реакции мужа. – Мне нравится.

Антонио молча кивнул, но было заметно, что очень обрадован тем, что угодил мне.

На второй половине этажа вдоль второго коридорчика, ведущего через салон уже к отремонтированной лестнице, располагались три гостевые комнаты. Стандартные, похожие на гостиничные номера, с минимумом мебели, с примыкающими к ним ванными комнатами. Абсолютно современные комнаты с новыми тонкими обычными крашеными стенами. Видимо, раньше здесь было одно цельное помещение, которое при реставрации разбили на небольшие гостевые комнаты.

– Тебе нравится дом? – спросил меня муж по-русски.

Но не успела я ответить, как в дверь постучали. В комнату вошла некрасивая женщина: возраст ее было сложно определить. Она была одета в широкую футболку и мешковатые джинсы, которые обтягивали полные короткие ноги и проигрышно подчеркивали низкий огромный зад. Черные волосы женщины были туго стянуты на затылке в скучный узел, открывая скуластое смуглое лицо третьеплановой героини латиноамериканских сериалов. Цепко скользнув по мне колючим взглядом угольно-черных глаз, она словно нехотя разомкнула тонкие и высушенные солнцем губы:

– Ола.

– Ола, – поприветствовала я ее.

– Это – Роза, – представил мне женщину Антонио. – Она помогает… Она делает это.

Не найдя слов, он изобразил, будто метет пол. Я поняла и засмеялась:

– Убирает дом!

– Да! Да! У-би-рай-ит.

– Очень приятно, Роза, – с улыбкой обратилась я к женщине, хоть та, конечно, не понимала русского и напряженно следила за нашим коротким диалогом с Антонио на незнакомом для нее языке. Но я надеялась, что моя улыбка покажет этой женщине с насупленным лицом мое расположение к ней.

Роза, проигнорировав улыбку, повернулась к Анитонио и что-то эмоционально застрекотала ему. Голос у нее оказался низкий, хриплый и шел в диссонанс с певучим, обворожительно-мягким голосом мужа, речь которого лилась мелодичной песней, тогда как речь женщины вызывала у меня ассоциации с треском сухих сучьев.

Антонио, видимо, дал Розе некоторые инструкции, и та, еще раз недовольно взглянув на меня, удалилась. Я ожидала, что после ухода домработницы муж поведет меня и дальше показывать дом, но Антонио повернулся ко мне и сказал:

– А комер![3]

Есть мне хотелось, я немного расстроилась из-за того, что приходится прерывать осмотр дома. Оставался еще этаж, я указала пальцем на потолок и спросила, тайно надеясь, что Антонио покажет мне сейчас и третий этаж:

– А там что?

– Ни-че-го, – по-русски и по слогам ответил он, как показалось мне, недовольно. Показалось, потому что на его лице тут же появилась невинная улыбка:

– Ремонт. Но. Не работать…

И он, чтобы его слова стали мне более понятны, изобразил жестом, будто запирает дверь. Об этом он тоже писал мне – что дом почти готов, но последний этаж все еще нуждается в реконструкции. Я бросила полный сожаления взгляд на лестницу, ведущую на третий этаж, и, чуть замешкавшись на площадке, стала спускаться в столовую вслед за мужем.

…Если бы в этот день, первый в этой стране, мне удалось хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, я бы, наверное, не мешкая, собрала вещи и под любым предлогом вернулась на родину. Но даром предвидения, к сожалению, не наделена.

II

Я благополучно проспала время завтрака и пробудилась уже тогда, когда стоило заботиться о полновесном обеде, а не о чашке чая и бутербродах, составляющих мой привычный утренний рацион.

Антонио в комнате не было, что не удивило: он писал мне, что по старомодной привычке встает ни свет ни заря.

Джинсы и футболка с длинными рукавами так и валялись с вечера в кресле. Одевшись, я прошлась по спальне, разминаясь от сна и стараясь не глядеть на разобранную постель, которая звала обратно и сулила самые медовые сны, которые бы компенсировали плохую ночь. Спала я беспокойно. Даже не спала, а находилась в какой-то странной, тягучей, как разогретая карамель, и быстро тающей дреме. Моему сну мешали звуки, которые издавал этот дом, словно страдающий бессонницей старик. Хотя мне казалось, что никого, кроме нас с Антонио, здесь быть не должно: укладываясь спать, я увидела в окно торопливо направляющуюся в сторону поселка домработницу Розу. Но дом, казавшийся днем тихим, ночью будто ожил и наполнился звуками. Какие-то стоны или вздохи, от которых я проснулась в первый раз и вначале подумала, что во сне стонет мой муж. Но нет, Антонио спал спокойно и бесшумно. Второй раз меня разбудил громкий стук упавшего тяжелого предмета, и, испугавшись, я еще долго лежала без сна. А под утро мне показалось, будто с тихим шумом приоткрылась дверь в нашу спальню и раздались тихие, крадущиеся шаги по направлению к кровати. Я не решилась открыть глаза, так и лежала, крепко зажмурившись, пока шаги не прошелестели обратно к двери. Недостатка в воображении у меня нет, а ночью, щедро подпитываемое темнотой и звуками, оно сорвало бы овации, если бы мне вздумалось обратить его в творчество. Представляя себе бог знает что, я пугливо жалась к спящему мужу, который впервые за непродолжительный период нашего знакомства стал мне по-настоящему родным и близким лишь потому, что вот так, обнимая его, я могла разделить с ним свои страхи. Между нами в эту ночь ничего не было: Антонио благородно решил дать мне отдохнуть с дороги и выспаться. Знал бы он, что за эту ночь я устала так, как не уставала за полный рабочий день.

Я приняла душ, переоделась в чистые джинсы и футболку и после этого спустилась в столовую, откуда доносилось позвякивание посуды.

– Ола! – жизнерадостно поздоровалась я с Розой, которая расставляла в навесном кухонном шкафчике тарелки. Женщина, не оборачиваясь ко мне, равнодушно бросила:

– Буэнос диас, сеньора.

Доброго дня. Слово «сеньора» она выдавила нехотя, будто я, по ее мнению, совершенно не заслуживала этого обращения.

Мне хотелось спросить у нее про Антонио, а также попросить завтрак, поскольку мой желудок проснулся и требовательно заурчал, но я не знала, как обратиться к ней. Мой словарный запас был слишком мал, однако заявить о голоде по-испански я могла. И также могла спросить о своем муже, но Роза, одним своим хмурым видом, говорившим о явном нежелании общаться, подводила черту под короткими фразами, изученными мной. Но все же я отважилась и сказала на испанском:

– Роза, ты красивая!

И улыбнулась ей как можно любезней, дабы заретушировать ложь льстивого комплимента. Роза отреагировала на комплимент снисходительной улыбкой и, наконец-то повернувшись ко мне, выжидающе уставилась на меня черными выпуклыми глазами. От ее взгляда мне снова стало не по себе, я еле удержалась от того, чтобы не опустить взгляд. Набравшись смелости, задала короткий вопрос на еще непривычном мне языке – где мой муж? И получила развернутый, довольно эмоциональный ответ, из которого, ясное дело, не поняла ни слова. Ну и как общаться? Я чуть не застонала от отчаяния, и на моем лице, видимо, отразилось такое страдание, что Роза, сжалившись, развела руками и выдала лаконичное:

– Но!

То ли не знает, где Антонио, то ли мой муж куда-то ушел, и это «но» означает, что его нет дома. Ладно, разберемся… Я вздохнула и сказала, что голодна.

– Кафе? – с ударением на последнем слоге спросила Роза. «Кафе»… Хочется ли мне кофе? Нет, я бы предпочла чай и большой бутерброд. Но домработница уже проворно плеснула в небольшую чашку темного, как деготь, кофе и щедро долила молока. Поставив чашку на небольшой подносик, она положила рядом два пакетика с сахаром и ложечку. Все. Забирай, сеньора, свой завтрак и проваливай. Она ничего мне не сказала, но я это поняла по выражению ее лица. И почему она меня так невзлюбила?

– Спасибо, Роза, – в отместку поблагодарила я ее по-русски и с подносиком в руках поплелась к себе наверх.

Кофе закончился слишком быстро, и в желудке вместо сытости образовалась еще большая пустота. Я посмотрела на свои наручные часы и вздохнула: до обеда часа два. Ну и что мне делать? И где, черт возьми, мой муж? Неужели он так просто ушел, не оставив Розе никаких инструкций насчет меня и какого-нибудь сообщения мне? Сомнительно! Но возобновлять попытку разговорить угрюмую домработницу совершенно не хотелось. Поэтому я порылась в сумке, вытащила учебник испанского и, почти бегом спустившись по лестнице, выскочила во двор. В поисках мужа, да и просто из любопытства, обошла дом кругом и увидела, что реставрационные работы все еще не закончены, но, похоже, пока приостановлены. Внутренний двор был завален строительными материалами, а сам дом с задней части, начиная от полуразрушенного козырька на уровне второго этажа и до самой крыши, закрыт строительной сеткой ярко-зеленого цвета. Под козырьком, видимо, раньше располагался другой выход, но сейчас дверной проем был заложен новыми, подобранными по цвету и форме «в тон» старыми камнями. Козырек пока остался, поскольку с него было удобно вести строительные работы. Антонио я не встретила и, усевшись на оставшийся с лета разложенный шезлонг возле бассейна, открыла учебник. Чтобы этот языковой вакуум, в который я попала, едва успев приехать, не свел меня с ума, я должна как можно быстрее овладеть испанским хотя бы до более-менее нормального разговорного уровня. Однако меня хватило на прочтение лишь двух новых уроков, после чего я, окончательно запутавшись в спряжениях глаголов, закрыла книгу и вытянулась в шезлонге, подставив незагорелое лицо теплому, но уже не обжигающему октябрьскому солнцу.

Лежала я в блаженном спокойствии недолго: рядом раздался тихий шелест травы, а через мгновение кто-то вспрыгнул на шезлонг. Я вскрикнула от легкого испуга и открыла глаза. Но, увидев примостившуюся у меня в ногах кошку с неопрятной свалявшейся грязно-белой шерстью, рассмеялась:

– Кис-кис, иди сюда.

Кошка, видимо, не понимала русского и, презрительно фыркнув, спрыгнула с шезлонга на траву. Но не ушла, а села чуть поодаль и вперилась в меня изучающим взглядом разноцветных глаз – голубого и желто-карего. От того, что ее глаза были такими контрастными по цвету, от того, что смотрела она на меня так пристально, мне стало не по себе.

– Иди сюда! – попыталась расшевелить я ее, лишь бы избавиться от этого взгляда. – Кис-кис!

Кошка потянулась, томно выгибая спину и не спуская с меня глаз. «Я здесь хозяйка, а ты – кто?» – прочиталось мне в ее взгляде.

– Тоже теперь хозяйка! – попыталась пошутить я с ней. На что кошка, громко фыркнув, повернулась и, задрав кверху распушенный грязно-белый хвост, с достоинством удалилась по направлению к дому. Мой статус хозяйки она не приняла, это точно.

Оставшись в одиночестве, я задумалась о своей жизни, которая представлялась мне раскрытой книгой: прочитанные страницы, отделенные от непрочитанных линией переплета. Моя «книга» разломилась на две части: первая – «до». До нашей первой встречи с Антонио, до писем от него, до этого аэрофлотовского билета в одну сторону. И вторая – «потом», к чтению которой я приступила с волнительным ожиданием чего-то нового, необычного, чего еще никогда не было в моей жизни и, казалось, никогда и не будет. Прочитав лишь первую «страницу», сложно сказать, насколько тебе понравится сюжет и не разочарует ли финал своей недописанностью или нелогичностью. Я боялась ошибиться в своих надеждах. Но что с уверенностью могла сказать себе, лежащей в шезлонге на краю бассейна, так это то, что на данный момент моя «прочитанная» жизнь на фоне новой бассейно-шезлонговой казалась более тусклой.

Я закончила экологический факультет, после вуза отправилась работать не по профилю (честно говоря, мне как-то сложно представлялось, куда бы я могла пристроиться со своей специальностью), а в первую откликнувшуюся на мое краткое резюме, не изобилующее трудовыми подвигами, фирмочку, торгующую посудой. Работа мне не нравилась, но я прилежно выполняла обязанности и за довольно короткий срок сделала карьеру сомнительной прелести, от помощника менеджера по продажам до старшего менеджера. Можно сказать, что в отношении учебы и работы я просто плыла по течению, отдавая предпочтение некой стабильности, чем рискованным, но делающим жизнь менее монотонной поискам «себя».

Одно время по молодости мне пророчили неплохую модельную карьеру. Вроде обладала внешними данными, нужными для подобной деятельности: высокий рост, худоба до костлявости. Однако я, как девочка-подросток, которая видит в зеркале лишь гадкого утенка, не любила свою внешность. Не комплексовала, просто не любила. Хотя, парадокс, именно в подростковом гормонально-слезном периоде я себе нравилась. Что случилось потом? Не знаю. Мне просто хотелось быть другой. Иметь темные, отливающие глянцем, идеально прямые волосы, а не белобрысый «одуванчиковый пух», который не укладывался ни в одну прическу (единственным выходом было носить длинные волосы и заплетать их в косу). Мое лицо люди называли «кукольным» и хорошеньким, а мне отчаянно хотелось отделаться от этого сомнительного барбиобразного комплимента. Я и в самом деле была чем-то похожа на куклу: фарфорово-белая кожа, чуть вздернутый маленький нос (предмет маминой гордости, которая считала, что по-настоящему хорошенькая девушка должна обладать маленьким аккуратным носиком) и светло-голубые глаза. Я могла бы любить свое лицо и гордиться им, но не любила за эту всеми признаваемую кукольность. И чтобы хоть как-то бороться с ненавистным мне «имиджем», вместо ожидаемых от меня оборчатых и кружевных юбок и платьев носила джинсы, спортивного стиля свитера, толстовки, футболки и обувь на плоской подошве. Можно было порадоваться тому, что моя фигура отличалась от «барбиобразной» тем, что у меня хоть и были аккуратные узкие бедра и ноги длиной не подкачали, но отсутствовал бюст. Но это отличие от Барби доставляло не радость, а, понятное дело, огорчение.

У меня даже имя было кукольное – Даша.

Антонио говорил, что моя внешность в Испании экзотична и потому еще более привлекательна. А мне, напротив, нравилась южная красота, и я боялась, что на фоне ярких испанок острее почувствую свою не «экзотичность», а блеклость.

Возможно, причиной такого ревностного, граничащего с паранойей отношения к южной красоте послужило то, что мой бойфренд Иван, с которым мы встречались без малого пять лет, за месяц до нашей свадьбы изменил мне с одной знойной красоткой. Не знаю, как там у них сложилось дальше. По слухам, Иван недолго переживал мой уход и закрутил уже открытый роман с разлучницей.

Я грустила по поводу измены и расторгнутой свадьбы ровно десять месяцев – до января этого года. А потом поддалась Веркиным уговорам, и мы с ней отправились в брачное агентство, которое специализировалось на знакомствах с иностранцами. У моей подруги, имевшей не один неудачный опыт несложившихся отношений с нашими соотечественниками, возникло стойкое убеждение, что мужчину мечты нужно искать не на родине и в республиках-соседках, а за рубежом. Честно говоря, я не разделяла подобной одержимости подруги и отправилась с ней за компанию. Но анкету все же заполнила, положенный взнос уплатила и фотографии сделала.

Отклики пошли сразу. Не могу сказать, что все написавшие нам «женихи» были сплошь принцами. Верке, которая параллельно мониторила в поисках иноземных женихов просторы Интернета, порой попадались такие экземпляры, что с них можно было писать многотомные истории психиатрических заболеваний. Хорошо, подруга благодаря своему выстраданному опыту нескладывающихся отношений раскусывала таких «букетников болезней» еще во время переписки и нокаутировала личные встречи. Я же, в отличие от нее, наивно встретилась с первым попавшимся «женихом», который как раз гастролировал по великой и могучей России в поисках невест.

Ко мне в Москву на свидание заглянул в день отлета в свою картофельную Америку – уже поистратившийся и, я бы сказала, поистрепавшийся «принц» (о, этот чуть ли не в совершенстве владел русским, что меня и подкупило), поскольку, как выяснилось в ненавязчивом разговоре, он совершил довольно долгий и утомительный «гастрольный тур» по невестам. И из этого путешествия американец увозил в своем сердце трехфиалковый букет русских красавиц: ярославской Маши, ивановской Юли и московской Даши, то есть меня. Жених терзался сомнениями, какому «цветку» в итоге отдать предпочтение. Святая простота, он даже разложил на не совсем чистом столике в дешевом кафетерии, где мы с ним встретились, веер из фотографий русских красавиц и спрашивал у меня совета. Я мстительно ткнула пальцем в самую страшную «невесту» из глухого Тамбова – чудовищно толстую тетку с накрашенными алыми губами и выбеленными перекисью почти до прозрачности волосами, составляющими незабываемый контраст с угольно-черными мохнатыми бровями.

– Эта! – уверенно ответила я обескураженному «жениху». У того даже отвисла челюсть, а открытый рот стал идеально круглым, как буква «О».

– Но почему? – спросил меня этот то ли Билл, то ли Джон.

– Гром-баба! – с восхищением ответила я. – Посмотри, какая красавица! Куда твои глаза смотрели, когда ты эту девушку отверг? К ней и возвращайся. А таких, как мы…

Я пощелкала пальцами по почетно занимающим самый чистый уголок стола отобранным фотографиям трио «Даша-Маша-Юля».

– Таких, как мы, в твоей Америке полно! А вот таких – нет. Настоящая русская красавица! Ее и бери в жены. Она тебе и борщ сварит, и картошки с луком пожарит, и на груди своей пригреет.

– А ты? – с надеждой спросил Джон-Билл.

– А я – нет. Потому что картошка у меня подгорает, а грудь такая, что и прижать не к чему, – усмехнулась я. Не знаю, наверное, иронии моей он не понял. Потому что улетал Джон-Билл в свою Америку с растерзанным сердцем, в котором бились за место ярославская Маша, ивановская Юля, ваша покорная слуга и тамбовская тетка, против мощи которой наше трио ничего поделать не могло.

А я после первой и единственной встречи с иноземным женихом решила завязать с этой авантюрой. И в тот день, когда собиралась набрать номер агентства, чтобы заявить о том, что выхожу из игры, меня опередила звонком взволнованная «сваха» Нина. Она велела срочно приехать в агентство, а все мои хлипкие возражения и просьбы убрать анкету из базы данных решительно отмела.

– Приезжай, и немедленно! – таков был ее приказ. Я повиновалась – отчасти потому, что хотелось узнать, что такое приключилось, ради чего меня вызвали в срочном порядке.

– …Испанец. Состоятельный и важный господин. Наш VIP-клиент, – с придыханием перечисляла Нина достоинства нового жениха, который остановил выбор на моей анкете. Я же слушала ее безо всякого интереса и лишь выжидала, когда она сделает нужную мне паузу для того, чтобы вставить свое веское слово о том, что импортные женихи меня больше не интересуют и я собираюсь расторгнуть контракт.

– Огромный частный дом с садом и бассейном недалеко от Барселоны. Винный бизнес, экспорт во многие страны, – продолжала наизусть расхваливать мне жениха Нина. При этом ее глаза лихорадочно блестели, будто она оценивала редкостной величины алмаз. Я же всегда была равнодушна к золоту и камням, поэтому и бровью не вела, слушая сваху. Откуда Нина все это знала, волновало тоже мало. Я была тверда, почти тверда в своем решении завершить эту брачную авантюру сегодня же, не встречаясь с этим, как его…

– …Антонио Мартинес Баррэра, – торжественно, словно представляла на дипломатическом приеме, объявила сваха мне полное имя кандидата на руку и сердце.

– Это его так зовут, да? – наивно поинтересовалась я, уже знавшая по латиноамериканским сериалам, что «там» любят называть детей трехэтажными именами: между первым именем в честь папы и последним – в честь мамы вставить все имена игроков любимой футбольной команды, не забыв при этом и запасных.

Нина посмотрела на меня как на полную дуру и нахмурилась.

– Антонио – это его имя. А Мартинес Баррэра – фамилия. У испанцев по две фамилии.

Она, проработавшая в сводническом бизнесе не первый год, наверняка уже изучила тонкости каждой нации. Я мысленно в знак уважения к знаниям Нины сняла перед ней шляпу.

– В общем, Дарья, прихорашивайся, в субботу он собирается с тобой встретиться.

Ох. Вот это удар под дых. Я даже невольно согнулась на стуле, будто и в самом деле получила удар в живот.

– Нина!..

– Слушай, детка, – приблизила ко мне она свое мастерски накрашенное не молодое, но выглядевшее молодым лицо. – Я уже не одной нашей девочке счастье устроила. И некоторые кривлялись похлеще тебя, а теперь вон из-за кордона письма благодарственные шлют. Этот Антонио настолько завидный жених, что ты себе и представить не можешь. Богатый, знатный, красивый, несмотря на то что ему сорок девять лет…

– Сколько?! – ужаснулась я. Старше меня на двадцати три года, чуть ли не вдвое. Кого мне сватает эта плутовка Нина? Наверняка какого-нибудь самого завалящего хрыча, которого никто брать не хочет даже с наклеенной бирочкой, заманчиво сулящей: «Распродажа! Скидка 70%». Этот Антонио, запылившийся на самых дальних полках брачного агентства, видимо, решил щедро заплатить Нине комиссионные, лишь бы его пронафталиненную персону выставили в витринный ряд.

– Детка, ты этого Антонио не видела! Говорю тебе, мужик – стоящий. И не только кредитная карта в нем привлекательна, поверь мне, он и внешне еще о-го-го. Некоторые мужчины с возрастом лишь краше делаются. А уж испанцы и сами по себе красивы. Я знаю Антонио уже порядочный период времени, он наш давний клиент. Поверь, многие девочки желали с ним познакомиться, я ему гору фотографий наших девушек предлагала – таких красавиц, что не устоишь. Но Антонио всем во встрече отказал. Искал свою жемчужину, как говорил. А тут увидел твои фотографии, которые я ему позавчера отправила, и тут же перезвонил сообщить, что в пятницу прилетает встретиться с тобой. Ты только представь – летит специально, чтобы увидеть тебя!

– И чем я ему так глянулась?

Странно это. Странно. Первой красавицей я себя не считала, а фотографии, которые мне сделали в агентстве, не были удачными.

– Глянулась, и все, – сердито отрезала Нина. И с надеждой спросила: – Ну как, Даш? Поедешь к нему на встречу?

Я в знак согласия лишь обреченно вздохнула, подумав про себя, что, может, отправлю на эту встречу Верку…

И все же поехала на свидание сама. Но если сказать честно, ехала без особого энтузиазма, ожидая увидеть клон американского жениха Джона-Била, чье сердце разрывалось между несколькими русскими невестами. В этот раз не американец, а испанец, но суть от этого, на мой взгляд, не менялась. И неважно, что там пела мне сваха Нина про разборчивость нового жениха, остановившего свой выбор на моей анкете, я все равно была уверена, что этот незнакомый мне Антонио тоже проехался жениховским туром по российским просторам.

Дабы иностранец более-менее сориентировался в линиях московского метро и не потерялся в их паутине, встречу мы назначили в кафе неподалеку от брачного агентства. Эта дорога была знакома и Антонио, и мне, так что найти друг друга не составило бы особого труда. Предполагалось, что испанец сам узнает меня по фото. Впрочем, сваха Нина тоже показала мне его фотографию. Однако испанец мне не запомнился. Помню, мелькнула мысль, когда я увидела фото, что да, в общем-то Нина права, недурен собой, но фотография могла оказаться и десятилетней давности. Откуда мне знать, сколько лет анкета этого Антонио пылится в архивах брачного агентства в ожидании «жемчужины»? С такой разборчивостью жених успел уже и состариться.

Мы сразу узнали друг друга, будто были знакомы и виделись неоднократно. Едва я вошла в кафе, на ходу растирая варежкой покрасневший на февральском морозе нос, из-за столика возле окна навстречу мне поднялся невысокий, как мне показалось на первый взгляд, импозантный мужчина в представительском костюме. Он больше сошел бы за бизнесмена, поджидающего партнера на бизнес-ланч, чем за мужчину, ожидающего девушку на романтичное свидание.

– При-ивьет! – неожиданно поздоровался Антонио по-русски и, притянув меня к себе, по-свойски расцеловал в обе щеки. Уже потом я узнала, что испанцы при встрече и прощании целуются два раза, а тогда, помнится, смутилась и немного растерялась. Внешне Антонио выглядел моложе своих сорока девяти лет и был довольно привлекателен, даже, пожалуй, гораздо привлекательней, чем на бездушном цифровом фото. Черные, с благородной проседью волосы, несколько пижонски удлиненные и зачесанные с помощью геля назад. Легкий загар и идеальный, словно вылепленный скульптором профиль. Антонио сразу же объяснил мне, что немного говорит по-русски (я тут же ответила, что не знаю по-испански ни слова, а английский, который учила в школе и университете, успела забыть), но чтобы нам проще было общаться, у него в ноутбуке установлен переводчик. К слову сказать, мы с Антонио тогда, в нашу первую встречу, умудрились разговориться, почти не прибегая к машинному переводу. К концу вечера я запомнила несколько слов на испанском: «ола» («привет»), «грасиас» («спасибо»), «гуапа» («красивая») и еще пару-тройку, чем привела моего собеседника в неописуемый восторг.

Помню, Антонио то ли в шутку, то ли всерьез посетовал на то, что ему очень нравится Россия, но вот кофе оставляет желать лучшего. И рассказал об испанских кофейнях, которые есть на каждом шагу. И можно прийти туда в любое время, взять газету, заказать кофе и сидеть так долго, как тебе хочется. Почему-то эта кофейная тема расположила меня к испанцу еще больше. Он рассказывал, используя простые русские слова, но картинка, которую пытался обрисовать, нисколько не страдала от нехватки словесных красок, напротив, иностранный акцент, игнорируемые спряжения и падежи лишь придали ей особую пикантность, даже уютность. Мне в тот момент ужасно захотелось оказаться в солнечной Испании, сидеть в маленькой кафешке, пить расхваленный кофе со взбитым до пены молоком и читать какую-нибудь интересную книгу. И никуда не торопиться. Принять испанский ритм жизни, по сравнению с которым московский – это бег на выживание по узким улочкам от раздразненных быков. Я, потягивая горячий чай и слушая Антонио, смотрела в заснеженное окно на рано спускавшиеся на землю сердитые сумерки, и мне хотелось сойти с дистанции, сделать остановку, передышку, чтобы, глянув со стороны на несущуюся эскалаторную ленту московской жизни, осмыслить спокойно, что я хочу, чего добиваюсь, зачем оказалась на этой ленте и нужно ли это мне. Антонио ничем не напоминал американского «гастролера» Джона-Билла, он создавал впечатление серьезного человека, уверенно идущего к своим целям и не мечущегося меж нескольких возможностей, не зная, какой отдать предпочтение. И вместе с тем, несмотря на кажущуюся серьезность, он был не лишен чувства юмора, чем нравился все больше. Мне казалось, что главное препятствие в общении, которое может возникнуть между русским и иностранцем, – это разное чувство юмора. Но, к моему удовольствию, смысл многих шуток и поговорок оказался одинаковым. Мы в тот вечер увлеклись поиском общих пословиц и почти ничего не рассказывали о себе. Будто действительно были знакомы очень давно и успели хорошо изучить друг друга.

После кафе, помнится, я повезла Антонио ужинать на Мясницкую, в пролетарско-студенческий ресторан популярной сети «Му-му», нисколько не озаботившись тем, что, возможно, такому внешне элегантному иностранцу не с руки будет толкаться в очереди с подносом. Но мне в первую очередь думалось о вкусных салатах и ароматном борще, которые там подавали, и хотелось, чтобы Антонио тоже оценил по достоинству тамошнюю кухню. Оценил. И принял с юмором и неким умилением эту мою выходку – отказаться от предложенного им респектабельного ресторана в пользу дешевого общепита системы самообслуживания.

До его отъезда мы увиделись еще три раза.

– Ты поедешь со мной в Испанию? – спросил Антонио в последний вечер. Для верности он перевел эту фразу с помощью переводчика, потому что вопрос казался ему чрезвычайно важным. И я, думая об испанских кофейнях и размеренном образе жизни, о солнце, которое сияет с безоблачного синего неба круглый год, кивнула, молча принимая предложение. Меня не смутило то, что я дала так скоро, лишь после четырех встреч, согласие малознакомому человеку ехать в его страну. Пусть только и на неделю, с туристической целью.

– Я куплю тебе тур, – пообещал Антонио, вначале переведя эту фразу в компьютере, а потом зачитав мне. Мы в тот же вечер отправились в туристическое агентство и забронировали тур в Барселону. Антонио, несмотря на мои возражения и предложение самой оплатить поездку, отсчитал затребованную девушкой-оператором сумму и решительно сунул ее мне в руки.

В ожидании моего приезда он писал мне каждый день с помощью косноязычной программы-переводчика длинные подробные письма. Так, в письмах, мы постепенно и узнавали друг о друге. Я узнала, что Антонио никогда не был женат, в молодости уехал в Латинскую Америку и там довольно неплохо раскрутил бизнес (какой именно – он умолчал), но пару лет назад вернулся в родную Испанию, занялся экспортом вин, купил старинный дом, бывший в запустении, и постепенно его реставрирует. Дом огромный, живет он в нем один, если не считать женщины Розы, приехавшей с ним из Латинской Америки и помогающей вести хозяйство. Моя мама, которой я читала эти письма, бросалась из крайности в крайность. От излишних переживаний за свою единственную дочь, которая намылилась ехать далеко-далёко к заморскому принцу, она выискивала в письмах фразы, компрометирующие безупречную репутацию Антонио.

– Вот, вот, смотри, ему почти полтинник, а он до сих пор не был женат! Что-то здесь не то! Это ненормально, Даша! Либо он тебя обманывает и у него – богатое прошлое, либо что-то у него не в порядке… гм… ну, в интимном плане. Как так можно!

Я парировала, что она меряет все российскими мерками, по которым женятся-разводятся очень рано, а в Европе (не знаю, в Латинской Америке, может быть, тоже?) семью заводят уже осознанно, имея прочную материальную базу и, следовательно, гораздо позже. Мама хмыкала, поджимала губы и тут же начинала противоречить сама себе:

– Смотри, Дашка, не упусти такого жениха! Ну что ты здесь забыла, какое будущее тебя ожидает в нашей нестабильной стране? Дурой будешь, если упустишь его! Ну и что, что ему уже под пятьдесят, значит, умный и зрелый человек. Смотри, какие письма хорошие тебе пишет!

Я смеялась и уверяла маму, что все сложится так, как и должно сложиться, и если Антонио – моя судьба, то никуда ни я от него, ни он от меня не денемся.

…Кажется, я задремала в шезлонге, потому что чье-то неожиданное прикосновение к плечу напугало меня. Я вздрогнула, мгновенно выныривая из омута сладкой дремы, и резко открыла глаза. Надо мной склонилась Роза.

– Сеньора, – сквозь зубы произнесла она. Видимо, такое обращение ко мне коробило ее. И протянула мне трубку радиотелефона: – Сеньор Антонио.

Слово «сеньор» она произнесла с подчеркнутым уважением, словно стараясь указать мне на лишь ей понятную разницу.

Я кивком поблагодарила Розу и взяла из ее рук трубку.

– Ола? – спросила-поздоровалась я и выразительно покосилась на бестактно оставшуюся стоять на месте домработницу. Ноль эмоций. Обратившись в слух, она замерла выжидающей скульптурой возле моего шезлонга.

– Ола, Дача! – весело поздоровался Антонио. Он все время забывал, как звучит наша русская буква «ш» и прозносил ее на испанский манер как «ч». Вот так я каждый раз в его устах перевоплащалась из девушки в загородный дом.

– Привет, Антонио! Не «дача», а «Даш-ша», – смеясь, поправила я его и бросила еще один выразительный взгляд на Розу, которая чуть заметно нахмурилась, услышав, что мы собираемся общаться на русском. И поскольку домработница вновь проигнорировала мой намек, я встала из шезлонга. Пусть мы с Антонио и собираемся общаться на лишь нам понятном языке, состоящем из набора русско-испанских слов, мне было очень неловко разговаривать под внимательным контролем чрезмерно любопытной Розы. Мелькнула даже нехорошая мысль: а не ревнует ли она меня к своему «сеньору Антонио»? Тогда стала бы понятна та неприязнь, которую она испытывает ко мне.

– Ты где? – этот вопрос мы задали друг другу одновременно, и оба рассмеялись. Антонио уступил мне право ответить первой, и я, перейдя на испанский (пора привыкать!), сообщила, что нахожусь в его саду. Из его же ответа, составленного специально для меня из максимально упрощенных фраз, стало ясно, что у Антонио есть очень важное дело и что домой он прибудет только к ужину. Но завтра, поняла я с его слов, мы поедем гулять в Барселону и весь день проведем вместе. Хочу ли я этого, спросил он у меня. Странный вопрос! Конечно, хочу!

До прихода Антонио я успела прочитать еще два урока испанского, пообедать (Роза прямо в сад на подносе принесла приготовленную на гриле свинину с жареным картофелем и кофе с молоком), позвонить со своего мобильного маме и разобрать чемодан с сумкой. Я убрала в шкаф свою немногочисленную одежду: три футболки с короткими рукавами, четыре – с длинными, две «толстовки», две пары джинсов и легкую болоньевую курточку. Сложила в один выдвижной ящик нижнее белье, в выборе которого тоже отдавала предпочтение спортивному стилю – гладкая ткань без кружев, единственное, на что я «покупалась», так это на цвета. Люблю цветное белье. Другой ящик заняла колготами и носками, в третий положила спортивные тапочки, кроссовки и единственные ботинки на каблучке. Заполненными оказались лишь три ящика и оставалось еще два. Я разочарованно заглянула в опустевший чемодан, словно ожидая найти в нем еще что-нибудь, и вздохнула. С собой я взяла лишь любимую одежду и обувь «на каждый день», а остальное собиралась купить уже здесь. Но пустые ящики-полки не любила, они создавали тоскливое ощущение незавершенности, нестабильности, казенности. Словно своей пустотой намекали на то, что я здесь – временно, как в гостиничном номере.

Что за глупые мысли лезут в голову?

Вынутые из сумки книги и диски я выложила на трюмо – к косметике, взяв на заметку, что надо бы попросить Антонио купить небольшую этажерку. Стопка книг и выставленные по поверхности трюмо баночки-скляночки с моей косметикой создавали некую иллюзию обжитости комнаты. Я, бодро улыбнувшись своему отражению, громко сказала:

– Все будет хорошо.

«Все будет хорошо» – мой девиз. Моя мантра. Моя молитва. Все будет хорошо, иначе и быть не может.

Приняв напоследок ванну, я облачилась в свой любимый, немного вытертый, но от этого ставший еще более уютным домашний костюм. И только собралась устроиться на диване с книгой, как в дверь деликатно постучали. После моего ответа вошел муж.

– Ола, Дача!

– Даша, – машинально поправила я его. Еще чуть-чуть, и стану отзываться на «дачу».

– Даш-ша, – старательно выговорил он. – Как ты? Что ты делаль?

Он, сев рядом на диван, обнял меня одной рукой и уткнулся носом мне в висок. Я чувствовала щекой его шершавый подбородок, и мне были приятны эти покалывающие кожу прикосновения. И я не без удовольствия добавила монетку в воображаемый мешочек в пользу возникающих моих чувств к Антонио. Я, до сих пор еще не разобравшаяся в своих чувствах к мужу – влюблена ли в него или просто очарована нежным отношением ко мне, считала очки в его пользу. Мне казалось, что по мере наполнения вымышленного «мешочка» монетками-очками мои чувства к Антонио растут. И когда-нибудь, когда этот мешочек окажется полным, я смогу сказать себе: «Дашка, а ты влюбилась раз и навсегда. В собственного мужа».

Глупость какая… Мешочек. Я, прогоняя всякие мысли о «подсчетах баллов», покачала головой, и Антонио, приняв этот жест за мой протест против его объятий, отстранился. А жаль. Мне нравилось.

– Как ти? – настойчиво переспросил он, потому что я так до сих пор и не ответила.

– Хорошо. Сделала много вещей.

От испанского я успела устать, мой язык просил отдыха – знакомого, сладкого, как карамель, русского произношения. Боже мой… Станет ли когда-нибудь для меня родной язык мужа близким или навсегда так и останется чужим? Я на русском короткими предложениями, чтобы Антонио меня понял, перечислила все, что делала сегодня. Он понял. Удивительно, но мы почти не испытывали сложности в общении, хоть я только недавно начала осваивать уроки испанской грамотности, а супруг хоть и мог немного изъясняться на русском, но тоже не владел им в совершенстве. Наши разговоры с ним иногда напоминали диалог телепузиков, потому что фразы состояли в основном из двух-трех слов и повторяли их мы друг для друга и друг за другом по нескольку раз. В одном из писем Антонио писал мне, что русский язык начал самостоятельно изучать два года назад. А заинтересовался русской культурой еще раньше, читая в испанском переводе наших классиков. Два раза он был в России. Удивился экстремальному вождению на дорогах, влюбился в русскую кухню и очаровался элегантностью и красотой наших женщин. И еще тогда решил, что женится только на русской.

– Кушать? – спросил Антонио после того, как я закончила рассказывать о своем дне. Я кивнула и радостно соскочила с дивана.

– Тебе нравица эта? – поморщился он, указывая пальцем на мой костюмчик.

– Ну да, – неуверенно произнесла я. – А тебе нет?

– Нет, – твердо отрезал муж и, резко встав с дивана, жестом попросил меня подождать.

Он ушел куда-то, но уже вскоре вернулся с большой коробкой в руках. И торжественно, будто дарил нарядную куклу пятилетней имениннице, поставил ее рядом со мной на диване.

– Что это? – удивленно посмотрела я на Антонио и перевела взгляд на коробку из плотного темно-коричневого картона. Не дожидаясь ответа, попробовала двумя пальцами приподнять крышку и любопытно заглянуть в темное нутро, сулящее мне какой-то сюрприз.

– Это подарок?

Антонио немного замялся с ответом, а потом все же медленно, словно нехотя, разжал губы:

– Нет, не есть подарок. Подарок – завтра. Это… Как это сказать по-русски…

Он изобразил, будто продевает руки в невидимые рукава.

– Одежда? – поняла его я и в нетерпении открыла коробку. Но моя улыбка тут же сползла с лица, как смытая дождем дешевая косметика. Потому что то, что я вытащила из коробки, сложно было назвать… гм… одеждой. Это было синее трикотажное платье с нелепыми широкими плечами из-за пришитых изнутри толстых, как подушки, подплечников, с широким поясом и короткой юбкой. Старомодное и, видимо, кем-то когда-то ношенное.

– Что это, Антонио? – подняла я недоуменные глаза на застывшего в выжидательной позе мужа. – Откуда это?

Он пожал плечами, то ли не понимая моих вопросов, то ли не зная на них ответов.

– Ты хочешь, чтобы я надела… это? – Я уже не заботилась о примитивном построении фраз для того, чтобы он меня понимал, настолько была обескуражена этой непонятной и неожиданной выходкой.

– Да. Пожалуйста, Дача.

– Даша.

– Да, извините, Даш-ша.

– Черт, Антонио… – Я растерянно вертела в руках это тряпье, не зная, как отреагировать. Муж хочет, чтобы я вот это напялила, потому что мой домашний костюм показался ему куда отвратительней? Чудеса в решете.

– Пожалуйста, – умоляюще сложил ладони перед грудью Антонио. – Потом ми купим другой.

У меня так и вертелся на языке вопрос, где он взял это платье, но я, чуть помедлив, решилась:

– Хорошо.

Антонио просиял и, хлопнув в ладоши, встал, намереваясь выйти из комнаты, чтобы я могла переодеться в одиночестве. В дверях он обернулся и послал мне, все еще продолжающей сидеть на диване с вытянутым от удивления лицом, воздушный поцелуй.

Во дела… Когда за мужем закрылась дверь, я вскочила и быстро заходила по комнате, не зная, как понимать эту странную его просьбу. Где он взял это платье? Чье оно? Я ради интереса приложила его к себе, примеряя. Если бы не эти подушкообразные подплечники, которые делали плечи чуть ли не вдвое шире, то платье было сшито словно на мою фигуру. Оно кому-то принадлежало раньше или все же Антонио купил его для меня? Может быть, сейчас мода такая странная и это платье – писк сезона, а я, помешанная на джинсах и толстовках в стиле унисекс, безнадежно отстала от современных тенденций? А может быть, Антонио, как человек другого, более старшего поколения – ярый противник «неженственности», и джинсы, спортивные костюмы, кроссовки считает мировым злом, сводящим на нет женскую красоту? И это платье (возможно, где-то у кого-то второпях одолженное) – как некий намек, что я должна носить «женскую одежду»?

Прекратив бессмысленное кружение по комнате, потому что от беспочвенных домыслов даже начала болеть голова, я бросила платье на диван и, прищурившись, еще раз окинула его оценивающим взглядом. В конце концов, ничего страшного не случится, если я выполню этот каприз мужа, а дабы свести на нет свои подозрения, спрошу у Антонио прямо, откуда взялось это платье и почему он так страстно хочет меня в нем видеть.

…Я не ошиблась, подумав о том, что Антонио хочет увидеть меня в этой одежде страстно. Едва я, облаченная в обтянувший меня, словно перчатка, трикотаж, с непомерно огромными плечами и босая (не надевать же под платье кроссовки!), вошла в нашу спальню, как Антонио, быстрым жадным взглядом скользнув по моей фигуре, схватил меня за руку и, обрывая все вопросы раскаленным поцелуем, опрокинул на кровать.

III

Мы так и не попробовали ужин, который приготовила для нас Роза. Утомленные любовной игрой, но удовлетворенные и счастливые, мы забылись в объятиях друг друга, не найдя сил даже на быстрый душ, не говоря уже о том, чтобы спуститься вниз и перекусить. Но посреди ночи я проснулась от противного сосущего чувства в желудке. Вначале мне снился сон, в котором я унизительно клянчила у Розы суп, а она у меня на глазах с торжествующей улыбкой опрокидывала всю кастрюлю в раковину. Потом я, одержимая идеей найти место, где можно поесть, бегала по какому-то поселку, но все закусочные и рестораны на пути либо закрывались прямо перед носом, либо в них не оказывалось свободных мест, либо заканчивалась еда. Так я проснулась от голода и решила спуститься в столовую, поискать в холодильнике что-нибудь съестное.

Я нащупала на полу чудовищное платье «привет восьмидесятым», кое-как напялила его на себя и выскользнула за дверь. Коридор был слабо освещен светильниками-рожками и в их приглушенном, каком-то мертвенном свете показался мне бесконечным каменным тоннелем. На цыпочках, оттого что холод плиток обжигал босые ноги, я добежала до лестничной площадки и только там сообразила, что «путешествовать» и дальше босиком по каменным полам чревато для здоровья. Позднее зажигание, как сказала бы Верка: надо было сразу, выйдя из спальни, завернуть в мою комнату за обувью. Я еще несколько секунд потопталась на лестничной площадке в сомнениях, стоит ли возвращаться или все же спуститься в столовую и быстро пошарить в холодильнике, уповая на русское «авось» – авось прокатит, и цистит от гуляний босиком по холодным полам меня минует. Но все же разумно решила вернуться. Тем более что в моей комнате можно наконец-то сменить это трикотажное позорище на милую телу и сердцу домашнюю одежду.

Я так же на цыпочках добежала до своей комнаты, быстро переоделась в забракованный мужем костюм и прямо на босу ногу обула кроссовки. Теперь можно и на штурм холодильника отправляться. Надеюсь, мой сон не был вещим и Роза не выкинула несъеденный ужин в помойку, а рачительно убрала в холодильник.

Выйдя из комнаты, я почему-то повернула не налево, где находилась спальня, а направо и по другому коридору мимо гостевых комнат направилась к новой лестнице. Свет в этой, пустующей части этажа, как ни странно, был более ярким, и это меня подкупило.

Проходя мимо последней гостевой комнаты, я неожиданно услышала за дверью плач. В тишине спящего дома он показался мне громким, хотя на самом деле всхлипывания были еле слышны, удивительно, что я их вообще заметила. Я вернулась на шаг назад и, оглянувшись по сторонам, боязливо припала ухом к двери. Нет, определенно, в комнате кто-то плакал. От страха в области желудка мне стало так холодно, будто я залпом опрокинула в себя стакан ледяного молока. Даже дыхание перехватило. В доме только мы с Антонио, кто же там плачет, за этой дверью?

Роза. Ну конечно! Увлеченная постельной акробатикой с супругом, я не могла видеть, ушла ли домработница, как вчера, к себе домой или осталась здесь. И сейчас, затаившись в этой комнате, о чем-то горько плачет. Возможно, ей требуется помощь – стакан воды, например. Я решительно нажала ручку, но дверь не поддалась. Женщина заперлась, словно предвидела, что мы можем потревожить ее уединение.

– Роза, Роза, это вы? – закричала я, одновременно барабаня в дверь и от волнения забыв, что домработница не поймет меня. – Роза, откройте! Что с вами?

Всхлипывания смолкли, но уже через мгновение возобновились и переросли в рыдания. С женщиной явно была истерика. Я всерьез испугалась: что же случилось, что заставило Розу так плакать. И как бы она не натворила в состоянии аффекта чего-нибудь ужасного.

– Роза, Роза, это ты? – заколотила я с удвоенной силой в дверь и, спохватившись, перешла на испанский: – Эрес ту? Роза?

Рыдания снова смолкли, но мне, однако, не открыли. Я подергала ручку и, нахмурившись, вновь прижалась ухом к двери, обращаясь в слух и пытаясь понять, что сейчас там делает домработница. Но за дверью была тишина, будто несчастная женщина, испуганная тем, что ее обнаружили, обернулась в мышонка. Мое воображение тут же угодливо подсунуло жалостливую картинку: зареванная Роза сидит на полу, прижавшись спиной к кровати, и зажимает себе рот ладонью, дабы всхлипывания не были мне слышны. От такой картинки я едва сама не заревела и уже подняла руку, чтобы вновь постучаться, как вдруг по ту сторону двери раздался такой громкий стук, будто в дверь с силой запустили стеклянной вазой, и последовавший за ним звон рассыпающихся осколков. Я вскрикнула и резко отпрянула от двери. И тут же уперлась спиной во что-то мягкое, оказавшееся для меня настолько неожиданным, что от испуга я заорала, резко дернулась, теперь уже вперед, и шибанулась лбом в дверь.

– Кариньо, кариньо![4] Ке те паса?! Что слю-учи-илос?!

Этим «мягким», на что я наткнулась, оказался муж, который незаметно для меня подошел сзади. Я развернулась к Антонио и, прежде чем ему ответить, приложила ладонь к груди и сделала два глубоких вдоха, чтобы немного прийти в себя.

– Ты… Ты меня напугал. Я испугалась. Боюсь. Тенго мьедо, понимаешь?

– Извини, – повинился Антонио и растерянно хлопающими ресницами и сокрушенно поджатыми губами стал чем-то похож на провинившегося ребенка. – Я не хотель дать тебе… как это сказать… страх? Да, страх.

– Ладно, проехали, – махнула я рукой. Муж повторил за мной слово «проехали» с вопросительной интонацией, явно не понимая его значения, но мне было не до просветительских работ в области русского языка, меня волновало другое.

– Там Роза плачет, – ткнула я пальцем в закрытую дверь.

– Роза? – удивился муж. – Роза в доме. В другом доме, да. Здесь – нет.

– Но там кто-то плачет! Женщина! Если не Роза, то кто?!

– Женсчина? Плачет? – забормотал Антонио, удивленно округляя и без того большие глаза. И неясно было, то ли он переспрашивает, потому что не понял, о чем я говорю, то ли понял и очень удивился тому, что кто-то плачет в гостевой комнате. Но все же прислонился ухом к двери и с полминуты послушал.

– Не плачет, – повернулся он ко мне.

– Сейчас – нет, но раньше плакал! Раньше, понимаешь, до того, как ты пришел! У тебя есть ключи? Надо открыть комнату и посмотреть!

Я для надежности изобразила жестом, что нужно отпереть дверь. Антонио вскинул брови и развел руками:

– Не надо ключ! Правда! Эта комната откры-ти. Да, я так сказаль?

– Ни фига она не открытая, – пробубнила я себе под нос и машинально нажала на ручку, как делала и раньше. И дверь вдруг поддалась мне, на удивление, так легко, что я, никак не ожидавшая того, что она откроется, чуть не упала внутрь комнаты, спасибо, благоверный вовремя ухватил меня за талию одной рукой, а второй быстро нажал выключатель.

– Господи, – только и нашла что сказать я. Открытая дверь, которая всего минуту назад была заперта. И совершенно пустая комната. Никого. Никого, кто бы мог в ней так громко и отчаянно рыдать. И даже не было осколков от разбившегося стеклянного предмета. Ничего.

– Кариньо… – посмотрел на меня с укоризной муж. Я покачала головой, не зная, что ему ответить. На всякий случай цепким взглядом окинула небольшое освещенное помещение, надеясь увидеть запасной выход, но ничего похожего не обнаружила.

– Но ведь… Правда! Я слышала! Женщина плакала. А потом что-то разбила! Такой стук был, ты должен был слышать, ведь в этот момент уже был за моей спиной! Ты ведь слышал, да? – эмоционально забормотала я, но Антонио лишь качал головой, то ли не понимая мое тарахтение, а если и понимая, то не веря мне.

– Дзынь! Слышал такое, да? Антонио! Бум, а потом – дзынь? Ну скажи, что слышал! – взмолилась я, но муж обнял меня и ласково привлек к себе.

– Кариньо, вамос. Спать. Да, идем. Идем, кариньо. Ты… это, усталь. Да?

– Я есть хочу. Кушать, – буркнула я, запоздало вспомнив о первоначальной цели своего путешествия по дому.

– Кушать? Сейчас? – удивился он.

– Ну да, а что? Я не ужинала. И хочу кушать. Пойдем на кухню? Вместе? Я боюсь одна. Ну давай же, идем, только бутерброд – и все.

Я потащила его за собой за руку с упрямством ребенка, который тащит мать к витрине с игрушками. Антонио не стал мне перечить и послушно пошел за мной, однако про себя, наверное, удивляясь моей странной манере перекусывать по ночам.

В холодильнике я, проигнорировав какие-то пластиковые коробки с едой, нашла нарезку хамона (мясо вяленого окорока) и сыра. И положив все это великолепие на длинный овальный ломоть дырчатого хлеба, уселась за стол. Антонио сел напротив и, подперев кулаками подбородок, с умилением, как на экзотичную обезьянку, уставился на меня.

– Что-о? – смущенно улыбнулась я ему, энергично жуя.

– Ничего, – усмехнулся он. – Ты очень красивый, Даш-ша, да. И это… как сказать… смешной, да?

– Красивая и смешная, – педантично поправила я его. Если муж хочет говорить по-русски, то пусть прислушивается к правильному произношению.

– Тебе не нравится платье? – огорченно спросил он, и я чуть не подавилась бутербродом. Очень своевременный вопрос, я что, и ночью, для того чтобы, например, выйти в туалет, должна рядиться в старомодное тряпье, очень неудобное к тому же?

– Нет, – честно ответила я ему. И раз уж начала эту тему, решила развить ее: – А тебе нравится? Но почему?

– Я… как это сказать… – пощелкал пальцами Антонио, подбирая слова. – Мне нравится эта мода. Я не люблю мода, который есть сейчас. Мне не нравится девушка в брюки, да? Девушка в юбка – секси. Ты очень секси, Даш-ша, когда в платье.

Вот уж приехали – «секси», с подплечниками-подушками. Я напоминала себе деревянного солдатика в мундире. Не знаю, почему возникло такое сравнение. И вообще, где муж откопал это убожество?

– Чье это платье, Антонио? – подозрительно спросила я, откусывая большой кусок от стремительно заканчивающегося бутерброда. Лучше уж говорить о странном увлечении мужа старой модой, чем думать о плаче в пустой комнате. От воспоминаний о недавнем эпизоде холодок прошелся по позвоночнику, и я зябко поежилась.

– Не понимаю, – развел руками муж и скорчил мне сокрушенную мину, будто и в самом деле не понял моего вопроса. Понял, понял, не так уж плохо ты знаешь русский, пусть и коверкаешь слова и падежи игнорируешь, но понимаешь, понимаешь!

– Откуда платье? Где ты взял его? – терпеливо повторила я, поменяв вопросы, но оставив их смысл.

Муж неопределенно махнул рукой куда-то в сторону и загадочно улыбнулся. Ну и как это расценивать?

– Антонио!

– Купиль, – повинился он. – Я купиль в один магазин. Старый магазин, старая мода. Я купиль целый этот… как сказать, чемодан, да?

В этот раз я уже закашлялась, все же подавившись остатками бутерброда. Целый чемодан такого тряпья?! Ч-черт, и он что, заставит меня носить все это, делая из меня посмешище? Представляю, что могу обнаружить в этом чудо-чемоданчике. Вот уж поистине пролегла между нашими поколениями трещина непонимания. Я, как современная девушка, хоть и не особо увлекалась модой, но старалась придерживаться ее, а мой муж, человек другого поколения, похоже, слишком увяз в моде его молодости. Ну если не юности, то такой, зрелой молодости. Когда там у нас носили подобные платья? В восьмидесятых? Или в семидесятых? Или все же в девяностых? Я не очень разбиралась в старомодных тенденциях, поскольку тогда была еще мелкой и наряды мне подбирала мама.

Муж подскочил ко мне и захлопал по спине, помогая прокашляться.

– Антонио, – прохрипела я, вытирая рукой слезы с лица, к которому от натужного кашля прихлынула кровь. – Я тебя правильно поняла, ты купил мне чемодан старых платьев? Но зачем?

Каждое слово я произнесла четко и раздельно, сопровождая их жестами, думая, что так муж меня лучше поймет. Антонио присел передо мной на корточки и, глядя мне прямо в глаза, взял за руку и серьезно произнес:

– Кариньо, я куплю тебе много одежда. Новая одежда, какую хочешь. Завтра, да? Но у меня есть маленький… как это сказать… капричо?

– Каприз.

– Да, каприс. Мне нравится старый мода. Я говориль. Ты можешь делать мне маленький каприс? Ты краси-ва-я, да? Правильно говорю?

Я кивнула, и он, воодушевившись, продолжил:

– Ты красивая в старый платье тоже, мне нравится. Я прошу маленький игра: ты и-ног-да одеваться в новый старый платье, да?

– Секси, – усмехнулась я. Мой муж, оказывается, своеобразный фетишист, раз его так заводят древние тряпки. Прочно же он застрял в старой моде. Или есть какая-то тайная причина, объясняющая его странное пристрастие? Нет, нет, лучше не копаться в его прошлом, я не любительница «археологических раскопок», всегда придерживалась мнения, что все, что было – то прошлое. Для моего же спокойствия лучше.

– Секси, – с улыбкой кивнул он мне, решив, что мы таким образом «договорились». Я иногда наряжаюсь в старые платья, а за свой маскарад в итоге получаю фантастический секс, какой у нас был этой ночью.

– Идем спать, кариньо? – кивнул в сторону выхода Антонио, поняв, что я не собираюсь снова лезть в холодильник. Я кивнула и встала. Он взял меня за руку, как ребенка, и повел за собой. Дом спал. Но когда мы поднимались по лестнице в спальню, мне послышался какой-то шорох за спиной. Вздрогнув, я непроизвольно сжала ладонь Антонио и резко оглянулась. На нижней ступеньке сидела кошка – моя вчерашняя «знакомая» – и провожала нас внимательным взглядом.

– Что ты, Даш-ша? – оглянулся муж, желая увидеть, что меня испугало.

– Ничего, – покачала я головой и, помедлив, добавила: – Услышала шум. Но это, кажется, кошка.

– Кошка? В доме нет кошка, кариньо.

Я не стала с ним спорить, потому что когда оглянулась повторно, кошки уже не было.

Утром моя ночная история с плачем в пустой комнате казалась малоправдоподобной. И не факт, что она мне просто не приснилась. Антонио не заговаривал об этом, будто ничего и не было. Не обмолвились мы и о нашем ночном разговоре в столовой про одежду. Позавтракав кофе и бутербродами, радостные в предвкушении субботней прогулки, мы сели в машину и отправились в Барселону.

У нас были свои любимые уголки. Я, разглядывая в окно гористые испанские пейзажи, вспоминала мою первую поездку в Барселону и с волнением предвкушала встречу с некоторыми уже знакомыми мне местами, будто ожидая встречи с хорошими друзьями после долгой разлуки. Вероятно, Антонио думал о том же, потому что через некоторое время молчания он повернулся ко мне с улыбкой и спросил:

– Помнишь, Даш-ша?

Я приникла к окну. Мы уже были в городе и въехали на дорогу, которая, чуть попетляв, обрывалась у подножия горы. Дальше – пешком. Я это уже знала.

– Помнишь? – повторил Антонио, так и не дождавшись ответа.

– Помню, – выдохнула я, чувствуя, что мое сердце звучит куда громче, чем голос. Памятное место.

Мы вышли из машины и, взявшись за руки как влюбленные школьники, отправились пешком в гору. Долгий, но пологий подъем – и мы окажемся на самой вершине. На том месте, на котором в начале марта Антонио просил моей руки. И тот мартовский солнечный день так ясно встал в памяти, будто это было не восемь месяцев назад, а вчера. Это был мой предпоследний день каникул в Барселоне. Я остановилась в отеле, в котором у меня был забронирован номер по туристической путевке, но практически не жила там, только ночевала и принимала душ. А все время, с раннего утра до позднего вечера, мы гуляли вместе с Антонио. Наши отношения за эти пять дней все еще оставались на уровне платонических: Антонио с его некоторой старомодностью не хотел форсировать события, давая мне привыкнуть к нему. После наших прогулок он провожал меня в отель, прощался двумя целомудренными поцелуями в щеки и уходил. В то время он все еще снимал квартиру в Барселоне, потому что в доме велись ремонтные работы. На квартиру он меня не приглашал, видимо, не желая оскорбить недвусмысленным намеком, который таило бы в себе подобное приглашение. Его очень беспокоило: вдруг мне не понравится страна. И это беспокойство прорывалось в постоянных вопросах:

– Даша, тебе нравится Барселона?

– Да-да, конечно, нравится, – говорила я, счастливо жмурясь от солнышка.

– Даша, ты могла бы жить в Испании?

– Не знаю, не думала, – со смехом отвечала я и, увидев тень огорчения на его лице, веселилась еще больше: – Это счастливая страна, Антонио! Да, я, наверное, была бы счастлива! Я сейчас очень-очень счастлива!

И так на протяжении пяти дней. Прогулки, бесконечные экскурсии. И по туристическим местам – собор Святого Семейства, бульвар Рамблас, архитектура Гауди, которую я почему-то про себя окрестила «пряничной», гора Монтжуик с самой настоящей древней крепостью, магические фонтаны, завораживающие своей фантастической красотой, – спектакль из света, воды и музыки. И просто поездки по побережью, прогулки под шепот моря, узкие старинные улочки маленьких приморских поселков, обеды, ужины в известных лишь местным жителям ресторанчиках. Времени было так мало, а увидеть хотелось все. Ну или почти все. Поэтому жалко было тратить время на сон, так что ранние подъемы мне давались почти без труда.

В тот предпоследний день, о котором я сейчас вспомнила, поднимаясь с Антонио в гору, думала, он приехал к отелю очень рано, а я, наоборот, немного опоздала.

– У меня сюрприз, кариньо, – нервничая, сказал он. И на все мои расспросы, что это за сюрприз, ответил, что я сама все узнаю – потом, когда придет время. Антонио привез меня на эту гору, откуда открывался вид на еще только просыпающуюся Барселону.

– Тебе нравится, кариньо? – с таким волнением, будто дарил мне этот город, спросил он.

– Да, очень, – ответила я, завороженная открывающимся видом. Весь город, залитый золотым светом утреннего солнца – будто на ладони, а вдали ярко-синее небо сливается в романтичном поцелуе с морем.

– Даш-ша, ты хочешь жить со мной? Ты хочешь стать моей женой?

И хоть я, возможно, ожидала от него подобного вопроса, все равно он прозвучал для меня слишком неожиданно.

– Я? Ты спрашиваешь меня?..

Антонио, не найдя от волнения слов, просто кивнул.

Я не смогла ответить «нет», ошеломленная и очарованная этим жестом: с отчаянной смелостью рыцаря он бросил к моим ногам не цветок, а гордый город. И я, влюбленная не столько, может быть, в Антонио, сколько в его страну, в Барселону, ответила «да». В ту ночь мы стали впервые близки.

Свадьбу играли летом, в Москве. Это была довольно скромная и скорая свадьба: со стороны Антонио никого не было, с моей стороны – семья и несколько подруг. Через неделю после свадьбы муж вернулся в Испанию, а я осталась ожидать визу, которая бы позволила мне въехать в страну, чтобы здесь уже подавать документы на жительство.

Вот такие воспоминания нахлынули на меня, когда я вновь, во второй раз, смотрела на распростертый у моих ног солнечный город. Мы провели на горе, наверное, целый час, отдавшись охватившим нас сентиментальным чувствам и вспоминая мою первую поездку в Барселону, нашу свадьбу и тот день, когда Антонио попросил моей руки.

– Это красивый день, кариньо, – сказал мне муж, когда мы уже сели в машину, чтобы отправиться на поиски ресторана. И я согласилась с ним, не уточняя, какой день он имел в виду – сегодняшний или тот, когда просил моей руки. Эти два дня будто слились в один, одинаково красивые и счастливые.

После, во время обеда в ресторане, когда мы уже ожидали десерта, Антонио вдруг сказал:

– Ми должен идти домой, Даш-ша. Скоро.

– Уже? – огорчилась я. Возвращаться домой мне не хотелось, я надеялась, что мы отправимся еще куда-нибудь, например, прогуляться по центру Барселоны. Но муж, прочитав так явно написанное на моем лице разочарование, улыбнулся:

– Это сюрприз, Даш-ша. Ты хочешь знать испанский?

Странный вопрос! Не просто хочу, это – необходимость.

– У тебя есть учи-тель-ница, – важно произнес Антонио, тщательно выговорив последнее слово.

– Уже?! – не поверила я. В письмах эту тему мы обсуждали – то, что мне потребуются курсы или преподаватель. Похоже, Антонио решил эту проблему куда оперативней, чем я ожидала.

– Уже! Сегодня она придет к тебе. Ми должен идти домой, кариньо. Ти довольный, да?

– Ух! – выдохнула вместо ответа я и засмеялась.

– Поцелуй, – указал пальцем на щеку Антонио, и я, обняв его, с чувством оставила отпечаток губ на его коже.

– Сюда, – и он указал на свои губы.

– И сюда, – со смехом согласилась я и одарила его долгим поцелуем. Мое настроение отплясывало самбу. Я не пожалею целую горсть монеток-очков в мешочек моей «влюбляемости» в мужа. В этот раз мне казалось, что мой воображаемый мешочек уже полон до краев, и я, без сомнений, влюблена в Антонио.

Любовь Федоровна – так звали мою учительницу испанского языка, оказалась женщиной немолодой, но при этом очень энергичной, перенявшей за годы жизни здесь испанскую манеру говорить громко и быстро и европейское предпочтение при выборе одежды в сторону простоты и удобства. Одета она была в свободные джинсы и легкую куртку-ветровку поверх блузы; в руках сжимала мотоциклетный шлем. Я посмотрела на мою новую знакомую с уважением: я панически боялась езды на мотоциклах. А Любовь Федоровна, несмотря на свой возраст – около или слегка за шестьдесят, нет.

– Здравствуйте, Даша, – поздоровалась она со мной бодрым и поставленным голосом, с несколько раскатистым «р», видимо, тоже уже на испанский манер. – Я буду давать вам уроки языка три раза в неделю, Антонио уже сказал об этом?

– Да, – ответила я. По дороге домой муж немного рассказал о том, что нашел учительницу, которая будет давать мне частные уроки прямо на дому. Такой выбор Антонио мотивировал тем, что занятия, проходящие индивидуально, куда эффективней, чем занятия в классе, в котором человек двадцать, не меньше. А то, что учительница будет приезжать к нам домой, так это тоже для моего удобства: до Барселоны на электричке больше часа езды, город я знаю плохо и могу потеряться. Муж обещал, что учительница мне обязательно понравится.

Любовь Федоровна мне правда понравилась и как человек, и как преподавательница. Объясняла она очень хорошо и готова была повторять мне еще раз и еще, если я что-то не понимала.

– Не стесняйтесь, деточка, задавать вопросы! Для этого мы с вами и занимаемся, – сразу сказала она мне, когда мы поднялись наверх в салон, где собирались провести первое занятие. Антонио поинтересовался, не хотим ли мы кофе, но Любовь Федоровна замахала на него руками:

– После, после! Вначале – занятия.

Она привезла мне кое-какие учебники, которые я с интересом бросилась рассматривать.

– Вначале, деточка, мне нужно протестировать вас, чтобы понять ваш уровень языка.

– Нулевой, – улыбнулась я, но она категорично отмела мой ответ:

– Нулевой, если вы и букв не знаете, а вы, я так понимаю, немного общаетесь со своим мужем. Покажите мне ваш учебник, хочу видеть, что вы изучили самостоятельно.

Я послушно сходила в свою комнату и принесла учебник. Любовь Федоровна пролистала его, задержала взгляд на заложенной мною странице и подняла на меня оживленно блестевшие глаза:

– Ну что ж, Дарья, кажется, неплохо. Но все же посмотрим по тесту…

После ухода Любови Федоровны Антонио долго с интересом расспрашивал меня о занятии. Мы сидели с ним в гостиной на первом этаже, пили кофе с молоком, принесенный Розой, и я, бросая довольные взгляды на стопку учебников, оставленных мне преподавательницей, с гордостью рассказывала о том, что тест выполнила почти весь. Конечно, был он несложный, рассчитанный на учеников, только начавших изучать язык, но все равно было приятно осознавать, что я не села в лужу. «Прекрасно, деточка! Дело у нас будет спориться, я в этом ни капельки не сомневаюсь», – на прощанье похвалила меня Любовь Федоровна. И я уже, признаться, немного скучала по ней и ждала, когда наступит послезавтра – понедельник, день следующих занятий.

– Антонио, хочешь, Любовь Федоровна будет учить тебя русскому языку? – осенила меня идея, но муж недоверчиво рассмеялся:

– Я учусь, когда разговариваю с тобой. Ты – моя учитель-ница. Я правильно сказал?

– Правильно. Но Любовь Федоровна знает испанский язык, она может лучше меня…

– Мне нравится слушать тебя, – перебил меня муж. Встав с дивана, он поставил чашку на край каменного стола с телевизором и, повернувшись ко мне, твердо закончил: – Эта женщина, Любофь, да? Она для тебя. Все.

И прежде чем я что-либо успела спросить или сказать, сменил тему:

– Мне надо работать, кариньо. Ты можешь делать что хотишь.

– Хочешь, – машинально поправила его я.

– Да, хочешь. Я иду работать, хорошо?

Он, после того как я кивнула, поцеловал меня в нос и ушел наверх, в свой кабинет. Я так поняла, что Антонио просматривал какие-то документы или статистики – что-то об этом он говорил по дороге домой. Но если честно, мне до сих пор было не очень понятно, чем занимается мой муж. Бизнес. Со слов Нины – винный. Да и Антонио на мои вопросы в письмах тоже ответил, что занимается поставками вин в разные страны. Я мало что понимала в бизнесе, вернее сказать, ничего. Поэтому и не лезла с лишними расспросами. Захочет, расскажет сам.

Я полистала учебники, думая, не проявить ли инициативу и не выучить ли самостоятельно какой-нибудь урок, чтобы порадовать им в понедельник Любовь Федоровну, но после недолгих раздумий решила позвонить маме, поделиться новостями о новой учительнице, а потом просто почитать что-нибудь для души. Я собрала разложенные по дивану учебники и отправилась в свою комнату. Сложив книги на трюмо, взяла мобильный и набрала номер мамы.

Говорили мы немного, потому что международные переговоры съедали аховые суммы. Хоть мама и обещала периодически пополнять мой московский телефонный счет, все равно долгие разговоры солидно ударили бы по карману. Надо поговорить с Антонио, может, он знает, как звонить за границу дешевле.

– Все у меня хорошо, мама! – бодро закончила я.

– Ты не скучаешь? – спросила на прощанье она.

– Нет-нет, что ты! – торопливо успокоила я ее. И, переведя взгляд на подоконник, ойкнула от неожиданности, увидев уже знакомую кошку, которая, казалось, внимательно вслушивалась в мои слова. Но, присмотревшись, я поняла, что приняла за кошку белую вазочку, стоявшую на окне.

– Даша, что случилось? – тут же встревожилась мама.

– Ничего, ничего. Показалось. Просто показалось, – ответила я, однако с некоторыми сомнениями, потому что короткая занавеска чуть всколыхнулась, будто кто-то ее задел.

IV

Последущие дни оказались похожими друг на друга, словно написанными под копирку. Когда я просыпалась, Антонио дома уже не было. Возвращался он довольно поздно, и я целыми днями была предоставлена сама себе. Мой день начинался с позднего завтрака, который состоял в основном из чашки кофе с молоком или какао, поджаренного тоста с джемом или круассанов. Затем я принимала душ и после него бралась за учебник испанского языка. До обеда, который неизменно начинался в два часа, училась или читала художественные книги, привезенные из России. Занятия с Любовью Федоровной были назначены на послеобеденные часы по понедельникам, средам и пятницам. По вечерам я гуляла в саду, а затем в своей комнате вновь делала задания или просто читала.

Антонио звонил мне при любой возможности, иногда по нескольку раз на дню. Он подарил мне новенький мобильный телефон с испанской сим-картой, и наши телефонные разговоры теперь не были разорительными. Я пользовалась своим стареньким телефоном с московской симкой лишь для коротких разговоров с мамой, чтобы сообщать, что у меня все в порядке. Мама каждый раз задавала три обязательных вопроса: не скучаю ли я, хорошо ли кушаю и сплю? И на все вопросы я отвечала утвердительно, практически не обманывая ее. Скучаю? Нет, мне некогда, усиленно занимаюсь языком. Хорошо ли кушаю? О-о, объедаюсь! Роза готовит чудесные обеды: мясо, жаренное или приготовленное на гриле, соусы, гарниры из фасоли, чечевицы или картофеля, овощи и десерты. Обманывала я маму, лишь говоря о хорошем сне: мне не хотелось признаваться в том, что со дня приезда стала страдать бессонницей. То долго не могла заснуть от холода, которому, казалось бы, и взяться было неоткуда: толстые стены должны были надежно удерживать тепло от растопленного камина и современных электрических батарей. Но холод непостижимым образом проникал под толстое одеяло и ощупывал меня ледяными пальцами, не давая уснуть. А если я засыпала, то потом обязательно просыпалась, но уже не от холода, а от посторонних шумов. Тихая, едва слышимая музыка, льющаяся то ли из коридора, то ли с верхнего этажа. Что-то из классики, навязчивое и прилипчивое. И я уже не могла понять, слышу ли эту мелодию каждую ночь, потому что она и впрямь где-то звучит, или она, привязавшись ко мне, раздается в моей памяти. Убаюкивающий мотив, однако же, напротив, будил меня, но оставался неслышимым для крепко спящего рядом Антонио. В одну ночь я отважилась и, превозмогая страх, вышла в коридор, чтобы узнать источник музыки. Но в коридоре было тихо. Когда я вернулась в спальню, проснулся потревоженный мной муж.

– Ты слышишь музыку? – тихо спросила я его.

– Какую музыку?

– Тс-с! – прошептала я и приложила палец к его губам. – Слушай!

Антонио послушно прислушивался несколько секунд, после чего отрезал:

– Ничего нет. Спи, Даш-ша.

И не успела я что-либо ему ответить, как до моего слуха уже донеслось его тихое похрапывание.

Иногда вместо музыки меня будили какие-то шорохи, легкие стуки, шуршания, тихие крадущиеся шаги. Шаги раздавались за нашей дверью, и в такие мгновения я, прижавшись всем телом к мужу, замирала в ужасе, ожидая, что дверь сейчас откроется, и войдет… Кто войдет – я не знала. И от этой неизвестности становилось еще страшней. Ночью страхи множились, они жили в темноте и питались ею. И то, что утром могло казаться дурным сном и игрой воображения, ночью представлялось сценами из голливудских триллеров, воплотившимися в реальность.

Однажды днем я бесстрашно поднялась по обеим лестницам – старой и отреставрированной, – чтобы узнать, что находится наверху. Новая лестница обрывалась площадочкой, такой узенькой, что практически упиралась в глухую стену. Куда больший интерес представляла другая лестница, по воле моего мужа не тронутая реставраторами. Она тоже заканчивалась площадкой, куда более широкой, и дверью в стене. К сожалению, дверь оказалась запертой. И с этих пор, как я ее обнаружила, она не давала мне покоя, словно любопытной жене из сказки про Синюю Бороду. Что за ней скрывается? Может быть, просто какой-нибудь чердак, на котором хранятся старые вещи и прочий хлам.

На мои жалобы на бессонницу и ночные шумы Антонио отреагировал обыденно, списав мои страхи на нервы и гипертрофированное воображение. Но после недолгих размышлений заявил о том, что шум могут производить мыши, ветер, «играющий» наверху каким-нибудь мусором или оторванной черепицей. Я не стала спорить, сделала вид, что поверила – для собственного же успокоения. На всякий случай супруг сообщил мне, что у него есть хороший знакомый врач, который бы мог выписать мне от расстройства нервов и бессонницы какое-нибудь средство. Но я отказалась. Спасибо, как-нибудь обойдусь.

Через некоторое время я отважилась на самостоятельную прогулку по городку. Это был четверг, занятия с Любовью Федоровной были назначены на следующий день, все упражнения выполнены, и после обеда у меня оказалась уйма свободного времени.

Шагая по асфальтированной дороге по направлению к поселку, я лелеяла тайную надежду прогуляться по местным магазинчикам и, возможно, попрактиковаться в языке. Думая о предстоящей языковой практике, я волновалась, потому что использовать свои знания мне еще не приходилось, если не считать пограничника в аэропорту, Розы, которая не горела желанием общаться со мной, и мужа, с которым у нас был свой язык. Но одно дело общаться с благоверным, разговоры с которым были уютны и безопасны, как мелкая тихая гавань. И другое дело – попытаться изъясниться с незнакомым человеком на улице. Это все равно что выйти в открытое море. Мысленно подбадривая себя услышанной от Любови Федоровны похвалой за стремительные успехи в языке, я миновала заправку, торговый павильон, который был почему-то закрыт, и вошла в поселок. Вся дорога заняла у меня не более пятнадцати минут, и это обрадовало, ведь я воображала, что наш дом расположен от населенного пункта куда дальше.

К сожалению, радость поубавилась, когда я обнаружила, что нахожусь на улицах практически в одиночестве, мне никто не встречается на пути, и лишь иногда проносятся по шоссе редкие машины. Более того, все магазинчики, лавки, офисы, кафетерии, занимающие первые этажи разномастных и тесно, стена к стене, прилегающих друг к другу каменных домиков, закрыты. Я видела лишь приспущенные жалюзи и кое-где – запертые решетки, за которыми дразнили соблазнительно выложенным товаром освещенные витрины. Город будто вымер. Свернув на другую улицу, я застала ту же картину. Что такое? Если сказать, что я почувствовала себя неуютно, значит, ничего не сказать. Мало того что не уверена в своих языковых возможностях, так, в случае чего, и за помощью обратиться не к кому. Я повернула назад и поскорей вернулась домой. Но вечером все же пожаловалась Антонио на загадочным образом вымерший посреди бела дня поселок.

– Кариньо, – засмеялся муж и потрепал меня по волосам. – Сиеста!

Ну конечно! Как я могла забыть! Святое время отдыха для испанцев. Примерно с двух дня и до пяти вечера жизнь как будто приостанавливается. И ничего не поделаешь – старая традиция.

– Будем играть? – спросил он и игриво ущипнул меня за бедро. И хоть мне не особо хотелось вновь рядиться в тряпье, которое приводило в экстаз моего мужа, я кивнула. Обрадованный Антонио незамедлительно приволок откуда-то в мою комнату неприлично прозрачную нейлоновую блузу и короткую, едва прикрывающую попу юбку-«резинку». Помнится, когда мне было лет двенадцать, такие юбки среди моих сверстниц считались писком моды. И обладательница подобной «роскоши», купленной в «комке» – комиссионном магазине, становилась самой популярной на дискотеке. Когда это было? В начале девяностых? В конце восьмидесятых? Я безропотно переоделась, обула туфли на высоком каблуке, которые Антонио тоже принес вместе с «нарядом», и стала, по моему мнению, похожей на дешевую проститутку. Муж, видимо, считал иначе.

– Гуапа-а, – прошептал он, когда я вошла в таком виде в спальню. – Краси-ивая. Иди сюда, Даш-ша…

Не дожидаясь, когда я к нему подойду, сам подскочил ко мне и, тяжело дыша, залез жадными руками под прозрачный нейлон.

– Я люблю тебя. Те кьеро, те кьеро… – шептал он мне, увлекая на кровать. – Те кьеро, кариньо…

На следующий день я вновь отправилась в поселок, на этот раз уже после завтрака, чтобы успеть до обеда, после которого ко мне должна была приехать Любовь Федоровна. Вчера на глаза мне попалась одна аптека, расположенная за торговым павильоном, и я решила попрактиковаться в языке там, тем более что и повод нашла хороший. У меня была маленькая проблемка, с которой я сталкивалась при смене воды или еды, – вздутие живота. Но ничего не помогало мне, кроме обычного копеечного угля. Собирая в спешке чемодан, я забыла положить в него припасенные пластинки с таблетками, так что здесь оказалась практически «безоружной» – с одной лишь упаковкой, которая всегда наряду с болеутоляющим лежала в моей сумочке.

Предварительно, дабы не облажаться, я заглянула в словарь, нашла там слово «уголь» – «карбо€н» и, вооруженная этими знаниями, уверенно отправилась в местный аптечный пункт.

В аптеке, к моему ужасу, оказалось слишком много народа, и первая мысль, которая возникла, – уйти, пока не поздно. Но я прогнала ее и решительно встала в конец очереди. Фармацевтов было трое: две девушки и один молодой человек. Ожидая в очереди, я подготовила, как мне казалось, правильную подробную фразу, которая начиналась с вежливых слов приветствия (буэнос диас – добрый день), далее я бы сказала, что мне нужен уголь, спросила бы о цене и вежливо поблагодарила, а если бы угля не оказалось, попросила бы другое лекарство, похожее. И от того, что составить фразу у меня получилось, я почувствовала прилив настроения.

Пока я предавалась радужным мыслям, предвкушая, как потом буду хвалиться своими успехами Любови Федоровне и мужу, освободился… ну правильно, по закону подлости, парень-фармацевт, а не девушка, в очереди к которой я стояла. Поколебавшись, доверять ли мужчине такую деликатную проблему, как вздутие живота на ломаном испанском, или все же дождаться, когда освободится девушка, я все же решилась и направилась к парню. От того, что я настраивалась на общение с девушкой, а придется разговаривать с мужчиной, зараннее заготовленная фраза вылетела из головы. И я, подойдя к прилавку, громко выдала то, что вспомнилось:

– Буэнос диас! Каброн!

В аптеке, до этого шумевшей, словно улей, внезапно наступила тишина, будто кто-то одним нажатием кнопки выключил звук. Все головы присутствующих повернулись ко мне, а улыбка сползла с лица парня.

– Ке?[5] – нахмурившись, спросил он меня.

– Каброн, – повторила я, решив, что он не понял, что мне требуется, но уже не так уверенно. Судя по реакции аптекаря, который смотрел на меня, грозно сдвинув брови, я запросила что-то недозволенное. Неужели активированный уголь запрещен в Испании? Хуже всего было то, что все присутствующие, включая и девушек-фармацевтов, приостановивших отпуск лекарств, повернулись ко мне и с интересом прислушивались к нашему с парнем «диалогу». Сбежать, пока не поздно? Я в надежде покосилась на дверь. Поздно. Проход мне загораживала длинная очередь из бабушек и дедушек. Да и касса, как на грех, оказалась самой дальней от выхода. Фармацевт тем не менее, совладав с ситуацией, лучезарно заулыбался и поинтересовался, что мне все же требуется.

– Э-э-э, – от такого всеобщего внимания к моей скромной персоне я позабыла все слова, которые учила. И, не придумав ничего лучшего, ткнула пальцем в свой живот, а затем изобразила руками, как он раздувается, сопровождая демонстрацию гудением, которое должно было означать бурление. Парень с интересом смотрел на меня, соображая, что от него требуется. Вся очередь тоже наблюдала за нами, и мне пришлось еще раз показать «раздувание».

– А! Беби! – щелкнул пальцами парень, «догадавшись». И прежде чем я успела ему возразить, радостно поскакал к ящичкам с лекарствами. Очередь возбужденно загалдела, видимо, поздравляя меня с «беременностью». А я, чувствуя себя Бриджит Джонс (вот угораздило же вляпаться, думала, такие ситуации только в кино бывают), в ужасе заорала:

– Нет! Нет! Но! Стоп!

Парень замер и удивленно оглянулся на меня.

– Но беби! – продолжала вопить я, изображая руками, как мой живот уже «сдувается».

– Антибеби, – понимающе закивал фармацевт и, выдвинув один из ящичков, принялся в нем копошиться.

– Но! – крикнула я. Щеки мои горели. Провалиться бы на месте со стыда. Попрощаться и дать деру?

– Плохая еда, плохая еда, – забормотала я все, что удалось вспомнить на испанском применительно к этой ситуации.

– А! Диарея! – радостно оповестил всю аптеку фармацевт, и я в отчаянии прикрыла глаза ладонью. Господь с тобой, еще чего не хватало!

– Но!

Я сделала руками вращательные движения, рыча при этом, как трактор, затем, надув щеки, еще и «побулькала» для верности. Присутствующие были довольны. Наверное, такого театра, к тому же бесплатного, они еще не видели. Наверняка теперь будут пересказывать соседям, что завелась в их пуэбло забавная обезьянка, вы ходите, мол, в аптеку почаще, наверняка она еще и не такое покажет!

– Газ? – неуверенно спросил парень, уже явно не понимая, что этому «привету из России» требуется.

– Да! Да! – завопила я, переходя на родной язык и, спохватившись, на испанский:

– Си! Си!

Фармацевт облегченно перевел дух и снова ринулся к ящичкам, а все заулыбались, поздравляя нас с победой в нелегких международных отношениях. Но не успела я перевести дух, как он повернулся ко мне с большой бело-красной коробкой. О господи, наверное, я так хорошо изображала «закипание плохой еды» в желудке, что меня решили вознаградить лошадиной дозой неизвестных мне пилюль. К счастью, молодой человек, увидев кислое выражение на моем лице, понял меня правильно и поменял большую коробку на маленькую. Я заплатила, лишь бы ретироваться из этой аптеки. Вежливо попрощавшись и не забыв поблагодарить, прижала трофей к груди и наконец-то дала деру. Какая там прогулка по поселку, которую я собиралась совершить, пользуясь тем, что времени до обеда еще достаточно! Домой, домой, запереться в комнате и никому не рассказывать о своем приключении…

– …А я сегодня в аптеку ходила, – гордо известила я приехавшую заниматься со мной Любовь Федоровну. Каюсь, дома мои планы сохранить в тайне несмываемый аптечный позор претерпели значительные изменения. Ведь в итоге же я «завладела призом» – купила какие-то таблетки! Совершила свою первую самостоятельную покупку! Об этом нельзя молчать.

– И? – приподняла брови моя учительница, явно ожидая от своей ученицы языковых подвигов.

– Да такая ерунда получилась, – отмахнулась я. Помедлила, сомневаясь, рассказывать или все же промолчать, и, рассудив, что раз уж произнесла «а», то должна произнести и «б», принялась в красках и лицах пересказывать свое бриджитджонсовское приключение. Любовь Федоровна, слушая меня, ойкала и смеялась, вытирая пальцами выступившие слезы.

– Да, деточка… – вынесла она вердикт по окончании моего рассказа и, не удержавшись, снова по-девчоночьи задорно рассмеялась. Я тоже засмеялась вместе с ней.

– Ну-ка, повтори еще раз, что ты сказала этому молодому человеку?

– Буэнос диас. Каброн.

Любовь Федоровна фыркнула и, уронив голову на сложенные на столе руки, затряслась от смеха. Я непонимающе смотрела на нее, уже догадываясь, что сказала в аптеке что-то не то. Реакция у парня тоже была какая-то странная…

– Так и сказала? – подняв голову, спросила учительница.

– Ну да.

– О-ой… Дашенька, уголь по-испански – это «карбон».

– А я как сказала?

– А ты сказала «каброн». Что означает «козел».

Я молча закрыла лицо руками, чувствуя, что вот прям сейчас, на месте, умру от стыда. Что же это получается? Пришла в аптеку и с разбега: «Добрый день, козел!» Теперь понятна мне реакция бедного парня, да и присутствующих в аптеке – тоже. Как это они еще в полицию меня за оскорбления не сдали?

– Ну-ну, деточка, с кем не бывает, – погладила меня по голове добрая Любовь Федоровна. – Дай-ка посмотрю, что ты там купила.

Я молча протянула ей коробку. Любовь Федоровна вытащила инструкцию и, бегло пробежав ее глазами, вновь залилась звонким смехом. Смеялась она долго, ойкая, охая, то и дело вытирая набегающие на глаза слезы. Я настороженно наблюдала за ней, понимая, что ничего хорошего уже не услышу.

– Эти таблетки, Дашенька, от… Как бы тебе сказать. М-м-м, от метеоризма.

– О-фи-геть! – по слогам произнесла я, не найдя других слов, и перевела взгляд на коробку чудесных таблеток антипук, которую до сих пор сжимала в руках моя учительница. Вспомнилось, какой ящик этих пилюль изначально пытался впарить мне парень, видимо, таким образом желая отомстить за то, что я дважды назвала его «козлом». Не-ет, в эту аптеку больше ни ногой! А еще лучше – завтра же первым рейсом домой, в Москву, подальше от такого позора.

– Не расстраивайся, деточка. Ну с кем не бывает, – постаралась утешить меня Любовь Федоровна. – Давай, не думай об этом. Лучше покажи мне, что ты сделала из заданного мной.

Но я уже без всякого энтузиазма открыла тетрадь.

Вечером того же дня, принимая ванну, я вдруг услышала отчетливые звуки, будто кто-то наверху занимался любовью. Поначалу не придала значения характерным поскрипываниям кровати, но когда вдруг раздался громкий стон женщины, поставила обратно на бортик ванны флакон с бальзамом для волос и приподнялась. Внутри меня все замерло, но я постаралась прогнать ужасную мысль о том, что, пока я принимаю ванну, мой муж с кем-то развлекается наверху. Но когда раздался протяжный женский крик удовлетворения, я не выдержала и, рискуя поскользнуться и упасть, вскочила на ноги, торопливо смыла с себя мыльную пену и, кое-как обтеревшись полотенцем, надела халат и выскочила из ванной.

– Антонио! – завопила я на весь дом. – Антонио!

Заглянув в спальню – нашу спальню, никого там не обнаружила и вновь выскочила в коридор, собираясь бежать по лестнице наверх, чтобы стучаться в запертую дверь. Но в этот момент открылась дверь кабинета, и на пороге показался мой муж, одетый в домашние джинсы и футболку, как всегда, с нагеленными и зачесанными назад волосами.

– Что слючилось, Даш-ша? – тревожно спросил он и, сняв очки, потер пальцами уставшие и покрасневшие, будто от долгой работы за компьютером глаза.

– Где ты был? – вопросом на вопрос ответила я, уже понимая абсурдность своих подозрений. Человек, который только что занимался любовью, не будет выглядеть таким причесанным. В его глазах – блеск, а не усталость и краснота. И без ответа Антонио уже стало понятно, что все это время он провел в кабинете за компьютером.

– Я работаю, кариньо. Что случилось? Ты кричаль?

– Мне послышалось… А где Роза, Антонио? Я хочу видеть ее! – осенила меня другая догадка. И словно по заказу, дабы разгромить мое едва зародившееся подозрение, на лестничной площадке появилась домбработница с подносом в руках, на котором стояла чашка.

– Роза, вэн аки[6], – позвал ее Антонио. Домработница изменила траекторию движения и приблизилась к нам. И так как не последовало никаких вопросов и указаний со стороны сеньора, она перевела взгляд на меня. Под выжидающими взглядами Розы и Антонио я совсем стушевалась. Я молча, не зная, что им сказать, переминалась с ноги на ногу, поджимая на холодном полу босые пальцы и подтягивая то и дело развязывающийся пояс на халате.

– Даша, ты хотель спросить Роза? Роза тут, – поторопил меня муж.

– Нет, нет, я ни о чем не хотела спрашивать ее. Просто хотела увидеть, – забормотала я, чувствуя себя ужасно глупо. Ну, увидела домработницу – и что? Не занималась она любовью наверху. Но если не она, то кто же? На соседей не погрешишь, поскольку живем мы в доме одни. Роза тем временем кивнула на чашку, от которой шел крепкий кофейный дух, и что-то спросила у моего мужа, видимо, позволения идти. Антонио кивнул ей, и женщина, бросив на меня недовольный взгляд, удалилась в направлении к кабинету.

– Антонио, там кто-то занимался сексом, – по-русски сказала я мужу, указывая пальцем наверх. И для верности попробовала произнести эту фразу на испанском. Муж выслушал меня с хмурым лицом и покачал головой:

– Это невозможно, кариньо. Дома ты, я, Роза. Я работаль, Роза – готовиль кофе, ты – принималь баньо.

– Да, я знаю, знаю! – в нетерпении перебила я его. – Но я слышала, Антонио, слышала! Стонала женщина, вот так…

Дабы он меня понял, пришлось изобразить страстный стон. Вот дурость какая! Театр в аптеке, театр для мужа, если так и дальше пойдет, я могу смело поступать на работу в театр пантонимы. Или, на худой конец, зарабатывать монеты у туристов наряду с другими «живыми фигурами» на знаменитом барселонском Рамбласе.

– Антонио, я говорю правду! Мы должны узнать, что там! Вдруг наверху какие-то люди? Плохие люди! – из-за нехватки слов я несла околесицу, но мне было очень важно, чтобы он поверил мне и пошел проверить верхний этаж. Я почти утвердилась в мысли, что там кто-то прячется. Забрался тайно в дом и, пользуясь тем, что хозяева наверх не поднимаются, преспокойно живет, пугает меня по ночам своими музыкальными пристрастиями, стучит, шуршит и занимается любовью.

– Пойдем, Антонио! – в отчаянии взмолилась я и потянула мужа за руку.

– Хорошо, Даш-ша, – после некоторых внутренних колебаний ответил он. – Я иду искать ключ, ты иди…

Он выразительно посмотрел на мои босые ноги, и я, поняв его, кивнула и бросилась в комнату обуваться.

Мне пришлось немного подождать Антонио на лестничной площадке, потому что он, видимо, никак не мог найти ключ от запертой двери на третьем этаже. Ожидая его, я в нетерпении поглядывала на верхнюю площадку. Неужели сейчас мне откроется «тайна закрытой двери»? Думая об этом, я гадала, что может ожидать меня там.

– Идем? – прервал мои мысли муж и без особого энтузиазма первым двинулся по неотреставрированной лестнице, ведущей к запертой двери.

Если сказать, что меня ожидало разочарование, значит, не сказать ничего. Я предпочла бы увидеть бродягу, а еще лучше – парочку бродяг, прячущихся в одной из пыльных и необжитых комнат, которые должны были быть на этом этаже, в моих представлениях копирующем по планировке второй. Но за дверью находилось довольно просторное помещение. Антонио осветил его фонариком. Луч света выхватил сырые каменные стены, кое-где поросшие мхом, пол с разбитой плиткой, несколько сломанных стульев, сваленных в ближнем углу, кресло, еще какую-то разломанную мебель типа буфета и шкафа.

– Никого, – озвучила вслух я свои мысли. Антонио лишь красноречиво вздохнул, мол, говорил же я тебе, Даша…

Ощущая себя неверующей Фомой, я вошла в помещение. Мы вместе, освещая путь, обошли это довольно просторное помещение, слишком большое для чердака, которое вполне можно было бы переоборудовать в салон или в пару новых комнат, если соорудить стены-перегородки. Интересно, что тут было раньше? Если и был склад ненужных вещей, то эти вещи вывезли, оставив лишь кое-какую разломанную мебель. Я подошла к стоявшему буфету с одной отвалившейся дверцей, приоткрыла вторую и сунулась в пустое нутро. Пыль попала мне в нос, я громко чихнула, и этот звук в практически пустом помещении раздался звенящим эхом. Нет, это неправильно! Этот этаж не должен быть таким пустым! Наверное, я и впрямь наивно ожидала ответов на загадки, а вместо этого получила конфетку-обманку.

– Идем, Даша? – тихо спросил меня Антонио. – Тут ничего нет.

И, не дожидаясь ответа, взял меня за руку и повел за собой. Подниматься по второй лестнице не имело смысла: на площадке не было двери, которая вела бы в помещение. Только стена, в которую практически упиралась лестница.

Лежа ночью без сна и крепко прижимаясь к спящему мужу, я вопреки обещаниям гнать подальше от себя все «страшные» мысли о таинственных звуках прислушивалась к тишине, которой, словно плотным одеялом, укутался спящий дом. У меня были основания не доверять ей, она меня обманывала, играла в прятки. И стоит мне наполовину погрузиться в убаюкивающие волны дремы, как тишина козырным тузом выложит тщательно скрываемый до поры до времени пугающий меня очередной «сюрприз» в виде надоевшей музыки, плача, шагов или стуков, а может быть, и что новенькое. Я прислушивалась, внутренне настроившись на «не пугаться», быть готовой к любой карточной комбинации, чтобы не остаться вновь в дураках. Но тишина хитро выжидала и не козыряла даже «шестерками». Сегодня она играла в невинность и невиновность. Или в поддавки, чтобы, когда я расслаблюсь, нанести нокаутирующий удар.

Черт возьми, что же в этом доме происходит?

Нет, не хочу сейчас ломать голову над его ребусами. Я устала. Лучше думать о том, что завтра мы с Антонио будем гулять по берегу моря, отскакивая со смехом от набегающих на берег свинцового цвета волн, чтобы не намочить ботинки и джинсы. И будем, обнимаясь, целоваться на фоне романтичного буклетно-открыточного пейзажа. И поцелуи наши будут солеными от морского ветра. А потом мы, нацеловавшись и набродившись по вылизанному волнами до влажного леденцового глянца песку, отправимся, взявшись за руки, на поиски какого-нибудь небольшого ресторанчика, затерявшегося в изгибах узких темноватых улиц. Потому что в таких ресторанах, надежно спрятанных от глаз туристов, самая вкусная еда. И, может быть, завтра я опущу в мешочек своей влюбляемости в мужа последнюю монетку и, зажмурившись от головокружительной значимости момента, потеряю сердечную девственность, впервые произнеся слова «Te quiero» своему законному супругу. Те кьеро. Я тебя люблю.

И когда я уже почти погрузилась в сон, в моем затуманенном сознании вдруг возникла одна важная мысль… Которая могла бы оказаться важным ключом к ребусной комбинации. Но не успела я ухватить за хвост эту ускользающую мысль, как уснула. В этот раз я проиграла партию не тишине, а сморившему меня на важном месте сну.

V

Наши планы на субботнее рандеву с морем жирным крестом перечеркнула высокая температура, с которой я проснулась на следующее утро. Моих сил хватило лишь на то, чтобы с трудом дойти до туалета и приползти обратно в постель. Акклиматизация? Кто его знает. Я лежала в кровати, тихонько поскуливая от чудовищной ломоты в теле и жара, облизывающего мой лоб и щеки. Когда мне захотелось перевернуться на другой бок, кровать вдруг будто завертелась подо мной каруселью, и я вцепилась пальцами в скомканную простыню, словно всерьез опасаясь того, что не удержусь на этом «аттракционе». Антонио, хоть я и протестовала, позвонил знакомому врачу, который незамедлительно приехал.

Это оказался невысокий полный дядечка с пышными усами, которые, видимо, в какой-то степени должны были компенсировать полное отсутствие растительности на голове. Шумный, смешливый и невероятно болтливый. За время осмотра, который длился довольно долго, потому что этот эскулап то и дело отвлекался на разговоры с Антонио, не замолчал ни на секунду. Пытался шутить со мной, задавал вопрос за вопросом, но я, если честно, ничего не понимала.

После мои жалобы с помощью Антонио были переведены, на вопросы получены ответы. И доктор по имени Хавьер, вытащив из портфеля блокнотик, принялся строчить названия медикаментов. Что со мной, он так и не сказал, но, видимо, тоже связал мое недомогание со сменой климата, поскольку многие из задаваемых им вопросов были связаны с моей страной: как я там себя чувствовала, были ли сходные симптомы.

Антонио пробежал взглядом протянутый ему листочек и, бросив на меня взгляд, о чем-то быстро заговорил с Хавьером. Из его речи я поняла лишь две фразы: «Нервы…» и «Плохо спит», но и так стало ясно, что Антонио спрашивает у врача совета, как быть с моей бессонницей. Ладно, не возражаю, если тот пропишет какие-нибудь капельки или таблетки для улучшения сна – прекрасно.

Антонио и врач еще о чем-то вполголоса посовещались, стоя возле моей кровати, а потом удалились, и я погрузилась в глубокий, без видений сон. Я впервые спала в этом доме сладко, спокойно и умиротворенно. Парадокс, но, для того чтобы хорошо выспаться, понадобилось заболеть.

Проснулась я поздним вечером – лишь для того, чтобы принять принесенные заботливым мужем лекарства, выпить чашку какао и вновь погрузиться в оздоравливающий сон.

Я провела в постели три дня (вплоть до вторника) и за это время почувствовала себя удивительно отдохнувшей, благодаря выписанным доктором снотворным. Я могла бы уже встать и приступить к занятиям испанским языком в понедельник, но Антонио настоял на том, чтобы этот день я отдыхала, сам позвонил Любови Федоровне и отменил занятие. Так что еще и понедельник я, следуя указаниям мужа, послушно и не без удовольствия проленилась, читая весь день в кровати детективы. А во вторник самостоятельно отправилась в поселок. Я собиралась найти интернет-кафе и проверить почту, потому что наверняка есть письма от Веры.

После недолгих блужданий по извилистым узким улицам, образованным стенами тесно, без просветов прилегающих друг к другу двух-трехэтажных домиков, я нашла то, что искала. И, памятуя о своем недавнем аптечном позоре, вошла в помещение интернет-кафе с некоторой внутренней дрожью, не зная, каких выходок ожидать от себя. Но на этот раз сумела сразу и без «приключений» объяснить, что хочу воспользоваться Интернетом на один час. Ура! Меня поняли! Чрезвычайно гордая своими успехами в испанском, я села за отведенный мне компьютер и вошла на мэйловскую страницу. Так и есть. Вера за это время написала мне аж четыре письма, смысл которых сводился к тревожным вопросам, как я тут, все ли у меня в порядке и почему не отвечаю. Я хотела ответить подруге немногословно, потому что набивать русские слова латиницей было очень неудобно, но, увлекшись, написала большое подробное письмо, в котором рассказала обо всех своих впечатлениях, включая и знакомство с недружелюбной Розой, и странные шумы в доме. Умолчала лишь о пристрастии мужа к старой моде. После отправки письма я полазила по родным сайтам в поисках новостей из моей страны. И, перед тем как выйти из Интернета, проверила еще раз страничку с почтой и обнаружила, что Верка уже успела настрочить мне ответ. Будто дежурила возле компьютера в ожидании моих писем!

"…Дашка! Рада, что у тебя все хорошо, ну, почти хорошо. Оторвись там за нас обеих! Передавай привет морю. И пришли мне в следующем письме немного испанского солнышка, а то эти дожди задолбали, скорей бы уж снег, что ли…

…Так ты у нас поселилась в доме с «привидениями»? Ха-ха-ха! Дарья, это кру-уто! Знаешь, какой бизнес можно на этом забабахать? Закончить ремонт в доме и сдавать комнаты туристам, а по ночам пугать их, нарядившись в белые простыни. Сейчас это модно – туристический отдых в замках «с привидениями». Наваришь на этом таки-ие деньги… Хи-хи! Будь я там на твоем месте, уже давно изложила бы муженьку подобный «бизнес-план»… А если серьезно, то я думаю, что твой муж прав: в доме не закончен ремонт, и шум могут производить какие-то оторванные доски, ветер, задувающий в щели, мыши (О! Вот тут бы я всерьез испугалась! По мне лучше иметь в доме «привидение», чем мышей или, что еще хуже, крыс). Да мало ли что еще! Кошка та же, о которой ты мне написала. Возможно, что ты кошачьи вопли и приняла за женский плач и крик. Ты у нас всегда была впечатлительной девушкой с бурной фантазией, так что представляю, что там успела себе нафантазировать. Ничего не бойся! Ты просто обязана быть счастливой. Думай, что выиграла в лотерею главный приз, а может, даже и больше…»

Я перечитала Веркино письмо дважды. От слов, написанных близкой подругой на родном языке, словно повеяло свежим ветерком, принесшим с собой горьковатый запах опавших на размоченную дождями землю листьев – запах российской осени. «Позвоню сегодня маме», – решила я и с некоторой грустью подумала о том, что никто теперь не пересказывает ей за вечерним чаем события минувшего дня. Отчим всегда отличался немногословностью, тогда как моя мама – очень общительная и любит, когда ее балуют короткими, но смешными историями. Я тяжело вздохнула и вышла на улицу.

Время приближалось к святому часу сиесты, и поэтому многочисленные магазинчики, офисы, кафетерии, которые занимали первые этажи, а по-испански «бахос», закрывались, так что мелкий шопинг снова пришлось отложить. Я, ощущая себя великой бездельницей, но тем не менее упиваясь этим бездельем, без цели слонялась по улочкам, разглядывая вывески, которые были сплошь на каталанском, а не на испанском языке. Запрокинув голову, рассматривала аккуратные маленькие балкончики, заставленные горшками с цветами. И размышляла о том, что лица моих соотечественников такие хмурые и недовольные, в чем виноват наш климат средней полосы: нехватка солнца, ранние сумерки, перманентная осень, которая непонятно когда начинается и когда заканчивается, а может, закольцевалась уже и разделение года на сезоны – лишь номинантное. Ведь просто невозможно хмуриться, если тебе ежедневно улыбается с ярко-синего, без единого облачка неба солнце, как здесь, в Испании, а осень отметилась лишь в календаре и, похоже, не собирается возвращаться с каникул.

Неожиданно я набрела на небольшой парк и поддалась искушению отдохнуть на одной из лавочек, подставляя незагорелое лицо солнцу, любуясь приземистыми, напоминающими огромные ананасы пальмами, кучкующимися на декоративном «пятачке» посреди парка.

В одиночестве я сидела недолго. Помимо меня, в этом небольшом парке был еще старичок, который неторопливо прогуливался по ухоженным, изогнутым, как лекала, дорожкам и бросал в мою сторону заинтересованные взгляды. Честно говоря, поначалу это внимание со стороны незнакомого человека меня немного напрягало: чего ждать от этого дедули? Конечно, на маньяка он никак не походил в силу своего уважаемого возраста, но вот прочно вбитые в голову опасения, порожденные нашей неспокойной московской жизнью, не давали расслабиться и здесь.

Дедуля, сделав еще пару кругов по парку, все же присел на противоположную скамеечку, маскируя свое любопытство к моей персоне простой старческой усталостью. Но в тот момент, когда я встретилась с ним глазами, широко улыбнулся и, будто я его уже пригласила, с готовностью пересел на мою лавку.

– Ола! – жизнерадостно поприветствовал он меня, словно старую знакомую. Я вежливо ответила по-испански «добрый день» и застенчиво улыбнулась. В конце концов, не съест же он меня! Правда, теперь, помня о недавнем языковом позоре в аптеке, я напряглась уже по другому поводу: как бы не ляпнуть что-нибудь невежливое.

– Я – Давид, – представился старичок, разворачиваясь ко мне вполоборота.

– Даша, – ответила я.

– Дача? – переспросил он. И я еле слышно вздохнула: ну что поделать, нет в испанском языке буквы, эквивалентной нашей «ш».

– Даш-ша, – повторила я с понимающей улыбкой.

– Дач-ча, – старательно постарался выговорить дедушка и, не справившись, махнул рукой и засмеялся.

– Извините, я плохо говорю по-испански, только изучаю, – постаралась сразу же обезопасить себя от языковых неудач я. – Иностранка.

– О! – понимающе закивал старичок и, как мне показалось, с уважением. – Откуда ты?

– Из России. Москва.

– Россия? – задумчиво произнес сеньор Давид и, взглянув на небо, пожевал губами. – Там холодно, да?

Наверное, одна из первых ассоциаций, возникающая у иностранцев при слове Россия, – холод. Помимо «водки», «медведя» и «балалайки».

– Да. Там другая осень. И зимой есть снег.

– О! Расскажи мне о России.

Как ни странно, между мной и старичком Давидом завязалась беседа. Новый знакомый слушал мой косноязычный рассказ с видимым интересом, ничуть не высмеивая ошибки, наоборот, даже похваливая мои скудные познания. А я, воодушевленная его похвалой, рассказывала и рассказывала – о том, где училась, где работала. О своей семье, оставшейся в далекой Москве – маме и отчиме. О подруге Вере, от которой получила сегодня несколько писем. И о том, что приехала сюда к мужу. Сеньор Давид, слушая меня, кивал и иногда, когда я делала небольшие паузы, чтобы подыскать слова, ободрял тем, что все в моей жизни будет складываться хорошо, я найду замечательную работу, например, в кафе или маленьком магазинчике, обзаведусь новыми подругами. Когда я закончила рассказывать, сеньор Давид сделал такую долгую паузу, словно глубоко задумался о чем-то своем. И когда мне показалось, что он и вовсе забыл о моем присутствии, медленно и осторожно, словно бережно доставая из шкатулки реликвии, произнес:

– Я знал одну русскую женщину.

– Да? Расскажите! Мне интересно.

– Русская женщина, да… – вновь задумался он, глядя не на меня, а на пятачок с пальмами перед нами. Впрочем, я усомнилась в том, что видел он их, а не картины из своих воспоминаний.

– Да, так эта женщина, – наконец-то повернулся ко мне сеньор Давид. – Я могу рассказать немного, только то, что знаю.

К сожалению, из его быстрой и сложной речи я мало что понимала. Но слушала с вежливой улыбкой, отчего-то не решаясь переспрашивать и просить говорить для меня медленнее и простыми фразами. Я кивала и поддакивала, делала серьезное лицо, если улавливала по интонации, что повествование идет о чем-то серьезном, улыбалась вместе с сеньором, если улыбался он, и удивленно поднимала брови, если вдруг старичок голосом выделял в своем рассказе какие-то моменты. Все, что мне удалось понять, так это то, что знал он эту женщину давно (а где с ней познакомился – в России или Испании, так и осталось для меня загадкой), что она была (или есть?) очень красивая. «Как ты», – сказал сеньор и коснулся легонько моих волос. Но она была не очень хорошая женщина. А почему – к сожалению, опять же не поняла. Может быть, я все же отважилась и задала бы сеньору Давиду некоторые вопросы, чтобы лучше разобраться в его рассказе, но в этот момент на дорожке показался другой старичок, который держал за руку старательно топающую крепенькими ножками девочку лет трех.

– О, Энрике! – оживился мой собеседник и замахал приятелю рукой, подзывая. – Мой друг.

Это он пояснил уже мне.

Пожилой мужчина, выглядевший несколько моложе моего собеседника, подошел к нам и, нагнувшись к девочке, велел той поприветствовать сеньора Давида и молодую сеньору поцелуем. Девчушка со всех ног бросилась вначале к пожилому сеньору, оставила на его морщинистой смуглой щеке звонкий поцелуй, а затем без всякого стеснения поцеловала и меня – незнакомую, в общем-то, тетку. Пока я пыталась наладить легкий словесный контакт с маленькой испаночкой, сеньор Давид рассказывал приятелю все то, что услышал от меня. Потом сеньор Энрике принялся рассказывать свои новости, и оба старичка, увлеченные разговором, казалось, напрочь забыли и обо мне, и о девчушке, которая, по-детски быстро потеряв ко мне интерес, увлеклась разглядыванием небольшой стайки голубей, воркующих неподалеку от нас в ожидании хлебных крошек. Я же лихорадочно соображала, как потактичней прервать увлеченную беседу двух приятелей и удалиться. Почему-то казалось невежливым встревать в беседу, но, похоже, у старичков был недельный запас местных сплетен, и они не собирались прерываться, пока не обсудят все – от жизни соседей до политики. И только я приняла решение тихо и незаметно удалиться, как в моем кармане зазвонил телефон. Дедули тут же, как по команде, повернулись ко мне. Звонил муж.

– Ты где, Даша? – по-русски, с явно слышимым в голосе волнением спросил он. – Роза сказаль, что ты куда-то пошель. И тебя нет дома много времени.

– Я в парке, – кратко и по-русски ответила я ему, поскольку старички не скрывали своего любопытства к моему разговору. – И сейчас уже иду домой.

– Все хорошо, Даш-ша?

– Да! Конечно. Не волнуйся, Антонио, я иду домой.

– Хорошо. Я не могу много говорить, – торопливо проговорил он. – Поцелуй тебе, кариньо.

Мы попрощались, и я, убрав телефон в карман, повернулась к дедушкам:

– Мой муж. Я должна идти домой.

Старички понимающе закивали. Сеньор Энрике, заметив, что его внучка с визгом носится за голубями, отправился ее догонять.

– До свидания, Дача, – попрощался со мной сеньор Давид. И когда я уже развернулась, чтобы идти, сказал мне одну фразу, которую я поняла как «Верю, что твоя судьба будет другой, чем у той женщины». Впрочем, может быть, я и ошиблась.

Мой рассказ о знакомстве в парке и нашем разговоре с сеньором Давидом неожиданно вызвал у Антонио сильное недовольство. Тогда как я ожидала от него совершенно другой реакции – похвалы за мои маленькие достижения.

– Ты не должен уходить далеко, Даш-ша. Одна, ты можешь теряться! Я волнуюсь, Роза – тоже! Мы не знаем, где ты!

Он, сердито выговаривая мне, будто я совершила нечто недозволенное, мерил нервными широкими шагами маленькое пространство моей комнаты.

– Извини, – пробубнила я и потупилась.

– «Извини», – передразнил меня Антонио и метнул на меня раздраженный взгляд. – Ты говоришь с незнакомым сеньор. Ты не знаешь, плохой он или хороший! Ты не должен слушать, что говорит тебе этот старый сеньор!

– Почему? – наивно спросила я, и в самом деле не понимая, что плохого совершила. Всего лишь побеседовала с пожилым сеньором. Только это! И ничего, совершенно ничего запрещенного, недозволенного, дурного он мне не рассказал! Наоборот, больше слушал меня. Это я и попыталась объяснить сейчас Антонио. Муж тяжело вздохнул и сел рядом со мной на диван:

– Кариньо, люди здесь любят говорить много. Как попугаи, понимаешь? Ты рассказаль сеньору история, завтра эта история знает вся деревня.

– Я не рассказала ничего секретного! – возмутилась я. – Только то, что жила раньше в России и приехала сюда к мужу. Это плохо?!

Антонио собрался что-то мне сказать, но оборвал себя и вместо этого вновь тяжело вздохнул.

– Почему ты злишься, Антонио? Объясни мне, почему ты так разозлился?

– Разозлилься, разозлилься? Что это, Даша?

– Энфа€дас.

– Но! Но! Я не… как ты сказаль, ра-зо-злись, да? Кариньо, я беспокойся за тебя. Ты будешь осторожен, да? В другой раз. Я хочу только это. Ты долзен быть осторожный.

– Хорошо. Я буду осторожной, – четко, словно мантру, произнесла я. – Осторожной, осторожной и еще раз осторожной.

Хмурое выражение исчезло с лица Антонио, он привлек меня к себе и поцеловал в висок.

– Я тебя люблю, кариньо. Очень-очень люблю, Даша.

Я, наверное, тоже должна была признаться в своих чувствах в ответ, но промолчала и лишь просто кивнула, принимая его «люблю».

VI

На следующий день, опять не поставив в известность мужа, я отправилась в поселок. Роза сегодня должна была прийти к обеду, поэтому я могла совершить прогулку, спокойная за то, что никто (читай – вездесущая домработница) не позвонит моему мужу с сообщением, что я опять куда-то самовольно ушла. Впрочем, что такого в моих прогулках? В конце концов, я не обязана сидеть дома взаперти и выходить по специальному разрешению. Да, конечно, понимаю, что Антонио беспокоится за меня. Но я пообещала ему быть осторожной, но не клялась кротко ждать его возвращения возле окна в своей «горнице» с вышиванием в руках.

Мне хотелось вновь встретиться с сеньором Давидом и расспросить его о русской женщине. Не знаю почему, но меня заинтересовала история соотечественницы, которая, как я воображала, тоже эмигрировала сюда.

Я сунула в сумку телефон, учебник испанского (повторю до прихода Любови Федоровны урок), взяла оба ключа – от входной двери и калитки и, ощущая себя школьницей, которая, накрасившись маминой косметикой, втайне от родителей сбегает на первое свидание к мальчику, отправилась на прогулку.

Сеньора Давида я так и не встретила. Обошла весь парк три раза, честно прождала минут сорок на лавочке, рассматривая редких прохожих и привставая в надежде, что это сеньор Давид, если видела вдруг кого-то, направляющегося в сторону парка. Но нет, мне не повезло. Глупо, и почему я была уверена в том, что вновь встречу дедулю «в тот же час на том же месте». Час не тот же, хоть место и то. Возможно, сеньор Давид и приходит сюда почти ежедневно, но после обеда, а не с утра. К сожалению, ждать так долго его не могу. Я разочарованно захлопнула учебник, который держала на коленях раскрытым, но за все время ожидания не прочитала ни строчки, и отправилась домой, в этот раз выбрав для возвращения другую, параллельную «моей» улочку.

Было время второго завтрака. Через неплотно прикрытые двери маленьких кафешек просачивался дразнящий кофейный дух. И у меня, с любопытством заглядывающей в большие окна-витрины, создавалось впечатление, что вся жизнь поселка сконцентрировалась именно в этих маленьких кофейнях. Несмотря на, казалось бы, рабочий час, они были переполнены людьми, которые, расположившись за столиками или вдоль вытянутых барных стоек, неторопливо пили кофе. Я, поддавшись общему «кофейному настроению», тоже вошла в стеклянные двери одной из кафешек, встретившихся на пути.

Я заняла свободный столик и заказала кофе с молоком подошедшему ко мне молодому парнишке-бармену с взъерошенными гелем по местной моде волосами. Он одарил меня понимающей улыбкой и вернулся обратно за стойку. В ожидании кофе я достала из сумки учебник и раскрыла на заложенной странице, но успела прочитать лишь половину абзаца.

– Ты иностранка? – спросил бармен, ставя передо мной кофе и с нескрываемым любопытством заглядывая в мой учебник. Я кивнула и застенчиво улыбнулась.

– И откуда?

Скоро я привыкну к тому, что люди здесь запросто завязывают беседы с соседом по столику в кафе, продавцом в булочной, просто встретившимся тебе человеком. Наверное, все эти походы в магазин, кафе, аптеку, химчистку, поликлинику – не столько необходимость купить продукты и лекарства, сдать одежду или посетить доктора, сколько возможность поговорить. Общение как образ жизни, все еще чужой мне, в недавнем прошлом несшейся по конвейерной ленте мегаполисной жизни, привыкшей рассчитывать чуть ли не каждую секунду «на необходимые и полезные дела»…

– Из России, – ответила я. Парень, нисколько не заботясь о том, что, возможно, возле барной стойки кто-то ожидает свой заказ, присел за мой столик с намерением завязать беседу. Ох уж эта испанская простодушная склонность к общению! Мне стало неожиданно весело и легко, и мой панцирь зажатости, закомплексованности, скрытости пошел крупными трещинами, обещая в скором времени и вовсе развалиться. Ну что ж, это, наверное, к лучшему – такие перемены.

– При-ивьет! Пака! Краси-ивья. Да? – выпалил бармен тут же все свои познания в русском языке и, засмеявшись, представился уже на испанском:

– Я – Алехандро.

– А я – Даша, – ответила я и про себя подумала, что сейчас мое имя вновь произнесут как «даЧа». Но нет, Алехандро, от усердия наморщив лоб, повторил его почти верно, единственно, смягчив «ш» до «щ».

– Тебе нравится кофе, Даща?

– Да.

Он, воодушевившись моим ответом, прострекотал какую-то длинную фразу, из которой я не поняла ни слова.

– Что? Не понимаю. Я плохо говорю по-испански. Изучаю. – И я постучала ногтем по твердой обложке учебника.

Алехандро повторил уже медленнее, но я вновь развела руками. Тогда парнишка, засмеявшись, указал на меня пальцем, потом, привстав из-за столика, сделал вид, будто куда-то идет, махнул в сторону барной стойки и изобразил, что подносит к губам чашку.

– Маньяна? – закончил он свой театр словом, которое я знала, – «завтра».

А, кажется, поняла. Спрашивает, приду ли я завтра. Вместо ответа я пожала плечами. Алехандро поцокал языком и вновь что-то проговорил, сопровождая свои слова сурдопереводом – языком жестов. Сказал, что если я приду, кофе мне будет бесплатно. Я засмеялась и поблагодарила.

– Ты туристка?

– Нет, я живу здесь. Мой муж – испанец.

– О, – с пониманием и некоторым почтением произнес он. – Сколько времени ты в Испании?

– Мало, – призналась я. – Две недели.

– Две недели?! – удивленно округлил черные глаза-маслины бармен. – Ты хорошо говоришь по-испански.

– Нет, – недоверчиво засмеялась я.

– Да-да! Две недели… И ты живешь в нашем пуэбло?

– Нет. Я живу в доме… – слов мне не хватило. Как объяснить, что дом находится за пределами пуэбло? Пауза затянулась, но тут мне в голову пришло решение. Я порылась в сумке в поисках ручки, взяла бумажную салфетку и принялась рисовать:

– Это – пуэбло. Это – дорога. Это – мой дом, очень большой и старый. Понимаешь?

– Ты там живешь? – вытаращился на меня Алехандро. – В темном доме?

– Почему он темный? – удивилась, в свою очередь, я. – Там есть свет.

– Нет, – замотал головой Алехандро и, тщательно подбирая слова, постарался объяснить: – Темный – потому что страшный. Есть одна история…

Я почувствовала, что мое сердце забилось часто-часто в предвкушении какой-то тайны, которая сейчас мне откроется. Страха не было, только горячее желание узнать, что же за история связана с домом. Но Алехандро, раздразнив мое любопытство, тут же и разочаровал:

– …Но я ее не знаю. Я живу здесь мало времени.

– Но что говорят люди об этом доме? – в отчаянии взмолилась я.

– Там никто не хочет жить, – немного подумав, ответил Алехандро. – Говорят, что дом – «esta maldita».

– Что? – не поняла я последнее слово.

– Мальдита, мальдита… Это… э-э-э…

– Алехандро! – сердито окликнула моего собеседника тучная женщина в возрасте и указала на барную стойку. – Работать!

– Извини, – подскочил парень, вспомнив наконец-то о своих обязанностях.

Я понимающе развела руками и улыбнулась.

Алехандро ушел принимать заказы у новых клиентов. Признаться, я ожидала, что он вскоре освободится и вернется продолжить разговор со мной, оборванный, что называется, на самом интересном месте. Но нет, Алехандро, собрав заказы, помахал мне рукой и скрылся на кухне, а его место за барной стойкой заняла окликнувшая его женщина. Я допила кофе и расплатилась с сеньорой. Уже на улице меня осенила идея посмотреть непонятное слово, произнесенное Алехандро, в словарике моего учебника. Я остановилась и, присев для удобства на корточки, извлекла из сумки учебник и торопливо зашелестела страницами. Мальдита, мальдита… Неужели нет? А вот, есть! «Проклятый, проклятая…»

«Говорят, что этот дом – проклятый».

Возвращалась я домой в некотором смятении, не в состоянии отделаться от зловещего смысла последней фразы, сказанной барменом. Дом – проклят. В другой ситуации я бы не придала значения подобным словам, отнесла бы их к местному фольклору и тут же забыла. Но сейчас к этой фразе органично, словно гарнир к основному блюду, вписывались все те шумы и звуки, которые пугали меня. Под соусом намека на некоторую историю, произошедшую в страшном темном доме, это «блюдо» казалось теперь чересчур острым и приобрело совершенно другой «вкус». Мне бы и хотелось выбросить из головы все мысли о доме, дабы не пугать себя еще больше, ведь куда спокойней думать, что стоны, крики, шорохи, музыка – вина мышей, крыс, ветра, кошки, сорванной черепицы… Но это все равно что приказать себе не думать о розовом слоне. Что мне писал о доме Антонио в письмах? Да ничего подробного! Лишь то, что этот очень старый дом был куплен им два года назад, а до этого принадлежал одной знатной фамилии. К моменту покупки пропустовал без малого пятнадцать лет (помнится, прочитав об этом в письме, я удивилась. Как-то сложно было принять и понять, как может дом пустовать столько времени) и сильно обветшал. Антонио добился разрешения у местной администрации на реконструкцию и вложил в нее уже немало денег. Однако, как я успела убедиться на примере верхнего этажа, реставрация все еще не доведена до конца. Пока шел ремонт, Антонио жил на съемной квартире в Барселоне и в дом переехал практически перед самым моим приездом. Все. Больше ничего он мне не рассказывал.

И только когда я уже почти пришла, мне удалось переключить мысли на другую тему, более оптимистичную и радостную. Я ожидала прихода Любови Федоровны, по которой за время болезни успела изрядно соскучиться. Мне не терпелось показать ей выполненные упражнения и похвалиться тем, что вчера и сегодня я вполне успешно попрактиковалась в языке с местными. Думая о том, что мои успехи доставят ей радость, я с улыбкой на лице открыла дверь и вошла в прихожую.

– Роза, ты здесь? – крикнула я на испанском, подозревая, что домработница все же опередила меня. Но ответа не получила. Вместо этого откуда-то сверху раздался короткий, резко оборванный мелодичный звон, будто кто-то открыл музыкальную шкатулку и тут же, не дав ей разыграться, захлопнул. В этот момент я как раз занесла ногу над первой ступенькой лестницы, но так и замерла с поднятой на весу ногой. Внутри будто кто-то толкнул маятничек моего сердца, до этого отсчитывающий ровный ритм, и он вдруг заходил туда-сюда с удвоенной амплитудой. Господи… «Возьми себя в руки», – приказала я себе и на цыпочках двинулась вверх по лестнице. Но не успела пройти и нескольких ступеней, как меня вновь остановила механическая музыка, на этот раз полившаяся ровно, без запинок, уверенно. Знакомая мне по бессонным ночам мелодия, на этот раз она звучала гораздо громче и ближе. Я вцепилась обеими руками в перила, чувствуя, что мое сердце-маятничек заходило с такой частотой, что вот-вот сорвется, сломается, разобьется. Стиснутая в ледяных объятиях ужаса, я не могла сделать ни шагу – ни назад, чтобы выскочить из этого ужасного дома на улицу, ни вперед, чтобы узнать источник музыки. Не знаю, сколько бы я еще так простояла на лестнице, парализованная страхом, вызванным невинной на первый взгляд мелодией, но в этот момент, словно для того, чтоб уж окончательно меня добить, послышался неторопливый цокот каблуков, будто кто-то осторожно и медленно спускался по лестнице мне навстречу. При этом мелодия стала звучать громче, она плыла ко мне. И когда передо мной на ступени в тусклом свете освещающих лестницу и днем рожков упала блеклая тень, я заорала так громко, как никогда в жизни еще не орала.

И в ответ, синхронно с моим, раздался другой, не менее испуганный женский крик, сопровождающийся грохотом упавшего тяжелого предмета и звоном запрыгавших вниз по ступенькам каких-то шестереночек, колесиков и дисков.

– Сеньор-ра! – женский визг оборвался сердитым окриком, который привел меня в чувство, подобно хорошей пощечине. Замолчав, я подняла глаза и увидела стоявшую несколькими ступенями выше Розу с грозно сдвинутыми бровями и поджатыми губами. Не дав мне опомниться, домработница что-то закричала, сопровождая свою гневную речь активной жестикуляцией. Распаляясь, она голосила все громче и громче, тогда как я, не понимающая из ее быстрой, как стрельба пулемета, речи ни слова, запоздала со своим вступлением и какое-то время слушала женщину молча, растерянно хлопая глазами и непонимающе переводя взгляд со все еще катившихся по ступеням с жалобным звоном шестеренок на какие-то деревянные дощечки, которые домработница без излишних церемоний пнула к моим ногам.

– Роза, что это?!

Я наклонилась, подняла одну из дощечек и какую-то детальку. Пусть и с опозданием, но стала вырисовываться более-менее понятная для меня картина. Роза разбила эту шкатулку… нет, пожалуй, не шкатулку, а часы, напуганная моим неожиданным криком. И теперь вешает вину за угробленные часы на меня. Черта с два! По вине этих часиков я плохо спала несколько ночей, минуту назад чуть не получила разрыв сердца от страха, услышав вновь их музыку, на этот раз в контексте слухов о «проклятости дома». Не знаю, видимо, от пережитого страха, мои мысли засуетились в сумасшедшей панике и выстроились в нелепую комбинацию, что это именно Роза с каким-то злодейским умыслом специально заводила где-то спрятанные часы, чтобы они своей музыкой будили меня по ночам.

– Роза, где ты взяла эти часы?! – закричала я в ответ в попытке перекричать разбушевавшуюся домработницу. Удивительно, она оборвала себя на полуслове и замолчала, вытаращив на меня и без того большие и выпуклые глаза. Пауза затянулась, и я, потеряв терпение, сорвалась на истеричный визг:

– Зачем ты это делала?! Зачем?! Говори, дура!

Конечно, русский, на который я невольно перешла, ей понятен не был, но интонации она прочитала безошибочно и, подбоченясь, вновь ринулась в словесную атаку. Я не отставала, выплескивая на домработницу все свои пережитые страхи, где-то в глубине души, однако, понимая, что женщина совершенно не виновна в моих страхах и просто по стечению обстоятельств попалась мне, что называется, под руку. Так же как и я – ей. Мы, просто воспользовавшись таким поводом, как разбитые часы, выплескивали друг на друга сдерживаемые ранее эмоции. Роза, невзлюбившая меня с самого начала, не могла открыто заявить о своей неприязни ко мне, сейчас ухватилась за возможность вылить на меня ушат словесных помоев, а я, тоже крича в ее адрес отнюдь не нежные слова, избавлялась от пережитого страха.

– Даша, Дашенька, что тут у вас происходит? – неожиданно в нашу горячую словесную баталию, проходящую на двух языках, вклинился удивленный и растерянный голос. Мы разом смолкли, и я, оглянувшись, увидела Любовь Федоровну с книгами в одной руке и мотоциклетным шлемом – в другой. За ее спиной маячил Антонио, который вообще-то должен был бы вернуться домой к вечеру, не раньше. Но, видимо, сегодня закончил все свои дела досрочно.

– Что слючилось, кариньо?

Мы с Розой переглянулись и одновременно заговорили, каждая жалуясь на своем языке. Что говорила, обращаясь целенаправленно к моему мужу и игнорируя учительницу, Роза, понятно мне не было. Я же выбрала своим «адвокатом» Любовь Федоровну:

– Эти часы! С музыкой! Они не давали мне по ночам спать! Будили и пугали! А Антонио говорил, что нет никакой музыки, она мне слышится. Я не знала, что и думать! Понимаете?!

– Понимаю, деточка, успокойся, успокойся.

– Антонио, видишь, не слышалась мне эта музыка, не слышалась!

– Я не понимаю, Даш-ша… – повернулся ко мне муж. – Что ты сказаль?

– Часы! Вот они! – ткнула я пальцем на обломки часового корпуса и, перехватив колючий взгляд домработницы, нервно спросила, обращаясь уже к Любови Федоровне: – Что говорит Роза? Что она говорит моему мужу?

– Роза говорит, что собиралась отнести часы вниз, чтобы вытереть с них пыль. Но когда спускалась с ними по лестнице, услышала дикий крик, от неожиданности выронила их и разбила. Она говорит, что ты, Даша, закричала первая и так громко, что сильно напугала ее.

– Еще бы я не закричала! Вхожу в дом, зову Розу, она не откликается. Думаю, что я одна, и тут слышу эту музыку… И шаги мне навстречу! Как я могла отреагировать? Как бы вы отреагировали на моем месте?! Любовь Федоровна, переведите это Розе и моему мужу!

Преподавательница послушно перевела Антонио и все еще хмурой домработнице, теперь уже жадно прислушивающейся к нашему разговору на русском.

– Даш-ша, это часы! Это только часы, кариньо! Почему ты так напугаль… напугалься, да? – всплеснул руками Антонио, едва дослушав Любовь Федоровну.

– Это не «просто часы», Антонио! Как ты не понимаешь! Музыка из этих часов звучала по ночам, пугая меня, потому что я не знала ее источника! Что я могла думать? Да что угодно! Даже поверить в «проклятость» дома, о которой говорят…

– Деточка, какая «проклятость», что ты! – засмеялась Любовь Федоровна и мягко положила ладонь мне на плечо. Антонио вопросительно посмотрел на учительницу, прося перевести ему мою фразу, и после того, как женщина ему ответила, усмехнулся:

– Кариньо, кто тебе такое сказаль?

– Неважно, – буркнула я.

– Даш-ша, ты не должен верить. Люди – попугаи, я тебе говориль вчера, ты помнишь? – проникновенно глядя мне в глаза, заговорил муж.

Роза вся обратилась в слух нервно, как животное, раздувая ноздри от того, что мы вновь говорили на непонятном ей языке.

– Кариньо, ты усталь. Ты болел, да, ты… как это сказать, трудный неделя, да? Нервиоз. Ты видишь, музыка – это часы. Это не дом, это часы, которые вот, бах, их нет. Понимаешь? Их нет, нет музыка. Пойдем в комнату, кариньо, ты должен отдыхать.

С этими словами Антонио меня обнял и попытался увести.

– Я не хочу отдыхать, я буду заниматься с Любовью Федоровной!

– Деточка, думаю, твой муж прав, ты и в самом деле сильно перенервничала, тебе лучше отдохнуть. Пропустим занятие – ничего страшного, я приду в другой раз.

– Не уходите, пожалуйста!

– Хорошо, деточка, – покладисто, будто разговаривая с тяжелобольной, согласилась Любовь Федоровна и, обращаясь к моему мужу и домработнице, что-то принялась им объяснять. У меня не было сил вслушиваться, чтобы понять. Я всецело доверилась моей учительнице. Антонио, выслушав ее, закивал, а Роза, что-то буркнув, бросила на меня быстрый взгляд и стала спускаться по лестнице.

– Пойдем, Дашенька. Мы поднимемся к тебе, ты приляжешь, Роза принесет кофе…

– Лучше чай! – отозвалась я.

– Роза, не кофе, а чай! – тут же крикнула вслед домработнице Любовь Федоровна. И вновь обратилась ко мне: – Антонио переоденется и тоже поднимется к тебе. Мы немного побудем с тобой, а потом ты будешь отдыхать. Хорошо?

Я покладисто кивнула и уже в комнате спросила у Любови Федоровны:

– А где все же эти часы находились? Почему я слышала их, а Антонио – нет?

– Роза сказала, что убирала салон и услышала мелодию из кладовки, которая находится между кабинетом и спальней. Открыла дверь и обнаружила эти часы. Хотела привести их в порядок – почистить, вытереть пыль, но разбила. Я так думаю, Дашенька, что они стояли себе в кладовке бесхозно. Может быть, были заведены, как будильник, и в определенный час будили тебя музыкой.

– А не могла их Роза заводить?

– Ну что ты, деточка! – засмеялась Любовь Федоровна. – Зачем ей это? Часы и сами могли пойти от какого-то удара, например, опрокинулись на пол.

– Похоже на правду, – вздохнула я. – Когда я будила Антонио, они уже отыгрывали свой музыкальный сет.

– Ну вот! – обрадовалась женщина. – А ты – «проклятый дом, проклятый дом». Ваш дом – замечательный! Уютный, большой, интересный! Кто тебе подобную глупость сказал?

– Так… – потупилась я. – Ходила гулять в поселок, разговорилась в кафе с одним мальчиком…

– Даша, ты опять ходиль в пуэбло? – недовольно спросил вошедший в комнату Антонио. За ним следом молчаливой тенью скользнула Роза, поставила чашку с чаем на трюмо и удалилась.

– Мы же говориль вчера, что я волнуюсь!

– Но я не могу только сидеть дома, Антонио! Я и так несколько дней провела в комнате, когда болела! Ты работаешь, а мне что остается делать?! Тем более что мне нужна практика в языке. Я хочу разговаривать с людьми!

– Но люди говорят много вещи, глюпые вещи! Ты все слушаешь, Даша, и нервни-ча-ишь, да? Я волнуюсь за тебя. Ты болель, плохо спаль раньше. Много нервиоз. Это плохо. Ты долзен отдыхать, спать, кушать, не слушать плохие новости, да? То, что говорят люди, как попугаи. Это плохо, кариньо.

– Плохо, когда я сижу только дома, Антонио! Мне нужно гулять, понимаешь?

– Но есть сад, Даша…

– Антонио, не понимаю, почему тебе не нравится то, что я хожу гулять в пуэбло? Мне нужно выходить из дома!

– Антонио, Дашенька в чем-то права, – мягко вмешалась Любовь Федоровна, и я посмотрела на нее с большой благодарностью.

– И вы тоже по-своему правы, – поспешно добавила она, заметив, что Антонио нахмурился. – Вы правы, когда говорите, что волнуетесь за нашу девочку, потому что она еще плохо знает город, страну, язык. Но лишать ее прогулок тоже нехорошо. Если вы разрешите, я могу составить ей компанию! Вот как раз я хотела попросить у Дашеньки помощи. Дело в том, что мой муж скоро поедет в Россию, где у нас живет дочка, я хотела бы передать ей подарки – купить кое-что из одежды. Дочь моя немного старше Даши, но такая же худенькая и высокая. Мне хотелось бы попросить Дашу сопровождать меня по магазинам, когда я поеду в Барселону за покупками, чтобы выбрать подарки для моей дочери.

Антонио слушал Любовь Федоровну с вниманием, старательно вслушиваясь в русские слова, но, судя по его растерянному выражению лица, многого не понял. Любовь Федоровна повторила ему по-испански, и мой муж, чуть подумав, что-то быстро ответил. Женщина усмехнулась и покачала головой:

– Нет, Антонио, все будет замечательно, не волнуйтесь.

– Хорошо, – после некоторых колебаний ответил он. И обратился ко мне: – Кариньо, ты хочешь ехать в Барселоне? Покупать? Да?

– Конечно! – в восторге ответила я. – Когда?

– Завтра, Дашенька.

– Ура! – закричала я и, не удержавшись, как ребенок, запрыгала на месте от восторга.

– Я зайду за тобой в девять утра, идет? Мы поедем на электричке.

– Это хорошо! – засмеялась я. – Мотоциклов я боюсь.

– Кариньо, я дам тебе деньги. Купишь, что ты хочешь. Подарок, – улыбнулся муж.

– Ой… – растерялась я, не зная, как реагировать. Еще несколько минут назад чувствовала себя напуганной и несчастной, а сейчас – невероятно счастливой. – Спасибо!

Он лишь улыбнулся и ласково, как котенка, потрепал меня по волосам.

– Отдыхай, Даш-ша.

– Я неуставшая, правда. И уже успокоилась. Думаю, что мы не должны пропускать занятие, как вы думаете, Любовь Федоровна?

– Как скажешь, деточка, – улыбнулась преподавательница. Антонио лишь развел руками принимая мое упрямство.

VII

До железнодорожной станции, которая находилась в другом пуэбло, расположенном у подножия горы, мы доехали на автобусе. Купили билеты и в ожидании электрички присели на металлическую, выкрашенную в пожарно-красный цвет лавочку.

– Сколько нам ехать по времени? – поинтересовалась я у Любови Федоровны.

– Чуть больше часа. Выйдем в самом центре и дальше – пешочком по улочкам и магазинчикам, – весело ответила она. Похоже, ее настроение тоже играло как по нотам в предвкушении долгой прогулки. По случаю «парадного выхода» моя спутница сменила будничные джинсы на юбку из тяжелой и, видимо, дорогой материи и приталенный жакет, а кроссовки – на элегантные «лодочки» на невысоком каблуке. Я же не изменила своему джинсово-спортивному стилю, но, увидев Любовь Федоровну в такой красивой и женственной одежде, решила купить себе что-нибудь нарядное, благо муж снабдил меня довольно крупной суммой.

Солнце благословляло нас с безупречно чистого неба, такого высокого и синего, как в южный летний день. И странно было думать, что мой самый нелюбимый месяц в году – ноябрь – может быть таким ярким, теплым, улыбчивым. Я поделилась своими мыслями с Любовью Федоровной, и она засмеялась:

– Даша, во-первых, это лишь начало ноября, потом похолодает. Во-вторых, осень в этом году выдалась аномально теплой, об этом даже по телевизору ежедневно передают.

Подошла электричка, мы вошли в полупустой вагон и заняли места: я – у окна, моя спутница – рядом со мной.

– Любовь Федоровна, а как вы оказались в Испании?

– О, это долгая история… Ну а если коротко, то уехали мы из России в начале девяностых всей семьей – я, муж и дочка, которой тогда было двадцать лет. Наша эмиграция была скорее вынужденной. Мой муж, бывший ученый, после того как перестали платить зарплату в его институте, занялся бизнесом. Поначалу себе в убыток, но постепенно все пошло в гору. И когда мы уже решили, что все пойдет как по маслу, на мужа «наехали» бандюганы. Не помню уже, из-за чего сыр-бор пошел, но мужа обязали выплатить довольно крупную сумму, которой у нас не было, и в довольно сжатый срок. Продали все, что могли, в том числе и квартиру. Она у нас хорошая была, трехкомнатная, в центре, после продажи переехали в «однушку» на окраину. Небольшая часть денег после продажи квартиры и выплаты осталась, но муж опасался за дочку – мало ли что с ней бандиты могут сделать. И принял решение вывезти нас за границу. Почему Испания? Да кто его знает… Методом тыка. Выехать в Испанию тогда было проще. Вот и вся история. Дочка закончила местный университет, но пять лет назад вернулась в Москву. Ну что ж, ее выбор. За это время многое в России поменялось. Три года назад она вышла замуж. Хочу вот передать ей, ее мужу Сереже и внуку Никитке подарочки. Кое-что купила уже, осталось Юльке – дочери – одежду подобрать.

– А вы почему не вернулись в Россию, когда ваша дочь уехала? – полюбопытствовала я.

– Снова глобально менять жизнь, начинать опять с нуля… Не тот возраст уже у нас с мужем, Дашенька. У мужа – небольшой магазинчик, друзья-приятели. У меня – тоже, бывших подруг всех растеряла, здесь за пятнадцать лет обросла новыми знакомыми-приятельницами. Потерять и их… С чем я останусь, Даша? Мне хочется спокойной старости.

Любовь Федоровна засмеялась, но как-то грустно. Помолчала, обдумывая что-то, словно колеблясь, говорить или нет. И все же призналась, словно открыла большой интимный секрет:

– Но по березкам и снегу скучаю. Снится часто березовая роща. И заметенные снегом тропки.

Мы обе замолчали, глядя в окно на пейзаж, который прямо-таки просился на картину: свинцовые волны моря с зефирными шапками пены, пустынные песчаные пляжи и растрепанные ветром верхушки высоких пальм. Железная дорога шла вдоль изгибающейся береговой линии, но, несмотря на живописность морского пейзажа, обе мы – и я, и Любовь Федоровна – ненадолго в мыслях предались ностальгии по родным снежным пейзажам.

– М-да… – вздохнула моя спутница. – Россия. Полюбила я страну Испанию, но Россия осталась в сердце первой любовью, которая, как известно, не ржавеет.

– Почему вы с мужем не едете?

– Недавно ездила, в августе. Магазинчик на кого оставлять? Мы с мужем решили в отпуск по очереди, – улыбнулась Любовь Федоровна и сменила тему: – А ты, Дашенька, как оказалась здесь? Понятное дело, приехала к мужу, но с ним где познакомилась?

Я откровенно рассказала Любови Федоровне нашу незамысловатую историю знакомства.

– Честно говоря, Даша, я думала, что познакомились вы с Антонио по Интернету.

– Ну а брачное агентство – чем не Интернет, – усмехнулась я. – Почти то же самое, только тебе «кандидатуры» подбирают. Моя подруга Вера так и ищет себе мужа – и через агентство, и через Интернет.

– Ох, девки, – вздохнула то ли огорченно, то ли неодобрительно Любовь Федоровна. – Рветесь вы за границу, думаете, жизнь тут медовая. Сколько наших девчонок так пытаются себе заграничное счастье найти, да потом разочарованными на родину возвращаются.

– Родина тоже, бывает, разочаровывает, – буркнула я, имея в виду свою историю с изменой друга.

– Конечно, – согласилась моя наставница. – Но если уж решила эмигрировать в другую страну, должна попрощаться с иллюзиями, что все будет легко и просто. Многие наши девочки не задумываются о трудностях, а их, Дашенька, ой как много. Не хочу тебя пугать, просто предостерегаю.

– Да не пугаете, – засмеялась я. – Кажется, с иллюзиями я уже попрощалась.

– Но ты не отчаивайся, все рано или поздно войдет в свою колею. Ты молодая, тебе и язык легче дается, и знакомых проще заводить. И работу потом найдешь. А захочешь – в университет поступишь, не дома же тебе, в самом деле, сидеть. Я переехала в довольно зрелом возрасте, привыкала очень долго к новой жизни. И язык не давался, и по подругам скучала, и по работе бывшей. Да просто первое время было ощущение, что увязла в болоте: после активной московской жизни очутиться в размеренной испанской. Стресс на стрессе был. Вот, опять тебя пугаю.

– Не пугаете!

– Это хорошо. Надо быть оптимисткой, Даша. Не ждать всего и сразу, ценить семью – и все получится. Муж у тебя неплохой. Неважно, что старше тебя настолько. Это даже лучше – с жизненным опытом, твердо на ногах стоит. И тебя очень любит.

– Вы говорите, как моя мама, – улыбнулась я. – Она тоже уповала на его опыт и материальную базу. Да и я, если честно, Любовь Федоровна, купилась на то, что Антонио – уже зрелый мужчина, знающий, чего хочет, нагулявшийся. Мой бывший жених, которого я любила и с которым встречалась без малого пять лет, изменил мне за месяц до свадьбы. Не нагулялся, видимо, на знойных красоток потянуло. Ну и черт с ним! Поэтому на его фоне Антонио показался мне очень надежным. Ну а то, что не умираю от страстных чувств к нему… А нужны они – такие чувства, которые выжигают душу дотла? Лучше любить разумно, чем слепо, пусть и всем сердцем. Я так считаю.

– Тебе видней, Дашенька, – вздохнула Любовь Федоровна. И послышалось мне в ее вздохе одобрение.

Так, за разговорами, время пролетело незаметно. И, признаться, я даже несколько огорчилась, когда Любовь Федоровна, оборвав свой рассказ, довольно смешной, про некоторые свои похождения в Испании, сказала, что на следующей остановке мы должны выходить.

– Площадь Каталунии, наша. Это центр.

Мы вышли на подземной станции, поднялись по короткой эскалаторной ленте и, пройдя по длинному туннельному переходу, оказались в сердце Барселоны – на площади Каталунии, от которой, словно артерии, отходили самые широкие улицы города. После недолгого совещания мы с Любовью Федоровной решили первым делом пройтись по «магазинным» улицам: пешеходной Порталь Анхель с магазинчиками линий медиакласса и элитному Пасео де Грасиа. А потом, если останутся силы, прогуляться по знаменитому туристическому Рамбласу от площади к порту или углубиться в паутинную сеть извитых узких улочек Готического квартала.

Наш шопинг продолжался почти три часа, и итогом несколько изнурительного, но чертовски приятного «спорта» стали купленный для дочери Любови Федоровны деловой костюм от MaxMara с парой блузок этой же марки и три недорогих, но симпатичных свитерочка. Я же по привычке бросалась к милым сердцу джинсам и толстовкам, но, глядя на Любовь Федоровну, первым делом решительно направляющуюся к вешалкам с юбками, жакетами и элегантными пальто, вспоминала, что собиралась купить не очередную вещичку спортивного стиля, а нечто эдакое, женственное, струящееся, облегающее, короткое или, наоборот, длинное. Стыдно было бы спустить всю наличность на майки-кроссовки. И я, изменив своему стилю, купила на первом этаже огромного, с узкими вытянутыми глазницами окон, напоминающими бойницы в крепостной стене, универмага «Корт Инглес» дорогую кожаную сумку. И в цвет ей – светлые сапожки на изящном каблучке.

– Молодец, – одобрила мои покупки Любовь Федоровна. И предложила отметить их отличным обедом в каком-нибудь ресторанчике. А потом – прогуляться по Рамбласу.

Мы неторопливо пообедали, каждая заказав себе комплексное меню по довольно экономной цене, которое включало в себя два блюда, кофе и десерт. Я предпочла салату немного экзотичное для меня сочетание сладкого и соленого вкусов: тонко, до прозрачности нарезанный хамон, подаваемый с дольками сладкой сочной дыни. И на второе – приготовленное на гриле мясо с овощами. А к кофе в качестве десерта попросила каталонский крем с янтарной карамельной корочкой.

Фонтанирующая настроением, кипящая жизнью, которая не замирает даже на священные часы сиесты, многомашинная, многолюдная, многоязычная туристическая Барселона разительно отличалась от тихих, живущих своей жизнью небольших пуэбло. Мы слились с общим потоком туристов и местных жителей, праздно прогуливающихся по широкому, однако казавшемуся узким для такого количества людей бульвару Рамблас, и направились от площади к порту. Любовь Федоровна много знала и рассказывала очень интересно, и я с раскрытым ртом слушала ее рассказы. О том, что с фонтаном Canaletes, расположенным в начале бульвара, связано много поверий, например, что если выпить его воды, то обязательно вернешься в Барселону. Что возле фонтана собираются фанаты футбольной команды «Барса». Любовь Федоровна рассказывала и о том, что в древние времена на месте бульвара протекала речушка, поившая население римского поселения, а потом, в Средние века, служившая местом слива нечистот для барселонцев. И только после того как река высохла, ее русло стало чем-то вроде прогулочного места. Я вертела головой по сторонам, рассматривая сувенирные, цветочные и торгующие птицами и животными палатки. Останавливалась возле «живых скульптур» – неподвижно замерших на невысоких пьедесталах людей, наряженных в костюмы и выкрашенных под бронзу, серебро или гипс. И до того сходных с настоящими скульптурами, что трудно было не вздрогнуть от неожиданности, когда какая-нибудь из фигур меняла положение, чтобы сфотографироваться с туристом, положившим монетку в банку.

– А вон в том доме, Дашенька, с драконом и зонтиками, в котором сейчас находится банк, раньше был зонтичный магазин. И этот дом с восточными элементами в архитектуре принес своему владельцу небывалую удачу: тот стал миллионером, продавая зонтики. А вот в этом театре «Лисео», Даша, начинали свою карьеру Монтсеррат Кабалье и Хосе Каррерас.

Я старалась рассмотреть все, что показывал мой «экскурсовод».

– Осторожно, Дашенька, смотри-то смотри, но про сумку не забывай, так как в людном туристическом месте могут промышлять нечистые на руку люди. Проще говоря, воришки. Зазеваешься останешься без денег и документов, – предупредила Любовь Федоровна, заметив, что я потеряла бдительность, зазевавшись на очередную живую скульптуру.

– Не устала? – спросила заботливо у меня она, когда мы вышли с бульвара к высоченной колонне с фигурой Колумба наверху.

– Нет, – замотала я головой.

– Ну и хорошо!

Мы немного прогулялись по набережной, любуясь стройными тонкими мачтами яхт, в очередной раз пожалели о том, что не захватили с собой фотоаппарат, и повернули назад. Но возвращались уже не бульваром, а узкими улочками Готического квартала, темными и прохладными, поскольку солнечный свет не баловал эти места.

– Здесь можно заблудиться и бродить часами, – поделилась своими ощущениями я. – Эти улицы – словно лабиринт, а мы – его пленницы. Но красиво здесь так, что нет слов, одни эмоции. Красиво и жутко.

Любовь Федоровна засмеялась:

– Красиво и жутко, ты права. Не советовала бы я тебе потеряться в этом «лабиринте», а то есть тут некоторые места – не совсем благополучные для одиночных прогулок, особенно для молодых девушек. А вообще, Дашенька, раньше, вплоть до середины XIX века, вся Барселона помещалась в этой старой части, но потом встал вопрос о ее расширении. И когда были снесены стены, окружающие город, началась застройка площадей, раньше занятых полями. Застройка велась по единому плану: одинаковой ширины улицы должны были пересекаться строго под прямыми углами через равные интервалы. Так появился на свет квартал Эщампль, название которого с каталонского переводится как «расширение». И эти геометрически выверенные квадраты улиц по диагонали пересекают две магистрали – Диагональ и Меридиана. Углы домов на всех перекрестках срезаны на 45 градусов, так что образуются небольшие восьмиугольные площади. Такая планировка не типична для Европы, поэтому Барселона в своем роде уникальна.

– Уникальна! – эхом отозвалась я, по уши влюбленная в этот город еще со времен своего первого приезда.

На одной из узких улиц мы набрели на магазинчик, торгующий маскарадной одеждой, и я, любопытствуя, остановилась возле витрины, рассматривая королевские наряды и одежду танцовщиц фламенко.

– Вообще-то рано еще продавать маскарадную одежду, карнавалы проводятся обычно где-то в феврале. Но, видимо, магазин рассчитан на туристов, – пояснила Любовь Федоровна и, перехватив мой заинтересованный взгляд, улыбнулась:

– Можем зайти.

В основном все размеры была рассчитаны на детей, но платья и туфельки танцовщиц фламенко были и на взрослых барышень. Я, стеснительно щупая пышную многоярусную юбку кроваво-алого цвета одного из платьев, подумала, а не купить ли мне его. В качестве женского каприза, атрибута страсти и чувственности. И неважно, что надевать его я не буду. И что платье «ненастоящее», сшитое для продажи туристам, тоже неважно. Я уже собралась было спросить о цене, как добрый смех Любови Федоровны заставил меня очнуться от наваждения:

– Дашенька, я тебя умоляю!

– Любовь Федоровна, вы ничего не понимаете! – засмеялась я в ответ. – Вы прожили в Испании уже столько лет и потеряли туристическую алчность к открыткам с видами моря, архитектурой Гауди, кастаньетам и платьям для фламенко. А я – нет. И не поверите, мечтой жизни было увидеть фламенко вживую, не по телевизору. Страсть, чувственность, драма!

– Ох, Даша. Тут представления с фламенко в основном рассчитаны на туристов. Как и коррида, которую каталонцы, к слову сказать, не любят…

– Да знаю, знаю уже. Антонио мне рассказывал как-то, – отмахнулась я. Но платье оставила в покое, хоть и с сожалением.

– Ола! – поздоровалась со мной немолодая сеньора, стоявшая за прилавком. – Вам помочь?

– Нет, нет, спасибо, – замотала я головой, скованно улыбаясь. Не люблю, когда в магазинах предлагают помощь. Порой бывает сложно отказаться от ненужного, в общем-то, товара, усердно впариваемого продавцом-консультантом. Мне куда больше нравится смотреть все самой, без навязчивой «помощи». Но сеньора и не думала навязываться. Она лишь улыбнулась и вновь углубилась в газету, которую до этого читала.

Этот магазинчик, небольшой и полутемный, оказался настоящим «бабушкиным сундуком», в котором среди ненужного аляпистого и усыпанного блестками карнавального хлама оказались и старые вещи, вышедшие когда-то из моды, но вошедшие в нее опять благодаря почти возведенному до культа слову «винтаж». Заметив в глубине магазина вешалки со старомодной одеждой, я бросилась к ним, охваченная внезапно возникшей идеей сделать своеобразный подарок мужу, которому так нравятся старомодные стили.

– Я хочу купить что-нибудь из этого, – пробормотала я подошедшей ко мне Любови Федоровне. – Только не нахожу того, что мне надо…

– Зачем тебе это, Дашенька?

– Любовь Федоровна, понимаете, сейчас очень модно и стильно носить старые вещи, вышедшие из моды сколько-то там десятилетий назад. Но подбирать их нужно умело, конечно, – с загадачной улыбкой отговорилась я, усердно перебирая вешалки. – Не знаю, что выбрать… Спросите у владелицы магазинчика, каких годов тут костюмы? Я, если честно, в стилях разбираюсь не очень…

Любовь Федоровна послушно отошла и заговорила с сеньорой, которая отложила газету, увидев мой интерес к вешалкам.

– Дашенька, это имитация, – разочаровала меня моя спутница, возвращаясь ко мне. – Магазин маскарадный, и эта одежда – тоже для карнавалов. Сшита под моду прошлых лет.

– А-а, – протянула я. Но в этот момент наткнулась на нейлоновую блузку ядрено-голубого цвета с широкими подплечниками, похожую по стилю на ту, которую недавно просил меня надеть Антонио. И в моей голове созрел другой план. Смутно в памяти замаячили картинки из моей дискотечной молодости. Неважно, что это было уже начало, если не середина, девяностых. Что мы тогда носили? Джинсы-варенки, мини-юбки, лосины… А мода-то возвращается!

– Покупаю это! – решительно сорвала я с вешалки облюбованную блузку. – Любовь Федоровна, не делайте такие большие глаза, у меня уже другая идея возникла… А это убожество подойдет как нельзя кстати. У меня просьба… Мы можем ненадолго заскочить в какой-нибудь недорогой магазин молодежной моды? Хочу купить кое-что.

Моему мужу нравится игра в «переодевания»? Что ж, в этот раз проявлю инициативу. К блузке в магазине молодежной моды я купила ужасные черные легинсы, которые в мой подростковый период звались «лосины» и которые опять вошли в моду, джинсовую мини-юбку с какими-то стразами, а в отделе бижутерии – пластмассовые серьги-кольца и браслеты. И, стараясь не реагировать на явно читающееся на лице Любови Федоровны возмущение моим безвкусием, сунула покупки в большую сумку к купленным ранее сапогам.

– Надеюсь, ты не наденешь это с сапожками и сумочкой. Это непростительно, – все же не смогла удержаться от замечания Любовь Федоровна, видимо, всерьез решив, что я буду носить джинсовый «макси-пояс», больше подходящий размалеванной девчонке-подростку, с женственной сумкой дорогой марки.

– Не волнуйтесь, это так, баловство, – усмехнулась я.

Мы распрощались с Любовью Федоровной, выйдя из электрички. И дальше до поселка, на окраине которого находился наш с Антонио дом, я поехала на автобусе самостоятельно. Время плавно катилось к позднему вечеру, и надо было возвращаться домой, но я, поддавшись еще одному капризу, решила зайти в поселок в кафе, где вчера познакомилась с барменом Алехандро. Мне хотелось увидеть его и подробней расспросить о «проклятом доме», в котором мне выпала сомнительная честь жить. Не выходил у меня из головы вчерашний разговор, хоть тресни. И хотя бармен сказал, что не знает самой истории, я могла бы попросить его узнать ее. Ведь наверняка кто-то в этом поселке располагает сведениями, почему о доме ходят такие слухи. Зачем мне это? Глупое любопытство расправило крылья и на все мои увещевания, что без этой истории мне жилось бы спокойней, презрительно чихало.

Алехандро в кафе не оказалось. Я неторопливо выпила две чашки кофе, надеясь дождаться его. Но напрасно. Ну что ж, видимо, не судьба. Я мысленно показала кукиш поскучневшему любопытству – на вот, получай, меньше знаешь – лучше спишь. Но, расплачиваясь за кофе с сеньорой, которая работала тут и вчера, все же спросила про Алехандро. Так как мой словарный запас все еще был сильно ограничен и мне не представлялось возможности завуалировать свой интерес какими-либо уловками и предлогами, то прозвучал он прямо и неприкрыто: мне нужен Алехандро, где он, когда будет? Женщина в ответ что-то быстро проговорила.

– Не понимаю, – покачала я головой. Хоть на грудь вешай табличку с просьбой говорить со мной медленно, по слогам и выборочными словами.

– Позже, – ответила барменша.

Это «позже» не имело временного лимита, оно могло растянуться и до позднего вечера, и до завтрашнего утра. Я не могла больше ждать и, с сожалением разведя руками, направилась к выходу.

Но когда я уже шла по улице, за спиной неожиданно раздалось радостное:

– Ола, руса![7]

Я оглянулась и, к своей сумасшедшей радости, увидела Алехандро. Все еще не веря в подобную киношную удачу, я расплылась в недоверчивой улыбке и поставила сумки на землю. Сейчас, когда мы с ним оба стояли, а не сидели, я заметила, что он гораздо ниже меня ростом. И лет ему, наверное, восемнадцать, не больше. Волосы, как вчера, взъерошены и «зацементированы» гелем. Одет Алехандро был, на мой взгляд, совсем не по погоде, скорее по-летнему – в обрезанные до колен, открывающие смуглые худые икры джинсы, мокасины и красно-синюю футболку с символикой национальной гордости – футбольной команды «Барса». Подобные футболки продаются в сувенирных лавках, и любой желающий может приобрести себе «экипировку» с номером и именем Рональдиньо, Чави или Де€ко.

– Как дела? – жизнерадостно спросил меня Алехандро и, не дожидаясь ответа, пригласил: – Пойдем пить кофе!

– Я уже выпила две чашки.

Алехандро наморщил лоб, огорчаясь, и я, дабы порадовать его, честно призналась:

– Я искала тебя.

– Меня? Почему? – засверкал белозубой улыбкой парень и, красуясь, привстал на цыпочки, чтобы сравняться со мной ростом.

– Хочу знать историю дома, в котором живу.

Алехандро наморщил лоб, соображая, о чем я его прошу, а потом, вспомнив наш вчерашний разговор, хлопнул себя по бедру и засмеялся:

– Даща, я не знаю эту историю!

– Ты можешь спросить… Мне нужно ее знать, это очень важно.

– Хорошо, я спрошу у Марии. – Он кивнул в сторону бара. – Это моя тетя. Она живет здесь давно. Ты когда придешь в бар?

– Не знаю, – честно ответила я ему.

– Приходи завтра! – воодушевился парень и, пощелкав языком, добавил: – Ты очень красивая! Хочу такую невесту, как ты.

– У меня уже есть муж, Алехандро, – весело засмеялась я и погрозила ему пальцем.

– Неважно! – фырнул он, не вкладывая в эти слова никакой серьезности, просто наслаждаясь игрой слов и легким флиртом, как наслаждаются прохладным соком в летнюю жару. – Если у тебя есть сестра, скажи ей, что есть Алехандро… Алехандро красивый и веселый, да?

Я собралась было подыграть ему и тоже ответить что-то в таком духе, но, случайно глянув в сторону, к своему удивлению и некоторому ужасу, увидела нашу Розу, стоявшую неподалеку и наблюдающую за нами. Ее-то что сюда принесло? И вообще она должна быть в доме.

Заметив, что я ее увидела, Роза растянула тонкие губы в лягушачьей улыбке и направилась к нам:

– Ола, сеньора! Ола…

Она с намеком поприветствовала Алехандро и выжидающе уставилась на меня, надеясь, что я его ей представлю.

– Ола, Роза. Что ты тут делаешь? – проигнорировала я ее намеки.

– Домой иду, сеньора. Мой дом – здесь рядом.

«Ну и иди к себе, ворона», – сердито добавила я про себя. Но вслух спросила:

– Антонио дома?

– Да, сеньора, – кивнула Роза.

Удивительная покорность и разговорчивость! Ладно, задерживаться мне не стоит, пойду, пожалуй, тоже. Я торопливо попрощалась с домработницей и барменом. Но, отойдя от них на несколько шагов, не удержалась и оглянулась. Вот черт, идут вместе, и Алехандро, размахивая руками, что-то рассказывает Розе. Нашел кому… Пожалуй, не стоит мне завтра приходить в этот поселок, надо выждать время, потому что сорока Роза обязательно принесет на хвосте новости моему мужу, что я опять гуляла по поселку и заводила новые знакомства. По опыту знаю, что это ему не понравится.

Похоже, Антонио специально отпустил домработницу пораньше – решил порадовать меня интимным ужином. Когда я вошла на кухню, он в повязанном поверх джинсов клетчатом фартуке колдовал над приготовлением какого-то блюда. Судя по дожидающимся своей очереди тарелкам с огромными креветками, мидиями и другими морскими гадами, блюда с нарезанным сырым мясом, готовилось что-то масштабное.

– Паэлья, Даш-ша, – охотно ответил он на мой любопытный вопрос, что собирается приготовить. – Это будет паэлья.

– Романтичный ужин, – промурлыкала я и по-кошачьи потерлась щекой о его спину. Как здорово, что я купила наряд для его излюбленной игры в «переодевания»! Вечер ожидается волшебный!

– Что ты купиль, кариньо? – словно угадав мои мысли, спросил муж.

– Сю-юрприз!

– Я хочу видеть! Это красивый?

– Ну-у, да! Тебе понравится, – пообещала я.

Антонио, держа на весу мокрые руки, повернулся ко мне и с детским нетерпением попытался заглянуть в пакет, который я держала в руке.

– Нет, Антонио! Это ты увидишь на мне!

– Хочу видеть!

– Хорошо! Я надену это к ужину. Сколько у меня есть времени?

– Полчаса, кариньо.

– Хорошо! Я приму душ, а потом приду к тебе сюда. Через полчаса.

Я поцеловала его в щеку и со смехом убежала к себе. Мое настроение скакало разухабившимся чертенком. Так бывало раньше, когда я собиралась совершить какую-нибудь милую проказу. Принимая душ и готовясь к великой сексуальной битве, я вылила на себя чуть ли не полфлакона ароматизированного геля для душа. Хочу, чтобы моя кожа благоухала ванилью.

После я распаковала покупки и натянула на себя лосины и мини-юбчонку. Проигнорировав бюстгальтер, надела нейлоновую рубашку прямо на голое тело. Вспомнив, что в юности рубашки завязывала узлом на животе, сейчас сделала то же самое. Новые сапожки – простите меня, Любовь Федоровна, я обещала вам не надевать купленную безвкусицу с ними, но это только сейчас. Не с кроссовками же, в самом деле… Затем сделала себе бешеный начес «привет восьмидесятым» и завязала всклокоченные волосы в хвост на боку. Как раньше, во времена моего дискотечного тинейджерства. Пластмассовое барахло в уши и не запястья. Агрессивные румяна «а-ля Дед Мороз» на скулы, жирные черные стрелки. Красотка! Подойдя к шкафу, я осмотрела себя в зеркальную дверцу и хихикнула. Шлюха шлюхой, прости господи. Но раз подобные игры разжигают у моего мужа необычный сексуальный аппетит, что ж.

– …Что это? – тихо спросил после долгой, ужасно долгой паузы Антонио, когда я в таком виде появилась перед ним на кухне.

– Это я, – пролепетала я, почему-то пятясь назад.

– Вижу. Что это? – небрежным брезгливым жестом указал он на мою блузку, и я, устыдившись, прикрыла руками грудь, неприлично просвечивающуюся сквозь нейлон.

– Тебе не нравится?

– Нет, – резко ответил муж и со звоном положил ложку, которую до этого держал в руке, на каменную столешницу кухонного столика. – Ты как… как пута!

«Пута» – проститутка, шлюха. Я и сама понимала, что выгляжу продажной девицей. Но услышать это от Антонио, которому нравился подобный стиль… В прошлый раз он заставил нарядиться меня ничуть не лучше, и была я для него в тот момент сексуальной красавицей.

– Антонио, тебе ведь нравится игра… Хотела сделать тебе подарок. Это – старая мода, я так одевалась, когда была девочкой, тогда все так одевались! И это было модно! Ты же говорил, что тебе нравится старая мода…

– Даш-ша, это мне не нравится, – категорично ответил он, вновь указывая на мой «наряд». – Когда мы играем, я даю тебе одежда. Ты не должен покупать.

– Да черт с тобой! – взорвалась я порохом. – Не будет больше игр! Думаешь, мне нравится одеваться в дряхлое тряпье, которое ты мне притаскиваешь?! Не знаю, где ты его купил, кто его до этого носил! Но запомни, я больше ни это, ни то дерьмо, что ты мне притаскиваешь, не надену! Я буду одеваться так, как нравится мне. Кончились игры! Финита ля комедия!

Антонио ошарашенно слушал меня, вряд ли понимая, что именно я кричу, однако общий смысл, кажется, понял:

– Кариньо, я не хотел делать тебе плохо. Даш-ша…

Он сделал ко мне шаг, вытягивая руки, чтобы обнять меня, но я увернулась и в запальчивости выкрикнула:

– Не трогай меня!

И убежала.

Закрывшись в ванной, я дала волю слезам. Впервые я плакала в этой жизнерадостной стране, в которой должна была быть счастлива, но неожиданно почувствовала себя несчастной, одинокой, чужой. К ужину я не вышла. И категорически отказалась мириться с Антонио, хоть он и приходил ко мне в комнату. Свернувшись на узком диване защитным калачиком, я притворилась спящей. Муж посидел рядом со мной, осторожно гладя по спине, но я даже не пошевелилась.

– Я люблю тебя, кариньо. Очень-очень люблю, – прошептал он мне на ухо, прежде чем выйти из комнаты.

Когда Антонио ушел, я открыла глаза и еще долго лежала без сна, чувствуя теперь уже свою вину перед ним. По-хорошему надо было бы встать, отправиться в спальню, залезть под одеяло к нему и, крепко-крепко обнимая, сказать на ухо тоже что-то теплое, трогательное, признательное. Но мне не хотелось обнимать его. И тем более признаваться в любви, которой я сейчас совершенно к нему не чувствовала. Мой мешочек будто опрокинулся, и высыпавшиеся из него монетки раскатились по полу. И не было сил собирать их и вновь складывать в мешочек. Потом. Когда-нибудь. При дневном свете, в котором все обиды тают.

VIII

Конечно, с Антонио мы помирились. Просто оба сделали вид, что не было того неприятного эпизода. Если не таить в сердце обид, то и жизнь кажется куда проще и светлее.

А жизнь моя и в самом деле стала будто светлее. Антонио был со мной ласков, нежен и внимателен, более того, он как-то умудрился выкроить несколько свободных дней, и у нас появилось время для совместных прогулок. Мы брали машину и ехали на побережье, где под шум волн с упоением целовались. Или просто, взявшись за руки, бродили по кромке у самой воды, рискуя намочить ноги. И Антонио каждый раз мне рассказывал что-нибудь интересное. В основном это были испанские сказки. Или истории, которые он придумывал на ходу – про море, которое сегодня сердится, потому что, наверное, видело плохой сон, про солнце, застенчиво выглядывающее из-за набежавшего облачка, как невеста – из-под фаты, про ветер, который где только не побывал и что только не видел. Он был чудесным рассказчиком – мой муж. Единственное, он не любил рассказывать о себе и своей семье. Все мои вопросы, касающиеся его жизни до нашей встречи, оставались без четких ответов. Да, Даша, жил я в Америке много лет. Что я там делал? Работал много, кариньо, очень много работал. Моя работа – это бизнес, Даша, тебе будет скучно, я лучше расскажу тебе вон про ту птицу… Моя семья? Моих родителей уже нет в живых, это грустная тема, кариньо, давай будем слушать море. Слышишь, что оно говорит тебе?.. Оно говорит: «Я тебя люблю».

Мой муж так и оставался для меня знакомым незнакомцем. Близким и одновременно далеким. Он словно подпускал меня до определенной черты, но дальше давал от ворот поворот.

– Ты много любил женщин, Антонио? – спросила я у него как-то.

– Много? – задумался он и решительно ответил: – Нет. Только одну. Любил и буду всегда любить одну. Тебя, Даша.

Ответ, который хотела бы услышать любая женщина. Но почему-то именно из-за этой проникновенности, с которой он произносился, не казался искренним. Впрочем, вопрос мой был глуп, как на него по-другому мог бы ответить мой муж? Без вариантов.

Нагулявшись по морю, мы ехали в уже хорошо знакомый нам ресторан, где кухня была потрясающе вкусной. Каждый день я заказывала себе что-то новое, но неизменным блюдом оставались полюбившиеся мне каталонские тосты. Подрумяненные хрустящие овальные ломти хлеба, которые следовало натереть зубчиком чеснока, половинкой разрезанного поперек томата и полить немного оливковым маслом. Просто, но вкусно невообразимо, особенно если сверху положить тонкий ломтик хамона.

Кухня в ресторане была разнообразной. Супы из рыбы и моллюсков, супы с пастой, наваристый, как домашний, куриный бульон, под который особенно хорошо шли эти каталонские тосты. Цыпленок на гриле, говядина на гриле, соусы с благоухающими травами, острый соус али-оли из чеснока и оливкового масла. Испанский вариант итальянской лазаньи – блюдо под названием «каналонес» – мясной фарш, завернутый в трубочки из теста, по вкусу и консистенции напоминающий пасту, под соусом бешамель и сыром. Рыбные блюда, традиционная паэлья – рис с приправами, с мясом цыпленка и морепродуктами.

– Кушай, Даш-ша, кушай, – повторял Антонио, с умилением глядя на то, как я с аппетитом проголодавшегося мужика-чернорабочего уминаю заказанные блюда. Если так пойдет и дальше, то я значительно прибавлю в весе. Впрочем, наверное, это бы мне не помешало. Я молча кивала, потому что разговаривать с набитым ртом не полагалось, а муж, еще больше веселясь, подначивал меня:

– Кушай, кариньо, кушай.

И в шутку таскал у меня с тарелки листики салата.

В воскресенье – последний «отгульный» день Антонио – мы тоже, особо не мудрствуя, решили с утра отправиться к морю. Супруг немного замешкался, отдавая Розе какие-то указания, и я, не дождавшись его, вышла на улицу, решив, что ждать на свежем воздухе лучше. И только я вышла из дома, как увидела, что за воротами прогуливается Алехандро – бармен из кафе.

– Ола, гуапа! – увидев меня, обрадованно замахал он руками.

– Что ты тут делаешь? – удивилась я и тревожно оглянулась на дверь – не вышел ли муж.

– Пришел увидеть тебя, – простодушно признался Алехандро и, хлопнув себя по бедрам, засмеялся, будто удачной шутке. – Ты не пришла в кафе.

– Извини, не смогла.

Я снова украдкой оглянулась на дверь, и паренек понимающе кивнул:

– Боишься мужа?

– Нет, не боюсь, – храбро ответила я и решительно открыла калитку, выходя к нему.

– Я пришел сказать, что узнал историю.

Алехандро сделал эффектную паузу, ожидая моей похвалы, удивления, радости. И я, отвечая на его ожидания, громко ахнула:

– Правда?

Ну давай же, давай, не тяни! Черт тебя побери! Я мысленно поторопила его, чувствуя, что волнение уже красит мои щеки горячим румянцем. Но мой знакомый и не спешил сразу открывать все карты, явно наслаждаясь моим нетерпением.

– Алехандро!

– Это старая история, Даща. И очень-очень плохая.

– Ну? – грозно сдвинула я брови, потому что, сказав пару незначительных фраз, он вновь замолчал. Продавец секретов – не иначе. Я бы не удивилась, если бы за продолжение своего рассказа он попросил у меня какую-нибудь плату. И в этот момент я испытала к Алехандро такую злость, что с трудом удержалась от того, чтобы не заорать на него.

– В этом доме никто не жил много лет. Потому что люди боятся жить здесь. Говорят, дом проклят, и тот, кто поселится в нем, тоже будет проклят. Он повторит жизнь тех, кто раньше жил в нем. И плохо кончит. Когда-то произошла одна плохая история…

– Даш-ша!

Я, вся обратившись в слух, уже проникшись атмосферой рассказа Алехандро, вздрогнула от оклика мужа и резко обернулась. Антонио стоял за моей спиной. Не знаю, когда он подошел, не замеченный ни мной, ни Алехандро, и что из нашего разговора услышал.

– Даш-ша, кто это? – спросил муж. Надо сказать, спросил без раздражения, спокойно, будто из простого любопытства.

– Ола, сеньор! – предупреждая меня с ответом, влез разговорчивый парень. – Меня зовут Алехандро. Я – знакомый вашей сеньоры, работаю в кафе у Марии. Вы, наверное, знаете это кафе? Там подают самый вкусный кофе! Приходите к нам, мы угостим вас бесплатно!

– Спасибо, – без особого энтузиазма ответил Антонио. – Может быть, придем.

– Мы будем рады! Я должен идти, сеньор, Мария меня ждет, – белозубо улыбнулся Алехандро и повернулся ко мне: – До свидания, сеньора Даща.

– Что ему надо? Откуда ты его знаешь? – уже не сдерживая своего раздражения, спросил меня муж, когда Алехандро, весело насвистывая какой-то мотивчик, направился к поселку.

– Однажды пила кофе в его кафетерии, поэтому и знаю. А что тут делает? Просто пришел передать привет от сеньоры Марии. Это его тетя, хорошая женщина, – ляпнула я первое, что пришло в голову. Антонио лишь хмыкнул, но от дальнейших расспросов воздержался.

День не был благоприятным для прогулок по побережью. Небо затянули тяжелые тучи, сулившие скорый дождь. Ветер отнюдь не ласково трепал верхушки пальм на набережной, хлестал по щекам, срывал куртку. Мы не стали спускаться к морю, а отправились сразу в кафе, где заказали себе по чашке горячего кофе с молоком.

– Антонио, расскажи мне, как и у кого ты купил этот дом? Я слышала, что с ним связана какая-то история…

– Глупости! – брякнул о стол чашкой муж, рассердившись не столько натурально, сколько для видимости, чтобы я отстала от него со своими расспросами. Ничего, перетерплю.

– Этот мальчишка, бармен, сам не знает, что говорит. Он слушает, что говорят люди-попугаи и приносит тебе эти новости.

Ага, значит, Антонио все же подслушал наш разговор с Алехандро. Тем лучше, что я сейчас напрямую его спросила, а не утаила вертевшийся на языке вопрос.

– Если ты так хочешь знать, Даш-ша, дом я купил у его владельца. Это очень уважаемый человек, который много лет прожил в этом доме. А раньше – его родители, родители отца… Этот человек, который продал мне дом, много лет не жил в нем, потому что уехал, как и я, в Латинскую Америку. Я собирался вернуться в Испанию, искал дом и нашел этого сеньора. Это респектабельный сеньор, Даш-ша, успешный, у него хорошая жизнь. И никакой плохой истории с ним не произошло. Вот и все. Поверь мне, кариньо, если бы дом был проклят, как рассказывает тебе твой глупый знакомый, я бы его не купил, – с усмешкой закончил Антонио, откровенно посмеиваясь над моими страхами и предрассудками.

И я, закрыв эту тему, больше не стала приставать к нему с расспросами.

В один из будних вечеров, когда Роза ушла к себе домой, Антонио тоже куда-то засобирался. Надел деловой костюм, как на работу, напомадил волосы гелем и, взяв портфель с документами, на мой удивленный вопрос ответил по-испански:

– Кариньо, сегодня у меня важная встреча. Это бинес-ужин, я вернусь домой очень поздно. Не жди меня, ложись спать. Я тебе позвоню, хорошо? Извини, мне нужно спешить.

Что мне оставалось делать? Я проводила мужа до выхода, увидела, как он уезжает, и вернулась к себе. Немного почитала, сделала урок, заданный мне на завтра Любовью Федоровной, порадовалась своим успехам, потому что текст, который я переводила, показался мне довольно простым. Ну что ж, я действительно преуспела в языке, муж мой теперь в основном общается со мной на испанском, а не на ломаном русском. Моя учительница тоже очень довольна мной и в награду пообещала еще одну экскурсию по Барселоне.

Закончила читать и делать задания я довольно поздно, лелея тайную надежду, что Антонио скоро вернется. Но его все не было – деловой ужин затянулся за полночь. Ну что ж, возможно, если учесть, что в Испании ужинают гораздо позже, чем в России. Я проверила испанский мобильник, но звонков от Антонио не было. Звонить сама я ему не решилась, чтобы не помешать сверхважным переговорам. И так как делать особо мне было нечего, отправилась расслабляться в ванную.

Антонио позвонил мне, когда я уже вышла из душа, но лишь для того, чтобы сообщить, что все еще занят и чтобы я ложилась спать без него. Когда вернется – не знает. На мой тревожный вопрос, все ли в порядке, весело заверил, что лучше и быть не может. Я даже заподозрила, не перебрал ли он с горячительными напитками, отмечая удачное дело. Как же он за руль сядет?

– Нет-нет, кариньо, я не пил вино, – засмеялся Антонио в ответ на мой встревоженный вопрос. И сказал, что больше не может разговаривать.

Несмотря на некоторую тревогу за мужа, я уснула довольно быстро. И увидела приятный сон, в котором чувствовала себя счастливой-счастливой. Вначале мне снилось, будто я вернулась домой и мама угощает меня свежеиспеченными пирогами. Пироги были мои любимые – с капустой. Румяные, ароматные и горячие. Настолько реальные, что я чувствовала их запах и вкус во сне и, торопливо откусывая от них большие куски, обжигалась тоже натурально.

– Кушай, кушай, Дашенька, – приговаривала мама, подливая мне в большую кружку, любимую отчимом, холодного молока. Я всегда так любила – горячие пироги с холодным молоком.

– Кушай, детка, муж твой тебя совсем не кормит. Уморить решил.

Я хотела было возразить, что Антонио, наоборот, меня закармливает и что я, похоже, прибавила в весе, но мама уже куда-то исчезла, вместо нее напротив меня за столом оказалась Верка.

– Дашка, а я замуж скоро выхожу! – порадовала она меня новостью. При этом ее лицо сияло так, что я сразу поняла: подруга не просто выходит замуж, она выходит замуж за любимого человека.

– И тоже в Испанию едешь? – отложив пирог, спросила я. Подруга нахмурилась:

– Да ну твою Испанию! Не хочу жить, как ты, в каменной тюрьме. Мой будущий муж – Лешка Юдин, в которого я в пятом классе была влюблена. Ты приедешь к нам на свадьбу?

И только я собралась ответить, что да, конечно, куда я денусь, как Верка, опережая меня, печально покачала головой:

– Да нет, не приедешь. Тебя же ведь…

Но что последовало бы за этим «тебя же ведь…» я так и не узнала, потому что проснулась от света, ударившего мне в глаза.

– Антонио, – недовольно сощурилась я, думая, что это муж вернулся и зажег в спальне свет. Но когда мои сонные глаза адаптировались к свету, я увидела, что в комнате никого нет – лишь шум шагов, удаляющихся от моей двери.

– Антонио!

Я торопливо натянула домашний костюм, но немного замешкалась, отыскивая под кроватью тапочки. Поэтому когда выскочила в коридор, там никого уже не было.

– Антонио, – бросилась я к кабинету. Заглянула внутрь – пусто. Пустыми были и моя комната, и гостевые, и, когда я бегом спустилась вниз, столовая и гостиная. Господи, но свет-то кто-то все же зажег в моей спальне? И шаги я слышала. Или нет? Оглядывая пустую гостиную, я постаралась уверить себя в том, что свет включился сам собой, потому что как-то «переклинило» выключатель, а шаги мне приснились. Мне надо всего лишь отдышаться, выпить воды и, уняв бьющееся от страха сердце, вернуться обратно в спальню и лечь в кровать. Но в это же мгновение, перечеркивая все мои жалкие уговоры, где-то наверху раздался звон разбившегося тяжелого предмета. Я бросилась вверх по старой лестнице – туда, откуда послышался звон. Перепрыгивая через ступени, я торопилась застать того, кто был виновником звуков, сводящих меня с ума. Пусть это будет Роза. Если я встречу ее, то, наверное, брошусь ей на шею от радости, что это она ходит и шумит. Пусть это будет вернувшийся с делового ужина Антонио. Ему я обрадуюсь еще больше, чем Розе. Пусть это будет кто угодно, но лишь бы был. Был – реальный и материальный виновник шума.

На площадке между вторым и третьим этажами я обнаружила разбитую вазу, которая до этого стояла в гостиной на втором этаже. Крупные и мелкие осколки тускло поблескивали на лестнице в приглушенном свете рожков.

– Кто здесь? – хриплым шепотом спросила я, оглядываясь по сторонам. От тишины, которая была мне ответом, мурашки шли по спине.

– Кто… здесь? – повторила я громче. Тишина.

– Отзовись же!!! – заорала я. На этот раз меня послушались. На третьем этаже скрипнула, приоткрываясь, постоянно запертая дверь. Я, завизжав от ужаса, кинулась вниз по лестнице, не дожидаясь встречи с… с кем? Или с чем?

Я выбежала во двор в чем была – в домашнем костюме и тапочках. Холода я не чувствовала, разгоряченная передозированной адреналином кровью. Напротив, еще какое-то время ходила взад-вперед по дворику, остывая.

Господи, господи, господи… Я шептала какие-то на ходу сочиняемые молитвы, хоть не была особо верующей. И неистово, будто суеверная бабка, крестилась. Видел бы меня сейчас кто…

То ли ночная прохлада помогла. То ли мои произвольные молитвы. Но я постепенно остывала, успокаивалась. И, твердо решив не возвращаться в дом до тех пор, пока не вернется муж, села на лавочку, подтянула ноги к себе и обняла руками колени, защищаясь от холода. Пусть заболею и умру, но Антонио дождусь здесь. Я уткнулась подбородком в колени и прикрыла глаза – веки оказались такими тяжелыми. Нет, спать я не буду, просто немного посижу так, коротая время, в ожидании мужа.

– …Кариньо, кариньо, – кто-то тормошил меня за плечо. Я открыла глаза и, слепо щурясь в темноту, не сразу поняла, где нахожусь, почему и кто меня будит.

– Даш-ша, ты почему здесь?! Ты почему не спишь? Ты холодная, Даш-ша. На плечи мне уютной теплой тяжестью опустился пиджак. Я закуталась в него – меня и впрямь бил озноб – и благодарно по-кошачьи потерлась щекой о плечо присевшего ко мне на лавку супруга.

– Даш-ша, что с тобой? Что случилось? Почему ты здесь? – продолжал он настойчивые расспросы.

– Антонио… Антонио, мне страшно.

– Кариньо, пойдем домой. Здесь холодно.

– Нет! Я боюсь!

– Что случилось?! – в этот раз ему пришлось прикрикнуть на меня, дабы добиться более-менее вразумительного ответа.

– Это опять, опять, Антонио! Этот дом – страшный, люди правду говорят. Ну почему ты его купил?

Я заревела, уткнувшись ему в грудь, а он, утешая, гладил меня по волосам и шептал что-то ласковое на своем языке. Что – я не понимала, но интонации были нежные, полные любви. Он понимал меня, сочувствовал. И я, успокаиваясь от теплых прикосновений его широкой ладони к моим волосам, перестала плакать.

– Антонио, это опять произошло, опять. Ты поверь мне, пожалуйста, поверь…

– Да, верю, Даш-ша, верю тебе.

Я рассказала ему все – о свете, шагах, разбитой вазе, приоткрывшейся двери. Мне казалось, что муж на этот раз и в самом деле верит моим словам. По крайней мере, слушал он не перебивая, крепко прижимая меня к себе, потому что я дрожала от холода, но в дом возвращаться отказалась, пока не расскажу все, что хочу. Однако, когда я закончила и попросила Антонио подняться вместе на третий этаж, чтобы выяснить, кто там прячется, он с безжалостным спокойствием ответил:

– Даш-ша, в доме никого нет.

– Ты мне не веришь!

– Верю, верю…

– Тогда пошли! Пошли! – крикнула я, вскакивая на ноги и хватая его за руку. Антонио неожиданно зашипел, будто от боли, и выдернул свою ладонь из моей.

– Что такое? – обеспокоенно спросила я.

– Ничего, ничего. – Он сунул руку в карман и торопливо произнес: – Идем, кариньо. Хорошо, если ты хочешь подняться наверх, идем. Мне надо взять ключ от двери.

– Она не заперта! Я слышала, как она открывается!

– И все же я возьму ключ, – упрямо настоял муж.

Мы вошли в дом и поднялись на второй этаж: Антонио – уверенно, я – боязливо озираясь по сторонам.

– Подожди меня здесь, – попросил он возле дверей своего кабинета. Но я рванулась следом:

– Нет! Я с тобой! Боюсь оставаться одна.

Антонио характерно закатил глаза, но сдался:

– Хорошо.

В кабинете он решительно подошел к столу и выдвинул верхний ящик. Я стояла чуть в стороне, делая вид, что мне абсолютно не интересно, что лежит в нем. Одной рукой Антонио копался в ящике в поисках ключа, другой оперся о столешницу.

– Что у тебя с рукой? – встревоженно спросила я, заметив, что на белом листе бумаги, который лежал на столе и которого неосторожно коснулся мой муж, отпечаталось небольшое пятнышко крови.

– В ресторане разбил стакан. Ничего страшно, кариньо, мне не больно.

– Надо забинтовать, – сказала я по-русски, так как не знала, как это будет по-испански. И изобразила жестом.

– Неважно. Потом. Вот ключ, Даш-ша, ты все еще хочешь идти наверх?

– Да.

Мы дошли до площадки между вторым и третьим этажами, и я в изумлении остановилась. Осколков не было. Площадка была девственно-чистой.

– Кариньо, идем? Что с тобой?

– Антонио, ты заходил в дом? – спросила я, надеясь, что он приехал с работы, зашел в дом, увидел осколки и убрал их. Ага, и спокойно прошел мимо меня, уснувшей во дворе на лавочке…

– Нет, – ожидаемо отверг он мое хлипкое объяснение. – Я поставил машину в гараж, а потом увидел тебя. Что случилось, Даш-ша?

– Ничего, – помотала я головой. – Здесь была… как это сказать по-испански… В общем, стекло. Теперь его нет. Где оно?

Муж посмотрел на меня тем неприятно-сочувствующим взглядом, который не оставлял сомнений в том, что он мне не верит, более того, мой рассказ считает чуть ли не бредом и это его всерьез беспокоит.

– Пошли, Антонио, – без всякого энтузиазма позвала я его и первой стала подниматься на площадку верхнего этажа.

Дверь оказалась запертой. Она не могла приоткрыться, потому что была заперта на ключ. Черт возьми. Я схожу с ума. Не понимаю, что проиходит или не происходит в этом доме. Или что-то происходит со мной. Что-то очень нехорошее. Антонио, бросив на меня еще один обеспокоенный взгляд, потому что я в неком оцепенении наблюдала за тем, как он отпирает дверь, открыв ее, включил захваченный вместе с ключом маленький фонарик и пригласил:

– Идем.

Мы снова, как в прошлый раз, обошли пыльное помещение, в котором, кроме каких-то старых стульев, буфета и шкафа, ничего не было, и в тяжелом молчании спустились на второй этаж, к нашей спальне. Все ясно. Ясно, что ничего не ясно мне, но все ясно со мной. И слова тут не нужны. Я молча забралась под одеяло, Антонио отнес ключ с фонариком в кабинет и вернулся ко мне. Сбросив дорогой деловой костюм прямо на пол, он лег ко мне и обнял меня руками.

– Кариньо, не думай. Спи, Даш-ша, спи, девочка. Я тебя люблю. Очень-очень люблю.

Я, боясь расплакаться, молча кивнула и уткнулась лицом ему в поросшую жесткими волосами грудь. От кожи Антонио пахло знакомо и успокаивающе, но я все равно еще долго не могла уснуть из-за гудящих, словно растревоженные пчелы, мыслей. А когда уже более или менее стала успокаиваться и погружаться в долгожданную дрему, мне пришла догадка. Я нашла или, правильней сказать, вспомнила то, что меня беспокоило раньше. Помещение на третьем этаже! Оно слишком маленькое, неправильно маленькое, специально маленькое. Оно должно быть по площади равнозначным площади находящегося под ним этажа, но было практически вполовину меньше. Площадка на отремонтированной лестнице гораздо меньше площадки на старой, не тронутой ремонтом. И стена, в которую практически упирается эта обновленная лестница, – не каменная, не родная, из другого материала, как и новая стена-перегородка в салоне на втором этаже. И что из этого следует? То, что я видела не весь третий этаж, а только его половину. И на месте новой стены, которая теперь значительно обрезала новую лестничную площадку на третьем этаже была, видимо, дверь, но ее заделали.

Нет, мне определенно надо снова попасть в помещение наверху, где мы уже два раза были с Антонио. Но на этот раз без мужа. И постараться найти вход на вторую половину третьего этажа, если, конечно, он не был единственным – с лестничной площадки. Потому что, если я найду вход на «засекреченную» половину третьего этажа, я разгадаю тайну этого дома.

IX

На следующий день Любовь Федоровна не пришла ко мне. Я напрасно прождала ее в гостиной на первом этаже до конца нашего предполагаемого занятия, а когда все сроки ожидания истекли, вышла на кухню к гремящей кастрюлями домработнице:

– Роза, не знаешь, где моя преподавательница?

Не прерывая своего сверхважного занятия – отмывать жир с большой сковороды, – Роза покачала головой, так и не удостоив меня словом. Я еще с минуту потопталась возле нее, ожидая, что та все же что-то вспомнит касательно Любови Федоровны и ответит, но Роза, совершенно не обращая на меня внимания, отставила вымытую сковороду и, наклонившись к посудомоечной машине, принялась выгружать из нее чистую посуду.

– Все с тобой ясно, – невежливо проворчала я себе под нос, вернулась в гостиную, собрала с дивана учебники и книгу, которую читала в ожидании Любови Федоровны, и отправилась наверх. Не хотелось бы звонить Антонио, чтобы не отвлекать его от работы, но беспокойство за мою учительницу росло, поэтому я взяла мобильный и набрала номер мужа.

– Антонио, это я. Ты можешь говорить?

– Ола, кариньо! Да, немного.

– Антонио, Любовь Федоровна не пришла. У тебя есть номер ее телефона, я хочу позвонить ей? Вдруг что-то случилось? Я волнуюсь.

– О, кариньо… – вздохнул после недолгой паузы муж. – Извини, забыл сказать. Твоя преподавательница уехала в Россию.

– Когда? – глупо спросила я. Что-то не складывалось, не получалось. Я знала, что муж Любови Федоровны должен был уехать на днях, но моя учительница оставалась присматривать за магазинчиком мужа во время его отсутствия.

– Антонио, Любовь Федоровна мне не говорила, что собирается уезжать. Ее муж – да, но не она.

– Даш-ша, она позвонила мне вчера вечером. Что-то случилось, она уехала вместе с мужем. Извини, я не сказал тебе вчера.

В его голосе было столько вины, будто каялся муж не только в том, что забыл предупредить меня об отъезде учительницы. Хотя я понимала его и прощала забывчивость: не до того ему было, я его сильно встревожила своими ночными «приключениями». Но новость, которую он мне сейчас сообщил, расстроила сильно. Я очень привязалась к Любови Федоровне, более того, полюбила ее. Она стала для меня неким светом, буфером между мной и все еще присматривающейся ко мне стране. Господи, о чем я думаю? Свет, буфер… Не об этом я должна думать. У Любови Федоровны что-то случилось, вот почему она уехала вместе с мужем. Что-то с дочерью?

– Кариньо?.. – осторожно позвал меня муж, так как я молчала.

– Что случилось у Любови Федоровны? – почему-то шепотом спросила я.

– Ничего страшного, – торопливо ответил Антонио, услышавший тревогу в моем голосе. – Ничего страшного, просто что-то важное. Она должна была уехать.

– Когда она вернется?

От сердца немного отлегло. Я просто буду терпеливо ждать возвращения моей учительницы и старшей подруги. И постараюсь найти, чем занять себя в ее отсутствие.

– Не знаю. Не знаю, Даш-ша, она мне не сказала. Потом она обязательно вернется к тебе. Обязательно.

– Хорошо.

– Кариньо, как ты? Я волнуюсь за тебя.

– Не надо за меня волноваться, все хорошо. Роза приготовила вкусный обед, я съела все, а утром долго…

– Кариньо, сегодня вечером придет сеньор Хавьер. Доктор, ты помнишь его? – не дал договорить мне Антонио. Он будто и не слушал моего ответа, занятый тем, как сообщить мне второе известие, которое бы не обрадовало меня.

– Зачем?! Зачем, Антонио?!

– Кариньо, – начал он твердо и уверенно. – Я волнуюсь. Ты плохо спишь, боишься, много нервничаешь. Сеньор доктор даст тебе другие медикаменты, чтобы ты спала хорошо и тебе не было страшно.

– Антонио! Я не собираюсь…

– Тш-ш, Даш-ша, не сердись. Это будут витамины, я попрошу, чтобы тебе дали только витамины. Но пусть сеньор Хавьер придет.

– Ладно, – буркнула я. Но тут же вновь взбунтовала: – Антонио, но я тебя не просила звать этого Хавьера!

– Извини, кариньо, ты права. Я не должен был так делать, но я беспокоюсь. Очень-очень беспокоюсь. Ты вчера долго времени была на улице без пальто, ты могла заболеть. Пусть доктор тебя посмотрит.

– Я уже сказала, что да. Да!

– Не сердись, – ласково попросил он. – Я скоро приеду и привезу тебе подарок. Что ты хочешь?

– Не знаю. Ничего. Нет, привези что-нибудь сладкое.

– Хорошо. Я буду дома через час. Кариньо, ты очень хорошо говоришь по-испански. Ты очень-очень хорошо уже говоришь!

– Неправда, – засмеялась я, польщенная. Уроки с Любовью Федоровной все же не прошли зря. Я и правда стала гораздо свободней изъясняться. И понимала все, что муж мне говорил. Прогресс!

– Я тебя люблю, – интимно понизив голос, сказал мне по-русски Антонио и отключил вызов.

Один час до его приезда. Один час. Для того, что я задумала – мало, лучше не рисковать. Я прошлась по комнате, наматывая на палец прядь волос – вредная привычка, с которой, помнится, в детстве пыталась бороться моя бабушка, говоря, что надо избавляться от навязчивых жестов, так же как и от слов-«паразитов». Благодаря ее воспитанию, я до сих пор старалась следить за своей речью, дабы не заполнять паузы в разговоре, когда они возникали, режущими слух «э-э», «это самое», «ну, в общем» и тому подобной шелухой. Только вот избавиться от привычки наматывать на палец волосы, когда нервничаю, так и не смогла.

Да, я нервничала. Нервничала, словно обдумывала план ограбления банка. На самом деле всего лишь собиралась пробраться на третий этаж и попытаться отыскать вход в другое помещение (а я была уверена в том, что оно существует!), но не знала, когда и как это сделать. При Розе я не рискнула – боялась, что эта вездесущая дама застукает меня в тот момент, когда я буду пытаться отпереть дверь на третьем этаже. Черт, эта Роза практически живет в нашем доме, уходит уже тогда, когда возвращается с работы Антонио, за редким исключением. Но если бы это «редкое исключение» случилось сегодня, сейчас, я бы все равно не отважилась подняться на верхний этаж, опасаясь досрочного возращения мужа.

А нужно сделать это как можно быстрей, чтобы Антонио не заметил пропажу из ящика стола ключа, который я, замирая от страха (вдруг в кабинет войдет Роза) взяла и спрятала в своей комнате, в ящике с нижним бельем.

Когда же мне это сделать? Ночью. Остается только ночью, потому что на милость случая, когда счастливо совпадут отсутствия в доме Розы и моего мужа рассчитывать не приходилось. Антонио всегда засыпает быстро и спит крепко – в этом я уже удостоверилась. Остается только не заснуть самой, пробраться наверх, постараться максимально быстро и бесшумно обследовать верхнее помещение и вернуться обратно в кровать. Ключ положу на место завтра.

Антонио вернулся домой вместе с доктором Хавьером. Я зараннее приготовилась к долгому осмотру, зная уже, что эскулап излишне болтлив и его визит растянется на добрый час. Но, видимо, доктор сегодня банально спешил, и весь его визит свелся к тому, что он торопливо меня послушал – не простыла ли я, ночуя накануне на лавке в слишком легкой для прохладной ночи одежде.

– Прекрасно, красавица! – жизнерадостно объявил доктор, складывая фонендоскоп в чехол и вытаскивая из нагрудного кармана рубашки ручку. – Не вижу повода для беспокойства. Но принимай вот это для профилактики простуды. А вот это – для хорошего сна.

Он быстро что-то начеркал на листке и сунул его мужу.

– Завтра куплю, – сказал Антонио, убирая листок в портмоне. – Аптека уже закрыта.

– Будут проблемы, звоните!

Отсалютовав на прощанье и пожелав мне здоровья и сладких снов, доктор Хавьер удалился.

Ужинала я без аппетита, волнуясь перед предстоящим «выходом на дело». Честно говоря, даже стала сомневаться, стоит ли вообще рисковать и так уж ли мне хочется знать, что находится на верхнем этаже. Сейчас, в преддверии ночи, мой страх только рос, и затея в одиночку исследовать заброшенный этаж на наличие секретного помещения уже не казалась такой авантюрно-привлекательной, как днем. К тому же я боялась, что Антонио проснется и не обнаружит меня в кровати. Что я ему тогда скажу? Как жаль, что у меня нет снотворных таблеток, которые в лучших традициях детективных сюжетов можно было бы подмешать в питье мужу. Те таблетки, которые мне выписывал в первый раз доктор Хавьер, закончились. Может, подождать до завтра, когда Антонио принесет из аптеки новое снадобье, выписанное для меня? Испытаю на муже, прежде чем принимать самой. Честно говоря, пить выписанные мне таблетки или порошки (не знаю, что там будет) я не собиралась. Обойдусь.

– Кариньо, что с тобой?

Оказывается, муж, отложив вилку и озабоченно хмурясь, смотрит на меня. Ужасно, если он наблюдает за мной уже долго, не заподозрил бы чего.

– Все хорошо, – через силу улыбнулась я.

– Ты что-то сказала, – продолжал настаивать он.

Во дела! Я еще, сама не замечая, стала вслух разговаривать. Пожалуй, погорячилась насчет решения отказаться от выписанных медицинских снадобий, они мне не помешают. Надеюсь, не размышляла вслух, как бы получше усыпить мужа, чтобы потом прокрасться без помех наверх? Спасает лишь то, что Антонио не владеет в совершенстве русским языком.

– Да, сказала, что мне нравится это мясо, – невинно ответила я, отправила в рот большой кусок и принялась энергично жевать. Вот уж поистине, лучше жевать, чем говорить.

– Мясо вкусное, – согласился со мной Антонио. – Но ты будто думаешь о другом, ешь плохо.

– Думаю о Любови Федоровне. Мне без нее грустно.

– Она вернется, – с улыбкой пообещал Антонио.

– Буду ждать.

Так за ужином и не решила, отправляться ли после того, как муж уснет, исследовать дом или все же благоразумно заснуть, а завтра вернуть на место ключ и фонарик, который я тоже прихватила из кабинета Антонио. И вообще забыть о существовании третьего этажа. Думала я об этом и принимая душ. Голоса разделились почти поровну. Мне было страшно, но в то же время я понимала, что, если не узнаю, что там находится и является источником шума, никогда не избавлюсь от своего страха. Ведь пугает всегда неизвестность. Я сознавала, что поступаю неблагоразумно и просто рискую – мало ли кого я могу встретить на верхнем этаже, вдруг, там прячется бродяга, который может не пощадить меня? Но, вытирая досуха кожу большим махровым полотенцем, уже приняла решение. Иду.

Антонио, как я и ожидала, заснул быстро. Он не стал сегодня затевать любовные игры, за что я ему бесконечно благодарна – не до этого мне было. Какое-то время я еще лежала рядом с ним, прислушиваясь к его негромкому похрапыванию и боясь пошевелиться, но потом нарочно шумно повернулась на другой бок, проверяя, проснется он или нет. Не проснулся. Тогда я тихим мышонком выскользнула из постели, схватила лежащий рядом на тумбочке домашний костюм и, ежась от холода, потому что одеваться здесь не рискнула, на цыпочках босиком добежала до своей комнаты.

Ключ. Фонарик. Все это я торопливо засунула в карман домашнего костюма. Кеды на резиновой подошве. Уф. И впрямь, будто собираюсь на ограбление банка. Спокойно, Даша, вдох-выдох, вдох-выдох.

Дом спал. Или притих, будто охотник, заманивающий доверчивого, любопытного зверя в ловушку. Стараясь дышать ровно, я на цыпочках, миновав гостевые комнаты, дошла до новой лестницы: решила начать с нее.

Рожки освещали и лестницу, и площадку плохо, но я не рискнула включить фонарик, приберегла его до того момента, когда войду за запертую дверь в полупустое темное помещение. Собственно говоря, мне хотелось сейчас лишь удостовериться, что стена, в которую практически упиралась лестница, – новая, «не родная». Я даже тихонько простукала ее костяшками пальцев – действие, подсмотренное в каких-то то ли приключенческих, то ли детективных фильмах. Но это мне ровным счетом ничего не дало. Стена как стояла на месте, так и осталась стоять, и тайных кнопок, открывающих ее, не обнаружилось. Ну что ж, задерживаться здесь не имеет смысла. Я сбежала по этой лестнице на первый этаж, дабы лишний раз не мелькать перед спальней на втором этаже, пересекла прихожую и поднялась на третий уже по другой, старой лестнице.

Замок поддался – вопреки моим опасениям. Я часто «не дружила» с незнакомыми замками, проще говоря, не могла их открыть. Но этот, словно утомленный гнетом вверенной ему тайны, легонько щелкнул – тихо, будто вступил со мной в сговор. И дверь приоткрылась с легким скрипом. Я торопливо шагнула в темное неприветливое нутро и зажгла припасенный фонарик.

Метр за метром исследовала я холодные и сырые стены, с трудом преодолевая страх и брезгливость, когда касалась их. Больше всего боялась наткнуться пальцами на какую-то ползучую живность. Мышей и крыс я почти не боялась, а вот пауков и слизняков – да. Поэтому с особой тщательностью освещала камни, прежде чем дотронуться до них. Три стены были сложены из старого камня, а одна, та, за которой, как я предполагала, должно находиться другое помещение, была цементной. И вот эта стена как раз и не давала мне покоя. Конечно, она могла наглухо разделять две половины этажа, и вход на другую половину был лишь с площадки, но я все же не теряла надежды на то, что есть и другой вход. Чувствовала интуитивно.

Я обошла все помещение два раза, но ничего, что могло бы привлечь мое внимание, не обнаружила. Стены как стены, камни как камни, ни намека на дверь, щель, лазейку или какую-нибудь кнопку, открывающую тайную дверь, Видимо, единственный вход на другую половину этажа был все же с отремонтированной лестницы и его по каким-то соображениям замуровали. Я еще раз, прежде чем уйти, осветила стены и сваленную в углу сломанную мебель: стулья, кресло, буфет и покосившийся шкаф. Обычный чердачный хлам. Но это помещение не было чердаком, и вещей маловато… Поддавшись какому-то наитию, я подошла к шкафу и распахнула дверцы.

Вот она. Дверь. Новая. Из крепкого на первый взгляд дерева. Замаскирована старым шкафом с выломанной задней стенкой. Волнуясь от превкушения близкой разгадки тайны, я уже собралась войти в шкаф и толкнуть дверь.

– Кариньо?!

От неожиданности я отпрянула назад и с резким стуком захлопнула дверцу шкафа.

– Что ты тут делаешь, Даш-ша?

Слов, чтобы хоть как-то объяснить мужу свое появление здесь, у меня не нашлось. Впрочем, они бы меня не спасли.

Уже второй день мы с Антонио находились в состоянии «холодной войны», причиной которой послужило мое чрезмерное любопытство. Мы не разговаривали, и оба открыто демонстрировали недовольство, но никто из нас первым не делал шага к примирению, ожидая его от другого.

У меня тоже были причины сердиться и обижаться на Антонио: хоть я и совершила проступок, все равно считала, что не заслужила того, чтобы на меня так кричали, как кричал он позавчерашней ночью, застукав меня на третьем этаже перед спрятанной дверью. Никто в жизни так еще не орал на меня, никто. Грешным делом, мне даже тогда подумалось, что Антонио способен в пылу гнева ударить меня. В таком случае это был бы финал наших отношений – удара я бы ему не простила. Но он, сунув руки в карманы брюк, видимо, чтобы сдержаться, раскачивался с пяток на носки и орал, орал, орал. Я мало что понимала из его эмоциональной речи, но мне было достаточно и крика. В итоге я, не выдержав его гнева, швырнула ключ от верхнего этажа на пол и выбежала из помещения. Антонио тогда, кажется, опомнился и сбавил обороты.

– Даш-ша, куда ты?! – полетело мне вслед.

– Куда-нибудь, – огрызнулась я.

– Подожди, – ринулся он за мной следом в мою комнату. – Даш-ша, что ты собираешься делать?

– Не знаю, но в этом доме я не останусь и минуты. И с тобой – тоже.

Мне хотелось уйти «красиво», но что делать потом, если честно, я не знала. Я все же открыла шкаф и демонстративно стала вытаскивать одежду. Антонио выругался сквозь зубы, и я поняла одно слово – «глупая», что взбесило меня еще больше. Вещи из шкафа полетели куда быстрей.

– Даш-ша…

– Да! Что? – повернулась я к нему. – Ты кричал так, как никто на меня никогда не кричал!

– Даш-ша, ты понимаешь, что сделаль один плохой вещь, – перешел он на русский.

– Понимаю, – невозмутимо ответила я. – Но и ты не лучше!

– Извини меня, – без особой искренности извинился он, хоть с трудом сдерживался, чтобы вновь не перейти на повышенные тона.

Я ничего не ответила и снова повернулась к шкафу.

– Даш-ша, слюшай… Ты сделаль плохо. Ты взяль… как это сказать… Ла йаве?

– Ключ, – машинально отозвалась я.

– Да. Ты был в мой кабинет. Ты пошел один туда, – указал он пальцем на потолок. – Что ты там искал?

– Причину моих страхов. То, что меня пугает. Что там наверху, Антонио? – спросила я в лоб, резко поворачиваясь к мужу.

– Ничего. Пустой комната, – наморщил он удивленно лоб.

– «Пустой комната»… Почему ты так кричал на меня, если там ничего нет?

Антонио тяжело вздохнул и, почувствовав, что я немного смягчилась, прошел в комнату и сел на диван.

– Даш-ша, там закрытый. Закрытый этаж. Идет ремонт. Я правильно говорю? Закрытый, потому что все плохо, опасно. Понимаешь? Я боюсь, когда ты идешь туда одна.

– И поэтому так кричал на меня?

Снова тяжелый вздох.

– Даш-ша, извини, я не буду так кричать.

Я демонстративно отвернулась, ничего не ответив. «Ремонт», как же… Отмазка, как бы сказала Верка. Из-за простого ремонта не стал бы он так вопить. Он орал, потому что я обнаружила замаскированную старым шкафом дверь. Жаль, так и не узнала, заперта ли она, но теперь Антонио уж точно постарается запереть все хорошенько и спрятать ключи. Не знаю, почему я так стремилась проникнуть наверх, ведь, как говорят здесь же, в Испании, любопытство кошку убило.

– Даш-ша?.. – почти примирительно спросил он меня.

Я вздохнула и стала молча засовывать вещи обратно в шкаф. Представление окончено, но последнее слово останется за мной.

– Я буду спать здесь, на диване.

– Даш-ша, это… как сказать по-русски, глюпост.

– Нет, не глупость, – отрезала я и выжидающе посмотрела на Антонио. Он понял, с тяжелым вздохом поднялся с дивана и вышел.

Две ночи я спала на диване в своей комнате, по собственной инициативе поддерживая состояние «холодной войны», а Антонио, видимо, решил дождаться, когда я «наиграюсь» в обиды, и не предпринимал ничего для того, чтобы в наших отношениях наступила «оттепель». Но к концу второго дня, поняв, что мое упрямство куда сильней его, решился на дипломатические переговоры. Он постучал в мою дверь после того, как я проигнорировала ужин.

– Да? – без особого энтузиазма отозвалась я, не отрываясь от книги, которую читала.

– Можно, Даш-ша? – приоткрыл он дверь.

Я молча кивнула, но головы не подняла, продолжая делать вид, что читаю. Антонио мягко прошел в комнату и присел на диван у меня в ногах.

– Кариньо, давай поговорим, – сказал он на испанском.

– Не хочу. Я занята.

– Кариньо, пять минут. А потом делай что хочешь. Послушай меня…

Я неохотно оторвалась от книги и подняла глаза на мужа. Он сжимал в руках два стакана с соком. И когда заметил, что я смотрю на его руки, протянул мне один стакан.

– Ты не ужиналь, я принес тебе сок, – перешел он на русский.

– В качестве взятки? – усмехнулась я. Но стакан взяла.

– Не понимаю. «Взи-атки» – что это?

– Неважно. Что ты хотел мне сказать?

Антонио помедлил с ответом, неторопливо отпил из своего стакана. В ожидании, когда он заговорит, я опорожнила половину стакана. Сок апельсиновый. Хорошо, не ананасовый, который не люблю.

– Я хочу сказать, что прошу простить меня. Я не буду больше на тебя кричать. Даш-ша, я не хочу этой войны, – почти торжественно произнес он, опять вернувшись к своему языку. – Хочу, чтобы все было, как раньше.

Я помедлила с ответом, молча допила сок, поставила стакан на пол и уже после этого ответила:

– Хорошо. Ты не будешь на меня кричать. Обещай мне.

– Обещаю, но ты обещай, что не пойдешь одна наверх, – ввернул вовремя он свое условие. – Там – опасно. Я боюсь за тебя, Даш-ша. Тот этаж нуждается в реконструкции, там стены сломанные и пол очень старый. Поэтому этаж закрыт. Только поэтому, потому что опасно.

– Хорошо, больше не пойду туда, – согласилась я с мужем, делая вид, что верю. Но, в конце концов, у меня нет больше желания отправляться одной наверх. Что бы там ни находилось, мне это больше не интересно. Хватит с меня приключений.

– Спасибо, Даш-ша, – почему-то поблагодарил он меня, и я пожала плечами.

– Кариньо, ты не кушала.

– Не хочу, – уже мирно ответила я.

– Надо.

– Ладно, приму душ, а потом поем. Хорошо?

– Хорошо, – весело ответил Антонио и, потрепав меня ласково по щеке, забрал оба стакана и вышел, предоставляя мне возможность спокойно выкупаться.

Я набрала полную ванну горячей воды, выпустила туда чуть ли не половину флакона геля и с наслаждением погрузилась в душистую пену. На душе было так спокойно и умиротворенно, будто вовсе и не было недавней размолвки с мужем. Мои страхи словно смылись этой ароматной пеной, а душа очистилась от тревог. Вместо этого навалилась такая умиротворенная и приятная усталость, какая бывает после долгой лыжной прогулки по заснеженному лесу. Мои веки сомкнулись как-то сами собой, и, кажется, я погрузилась в легкую дрему, опасную тем, что могла бы заснуть и захлебнуться в воде.

«Не спи!» – неожиданно кто-то произнес по-русски очень отчетливо. Я очнулась от этого голоса, будто от сильного толчка в бок, и заморгала, не понимая, как умудрилась чуть не уснуть и кто все же меня «разбудил». Но никого в ванной, естественно, не было, и я решила, будто сама себе отдала такой приказ не спать, вслух или мысленно – уже неважно. С трудом поднявшись, потому что ватная усталость сковывала движения, я вытащила пробку, выпуская остывшую воду, и включила прохладный душ, чтобы взбодриться. Но усталость не отпускала меня, только теперь ее поначалу мягкие и приятные объятия показались тисками, я слабела в них, мне стало трудней дышать. Испугавшись, я торопливо ополоснулась водой, почти не чувствуя того, что она уже не приятно-прохладная, а холодная. Моя кожа будто потеряла чувствительность. Кое-как выбравшись из ванны, я вытерлась, завязала мокрые волосы полотенцем и подошла к зеркалу, чтобы взять с полки крем. Дотянувшись до баночки, я другой рукой легонько потерла запотевшую поверхность зеркала, когда мое лицо в зеркале стало более или менее четким, я так и замерла с открытой банкой в одной руке, разглядывая свое отражение. Что-то было не так. На первый взгляд вроде все в порядке – мой нос, мои губы, родинка на левой щеке, волосы, завязанные розовым полотенцем. Но вот что-то все же было не то, другое, чужеродное, не мое.

Глаза. У отражения в зеркале – не мои глаза. Один глаз был голубой, как у меня, но другой – светло-карий. Как у кошки, которую я видела здесь пару раз.

– Что… Кто… – только и смогла пробормотать я, опираясь на раковину. Вытянув руку, я коснулась пальцами зеркальной поверхности, оказавшейся вдруг пронзительно-холодной, и принялась с какой-то истеричной одержимостью протирать зеркало от остатков пара. Моя шея, мои острые ключицы, обнаженная грудь – тоже моя. Глаза – не мои. И в них не было испуга и паники, которые должны были бы сейчас отражать мои глаза. Я из зеркала смотрела на себя спокойно, будто это не я, а кто-то другой наблюдал за мной сейчас по ту сторону стекла.

– Ай! – вскрикнула я, обрезав палец о край зеркала. Сунула палец в рот, и мое изображение сделало то же самое, а с того края, о который я порезалась, по гладкой зеркальной поверхности поползла вниз капелька крови. Странно, она растеклась на несколько капель, которые, оставляя зигзагообразные подтеки, заструились по стеклу, создавая ощущение, будто кровоточит мое лицо, а зеркало лишь отражает его. Кровавые ручейки затекали мне на шею, растекались по ключицам. И я, уставившись на свое изуродованное жуткими подтеками отражение, не смела отвести от него взгляд, потому что боялась увидеть кровь на своей коже. Эти кровавые ручейки сливались в одно большое кровавое пятно, в котором тонуло мое изображение. И казалось, в этой крови тону, захлебываюсь я. «Беги отсюда, беги! Беги от него!» – вновь послышался мне голос. Чужой голос, не мой, хоть слова и были на русском.

– Не-ет! – закричала я и замахнулась, чтобы разбить окровавленное зеркало. Но вместо него на осколки разбилось мое сознание.

X

Я очнулась не мгновенно. В себя я приходила постепенно. Словно по очереди вступали в игру музыкальные инструменты, внедрялись посторонние звуки: какое-то бумажное шуршание, осторожные шаги, будто ходили на цыпочках, приглушенный до шепота разговор, звук задвигаемой шторы, скрип приоткрывающейся двери. И последним в мое сознание, окончательно разбудив его, вклинился голос мужа:

– Кариньо, зачем ты это сделала? Зачем?

Я открыла глаза и увидела нависшего надо мной Антонио. Его красивое лицо искажала гримаса страха, тревоги, удивления.

– Что – сделала? – шепотом спросила я, осматриваясь. Нахожусь в спальне, в кровати. В комнате, помимо мужа, присутствует уже известный мне доктор Хавьер.

– Это, – тронул он меня за руку. Я опустила глаза и увидела, что мои запястья туго забинтованы. Я вопросительно посмотрела на доктора, но тот, наклонившись к уху Антонио, что-то сказал ему, на что тот кивнул. И доктор, попросту не заметив моего вопросительного взгляда, вышел из комнаты.

– Что случилось, Антонио? – тревожно спросила я, потому что ситуация начала не на шутку пугать своей непонятностью.

– Отдыхай, кариньо, отдыхай, – со скорбной миной произнес он, игнорируя мой вопрос.

– Что случилось, Антонио?! – уже громче повторила я и, несмотря на его протесты, села. Голова сильно кружилась, движения давались с трудом от сильной слабости. Похожую слабость я испытывала, когда принимала душ. Душ. Зеркало. Чужие глаза у моего отражения. Кровавые подтеки. Голос. Это все вспомнилось, но вот что было потом? Под молчаливым взглядом мужа я опустила глаза на свои руки и внимательно осмотрела их, будто видела впервые. Ранку на пальце, который я обрезала о край зеркала, удалось обнаружить не сразу – такая она была маленькая. Странно, что этот крошечный порез спровоцировал такое количество крови. Или это была кровь не из пальца? И вообще не моя кровь? И не кровь? И не было ее вовсе?

А запястья – забинтованы…

– Я нашел тебя в ванной, – после долгого молчания наконец-то разжал губы Антонио. – Ты лежала на полу, а твои руки… Ты порезала вены, Даш-ша. Зачем, кариньо, зачем? Мы с тобой все решили… Что все будет хорошо. Не понимаю, кариньо, зачем?..

– Нет-нет, – горячо зашептала я. – Я не резала себе вены, правда. Ты мне веришь?

По глазам мужа было видно, что ему бы хотелось верить мне, но он не верит.

– Я не делала этого, Антонио! Мне стало плохо, когда я принимала ванную. А потом…

И осеклась, подумав, что рассказывать мужу о странном видении в зеркале не стоит. Только усугублю ситуацию, которая и так уже поворачивалась не в мою пользу. Что же произошло там, в ванной?

– Что – «потом»? – жадно ухватился за мою недосказанность Антонио.

– А потом – не знаю. Я очнулась уже здесь, сейчас.

Разочарование в глазах мужа было неподдельным. Похоже, он ждал, что я расскажу ему подробности, как и почему вскрыла себе вены.

– Ты была в ванной на полу, – снова начал он по кругу. – Кровь, много крови…

– Где? На зеркале? – порывисто спросила я.

– И на зеркале тоже. Это потому, что ты порезала руки.

– Антонио, я не резала себе руки! Порезала только палец, вот, смотри! Но это случилось, когда я вытирала зеркало. Но вены – нет. Зачем мне это делать?

– Я тоже тебя спрашиваю – зачем? – наморщил лоб Антонио.

И я громко застонала от бессилия, потому что переубедить его в том, что я не пыталась совершить суицид, показалось невозможным.

– Тебе плохо, кариньо? – встревожился муж.

– Да, мне плохо. Я хочу спать, – ответила я, лишь бы прекратить этот бессмысленный разговор. Вернемся к нему позже, сейчас мне сложно спорить. Я действительно все еще нехорошо себя чувствовала, видимо, от потери крови. Мне бы уснуть – вновь уснуть, сбежать в сон от тревожных мыслей. Потому что я действительно не понимаю, что произошло там, в ванной. И мне от такого провала в памяти, мягко сказать, неуютно.

– Спи, кариньо, – погладил меня по щеке Антонио. И, поправив на мне одеяло, поцеловал в затылок и вышел.

Почти весь следующий день я проспала и встала уже к вечеру, к возвращению мужа. Меня все еще шатало от слабости, но я прошла в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. И не без некоторой дрожи глянула в зеркало, которое так напугало меня вчера. Зеркало как зеркало, без кровавых подтеков – я специально оглядела его внимательно, выискивая следы вчерашнего происшествия. И отражение как отражение. Пусть и синяки под глазами, излишняя бледность, но это было мое изображение.

Умывшись, я присела на край ванны. Что-то не получается. Не складывается. В моей голове. Я точно помню, что принимала душ и все поначалу было хорошо. Потом – наваливающаяся слабость. Зеркало. Чужие глаза в нем. Кровь, растекающаяся по зеркальной поверхности, не из порезанного пальца. И голос, отчаянно призывающий бежать. Мне хотелось думать, что вчерашнее происшествие приснилось, но забинтованные запястья утверждали, что произошло что-то, что выпало из моей памяти.

Господи. Ничего не понимаю. Да и чем я могла порезаться? Даже бритвы у меня не было: я пользовалась для депиляции специальным кремом и эпилятором. Что же случилось? Муж не может дать мне объяснений, он, похоже, знает не больше моего. Может, разыскать Розу и спросить у нее? Пожалуй, так и сделаю, тем более что все равно собиралась спускаться вниз что-нибудь перекусить. Но прежде чем выйти из ванной, я развязала бинты и внимательно осмотрела свои руки. На запястьях – по тонкому поперечному порезу, будто по ним провели лезвием. Я осторожно потрогала запекшиеся корочки и решительно выбросила бинты в мусорное ведро. Прочь лишнее напоминание.

Я всегда относилась отрицательно к суициду. Пусть и не была особо верующей, но самоубийство считала страшным грехом. Никогда бы я не решилась на такое, находясь в здравом уме и твердой памяти. Но сейчас насчет «твердой памяти» я сомневалась и, если уж начистоту, то и «здравого ума» – тоже. Так что не знаю, что я могла вчера выкинуть. Не знаю.

Я переоделась в своей комнате в джинсы и любимую толстовку и бегом спустилась вниз.

– Роза! – громко крикнула я. И, не услышав ответа, вновь позвала домработницу. Но она не отозвалась. Я вошла на кухню, посмотрела на настенные часы – почти девять вечера. Роза, видимо, сделала свои дела и ушла, не дожидаясь ужина. Я прошла к плите и приподняла крышку оставленной на ней кастрюли. Какой-то рыбный суп, очень ароматный и еще горячий. От такого аппетитного запаха у меня закружилась голова, и я решила не ждать Антонио и поужинать прямо сейчас. Тем более что за весь день ничего не съела, и вчера тоже, если не считать принесенного мне мужем сока. Поэтому я с чистой совестью налила себе пиалу супа и, взяв большой ломоть свежего хлеба, принялась жадно есть. Роза – отличная кухарка, и при всей моей несимпатии к ней, я была ей очень благодарна за такую вкусную и питательную еду.

Насытившись, я решила выйти во двор подышать воздухом. К тому же оставаться одной в доме больше не хотелось. Но когда я дернула ручку входной двери, обнаружила, что она – дверь – заперта. Роза, уходя, заперла ее. Ничего страшного, сбегаю в комнату за ключами.

Но искать их мне пришлось долго. Я безуспешно перерыла всю сумочку, в кармане которой должны были лежать ключи, проверила карманы всей одежды, пересмотрела ящики, но, увы, ключей не было. Я их где-то потеряла. Остановившись посреди комнаты и обхватив ладонями голову, будто это помогло бы мне, попыталась вспомнить, когда в последний раз пользовалась ими. Но никаких мыслей насчет того, где я могла их оставить, так и не возникло.

Делать нечего, придется сидеть в ожидании Антонио взаперти. Я спустилась с книгой вниз, зажгла везде, где можно, свет, потому что дом продолжал внушать мне панический страх, особенно когда я вновь осталась одна. Может, попросить Розу жить в доме? Надо будет поговорить с мужем на эту тему. Хоть какая-то компания. Читая, я то и дело прислушивалась, не раздастся ли какой посторонний шум. Но нет, дом безмолвствовал. Он словно играл со мной в прятки: когда я ждала подвоха, все было спокойно, но как только расслаблялась, как, например, вчера, получала «сюрприз». В полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, я наконец-то дождалась Антонио и, накрывая на стол к ужину, повинилась, что где-то потеряла ключи.

– Сделаем новые, – успокоил меня муж.

– Может, надо поменять замок?

– Нет, – ответил Антонио и спросил о моем самочувствии.

– Все хорошо. Правда хорошо, – с излишней бодростью ответила я. Говорить о вчерашнем мне не хотелось. Если Антонио вдруг вновь начнет спрашивать меня, зачем я «это сделала», сорвусь, разобьюсь в непосильной попытке доказать, что у меня и в мыслях не было кончать жизнь самоубийством. Но муж, правильно угадав мое настроение, не задавал никаких вопросов, касающихся вчерашнего вечера. Напротив, будто стараясь обойти щекотливую тему, расспрашивал о каких-то совершенно отвлеченных вещах: как прошел день, что мне снилось, какую книгу читаю и о чем она. Мы немного поговорили, а потом отправились спать. Несмотря на то что весь день я провела в постели, заснуть мне удалось довольно быстро, видимо, все же я была еще очень слаба.

Следующий день ознаменовался другим неприятным сюрпризом: к потере ключей добавилась и пропажа моих документов. Всех! Не только паспорта, но и документов, которые я собирала в Москве, чтобы подать здесь на вид на жительство. Очередь на подачу документов была огромная, прием осуществлялся по предварительной записи, нам с Антонио было назначено аж на январь, и до этого момента мои документы спокойно лежали в папке, которую я положила в ящик с бельем. Практически весь день я не выходила из комнаты, изучая новые уроки испанского и просто читая. И вот когда вечером решила принять душ, обнаружила, что из ящика с бельем исчезла папка! Когда она пропала? Видела ли я ее вчера? Не помню. Она всегда лежала на самом дне ящика, и вполне возможно, что исчезла не сегодня, а раньше. Я нервно перерыла все в своей комнате в надежде, что паспорт и папка с документами лежат в другом месте. Но нет, нет, нет. Спустившись вниз на кухню, я спросила у хлопочущей над приготовлением ужина Розы, не видела ли она пластиковую синюю папочку с бумагами на русском. Домработница не удостоила меня и словом, лишь отрицательно покачала головой. Мне ничего не оставалось, как броситься обратно в комнату и схватиться за мобильный телефон.

– Антонио! Ты не знаешь, где мои документы? – закричала я, не поздоровавшись.

– Кариньо, я сейчас занят, извини, – спокойно ответил он.

– Да, но перезвони мне потом, это важно!

– Хорошо, – ответил он и отключил вызов.

Бросив мобильник на диван, я нервно заходила по комнате. Потеряла ключи, потеряла документы. И если ключи – это дело поправимое, то документы… Куда мне теперь без них? Особенно без паспорта. Не выдержав давления стен маленькой комнатушки, я вновь сбежала вниз, чтобы еще раз попытаться расспросить Розу. Но уже не застала ее. Более того, отправляясь домой, она заперла дверь, и я уже второй подряд день оказалась под домашним арестом. Не забыть бы сказать Розе завтра, что я потеряла ключи, и попросить, пока мне не сделают новый комплект, не запирать дверь, если я нахожусь дома. Мало ли мне захочется прогуляться по саду! А тут сиди запертая… Опять.

Антонио не перезвонил. То ли был так занят, то ли замотался на работе и просто забыл о звонке. Я тоже не стала перезванивать ему. Но в его отсутствие успела торопливо исследовать незапертый ящик стола в его кабинете, благо Антонио еще не успел сделать замок в двери кабинета… Почему-то мне казалось, что документы взял муж, но забыл мне об этом сказать. Но, конечно, в том ящике, который Антонио все же не запер, ничего обнаружить не удалось. Теперь он, опасаясь моего повторного посягательства на его личную территорию, хранил в единственном незапертом ящике только ручки, скрепки, карандаши, блоки чистой бумаги для записей. И все.

Муж пришел домой с каким-то пожилым мужчиной – невысоким, с большими залысинами и длинным крючковатым носом. Одет этот сеньор был в темно-серый деловой костюм, а в руках держал кожаный кейс, из чего я сделала вывод, что это, видимо, его партнер по бизнесу.

– Ола, кариньо, – поздоровался со мной муж немного торопливо, словно выполнял формальность. – Все хорошо?

– Да, – ответила я, потому что поняла, что сейчас тревожить его своими проблемами не стоит.

– Даш-ша, это – сеньор Санчес, мой компаньон по работе, – представил он мне гостя. – А это – моя жена Даш-ша.

Сеньор отвесил мне обычный испанский комлимент «какая красавица» и расцеловал в обе щеки.

– Кариньо, я сейчас занят…

– Понимаю.

– Мы должны с сеньором Санчесом решить важный вопрос.

– Хорошо, – покладисто, как примерная жена, ответила я. – Пойду в свою комнату и займусь языком.

Однако же учеба не шла. Сложно учить спряжения глаголов, когда в голове вертится один вопрос: где мои документы? Как жаль, что Антонио сейчас занят и нужно ждать. Захлопнув учебник, я подошла к трюмо, на котором стопкой лежали непрочитанные книги. Сегодня я дочитала одну, а новую еще не начала. И когда я решала сверхважный вопрос, на чем остановить свой выбор – на модном романе молодой талантливой писательницы или перечитать любимый роман Мураками, неожиданно услышала за спиной кошачье мяуканье. Я оглянулась и, увидев уже знакомую мне кошку, от неожиданности вздрогнула. Неприятно было не только то, что зверюшка как-то пробралась в мою комнату, но и то, что ее разноцветные глаза невольно напомнили мне зеркальный кошмар.

– Мя-яу, – резко и требовательно произнесла кошка, явно чего-то от меня желая.

– Чего тебе, киса?

Я отложила книгу и присела перед кошкой. Вопреки моему ожиданию, она не отбежала от меня, как осторожные дикие кошки, и не приласкалась – как домашние. Подойдя ко мне, она неожиданно вцепилась зубами в рукав моей домашней курточки и по-собачьи потянула на себя.

– Что ты хочешь? – спросила я, выдергивая рукав из ее зубов.

– Мя-ав! Мя-ав, – настойчиво повторила кошка и, задрав кверху распушенный хвост, развернулась и направилась к двери.

– Мяв, – оглянувшись и увидев, что я не иду за ней, позвала меня снова.

– Ну пойдем, пойдем, – согласилась я, ожидая, что нахальная кошка поведет меня на кухню, чтобы я дала ей что-нибудь вкусненькое. Но кошка, важно прошествовав по направлению к лестнице, неожиданно остановилась перед кабинетом Антонио и шмыгнула в приоткрытую дверь. Я, воровато оглянувшись по сторонам, тоже подошла к кабинету и осторожно заглянула в проем. Антонио и его гостя там не было.

– Мя-ав, – требовательно раздалось из кабинета.

– Я не могу сюда войти! Муж рядом! – громко зашипела я по-русски кошке. Но зверюшка в ответ лишь нахально мяукнула. Я перевела дыхание, как перед прыжком в воду, и, чувствуя, что мое сердце готово выскочить из груди от страха быть вторично застигнутой на месте преступления, вошла в кабинет. Только выгоню отсюда наглую кошку и вернусь к себе.

– Ну, чего ты от меня хочешь? Зачем привела сюда? – так же шепотом спросила я у зверюшки, которая уже вспрыгнула на стул, где стоял кейс мужа, а на спинке висел пиджак. Видимо, прежде чем отправляться решать важные вопросы со своим гостем, Антонио занес свои вещи в кабинет. Кошка посмотрела на меня разноцветными глазами и принялась обнюхивать кейс.

– Пошли отсюда! – зашипела я на нее и испуганно покосилась на дверь. В любую секунду сюда может войти Антонио, и что тогда я ему скажу? Что выгоняю из кабинета кошку? Поверит ли он? Мое излишнее любопытство и так уже под подозрением.

– Кис-кис, – позвала я непрошеную гостью, но киска, как-то так неудачно потеревшись о кейс, к моему великому ужасу, с громким стуком уронила его на пол. Содержимое высыпалось, видимо, чемоданчик не был заперт и от удара раскрылся.

– Что ты наделала?! – в ужасе громко зашептала я.

– Мяу-у!

Ну что она еще могла мне ответить? Я бросилась торопливо собирать высыпавшееся обратно в кейс, а кошка тем временем вспрыгнула на стол, оттуда – на шкаф, на котором лежала стопка каких-то то ли журналов, то ли бухгалтерских книг.

– Только попробуй еще что-нибудь рассыпать! – пригрозила я ей. Но в то же мгновение забыла о кошке, потому что, перевернув кейс, увидела выпавший из него пистолет.

– О господи… – прижала я руку ко рту. Оружие всегда внушало мне священный ужас. Зачем пистолет моему мужу? Он кого-то опасается? Или ему, как бизнесмену, просто нужно средство самообороны? На всякий случай… Натянув рукав на ладонь (насмотревшись детективных фильмов, уже знала, что чужое оружие лучше не марать своими отпечатками), я аккуратно взяла пистолет и положила его в кейс. И затем торопливо принялась собирать ручки, карандаши, блокнот, носовой платок.

И ключи.

Мои ключи, которые я якобы потеряла. Сомнений в том, что это были мои ключи, не было: я узнала брелок, который сама же и прицепила, сняв его со связки других, московских.

Антонио меня обманул. Он специально взял у меня ключи, а потом согласился со мной, что я их потеряла. Зачем? Чтобы не выходила из дома, чтобы сидела взаперти. С какой целью? Сейчас нет времени на раздумья, надо возвращаться к себе. Я сунула ключи в карман джинсов, вернула кейс обратно на стул и поднялась на ноги с тем, чтобы уйти из кабинета. Но тут к моим ногам, испугав еще больше, чем пистолет, шмякнулся какой-то пыльный пластиковый пакет. Кошка, о которой я уже успела забыть, опять «похозяйничала».

– Ты! Хулиганка! Просила же тебя больше ничего не трогать!

– Мяв, – бросила она мне презрительно, спрыгнула со шкафа и, невозмутимо задрав хвост, с чувством выполненного долга важно покинула кабинет. Я же, схватив упавший пакет, наполненный какими-то бумажками, похожими на газетные вырезки, сунула его за пазуху и пулей вылетела из кабинета. Потом верну на место, не хочу сейчас рисковать. Кошка предательски убежала из кабинета, лишив тем самым алиби перед мужем на случай, если тот застукает меня на его личной территории.

В своей комнате я, прислонившись спиной к стене, попыталась отдышаться, потому что доза адреналина, полученная в результате такой «кабинетной ревизии» практически под носом у мужа, оказалась слишком большой. А затем присела на диван, отвернувшись от двери, вытащила из-за пазухи пакет и с интересом раскрыла него. Так и есть, какие-то старые газетные и журнальные вырезки. Из любопытства я перебрала их: короткие заметки, которые читать и разбирать времени не было. Так, с ходу, понять, о чем в них говорится, сложно. Тем более что многие статьи были, как я догадалась, на каталонском языке, которого я не знала. Некоторые из статей сопровождались фотографиями, на коих невольно остановился мой взгляд. В основном это были фотографии молодого, лет тридцати – тридцати пяти, мужчины-испанца довольно привлекательной наружности. На одной фотографии мужчина был вместе с молодой девушкой славянской внешности. Я поднесла эту газетную вырезку ближе к глазам, стараясь получше рассмотреть девушку. Она, как ни странно, кого-то мне напоминала. Качество оставляло желать лучшего, фотография к тому же была черно-белая и очень старая, но профиль девушки был определенно мне очень знаком. И улыбка… Да, я знаю эту улыбку, очень хорошо знаю! Черт возьми, так не бывает, не бывает! Потому что, если бы не дата, стоявшая в колонтитуле вырезки, – восемьдесят шестой год, я бы точно решила, что на этой фотографии – я сама.

– Кариньо! – неожиданно раздался громкий голос мужа, сопровождающийся деликатным стуком в дверь. Я вздрогнула и, вскочив на ноги, сунула пакет с вырезками в свою сумку, которая попалась мне на глаза. И после этого ответила срывающимся голосом:

– Да!

Дверь приоткрылась, и заглянул Антонио.

– Любовь моя, можешь приготовить нам с сеньором Санчесом два кофе с молоком? Я очень тебя прошу. Мы будем в кабинете.

– Да, конечно.

И когда он ушел, отправилась на кухню.

Я подогрела молоко, достала поднос, две кофейные чашки, засыпала кофе в кофеварку… Все это я делала на автомате, мыслями находясь далеко от того, что делаю. Девушка с фотографии… Я прочитала ее имя в заметке – Ирина Дикарева. Так странно, так пугающе на меня похожая. Нет, ни в какое тайное родство с ней я не верю, вряд ли она приходится мне сестрой, тетей или кем там еще. Просто у нас одинаковый типаж внешности. И фотография в газете слишком некачественная для того, чтобы найти «десять отличий». Черно-белый печатный вариант уравнивал нас внешне. Но мне было как-то неприятно от того, что эта девушка, которая сейчас уже должна быть взрослой тетенькой, так на меня похожа. Я подумала о том, что, пожалуй, отправлю Вере эсэмэску с тем, чтобы та поискала в Интернете или еще каких других источниках, кто такая Ирина Дикарева. Может быть, подруге удастся найти какую-то информацию? Сомнительно, потому что и имя не редкое, и фамилия – встречающаяся. Но вдруг повезет? Верка умная, что-нибудь да придумает.

Размышляя о фотографии, я поставила чашки, кофейник, молочник на поднос и отправилась к Антонио.

– …Здесь все правильно? – услышала я голос мужа из кабинета.

– Абсолютно! Сделано чисто, – ответил со смехом сеньор Санчес. – Как всегда! Все подписи.

– Смотри, консул…

Я аккуратно перенесла центр тяжести подноса на одну руку и подняла было другую, чтобы постучаться, как услышала, что разговор зашел обо мне.

– Эта девочка… Как ее, Дача, да? – спросил Санчес. – Она и в самом деле…

– Это уже неважно, – ответил мой муж.

– Я бы выбрал другой способ, кардинальный. Ты знаешь, о чем я.

– Посмотрим, – сухо ответил муж. – Да, ты прав, это была ошибка. Может быть, этой ночью… Не знаю, еще не решил. Нужно подготовить все.

– Ты убьешь ее этим… – засмеялся Санчес.

– Любопытство кошку убило, – сухо ответил мой муж.

А я внутренне сжалась. О чем они?! О чем? Может быть, я плохо поняла? Да нет же, поняла все отлично, этот диалог был слишком короток и сух, не тонул в непонятных мне словах. Речь шла обо мне, точно. «Решить кардинально… Этой ночью…» Я чуть не уронила поднос. Перед глазами четко встала картинка с выпавшим из кейса пистолетом. Муж хочет меня убить? «Любопытство кошку убило». Видимо, своим желанием разгадать тайну дома я расковыряла какой-то нарыв. Выход один – бежать, только бежать. Немедленно.

Я постучалась, после ответа молча вошла в кабинет и поставила перед мужем, которого враз возненавидела, и его гостем поднос. Мне удалось «сделать лицо» – по моей улыбке они не заподозрили, что мне удалось подслушать и понять часть их разговора.

– Спасибо, кариньо. Я тебя люблю! – сказал мне вслед муж.

Черта с два любишь! Так любишь, что уже пистолет припас.

Я ничего не ответила, вышла и тихонько прикрыла дверь.

– Родриго… – возобновил вновь разговор Санчес.

– Родриго мертв! – резко оборвал его Антонио.

Времени дальше подслушивать у меня не было. Я вбежала в свою комнату, быстро переоделась в толстовку, накинула куртку, схватила сумку, поискала русский мобильник, но он куда-то запропастился. Думаю, что он тоже у моего мужа. Так же как и мои документы. А испанский телефон оказался бесполезным тем, что у него села батарейка. Нет времени заряжать. Без телефона. Без документов. С деньгами тоже швах: десять евро в кармашке сумочки. Деньги, как оказалось, тоже пропали, остались только эти, в кармашке. Ладно, неважно. Быстрей, быстрей. Какое счастье, что благодаря кошке я нашла свои ключи! Можно сказать, она спасла мне жизнь.

Я тихо спустилась вниз, открыла дверь и выскользнула на темную улицу. Свежий ветер ударил мне в лицо, взбодрил, высушил навернувшиеся от страха слезы и придал уверенности. Бежать!

XI

Я бежала так быстро, как, наверное, не бегала еще ни разу в жизни, но при этом мне казалось, что будто я топчусь на месте. Так бывает во сне, когда тебе снится погоня: преследователь близко, ты его видишь, убегаешь из последних сил, но твои ноги словно увязают в болоте, и как бы тебе ни хотелось, бежать быстрее не можешь. Так и сейчас, от страха, что Антонио бросился за мной в погоню и вот-вот настигнет, я чувствовала себя будто стреноженной. Каждая секунда – дороже золота. Никогда время не было таким дорогим для меня. И если бы мне предложили сделку: за каждую резервную секунду расплатиться годом жизни, я бы, наверное, отдала без сомнений десяток лет. За десять секунд, если бы они только спасли меня. Сейчас.

Без документов, без денег (десять евро, которые случайно оказались в моей сумочке, – не в счет), в чужой стране. Куда мне податься и что со мной будет – сейчас эти проблемы не казались для меня важными, их очередь еще не наступила. Мне бы сейчас убежать как можно дальше от этого страшного дома, человека, который был и все еще остается моим мужем и которого я сейчас смертельно боюсь. «Решай проблемы по мере их поступления», – советы мудрой Верки всегда кстати. Эх, знала бы моя подружка, в какой переплет я попала… Знала бы раньше, пять раз бы подумала, прежде чем соблазнять меня идеей импортного замужества. Если я останусь жива и когда-нибудь выберусь из этой ситуации, первое, что сделаю, – отговорю подругу от брака с иностранцем.

Я мчалась в поселок, хоть и понимала, что, если муж бросится за мной вдогонку, первым делом отправится в населенный пункт. Это просто и логично – я побегу туда, где есть люди, где можно попросить помощи и укрытия. Но, несмотря на такие опасения, я все равно, уповая на небо, везение и простое русское «авось», бежала в поселок, со страхом прислушиваясь, не едет ли сзади машина. Один раз послышался шум двигателя, и мое сердце обреченно оборвалось: все. Я на пустой дороге как на ладони, людей – нет. Но машина, на мгновение разрезав темноту светом фар, промчалась мимо. Не Антонио. Я облегченно перевела дух.

В поселке – автобусная остановка. И если сесть на автобус, можно доехать до пуэбло, откуда идут электрички на Барселону. Но только вот рассчитывать на то, что в такой поздний час автобусы все еще ходят, не стоит. Да и, если подумать, наверное, плохая идея – садиться в автобус. Меня запомнят и расскажут потом об этом разыскивающему меня Антонио. Нет, бежать, бежать. До той самой станции, пусть и не знаю я направления. Как-нибудь, если небо не оставит меня в этот момент, если поможет.

И когда я добежала до поселка, за спиной раздался громкий и веселый голос:

– Чика, чика! Ола, чика![8]

Я как раз пробегала уже торговую зону, которая находилась в преддверии поселка, когда за спиной послышался этот громкий и веселый голос. Я не обернулась и попыталась прибавить ходу, хотя уже почти выбилась из сил. Никогда не любила бег, да и другими видами спорта не увлекалась. Такой марафон для меня – впервые.

– Чика!

Обладатель голоса, к моему ужасу, бросился за мной вдогонку, и мое воображение, остро реагирующее сейчас на малейший шорох, тут же «порадовало» двумя вариантами развития событий: преследователь – подвыпивший хулиган-грабитель-насильник, для которого я – потенциальная жертва, или, второй вариант, это человек, помогающий моему мужу отыскать меня. Вдруг Антонио уже успел узнать о моем побеге и организовал поиски? Какой из вариантов хуже – сказать сложно. Впрочем, если это грабитель, то поживиться ему будет нечем, мне самой впору выходить с пистолетом на большую дорогу – сшибать монеты.

– Сеньорита!

Шаги преследователя раздались совсем рядом, и я инстиктивно вильнула в сторону, дабы сбить его с толку и выиграть несколько секунд, позволивших бы мне убежать. Но по закону подлости споткнулась и растянулась на дороге.

– Сеньорита! Эстас бьен? Ке те паса?[9] – раздался надо мной обеспокоенный голос.

– Ничего, ничего, все хорошо, – ответила я по-русски и, спохватившись, повторила по-испански. Неловко поднявшись, отряхнула колени и, поморщившись, потрогала пальцем свежую ссадину на ладони.

– А, вы – та иностранка, которая покупала лекарство от газов! – обрадованно воскликнул мой преследователь и засмеялся. Мне же было не до смеха – и от настоящей ситуации, и от воспоминаний об инциденте в аптеке. Я наконец-то посмотрела на посмеивающегося надо мной парня и узнала в нем фармацевта, который был как раз главным участником аптечного представления, а не просто зрителем. Он что, гнался за мной для того, чтобы в лучших русских традициях «вернуть должок»? «А за „козла“ ответишь!»

– Да. Извините, – смущенно пробормотала я. – Тогда в аптеке я хотела купить медицинский уголь. Но ошиблась. Слова – «уголь» и «козел» – они похожи.

Дурацкая и опасная ситуация. Мне бежать надо без оглядки, а не извиняться и пытаться объясниться за давний конфуз. Бежать.

– Неважно, – оборвала я себя на полуслове. – Извините, я очень спешу.

– Я закрывал аптеку, собирался ехать домой, но увидел, что вы бежите. Подумал, что – в аптеку, но потом решил, что у вас случилось что-то другое. Решил предложить помощь.

Как благородно! Только вот время я потеряла. Драгоценные секунды, которые даже готова была выторговать за несколько лет жизни.

– Да. Случилось. Я ищу автобус, чтобы доехать до железнодорожной станции.

– Но автобусы уже не ходят! – воскликнул молодой человек. – Поздно.

– Ясно, пойду пешком. Вы мне очень поможете, если скажете, где находится станция.

– У меня есть мотоцикл – возле аптеки, если хотите, могу вас отвезти.

Мотоцикл. В другой ситуации я бы сто раз подумала и отказалась от подобного предложения, потому что панически боялась мотоциклов. Но сейчас это было просто спасением.

– Да, спасибо! Помогите мне, пожалуйста…

И все же, когда я села на кожаное гладкое сиденье сзади парня, мой ужас перед предстоящей поездкой возрос до невероятных размеров.

– Не бойтесь, – бросил мне через плечо молодой человек, почувствовавший ужас, когда я крепко обхватила его талию.

– Не могу не бояться! Я в первый раз еду на мотоцикле.

Он лишь засмеялся и нажал на газ.

Я не имела возможности в полной мере насладиться «ночным полетом» – ездой на мотоцикле, потому что этот отрезок времени просто выпал из моей памяти, стерся страхом и ожиданием, что мы вот-вот разобьемся или я на каком-нибудь повороте вылечу из «седла». Но мы благополучно добрались до станции.

– Последняя электричка через три минуты, – сверился с расписанием, висящим на белой кирпичной стене, мой спаситель.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась я. – Если бы не вы… С вашей помощью.

– Тебе повезло, что я работал в аптеке до ночи: делал ревизию.

Мы торопливо попрощались: расцеловавшись по-испански в обе щеки. Но имя аптекаря я так и не узнала и вспомнила о том, что не спросила, как его зовут, уже в поезде. Последняя просьба, которой я обременила парня, – помочь мне с автоматом, продающим билеты (я вытащила десятку, но молодой человек сам оплатил мой билет до Барселоны). Все. Створки турникета. Захлопнувшиеся за моей спиной двери электропоезда. Свобода.

Я в изнеможении плюхнулась в кресло и прикрыла глаза. Убежала. О том, что делать дальше, не думалось, мои мысли, сердце, душа увязли в сладком сиропе ощущения свободы. Главное, что электричка уносила меня дальше и дальше от поселка, страшного дома, чужого человека, которого я боялась и который все еще был моим мужем. Как жаль, что у поезда нет крыльев, он не может взлететь, подобно самолету, и увезти меня не до Барселоны, а до родной Москвы.

Уставшую и перенервничавшую, меня сморил сон, и я уснула так сладко и крепко, убаюканная пьянящим чувством свободы, как, наверное, спит только младенец, который еще не знает, что мир, в который он пришел, полон проблем, опасностей, тревог. И, поспав какой-то отрезок времени, я пробудилась отдохнувшая, будто обновленная. Но во сне растворилась моя эйфория от обретенной свободы, и мозг заработал в другом направлении: где я, что делать, как быть?! Я бросила взгляд на табло над дверями, на котором высвечивались остановки и время, и убедилась, что спала час. Значит, до Барселоны еще не доехали, но уже близко. Города я не знаю, была лишь в центре. Разумней всего выйти там, чем на незнакомой мне окраине. А что потом, что потом, а?

Денег – десять евро. На них можно купить ужин, только в этот ночной час рестораны наверняка уже закрыты. Если и открыты – то дискотеки в туристических местах, но ужинами там не кормят, и цены на все бешеные – не с моими десятью евро туда соваться. Разумней купить телефонную карточку, чтобы попытаться связаться с домом. Но где продают карточки, я тоже не знала. Вернее, понимала, что можно зайти в какую-нибудь лавочку и спросить, но все магазинчики закрыты. Еще разумней – обратиться в консульство. Но где оно находится, как туда доехать, когда оно открывается?

Черт. Мой побег грозил мне куда большими проблемами, чем я предполагала. Да что я могла предполагать в состоянии аффекта?

Размышляя, я не забывала поглядывать на табло, чтобы читать остановки. Мне не улыбалось выйти в каком-нибудь незнакомом малонаселенном пуэбло. В мегаполисной Барселоне мне будет как-то проще сориентироваться – так я считала. И мои ожидания увенчались успехом: на табло наконец-то загорелась надпись, извещающая о том, что следующая остановка – «Площадь Каталунии». Центр.

Я поднялась наверх с подземной станции и от того, что так и не решила, что мне делать и куда идти, двинулась в сторону знакомого мне Рамбласа. От площади к морю, а потом, если ничего другого не придумаю, – обратно.

Увы, ночная Барселона оказалась менее приветливой и жизнерадостной, чем дневная. Нет, она была так же многолюдна и шумна, как и днем, но контингент ее теперь был совершенно иной, и шум – тоже. Похоже, что сегодня был какой-то ночной разгульный праздник молодежи, а может, и не праздник вовсе, а обычный еженощный «слет» представителей неформальных молодежных течений. Нетрезвые парни в бесформенной неопрятной одежде и под стать им бесшабашные девицы. Молодые, не обремененные моральными принципами, скученные стада животных. От подобных групп молодежи, разогретых алкоголем и кажущейся вседозволенностью лучше держаться подальше. Я, опустив лицо, прибавила шагу, дабы поскорей проскочить через толпу, но все же случайно задела плечом одного паренька в надвинутой на брови полосатой трикотажной шапке.

– Иха де рута! – тут же незамедлительно полетело мне вслед оскорбление. «Дочь проститутки», что-то в этом роде. Я проигнорировала брошенную мне реплику. Главное, чтобы парень и его дружки не привязались ко мне. Так хотелось перейти с шага на бег, но это могло бы спровоцировать их, как свору псов, броситься мне вдогонку.

– Ла перра![10] – наградил меня еще одной репликой отморозок. Я сцепила зубы, чтобы сдержаться и не высказаться по-русски в его адрес еще крепче. Нельзя. Равносильно самоубийству. Хоть они и не поймут «великий и могучий», но любая реакция с моей стороны повлечет ответную реакцию.

Миновало. Я облегченно перевела дыхание, но шаг не замедлила, продолжая быстро идти по ночному бульвару в сторону порта. Неразумно я поступила, выбрав этот маршрут. Надо было оставаться на площади, а не искать приключений, отправляясь на самостоятельную прогулку по ночному бульвару. Но теперь путь назад – к площади – отрезан мне группой молодежи. Проходить вновь через их толпу я не рискнула и поэтому продолжала упрямо двигаться вперед.

Отмеряя шагами метры так нравившегося мне Рамбласа, фестивально-праздничного днем, а сейчас показавшего мне свою нелицеприятную ночную изнанку, я еле сдерживала слезы. Эйфория от полученной свободы развеялась слишком быстро, как наркотический туман, и я оказалась перед лицом скалившей в злобной насмешке гнилые зубы действительности. Куда идти – не знаю, «прямо» – это сомнительный «адрес». Что делать – вообще без понятия, все мои размышления в теплом и безопасном поезде насчет «перекусить, а потом отправиться на поиски посольства» сейчас казались наивными. И страх, и просыпающаяся паника начали подкатывать к горлу волнами тошноты. Не хватало еще, чтобы меня вырвало.

Господи…

Мама, наверное, волнуется, что от меня нет долго вестей. И волнуется не без повода. Но если я когда-нибудь выберусь из этой переделки и вернусь домой в Москву, никогда не стану рассказывать ей об этой ночи. Никогда. Мне бы пережить ее – эту ночь. А днем город повернется ко мне улыбчивым лицом, и проблемы, которые сейчас кажутся страшными, как искаженные неровным фонарным светом асимметричные тени, станут куда проще. Только эта ночь. Одна ночь.

Мои планы спокойно, без приключений дойти до набережной опять нарушили. Когда я прошла уже почти половину бульвара, за спиной раздались крики, свист, звон разбившегося стекла и топот. Нервно оглянувшись, я увидела, что на меня мчится толпа молодежи, с которой мне уже довелось повстречаться в начале бульвара. Или другая группа подростков – не знаю, без разницы. Я лишь предположила, что пьяные молодые люди что-то натворили, например, разбили витрину, и теперь спасались бегством. Или попросту полиция решила прекратить «фиесту» и разогнать всех. Как бы там ни было, но толпа агрессивной молодежи мчалась теперь на меня. И я совершенно инстиктивно, чтобы не быть сбитой с ног, сорвалась тоже на бег и, свернув с бульвара, заскочила в какой-то переулок.

Я долго бежала по этому узкому и длинному, как кишка, плохо освещенному переулку, и мне все казалось, что за мной гонятся. Похоже, за сегодняшний вечер у меня успела развиться мания преследования.

Переулок плавно влился в другой – кривой и более узкий. Такой узкий, что если бы я остановилась и вытянула в ширину руки, то могла бы коснуться противоположных стен. Я не знала, что могут быть такие узкие улицы. Теперь знаю, но если когда-нибудь выберусь из этой каменной паутины петляющих и пересекающихся улочек, то постараюсь о них забыть.

Я миновала еще пару улиц, и на смену отступившей мысли о преследовании пришла не менее страшная – я заблудилась. Я петляла в этих переулках, как в безвыходных лабиринтах, провоцирующих своей теснотой приступ клаустрофобии, и дабы не задохнуться от кажущейся нехватки воздуха, периодически поднимала лицо к высокому и удивительно звездному небу. Мне казалось, будто гляжу я на него из глубокого каменного колодца.

Пробежала через арабский квартал, даже ночью кипевший чужеродной мне жизнью. Гортанная громкая речь, звон тарелок, чье-то заунывное пение, детский крик, женский плач – все эти звуки слились в одну общую какофонию, режущую слух грубым диссонансом, но одновременно неожиданно взбодрившую меня. Не задерживаться. Это – не моя жизнь, чужая. И как бы притягательно ни манили светом открытые в этом квартале арабские кафешки и маленькие лавки, торгующие специями (кому ночью могут понадобиться специи???), женскими платками, дешевой бижутерией и тапками, я не должна здесь задерживаться. На пороге одной из кафешек сидел немолодой араб, вдумчиво покуривал трубку, сладковато-тошнотворный дым которой заполнил чуть ли не весь квартал. Но при моем появлении он встрепенулся, словно внезапно разбуженный воробей. Когда я поравнялась с ним, протянул руку, чтобы схватить меня за ногу, но я ловко увернулась от похотливого касания. Вслед мне полетела громкая тирада. Черт с тобой, я все равно не понимаю твоего языка, можешь кричать мне вслед все, что угодно.

После суетливых метаний по улицам и переулкам я наконец-то вышла на какую-то пятачковую закрытую площадь и устало присела на приступок возле одной двери. Сейчас мне уже было сложно сказать, что хуже – оставаться и дальше под одной крышей с Антонио или эта «свобода», у которой в действительности оказался горький вкус. Опустив лицо на сложенные на коленях руки, я сгруппировалась, будто пыталась закрыться в своем внутреннем мирке, оградиться от опасной ночной жизни, в которую невольно окунулась и в которой рисковала захлебнуться.

Что бы на моем месте сделала Верка, окажись в подобной ситуации? Не знаю почему, но в трудные моменты мне всегда вспоминалась моя уверенная, оптимистичная и насмехающаяся над трудностями подружка. У нее не бывало безвыходных положений, и хоть жизнь ее периодически кусала, относилась она к этому, как к игривым покусываниям несмышленого щенка. Что бы Вера сделала в подобной ситуации? Нет, я – не она, и мне сложно сейчас представить ее на своем месте, наверное, Верка бы просто не допустила подобной ситуации.

Неожиданно я почувствовала, что рядом со мной кто-то присел, и подняла голову. На меня пахнуло резкими, душными духами, по сравнению с которыми дым от трубки обкуренного араба – просто нежнейший свежий аромат. Я непроизвольно поморщилась и резко повернулась к тому, кто решил порадовать меня своим обществом. Это оказалась женщина, одетая совершенно не по погоде: чересчур блестящее платье, щедро декольтированное и с таким количеством разрезов, что юбка просто представляла собой множество узких полосочек ткани. Когда женщина садилась, все эти полосочки-тряпочки бесстыдно оголяли ее полные, далекие от совершенства ноги. Заметив, что я обратила на нее внимание, моя соседка приблизила ко мне густо размалеванное лицо и что-то быстро спросила. Я не поняла из ее речи ни слова, хоть она вроде и говорила на испанском.

– Простите, не понимаю. Говорите медленно. Я – иностранка, – устало ответила я ей, досадуя про себя, что и здесь мне не дали посидеть в одиночестве.

– Я тоже! – засмеялась женщина и, порывшись в расшитой блестками маленькой сумочке, вытащила пачку сигарет.

– Куришь? – спросила она меня. И когда я отрицательно покачала головой, закурила сама.

– Откуда ты?

– Из России, – ответила я равнодушно. Мне как-то стало все равно – молчать или разговаривать с этой странной женщиной. Она посмотрела на меня с явным интересом, будто оценивая, а затем с непонятной мне гордостью похвалилась:

– Я знаю одну девушку, которая тоже, как и ты, из России. Или нет, еще какая-то страна есть, похожая на Россию. Не помню. С нами работает. Хочешь, позову?

И, прежде чем я успела что-либо ответить, громко заорала на всю площадь:

– Анна, ты тут?

Я только сейчас, оглядевшись, поняла, что нахожусь здесь не только в обществе «блестящей» женщины. На этой небольшой и более-менее освещенной площади прохаживались, общались, сбившись в небольшие стайки, или просто сидели в одиночестве на ступеньках и курили девушки, одетые так разномастно – от будничных джинсов и топиков до вечерних туалетов, подобно моей собеседнице, что я невольно усмехнулась про себя. Девушки на любой вкус, как коробка с конфетами ассорти. Впрочем, я оказалась недалека от истины: девушки и в самом деле были «на любой вкус». Проститутки. Теперь настала моя очередь с повышенным интересом рассматривать мою собеседницу: я никогда не видела проституток так близко, никогда с ними не общалась. А девица (скорее всего по возрасту она была гораздо младше меня, но выглядела как уставшая от жизни взрослая женщина), видимо, уже привыкшая за время своей «карьеры» к оценивающим взглядам, нисколько не оскорбилась тому, что я на нее вытаращилась. А может, и вовсе не обратила на это внимание.

– Анна?! – продолжала орать она, подзывая, с ее слов, мою соотечественницу.

– Анны нет! – так же заорала в ответ ей одна из девушек. – Сегодня не работает!

– Нет Анны, – сообщила мне моя соседка. И, отвернувшись от меня, вновь заорала что-то своим компаньонкам, то ли что-то спрашивая, то ли сообщая. Та проститутка, которая ответила, что загадочная Анна не работает, так же, не утруждая себя тем, чтобы подойти ближе, прокричала что-то в ответ. И не успела я мысленно удивиться тому, как жители этой улочки могут спать в подобных условиях, как распахнулось окно на втором этаже дома напротив, в него высунулась пожилая сеньора и разразилась гневной тирадой, которая спровоцировала со стороны скучающих в ожидании клиентов проституток радостное оживление. И в адрес сеньоры полетели куда более развернутые фразы. Завжикали поднимающиеся жалюзи в других домах и этажах, и в окна стали высовываться разгневанные жители. Видимо, это была давняя война между облюбовавшими этот пятачок проститутками и населением улицы, потому что свара вспыхнула мгновенно, словно дожидалась своего часа и мелкого повода. Ругались ожесточенно, но с видимым удовольствием, будто выплескивали копившуюся долгое время агрессию и усталость – жители и скуку – проститутки. Галдеж стоял такой, точно поднялась разом стая потревоженных птиц. Наверное, этот ор разносился по всем переулкам, сообщающимся между собой замкнутой «кровеносной» системой. И я бы не удивилась, если бы ругань по цепочке распространилась и дальше. Моя «соседка», когда завязалась ругань, вскочила на ноги и, мгновенно забыв обо мне, бросилась в самую гущу событий. Я тоже поднялась, чтобы постараться уйти без потерь, потому что одна сеньора уважаемого возраста, которая поливала проституток совсем неуважительными эпитетами, в помощь словесной артиллерии принялась метать из окна в девиц помидорами и яйцами. Визг, крик, овации соседей, когда помидор угодил в одну из проституток, взрыв негодования товарок пострадавшей и как ответ – в окна полетел мусор из опрокинутой девушками урны и даже туфля одной разгоряченной жрицы любви. Свист, улюлюканье, одобрительные крики. И среди этого гама – отчетливый крик: «Полиси€я! Полиси€я!» Нервы кого-то из жителей сдали, и он принялся звать стражей порядка. Ну что ж, попасть в полицию заодно с разухабившимися проститутками мне совсем не хотелось, тем более что при мне не было документов. Так что я тихо-мирно попятилась назад и нырнула в соседнюю улочку, уже смирившись с тем, что впереди меня ждет еще какой-нибудь неприятный и опасный «сюрприз». Но судьба, видимо, вдоволь наизгалявшись надо мной этой ночью, на этот раз сжалилась и новогодним подарком под елку подложила приятный сюрприз в виде выхода из этого лабиринта улиц на широкое и освещенное пространство, оказавшееся, к моей великой радости, набережной.

Я села на лавку и обняла себя руками, потому что холодный ветер, дующий с моря, тут же с радостью принял меня как очередную жертву и залез под куртку с похотливыми ласками. Я мгновенно замерзла, но, несмотря на холод, решила, что останусь тут до утра. Хватит с меня ночных блужданий по улицам, это место мне кажется куда безопасней. Через некоторое время я привыкла к ветру и даже немного согрелась. Меня больше никто не тревожил, не пугал, не лез с расспросами и разговорами, и я немного поплакала, жалуясь сама себе на несложившуюся жизнь. Слезы принесли облегчение, мысли оттаяли и заработали, как хорошо смазанный моторчик. Скоро наступит утро, я первым делом отправлюсь в кафе и выпью горячего кофе с какой-нибудь сладостью. Потом, может быть, обращусь в полицию и спрошу, как мне доехать до посольства. Я еще не решила, что буду говорить там, о чем просить и на что жаловаться, но решение обратиться за помощью именно в посольство казалось мне самым верным. Что еще? Буду добиваться развода с Антонио, жить с ним я не собираюсь, желаю вернуться на родину. Да, вот так, и никак иначе.

Под шепот моря я задремала. И приснилась мне моя мама, которая готовила завтрак, а я собиралась на свою бывшую работу, но никак не могла отыскать то блузку, то колготки, то сумочку и в итоге демонстративно уселась на стул, заявив, что на работу не пойду. А мама, уговаривая меня, как маленькую девочку, похлопывала по плечу, но я сердито скидывала ее ладонь.

– Сеньорита, сеньорита, проснитесь! Здесь нельзя спать.

Я нехотя открыла глаза и со сна не сразу поняла, что нахожусь не у себя дома в Москве на теплой кухне, в которой уютно пахло яичницей, поджаренными сосисками и чаем, а на залитой ранним солнечным светом набережной, и будящий меня человек – не моя мама, а полицейский.

– Сеньорита… – пожурил он меня. Но улыбнулся при этом ясной и ласковой улыбкой, что мне стало так тепло внутри, будто моей души коснулся солнечный луч.

– Все хорошо? – вежливо осведомился страж порядка, и я, все еще обласканная этим внутренним теплом, машинально кивнула. Да, у меня все хорошо, просто замечательно.

Спохватилась я лишь тогда, когда полицейский отошел от меня уже на довольно значительное расстояние. И все проблемы, чуть опоздавшие со своим пробуждением, навалились тяжелым грузом, требуя немедленного решения.

– Подождите, сеньор, подождите! – бросилась я за полицейским – он направлялся к служебной машине, возле которой прохаживались-осматривались еще двое его сотрудников.

– Мне нужна помощь!

Все трое повернулись ко мне с вежливым интересом.

– У меня… Мне… – что сказать им? Как объяснить все то, что произошло со мной. Да и им ли рассказывать? Может, эта полиция просто должна следить за порядком на улице, а не вникать в проблемы с мужьями сбежавших из дома иностранок.

– Я – иностранка, – начала я. – Русская. У меня нет документов, нет денег. Не знаю, что делать.

– Нелегалка? – осведомился пожилой полицейский – самый старший из этой компании. Остальные – и разбудивший меня, и его товарищ – были молодыми, лет тридцати.

– Нет, нет! Есть виза. Но у меня нет паспорта, – поспешно пробормотала я, оробев от строгого, как мне показалось, взгляда сеньора.

Второй полицейский, не тот, который разбудил меня, задал мне вопрос. И увидев, что я не поняла, повторил, сопровождая свои слова жестом, будто что-то вытаскивает у меня из сумочки. Ясно! Спрашивает, украли? Да, в какой-то мере меня обокрали: муж лишил меня документов и денег.

– Да, да, – энергично закивала я. – Что мне делать?

Пожилой принялся обстоятельно что-то объяснять, но я, признаться, понимала не все. Ясным было лишь то, что мне нужно идти в комиссарию и заполнить там документ. Но где эта комиссария находится, как ее найти, к кому там обратиться?

– Пожалуйста, не понимаю. Помогите, – взмолилась я, обращаясь почему-то именно к тому полицейскому, который меня разбудил и который сейчас не принимал участия в нашем разговоре, просто молча слушал. Не знаю, почему я выбрала в «помощники» именно его, может быть, из-за того, что, обласканная и согретая его солнечной улыбкой, наивно посчитала, что он не откажет мне в помощи. И я не ошиблась. О чем-то вполголоса переговорив со своими товарищами и получив от них, видимо, порцию шутливых подколок, полицейский махнул мне рукой:

– Идем.

Комиссария располагалась не так уж и далеко, всего в пяти-семи минутах ходьбы. Но это время одновременно и растянулось для меня до бесконечности, и промелькнуло одним мгновением. Не знаю, может ли так быть. Я почему-то сильно оробела в обществе сопровождавшего меня полицейского. И дело было не только в его униформе, которая проводила между нами официальную границу «потерпевший (хорошо хоть не преступница!) – страж порядка». Но и в том, что парень был симпатичным. Настолько, что мой мозг вместо полезных вариантов решений рождал нелепые, глупые и совершенно неуместные в моей экстремальной ситуации мысли. «Повезло же его девушке или жене… Нет, свободным он не может быть, однозначно… Сам-то догадывается о том, что так хорош собой?..»

– Все в порядке? – оглянулся он на меня, потому что я, витавшая в своих мыслях, значительно приотстала. И этот вопрос вернул меня на землю, заставил вспомнить о переплете, в который я попала, о том, что нужно искать какой-то выход из ситуации. И что полицейский вообще-то не в кафе меня ведет, а в комиссарию, где я должна буду заявить… О чем заявить? Нет, черт возьми, он слишком хорош!

– Да, – кивнула я. – Да.

Полицейский привел меня в небольшую комнату, в которой из мебели были лишь большой металлический шкаф и стол. За столом сидел полный мужчина среднего возраста в такой же униформе, какая была на моем сопровождающем, и что-то неторопливо печатал на компьютере. При нашем появлении он без особого интереса выглянул из-за монитора и, вытянув в смешную трубочку толстые губы, вопросительно посмотрел на моего спутника. «Что за экспонат?» – прочитала я в его взгляде и впрямь почувствовала себя экспонатом. «Мой» полицейский принялся что-то быстро объяснять, из чего я поняла, что тот нашел меня спящей на лавочке, а потом я заявила, что меня обокрали.

– Русская? – спросил меня «конторный» полицейский, выслушав объяснение своего молодого коллеги.

– Да, – кивнула я и вздохнула, вживаясь в роль обокраденной.

Толстяк, пыхтя, выдвинул ящик стола, глубокомысленно покопался в нем, вытащил лист бумаги и, прежде чем протянуть его мне, старательно изучил. Но все же разрешить свои сомнения не сумел, потому что, придвигая мне лист, спросил:

– Это на русском?

– Да, – ответила я, бегло ознакомившись с текстом. Что-то вроде заявления, в котором нужно подробно перечислить, что и как у меня украли и написать предполагаемую стоимость украденного.

– У вас есть ручка? – спросила я, не отрывая взгляда от бумаги. И что мне писать? Надо было сразу сказать правду, что меня не обокрали, а что я сбежала от мужа. А теперь не знаю, как расхлебывать заваренную кашу. Интересно, полагается ли мне какое-нибудь наказание за то, что я ввела в заблуждение представителей закона?

Молодой полицейский, который все еще находился в комиссарии и вполголоса разговаривал с «конторным», на что-то указывая тому в компьютере, повернулся ко мне и с готовностью протянул лежащую на столе ручку. Я взяла ее и благодарно улыбнулась: спасибо. Но, повертев ручку в руках, со вздохом вернула ее, так ничего и не написав.

– Нет. Извините.

Оба полицейских недоуменно подняли головы.

– Почему? – серьезно спросил молодой.

…А серьезным и чуть строгим быть ему тоже идет… Не о том я думаю, не о том.

– Понимаете, у меня другая история… Более сложная. Мои документы – у мужа. Он взял их без моего разрешения.

Полицейские переглянулись между собой, старший отодвинул клавиатуру от себя, сложил руки в замок и уставился на меня черными уставшими глазами.

– Говорите! – поторопил он меня, потому что я в нерешительности замолчала. А молодой, тоже заинтересовавшись, присел на свободный стул и, поймав мой растерянный взгляд, подбодрил улыбкой.

Эта улыбка… Обогретая ею, я решилась и, сделав глубокий вздох, принялась рассказывать. От волнения я сбивалась и, наверное, делала много ошибок в языке, потому что некоторые мои фразы полицейские не понимали и просили повторить. Но слушали внимательно, иногда хмурились и переглядывались, «конторный» делал себе какие-то пометки на листе.

Я рассказывала о том, как и почему вышла замуж за Антонио, о доме, в который он меня привез. О том, что мне страшно там жить. Что я сбежала, потому что услышала напугавший меня разговор мужа с неким сеньором Санчесом.

– Чем вас так напугал этот разговор? – устало осведомился старший. Молодой молчал и, чуть склонив голову набок, рассматривал меня.

– Чем? Я подумала, что он хочет меня убить, – выпалила я, хотя на самом деле уже не была уверена в том, что правильно истолковала подслушанный отрывок разговора.

– Повторите, пожалуйста, как можно точней, что вам удалось услышать, – вновь попросил «конторный». Я постаралась воспроизвести все в точности, ничего не забыть и не перепутать.

– Как вы сказали, «консул»? Он назвал второго сеньора консулом? – на этот раз встрепенулся уже молодой.

– Да.

Молодой вскинул брови, но промолчал. Вместо него вопрос задал его коллега:

– Вы сказали, что дом вас пугает. Почему?

Я нехотя призналась, что дом, в котором живу с мужем, в народе пользуется дурной славой, что будто там раньше произошла какая-то история. И в доме на самом деле происходят странные вещи, но мой муж не хочет мне верить и очень неохотно отзывается на мои просьбы исследовать закрытый «на ремонт» третий этаж. И мне кажется, что дело вовсе не в том, что этаж закрыт на ремонт, а в чем-то другом. На этом месте полицейские опять переглянулись, молодой хотел что-то у меня спросить, но отвлекся на запищавшую рацию, а потом, встав, коротко попрощался и ушел. Я проводила его взглядом, мысленно пожалев о том, что он ушел: рассказывать в его присутствии мне было как-то комфортней. Но делать нечего, я повернулась к молчаливо ожидавшему продолжения моего рассказа «конторному» полицейскому.

– Вначале я обнаружила, что дом – закрыт, мои ключи пропали. Потом пропали и документы, и деньги. Я нашла свои ключи в кейсе мужа, понимаете? Он не стал отрицать, что я их потеряла, хотя на самом деле это он забрал их! А потом этот разговор с сеньором Санчесом… И я сбежала из дома. Я боюсь своего мужа, понимаете, боюсь… – закончила я шепотом.

– Он вас бил?

Бил ли меня Антонио? Нет. Однозначно нет. Он, наоборот, был ласков со мной, слишком ласков. Так я честно и сказала полицейскому.

– Это – частная жизнь, мы не имеем права вмешиваться, сеньора, – вздохнул с некоторым облегчением страж порядка. – Вот если бы муж бил вас, тогда бы все было по-другому.

Он, огорошив меня таким заявлением, потому что я уже почти понадеялась на то, что мне окажут какую-то помощь, выдвинул ящик стола и принялся невозмутимо копаться в нем.

– Послушайте! Сеньор! – закричала я в отчаянии. – Этого мало – того, что я боюсь мужа? Того, что он забрал у меня документы?! Того, что мне пришлось убежать ночью из дома?! Да, меня он не бьет! Может быть, только сейчас. А что будет потом – не знаю! Может быть, он убьет меня! Это тоже будет «частная жизнь»?!

– Почему он должен убить вас? Сеньора, вы уверены, что правильно поняли разговор мужа с его приятелем? Я не вижу никаких оснований полагать, что муж хочет вас убить, – поднял на меня уставшие глаза полицейский. И я поняла его – поняла его усталость. Он, видимо, просидел в этой душной конторке всю ночь, разбираясь с нарушителями, ворами, хулиганами. А может быть, утонул в бумажной работе. И сейчас, когда, наверное, его смена подходила к концу, ему на голову свалилась я. И, вместо того чтобы собираться домой, он должен решать проблемы моей «частной жизни». Но, черт возьми, кто мне еще поможет?!

– Почему он должен меня убить? Не знаю. Но я ему больше не верю! И боюсь. Я нашла у мужа пистолет… Перед тем как услышала этот разговор.

– У него есть разрешение на оружие?

– Не знаю. Послушайте, сеньор, мне уже ничего не надо. Только скажите, где находится русское посольство? Или как туда позвонить? Думаю, там помогут решить мои проблемы.

Полицейский ничего не ответил на этот выпад, лишь бросил на меня усталый взгляд и, подвинув к себе клавиатуру, занес над ней пальцы.

– Как вас зовут?

Я назвала и, после того как он непонимающе переспросил, попросила листок бумаги и ручку, чтобы написать.

– Вот так.

– Хорошо, – кивком поблагодарил меня полицейский и принялся набивать мои имя и фамилию в компьютер. – Про оружие. Вам надо написать об этом в документе, без него мы ничего не можем сделать.

– Не буду я ничего писать! – запротестовала я. – Дайте мне просто адрес посольства, я сама решу свои проблемы.

– Спокойно, сеньора, – поднял ладонь полицейский, внимательно изучая что-то на мониторе. – Спокойно. Я сам свяжусь с посольством. Но вам надо будет подождать.

– Хорошо, – покорно согласилась я.

И сеньор, бросив еще один взгляд на монитор, записал что-то себе на листке бумаги и удалился в соседнюю служебную комнатку, плотно прикрыв за собой дверь. Но вскоре вернулся:

– Посольство не отвечает. Еще рано, придется подождать.

– Хорошо, – снова согласилась я и пересела на свободный стульчик в углу.

Ждать мне пришлось долго. Очень долго, потому что полицейский отвлекался на телефонные звонки, на новую пострадавшую, которую привел в комиссарию, как раньше и меня, другой, незнакомый мне полицейский. Но с этой дамой, оказавшейся англичанкой, все было более-менее просто: ее действительно обокрали, и она безропотно написала заявление.

– Может, можно позвонить в посольство еще раз? – напомнила я о себе, когда дама-англичанка удалилась.

– Подождите, – коротко ответил «конторный» и снова вышел в соседнее помещение.

Я осталась одна. Паршивое настроение усугублялось еще тем, что мне ужасно хотелось есть, а из другой комнаты вкусно пахло кофе. Я уже и не рада была тому, что затеялась вся эта волынка, лучше бы в самом деле написала заявление о том, что меня обокрали на улице, и отправилась бы в посольство. Толку, чувствую, было бы куда больше.

А от вкусного кофейного духа даже закружилась голова. Может, набраться наглости и попросить чашечку кофе? Пожалуй, так и сделаю, когда этот неторопливый толстый страж порядка вернется. В ожидании его я открыла сумку, чтобы покопаться в поисках завалявшейся карамельки или жвачки. И мои поиски увенчались успехом: в закрытом отделении я нашла подтаявший леденец от боли в горле. Ну хоть что-то. Я тщательно очистила леденец от размокшей и липкой бумажки и сунула в рот. Жить уже веселее. Пожалуй, действительно, попрошу кофе. Скажу, что ничего не ела со вчерашнего вечера.

Копаясь в сумке в поисках леденца, я наткнулась также на пакет с газетными вырезками, о котором совсем забыла. Показать «конторному» или все же предъявить это в посольстве? Мои сомнения усугублялись тем, что я не знала, о чем говорилось в статейках, кто эта женщина, так чудовищно на меня похожая, и кто этот молодой мужчина? Пожалуй, лучше действительно показать вырезки в посольстве и попросить перевести их для меня. И если в них нет ничего важного, просто забыть о них.

– Ола! Как дела? Все еще тут? – раздался над ухом веселый, совершенно не соответствующий моему настроению голос. От неожиданности я выронила пакет и рассыпала его содержимое по полу.

– Все еще тут, – проворчала я, маскируя недовольством смущение и радость от того, что вернулся мой полицейский. Парень оказался куда проворней меня и, присев на корточки, быстро-быстро собрал все вырезки.

– Возьмите, – протянул он их мне с улыбкой.

– Нет, возьмите лучше вы. Не знаю, что там написано. Я могу говорить по-испански, но читаю плохо. И у меня не было времени читать. Не знаю, может быть, там что-то важное. Возьмите вы, – сделала я упор на последнем слове. И сердито кивнула в сторону пустого стола: – Ваш сотрудник мне не верит.

– Не верит? – засмеялся, показывая безупречные белые зубы полицейский. – Может быть, он вам верит, а вы думаете, что нет. Где он?

– Ушел звонить в посольство. Как все медленно.

– Извините, сеньора, – развел руками и лукаво усмехнулся парень. Но вырезки все же сунул себе в карман. Скорей всего, выбросит, едва выйдя из комиссарии. Ну да и фиг с ними. Мне бы в посольство. Там меня поймут лучше.

– А вы пришли узнать, как я? – набралась наглости я на отдающий пошлостью флирт. Видимо, от усталости границы между дозволенным и недозволенным стерлись, и мне стало почти все равно, что подумает обо мне этот молодой человек.

– Нет, – с улыбкой разочаровал он меня. – Работа, красавица. Работа. Мне нужно взять один документ.

– Могли бы обмануть, сказать, что да, пришли узнать обо мне, – хмуро проговорила я, не скрывая своего разочарования. Но все же потом улыбнулась, переводя все в шутку.

– Не могу, красавица. Я – слишком ответственный, не обманываю.

– Не верю, – покачала я головой и оглянулась на звук открывающейся служебной двери. Наш нелепый словесный флирт прервал вовремя или не вовремя появившийся уставший и заспанный «конторный» полицейский. И мой «герой», мгновенно нацепив маску серьезности, подошел к столу и что-то попросил.

– Вот, – пошарив по столу в поисках нужной бумаги, протянул ему какой-то документ «конторный». Молодой ознакомился с текстом и удовлетворенно хмыкнул, а потом, кивнув в мою сторону, о чем-то тихо спросил.

– Интересно, – пробормотал вполголоса старший и повернул монитор к молодому. – Сам смотри.

Пока «мой» полицейский, хмурясь, изучал что-то на экране, «конторный» повернулся ко мне с лучезарной улыбкой:

– Все хорошо, сеньора! Представитель посольства уже выехал! Надо немного подождать.

– Прекрасно! – обрадовалась я. – Извините, можно попросить у вас чашку кофе? Я ничего не ела со вчерашнего дня.

– Да, да, сеньора, – поспешно закивал служащий комиссарии и, что-то шепнув бросающему на меня короткие взгляды молодому полицейскому, удалился в соседнюю комнату.

Кофе мне принесли быстро. Он пах просто одурманивающе. Я обхватила горячую чашку обеими руками и, поднеся ее к лицу, зажмурилась от удовольствия, вдыхая крепкий аромат. Мне было все равно, о чем сейчас спорили и перешептывались за столом два полицейских, мое сознание задешево продалось кофейному духу.

– Не думаю, не верю, – долетали до меня обрывки разговора. Молодой с чем-то не соглашался, старший, чуть повышая голос, пытался ему что-то втолковать. А я, жмурясь от удовольствия, как пригревшийся на солнечном пятачке котенок, маленькими глоточками пила сладкий кофе.

– Ладно, как хочешь, – в сердцах и довольно громко сказал молодой, после чего решительно двинулся к выходу.

– Адьес, сеньора, – коротко попрощался он со мной, я молча кивнула ему с благодарной улыбкой. И вновь глотнула кофе. Мое настроение было почти чудесным. Не знаю, что подняло его – улыбка этого полицейского, горячий кофе или ожидание того, что скоро за мной придет представитель русского посольства.

Но когда я увидела, что за «представитель» появился на пороге, чашка упала у меня из рук и разбилась одновременно с моими надеждами. В комиссарию уверенным шагом вошел Антонио.

XII

– Это моя жена!

Антонио прошел к сидевшему за столом «конторному» полицейскому.

– Вот документы. Здесь брачный сертификат и ее паспорт.

Он выложил на стол документы, которые до этого сжимал в руках и развернулся ко мне:

– Кариньо, как ты? Что ты сделала, я так волновался! Кариньо, пойдем домой, ты, наверное, устала. Моя любимая девочка…

В его голосе было столько сладости и нежности, что полицейский, который принялся листать мой паспорт, посмотрел на Антонио с видимым сочувствием.

– Не трогай меня! – взвизгнула я, когда муж попытался обнять меня. – Уйди! Я боюсь тебя!

– Хорошо, хорошо, девочка, не трогаю тебя. Все, все. – Он выставил руки ладонями вперед, будто сдаваясь, и, ласково приговаривая, попятился назад. Что за комедию он ломает? Откуда столько приторности в его голосе и неискренней нежности? Разговаривает со мной, будто с ребенком или…

– Да, вот медицинский документ о том, что она… – Антонио, не спуская с меня взгляда, будто боялся, что я вновь сбегу, вытащил из-за пазухи еще какую-то бумажку и выложил ее на стол перед полицейским.

– Антонио, что ты здесь делаешь! – закричала я, немного приходя в себя от шока, вызванного неожиданной встречей.

– А что здесь делаешь ты? – прошипел он мне так тихо, чтобы полицейский не смог его услышать. И не успела я что-либо ему ответить, как страж порядка громко сказал:

– Вы женаты недавно.

– Да, – ответил ему Антонио и вновь, повернувшись ко мне, вцепился в меня взглядом сторожевого пса.

– Сеньор Мартинес, – обратился к супругу полицейский. – На документе только подпись врача…

– Да нет же, – раздраженно ответил муж и подошел к столу. – Вот здесь – подпись судьи. Документ официальный, все в нем есть.

– Да, извините.

Что за документ? Что задумал Антонио? Я обеспокоенно вытянула шею, пытаясь разглядеть бумагу, лежащую перед носом полицейского.

– Мы можем идти, сеньор полицейский? – с преувеличенной учтивостью, выдающей плохо скрываемое раздражение и нервозность, спросил Антонио. – Моя жена, думаю, не спала всю ночь, она голодна и напугана. А при ее болезни любой стресс приведет…

Дальше я не поняла, что он сказал. Но и того, что услышала, уже было достаточно. Какая болезнь? О чем он?!

– Антонио! Что это за документ?! Что происходит?! Сеньор полицейский, вы звонили в посольство?! Где представитель?! Почему здесь мой муж?

– Тише, сеньора.

– Не нервничай, кариньо, все хорошо. Все хорошо, – успокаивающе приговаривая, Антонио взял меня за руку, но я тут же ее выдернула и вновь закричала:

– Сеньор полицейский! Послушайте…

– Сеньор, вы видите, моя жена слишком нервничает, нельзя ли быстрей?

– Мне нужно сделать фотокопии документов, – с неудовольствием, что мы его торопим, ответил полицейский. – После этого вы можете идти.

– Антонио, что происходит? – громким шепотом спросила я мужа, когда полицейский с моим паспортом и другими бумагами скрылся в соседней комнатке, где, видимо, был ксерокс.

– Ничего, кариньо, ничего. Ничего хорошего для тебя, – гаденько улыбнулся он мне. – Можешь кричать, плакать, бить меня, кусать – это все будет только хуже для тебя. В том красивом документе, с которым только что ушел сеньор полицейский, сказано, что ты – сумасшедшая.

– Что?! – обомлела я.

– Что ты – сумасшедшая. Агрессивная. У тебя это… как сказать по-русски, – перешел он на мой язык, видимо, чтобы полицейский нас не понял, если вдруг услышит. – У тебя ши-зо-фре-ния. Ты слышишь голоса, шум. Ты – боишься. Ты – агрессивна. Ты хотела сделать суицид. И можешь повторить. Ты – опасна. Ты не должна находиться одна. Вот что написано в этом документе. И он – официальный, с подписью доктора. А сеньор судья сделал подпись, что ты нуждаешься в моей помощи, не можешь без меня. Я твой… Не знаю, как это по-русски. Неважно. Важно то, что у меня есть этот документ. Вот так!

– Это фальшивый документ! – закричала я. – Фальшивый! Кому ты заплатил, чтобы его сделали?

– Извини, кариньо, я не понимаю твой русский, – гадко ухмыльнулся Антонио и крепко вцепился в мое запястье.

– Я не сумасшедшая!!! – закричала я вышедшему к нам полицейскому. – Этот документ – фальшивый! Фальшивый!

– Сеньор полицейский, долго еще? – недовольно спросил муж. – Моя жена нервничает, нам лучше поехать домой.

– Вам нужна помощь? – вежливо осведомился «страж порядка». Черт бы тебя побрал! Это мне нужна помощь, мне!

– Да! – закричала я.

– Нет, – прошипел Антонио, и я, изловчившись, в отчаянии укусила его в плечо. Не больно, потому что преградой послужил толстый свитер, в который был одет он.

– Вот видите, сеньор! – обрадованно закричал муж, которому эта моя выходка и в самом деле пришлась на руку. – Давайте документы, мы уходим.

– Сеньор, я могу вызвать врача… Чтобы помочь вашей жене…

Ишь как заговорил сейчас! А раньше, раньше почему не хотел помочь мне? Это он позвонил моему мужу? Но как, как? Я зло зыркнула на предателя-полицейского, но он не заметил моего взгляда, потому что в этот момент, ожидая ответа, таращился на Антонио.

– Нет, спасибо, нам не нужна помощь. Мы едем домой, – отрывисто и жестко сказал муж и, крепко обняв меня за плечи, повел из комиссарии. Я больше не брыкалась и не вырывалась, поняв тщетность своих попыток, и только лишь в дверях оглянулась и внятно сказала полицейскому:

– Я не сумасшедшая.

– Извините, сеньора, – виновато развел руками он. – Не могу ничего сделать, документ официальный. Ваша жизнь – частная.

Я больше ничего не стала говорить, и так все ясно. Этот полицейский, погрязший в бюрократии, мне не помощник. И от его сочувственного взгляда стало лишь тошно.

В машине за всю дорогу я не произнесла ни слова. Мыслей не было, голову будто заволакивал туман. Полная апатия ко всему происходящему. Что будет потом, когда мы вернемся в дом, что будет со мной вообще – мне как-то враз стало все равно. Антонио тоже молчал, и его молчание было куда красноречивей крика, оскорблений, злобного шипения. Но мне было «параллельно», как выразилась бы Верка, злится он, не злится. Инстинкт самосохранения, видимо, так перетрудился за минувшую ночь, что сейчас попросту сдал позиции. Уснул. Умер. И без него, без его работы мне и правда стало безразлично, что там маячит впереди.

Ни слова я не вымолвила и тогда, когда Антонио, крепко взяв меня за руку, ввел в ненавистный мне дом.

– Ты сделаль очень плохо, кариньо, – сказал он мне на русском и, все так же держа за руку, повел наверх.

– Ты должен просить прощения у меня, потому что я очень был нервный. Искал тебя, да.

Я и на этот раз проигнорировала его реплику. Мы поднялись на второй этаж, и Антонио завел меня в первую из гостевых комнат.

– Ты будешь здесь, Даш-ша, это твоя новая комната. Думай. Я жду твоих извинений.

С этими словами он вышел и запер за собой дверь. Я вздрогнула от этого звука поворачивающегося в замке ключа, словно сейчас за мной захлопнулась не деревянная дверь комнаты, а тяжелая металлическая дверь тюремной камеры. Понятно, зачем привел сюда: в моей комнате замка не было, в этой – был.

До обеда я просидела на придвинутом к подоконнику столе, тупо уставившись в окно. Мыслей не было. В душе – вакуум. Полная апатия. Я не отреагировала даже, когда вновь услышала скрежет ключа в замке, продолжая упорно рассматривать ветку неизвестного мне дерева с остатками словно пергаментных, темно-коричневых листьев.

– Даш-ша, я принес тебе обед, – сказал Антонио, подходя ко мне и ставя рядом со мной на стол поднос. Я равнодушно покосилась на подношение и подтянула ноги ближе к себе, будто желая отстраниться и от Антонио, и от принесенной им еды.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил он меня на испанском.

Я сделала вид, что не поняла. Тогда Антонио перешел на русский:

– Плохо, кариньо. Я жду твое «извини». Ты сделаль очень, очень плохо. Я волновался, да. Где ты быль? Сеньор полицейский позвонил мне утром. Где ты быль ночью? Даш-ша?

Мое молчание вместо ответа. Антонио, разозлившись, подошел ко мне вплотную и, вытаращив глаза, тихо-тихо, но довольно внятно прошипел мне на испанском:

– Ты не уйдешь опять. Не уйдешь. Я тебя найду везде. Это очень просто. Ты – сумасшедшая. И достаточно моего заявления в комиссарию о том, что ты потерялась, как тебя начнут искать. С тем документом, что у меня есть, мне не нужно ждать сорок восемь часов. Тебя начнут искать, как только я заявлю о твоей пропаже. Потому что ты сумасшедшая, сумасшедшая!

– Я не сумасшедшая! – сорвалась я, хотя собиралась и дальше хранить каменное молчание. Но сорвалась из-за того, что поняла, почему Антонио так быстро нашел меня. Просто, обнаружив мое бегство, он без промедлений подал заявление в местную комиссарию, предъявив документ о моем мнимом психическом расстройстве. А полицейский в барселонской комиссарии, набрав на компьютере мою фамилию, увидел сообщение о моем розыске. Дура, а я-то ведь всерьез поверила, что он отправился звонить в посольство! То-то «конторный» толстяк стал так со мной ласков и внимателен, даже кофе пожертвовал. Посольство – предлог, на самом деле он звонил Антонио сообщить, что его «сумасшедшая» женушка обнаружилась.

– Конечно, кариньо, ты не сумасшедшая! – засмеялся муж. – Но об этом знаем лишь ты и я! Ты права, документ фальшивый. Вернее, фальшивая в нем лишь подпись судьи. Если есть деньги, можно купить нужную подпись. Только надо знать, к кому обратиться. Например, к сеньору Санчесу, который отлично знает свое дело! А документ – настоящий, кариньо, настоящий!

Я отвернулась, сделав вид, что мне куда интересней смотреть в окно, чем выслушивать нелепые признания от Антонио. На самом деле я с трудом удерживалась от того, чтобы не пнуть поднос с едой.

– А хочешь, я расскажу тебе, как получил этот документ? Интересно? Тебе должно быть интересно. Всего лишь надо было убедить уважаемого доктора Хавьера в том, что у тебя проблемы, и он написал бы нужный мне документ. Это оказалось сделать не так сложно. Мне помогло то, что ты боялась дома. А Роза, рассказав мне о твоей встрече с мальчишкой-барменом, сказала интересную вещь: мальчишка напугал тебя, сказав, что дом – проклятый! Прекрасная идея! То, что нужно. Кариньо, тебе не интересно?

Я покачала головой.

– Обманываешь. Интересно. Даш-ша, любовь моя, этот твой новый знакомый… Мальчишка-бармен. Ты не должна была с ним встречаться. Мне очень не понравилось то, что ты с ним встречаешься! Ты моя, Даш-ша, понимаешь? Ты – моя жена! Ты должна любить меня, других мужчин нет для тебя! Этот мальчишка красив, ты могла бы влюбиться в него. А ты должна быть моей, кариньо. Я боялся тебя потерять. Снова. Второй раз – нет. Ты – моя, моя, моя. Ты – сумасшедшая для всех, а я – твой муж, который должен всегда быть с тобой. Хорошее решение, да? – вкрадчиво прошептал мне Антонио, приблизив губы к моему уху. И я брезгливо отстранилась от него. Господи, о чем он говорит? Неужели из-за того, что приревновал меня беспочвенно к бармену Алехандро, с которым я пару раз просто по-приятельски поболтала, решил объявить меня сумасшедшей?! Привязать к себе «официально» этой чертовой медицинской справкой?! Запереть дома, никуда не выпускать, опасаясь, что я соблазнюсь романом на стороне?! И о каком «втором разе» он говорит? Да это он сумасшедший! Он!

– И еще, кариньо, если люди будут знать, что ты – сумасшедшая, они не будут верить твоим словам. Ты очень любопытная, а это плохо. Знаешь, что «любопытство кошку убило»?

Прямо намекает на мои попытки выяснить, что находится за запертой дверью на третьем этаже. Не интересны мне уже эти «секреты», совсем не интересны.

– Я хотел заплатить доктору Хавьеру, чтобы он написал медицинский документ, но потом решил, что будет лучше, если доктор сам увидит, что у тебя проблемы. Этот мальчишка с историей о проклятом доме дал мне хорошую идею. Ты думаешь, что дом проклят, что он страшный? Хорошо! Сожалею, кариньо, мне нужно было это сделать…

– Что сделать? – бесцветным голосом спросила я, уже понимая, что услышу сейчас нечто отвратительное.

– Извини, кариньо, извини, – почти искренне повинился Антонио, вновь подвигаясь ко мне ближе. – Я тебя очень напугал, но это было нужно. Помнишь ту ночь, когда ты спала на улице? Это я сделал. Обманул тебя, сказав, что у меня – деловой ужин, и вернулся домой, когда ты уже спала. Это была небольшая игра. Ты меня искала, я прятался и шумел… Я даже не ожидал, что все получится так хорошо! Разбил вазу, чтобы ты поднялась наверх. Ты же ведь хотела узнать, что находится наверху, да?

Значит, тварь, это ты… Чудесно! Браво, спектакль удался на славу, я и впрямь чуть не спятила в ту ночь. А осколочки от вазы, я так понимаю, потом тихо-аккуратно убрал, пока я металась полуживая от страха во дворе? Жаль, не придала я тогда особого значения тому, что у Антонио была поранена ладонь, купилась на его отговорку, что порезался в ресторане, а ведь могла бы и догадаться, что поранился на самом деле, собирая осколки разбитой вазы. Сволочь! Дрянь! И спокойно дал мне уснуть во дворе, чтобы потом сымитировать свое «возвращение» и беспокойство. Мразь! Слушая Антонио, я крепко стиснула зубы и постаралась дышать ровно и глубоко. Потому что, если я сорвусь и накинусь на него с кулаками, это обернется против меня. Любая агрессия с моей стороны теперь будет расценена не в мою пользу – с этой чудо-справкой о моей якобы невменяемости и подверженности вспышкам агрессии. Не хватало еще, чтобы меня упекли в местную психушку.

– …Утром я рассказал все доктору Хавьеру, и он выписал тебе лекарства от нервов. Но мне нужен был медицинский документ! И я дал тебе сок с лекарствами. Немного больше порошков, чем нужно, и ты уснула. А я немного поранил твои руки, совсем немного, кариньо, чтобы тебе было не очень больно. И позвонил доктору Хавьеру… Я должен был это сделать, Даш-ша.

– Это ты сумасшедший, не я, – разжала я губы.

И Антонио неожиданно легко со мной согласился:

– Да, ты права, я сумасшедший. Сумасшедший от любви. Зачем я тебе это все рассказал? Затем, чтобы ты знала, что я – сумасшедший и на все готов, чтобы ты была со мной. Я не хочу тебя потерять, кариньо. Потерять снова… Ты – моя жизнь. И если ты уйдешь… Нет, ты не уйдешь. Никогда не уйдешь от меня. Не сможешь.

Он встал, собираясь выйти. Но прежде чем уйти, наклонился к моему уху и тихо произнес:

– Я тебя люблю. И мы всегда будем вместе. Всегда.

Когда за ним захлопнулась дверь и в замке два раза повернулся ключ, я дала волю своим чувствам и, схватив поднос, с силой брякнула его об пол. На мгновение мелькнула ужасная мысль, что Антонио, услышав грохот разбившейся посуды, вернется, но он не вернулся. Я села прямо на пол – на чистый, не заляпанный упавшей едой участок и, глядя на осколки тарелок, беззвучно заплакала. Это были не осколки разбитой посуды, это были осколки моей разбившейся жизни.

Я провела в этой комнате взаперти еще два дня. Антонио приходил раза три или четыре, желал поговорить со мной, но я каждый раз встречала его молчанием. Больше всего меня пугало то, что он попытается овладеть мной силой, но нет, Антонио, к счастью, не прикасался ко мне. Каждый раз находился в моей комнате недолго, убеждался, что я все еще не настроена на общение, и уходил.

Моя несловоохотливость касалась лишь Антонио. С Розой, которая приносила мне три раза в день еду, я попыталась наладить контакт. Но, похоже, Антонио дал ей строгое указание не разговаривать со мной, поэтому она молча ставила поднос с едой на стол и удалялась, не забыв меня запереть.

В свой последний визит Антонио объявил, что ночью мы улетаем. Документы готовы, мои вещи подготовит Роза. Куда улетаем? Далеко! В Колумбию. На сколько? Время покажет, может быть, на несколько лет. Билеты на самолет куплены, виза в моем паспорте уже стоит (думаю, и здесь не обошлось без «помощи» фальшиводокументщика сеньора Санчеса). Так что мне остается лишь морально подготовиться к долгому перелету, у меня на это есть целый день. И опять же я постаралась никак не выдать перед Антонио своей реакции. Но когда он ушел, я кинулась к принесшей мне обед Розе с мольбами.

– Роза, ты знаешь, что сегодня мы с Антонио улетаем в Колумбию?

Молчание. Но рука, ставя тарелку на стол, еле заметно задрожала. Новость это для Розы или нет? Я решила идти ва-банк, поставив все фишки на свой блеф.

– Роза, я знаю, что ты меня не любишь. И знаю почему. Если ты мне поможешь, я уйду, и Антонио будет твоим. Я не вернусь, обещаю, мне ничего от него не надо, правда. Я только хочу уйти от него, вернуться в свою страну. Помоги мне, пожалуйста! Если я уеду в Россию, Антонио останется с тобой. Если нет, он увезет меня в Колумбию, а тебя оставит здесь! Он так мне и сказал: летим вдвоем, он и я!

Похоже, я попала прямо в цель, потому что лицо домработницы, и без того некрасивое, исказила гримаса, будто Роза еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.

– Роза, помоги мне, пожалуйста, – шепотом снова попросила я ее.

– Он меня убьет, – также шепотом ответила она мне, резко развернулась и выскочила за дверь. Запереть меня она, однако, не забыла. Напротив, ключ в замке проскрежетал как-то по-особенному громко, будто с вызовом. Я обреченно вздохнула и вернулась к столу с едой. Аппетита не было, но нужно было чем-то занять себя. Иначе сойду с ума. И я немного поела, а закончив, поддалась охватившей меня панике. Я не хочу в Колумбию! Не хочу!!!

Я мерила шагами маленькое пространство гостевой комнаты, превратившейся в тюремную камеру. У меня даже был свой персональный надсмотрщик – Роза, которая, я слышала по шагам, не один раз за последний час наведывалась к моей двери. Сторожила, как верный пес. Верный пес Антонио. Я ходила, намеренно громко топая, чтобы эта латиноамериканка, совсем потерявшая надежду когда-нибудь хоть ненадолго поселиться в сердце моего мужа и за это ненавидящая меня, знала, что я тут и никуда не собираюсь деваться. Мне уже было стыдно за свое унижение, когда я просила ее о помощи. Не поможет она мне, на что я рассчитывала?

На что я рассчитывала, когда, бросив мерить шагами изученную досконально комнату, попыталась открыть крепко, не по моим силам, запертое окно? Даже если я его открою, прыгать все равно высоко. Не сбегу, только переломаю ноги. А, впрочем, даже если и так – если я что-нибудь сломаю себе при прыжке, Антонио вряд ли повезет меня, покалеченную, в Колумбию! Это отчаянное решение придало энергии, и я, ломая ногти, изо всех сил рванула вверх неподдающуюся ручку рамы. И она поддалась. Окно с трудом, но открылось, порыв свежего воздуха ворвался в непроветренное помещение и лишь подзадорил разогретую адреналином кровь. Я перевесилась через подоконник, примериваясь, куда бы мне спрыгнуть, и мысленно ужаснулась высоте. Ладно, если отделаюсь переломом ноги, а если позвоночник сломаю? Что хуже – безвестно сгинуть с мужем-сумасшедшим в незнакомой мне стране или инвалидное кресло? Пожалуй, в моей ситуации перспектива с креслом – вариант с наименьшими потерями. И я, отважившись, села на подоконник и свесила на улицу ноги. Но прыгать не стала, потому что вовремя заметила каменный желоб вдоль стены, проходящий как раз под окнами. Своеобразный водосток? Неважно. Если камни не обрушатся под моей тяжестью и я не сорвусь вниз, то буду спасена. Я осторожно вступила на не внушающий доверия выступ и, крепко прижимаясь к стене, двинулась вдоль нее. Мне удалось добраться до угла, дальше желоб резко обрывался, но с другой, задней, стороны дома был полуразрушенный козырек как раз на уровне второго этажа, обнаруженный мною раньше. Я ловко спрыгнула на него, возрадовавшись тому, что он не обвалился под моей тяжестью, и, присев на корточки, сделала глубокий вдох-выдох, потому что сердце бешено колотилось после опасного путешествия по узкому желобу. И только немного успокоившись, огляделась. А теперь куда – вниз или вверх? Прыгать вниз по-прежнему было высоко, и ситуация усугублялась еще и тем, что как раз подо мной находился строительный хлам, прыгать на который было равносильно самоубийству. А вверх от козырька до самой крыши была натянута сетка, которая должна была, видимо, укреплять пока еще не отреставрированную стену. Я задрала голову, примериваясь, и заметила зияющее чернотой наполовину разбитое окно. Мои сомнения разрешил шум автомобиля, и я, испугавшись, что это приехал Антонио, торопливо начала карабкаться вверх по сетке. К счастью, она была крупная, так что добраться до разбитого окна мне не составило особого труда, а страх лишь придал ловкости и силы.

Сомнений быть не могло, я по иронии судьбы оказалась на третьем этаже, на той самой закрытой половине, которую так недавно стремилась исследовать. И вот, когда у меня пропал весь интерес к разгадыванию загадок, я попала сюда.

Дневной свет, просачивающийся сквозь узкое окно, плохо освещал узкий коридор, в котором я оказалась. И чтобы не наткнуться в полумраке на какое-нибудь препятствие, я вытянула руки и медленно пошла вперед. Было ли мне страшно? Сложно сказать… Видимо, в этот момент все мои ощущения и страхи по силе проиграли желанию избавиться от плена, любым путем выбраться из этого дома или хотя бы пересидеть в укрытии какое-то время, чтобы ночной самолет на Колумбию улетел без меня.

Коридор обрывался дверью, которая была заперта. Я догадалась, что именно эта дверь с другой стороны замаскирована старым шкафом. Ну что ж, через нее мне не выбраться, ничего не остается, как повернуть назад.

С другой стороны коридор упирался в стену, но по правую руку я обнаружила дверь и попыталась ее открыть. Она со скрипом старых несмазанных петель поддалась, и я оказалась в сильно запущенной, запыленной квадратной комнате, сохранившей какие-то предметы меблировки, оставшейся от прежних хозяев. Судя по всему, раньше здесь была спальня. Широкая кровать с голой металлической сеткой, местами проржавевшей до того, что, казалось, сядь на нее, и она обрушится под тяжестью. Возле стены – туалетный столик с таким пыльным зеркалом, что, когда я подошла к нему, не увидела в нем своего отражения. Выдвинув ящичек столика, я с удивлением обнаружила пару баночек с застарелой косметикой. Но главный сюрприз заключался в том, что на одной из них было по-русски написано «Крем „Женьшеневый“.» Помнится, похожим кремом когда-то давно-давно, когда я была еще девочкой, пользовалась моя мама. Почему мне запомнился так этот «Женьшеневый»? Потому что мне нравился его запах, и когда мама не видела, я отворачивала пластмассовую крышечку и нюхала его. Как затесалась сюда эта баночка? Чудно. Я поставила ее на столик и в некотором недоумении огляделась. Эта часть этажа хоть и была запущенной, но совсем уж разрушенной назвать ее было сложно. Я так и подозревала, что слова о плачевном состоянии этого этажа были лишь отговоркой Антонио. Но все же странно, почему он так ревностно старается оберегать это помещение от посторонних глаз? Казалось, здесь не было ничего такого, что стоило бы прятать. Из этой комнаты-спальни вели еще две двери. Я приоткрыла первую, и маленькая комнатушка за ней оказалась банальной гардеробной. О бог мой! Сколько тут было старомодного тряпья! Вот откуда Антонио таскал мне тряпки! А врал, будто купил в магазине старой одежды. Не в этой ли гардеробной и таился секрет? Я перебрала вешалки с ужасными, на мой взгляд, платьями, от которых пахло пылью и плесенью, и содрогнулась при мысли о том, что если бы не моя выходка с покупкой наряда «а-ля мое тинейджерство», Антонио еще долго заставлял бы рядиться меня в это тряпье, неизвестно кому принадлежавшее раньше. Хотя, если честно, было бы интересно знать о бывшей хозяйке этой комнаты, пользовавшейся чуть ли не элитным в советские времена кремом «Женьшеневый» и по какой-то причине оставившей после себя целую гардеробную одежды. Но не успела я развить эту мысль, как услышала шаги. Кто-то торопливо шел по коридору в направлении комнаты. Выскочив в панике из гардеробной, я заметалась: спрятаться было особо и негде. И, открыв вторую дверь, забежала в другую комнату, оказавшуюся ванной. И вовремя. Потому что в этот момент в спальню вошел муж.

Замерев от страха, стараясь дышать ровнее и тише, чтобы успокоить сердце, ухающее так громко, что, казалось, Антонио может его услышать, я напряженно следила за ним в щель приоткрытой двери, моля бога о том, чтобы он не решил заглянуть сюда. Но нет, Антонио, не задержавшись в спальне, уверенно двинулся в гардеробную, пробыл там с минуту и вышел уже с каким-то ящиком в руках. Присев на край кровати, натужно заскрипевшей под его весом проржавевшими пружинами, он некоторое время смотрел на ящик, словно раздумывая, открывать его или нет. И, решившись, наклонился к нему. Я привстала на цыпочки, стараясь разглядеть содержимое, но Антонио загораживал мне обозрение. Я только услышала какое-то металлическое бряцанье. Исследовав содержимое, Антонио встал и вновь направился в гардеробную. И в этот момент я решилась. Если не воспользоваться этой возможностью, никогда отсюда не выберусь. Я выскочила из своего укрытия и бросилась к выходу из комнаты. Но по дороге неудачно налетела на кровать, и та, сдавая меня с потрохами, громко загудела.

– Даш-ша? – раздался изумленный и одновременно резкий оклик мне в спину, остановивший меня, словно выстрел. Я обреченно обернулась и наткнулась на удивленный, испуганный взгляд Антонио.

– Ты что тут делаешь? – в его голосе растерянность сменилась стальной бреющей резкостью. Он быстро пришел в себя, гораздо быстрей меня – оцепеневшей от вида пистолета в его руках.

– Даш-ша? – Муж сделал шаг навстречу мне, и я, опомнившись, бросилась из комнаты по коридору, уже на бегу осознавая, что, если дверь, через которую Антонио вошел сюда, заперта, я окажусь в ловушке. И тогда ничто меня не спасет. Разгневанный и неадекватный муж, пистолет в его руках… Мне – конец, однозначно.

Я с разбега ударилась в дверь в конце коридора, и – о чудо! – она открылась.

– Даш-ша! – Антонио бежал за мной следом, и я внутренне сжалась, ожидая выстрела в спину.

– Даша, стой! Стой!

Черта с два! Я пересекла пустую часть этажа и вылетела на лестницу.

– Даш-ша, – голос Антонио раздался почти над моим ухом. Он быстро бегал, гораздо быстрей меня, пара секунд – и он меня догонит. Прыгая через ступеньки, я помчалась по лестнице вниз.

– Даш-ша, стой!

Он все же нагнал меня и, вытянув вперед руку, постарался ухватить за плечо.

– Не трогай меня! Не трогай! – закричала я, быстро оглянувшись. В этот момент я споткнулась и, потеряв равновесие, полетела с лестницы вниз.

– Даш-ша! Кариньо! – услышала я отчаянный вопль Антонио, который утонул в навалившемся на меня черном бессознании.

Блаженный покой. Зыбкие волны укачивающей дремы и чудесно прохладная наволочка, холодившая разгоряченную щеку. Когда ткань нагревалась от моей пылающей жаром кожи, я сталкивала подушку на пол и ложилась щекой на простыню. Но кто-то заботливо возвращал подушку мне под голову. Кто-то, кого я не видела, не могла видеть, ослепленная, оглушенная, обезмолвленная слабостью.

Наверное, иногда приятно болеть, когда, находясь, как я сейчас, на грани сознания и бессознания, не чувствуешь боли, а только невесомость и свободу от мыслей и проблем. И мне нравилось то, что я сейчас в таком состоянии. Обо мне заботились: я опять же не видела кто, но ощущала опеку. Я точно была уверена в том, что этот «кто-то» – не Антонио. Он ко мне не приходил, и этот факт только радовал.

Немного позже я поняла, что тот, кто заботится обо мне, – женщина. Лица ее я не видела, оно оставалось для меня будто в дымке. Я видела лишь ее силуэт, облаченный в какое-то немодное темное платье, ощущала запах незнакомых, может быть, чересчур сладких и навязчивых духов и чувствовала прикосновение ее приятно-прохладной ладони к моему пылающему лбу. От этих прикосновений мне делалось значительно лучше, и я умиротворенно погружалась в глубокий сон. Иногда незнакомка приносила мне воды. Я не звала ее, не просила пить, но она будто чувствовала, что в этот момент я испытываю сильную жажду.

Несколько раз мне на постель будто вспрыгивала кошка. Я не видела ее, но знала, что это – моя старая знакомая. Кошка с разными глазами. Она топталась у меня в ногах и, улегшись на них, заводила свою хрумкающую песенку. От визитов этой кошки мне тоже становилось легче, как и от визитов женщины. Они никогда не приходили вместе. Или кошка, или женщина, но кто-то из них постоянно был рядом со мной.

– Где мой муж? – однажды все же спросила я у женщины, присевшей ко мне на кровать. Но та, видимо, была погружена в свои мысли, потому что ее горестная реплика была совершенно не связана с моим вопросом:

– Сумасшедший Родриго… Так безнадежно влюблен в меня. Глупец, прошлое не изменить и не повторить.

Говорила она по-русски, и я мысленно обрадовалась тому, что ухаживает за мной соотечественница. Когда я более или менее наберусь сил для разговоров, расспрошу ее, кто она и откуда.

Однажды я услышала шум, доносившийся сверху. Этот шум беспардонно врезался в мой сон, разорвав его хлипкую паутину и вернув в воспоминания о страхах, которые мне довелось пережить, живя в доме. Это был шум какой-то возни, скрипа кровати, стонов и потом – испуганных и гневных криков, будто спорили несколько человек. Я, прислушавшись к тому, что творится наверху, поняла, что мне надо подняться и отправиться туда. Тогда я наконец узнаю настоящую тайну этого дома, а не инсценированную Антонио. Удивительно, встать с постели мне удалось без труда, без ощущения слабости. Комната, в которой я лежала, показалась мне незнакомой, но вот лестница – знакомая, «реставрированная». Поднимаясь по ступеням, я подумала о том, что должна была выбрать другую лестницу, потому что эта упрется в стену. Но, несмотря на такую здравую мысль, все равно упрямо продолжала свой путь. И мое упорство оказалось вознаграждено неожиданно появившимся в стене проемом. Я вошла в него и бесстрашно подалась на звук голосов, уже зная, что сейчас из этого коридорчика выйду в спальню, в которой мне уже довелось побывать. Тихо, стараясь не шуметь, я приблизилась к приоткрытой двери, в проем которой просачивался дынно-желтый свет. Голоса становились все громче и различимей. Спорили женщина и двое мужчин. Вернее, даже не спорили, а ругались насмерть. Женщина будто умоляла о чем-то, один из мужских голосов смолк, а второй гневно что-то выговаривал. О чем спорили, понятно мне не было, несмотря на то что я находилась уже близко от двери. Чуть-чуть поколебавшись, испытывая покалывающее в кончиках пальцев возбуждение от предвкушения скорой разгадки, но совершенно не испытывая страха, я толкнула дверь.

…И оторопело замерла на пороге. Мое присутствие осталось без внимания, будто меня и не заметили вовсе. В кровати лежали обнаженная молодая женщина и молодой, удивительно красивый парень. Они испуганно жались друг к другу. В черных, масляно-влажных глазах парня застыл обреченный ужас, лицо женщина прятала у него на плече. А над обнаженной парой грозно нависал одетый в осеннюю старомодную куртку господин. Я видела его со спины, но смогла заметить то, что в вытянутых руках он держит пистолет, направленный на согрешившую парочку. Пока меня не заметили, я в шоке попятилась назад. Но в это мгновение женщина резко подняла лицо, поворачиваясь к господину с пистолетом. Я вдруг увидела, что она – это я. Я лежала в кровати с молодым красивым любовником. И я же – одновременно пятилась к двери. Только у той, что лежала в кровати, глаза оказались разного цвета: один – светло-карий, другой – голубой. Прежде чем я успела осмыслить и принять факт своего «раздвоения», я-любовница закричала:

– Не стреляй!!! Не стреля-ай!

Но в это мгновение грянул выстрел.

XIII

И от этого выстрела я очнулась. Резко открыв глаза, я с недоумением посмотрела на молочно-белый потолок и перевела взгляд на выкрашенные бледно-голубой краской стены. Незнакомая комната, ничего не имеющая общего с моей комнатой в доме мужа. Нет, я не в доме Антонио. И эпизод с выстрелом – это всего лишь часть глубокого нездорового сна.

Словно почувствовав, что я очнулась, в комнату вошла женщина среднего возраста, одетая в медицинский брючный костюм.

– О-ла, – нараспев поздоровалась она со мной.

– Здравствуйте, – отозвалась я по-русски, еще не очнувшись от долгого сна, в котором ухаживающая за мной женщина, одетая в ужасно некрасивое платье, была русской.

– Ке? – спросила женщина, присаживаясь рядом со мной на стул.

Конечно, она не поняла. Она – не русская. Испанка. И все, что я «видела» раньше – другую женщину, кошку – было лишь моим сном, видениями, порожденными болезнью.

– Извините. Это приветствие по-русски, – ответила я по-испански и завозилась, чтобы сесть.

– Но! Но! – запротестовала она, и я послушно не без удовольствия опустила голову обратно на мягкую подушку.

– Где я?

– В госпитале. Не волнуйся, все хорошо. Маленькая болезнь, – успокоила меня она. Но я, вопреки ее утешениям, разволновалась. Что за болезнь? Один раз я уже так очнулась, и меня попытались уверить в том, что я совершила попытку суицида. А потом муж тряс в полиции справкой о моем сумасшествии. Не упрятал ли он на этот раз меня в испанскую психушку?!

– Что за болезнь? – спросила я, наверное, слишком нервно, потому что испанка зашикала и, улыбнувшись, тронула меня за плечо.

– Что произошло со мной? – продолжала я настойчивые расспросы. И женщина, которая, видимо, была медсестрой, ответила длинной развернутой фразой.

– Не понимаю, пожалуйста, повторите.

– Лестница, – ответила она одним словом, которое, однако, сделало картину для меня такой ясной, будто мне ее расписали. Лестница. Я с некоторым облегчением перевела дух: значит, я в больнице, потому что упала, а не потому что меня сюда упрятал муж как умалишенную. Да, теперь все вспомнила.

– Как давно я здесь?

– Два дня, – ответила медсестра и, для того чтобы я лучше ее поняла, показала два пальца.

Два дня. А мне казалось, что болею уже очень-очень долго. По крайней мере видения, которые я поначалу приняла за правду, растянулись в какой-то безразмерный период. Остальные мои вопросы медсестра решительно пресекла категоричным заявлением, что мне не следует много разговаривать, потому что я слаба. И что меня сейчас будет осматривать доктор. А потом, если он разрешит, со мной поговорит полиция.

– Полиция? – эхом отозвалась я, не то чтобы удивляясь, скорее безразлично.

– Да. Доктор был против, но у полиции есть много вопросов к вам.

Я кивнула, но про себя все же скептически отметила, что раньше, когда мне нужна была помощь, у полиции вопросов не было, а сейчас – появились. Под понятием «полиция» я имела в виду того «конторного» дядьку в униформе, погрязшего в бюрократии, на которого все еще сердилась и обижалась. А потом, мыслями плавно перекинувшись с этого сеньора на симпатичного молодого полицейского с солнечной улыбкой, почти оттаяла от теплой радости, затопившей мою встрепенувшуюся в глупой надежде душу: а вдруг это он хочет побеседовать со мной? Ведь он тоже оказался в некотором роде участником событий. Может, у него возникли какие-то вопросы, связанные с газетными вырезками, которые я ему сунула? Наивная надежда из разряда первых девчачьих сексуальных фантазий, когда грезишь о том, чтобы объект подарил тебе очередной взгляд и улыбку, и млеешь потом добрых два дня, анализируя слюнявое воспоминание о случайном взгляде. А уж фантазии о робких неумелых поцелуях – это что-то из разряда высшей лиги. Но все же пусть со мной пока побудет эта полудетская-полувзрослая фантазия, раз от нее на душе становится так светло.

Доктор был немногословен и слишком серьезен. Я даже засомневалась в принадлежности его к улыбчивой и разговорчивой испанской нации. Быстро осмотрев меня, задав всего пару-тройку вопросов, он остался удовлетворен моим состоянием (слава богу, ничего я себе не сломала-свернула, получила лишь сильные ушибы). И сказал медсестре, что разрешает визит полиции, если та не будет слишком утомлять меня разговорами.

Я и не думала, что разочарование от того, что вместо тайно ожидаемого «моего» полицейского мне нанесет визит совершенно незнакомый человек в униформе, будет таким сильным. Словно в самом деле, играя сама с собой в секреты и недомолвки, ждала того парня. Ну с чего, глупая, решила, что он навестит меня?

Полицейский, который пришел ко мне, задавал вопросы, касающиеся происшествия в нашем доме – моего падения. Как выяснилось, своим спасением я была обязана Розе. Это она, испугавшись, что я убилась, упав с лестницы, втайне от Антонио вызвала полицию. Предала своего сеньора, вот так. Страх оказался куда сильней. В ее сострадание ко мне почему-то не верилось. Полицейского особенно интересовал вопрос, не ударил ли меня перед падением муж и не бил ли раньше. Нет, не бил – честно ответила я. Но рассказала о том, что супруг, с его же слов, инсценировал мой суицид, дабы получить справку о моей невменяемости. О том, что похитил все мои документы и собирался насильно увезти из страны. Полицейский все обстоятельно записал. А после его визита меня навестили две молодые сеньоры из какой-то социальной службы и задавали вопросы, похожие на те, что задавал полицейский. И опять пришлось рассказывать о событиях, о которых я бы предпочла забыть. Сеньоры улыбались, успокаивали меня, но, по мне, лучше бы они оставили меня в покое. Пообещав, что придут завтра, женщины ушли.

На этот день посещения прекратились, но на следующий день прямо с утра вновь пожаловал полицейский, который был у меня накануне. И за ним следом – сеньора из социальной службы. Решался вопрос о том, чтобы мне временно предоставить комнату после выписки из госпиталя. Сеньора из социальной службы принесла телефон, и я смогла позвонить домой, успокоить встревоженную моим долгим молчанием маму.

После недолгого передыха и послеобеденного сна – новая круговерть с визитами полицейских, на этот раз уже, как ни странно, из отдела национальной полиции.

Вопросы, которые они мне задавали, вызывали недоумение. Я в них тонула – в этих странных вопросах, которые, казалось, не имели логики и никак не касались меня и наших отношений с Антонио. Мне сообщили, что мой муж арестован. Я ответила, что упала с лестницы сама. Я все еще полагала, что разговор пойдет о происшествии с моим падением.

– Над этим уже работают, сеньора, – сухо оборвал меня один из полицейских. – Мы сейчас будем говорить о другом.

И спросил о каком-то Родриго Ривера Санс.

– Нет, не знаю такого.

– Точно? – уточнил полицейский, будто усомнился в моем ответе.

– Точно.

– Не слышали это имя раньше?

– Нет.

Они не стали со мной спорить, один из полицейских пометил что-то себе в блокнотике и спросил о роде занятий моего мужа.

– Не знаю, сеньор, он занимался каким-то бизнесом, с его слов – винным. Экспорт вина.

На вопрос, касающийся знакомых моего мужа, я тоже смогла мало что сообщить. Я знала лишь домработницу Розу, доктора Хавьера и один раз видела сеньора Санчеса. Который, кстати, подделал подпись судьи на медицинском сертификате.

– Он не только подпись подделал, этот «сеньор Санчес», – хмыкнул один из полицейских. – Гораздо известней он под именем «Консул» – как довольно известный изготовитель фальшивых документов.

Значит, «Консул» – это его кличка, а не профессия, как я подумала, подслушав разговор Санчеса с Антонио. Хотя какая мне разница, главное, что в полиции убедились в фальшивости справки о моей шизофрении.

Они снова приходили – полицейские из отдела национальной полиции. И вновь и вновь расспрашивали о роде занятий моего мужа и о его связях. Некоторые вопросы касались нашей личной жизни – как познакомились, где расписывались. Расспрашивали о доме, о секретном третьем этаже, видела ли я оружие у мужа и знала ли, что в гардеробной, замаскированной старой одеждой, у него хранился целый арсенал? Нет, ничего такого я не знала.

Опять навестили меня дамы из социальной службы: принесли новость, что комната для меня готова и, скорее всего, завтра или послезавтра – как разрешит доктор – я могу переехать туда. Все необходимое на первое время мне предоставят. Этих сеньор из социальной службой сменила молодая девушка, оказавшаяся журналисткой. Ее интересовала история нашего знакомства с Антонио. Вот уж не думала, что это может быть настолько интересно, чтобы попасть на страницы газет! И под конец меня почтили своим визитом полицейские. На этот раз они принесли фотографии каких-то людей и, показывая их мне, спрашивали, видела ли я их в обществе моего мужа. Нет, знакомых лиц на фотографиях не было. Последней мне показали старую цветную фотографию, на которой был изображен молодой человек, в котором, вглядевшись, я узнала мужчину с газетных фотографий.

– Кто это? – спросила я.

– Это – сеньор Родриго Ривера Санс. Восемнадцать лет назад. А вот на этой фотографии… – полицейский выложил передо мной фотографию Антонио. – Он же, но сейчас. Ваш муж.

Эта трехдневная круговерть с полицейскими и дамами из социальной службы, с их бесконечными вопросами вылилась для меня в высокую температуру. И молчаливый неулыбчивый доктор, рассердившись, запретил все визиты ко мне. Чего уж скрывать, я была только благодарна ему за это. Целые сутки провела в блаженном покое, стараясь не размышлять над обрушившейся на меня лавиной информации. Потом, позже, мне объяснят, почему у моего мужа два имени, с чем связаны задаваемые мне вопросы и в чем обвиняют Антонио. Ведь его арест, как я поняла, связан не столько с нашей семейной драмой, сколько с оружием, хранившимся в доме на третьем этаже. А пока пусть все оставят меня в покое. Мне не до визитов, не до размышлений. Я проспала почти сутки и, выныривая из одного сна, тут же с готовностью ныряла в следующий. Я купалась в них, будто в ласковом теплом море. Они даже пахли соленым ветром. Дважды мне снился «тот самый» полицейский, и просыпалась я с улыбкой, за которую сама над собой подтрунивала: ой, Дашка, попала ты, попала… Но не всерьез, потому что мои фантазии об этом молодом человеке тоже были несерьезными – как о недосягаемом киноактере, например, с которым никогда не сведет жизнь. Подобные выдуманные мечты скрашивали мое скучное пребывание в больничной палате. И я была благодарна тому парню просто за это.

Поблаженствовать в одиночестве мне дали недолго. Уже на следующее утро на пороге палаты появился новый визитер.

И я, услышав звук приоткрывающейся двери, обреченно подняла глаза к потолку: начинается.

– Дашенька… – услышала я знакомый голос и, забыв о головокружении и все еще доставляющих мне боль ушибах, резво вскочила:

– Любовь Федоровна!

– Девочка, – обняла она меня. И я расплакалась.

– Ну же, ну же…

– Любовь Федоровна, куда вы пропали? Как мне вас не хватало! Если бы вы не уехали…

– А я никуда и не уезжала, – немного смущенно ответила она.

– Как это? – отняла я заплаканное лицо от ее плеча.

– Да вот так. Обманули нас с тобой. Мне позвонил Антонио и сказал, что вы с ним надолго отбываете, у него работа, и он тебя забирает с собой. Я поверила. Тем более что Антонио вежливо пообещал, что, как только вы вернетесь, сразу же со мной свяжется, чтобы возобновить уроки.

– Гад, а мне сказал, что вы срочно уехали в Россию… И тоже обнадежил ожиданиями.

– Ладно, деточка, чего уж там, выяснилось все, к сожалению, только сейчас. Если бы я не поверила твоему мужу…

– Он не мой муж! – резко ответила я. – Как только мне разрешат выйти отсюда, я отправлюсь домой и подам документы на развод. Хорошо, что мы в Москве расписались, а не в Испании, легче будет развестись.

– Да, конечно, деточка, все у тебя получится, – поддакнула Любовь Федоровна и погладила меня по голове: – Как себя чувствуешь? Натерпелась, бедняжка.

– Хорошо, правда. Думаю, меня не сегодня завтра выпишут. Приходили сеньоры из социальной службы, сказали, что подготовили мне комнату, потому что, наверное, некоторое время мне надо будет быть в Испании: полицейские меня без конца о чем-то спрашивают.

– Не думаю, деточка, что тебя задержат в стране надолго. А комнату и я тебе могу дать, зачем тебе казенное жилье? Поживешь у нас, сколько тебе нужно, места достаточно.

– Ой, спасибо! – обрадовалась я. И с души будто камень свалился.

– Даш, – осторожно начала моя учительница. – Это правда, что Антонио скинул тебя с лестницы?

Я театрально закатила глаза к потолку, говоря этим: Любовь Федоровна, и вы туда же?

– Нет, я упала сама. Как-нибудь потом вам расскажу все, сейчас нет настроения. Но он меня не бил, с лестницы не сбрасывал и все, что сделал, – это попытался объявить сумасшедшей, сыграв на моей боязни дома, и инсценировал мой суицид.

– И этого уже предостаточно! – испуганно воскликнула Любовь Федоровна.

– Вы хотите поговорить об Антонио?

– Да, но, наверное, не сейчас.

– А когда? – нахмурилась я. – Хватит с меня загадок, хочу получить ответы на мои вопросы сейчас.

– Да, наверное, ты права, – сдалась Любовь Федоровна. – Все равно ты узнаешь, так что лучше, если расскажу тебе я. Новость просочилась в газеты, сейчас только об этом и пишут. Еще бы, полиция поймала крупного торговца оружием, и в его доме обнаружили мини-склад!

– Вот так «бизнесмен» мой муж, – усмехнулась я, вспомнив сваху Нину, которая соловьем заливалась, предлагая мне такого завидного жениха. Знала бы эта Нина, что за бизнес у моего муженька… Не вином и оливками торговал!

– Твой муж очень опасный человек, Дашенька. Человек с темным прошлым. И не только в торговле оружием дело. Всплыла другая история, связанная с Антонио, а вернее, с Родриго Ривера Санс. Не знаю, насколько эта история правдива, я прочитала все в газетах, а там пишут разные версии и строят свои догадки. Но кое-что собрать в единое целое удалось. Так что слушай.

Настоящее имя Антонио Мартинеса Баррэра – Родриго Ривера Санс. Под этим именем он жил до эмиграции, а вернее, бегства восемнадцать лет назад в Латинскую Америку. Родриго родился на юге Испании в семье владельца небольшого ресторанчика. Семья не бедствовала, но жила довольно скромно, лишних денег не водилось. Но Родриго с детства рос амбициозным и очень эгоистичным, еще в подростковом возрасте заявил, что продолжать семейный ресторанный бизнес не намерен, а займется тем, что будет приносить деньги. Торговлей оружием. В этой истории сейчас много домыслов, многое приукрашено журналистами, но пишут, будто его бизнес начался более двадцати лет назад. У Родриго были свои каналы, заказы он получал иногда очень крупные. Были у него связи и в бывшем СССР. В одной из таких поездок в Страну Советов он познакомился с девушкой Ириной, на которой вскоре женился. К тому времени у Родриго уже был свой дом в Каталонии, с семьей, оставшейся на юге, в Севилье, порваны все связи. Но и с женой жизнь не сложилась. Молодая женщина то ли от скуки, то ли потому, что не любила Родриго, завела любовника – красивого парня-бармена из соседнего кафе.

– Теперь мне понятно, почему Антонио-Родриго так вышел из себя, когда узнал, что я тоже познакомилась с барменом! – воскликнула я. – Испугался повторения «истории»!

– Может быть, – кивнула Любовь Федоровна и продолжила рассказ: – Однажды Родриго и его жена исчезли. Вначале в поселке решили, что они уехали. Но исчез также и парень-бармен.

– Они не исчезли, – нахмурилась я. – Родриго застрелил их. Жену, по крайней мере. А сам, наверное, сбежал.

– Правильно, – кивнула Любовь Федоровна. – Тело женщины потом нашли, молодого человека – тоже. А самого Родриго и след простыл. Сбежал, как сейчас выяснилось, в Америку и там с успехом долго скрывался. А откуда ты знаешь, что он убил свою первую жену?

– Так… Нашептали, – загадочно улыбнулась я, не говоря о том, что «увидела» все сама.

– Ну вот, а сказала, что не знаешь ничего. В общем, да. Родриго искали, но он будто сквозь землю провалился. Со счетов исчезли деньги – успел все снять. Документы сделал новые, конечно. И внешность наверняка постарался изменить, раз деньги были. Восемнадцать лет уже прошло после этой истории, и только сейчас она вскрылась, вместе с «оружейной».

– Интересно, как?

– Не знаю, Дашенька. Это уж полицейские секреты, – пожала плечами Любовь Федоровна.

– А у меня еще вот что не укладывается в голове. Ну ладно, допустим, Родриго рискнул вернуться в свой брошенный дом – документы у него были новые, внешность, даже если он и не делал операцию, за восемнадцать лет изменилась. Возможно, еще и потому, что сделать в этом доме мини-склад оружия очень удобно. А может, и потому, что этот сумасшедший Антонио-Родриго решил повторить свою прошлую жизнь вновь. Но это все мои домыслы. Но вопрос в том, как столько лет мог простоять дом пустым, да так и остаться в его владении? И никто на него не позарился? И ни у кого потом не возникло подозрений, кто это вдруг надумал поселиться там?

– Дашенька, здесь с недвижимостью все несколько иначе, чем в России. Дом – это частная собственность, неприкосновенность. Никто у тебя ее не отнимет. Хочешь – живи там, не хочешь – не живи, дом все равно остается твоим. Пятнадцать процентов недвижимости в Испании так и пустует, дома постепенно ветшают и разрушаются. Главное, чтобы отходили налоги, но и это просто решить, если создать специальный банковский счет для подобных отчислений. Да, есть молодежные группировки, так называемые «окупасы» – любители нелегально занимать пустые дома. Головная боль еще та – для соседей, поскольку молодежь не отличается примерным поведением, очень конфликтная и шумная. Но это другая тема. Тот дом, в котором произошло убийство, пользовался дурной славой у местных жителей. Поговаривали даже, будто живет в нем призрак убитой женщины. Домыслы и слухи, местные сказки, Дашенька. Но как бы там ни было, если дом кто и захватывал нелегально, то надолго в нем не задерживался. А Родриго, например, ничего не стоило, раз уж он сделал себе фальшивые документы, сделать и фальшивый документ о покупке дома у самого себя. О том, что сеньор Родриго Ривера продал дом сеньору Антонио Мартинесу. И с этим документом появиться в городской администрации, получить разрешение на реконструкцию и спокойно заселиться. Вот так все и делается, Дашенька.

– Ясно, – вздохнула я. – Значит, в той истории о приобретении дома, которой он меня «кормил», не было ни слова правды. Ну что ж, правду Антонио мне рассказать не мог по очевидным причинам.

– Не думай об этом, Даша, – встрепенулась Любовь Федоровна. – Тебе отдыхать надо. Все решится-образуется.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась я, хотя на самом деле мне почему-то вдруг захотелось плакать. Просто навалилось унылое настроение от осознания того, что судьба опять повернулась ко мне пятой точкой. А мне ведь хотелось простого женского счастья. Сложно смириться с тем, что тебя так долго и изощренно обманывали.

– Дашенька, я завтра приду, – сказала, прощаясь со мной, Любовь Федоровна. – И заберу тебя с собой, сегодня мы с мужем приготовим тебе комнату. Погостишь у нас, сколько тебе хочется…

– Мне хочется домой, – призналась я. – Домой, в Москву.

– Уедешь, ты ведь свободна! Думаю, паспорт твой отыщется, раз полиция крепко взялась за этого Антонио-Родриго. А если нет, обратимся в посольство, там обязательно помогут. О билете не беспокойся, купим тебе его.

– Любовь Федоровна, я… у меня нет денег, я вам все верну!

– Глупая тема, не хочу говорить об этом. Потом! – отмахнулась моя благодетельница. – Юльке моей в Москву гостинец захватишь – вот мы с тобой и сочтемся таким образом. Ну, дорогая, до завтра!

– До завтра, – улыбнулась я.

И когда Любовь Федоровна ушла, я подошла к окну, в которое, смеясь над всеми неурядицами, ярко светило солнце. И так оно заразительно смеялось, что грустить стало просто неприлично. Я, сощурившись, посмотрела сквозь стекло на синее небо и улыбнулась. Скоро поеду домой, к маме. Хватит с меня приключений, хочу покоя, домашнего тепла, горячих пирогов с молоком, предвкушения скорого Нового года, задушевных бесед с Веркой по вечерам за чаем, а потом – Святки. Собраться по нашей русской традиции с подругами, чтобы шумно и весело гадать на будущее. Кто знает, может быть, судьба в качестве компенсации подарит мне теперь встречу с настоящим моим суженым? И, может быть, у него – пока еще неизвестного мне – окажется солнечная улыбка. К месту или не к месту вспомнилось наше с Веркой давнее гадание на имя суженого-ряженого. Тогда я еще строила серьезные планы на совместное будущее с бойфрендом по имени Иван. И я сильно расстроилась в тот вечер, потому что собиралась замуж за Ивана, а по гаданию мне выпало другое имя «суженого» – Даниил. Верка, помнится, меня еще утешала, мол, гадание – это так, шутка. Но с Иваном я вскоре разошлась, да. Ну что ж, вернусь в Россию и, может быть, найду еще нагаданного мне Данилу, а? От этих мыслей мне стало совсем весело, я представила себе, как встречусь с Веркой и в шутку напомню ей о гадании «на имена» и посетую на то, что зря я сунулась искать свое счастье в агентство «импортных принцев», ведь по судьбе мне выпало русское имя!

Шутки шутками, но что касается истории с Антонио-Родриго, она останется для меня странным сном. Я не смогу забыть ее всю, потому что у этой истории хоть и оказался грустный финал, но было фантастическое начало. Теперь я понимала, что любил Родриго-Антонио не меня, а ту застреленную им женщину. Мне просто не повезло в том, что именно я оказалась больше всех «претенденток» похожей на нее. Это он сумасшедший – одержимый своей старой любовью, желанием повторить свою прошлую жизнь вновь, но теперь уже всецело владеть этой женщиной, когда-то обманувшей его, в моем образе. Он гораздо несчастнее меня. Я не несчастна, я свободна. А он навсегда остался узником любви к убитой им женщине.

Вечером меня еще навестили сеньоры из социальной службы. Мы долго и обстоятельно говорили, и мне удалось убедить их в том, что в доме моей хорошей знакомой мне будет гораздо лучше. Этим вечером я легла спать рано, чтобы поскорей наступило утро и пришла Любовь Федоровна.

Я собралась довольно быстро: вещей у меня почти не было, все осталось в доме Антонио-Родриго. Только лишь привела себя в порядок, насколько это было возможно при полном отсутствии косметики. Но я, видимо, так хорошо выспалась и отдохнула, что лицо мое выглядело на редкость свежим. Даже если бы у меня и была под рукой какая-нибудь косметика, вряд ли я ею бы воспользовалась, чтобы не портить натуральный румянец, нежно подкрасивший мои щеки.

Любовь Федоровна опаздывала, и я начала понемногу волноваться, придет ли она, не изменились ли планы. Телефона у меня не было, так что связаться с ней не представлялось возможности. Мне оставалось лишь терпеливо ждать. И вот уже когда тревога почти отравила мое радужное настроение, дверь тихонько приоткрылась.

– Любовь Федоровна! – радостно закричала я, подбегая к двери. И осеклась. Так и замерла с растерянной улыбкой на лице, потому что в комнату вошла не моя благодетельница, а высокий молодой человек.

– При-ивьет! – по-русски с акцентом поздоровался он со мной и солнечно улыбнулся.

– Привет, – поздоровалась я, вмиг стушевавшись, покраснев и отчаянно застеснявшись. Потому что сон, тайная девчачья мечта, безопасная и невинная тем, что была из разряда несбывающихся, неожиданно реализовалась в виде этого визита.

– Я не говорю по-русски, это только одно слово, которое я знаю, – пояснил на своем родном испанском мой знакомый незнакомец. В этот раз он был не в полицейской форме, а в простом черном свитере и темно-синих джинсах, смотревшихся на нем не менее сексуально, чем униформа.

– Я говорю по-испански. Немного, но говорю.

– Я знаю, слышал. Можно войти?

– Первый полицейский, который спросил разрешения, – съехидничала я, наводя поклеп на его коллег, которые все же хоть и были дотошны в расспросах, но оставались при этом чрезвычайно любезными. Должна же я была сказать хоть что-то!

– Мой визит – неофициальный, – указал он на свою повседневную одежду и засмеялся. – Но кое-какие вопросы есть.

Я кивнула ему на стул, а сама присела на краешек аккуратно застеленной кровати. О чем говорить с ним, как? – без понятия. Темы, может, и нашлись бы, но мысли безнадежно забуксовали. И стало как-то невозможно стыдно и неловко за мои невинные мечты об этом парне, будто бы он мог прочитать их.

А в жизни он куда симпатичней, красивей, чем в моих фантазиях, основанных на полустертых воспоминаниях об одной-единственной встрече… Медальный профиль с ровным прямым носом. Четко очерченные губы, малиново-сладкие в поцелуях. Большие черные, как маслины, глаза с длинными и пушистыми ресницами.

– Хотелось бы узнать у красавицы, как ей удалось найти такой интересный материал, – с серьезным лицом спросил у меня гость. А глаза смеются. И непонятно, на самом деле так уж важен ему мой ответ, или это просто предлог для беседы.

– Кошка помогла, уронила со шкафа пакет с вырезками, – коротко ответила я и невинно спросила: – А эти газетные статьи оказались правда интересными? Если честно, я подумала, что вы отправите их в помойку.

– Ну что вы, красавица, не мог оторваться от прочтения! Было так интересно, что мой рабочий день закончился утром, а не вечером, – задорно засмеялся он. – Полицейские – очень любопытные персоны. А уж если есть возможность воспользоваться компьютерной базой, проверить некоторые имена из газетных статей. Ну просто так, из любопытства… Такие вещи интересные можно обнаружить! Например, что человек, о котором говорится в статье, все еще подозревается в совершенном восемнадцать лет назад убийстве жены и ее любовника. И что приписывают также этому сеньору Родриго дружбу с другим уважаемым сеньором, известным как «Консул» и виртуозный изготовитель фальшивых документов. А если сложить некоторые вещи вместе, например встречу вашего мужа с сеньором Санчесом, которого он назвал «Консулом», а тот, с ваших слов, упомянул в разговоре некоего Родриго… Незначительное совпадение, но попавшее в цель. И еще стоило задуматься над тем, что брак ваш существует всего ничего, а муж вовсю афиширует документ о вашем психическом нездоровье… Непонятно. Женился на сумасшедшей? Но зачем? Какой интерес в этом? Или, скорей всего, документ фальшив, ведь на получение подписи судьи, удостоверяющей вашу несамостоятельность, требуется порой немало времени. Ну, в общем, красавица, ниточек много, если потянуть за любую из них, потянутся и другие. Что-то вы еще и про оружие в комиссарии рассказывали? На ружье разрешение может быть у многих, но вот разрешение на ношение пистолета по нашим законам… Только у некоторых лиц, например у полиции. Ваш муж ведь не полицейский, верно? Да, и спасибо за любопытное упоминание о скрываемом верхнем этаже в доме… Интересный подарок там был спрятан!

– Это вам спасибо! – с чувством поблагодарила я парня, который в моих мечтах теперь еще будет фигурировать и как спаситель. Ох, Дашка…

– Не за что! – невинно захлопал он пушистыми ресницами. – Если вдруг найдете еще подобную историю, обращайтесь.

– Надеюсь, не найду, – искренне ответила я, а он опять рассмеялся. И уже потом серьезно спросил:

– У вас действительно все в порядке? Если вам требуется помощь…

– Нет-нет, спасибо. Все хорошо, мне помогает моя знакомая. Я как раз сейчас ее и жду.

Глупая! Кто тебя тянет за язык: «нет-нет, помощь не нужна»? Не по жанру! Верка, узнай об этом, перестала бы со мной общаться как с безнадежной дурой.

– Ну если так… – развел руками с видимым разочарованием парень и встал. – Я должен идти, красавица. Работа! Но я верю, что мы еще встретимся, правда?

Я пожала плечами, выражая этим некоторое сомнение.

– Когда вы уезжаете? – спросил он.

– Скоро. Не знаю когда, но скоро.

– И не останетесь в Испании на Рождество? Это праздник, вы должны быть на нем!

– Хорошо, может быть, – улыбнулась я.

– Значит, мы увидимся на Рождество! – задорно пообещал он. – Я вам позвоню!

– У меня нет телефона…

– Как это нет, Дашенька? – громко возмутилась вошедшая в этот момент в комнату Любовь Федоровна. – Ты будешь жить у нас, и телефон у нас имеется!

И она с готовностью продиктовала номер моему «герою».

– Увидимся! – весело махнул он мне на прощанье. – На Рождество!

И когда за ним почти закрылась дверь, я вспомнила о главном. О том, что так и не знаю до сих пор его имени.

– Как зовут вас? – крикнула я ему вдогонку.

Дверь приоткрылась, и парень на мгновение заглянул в палату.

– Даниэль. Меня зовут Даниэль. Или – Дани.

– Какой симпатичный молодой человек! – с намеком сказала Любовь Федоровна, когда за Даниэлем-Данилой закрылась дверь. Я ничего не ответила и лишь мечтательно улыбнулась.

Эпилог

Рождество я встретила в шумной и большой семье Даниэля. Поначалу я жутко стеснялась, потому что мне пришлось знакомиться со всеми его близкими – родителями, старшей сестрой, ее мужем, двоюродной сестрой, тетушкой, дядюшкой и еще какими-то знакомыми, которых я не запомнила, но которые пришли в большой дом родителей Даниэля на рождественский ужин. Однако, погрузившись в атмосферу доброжелательности и искреннего интереса ко мне, я быстро забыла о стеснении. И уже помогала маме Даниэля на кухне раскладывать по тарелкам обязательные на рождественском ужине сладости, в то время как он сам рассказывал всем желающим (а ими оказались все без исключения) нашу историю знакомства.

Сразу же после Рождества я уехала, вернулась в свою родную Москву. Но, встречая Новый год дома, я по испанской традиции под бой курантов съела двенадцать виноградин – на счастье. Отправляя в рот ягоды, я думала о Даниэле, который в отличие от меня в эту новогоднюю ночь работал. Что поделать – издержки его профессии. Но я знала, что, когда проснусь поздним постпраздничным утром, в электронном ящике меня будет ждать письмо от него. За эти три дня нашей разлуки он написал мне уже шесть писем – по два каждый день.

И еще: заканчивая свой рассказ, я не могу не упомянуть о некоторой странной вещи, произошедшей со мной в канун Нового года. Даниэль в одном из писем мне написал, что в старом доме Антонио нашли умершую от старости, а может быть, и по какой-то другой причине белую кошку. По всей видимости, это была моя знакомая киска с разноцветными глазами. И в этот же день, когда я моталась в предпраздничной суете по торговому центру в поисках недостающих для ужина продуктов, ко мне вдруг подошла молодая жещина, одетая в старомодное драповое пальто с меховым воротником.

– Спасибо тебе, – тронула она меня за руку холодными как лед пальцами. – Теперь я спокойна.

И прежде чем я успела как-то отреагировать на эту странную встречу, она уже растворилась в толпе суетившихся в предпраздничной горячке покупателей. Женщина, с которой мы были так похожи, как родные сестры и отличались лишь цветом глаз. Один глаз у нее был голубой, как у меня, другой – светло-карий.

…В новогоднем письме, которое я получила утром первого января, Даниэль к поздравлениям сделал приписку, что решил приехать в Москву. Может быть, в начале февраля. Он уже попросил шефа о неделе отпуска. Буду ли я рада его видеть? – застенчиво спрашивал Даниэль меня.

Буду. Конечно. Его приезд – самый чудесный подарок, о котором я не осмеливалась думать. Он приедет, верю, знаю. Но это уже будет другая история.

Примечания

1

Привет, красивая! (исп.)

2

Идем! (исп.)

3

Кушать! (исп.)

4

Ласковое обращение в Испании.

5

Что? (исп.)

6

Роза, иди сюда (исп.).

7

Привет, русская! (исп.)

8

Девушка, девушка! Привет, девушка! (исп.)

9

Ты в порядке? Что с тобой случилось? (исп.)

10

Собака, сука! (исп.)

Content

Наталья Калинина
Паэлья от Синей Бороды

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Эпилог

Примечания